Виктор Сонькин

Здесь был Рим. Современные прогулки по древнему городу

О чем эта книга

На западном берегу Нила, возле древних Фив, стоят две полуразрушенные статуи. Они изображают фараона Аменхотепа III, но в античности одна из них была известна как «Колосс Мемнона» — в честь эфиопского воина-полубога, который со своим войском пришел помочь обреченным троянцам и пал от руки Ахиллеса. Говорили, что на рассвете эта статуя иногда издает звук, похожий на звук человеческого голоса.

Статуя Мемнона привлекала греческих и римских туристов на протяжении нескольких веков. Ее посещали высокопоставленные гости — например, молодой полководец Германик, любимец войска и римского народа, приехавший в Египет, чтобы «ознакомиться с древностями» (cognoscendae antiquitatis), и император Адриан со своей свитой. За два первых века нашей эры гигантские ноги Мемнона покрылись сотней надписей в стиле «Здесь были Кесарь и Осия» — среди них сорок пять по-латыни, шестьдесят три по-гречески и одна двуязычная.[1]

С тех пор страсть к путешествиям и страсть к историческим знаниям переплелись еще теснее. В XVIII веке приобщение к сокровищам античности превратилось в строго расписанный «Большой тур по континенту», без которого образование британца считалось неполноценным. А от Большого тура уже рукой подать до современных турпакетов «Все сокровища Италии за неделю» и бесчисленных путеводителей.

Книги о городах и странах, рассчитанные на любителей истории, в наши дни делятся на две основные категории. Одни подробно описывают здания, руины, методы строительства, размеры и архитектурные особенности древних памятников. Другие исходят из того, что можно путешествовать во времени, и объясняют, как прожить в древнем Риме на пять сестерциев в день.

Эта книга устроена иначе. Она рассказывает не только и даже не столько о камнях и пьедесталах — а об историях, которые за ними стоят. Одно дело — просто проходить мимо здания Министерства финансов, где и развалин-то никаких нет; другое дело — знать, что на этом месте некогда было «Проклятое поле», где хоронили жриц-весталок, нарушивших обет целомудрия, и их кости до сих пор лежат где-то здесь, под землей, совсем рядом.

Вызвать эти смутные тени со страниц древних писателей и скучных учебников, поставить их там, где они при жизни любили, сражались, дурачились, торговали, плели интриги, — вот в чем задача нашей книжки. Если вы собираетесь в дорогу, или недавно вернулись из Вечного города, только мечтаете о нем или предпочитаете путешествовать не вставая с кресла — эта книга для вас.

Слова благодарности

Римский император Марк Аврелий был по совместительству философ-стоик. Свое философское сочинение, которое по-русски называется то «Размышления», то «К самому себе», он начал с перечисления людей, которым был обязан чертами характера и жаждой знаний: «От Вера, моего деда, я унаследовал сердечность и незлобивость. От матери — благочестие, щедрость, воздержание. От прадеда — то, что не пришлось посещать публичных школ. От воспитателя — равнодушие к борьбе между зелеными и синими [имеются в виду спортивные команды на колесничных гонках]. От Рустика… От Апполония… От Александра-грамматика…»

Древние хорошо понимали, что человек существует не сам по себе и плоды его труда — часть непрекращающегося круговорота поколений и общения. Для выражений признательности в англоязычных научных книгах (а в последнее время и в научно-популярных, и в художественных) есть даже специальное слово, acknowledgements. Пусть и здесь в начале книги прозвучат слова благодарности тем, кто так или иначе принимал участие в ее появлении на свет. Я прошу прощения у всех, кого я по забывчивости или рассеянности не упомянул.

Несколько человек, знакомых со мною лично или по переписке, предложили прочитать отдельные главы или всю рукопись целиком и высказать свои соображения, поправки, замечания и пожелания. Я глубоко признателен историку Виктории Мелехсон, журналисту Юлии Штутиной, аналитику Анне Черновой и ее маме Ирине, доктору Владимиру Капустину за доброжелательные и критичные замечания. Филолог-классик, литературный критик и переводчик Григорий Дашевский деликатно исправил несколько неточностей и высказал ряд ценных предложений. Особую благодарность я хочу принести журналисту Ольге Гринкруг, автору прекрасных путеводителей по Риму и Флоренции, редактору путеводителя по Италии; она самоотверженно прочитала почти весь текст, и без ее сомнений, уточнений и поправок книга бы многое потеряла.

Мои студенты, нынешние и бывшие — строгие и придирчивые критики. К самым педантичным из них я постоянно обращаюсь за помощью, когда сомневаюсь в запятой, обороте речи, этимологическом экскурсе или латинском выражении. Мою рукопись целиком прочитали математик и переводчик Олег Попов, лингвист Александр Пиперски, литературовед и медик Андрей Азов. К сожалению, жанр и объем не позволяют подробно рассказать об этой драгоценной помощи; каждый из них высказал множество ценных замечаний и выловил ряд ляпов и неточностей, а Андрей даже расставил все полагающиеся по типографским правилам знаки препинания. Андрею и Олегу я также признателен за помощь в создании сайта Here-was-Rome.com, который призван служить интерактивным дополнением к этой книге. В уточнении стилистических и орфографических решений на этапе корректуры принимал участие лингвист Александр Бердичевский. Разумеется, ответственность за все оставшиеся недочеты лежит на авторе. Я благодарен всем слушателям моих лекций о Риме в ЗЭШе, ЛЭШе, СитиКлассе, «Муми-Тролле», «Додо-спейсе» и на круизах компании Voyages to Antiquity.

Толчок к превращению довольно смутной идеи в книгу о Риме дал издательский дом «Вокруг Света» в лице его тогдашнего главного редактора Сергея Пархоменко. Редактор книжного отдела Александр Туров держал руку на пульсе, художник Лидия Левина занималась вопросами оформления. Невозможно переоценить тот вклад, который внесла в работу редактор книги Юлия Ревзина. Хотя наши взгляды не во всем совпадали, без нее эта книга была бы намного неряшливее; я особенно признателен за исправленные погрешности в области архитектуры.

Когда издательство «Вокруг Света» закрыло свою книжную программу, проект подхватила команда удивительного издательства Corpus во главе с Варварой Горностаевой. Я глубоко признателен всем представителям издательства и внешним подрядчикам, принимавшим участие в работе над этой книгой — Гаянэ Арутюнян, Инне Заявлиной, Ирине Гачечиладзе, Евгении Кононенко, Константину Мильчину. Художник Андрей Бондаренко создал традиционно элегантный макет и нашел много интересных иллюстраций, а Андрей Кондаков воплотил этот макет в жизнь в сложных условиях, в число которых входил постоянный обмен мнениями с автором. Я благодарен Ольге Ивановой за вдумчивую и аккуратную корректуру и прекрасному редактору Екатерине Владимирской за орлиную зоркость, пунктуальность, доброжелательность и поддержку.

У нынешних исследователей, в отличие от всех предыдущих поколений, под рукой есть инструмент невероятной силы и гибкости — интернет. Здесь нет возможности перечислять все ресурсы, к которым я обращался в ходе работы, от Гугла до Википедии, но несколько проектов я хотел бы отметить особо. Это сайт LIVius.org голландского историка Йоны Лендерлинга; это невообразимый по охвату и тщательности сайт Lacus Curtius американского переводчика и знатока античности Билла Тейера; это сайт о прошлом и настоящем Рима Romeartlover.it, который создал итальянский инженер-нефтяник на пенсии Роберто Пиперно. Среди отечественных ресурсов по классической древности самым полезным для меня, особенно при поиске русских переводов греческой и латинской литературы, был сайт Ancientrome.ru.

Предшественником этой книги, ее протоверсией, была серия исторических эссе, которые публиковались в рамках сетевого проекта «Информационный бум». Я благодарен всем моим коллегам по этому проекту, и особенно вдохновителю и организатору «Инфобума» Александру Малюкову.

Неоценимую помощь оказали мне зарубежные коллеги, в числе которых я хотел бы особо отметить Аманду Кларидж, автора Оксфордского археологического путеводителя по Риму, Сьюзен Уокер, куратора Ашмолеанского музея в Оксфорде, Роберта Коутса-Стивенса из Британской Академии в Риме и археолога Джованни Риччи, показавших мне новые раскопки в городе, Терезу де Беллис из Французской академии на Вилле Медичи, Тайлера Лэнсфорда, автора уникального путеводителя по латинским надписям Рима, а также сотрудников библиотек, где я проводил изыскания — Исторической библиотеки в Москве, Британской библиотеки в Лондоне и Бодлеанской библиотеки в Оксфорде.

Слава Швец показала мне тайные уголки Рима, известные только истинным знатокам города. Семья Лубенских поставила эксперимент на себе, предложив мне впервые в жизни выступить в роли римского гида или, как это называлось в прежние времена, чичероне.

Прекрасный художник и надежный друг Татьяна Руссита вложила в эту книгу намного больше сил, времени и усердия, чем кто-либо мог предполагать в начале пути, и героически терпела мое занудство и бесконечные уточнения. Ей принадлежат карты-схемы к каждой главе и к книге в целом.

Я признателен своим старинным и не очень старинным друзьям — Евгению Гинзбургу, Александру Краснову, Якову Журинскому и Инне Грошевой, Ксении Рождественской, филологам-классикам Юлии Луговой и Родни Асту, оксфордским специалистам по античной истории и литературе Георгию Кантору и Антонине Калининой, переводчику Роберту Чандлеру, Елене Костюкович, Наталии Банке, Илье Иткину, Линор Горалик, Ладе Бакал и Илье Овчинникову, ангелу-хранителю наших книжных проектов Александру Гаврилову. Для римлян дружба была понятием священным; я тоже стараюсь об этом не забывать.

За редкими исключениями, львиной долей достижений каждый человек обязан своей семье. Я счастлив, что не принадлежу к числу исключений и что в этой книге есть частица труда и любви моих родственников. Мои бабушки и дедушки первыми подтолкнули меня к книгам и сокровищам мировой культуры; от бабушки Веры Викторовны Добронравовой, например, я впервые услышал стихотворения Михаила Кузмина на античные темы («Разве неправда, что жемчужина в уксусе тает») — задолго до того, как публикации авторов Серебряного века стали широко доступны. Мой папа Валентин Дмитриевич Сонькин, профессор-физиолог, по сей день остается для меня образцом научной глубины и ясности изложения, а его жена Александра Макеева — один из самых преданных пропагандистов моей лекционно-просветительской деятельности. Моя мама Любовь Сергеевна Шашкова, редактор с многолетним стажем, не только читала со мной в детстве «Легенды и мифы древней Греции», но и вычитала несколько глав этой книги, за что я ей страшно признателен. К сожалению, до выхода книги в свет не дожил мой отчим Валентин Викторович Мазин, эрудит, меломан и большой ценитель искусства. Ряд глав прочитали, делая очень полезные замечания, моя теща Галина Яковлевна и тесть Леонид Сергеевич Борисенко; им, а также Александру и Леониду Неймаркам, я обязан многими интересными историческими дискуссиями. Мои братья, математик Владимир и психолог Виталий, поддерживали меня своим любознательным отношением к Риму — им и их женам (Ксении и Анне) я многим обязан. Моя первая жена Ольга Прохорова неизменно поощряла мои литературные и журналистские опыты. Мой старший сын Василий и его жена Дарья, к моему большому удовольствию, выбрали Рим в качестве финального пункта своего свадебного путешествия, а младший сын Михаил безропотно и стоически неделю бродил со мной по римским достопримечательностям. Недавно в Риме побывала моя юная сестра Елена — надеюсь, что и она полюбит Вечный город. Если эта книга окажется интересной для моих детей, я буду считать свою просветительскую задачу выполненной.

Самый большой вклад в появление этой книги на свет внесла моя жена и соратница Александра Борисенко. В обсуждениях каждой главы, в издательских мытарствах, в предрассветных прогулках по безлюдному Риму, в постоянном совместном творчестве она стала, по сути дела, соавтором этой книги; без ее поддержки и терпения «Здесь был Рим» не увидел бы свет.

И еще один человек, без которого эта книга была бы немыслима, — академик Михаил Леонович Гаспаров, ученый, мудрец, лучший русский стилист последних десятилетий. Он умел говорить просто о сложных вещах так, как не дано больше никому. Этот труд о его любимом Древнем Риме — скромный дар светлой памяти Михаила Леоновича.

Тысяча слов об истории Древнего Рима

середине VIII века до н. э. (а может быть, немного раньше или позже; традиционная дата основания Рима — 21 апреля 753 года до н. э.) несколько племен центральной Италии облюбовали клочок земли на пересечении речных и сухопутных дорог и поселились на нем. Эту землю было удобно оборонять: с одной стороны ее прикрывали холмы, с другой — река Тибр. А у торговцев, направляющихся к морю, теперь можно было требовать дань за проезд.

В первые века своего существования Рим постепенно превращался из союза поселений в настоящий город — с крепостными стенами, армией, храмами богов и собственной мифологией. По преданию, правили этим самымсамым древним Римом цари. Сколько в легендах о царских временах выдумки и сколько — правды — сейчас разобраться невозможно.

В 510 году до н. э. сексуальный скандал положил конец монархии — по крайней мере, так рассказывали сами римляне. Аристократы возмутились непристойным поведением царского сына и изгнали царя и его родственников из города. Была учреждена республика, в которой высшая исполнительная власть принадлежала двум ежегодно избираемым чиновникам-консулам, а система юридических сдержек и противовесов была так сложна, что правоведы до сих пор пишут о ней толстые тома, и далеко не все еще поняли.

Долгое время политическая власть Рима была сосредоточена в руках нескольких семей, которые гордились древностью рода и чистотой крови. С ростом государства на роль в управлении стали претендовать и выходцы из других социальных слоев. Чтобы сломить сопротивление аристократов (по-римски — патрициев), народу (плебеям) приходилось устраивать шумные демонстрации с угрозами вовсе уйти из Рима и основать собственное государство где-нибудь поблизости. Когда этот конфликт был исчерпан, разделение римских граждан на патрициев и плебеев утратило прежнюю актуальность.

Молодому государству быстро стало тесно в долине Тибра, и постепенно под римскую власть попали окрестные племена, а потом и вся остальная Италия. Последними на полуострове Риму покорились греческие города юга, так называемая «Великая Греция».

К середине III века до н. э. Рим был готов к выходу на большую средиземноморскую арену. Но у него обнаружился соперник — Карфаген, царство на территории нынешнего Туниса, основанное финикийцами с Ближнего Востока. Первое столкновение между державами закончилась разделом сфер влияния, а у римлян появился военный флот. На второй войне римская история едва не прервалась: если бы после катастрофического поражения при Каннах римляне не собрались с силами и не одолели грозного врага, европейская цивилизация пошла бы другим путем. Третья война с Карфагеном была уже просто карательной операцией: Рим добивал поверженного соперника. Бывшие карфагенские сферы влияния — Сицилия, Испания, часть Северной Африки — перешли под римский контроль.

Несмотря на военные победы, дела в экономике шли неважно, а приток дешевой рабской силы из новых владений вызвал в Италии кризис трудоустройства и неплатежей. Братья Гракхи, отпрыски благородного семейства, попытались провести земельную реформу и предложили ряд других нововведений, которые богатые аристократы встретили враждебно. Программа Гракхов во многом осуществилась, но оба брата погибли от рук разъяренной толпы.

Последние сто лет существования римской республики были страшны и кровавы. На границах разраставшейся страны непрестанно шли войны. В самом Риме политическая система вышла из равновесия; фракции олигархов и популистов люто враждовали, государство слабело, народ тосковал о сильной руке. Долго ждать не пришлось. Новое поколение римских политиков осознало, что в расшатанном государстве политика творится не шумом народных собраний и не красноречием сенаторов, а мечами легионеров. Диктаторы сменяли друг друга, причем каждый новый казнил сторонников предыдущего и отнимал у них имущество. Когда многообещающий полководец Юлий Цезарь заключил тройственный союз с двумя другими претендентами на высшую власть и надолго отправился в Галлию (нынешнюю Францию) подчинять Риму дикие племена, казалось, что кровавой чехарде гражданских войн пришел конец. Но девять лет спустя Цезарь повел свои закаленные в галльских сражениях легионы на Рим. Снова начался раздор, из которого Цезарь вышел победителем, но воспользоваться своей победой ему не довелось. Внятной программы государственного строительства у него не было, а его врагам казалось, что он подумывает о царской короне. На царскую атрибутику у римлян была сильнейшая аллергия; объединившись в заговор, 15 марта (в так называемые «мартовские иды») 44 года до н. э. блюстители республиканской чести убили Цезаря.

Республику это не спасло: между заговорщиками и сторонниками Цезаря разразилась очередная гражданская война, в которой заговорщики потерпели поражение. Прошло еще десять лет, и теперь уже цезарианцы — опытный генерал Марк Антоний и молодой внучатый племянник Цезаря Октавиан — сражались друг с другом за первенство. Поддержка египетской царицы Клеопатры и сил греческого Востока не помогли Антонию: Октавиан победил, став единственным и бесспорным хозяином положения.

На рубеже республиканской и императорской эпох территориальная экспансия впервые столкнулась с непреодолимыми препятствиями: римляне потерпели одно сокрушительное поражение в ближневосточной Парфии, другое — в Германии. Эти две катастрофы остановили продвижение римской границы на юго-восток и на север.

Октавиан (принявший в 27 году до н. э. почетный титул «Август») оказался хитрым и дальновидным политиком. Он не отменял республиканские порядки и должности, не называл себя ни царем, ни диктатором, и правил якобы на основании своего морального авторитета. Но когда в старости он принялся лихорадочно подыскивать себе преемника, стало понятно, что на возвращение древней республиканской вольности надежды нет.

Система, установленная Августом, очень сильно зависела от личных качеств верховного правителя. При «дурных императорах» дела шли плохо: Нерон поджигал Рим и казнил неугодных, Калигула приводил коня в сенат и устраивал шутовские военные походы. При «добрых императорах» благосостояние росло, налоги собирались исправно, провинции процветали. В начале II века н. э., при императоре Траяне, Римская империя достигла максимального территориального размаха, охватив почти весь известный римлянам мир — от Шотландии до Египта, от Португалии до Армении.

В III веке н. э. государство поразил системный кризис. Границы стали проседать под натиском варваров, торговля замерла, рождаемость упала. Традиционную римскую религию потеснили восточные культы — в том числе иудаизм и отпочковавшееся от него христианство. «Солдатские императоры», ставленники легионов, часто — провинциалы и простолюдины, уничтожали друг друга с завидной регулярностью; почти никто из них не умер своей смертью. Наконец, император Диоклетиан решительно реорганизовал устройство государства — от сбора налогов до разбиения империи на административные единицы. О сохранении республиканского фасада он уже не заботился. Он же разделил империю на западную и восточную половины — для лучшей обороняемости.

Восточная Римская империя, которую историки называют Византией, просуществовала больше тысячи лет. Западной жить оставалось недолго. Армия, состоящая к тому моменту почти исключительно из наемников-варваров, не могла, да и не хотела сдерживать натиск на границах. Традиционно концом истории Древнего Рима считается 476 год, когда германский вождь Одоакр низложил последнего римского императора, мальчика по имени Ромул Августул.

Здесь был Рим

hic sacra domus carique penates,

hic mihi Roma fuit.

Лукан

Here was Rome indeed at last; and such a Rome as no one can imagine in its full and awful grandeur!

Чарльз Диккенс

Словом, он уединился совершенно, принялся рассматривать Рим и сделался в этом отношении подобен иностранцу, который сначала бывает поражен мелочной, неблестящей его наружностью, испятнанными, темными домами, и с недоумением вопрошает, попадая из переулка в переулок: «Где же огромный древний Рим?» — и потом уже узнает его, когда мало-помалу из тесных переулков начинает выдвигаться древний Рим…

Н. В. Гоголь

карта

Глава первая

Форум, или Сердце Рима

ХАОС РАЗВАЛИН. — ОТ БОЛОТА ДО «КОРОВЬЕГО ПАСТБИЩА». — СЕМЬ ЦАРЕЙ. — А МОЖЕТ БЫТЬ, ВСЕ БЫЛО НЕ ТАК. — ПАМЯТНИК ФИГОВОМУ ДЕРЕВУ. — СЕНАТОРЫ И СЕНАТ. — ХРИСТИАНЕ ПРОТИВ ПОБЕДЫ. — ЧЕРНЫЙ КАМЕНЬ И «ПОВОРОТ БЫКА». — В ЧЕМ ГЛАВНАЯ СИЛА РИМСКОГО НАРОДА? — ПОЧЕМУ АВГУСТ ГОРДИЛСЯ ТЕМ, ЧТО ПРИ НЕМ ХРАМ ЯНУСА БЫЛ ЗАКРЫТ? — ВОДОПРОВОД, СРАБОТАННЫЙ ЕЩЕ РАБАМИ РИМА. — ВОСТОЧНЫЕ ПОБЕДЫ НА ТРИУМФАЛЬНОЙ АРКЕ. — КАК ОГРАБИТЬ ГОСУДАРСТВЕННУЮ КАЗНУ. — САТУРНАЛИИ И РОЖДЕСТВО. — РАЗДОР ВОЗДВИГАЕТ ХРАМ СОГЛАСИЮ. — ПУТЕВОДИТЕЛЬ НЕМЕЦКИХ МОНАХОВ. — ДВЕНАДЦАТЬ ГЛАВНЫХ БОГОВ. — ДИНАСТИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ ИМПЕРАТОРА АВГУСТА. — БЛАГОРОДНАЯ МАТРОНА СУДИТСЯ С МОЛОДОЙ МАЧЕХОЙ. — КОРАБЕЛЬНЫЕ НОСЫ: САМОЕ ПОЧЕТНОЕ МЕСТО ГОРОДА. — КАК ХОРОНЯТ ЗНАТНЫХ РИМЛЯН. — ВИЗАНТИЙСКИЙ БАНДИТ И АНГЛИЙСКАЯ ГЕРЦОГИНЯ. — БРАТЬЯ-КОНЕБОРЦЫ. — «ПОСТОРОННИМ В.» — КОМЕТА ЦЕЗАРЯ.

Почти все путеводители по Риму начинаются с рассказа о Форуме, и почти все повторяют одну и ту же мысль: Форум — это кирпично-каменная каша обломков и руин, которые неудобно осматривать и трудно понять, но зато по историческому величию мало какая площадь мира может с ним сравниться. Точнее всего высказалась Аманда Кларидж, автор «Археологического путеводителя по Риму»: «как будто здесь разорвалась бомба». Впрочем, ее соотечественник лорд Байрон говорил нечто подобное уже двести лет назад:

Хаос развалин! Кто поймет пустоты,

Прольет на камень лунные лучи

И скажет «Здесь был Рим» в двойной ночи?[2]

«Двойная ночь», о которой пишет поэт, — это тьма веков и тьма невежества, и если против первой человек бессилен, то вторую можно осветить (или, как выражается автор другого путеводителя, «нашпиговаться латинской историей»). Попробуем это сделать.

Во-первых, что такое римский Форум? Это довольно обширный прямоугольник, растянувшийся с запада на восток и ограниченный с запада холмом Капитолием, с юга — холмом Палатином, с севера — императорскими форумами (и названной в их честь Виа деи Фори Империали), а на востоке почти упирающийся в Колизей. Во многих книгах Форумом в строгом смысле считают только западную половину этого прямоугольника. Мы следуем этой традиции, и о памятниках Священной дороги рассказываем в следующей главе.

Во-вторых, путеводители не лгут: действительно, вряд ли на свете найдется другой клочок земли, где на квадратный метр приходилось бы такое количество великих исторических событий. Писатель времен Возрождения Поджо Браччолини описывал свои походы на Форум в 1420-е годы, где он «частенько уносился душой, почти окаменев от изумления, в те времена, когда там звучали постановления Сената, и представлял себе речи то Луция Красса, то Гортензия, то Цицерона». В XVIII веке нечто сходное испытывал историк Эдвард Гиббон: «И спустя двадцать пять лет я не могу ни забыть, ни выразить сильные чувства, обуревавшие мой ум, когда я впервые приблизился к вечному городу и вошел в него. После бессонной ночи я торжественно ступал по руинам Форума; те памятные места, где стоял Ромул, или выступал Туллий, или пал Цезарь, представали моему взору». Сегодня мы знаем о памятниках Форума гораздо больше, чем в эпоху Возрождения: здание Сената было не там, где думал Поджо, а Цезаря убили вообще не на Форуме. Одно не изменилось: по-прежнему трудно найти на свете место, столь богатое историей.

Но при этом надо напоминать себе, что никаких следов того, что видели Цезарь и Цицерон, не говоря уж о Ромуле, на нынешнем Форуме не осталось (точнее, они спрятаны глубоко под землей). В лучшем случае самые старые памятники будут обломками зданий эпохи поздней империи. Правда, можно немного утешиться тем, что древние римляне были очень консервативны и при восстановлении и даже полной перестройке зданий старались как можно меньше отступать от образца. Но это — в лучшем случае: половина памятников Форума обязана своим нынешним видом радикальной реставрации XIX и xx веков.

В доисторические времена будущий Форум был болотистым углублением между холмами. Древнейшие его памятники расположены не посредине площади, а у краев: они жмутся к подножиям Капитолия и Палатина. На месте будущего храма Антонина и Фаустины было кладбище (в исторические времена римляне почти никогда не хоронили своих мертвецов в черте города). Болото пересекал ручей. Потом болото осушили, площадь выложили камнем, проложили по ней первую дорогу, позже названную Священной, — а ручей спрятали под землю.

Из центральной торговой площади Форум постепенно превратился в средоточие общественной и политической жизни: здесь собирался Сенат, здесь принимались законы, здесь ковались союзы, здесь решались судьбы мира. С закатом римской республики и установлением императорского правления эта роль Форума отошла в прошлое. Но внешне он стал еще более величественным, и, несмотря на появление рядом целой череды новых императорских форумов, оставался главным — как «Римский Форум» (Forum Romanum) или «Великий Форум» (Forum Magnum).

Когда римская империя пала под натиском варваров, население города уменьшилось в сто раз и сосредоточилось вдали от Форума, на Марсовом поле. Античные памятники стали постепенно приходить в упадок. Вечный город не обошли стороной природные и политические катастрофы: в 847 и в 1231 годах — разрушительные землетрясения, в 1084 году — погром, устроенный войском норманнского герцога Роберта Гвискара. Но жизнь продолжалась: средневековые бароны пристраивали к античным аркам свои крепости, а монахи превращали языческие храмы в христианские. В эпоху Возрождения древние постройки Форума превратились в каменоломню, откуда папские строители и архитекторы без стеснения брали мрамор и другие ценные материалы для новых зданий. В XVII–XVIII веках, когда ренессансная строительная лихорадка утихла, Форум стал одним из самых захолустных и идиллических мест города, и многочисленным путешественникам и художникам он был известен как «Коровье пастбище» (Campo Vaccino).

Вид на «Коровье пастбище» в середине XVII века. Гравюра Джованни Фальды.

Систематические раскопки на Форуме стали проводить с начала XIX века, а спустя столетие археологи уже чувствовали себя там полновластными хозяевами. Были снесены жилые дома, разобраны средневековые укрепления, закрылись церкви. На протяжении xx века Форум постепенно превращался в ту обнаженную археологическую зону, какой он предстает сейчас. В наши дни при консервации древних памятников делают упор на сохранение художественных ценностей всех эпох, но Форуму это прозрение уже вряд ли поможет: в поисках античности археологи уничтожили почти все наслоения позднейших времен.

Основной вход в археологическую зону римского Форума расположен со стороны Виа деи Фори Империали. Проходя между зданием Сената и Эмилиевой базиликой, туристы следуют по руслу древнеримской торговой улицы, которая называлась «Аргилет» (возможно, от слова «глина» — argilla, — которую добывали неподалеку). Та часть Форума, на которую выходил Аргилет, — это Комиций, место народных собраний. Вокруг него сосредоточены самые древние и самые загадочные памятники Форума. Но прежде чем рассказать о каждом из них по отдельности, нам придется вспомнить, что происходило в Риме в древнейшие времена.

Цари

«Городом Римом вначале владели цари» (Urbem Romam a principio reges habuere) — так начинается один из величайших исторических трудов в древнеримской литературе, «Анналы» Тацита. Этот простой факт был для римлян одновременно непреложным и легендарным. С одной стороны, история римских царей была всем известна: их было семеро, и правили они от основания города. Основание традиция относила к 753 году до н. э. (называлась даже точная дата — 21 апреля, — которая и сегодня празднуется как «день рождения города»). А закончилась царская власть в 509 году до н. э., когда аристократы под предводительством Луция Юния Брута изгнали из города последнего царя и установили республиканское правление. С 509 года в республиканских архивах хранились списки консулов и других выборных должностных лиц (магистратов), и эти списки (fasti consulares) дошли до исторических времен. Историки склонны считать их подлинными: среди раннереспубликанских магистратов очень много имен, больше ни из каких источников не известных. Если бы списки подправлялись каким-нибудь позднейшим Министерством правды, сильные мира сего вряд ли удержались бы от соблазна включить туда своих предполагаемых предков. А архивы царского Рима, если они когда-либо существовали, погибли в огне во время галльского нашествия в 390-х годах до н. э. Списки консулов и триумфаторов — победоносных генералов, которым было позволено провести свои войска по Риму в торжественной процессии, называемой «триумф», — были найдены в середине XVI века в виде пятидесяти с лишним мраморных обломков. В те времена найденный мрамор в лучшем случае шел на отделку соборов и дворцов, в худшем — пережигался на известь. Папскому библиотекарю Онофрио Панвинио и его приятелю Микеланджело удалось спасти фрагменты «Фастов» и сохранить их для истории. Сейчас эти мраморные таблицы, кропотливо собранные по кусочкам (которые продолжали находить вплоть до конца XIX века), находятся в Капитолийских музеях и поэтому известны под общим названием Fasti Capitolini.

Первым римским царем был основатель города Ромул. История его жизни (и жизни его брата-близнеца Рема) — чистая сказка. В ней есть все, что нужно для сказки: злодейский захват власти (дед близнецов, Нумитор, свергнут с престола злым братом Амулием), зловещее пророчество (Амулий получает оракул о том, что внучатые племянники отберут у него трон), попытка обезопасить себя радикально (Амулий определяет Рею Сильвию, дочь Нумитора, в жрицы-весталки, которые обязаны соблюдать обет целомудрия), разумеется, провалившаяся (Рея Сильвия изнасилована — она утверждает, что богом Марсом, — и беременеет), попытка убийства (близнецов бросают в реку), чудесное спасение (Ромула и Рема выносит на берег, где их вскармливает волчица), тайное воспитание (дети растут в семье пастуха, не зная о своем царском происхождении), свержение и убийство двоюродного деда, ссора между братьями, гибель Рема от руки Ромула. Интересно, что в просвещенную эпоху римляне уже не очень-то верили собственным старинным легендам. Так, историк Тит Ливий сомневается в божественном происхождении близнецов. По его словам, Рея Сильвия то ли страдала манией величия и сама верила в то, что ее обесчестил Марс, то ли считала, что быть изнасилованной богом — меньшее бесчестье. Кроме того, Ливий дерзко предполагает, что воспитательница детей, жена пастуха по имени Ларенция, была прозвана пастухами «волчицей» (т. е. «женщиной легкого поведения») — отсюда и легенда о чудесном спасении.

Ромулу пришлось оспаривать власть над только что основанным городом у Рема: годами и славой они были равны. Договорились наблюдать птиц: кому боги пошлют более убедительное знамение, тому и править. Ромул устроился на Палатине, главном и самом древнем римском холме; Рем — немного южнее, на Авентине. В секторе Рема птицы появились раньше, в секторе Ромула их оказалось вдвое больше. Каждый приписывал победу себе. В завязавшейся потасовке Ромул убил брата и стал править единолично. О гибели Рема рассказывали и другую историю: будто он, издеваясь над инженерными решениями брата, перепрыгнул через стену нового города, и Ромул убил его со словами: «Так да погибнет всякий, кто перескочит через мои стены».

Людей в Риме было мало. Чтобы набрать население, Ромул пошел на хитрость, обычную для молодых амбициозных государств — открыл убежище, куда призвал всех обделенных, преследуемых и недовольных судьбой. Буйного люда из окрестных земель набежало немало. Тут выяснилось, что надо как-то выправлять демографическую ситуацию: по понятным причинам в юном городе мужчин оказалось в разы больше, чем женщин. Ромул отправил к соседям посольства и попросил их дочерей римлянам в жены, но на латинских разбойников и головорезов смотрели с опаской и издевательски предлагали открыть убежище и для женщин тоже. Тогда Ромул созвал окрестные племена на спортивные игры; гости, движимые любопытством, пришли. Соседи-сабиняне явились в полном составе, с женщинами и малыми детьми. Тут-то по условленному знаку римские юноши похватали себе сабинских невест. Оскорбленные сабиняне пошли на римлян войной, но когда сражение было в самом разгаре, сабинянки, успевшие привыкнуть к мужьям, «бросились прямо под копья и стрелы наперерез бойцам, чтобы разнять два строя»[3] — так говорит об этом историк Тит Ливий. Тогда римляне и сабиняне помирились, Ромул и сабинский вождь Тит Татий стали править вместе, и уже в их правление Рим проявил свой имперский характер, успешно подчинив себе некоторые окрестные города.

Сабинянки разнимают дерущихся бойцов.

Следующий царь, Нума Помпилий, был благочестив и мудр. По легенде, он был учеником Пифагора, но когда античные историки стали прикидывать даты, они поняли, что расхождение в двести лет никак не залатаешь (да и на каком языке бы они говорили, недоумевает Тит Ливий). Нуме приписывали основание почти всех религиозных установлений государства — жреческих коллегий и календаря. Следующий царь, Тулл Гостилий, оказался, по контрасту, жесток и воинствен (даже его имя, Hostilius, значит «жестокий, враждебный»). В его правление Рим пошел войной на собственную метрополию — город Альба Лонгу. Как было принято в героические времена, дело постановили решить единоборством — трое братьев Горациев против троих братьев Куриациев (об этом мы подробно расскажем в главе про Аппиеву дорогу, где состоялось сражение). Римляне победили; Альба Лонга подпала под власть Рима и была уничтожена.

Следующий царь, Анк Марций, был сабинянин по происхождению. Он расширил римские владения до самого Тирренского моря и основал в устье Тибра порт Остию. Наследовавший ему Тарквиний Приск («Старший» или «Древний») был иммигрантэтруск; он учредил в Риме игры и развлечения, увеличил количество сенаторов, усилил кавалерию и успешно боролся с внешними врагами — в том числе, по свидетельству одного из историков, с собственными соплеменниками.

Самым загадочным царем был Сервий Туллий. Кто он был родом, откуда взялся — глубокая тайна (мы к ней вернемся). При нем римское общество было радикальным образом реорганизовано. Английское слово census означает «перепись населения», русское «ценз» — границу, проведенную по определенной социальной характеристике (имущественный, возрастной, образовательный ценз). Это потому, что латинское census сочетает в себе оба понятия — перепись и распределение граждан по имущественным классам. Впервые эта основополагающая для Рима процедура была проведена Сервием. По сути дела, реформа Сервия сформировала само понятие римского гражданства. Столь же коренному преобразованию подверглась и армия.

Последнего римского царя звали Тарквиний Гордый. Сын первого Тарквиния и зять Сервия, он захватил трон силой, убив тестя. При нем Рим вел успешные войны и утвердился как главный оплот военной и политической мощи в центральной Италии.

Тарквиний поплатился за буйный семейный нрав: его сын Секст обесчестил добродетельную Лукрецию, жену одного из своих родственников; Лукреция рассказала об этом на общесемейном сборе и закололась; тут-то у одного из присутствующих, а именно у Луция Юния Брута, и лопнуло терпение.

Все описанное выше — неправда. Во всяком случае, практически ничто не могло происходить так, как это описывает римская традиция. Ромул — почти наверняка мифический персонаж, имя, выдуманное как обратная этимология от названия города. История про страх царя за свой трон, чудесное спасение наследников через волчицу и последующее исполнение пророчества настолько архетипична, что тут и обсуждать нечего — мало у какого народа нет подобного мифа. С другой стороны, миф этот очень почтенный. Можно не сомневаться, что уже в самые древние времена легенда о Ромуле и Реме была широко известна.

Едва ли не главная проблема с римскими царями — соотношение их числа (подозрительного даже самого по себе: уж слишком магическое) и традиционных лет их правления. Семь царей, правивших в совокупности 244 года (в среднем по 35 лет на каждого!) — такой династии долгожителей в истории никогда не было, и о достоверности этих данных не может быть и речи. Многие исследователи, особенно в XIX веке, когда скептицизм был в моде, сомневались даже в существовании царской власти в Риме и относили все, что известно про царей из традиции, в область недостоверных преданий. К тому же по новоевропейским понятиям монархия — дело наследственное; даже сейчас в самых что ни на есть демократических странах королей и королев не выбирают, а ничем не примечательные юноши становятся героями светской хроники только за то, что когда-нибудь им достанется трон. Но римская монархия была устроена по-иному: царей выбирали, причем прямым всенародным голосованием. (Эту династическую неопределенность унаследовали много веков спустя римские императоры, нередко с катастрофическими последствиями для своих близких и для государства.) Назначением, конечно, заведовал Сенат — совет старейшин (от слова senex, «старый»), но народное собрание, хотя бы в теории, могло предложенную кандидатуру отвергнуть.

На это у него был даже не один, а два шанса — сначала во время подтверждения предложенной кандидатуры, потом во время облечения нового царя силовыми полномочиями (слово, обозначающее эти полномочия — imperium, — как многие римские понятия, не переводится нацело ни на один современный язык). Пока царь не был выбран по всей процедуре, включая божественные знамения, все властные функции выполнял «междуцарь» (interrex) из числа сенаторов. Он занимал эту должность пять дней, после чего передавал следующему сенатору — до тех пор, пока новый царь не был избран.

Ни один римский царь из числа легендарной семерки не был патрицием — аристократом из числа первых римских поселенцев. Некоторые были явными аутсайдерами — отец и сын Тарквинии из Этрурии, Сервий Туллий вообще неизвестно откуда. Отдельные ученые высказывали мнение о том, что наследование царской власти передавалось по женской линии, но это предположение слабо подкрепляется данными источников.

Легенды, окружающие имена римских царей, в основном относятся к сказочной сфере, но приписываемые им установления, завоевания, постройки — они существовали на самом деле.

Комиций и курия

В царские и ранние республиканские времена самой важной точкой Форума, а значит и Рима, был Комиций — место народных собраний. Это было открытое пространство, над которым иногда — вероятно, в непогоду — натягивали парусиновый полог. Позже на нем построили нечто вроде амфитеатра, на ступенях которого представители разных римских родов голосовали в собрании. На ступенях римляне стояли, а не сидели, и привычку сидеть на народных сходках, принятую на греческом Востоке, считали проявлением изнеженности (исключение — Сенат).

Открытое пространство в Риме могло считаться священным — для этого было достаточно, чтобы его освятили жрецы. Такое освященное место называлось словом templum, что чаще всего переводится как «храм». Из-за этого необычного словоупотребления археологи нового времени долго считали, что Комиций — это здание, и искали его следы.

На Комиции располагалось несколько памятников римским героям и один необычный памятник растению — фиговое дерево, посаженное там в память о другом фиговом дереве, под которым, по легенде, волчица нашла Ромула и Рема. Когда дерево засыхало, это считалось важным знамением, и жрецы со всей торжественностью заменяли его на новое.

Между Комицием и Форумом (возможно, там, где сейчас стоит арка Септимия Севера) находилась открытая платформа, предназначенная для иностранных послов. Место это было почетное, но называлось оно не очень почетным словом «Грекостасис», что означает примерно «стоянка для греков» (иностранные послы по преимуществу представляли грекоязычный Восток).

Комиций, по словам Тита Ливия, был «прихожей курии», то есть здания Сената. Первую курию построили на Комиции в легендарные времена царя Тулла Гостилия. Гостилиева курия была, вероятно, простым зданием во вкусе республиканской строгости. В 100 году до н. э., в год рождения Юлия Цезаря, она стала местом расправы с трибуном и народным любимцем Луцием Сатурнином. В это время римскую республику уже лихорадило вовсю. Диктатор Марий, в руках которого в этот момент была сосредоточена почти вся государственная власть, был многим обязан своим сторонникам Сатурнину и Главции, но их популистская деятельность ставила его во все более двусмысленное положение в среде знати; когда громилы Сатурнина и Главции убили невыгодного для их хозяев кандидата в консулы, возмущение достигло предела, и Марию было поручено разобраться с ситуацией. Марий разрывался на части; однажды вечером к нему одновременно пришли сенаторы, требующие приструнить Сатурнина, и сам Сатурнин, который хотел прижать к ногтю сенаторов — и Марий под предлогом расстройства желудка бегал из одного конца своего дома в другой и бессовестно врал всем. На следующий день на Форуме разыгрался настоящий бой. Сатурнин со сторонниками потерпел поражение и окопался на Капитолийском холме; противники перерезали внешние коммуникации, и сатурнинцы, лишенные провианта и воды, были вынуждены сдаться. Плененного Сатурнина привели в курию с намерением предать его сенаторскому суду, но многие аристократы были так взбешены, что забрались на крышу, проломили в ней дыру и забросали Сатурнина камнями.

В 80 году до н. э. курию отреставрировал следующий харизматический лидер, Сулла, но в этом виде она простояла недолго: тридцать лет спустя борьба двух политических соперников, Клодия и Милона, выплеснулась на улицы в виде бурных рукопашных стычек между сторонниками соответствующих партий; однажды на Аппиевой дороге приверженцы Милона встретили самого Клодия и убили его. Взбешенные клодианцы приволокли тело своего предводителя в курию и устроили там погребальный костер. На этом история Гостилиевой курии закончилась: она сгорела.

В философском диалоге Цицерона «О пределах блага и зла» один из участников говорит: «Глядя на нашу курию (я имею в виду Гостилиеву, а не эту новую, которая, как мне кажется, стала меньше с тех пор, как ее расширили), я всегда думал о Сципионе, Катоне, Лелии… место обладает огромной силой, способной вызывать воспоминания».[4]

Здание или помещение, хорошо известное оратору, использовалось в риторической практике как мнемонический прием. Оратор мысленно располагал части своей речи по разным углам помещения, а потом, во время выступления, представлял себе это помещение и таким образом вспоминал, что за чем следует.

Имена

В глубокой древности у римлянина могло быть всего одно имя (такое, как «Ромул» или «Рем»), но в исторические времена у каждого уважающего себя гражданина их было три: личное имя (praenomen), родовое имя (nomen) и фамильное имя (cognomen) — например, Гай Юлий Цезарь или Публий Овидий Назон. Личных имен было немного — два-три десятка, а часто встречающиеся и вовсе можно было пересчитать на пальцах: Гай, Марк, Луций, Публий, Гней, Квинт, Секст.

Родовое имя уходило корнями в глубокую древность, к основателю рода. Оно заканчивалось на — ius или — aeus (что по-русски традиционно передается как — ий и — ей): Юлий, Клавдий, Гораций, Корнелий, Анней.

Фамильное имя было по своему происхождению прозвищем, некогда полученным основателем отдельной ветви рода («семьи»), например Агенобарб («рыжебородый»), Цицерон («горошина»), Целер («быстрый»), Брут («глупый»), Сципион («скипетр»).

Иногда смысл фамильного имени терялся в веках (мы не знаем, что значили слова «Цезарь» или «Катон»).

Фамильное имя, как правило, переходило по наследству от отца к сыну, но за какие-то выдающиеся достижения гражданин мог получить дополнительное имя (второй cognomen или agnomen) — например, Кретик («Критский») за подчинение острова Крита римской власти или Африкан («Африканский») за боевые заслуги в Африке. Иногда такой агномен присуждался посмертно — так, один из борцов за безнадежное республиканское дело остался известен в веках как Марк Порций Катон Утический, в честь самоубийства, совершенного им в африканском городе Утике.

У женщин собственных имен как таковых не было; их называли женской версией родового имени.

Дочь Марка Туллия Цицерона звалась Туллия, дочь Юлия Цезаря — Юлия. Если дочерей было несколько, то к имени первых двух прибавлялись эпитеты «старшая» и «младшая» (maior и minor), а дальше шли в ход порядковые номера: tertia, quarta и так далее. Впрочем, иногда фамильные имена у женщин бывали — по когномену отца или мужа (Цецилия Метелла) или даже в честь какой-нибудь личной особенности. В императорские времена женщина, вступающая в брак, иногда получала женскую форму личного имени мужа, но сама идея одинаковых личных имен мужа и жены гораздо древнее — ее следы можно найти в традиционной формуле римской брачной церемонии, «Где ты Гай, я Гайя» (ubi tu Gaius, ego Gaia). Рабы иностранного происхождения обычно обходились одним именем, а если хозяин отпускал их на свободу, брали личное и родовое имя хозяина и добавляли к ним собственное имя в качестве фамильного: так, вольноотпущенник Цицерона Тирон, изобретатель стенографии, получив свободу, стал зваться Марк Туллий Тирон. Здесь уместно развеять одно устойчивое недоразумение. В литературе часто встречается неправильное написание одного из самых распространенных римских имен («Кай» вместо «Гай», например — Кай Юлий Цезарь). Дело в том, что в старинных памятниках латинского языка буквы C и G не различались. А когда различие между ними ни у кого уже не вызывало сомнений, консервативные римляне продолжали записывать инициалы двух распространенных имен — Гай и Гней — как C. и Cn. соответственно. Но это причуда традиции, и к произношению она не относится.

Надгробная надпись Марку Аннею Павлу Петру от его отца Марка Аннея Павла.

Племянник Суллы по имени Фауст начал было строительство нового здания для Сената, но Юлий Цезарь не дал ему довести дело до конца, снес построенное и велел построить курию заново. Прежде чем проект был завершен, Цезаря убили, и строительство доводил до конца его наследник Октавиан (в дальнейшем известный как Август). Август установил посреди Сената золотую статую богини победы Виктории, привезенную из греческого города Тарента на юге Италии. В конце IV века н. э. эта статуя стала предметом ожесточенного спора между некоторыми сенаторами, ностальгически приверженными старым языческим верованиям, и набравшим силу христианством. «Давайте восстановим религию, которая на протяжении долгого времени доказала свою благоприятность для нашего государства», — писал сенатор Симмах. «Можно ли терпеть языческие жертвоприношения в присутствии христиан?» — жаловался в ответ на это миланский епископ Амвросий в письме императору Валентиниану. Христиане победили.

После Августа следующую масштабную перестройку организовал в конце I века н. э. император Домициан. В конце III века, после очередного большого пожара, курию заново отстроил Диоклетиан. Именно Диоклетианова курия (хотя путеводители обычно называют ее Юлиевой, в честь Цезаря) и есть то кирпичное здание с тремя окошками на фасаде, мимо которого проходит около четырех миллионов туристов в год. Конечно, здание Сената не стояло на главной площади города в таком неприглядном виде, просто от мрамора и штукатурки, которыми оно было облицовано, ничего не осталось.

Внутреннее пространство курии представляло собой большой зал, по длинным сторонам которого шли три ряда ступеней. На этих рядах и сидели сенаторы — либо в креслах, либо на скамейках. Верхняя ступень, вероятно, предназначалась для младших сенаторов, которые не сидели, а стояли (и назывались поэтому senatores pedarII, «пешие сенаторы»). Заседание обычно вел либо один из консулов либо старейшина Сената; когда дело доходило до голосования, он или опрашивал присутствующих поименно, или предлагал выступающим «за» и «против» разойтись по разные стороны зала — в этом случае результат иногда можно было определить сразу, на глаз. Президиум восседал напротив дверей (там же стояла и статуя Виктории), а две двери за спиной председательствующих вели на Юлиев Форум. В нишах зала стояли статуи, а лепнина была спроектирована так, чтобы улучшать акустику.

Курия (церковь святого Адриана). Рисунок XIX века.

В древнейшие времена Сенат состоял всего из ста человек — от этой эпохи у сенаторов сохранилась привилегия пользоваться особой обувью, помеченной буквой c (как считают — от слова centum, «сто»). Потом их число выросло до трехсот, а к концу республиканских времен стало расти лавинообразно и при Юлии Цезаре достигло едва ли не тысячи. Август, приводя дела государства в порядок, ограничил число сенаторов шестьюстами. На трех ступенях Диоклетиановой курии могло разместиться около трехсот человек (с учетом стоящих — несколько больше). Скорее всего, многие сенаторы пренебрегали своими обязанностями, и это считалось в порядке вещей.

Нескольким древнеримским постройкам повезло по сравнению с остальными по одной простой причине: они были преобразованы в христианские церкви. Так был спасен от разрушения Пантеон, и именно поэтому по сравнению с остальными зданиями Форума курия выглядит неплохо. В 630 году при папе Гонории I здание было освящено в честь Святого Адриана, гвардейца одного из императоров, который вместе с женой Наталией принял мученическую смерть; ныне Адриан считается покровителем военных, мясников и связистов. В середине XVII века курию украсил в барочном стиле архитектор Мартино Лонги, а другой архитектор, Франческо Борромини, снял с нее (точнее, уже с церкви Св. Адриана) бронзовые двери, отдал их на реставрацию (в ходе которой между бронзовыми пластинами нашли несколько монет, самые ранние — времен Домициана) и установил их в церкви Св. Иоанна Латеранского. Считается, что это самые древние в мире исправно функционирующие двери.

Во второй половине XIX века археологи догадались, что за барочным убранством Св. Адриана скрывается здание древнеримского Сената. В 1935 году церковь прекратила свое существование, а к 1938 году позднейшие наслоения были уничтожены, остались голые кирпичные стены. Одни считают, что в результате нам стал доступен один из самых роскошных интерьеров, сохранившихся со времен античности, другие — что расправа с шедевром Лонги никак не обогатила наши представления о красоте и величии древнеримской архитектуры. От античных времен внутри сохранился мозаичный пол, выложенный в пышном имперском стиле из нескольких сортов цветного камня, привезенного со всех концов римского мира. Сейчас курия используется как помещение для временных археологических выставок.

Черный камень

Форум окончательно стал вотчиной археологов в конце XIX века, и с тех пор эта ситуация практически не менялась. В 1899 году перед курией раскопали плиты черного мрамора, а под ними — несколько памятников разного времени: U-образный алтарь, небольшой пьедестал, продолговатый кусок вулканической породы (туфа), куски керамики, архаические культовые статуэтки. Никакой хронологической последовательности проследить не удалось: похоже, старинные и недавние артефакты торопливо покромсали и погребли под черными плитами в I веке до н. э., когда Форум и Комиций подверглись очередному капитальному ремонту. Стало понятно, что найден так называемый «Черный камень в Комиции» (Lapis niger in Comitio), о котором было известно из литературных источников. Сейчас на этом месте идут новые раскопки, и все пространство вокруг спрятано в полупрозрачный павильон довольно чудовищного вида.

Сами римляне считали, что это место — могила, но точно не знали чья. Одни говорили — Ромула; это вроде бы противоречило легенде об обожествлении Ромула, взятого на небо к бессмертным богам, но античное сознание легко справлялось с такими парадоксами. По другой версии, Черным камнем была отмечена могила пастуха Фаустула, приемного отца Ромула и Рема, который ужаснулся, видя, что его воспитанники ссорятся, и сам бросился в драку, чтобы найти быструю смерть. А может быть, это была могила старого Гостилия, деда третьего римского царя. Наконец, это мог быть упоминаемый в источниках Вулканал, святилище подземного бога-кузнеца. Об этом свидетельствует черепок греческой чернофигурной вазы, найденный среди прочих предметов и мусора в яме Черного камня — на ней изображен бог Гефест на осле. Это популярный сюжет античного искусства: Зевс, отец Гефеста, разозлился на сына и сбросил его с Олимпа на землю; Гефест падал целый день, рухнул на остров Лемнос (отчего навсегда остался хромым) и девять лет жил на попечении местных нимф. Потом спохватившиеся родители стали звать его назад, но он отказывался; привести его удалось Дионису, который напоил хромого кузнеца, погрузил на осла и с триумфом доставил обратно на Олимп. Значит, в те древние времена, к которым относится ваза, римляне уже отождествляли своего Вулкана с греческим Гефестом. А никакого захоронения на месте Черного камня археологи не нашли.

Самой интересной находкой в святилище оказался неприметный кусок туфа. На нем была высечена надпись, и эта надпись была на латинском языке, только очень-очень древнем. Греческий историк Дионисий Галикарнасский сообщал, что Ромул посвятил свою статую Гефесту (то есть Вулкану) и в честь этого сделал надпись «греческими буквами» (то есть архаическим шрифтом; действительно, буква r на этой надписи выглядит как Р, а не как R).

Надпись сохранилась частично. Использовался очень архаичный метод написания — не слева направо и не сверху вниз, а сначала в одном направлении, потом в противоположном (в данном случае — сверху вниз и снизу вверх). Такой способ называется бустрофедон, «поворот быка» (имеется в виду — на пахотном поле). Надежно удалось разобрать, в сущности, только три слова: kalatorem, iovxmenta и recei. Первое означает должностное лицо, нечто вроде герольда; второе относится к подъяремным животным; третье же — это архаическая форма слова rex, «царь». В 1899 году это произвело фурор, потому что вроде бы доказывало реальность царской эпохи, в которой тогда многие сомневались. Во времена Цицерона жрец, называющийся rex sacrorum («священноцарь») — сохранивший религиозные функции, ранее принадлежавшие царям, — выполнял на этом месте какие-то ритуалы, смысл которых уже никому не был понятен; так, в частности, завершив процедуру, он уходил столь поспешно, будто за ним гнались. Осторожные ученые считают, что надпись Черного камня (здесь стоит напомнить, что Черный камень — это не сам блок туфа, а темная мраморная плитка, когда-то покрывавшая это место) описывает какие-то действия, которые царь (или жрец) и его помощник выполняют с участием животных. Менее осторожные лихо переводят надпись, включая недостающие части — например, в том духе, что царь запрещает ступать на это священное место, а кто ступит, сам виноват, и пусть его забодают подъяремные животные. Что бы там ни было написано, это одна из самых древних дошедших до нас надписей на латинском языке.

Курциево озеро

Если, стоя посреди Комиция, посмотреть на противоположную, южную сторону Форума, то прежде всего мы увидим большую одинокую колонну (о которой немного позже), а слева от нее — углубление в уровне площади под неопрятной приземистой крышей. Это — Курциево озеро, еще один древнейший и едва ли не самый загадочный памятник римского Форума.

Во-первых, это, как нетрудно заметить, вовсе не озеро. Его название напоминает о тех легендарных временах, когда Форум еще не был осушен и приспособлен для жизни. Поэт Овидий назидательно писал:

Место, где площади тут, занимали сырые болота,

А при разливе реки ров наполнялся водой,

Озеро Курция впрямь когда-то озером было,

Ныне же там алтари стали на твердой земле.[5]

Доля истины в этом есть: Рим стоит среди заболоченных почв, и только массированные инженерные усилия времен Тарквиниев превратили в пригодное для жилья место не только вершины холмов, но и промежутки между ними. Но чтобы среди болот было озеро — тем более привязанное к такому крошечному пятачку земли — это, пожалуй, поэтическое преувеличение.

У самих римлян было как минимум три объяснения тому, что такое Курциево озеро: одно прозаическое, одно легендарное и одно фантастическое.

Прозаическое объяснение заключалось в том, что в 445 году до н. э. в это место ударила молния и тогдашний консул Гай Курций Филон велел построить вокруг участка парапет. Если и было в этом что-то удивительное — так это удар молнии в ровное место.

Вторая история относилась ко временам войны между римлянами и сабинянами. На месте Форума разыгралось сражение; сабинский строй уже теснил римлян к самому Палатину, впереди на коне скакал один из сабинских вождей Меттий Курций. Ромулу с горсткой самых дерзких юношей удалось обратить его в бегство, лошадь под Курцием понесла и увязла в болоте. Пока сабиняне переживали за товарища и помогали ему выбраться из трясины, римляне перегруппировались и добились преимущества. Курций спасся, бой продолжался — тут-то на будущий Форум и выбежали сабинянки, решившие мирный исход сражения.

Третья история — самая сказочная и самая известная. В 362 году до н. э. посредине Форума — то ли от землетрясения, то ли от иных причин — случился провал грунта. Засыпать его не удавалось; наконец жрецы возвестили, что в провал надо бросить то, в чем заключается главная сила римского народа — и тогда государство будет стоять вечно. Пока сенаторы недоумевали, молодой воин Марк Курций с укоризной спросил у народа — а есть ли у нас что-то сильнее оружия и доблести? С этими словами, в полном парадном вооружении, верхом на коне, он бросился в провал, а мужчины и женщины кидали ему вслед приношения и плоды.

Интересно, что довольно скептический Ливий склоняется именно к этой версии (как более поздней), а не к истории про Меттия Курция и болото. Между прочим, сабинское слово медисс означает «вождь» — так что, возможно, по крайней мере имя сабинского воина не придумано. Но легенда про таинственный провал и спасение через доблесть римлянам нравилась больше. Во времена императора Августа на Форуме воздвигли небольшой монумент с рельефом, изображающим Марка Курция на коне, готового прыгнуть в провал. Этот рельеф хранится в Капитолийских музеях, а на Форуме поставили копию.

Август вообще, видимо, питал слабость к этому месту: историк Светоний рассказывает, что «люди всех сословий по обету ежегодно бросали в Курциево озеро монетку за его здоровье».[6]

В «год четырех императоров» (69 год н. э.), когда несколько претендентов боролись за верховную власть, возле Курциева озера был убит первый из четырех — Гальба. Он вышел на Форум, уверенный в своей победе над соперником, но это были ложные слухи, нарочно распущенные, чтобы выманить его из дворца. Против Гальбы обратились даже его собственные легионеры. Его были готовы защищать только рекруты из Германии, но они плохо ориентировались в Риме, заплутали и прибежали на Форум, когда было уже слишком поздно и император в луже крови лежал возле Курциева озера.

Марк Курций бросается в пропасть. Гравюра Керубино Альберти (?), XVI век.

Солдат, отрубивший Гальбе голову, не смог поднять ее за волосы, чтобы триумфально отнести трофей претенденту номер два Отону — Гальба был лыс; пришлось сунуть мертвецу руку в рот и нести, держа за челюсть.

Янус и Клоакина

Литературные источники в один голос утверждают, что в том месте, где Аргилет вливался в Форум, возле Курии, стоял еще один важнейший для Рима храм — храм двуликого Януса (Ianus Geminus). Вероятно, он находился там, где сейчас среди зарослей прячется маленькое кирпичное здание, которое археологические службы Форума используют в качестве подсобки.

«Храм» — не совсем точное определение; это было святилище в виде небольшого коридора с дверьми с обеих сторон. О происхождении его рассказывали разное, но связывали так или иначе все с тем же эпизодом войны между римлянами и сабинянами. По одной версии, внезапный разлив горячего источника остановил на этом месте войско уже было совсем победивших сабинян. По другой, после перемирия Ромул и Тит Татий воздвигли алтарь двуликому богу как символ двуединства народа, состоящего из римлян и сабинян. Наконец, Тит Ливий и Плиний Старший утверждали, что храм заложил царь-мудрец Нума Помпилий как «указатель мира и войны» (index pacis bellique). Это объяснение прижилось лучше других, и по традиции врата святилища Януса были открыты, пока Рим вел с кем-нибудь войну, и закрывались на время мира. Последнее происходило крайне редко: после полусказочных времен Нумы — один раз после окончания первой Пунической войны в 235 году до н. э., потом после битвы при Акции в 30 году до н. э., сделавшей Августа властелином мира, и еще два раза за время его правления (об этом Август с большой гордостью сообщает в своей автобиографии). Позже мирные периоды случались чаще, но римская республика, как видно, постоянно жила в условиях военного положения.

Янус.

В святилище или возле него стояла бронзовая статуя Януса, у которого, как и положено, было два лица (Овидий называет ее «двуликой», а Вергилий «двулобой»). Считалось, что ее поставил царь Нума Помпилий. В одной руке у бога был посох, в другой — ключ, и при этом он еще умудрялся каким-то образом показывать на пальцах число 355 (именно столько дней насчитывали в году римляне до календарной реформы Юлия Цезаря).

Янус занимал в римской мифологии особое место. Бог порогов, дверей, пограничных состояний, он вызывал у склонных к порядку римлян боязливое почтение. По свидетельству Плутарха, на древних монетах с одной стороны изображалась голова двуликого Януса, с другой — корабельный нос или корма, потому что «Янус дал римлянам государственный порядок и научил их благонравию, а судоходная река снабдила их в избытке всем необходимым и с моря, и с суши».[7] Действительно, римские мальчишки, подбрасывая монетку, говорили capita и navia — «головы» и «барки», как мы говорим «орел или решка», что бы ни было изображено на монете. С имени Януса начиналась любая римская клятва богам.

Чуть дальше к западу, перед портиком Эмилиевой базилики (о которой немного позже), на земле виднеется круглый мраморный цоколь диаметром примерно в два с половиной метра; в одном месте от него отходит небольшой прямоугольный отросток. Археологи, проводившие раскопки в конце XIX века, установили, что это — фундамент святилища Клоакины. Если в этом имени вам слышатся отзвуки слова «клоака» — вы угадали: святилище было посвящено ручью, который когда-то пересекал Форум, а позже был спрятан под землю и стал составной частью масштабной канализационной системы древнего Рима, известной как Cloaca Maxima («Великая», или «Большая клоака»). Римляне совершенно справедливо полагали, что хорошая канализация — залог здоровья, причем понимали это они с самых давних времен. Святилище Клоакины — одно из древнейших; под тем цоколем, что виден сейчас, — еще семь слоев камня разных времен: культурный слой поднимался, и фундамент приходилось надстраивать.

Традиция связывала возникновение святилища Клоакины со временами Ромула, точнее — опять-таки с окончанием войны между римлянами и сабинянами: после успешного вмешательства женщин воины с обеих сторон сложили оружие, и на этом самом месте совершили очистительный обряд с использованием веток мирта. Как выглядело святилище, мы знаем по монетам эпохи Юлия Цезаря.

Традиция относила обустройство Клоаки ко времени правления последних царей. Подземное русло этого ручья от Форума до реки следует весьма прихотливому курсу: римляне с осторожностью относились к вмешательству в природу, потому что каждая гора или река была для них божеством, потенциально враждебным. Некоторые из прорытых каналов были так велики, что по ним могла проехать телега со стогом сена. Когда ближайший соратник Августа Агриппа в должности эдила (чиновника, отвечающего за общественные здания) велел прочистить римскую канализацию, он лично инспектировал работы, плавая по канализации на лодке. Во второй половине XIX века предприимчивые римские гиды охотно показывали богатым английским и американским туристам подземелья Клоаки. Будущий романист Генри Джеймс писал сестре из Рима в 1869 году, что это оказалось для него «самым глубоким и самым мрачным впечатлением от античности».

Тут необходима оговорка. Здание, даже небольшое, как минимум вмещает в себя несколько человек, а иногда — несколько сотен или даже тысяч. Монета, даже самая большая, помещается на ладони. Такое несоответствие масштабов приводит к тому, что даже очень скрупулезный художникчеканщик вынужден упрощать и стилизовать изображаемое здание, избавляться от лишних деталей, зачастую менять пропорции, потому что в мире миниатюры действуют другие композиционные принципы. То, что получается, — это скорее графический конспект здания, чем его изображение. А ведь нумизматика — источник нашей информации о значительном числе несохранившихся античных строений. Информация эта очень важная, зачастую уникальная, но относиться к ней нужно с осторожностью.

На монетах, изображающих святилище Клоакины, виден небольшой постамент (вероятно, круглый), решетчатая балюстрада и две женские статуи в головных уборах. У одной из них в поднятой руке — какой-то предмет (обычно считается, что цветок, но доказать или опровергнуть это невозможно из-за масштаба: слишком мелко, деталей не разобрать). Фигуры две, потому что в какой-то момент культ Клоакины сплелся с культом Венеры — видимо, эти две богини, одна местная, другая общегосударственная, и осеняли своим присутствием место, где раньше находилось одно из отверстий Большой Клоаки. Впоследствии тот ее рукав, который проходил под Эмилиевой базиликой, вышел из употребления.

В первом веке нашей эры писатель-энциклопедист Плиний Старший дивился тому, что Клоаке уже 700 лет, а она как новенькая и «практически нерушимая». Наверное, он еще сильнее удивился бы, если бы узнал, что и сейчас, почти 2000 лет спустя, некоторые участки Большой Клоаки используются по прямому назначению. Отверстие, по которому нечистоты когда-то сливались в Тибр, можно увидеть сбоку от Палатинского моста (Ponte Palatino).

Около святилища Венеры — Клоакины произошла одна из трагедий раннереспубликанской эпохи, когда городом, по преданию, правил совет децемвиров («десяти мужей»). Один из них, по имени Аппий Клавдий (с его тезками и потомками мы еще не раз встретимся), воспылал страстной любовью к целомудренной плебейской девушке по имени Виргиния («девственная») и подговорил одного из своих сподвижников заявить прилюдно, что она не дочь центуриона Виргиния, а простая рабыня. Поскольку судьей по этому делу собирался выступать сам Клавдий и исход был предрешен, отец Виргинии, вопреки многочисленным препятствиям добравшийся до города из военного лагеря, попросил разрешения у собравшихся переговорить с дочерью наедине. Он отошел с ней вместе к продуктовым лавкам возле святилища Венеры — Клоакины, схватил хлебный нож и заколол девушку со словами «только так я могу сохранить твою свободу». Народ ужаснулся, и правлению самовластных децемвиров пришел конец.

Арка Септимия Севера

Рассказывая о римских древностях, неизбежно приходится жертвовать то хронологической, то топографической связностью. В историографии есть понятие «палимпсест» — так называется рукопись, с которой стерли слова, чтобы записать что-то новое. Современные методы исследования иногда позволяют прочитать уничтоженный текст. Весь Рим — один огромный палимпсест. В этом городе никогда не останавливались перед тем, чтобы пристроить к античному забору ренессансную скамейку.

Вот и около самых древних памятников Форума — Черного камня и Курциева озера — появилась в начале III века н. э. большая триумфальная арка, которая сейчас может поспорить с курией за звание лучше всего сохранившейся постройки на Форуме.

Сохранилась она по той же причине: в VII веке папа Агафон пристроил к ней диаконат, своего рода социально-благотворительный центр, посвященный святым Сергию и Вакху, который и просуществовал до рубежа XVI–XVII веков. В средневековье это была распространенная практика, причем языческий характер сооружений никого особенно не смущал. В XII веке местные бароны добавили к арке укрепления, которые простояли пять с лишним веков.

У арки Септимия Севера плохая художественная репутация: считается, что ее рельефы схематичны и безжизненны по сравнению, например, с теми, что украшают колонну Траяна. Это не совсем справедливо, но, чтобы составить собственное мнение, нужно сходить в Музей римской цивилизации и посмотреть на копии рельефов — мало того, что там их удобнее разглядеть, они еще и частично восстановлены, потому что оригиналы далеко не в идеальном состоянии. На арке, кроме крылатой Победы, речных божеств и времен года, изображена история восточного похода императора Септимия Севера: армия, выступающая из лагеря, жители, покорно отдающие себя под власть римлян, осада, приступ, военный совет, покоренные города Эдесса и Ктесифон. Один из основных изобразительных мотивов — римские солдаты, грубо ведущие за собой или перед собой испуганных, одетых в шапки парфянских пленников.

Арка Септимия Севера. Гравюра XVI века.

Поход стал одной из последних удачных военных операций Римской империи: Парфия — основной враг на востоке — была повержена, более ста тысяч человек попало в плен и было продано в рабство. Укрепленную столицу арабов, город Хатру, взять не удалось, но Север тем не менее присоединил к своему имени не только победный титул «Парфянский», но и «Аравийский» — слова Parthico и Arabico видны на верхней строчке посвятительной надписи. В этой надписи прославлялся сам император и его сыновья Марк (больше известный как будущий император Каракалла) и Публий (больше известный как будущий — недолгий — соправитель брата, император Гета). Когда Каракалла убил Гету, последний был подвергнут процедуре, известной как damnatio memoriae («проклятие памяти»). В результате упоминание Геты на арке было заменено на абстрактную фразу про «прекрасных и могучих вождей» (optimis fortissimisque principibus). Но палимпсест сопротивляется забвению: изначальную надпись без труда удалось восстановить по расположению дырок, к которым крепились позолоченные бронзовые буквы.

На монетах видно, что на арке стояла огромная скульптурная группа: триумфальная колесница, запряженная шестью не то восемью лошадьми, которых ведут под уздцы два воина (Каракалла и Гета?) и, возможно, еще два всадника сопровождают их по бокам, как мотоциклисты — президентский кортеж. Никаких следов этой группы до наших дней не сохранилось.

В древние времена арка находилась на возвышении — к ней вели ступени. На многих старых картинах и гравюрах, от Пиранези до Каналетто, видно, что вплоть до XIX века нижний ярус арки (рельефы которого изображают пленных парфян под конвоем римских солдат) был полностью скрыт под землей.

Храм Сатурна

За аркой Септимия Севера, если смотреть на нее со стороны курии, стоят восемь колонн. Это остатки храма Сатурна, который соревнуется с храмами Весты и Юпитера Капитолийского за право считаться самым древним святилищем города. У римлян не было твердого мнения о том, кто его заложил, но все версии относились к фигурам полусказочным — царям Туллу Гостилию и Тарквинию Младшему или первому в истории Рима диктатору Титу Ларцию.

Его нынешние останки датируются I веком до н. э., когда храм восстановил (скорее всего — выстроил заново) консул Луций Мунаций Планк. Планк был человеком невероятной карьеры — сподвижник Цезаря в галльских войнах, организатор знаменитого пира в честь Антония и Клеопатры, на котором египетская царица растворила жемчужину в уксусе и выпила раствор, изобретатель титула «Август» для первого римского императора, последний римский цензор (после него должность была упразднена), основатель городов Базель и Лион. В базельской ратуше стоит его деревянная статуя.

То, что мы видим сейчас, к сожалению, не относится ко временам августовского расцвета: восемь колонн из серого и розового египетского гранита, позаимствованные у других зданий, и не слишком искусные ионические капители, вытесанные специально для этого случая, были собраны в IV веке — так поздно, что некоторые считают эту перестройку одним из последних актов отчаяния со стороны римских язычников в пору, когда храмы олимпийских богов официально уже были запрещены. На фризе указано, что Сенат и римский народ восстановили этот храм, уничтоженный пожаром; это одна из немногочисленных надписей, где вездесущая аббревиатура spqr прописана полностью (Senatus Populusque Romanus incendio consumptum restituit).

С древних времен под святилищем Сатурна находилась государственная казна, поэтому храм служил штаб-квартирой для квесторов, государственных чиновников, отвечающих за финансы. В какой-то момент казну разделили на две части: одна использовалась для повседневных государственных надобностей, другая представляла собой своего рода «стабилизационный фонд», к которому можно было обращаться только в случае крайней опасности для государства. Римляне считали, что главной угрозой для них могла бы стать война с галлами, но реальность, как обычно, обманула ожидания. В бурную пору «римской революции» казной овладел Юлий Цезарь; когда молодой народный трибун попытался защитить храмовую сокровищницу собственным телом, Цезарь многозначительно сказал: «Поверь, мне труднее тебе угрожать, чем тебя убить».

Как и многие другие памятники на Форуме, храм Сатурна больше всего пострадал в эпоху Ренессанса. Из записок уже упоминавшегося Поджо Браччолини «О переменчивости судьбы» даже известно, когда это примерно произошло: «Сохранился портик храма Согласия [тогда именно за него принимали храм Сатурна], который я видел почти нетронутым и облицованным прекрасным мрамором в пору моего первого приезда в Рим [в 1402 году]; а потом римляне пережгли на известь весь храм, часть портика и расколотые колонны. На портике до сих пор [1447 год] видны буквы, свидетельствующие о том, что Сенат и римский народ восстановили храм, уничтоженный пожаром». На гравюре Пиранези (вторая половина XVIII века) развалины храма Сатурна предстают окутанными идиллической атмосферой, которой давно не найдешь на Форуме: вдаль уходит исчезнувшая с тех пор улочка с жилыми домами, прямо к боковым колоннам пристроено здание, на крыше которого растут цветы в гигантских горшках, по земляной насыпи бродят овцы, между колонн протянута веревка с бельем.

В храме стояла статуя Сатурна из золота и слоновой кости, одетая в шерстяные одежды; по свидетельству Плиния Старшего, внутри она была полая, залитая оливковым маслом, якобы полезным для слоновой кости. Кроме того, ноги статуи были прикручены к постаменту грубыми веревками, которые снимали только на время праздника сатурналий в конце декабря. Это был веселый, буйный праздник, «лучший из дней» по словам поэта Катулла: рабы и хозяева менялись местами, все ходили друг к другу в гости, дарили подарки, работа замирала. (Катилина и его сообщники планировали захватить власть и перерезать сенаторов именно в дни сатурналий, когда все теряют бдительность.)

Храм Сатурна. Гравюра Джованни Баттисты Пиранези.

Плиний Младший писал другу, что он отвел себе на вилле отдельный кабинет, чтобы не мешать своим домашним справлять сатурналии — и чтобы праздничное веселье не мешало его ученым занятиям. Некоторые исследователи считают, что на исходе античности христианские богословы постановили считать временем рождения Иисуса конец декабря именно для того, чтобы переформатировать и ввести в благочестивое русло празднование языческих сатурналий, которые никак не хотели сдавать свои позиции.

Храм Согласия

За аркой Септимия Севера, у западной границы Форума, находится бетонная насыпь — часть фундамента здания, которое занимало гораздо большую площадь, чем видно сейчас, и частично уходило вглубь, туда, где теперь лестница и Палаццо Сенаторио. Этот бетон, возможно, самый старый в Риме — остатки храма Согласия (Aedes Concordiae). Легенда относит его основание к 367 году до н. э. Овидий пишет об этом так:

Фурий поклялся тогда, победитель этрусков, поставить

Древний твой храм и свое он обещанье сдержал;

Дело в том, что с оружьем в руках отложилась от знати

Чернь, и грозила уже римская Риму же мощь.[8]

(Выбранное переводчиком слово «чернь» по-русски звучит более резко, чем латинское vulgus, «простой народ».) Действительно, в этот момент римские плебеи взбунтовались против существующего государственного порядка и грозили уйти из города, основать собственное государство и так далее. После напряженной борьбы был принят ряд законов, обеспечивших плебеям доступ к высшим государственным должностям, в том числе консульству; более того, по этим законам как минимум один из консулов каждого года должен был представлять плебейское сословие. Прославленный полководец и государственный муж Фурий Камилл объявил об этом решении народу, был встречен ликованием и дал обет воздвигнуть храм в честь согласия сословий.

Следующая версия храма возникла в 121 году до н. э. Почти наверняка цемент для его основания был получен, в числе прочего, из раздробленных камней старинного Камилловского храма — римская архитектурная практика придавала большое значение подобным символическим жестам. Этот храм уже не был посвящен согласию сословий — он скорее прославлял согласие олигархов. Строительство санкционировал консул Луций Опимий, после того как он под предлогом выполнения ультимативного указания Сената утопил в крови движение сторонников Тиберия Гракха. Это был поворотный пункт в истории римской республики; через сто лет система правления, просуществовавшая до того несколько веков, полностью развалилась. То, что Опимий отметил один из самых кровавых и трагических эпизодов в истории римской республики перестройкой храма Согласия, не ушло от внимания наблюдателей, и уже очень скоро над посвятительной надписью на фронтоне кто-то написал: «Злой глас Раздора храм воздвиг Согласию». Несколько веков спустя Блаженный Августин продолжал иронизировать: «Но что это было, как не насмешка над богами — строить храм богине, которой явно не было в городе, иначе он бы не был разгромлен и растерзан? Разве что богиню Согласия, как виновницу такого преступления, было решено заточить в храме, как в тюрьме, за то, что она покинула души граждан».

Храм Согласия несколько раз упоминается в литературных источниках в связи с разного рода знамениями: один раз в стоящую на крыше статую богини Победы попала молния, в другой раз возле храма наблюдали кровавый дождь. В бурные годы, которые у историков получили название «римской революции» (хотя можно ли называть революцией период в сто с лишним лет — спорный вопрос), в этом храме неоднократно собирался Сенат, особенно во времена государственных кризисов. Именно здесь Цицерон произнес свою заключительную, четвертую речь против Катилины с призывом казнить заговорщиков. Храм перестроил и украсил император Тиберий за счет добычи, полученной в германском походе.

В храме Согласия был организован своего рода музей: старый Август затребовал для него статую богини Весты с острова Пароса; там же разместилось множество других греческих статуй и римских картин, четыре диковинных слона из обсидиана (вулканического стекла), подаренные храму самим Августом, и перстень, который отдала в коллекцию супруга Августа Ливия. По легенде, это был тот самый знаменитый перстень, что когда-то принадлежал самосскому тирану Поликрату.

Поликратов перстень

Очень любил Поликрата.

Когда Поликрат его бросил в море,

Он хотел обидеться,

Но решил, что любовь — превыше,

Залез в рыбу

И вернулся к Поликрату на перст.

Когда Поликрата распяли,

След его теряется.

Потом он был в музее у Августа

И казался посредственной работы.

Так об этом сказано у Плиния.

Клара Лемминг, Пер. М. Л. Гаспарова

Из-за сложного ландшафта архитектурное решение здания было необычным: вопреки классической традиции, он был больше вытянут в ширину, чем в длину. Во время тибериевской перестройки его хотели увеличить, но длина храма была ограничена Табуларием сзади и Комицием спереди, поэтому увеличили его в основном в ширину, и к получившемуся широкому фасаду вели узкая лестница и пронаос. Монеты свидетельствуют, что храм был украшен многочисленными скульптурами: Геркулес и Меркурий по бокам у входа и еще не меньше семи фигур (среди них, вероятно, богиня согласия Конкордия, Тиберий и его брат Друз и т. д.) на крыше. Фрагмент богато украшенного антаблемента (той части здания, которая находится над колоннадой и состоит из архитрава, непосредственно опирающегося на колонны, фриза и карниза) можно увидеть в Капитолийских музеях, примыкающих к месту расположения храма со стороны Капитолия.

Храм Веспасиана

Рядом с храмом Согласия (или, точнее, с тем местом, где он когда-то был) стоят три колонны из белого итальянского мрамора. На одной из гравюр Пиранези эти колонны изображены на фоне еще одной бытовой зарисовки из жизни «Коровьего поля». Но современный зритель вряд ли узнает в них нынешний памятник: на гравюре грунт доходит почти до самых капителей — так высоко поднялся со времен империи культурный слой. Когда в 1810 году храм стали откапывать, выяснилось, что три сохранившиеся колонны не стоят прямо, а отклонились почти на метр, и их поддерживает только накопившаяся вокруг почва. Архитекторам пришлось демонтировать колонны и возвести их на новом фундаменте, так что ступени и подиум этого храма созданы в 1811 году. В конце XIX века археолог Родольфо Ланчиани, немного преувеличивая, писал, что, когда грунт удалили, «публика увидела на фоне неба те капители и фриз, по которым всего несколькими месяцами ранее ступали ноги туристов».

Между тем и Пиранези, и архитекторы начала XIX века считали, что эти три колонны принадлежат храму Юпитера Громовержца (который на самом деле стоял на Капитолии, неподалеку). На сохранившемся куске фриза видна надпись estitver. Догадаться, что это фрагмент слова restituerunt, «восстановили», не составляло труда, но по понятным причинам атрибуцию храма такая надпись не облегчала.

Ключ к загадке оказался спрятан в уникальном документе — так называемом Айнзидельнском путеводителе. Это часть средневековой рукописи ix века (времен Карла Великого), которая представляет собой одиннадцать маршрутов для прогулки по Риму из конца в конец, от одних ворот в древних стенах до других. Ученый монах из Германии тщательно отметил все здания и памятники, которые можно было увидеть при движении по каждому из маршрутов, и скопировал надписи на некоторых из них. На нашем храме, например, было написано: «Божественному Веспасиану Августу Сенат и римский народ», а на следующей строчке — «Императоры и цезари Север и Антонин Пий, счастливые Августы, восстановили». Хотя этот документ был обнаружен в швейцарском монастыре Айнзидельн уже давно, с храмом на Форуме его сопоставил археолог Антонио Нибби только в 1827 году.

Стало понятно, что это тот самый храм, который после смерти и обожествления императора Веспасиана начал строить его сын Тит — но достроить не успел, потому что умер всего через два года после отца. Тита тоже обожествили, и строительство закончил его младший брат, третий и последний император династии Флавиев Домициан. Античные источники сообщают, что храм был посвящен и отцу, и сыну (хотя надпись упоминала только отца), так что в некоторых книгах он называется «Храм Веспасиана и Тита».

Практика обожествления императоров началась с Юлия Цезаря и ко времени Веспасиана стала настолько привычной, что циничный и трезвомыслящий император, которому мы обязаны поговоркой «деньги не пахнут», счел возможным иронизировать на эту тему: по свидетельству историка Светония, когда он почувствовал приближение смерти, то промолвил: «Увы, кажется, я становлюсь богом»[9] (Vae, puto deus fio).

Фриз храма был украшен бычьими черепами (bucrania) — символом жертвоприношения, который защищал от дурных предзнаменований. Между черепами были изображены разные приспособления для жертвоприношения: шлем, топор, нож, блюдо, кувшин. На этот изысканный пример римского декоративного искусства можно посмотреть в Капитолийских музеях.

Портик богов Согласия

За храмом Веспасиана, напротив храма Сатурна, расположен странный памятник, на который редко обращают внимание. Это колоннада из двенадцати невысоких коринфских колонн, образующих неловкий тупой угол «спиной» к Капитолию. Обычно сдержанные авторы архитектурных и археологических путеводителей не жалеют бранных эпитетов для этой — действительно довольно неуклюжей — конструкции.

У этого памятника даже нет твердо устоявшегося названия. Известно, что он был посвящен двенадцати богам. Саму концепцию римляне переняли у греков (греки называли верховных богов «олимпийскими», по предполагаемому месту их обитания — горе Олимп в северной Греции), а укрепилась она, вероятно, во времена войны с Ганнибалом. Когда государству угрожала смертельная опасность, сенаторы и народ обратились к жрецам, которые углубились в священные книги и объявили, что если Рим устоит, то весь приплод первой мирной весны — всех телят, ягнят, поросят и цыплят — надо будет принести в жертву богам. Такой обряд назывался «священная весна» (ver sacrum). Кроме того, было решено установить на Форуме шесть лож, каждое для пары верховных богов. Тит Ливий указывает эти пары в такой последовательности: Юпитер и Юнона, Нептун и Минерва, Марс и Венера, Аполлон и Диана, Вулкан и Веста, Меркурий и Церера. А старинный поэт Энний сочинил непереводимое двустишие, где распределил олимпийцев по половому признаку: сначала назвал всех богинь, потом всех богов. Это ему удалось только путем сокращения имени Iuppiter до архаической формы Iovis:

Iuno Vesta Minerva Ceres Diana Venus Mars

Mercurius Iovis Neptunus Volcanus Apollo.

Ученый-энциклопедист Варрон в трактате «О земледелии» тоже упоминает «двенадцать согласных богов — только не тех городских, чьи позолоченные образы стоят на Форуме, шесть мужских и столько же женских, но тех двенадцать богов, что больше всего помогают земледельцам». У него это Юпитер и Теллус (богиня почвы), Солнце и Луна, Церера и Вакх, Робиг (отвратитель болезни злаков) и Флора, Минерва и Венера, Лимфа (богиня пресной воды) и Эвентус (бог благополучного исхода).

Археологи предполагают, что изображения богов стояли между колоннами портика. Не совсем понятно, для чего служили семь небольших помещений в глубине, — может быть, шесть из них были предназначены для шести пар богов, может быть, помещений было двенадцать, просто пять из них еще не удалось обнаружить. Дошедшие до нас обломки относятся ко времени правления династии Флавиев. Но портик неоднократно реставрировали и реконструировали.

Последняя античная реконструкция отмечена надписью на архитраве портика, и из нее мы знаем, кто и когда ее организовал: префект города Веттий Агорий Претекстат в 367 году нашей эры. Это очень неожиданная дата для реставрации такого откровенно языческого памятника: в 341 году запретили жертвоприношения, в 356 году языческие храмы были официально закрыты. Тем не менее многие римляне, особенно из числа наследственной аристократии, сопротивлялись победоносному натиску христианства. Претекстат был из числа таких несгибаемых консерваторов (как и его младший друг Симмах — тот, что пытался защитить статую богини Победы в здании Сената). Сохранилась бронзовая табличка, на которой справа отмечены все государственные должности Претекстата (губернатор Лузитании, проконсул Ахайи, префект города), а слева — его религиозные титулы (жрец Весты, жрец Солнца, авгур, иерофант, Отец мистерий).

Претекстат.

Как и Симмах, Претекстат явно не относился к пассивным противникам новой религии. Христианство к концу IV века уже не было исключительно верой обездоленных провинциалов — оно все решительнее шло к тому, чтобы стать тоталитарной государственной доктриной, и от взгляда тогдашних ученых язычников не ускользало стремление христианского священства к роскоши, которое позже таким пышным цветом расцвело именно на римской почве. «Сделайте меня папой римским, и я немедленно покрещусь», — иронизировал Претекстат. Христиане отвечали ему взаимной неприязнью: блаженный Иероним после его смерти с удовлетворением отмечал, что «выбранный консул этого года теперь находится в аду».

В свете этой непримиримой борьбы история восстановления памятника в новое время выглядит парадоксом: его раскопки проводились под эгидой папы Григория XVI, а нынешней его формой мы обязаны папе Пию IX, который в 1858 году приказал собрать колонны из обломков зеленоватого мрамора, а недостающие заменить новыми, уже не из мрамора, а из травертина (это пять колонн без желобков с правой стороны портика). Вклад обоих пап отмечен мемориальными досками.

Две базилики

Центральную часть Форума занимает почти квадратный и на первый взгляд почти голый участок земли с несколькими колоннами и пустыми постаментами посредине.

А по сторонам, с севера и с юга, когда-то находились две величественные базилики.

Слово «базилика» в наши дни употребляется в двух значениях. Во-первых, это большие католические соборы с особым статусом (например, собор Святого Петра в Риме). Искусствоведы же называют базиликой любой христианский храм, план которого представляет собой латинский крест (согласно этому определению, собор Святого Петра — укороченная базилика, а собор Святого Марка в Венеции — не базилика вовсе). Однако в дохристианские времена базиликами назывались сугубо светские здания. Само это слово по-гречески означает «царские палаты» или «царский портик». Базилики выполняли функции здания суда, бизнес-центра и торговых рядов: в их роскошных залах шли гражданские и уголовные процессы, а в тенистых аркадах располагались разнообразные лавки, торгующие любым товаром.

Тот прямоугольник, который находится с северной стороны Форума, а боковым торцом выходит на Аргилет, занимала Эмилиева базилика. Сейчас в это трудно поверить, но когда-то Плиний Старший называл это здание одним из трех главных чудес Рима (наряду с Форумом Августа и Храмом Мира). В полусказочные времена ранней Республики на этом месте находились лавки — сначала мясные, потом меняльные. Во втором веке до н. э. цензор Марк Фульвий Нобилиор построил здесь первую базилику. Как часто бывает с римскими постройками, не совсем ясно, была ли Эмилиева базилика тем же зданием, что Фульвиева, и если да, то до какой степени. В одном из источников ее даже называют «Эмилиева и Фульвиева базилика». Повод для этого упоминания был весьма значительный: во II веке до н. э. здесь установили первые в городе водяные часы.

Эмилиевой новую (или обновленную) постройку стали называть в честь нескольких представителей рода, который особенно активно реставрировал и украшал здание. Одного из них звали Эмилий Павел, поэтому у базилики появилось еще и третье имя — Павлова.

Когда этот самый Павел стал на деньги Юлия Цезаря реставрировать базилику, соперник Цезаря Помпей очень обеспокоился, что в руках цезарианцев концентрируется все больше денег и власти. Кончилось это беспокойство довольно плачевно — об этом нам еще не раз придется вспомнить. Греческий биограф Плутарх пишет об этом так: «Когда же Цезарь обильным потоком направил галльские богатства ко всем участвовавшим в управлении государством и дал консулу Павлу тысячу пятьсот талантов, на которые тот украсил Форум знаменитым сооружением — базиликой, воздвигнув ее на месте прежней базилики Фульвии, Помпей, напуганный этими кознями, уже открыто и сам и через своих друзей стал ратовать за то, чтобы Цезарю был назначен преемник по управлению провинциями. Одновременно он потребовал у Цезаря обратно легионы, которые предоставил ему для войн в Галлии».[10]

Август, гордившийся тем, что принял Рим кирпичным, а оставил мраморным, тоже не обошел постройку своим вниманием, и это внимание носило идеологический характер. Одной из самых сложных проблем Августа в его поздние годы была ситуация с передачей власти; вопрос о том, кто станет преемником, мучил его постоянно. Ситуация осложнялась тем, что у самого Августа и у его жены Ливии были разные представления о том, кто должен занять место первого человека в государстве: Август склонялся к своему биологическому потомству, Ливия — к своему. Позиция Ливии была сильнее: у нее от первого брака был сын Тиберий Клавдий, в чьем уме, нравственных устоях и военных доблестях никто не сомневался. У Августа же от предыдущего брака была только распутная дочь Юлия, и на ее-то старших детей, Гая и Луция Цезарей, делал ставку Август. Чтобы приучить народ к этой мысли, он усыновил внуков и заставил сенат объявить их будущими консулами, когда те были еще подростками, — с тем чтобы они приняли на себя консульство по достижении двадцатилетия. Август лично отслужил по консульскому сроку с каждым из внуков и пристроил к Эмилиевой базилике портик, названный в их честь. При раскопках на этом участке Форума была найдена большая плита с посвятительной надписью Луцию — сейчас она установлена возле базилики. Портик еще стоял в начале XVI века, когда его зарисовал архитектор Джулиано да Сангалло.

Портик Гая и Луция. Рисунок Джулиано да Сангалло.

Юношей ждала незавидная участь: один умер в восемнадцать лет, другой в двадцать три, и официальным преемником стал все-таки Тиберий. В сдержанном и официозном перечислении достижений своего правления Август едва ли не единственный раз проявляет человеческую эмоцию: «Сыновей моих, которых молодыми у меня вырвала судьба…» Молва, конечно, обвиняла во всем Ливию, но доказательств не было, тем более что юноши умерли вдалеке от Рима — Гай в Ликии, Луций в Галлии.

В начале V века н. э. базилика горела; на обломках мраморного пола до сих пор можно увидеть зеленоватые следы от расплавившихся в пламени пожара бронзовых монет (возможно, в базилике все еще работали меняльные лавки). Пожар мог быть вызван погромом, который в 410 году устроили в Риме готы под командованием Алариха. Вечный город впервые за 800 с лишним лет пал под ударом врага; старики качали головами и говорили, что не стоило отказываться от отеческих богов и так усердно перенимать новомодную христианскую ересь. (В ответ на эти сомнения епископ североафриканского города Гиппона Августин написал свое главное произведение — «О граде Божием».) В 847 году, при папе Льве IV, базилика пострадала от сильного землетрясения. Но остатки стен и портика растащили на строительные материалы уже после того, как Сангалло успел их зарисовать.

То, на что пошли обломки, можно увидеть и сегодня. От площади Святого Петра к Замку Святого Ангела ведет прямая Виа Кончилиационе («Улица примирения»), на которой стоят многочисленные посольства при Святом престоле. Дом под номером 30 — это дворец Торлония — Жиро. Когда-то, до отпадения Англии от католицизма, здесь было английское посольство, потом здание принадлежало французским банкирам, потом — семейству Торлония, чьи представители до сих пор занимают высшие посты в ватиканской администрации. Здесь находился музей римских древностей, но с 1960-х годов дворец превращен в многоквартирный дом, а сокровища музея недоступны не только для публики, но и для специалистов. Говорят, правда, что Торлония договорились о продаже коллекции городу. Так вот, облицовка этого дворца — все, что осталось от знаменитой базилики, когда-то слывшей одним из чудес света.

Напротив нее стояла еще одна базилика. Она когда-то называлась Семпрониевой, потом на этом месте начал строить новое здание Юлий Цезарь, но достроить не успел. Почти все незавершенные градостроительные проекты Цезаря довел до конца Август — так было и с этой базиликой, которую он назвал Юлиевой в честь приемного отца. После гибели Гая и Луция базилику переименовали в их честь, но новое название не прижилось.

По структуре базилики были похожи друг на друга — обе двухъярусные, с разными типами колонн на первом и втором этаже, с торговыми рядами по краям и деловыми помещениями внутри. В Юлиевой базилике заседала коллегия центумвиров, основанная якобы еще в царские времена. Хотя слово буквально означает «сто мужей», в эпоху принципата их было сто восемьдесят; они разбирали главным образом имущественные дела, в том числе вопросы наследования. Адвокат и мемуарист Плиний Младший в одном из писем красочно рассказал об одном из дел, которое ему пришлось вести перед коллегией:

«Знатная женщина, жена претория, лишена наследства восьмидесятилетним отцом через одиннадцать дней после того, как, обезумев от любви, он ввел к себе в дом мачеху. Аттия требовала отцовское имущество в заседании четырех комиссий. Заседало сто восемьдесят судей (их столько в четырех комиссиях). С обеих сторон много адвокатов; для них множество скамей; густая толпа многими кругами охватывала широкое пространство для судей. Толпились около судей; на многих галереях базилики здесь женщины, там мужчины жадно старались услышать (это было трудно) и увидеть (это было легко). Напряженно ждут отца, напряженно дочери, напряженно и мачехи. Дело решили по-разному: в двух комиссиях мы выиграли, в двух проиграли. Случайно произошло то, что случаем не покажется: проиграла мачеха, получившая из наследства одну шестую».[11]

Обе базилики были покрыты деревянными крышами; поэты даже иногда называли Юлиеву базилику «Юлиевой крышей». Полубезумный император Калигула использовал ее довольно своеобразно: «деньги в немалом количестве он бросал в народ с крыши Юлиевой базилики несколько дней подряд».[12]

Пол Эмилиевой базилики славится следами от расплавившихся монет, а пол Юлиевой — многочисленными (по некоторым подсчетам, их больше восьмидесяти) расчерченными прямо на мраморе досками для игр, которые сейчас мы бы назвали «настольными» — а в древнем Риме, очевидно, они были по преимуществу напольными.

Ростры

В Петербурге, перед зданием Биржи на стрелке Васильевского острова стоят две красные колонны. Их строили не только с декоративной, но и с практической целью: наверху по ночам жгли смолу, и колонны служили маяками для невской навигации. В xx веке эта функция колонн отмерла за ненадобностью, но в праздничные дни их по-прежнему зажигают — только теперь там горит газ, проведенный наверх в 1950-е годы. Колонны называются ростральными, потому что их стволы украшены носами кораблей (по-латыни rostrum, множественное число rostra). Другая знаменитая ростральная колонна стоит на площади Коламбус-серкл в Нью-Йорке; ее воздвигли к 400-летию открытия Америки, и изображенные на ней корабли — это колумбовские каравеллы «Пинта», «Нинья» и «Санта-Мария».

Традиция украшать архитектурные памятники носами вражеских кораблей в честь морских побед восходит к римским временам. Первая ростральная колонна была воздвигнута на Форуме в честь морской победы возле города Анция (ныне Анцио, в полусотне километров к югу от Рима на берегу Тирренского моря). Римляне, не зная, что делать с захваченными в бою бронзовыми украшениями вражеских кораблей, установили их посреди Форума.

Другая, более знаменитая колонна, была посвящена победе над карфагенянами в 260 году до н. э. в битве при Милах (ныне Милаццо — небольшое поселение на северном побережье Сицилии). Это была первая крупная морская победа Рима, к тому же над соперником, чье превосходство на море считалось неоспоримым. У римлян до такой степени не было опыта военно-морских действий, что и свой-то флот они смогли построить только по образцу карфагенского корабля, потерпевшего крушение в Мессинском проливе. Впрочем, карфагеняне не могли пожаловаться, что их не предупреждали: некий Цезон незадолго до первой Пунической войны говорил карфагенскому послу, что римлянам не привыкать побеждать врага на его территории и его же излюбленными средствами; перечислив несколько убедительных исторических примеров, Цезон заключил: «Не принуждайте римлян к морским столкновениям; ведь если нам понадобятся морские силы, мы за короткое время снарядим больше кораблей, чем у вас, и они будут лучше ваших, и мы станем лучше сражаться на море, чем народы, которые давно занимаются мореплаванием».

Римляне победили благодаря новаторской технике морского боя, которая в более поздние времена получила название «абордаж», и бесстрашию командира Гая Дуилия, человека незнатного происхождения, позже ставшего консулом. В те времена это была неслыханная честь для «нового человека» (homo novus — так официально назывались в римской политике выскочки, чьи предки не занимали высоких постов). Ростральная колонна на Форуме тоже была названа в его честь.

Когда морских побед стало еще больше, римляне украсили корабельными носами целую платформу возле Комиция и здания Сената, и эту платформу стали метонимически называть просто Ростры («носы»). Это было, по свидетельству древних историков, самое почетное и самое заметное место на Форуме. Не было высшей награды для государственного мужа, чем статуя в его честь, воздвигнутая на Рострах. Конечно, со временем статуй становилось так много, что старые приходилось убирать, освобождая место для новых. То же самое происходило с самими Рострами. Старые, республиканские, были демонтированы при Юлии Цезаре. Задняя их сторона была выпуклой формы из-за контура ступеней Комиция — и, хотя Юлиевы Ростры были передвинуты ближе к центру Форума и необходимости в таком архитектурном решении больше не было, новая конструкция бережно повторяла форму старой. Август добавил к ним еще одну платформу чуть восточнее, а в поздние годы империи к ним для равновесия достроили Ростры с другой стороны Форума, перед храмом Божественного Юлия. В XIX веке эти императорские Ростры по ошибке сочли средневековыми (и, стало быть, не представляющими исторического интереса) и снесли.

Ростры. Реконструкция.

Цезаревы Ростры почти полностью реконструированы в 1904 году, хотя при реконструкции использовали некоторые античные блоки, в том числе те, что были украшены дырками для корабельных носов. К Августовым Рострам лепится небольшая кирпичная пристройка с плохо сохранившейся посвятительной надписью, из которой создается впечатление, что она посвящена какому-то достижению городского префекта Юния Валентина в последние годы существования западной Римской империи. Поскольку в ту эпоху сражаться приходилось в основном с германским племенем вандалов, пристройка известна под названием «Вандальские Ростры» (Rostra Vandalica).

Похороны

Ростры служили излюбленным местом для публичных выступлений и похорон, которые в Риме тоже были разновидностью публичных выступлений. Самое подробное описание этого обычая оставил историк Полибий. Полибий был греческий аристократ, взятый в Рим в качестве заложника в числе тысячи ахейских молодых людей во II веке до н. э., когда Рим жестко укреплял свое влияние в Греции. «Заложник» в данном случае не означает человека с кляпом во рту, которому угрожает скорая гибель; скорее, это была своеобразная форма культурного обмена. Полибий провел в Риме в этом качестве семнадцать лет, был вхож в лучшие дома, стал воспитателем полководца и политика Эмилия Павла и составил для себя весьма лестное, хотя слегка идеализированное представление о римском государстве, его нравах, обычаях и культуре (идеи Полибия о разделении властей оказали большое влияние на отцов-основателей США). Полибий неотступно размышлял над вопросом, который казался неразрешимой загадкой и ему, и большинству его греческих современников, — как получилось, что провинциальный варварский город Западного Средиземноморья за каких-то два поколения превратился во властелина всего известного круга земель. У грека, писавшего для грекоязычной аудитории, этнографический элемент в рассказе о Риме был неизбежно сильнее, чем у позднейших римских писателей; поэтому «История» Полибия — неоценимый источник бытовой информации. Смерть знатного римлянина, рассказывает Полибий, становится важным событием для всего города. Покойника несут на Форум и ставят (именно ставят, а не кладут) на Рострах; специально обученные ремесленники предварительно снимают с него посмертную маску, в которой стараются добиться максимального портретного сходства, вплоть до цвета лица (впоследствии эта маска хранится на почетном месте в семье покойного). Похороны призваны прославить как добродетели новопреставленного, так и доблесть его рода. Сын покойного или другой родственник произносит речь, в которой восхваляет умершего и рассказывает о его благородных предках, начиная с самых давних. Этот рассказ носит театрализованный характер, потому что другие родственники покойника в этот момент сидят на Рострах, изображая этих самых давних предков — в их посмертных масках и одеждах, соответствующих статусу (например, в тоге с пурпурной каймой, если предок был консулом). Именно с Ростр Марк Антоний произносил свою знаменитую погребальную речь над телом Цезаря — ту, которая потомству известна главным образом по шекспировской трагедии. В античной традиции записи этой речи не сохранилось, но историк Аппиан Александрийский оставил довольно подробный ее пересказ. По его свидетельству, Антоний устроил из похорон Цезаря тщательно срежиссированное и до малейших деталей продуманное шоу; в конце, когда толпа уже во весь голос рыдала, над Рострами на специальном вращающемся механизме поднялась восковая фигура Цезаря, в окровавленной тоге, с изображенными на ней двадцатью тремя ранами, которые нанесли диктатору заговорщики. Обезумевшая толпа помчалась мстить за Цезаря, и Антоний мог вполне искренне сказать, что обещанная им амнистия оказалась неприемлемой для народа. Когда Антоний вступил в вооруженную борьбу за наследие Цезаря, старый Цицерон бросился спасать гибнущую республику; в Сенате и на Форуме он произнес четырнадцать язвительнейших речей против Антония, которые сам назвал «филиппиками» в память о тех речах, которые афинский оратор Демосфен произносил против Филиппа Македонского. Юный Октавиан, будущий Август, описывается в этих речах как защитник Сената и спаситель государства. Но когда Октавиан победил в вооруженной борьбе, он объединил силы с побежденным Антонием, и они вместе двинули войска на Рим. Сенату ничего не оставалось, как признать за полководцами верховную власть. Цицерон был объявлен вне закона; он пытался бежать, но его настигли и убили. Антонию принесли отрубленную голову и руки оратора; его тогдашняя жена Фульвия проколола язык Цицерона собственной шпилькой. Страшные трофеи пригвоздили на Рострах, там, где на протяжении нескольких десятилетий ковалась слава Цицерона. «И больше народу приходило посмотреть на мертвого, чем когда-то — послушать живого», — говорит Аппиан.

В начале IV века н. э. на Рострах поставили пять колонн в честь двадцатилетия правления императора Диоклетиана (который по этому торжественному поводу впервые прибыл в Рим) и десятилетия учрежденной им системы правления, известной как тетрархия («четверовластие»). На самой высокой колонне была установлена статуя Юпитера, на остальных — статуи четырех цезарей-правителей. В 1547 году был найден пьедестал одной из этих колонн (так называемый «Пьедестал десятилетия»); сейчас он установлен неподалеку от Ростр. На нем изображены процессии и жертвоприношения в честь десятилетия тетрархии, а на щите, который держат крылатые богини, написано «Счастливого десятилетия цезарей» (Caesarum decennalia feliciter).

Вдоль южного края Форума на равном расстоянии друг от друга стоят десять огромных кирпичных пьедесталов (когда-то они, конечно, были облицованы травертином и мрамором) — это пьедесталы торжественных колонн, воздвигнутых в честь разных побед позднеимператорской эпохи. Две колонны восстановлены, но перепутаны местами, а та, на которой ясно видны дыры, вообще, скорее всего, стояла совершенно в другом месте Форума и была ростральной (дыры — это те места, где крепились декоративные носы кораблей).

По бокам от Ростр стояли два памятника, отмечающие центр Рима и центр мира. Один из них — Пуп города Рима (Umbilicus urbis Romae), от которого сохранилось круглое бетонное основание между Рострами и аркой Септимия Севера. Другой — Золотой мильный камень (Milliarium aureum), колонна из позолоченной бронзы, установленная при Августе. На этом знаке были отмечены главные города империи и расстояния до них, и у него, по свидетельству Плутарха, заканчивались все дороги Италии.

Колонна Фоки

Последним античным памятником Форума традиционно считается Колонна Фоки — хотя год ее возведения, 608-й, можно уже отнести к раннему средневековью. Эта одиноко стоящая коринфская колонна всегда была заметным ориентиром на Форуме, даже когда он служил пастбищем для коров и коз. Из посвящения на ее пьедестале известно, что экзарх Равенны Смарагд (то есть что-то вроде византийского наместника в Италии) воздвиг памятник «милосерднейшему и набожнейшему вечному императору Фоке, коронованному Богом триумфатору во веки веков». В те времена найти в Риме хороших каменотесов и архитекторов было непросто, и колонну позаимствовали у какого-то здания II века.

Фока был солдат самого низкого происхождения, обеспечивший себе византийский трон простейшим способом: он убил императора Маврикия и пятерых его сыновей, после чего войско посадило его самого на трон. Спустя несколько лет жестокому правлению Фоки пришел конец: экзарх Египта Ираклий пошел на него войной и после нескольких ожесточенных битв вошел в Константинополь уже без боя — даже личная императорская гвардия под началом Фокиного зятя сдалась на милость победителю. Фоку привели к Ираклию. «Так-то ты правил, мерзавец?» — спросил победитель. Фока огрызнулся: «Ты, что ли, будешь править лучше?» Взбешенный Ираклий собственноручно отрубил Фоке голову.

Колонна Фоки.

Несмотря на жестокий нрав и бесславный конец, Фока успел облагодетельствовать Рим по крайней мере двумя памятниками — не только своей колонной, но и Пантеоном. Именно по его указу Пантеон был передан папе Бонифацию IV и превращен в христианскую церковь — благодаря чему и дошел до наших дней почти в полной неприкосновенности.

Хотя надпись, проливающая свет на историю колонны, была раскопана наполеоновскими археологами в 1813 году, несколькими годами позже Байрон все еще называл ее «безвестный столп с зарытым пьедесталом» (так романтичнее). Дальнейшие раскопки частично финансировала эксцентричная английская аристократка Елизавета, герцогиня Девонширская. Под ее патронажем ниже кирпичного постамента была обнаружена ступенчатая пирамида средневековой постройки. Ее демонтировали как не имеющую исторической ценности в 1903 году.

Храм Кастора и Озеро Ютурны

С востока от Юлиевой базилики проходит тропинка, которая в древности называлась «Этрусским переулком» (Vicus Tuscus). Драматург Плавт в весьма бойком описании жизни Форума предупреждает, что там толпятся те, кто торгует собственным телом. По другую сторону переулка стоял храм Кастора. Три сохранившиеся колонны — для разнообразия не реконструкция; их можно увидеть на картинах многих ведутистов (художников, специализирующихся на городских видах) XVIII века. Про храм известно, что в IV веке н. э. он еще стоял в неизменном виде, но потом о нем долго-долго нет никаких сведений, а в xv веке улицу, на которой он стоит, называют «Улицей трех колонн» (Via Trium Columnarum) — то есть он уже выглядел так, как выглядит сейчас.

Эти три колонны издавна вызывали справедливое восхищение. В 1760-х годах будущий архитектор Джордж Данс писал о них из Рима в Лондон своему отцу, тоже архитектору, что «снял слепки с лучшего образца коринфских колонн, может быть, на всем белом свете».

Сказав «не реконструкция», мы имели в виду, что это не реконструкция нового времени. Храм Кастора в Риме существовал в глубокой древности, но то, что мы видим, — постройка августовских времен. Кастор и Поллукс (по-гречески второго брата звали Полидевк), или Диоскуры («божественные юноши», а по-латыни просто Gemini, «близнецы»), были детьми Леды, той самой, которую Зевс соблазнил в образе лебедя. Миф этот невероятно древний. Божественные или полубожественные братья, ловко обращающиеся с лошадьми, — это общеиндоевропейский мотив, с параллелями в индийской ведической традиции. Греческие мифы о Диоскурах тоже содержат множество разных версий и противоречий — еще одно свидетельство их древности. Культ процветал в «Великой Греции» — греческих городах южной Италии. В римской же истории Кастора и Поллукса связывали с битвой, которую римское государство, только-только свергнувшее царскую власть, вело с соседями.

