Владимир Яценко

Ржавая Хонда (сборник)

© Владимир Яценко, 2013

© ООО «Издательство АСТ», 2013

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

РЖАВАЯ ХОНДА

(повесть)

ЧАСТЬ 1

Московия. Калуга – Брянск

1. КАИН ГУДЛАЙ

Я так понимаю – право на ошибку человек получает вместе с рождением. Это как клеймо на лбу: если уж сглупил и родился, то и быть тебе дураком до последнего выдоха. Отдельный вопрос: что при жизни делать с гамузом ошибок? Кто-то выкладывает на бумагу и прячет в библиотеках, другие травят разведенным спиртом или дымом запретной ботаники. Но есть и такие, кто наступает на грабли и твёрдо стоит на своём, не замечая стремительного приближения черенка.

– …не с улицы пришёл, – тошнит Рыжий. – Люди тебя посоветовали. Сказали: иди к Каину, он не обманет…

От него несёт потом и дешёвым вином. Алчный блеск глаз пробивает ржавую чёлку навылет. Протухшая папироса прочно приклеена к нижней губе и почти касается кончика носа. Того самого, который в скором времени встретится с рукоятью садово-огородного инструмента. Но больше всего беспокоят руки: огромные, загорелые, почти чёрные. Руки заготовителя, а не вора. Мог бы и не говорить, что «не с улицы». Сам вижу – с Поля. Откуда же у него воровская сноровка?

– Редкая вещь. – Сырой резиной тянется время. Я лишь оттягиваю неизбежное. Сейчас любое слово во вред, а ыспасти может только чудо. – Режик нужно было регить у Сальтана.

– Много слов, Каин. – Лениво колышется вверх-вниз окурок. Длинная чёлка вот-вот смахнёт вчерашний пепел с его серого кончика. – Режик-шмежик… Я вещь принёс. Аты взял. Выходит – должен.

На столешницу из-под чёлки падает капля. Рыжий не спеша достаёт платок и долго с наслаждением прочищает нос. Удивляют две вещи: серебристый просверк паутины на платке и папироса, которая не мешает сморкаться. Пока я раздумываю: не из того ли сундука платок, что и оружие, «клиент», не замечая капли на столе, прячет сокровище обратно в карман. Кажется, этот болван не догадывается о ценности платка точно так же, как не сумел два отбоя назад отличить режик от обычного ножа.

Я качаю головой: как жаль, что наше общение вот-вот прервётся! Обирать бродяг – моё ремесло. Беру с полки тряпку и старательно вытираю прилавок.

– Ты принёс нож, Рыжий, – отвечаю ему в тон: не спеша и значительно. – О режике уговора не было. Режик – это другая статья. Выходит – подставил.

Злюсь на свою нерасторопность. Надо было сразу с ним расплатиться. За нож он просил дорого, но как для режика пустяк. Пожадничал я. Поскупился. Хотел дважды на одном обороте сыграть. Вот и попал на цугундер. Дурак!

И вдруг будто из подвала холодом потянуло. Я-то не первый год у Фортанцера в стряпчих хожу: если по ногам сифонит, значит, кто-то зашёл. И точно – дружинник. Очки, тренч, шляпа… высокий воротник, широкие поля… весь в чёрном, в серебристую паутину. Богатый фандряк! Это не жалкий лоскут в кармане Рыжего. К такому с мелочью не сунешься: государственный служащий на стрёме общественных интересов.

– Добрый день, молодые люди, – весело так говорит. Будто и вправду ночь видел. – Не помешал?

– Каин, какого депа? – А чинарик-то отвалился! И спеси убавилось. – Это кто?

И к двери оборачивается. Понятно, что там его приятели у входа. Были. Ведь если человек всё-таки зашёл, то с приятелями что-то приключилось. Не могли они никого впустить… а меня выпустить.

– Данилой кличут, – представляется дружинник. – Слышал о таком?

– Приятно познакомиться, – цедит Рыжий – и ко мне: – В другой раз сочтёмся.

И к двери скользкой походкой. Будто нет служивого вовсе – как мимо пустого места прошёл.

– Не валяй дурака, парень, – скрипит Данила. – Вещица твоя ко мне залетела. Обкашлять бы…

И режик из кармана вынимает. Рыжий – ходу к дверям. Думал на рывок взять. Только уже через секунду вернулся. Не понравилось ему то, что за дверью увидел.

– Бегать лучше, чем говорить? – улыбается Данила.

Весело ему… а что ему не веселиться? Считай, на горячем поймал. Холера! То-то он такой счастливый. Теперь к Сальтану – и амба! Разве что страж мой небесный за меня заступится. Больше мне рассчитывать не на кого.

Но Рыжий полагался только на ноги – ломанулся к запасному выходу через подсобку. Правильно: на то и двуходка… Загремело в коридоре, посыпалось.

Я стою себе. Убирать-то теперь кому-то другому. Чего волноваться?

– Надеюсь, ничего ценного? – интересуется дружинник.

– Что? – переспрашиваю. – А?

– Успокойся, Каин, не твои похороны. Если понадобится, я тебя быстро зарежу, испугаться не успеешь. Скажи лучше, откуда знал, что приду? По глазам вижу – ждал.

– В рядах слух прошёл, что Гавриловых шмонали, искали древнее оружие. А режик я ему отнёс. Выходит, на моём товаре Гаврилов и погорел. Только меня он покрывать не станет…

Докладываю чётко и ясно. Никаких там шуток или отвлечений. Это как под проливным дождём: всегда наступает момент, когда перестаёшь сутулиться и жаться, – ведь одежда на теле ничуть не суше гноя под ногами.

– Смотри, какой сообразительный… – усмехается Данила.

Указательным пальцем он поправляет дужку чёрных очков на переносице. Ноготь на пальце недавно сломан – новый вырос лишь на четверть. Видать, не от всего тренч-фандр спасает.

– У бродяги режик брал? – Данила кивает на дверь в подсобку.

– Да, – отвечаю. И совсем мне легко сделалось. Будто каждый день клиентов сдаю… пачками. – Рыжим Шухером назвался.

– «Рыжий Шухер»? В масть погоняло…

В полуобороте к дружиннику возвращаю тряпку на место и заботливо поправляю журнал учёта, перекладываю каталоги, прейскуранты… Полочку я сам смастерил и на стенку повесил. В тощем собрании документов особо выделяется сытый торец Библии. Последний осколок утерянной жизни: папа, мама, сестрёнка…

А дружинник не уходит, будто ждёт чего-то. Ну и я с ним стою. Вдруг он просто так зашёл? Купить чего или продать. Не выгонять же человека на улицу? Или он от рождения стеснительный? Не решается сказать, чего от меня нужно…

Едва я успокоился, считай из дыма вышел, Рыжий из подсобки вывалился: присел, выхватил железку из-за голенища и метнул. Хороший бросок! Колющее я и сам уверенно втыкаю. Курсы копейщика недавно закончил с отличием. Так что чужую сноровку могу оценить. Вот только дружинники к такому умению равнодушны: Данила плечо приподнял да головой качнул. Широкие поля шляпы, высокий воротник… швайка в ткани запуталась и с глухим стуком свалилась на пол.

Да! Будь на мне фандр-непробивайка, я бы тоже героем заделался. Зверя в мире нет страшней, чем расстроенный еврей! Говорят, у дружинников даже трусы и майки фандровые. Поэтому они такие смелые.

– Не входить! – кричит Рыжий, выставляя перед собой тесак.

У него там, точняк, под плащом ножны прилажены – ловко оружие выхватил. Вот бандит!

– У меня заложники! – заходится в крике Рыжий. – Я им головы отрежу!

– Я возьму? – вежливо спрашивает Данила и поднимает с пола швайку.

Не жесть, однако, – тяжёлый брус, с палец толщиной и заметно длиннее ладони.

– Ты зачем кричишь, Рыжий? – не повышая голоса, спрашивает дружинник, а сам режиком железку обстругивает. Будто полешку точит, только вместо деревянной стружки на пол металлические ленты пружинками падают и с ручейками сизого дыма в стороны откатываются. – Кому ходить, кому ложиться, я тут решаю. И хорошо тебя слышу. Не нужно кричать. Иди сюда. Дело есть.

Рыжий к его спокойному голосу вроде как прислушался: тесак опустил, на меня взгляд бросил. Злой такой взгляд. И совсем не испуганный.

– Рот закрой, – негромко советует Данила, но я не сразу понимаю, что это он ко мне обращается, – не то пчёлка залетит. И табуретки принеси. Что же ты нам с уважаемым старателем даже присесть не предложишь? И чай был бы ко времени. Да, Шухер? Чаю хочешь?

Дружинник с сожалением отбрасывает в сторону остатки стилета и со значением смотрит на тесак Рыжего: длинный кривой нож, с полметра будет. Тяжёлый и широкий. А Рыжий намёк понял: тесак под плащом спрятал и выпрямился. Конечно, хорошая вещь. А служивому только дай – в стружку порежет!

– Не «шухер» я, – оправдывается Рыжий, – Хондой меня зовут.

Без энтузиазма это у него как-то прозвучало. А я ушки поджал: ну присочинил малость, так что, убивать меня за это?

– Да наплевать мне, – говорит Данила. – Скажи, у кого режик украл, и свободен. Оба свободны.

И вдруг я поверил! Он так легко это сказал, что я взял и поверил! В самом деле, не может Дружина со старателями грубо поступать: если те начнут город стороной обходить, всем не поздоровится. И с торговцами Сальтану ссориться не с руки: эдак весь базар порушить можно! А древоружие… это «смотря как посмотреть»! Если протокол с умом составить, то и награду можно будет просить: помощь следствию в пресечении нелегального оборота древнего оружия. И Данилу в долю взять: копеечка в доме добру не помеха!

Наверное, Рыжий о чём-то похожем подумал. Потому что перестал шмыгать носом, сделал шаг в нашу сторону и недоверчиво спросил:

– Не обманешь?

– Зуб даю! – улыбнулся Данила.

Хорошая у него улыбка получилась – широкая и добрая. И зубы у него все целые: белые и крупные. Как на упаднических картинах с рекламой зубных тюбиков. Много раз видел. Да и самой пастой пользуюсь. Бросовый товар. До фига этой пасты когда-то набуцкали: патроны, к примеру, ещё до моего рождения кончились. А вот тюбиков с разной полезной химией – хоть ягодицами ешь. И для зубов, и от щетины… даже морщины выводить можно, вместе с веснушками. Вряд ли этот запас скоро кончится: бабам и за тысячу лет столько не нарожать, чтобы рук хватило всю пасту выдавить.

А Рыжий тоже заулыбался: застенчиво так, робко. Будто щенок, которому вместо пинка нежданно кусок ливера обломился. Ближе подошёл… и вдруг у него губы дёрнулись. То ли сказать что-то хотел, то ли спросить.

Но вместо разговоров к дружиннику рванул. До нас ему шага четыре оставалось – в секунду пролетел. Руки вперёд выставил, хотел Данилу к прилавку прижать. Ага, хотел один… Данила вперёд выдвинулся, чуть левее сместился и правую руку с режиком далеко в сторону отвёл. На неё то, на руку эту, Рыжий и напоролся. Горлом на сгиб локтя. Я всё видел. Ноги его продолжали ко мне бежать, а башка, та самая, что за шею к туловищу привязана, остановилась. Вот этой «привязью» Данила бандита и раскрутил. Жутко мне сделалось.

Пол у Фортанцера деревянный. Это другие в непогоду у себя в мазанках по колено в глине сидят. А здесь – чистота и уют. У меня тоже такое будет. Когда-нибудь…

На этот пол Рыжий спиной и упал. Крепко приложился. Даже сваи загудели, как при землетрясе. Прилёг и лежит. Не шевелится.

А Данила ещё шаг от меня сделал, а потом развернулся так, что полами тренча стеллажи с товаром обмёл. Посмотрел на сомлевшего Рыжего и потёр переносицу:

– Какие-то вы необщительные! Придётся с вами в другом месте разговаривать. Без чая и табуреток.

Мне опять дурно сделалось:

– Режик он у Пека взял, точно!

– У Мутного? – удивился Данила. Он присел рядом с Рыжим, ощупал ему карманы и распахнул полы плаща. – Откуда знаешь?

Я пожал плечами:

– Больше не у кого. На этой неделе из кладовщиков только Мутный Пек в город заходил. Мануфактуру из Смоленска принял. Три огромных тюка.

Данила выпрямился. У него в руках был не один, а два тесака, изогнутых в сторону режущей кромки, а сами лезвия были мелко иззубренными, будто ножовки по металлу.

Я шумно сглотнул. По всему выходило, что, если бы не дружинник, порезал бы меня этот гад. Как пить дать порезал бы…

– Пек тканями занимается, – с сомнением напомнил Данила. – Он в городе?

– Нет. Улетел. Отбой назад улетел, теперь не догнать. Леталка у него на нашем Крае – лучшая. Ну… «для себя», понятное дело.

Дружинник кивнул. И в самом деле, что же тут непонятного: «ничего себе, всё людям» – это у начинающих спекулянтов. Такие как Пек лучшее себе оставляют.

– Сколько с ним было?

– Пятёрка бойцов и две давалки.

– Куда направился?

– С товаром на Руину двинул. В Шостку.

– Всё-то ты знаешь, – неприятно скривился Данила, – шибко умный?

– Нет, – признался я, – был бы умным, не пытался бы Рыжего надуть. Просто с вами не хочу уходить.

– А придётся! Твой друг напал на меня!

– Он мне не друг!

– Там разберёмся…

2. ДАНИЛА ХОЛОДНЯК

Когда начальство не в духе, докладывать об успехах, что в колодец плевать, – ни наград, ни поощрений. У нас ведь как? Редкий бассейн мёда без дохлого аквалангиста обходится. По-другому не бывает. Так что тактика доклада проста: переморгатъ и не париться. Деп с ними, с наградами. Рапорт спихнуть, одёжку сдать и домой к Тамиле. Неделю как женился. Счастлив я, понимаете?

– Ты хочешь сказать, что все твои претензии к уважаемому человеку основаны на показаниях бродяги?

– Мутный Пек у нас давно под подозрением. Работает с мануфактурой, значится в гильдии кладовщиков, – говорю, а у самого перед глазами её личико: голубые глаза, пушистые ресницы. И как она сидит на мне и ёрзает, а груди в такт движениям колышутся. И как ладошками мне в живот, и стонет… и выгибается…

– Данила! – рычит воевода.

– По нашему управлению только за последнюю сотню отбоев – пять протоколов незаконного оборота древоружием, – продолжаю со всей невозмутимостью, на какую способен: вот он я, какие вопросы? – В трёх случаях инциденты по времени совпадают с пребыванием Пека в городе. Час назад задержал свидетеля, который уверенно показывает на Мутного…

– Задержал свидетеля? – вскидывает бровь Сальтан. Его блестящая лысина до темени покрывается морщинами. – Ты в своём уме? Задерживают подозреваемых, свидетелей – опрашивают. И потом, Пек, к твоему сведению, известная фигура. Его в Москве знают. У нас транзитом. И что ты ему скажешь? «Поступила ориентировка – у вас украли древнее оружие. Нет ли жалоб?» Ты представляешь, какой будет резонанс, если Мутный во время допроса помрёт со смеху?

– Но это реальная возможность выйти на арсенал! – не могу я понять, почему начальство упрямится. – Показаний Рыжего достаточно, чтобы взять купца и вытрясти из него склад. Пришьём Пеку оборот древоружием и сольём товар в казну земской управы. А поскольку опись делаем сами, то и спроса нет: что понравится – поделим и оставим в Дружине.

– Ещё есть сам Мутный!

– «Туда» отведёт, а на обратном пути всякое может случиться.

Ненавижу себя в такие минуты! Откуда это заискивание?

Почему я прогибаю колени? Ведь для всех же стараюсь! Мне-то при любом раскладе – слам по-среднему, как всем. Пропади оно всё пропадом! Домой хочу! К Тамиле.

– «Поделим»? – брюзгливо переспрашивает Сальтан, начисто игнорируя мою готовность к противоправным действиям, – «Оставим»? Это ты о тряпках?

– Тряпки тоже не помешают. Под шумок оформим изъятие фандра: леталки, кухни…

– Дурак ты, Данила, – вздыхает начальник. – Молодой и глупый. Не видишь сути. Не можешь мыслить системно. Кухня ему понадобилась…

Не знаю, о какой он там «сути» вспомнил. Сейчас я вижу только его тёмные коричневые глаза и понимаю, что от меня ждут горячих возражений: «Нет-нет: я не глупый! Я могу мыслить системно!» Но мои мысли слишком далеко. Не хочется мне вникать в суть. Потому и молчу. Пусть начальство мыслит системно и с полным пониманием «сути». А я буду думать о молодой жене, и мысли мои будут исключительно глупыми и несистемными…

– Не можем мы кладовщиков щемить, Данила, – не дождавшись ответа, лечит мне мозги воевода. – Если купцам не понравится наш рынок – уйдут. Исчезнет одежда, оружие, пища… и люди разбегутся по городам с более приветливым режимом торговли. Не думал об этом? А если нет едоков, то и заготовители снимутся. И переработчики вслед за ними. Что делать Дружине в пустом городе? И какой город примет Дружину, которую не отличить от разбойников? Сами разбежимся и будем по отдельности искать работу у менее жадных соседей. В Подольске или Можайске…

Он поднимается из-за стола и подходит к стене, на которой разноцветными мелками нарисована карта нашего Края. На белом пластике редкими синими кляксами отмечены города и посёлки. Коричневыми линиями – всё больше пунктирными, потому что точных маршрутов не знает никто, – относительно безопасные караванные тропы. Ещё были горы, вулканы и лавовые поля. Станции Перехода обведены кислотно-оранжевым маркером. Места скопления сектов и омуты флоры – зелёным, а непроходимые поймы рек и озёр – чёрным. Стояли и кресты на синих пятнах: чёрные и зелёные…

Весёлая, в общем, у нас карта. Разноцветная. Вот только цветные мазки легко терялись на белом. Ох и много же ещё нехоженых мест! Не скоро эта карта по-настоящему «зацветёт».

– Криминал и насилие, – не оборачиваясь, говорит Сальтан, – из-за того, что сами ничего не производим. Потребляем только то, что находим с упаднических времён. Наша задача: организованным насилием противостоять анархии стихийного насилия. Распределение упаднического имущества должно идти цивилизованно и под контролем общественных организаций. За это управа нас кормит, одевает и обеспечивает жильём. Единственное ограничение – оружие добываем сами. Оружие…

Сальтан долго о чём-то размышляет, разглядывая разрисованную стену, и несколько раз повторяет, будто поёт:

– Оружие, оружие… Москва далеко, а химеры уже в подполье между сваями. Нам бы таких режиков с десяток. Да к шестам приладить, умельцы есть. Любой гон – в капусту, пусть только сунутся. А если сотню – то и всей Дружиной на зачистку, а не на погибель… Когда Пек ушёл, выяснил?

– Отбой назад, после обеда, снялся с постоялого двора Никишина. На юго-запад двинулся. К перевалу.

– Почти сутки… а перевал на Руину у нас в Шостке. Значит, через Брянск пойдёт. Скорость у него с десяток километров в час, верно? От нас до Брянска две сотни. Двадцать часов. Плюс лес под Козельском, плюс отбой – ещё пять часов, а то и больше. Успеешь! Я свяжусь с Москвой, они дадут Переход до Брянска. В проводники дружка своего возьми, Булыгу, спасёт и прикроет. От Брянска выступишь навстречу Мутному, на северо-восток…

Сальтан говорит спокойно, будто листок с жалованьем читает. А у меня не мурашки – черви под кожей ворочаются.

– …Оптику не забудь. Рельеф там «никакой»: холмов и распадков почти нет. Плоско, как стол. Значит, караван Пека увидишь километров за десять. Дождись стоянки и действуй по обстоятельствам. Постарайся устроиться к нему в охрану. Как доберётесь до места – не спеши. Но если на складе и вправду найдёшь оружие – убей. По закону военного времени. У нас тут катастрофа, понимаешь, а они оружие придерживают.

Вот так поворот! Это что же я наделал?!

– Мутный своих цириков в Москве формировал, – хриплю, всё ещё на что-то надеясь. Я в ужасе. Всё как во сне. В кошмарном сне. – Чужих не возьмёт.

– Так расформируй и стань «своим», – равнодушно роняет воевода, возвращаясь к себе за стол. – И о фене забудь. Болтаешь как босяк. Кремом намажься. Тонер потемнее выбери – без загара купец в тебе гражданина в два счёта признает. Главное, доведи до склада. А там, как получится.

Он деловито давит кнопки телефонного аппарата, а я понемногу понимаю, что тут не с Тамилой – с жизнью пора прощаться. Вспоминаю важную подробность:

– Но ведь Переход – смерть фандру! Что же мне: голым да в полымя?

Сальтан прижимает трубку к уху и недовольно на меня смотрит:

– Что-то я тебя не пойму, – по его голосу и глухой разберёт – скоро грянет буря! – Не ты ли на прошлой неделе женился? Квартира не нужна? О карьере не думаешь? Так и будешь по землянкам с молодухой мыкаться? Принеси оружие – получишь квартиру!

Тут он, конечно, в точку. Только вчера с тестем на эту тему базарили. И тёща о том же: сруб ей подавай. Какие глупости! А если землетряс ударит? Или торнадо придёт? Уж на что Москву заносит – и та в землю зарывается. А этим, значит, горизонты понадобились. Может, им ещё и окна застеклить?

Сальтан со всей дури бьёт ладонью по столу:

– Ты у меня голой жопой на сковородке сидеть будешь!

Не дождался, видать, моего ответа. Понял, что не о службе думаю, вот и скипидарит:

– Ты в Дружину вербовался для безопасного секса под фандром? Бегом в раздевалку! И шмотки селюковские самые ободранные бери… Привет, Михалыч. Да, я. С молодёжью беседую…

Ага. Это он уже в трубку говорит:

– …Всё им кажется, что живут плохо… А ты думаешь, они помнят ТЕ времена? По какому вопросу? Мы с тобой как-то о камикадзе толковали. Да. Люди с купцами к Барьеру идут, но что-то редко с Руины возвращаются. Да-да… нашёл одного такого. Мутный Пек. Знаешь? В Москве набирает с полдесятка охраны, но что-то не припомню, чтобы он хоть раз с кем-то вернулся… Из кладовщиков. Да. Я тут подыскал добровольцев, которые за купцом увяжутся, надо бы с Переходом пособить. Иначе не догнать… Нет, мануал с паролями мы не нашли, но код Брянска даже я знаю. Не нужно смеяться, Михалыч, дело серьёзное… Нет, санитаров в известность не ставил… Сам и сообщи, если предписание… Три часа даёшь? Успеем, конечно. Как чего нарою, сразу к тебе. Вместе с мануалом, если отыщется… Хе-хе… Во как? Связиста дашь? Ивана? Купченко, что ли? Конечно, знаю. Исключительного умения боец, спасибо. Значит, как вернётся, сам и доложит. Ну, будь, Михалыч! За содружество земских управ!

Он кладёт трубку на стол и кисло на меня смотрит:

– Ты ещё здесь? Вот что, менты нам связиста навязали, Иваном зовут. Он за брянским Переходом присматривает. Как у него окажетесь, с вами пойдёт. Москвичи ему уже замену ищут. Ты, Данила, с этим парнем осторожнее. Его менты старой школы натаскивали. И пока Купченко рядом – никакой самодеятельности! Под счастливой звездой купец родился. Везёт людям…

– Менты? – В моём голосе только уважение. – Давно хотел посмотреть кого-нибудь из них в деле.

– Посмотреть? – Воевода тяжело вздыхает. – Сынок, это именно то желание, которому лучше бы не исполниться. Ведь в Поле зрителей нет, да? Все участники. И прав тот, кто лучше вооружён.

– Так, может, режик дадите?

– Ты знаешь закон, – хмурится Сальтан. – Древоружие должно оставаться в городе. Мы собираем оружие, а не разбрасываем его.

– Наручники брать?

– А ты научился с ними работать? – опять кипишует начальник.

Видно, вспомнил, как я на практике не сумел от собственных браслетов избавиться. Перед всем отделением опозорился. Самое время напомнить о достижениях:

– Зато стреляю из любого положения, навскидку и в цель.

– Ты сперва оружие найди, – сбавляет обороты воевода, – и сделай так, чтоб тебе позволили выстрелить. Будь внимательней, Данила, в Поле играют или в цвет, или в ящик… Ладно, бегом в раздевалку.

Разумеется, последнее его распоряжение понимаю буквально. Но у самых дверей Сальтан меня останавливает:

– И вот ещё что, Данила, – удивительно тихо говорит воевода. Он старательно разглаживает стол ладонями. – Береги себя.

Мне нечего ему ответить. Никто не виноват, но он сегодня вернётся домой, а я нет.

Такие вот дела.

3. РЫЖИЙ ХОНДА

Очнулся от холода. А ещё было сыро. И гадко.

Болела спина, а в глотку будто песок насыпали. Щедро насыпали. Не жалея.

В бок упиралось что-то твёрдое. Да так упиралось, что рёбра, казалось, вот-вот треснут и провалятся внутрь. Попробовал шевельнуться и легко перевернулся на спину. Сразу стало понятно, что это я на своей руке лежал: бок болел, а вот руки не чувствовал.

Не вставая, левой рукой принялся растирать онемевшую правую.

Серпов не было. Шинели тоже. Только портки и рубашка. И обувь сняли. Может, поэтому так холодно. Из-за влажного пола. На самом деле воздух вполне обычный: свежий и тёплый. Каким и положено быть воздуху погожим днём. А вот пол холодный и какой-то склизкий…

Высоко вверху, под самым потолком, – широкий проём. Сквозь него в помещение льётся небо. Нужно признать, сюда, к полу, доходит немного. Припоминаю подробности боя. Какой-то бронированный противник попался. И стилет в стружку порезал. Обидно. И глупо. Зачем хорошую вещь портить? Дурак какой-то. Но ведь я и пытался от него убежать! Не подвели инстинкты, однако. Те самые, которым нужно доверять.