Полидевку-Поллуксу досталась незавидная судьба, схожая с участью вице-президента из американского анекдота («один брат ушел в море, другой стал вице-президентом Соединенных Штатов, и с тех пор ни про одного из них никто не слышал»). В некоторых источниках здание называют «храмом Кастора и Поллукса», но чаще про второго брата просто забывают. Над этой несправедливостью подшучивали уже в древности: в консульство Юлия Цезаря и Марка Бибула, которое тогдашние острословы называли «консульством Юлия и Цезаря», Бибул «открыто признавался, что его постигла участь Поллукса: как храм божественных близнецов на Форуме называли просто храмом Кастора, так и его совместную с Цезарем щедрость приписывали одному Цезарю».[13]

Битва это была полулегендарная, и, описывая ее, Тит Ливий попутно ворчит, что-де у разных авторов путается порядок должностных лиц и лет: «дела эти давние и писатели древние».[14] После изгнания царей род Тарквиниев стал возбуждать окрестные латинские племена на борьбу против Рима; когда оттягивать сражение дальше стало невозможно, римляне обратились к только что введенному обычаю избирать диктатора в критические для государства моменты. В современном языке «диктатор» означает самовластного правителя, который приобрел власть неправедным путем, отдавать ее не собирается, а с подданными жесток. У римского диктатора нет ни одной из этих характеристик; это, в сущности, кризисный управляющий. Необходимость в таком управляющем была вызвана тем, что правление двух консулов, при всех его достоинствах, не обеспечивало единоначалия, которое в определенных ситуациях все-таки требовалось. Поэтому римляне решили в случае необходимости назначать человека, который брал бы на себя ответственность за конкретный сложный участок государственной деятельности (обычно — военного характера, но не только, особенно в более позднюю эпоху). Назначение диктатора было аналогом современных законов о чрезвычайном положении; диктатор был обязан сложить свои полномочия, как только порученная ему задача была выполнена (или, если ему не удавалось ее выполнить быстро — не позднее, чем через шесть месяцев); он имел право находиться под охраной двадцати четырех телохранителей-ликторов — это столько, сколько у обоих консулов вместе; консульская власть на время диктатуры не отменялась, но подчинялась диктатору в той области, ради которой он был назначен.

Ученик английского архитектора Джона Соуна с измерительным инструментом изучает развалины храма Кастора и Поллукса. Рисунок Генри Парка, около 1810 г.

Страх римлян перед абсолютизмом царского образца был так силен, что по закону назначенный диктатор был обязан немедленно выбрать себе помощника, так называемого «начальника конницы» (magister equitum), который, хотя и был диктатору подчинен, все-таки несколько ограничивал его единовластие.

Для сражения с латинянами диктатором был назначен Авл Постумий, начальником конницы — Тит Эбуций. Войска сошлись возле Регильского озера в Этрурии. Где это место — точно указать сложно. Регильское озеро было мелкое, расположенное в кратере потухшего вулкана, и к XVIII веку оно полностью высохло. Вероятно, битва состоялась где-то между нынешними городками Фраскати и Тусколо. Когда римляне дрогнули перед натиском врага и обратились в бегство, Авл Постумий превратил свою отборную когорту в заградотряд с правом уничтожать дезертиров. Римляне от безысходности пошли на врага, смяли неприятельский строй и захватили лагерь; диктатор и начальник конницы вернулись в город триумфаторами.

В самый отчаянный момент битвы римляне вдруг увидели, что в их строю бьются двое прекрасных юношей на огромных белых конях. А когда победа была одержана, в Риме о ней узнали от тех же юношей, которые чудесным образом оказались на Форуме и поили своих разгоряченных коней у источника Ютурны. Цицерон рассказывает, что и гораздо позже, в 168 году до н. э., когда римский полководец Эмилий Павел разбил македонского царя Персея (и в числе прочих мер устрашения взял в Рим тысячу заложников, включая Полибия), Диоскуры явились сенатору Ватинию и сообщили ему о победе. Сенат сначала было посадил Ватиния в тюрьму за распространение недостоверных слухов, но, когда спустя много дней от Павла из Македонии пришла депеша, подтверждающая дату сражения, Ватиний был с испугом и почетом отпущен.

Храм был заново посвящен Луцием Метеллом Далматиком на исходе II века до н. э. в честь победы над далматами. Племена далматов, жившие на побережье Адриатического моря, незадолго до того подчинились Риму и воевать совсем не собирались; они дружелюбно приняли Метелла и устроили его на зимовку в городе Салонах (ныне Солин, пригород Сплита). Вернувшись в Рим, Метелл все-таки справил триумф. Подиум храма на Форуме, вероятно, сохранился от той постройки. А нынешние три колонны были возведены в конце правления Августа его приемным сыном и будущим императором Тиберием.

В республиканские времена в храме Кастора часто собирался Сенат, а платформа перед колоннами служила одним из излюбленных мест для выступлений политиков, своего рода вторыми Рострами. В императорскую эпоху, конечно, все это отошло в прошлое. В здании, построенном Тиберием, было двадцать пять маленьких помещений, связанных с функционированием храма Кастора в качестве римской палаты мер и весов и отделения государственной казны; но в одном, судя по найденным там предметам, работал зубной врач.

В середине июля в Риме справляли праздник в честь Кастора — несколько тысяч молодых людей в парадной военной форме участвовали в процессии, во главе которой ехали двое юношей на белых конях, изображая Диоскуров. Август «приватизировал» этот культ и постарался связать почитание близнецов с императорским домом: сначала со своими внуками Гаем и Луцием, а после их безвременной смерти — с Тиберием и его братом Друзом (который тоже оказался не слишком удачливым Диоскуром и умер, упав с лошади).

За храмом Кастора находятся развалины нескольких построек времен Домициана и Калигулы и маленький домик, когда-то служивший главной христианской церковью Рима. Это — церковь Санта-Мария-Антиква с уникальными раннесредневековыми фресками (сейчас они в таком плохом состоянии, что требуют постоянного внимания реставраторов, и поэтому туристов в помещение не пускают). Церковь была заброшена (возможно, после землетрясения) в середине ix века, а главная ее святыня, фреска V века, изображающая Марию с младенцем, так называемая «Богоматерь нежности», была аккуратно вырезана из стены и перенесена в соседнюю церковь Санта-Мария-Нова (сейчас она называется Санта-Франческа-Романа). Про старинную постройку все забыли, над ней даже возвели часовню, которую пришлось демонтировать в 1901 году в ходе раскопок. Незасыпанной осталась стоящая рядом часовня Сорока Мучеников, названная так в честь сорока римских солдат-христиан, которые отказались отречься от своей веры в эпоху гонений времен императора Диоклетиана и были по приказу военачальника заморожены заживо на льду горного озера возле армянского города Севастии (ныне — территория Турции). В апсиде часовни находится средневековая фреска, изображающая гибель севастийских мучеников, но сама постройка — древнеримских времен.

Храм Кастора и Поллукса.

К часовне прилегают святилище и так называемое «озеро» Ютурны; возле этого источника Кастор и Поллукс и поили своих лошадей после битвы при Регильском озере. Во II веке до н. э. полководец Эмилий Павел поставил там конные статуи Диоскуров в честь своей победы над царем Персеем. Вода источника считалась целебной. В императорские времена ее использовали для священных обрядов весталки, а в самом здании находилась штабквартира организации, отвечающей за водоснабжение города, так называемая statio aquarum.

Расположенное тут же святилище — реконструкция 1950-х годов, с использованием некоторых античных обломков; так, например, на фронтоне установлен блок с надписью IVtvrnai s. В сказке про Винни-Пуха у Пятачка над дверью висела табличка «Посторонним В.», которую можно было трактовать по-разному; вот и эта надпись может означать, например, «Святилище Ютурны» или «Ютурне от Сената и римского народа». Ютурна — малопонятный персонаж старинных римских легенд, нимфа источников, богиня водоснабжения, жена бога Януса. Поэт Вергилий в «Энеиде» дал это имя сестре Турна, главного соперника Энея в битвах за Лаций.

Храм Божественного Юлия

Убийство Юлия Цезаря вызвало у римского народа противоречивые чувства. Некоторые прославляли заговорщиков как тираноборцев, но большинство искренне скорбело о диктаторе. Когда же было оглашено хранившееся у девственных весталок завещание Цезаря, в котором он отдавал в общественное пользование свои сады над Тибром и оставлял по триста сестерциев каждому гражданину, скорбь и ненависть запылали с новой силой. Под горячую руку попал друг Цезаря Гельвий Цинна, которого перепутали с одним из убийц, Корнелием Цинной, и разорвали на части. («Я Цинна— поэт, я Цинна-поэт!» — «Разорвать его за дурные стихи, разорвать его за дурные стихи!») Похороны Цезаря прошли в два приема: сначала погребальный костер был сооружен на Марсовом поле, затем его перенесли на Форум и подожгли возле храма Кастора. Люди кидали в костер одежду, скамьи, все, что попадалось под руку, включая детские медальоны, которые было принято носить на шее до совершеннолетия, а потом посвящать богам. Перед пепелищем установили колонну из нумидийского мрамора, желтого, как золото, с надписью «Отцу отечества», но простояла она недолго — противники Цезаря ее убрали.

В июле на небе появилась необычайно яркая звезда или комета, которую сочли душой Цезаря, возносящейся к бессмертным богам. (Какая именно это была комета — неясно до сих пор; в 1990-е годы два американских исследователя перевернули груды материала от китайских хроник до химического состава гренландских ледников и разработали связную гипотезу, но многие историки по-прежнему считают, что никакой кометы не было, была только позднейшая пропагандистская выдумка.) Под нажимом юного Гая Октавия, которому по завещанию досталась львиная доля огромного состояния Цезаря и, главное, его политическое благословение, Сенат принял закон об обожествлении Цезаря, и на месте погребального костра был выстроен храм — первый в римской истории, посвященный не богу из легенд и преданий, а человеку, еще недавно ходившему среди живых.

В честь посвящения храма были устроены гладиаторские игры, в которых даже участвовал один сенатор, а римской публике впервые показали бегемота и носорога. Алтарь храма получил статус убежища — это означало, что беглый раб или преступник, добравшийся до алтаря и требующий защиты, мог рассчитывать на милосердие или по крайней мере на отсрочку приговора. В Риме правом убежища обладали только храмы тех богов, которые были известны еще при Ромуле, поэтому некоторые блюстители традиций были возмущены. Выход из положения нашли с римской бюрократической элегантностью: право убежища у Цезарева алтаря отнимать не стали, но храм окружили таким забором, что пройти в него просто так стало невозможно.

Храм Божественного Юлия. Реконструкция.

Храм был очень высоким, выше соседнего храма Кастора. Об этом говорит Овидий в послании из ссылки: «…божественный Юлий / Видит, взглянув с высоты на прилегающий храм».[15] Внутри стояла огромная статуя Цезаря, украшенная звездой-кометой на лбу; когда двери храма открывались, она была видна с Форума. Как и во многих других римских святилищах, в храме Божественного Юлия были выставлены произведения искусства: картины, изображающие братьев-Диоскуров, богиню Викторию и полотно с Венерой Анадиоменой работы самого великого Апеллеса. Конечно, ни одно из них до наших дней не дошло, а Венера от сырости пострадала еще в античности, и Нерон заменил эту картину на другую.

Судя по монетам, храм перестраивали при Адриане, но те невыразительные руины, что дошли до наших дней, относятся к изначальному зданию. Культ Юлия Цезаря в Риме не угас до сих пор, и на алтаре храма время от времени появляются букеты цветов.

Глава вторая

Sacra via, или Cвященный путь

БЛАГОДУШНЫЙ ИМПЕРАТОР, ЕГО ЖЕНА И СВЯТОЙ ЛАВРЕНТИЙ. — ПОЧЕМУ ДРОЖАТ МАРСОВЫ КОПЬЯ. — ТРИДЦАТЬ ДЕВСТВЕННИЦ. — ВЕСТАЛКИ В БОЛЬШОЙ ПОЛИ ТИКЕ. — ХЛЕБ, ВОДА И МОЛОКО. — КРУГЛЫЙ ХРАМ. — АЙ ГОВОРЯЩИЙ. — БРАТЬЯ— БЕССРЕБРЕНИКИ И ИХ ХИРУРГИЧЕСКОЕ ЧУДО. — БАЗИЛИКА СО МНОГИМИ ИМЕНАМИ. — ЗА ЧТО ИМПЕРАТОР АДРИАН НЕНАВИДЕЛ АРХИТЕКТОРА АПОЛЛОДОРА. — ТАЙНЫ ВАТИКАНСКИХ ПОДЗЕМЕЛИЙ. — КАК БЫЛ РАЗРУШЕН ИЕРУСАЛИМСКИЙ ХРАМ.

Только две римские улицы с древнейших времен назывались словом via — Sacra Via, «священный путь», и Nova Via, «новый путь». Обе проходили по долине Форума. Sacra Via брала начало от небольшого холма Велии, отрога Палатина, примерно с того места, на котором сейчас стоит арка императора Тита, и продолжалась примерно до середины Форума, до храма Весты. Ее особый статус был отмечен не только большим количеством важнейших храмов, но и тем, что именно здесь располагался завершающий отрезок триумфальной процессии: по Священному пути шли войска победносных полководцев перед тем, как подняться на Капитолий для благодарственного жертвоприношения.

Храм Антонина и Фаустины

Император Антонин, прозванный за свое благочестие Пием (Pius значит «благочестивый»), очень любил свою жену Фаустину.

Когда она умерла в 141 году н. э., спустя всего несколько лет после его восшествия на престол, Сенат предложил обожествить ее, воздвигнуть в ее честь храм, назначить жрецов и отлить статуи из золота и серебра. После правления высокомерного Адриана, который, по словам античного историка, умер «всеми ненавидимый», Сенат был рад тому, что с новым правителем отношения наладились, и старался ему угодить. Антонин приказал установить статуи Фаустины в цирках по всей Италии, продолжил финансировать благотворительный фонд для девочек-сирот, которым занималась его супруга, и выстроил посвященный ей храм на сверхпрестижном месте — прямо на Священной дороге, на юго-восточном краю Форума. На архитраве храма установили посвятительную надпись — dIVae favstinae ex s. c. (Божественной Фаустине по указу Сената), в целле (так называется внутреннее помещение античного храма) поместили гигантскую статую императрицы. Эта статуя, не слишком хорошо сохранившаяся за восемнадцать веков, сейчас украшает портик храма.

Спустя двадцать лет Антонин Пий мирно умер на семидесятом году жизни. Накануне он слишком увлекся альпийским сыром, и ночью ему стало плохо; на следующий день он отдал последние распоряжения приближенным и, сообщив начальнику охраны пароль очередной смены — aequanimitas, «душевное равновесие», — отошел в иной мир.

Смерть императора повергла его подданных в глубокое и, судя по всему, искреннее горе. Его правление было самым спокойным за всю историю империи; он не вел широкомасшабных завоевательных войн, не выяснял отношения ни с Сенатом, ни с собственными гвардейцами, ни с армией; в его правление не случилось ни природных катастроф вроде извержения Везувия столетием раньше, ни масштабных эпидемий вроде «чумы Антонинов» несколько лет спустя. При этом его правление по длительности уступало только рекордному долголетию Августа.

Сенат обожествил Антонина и допосвятил ему храм на Форуме. Украшения на фризе храма были сколоты, и вместо них появилась надпись dIVo antonino et («Божественному Антонину и») — благо правила латинского языка (как, впрочем, и русского) это позволяют. Огромная статуя Антонина была установлена рядом со статуей Фаустины. То, что фасад храма, восемь элегантных колонн зеленого карийского мрамора, сохранился до наших дней, — следствие христианизации здания. Церковь СанЛоренцо-ин-Миранда находилась здесь, возможно, с VII века; в XII веке ее упоминает знаменитый справочник-путеводитель по Риму, «Чудеса града Рима» (Mirabilia Urbis Romae).

Сан-Лоренцо-ин-Миранда. Рисунок XIX века.

Сан-Лоренцо-ин-Миранда приняла в общих чертах свой нынешний облик в 1602 году, когда архитектор Орацио Торриани переделал ее фасад и построил новые боковые капеллы. Было ли что-нибудь на столь престижном месте до строительства храма Фаустины, и если да, то что, — неизвестно. Раскопки начала xx века обнаружили за остатками колоннады, украшавшей Священную дорогу, старинную мраморную кладку, поверх которой во времена поздней империи были построены бани.

Церковь, выстроенная в целле античного храма, была названа в честь святого Лаврентия, потому что, по легенде, он был осужден именно там — в 258 году н. э., во время гонений на христиан при императоре Валериане. Святой Лаврентий — один из самых почитаемых католических святых, и особенно чтят его в Риме, городе, которому он покровительствует. На месте мученической смерти святого (он был заживо сожжен на решетке и во время казни шутил со своими мучителями — «поверни-ка меня на другой бок, тот уже поджарился») находится маленькая церквушка СанЛоренцо-ин-Панисперна; похоронен он в базилике Сан-Лоренцо-фуори-лемура, заложенной еще императором Константином; и, наконец, интересующиеся могут увидеть орудие казни — решетку — в церкви Сан-Лоренцо-ин-Лучина, существующей по крайней мере с IV века. Конечно, нынешнее здание — гораздо более позднее, в основном барочное; фасад, однако, довольно древний, начала XII века.

После этого археологи сразу натолкнулись на древнейшие захоронения, относящиеся как минимум ко времени основания Рима.

Монета с изображением императрицы Фаустины.

Регия

Напротив Сан-Лоренцо, по другую сторону Священной дороги, находятся развалины Регии. Уже по названию этого здания понятно, что речь идет о чем-то царском (слово «Регия» происходит от латинского rex, «царь»). По легенде, Регию основал и построил второй римский царь Нума Помпилий. Из античных источников можно сделать вывод, что Регия совмещала функции храма (fanum) и жилого дома, хотя такая практика для Рима была нехарактерна. В ней находилось святилище Марса, где хранились принадлежащие богу войны копья и щиты, и святилище хтонической (т. е. подземной) богини, которую римляне называли Ops ConsIVa. Ops — это «сила, богатство» (от того же индоевропейского корня происходят слова «официальный» и «офис»), consIVa происходит от глагола consero, «сеять». В августе в честь этого важного божества справлялся праздник и устраивались торжественные процессии. Святилище Опс в Регии было запретным для всех, кроме верховного жреца и весталок. А копья Марса использовались для гадания: если они сами собой начинали шуметь, это считалось дурным знамением, и жрецы должны были немедленно принести искупительные жертвы. Историки рассказывают, что в мартовские иды 44 года до н. э., в день убийства Юлия Цезаря, Марсовы копья зашумели и Цезарь, который тогда был верховным жрецом, совершил положенный жертвенный обряд — но это не отвратило беду.

Раскопки показали, что некая постройка на этом месте стояла с незапамятных времен — с VII — vi веков до н. э.; больше всего она походила на богатый дом в этрусском стиле. Этот дом несколько раз перестраивали, меняя планировку, но начиная с первых лет республики основные очертания помещений и стен в ходе последующих перестроек уже не менялись: получились три расположенные анфиладой комнаты, причем из средней можно было попасть в каждую из боковых (святилище Марса и святилище Опс), а также во двор.

В начале правления Октавиана (будущего Августа) генерал Гней Домиций Кальвин реставрировал Регию, богато украсив ее золотом из своей военной добычи, собранной в городах Испании. Но одного золота было недостаточно для столь важного здания, а достойных произведений искусства в Испании, тогда еще дикой, не водилось. Кальвин обратился к Октавиану и попросил у него взаймы несколько статуй; тот согласился. Когда император попросил отдать долг, Кальвин сказал ему: «Пришли людей и забери статуи»; он намекал, что у него не хватает работников на строительстве, но это можно было понять и так, что по своей воле он статуи не отдаст. Октавиан махнул рукой и постановил считать произведения искусства подношениями Регии. Эта дерзость сошла Кальвину с рук, скорее всего, потому, что он был одним из немногих римских аристократов, кто проявлял непоколебимую преданность Юлию Цезарю, а потом его наследнику Октавиану.

Весталки: культ и обряд

Когда поэт Гораций в оде Exegi monumentum, образце всех будущих «Памятников», хотел выразить свое «и славен буду я, доколь в подлунном мире», он сделал это в таких словах:

…dum Capitolium

scandet cum tacita virgine pontifex —

«пока на Капитолий всходит верховный жрец с безмолвной девой». Это означало: пока стоит Рим, а Рим, как известно, вечен. И действительно, ничто для римлян не олицетворяло вечность их города и миропорядка в большей степени, чем культ дев-весталок.

Культ этот был очень древний. Он предшествовал основанию города: мы помним, что Ромул и Рем считались сыновьями весталки Реи Сильвии и бога Марса. Коллегию весталок в Риме утвердил легендарный царь-законотворец Нума Помпилий, тот же, что основал Регию. Главной обязанностью весталок было сохранение священного огня Весты и охрана священных предметов — их точный перечень неизвестен, но среди них был Палладий, деревянная статуэтка Афины, спасенная когда-то Энеем из горящей Трои. Так в культе весталок изначально сошлись несколько важных для римлян географических компонентов: альбанский, троянский, латинский, общесредиземноморский (у Весты был греческий прототип — Гестия, богиня домашнего очага). Римлянам было важно считать себя первыми среди равных в семье народов, но они понимали, что этим первенством они обязаны не чистоте породы, а, наоборот, плавильному котлу, в котором их нация формировалась.

Первоначально весталок было четыре, потом это число увеличили до шести. Девочек записывали в весталки в возрасте от шести до десяти лет. Требования были довольно жесткие: у кандидаток не должно быть никаких физических недостатков; у них должны быть живы оба родителя; отец должен быть жителем Италии; ни один из родителей не может быть рабом или представителем низкого ремесла. Отбор осуществлялся более или менее как армейский призыв, по выбору верховного жреца, а из числа отобранных — по жребию, чтобы выбор людей был подтвержден волей богов. В исторические времена, впрочем, необходимости в столь строгом ритуале не было: влиятельные родители сами предлагали своих дочерей, и их просьбы обычно удовлетворялись. С другой стороны, популярность этой практики тоже не всегда была одинакова: стареющий Август упрекал сенаторов, что они не предлагают дочерей в весталки, и уверял, что будь у него внучка подходящего возраста, он не колебался бы ни секунды. Зато даже в древнейшие времена весталок выбирали не только из патрицианского, но и из плебейского сословия; только весталки могли с полным правом предстательствовать перед богами за весь римский народ.

Девочка становилась весталкой в ходе обряда, который позднейшие историки назвали captio, «захват». Он несколько напоминал архаичный свадебный ритуал, но останавливался на полпути, не передавая «невесту» из-под власти отца под власть мужа. К девочке, сидящей на коленях у отца, подходил верховный жрец, хватал ее за руку и уводил, «как будто ее взяли пленницей на войне», отмечает книжник II века н. э. Авл Геллий, оставивший самое подробное описание этого обряда. При этом жрец произносил следующую формулу: «Жрицей-весталкой, которая будет выполнять священные обряды, как по закону положено выполнять жрице-весталке ради римского народа и квиритов, как той, что по высшему закону их исполняла, я тебя, Амата, беру».

Поскольку формула эта была очень древняя, во времена Геллия некоторые ее детали уже вызывали вопросы; так, неясно, что означает «по высшему закону» (optima lege) и почему будущую весталку называют Амата. Самые простые гипотезы заключаются в прямом словарном значении этого слова («любимая») и в версии самого Геллия, согласно которой так звали первую весталку; современные ученые добавили к этому разные домыслы, вроде того, что это ведический термин, означающий «младшая», или латинизация греческого слова «адмета», что значит «непокоренная» или «девственная», — но эти теории не слишком убедительны.

Старшая весталка.

Помимо поддержания огня Весты и хранения священных предметов, весталки участвовали во многих религиозных обрядах. Первого марта, когда по старому римскому календарю начинался новый год, они украшали храм Весты свежими ветвями лавра и зажигали на алтаре новый огонь. В апреле в жертву богам приносили беременных коров; в апреле же, на празднике Парилий, сжигали пепел теленка, кровь лошади и бобовые стебли; в мае весталки бросали с моста в Тибр сделанные из тростника фигурки людей (смысл этого ритуала неясен; Овидий туманно говорит «изображения давних людей»). В июне проходили Весталии, главные торжества в честь их богини; в этот день пепел из священного очага торжественно выносили из храма и выбрасывали в воды Тибра. В октябре в жертву Марсу приносили коня, весталки сжигали его хвост в качестве очистительной жертвы, а голову вешали на стену Регии; в декабре жрицы Весты были одними из главных участниц таинств в честь Доброй Богини. Несколько раз в году весталки готовили ритуальную муку из особого реликтового злака, спельты (по-русски он называется «полба»; сейчас этот вид гексаплоидной — с шестью наборами хромосом — пшеницы снова приобрел популярность в Западной Европе как «экологически чистый»), а 13 сентября к муке добавляли два вида соли; получалась mola salsa, «соленая мука», из которой делали особый жертвенный хлеб. Смысл всех этих ритуалов сводится к двум основным вещам: очищению и благоденствию (благоденствие, в свою очередь, разделялось на безопасность римских закромов и, возможно, на плодородие — хотя об этом у современных исследователей нет единого мнения).

Безопасность весталок и всего, что было вверено их заботам, считалась первостепенно важной для римского народа. Об этом свидетельствует красноречивый исторический эпизод: в 386 году до н. э. галлы осадили Рим, вызвав паническое бегство населения; в числе эвакуирующихся были весталки со своими святынями. Плебей по имени Луций Альбин высадил из своей повозки жену и детей и взял вместо них весталок с их скарбом, которых и доставил в безопасности в этрусский город Кайре (нынешний Черветери). Эта история похожа на обычную патриотически-пропагандистскую легенду, вполне типичную для Рима (М. Л. Гаспаров замечал, что Павлику Морозову в Риме тоже поставили бы памятник).

Правила, относящиеся к весталкам, подчеркивали их исключительность. Во-первых, жрецы в Риме не были отдельным сословием, как в Древнем Египте или в дореволюционной России; жреческие должности были выборными, и нередко, особенно в бурные эпохи, политически значимыми. Весталки, чаще всего выполняющие свои обязанности пожизненно, выпадали из этой схемы. Во-вторых, весталки были единственными женщинами в римском обществе, неподвластными мужской воле (отца, мужа или иного опекуна). Формально верховный жрец выполнял по отношению к ним некоторые отцовские функции, но весталки единственные среди римлянок могли свободно распоряжаться своим (порой немалым) имуществом, составлять завещания, а также лично выступать в суде. При этом их показания имели такую силу, что одна из весталок раннеимператорской эпохи отказалась явиться в суд — мол, много чести — и вместо этого потребовала, чтобы претор пришел к ней и выслушал ее свидетельство. Претор послушно явился. Весталки имели право передвигаться по Риму в экипаже — что не было позволено почти никому; они владели собственными конюшнями; в императорские времена их сопровождал вооруженный телохранитель-ликтор, а осужденный преступник, который случайно встречал на улице весталку, мог рассчитывать на помилование.

Религиозные, юридические и финансовые особенности культа весталок обеспечивали их ни с чем не сравнимое, пограничное положение в римском обществе. Весталки были полностью инкорпорированы в общественную структуру Рима, оставаясь полноправными гражданами государства, но при этом были исключены из сети семейных отношений, которыми были связаны обычные римляне обоих полов. Благодаря этому весталки и могли олицетворять римский народ в его единстве, не принадлежа ни к какой касте и клану.

Степень оторванности весталок от их биологических семей не стоит преувеличивать. Правила недаром не рекомендовали брать девочку в весталки, если ее сестра уже выбрана в коллегию: никто не хотел усиления одной семьи через влиятельных жриц. Первый известный нам случай открытого вмешательства весталок в государственные дела произошел в 143 году до н. э., когда консул Клавдий Аппий Пульхр, в надежде на триумф, атаковал альпийское племя салассиев (неподалеку от нынешнего города Аосты), но Сенат, ссылаясь на понесенные им потери, в триумфе отказал. Тщеславный Пульхр решил справить триумф за собственный счет, невзирая на запрет, и когда народный трибун попытался остановить процессию и стащить консула с колесницы, весталка Клавдия бросилась к консулу и авторитетом своей святости защитила его самого и его несанкционированный триумф. Как нетрудно догадаться, весталка приходилась консулу родственницей (сестрой или дочерью — на этот счет у античных источников нет единого мнения).

В первом веке до н. э., самом бурном в римской истории — по крайней мере, с точки зрения внутриполитической борьбы, — весталки довольно активно действовали в этом жестоком и, казалось бы, насквозь мужском мире. В 63 году весталка Лициния уступила свое почетное место на гладиаторских играх кузену, Лицинию Мурене. Поскольку Мурена претендовал на консульство следующего года, этот жест трудно было истолковать иначе как поддержку конкретного кандидата (его семьей или бессмертными богами — в зависимости от точки зрения). В этом же году римские матроны собирались на празднества Доброй Богини в доме действующего консула, Цицерона. В ходе ритуала горящий на алтаре огонь был, как положено, потушен. Внезапно он вспыхнул вновь; присутствующие на церемонии весталки единодушно заключили, что это добрый знак, и велели хозяйке дома сообщить мужу, что принятое им решение следует немедленно исполнить, ибо богиня зажгла огонь ради его славы и процветания. Учитывая, что одна из весталок приходилась единоутробной сестрой жене Цицерона, мы вряд ли погрешим против истины, предположив, что произошедшее чудо было заранее подготовленным пиротехническим фокусом, наподобие ежегодного пасхального схождения Благодатного огня в Иерусалиме.

Наконец, в следующем, 62-м году весталки снова выступили на стороне Цицерона и его партии: коллегия жрецов и весталок должна была принять решение о виновности Клодия, молодого политикана, который в женской одежде пробрался в дом Юлия Цезаря во время проходящих там обрядов в честь Доброй Богини. Эти обряды были строжайшим образом запрещены для мужчин — до такой степени, что даже имя богини не дошло до нас («Добрая Богиня», Bona Dea, — это лишь позволенный мужчинам эвфемизм). Весталки признали Клодия виновным и препоручили специальному трибуналу вынести окончательный приговор; судьи были подкуплены и, несмотря на страстные ругательства Цицерона, оправдали Клодия.

В 73 году до н. э. весталка Лициния была обвинена в любовной связи со своим кузеном Марком Лицинием Крассом. Красс сумел спасти родственницу, убедив общественность, что он всего лишь собирался купить у нее кое-какую недвижимость. Дурная репутация Красса в данном случае сработала в его пользу. Он содержал частные пожарные команды, которые вместе с ним выезжали на многочисленные римские пожары; там Красс предлагал безутешному владельцу горящей собственности купить у него дом за бесценок. Если хозяин отказывался, Красс со своими молодцами ретировался; если соглашался, то пожарные спешно тушили новый дом своего изобретательного работодателя. О чем еще такой человек мог говорить с весталкой?

Мы подошли к самому известному и самому зловещему элементу культа Весты — девственности весталок и наказанию за ее потерю. Как мы помним, девочек избирали в весталки до достижения ими половой зрелости, а минимальный срок службы составлял тридцать лет. На протяжении служения весталка должна была оставаться ритуально чистой, в том числе сексуально; это обеспечивало ее статус девы, virgo, который позволял ей иметь дело со священным огнем Весты и прочими святынями. Любое нарушение ритуала было чревато нарушением хрупкого равновесия между миром людей и миром богов, известного как pax deorum. Поэтому за провинность весталкам грозили очистительные жертвы и наказания, а самое страшное прегрешение, утрата невинности, каралось смертью.

Римляне избегали приводить в исполнение смертные приговоры, особенно связанные с нечестием по отношению к богам; так, отцеубийц зашивали в мешок вместе с собакой, обезьяной и петухом и бросали в Тибр — технически смерть преступника оставалась прерогативой богов. В случае с весталками, виновными в incestum (это слово означало нарушение религиозных обетов или сексуальную нечистоту, частное значение «кровосмешение» появилось позже), казнь была еще более опосредованной. Осужденную весталку несли в похоронных дрогах через весь город к Коллинским воротам, к месту, называемому campus sceleratus («проклятое поле»; место это находилось примерно на пересечении нынешних улиц Венти Сеттембре и Гойто, где сейчас министерство финансов). Весталку провожали родственники и жрецы; на «проклятом поле» несчастная спускалась в заранее приготовленную подземную каморку, где для нее оставляли постель, светильник, масло, хлеб, воду и молоко. После этого дыру в земле замуровывали так, чтобы не оставалось следа. Любовника весталки, если он был известен, публично забивали до смерти ивовыми прутьями.

Весталка Тукция с решетом. Гравюра XIX века.

За всю тысячелетнюю историю существования культа случаев погребения весталок было не очень много, и почти все они приходились на времена общественных смут. Так, например, две весталки, Опимия и Флорония, были обвинены в incestum и осуждены за это в 216 году до н. э., вскоре после сокрушительного поражения римской армии при Каннах. Это был момент, когда безопасность и само существование римского государства оказались под угрозой и в Риме стоял страшный, непрерывный женский вопль: в каждом доме оплакивали павших. Осуждение весталок имело в этой ситуации двойное значение: оправдаться перед богами за нечестие (возможно, мнимое) и припугнуть римских женщин, которые могли своими воплями окончательно деморализовать мужей, братьев и сыновей.

Хотя решение по делу о виновности весталки мало зависело от обвиняемой — обычные для римского права понятия в данном случае не действовали, — некоторым удавалось оправдаться. Летописцы, конечно, особенно увлеченно пересказывали те истории, в которых усматривали божественное вмешательство; так, весталка Тукция доказала свою невинность тем, что донесла воду из Тибра до Форума в решете (поэтому на возрожденческих картинах решето — символ целомудрия; с ним изображали, в частности, английскую королеву Елизавету I). Весталка Эмилия положила свои одежды на очаг в храме, и потухшие угли вдруг снова запылали. Бывали случаи менее фантастические — например, весталку Постумию обвинили в incestum за бойкий нрав и манеру одеваться; ей удалось оправдаться, но верховный жрец тем не менее сделал ей строгое взыскание и приказал впредь стремиться во внешности и поведении к святости, а не фривольности.

Минимальный срок полномочий весталки, как мы уже сказали, составлял тридцать лет, которые делились на десять лет ученичества, десять лет служения и десять лет наставничества. В принципе, после этого весталка имела право покинуть коллегию и выйти замуж; в 36–40 лет это была женщина даже по римским понятиям не старая. Тем не менее у тех немногих, кто на это отваживался, частная жизнь по понятным причинам не складывалась удачно. Большинство весталок предпочитали оставаться жрицами пожизненно.

В императорский период политическая жизнь Рима постепенно преобразовалась из публичной в кулуарную. Соответственно изменился и статус весталок: они оказались тесно связаны с культом императора и нередко выступали как хранительницы особо важных государственных документов. Мимолетное свидетельство Светония в биографии императора Домициана позволяет предположить, что в I веке н. э. обет целомудрия не соблюдался строго и «добрые императоры» (Веспасиан и Тит) смотрели на это сквозь пальцы. Это тоже можно понять: образованные и независимые весталки, скорее всего, считали свое целомудрие пережитком архаичного прошлого и не относились к нему серьезно. Домициан не одобрил попустительство отца и брата, и при нем за incestum были осуждены четыре весталки.

С христианизацией Рима деятельность весталок становилась все более формальной, пока в конце IV века император Феодосий не запретил языческие культы. В 394 году коллегия весталок была распущена, а здания и имущество отошли в собственность императорского дома.

Храм Весты и Дом весталок

Вся деятельность весталок была сконцентрирована на небольшом пространстве возле Священной дороги. Там находился маленький, круглый храм Весты, своей формой отсылающий к древнейшим хижинам отцов-основателей Рима. Говорят, что и у храма, как у тех хижин, когда-то была соломенная крыша. В исторические времена он был украшен ионическими колоннами, между которыми стояли узорные решетки; в верхней части конической крыши находилось отверстие (как в Пантеоне), откуда выходил дым Вестиного очага; вероятно, над дыркой было какое-то металлическое сооружение, защищающее внутренность храма от непогоды. Сохранилось несколько монет, изображающих, по всей видимости, этот храм; многие показывают скульптуру на крыше, некоторые — курульное кресло внутри храма, что не очень достоверно (курульное кресло — это невысокое сиденье, на котором имели право сидеть только чиновники, облеченные силовыми полномочиями, — например, консул или диктатор). Во флорентийской галерее Уффици есть рельеф I века н. э., который тоже, скорее всего, изображает храм Весты. На этом рельефе хорошо видны решетки между колоннами и дерево, растущее за храмом.

Храм Весты. Реконструкция.

От храма Весты сохранился только круглый бетонный подиум, блоки туфа и куски колонн. До возрожденческой строительной лихорадки XVI века все это было облицовано мрамором. Некоторые фрагменты оказались позже встроены в разные церкви, включая собор Святого Петра; многое пережгли на известь. Руины этого древнейшего храма парадоксальным образом относятся к позднеимператорской эпохе конца II — начала III века н. э., когда императрица Юлия Домна спонсировала реконструкцию храма после очередного пожара. В какой-то момент между позднереспубликанским периодом (к которому относятся изображения на монетах и рельефы) и последней реконструкцией ионические колонны были заменены на коринфские. Впрочем, вполне возможно, что мозаичный пол и ямы для хранения пепла сохранились с более ранних времен.

Некоторые случайно уцелевшие фрагменты храма были найдены на Форуме во время раскопок конца XIX века, и в 1930 году небольшая часть внешнего периметра храма была восстановлена. Реконструкция оказалась удачной; во всяком случае, этот памятник красуется на многих открытках и календарях. Долгое время считалось, что на Палатине находился еще один храм Весты, но сейчас мало кто разделяет эту точку зрения; дело в том, что когда император Август был избран верховным жрецом, он по обычаю должен был переехать на Форум, в так называемый Domus Publica; между тем он не захотел покидать свою палатинскую резиденцию, но отдал ее часть государству и превратил в святилище Весты, а Domus Publica отдал весталкам. При этом палатинское святилище не было храмом в прямом смысле слова. К слову сказать, обычным храмом не был и храм Весты, потому что там не было традиционной статуи божества — только символический огонь. Так называемый «храм Весты» на берегу Тибра, о котором мы расскажем в седьмой главе, к Весте точно не имеет никакого отношения — просто любой круглый храм долгое время по аналогии считали посвященным Весте.

Дом весталок. Рисунок XIX века.

Рядом с храмом находится довольно большой прямоугольный участок, который когда-то занимал Дом весталок, Atrium Vestae. С четырех сторон его были проложены улицы — Sacra Via («священная»), Nova Via («новая»), Vicus Vestae («переулок Весты»); название четвертой неизвестно. Нынешнее расположение и план здания возникли после великого пожара при Нероне в 64 году н. э.; и храм, и Дом весталок были перестроены в соответствии со сложившейся к тому времени общей восточно-западной ориентацией построек на Форуме. Комплекс снова перестраивали при Траяне и при Септимии Севере. Следы более ранних полов и стен видны на нижнем уровне, если зайти через главный вход.

Дом весталок по конструкции был больше всего похож на аристократическую резиденцию, жилище богатого семейства (domus), только очень большое. Жилые комнаты окружали открытый двор — атриум — с бассейнами для сбора дождевой воды. В центре восточного крыла располагалась большая комната с тремя комнатами поменьше с трех сторон от нее. Это, скорее всего, не «квартиры» весталок — дом так велик, что у каждой из жриц были свои обширные покои, в том числе помещения для слуг и рабов, — но, возможно, какое-то церемониальное место, например общая трапезная. В республиканские времена на внешней стороне дома находились магазины, доходы от которых шли в бюджет весталок.

Вдоль северной стены двора расставлены статуи II–IV веков н. э., которые раскопали здесь в 1880-е годы. Сочетание статуй и постаментов с надписями произвольное. Каждая скульптура изображает одну из старших весталок (Virgo Vestalis Maxima), на постаментах — благодарственные надписи. Одна из таких надписей датируется 364 годом н. э.; имя весталки на ней стерто, едва виднеется только первая буква, c. Возможно, на этом постаменте когда-то стояла статуя весталки Клавдии. Поэт Пруденций в гимне св. Лаврентию упоминает, что одна из жриц самого древнего римского культа перешла в христианство:

Тесьмою жрец увитый встарь

Уж идет к крестну знаменью,

Уже, Лаврентий, в твой чертог

Весталка входит Клавдия.[16]

За вероотступничество немногие упорствующие язычники, которые в то время еще оставались в Риме, могли стереть имя Клавдии с постамента. К концу IV века н. э. язычество, включая культ Весты, было окончательно объявлено вне закона, и Дом весталок перешел в ведение сначала императорской, а потом папской администрации.

К этому комплексу когда-то относилась и священная роща Весты; это в ней перед нашествием галлов, говорят, раздавался таинственный предупреждающий голос, названный впоследствии богом по имени Aius Locutius («Ай Говорящий»). Долгое время считали, что алтарь с надписью «Будь ты бог или богиня», найденный на Палатине в 1820 году, посвящен именно ему; сейчас думают, что это восстановленный алтарь какого-то бога, которого уже никто не помнил, но из уважения продолжали чтить.

«Храм Ромула»

Вернувшись на Священную дорогу, мы пройдем мимо базилики святых Косьмы и Дамиана, построенной на основе позднеантичного храма. Этот небольшой храм обычно считают тем самым зданием, которое воздвиг император Максенций в честь своего умершего сына-подростка Валерия Ромула. Но такое отождествление условно: монеты свидетельствуют, что Максенций построил храм примерно такого вида, с куполообразной крышей и фигурами обнаженных юношей, но твердо связать его с постройкой на Священной дороге невозможно из-за сложностей атрибуции на основании одних лишь монет. Не исключено, что здание на самом деле было так называемым «святилищем Города» (urbis fanum), известным из литературных источников. Храм строился в начале IV века почти как из деталей детского конструктора: большую часть его архитектурных украшений составляли так называемые «трофеи» (spolia), фрагменты более ранних зданий. Это относится к двум колоннам зеленого мрамора, их капителям (взятым с других колонн), бронзовым дверям и их мраморному обрамлению (из построек эпохи императоров Северов, начала III века) и верхнему карнизу, который в основном сложен из блоков эпохи Августа.

Церковь святых Косьмы и Дамиана. Рисунок xix века.

В 527 году, получив от остроготского короля Теодориха в дар несколько зданий на Священной дороге, папа Феликс IV посвятил «храм Ромула» братьям-мученикам Косьме и Дамиану — в противовес стоящему неподалеку храму языческих близнецов Кастора и Поллукса.

Косьма и Дамиан были врачами родом из Киликии. Они работали в городе Эгее (ныне Аяз на юге Турции) и не брали платы за свои труды (в христианской традиции святые, отказывающиеся от материальных благ, называются анаргюрой, «бессребреники»). Легенда приписывает им уникальное достижение в области трансплантологии: пациенту, который из-за язвы рисковал лишиться ноги, они пересадили ногу только что умершего эфиопа (цветовой контраст между черной ногой эфиопа и белым телом исцеленного эффектно использовался художниками, изображавшими чудо Косьмы и Дамиана). Врачебное мастерство не спасло их от гонений времен Диоклетиана: отказавшись отречься от своей веры, братья были распяты, побиты камнями, расстреляны из луков и, наконец, обезглавлены. Их имена на русской почве превратились в «Кузьму» и «Демьяна», но сохранились в греческой огласовке в фамилии «Космодемьянский».

Братья считались покровителями врачей, хирургов, коновалов и аптекарей; выбор места для их церкви был весьма уместен, потому что, по легенде, именно в этом здании, которое служило библиотекой прилегающего храма Мира, читал лекции знаменитый Гален — пожалуй, главный медицинский авторитет античности после Гиппократа. На протяжении многих столетий римские врачи собирались на «профсоюзные» сборища именно здесь. Соседняя Сан-Лоренцо-ин-Миранда тоже с xv века принадлежала коллегии degli speziali — фармацевтов и травников, — и эти благородные специалисты по сей день собираются в небольшой пристройке, принадлежащей их гильдии.

Базилика Максенция

Рядом с церковью святых Косьмы и Дамиана стоят развалины базилики. По сей день, даже в виде руин, это крупнейшее сооружение Форума и один из самых впечатляющих древних памятников Рима. Толщина гигантских стен из облицованного кирпичом бетона в некоторых местах доходит до шести метров. Базилику начал строить император Максенций, а закончил его удачливый соперник император Константин (к их противостоянию у Мульвиева моста близ Рима мы вернемся в шестой главе). Напомним, что базилика в античные времена была не церковью, а местом для торговли, сделок, крючкотворства и досуга. Раньше такие сводчатые постройки использовались только при строительстве бань. Статуи богов, впрочем, в нишах стояли, а в западной апсиде установили гигантскую, в пять человеческих размеров, сидячую акролитическую статую Константина. Голова с обращенным к небу взглядом кажется несколько идеализированной (хотя, скорее всего, какое-то портретное сходство с императором было выдержано), а вот рука с вытянутым указательным пальцем и мозолистые ноги — наоборот, весьма реалистичны. Сейчас части императорского тела выставлены во внутреннем портике Палаццо деи Консерватори Капитолийских музеев, и без них не обходится ни один путеводитель и почти ни один фильм, посвященный городу Риму.

Базилику (которую в разных источниках называют базиликой Максенция — по тому, кто начал ее строить, базиликой Константина — по тому, кто закончил, и просто Новой базиликой — чтобы не путать с Юлиевой и Эмилиевой) стали расхищать еще в античности; спустя пару веков после ее постройки никто уже не помнил, что это за здание (в VI веке ее называли «Храмом Ромы», богини города Рима). В VII веке папа Гонорий I использовал ее бронзовую кровлю для базилики Святого Петра, которая была заложена еще при Константине на том месте, где сейчас стоит «новая» базилика Святого Петра работы Микеланджело. В xi веке часть здания обрушилась при землетрясении.

Базилика Максенция. Деталь гравюры Дж.-Б. Пиранези.

Акролитическими назывались статуи, созданные по хитрой античной технологии; слово переводится с греческого как «с каменными конечностями». Это означает, что только голова, руки и ноги статуи высекались из мрамора — туловище делалось из дерева и маскировалось либо металлом, либо драпировкой. Металл, естественно, растащили в средние века, но мраморные конечности в xv веке нашлись.

Существует курьезная христианская сказка, вошедшая в сверхпопулярный сборник средневековых апокрифов «Золотая легенда». По этой версии, базилика Константина обрушилась в день рождества Христова вместе с (якобы) находившейся там гигантской статуей Ромула. Даже если закрыть глаза на анахронизм размахом в триста лет, легенда, прямо скажем, неудачно выбирает мишень для божественной мести: уж если кому христиане и были обязаны будущим мировым господством, так это Константину. Тем не менее легенда оказалась вполне живучей. На многих картинах, изображающих Рождество, вместо яслей — развалины языческого храма, иногда даже смутно напоминающие базилику Максенция. Это — отголоски той самой легенды.

В 1613 году папа Павел V перенес единственную сохранившуюся колонну базилики на площадь перед церковью Санта-Мария-Маджоре. Там ее можно увидеть и сегодня; на вершине стоит статуя девы Марии работы Гийома Бертело и Орацио Чензоре.

При Муссолини на сохранившейся северной стене базилики, которая выходит на проложенную тогда же помпезную улицу Фори Империали, поместили карты, изображающие территориальную экспансию Римской империи. В 1960 году в древнем здании провели олимпийские соревнования по борьбе.

На склоне Палатина

Напротив базилики стояли так называемые Веспасиановы склады. При Веспасиане складские и торговые помещения были построены по обе стороны Священной дороги; в южных торговали рыбой, склады на северной стороне, где позже поднялась базилика, были отведены под пряности и прочие восточные товары. Они сгорели под конец правления императора Коммода. Историк Дион Кассий рассказывает, что этот пожар, спаливший целый квартал на Форуме, был одним из дурных предзнаменований накануне смерти императора. Огонь не унимался, несмотря на активное участие военных и штатских пожарных команд, и даже прибытие самого Коммода, который пытался поднять боевой дух, не помогло.

Поскольку участок с развалинами Веспасиановых складов — один из немногих относительно незастроенных кусков Форума, там велись довольно активные раскопки. Одной из самых интересных находок оказалась так называемая Ромулова стена — короткий кусок укрепительных сооружений, который по времени совпадает с традиционной датой основания Рима в середине VIII века до н. э. Как знать — вдруг это та самая стена, через которую, издеваясь над братом, перепрыгнул Рем? Установить ее первоначальную высоту сложно: она два раза надстраивалась, а в VI веке до н. э. была снесена, чтобы расчистить место для строительства.

В этом явно престижном месте строили дома первые лица республики. План одного такого дома — далеко не первого из построенных на участке — археологи установили довольно хорошо. На его первом этаже помещалось около пятидесяти крошечных комнатушек, где едва-едва можно было поставить каменную скамью или кровать. Античные источники утверждают, что как раз пятидесяти рабов хватало для ведения хозяйства в богатой семье. Хозяева жили на верхних этажах. Есть большой соблазн отождествить этот фундамент с домом Марка Эмилия Скавра, политика позднереспубликанских времен, который шокировал весь Рим, выстроив невероятно роскошный временный театр на время празднеств в 58 году до н. э., а затем частично использовал его детали для постройки собственного дома (при этом местный подрядчик-ассенизатор заявил, что снимает с себя всякую ответственность за повреждение общественной канализации при перетаскивании колонн из театра в новый дом).

Доходя до этого места, Священная дорога утыкается в участок, на котором построена церковь Санта-Франческа-Романа. Церковь эта немаленькая, а кусок земли, который ее окружает, — и вовсе гигантский; на уровне брусчатки это незаметно, но вид с верхних ярусов Колизея впечатляет. Император Нерон выпрямил Священную дорогу, которая, по его замыслу, проходила именно через этот кусок земли и вела к его дворцу, «Золотому дому» (Domus Aurea) на холме Эсквилине. На этой прямой стояла гигантская статуя самого Нерона (о которой мы поговорим в другой раз).

Развалины Веспасиановых складов. Рисунок XIX века.

Императору Адриану этот участок приглянулся; ценой немыслимых инженерных усилий он расчистил пространство и передвинул Неронов колосс подальше на восток, а на освободившемся месте стал строить новый храм.

Храм Венеры и Ромы

Адриан, о котором мы поговорим подробно в последней главе, был интеллектуал и эллинофил. Как всякий интеллектуал, он болезненно относился к критике в свой адрес; как всякий эллинофил, он хотел прославиться не только как правитель, а и как творец. В память ему глубоко запали обидные слова великого греческого архитектора Аполлодора, который построил для предыдущего императора Траяна новый форум со знаменитой колонной. Адриан как-то раз попытался вмешаться в деловой разговор Аполлодора с Траяном и получил от архитектора высокомерный отпор: «Не лезь в наши дела, иди, рисуй свои тыквы, ты в архитектуре ничего не смыслишь». (Под «тыквами», возможно, имелись в виду купольные конструкции с перетяжками — Адриану нравился этот стиль.) «Когда мы придем к власти…» — подумал, сжав зубы, Адриан. Придя к власти, он развернул строительство гигантского храма в греческом духе по собственному проекту. Чертежи он с деланной скромностью послал Аполлодору — вот, мол, каких успехов добился рисовальщик тыкв. Аполлодор вернул проект с замечанием: «Высота здания не согласуется с размером статуй. Если богиня захочет встать и выйти, она пробьет головой крышу».

Адриан был в ярости. Менять проект было слишком поздно; пришлось сослать, а потом и казнить Аполлодора. Историю эту, впрочем, рассказал историк Дион Кассий, грек и римский сенатор, а у Сената с Адрианом отношения были прохладные.

Новый храм устанавливал двойной культ — Венеры и Ромы, богини, олицетворяющей город Рим. Венера представала в новом обличье — не как Venus Genetrix, Венера-прародительница (мать Энея, легендарного предка рода Юлиев), а как доселе неизвестная Venus Felix, Венера Счастливая, — в знак благополучия и спокойствия римских подданных на всей бескрайней территории империи (которая как раз в это время находилась на пике экспансии). Каждой из богинь была отведена своя целла, где они сидели спинами друг к другу, Венера — на восток, в сторону Колизея, Рома — на запад, в сторону Капитолия. Скорбя о покойной супруге, Антонин Пий издал закон, обязующий новобрачных приносить жертву на алтарь в храме Венеры и Ромы; увидев свадебное платье у какого-нибудь вечного огня, вспомните, откуда пошла эта традиция.

Критическое замечание о несоответствии высоты храма и размеров статуи высказывалось и в адрес фидиевской статуи Зевса в Олимпии, признанной одним из чудес света. (В таком же положении сидит «счастья баловень безродный» на картине Василия Сурикова «Меншиков в Березове» — но это, безусловно, нарочно.)

Храм, когда-то самый большой и величественный в городе, постепенно разрушался; подробностей мы не знаем, но в середине ix века папа Лев IV построил среди его развалин церковь Санта-Мария-Нова (после перестройки в 1612 году она называется Санта-Франческа-Романа). От проекта Адриана остались частично сохранившиеся сдвоенные апсиды и колоннады как самого храма, так и его внешнего периметра, который охватывал полтора гектара и служил своего рода отдельным форумом.

Арка Тита

Рассказывают, что делегация израильских раввинов, навестившая в 2004 году хворающего папу Иоанна Павла II, якобы попросила у него разрешения произвести инвентаризацию ватиканских подвалов, чтобы поискать там сокровища иерусалимского храма. И совсем не в шутку годом раньше израильский президент официально запросил у Ватикана список иудейских сокровищ, а министр по делам религий в 2001 году потребовал учредить официальную комиссию по поискам меноры.

Менора — это золотой ритуальный семисвечник, стоявший некогда в иерусалимском Храме. Когда римские войска разрушили храм, иудейские сокровища попали в руки победителям. Об этом свидетельствует уникальный архитектурный документ, который находится как раз на Священной дороге. Но вот что стало с сокровищами дальше — никто точно не знает. То ли они попали в руки вандалам (не «хулиганам» в нарицательном смысле, а германскому племени вандалов) и были увезены в их тогдашнюю столицу, Карфаген; то ли пираты таскали их из конца в конец Средиземного моря, вернули в Иерусалим, но потом не уберегли от персов; то ли византийский полководец Велизарий увез их в Константинополь и спрятал под храмом Святой Софии… Совсем уж фантастическая версия гласит, что менора упала с Мульвиева моста в Тибр в день роковой битвы между претендентами на императорский престол Максенцием и Константином 28 октября 312 года (как она оказалась на мосту — тайна веков). А упорная еврейская «городская легенда» по крайней мере с XVIII века утверждает, что менора и другие святыни по-прежнему в Риме — отсюда просьбы и слухи насчет обыска ватиканских подземелий.

Иерусалимский храм

66 году н. э. в римской провинции Иудее поднялся мятеж против иноземного владычества. Дела обстояли серьезно — настолько серьезно, что император Нерон извлек из опалы пожилого полководца Веспасиана, имевшего неосторожность задремать во время нероновского музицирования, и отправил его подавлять волнения. Не без сложностей и потерь, Веспасиан упорно теснил мятежников, но в 69 году, после смерти Нерона, в империи наступила полная неразбериха — то один, то другой легион провозглашал своего полководца императором; произошло это и с Веспасианом. Возможность стать властелином мира неожиданно заинтересовала старого солдата; он двинулся в Италию, а на хозяйстве в Иудее оставил своего сына Тита. Шестьдесят девятый год вошел в историю как «год четырех императоров»; он закончился победой Веспасиана и установлением в Риме династии, названной по родовому имени династией Флавиев. Тит осаждал Иерусалим пять месяцев, и военные действия были в значительной степени сконцентрированы вокруг иерусалимского храма. К стенам Иерусалима подошло четыре легиона; восточные царьки и племенные вожди прислали собственные подкрепления; из Италии подтянулись головорезы из распущенных армий проигравших претендентов на императорский престол, Отона и Гальбы. У защитников Иерусалима не было шансов. Тем не менее борьба оказалась напряженной. Город был обнесен несколькими периметрами крепостных стен. Римляне прорвали два из них и захватили «новый город» ценой ожесточенных боев. Тит понял, что штурм будет рискованным мероприятием и может не дать быстрых результатов. Он сменил тактику, возведя вокруг Иерусалима заградительный кордон и вырубив все деревья в радиусе пятнадцати километров. В городе, и без того страдавшем от голода и скученности, начались эпидемии. Те, кому удавалось вырваться и сдаться в плен, порой так жадно набрасывались на еду, что умирали от обжорства. Рассчитывая, что защитники ослабели, Тит приказал штурмовать расположенную рядом с Храмом Антониеву башню — но оказалось, что за ее стеной успели возвести еще одну стену. Тогда римляне выслали вперед группу десантников в составе 24 человек. Защитники Храма переоценили угрозу и отступили в Храм, оставив незащищенными собственные подземные коммуникации; в образовавшуюся щель хлынули римляне. Несколько дней спустя известие о том, что священники были вынуждены прервать ритуальные жертвоприношения, подорвало моральный дух сражающихся иудеев. Храм был предан огню. Историк Иосиф Флавий утверждает, что инициатива была низовой и исходила от солдат — но Иосиф, некогда сражавшийся против римлян, давно стал верным клиентом Тита и Веспасиана и никак не мог очернить их в глазах своих читателей. Другие источники, со ссылками на несохранившийся текст Тацита, показывают, что приказ уничтожить Храм исходил лично от Тита. Гибель Храма пришлась на 9-е число месяца ава — тот же день еврейского календаря, в который вавилоняне некогда разрушили первый Храм. (Вообще, это число — теша б’ав — считается злосчастным для еврейского народа. На него и позже приходились разнообразные беды, от изгнания евреев из Англии королем Эдуардом I в 1290 году до начала кампании уничтожения в варшавском гетто в 1942-м.)

Документ, иллюстрирующий разграбление иудейских святынь, — это стоящая на верхней точке Священной дороги, у выхода из археологической зоны римского Форума, триумфальная арка, известная как Арка Тита. На ней изображен триумф в честь победы над иудейским восстанием, который отпраздновали старый Веспасиан и сорокалетний Тит в 71 году н. э. Надпись на восточном (обращенном к Колизею) фасаде гласит: «Сенат и римский народ божественному Титу, сыну божественного Веспасиана, Веспасиану Августу».

Если встать в пролете арки между двумя ее пилонами, то справа и слева окажутся те рельефы, которые документируют мародерство. Легионеры несут менору, такую тяжелую, что на плечи им пришлось подложить подушки; несут серебряные трубы «для созывания общества и для снятия станов» (Числа 10:2) и, возможно, деревянный стол, обшитый золотом, на котором постоянно хранились «хлебы предложения» (Исход 25:30). На табличках, которые держат в руках некоторые солдаты, были, вероятно, пояснительные надписи, но не высеченные, а нарисованные и оттого не сохранившиеся. Если там были указаны названия подразделений и легионов — то для военных историков их потеря, конечно, печальна, но выносима; а вот если там были комментарии к рельефам — то это невосполнимая утрата для всех любителей истории.

То, что Тит назван в посвятительной надписи «божественным» (dIVus), означает, что арку возводили уже после его смерти и официального обожествления. Впрочем, тому есть и более наглядное подтверждение. Если, находясь между знаменитыми рельефами, поднять голову кверху, то нашему взгляду откроется рельеф, который мало кто замечает, — на нем орел Юпитера уносит на небо в своих когтях маленького человечка, и это не кто иной, как император Тит. Это странное изображение демонстрирует момент апофеоза, что в переводе с греческого дословно обозначает «обожествление».

Легионеры несут иерусалимские сокровища. Рельеф с арки Тита.

Символический заряд Арки Тита, связанный с иудейской религией и еврейским народом, оказался невероятно силен. В 1555 году папа Павел IV издал буллу Cum nimis absurdum, возобновившую антиеврейское законодательство в папских государствах; евреям запрещалось жить вне гетто, предписывалось носить отличительные знаки на одежде и приносить обет лояльности христианским властям — не где-нибудь, а возле Арки Тита. По сей день римские евреи считают за правило не проходить под ней. Исключением стал парад 1948 года, когда в честь образования государства Израиль большая депутация итальянских евреев прошла маршем под Аркой Тита — но в направлении, обратном движению римского триумфа. Менора, самое исторически достоверное изображение которой находится на арке, ныне украшает герб государства Израиль.

Арка Тита — один из самых хорошо сохранившихся античных памятников города, но эта сохранность — результат кропотливой реставрации. В средние века она была встроена в оборонительные укрепления семейства Франджипане, вокруг которых в XII–XIII веках шли довольно ожесточенные бои. Ущерб был так велик, что в начале XIX века арку пришлось всерьез восстанавливать. К счастью, этим занимался архитектор-классицист Джузеппе Валадье. Он тщательно разобрал сооружение и так же тщательно собрал заново, причем для новых кусков взял не мрамор, а менее броский травертин, именно для того, чтобы «новодел» сразу же, при первом взгляде, отличался от оригинала. На стороне, обращенной в сторону Форума, появилась новая надпись, тоже, конечно, по-латыни: «Сей знаменитый памятник религии и искусства обветшал, и Верховный Понтифик Пий VII новыми работами, имитирующими изначальный образец, повелел его укрепить и сохранить в 24-й год своего святого правления (т. е. 1821)».

Глава третья

Палатин, или Холм императоров

ОТ ХИЖИН К ДВОРЦАМ. — ГЕРКУЛЕС И КРАЖА КРУПНОГО РОГАТОГО СКОТА. — БИТВА В ТУМАНЕ. — КАК ПРИВЕЗЛИ В РИМ ВЕЛИКУЮ МАТЕРЬ БОГОВ. — МСТИТЕЛЬНЫЙ АПОЛЛОН. — СИВИЛЛИНЫ КНИГИ. — С ЧЕГО НАЧАЛАСЬ КАРЬЕРА ЦИЦЕРОНА. — СКРОМНОЕ ОБАЯНИЕ ИМПЕРАТОРСКОЙ СЕМЬИ. — «АЛЕКСАМЕН МОЛИТСЯ СВОЕМУ БОГУ». — ТРИ ПОКОЛЕНИЯ ДВОРЦОВ. — ПАЛАТИН, ПАЛАЦЦО, ПАЛАТЫ. — КАКИМ ФАСАДОМ РИМ ВСТРЕЧАЛ ПУТНИКОВ. — ПЕЩЕРА РОМУЛА И РЕМА?

Если Форум — старейшая из римских площадей, то Палатин римляне считали главным по старшинству среди римских холмов. В величайшей римской поэме, «Энеиде», сказано, что первый город на месте Рима основали выходцы из суровой греческой Аркадии; он назывался Паллантий, и Палатин был его ядром и центром. Вергилий не мог сделать основателем Рима самого Энея, героя Троянской войны: этому мешала традиционная хронология, согласно которой от падения Трои до основания Рима Ромулом и Ремом прошло больше четырехсот лет. Но совсем не показать в поэме будущее величие города он тоже не мог, и поэтому в восьмой песни «Энеиды» правитель Паллантия, мудрый грек Эвандр, показывает Энею и его спутникам те места, которые первым слушателям поэмы были хорошо знакомы. Через несколько поколений после Энея здесь, на Палатине, Ромул наблюдал полет коршунов, возвестивших ему основание города; здесь, по одной из версий древних книжников, он возвел стены так называемого «квадратного Рима» (Roma Quadrata), здесь вплоть до окончательного укоренения христианства чтили «хижину Ромула» — простой дом из плетня с тростниковой крышей.

Археологи много раз обнаруживали, что у древнейших римских легенд есть исторические основания. Предание и на этот раз оказалось правдивым. Когда в начале xx века на Палатине начали проводить серьезные раскопки, обнаружилось, что люди жили там с очень давних времен — по крайней мере, за несколько веков до официальной даты основания Рима. Имидж «главного холма», средоточия власти и силы, сохранился надолго: в середине 1930-х годов дворец Флавиев, самую большую и помпезную античную постройку на Палатине, спешно (и весьма произвольно) отреставрировали, чтобы произвести впечатление на Гитлера, когда тот посещал Италию с официальным визитом в мае 1938 года. Принимали его с древнеримской пышностью: в Неаполитанском заливе показали парад двухсот военных кораблей, в Риме — учения армейских и авиационных частей. Вся эта игра мускулами, впрочем, не произвела особого впечатления на фюрера, и отношения между союзниками остались прохладными.

Мало что напоминает об имперской помпезности на нынешнем Палатине. Долгое время холм был вовсе закрыт для посещения: там неспешно вели археологические раскопки. Эти работы продолжаются (и конца им не видно — раскопана меньшая часть памятников), но Палатин — одна из немногих археологических зон в центре Рима, где можно просто гулять. Гуляя же — легко забыть о том, чем был этот холм для людей, живших на нем и вокруг него две тысячи лет назад: постройки на Палатине сохранились еще хуже, чем на Форуме, обозначений почти нет. А внушительные, облицованные кирпичом ребра и своды, что торчат по краям холма (особенно с северной стороны, возле Форума, и с юго-западной, возле Большого цирка), — это остатки не самих зданий, а их фундаментов. Кроме того, Палатин рос не только вширь, но и ввысь. Нынешний холм — в значительной степени дело человеческих рук: в центральной его части культурный слой поднимается над природной геологической основой на целых пятнадцать метров!

Сады

Прогулку лучше всего начать с садов Фарнезе. На этом месте когда-то стоял императорский дворец — точнее, та его часть, что получила в археологической традиции название Domus Tiberiana. Строить его, вероятно, действительно начинал Тиберий, но императоры Гай (Калигула) и Нерон внесли в строительство не меньший вклад. Потомство осудило их как дурных правителей, и память о них изгладилась из имени дворца.

Кардинал Алессандро Фарнезе (будущий папа Павел III) разбил в этой части холма живописный сад по проекту архитектора-маньериста Джакомо Бароцци да Виньола. В XVII веке, когда впервые после античных времен на Палатин подвели воду, Джироламо Райнальди установил в садах фонтаны. В XIX веке по соседству с роскошной виллой семейства Фарнезе возникла «Вилла Миллс» — неоготический «пряничный домик», принадлежавший эксцентричному англичанину, разбогатевшему в Вест-Индии. Мистер Миллс оказался последним домовладельцем, устраивавшим частные приемы на Палатине, — так ниточка традиции протянулась от расцвета Римской империи до заката империи британской. Все эти здания постигла грустная судьба: неаполитанский король, которому досталась вилла Фарнезе, вывез значительную часть ее сокровищ в Неаполь; потом виллу купил французский император Наполеон III (который, кстати, страстно увлекался археологией — это по его указанию археолог Пьетро Роза провел масштабные раскопки в разных частях холма). Когда сады и вилла перешли в собственность итальянского правительства, почти все строения нового времени снесли. Сейчас только восстановленные ворота на улице Сан Грегорио (один из входов в археологическую зону) да лестница XVI века, в которую встроен покрытый мхом фонтан (она поднимается на Палатин со стороны Форума), напоминают о роскошестве былых времен.

Ботанические раритеты садов Фарнезе были знамениты еще в XVII веке, но нынешняя планировка насаждений — в значительной степени дело рук еще одного археолога времен Наполеона III, Джакомо Бони. Бони работал на раскопках Форума, но жил на Палатине. Там он и похоронен — в центре садика, восстановленного им по древнеримским образцам.

Геракл и быки Гериона. Рисунок на древнегреческой вазе.

Фарнезские сады стоят в окружении храмов. Главным религиозным центром Рима был Капитолий — из западной части нынешних садов Фарнезе открывался величественный вид на храм Юпитера. Особенно величественным этот вид стал, когда усилиями нескольких поколений Палатин сравнялся по высоте с Капитолием.

С юга, со стороны Большого цирка, на Палатин поднималась «лестница Кака», названная так в честь известной истории с похищением крупного рогатого скота. Геракл, которого под именем Геркулеса римляне очень чтили, прилег вздремнуть на берегах Тибра, и в это время местный пастух-великан по имени Как украл несколько волшебных быков Гериона, незадолго до того добытых Гераклом в ходе своего десятого подвига. (В том, что эту историю поместили на берега Тибра, есть некоторая логика: Герион, по легенде, обитал на крайнем Западе, в испанском Гадесе — ныне Кадис, — и, возвращаясь к своему хозяину Эврисфею в пелопоннесский Тиринф, Геракл вполне мог проходить через Италию.) Чтобы герой не отыскал своих быков, хитрый Как затащил их в пещеру хвостами вперед, так, чтобы казалось, что следы ведут не внутрь, а наружу. Проснувшись от богатырского сна, Геракл обнаружил, что счет неполон, и отправился на поиски; увидев следы перед пещерой Кака, он остановился в замешательстве, но спрятанные там животные мычанием выдали себя, и Как поплатился за свое преступление. Лестница, вероятно, отмечала то самое место, где произошли описанные события — хотя римляне в этом путались и называли местом гибели Кака еще и Бычий форум, старейший рынок на берегу Тибра.

Храмы

Юго-восточный кусок Палатина, к которому поднималась лестница Кака, — одна из немногих почти полностью раскопанных частей холма. Благодарить за это следует грабителей нового времени (xv-XVIII вв.), которые утащили оттуда практически все ценные стройматериалы (и, видимо, кучу артефактов), обнажив фундаменты зданий. Бетон их не интересовал, и поэтому цоколи храма Великой Матери и маленького храма Виктории-девы сохранились (а вот цоколь соседнего храма Виктории, сложенный из известкового туфа, они разобрали практически полностью, добравшись до колодцев и цистерн древних республиканских времен).

Храмы Виктории, Великой Матери и малый храм Девы Победы (реконструкция).

Храм Виктории традиция относила к сказочным временам Эвандра. На самом деле его заложил в 307 году до н. э. Луций Постумий Мегелл — на средства из штрафов, собранных в бытность чиновником-эдилом. Спустя семь лет этот же Постумий Мегелл был выбран консулом. Его коллега Марк Атилий Регул отправился воевать самнитов, буйное италийское племя, долго (вплоть до императорских времен) сопротивлявшееся римской экспансии. Мегелл по болезни остался в Городе. Противники встали лагерями друг напротив друга, и тут самниты под покровом ночи и тумана совершили вылазку столь дерзкую, что римляне были взяты врасплох: они напали на римский лагерь. Римляне, ориентируясь только на крики врагов, были оттеснены к укреплениям, и лишь ругань консула Регула: «Вы что, собираетесь потом осаждать собственный лагерь?!» — придала им сил и помогла отбросить неприятеля. Когда вести о сражении (сильно преувеличенные) дошли до Рима, Мегелл, презрев болезнь, помчался к театру военных действий со своим войском — но перед этим освятил храм Виктории. Самниты, не рискнув сражаться на два фронта, отступили.

Виктория в это время становилась все более важным римским божеством: завоевание Италии шло полным ходом, не за горами была первая война с Карфагеном за средиземноморское (читай — мировое) господство. Храм, скорее всего, был величественным и роскошным; то немногое, что сохранилось, указывает на реставрацию I века до н. э., а найденный обрывок надписи свидетельствует о какой-то перестройке времен Августа.

В 193 году до н. э., вскоре после мучительной второй Пунической войны, потребовавшей напряжения всех сил государства, римляне были истощены, нервничали по поводу и без повода и тщательно следили за всякими знамениями. Историк Тит Ливий рассказывает, что в тот год сами собой обрушились несколько построек, прошел каменный дождь, а в Капуе рой пчел прилетел на форум и сел в храме Марса; насекомых тщательно собрали и предали огню. Ситуация требовала обращения к гадательным книгам; «объявили девятидневные жертвоприношения и молебствия, Город был очищен подобающими обрядами. В те же дни, по прошествии двух лет после обетования, [выдающийся государственный муж] Катон посвятил храмик (aedicula) Деве Победе около храма Победы».[17]

Культ Виктории постепенно все теснее сливался с культом основателей Рима, и неслучайно площадку для обоих храмов Победы на Палатине отвели рядом с местом, где, по легенде, пастух Фаустул и его жена воспитывали в простой хижине найденных в лесу близнецов Ромула и Рема. Хижины на этом склоне холма и вправду стояли с самых незапамятных времен — их остатки можно увидеть, если посмотреть от храмов в сторону Большого цирка. Была ли среди них та самая хижина — трудно сказать, но римляне в этом не сомневались. Историк Дионисий Галикарнасский в своих «Римских древностях» писал, что древнейшие жители Лация жизнь вели «пастушескую и пропитание добывали собственным трудом, живя в горах в хижинах, которые они построили из дерева и покрыли камышом. Одна из них стояла еще в мое время на кряже Паллантия, обращенном к цирку. Называется она Ромуловой, ее как святыню охраняют те, в чье попечение она входит. И ничего в ней не утрачивают, но чинят ее и возвращают ей прежний облик, буде в ней что-нибудь приходит в негодность от непогоды и времени».[18] Подобно постоянно реставрируемому кораблю Тесея на афинском Акрополе, хижина Ромула была примером диалектического противоречия: через несколько веков в ней не осталось ни одного изначального бревна, и все-таки это по-прежнему была «та самая хижина».

Рядом с храмом Виктории, под небольшим углом к нему (так, что фронтоны зданий почти соприкасались), стоял храм Великой Матери Богов. Когда Ганнибал стоял у самых ворот Рима и государство, казалось, вот-вот рухнет, обратились, по обычаю, к Сивиллиным книгам и вычитали в них таинственное требование привезти Мать. Толкователи объяснили, что Мать — это фригийская Матерь Богов, великая Кибела, которую чтили еще троянцы. Главное святилище Кибелы находилось на горе Иде, в городе Пессине, а главной святыней был небольшой треугольный камень — по разным свидетельствам, то ли заменявший лицо на статуе богини, то ли вставленный этой статуе в рот (как и многие священные камни, камень Кибелы, вероятно, был метеоритом). Отправили посольство к царю Атталу, владыке тех мест; царь колебался (возможно, опасаясь настроить против себя Ганнибала). Тут вовремя случилось землетрясение, которое римляне поспешили объявить гневом Кибелы на царя (Овидий также сообщает, что с небес раздался голос богини, требовавший перевезти ее в Рим — город, достойный вместить всех богов). Аттал испугался и уступил святыню. Со всяческими предосторожностями драгоценный груз был доставлен до Италии, но в самом устье Тибра возле Остии корабль сел на мель. Встречающие, среди которых были самые родовитые мужчины и женщины Рима, пришли в замешательство. Тогда знатная матрона (в некоторых источниках — весталка) Клавдия Квинта, всегда одетая чуть роскошнее, чем позволяли приличия, и за это подозреваемая в разврате, поплевав на ладони, взялась за канат и одним рывком сорвала корабль с мели. Народ возликовал, Клавдию объявили народной героиней, все сплетни были немедленно забыты. Таинственный объект поместили в храме Виктории, спустя несколько лет освятили новый храм и учредили в честь Кибелы-Матери Мегалезийские игры, а приношения ей совершали самым простым древним кушаньем — творогом, смешанным с травами.

Хижина Ромула (реконструкция).

Храм горел два раза, причем оба раза статуя Клавдии Квинты чудесным образом оставалась цела. До нынешних времен от него не дошло почти ничего, кроме бетонного подиума, относящегося к одной из перестроек после пожара в конце II века до н. э. В палатинском Антикварии есть статуя, которую считают изображением Кибелы: богиня сидит на троне, охраняемая двумя львами.

К востоку от этого скопления храмов, за небольшим жилым кварталом (о котором чуть позже) возвышался еще один храм — Аполлона. Это был второй храм Аполлона в Городе (первый стоял на Марсовом поле), посвященный и воздвигнутый Октавианом (будущим Августом) в честь двух своих решающих побед — над Секстом Помпеем при Навлохе у берегов Сицилии и над Антонием и Клеопатрой при Акции пять лет спустя, в нынешнем Амвракийском заливе на западном побережье Греции. Октавиан считал Аполлона своим личным покровителем. В Акции ему тоже был возведен храм. Ходили слухи, что мать Октавиана Атия за девять месяцев до рождения сына провела ночь в святилище Аполлона, где бог овладел ею в виде змея, оставив на память родимое пятно змееобразной формы. Другие элементы аполлоновского культа тоже должны были импонировать правителю: покровительство искусствам и жестокая мстительность к врагам. Двери палатинского храма были украшены рельефами из слоновой кости, на которых неприятели Рима и Аполлона терпели поражение за поражением. Один рельеф изображал оттеснение галлов от святилища Аполлона в Дельфах в 278 году до н. э., другой — гибель детей гордой Ниобы от стрел Аполлона и Артемиды-Дианы. Культовые статуи в целле храма — Аполлон, Диана и их мать Латона — были изваяны лучшими греческими скульпторами, а на фасаде, обращенном к востоку, красовался бог солнца Гелиос на своей волшебной колеснице.

Вокруг храма был выстроен портик, носивший название «Портик Данаид». В убранстве этого здания Август зашифровал еще одну угрозу врагам. Где именно располагался портик — неясно; возможно, после великого пожара при Нероне он сгорел и не был восстановлен. Его украшали колонны из нумидийского желтого мрамора, статуи пятидесяти Данаид и их отца.

Данаиды были дочерьми Даная, а Данай считался прародителем греческого народа (у Гомера все греки вообще называются «данайцами»). Пятьдесят Данаевых дочерей вышли замуж за своих двоюродных братьев, сыновей египетского царя, и в первую брачную ночь сорок девять из них по приказу отца перебили мужей (последняя, пятидесятая, дрогнула и была за это наказана отцом). В свете победы над Антонием и Клеопатрой и превращения Египта в римскую провинцию намек Августа был прозрачен.

В палатинском Антиквариуме хранятся две статуи Данаид из черного греческого мрамора и одна из красного; возможно, черные и красные фигуры чередовались между колоннами. Август пристроил к храму Аполлона библиотеку, достаточно большую для того, чтобы там можно было проводить заседания Сената, — и Сенат нередко собирался в этой библиотеке, особенно под конец правления Августа, когда старому императору стало тяжело спускаться на Форум. Приняв должность Верховного понтифика, Август возвел рядом еще и небольшое святилище Весты.

Кумская сивилла. Микеланджело, фрагмент росписи Сикстинской капеллы.

Окончательно важность нового храма Аполлона была утверждена, когда Август поместил там книги сивиллиных пророчеств. Пророчества хранились в золотых сундуках, а сами сундуки были спрятаны под пьедесталом статуи Аполлона.

Cивиллы

Сивилла — греческое слово; оно означает «пророчица». Почитание пророчиц-сивилл уходило корнями в глубокую древность, скорее всего — доиндоевропейскую. Об этом косвенно свидетельствует тот факт, что оно было обращено на женщин. К тому времени, как европейская древность обрела слышный нам голос, жизнь уже была устойчиво патриархальна, и лишь остатки самых древних обрядов напоминали о тех временах, когда кровожадные всадники еще не обрушились на Европу из своих степей и мирные исконные европейцы почитали своих богинь в материнском обличье. (Это лишь одна из гипотез о доиндоевропейских временах; за давностью лет и отсутствием письменных свидетельств она остается гипотезой.) Жрицами таких древнейших культов были девы-весталки в Риме и сивиллы-пророчицы по всему Средиземноморью.

Назвать точное число сивилл невозможно — как и положено полусказочным персонажам, они двоятся и путаются между собой. Согласно всем античным источникам, их объединяющие черты — долголетие, отрешенность от всего земного и таинственная зашифрованность пророчеств. Сивилла, которую больше прочих почитали римляне, обитала на берегу Неаполитанского залива. Первые зерна цивилизации на итальянской почве проросли именно здесь (если понимать цивилизацию в традиционном смысле — как начала государственного устройства и умение читать и писать): на острове Питекусе (ныне — Искья) поселенцы с греческого острова Эвбеи основали в VIII веке до н. э. форпост для торговли с местными италийскими племенами. Когда колония стала разрастаться, были основаны Кумы — первый греческий город в материковой Италии. Про Кумскую сивиллу римляне рассказывали разные истории. Самая древняя из них была такая. Однажды к царю Тарквинию Древнему пришла неизвестная женщина и предложила на продажу девять пророческих книг. Царь поинтересовался, почем товар; женщина назвала невообразимую цену, и царь высмеял ее как сумасшедшую. Женщина пожала плечами, развернулась и ушла. Вскоре она пришла снова, сказала, что сожгла три книги из девяти, и предложила оставшиеся шесть книг по той же цене. Тарквиний подумал: «Ну точно ненормальная», — и снова ее выгнал. Когда упорная коммивояжерша явилась снова, уже с тремя книгами, что-то заставило царя задуматься. Его советники, взглянув на книги, пришли в неописуемое возбуждение: «Это же пророчества, — сказали они, — в которых записаны грядущие судьбы римского народа! Покупай, сколько бы она ни просила! А где остальное?» Смущенный Тарквиний купил три книги по первоначальной заоблачной цене, а сивиллу (ведь это была она) с тех пор никто не видел среди людей. Как и все римские легенды, относящиеся к царским временам, история про Сивиллины книги находится на грани между преданием и сказкой. Но книги существовали на самом деле и хранились в святилище Юпитера Капитолийского под надзором специальной жреческой коллегии из пятнадцати человек. К ним обращались, когда над государством сгущались тучи, и обычно получали ответ достаточно туманный, чтобы на некоторое время отвлечься на интерпретацию. Рекомендации Сивиллиных книг порой бывали весьма брутальны: когда римляне обратились к святыне после катастрофического поражения при Каннах, они вычитали там наказ заживо похоронить на Форуме двух галлов и двух греков, что и было сделано. В 83 году до н. э. храм Юпитера сгорел дотла вместе с пророчествами, и когда бурная эра гражданских войн подошла к концу, Август приказал восстановить Сивиллины книги по материалам цитат, копий, воспоминаний и прочим источникам; вот эти-то копии с тех пор и хранились в храме Аполлона на Палатине.

Возле угла флавианского дворца, напротив виноградников Барберини, находился еще какой-то храм. Точно установить какой — невозможно, но косвенные данные говорят о том, что он имел отношение к Юпитеру. Возможно, это тот храм, который эксцентричный император Элагабал превратил в святилище собственного отеческого бога. Элагабал в детстве служил жрецом Эл-Габала в своем родном городе Эмесе (ныне Хомс в Сирии) и, оказавшись на римском престоле в нежном возрасте четырнадцати лет, стал насаждать сирийский культ в Риме. Он заставил Сенат и римский народ поклоняться новому божеству (под именем Sol Invictus, «Непобедимое Солнце»), лично возглавляя процессии в его честь. Римлянам эти восточные изыски не пришлись по нраву, и юноша был убит заговорщиками во главе с собственной бабкой.

Последующие императоры восстановили культ Юпитера, но ненадолго: на подходе было другое, более долговечное единобожие. Оно представлено ныне на Палатине двумя небольшими церквушками: Св. Бонавентуры (конец XVII века) и базиликой Св. Себастьяна (начало XVII века, но с сохранением фресок и некоторых других деталей гораздо более ранней постройки — примерно x века). Церковь Св. Себастьяна когда-то называлась Санта-Мария-ин-Паллара — по легенде, на этом месте раньше стоял языческий храм, в котором хранился Палладий, волшебная статуя Афины-Минервы, вывезенная Энеем из Трои. Легенда не очень достоверна: каждому известно, что Палладий хранился в храме Весты на Форуме. Но между нынешними церквями, которые стоят бок о бок, действительно сохранились остатки храма времен поздней империи, а под ними — древнеримские цистерны. Обе церкви страшно популярны у венчающихся пар.

Жилой квартал

Центральный из римских холмов, овеянный преданиями глубокой древности, Палатин был самым престижным жилым кварталом Города. В конце республиканской эпохи он превратился в своего рода римскую Рублевку: все политические и околополитические деятели, трепетно относившиеся к вопросам престижа, старались поселиться на его склонах. Там стоял дом семейства Гракхов, из которого вышли братья-реформаторы II века до н. э., там жил Тиберий Клавдий Нерон, отец императора Тиберия, там жил Марк Антоний, соратник Цезаря и будущий муж Клеопатры.

Как в новое время путь к государственному Олимпу нередко ведет через юридический факультет, так и в Риме люди с политическими амбициями начинали карьеру с ораторских упражнений. Селились они тоже, конечно, на Палатине, поближе к неофициальному средоточию власти. Там жил знаменитый оратор Луций Лициний Красс, учитель Цицерона; там жил Квинт Гортензий Гортал, самый востребованный адвокат Рима до того, как в полную силу зажглась звезда Цицерона; и, наконец, там, в опасной близости от своего заклятого врага Клодия (о нем мы подробнее расскажем в главе про Остию), поселился и сам Цицерон.

Цицерон и дело Верреса

Ораторская и политическая карьера Цицерона началась с дела о коррупции. Один из политиков предыдущего поколения, Гай Веррес, за усердную службу сильным мира сего был награжден хлебной должностью и отправлен наместником в Сицилию. Слово «хлебная» в данном случае следует понимать буквально: Сицилию уже давно называли «хлебной корзиной республики» и «кормилицей римского народа». Положение в центре Средиземного моря, на пересечении торговых путей, обеспечивало сицилийцам постоянный приток богатства со всех концов обитаемого мира. Веррес сполна воспользовался предоставленной кормушкой: он установил невиданные пошлины для хлеборобов, по собственной прихоти отменял в свою пользу заключенные договоры, отнимал у жителей провинции произведения искусства и собрал огромную личную коллекцию, а во время восстания Спартака ловил законопослушных рабов, обвинял их в сочувствии повстанцам и намекал хозяевам, что они могут не только спасти свою собственность от гибели, но и получить работника обратно, если заплатят наместнику взятку. Отчаявшись, сицилийцы обратились в Рим с просьбой привлечь Верреса к суду. Представлять их интересы взялся Цицерон; Веррес, рассчитывая на несметные награбленные богатства, нанял гораздо более опытного Гортензия. Гортензий славился пышным красноречием («лучше слушать, чем читать», — отмечает явно пристрастный Цицерон), феноменальной памятью, актерским мастерством (на его выступления актеры специально приходили учиться), дендизмом в одежде и страстью к роскоши. Неудивительно, что у такого человека и дом был не где-нибудь, а на Палатине.

К несчастью обвиняемого, на судейском месте в тот момент оказался Глабрион, человек старой закалки, не поддающийся на угрозы и подкуп. Гортензий изо всех сил пытался оттянуть начало слушаний до вступления в должность другого, более сговорчивого судьи, но Цицерон хитрым обходным маневром разрушил этот коварный план. Первая же речь молодого оратора произвела такое впечатление на слушателей, что Гортензий в спешке сложил оружие, отказался выступать сам и порекомендовал своему клиенту покинуть Рим. Веррес прожил остаток жизни в Массилии (нынешнем Марселе), до тех пор, пока Марку Антонию не захотелось конфисковать у него кое-какие статуи; чем дело кончилось, неизвестно, но вряд ли хорошо для Верреса. Большинство подготовленных речей против Верреса Цицерону даже не пришлось произносить, но честолюбивый молодой человек сделал все возможное, чтобы они разошлись в списках.

К храму Аполлона примыкает жилой комплекс, который по традиции связывают с первой императорской семьей Рима — семьей Августа. Те развалины, которые называют «дом Ливии» (жены Августа), — это, возможно, бывший дом оратора Гортензия, купленный Августом. Правда, Гортензий был известен пристрастием к роскоши, а быт Августа Светоний описывает как исключительно скромный («В простоте его обстановки и утвари можно убедиться и теперь по сохранившимся столам и ложам, которые вряд ли удовлетворили бы и простого обывателя»[19]), но не надо забывать, что «аскету снится пир, от которого чревоугодника бы стошнило», и роскошь цицероновских времен вполне могла обернуться скромностью времен августовских. Август сорок лет спал в одной и той же комнате (римляне обычно летом перебирались с южной стороны дома на северную), а для уединенных занятий держал чердачок, который называл «Сиракузами» и «мастеровушкой», и только когда болел, переезжал на виллу Мецената на Эсквилин — считалось, что там лучше воздух.

Один из жилых домов на южном склоне Палатина, выходивший когда-то фасадом на Большой цирк, принадлежал некоему Гелотию и в литературе известен как Domus Gelotiana. Сюда нередко захаживал император Калигула, страстный любитель колесничных скачек и болельщик за команду «зеленых» (о цирковых играх и соперничестве команд речь пойдет в седьмой главе). В 1857 году в доме Гелотия нашли античное граффито, которое, вероятно, является самым первым дошедшим до нас изображением распятого Христа. Изображение это в высшей степени непочтительное: на куске стены изображена человеческая фигура, распятая на кресте. У фигуры ослиная голова; перед ней в молитвенной позе стоит человек, а поясняющая надпись по-гречески сообщает: «Алексамен молится [своему] богу». Чтобы справиться с непониманием и страхом чужого, люди, нации и идеологии пытаются их высмеять. Классическая античность не понимала иудаизма и христианства и пыталась над этими религиями смеяться; граффито Алексамена — яркий тому пример.

Сохранившиеся росписи в «доме Ливии» изображают гирлянды фруктов и цветов, пейзажи в египетском стиле, а в центральной комнате — мифологические сцены. На одной стене изображены нимфа Галатея и влюбленный в нее морской гигант Полифем, на другой — Ио, которую стережет Аргус. По бокам длинной стены расположены две маленькие картины в греческом стиле, называемые пинакс, «дощечка», — они ценились очень высоко и закрывались специальными дверцами; на обеих — трехфигурные композиции, изображающие знатных женщин. При раскопках были обнаружены свинцовые водопроводные трубы с клеймами — императора Домициана, некой Юлии Августы (это могла быть почти какая угодно знатная дама императорского дома) и Л. Пескенния Эрота, подрядчика времен императоров Северов.

Так называемый «дом Августа», что стоит рядом, возможно, находится на том месте, которое Август действительно хотел использовать для расширения своего жилища, но отказался от этой мысли, когда в стройплощадку ударила молния (удар молнии означал, что боги намерены застолбить участок для себя). Август отдал участок государству и на собственные деньги стал строить там храм Аполлона с прилегающим портиком. Чтобы скомпенсировать расходы императора, Сенат предложил купить новый дом за государственный счет. Мы не знаем, принял ли Август это предложение, но знаем, что он и дальше предпочитал жить в своем старом палатинском доме, некогда принадлежавшем Гортензию.

Часть комнат «дома Августа» погребена под фундаментом храма Аполлона, а из огромного количества фрагментов росписей, найденных при раскопках, кое-что удалось сложить, и на результаты можно полюбоваться в Антикварии. Некоторые фрески сохранились непосредственно на стенах, хотя их художественные достоинства невелики.

Почему-то одним из инструментов издевательства над чужими часто становится осел; греки и римляне считали (или делали вид, что считают), будто иудеи и христиане поклоняются ослам.

У этого суеверия даже есть умное название — онолатрия, от греческих слово онос, «осел», и латрис, «почитатель».

Наконец, дом, где Август родился, тоже находился где-то на Палатине, возле «Бычьих голов» (что это — мы не знаем); во всяком случае, некий юноша Гай Леторий, обвиненный в прелюбодействе, умолял Сенат смягчить ему наказание, оправдываясь в числе прочего тем, что он — владелец и как бы блюститель земли, которой при появлении на свет коснулся божественный Август. (Римских младенцев первым делом клали у ног отца, и тот, поднимая ребенка на руки, официально признавал его своим.) Дальнейшая судьба Летория неизвестна, но на месте рождения Августа Сенат постановил соорудить святилище.

Дворец

Настоящие дворцы на Палатине стали строить только во времена Тиберия и Нерона. При Августе до таких роскошеств дело еще не доходило, и властелин Рима напрашивался в гости к друзьям и даже к вольноотпущенникам, чьи дома были удачно расположены на южном склоне холма, чтобы посмотреть из верхних этажей на цирковые представления. Следующие императоры заняли под дворец то место, где сейчас разбиты сады Фарнезе. В подвале этого дворца находилась темница, где в 33 году н. э. Тиберий уморил голодом своего внучатого племянника Друза, обвинив его в заговоре. Историки сочувственно свидетельствуют, что юноша перед смертью в отчаянии жевал солому из собственной подстилки.

Большую часть археологической зоны Палатина занимает дворец Флавиев (называемый также дворцом Домициана). Он до сих пор не раскопан полностью; особенно непонятно, что находится в его северо-восточном секторе, возле церкви Св. Бонавентуры. Тем не менее только доступная часть занимает более трех гектаров. Зданий такого масштаба в Риме до того просто не было.

Императору Домициану не повезло с историками. Известно о нем в основном из трудов Светония и Тацита, которые писали при императорах следующей династии (Нерво-Антониновой). Переход от Флавиев к Нерве произошел насильственно, преемственность была прервана; чтобы не представлять новую династию узурпаторами, придворные историки были должны изобразить Домициана в мрачных тонах. Так и получилось, что после двух идеальных Флавиев третий неожиданно оказался чудовищем.

Вот характерные примеры. В первые дни своего правления Домициан якобы запирался один на несколько часов и занимался тем, что протыкал мух острым грифелем (один острослов на вопрос, нет ли кого с Цезарем, ответил: «Нет даже и мухи»). Казнил он без разбору и огульно; при нем впервые за долгое время похоронили по древнему и страшному обычаю весталку, обвиненную в нарушении обета девственности. Еще большее впечатление производит личное воспоминание Светония (редкость в его сочинении), относящееся к тем временам, когда Домициан резко ужесточил взимание так называемого «иудейского налога». Император в лучших традициях антисемитизма распространил эту практику не только на открыто религиозных, но и на скрывающих свое происхождение иудеев. «Я помню, — пишет Светоний, — как в ранней юности при мне прокуратор осматривал девяностолетнего старика, не обрезан ли он».[20]

Дворец Домициана поражал воображение. Обеденный зал — вероятно, тот, который довольно подробно, хотя и сбивчиво, описывает Стаций — был гигантским; в длину и в высоту он превосходил тридцать метров. Стены были украшены тремя ярусами разноцветных колонн. Все вокруг сияло мрамором и отполированным гранитом. Строители, судя по всему, были настолько уверены в величии своего творения, что нисколько не заботились о труде предшественников. Так, удивительный мраморный пол прежнего, нероновского дворца с растительным орнаментом — один из лучших известных нам образцов римского декоративного искусства — они просто взломали там, где им нужно было прокладывать фундамент, а остальное засыпали (сейчас кусочки этого пола снова видны). Пиршественный зал окружали сады с фонтанами. Вокруг были сооружены открытые дворики, каждый сам величиной с дворец. В одном («третьем», том, который рядом с Антикварием) был разбит сад; нынешняя реконструкция старается следовать тем немногим принципам античного садоводства, которые нам известны. К востоку от этого великолепия был разбит еще один исполинский сад в форме «стадиона» или «ипподрома», одно из самых впечатляющих зрелищ на Палатине. У Домициана была явная склонность к этой геометрической форме; он построил в Риме настоящий стадион, который сохранился до наших дней в очертаниях одной из самых очаровательных римских площадей — Пьяцца Навона; подобной формы сад был у него и на загородной вилле. Что находилось на палатинском «стадионе», кроме фонтанов с обеих сторон (к которым Домициан тоже питал слабость), мы не знаем. Возможно, золотые и серебряные статуи, изображающие императора, которые он только и дозволял ставить, сам назначая их вес.

С прижизненной рекламой у Домициана все было хорошо.

При дворе принцепса работали поэты Стаций и Марциал; их стихотворения — единственные письменные свидетельства современников о правлении императора. Вряд ли так уж удивительно, что они столь же льстивы и напыщенны, как мрачны и недоброжелательны тексты позднейших историков. Особенно постарался Стаций; он описывает пир, устроенный Домицианом в своем дворце (может быть, тот пир в честь Септимонтия, праздника семи холмов, который упоминает и Светоний). Император подошел к делу с несвойственной ему щедростью, примерно как Борис Годунов у Пушкина:

А там, сзывать весь наш народ на пир:

Всех, от вельмож до нищего слепца;

Всем вольный вход, все гости дорогие.

Конечно, весь этот люд вряд ли удостоился чести посетить императорский дворец; им всего лишь были розданы продовольственные корзины (сенаторам и всадникам — побольше, плебеям — поменьше). Но поэт Стаций был в числе приближенных. «Мне кажется, что я — на небесах, вместе с Юпитером и бессмертными богами… Соседний царственный дом Громовержца [т. е. храм Юпитера на Капитолии] смотрит на нас, остолбенев… здесь Цезарь возлежит вместе с лучшими из лучших, среди тысячи столов».

Под конец жизни Домициан стал мнителен. Срок смерти ему был предсказан, и он ждал его с напряженным беспокойством. Дурные знамения начались как по расписанию. Молнии стали бить в разные постройки, в том числе в палатинский дворец и даже в его собственную спальню; оракулы выдавали все более мрачные пророчества. Особенно тяжелое впечатление на императора произвела участь астролога Асклетариона. Желая проверить точность предсказаний, Домициан спросил, какую смерть астролог предсказывает самому себе. Тот ответил, что скоро его растерзают собаки. Желая опровергнуть предсказание, Домициан приказал немедленно умертвить гадателя и похоронить со всей возможной тщательностью. Однако во время похорон буря разметала погребальный костер, и обгорелый труп действительно разорвали собаки. Доброжелатели немедленно донесли об этом и без того нервному императору.

Портики дворца, в которых Домициан обычно гулял, он приказал облицевать так называемым лунным камнем — необычным зеркальным полупрозрачно-белым мрамором, незадолго до того обнаруженным в Каппадокии. Так он надеялся избежать нападения сзади. Но это не помогло: усыпив его бдительность, заговорщики закололи императора в его собственной спальне. Даже недоброжелательный Светоний отмечает, что он героически сопротивлялся и что легионеры при известии о его гибели были готовы разорвать заговорщиков в клочья: в войсках Домициан был весьма популярен.

Развалины дворца Флавиев на Палатине. Рисунок xix века.

В позднюю императорскую эпоху дворцовый комплекс, основанный Августом и расширявшийся с каждой новой династией, занимал уже практически всю территорию холма — так что само слово «Палатин» стало синонимом дворца и вошло во многие европейские языки в виде палаццо и палат.

Септизодий и Луперкал

Восточная часть дворца перестраивалась и расширялась при императорах династии Северов. Сейчас этот участок выглядит довольно скромно, но масштабностью замысла и роскошью отделки он превосходил даже домициановские постройки. На подступах к кварталу императорских дворцов Северы возвели в самом начале III века н. э. страннейшую конструкцию, так называемый Септизодий. Почему она так называлась — неясно; может быть, это была отсылка к семи планетарным богам (по-латыни septem значит «семь»), может быть — простое указание на то, что постройка была поделена на семь ярусов. Септизодий представлял собой гигантский отдельный фасад, не относящийся ни к какому зданию, богато украшенный статуями богов и членов императорской семьи. Быть может, это был чисто пропагандистский проект, призванный внушить почтение перед императором и его домом всякому, кто приближался к Палатину с юга по Аппиевой дороге. Даже в наши дни, когда Септизодия давно нет, вид поросших зеленью склонов холма в вечереющем солнце со стороны Большого цирка — это зрелище, которым не стоит пренебрегать.

Кусок фасада, состоящий из трех ярусов коринфских колонн, простоял до конца XVI века, но во время правления папы Сикста V его снесли: такое количество стоящего без дела белого и цветного камня мозолило глаза папским архитекторам. Сто четыре блока серовато-белого проконесского мрамора пошли на реставрацию колонны Марка Аврелия.

Позднейшие императоры продолжали жить на Палатине, но обустройством уже почти не занимались. Максенций оставил по себе память в виде скромных бань, приткнувшихся между церковью Св. Бонавентуры и садом-«ипподромом» Домициана. Возможно, планы у него были обширнее, но осуществить их он не успел. С переносом центра имперской тяжести в Константинополь Палатин постепенно стал превращаться в памятник самому себе. Тем не менее те из западных императоров, которые жили в Риме (а, скажем, не в Треверах или Медиолане), Палатин по-прежнему жаловали. Готские властители Одоакр и Теодорих, наезжая в Вечный город, тоже останавливались именно там. Расквартированный в Риме византийский гарнизон назначал «блюстителя Палатинских дворцов» вплоть до VII века.

Септизодий. Гравюра Э. Дюперака, 1575 г.

В ноябре 2007 года группа итальянских археологов во главе с Ирен Якопи и Андреа Карандини объявила об открытии. Под «домом Ливии» был обнаружен средних размеров грот. Его куполообразный потолок украшен разноцветной мозаикой из смальты, пемзы и морских ракушек, в центре — изображение белого орла. Исследователи с большой помпой объявили, что нашли легендарный Луперкал — святилище, посвященное Ромулу, Рему и вскормившей их волчице; в итальянских газетах появились статьи на несколько разворотов, авторы которых захлебывались от восторга. Внутри грота пока не ступала нога нашего современника — он заполнен строительным мусором двух тысячелетий и может обвалиться. Тем не менее современные методы исследования пришли археологам на помощь, и любители древности могли полюбоваться на цветные фотографии, сделанные при помощи специального зонда-фотоаппарата.

Луперкалии

Луперкал, по легенде, находился на том самом месте, где волчица вскормила Ромула и Рема. С этим святилищем был связан один из самых древних и причудливых римских фестивалей, Луперкалии. Луперкалии справлялись в середине февраля. Принеся в жертву двух козлов и собаку, члены коллегии жрецов-луперков надевали на голое тело свежесодранные козлиные шкуры, вырезали из этих же шкур плети и в таком виде бегали по всему городу, хлестая всех, кто попадался им под руку. От них не убегали, наоборот, знатные матроны специально подставляли им руки под удар («как делают школьники», деловито отмечает Плутарх): считалось, что удары луперкальных плетей способствуют плодовитости и легкому разрешению от родов. В роковом 44 году до н. э. Марк Антоний, будучи консулом — высшим должностным лицом государства, — лично бегал с луперками и в таком виде прибежал на Форум предлагать Юлию Цезарю царскую диадему (Цезарь, прислушавшись к реакции толпы, от царских почестей отказался, но это его в итоге не спасло). Фестиваль был страшно популярен, и когда папа Геласий I в самом конце V века вознамерился его отменить, он встретил яростное сопротивление. Папа убедил оппонентов тем, что предложил им, раз они такие свободомыслящие, самим побегать по городу в мокрых от крови козлиных шкурах. К этому моменту Луперкалии превратились в праздник черни, и аристократические защитники праздника прикусили язык. В современной прессе популярна идея о происхождении праздника Св. Валентина из Луперкалий, но это позднейшая выдумка.

Марк Антоний предлагает Цезарю царский венец.

Рисунок XIX века.

Многие исследователи остались неудовлетворены идентификацией вновь открытого грота. Античные источники помещали Луперкал ближе к храму Виктории и Великой Матери Богов, чем к храму Аполлона, возле которого он обнаружился (хотя расстояние между ними пренебрежимо, и авторы, особенно греческие, запросто могли что-нибудь напутать). В найденном помещении нет алтаря (он вполне может быть погребен под строительным мусором или разобран грабителями). Наконец — и это возражение довольно серьезное, — мозаичные потолки были новшеством даже во времена Плиния Младшего, во II веке н. э., а Луперкал, по свидетельству источников, был реставрирован при Августе. С другой стороны, сведения о более поздней реставрации могли до нас попросту не дойти.

Противники гипотезы о Луперкале не отрицали значительности открытия: найти в центре Рима помещение с сохранившимся убранством — невероятная удача. Они лишь предлагали считать грот частным обеденным покоем кого-нибудь из императоров (например, Нерона). Но осенью 2009 года в юго-восточном углу Палатина, посреди так называемых виноградников Барберини, было обнаружено удивительное кирпичное сооружение цилиндрической формы, которую немедленно объявили знаменитым вращающимся обеденным залом Золотого дома — дворца, который после пожара построил император Нерон. Конечно, эта точка зрения тоже немедленно была оспорена; критики сомневаются, что эта важнейшая комната дворца оказалась так далеко от основного комплекса зданий (о Золотом доме пойдет речь в шестой главе). Недавно виноградники Барберини после долгого перерыва вновь были открыты для публики — и теперь у туристов появился шанс не только полюбоваться с выигрышного ракурса на Колизей и арку Константина, но и заглянуть туда, где за лесами и следами недавних раскопок скрывается таинственная цилиндрическая конструкция.

Вполне возможно, что новые исследования внесут какую-то ясность в вопрос об атрибуции найденных зданий, но гораздо вероятнее, что точных ответов мы не узнаем. Так или иначе, сенсационные находки уже привели к увеличению финансирования палатинских раскопок, и можно надеяться, что старейший римский холм еще откроет нам новые тайны.

Глава четвертая

Императорские форумы, или Проспект имени Муссолини

Откуда берутся прямые улицы. — Как Муссолини «освобождал» римские древности. — Божественный Юлий. — Лошадь с человеческими ногами. — Форум на частной земле. — Воинственный Марс. — Еврейские сокровища в Риме. — Мраморная карта. — Гигантские колонны. — Визит на Форум Траяна с императором Констанцием II. — Добродетельный язычник. — Римская армия в картинках. — Почему в Румынии говорят по-румынски.

Города, которым много сотен (а тем более несколько тысяч) лет, не бывают застроены по единому генеральному плану. Они обрастают жилыми домами, общественными зданиями, церквями, используя каждый клочок площади. В любом многовековом европейском городе старинные улицы — узкие и кривые. Если вдруг в центре обнаруживается прямая как стрела магистраль (какой-нибудь Новый Арбат) — можно смело утверждать, что дело неладно: это новшество, в жертву которому отдали большой кусок старой «бесперспективной» застройки.

В Риме есть фрагменты городской ткани, которым две тысячи лет, и прямые улицы в центре города там особенно подозрительны. Некоторые, как Виа дель Корсо (или просто Корсо), могут похвастаться почтенным возрастом: это внутригородское продолжение Фламиниевой дороги, когда-то самой важной магистрали, связывавшей Рим с адриатическим побережьем. Но большинству других — всего сто лет или меньше: Виа Национале (от Пьяцца делла Репубблика до Пьяцца Венеция) прорублена в конце девятнадцатого века, Виа делла Кончилиационе (от площади Святого Петра до моста через Тибр) — в середине двадцатого.

Бенито Муссолини (1883–1945) возглавлял фашистское правительство Италии с 1922 по 1943 год. В 1943-м, после вторжения войск Союзников на итальянскую территорию, его сместили с поста и арестовали; из тюрьмы он был освобожден в ходе спецоперации немецких войск. В 1945 году, когда поражение гитлеровской коалиции ни у кого уже не вызывало сомнений, Муссолини попытался бежать в Швейцарию, но был пойман партизанами, казнен и повешен вниз головой, вместе с любовницей Кларой Петаччи, на автозаправочной станции в Милане.

И над Римом диктатора-выродка

Подбородок тяжелый висит.

О. Э. Мандельштам, 1937 г.

Самая дерзкая из них — пожалуй, Виа деи Фори Империали от Колизея до Пьяцца Венеция: она проложена по самой сердцевине императорского Рима, где на протяжении двух столетий властелины империи соревновались друг с другом в роскоши, художественном вкусе и величии архитектурных замыслов.

Открытие улицы Императорских форумов (под названием «улица Империи», Виа дель Имперо) 28 октября 1932 года было приурочено к десятилетней годовщине государственного переворота в Италии, «марша на Рим», когда король Виктор Эммануил III предложил лидеру итальянских фашистов Бенито Муссолини сформировать правительство. Муссолини, хоть и был уроженцем северной провинции ЭмилияРоманья, считал себя римлянином по духу и ко всему древнеримскому — особенно имперскому — относился с пиететом, переходившим в манию. Открытие новой улицы стало поэтому центральным событием юбилейных дней, не менее важным, чем одновременное открытие помпезной «Выставки фашистской революции», своего рода смотра достижений фашистского хозяйства за истекшие десять лет.

Градостроительная программа Муссолини предполагала освобождение античных памятников. Это значило, что наслоения жилых и нежилых построек, которые на протяжении веков вырастали вокруг древнеримских руин (и которые муссолиниевские архитекторы рассматривали как трущобы), шли под снос. Так уже был «освобожден» театр Марцелла; теперь пришла пора императорских форумов.

Но что такое «императорские форумы»? Это название закрепилось за пятью архитектурными комплексами к северу от «старого» Форума. (Его иногда называют Forum Romanum, «римский Форум», чтобы отличить от позднейших площадей. Но это название тоже довольно двусмысленное — как будто остальные не римские!)

Первый из императорских форумов был если не построен, то задуман еще на излете республиканской эпохи Юлием Цезарем; последний, Форум Траяна, отметил тот исторический момент, который в позднейшей традиции стал считаться звездным часом Римской империи, апогеем ее величия.

Форум Юлия

Первый из императорских форумов, Форум Юлия (Forum Iulium), был задуман Юлием Цезарем еще тогда, когда он гонял косматых, одетых в штаны галлов по всей территории нынешней Франции и по ходу дела обогащался (победоносная война, как и в наше время, была делом страшно прибыльным). Деньги Цезарю были очень нужны: во-первых, он задолжал огромные суммы весьма серьезным людям, а во-вторых, он намеревался их пустить на пропагандистские цели, чтобы укрепить свое положение в Риме. Частью такой пропаганды и стала постройка нового форума.

Тип статуи, называемой «Венера-родительница», был создан великим греческим скульптором Каллимахом. Статуя, стоявшая в Цезаревом храме, повторяла этот мотив. Венера, изображенная на этих статуях, поднимает правую руку, чтобы церемониально прикрыть голову; левая грудь у нее обнажена, в левой руке — яблоко, приз, доставшийся ей по суду Париса. Оригинал Каллимаха до нас не дошел, но Венера-родительница сохранилась в виде позднейших римских копий и изображений на монетах. Одна такая копия была найдена во французском городе Фрежюс; сейчас она украшает античную коллекцию Лувра и считается лучшей римской копией греческой скульптуры из всего, что дошло до наших дней. Другая вариация, размером побольше, в 1860-е годы поступила в Эрмитаж из коллекции знаменитого итальянского коллекционера Джампьетро Кампаны. Эрмитажная статуя скромнее: грудь у нее прикрыта.

Действительно, существующий Форум к тому времени стал тесен для столицы мира; многолюдным собраниям народа и торжественным религиозным церемониям на нем уже буквально негде было развернуться. Пока Цезарь еще воевал в Галлии, Цицерон, чьи отношения с Цезарем были, мягко говоря, непростыми, писал своему ближайшему другу Аттику, что друзья Цезаря закупают по его поручению земельные участки для будущего форума — и ты, мол, Аттик, конечно, лопнешь от смеха, но я вхожу в число этих самых друзей.

Цезарь смог приступить к осуществлению своих планов, только когда расправился с внешними и, как ему казалось, с внутренними врагами. Перед битвой при Фарсале, в которой его политические оппоненты были сломлены, он, по старинному римскому обычаю, пообещал в случае победы воздвигнуть храм своей богине-покровительнице, Венере. Может показаться странным, что человек, которого по сей день числят среди величайших полководцев всех времен и народов, считал своей небесной покровительницей легкомысленную богиню любви и секса. Но в этом был важный династический смысл: род Юлиев, знатный, но обедневший и до Цезаря ничем особенно не прославившийся, по семейной легенде восходил к Юлу, сыну троянского героя Энея, родоначальника римского народа и римской славы, — а Эней, в свою очередь, был родным сыном богини Венеры. Напоминая о Венере, Цезарь напрямую возводил свою родословную к олимпийским богам. Чтобы этот аспект культа не упустили из виду, храмовое божество было названо Venus Genetrix — «Венера-родительница».

Как определить день рождения храма, улицы или площади? С римских времен до наших дней дошла традиция проводить торжественную церемонию, которая как бы переводит объект из небытия в бытие. Римляне называли эту церемонию dedicatio, «посвящение» (христианская традиция заменила «посвящение» «освящением»). Храм Венеры и весь Юлиев Форум были посвящены в последний день великого триумфа Цезаря, 26 сентября 46 года до н. э. Храм, стоящий в глубине площади, подчинил ее себе, превратив форум в своего рода торжественный путь, ведущий к храму, — и эта схема стала образцом для всех остальных императорских форумов.

Триумфальная процессия. Старинная гравюра.

Триумф

Триумф был главным событием в жизни римского государственного деятеля, своего рода залогом бессмертия в памяти потомков. Эту высшую почесть Сенат и римский народ оказывали победоносным полководцам. Чтобы удостоиться триумфа, военная кампания должна была соответствовать строжайшим требованиям: вражеские потери должны были во много раз превосходить римские, война должна была считаться «справедливой» (и поэтому за победы в гражданских войнах, за редкими исключениями, триумфов не присуждали), территория государства должна была увеличиться. В ожидании решения генерал со своей армией размещался вне городских стен, и решение сенаторы тоже принимали за пределами города. Вооруженные солдаты могли официально пересечь священную границу Рима — так называемый померий — только во время празднования триумфа. Получив одобрение Сената, полководец вступал в город через Триумфальные ворота, и двигался по «триумфальному пути» до Форума и Капитолия. Историки до сих пор не пришли к однозначному выводу о том, каков был маршрут процессии. Возможно, он менялся от случая к случаю и «триумфальными» назывались те ворота (каждый раз разные), через которые войска входили в город. Шествие сопровождали трубачи, глашатаи, флейтисты, сенаторы и другие официальные лица. Сам триумфатор ехал на особой колеснице, запряженной четверкой лошадей, а перед колесницей гнали самых знатных военнопленных, их жен, детей и домочадцев. На специальных носилках тащили военную добычу, золото и драгоценные камни, произведения искусства, макеты покоренных городов. На всем протяжении пути народ приветствовал победителей; для этой цели вдоль маршрута процессии выстраивали временные подмостки. Триумф сопровождался причудливыми ритуалами, общий смысл которых сводился к тому, чтобы не сглазить удачу и не дать триумфатору слишком зазнаться. Солдаты распевали про полководца издевательские песни. За самим полководцем на колеснице стоял государственный раб, держа над его головой золотой венок и время от времени повторяя: «Помни, что ты смертен». Под колесницей для защиты от дурного глаза болтался скульптурный фаллос. Впрочем, большинство этих обычаев нам известны из поздних и не всегда достоверных источников. Празднества не обходились без накладок и конфузов. Помпей решил заменить традиционную квадригу четверкой слонов, которые не смогли протиснуться сквозь ворота. У колесницы Юлия Цезаря сломалась ось, и часть пути ему пришлось идти пешком. Как бы ни проходил маршрут триумфа, завершался он шествием по Священной дороге и поднятием на Капитолий, где полководец и его свита приносили благодарственные жертвы Юпитеру Капитолийскому. Судьба триумфальных церемоний стала одной из самых многозначительных примет перехода от республики к империи. Уже при Августе триумф превратился в почесть, которую оказывали исключительно членам императорской семьи. Полководцы с тех пор утешались так называемыми «триумфальными украшениями» — но и те с течением времени стали отражать не столько военную доблесть, сколько благоволение императора.

Цезарь не успел довести свою градостроительную программу до конца: достраивать Форум Юлия пришлось его преемнику Октавиану (позже известному также как Август).

От храма Венеры не осталось почти ничего; при раскопках XVI века был обнаружен фундамент, а также куски колонн и фриза. Витрувий, автор единственного дошедшего до нас античного трактата об архитектуре, писал, что колонны этого храма расположены очень тесно. Это называлось «пикностиль», от греческого слова пюкнос — «плотный», «густой». Храм был выстроен из мрамора — по тем временам это еще была редкость. В храме (или перед ним) стояла статуя Венеры работы греческого скульптора Аркесилая, а сам храм, как это часто бывало, служил также небольшой кунсткамерой и художественным музеем, где были собраны объекты, так или иначе связанные с деятельностью Юлия Цезаря. Там хранилась позолоченная статуя Клеопатры, коллекция камей, декоративный нагрудник, украшенный британским жемчугом (Плиний Старший говорит, что этот жемчуг был мелкий и темный).

Пространство вокруг храма было заставлено статуями. Одна из них изображала то ли Цезаря на лошади, то ли только его лошадь. Лошадь эта была необыкновенная: передние ноги у нее были похожи на человеческие (humanis similes pedes priores). Позже рядом с храмом установили статую императора Тиберия — дар четырнадцати городов Малой Азии, которым Тиберий помог материально после разрушительных землетрясений. Кроме того, Цезарь еще при жизни «позволил» поставить на форуме статую, изображавшую его в кольчуге.

Форум Цезаря вплотную примыкает к Алтарю Отечества — памятнику в честь короля Виктора Эммануила II, известному также как «свадебный торт» и «пишущая машинка» («посвящен» в 1911 г., завершен в 1935-м). С Виа деи Фори Империали хорошо видны три колонны храма Венеры, восстановленные в 1930-е годы. Перед форумом стоит современная статуя Цезаря, у пьедестала которой каждый год 15 марта — в мартовские иды, день гибели диктатора — появляются живые цветы.

Форум Августа

Как и Форум Юлия, Августов Форум обязан своим существованием военной победе. В 42 году до н. э. будущий Август (пока что Октавиан) одержал победу над войском республиканцев, во главе которого стояли заговорщики из числа убийц Цезаря. Произошло это возле македонского городка Филиппы (это в Северной Греции, примерно в ста километрах к востоку от города Салоники). Перед победой Октавиан, как водится, пообещал воздвигнуть храм богу войны Марсу, если тот поможет ему отомстить за приемного родителя. А для храма нужно было расчистить место. Таким местом и стал новый форум.

Площадка под форум тоже была выкуплена на деньги от военной победы (какой именно — неизвестно). Историки сообщают, что средств оказалось недостаточно, чтобы купить столько земли, сколько хотел Октавиан, а использовать административный ресурс и отнимать у местных торговцев их лавки он не захотел. (Представьте себе современного правителя, обладающего практически неограниченной властью, который проявляет подобную сдержанность. Впрочем, античные историки и тогда отмечали это как особую доблесть.) Август в краткой автобиографии, известной под скромным названием «Деяния божественного Августа», отмечает этот факт: «Я построил Форум Августа на своей личной земле».

К стройматериалам для постройки форума относились придирчиво. По свидетельству Плиния Старшего, лес добывали в ретийских (ныне швейцарских) Альпах в самые жаркие дни, чтобы обеспечить высшее качество. Эта технология оказалась удачной: в XVI веке деревянные балки были найдены в таком состоянии, что их можно было использовать заново.

Когда форум все-таки построили, центральное место на нем занял храм Марса-мстителя (Mars Ultor). Имелось в виду, что Октавиан под покровительством бога войны отомстил за гибель Юлия Цезаря. Храм стоял в глубине форума, а форум с трех сторон обрамляла огромная стена-брандмауэр. Она защищала храм от пожароопасных трущоб нехорошего квартала Субуры. По бокам тянулся двухъярусный портик. На площади Октавиан распорядился поставить статуи всех римских триумфаторов. Ряд начинался легендарным основателем римской нации Энеем (намекая заодно на семейное родство героя-основателя и рода Юлиев) и продолжался до дней самого Августа. На постаменте каждой статуи был высечен послужной список соответствующего героя — то, что в римской терминологии называлось плохо переводимым термином cursus honorum (примерно «череда почестей»).

Самые жаркие дни года в античности назывались «собачьими», потому что к их началу (примерно в середине июля) Сириус, самая яркая звезда в созвездии Большого Пса, поднималась над горизонтом одновременно с восходом солнца. (В наши дни из-за так называемого «предварения равноденствий» это происходит на две недели позже.) Римляне называли Сириус canicula — «собачка, сука»; отсюда «каникулы» — время летнего отдыха. Даже сейчас в жаркие дни августа вся Италия вымирает: закрываются магазины, рестораны, даже церкви, в больших городах не остается почти никого, кроме туристов и обслуживающего их персонала.

Август был одним из наименее воинственных римских императоров. То есть при нем-то войны велись, и даже успешно, но сам он лично, в отличие от приемного отца, к этому делу не имел ни таланта, ни пристрастия. Даже то событие, которое, возможно, и дало наконец толчок строительству форума, — возвращение римских штандартов, некогда потерянных римскими легионами в ходе кровопролитной и проигранной войны с парфянами — было результатом не военной, а дипломатической победы. Тем не менее его форум стал одной из самых милитаризованных точек города. Юноши впервые облачались там во взрослую тогу (toga virilis), что означало в первую очередь готовность идти воевать. Здесь начинался официальный путь римских наместников к месту несения службы, которая тоже по большей части состояла в подавлении мятежей и военном надзоре за местными племенами. Сюда же, возвращаясь с победой, римские генералы несли трофеи — подобно тому, как во время парада победы в 1945 году советские солдаты бросали нацистские знамена к подножию мавзолея Ленина. А чиновники-цензоры, когда срок их полномочий истекал, забивали на форуме символический гвоздь.

Форум, как и все общественные пространства Рима, служил для судебных и религиозных церемоний. Эти две его функции переплетаются в свидетельстве Светония: когда как-то раз император Клавдий, «правя суд на форуме Августа… соблазнился запахом угощения, которое готовилось в соседнем Марсовом храме для салийских жрецов, [он] сошел с судейского кресла, поднялся в храм и вместе с ними возлег за трапезу».[21] Биограф, конечно, просто рассказывает анекдот про аутичного императора, чтобы проиллюстрировать свой тезис — «до еды и питья был он жаден во всякое время и во всяком месте»; но бытовая картинка при этом возникает совершенно живая.

Арко деи Пантани. Рисунок XIX века.

То, что сейчас осталось от форума, не слишком впечатляет: три беломраморные колонны храма Марса и стена-брандмауэр — вот, собственно, и все. Еще видны основания ступеней и много разного строительного мусора в виде невнятных обломков колонн — как и повсюду на императорских форумах. На вилле Медичи (где сейчас Французский институт в Риме — это примерно в полутора километрах к северу, возле Пьяцца ди Спанья) есть рельеф, где, как считается, изображен фасад храма Марса. А в одной из галерей Капитолийских музеев стоит огромная статуя, известная под условным названием «Пирр», — может быть, это на самом деле культовая статуя Марса из Августова храма.

Если стоять к арке лицом, то башня Конти, давшая название улице, окажется у вас по левую руку. Ее построили по заказу папы Иннокентия XIII для его семьи (до избрания папа звался Лотарио Конти) на рубеже XII и XIII веков. Когда-то это было одно из самых высоких зданий Рима. Чтобы найти материал для облицовки башни, как тогда было принято, разрыли близлежащие руины — а ближе всего, конечно, оказались императорские форумы. Но даже там эти древние камни увидеть нельзя — еще несколько веков спустя их утащили, чтобы использовать в Порта Пиа, воротах в городской стене.

К Форуму Августа можно подойти с другой стороны — там, где в противопожарной стене находится единственная сохранившаяся арка, Арко деи Пантани (это на пересечении Виа Баккина, которая упирается в стену под прямым углом, и Виа ди Тор де Конти, которая идет вдоль стены). Эти улицы — средневековые; если сравнить их уровень с уровнем императорских форумов, которые ныне раскопаны более или менее до изначальной отметки, можно увидеть, что за тысячу лет культурный слой поднялся на несколько метров. Даже если бы со стороны Тор де Конти арку не перегораживала решетка, прыгнуть оттуда на форум смог бы не всякий.

Если пройти чуть дальше, к маленькой площади Грилло, в стене обнаружится еще одна средневековая постройка — штабквартира рыцарей-госпитальеров (которые в разные времена назывались, да и сейчас называются также иоаннитами, иерусалимскими, мальтийскими или родосскими рыцарями). Построили ее в XII веке. Сейчас в этом здании хранятся произведения искусства, в том числе артефакты, найденные при раскопках императорских форумов.

Храм Мира

Большой кусок земли от нынешней церкви святых Косьмы и Дамиана до форума Нервы стал называться «форумом» только в позднеантичные времена, раньше он был известен как храм Мира, потому что это пространство занимал огромный храм. К сожалению, муссолиниевская Виа дель Имперо перерезала его надвое — возможно, над тем самым местом, где когда-то хранились сокровища Храма Соломона, сейчас проносятся машины.

Вы спросите, при чем тут Храм Соломона. Дело в том, что храм Мира (Templum Pacis) император Веспасиан задумал в 71-м году н. э., а посвятил в 75-м, вскоре после подавления беспорядков в неспокойной провинции Иудее. Поскольку римские храмы не были предназначены для религиозной службы — церемонии такого рода проводились, как правило, под открытым небом, — они принимали на себя многие другие функции. Храм Мира, например, служил библиотекой, художественным музеем и банком. В музее были выставлены золотые украшения, вывезенные из Иерусалима. Историк Иосиф Флавий утверждает, что главные ценности — Тора и пурпурная завеса, отделявшая внутреннее, самое священное пространство иерусалимского храма — хранились в более безопасном месте, в императорском дворце. Кроме того, богатейшие люди Рима сдавали в этот храм на хранение предметы из золота и серебра. Как это часто бывает, банк оказался не самым надежным местом для вложения денег — в конце правления императора Коммода (примерно в 191 г.) весь квартал вокруг храма выгорел, оставив римских богачей без сбережений.

Во времена династии императоров Северов (конец II — начало III века н. э.) к храму пристроили стену, а на ней разместили так называемый Капитолийский план города. Это была огромная топографическая карта в масштабе 1:240, спроектированная, по нашим понятиям, вверх ногами — север внизу, юг наверху. Первые ее фрагменты стали находить в середине XVI века, и к настоящему времени нашли больше тысячи. К сожалению, кусочки этого гигантского пазла покрывают всего 10 процентов карты, о чем историки архитектуры не перестают скорбеть. Надо сказать, что и сохранившиеся куски не отличаются мастерством исполнения и инженерной точностью. Почему такая престижная работа была выполнена так небрежно — неясно.

Капитолийский мраморный план известен в научной литературе под многими названиями, из которых самое известное — новолатинское, Forma Urbis Romae («образ города Рима»). Оно сокращается в не самое удачное слово fur; для древних римлян это было оскорбительное «слово из трех букв», обозначавшее «вор».

Обломки Капитолийского плана хранятся в Палаццо деи Консерватори, части Капитолийских музеев. Распределение их по предполагаемой карте древнего Рима занимало историков на протяжении нескольких веков. Сейчас за дело взялись вооруженные новейшими компьютерными технологиями специалисты Стэнфордского университета в Калифорнии, но и у них процесс идет небыстро.

По иронии судьбы именно район храма Мира на Капитолийском плане сохранился особенно хорошо — вплоть до букв cis, обломка слова pacis. C этим связана одна загадка. Пространство вокруг храма на карте расчерчено какими-то соединенными друг с другом прямоугольниками. Что это — пока никто с уверенностью сказать не смог. Может быть, клумбы или деревья (в жаркое время года в Риме деревья помогают не сгореть на солнце). А может быть, лавки и магазины, ведь до храма на этом месте был «колхозный» рынок (Macellum).

С какой стороны находился главный подход к храму — не очень ясно. Может быть, его вестибюль занимал то место, где сейчас стоит церковь Косьмы и Дамиана, а может, к нему приближались между Эмилиевой базиликой и храмом Антонина и Фаустины (церковью Сан-Лоренцоин-Миранда).

Фрагмент Капитолийского плана.

Византийский книжник Прокопий Кесарийский — последний великий историк древнего мира — рассказывает, что возле храма Мира стояло множество статуй, в том числе знаменитая телка греческого скульптора Мирона и грозный бык работы кого-то еще из великих греков, — и вот на этого-то бронзового быка попытался взобраться кастрированный вол, когда через площадь гнали стадо скота. Проходивший мимо этруск («этруски и до моего времени отличаются даром предсказаний и толкований», замечает Прокопий) предсказал, что некогда евнух победит владыку Рима. Конечно, позже так и произошло: остроготский король Тотила потерпел поражение от евнуха Нарсеса, придворного-армянина на службе византийского императора, в 552 году.

Но, может быть, не стоит принимать рассказ Прокопия за чистую монету. Комплименты скульпторам и художникам в виде рассказов о том, как птицы слетались клевать нарисованный виноград, а быки пытались покрыть изваянную корову, сочинялись километрами. Про одну только телку Мирона до нас дошли десятки эпиграмм ровно на эту тему.

Дальше паси свое стадо, пастух, чтобы телку Мирона,

Словно живую, тебе с прочим скотом не угнать.[22]

Форум Нервы

Еще менее завидная судьба досталась Форуму Нервы. Во-первых, как и храм Мира, он в значительной степени закопан под асфальт Виа деи Фори Империали. Во-вторых, он и при жизни не был полноценным форумом: его строительство расширило и украсило невзрачную, но старинную улицу Аргилет, так что получилась не площадь, а что-то вроде проспекта. Это хорошо понимали и в древности; форум с равной частотой назывался как именем императора Нервы, так и просто «Проходным Форумом» (Forum Transitorium). И, наконец, имя императора Нервы ему досталось случайно, Нерва его только посвятил (в начале 97 года н. э.), а строили его при Домициане, последнем императоре из династии Флавиев.

Кусок стены этого полуфорума стоит по сей день. Стена намеренно сделана в том же стиле, что на Форуме Августа, разве что камни в ней покрупнее. Когда-то вдоль нее по всей юго-восточной стороне форума шла длинная колоннада, состоявшая примерно из двадцати колонн, — она обрамляла вход в храм Мира. Сейчас от нее остались две колонны с куском фриза. Они стоят на заметном месте — там, где Виа Кавур образует Т-образный перекресток с Виа деи Фори Империали. Итальянцы давно прозвали этот обломок античности труднопереводимым словом колонначче (Le Colonnacce) — примерно «эти здоровущие уродливые колонны». На первый взгляд ничего непропорционального в них нет, но представьте себе, что они не раскопаны до основания, а торчат из земли с уровня современной мостовой — как и было совсем недавно, — и ирония станет понятнее.

Между тем колонны заслуживают внимания: над ними идет весьма интересный фриз, на котором женщины занимаются повседневными домашними делами (плетением, вязанием, деторождением), а еще выше, как бы на отдельном этаже (аттике), расположен рельеф с изображением богини Минервы. Нечасто в центре Рима встретишь столь фигуративный кусок античности.

На Форуме Нервы, как и на всех остальных, стоял храм. Император Домициан был истовым почитателем богини Минервы и храм, конечно, построил в ее честь. Незадолго до того, как на Домициана было совершено успешное покушение, Минерва, говорят, явилась ему во сне и грустно сказала, что больше не сможет его защищать, потому что Юпитер ее разоружил. Кусок храма виден на Капитолийском мраморном плане, о котором мы только что говорили. Но вообще-то он простоял очень долго, до 1606 года; ренессансные художники успели его зарисовать. Потом папа Павел V разобрал его на стройматериалы.

Минерва целительница

Путешественник, прибывающий в Рим на поезде, попадает в район дешевых гостиниц, китайских сувенирных лавок и ближневосточных забегаловок. За этим неприглядным фасадом разглядеть античность непросто. Но она рядом, и ее немало — нужно только внимательнее смотреть. Например, если пройти на юго-восток по неуютной улице Джованни Джолитти (на которую можно выйти прямо из вокзала Термини), то примерно через километр вы окажетесь возле большого здания из бетона, облицованного кирпичом. Атмосфера вокруг совсем не музейная; случайный прохожий не догадается, что постройке 1700 лет. Но при желании и в этой заброшенности можно найти частицу римского обаяния.

Эта оболочка по традиции называется «храм Минервы-целительницы» (Minerva Medica), хотя настоящий храм, о котором упоминает Цицерон («Минерва врачует без врача»), стоял в другом месте, на Эсквилине. Путаница возникла из-за того, что в XVI веке в этих развалинах якобы нашли знаменитую статую Афины-Минервы («Минерва Джустиниани»). Статую, скорее всего, нашли в другом месте; она сменила множество владельцев и мест обитания и сейчас выставлена в музее Ватикана. А вот в музее Монтемартини есть две статуи, которые и в самом деле нашли именно здесь в 1870-е годы: это чиновники в тогах, пожилой и молодой (отец и сын?), которые собираются бросить платок и тем самым возвестить начало скачек.

Здание долго считали декоративным фонтаном-нимфеем, но более вероятно, что это был роскошный обеденный павильон с фонтанами и бассейнами. Его десятиугольный зал был покрыт куполом с легкими долями, заполнявшими пространство между кирпичными ребрами жесткости. Купол «Минервы», один из немногих, сохранившихся с античных времен, был предметом восхищения и тщательного изучения. Его можно увидеть на гравюре Пиранези — но, к сожалению, он внезапно обрушился в 1828 году. Архитектурно павильон был таким необычным, что спустя несколько десятилетий после возведения к нему пристроили несколько клиновидных контрфорсов, полукруглую нишу и портик — в этом более традиционном виде, постепенно разрушаясь и обрастая неброским городским пейзажем, здание и дошло до наших дней. Когда-то местность вокруг «Минервы-целительницы» была намного живописнее. Здесь раскинулись так называемые Сады Лициниев. Император Галлиен, сам из рода Лициниев, любил развлекать в садах своих придворных. Происходило это в последней трети III века н. э., примерно в те самые времена, когда построили павильон. Возможно, моралистические укоризны историка относятся к тем оргиям, которые случались в этой постройке. «Когда он шел в сады, называвшиеся по его имени, все дворцовые слуги следовали за ним. Шли и префекты, и начальники всех дворцовых ведомств. Они участвовали в пирах и плаваниях и мылись вместе с государем. Часто допускались к этому и женщины, с ним самим были прекрасные девушки, а с теми — безобразные старухи. Он часто шутил в то время, как со всех сторон терял власть над кругом земель».[23]

На Форуме Нервы стояла статуя четырехликого (двуликого, видимо, было недостаточно) Януса; император Александр Север установил там статуи тех императоров, которым Сенат посмертно даровал божественный статус; статуи были пешие (обнаженные) и конные (надо думать, все-таки одетые). Значительная часть форума до сих пор не раскопана, поэтому не исключено, что нам предстоят еще какие-нибудь удивительные открытия.

Камни и колонны с Форума Нервы пошли на строительство монументального фонтана, который ознаменовал повторный ввод в действие акведука, проложенного еще императором Траяном. Акведук частично решил проблему водоснабжения римского правобережья — Трастевере, включая Ватикан, — которая до того момента стояла весьма остро. Фонтан до сих пор называют то Acqua Traiana в честь императора, то Acqua Paola в честь папы.

Окончательную форму ему придал в конце XVII века архитектор с подходящим именем Карло Фонтана, а местные жители прозвали сооружение Il Fontanone — «фонтанище». Почему-то все, что связано с Форумом Нервы, приобретает ореол гигантизма.

Форум Траяна

В 357 году н. э. Констанций II, к тому моменту единовластный повелитель Западной и Восточной Римской империи, вступил в Рим. Сорокалетний император, уроженец Сирмия (ныне это город Сремска Митровица в Сербии), оказался в Вечном городе впервые. Рим уже утратил центральное место в средиземноморской политике: центр тяжести сдвигался на восток, к Константинополю; на западе все большее значение приобретали Медиолан (Милан) и Августа Треверорум (Трир). Но заезжий турист, даже такой высокопоставленный, все равно застывал в восхищении. Констанций произнес речь в Сенате, пообщался с народом на Форуме, подивился общественным баням, громаде амфитеатра (позже прозванного Колизеем), Пантеону и другим храмам. «Но когда он пришел на Форум Траяна, — пишет историк Аммиан Марцелин, — сооружение единственное в целом мире, достойное, по-моему, удивления богов, он остолбенел от изумления, обводя взглядом гигантские строения, которые невозможно описать словами и которые никогда не удастся смертным создать во второй раз».[24]

От построек Траяна до наших дней дошло чуть больше, чем от остальных императорских форумов. Призвав на помощь все ресурсы воображения, попытаемся последовать за Констанцием II и восхититься вместе с ним. В конце концов, чем мы тут занимаемся, как не именно такой «исторической реконструкцией».

Примерно на полпути от Колизея до Пьяцца Венеция улица Императорских форумов раздваивается. Левый ее рукав продолжает идти прямо и под тем же названием, а правый отходит под острым углом, называясь сначала Виа Алессандрина (в память снесенного квартала), а потом просто Форо Траяно. Обе эти улицы рассекают ткань императорских форумов по живому. Если бы по образованному ими треугольнику можно было пройти, то где-то на уровне современной статуи Августа мы бы оказались у триумфальной арки. Именно через нее входил на форум Констанций II. Выход через относительно узкий проход на гигантскую площадь — это невероятно эффектный архитектурный прием; каждый, кто когда-то впервые прошел по Большой Морской и вышел на Дворцовую площадь через арку Главного штаба, запомнит это впечатление на всю жизнь. Наверняка подобные чувства испытал и Констанций. На арке, от которой не сохранилось ничего, кроме изображений на монетах, император Траян правил шестеркой позолоченных лошадей.

По своему строению открывшаяся Констанцию площадь тоже напоминала Дворцовую. В отличие от других императорских форумов, на Форуме Траяна не было храма — наоборот, его пространство было гигантским и пустым. По бокам возвышались колоннады (одна из них называлась «пурпурным портиком» — porticus purpuretica — видимо, потому, что колонны были сделаны из красного египетского порфира), а в центре стояла конная статуя Траяна. Недавно обнаружили постамент этой статуи, и по нему видно, что она была огромной, втрое больше конной статуи Марка Аврелия на Капитолии. Скульптурная композиция произвела на Констанция такое впечатление, что он немедленно решил воспроизвести ее где-нибудь в своих владениях. Но сопровождавший его персидский царевич Ормизда («со свойственным его народу остроумием», замечает Аммиан Марцеллин) посоветовал сначала соорудить стойло, достойное такой лошади.

Когда император Нерва назвал своим преемником Марка Ульпия Траяна, это стало неожиданностью. Провинциал из Испании, кадровый военный без серьезных связей в высших светских кругах, Траян, казалось, мало подходил на роль верховного правителя. Но армия его любила, репутация его была безупречна, а скромное происхождение в Риме никогда не служило серьезным препятствием для блестящей карьеры. После смерти Нервы Траян почти двадцать лет правил империей жестко, но разумно.

Христианская традиция создала вокруг Траяна ореол «добродетельного язычника». Некоторые авторы даже пытались представить его христианином, хотя бы тайным. На самом деле единственное достоверное свидетельство показывает, что Траян относился к христианам не более чем нейтрально. Литератор Плиний Младший, в свою бытность наместником Вифинии — провинции на южном берегу Черного моря, — обратился к императору с вопросом о том, как поступать с христианами. Религия подданных сама по себе была римским чиновникам глубоко безразлична. Она представляла опасность только как источник преступлений (о христианах ходили слухи, что они-де практикуют каннибализм и умучивают младенцев — в общем, то, что всегда рассказывают про «чужих») или как препятствие для выполнения гражданского долга (христиане отказывались совершать жертвоприношения в честь императора и государственных языческих богов). Траян ответил Плинию коротко и сухо: специально христиан не выискивать, отрекшихся отпускать, упорствующих наказывать, на анонимные доносы не реагировать («это не соответствует духу нашего времени»).

Наш с Констанцием взгляд, обозрев площадь, упирался в многоколонное здание базилики. Она носила название «базилика Ульпия», по семейному имени Траяна. Как мы помним, римская базилика — чисто светское сооружение, предназначенное для судопроизводства и прочих бюрократических дел. Ее пол был приподнят на метр от уровня площади, туда вели желтоватые мраморные ступени, в глазах рябило от многоцветья колонн. В верхней части стояли квадриги и статуи триумфаторов, а большой зал был украшен 96 колоннами из белого и желтого мрамора. Некоторые колонны Ульпиевой базилики стоят и сейчас — кажется, что их немало, но это лишь крошечная часть былой роскоши. Крышу здания покрывала черепица из позолоченной бронзы.

Констанций, конечно, прошел базилику насквозь, любуясь полупрозрачным мрамором, прислушиваясь к шуму сделок и судебных речей. Где-то в углу проходила церемония освобождения рабов: когда базилика была построена, в нее перенесли предназначенный для этой процедуры «дворик свободы» (atrium libertatis). Кстати, где этот дворик находился раньше — неизвестно.

Выйдя из базилики с другой стороны, мы оказывались в гораздо более тесном пространстве. Прямо перед нами возвышалась огромная, в 100 римских футов (30 метров) колонна с позолоченной статуей наверху. По бокам от нее стояли два небольших библиотечных здания. Библиотеки в Риме обычно строили попарно: одну для латинских книг, другую для греческих. Автор жизнеописания недолговечного римского императора Тацита (не путать с великим историком) обиженно пишет: «чтобы никто не обвинял меня в том, что я легкомысленно доверяю тому или иному греческому или латинскому писателю, я скажу, что в Ульпиевой библиотеке, в шестом шкафу [какая точность!] есть книга из слоновой кости, где записано <…> постановление Сената, собственноручно подписанное Тацитом».[25]

Что было дальше, за колонной, — спорный вопрос. Совсем недавно при строительстве линии метро там обнаружили следы роскошного здания, и некоторые археологи считают, что это Атеней (Athenaeum) — академия, основанная императором Адрианом.

Напротив колонны стоит церковь Святейшего Имени Марии на Форуме Траяна (Santissimo Nome di Maria al Foro Traiano). Вероятно, где-то в этой части форума император Адриан построил храм в честь своего обожествленного предшественника. Долгое время считалось, что фундамент храма погребен под Палаццо Валентини — небольшим элегантным дворцом конца XVI века. Но раскопки пока обнаружили там только остатки вилл и небольшого банного комплекса.

Колонна Траяна

Зато колонна Траяна хорошо сохранилась и стала одной из главных достопримечательностей Рима. Она представляет собой гигантский двухчастный комикс, посвященный завоеванию Дакии — причерноморской области в нижнем течении Дуная, что примерно соответствует нынешней Румынии.

Вид на колонну Траяна и церкви Санта-Мария-ди-Лорето и Сантиссимо-Номе-ди-Мария. Рисунок XIX века.

Две части — это из-за того, что с даками пришлось сражаться в два приема; между половинами этого мраморного повествования скульпторы поместили изображение богини Победы. Обе кампании описываются подробно: от первых стычек, тыловой подготовки, погрузки провианта — до наведения мостов через Дунай, рукопашных боев и триумфального возвращения. Сам император Траян, изображенный как человек, а не сверхчеловек, появляется среди своих солдат 59 раз. Всего же на фризе колонны высечено около двух с половиной тысяч человеческих фигур — это не считая лошадей, мулов, овец, кораблей, зданий, деревьев, осадных машин… Повествование идет по непрерывной спирали снизу вверх; всего фриз оборачивается вокруг колонны 23 раза. Если его развернуть в одну линию, она протянется почти на двести метров.

Колонна Траяна — очень странное сооружение. Странность в том, что ее монументальное повествование невозможно прочитать от начала до конца. Это вполне очевидно и сегодня: обойдя колонну вокруг, вы можете довольно подробно рассмотреть несколько нижних ее ярусов (если они не закрыты реставрационными лесами), но чем ближе к вершине — тем хуже видны рельефы. У императора Констанция II (вы еще не забыли, что он сопровождает нас в этой прогулке?) была, вероятно, возможность подняться на крышу базилики или одной из соседних библиотек — но ни одно из этих зданий не достигало высоты колонны, и верхние ее фрагменты так и оставались недоступными.

Видимо, в этом парадоксальном скульптурно-архитектурном решении проявилось то непереводимое римское качество, которое сами римляне называли pietas. Оно включало почтение к богам, старшим родственникам, государству и смыкалось с чувством долга. Возведение колонны было актом благочестия (скажем для простоты так), а не создания туристической инфраструктуры. Совсем не так давно схожую мотивацию высказал великий каталонский архитектор Антонио Гауди. На критику в адрес неразличимых с земли деталей барселонского собора Саграда Фамилия он ответил: «Их будут рассматривать ангелы».

Весь архитектурный комплекс Траянова Форума был посвящен дакийским победам и оплачен из военной добычи. Спроектировал все это великолепие — включая, вероятно, и монументальную скульптурную ленту на колонне — архитектор Аполлодор из Дамаска, один из немногих античных зодчих, кого мы знаем по имени. Аполлодор был не только гениальным градостроителем, но и военным инженером. Это он навел для войск Траяна гигантский мост (длиной больше километра) через Дунай возле теснины Железные Ворота, там, где река образует сербско-румынскую границу. Выводя гарнизоны из Дакии, император Аврелиан разрушил мост, но его крайние пилоны видны до сих пор, а еще двенадцать лежат под дунайскими волнами.

Несмотря на некоторую непрактичность, колонна Траяна — уникальный памятник. Конструктивно она составлена из двадцати гигантских цилиндрических блоков каррарского мрамора, каждый весом около сорока тонн. Судя по всему, колонну сначала собрали и только потом стали вырезать на ней скульптурный фриз, причем изрядно импровизируя. Скульпторы не знали, сколько места им отведено, и работали без ювелирной точности. Края ленты делают иногда резкие зигзаги, ее ширина меняется произвольно (сначала сужается от нижних спиралей к верхним, что, с точки зрения зрителя, стоящего внизу, не очень разумно, потом, на последних двух спиралях, расширяется, как будто стало понятно, что места все-таки хватит). Сочетание цилиндрических блоков со спиралью повествования тоже кое-где вызывало проблемы. Между собой блоки были скреплены тяжелыми металлическими скобами — которые, конечно, вытащили в средние века.

Но колонна Траяна — памятник не только художественный, но некоторым образом и литературный (ведь серьезный комикс — то, что сейчас неточно называют «графической новеллой» — это тоже литература). Она служит незаменимым и уникальным источником информации о быте, составе и образе действий римской армии II века нашей эры. Конечно, относиться к торжественно-пропагандистской колонне как к источнику информации следует с осторожностью, как не стоит изучать историю гражданской войны исключительно по фильму «Чапаев». С другой стороны, английская пословица гласит, что «картинка стоит тысячи слов». В данном случае, когда и слов-то до нас никаких не дошло, картинки особенно ценны.

Покорив Дакию, Римская империя получила доступ к тамошним золотым копям, так что финансовый результат был налицо. Геополитический оказался не слишком прочен: всего лишь сто лет спустя римляне были вынуждены оставить провинцию. Самым прочным результатом войн с даками стало изменение лингвистической карты Европы: благодаря завоеваниям Траяна жители нынешней Румынии и Молдавии говорят на романском (от слова romanus, «римский») языке. Траян — по сей день популярное имя в тех краях. После распада Римской империи ее официальный язык — латинский — продолжал существовать.

Письменная латынь оставалась живым языком науки и богослужения до XVIII–XIX веков. А устная форма стала меняться, приспосабливаясь к особенностям произношения, к влияниям других языков… Спустя несколько столетий житель Италии и житель Португалии, каждый из которых говорил на языке, эволюционировавшем из латинского, уже не могли понять друг друга. Сегодня в мире насчитывается два с половиной десятка романских (т. е. произошедших от латыни) языков — в том числе итальянский, французский, испанский, португальский, каталонский, румынский.

Колонна интересна не только снаружи. Внутри ее — еще одно инженерное чудо, мраморная винтовая лестница, ведущая до самого верха. Редкие окошки вдоль спирали спроектированы так, что в них видно только небо. Мы-то живем в мире небоскребов, прозрачных лифтов и Эйфелевых башен — а представьте себе, как закружилась голова у Констанция II, когда он преодолел 185 ступеней, вышел на смотровую площадку и увидел город Рим так, как его не увидишь ни с какой другой точки! На вершине колонны в те времена стояла, конечно, позолоченная статуя Траяна. Она пропала тогда же, когда и металлические скрепы, — в средневековье; в конце XVI века папа Сикст V установил там бронзовую фигуру святого Петра, которая стоит на колонне и сейчас. Жалко только, что без императора нас наверх, скорее всего, не пустят.

Если вы все-таки хотите рассмотреть внимательно все рельефы колонны — а они того стоят — то такая возможность у вас есть. Полные слепки с них хранятся как минимум в трех музеях мира — в Музее римской цивилизации в римском районе ЭУР (об этом районе мы подробнее расскажем в последней главе), в Музее Виктории и Альберта в Лондоне и в Национальном музее румынской истории в Бухаресте. Подробной прорисовке и объяснению изображений на колонне посвящено также несколько веб-сайтов; к сожалению, по-русски такого ресурса нет.

Спустившись обратно, посмотрим на пьедестал колонны. Когда-то в нем были замурованы золотые урны с прахом Траяна и его жены Плотины; стоит ли уточнять, что их давно там нет? Латинская надпись на пьедестале призвана напомнить о размахе и сложности работ, которые сопровождали строительство колонны и форума: «дабы объявить, какой высоты холм и место так [ими работ] ами были удалены». Долгое время считалось, что Траян полностью снес «седло» между холмами Капитолием и Квириналом, высотой как раз с колонну — около 30 метров. Но под постаментом были обнаружены остатки более древних домов и улиц, а значит, холма на этом месте не было. Поэтому сейчас ученые считают, что надпись (особенно слово mons — «гора», «холм») следует понимать как-то иначе — например, что Траян срыл восточный склон Квиринала (если стоять между базиликой и колонной, то это место окажется у вас за спиной справа).

В 1989 году шрифтовой дизайнер Кэрол Туомбли взяла шрифт этой надписи за основу гарнитуры Trajan, которую она разработала для компании Adobe. Поищите в интернете американские рекламные киноплакаты последних двадцати лет — на большинстве из них названия фильмов набраны именно этим шрифтом. Загадочное засилье древнеримского шрифта в киноиндустрии давно стало предметом шуток и пародий.

Шрифт «Траян».

Какой же туризм без шопинга — особенно в Риме? Спустившись с колонны и переведя дух, Констанций мог направиться на так называемый Траянов рынок (Mercatus Traiani). Торговые точки на римских форумах существовали испокон веков, но Аполлодор, кажется, впервые построил в Риме настоящий торговый центр — многоярусный, из декоративного кирпича с травертином. В средние века этот комплекс был достроен — в частности, там появилась высокая квадратная башня, Торре деи Милицие. Если пройти между колонной Траяна и церковью Святейшего Имени Марии, вы увидите идущую вверх, по склону Квиринала, лестницу. Это улица Магнанаполи. Поднимаясь по ней, вы пройдете улицу под названием Виа Бибератика — видимо, от глагола bibere, «пить». Это одно из немногих мест в мире, где сохранились многоэтажные античные постройки.

Прощаясь с Римом, Констанций II наверняка думал о том, как быстротечна мирская слава: еще двести с небольшим лет назад, во времена Траяна, казалось, что могущество Вечного города продлится вечно. При Траяне Римская империя достигла максимального территориального охвата. Правда, это положение дел оказалось не очень прочным: Армению и Месопотамию пришлось отдать очень скоро, а через сто лет после войн в Дакии император Аврелиан отозвал римские гарнизоны и оттуда. Но память о благословенном времени Траяна сохранилась надолго. По мнению английского историка XVIII века Эдварда Гиббона, именно при нем (и других «добрых императорах» II века н. э.) «человечество существовало в самых счастливых и благоприятных условиях». А череда муссолиниевских карт, изображающих территориальный рост Римской империи (они висят на стене базилики Максенция со стороны Виа деи Фори Империали) и сейчас заканчивается царствованием Траяна. Дальше висела еще карта «Новой Итальянской империи» самого Муссолини, но после Второй мировой войны ее, конечно, сняли.

Глава пятая

Капитолий, или Храмы и лестницы

Храм трех богов. — Конец монархии и начало республики. — Несколько жизней храма Юпитера Капитолийского. — Другие Юпитеры. — Бог с козой. — Как гуси спасли Рим. — Казнь спасителя отечества. — Смеющиеся гадатели. — Легенда о первом христианском алтаре. — Многоэтажный дом. — Камера смертников. — Святой Петр в тюрьме. — Зловещая лестница. — Гигантский ордер Микеланджело. — Всадник без стремян.

Что такое Капитолий сегодня? Это просторная площадь в центре Рима, на которой стоят три великолепных дворца. Центральный из них, Палаццо Сенаторио — это здание мэрии города Рима (говорят, из кабинета мэра открывается самый лучший вид на Форум). По бокам, друг напротив друга, стоят еще два дворца — Палаццо деи Консерватори и Палаццо Нуово (как обычно, то, что называется «новым» в старинных городах, на самом деле довольно старое — вот и этому дворцу уже больше четырехсот лет). Любитель древностей непременно должен осмотреть бесценные коллекции Капитолийских музеев. В общем, Капитолий сегодня представляет собой некоторым образом светский центр города (не в том значении слова, которое используется в словосочетании «светская жизнь», а в том, в котором оно противопоставлено «религиозному»). В самом деле, есть ли на свете что-нибудь более светское, нежели горсовет и музей? И в этом — удивительная, возможная только в Риме ирония судьбы. Ведь в древности Капитолий был символическим сердцем города, его главной святыней, и в первую очередь — жилищем богов.

Самый главный храм

Вспомним, какой метафорой Гораций выражал понятие «вечно»:

До тех пор, пока жрец с девой безмолвною

Всходит по ступеням в храм Капитолия.[26]

Храм, о котором речь (в оригинале слова «храм» нет, но читатель времен Горация отлично знал, куда именно верховный понтифик поднимался каждый год со старшей весталкой), — это святилище Юпитера Всеблагого Величайшего (Iuppiter Optimus Maximus). В античных городах не было кафедральных соборов, но это здание по значимости для государства и нации не имело себе равных.

Храм был очень старинный. По легенде, обет построить его дал римский царь Тарквиний Древний, воюя с сабинянами. Тарквиний обещал построить храм трех богов: Юпитера, Юноны и Минервы. Это хорошо согласуется с этрусскими корнями царя, потому что тройственность высших богов пришла к римлянам непосредственно от этрусков (у которых эти божества назывались соответственно Тиния, Уни и Менрва). Без посвященного «капитолийской триаде» религиозно-государственного центра на господствующей высоте не обходился ни один этрусский город.

При строительстве храма решено было сначала расчистить площадку от святилищ других богов, чтобы холм безраздельно принадлежал Юпитеру. Птицегадатели дали разрешение на снос всех храмов, кроме того, что был посвящен богу Термину, охранителю границ и рубежей. В результате храм Термина был просто встроен в новое здание в знак того, что молодое государство будет незыблемым и прочным. Кроме того, при закладке фундамента землекопы нашли человеческую голову с невредимым лицом. Это тоже было истолковано как пророчество о том, что Рим станет главою мира.

Римская легенда о строительстве и освящении храма с подозрительным удобством относит практически все работы к царской эпохе, но само посвящение датирует первыми годами республики. Тарквиний Гордый, последний римский царь, даже заказал в родной Этрурии, в городе Вейях, терракотовую колесницу, запряженную четырьмя конями, чтобы водрузить ее на фронтоне храма, но был изгнан римлянами, не успев получить заказанное. Плутарх рассказывает, что при обжиге скульптура чудесным образом выросла в размерах настолько, что пришлось разбирать и печь, и саму мастерскую. После этого хитрые этруски решили не отдавать столь дивное произведение искусства римлянам: мол, у нас контракт был лично с Тарквинием, а не с изгнавшим его городом. Храм так бы и остался без квадриги, но тут во время конных состязаний в Вейях победившая колесница вопреки воле возницы умчалась с ипподрома и не останавливалась, пока не доскакала до Рима и не встала возле Капитолия. С божественными знамениями этруски не спорили: терракотовую колесницу отдали римлянам.

Посвящение храма в самый первый год существования республики (509 до н. э.) было делом исключительной важности. Оба консула — Попликола и Гораций — стремились к такой чести, но Попликола был вынужден отправиться в военный поход. Когда Гораций проводил обряд, брат Попликолы сказал ему: «Консул, твой сын в лагере заболел и умер». Это была ложь, рассчитанная на то, что чиновник от горя не сможет продолжать, но Гораций только сказал: «Бросьте его тело куда хотите, пе

Вейи — этрусский город в 15 километрах к северо-западу от Рима, возле нынешней деревни Изола Фарнезе. Вейи на протяжении раннего периода римской истории были главным соперником Рима и вели с ним войны, пока наконец не покорились. В XIX веке на том месте, где когда-то находился вейянский некрополь, археологи нашли самые древние из сохранившихся этрусских фресок.

Этрусская фреска из грота Кампана в Вейях.

На Пьяцца Колонна с западной стороны (напротив улицы Корсо) находится Палаццо Ведекинд, в котором размещается редакция газеты „Темпо“. Его колоннада состоит из колонн, некогда вывезенных из Вей, об этом даже написано на фасаде. Правда, они не этрусские, а римских времен, из богатой загородной виллы.

Палаццо Ведекинд. Фото 1930-х гг.

чали нет доступа ко мне», — и церемония была успешно завершена.

Храм простоял около четырехсот лет и сгорел во время гражданских войн I века до н. э. Тогда-то и сгорели гадательные Сивиллины книги, к которым римляне обращались в пору национальных кризисов и которые потом пришлось восстанавливать по обрывкам и копиям. Консул Лутаций Катул отреставрировал здание в более современном и богатом стиле — в частности, позолотил черепицу крыши. К этому шагу консервативная публика отнеслась настороженно. Философ Сенека, никогда не упускавший случая побрюзжать, писал: «Мы стали вести гражданские войны только после того, как храм Юпитера был позолочен» (это неправда, но такие мелочи не беспокоят моралистов ни в какую эпоху). Второй храм продержался недолго — до 69 года н. э., грозного «года четырех императоров», когда несколько претендентов на престол вели бои за возможность вступить в город и борьба эта сопровождалась разрушениями и пожарами. Третья версия, восстановленная, как водится, на том же месте в еще более богатом убранстве, была обязана своим появлением династии Флавиев: Веспасиану и его сыновьям.

В жизнеописании Попликолы Плутарх, рассказывая о седой древности, описывал при этом современную ему третью инкарнацию храма и сетовал, что колонны, импортированные из Афин, в самих Афинах были чудо как хороши, а в Риме их отполировали до чрезмерной тонкости. Третий храм, как и первый, продержался долго. В раннем средневековье его активно грабили (сначала стащили все золото, потом черепицу из позолоченной бронзы, потом статуи), но еще в XII веке в одном из папских документов он упоминается как «большой храм, который обращен в сторону Элефанта» (возле овощного рынка на берегу Тибра стояла статуя, называемая «травяной слон», Elephas herbarius).

Храм Юпитера Капитолийского. Реконструкция.

Храм Юпитера на протяжении многих веков оставался одним из главных центров церемониальной жизни Города. Здесь консулы при вступлении в должность приносили жертвы богам; здесь хранились важнейшие международные договоры; здесь собирался на торжественные заседания Сенат. Наконец, именно к этому храму устремлялись триумфальные процессии.

К настоящему времени от храма остались только фрагменты фундамента. Один из них, массивный подиум из туфа внутри Палаццо деи Консерватори, дает некоторое представление о том, где именно храм стоял и как был сориентирован по сторонам света. Еще один кусок виден в канаве, которая идет вдоль Виа дель Темпио ди Джове (улица храма Юпитера). Ну и как заведено в Риме, осколки былого величия расползлись по другим закоулкам Вечного города. Например, неподалеку от Пьяцца Навона есть прелестная барочная церковь — Санта-Мария-делла-Паче, с двориком работы Браманте. Говорят, что ее вторая капелла облицована пентелийским мрамором, снятым с храма Юпитера Капитолийского.

Пентелийский мрамор — благородный греческий минерал, белый, с легким оттенком желтизны. Добывался на горе Пентеликон (ныне Пентели) неподалеку от Афин. Этот же камень использовался для строительства афинского акрополя.

Другие храмы

Храм Юпитера Всеблагого и Величайшего не был единственным храмом на Капитолии — он даже не был там единственным храмом Юпитера! Храмов Юпитера на Капитолии было целых три. Право старшинства принадлежало святилищу Юпитера Феретрийского — по легенде, старейшему не только на Капитолии, но и вообще в Риме. Основал его сам Ромул, когда во время битвы с племенем ценинцев победил их вождя Акрона и снял с него доспехи. Это, собственно, и была главная функция небольшого храма — хранить так называемые тучные доспехи (spolia opima). «Тучными» считались только те доспехи, которые римский полководец в бою лично снял с вражеского полководца. За всю римскую историю после Ромула такое происходило лишь дважды: в 437 г. до н. э. Корнелий Косс добыл броню этрусского вождя Толумния, родом из уже знакомого нам города Вейи, а в 222 году до н. э. Марк Клавдий Марцелл победил в единоборстве галльского полководца Бритомарта. В храме, судя по всему, не было даже статуи бога — только доспехи, скипетр и священное огниво. Монета времен Юлия Цезаря изображает Марцелла с добытыми доспехами возле храма, вероятно, именно этого. Но где именно на Капитолийском холме он стоял — сказать невозможно.

Доспехи. Рисунок XIX века.

На заре императорской эры, если верить беглому замечанию греческого историка Диона Кассия, императору Августу было даровано право «назначать» доспехи тучными и самолично вносить их в храм Юпитера Феретрийского. Между тем для Августа самым важным храмом Юпитера на Капитолии был храм Юпитера Громовержца. Дело в том, что Август очень боялся грозы, а во время испанской кампании едва не погиб: молния ударила в его носилки и убила раба-факелоносца. В честь чудесного спасения Август посвятил Юпитеру Громовержцу храм со стенами из больших мраморных блоков и роскошными статуями внутри и снаружи. Это не спасло императора от бронтофобии (так по-научному называется страх грозы): стоило небу нахмуриться, он тут же напяливал на себя тюленью шкуру, которая якобы защищала от удара молнии.

Историк Светоний рассказывает, что однажды Августу явился во сне Юпитер и посетовал на то, что роскошный новый храм отнимает славу у главного капитолийского святилища. Август, не просыпаясь, ответил, что Громовержец — всего лишь привратник Юпитера Капитолийского, а наяву тут же приказал украсить крышу нового храма колокольчиками, какие обычно вешают у дверей. Бетонное основание, вероятно относящееся к этому зданию, было найдено возле Виа ди Монте Тарпео.

В 1939 году, при строительстве галереи между корпусами Капитолийских музеев, был обнаружен еще один удивительный храм, который сохранился благодаря наслоениям скрывших его поздних зданий. Нашли даже культовую статую бога — с козой и со стрелами в руке. По статуе и по расположению развалин ученые установили, что это храм Вейовиса, бога неясного происхождения, функций и этимологии, о котором даже античные книжники не могли сказать ничего определенного. Он представлял собой то ли один из ликов Аполлона, то ли молодого Юпитера, то ли анти-Юпитера; во всяком случае, комментаторы сходились на том, что бог этот был скорее злой, чем добрый. Его чтили, ему приносили жертвы не для того, чтобы он пекся о благополучии народа, а чтобы не творил зла. Жутковатую, хотя не вполне понятную деталь сообщает книжник Авл Геллий: в жертву Вейовису приносили козу «по человеческому обряду» (ritu humano).

То, что осталось от храма Вейовиса, можно увидеть в подземелье Палаццо Сенаторио. Удивительная особенность храма — его целла (внутренний зал), ширина которой почти вдвое превышает длину. Вероятно, архитектор был вынужден пойти на это нетрадиционное решение из-за пространственных ограничений.

Древние авторы указывали, что храм Вейовиса стоит «между двух рощ», inter duos lucos. Дело в том, что на каждой из двух вершин Капитолийского холма находилась священная роща. Южная вершина называлась собственно Капитолийской; северная называлась Arx, «крепость».

Крепость

От зданий, стоявших на северной вершине Капитолия, не осталось никаких следов. По крайней мере, во время строительства Алтаря Отечества («пишущей машинки») ничего существенного найдено не было. Возможно, какие-то остатки древних строений сохранились под церковью Санта-Мария-ин-Арачели. Эти два здания — церковь и Алтарь Отечества — покрывают практически всю территорию капитолийской крепости.

Крепость — в первую очередь оборонительное сооружение. Она сохраняла военное значение по крайней мере до I века н. э., но самая известная стычка произошла там в 387 году до н. э. В тот год, по преданию, у цизальпинских (т. е. «живущих по нашу сторону Альп») галлов, населявших нынешнюю Северную Италию, возник конфликт с римскими эмиссарами. Не умея или не желая решить дело дипломатическими способами, галлы бросились в поход на Рим. Это было так неожиданно, что среди римлян началась страшная паника. Бросая пожитки, дома, престарелых родственников, римляне толпой хлынули из Города в окрестные деревни и этрусские поселения. Мужчин осталось так мало, что Рим было решено сдать без боя, окопавшись на Капитолии.

Предводителя галлов звали Бренн. Он вошел во все словари крылатых слов благодаря фразе «Горе побежденным» (Vae victis). Ее он якобы произнес, положив тяжелый меч на чашу весов, которую римляне в качестве дани должны были уравновесить золотом. Кельтское слово брен или бран означает «ворон»; распространенная ирландская фамилия Бреннан восходит к тому же корню.

«Горе побежденным!» Французская гравюра конца XIX века (художник Поль Леюгер).

Знатные старики добровольно остались в незащищенном городе, обрекая себя на мученическую смерть, чтобы не ухудшать боеспособность защитников отечества. Галлы вошли в Город, но действовали осторожно, подозревая подвох, и на штурм не решались. В одну из ночей галльские лазутчики смогли пробраться к Крепости так тихо, что их не услышали ни сторожа, ни даже собаки, испокон веков охранявшие весь Капитолийский холм. К счастью для римлян, врагов почуяли гуси. Эти птицы были посвящены богине Юноне, и только потому оголодавшие солдаты их до сих пор не съели. Разбуженные гусиным гоготом римляне бросились в контратаку и, находясь в стратегически выгодном положении, быстро сбросили галльский авангард с холма. Во главе римского гарнизона оказался бывший консул Марк Манлий Капитолин.

У Манлия в Крепости был фамильный дом (поэтому его и звали «Капитолин»). Но прошло несколько лет, и место, где он жил и где снискал славу, стало местом его гибели. Вот как это произошло.

После изгнания галлов Манлий стал подозревать, что в римском государстве что-то прогнило. Вроде бы от внешнего врага избавились, собрали богатую военную добычу, а простым людям (то есть плебеям — в ту историческую эпоху это было почти одно и то же) жить легче не стало. Некоторых за долги даже продавали в рабство. Тогда Манлий, пользуясь своей репутацией спасителя отечества, стал все громче возвышать голос в поддержку плебеев и намекать, что сенаторы втихую разделили (как сейчас сказали бы, «распилили») между собой трофейные богатства. Патрициям это страшно не понравилось. Через некоторое время Манлия обвинили в том, в чем чаще всего обвиняют слишком рьяных борцов с государством: в измене (и, конечно, в том, что он и сам приворовывал). Судить его сначала принялись на Марсовом поле. Оттуда был прекрасно виден Капитолий, и Манлий в ответ на каждую реплику обвинителя выразительно простирал руку в ту сторону: мол, смотрите, сограждане, что я своей кровью спас для вашего блага. Пришлось назначить суд за городской чертой, у Флументанских ворот, откуда Капитолий не был виден. Там наконец обвинение настояло на своем, и Манлия приговорили к смерти. А чтобы взбунтовавшиеся плебеи не устроили погром, отдельным указом патрициям запретили селиться на Капитолийском холме, а дом Манлия снесли от греха подальше. Позже на этом месте был построен храм Юноны Монеты.

По обычаю, государственных преступников (в число которых попал злосчастный Манлий) казнили, сбрасывая их с Тарпейской скалы. Про этот топоним у римлян, конечно, тоже была древняя легенда. Когда сабиняне, у которых римляне похитили дочерей, пошли на Рим войной, весталка Тарпея предательски открыла им городские ворота. Сабинские воины носили на левом запястье золотые браслеты; Тарпея опрометчиво попросила в награду за помощь «то, что у вас на левой руке». Она не подумала о том, что предателей никто не любит (да и что за доблесть — войти в город через ворота, открытые женщиной) и что у каждого сабинянина в левой руке — тяжелый щит. Воины забросали Тарпею своими щитами. Предательница была похоронена на скале, получившей ее имя, и с тех пор римляне сбрасывали оттуда изменников государства и прочих особо опасных преступников. Казнь на Тарпейской скале была хуже смерти, потому что влекла за собой вечный позор. Именно так поспешили поступить со злополучным Манлием Капитолином его враги-патриции.

В капитолийском храме Юноны некоторое время находилось государственное предприятие по чеканке денег, отчего слово «монета» стало во многих языках означать чеканные деньги или даже просто «деньги» (англ. money). Гораздо сложнее объяснить, что, собственно, значило по-латыни Moneta. Сами римляне возводили это слово к глаголу moneo, «предупреждать»: якобы после одного землетрясения в Крепости раздался голос, велевший принести искупительную жертву, а именно свинью. Жертву принесли, а Юноне-предупредительнице поставили на этом месте храм. При строительстве «пишущей машинки» никаких следов такой постройки обнаружено не было.

Скала до наших дней не сохранилась, но где она была — предположить можно. Все древние источники сходятся в том, что смотреть на казнь изменников собирался весь народ, и собирался, конечно, на Форуме. Так что Тарпейская скала находилась где-то в южной части Капитолия — примерно там, где сейчас извивается короткая улица Виа ди Монте Тарпео. Если бы казни продолжались по сей день, то, возможно, смотреть на них было бы удобнее не с Форума, а с соседней площади — Пьяцца делла Консолационе.

Вообще-то Цицерон писал не про авгуров, гадающих по полету и поведению птиц, а про еще более эзотерическую секту гаруспиков, которые гадали по внутренностям жертвенных животных, особенно по печени баранов и кур. Но почему-то потомству запомнились смеющиеся авгуры. А методика гадания по печени досталась римлянам в наследство от этрусков. Между прочим, один из самых обширных текстов на этрусском языке, дошедших до наших дней, — это так называемая «печень из Пьяченцы», бронзовая модель овечьей печени с надписанными на ней именами богов. Она хранится в герцогском дворце семейства Фарнезе в Пьяченце, где ныне расположен муниципальный музей.

Сабиняне сокрушают Тарпею щитами. Гравюра XVIII века (художник Аугустын Мирыс).

На территории капитолийской Крепости проводилось еще одно важное государственное дело, а именно ауспиции, или птицегадания. В просвещенные времена Цицерон (сам служивший некоторое время авгуром) писал: удивительно, что когда один гадатель встречает другого, они не смеются. Но гадание в Риме всегда считалось делом государственной важности, и на Капитолии под него была выделена специальная площадка — Auguraculum. В словаре Брокгауза этот термин переводится как «наблюдательный шатер», но, скорее всего, речь шла об открытом со всех сторон пространстве; освященное место считалось храмом (templum), даже если на нем не стояло никакого здания.

Печень из Пьяченцы.

Площадка авгуров находилась, вероятнее всего, в северо-восточном квадрате Крепости, нависая над Форумом — где-то недалеко от нынешней апсиды Санта-Мария-ин-Арачели.

Церковь, жилой дом и архив

Сегодня подняться на Капитолий проще всего с западной стороны. От Виа дель Театро Марчелло туда ведут две лестницы — микеланджеловская Кордоната и крутая, в 122 ступени, лестница к Санта-Мария-ин-Арачели (если церковь открыта, то через нее можно пройти и выйти с другой стороны, на центральную капитолийскую площадь). В церкви по обеим сторонам центрального нефа стоят 22 античные колонны. На третьей слева есть любопытная надпись: a cubiculo Augustorum, «из императорской спальни». Согласно средневековой легенде, в день Рождества Христова императору Августу было видение Девы Марии с младенцем. Впечатлившись, император посвятил им алтарь непосредственно в своей опочивальне. Местом опочивальни было решено считать капеллу Св. Елены в этой же церкви (хотя хорошо известно, что Август жил на Палатине, а не на Капитолии). Таким образом, по этой легенде (конечно, совершенно неправдоподобной), Санта-Мария-ин-Арачели является старейшей христианской церковью мира, и над алтарем капеллы об этом сообщают латинские стихи:

Вы, поднимаясь сегодня в церковь Матери Света,

В мире которая всех старше известных церквей,

Знайте, что Октавиан Цезарь алтарь сей построил

В день, когда Чада небес было виденье ему.

Но прежде чем подниматься к церкви, посмотрите налево. Там, за деревьями, скрывается уникальный памятник — в Риме больше нет ничего подобного. Это многоквартирный и многоэтажный дом, которому примерно 1900 лет. Римляне называли такие дома insula («остров»), потому что они были изолированы (слово «изолировать» того же происхождения) от остальной городской среды. Некоторые примеры такой застройки есть в Помпеях и в Остии, но в Риме капитолийская инсула — единственная.

Капелла Св. Елены не прижимается к стене, как большинство капелл в римских церквях, а стоит почти посреди церкви, ближе к алтарю. Чтобы прочитать стихи и разглядеть картинки, в том числе очень смешного Августа в анахронистической короне, к ней нужно подойти вплотную и посмотреть вниз.

Построена она по плану, типичному для многоквартирных римских домов и не утратившему актуальность до наших дней: снизу магазины, сверху — жилые помещения, причем чем выше — тем хуже становились жилищные условия и тем больше народу, как правило, приходилось на единицу площади. На нижних этажах иногда бывали некоторые санитарные удобства, такие как водопровод и канализация, но в капитолийской инсуле никаких следов подобной роскоши обнаружить не удалось. Еду жители готовили, скорее всего, прямо в комнатах, на переносных горелках. Кварталы, застроенные инсулами, по праву считались самыми пожароопасными в городе, и эпидемии там тоже распространялись быстро и с устрашающими последствиями. Между тем владельцы построек собирали с жильцов арендную плату, и ее вполне хватало на то, чтобы жить на роскошной вилле где-нибудь возле Неаполитанского залива. Иногда семейство хозяев обитало на первом, самом престижном этаже инсулы.

Санта-Мария-ин-Арачели на старинном рисунке. Инсула скрыта под средневековым кварталом.

Инсулы часто строились вокруг внутреннего дворика, как американский мотель. Первый этаж капитолийской инсулы находился примерно на девять метров ниже современной мостовой. Как во многих других случаях, постройка сохранилась случайно: она была погребена под несколькими церквушками, сменявшими друг друга на этом месте. Самая ранняя из них, примерно xi века, была встроена прямо в античное здание; небольшая колокольня и фреска, изображающая положение Христа во гроб, сохранились до сих пор. Самую позднюю из них, XVII века, посвященную святой Рите из Каши (не манной или гречневой, а из города Каша в Умбрии), в ходе масштабных муссолиниевских перестроек разобрали на кусочки и перенесли на другое место неподалеку — на Виа Монтанара. Тогда-то и обнаружился под нею древний многоквартирный дом.

Единственное возможное упоминание Табулария в римской литературе — это две строчки из земледельческой поэмы Вергилия «Георгики». Там есть пассаж, в котором говорится о том, как хорошо жить в деревне, вдали от ритма и бед большого города (мысль, любезная сердцу любого дауншифтера, от императора Диоклетиана до наших дней). Земледелец, говорит Вергилий, «чужд законов железных; безумный Форум ему незнаком, он архивов народных не видит»[27] (Георгики, 2.501–502). По-латыни в этом месте — слово tabularia, множественное число от tabularium, и соседство с Форумом позволяет предположить, что речь именно о нашем здании.

Это — с западной стороны. А с восточной, там, где холм обрывается в сторону Форума, находился когда-то Табуларий (Tabularium), хранилище «таблиц» (tabula), то есть государственный архив. В литературных источниках о таком здании нет ни слова; единственная информация, доступная историкам и археологам, — две высеченные в камне надписи. Из них следует, что консул Квинт Лутаций Катул в 78 г. до н. э. «по указанию Сената построил подземелье и Табуларий». Одну из этих надписей нашли и переписали в средние века, но до наших дней она не дошла, а другая видна и сейчас на северном фланге Палаццо Сенаторио, возле Виа ди Сан-Пьетро-ин-Карчере.

Табуларий эффектно закрывал Форум с запада, так же, как противопожарная стена ограничивала некоторые из императорских форумов. К сожалению, элегантная простота была размыта, когда на этом краю площади появился храм Веспасиана и Тита и был расширен Портик Богов Согласия. На рубеже XIII–XIV веков папа Бонифаций VIII (между прочим, злейший враг Данте) надстроил над Табуларием башню; позже Микеланджело снесет всю верхнюю и западную часть этой надстройки и добавит еще один уровень в виде нынешнего Палаццо Сенаторио.

Нижняя часть Табулария, сохранившаяся до наших дней, демонстрирует мощную кладку лучшего республиканского образца, так называемый opus quadratum, когда один на другой кладут прямоугольные каменные блоки. Внутренняя часть Табулария — это тот проход, который теперь соединяет два крыла Капитолийских музеев (Палаццо Нуово и Палаццо деи Консерватори). Разглядеть там можно немного: главным образом бетонные своды, сильно изъеденные временем (довольно долго в этих подземельях хранили соль). К Табуларию примыкает храм Вейовиса, о котором мы говорили немного раньше.

Тюрьма и лестница

Жилой дом, государственный архив — все это вещи мирные. А вот если спуститься с Капитолийского холма к Форуму по Виа Сан-Пьетро-ин-Карчере, то попадешь к местам менее приятным: государственной тюрьме и лестнице, которая была хуже тюрьмы.

Тюрьма называлась Туллиан — как считали римляне, в честь царя Сервия Туллия. Более дотошные книжники возводили это слово к старинному латинскому tullius, что значит «источник». Небольшой родник там действительно был — и есть до сих пор.

Римляне не признавали тюрьму в качестве наказания. Изгнание, конфискация имущества, лишение гражданских прав, наконец, продажа в рабство и смертная казнь — вот чего мог ожидать пойманный преступник. Тюрьмы содержать невыгодно, социальная польза от них сомнительна; практичные римляне не позволяли себе такую роскошь. Поэтому Туллиан испокон веков служил местом кратковременного содержания особо опасных врагов государства — иными словами, камерой смертников. В современной Америке заключенные могут ожидать смертной казни годами и даже десятилетиями; в Туллиане никто не задерживался дольше чем на несколько дней.

Чаще всего в тюрьму попадали иностранные военачальники, проигравшие римлянам военную кампанию. Так произошло с африканским царем Югуртой, которого бросили в камеру смертников, предварительно раздев и вырвав у него серьги из ушей. Югурта сохранил присутствие духа и даже пошутил: «О Геракл, какая холодная у вас баня!» Обращение к Гераклу не следует принимать буквально — это просто междометие, вроде нашего «Господи». Спустя шесть дней Югурта умер от голода.

Впрочем, иногда в тюрьму все-таки сажали для острастки. Старинный поэт Гней Невий славился вздорным нравом; когда нелюбезных ему братьев Метеллов избрали консулами, он пустил в народ двусмысленный стих «Рок дает Метеллов Риму в консулы» (подразумевая, что рок — злой). Метеллы ответили недвусмысленным стихом: «Будет взбучка поэту Невию от Метеллов». То ли за эту эксападу, то ли за что-нибудь подобное Невий угодил в тюрьму, но, как сообщил любитель древностей Авл Геллий, вскоре был выпущен, а в заточении даже успел написать две пьесы.

Противоречивая страница в истории тюрьмы связана с заговором Катилины. Поймав заговорщиков, тогдашний консул Марк Туллий Цицерон бросил их в тюрьму, приказал казнить, а потом, выйдя к народу, произнес свое знаменитое «vixerunt». Впоследствии враги Цицерона использовали этот его поступок как предлог для расправы с ним самим: казнь римских граждан без суда и следствия была серьезным нарушением обычаев и законов.

Рассказывая про заговор Катилины, историк Саллюстий приводит самое подробное из дошедших до нас описаний Туллиана. «В тюрьме, — пишет он, — если немного подняться влево, есть подземелье, называемое Туллиевым и приблизительно на двенадцать футов уходящее в землю. Оно имеет сплошные стены и каменный сводчатый потолок; его запущенность, потемки, зловоние производят отвратительное и ужасное впечатление».[28]

Помимо Югурты и катилинариев, в тюрьме закончили свои дни галльский вождь Верцингеторикс (обезглавлен), амбициозный сановник времен императора Тиберия Сеян (обезглавлен), ряд сторонников братьев Гракхов (удушены), гадатель Геренний Сикул (упал, ударился головой и умер, не дождавшись казни). Но самый известный ее узник — это, конечно, святой Петр.

Vixerunt — это прошедшее время совершенного вида множественного числа от глагола vIVere, «жить». По-латыни можно одним словом сказать что-то вроде «они свое отжили», то есть «они мертвы». Сравните эту римскую лапидарность с тавтологическим многословием боярина Масальского в финале пушкинского «Бориса Годунова», когда он хочет так же уклончиво донести до народа такую же информацию: отравили себя ядом… мертвые трупы…

Легенда о заточении святого Петра в Туллиане не подкреплена никакими источниками и фактами. Но на то и легенда, чтобы жить своей жизнью. Апостол, как утверждают, сотворил чудо: у подножия колонны, к которой он был прикован, забил источник. В водах этого источника он крестил своих раскаявшихся тюремщиков, Прокеса и Мартиниана, которые потом тоже приняли мученическую смерть.

Из самого верхнего яруса древнеримской тюрьмы уже давно сделали часовню, которая так и называется — Сан-Пьетро-ин-Карчере, «Святой Петр в тюрьме». В ней есть барельеф, изображающий крещение Прокеса и Мартиниана, источник, алтарь, а на алтаре — небольшой перевернутый крест в память о том, что святого Петра распяли вниз головой. Из этой часовни можно спуститься ниже, но ступеньки, дверь, кирпичный пол — все это следы перестройки XVII века, когда над часовней Петра построили церковь Сан-Джузеппе-ди-Фаленьями. В античные времена никаких лестниц между ярусами не было: заключенных в самом буквальном смысле слова бросали в темницу — через дырку в полу.

Пленный Югурта перед Суллой. Гравюра XVIII века (художник Хоакин Ибарра).

Одно из самых страшных и выразительных изображений казни святого Петра в мировом искусстве — это картина Караваджо «Распятие святого Петра» (1600 г.). А посмотреть на нее можно неподалеку, примерно в двух километрах к северу от Капитолия: эта картина украшает капеллу Черази в старинной церкви Санта-Мария-дель-Пополо на Пьяцца дель Пополо («народной площади»). В этой же капелле расположена парная к ней картина того же художника — «Обращение святого Павла на пути в Дамаск».

Туллиан часто называют Мамертинской тюрьмой. Это слово такое же темное, как и «Туллиан», но с уверенностью можно сказать, что оно гораздо более позднее, средневековое.

Туллиан. Рисунок XIX века.

Преподобный Эдвард Бертон, профессор богословия оксфордского колледжа Крайст-Черч, так охарактеризовал Туллиан в своей книге «Описание древностей и других примечательностей Рима на основании личных наблюдений и посещения Италии в 1818–1819 годах»: «Для заточения человека трудно придумать более ужасное место».

Как будто этого было недостаточно, где-то поблизости — возможно, повторяя направление улицы Сан-Пьетро-ин-Карчере — проходила еще одна из окружавших Капитолийский холм лестниц, по-русски обычно называемая Гемонской лестницей (scalae Gemoniae). Римляне связывали ее название с глаголом gemo («стонать»). Эта этимология почти наверняка ложная, но более чем уместная: на Гемонскую лестницу выбрасывали тела казненных. Для античного человека даже намек на то, что тело может остаться непогребенным, был кошмаром и позором; именно для устрашения и предназначались макабрические зрелища на ступенях. В старые добрые республиканские времена про такое не слышали — первые упоминания о Гемонской лестнице относятся к эпохе гражданских войн. Самое душераздирающее свидетельство оставил историк Тацит, и оно связано с бесславным концом императорского временщика Сеяна. Сначала, в предзнаменование будущих бед, его телохранители, спускавшиеся с Капитолия после совершенного Сеяном жертвоприношения, были оттеснены от своего хозяина и, поскользнувшись, попадали на Гемонской лестнице. Потом по единодушному решению Сената был казнен и выброшен на ступени сам Сеян. Месть грозному временщику на этом не прекатилась: «После этого было решено, — пишет Тацит, — разобраться с детьми Сеяна, хотя гнев народа остывал: большинство удовлетворилось прежними казнями. Итак, их доставили в тюрьму; сын понимал, что вот-вот произойдет, девочка настолько ничего не понимала, что спрашивала, за какой проступок и куда ее тащат, говорила, что больше так не будет, спрашивала, нельзя ли ее просто отшлепать. Тогдашние авторы передают, что поскольку предать девственницу триумвирскому наказанию [смертной казни] было делом неслыханным, палач изнасиловал ее прямо возле удавки; детские тела с раздавленными гортанями были потом выброшены на Гемонии».

Микеланджело и Новый Капитолий

С западной стороны, от Виа дель Театро Марчелло, к Капитолийской площади (Пьяцца дель Кампидольо) поднимается необычная лестница: ступени ее очень широкие и невысокие, чтобы по ней могли передвигаться не только люди, но и повозки, запряженные лошадьми или мулами. Сейчас это, конечно, не очень актуально, зато на ней можно снять убедительную сцену автомобильной погони для какого-нибудь голливудского боевика. Такая лестница называется кордоната.

На верхней площадке Кордонаты, когда Капитолийская площадь открывается перед вами во всей красе, стоят статуи близнецов Кастора и Поллукса (мы с ними уже встречались во время прогулки по Форуму), и рядом с каждым — тяжелое вооружение, которое к братьям не относится, а называется «трофеи Мария». Вопреки названию, эти скульптурные щиты и мечи относятся не к временам полководца Мария (II — i в. до н. э.), а к правлению императора Домициана (конец I в. н. э.). Папа Сикст V, велевший городским чиновникам установить трофеи, просто что-то слышал про то, как Юлий Цезарь восстановил на прежнем месте трофеи Мария, убранные с глаз долой политическими противниками. Между прочим, имена чиновников, выполнивших папское веление в конце XVI века, благодаря особенностям латинского синтаксиса вытеснены на «изнаночную» сторону щитов — зато с имени Сикста V надпись гордо начинается.

Квиринал

Капитолийские Диоскуры — не единственные и даже не самые знаменитые близнецы-конеборцы в Риме. Еще одна пара стоит на самом северном холме, Квиринале. Это позднеантичные римские копии греческих оригиналов, но в средние века многие верили шутливым надписям на постаментах (Opus Fidiae и Opus Praxitelis), которые приписали изображения юношей с конями величайшим скульпторам классической Греции — Фидию и Праксителю. В конце XVI века статуи отреставрировали и сделали частью нового фонтана работы Доменико Фонтаны, а между ними возвели обелиск, найденный возле Мавзолея Августа. Скульпторы и заказчики разных эпох часто использовали мотив укрощения как аллегорию подчинения дикой природы или необузданной стихии силам разума и порядка. Среди самых известных скульптурных групп этой тематики — четыре композиции на Аничковом мосту в Петербурге, а также две статуи над воротами королевского дворца в Неаполе работы того же автора (барона Петра Карловича Клодта) — дар Николая I королю Обеих Сицилий Фердинанду II. Легенда утверждала, что Квиринал был заселен сабинскими племенами и что здесь находилась резиденция царя Тита Татия, соправителя Ромула. Сегодня Квиринал тоже является одним из центров государственной власти: в Квиринальском дворце живет президент Итальянской Республики. Квиринал богат барочными памятниками, которые выстроили там, соревнуясь друг с другом, местные аристократические семьи.

Квиринальский обелиск. Гравюра Доменико Амичи, 1838 г.

Сама площадь вымощена темно-серым и светлым камнем; их сочетание создает необычный узор, который виден с верхних этажей музеев и на спутниковых снимках. В самом центре узора — двенадцатиконечная звезда, в центре звезды — бронзовая конная статуя: бородатый мужчина с довольно постным лицом протягивает в жесте благословения правую руку, лошадь поднимает правую ногу.

От античности до наших дней дошло очень мало бронзовых статуй: металл во многие эпохи ценился дороже, чем отлитые из него произведения искусства. А конная статуя дохристианских времен и вовсе сохранилась всего одна — как раз та, которую можно увидеть на Капитолии. (Впрочем, это не совсем точно: настоящая статуя стоит в тепличных условиях в одном из залов Капитолийских музеев, а на площади ее место с 1997 года занимает тщательно сделанная копия. В 1979 году на площади произошел теракт: правые радикалы взорвали бомбу возле мэрии, которую в тот момент возглавлял политик-коммунист. Статуя не пострадала, а Палаццо Сенаторио пришлось подкрашивать.) Статуя не пошла на переплавку оттого, что в средние века ее считали изображением императора Константина, первого христианского правителя Города и империи. Микеланджело перенес ее на Капитолий с площади перед церковью Св. Иоанна Латеранского, а где она стояла еще раньше — неизвестно; может быть, даже на Форуме. Возможно, когда-то скульптура была покрыта тонким слоем золота; римская легенда утверждает, что в Судный день золотое покрытие чудесным образом восстановится. Обратите внимание, что император-философ сидит на лошади без стремян. Это потому что стремена изобрели гораздо позже: у древних греков и римлян их не было.

Капитолийская площадь. Гравюра XIX века.

Всю эту красоту, включая три великолепных дворца, придумал Микеланджело в середине XVI века. Правда, строительство продолжалось довольно долго, и площадь в ее нынешнем состоянии архитектор не увидел (а если бы увидел — расстроился: его замысел был воплощен со значительными искажениями). Многие решения, испробованные на Капитолийском холме, были весьма эффектны — не только Кордоната, но и так называемый «гигантский ордер» дворцов, когда колонны охватывают не один ярус здания, а два и больше. Постамент для статуи Марка Аврелия тоже спроектировал Микеланджело. Римские экскурсоводы шутят: если не помнишь, кто построил здание, говори «Микеланджело», и в половине случаев не ошибешься.

Глава шестая

Колизей, или Кровь и песок

Рим=Колизей. — Первая первая леди императорского Рима. — Миногилюдоеды. — Где Овидий советовал знакомиться с девушками. — Неприличный рельеф на стене монастыря. — Что такое церковный «титул». — Лары: квартальные боги. — Арка неудачливого императора. — Фонтан нимф. — Меценат, политтехнолог Августа. — Был ли Нерон блондином? — Греческие увлечения Нерона: искусство и спорт. — Великий пожар Рима и христианский след. — «Рим превратился в дворец!» — Рафаэль, Екатерина II и гротеск. — Гибель Нерона. — Разрисованный город. — Семь залов, они же девять цистерн. — Потерянные руки Лаокоона. — Святой Климент, крымский чудотворец. — Славянский след в церкви Святого Климента. — Гладиаторская школа. — Почему потеют фонтаны. — Самая большая статуя Рима. — Что должно пасть, чтобы пал Рим? — Конструктор «Собери сам» и Арка Константина. — Война, религия, охота и другие римские развлечения в рельефах. — Божественное вдохновение Константина: точка невозврата античной истории. — Стены Колизея. — Устраивались ли в Колизее морские сражения? — Гладиаторы: секс-символы Рима. — Цицерон и пантеры. — Кто приходил в амфитеатр. — Колизей и христиане. — Неудачное колдовство Бенвенуто Челлини. — «Римские каникулы» или «Потеха римской черни»? — Флора Колизея.

Наберите в поисковой строке слово «Рим» по-русски или по-английски (но не по-итальянски, потому что Roma — это не только Рим, но и официальное название цыганского народа) и задайте поиск картинок. Примерно четверть из них будет изображать Колизей в том или ином виде. Около моего подъезда висит реклама строительной компании «Рим» — на ней нарисован стилизованный Колизей. На логотипе известной программы для записи компакт-дисков Nero Burning ROM изображен горящий Колизей, хотя с исторической точки зрения это полнейшая путаница (об этом — позже). С обложками исторических книг и путеводителей ситуация примерно такая же. Колизей — единственный архитектурный памятник Европы, вошедший в список «новых семи чудес света».

«Новые семь чудес света» — проект, благодаря которому в ходе самого массового в истории всемирного волеизъявления при помощи SMS, телефона и интернета были выбраны семь ныне существующих архитектурных памятников взамен семи чудес древнего мира (из которых до наших дней дожили только египетские пирамиды, вошедшие в новый список на правах «почетного гостя»). Результаты голосования были объявлены в июле 2007 года в Лиссабоне. Новыми чудесами стали: Великая Китайская стена, комплекс Мачу-Пикчу в Перу, каменный город Петра в Иордании, мавзолей Тадж-Махал в Индии, статуя Христа-Искупителя в Рио-де-Жанейро, пирамиды Чичен-Ицы в Мексике и Колизей.

В общем, массовая культура давно поставила знак равенства между Колизеем и Римом. И в этом нет ничего удивительного. Но прежде чем мы приступим вплотную к истории и легендам знаменитого амфитеатра, пройдемся по окрестностям — они тоже хранят немало преданий.

Тот кусок древнего Рима, который нам предстоит обойти в этой главе, в археологических путеводителях называется «долина Колизея и Эсквилинский холм». По форме это неправильный четырехугольник. Площадь Колизея, безусловно, представляет собой смысловой центр этой зоны, но геометрически находится в ее нижнем левом углу (если смотреть на карту). Длинные стороны четырехугольника образуют Виа Кавур (и продолжающая ее Виа Джованни Ланца) сверху, Виа Лабикана снизу, а в верхнем правом углу расположилась площадь Виктора Эммануила II. В центре четырехугольника большая часть пространства занята парком Колле Оппио.

I. САДЫ МЕЦЕНАТА

Портик

Первая достопримечательность, которая окажется на нашем пути, если мы будем двигаться вдоль русла древнеримской улицы под названием Субурский спуск (ClIVus Suburanus, нынешняя Виа ин Сельчи), к сожалению, полностью виртуальная: от нее не осталось решительно ничего. Это Портик Ливии, жены императора Августа, построенный в последние годы I века до н. э.

В Риме портик был не просто крытой колоннадой для приятных прогулок. Там назначали встречи, беседовали о высоком, вели дела, просто прохаживались — в общем, подобно базилике, портик был предназначен для разных общественно полезных дел. Колоннады обеспечивали укрытие от непогоды и палящего солнца. Не будем забывать, что почти вся рабочая деятельность римлян происходила вне дома, и защита от зноя, особенно летом, считалась делом государственной важности.

Ливия Друзилла происходила из знатной патрицианской семьи; и ее отец, и первый муж сражались против Августа (здесь и далее титул «Август» употребляется для простоты: он вошел в употребление несколько позже) — сначала на стороне Брута и республиканцев, потом на стороне Антония. Когда победивший Август объявил амнистию, Ливия вместе с мужем вернулась из изгнания в Рим. Как только Август с ней познакомился, он немедленно захотел связать с ней свою судьбу, развелся с тогдашней женой и убедил или заставил мужа Ливии дать ей развод. Пренебергши приличиями, Август и Ливия поженились сразу после своих разводов, причем «выдавал» Ливию замуж ее собственный бывший супруг. Хотя и современники, и историки склонны считать этот союз браком по расчету, Август и Ливия прожили вместе больше пятидесяти лет и считались идеальной парой. Общих детей у них не было. Ливия еще при жизни Августа приложила все усилия, чтобы власть над Римом перешла к ее потомкам от первого брака. Это ей удалось. Четыре следующих императора: Тиберий, Калигула, Клавдий и Нерон — были ее сыном, правнуком, внуком и праправнуком соответственно.

У места, на котором стоял портик, была предыстория. До того там располагалось имение Ведия Поллиона (в те времена — окраина города, места почти дачные). Поллион был нуворишем, человеком темного происхождения, чуть ли не из вольноотпущенников, но при этом — близким соратником Августа. Август назначал его на важные должности, даже губернатором провинции Азии — неслыханная честь для человека без роду-племени. Поллион, как полагалось прилежному царедворцу, завещал императору большую часть своего имущества. Виллу в Кампании Август себе оставил, а вот городское имение снес, чтобы расчистить место для нового портика.

Античные авторы в один голос рассказывают про Ведия Поллиона одну и ту же жутковатую историю. Этот богатый выскочка, говорят они, с особой жестокостью обращался с рабами. В имении у него был пруд, в пруду водились миноги. Неугодных рабов Поллион бросал в пруд на съедение этим кровососущим прожорливым рыбам. Однажды, когда у него гостил сам Август, прислуживавший за обедом раб разбил стеклянный кубок (стекло было редкостью и ценилось очень высоко). Поллион тут же приказал бросить неуклюжего раба к миногам. Август пытался заступиться, но хозяин упорствовал. Тогда Август попросил принести всю ценную посуду, какая есть в доме, и демонстративно ее перебил на глазах у растерявшейся публики. Поллиону было неловко подвергать человека казни за тот же проступок, который только что в особо крупных масштабах повторил император, и он нехотя простил раба.

История, конечно, вполне фантастическая; ее настойчивое повторение в разных источниках свидетельствует не столько о ее правдивости, сколько о статусе «городской легенды». Между прочим, Плиний Старший, относившийся к Августу прохладно, рассказ о его милосердии опускает, а Тертуллиан, упражняясь в христианской риторике, добавляет леденящие душу подробности: Поллион-де не только бросал рабов в пруд, но специально откармливал миног человечиной, чтобы потом, лакомясь рыбой, предаваться вторичному каннибализму.

В Средиземноморье и на Балтике минога до сих пор считается деликатесом. И есть еще одно странное сближенье, по которому миногам самое место в главе про Колизей: если на что и похож вид римского амфитеатра сверху, так это на разинутый рот миноги.

С биологической номенклатурой у древних авторов все довольно непросто. Существенная часть дошедшего до нас с древнеримских времен латинского лексикона состоит из названий животных, растений и минералов, которые встречаются по одному разу в монументальном труде Плиния Старшего «Естественная история» и надежному отождествлению не поддаются. Есть вероятность, что миноги, которым Поллион скармливал провинившихся рабов, — это не миноги, а мурены.

Хотя от Портика Ливии не сохранилось даже развалин, он запечатлен на Капитолийском мраморном плане (Forma Urbis Romae), о котором шла речь в главе про императорские форумы. Там видно, что портик был обнесен стеной, что основной вход в него располагался с северной стороны, где ступеньками поднимался наверх когда-то шумный и многолюдный Субурский спуск. Теперь основную транспортную функцию перетянула на себя Виа Джованни Ланца, а повторяющая траекторию Субурского спуска Виа ин Сельчи, наоборот, стала оазисом сонного покоя в центре города. В центре портика стояло какое-то архитектурное сооружение — возможно, фонтан или алтарь.

Постройка общественно полезного портика на месте дома жестокого богача — идеологически выверенный ход, один из тех, на которые Август был большой мастер. В поэме «Фасты» Овидий так описывает этот благородный поступок:

Знай тем не менее, век грядущий, что именно там, где

Ливии портик стоит, высился раньше дворец.

Граду подобен был этот дворец, занимая пространство

Большее, чем у иных есть на земле городов.

Срыт был он вровень с землей, но не потому, что казался

Царским; нет, роскошь его нравам опасна была.

Цезарь готов ведь всегда низвергать такие громады,

Хоть и себя самого этим наследства лишив.

Так он нравы блюдет, ибо лучшего нету примера,

Чем исполнять самому то, что предложено всем.[29]

В поэзии Овидия этот архитектурный комплекс встречается дважды. Второе упоминание, в поэме «Наука любви», — весьма бестактное. Овидий более подробно описывает живописное убранство портика:

Не обойди колоннад, мановением Ливии вставших,

Где привлекают глаза краски старинных картин, —

Там пятьдесят Данаид готовят погибель на братьев,

И с обнаженным мечом грозный над ними отец.[30]

Но кому дается этот совет — нам, любознательным туристам? Увы, вовсе нет — молодому повесе, который ищет, где бы найти подружку: «Так и ты, искатель любви, сначала дознайся, / Где у тебя на пути больше девичьих добыч». Августу, который, конечно, предназначал строительство портика для пропаганды семейных ценностей, такое его использование вряд ли могло прийтись по нраву. Может быть, именно из-за этих строк император и отправил Овидия в ссылку к безрадостным студеным берегам Черного моря?

Дом Эквиция

Незадолго до того, как узкая Виа ин Сельчи вольется в Пьяцца ди Сан-Мартино-аи-Монти, по правую руку окажется здание темно-бурого кирпича. Присмотритесь к нему внимательнее: вы заметите, что, кроме нынешних небольших окон и замурованной двери, на его фасаде когда-то были окна существенно больше, а внизу — широкие арки для прохода, ныне плотно заложенные кирпичом. Самая нижняя часть здания, где никаких следов арок уже нет, облицована в XVII веке, но фасад в целом остался от позднеримского здания — вероятно, большого аристократического дома эпохи упадка (IV — v веков н. э.), когда на Эсквилине охотно селились богачи. Трудно поверить, что можно жить в доме, возраст которого исчисляется тысячелетиями, — и тем не менее это здание используется по прямому назначению до сих пор. Оно принадлежит монастырю при церкви Святой Луции, и тамошние монахини серьезно относятся к своему праву на неприкосновенность жилища, поэтому древнеримские подземелья их владений до сих пор толком не обследованы. Но одну пикантную и совсем не благочестивую деталь, если присмотреться, можно обнаружить прямо на стене. В нижнем ярусе дома, как мы уже сказали, облицованном не так давно, от античных времен сохранились фрагменты четырех травертиновых пилястров. На втором справа видна полустертая человеческая фигурка. Это не какой-нибудь ангел, а Приап, божество плодородия, характерный признак которого — огромный детородный орган. Изображения Приапа чаще всего размещались на вывесках лавок, возле парков и садов, близ перекрестков; Приап на Виа ин Сельчи отвечает всем этим требованиям.

Выйдя на площадь, мы увидим средневековую (сильно отреставрированную) башню, известную как «башня Капоччи». С противоположной стороны улицы, зажатая современными зданиями, на нее смотрит башня-близнец. В глубине площади стоит приземистое строение из древнего кирпича, в котором не сразу можно опознать церковь. Это потому, что она повернута к площади задом. Чтобы посмотреть на барочный фасад, нужно пройти по крошечному переулку Виа Эквицио слева.

Сан-Мартино-аи-Монти. Гравюра Джузеппе Вази, XVIII век.

Сан-Мартино-аи-Монти — одна из старейших римских церквей. Первое христианское святилище на этом месте было построено папой Симмахом в V веке н. э., а до этого папа Сильвестр

служил там в домовом храме. Нынешняя постройка тоже очень древняя, ix века. Внутри и при взгляде на фасад это не очень заметно: реконструкция XVII века сделала свое дело. Но общая планировка и часть внешних стен сохранились; это хорошо видно с площади. Двадцать четыре колонны в нефе — тоже древние; вероятно, еще из церкви V века. В сакристии хранится серебряная лампа, принадлежавшая святому Сильвестру.

Подземный уровень Сан-Мартино — это древнеримский дом конца II — начала III века н. э. Он расположен не строго под зданием церкви, а к западу от нее, но туда теоретически можно попасть через церковную крипту. Предание утверждает, что это дом богатого римлянина Эквиция, который, будучи христианином, предоставил свое жилище для собраний христианской общины (в его честь боковой переулок и назван Виа Эквицио). Такая домовая церковь называется в католическом обиходе titulus.

Церковь Сан-Мартиноаи-Монти названа в честь святого Мартина Турского — одного из пяти небесных покровителей Франции. Этот солдатский святой особо известен тем, что, будучи еще юным легионеромязычником, отдал половину своего плаща нищему — после чего ему во сне явился Христос и похвалил за милосердие.

Изначально «титул» — это просто табличка с надписью. В Древнем Риме такими табличками обозначались частные дома, отсюда и перенос значения на место для встречи с единоверцами. Евангельские рассказы и археологические данные указывают на то, что в раннехристианские времена эти помещения не были предназначены исключительно для религиозного использования (единственная домовая церковь, которая использовалась только или в основном как церковь, была найдена в римском военном городке Дура-Европос на территории нынешней Сирии). «Дом Эквиция» вообще по строению и обширности помещений больше похож на амбар или зернохранилище, чем на жилое помещение, — что, впрочем, не противоречит его употреблению для христианских собраний и таинств.

Укаждой римской титулярной церкви есть свой почетный покровитель в ранге кардинала. Когда-то эта честь предоставлялась выходцам из видных семей коренных римлян. Сейчас кардиналтитуляр может находиться сколь угодно далеко от своей титулярной церкви. Так, до недавнего времени покровителем Сан-Мартино-аи-Монти был кардинал Арман Разафиндратандра, архиепископ Мадагаскара.

Считается, что в доме Эквиция, в присутствии императора Константина, объявили результаты Первого Никейского собора — самого первого в истории Вселенского собора, на котором были предприняты попытки собрать христиан всего мира и договориться о едином понимании догматов и обрядов. Успех был неполным и кратковременным: еретики-ариане, на тот момент основная оппозиционная сила внутри церкви, хоть и потерпели временное поражение, но окончательно сдаваться не собирались. Тем не менее их еретические книги были торжественно сожжены, так что Сан-Мартино может считаться тем местом, где впервые был применен этот — впоследствии весьма популярный — метод борьбы с инакомыслием.

Компитальный алтарь

На другой стороне площади, там, где она уже переходит в одноименную улицу, есть неприметная дверь жилого дома под номером 8 (номер эффектно смотрится на замковом камне, венчающем декоративную кирпичную арку). В конце XIX века, когда квартал перестраивали, при закладке фундамента на этом месте нашли остатки алтаря. Многие памятники такого рода сразу переносили в музеи; этот решили оставить на месте. Алтарь выполнен из типичного римского травертина, перед ним — несколько блоков из туфа (когда-то они были облицованы мрамором), а за ним — обломки камней и колонн неясного происхождения и назначения. Надпись указывает, что это так называемый компитальный алтарь — небольшое святилище на перекрестке дорог, посвященное ларам, божествам пограничных мест и состояний.

Под конец своего правления Август реорганизовал административное деление Рима, разбив город на 14 районов. Жители каждого района выбирали чиновников (обычно низкого происхождения — например, вольноотпущенников), в чьи обязанности входила организация пожарных бригад и «народных дружин» для борьбы с уличной преступностью, а также забота о компитальных алтарях. Надпись на этом алтаре свидетельствует о том, что в святилище была еще небольшая статуя Меркурия — бога путешествий и коммерции, — подаренная району лично Августом. Август, в свою очередь, пустил на приобретение статуи пожертвования, которые благодарные подданные подносили ему на Новый год.

Эсквилинские ворота (Арка Галлиена)

Продолжая движение на восток, вы пересечете широкую Виа Мерулана и, оставив справа неоготическую церковь Святого Альфонса, упретесь в древнюю арку, зажатую между церковью Святого Вита и зданием XIX века. Это — Арка Галлиена, которой отмечены старинные, еще царских времен Эсквилинские ворота. Если вы пройдете арку насквозь, то окажетесь за пределами древнейшей городской черты. Именно на этом месте римские военные некогда положили конец грабительским набегам этрусков. Для этого была применена военная хитрость: скот, который обычно содержали в безопасности внутри городских стен, нарочно выгнали сквозь Эсквилинские ворота наружу, и, когда этруски рванулись, чтобы его захватить, римляне из засады напали на них со всех сторон и перебили. На этом этрусские вылазки прекратились.

Лары — божества неясного происхождения. Их культ мог развиться из культа покойных предков, обожествленных героев, домовых. Считалось, что лары охраняют вверенные им участки: дом, селение, городской район (в иудейской традиции есть сходное понятие эрув — символическая граница дома или приравненного к дому сообщества, внутри которой можно передвигаться и переносить предметы в субботу; перенос вещей за пределы эрува в субботу запрещен). В классическую эпоху лары изображались в виде юношей в простой деревенской одежде (Плутарх утверждает, что эта одежда сделана из собачьей шкуры), с кубком в одной руке и чашей для возлияний в другой. Они стоят в почти танцевальной позе и чаще всего изображаются попарно

То, что эта арка называется Аркой Галлиена — не очень справедливо. Она построена (или перестроена) еще в августовские времена. С двух сторон от нее стояли маленькие пешеходные арочки, но их, как водится, растащили на стройматериалы в эпоху Возрождения. В III веке н. э. богатый придворный по имени Аврелий Виктор стесал августовскую надпись на арке и установил тонкие мраморные панели с надписью собственного изготовления: «Галлиену, милосерднейшему вождю, чью непобедимую доблесть превосходит лишь его же благочестие, и достопочтеннейшей императрице Салонине, Аврелий Виктор, муж достойный, преданнейше посвятил [эту арку] во имя их процветания и величия». Обилие превосходных суффиксов — issimus, — issimo не спасло императора Галлиена от обычной судьбы «солдатских императоров» III века: он был убит во время осады Милана.

Надпись на арке сохранилась не полностью. В несохранившейся части, скорее всего, упоминался отец Галлиена, император Валериан, чья судьба была еще трагичнее: в 260 году он, к ужасу всего римского мира, был взят в плен войсками персидского царя Шапура I и спустя два года умер (или был убит) в заточении.

Римские военнопленные выстроили в персидской пустыне город Бишапур (на юге нынешнего Ирана, недалеко от Персидского залива), стены которого украшают великолепные рельефы с картинами римского поражения: редкий случай, когда на римские войны можно посмотреть глазами «варваров».

Арка Галлиена. В проеме арки виден нимфей Александра Севера. Гравюра Джузеппе Вази, XVIII в.

Нимфей Александра Севера

Пройдя сквозь Эсквилинские ворота мимо церкви Святого Вита, по Виа Карло Альберто мы выйдем на площадь Виктора Эммануила II и буквально упремся в еще один весьма монументальный древнеримский памятник, который почему-то довольно плохо известен. Это так называемый нимфей Александра Севера.

На вид нимфей представляет собой постройку высотой с пятиэтажный дом, облицованную типичным древнеримским кирпичом (внутри — бетон). С первого взгляда догадаться о его предназначении трудно, но если обойти конструкцию кругом вдоль ограды, в которую нимфей ныне заключен, то можно увидеть большое входное отверстие для акведука. Это был гигантский фонтан.

Нимфеи

Фонтаны такого рода назывались в Риме «нимфеями» в честь старинной легенды. Нума Помпилий, самый мудрый и набожный из римских царей, решил, что приучать диковатый еще народ к благочестию следует при помощи сказок. Поэтому он притворился, будто у него есть тайная жена и советница — нимфа Эгерия, которая и обучает его премудростям культа богов, а он, мол, только смиренно передает их своему народу. Историк Тит Ливий, пересказывая эту историю, исходит из рационально-прагматических предпосылок. А вот Овидий в поэме «Метаморфозы» уже как будто принимает легенду за чистую монету и описывает, как после смерти Нумы боги из жалости превратили скорбящую Эгерию в фонтан, вечно проливающий слезы.

Святилище Эгерии существует на самом деле, и даже неплохо сохранилось. Когда-то это была просто священная роща с ручьем, но во II веке н. э. в ней построили фонтан, и знатные путешественники XVII–XVIII веков считали своим долгом совершить паломничество к этому святому месту. Сохранился рисунок Гете, изображающий нимфей Эгерии, а также выразительно-страшноватая гравюра Пиранези. Нимфей Эгерии находится на территории археологического парка Аппиевой дороги, о котором речь пойдет в девятой главе. Нимфей отличался от обычного фонтана большей «естественностью», настоящей или притворной: это мог быть грот с источником, фонтан, стилизованный под грот, или просто большой и помпезный фонтан. Постепенно нимфеи превратились в водоразборные центры, откуда вода поступала в разные кварталы города.

Нимфей стоит между двумя поясами оборонительных стен (старым, Сервиевым, и более новым, Аврелиановым) и на развилке двух важных дорог — Тибуртинской и Лабиканской. Имя императора Александра Севера он носит условно, по датировке некоторых строительных материалов. Но эти материалы, скорее всего, использовались при реставрации, а построен фонтан был во времена императора Домициана. Больше всего он был похож на трехпролетную триумфальную арку, только место пролетов занимали огромные ниши-экседры. В них стояли статуи, причем они были созданы не специально для этого архитектурного памятника, а позаимствованы у какого-то более раннего. С этой практикой мы уже сталкивались и еще не раз столкнемся. В центральной экседре, скорее всего, находилась статуя бога или богини (Юпитера или Виктории), или, может быть, императора в виде бога. А что было по бокам — известно точно: там стояли рельефы с изображением воинских доспехов. Эти так называемые «трофеи» в средневековые времена почему-то стали связывать с победой полководца Мария над германскими племенами кимвров и тевтонов в конце II века до н. э., а сам нимфей стали называть храмом Мария или «трофеем Мария» (что когда-то это был фонтан, давно уже никто не помнил). В 1590 году папа Сикст V перенес рельефы на верхнюю площадку лестницы, ведущей на Капитолийский холм. Там они и стоят по сей день.

Сады и Аудитория Мецената

После площади мы повернем направо и пойдем по Виа Леопарди. Справа будет парк — Parco Oppio — названный так по древнеримскому названию этих мест (Оппий — одна из двух вершин Эсквилинского холма). Северная часть парка — та, которая первой окажется у нас на пути, — связана с человеком, чье имя во многих языках мира, включая русский, стало нарицательным (хотя в последнее время его теснит слово «спонсор»). Это имя — Меценат.

Гай Цильний Меценат был одним из ближайших друзей и соратников императора Августа. После века изнурительных гражданских войн, когда олигархические кланы грызлись друг с другом за власть, правление Августа искренне воспринималось современниками как новый золотой век. Раскол государства на западную и восточную части был предотвращен победой над Антонием и Клеопатрой. Постоянные конфискации имущества, которыми наказывали своих противников все без исключения претенденты на власть предыдущего столетия, тоже прекратились. Большим военным талантом сам Август не обладал, но его полководцы успешно стабилизировали обстановку на внешних границах. Правда, не обошлось и без трагедий — так, в 9 году н. э. три отборных легиона генерала Квинтилия Вара попали в засаду, устроенную германцами, и были уничтожены. От удара на этом направлении римляне не оправились никогда и больше за Рейн старались не соваться.

Плодами мира Август пользовался не менее ловко, чем плодами военных побед: он с большой помпой закрыл двери храма Януса в знак отсутствия войн на всей подвластной Риму территории — до него в последний раз такое происходило в незапамятные полусказочные времена.

Разбогатевшему государству понадобилось более многочисленное и эффективное чиновничье сословие. Среди старой сенатской аристократии хороших управленцев было немного: патрицианская верхушка гнушалась почти любой практической деятельностью, особенно связанной с деньгами. Поэтому при Августе социальная мобильность достигла невиданного ранее размаха. Сословие всадников — богатое, но политически бесправное — впервые получило доступ и в Сенат, и к управлению провинциями, и к высоким государственным постам.

Два великих поэта, которым Меценат был другом, покровителем и меценатом, — это Вергилий и Гораций. Оба пользовались его финансовой поддержкой, в том числе в виде недвижимости (Гораций получил в подарок от Мецената поместье в Сабинских холмах); оба по его приглашению выступали с чтением стихов перед первыми людьми государства. Вергилий умер, не успев подготовить к публикации свой главный труд, эпическую поэму «Энеида», — об этом позаботились его друзья, тоже входившие в круг Мецената. Август вряд ли остался очень доволен поэмой — там оказалось слишком мало про него лично, слишком много про мифические времена до основания Рима. Нет сомнения в том, что император на словесность обращал пристальное и не всегда благосклонное внимание. Когда сорокалетний Гораций решил удалиться на покой, бросить поэзию и заняться философией, Август через Мецената вежливо, но твердо передал поэту свое неудовольствие (поэт отвечает не перед музами, а перед своими земными покровителями, которых он и обязан восхвалять). Горацию пришлось скрепя сердце снова взяться за стихи.

Из этого сословия происходил и Меценат. То есть, конечно, он считался потомком таинственных этрусских царей (с этого комплимента начинается любой сборник поэзии Горация: «Славный внук, Меценат, праотцев царственных…»[31]). Но ссылки на безвестных аристократических предков — любимое развлечение безродных выскочек всех времен и народов.

Меценат прошел с Августом долгий путь: он вместе с ним воевал, он оставался на хозяйстве в Риме, когда правитель отлучался в провинции, он вмешивался в судебно-карательные инициативы Августа, неизменно с целью их смягчить — и Август был ему за это признателен. Но главную свою роль, благодаря которой он вошел в историю и в языки народов мира, он сыграл на поприще культуры.

Мы сказали «культуры», а могли бы сказать «пропаганды». Очевидно, что для Августа важной была именно пропагандистская составляющая. Но гениальность Мецената заключалась в том, что для этих целей он рекрутировал не присяжных стихоплетов, которых всегда найти нетрудно, а поэтов такого масштаба, что их произведения и спустя две тысячи лет читают, изучают, пародируют и переводят. Свою пропагандистскую функцию он тоже выполнил сполна: литературу той эпохи синонимично называют то «золотым», то «августовским» веком римской поэзии. Августу бы это понравилось.

Вергилий, вдохновляемый музой истории Клио и музой трагедии Мельпоменой. Мозаика III века н. э. из провинции Африка, ныне в музее города Бардо, Тунис.

Меценат получил в пользование большой участок на Оппиевой вершине Эсквилина. Это нездоровое место с незапамятных времен служило бедняцким кладбищем (археологи раскопали множество могил вдоль Виа Джованни Ланца). Гораций даже пишет, что до нововведений Мецената вдоль стены под открытым небом лежали побелевшие от солнца кости. Меценат разбил там огромный публичный парк и поселился сам. Летом, когда римский климат становился особенно невыносим, на Эсквилин приезжал погостить к другу сам Август. Где-то в поместье проходили и знаменитые публичные чтения. Где же?

В 1874 году при перепланировке эсквилинского квартала архитекторы Веспиньяни и Висконти обнаружили возле Виа Мерулана древнеримское здание с кирпичным полом, сложенным в узор вроде рыбьего хвоста (такая кладка называется opus spicatum), мозаикой и семиступенчатым полукругом в одном из торцов. В нишах были нарисованы окна-обманки, за которыми как будто виднелись сады с буйной растительностью, фонтаны и птицы. В конце XIX века эти фрески были хорошо видны, но сейчас, к сожалению, они почти неразличимы.

Зная, что окрестности этого места связаны с именем Мецената, первооткрыватели решили, что полукруг — это миниатюрный зрительный зал и что они нашли то самое место, где гости вельможи слушали выступления поэтов и музыкантов. Не исключено, что это так и есть, хотя в литературных источниках о таком сооружении ничего не говорится. Если вы попадете в «Аудиторию Мецената», имейте в виду, что здание достраивалось и перестраивалось с древних времен почти до наших дней. Крыша, в частности, — недавняя; изначальная не сохранилась.