А убежать – это было бы хорошо. Это хорошая идея.

Присмотрелся. Стены собраны из гладко подогнанного камня. Не залезть. И пол из камня. Чудно: зачем пол мостить? Рука наконец отзывается мерзкими покалываниями. Пытаюсь ускорить «процесс» постукиванием по камню вокруг себя: через минуту чувствую, как липко и скользко. Щели из грунта влагу вытягивают, и на полу прорастает плесень. Надеюсь, кормиться придётся не с этих «плантаций»?

– Привет, Рыжий. Очухался?

Знакомый голос!

Так и есть, кучерявый парень из лавки. Тот самый, у которого я кинжал пытался на верёвки и шанцевый инструмент обменять. А он мне какую-то историю о режике рассказал. Похоже, из-за него мои неприятности.

– Привет, Каин, – сказал я, – а где это мы?

– В тюрьме, – охотно ответил кучерявый. Глаза быстрые и какие-то чужие… чересчур смышлёные, что ли. – Отхожее место в том углу, умываются в этом. Обед недавно приносили. Твою пайку риса и воду я не тронул. Так что поспеши: умойся и поешь.

– Зачем спешить?

– Потому что, когда я проголодаюсь, – вмешивается грубый чёрный голос, – депа с два тебе что-то останется.

– Это Сула, – пояснил Каин, – нас здесь трое.

– Привет, Сула, – сказал я чёрному человеку. – А я – Рыжий. Надеюсь, мы тебя не стеснили?

Они засмеялись. Я не понял, что их так развеселило, а спрашивать не хотелось: не плачут и ладно. По совету Каина сходил в дальний угол, потом умылся. А перед пол-литровой кружкой с водой и чашкой риса вытер руки.

– Дай лепень посмотреть, – попросил Каин, кивнув на влажный ком.

Странная просьба, конечно. Я отдал ему платок и приступил к еде.

На воду, ясное дело, даже не глянул. Не я кипятил, не мне и пить. Рис – другое дело, хоть и не наш, не ковровский. Этот – белый и длинный. А у нас – серый и горошком. Может, это и есть упаднический продукт? Занятно, давно хотел попробовать. Вкусно, конечно… я поперхнулся и закашлялся: мой платок выскользнул из рук Каина, но не упал – пластиной повис в воздухе.

– Какого депа?! – прохрипел я. – Что за хрень?

– Демоверсия леталки, – сказал Каин. – Бесполезная вещь. У Пека ничего более ценного не было?

– У Пека?

– Опоздал с несознанкой, Рыжий. Как тебя Данила приложил, так ты и раскололся: в отключке сам признал, что режик у Пека взял.

Что врёт, я понял, но летающий платок интересовал больше:

– Как ты это сделал?

Вместо ответа Каин двумя пальцами ухватил платок, а свободной рукой несколько раз провёл по нему ладонью. Платок обмяк и превратился в тряпку, которой я протирал лицо и руки. Только сухую и будто выглаженную. Дела…

– А теперь обратно. Чтоб летел.

– На вольтанутого косишь? – с усмешкой спросил Каин, – Или тебя депы вместе с планетой на Дно уронили?

Он разложил у себя на ладони тряпицу и поводил по ней пальцем. Платок со щелчком распрямился и вновь завис над полом.

Я был потрясён.

– Это всего лишь заплатка для леталки, парень, – сказал из своего угла Сула. – Была бы непробивайка или печка – стоило бы дорого. А так… глупая игрушка.

– Хамелеоны тоже в цене, – поддержал его Каин. – Ты точно крепко головой ударился, если таких вещей не знаешь.

Они говорили что-то ещё. Такое же насмешливо-язвительное. Но мне было не до них. Как же так? Платок мне дали в придачу к еде и постою в обмен на гляделку, подобранную в Поле. Гляделка была с ладонь и приближала будь здоров, но уж с очень узким углом обзора. Осматриваться неудобно. Но, похоже, я сильно продешевил, если хозяин ночлежки, чтоб задушить укоры совести, подарил мне такой удивительный платок. Или он и сам не знал, что его тряпка летает.

Я потрогал летающую заплатку и поразился её прочности: плоская поверхность ткани казалась несгибаемой, как полоска стали. Осторожно придавил пальцем сверху – платок легко опустился, но ничуть не прогнулся: так и остался прямой и ровный, как лезвие меча.

– Не держит.

– Глупый одер, – сказал Сула. – У вас в селухе все такие или тебя за особенную тупость выгнали?

Но я и не думал обижаться. Летающий платок поразил моё воображение.

– Откуда ты, Рыжий? – спросил Каин.

– Из Коврова.

Они перестали улыбаться. Оба как-то выпрямились и взглянули строго.

– До Коврова четыреста километров, – зачем-то уточнил Каин.

– Кто же тебя, бродягу, подвёз? – спросил Сула.

– Никто, – сказал я, наблюдая, как платок в очередной раз взлетает. – Сам пришёл. Ногами.

Сколько бы раз я ни опускал платок до самого пола, он поднимался не выше моей шеи. Это казалось странным: откуда ему знать, где у меня шея?

– Сам? – протянул Каин. – А приятелей где взял?

– Каких ещё «приятелей»? Один я.

– И ко мне один приходил?

– Конечно, один. На кой ляд мне кто-то нужен? И кому нужен я?

– И как там у вас, в Коврове? – угрюмо спросил Сула.

– Нормально, – я не понимал перемены их настроения. – Клязьма на Север прыгнула. Давно ждали. Болото на километр поправилось. Председатель сход собирал. Очередное переселение. Только, думаю, перебрались уже. У меня полсотни отбоев дороги…

– Полсотни? – удивился Каин. – А от эсэсовцев как отмазывался?

– Эсэсовцы? Не знаю таких. Не видел.

– Заставы санитарной службы. Фильтрация ущербного генофонда.

Я пожимаю плечами. Как же у них тут всё сложно! И платки летают…

– Не видел, – повторяю, не сводя глаз с платка. – Я напрямик шёл. Может, поэтому не встретил.

– Напрямик?!

– Вы там совсем рехнулись, – мрачно заявил Сула. – Воскресенцы так реку догоняли. Торнадо все их брёвнышки раскатал. От деревни только три сваи нашли. По ним и поняли, где люди жили. И ни души. Даже трупов не осталось. В то время как раз головастики на нерест шли. Всех жмуриков поели.

– А к нам зачем, Рыжий? – спросил Каин. – Зачем в Калугу пожаловал?

– Мимо шёл. Я из Края иду. Хочу увидеть начало Тьмы.

– Дурацкая затея, – сказал Сула. – Когда депы Землю уронили, Америке трындец пришёл и вся вода слилась в один океан, который не переплыть. Тьма начинается за океаном. Точно говорю.

– Да, я слышал про такое, – сказал я. – Но что такое «америка», никто не знает.

– Теперь это совершенно неважно, – сказал Каин. – Как яйцо на сковородку бросают, видел?

– Конечно.

– Вот и представь, что тот край, что на сковородку шлёпнулся, – Америка. А мы с тобой на другом крае, в России. Поэтому мы – живые, а они все – мёртвые.

– А почему депы Америку не любили?

– Почему? – удивился Каин. – Почему это «не любили»?

– Сула сказал, что депы Землю уронили и Америке трындец. Это депы специально так устроили или случайно получилось?

– Я не думаю, что депы это сделали специально, – глухо сказал Каин.

– Конечно, специально, – отрезал Сула. – Ну и каша у вас в голове. Ни хрена не понимаете. Салаги.

– Так объясни, – попросил я.

– До упадка люди такие были – депы. Их всё время по телевизору показывали, и они учили других людей жизни. А за непослушание обещали всем геенну огненную. Только их никто не слушал. За туфтарей держали. У них своя жизнь, у народа – своя. Вот за это они нас и грохнули.

– А как это «правильно»? – поинтересовался я. – И что такое «геенна»? И телевизор?

– Правильно – это когда по понятиям, – веско ответил Сула. – Каждый был сам по себе и не хотел жить интересами общака. А геенна – это то, что творилось во время Упадка. Мне как-то говорили, сколько народу за раз полегло. Только я в эти сказки не верю: не могу себе представить столько людей сразу.

– А я слышал, что раньше ночи были…

– Ага. А ещё с неба падал снег, и по воде можно было ходить как по сухому.

Каин нахмурился:

– О том, что по воде ходили, как по суше, написано в очень древней книге. Не думаю, что это враки.

– А в твоей древней книге об Америке что-то сказано?

– Нет.

– А про снег?

Каин промолчал, а Сула засмеялся:

– Так если там про снег и Америку ничего нет, может, и не было никакой Америки?

Упоминание о древней книге отвлекло меня от удивительного платка:

– А что там есть? – спросил я. – Про что книга?

– Про то, что нас всех сделал Бог. И Он защищает меня…

– Ясно, что «сделал», – Сула уже давился смехом. – Сделал-уделал…

– Если Бог тебя защищает, как ты оказался в тюрьме? спросил я Каина.

Сула хлопнул себя по ляжкам и закашлялся.

Эхом его кашлю коротко пролаял засов.

– Сулаев, на выход, – недовольно буркнул дружинник, входя в камеру. – Чему вы тут радуетесь, уроды?

Это у меня губа дрогнула. Сколько себя помню – всегда так перед схваткой. И ничего не могу с этим уродством поделать.

…Хватаю платок за краешек и закручиваю пластиной в надзирателя. Несгибаемая ткань входит ему в горло. Дружинник хрипит, хватается за шею, оседает. Я к его поясу: дубинка у него там подвешена. На специальной такой застёжке. Легко снимается… и тут же к дверям. Так и есть: второй дружинник подбегает. А я на корточках. У самых его ног. Сперва по коленям, а как он повалился ничком – по затылку и в висок. Только третий удар был лишним – замер он. И больше не шевелился.

Первым делом – обувь! Хорошие берцы. Высокие, крепкие. На литой упругой подошве. Я таких и не видел никогда. А эти двое, что надо мной потешались, на одно лицо стали: белые, глаза выкачены и как неживые.

– Чего застыли? – весело кричу. – В коридоре гляньте, может, там ещё кто-то есть. Нам одной пары ботинок не хватает.

Ага, «глянули» они, как же… стоят статуями, не шевелятся. Только мне так даже спокойнее. Деп их разберёт, что они в коридоре будут делать. А вдруг дверь прикроют и засов на место вернут?

Обулся и даже зажмурился от удовольствия – ух, как ногам тепло и сухо! Носки и ботинки надзирателем согреты. Хорошо!

– Ты бы тоже обулся, – Каину говорю.

Не слышит он меня. Смотрит на дружинников и губами шевелит, будто разговаривает.

Тогда я сам снял со второго покойника ботинки. Потом подумал и бушлаты тоже с них поснимал. И часы. А ещё в карманах штанов пошарил. Только пусто там, ничего не было. Одну куртку на себя надел, а во вторую обувь завернул, пояса, дубинки. Хорошие вещи. Знатный обмен. Вот только бушлат тесноват, в подмышках давит, движения сковывает. Зато обувка точно по ноге! Ичиги давно нужно было выбросить. А серпа – тяжёлые и быстро тупятся. Серпа, нож и стилет против двух дубинок с поясами?

Невыгодно! В Поле без режущего пропадёшь… Не беда! Второй бушлат на что-нибудь путёвое на рынке обменяю… и тут я о платке вспомнил. Вот ведь голова садовая! Чуть было не забыл такую видную вещицу. Склонился над жмуриком, которому горло перерезал, и передумал: платок был в крови. Не просто выпачкан – залит чёрно-красной пузырящейся слизью, которая не высохнет и до третьего отбоя. Не захотелось мне пачкаться. Я же во всём чистом, новеньком.

Тогда я вместо платка посуду прихватил. Водой из кружки чашку сполоснул да на приятелей цыкнул:

– Пошли, что ли? Или тут остаётесь?

– Это что же? Выходит, мы надзирателей грохнули? – заскулил Каин. – При побеге?

– Одного прирезали, факт! – кивнул Сула. – А второго дубинкой заквасили. Валить надо. Никто не поверит, что фазан сам справился.

– Куда валить? – запричитал Каин. – Давайте посмотрим, вдруг живые они.

– Бежим к Переходу, – сказал Сула. – Больше некуда. Я слышал, его иногда включают. Если повезёт, сразу у депа на куличках окажемся.

– А что такое «переход»? – спросил я. – Нет. Я, конечно, знаю, что это когда стоишь в одном городе, а потом сразу оказываешься в другом. Но как эта штука работает?

– Это недалеко, – махнул рукой Сула. – Пошли покажу. Они нарочно тюрьму рядом со станцией сделали, чтобы зэками было легче обмениваться.

Он первым вышел из камеры.

Я, конечно, со своим узлом не замешкался. Каин зашлёпал следом…

* * *

Сперва двигались узкими ходами, потом коридоры стали шире. Сула держался уверенно, но осторожно. Задерживаясь на «перекрёстках» и перед дверьми, он подолгу прислушивался, прежде чем тронуться с места.

Дважды чудом разминулись со спешащими по своим делам людьми. Один раз долго стояли, пропуская длинную вереницу тачек с зерном. Грузчики были молчаливы и злы. Мне показалось, что кто-то из них нас заметил, но тревогу не подняли, и мы прошли дальше.

Через час с четвертью оказались в просторном помещении. Странное освещение делало лица серыми. Только я и на солнце не назвал бы своих спутников розовыми, так что, возможно, в их бледности виноваты не только светильники. Вдоль стены тянулся ряд круглых проёмов, забранных огромными, в мой рост, лепестками. Один из проёмов был открыт.

– Везёт дуракам! – с непонятной интонацией сказал Сула и побежал к открытому входу.

Я не решился отставать. Судя по шлёпанью босых ног за спиной, Каину наше общество тоже пока не надоело.

Едва мы оказались внутри, как «лепестки» дрогнули и с шорохом трущегося металла развернулись, отрезав нас от зала. Сула радостно воскликнул: «Деп подери! Работает!»

С тем же шуршанием лепестки сложились обратно. Только теперь нам открылся другой зал. Это я по противоположной стене понял: на ней была другая вязь выписана. И на фанерном щите буквы были другими.

Сула немедленно вышел, а я осторожно выглянул. Его тёмная фигура уже расплывалась на фоне ослепительного выхода. Каин нетерпеливо толкнул меня в спину, и я сделал шаг через высокий порог.

– Ты тоже ничего не почувствовал? – спросил я, крепче прижимая к груди узел.

Каин, не глядя на меня, буркнул: «Дай пройти» – и пошлёпал к выходу.

4. МУТНЫЙ ПЕК

Пек пребывал в сомнениях. Единственный уцелевший из конвоя, похоже, не врал – незнакомцы оказались неподалеку весьма кстати. Жаль только, что сами «спасатели» явно чего-то недоговаривали. В каком-нибудь другом месте, более близком к цивилизации, их неловкая игра могла развлечь и позабавить. Но здесь, в глуши Поля, подобные «игры» могли иметь печальные последствия. Нужно было принимать или условия, или меры.

– Тебя что-то беспокоит, – сказала Мара, положив купцу на плечи невесомые руки. – Я же вижу. Что не так?

– Как тебе сказать? – невесело усмехнулся Пек. – Из пяти осеменителей в живых остался один. А трое разбойников не те, за кого себя выдают. Во всём остальном – полный порядок.

– Вот как? – удивилась Елена. – А мне они кажутся именно разбойниками.

Пек с заметным раздражением освободился от объятий Мары и в два шага оказался возле выхода из гостиной.

– Они утверждают, что давно знакомы, но говор у всех разный, а у того, что в лохмотьях, загар мне кажется искусственным: вокруг глаз – белая кожа, а подушечки пальцев темнее руки. Судя по останкам, разбросанным вокруг транспорта, на нас напало не меньше десятка химер. Чтобы справиться с таким противником, нужно быть ловким воином. Но лохмотья господина «Загорелые Ладони» если и были когда-то одеждой, то ещё до Упадка.

– Разбойники могли принять его в свою компанию только недавно…

– И тут же доверили вести переговоры? Назначили старшим? – Пек разгладил под поясом складки кафтана. – Странно всё это… У нас чипсы остались?

– Чипсов нет. Только сухарики с беконом.

– Дай-ка немного… – Он подождал, пока Мара отсыпала ему в стакан сушь, благодарно кивнул, закинул несколько кусочков в рот и уже невнятно продолжил: – Невероятное стечение обстоятельств: нападение стаи химер и тройка умелых бойцов неподалеку! Но даже если и так, даже если услышали шум битвы… почему не подождали, пока конвой не будет уничтожен? Я бы поверил, что они – разбойники, если бы при нашем выходе из убежища они попытались меня убить, вами развлечься, а мануфактуру отнести на брянский базар. Глупости, конечно, но они-то этого не знают!

– В благородство ты не веришь? – спросила Елена. – Просто так, по-человечески, эти люди прийти на выручку не могли?

– Почему же, верю, – сказал Пек. – Могли. Но я ещё не слышал о благородстве, которое бы пряталось под маской грабителя.

– Робин Гуд, Джесси Джеймс… – подсказала Елена.

Пек поправил высокий воротник и, поразмыслив, возразил:

– Неудачные примеры. Эти бандиты грабили именно таких, как мы. Их произвол называли благородством совсем другие люди.

– И что же ты думаешь?

– Я думаю, что они – дружинники. На ментов или санитаров не похоже. Слишком глупо спланировано. И наспех. Вот только в толк не могу взять – что им от нас нужно? Скорее всего, какая-то ошибка.

– Но они спасли Феликса!..

– …чтобы он подтвердил их роль в уничтожении химер!

– И что ты будешь делать?

– То, чего они добиваются: предложу им работу в конвое. – Пек доел сухари, развернул холодильник и достал банку с пивом. – Отказывать глупо. Всё равно не отвяжутся. Но и нам нужно восполнить убыток в живой силе. Насколько я понял, ваш флирт с московитами успешным не назовёшь?

– У меня вообще ничего не было! – фыркнула Елена. – И я даже рада, что этих олухов химеры поели. Хотя бы на корм сгодились.

– Мне тоже хвастать нечем, – призналась Мара.

– Плохо, – расстроился купец. – На Перевале с этим строго, девушки. Оплодотворённая икра – единственный пропуск на Руину. Так что я беру бойцов с собой, вдруг кто-то из них подойдёт сепаратору. И в любом случае у вас ещё остаётся Феликс. Пожалуйста, не теряйте времени.

Он откупорил банку и приложился к пиву. Поперхнулся. Закашлялся:

– Деп подери! Тёплое!

– Так, может, сами икре поспособствуете? – ехидно улыбнулась Елена, от души приложив ладонью купца по позвоночнику.

– Или сводных братьев и сестёр перевальное кодло не жалует? – подхватила Мара.

– Нет. Не жалует, – сипло отозвался Пек. – Гены хохлы отслеживают чётко, это вам не «Клара у Карла» эсэсовцев. И если папой снова буду я, они вам не насыпят свежих батареек. Им не нужны ленивые инкубаторы. Ладно, не буду каркать. Пойду наших «спасителей» порадую. И замени холодильник, Мара. У этой тряпки фандр совсем выдохся. Если так дальше пойдёт, через три-четыре сотни отбоев придётся искать новое озеро.

Пек вышел на палубу, выбросил за борт банку и откашлялся, прежде чем сообщить «разбойникам» о своём решении…

5. ИВАН КУПЧЕНКО

Не операция, а цирк какой-то. Со змеиным душком криминала. Нормальный себе барыга. Тюбетейка, полукафтан, шаровары. Таких сейчас – через одного каждый. Ведёт свой частный промысел, никого не щемит, не убивает. На кой ляд он нам сдался? А вот «коллеги» смежной земуправы кажутся подозрительными. Низенький и вертлявый – это Булыга. Пустой человечишко – пришиба. В толпе я бы на такого и не глянул: худенькие, острые черты лица, редкие волосы, скошенный лоб, едва намеченный подбородок. Будто пожалели на бедолагу материала. Зато в общении с природой нет равных. Это он химер на лагерь навёл. Башковитый малый. Мыслительная железа, что разум продуцирует, у него перед совестью не тормозит и не морщится. С таким лучше не ссориться. А ещё лучше – дружить.

Второй коллега, Данила: высокий и стройный. Чистое открытое лицо, красивая улыбка… размышлялка тоже на месте. Только, о чём он всё время размышляет – я бы не взялся угадывать. Уверенно сказать могу одно: думает он не о работе. Измазать пальцы в тонере и не положить крем на веки – это нужно быть конченым идиотом. Одежда наверняка снята с пугала, и уж в любом случае ни один бродяга такое на себя не напялит. С Данилой наша команда больше похожа на стайку даунов, чудом избежавших зачистки санитарного отряда, чем на доходяг-побирушек. На разбойников мы точно не похожи. Эта публика не так одевается и не так себя ведёт.

Да и что здесь делать разбойникам? Это караванные пути на Север: Ярославль, Питер, Мурманск – «сладкие» дорожки. А на Запад к Шостке только фандровый путь ведёт. Умельцев – по пальцам пересчитать. Грабить таких – становиться поперёк всех законов: и воровских, и человеческих. Потому что перекрыть фандру кислород – значит убить отрасль. Многие куска хлеба лишатся. Да и сам фандр – непоследний аргумент в борьбе за выживание расы.

Нет. Дурацкая легенда. И реализация дурацкая.

Поэтому, когда Мутный вышел на палубу и, засунув руки в карманы, предложил работу, я был порядком озадачен. Что он нас раскусил – был уверен. Почему же так легко пустил к себе? Или понял, что не отвяжемся? Поиграть захотел? Что он чист от древоружия, слепому ясно. Судя по леталкам, девкам и размеру фандрового убежища – лучшее для себя бережёт. Что же он специально для нас плазмострела не припас? А ведь я был готов и к такому обороту. И Булыга был готов – я видел. А вот Данила опять отвлёкся: глаза мечтательные, пальчики шевелятся, будто кошку гладит, губки дудочкой… И кто таких в Поле выпускает?! Погибнет же! Может, девчонку в Калуге оставил? Хорошо бы с потомством, порода всё-таки. Жаль будет такие гены потерять.

А девки у Мутного – блеск! Но с гнильцой. Вон как глазками стреляют. На Булыгу – ноль внимания. Данилу тоже игнорируют… так что весь шарм и очарование нацелены на нас с Феликсом. Вот дуры! Феликс всё ещё в ауте – земляков потерял. А я так приучен, что, когда вижу бесплатный сыр, думаю только о мышеловке.

И даже в этом шарада!

Это что же, купец своих женщин не знает? Отворачивается. Даже демонстративно как-то. Противно. А что, если Мутный весь расклад просчитал и теперь от нас девками откупиться хочет? Так ведь нет за ним ничего!

Древоружия нет, работорговли нет… ещё бы: предполагаемых рабов мы час назад истребили. В порядке тотального освобождения. От жизни и вообще…

Может, он нас за санитаров принял? Мало ли какие претензии у этих выродков к купцу. Если он им должен, то… тем интереснее. Как-никак, СС – моя фишка, хобби и геморрой. Помимо милиции и дружины.

Крепкий он, Мутный. Волосы короткие, седые. Осанка прямая, плечи широкие. Двигается легко: при мне несколько раз с леталки прыгал и поднимался наверх. В движении! Глазастый, мосластый… И что самое неприятное: нисколько нас не боится. Нет в нём страха. А ведь должен быть! Любой на его месте менжевался бы: без охраны встретить в Поле головорезов…

И девки красивые, и сундуки с товарами…

И вместо того чтобы бежать от беды подальше, сформировал конвой из бандитов. А если бы мы и вправду злое задумали? Нас трое, их двое. Женщин считать не будем. А если с умом подойти – то и Феликса можно на свою сторону переманить. Собственно, даже сейчас это неплохая мысль – барахла у купца на четыре состояния. И нас четверо. Каждому хватит! Но лучше подождать, пока ему на Руине из шмоток фандр сделают, – это же вообще «о-го-го!» – казна не всякого города такое сокровище потянет. Может, поэтому он так спокоен? Вычислил, что умных людей на борт берёт, которые по дороге к складу рыпаться не будут, а дождутся настоящего куша?

А что? Такое предположение вполне возможно. И многое объясняет.

Но это значит, что в Шостке он от нас избавится. С учётом, что это уже не Московия, и тамошние порядки он знает лучшего нашего… да. Избавится, легко.

Но тогда как он вернётся? Один, с женщинами? Или девок он тоже бросит?

Ничего не понимаю!

6. КАИН ГУДЛАЙ

Сула, как вышел из отсека мгновенного переноса, так мы его больше не видели. Даже не попрощался, зараза. Сгинул, пропал, будто под землю провалился. Может, и я туда же хотел? Под землю. А куда мне ещё? Совсем недавно, считай – только что, я был уважаемым человеком: торговал в лавке, меня знали соседи, и я был уверен в завтрашнем дне. И ведь всё сам! Родня от чумы вымерла в Коломне… Только не вздумайте туда ходить – эта бацилла срока давности не имеет. В обход карантина меня вывез дядя Хаем на своей латаной леталке. Он бы и Цилю взял, сестрицу мою, да только упёрлась Циля – без сундука с приданым эвакуироваться не захотела. Так что привёз меня дядя Хаем в Калугу, да и подался обратно за моим семейством…

Сколько лет сгинуло: ни его, ни семейства.

А сейчас я дал дёру с кичмана и наверняка объявлен в розыск как убийца дружинника. Теперь, если поймают – разбираться не станут. Сула, разве что, мог бы подтвердить. Только кто поверит Суле? И где он, Сула?

Прохожу мимо огромного барельефа забавной росписи – забытое древнее письмо – и фанерного щита: «БРЯНСК». Под названием города кривыми, пьяными буквами значится: «Внимание! Переход лишает ткань фандровых свойств».

Всё лучше понимаю, что назад дороги нет. Если Рыжий идёт к Началу Тьмы, то нужно падать ему на хвост и мотать отсюда. Только к Началу, понятное дело, пешачить мне незачем. По дороге отыщу местечко для новой жизни и отвяну. А во Тьму пусть он сам идёт. Если при Свете жизнь неласкова, могу представить, что там, во Тьме, делается.

Выхожу из-под купола станции и тут же наступаю на что-то влажное и скользкое. Какая-то тварь торопится зарыться в мусор из мха и опавших листьев.

Оборачиваюсь к тёмному провалу:

– Рыжий! – кричу и шёпотом добавляю: – Катухес тебе на живот…

Зреет соблазнительный план убить своего «приятеля», а труп отнести дружинникам. Вдруг простят? Но вот Рыжий выходит, и я понимаю, что мне с ним не справиться. Походка уверенного в себе человека. Скользящие движения бойца, остановить которого может или смерть, или дружинник по имени Данила.

– Почему кричишь?

– Да вот думаю, с чего это Переход сразу в джунгли выводит?

– Ты меня спрашиваешь? – Он подходит ближе, осматривается. – Это не джунгли, Каин. Здесь парк когда-то был. Вон там аллея по кругу шла, видишь? Остатки ограждения ещё сохранились.

Движением плеча Рыжий поправляет поклажу, а свободной рукой показывает чуть в сторону от станции. Он делает это так уверенно, будто и в самом деле видит и аллею, и ограждение. Вот только поверить его словам проще, чем что-то разглядеть.

Всё, что я вижу, – это потёртый временем купол и букву «П» на высоком шпиле.

– Свобода, Каин! Хорошо! – говорит Рыжий. – А где это мы?

– Мимо вывески прошёл и уже забыл, как город называется?

– Сколько слов… – Он качает головой. – Ответить не проще?

– Неграмотный, что ли? «Брянск» там написано!

– Брянск?! – Рыжий не скрывает удовольствия. – Это же двести километров! Может, вернёмся и куда дальше махнём?

– Ага! Вернулся один… Для Перехода нужен код доступа самая тайна из всех государственных. О глобальном мануале слышал?

– Нет, – беспечно отвечает Рыжий, – я много чего не слышал, Каин. Нужная вещь?

– «Нужная»… – злюсь на его бестолковость. – Если знать коды доступа, в любую точку Края перейти можно… Переходами Москва заправляет. Скажи спасибо, что сюда подбросили. Не иначе кого-то из своих отправляли и забыли выключить.

– Ну и ладно, – говорит Рыжий. – Две сотни тоже неплохо.

Он обходит меня и смело углубляется в заросли.

Тороплюсь следом. Боюсь потерять его из виду. Жалуюсь:

– В ноги колко, лапти в тюрьме отобрали.

– Вот чучело! – добродушно сетует Рыжий, сбрасывая с плеча узел. – Я ж тебе сразу говорил: надень ботинки!

Он бросает мне носки и обувь. С неимоверным облегчением присаживаюсь на ближайшую корягу: колени дрожат, меня колотит. Я никак не могу успокоиться. Аз ох ун вей! Каин убийца!

Но обуться не успеваю: Рыжий стремительным броском сметает меня с дерева. Я опрокидываюсь, и мы катимся по земле. Кажется, успеваю ударить его кулаком в грудь.

– Ты рехнулся!

Вместо ответа он поднимается и смотрит в сторону, откуда мы только что прикатились: не было больше «коряги». Зелёное в коричневых пятнах тело билось в конвульсиях, сжимая-разжимая кольца в том месте, где секунду назад была моя задница.

Я в шоке. Теперь мне так страшно, что решаюсь спросить:

– Зачем было убивать дружинников?

– А нужно было попросить? – удивляется Рыжий. – Отпустили бы?

– Нет, конечно. Но ты должен был подчиниться…

– И ни фига не «должен»! Я – не гражданин. И вашим порядкам не подчиняюсь. Зашёл в город сменить одежду, инструмент и разузнать дорогу. И за всё заплатил, между прочим! А какие-то люди не выпускали меня из лавки, потом избили, обобрали и заперли. В чём долг-то? Не пойму. Кстати, я тебе только что жизнь спас. Мог бы и поблагодарить.

– Что-то не хочется, – с нервным смешком отвечаю я, но тут же добавляю: – Впрочем, когда я спасу тебе жизнь, можешь не поблагодарить меня. Тогда будем квиты.

Пока он размышляет, я поднимаюсь и отряхиваюсь.

– Не могу такого представить, чтобы мне спасли жизнь, и я не захотел сказать за это спасибо. Кстати! – Рыжий щёлкает пальцами. – Ты всё ещё мне должен за кинжал!

– Который ты украл у Пека?

– Не знаю я никакого Пека!

– Если такой правильный, почему убегал от Данилы?

– Он показался мне очень сильным, – голос Рыжего становится доверительным и кротким. – Опасный тип. Я решил оставить нож и уносить ноги. Хоть и жалко. Залезть в схрон, где такие ножики хранятся, было делом непростым. Кстати, железка была самым обыкновенным кинжалом, пока в твои руки не попала. Ты по ней также пальцем поводил, как по платку?

– Нет, – мне становится дурно от понимания, что сам заварил эту кашу. – Там потайная кнопка есть. И это не кинжал. Это вибронож. Такие делали перед Упадком.

Рыжий уважительно качает головой:

– Учёный! Наверное, до фига знаешь.

– Знаю! – огрызаюсь в ответ. – К примеру, что дорога нам в Московию закрыта…

Но он меня не слушает. Идёт к химере, которая вновь обратилась в дерево, вытаскивает из-под неё ботинки и приносит их мне.

– А мне по фигу! – говорит Рыжий. – Я начало Тьмы ищу. Если хочешь, иди рядом.

Обуваюсь и вздрагиваю от сырости в ногах. Кажется, меня сейчас вырвет: ведь это был пот дружинника, которого Рыжий зарезал.

Или прибил дубинкой.

– Пожалуй, я с тобой, – говорю. – Вот только что мы жрать будем, Рыжий? И пить?

А он смеётся:

– Чудак! Это же Поле! Оно и кормит, и поит. Нужно только знать, с какой стороны к столу подойти. И как попросить.

– Но ты-то знаешь?

Кажется, у меня дрожит голос. Рыжий бросает мне лепиху охранника, пояс и дубинку.

– Ты тоже узнаешь, – говорит он. – Если, конечно, жить захочешь…

7. РЫЖИЙ ХОНДА

Да, братцы. Добрые дела – это, я вам скажу, не портки на солнце сушить.

Навязался же этот деп на мою голову!

Поначалу я даже обрадовался: четыре глаза лучше двух. Но когда через час взмок от неуклюжести Каина – проклял всё на свете. Прёт, не разбирая дороги. И ничего ему не указ. Когда он во второй раз в термитник угодил, я попросил его дышать мне в затылок. Шаг в шаг, след в след…

Ага! Так он на каждом десятом шаге об меня спотыкаться начал. То кусты шевелятся, то корневище за ним погналось. А потом упал на меня: на ровном месте споткнулся. Весело вам, да?

В болото такое веселье!

А торопился я, потому что хотел подальше уйти от города. На случай погони там, или какого преследования. Мало ли? И растительность моему желанию вполне способствовала: трава была невысокой и редкой. Видимо, здесь совсем недавно ураган отутюжил. Но ведь с этим гражданином «шире шаг» только под барабан и по асфальту… он так разволновался от нашей свободы, что в любую минуту мог в обморок хлопнуться. Или ногу сломать.

– Давай-ка, Каин, поужинаем, – сказал я после пяти часов движения. – Скоро отбой, самое время перекусить.

– Не хочу я ужинать, – ответил он с достоинством. – Скорее, наоборот… подождёшь? Надо бы шлак откинуть.

Забавный малый. Надо же, как дипломатично выразился: «шлак откинуть». Сразу видно, в школе учился. Я остановился: справа малинник, слева крапива. В километре, не дальше, по ходу движения зеленела рощица. Отсюда, конечно, не разобрать, но деревья кажутся настоящими. Вряд ли вот так, с ходу, на химер нарвёмся…

Я взмахнул дубинкой – хорошо! – тяжёлая. И вдруг увидел, что напарник мой недалёкий, цивилизацией ушибленный, уже возле малинника. Вот-вот в заросли войдёт.

– Стой! – закричал я. – Стой, дурак! Сожрёт!

Услышал он меня. Замешкался. А кустарник не сдержался: дёрнулся навстречу. Каин отпрянул, на задницу упал. Малинник клейкие побеги на него набросил, ноги опутал, к себе потянул.

Ох и завизжал этот парень!

А потом он меня удивил: лёжа на спине, разломил дубинку, и на обеих половинках клинки засверкали. Одно лезвие выронил, зато вторым в момент освободился. Я-то уже рядом был. Видел, как он усики отсекал. Вот только близко подходить не решился: человек с оружием – вопрос сложный, легко ошибиться. Особенно в Чистом Поле…

– Эта штука на меня кинулась! Почему не сказал?

– Ты о лезвиях тоже помалкивал, – напомнил я, поднимая брошенный им клинок. – В дубинке ещё что-нибудь припрятано?

– Больше ничего, – пробурчал он. Но я видел, что он уже пришёл в себя и хорохорился больше от пережитого страха, чем от злости. – Если бы ты сказал о кустах, ни за что бы к ним не подошёл.

«Если бы ты сказал о клинках, – подумал я, – ни за что не пустил бы тебя за спину».

– Кто же знал, что ты в малинник попрёшься?

– А куда? В бурьян, что ли?

Я бросил взгляд на крапиву и заскучал. Исчезли последние сомнения в том, что гражданин умрёт в ближайшие два-три отбоя.

– Нет, – сказал я. – В крапиву было бы ещё хуже. В Поле это не так делается.

– А как ЭТО делается в Поле? – скривился Каин.

– Для начала давай-ка отойдём от малинника.

Он посмотрел на кусты и попятился.

– А теперь покажи этот фокус с дубинкой. Только медленно! С платком я не справился.

Оказалось, нужно было одновременно надавить на скрытые под упругой поверхностью кнопки, расположенные на обоих концах оружия. Лезвия прятались в ножнах-рукоятях встречным надавливанием до щелчка.

– Так что там с уборной? – напомнил Каин, приплясывая.

Я дважды разобрал-собрал его дубинку и только тогда посоветовал:

– Вот прямо здесь и садись. Только дерьмо нужно прикапывать. Чтоб по его запаху никто на наш след не вышел. Грунтом-пылью забросай и травой укрой…

Я отвернулся и «разломил» дубинку. Отличная сталь! Отблески солнца заставляют болезненно щуриться. Лезвие отливает голубой волной, и кромка заточена чисто, без царапин. Было бы чуть изогнуто – хорошая замена серпам. Только рукоять чересчур длинная, почти древко! И к прямым клинкам придётся приспосабливаться…

Сзади завозился Каин. Чуть обернувшись, я разглядел у него в руке широкий лист лопуха.

– Только не вздумай чистить этим задницу. Если, конечно, не хочешь подсадить клеща в кишечник.

– А чем? – заволновался Каин. – Чем чистить?

– Если заранее чистый лист не выпаривал, то лучше майкой.

– Майкой?! – В его голосе послышалось негодование культурного человека. – Шутишь?

– Подумаешь… После отбоя будем переходить реку. Пока до середины доплывёшь, само отстирается. И не натрёшь ничего.

На самом деле мои пояснения ничего не значили. Что Каина нужно срочно вернуть в город, я уже понял. Но как это сделать? Не возвращаться же самому?

– А какого депа ты за мной увязался? – спросил я, когда он оправился и мы двинулись дальше. – Я ведь далеко иду. Очень далеко.

– Ты меня пригласил.

– Пригласил? – Я задумался. Пожалуй, некоторые мои слова и вправду можно было принять за приглашение. – Я ошибся, Каин. Мне и в голову не приходило, что ты такой неприспособленный.

Он попытался что-то ответить, но я продолжил:

– Ещё не поздно повернуть. Если прямо сейчас пойдёшь обратно – будешь жить.

– Глупости. Жить или умирать, не мы решаем.

– Надеешься на своего Бога?

– Это и твой Бог, Рыжий. Это Он думает, кем тебе быть: странником или трупом.

Я ухмыльнулся и промолчал: не ссориться же по таким пустякам?

– У меня было место в лавке, – продолжал Каин. – Были соседи, приятели. Меня уважали. Но вот Бог сделал так, что теперь мне нужно идти. Если я вернусь, меня убьют. Поэтому я пойду с тобой.

– У вас есть Переходы, – напомнил я, вглядываясь в неясные тени приближающейся рощи. – Забейся в какую-нибудь дыру. Начни всё сначала. А в Поле тебе жизни не будет. Я не могу за тобой всё время присматривать.

– Фигня! Я из народа скитальцев. У меня врождённые способности. Всё будет в порядке!

Он провалился по колено в грунт, но я успел подхватить его под локоть. Так что обошлось испуганным «ох!» и очередной порцией моих сомнений в его «способностях».

Присмотревшись к норе, в которой побывала нога моего спутника, я вспомнил, что собирался ужинать.

– Сейчас будем охотиться, – сказал я, усаживая Каина. – Просто смотри на рощу и говори.

– О чём говорить? – забеспокоился он, оборачиваясь, когда я зашёл ему за спину.

– Смотри на рощу! – прикрикнул я, и он послушно отвернулся. – И говори что хочешь. К примеру, как получилось, что заточка не пробила макинтош дружинника?

– Так ведь фандр! – Каин пожал плечами. – Ткань-непробивайка!

Я остановился в двух шагах за норой. Каин сидел метрах в десяти и производил достаточно шума, чтобы заинтересовать любого обитателя подземного жилища. Я надеялся, что из норы выползет не химера, а что-нибудь съедобное. Нора никак не пахла, и это крепило мои надежды. Известные мне химеры обладали резким запахом, который даже отвратительным не назовёшь, скорее чужим, чуждым нашей природе.

– …Привозят купцы, вроде Пека, – «шумел» Каин. – Купцов этих чуть больше десятка. К Перевалу везут обычные ткани: одежду, ковры, полотенца, покрывала… там что-то с этими вещами делают и возвращаются с тем же барахлом, только уже с фандровыми свойствами. Самый ходовой товар – непробивайка. За неё больше всего денег дают. Но есть леталки, как твой платок, только большие, огромные. Двигаются ненамного быстрее скорохода, зато над землёй. Ещё есть кухонные ткани: заворачиваешь грязную посуду, а когда развернёшь – сияет, как новенькая. Есть печи: заворачиваешь холодный чайник, разворачиваешь – кипяток!

Края норы дрогнули, небольшие камешки сдвинулись и упали вниз. «Что-то быстро, – подумал я. – Химера?»

– …Хамелеоны, крепости, перины. Ходят слухи о «длинной руке»: человек засовывает руку в фандровую трубу, и его ладонь оказывается за тыщу километров! И «оттуда» можно вещи всякие таскать. Эх! Мечта! Только враки это всё. Потому что владельцу такой полезной вещи проще язык себе отрезать, чем о своём сокровище проболтаться. А если все молчат, откуда слухи? Потому и говорю – выдумки.

Из норы приподнялась голова молодого полоза. Судя по размерам черепа – метра три. «Здесь мяса на двоих хватит, – обрадовался я, – и ещё останется!»

– Купцов никто не грабит, потому что хохлы новичков не жалуют. Купцы помалкивают, и, что там за Шосткой делается, никто не знает. Сколько народу шло на Западный перевал – не перечесть. Мало кто вернулся. Потому и не трогают купцов: убить можно, заменить как? А без фандра нам всем полный геймовер. Хотя в последние годы слух пошёл, что вырождается фандр. Старые вещи «выдыхаются». А новые только вполсилы работают…

Полоз уже почти весь высунулся из норы. Он был длинным и тощим. Значит, именно от голода потерял осторожность и осмотрительность.

– …Суеверия, конечно. Давалки купцов инкубами быть не могут. Инкубы – это мужики. Девок этих правильнее суккубами называть. От слова «сука»: красивые, даже голова кружится. А посмотрят – как обухом по башке…

Я схватил полоза за хвост, высоко поднял к небу и хлестнул о землю. Каин, услышав возню за спиной, на мгновение умолк, а потом спокойно продолжил:

– Почему с купцами никто не возвращается – неизвестно. Конвой они собирают в Москве. Обычно из бедноты. Платят за работу родственникам наёмников. Оплата много больше обычной виры, так что по невозвращенке претензий не предъявляют. Возможно, что это работорговля. Но жалобщиков нет. А дружине и без этого есть чем заниматься…

Протерев ладонью вымазанную грунтом голову полоза, я разжал ему челюсти и лезвием выломал клыки. Сложил дубинку, намотал змею на руку (кило десять будет!) и вошёл в поле зрения Каина.

– То, что фандры – не раритеты рухнувшей цивилизации, точно! Фандры изготавливаются, а раритеты вроде твоего режика можно только найти. Кроме того, раритеты – это механизмы. А фандр – это тряпка, только с полезными свойствами.

– Каин! – Я покачал головой. Нет. Не жилец он. Во всяком случае, в Поле – точно не жилец. В этих краях нужно самому думать, а не слепо подчиняться. – Кончай базар, Каин. Конец охоте!

И я кивнул на полоза.

– Змея? – с удивлением воскликнул он. – Ты собираешься её есть?

– Разумеется. Могу и тебя угостить.

– Мой народ не ест змей! – гордо сказал Каин, поднимаясь и отряхиваясь. – Нам пока хватает продуктовых складов.

– Что ж, к поискам лабаза можешь приступить немедленно. После отбоя двинем к реке. Будет не до складов.

Сухость моих слов ему не понравилась. Но для меня было важно, что он поднялся и безропотно пошёл за мной. И пошёл ровно, без спотыков и падений.

По дороге нам попался кориандр и щавель. А перед самой рощей по пояс поднимались заросли петрушки.

– Зачем ты это обламываешь? – спросил Каин, увидев, как я рву листья.

– Еда.

– Это непохоже на еду!

Я улыбнулся:

– Конечно, непохоже! Растёт на земле и не завёрнуто в пластик или фольгу.

За рощей я наблюдал по мере подхода, то есть уже часа два. В том, что в ней пусто, – не сомневался. Поэтому с разгону, не останавливаясь, ворвался в прохладный полумрак, побросал продукты под дерево и сладко потянулся. Хорошо!

Каин всё ещё стоял на солнцепёке, недоверчиво всматриваясь в полумрак зарослей.

– Ты уверен, что можно? – спросил он.

– Уверен, – сказал я. – Побереги здоровье, Каин. Заходи в тень и ложись, отдыхай. В сумерках прячется только наша природа. Химеры без солнца не живут.

Сбросив ботинки, я вскарабкался на ближайшее дерево. Поднявшись на самый верх, глянул на восток: тёмное пятно заросших развалин города неуверенно колыхалось в знойном мареве. Севернее над горизонтом висели две чёрные точки стервятников. А с другой стороны города, южнее, в небе рябило целое облако точек – там, скорее всего, двигалась большая стая химер. Но всё это было очень далеко. Главное: за нами никто не шёл, мы никого не интересовали. Если бы не стервятники, имеющие привычку сопровождать крупных животных, можно было подумать, что меня занесло в самое сердце пустыни…

Снизу донёсся испуганный вопль Каина.

Со всей возможной поспешностью я спустился. Каин прыгал между деревьями и кричал: пришедший в себя полоз вцепился ему в ногу, чуть ниже колена. Штанина вокруг укуса успела потемнеть от крови. Я приподнял змею за хвост и отрубил ей голову. Тело, судорожно извиваясь и дёргаясь, покатилось в сторону.

– Ты её не убил! – обиженно сказал Каин, когда я освобождал его из капкана змеиных челюстей. – Ты же сказал: «Конец охоте!»

– Конечно, не убил! На жаре мясо быстро протухнет.

Сама по себе рана была пустяковой. Но в Поле и не такие травмы опасны. И без того низкие шансы моего спутника рухнули ещё ниже.

Я вывел его на солнце и заставил снять штаны.

– Ложись и подними раненую ногу. Выше. Покажи укус солнцу. Да. Так и лежи. Загорай. А я осмотрю западный горизонт и займусь обедом.

– Меня укусила змея! – закричал он мне в спину. – Говорят, после Упадка они все ядовитые.

– Успокойся. Яд только в клыках. Я их выдернул.

– А кровь? Из ноги идёт кровь!

– А ты ногу выше подними. Кровь остановится.

Я ушёл в рощу, нисколько не сомневаясь в исполнительности своего компаньона. Обуваться не стал. Запаха химер не было, а «своей» ботаники и насекомых я не боялся. Дойдя до западного края, взобрался на высокую берёзу. Увидел реку и покачал головой: если за спиной и вправду Брянск, то передо мной была Десна. Я сэкономил с десяток отбоев перехода, а может, и больше.

«Обмен» с калужской Дружиной предстал совершенно в другом свете. Я испытывал радость и удовлетворение: «Не каждый день фермер городского обувает».

Местность хорошо просматривалась. Нам повезло: к югу и северу река заметно ширилась. Напротив рощи было самое узкое место. На этой излучине мы оказались южнее воды, поэтому дальнейший путь шёл по болоту. Я насчитал три десятка алых чёрточек – крокодилы нежились в подсыхающей грязи. За болотом колосились заросли камыша, за ними – река, а дальше виднелся северный берег: крутой и высокий. Его густая тень не давала возможности присмотреться к рельефу, но здесь всюду глина, и я не сомневался в успешном подъёме. В крайнем случае ботинками ступени выбью. Поднимемся! Прорвёмся! Вот только Каин ранен в ногу. Крокодилы так просто не пропустят. А ещё секты. И твари в реке. Может, всё-таки отправить его обратно?

Впереди и справа что-то ухнуло и рассыпалось с недовольным шипением.

«А вот и кухня!» – обрадовался я. Самого гейзера не было видно, но я не сомневался, что, обогнув рощу к северу, найду котловину с горячими источниками.

Я вернулся к Каину и осмотрел рану. Кровь остановилась, а солнце подсушило место укуса.

– Как себя чувствуешь? – спросил я. – Голова не кружится?

Он тут же побледнел:

– Ты же сказал, что яда не было!

– Надень штаны и пошли в тень, – я вдруг почувствовал усталость.

Успокаивать этого нытика почему-то не хотелось.

В роще я выпотрошил полоза и хорошенько выбил его дубинкой. Затем порубил в труху зелень, нафаршировал мясо и тщательно обвязал его шнурками от ботинок: сперва по длине, а потом, свернув «колбасу» кольцами, – спиралью. Теперь можно было идти за кипятком. Но прежде я выломал приличную двухметровую ветку и очистил её от листьев и сучьев.

– Пойдём, – позвал я Каина, – будем лечить ногу.

Он с подозрением покосился на палку, но ничего не сказал, поднялся и, не жалуясь, захромал следом.

«Может, и выживет, – подумал я. – К советам прислушивается, а я ведь не враг ему… Главное, перебраться через реку. А там…» Я не мог закончить свою мысль. Я понятия не имел, что там будет дальше.

Тёплая котловина была самой обычной: низина диаметром в два-три километра, несколько десятков струек пара, спёртый зноем воздух, запах тухлых яиц, влага на лбу и тревога на сердце. Положив руку на лысый грунт, можно было услышать, как где-то рядом кипит и клокочет магма. В пути я не раз встречал подобные низины, на треть или наполовину наполненные остывшей лавой. Но при самом извержении – ну его к депу! – присутствовать не приходилось.

Обогнув несколько грязевых котлов, поплёвывающих из своих недр маслянистыми пузырями, через минуту обнаружил глубокую лужицу с характерными бугристыми натёками вдоль берегов, поболтал в воде ногой и, найдя температуру сносной, предложил Каину хорошенько вымыться. Подобные ванны не раз выручали меня при мелких ранениях, поэтому я не сомневался в своём совете.

Каин уселся на коричневый гребень ближайшего натёка и принялся за шнуровку обуви, но, увидев, что я собрался уходить, забеспокоился:

– А ты куда?

– Майку не забудь выстирать, – вместо ответа напомнил я.

В горячей части котловины, разыскав подходящую скважину, я прицепил к ветке обед и бережно опустил «колбасу» поглубже в раскалённый пар.

Закрепив «удочку» камнями, двинулся дальше, стараясь сдерживать дыхание, – смердело тут невыносимо. Глянцевый отблеск каменной соли заметил, не пройдя и ста шагов. Рисковать оружием не хотелось, поэтому я опять воспользовался окатышами: удачный удар – и в моём распоряжении оказались несколько полупрозрачных осколков. Я отпорол карман бушлата, ссыпал в него сколотые зёрна и уложил мешочек на плоский камень. Старательно измельчив содержимое «солонки», вернулся к Каину и ещё раз осмотрел рану. Вместо пунктира точек – следов от зубов, увидел надорванную полукругом кожу. Похоже, гражданин приложил немалые усилия, чтобы оторвать от ноги полоза. Не гений, конечно. Если б не дёргался, был бы целее.

Ему хотелось поскорее выбраться к чистому воздуху, но я был неумолим: показав как присматривать за «колбасой», вымылся сам, потом продолжил изучение окрестностей. Неподалеку от котловины наткнулся на заросли тыквы. Прихватил четыре вытянутых плода – больше не унести – и, довольный, вернулся «на кухню». В окружающей вони запах мяса терялся, но, судя по облетевшей чешуе и розовой коже, блюдо было готово. Поэтому я сжалился над Каином: передал ему собранный урожай тыквы и разрешил уйти…

В роще я первым делом расстелил бушлат вместо скатерти и положил на него чашку, прихваченную из тюрьмы. Несколько минут ушло на то, чтобы нарезать и посолить заходящееся паром раскалённое мясо. Две дольки я сразу переложил в кружку и протянул её Каину. После атмосферы «тёплого котла» гражданин выглядел неважно… Ничего. Крепче будет!