О чем говорят литературные источники — так это о башне Мецената, в те времена — самой высокой точке Эсквилина. Гораций называет ее «громадой под облаками», а Светоний утверждает, что именно с этой точки Нерон наблюдал за пожаром Рима, распевая поэму собственного сочинения о гибели Трои. К сожалению, от башни не осталось никаких следов. Где она стояла — можно только гадать. Большинство исследователей считают, что она могла находиться напротив Аудитории, там, где сейчас театр «Бранкаччо».

В конце жизни Меценат отошел от государственных дел. Он доживал свой век в эсквилинском поместье, изнуренный нервной болезнью и бессонницей, засыпая только под неторопливый плеск фонтанов. Похоронили Мецената на Эсквилине, а спустя два месяца умер и Гораций, почти сдержавший данное когда-то в стихах обещание не пережить друга.

II. БЕЗУМНЫЙ НЕРОН

Тринадцатого октября 54 года н. э. внезапно скончался император Клавдий. Молва утверждала, что причиной тому было отравленное блюдо из белых грибов, которое императору поднесла его жена Агриппина. (Когда Клавдию стало нехорошо, подкупленный врач засунул ему в горло перышко, якобы чтоб вызвать рвоту; на самом деле перышко было смазано еще более сильным ядом; так об этом сказано у Тацита.) Поскольку родной сын императора Британник еще не достиг четырнадцатилетнего возраста и, следовательно, по римским законам не считался совершеннолетним, бразды правления принял пасынок Клавдия, сын Агриппины, вошедший в историю под именем Нерона.

Как выглядел Нерон

При рождении Нерона звали Луций Домиций Агенобарб. Слово «агенобарб» означает «с бородой цвета меди»; по легенде, далекого предка Нерона встретили на дороге двое юношей божественного вида и велели ему известить народ о римской победе в битве при Регильском озере, а чтобы доказать свою сверхъестественную природу, один из них коснулся бороды будущего вестника и сделал ее огненно-рыжей. (Эти близнецы были Кастор и Поллукс.) Светлая кожа и волосы остались фамильной чертой Агенобарбов вплоть до Нерона. Насколько это было необычно для древних римлян, теперь не очень понятно. Древние писатели, как правило, считают нужным упомянуть, что такой-то был блондином, но особого изумления по этому поводу не высказывают, а сохранившиеся фрески и мозаики чаще всего изображают римлян типичными жителями Средиземноморья — смуглыми и темноволосыми.

До нас дошло немало портретных изображений Нерона. Они демонстрируют явное сходство с другими представителями династии Юлиев-Клавдиев: тонкие губы, небольшой рот, слабый подбородок. У Нерона к этому добавляется еще и сомнительная борода, которая, как у подростка, растет в основном на шее. Впрочем, не стоит забывать, что Нерон пришел к власти в 16 лет, а дожил всего лишь до тридцати. В Музее изобразительных искусств им. Пушкина в Москве есть слепок одного бюста, где скульптор постарался — не без успеха — избавить императора от нелестных внешних признаков, не теряя портретного сходства.

Имя Нерона у современного читателя, как правило, не вызывает никаких положительных ассоциаций. Вспоминаются всякие ужасы и преступления: Нерон строит специальный саморазрушающийся корабль, чтобы утопить свою властную мать, а когда та спасается вплавь, подсылает к ней киллеров с кинжалами; Нерон долго экспериментирует с ядами, чтобы без осечки отравить сводного брата Британника; Нерон обвиняет христиан в поджоге Рима и делает из них живые факелы. Возможно, многие из этих обвинений справедливы. Но не все так просто с историческими свидетельствами. С гибелью Нерона династия Юлиев-Клавдиев, ведущая начало от Юлия Цезаря, прервалась (о чем предупреждало грозное пророчество: «Будет матереубийца последним в Энеевом роде»), и новые императоры должны были изо всех сил доказывать свою легитимность, в том числе — очерняя предшественников. Кроме того, у императоров по-разному строились отношения с Сенатом. У Нерона они были крайне натянутые, а Тацит и Дион Кассий, основные источники наших знаний о Нероне, принадлежали к сенатскому сословию и защищали его идеологические интересы. Между тем после гибели Нерона на греческом Востоке появилось сразу несколько Лже-Неронов — что свидетельствует о некоторой популярности покойного императора, по крайней мере среди греков.

Это не так уж удивительно: к политическим и военным делам, которые только и считались достойными римлянина, Нерон относился пренебрежительно и без интереса, зато к искусству и спорту — традиционным греческим занятиям — испытывал настоящую страсть. Сначала он предавался им потихоньку, в уединении, с учителями, потом стал выступать перед ближайшим окружением, наконец, почувствовав вкус к публичности, стал навязывать свои выступления всему народу. Не склонный к путешествиям, он все-таки отправился в боготворимую им Грецию, где приказал совместить в один срок многочисленные общегреческие состязания, чтобы выступить и победить на всех. На Олимпийских играх он принялся править колесницей, запряженной десятью конями. Такой трюк обычно и профессионалам не удавался, так что Нерон благополучно упал. Его подняли, отряхнули, посадили обратно, но продолжать соревнование он уже не мог и сошел с дистанции. Тем не менее судьи присудили ему победу (а что им оставалось?), а он за это пожаловал свободу всей провинции Ахайе (то есть Греции) — жест, который не имел никакого политического смысла, но грекам все равно понравился.

Образ полубезумного императора, который смотрит на бушующее пламя и поет в экстазе, настолько ярок, что реальности с ним соревноваться не под силу. В английском языке даже есть идиома, обозначающая бездействие или неуместное действие в момент общего кризиса — «играть на скрипке, пока Рим горит» (fiddle while Rome burns), хотя это и явный анахронизм: смычковые музыкальные инструменты появились в Европе лет на тысячу позже Нерона. Комедия Вуди Аллена, вышедшая на экраны в 2012 году, действие которой происходит в Риме, одно время носила рабочее название «Нерон играл на скрипке» (Nero Fiddled), но потом была переименована в To Rome With Love («В Рим с любовью»), а в российском прокате превратилась в не менее банальные «Римские приключения».

Мания величия, которой явно страдал Нерон, проявилась и в его архитектурно-строительных планах. Некоторые так и остались планами: например, гигантский канал от Остии до Неаполитанского залива (чтобы можно было плавать из Рима на курорты и обратно, не выходя в открытое море) прорыт не был, хотя строительство началось и Нерон приказал кинуть на эти работы всех ссыльных и даже уголовников. У тиранов вообще довольно однообразная фантазия.

У советских историков была популярна теория, считавшая упоминания христиан у античных авторов (у Тацита и Светония, в связи с пожаром при Нероне; у Плиния Младшего и Иосифа Флавия, по другим поводам) интерполяциями, то есть позднейшими вставками христианских переписчиков. Эту точку зрения, в частности, развивает Михаил Александрович Берлиоз в диалоге с поэтом Иваном Бездомным на первых страницах «Мастера и Маргариты». Серьезные ученые сомневаются только в подлинности цитаты из Иосифа; остальные три легко проходят тест на так называемый «критерий неудобства». Суть его вот в чем: если бы вставка принадлежала христианскому апологету, он непременно написал бы про христиан что-нибудь хорошее, пусть даже и пытаясь сымитировать бесстрастие античного историка. Но Плиний пишет о христианах с чиновничьим равнодушием, Тацит не скрывает брезгливого отвращения, а Светоний, возможно, вообще говорит не о евангельском Иисусе, а о каком-то члене неизвестной иудейской секты по имени Хрест. Представить себе, что такие свидетельства вышли из-под пера тогдашнего (и, значит, очень фанатичного) христианина, — невозможно.

Зато мечту о дворце, которому нет равных в мире, Нерон осуществил. Сначала он просто расширял императорские резиденции на Палатине — но расширял с размахом, так что вестибюль дворца оказался где-то в восточной части Форума. Этот дворец за протяженность был назван «Проходным» (Domus Transitoria). А потом случился пожар.

Травля. Гравюра XVIii века.

Пожар

В истории с так называемым «Великим пожаром Рима» много неясного. Он вспыхнул в ночь с 18 на 19 июля 64 года н. э. в лавках возле Большого цирка и быстро охватил несколько кварталов. Современники об этом событии или вовсе молчат, или упоминают вскользь. Про ужасы и разрушения мы знаем в основном от историков следующего поколения. Тацит утверждал, что из 14 районов, на которые Рим был поделен при Августе, четыре выгорели дотла, семь сильно пострадали и только три остались нетронутыми. Археологи уже давно считают этот отчет сильно преувеличенным.

Главный вопрос в связи с пожаром 64 года — разгорелся ли он случайно, как Великий пожар Лондона в 1666 году, или в результате поджога, как Великий пожар Москвы 1812 года. Сторонники второй версии утверждали, что по всему городу шныряли люди, которые или поджигали все новые и новые здания, или мешали тушить то, что уже горело, а при попытках их остановить ссылались на приказы свыше. Естественно, молва приписала поджог Рима самому Нерону. Этот слух стал быстро обрастать все более живописными подробностями: Нерон-де послал своих лазутчиков с факелами, наказав им притвориться пьяными; Нерон оделся в сценический костюм и с высоты Меценатовой башни на Эсквилине пел поэму о гибели Трои (по-видимому, собственного сочинения). Между тем Тацит утверждает, что в момент пожара Нерона вовсе не было в Риме, и никто из историков не отрицает масштабных усилий по реконструкции города и помощи потерпевшим, которые император немедленно предпринял. В частности, он открыл для людей, оставшихся без крова, те части своего дворца, которые не погибли в огне, и организовал на собственные средства дополнительные поставки продовольствия.

Тем не менее Нерон счел нужным отвести от себя неприязненное общественное внимание и обвинил в поджоге новомодную секту христиан. Трудно переоценить значимость этого события: в сущности, речь идет о самом первом появлении христиан в исторической традиции. Надо сказать, что римские историки, не испытывая к христианам никакой симпатии, тем не менее ни на секунду не допускают, что они имели какое-то отношение к поджогу, и признают, что пропагандистский трюк Нерона в результате пошел ему во вред, а христианам на пользу. (Конечно, это не относилось к тем конкретным последователям Христа, которые по приказу императора были брошены на растерзание диким зверям, распяты или сожжены.)

Поджег Нерон Рим или нет — результатами пожара он воспользовался сполна. Когда стало ясно, что спасти Проходной дворец не удалось, Нерон приказал двум архитекторам, Северу и Целеру, выстроить новую резиденцию. И это оказалось крупной политической ошибкой.

Золотой дом

Путешественник, приезжающий в любой большой имперский город, вправе рассчитывать на то, что где-то в пригороде окажется большой имперский дворцово-парковый комплекс с аллеями, фонтанами и всем, чем положено. Возле Мадрида это Эскориал, возле Вены Шенбрунн, возле Парижа Версаль, вокруг Петербурга их несколько — Царское Село, Павловск, Ораниенбаум… Неподалеку от Рима такие памятники тоже есть — например, вилла императора Адриана в Тиволи, о которой речь впереди. Но даже самому сумасбродному Людовику не приходило в голову расчистить пол-Парижа, чтобы устроить свою резиденцию — с аллеями, фонтанами и так далее — в историческом центре города. А вот Нерону пришло.

К дворцовой и прочей роскоши римляне к этому времени уже постепенно начали привыкать. Но их возмутили размах и местоположение. Золотой дом охватывал пространство от Палатина до окраинного Эсквилина и городских стен. Парки больше напоминали дикие леса, по ним бродили специально привезенные из экзотических стран невиданные звери. На месте, где позже вырос Колизей, был устроен огромный водоем, и вокруг стояли города в миниатюре, с сохранением архитектурных и ландшафтных особенностей каждого (здесь архитекторы Нерона выступили предтечами нынешних «Минимундусов» и «Маленьких Европ»). Тройной портик перед входом во дворец тянулся на целую милю. В определенных точках дворца рельеф местности позволял полностью забыть о том, что постройка стоит посреди города с миллионным населением: оттуда открывался вид на открытое небо и отдаленные сельские холмы, а городские кварталы «в кадр» не попадали. Въезжая в новую резиденцию, Нерон скромно заметил, что наконец-то заживет как человек (quasi homo).

По свидетельству Светония, потолки в обеденных палатах Нерона были сделаны из поворотных плит, а из отверстий рассыпались цветы и расточались ароматы. У Нерона явно была страсть к такого рода конструкциям: он дважды пытался убить свою мать (оба раза неудачно) при помощи чего-нибудь разборного. В первый раз это был обрушивающийся потолок, во второй раз — корабль.

Знаменитая «Камея Гонзага» из Эрмитажа. Изначально считалась изображением Августа и Ливии, позже — Нерона и Агриппины. Камея создана в эллинистическом Египте, но точное время создания и личности изображенных неизвестны.

Мы уже упоминали, что жизнь римлян проходила не дома, а на площадях, улицах и форумах. То, что один из граждан, пусть даже император, отхватил от общего пространства такой гигантский кусок, никому не понравилось. Стали распространяться обидные стишки, например такой:

Рим превратился в дворец! в Вейи бегите, квириты,

Если и Вейи уже этим не стали дворцом.[32]

Новая, «человеческая» жизнь Нерона, по-видимому, предполагала постоянное обжорство. От того дворцового помещения, которое сохранилось несколько лучше других и сейчас представляет собой своего рода центр археологического памятника — так называемого «восьмиугольного зала», — в обе стороны расходились десятки помещений, которые считаются сплошными обеденными комнатами. Светоний описывает главный банкетный зал, который чудесным образом вращался вслед за движением солнца и светил. До последнего времени считалось, что речь именно о восьмиугольном зале (хотя каким образом он — или даже его несохранившийся купол — мог вращаться, никому не было понятно), но недавняя находка на Палатине, о которой шла речь в третьей главе, поставила это под сомнение.

Золотой дом не был единственным градостроительным проектом Нерона. После пожара он перестроил всю центральную часть Рима, не считаясь с расходами. Говорят, некий римский всадник уверял его, что в Африке закопаны несметные сокровища карфагенской царицы Дидоны и добыть их для императорской казны — пустяковое дело. Клад найти не удалось, но Рим все равно стал еще роскошнее. Правда, не все были довольны: в допожарном городе можно было укрыться от палящего солнца в городских ущельях, на узких улицах, в тени многоэтажных инсул. Теперь же широкие проспекты и величественные площади оказались беззащитны перед лютым итальянским зноем.

Золотой дом случайно обнаружили в конце xv века, но когда именно и при каких обстоятельствах — не вполне ясно (обычно рассказывают, что в 1488 году местный житель вдруг провалился под землю и оказался в расписной комнате). Узнав про диковинку, итальянские художники рванулись в подземелья на паломничество. Уже в середине (а то и в начале) 1480-х на некоторых фресках и картинах стали появляться орнаментальные мотивы, которым было неоткуда взяться, кроме как из Неронова дворца (поэтому и сомнения в дате). Вспомните церковь Санта-Мария-ин-Арачели на Капитолии: первая капелла справа называется «Капелла Буфалини», и фрески с житием святого Бернардина Сиенского работы Пинтуриккьо отмечают явное знакомство с новооткрытым стилем. Действительно, Пинтуриккьо (наряду с Гирландайо и Рафаэлем) был одним из первых, кто спускался на веревках в подземелья Золотого дома, при тусклом свете ламп изучал росписи и оставлял подписи на потолке (искусствоведы потом составили целый каталог таких граффити).

Гротески. Рисунок xix века.

До открытия Помпей (почти такого же случайного) Золотой дом оставался едва ли не единственным источником сведений об античной живописи. Самое большое впечатление на художников Возрождения произвели не росписи на мифологические сюжеты — по тогдашним понятиям они были грубоваты, лишены перспективы, схематичны, да и сохранились не слишком хорошо. Зато орнаменты, возраст которых перевалил за тысячу лет, неожиданно оказались невероятно востребованы.

Античный дизайн в стиле Золотого дома отличался буйной фантазией: геометрические и растительные мотивы свободно переплетались в этих узорах с анималистическими, мифические химеры прятались в сплетении мифических кустарников… Такой декоративный прием был назван «гротеск», от итальянского слова grotta, «грот». Правда, у Бенвенуто Челлини, ювелира с буйной биографией, было на этот счет свое мнение: «настоящее их название — чудища, а не гротески». Как бы то ни было, росписи в стиле гротеск вошли в моду: когда в начале XVI века папа Юлий II заказал архитектору Донато Браманте проектирование, а Рафаэлю — роспись нескольких ватиканских залов, молодой художник взял за образец именно нероновские гротески.

А при чем тут Екатерина Вторая? Дело в том, что по возвращении в Лондон Камерон немало потрудился над тем, чтобы испортить себе репутацию (в частности, посадил в долговую тюрьму собственного отца), и был вынужден искать заработка за границей. А агенты Екатерины как раз нанимали в Европе архитекторов. Это оказалось началом прекрасной дружбы: Камерон построил дворец в Павловске и знаменитую Камеронову галерею в Царском Селе, а «Холодные бани», особенно «Агатовые комнаты», впрямую отсылали к его римским источникам вдохновения. Екатерина ценила археологическую деятельность Камерона.

В 1779 году она писала: «Я увлечена мистером Камероном… что известен книгой о древних банях; мы обустраиваем с ним террасу с банями внизу…»

При Павле I Камерон впал в немилость (он вообще отличался завидной склонностью отталкивать людей и наживать врагов) и тихо доживал свои дни в Петербурге, где и скончался в 1812 году, незадолго до наполеоновского вторжения.

По приказу Екатерины II в петербургском Эрмитаже была создана имитация ватиканских галерей Браманте и Рафаэля. Но не только это связывает российскую императрицу с Золотым домом. В 1768 году в Риме работал над своей книгой «Римские бани» британский архитектор Чарльз Камерон. Одним из объектов его пристального изучения были помещения, которые он считал банями императора Тита. В ходе разысканий архитектор проник под землю и изучил несколько помещений (как он думал — бань, на самом деле дворца). Одна из комнат была особенно интересной: с желобками на потолке и росписью в виде музыкальных инструментов. «В эту комнату я проник с большим трудом, — писал Камерон. — Мне пришлось проделать дырку в стене и спуститься по канату, а потом — на четвереньках карабкаться сквозь отверстие в другой стене. Комната была почти до потолка забита землей».

Любопытно, что после визита Камерона про эту комнату еще сто пятьдесят лет никто не упоминал и только в xx веке ее открыли вновь: это одно из самых знаменитых помещений Золотого дома, «Комната Ахиллеса на Скиросе».

Мать Ахиллеса, богиня Фетида, знала, что сыну суждено погибнуть, если он отправится на Троянскую войну, и старалась его «отмазать». (Любопытно, что в «Илиаде» Ахиллес — единственный герой, у которого, как представляется, есть выбор: прожить мирную спокойную жизнь и умереть в безвестности или погибнуть во цвете лет, но прославиться на долгие тысячелетия; судьба остальных предопределена вполне однозначно.)

Фетида послала сына на остров Скирос к тамошнему царю Ликомеду; когда Одиссей и Диомед в поисках уклониста добрались до Скироса, Ахиллес переоделся в женскую одежду и смешался с толпой девушек. Как в такой ситуации вывести на чистую воду переодетого мужчину, подробно рассказано в «Приключениях Гекльберри Финна». Хитроумному Одиссею такая задача была по плечу, и Ахиллес отправился воевать. Светоний сообщает, что император Тиберий имел склонность к праздным филологическим упражнениям и, в частности, задавался вопросом — а под каким женским именем Ахиллес скрывался на Скиросе?

Художника, который расписывал Золотой дом, по свидетельству Плиния Старшего, звали Фабулл (или Фамулл). Работал он в тоге (в переводе на сегодняшние реалии — в пиджаке и галстуке) и старался себя не изнурять. К сожалению, фрески дворца с каждым годом все сильнее портятся от воздействия загрязненного воздуха и влажности — недалек день, когда их совсем невозможно будет рассмотреть. То, что еще видно, даже при сильно развитом воображении особого впечатления не производит. Но не стоит забывать, что нам доступна только ничтожная часть убранства Золотого дома (не говоря о драгоценных камнях, золоте и жемчуге, которыми он был украшен). Непрофессионалу трудно оценить красоту девушки по плохо сохранившемуся скелету.

Но даже тем, кто захочет открыть в себе судмедэксперта, сделать это будет непросто. На протяжении последних десятилетий Золотой дом находится в состоянии перманентной реставрации и почти всегда закрыт. Если вам повезет, имейте в виду, что помещений, входящих в состав Неронова дворца, к настоящему моменту известно более 140. На восточной стороне одна из самых известных комнат — это «Нимфей Одиссея и Полифема», названный так за фреску в самой верхней части сводчатого потолка (потолки в Золотом доме все очень высокие, по 10–11 метров). В этой комнате (вероятно, обеденной) по стенам струились фонтаны, наполнявшие бассейны в соседних помещениях. Другая знаменитая комната — «Зал с золотым сводом». Она пострадала от времени больше других: лепнина со следами краски кое-где видна, но от картин на мифологические сюжеты не осталось практически ничего — они известны только по копиям времен Возрождения, которые сохранились в библиотеке испанского королевского двора. 119-я комната (та, в которую залезал Камерон), известная как «Комната Ахиллеса на Скиросе», по-прежнему поражает многоцветными фресками и «гротесками» с преобладанием любимых цветов Фабулла — голубого, охряного, желтого. И, наконец, даже на спутниковых снимках виден Восьмиугольный зал с огромным отверстием в потолке и одним из самых внушительных бетонных куполов, сохранившихся с римских времен.

Конец правления Нерона был омрачен заговорами, восстаниями в провинциях и общей нестабильностью. Описывая последние часы жизни императора, обычно суховатый Светоний поднимается до высокого драматизма, и русским читателям повезло больше, чем иным, потому что «Жизнь двенадцати Цезарей» доступна нам в образцовом переводе М. Л. Гаспарова:

Но первый порыв [покончить с собой] прошел, и он пожелал найти какое-нибудь укромное место, чтобы собраться с мыслями. Вольноотпущенник Фаон предложил ему свою усадьбу между Соляной и Номентанской дорогами, на четвертой миле от Рима. Нерон, как был, босой, в одной тунике, накинув темный плащ, закутав голову и прикрыв лицо платком, вскочил на коня; с ним было лишь четверо спутников… С первых же шагов удар землетрясения и вспышка молнии бросили его в дрожь. Из ближнего лагеря до него долетали крики солдат, желавших гибели ему, а [мятежному полководцу] Гальбе — удачи. Он слышал, как один из встречных прохожих сказал кому-то: «Они гонятся за Нероном»; другой спросил: «А что в Риме слышно о Нероне?» Конь шарахнулся от запаха трупа на дороге, лицо Нерона раскрылось, какой-то отставной преторианец узнал его и отдал ему честь. Доскакав до поворота, они отпустили коней, и сквозь кусты и терновник, по тропинке, проложенной через тростник, подстилая под ноги одежду, Нерон с трудом выбрался к задней стене виллы. Тот же Фаон посоветовал ему до поры укрыться в яме, откуда брали песок, но он отказался идти живым под землю. Ожидая, пока пророют тайный ход на виллу, он ладонью зачерпнул напиться воды из какой-то лужи и произнес: «Вот напиток Нерона!» Плащ его был изорван о терновник, он обобрал с него торчавшие колючки, а потом на четвереньках через узкий выкопанный проход добрался до первой каморки и там бросился на постель, на тощую подстилку, прикрытую старым плащом. Ему захотелось есть и снова пить: предложенный ему грубый хлеб он отверг, но тепловатой воды немного выпил.

«Хотя конец Нерона, — пишет Тацит, — поначалу был встречен радостным ликованием, оно быстро сменилось брожением умов не только в Городе среди сенаторов, народа и дислоцированных в Риме военных — нет, забурлили все легионы и их командующие, ведь открылась тайна власти: стать императором можно и вне Рима». Исходя из этой вновь открывшейся тайны, разные легионы на протяжении года выдвигали своих полководцев на первую роль в государстве, пока один из них — Веспасиан — не овладел ситуацией настолько, чтобы прекратить чехарду.

«Напиток Нерона» (decocta Neronis) — это кипяченая вода, охлажденная снегом, по тем временам — невероятная роскошь.

Кстати, по-русски невозможно точно передать знаменитую фразу Нерона, которую он повторял, набираясь смелости для самоубийства: Qualis artifex pereo (у Гаспарова — «Какой великий артист погибает!»). По-латыни можно, не греша против грамматики, поставить в такой фразе глагол в первом лице («Какой артист погибаю!») — именно так и говорил Нерон.

Новая династия, основанная Веспасианом, постаралась как можно скорее загладить то оскорбление традиционным римским ценностям, которое Нерон нанес городу и миру своим Золотым домом. Золото и жемчуга поступили в казну, бесчисленные статуи разошлись по храмам и загородным виллам, диких зверей, надо думать, отдали для цирковых игр. Восхваляя эти усилия, поэт Марциал в таких выражениях подлизывался к новым правителям:

Рим свободно вздохнул! При твоем владычестве, Цезарь,

Тем, чем кичился тиран, ныне владеет народ.

Бани

На месте Золотого дома постепенно вырос обширный банный комплекс. Первые здания бань торопливо выстроил сын Веспасиана Тит (править ему довелось всего два года, с 79 по 81 н. э.). Он приурочил их открытие к открытию Колизея. В самом деле, после жаркого полудня в амфитеатре надо же где-то помыться. Возможно, эти бани строились не с нуля, а как перестройка и открытие для публики бань нероновского дворца (в числе роскошеств Золотого дома числились купальни с горячими и серными источниками). Найденная в развалинах бань гранитная чаша до сих пор стоит в Бельведерском дворике Ватикана.

Следующая стадия расправы с памятью Нерона и его дворца была существенно более радикальной. Когда именно она началась — об этом археологи пока не пришли к единому мнению. Возможно, еще при императорах династии Флавиев (Веспасиане, Тите и Домициане), а может быть, позже, при Траяне. Огромная платформа погребла под собой Золотой дом, а на платформе вырос гигантский банный комплекс. Это были первые бани такого масштаба в императорском Риме. Выстроены они были к северовостоку от невзрачных бань Тита, причем вдоль иной оси, чем все предшествующие здания на Оппии, с поворотом примерно на 45 градусов. Сделано это было для того, чтобы солнце освещало и обогревало банные помещения (особенно самые горячие) с максимальной эффективностью. Этот экологический принцип впоследствии применяли и другие архитекторы.

О том, как строились бани и какую важную роль они играли в жизни римлян, мы расскажем в другой раз, когда дойдем до гораздо лучше сохранившихся Терм Каракаллы. Комплекс императорских бань на Оппии до XVI века называли банями Траяна. Потом эта атрибуция забылась, и их стали считать банями Тита. В XVI веке великий архитектор Андреа Палладио составил чертежи сохранившихся развалин. Надо сказать, что когда Палладио работал над своими набросками и даже тогда, когда Камерон рыскал по подземельям, руины бань были несравненно более внушительными, чем в конце XIX века, когда археологи вернули банному комплексу имя Траяна. Все, что видно сейчас, — это несколько экседр (полукруглых строений). Две из них, северо-восточная (возле Виа Луиджи Кремона) и юго-западная (возле Виале Серапиде) относились, скорее всего, к помещениям библиотек: во время раскопок в 1990-е годы на стенах обнаружили ниши и полки, которые могли использоваться для свитков и рукописей. То, что от одного крыла библиотеки до другого так далеко, — это нормальная римская практика, связанная с традиционным греколатинским делением библиотек.

В ходе тех же раскопок было сделано еще одно удивительное открытие. Под юго-западной экседрой обнаружили подземный коридор (криптопортик). Это само по себе неудивительно, более того — современные археологи были не первыми людьми со времен античности, добравшимися до коридора: когда в начале XIX века наполеоновские войска стояли в Риме, развалины Траяновых бань использовали для хранения пороха, а криптопортик — для производства селитры. В 1997 году землю, заполнявшую коридор, выкопали, и за ней обнаружилась кирпичная стена гораздо более раннего времени — может быть, эпохи Флавиев, а может быть, и времен Нерона. На стене была нарисована фреска с изображением портового города. Эта картина, получившая известность как «Разрисованный город» (Città dipinta), уникальна для античности. Во-первых, греческие и римские художники предпочитали изображать на фресках мифологические, сельские и дикие пейзажи; урбанистические темы их обычно оставляли равнодушными. Во-вторых, в изображенном городе нет людей. Мы видим портики со скульптурами, театр, укрепленные приморские доки, гигантскую золотую статую (колосс?) — и только. Это наводит на мысль, что мы имеем дело не просто с произведением искусства, а с изображением конкретного города, почти что с картой. (Ближайший аналог, пожалуй, — ранневизантийская мозаика из иорданской Мадабы с изображением Иерусалима.)

Какой именно город изображен на фреске? Предположения высказывались разные, одно другого смелее: Остия, римский порт? Сирийская Антиохия (ныне турецкая Антакья)? Галльская Арелата (ныне французский Арль)? Британский Лондиний (это расшифровывать не надо)? Вряд ли нам когда-нибудь станет известен точный ответ на этот вопрос.

К востоку от бань (с противоположной стороны от Виа делле Терме ди Траяно) сохранились остатки системы водоснабжения. Речь не о подземных водопроводах, а о гигантских цистернах. Чтобы создать давление, достаточное для такого комплекса (бани Траяна занимают площадь в 25 000 м^2), цистерны понадобилось разместить существенно выше уровня земли. Так и возникли Сетте Сале (по-итальянски — «семь залов»). Название вводит в заблуждение: цистерн на самом деле девять. Их ориентация по сторонам света не совпадает с ориентацией Траяновых бань, поэтому долгое время считалось, что они могут относиться к Золотому дому, пока анализ печатей на кирпичах не подтвердил, что все-таки они были построены при Траяне.

Инженерное мастерство, с которым спроектированы цистерны, поражает и сейчас. Отверстия для протока воды, сделанные в стенах, нигде не находятся на прямой линии, чтобы не создавать нежелательных течений; на цементно-кирпичную внутренность нанесена водонепроницаемая терракотовая паста; единственная функция мощного нижнего этажа — поддерживать верхний, который вмещал до восьми миллионов литров воды; все девять цистерн строго одинаковы по ширине (5 метров 30 сантиметров).

Бани Траяна функционировали до V или VI века н. э. В позднеантичные времена около Сетте Сале находилась богатая вилла, а в средневековье одна из цистерн служила кладбищем, и в ходе раскопок в ней было обнаружено более тысячи скелетов.

Лаокоон

14 января 1506 года земледелец Феличе де Фредди, вскапывая свой виноградник на склоне Эсквилина, наткнулся на торчащий из земли кусок мрамора. Когда находку откопали, оказалось, что это скульптурная группа, изображающая взрослого бородатого мужчину и двух юношей, которые извиваются в тесном обхвате гигантского змея. Как только о находке стало известно, на Эсквилин примчался архитектор и любитель древностей Джулиано да Сангалло, прихватив с собой молодого Микеланджело. Сангалло сразу же сказал: «Это Лаокоон, о котором писал Плиний». Действительно, ученый-энциклопедист Плиний Старший упоминал скульптуру с изображением Лаокоона, творение трех мастеров с острова Родоса, и считал ее самым совершенным произведением изобразительного искусства. Троянский жрец Лаокоон во II песни Вергилиевой «Энеиды» предупреждал соотечественников, что не доверяет грекам, даже когда они приносят дары — например, деревянного коня (timeo Danaos et dona ferentes). Чтобы нейтрализовать это неожиданное сопротивление, богиня Афина, помогавшая грекам, наслала на Лаокоона и его детей двух страшных змеев. Популярность найденной статуи была беспрецедентна. Спустя десять — пятнадцать лет гипсовые, бронзовые и терракотовые копии «Лаокоона» разошлись по всей Италии. Когда интерес к классической древности переходил из фазы антикварного любопытства в фазу серьезной науки — заслугами в основном немцев, — то и тут «Лаокоон» сыграл одну из главных ролей: про него писали Лессинг, Гете, отец искусствоведения Винкельман. В начале XIX века скульптура ненадолго отправилась из Ватикана в Париж в качестве наполеоновского военного трофея, но вскоре была возвращена обратно. Археологические обстоятельства находки точно не известны: мы не знаем, где именно располагался виноградник де Фредди. Сангалло пишет — «недалеко от Санта-Мария-Маджоре». Плиний тут тоже не помощник: он говорит, что Лаокоон стоял «в доме императора Тита», что может означать Золотой дом (где Тит некоторое время жил), а может и что-то другое. Мнения специалистов поделены между одной из комнат Золотого дома (№ 80) и Сетте Сале. У обнаруженной в 1506 году скульптурной группы не хватало нескольких рук, в частности — правой руки самого Лаокоона. Микеланджело предположил, что рука была запрокинута за шею в неравной борьбе со змеем. Папа Юлий II устроил конкурс реставраторов, который судило жюри во главе с Рафаэлем. Победил вариант с героически вытянутой наверх рукой. В таком виде Лаокоон и был известен публике на протяжении нескольких столетий. В начале xx века археолог и музейщик Людвиг Поллак нашел — буквально на свалке — кусок античной руки и предположил, что она может иметь отношение к «Лаокоону». Его догадку проверили только в 1950-е годы, и рука подошла! Оказалось, что она была запрокинута назад, за голову, как и предполагал Микеланджело. Руку вернули на место, а отреставрированные конечности убрали, и теперь Лаокоон с сыновьями стоят в восьмиугольном дворике Ватиканских музеев в первозданном виде (не считая недостающих конечностей). Но по всему миру сохранилось немало «героических» вариантов, восходящих к возрожденческой реставрации.

III. ВОКРУГ КОЛИЗЕЯ

А всего римских пап, носивших имя Климент, было четырнадцать. Последний из них, францисканец Джованни Ганганелли, занимал папский престол с 1769 по 1774 год.

Папа Климент XIV

Святой Климент

В Замоскворечье есть переулок, соединяющий улицы Пятницкую и Большую Ордынку, а в переулке — большая церковь, которую долго и мучительно реставрируют. В середине 1930-х годов ее отдали в пользование Ленинской библиотеке (хорошо, что хоть не взорвали), и на протяжении многих десятилетий в ней хранились книги. Страдают все: и книги, и прихожане, и иконы — которые, впрочем, пока в приличном состоянии. Церковь эта построена в конце XVIII века (архитектор неизвестен) и носит имя священномученика Климента, папы римского. Переулок, в котором она стоит, называется Климентовским.

Святой Климент был одним из первых блюстителей престола святого Петра, то есть римским папой. Поскольку официального списка римских пап, как ни странно, не существует, есть разногласия, каким именно по счету папой был Климент (варианты — от второго до четвертого). Из его трудов достоверно известно только послание к коринфянам, но зато это одно из самых ранних произведений христианской литературы, не входящих в Новый Завет.

Святой Климент почитается многими христианскими церквями и входит в число апостольских мужей — тех немногих ранних христиан, которые были непосредственными учениками апостолов.

О жизни святого Климента известно в основном из легенд, которые начали складываться спустя несколько веков после его смерти, не ранее IV века. Именно тогда его отождествили с «сотрудником» апостола Павла, который упоминается в Послании к Филиппийцам: «вместе со мною и с Климентом и с прочими сотрудниками моими, которых имена — в книге жизни». Считалось, что Климент вел активную и успешную деятельность по обращению язычников, что вызвало гнев императора Траяна (вообще-то в особых зверствах, тем более в актах религиозной нетерпимости, не замеченного). Император сослал Климента на берега дикого Эвксинского Понта, в город Херсонес Таврический (что возле нынешнего Севастополя), на каторгу в каменоломнях. Заключенные страдали от жажды. Это реалистичная деталь: пресной воды в Крыму действительно очень мало. Когда Климент увидел на склоне горы барашка, он встал на колени, помолился, а потом залез на скалу, ударил по ней своим молотком, и из камня забил источник. Увидев такое чудо, ссыльные стали массово обращаться в христианство, за что Климент был приговорен к смерти, привязан к якорю и утоплен в море. С тех пор каждый год море в этом месте ненадолго отступало, открывая взорам нетленные мощи святого.

Славян со святым Климентом связывают особые отношения, потому что мощи Климента вернул в Рим не кто иной, как святой Кирилл (в миру Константин), изобретатель славянской письменности. Он нашел кости в Крыму на заброшенном кладбище и опознал по якорю, вместе с которым они были захоронены. Теперь они покоятся в церкви, о которой сейчас пойдет рассказ. Через год после возвращения из Крыма св. Кирилл скончался в Риме. Его брат и сподвижник Мефодий хотел отвезти останки Кирилла домой, в Фессалоники, но потом похоронил его в этой же церкви. Мощи св. Кирилла были утрачены на рубеже XVIII и XIX веков, и только в 1960-х фрагмент удалось отыскать и вернуть. К месту упокоения св. Кирилла приходил молиться за славянские страны папа Иоанн Павел II.

Святой Климент, папа римский. Православная икона.

Церковь (точнее, базилика) св. Климента — это палимпсест, несколько разновременных пластов, которые накладываются друг на друга так, что ни один полностью не уничтожает предыдущего. На самом нижнем уровне — фундамент дома времен римской республики, сгоревшего, по всей видимости, в пожаре 64 года. Над ним был построен богатый дом I века н. э. — с большим квадратным двориком внутри. Традиция связывает этот дом с именем политика Тита Флавия Клемента.

Этот Клемент был консул (в императорские времена — должность почетная, но декоративная) и родственник императора Домициана. Он часто фигурирует в литературе как первый христианский сенатор и священномученик (Домициан казнил его «за безбожие» и «склонность к еврейским обычаям», что наверняка означает симпатии к христианству). Были даже попытки отождествить его со святым Климентом, впрочем, безосновательные. Но какая-то связь с ближневосточными мистиками у него, наверное, все-таки была: в Талмуде он тоже упоминается как верный ученик знаменитого рабби Акивы. Еще одна версия, не лишенная остроумия, заключается в том, что св. Климент, родом из иудеев, был рабом, а потом вольноотпущенником Клемента-консула.

Действительно, римские вольноотпущенники вместе со свободой получали имя бывшего хозяина, только не когномен — в данном случае «Клемент» — а преномен и номен, то есть вольноотпущенник звался бы Тит Флавий, а в качестве когномена сохранял бы свое настоящее имя, греческое, еврейское или еще какое-нибудь. То, что консул пишется по-русски через «е», а святой через «и», — следствие разных традиций передачи иностранных имен; это, конечно, одно и то же латинское слово clemens, что значит «милосердный».

Рядом с богатым домом стоял дом попроще, многоквартирная инсула, и ее подвал тоже находится сейчас под базиликой Св. Климента. На рубеже II и III веков нашей эры этот подвал служил для сходок приверженцев еще одного восточного культа — митраизма (к нему мы вернемся в главе про холм Целий и Аппиеву дорогу, но имейте в виду, что из всех римских митреев тот, что под Святым Климентом, — самый доступный и хорошо сохранившийся).

Базилика на этом месте существует как минимум с IV века. В 1084 году ее разграбили и сожгли напавшие на город норманны, но уже в начале XII века она была восстановлена и в этом виде сохранилась до наших дней. К сожалению, ее строгий средневековый вид слегка попортил легкомысленной позолоченной лепниной папа Климент XI, избранный на свой пост в день именин святого Климента в 1700 году.

Зато нижняя церковь с удивительными старинными фресками дает хорошее представление о позднеантичном и средневековом христианском искусстве. В одной из ниш правого крыла — уникальная византийская Мадонна (возможно, изначально это был портрет императрицы Феодоры) и необычный безбородый Христос. В притворе — фрески xi века: одна из них изображает чудо святого Климента в Крыму, другая — перенос мощей святого Кирилла.

Когда в 1667 году англичане запретили католицизм и выгнали из государства (в те времена включавшего Ирландию) всех католических священников, ирландские доминиканцы нашли прибежище у папы Урбана VIII, который передал базилику Св. Климента им в пользование. Настоятель базилики Джозеф Маллули во второй половине XIX века провел первые серьезные раскопки, в частности — обнаружил святилище Митры. Он написал об этом книгу, которая до сих пор остается ценным источником по археологии этой церкви. Даже в 1950-е годы доминиканцы предпочитали сами проводить дальнейшие раскопки — правда, с привлечением итальянских студентов-археологов.

Лудус Магнус

На Лудус Магнус, гладиаторскую школу, можно посмотреть как с Виа Сан Джованни ин Латерано, так и с Виа Лабикана. По соседству с Колизеем ее развалины кажутся не слишком впечатляющими, но между тем тренировочная арена, полуовал которой явственно различим (вторая половина прячется под мостовой и соседними зданиями), ничуть не меньше, чем в среднестатистическом провинциальном амфитеатре. Арену окружают развалины двух видов: во-первых, ряды для зрителей, которые могли вместить около трех тысяч желающих, и, во-вторых, небольшие ячейки гладиаторских бараков.

Кстати, латинское слово ludus в первую очередь означает «игра, развлечение», а греческое схоле — от которого произошло русское «школа» — это «досуг». У серьезных учебных заведений довольно легкомысленные корни.

У историков и любителей античности было много претензий к достоверности фильма Ридли Скотта «Гладиатор» (хотя, честно говоря, обличать исторические ошибки в фильмах и романах — занятие довольно бессмысленное), но одна из самых неправдоподобных сюжетных линий — про императора, который лично сражается на арене, — как ни странно, основана на реальных событиях. Настоящий Коммод (он правил с 180 по 192 год н. э.), правда, был задушен в ванне, но к концу своего правления он, по свидетельству историков, совершенно забросил государственные дела и занимался почти исключительно гладиаторским ремеслом. Он даже выразил и, возможно, осуществил желание съехать из императорского дворца и поселиться в гладиаторских казармах. Так что одна из клетушек, обрамляющих арену Лудус Магнус, могла служить пристанищем полубезумному императору.

Историки рассказывают, что Коммод много раз выступал на арене Колизея, неизменно выигрывая все бои (не подыграть императору было смертельно опасно). Но особое пристрастие он испытывал к травле диких животных. В тренеры он взял себе самых лучших лучников и копьеметателей и достиг в этом деле такого мастерства, что поражал львов, страусов, слонов и прочих экзотических зверей с одного удара. Историк Геродиан утверждает, что во время одного из выступлений он выпустил сто дротиков в стаю из ста львов и убил всех до единого, не допустив ни одного промаха. Правда, эти подвиги Коммод совершал не на арене, а с безопасной галереи, сверху, демонстрируя, по словам того же историка, «скорее мастерство, нежели бесстрашие».

Гладиаторские школы возле Колизея построил Домициан. Их было четыре. Лудус Магнус, как понятно из названия, была самой большой; специальный подземный ход соединял ее с Колизеем, так что гладиаторы могли выбежать на большую арену прямо из своих бараков. Лудус Галликус («галльская школа») и Лудус Дакикус («дакская»), вероятно, назывались так по землячествам гладиаторов. Наконец, Лудус Матутинус («утренняя»), как утверждают почти все справочники, предназначалась для упражнений с дикими животными. Вывод этот сделан на том основании, что травли обычно происходили в первой половине дня, до гладиаторских сражений — но, конечно, школу могли назвать «утренней» и по какой-нибудь совсем другой причине.

Мета Суданс

Сразу за Аркой Константина на земле располагается поросший травой круг. Это — след от монумента, который назывался Meta Sudans, «потеющая мета». Попробуем разобраться, что это за мета и почему она потеет.

Meta по-латыни — это любой объект конической формы, а дальше, по аналогии — поворотный столб на ипподроме, вокруг которого должны промчаться колесницы, не задев его, а также, в переносном смысле, — «граница, предел». У Вергилия Юпитер говорит про врага и соперника Энея: «Ожидает также и Турна / Собственный рок: он достиг меты положенного века».[33]

Мета, стоявшая возле Колизея, соответствовала двум из этих значений: она была конической формы, и она отмечала границу нескольких городских районов, примерно как «Монумент четырех углов» отмечает границу американских штатов Аризоны, Юты, Колорадо и Нью-Мексико. Мы помним, что Август разделил Рим на 14 районов — и четыре (а может быть, даже пять) из них сходились возле Колизея. Второе значение — поворотный столб — тоже могло иметь отношение к нашей мете, потому что возле нее триумфальные процессии меняли направление и выходили на финишную прямую, ведущую к Капитолию.

Теперь — почему «потеющая». В русском языке (да и в большинстве новоевропейских) у слов «пот», «потеть» ассоциации в основном отрицательные. Латинское слово — нейтральное, способное функционировать в поэтических контекстах; так, Катулл может сказать «сосна с потеющей корой». Если фонтан «потеет», это значит, что вода из него не хлещет бурной струей, а тихо струится по конической поверхности. Выражение meta sudans обозначало не только этот конкретный фонтан, а все фонтаны такого типа; известно, что другая подобная «мета» была в курортном городе Байях, а еще одна, III века н. э., до сих пор стоит в алжирском местечке Джемиле.

Мета Суданс. Реконструкция.

Римская мета простояла долго. Струи воды и сверкающий мрамор, конечно, остались в далеком прошлом, но еще в 1930-е годы ее кирпично-бетонная сердцевина возвышалась на прежнем месте. Генплан Муссолини предполагал обустройство транспортной развязки вокруг Колизея, и мета этому плану мешала, поэтому ее убрали, предусмотрительно водрузив на ее место мемориальную доску. В 1980-е годы раскопки обнажили подземные структуры на месте меты, вероятно как-то связанные с системами подачи воды, а в середине 1990-х муссолиниевский круговой перекресток закрыли, сделав зону вокруг Колизея пешеходной. Получается, что остов древнего фонтана снесли совершенно напрасно.

Колосс Нерона

С другой стороны от Колизея, больше чем наполовину перекрытое улицей Императорских форумов, находится основание другого несохранившегося памятника. Раскопали его в 1828 году, но спустя сто с небольшим лет Муссолини «срезал» то немногое, что осталось, в ходе все той же транспортной реконструкции площади. А когда-то там стояла самая большая статуя в Риме — Колосс Нерона.

Собственно, стояла она сначала на другом месте, перед входом в Золотой дом. Мы довольно точно знаем, что в эпоху Адриана колосс стал мешать задуманному строительству храма Венеры и Ромы и пришлось его передвинуть. Хотя двигать надо было недалеко — не дальше, чем в 1950 году передвинули памятник Пушкину на Тверском бульваре, — размер и вес статуи были таковы, что инженеры Адриана задействовали для этой задачи силы 24 слонов. Изначальный фундамент колосса, возможно, находится под церковью Санта-Франческа-Романа.

Над статуей по заказу Нерона работал скульптор по имени Зенодор. Имя это греческое, но прославился он монументальной статуей Меркурия в Галлии; слава об этом чуде света дошла до Нерона, который и пригласил перспективного специалиста в Рим.

В античных свидетельствах о Колоссе Нерона много неясного. Самая подробная справка принадлежит все тому же Плинию Старшему. Из его слов можно понять, что скульптор придал статуе черты лица Нерона, но потом их пришлось изменить на абстрактный образ Непобедимого Солнца (Sol Invictus). Более поздние авторы утверждают, что голову колоссу меняли неоднократно: с Нерона на бога солнца, а может быть, на императора Тита, потом на голову Коммода в образе Геркулеса, потом обратно. При этом не исключено, что Зенодор собирал гигантскую бронзовую статую не в мастерской, а прямо на предназначенном для нее месте, отливая кусок за куском снизу вверх. Во всяком случае, именно такую технологию подробно описывает один греческий автор, рассказывая о строительстве Колосса Родосского. Это объясняет историю про переезд на 24 слонах: отлитую таким способом статую нельзя разобрать и передвинуть по кускам.

Античные колоссы.

В этом случае четырех лет, прошедших от приглашения Зенодора в Рим до самоубийства Нерона, просто не хватило бы для завершения работы. Получается, что Колосс заканчивали уже при Флавиях — так что, возможно, изменение черт лица состоялось еще на стадии проекта. Но есть и более остроумное предположение: Колосс с самого начала изображал бога солнца, а разные императоры только «вчитывали» в него свои черты, может быть, внося какие-то косметические изменения.

До недавнего времени самой высокой статуей мира была «Родина-Мать зовет» Вучетича на Мамаевом кургане в Волгограде (85 м), но в 1980–2000-е в нескольких азиатских странах построили много статуй гораздо выше, вплоть до 200-метрового Будды в китайской провинции Лушань.

Отдельная загадка — какой высоты был Колосс Нерона. Текст Плиния в этом месте испорчен. Впрочем, другие источники дают не слишком большой разброс: Колосс был высотой около 30 метров (для сравнения: высота статуи «Рабочий и колхозница» без пьедестала — 25 метров, «Медного всадника» — чуть больше 10 метров). Лучи солнечной короны на голове Колосса простирались на 6–7 метров. Возможно, именно эту статую упоминает Марциал, когда в эпиграмме издевается над девицей гренадерского роста:

Клавдия, ростом могла б с палатинского быть ты колосса,

Если бы на полтора фута пониже была.[34]

Как именно выглядел Колосс? К сожалению, уменьшенных копий гигантских статуй античности или не делали, или они до нас не дошли. Поэтому мы знаем самые знаменитые монументальные скульптуры древности — такие как Колосс Родосский или статуя Зевса в Олимпии — только по описаниям. Колосс Нерона — почти не исключение; почти, потому что в нашем распоряжении все-таки есть монеты и украшения, которые его изображают. Судя по этим свидетельствам, Колосс представлял собой обнаженного мужчину, который стоял, одной рукой опираясь на колонну, а другой придерживая корабельный руль, символ богини Фортуны.

Последнее свидетельство о стоящем на своем месте Колоссе Нерона относится к 354 году. Рухнул ли он во время разгрома, который в 410 году устроили в Вечном городе готские орды Алариха, или во время многочисленных землетрясений V века — очевидно, что к средневековью его уже растащили на металлолом.

Тут возникает интересный вопрос про известную цитату. В разрозненных фрагментах, приписываемых английскому монаху-историку Беде Достопочтенному, есть такие слова: Quamdiu stabit Colyseus, stabit et Roma; quando cadet Colyseus, cadet Roma; quando cadet Roma, cadet et mundus («Сколько простоит Колизей, простоит и Рим; когда падет Колизей, падет Рим; когда падет Рим, падет и [весь] мир»). Скорее всего, слова эти принадлежат не Беде, а кому-то из англосаксонских пилигримов; сам Беда вряд ли бывал на континенте. Считается, что «Колизей» в этой цитате — не амфитеатр (в античности его никогда так не называли), а Колосс Нерона, и что когда он все-таки упал, практичные римляне просто перенесли это название на ближайшую монументальную постройку. Но в VIII веке, когда эти слова были записаны, никакого Колосса, скорее всего, давно уже не было. Так что, вполне возможно, английские монахи все-таки имели в виду амфитеатр. И если принимать пророчество всерьез, то всему миру следует как можно бережнее относиться к Колизею.

Но прежде чем вплотную заняться самым знаменитым древнеримским памятником, давайте рассмотрим его ближайшую соседку — Арку Константина. Это одна из наиболее противоречивых и странных построек императорских времен.

Арка Константина

Во-первых, историки архитектуры и археологи до сих пор не пришли к единому мнению, когда она построена. На первый взгляд это странный вопрос: на фризе с северной и южной стороны написано: votis x и sic x, что означает примерно «В честь десятилетней годовщины». Десятилетнюю годовщину своего восшествия на престол Константин отмечал в 315 году — в 306 году, после смерти его отца Констанция в городе Эбораке (нынешний Йорк), британские легионы провозгласили его императором. (Да-да, с 306-го по 315-й прошло девять лет, а не десять, но римляне считали годовщиной начало, а не конец соответствующего года, так что все сходится.)

И тем не менее каждый раз, когда вокруг Арки Константина вырастают леса и начинается очередной этап ее изучения, споры вспыхивают с новой силой. В конце концов, разве не мог Константин использовать для своих нужд уже существующую арку, так же как он превратил в себя нескольких прежних римских императоров (об этом чуть позже)? Ситуация усугубляется тем, что об Арке Константина в античных письменных источниках нет ни слова. В разные времена специалисты выдвигали разные теории: например, что арка возведена во времена Марка Аврелия или даже Домициана. И хотя большинство историков считают ее все-таки постройкой времен самого Константина, полной ясности нет.

Датировка

Дело в том, что датировать изделие из камня или металла физическими способами практически невозможно, а искусствоведческие и стилистические способы не дают стопроцентно проверяемого результата. Если объект сделан из органического материала — например, из слоновой кости, — то его можно подвергнуть радиоуглеродному анализу. Но такой анализ сможет показать только, когда умер тот слон, а не когда его бивни использовали для резьбы. Да и точность этого метода не всегда достаточна, чтобы датировать изделие конкретной династией или веком. Дендрохронология — изучение древесных колец — может сказать, когда спилено дерево, но хорошо сохранившиеся бревна тоже ведь могут использоваться снова и снова. В случае с камнем или металлом дела обстоят еще хуже. Вот, например, в Ашмолеанском музее Оксфордского университета есть знаменитая золотая печатка, известная как «Кольцо Нестора». Его приобрел выдающийся археолог Артур Эванс, долгие годы работавший куратором музея. Одни ученые считают, что это подлинное крито-минойское изделие II–III тысячелетия до нашей эры. Другие — что это поздняя хитроумная подделка. Точные науки могут лишь сказать, что золото, из которого сделано кольцо, обработано доиндустриальным методом. Но «доиндустриальное» золото можно найти и в изделии XIX века (нашей эры)! Не так давно искусствоведов всего мира шокировало известие о том, что итальянские исследователи тщательно изучили знаменитую статую капитолийской волчицы и пришли к выводу, что это не этрусская скульптура vi — v веков до н. э., как считалось испокон веков, а средневековое произведение примерно XIII века. Этот вывод был сделан на основании техники литья и сложного материаловедческого анализа. Эти споры вряд ли можно решить со стопроцентной достоверностью, так что пока Кольцо Нестора, капитолийская волчица и Арка Константина сохраняют покров тайны.

Даже нетренированный взгляд легко различит, как непохожи друг на друга по исполнению и стилю рельефы и скульптуры на этой арке — от напряженно-реалистичных варваров верхнего яруса до схематично-плоских рельефов над боковыми пролетами. Действительно, Арка Константина — это собрание разновременных и разностилевых фрагментов, которые сведены в единый замысел, порой насильственно. Помните слово spolia, означающее военную добычу, трофей? В XVI веке его стали употреблять для фрагментов зданий или архитектурного декора, которые используются в новом контексте. Рим переполнен примерами такого рода, но Арка Константина уникальна даже по римским понятиям. Недаром местные жители давно прозвали ее cornacchia d’Esopo («Эзопова сорока»).

Из-за этой особенности Арка Константина не пользовалась особой любовью ценителей высокого искусства. Начало такому пренебрежительному отношению положил Рафаэль. В отчете о памятниках искусства классической древности, который он составил для папы Льва X около 1519 года, художник писал следующее:

Хотя литература, скульптура, живопись и почти все прочие искусства давно уже клонились к упадку и постоянно ухудшались вплоть до времени последних императоров, архитектуру по-прежнему изучали и занимались ею согласно верным правилам, а здания возводились в том же стиле, что и раньше… Тому есть много примеров, и среди прочего — Арка Константина, которая с архитектурной точки зрения грамотно спроектирована и построена. Но скульптуры на ней весьма слабы и лишены всяких признаков искусства и хорошего исполнения. При этом все, что похищено с памятников Траяна и Антонина Пия, прекрасно и выполнено в идеальном стиле.

Из чего же состоит эта сборная арка? Давайте пойдем по порядку. На верхнем ярусе арки с обеих широких сторон — северной и южной — стоит по четыре варварских пленника. То, что это варвары, хорошо видно по их сокрушенным позам, странным головным уборам и особенно по штанам. Варвары (из светлого итальянского мрамора, частично отреставрированные) взяты с какого-то памятника времен императора Траяна — возможно, с его форума, так что, скорее всего, это даки.

Традиционная трактовка трофеев на Арке Константина не без основания вызывает сомнения у многих специалистов. Неужели так просто было взять и выломать куски — далеко не худшие! — из спокойно стоящего здания, к тому же посвященного одному из самых популярных императоров всех времен? Как такой грабеж сочетается с восторгом, который Форум Траяна вызвал спустя сорок лет у императора Констанция II (эту историю мы пересказывали в главе об императорских форумах)? Может быть, у императоров были какие-то склады, где хранились не пошедшие в дело скульптуры и прочие образцы декоративного искусства? Или, может быть, их брали из храмовых музеев — ведь известно, что в некоторых храмах хранилось множество статуй?

Два верхних рельефа на боковых сторонах арки и еще два на внутренних сторонах центрального прохода тоже относятся ко временам и кампаниям Траяна. Эти четыре фрагмента одинаковы по размеру; когда-то они были частью монументальной рельефной ленты, известной под названием «Большой Траянов фриз». Предполагается, что этот фриз украшал Ульпиеву базилику. Основной мотив этих рельефов — гибель и унижение врагов под копытами римской конницы. На каждом из четырех мы видим как минимум одного варвара, который либо уже раздавлен кавалерийским натиском, либо униженно склоняется перед победителями. Как эти картинки сочетались с идеологической программой Константина, мы увидим чуть позже.

Ярусом ниже расположены восемь круглых медальонов — по четыре с каждой стороны. Когда искусствоведы разглядели на них лица Антиноя (юного фаворита императора Адриана) и Антонина Пия (преемника Адриана), они пришли к выводу, что медальоны взяты с какого-то неизвестного памятника адриановских времен (Рафаэль приписал их эпохе Антонина Пия). Самого Адриана на этих рельефах не видно, потому что его лицо было преобразовано в лицо Константина.

Медальоны идут один за другим в четкой последовательности: охота, жертвоприношение, охота, жертвоприношение. На южной стороне (если вы смотрите на нее, то Колизей у вас впереди, чуть справа) император сначала выезжает на охоту; один персонаж (без головы) держит лошадь под уздцы, другой, подозрительно легко одетый, ведет на поводке собаку. Следующая сцена — жертвоприношение лесному богу Сильвану (Пану); если присмотреться, в ветвях дерева можно различить его непременный атрибут, свирель. Дальше — плохо сохранившийся медальон с охотой на медведя (судя по изображению, медведи в древние времена были мелковаты). Дальше — жертвоприношение Диане, богине-охотнице.

На северной стороне (Колизей у вас за спиной слева) первой идет очень динамичная сцена охоты на кабана (кабан, наоборот, гигантский). За ней — медальон с самой спокойной и гармоничной композицией, жертвоприношение Аполлону. Потом — сцена охоты на льва. Точнее, охота закончилась, крайне измученный лев распростерт под ногами охотников. Это — единственный из медальонов, где переделке подверглась не только голова императора: как нетрудно увидеть, на всех остальных персонажи стоят на ровной и ничем не украшенной черте, а здесь — прямо на льве. Лев приделан в константиновские времена. Но лица из адриановского окружения отлично видны: в центре на заднем плане — Антонин Пий, справа, с лошадью, — Антиной. Наконец, на крайнем правом изображении вся компания приносит жертву Геркулесу. Обратите внимание, что последние два медальона вставлены в обрамление из порфира. Когда-то так был украшен весь ярус.

Существует гипотеза, что адриановские медальоны — не spolia с какого-то другого монумента, а всегда были на этой арке, и что ее, по крайней мере до яруса с медальонами, и построили при Адриане.

На верхнем ярусе располагаются восемь рельефов (по два двойных рельефа с южной и северной стороны) с изображением германских кампаний Марка Аврелия. Вероятно, они взяты с двух несохранившихся триумфальных арок, которые любитель гладиаторских развлечений Коммод воздвиг в честь отца. На южной стороне к императору сначала подводят неприятельского вождя, потом, не церемонясь, — остальных пленников; в следующем кадре император обращается к армии с речью, призванной поднять боевой дух (эта процедура называется adlocutio), а затем в военной же обстановке совершается торжественная процессия для принесения в жертву довольно мелких свиньи, овцы и быка (эта процедура называется suovetaurilia, от слов sus «свинья», ovis «овца» и taurus «телец»).

Порфир — горная порода, по составу близкая к граниту. В необработанном виде он невзрачен, но при шлифовке приобретает благородный темно-красный оттенок. В древнеримские времена единственное известное месторождение порфира находилось в Египте, откуда и пошла мода на этот материал. Из порфира сделаны саркофаги матери императора Константина Елены и его дочери Констанции, которые хранятся в Ватиканских музеях. Из порфира же (правда, не египетского, а карельского) вытесан и гроб Наполеона в парижском Доме Инвалидов.

На северной стороне император сначала торжественно прибывает в город, потом, наоборот, торжественно отправляется воевать. На последних двух рельефах изображена процедура раздачи денег народу и — еще раз — сдача неприятельского вождя (только теперь император сидит на постаменте, и его превосходство еще очевиднее). Как и в случае с адриановскими рельефами, император везде усилиями резца превращен в Константина.

Ну и наконец — длинный, идущий вдоль всей арки рельеф константиновских времен. Он начинается на западной стороне (Колизей перед вами, слева): войско выступает в поход. Продолжение — на южной стороне (Колизей перед вами, справа): осада города, скорее всего — Вероны. Правее — переломное событие в жизни Константина, битва у Мульвиева моста: враги не выдерживают натиска победоносной армии и тонут в реке; трубачи побежденных трубят сигнал к отступлению. На восточном ребре арки (Колизей за спиной, справа) армия Константина с триумфом вступает в Рим. На северной стороне (Колизей за спиной, слева) мы видим императора за мирными заботами: он обращается к народу с ростральных трибун, а потом — раздает деньги (на этих двух рельефах голова императора отколота). На боковых сторонах арки над рельефным фризом есть еще два медальона того же времени, изображающих солнце и луну, а в антрвольтах (это такие «треугольники», катеты которых образованы вертикальными и горизонтальными элементами арки, а гипотенуза — дугой арочного свода) — еще разные аллегорические фигуры.

Рассматривая константиновский фриз, трудно не согласиться с Рафаэлем. После портретного реализма и изысканной композиции ранних рельефов комикс про победы и деяния Константина кажется примитивным: резьба плоская, пропорции не соблюдены, индивидуальных черт не видно, лошади размером с небольшую собаку, все сцены растянуты по плоскости без намека на глубину и перспективу. Но можно посмотреть на это иначе: да, в этих рельефах нет античной пластики, но есть сосредоточенность, есть идейный заряд, есть предвкушение новой эпохи. Арка Константина — это монумент, на котором античность перетекает в средневековье.

Суоветаурилия была одним из самых торжественных и древних обрядов римской религии. Животных приносили в жертву богу Марсу для очищения; сам процесс очищения назывался lustratio (отсюда «люстрация» — этим термином в ряде стран Восточной Европы называлась постсоветская практика недопущения бывших коммунистических функционеров и агентов спецслужб на государственные посты). Такое жертвоприношение совершалось раз в пять лет, и этот период, в свою очередь, назывался lustrum. Сходные обычаи существовали у многих индоевропейских народов — от Португалии до Индии. Это значит, что обряд очень, очень древний.

Чтобы понять, почему эпоха Константина стала водоразделом истории, давайте прочитаем надпись над основным пролетом арки (она одинаковая с обеих сторон):

СЕНАТ И РИМСКИЙ НАРОД ПОСВЯТИЛ ЭТУ АРКУ ИМПЕРАТОРУ ЦЕЗАРЮ ФЛАВИЮ КОНСТАНТИНУ ВЕЛИКОМУ БЛАГОЧЕСТИВОМУ СЧАСТЛИВОМУ АВГУСТУ, ИБО БОЖЕСТВЕННЫМ ВДОХНОВЕНИЕМ И ВЕЛИЧИЕМ ДУХА СО СВОИМ ВОЙСКОМ ОН СИЛОЙ СПРАВЕДЛИВОГО ОРУЖИЯ ОТОМСТИЛ ЗА РЕСПУБЛИКУ В СРАЖЕНИИ ПРОТИВ ТИРАНА И ЕГО ПРИСПЕШНИКОВ.

Вытесанное в камне не бывает случайным. Здесь Константин средствами монументальной пропаганды сообщает как минимум три очень важные вещи. Во-первых, своего бывшего соправителя и соперника в междоусобной борьбе Максенция он называет тираном, а старинные рельефы на арке дают понять, что с непокорными разговор короткий: они ничем не лучше варваров. Во-вторых, Константин называет себя мстителем за республику, стилизуясь едва ли не под Августа. Наконец — и это самое интересное — он высказывается о сверхъестественных причинах своей победы с небывалым дипломатизмом и осторожностью.

Был ли Константин христианином, принял ли он крещение на смертном одре, по правильному ли обряду — это вопросы уже много столетий обсуждают как церковные, так и светские историки. Ясно одно: в начале IV века любому прозорливому политику было ясно, что новая религия — это всерьез и надолго, и делать вид, что ее нет, — невозможно. В отличие от традиционного римского язычества, христианство не отличалось терпимостью к другим религиям. В то же время тысячелетнюю языческую традицию нельзя было просто взять и забыть — римляне с их страстью к старине этого не позволили бы. Поэтому на Арке Константина вместо привычного dIIs faventibus («при благосклонности богов») или чего-нибудь в этом роде туманно сказано instinctu dIVinitatis («божественным вдохновением»). Но при этом Константин (переделанный из прежних императоров) занимается на рельефах языческими жертвоприношениями и прочими привычными для римского правителя делами. Мы пока что не видим на арке ни епископов, ни христианской символики. Впрочем, это всего лишь вопрос времени. Аркой Константина архитектурная история Древнего Рима заканчивается. После нее все уже будет по-другому.

Арка Константина. Рисунок XIX века.

В так называемом Константиновом зале Ватиканского дворца есть большая фреска, которую по эскизам Рафаэля выполнили его ученики и соратники. Она называется «Видение креста» и изображает весьма драматичную демонстрацию огненного креста многочисленному войску (чтобы никто ничего не перепутал, от видения исходит также большой луч с греческим пояснением). Но если Константин и вправду использовал христианский символ, это был не крест, а греческая монограмма из первых двух букв имени Христа — Хи-Ро.

Накануне битвы у Мульвиева моста, которая состоялась 28 октября 312 года, Константин увидел сначала видение, а потом поясняющий сон с указанием использовать определенный символ. Поскольку рассказ об этом оставил историк Евсевий Кесарийский, писавший по-гречески, инструкция дошла до нас тоже в греческом варианте: эн тутой ника. На латынь ее обычно переводили как in hoc signo vinces, а по-русски ее можно передать как «этим победишь» или в более известной церковнославянской форме — «сим победиши».

IV. АРЕНА

То, что я сейчас скажу, — не вымысел, но бесхитростная, трезвая, голая правда: Колизей и поныне так внушителен и неповторимо своеобразен, что всякий, входя туда, может, если захочет, увидеть на мгновение это исполинское здание таким, каким оно было, когда тысячи разгоряченных лиц были обращены к арене, а там среди вихрей пыли лилась потоками кровь и шла такая яростная борьба, описать которую бессилен язык человеческий. Но уже в следующий миг пустынность и мрачное величие этих развалин рождают в посетителе тихую грусть; и, быть может, никогда больше не будет он так взволнован и потрясен никаким другим зрелищем, не связанным непосредственно с его личными чувствами и переживаниями.[35]

Так писал Чарльз Диккенс в 1846 году в книге очерков «Картины Италии». За прошедшие полтора с лишним столетия мы успели привыкнуть к гигантизму, но Колизей и в наши дни поражает воображение. Может быть, не столько величиной — хотя и ей тоже, — сколько неотступным вопросом: «Как они это делали?»

Стены

Чтобы оценить масштаб и структуру Колизея, его стоит обойти вокруг. Начните с западной стороны, где стоит Арка Константина (и где больше не стоят Мета Суданс и Колосс Нерона), идите против часовой стрелки. Важно помнить, что только с той стороны, где вы сейчас идете — с северной, — внешняя стена амфитеатра сохранилась. Приглядитесь к ней: вы увидите, что самый верхний, четвертый ярус отличается от трех нижних: он выглядит попроще, сложен из камня другого цвета, и в нем нет арок — только окна в каждой второй секции (между окнами когда-то были декоративные щиты). Этот этаж построен немного позже первых трех.

Греческие и римские колонны: верхний ряд — тосканский и дорический ордер; средний ряд — ионический ордер; нижний ряд — коринфский и сложный ордер.

Теперь посмотрите на колонны: у всех ярусов они разные. Внизу — приземленный тосканский ордер, который у римлян ассоциировался с временами благородной древности; выше — изящный ионический (в Риме нечастый), еще выше — коринфский. Такой порядок расположения ордеров многое говорит о структуре здания. Тосканский ордер нижнего яруса (очень похожий на дорический ордер греческой архитектуры) выражает мощь и готовность принять на себя максимальную тяжесть. В ионическом ордере больше изящества, чем силы, поэтому он оформляет средний ярус, самый стройный по пропорциям. Наконец, богато украшенный коринфский ордер сообщает легкость третьему ярусу. Схему, заданную Колизеем, архитекторы, начиная с эпохи Возрождения, использовали всякий раз, когда перед ними стояла задача оформить многоярусный фасад.

Продолжая движение вдоль внешней стены, вы дойдете до места, где она кончается. Пропустить его не удастся: там в стену памятника упирается огромный кирпичный контрфорс, удерживающий ее от разрушения. Строительство этой подпорки в 1807 году на деньги Ватикана стало одним из первых в истории примеров архитектурной консервации.

Мы уже упомянули, что в античности Колизей не называли Колизеем. Чаще всего его называли просто «амфитеатр»: в Риме было еще несколько маленьких арен, но они не шли ни в какое сравнение с Колизеем. Если уточнение все-таки было нужно, говорили amphitheatrum Flavianum — амфитеатр Флавиев. Может быть, Колизей действительно, как принято считать, перетянул на себя имя рухнувшего Неронова Колосса. Есть и другая версия. Третий августовский район Рима, где построили Колизей, в некоторых документах отмечен как район, носящий имя египетских богов Исиды и Сераписа. Если римляне называли новую постройку amphitheatrum ad collem Isaeum («амфитеатр возле холма Исиды»), то потом первоначальное значение могло забыться, а слегка исковерканное название — остаться.

Здесь приметы давних времен сохранились лучше всего (конечно, если мысленно убрать контрфорс). Над арками видны номера входов, особенно с LI по LIV (то есть с 51 по 54), под ногами — кусок античной мостовой, а если вы посмотрите налево, то увидите большие тумбы. Когда-то такими тумбами был обнесен весь амфитеатр, но сохранились только эти пять. В чем их предназначение — точно никто не знает. Может быть, они использовались для крепления веревок, при помощи которых зрительские трибуны прикрывали козырьком от солнца. Может быть, на них висели цепи, которые образовывали вокруг Колизея защитный периметр — например, чтобы контролировать движение толпы в дни особенно популярных зрелищ. Не исключено, что тумбы выполняли несколько функций одновременно.

Дальше внешняя стена кончается (она обрушилась в XIV веке в результате землетрясения, и камни быстро растащили на разные строительные нужды). Следуя дальше в том же направлении, вы видите то, что не предназначалось для взгляда снаружи, — это уже внутренности амфитеатра, его «разрез». Поэтому здесь нет колонн и украшений, а многочисленные дырки в камне — это места, где отдельные блоки удерживались железными скрепами. Металл в средние века был дорог и дефицитен, скрепы повытаскивали. Очевидно, они представляли собой избыточную степень защиты: структура держится и без них.

Вернувшись к западной стороне Колизея, мы увидим еще один контрфорс, тоже XIX века (1852 год), но гораздо менее монументальный.

Навмахия. Гравюра Э. Дюперака, XVI век.

Колизей (для удобства будем называть амфитеатр привычным именем) построили в конце 70-х — начале 80-х годов нашей эры, в пору правления династии Флавиев. На арене с незапамятных времен лежал большой каменный блок с надписью, отмечающей одну из реставраций V века. Недавно археологи внимательно изучили камень и обнаружили, что надпись сделана поверх старой и по расположению дырок, в которых были закреплены бронзовые буквы, ее можно восстановить. Восстановили так: император цезарь веспасиан август повелел возвести новый амфитеатр на средства от военной добычи. Реконструкция получилась подозрительно складная, и не все специалисты ей доверяют. Но если все верно, то догадки историков подтвердились: Веспасиан и его сыновья использовали для постройки Колизея несметные богатства, награбленные в покоренном Иерусалиме.

Римский меч (gladius).

Амфитеатр был посвящен (видимо, в правление Тита) с невероятной помпой, о которой еще долго вспоминали с восхищением. Состоялись гладиаторские бои и травли, в которых было убито пять тысяч животных. И тут мы подходим к одной из загадок Колизея.

Дело в том, что некоторые древние авторы утверждают, что в Колизее устраивались потешные морские сражения. Дион Кассий пишет, что в день открытия Тит приказал заполнить арену водой, где сначала показывали чудеса дрессуры лошади и быки, специально обученные плаванию, а потом был инсценирован морской бой между жителями острова Керкиры (который сейчас иногда называют Корфу) и города Коринфа. Утверждение о том, что Колизей можно было почти мгновенно превратить в бассейн, встречается во многих популярных путеводителях.

Но тот амфитеатр, руины которого дошли до наших дней, нельзя превратить в бассейн. Сложные подземные структуры под ареной, которые сейчас хорошо видны посетителям, никак не защищены от воды — как, собственно, и сама арена, и зрительские места. Никаких коммуникаций, позволяющих быстро подвести — а тем более отвести — воду, в Колизее тоже не найдено. Не говоря о том, что единственным источником воды в этом месте была бы римская канализация, что как минимум не очень гигиенично. Инсценировки морских сражений (их обычно называли греческим словом навмахия) проходили на озерах или специальных прудах; между прочим, Светоний прямо именно так и говорит. Жалко, конечно, расставаться с красивой историей, но морских сражений в Колизее, скорее всего, никогда не было.

Амфитеатр предлагал римлянам зрелища двух основных видов: гладиаторские бои и травлю животных. Каждое из этих представлений имело множество подвидов и вариантов, и границы между ними не были незыблемы. Но все-таки это были разные представления. Сначала поговорим о гладиаторах.

Гладиаторы

Гладиаторские бои не были исконным римским обычаем; как и многое другое, римляне переняли эту практику у соседних племен — возможно, у этрусков. Этруски с их сосредоточенно-серьезным отношением к смерти устраивали на похоронах знатных мужей битвы между вооруженными воинами; основным оружием служил меч — по-латыни gladius. Это была разновидность похоронного жертвоприношения: без обильного кровопролития дух умершего не мог рассчитывать на благополучную загробную жизнь. Связь гладиаторских боев с поминовением умерших сохранялась долго. Когда в 65 году до н. э. Юлий Цезарь показал восхищенным римлянам 320 пар гладиаторов в посеребренной броне, это были игры в честь его отца, который умер за двадцать лет до того.

Даже в языке сохранялась память о загробном происхождении боев: театральные и колесничные представления назывались просто ludi, «игры», а гладиаторские (и отпочковавшаяся от них травля животных) — munus (во множественном числе munera). Это многозначное слово обладало смыслами «долг», «приношение», «обязанность», «дар».

Этрусские погребальные игры. Роспись из гробницы.

В эпоху поздней республики и империи гладиаторские бои превратились в поставленную на поток индустрию развлечений. Гладиаторы жили и тренировались в специально отведенных для этой цели бараках (один из них, Лудус Магнус, мы только что видели) под руководством менеджера-ланисты. Ремесло ланисты не пользовалось престижем — Сенека называет его «презреннейшим и мерзейшим», — но зато было весьма прибыльным. Официально сражаться на арене могли только рабы; добровольцы из всаднического и сенаторского сословия (хотя сведения о таких случаях противоречивы и запутанны) формально должны были отказаться от свободы, прежде чем взяться за меч. Для императоров, конечно, делали исключение. Среди них было немало желающих поиграть в гладиаторов и охотников, хотя не все занимались этим с таким упоением, как Коммод. Даже Клавдий с его репутацией интеллектуала и чудака отметился битвой с изнемогающим в тесном бассейне китом.

В рекламном ролике 2006 года на арену Колизея выходят певицы Пинк, Бейонсе Ноулз и Бритни Спирс, но вместо того, чтобы сражаться, начинают петь песню We Will Rock You и в результате добывают личный императорский запас «Пепси-Колы», а самого императора случайно бросают львам. Это пример того, как образы гладиаторских боев и Колизея сохраняют коммерческую силу спустя почти две тысячи лет. Но сражались ли женщины на арене? Дион Кассий утверждает, что да, причем даже на играх в честь открытия Колизея (правда, торопливо добавляет, что только низкого звания).

В Британском музее есть рельеф из восточной части Римской империи, где мы видим в постановочном бою двух несомненных женщин.

Свидетельства о гладиаторской жизни страдают от обычной однобокости наших сведений об античности: литературные произведения почти сплошь принадлежат перу представителей высших сословий, поэтому мы знаем о гладиаторах-императорах (что очень занятно, но все же не более чем курьез) и кое-что о зрительских впечатлениях (наши авторы часто осуждают побоища, но описывают их с садистскими подробностями). Впечатления простого народа известны почти исключительно по граффити из Помпей, а прямая речь самих гладиаторов звучит только с надгробий.

Из-за этого такие захватывающие темы, как социальная и этническая структура гладиаторского мира и его экономическая сторона, известны нам обрывочно. В гладиаторы попадали военнопленные (изначально вооруженные бойцы разной специализации назывались по вражеским народам — самнит, галл, фракиец) и осужденные преступники (которых могли как бросить сражаться на арену, так и отправить на растерзание зверям). Сцена из сериала «Рим», в которой один из главных героев, бывший легионер и наемный убийца Тит Пуллон с помощью друга выходит победителем из неравного боя на арене, в принципе вполне могла произойти в жизни.

Сколько было в этой среде профессионалов, которые сражались ради денег, славы и удовольствия, — сказать трудно. Еще трудней прикинуть, сколько у гладиатора было шансов выйти живым из сражения. Конечно, это в огромной степени зависело от конкретных обстоятельств: соперников, удачи, настроения толпы, которая могла по своему усмотрению добить или пощадить поверженного гладиатора. (Судя по всему, зрители выражали свое решение движением большого пальца, но в каких случаях куда они его поворачивали — неизвестно; наше представление о том, что повернутый книзу палец обозначал «добей его» — чистый домысел.) Когда объявлялись игры «без пощады» (sine missione), это свидетельствовало об особой щедрости организаторов, потому что набор и тренировка новых гладиаторов требовали огромных затрат. Некоторым везло: из надгробных надписей нам известны гладиаторы, проведшие сто и больше сражений (если, конечно, это не преувеличенное хвастовство). Но гораздо чаще встречаются другие цифры, из которых очевидно, что пережить двадцать игр — почти неслыханная удача.

Несмотря на низкий социальный статус, гладиаторы пользовались бешеной популярностью и легко становились поп-звездами и секс-символами. Сатирик Ювенал издевается над знатной дамой, которая сбежала от мужа-сенатора с гладиатором: он-де был и немолод, и нехорош собой, и в сраженьях изувечен, но он был гладиатор, и этим все сказано. «Люб им клинок», замечает поэт со вполне осознанной фрейдистской двусмысленностью.

Травли

Травли животных стали приобретать популярность одновременно с гладиаторскими боями. В суровые республиканские времена дикие звери участвовали в праздничных торжествах разве что в весенние праздники плодородия: в Цереалии по городу пускали лис с привязанными к хвостам факелами, а в Флоралии в цирк (не в амфитеатр, постоянного амфитеатра в Риме еще не было) выпускали бегать зайцев и косуль.

Травли (venatio, множественное число venationes) были для спонсоров игр возможностью показать Риму невиданных животных и завоевать народное признание. Ассортимент животных был невероятно широк. Зрителям показывали практически всю фауну обитаемого мира, с упором на экзотических зверей, основным поставщиком которых была Северная Африка. За годы представлений в Колизее римская публика повидала там слонов, носорогов, верблюдов, жирафов, бегемотов, страусов, зубров, лосей, леопардов, антилоп всех видов; а уж львов, тигров, медведей и кабанов — без счета.

В литературе можно встретить упоминание об устроенной во времена Нерона битве тюленей с белыми медведями. Тюлени не вызывают сомнений, но если только ареал обитания белых медведей за истекшие столетия не сократился в разы, присутствие этих животных в Риме маловероятно. Белый медведь (Ursus maritimus) водится в узкой арктической полосе Евразии, от Новой Земли до Чукотки. При всей находчивости тогдашних организаторов, представить себе римскую торговлю с чукчами затруднительно. Речь, скорее всего, о недоразумении: стихотворение поэта Кальпурния Сицилийского, которое позволило сделать далеко идущие выводы, сообщает о привычных бурых медведях.

В 1850 году в лондонский зоологический сад в Риджентс-парке после долгого путешествия был доставлен молодой гиппопотам — первый в Европе с римских времен. Путешествие его от Нила до Темзы было тяжелым, дорогим и обставленным со всеми возможными предосторожностями (для того, чтобы поить зверя в дороге молоком, пришлось везти целое стадо коров). Как подобные чудеса удавались римлянам на совсем другом уровне технологии, навигации и зоологических знаний — до сих пор не совсем понятно. Вероятно, большая часть перевозимых животных гибла в пути. Экологический ущерб, который римские зрелища наносили провинциям, особенно африканским, трудно даже представить — его последствия дают о себе знать по сей день.

Когда Цицерон был губернатором малоазийской провинции Киликии, его приятель и родственник Целий Руф настойчиво просил прислать в Рим пантер. Руф только что выиграл выборы и должен был устроить в честь этого подобающее случаю представление. Цицерон отвечал уклончиво: пантер нынче мало, те, что есть, сбежали из моей провинции в соседнюю Карию, я тебе уже посылал… Как бы то ни было, в нынешней Турции пантер нет — ни в Карии, ни в Киликии.

Зрители

Каждый, кто посещал многолюдный театр или стадион, знает, что добраться до своего места — дело не такое уж простое. Надо все время сверять свое местонахождение с номером сектора, ряда, кресла на билете, оглядываться по сторонам, разбираться в хитросплетении этажей и коридоров — и все равно нередко без советов билетера не обойтись. Но архитекторы и инженеры должны думать еще и о том, чтобы зрители не загораживали друг от друга сцену или арену; о том, чтобы в ряду было столько мест, на сколько театр рассчитан, и никому не было бы тесно; чтобы между рядами можно было проходить; наконец, о том, чтобы в случае пожара или другой опасности эвакуация заняла считанные минуты.

Колизей построен с учетом всех этих соображений — а заодно таких, которые современным строителям не приходят в голову. Как и в наши дни, места у арены были самыми престижными, а верхние ряды, «галерка», — наоборот. Сейчас распределение зрителей в зале регулируется стоимостью билетов. Но публичные игры в древнем Риме были по преимуществу бесплатными: расходы несли чиновники, частные устроители, императорская казна. Кроме того, отношение между состоянием и социальным статусом было далеко не таким линейным, как в современном обществе. Поэтому распределение зрителей по ярусам амфитеатра было задано заранее: лучшие места занимали сенаторы, за ними сидели представители сословия всадников, еще выше — те, кого называли просто «народ» (plebs), — люди с римским гражданством, имевшие право носить тогу; за ними — те, кто не мог или не хотел позволить себе официальную одежду римского гражданина. На самом верху были стоячие места — там теснилась городская беднота, иммигранты, приезжие, рабы. В разные эпохи женщин то допускали, то не допускали на представление; когда допускали — то именно в эти задние ряды. Представителям некоторых табуированных профессий вход в Колизей был запрещен — в частности, туда не могли попасть лица, когда-либо выступавшие на арене в качестве гладиатора (Коммод и остальные императоры не в счет). То есть в теории отставной боец не мог прийти полюбоваться на выступление молодежи. На практике наверняка эти запреты можно было обойти.

В отдельных ложах сидели с одной стороны император со своей свитой, с другой — весталки. (Мы видели, что весталки считались не вполне женщинами и в некоторой степени не вполне человеческими существами, так что на них ограничения не распространялись.) Почетные ложи находились посередине «длинных» сторон овала, откуда арена просматривается лучше всего. Для императора был зарезервирован собственный вход с северной стороны.

Разрушения дают нам возможность увидеть Колизей изнутри — таким, каким его никогда не видели древние римляне. Про внутреннюю стену с южной стороны мы уже упоминали, но едва ли не еще более яркий пример — сама арена. Конечно, она не выглядела так, как выглядит сейчас. То, что мы видим, — это внутренние подземные механизмы и коридоры, по которым на арену выходили гладиаторы и звери. Кроме того, в Колизее часто устраивались представления на мифологические сюжеты: осада Трои, похищение Европы, Дирка, растерзанная быком, Фисба, съеденная львом. Поскольку устроители могли себе позволить высокую степень реализма, а именно — убить актеров, для пущей достоверности декорации тоже должны были соответствовать сцене. Те горы, леса и города, которые возводились для подобных представлений, поднимались из-под арены.

В монтипайтоновской «Жизни Брайана» главный герой ходит по рядам римского амфитеатра в Иудее, предлагая зрителям собачий язык, нос выдры и селезенку оцелота. Эти закуски, конечно, выдуманы, но торговцы наверняка и впрямь ходили по рядам в перерывах, предлагая еду и питье.

Представления в Колизее продолжались часами (в первой половине дня травля, во второй — гладиаторские бои), поэтому забота о комфорте зрителей была далеко не последним делом. Кроме еды и туалетов, им нужно было предоставить защиту от палящего солнца. Для этой цели амфитеатр прикрывали специальным козырьком из парусины. Для обслуживания механизма к Колизею был приставлен специальный отряд моряков из Мизена — главной римской военно-морской базы. Козырек наверняка сильно повышал привлекательность зрелища: о том, как Юлий Цезарь закрыл от солнца Форум во время гладиаторских сражений, говорили едва ли не больше, чем о самих сражениях, а найденное в Помпеях объявление о предстоящем побоище отдельным пунктом отмечает: «Полог будет» (vela erunt).

Христиане и львы

В массовом сознании Колизей неразрывно связан с христианскими мучениками. Он безмолвно маячит на фоне бесчисленных историй, путеводителей, шуток и карикатур на тему «Львы против христиан, счет 5:0». Эта связь столь прочна, что Колизей воспринимается как нероновское изобретение (известно же, кто был главный гонитель христиан), хотя Нерон не дожил не только до открытия, но даже до закладки фундамента Колизея. Эта же связь в конечном счете уберегла амфитеатр от полного разрушения. В XVI веке папа Пий V рекомендовал верующим устраивать крестный ход возле Колизея, поскольку его арена напоена кровью мучеников (традиция жива по сей день). В середине XVIII века папа Бенедикт XIV воздвиг несколько крестов на арене, которые простояли там до 1870-х годов (и убрали-то их не из-за археологических соображений, а просто чтобы показать, что власть Ватикана над городом пришла к концу). При Муссолини на северной стороне арены снова воздвигли крест — чтобы смягчить разногласия между католической церковью и фашистским правительством. Этот крест стоит до сих пор.

Травля. Рисунок xix века.

Между тем не существует ровным счетом никаких свидетельств мученической гибели христиан на арене Колизея. Гонения на христиан в римские времена вспыхивали несколько раз, но довольно быстро затухали. Вопреки распространенному представлению, это не были религиозные гонения: римской администрации было глубоко безразлично, каким причудливым богам молятся их подданные. Но единство и функционирование империи было построено в том числе и на основе религиозных обрядов. Можно было не верить в Юпитера и Венеру (образованные люди всерьез и не верили), но нельзя было представить себе, что в определенных обстоятельствах граждане не станут выполнять определенные, строго предписанные традицией действия. В этом смысле римская религия была очень невротичной.

Иудеям удалось отстоять право не участвовать в некоторых римских ритуалах, но с распространением христианства еврейские странности начали расползаться по всей империи. Хуже того, в отличие от иудеев, христиане заманивали в свою секту новых членов уже не только ближневосточного происхождения, и внезапно добропорядочные матроны отказывались выполнять обряды и воздавать божественные почести императору, ссылаясь на религиозный запрет. Только на этом месте у римской администрации кончалось терпение.

Христиане часто шли на мученическую смерть вполне сознательно и даже с бравадой. Антиохийский епископ Игнатий, один из первомучеников христианской церкви (на иконах он изображается поедаемый львами), писал в одном из посланий: «О, если бы не лишиться мне приготовленных для меня зверей! Молюсь, чтобы они с жадностью бросились на меня. Я заманю их, чтобы они тотчас же пожрали меня, а не так, как они некоторых побоялись и не тронули… Если же добровольно не захотят — я их принужу. Огонь и крест, толпы зверей, рассечения, расторжения, раздробления костей, отсечение членов, сокрушение всего тела, лютые муки диавола грядут на меня — только бы достигнуть мне Христа».[36]

Колизей без гладиаторов

Христиане могли проигрывать львам на арене, но в идеологической борьбе они победили. В 325 году н. э. император Константин запретил гладиаторские бои. К концу IV века закрылись все гладиаторские школы, в начале V века были запрещены травли. Римляне оставались верны себе — несмотря на запреты, и сражения и травли продолжались еще довольно долго. Но потом и власти императоров пришел конец, город опустел, многолюдные зрелища прекратились сами собой. В 1332 году традиция ненадолго воскресла: на арене Колизея устроили бой быков. Это был единичный случай — до нового времени Колизей использовался как монастырское общежитие, мастерская, часть оборонительных сооружений и, конечно, как строительный карьер, но кровавые зрелища туда уже не вернулись.

Колизей продолжал поражать воображение даже в состоянии полного запустения и заброшенности, но с течением времени римляне забыли, для чего это здание предназначалось. В средневековье одно из самых популярных мнений заключалось в том, что это храм бога Солнца и обитель демонов, над ним когда-то возвышался гигантский позолоченный купол, а построил его не кто иной, как поэт Вергилий, знаменитый некромант. По другой версии, это был дворец императоров Веспасиана и Тита (по крайней мере, императоров угадали правильно).

Только в эпоху Возрождения, когда гуманисты принялись внимательно читать античные источники, в Колизее признали амфитеатр. Но связь с некромантией и демонами сохранялась еще долго. Знаменитый ювелир Бенвенуто Челлини в своих хвастливых и кровавых мемуарах описывает два визита в Колизей в компании некоего сицилийского священника для вызывания демонов. Во второй раз колдовство оказалось даже слишком удачным, так что приведенный Челлини мальчик-подмастерье увидел, что «весь Кулизей горит, и огонь идет на нас», и если бы один из участников не «издал громогласную пальбу с изобилием кала», напугавшую духов, дело могло бы кончиться плачевно. По дороге из Колизея парочка заблудившихся демонов вприпрыжку преследовала неудачливых некромантов, передвигаясь то по крышам, то по земле.[37]

В XVIII–XIX веках в европейской жизни впервые появилось такое явление, как массовый туризм. Конечно, он не был массовым по современным меркам, но паломничество состоятельных людей, особенно с севера Европы и из Великобритании, по местам классической древности перестало быть уделом чудаков-одиночек. Рим был, как правило, кульминацией «Большого тура», а Колизей оставался главной достопримечательностью Рима. Неудивительно, что все знаменитые туристы того времени, от Гете до Байрона, посвятили Колизею проникновенные строки, чем немало способствовали росту его популярности.

Римские каникулы

Байрон, один из великих английских поэтов-романтиков, бывал в Риме лишь проездом, но успел оставить описание Колизея в драматической поэме «Манфред» и перевести с латыни запоминающимися стихами пророчество англосаксонских пилигримов про то, что пока стоит Колизей, будет стоять Рим, и так далее.

У одной строчки из четвертой песни «Паломничества Чайльд-Гарольда» оказалась необычная судьба.

Помните фильм «Римские каникулы», где Одри Хепберн играет молодую принцессу, у которой случился короткий и обреченный роман с американским журналистом? По-английски фильм называется Roman Holiday. Это цитата из Байрона, из той части «Паломничества», где поэт говорит о Колизее и об умирающем гладиаторе:

И кровь его течет — последние мгновенья

Мелькают, — близок час… вот луч

воображенья

Сверкнул в его душе… пред ним шумит Дунай…

И родина цветет… свободный жизни край;

Он видит круг семьи, оставленный для брани,

Отца, простершего немеющие длани,

Зовущего к себе опору дряхлых дней…

Детей играющих — возлюбленных детей.

Все ждут его назад с добычею и славой,

Напрасно — жалкий раб, — он пал, как зверь

лесной,

Бесчувственной толпы минутною забавой…

Прости, развратный Рим, — прости, о край

родной…

К сожалению, в приведенном переводе — а это перевод Лермонтова — нужная нам строчка просто выпущена. Нет ее и в более строгом переводе В. В. Левика. Вот она по-английски: Butcher’d to make a Roman holiday, то есть примерно «Зарезан на потеху римской черни».

Думаете, совпадение? Но вот что пишет Марк Твен в книге 1869 года «Простаки за границей», которая принесла ему славу: «Пока все идет прекрасно. Если у кого-нибудь есть право гордиться собой и быть довольным, так это у меня. Ибо я описал Колизей и гладиаторов, мучеников и львов — и ни разу не процитировал: „Зарезан на потеху римской черни“. Я единственный свободный белый, достигший совершеннолетия, которому это удалось с тех пор, как Байрон создал эту строку. „Зарезан на потеху римской черни“ — звучит хорошо, когда встречаешь эти слова в печати первые семнадцать — восемнадцать тысяч раз, но потом они начинают приедаться».[38] Не правда ли, вы теперь будете смотреть фильм другими глазами?

Колизей изнутри. Гравюра А. Спекки, XVIII век.

В романах викторианского времени авторы по обе стороны Атлантики изображали Колизей романтическим, но от этого опасным местом любовных свиданий и тайных прогулок при луне. В Колизее люди теряют рассудок, подхватывают «римскую лихорадку» (малярию) или насмерть простужаются, посидев на глыбе мрамора.

Одновременно с этим Колизей все внимательнее изучали ученые. Несколько томов было посвящено такой неожиданной теме, как растения Колизея. Внутри амфитеатра возник особый микроклимат, который способствовал бурному росту растений, не встречавшихся больше нигде в окрестностях. Англичанин Ричард Дикин, автор монументального труда «Флора Колизея» (1855), считал, что причиной тому могут быть семена, которые привезли с собой из экзотических стран — на шерсти и в кишечнике — дикие звери, выступавшие на арене.

К концу XIX века, несмотря на шумные протесты любителей романтики, археологи настояли на том, чтобы очистить амфитеатр от растений: слишком велика была угроза для старинных камней.

Сегодня, в окружении ленивых уличных актеров в псевдогладиаторских костюмах, с очередями у входа, нередко в лесах, Колизей утратил часть романтического обаяния, но как символу ему по-прежнему нет равных. То по нему прыгают герои глупого фильма «Телепорт», то сэр Пол Маккартни устраивает там благотворительный концерт, билеты на который стоят 2000 долларов… А когда где-либо в мире приводится в исполнение смертный приговор, Колизей — арену смерти — с итальянской парадоксальностью подсвечивают в знак протеста.

Глава седьмая

В излучине Тибра, или Колыбель Рима

«Я пил из этого корыта в ущелье Рима». — Был ли цирком Фламиниев цирк? — «Ты будешь Марцеллом!» — Как цареборец Брут правильно понял оракул Аполлона. — Тактическая хитрость: как римляне объявляли войну далеким врагам, не нарушая древнего обычая. — Католическая церковь с колоннами двух языческих храмов. — «Отцелюбие римлянки». — Сант-Омобоно и находки времен царя Сервия Туллия. — Еще раз об основании Рима. — Велабр: квадратная арка, Арка менял и церковь Святого Георгия. — Два храма у берега Тибра: прямоугольный и круглый. — Чего испугалась Одри Хепберн. — Алтарь Геркулеса и греческие обряды. — Безымянный остров и богврачеватель. — Гораций Коклес защищает Рим от коварных этрусков. — Славная история Большого цирка. — Распорядок скачек. — Спортивные звезды Древнего Рима. — Четыре белых коня Бен-Гура.

В любом районе Рима трудно выделить какую-то одну главную тему — настолько переполнен этот город разнообразными историями людей и богов. Но если попытаться найти что-то общее у руин и памятников, которые густо покрывают левый берег Тибра там, где посередине реки, на крутом ее изгибе, лежит крошечный остров, — то общие темы будут такие: коммерция, плебеи, медицина.

Чем был бы Рим иначе? гидом, толпой музея, автобусом, отелем, видом Терм, Колизея.

А так он — место грусти, выи, склоненной в баре, и двери, запертой на виа дельи Фунари.

И. Бродский. Пьяцца Маттеи (1981)

Пьяцца Маттеи. Рисунок XIX века.

Гетто

Мы отправляемся в путь от Пьяцца Маттеи — не потому, что она как-то сильно связана с античностью, а потому, что это обаятельное и необычное место: тихий двор-колодец посреди шумного Рима. Русскому читателю она особенно дорога тем, что про нее писал Бродский.

Фонтан посреди площади зовется «Фонтаном черепах» (Fontana delle Tartarughe), но черепахи там появились не сразу — сначала на их месте были дельфины. Из пастей дельфинов лилась вода, но лилась, увы, очень вяло, поэтому их и убрали. Чтобы жесты юношей, которые руками поддерживали животных, сохранили осмысленность, на место дельфинов поставили черепах — вероятно, работы Бернини. Когда в 1979 году одну из рептилий украли (интересно, у какого безумного коллекционера она нашла приют?), всех черепах заменили копиями.

Легенда рассказывает, что герцог Маттеи, мот и игрок, сватался к богатой невесте, но натыкался на ледяное неодобрение ее отца. Тогда, чтобы доказать свою финансовую и прочую состоятельность, он за одну ночь воздвиг под окнами тестя этот фонтан, и дело окончилось свадьбой. В память о победе герцог почему-то велел замуровать окно дворца, выходящее на фонтан. Замурованное окно можно наблюдать и сейчас, а мыслимо ли за ночь соорудить немаленькое бронзовое сооружение с подведенным к нему сложным водопроводом — решайте сами.

Маттеи были католиками, но их палаццо стояли посреди еврейского гетто. Когда в середине XVI века папа Павел IV решил переселить всех евреев в этот квартал — небезопасный из-за близости к реке и частых наводнений, — семейство Маттеи получило ключи от ворот.

Сегрегация римских евреев, конец которой был положен позже чем где бы то ни было в Западной Европе, закончилась только с падением папской власти над городом, к концу XIX века. Хотя евреи жили в Риме дольше, чем в любом другом крупном европейском городе — как минимум с I века до н. э., — в античные времена этот район, носивший название «Фламиниев цирк», не был сильнее прочих связан с иудейским землячеством.

Фламиниев цирк

Римский цирк, как мы привыкли считать, — это место для развлечений, главным образом для скачек. В современном русском языке латинское слово «цирк» означает другой вид представления, а то, что римляне считали цирком, мы называем греческим словом «ипподром». Но есть большая вероятность, что Фламиниев цирк не был настоящим цирком ни в русском, ни в римском смысле слова.

Во-первых, из литературных источников следует, что Фламиниев цирк простирался на очень большую площадь — но при этом соседний Большой цирк явно считался более пригодным местом для зрелищ. Во-вторых, многие здания в этом квартале упоминаются как «такой-то храм во Фламиниевом цирке» — не «близ», не «при», а именно «в». В-третьих, там располагался рынок и многочисленные лавки. В-четвертых, во Фламиниевом цирке проходили народные собрания, а римляне, как мы помним, в собраниях принципиально не сидели (исключение — Сенат) и презирали изнеженных греков, которые обсуждали общественные дела в театрах, сидя на скамейках.

Все эти странности разрешатся, если предположить (как сделали некоторые археологи), что Фламиниев цирк, в полном соответствии с этимологией слова (circum означает «вокруг»), просто окружал кусок городского пространства. Источники не говорят нам ни о загонах для колесниц, ни о разделительном барьере, ни об иных признаках ипподрома. Вот разве что во 2 году до н. э. Август наполнил Фламиниев цирк водой, и охотники перебили там 36 крокодилов в честь открытия Форума Августа. Но нетрудно представить себе, что для этой цели посреди чистого поля (а эти места еще до всякого цирка назывались Фламиниевым полем) выкопали небольшой пруд.

Если эта гипотеза верна, она не значит, что место, называемое «Фламиниевым цирком», не могло быть обнесено стенами, хотя бы частично. Стены у Фламиниева цирка были, и они продолжали стоять вплоть до XVI века, пока семейство Маттеи не принялось расчищать место для строительства своих дворцов.

Октавия

В незаконченной повести Гоголя «Рим» герой «с недоумением вопрошает, попадая из переулка в переулок: где же огромный древний Рим? — и потом уже узнает его, когда мало-помалу из тесных переулков начинает выдвигаться древний Рим, где темной аркой, где мраморным карнизом, вделанным в стену, где порфировой потемневшей колонной, где фронтоном посреди вонючего рыбного рынка». Фронтон посреди рыбного рынка — это Портик Октавии, когда-то считавшийся географическим центром римского гетто. Рынка на прежнем месте сейчас нет, но о нем напоминает Виа дель Форо Пискарио («улица Рыбного рынка») и латинская надпись в правой части портика: «Головы рыб длиннее этой таблички должны быть отданы консерваторам (т. е. муниципальным чиновникам) до первых плавников включительно».

Портик Октавии выглядит довольно страшно: раскрошившийся фронтон, щербатые мраморные колонны, простенок и пилястры, с которых давно содрана мраморная облицовка, заплаты из кирпича. Собственно, это не портик (крытая колоннада), а только вход в несохранившийся портик. Когда-то это был один из самых изящных архитектурных комплексов Рима. Внутри портика стояли два храма — Юноны Царицы (Iuno Regina) и Юпитера Останавливающего (Iuppiter Stator). Плиний Старший рассказывает, что, когда грузчики привезли статуи в только что построенные храмы, они перепутали, какой где, и все мужские статуи поставили в святилище Юноны, а женские — к Юпитеру. Римляне с их традиционно-невротическим отношением к порядку вещей решили ничего не менять, раз боги сами выбрали себе жилища. В этом же портике стояло множество бронзовых конных статуй, которые полководец Цецилий Метелл Македонский привез из Греции в качестве военной добычи. Их авторство приписывали великому греческому скульптору Лисиппу, а изображали они соратников Александра Македонского, павших в битве при Гранике, — один из всадников, говорят, был похож на самого Александра. А еще там стояла статуя Корнелии, матери братьев Гракхов, — самая первая статуя в Риме, посвященная настоящей, а не мифологической женщине. Постамент этого памятника нашли при раскопках, и сейчас он хранится в Капитолийских музеях.

Портик Октавии. Гравюра Луиджи Россини, 1819 г.

Портик Октавии несколько раз упоминается в поэзии Овидия. В «Науке любви» это место восхищает его богатым убранством, «где щедротами мать померялась с сыном, / Мрамором из-за морей пышно украсив чертог»,[39] а в «Скорбных элегиях» поэт сокрушается, что Август запретил библиотекарям держать в фондах его, Овидия, книги — новый свиток с берегов Черного моря не может найти себе приют ни в книгохранилище на Палатине, ни в новой библиотеке при Портике Октавии.

Октавия. Римская камея.

Ты будешь Марцеллом!

Раньше на этом месте стоял Портик Метелла; Август перестроил его и посвятил своей родной сестре Октавии и ее рано умершему сыну Марцеллу. Октавия Младшая была одной из самых достойных и влиятельных женщин во всей римской истории. Ее династический брак с Марком Антонием дал Августу необходимую передышку во внутренней политической борьбе. Когда Антоний попал под чары Клеопатры и стал смертельным врагом Августа, Октавия удивительным образом сохранила лояльность и к блудному мужу, и к брату. Под конец жизни она самоустранилась из общественной жизни, посвятив себя многочисленным детям — как собственным, так и осиротевшим детям Антония, в том числе от Клеопатры. Биограф Вергилия рассказывает, что когда поэт читал отрывки из только что написанных глав «Энеиды» при дворе Августа, он специально выбрал из шестой книги тот фрагмент, где упоминается рано умерший сын Октавии Марцелл, и на словах «Ты будешь Марцеллом» (tu Marcellus eris) Октавия лишилась чувств, а придя в себя, приказала щедро одарить Вергилия. Поскольку у Августа не было сыновей, вопрос о наследнике стоял для него с особой остротой — и оказался едва ли не единственной политической проблемой, в которой он потерпел поражение от судьбы (и собственной жены Ливии). Особую деликатность вопросу престолонаследия придавал тот факт, что формально никакого престола у Августа не было и он не мог передать власть как таковую. Он мог лишь повлиять на решение Сената и народа своим авторитетом. Марцелл, по отцовской линии потомок знаменитого римского полководца (чьи солдаты некогда убили Архимеда при взятии сицилийских Сиракуз), с детства стал участником политического торга. Ему было всего три года, когда Август обручил его с дочерью Секста Помпея, чтобы заключить с будущим свойственником союз. Помолвки оказалось недостаточно, чтобы примирить врагов, и после поражения Помпея о ней старались не вспоминать. Когда Марцелл дорос до семнадцати лет, Август женил его на своей единственной дочери (кузине Марцелла), четырнадцатилетней Юлии. Красивый юноша с хорошей родословной понравился публике. Ближайший соратник императора, Марк Агриппа, с досады уехал из Рима и уединился на острове Лесбосе. Марцелл все активнее участвовал в общественной жизни, несмотря на то, что по законам и традиционным понятиям еще не достиг необходимого возраста. Династической мечте Августа не суждено было сбыться: в год принятия первой официальной должности Марцелл заболел и вскоре умер в курортном городе Байи.

Марк Клавдий Марцелл.

Марцелл

Театр Марцелла — одно из самых известных античных сооружений Рима. Иногда неподготовленные туристы даже путают его с Колизеем. Что же, это не совсем безосновательно: у театра Марцелла тоже несколько ярусов (как и у Колизея, они не одинаковые; к сожалению, мы не знаем точно, каким был третий ярус театра, потому что он не сохранился). Как и в Колизее, в театре Марцелла были сиденья, так же четко разделенные по сословному признаку. Репертуар зрелищ, конечно, не совпадал, но вряд ли пересечений не было совсем. В конце концов, амфитеатр — это всего лишь «двойной театр».

Плиний Старший уверяет, что первый амфитеатр в Риме обустроил некий Гай Скрибоний Курион, соратник Юлия Цезаря. Для похоронных торжеств в честь своего отца он выстроил два деревянных театра, которые стояли выпуклой стороной друг к другу и использовались для актерских и музыкальных представлений, а когда приходила пора гладиаторских боев, при помощи сложной машинерии обе постройки разворачивались на 180 градусов, образуя амфитеатр.

Каменный театр на этом месте собирался возвести еще Юлий Цезарь, чтобы потягаться со своим давним соперником Помпеем. Помпей только что построил первый в Риме постоянный театр, тоже недалеко от Фламиниева цирка. Цезарь не успел довести замысел до конца, но место под строительство расчистил. То, как решительно он приступил к делу — снес несколько храмов, сжег деревянные статуи богов, — многие считали дурным предзнаменованием.

Юный Марцелл, участвовавший в строительстве собственными деньгами, не дожил до завершения работ. Август посвятил здание памяти безвременно умершего племянника. В ходе торжеств, приуроченных к открытию, римлянам впервые был продемонстрирован живой тигр.

В театре Марцелла устраивались игры, театральные и музыкальные представления. Император Веспасиан открыл там новую сцену и одарил своих любимых исполнителей гигантскими денежными подарками (особенно щедро были награждены один актер-трагик и два музыканта).

В 370 году н. э. при ремонте Цестиева моста по соседству были использованы травертиновые блоки из здания театра — возможно, к этому времени он уже перестал выполнять свою основную функцию. Тем не менее средневековые пилигримы хорошо знали это место, и там продолжали стоять постаменты статуй с посвятительными надписями (сами статуи, видимо, уже куда-то делись). В x веке постройка была известна как «Храм Марцелла».

Театр Марцелла. Реконструкция.

В эпоху Возрождения театр Марцелла входил в состав оборонительных сооружений и дворцов, которые последовательно строили на его основе несколько влиятельных аристократических семей Рима. Но вот что удивительнее всего: он и сейчас используется как жилой дом. Пройдите по Виа дель Театро Марчелло вечером — вы увидите, что окна верхнего яруса освещены. Там живут люди. В мире не так много примеров немузейного использования зданий, которым больше двух тысяч лет.