– И как это кушать? – с сомнением спросил Каин.

– С удовольствием. Сгибаешь колечко вдвое, мясо выгрызаешь, кожу выбрасываешь. Добавку берёшь сам, – я кивнул на чашку и «солонку». – Вопросы есть?

– Что мы будем пить?

Он опоздал. Мой рот уже был полон слюны и обжигающего мяса. Поэтому вместо ответа я дотянулся до ближайшей тыквы и разрубил её пополам. На самом деле не следовало этого делать: при неудачном ударе можно было потерять сок, который скапливался внутри по мере вызревания плода. Но всё обошлось, тыква разделилась на половинки, до краёв заполненные солоноватой, прохладной жидкостью. Каин с жадностью осушил одну «чашу» и вопросительно на меня посмотрел. Я кивнул. Он выпил сок из другой половинки, крякнул, вытер тыльной стороной ладони губы и осторожно попробовал мясо.

– Вкусно! – признал он.

Мы с удовольствием поели, доброжелательно кивая друг другу и причмокивая.

– Обед – хорошее дело! – сыто шевеля влажными губами, сказал Каин.

– Только быстрое, – с сожалением отозвался я.

На самом деле вкусно приготовить получается не каждый раз. А, при всей питательности полевых продуктов, есть их сырыми не всегда приятно.

– Как ты узнаёшь, что годится в пишу, а что нет? – спросил Каин.

Спать сразу после ужина не хотелось. Поэтому, удобно оперевшись спиной о ствол дерева, я ответил:

– Это просто. Смотришь на букашек, что по цветкам вошкаются. Если наши: пчёлки, там, паучки, значит, и растение «наше». Ещё на листьях нужно искать следы зубов. Почва может подсказать: после дождя особенно много следов остаётся. Хорошо бы помёт найти… Главное – убедиться, что растение едят «наши» животные, а не химеры.

– А если мне эти следы ни о чём не говорят?

– Тогда по самочувствию: если можешь терпеть голод иди мимо. А если хорошо пахнет, похоже на пищу и живот к спине клеится – надейся на Бога, и «приятного аппетита». Знаешь, что такое Бог?

Он фыркнул от негодования:

– Знаю ли я Бога? Да мой народ…

– Ах да… – Мне был симпатичен этот заводной парень. – Ты говорил: потомственные бродяги. А по тебе не скажешь.

– Напрасно смеёшься! Мы избраны всемогущим Богом, Который сделал мир…

– И позволил депам уронить его на хрен? – Я не скрывал насмешки.

– Ещё неизвестно, кто кого «уронил»! Ты видел хотя бы одного депа? Может, всё было как раз наоборот? Это Господь истреблял депов, а между делом мир самоуронился?

– Значит, твой Бог не всемогущ? Чтобы истребить депов, ему пришлось жертвануть американцами? Или американцы и есть депы?

– Дались тебе эти американцы! Выдумки всё это! Не было никаких американцев!

– Так, может, и депов никаких не было? В твоей книге написано что-то про депов?

Похоже, это был сложный вопрос. Потому что он надолго задумался. Я уже задрёмывал, когда Каин неожиданно продолжил:

– В моей книге написано, как Бог сделал Землю и человека. И как люди жили раньше. А ещё про то, как некоторые из людей были пророками – предсказывали будущее. Даже Упадок предсказали.

– Ух ты! – Я немедленно проснулся. – Так, может, эти пророки и были депами? И что там, про Упадок? Почему Солнце неподвижно? Почему торнадо? Землетрясы, химеры… а теперь ещё леталки, фандры, режики… Почему реки на Север прыгают? Что такое телевизор?

Он рассмеялся, а я сбился с мысли и замолчал.

– Рыжий, ты что, в школе не учился? Это же всем известно! И древняя книга совсем не об этом. Тебе учиться нужно. Не то так и помрёшь неграмотным, в темноте и глупости.

У меня враз испортилось настроение. Непрошеные советы Каина меня разозлили.

– В школе я не учился, Каин. В наших краях как-то не додумались до такого развлечения. И что неграмотный – правда. Но, если я так тёмен и глуп, почему я тебя кормлю, а не наоборот?

Он промолчал и отвёл глаза. Прикинулся бдительным осматривал окрестности. Чудило! В зарослях не смотреть, а слушать надо! И принюхиваться. А всё туда же… в школе он учился! Грамотей!

– Давай-ка спать, светлый и умный. После отбоя пойдём к реке и, пока не переправимся, останавливаться не будем. Так что постарайся не думать, а спать.

– Ага! – сказал Каин, поднимаясь. – Я только к источнику схожу посуду вымою и воды напьюсь.

Нет, ну не псих?! А всё туда же, «образованный»…

– Посуду помой, конечно. А вот пить воду не стоит. Можно такую заразу подхватить – пожалеешь, что родился.

– Так я же из источника! Там, где мы купались…

– Если вода заразу убивает, почему думаешь, что не убьёт тебя? Чем ты лучше? Хочешь жить – извлекай воду из пищи.

Я поправил носки и ботинки, чтоб на солнце смотрели, вытрусил бушлат и улёгся на него, расслабился. Хорошо здесь. Не то что в этих городах, где дышать тошно, а жить тесно. Даже насморк пропал. Конечно! Здесь и воздух, и сам себе хозяин, и кругом всё простое и ясное…

Сквозь неплотно сомкнутые веки увидел, как Каин вернулся и тоже выставил обувь на солнышко для просушки. Я улыбнулся: «А может, и выживет. Потомок бродяг всё-таки…»

* * *

На часах было пять тридцать, когда я растолкал Каина.

– Подъём! – сказал я. – Выдвигаемся к болоту. Как выйдем к реке, поворачивать назад будет поздно. Подумай хорошенько, ты готов? Как нога? Как себя чувствуешь?

Он уже обулся. Несколько раз подпрыгнул и сдержанно кивнул.

Завтракать не стали. Каин по жадности только раз укусил остывшее мясо полоза, скривился и сплюнул в траву.

– Протухло, что ли?

Я подал ему четверть тыквы и посоветовал тщательно прожевать мякоть:

– Вместо чистки зубов… только не глотай!

Через минуту мы вышли из тенистой прохлады рощи и окунулись во влажный, пропахший травами и пылью зной. Твёрдый грунт вскоре начал прогибаться, а спустя час за нами потянулись заметные следы с мутной болотной жижей.

– Ты уверен, что мы доберёмся до воды? – спросил Каин.

Он всё громче пыхтел у меня за спиной, заглушая чвакание болота, недовольно отпускающее ногу для следующего шага. Я не стал оборачиваться:

– Впереди – камыш. За ним выложим гать, а после – поплывём.

Слева едва заметно шевельнулся алый излом, чуть возвышающийся над коричневой поверхностью болота. Я немедленно взял правее, обходя крокодила по дуге. Теперь ближайшее чудовище располагалось справа от нас. Я его пока не видел, но был уверен, что хищник внимательно наблюдает, ожидая удобного положения, чтобы напасть. Не думаю, что в здешних краях крокодилы какие-то особенные. У себя, в Коврове, я бы вообще не волновался. Но тут следовало быть начеку: даже небольшая разница в повадках могла стоить жизни.

– Почему они не нападают? – хрипло спросил Каин.

– Они уже напали. Если обернёшься, увидишь, что путь назад отрезан. Всё побережье до самой воды поделено тварями на клетки. Каждый охраняет свою территорию. Загоняют добычу сообща, но едят порознь – кому Бог пошлёт…

Сзади послышался плеск и беспомощные ругательства.

Я остановился. Интересно, что его так разобрало: упоминание о заботе Бога об этих тварях или сообщение о том, что назад дороги нет? Обернулся: Каин барахтался в грязи, пытаясь подняться. Редкий дёрн был изодран, поэтому ноги разъезжались в стороны, не давая опоры, а руками ухватиться было не за что.

Я протянул ему дубинку:

– Держи, грамотей!

Кряхтя и постанывая, он выполз на траву. Здесь было не так скользко, и Каин сумел выпрямиться. Я огляделся: алые изломы позади нас выстроились дугой. Положение не казалось опасным, но нам следовало поторопиться.

– Рыжий, мы выберемся отсюда?

В его голосе было столько отчаяния, что пришлось ответить.

– Успокойся, Каин, – сказал я. – Проблемы у тебя внутри, а не снаружи нас. Сам посуди: ты упал, и нога… Не переживай: солнце придавит, грязь, что на тебе, задубеет, осыплется пылью, и будешь как новенький. Так что возьми себя в руки и давай убираться отсюда. Не то наши неторопливые загонщики поверят, что мы и впрямь – добыча.

Мы пошли чуть быстрее, замысловато петляя, чтобы всякий раз идти по границе владений зубастых тварей. Поэтому прошло долгих четыре часа, прежде чем послышалось шуршание камыша, а болотная вонь уступила запаху чистой речной воды. Я видел алые спины крокодилов, притаившихся у самых зарослей, слышал, как они недовольно пощёлкивают челюстями и шлёпают хвостами по грязи.

– По моей команде бежим вправо, – сказал я. – Меня обгонять не нужно, но постарайся не отставать. Всё понятно?

Каин что-то промычал в ответ, но такой уровень общения для нашей ситуации не годился:

– Тебе всё понятно, торговец? Это очень важно!

– Да понял я, – прохрипел он. – Бежим вправо. Не обгонять.

Я обернулся: парень казался испуганным и усталым. Пот на его лице смешивался с грязью. Он был похож на депа, каким его рисуют наши деревенские ребятишки.

– Сосредоточься, Каин, – сказал я. – Нам нужно быстро пробежать всего лишь две-три сотни метров. В зарослях камыша эти твари не охотятся. Там у них заповедник.

Он ничего не ответил. Только кивнул.

Тогда я крикнул «бежим» и помчался вправо, как и обещал. Частое хлюпанье рядом подсказывало, что Каин пока не отставал. Через две сотни шагов я круто свернул влево и столкнулся с ним. Мы едва не упали, но как-то обошлось. Вскоре над головами сомкнулись метёлки камыша.

Следовало пробежать ещё с десяток метров вглубь зарослей. Но пришлось остановиться, потому что Каин, ломая стебли, неожиданно повалился на грунт.

Я удивился. Здесь было суше скользкой грязи, по которой мы только что бежали. Но и далеко не степь, чтобы вот так, запросто, переходить в «положение лёжа».

– В чём дело? – спросил я, едва восстановилось дыхание.

– Нога…

Каин задрал штанину, и я увидел, что нога опухла, а само место укуса покраснело и сочилось сукровицей. Мешком сушёного подорожника я расплатился за постой в Серпухове, но кисет с целебной травой, разумеется, придержал. Кисет остался в шинели, шинель – у бронированного Данилы…

– Дурак ты, – сказал я. – Поверь, мне очень жаль, но скоро ты умрёшь.

Я не стал развивать эту мысль. Меня ждали несколько дел, откладывать которые значило составить компанию моему остроглазому, без пяти минут покойному другу.

Прежде всего, работая двумя ножами, я выкосил приличную территорию. Стерню, острыми кольями торчавшую из грунта, посбивал ногами, а сам камыш собрал в стог. Потом, заметно кривя на Восток, выкосил ложный коридор до самого выхода из зарослей. Как и ожидалось: моё появление было немедленно отмечено крокодилами. Я насчитал около двух десятков чудовищ. Смотреть, как они собираются возле прорубленной в зарослях тропы, не стал. Твари обладали умом, но сообразительными их считать не стоило. То, что проложенная дорога может оказаться ложной, они поймут не раньше, чем через тысячу лет. К этому времени меня здесь давно уже не будет.

Не обращая внимания на призывные взгляды Каина, я выкосил другую просеку, ведущую на Север, – кратчайшее направление к реке. Оставив нетронутыми последние метры зарослей, тихо прокрался к границе камыша и оценил расстояние до уреза воды. Шагов пятьдесят. Немного. Если бы не топь, можно было бы рвануть немедленно. Но я знал, что ровная поверхность песка и глины таит немало опасностей. Помимо того, что в ней легко увязнуть, – в глубине прятались гнёзда пиявок и медуз, наступив на которые, несчастный будет немедленно атакован всем ульем. Тысячи хищников в считаные мгновения облепят жертву.

Спастись от них можно только одним способом – уклониться от встречи.

Ширина реки в этом месте составляла не больше ста метров. Я видел буруны и пену у противоположного обрывистого берега, серого и сухого. Настораживало отсутствие следов недавних оползней. С одной стороны, это могло означать крепость склона. С другой – оползень мог созреть как раз к нашему приходу.

И как на эту стену вскарабкается Каин? С больной, опухающей ногой…

У подножия – та же топь, только под слоем воды. Первые два-три метра на руках… Какая чушь! О чём я думаю?! Главный вопрос: как его переправить на ту сторону? Речные твари чувствительны к человеческой крови. Так повелось ещё со времён Упадка, когда, по слухам, трупов было так много, что на них выросло не одно поколение химер…

И до воды нужно бежать быстро, бросая рубленый камыш под ноги. Две-три ходки, не меньше. И только на четвёртый заход гать подберётся к самой реке. И всё это на глазах у крокодилов. Чтобы понять, куда бежит добыча, много мозгов не нужно. А плавают эти твари не хуже меня… Нет, на ту сторону парню не выбраться. Во всяком случае, я ему не помощник. Пусть своего Бога просит…

Из-за спины донеслись крики Каина. Он звал меня.

С ножами в руках я выбежал на поляну и не узнал её. Над моим другом нависали два огромных корыта: на одном из них возвышался курень. Всё было каким-то серым, тусклым, нерадостным. Люди стояли в обеих посудинах. Они смотрели на нас сверху и молчали. На мгновение даже камыш онемел. И тогда Каин крикнул:

– Смотри, Рыжий. Господь меня не оставил. За мной прилетели…

ЧАСТЬ 2

Чистое Поле. Брянск – Шостка

1. ДАНИЛА ХОЛОДНЯК

Удивительное дело – удача. Человек до самой смерти будет считать себя конченым неудачником, ни разу не задумавшись, что до своей жизни был одним из нескольких миллионов сперматозоидов, идущих в атаку на яйцеклетку. С этой точки зрения, все живущие – счастливчики по факту рождения. Так что вопрос о везении и неудачах носит относительный характер, но не абсолютный. Приказ начальника застал меня врасплох. Не Упадок, конечно, но заметный удар по моим планам на вечер.

Но вот он я – на барже Пека, в сытости и благодушии. Я лежу, я расслаблен, и мне хорошо. Голова чуть приподнята на жёстком тюфяке, набитом деревом. Запах опилок должен оказывать стимулирующий эффект на предмет бдительной бодрости. Или бодрой бдительности. Это как кому нравится. А сам тюфяк приподнимает плечи и голову. Чтоб лучше смотрелось и дальше виделось. Только равнодушен я и к бодрости, и к бдительности: то ли тонизирующие ароматы лимона и мяты выветрились, то ли обед был слишком плотным…

А чего мне должно быть «плохо»? Внедрение прошло на «отлично». Купец без второго слова зачислил в команду и предоставил транспорт. Тюфяк, плед, кухня, крем от щетины. Не экспедиция, а отпуск по случаю лёгкого ранения. А Сальтан меня скудоумием попрекал, «не можешь мыслить системно», «умрёшь-пропадёшь»…

Всё сложилось само собой, без всякой системы, и никто не умер!

И встретились как по расписанию: в тот же отбой, как вышли из Перехода, я в бинокль разглядел две леталки, плывущие от северо-востока. Спустя полтора часа караван пролетел в километре от нас. Выждав для верности ещё час, мы побежали. Грунт был плотным, трава – редкой, опасный кустарник обходили стороной. Булыга отгонял живность, и мы без приключений преследовали Мутного, изредка переходя с неспешной трусцы на быстрый шаг. Через три часа сцепка замедлила ход и замерла возле неглубокого ручья. Наверное, купец здесь всякий раз останавливался, потому что охрана с кольями не возилась: с баржи попрыгали люди и деловито зачалили оба транспорта к якорям, вбитым в землю в предыдущих походах.

Потом появились шалавы. Ничуть не смущаясь охранников, они голышом выкупались в ручье и долго растирали друг друга полотенцами, сушили волосы, расчёсывались. В бинокль все детали этого представления были хорошо видны, но ещё больше порадовало поведение пятёрки бойцов – вместо того чтоб следить за природой, не отводили глаз от девушек. Впрочем, им было на что посмотреть: ровный загар и всё такое… Только Тамила красивее этих потаскушек будет. Грудь, конечно, поменьше, и задница не такая… вызывающая. Зато живая у меня жёнушка. Не то что эти куклы с безупречными лицами. Впрочем, наверное, придираюсь: роскошные гривы, длинные ноги, тонкая талия… Дуры лакированные.

А вот ткани у Мутного – первый сорт. Я, конечно, не большой специалист, но как зашёл купец с девками в крепость на буксире, так эхо от спрямления фандра даже сюда докатилось. И сразу понятно: атаковать купца в палатке теперь можно только с лучемётом. А так: хоть кувалдой бей, хоть головой – толку никакого. Крепче камня пополам с железом. Видел я такие конструкции на древних развалинах. Умели делать до Упадка.

После ухода начальства охрана занялась делом: водные процедуры, приём пищи, подготовка к отдыху. Всё быстро, слаженно, буднично. Двоих оставили на вахте. Остальные забрались на баржу и тут же улеглись.

Мы, конечно, не стали им мешать. В том смысле, что не вмешивались, пока они не уснули.

Через час Булыга доложил, что скентовался с подходящей семейкой химер. Важно, что именно с «подходящей». Булыга – он такой! Кого хочешь позовёт. Чаще, конечно, его просят, чтоб не звал, а отпугивал. Но бывает и так, что без помощи враждебной фауны не обойтись. Вот как тогда, например. Через два часа к ручью вышли десятка полтора особей. Не самые кошмарные жупелы, но вздрогнуть было от чего: четыре ноги сливаются в одну длинную шею, на которой, воротником, – длинные крепкие щупальца. А на самом конце, в четырёх метрах над землёй – подсолнухом – выворачивающаяся наизнанку зубастая пасть. И где у этой твари глаза и уши или, скажем, перед или зад, не разобрать. Ничего не понятно.

Вахтенные не спали: криками разбудили товарищей. Те тоже не мешкали: похватали оружие, стали кругом. Это было их первой ошибкой. И последней. Потому что в Поле дважды ошибаются только счастливчики – обычным людям, чтобы умереть, достаточно одной попытки.

Когда монстры стащили вниз двоих, один из охранников перескочил на буксир, залез на палатку и принялся колотить мечом по крыше. Дурак, конечно. Или из далёкой провинции, не знает, что, когда фандр активирован, внутри ни фига не слышно. На учениях нас заставляли заворачиваться в тренчи, а вторые номера со страшной силой лупили молотками по спинам. Снаружи – грохот, как в кузне. А внутри тихо, будто в казарме во время сна старослужащих. И жарко, как в бане. Это энергию молотка фандр превращает в тепло. Когда-то я даже знал, как эта энергия называется. На курсах молодого бойца объясняли.

Только о законе сохранения я уже на ходу додумывал, когда мы бежали на «выручку». Булыга, в полном соответствии с планом, отстал, а вот мент порадовал резвостью: до места схватки мне оставалось не меньше двадцати метров, когда Иван вклинился в самую гущу химер…

И ничего особенного, между прочим. Мечами, конечно, он горазд махать, так ведь и я машу не хуже. Наше тактическое преимущество сказалось незамедлительно: минуты не прошло, как несколько тварей уже лежали бесформенными грудами. Чтобы защитить ноги, монстрам нужно было низко наклониться. Так что одной рукой угрожаешь, другой – рубишь. А если тварь не желает кланяться – рубишь ногу. Очень удобно. Молодец, Булыга! Приходящих монстриков вызвал.

Отогнал он их тоже вовремя. Едва упал последний защитник баржи, твари, не разворачиваясь, как стояли к нам фронтом, так и побежали в кусты. Так что с передом и задом я так и не разобрался. Впрочем, не больно-то и хотелось эти «тайны природы» разгадывать.

Кивнув измазанному жёлтой кровью Ивану, я осмотрелся: всё правильно, шустря к с купеческого шатра уже спустился и, заметно проседая на подгибающихся ногах, шёл к нам. Живым больше никто не притворялся.

«Спасённого» звали Феликс. Струхнул он изрядно. В нас видел героев: преданно заглядывал в глаза, тряс руки и приглашал в гости в Кириши. Когда Иван спросил, где это, – Феликс будто очнулся: ещё раз поблагодарил за спасение и приступил к похоронам. Стащил в кучу останки, принёс две лопаты и принялся копать яму. Сначала один. Потом с Иваном.

Классный мужик – Иван. Я ведь думал, что столичный пуриц будет права качать, ну как же: Москва! Школа милиции! Я ошибался. Все мои распоряжения Иван выполнял спокойно, быстро и без вопросов.

Вот только, когда я объяснил план ликвидации охраны Мутного, было видно, что он расстроился. Что-то ему не понравилось. Я даже догадываюсь, что. Но ведь победителей не судят?

Главное – всё получилось. Купец внимательно осмотрел мёртвых химер. К этому времени охрана уже покоилась под двумя метрами грунта, но место побоища всё равно произвело на него впечатление. Не сказал бы, что он сильно расшаркивался перед нами, но и скулу не воротил, в глаза смотрел спокойно и даже с какой-то печалью.

Странный он, купец этот. Великой крепости человек. Я же вижу. Движения ловкие, быстрые…

Шалавы вблизи оказались ещё страшнее, чем в бинокль: кожа чистая, ухоженная, волосы густые, пушистые, лоснятся, солнцем играют. Я, пока их не увидел, думал, что такие барышни только на упаднических картинах бывают… Умели же рисовать люди! Теперешние мазилы так не могут. Только в голову как-то не приходило, что такие девчонки могут однажды в натуре встретиться. Тамилка рядом с ними – Золушка, факт! Но ведь и сердце Золушки известно. А куклы – они и есть куклы. Разве что бродяге на загляденье. Он-то от давалок в восторге. Всё подле них трётся…

О бродяге – отдельный разговор.

Пополнение я опознал сразу: Рыжий с Каином. Как здесь очутились – понятно: бежали тем же Переходом, что и наша команда. Очень смущают одёжка и оружие. Неприятно.

Неправильно. Что сбежали – на то и ротозеи, вернусь – шкуру спущу. Но вот обувка, лепиха и дубинки подсказывают, что не просто так улетели, соколики. И часы у Рыжего приметные. Панамарёва часики. Но чтобы Панама свои бачата по доброй воле отдал? Проще Землю по новой в обход Солнца запустить. Вот и выходит, что бродяга не у Панамы вещички взял, а с тела снял. А это скверно. Очень. Это настолько хреново, что теперь чего ни сделаешь, всё будет в убыток.

К примеру: скрутить обоих и заставить купца повернуть на Брянск. И убийц бы доставил, и к Тамиле вернулся. Но как я в рапорте обосную, какого депа четверых москвичей в землю закопал? Булыга смолчит, не в первый раз друг друга покрываем. Но Иван молчать не будет. Или Ивана туда же? Не выйдет! Менты выше головы ходят. Мне туда даже на секундочку не прыгнуть.

А вот ещё вопрос: с какой радости я вообще к Мутному привязался? Рыжий купца впервые в жизни видит, по всему понятно. Выходит, режик не у него взял? Но сам-то Рыжий ничего не говорил, это Каин сказал… сказал, что ему «кажется». Дела. Тогда что я тут делаю? И зачем москвичей убил?

Нет уж. Пусть всё идёт, как движется. Тем более что бакланы меня не рифманули. С бродягой я вообще раз в жизни встречался, и то в спецформе. И перед Гудлаем никогда без шляпы и очков не рисовался, хоть и знаком с ним давно. Только голос. По голосу узнает, зараза. Он хитрый. И умный. Хотя бы потому, что, сколько его знаю, всегда прикидывался простаком.

Так что лучший вариант – избавиться от обоих, а купца довести до склада. Хорошо бы там оружие оказалось. Иначе жизни не хватит, чтоб отмыться. Даже если всю Москву фандром укрою – не простят. Не забудут…

А может, всех выкосить? Надо будет с Булыгой посоветоваться. Яд там какой-нибудь или воду особенную. Что-то же нужно делать? И деп с ним, с оружием: вернусь и сочиню что-нибудь полезное для Дружины. За сказки у нас лучше платят, чем за подвиги… Ага. Кажется, начинается. Булыга-то не спит. Точно, вон оно, облачко. Со стороны солнца заходит.

В бинокле «облако» разваливается на стаю сектов: огромные вполбашки глаза, радуга крыльев, вытянутое клювжало с загнутыми к голове шипами. Чтоб, значит, жертва с «крючка» не сорвалась. Кувыркающиеся циферки под «картинкой» обращаются в чёрточки: дальномеру не за что ухватиться, цели для него на таком расстоянии слишком мелкие.

А Рыжий в другую сторону смотрит. Ему бы приглядеться, что под солнцем делается, а он на юг зрение расходует. Тоже мне, дитя Поля…

И воевода, выходит, неправ. Как он уверенно мне Семёна клеил: «Дурак, не можешь мыслить системно!» Но вот же я мыслю! Варианты, сценарии… и результаты налицо, между прочим. Да сам он дурак! Правду говорят: большой бугор заметен не размерами, а крутизной.

Смотрю на южный горизонт: лёгкая дымка с размазанными по небу хвостами облаков… нет, секты интереснее.

2. РЫЖИЙ ХОНДА

Эту штуку они называют леталкой. Прямоугольное корыто: три шага в ширину, пять в длину. Высота бортов – по колено. У купца леталка побольше. Посудины между собой связаны верёвкой. Вот за эту верёвку «купец» нас и тянет.