Храмы Овощного рынка

Рядом с театром Марцелла стоят три белые колонны. Обратите внимание на их каннелюры (вертикальные желобки) — обычно они одинаковые, а на этих колоннах чередуются через один узкие и широкие. Это все, что осталось от храма Аполлона Врачевателя. Раньше на этом месте теснились средневековые домики. «Освобождение» театра Марцелла стало одним из первых и самых амбициозных архитектурно-археологических проектов Муссолини. С 1926 по 1930 год окружающее пространство изменилось до неузнаваемости. В ходе расчистки территории вокруг театра был обнаружен подиум и несколько фрагментов храма, который идентифицировали как храм Аполлона. В 1940 году три восстановленные колонны были воздвигнуты на подиуме.

Культ Аполлона был одновременно отчетливо не-римским и очень древним. И то и другое для Древнего Рима неудивительно, но по отдельности, а не одновременно. Едва ли не в легендарные царские времена на этом месте находилась открытая площадка, посвященная Аполлону, — так называемый Аполлинар.

По легенде, последний римский царь, Тарквиний Гордый, обеспокоенный дурным сном, послал двух своих сыновей спросить совета у оракула Аполлона в Дельфах. К ним присоединился племянник царя, Луций Юний Брут, который успешно притворялся дурачком, чтобы царь не заподозрил в нем потенциального политического соперника — это было смертельно опасно. Когда младшие Тарквинии, одержимые жаждой власти, спросили, кому достанется Рим, пифия ответила — тому, кто первый поцелует мать. Брут был единственный из троих, кто правильно истолковал оракул: выйдя из святилища, он как будто случайно упал и поцеловал землю — мать всего живого. Не прошло и нескольких лет, как царской власти пришел конец, а Брут стал первым консулом новорожденной республики. Сказки сказками, но не исключено, что греческий культ Аполлона утвердился в Риме еще при царях. Впрочем, прямой импорт из материковой Греции менее вероятен, чем заимствование культа у этрусков или из южноиталийских греческих поселений.

Первый храм Аполлона на этом месте был возведен еще в V веке до н. э. в благодарность за избавление от мора (к сожалению, обычно непонятно, эпидемию какой именно болезни имеют в виду античные авторы). Храм поэтому был посвящен Аполлону в его функции врачевателя и назывался соответственно (Apollo Medicus). Другое его название — Сосиев Аполлон (Apollo Sosianus), в честь политика Гая Сосия, который в I веке до н. э. провел масштабную перестройку и реставрацию храма — возможно, в честь своей победы в Иудее. Сосий воевал против Августа в битве при Акции — той самой, в которой Августу якобы помог именно Аполлон, чье святилище стояло на горе над местом сражения. Август простил Сосия, простил настолько, что через четырнадцать лет после Акция Сосий служил председателем организационного комитета Столетних игр — самого масштабного государственного торжества августовской эпохи. А греческому богу Август посвятил новый храм на Палатине — до этого здешний храм был единственным храмом Аполлона в Риме.

Сохранившиеся фрагменты внутреннего фриза (в музее Монтемартини) украшены сценами битвы с какими-то северными варварами. Это может означать, что работы над храмом завершил сам Август, который в 29 году до н. э. справил тройной триумф в честь побед над германцами. Снаружи храм украшен традиционными атрибутами Аполлона — листьями лавра. Они видны на капителях колонн (в виде отдельных листьев) и на фризе.

В храме нередко заседал Сенат, и, как многие другие римские святилища, он был заполнен произведениями искусства, причем все статуи и картины имели какое-то отношение к Аполлону. Самой известной из них была скульптурная группа, изображающая гибель детей Ниобы, хотя уже римские авторы не могли точно сказать, кто из знаменитых греческих скульпторов ее изваял.

Ниоба, укрывающая дочь от стрелы Артемиды. Греческая статуя.

Рядом с театром Марцелла в 1930-е годы откопали подиум еще одного храма. От него не осталось почти ничего, кроме обломков бетона и туфа. Полагают, что это храм Беллоны. Беллона была типично римской богиней, не имеющей прямого аналога в греческом пантеоне. Она олицетворяла боевое безумие — то есть была не просто богиней войны, а богиней кровавой, убийственной резни. Принося жертву Беллоне, жрецы богини должны были до крови резать себе руки и ноги (в древние времена — всерьез, позже — символически). Обет построить храм дал знаменитый Аппий Клавдий Цек (о нем мы расскажем в девятой главе), когда сражался с этрусками и самнитами.

Храм сохранил прочную связь с патрицианским родом своего основателя и поэтому был небезразличен Августу, который находился с Клавдиями в тесном родстве. На протяжении истории храм Беллоны сохранял свои военно-полевые ассоциации. В нем нередко собирался Сенат, чтобы обсудить вопрос присуждения или неприсуждения триумфа победоносному полководцу. А перед храмом стояла небольшая колонна, которой была отведена особая роль в военных церемониях римского государства.

В старину, когда Рим хотел пойти войной на кого-то из соседей, во враждебный город отправлялся член специальной коллегии жрецов-фециалов и, следуя строго установленному обряду, объявлял там римские претензии и намерения. Если по истечении тридцати трех дней вопрос не решался мирным путем, фециалы отправлялись к пределам враждебного государства и бросали копье на территорию неприятеля. Это считалось официальным объявлением войны. Но в III веке до н. э. владения потенциальных врагов оказались слишком далеко от Рима: до Сицилии или Карфагена копье не добросишь. Тогда римляне заставили пленного греческого солдата купить небольшой участок земли возле храма Беллоны. Поскольку теперь формально это была вражеская территория, фециалы могли спокойно метать копье в этот пятачок, не нарушая традиции. А для пущей торжественности перед храмом воздвигли Колонну Войны (Columna Bellica), с которой и метали копье.

Миф о Ниобе подчеркивал воинственный и мстительный характер Аполлона и его сестры Артемиды. Ниоба, дочь фригийского царя Тантала, пренебрегла традиционным праздником в честь богини Латоны (Лето), потому что у Латоны было всего двое детей, а у нее, Ниобы, целых четырнадцать. Дети Латоны, Аполлон и Артемида, отомстили за мать, перестреляв из лука всех детей Ниобы. Безутешная Ниоба превратилась в скалу, из которой сочится соленый источник; эту скалу до сих пор показывают в турецкой провинции Маниса (греческая Магнезия). Про внезапную смерть древние говорили, что человека сразила стрела Аполлона (если речь шла о мужчине) или Артемиды (о женщине).

В Палаццо Массимо, которое входит в состав Национального Римского музея, есть выразительная статуя одной из Ниобид (дочерей Ниобы), пораженной Артемидиной стрелой. Обнаженная девушка изогнута в предсмертной агонии и безуспешно пытается выдернуть из спины смертоносную стрелу. Эту статую нашли в садах на холме Эсквилине.

Еще одно очень римское здание стоит чуть дальше по Виа дель Театро Марчелло. Это церковь Сан-Никола-ин-Карчере («Святой Николай в тюрьме»). Именем популярного православного святого ее назвали греки, когда-то во множестве жившие в этом районе. Место, которое сейчас занимает церковь — между театром Марцелла, Капитолием и берегом Тибра, — в древности принадлежало овощному рынку (Forum Holitorium), о чем напоминает название улицы Виа дель Форо Олиторио, которая идет вдоль южной стены церкви и упирается в набережную.

Сан-Никола-ин-Карчере в XVIii веке. Гравюра Джузеппе Вази.

Церковь довольно древняя — возможно, она основана еще в VI веке. Большая же часть стен, дошедших до наших дней, относится к x и XII векам. Фасад в самом конце XVI века выстроил Джакомо делла Порта, кампанилой служит башня, оставшаяся от средневековых укреплений.

Чем необычна эта церковь, видно с первого взгляда: в ее стены вмонтированы античные колонны, а еще две одиноко торчат сбоку, между церковью и театром Марцелла. Когда-то на этом месте тесно, бок о бок, стояли три старинных храма, еще республиканских времен, но уверенно сказать, какой из них кому был посвящен, сейчас довольно сложно. Большинство специалистов считают, что с северной стороны от нынешней церкви (то есть справа, если смотреть на фасад) был расположен самый старый из трех храмов, храм Януса, построенный после первой морской победы римлян над Карфагеном в 260 году до н. э. С южной стороны (слева от церкви) стоял храм Надежды (Spes), тоже времен первой Пунической войны. Фрагменты этих двух храмов встроены в северную и южную стены церкви. И, наконец, на центральном месте, которое нынешняя церковь СанНикола-ин-Карчере перекрывает, стоял самый большой из трех храмов — храм Юноны Оберегающей (Iuno Sospita — как видим, опять связь с целительством).

Колокольня церкви когда-то была частью оборонительных сооружений семейства Пьерлеони — богатых еврееввыкрестов, скупивших или построивших лучшую недвижимость в округе. Через дорогу стоит еще один их особняк xi века, тоже с башней, а рядом с ним — развалины аркад (левая, плохо сохранившаяся, — из известняка, правая, с двумя арками, — из вулканического туфа). Эти аркады могли поддерживать крышу над куском Триумфальной дороги — маршрута, по которому победоносные полководцы двигались от городских ворот к Капитолию.

Известно, что в 90 году до н. э. храм Юноны был перепосвящен после сна, который приснился знатной плебейской даме Цецилии Метелле: женщины-де осквернили храм «непристойным и грязным ремеслом», а у подножия храмовой статуи обосновалась сука с выводком щенков. После усердных молитв и очистительных обрядов Юнона соблаговолила вернуться.

Римский храм Юноны Соспиты был второстепенным по сравнению со святилищем в городе Ланувии, примерно в тридцати километрах к юго-востоку от Рима. В пещере ланувийской рощи, посвященной богине, жила священная змея, которой ежегодно в праздничный день специально выбранная девушка приносила жертвенную лепешку. Если змея съедала лепешку, это считалось добрым предзнаменованием.

Между тремя храмами возле и внутри Сан-Никола-ин-Карчере и театром Марцелла когда-то стоял еще один храм, четвертый, посвященный Благочестию (Pietas). Понятие, заключенное в латинском слове, несравненно шире и сложнее, чем его традиционный русский перевод. В храме стояла первая в Риме позолоченная статуя. Ее поставил политик Ацилий Глабрий в честь своего отца, который, собственно, и дал обет воздвигнуть храм, но не успел его осуществить. Этот жест сыновней преданности как нельзя лучше отражал суть храма, потому что римская pietas едва ли не в первую очередь подразумевала уважение к родителям. Плиний Старший связывал место возведения храма с историей, которая казалась ему квинтэссенцией понятия pietas. Некогда на этом месте была тюрьма (может быть, это память о ней звучит в названии церкви СанНикола-ин-Карчере, а может быть, дело в том, что античные развалины в подземелье церкви когда-то приняли за Мамертинскую темницу). В тюрьме сидела одна женщина низкого происхождения. Каждый день дочь этой женщины, только что сама ставшая матерью, приходила навестить узницу; каждый день стражники обыскивали посетительницу, чтобы та не вносила в тюрьму никакой еды. В конце концов дочку поймали за тем, что она кормила мать собственным молоком. Пораженные такой демонстрацией дочерней преданности, тюремщики отпустили узницу и назначили всему семейству пожизненную государственную пенсию.

Уже в античности существовала и более скандальная версия, в которой речь шла не о матери, а о заключенном в темницу отце (чаще всего в этих легендах его зовут греческим именем Кимон). В эпоху Возрождения и барокко тема «Отцелюбие римлянки» приобрела огромную популярность, особенно у голландских и фламандских художников: она давала возможность изобразить благочестивый сюжет на рискованном изобразительном материале. Рубенс обращался к ней несколько раз (одна из этих картин — в Эрмитаже).

«Отцелюбие римлянки». Гравюра немецкого художника Ганса Себальда Бехама, XVI век.

То ли в память об этом добродетельном поступке, то ли просто потому, что неподалеку торговали коровами, на Овощном рынке воздвигли Молочную колонну (Columna Lactaria), возле которой расположилась молочная кухня: там детям из бедных семей бесплатно раздавали молоко. Сведения о колонне обрывочны; вероятно, ее снесли при строительстве театра Марцелла.

Древности Сант-Омобоно

В 1930-е годы пространство к юго-западу от Капитолия вдоль набережной Тибра подвергалось активной перестройке (частью которой стало «освобождение» театра Марцелла от позднейших наслоений). Муссолини проложил параллельно реке очередной проспект — Виа дель Маре — который, как и другие новые прямые улицы, служил для парадов и торжественных процессий. (Сейчас это две улицы — Виа Луиджи Петроселли и Виа дель Театро Марчелло.) Весьма заметным следом этой деятельности остается бывшее здание фашистской администрации — Governatorato — на Виа Петроселли. Оно построено в характерном стиле муссолиниевского классицизма, с мраморными вставками (на одной из табличек до сих пор видны слова «Муссолини» и «дуче»), большеголовой капитолийской волчицей и прочими имперскими атрибутами. В наши дни там архив записи актов гражданского состояния (anagrafe).

Святой Гомобон (из латинского homo bonus, «добрый человек») был богатый портной из города Кремоны, славный своим благочестием: он никогда не пропускал причастия, раздавал значительную часть своей прибыли бедным, был безупречно порядочен с клиентами и умер во время мессы, распластавшись на полу церкви в виде креста. По требованию сограждан он был канонизирован почти немедленно после смерти (дело было в конце XII века). В последнее время на Западе, особенно в США, св. Гомобона чтят в качестве патрона коммерческой деятельности: изображающие его статуэтки стали частью корпоративной культуры и популярными сувенирами в деловых кругах. Гомобона также считает своим покровителем гей-сообщество Нью-Йорка — скорее всего, из-за случайного созвучия.

В квартале собирались строить и другие подобные здания, но в ходе подготовительных работ возле небольшой церкви Сант-Омобоно были обнаружены римские развалины, причем едва ли не самые древние в городе. Римскую старину Муссолини уважал; строительные работы были приостановлены, на месте развалин начались раскопки.

В ходе раскопок стало понятно, что возле церкви и под ней стоят два почти идентичных храма. Археологических слоев там оказалось множество, от VII века до н. э. до императорских времен, но основная и самая интересная фаза жизни святилищ относилась к VI веку до н. э. — эпохе последних римских царей. Обнаруженные здания вскоре отождествили с храмами Матери Матуты и Фортуны, которые построил и посвятил один из самых загадочных римских царей Сервий Туллий.

Поскольку Сервий Туллий был человек неясного происхождения, Фортуну он ценил особенно высоко. Одна из легенд приписывала его удачливость тому, что он имел тайные сношения с богиней, проникавшей в его спальню через специальное окошко. Ученые, склонные к рационализации сказок, интерпретировали эту историю как свидетельство обряда ритуального «совокупления с богиней». Такой обряд известен во многих древних культурах. Иногда совокупление только подразумевается, а иногда роль богини исполняют жрицы или специальные храмовые проститутки.

Один из самых забавных примеров обращения к авторитету Афины приведен в первой книге «отца истории» Геродота. Когда тиран Писистрат решил вернуться в Афины, откуда его изгнали, он придумал уловку, о которой Геродот рассказывает с недоумением: «Эллины с давних времен отличались от варваров своим просвещением и чуждались глупых суеверий, афиняне же почитались даже среди эллинов самыми рассудительными; и все же измышленная против них хитрость возымела полный успех». Хитрость заключалась вот в чем. В одной из аттических деревень нашли молодую женщину огромного роста и внушительной наружности. Ее в полном вооружении поставили на повозку и повезли в город. Глашатаи кричали: «Богиня Афина сама едет в свой город и ведет за собой Писистрата!» Изумленный народ сбегался и молился богине; женщина молчала — так ей велели — и от этого шествие казалось еще торжественней. Писистрат торжественно поднялся на Акрополь и принял власть над Афинами.

В храме Фортуны стояла старинная позолоченная статуя, одетая в две настоящие тоги. Эти одежды так успешно укутывали фигуру, что никто не мог точно сказать, кто под ними скрывается. Считалось, что Сервий Туллий, но зачем он так спрятался — на этот счет единого мнения не было. Плиний Старший уверяет, что тога на статуе выдерживала испытание временем и молью более пятисот лет.

Храм, стоявший возле Сант-Омобоно. Реконструкция.

При раскопках возле Сант-Омобоно нашли этрусскую надпись — самую старую в Риме — и фрагменты многочисленных терракотовых статуй. Одна из них особенно интересна: она изображает Геракла (у римлян — Геркулеса), опознаваемого по львиной шкуре, которую носил герой, и рядом с ним — богиню-воительницу Афину (у римлян — Минерву). Сейчас эта статуэтка находится в музее Монтемартини. Скорее всего, она иллюстрирует известный мифологический мотив: Минерва представляет умершего и вознесшегося на небо Геркулеса олимпийским богам. Тут интересно то, что многие греческие тираны того времени активно старались представить себя в образе Геракла и убедить народ в особом благоволении к ним Афины. Если для царя Сервия Туллия эта терракотовая статуя имела не только декоративное, но и идеологическое значение, это значит, что в своей политике он следовал греческим и ближневосточным моделям «богопомазанного» правления и что пропасть между «мистическим» Востоком и «рациональным» Римом была меньше, чем кажется.

Богиня Матута олицетворяла зарю, а по совместительству покровительствовала новым начинаниям и деторождению. «Древние звали богиню Зари „Матерью“ за ее щедрость», — писал римский книжник. Во II веке до н. э. в храме Матери Матуты установили расписную доску, посвященную покорению Сардинии консулом Тиберием Гракхом. На доске, помимо хвастливой посвятительной надписи («было убито или взято в плен более восьмидесяти тысяч врагов»), была изображена карта Сардинии с отмеченными и проиллюстрированными сражениями.

От храмов осталось немного: куски фундамента, круглый каменный постамент, на котором когда-то стояли многочисленные статуи (вероятно, вывезенные из разграбленных этрусских городов), едва различимый алтарь, обломки колонн. Но для археологов это место — настоящая сокровищница. Хотя раскопки с разной интенсивностью продолжаются уже больше семидесяти лет, участок вокруг Сант-Омобоно остается одним из самых многообещающих римских памятников. Вот одно из любопытных открытий: в храмах приносили в жертву коров, овец, коз, свиней и даже собак, причем почти все костные останки, обнаруженные при раскопках, принадлежат новорожденным животным.

Возле Сант-Омобоно были найдены фрагменты постаментов и архитектурных деталей, явно не принадлежащих ни храму Матери Матуты, ни храму Фортуны. Археологи предполагают, что при оползнях и прочих природных и социальных катаклизмах туда докатились с Капитолия куски храма Верности (как и в случае с pietas, римское понятие fides богаче русского перевода — это и верность, и вера, и честность, и честь, и лояльность). Как понятно уже из размещения на Капитолии, храм этот был очень торжественный и официальный. На его стенах висели высеченные в камне международные договоры Рима с сопредельными и далекими государствами, а легионеры отдавали на вечное хранение в храмовую сокровищницу бронзовые таблички с подтверждением почетной отставки.

Велабр

От Сант-Омобоно рукой подать до площади со средневековой церковью и странной приземистой аркой. Эта площадь — Велабр, и с этого места, по легенде, Рим начался.

Велабр — то самое место, куда река выбросила корзину с близнецами Ромулом и Ремом и где их нашла волчица. Его название пока не получило убедительного объяснения. Плутарх связывал слово с тем, что в пору частых наводнений передвигаться по этому району можно было только на лодках с парусами («паруса» по-латыни vela), но лингвисты находят эту версию фантастической.

Стоящая посреди площади Арка Януса — единственная сохранившаяся в Риме арка-квадрифронс, или тетрапилон (то есть «имеющая четыре фасада»). Скорее всего, свое нынешнее название она приобрела по недоразумению в средние века, когда нарицательное ianua («двери», «проходы») приняли за имя бога. В одном из позднеантичных документов упоминается «Арка божественного Константина» примерно в этом районе — может быть, это она и есть. Подобно Колизею, арка пострадала от дефицита металла в средние века; места, где когда-то находились массивные железные или бронзовые скрепы, зияют дырами. В обширных нишах когда-то стояли статуи. Замковые камни над пролетами украшены изображениями богов — с северной стороны это Минерва, с восточной — Рома, олицетворение города Рима. Приземистый вид арки обманчив: как видно из рисунков XVI–XVIII веков, над ней возвышался еще один элегантный ярус, который разобрали в 1830 году, посчитав (без особых оснований), что это средневековая надстройка: в XIII веке, как водится, арку использовало для оборонных нужд семейство Франджипане.

Арка Януса. Гравюра Луиджи Россини, начало XIX века.

Рядом с Аркой Януса стоит раннесредневековая церковь Сан-Джорджо-ин-Велабро, в стену которой вделана еще одна римская постройка. Обычно ее называют Аркой менял (Arcus Argentariorum), хотя с архитектурной точки зрения это вовсе не арка. Частью какого сооружения она была — точно не известно. Возможно, она служила порталом для торжественного входа на Бычий форум.

Бычий форум

Бычий форум (Forum Boarium) лежал между Велабром и Тибром, простираясь до Большого цирка. Хотя из названия легко сделать вывод, что в этом месте происходила торговля скотом, некоторые ученые спорят с таким утверждением — им кажется, что для столь приземленной цели лучше подходило более просторное и менее подверженное разливам Марсово поле. В доказательство своей теории они приводят цитату из Овидия, который утверждает, что Бычий форум получил название в честь установленной на нем бронзовой статуи быка, привезенной когда-то из Греции.

Этой версии противоречит длинная надпись на архитраве Арки менял, где сказано, что ее посвятили императору Септимию Северу и его домашним «менялы и торговцы скотиной сего места» (argentari et negotiantes boari huius loci). И вот еще что: сооружение почти целиком сложено из мрамора (видимо, купцы и менялы могли себе это позволить), кроме травертинового низа, который в античности был гораздо внушительнее. Может быть, нижний ярус арки был так прост и лишен украшений потому, что через нее регулярно гнали стада скота, которые своими боками испортили бы мраморные рельефы.

Надпись и рельефы на арке неоднократно подвергались редактуре, потому что в пору правления Северов то один, то другой из членов клана подвергался процедуре, известной как damnatio memoriae. Эта практика, известная со времен Древнего Египта до эпохи сталинских «исчезающих комиссаров», предполагала вычеркивание нежелательного имени из всех официальных посвятительных надписей и по возможности — уничтожение любой визуальной информации об этом человеке. Несколько членов императорской семьи были убиты и запрещены к упоминанию — и в связи с этим их имена и фигуры исчезли с арки. (Обратите внимание на огромные расстояния между буквами — книжный дизайнер сказал бы «кернинг» — в пятой строке. Ее явно кто-то переписывал в сокращенной версии.) Самые интересные рельефы находятся с внутренней стороны арки: слева император Каракалла совершает возлияние на походном переносном алтаре (а рядом с ним — выглаженное резцом пустое место, где когда-то были фигуры опальных царедворцев); с другой стороны жертву приносят император Септимий Север и его жена Юлия Домна (и тоже чья-то фигура заретуширована, а жреческий жезл возникает словно из воздуха).

Средневековая легенда уверяла, что менялы спрятали внутри арки свои сокровища. Об этом даже сложили стишок: Tra la vacca e il toro, troverai un gran tesoro — «Меж коровой и быком золото греби мешком». (Жертвенный бык — слева на внешней стороне арки, корова, кокетливо поднявшая хвост, — справа на внутренней.) Поэтому на арке так много дырок. Сокровища не нашли.

Вид на Сан-Джорджо-ин-Велабро и Арку менял сквозь пролет Арки Януса. Рисунок XIX века.

Церковь Сан-Джорджо, колокольню которой подпирает Арка менял, переполнена колоннами и другими следами античной и раннехристианской поры. Колонны в ней совершенно разные — обратите внимание на ухищрения, которые пришлось применить архитекторам, чтобы привести их к более или менее одинаковой высоте (часть колонн подпилена, часть утоплена в пол, часть — поставлена на подставочки). На некоторых колоннах, особенно с правой стороны, видны следы древних граффити. Расписной потолок заметно сужается по направлению от входа к алтарю — видимо, из-за того, что церковь стоит на фундаменте более старых зданий, которые приходилось учитывать при строительстве.

Церковь посвящена святому Георгию — воину, драконоборцу и защитнику девушек, одному из самых популярных в христианском мире покровителей профессий, стран и городов. Всем хорошо известно его изображение на гербе российской столицы, но, кроме Москвы, под патронажем святого Георгия находятся Грузия, Англия, Португалия, Греция, Литва, Генуя, Барселона и Рио-де-Жанейро (список неполон). Грек родом из Каппадокии, он был очень популярен у эллинизированных жителей Велабра.

В полночь 27 июля 1993 года бомба, заложенная в автомобиле возле церкви СанДжорджо-ин-Велабро, почти полностью разрушила старинный портик. Другая бомба в это же время разорвалась возле базилики Св. Иоанна Латеранского. В Риме никто не погиб (а вот бомба в Милане в ту же ночь убила пять человек), но обеим церквям был нанесен огромный ущерб. Обломки портика Сан-Джорджо тщательнейшим образом переписали и задокументировали, и сейчас о теракте напоминает только небольшая экспозиция с фотографиями при входе в церковь. Полиция связала взрывы с шедшим в тот момент в Италии широкомасштабным расследованием, направленным против мафии.

Бокка делла Верита

Пройдя от Велабра к реке, мы окажемся на Пьяцца делла Бокка делла Верита («Площадь Уст Истины»), любимом месте японских туристов. Здесь нас встречают два античных храма — прямоугольный и круглый — и одна христианская церковь с долгой историей.

Прямоугольный храм долго назывался «храмом Мужской Удачи» (Fortuna Virilis). Сейчас большинство специалистов сходятся в том, что это был храм бога Портуна. Портун по многим особенностям своей специализации совпадал с Янусом: оба бога отвечали за двери, границы, переходы и переправы, символом обоих был ключ. С течением времени их функции разделились: Янус продолжал заниматься дверями, а Портун принял на себя новый смысл слова portus, которое теперь означало не только «дверь», но и «порт». Место возле реки для такого храма было весьма уместным.

Бросается в глаза, что храм стоит на очень высоком подиуме. Раскопки показали, что первый храм на этой площадке был поднят еще выше — на целых шесть метров! Сделано это было для защиты от наводнений, которые угрожали окрестностям на протяжении почти всей истории квартала.

Храм Портуна на архитектурном языке называется «псевдопериптер». Периптер — это, например, афинский Парфенон: он со всех сторон окружен колоннами. А здесь колонны только в портике, а на задней и боковых стенах прижатые к ним полуколонны лишь имитируют свободно стоящую колоннаду. Такая же композиция отличает так называемый Квадратный дом (Maison Carrée) — храм в центре французского города Нима, который сохранился едва ли не лучше всех античных храмов Европы.

И Квадратный дом, и храм Портуна обязаны своей отличной сохранностью тем, что их вовремя передали в пользование христианской церкви. Храм возле Тибра был связан с именем Девы Марии с ix века. Позже его посвятили Марии Египетской, покровительнице кающихся женщин, особенно популярной среди христиан восточного обряда. В XVI веке церковь была передана армянскому землячеству, приобретя в связи с этим несколько запутанное название «Церковь Святой Марии Египетской Армянской» (Santa Maria Egyziaca degli Armeni). В 1930-е годы в ходе муссолиниевской кампании по дехристианизации древнеримских построек храм был освобожден от позднейших наслоений снаружи, хотя внутри фрагменты фресок ix века сохранились.

Круглый храм и храм Портуна. Гравюра Джузеппе Вази, XVIII век.

Напротив храма Портуна стоит небольшой храм с черепичной крышей (крыша — не античная). Долгое время он назывался «храм Весты» по единственной причине: все круглые храмы почти автоматически считали посвященными Весте. Эта атрибуция (безусловно ошибочная) до сих пор сохраняется на многих картах и даже в популярной литературе.

Св. Мария Египетская почитается как покровительница кающихся грешниц, деля это звание со св. Марией Магдалиной. По одним данным, она занималась развратом профессионально, за деньги, по другим — просто для удовольствия. Однажды в Александрию, где она жила, по пути в Иерусалим забрели паломники. Мария решила отправиться с ними, чтобы найти новых товарищей во грехе. Войти в храм Гроба Господня ей не удалось: невидимая сила оттолкнула ее от входа. У иконы Богородицы она поняла всю глубину своего падения. Раскаявшись, она еще раз попыталась войти в храм, на этот раз успешно (в храме в память об этом есть отдельная часовенка). Вернувшись в Египет, Мария отказалась от прежней греховной жизни и посвятила себя аскезе и молитве. Есть некоторая удовлетворительная ирония в том, что имя бывшей блудницы оказалось связано с храмом портового бога.

Сказать с уверенностью, какому божеству был посвящен этот старинный храм, не так-то просто. Долгие изыскания и бурные споры археологов привели к некоторому консенсусу: храм посвящен Геркулесу. Но возле Бычьего форума храмов Геркулеса было как минимум два, если не три, да и вообще под покровительством самого знаменитого полубога находилась вся эта портово-коммерческая зона. По одной гипотезе, круглый храм был посвящен Геркулесу Масличному (Hercules OlIVarius), патрону торговцев оливами и оливковым маслом. По другой — Геркулесу Победителю (Hercules Victor), то есть герою в его ипостаси воина и охотника. Руководствуясь разумной осторожностью, многие путеводители называют постройку описательно: «круглый храм возле Тибра».

Достоверно известно, что круглый храм был одним из первых зданий в Риме, построенных почти целиком из мрамора. Мрамор был привозной, греческий (пентелийский, из окрестностей Афин), что косвенно подтверждает гипотезу об участии Муммия в строительстве. Храм отреставрировали вскоре после строительства, причем и первая и вторая фазы относятся ко временам очень давним — от II века до н. э. до самого начала императорских времен. Строили храм почти наверняка греки: в те времена у римских инженеров и строителей просто еще не было опыта работы с мрамором.

Единственное надежное письменное свидетельство о посвящении храма Геркулеса Победителя — надпись на куске серой вулканической породы (пеперино), найденная в XVIII веке на холме Целии. В ней говорится, что консул Муммий Ахейский, завоеватель Греции и разрушитель Коринфа, построил и посвятил храм Геркулеса Победителя. Эта находка сбила с толку многих археологов: раз табличка найдена на Целии, считали они, значит, и храм был где-то рядом. Но никаких свидетельств культа Геркулеса на Целии (в отличие от Бычьего форума) нет, а табличка могла оказаться там случайно. Луций Муммий Ахейский был одним из «новых», плебейских политиков. Свой сомнительный военный подвиг он совершил в 146 году до н. э. Почему армия под началом Муммия так жестоко — даже по античным меркам — обошлась с одним из самых знаменитых и богатых городов Греции, не вполне ясно. Все мужчины Коринфа были перебиты, женщины и дети проданы в рабство, храмы разграблены. Возможно, Муммий действовал по прямому указанию Сената, который стремился устранить очаг торговой конкуренции. В изящных греческих искусствах Муммий не очень разбирался. Отправляя в Рим очередную порцию бесценных статуй, он строго предупредил корабельщиков, что если они потеряют или испортят груз, им придется заменить статуи точно такими же.

Дверь, ориентированная ровно на восток, и два окна по сторонам от нее — все это детали изначальной постройки. Если обойти храм вокруг, станет видно, что не все колонны у него одинаковые. Изначально их было двадцать, сейчас одной нет совсем, а некоторые относятся к реставрации более позднего времени. Они вытесаны уже не из греческого, а из итальянского (каррарского) мрамора и немного отличаются от более ранних, особенно в обработке капителей. Если встать прямо перед входом, между двумя колоннами, и пойти налево (по часовой стрелке), отсчитывая колонны от левой из двух центральных, то пятая по счету будет отличаться от двух соседних. В центре высокого подиума из вулканического туфа находится пустое место — так называемая фависса, что примерно соответствует сакристии христианской церкви: это место, где хранились статуи или другие священные предметы.

С другой стороны площади стоит церковь с высокой средневековой колокольней. Эта церковь называется СантаМария-ин-Космедин, и она хранит две древнеримские реликвии.

Одну знают все. Она дала название площади, она воспроизведена на бесчисленных открытках, обложках путеводителей и плакатах. Это «Уста Истины» (Bocca della Verità). Обычно в скобках мы приводим латинские, а не итальянские названия античных памятников, но история «Уст Истины» начинается с недавних времен — от античности не сохранилось никакого упоминания о них. Своей славой этот рельеф обязан в первую очередь «Римским каникулам».

Сцена, в которой Грегори Пек вытаскивает изо рта скульптуры руку с откушенной кистью, к вящему ужасу Одри Хепберн, — импровизация: Хепберн не знала о хитрости партнера и продемонстрировала неигровой испуг. Оксфордский археологический путеводитель с британской невозмутимостью пишет: «барельефная голова речного бога, которая откусывает руки тем, кто лжет». Без всяких «по легенде» или «как считается». Вас предупредили.

Уста Истины. Рисунок XIX века.

Кроме того, что это римский рельеф и что он изготовлен из фригийского мрамора с разноцветными прожилками (такой мрамор по-итальянски называется павонацетто, от слова pavone — «павлин»), мы не знаем об «Устах Истины» ничего. Не знаем, какое божество они изображают — Океана? Геркулеса? Юпитера? Фавна? Римляне склонны считать, что это бог реки Тибра. Мы не знаем, какую функцию этот рельеф выполнял в античности, — это мог быть декоративный элемент фонтана, или водосток, или крышка цистерны.

Вторая реликвия гораздо менее известна. Она спрятана в глубине, в самой недоступной части церкви — ее крипте. Это большая платформа из блоков вулканического туфа, некогда огороженная каменными аркадами. Возможно, что на платформе в древности стоял Великий Алтарь Геркулеса (Ara Maxima).

Мы уже рассказывали в главе про Палатин о том, как ГеркулесГеракл, возвращаясь из заоблачной Испании с коровами Гериона, повздорил с великаном по имени Как, пытавшимся отнять у него добычу. Поскольку коммерческая зона возле Тибра и торговых площадей издавна находилась под покровительством Геркулеса, здесь стоял и его алтарь. В изложении поэта Проперция Геркулес, освободив коров, пускает их бродить по будущему городу — «Форум торжественный сей пастбищем станет для вас», — предсказывая тем самым не столько величие Форума в лучшие времена, сколько его упадок в средние века и превращение в «коровье пастбище». Когда утомленный борьбой Геркулес услышал журчание ручья и отправился в близлежащую рощу напиться, старая жрица преградила ему вход, объяснив, что вход в святилище мужчинам запрещен. Рассерженный Геркулес пообещал, что когда на этом месте поставят его Великий Алтарь, женщинам будет запрещено к нему приближаться — за то, что они не напоили его в трудную минуту. И действительно, к обрядам, совершаемым на алтаре, женщины (и собаки) не допускались.

На Великом Алтаре Геркулеса приносили в жертву первые плоды коммерческой деятельности (что напоминает нынешний обычай освящения офисов и «мерседесов», по сути совершенно языческий). Ритуал совершался необычно: во-первых, участники сидели, а не стояли, во-вторых, их головы не были покрыты (так было принято у греков, а римляне при жертвоприношениях и других обрядах обязательно натягивали на голову край тоги).

Церковь Санта-Мария-ин-Космедин (значение последнего слова не совсем понятно — возможно, это искаженное греческое «украшенная», корень тот же, что в слове «косметика») вобрала в себя переднюю часть римского здания IV века н. э. Войдя в церковь, вы увидите, что в ней не только некоторые колонны, но даже стены сохранились с античных времен. А вот узорный пол — средневековый. Каменная инкрустация такого типа называется косматеско — по фамилии Космати, семейства ремесленников и архитекторов. В XIII веке представители этой семьи украсили в таком стиле многие церкви в Риме.

Связь Бычьего форума с восточной частью Римской империи не прерывается до сих пор. В наши дни церковь Санта-Марияин-Космедин принадлежит землячеству мельхитов — ливанских христиан, совершающих богослужение по греческому обряду (на греческом и арабском языках), но остающихся в лоне католической церкви.

Остров и мосты

Пока мы не удалились от реки, совершим прогулку на остров. Подойдя к реке мимо Санта-Мария-ин-Космедин и круглого храма Геркулеса по Виа делла Грека, мы окажемся около Палатинского моста (Ponte Palatino). Это мост по римским понятиям совсем новый — он построен в конце XIX века. Из-за того, что автомобильное движение по нему левостороннее, он известен среди местных жителей как «английский мост».

А вот по правую руку, под углом к Палатинскому мосту, торчит обломок древнего Эмилиева моста. Ныне он по понятным причинам называется «сломанный мост» (Ponte Rotto). Это самый старый каменный мост в Риме. Он стоял на этом месте со II века до н. э. (хотя, конечно, неоднократно подновлялся). Когда-то въезд на него украшала арка. После бурных наводнений в XVI веке часть конструкций рухнула; спустя еще три столетия инженеры разобрали почти все, что осталось, сохранив только центральный пролет в память о старине.

Рядом с храмом Портуна (справа, если стоять лицом к реке) — дом XII века. Когда Эмилиев мост еще стоял, он упирался прямо в него. Этот дом заслуживает звания «Эзоповой сороки» не меньше, чем Арка Константина: так богато и причудливо украшен его фасад фрагментами древнеримских памятников. Его долгое время (по неизвестным причинам) называли «дом Пилата», а в XIX веке, пытаясь истолковать длинную латинскую надпись над порталом (в которой сообщается, что жизнь коротка, а смерть неизбежна), стали считать домом незадачливого римского трибуна Кола ди Риенцо. Сейчас его обычно называют «дом Крешенцио», по имени влиятельной средневековой семьи, но эта атрибуция условна.

Оказавшись в римском правобережье, мы немедленно отправимся в обратном направлении по Цестиеву мосту (Ponte Cestio). Этот мост впервые связал тибрский остров с Трастевере в I веке до н. э., хотя кто именно из влиятельного клана Цестиев дал свое имя мосту — неизвестно. В IV веке мост был радикально перестроен (это тогда на его ремонт пошли травертиновые блоки из театра Марцелла) и перепосвящен тогдашним императором Грацианом. В конце XIX века из-за строительства набережных оказалось, что длины Грацианова моста в новых условиях не хватает. Пришлось строить новый. Правда, центральный пролет постарались сохранить в изначальном виде. Он даже на треть состоит из строительных материалов прежнего моста.

У острова посреди Тибра, строго говоря, нет имени. Чаще всего его называют «Тиберина», что означает просто «тибрский», точнее «тибрская», потому что подразумеваемое слово «остров» — женского рода как по-латыни (insula), так и по-итальянски (isola). В древности говорили просто «остров» или «между двумя мостами» (inter duos pontes), потом — «Эскулапов остров» (скоро объясним почему). По легенде, остров возник, когда римляне выгнали из города последнего царя. Принадлежащий царскому дому урожай хлеба нельзя было использовать в пищу (почему — летопись не объясняет), так что римляне выбросили пшеницу в реку. Дело было летом, Тибр, как обычно, обмелел, и вокруг груды злаков стали скапливаться ил и песок — так и возникла Тиберина.

На самом деле, конечно, остров старше. Он удобно расположен в том месте, где река не слишком глубока и где естественный водный путь пересекается с торговой дорогой от устья реки к Сабинским холмам, — это пересечение и породило Рим.

Остров всегда был отдельным, не вполне римским местом. На нем находили приют таинственные и старинные боги. Одним из первых был бог-врачеватель Эскулап (по-гречески Асклепий). После страшной эпидемии 293 года до н. э., сверившись с Сивиллиными книгами, римляне отправили посольство в греческий Эпидавр, главный культовый центр Асклепия. Вернулись они с неожиданным грузом: змеей, священным животным бога врачевания. Корабль пришвартовался у берега реки со стороны Марсова поля, в месте, называемом Навалия, — там находилась тибрская военно-морская база. Змея улизнула с корабля и доплыла до острова, где и исчезла. Это восприняли как знак, и храм Эскулапа построили именно там. Увидев змею на аптечной вывеске, вспомните, какой легенде мы обязаны этим символом.

Остров и два моста. Рисунок неизвестного английского художника XIX века.

Хотя никаких следов храма пока не обнаружили, археологи почти уверены, что он находился ровно на том месте, где сейчас стоит церковь Святого Варфоломея, и средневековый колодец возле алтаря — возможно, прямой потомок священного Эскулапова фонтана. Портик храма использовался как приемный покой — об этом свидетельствуют найденные там надписи и приношения. Изолированность острова от остального города делала его медицинскую функцию вполне оправданной. Он продолжал принимать увечных и болящих в средние века, да и сейчас там находится больница с красивым названием Фатебенефрателли («братья, творите добро»), которая непрерывно работает с 1548 года.

Узкий, длинный остров с двумя мостами, вытянутыми перпендикулярно берегам наподобие весел, напоминает плывущий корабль. В античности эта мысль тоже пришла кому-то в голову, и в восточной части острова был выстроен корабельный нос из травертина (не исключено, что на западе была и корма). Этот нос изрядно потрепан временем, но виден и сейчас. Под ним — главный патрон острова, Эскулап, со своей змеей, обвившейся вокруг жезла, а над ним — полицейский участок.

Путь обратно лежит по Фабрициеву мосту (Ponte Fabrizio). Это единственный действующий древнеримский мост в черте города — остальные подвергались значительным перестройкам. Посвятительная надпись повторена четыре раза — под двумя пролетами моста с каждой стороны; в ней говорится, что мост соорудил Луций Фабриций, смотритель дорог (curator viarum). На арке со стороны Марсова поля есть еще одна надпись, помельче, но тоже повторенная дважды — о том, что спустя сорок лет после строительства консулы проверили состояние моста и нашли его удовлетворительным (проверка была проведена после катастрофического наводнения).

В средние века мост часто называли «еврейским» (из-за близости к гетто), а сейчас называют «мостом четырех голов» (Ponte dei Quattro Capi) из-за скульптурных изображений вроде двух четырехликих Янусов (то есть голов на самом деле восемь), которые были установлены на мосту в XIX веке и украшают его до сих пор.

Но самый славный мост через Тибр — первый, известный как Свайный (Pons Sublicius). Он был построен без единого гвоздя — может быть, еще до того, как латиняне научились обрабатывать бронзу и железо. Им заведовала специальная коллегия жрецов (отчего впоследствии слово «мостостроитель» — pontifex — стало синонимом слова «жрец», дойдя даже до наших дней как титул папы римского). Когда именно он прекратил существовать — неизвестно; в поздние императорские времена он еще стоял где-то неподалеку от Бычьего форума. Самое известное происшествие, связанное со Свайным мостом, произошло в глубокой древности, в первые годы республики. После изгнания этрусских царей Рим находился в состоянии постоянных стычек с этрусками, и в какой-то момент враги полностью заняли правобережный холм Яникул. Воин Гораций Коклес обратился к соратникам с призывом немедленно разобрать Свайный мост — ведь если этруски пересекут реку, то они займут Капитолий и Палатин так же легко, как захватили Яникул. Инженеры принялись за работу, а сам Коклес с еще двумя смельчаками встал на правом берегу, готовясь отразить нападение многотысячной этрусской армии. Пока мост стоял, Коклесу удавалось сдерживать натиск; вражеские дротики впивались в его огромный щит, не причиняя вреда. Когда же мост наконец рухнул, он обратился к реке с молитвой:

«Отец могучий Тибр, о римлян друг и страх!

Доспехи и судьбу мою укрой в своих волнах!»

И на виду у армий, стоявших с двух сторон,

Не снявши снаряженья, в пучине скрылся он.

Так написал об этом политик и поэт Томас Маколей в сборнике «Сказания Древнего Рима», который когда-то заучивали наизусть во всех британских школах. А древние авторы о судьбе Коклеса рассказывали разное: Полибий — что он утонул, Дионисий Галикарнасский — что был ранен, а Ливий, автор самого подробного рассказа, — что выжил, выплыл, и ему дали столько земли, сколько можно опахать плугом за день, и поставили статую в Комиции. Впрочем, Ливий скептически добавляет: «таков был его подвиг, стяжавший в потомках больше славы, чем веры».[40]

Подвиг Горация Коклеса. Гравюра XVII века.

Большой цирк

Хотя никаких зданий и даже почти никаких развалин на месте Большого цирка нет, он остается одной из самых живых древнеримских достопримечательностей: там лежат на траве, целуются, выгуливают собак, совершают пробежки и иногда проводят концерты и демонстрации.

Долина между палатинской и авентинской возвышенностями идеально подходила для спортивных состязаний. По легенде, впервые ее приспособил для этих целей сам основатель города Ромул, когда пригласил жителей окрестных деревень в только что построенный Рим — якобы полюбоваться архитектурой и посмотреть на состязания, а на самом деле — чтобы похитить невест для своих головорезов. «А когда подошло время игр, которые заняли собою все помыслы и взоры, тут-то, как было условлено, и случилось насилие», — рассказывает Тит Ливий.[41] Постоянный цирк на этом месте возвел царь Тарквиний Древний, а позднейшие правители его много раз расширяли, украшали, перестраивали после многочисленных пожаров. Подобно Колизею, Большой цирк был разбит на секторы, в каждом из которых имели право сидеть только люди определенного статуса (сенаторы, всадники и так далее). В отличие от Колизея, в цирке не было дискриминации по половому признаку — женщины и мужчины сидели вместе, и в «Науке любви» Овидий подробно рассказывает, как именно следует ухаживать за девушкой в таких идеальных условиях: предлагать подушку для сиденья, следить, чтобы какой-нибудь невежа в заднем ряду не утыкался ей в спину коленями, сдувать пылинки (настоящие или воображаемые). За этим занятием наш повеса совершенно не смотрит на арену, и о цирковых играх Овидий говорит до обидного мало.

Цирк в свою лучшую пору был великолепен. Плиний Старший считал его одной из трех самых красивых построек Рима. При Юлии Цезаре вокруг арены выкопали защитный ров с водой, при Августе поставили египетский обелиск из розового гранита (сейчас он на Пьяцца дель Пополо), при Нероне установили по всему периметру деревянные перила, обшитые слоновой костью, которые свободно вращались на оси. Сделано это было для того, чтобы когти львов или тигров, которым бы пришло в голову напасть на зрителей, соскользнули на этом защитном устройстве. На трибунах размещалась специальная императорская ложа — пульвинар. Однако если императору не хотелось жариться на солнце среди подданных, он с легкостью мог насладиться представлением из окон императорского дворца: склоны Палатина — естественное продолжение северных трибун Большого цирка. Наконец, в честь иудейских побед Веспасиана и Тита с восточной стороны арены установили тройную арку (которую не следует путать с Аркой Тита на восточной оконечности Форума).

Сколько народу вмещал Большой цирк — трудно сказать с определенностью. Плиний Старший приводит цифру в 250 тысяч. Если так, то смотреть на игры могла собраться четверть населения города.

Во время правления императора Антонина Пия, в целом довольно благополучного, в Большом цирке произошел самый масштабный по числу жертв несчастный случай за всю историю мирового спорта: при обвале трибун погибло 1112 человек. (Для сравнения: самая страшная спортивная трагедия в отечественной истории, давка в «Лужниках» во время матча московского «Спартака» с голландским «Харлемом» в 1982 году, по официальным данным, унесла жизни 67 человек.)

Последние состязания в Большом цирке состоялись в 550 году при готском короле Тотиле, и в этом же веке постройки цирка стали потихоньку растаскивать на строительный материал, так что до наших дней от них не осталось почти ничего, кроме жалких развалин «клеток» (о которых чуть позже) с восточной стороны.

Цирковые игры (ludi circenses) были разнообразны: атлетические состязания, навмахии (морские сражения), травли животных, постановочные битвы, «троянские игры» (что-то вроде выездки, в которой участвовали мальчики допризывного возраста), порой — особенно до возведения Колизея — даже гладиаторские бои. Но основным содержанием и смыслом цирка были колесничные бега.

Когда-то, в героические гомеровские времена, колесницы были грозным оружием, танками бронзового века. Но для римлян, требовавших хлеба и зрелищ (а если переводить эти слова сатирика Ювенала дословно, то «хлеба и цирков», panem et circenses), связь с боевым прошлым была чисто условной, и колесницы ассоциировались в первую очередь с развлечениями.

Перед началом скачек все участники представления проходили перед зрителями в торжественной процессии, которая называлась pompa (откуда наше слово «помпа»). Затем колесницы выстраивались в ряд на стартовой позиции в специальных загончиках под названием «клетки» (carceres). Клетки были расположены так, чтобы у каждого из участников оставалось одинаковое расстояние до линии старта. Количество лошадей в упряжке варьировалось от двух до десяти (десятерней, как вы помните, пытался управлять Нерон на Олимпийских играх), но чаще всего их было четыре. Чиновник, председательствующий на состязаниях, подавал сигнал, выпуская из рук белый платок; клетки открывались, и колесницы бросались вперед.

Римский ипподром не был ни круглым (хоть и назывался «цирк»), ни овальным; больше всего по форме он походил на канцелярскую скрепку, с одной стороны прямоугольную, с другой — закругленную. По средней линии арены шел высокий разделительный барьер, называемый spina («хребет»), по краям которого стояло по три конических столба, называемых meta («цель»). Возница должен был развернуть свою упряжку вокруг этих поворотных столбов. Чем ближе к барьеру и мете происходил разворот, тем меньше оказывалась дистанция, которую проходила колесница, и, соответственно, тем скорее она могла прийти к финишу. Но и риск врезаться в барьер при этом повышался.

На спине (ударение на первом слоге) стояли скульптуры, обелиски и приспособления, фиксирующие ход гонки. Эти приспособления имели вид семи шаров (точнее, яиц — в честь укротителей коней Кастора и Поллукса, которые вместе со своей сестрой Еленой родились из яйца, потому что их отец, Зевс, зачал их в облике лебедя) и семи дельфинов — в честь еще одного покровителя лошадей, бога Нептуна. Когда все колесницы проходили круг, служители снимали по яйцу и меняли положение дельфинов.

Кругов обычно делали семь, всегда против часовой стрелки. На старт могло выходить до двенадцати колесниц, но не все они доходили до финиша. Возница мог не справиться с управлением, врезаться в спину или в мету, столкнуться — случайно или нарочно — с другой колесницей; зрелищные аварии, которые, несомненно, составляли один из главных соблазнов скачек, назывались у римлян словом naufragio — «кораблекрушение». Возница обвязывал вожжи вокруг всего тела и наматывал их на руки, чтобы при необходимости тормозить лошадей всей своей массой, — но это означало, что в случае крушения у него почти не было шансов остаться целым и невредимым. У каждого колесничего имелся кинжал, чтобы быстро обрезать вожжи при падении — но далеко не каждый успевал его достать. Век возницы, как правило, был короток.

Зато удачливые спортсмены становились такими же героями толпы, как и в наши дни. Возницы обычно были людьми низкого звания — рабы, вольноотпущенники; однако после нескольких побед они скапливали достаточное состояние, чтобы выкупиться из рабства и уйти на покой. Никто этого не делал: тщеславие и адреналин не пускали. На счету многих были сотни побед. Поэтическая эпитафия одного такого героя сохранилась в стихах Марциала:

Я Скорпус, любимец шумного цирка.

Рукоплесканий твоих, ветреный Рим, я слышал немало.

Но лихая судьба мои посчитала победы

Вместо лет, и сочла стариком —

А всего двадцать шесть мне было.

Не только удачливые возницы, но и опытные лошади пользовались славой и почетом. Лучшие конные заводы находились в Северной Африке, в Испании и Лузитании (Португалии). В Рим лошадей доставляли специальным морским транспортом. К соревнованиям они приступали только по достижении трех лет. Жеребца (обычно в скачках участвовали жеребцы), выслужившего положенное, с почетом отпускали на вольный выпас. Но вряд ли такая судьба ждала многих. Античный ветеринарный трактат описывает многочисленные напасти, которым были подвержены цирковые кони: удары бича (как собственного возницы, так и соперников), повреждения языка от слишком сильно натянутых вожжей, травмы, нанесенные колесами и осями. Максимум мастерства требовался от коня, запряженного с внутренней (левой) стороны упряжки: при идеальном огибании меты он должен был буквально стоять на месте, позволяя трем своим товарищам описать дугу. Видимо, именно внутреннего скакуна отмечали надписями наряду с возничим на рельефах, мозаиках и фресках, посвященных победителям.

Но одного лишь соперничества возниц было бы недостаточно для того уровня боевого безумия, которым была пронизана атмосфера скачек. Дело в том, что скачки были не индивидуальным, а командным спортом. Для обозначения понятия «команда» использовалось слово factio, во множественном числе factiones — то же самое, которое в республиканскую пору обозначало нечто вроде политических партий. Их было четыре: белые, красные, синие и зеленые. Позднеантичные христианские авторы, которые в ходе страстного осуждения языческих развлечений сообщили довольно много технических подробностей, уверяют, что эти цвета обозначали времена года (например, синий — осень). При Домициане к ним добавились пурпурный и золотой, но это нововведение просуществовало недолго.

Болельщики во все эпохи совершенно одинаковы. Люди, склонные брюзжать по поводу слишком рьяного увлечения спортом, — тоже. Вот что писал Плиний Младший в одном из своих писем:

Плиний Кальвизию привет.

Все это время я провел среди табличек и книжек в самом приятном покое. «Каким образом, — спросишь, — мог ты добиться этого в городе?» Были цирковые игры, а этим родом зрелищ я отнюдь не увлекаюсь: тут нет ничего нового, ничего разнообразного, ничего, что стоило бы посмотреть больше одного раза.

Тем удивительнее для меня, что тысячи взрослых мужчин так по-детски жаждут опять и опять видеть бегущих лошадей и стоящих на колесницах людей. Если бы их еще привлекала быстрота коней или искусство людей, то в этом был бы некоторый смысл, но они благоволят к тряпке, тряпку любят, и если бы во время самих бегов в середине состязания этот цвет перенести туда, а тот сюда, то вместе с ней перейдет и страстное сочувствие, и люди сразу же забудут тех возниц и тех лошадей, которых они издали узнавали, чьи имена выкрикивали. Такой симпатией, таким значением пользуется какая-то ничтожнейшая туника, не говорю уже у черни, которая ничтожнее туники, но и у некоторых серьезных людей; когда я вспоминаю, сколько времени проводят они за этим пустым, пошлым делом и с какой ненасытностью, то меня охватывает удовольствие, что этим удовольствием я не захвачен. И в эти дни, которые многие теряют на самое бездельное занятие, я с таким наслаждением отдаю свой досуг литературной работе. Будь здоров.[42]

Естественно, соперничество порой доходило до стычек, драк, кровопролития. Римская страсть к скачкам передалась византийцам. В 532 году спортивные страсти константинопольских болельщиков переросли в восстание, в ходе которого сгорело полгорода, а император Юстиниан едва не лишился престола.

Интересно, что преданность какой-то конкретной команде (из которых самыми популярными были синие и зеленые) была свойственна именно болельщикам, а не возницам: из эпитафий и других свидетельств очевидно, что многие спортсмены на протяжении своей карьеры выступали за разные команды, нередко — за все четыре. Зато от болельщиков до нас дошли свинцовые таблички с заклинаниями такого содержания: «Демон, кто бы ты ни был, с этого дня, с этого часа, с этого мгновения истязай и казни лошадей „зеленых“ и „белых“, убивай их возниц, обрушь колесницы, не оставь дыханья в их телах». «Искалечь каждый член, каждое сухожилие, плечи, лодыжки и локти „красных“ возничих, доведи до исступления их рассудок, их разум, их чувства, пусть они не знают, куда правят, выдави им глаза, пусть не видят пути — и они, и их кони».

Бен-Гур

В 1880 году американский генерал Лью Уоллес опубликовал роман о жизни и судьбе иудейского аристократа, чья жизнь преображается от соприкосновения с Христом и первыми христианами. Роман назывался «Бен-Гур: История Христа». Уоллес провел долгие годы в библиотеках, стараясь узнать все, что можно, о жизни римской Иудеи — о тканях, которые тогда носили, о местной флоре и фауне, о быте, об архитектуре и строительстве. Критики всегда относились к «Бен-Гуру» пренебрежительно, но коммерческий успех романа был феноменален. Он быстро потеснил «Хижину дяди Тома» с первого места в списке бестселлеров и оставался самой многотиражной американской книгой (за исключением Библии) до появления «Унесенных ветром». Успех «Бен-Гура» заставил религиозную американскую публику пересмотреть отношение к безбожной практике писания романов, так что в истории американской литературы Уоллес сыграл далеко не последнюю роль. Но едва ли не большую роль он сыграл в истории кино. Сцена гонок на колеснице, в которой главный герой соревнуется с бывшим другом детства, а ныне злейшим врагом, римлянином Мессалой, из экранизации 1959 года стала легендарной. Не всем известно, что до «Бен-Гура» с Чарлтоном Хестоном в главной роли, фильма, который собрал одиннадцать «Оскаров», спас от финансового краха компанию MGM и возродил интерес к древнеримским сагам на большом экране, был немой фильм 1925 года с выдающимся Рамоном Новарро в главной роли и в нем тоже центральное место занимала колесничная гонка. Там, правда, не было феноменального прыжка белых коней Бен-Гура через обломки разбившейся колесницы, но по уровню операторской работы и по напряженности кадра «Бен-Гур» 1925 года едва ли не превосходит знаменитый ремейк. Уже тогда при подготовке пришлось серьезно задуматься о том, как именно была устроена технология римских цирковых скачек — в современном спорте никакого аналога им не существует. Съемки обоих «Бен-Гуров» по праву считаются выдающимися достижениями так называемой «практической археологии». Но даже это еще не все! В 1907 году, в младенческую пору синематографа, был снят пятнадцатиминутный «Бен-Гур» — тоже с колесничной гонкой! В роли возниц выступали пожарные со своими водовозными клячами; сцену снимали на пляже в Нью-Джерси.

После заката Римской империи Большой цирк постепенно стал исчезать под наслоениями песка, культурного слоя и средневековых зданий. Тем не менее даже на рисунках XVI века — через тысячу лет после того, как последняя колесница проскакала по арене, — видно, что многие своды и стены строений еще стояли, хотя и поросли травой и деревьями. В середине XIX века англо-итальянская газовая компания построила прямо на территории цирка газовый завод, который работал на этом месте, отравляя вид и воздух, больше пятидесяти лет. Только в 1930-е годы все позднейшие наслоения были снесены, и Большой цирк превратился в призрачную, но благородную тень самого себя. В 2006 году 700 тысяч болельщиков приветствовали там итальянскую сборную, с победой вернувшуюся с чемпионата мира по футболу.

Глава восьмая

Марсово поле, или Обелиски и мавзолеи

Где искать настоящий Рим? — Четыре буквы на Ларго ди Торре Арджентина. — «Ты Кесаря сразил и, мертв, объемлет он Помпея мрамор горделивый». — Богоугодный храм или богопротивный театр? — Последний триумфатор. — Сколько хлеба полагается трехлетнему ребенку. — Ганнибал о жадности римлян. — Надпись на Пантеоне: не верь глазам своим. — Самый дорогой напиток в истории человечества. — Купол на все времена. — На что пошло бронзовое убранство Пантеона. — Откуда взялось слово «пасквиль»: говорящие статуи. — Вертикаль власти по-древнеримски. — Что римляне знали о слонах. — Почему Пьяцца Навона похожа на стадион. — От республики к империи: жизнь и судьба Октавиана Августа. — Как археологи спасали Алтарь мира. — Новое платье Алтаря и международный скандал. — Рельефы: от императора до червяка. — Чтобы найти, надо знать, где искать. — Мавзолей: слово и понятие. — Политическое завещание Августа. — Мавзолей-II в Ватикане. — Связь времен: торгово-промышленная палата в римском храме. — Ужасы войны на колонне.

Форум, Палатин, Капитолий, Колизей — все эти места овеяны древностью, окружены легендами и переполнены туристами. Но в отсутствие иноземных толп и громогласных гидов жизнь там замирает. Трудно представить романтический фильм, где чувства героев зарождались бы возле храма Сатурна или под Аркой Константина.

Зато Марсово поле живет настоящей жизнью. Ранним утром в узких улочках открываются кофейни, брокер в галстуке слезает с велосипеда, пьет у стойки (так дешевле) обжигающую каплю эспрессо и едет дальше, мимо памятника мраморной ноге, на биржу — в храм Адриана. На Кампо деи Фьори зеленщики расставляют прилавки со свежей земляникой и помидорами. Возле фонтана Треви в пять утра — только фотограф-иностранец с огромной камерой и штативом и девушка с блокнотом и карандашами. Вокруг Пантеона лихо разъезжают мусороуборочные машины, подбирают листовки: вчера на площади прошла политическая демонстрация.

Не случайно почти все режиссеры, снимающие фильмы в Риме, отдав дань уважения Форуму и Колизею, предпочитают помещать главные моменты жизни персонажей в антураж Марсова поля.

Поле

Античный Рим был огромным городом, намного больше средневекового и возрожденческого. Когда империя стала угасать, а население сократилось в сотни раз, жизнь из монументальных кварталов и опустевших дворцов ушла, сосредоточившись в том «треугольнике», который образован крутым изгибом реки и примерно совпадает с Марсовым полем (хотя четких границ у участка с этим названием нет).

Но вот что странно: когда греческий географ Страбон, подолгу живший в Риме во времена императора Августа, в своем монументальном труде с описанием всего известного мира писал про Рим, он, во-первых, посвятил столице мироздания всего несколько абзацев, а во-вторых — сосредоточился именно на этом, казалось бы, не самом парадном участке земли. «Помпей, Божественный Цезарь, Август, его сыновья, друзья, супруга и сестра превзошли всех остальных, не щадя усилий и расходов на строительство. Большая часть этих сооружений находится на Марсовом поле, где к природной красе присоединяется еще красота, искусственно созданная. В самом деле, и величина поля вызывает изумление, так как, несмотря на столь большое число людей, которые играют в мяч, катают обруч или упражняются в борьбе, там все-таки одновременно остается место для беспрепятственного бега колесниц и всяких других конных упражнений. Затем окружающие Марсово поле произведения искусства, земля, круглый год покрытая зеленым газоном, и венки холмов над рекой, тянущихся до ее русла, являют взору вид театральной декорации, все это представляет зрелище, от которого трудно оторваться». За этим следует подробное описание Мавзолея Августа, потом — несколько беглых, дежурных слов про Форум, Палатин и Капитолий и окончательный вывод: «Таков Рим».[43]

По легенде (почти все рассказы об истоках римских реалий приходится начинать именно так), Марсово поле принадлежало семейству Тарквиниев — династии последних римских царей. Когда Тарквиниев изгнали из города, их владения перешли в пользование народа, а урожай злаков, как мы рассказали в предыдущей главе, почему-то выкинули в Тибр.

Первое и очень долго единственное общественное здание на Марсовом поле так и называлось — «Общественное здание» (Villa Publica). Поскольку его следов до сих пор не нашли, трудно с уверенностью сказать, как оно выглядело; некоторые изображения на монетах и на Капитолийском мраморном плане дают основания предположить, что это был обширный «загон», обнесенный стенами, в середине которого стояло двухэтажное здание. В этом месте в республиканские времена проводился ценз (перепись населения) и совершался набор войска.

Название улицы и площади не имеет отношение к стране Аргентине. Оно происходит от названия башни дома, который построил поблизости, на Виа дель Сударио, папский церемониймейстер xv века Иоганн Бурхард, родом из города Страсбурга, латинское название которого — Аргенторат. В 1988 году страсбуржцы отпраздновали 2000-летний юбилей города — как обычно в ситуациях, когда отмечается годовщина события, случившегося до рождества Христова, с ошибкой на год. Та башня, которая возвышается в углу археологической зоны, — это не башня Арджентина, а так называемая Торре дель Папито (дословно — «башня папика»), чье строительство приписывают антипапе Анаклету II, человеку маленького роста.

Именно там по приказу диктатора Суллы произошло убийство нескольких тысяч сдавшихся в плен самнитских воинов. Сам Сулла в этот момент председательствовал на заседании Сената в храме Беллоны, и когда из Виллы стали доноситься стоны и крики, хладнокровно сказал замершим в ужасе вельможам: «Продолжим заниматься делом, отцы сенаторы, — это кучку смутьянов казнят по моему приказу».

Мы начнем нашу прогулку по Марсову полю с юга, со стороны Бычьего форума (который иногда не выделяют в особый район, а считают частью Марсова поля), в секторе между Корсо Витторио Эммануэле II и небольшой улицей с готическим названием Виа делле Боттеге Оскуре («Улица темных лавок»). С запада этот сектор ограничивает Виа ди Торре Арджентина, и вдоль нее, на шумной площади с трамваями, расположилась одна из самых старинных римских археологических зон.

Храмы на Торре Арджентина

Античные здания были обнаружены здесь в 1920-х годах, в ходе работ по расширению улиц и расчистке места под новое строительство. До строительства дело не дошло: Муссолини страшно обрадовался неожиданному археологическому открытию и, говорят, обещал расстрелять всякого, кто будет настаивать на более прагматичном использовании участка. К сожалению, раскопки провели торопливо и неряшливо, и, хотя с тех пор археология шагнула далеко вперед, многие неясности сохраняются. Главное же — до сих пор не удается точно определить, какие именно древние храмы занимают это небольшое пространство. Даже склонные к фантазиям экскурсоводы называют их так, как написано в научных книжках, — храмы a, b, c и d.

Храм A — крайний слева, если смотреть на археологическую зону со стороны Виа ди Торре Арджентина, — сохранился немного лучше других, потому что в XII веке в него была встроена церковь Сан-Никола-деи-Чезарини (или деи-Калькарари, «обжигальщиков извести»). Один из вариантов идентификации — храм Ютурны, старинного латинского божества. Этот первый в Риме храм Ютурны (позже появился еще небольшой храм на Форуме, о котором мы рассказали в первой главе) был обещан богам полководцем Гаем Лутацием Катулом в ходе последнего победоносного сражения первой Пунической войны.

Круглый храм B — самый поздний из четырех. Он единственный, который удалось атрибутировать с некоторой степенью надежности. Это храм Фортуны Сегодняшнего дня (Fortuna Huiusce Diei), построенный другим Лутацием Катулом — Квинтом, потомком только что упомянутого Гая Лутация Катула. Фортуна Сегодняшнего дня — олицетворение богини судьбы в той ее ипостаси, которая контролирует хрупкое равновесие вещей и может обратить его как на спасение, так и на погибель. Катул благодарил Фортуну за победу в битве при Верцеллах в 101 году до н. э. В этом сражении было разгромлено германское племя кимвров и предотвращена опасность варварского похода на Рим. К сожалению, победа над внешним врагом не остановила, а только подогрела внутренние распри: победные лавры при Верцеллах оспаривал другой полководец, Марий, а Катула поддерживал удачливый генерал и амбициозный политик Сулла, и спустя несколько лет в Риме разгорелась первая из убийственных гражданских войн, которые потом не утихали целое столетие. От Катула, между прочим, Фортуна вскоре отвернулась. Когда Марий временно одержал верх над соперниками, Катула привлекли к суду, и, зная, что суд не будет справедливым, он покончил с собой.

Рядом с храмом нашли фрагменты гигантской культовой статуи (сейчас они выставлены в музее Монтемартини) — голову, руку и ногу. У головы проколоты уши — должно быть, там висели подходящие по размеру драгоценные серьги. От Плиния Старшего мы знаем, что под портиком храма Фортуны стояло множество бронзовых греческих статуй — семеро юношей и старик, — а внутри — еще три статуи работы великого Фидия.

Храм c — очень древний, III века до н. э. — когда-то стоял на подиуме, к которому вели двадцать ступеней (кстати, еще раз обратите внимание, на какую высоту поднялся с тех времен культурный слой). Под травертиновой кладкой перед храмом до сих пор прячется старинный алтарь, на котором написано, что он восстановлен согласно таким-то законам Авлом Постумием Альбином, сыном Авла, внуком Авла. Подходящих Постумиев Альбинов (с разбросом примерно в полвека) из письменных источников известно несколько; кто из них оставил надпись — мы не знаем.

На храм c претендует богиня Ферония — италийское божество, вошедшее в римский пантеон после того, как чтивший его народ (по разным источникам, этруски или сабиняне) получил права римского гражданства. Эта богиня была связана с сельским хозяйством; она покровительствовала рабам и особенно вольноотпущенникам. Тит Ливий, описывая бесконечные знамения времен войны с Ганнибалом, от зловещих («в Пренесте с неба падали раскаленные камни; в Арпах видели на небе щиты и солнце, сражающееся с луной; в Капене среди дня взошли две луны») до комических («курица превратилась в петуха, а петух в курицу»), пишет, что жрецы велели всем сословиям принести подношения своим «корпоративным» богам, в частности, вольноотпущенницам «собрать денег — с каждой по ее средствам — и поднести дар Феронии».[44]

Крайний справа храм d — самый большой, но он почти целиком спрятан под мостовой Виа Флорида. Его несколько раз перестраивали, но даже самый ранний его подиум сделан из бетона; иными словами, он вряд ли старше II века до н. э. — до этого бетон в римских постройках почти не использовался. Как и многие другие здания в округе, храм d восстановили около 80 года н. э., после большого пожара. На него в научной литературе претендует несколько не самых знаменитых божеств: Юнона Курита, Юпитер Молниеметатель, нимфы и морские лары (о которых чуть позже).

Если, встав на одной линии с круглым храмом, посмотреть вниз за ограду археологической зоны, можно увидеть то место, где произошло одно из самых судьбоносных событий римской истории — убийство Юлия Цезаря.

По жестокой иронии судьбы, Цезарь был убит в портике, носившем имя его заклятого врага Помпея. Помпей, когда-то построивший первый в Риме каменный театр и примыкавшую к нему обширную тенистую колоннаду (портик), был давно побежден Цезарем в бою и предательски убит египтянами, к которым он бежал, надеясь у них укрыться. А Портик Помпея к этому времени уже очень полюбился римлянам, особенно молодежи. Из стихов римских поэтов очевидно, что для флирта это было одно из лучших мест. У Марциала это утверждение приобретает вид доказательства от противного:

Почему наш Латтара не гуляет под сенью Помпея

И не ходит к служанкам Исиды? Е— не любит.

Благодаря Шекспиру многие считают, что Цезаря закололи в здании Сената, но здание для заседаний Сената на Форуме — Юлиева курия — в этот момент по заказу Цезаря только еще строилось взамен прежнего, сгоревшего. Даже когда с курией все было в порядке, сенаторы часто собирались в каком-нибудь храме или ином общественном помещении. В Портике Помпея для подобного рода официальных дел были отведены отдельные комнаты, которые иногда называли «курией Помпея».

Об убийстве Цезаря сказано так много, что в миллионный раз пересказывать эту историю как-то неловко. Даже если каждый из многочисленных античных авторов, описавших гибель диктатора, что-то придумал, общая канва все равно избыточно драматична, как редко бывает: давнее предсказание про иды марта, знамения в ночь накануне покушения; жена Цезаря видит дурной сон, он хочет остаться дома, но один из заговорщиков его убеждает все-таки пойти; накануне заседания Сената Цезарю передают записку с предупреждением, но он откладывает ее, чтобы прочитать позже; заговорщики умело отсекают Цезаря от Марка Антония (который предан Цезарю и так могуч физически, что одно это может помешать их планам), загоняют Цезаря в одну из комнат Помпеева Портика и, окружив, наносят более двадцати ножевых ранений; Цезарь падает прямо у постамента статуи Помпея. Светоний, пересказывая первый в истории отчет судмедэксперта, сообщает, что из всех ран только одна была смертельной и Цезарь умер не от поражения жизненно важных органов, а от потери крови.

Знаменитые последние слова — «И ты, Брут!» — закрепились в истории тоже благодаря Шекспиру (в пьесе Цезарь произносит их по-латыни — Et tu, Brute — подобно тому, как в голливудских боевиках русские мафиози время от времени что-нибудь говорят на ломаном русском). Светоний передает слух, что Цезарь произнес по-гречески «И ты, дитя?», но сам считает, что это романтическая выдумка.

Монета, выпущенная заговорщиками. С одной стороны портрет Брута, с другой — кинжалы, фригийская шапочка (символ свободы: такую надевали отпускаемые на волю рабы) и надпись «мартовские иды». Рисунок XVII века.

«Освободители» — как прозвали себя заговорщики — неверно оценили настроения народа. Возмущение было такое, что комнату, в которой произошло убийство, сожгли (правда, предварительно вынеся из нее в безопасное место статую Помпея). Позже, при Августе, это место замуровали как «проклятое» (locus sceleratus) и устроили рядом общественную уборную, остатки которой можно разглядеть и сейчас, справа от портика (если по-прежнему смотреть со стороны Виа ди Торре Арджентина).

На барочной вилле Арконати неподалеку от Милана есть статуя Помпея, выполненная в стиле героической наготы. Считается, что это та самая статуя, у подножия которой был убит Цезарь. Римляне, впрочем, предпочитают думать, что статуя не покидала Вечный город и стоит сейчас в Палаццо Спада, где заседает итальянский Государственный совет, а у миланцев просто какая-то копия.

Театр Помпея

Портик Помпея служил лишь пристройкой к намного более монументальному зданию театра, возведенного Помпеем на Марсовом поле. Это был первый в Риме постоянный театр, который так и остался самым большим во всем городе. Христианский писатель Тертуллиан уверяет, что римляне той поры к идее театра относились настороженно: для них это был центр разврата, новомодное греческое развлечение и вообще морально сомнительный способ возвеличить заказчика. Чтобы отвести от себя подозрения в корысти, Помпей совместил театр с храмом Венеры-победительницы (или, по другим источникам, просто богини Победы) — так, чтобы сиденья театра одновременно служили ступенями храма. Между тем такая практика существовала на греческом Востоке, только там обычно храм ставили на вершине холма, а ступени (они же сиденья) устраивали на склоне. То ли механический перенос этой модели в низкую долину Тибра оказался не слишком эстетически привлекателен, то ли показное благочестие вышло из моды — так или иначе, два других римских каменных театра (Марцелла и Бальба) уже не маскировались под храмы.

При посвящении театра у Помпея возникла курьезная филологическая проблема: он не мог решить, как назвать себя в посвятительной надписи, consul tertio или consul tertium (примерно «консул в третий раз» или «трижды консул»). Специалисты давали ему противоречивые советы; за окончательным вердиктом Помпей обратился к Цицерону. Не желая обидеть никого из предыдущих советчиков, осторожный Цицерон блестяще выкрутился, сказав — напиши consul tert. Авл Геллий, пересказавший эту историю со слов цицероновского секретаря Тирона, изобретателя стенографии, сообщает, что в результате написали еще проще — consul III.

При посвящении театра в Большом цирке устроили массовое побоище с участием слонов. Зрители были впечатлены, но их симпатии оказались на стороне благородных животных, которые яростно и геройски сражались, а не на стороне их мучителей и устроителей праздника.

Сегодня выше уровня земли никаких следов театра не видно. В подземельях близлежащих домов их, наоборот, немало — целые кварталы возводились на фундаменте зрительного зала и сцены. Увидеть бетонные своды и стены, облицованные туфом, можно в ресторанах «Костанца» на Пьяцца дель Парадизо и «Панкрацио» на Пьяцца дель Бишоне. Изгиб трибун до сих пор хорошо виден в контуре улиц и площадей к западу от Ларго Торре Арджентина (между церковью Сант-Андреа-делла-Валле и Кампо деи Фьори) и в фасаде дворца Орсини-Пио-Ригетти на Виа ди Гротта Пинта. Средневековая башня, примыкавшая к этому дворцу, размещалась на фундаменте храма Венеры. Сейчас в барочном здании, которое долго стояло заброшенным, располагается римский филиал Университета штата Вашингтон.

Скорее всего, подземные остатки театра относятся не к строительству времен Помпея, а к работам времен Августа, достаточно масштабным для того, чтобы император отметил их в автобиографии: «Я перестроил театр Помпея, не надписав на нем своего имени». Потом строители прикладывали руку к зданию и при Тиберии, и при Нероне, и при Септимии Севере, и позже, вплоть до V века, когда театр и портик были разрушены землетрясением.

Театр Бальба

Марсово поле можно без особой натяжки назвать театральным кварталом древнего Рима — все три постоянных римских театра расположились там или совсем рядом. О театре Марцелла мы говорили в предыдущей главе, о театре Помпея — только что. Остался еще один, самый маленький, — театр Бальба.

Луций Корнелий Бальб-младший («старшим» называют его дядю) был родом из города Гадеса (ныне Кадис) в Испании. Он служил под началом Юлия Цезаря и воевал на его стороне в гражданских войнах. Потом след его теряется, и мы снова слышим о нем несколько десятилетий спустя, в поздние годы правления Августа: он — проконсул провинции Африки. В этой должности он разгромил племя живших в Сахаре гарамантов и был удостоен триумфа. Это событие непримечательно само по себе, но оно стало одновременно первым и последним в своем роде. Бальб оказался первым триумфатором, который не был римским гражданином по рождению, — и последним, кто не принадлежал к императорской семье. После него этот обычай, когда-то значивший так много для полководцев и людей с политическими амбициями, перешел в разряд придворных церемоний.

Театр Бальба был торжественно открыт в 13 году до н. э. Так получилось, что именно в эти дни Август возвращался в Рим после длительной рабочей поездки по западным провинциям. Это совпадение страшно воодушевило Бальба, который стал делать вид то ли что посвящение театра связано с возвращением императора, то ли что император возвращается, чтобы почтить новый театр своим присутствием. В ту пору случился очередной разлив Тибра, и высоким гостям пришлось подъезжать к театру на лодках.

Театр Бальба был самым маленьким и самым элитарным. Он даже оформлен был роскошнее, чем два других. Плиний Старший упоминает стоявшие там четыре небольшие колонны из оникса, которые славились по всему Риму как архитектурное чудо.

Долгие годы местонахождение театра Бальба было известно лишь приблизительно, но в конце концов раскопки и внимательное изучение Капитолийского мраморного плана дали ответ на этот вопрос. Сам театр погребен под современными зданиями, но сегодня для обозрения открыт фрагмент его квадрипортика. Это пристроенное к сцене здание, в котором зрители могли передохнуть, пообщаться, переждать неинтересное представление (возможно, выпить и закусить). Оно получило название «крипта Бальба». Сегодня это один из тех редких римских музеев, где упор делается не на античное величие, а на непростую посмертную жизнь древних сооружений. Над криптой и театром Бальба за долгие века наросло множество культурных слоев, и музей терпеливо старается их распутать и объяснить.

В экседре портика, которая доступна для посещения, при императоре Адриане был обустроен большой и роскошный туалет. Во II веке н. э. такие заведения строились по всей империи (в Риме, кроме крипты Бальба, они есть в Портике Помпея, на Форуме Цезаря, в палатинском дворце): в это время в среде римской элиты стало модно собираться для совместного облегчения кишечника, обсуждая при этом философские проблемы здоровья и пищеварения.

Начиная с XVI века близлежащий район служит центром притяжения для большой польской общины Рима, потому что на этой же улице расположена церковь Сан-Станислао-деи-Полакки («Святого Станислава поляков»).

Виа деи Полакки ведет к живописной Пьяцца Маргана, застроенной домами XVI–XVII веков, и к Виа Маргана, где в стену средневековой башни (дом № 40a) встроена позднеримская ионическая капитель, а рядом — три фрагмента изящного архитрава, тоже позднеримского. Начиная с XII века такое использование античных фрагментов (вместо пережигания мрамора на известь, которым занимались как раз в крипте Бальба) стало престижным, особенно среди домовладельцев с претензией на образованность.

Не следует думать, что право на получение пайка имели только беднейшие жители Рима, те, кто оставил истории термин «пролетариат» (то есть «люди, которые не производят ничего, кроме детей», от латинского proles, «потомство»). Элементарная статистика показывает, что это было не так: Август пишет, что в его правление зерно получали более 200 тысяч человек, другие источники приводят цифры еще внушительнее. Известно, что на паек имели право все, кроме сенаторов, и что распределение зерна, за которое отвечал отдельный бюрократический аппарат, проходило весьма упорядоченно: у каждого гражданина имелась «продовольственная карточка» (конечно, не на бумаге, а на керамическом черепке), по которой можно было получить определенное количество зерна в определенный день и в строго назначенном месте. Таким местом, судя по всему, и служил Портик Минуция, причем там работало много «окошек» (ostia), и за каждым получателем было навсегда закреплено отдельное окошко. Одно из поразительных свидетельств этой практики — эпитафия маленького мальчика: «Гаю Сергию Алкиму, сыну Гая, который прожил 3 года, 3 месяца и 3 дня. Он получал зерно в ноны каждого месяца в 39-м окошке».

Почти прямо напротив музея-крипты, на другой стороне Виа делле Боттеге Оскуре, за стандартной «археологической» загородкой стоят две колонны неизвестного храма. Обнаружили его в конце 1930-х (как обычно, рыли фундамент для нового дома, который потом так и не возвели), колонны реставрировали в 1954-м. Капитолийский мраморный план дает нам некоторое представление о храме: он был огромный, периптерический (с колоннами со всех четырех сторон), с внутренней колоннадой и большим постаментом, на котором, вероятно, стояла или восседала статуя божества. Возможно, что сам храм, в свою очередь, располагался в большом торжественном портике. Некоторые археологи считают, что это — Портик Минуция. Его построил Марк Минуций Руф, консул 110 года до н. э. Позже, по всей вероятности, к нему пристроили еще один, потому что начиная с какого-то времени в источниках упоминается два Портика Минуция — «старый» и «зерновой».

Что означает «зерновой» (frumentaria)? Как известно, римляне требовали не только зрелищ, но и хлеба. Обеспечение граждан зерном с незапамятных времен считалось обязанностью государства, и римляне первыми в истории ввели ту практику обеспечения малоимущих слоев населения, которая по-английски называется welfare state, а на русский переводится (неточно) как «государство всеобщего благосостояния». По закону, государство обязано было снабжать граждан определенным количеством зерна либо бесплатно, либо по цене значительно ниже рыночной. Эти «зерновые законы» быстро подорвали сельское хозяйство Италии (римские граждане перестали сеять собственный хлеб, зерно пришлось импортировать из провинций). То один, то другой император порывался прекратить порочную практику — но каждый раз приходилось отступать.

Если храм напротив крипты Бальба действительно стоял внутри Портика Минуция, то это, возможно, храм Морских ларов (Lares Permarini). Он был обещан в 190 году до н. э. претором Луцием Эмилием Региллом в ходе морского сражения с Антиохом Великим. Но некоторые археологи считают, что Портик Минуция окружал нынешнюю археологическую зону на Ларго ди Торре Арджентина и, стало быть, храм Морских ларов находится там (например, это храм d).

Пантеон

Если от Ларго ди Торре Арджентина или от крипты Бальба отправиться строго на север, то дорога почти наверняка выведет вас к Пантеону.

Пантеон — один из самых известных архитектурных памятников античного мира. Разве что Парфенон и Колизей могут тягаться с ним славой. Микеланджело называл его «созданием ангелов, а не человеческих рук»; папа Урбан VIII, сыгравший в судьбе Пантеона немалую роль, назвал его «прославленнейшим по всему миру зданием» (edificium toto terrarum orbe celeberrimum). При этом Пантеон дошел до наших дней в такой сохранности, которая не снилась ни Колизею, ни Парфенону. Усилиями нескольких поколений римских пап была перестроена крыша портика, отреставрирован восточный угол пронаоса (пронаос — это открытая часть портика между внешними колоннами и входом в собственно храм); с крыши сняли бронзовое покрытие, заменили его на свинцовое — вот, собственно, и все. Даже внутреннее убранство мало изменилось с античных времен (не считая, конечно, появившихся намного позже картин и надгробий). От классической древности не сохранилось ни одной постройки аутентичнее Пантеона.

Если лары — хранители домашнего очага, то морские лары, соответственно, хранили дома моряков, корабли. Для флотоводца было естественно пообещать храм этим божествам в разгаре морского сражения — особенно сражения с таким внушительным противником, как Антиох III Великий, владыка государства Селевкидов — могучей восточной империи, возникшей после раздела владений Александра Македонского его полководцами. На портике храма Морских ларов прибили табличку с торжественными стихами, где описывалось, как непобедимый флот Селевкидов был разгромлен «на глазах у царя Антиоха, его войска, коней и слонов».

Нельзя сказать, чтобы Антиоха не предупреждали. Когда Ганнибал потерпел окончательное поражение от римлян, он неприкаянно скитался по дворам разных восточных монархов; у Антиоха задержался надолго. Как-то раз Антиох устроил парад: пехота с ярко начищенными щитами, кони с золотыми уздечками, слоны в роскошных расшитых попонах. «Ну что, — спросил царь у Ганнибала, — достаточно ли будет этого войска для римлян?» — «Пожалуй, — ответил Ганнибал, — хотя они и очень жадные».

История любит парадоксы, и на этот раз тоже на них не поскупилась. Мы можем видеть Пантеон, можем пощупать и исследовать современными методами его древние камни — и при этом о его изначальном предназначении и функциях почти ничего не знаем. Античные авторы говорят о нем до обидного мало. Неизвестно даже, почему он так назывался. То есть смысл названия вполне понятен, оно происходит от двух греческих слов со значением «всё» и «бог», но значит ли это «храм всех богов» или «самый святой храм» — неясно. Историк Дион Кассий, один из немногих античных авторов, упоминавших Пантеон, предполагал, что название связано с куполом, который похож на небеса.

Скорее всего, Дион ошибался. И не только в этом: он пишет о Пантеоне как о проекте Марка Випсания Агриппы, друга и соратника Августа. В самом деле, на фронтоне портика огромными буквами написано: m. agrippa l. f. cos. tertium fecit («Марк Агриппа, сын Луция, трижды консул, сделал»). Бронзовые буквы были восстановлены в конце XIX века по предложению министра образования Гвидо Бачелли, но надпись и до этого легко читалась.

Однако Козьма Прутков не зря предупреждал насчет слона и буйвола. Когда в 1892 году Жорж Шеданн, сотрудник Французской академии, которая расположена на римской вилле Медичи, изучал Пантеон, он обнаружил кирпичи, датированные 120–125 годами нашей эры. Агриппа умер на сто с лишним лет раньше.

Получалось, что Пантеон построен в правление императора Адриана. А про Адриана было хорошо известно, что свои строительные проекты, даже самые масштабные (кроме храма Божественного Траяна) он не подписывал своим именем, сохраняя первоначальное посвящение. Пантеон Агриппы, судя по всему, сгорел в пожаре 80 года, был восстановлен при Домициане, снова сгорел от удара молнии — и только после этого возник в том виде, в каком мы знаем его сейчас. От первых двух версий не осталось даже фундамента.

Римский кирпич производился промышленным методом в промышленных масштабах; перед термообработкой на кирпичах ставилось клеймо производителя и нередко — датировка, чаще всего по консулам, как датировались все основные события в Древнем Риме (счет «от основания города», как и греческий счет по олимпиадам — изыск кабинетных ученых, в обычной жизни и в бюрократической практике он не применялся). Клейма на кирпичах позволили с большой точностью датировать многие римские постройки. В случае с Пантеоном наибольшее количество исследованных Шеданном кирпичей было помечено консульством Квинта Артикулея Петина и Луция Венулея Апрониана, то есть 123 годом н. э.

Пантеон — очень необычная постройка. В какой степени она переняла черты своих предшественниц — неизвестно. Античные источники сообщают, что Агриппа хотел украсить храм статуей Августа, но Август из скромности или лицемерия отказался от такой чести; тогда Агриппа установил в Пантеоне изображение Юлия Цезаря, а статую Августа (и заодно свою собственную) разместил под портиком. Плиний сообщает, что там же стояла статуя Венеры, украшенная распиленной надвое серьгой Клеопатры, а между колоннами (или «на колоннах» — что именно значит эта фраза, не совсем ясно) стояли кариатиды греческой работы, краше которых не было на свете.

Куда делась вторая серьга Клеопатры? Она вошла в легенду как главное блюдо самого дорогого пира в истории. Впервые принимая Марка Антония и его свиту, Клеопатра побилась об заклад с гостем, что сможет шутя приготовить напиток астрономической стоимости.

В доказательство она вынула из уха свою роскошную жемчужную сережку, ценой в целое состояние, и бросила ее в чашу с уксусом, которую тут же и выпила на глазах у изумленных сотрапезников. История эта не слишком правдоподобна — жемчуг не так-то легко растворить даже в концентрированной кислоте, а концентрированную кислоту сложно выпить, не подвергая опасности жизнь и здоровье. Впрочем, жемчуг довольно легко крошится — раскрошив сережку тяжелым предметом, ее можно запить чем-нибудь более приятным, чем уксус (именно так поступил сэр Томас Грешам, английский купец и банкир, на пиру у Елизаветы I). Но легенда осталась в памяти потомков живописными полотнами и «Александрийскими песнями» Михаила Кузмина: «Разве неправда, / что жемчужина в уксусе тает, / что вербена освежает воздух, / что приятно голубей воркованье?»

Адриановский Пантеон состоит из двух четко различимых частей: портика и круглого цилиндра («ротонды») с куполом. Они стоят на общем низком (чуть больше метра) основании, но при этом находятся друг с другом в отношениях противоречивых, чтобы не сказать — натянутых. Традиционный жанр храмовой архитектуры — портик — соединяется с закругленной бетонной стеной и сводом, которые пришли в архитектуру из опыта сооружения терм и дворцов.

Противоречие между портиком и ротондой проявляется и на конструктивном уровне. Со стороны видно, что они соединены своего рода переходным блоком, у которого два карниза — верхний совпадает с таким же карнизом на ротонде, а нижний — только с карнизом портика, а на ротонде ему ничто не соответствует. Это неловкое сочетание, возможно, было вызвано проблемами логистики: например, изначально планировали возвести колонны повыше, но не довезли (потеряли по пути, сломали) и были вынуждены заменять их чем придется. Кварцевый диорит, из которого вытесано большинство колонн портика, в римские времена добывали на единственном карьере в восточном Египте, и доставить огромные каменные глыбы на Марсово поле было технически очень сложной и затратной задачей.

Правда, в античности Пантеон стоял совсем в другом окружении: его вход, который смотрит строго на север, был повернут к огромной прямоугольной площади, простиравшейся на целый квартал, почти до нынешней церкви Санта-Мария-Маддалена. По бокам и сзади ротонда была, наоборот, зажата соседними зданиями — участками для голосования и базиликой Нептуна. Цветовой контраст между колоннами спереди и слева — тоже ненамеренный: в средние века после нескольких землетрясений левая часть портика сильно пострадала, и в XVII веке поврежденные колонны заменили на другие, из розового асуанского гранита (угловую взяли из виллы Адриана в Кастельгандольфо, две другие — из бань по соседству). Фронтон, ныне пустой и испещренный дырочками, был чем-то украшен; по расположению дырок можно осторожно предположить, что изображением орла и венка — символами Юпитера. Бетон ротонды был скрыт лепниной «под мрамор».

Скорее всего, чем-то был украшен и свод изнутри. Квадратные углубления в нем — не только для красоты, они еще и облегчали тяжесть купола. Вообще, для укрепления и облегчения купола было применено много хитрых приемов. Толщина бетона от основания к верхней части уменьшается: внизу она составляет почти шесть с половиной метров, наверху, возле отверстия — лишь чуть больше метра. Само отверстие — так называемый окулюс («глаз») — тоже заметно облегчает конструкцию. Наконец, по мере продвижения снизу вверх сам бетон становится легче. В верхней части купола в качестве заполнителя использован материал с наименьшей плотностью — пемза.

Результат оказался настоящим архитектурным чудом. Купол Пантеона до сих пор остается самым большим куполом мира, построенным из цельного (не укрепленного арматурой) бетона. Пропорции здания таковы, что в него идеально вписывается идеальная сфера: от окулюса до пола 43,3 метра, и ровно таков же диаметр ротонды. Система водоотвода под полом легко справляется с осадками, которые попадают в Пантеон через отверстие в куполе. Говорят, что в те редкие дни, когда в Риме идет снег, нет зрелища красивее, чем круговорот снежинок в луче света из окулюса.

Интерьер Пантеона. Рисунок XIX века.

На нижнем уровне в массивной стене чередуются трапециевидные и полукруглые ниши. Их семь (магическое число), вместо восьмой — дверь (а напротив двери — самая глубокая из ниш). Бронзовые двери Пантеона — древние. Правда, вряд ли те самые, что изначально стояли в адриановском сооружении. Обратите внимание, что верхняя часть дверного проема забрана в декоративную решетку — прежние двери, судя по всему, были существенно выше. Все равно это лишь третья пара действующих античных дверей Рима (две другие — в «Храме Ромула» на Форуме и в соборе Св. Иоанна Латеранского). В качестве порога используется большой брус африканского мрамора, а плиты пола вытесаны из гранита, порфира и других разновидностей цветного камня.

О том, как использовался Пантеон в античности, мы знаем немного. Там собиралась на заседания древняя коллегия Арвальских братьев — жрецов, отвечавших за продовольственное благополучие. Адриан проводил там судебные заседания. В 399 году н. э. император Гонорий (или его советники — самому Гонорию было в этот момент пятнадцать лет) запретил проводить в Пантеоне языческие обряды. Здание так бы и стояло опустевшим и заброшенным, и постепенно его бы растащили на стройматериалы, но по счастливой случайности византийский узурпатор Фока — тот самый, в честь кого на Форуме воздвигли колонну, — в ходе своего недолгого визита в Рим даровал Пантеон папе Бонифацию IV. В 609 году папа освятил Пантеон именем «Санта-Мария-деиМартири», Богоматери всех святых мучеников, и туда перенесли останки из раннехристианских захоронений (катакомб). Правда, правильное название этой церкви почти не употребляется, в Риме все говорили и говорят «Санта-Мария-Ротонда». В отличие от некоторых других античных построек, сохранившихся благодаря конвертации в христианские церкви, Пантеон не подвергся обратному преобразованию из церкви в музей.

Вскоре после превращения в церковь Пантеон утратил позолоченную бронзовую черепицу с крыши — ее попытались вывезти в Константинополь, но сарацины перехватили груз в Сицилии и отправили в Александрию на переплавку. В VIII веке папа Григорий III покрыл купол свинцом; это покрытие неоднократно подновлялось, но в общих чертах дошло до наших дней. В XIII веке к церкви пристроили небольшую колокольню, которую позже разобрали.

В эпоху Возрождения интерес к античным памятникам вспыхнул с новой силой. Вокруг Пантеона стали производить раскопки — конечно, пока еще не настоящие археологические. Папа Евгений IV расчистил портик от мусора и лавок, наросших вокруг; в ходе этих работ нашли бронзовую квадригу, которая позже была утрачена. В числе других находок — огромная урна из красного порфира, в которой ныне хранится прах папы Климента XII в соборе Св. Иоанна Латеранского, и львы (тоже из порфира, только серого) — их папа Сикст V определил сторожить фонтан Аква Феличе на Пьяцца Сан Бернардо. В конце XVI века папа Григорий XIII произвел перепланировку площади, и она в основном приняла тот вид, который мы знаем, вплоть до фонтана посредине (египетский обелиск был встроен в него в начале XVIII века).

Едва ли не самое масштабное вмешательство во внешний вид Пантеона произвел папа Урбан VIII, в миру Маффео Барберини (он занимал Святой престол с 1623 по 1644 год). Во-первых, он лишил здание внутреннего бронзового убранства, сохранившегося с античных времен (что само по себе было невероятным рекордом долгожительства), и отправил металл на переплавку, чтобы отлить из него пушки для защиты ватиканского Замка Св. Ангела. Этот неожиданный акт мародерства вызвал негодование римлян и породил самую знаменитую пасквинаду всех времен: «Чего не сделали варвары, сделали Барберини» (по-латыни игра слов очевиднее: Quod non fecerunt barbari, feсerunt Barberini). Чтобы сохранить лицо, Урбан VIII сделал вид, что бронза потребовалась не только для пушек, но и для весьма благочестивой надобности — массивного балдахина по проекту Бернини над алтарем собора Святого Петра (на самом деле Бернини вообще не притронулся к бронзе Пантеона — она вся пошла на пушки). В этом духе составлены две латинские надписи на мраморных табличках, которые висят справа и слева от входа в Пантеон. Там же Урбан VIII отмечает и другие свои успехи в деле преобразования Пантеона, «некогда неблагочестиво посвященного Агриппой, зятем Августа, Юпитеру и другим ложным богам», в частности — строительство башен-близнецов (binae turres) по сторонам портика. Башни тоже проектировал Бернини, но они оказались неорганичными и нелепыми, за что и были немедленно прозваны orecchie d’asino, «ослиные уши». Их демонтировали в конце XIX века.

Пантеон с башнями Бернини. Рисунок XIX века.

Говорящие статуи

Пасквинада — это короткое сатирическое высказывание, нередко в стихах, от лица статуи. Традиция берет начало с XVI века, когда один кардинал установил неподалеку от Пьяцца Навона изъеденный временем обломок античной скульптурной группы. С чего все началось и почему так называется — сказать сложно. Одна из версий такова: в этих краях жил портной, мастер Пасквино, и в его мастерской люди собирались и вели свободные беседы о чем и о ком угодно; когда Пасквино умер и людям стало негде самовыражаться, они принялись писать язвительные надписи на статуе, которую назвали Пасквином. Иные утверждают, что Пасквино был не портной, а цирюльник не то школьный учитель и никаким особым свободомыслием не отличался, а просто был похож на статую лицом (учитывая сохранность лица, поверить в это трудно). Как бы то ни было, обычай приобрел популярность; появились другие «говорящие статуи», некоторые начали вступать с Пасквином в дружеские перепалки. Самых известных было шесть:

Сам Пасквин. Кусок эллинистической скульптурной группы — возможно, Менелай с телом Патрокла. Стоит на Пьяцца Пасквино, чуть к западу от Пьяцца Навона. «Разговаривает» до сих пор — правда, в основном длинными и скучными тирадами социально-политического содержания.

Мадам Лукреция.

Пасквин.

Марфорио.

Аббат Луиджи.

Бабуино.

Факкино.

Марфорио. Огромная статуя речного бога. Стояла (точнее, лежала) возле Мамертинской тюрьмы недалеко от Форума, позже — на Пьяцца дель Кампидольо. Сейчас украшает внутренний дворик Капитолийских музеев и больше не разговаривает.

Аббат Луиджи. Позднеримская статуя неизвестного мужчины в тоге, имя получила за сходство с местным священником. Стоит на Пьяцца Видони, у стены церкви Сант-Андреа-делла-Валле. Много раз терял голову; нынешняя сделана из бетона.

Мадам Лукреция. Огромный позднеримский бюст, возможно — богиня Исида, жрица Исиды или императрица Фаустина. Названа по имени бывшей владелицы, Лукреции д’Аланья. Стоит на римской площади Сан-Марко (возле Пьяцца Венеция у подножия Капитолия).

Бабуино («бабуин»). Плохо сохранившаяся римская статуя Силена (лесного бога с козлиными ногами), прозвана «бабуином» за уродливость. Стоит посреди квартала дорогих магазинов на улице, которая раньше называлась Виа Паолина, а теперь — Виа дель Бабуино. До недавнего времени разговаривала, но потом граффити возле бутиков сочли неуместными и стерли.

Факкино («носильщик»). Единственный неантичный представитель семейства: бюст XVI века, иногда приписывается Микеланджело, изображает водоноса, который собирает в бочонок воду из Тибра и продает в городе. Стоит на углу Корсо и Виа Лата.

Имя Пасквина породило в разных языках нарицательное название для злобной сатиры — пасквиля.

Римский Пантеон оказал влияние на западную культуру по двум направлениям. Во-первых, слово «пантеон» от предполагаемого значения «храм всех богов» сдвинулось в европейских языках к значению «усыпальница выдающихся людей». Этому сдвигу сильно поспособствовал французский опыт: в первые годы республиканского правления новая церковь Святой Женевьевы в Париже была превращена в мавзолей для великих сынов Франции. Там похоронены Вольтер, Гюго, Александр Дюма-отец, супруги Кюри и многие другие. На следующий день после смерти Сталина советские власти приняли решение о строительстве Пантеона в Москве (без указания точного места), чтобы перенести в него мумии Ленина и Сталина из Мавзолея и останки, захороненные в Кремлевской стене, но уже через пару лет этот проект канул в небытие. Второе влияние было не менее важным, чем первое, и сказалось оно в области зодчества. Многие архитекторы, начиная с эпохи Возрождения, пытались переосмыслить необычную композицию Пантеона и творчески пересоздать великое здание. Микеланджело, по свидетельству Вазари, приступая к проектированию собора Святого Петра, говорил, что хочет водрузить купол Пантеона на своды базилики Максенция. Андреа Палладио выстроил в подражание Пантеону храм-усыпальницу на вилле Барбаро в области Венето. Другие известные подражания и вариации на тему Пантеона — бывший читальный зал Британского музея в Лондоне; Киллиан-Корт Массачусетского технологического института в Бостоне; Мемориал Джефферсона в Вашингтоне и еще множество зданий по всему миру, включая русские усадебные церкви эпохи классицизма.

Один из проектов советского Пантеона. Архитектор А. В. Власов, 1954 год.

Во времена Возрождения Пантеон стали использовать как усыпальницу. Самый знаменитый покойник в Пантеоне — Рафаэль (вторая часовня слева), чья эпитафия завершается таким двустишием:

Жив был пока Рафаэль, пораженья

страшилась природа;

Но после смерти его смерти страшится

сама.[45]

Кроме художников и скульпторов, в Пантеоне покоятся представители недолговечной итальянской королевской династии — Виктор Эммануил II, первый король объединенной Италии, и его сын Умберто I со своей женой Маргаритой Савойской. Члены итальянских монархических организаций до сих пор время от времени добровольно несут вахту у их могил.

Из картин, которыми начиная с xv века стали украшать Пантеон, наибольшего внимания заслуживает прелестное «Благовещение», приписываемое Мелоццо да Форли.

Вокруг Пантеона

К обратной стороне ротонды непосредственно прилегает стена еще одного адриановского здания, которое, в свою очередь, тоже возникло не на пустом месте, а заменило сгоревшую постройку Агриппы. Хорошо сохранившиеся украшения мраморного фриза — дельфины, ракушки, трезубцы — позволяют предположить, что это базилика Нептуна, о которой сообщает Дион Кассий. Здание Агриппы было возведено в честь морских побед (неудивительно: именно морская победа при Акции под командованием Агриппы сделала Августа безраздельным властелином мира). Чтобы морская тематика оказалась всеохватной, внутри базилики были выставлены картины на сюжет путешествия аргонавтов.

Базилика Нептуна была пристроена к Пантеону вплотную с юга, а с западной стороны его поджимала еще одна постройка — Юлиевы Септы (Saepta Iulia). Один из законов Паркинсона гласит, что любая корпорация перед крахом строит для себя монументальную штаб-квартиру; к государственному устройству это тоже относится. Хотя в истории римской республики трудно нащупать какую-то одну дату, которая обозначала бы ее однозначный конец, ни у кого нет сомнения, что политическая карьера Юлия Цезаря пролегла как раз по рубежу между республикой и империей. И, конечно, именно Цезарь вложил немало усилий и средств в строительство и обновление важнейших республиканских построек — курии (здания Сената) и Септ, помещений для голосования.

К демократическим процедурам Цезарь относился цинично. «Выборы он поделил с народом, — пишет Светоний, — за исключением соискателей консульства, половина кандидатов избиралась по желанию народа, половина — по назначению Цезаря. Назначал он их в коротких записках, рассылаемых по трибам: „Диктатор Цезарь — такой-то трибе. Предлагаю вашему вниманию такого-то, дабы он по вашему выбору получил искомое им звание“»[46] (курсив мой). Тем не менее и он, и его преемники еще некоторое время уделяли внимание республиканскому фасаду; до завершения строительства Септ Цезарь не дожил, но при Августе они были открыты весьма торжественно. Кстати, только наследовавший Августу Тиберий окончательно расправился с практикой прямого народного представительства, передав все выборы без исключения в ведение Сената, к тому моменту уже вполне карманного.

В результате Септы (это слово буквально означает «загон») практически не использовались по прямому назначению, а в соседнем помещении (возможно, это была надстройка над Септами) так называемого Дирибитория — счетной комиссии — не подсчитывали никаких голосов. Дирибиторий славился уникальной крышей, самой широкой в Риме. Она была деревянная, сделанная из лиственницы. Когда после повреждения или пожара ее понадобилось заменить, выяснилось, что технология утрачена, и Дирибиторий так и остался стоять без крыши.

В Септах иногда проходили народные гуляния, гладиаторские бои, театральные представления, возможно, даже навмахии (потешные морские сражения). Император Клавдий в годовщину своего правления давал там скромное гладиаторское представление под названием «Закуска» (Sportula) — так называлась корзинка с едой, которую по традиции клиенты получали от патронов. Клавдий объяснил название тем, что предлагаемое представление — как наспех приготовленная трапеза.

К юго-востоку от ротонды Пантеона и стены базилики Нептуна расположена Пьяцца делла Минерва. Она названа так в честь небольшой, но важной церкви — Санта-Мария-сопра-Минерва. Церковь, в свою очередь, обязана своим именем ошибке: считалось, что она возведена на развалинах античного храма Минервы. Действительно, храм Минервы где-то на Марсовом поле был, но место церкви занимал, скорее всего, храмовый комплекс Исиды и Сераписа.

Исида была египетской богиней, но римляне, как мы уже неоднократно убеждались, легко принимали в свой пантеон иноземных богов. Культ Исиды и вообще увлечение Египтом при Августе стали очень модными в Риме. В районе, прилегающем к нынешней церкви Санта-Мария-сопра-Минерва, нашли несколько египетских обелисков, которые, возможно, попарно стояли перед входом в храм. Один украшает сейчас фонтан перед Пантеоном, другой стоит на спине слона на Пьяцца делла Минерва.

Слона изготовили по эскизу Бернини в XVII веке. В те времена слон в Европе был почти сказочной редкостью. Те немногие животные, которых с огромным трудом удавалось довезти до королевских или папских дворов, быстро умирали от непривычного климата и неумелого ухода. Правда, в ix веке при дворе Карла Великого несколько лет прожил подаренный легендарным халифом Гарун-аль-Рашидом слон по имени Абул-Аббас, а шесть столетий спустя при дворе папы Льва X жил белый слон Ганнон, подарок португальского короля Мануэля I. Сохранилась копия рисунка Рафаэля с изображением Ганнона. На рисунке видно, что Ганнон был несомненным индийским слоном.

Санта-Мария-сопра-Минерва считается единственным готическим храмом Рима.

Она славна несколькими гробницами (пять римских пап, тело святой Екатерины Сиенской — католики любят хоронить части тела по отдельности, так что голова святой хранится в Сиене) и знаменитыми произведениями искусства — статуя «Иисус с крестом» работы Микеланджело, «Мадонна с младенцем» Фра Беато Анджелико. На фасаде церкви отмечены табличками уровни наводнений разных веков — правда, большую часть этих табличек передвигали в ходе разных реставраций, так что верить им на слово не стоит.

Пьяцца делла Минерва. Гравюра Доменико Амичи, 1840 г.

Видовую принадлежность берниниевского слона определить труднее. Не очень понятно, видел ли Бернини живого слона или хотя бы античные изображения. С анатомией там не все благополучно: и хобот слишком длинный, и на задних ногах — скакательные суставы, как у лошади (у слонов колени гнутся вперед на обеих парах ног). Впрочем, средневековые авторы почему-то были убеждены, что у слона суставов нет вовсе.

Обелиск на спине слона, которого в Риме ласково называют «цыпленком Минервы» (pulcino della Minerva), относится к правлению фараона Априя (vi в. до н. э.; в Библии он упоминается под именем Хофра). Как именно этот обелиск попал в Рим — неизвестно. Нашли его только в 1665 году.

На пьедестале, в частности, написано — «как знаки мудрого Египта (т. е. иероглифы) поддерживает слон, сильнейший из всех зверей, так и мудрость должен поддерживать крепкий ум».

От Пьяцца делла Минерва отходит одна из тех римских улиц, название которой — как поэма, Виа дель Пье ди Мармо («улица Мраморной ноги»). Если пройти по ней на восток, в сторону Корсо, то на углу третьей улицы справа (Виа Сан Стефано дель Какко) действительно обнаружится одинокая мраморная ступня. Судя по типу сандалии, это мужская нога. Может быть, она принадлежала супругу Исиды Серапису.

Пьяцца Навона

К западу от Пантеона и Пьяцца делла Минерва раскинулась прекраснейшая из римских площадей — Пьяцца Навона. У нее необычная форма: длинная и узкая, почти как у Большого цирка. Это потому, что она в точности повторяет контур арены для состязаний, когда-то находившейся на этом месте, — так называемого Стадиона Домициана.

Мы уже познакомились с тремя типами римских развлечений, каждому из которых соответствовал свой тип здания: музыкальные и драматические представления в театре, гладиаторские бои и травля животных — в амфитеатре, колесничные бега — в цирке. Стадион Домициана предназначался для четвертой разновидности, которая ближе всего соответствует нынешнему термину «атлетика». Состязания такого рода (бег, борьба, метание диска) составляли костяк греческих спортивных игр — например, Олимпийских. Однако в спортивно-развлекательной сфере взаимное обогащение римской и греческой традиций шло не слишком успешно. На греческом Востоке толком не прижились гладиаторские побоища, а на романизованном Западе — атлетические соревнования обнаженных юношей.