Купеческая леталка называется «буксир». Наша – «баржа». И летим мы на высоте чуть выше моего роста. Ни толчков, ни тряски. Хорошо! Настораживают только бурые пятна. Они всюду: на бортах, полу… на крышках сундуков, чинно расставленных по углам. По цвету и запаху определённо – человеческая кровь. Похоже, тут совсем недавно кого-то прикончили. Возможно, даже в этом отбое. Над нами, от борта к борту и от кормы к носу, – деревянные арки. Так что небо в клетку. В широкую, правда. Сквозь ячейку шагнуть можно, не пригибаясь. Эти арки Феликс дважды назвал шпангоутами. А Иван их называет стрингерами. Чудаки. Не могут договориться, что ли?

Буксир раза в два больше нашей лохани будет. Посередине – курень. Огромный. Высокий. И никаких арок нет: ни стрингеров, ни шпангоутов. Впрочем, не исключено, что именно на эти арки и натянута ткань куреня. У них там свободные места только спереди и сзади. Феликс их называет кокпитами. Один, стало быть, носовой, его отсюда не видно. Зато второй, кормовой, к нам повёрнут, и временами мне кажется, что сквозь выпускной полог за нами наблюдают. А что? Если у них тут тряпки летают, жарят пищу и стилетом не пробиваются, то почему не быть ткани прозрачной с одной стороны?

В палатке живёт купец со своими жёнами. И жёны у него очень красивые. Дело даже не в лицах, фигуре, одежде. Это само собой. Как они ходят… плывут! Задница туда-сюда, как на пружинках. Даже страшно становится за эту красоту: вдруг отвалится?

С караваном мы уже один отбой. Похоже, что летят они по известному маршруту. Стояли у озера с чистой водой. Так эти женщины голыми при нас купались! Купцу по фигу, а ребята отворачивались. Ещё одна странность: если девушкам всё равно, отчего же не посмотреть? Если глаз радует?

Я даже ближе подошёл, разглядывал их. Слюни пускал. А они смеялись и водой брызгались. К себе звали. А что? Я бы выкупался. Только неудобно как-то. Они же купца жёны? А у меня такое напряжение в штанах, что только разденься…

Кстати, о напряжении. Южный горизонт затянут мутной пеленой, из которой в нашу сторону тянутся сиреневые клочья. Скверная примета. Очень похоже на приближение урагана. Дождь, град, шквальные порывы ветра.

Поднимаюсь на ноги и присматриваюсь: так и есть. Через пять-десять минут эта напасть будет над нами. Почему никто не бьёт тревогу? Какими бы устойчивыми ни были леталки, лучше приземлиться и зарыться поглубже.

Задираю голову. Так и есть: оба стервятника, присматривающие за купцом, наверное, от самой Москвы, уже удрали. Понятно: им сверху лучше видно, куда движется стихия.

Оглядываюсь. Булыга, Феликс и Каин дремлют, прикрывшись дерюгами. В последнем отбое глаз не сомкнули – несли дежурство. Данила что-то высматривает в бинокль на севере. Иван украдкой наблюдает за Данилой. Может, Ивану сказать? Данила, старший в команде, всё время чем-то недоволен: отмалчивается, хмурится и напряжённо думает. Прямо как мой Каин!

Но обратиться к Ивану я не успеваю: откинув полог, из куреня выходит Мария. У неё чёрные волосы, и она ниже другой жены купца, которую зовут Еленой.

У Елены волосы светлые, почти белые, а ещё высокая грудь. Но Мария мне нравится больше.

– Привет, Рыжик! – Ух ты! Это она со мной так разговаривает! – Как служба?

Пытаюсь ей ответить, но горло сдавило: чего-то хриплю, а что прохрипеть собирался, уже и не помню. Поэтому с минуту откашливаюсь, пытаясь унять сердце и восстановить дыхание.

Мария подходит к самому борту. Между нами только туго натянутый канат, кажется, протяни руку – и можно будет потрогать её волосы. Возникает сильное желание перебраться по канату на буксир. Интересно, что мне за это будет? Оглядываюсь: за нами наблюдает только Иван. Прислушивается…

– Да, – говорю и вдруг понимаю, что забыл, о чём она спросила. – Хорошо бы…

Она смеётся. Глаза блестят, влажные губы, милая улыбка… Вот это да! Я уже не хочу к началу Тьмы. Хочу быть купцом.

– Это правда, что ты из самого Мурома пешком идёшь?

– Из Коврова.

– Зачем?

– Хочу начало Тьмы увидеть… Хотел, – поправился я. – Раньше хотел.

– А что так, Рыжик? – смеётся Мария. – Передумал?

– Да. Теперь хочу быть с тобой.

– Ого! – У неё широко открылись глаза. Она по-прежнему улыбается, но как-то по-другому. До моих слов это была просто улыбка. А теперь это была улыбка именно мне, Рыжему из далёкого, побитого грязью и мухами Коврова. – Ты знаешь толк в комплиментах?

– Нет. Я не знаю, что такое комплименты. Просто ты очень красивая. Когда я на тебя смотрю, мне не хочется ни о чём думать. А когда тебя не вижу, могу думать только о тебе. Это волшебство какое-то?

– Да, Рыжик, – смеётся Мария. – Волшебство. Ты самый симпатичный дикарь из всех моих знакомых дикарей.

– Я не дикарь, – кисло отвергаю её предположения. Кажется, я опять сморозил какую-то глупость. – Я знаю, что такое вилка и ложка.

– И нож? – В её голосе насмешка.

Странный у них тут всё-таки юмор.

– Разумеется, как же без ножа? Это без вилки с ложкой можно. А без ножа нельзя.

Я «разламываю» дубинку пополам, обнажая клинки, и это пустое бахвальство спасает мне жизнь.

– Мара, в курень!

У меня нет времени на глупые слова. Врагов много, каждый – верная смерть. Удар, замах, удар на возврате левой… я рассекаю тела сектов и вижу, что не поспеваю за круговертью атакующих насекомых.

Прыгаю вниз и под прикрытием буксира нахожу относительное убежище: теперь всё зависит только от моей скорости и выносливости. По величине и форме секты сродни ноге взрослого человека: «бедро» – широкое брюшко с крыльями и головой, «голень» – сегментированный хвост, который помогает твари держать равновесие в полёте. Чтобы добраться до меня, им нужно залететь под леталку и потратить несколько мгновений на разворот и прицеливание. Этой паузы пока достаточно для обороны. Удар, замах, возврат правой… Каждая рука прямым и обратным движением разваливает тварей на части. Гудение атакующих сектов перерастает в рёв. Вскоре я забываю о своих сомнениях в убойности прямых клинков. Конечно, в отличие от серпов теперь нужна оттяжка, но разве сравнить заточенный булат с железом?

Нет, мои проблемы не в отсутствии привычной кривизны лезвия. Теперь жалею, что не нашёл времени, чтобы как следует приспособиться к новому оружию: длинная рукоять несколько раз бьёт по локтю. Перехватываю чуть ниже… Теряю скорость из-за «лишнего» веса рукоятей: при ударе нужно прикладывать дополнительные усилия на раскручивание «балластной» части инструмента.

С другой стороны, длинная рукоять позволяет на противоходе тупым концом отбиваться от сектов, атакующих со спины. Мне удаётся сдерживать насекомых на расстоянии нескольких метров – вполне достаточно, чтобы жить: следить за дыханием, равновесием и не выходить из тени леталки. Я даже успеваю посочувствовать тем, кто наверху. Там тоже идёт бой: справа слышу падение тела. Глупо, конечно. Сопротивляться глупо. Моя смерть – вопрос только времени. Короткого времени. Буду жить, пока не упаду или не выроню оружие. А ещё возможен «прострел» сухожилия. Нагрузка на запястья – о-го-го! Впрочем, ничего нового. С рождения с этим живу.

Буксир прибавляет в скорости, и я ускоряю шаг. Правильно, конечно: они пытаются выйти из роя. Но мне-то теперь нужно бежать! Оказаться под открытым небом – ещё один способ со всем этим скорее покончить. Как там мои товарищи? Я кручусь во все стороны. Смешно: если бы эти штуки были вполовину меньше, я был бы давно уже мёртв. А так – ничего, получается. Только колени нужно поднимать выше, чтобы при беге не споткнуться о куски порубленного противника, да чаще оборачиваться, потому что теперь они чаще догоняют, чем преграждают путь.

Начинаю уставать: огненным обручем сдавливает грудь, тяжелеют руки, темнеет в глазах. Спотыкаюсь раз, другой… Нелепо взмахиваю руками, рискуя поранить себя лезвием…

И вдруг я оказываюсь под открытым небом.

Глухо вскрикнув, пытаюсь вернуться – не тут-то было! Буксир, из-под которого я выскочил, быстро опускается на землю. Сильнейший порыв ветра бросает меня на колени. Над головой бичом перекатывается гром, сверху падает плотная масса воды. Но я уже прихожу в себя: встаю на ноги, поднимаю лицо и руки с зажатыми в них клинками.

Дождь смывает с меня пот и грязь.

Я рычу – это мой смех. Я слеп от усталости – это моя жизнь. Мне нравится, когда темно. Я ненавижу свет. Сверкает молния. Выпад. Промах. Кричу от разочарования. Когда-нибудь я всё-таки её подсеку. Сырым холстом рвётся лоскутами небо. Мой крик заглушает перекаты грома.

Из толщи дождя проступает сверкающее тело торнадо. Захваченная вихрем вода отблёскивает сталью. Торнадо выглядит гигантским змеем, который стоит на хвосте и головой упирается в небо. Это полоз за мной вернулся. Тот самый, которого я сожрал два отбоя назад. Он пришёл, чтобы свести со мной счёты. Гул становится невыносимым. Капли дождя, раскрученные ветром, кусают левую щеку. Мне приходится отвернуться вправо, чтобы сберечь глаза. Ветер настолько плотен, что я откидываюсь влево, едва не ложусь на воздух. Как же неудобно будет из этого положения ударить змея!

Из-за правого плеча слышу крики. Кто-то зовёт. Напрасно! Сейчас я покажу этой твари, как умирает человек. Я делаю шаг, разминаю кисти рук, раскручивая веером оружие, примериваясь для решительных ударов. Вот она – последняя битва! Самое время показать депам, кто в этом мире хозяин. Я убью его. Я убью их всех! Зарублю на хрен!..

Что-то тяжёлое накрывает голову. Кажется, меня ударили. Кто посмел? Слабеют руки. Из ладоней скользит оружие. Я падаю сквозь вечность в никуда.

Меня подхватывают и несут…

3. ИВАН КУПЧЕНКО

– Тебя как зовут, Рыжий?

Его лицо было передо мной, и я видел, как он старался, но не мог постичь, о чём это его спрашивают.

– Это шутка такая? – спустя долгую минуту отозвался Рыжий.

За стенами убежища – ливень. Гроза отбушевала, теперь просто льёт: безнадёжно, безысходно, беспросветно. Почва, насколько пелена дождя позволяет видеть, сплошь покрыта водой. Грунт не успевает впитывать влагу, и теперь всё пространство вокруг превратилось в одно непроходимое болото.

– Нет, – вздохнул я, – не шутка. Не сразу же ты стал «Рыжим». Мама и папа тебя как называли?

– Чьи? – спросил дикарь. – Чьи мама и папа?

Чувствую, что сейчас я ему неприятен. Он едва сдерживался, чтобы не нагрубить.

– Твои, – моё благодушие завело переговоры в тупик. – Твои мама и папа.

Он облизнул губы и не сказал – выдохнул:

– Я не помню их. Меня деревенский сход кормил.

Становится неловко за свою навязчивость. Слева лежит Каин, справа – Данила. На корме, на своём месте между двумя сундуками, сладко посапывает Булыга. Так уж получилось, что Рыжий оказался напротив меня. Спать рано, прикидываться бревном – как-то не с руки: человек совершил подвиг. Я, к примеру, не уверен, что выстоял бы против роя. А ещё обидно, что мы потеряли Феликса. Похоже, парня таки допекла совесть за то, что оставил товарищей. Иначе не объяснить, с какой дури он полез на выручку дикарю. Верная смерть… и купец тоже хорош – вещички погибшего конвоя к себе уволок. Никогда о таком обычае не слышал.

– А где ты учился рётодзюцу?

Он хмуро смотрел на меня и молчал.

– Искусство боя с двумя мечами, – пояснил я. – Тысячу лет назад в Японии так называли этот вид фехтования.

– Фехтования?

Справа завозился Данила. Я почувствовал его интерес к моим попыткам разговорить Рыжего.

– Фехтование – это ведение боя холодным оружием. Ты что, в школе не учился?

– В деревне меня называли Ржавая Хонда, – сказал дикарь. – Я не знаю, что это значит. Я не помню маму и папу и в школе никогда не учился. Что-нибудь ещё?

И вдруг у него дёрнулась нижняя губа. Нервный тик. То ли от напряжения, то ли ещё от чего. Не иначе давняя контузия. Но не лицо Рыжего меня поразило, а реакция соседей: Каин и Данила одинаково и одновременно качнулись от меня в разные стороны. Будто хотели отодвинуться.

Каин – понятно. Он вместе с Рыжим пришёл и следы волнения на лице своего приятеля должен читать правильно. Но почему дёрнулся Данила? Тик Рыжего он понял так же, как и Каин: опасность, бежать! Получается, Данила знает Рыжего? Это многое объясняло в поведении калужского дружинника: молчаливость и отстранённость…

Данила боится, что его узнают по голосу, и поэтому молчит?

Тогда одёжка нашего «пополнения» всё-таки из Калуги, как мне и показалось. Получается, босяки раздели дружинников?

Ох-хо-хо… и почему же тогда Данила не сворачивает операцию? Боится отчёта за четверых покойников? Стоп! Уже пятерых! Выходит, сектов Булыга подогнал, чтоб избавиться от дикаря? А я-то думаю, почему они скопом на него одного бросились. Здесь, наверху, штук пять гудело, не больше. Легко отбились. Даже и не «бились» – так, отмахнулись…

– «Тысячу лет назад в Японии», – неожиданно оживился Рыжий. – Значит, ещё до Упадка?

Я не сразу понял, что это он мои слова повторил, но вопросу обрадовался:

– Конечно, Рыжий. Задолго до Упадка.

– А где это – Япония?

– Далеко отсюда. Когда-то Земля была шаром, а не блином, и Япония располагалась по другую от нас сторону планеты. Кстати, «хондой» японцы называли главное рисовое поле. Если в поросли риса находили вредителя, то поджигали, чтобы зараза не перекинулась на другие поля. В те времена были ночи, и в тёмное время суток такие тлеющие поля казались ржавыми…

Рыжий слушал внимательно, но благодарить за тайну имени не стал:

– Япония – это Америка?

– Америка? – Я удивился. – Нет. Это не Америка. И даже не рядом.

– А я слышал, что под нами была Америка, – настаивал дикарь.

Я почувствовал, как мои соседи перевели дух и завозились, устраиваясь удобнее.

– Что такое «треть», ты знаешь?

Рыжий опять зло прищурился.

– Так вот, – поспешил я продолжить, – если бы мы в то время разрезали земной шар по широте, на которой сейчас находимся, то Московия, Япония и Америка на этой окружности оказались бы равноудалёнными. Это и значит, что эти страны были в третях полного угла. Только на широте Брянска эта окружность пройдёт выше Японии, и на ней будет не Америка, а Канада. Пока всё понятно?

– Канада?! – с подчёркнутым задором переспросил Рыжий. – Ну конечно! Я сразу так и подумал – Канада! Какой разговор…

Я поискал глазами что-нибудь круглое, чтобы лучше пояснить свою мысль, но Рыжий переключился на другое:

– От этих стран что-нибудь осталось? До них можно дойти?

– Вот оно что… – протянул я. – Так ты в Америку собрался? А я думал, что это шутка.

– «Шутка»?

– Я Ивану рассказывал, – вклинился Каин, – что ты идёшь к началу Тьмы. Только я не говорил, что это шутка.

– А я не говорил, что однажды отрежу тебе язык? – спросил дикарь.

Мне не понравилось, как он это сказал: холодно и враждебно.

– Их всех не стало, Рыжий, – поспешил я с объясняловом. – Вершина нашего мира где-то неподалеку от Мурманска. Там Солнце стоит в зените. Если очертить из этого центра круг радиусом три тысячи километров, получим зону биологической катастрофы. Дальше идёт кольцо геологической катастрофы. Туда втекают реки. Потом, предположительно, Океан. Но его никто не видел, потому что через завалы застывшей магмы ещё никто не пробирался. Ходят слухи о летательных аппаратах, построенных до Упадка, на которых можно добраться до Океана. Но точных сведений нет.

– А как это произошло? – поинтересовался Рыжий. – Из-за чего Упадок?

– Тоже ничего определённого. Ни документов, ни записей. Неудивительно: если Земля рушится, то выживают те, кто думает о себе, а не о протоколе наблюдений. Если верить легендам, Тьма умерла из-за победы Света. Задолго до Упадка находились пророки, которые предупреждали о близком конце Мира. Люди должны были жить иначе: не воевать, не ссориться, не грузить планету жадностью. Чтобы хоть как-то упорядочить свою жизнь, люди начали избирать депутов, которые должны были следить за порядком. Только вместо борьбы с беспорядком депуты возглавили его. Мир всё быстрее погружался в Тьму. Свету это надоело, включились вулканы, и запылал Судный день. Земля вместе с Солнцем грохнулись о небесную твердь, и Свет победил. Теперь над нами всегда Солнце. Как-то так…

– Депы и депуты – это одно и то же? – спросил Рыжий.

– «Депы» – это жаргон. Народное сокращение…

– Это депуты Упадок устроили или он сам получился? – не отставал дикарь.

– Точно неизвестно. Но возможно, что и депуты приложили к этому руку. Во всяком случае, после Упадка все депуты куда-то подевались. Нет ни одного сообщения о том, что кто-то из депутов пытался организовать восстановление жизни. Наверное, никудышными они были организаторами. Так что об этой потере никто не жалел. В Московии создана комиссия по сбору преданий и легенд о том времени. Из-за пожаров и наводнений книг почти не осталось, поэтому у историков-комиссаров много работы…

– У Каина есть древняя книга.

– Это другая книга, – запальчиво отозвался Каин. – Моя книга написана задолго до Упадка. Если хотите знать, в моей книге написано, как мир строился, а не рушился.

– Это тоже немало, – заметил Рыжий. – Если в книге описано, как мир строился, то с её помощью мир можно починить, сделать таким, каким он был раньше.

– Нет, – смутился Каин. – Не думаю, что с помощью моей книги можно что-то починить.

– Библия, – сказал я. – Эта книга называется Библия. Большая редкость!

– К депуту! – отмахнулся дикарь. – Лучше скажи нам, Иван, что ты здесь делаешь? В этих краях все разбойники любят рассуждать о меридианах, зонах катастрофы и специальных комиссиях Московии?

Меня бросает в жар. Судя по всему, Рыжий успел поговорить с Феликсом и тот рассказал историю конвоя. Я видел дикаря в деле. Одно неосторожное движение, и он нас всех порежет на куски. Справа чувствую напряжение. Данила готов к бою. Булыга между своими сундуками съёжился, затаился, но положение правой руки ясно указывает, что до оружия он уже дотянулся. Каин вообще дышать перестал. Молчание действует на нервы. Нужно что-то сказать. Что-то умное и простое. И вместе с тем разудалое и весёлое.

«Ну же, – тороплю себя, – нужно срочно пошутить. Чтобы все перевели дух и улыбнулись…»

– Это получается, что депы человечество в «ржавую хонду» записали? – фальшиво рассмеялся Каин. – Чтобы нас, как заразу, остановить, Землю по Дну Мира размазали и хорошенько прожарили?

– Похоже, – кивнул Рыжий. – А про Японию могу сказать только одно – у нас в Коврове «рётодзюцу» переводится как «уборка на силос».

Слева шумно выдохнули. Даже Булыга приподнялся, вынырнул из своего вороха ветоши. А мне было обидно. Я презирал себя за то, что бродяги контролировали ситуацию лучше меня. Я ненавидел их за уверенность, с которой они разруливали ситуацию. Будто это их, а не меня столько лет учили искусству беседы. Их, а не меня учили отрешённому спокойствию, которое лучше всего помогает найти нужные слова в предконфликтной ситуации.

А Рыжий рассказывал…

О деревне, закатанной небом в ил и песок. О палящем солнце и смердящей реке. О тучах насекомых и племенах разумных крокодилов. О влаге, в которой рождаешься и всю жизнь гниёшь, чтобы в итоге тебя просто бросили, оставили на поверхности болота. Потому что копать невозможно, а до ближайшего сухого грунта – десяток отбоев пути, и труп завоняется задолго до того, как под ногами перестанет хлюпать. Да и какой дурак пойдёт к суше, только чтоб зарыть покойника?

– …Рис – это наша жизнь, – рассказывал дикарь. – У нас ничего нет, кроме риса. Рис – наш хозяин и господин. Он нас кормит, поит, одевает. Растёт быстро, убирать нужно ещё быстрее: три-пять отбоев задержки, и перестыг осыпается. А кроме потери зерна, это ещё и разносортица в периоде созревания: ведь то, что осыпалось в болото, обратно растёт! И эту путаницу нужно давить в зародыше, потому что если не выпалывать дичку, то следующие жнива – не страда, а страдание…

– А бой двумя лезвиями? – напомнил я. – Ты о рётодзюцу хотел рассказать.

– И рассказал, – улыбнулся Рыжий. – Косим мы так. С обеих рук косим.

– А у нас пшеницу валят косами, – подал голос Каин.

– Верная смерть, – с заметным сожалением сказал Рыжий. – Оно-то легче: лезвие длиннее, замах шире, вдобавок двумя руками – не так устаёшь. Одна беда – никакой защиты от природы. Человек с косой – лёгкая пища. Нет. У нас всё не так. Краги до паха, брезентовая рубаха до колен. Пояс, капюшон, сетка на лице, рукавицы. Сзади два сменщика, они же помощники.

– А женщины?

– У них «лёгкий труд». Из соломы вяжут мешки, плетут циновки, обувь, шляпы. Разделывают и сушат стервятников, тянут из них верёвки, канаты, шнурки. Из сечки делают пиво и крахмал, из зародышей зерна – масло. Работы всем хватает. Но сердце жизни – уборка.

Работа обвальщика – самая опасная, а потому – почётная и уважаемая. Потому что, помимо тупой нарезки колосьев, нужно следить за водой и зарослями: может вынырнуть, выпрыгнуть, плюнуть и укусить всё что угодно – отставший от косяка головастик, стая пиявок, племя стрекоз. Человек, который не может отмахивать двумя серпами, не будет обвальщиком! Всё время нужно быть начеку: между колосьями прячутся питоны и многоногие химеры. А есть подводные, хитрые твари, которые свои усы маскируют под колосья. Если не заметил, не распознал «чужого», схватился рукой или помощник увязанным снопом положил на плечо – ожог и долгие мучения перед смертью.

И такие приключения не день, не два… рис растёт сто двадцать отбоев. Поле убираем за десять отбоев. Всего двенадцать полей. Считайте сами – выходных не бывает. Заканчиваем последнее поле, чтобы перейти на первое. И всё это – пот, кровь и скрежет зубовный – только чтоб нагрузить зерном плот и отбурлачить его на рынок, обменять во Владимире на одежду, серпы, цепа, хомуты, гвозди… молотить зерно лучше всего цепами…

– Что за «цепа», Рыжий?

– Две палки: длинная и короткая, скреплены между собой шнурком от стервятника. За длинную держишь, короткой молотишь. Хорошо!

– Депут подери! Нунчаки, что ли?

– Нунчаки? – переспросил Рыжий.

– То же самое, только палки одинаковые и короткие.

– Зачем? – удивился дикарь. – Если обе короткие, это или сильно наклоняться нужно, или на коленях молотить. Неудобно…

Никто не ответил. Тогда Рыжий опять к своей жизни вернулся:

– А ещё река на север уходит. Сейчас реже, но бывает. Будто прыгает. Оно-то хорошо: болото больше, полей больше. Но ведь южная граница сохнет! Вот и получается: приходит срок, и деревня с якоря снимается – реку догоняет. Жить на плоту? Дураков нет – только курени на сваях! И не из-за того, что штивает, – приспособишься. А потому, что, если шквал налетит, а ты спать, к примеру, надумаешь – пойдёшь на корм головастикам. Только курени! Только сваи! А где их взять, эти сваи? Или старые из топи вытаскивать? Так и делаем, конечно, только не всякую сваю из болота вытащишь. Значит, часть урожая всё время откладывается для покупки леса, загодя готовимся к очередному переезду. Разборка-сборка жилищ и амбаров, разметка нового поля, зачистка оставленных площадей… Каждая пара рук по цене плота зерна. Община не зря меня кормила. Видно, разглядели надёжного работника. Они в этом знают толк.

– Погоди, – прервал Рыжего Каин. – Так, если кормили и надеялись на рабочие руки, выходит, кинул ты их? Обманул? Кормильцев бросил и пошёл искать приключений?

– Нет, – с достоинством сказал Рыжий, – не «кинул» и не «обманул». Я здесь не сам по себе. Это они меня сюда отправили. Новый председатель сказал, что конец нашей жизни приходит. Река – на Север. Мы – за ней. Солнце выше, температура выше. Рис гниёт, не вызревает. Возвращаться нужно. Новую реку искать. Или наоборот, вперёд, на Запад. Вот меня и отправили на разведку. А заодно попросили на мир глянуть. Если получится, Тьму посмотреть. И хорошо бы найти дракона, который Солнцу не даёт с неба спуститься. Потому что обязательно людям знать нужно, из-за чего у них жизнь такая: вся на свету, а беспросветная. Василыч думает, что если знать, как эта хрень с нами приключилась, то, может, и надежда появится на лучшее будущее. А с надеждой, оно легче. Надежда, она смысл даёт…

– Кто такой Василыч?

– Наш новый председатель.

– А с прежним что случилось?

– От старости умер. Петровича я ветхим ещё с детства помню. Пока единственный известный мне покойник, который своей смертью ушёл.

– Видать, неслабого ума человек, – поддакнул Каин.

– Ну и ужасы ты рассказываешь, – вырвалось у меня, – в стрессовом состоянии от рождения до смерти. Кто же такое выдержит?

– Ужасы? – Его удивление казалось искренним. – Это я вам о гнусе ничего не говорил. О тухлой воде, которую после кипячения два-три отбоя отстаивать нужно. Потому что пыльца и споры никаким кипячением не выводятся. А после отстоя, если сразу не выпил, лучше вылить. Потому что личинки в ней заводятся… А бабы наши, как их срок подходит, что по беременности, что по обычному циклу, в куренях прячутся. Потому что зараза на кровь идёт и по крови во влагалище ныряет. И гниют они прямо изнутри. Ни хрена я вам не рассказал! И по всему вижу – красота тут у вас. Красота и спокойствие. Как в масле сыр катаетесь…

Все глянули в проём открытого клапана палатки: тучи и дождь сделали мир серым и плоским. Ушибленная ливнем трава лежала на прыщавой, будто простреленной миллионами пуль поверхности воды. Кусты, едва проглядывающие сквозь пелену дождя, замерли, не шевелились.

– Красота? – с сомнением сказал я. – Наверное, поэтому мы тут сидим и от дождя прячемся.

– Самое время для движения! – заявил Рыжий.

– Ну да, – не выдержал Булыга. – Грязи по колено. Далеко уйдёшь?

– Это наш специалист по Полю, – уточнил я.

– Крупный специалист, – с усмешкой съязвил Рыжий. – Вот только грязь вся – под водой. Не липнет. Всего-то дел – лыжи на ноги. Нарезать ветки, обстругать, увязать в сетку и приладить к обуви. Именно в дождь самый ход: химеры без солнца теряются, а флора вянет. Отличная погода!

Вместе со всеми я смотрел на разгулявшуюся «погоду» и всё сильнее испытывал ужас. Я думал, с какой лёгкостью крестьяне превратятся в головорезов, когда их новый председатель сообразит, что потери личного состава сократятся в пять раз, а доход увеличится в десять, если вместо сельского хозяйства заняться грабежом и насилием. И таких деревень – десятки. А ну как найдётся умник, который объединит эту армию, вооружённую нунчаками и махайрами? Это же какая силища! Куда там нашему милицейскому корпусу в две сотни бойцов. Пока Рыжий раздумывал обижаться ему на меня или нет, я чуть в штаны не наложил. А ведь нас было трое!

4. МУТНЫЙ ПЕК

Оглушённый открытием, он стоял у скамьи с разложенными вещами погибшего конвоя. По всему выходило, что люди, отобранные для экспедиции, были агентами Московии. По-другому невозможно было объяснить потайные карманы с универсальными аптечками, средствами связи и ножами с множеством выдвигающихся лезвий. Невозможно! Не кто-нибудь – он сам отбирал пятерых бойцов в охранение из шести десятков добровольцев. Конкурс один к двенадцати, и все пятеро оказались агентами?

Пек присел на свой походный раскладной стул и ещё раз окинул взглядом рюкзаки, замаскированные под котомки: старательно засаленные снаружи, вымаранные, измазанные, латаные, но на деле из крепкой, прорезиненной ткани, с люверсами по периметру клапанов, с мелкой нейлоновой шнуровкой, с многочисленными карманами и кармашками, и в каждом – предметы на все случаи жизни. Одинаковые предметы! Это не личные вещи. Это экипировка.

«Такого не может быть! – в отчаянии думал Пек. – Это ошибка!»

Он ничего не делал такого, что могло бросить тень на его «честное купеческое». Зная человеческую натуру, виру родственникам выплачивал вперёд и в двойном размере. А однажды конвой не обратился в разбойников: наёмники не попытались ограбить его на обратной дороге. Все в целости вернулись…

«Что могло подвигнуть московитов на столь масштабную операцию? Ведь им нужно было не просто угадать, в каком землячестве я буду собирать конвой. Они должны были выяснить предпочтения инкубов. Но это ещё можно списать на везение. А как они подобрали бойцов с подходящим геномом? Требования к хромосомному набору известны только центру репродукции в Шостке, где перед каждым рейсом настраивают сепаратор. Ни я, ни инкубы понятия не имеем, кто нам на этот раз понадобится. Претендент во время собеседования присаживается на крышку сепаратора, и у меня индикатор либо „горит”, и я ставлю парня на довольствие, либо не реагирует, и я вызываю следующего… Это что же получается: все шесть десятков претендентов были агентами?!»

Спустя минуту Пек понял, что московиты могли завербовать конвой ПОСЛЕ отбора. Это предположение было более вероятным. Иногда Мутному удавалось в интерференционной картине озера Тьмы отыскать точку хронодепрессии. Ткань, опущенная в эту точку, приобретала свойство замедлять время. Озеро Пека обеспечивало пять минут жизни внутри убежища из такого фандра против одной минуты реального времени снаружи.

«Почему не быть фандру с коэффициентом замедления один к десяти или к сотне? – размышлял Пек. – После набора я даю конвою три отбоя на прощание с семьями. На самом деле для этих людей вполне могло пройти три десятка отбоев, если использовался фандр хронодепрессии. Достаточный срок для вербовки и обучения. Параллельно основному отряду московиты подготовили резервный, который сопровождал меня от самой Московии. Просто так. На всякий случай. И когда химеры уничтожили конвой, в действие вступила резервная группа…»

Пек, не вставая со стула, протянул руку к столу и вытащил из свёртка холодильника банку с пивом. С удовольствием понаблюдал, как поверхность банки покрывается тонким бисером конденсата, и сковырнул язычок задрайки…

Предположение о вербовке конвоя после набора казалось остроумным, но противоречило фактам: в этом случае дублирующая группа должна была состоять из лучше обученных бойцов, чем основная, но этого не наблюдалось. Новый конвой – сброд. Разношерстный, разномастный… эти олухи не были командой, они были идиотами. Повезло ещё, что двоих сепаратор признал осеменителями.

«До Шостки два отбоя, – прикинул Пек. – Инкубы должны успеть… и стоянку сделаю длинной, – он с удовольствием пригубил холодный напиток. – Иначе хоть возвращайся…»

Но зачем это всё? Кому он мог понадобиться?

«А что, если дело не во мне? – подумал купец. – Что, если московиты используют меня как прикрытие для отправки разведчиков на территорию Руины? Западный перевал один, идти на Север – значит кланяться Питеру. А Питеру плевать на поклоны. У Питера всё есть. У них там даже дома уцелели и склады полные. Жаль, что Гильдия связана договором с Московией. Махнул бы на Север. По слухам, там фандр в диковинку».

Пек подошёл к стене и, постучав по ней пальцами, активизировал прозрачность. Сумерки помещения прорезались ослепительными лучами солнца – фандр был старым и «проявлялся» не сразу всей поверхностью, а кусками, пятнами. Но Пеку так даже нравилось. Потому и не менял.

«Возможно, операция готовилась независимыми службами, скажем, менты и Дружина. Почему нет? Тогда всё становится на свои места. Менты хорошо оснащены и подготовлены. Контора, традиции которой тянутся с доупаднических времён. О героизме милиции в первые годы ходят легенды. Народное ополчение сформировалось много позже, и больше из оболтусов, которые не могли найти нормальную работу, чем из людей, искренне радеющих об общем благе… А если это СС?!»

Рука дрогнула, выплеснув из банки несколько капель пива. Купец мгновенно вспотел, воротник удавкой перехватил горло.

«Почему я сразу не подумал о такой возможности? Этой мрази давно тесно в границах Края, а за рубежом неисчерпаемые запасы генетической ереси, которую они готовы выпалывать круглосуточно… Но если погибший конвой был агентами СС, то проблем по возвращении не избежать. Хотя… какие ко мне могут быть претензии? Главное, вернуть Данилу с его дружками в Московию. Как ни крути – единственные свидетели гибели санитаров. Им и отвечать».

Пек перевёл дыхание. Стена перед ним полностью опрозрачнилась. Он смял банку и щелчком отправил её в вентиляционное отверстие. Вытирая руку полотенцем, присмотрелся: Рыжий склонился над небольшой заводью, куда впадал ручей. Елена сидела рядом и что-то ему говорила. Значит, в воде была Мара. «Жаль, что у парня романтические представления о сексе, вот прямо сейчас и занялся бы Ленкой. Вон как она льнёт к нему…»

Пек поискал взглядом остальных спутников: Булыгу с Данилой видно не было. Скорее всего, осматривают окрестности с баржи. Каин что-то кричал Рыжему, а Иван пристально всматривался в сторону, куда Каин показывал рукой. Пек посмотрел туда же и побежал к выходу.

5. РЫЖИЙ ХОНДА

Было что-то волшебное в том, как Мара двигалась у самого дна. Слабое течение не позволяло воде мутнеть, ветер едва рябил поверхность озера, и женщина, которая уже несколько отбоев владела всеми моими мыслями, казалась сказочной королевой подводного царства. Тени и блики, пробегающие по её телу, игра мышц и развевающиеся длинные волосы будто танцевали, подчиняясь неслышной мне музыке. Вода скрадывала расстояние, но, думаю, было очень глубоко, потому что Мара казалась крошечной, и от этого ещё более удивительной и желанной.

В наших краях нет таких женщин – тяжёлый труд, нездоровый воздух и рисовая каша на завтрак, обед и ужин… изо дня в день, из года в год. Тем более стоило присмотреться к такому чуду. Чтобы запомнить на всю жизнь. Чтоб было о чём вспомнить, когда придёт конец этой жизни.

– Ты так на неё смотришь, будто женщин никогда не видел, – насмешливо говорит Лена.

Она грудью опирается о моё плечо, дышит в ухо и заглядывает вместе со мной на дно озера. Вот глупая! Что ей, места мало? Просить, чтоб отодвинулась, – бессмысленно. Пробовал. И далеко не уродина, я вам скажу. Красавица. Только нет в ней чего-то. Красивая и далёкая, как небо. Как безжизненное небо. Без бледной кисеи рождающихся на востоке облаков. Без зыбкого северного марева поднимающейся вместе с горячим воздухом пыли. Без чёрных монет стервятников, терпеливо, из отбоя в отбой присматривающих за добычей. Без звона насекомых и запаха травы. Без мечты и желания. Без дрожи и слёз… Небо должно пахнуть тем, кому оно предназначено.

Елена мною не пахнет.

– Она там ещё долго будет? – спрашиваю охрипшим голосом.

Рядом с Марой на дне снуют раки: безобидные твари с локоть величиной, но всё равно почему-то беспокойно. Мучает ощущение тревоги и надвигающейся беды.

– До вечера, – смеётся Елена, и я смеюсь вместе с ней.

Это хорошая шутка. Нужно будет запомнить. А ещё хорошо бы сварить раков. Если Елена отвяжется, и повезёт остаться с Марой наедине, то… вот это да! Даже ладони вспотели. Она меня спросит: «Где ты учился готовить?» А я отвечу: «Там нет таких красивых женщин». Нет! Лучше я ей скажу: «Там о таких красавицах даже не мечтают». А купец…

Настроение сразу портится. Моментально. В наших краях женщин больше, чем мужчин. Может, по причине общей выносливости реже умирают. А может, в силу общечеловеческой природы: непоседливость часто мальчишек доводит до беды, и девушек взрослеет больше, чем парней. Поэтому обычно женщины делят мужчин, а не наоборот. И этот делёж сопровождается смехом и шуточками с обеих сторон. Не помню такого, чтобы кто-то злобился и ёжился.

Но здесь-то, среди горожан, всё не по-людски. Всё по-другому.

Несколько раз был свидетелем ссор по таким ничтожным вопросам, что, хоть стой, хоть падай. С жиру они тут бесятся или как? Не знаю…

Не знаю обычаев. Рубить сплеча – загубить дело. Это когда «всё равно» или «терять нечего»… тогда можно и рубить. Может, тут-то и кроется разница между мной и горожанами? Они думают, что им есть что терять, потому чаще думают, чем действуют. Но если чаще думают, значит, привычные к думам? Значит, умнее? Вот бы с кем-то из них посоветоваться…

С кем?

Каин темнит, всю дорогу себе на уме. Как-то не тянет к нему откровенничать. Булыга такой же чёрный, как и тот человек, с которым я в тюрьме встретился… Сула? Данила туда же – лицом чист, и командиром кличут, а глаза испуганные. О чём можно советоваться с испуганным человеком? Вот с Иваном я бы, может, и мог поговорить о Маре, но Иван чересчур мягко стелет. Не слепой, вижу – нужен я ему. Оттого и ласков, потому и приветлив… но если у человека дело важнее товарища, то и советовать он будет не к пользе товарища, а на пользу делу своему…

Депут подери! Не с самим же купцом советоваться? «Скажите, пожалуйста, можно я пересплю с вашей женой?»

– Рыжик! Уснул, что ли?

Вот дела! И вправду «уснул». Так задумался, что не заметил, как Мара очутилась рядом. Убирает с лица влагу и волосы, отжимает косу, улыбается… а я вижу себя в её глазах. И в глазах этих чудно вспыхивают и гаснут желтоватые искорки. И зрачок не круглый, а какой-то ломаный. Как вход в камеру Перехода. Интересно…

– Задумался, – пытаюсь объяснить своё состояние. – Задумался и уснул. С непривычки, значит.

Они с Еленой смеются. По-доброму. Тепло. Груди у Мары подрагивают в такт смеху, а соски от холода синие, в пупырышках и морщинках…

Из-за спины слышу предостерегающий окрик Каина. Я уже на ногах. Ко мне бежит Иван. Он тоже кричит и показывает мечом в сторону. Поворачиваю голову и понимаю, что мой вечер уже наступил: прямо на меня несётся косматое чудовище. Бесшумно, неотвратимо, стремительно. С округлых боков отваливаются крупные комья глины. «Сама из-под земли выползла? Так не бывает!»

Но у меня нет выбора: «переламываю» дубинку и мчусь навстречу химере.

Плана, как выкарабкаться из этой переделки, пока нет. Но в том, что он вот-вот появится, не сомневаюсь.

Тонкие ноги химеры едва удерживают тяжесть тела, а многочисленные щупальца, выглядывающие из-за головы, не кажутся длинными.

«Танец с крокодилами» – старинная ковровская игра!

Прибавляю прыти и за несколько шагов до столкновения высоко подпрыгиваю. В воздухе переворачиваюсь вниз головой и сразу оказываюсь в выигрышном положении: тварь по мере моего пролёта над ней поочерёдно поднимает хваталки, и эта последовательность позволяет без особого напряжения расправляться с её конечностями, растущими прямо из спины.

Навстречу выдвигается что-то огромное и чёрное. За ничтожный миг до столкновения понимаю, что это хвост химеры. Успеваю срезать метровый шип, изменив этим рисунок своего полёта, но уклониться от массивного хвоста не получается. Удар в плечо страшен. Жёсткое тело химеры наждаком разваливает бушлат, снимает кожу, рвёт в клочья мышцы.

Я вижу, как от меня разлетаются брызги крови и лоскуты одежды.

Куклой валюсь в траву. Отсюда, снизу, чудовище выглядит гигантом. Огромная нога опускается мне на голову. Откатываюсь в сторону и вскакиваю…

Нет. Не вскакиваю. И даже не шевелюсь.

В глазах – красные круги. Разумеется: ворс твари ядовит, как и всё остальное. Через истерзанное плечо яд проникает в кровь.

Вечереет… допрыгался.

Жаль, конечно. Василыч не дождётся доклада Ржавой Хонды.

Что ж. Значит, самому Петровичу доложу…

6. КАИН ГУДЛАЙ

Хорошие люди. Порядочные.

Меня подобрали, антибиотики не пожалели, ногу вылечили. Рыжего вот выхаживают. Ради него купец большой привал устроил.

– Да-да, – повторяю, – так и сказал: пока Рыжий не оклемается, дальше не полетим. А ведь до гор километров сто осталось. Леталкам – отбой пути.

Рыжий имеет бледный вид. Его волосы пострижены и уложены. Огромные глаза, когда-то напугавшие меня наглостью, сегодня смирные, как у ребёнка, – круглые и чуть пришибленные. Немудрено: мы все удивляемся, что он выжил.

Я был уверен, что это химера его клешнёй подбросила. Но когда Рыжий в полёте вниз головой посшибал у твари щупальца, изумился. О таких фокусах я не слышал. Расскажи кому – вралем сочтут. И будешь фраером по гроб жизни. Но из-за чего тварь сдохла – тоже вопрос. Иван лишь несколько раз рубанул, она и окочурилась. Все, конечно, его поздравляли. Молодец, мол, Рыжего спас.

Только Иван плечи не прямил и глаза прятал. Потому что честный. Если уж я видел, что из трёх его ударов, только один по клешне попал, то и он себе цену знает: в смерти монстра неповинен.

– Я твоей лепихе рукав починил, – пытаюсь втянуть Рыжего в беседу. – Примерил – мне впору. Давай поменяемся. Моя-то на мне мешком сидит. Неудобно. Дашь на дашь, что скажешь?

– Лепиха?

– Куртка дружинника. У тебя нутряк был отпорот. Я зашил.

– Нутряк?

– Карман. Похоже, у вас там, в деревне, с человеческой речью туго.

– Не то слово… – вздыхает дикарь. – А почему «дашь на дашь»? Насколько я понимаю, обе куртки мои.

В самом деле. Я как-то об этом не подумал.

– Бери, – видя моё замешательство, щедрит Рыжий. – Носи, Каин, на здоровье.

– А Булыга на колючку напоролся, прикинь? – Я несмело давлюсь смешком.

Грешно, конечно, радоваться чужому горю, но, если человек сам разносчик бед и неприятностей, почему не злорадствовать?

– Рукой на корме за борт взялся, чтобы на своё место в баржу запрыгнуть, а там колючка. То ли ветер закинул, то ли положил кто… Ух, как его разобрало! В кусты кинулся. Они к нему побеги тянут, а он мечом отбивается и свободной рукой листья рвёт. Как жменю насобирал – обратно. Меч выронил и давай гербарий растирать! Трёт и в глотку, ну! Так всё и схарчил. А потом скрючило его, как припадочного. Морда красная, губы фиолетовые, буркала выпучены… точно околеванец.

– Кусты те, что слева от озера? – тихо спрашивает Рыжий. – Жёлтые с фиолетовыми шариками?

– Точно! Так это он ягоды собирал? А я думал – листья.

– Ты будто радуешься…

– А то! – осторожно усмехаюсь: ни разу ещё не получилось угадать настроение дикаря. – Это же он, зараза, на тебя химеру навёл. Ну! И секты – его работа. Специалист поля! Гадёныш!

– Почему так думаешь? – со скукой в голосе спрашивает Рыжий.

Тут бы мне и заткнуться: и так болтанул лишнего. Но в такие минуты язык мне не родственник: он сам по себе, и я ему не указ.

– Потому что знаю Булыгу. Наш он, калужский. Известная личность. А Данила – его начальник. Тот самый дружинник, что в лавке Данилой представился, а потом тебя приложил…

Ох и вскинулся на этих словах Рыжий! Даже медфандр с раненого плеча соскользнул, открывая изодранную розово-красную плоть. Только Рыжему по фиг – ему пальцем на врага показали.

– Врёшь!

– Чтоб меня санитары забрали!

– Почему раньше не сказал?

– Четверо их было, – оправдываюсь, – а ты скипидарный. Порубили бы они тебя и меня с тобой под горячую руку. Потому и молчал.

Рыжий откидывается обратно на подушку, а я перевожу дух. Ну вот, храни меня Отец Небесный, будто тетиву арбалета взвёл и не порезался.

– Скипидарный?

– Вспыльчивый! Деревня…

– А сейчас почему рассказал?

– Феликс в осадке, а Иван вроде бы на нашей стороне, симпатизирует…

– А если меня грохнут, тебе отсюда не выбраться, – усмехается Рыжий.

Нечего мне ему ответить. Не хочется этого признавать, но без Хонды я раб обстоятельств. А с ним – друг и брат Полю, кум и сват ему.

– Положим, Булыга для Данилы с Иваном – такой же обратный билет.

Сказал и испугался: как-то чересчур прямо получилось. Но Рыжий меня не слышит:

– Одного не пойму, с чего он на нас взъелся?

– Точняк за своих отомстить хочет. Одёжка у нас приметная. А ты, балда, ещё и часы с убитого снял. Вдруг они корешевали?

– Кто? – не понял Рыжий.

– Данила с тем парнем, которого ты раздел.

– Вот оно что… почему же тогда от Десны сразу на Брянск не повернули?

– В том-то и дело. Я думаю, что дружинники купца пасут, хотят на его схрон глянуть. А мы так… удачным прикупом. По-любому, выздоравливай скорей, и валим отсюда…

– Сбрендил, Каин! Впервые в жизни в таких хоромах живу, – он опять приподнимается на локте. – Ты можешь леталкой управлять?

– Легко! У моего дядьки такая была. Когда-то мечтал извозом заниматься. До первой встречи с санитарами, конечно. Теперь не мечтаю. На хрен надо…

– А кто такие санитары?

Откинув покров, входит одна из жён купца. Та, что пониже, чёрненькая. На меня приветливо глянула – и к Рыжему. Мама дорогая! Как он расцвёл! В момент всё забыл: обо мне, о Даниле… и про то, что угоном леталки интересовался. Только на девицу смотрит. Глаза блестят и не по-детски сверкают.

– Здравствуй, Мария, – говорит Рыжий. – А мы тут с Каином о приятелях толкуем.

Улыбается она ему. Ласково. Фандр на плече поправляет, а Рыжий даже не морщится. Будто не рану тревожат, а по щеке гладят. И вдруг – провалиться мне на этом самом месте! – он здоровой рукой легонько её по заднице шлёпнул! Нежно так, по-хозяйски. А давалка ничуть не смутилась: только фыркнула как-то по-особенному, провела ладошкой ему по груди и присела рядом:

– Можно я с вами посижу?

– Конечно, милая, – воркует Рыжий, – тем более что это твоя комната.

Я вновь осматриваю отсек: серебряная паутина фандра светит ровно и ярко. Хамелеон настроен на слабое проникновение солнечных лучей. Но, судя по крепости паутины, опрозрачнить стену плёвое дело. Стоящая вещь! Серьёзные люди. Я это сразу понял, ещё там, в камышах. Когда они в ослепительном сиянии леталок зависли надо мной. И как точно вышли! Феликс, царствие ему небесное, успел пояснить, что они издалека нас увидели, а метили аккурат на нашу излучину – самое узкое место на реке. Только недолго я радовался. Вот как сломанный ноготь Данилы увидел и Булыгу признал, так и кончилось моё веселье.

– …Каин! – О! Братан меня кличет. – Оглох, что ли?

– Да слышу я, – отзываюсь неохотно. И не вру нисколечко. О чём Мара только что спросила, помню. Просто отвечать не хотелось. – Надоело на одном месте сидеть, вот и решил на мир глянуть. Поискать, где людям жить хорошо.

– Что за фантазии? – удивляется Мара. – Это вы на Руине лучшую жизнь ищете?

– А что такого?

– На Руине «хорошо» не бывает. Там даже химеры не живут. После Кролевца до самого Лемберга ни кустика, ни травинки. Пустыня. Сплошное лавовое поле.

– Подумаешь! – усмехается Рыжий. – Если на леталке…

– Не пойдёт! – обрывает его Мара. – После Шостки фандр теряет свойства. Ни леталок, ни крепостей… даже пиво охлаждать нечем. Весь фандр – в тряпьё, в ветошь. Пек несколько раз пробовал на ту сторону прорваться и бросил. Летишь, будто нормально всё. А потом падаешь. И пешком назад.

– А почему так?

Мара в жеманно-девичьей манере ведёт плечиком:

– Неизвестно! К Шостке подлетаешь, а дальше только на лошадях. Пек думает, что это как-то с Дном связано. Наверное, Дно не плоское, а с выраженным рельефом. Возможно, что в тех местах горы Дна к нам ближе. А Дно, породившее фандр, его же как-то убивает.

– «Дно, породившее фандр»? – изумляется Рыжий. Я изумлён не меньше. – Как это, Мария? Объясни!

Я думал, что Мара увянет: ясно же – тайны купеческие выдаёт. Но девка со сливом секретов не мешкала:

– В пустыне за Шосткой встречаются глубокие штольни. В некоторых из них плавает удивительный туман из серебристых нитей и фиолетовых теней. Купцы такие места называют «озёрами». Только это не вода. А что это – никто не знает. Если в правильную точку такого озера опустить ткань, то она получит какие-то свойства: станет скафандром или холодильником, чем угодно…

– Каин, – зовёт меня Рыжий, – почему молчишь? Твой интерес обсуждаем.

– А после Лемберга? – скучно съезжаю с базара. – А там что?

Поддерживать игру в искренность не хочется. Странный этот купец. «Мутный», что и говорить. Запросто могу представить, как за инфу про «озеро Дна» Пек своей шмаре кишки на голову намотает. Да ну их всех к санитарам! Чудная, конечно, парочка: кочующий крестьянин и купцова цыпочка, но, что они полюбовники, и без болтливости Мары видно. И как Рыжий, будто невзначай, руку на её колено положил, а она ничуть не отстранилась, напротив, подалась навстречу его ладони. И как сама юлит, поправляет простыню, улыбается… разве что хвостом не виляет. Хотел бы я, чтобы и мне вот так когда-нибудь улыбнулись.

Но как же он смог? Он же, типа, раненый? Или им там, на болотах, чтобы с женщинами справляться, руки без надобности? Руки им для серпов и нунчаков, в порядке борьбы с крокодилами? А вершина доблести – женщина, крокодилы и уборка на силос одновременно. Дикари… Но тогда колючку Булыге сам Рыжий и сосватал. Запросто! Он и не на такое гаразд. Взять, к примеру, как он ловко тогда, в лавке, «своим» прикинулся – с ископаемым чинариком на нижней губе. А ведь не курит! Под простака косит – факт! Может, он и не фермер вовсе… Если бы фермеры умели думать, они бы давно всем кодлом в разбойники подались, а не гнили у себя на болотах.