Границы между видами развлечений были относительными, и развлекательные площадки тоже не всегда использовались по прямому назначению. Стадион Домициана, вмещавший около 30 тысяч зрителей, тоже успел повидать всякое. В 217 году нашей эры в Колизей ударила молния; он одновременно загорелся и переполнился водой, льющейся с неба. Весь верхний ярус и значительная часть подземных структур пришли в негодность. Ущерб был таков, что на протяжении нескольких десятилетий, пока велись ремонтные работы, гладиаторские бои проходили на Стадионе Домициана.

Места, где кипят бурные страсти, хороши для бизнеса, который эти страсти эксплуатирует. Вокруг главных спортивных арен Рима — Большого цирка и Стадиона — располагалось множество борделей. Император Элагабал, большой эксцентрик, однажды собрал «из цирка, из театра, из стадиона, из бань… в общественное здание всех блудниц и, словно на солдатской сходке, произнес перед ними речь, называя их соратниками; он рассуждал о разного рода положениях тела и наслаждениях»[47] — почти как Есенин, читавший стихи проституткам. А в начале IV века н. э. в окрестностях Стадиона произошло драматическое столкновение античного разврата и недавно зародившегося — и оттого особенно фанатичного — христианского целомудрия.

Префект города Семпроний задумал женить своего сына на девушке Агнессе. Агнесса выросла в христианской семье и к своим двенадцати — тринадцати годам (когда наступала пора думать о замужестве) уже твердо решила посвятить жизнь Христу. Поэтому от выгодной партии она наотрез отказалась. Семпроний велел отправить Агнессу в публичный дом возле Стадиона — казнить девственниц не полагалось. Но девушкой никто не интересовался; а когда какой-то развратник все-таки к ней подступил, он тут же ослеп. Разгневанный Семпроний, презрев древний обычай, отправил к Агнессе палача. Описание экстаза Агнессы при виде палача в передаче христианского поэта-мистика Пруденция — типичный пример своеобразной «эротики мучеников», которой было немало в религиозной литературе того времени:

Узрев Агнесса мужа сурового

С нагим железом, так, веселясь, речет:

«Ликую, видя, что таковой грядет

Безумный, буйный, грозный оружничий,

А не беспечный, полный истомою,

Изящный отрок, в благоуханьях весь,

Чтоб, уничтожив стыд мой, меня сгубить.

Сей, сей любовник мне, признаюся, мил;

Ко мне он прянет — в сретенье выйду я,

Не помешаю пылким желаниям:

Его железо персями всё приму,

Во глубь груди я силу впущу меча.

Жена Христова, так перепряну я

Небес все мраки, выше эфира став».[48]

На месте мученичества святой Агнессы Римской в XVI веке возвели барочную церковь по заказу папского семейства Памфили. Церковь называется Сант-Аньезе-инАгоне, и ее фасад спроектировал один из великих мастеров римского барокко Франческо Борромини. Под церковью сохранились руины большого римского дома, а в одной из часовен хранится череп святой Агнессы (остальные останки — в другой посвященной ей церкви за городской чертой, Сант-Аньезефуори-ле-Мура).

В античности Стадион Домициана обычно называли просто «стадион» (stadium), от греческого слова, обозначавшего античную спринтерскую дистанцию (около 200 метров, в точности как длина Пьяцца Навона). Слово «Агоне» в названии церкви Святой Агнессы происходит из греческого слова агон, которое означало толпу зрителей на состязаниях и сами состязания. (У Стадиона Домициана было второе название — Circus Agonalis.) Слово «агония» — того же происхождения (по-гречески это борьба за победу в состязании). Возможно, именно этот корень исказился в слово «Навона».

А в неискаженном виде он сохранился не только в названии церкви, но и в имени Виа Агонале с северной стороны площади.

Фонтан Четырех рек. Рисунок XIX века.

Если пройти по Виа Агонале и завернуть налево, то в арке под стеной современного здания можно увидеть довольно внушительные руины подземных конструкций, когда-то подпиравших стадион. Они были обнажены в ходе работ с северной стороны площади. В конце 1930-х годов один из неосуществленных планов Муссолини предполагал снос целого квартала возле Пьяцца Навона — так, чтобы с площади была видна набережная Тибра. Хорошо, что до этого дело не дошло, а то пришлось бы, наверное, сносить Палаццо Альтемпс. Сейчас в нем музей с редкой коллекцией античной скульптуры — редкой в том смысле, что нынешняя музейная мода стремится к максимальной аутентичности, а коллекция Лудовизи, выставленная в Палаццо Альтемпс, отображает старинную моду на реставрацию всего отломанного.

Посреди Пьяцца Навона стоит знаменитый фонтан Четырех рек, творение Бернини, известнее которого в Риме — только фонтан Треви. По легенде, конкуренты оттеснили Бернини от участия в конкурсе на проект фонтана, но когда доброжелатели архитектора сделали так, чтобы заказчику — папе Иннокентию X — попался на глаза берниниевский макет, тот остановился в изумлении, отменил конкурс и отдал подряд Бернини. Скульптуры изображают четыре великие реки четырех частей света: Нил, Ганг, Дунай и Ла-Плату. Одна из римских баек гласит, что речной бог Ла-Платы сжался в испуге: он боится, что на него обрушится фасад Сант-Аньезе. Это якобы издевка Бернини над его давним соперником Франческо Борромини. На самом деле Борромини начал работу над фасадом через несколько лет после установки фонтана.

Следует помнить, что в новое время иероглифы впервые удалось прочитать только в первой четверти XIX века (двуязычный Розеттский камень, который обеспечил самый важный ключ к разгадке, был найден во время египетской кампании Наполеона). Этот феноменальный прорыв в филологии, истории, востоковедении и других смежных дисциплинах по праву приписывают ЖанФрансуа Шампольону. Но к расшифровке приложили руку и многие другие исследователи; роль англичанина Томаса Юнга была не менее значительна. А для архитекторов, художников, римских пап эпохи Возрождения и барокко иероглифы были увлекательными, таинственными, несомненно обладающими глубоким смыслом, но совершенно непонятными картинками.

Центр фонтана украшает обелиск, который исторически никак не связан с площадью и стадионом, но имеет отношение к Домициану. Когда-то он украшал Цирк Максенция возле Аппиевой дороги, но до этого стоял где-то еще — может быть, в храме рода Флавиев, который Домициан построил на холме Квиринале. Иероглифы на нем вырезали римские, а не египетские каменотесы; когда их смогли прочитать, оказалось, что это гимн Домициану и обожествленным (то есть на тот момент покойным) Веспасиану и Титу.

Август

Северная часть Марсова поля неразрывно связана с именем первого римского императора Августа.

Кто такой был Август и почему мы называем его первым римским императором?

На эти детские вопросы не так просто ответить. Когда заговорщики-«освободители» готовили убийство Юлия Цезаря, они не хотели войти в историю зачинщиками нового раунда гражданской войны. Им хотелось выглядеть благородными тираноубийцами в духе древней греческой традиции. Поэтому они не приложили почти никаких усилий для того, чтобы уничтожить или хотя бы нейтрализовать ближайших соратников Цезаря — в первую очередь Марка Антония. А о дальнем родственнике Цезаря, юном Гае Октавии, они, скорее всего, даже не подумали.

Между тем, когда было прочитано завещание Цезаря, хранившееся у весталок, выяснилось, что Октавий, внучатый племянник диктатора, становился его прямым наследником (у Цезаря к моменту покушения не осталось законных детей). Девятнадцатилетний Октавий, в тот момент изучавший греческую премудрость в иллирийском городе Аполлонии (на территории нынешней Албании), рванулся в Италию, где сразу же дал понять, что намерен не только получить причитавшиеся ему несметные богатства Цезаря, не только назваться его именем, но и завладеть политическим капиталом приемного отца.

Как Август стал Августом

Есть некоторая проблема в том, как называть этого молодого человека в разные этапы его долгой жизни. Отец его происходил из знатного, хотя и не очень примечательного плебейского рода Октавиев и благодаря своим деловым и политическим успехам стал сенатором. При рождении мальчик получил имя Гай Октавий Турин (когномен, возможно, в честь победы Октавия-старшего над шайкой беглых рабов возле города Турии в Великой Греции). Став приемным сыном Цезаря, он принял его имя целиком — Гай Юлий Цезарь. В подобных случаях римляне нередко сохраняли свое родовое имя — номен — в качестве когномена, хотя бы второго; так, например, сын полководца Эмилия Павла, войдя на правах приемного сына в семейство Сципионов, стал зваться Публий Корнелий Сципион Эмилиан.

По этой логике молодой человек мог бы принять имя Гай Юлий Цезарь Октавиан. Вероятно, он так и сделал: некоторые историки и современники поначалу действительно называют его Октавианом. Но чем дальше — тем реже. Это имя напоминало о том, что род властелина мира — незнатный, что его связь с Цезарем — не кровная. Так имя «Октавиан» постепенно вышло из употребления, а в 27 году до н. э. Сенат пожаловал 35-летнего правителя титулами «Август» и «принцепс». Слово «Август» происходит от латинского глагола augere, «прирастать», может переводиться примерно как «величественный, торжественный, знаменитый, славный» и обладает скорее религиозным, нежели политическим ореолом. К этому времени Август окончательно расправился с внутренними врагами и, вероятно, хотел подчеркнуть наступление новой эры благополучия и мира. Смена имени подчеркивала этот переход. Слово «принцепс» означало старейшего сенатора, который по традиции открывал заседания; в менее терминологическом употреблении это был титул, который государственные деятели или полководцы получали за особые заслуги. Август принял это звание, подчеркивая основную идею той политической системы, которую он выстроил: «Авторитетом я превосходил всех, власти же у меня было не больше, чем у товарищей по должности». Иными словами, Август хотел представить свою власть как почти неформальную договоренность между собой и римским народом. Нет сомнения, что Август сделал главный решительный шаг, изменивший государственное устройство Рима. По тонкому замечанию советского историка С. Л. Утченко, это был «первый в истории пример режима, основанного на политическом лицемерии». То, что называлось «восстановленной республикой» (res publica restituta), не было ни восстановленным (республику никто не ниспровергал), ни республиканским. Август утверждал, что не занимает никакой должности, несогласной с древними порядками, — и технически это так и было. Однако ни один римский правитель после царских времен не выполнял так много властных функций одновременно и несменяемо. Власть Августа не называлась ни консульской, ни диктаторской. Ее основу не составляло ни его бессменное пребывание в должности народного трибуна, ни даже проконсульская власть, предоставлявшая Августу беспрецедентные военные полномочия. Эта власть, строго говоря, никак не называлась. А дальше уже все зависело от того, как хорошо очередной правитель справлялся с такой шаткой системой. У Тиберия, который наследовал Августу, получалось неплохо; а у нескольких следующих принцепсов — например, у Калигулы и у Нерона — гораздо хуже.

Так называемый «Август из Прима-Порта» — двухметровая мраморная статуя, обнаруженная в 1863 году при раскопках пригородной виллы Ливии, жены Августа (сейчас в музеях Ватикана).

Произошло неожиданное: юноша без серьезных политических связей, без опыта военных и государственных дел, силой одного лишь имени «Цезарь» и собственных амбиций оказался полноправным игроком среди первых лиц государства. Он заключил союз с политическими союзниками приемного отца — Марком Антонием и генералом Марком Лепидом. Этот союз вошел в историю как «второй триумвират»; первый в прошлом поколении связывал Юлия Цезаря, Помпея и Красса. Второй триумвират, как и первый, просуществовал недолго: сначала Лепид оказался оттеснен с политической сцены, сохранив за собой лишь декоративную должность верховного жреца, а потом Октавиан (которому по условиям договора достались западные провинции, включая Италию) и Антоний, получивший власть над богатым греческим Востоком, сошлись в финальном противостоянии. В 31 году до н. э. в морской битве при Акции силы Запада победили силы Востока. Военное значение победы было невелико, но на моральный дух обеих армий она оказала решающее действие; союзники Антония разбежались, и спустя некоторое время Антоний и Клеопатра покончили с собой.

Алтарь мира

В 13 году до н. э. Август вернулся в Рим из долгой поездки по западным провинциям, в которых он успешно восстановил римскую администрацию и общую стабильность (именно к этому событию, как мы помним, Бальб пытался приурочить открытие своего театра). Чтобы отметить это выдающееся достижение, Сенат постановил воздвигнуть на окраине Марсова поля алтарь. Алтарь был посвящен богине мира (по-латыни «мир» — pax, слово женского рода), причем не просто мира — а именно того, который принес государству Август: Ara Pacis Augustae, «Алтарь Августова мира». Позже его, как правило, называли просто Ara Pacis.

Мир, установившийся на подвластной Риму территории в правление Августа, был столь важной частью августовской идеологии, что постепенно словосочетание «римский мир» (Pax Romana) стало обозначать не только отсутствие войны, но и тот круг земель, который входил в орбиту римской государственности. На русский это перевести легче, чем на другие языки, потому что в русском слове «мир» издавна объединились оба значения. До орфографической реформы 1918 года эти слова писали по-разному: отсутствие войны — «миръ», весь свет — «мiръ».

Существует устойчивая легенда, согласно которой роман Толстого назывался в дореволюционных изданиях «Война и мiръ», то есть «война и люди». Это злостная ошибка, порожденная одним из давних выпусков программы «Что? Где? Когда?». Между тем поэма Маяковского 1915 года и правда называется «Война и мiръ».

Начиная с XVI века под дворцом, стоящим на пересечении нынешних Корсо и Виа ин Лучина, стали находить обломки античной скульптуры. Только в конце XIX века археологи связали эти находки с Алтарем мира. К тому времени рельефы успели разойтись по разным музеям и коллекциям. Большую их часть еще в XVI веке распилили на несколько кусков (мраморные панели были так велики, что транспортировать их целиком не представлялось возможным) и отправили во Флоренцию, в коллекцию семейства Медичи, которым тогда принадлежало палаццо. Другая плита оказалась в музеях Ватикана, еще одна — на Вилле Медичи во владении Французской академии, еще одна — в Лувре. Рельефная панель алтаря, перевернутая скульптурной частью вниз, служила крышкой саркофага одного из священников, похороненных в иезуитской церкви Иисуса в нескольких кварталах к югу от дворца.

Сам дворец неоднократно перестраивался и носил разные имена. Сейчас его обычно называют Палаццо Фиано, по имени родственника папы Александра VIII, когда-то владевшего дворцом.

Другой папа, Александр VII, снес примыкавшую к зданию арку, служившую своего рода внутренними воротами на Корсо, чтобы расширить улицу. До сих пор неясно, была ли эта арка античной или ее собрали из римских камней и рельефов в средние века. Снятые с нее скульптурные украшения времен императоров династии Антонинов выставлены в Капитолийских музеях. В XVII веке, когда арку снесли, ее называли «Арко ди Портогалло» — то ли оттого, что в соседнем дворце находилась резиденция португальского посла, то ли по фамилии кардинала, когда-то построившего над аркой переход с одной стороны Корсо на другую.

В сентябре 1938 года исполнялось 2000 лет со дня рождения Августа (на этот раз подсчет через границу нашей эры произвели правильно). Муссолини, который примерял на себя тогу нового Августа, основателя великой империи, страстно хотел отметить эту дату чем-нибудь археологически грандиозным. Восстановление в исконном величии Алтаря Августова мира как нельзя лучше подходило для этой цели.

Но для спасения уникального памятника из подземелий Палаццо Фиано одной лишь политической воли (пусть и подкрепленной серьезным финансированием) было недостаточно. В этих местах римские здания стоят на деревянных сваях, которые вогнаны в насквозь мокрую, болотистую почву. Некоторые из свай покоились на алтаре, погрузившемся на несколько метров под землю. Даже если бы уровень воды не мешал раскопкам, извлечение алтаря обрушило бы стены дворца.

Руководитель раскопок, археолог Джузеппе Моретти, придумал хитрый способ обойти эту проблему. Самая тяжелая часть дворца располагалась непосредственно над алтарем. Стены уже давно пошли трещинами, и только невероятная прочность строительного раствора не давала им рассыпаться. Команда Моретти по кусочкам разобрала и собрала стены, укрепляя их, а затем просверлила дыры в земле и залила их жидким цементом, подведя под угол Палаццо Фиано своего рода козлы (по-итальянски такая конструкция называется cavalletto, «лошадка»). Напряжение в разных точках «лошадки» контролировалось сложной системой гидравлических домкратов.

Теперь можно было не беспокоиться, что дворец немедленно рухнет. Но главную проблему — извлечения алтаря — это не решало. Выкачивать воду из-под дворца было бесполезно: ни один насос не справился бы с мощностью подземных вод. Нужна была дамба, перекрывающая приток воды. Однако построить огромную цементную дамбу под мостовой жилого квартала, на пересечении водопроводных и канализационных труб, электрических кабелей и строительных наслоений двух с лишним тысячелетий не представлялось возможным. Что делать? Моретти и его инженеры придумали гениальное решение.

Вокруг места, где находился алтарь, была прокопана траншея. По периметру траншеи проложили трубу, от которой в почву на глубину семи метров отходило 55 стальных трубок. По трубкам под давлением в 80 атмосфер подали холодный углекислый газ. В результате насквозь влажная почва по периметру траншеи замерзла, создав непроницаемую плотину для поступающей извне воды. Теперь можно было извлечь куски алтаря — что и было сделано к сроку.

Алтарь мира. Реконструкция Гульельмо Гатти из книги Джузеппе Моретти «Алтарь мира», 1948 год.

Поскольку первоначальное место алтаря было занято одним из самых оживленных современных кварталов, для него пришлось искать новый дом. Алтарь был восстановлен на берегу Тибра, возле Мавзолея Августа. Архитекторы Муссолини полностью перепланировали этот участок, «освободив» мавзолей от средневековых и ренессансных наслоений и построив вокруг довольно неприглядные многоэтажные дома. В этом же духе, характерном для фашистской архитектуры, архитектор Витторио Морпурго соорудил из стекла и травертина оболочку-музей, внутри которого поместили алтарь.

На рубеже прошлого и нынешнего тысячелетия оболочку алтаря решили заменить, соорудив для музея новое здание. Проект заказали американцу Ричарду Мейеру, одному из самых модных архитекторов современности. Мейер создал проект в своем излюбленном стиле: ярко-белая прямоугольная конструкция, много стекла и открытого пространства, геометрический минимализм. Итальянцы были в ярости: первый масштабный проект в историческом центре города с муссолиниевских времен отдали иностранцу, а тот сотворил черт знает что! Сменяющиеся итальянские правительства то отменяли проект, то реанимировали его. В конце концов, в 2006 году новый музей по проекту Мейера все-таки был открыт, к вящему ужасу общественности. Споры об уместности нового музея идут до сих пор. Пока что договорились (с согласия Мейера) частично демонтировать стену, которая закрывает вид на соседнюю церковь Сан-Рокко со стороны реки.

Алтарь Августова мира претерпел резкую перемену участи спустя почти две тысячи лет после того, как был создан. В начале xx века о нем слышали лишь немногие специалисты; в конце того же века он был одним из самых известных античных памятников Рима.

По указанию Сената на Алтаре мира высшие государственные чиновники (магистраты), жрецы и весталки должны были ежегодно совершать торжественное жертвоприношение. Видимо, именно процессия, идущая совершить жертвоприношение к алтарю, изображена на его самых знаменитых рельефах — тех, которые помещены на боковых стенах внешней загородки алтаря.

Рельеф с боковой панели Алтаря мира. Рисунок из коллекции итальянского ученого и мецената Кассиано дель Поццо.

Эта процессия, конечно, идеализирована. Чиновники степенны и высоки ростом, матроны благообразны и величавы. Те из участников, кто выполняет еще и жреческие функции, опознаются по накинутой на голову тоге, и первый среди равных, как и положено, — сам Август, немного выше окружающих. Его фигура, правда, сохранилась не целиком, по ней проходит разлом — именно на это место алтаря давило всем своим весом Палаццо Фиано.

Среди других участников процессии можно опознать людей из ближайшего окружения Августа. Так, мужчина с суровым лицом, с накинутой на голову тогой — на той же панели, что и Август, — это, скорее всего, друг, соратник и зять императора Марк Випсаний Агриппа, строитель первого (несохранившегося) Пантеона. Женщина, призывающая всех к молчанию (она прижала палец к губам), — сестра Августа Октавия. Историки разглядели на рельефах еще множество персонажей — и жену Августа Ливию, и дочь Юлию, и Мецената, и консулов, и жрецов-фламинов, и будущего отца императора Нерона, и юных заложников из римских провинций… Конечно, никакая из этих атрибуций не может быть стопроцентной: фигуры не подписаны, античных описаний рельефа не сохранилось. Очевидно одно: скульпторы изобразили сливки августовского общества в том виде, в каком это польстило бы самому Августу.

Тем не менее характерная для римского искусства правда жизни проявляется и здесь. Октавия не зря прижимает палец к губам — видимо, дети (а может, и взрослые) шумят, нарушая торжественность момента. Эта непосредственность еще яснее видна на противоположной стороне памятника, где ребенок лет пяти просится на ручки к отцу.

Короткие, торцевые стороны внешней оболочки алтаря украшены рельефами на мифологические темы и богатым орнаментом. Тот рельеф, который сохранился лучше всего (впрочем, его отреставрировали еще в эпоху Возрождения) — на задней, восточной стороне, — изображает аллегорическую фигуру полногрудой женщины. На руках у нее — упитанные младенцы, по бокам — еще две аллегории: воздуха (на лебеде) и воды (на морском чудище). У ее ног — корова и овца неожиданно микроскопических размеров (особенно поражает корова). Что изображает эта фигура — с точностью сказать невозможно. Ясно, что в ней воплощена идея августовского изобилия, но как конкретно называлась эта идея в данном случае — Земля (Tellus), Рим (Roma), Мир (Pax), — мы сказать не можем.

С другой стороны, у главного входа в алтарь, солидный бородатый мужчина приносит в жертву свинью. Возможно, это Эней, которому именно дикая свинья указала место для закладки города в Италии. По другой версии, это римский царь Нума Помпилий, основатель почти всех религиозных институтов государства.

Два других рельефа на торцах сохранились очень плохо, и сопровождающие их прорисовки — гипотетические. Слева от входа — бог Марс и, возможно, близнецы Ромул и Рем с вскормившей их волчицей. Сзади — какая-то богиня (олицетворение Рима?) восседает на груде трофейного оружия.

Орнамент, которым украшены стены вокруг алтаря, изобретателен и полон неожиданных деталей. Это особенно заметно на панели под аллегорией изобилия. Помимо листьев и лебедей (лебедь — священная птица Аполлона, который считался покровителем Августа), если приглядеться, среди растительности можно заметить живность помельче: лягушек, ящериц, червяков, скорпиона. На других орнаментальных панелях тоже немало всякой живности.

По сравнению с роскошным оформлением внешней загородки сам алтарь кажется аскетически строгим. Это был, как мы помним, рабочий алтарь: на нем совершались жертвоприношения, и, значит, нужно было обеспечить сток для крови и воды. На маленьком декоративном рельефе в боковой части алтаря видно, как крепкие молодые люди ведут на заклание быков и баранов — кто тащит за рога, кто подталкивает сзади, взявшись за хвост.

Обелиск

Рядом с Алтарем мира Август возвел еще один уникальный монумент — из разряда тех, которые особенно ярко демонстрируют изощренность античной мысли и того, что называли «древней премудростью». Именно при Августе в Риме впервые появились египетские обелиски — Египет вошел в круг земель римского мира (в честь этого была отчеканена монета с изображением крокодила и надписью «Покоренный Египет» — Aegyptus Capta). Зримое напоминание об этом событии подчеркивало мощь и мудрость правителя. Один из первых привезенных в Рим обелисков был установлен на Марсовом поле. Он исполнял необычную роль гномона (указателя) гигантских солнечных часов и календаря. В день осеннего равноденствия, который совпадал с днем рождения Августа, тень обелиска (с бронзовой сферой наверху, чтобы вершина была лучше видна) указывала на Алтарь мира, как бы подтверждая, что император был «рожден для мира».

По свидетельству Плиния Старшего, по прошествии всего пятидесяти лет показания гномона сбились. Для объяснения этого досадного факта Плиний предлагает две гипотезы: то ли нарушилось движение светил и вращение земли, то ли обелиск просел под собственной тяжестью и разошелся с циферблатом.

Пьяцца Монтечиторио. Гравюра Доменико Пронти, конец XVIII века.

Обелиск простоял еще много веков, но потом все-таки упал и раскололся на несколько частей. Его вновь обнаружили в XVI веке, но тогда раскапывать не стали. Папа Бенедикт XIV обратил на него внимание в середине XVIII века, но окончательно восстановил обелиск только Пий VI в 1792 году. Материал для реставрации был позаимствован у полуразрушенной колонны императора Антонина Пия. Обелиск возвели на новом месте — на Пьяцца Монтечиторио, перед барочным дворцом, в котором в наши дни заседает итальянский парламент. На северной и южной сторонах постамента можно прочитать античную посвятительную надпись, в которой сказано, что император Цезарь Август, Великий Понтифик (эта должность выделена в отдельную строку и, видимо, в данном случае имеет особое значение), посвятил обелиск Солнцу в честь возвращения Египта под власть римского народа. (Точно такая же надпись есть на обелиске-близнеце, некогда украшавшем Большой цирк. Ныне он стоит посреди Пьяцца дель Пополо. Оба они были вывезены при Августе из египетского Гелиополя, города, славного обелисками и башнями.) Каждый из двух пап отметил свои достижения в деле реставрации обелиска латинской надписью (надпись Бенедикта XIV — на внешней стене здания парламента, надпись Пия VI — на постаменте обелиска).

В 1970-е годы немецкому археологу Эдмунду Бухнеру пришла в голову мысль, что, зная прежнее место расположения Августова обелиска и законы движения светил (которые меняются не так произвольно, как казалось Плинию Старшему), можно рассчитать, где именно проходил циферблат с отмеченными на нем месяцами и знаками зодиака, и попробовать его откопать. Проблема, как обычно на Марсовом поле, заключалась в том, что любые раскопки пришлось бы проводить в самой гуще городской застройки. Тем не менее Бухнеру удалось получить разрешение на работу в подвале одного из домов на Виа дель Кампо Марцио — и скоро, к своей несказанной радости, на шестиметровой глубине он натолкнулся на травертиновый пол и бронзовую букву «а» — в том месте, где, по его предположению, обелиск-гномон должен был указывать на зодиакальное созвездие Девы.

Но где в слове «дева» (по-латыни virgo) буква «а»? Загадка решалась просто: почти все, что связано с ученостью, философией, и уж тем более с небесными телами и астрологией, обсуждалось и записывалось на греческом языке, а по-гречески созвездие Девы называется «Партенос» (того же корня слово «Парфенон», храм Афины-Девы). Бухнер обнаружил «альфу» из этого слова. Открытие Бухнера считается одним из самых выдающихся достижений «аналитической» археологии — когда ученый применяет силу логики к имеющимся источникам, чтобы понять, где надо копать.

За время, прошедшее с 1982 года, когда Бухнер опубликовал результаты своих исследований, его гипотеза неоднократно подвергалась критике, как на основании слов Плиния, так и из-за археологических данных. Одно из возражений заключается в том, что показания этих гигантских солнечных часов не были бы различимы с уровня земли. Однако мы видели уже немало римских памятников, чьи украшения и рельефы явно не предназначались для человеческих глаз; достаточно вспомнить колонну Траяна. Так что это возражение вряд ли можно принять всерьез — особенно если учесть, что с окрестных холмов циферблат вполне можно было рассмотреть.

Мавзолей Августа

Венцом монументальной пропаганды эпохи Августа стала его гробница. Недаром именно ей географ Страбон уделяет почти столько же места, сколько всем остальным римским достопримечательностям вместе взятым. Август приступил к ее строительству вскоре после окончательной победы над Антонием — тогда же, когда из Октавиана он стал Августом. Гробница носила многозначительное название «Мавзолей». В этом названии читался намек на неограниченную власть восточных правителей и на величие Александра Македонского, которого Август, вслед Юлию Цезарю, безмерно почитал.

Август поместил свой мавзолей на высоком месте у реки и придал ему форму, которая напоминала одновременно и о роскоши восточных гробниц, и о суровой простоте древних курганов — таких, какие до сих пор стоят в долине вокруг Трои. За непосредственный образец были взяты этрусские усыпальницы. Бетонное ядро постройки представляло собой лабиринт сообщающихся камер и коридоров; в центральной части, скорее всего, должна была размещаться урна с прахом самого Августа. Бетон был облицован светлым камнем — травертином или мрамором. Верхние ярусы мавзолея не сохранились, поэтому сложно сказать, как именно они выглядели. Основных версий две: они поднимались ступенчато, как в некоторых восточных мавзолеях, или же представляли собой насыпной холм с колоннадой сверху, напоминая скорее о древнем кургане. Мавзолей был окружен густой порослью вечнозеленых деревьев и увенчан огромной бронзовой статуей Августа. К северу от него Август поместил обширную садово-парковую зону, в которую открыл доступ всему народу.

Август пережил многих своих соратников и родственников, поэтому его мавзолей начал функционировать как усыпальница задолго до его смерти. Первым там был похоронен племянник Августа Марцелл, о котором мы рассказывали в прошлой главе. За ним последовали ближайший друг и давний соратник Августа Агриппа, сестра Октавия, пасынок Друз, внуки Гай и Луций. Наконец, в 14 году н. э., пришел черед самого принцепса.

Мавзолей Августа. Гравюра Э. Дюперака, XVI век.

Август скончался в доме своих биологических родителей («на той же кровати, / где родились и умерли деды») в кампанском городе Ноле, неподалеку от Неаполя. Он немного не дожил до своего 76-летия — возраст почтенный, но не беспрецедентный даже для античности. Однако особенность политической карьеры Августа заключалась не в том, что она поздно закончилась, а в том, что она необычно рано началась. По республиканским правилам мужчина мог претендовать на консульское звание только после 45 лет, а Октавиан уже в девятнадцать вершил судьбы государства так, как не снилось никакому консулу. В той или иной форме власть этого человека над Римом продолжалась 56 лет, и к концу его правления в государстве уже почти не осталось людей, ясно помнивших доавгустовские времена.

Слово «мавзолей» происходит от имени малоазийского сатрапа Мавзола, который правил в IV веке до н. э. и возвел для себя и своей семьи монументальную гробницу в городе Галикарнасе. Ныне это турецкий курорт Бодрум, и хотя от памятника остались лишь непримечательные развалины, место, где он стоял, известно. Некоторые скульптуры, украшавшие мавзолей, в XIX веке были вывезены в Англию и сейчас находятся в Британском музее. Галикарнасский мавзолей был славен как одно из семи чудес древнего мира. Другой знаменитый мавзолей находился в дельте Нила. После смерти Александра Македонского в Вавилоне один из полководцев царя, Птолемей, украл саркофаг с телом и перевез его в Египет, где и выстро ил роскошную гробницу. Отдать дань уважения покорителю мира приходили и Юлий Цезарь, и Август.

Август демонстративно отказался от посещения могил египетских правителей из рода Птолемеев: «Я пришел посмотреть на царя, а не на мертвецов».

Прикоснувшись к телу полководца, он случайно отломил ему кончик носа. С началом христианской эры, примерно в V веке, гробница Александра больше не упоминается в литературе, и какова судьба хранившихся там мумий, книг и сокровищ — неизвестно.

Историки рассказывают, что скончался он мирно: попросил зеркало, поправил отвисшую челюсть; спросил, хорошо ли сыграл комедию жизни; на ту же тему процитировал греческий стишок: «Коль хорошо сыграли мы, похлопайте / И проводите добрым нас напутствием».[49] Последний вздох он испустил, обратившись с нежными словами к своей супруге Ливии.

Последний путь императора от Нолы до Рима продолжался несколько дней. Тело несли по ночам, чтобы избежать палящего солнца; днем помещали в базилике или главном храме ближайшего города. В храмы нельзя было вносить мертвецов, и сделанное для Августа исключение о многом говорит. Сенаторы наперебой состязались в том, чтобы обставить похороны как можно торжественнее и увековечить память правителя. Одни предлагали внести тело в город через Триумфальные ворота — честь, которую оказывали только победоносным полководцам. Другие хотели взять из здания Сената статую богини Победы, чтобы она возглавила траурный кортеж. Девочки и мальчики из лучших семейств должны были петь похоронные песни. Предлагалось даже в день похорон запретить всем надевать золотые украшения и заменить их железными. Месяц август, уже давно названный в честь Августа, предлагали переименовать обратно в секстилий, а августом назвать сентябрь — потому что в сентябре Август родился, а в августе умер.

Мавзолей Августа. Реконструкция Петера Шенка, конец XVII века.

Чувство меры в конце концов возобладало, и похороны прошли с подобающей, но не чрезмерной торжественностью. Родственники покойного произнесли траурные речи, после чего тело сожгли на погребальном костре неподалеку от Мавзолея.

В своем завещании Август запретил хоронить в Мавзолее его дочь Юлию и внучку Юлию Младшую (обе в свое время так или иначе нанесли немалый ущерб репутации правящего дома, обеих Август ссылал на далекие острова). Там был похоронен его внучатый племянник Германик (еще один яркий представитель династии Юлиев-Клавдиев, которому не суждено было стать императором) вдова императора Ливия, Тиберий и еще несколько человек. Последним в Мавзолее Августа был похоронен император Нерва.

Деяния божественного Августа

Перед входом в Мавзолей стояли два необычных египетских обелиска — они не были украшены иероглифами. Оба сохранились: один стоит на площади перед церковью Санта-Мария-Маджоре, другой — на холме Квиринале, перед президентским дворцом. Но еще интереснее были две бронзовые колонны, установленные у входа. На них была записана краткая автобиография Августа, в которой принцепс рассказывал о своем жизненном пути, перечислял заслуги, отчитывался о добрых делах, совершенных ради римского народа, и хвастался почестями, которые за это получил. Разумеется, бронзовые колонны не дошли до наших дней. Но Август был обожествлен сразу после смерти, и в его честь по всей империи стали возводиться храмы императорского культа. Автобиография властителя хорошо вписывалась в декор. Один такой храм был построен в малоазийской провинции Галатии, в городе Анкира. На его стенах высекли точную копию Августовой автобиографии, причем не только по-латыни, но и в греческом переводе. После того как Малая Азия стала турецкой, европейцы надолго потеряли из виду сокровища греко-римской цивилизации, которыми так богата эта земля. Только в XVI веке фламандский дипломат и ученый Огир ван Бусбек, участник посольства Священной Римской империи к султану Сулейману Великолепному, обнаружил храм, опознал в надписи автобиографию Августа, о которой писали античные авторы, и сделал первую копию. И ему, и исследователям более позднего времени пришлось столкнуться с серьезными трудностями — вокруг храма давно выросла турецкая деревня, и надписи были частично скрыты стенами домов. Лишь в конце XIX века были сделаны полные слепки всех надписей анкиранского храма (в Малой Азии обнаружили еще несколько храмов в честь Августа, украшенных этой же надписью, но в Анкире она сохранилась намного лучше, чем в других местах). В 1883 году великий немецкий историк Теодор Моммзен — до сих пор единственный человек, получивший Нобелевскую премию по литературе за документальный труд, — опубликовал тщательное критическое издание этого документа, который он назвал «царицей латинских надписей». Краткая автобиография Августа со времен Моммзена называется либо «Деяния божественного Августа» (Res Gestae DIVi Augusti), либо «Анкиранский памятник» (Monumentum Ancyranum). Это источник не столько исторический, сколько пропагандистский: так, Август тщательно избегает упоминаний о своем участии в гражданских войнах, а противников — Секста Помпея, Марка Антония, убийц Юлия Цезаря — нигде даже не называет по имени. Кроме того, он ловко жонглирует словами, пытаясь представить выстроенную им политическую систему не монархией с республиканским фасадом, а республикой, над которой реет авторитет верховного правителя. Храм с надписями можно увидеть на прежнем месте. Город Анкира теперь называется Анкара, и это столица Турции. А в Риме «Деяния божественного Августа» были высечены на травертиновой стене, которую Морпурго построил вокруг Алтаря мира. При замене павильона Морпурго на проект Мейера стена с надписью осталась на прежнем месте.

Эсквилинский обелиск.

Квиринальский обелиск.

По средневековой легенде, Август велел всем гостям, приезжавшим в Рим издалека, привозить с собой горсть родной земли и оставлять ее на мавзолее, чтобы память о нем жила во всей империи. И действительно, Мавзолей Августа на протяжении веков продолжал жить вместе с городом, причем — что особенно важно и крайне необычно для Рима — связь памятника с именем Августа никогда не прерывалась.

В XII веке влиятельное семейство Колонна превратило мавзолей в часть своих оборонительных сооружений (судьба, которой не избежали многие древнеримские памятники). В 1354 году на вершине мавзолея сожгли тело Кола ди Риенцо. В XVI веке памятник купил кардинал Франческо Содерини. Он превратил его в музей под открытым небом и разбил внутри сад, где поставил множество античных статуй. В XVIII веке в здании устроили арену для боя быков. В 1909 году мавзолей переоборудовали в концертный зал под названием «Августео».

Слово «фашизм» — итальянское. В итальянском языке, в свою очередь, оно произошло от латинского fasces. Фасции — это связка прутьев, из которых высовывается топорик. Такой набор носили ликторы — охранники-телохранители, приставленные к высшим должностным лицам римского государства. Чем выше был статус чиновника, тем больше у него было ликторов.

Начало «фашистской эры» в латыни муссолиниевской эпохи описывалось словами a fascibus restitutis — «от восстановления фасциев».

Такие надписи можно прочитать, например, на памятниках императорам, стоящих вдоль Виа деи Фори Империали.

22 октября 1934 года Муссолини, стоя на крыше одного из домов на Виа Содерини с топориком в руках, лично подал сигнал к расчистке поздневозрожденческого квартала вокруг мавзолея. К двухтысячелетнему юбилею Августа работа была завершена. Фасад нового дома на Пьяцца Аугусто Императоре украсился латинской надписью следующего содержания:

«После того как мавзолей императора был извлечен из вековых теней, а расчлененные обломки Алтаря мира собраны воедино, дуче Муссолини постановил расчистить это место, где в воздухе витают маны Августа, от тесных старых улиц и украсить его прекрасными проспектами, домами и зданиями под стать человеческим нравам в году 1940-м, на 18-й год фашистской эры».

Освободившись от концертного зала и прочих позднейших наслоений, Мавзолей Августа, к сожалению, пока не превратился в интересную достопримечательность: посетить его нельзя, он обнесен уродливым забором, и даже толком разглядеть его нелегко.

Мавзолей Адриана

Римское правобережье небогато античными памятниками, но зато самый значительный из них — Мавзолей Адриана, он же Замок Святого Ангела — занимает первые строки в любом списке римских достопримечательностей. Поскольку в Мавзолее Августа стало не хватать места для захоронений, император Адриан начал строительство новой усыпальницы на расстоянии меньше километра от прежней. С почтением к памяти великого предшественника, характерным для «хороших императоров», Адриан сделал так, что его новый мавзолей не превосходил размером усыпальницу Августа.

Монументальная гробница Адриана по форме была похожа на традиционные римские могильные памятники вроде тех, что во множестве стоят вдоль Аппиевой дороги, — о них речь пойдет в следующей главе. Но размером и богатством отделки мавзолей их многократно превосходил. Основание постройки было целиком облицовано белым итальянским мрамором, вдоль верхней части шел фриз с изображением бычьих голов и венков (фрагменты фриза можно увидеть в музее Замка Св. Ангела). На обращенной к Тибру стороне по бокам от входа на мраморных панелях были высечены имена тех, кто похоронен в мавзолее.

Замок и мост Святого Ангела. Гравюра XVIII века.

Представителей императорского дома хоронили в этой гробнице на протяжении примерно восьмидесяти лет. Последним там был похоронен император Каракалла — в 217 году н. э., в начале бурного третьего века.

Из-за своего стратегического положения Мавзолей Адриана очень быстро стал превращаться в оборонительное сооружение. Сначала его встроили в новый сегмент римского крепостного периметра (Аврелиановы стены), потом использовали как основной укрепленный пункт, когда в 537 году город осадили готы: с верхних ярусов мавзолея на захватчиков швыряли гигантские бронзовые и мраморные статуи, в том числе конные. Позже, в своей функции папской твердыни, он прослужил обороне Ватикана еще много веков (вспомните бронзу Пантеона, пошедшую на пушки для этого замка). В XIII веке замок соединили с Ватиканом крытым коридором — Пассетто (этот коридор с его вполне реальными потайными ходами играет важную роль в романе Дэна Брауна «Ангелы и демоны»). Военная карьера замка закончилась лишь в начале xx века.

Свое нынешнее название Мавзолей Адриана приобрел в 590 году, когда во время охватившей Рим эпидемии чумы папа Григорий I увидел на вершине здания архангела Михаила, убирающего меч в ножны, и понял, что бедствие миновало. С тех пор внешнее убранство мавзолея и окружающих кварталов радикально изменилось. Внешний вид замка сейчас почти ничем не напоминает об античности: верхняя часть круглой надстройки, дворец, бронзовая статуя святого Михаила на крыше, ров, куртина между бастионами, сами бастионы — все это выстроено в XIII–XVI веках. Даже элементы внутреннего убранства не спаслись от рук папских архитекторов и реставраторов. Но бетонный цоколь и кольцо внутренних стен мавзолея — античные, просто на них за сотни лет наросло много новых слоев.

Примерно та же история произошла с ведущим к замку мостом. Он был построен одновременно с мавзолеем и назывался «Элиев мост» (полное имя императора Адриана — Публий Элий Адриан), но за прошедшие века его бессчетное количество раз перестраивали и украшали. Отметим лишь три события в его бурной жизни: в юбилейном 1450 году толпа паломников оказалась такой многочисленной, что мост не выдержал и часть парапета рухнула, увлекая за собой множество людей; при перестройке и расширении пришлось снести античные перила и триумфальную арку, стоявшую на мосту. В 1660-е годы мост (к тому моменту принявший имя замка — Мост Св. Ангела) был украшен статуями десяти ангелов по эскизам Бернини. У этих статуй причудливые названия: «ангел с гвоздями», «ангел с надписью», «ангел с губкой». Наконец, в конце XIX века модернизация набережных Тибра заставила инженеров перестроить мост целиком, так что сейчас от античных времен осталось только три центральных пролета.

Храм Адриана

Память об Адриане и его времени хранят еще несколько улиц и площадей Марсова поля. В первую очередь это, конечно, храм Божественного Адриана или Адрианей (Hadrianeum) на Пьяцца ди Пьетра, в двух шагах от Пьяцца ди Монтечиторио с Августовым обелиском. Храм Адриана — одно из тех немногих античных зданий, которые функционируют до сих пор, хотя и в иной ипостаси. От него осталось одиннадцать огромных цельных колонн из проконесского мрамора с характерными сероватыми горизонтальными прожилками. Когда-то их было больше — возможно, тринадцать или пятнадцать только с этой стороны; фасад храма был обращен в сторону нынешней улицы Корсо. Нижняя часть архитрава сохранилась, а верхняя восстановлена гораздо позже, что очень хорошо заметно. За решеткой возле стены здания можно увидеть, как глубоко вниз — на целых пять метров — уходит подиум из туфа, который когда-то был облицован белым мрамором. Эта глубина — еще одно напоминание о культурном слое, наросшем на Марсовом поле с античных времен.

Хотя храм не снабжен никакими надписями (и долго считался базиликой Нептуна), он упоминается среди других зданий адриановской эпохи, выстроенных примерно на этом участке. Построил храм не сам Адриан, а его приемный сын Антонин Пий. Многочисленные дыры на травертиновой стене — не оттого, что здание оказалось в центре боевых действий (хотя впечатление возникает именно такое), а оттого, что отверстия служили для фиксации декоративных мраморных плит.

Пьяцца ди Пьетра. Гравюра XVIII века.

В XVII веке известный архитектор Доменико Фонтана встроил в то, что осталось от храма, здание папской таможни. В конце XIX века барочное палаццо сильно упростили; к этому моменту там располагалась римская биржа. В интерьере биржи снималась одна из самых знаменитых сцен в истории мирового кино — минута молчания в «Затмении» Микеланджело Антониони (1962 г.). Сейчас, после недавней реорганизации биржевой деятельности во всей Италии, в храме Адриана находится Торгово-промышленная палата. Часть целлы со сводчатым куполом сохранилась и видна во внутренних помещениях дворца.

Виа делла Спада д’Орландо — «улица Роландова меча» — называется так как раз по этому фрагменту колонны, точнее — по трещине в ней. Почему-то римляне связали этот дефект с легендой о Роланде, паладине Карла Великого. Во время своего последнего боя Роланд попытался уничтожить знаменитый меч Дюрандаль, чтобы тот не достался врагу, но не смог его даже затупить. Трещина в куске зеленоватого мрамора — это как будто след от меча.

Известный итальянский археолог Филиппо Коарелли пишет, что Адриан, возможно, был единственный мужчина в истории, который сделал свою тещу богиней. Действительно, есть сведения о том, что Адриан посвятил храм памяти Матидии, матери своей жены Вибии Сабины. Кусок водопроводной трубы с надписью «храму Матидии» (templo Matidiae) был обнаружен близ церкви Святого Игнатия, и, следовательно, сам этот храм стоял где-то в районе Пьяцца Капраника. Вполне возможно, что две колонны, встроенные в дом № 76 на этой площади, и еще один ствол на Виа делла Спада д’Орландо относятся к этому несохранившемуся зданию. Если это так, то, судя по обхвату колонн, Адриан выстроил в память тещи весьма монументальный храм.

Колонна Марка Аврелия

Район Рима, включающий Пьяцца Капраника, площадь с обелиском Августа и Палаццо Фиано, где был найден Алтарь мира, называется «Колонна». Такое название он получил в честь колонны, которая стоит на Пьяцца Колонна. Это триумфальный памятник, воздвигнутый в конце II века н. э. в честь побед императора Марка Аврелия над варварскими племенами в северных краях.

Образцом для колонны Марка Аврелия, разумеется, служила колонна Траяна. Но историки искусств не устают подчеркивать различие между этими двумя монументами. Они похожи: обе сделаны из гигантских барабанов каррарского мрамора, поставленных один на другой; по обеим вьется рельефная лента, изображающая сражения римской армии с варварами в ходе двух кампаний. Внутри обеих — винтовая лестница, освещенная узкими окошками; на обеих стояли бронзовые статуи соответствующих императоров, а в конце XVI века папа Сикст V установил на каждой статую апостола: святого Петра на колонне Траяна, святого Павла на колонне Марка Аврелия. На колонне Марка Аврелия, как и на ее образце, первая и вторая кампании разделены фигурой богини Победы со щитом (на десятом завитке, со стороны Корсо). Обе пострадали от времени, но колонна Марка Аврелия — больше: в нее ударяли молнии, ее трясли землетрясения, и, поскольку металлические скрепы давно пропали, «барабаны» сдвигались относительно друг друга, образуя в ряде мест несовпадающие изображения.

На этом сходства заканчиваются, и начинаются различия. Технологические: рельеф на колонне Марка Аврелия гораздо более высокий, чем на колонне Траяна. Художественные: изображения более схематичные, у персонажей головы слегка увеличены по сравнению с телом. Наконец, главные, тематические: колонна Марка Аврелия показывает войну как гораздо более жестокое и кровавое занятие. На Траяновом рельефе едва ли не самый распространенный мотив — строительство: моста через Дунай, оборонительных сооружений, лагерей. На Аврелиевой колонне сцен строительства всего две, а битв — несравненно больше. Если Траяновы варвары-даки показаны как слабые, но достойные противники, то германцы и сарматы почти нигде не оказывают осмысленного сопротивления: они в панике бегут, сжимаются от страха, им отрубают головы (в том числе один раз — явно по личному приказу императора). Насилие по отношению к мирному населению — тема, которой почти нет на колонне Траяна, — тоже занимает важное место: римские легионеры тащат за волосы варварских женщин, вырывают из их рук детей, жгут деревни. Наконец, если долгая череда картин на колонне Траяна заканчивается изображением мирно пасущегося оленя, на колонне Марка Аврелия в конце тоже высечено четвероногое животное, но такое несуразное и причудливое, что его видовую принадлежность определить невозможно.

Пьяцца Колонна. Гравюра XVIII века.

Романтические искусствоведы прошлого пытались объяснить эти эстетические различия разницей характеров двух императоров, но сталкивались с определенными сложностями. В конце концов, Марк Аврелий был единственным властелином Рима, который оставил потомкам большое философское сочинение на греческом языке. В западной традиции оно обычно называется «Медитации», а по-русски его принято переводить по греческому подзаголовку, который придумали позднейшие переписчики, — «К самому себе» (иногда также «Размышления»). Из этих довольно темных записок вырисовывается портрет императора-стоика, который заботится лишь о том, чтобы не нарушить нравственный закон.

Но к концу II века н. э. Римская империя была уже не так благополучна, как сотней лет раньше. Впервые со времен Ганнибала варвары угрожали вторжением в Италию. Границы, которые Траян расширил, а Адриан зафиксировал, стали постепенно проседать. По всей империи прокатилось несколько эпидемий, по совокупной силе почти сопоставимых с «черной смертью» середины XIV века, когда в Северной Европе вымерло до половины населения. Налаженная система коммуникаций — дорог, морских путей, перевалочных пунктов, военных лагерей, — которой римляне по праву гордились, в сложной эпидемиологической обстановке работала на болезнь, а не против нее. В общем, времена были жестокие, и Марк Аврелий, несмотря на философские занятия и общее благодушие, провел значительную часть своего правления в военных походах. Один из биографов, отмечая великодушие императора, пишет, что ни один сенатор не был казнен по его прямому приказанию — комплимент довольно сомнительный.

Тем не менее, пытаясь разрешить противоречие между кровожадностью рельефов и характером императора, исследователи предполагали, что колонна была возведена после смерти Марка Аврелия его сыном Коммодом, которого в мягкосердечии заподозрить было трудно. Не исключено, что так и было: сохранилась надпись 193 года н. э. (то есть после смерти не только Марка Аврелия, но даже и Коммода), в которой императорский вольноотпущенник гордо сообщает о том, что его назначили смотрителем колонны и для этой цели разрешили построить домик на общественной земле рядом с памятником. С другой стороны, объяснять художественные особенности чего бы то ни было личными свойствами заказчика — идея очень романтическая, но не всегда плодотворная.

Рельефы на колонне Марка Аврелия ознаменовали переход от классического стиля к стилю поздней античности — а от него уже оставался лишь шаг до средневековых канонов, когда реализм и знание анатомии отступили на задний план перед символизмом и благочестием.

В каком архитектурном соседстве колонна стояла в античности — совершенно неизвестно. Возможно, за ней располагался храм обожествленного Марка Аврелия и его жены Фаустины (Фаустина следовала за мужем в ходе военных кампаний, получила от солдат прозвище «Мать лагерей» — Mater castrorum — и умерла тоже в походе, в Каппадокии). Во всяком случае, под Палаццо Ведекинд на Пьяцца Колонна обнаружили остатки мраморного потолка, который мог быть потолком храма.

Пьедестал колонны к эпохе Возрождения частично погрузился в землю, и когда его расчищали, рельеф на нем стесали полностью, заменив надписью о реставрации времен папы Сикста V. Часть пьедестала по-прежнему скрыта под землей, а еще ниже, вероятно, к нему ведут каменные ступени — но их с античных времен еще никто не видел.

Буквально в двух шагах от этого памятника стояла еще одна колонна, посвященная апофеозу, то есть обожествлению, императора Антонина Пия. В отличие от колонн Траяна и Марка Аврелия, она не была украшена рельефом, а представляла собой простой гранитный ствол на резном постаменте, увенчанный статуей императора. К XVIII веку постамент погрузился глубоко под землю и только обломок колонны торчал над мостовой. В ходе строительных работ постамент раскопали и колонну хотели восстановить, но не успели — она пострадала от пожара и оставила память о себе только в виде материала, пошедшего на реставрацию Августова обелиска.

Между тем постамент произвел на публику сильное впечатление. С одной стороны он был украшен надписью, с двух других — весьма динамичной сценой, на которой римские всадники совершали торжественный объезд погребального костра (такая процедура называлась decursio). На четвертой стороне разместилось изображение апофеоза — вознесения духа императора на небо. На земле за этим наблюдала аллегорическая фигура, изображающая Марсово поле — в обнимку с обелиском Августа.

Ватиканский Кортиле делла Пинья — часть Бельведерского дворца — хранит несколько знаменитых древних артефактов. Во-первых, это, конечно, сама гигантская бронзовая шишка (pigna). Когда-то она украшала фонтан на Марсовом поле, возле храма Исиды, — в честь нее тот небольшой квадратный район Рима, в котором находится Пантеон, по сей день называется «Пинья». До того как прописаться в Бельведерском дворце, она некоторое время простояла перед старой базиликой Святого Петра, где ее видел Данте («Лицом он так широк и длинен был, / Как шишка в Риме близ Петрова храма»1).

Павлины — копии птиц, стоявших перед входом в Мавзолей Адриана (оригиналы — внутри Ватиканских музеев). Львы — наоборот, подлинные египетские скульптуры, копии которых украшают фонтан Аква Феличе неподалеку от Терм Диоклетиана.

Кортиле делла Пинья. Рисунок XIX века.

Пьедестал некоторое время простоял на Пьяцца Монтечиторио рядом с тем самым обелиском, а потом его забрали в Ватиканские музеи. Там он долго занимал почетное место в знаменитом Кортиле делла Пинья («дворике шишки»), откуда был перемещен ко входу в Ватиканскую картинную галерею.

Аква Вирго

Большинство фонтанов Марсова поля подсоединены к акведуку, который называется «Аква Вирго». Это один из немногих акведуков Рима, действовавших на протяжении всего средневековья. К эпохе Возрождения его напор превратился в тоненькую струйку, но когда в xv веке папа Николай V решил возобновить работу акведука, он смог это сделать без особых усилий. Акведук был построен Агриппой около 19 года до н. э., чтобы обеспечить водой комплекс новых бань неподалеку от Пантеона. По легенде, источник воды его солдатам подсказала юная девушка, в честь которой водопровод и был назван. При общей протяженности в 20 километров разница в уровне между исходной и конечной точкой составляла всего четыре метра — свидетельство невероятной точности и мастерства римских инженеров. Большая часть акведука пролегала под землей. Одну из его поддерживающих арок можно увидеть — намного ниже современного уровня земли — за решеткой во дворе дома № 14 по Виа дель Назарено. Арка сделана из травертина в нарочито грубой манере, характерной для времен императора Клавдия. Мощь Аква Вирго хорошо видна в бурных водах самого известного римского фонтана — фонтана Треви. На правой части его фасада есть рельеф с изображением солдат Агриппы и той девушки, которая указала им источник.

Один из резервуаров Аква Вирго рядом с Испанской лестницей. Гравюра XVII века.

Глава девятая

Целий и Аппиева дорога, или Бани и могилы

Ученый император Клавдий рассказывает Сенату о своих исторических изысканиях. — Римские акведуки: инженерное чудо. — Орфографическая реформа Клавдия. — Гробница веселого пекаря. — Судьба чернокнижника Герберта Аврилакского. — Главная церковь Рима. — Вилла русской княгини. — Строительный бум времен Нерона. — Куда ведет переулок Скавра. — Таинства не для дам: мистическая секта в Древнем Риме. — Страшные картинки Санто-Стефано. — Рабы всех цветов, освобождайтесь! — Как сказать «Нью-Йорк» на латыни. — Таинственная фреска: пир на воде. — Холм плебеев. — «Да будет хлеб!» — Бюрократическая битва за обелиск. — Зачем римляне ходили в бани. — Бык, мозаика и оперный театр. — Второй пояс римских стен. — Гробница Сципионов. — Почему готы не были готичны. — Что такое катакомбы. — Куда шел Христос? — Как слепой сенатор спас Рим от позора. — Усадьба с цирком и мавзолеем. — Знатный грек на службе римской империи. — Знаменитая могила неизвестной женщины. — Шесть братьев: единоборство. — Два брата: зависть тирана. — Круглая ферма.

В 48 году н. э. император Клавдий выступил перед Сенатом с речью. В этой речи он предложил разрешить знатным людям из дальней, так называемой «косматой» Галлии доступ в Сенат. Разгоревшаяся дискуссия ничем не отличалась от нынешних споров на ту же тему: многие сенаторы говорили: «что же у нас, своих достойных людей нет», «да они с нашими дедами воевали», «им дай палец, они откусят руку» и так далее в стиле «понаехали тут».

Клавдий на это возражал, что Спарта и Афины пришли в ничтожество в результате самоизоляции, а Ромул-основатель, наоборот, принимал побежденные народы в дружную римскую семью; что когда-то и италийцам нельзя было занимать верховные должности, а до них — латинянам, а до них — плебеям, и вообще, отцы сенаторы, все, что мы сейчас почитаем как седую старину, когда-то было шокирующим новшеством.

Клавдий мог испытывать к предлагаемому закону сентиментальный интерес: он сам появился на свет в Галлии, в городе Лугдуне (ныне Лион), став, таким образом, первым императором, родившимся не в Италии. В конце концов ему удалось переубедить сенаторов, и закон был принят.

Но нас сейчас интересует не это, а исторический экскурс в речи императора.

На высшей должности в государстве Клавдий оказался почти случайно: он никогда не стремился к власти, а в годы правления жестокого Тиберия и полубезумного Гая («Калигулы») нарочно притворялся идиотом, чтобы не стать жертвой придворных интриг. Когда Калигула в конце концов пал жертвой заговора, воин-преторианец случайно обнаружил перепуганного, дрожащего Клавдия за занавеской в одной из комнат дворца и умыкнул в военный лагерь, где преторианская гвардия объявила его новым принцепсом. Сенаторы некоторое время возмущались, но потом решили, что безвольный и придурковатый правитель будет для них удобнее, чем предыдущие.

Репутацию идиота Клавдий заработал, в числе прочего, учеными трудами. В молодости по совету историка Тита Ливия он углубился в старинные рукописи и архивы и сочинил множество исторических исследований по-латыни и по-гречески, в том числе многотомную историю Карфагена и историю этрусков. Он был одним из последних римлян, знавших этрусский язык. Именно эти изыскания и снабдили его броским примером для сенатской речи.

Рассказывая о семи римских царях, мы упоминали о загадочном Сервии Туллии, который явился неизвестно откуда и оставил заметный след в истории старинных римских учреждений и установлений. Так вот, Клавдий, ссылаясь на этрусские источники, утверждал, что Сервий Туллий на самом деле был этруск по имени Мастарна, верный компаньон этрусского вождя Целия Вибенны. Когда волей обстоятельств им пришлось покинуть родные края, Целий обосновался в Риме, на холме, который с тех пор называется по его имени Целием (раньше он назывался Кверкветулан, «дубравный»), а Мастарна принял римское имя и «завладел царством к вящей пользе нашего отечества».

Таинственный Мастарна

Речь Клавдия в Сенате известна нам из нескольких источников, в частности — из бронзовых таблиц, на которых было записано что-то вроде стенограммы заседания, включая недовольные выкрики сенаторов «Ближе к делу!». Таблицы были установлены в так называемом Святилище Трех Галлий в Лугдуне, потому что результатом слушания галльская аристократия, конечно, осталась очень довольна. Их случайно нашли в XVI веке на пахотном поле, и сейчас они украшают экспозицию Галло-римского музея в Лионе. История, рассказанная Клавдием, получила подтверждение в середине XIX века, когда возле старинного города Вульчи обнаружили богатый этрусский некрополь. Одна из гробниц, известная как «гробница Франсуа», по фамилии первооткрывателя, была расписана двумя большими настенными сценами — мифологической и исторической. На мифологической изображался эпизод из «Илиады» — ритуальное сожжение троянских пленников на погребальном костре Патрокла. На исторической группа вооруженных воинов нападала на застигнутых врасплох противников. Над участниками стычки художник написал имена, и в группе победителей есть Келе Випинас (Целий Вибенна) и Мастарна (Сервий Туллий), а среди побежденных — Кневе Тархунис Румах (возможно — «Гней Тарквиний, римлянин»). К сожалению, фрески из гробницы Франсуа сейчас хранятся в одном из римских дворцов аристократического семейства Торлония и недоступны не только для публики, но даже и для исследователей. Впрочем, в Вульчи недавно соорудили трехмерную виртуальную реконструкцию гробницы. Традиционная римская историография считала Сервия Туллия человеком низкого, но по крайней мере латинского происхождения, уроженцем местечка Корникул, которого принял в свой дом римский царь Тарквиний Старший. Гипотеза Клавдия исходит из того, что у Тарквиния Старшего был этрусский наемник и военный советник Мастарна, который впоследствии при помощи соплеменников сверг своего патрона и воцарился в Риме под именем Сервия Туллия. Мнения современных историков поделены между этими двумя версиями.

Холм Целий занимает юго-восточный сектор Рима — точнее, той части Рима, которая находится внутри древнейших Сервиевых стен (ни Марсово поле, ни тем более Ватикан и другие правобережные районы в нее не входят). Его западная часть тянется от Колизея до Терм Каракаллы, а восточная сходит на нет у городских ворот Порта Маджоре; между двумя частями пролегает улица, названная в честь того самого любознательного императора — Виа Клаудиа.

Аква Клаудиа и римские акведуки

Градостроительные проекты, предпринятые Клавдием (по словам Светония — «не столько многочисленные, сколько значительные и необходимые»[50]), были все так или иначе связаны с водой: он построил водопровод, водосток из Фуцинского озера по подземному каналу и новую гавань в Остии.

В Риме даже летом, в жару, не обязательно носить с собой на прогулку бутылку воды, купленную в супермаркете. Почти ни в каком другом столичном европейском городе без этого не обойтись, но в Риме на каждом шагу стоят уличные колонки, из которых ровной струей течет холодная, чистая, свежая вода. Пить из них, правда, удобно только при наличии некоторого навыка.

В античные времена город снабжали водой более десяти акведуков, из которых тот, что носит имя Клавдия, был самым масштабным. «Кто тщательно подсчитает объем воды, который этот акведук доставляет в город, — писал Плиний Старший, — с учетом всех бань, бассейнов, домов, каналов, садов и загородных вилл, и прикинет, сколько на пути его следования выстроено арок, пробуравлено гор, выровнено долин, — тот признает, что в целом мире нет ничего более достойного восхищения».

Та картинка, которая встает у большинства людей перед глазами при слове «акведук» — величественные каменные или кирпичные арки, вознесшиеся высоко в небо, — в сущности, неточна. Римские акведуки почти на всей своей протяженности проходили по земле или под землей. Арки использовались лишь там, где этого требовал рельеф (иногда — в сочетании с соображениями монументально-пропагандистского характера).

Однако именно у Клавдиева акведука (Aqua Claudia) несколько участков проложены по эффектным аркам. Акведук брал начало примерно в шестидесяти километрах к востоку от Рима. В десяти километрах от города, возле одной из важнейших римских дорог (Via Latina), был установлен резервуар. Резервуарами снабжались многие римские водопроводы: там, проходя через сложную систему нескольких многоэтажных камер, вода фильтровалась, оставляя на дне песок и прочие примеси. После резервуара Клавдиев акведук встречался с Новым Анийским акведуком (Anio Novus), и вот теперь-то они оба текли, один под другим, по каналам в надземных арках. По мере приближения к городу уровень земли понижался и арки становились все выше.

Акведук в римской Кампанье. Рисунок XIX века.

Римские акведуки — настоящее инженерное чудо. Их единственный технологический принцип — уклон: начало водопровода (источник) должен располагаться выше, чем его конец; всю работу по перемещению воды выполняет сила тяжести. Естественно, для того чтобы вода не застопорилась, этот уклон не должен нарушаться на протяжении всей линии водопровода. Результаты поражают ювелирной точностью: так, например, римский акведук, снабжавший галльский город Немауз (Ним), при общей протяженности в 50 километров, теряет в высоте от начала до конца всего 17 метров, то есть уклон — лишь две сотых градуса! Та небольшая часть нимского акведука, которая проложена по каменным аркам, называется Пон-дюГар (мост через Гар). Это одна из самых знаменитых достопримечательностей Франции, памятник Всемирного наследия юнеско. Раньше считалось, что его построил Агриппа, но недавние исследования дают основания сдвинуть дату к середине I века н. э., то есть тоже в эпоху правления Клавдия.

То место, где Клавдиев акведук особенно выразительно смотрится на фоне южного пейзажа, выделено в отдельную зону внутри археологического комплекса старой Аппиевой дороги. Эта зона называется «Парк Акведуков» (Parco degli Aquedotti). Поскольку знаменитая итальянская киностудия «Чинечитта» оттуда буквально в двух шагах, акведуки Клавдия нередко попадают в кадр на съемках исторических и прочих фильмов. Наверное, самый знаменитый пример — первые кадры феллиниевской «Сладкой жизни»: вертолет транспортирует огромную статую Христа, на втором вертолете за ней летит компания журналистов во главе с незадачливым Марчелло, и все это — на фоне величественных Клавдиевых развалин и пиний.

Порта Маджоре

Следующее место, где стоит посмотреть на Клавдиевы акведуки, — это Пьяцца ди Порта Маджоре, где сходит на нет северовосточный отрог Целия. В наши дни на этом месте пересекаются несколько транспортных артерий Рима, но в античности этот пятачок был еще более запутанным перекрестком. Тут расходились две важные дороги: Виа Лабикана, ведущая из Рима на юго-восток, и Виа Пренестина, ведущая на восток (эти улицы до сих пор носят свои древние названия); и тут же перекрещивались линии шести акведуков сразу! То, что мы видим сейчас, — это часть конструкции, по которой текли Aqua Claudia и Anio Novus, — той же самой, что и в Парке Акведуков. Отверстия, по которым были проведены водоводные каналы, хорошо видны, если глядеть на арку сбоку. При строительстве Аврелиановых стен во второй половине III века н. э. арка превратилась в ворота, и в этом качестве, сначала под названием «Пренестинские ворота» (Porta Praenestina), потом, уже по-итальянски, просто как «большие ворота» (Porta Maggiore) она известна до сих пор.

Травертиновые блоки, из которых сложены ворота, кажутся грубыми, неотделанными. Это сделано нарочно. Клавдий, как мы уже успели убедиться, был большой поклонник старинной простоты, и архитектура времен его правления намеренно архаична. Немного позже мы встретимся еще с одним примером этой художественной моды.

Вкус Клавдия к старине проявлялся в разных областях жизни, и на фасаде Порта Маджоре есть еще одно тому свидетельство. В первой строке посвятительной надписи император назван так: ti. clavdIVs drvsi f. caisar avgvstvs germanicvs — «Тиберий Клавдий, сын Друза, Цезарь Август Германик…». Обратите внимание на то, как написано слово «Цезарь». В классической латыни оно пишется иначе — Caesar; Клавдий восстановил написание гораздо более давнего времени. Это, кстати, одна из улик, позволяющих восстановить латинское произношение, — из надписей вроде этих понятно, что императорское имя, позже ставшее титулом, читалось в древности скорее как «Кайсар», а не «Цезар», как его стали произносить в средние века, и тем более не «Чезаре», как в современном итальянском.

Порта Маджоре и гробница Эврисака. Гравюра А. Акварони, 1830 г.

Три буквы Клавдия

Филологические эксперименты Клавдия этим не ограничивались. Он ввел в латинский алфа вит три новых буквы. Эти буквы были призваны устранить двусмысленность в ряде написаний. Так, например, прописная латинская буква V в надписях выступает то в роли согласного (v), то в роли гласного (u). В результате слова вроде voluit («хотел») и volvit («крутил») в традиционной латинской орфографии пишутся одинаково — volvit. Клавдий предложил решить эту проблему, введя новую букву, похожую на перевернутую f, которая должна была заменить «согласную» v. Пример использования этой буквы можно увидеть на таблице, которая отмечает расширение померия при Клавдии. Таблица установлена на Марсовом поле, на стене дома по адресу Виа дель Пеллегрино, 145. Она кончается словами finibus pomerium amplia it termina itque — «границы померия раздвинул и обозначил», и вместо V там используется уникальная клавдиевская буква. Две другие придуманные Клавдием буквы тоже были предназначены для борьбы с двусмысленностью: он предложил заменить одним символом (похожим на перевернутое «с») окончания в словах вроде celebs и anceps, которые все равно читались одинаково, «пс», и ввести специальный символ (похожий на плюс без левой половинки) там, где разные грамматики рекомендовали писать то u, то I (monumentum и monimentum). После смерти Клавдия его новшества сразу же вышли из употребления. До последовательного разграничения V и u человечество снова доросло только к XVII веку, а в некоторых научных изданиях (например, в Оксфордском латинском словаре) до сих пор пишут все строчные u и V как «u», а все прописные — как «v», что крайне неудобно.

Интересно, что две других надписи на Порта Маджоре свидетельствуют о том, что с Клавдиевыми акведуками что-то оказалось не в порядке: в первый раз их пришлось ремонтировать уже через двадцать лет, при Веспасиане, а потом — еще через десять лет при Тите, причем в этой последней (самой нижней) надписи Тит заявляет, что восстановил акведук, «разрушившийся от старости (!) до основания» (a solo vetustate dilapsae essent).

Прежде чем проследить дальнейший маршрут Aqua Claudia на Целий, задержимся еще ненадолго на Пьяцца ди Порта Маджоре. За аркой Клавдия, примыкая к ней извне почти вплотную, примостился один из самых странных и обаятельных древнеримских памятников — гробница пекаря Эврисака.

Когда в 1837 году папа Григорий XVI решил освободить арку ворот от позднеантичных и средневековых наслоений, под одной из разобранных башен обнаружился большой монумент, который раньше практически не был виден. Его бетонное ядро облицовано травертином, и на каждой из сохранившихся сторон ясно читается одна и та же надпись:

EST HOC MONIMENTUM MARCEI VERGILEI EURYSACIS PISTORIS REDEMPTORIS APPARET

Если не считать последнего слова, то надпись вполне понятна — «Сие есть памятник Марка Вергилия Эврисака, пекаря и поставщика», — но не совсем ясно, что значит слово apparet, особенно если учесть, что текст этим словом заканчивается. Филологи спорят до сих пор. Одно предположение гласит, что это глагол apparere, «быть очевидным», и он значит в этом контексте что-то вроде «а вы как думали?».

Рядом с гробницей тогда же нашли рельеф, изображающий мужчину и женщину, урну для праха в виде хлебной корзины и плиту с еще одной надписью: «Была Атистия супруга мне и женщина прекрасная, ее от тела останки что остались, те в этой хлебнице лежат». Эврисак, судя по всему, был человек эксцентричный. Рельеф и надпись сохранились в Капитолийских музеях, «хлебница», к сожалению, пропала.

Греческий когномен пекаря («Эврисак») и отсутствие указаний на отца и деда, почти обязательное в могильных надписях свободнорожденных римлян, позволяют считать, что он был вольноотпущенником. Эта интерпретация (с которой довольно трудно спорить) долгое время влияла на трактовку гробницы Эврисака в научной литературе. В ней видели свидетельство дурного вкуса, отказ от традиционных римских ценностей — умеренности и аккуратности; ее сравнивали с гробницей, которую воображает для себя вульгарный нувориш Трималхион, персонаж знаменитого романа Петрония Арбитра «Сатирикон»:

Конечно, поставь мою статую. И пусть моя собака лежит у моих ног, и венки, и благовония… И добавь надпись: ЭТОТ ПАМЯТНИК НАСЛЕДНИКАМ НЕ ПЕРЕДАЕТСЯ. Еще изобрази, если можно, пиршественный зал, и чтоб весь народ пировал за мой счет. А как тебе вот такая надпись — ГАЙ ПОМПЕЙ ТРИМАЛХИОН МЕЦЕНАТИАН

ЗДЕСЬ ПОКОИТСЯ, КОТОРЫЙ В ЛЮБОЙ ДОЛЖНОСТИ В РИМЕ МОГ СЛУЖИТЬ, НО НЕ ЗАХОТЕЛ, КОТОРЫЙ ИЗ НИЧЕГО СТАЛ БОГАЧОМ И НИКОГДА В ЖИЗНИ НЕ СЛУШАЛ НИ ОДНОГО ФИЛОСОФА.

Но можно посмотреть на гробницу Эврисака и более сочувственным взглядом. Увидеть в ней свидетельство характерной для Рима социальной мобильности. Услышать рассказ о жизни (и смерти) человека, который на излете республиканской эпохи добился богатства, общественного признания, почета собственным трудом и собственными руками. Который самозабвенно гордился своим ремеслом. На рельефах, опоясывающих верхнюю часть гробницы, изображены разные этапы приготовления хлеба: работники несут зерно, ссыпают его в большие меры, взвешивают, передают оптовым закупщикам; зерно мелют (движущая сила мельницы — довольно мрачные ослы), просеивают; наконец, тесто размешивают (снова не без помощи тягловой силы), раскатывают, выпекают в печи. Даже сам памятник построен так, чтобы напоминать о хлебопекарном ремесле: вертикальные трубы в нижнем ярусе, возможно, изображают башни для хранения зерна, а горизонтальные отверстия, которые пока никому не удалось объяснить удовлетворительно, могут изображать тестомешалки (или, по одной радикальной гипотезе, даже быть настоящими тестомешалками, встроенными в гробницу).

Если пойти от Порта Маджоре вдоль Аврелиановой стены строго на юг, то очень скоро дорога приведет к церкви Санта-Кроче-ин-Джерузалемме (Святого Креста в Иерусалиме), которая стоит бок о бок с внушительными античными руинами, до которых туристы обычно не добираются (и которые, как правило, можно лишь осмотреть снаружи). Эти руины — так называемый Лагерный амфитеатр (Amphitheatrum castrense) и Сессорий, здание, которое использовала как личный дворец св. Елена, мать императора Константина.

От амфитеатра (который был построен целиком из бетона и кирпича, почти без каменной облицовки) остался только самый нижний ярус, да и в том арки были замурованы, когда здание встроили в Аврелиановы стены. Амфитеатр административно принадлежит церкви по соседству, и хотя попасть внутрь нелегко, на спутниковых фотографиях видно, что в древних стенах разбит регулярный парк.

Церковь Св. Креста в Иерусалиме, по легенде, была построена в начале IV века вокруг одной из комнат дворца Елены — той комнаты, в которой хранились так называемые «страстные реликвии». Это были священные предметы, привезенные Еленой из путешествия по Святой земле: фрагмент трехъязычной надписи на кресте («Иисус Назорей, царь иудейский»), две колючки тернового венца, которым пытали Христа, кусок гвоздя, три маленьких деревянных фрагмента Истинного Креста — того, на котором Христос был распят; а также большой кусок креста «благоразумного разбойника» (который признал божественную сущность соседа по казни), кость указательного пальца св. Фомы («неверующего»), который тот вложил в рану воскресшего Учителя; куски колонны, возле которой Христа били плетьми, и так далее. Между прочим, название церкви членится не как «Церковь креста, который находится в Иерусалиме», а как «Церковь в Иерусалиме, в которой хранятся частицы Истинного Креста»: Елена привезла в Рим иерусалимскую землю, и ей покрыли пол церкви, так, чтобы та по-настоящему находилась «в Иерусалиме».

Гробница Эврисака. Реконструкция.

Лагерный амфитеатр. Гравюра Э. Дюперака, xvi век.

На первых страницах «Мастера и Маргариты» Воланд сообщает Берлиозу и Бездомному, что он-де — единственный в мире специалист по рукописям чернокнижника Герберта Аврилакского и именно поэтому его пригласили в Москву. Гербертом Аврилакским (или Орильякским) звали в миру римского папу Сильвестра II, первого француза на престоле святого Петра. По легенде, церковь Санта-Кроче-ин-Джерузалемме стала для него роковой. Ему было предсказано, что он умрет, если отслужит мессу в Иерусалиме. Герберт-Сильвестр усвоил этот урок, и на Святую землю не стремился. Но как-то раз после службы в римской церкви Св. Креста ему стало плохо, а когда ему сообщили и объяснили полное название церкви — было поздно.

Латеран

Если пройти от Санта-Кроче на запад по Виале Кастренсе, вы придете к тому месту, где кости Сильвестра II нашли упокоение — впрочем, условное.

Почему условное? Сильвестр II похоронен в соборе Св. Иоанна Латеранского, и над его могилой начертаны довольно неуклюжие латинские стихи, которые начинаются так: Iste locus mundi Silvestri membra sepulti venturo Domino conferet ad sonitum, т. е. «Здесь покоятся бренные члены Сильвестра, который встанет по звуку при явлении Господа». Иными словами: Сильвестр восстанет из мертвых, когда Господь придет во славе своей, под звуки трубы Судного дня. Но народная молва перетолковала эти слова по-своему: грядущий Господь был переосмыслен как новый папа, а звуки — как грохот костей. Отсюда легенда: перед смертью очередного папы в гробнице Сильвестра II что-то тихонько громыхает.

На месте нынешнего Латеранского комплекса (базилика, баптистерий и дворец) когда-то находились поместья семейства Латеранов. О них известно немного, хотя некий Луций Секстий Латеран, возможно, стал в IV веке до н. э. первым консулом из плебейского сословия. В конце II века н. э. император Септимий Север заложил на этом месте лагерь кавалерийской гвардии (Castra Nova equitum singularium). Сто с небольшим лет спустя этот элитарный конный полк, охранявший членов императорской семьи за пределами Рима и в провинциях, поддержал в междоусобном конфликте сторону, которой суждено было проиграть, а именно — императора Максенция. Сразу же после битвы у Мульвиева моста Константин-победитель распустил кавалеристов, а их казармы и соседний дворец, доставшийся ему в наследство от жены (которую он казнил), передал христианской церкви.

Это было важное событие в истории христианства. Последователи новой ближневосточной религии, еще недавно гонимые и презираемые, не только получили официальную поддержку всего государственного аппарата, но и обосновались на престижном (хотя и окраинном) участке Вечного города. По сей день собор Св. Иоанна Латеранского обладает особым статусом среди всех христианских (или уж по крайней мере католических) церквей. До сих пор именно этот собор (а не базилика Святого Петра) — кафедральный собор города Рима, то есть то место, где находится кафедра римского епископа (то есть папы). Об этом особом положении свидетельствует латинская надпись у входа в храм: «Святейшая Латеранская церковь, всех города и мира церквей мать и голова» (Sacrosancta Lateranensis ecclesia omnium urbis et orbis ecclesiarum mater et caput).

Латеранский дворец, обелиск и базилика. Рисунок XIX века.

Однако простые римские христиане так и не смогли искренне полюбить Латеранский собор, и на протяжении средних веков не прекращалось противостояние между расположенным там центром папской власти и стихийными коммунами христиан, которые группировались в основном за городскими стенами — в катакобмах, в местах мученичества популярных святых, над которыми вырастали церкви (одним из таких центров был Ватикан). Когда в начале XIV века папский двор временно покинул Рим и разместился во французском Авиньоне, Латеранский дворец и окружающие постройки пришли в упадок. Центр католической иерархии в Латеран так больше и не вернулся: после Авиньона римская курия размещалась в Трастевере (в церкви Санта-Мария-ин-Трастевере), потом на Эсквилине (в базилике Санта-Мария-Маджоре), пока наконец не пустила корни на Ватиканском холме.

Почетным каноником Латеранского собора является нынешний Президент Франции. Этот титул перешел к главе Пятой республики от французских королей, которые покровительствовали собору со времен Генриха IV (конец XVI века).

Латеран снова оказался в центре внимания всех католиков мира в 1929 году, когда в Латеранском дворце были подписаны соглашения между Королевством Италии (которое представлял премьер-министр Муссолини) и Святым престолом. Эти соглашения закрыли так называемый «Римский вопрос» и формализовали отношения между папским двором (официально получившим статус независимого государства) и итальянским государством. С незначительными изменениями, Латеранские соглашения действуют по сей день. Между прочим, собор Св. Иоанна Латеранского, который стоит на территории Итальянской Республики, вне Ватикана, тем не менее обладает особым статусом и находится в собственности Святого престола.

Комплекс христианских святынь Латерана переполнен свидетельствами и трофеями (spolia) античных времен. Бронзовые двери главного восточного портала сняты со здания Сената на Форуме (и входят в число трех действующих античных дверей Рима). Орган подпирают две колонны желтого мрамора, одну из них сняли с Арки Константина. Наконец, под портиком стоит гигантская мраморная статуя императора в военном снаряжении; считалось, что это Константин, хотя на самом деле это его сын, Констанций II. Вообще все статуи императоров возле Латерана было принято считать Константинами: здесь до окончательной прописки на Капитолии долго стояла (тоже под именем Константина) знаменитая конная статуя Марка Аврелия.

Баптистерий (помещение для крещения) Сан-Джованни-инФонте или просто Латеранский баптистерий, который долгое время был единственной постройкой такого рода в Риме, заложен в V веке. Говорят, что там крестили императора Константина, но эта легенда, помимо явной хронологической нестыковки, в любом случае не имеет под собой оснований. Был ли крещен Константин — вообще вопрос окончательно не решенный, но если и был, то, скорее всего, на Востоке.

Разумеется, с V века баптистерий пережил много реставраций и перестроек, но общая композиция и колонны из порфира — тогдашние. Внутри здание обильно украшено колоннами, рельефами, кусками фриза, мозаиками античных времен. Под ним находится фундамент жилого дома I века н. э., на месте которого немного позже построили маленький банный комплекс; длинные приземистые сооружения с облицованными кирпичом арками возле баптистерия (у входа в Папский университет) — остатки тех бань.

На другой стороне площади, в помещении старого Латеранского дворца, находится так называемая Святая лестница (Scala Santa). По легенде, это мраморная лестница дворца Понтия Пилата в Иерусалиме, где во время разговора с римским наместником стоял Христос («Римского прокуратора называть — игемон. Других слов не говорить. Смирно стоять. Ты понял меня или ударить тебя?»). Лестницу в числе прочих реликвий привезла в Рим все та же неутомимая святая Елена. Преодоление Святой лестницы на коленях — акт покаяния, за которым следует прощение грехов (индульгенция). Диккенс, ставший свидетелем этого зрелища в Страстную пятницу, остался недоволен: «это бессмысленное, ничем не оправданное унижение человека».[51] Традиция сохранилась до наших дней.

Наконец, на Пьяцца ди Сан Джованни ин Латерано стоит самый большой египетский обелиск — самый большой не только в Риме, но и во всем мире. Это один из старейших обелисков города (начало его изготовления относится ко времени правления фараона Тутмоса III из XVIII династии — к xv веку до н. э.). Вывезти его из Египта порывался еще Константин (вероятно, не в Рим, а в Константинополь), но успел только организовать доставку обелиска в Александрию из храма в Карнаке. Через некоторое время после смерти Константина интерес к проекту проявил его сын Констанций. Корабль, на котором обелиск везли в Рим, по размеру и водоизмещению не имел себе равных. Чудо света доставили в Большой цирк, где ценой невероятных усилий его удалось воздвигнуть. В средние века обелиск упал и разбился на три части, и надолго пропал из виду, пока в XVI веке папа Сикст V не раскопал его и не восстановил на нынешнем месте.

Святая лестница. Рисунок XIX века.

Но вернемся к акведуку Клавдия. Его городская часть, длиной около двух километров, была достроена во времена Нерона и часто называется «Нероновыми арками» (Arcus Neroniani). Войдя в город на Порта Маджоре, акведук продолжается вдоль Виа Статилия по территории Виллы Волконски. Потом некоторое время никаких следов его не видно в гуще современной застройки, и только на Виа ди Санто Стефано Ротондо арки появляются снова — сначала длинный отрезок слева (с северной стороны), потом еще один, покороче — справа (на южной стороне улицы).

Вилла Волконской

По-итальянски слово «вилла» обозначает не только здание загородного дома, но и всю прилегающую к нему территорию. По-русски это значение хорошо передается словами «усадьба» и «поместье», которые так прочно связаны с дворянским бытом и литературой XIX века, что в современном языке пока не приживаются, хотя условия для их возвращения, казалось бы, созданы. Итальянское словоупотребление коренится в латинском: в старой, но незаменимой латинской грамматике С. И. Соболевского фраза из Цицерона — ultra [eam] villam est villula sordida — переведена как «за той усадьбой есть усадебка грязная». В 1830-е годы участок земли с античными арками купила русская княгиня Зинаида Волконская (в центре Рима у нее тоже был дом — палаццо Поли, к которому пристроен фонтан Треви). Вокруг Волконской всегда кипела светская жизнь, и в те времена это понятие не ограничивалось сравнением стоимости яхт, бриллиантов и сумок. Гостями московского салона Волконской на Тверской (в том доме, где теперь Елисеевский гастроном) бывали Вяземский, Жуковский, Тютчев, Тургенев, Мицкевич. Пушкин писал ей: «Царица муз и красоты, / Рукою нежной держишь ты / Волшебный скипетр вдохновений, / И над задумчивым челом / Двойным увенчанным венком / И вьется и пылает гений». Юному Дмитрию Веневитинову Волконская подарила античный перстень, найденный при раскопках Геркуланума, с которым поэт завещал себя похоронить. При советской власти перстень эксгумировали и выставили в экспозиции московского Литературного музея. К концу 1820-х годов Волконской — новообращенной католичке, подруге нескольких декабристов и их жен (декабрист Сергей Волконский был ее деверем) — стало неуютно в России, и она навсегда уехала в Италию. Ее римская усадьба стала центром эмигрантской жизни: под сенью Нероновых арок Гоголь обдумывал план «Мертвых душ», Карл Брюллов писал портреты хозяйки, среди гостей мелькали писатели Вальтер Скотт, Фенимор Купер, композитор Гаэтано Доницетти. На протяжении почти сотни лет вилла находилась в собственности наследников Волконской, пока в 1922 году ее не продали немецкому правительству. После поражения Германии во Второй мировой войне вилла перешла под контроль объединенного командования союзников и итальянского правительства. Когда в 1946 году сионистская террористическая организация «Иргун» взорвала здание британского посольства на Вилле Торлония, итальянское правительство предоставило британцам Виллу Волконски. В их пользовании она остается и до сих пор — правда, не в качестве посольства, а как резиденция посла и других высокопоставленных дипломатов.

Княгиня Зинаида Александровна Волконская. По портрету работы Карла Брюллова.

Историки — от античности до наших дней — так поплясали на костях Нерона, что этого императора трудно вообразить в созидательной роли. Чего стоит одна история про купание в источнике Марциева акведука (деяние, сомнительное с точки зрения не только гигиены, но и благочестия: Тацит считает, что именно этот эпизод навлек на Нерона гнев богов). Но даже недоброжелатели отмечают, что после знаменитого пожара Нерон много сделал для приведения города в приличное состояние. В частности, он приказал разработать более строгие строительные нормы и запретить незаконный отбор воды из акведуков (везде, где есть плохо охраняемая труба, находятся желающие к ней подключиться).

Конечно, строительные проекты Нерона были направлены не только на общее благо — они еще и питали его собственную манию величия. Пример тому можно увидеть, если пройтись по Виа Клаудиа: на ее западной стороне, на холме, видны развалины гигантского фонтана, известного как «Неронов нимфей» (чем именно нимфей отличается от простого фонтана, мы обсуждали в главе про окрестности Колизея). По назначению это был такой же декоративный фонтан, как в палатинском дворце Нерона, только в двенадцать раз больше. Как он выглядел в точности — сказать трудно, но легко предположить, что он был украшен разноцветным мрамором, самыми изысканными греческими статуями, а воду для исполинских каскадов с избытком поставлял обновленный акведук. После решительных действий по преодолению культа личности Нерона при императорах Флавиях фонтан, как и весь комплекс Золотого дома, пришел в упадок: вокруг него стали строить дома, и вскоре он был прочно забыт — до конца XIX века, когда строительство новой улицы обнажило бетонные глыбы.

То, чем восхищаются нынешние туристы, — часто лишь обломок былой славы, которого современники вовсе не замечали. Знаменитая Западная стена в Иерусалиме (так называемая Стена плача) — это не часть Соломонова храма, как думают многие, а лишь подпорная стенка платформы, на которой Ирод Великий построил так называемый Второй храм в 19 году до н. э. Меньше чем через сто лет, в ходе римской операции по наведению порядка в Иудее, храм был разрушен солдатами Веспасиана и Тита, и новый на его месте так никогда и не построили.

Нимфей Нерона одним концом выходил на небольшую долину между Целием и Эсквилином, а другим упирался в площадку, где располагался городской резервуар Клавдиева акведука и где после смерти Клавдия было решено построить храм в честь свежеобожествленного императора. За дело взялась вдова Клавдия Агриппина, которой молва приписывала отравление мужа с целью возвести на престол своего сына от первого брака — Нерона. Придя к власти, Нерон расправился и с матерью, и с памятью предшественника, снеся только что построенный храм до основания. В ходе кампании по денеронификации Веспасиан снова отстроил храм и весь квартал вокруг. Храм Клавдия, стоящий на самой высокой точке Целия, на какое-то время стал архитектурной доминантой этой части Рима. К сожалению, от него не осталось ничего, кроме фрагментов гигантской платформы. Да и то большая часть этой платформы скрыта в садах священников-пассионистов (членов ордена Страстей Господних), которым принадлежит монастырь возле церкви Святых Иоанна и Павла. Угловая часть платформы встроена в колокольню этой церкви на северной стороне небольшой площади. По ней видно, что платформа (и, видимо, весь храм) была выполнена в духе грубой старины, столь дорогой ученому императору.

Пьяцца Челимонтана и Кливо ди Скауро

Основные улицы Целия сходятся на Пьяцца Челимонтана; сюда же подходит ветка Клавдиево-Неронова акведука. В античности это тоже было оживленное место — развязка перед входом в «старый город». Внутрь республиканских стен ведут ворота, известные как «Арка Долабеллы и Силана». Это не только въезд в город, но и очередная подпора акведука (на противоположной стороне площади видны и другие развалины несущих водопроводных конструкций). Отсюда по разветвляющимся водопроводам вода из Клавдиева источника поступала в несколько районов Рима: на Эсквилин и Палатин (там основным потребителем был Золотой дом Нерона, а после его уничтожения — сменивший его императорский дворец Флавиев), на Авентин и даже на другой берег реки, в Трастевере. Те участки, которые протянулись до Палатина, до сих пор украшают центр Рима; от других веток ничего не осталось. Вода Клавдиева акведука была превосходной по качеству (лучше ее считалась только вода старинного акведука Марция). Император Александр Север не прикасался к еде, не выпив пол-литра холодной Клавдиевой воды.

Небольшая улица, ведущая от Пьяцца Челимонтана к Большому цирку, — это один из самых интересных уголков старинного Целия. Концентрация истории — античной и средневековой, а также их переплетения — на ней чрезвычайно высока. У улицы двойное название: ближе к Пьяцца Челимонтана она называется Виа ди Сан Паоло делла Кроче, а ближе к Большому цирку — Кливо ди Скауро. Это итальянизированный вариант латинского названия ClIVus Scauri, «переулок Скавра».

Начать эту недолгую прогулку можно от церкви Санто-Стефано-Ротондо. У святого Стефана особое положение среди христианских святых: он — первомученик. Так называется первый святой, принявший мученическую смерть за свои религиозные убеждения в пределах конкретной страны (так, российскими первомучениками считаются Феодор-варяг и Иоанн, отец и сын, убитые в конце x века киевскими язычниками). А святой Стефан — самый первый христианский мученик в истории: он был казнен еврейским религиозным судом за богохульство в самые первые годы после распятия Христа (предположительно около 34–35 гг. н. э.), и его казнь (побивание камнями) описана в Новом Завете, в Деяниях Апостолов. Интересно, что в преследовании Стефана и его единомышленников принимал активное участие Савл из Тарса — будущий апостол Павел, главный идеолог всемирного христианства. Мощи святого Стефана покоятся в Риме, но почему-то не здесь, а в церкви Сан-Лоренцо-фуориле-Мура.

Святой Павел Креста — по-итальянски Сан Паоло делла Кроче — был итальянский мистик XVIII века. В молодости молитвенный опыт убедил его посвятить жизнь Христу.

В центре доктрины Павла находилась концепция Страстей Христовых как главное символическое выражение любви Бога к людям. Число сторонников нового ордена росло медленно, поскольку молитвенная строгость и аскеза пассионистов шла вразрез с устремлениями галантного века. Павла это вполне устраивало. К концу его жизни пассионистских монастырей (внутри ордена именуемых «убежищами») было тринадцать, включая один женский. Павел Креста был канонизирован в середине XIX века.

Редкое латинское слово scaurus означает человека, страдающего болезнью ног (то ли «хромой», то ли «подагрик», то ли «отечный»). Это слово стало когноменом в знатном патрицианском роде Эмилиев. Один из представителей рода, Марк Эмилий Скавр, был известнейшим республиканским политиком (впрочем, и его сын прославился жестоким подавлением волнений в Иудее и страстью к коллекционированию резных камней). Возможно, улица, ведущая на Целий, еще в античности была названа в честь кого-то из них, хотя название встречается только в средневековых источниках. В xx веке на основании этой скудной археологической информации часть Виа ди Сан Паоло делла Кроче переименовали в Кливо ди Скауро. Если не произошло ошибки, то это одна из тех редких — даже в Риме — улиц, что спустя две тысячи лет носят первоначальное имя.

В xv веке папа Николай V передал Санто-Стефано, к тому моменту пришедшую в упадок, ордену монахов-паулинов — единственному католическому ордену, основанному венграми. С тех пор церковь стала неофициальным центром венгерского землячества в Риме и обзавелась дополнительным небесным покровителем — Иштваном I Святым, королем, который крестил Венгрию на рубеже x и xi веков (венгерское «Иштван» — то же самое имя, что греческое «Стефан» или русское «Степан»; кстати, само слово по-гречески значит «венок»).

Санто-Стефано-Ротондо — одна из старейших христианских церквей Рима. Хотя за полторы тысячи лет ее внешняя и внутренняя отделка неоднократно подвергалась изменениям, общий план сохранился с V века. План этот очень необычный: в нем сочетались круг и равноконечный, «греческий» крест. За круглыми внешними стенами располагались два кольца внутренних опор. Рукава креста расходились от подкупольного пространства и ясно читались во внешнем облике церкви вплоть до реконструкций XII и xv веков. Источником вдохновения для архитекторов явно служили восточные церкви — такие как Ротонда Гроба Господня в Иерусалиме.

В эпоху Возрождения полагали, что Санто-Стефано построена на фундаменте какого-то античного здания — то ли храма Фавна (некоторые даже считали, что это и есть храм Фавна, хотя это чистая выдумка, в античных источниках такой храм даже не упоминается), то ли нероновского продуктового рынка (macellum), который был где-то неподалеку. Раскопки 1970-х годов показали, что церковь строилась с нуля, и единственное, что под ней нашли, — это остатки митрея, который функционировал на этом месте около двухсот лет, а потом был поспешно замурован — видимо, в связи с широкими шагами христианства. Законсервированные в подземелье алтари, статуэтки и рельефы, некоторые — со следами краски и позолоты, пополнили коллекцию Национального Римского музея.

На гравюре Джузеппе Вази (XVIII век) изображены развалины Клавдиева акведука, Санто-Стефано-Ротондо (слева), Сан-Томмазо-ин-Формис и Санта-Мария-ин-Домника.

Митраизм

Слово «митрей» или «митреум» (по-латыни mithraeum) обозначает культовое помещение последователей таинственной секты, которая процветала по всей Римской империи в i — IV веках н. э. (то есть одновременно с распространением христианства). В отличие от христиан, последователи митраизма не оставили потомкам никаких священных текстов, никаких объяснений, и восстанавливать детали археологам и филологам приходится на основании косвенных данных, включая христианские порицания. Митреи обильно украшались культовыми изображениями, которых сохранилось очень много. На изображениях (рельефах, иногда — фресках) самым главным мотивом было убийство быка (так называемая тавроктония); персонаж, убивающий животное — героического вида человек во фригийской шапочке, — видимо, и был тем самым Митрой, которому члены секты поклонялись. Другие рельефы и скульптуры изображали торжественный пир на шкуре убитого быка, рождение Митры из камня, двух его прислужников, а также некоего таинственного персонажа с львиной головой. Культ Митры (как и культ Христа) почти наверняка пришел с Востока, но можно ли отождествить этого Митру с индо-иранским божеством, которого тоже звали Митра, или это случайное совпадение — пока что точно сказать невозможно. Приверженцы митраизма встречались в подземных святилищах. Какие именно обряды там происходили — неизвестно; известно, что много ели, причем как мяса, так и фруктов. Популярнее всего культ был среди легионеров (много митреев сохранилось на окраинах империи, в военных лагерях). Женщины к таинствам не допускались. Структура секты была полувоенная, с жесткой иерархией и семью уровнями посвящения (Ворон, Жених, Солдат, Лев, Перс, Солнечный бегун и Отец). С закреплением христианства в качестве официальной имперской религии митраизм сначала ушел в подполье (впрочем, он из него никогда и не выходил), а потом вовсе захирел. Он был модой больше провинциальной, чем столичной, но в Риме сохранилось несколько митреев, в том числе под Санто-Стефано-Ротондо. Самый известный и доступный из них находится под церковью Св. Климента. Другие есть в Палаццо Барберини, под церковью Санта-Приска на Авентине, в Термах Каракаллы и возле Большого цирка. За пределами Италии много митреев осталось в Германии, несколько — во Франции. Даже в Лондоне есть римский митрей — в районе Уолбрук, в двух шагах от собора Св. Павла.

В XVI веке по заказу папы Григория XIII церковь была расписана фресками с изображением эпизодов из жизни и (главным образом) смерти христианских мучеников. В XIX веке их еще и подреставрировали в реалистически-маньеристском духе, и в этом виде они произвели неизгладимое впечатление на Чарльза Диккенса:

«San Stefano Rotondo — сырая, покрытая разводами плесени старинная сводчатая церковь на окраине Рима — отчетливей других возникает в моей памяти благодаря фрескам, которыми она расписана. Эти фрески изображают муки святых и первых христиан, и такое зрелище всевозможных ужасов и кровавой резни не приснится даже тому, кто съест на ужин целую свинью в сыром виде. Седобородых старцев варят, пекут, жарят на вертеле, надрезают, подпаливают, отдают на съедение диким зверям и собакам, погребают заживо, разрывают на части, привязав к хвостам лошадей, рубят на куски топорами; женщинам рвут груди железными щипцами, отрезают языки, выкручивают уши, ломают челюсти; их тела растягивают на дыбе, или сдирают с них кожу, привязав к столбу, или они корчатся и расплавляются в пламени — таковы наименее страшные из сюжетов».[52]

Санто-Стефано выходит западной стороной на небольшую площадь, на противоположной стороне которой стоит еще одна старинная церковь — Санта-Мария-ин-Домника. Она была построена не позже VII–VIII века на месте, где когда-то располагались казармы древнеримской пожарной службы (когда Август поделил Рим на четырнадцать районов, каждые два района обзавелись собственной пожарной командой, и одна из них располагалась на Целии). Название церкви, несмотря на внешнее сходство с латинскими словами dominus («Господь») и domenica («воскресенье»), — загадочно. У нее есть еще одно, неофициальное имя — Санта-Мария-алла-Навичелла. «Навичелла» (по-итальянски «кораблик») — это довольно большой (4,5 метра) фонтан в виде мраморной лодки. Хотя сейчас на площади стоит копия XVI века, утраченный оригинал относился к античным временам и был, возможно, вотивным приношением каких-то моряков в честь спасения от кораблекрушения.

Фонтан «Навичелла». Рисунок XIX века.

Сразу за Аркой Долабеллы, если резко свернуть налево, таится одна из тех редких римских церквей, чей фасад спрятан где-то в глубине, и рассмотреть его нелегко. Это церковь СанТоммазо-ин-Формис, тоже древняя, но перестроенная в начале XIII века орденом тринитариев (которые поклоняются Святой Троице). Она укрывается за развалинами Клавдиево-Неронова акведука, и эта особенность отразилась даже в названии (в поздней латыни слово forma стало означать именно акведук). А на открытое пространство перед Аркой Долабеллы выходит фасадом не сама церковь, а принадлежащая ей больница. Над дверью — средневековая мозаика: Христос освобождает двух рабов, белого и негра (их рабское состояние очевидно из цепей, которые они сбрасывают). То, что новозаветное христианство не отличает иудея от эллина, известно было (хотя бы в теории) всегда; но надрасовый пафос этой мозаики сильно опережает свое время: до первых серьезных выступлений просвещенных европейцев и американцев против работорговли — больше пятисот лет.

Значительный кусок пространства между Большим цирком, Термами Каракаллы и Колизеем занимает Вилла Маттеи. Как понятно из названия, она обязана своим существованием тому же семейству Маттеи, с деятельностью которого возле берегов Тибра мы уже знакомы. Поскольку в 1920-е годы этот участок земли приобрело итальянское правительство, открыв парк для посещения (главный вход сейчас расположен возле церкви Санта-Марияин-Домника), его теперь чаще называют просто «Вилла Челимонтана» («вилла на холме Целии»). Интересная деталь Виллы Маттеи — маленький египетский обелиск (чтобы замаскировать миниатюрность, его поставили на гранитный столб). Этот обелиск времен Рамзеса II предназначался для храма Исиды на Марсовом поле. В XIV веке его разместили на ступенях Капитолия, и городская легенда утверждала, что бронзовый шар на вершине содержит прах императора Августа (так же, как сфера на ватиканском обелиске, ныне стоящем перед собором Св. Петра, якобы хранила останки Юлия Цезаря; архитектор Доменико Фонтана специально снял сферу и изучил ее содержимое, но ничего, кроме пыли веков, не обнаружил).

Вотивные предметы — от латинского votum, «обет» — это приношения божеству, совершаемые с ритуальной целью. В Древней Греции и Риме такие предметы — статуэтки, амулеты, изображения — оставляли в храмах и святилищах, когда просили о чем-то или когда благодарили за исполненное обещание. Очень интересны вотивные приношения Асклепию-Эскулапу и другим богам, связанным с врачеванием: они часто представляют собой модельки тех органов, об исцелении которых просит подноситель дара. По таким моделям можно составить представление об уровне анатомической осведомленности древних — на удивление высоком.

Другая легенда, более правдоподобная, сообщает, что при возведении обелиска в саду Маттеи часть поддерживающих конструкций обвалилась, придавив руку одному из рабочих. Конечность пришлось ампутировать в полевых условиях, и рука несчастного до сих пор лежит под постаментом.

Правда, эта политическая корректность ордена тринитариев ограничивалась только христианскими рабами. Дело в том, что за время крестовых походов, как всегда происходит на войне, появилось большое количество пленных, которых использовали как рабскую силу. Тех пленных из христианских стран, которые оказались в рабстве у бусурман, и был призван освободить (при помощи выкупа) новый орден.

Там, где Виа ди Сан Паоло делла Кроче переходит в Кливо ди Скауро, улицу эффектно пересекают семь кирпичных арок. Большинство из них — средневековые (кроме последней, которая, возможно, сохранилась с античности); их предназначение — подпирать южную стену церкви Святых Иоанна и Павла. Стена эта, в свою очередь, состоит из фасадов домов, выходивших на эту улицу в III веке нашей эры. Эта церковь с богатой историей интересна своей тесной и не до конца разгаданной связью с античностью.

Церковь Санти-Джованни-э-Паоло

Церковь Святых Иоанна и Павла (Santi Giovanni e Paolo) названа так не в честь одноименных апостолов, а в память о мучениках, по легенде погибших на этом месте в пору гонений императора Юлиана. Последнее маловероятно: кратковременный языческий ренессанс Юлиана, прозванного Отступником (IV век н. э.), не был особенно кровавым и коснулся в основном восточных провинций империи. Христианское святилище возникло на этом месте в конце IV века, в доме сенатора-христианина Паммахия (напомним, что такая домовая церковь называлась titulus). Несколько раз подвергшись разорению в ходе варварских набегов на Рим, церковь приобрела более или менее нынешние очертания — с монастырем и колокольней — в XII веке усилиями пап Пасхалия II и Адриана IV (Адриана IV в миру звали Николас Брейкспир, и он по сей день остается единственным англичанином, когда-либо занимавшим папский престол). В наши дни эта церковь тоже сохраняет связь с англосаксонским миром: она считается титулярной церковью нью-йоркских архиепископов.

Колокольня церкви, возведенная непосредственно над куском опорной стены храма Клавдия, украшена керамическими тарелками (не так давно оригиналы убрали в музей и заменили копиями). Происхождение этих тарелок неожиданное: почти все они сделаны в Испании, в ту пору — мусульманской, и нередко расписаны стихами из Корана. Этот средневековый мультикультурализм, конечно, был ненамеренным: мало кто в Риме мог разобрать арабскую вязь, а тем более опознать в ней чужие священные тексты.

Несколько лет назад раскопки под церковью Святых Иоанна и Павла были открыты для публики. Их превратили в музей, который называется просто «Римские дома Целия» (Case romane del Celio). Музей получился неожиданно большой: он посвящен и христианскому «титулу», и средневековой церкви, и истории ее развития и реставрации. Но самые интересные его экспонаты — это загадочные фрески, обильно украшающие стены древнеримских домов под церковью.

Одна из табличек при входе в церковь отмечает служение нью-йоркского архиепископа Фрэнсиса Спеллмана в качестве кардинала-священника Санти-Джованни-э-Паоло. Латинская надпись на ней дает редкую возможность увидеть, как по-латыни называется город Нью-Йорк. Оказывается, Novum Eboracum (прилагательное — novoeboracensis). Это потому, что «старый» Йорк, один из древнейших городов Англии, возник на месте большого римского военного поселения под названием Эборакум.

В так называемом «зале гениев» на стенах нарисованы жизнерадостные крылатые фигурки с венками в руках и толстые эроты, собирающие виноград в окружении многочисленных птиц. В «зале молитвы» среди гротесков, напоминающих образцы Помпей и Золотого дома, изображена человеческая фигура с распростертыми руками. Поскольку искусствоведы очень любят делать далеко идущие выводы, эта фигура нередко интерпретируется как свидетельство раннего (не позже III века н. э.) распространения христианства среди римских домовладельцев. В маленькой «исповедальне», которая датируется более поздней эпохой, скорее всего, действительно поработали христианские художники: здесь мы видим безбородого Христа и двух людей, которые лежат ниц у его ног, а на другой стене — казнь трех мучеников (двух мужчин и женщины — по легенде, это святые Криспин, Криспиан и Бенедикта, тоже жертвы Юлиана Отступника). У всех трех повязки на глазах, а руки связаны за спиной. Эта фреска считается первым в истории изображением мученической гибели христиан.

Самая интересная и непонятная картина находится в так называемом «нимфее» (в этой комнате был фонтан). В центре ее обнаженная женщина не то пирует на воде, не то просто едет на лодке в компании еще двух персонажей, а вокруг в лодках поменьше резвятся эроты. Поскольку античную живопись мы знаем в основном по пересказам (кроме помпейских фресок, тоже не слишком многочисленных), эта морская сцена — важный источник знаний о древнеримской живописи. У нее много интерпретаций. Наиболее популярны две. Согласно первой, центральная героиня (немного похожая на даму с картины «Завтрак на траве») — это Прозерпина, возвращающаяся из подземного царства с приходом весны. Согласно другой — это Венера в ее роли защитницы мореплавателей.

Церковь Санти-Джованни-э-Паоло. Гравюра Джузеппе Вази, xviii век.

Напротив церкви, на другой стороне Кливо ди Скауро, видны остатки полукруглой апсиды. Когда-то это был большой торжественный зал позднеримского дома, но в VI веке папа Агапет I превратил ее в первую большую христианскую библиотеку по образцу тех библиотек, которые во множестве существовали в языческом греко-римском обиходе. Айнзидельнский путеводитель, который мы упоминали в первой главе, сохранил посвятительную надпись, которая украшала вход в библиотеку:

Длинная здесь восседает когорта святых вдохновенных,

Тайные знания вам Божьих законов даря,

Где повелел Агапет для книг пристойное место

И благомудрых трудов в новом жилище найти.

Немного позже на этом месте основал церковь и монастырь папа Григорий I, известный также как Григорий Великий. Это именно его усилиями Рим превратился в главный оплот западного христианства и оставался папским городом-государством вплоть до XIX века. Большое пространство за «библиотекой Агапета» занято церковью, носящей имя Святого Григория, и примыкающими к ней часовнями. Нынешняя церковь построена в XII веке, но полностью переделана изнутри и снаружи в XVII–XVIII веках. В этих же садах — небольшой музей («Антикварий Целия»), где выставлены археологические находки с Целия и Эсквилина.

Вид на Авентин, рисунок XIX века. На вершине холма видна церковь Санта-Мария-дельПриорато — единственное значительное архитектурное сооружение, над которым работал Джованни Баттиста Пиранези. Он похоронен в этой церкви.

Выйдя с живописного Кливо ди Скауро на Виа ди Сан Грегорио, мы оказываемся в точке, где сходится так много исторических названий, эпох и смыслов, как бывает только в Риме. Справа — Колизей; прямо — Палатин; чуть левее — Большой цирк; слева от Большого цирка — Авентин; и, наконец, за спиной — Порта Капена, а дальше — Термы Каракаллы.

Авентин

В путеводителе, который притворяется, что путешествия во времени возможны («Как прожить в Древнем Риме на пять сестерциев в день»), Авентин, без сомнения, заслуживал бы отдельной главы. К сожалению, сегодня почти никаких остатков античности на этом невысоком холме с двумя вершинами не осталось. (Конечно, римские холмы — понятие условное, но большинство современных историков и археологов называют район к западу от Виа Мармората «Тестаччо» и не считают его частью Авентина.) С глубокой древности Авентин обладал ореолом неофициальности, противопоставленности государственным установлениям, некоторого бунтарства. Началось это еще с тех пор, как Ромул и Рем спорили о названии нового города и Рем, наблюдая с Авентина полет священных птиц, проиграл Ромулу (который для такого же гадания обосновался на Палатине). Царь Сервий Туллий продолжил традицию, построив на Авентине храм Дианы. Диана считалась покровительницей рабов и простолюдинов, и римские плебеи (в ту пору довольно бесправные) приняли богиню всей душой. Несколько раз в ранне-республиканские времена плебеи устраивали своего рода «итальянскую забастовку», только доведенную до логического конца: они не просто прекращали работать, а собирали домочадцев и пожитки и в полном составе выселялись из Рима на один из окрестных холмов, угрожая отделиться совсем и устроить там собственное государство. Кроме политической угрозы, у этого действия была весьма ощутимая экономическая подоплека: поскольку плебеи составляли подавляющее большинство трудового населения города, их отсутствие мгновенно приводило к полному коллапсу повседневной жизни: никто не торговал на рынках, не убирал улицы, не развозил товары, не ковал, не шил и не пек (представьте себе, что из Москвы или любого большого европейского города в одночасье удалились все рабочие-мигранты). Хотя не все из этих сецессий (удалений) использовали в качестве опорной точки Авентин, именно авентинская сецессия 449 года до н. э. стала поворотной в борьбе плебеев за свои права: впервые римская власть приняла писаные законы (так называемые «Законы двенадцати таблиц»), которые были известны всем и касались всех граждан, — в отличие от прежней системы, когда суд вершили втайне, почти как религиозный обряд, и исход чаще всего был неблагоприятен для тех, кто попроще и победнее. Оппозиционная репутация Авентина была подкреплена во II веке до н. э., когда сторонники народного трибуна Гая Гракха, предчувствуя поражение, безуспешно попытались укрыться в храме Дианы. В 1923 году Социалистическая партия вышла из состава итальянского парламента в знак протеста против убийства одного из их лидеров фашистскими боевиками. Этот акт был назван «новой Авентинской сецессией», хотя географической связи с Авентином у него не было. К сожалению, действия социалистов оказались тщетными: парламентская оппозиция в результате просто прекратила существование, а Муссолини собрал в своих руках еще больше власти, чем раньше. Термин Aventino, обозначающий бойкот со стороны меньшинства, сохранился в итальянском политическом лексиконе по сей день. А сам Авентин претерпел радикальные изменения — из плебейско-пролетарского района он превратился в спокойный и богатый квартал с роскошными особняками и дорогими гостиницами.

Термы Каракаллы

Наш путь лежит мимо юго-восточной оконечности Большого цирка (единственной, где сохранились остатки строений), вниз по Виа ди Сан Грегорио на площадь, которая называется Пьяцца ди Порта Капена. Капенские ворота были едва ли не самыми важными из всех городских ворот в старинных Сервиевых стенах: отсюда отходила Аппиева дорога, отсюда начинался счет миль от города. В 1860-е годы на площади нашли фрагменты каменной кладки, но сейчас их не видно. Самое заметное здание на площади — гигантский комплекс Продовольственной и сельскохозяйственной организации ООН (Food and Agriculture Organization, ФАО; на ее логотипе — стилизованный колос и латинский девиз fiat panis, что значит «да будет хлеб»). Этот сомнительный шедевр фашистской архитектуры предназначался для министерства по делам итальянской Восточной Африки в ту недолгую пору, когда правительство Муссолини, одержимое имперскими амбициями, пыталось колонизировать Эфиопию и Сомали. В 1937 году перед зданием установили монументальный обелиск, вывезенный из эфиопского города Аксума в качестве военной добычи. (Обелиск — это столб с остроконечным верхом, а стела — более или менее плоская плита, верх которой может выглядеть по-разному. Аксумский обелиск — на самом деле стела, только очень вытянутая.) Он простоял перед зданием ФАО почти шестьдесят лет, после чего итальянское правительство вернуло его Эфиопии. Операция по возвращению растянулась на много лет: гигантский обелиск, даже разделенный на три части, транспортировать в наши дни ничуть не легче, чем во времена императоров. Для этой цели даже пришлось перестраивать посадочную полосу аксумского аэропорта: ее не хватало, чтобы принять гигантский транспортный «Ан-124», который только и мог перевезти стелу домой. После нескольких лет, проведенных в складских помещениях обеих стран, в 2008 году аксумский обелиск был возведен на первоначальном месте.

В императорские времена за Капенскими воротами город не кончался, но Аппиева дорога была в этом месте узкой (около четырех метров) и, несомненно, очень многолюдной (нынешняя аллея, Виале делле Терме ди Каракалла, проложена в 1930-е годы). Те, кто шел по направлению к городу, видели на склоне Палатина гигантскую стену Септизодия и могли сразу прочувствовать имперское величие. Но и у тех, кто шел в другую сторону, с начала III века нашей эры возможность прикоснуться к великому тоже была: император Каракалла построил сразу за Сервиевой стеной гигантский комплекс бань, самый монументальный памятник из всех, что стояли возле Аппиевой дороги.

Пожалуй, никакая иная достопримечательность, включая Колизей, не дает столь полного представления о гигантомании, которой страдали римские императоры. Бани времен империи в Риме вообще строились с размахом, но от Терм Агриппы почти ничего не осталось, развалины Терм Траяна разбросаны по огромному парку, и воспринять их как единое целое сложно, а в Термах Диоклетиана разместились многочисленные наследники древнеримской цивилизации, от музея до церкви Санта-Мария-дельи-Анджели. А бани Каракаллы не только сохранились лучше других, они еще и выделены в отдельное музейное пространство, где нет другой застройки и ничто не мешает впитывать величие Рима. Величие в данном случае — это функция от величины.

Уровень гигиены, привычный для римлян, был снова достигнут цивилизацией совсем недавно, и то далеко не везде. Впрочем, в старинные времена и римляне не роскошествовали: по крайней мере, в одном сельскохозяйственном трактате содержится рекомендация для землевладельца не устраивать помывку для батраков чаще чем раз в неделю. Поначалу римляне мылись каждый у себя, но в поздние годы республики общественные бани уже были широко распространены. Это новшество было предназначено для бедняков, не имеющих возможности мыться дома, однако оно быстро завоевало популярность у всех слоев населения. Светоний рассказывает, что мать Августа Атия, дама вполне светская, получив после совокупления с Аполлоном отметину на теле в виде змеи, перестала пользоваться общественными банями (из чего следует, что до этого пользовалась).

Термы Каракаллы. Гравюра XVIII века.

В императорскую эпоху бани, наряду с очевидными гигиеническими функциями, стали чем-то вроде клубов, где досужие люди могли проводить дни напролет в физических упражнениях, приятной беседе, за чтением (при банях часто строились библиотеки) и даже за едой. Визит в бани следовал определенному ритуалу. Сначала посетитель платил за вход (плата была чисто символической, доступной любому бедняку; детей и иностранцев пускали бесплатно) и раздевался. Одежду можно было оставить у служителя (сохранилась эпитафия супружеской четы, где указано, что муж служил гардеробщиком в банях Каракаллы). После этого посетитель приступал к упражнениям, которые в нынешних спортзалах называются «кардио», — римляне опытным путем пришли к тем же методам, что и современная физкультура. Римляне упражнялись, играя в мяч; прежде чем приступить к водным процедурам, следовало хорошенько пропотеть. Затем посетитель медленно проходил череду комнат с разной температурой: сначала теплую, потом самую жаркую, потом снова теплую, потом холодную. В каждой из таких комнат мог располагаться бассейн соответствующей температуры. На одном из этих этапов (каком именно — точно не известно, возможно, он зависел от конкретных бань или пристрастий посетителя) происходила основная помывка; на каком-то еще посетитель тщательно соскребал с себя пот и грязь специальной щеточкой. Потом можно было обсохнуть, натереться маслами и благовониями, пообщаться с приятелями и, одевшись в предусмотрительно захваченную из дома чистую одежду, отправиться восвояси.

Многие из описанных процедур проходили по-разному для людей разного достатка; богачи ходили в бани в сопровождении раба (а то и целой свиты). Однажды император Адриан, купаясь, увидел, что отставной легионер трется о колонну, потому что раба у него нет и некому потереть спину щеточкой. Растроганный император отправил собственного раба на помощь солдату. Придя в баню на следующий день, Адриан обнаружил целую компанию бедняков, которые с многозначительным видом терлись о колонны, явно рассчитывая на августейшее внимание. «Теперь вас много, — сказал император, — почему бы вам не помочь друг другу?»

Для бань в латинском языке было два названия — balneum (во множественном числе balnea; от этого слова происходит термин «бальнеология» и само русское слово «баня») и thermae, от греческого слова «теплый» (как в словах «термальный», «термометр»). Возможно, первое из них когда-то обозначало маленькую ванную в частном доме, а второе — специализированные общественные здания, но позже их употребляли как синонимы. В старинные времена, которые римляне, как любой народ, охотно идеализировали, считалось неприличным отцу ходить в баню со взрослым сыном или зятю — с тестем; тем более не могло идти речи о совместном мытье мужчин и женщин. Позже про такую деликатность забыли, хотя разные императоры неоднократно (и, видимо, безуспешно) пытались запретить смешанные купания.

О том, какую колоссальную роль играли бани в сознании римлян, свидетельствует двустишие, которое во времена Юлиев-Клавдиев один императорский вольноотпущенник счел достаточно важным, чтобы поместить на своем надгробии:

Ванны, вино и Венера наши тела разрушают,

Но полноценная жизнь — ванны, Венера, вино.

Не все относились к баням с таким почтением. Вот что пишет в «нравственных письмах» философ-моралист Сенека:

Пусть я погибну, если погруженному в ученые занятия на самом деле так уж необходима тишина! Сейчас вокруг меня со всех сторон — многоголосый крик: ведь я живу над самой баней. Вот и вообрази себе все разнообразие звуков, из-за которых можно возненавидеть собственные уши. Когда силачи упражняются, выбрасывая вверх отягощенные свинцом руки, когда они трудятся или делают вид, будто трудятся, я слышу их стоны; когда они задержат дыханье, выдохи их пронзительны, как свист; попадется бездельник, довольный самым простым умащением, — я слышу удары ладоней по спине, и звук меняется смотря по тому, бьют ли плашмя или полой ладонью. А если появятся игроки в мяч и начнут считать броски, — тут уж все кончено. Прибавь к этому и перебранку, и ловлю вора, и тех, кому нравится звук собственного голоса в бане. Прибавь и тех, кто с оглушительным плеском плюхается в бассейн. А кроме тех, чей голос, по крайней мере, звучит естественно, вспомни про выщипывателя волос, который, чтобы его заметили, извлекает из гортани особенно пронзительный визг и умолкает, только когда выщипывает кому-нибудь подмышки, заставляя другого кричать за себя. К тому же есть еще и пирожники, и колбасники, и торговцы сладостями и всякими кушаньями, каждый на свой лад выкликающие товар.[53]

Бани, которые строили с имперским размахом, были инженерным чудом. Во-первых, им требовалось постоянное водоснабжение в гигантских масштабах (цистерны Терм Каракаллы вмещали больше восьми миллионов литров). Во-вторых, гигантские здания и поражающие воображение своды требовали ювелирного мастерства в обращении со строительными материалами, в первую очередь — бетоном. В-третьих, помещения бань надо было обогревать. Для этого была придумана хитроумная система: под полом оставались пустоты, в которых прокладывали трубы, а по трубам пускали воздух, нагретый при помощи огня. Изобретателем такого метода (под названием «гипокауст») считается некий Сергий Ората, предприимчивый бизнесмен, который известен также тем, что он первый стал разводить устриц в Неаполитанском заливе. При строительстве терм римляне впервые применили экологические способы получения энергии: здания ориентировали так, чтобы солнце как можно дольше освещало и согревало помещения с теплой и горячей водой. Подсчитано, что на строительстве терм ежедневно на протяжении пяти лет работало по девять тысяч человек. Центральный блок был завершен в правление императора Каракаллы из династии Антонинов (около 216 года н. э.) — отсюда оба названия памятника, старое латинское (thermae antoninianae) и более распространенное — «Термы Каракаллы».

Масштаб римских бань по нынешним Термам Каракаллы представить легко, а вот роскошь — гораздо труднее. Все, что осталось на месте, — это бетонные конструкции, облицованные кирпичом, редкие обломки колонн и невыразительные фрагментарные мозаики. Питавший бани акведук (отдельная ветка, протянутая от Клавдиева водопровода) был, как и большинство других римских акведуков, разрушен варварами-готами во время осады Рима в VI веке. К VII веку в восточной части комплекса был устроен некрополь — по языческим понятиям это было чудовищное богохульство, но бал уже правили христиане, и кладбище, вероятно, возникло при местной церкви (Святых Нерея и Ахилла — эта очень древняя христианская базилика стоит напротив главного входа на территорию терм). В средние века постройки постепенно растаскивали на строительные материалы, а больше всего термы пострадали от деятельности папы Павла III (урожденного Фарнезе) в XVI веке: он утащил оттуда почти все оставшиеся колонны и гигантские статуи. Все это богатство пошло на украшение Палаццо Фарнезе на Марсовом поле, которое Павел III начал строить еще в бытность кардиналом, но после восхождения на папский престол существенно расширил. Эту работу начал главный папский архитектор Антонио да Сангалло Младший, а после его смерти продолжил Микеланджело.

Шедевры Фарнезе

Палаццо Фарнезе стоит на Пьяцца Фарнезе, в двух шагах от Кампо деи Фьори. В его верхнем ярусе кирпичная кладка образует странные ромбовидные узоры, которые ни разу не повторяются. В опере Пуччини «Тоска» — самой римской из классических итальянских опер — героиня убивает злодея Скарпиа именно в этом палаццо (а финальная сцена расстрела героя-любовника Каварадосси и последующего самоубийства героини, издевательски описанная в книге Джеральда Даррелла «Моя семья и другие звери», происходит в Замке Святого Ангела). Сейчас в Палаццо Фарнезе располагается французское посольство; оно взято в аренду на 99 лет у итальянского правительства во времена Муссолини. Срок аренды истекает в 2035 году, а плата по договору составляет один евро в месяц. Трофеи, добытые Павлом III и другими любителями искусства в Термах Каракаллы, разошлись по всей Италии. Непосредственно на Пьяцца Фарнезе стоят две огромные гранитные ванны, переделанные в фонтаны архитектором Джироламо Райнальди (как указывает один туристический веб-сайт, нервным путешественникам, которые беспокоятся, что они не закрыли дома кран в ванной, лучше на них не смотреть). Неф роскошной средневековой церкви Санта-Мария-ин-Трастевере украшают восемь ионических колонн, на которых изображены Исида, Серапис и Гарпократ — боги греко-римского Египта (Гарпократ, которого греки переделали из египетского Гора, — бог молчания, его характерный признак — жест «т-ссс!»). Эти колонны, скорее всего, стояли в библиотеке Терм Каракаллы. Пизанский собор получил колонны из палестр (гимнастических залов) с изображением орлов и молний — символов Юпитера. Ватиканским музеям досталась мозаика (на самом деле части двух мозаик) из палестр, на которых изображены атлеты самого устрашающего вида и для компенсации — мирный одетый бородатый человек, то ли судья, то ли тренер. Там же, в центре палестры, стояла знаменитая статуя: двое юношей привязывают женщину к рогам огромного быка. Имеется в виду казнь, которой близнецы Зеф и Амфион подвергли царицу Дирку (началось с того, что сама Дирка приказала юношам привязать свою служанку Антиопу к рогам самого большого быка в царском стаде, но пастух, когда-то нашедший Зефа и Амфиона младенцами — вам этот сюжет ничего не напоминает? — объяснил им, что Антиопа — их мать, и Дирка получила свой заслуженный категорический императив). Эту статую, как сообщает Плиний Старший, вытесали из цельной мраморной глыбы два братаскульптора с острова Родоса, а в Риме она попала в коллекцию Азиния Поллиона, друга поэтов Вергилия и Горация. Фарнезский бык — самая большая из дошедших до нас античных скульптур. В эпоху Возрождения ее довольно сильно отреставрировали, и в виде многочисленных гравюр, рисунков и фотографий она вошла в хрестоматийный фонд изобразительного искусства, вплоть до настольной книги юных любителей античности, «Легенд и мифов Древней Греции» Н. А. Куна. В результате цепочки династических браков коллекция Фарнезе оказалась в собственности неаполитанских Бурбонов (при которых начались систематические раскопки Помпей и Геркуланума). Фарнезский бык и не менее знаменитый фарнезский Геркулес (тоже родом из Терм Каракаллы) сейчас находятся в Национальном археологическом музее Неаполя — пожалуй, лучшем в мире собрании античного искусства.

Геркулес Фарнезе.

При посещении Терм Каракаллы нужно помнить, что музейная территория включает не только центральный блок бань, но и прилегающую территорию, основная часть которой расположена с южной (противоположной от входа) стороны. С двух сторон этого великанского вестибюля находились две полукруглые апсиды, развалины которых хорошо видны, а в углах размещались еще два симметрично расположенных помещения — вероятно, библиотеки (как мы помним, библиотеки в Риме чаще всего строили парами — для греческих и латинских книг). Наконец, вытянутый овал в форме стадиона параллельно Виале ди Гвидо Бочелли скрывал от посторонних глаз гигантские цистерны с водой. Примерно посередине восточной стены, там, где начинается (если смотреть от входа) закругление апсиды, был обнаружен митрей — самый большой из найденных в Риме.

Стены центрального блока сохранились довольно хорошо, и археологи убедительно реконструировали расположение банных помещений разного предназначения. Развалины еще одного большого полукруглого зала, обращенного на юг, — это кальдарий (caldarium), самое горячее помещение бани. По бокам от него, возможно, располагались другие горячие комнаты — что-то вроде турецкой бани. За кальдарием был тепидарий (tepidarium) — теплый зал, а дальше — центральный зал бань, наверняка ослеплявший посетителей роскошью убранства. По бокам от центрального зала посетители упражнялись в двух палестрах, тоже симметрично расположенных; и, наконец, со стороны входа были раздевалки, а между ними — большой плавательный бассейн (natatio). Пользоваться банями каждому приходилось на свой страх и риск: древние авторы неоднократно предупреждают об опасностях злоупотребления жаром, а одно дошедшее до нас надгробие восьмилетнего мальчика сообщает, что он утонул в бассейне Терм Каракаллы.

Начиная с 1930-х годов в Термах Каракаллы проводит свой летний сезон римский оперный театр. Под звуки Верди или Пуччини развалины перестают быть просто обломками зданий и стенами из кирпича, превращаясь в величественную декорацию. В июле 1990 года здесь состоялся самый первый — и, по мнению знатоков, лучший — концерт «трех теноров» (Пласидо Доминго, Хосе Каррераса и Лучано Паваротти). В прямой трансляции его посмотрело около 800 миллионов человек, а запись концерта попала в Книгу рекордов Гиннесса как самый продаваемый диск классической музыки всех времен и народов.

Термы Диоклетиана

Термы Каракаллы обслуживали южные кварталы города, Термы Траяна — центральные, но густонаселенный север Рима долго обходился без масштабного банного комплекса. Эта проблема была решена в самом начале IV века, когда после долгой смуты в империю вернулась стабильность. Новые бани были названы в честь восстановителя порядка, императора Диоклетиана, — об этом свидетельствует посвятительная надпись, которую удалось собрать из фрагментов четырех одинаковых таблиц. То, что сохранилось от бань Траяна и Каракаллы, стоит в аскетичной древней наготе среди археологических зон. Баням Диоклетиана была уготована иная судьба: их осколки вписались в выросший вокруг них городской пейзаж. По размеру они были такие же огромные, как Термы Каракаллы, поэтому их сохранившиеся части разделяет порой большое расстояние. Архитекторы нового времени старались чтить классическую древность, на костях которой они возводили свои постройки; так, очертания площади (Пьяцца делла Репубблика), образованной фасадами зданий XIX века, повторяют форму банной экседры. Еще более радикальному преображению подверглось основное ядро купальных помещений, расположенных по стандартному плану вдоль одной оси и повернутых так, чтобы максимально использовать солнечное тепло и свет. Эти помещения — фригидарий (холодный зал) и бассейн — восьмидесятишестилетний Микеланджело превратил в церковь Санта-Мария-дельи-Анджели, которая по сей день стоит на этом месте (правда, в XVIII веке ее развернули на 90 градусов и украсили в позднебарочном вкусе). Христианизация не скрывает величия и масштаба, и пространство этой церкви наряду с Пантеоном — одно из тех мест, где римскую архитектуру можно наблюдать почти в первозданном величии. Другие останки бань разбросаны по всему кварталу. По сторонам от Пьяцца делла Репубблика стоят две хорошо сохранившиеся ротонды; в одной из них — церковь Сан-Бернардо-алле-Терме, в другой сейчас размещается ресторан. Между Виа Чернайа и Виа Париджи — восьмиугольный зал с бетонным куполом. Раньше там был планетарий, сейчас — филиал Национального Римского музея, и это тоже часть бань. Основное здание Национального Римского музея (Палаццо Массимо) — тут же, на Пьяцца деи Чинквеченто, где до конца XIX века еще были видны остатки гигантского резервуара, снабжавшего бани водой из Марциева акведука. На другой стороне площади — вход в Музей Терм с уникальной коллекцией античных надписей и, вплотную к вокзалу Термини (чье имя, говорят, тоже связано с термами), — кусок древнеримской стены. Стена, правда, к баням отношения не имеет. Она гораздо старше, еще республиканских времен. Если посмотреть на стену с внешней стороны (с Виа Марсала или из одного из вокзальных ресторанов), то можно увидеть отметки в виде греческих букв, которые ставили на блоках из туфа в каменоломнях. По отметкам ученые установили, что стену строили греки-гастарбайтеры из Южной Италии или Сицилии.

Порта Сан Себастьяно и Аврелиановы стены

После Терм Каракаллы Аппиева дорога продолжается под названием Виа ди Порта Сан Себастьяно. В этом месте расстояние от старых (Сервиевых) до новых (Аврелиановых) стен невелико. Мы много раз упоминали и те и другие — возле ворот Святого Себастьяна (бывших Аппиевых ворот) с ними можно познакомиться поближе: здесь в крепостных башнях устроен музей, целиком посвященный истории римских стен.

Гробница Сципионов

Между Термами Каракаллы и Порта Сан Себастьяно есть еще один интересный археологический объект; он двадцать лет был закрыт на долгосрочную реставрацию, но в начале 2012 года его снова открыли для публики. Это гробница Сципионов. Клан Сципионов, принадлежавший к древнейшему патрицианскому роду Корнелиев, дал Риму множество государственных деятелей, консулов, сенаторов, полководцев, завоевателей. Правда, самые знаменитые представители клана — Сципион Африканский, победитель Ганнибала, и Сципион Азиатский, победитель царя Антиоха III, — в этой гробнице похоронены не были: их усыпальница находилась на территории семейной виллы в Кампании, в городке Литерн, от которого не осталось почти никаких следов. Однако на протяжении нескольких веков многие Сципионы находили здесь последний приют; до наших дней дошло восемь саркофагов (в гробнице стоят копии, оригиналы — в музеях Ватикана), но, судя по конфигурации ниш и коридоров, всего захоронений там было около тридцати (не только семейных: там же был похоронен Энний, любимый поэт Сципионов). Самый ранний саркофаг принадлежит Луцию Корнелию Сципиону Барбату, консулу 298 года до н. э. (латинское barbatus значит «бородатый»); он богато украшен в стиле, характерном для греческих колоний Южной Италии, а стихотворная надгробная надпись, прославляющая статность, карьеру и завоевания покойного, хоть и была добавлена потомками двести лет спустя, все равно остается одним из самых архаичных дошедших до нас латинских текстов. Римляне в основном кремировали своих мертвецов, но погребение тоже практиковалось; в старинных «Законах двенадцати таблиц» упоминаются оба обычая: «мертвого в городе не хорони и не сжигай». Погребение без кремации считалось более старинным обрядом; к нему прибегали бедняки, у которых не было средств на погребальный костер, и некоторые знатные семейства, подчеркивающие таким образом древность своей родословной. Все ветви рода Корнелиев, включая Сципионов, покойников не сжигали. Первым, кто нарушил семейный обычай, был диктатор Луций Корнелий Сулла: он опасался, что многочисленные политические противники осквернят его останки, и предпочел кремацию. Усыпальница Сципионов была знаменита. В трактате «Тускуланские беседы» Цицерон пишет о презрении к смерти (и сквозь спокойные диалоги собеседников прорывается невыносимый страх автора перед небытием). В качестве примера он обращается к могилам знаменитых людей: «Разве, глядя на склепы Калатинов, Сципионов, Сервилиев, Метеллов за Капенскими воротами, ты думаешь, что все эти усопшие несчастны?»[54] К рубежу новой эры род Сципионов прервался; заботу о гробнице взяла на себя другая ветвь семейства, Корнелии Лентулы, но к III веку памятник был забыт и заброшен, а на его месте построили трехэтажный дом. Потом владельцы этой земли обнаружили гробницу в начале XVI века, но вскоре про нее опять все забыли еще почти на двести лет, а окончательное ее превращение в археологический объект состоялось лишь в 1920-х годах.

Саркофаг Луция Корнелия Сципиона Барбата.

После строительства Сервиевых стен в конце IV века до н. э. город продолжал расти, и довольно бурно. При этом римляне чувствовали себя все увереннее на своей земле: им уже покорились окрестные племена, потом Италия, а потом — почти весь мир (в пределах того, что римляне знали об окружающем мире). Даже когда Ганнибал со своими отрядами беспорядочно рыскал по Италии и один раз подошел вплотную к стенам Рима, но повернул обратно, римляне не задумались о строительстве новых укреплений. Такое положение дел сохранялось очень долго, больше пятисот лет. Потом наступил кризисный III век нашей эры, и выяснилось, что приграничные легионы уже не могут сдержать натиск варваров, а порой и сами не прочь поучаствовать в грабежах и разбоях, и что враг впервые за сотни лет вторгся в пределы Италии. Император Аврелиан мобилизовал все имеющиеся ресурсы, и в кратчайшие сроки — всего за несколько лет — новые границы города были обнесены стеной (работа была окончена уже после того, как сам Аврелиан погиб в результате глупой дворцовой интриги).

На скорость работы повлияло то, что строители включали в состав укреплений уже существующие объекты — так произошло с куском Клавдиева акведука возле Порта Маджоре, с Лагерным амфитеатром, с Пирамидой Цестия (а позже еще и с Мавзолеем Адриана). Стены достраивали неоднократно — при императоре Максенции некоторые секции были увеличены в высоту в два раза, при императоре Гонории, в самом начале V века н. э., стены и ворота подверглись капитальному ремонту.

Порта Сан Себастьяно. Гравюра Джузеппе Вази, XVIII век.

Оборонительная надежность Аврелиановых стен была невысока, как показали многочисленные варварские набеги поздней античности и средневековья. На замковом камне арки в Аппиевых воротах греческая надпись воздает хвалу святым Конону и Георгию и милости Божьей за победу над готами в 403 году. Радость победы была недолгой: в 476 году готский вождь Одоакр низложил последнего римского императора, и в VI веке вся Италия, Сицилия и значительная часть Балкан оказались под властью готского королевства со столицей в Равенне. В VI веке в борьбу за Италию вступила Восточная Римская империя (Византия). После череды тяжелых боев и долгосрочной осады Рима (самая жестокая битва разыгралась как раз возле Аврелиановых стен, под Замком Св. Ангела) готы были побеждены, но война истощила византийские ресурсы и разорила Северную Италию, которая оказалась отброшена на много веков назад по сравнению с цивилизованными римскими временами.

Готы и готика

Готы — восточногерманское племя, прародину которого не слишком достоверные средневековые источники помещают в Скандинавии. Рим впервые столкнулся с готами в неспокойном III веке н. э., во времена массовых миграций варварских племен. О размахе этих миграций свидетельствует тот факт, что одна из их волн докатилась до северных берегов Черного моря и еще в XVI веке в Крыму существовали поселения, где говорили по-готски (между прочим, об этом известно из свидетельства того же самого фламандского дипломата Бусбека, который обнаружил в Турции завещание Августа). В v — vi веках готы разделились на два племени: остготов и вестготов. И те и другие смогли ненадолго урвать для себя лакомые куски распавшейся империи. Об остготах мы только что упоминали, а вестготы основали королевство на территории нынешней Франции, откуда их вскоре вытеснило другое германское племя — франки. Вестготы ушли в Испанию и правили ею до прихода арабов. Готический стиль в архитектуре назван так по недоразумению. В средние века он был известен как «французский» (opus francigenum); термин «готический» ввели деятели итальянского Возрождения в качестве обидного прозвища («варварский»). Как это часто бывает, бранное слово приклеилось намертво и утратило отрицательный ореол. Впрочем, еще в XVIII–XIX веках в английском языке слово «готический» (Gothic) употреблялось в значении «страшный, нецивилизованный, необузданный». Поэтому зародившийся в середине XVIII века жанр английской литературы, который эксплуатировал приятный ужас от чтения страшных историй, был назван готическим (родоначальником жанра был писатель Гораций Уолпол, автор романа «Замок Отранто»). В наши дни готический жанр чаще обозначают словом «хоррор» («ужас»), а гордое имя готов присвоила субкультура, уходящая корнями в литературную готику XVIII века и ее порождения. Таким образом, практически все привычные нам значения слов «гот», «готический», «готика» и неологизма «готичный» не имеют к историческим готам никакого отношения.

Аппиевы ворота, они же ворота Святого Себастьяна — в основном результат реставрации времен Гонория. В двадцати метрах от них на дороге стоит арка, которую по традиции называют «Арка Друза» — хотя с Друзом, отцом императора Клавдия, она никак не связана. В этом месте Аппиеву дорогу пересекало ответвление Клавдиева акведука, питающее Термы Каракаллы. В Музее стен (Museo delle mura) можно изучить многочисленные декоративные мотивы, которыми украшены позднеантичные кирпичи; важное место среди них занимают христианские символы (кресты и христианская монограмма Хи-Ро). В 1942–1943 годах внутри ворот обустроил свое рабочее место секретарь фашистской партии Этторе Мути; к этому времени относятся черно-белые мозаики на полах и винтовая лестница внутри. Купив билет в музей, можно пройти по стене на запад (это называется passegiata, «прогулка») и посмотреть сверху на сады и поля, которые мало изменились со времен средневековья. Общая длина маршрута — почти 400 метров, но сколько из них вам дадут пройти в связи с очередной реставрацией — неизвестно.

Фреска из катакомб Святого Каллиста.

Катакомбы

Аппиевы ворота были переименованы в ворота Святого Себастьяна в честь важной христианской святыни — церкви Святого Себастьяна за стенами (Сан-Себастьяно-фуори-ле-Мура; обозначение «за стенами» применяется к тем римским церквям, которые стоят вне периметра Аврелиановых укреплений). Эта церковь, построенная в IV веке (нынешнее здание в основном — перестройка XVIII века) в двух с половиной километрах от Аппиевых ворот, называется также «Святой Себастьян при катакомбах» (по-латыни ad catacumbas). Слово «катакомбы» происходит от двух греческих слов — ката кюмбас, «около пустот». Когда-то на этом месте были провалы в земле — следы карьера. Позже по аналогии катакомбами стали называть все тайные подземные христианские захоронения, но слово возникло именно тут. Святой Себастьян был офицером преторианской гвардии (элитарного отряда императорских телохранителей) при Диоклетиане. Диоклетиан — один из тех немногих римских императоров, которые всерьез преследовали христиан — не знал о религиозных воззрениях своего подчиненного, а когда узнал, сильно разозлился и велел Себастьяна казнить. Предание утверждает, что Себастьян был расстрелян из луков, и сцена его мученической гибели стала излюбленным сюжетом художников итальянского Возрождения, от Мантеньи до Тициана. Церковь была посвящена св. Себастьяну только в ix веке, до этого она называлась «Апостольская базилика» (Basilica apostolorum), потому что в здешних катакомбах, как утверждает традиция, некоторое время хранились останки апостолов Петра и Павла. Подробный рассказ о катакомбах и других раннехристианских достопримечательностях Рима — это тема для отдельной книги. Вдоль Аппиевой дороги их особенно много. Почти сразу за Аврелиановыми стенами стоит церковь СантаМария-делле-Пьянте («Св. Мария Пальм»), больше известная как «Домине Кво Вадис». В так называемых «Деяниях Петра», не вошедших в новозаветный канон, рассказано, как апостол Петр, убегая от антихристианских гонений времен Нерона, встретил на этом месте Христа и спросил его: «Господи, куда ты идешь?» (по-латыни: Domine, quo vadis?), а тот ответил ему: «Я иду в Рим, чтобы меня там снова распяли» (Eo Romam iterum crucifigi). Тогда Петр устыдился и вернулся в Рим, где и принял мученическую смерть на перевернутом кресте. (Первоначальный текст «Деяний» был написан по-гречески, а Иисус с учениками разговаривали по-арамейски, но до наших дней полностью дошел только латинский перевод.) «Деяния Петра», несмотря на неканоничность, всегда оставались очень популярны в христианском мире, а знаменитая фраза (нам больше знакомая в церковнославянском варианте — «Камо грядеши») стала названием исторического романа польского писателя Генрика Сенкевича и поставленной по его мотивам голливудской картины. По соседству со Св. Себастьяном — катакомбы Св. Каллиста с интереснейшими христианскими саркофагами, которые украшены аллегорическими изображениями. Когда-то здесь была так называемая Крипта пап — гробница, где хоронили римских епископов II–IV веков. Постепенно, по мере ослабления античного табу на захоронение в городе, останки пап стали вывозить в римские церкви. Рядом — катакомбы Св. Домитиллы (единственные из катакомб, где туристы могут увидеть настоящие захоронения) и так называемые «еврейские катакомбы» — там хоронили римских иудеев.

Аппиева дорога

Аппиева дорога вела из Рима в приморский город Брундизий (ныне Бриндизи) — на юго-восток, в Апулию. Это была первая большая дорога, которую построили римляне. Поэт Стаций писал: «Длинных царицей дорог Аппиев путь называют» (Appia longarum teritur regina viarum).

У путей сообщения в античности (да во многом и сейчас) были две основные функции: торговая и военная. В конце IV века до н. э. для римлян была важнее вторая: италийские племена еще не до конца осознали, кто в доме хозяин, и вели с Римом бесконечные войны за господство на Апеннинском полуострове. Какое государство в такой ситуации получало огромное преимущество? То, которое могло быстрее перебросить войска из одной точки в другую, организовать временные и постоянные базы для снабжения, содержать повсюду гарнизоны в боевой готовности. Конечно, этим государством оказался Рим, и произошло это во многом благодаря искусству военных инженеров, покрывших сетью дорог всю Италию, а потом и другие части растущей империи.

Аппий Клавдий

Первый и самый важный участок Аппиевой дороги, от Рима до Капуи, был построен сенатором по имени Аппий Клавдий Цек. Его часто называют первой личностью римской истории. Конечно, и до него героев, царей и полководцев было немало, но все эти персонажи полу-, а иногда и полностью легендарные. А в историчности Аппия Клавдия сомневаться не приходится. Аппий был ярким и решительным политиком. Традиция сохранила как восторженные похвалы, так и жестокие порицания в его адрес. Он стал цензором, не побывав еще консулом, что противоречило старинным установлениям; в этой должности он ввел в Сенат множество людей из низких сословий, вплоть до сыновей вольноотпущенников, приобретя множество яростных сторонников и не менее яростных противников. Когда его коллега по цензорству демонстративно подал в отставку в знак протеста против политики Аппия, все ожидали, что Аппий из приличия сделает то же самое, но ошиблись. В результате Аппий провел в должности цензора пять лет вместо положенных полутора и за это время успел построить первый римский водопровод и первую серьезную дорогу. Оба проекта он назвал своим именем: Aqua Appia, Via Appia. Он прожил долгую и бурную жизнь, успев пройти весь «круг почестей» римского государственного мужа: консул, диктатор, «междуцарь» и так далее. Когномен «Цек» означает «слепой» (латинское caecus); применительно к Аппию — строителю дорог и акведуков это анахронизм, потому что ослеп он только в преклонные годы. Но потомству он больше всего запомнился именно стариком. В ту пору Рим впервые столкнулся с военным противником из материковой Греции: Пирр, царь Эпира (государства на западном берегу Балканского полуострова), опираясь на поддержку греческих колоний в Италии — так называемой «Великой Греции», — угрожал римским интересам в регионе. В Рим для переговоров о мирном соглашении прибыл эмиссар царя Киней; сенаторы не без основания опасались Пирра с его македонской выучкой и боевыми слонами и были склонны заключить договор на предлагаемых условиях. И тут в Сенат на носилках внесли дряхлого, слепого Аппия. «Хорошо, что я ослеп, отцы сенаторы, — сказал старик, — и не вижу этого позора. Договариваться с врагом, пока его армия не ушла из Италии? Да вы с ума сошли!» Пристыженные сенаторы отвергли мир, Киней вернулся ни с чем и доложил Пирру, что Сенат показался ему собранием царей, а римский народ — лернейской гидрой, у которой взамен каждой отрубленной головы вырастают две новые. Впоследствии Пирр одержал несколько побед над римскими войсками, но эти победы были, как легко догадаться, пирровыми, и стратегическое преимущество осталось за римлянами. Речь, произнесенная Аппием Клавдием в Сенате, была первым прозаическим текстом на латинском языке, который записали и потом еще долго изучали в школах. Из нее до нас дошло выражение «каждый человек — кузнец своего счастья» (quisque faber suae fortunae). Заслуги Аппия вывели доселе неприметный род Клавдиев на политическую авансцену, на которой он оставался много веков, вплоть до императоров Юлиево-Клавдиевой династии — Тиберия, Калигулы, Клавдия и Нерона.

Римляне за редчайшими исключениями не хоронили людей в черте города. Поэтому самым естественным местом для могил оказались обочины дорог, особенно возле больших городов: с одной стороны, до них легко добраться, с другой — они дают путникам пищу для размышления. Обращение к потенциальному читателю надгробной надписи («Остановись, прохожий! Прохожий, остановись!») — жанр с благородной античной родословной. Римские эпитафии нередко вступали с потомками в живой разговор, заканчиваясь формулой «Я все сказал, теперь ступай».

Вилла Максенция.

В Риме немного мест, где так же легко провалиться в прошлое, как на Аппиевой дороге. Правда, тут нужны аж четыре оговорки. Во-первых, современные инженеры построили параллельно древней Аппиевой дороге новую — она так и называется, Новая Аппиева дорога (Виа Аппиа Нуова). Это самое обычное шоссе, смотреть там нечего. Нас интересует Старая Аппиева дорога (Виа Аппиа Антика). Во-вторых, первые два-три километра Аппиевой дороги практически непроходимы — на этом участке она проезжая (и весьма оживленная), без всяких тротуаров. Чтобы насладиться прогулкой, ее надо начинать от катакомб Св. Себастьяна или Мавзолея Цецилии Метеллы. В-третьих, иллюзию путешествия во времени могут легко испортить многочисленные шумные туристы. Наконец, Аппиева дорога — это археологический парк (несмотря на то, что движение транспорта по ней до сих пор не прекращено). Там постоянно ведутся какие-то работы, и отдельные участки, иногда довольно большие, могут быть перекрыты. В этом случае единственный выход — идти в обход по параллельному шоссе.

На третьем километре Аппиевой дороги, примерно напротив церкви Св. Себастьяна, раскинулась огромная вилла Максенция. Хозяина виллы смог определить только археолог Антонио Нибби в начале XIX века — раньше считалось, что это усадьба Каракаллы.

Об императоре Максенции, чью политическую карьеру трудно назвать удачной, мы рассказывали в главе о Форуме (где стоит начатая им гигантская базилика) и упоминали в главе о Колизее (это его называет «тираном» надпись на Арке Константина, его удачливого соперника). Отпрыск императорской семьи, Максенций был поначалу проигнорирован старшими товарищами при назначении преемников и удалился жить сюда, в поместье на Аппиевой дороге. Здесь он выстроил себе дворец (который почти полностью скрыт растительностью) и почему-то цирк.

Цирк Максенция уступает размером только Большому цирку и при этом, в отличие от Большого, неплохо сохранился. Правда, его нынешнее состояние — в значительной степени заслуга реставраторов, но материала для реконструкции здесь все равно было несравненно больше. Сохранились двенадцать «клеток», откуда выпускали колесницы, две башни по краям, бетонные стены, отделанные кирпичом, куски колонн, судейская и императорская ложи. Разделительный барьер (spina), вдоль которого неслись лошади, тоже отлично виден; его длина — 296 метров, ровно тысяча римских футов. Отсюда в 1648 году утащили на Пьяцца Навона обелиск Домициана (как он попал на виллу Максенция — неизвестно).

Кому и для чего понадобилось строить огромное спортивно-развлекательное сооружение в таком неподходящем месте — трудно сказать. В источниках почти нет сведений о том, что в цирке Максенция когда-либо проводились состязания. Более того, недавние раскопки американских археологов дают возможность предположить, что вилла не была достроена и на ней никто никогда не жил. Может быть, Максенций хотел вернуть цирковым играм их первоначальный похоронный ореол: его сын Ромул умер в возрасте четырех лет, и Максенций старался увековечить его память всеми возможными способами. Одним из таких способов мог быть цирк. Рядом с цирком, с его восточной стороны (возле «клеток») стоит Мавзолей Ромула — огромная круглая гробница, которую, вероятно, когда-то покрывал купол в духе Пантеона. Впрочем, мавзолей, судя по количеству ниш, предназначался не только для маленького Ромула, а для всей императорской семьи.

Рядом с мавзолеем сохранились развалины еще одной, более старой, гробницы — цилиндрического барабана на квадратном фундаменте. Начиная с XVI века ее без всяких к тому оснований (кроме процитированного ранее отрывка из «Тускуланских бесед») стали называть «гробницей Сервилиев». В средние века в ней устроили печь для пережигания мрамора на известь. Внутри — крестообразная погребальная камера с кольцевым коридором вокруг. Такое устройство было характерно для мавзолеев Юлиево-Клавдиевой династии (например, Мавзолея Августа). Посетители гробницы совершали два круга по коридору: при входе — в одну сторону, при выходе — в другую. Таким обрядом поминали знатных покойников — полководцев и бывших консулов.

Некоторые найденные на территории виллы надписи и фрагменты скульптур позволяют предположить, что на этом месте или где-то совсем рядом находилось поместье миллионера Герода Аттика — так называемый Триопион.

Герод Аттик

Герод Аттик — весьма колоритный персонаж. Он принадлежал к старой афинской аристократии и возводил свой род едва ли не ко всем историческим и мифологическим героям Эллады, вплоть до основателя Афин Тесея и бога Зевса. В его времена (II век нашей эры) грекам только и оставалось, что гордиться былым величием, — все политические рычаги сосредоточились в руках у римлян. Семейство Аттика приспособилось к этим обстоятельствам: кто-то из его предков был, очевидно, усыновлен римлянином из рода Клавдиев (полное имя Герода звучало так: Луций Вибуллий Гиппарх Тиберий Клавдий Аттик Герод), а отец был римский сенатор консульского звания. Сам Герод, получив в наследство огромное состояние, занялся историей и ораторским искусством и стал одним из главных представителей так называемой «второй софистики» (к сожалению, его речи до нас не дошли). Он жил то в Афинах, то в Риме; отношения с земляками у него были непростые, но афиняне все-таки его ценили за многочисленные постройки на благо родного города (некоторые из них стоят до сих пор, включая знаменитый Одеон — каменный театр на склоне Акрополя). Герод женился на знатной римлянке Аспазии Ании Регилле, родственнице нескольких императоров и императриц. Они были идеальной парой: оба богатые, независимые, образованные, оба любили тратить деньги на благотворительность. Когда они женились, Регилле было четырнадцать, Героду за сорок. Они прожили около двадцати лет, вырастили нескольких детей. За это время Герод успел побывать наставником императорских детей (будущих императоров Марка Аврелия и Луция Вера) и римским консулом (эту должность император Антонин Пий дал ему в благодарность за педагогические заслуги). В 160 году Регилла неожиданно и скоропостижно умерла. Злые языки утверждали, что к этому приложил руку (в буквальном смысле) вспыльчивый муж; по инициативе брата покойной Герода даже привлекли к суду, но после вмешательства императора оправдали. Чтобы посрамить клеветников, Герод выстроил на третьей миле Аппиевой дороги огромное поместье — Триопион, где Регилле («не смертной и не богине», как было сказано в одной из найденных надписей) воздавались посмертные почести. На склоне лет Герод влюбился в юношу Полидевка, и когда тот тоже безвременно умер, устроил в его честь спортивные состязания, приказал украсить Афины его статуями, а потом, безутешный, отправился в мир иной.

Мавзолей Цецилии Метеллы

Возле третьего верстового столба стоит самая знаменитая из гробниц Аппиевой дороги — Мавзолей Цецилии Метеллы. Это сооружение, как и Мавзолей Ромула, представляет собой огромный цилиндрический барабан на квадратном основании. Кирпичная стена с «кремлевскими» зубцами на вершине монумента была пристроена в средние века семейством Каэтани, которые, как водится, превратили римский памятник в крепость на границе своих владений. В античности гробница, скорее всего, была накрыта простой конусообразной крышей.

Травертиновые плиты, когда-то покрывавшие весь мавзолей, не сохранились на основании, но частично сохранились на основном цилиндре. Внутри стен, толщина которых достигает десяти метров, — узкая (по сравнению с ними) вертикальная шахта, которая суживается кверху. Погребальная камера располагалась не на дне шахты, а в конце отдельного бокового коридора. В XVI веке неподалеку от мавзолея нашли большой саркофаг; неутомимый папа Павел III Фарнезе перенес его в свой римский дворец (где он стоит до сих пор). Впрочем, археолог Нибби был склонен считать эту находку саркофагом Региллы, жены Герода Аттика.

По окружности мавзолея идет декоративный рельеф с венками и бычьими головами. Считается, что именно поэтому простой народ стал называть мавзолей, а потом и его ближайшие окрестности Capo di Bove («бычья голова»). Впрочем, альтернативная версия не менее убедительна: на гербе семьи Каэтани, который украшает соседние строения, тоже изображена голова быка.

Мавзолей Цецилии Метеллы. Рисунок XIX века.

Внутри мавзолея — небольшой музей, в котором собраны рельефы и скульптуры с разных гробниц Аппиевой дороги. Его главный интерес заключается в возможности подняться на крышу гробницы и осмотреть окрестности (если пустят).

Как всегда, о самых знаменитых и хорошо сохранившихся памятниках античности мы знаем до обидного мало. Собственно, вся информация о Мавзолее Цецилии Метеллы содержится на стене самого здания: со стороны дороги круговой фриз прерывается рельефом с изображением военных трофеев, а под рельефом написано: caeciliae q. cretici f. metellae crassi, что означает «Цецилии Метелле, дочери Квинта Метелла Критского, жене Красса». Беда в том, что Цецилиями Метеллами звали решительно всех женщин в роду Цецилиев Метеллов (личных имен у римлянок не было), а этот знатный и богатый плебейский род в республиканские времена породил множество чиновников, полководцев и политиков. Ключ к точной атрибуции дает слово «Критский»: такие прозвища давали полководцам, подчинившим Риму очередную провинцию. Конфликт Рима с островом Критом приходится на середину I века до н. э., когда критяне помогали тогдашнему злейшему врагу римлян на Востоке, Митридату, и к тому же предоставляли убежище средиземноморским пиратам, которые на какое-то время полностью парализовали римские военные и торговые морские пути. Метелл благополучно разгромил критские войска и превратил остров в римскую провинцию. В этом случае муж нашей Цецилии — скорее всего, не знаменитый Марк Лициний Красс, победитель Спартака и самый богатый человек Рима, а его сын или внук. Хотя авторам путеводителей вплоть до XIX века очень хотелось, чтобы это был все-таки тот, «главный» Красс: так романтичнее.

Путешественники прежних времен в полной мере оценили красоту и обаяние Мавзолея Цецилии Метеллы и его живописных окрестностей. Байрон посвящает ей несколько прочувствованных строф в «Паломничестве Чайльд-Гарольда», а художник Иоганн Тишбайн на своей самой знаменитой картине изображает молодого Гете среди итальянской зелени и руин — и на заднем плане в дымке виднеется башня Цецилии Метеллы. Возле пятого верстового камня дорога немного отклоняется влево. В этом месте на небольшом расстоянии друг от друга стоят четыре больших насыпных кургана (все — справа от дороги, если смотреть со стороны Рима). По легенде, возле пятой мили Аппиевой дороги в древности проходил Клуилиев ров — оборонительное сооружение, выкопанное Клуилием, царем Альба-Лонги; и именно здесь состоялась знаменитая битва Горациев и Куриациев.

Предание относит это событие в глубокую древность — к началу VII века до нашей эры. Альба-Лонга была (здесь и далее добавляйте к каждому высказыванию «по легенде») метрополией Рима, местом, откуда были родом Ромул и Рем. Рим очень быстро вырос настолько, что стал сопоставим по размерам с городом-прародителем; возник вопрос, кто будет главенствовать над Лацием. Пока что речь шла о совсем небольшой территории: расстояние между Римом и Альбой не превышало 20–25 километров.

Пока армии (альбанская — под предводительством царя Клуилия, римская — под предводительством царя Тулла Гостилия) готовились к сражению, альбанцы послали к противникам эмиссара. «Послушайте, — сказал посланец, — если мы сейчас вступим в кровопролитный бой, то каков бы ни был его исход, силы обоих государств

Вот почернелый мрачный бастион.

Часть крепости,

обрушиться готовой,

Врагам отпор давал он испокон,

Фронтон его, изогнутый подковой,

Плюща гирляндой двадцативековой,

Как Вечности венком, полузакрыт.

Чем был, что прятал он в тот

век суровый?

Не клад ли в подземелье был зарыт?

Нет, тело женщины, —

так быль нам говорит.

Зачем твой склеп —

дворцовый бастион?

И кто ты? Как жила? Кого любила?

Царь или больше —

римлянин был он?

Красавиц дочек ты ему дарила,

Иль вождь, герой,

чья необорна сила,

Тобой рожден был? Как ты умерла?

Боготворимой? Да! Твоя могила

Покоить низших саном не могла,

И в ней ты, мертвая,

бессмертье обрела.[55]

будут подорваны. А ведь мы в кольце врагов: коварные этруски только и мечтают, как бы прибрать к рукам наши земли. Может быть, попробовать решить дело как-то иначе, по обычаям предков?» Римляне задумались: альбанцы, в конце концов, были им близкими родственниками (в том числе в самом прямом смысле слова), говорили на том же языке, почитали тех же богов; этруски, с другой стороны, были силой опасной и чуждой. Было решено, что исход конфликта решит единоборство храбрейших воинов с каждой стороны, и город, чьи мужи будут побеждены, мирно покорится городу победителей. Оба войска выставили по трое братьев: Альба — Куриациев, Рим — Горациев (хотя некоторые древние историки считали, что наоборот). Битва началась у Клуилиева рва; довольно скоро два Горация пали, все три Куриация получили ранения разной тяжести, а единственный выживший Гораций остался невредим. Тогда он пошел на тактическую уловку: стал убегать, но не в полную силу, рассчитывая на то, что Куриации нагонят не одновременно, а сообразно с тяжестью ран каждого из них, и он расправится с ними поодиночке. Так и вышло. Римляне, уже потерявшие было надежду, с восторгом приветствовали национального героя; не радовалась лишь сестра Горациев, оплакивая одного из павших альбанцев: он был ее женихом. Возмущенный этим непатриотичным поведением, Гораций-победитель заколол и сестру.

Курганы на этом месте по традиции называются могилами Горациев и Куриациев. Тит Ливий сообщает, что римлян похоронили вместе, ближе к Альба-Лонге, а альбанцев — наоборот, ближе к Риму, каждого на том месте, где он принял смерть. Кроме того, он пишет, что и в его время (при Августе) на гробницы пяти братьев можно было посмотреть на том же месте. Те курганы, которым приписаны громкие имена древних римских героев, сооружены с использованием материалов, которых не могло быть в распоряжении римлян VII века до н. э. Но не исключено, что мы имеем дело с намеренной «антикварной» реставрацией эпохи Августа и именно это имел в виду Ливий.

Вилла Квинтилиев

Сразу же после кургана Горациев, с противоположной стороны дороги, видны развалины еще одного гигантского поместья. Это — вилла Квинтилиев.

Братья Квинтилии (одного звали Секст Квинтилий Максим, другого Секст Квинтилий Кондиан; обратите внимание, что двум родным братьям при рождении дали одно и то же личное имя) жили во II веке нашей эры и славились красотой, умом, образованностью, богатством и прочими достоинствами. Братья нередко образуют творческие тандемы; именно таковы были Квинтилии. Даже консульскую должность они занимали одновременно. При «добрых императорах» братья жили мирно и спокойно. Но как раз в это время со смертью Марка Аврелия череда добрых императоров подошла к концу, и на престоле оказался неуравновешенный Коммод.

Вилла Квинтилиев. Рисунок XIX века.

О том, чем это закончилось для Квинтилиев, рассказывает историк Дион Кассий. Коммод захотел прибрать к рукам огромное состояние братьев и приказал их казнить, а имущество конфисковать. Братья, не разлучавшиеся всю жизнь, были вместе казнены. Но тиранам этого мало, они склонны уничтожать своих подданных целыми семьями. У Секста Максима был сын, тоже Секст. Весть о том, что он объявлен вне закона, застала Секста-младшего в Сирии. Он напился заячьей крови и нарочно упал с коня. Его вырвало. Окружающие решили, что это его собственная кровь и он умирает; юношу отнесли в дом, откуда он с помощью верных рабов сбежал, а на погребальном костре сожгли барана. Но хитрость Квинтилия-младшего стала известна, и на него началась настоящая охота. Коммоду каждый день приносили очередную отрубленную голову, сообщая, что это голова Квинтилия; заодно репрессиям подверглись все друзья семьи, которых подозревали в том, что они могут укрывать беглеца или как-то ему помогать. Поймали его в конце концов или нет — неизвестно; известно, что после бесславной гибели Коммода в Риме появился самозванец, выдававший себя за Секста Квинтилия и намеревавшийся вернуть себе сокровища клана. Впрочем, когда его стали расспрашивать о греческой политике, в которой Квинтилий был весьма сведущ, самозванец даже не понял, о чем его спрашивают, и этим выдал себя.

Братья Квинтилии могли предчувствовать свою гибель; во всяком случае, она им была напророчена. В провинции Киликии был оракул, выдававший предсказания необычным способом: он видел вещие сны и потом их зарисовывал. Квинтилиям была выдана табличка с изображением мальчика, который душит змей. Это была отсылка к известному мифу о Геракле, который младенцем задушил змей, посланных ему на гибель богиней Герой. Учитывая, что Коммод считал себя воплощением Геракла (в Капитолийских музеях есть известный бюст, где он изображен с атрибутами героя — палицей и львиной шкурой) и что братьев удавили, смысл пророчества становится прозрачен.

Поместье братьев, перешедшее в собственность императорского дома, спустя пару веков пришло в упадок. При Квинтилиях оно поражало воображение роскошью и удобством. На Аппиевой дороге стоял большой фонтан (следы его видны и поныне). Усталый путник мог напиться воды и воздать хвалу хозяевам. К баням на территории усадьбы подходила отдельная ветка акведука. Там даже был собственный ипподром.

В 1485 году в поместье случайно нашли саркофаг. Когда его открыли, ко всеобщему изумлению оказалось, что внутри — прекрасно сохранившееся тело молодой женщины, одетой в роскошную одежду, с волосами, собранными в пучок («как носят венгры», сказано в письме современника), и богатыми золотыми украшениями. Украшения были немедленно украдены, а саркофаг и мумию потом выставляли на Капитолии, в Палаццо деи Консерватори. Считалось, что это Туллиола, дочь Цицерона, которая умерла молодой и чью безвременную смерть отец горько оплакивал. Конечно, эта атрибуция совершенно произвольна. Зато принадлежность поместья Квинтилиям удалось определить с большой точностью — на основании свинцовой водопроводной трубы, помеченной их именем.

На протяжении последующих веков вилла Квинтилиев несколько раз переходила из рук в руки, а предприимчивые дельцы вели там беспорядочные раскопки, продавая найденные произведения искусства тому, кто готов больше заплатить. Скульптура и другие артефакты из виллы Квинтилиев сейчас хранятся в Ватиканских музеях, в Лувре, в мюнхенской Глиптотеке.

Поместье было так велико, что жители окрестных деревень называли его «Старый Рим» — Roma vecchia: казалось, что такую площадь может занимать только целый город. В xx веке оно долго простояло заброшенным, постепенно разрушаясь; только в 1985 году итальянское правительство выкупило его и превратило в музейный комплекс. Сейчас на территории поместья Квинтилиев ведутся раскопки, и далеко не все руины можно осмотреть; но это очень большой и довольно безлюдный кусок земли, где можно посидеть под древней кирпичной стеной, наблюдая за взлетом и посадкой самолетов в соседнем аэропорту Чампино.

После виллы Квинтилиев больших гробниц вдоль Аппиевой дороги становится меньше; здесь в скромных могилах покоятся римляне республиканских времен. Однако возле шестого верстового столба стоит самый большой круглый мавзолей Аппиевой дороги. Он называется Casal Rotondo, что значит «круглая ферма». Это некоторое смешение понятий: действительно, над памятником когда-то возникла ферма, но круглой была не она, а сама гробница. Скорее всего, это памятник эпохи Августа, но кто там похоронен — неизвестно. В XIX веке археолог и архитектор Луиджи Канина предположил на основании обломка надписи, что это могила Мессалы Корвина, полководца и писателя августовских времен, мифического предка венгерских королей, но это не более чем фантазия.

Казаль Ротондо. Рисунок XIX века.

Еще одна фантазия Канины украшает дорогу рядом с Казаль Ротондо: на большой кирпичной стене смонтированы обломки мраморных скульптур и архитектурных деталей. Здесь уместно вспомнить о том, что именно стараниями Канины в середине XIX века Аппиева дорога превратилась в археологическую зону.

Казаль Ротондо обычно оказывается крайней точкой, до которой по Аппиевой дороге доходят туристы: дальше гробниц меньше и местность мало ухожена. Остановимся здесь и мы.

Глава десятая

Остия и Тиволи, или Море и земля

Глобализация по-римски. — Терроризм по-римски. — Соль земли. — Две гавани. — О времена, о нравы! — Кому посвящал свои стихи Катулл. — Морские мозаики. — Фортуна в туалете. — Что было раньше, курица или яйцо? — Сони на столе. — Чему учил хитрый Хилон. — Загадочная надпись. — Трон Лудовизи. — Можно ли обогнуть мыс Малею и остаться в живых? — «Стирку пою и сову». — «Тибур, что воздвиг гражданин Аргосский». — Император-путешественник. — Адрианов вал. — Женские письма. — Юный Антиной. — «Душа моя, скиталица». — Прогулки по портику. — Атрий и имплювий. — Аристократы и их рыбные пруды. — Императорские «Одиссеи». — От башни до Аида. — Амуры, черти, змеи и прочие произведения искусства. — «Мешая в песнях Рим и снег».

У всех больших городов есть что-то общее, но в ряду великих центров древней цивилизации Рим все-таки стоит особняком. Даже самые большие города античности по современным меркам были невелики, а главное — они сохраняли тесную связь с окружающей их местностью. Граница между городом и деревней была проницаема, порой почти незаметна. И только Рим мог позволить себе вырасти до размеров современного мегаполиса с населением в миллион человек и при этом практически ничего не производить. Нет, конечно, там были и ремесленники, и пекари, и портные. Но благосостояние римлян создавалось не в их городе. Экономика империи достигла такого уровня глобализации, который в истории был вновь достигнут только к концу xx века. Об этом выразительно писал американский филолог-классик Лайонел Кассон: «Простой римлянин ел хлеб, выпеченный из североафриканской или египетской пшеницы, и рыбу, пойманную и высушенную близ Гибралтара. При готовке он пользовался североафриканским оливковым маслом, горшками и медными сковородками, выкованными в Испании, ел с тарелок, обожженных во французских печах, пил испанское или французское вино… Богатый римлянин одевался в шерсть из Милета или лен из Египта, его жена носила китайский шелк, украшала себя драгоценными камнями из Индии и косметикой из Южной Аравии. Он жил в доме, стены которого были облицованы плитами малоазийского цветного мрамора, и пользовался мебелью из индийского черного дерева или тика, инкрустированного африканской слоновой костью».

Античный мир постепенно переходил к этому состоянию начиная с эпохи Александра Македонского, когда на смену маленьким городам-государствам пришли гигантские многонациональные империи. Мир бесконечно расширился, но стал бесконечно сложнее и страшнее. Раньше воин выступал в поход, когда сельскохозяйственные работы прекращались, а войны в основном были стычками с соседними городками по разным ничтожным поводам; теперь государь мог по своей прихоти перебросить солдат на другой конец света, а благосостояние земледельца стало подчиняться не столько его трудолюбию и погоде (читай — воле богов), сколько, по выражению М. Л. Гаспарова, «таинственным колебаниям мировой экономики».

Отношение римлян к этому процессу было двойственным. С одной стороны, они гордились величием своей империи — ее армиями, дорогами, администрацией и флотом. С другой — тосковали по древней простоте, по тем временам, когда сенаторы, пришедшие сообщить одному из первых людей Рима, Цинциннату, что он назначен диктатором, застали его за пахотой на собственном деревенском поле. У этой двойственности были очевидные символы: море и земля.

Море символизировало торговлю, дальние страны, экзотические товары, открытый мир. Земля — мирную жизнь, возврат к истокам, патриархальные ценности. Рим теснее всего соприкасался с морем в Остии — городе, который на протяжении веков служил морскими воротами Рима. А своеобразная тяга богатых римлян к загородной жизни как нельзя лучше проявилась в фантасмагорической вилле императора Адриана в местечке Тибур (нынешний Тиволи).

I. ОСТИЯ

Помпей и пираты

Осенью 68 года до н. э. случилось непредвиденное. Пираты, до тех пор промышлявшие своим ремеслом главным образом на Востоке, напали на Остию, сожгли римский флот и значительную часть города, разграбили торговые корабли и склады. Рим содрогнулся. Пираты уже давно угрожали морской торговле, но нападения на Италию, причем в двух шагах от Рима, да еще в такой стратегически важной точке, никто не ожидал.

Плутарх рассказывает, как это началось и к чему привело. По его словам, пираты осмелели по двум причинам: во-первых, римляне уже несколько десятилетий вели бурные междоусобные войны, и море осталось без присмотра; во-вторых, царь Митридат, злейший враг римлян на Востоке, стал нанимать пиратов к себе на службу. Под угрозой оказались не только торговые пути, но и прибрежные города. Пираты построили множество укрепленных поселений по всему побережью, а роскошь и богатство их кораблей и мастерство кормчих и матросов вызывали у мирных граждан ужас, смешанный с отвращением. Пираты не брезговали ни разграблением храмов, ни захватом заложников; один раз в их руки попали два претора вместе со слугами и телохранителями, другой раз — дочь знатного сенатора, которому пришлось заплатить огромный выкуп. Если заложник начинал возмущаться и говорить, что он римский гражданин и захватчикам-де не поздоровится, пираты рассыпались в издевательских извинениях, наряжали и обували пленника, уверяли, что немедленно отпустят на все четыре стороны, и спускали ему лестницу прямо в открытое море. Одной из их основных баз был город Олимп в малоазийской Ликии, где, по словам Плутарха, они справляли «странные, непонятные празднества и совершали какие-то таинства».[56]

Город Олимп (не путать с горой в Северной Греции — жилищем богов — и со священной Олимпией в Южной Греции, местом проведения Олимпийских игр), который сейчас чаще называют «Олимпос», сохранился в виде живописных развалин на южном берегу Турции (в 80 километрах от Антальи). Формально это музейно-археологическая зона, но туда часто можно пройти просто так, прямо с пляжа. Если бы не туристы и не некоторая общая замусоренность, эти развалины были бы похожи на то, как выглядели античные руины в XIX веке, до того как к ним приложили руку — не всегда к лучшему — современные археологи и бюрократы. Разрозненные, малопонятные строения и куски мозаик, кирпичные и каменные арки, обломок римского храма — все утопает в труднопроходимой зелени. Рядом нет характерных для Антальи многоэтажных отелей — пляж соседнего курорта Чирали находится под экологической защитой, потому что туда приплывают откладывать яйца головастые морские черепахи («головастые» — не эпитет, а название вида).

Еще об одной античной легенде напоминает соседний горный массив, где из земли вырываются горящие языки природного газа. Гора называется Химера — по легенде, именно там греческий герой Беллерофонт бился со сказочным чудовищем.

После катастрофы в Остии испуганные римляне решили, что нужно что-то делать. Но что? Вся политическая система республики была построена на сдержках и противовесах, все ключевые административные должности были парные, римляне как огня боялись царского единовластия. Тем не менее народный трибун Габиний предложил для спасения государства от пиратской заразы наделить беспрецедентными полномочиями одного человека, а именно молодого полководца Гнея Помпея. По предлагаемому закону Помпей получал полную военно-административную власть (imperium) на всей акватории Средиземного моря, а также на расстоянии 80 километров от берегов — что покрывало большую часть государства. Он также получал право снарядить флот из двухсот кораблей, назначить пятнадцать эмиссаров для руководства на местах и пользоваться казной в неограниченных количествах.

Народ яростно поддерживал законопроект. Сенаторы были в ужасе. Когда после подлогов и махинаций закон Габиния был принят, в городских лавках резко снизились цены — само имя Помпея оказало успокаивающее влияние на рынок.

Помпей оправдал свою репутацию: он расправился с пиратами за три месяца, причем казнить их не стал, а расселил в безлюдных областях, где можно было прожить земледельческим трудом. Между тем очередной народный трибун, как и прежний — ставленник Помпея, предложил не только продлить полководцу полномочия, но и отдать под его командование те провинции, которые прежний закон оставлял за Сенатом. Этот закон тоже был принят с легкостью. Помпей, узнав о случившемся, сказал: «Ну вот, теперь я не смогу мирно жить в деревне с женой», но даже его ближайших друзей эта притворная скромность покоробила: все прекрасно понимали, кто срежиссировал принятие законов.

Аналогии с нашим временем напрашиваются так настойчиво, что британский литератор Ричард Харрис, автор нескольких романов о Древнем Риме, написал для «Нью-Йорк таймс» статью, где сравнивал рейд на Остию с 11 сентября 2001 года, а полномочия Помпея — с теми ограничениями гражданских свобод, к которым привела «война с терроризмом». Здесь не обошлось без лукавства: Харрис прекрасно знает, что римская республика не была оплотом прав человека и что переход от республики к империи уменьшил размах политических репрессий, а не наоборот (по крайней мере поначалу). Но доля истины в этом наблюдении есть. Недаром единственным человеком в Сенате, поддержавшим закон Габиния, оказался Юлий Цезарь. Он прекрасно понимал, что если когда-нибудь (а это время наступило довольно скоро) такая же бескрайняя власть поплывет ему в руки, то понадобится исторический прецедент.

Двадцать пять веков Остии

Латинское ostium (множественное число ostia) может означать двери, ворота и речное устье. Оно происходит от слова os, «рот», которое восходит к тому же общему индоевропейскому слову-предку, что и русские «устье» и «уста». (Вот один из немногих случаев, когда название иностранного города можно объяснить через русское слово, не прибегая к шарлатанству.)

Пунктов под названием «Остия» несколько; нас интересует тот единственный из них, который нельзя назвать населенным. Во-первых, есть просто Остия, пляжный пригород Рима (его называют еще Ostia Lido, Lido di Ostia и Lido di Roma; lido значит «побережье, пляж»). Он построен только в конце XIX века, когда удалось осушить местные болота и устранить угрозу малярии. Во-вторых, есть Остия Антика — средневековый квартал, в который переместилась жизнь города после того, как порт пришел в негодность. Самая заметная достопримечательность этого квартала — укрепленный замок, который в начале XVI века построил там будущий папа Юлий II. И, наконец, есть археологическая зона (по-итальянски Scavi di Ostia Antica). Наш рассказ — именно о ней.

Античные авторы утверждали, что Остия была основана царем Анком Марцием, то есть в VII веке до н. э. Археология пока не нашла этому никаких подтверждений: самые ранние следы зданий в Остии относятся к рубежу v — IV веков до н. э. Впрочем, не исключено, что это мнение будет скорректировано: архаическое поселение могло находиться не снаружи, а внутри изгиба, который в этом месте образует река (именно там помещает Остию автор «Римских древностей» Дионисий Галикарнасский), а дотуда исследователи еще толком не добрались.

В устье Тибра с незапамятных времен добывали соль. От Тирренского моря до Адриатического проходил один из самых старых европейских торговых маршрутов — Соляная дорога, Via Salaria; она существовала задолго до того, как римляне научились мостить дороги и поддерживать их в рабочем состоянии. Некоторые историки считают, что Рим возник там, где возник, именно потому, что это был стратегически важный пункт Соляной дороги.

Не исключено также, что соляные залежи стали причиной образования Остии.

В V веке до н. э. во время очередного конфликта с этрусскими Вейями римляне заподозрили, что жители недавно покоренного ими городка Фидены, который стоял на границе римских и этрусских владений, помогают неприятелю. В Фиденах провели тщательное расследование, и тех горожан, которые не предоставили надежного алиби, выселили в Остию. (Кстати, alibi — латинское слово, оно означает «в другом месте».) Вот почему Остию иногда называют первой римской колонией. В таких выселках поначалу жило немного народу — человек триста.

Военное и коммерческое значение Остии с веками росло. Особенно важную роль она играла в годы второй Пунической войны. Жители города даже получили освобождение от военной службы, чтобы было кому обслуживать боевые корабли. Вскоре Остия превратилась в большой портовый город, который обеспечивал практически всю торговую деятельность Рима в западной половине империи. (Восточная торговля шла в основном через старую римскую гавань в Путеолах — это нынешний город Поццуоли в Неаполитанском заливе.) В Остию свозили испанские вина, зерно и масло, британское олово, галльское серебро и золото. Во время гражданских войн полководец Марий осадил и разорил город; его соперник Сулла, который в конечном счете одержал победу, отстроил Остию заново и обнес новыми стенами.

Cоль и сейчас — важнейшая часть человеческого рациона, а в древние времена, до изобретения холодильников и консервов, ее значение было еще большим. Дело не только в том, что с солью многие продукты вкуснее, но и в том, что она действует как консервант; засоленные продукты могут храниться гораздо дольше, чем незасоленные. Консервирующее действие соли основано на том, что она оттягивает на себя влагу, а при низкой влажности бактериям и микроскопическим грибам, которые портят продукты, гораздо труднее размножаться. В античности об этом, конечно, не знали, но чудодейственные свойства соли были очевидны. Возможно, поэтому соль так часто употребляли в религиозных обрядах.

Даже люди, смутно знакомые с древней историей, могли слышать рассказ о том, как римляне, окончательно расправившись с Карфагеном, разрушили его дотла, распахали плугом место, на котором он стоял, и посыпали солью. Это красивая история, но она выдумана почти от начала до конца, причем совсем недавно. Античные источники говорят о том, что Карфаген был разрушен, но первое упоминание плуга появляется у немецкого историка Бартольда Нибура (он очень увлекался сельскохозяйственными темами), а про соль впервые сказано в авторитетной «Кембриджской античной истории» 1930 года издания. Вероятно, автор статьи вдохновлялся пассажем из библейской Книги Судей, в которой полководец Авимелех, захватив город Сихем, «побил народ, бывший в нем, и разрушил город и засеял его солью». Нечасто случайная выдумка оказывает такое влияние на поколения специалистов!

Потом случился инцидент с пиратами. Несмотря на судьбоносные политические последствия этого рейда, Остия быстро оправилась. При Августе в городе развернулось масштабное строительство, причем не только жилищное, но и связанное с индустрией развлечений. Например, появился постоянный театр.

При Калигуле к городу подвели акведук (до этого жители пользовались колодцами). Торговля шла все бойче, но в раннюю императорскую эпоху Остия впервые всерьез столкнулась с экологической проблемой, которая сегодня очевидна любому туристу: если это портовый город, то где же в нем море? Тибр несет по волнам огромное количество ила, который оседает в устье; если его целенаправленно не убирать, гавань заилится окончательно. Именно поэтому сегодняшние руины древней Остии находятся почти в трех километрах от береговой линии.

О решении этой проблемы подумывал еще Юлий Цезарь, но основные работы начались во времена императора Клавдия. Клавдий подошел к делу радикально: он просто стал строить в нескольких километрах к северу совершенно новую коммерческую гавань. Эта гавань была неизобретательно названа «Портус», то есть «гавань». Траян расширил Портус, выкопав там шестиугольное искусственное озеро (которое сохранилось до наших дней). В центре новой гавани стоял огромный маяк. Чтобы создать для него подводный фундамент, затопили и забетонировали корабль стометровой длины, на котором Калигула перевозил из Египта обелиск, ныне стоящий на площади Святого Петра.

Портус был не столько соперником Остии, сколько ее продолжением. Основная коммерческая деятельность была по-прежнему сосредоточена в старом порту. В частности, именно через Остию шли поставки зерна. Следить за ними был поставлен особый чиновник — прокуратор продовольственных дел (procurator annonae), а Адриан разместил в городе пожарную команду для защиты зернохранилищ. В i — II веках н. э., на пике торговой активности, в Остии жило около 50 тысяч человек — это по римским меркам (исключая, конечно, сам Рим) очень большой город. Чтобы справиться с перенаселением, в Остии стали строить многоэтажные дома (инсулы). В городе действовал театр, множество общественных бань — правда, не было ни амфитеатра, ни цирка (недавно небольшой амфитеатр был обнаружен при раскопках в Портусе). И, конечно, наличие моря тоже предоставляло разного рода развлечения — примерно такие же, как на сегодняшних курортах.

На рубеже II–III веков н. э. Остию, как и всю империю, охватил кризис. Начиная с этого времени из источников очевидно, что местных чиновников выбирают все реже и почти никого — повторно (на избирательную кампанию приходилось тратить слишком много собственных средств, и это мало кому было по карману). Когда император Константин вывел Портус из административного подчинения Остии, это решило ее и без того пошатнувшуюся судьбу.

Интересно, что во время следующего раунда гражданской войны на Остию попытался напасть сын Помпея, Секст. В 40-е — 30-е годы I века до н. э., незадолго до решительной точки, которую поставила в гражданских войнах битва при Акции, междоусобица раздирала римскую империю по всем фронтам. Помпей уже был вероломно убит египтянами, его старший сын проиграл сражение и был казнен, и только молодой Секст держал на Сицилии мощную военно-морскую базу, угрожая наследникам Юлия Цезаря. Нападение на Остию было предотвращено (местные чиновники Гамала и Попликола отбили атаку и удостоились за это статуй и памятных надписей). Легионеры Марка Антония позже настигли Секста Помпея в малоазийском Милете и казнили без суда и следствия.

Монета Помпея-младшего с профилем Помпея-старшего.

Инициатором поспешных и часто небрежных раскопок Остии в 1938–1942 годах был, конечно, все тот же Муссолини, одержимый идеей древнеримского величия. Он хотел показать обновленную Остию гостям Римской всемирной выставки (Esposizione UnIVersale di Roma, сокращенно EUR), запланированной на 1942 год, к двадцатилетней годовщине фашистского правления в Италии. Из-за войны выставка не состоялась. После падения фашизма итальянцы обнаружили, что у них в городе есть большой современный район, идеально приспособленный для бизнеса, — в других европейских городах (Лондоне или Париже) о таком еще только начинали задумываться. Нынешний EUR — место расположения многочисленных офисов и министерств. Его знаковое здание — Дворец итальянской цивилизации, известный также как «Квадратный Колизей». Любителю античности будет интересен Музей римской цивилизации (Museo della CIViltà romana) со слепками знаменитых скульптур и моделями зданий, в том числе — огромным макетом Рима времен императора Константина. Его создал на основе Капитолийского мраморного плана и раскопок xx века археолог Итало Джисмонди, один из главных специалистов по античной Остии.

В эпоху падения Римской империи (которую все-таки трудно ограничить одним лишь 476 годом) Остия подвергалась нападению с моря и с суши; ее грабили готы и гунны, а в раннем средневековье — арабские пираты, которых не остановили новые укрепления, построенные папой Григорием IV. Устье продолжало заиливаться, отодвигая море все дальше, окрестные поля заболотились и стали рассадником малярии. Город опустел. В средние века руины Остии не избежали общей участи римских городов: они превратились в каменоломни. В эпоху Возрождения Остия стала привлекать внимание архитекторов, любителей искусства, антикваров и воров. Систематические раскопки ведутся там с начала xx века; область, которую они охватывают, удвоилась в неожиданный на первый взгляд период, совпавший с началом Второй мировой войны — между 1938 и 1942 годами. С середины xx века и по сей день исследование Остии сосредоточено в основном на эпохах республики и ранней империи.

Рельеф с изображением римского порта, найденный в 1860-е годы.

Стены и ворота

После входа на территорию раскопок посетитель продолжает идти по той дороге, которая вела в Остию из самого Рима и называлась Остийской дорогой (Via Ostiensis по-латыни, Via Ostiense по-итальянски). В Риме она начиналась от Остийских ворот, в Остии проходила, естественно, через Римские (Porta Romana). Жалкие остатки этих ворот за металлическим забором и сейчас встречают гостей древнего города.

Пирамида Цестия и Тестаччо

Возле Остийских ворот в Риме есть на что посмотреть. Рядом стоит один из самых причудливых древнеримских памятников — пирамида Гая Цестия. Это одна из тех гробниц, которые навсегда сохранили имя покойника при полном отсутствии какой-либо еще информации о нем. Все, что мы знаем о Гае Цестии, мы знаем от его экстравагантной могилы. На ней есть надпись, которая сообщает, что Цестий был претор, народный трибун и эпулон (то есть член коллегии жрецов, отвечавшей за посвященные богам торжественные пиршества) и что пирамиду построили согласно его завещанию всего за 330 дней. Позже памятник встроили в Аврелиановы стены как дополнительное укрепление, в средние века он зарос плющом, и имя Цестия забылось — вплоть до XVII века пирамиду называли «Гробницей Рема» (в параллель к «Гробнице Ромула» — похожей пирамиде еще большего размера, стоявшей на Ватиканском холме и разрушенной в начале XVII века). В 1663 году пирамиду Цестия по приказу папы Александра VII расчистили и отреставрировали (об этом свидетельствует нижняя надпись на фасаде пирамиды, сделанная крупным шрифтом). При раскопках нашли два мраморных постамента с остатками бронзовых статуй; на постаментах была рассказана увлекательная история установки этих статуй. Цестий в завещании велел похоронить его с роскошными пергамскими тканями (attalici), но новые законы против роскоши сделали такое захоронение невозможным, так что потомкам пришлось ткань продать, а на вырученные деньги возвести статуи. Современному взгляду, привыкшему к пропорциям египетских пирамид в Гизе, пирамида Цестия кажется слишком узкой и вытянутой. Еще совсем недавно все было ровно наоборот: единственной древней пирамидой, известной европейцам, была как раз пирамида Цестия. В результате даже побывавшие в Египте художники начинали сомневаться в собственных впечатлениях и изображали пирамиды возле Каира вытянутыми по вертикали. Такая форма гробниц характерна для древнего царства Мероэ на территории нынешнего Судана, вновь открытого европейцами только в XIX веке. Это сходство породило гипотезу об участии Цестия в карательной операции или каких-нибудь торговых посольствах в Африке южнее Египта.

Пирамида Цестия нависает над большим кладбищем, которое обычно называют протестантским, хотя на самом деле оно «некатолическое» (Cimitero acattolico). Здесь нашли последний приют не только многие известные протестанты (поэты Джон Китс и Перси Биши Шелли) и атеисты (марксистский мыслитель Антонио Грамши), но и православные или греко-католики, связавшие свою судьбу с Италией, — художники Карл Брюллов и Александр Иванов, поэт Вячеслав Иванов. К протестантскому кладбищу примыкает военное, где покоятся солдаты союзных войск, павшие в боях Второй мировой войны. Среди реликвий кладбища есть одна, связанная с Древним Римом, — маленький обломок Адрианова вала, которым жители города Карлайла решили увековечить память военнослужащих из английского графства Камбрии. С севера над военным кладбищем нависает пятидесятиметровый холм — Тестаччо, давший название окружающему кварталу. Это не часть природного рельефа, а искусственная горка, целиком состоящая из обломков древних амфор. Старая легенда утверждала, что весь круг обитаемых земель платил Риму налоги натурой и амфоры разбивали, чтобы образуемая гора стала еще одним свидетельством римского величия. Когда с Тестаччо (имя происходит от латинского testa, «черепок») начали разбираться археологи, оказалось, что все не так просто. Во-первых, выяснилось, что почти все амфоры происходят из испанской провинции Баэтика (это примерно нынешняя Андалусия) и использовали их для транспортировки одного-единственного продукта — оливкового масла. Во-вторых, глиняные обломки сваливались в кучу не беспорядочно, а аккуратными террасами; черепки засыпались известью, чтобы перебить вонь прогорклого масла. Зачем все это делалось — до конца не ясно; судя по всему, в античности считалось, что сосуды с маслом нельзя использовать повторно. Когда Тестаччо стал изучать ученик Теодора Моммзена Генрих Дрессель, он обнаружил, что амфоры — ценный эпиграфический материал: на многих обломках сохранились печати и надписи. По следам работы в Риме Дрессель разработал классификацию амфор, которая с некоторыми дополнениями используется по сей день. В 1990-е годы на Тестаччо работала международная испанско-итальянская команда археологов. Им удалось сопоставить происхождение обломков Тестаччо со многими керамическими мастерскими римской Испании.

Вскоре после того, как Остия подверглась нападению пиратов, стены и ворота были построены консулом 63 года до н. э. Этим консулом был не кто иной, как Марк Туллий Цицерон, самый известный римский оратор и писатель, язык которого считается стандартом «золотой латыни». Репутация Цицерона-стилиста безупречна до такой степени, что некоторые словари и грамматики латинского языка указывают, что все цитаты, автор которых в тексте не указан, принадлежат Цицерону; таких цитат намного больше, чем изречений любого другого автора, и их грамматический авторитет непоколебим. Неизвестно, как отнесся бы Цицерон к такой посмертной славе: он всю жизнь мечтал о серьезной политической карьере, о том, чтобы быть отцом отечества и спасителем республики. Судебное красноречие было для него ступенькой к этой цели, а философские и моральные трактаты — отдыхом от трудов и попыткой отвлечься, когда политические дела пошли вразнос.

Первая речь Цицерона против Катилины, произнесенная в храме Юпитера Статора, где собрался Сенат, начинается так: «Доколе же ты, Катилина, будешь злоупотреблять нашим терпением? Как долго еще ты, в своем бешенстве, будешь издеваться над нами? До каких пределов ты будешь кичиться своей дерзостью, не знающей узды? Неужели тебя не встревожили ни ночные караулы на Палатине, ни стража, обходящая город, ни страх, охвативший народ, ни присутствие всех честных людей, ни выбор этого столь надежно защищенного места для заседания сената, ни лица и взоры всех присутствующих? Неужели ты не понимаешь, что твои намерения открыты? Не видишь, что твой заговор уже известен всем присутствующим и раскрыт? Кто из нас, по твоему мнению, не знает, что делал ты последней, что предыдущей ночью, где ты был, кого сзывал, какое решение принял? О, времена! О, нравы! Сенат все это понимает, консул видит, а этот человек все еще жив».[57]

Между тем именно в 63 году он как никогда был близок к своей заветной мечте. Безродный выскочка, «новый человек» (homo novus), он не только достиг высшей государственной должности, но и с блеском разоблачил масштабный заговор сенатора Катилины, произнеся по ходу дела одну из самых известных речей за всю историю человечества.

Несмотря на то что консульский год Цицерону достался бурный, он нашел время и силы заняться Остией. Скорее всего, такое поручение он получил от Сената. Но из произведений Цицерона известно, что мореплаванию и гаваням он придавал большое значение — так что его личные убеждения и общественный долг счастливо совпали.

Судьба и здесь сыграла с Цицероном злую шутку. Когда ворота ремонтировали в I веке нашей эры, при императоре Домициане, на них подновили надпись. Она сохранилась в виде мелких кусков, из которых археологи и филологи постарались сложить понятный текст. Оказалось, что кроме имени Цицерона (который «возвел» ворота) там указано имя народного трибуна Клодия Пульхра, который их «завершил и посвятил». Это было бы непримечательно, если бы Клодий не был злейшим, заклятым врагом Цицерона. Сохранились жалобы Цицерона на то, что Клодий вписывает свое имя на чужие постройки — возможно, сердце у оратора болело в первую очередь за дорогие ему остийские ворота.

Клодий и Клодия

Публий Клодий Пульхр — колоритнейшая личность, которая и могла только появиться на излете республики («блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые»). Родом из знатного и богатого патрицианского рода Клавдиев, он с молодости был известен безудержными сексуальными похождениями и буйными дебошами. Самой известной его эскападой стало проникновение на празднества в честь Доброй Богини (Bona Dea); этот важный культ был недоступен для мужчин, они даже не знали настоящего имени чтимой богини (и поэтому не знаем его и мы). Празднества обычно справлялись в консульском доме, но в тот раз оба консула были больны, и гостей (знатных римских дам) принимала Помпея, тогдашняя жена Юлия Цезаря, который занимал должность верховного жреца. Клодий, переодевшись в женское платье, проник в дом (как говорили — чтобы повидаться с Помпеей, с которой у него был роман), но был опознан служанкой. Последовавший скандал растянулся на годы: Цезарь развелся с женой (заявив, что жена Цезаря должна быть «выше подозрений»), а Клодий был отдан под суд за нарушение общественной морали (incestum). Несмотря на все усилия Цицерона, Клодий подкупил судей и в конце концов был оправдан. Следующим скандальным поступком в жизни Клодия стал переход из патрициев в плебеи. Клодий, по натуре политик-популист, хотел занять должность народного трибуна — она давала больше всего рычагов влияния любителям прямой демократии и власти толпы. Но эта должность была закрыта для патрициев. Тогда Клодий стал приемным сыном одного плебея (возможно, дальнего родственника). Именно тогда он из Клавдия превратился в Клодия. Усыновление было обычной практикой в римской семейной и общественной жизни, но оно диктовалось строжайшими правилами, которые в этом случае были демонстративно нарушены; достаточно сказать, что вопреки всем приличиям приемный отец был младше сына. В должности трибуна Клодий протолкнул закон, объявляющий преступником любого, кто казнит римского гражданина без суда. Этот закон имел обратную силу и был направлен лично против Цицерона, который без формального судебного процесса расправился с участниками заговора Катилины. Цицерон пытался защищаться на юридическом поле, но быстро понял, что дело будет решаться не речами, и удалился в изгнание, а Клодий и его приспешники разорили римские дома и загородные поместья Цицерона и его семьи. У Клодия была сестра, с которой он, как говорили, был интимно близок. («… Если бы я не враждовал с мужем этой женщины — братом, я хотел сказать братом; все время путаю», — издевался Цицерон.) Она вместе с Клодием была удочерена плебейским семейством и получила новое имя. У этой Клодии есть две претензии на посмертную славу, одна несомненная, другая сомнительная. После смерти мужа она жила веселой вдовой, развлекая несколько любовников разом. Одного из них, Марка Целия Руфа, после разрыва она публично обвинила в попытке ее отравить. Дело дошло до суда. Защищать Целия взялся Цицерон и в своей речи нарисовал такой портрет аморальной и развратной женщины, что потомство содрогается до сих пор. На основании этого самого портрета и беглого замечания одного писателя два века спустя Клодию часто отождествляют с Лесбией, героиней лирических стихотворений Катулла, — катулловская Лесбия так же сексуально привлекательна, непостоянна и жестока. Конечно, это не более чем догадки; не исключено, что Лесбия — образ собирательный. (Клодия была намного старше Катулла; на момент написания стихов ей за сорок. Некоторые историки на этом основании отказывают ей в праве считаться прототипом Лесбии. Один филолог-классик — конечно, француз — возмущенно опровергает такое нелепое возражение.) Пережить Цицерона Клодию не было суждено. В 53 году до нашей эры у него появился новый враг — такой же политик-популист Милон. У каждого были свои прикормленные бандиты, которые яростно бились на улицах Рима, сделав город небезопасным для мирных граждан. Как-то раз враждебные шайки случайно встретились на Аппиевой дороге, и в последовавшей стычке Клодий был убит. Похороны его прошли так бурно, что по ходу дела толпа спалила здание Сената.

Сразу после городских ворот расположена небольшая площадь, которая называется «Площадь Победы» (Piazzale della Vittoria), точнее — Виктории. Этим современным названием площадь обязана статуе крылатой Минервы-Виктории, которой была отмечена реставрация времен Домициана (Домициан питал к Минерве особое пристрастие). Копия скульптуры стоит на площади и сейчас, но в античности она, скорее всего, украшала ворота.

Мозаика с мулами из бань Извозчиков.

Бани Извозчиков и бани Нептуна

Улица, по которой идет основной поток туристов, называется Decumanus Maximus («большой декуманус»). Римские города, особенно военные, строились по регулярной схеме («на север с юга идут авеню, на запад с востока — стриты»). Римские «стриты» назывались «декуманус», а авеню — «кардо»; географический центр города находился там, где большой декуманус пересекался с большим кардо.

Один из первых интересных объектов, которые встречаются на пути, — это развалины так называемых бань Извозчиков.

Остийские бани интересны в первую очередь тем, что там в неплохом состоянии и на своих исторических местах сохранились напольные мозаики, которые в Риме и во многих других городах или пропали совсем, или перенесены в музеи. Бани названы по большой мозаике, украшающей пол фригидария (холодного помещения). На них в окружении мифологических морских существ изображены вполне реальные работники путей сообщения — извозчики, перевозившие пассажиров из Рима в Остию и обратно. Перевозка осуществлялась в небольших экипажах (судя по мозаике — открытых) силами мулов. Возле некоторых мулов написаны их клички: Pudes (Скромняга), Podagrosus (Подагрик), Barosus (Дурачок). Мозаику окаймляет изображение городской (римской?) стены, а в центре — еще одна городская стена (остийская?) с четырьмя сторожевыми башнями; их поддерживают атланты. Больше всего, впрочем, эта фигура похожа на изображение Эйфелевой башни (вид снизу).

Это не единственная мозаика в банях Извозчиков. На других — сюжеты не менее увлекательные: эрот едет на морском чудище, другое чудище общается с водяной нимфой (нереидой), хищные звери охотятся на травоядных, чем-то своим занят атлет (есть пояснительная греческая надпись, но она плохо сохранилась).

Христианские символы на полу вестибюля бань Нептуна многочисленны и разнообразны: тут и кресты во всех видах, и несколько вариантов монограмм Христа, и пальмовые ветви (которыми в день входа Иисуса в Иерусалим толпа устилала путь перед его ослом — в русской традиции этот праздник за неимением пальм называется «вербное воскресенье»), и виноград — символ вечной жизни (недаром Виноградов — типичная поповская фамилия). Стоит обратить особое внимание на вариант монограммы Хи-Ро (первые две буквы слова «Христос»), где роль «хи» выполняет свастика. Свастика — древнейший солярный (т. е. солнечный) символ, который со времен неолита — за много тысячелетий до изобретения письменности — встречается в культуре евразийских народов. К сожалению, в Европе он бесповоротно скомпрометирован ассоциациями с нацизмом. Азиатские нации к этим ассоциациям менее чувствительны, из-за чего в США, Европе и Канаде постоянно возникают скандалы из-за наличия свастик на каких-нибудь детских игрушках или модных сумках, произведенных в Индии, Японии или Китае. Во многих западных странах использование свастики законодательно запрещено, но в музеях ее увидеть все же можно.

Например, в парижском «Кабинете медалей» (это часть Национальной библиотеки) хранится украшенный свастиками шлем, найденный при раскопках Геркуланума.

Мозаика со свастикой.

Впадина за современной дорогой к северу от бань (откуда мозаики лучше всего рассматривать) отмечает так называемую «мертвую реку» (fiume morto), древнее русло Тибра.

После бань Извозчиков с правой стороны декумануса сначала тянется пустое пространство (оно еще толком не раскопано), потом возникает еще один огромный квадратный (почти 70 на 70 метров) комплекс бань. Это так называемые бани Нептуна. Название это (как и все названия остийских построек) современное, и его смысл становится понятен сразу, если подняться на парапет и посмотреть сверху на мозаики. Два зала с восточной стороны бань украшены двумя картинами с перекликающимися сюжетами: на одной морской бог Нептун едет в повозке, влекомой морским конем, а вокруг резвятся разные прислужники и морские чудища. На другой — супруга Нептуна Амфитрита едет верхом на морском коне (обратите внимание, что сидит она задом наперед), тоже в окружении многочисленной свиты. Надо сказать, что представление художников о морских чудищах было довольно однообразным: они брали какое-нибудь сухопутное животное вроде лошади или льва и пририсовывали ему туловище и хвост гигантской змеи. Перед Амфитритой летит крылатый мальчик — вроде бы Эрот, но по факелу, который он несет в руке, понятно, что это Гименей, бог супружества, который должен был присутствовать на каждой свадьбе, иначе брак будет несчастен. Чтобы привлечь Гименея, греки перед свадебной церемонией бегали по округе и во весь голос призывали его на торжество. (Слово «гимн» и медицинский термин «гимен» — девственная плева — происходят от имени этого бога.)

Большое полупустое пространство к западу от залов с мозаиками — это остатки палестры (часть колонн восстановлена на прежнем месте). О спортивной составляющей банного досуга напоминает мозаика в прилегающем помещении: на ней изображены боксеры, борцы и еще два атлета, видимо, занятые тем жестоким видом борьбы, который назывался панкратион (от греческих слов «все силы»). Обратите внимание на перчатки боксеров. Их функция — не защитить, а как можно сильнее покалечить соперника, поэтому на них устрашающего вида шипы.

Это далеко не все мозаики в банях Нептуна: во фригидарии — еще морские чудовища, пол вестибюля (более поздний, чем остальные части здания) украшен христианскими символами, и даже в туалете — сцена из нильской жизни: по реке плывет кораблик, а из зарослей выскочил крокодил; он гонится за карликом и вотвот укусит его за задницу. Может быть, социальный заказ художника заключался в том, чтобы посеять в посетителях беспокойство о своих ягодицах и сократить время, которое они проводят в отхожем месте?

Казарма пожарников

Рядом с банями находится небольшой дом, который по-итальянски называется Caupona di Fortunato («Бар Фортуната»). Он состоит из единственной комнаты, в центре которой размещена не слишком хорошо сохранившаяся мозаика с надписью. Надпись восстанавливается примерно так: «Фортунат говорит: вино из чаши пей, потому что хочешь пить». На основании этого археологи сделали вывод, что это был бар. Методы дизайнеров с римских времен изменились не сильно: самая заметная (последняя) строчка надписи выглядит так: bi (изображение чаши) be (bibe значит «пей»).

За баром — казарма пожарников. Пожарники (vigiles) охраняли Остию и Портус со времен императора Клавдия (здание в основном построено или перестроено немного позже, при Адриане). Перевод «пожарники» — условный. Слово vigiles означает стражников вообще — и действительно, в обязанность остийских пожарных входила и борьба с уличной преступностью. Это была военная служба: четыре центурии из Рима служили в прибрежной зоне по четыре месяца (позже контингент был удвоен). Противопожарные меры тоже входили в круг их обязанностей, что было особенно важно по ночам, когда люди пользовались факелами и масляными лампами. За несоблюдение правил безопасности пожарники могли побить нарушителя палками.

Казарма была устроена так же, как большинство римских домов: большой открытый двор, вокруг него — двухэтажное жилое помещение с маленькими комнатками. В юго-восточном углу здания находился туалет, в котором поместили маленькое святилище Фортуны (статуэтка богини, видимо, украшала висячий алтарь на стене, очень похожий на оклады католических икон, что во множестве стоят на улицах и дорогах Италии). Христианский автор Клемент Александрийский с иронией писал: «Римляне приписывают все свои успехи Фортуне и чтят ее как великое божество, но при этом носят ее с собой в нужник — что ж, там ей самое место». Почему римляне чтили Фортуну таким необычным способом, Клемент, к сожалению, не объясняет.

В казармах нашли множество надписей, как высеченных в камне, так и начертанных на стенах (это не граффити, нарисованные кем попало, а элемент декора, который к тому же содержит какую-то официальную информацию). Одна из надписей содержит уместное в портовом городе пожелание «благополучно отправляйтесь, благополучно вернитесь» (salvos ire salvos venire). Частично сохранились даже фрески — мужскую фигуру в одной из комнат до сих пор можно различить.

С западной стороны внутреннего дворика, напротив главного входа, было обустроено святилище императорского культа. Его вестибюль украшен «комиксом», выполненным в традиционной остийской технике черно-белой мозаики. Комикс изображает этапы жертвоприношения быка: прислужник ведет животное на заклание, вокруг стоят музыканты и какие-то еще люди, и, наконец, мы видим, как бык лежит в луже крови, а рядом стоит человек, нанесший удар (его профессия называется victimarius).

Театр и площадь Корпораций

Следующий блок зданий, стоящий с северной стороны декумануса, — это самый масштабный комплекс общественных построек в Остии. Он включает два объекта: театр и так называемую площадь Корпораций (Piazzale delle Corporazioni).

Театр был построен Агриппой, ближайшим сподвижником Августа. Он вмещал три тысячи зрителей. Нынешние камни относятся к перестройке II века н. э., когда театр был увеличен и теперь мог принять дополнительно еще тысячу человек. Посвятительная надпись сообщает, что сделали это императоры Септимий Север и Каракалла, но печати на кирпичах показывают, что работы начились про Коммоде. Коммод, как мы помним, питал особую страсть к гладиаторским забавам — не исключено, что и в Остии он выступал на арене. Во всяком случае, убранство театра изобилует изображениями Геркулеса, а Коммод считал себя воплощением этого полубога. То, что он не упомянут в посвятительной надписи, — следствие «проклятия памяти» (damnatio memoriae), которому он был подвергнут после смерти.

Возле театра когда-то стояла Арка Каракаллы, так что все сходится. С другой стороны, исторические сведения о правлении Клавдия II скудны, как и о большинстве «солдатских императоров» III века. Во всяком случае, никаких надежных свидетельств того, что он отменил политику терпимости к христианам, принятую его предшественником Галлиеном, не существует. А «Деяния святых», конечно, монументальный памятник, но все-таки считать его надежным историческим источником трудно. Между прочим, даже из пристрастного христианского описания очевидно, с каким упорством римские чиновники, включая озлобленного императора (iratus Claudius), пытаются предложить христианам пути к отступлению и с каким упорством христиане отказываются, предпочитая умереть за свои убеждения. «Деяния святых» (Acta Sanctorum) заслуживают отдельного пояснения. Это гигантское (на данный момент 68-томное) собрание всех жизнеописаний католических святых, построенное по календарному принципу (по дням чествования святых). Трудно найти другой исследовательский и издательский проект, который продолжался бы так долго: первый том (покрывающий январь) вышел в 1643 году, последний на сегодняшний день (за ноябрь) — в 1940-м, и работа продолжается. Этот монументальный труд, который тянется уже больше трехсот лет, организует общество болландистов — группа филологов, богословов и историков, когда-то организованная в Бельгии орденом иезуитов. С первых лет существования проекта он был нацелен на тщательное научное изучение источников, сравнение всех доступных рукописей, разночтений, копий, изучение не только стиля, но и методов и материалов письма. Работа болландистов способствовала выделению текстологии в отдельную область гуманитарного знания.

Между тем в 197 году Септимий Север, обращаясь с речью к Сенату, счел нужным заступиться за Коммода: «Вы поносите покойного Коммода, который убивал на арене диких зверей, — а между тем на днях один из вас, старик и бывший консул, развлекался в Остии с проституткой, одетой в леопардовую шкуру». Должно быть, это развлечение было публичным (в противном случае сравнение с Коммодом неуместно — мало ли кто как развлекается у себя дома) и происходило как раз на арене театра.

То, что мы видим сейчас, — в значительной степени реставрация 1920-х годов. Часть украшений театра — штукатурка, фигурные маски, мраморные колонны (на одной из колонн — рельеф с изображением гения и посвятительной надписью, с которой отчего-то соскоблено имя чиновника) — сохранились и стоят на своих местах. Сцену театра можно было залить водой. Этот импровизированный бассейн получался неглубоким — около полутора метров, — так что о постановочных морских сражениях речь, конечно, не шла. Но легко можно себе представить какие-нибудь водные акробатические упражнения и танцовщиц, одетых (или не очень одетых) в костюмы нереид.

Корабли и маяк. Мозаика на площади Корпораций.

За театром находится огромная прямоугольная площадь, построенная примерно в то же время, что и театр. В центре ее стоял небольшой храм — вероятно, храм Вулкана, бога-мастерового и покровителя Остии. По периметру шел портик (где посетители театра могли прогуливаться до и после представлений), а под портиком размещались многочисленные небольшие помещения. Эти помещения имели какое-то отношение к корпорациям или гильдиям, работавшим в Остии. Две главных профессии, представленные на площади Корпораций, — это корабельщики (naviculari) и купцы (negotiantes). Скорее всего, комнатки вокруг площади были конторами, где деловые люди могли обсудить поставки зерна, амфор или диких зверей. Перед многими конторами — рекламные мозаики; в частности, на них представлены сообщества канатчиков, дубильщиков, купцов из африканского города Сабрата (с изображением не слишком реалистичного слона), корабельщиков из Карфагена, корабельщиков и купцов из Каралиса (ныне Кальяри на острове Сардинии), корабельщиков из галльского города Нарбона, александрийцев и лодочников. Занятие лодочников было особенно важным: они разгружали товары с больших кораблей и на плоскодонных баржах по Тибру доставляли их в Рим. Другие мозаики на площади изображают традиционные остийские мотивы: дельфинов, корабли и маяк в соседнем Портусе.

Орфей. Фреска из катакомб Св. Каллиста.

По надписям видно, каким интернациональным городом была Остия. Наверняка на ее улицах и в доках звучала речь на множестве языков, а в бар к Фортунату заходили моряки, удивлявшие старожилов необычными нарядами и цветом кожи.

Между театром и банями Нептуна сохранились остатки небольшой христианской часовни. Хотя надписи на том, что осталось от ее стен, современные, рядом стоит мраморный саркофаг, который, возможно, хранил останки христианина. На это указывают два факта. Во-первых, рельеф на саркофаге изображает пастуха, играющего на лире. Это, несомненно, певец Орфей — но Орфей в ранней христианской традиции часто сближался с Христом, особенно в его ипостаси «доброго пастыря». Во-вторых, на крышке саркофага (сейчас она в остийском музее) написано: «Здесь Кириак покоится с миром» (Hic Quiriacus dormit in pace). Хотя ничего специфически христианского в этой надписи нет, из «Деяний святых» известно о некоем Кириаке, остийском епископе, который был казнен вместе с обращенной им паствой «у арки, возле театра» в короткое правление императора Клавдия II, в 269 году н. э. Может быть, это саркофаг того самого Кириака?

Вокруг Форума

Слева от театра (если смотреть со стороны декумануса) — участок, где когда-то в один ряд стояли четыре небольших храма. Эти храмы были среди старейших в Остии и, вероятно, имели отношение к портовым функциям города. За храмами углом располагается так называемый Дом Апулея — его хозяина удалось установить по клейму на свинцовой водопроводной трубе. Не исключено, что это был тот самый Апулей, автор авантюрно-эротического романа «Золотой осел», которого Пушкин охотно читал в садах Лицея («а Цицерона не читал»). Дом украшен мозаикой с изображением Медузы Горгоны. Здесь же была найдена элегантная мозаика, иллюстрирующая один из эпизодов мифа об основании Рима: весталка Рея Сильвия (будущая мать Ромула и Рема) спит, облокотившись на большую амфору, из которой льется вода, а к ней уже подлетает с известными намерениями бог Марс. Сейчас эта мозаика в Риме, в Палаццо Альтиери возле Ларго ди Торре Арджентина. К сожалению, в здании находится не музей, а ассоциация итальянских банков.

Рядом с Домом Апулея стоит митрей — один из семнадцати, найденных в Остии (вдумайтесь в это число). Он называется «Митрей семи сфер» по мозаике с семью полукружиями, которые символизируют небесные сферы (и семь ступеней посвящения в митраистские таинства). Этот конкретный митрей к тому же богато украшен астрологической символикой, включая знаки зодиака.

Огромное полупустое пространство, которое расположено дальше по декуманусу за рядом плохо сохранившихся лавок, — это самый большой комплекс складских помещений в Остии, так называемые Большие склады (horrea). Судя по археологическим данным и по величине, эти склады находились в общественном пользовании и, возможно, были предназначены в первую очередь для хранения зерна. Даже до того, как к складам пристроили второй этаж, они вмещали около семи тысяч тонн зерна — этого достаточно, чтобы в течение года снабжать хлебом около пятнадцати тысяч человек.

Дальше — большой, хорошо сохранившийся дом, так называемый Дом Дианы. Несмотря на название, это вряд ли в прямом смысле слова дом (domus), то есть жилое помещение для одной семьи, и даже не многоквартирная инсула. О том, что Дом Дианы выполнял какую-то общественно полезную функцию, свидетельствует огромный туалет и столь же монументальный фонтан в центральном дворике (там же на одной из стен в кирпичи встроен терракотовый рельеф, изображающий Диану с собакой и ланью; по этому рельефу и была названа постройка). Внутри — множество отдельных помещений, некоторые с геометрической мозаикой на полу, другие — с фресками на стенах (к сожалению, изображения на фресках плохо различимы, но прорисовки XIX века показывают, что там были изображены мифологические существа и люди в архитектурном пейзаже). По разным версиям, Дом Дианы мог быть постоялым двором или конторой портовых чиновников.

Возле Дома Дианы — еще одно интересное здание, Дом Юпитера и Ганимеда. Это часть целого квартала разрисованных фресками домов (по-итальянски он и называется «кварталом росписей» — Caseggiato dei Dipinti). Фреска с изображением Юпитера и его юного виночерпия Ганимеда — самая большая в Остии. К сожалению, как большинство остийских фресок, она плохо сохранилась.

На этом этапе можно прервать прогулку по развалинам и зайти в музей, который стоит за «кварталом росписей», почти на берегу Тибра. В нем всего дюжина залов, но он заслуживает внимания, потому что там собраны многочисленные статуи, мозаики и другие артефакты, найденные при раскопках Остии. Археологи и историки предпочитают оставлять найденное на изначальном месте, но, к сожалению, такой подход не всегда практичен. В музейных условиях древности лучше защищены и от воров, и от непогоды.

Развалины Остии. Рисунок XIX века.

После музея можно выйти на Форум — главную площадь Остии, построенную в основном при Адриане. Как и в Риме, к остийскому Форуму примыкал Капитолий — храм, посвященный «капитолийской троице» (Юпитеру, Юноне и Минерве). Форум окружали разные общественные здания: курия (местный сенат), базилика и храм богини Ромы и Августа. Стояла на площади и статуя царя Анка Марция, которого местные жители считали основателем города. В посвятительной надписи Остия была названа «первой колонией римских граждан». Где-то рядом находился алтарь Конкордии (богини согласия), возведенный после смерти и обожествления Фаустины, жены императора Антонина Пия (мы помним, что на римском Форуме им тоже был посвящен храм). Этот алтарь был местом паломничества новобрачных. В сопроводительной надписи указано, что алтарь был воздвигнут, чтобы на нем «девушки, которые выходят замуж в остийской колонии, как и мужья их, приносили жертвы».