Входит Елена:

– После Лемберга сплошные завалы, – говорит она. А что я говорил! Уши – они всюду! – А зачем вам в Лемберг, ребята?

– Я к началу Тьмы иду, – важничает Рыжий. – А Каин ищет, где лучше.

– Тогда вы оба идёте не в ту сторону, – кокетливо качает пальчиком Елена. – Тьма на Юге, дальше от Солнца. А жить лучше ближе к центру, – на Севере. Там разрушений меньше. Местами даже прежняя биосфера осталась, доупадническая.

– Это к Питеру топать? – уточняю.

– Питер, Вологда, Псков… Только без фанатизма, конечно. Чем ближе к Мурманску, тем Солнце в зените. Жара и парилка, кровь закипает прямо в жилах.

– Почему это «не в ту сторону»? – обостряется Рыжий. Мара, не стесняясь, берёт его за руку. – Старики сказали, чтобы шёл на Запад, куда до Упадка Солнце закатывалось. Теперь там лежит дракон, заклинила тварь небесный механизм. Туда-то мне и надо, чтобы выяснить, как с драконом справиться.

– Красивая легенда, – говорит Мара. – И цели у вас красивые.

– Имена у них тоже красивые, – подхватывает Елена. – Каин… Хонда…

– Пек говорил, что «хонда» – это рисовое поле, – игриво сообщает Мара. – А если рис шёл в амбары сёгуну, то поле специально заражали особым грибком, который окрашивал зерно в ярко-алый цвет. Хонда становилась красной. Наверное, поэтому родители тебя так назвали, красавчик!

Она покусывает Рыжему ухо, и что-то незаметно, чтобы он возражал или был чем-то недоволен.

– «Каин» тоже неплохо, – улыбается мне Елена. – Все люди от Каина произошли. Прародитель человечества!

Она присаживается на мою скамью, приходится потесниться. Сидеть от этого удобнее не становится, зато теперь я чувствую тепло её тела, запах волос и что-то ещё, особенное, переполняющее меня возбуждающим напряжением. Первым желанием было уйти от этого непрошеного вторжения. «А вдруг купец войдёт? думаю. Вряд ли ему этот бардак понравится!» Но потом сомнения сами собой сходят на «нет». Происходит что-то томительное и завораживающее. Мара приносит пакетики сухарей с запахом мяса и сверкающие жестянки с пивом. Я пробую и то и другое. Вкусно! Необычно, конечно, у нас таких давно не находят, но действительно вкусно. А вот Рыжий – да он по жизни о Дно ударенный!!! – отказывается и грузит нас своими комплексами по поводу упаднических продуктов, к которым не стоит привыкать.

Ленка смеётся и выходит. Правый бок, к которому она прижималась, обдаёт холодом. Как же было здорово сидеть с ней рядом! Через минуту возвращается с музыкой. Тоненькая полоска на липучке легко цепляется к стене. Нас обволакивают бередящие душу звуки. Эх! Видели бы вы в этот момент лицо Рыжего. Умора! Если б не Ленка, точняк, со скамейки бы упал. Ржунимагу, честное слово! Дикарь хренов! Никогда музыки не слышал!

Но скоро становится не до смеха. Ленка как-то сама собой оказывается у меня на коленях. Целуемся. А потом уходим к ней в камеру. И не тесно нам на девичьей шконке. И не тихо. Играла бы музыка здесь, я бы всё равно ничего не услышал.

Жарко нам. Жарко и упоительно.

Я обладаю неслыханным сокровищем, ради которого не жалко и лавку оставить, и об уважении соседей забыть. И даже грозный Данила со своими приятелями не кажутся настолько ужасными, чтобы я жалел об этом нечаянном приключении. А ещё вдруг становится безразличным вопрос, куда купец шмотки подевал. Те самые, что в Шостке на буксир грузил. Три огромных тюка. Нет их нигде. Не выбросил же? Или выбросил? Не всё ли равно?

Потому что Ленка…

7. МУТНЫЙ ПЕК

«Дикарю надо отдать должное, – чуть осоловело думал Пек, – еда выше всяких похвал».

Праздничный стол, за которым все сидели, был накрыт Рыжим по случаю своего выздоровления: только местные продукты, и только по секретным ковровским рецептам. В качестве аперитива дикарь заварил какую-то подозрительную смесь, которую не следовало пить – только нюхать. Минуты не прошло, как эти дыхательные упражнения пришлись всем по вкусу. На краю стола, в сторонке, дожидался времени десерт: медовые шары-лепёшки с пряным запахом корицы.

После салатов и хлебцев, ингредиенты которых Рыжий предпочёл сохранить в тайне, взалкавшая в аромате незнакомых трав компания оживлённо приветствовала появление главного блюда. Только Каин скривился:

– Я тараканов не ем, – заявил он.

– Это раки, – сказал Рыжий.

– Лобстеры, – уточнила Мара.

– Вы сперва решите, как их называть, а потом предлагайте, – сварливо заметил Каин.

– Не капризничай, – сказал Рыжий. – Эти продукты люди пользовали задолго до Упадка. Попробуй. Не понравится, оставишь…

Каин хмуро оглядел хрустящее хитином застолье и несмело взял лобстера в руки.

– И как этот продукт пользовать? – угрюмо спросил он.

– Ломай, – посоветовал Иван. – Разламывай руками. Я как-то ел таких. Только панцирь был твёрдым, мы его разбивали камнями. А эти мягкие. Смотри…

Он показал головогрудь рака и ловко разломил её на части. Несколько капель брызнувшего сока попали Каину в лицо. Он отшатнулся. Девушки засмеялись.

– Извини, – сказал Иван, протягивая Каину салфетку.

Купец указательным пальцем оттянул воротник и подумал:

«И эти люди хотят, чтобы их принимали за разбойников?»

Каин приступил к трапезе, а Мутный Пек всё ещё размышлял над очередной ошибкой дружинника: «Из силовиков. Наверняка – мент. И лобстеров не камнями бил, а клещами раскалывал. Если бы не его клоунада, мы бы сейчас обсуждали, в какой московской забегаловке этих „тараканов” готовят вкуснее. Впрочем, Рыжий умница, его стряпня – лучшее, что я ел за последние годы». Он с сожалением отбросил в сторону лузгу панциря и с сомнением посмотрел на корзину с ещё нетронутым «продуктом».

«Наверное, достаточно, – решил купец, вытирая руки полотенцем. – Дикарь явно перестарался. Тут на роту хватит, нам столько не съесть. Надеюсь, упадническое пиво он мне простит?»

Пек вытащил из-под полы холодильника банку и открыл её. Хмелевая горечь напитка отлично сочеталась с блюдом. Перехватив вопросительный взгляд Данилы, купец благосклонно кивнул и пододвинул укутанный фандром ящик ближе к центру стола.

К пиву тут же потянулись руки.

– Рыжик, – крикнула Мара, – а где ты научился вкусно готовить?

– В приюте, – ответил Хонда, недовольно поглядывая, как все разбирают пиво. – У нас так заведено: старшие кормят младших. И если плохо накормить – мальки спать не дадут, весь отбой будут хныкать.

«Обошлось, – думал Пек. – Мальчишки не подвели. Инкубаторы заряжены, сепаратор даёт три четверти оплодотворения. Великолепно. Семьдесят пять бластоцист на матку! Пожалуй, очень хорошо! Мне опять повезло. После отбоя выступаем и прямым ходом, без остановок…»

Пек сыто посмотрел на Каина, нерешительно откручивающего плавник лобстеру, и вдруг испытал прилив благодарности к чужому человеку:

– Дай-ка сюда, сынок, – добродушно пробурчал Пек и в несколько приёмов разобрал лобстера.

– Спасибо, – заметно вздрогнув и втянув голову в плечи, сказал Каин. – В наших краях тараканы такие же бегали. Мой народ этого не ест.

– «Животное из воды и с чешуёй», – процитировал купец. – Твой народ сомневается в заветах Бога?

– Где же здесь чешуя?

Купец отковырнул от брюшка пластину и покрутил её в пальцах:

– Достаточно?

– А где про такое написано? – заинтересовался Рыжий. – Про воду и чешую.

– «Второзаконие» четырнадцать – девять, – улыбнулся купец, но, увидев округлившиеся глаза дикаря, пояснил: – Это одна из книг Библии.

– Библия? – просиял Рыжий, услышав знакомое слово. – У Каина есть Библия.

– Вряд ли, – снисходительно усмехнулся Пек. – Мне известен только один бумажный раритет в Лемберге. Не знаю, как здесь, а в тех краях такая книга идёт по цене моего буксира…

– Нет никакого Бога, – неожиданно проснулся обычно молчаливый Булыга. – Всё это выдумки и обман.

– Почему так думаешь? – доброжелательно спросил Пек.

– Кругом зло. Тысячи химер, Упадок…

– Многообразие химер – одно из свидетельств заботы Его, – купец назидательно поднял кверху указательный палец. – Будь химеры не такими разными, они бы сформировали свой биоценоз и вытеснили человека. Потому и называют – «химеры», что одинаковых нет. Нет единства – нет будущего.

– Я не вижу никакого Бога, – сказал Булыга. – Химер вижу, а Бога – нет.

– Чтобы знать о Боге, совсем не обязательно его видеть, – спокойно ответил купец. – Если стоит дом, значит, где-то есть каменщик…

– Мысль ясная, – ухмыльнулся Булыга. – Только где этот «дом»?

– А ты оглянись, – посоветовал Пек. – Оглянись и подумай: как такая красота могла уцелеть после Упадка?

Булыга вцепился в лобстера, изображая потерю интереса к разговору.

– И как же такая красота могла уцелеть? – за него спросил Рыжий.

– Давайте прикинем, – сказал купец, откидываясь на матерчатую спинку складного стула. – Как вам кажется, Солнце круглое?

Все, даже Булыга, глянули на север, но только Рыжий с вызовом ответил:

– Круглое!

– А что это значит, кто-нибудь скажет?

Спустя минуту молчания Пек с заметным удовольствием продолжил:

– Это значит, что Дно Мира параллельно поверхности, на которую упало Солнце. Было бы иначе, на месте Солнца мы бы видели короткую полоску, а то и вовсе линию. Вряд ли такого света нам хватило бы для жизни. А вот ещё вопрос: достаточно ли нам тепла? Или, напротив, как часто мы мёрзнем? – На этот раз купец не ждал ответа. – А ведь это совсем не «само собой»! Когда Земля свободно вращалась вокруг Солнца, суточные и сезонные колебания температуры равномерно распределялись по поверхности планеты. Но сейчас мы неподвижны. Что обеспечивает распространение тепла по Краю? Точно выверенное соотношение трёх независимых параметров: расстояние до Солнца, толщина базальтового слоя, отделяющая нас от жидкой магмы, и угол, под которым Земля упала.

– Угол? – удивился Иван. – При чём тут угол падения Земли?

– А при том… – купец приложился к пиву, – что, если бы этот угол был другим, чуть больше или меньше, смятие базальтового слоя не образовало бы герметичное дно бассейна с бруствером по периметру. Океан не смог бы сформироваться. А ведь именно Океан распределяет тепло по поверхности Края.

– Не понимаю, – признался Иван.

– Смотри, – купец взял со стола один из медовых шаров-лепёшек. Рыжий нахмурился, но промолчал. – Это – Земля, а стол – Дно Мира. Земля вращается и встречается с Дном.

Купец пальцами закрутил «Землю» и показал, как она приближается к столу.

– А вот и сам удар: Земля после контакта с Дном по инерции продолжает вращение. В результате деформации шар превращается в сегмент эллипсоида, а вытекающая магма формирует ложе будущего океана.

Купец ловко вылепил «Дно» и окружающий его бруствер, один край которого был заметно выше другого.

– Вода собралась здесь, – купец залил «Дно» пивом и, довольный демонстрацией, оглядел притихшее застолье. – Ну как?

– Мне говорили, что это сделали депуты, – несмело отозвался Рыжий.

– Чепуха! – с чувством заявил Пек. – Наша раса только в начале пути. Мы видим, как формируются суеверия, которые через тысячу лет послужат основой для новых религий. Не «депуты», а «депутаты». И никакого отношения к планетарной катастрофе они не имеют. Такие же люди, как и мы с вами.

Все молчали, и купец решил вернуться к своей модели Мира:

– Смотрите, – он пальцем показал на высокую часть кольца, окружающего «Океан». – Это Восток. Суточное вращение Земли было с Запада на Восток, поэтому смятие в восточной части оказалось наибольшим. Здесь самые крутые горы, каверны и огромные полости, куда не проникают лучи солнца. Эта часть Океана навечно скована льдом. Здесь прячется двигатель климатического механизма Края. Без него не было бы перепада температур, значит, не было бы и разницы давлений. Не было бы ветра, не плыли бы облака, круговорот воды был бы разомкнут, и вся влага давно бы покинула сушу.

Только Каин продолжал несмело отщипывать клочки мяса лобстера. Остальные замерли и какое-то время молчали.

– Ну и что? – с вызовом спросил Булыга. – Что из этого следует?

– Из этого следует, что кто-то позаботился о нас, – купец громко икнул и смущённо прикрыл рот ладонью. – Любой здравомыслящий человек поймёт, что случайным образом эти события, каждое из которых само по себе невероятно, совпасть не могут. Нам не просто «повезло». Нам неслыханно повезло. Нас кто-то спас. Почему бы спасителя не назвать Богом?

– А откуда это всё известно? – спросил Иван.

– После Упадка уцелевшая сторона планеты деформировалась складками. Пригодные для жизни области пролегли широкими полосами вдоль меридианов. На самом деле магнитные полюса Земли совсем не в том месте, куда указывает стрелка компаса. Юг и север – доупадническая традиция, которая сегодня не имеет физического смысла. Это никому не мешает, поскольку тень от солнца всегда указывает одно направление, которое принято полагать южным.

Купец замолчал.

– И что? – не выдержал Иван. – Ты собирался рассказать, откуда вся эта инфа.

– Южная оконечность крайней западной складки упирается в Лемберг, – тяжело вздохнул Мутный, – а двумя сотнями километров севернее расположен город Люблин. Это моя Родина. Там сохранились забавные устройства – компьютеры. В них записано, как люди жили до Упадка, как уцелели и как выживали после катастрофы.

– Хочу в Люблин! – без обиняков заявил Рыжий. – Давайте слетаем в Люблин. Хорошая идея!

– Это плохая идея, – купец с ожесточением смял пустую банку и забросил её в кусты. Растительность дрогнула, шевельнулась, по веткам прошла рябь, и вновь всё замерло. – Через Руину не пройти. Про антифандровые плеши слышал?

– Нет! – быстро сказал Каин.

– То-то и оно. Летишь, пока не напорешься… вот если бы прибор кто-то придумал. Чтобы увидеть… как-то разглядеть… После Рубежа на Юг ещё можно. Народу мало, но есть. А Запад закрыт. Ничего там нет. До самого Лемберга пусто. Пешком не пройти, а леталкой не прорвёшься.

– А к нам ты как попал? – спросил Булыга.

– Переход, – купец ослабил натяжку ремня на поясе. – Был молод и глуп, отыскал станцию… периферия вся автономная, в рабочем состоянии. Вот и решил проверить, куда ведёт. Вышел на Лубянке. Сперва карантин ментов, потом санитарная экспертиза. Обычное дело: вопросы, допросы, «кто не прыгал реально ни разу, безразличен к рисунку, к рассказу».

– Это чего такое? – встрепенулся Рыжий.

– Скороговорка. Тесты у них такие, – отмахнулся купец. – Нелюдей ищут.

– Нелюдей? По словам?

Ему никто не ответил, а Мария укоризненно посмотрела на Пека.

– Пока не найден глобальный мануал, обратных переходов не будет, – откашлявшись, заметил Иван. – Так что все переходы в одну сторону. Наверное, при эвакуации нарочно включили такой режим, чтобы народу было легче спасаться. Ну а после Упадка обратно перевести в двусторонний режим было уже некому. Потому-то каждый был бы рад найти эту книгу. В ней все шифры перехода прописаны. Кто найдёт мануал, будет хозяином мира.

– Давайте попробуем! – оживился Рыжий. – С леталками Пека и его жёнами… мануал и компьютеры…

Он запнулся, понимая, что ляпнул липшее. Мара и Елена улыбнулись.

– Тебе-то зачем? – выручая приятеля, поспешил сменить тему Каин. – Ты же всё равно неграмотный. Как будешь читать компьютеры?

– Неграмотный? – удивилась Мария. – Почему это он «неграмотный»?

– Ешь быстрее своего лобстера, Каин, – недовольно посоветовал Рыжий. – Забыл тебе сказать, что холодный рак по вкусу точь-в-точь как жареный таракан. Уж и не знаю, как эту осклизлую хрень холодной кушать…

Лицо Каина исказила судорога, на шее приподнялись вены. Вывалившись из-за стола, он не сумел сделать и пяти шагов упал на колени. Его вырвало.

Но больше всего купцу не понравилось поведение девушек: Мария хлопала в ладоши, а Елена смеялась до слёз.

– Чего ржёте, дуры! – в сердцах бросил Пек и, повернувшись к Рыжему, добавил: – Ты тоже хорош…

– Булыга! – громко произнёс Данила.

Все отвлеклись от сотрясаемого рвотой Каина и посмотрели на Булыгу. Вернее на то место, где он только что сидел. Маленький дружинник лежал рядом со скамейкой, широко разбросав руки в стороны. Его глаза смотрели в небо. А лицо стало серым и безжизненным. И яростный вопль Данилы уже ничего не мог изменить. Каждому было понятно, что Булыга мёртв. И умер он только что, здесь, за праздничным столом.

– Да, – непонятным тоном сказал Рыжий. – Большой был специалист по Полю.

– Ты! – закричал Данила, вскакивая с лавки. – Это ты убил его! Отравил!

– Я ел то же, что и он, – с достоинством ответил Хонда. – Все это ели.

«Но не все два отбоя назад были отравлены колючкой, – тяжело подумал купец, – и никто не лечился ягодами другого растения… бинарные яды. И знатока ботаники, который исходное отравление доведёт до летального исхода, искать не нужно. Какое скотство! Раса на грани исчезновения… огоньки разума едва тлеют на вселенском пепелище, а мы всё равно убиваем друг друга. Кому и чем мешал этот маленький человек? И ведь мешал двоим. Кто-то же положил колючку на ограждение баржи…»

– Я убью тебя! – закричал Данила, выхватывая меч.

Мог бы и не кричать. Рыжий уже вывернулся из-за стола и спокойно ждал его с ножами в руках.

– Нет, – едва ли не хором сказали Иван с Мутным.

Оба тоже были на ногах. Иван с оружием, а Пек – засунув руки в карманы кафтана.

Теперь только девушки оставались за столом: без улыбок, не скрывая разочарования, наблюдая за происходящим.

– Тебе придётся уйти, Данила, – сказал Пек. – Возьми питание и воду, сколько сможешь нести, и уходи.

Дружинник облизнул губы, оценил взглядом положение Ивана и опустил меч.

– Рыжий – убийца, – заметно нервничая, сказал Данила. – А я – калужский дружинник, специально внедрился в банду головорезов, чтобы выследить и доставить преступника в Московию.

– Это своего приятеля ты называешь «головорезом»? хмуро спросил Пек, кивая на Ивана. – Или павший конвой из спецназа московитов для тебя «головорезы»? Уточни, я не понимаю.

– О чём это ты, купец? – сказал Иван, отступая в сторону от Пека. – Я тоже не понимаю.

– Что?! – Видно было, как Данила задыхается. В уголках губ показалась пена. – Спецназ Московии? Врёшь!

Но купец был равнодушен к его напору ярости:

– Это были или менты, или санитары. Я покажу вам их вещи, и вы мне скажете, что здесь, депут подери, происходит! Что вам от меня нужно?

Четыре человека стояли лицом к лицу. Щёки и лоб Данилы блестели от пота. Иван хмуро переводил взгляд с дружинника на купца, и по всему было видно, что ему не по душе столь скверное завершение праздника. Рыжий и Пек были холодны: один с двумя клинками, готовый к сражению «каждый против всех», которое вёл с детства. Другой взвешивал «за» и «против» немедленной ликвидации своих беспокойных спутников.

– Вы что, спятили? – кашляя и давясь желчью, прохрипел Каин. – Смотрите, налёт! Разбойники летят.

К лагерю приближались четыре леталки.

Противники, всего минуту назад готовые уничтожить друг друга, мгновенно перестроились для отражения атаки.

– Спрячьте оружие, олухи, – недовольно буркнул Пек, вынимая руки из карманов. – Это пограничники…

ЧАСТЬ 3

Руина. Шостка – Кролевец

1. ИВАН КУПЧЕНКО

Рыжий отвлёкся от попыток воткнуть лезвие себе в грудь и уточнил Каину направление, в котором двигался купец. Я спросил, откуда такая уверенность.

– Стервятник, – пояснил Рыжий, указывая взглядом на небо. – Купец отправился с одной лошадью…

Присмотревшись, я разглядел над западным горизонтом чёрную точку. Над нами, точно в зените, тоже висело тёмное пятнышко, только размером с монету. Я и не знал… Каин круто развернул буксир влево, и мне пришлось ухватиться за поручень.

– Осторожнее!

– А самому порулить? – зло предложил Каин.

– Теперь правее бери, – равнодушно сказал Рыжий и принялся рубить себе руку.

В полукафтане купца эти эксперименты не могли стоить дикарю ни жизни, ни увечий, но на его месте я был бы всё-таки осторожнее. Да и палёным тянуло всё острее.

– Смотри, – сказал я. – Ты уже дымишься.

Рыжий мигом освободился от тлеющего рукава и счастливо рассмеялся:

– Огонь добывать можно. Хорошо!

Проводив взглядом участок, который Каин предпочёл облететь крутым виражом, я ничего подозрительного не заметил: жиденькая щетина травы, припорошенные пылью бока валунов, извилистые овраги… Горы остались за спиной. А впереди горбатилась пустая земля: камень, глина, песок. Местами рощицы чахлых деревьев, большей частью сушняк и сухостой. Если Каина подведёт его необыкновенное зрение, нам всем придётся туго. Побег организовал Рыжий. А этот парень не привык церемониться. Так что возвращаться в Шостку нам не стоило ни при каких обстоятельствах.

Задрав голову, я ещё раз посмотрел на стервятника:

– А что там такое, Рыжий?

– Сдохнем – узнаем, – он с особенной злостью вонзил нож себе в живот. Но сэппука не состоялась – купеческий фандр «держал» исправно, превращая кинетическую энергию в тепловую. Рыжий осторожно потрогал перегретое лезвие, подул на пальцы и уже более дружелюбно пояснил: – Химера. Похожа на сеть. Если ведомый погибает, стервятник опускается и пеленает собой падаль. Два-три отбоя – и ни фига не остаётся.

– Ведомый?

– Они по одному сопровождают крупных животных. Может, договариваются как-то. Но всегда так: сколько целей, столько стервятников.

– Они большие? Я не могу оценить размеры…

– Большие. Буксир опутает запросто. Трусливые, но любознательные. На большую цель не «сядет», пока та не начинает гнить. Зато, если низко опустится и заметит неподвижного человека, атакует в момент. Так что в открытом поле лежать на грунте не рекомендуется.

– А чем они смотрят? Я не видел глаз у химер.

– Не знаю. И как они летают, не знаю. По «сети» разбросаны утолщения, старики их называют головами. Может, через них как-то… О! Гляди-ка!

Он спрыгнул с буксира, отбежал метров двадцать в сторону и вернулся с выжатой досуха фольгой из-под пива. Присмотревшись, я обнаружил, что треть банки будто отрезана ножницами. И по краям мелким бисером шли оплавленные капельки металла.

Я взял у Рыжего смятый кусок разукрашенной жести и, откинув полог, вошёл в крепость, чтобы обрадовать Данилу отсутствием сомнений в навыках пилота и штурмана.

Напарник стоял у скамьи с вещами команды Феликса. Без слов я метнул Даниле смятую банку. Он поймал её, покрутил в руках и выбросил через клапан вентиляции за борт.

– Зря ты так, – я осуждающе покачал головой. – На жести странные следы…

Но Даниле было всё равно. Он, как обычно, всем собеседникам предпочитал себя.

– Как у тебя? – спросил я.

– Пива не нашёл, – грустно сообщил дружинник, – ни еды, ни питья… полки пустые. Наверное, у них так принято: по приходе на базу – все расходники на замену. Остатки выгребли, а новьё положить не успели. Так что жрать нечего…

– Не о том спрашиваю.

– А всё остальное замечательно! – Данила широко улыбнулся. – Это не санитары, Иван! Пронесло.

Мне показалось несправедливым корить его за радость. С этим открытием по возвращении нас ждали только овации и повышение по службе. После карантина и рекондиции, конечно.

– Тогда кто?

– Питерцы, больше некому. Личные жетоны Феликс наверняка собрал. Мы же не знали, что они солдаты. Когда он жмуриков стаскивал в кучу, тогда-то, видно, железки и посрывал. С этой «колодой» мы его и бросили.

Меня покоробил тон дружинника:

– Что значит «бросили»? Откуда нам было знать, что Феликс – солдат?

– Могли догадаться. Феликс погиб, спасая штатского. Наёмника интересует только жизнь хозяина, а солдату без разницы, кто платит. У него установка на спасение всех.

– Депут подери! – выругался я. – Если Феликс – солдат, потому что погиб, спасая Рыжего, а мы с тобой живы и штатского спасать не собирались. Тогда… кто же мы?

Данила отвлёкся от вещей, разложенных на скамье, и посмотрел мне в глаза:

– Так что? Вернёмся? Найдём останки Феликса – соберём жетоны. Но что там изобразил гравер, уже известно…

И он показал тюбик депилятора с размашистой росписью фломастером «СПБ».