Напротив Форума, с другой стороны декумануса — еще один банный комплекс, самый большой в Остии («Бани при Форуме»). Перед банями располагалась небольшая площадь Героической статуи, названная так по найденным там в 1927 году обломкам статуи, изваянной в стиле так называемой героической наготы. Голова была выполнена в характерном для римского портрета реалистическом стиле, а тело изваяно в идеализирующем греческом духе; такие статуи обычно были немного больше человеческого роста — ровно настолько, чтобы поразить зрителя, не дав ему возможности осознать изменение масштаба. Остийская героическая статуя могла изображать императора Адриана.

Дом триклиниев

Возле юго-восточного угла Форума стоит так называемый Дом триклиниев. Это штаб-квартира корпорации строителей (fabri tignuarII). Без строителей не может обойтись никакой город, а порт, где жизнь бьет ключом, — тем более. Поэтому представители этой профессии получили участок в таком престижном месте. На одной из стен внутреннего дворика была найдена доска со списком членов гильдии, где перечисляется около 350 имен.

Дом получил название по четырем комнатам, примыкающим к внутреннему дворику. В этих комнатах покоем стоят каменные диваны; это не мебель, а составная часть самих комнат. Такое расположение характерно для римских обеденных помещений — так называемых триклиниев (от греческих слов «три дивана»).

Мы еще ни разу не видели сохранившейся римской столовой. Вот так она выглядела: три кушетки, между ними — стол; четвертая сторона оставалась пустой, чтобы можно было легко подносить и уносить блюда. В фильмах римских богачей обычно изображают лежащими параллельно столу. Это неверно: каждая из кушеток была предназначена не для одного едока, а для трех (иногда больше), и они возлежали параллельно друг другу, но под углом к столу, опираясь на подушки. Места на кушетках различались по престижности («и за столом у них гостям носили блюда по чинам»): хозяин дома занимал крайнее место на «нижнем ложе» сбоку, а крайнее место на кушетке во главе стола называлось «консульским» и было предназначено для почетного гостя.

Римляне считали, что гостей за обеденным столом должно быть не меньше, чем граций, и не больше, чем муз (то есть от трех до девяти). Стандартная конфигурация триклиния подтверждает это правило. Почти никогда в одном помещении не ставили больше трех кушеток, но в богатых домах, в императорских дворцах или в остийском Доме триклиниев обеденных помещений могло быть больше одного (иногда — существенно больше). Римляне плотно ели только один раз в день, вечером; ужин начинался поздно и продолжался иногда до глубокой ночи, а то и до утра. Ворчливые интеллектуалы вроде Плиния Младшего и Цицерона не одобряли этот обычай и после ужина продолжали работать.

К ужину звали гостей, обычно — заранее. Отказываться было невежливо; еще невежливее — согласиться и не прийти. В определенных случаях гость имел право привести с собой одного-двух спутников, которые назывались его «тенями» (umbrae). (Интересно, что при входе в чужой дом было принято разуваться и надевать специальную домашнюю обувь, тапочки; в Европе такой обычай сохранился только в России и в Скандинавии.) Гости развлекали друг друга приятной беседой. У Плутарха есть сборник застольных бесед, которые он вел с друзьями в Риме и в Греции, вот некоторые темы: «Должен ли хозяин дома указывать гостям место или пусть они сами выбирают?», «Почему старики лучше разбирают буквы издали?», «Что было раньше, курица или яйцо?», «Кто сексуальнее, мужчины или женщины?», «Почему евреи не едят свинину?». Не у всех гостей хватало фантазии даже для таких общечеловеческих разговоров, и тогда в дело вступали профессиональные развлекатели. В утонченной компании это могли быть рабы-чтецы, которые декламировали (конечно, наизусть) латинские и греческие поэмы. (Римляне придумали аудиокниги задолго до их появления в виде пластинок и кассет: так, Плиний Старший всегда страдал, оказываясь без книги, и поэтому туда, где читать было неудобно — например, в баню, — брал с собой чтеца.) В компании попроще приглашали музыкантов или певцов (поэт Марциал справедливо злится на этот обычай, убивающий застольную беседу, так же как сейчас нам иногда приходится сетовать на громкую музыку в кафе или ресторане). Поэты, писатели, философы читали друг другу за ужином свои произведения — по понятным причинам это не всегда было приятным развлечением, и поэты-сатирики горько жалуются на трапезы, испорченные энтузиазмом графоманов. Занятой человек мог продолжать заниматься своими делами — читать, писать, диктовать письма; это не считалось нарушением этикета.

В старинные времена женщинам не разрешалось ужинать вместе с мужчинами; кроме того, для них (и для стариков) существовало особое приспособление: стул, на котором они сидели во время приема пищи. Здоровому мужчине сидеть на стуле за едой считалось неприличным. Но в пору поздней республики и империи строгой сегрегации не было. На пирах у Калигулы мужьям только и оставалось, что молиться, чтобы развратник-император не положил глаз на их жен.

Вино пили не во время, а после ужина; на гостей возлагали цветочные венки, начинались тосты и шутки, иногда выбирали тамаду, который назывался magister или arbiter bibendi (у Катулла есть стихотворение, переведенное Пушкиным; там на дружеской пирушке роль такого питейного арбитра выполняет пьяная гетера — «так Постумия велела, председательница оргий»). Пьянства и пьяниц в Риме хватало, но все-таки дело происходило в Италии, где главный напиток — вино, а не водка и не виски, поэтому до такого повального алкоголизма, как в северных странах, дело не доходило. Расходились глубокой ночью; кто не мог идти сам, опирался на раба или просил, чтобы его донесли до постели.

Кухонная утварь, найденная в Помпеях.

Римская трапеза

А что же ели римляне? Воображение рисует экзотические, богато украшенные блюда, да еще вспоминаются какие-то лукулловы пиры. На самом деле обеденный стол большинства римлян, даже у людей с достатком (о быте простого народа мы по понятным причинам знаем гораздо меньше), был довольно прост. К кулинарным излишествам образованные римляне относились к подозрением. Нарицательным стало имя некоего Апиция, персонажа I века н. э., который превратил готовку в искусство и изобрел несметное количество фантасмагорических блюд, вроде рагу из языков фламинго или супа из хвостов неродившихся поросят, извлеченных из материнской утробы. Про него рассказывали, что, истратив на пиры сто миллионов сестерциев, он проинспектировал свои финансы, обнаружил, что осталось всего десять миллионов (все еще приличное состояние), и покончил с собой. В IV — v веках под именем Апиция была издана большая кулинарная книга (обычно ее называют «Об искусстве готовить», De re coquinaria) — первый в истории сборник рецептов. Несмотря на репутацию «настоящего» Апиция, многие рецепты из этой книги просты, обходятся повседневными ингредиентами, легко воспроизводимы и вообще напоминают современную итальянскую кухню. Надо только помнить, что римлянам не были известны ни картофель, ни кукуруза, ни даже помидоры — все это дары Нового Света. Сахара в чистом виде тоже не было, сладкие десерты, характерные для Востока, отсутствовали. Зато высоко ценились свежие фрукты и овощи, а в качестве кулинарного подсластителя использовался мед.

Иногда приходится слышать, что римляне-де так любили гастрономические удовольствия, что ставили насыщение на второе место, а чтобы съесть как можно больше, между переменами блюд принимали рвотное (или щекотали горло павльиньим пером) и очищали желудок. Действительно, желчный Сенека писал — «люди едят, чтобы блевать, и блюют, чтобы есть; еду им доставляют со всех уголков земли, а они даже не снисходят до того, чтобы ее переварить». Но рвотные средства считались полезными для здоровья, и не только в контексте тяжелого обжорства. Так, Юлий Цезарь, который в быту был скромен и неприхотлив — это признавали даже враги, — обедая с Цицероном, принимал рвотное.

Английский филолог-классик Мэри Бирд придумала шуточный способ проверять основательность популярных книг о римской истории и культуре (а также документальных и художественных фильмов и сериалов на эту тему). Она назвала его «тест на соню». Чем раньше в тексте (в фильме и т. д.) встретится фраза вроде «передай мне фаршированную соню» или «римляне ели павлиньи языки и сонь» — тем меньше можно верить тому, что рассказывает автор (мы продержались до последней главы!).

И все-таки факт остается фактом: крупный грызун семейства соневых, соня-полчок (Glis glis) входила в рацион римлян и, видимо, считалась деликатесом. В 115 году до н. э. специальным указом было запрещено употребление в пищу сонь, моллюсков и импортной птицы, но нет никакого сомнения, что подобного рода указы игнорировались или быстро забывались (хотя и в более позднюю эпоху императоры предпринимали бессчетные попытки вернуть народ к древней простоте).

Между прочим, в Словении и некоторых областях Хорватии сонь ловят и едят до сих пор. Заманчиво думать, что эта традиция сохранилась там с римских времен.

Процесс пищеварения состоит из нескольких фаз, и мы не можем обойти вниманием последнюю из них, тем более что общественная уборная в Доме триклиниев сохранилась едва ли не лучше всех остальных заведений подобного рода в римском мире. По ней видно, что это занятие было значительно менее интимным, чем теперь. Конструктивно уборная представляет собой каменную доску, в которой проделаны дырки сверху (для очевидной цели) и спереди (что менее очевидно; по высоте это не могут быть писсуары). Обычно считается, что из передних отверстий торчали палки с губкой на конце — такими губками римляне пользовались вместо туалетной бумаги. Подтершись, посетитель уборной промывал губку в проточной воде, которая текла по корытцу перед унитазами, и вставлял палку на прежнее место для следующего посетителя. Перегородок не было, так что и здесь можно было продолжать общение, начатое на Форуме, в бане или на площади Корпораций.

Западная окраина: жилые дома

Если продолжить двигаться по декуманусу на запад (в направлении от входа), то справа будет так называемый Дом ларария (он же — Дом культовой ниши, по элегантной многоцветной нише, где когда-то стоял священный объект или небольшая статуя). В этом доме сохранились остатки колодца с посвятительной надписью, в которой объясняется, что колодец построили председатели корпорации измерителей зерна (mensores frumentarII) по велению Цереры (что логично, поскольку это богиня урожая и продовольствия) и нимф (что менее очевидно). Веление, скорее всего, было сообщено кому-то из чиновников во сне.

Туалетный юмор не был чужд римлянам, в чем легко убедиться, дойдя до бань Семи мудрецов на западном краю Остии. Семь мудрецов — это легендарные греческие законодатели и философы VII — vi веков до н. э. Их произведения не сохранились, но молва приписывала им уроки жизненной мудрости, которые были начертаны на храме Аполлона в Дельфах: «Познай самого себя», «Мера важнее всего», «Всему свое время» и так далее. На стенах остийских бань нарисованы эти самые мудрецы — Солон Афинский, Фалес Милетский, Хилон Спартанский, Биант Приенский (изображения трех остальных не сохранились), а рядом с ними подписаны изречения — только это вовсе не морально-философские сентенции. Вот что говорят остийские мудрецы: «Солон поглаживал живот, чтобы хорошо облегчиться»; «Хитрый Хилон учил пукать незаметно». Не совсем «познай самого себя»! Извержение Везувия сохранило для нас граффито, оставленное посетителем общественной уборной в Геркулануме. Оно гласит: Apollinaris medicus Titi imp. hic cacavit bene — «Аполлинар, врач императора Тита, здесь славно…» — впрочем, слово cacavit в переводе не нуждается, оно относится к общеиндоевропейскому пласту древнейших слов, общему для латыни и русского.

За Домом ларария стоит большое кирпичное строение с внушительным порталом, которое туристу без путеводителя должно показаться храмом. Но это всего лишь склад, которым владели богатые вольноотпущенники Эпагат и Эпафродит, о чем сообщает мраморная надпись над входом. Внутри — остатки черно-белой мозаики: геометрический узор со свастиками, пантера (с куском добычи?), тигр в прыжке.

На этом месте, отмеченном большим нимфеем (с этим типом объектов — монументальными фонтанами — мы уже хорошо знакомы по нимфеям Нерона и Александра Севера в Риме), декуманус раздваивается: один рукав идет налево, а другой — направо, на северо-запад, в сторону старого русла Тибра.

Если двинуться направо, то по правую руку окажется «Дом с мозаикой гавани» (гавань изображена весьма условно — маяк, неизбежные морские чудища, Нептун с трезубцем в одной руке и рыбой в другой, люди в лодках, почему-то плывущая женщина). В этом же доме можно посмотреть на стандартные меры сыпучих тел (например, зерна), которые применялись при торговле и при раздаче хлебных пайков. Дальше — квартал старых, республиканского времени, храмов, из которых главный — храм Геркулеса. В главе о Бычьем форуме мы упоминали, что Геркулес был покровителем коммерции, так что старинный храм в его честь в портовом городе более чем уместен. Найденный там постамент статуи из греческого мрамора содержит посвятительную надпись в честь Геркулеса, сделанную вольноотпущенником по имени Публий Ливий. Это самая старая надпись на мраморе в Остии. В храме были обнаружены и другие интересные предметы, которые перенесли в музей, но заменили слепками, — например, статуя обнаженного мужчины, который расслабленно стоит, опершись на собственную выставленную вперед ногу (судя по надписи, это Гай Картилий Публикола, один из крупных остийских чиновников в I веке до н. э.), или рельеф с изображением Геркулеса, вынимающего ответ оракула (sors) из коробочки. Рельеф со сценой гадания был сделан по заказу жреца-гадателя по печени (haruspex).

За храмом Геркулеса — небольшой, но очень богатый дом, названный по найденной там статуэтке Домом Амура и Психеи. Слепок статуи стоит в одной из центральных комнат; нет сомнения, что в наши дни скульптора судили бы за изготовление детской порнографии. Полы покрыты мозаикой — не черно-белой, как обычно в Остии, а многоцветной. Странно, что такая роскошная резиденция (построенная на месте бывших лавок) стоит на отшибе, а не в южной части города, где сконцентрировано престижное жилье. Высказывалось предположение, что дом принадлежал жрецу Геркулеса, который решил поселиться как можно ближе к месту службы.

Напротив Дома Амура и Психеи — маленькая, но очень богатая (возможно, частная) баня времен императора Траяна. Среди мозаик с уже привычными морскими конями, коровами и прочими чудищами есть фигурка приземистого голого человека, который в одной руке держит ведро, а в другой — какую-то палку (возможно, скребок для грязи и пота). Подписано и его имя: Эпиктет Бутикоз. По этой фигурке здание называется «Баня банщика Бутикоза».

Как сказал один ученый, «античную архитектуру мы знаем по развалинам, скульптуру по копиям, а живопись по описаниям». Это не значит, что среди дошедших до нас шедевров совсем нет оригиналов — просто к материальным объектам время относится гораздо неразборчивее, чем, например, к литературным произведениям. Если античный автор (такой, как Гомер, или Вергилий, или Гораций) был популярен при жизни и после смерти, то его произведения наверняка ходили во множестве копий; чем больше их было — тем выше шанс, что хоть какой-нибудь список до нас дойдет. Популярные произведения изобразительного искусства тоже, конечно, копировались в большом количестве, и чем популярнее — тем больше; но они во много раз чувствительнее к мастерству копировальщика; чтобы в этом убедиться, достаточно пройтись по Арбату или какой-нибудь богемной улице европейского города, где художники торгуют своим товаром, в том числе подражаниями классикам. И все же некоторые помпейские фрески поражают: уверенная рука, верный глаз, внимание к деталям (по картинкам с листьями и цветами можно восстановить все разнообразие флоры римского сада), а иногда — странные прорывы в художественный язык будущих эпох, как на некоторых городских пейзажах, словно вышедших из-под кисти Дали или Де Кирико.

Дальше вдоль этой дороги — бани Митры с очень хорошо сохранившимися подземными коммуникациями (в частности, трубами для подогрева) и митреем, который позже переоборудовали для своих надобностей христиане. Они разбили на куски и выбросили большую статую Митры (ее удалось собрать, сейчас она в остийском музее), а банные помещения, видимо, стали использовать как баптистерий (крестильню) — что довольно удобно при наличии постоянного источника проточной воды.

Мозаика с измерителями зерна и непонятной надписью.

За банями на правой стороне улицы стоит большое здание корпорации измерителей зерна (тех самых, что построили колодец в Доме ларария). При доме есть маленький корпоративный храм, но интереснее всего там большой центральный зал с мозаикой (опять черно-белой, но если приглядеться, то кое-где среди черных кубиков можно разглядеть синие). На мозаике изображены члены корпорации за работой: один несет куль зерна, другой держит какой-то инструмент (приспособление для подсчета?), третий управляется с большим мешком, мальчик (или раб — иногда размер человека на изображении подчеркивал его социальный статус) держит что-то похожее на ветку, и почти все участники на пальцах показывают какие-то цифры (мальчик — девятку, крайний справа — пять тысяч). Над измерителями частично сохранившаяся надпись: V [ — ] sexhagihi [ — ]. Что она значит — совершенно непонятно. Специалисты, предлагающие варианты расшифровки, только подтверждают этот факт: одна версия гласит «Вот шесть служителей складов Агилиана», другая — «Мы здесь сегодня раздали пять тысяч секстариев (мер зерна)».

На другой стороне дороги — Дом Сераписа (с гипсовым рельефом этого египетского бога), бани Семи мудрецов и так называемый Дом колесничников. От бань его отделяет коридор, украшенный рисунками. На рисунках — цирковые бега (отсюда название). Мы привыкли с пиететом относиться ко всему, что дошло до нас с древних времен, но большая часть дошедших до нас повседневных произведений искусства — это ширпотреб, созданный неумелыми художниками для невзыскательных клиентов. Если приглядеться к колесницам, станет видно, что и с перспективой у художника было так себе, и в анатомических пропорциях он разбирался слабо; одним словом, как говорил Малышу дядя Юлиус, «плохо ты нарисовал лошадь». В Доме колесничников есть и другие фрески, некоторые — чисто декоративные, на одной изображен натюрморт с фруктами, а на другой — сцена охоты: конь под охотником встал на дыбы, на это с любопытством смотрит олень. По надписям на стенах понятно, что в какой-то момент здание служило постоялым двором.

Северо-запад: бани, храмы, синагога

На северо-западном краю археологической зоны расположены бани Тринакрии. Тринакрия — по-гречески «треугольная» — это прозвище острова Сицилии. Бани названы так по мозаике с сицилийским символом — женской головой, из которой растут три ноги (эти головоногие женщины, часто еще и с крыльями и змеями, до сегодняшних дней — популярный сицилийский сувенир). В кальдарии (горячем помещении) этих бань есть загадочная надпись, выполненная с большим искусством: statio cunnulingiorum. (Удобосказуемо перевести это трудно; что-то вроде «здесь стоянка тех, кто предлагает женщинам оральное удовольствие». По скудным замечаниям античных авторов кажется, что отношение римлян к этому типу сексуальной деятельности было насмешливым.) Одни специалисты считают, что это шутка — «место для сосунков» или нечто подобное; другие — что это вполне серьезное коммерческое объявление, рекламирующее услуги мужчинжиголо. Возле этих бань — Дом Вакха и Ариадны с большой многофигурной мозаикой.

Если вернуться к месту, где раздваивается декуманус, и пойти теперь по его левому рукаву, то по правую руку окажется христианская базилика с таинственной надписью на архитраве (одной из горизонтальных балок, лежащей на колоннах). Скорее всего, она ссылается на труд святого Амвросия Миланского «О рае», где Христа называют источником четырех райских рек. Если это так, то надпись читается примерно так: «В Христе (вместо слова „Христос“ — символ Хи-Ро) Гихон, Фисон, Тигр и Евфрат; пейте из источника христиан». Резчик, возможно, был неграмотен, начал вторую строчку снова со слова «Тигр» и спохватился только когда высек две лишние буквы.

За базиликой — храм кораблестроителей, построенный на месте бывшей прачечной (прачечную мы еще увидим), Дом Марса с посвящением Марсу и Августу (культ воинственного бога слился с культом императора), «квартал тройных окон», дом с большим мраморным нимфеем (в этой версии он больше всего похож на гигантскую ванну) и, наконец, уже за городскими воротами — Дом с молнией (Domus Fulminata). Он называется так по небольшой мраморной табличке с надписью fdc, что значит fulgur dium conditum — «здесь погребена божественная молния». Такими знаками отмечали место удара молнии. В этом доме бортик бассейна украшен простыми, но эффектными цветными камнями, а мозаики в основном изображают любовно-эротические сюжеты: Венера, Одиссей и сирены, Леда с лебедем. На основании этого высказывалось предположение, что в III веке н. э. здесь был публичный дом. Впрочем, в свое время обилие эротических мотивов в росписи помпейских домов так поразило первых исследователей, живших в более сдержанную эпоху, что поначалу чуть ли не каждая вторая раскопанная постройка объявлялась борделем.

К северу от этих зданий — небольшие Морские бани (опять много мозаик с Нептуном и тритонами) и так называемые Дома с садом. Это комплекс квартир, построенный во времена императора Адриана вокруг большого прямоугольного сквера. Здесь жили богатые люди, это очевидно и по большой площади помещений, и по богатой мифологической росписи многих комнат (к сожалению, фигуры на этих росписях уже почти не видны, можно составить только самое общее представление о том, как вся эта роскошь когда-то выглядела). В некоторых квартирах, даже наверху (здание поднималось на четыре этажа) у хозяев был собственный водопровод — это редкость в римских инсулах, где водоснабжение в лучшем случае покрывало первый этаж. От шума и суеты декумануса жильцы были защищены прослойкой конторских помещений и лавок. Позже произошло социальное расслоение: некоторые квартиры по-прежнему поддерживались в хорошем состоянии, другие были переведены в нежилой фонд. В III веке н. э. инсула с садами сильно пострадала от землетрясения и пожара.

Рельеф на троне Лудовизи.

Одно из самых известных изображений Венеры Анадиомены в античном искусстве — это рельеф на так называемом «троне Лудовизи», найденном когда-то на территории поместья римского аристократического семейства и в конце XIX века выкупленном итальянским правительством. Сейчас он выставлен в Палаццо Альтемпс, которое входит в состав Римского национального музея. На длинной части «трона» изображена молодая обнаженная женщина, которой две прислужницы помогают откуда-то вылезти (вероятно, из воды, хотя это не очевидно). По бокам — еще два рельефа: одетая девушка воскуряет благовония на специальной подставке, а голая играет на флейте. То, как изображены все эти прекрасные дамы, до такой степени не находит параллелей в античном искусстве, что подлинность трона Лудовизи неоднократно подвергалась сомнению. В частности, флейтистка сидит нога на ногу, что вызвало у скульптора некоторые анатомические затруднения; до позднеримского изображения Пенелопы, которая пристойно одета, такая поза в женском портрете больше нигде не встречается. Впрочем, исследования последних десятилетий показывают, что в святилище Афродиты в городе Локри (это одна из греческих колоний в Южной Италии) есть похожие стилистические элементы и даже алтарь, куда трон Лудовизи вписался бы как родной. В Бостонском музее изобразительных искусств есть так называемый Бостонский трон, очень похожий на трон Лудовизи материалом и композицией. Он возник как будто ниоткуда в конце XIX века, и в его подлинности сомнений еще больше.

Возле престижного адриановского комплекса стоят еще два богатых дома — Дом муз с росписью (Аполлон и девять муз — пожалуй, самая роскошная фреска Остии) и Дом Диоскуров с многоцветными мозаиками (собственно Диоскуры — братья Кастор и Поллукс — и большая композиция, в центре которой — Венера Анадиомена, рождающаяся из морской пены). Этот популярный сюжет трактуется на мозаике практически так же, как на знаменитой картине Ботичелли, — разве что остийская Венера сидит в раковине, а не стоит на ней.

Между тем мы уже вышли за городские ворота (Porta Marina). Эти ворота были обращены к морю; отсюда путник выходил, если собирался сесть на корабль.

Морские путешествия в античности были опасными и долгими, но все-таки этот способ передвижения обеспечивал гораздо большую скорость, чем поездка по суше. Из Северной Африки в Остию можно было добраться за два дня — правда, это рекордный результат. Навигация длилась с начала марта до начала ноября, хотя и в этот сезон неблагоприятная погода могла нарушить планы (как-то раз в октябре осторожный Цицерон не рискнул плыть с острова Керкиры — нынешнего Корфу — в Италию, и правильно сделал: его менее терпеливые товарищи поплыли и утонули). Если ноябрь заставал путника вдали от дома, ему ничего не оставалось, как зазимовать в том порту, куда его забросила судьба.

Плавание вокруг Пелопоннеса подразумевало прохождение смертельно опасного мыса Малеи. Это там начались десятилетние скитания Одиссея после того, как его сдуло с курса. Некоторым везло больше: один малоазийский купец поставил памятный знак в честь того, что во время своих коммерческих поездок в Италию он обогнул Малею 72 раза.

Существование еврейского землячества в Остии известно также и из других памятников, в том числе надгробных. В одной надписи упоминается «герусиарх» (председатель совета старейшин) Гай Юлий Юст, в другой — «архисинагог» Плотий Фортунат. У римских иудеев обычно были греческие имена, потому что весь восток империи, включая Палестину, был по преимуществу грекоязычным; в данном случае интересно, что имена полностью латинизированы.

Человек, планирующий морскую поездку, поступал просто: он шел в гавань, например в той же Остии, узнавал, какой корабль идет в нужном направлении, а дальше уже все зависело от благодушия (и жадности) капитана. От морской болезни тогда страдали так же, как и сейчас, но утешались тем, что она полезна для здоровья: так считали лучшие врачи.

За Порта Марина город почти кончается — домов, кроме Дома с молнией, нет, но есть святилище Доброй Богини (Bona Dea) и, конечно, бани. Отсюда вдоль современной дороги (Виа Джудо Кальца) можно дойти до развалин синагоги.

Остийская синагога — едва ли не самая старая во всем западном мире. Она приблизительно датируется серединой I века н. э. Обнаружили ее только в начале 1960-х. Она стоит за городскими стенами, там, где в античности был берег моря. Возможно, это потому, что евреи старались не строить свои святилища близко от языческих, а в морской воде можно было совершать ритуальные омовения. Синагога была повернута фасадом к Иерусалиму. При раскопках там нашли небольшие колонны, на которых стояли рельефы с еврейскими религиозными символами: менорой, шофаром и так далее.

С южной окраины к выходу

На южной окраине Остии внимания заслуживают еще несколько строений и городских пространств. Одно из них — «Гостиница с павлином» (Caupona del Pavone), большой дом времен императоров Северов. Он назван так по изображению павлина в одной из ниш, но павлин — далеко не самая примечательная фреска, их в доме очень много, они неплохо сохранились и отличаются обилием пурпурного цвета. Большинство фресок «Гостиницы с павлином» имитируют архитектурное членение и мраморную облицовку. Среди сюжетов — бородатые мужчины (философы?), кентавры, менады (спутницы Вакха), театральные маски, мера зерна, растительный орнамент, крылатые гении. В одной из комнат — стойка бара, не сильно отличающаяся от современных. Именно она и навела исследователей на мысль о том, что здание служило гостиницей. Если это так, гостиница была пятизвездочной — об этом свидетельствуют и декор, и расположение в фешенебельном районе.

Возле южных городских ворот (Porta Laurentina) находилось треугольное поле, по периметру которого стояли сооружения, связанные с культом Великой Матери. Великая Мать — это малоазийская богиня Кибела. О том, как в суровую пору войн с Карфагеном в Рим привезли главную святыню культа Кибелы и как корабль с драгоценным грузом сель на мель по пути из Остии вверх по Тибру, мы рассказывали в главе о Палатине. В Остии, городе по определению интернациональном, Кибелу очень чтили; чтили и ее жениха Аттиса, который в порыве эротической страсти оскопил себя (и с тех пор жрецами Аттиса могли становиться только скопцы). Во время празднеств, посвященных Аттису, в жертву приносили быка (за здоровье императора и его семьи), и некоторые знатные горожане становились в специальной яме под местом жертвоприношения, куда стекала кровь. Такое крещение кровью считалось очистительной процедурой. У процедуры был срок годности: двадцать лет.

От Лаурентинских ворот можно вернуться на декуманус и двигаться по нему в обратном направлении, к выходу. По дороге справа (наискосок от театра) будет здание, которое по традиции называется Домом (или Штабом) августалов (Sede degli Augustali). Августалы были членами особой корпорации, следящей за соблюдением культа императора. Почти все они были вольноотпущенниками. Недавние исследования поставили атрибуцию под сомнение: большинство объектов в этом здании — не родные, а собранные с надгробных памятников. Возможно, статуи и надписи стащили в этот дом, чтобы потом отправить в печь для обжига извести, — но почему-то не успели. Дом августалов по конфигурации действительно похож на контору какой-то из корпораций, но какой — неизвестно.

Чуть дальше, тоже напротив театра, ряды колонн отмечают место, где когда-то находились огромные склады — одни из самых больших и старых в городе. Они называются Складами Гортензия по небольшой комнатке внутри, выполнявшей какую-то священную функцию. Построивший ее Луций Гортензий Гераклида, капитан военного флота из Мизена, записал свое имя и в мозаике на полу, и на алтаре. Поскольку многие мизенские матросы были родом из Египта, не исключено, что Гортензий посвятил этот маленький храм кому-то из египетских богов — например, Исиде и Осирису.

Чуть южнее Дома августалов — Дом продовольственной Фортуны (Fortuna Annonaria). В одной из его комнат — выразительная черно-белая мозаика, в основном с анималистическими мотивами (тигры, олени, пантеры, волчица с Ромулом и Ремом, кентавры и так далее).

А дальше, мимо прачечной — прямая дорога к выходу, возле которого стоит обратить внимание на надгробные памятники: как и везде в римских городах, они вынесены за городскую черту.

Минерва с совой. Гравюра XVIII века.

Прачки и сова

В римских городах было много прачечных. В одной только Остии их нашли не меньше семи, от очень больших (как та, что напротив театра) до совсем маленьких. Видимо, горожане побогаче не стирали одежду и ткани дома, а доверяли это занятие профессионалам. У всех прачечных общая планировка.

В главном зале — много больших соединяющихся емкостей. В этих емкостях одежду оставляли отмокать. По стенам — емкости поменьше, где работники прачечных прессовали одежду ногами, упираясь в выступы по краям. Эта процедура называлась «прыжок прачечника» (saltus fullonicus). Для отбеливания и устранения грязи применяли химические средства — из тех, что можно было легко добыть: специальную валяльную глину (так называемая «фуллерова земля»), серу, которую жгли под развешенными тканями, и мочу, которую собирали в специальные глиняные горшки. Такие горшки стояли перед каждой прачечной — предполагалось, что любой прохожий, справляя нужду, может помочь общественному благу (вот римский аналог писсуаров, которых не было в общественных уборных!). Вонь, конечно, стояла страшная, и нет сомнения, что прачечники страдали от разнообразных профессиональных болезней — легочных и кожных. Покровительницей стирки (и вообще мирных бытовых занятий) была богиня Минерва; в ее праздничные дни работники прачечных (fullones) устраивали торжественные пиры и процессии. На стене прачечной в Помпеях какой-то эрудит написал: «Стирку пою и сову, никакие не битвы и мужа» (Fullones ululamque cano non arma virumque). Сова — священная птица Афины-Минервы, а строчка целиком отсылает к началу вергилиевской «Энеиды» — «Битвы и мужа пою» (arma virumque cano).

II. ТИВОЛИ

Тибур

В апреле 1829 года Пушкин посватался к Наталье Николаевне Гончаровой, получил от ее матери неопределенный ответ и надолго впал в депрессию. Год с лишним спустя он захотел испытать то средство, которое в свое время не помогло Евгению Онегину: путешествие. В далекий экзотический Китай отправлялось русское посольство, и знакомые звали поэта с собой. На просьбу о выезде за границу государь ответил отказом. Этот позорный эпизод отечественной истории увековечен в поэзии стихотворным отрывком, написанным, когда Пушкин еще не знал о решении властей:

Поедем, я готов; куда бы вы, друзья,

Куда б ни вздумали, готов за вами я

Повсюду следовать, надменной убегая:

К подножию ль стены далекого Китая,

В кипящий ли Париж, туда ли наконец,

Где Тасса не поет уже ночной гребец,

Где древних городов под пеплом дремлют мощи,

Где кипарисные благоухают рощи…

Примерно за 1850 лет до этого другой поэт, Гораций, обращался к другу со стихами ровно противоположного содержания:

Ты готов со мной в Гады плыть, Септимий,

И к кантабрам плыть, непривычным к игу,

И в край диких Сирт, где клокочут глухо

Маврские волны.

Лучше пусть меня приютит под старость

Тибур, что воздвиг гражданин Аргосский, —

Отдохну я там от тревог военных

Суши и моря.[58]

Тибур, городок среди сабинских холмов примерно в тридцати километрах к востоку от Рима, был древнее Вечного города. По легенде, его основали потомки греческого героя Амфиарая («гражданина аргосского») после трагического завершения похода «Семерых против Фив». Более реалистично настроенные историки считали, что Тибур построен выходцами из АльбаЛонги. Когда галлы шли на Рим, жители Тибура их поддержали, за что город был позже покорен и превращен в колонию. Несмотря на близость к столице, права римского гражданства Тибур получил только в 90 году до н. э. С этой поры зеленые холмы, тихие речки и рощи стали манить состоятельных римлян, и на рубеже республиканских и императорских времен долина вокруг Тибура превратилась в престижный дачный поселок. Там были виллы у Августа, у Мецената, у Горация. Недавно развалины одной из тибуртинских вилл были идентифицированы как поместье Горация; если археологи не ошиблись, то поэт жил намного роскошнее, чем пытался представить в стихах.

Нынешний Тиволи — город с пятидесятитысячным населением. Его соборная площадь построена на месте бывшего римского форума. Над городом нависает акрополь с так называемым «храмом Сивиллы» (в римские времена Тибур был местом обитания одной из предсказательниц-сивилл) и «храмом Весты». Храм Весты назван так за круглую форму (как до сих пор иногда называют круглый храм на берегу Тибра в Риме). Он долго служил христианской церковью и поэтому хорошо сохранился. Этот храм восхищал эксцентричного английского архитектора сэра Джона Соуна, чей лондонский дом-музей хранит много сделанных в Тиволи рисунков и слепков. Одна из главных местных достопримечательностей — роскошная вилла кардинала Ипполито д’Эсте, шедевр поздневозрожденческой архитектуры и садово-паркового искусства. Говорят, Петр I при строительстве Петергофа вдохновлялся именно тамошними фонтанами.

Слово «Тибур», возможно, того же корня, что название реки Тибр и римское имя «Тиберий». В поздней латыни город стал называться уменьшительным именем «Тибури», а потом в современном итальянском превратился в «Тиволи». Однако жители города до сих пор называются тибуртинцами (Tiburtini), а не тиволийцами (TIVolesi).

Но наш путь лежит к другой вилле тибурских окрестностей — вилле императора Адриана. От города путь туда неблизок: не верьте тем путеводителям, которые утверждают, что виллу д’Эсте и виллу Адриана легко посмотреть, передвигаясь пешком, за один день.

В таинственных гротах

одетые мхом

Забытые, старые боги…

Везде изваяния лилий — гербы

Фамилии д’Эсте старинной.

Максимилиан Волошин

Адриан

Когда в 2008 году в Британском музее в Лондоне открылась выставка под названием «Адриан: Империя и конфликт», она довольно неожиданно стала одним из главных культурных событий года — и это в городе, который славится богатой интеллектуальной жизнью. Реклама, сопровождавшая выставку, сообщала: придя к власти, Адриан первым делом вывел войска из Ирака. Конечно, никакого Ирака во II веке нашей эры не было. Но стремление нарядить именно Адриана в современные одежды характерно для европейской культуры последнего столетия. Тем же самым занималась французская писательница Маргарет Юрсенар, сочиняя в середине xx века роман «Записки Адриана», стилизованный под мемуары императора, — только у нее он получился экзистенциалистом ante litteram (прежде появления термина).

Гюстав Флобер сказал: «Богов уже не было, а Христа еще не было, и от Цицерона до Марка Аврелия длился тот единственный миг, когда был только человек». Чувство богооставленности и одиночества вполне созвучно и эпохе Юрсенар («можно ли писать стихи после Освенцима?»), и нашей эпохе. Неудивительно, что Адриан, один из главных героев того времени, о котором говорит Флобер, продолжает привлекать пристальное внимание.

Мы уже много раз встречали следы деятельности Адриана и упоминали эпизоды из его жизни. Это он построил храм Венеры и Ромы на Форуме, перетащив на новое место Неронов Колосс; он соревновался в архитектурном мастерстве с любимым зодчим Траяна, Аполлодором, а проиграв, якобы сослал и казнил мастера; он возвел на Марсовом поле один из главных монументов античности — Пантеон; это его мавзолей возле Ватикана превратился в Замок Святого Ангела. Прежде чем пройтись по вилле, где вкусам и фантазии императора не мешали ни градостроительные, ни финансовые соображения, окинем взглядом его жизненный путь.

Подробных сведений об Адриане сохранилось до обидного мало. Единственная полная биография содержится в так называемой «Истории римских императоров» (Scriptores Historiae Augustae), источнике позднем и ненадежном. Раньше считалось, что авторов этого труда было четверо, но современные исследователи все больше склоняются к выводу, что все биографии от Адриана до череды «солдатских императоров» и претендентов на престол конца бурного III века написал один человек, то ли для солидности скрывшийся под четырьмя псевдонимами, то ли размножившийся в воображении потомков. Описание правления Адриана есть и в «Римской истории» Диона Кассия, но эта часть его труда дошла до нас только в сокращенном византийском пересказе. Судя по всему, Адриан действительно (а не только в воображении Юрсенар) написал автобиографию — автор «Истории императоров» на нее несколько раз ссылается, — но, к сожалению, и она канула в Лету.

Адриан был родом из города Италики, римской колонии на территории Испании, основанной в эпоху Пунических войн. По некоторым сведениям, он родился в Риме, но, скорее всего, это выдумка. Римские колонисты часто были связаны с местной провинциальной знатью семейными узами, и среди предков Адриана могли были испанцы — точнее, те кельты, которые тогда населяли Иберийский полуостров. Хотя Адриан получил превосходное образование, на латыни он до конца жизни говорил не по-столичному.

Когда Адриан был подростком, заботу о его воспитании и карьере взял на себя его дальний родственник Траян, будущий император и уроженец Италики. С тех пор Адриан не возвращался в родной город. Он быстро шел по ступенькам традиционной римской карьерной лестницы, занимая как военные, так и условно-выборные гражданские должности — когда дело касалось протеже императора, о честных выборах не могло быть и речи. В 117 году Траян после длительной болезни скончался в Киликии (на территории нынешней Турции), не оставив однозначных рекомендаций насчет преемника. Этот эпизод и последовавшая расправа с главными соперниками в борьбе за престол легли мрачным пятном на все правление Адриана. Вдова Траяна Плотина представила подписанный Траяном документ об усыновлении Адриана, что почти автоматически означало передачу ему властных полномочий после смерти усыновителя. И все же античные авторы упорно считают победу Адриана результатом дворцовой интриги: он-де был любовником Плотины, а документ якобы был составлен, когда Траян уже умер, и за него слабым голосом говорило подставное лицо (сюжет, позже использованный Данте в «Божественной комедии», а по его следам — в блестящей одноактной опере Джакомо Пуччини «Джанни Скикки»). Современные историки склонны считать, что послужной список Адриана выделял его из числа прочих претендентов и проблема престолонаследия (вообще крайне болезненная для всей истории императорского Рима) возникла в данном случае по недосмотру. Желание Траяна передать власть Сенату и римскому народу, на которое намекают авторы из сенатского сословия, — это фантазия, достойная Голливуда.

Расправившись с потенциальными соперниками, Адриан обратил внимание на внешнеполитические дела. Первым делом он действительно отказался от завоеванных при Траяне восточных провинций — Месопотамии и Армении. (Это Месопотамию британские журналисты назвали «Ираком».) При этом он якобы сослался на пример республиканского полководца Катона, который когда-то провозгласил македонцев свободными, потому что не мог их удерживать.

Внешняя политика Адриана базировалась на сочетании дипломатического мастерства и военной угрозы. Он не вел завоевательных войн — при нем территория империи впервые за несколько столетий не выросла, а сократилась. Он лично и через соратников договаривался с соседями о мире. Один такой договор был заключен с самым грозным соперником — Парфянской империей. При этом легионы поддерживались в постоянной боевой готовности. Никаких сокращений армии Адриан не проводил — напротив, численность и оснащенность легионов подвергались постоянной проверке.

Чем занимаются солдаты, когда не с кем воевать? Строительством. Можно строить дачи генералам, можно строить школы, а можно — приграничные укрепления. При Адриане развернулась широкомасштабная кампания по уточнению и фортификации римских границ. Во многих регионах Европы (в лесах Германии и Румынии, на Рейне и Дунае) остатки лагерей, блокпостов и сторожевых вышек — это единственные свидетельства, оставшиеся от римской цивилизации. Но самую известную пограничную стену Адриан возвел в Британии.

Это сооружение по-английски называют Hadrian’s Wall — «стена Адриана» (иногда также «римская стена» или просто «стена»), по-русски чаще «вал Адриана». Его латинское название неизвестно. Впрочем, в 2003 году кладоискатели нашли в графстве Стаффордшир большую эмалированную вазу со схематичным изображением нескольких фортов вдоль вала и надписями. Такие вазы находили и раньше, но на этой (ее назвали романтичным именем «Ваза торфяных болот», the Moorlands patera), как предполагают ученые, обозначены не только отдельные посты, но и вал в целом. В этом случае он назывался vallum Aelium, «Элиев вал». Почему именно так, очевидно из полного имени императора — Публий Элий Траян Адриан Август.

Строительство вала полностью отвечало основным принципам военной политики Адриана в провинциях: приостановить завоевания, укрепить границы. С точки зрения обороны, Адрианов вал был не слишком эффективен, но цель была не в этом, а в том, чтобы монументальность постройки ясно дала понять как варварам, так и римлянам, где начинается Pax Romana и какие силы в случае чего будут брошены на ее защиту. Наследник Адриана император Антонин Пий забросил вал, построив новую пограничную стену — вал Антонина — дальше к северу, в нынешней Шотландии. Вскоре выяснилось, что эту территорию удерживать невозможно, и римские гарнизоны вернулись на Адрианов рубеж.

Адрианов вал тянется по северу Англии от Северного моря на востоке до Ирландского моря на западе. Он не совпадает с англошотландской границей, целиком оставаясь на территории Англии, хотя на западе расстояние от вала до Шотландии — меньше километра. Погода, люди и время не щадили стену, но в ее центральном секторе, особенно на территории графства Нортумберленд, сохранились значительные остатки каменной кладки самого вала, ворот, укреплений и сторожевых постов. Вдоль стены проходит хорошо размеченная пешеходная тропа, по которой летом гуляет множество туристов. Хотя Адрианов вал с 1980-х годов входит в список объектов Всемирного наследия ЮНЕСКО, он до сих пор никак не охраняется и ничем не огорожен — редкий случай, когда по римской стене можно пройтись.

Таблички из Виндоланды

Одна из самых увлекательных находок, связанных с Адриановым валом, — так называемые таблички из Виндоланды. Наткнулись на них в 1973 году, и эта находка сопоставима по значимости с открытием новгородских берестяных грамот в середине xx века. Дело в том, что почти все памятники античной литературы дошли до нас через десятые руки, в передаче многих поколений переписчиков. Кто в детстве играл в «испорченный телефон», хорошо понимает, чем это чревато. Филологи разработали способы справляться с вековыми наслоениями, но потери неизбежны. В первозданном виде нам известны высеченные в камне надписи на архитектурных памятниках и надгробиях да граффити, в основном из Помпей и Геркуланума. И то и другое — жанры весьма специфические. Еще один источник сведений о повседневной жизни — документы, написанные на папирусе. Но папирус хрупок, европейская влажность для него губительна. Почти все сохранившиеся греко-римские папирусы найдены в Африке — в Египте, Ливии и т. д. Виндоландские таблички — это тончайшие деревянные доски, на которых писали чернилами. Они чудом сохранились в заболоченной почве. В Виндоланде, в нескольких милях к югу от Адрианова вала, была расквартирована вспомогательная кавалерийская когорта. Большинство табличек — это официальные военные документы, деловая переписка снабженцев и поставщиков. Но попадаются и более человеческие свидетельства. Вот табличка под номером 291:

Клавдия Севера приветствует свою Лепидину. 11 сентября, сестра, когда я буду праздновать день рождения, сердечно приглашаю тебя прийти, чтобы этот день стал для меня еще радостнее. Поздравь своего Цериала. Мой Элий и младшенький ему кланяются. Буду ждать тебя, сестра, прощай, душенька моя, всего тебе доброго и будь здорова.

Это один из самых ранних латинских текстов, написанных женщиной, первый известный нам письменный памятник, созданный в Британии, и, возможно, первое в истории сохранившееся женское письмо.

Виндоландские таблички стали важной вехой для науки об античности. Ученые узнали много нового о римском почерке, получили подтверждение догадкам о широкой и повсеместной грамотности и узнали, что у римлян было бранное слово для аборигенов — brittunculi, «британчики».

Фрагмент виндоландской таблички 291.

Едва ли не единственное место, где при Адриане шли ожесточенные боевые действия, — это Палестина (что опять-таки проводит печальную параллель между временем Адриана и современностью). Поначалу отношения между Адрианом и иудеями складывались неплохо, но, когда император решил переименовать Иерусалим в город под названием Колония Элия Капитолина, построить храм Юпитера на месте разрушенного Соломонова храма и запретить обрезание, начался бунт. Зрел он долго — евреи не хотели повторять ошибок предыдущей войны за 60 лет до того. Во главе сопротивления встал Симон Бар-Кохба, объявивший себя мессией. Римляне недооценили размах мятежа. Когда стало ясно, что дела обстоят серьезно, Адриан вызвал из Британии одного из своих лучших генералов и стянул в Палестину легионы со всей империи. Война продолжалась несколько лет. Обе стороны несли огромные потери. Посылая в Сенат письмо о положении дел, Адриан даже не включил в него традиционную формулу «Я и мои легионы в порядке».

В конце концов восстание Бар-Кохбы удалось утопить в крови. Античные источники утверждают, что римляне уничтожили почти 600 тысяч евреев, 50 укрепленных городов и тысячу деревень. Иудеи были изгнаны из Иерусалима. Им запретили приближаться к священному для них городу. Адриан попытался уничтожить иудейскую религию, в которой он теперь видел источник смут и войн: свиток Торы был торжественно сожжен на Храмовой горе, которую украсили статуи Юпитера и самого Адриана. Обучение Торе и еврейский календарь тоже попали под запрет. Провинция была переименована из Иудеи в Палестину Сирийскую. С этого момента начинается история рассеяния евреев по миру. В иудейской традиции имя Адриана упоминается не иначе как с добавлением заклинания шхик асамот, «да сокрушатся его кости».

Адриан хотел, чтобы его считали интеллектуалом. В римском обществе отношение к ученым занятиям было двойственное: с одной стороны, без инженеров и администраторов нельзя было управлять империей, с другой — сентиментальное представление о том, что единственные благородные занятия суть война и сельское хозяйство, сохранялось в умах, хотя и утратило всякую связь с реальностью. Умственным трудом — например, медициной или педагогикой — занимались в основном жители восточной половины империи, которые независимо от цвета кожи и кроя одежды считались греками. Римлянин-интеллектуал мог быть только эллинофилом, и Адриан им был — до такой степени, что история сохранила прилепившееся к нему обидное прозвище Graeculus («гречонок»).

Еще один признак любви Адриана ко всему греческому заметен на любом его портрете: он первым из римских императоров стал на эллинский манер носить бороду. Злые языки, правда, говорили, что не из любви к искусству, а чтобы скрыть дефекты кожи.

Адриан был страшно жаден до любых знаний и во всем пытался превзойти признанных мастеров. Он играл на музыкальных инструментах и пел, занимался математикой, рисовал, сочинял стихи. Не во всех занятиях ему сопутствовал успех, как видно из истории про Аполлодора. Но не все вели себя так же смело, как знаменитый архитектор. Однажды в ходе ученого разговора император стал критиковать выражение, употребленное философом Фаворином. Фаворин легко согласился с критикой. Когда позже друзья стали упрекать философа за подобострастие, он ответил: «Как можно не считать самым ученым того из нас, кто командует тридцатью легионами?»

Та же жажда знаний гнала Адриана в путешествия. Все, о чем он читал в книгах, он хотел увидеть собственными глазами. Следует помнить, что в те времена любая поездка была делом сложным и главное — очень долгим. Даже правительственный гонец, меняющий лошадь на каждой станции, не мог преодолеть за день больше сотни миль, а император со свитой, конечно, передвигался во много раз медленнее. Это значило, что Рим на долгие месяцы и даже годы оставался под присмотром кого-то из доверенных людей императора, — и тот факт, что власть Адриана за время его путешествий ни разу всерьез не пошатнулась, говорит о его правлении больше, чем все язвительные замечания биографов.

Адриан разъезжал по своей бескрайней империи, вникая во все дела, разбирая мелкие жалобы, посещая достопримечательности. На Сицилии он поднимался на Этну, чтобы увидеть восход солнца в виде разноцветной дуги; в Аттике принял участие в элевсинских таинствах, а своим телохранителям не разрешил идти в Элевсин с оружием.

Элевсинские таинства (или «мистерии») справлялись в городе Элевсине, в дне пути к западу от Афин, на протяжении почти двух тысяч лет. Они были посвящены богине Деметре и связанному с ней культу вечного возрождения. Греки, а вслед за ними римляне, представляли себе загробную жизнь в самых мрачных красках, и элевсинские таинства предлагали альтернативу: как зерно Деметры, попавшее в землю, умирает и возрождается новым колосом, так и посвященные в таинства могли рассчитывать на возрождение в новой жизни. О содержании обрядов рассказывать было запрещено, и поэтому мы очень плохо представляем себе, что там происходило, — знаем лишь, что посвящаемые пили особое питье «кикий» и доставали из специального короба священные предметы, но какие это были предметы — неизвестно. А что там происходило, знали все, «потому что в элевсинские таинства посвящались даже рабы: перед смертью все равны», — пишет М. Л. Гаспаров в «Занимательной Греции».

Во время посещения Вифинии (провинции на черноморском побережье нынешней Турции) Адриан встретил греческого мальчика по имени Антиной и включил его в свою свиту. Мальчик был невероятно красив, Адриан отличался бурным темпераментом («а выводы сделайте сами», подсказывает автор «Истории римских императоров»). Антиной провел при императорском дворе несколько лет и во время очередного путешествия — на этот раз по Египту — утонул в Ниле при таинственных обстоятельствах. Некоторые источники глухо намекают на то, что юноша был принесен в жертву по какому-то древнему и страшному обряду не то наложил на себя руки, чтобы отвести дурное знамение от императора. Как бы то ни было, Адриан был безутешен. Он основал в Египте город, названный Антинополем. Ученые, привезенные в Египет Наполеоном, еще застали развалины его храмов и улиц, но сейчас возле деревушки Шейх-Аббад никаких руин не разглядеть. Адриан приказал обожествить Антиноя — до тех пор обожествлению подвергались только члены императорской семьи.

Антиной. Рельеф из римской виллы кардинала и мецената Алессандро Альбани.

Не следует бездумно превращать Антиноя и Адриана в провозвестников движения за права сексуальных меньшинств (как сделала в своем романе Маргарет Юрсенар). Греки и римляне не были знакомы с понятием сексуальной ориентации, а если бы им кто-нибудь про него рассказал, очень бы удивились. Общественное порицание проходило не по линии «мальчик-девочка», а по тому, активную или пассивную сексуальную роль принимает на себя партнер. Связи между взрослыми мужчинами порицались, но по причинам скорее прагматическим: взрослый человек должен был заниматься делом и семьей, а не тратить время и силы на любовные утехи. В то же время эротическая связь между взрослым мужчиной и юным мальчиком (как раз случай Адриана и Антиноя) была совершенно в порядке вещей. Когда историк Светоний хочет подчеркнуть чудачество императора Клавдия, он отмечает, что тот «к женщинам страсть… питал безмерную, к мужчинам зато вовсе был равнодушен».[59] А когда над Юлием Цезарем издевались за то, что в начале своей политической карьеры он якобы спал с царем Никомедом (тоже, кстати, в Вифинии), то суть обвинений заключалась именно в том, что юный римлянин выполнял в этом союзе «женскую» роль. Но уж это было несмываемое пятно позора.

Последние годы Адриана были невеселы. Здоровье его ухудшалось; чтобы не допустить двусмысленности, которая омрачила его собственное восшествие на престол, он заблаговременно назначил преемников. У некоторых старых придворных, которые надеялись наследовать Адриану еще в начале его правления, эти назначения вызвали недовольство. Адриан, чья природная подозрительность с годами усилилась, казнил их за государственную измену. Один из этих придворных, дряхлый старик Сервиан, идя на казнь, пожелал Адриану мечтать о смерти и не мочь умереть. Проклятие сбылось: императора несколько раз приходилось удерживать от самоубийства. Наконец в 138 году н. э. он умер, «ненавидимый всеми» (invisus omnibus), — не на любимой тибуртинской вилле, а на вилле в Байях, возле Неаполя, и был похоронен в поместье, когда-то принадлежавшем Цицерону (а уж потом — в новом мавзолее).

Перед смертью Адриан написал стишок, обращенный к своей душе, — такой неантичный по форме и духу, что древним авторам он не нравился, а поэты нового времени, наоборот, приходили в восторг (Байрон перевел его на английский):

Animula, vagula, blandula

Hospes comesque corporis

Quae nunc abibis in loca

Pallidula, rigida, nudula,

Nec, ut soles, dabis iocos…

Душа моя, скиталица

И тела гостья, спутница,

В какой теперь уходишь ты,

Унылый, мрачный, голый край,

Забыв веселость прежнюю…[60]

Из забвения

Единственное античное описание виллы Адриана сохранилось все в той же сомнительной биографии из «Истории римских императоров». «Свою тибуртинскую виллу он отстроил удивительным образом: отдельным ее частям он дал наиболее славные названия провинций и местностей, например, Ликей, Академия, Пританей, Каноп, Расписная галерея, Темпейская долина. И чтобы ничего не пропустить, он сделал там даже подземное царство».[61]

Ликей — философская школа в Афинах, чья слава связана в первую очередь с именем Аристотеля. Академия — другая философская школа в тех же Афинах, чья слава связана в первую очередь с именем Платона. Пританей — это место в центре греческого города, где собирались для работы пританы, выборные чиновники. Самые известные пританеи находились в Афинах и в Олимпии, только в Олимпии занимались не повседневными делами полиса, а награждением олимпийских победителей. Каноп — город в дельте Нила, на окраине нынешней Александрии. Расписная галерея (Стоа пойкиле) украшала афинскую агору. Темпейская долина — на самом деле узкое ущелье в Северной Греции, по которому бурная река Пеней пробивается к Эгейскому морю. Возможно, ее назвали «долиной» и стали вопреки очевидности считать идиллически-мирным местом из-за оговорки Цицерона, который в одном из писем сравнил с Темпейской долиной окрестности города Реате (действительно мирные и идиллические).

После смерти Адриана вилла некоторое время оставалась в собственности императорского двора, хотя пользовался ли ей кто-нибудь из императоров — неизвестно. В VI веке, когда Италия стала ареной противоборства Византийской империи и готских вождей, на территории виллы разбили лагерь войска готского короля Тотилы. Потом ее постигла обычная судьба величественных античных сооружений — мрамор частично использовали для новых построек, частично пережгли на известь, а то, что осталось на месте, поросло бурьяном. Всякая связь виллы, которая случайному путнику должна была показаться заброшенным городом, с именем Адриана оказалась утрачена.

Восстановили эту связь два выдающихся гуманиста: историк, археолог, большой любитель римских древностей Флавио Бьондо и ученый, дипломат и автор эротических стихов Энеа Сильвио Пикколомини, больше известный как папа римский Пий II. «Комментарии» Пия II до сегодняшнего дня остаются единственной папской автобиографией. Эта книга полна историй из жизни, лирических отступлений и полета фантазии. «Время, — пишет Пий II о вилле Адриана, — исковеркало здесь все, и стены, некогда покрытые роскошными коврами и золотыми занавесями, ныне увиты плющом. Терновник буйно растет там, где в пурпурных тогах сидели трибуны, а в роскошных покоях императриц обитают змеи. Столь быстротечна и переменчива судьба людских творений».

Папа Пий II. Гравюра Й.-Б. Брюля, XVIII век.

Через сто лет после Пия II, в середине XVI века, тибуртинская вилла уже вошла в стандартный набор «римских древностей». Ее посещали Браманте и Рафаэль, а архитектор Пирро Лигорио начал систематические раскопки. Накопленный опыт он позже применил при проектировании своего шедевра — парка виллы д’Эсте неподалеку. В XVIII веке здешние виды запечатлел в гравюрах Джованни Баттиста Пиранези. Он же составил первый подробный план Адриановой виллы. Уже знакомый нам Чарльз Камерон вдохновлялся римскими и тибуртинскими образцами при строительстве холодных бань с Агатовыми комнатами в Царском Селе.

Переходя от одного аристократически-папского клана к другому, вилла Адриана не подвергалась тщательному археологическому изучению. В XIX веке она прочно вошла в обязательную программу Большого тура, и знатные англичане не жалели денег, скупая обломки статуй и архитектурных украшений, которые еще можно было найти на территории виллы. Викторианский романист Джордж Гиссинг поместил в декорации виллы одну из ключевых сцен своего незаконченного исторического романа «Веранильда».

Вилла перешла в государственную собственность только в 1870-е годы, после объединения Италии. Большие усилия по улучшению туристической инфраструктуры были предприняты к юбилейному 2000 году, но как музейный объект, к сожалению, вилла пока что далека от идеала.

Восточный квартал

Археологи и архитекторы эпохи Возрождения с большим энтузиазмом принялись искать среди тибуртинских руин те провинции и местности, о которых упоминает «История римских императоров». В любом путеводителе и на любой схематической карте виллы Адриана можно найти длинный список построек с экзотическими названиями. Этот список — дело рук Пирро Лигорио и его последователей. Конечно, ни о какой исторической точности не идет и речи. Все «золотые площади» и «морские театры» целиком на совести ренессансных фантазеров. Но эта традиция уже сама по себе приобрела благородный флер старины, и нарушать ее мы не будем, тем более что, не зная этих названий (почти все они — итальянские, а не латинские), ориентироваться на территории виллы довольно сложно.

Еще одна странность тибуртинской топографии в том, что три основных квартала (по мере удаления от входа в музейную зону) называются в справочниках «восточным», «центральным императорским» и «верхним», при том, что на карте они расположены не с востока на запад, а почти точно с севера на юг. Но и эту традицию мы на всякий случай не тронем.

Первая группа строений, с которой сталкивается посетитель, — это Греческий театр, Палестра и храм Венеры (здесь и далее мы не будем каждый раз повторять «так называемые», предоставляя это благоразумию читателя). Греческий театр, впрочем, и вправду похож на театр: полукружие сцены, длинные ряды для зрителей. Возрожденческие авторы упоминают и Латинский театр, но никаких следов такого здания обнаружить не удалось.

К северу от театра — большой прямоугольник Палестры (гимнастического зала). Лигорио, в чьи времена вилла была в более сохранном состоянии, чем в наши дни, писал, что палестра разделена на три зала и в самом большом из них пол покрыт плитами зеленоватого мрамора («чиполлино»). Недавние раскопки подтвердили, что так оно и было.

Наконец, с восточной стороны к театру примыкает еще одна небольшая постройка, окруженная зеленью. Ее называют нимфеем Верности или храмом Венеры, потому что там нашли когда-то копию статуи Афродиты Книдской.

От этой группы зданий на юг отходит кипарисовая аллея. Кипарисы, конечно, посажены недавно, около сотни лет назад, но дорога, возможно, шла именно там и во времена Адриана. Она приводит к стенам Расписного портика (Poecile или Pecile).

Афинский скульптор Пракситель получил заказ на статую Афродиты от жителей острова Коса. Он сделал две статуи: одну одетую, другую обнаженную. Жители Коса отказались от неприличной версии, но ее охотно купили представители другого острова, Книда. Там статуя стала одной из главных достопримечательностей. Книдяне очень ей гордились и даже в тяжелые времена не соглашались продать ни за какие деньги. Говорили, что сошедшая с Олимпа Афродита увидела статую и мрачно сказала: «Ну хорошо, мои любовники Адонис и Анхис меня видели голой — но Пракситель-то откуда знает?»

Оригинал Праксителя до наших дней не дошел. В 1960-е годы одна английская исследовательница считала, что обнаружила в запасниках Британского музея фрагменты исходной статуи, но сейчас в это мало кто верит. Самой точной копией считается «Венера Колонны» в Ватикане, но тибуртинская Венера — тоже важный источник. Такой тип статуи — прикрывающей лобок рукой — называют Venus pudica («стыдливая Венера»).

Расписной портик обладал не только эстетической, но и практической ценностью. Вдоль его высокой стены гуляли в тени, причем особые круглые проходы соединяли внутреннюю часть стены с внешней. Моцион можно было совершать бесконечно, не покидая портика. В XVIII веке рядом нашли табличку, в которой было указано, что периметр портика — 1450 футов, а если обойти его семь раз, получится ровно 2030 парных шагов. Следовательно, здесь практиковались в оздоровительных прогулках (ambulatio), которые римляне так любили. Клейма на кирпичах показывают, что Расписной портик был сооружен в самом начале царствования Адриана. Раньше считали, что император занялся строительством тибуртинской виллы на склоне лет, но оказалось, что это не так.

Внутри портика был разбит сад, а в центре сада располагался искусственный водоем. Под западной частью портика, под землей, прятался обширный жилой комплекс — «Сто комнаток» (Cento Camerelle), построенный несколько позже, чем портик. В комнатах, скорее всего, жили многочисленные рабы, обслуживавшие виллу, и солдаты, охранявшие ее.

К северо-восточному углу портика примыкает Зал философов. Пройдя между колоннами, посетитель оказывается в небольшом прямоугольном помещении с куполом. Лигорио писал, что зал был отделан лучшими сортами мрамора. Кое-что можно разглядеть даже сейчас. Для чего этот зал служил — сказать сложно. Может быть, император принимал там почетных гостей. Может быть, ниши на стенах когда-то были украшены статуями. Или это была небольшая библиотека, и в нишах стояли книжные шкафы.

Рядом с Залом философов, у восточной оконечности портика, находятся развалины бань. Банных комплексов на территории виллы Адриана было несколько; этот — самый большой. К его главному залу примыкает необычное помещение с круглым бассейном и куполом. Хотя купол давно разрушился, археологи попытались восстановить устройство комнаты и пришли к выводу, что она обогревалась не системой труб под полом, а теплом солнца. Такое устройство называлось гелиокамин (от слов «солнце» и «очаг») или солярий. Плиний Младший писал другу про свою виллу в Лаурентине, в 17 милях от Рима (это одно из самых подробных сохранившихся описаний римского загородного дома): «За цветником, криптопортиком, садом лежат мои любимые помещения, по-настоящему любимые: я сам их устроил. Тут есть солярий; одной стороной он смотрит на цветник, другой на море, обеими на солнце».[62] У тибуртинского солярия было пять огромных окон, обращенных на юго-запад — как раз в сторону заходящего солнца (римляне ходили в баню во второй половине дня). Впрочем, есть и другая гипотеза — что круглый бассейн обогревался полой медной трубой по принципу самовара. В этом случае комната служила парилкой (sudatio).

Зал философов. Гравюра Дж.-Б. Пиранези.

Между банями и Залом философов стоит одно из самых удивительных зданий виллы — Морской театр (Teatro Marittimo). Это не театр, и к морю он тоже не имеет никакого отношения. Это — вилла в миниатюре, с отдельной столовой, ванной, туалетом — в общем, всем, что нужно для мирной жизни. Вероятно, здесь император (или кто-нибудь из его высокопоставленных гостей) мог уединиться и подумать о смысле жизни. Чтобы думать не мешали, мини-вилла отделена от окружающего мира круговым рвом с водой. Сейчас через ров перекинут постоянный мостик, но при Адриане мостики были подъемные, из дерева.

Не исключено, что образцом для Морского театра послужила вилла сиракузского тирана Дионисия, про которую рассказал в одном из трактатов Цицерон. Дионисий, как свойственно тиранам, стал под конец правления впадать в паранойю. Он перестал пользоваться услугами брадобреев — сначала его неумело стригли родные дочери, потом их он тоже стал бояться и прижигал волосы раскаленной ореховой скорлупой. «Спальный покой его был окружен широким рвом, через который был переброшен лишь деревянный мостик, и он всякий раз сам за собою его поднимал, запираясь в опочивальне».[63]

К северу от «театра» — комплекс изысканных зданий, которые из-за их парности в свое время приняли за библиотеки, греческую и латинскую. На самом деле это, скорее всего, летние обеденные залы. С западной стороны к ним примыкает постройка под названием Ospitali, которая могла служить казармой для гвардейцев, охранявших виллу. Место тут для охранников самое подходящее — возле стены, с которой открывается вид на низину. Возможно, именно этот кусок ландшафта Адриан прозвал Темпейской долиной.

Главный дворец располагался здесь же, на фундаменте старых построек республиканского времени. Кому до Адриана принадлежала эта вилла — неизвестно. Разные части дворцового комплекса были соединены криптопортиками (в одном из них сохранилась цветная мозаика на стенах и потолке) и подземными переходами. Вообще, под виллой раскинулась весьма разветвленная и еще до конца не изученная система подземных коммуникаций. По некоторым тоннелям легко могла пройти тележка, запряженная лошадью. Возможно, эстетствующий император хотел убрать с глаз долой любые намеки на грязный повседневный труд, который обеспечивал жизнедеятельность виллы.

Дворец был роскошен. Даже то, что сохранилось от него до сих пор — летний триклиний, зал с дорическими колоннами, «темпейский» павильон с башней, — дает некоторое представление о размахе и богатстве строительства. К дворцу примыкала Золотая площадь (Piazza d’Oro) с портиком и строением неясного назначения. Некоторые ученые считают, что точно тот же градостроительный подход Адриан использовал в Афинах при сооружении портика с библиотекой. Так что и здесь, возможно, была главная библиотека дворца, без которой не мог обойтись ученый император.

Центральный (императорский) квартал

Центральный квартал, в сущности, ничуть не более императорский, чем соседний восточный. Граница между ними проходит по Расписному портику. С южной стороны к портику примыкает еще один большой комплекс жилых зданий, построенных с размахом, где для украшения стен и полов использовались самые дорогие сорта мрамора. Эти конструктивные особенности и дали археологам основания считать, что речь идет именно об императорской резиденции. В остальном дворец похож на любой богатый римский дом (из числа тех, которые по-латыни назывались родственным русскому, но более конкретным в употреблении словом domus).

В качестве парадного подъезда для этого комплекса зданий служил «Домик с полукруглыми аркадами» (Edificio con Tre Esedre), украшенный прямоугольным фонтаном. Этот фонтан напоминал типичный имплювий богатого римского дома — и, возможно, выполнял такие же функции.

Центральное место — по важности, хотя не всегда по местоположению — в римском доме занимал атрий (atrium), большое прямоугольное помещение, служившее своего рода гостиной. Некогда он выполнял также роль кухни — возможно, эта традиция в бедных семьях сохранялась, но в домах богачей в эпоху поздней республики и империи между атрием и бытовыми помещениями уже не было ничего общего. В атрии патрон принимал клиентов, там находился главный священный центр дома — очаг, по-латыни focus. Атрий был тем местом, где семейство в наибольшей степени соприкасалось с внешним миром внутри собственного дома, и поэтому он больше других помещений выполнял представительские функции — так, именно в атрии размещались греческие статуи, посмертные маски и доспехи предков, роскошные предметы мебели и другие статусные символы. У большинства атриев в крыше было отверстие (кроме того типа, который назывался «тестудинат», от слова testudo, «черепаха»); из этого отверстия внутрь попадала дождевая вода. Она скапливалась в специальном углублении под названием имплювий (impluvium). Анализ сохранившихся имплювиев наводит на мысль, что дождевая вода в них могла фильтроваться сквозь песок и гальку в специальный подземный резервуар, откуда — при помощи ведра и веревки, как в русской деревне, — ее могли доставать для хозяйственных нужд.

Стены самого большого зала этого «домика» до сих пор сохранили следы роскошных мраморных рельефов. Если из него посмотреть на восток, перед взглядом откроется перспектива всего комплекса зданий, в том числе вид на так называемый Зимний дворец. При этом пройти из Домика с аркадами в Зимний дворец напрямую было невозможно — путь вел через узкие коридоры и боковые комнаты. Было ли это модой адриановских времен или намеренным архитектурным решением, вызванным требованиями безопасности, — сейчас сказать сложно.

Между Домиком с аркадами и дворцом раскинулся сад, в котором под открытым небом расположились фонтаны и триклиний (столовая). Он называется «Сад-стадион» (Ninfeo Stadio). Сад был разделен на три большие части и с севера при помощи маленькой дверцы и потайного коридора соединялся с Расписным портиком, Залом философов и банями с гелиокамином. Настоящим стадионом, конечно, это пространство не было — просто при строительстве императорских дворцов с некоторых пор стало модно придавать внутреннему дворику форму стадиона (вспомним дворец Домициана на Палатинском холме).

Зимний дворец называется так за сложную систему обогрева, которой было обеспечено здание. Эта система, в сочетании с богатым убранством, свидетельствует о том, что в здании жил сам император. Дворец состоял из трех этажей, из которых нижний выходил на Сад-стадион чередой комнат, а из просторных помещений верхнего открывалась вел ичественная панорама окрестных холмов и города Тибура. С нижнего этажа наверх вела лестница, упиравшаяся в огромный криптопортик, по коридорам которого можно было гулять даже в самую лютую жару. Темно там при этом не было: освещение обеспечивали отверстия в сводах.

Рыбные пруды вошли в моду в конце республиканской эпохи — до такой степени, что Цицерон, не одобрявший этого увлечения, называл пресыщенных аристократов вроде Лукулла и Гортензия «рыбоводами» (piscinarII). Обычно такие пруды украшали приморские виллы, где путем тщательного смешивания соленой и пресной воды можно было добиться идеальной обстановки для рыб. Хотя изначально пруды-садки предназначались для разведения рыб на продажу, ученый-энциклопедист Варрон отмечал, что они благотворны для глаза, но никак не для кошелька: сначала большие деньги уходят на строительство, потом — на заселение пруда рыбами и, наконец, на поддержание всей системы в жизнеспособном состоянии. Автор сельскохозяйственного трактата Колумелла рекомендовал украшать такие пруды камнями с покрытием из водорослей, имитируя морские условия, «чтобы пленники как можно меньше ощущали свою неволю».

Название здания наводит на мысли о Петербурге, и в криптопортике есть еще одна деталь, подчеркивающая эту ассоциацию: на его стене оставил автограф один из самых знаменитых петербургских архитекторов, Джакомо Кваренги. К сожалению, граффити мастеров барокко и классицизма теряются среди надписей, сделанных современными туристами.

На верхнем ярусе Зимнего дворца, опирающемся на криптопортик, устроен небольшой четырехугольный пруд, который дал зданию его итальянское название — Edificio con peschiera, «Здание с рыбным прудом». В нишах вокруг водоема стояли статуи, похищенные уже в позднеантичную эпоху. Отсюда расходящиеся тропки ведут к основному императорскому дворцу и на Золотую площадь.

Мы уже видели казарму пожарников в Остии — здесь, в Тиволи, такая служба тоже была необходима. Считается, что приземистое здание с кирпичными полами, стоящее возле Зимнего дворца под углом к нему, — это как раз она (Caserma dei Vigili). Такой вывод подтверждается и наличием в здании туалета на много посадочных мест — такие обычно строили во вспомогательных и служебных помещениях.

Монументальный портал, изысканный сад, собственная пожарная команда — что еще нужно для комфортной жизни в зимней резиденции? Конечно, отопление. Эту функцию выполняли расположенные поблизости комплексы, известные как «Малые бани» и «Большие бани».

Тибуртинские развалины. Гравюра Дж.-Б. Пиранези.

Некоторые исследователи высказывали предположение, что Большие бани предназначались для мужчин, а Малые — для женщин, но разница в их убранстве и планировке наводит на более очевидное разделение: Малые бани обслуживали императора и его гостей, Большие — рабов, слуг, пожарников и прочую челядь. Малые бани — одно из самых изысканных строений всей виллы, с элегантным восьмиугольным залом, в котором чередуются прямые и выпуклые стены. Этот зал когда-то был покрыт большим куполом с отверстием (oculus) сверху — как показывает пример Пантеона, такое архитектурное решение применяли во времена Адриана. Стены и полы Малых бань были роскошно украшены мрамором в популярном позднеримском стиле штучной мозаики (opus sectile), в то время как в Больших банях мозаика была традиционной, черно-белой — такого типа, который хорошо знаком нам по Остии и Термам Каракаллы. Наконец, из Малых бань по сложной системе переходов и криптопортиков можно было пройти во дворец, не встретив по пути никого из простолюдинов, и уж тем более не приближаясь к Большим баням.

От так называемого Преторианского павильона рядом с Большими банями остался только фундамент — а когда-то с его террасы можно было любоваться всей виллой. Обширный участок к югу и востоку от павильона, как хорошо видно на спутниковых снимках, практически не раскопан. Археолог Луиджи Канина считал, что там располагался ипподром.

От Преторианского павильона уже рукой подать до одного из самого известных и живописных памятников виллы, который чаще всего оказывается запечатленным на туристических фотографиях. Он называется Каноп (или Канопус).

Название, конечно, взято из уже упоминавшейся биографии Адриана. Каноп (или Каноб) — это египетский городок неподалеку от Александрии (ныне он называется Абукир и в истории известен как то место в дельте Нила, где в августе 1798 года произошло решающее сражение между британским и наполеоновским флотом; англичане победили, хотя их главнокомандующий, адмирал Нельсон, был ранен в бою). В античности он славился по двум причинам: как религиозный центр и как центр разврата. Греческий географ Страбон рассказывает о нем так:

«Каноб — это город в 120 стадиях от Александрии, если следовать по суше, названный по имени умершего здесь кормчего Менелая Каноба. В городе находится храм Сараписа, окруженный большим почетом и производящий такие исцеления, что даже самые уважаемые люди верят в его целительную силу и либо сами спят там для своей пользы, либо заставляют спать других. Некоторые записывают случаи излечения, другие же — высокие достоинства здешних оракулов. Но прежде всего удивительное зрелище представляет толпа людей, спускающаяся вниз по каналу из Александрии на всенародные празднества. Ибо каждый день и каждую ночь народ собирается толпами на лодках, играет на флейтах и предается необузданным пляскам с крайней распущенностью, как мужчины, так и женщины; в веселии участвуют и жители самого Каноба, которые содержат расположенные на канале гостиницы, приспособленные для отдыха и увеселений подобного рода».[64]

Тибуртинский Каноп представляет собой длинную уставленную статуями аллею, посредине которой вырыт канал. У канала характерная для адриановской ландшафтной архитектуры форма «канцелярской скрепки»: из его коротких сторон одна (северная) закругленная, а другая прямая. Убранство Канопа было восстановлено благодаря раскопкам и фантазиям итальянского археолога Сальваторе Ауриджеммы, который в 1950-е годы много сделал для возрождения императорской виллы в Тиволи. Некоторые из найденных им статуй (в том числе нильский крокодил, некогда служивший фонтаном) находятся в музее виллы, а возле канала стоят их копии. Колоннада, ныне обрамляющая Каноп, — это фантазия реставраторов, не основанная ни на каких археологических данных. Зато в 1980-е годы следующее поколение археологов обнаружило вокруг Канопа закопанные в землю половинки гигантских амфор. В таких полуамфорах античные садовники размещали деревья и кустарники — так что вокруг Канопа почти наверняка шелестел лес экзотических растений, напоминавший Адриану о его странствиях.

Эта репутация Канопа, по крайней мере в той части, что касалась разврата, римлянам была хорошо известна. Сатирик Ювенал, оплакивая падение римских нравов в своей женоненавистнической шестой сатире (с ее знаменитой строчкой «кто будет сторожить самих сторожей», quis custodiet ipsos custodes), рассказывает о развратной римской даме, бежавшей с любовником в Египет, и издевательски замечает, что даже «Каноп осудил развращенные нравы столицы»[65] (prodigia et mores urbis damnante Canopo).

Посещение виллы Адриана, особенно летом, — непростое испытание для туриста: пространства огромны, а итальянская жара беспощадна. В императорские времена дело обстояло несколько лучше: по всей территории виллы были прокопаны каналы, многочисленные фонтаны брызгались, сочились и струились водой, вода текла с декоративных горок, журчала в гротах и рощах. Сейчас Каноп — едва ли не единственное место во всем музейном комплексе, где обилие воды и блаженную тень можно не только вообразить, но и увидеть собственными глазами.

Павильон Канопа. Гравюра Дж.-Б. Пиранези.

Спрямленным концом Каноп упирается в небольшой павильон со сводчатым куполом. Глядя на него (а еще в большей степени — на изображающую его гравюру Пиранези), можно понять, почему архитектор Апполодор когда-то посоветовал молодому Адриану «рисовать свои тыквы» — именно этот плод больше всего напоминает крыша павильона. Павильон по традиции называется «Серапей» (Serapeum) в честь божества, чтимого в Канопе. В центре его сохранились остатки стибадия — поздней формы обеденного ложа; так что Серапей, с его нишами, фонтанами, двумя небольшими туалетами и подсобным помещением (вероятно, кухней), служил изысканным обеденным павильоном для Адриана и его гостей, а Каноп обеспечивал для этих императорских трапез роскошную декорацию.

Пещера Тиберия

В 1957 году, при строительстве дороги в окрестностях приморского города Сперлонги (примерно на полпути между Римом и Неаполем), археологи получили возможность изучить руины большой роскошной виллы императора Тиберия. В ходе этих раскопок была найдена пещера, служившая Тиберию и его гостям обеденным залом, а в пещере — несколько тысяч мраморных скульптурных фрагментов. После того как реставраторы тщательно собрали вместе то, что смогли, выяснились две примечательные вещи. Во-первых, одна из скульптурных групп была подписана именами Агесандра, Полидора и Афинодора — это три знаменитых скульптора с острова Родоса, которых Плиний Старший называет авторами «Лаокоона». О том, те ли это самые ваятели, их родственники или просто тезки, специалисты все еще спорят. Во-вторых, все скульптуры в императорской подземной трапезной оказались связаны с сюжетами «Одиссеи»: коварная Сцилла пытается схватить корабль, Одиссей несет тело Ахиллеса, Одиссей и Диомед крадут священный Палладий из троянской крепости и, наконец, лучше всего сохранившаяся скульптура — Одиссей и его спутники ослепляют циклопа Полифема.

В 26 году н. э. свод пещеры обвалился как раз в тот момент, когда там обедал император. Начальник преторианской гвардии Сеян прикрыл Тиберия своим телом от падающих камней, пока подоспевшие солдаты не вытащили из-под обвала их обоих. После этого Тиберий удалился в добровольное изгнание на остров Капри, откуда продолжал править империей, а Сеян, несмотря на неспособность к государственным делам, стал его всесильным представителем в Риме.

«Одиссея» была одним из популярных мотивов для украшения императорских резиденций, особенно триклиниев: в тибуртинском Серапее тоже нашли фрагменты скульптурной группы с изображением Сциллы.

План пещеры Тиберия.

Верхний квартал

В Верхнем квартале — он охватывает большое пространство вокруг Канопа и к югу от него — достопримечательности менее знаменитые, хуже сохранившиеся, и расположены они не так густо. Развалины Верхнего квартала в основном закрыты для посетителей, а часть земли, на которой они стоят, до сих пор принадлежит аристократическому семейству Булгарини. Но зато это места зеленые, тенистые и, если повезет, — безлюдные. Иной раз среди зелени и неприметных древних камней можно лучше почувствовать если не дух живой античности, то по крайней мере тот романтический флер, которым были окутаны классические развалины для путешественников XVIII и XIX веков.

Юго-восточная часть нынешнего квартала — это большая искусственная насыпная площадка, от которой до наших дней сохранились фрагменты массивной подпорной стены. Самая заметная постройка здесь — всего в двухстах метрах к западу от Канопа — это башня Роккабруна. Хотя ее верхний ярус не сохранился, вид с террасы башни на предгорья Апеннин прекрасен даже сейчас, в эпоху однообразных зданий и загрязненного воздуха. В римские времена ни один уважающий себя аристократ не обходился без такой обзорной площадки при строительстве виллы (самый известный пример, пожалуй, — это несохранившаяся башня Мецената на Эсквилине, о которой мы рассказывали в шестой главе).

От башни прямая дорожка ведет к мало известному, но при этом одному из самых интересных зданий виллы — Академии. От него осталось три столба, когда-то подпиравшие крышу или купол, большой внутренний дворик с высокими стенами (скорее всего, защищавшими от ветра — постройка стоит на вершине холма) и три комнаты, которые в средневековье использовали как сеновал. Развалины этих комнат видны до сих пор, хотя над ними Булгарини надстроили домик. С восточной строны к внутреннему дворику примыкает большой круглый зал, известный как «Храм Аполлона», а рядом — еще один зал, «Зоотека» (Пирро Лигорио считал, что там содержали жертвенных животных). Конечно, и античные названия этих зданий, и их предназначение — лишь догадки. Очевидно, впрочем, что это не были подсобные помещения, судя по количеству и качеству найденных там произведений искусства.

Сокровища Адриана

На протяжении веков вилла Адриана снабжала цивилизованный мир превосходными образцами античной скульптуры и декоративного искусства, и результаты проведенных там раскопок (а также последовавших за ними покупок, похищений и приключений) можно видеть во многих музеях мира. Одним из самых целеустремленных любителей древности, приложивших руку к богатствам виллы, был священник Джузеппе Алессандро Фуриетти; в начале XVIII века он приобрел права на раскопки того участка, который уже тогда принадлежал семейству Булгарини. Очень скоро его поиски увенчались успехом: сначала были найдены два кентавра, старый и молодой, из темного мрамора — такие изысканные, что папа Бенедикт XIV захотел их купить для своей коллекции. Фуриетти отказался продать скульптуры, что на долгое время задержало его карьерный рост (он смог стать кардиналом только тридцать лет спустя). Благодаря серии гравюр, сделанных по заказу Фуриетти, тибуртинские кентавры прославились на всю Европу. Найденную в Риме беломраморную статую того же типа спешно приобрел Наполеон, и сейчас она в Лувре. Копии кентавров Фуриетти украшают вход в галерею Института Курто — одного из лучших художественных музеев Лондона. Сами кентавры выставлены в Большом зале Капитолийских музеев. По соседству расположен «Зал голубок», где можно полюбоваться еще на одну знаменитую тибуртинскую находку Фуриетти, эллинистическую мозаику с четырьмя голубками вокруг чаши с водой. Сам Фуриетти — большой знаток античной литературы и выдающийся филолог — был уверен, что это произведение знаменитого пергамского мастера Сосия, о котором писал Плиний Старший: «удивительная мозаика, на которой голубка пьет, а тень от ее головы падает на воду». Вот неполный список выдающихся археологических находок, сделанных на вилле Адриана: «Венера на корточках» (один из самых популярных типов изображения Венеры; ныне в Национальном Римском музее при Термах Диоклетиана); уже упоминавшаяся «Стыдливая Венера» (осталась в Тиволи); Музы Клио, Талия, Терпсихора (Прадо); мраморный бюст «Спутника Одиссея» (Британский музей); два «Дискобола» (один в музеях Ватикана, другой в Британском музее); фавн из красного мрамора (Капитолийские музеи); Гермес (Копенгагенская глиптотека); Парис (Лувр) и множество статуй Антиноя, разошедшихся по всему миру.

Мозаика с голубками из виллы Адриана в Тиволи.

Чуть дальше на юго-восток утопают в зелени развалины небольшого театра — точнее, концертного зала, предназначавшегося, скорее всего, для камерных музыкальных и поэтических представлений под открытым небом. Такие мини-театры были известны по всему греческому и римскому миру (примеры сохранились в Афинах, в Эфесе, в Лионе). Называли их «Одеон», от греческого аэйдо, «петь»; позже это слово стало популярным названием для театров и кинозалов нового времени. От тибуртинского Одеона сохранилась только задняя стенка — остальное погребено под растительностью. Однако именно здесь в конце xv века провели первые раскопки, о которых мы знаем, и именно здесь — что, пожалуй, неудивительно — нашли превосходные статуи муз, ныне украшающие один из залов мадридского музея Прадо.

Одеон был связан системой подземных ходов с расположенным поблизости искусственным гротом. В гроте был устроен фонтан, а специальные травертиновые наросты имитировали сталактиты, которые растут в настоящих пещерах. Археологи называют этот грот «Подземным царством» (Inferi) — опять-таки по подсказке автора «Истории римских императоров». Этот рукотворный ад, в свою очередь, соединен с еще более внушительной сетью подземных коммуникаций чуть севернее — «Большой трапецией». Одна из галерей трапеции — с нишами и выступами — возможно, служила скрытым от глаз стойлом для лошадей и мулов. Не так давно археологи предположили, что все это подземное хозяйство вместе с Одеоном использовалось для каких-то религиозных процессий — возможно, для имитации элевсинских таинств, к которым Адриан приобщился в Греции.

Наконец, немного дальше к северу сохранились развалины еще нескольких построек — одну называют «Храмом Плутона» из-за близости к предполагаемому «Подземному царству», другая — это акведук, построенный для снабжения виллы, скорее всего связанный с системой больших водопроводов, которые доставляли в столицу воду из реки Аниене. На старых гравюрах видно, что еще сто пятьдесят — двести лет назад акведук был в гораздо более сохранном состоянии, чем сейчас. Еще одно здание, которое постигла подобная судьба, — это так называемый «Мавзолей», круглая постройка с объемистым погребом, который, вполне возможно, использовался не для захоронения, а для хранения снега.

«О заготовке еды и приправах», книга позднеантичного псевдо-Апиция. Амстердам, 1709 г.

Рим и снег

О том, что колебания климата происходят, свидетельствует любая картина старых голландских мастеров с замерзшими каналами и массовым катанием на коньках. Климат в античности был суровее нынешнего, и снег можно было увидеть не только в далеких Альпах (которые, по римским понятиям, целиком находились за пределами Италии), но и на вершинах горного хребта Соракте (ныне Соратте), всего в сорока с небольшим километрах к северу от Рима. И все же главные центры греко-римской цивилизации — Афины, Коринф, Крит, Пергам, Милет, Сицилия, Рим, Неаполь — находились в области благословенного средиземноморского климата, где летом бывает жарко, но зимой почти никогда не стоят жестокие морозы. Поскольку до изобретения холодильников было еще далеко, проблема охлаждения еды и напитков оказывалась весьма острой для античных гурманов. Изобретение протомороженого часто приписывают Александру Македонскому, который якобы смешивал лед и снег с нектаром и медом — хотя у древних авторов есть только мимолетное замечание о том, как Александр в походе обустраивал «холодильники», прикрывая ямы со льдом дубовыми ветками. А вот Нерон, как свидетельствует Плиний Старший, якобы изобрел охлажденный снегом напиток, о котором ему пришлось с грустной издевкой вспомнить в последние часы своей жизни. В знаменитой римской кулинарной книге, дошедшей до нас под именем Апиция, метод охлаждения снегом широко используется как для вина, так и для других блюд, например для «Апицианского желе», которое делают из хлеба, вареной курицы, зобной железы теленка или ягненка, сыра, орешков пинии, маринованных огурцов и лука, — все это вместе утрамбовывают в горшок, заливают густым бульоном и ставят в снег, а потом достают и поливают получившееся желе соусом из сельдерея, мяты, имбиря, изюма, меда, уксуса, оливкового масла и вина.

Процеживание вина через фильтр, в состав которого входил снег, было так распространено, что для этого существовали отдельные приспособления. Их упоминает Марциал в книге эпиграмм «Подарки»: это «цедилка для вина со снегом» (Colum nIVarium) и «мешок для процеживания вина сквозь снег» (Saccus nIVarius). Тканевый мешок, по мнению знатоков, годился только для низкосортного вина; гурманы пользовались металлическим сосудом с дырочками. В эпоху упадка полубезумный юноша-император Элагабал устраивал у себя во дворце снежную горку в разгар лета (снег для этой цели специально доставляли издалека). Еще позже император Карин соглашался купаться только в охлажденной снегом воде и, оказавшись как-то раз среди зимы в теплом источнике, крикнул прислужникам: «Вы мне приготовили какую-то женскую воду!» Сообщивший это историк не без сарказма замечает, что то было самое знаменитое из высказываний императора. И все-таки снег и лед для теплолюбивых римлян были непривычны и страшны. Поэт Овидий, сосланный Августом в причерноморские Томы (неподалеку от нынешней Констанцы в Румынии), в своих «Скорбных элегиях» и «Письмах с Понта» не переставал жаловаться на чудовищный местный климат:

Освободится Борей, и снег соберется под Арктом, —

Время ненастья и бурь тягостно землю гнетет.

Снега навалит, и он ни в дождь, ни на солнце не тает, —

Оледенев на ветру, вечным становится снег.

Первый растаять еще не успел — а новый уж выпал,

Часто, во многих местах, с прошлого года лежит.

Часто ледышки висят в волосах и звенят при движенье.

И от мороза блестит, белая вся, борода.

Сами собою стоят, сохраняя объемы кувшинов,

Вина: и пить их дают не по глотку, а куском.

Там, где шли корабли, пешеходы идут, и по водам,

Скованным стужею, бьет звонко копыто коня.

Вдоль по нежданным мостам — вода подо льдом протекает, —

Медленно тащат волы тяжесть сарматских телег.[66]

Сейчас Черное море в районе Констанцы замерзает редко, хотя в последние годы это снова стало происходить.

Вместо послесловия

[Avunculus meus] dicere etiam solebat nullum esse

librum tam malum ut non aliqua parte prodesset.

Плиний Младший (о Плинии Старшем), I век н. э.

Prima urbes inter, divum domus, aurea Roma.

Авсоний, IV век н. э.

Dumque offers victis proprII consortia iuris,

Urbem fecisti quod prius orbis erat.

Рутилий Намациан, V век н. э.

Si fueris Romae, Romano vivito more,

Si fueris alibi, vivito sicut ibi.

Средневековая пословица

Par tibi, Roma, nihil, cum sis prope tota ruina;

Quam magni fueris integra fracta doces.

Urbs cecidit de qua si quicquam dicere dignum

Moliar, hoc potero dicere: Roma fuit!

Хидельберт Лаварденский, конец XI века

Sive favore tuli, sive hanc ego carmine famam,

Iure tibi grates, candide lector, ago.

Овидий, I век н. э.

[Мой дядя] любил говорить, что нет такой плохой

книги, в которой не найдется ничего полезного.

Пер. М. Е. Сергеенко

Рим золотой, обитель богов, меж градами первый.

Пер. В. Я. Брюсова

Ты побежденным даешь участие в собственном праве,

То, что было весь мир — городом стало одним.

Пер. О. В. Смыки

Если окажешься в Риме, римским обычаям следуй,

Будешь ли где-то еще — делай, как делают там.

Пер. В. В. Сонькина

Нет тебе равного, Рим; хотя ты почти

и разрушен —

Но о величье былом ты и в разрухе гласишь.

Град сокрушился, но в честь ему и великую славу

Только одно я хочу вымолвить: это был Рим!

Пер. Ф. А. Петровского

Заслужил я мою добрую славу или не заслужил, —

а тебе, читатель, спасибо.

Пер. М. Л. Гаспарова

Список литературы

Античные источники на русском языке

Литература о Древнем Риме и о Риме-городе безбрежна и неисчерпаема. Список античных источников на русском языке можно с оговорками назвать представительным, но список научной, учебной и популярной литературы нельзя считать даже надводной частью айсберга — он по необходимости крайне избирателен, субъективен и конспективен, и читателю предлагается отнестись к нему с осторожностью и снисхождением.

Аврелий Августин. Творения (Исповедь; О Граде Божием). М.: Алетейя, 2000. Марк Аврелий Антонин. Размышления. М.: Наука, 1993. Авсоний. Стихотворения. М.: Наука, 1993. Аммиан Марцеллин. Римская история. М.: Алетейя, 1994 (переиздавалось). Античная драма. М.: Художественная литература, 1970. Античная лирика. М.: Художественная литература, 1968. Аппиан Александрийский. Римская история. М.: Рубежи XXI, 2006. Апулей. Золотой осел. Метаморфозы в одиннадцати книгах. М.: Наука, 1956 (многократно переиздавалось).

Вергилий. Буколики. Георгики. Энеида. М.: Художественная литература, 1971 (переиздавалось).

Властелины Рима. Биографии римских императоров от Адриана до Диоклетиана. М.: Наука, 1992 (переиздавалось). Авл Геллий. Аттические ночи. Тт. 1–2. М.: Гуманитарная Академия, 2010. Геродиан. История. М.: Алетейя, 1995. Гораций. Оды. Эподы. Сатиры. Послания. М.: Художественная литература, 1970 (многократно переиздавалось). М. Теренций Варрон. Сельское хозяйство. М.; Л.: АН СССР, 1963. Дигесты Юстиниана. Тт. 1–8. М.: Статут, 2002–2006. Диодор Сицилийский. Историческая библиотека. М.: Алетейя, 2005 (переиздавалось). Дионисий Галикарнасский. Римские древности. М.: Рубежи XXI, 2005. Иосиф Флавий. Иудейская война. М.; Иерусалим: Гешарим, 1993 (переиздавалось). Макробий. Сатурналии. Екатеринбург: Издательство Уральского государственного университета, 2009. М. Порций Катон. Земледелие. М.: Издательство АН СССР, 1950 (переиздавалось). Катулл. Тибулл. Проперций. М.: Художественная литература, 1963. Клавдий Клавдиан. Полное собрание латинских сочинений. СПб.: Издательство СПбГУ, 2008. Корнелий Непот. О знаменитых иноземных полководцах. М.: Издательство МГУ, 1992. Тит Ливий. История Рима от основания города. Тт. 1–2. М.: Наука, 1989–1993 (переиздавалось). М. Анней Лукан. Фарсалия. М.: Издательство АН СССР, 1951 (переиздавалось).

Лукреций. О природе вещей. М.: Художественная литература, 1937 (многократно переиздавалось). Малые римские историки. Веллей Патеркул, Анней Флор, Луций Ампелий. М.: Ладомир, 1996. Марциал. Эпиграммы. М.: Художественная литература, 1967 (переиздавалось). Овидий. Метаморфозы. М.: Художественная литература, 1977 (многократно переиздавалось). Овидий. Скорбные элегии. Письма с Понта. М.: Наука, 1982 (переиздавалось). Овидий. Элегии и малые поэмы. М.: Художественная литература, 1973 (переиздавалось). Петроний Арбитр. Сатирикон. М.; Л.: Всемирная литература, 1924 (многократно переиздавалось). Плиний Младший. Письма. Панегирик императору Траяну. М.: Наука, 1984. Плиний Старший. Естествознание. Об искусстве. М.: Ладомир, 2004. Плутарх. Застольные беседы. М.: Наука, 1990. Плутарх. Сравнительные жизнеописания. М.: Издательство АН СССР, 1961 (многократно переиздавалось). Поздняя латинская поэзия. М.: Художественная литература, 1982. Полибий. Всеобщая история в 40 книгах. Тт. 1–3. СПб.: Ювента, 1994–1995 (переиздавалось). Прокопий Кесарийский. Война с персами. Война с вандалами. Тайная история. М.: Алетейя, 2001. Римская сатира. М.: Художественная литература, 1989. Римские историки IV века [Евтропий, Аврелий Виктор, Евнапий]. М.: Российская политическая энциклопедия, 1997. Гай Саллюстий Крисп. Сочинения. М.: Наука, 1981 (переиздавалось).

Светоний. Жизнь двенадцати Цезарей. М.: Наука, 1964 (многократно переиздавалось). Сенека. Нравственные письма к Луцилию. Трагедии. М.: Художественная литература, 1986 (переиздавалось). Страбон. География. М.: Наука, 1964 (переиздавалось). Корнелий Тацит. Сочинения. Тт. 1–2. СПб.: Наука, 1993 (переиздавалось). Гай Юлий Цезарь и продолжатели. Записки Юлия Цезаря и его продолжателей о Галльской войне, о Гражданской войне, об Александрийской и Африканской войнах. М.: Академия, 1948 (многократно переиздавалось).

М. Туллий Цицерон. Письма к Аттику, близким, брату Квинту, Марку Бруту. М.; Л.: Издательство АН СССР, 1952 (переиздавалось). М. Туллий Цицерон. Речи. Тт. 1–2. М.: Наука, 1993. М. Туллий Цицерон. Три трактата об ораторском искусстве. М.: Наука, 1972. Элиан. Пестрые рассказы. М.: Издательство АН СССР, 1963 (переиздавалось). Элий Аристид. Священные речи. Похвала Риму. М.: Наука; Ладомир, 2006. Ювенал. Сатиры. М.; Л.: Academia, 1937 (переиздавалось).

Избранная библиография на русском языке

Всемирная история. В 10 тт. Тт. 1–2. М.: Мысль, 1956. М. Л. Гаспаров. Капитолийская волчица. Рим до цезарей. М.: Фортуна ЭЛ, 2008 (переиздавалось). М. Л. Гаспаров. Об античной поэзии. М.: Азбука, 2000. Э. Гиббон. Закат и падение Римской Империи. Тт. 1–7. М.: Терра, 1997 (переиздавалось). О. Е. Гринкруг. Рим. Путеводитель «Афиши». М.: Афиша, 2012 (7-е издание). История всемирной литературы. Т. 1. М.: АН СССР, 1983. Г. С. Кнабе. Древний Рим — история и повседневность. М.: Искусство, 1986. С. И. Ковалев. История Рима. Л.: Издательство ЛГУ, 1986 (переиздавалось). С. И. Ковалев, Е. М. Штаерман. Очерки истории Древнего Рима. М.: Учпедгиз, 1956. Культура древнего Рима. Под ред. Е. С. Голубцовой. Тт. 1–2. М.: Наука, 1985. Н. А. Машкин. История древнего Рима. М.: Госполитиздат, 1947 (многократно переиздавалось). И. Л. Маяк. Рим первых царей. Генезис римского полиса. М.: Издательство МГУ, 1983. Т. Моммзен. История Рима. Тт. 1–3, 5. М.: ОГИЗ, 1936–1949 (переиздавалось). М. Е. Сергеенко. Жизнь древнего Рима. М.: Наука, 1964 (переиздавалось). Л. И. Таруашвили. Рим в 313 году. Художественноисторический путеводитель по столице древней империи. М.: Статут, 2010. С. Л. Утченко. Древний Рим. События. Люди. Идеи. М.: Наука, 1969. С. Л. Утченко. Юлий Цезарь. Цицерон и его время. М.: Мысль, 1998. Е. В. Федорова. Императорский Рим в лицах. М.: Издательство МГУ, 1979 (переиздавалось).

Избранная библиография на иностранных языках

Lesley and Roy Adkins. Handbook to Life in Ancient Rome. Oxford UnIVersity Press, 1994. Peter J. Aicher. Rome AlIVe: A Source-Guide to the Ancient City. Bolchazy-Carducci Publishers, 2001.

J.P. V. D. Baldson. Life and Leisure in Ancient Rome. McGraw-Hill, 1969 (переиздано Phoenix Press, 2002). Mary Beard. The Roman Triumph. Harvard UnIVersity Press, 2009. Mary Beard, John Henderson. Classics: A Very Short Introduction. Oxford UnIVersity Press, 2000. Mary T. Boatwright, Daniel J. Gargola, Richard J. A. Talbert. The Romans: From Village to Empire. Oxford UnIVersity Press, 2004. JÉrÔme Carcopino. La vie quotidienne à Rome à l’apogée de l’Empire. Hachette, 1939 (переиздавалось и переводилось).

Amanda Claridge. Rome. An Oxford Archaeological Guide. Oxford UnIVersity Press, 2010. Filippo Coarelli. Rome and Environs. An Archaeological Guide. UnIVersity of California Press, 2007. T. J. Cornell. The Beginnings of Rome. Routledge, 1995. Tim Cornell, John Matthews. The Cultural Atlas of the World: The Roman World. Time Life, 1991. Adrian Goldsworthy. How Rome Fell: Death of a Superpower. Yale UnIVersity Press, 2010. Martin Goodman. The Roman World. 44 BC — 180. Routledge, 1997. Michael Grant. The Roman Forum. McMillan, 1970. Keith Hopkins, Mary Beard. The Colosseum. Harvard UnIVersity Press, 2011. Rodolfo Lanciani. Ancient Rome in the Light of Recent Discoveries. Houghton, Mifflin and Co., 1898. Rodolfo Lanciani. Pagan and Christian Rome. Houghton, Mifflin and Co., 1892. Tyler Lansford. The Latin Inscriptions of Rome: A Walking Guide. Johns Hopkins UnIVersity Press, 2009. Alta Macadam. Blue Guide Rome. Blue Guides Limited of London, 2010 (10-е издание). Paul MacKendric. The Mute Stones Speak. The Story of Archaeology in Italy. Norton & Co., 1983. The Oxford Classical Dictionary. Oxford UnIVersity Press, 2012 (4-е издание). Samuel B. Platner, Thomas Ashby. A opographical Dictionary of Ancient Rome. Oxford UnIVersity Press, 1929. Lawrence Richardson, Jr. A New Topographical Dictionary of Ancient Rome. Johns Hopkins UnIVersity Press, 1992. Margaret Steinby (ed.). Lexicon Topographicum Urbis Romae. Vol. 1–6 (остальные тома в печати). Oxford UnIVersity Press USA, 1995–2001. Ronald Syme. The Roman Revolution. Oxford UnIVersity Press, 1939 (переиздавалось). David Watkin. The Roman Forum. Profile Books, 2009. Greg Woolf (ed.). Cambridge Illustrated History of the Roman World. Cambridge UnIVersity Press, 2003.

D M

M L GASPAROVI

MAGISTRI OPTIMI

Охраняется законом РФ об авторском праве. Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя. Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

Примечания

1

Пер. С. М. Роговина.

2

Здесь и далее переводы без указания переводчика принадлежат автору книги.

3

Пер. В. М. Смирина.

4

Пер. Н. А. Федорова.

5

Пер. Ф. А. Петровского.

6

Пер. М. Л. Гаспарова.

7

Пер. Н. В. Брагинской.

8

Пер. Ф. А. Петровского.

9

Пер. М. Л. Гаспарова.

10

Пер. Г.А. Стратановского и К. П. Лампсакова.

11

Пер. М. Е. Сергеенко.

12

Пер. М. Л. Гаспарова.

13

Пер. М. Л. Гаспарова.

14

Пер. Н. А. Поздняковой.

15

Пер. М. Л. Гаспарова.

16

Пер. Р.Л. Шмаракова.

17

Пер. С. А. Иванова.

18

Пер. под редакцией И. Л. Маяк.

19

Пер. М. Л. Гаспарова.

20

Пер. М. Л. Гаспарова.

21

Пер. М. Л. Гаспарова.

22

Пер. Л. В. Блуменау.

23

Пер. С. П. Кондратьева.

24

Пер. Ю. А. Кулаковского.

25

Пер. С. П. Кондратьева.

26

Пер. А. П. Семенова-Тян-Шанского.

27

Пер. С. В. Шервинского.

28

Пер. В. О. Горенштейна.

29

Пер. Ф. А. Петровского.

30

Пер. М. Л. Гаспарова.

31

Пер. А. П. Семенова-Тян-Шанского.

32

Пер. М. Л. Гаспарова, с изм.

33

Пер. С. М. Соловьева.

34

Пер. Ф. А. Петровского.

35

Пер. А. С. Бобовича.

36

Пер. П. Ерофеева.

37

Цитаты из «Жизни Бенвенуто Челлини» приведены в переводе М. Л. Лозинского.

38

Пер. Р.Е. Облонской и И. Г. Гуровой.

39

Пер. М. Л. Гаспарова.

40

Пер. Н. А. Поздняковой.

41

Пер. В. М. Смирина.

42

Пер. М. Е. Сергеенко.

43

Пер. Г.А. Стратановского.

44

Пер. М. Е. Сергеенко.

45

Пер. при участии В. В. Николаенко.

46

Пер. М. Л. Гаспарова.

47

Пер. С. П. Кондратьева.

48

Пер. Р.Л. Шмаракова.

49

Пер. М. Л. Гаспарова.

50

Пер. М. Л. Гаспарова по конъектуре М. Има (латинский текст в этом месте темен).

51

Пер. А. С. Бобовича.

52

Пер. А. С. Бобовича.

53

Пер. С. А. Ошерова.

54

Пер. М. Л. Гаспарова.

55

Пер. В.В. Левика.

56

Пер. Г.А. Стратановского.

57

Пер. В. О. Горенштейна.

58

Пер. Г.Ф. Церетели.

59

Пер. М. Л. Гаспарова.

60

Пер. С.П. Кондратьева.

61

Пер. С.П. Кондратьева.

62

Пер. М. Е. Сергеенко.

63

Пер. М. Л. Гаспарова.

64

Пер. Г.А. Стратановского.

65

Пер. Д. С. Недовича.

66

Пер. С. В. Шервинского.

Content

Виктор Сонькин
Здесь был Рим. Современные прогулки по древнему городу

О чем эта книга

Слова благодарности

Тысяча слов об истории Древнего Рима

Здесь был Рим

Глава первая Форум, или Сердце Рима

Цари

Комиций и курия

Имена

Черный камень

Курциево озеро

Янус и Клоакина

Арка Септимия Севера

Храм Сатурна

Храм Согласия

Храм Веспасиана

Портик богов Согласия

Две базилики

Ростры

Колонна Фоки

Храм Кастора и Озеро Ютурны

Храм Божественного Юлия

Глава вторая Sacra via, или Cвященный путь

Храм Антонина и Фаустины

Регия

Весталки: культ и обряд

Храм Весты и Дом весталок

«Храм Ромула»

Базилика Максенция

На склоне Палатина

Храм Венеры и Ромы

Арка Тита

Глава третья Палатин, или Холм императоров

Сады

Храмы

Жилой квартал

Дворец

Септизодий и Луперкал

Глава четвертая Императорские форумы, или Проспект имени Муссолини

Форум Юлия

Форум Августа

Храм Мира

Форум Нервы

Форум Траяна

Колонна Траяна

Глава пятая Капитолий, или Храмы и лестницы

Самый главный храм

Другие храмы

Крепость

Церковь, жилой дом и архив

Тюрьма и лестница

Микеланджело и Новый Капитолий

Глава шестая Колизей, или Кровь и песок

I. САДЫ МЕЦЕНАТА

Портик

Дом Эквиция

Компитальный алтарь

Эсквилинские ворота (Арка Галлиена)

Сады и Аудитория Мецената

II. БЕЗУМНЫЙ НЕРОН

Пожар

Золотой дом

Бани

III. ВОКРУГ КОЛИЗЕЯ

Святой Климент

Лудус Магнус

Мета Суданс

Колосс Нерона

Арка Константина

IV. АРЕНА

Стены

Гладиаторы

Травли

Зрители

Христиане и львы

Колизей без гладиаторов

Глава седьмая В излучине Тибра, или Колыбель Рима

Гетто

Фламиниев цирк

Октавия

Марцелл

Храмы Овощного рынка

Древности Сант-Омобоно

Велабр

Бычий форум

Бокка делла Верита

Остров и мосты

Большой цирк

Глава восьмая Марсово поле, или Обелиски и мавзолеи

Поле

Храмы на Торре Арджентина

Театр Помпея

Театр Бальба

Пантеон

Говорящие статуи

Вокруг Пантеона

Пьяцца Навона

Август

Алтарь мира

Обелиск

Мавзолей Августа

Мавзолей Адриана

Храм Адриана

Колонна Марка Аврелия

Глава девятая Целий и Аппиева дорога, или Бани и могилы

Аква Клаудиа и римские акведуки

Порта Маджоре

Латеран

Пьяцца Челимонтана и Кливо ди Скауро

Церковь Санти-Джованни-э-Паоло

Термы Каракаллы

Порта Сан Себастьяно и Аврелиановы стены

Аппиева дорога

Мавзолей Цецилии Метеллы

Глава десятая Остия и Тиволи, или Море и земля

I. ОСТИЯ

Помпей и пираты

Двадцать пять веков Остии

Стены и ворота

Бани Извозчиков и бани Нептуна

Казарма пожарников

Театр и площадь Корпораций

Вокруг Форума

Дом триклиниев

Западная окраина: жилые дома

Северо-запад: бани, храмы, синагога

С южной окраины к выходу

II. ТИВОЛИ

Тибур

Адриан

Из забвения

Восточный квартал

Центральный (императорский) квартал

Верхний квартал

Вместо послесловия

Список литературы

Примечания