– Мы не можем вернуться, – напомнил я, будто он мог об этом забыть. – Думаю, хохлы уже снарядили за нами экспедицию.

Мои слова прервал громкий с надрывом стон.

Из носового кокпита к женским покоям рысью промчался Рыжий.

– Волнуется, – посочувствовал я дикарю.

– Чтоб он сдох! – прошептал Данила.

Я подождал, пока Рыжий не прошёл обратно, и только тогда сказал:

– Нам нужно уяснить ситуацию и на что-то решиться.

Данила не ответил: то ли уяснял, то ли решался… или опять «беседовал» с собой. Мой вопрос о нашем с ним месте в этой истории он привычно проигнорировал. А вопрос был важным. Потому что мучил и не давал покоя.

Тогда я присел в складное купеческое кресло и принялся уяснять ситуацию сам.

Ещё три отбоя назад, при всей стервозности обстановки, она оставалась плановой и штатной. Пограничники благожелательно присоединились к нашему застолью. Тело Булыги мы забросили в кусты до их прилёта, поэтому «неудобных» вопросов не было. Отобедав и признав в нас обычный караван, погранцы по-дружески провели нас к предгорьям, пальцем указали направление к перевалу и отбыли по своим дозорным делам.

«Горы» мне показались низкими и скучными. Уж и не знаю, чего я от них ожидал, но точно не насыпей битого гравия с выступающими тут и там лысыми макушками огромных, в пять человеческих ростов, валунов. Чуть дальше громоздились каменные клыки и повыше, но какой-то особой непреодолимости я не заметил. К тому моменту все как-то успокоились, и купец пояснил, что непроходимость рельефа связана не с крутизной склонов, а с быстрым падением атмосферного давления – на километровой высоте заметно ощущался недостаток кислорода.

Застава произвела впечатление унылой заброшенности. Длинный барак, шлагбаум посреди поля, стиснутого вставшими на дыбы мегатоннами грунта… а ещё бодрый офицер с хитрыми глазами и наряд из трёх примороженных салабонов. Два десятка бойцов в камуфляже поднимали пыль на плацу, изображая строевые занятия. Полуголый парень с ленцой выбивал ковёр, а из палатки, плотно прилепившейся к бараку, уходил в небо рваный столб густого пара. Оттуда тянуло щами и слышался перестук мисок.

Бойцы заслуживали уважения: рослые, широкие… Я даже подумал, что сюда нарочно таких кабанов подогнали, чтобы приезжие с первых шагов настраивались на обязательность исполнения местных законов. Но когда мы спустились к Шостке, оказалось, что тут все такие. И их много. Очень много. Много больше, чем я только мог себе представить.

Природа изменилась. Дикость и запустение исчезли. Вместо них пришло ощущение геометрии и порядка. Красивые белые домики под разноцветными крышами, греясь на солнышке, террасами спускались к долине. Равнина перед городом была поделена на чёткие квадраты, на многих из них что-то зеленело и колосилось. Были и рощи, и стадионы, и даже бассейны были. В одном из загонов разглядел стадо коров. Всё как-то по уму: строго, аккуратно и вымерено. Ну и гиганты эти: росту за два метра, а по плечам как мы с Данилой, если рядышком станем и перестанем сутулиться…

– Ты заметил, что у них мало женщин? – будто уловив мои мысли, спросил Данила. – Народу много, а женщин – одна на сотню.

– Много? У них народу больше, чем мы оба видели за всю жизнь! – сердито уточнил я численность населения. – А с женщинами – верно заметил! Прячутся…

– Или от нас спрятали, – предположил Данила. – Может, это как-то связано с беспамятством шалав?

Он пренебрежительно кивнул на занавеси, из-за которых вновь послышался тяжёлый стон.

…В городе купец дороги не спрашивал, уверенно правил к конечному пункту не притормаживая. А как влетели на постоялый двор, сцепка мягко опустилась на стриженую траву. По всей видимости, нас ждали: тут же подошли люди, девушек увели, а нам показали комнаты. Через минуту, выглянув в окно, я увидел, как Мутный садится на лошадь с двумя пухлыми сумками на крупе. Деловой, конечно. Никаких там «перекусить», «передохнуть», «перевести дух»… Из одной экспедиции в другую. С буксира на лошадь. Данила выскочил на порог и в спину ему крикнул, спросил: что нам-то делать? Но купец даже не обернулся.

Зато подошёл дедок под стать молодцам: на голову выше нас, в плечах вдвое шире, и «объяснил», что мастер вернётся через три-четыре отбоя. Тогда и в обратный путь. А пока мы в гостях. Кормёжка в столовой через два дома, а эти комнаты для сна… Мы-то с Данилой покладистые. В том смысле, что прилечь нам дважды предлагать не нужно. Ещё бы: чем дольше спишь, тем ближе дембель. Каин тоже вздремнуть не промах. А вот с Рыжим у местных не сложилось. Что там произошло – не знаю, но в третьем часу отбоя Каин срывающимся голосом сообщил, что дикарь угнал буксир и летит за купцом. Стало быть, если интересует дальнейшее движение, следует поспешить.

Не знаю то ли спросонья, то ли из опасения упустить Рыжего, но подхватились мы с Данилой, не рассуждая. А когда разобрались во что влипли, было уже поздно. Оказалось, что приятели выкрали девушек, и что хохлы были этим очень недовольны: кричали, размахивали оружием…

Троих Рыжий зарубил на моих глазах. Чтоб он провалился!

«Они их усыпили! – хрипло пояснил он. – Рядом с кроватями стоят ящики с лампочками. Там всё моргает и светится. А ещё попискивает и гудит, и воздух такой… особенный. Как после грозы. А сами девчонки без сознания. Вот я и подумал…»

Депута лысого он о чём-то думал! Чтоб его санитары забрали! Подбил Каина, тот поднял буксир, подлетели к госпиталю и вынесли женщин! Охренеть! А как железо зазвенело, мы с дружинником спросонку тоже подключились… эх! Клинки по рукоять в крови.

Наверное, я заскрипел зубами, потому что Данила отвлёкся от шмоток конвоя:

– Простят, – уверенно сказал он. – Теперь всё простят! А за инфу ещё и спасибо скажут, вот увидишь. Никогда прежде мы питерцев на горячем не ловили. Выходит, фандровый путь им нужен. Как думаешь, купец с ними заодно или только прикрытием? Если купцу измену вклеить – бойкое дело получится: Гильдию прижмём! Что скажешь, мент?

– Инфа убойная, дружинник, – согласился я. – И про питерцев, и про хохлов. По всему выходит: обложили нас. А мы облажались. А если эти банды разом с двух сторон на нас навалятся?

– Возвращаться нужно, – прохрипел Данила и на скамью присел. Видать, крепко проняло его. – Срочно назад, к своим.

– Как? За нами обозлённые хохлы, а за ними полтыщи километров Поля. Что дикарю – мать родная, нам с тобой верная смерть.

– Если Каина на свою сторону переманить, Рыжий через Поле проведёт. А Каину пообещаем амнистию и отмазку от санитаров.

– Рыжему купец нужен, – напомнил я. – Чтоб объяснил, что с женщинами делается. Ты их животы видел?

– А давай их прямо сейчас прикончим?

– Остынь! – осадил я напарника. – Рыжий – дикарь. Они сперва рубят, а потом забывают спросить, из-за чего драка получилась. На цивилизованный базар: «теперь ничего не поправить» – контуженого не разведёшь.

– Рыжего тоже можно…

Он прикусил язык, потому что буксир дёрнулся, а пол уехал из-под ног. Вещмешки питерцев с шумом попадали со скамейки. В женских покоях тяжело, с надрывом, застонали.

– Зараза! – выругался Данила.

– Молодец! – возразил я. – Если б не Каин, нас бы давно уже за ноги подвесили.

Это было ещё одним открытием. Каин не просто легко управлял буксиром. Он видел антифандр! Да и сам фандр, наверное, Каин видел тоже. Как же его санитары проглядели? Понятно же – без пяти минут чужой! Хотя и пользы немалой. Хохлы поначалу и не думали за нами гнаться. Были уверены, что ляжем на грунт ещё в черте города. Они ошиблись. Мы до сих пор летим.

– И всё-таки, что будем делать, когда возьмём купца, Данила?

Ответить напарник не успел: в гостиную заглянул Рыжий:

– Мимо Перехода пролетаем. Посмотрите?

Я схватил ближайшую скатку питерцев, и через мгновение мы с Данилой были на палубе, даже не заметив, как дикарь шарахнулся в сторону, освобождая проход. В самом деле, в ста метрах слева по борту поблёскивала буква «П» на изрядно погнутом, сером от времени шпиле.

Можно было только дивиться удаче дружинника: минуты не прошло, как мы пришли к выводу о необходимости возвращения, и вот она – станция. Неужели Каин прав? Неужели и вправду за каждым из нас приглядывают ангелы, которые только и ждут возможности исполнить желание? Тогда чего желаю я? Очистить мир от санитаров? Или сначала ликвидировать химер? Почему не исполняется? Или мой ангел медлит по причине неясности желаний?

Спрыгнув с буксира, я помчался к Переходу в полной уверенности, что Данила следует за мной. Скрежет давленого гравия за спиной подсказал, что я не ошибся. Чуть отвернув голову к плечу, разглядел напарника. Молодец, дружинник!

Не размениваясь на слова, мы подбежали к зданию и прошли в зал. Немедленно включилось освещение, но на этом видимая работа автомата закончилась. Все переходы были закрыты. Всюду лежал плотный слой пыли, а ноги по щиколотку увязали в песке.

Данила громко чихнул и с надеждой спросил:

– Ты сможешь эту штуку включить, мент?

– Попробую, – скромно ответил я.

Впрочем, не припомню, чтобы когда-то хвастал своим умением. Чересчур много для него понадобилось жертв.

Дружинник открыл рот, чтобы задать ещё один глупый вопрос, но я предостерегающе поднял руку:

– Это дикая станция, Данила. Стой где стоишь, и ни слова больше!

Он замер, а я внимательно, насколько позволяло скудное освещение, осмотрелся. На первый взгляд, всё как обычно: пятёрка камер перехода, пульт управления, распредщит. Стеллажа с заветным мануалом не наблюдалось.

Осторожно ступая по песку, приблизился к главной консоли. Бывали случаи, когда первооткрыватели наступали на повреждённый кабель пульта управления и погибали от удара током. Следовало быть начеку. Сам пульт тоже мог оказаться под напряжением. Древняя теория о защитных функциях электричества уже давно была развенчана как антинаучная. Куда вернее, что в первые времена наши предки попросту чинили повреждённые Упадком станции. Ремонт делали подручными средствами, и как получится – без оглядки на технику безопасности. Люди покидали гиблые места, и на их место приходило запустение. А эта тварь всегда с зубами: там изоляцию биосфера прогрызла, тут удар камня пополам с атмосферными осадками. Отсюда и оголение провода. И замыкание с летальным исходом.

Голая жила – смерть пионера…

– Мы сможем вернуться?

В голосе Данилы столько надежды, что я не делаю замечание за нарушение режима молчания.

– Ещё несколько минут, дружинник. Потерпи.

Склонившись над пультом, изо всех сил сдуваю пыль. На третьей попытке очистить приборы вдруг вспоминаю о напарнике.

– Иди сюда… только по следам! Продолжай пневмообработку.

Пока он, поднимая клубы пыли, сопит над консолью, проверяю состояние затворов камер перехода. Всё как обычно. Даже барельеф на древнем языке кажется знакомым. Чего, конечно же, быть не может. Надписи со всех станций собраны в Большой амбарной книге. Ни одного повторения.

Данила опять громко чихает. Потом ещё раз.

Возвращаюсь к пульту. Очень хочется приказать напарнику смахнуть грязь рукой. Но вместо этого прошу его отойти в сторону и несколько минут внимательно слежу за поднятой над пультом пылью.

Нет. Упорядоченного движения не наблюдается. Если бы консоль оказалась под напряжением, то движение наэлектризованной пудры порадовало бы какими-то особенностями. Но пыль беспорядочно клубилась и летела во все стороны.

Тогда я натянул рукав на ладонь и несмело, через ткань, похлопал по корпусу – в самом центре боковой грани, подальше от опасных рёбер и выступающих частей.

Вскоре мы с Данилой тщательно протирали разноцветные окошки индикаторов, тумблеры, кнопки… последними показались руны древнего языка, замысловатой вязью немо комментирующие назначение приборов.

В тысячный раз за свою жизнь я посетовал на безвозвратно утерянную грамоту. Никто так и не смог прочитать эти надписи, несмотря на непомерность потраченных усилий. Не меня одного удивляло, что сама буква «П» над куполом станции была исполнена в чёткой геометрии кириллицы, в то время как рунную вязь древнего языка никто не сумел даже разбить на буквы. Поэтому маркировка найденных древних раритетов сводилась к наклейке шильдиков поверх загадочных оригинальных надписей или росписью фломастером: коряво и наискосок…

– Работает? – почему-то шёпотом спросил Данила.

– Сейчас узнаем, – сказал я нормальным голосом и щёлкнул главным рубильником.

Поначалу ничего не произошло, но вот индикатор состояния моргнул вполнакала, а потом всё ярче и ярче разгорелся синим огоньком.

– Как видишь, – небрежно ответил я. – Теперь небольшой апгрейд и проверка настроек. Ты пока походи тут, осмотрись. В таких местах беженцы частенько сумари оставляли. Видать, не до барахла было…

Он что-то буркнул и двинулся в сторону затворов, осматривая зал.

А я снял куртку и вынул из подкладки воротника стартовый пакет привоя станции. Из тюбика выдавил на палец каплю растворителя и тщательно протёр клавиши. Процедура запуска, как и у всех «специалистов» по древооборудованию, состоит из наклеивания привычных цифр и букв на соответствующие кнопки. Много времени это не занимает: символы отпечатаны на самоклейке, а сама бумага с надсечками. Остаётся только аккуратно снять шильдик с вощёнки и не перепутать клавиши.

Когда всё было готово, я привычно набрал команду активации и подтвердил свои полномочия не разгаданным – подобранным набором знаков и цифр. Ещё несколько индикаторов порадовали «синим». Оставалось только решить, куда отправлять Данилу.

Сложный вопрос. Непростой.

Если признать, что Рыжий может оказаться тем самым рычагом, который запросто ещё раз перевернёт Землю, то счастье Данилы дало осечку. Нельзя мне дружинника в Московию отправлять. Никак нельзя.

Припомнился рассказ Рыжего про уборку урожая. И получается, что таких бойцов, как Рыжий, – тысячи. А в Москве никто и не догадывается, какая силища в тылу зреет-звереет.

Не сегодня завтра крестьяне станут разбойниками. С помощью Рыжего их милитаризацию можно организовать и возглавить. Первым делом уничтожить СС. Тогда питерцы вернутся в Унию. А если реанимировать Унию, то у хохлов можно будет напрямик спросить об их планах. Даже с учётом численности, роста и ширины плеч… не посмеют они попереть против Унии. Нет. Данилу домой отправлять нельзя.

Обидно. За это время мы успели сдружиться и сблизиться. Он много рассказывал о жизни в Калуге, о молодой жене, о том, как собирается устраивать свою жизнь. Я тоже не отмалчивался. Но сейчас следовало поступить по уму, а не по совести.

У каждого связиста есть свои личные тупиковые станции, из которых нет выхода. Хорошо бы Данилу отправить в горы. Ручей талой воды с ледника, богатый продуктовый склад, тишина и покой. Бежать некуда. Посидит пару десятков отбоев, пока я не вернусь с Рыжим в Коврово. Потом, уже из Московии, вытащу из схрона дружинника и объясню его попадание «не туда» неполадками в системе. Поверит.

В конце концов, чем не счастье? Горный воздух и никаких волнений! Его вера в свою удачу получит ещё одно весомое подтверждение.

– Почему стоим? – несмело спросил дружинник. – Пока есть возможность, нужно срочно доложить. Вдруг с нами что-то случится?

Да. Об этом тоже стоило подумать. Но если рассматривать проблему с этой стороны, то Данилу нужно отправлять именно в Московию.

Острой инфы и вправду чересчур много. Если задумывать переворот, то, конечно, лучше придержать: самому пригодится. Но ведь никто не знает, что ждёт за порогом. И моя смерть, возможно, уже в нетерпении переминается с ноги на ногу в десятке шагов от купола. И сидеть тогда дружиннику в горах пожизненно. И не узнать Московии о врагах своих, пока те на голову не посыпятся…

Придётся его отправить по правильному адресу. И это будет именно что «по уму». И совести в этом решении ноль – только циничный расчёт.

Стараясь больше не думать, я ввёл координаты и подтвердил пуск. Отсечная диафрагма ближайшей камеры раздвинулась.

– Это Московия, – с дрожью в голосе сказал я. – Счастливчик ты…

Да. Пожалуй, я ему завидовал. Вот так ангелы за нами и присматривают. Всегда найдётся кто-то, кто сделает для нас доброе дело. Но не потому, что добрый, а в силу собственной корысти и выгоды. Потому что иначе поступить – себе в убыток.

Дружинник стоял перед камерой переноса и о чём-то раздумывал.

– В чём дело, Данила? Один шаг – и «здравствуй, Калуга»!

– А ты?

– Не могу. Связист я. У меня план – три станции. А это только первая…

Мне очень не хотелось, чтобы он услышал в моём голосе сомнение. Но он услышал.

– Но это дорога в один конец? – спросил Данила, кивнув в сторону камеры.

– Да. Автомат запуска не «помнит» свой код. Потому-то столько сплетен и ходит о главном мануале. Ты не сможешь доложить, а потом вернуться.

– Остаюсь! – решил Данила. – Я эту хрень взбаламутил, мне и расхлёбывать. Кроме того, есть ещё смерть Булыги и Панамарёва. Нет, без Рыжего я не вернусь. Или без его головы…

– Честь и достоинство? – подсказал я.

– Ты против? – удивился дружинник.

Нет, я не был против. Но меня пленила идея Рыжего увидеть Тьму. Кроме того, хотелось спокойно, в одиночестве, обдумать возможность превращения ковровских крестьян в воинов. Под своим руководством, разумеется. Рыжий в этих расчётах занимал центральное место. Отдавать дикаря дружине я не собирался.

– Мы сделаем его, мент! – по-своему расценил мои колебания Данила. – Пообещаем Каину амнистию, и он придумает, как заманить Рыжего сюда, к Переходу. В учебке рассказывали, что с той стороны изолятор с круглосуточной охраной. Верно? Мы справимся с ним!

Собственно, это и были те слова, из-за которых дружинника следовало отправить на отдых в горы. Если Каин придумает «что-нибудь» против Рыжего, мне придётся его убить. Но убивать Данилу не хотелось.

– Давай, решайся, – дружинник уже подпрыгивал от возбуждения. – Догоним леталку и вернём беглецов к станции. В крайнем случае затащим Рыжего в камеру силой…

– Отправляешься в Калугу, боец! – приказал я. – В рапорте не забудь особо отметить героизм и самоотверженность Булыги. Это очень важно для оформления пенсионных документов семье, – стремительно обернувшись к Даниле, ловлю его взгляд и, ухватив за плечо, с нажимом добиваю: – Это очень важно, повтори!

– Это очень важно, – глаза дружинника остекленели, он медленно поднимает руку и неуверенно гладит переносицу. – Срочно в Калугу. Пенсия семье Булыги! Ну конечно!

Ударный гипноз – страшная штука. И тем эффективней в применении, чем в большей мере человек знаком с дисциплиной. С дикарём, к примеру, этот фокус у меня бы не получился.

– О Каине с Рыжим не докладывай. Будет много вопросов. Неприятных вопросов. Скажешь, что подобрали двоих оборванцев. Кто такие, не знаешь. Не представились. Вообще молчали. Немые, от санитаров прятались.

– Верно, – тускло согласился Данила. – Немые. Прятались от СС. Не представились.

Он так легко сдался, что я заподозрил подвох: а не морочит ли мне дружинник голову? Только прикидывается, что в трансе, а на самом деле смеётся надо мной…

– Теперь это личное дело! – настаивал я. – Я для того и остаюсь, чтобы воздать по заслугам. Чтобы отомстить. А ты доложишь о главном.

– О главном, – нервно дёрнул головой Данила, будто кивнуть хотел. – Доложить о главном. Пенсия семье!

– Купец, Гильдия и Питер – вот главное, – теперь я удивлялся тесному контакту с его сознанием. Даже не знаю, как это получилось, раньше у себя таких способностей не замечал. – И про вещдоки не забудь. Пусть сами смотрят и делают выводы.

Я всучил дружиннику питерский рюкзак, и Данила строевым шагом направился к открытому зеву камеры. Едва он вошёл, диафрагма сомкнулась. Когда её лепестки разошлись, внутри было пусто. Я перевёл автомат в режим «Ожидание» и вышел из Перехода…

Леталки не было видно. Разумеется. У Рыжего есть более важные дела, чем ждать любознательных туристов, отставших от группы.

Я оглянулся на тёмный провал входа станции. Теперь любой, кто войдёт в камеру Перехода, через мгновение окажется в карантинном изоляторе подвала Лубянки. Там путешественника ждут. Собственно, в этом и заключалась моя работа. Превращение станций Перехода в ловушки, разбросанные тут и там, всюду по Полю. Историкам-комиссарам остаётся только ждать путешественника, чтобы вытрясти из него всё, что он знает о мире…

Вскарабкавшись на ближайший валун, я отыскал на небе чёрное пятно стервятника. Где-то под ним летел буксир. Гораздо дальше висела ещё одна чёрная точка. Там был купец.

«Они петляют, – сказал я себе. – Каин облетает языки антифандра, а мне бежать по прямой. Догоню. Никаких проблем!»

Но, присмотревшись к лабиринту из оврагов и брустверов, уходящих к далёкому горизонту, я понял, что по прямой сильно не разбежишься.

Тогда я просто побежал. Вкривь, вкось, под уклон… как получалось, как складывалось.

2. МУТНЫЙ ПЕК

Озеро выдыхалось. Рубцы интерференционных полос опали, местами переходя в плоскость, «пена», в прежние времена радующая блестящими соцветиями красного и фиолетового, потускнела и съёжилась. Да и сами полосы обескровились, почти сливаясь друг с другом в серых полутонах и оттенках.

Пек тяжело вздохнул и двинулся вглубь пещеры в надежде отыскать «живой» участок. Тщетно. С каждым шагом он всё лучше понимал, что обманывал себя. Тусклые сумерки и тишина пугали. В прошлый заход здесь всё было по-другому. А теперь нужно искать новое озеро. А это означало эксперименты, пробы, ошибки… и редкие, очень редкие удачи.

«Всё сначала, – спустя сотню шагов признал Мутный. – Теперь всё с самого начала. Отыскать озеро, обозначить места экспозиции, апробация свойств… Воспроизводимость и стабильность результатов. Как-то чересчур быстро оно сдохло. Интересно, это какая-то система или мне просто не повезло?»

Чтобы ответить на этот вопрос, следовало созвать сход Гильдии. А для схода указать причину. То есть раскрыть карты и признать себя банкротом – без озера, без товара, без работы… Гильдии в таком случае проще выставить за дверь неудачника, чем собрать полтора десятка купцов и развести их на откровенность.

Подойдя к валуну по пояс высотой и с относительно ровной площадкой на торце, купец расстелил на камне скатерть и развернул узелок с едой. Печёная картошка, сало, варёные яйца, солёный огурец…

«Ну а если бы у меня было всё путём и кто-то на сходке осмелился пожаловаться на своё озеро? – Картошка стылым комом застревала в горле. Не помогало ни сало, ни огуречный рассол. Купец не чувствовал вкуса пищи. Рушилась его жизнь. – Я бы первым посмеялся над неудачником. Пусть ищет свежее озеро или убирается к депутам. Вот и весь разговор».

Он опустил голову.

Гильдия не поможет. Совет самому себе, при всей его жестокости, вдруг показался здравым и заслуживающим внимания. Начинать с нуля Пеку было не впервой. И обида на жизнь была больше связана с неожиданностью банкротства, чем с самим разорением.

Собрав скорлупу яиц и ошмётки от сала в платок для отходов, купец старательно вытер руки полотенцем и удобно устроился на огромном камне. Спешить было некуда. Полутёмный зал пещеры с редкими арабесками озера Тьмы служил хорошим убежищем от палящего зноя. Здесь можно было отдохнуть перед обратной дорогой. Отдохнуть и поразмыслить над тем, что делать дальше.

«Самое простое – это немедленно приступить к поискам нового озера, – думал купец. – Дело новое, но понятное. И риска, на самом деле, немного».

«Своё» озеро Мутный Пек получил по наследству от Кузьмы Шепитько.

Чувствуя близкую кончину (подцепил грибок ладонью и запустил; спохватился поздно, когда в самый раз было половину тела ампутировать), Кузьма передал дело чужаку. То ли и вправду разглядел какую-то особую стать Пека, то ли не хотел своих поднимать – не дружил он с роднёй. Так или иначе, последнюю сотню отбоев жизни посвятил Кузьма беседам с учеником, передавая премудрости фандрового дела.

Нашлось в этих лекциях место и методике поиска озера, которое Кузьма отыскал сам и совсем не случайно.

После Упадка рождалось много детей с удивительными способностями. Дикость первых времён породила немало суеверий и ужасных обычаев, в соответствии с которыми «странные» дети умерщвлялись в младенчестве, нередко вместе с матерями. Обижаться на хомоортодоксов не стоило. В санитарные отряды шли не только испуганные люди и негодяи, склонные к жестокости и садизму. В Санитарной Службе встречались и романтики с искренней верой в чистоту человеческой расы и необходимость спасения генофонда как залог грядущего процветания человечества.

Тем не менее, несмотря на зверства СС и доносительство, многие мутанты ускользали от чистки. И среди уцелевших можно было обнаружить дарования, способные чувствовать фандр в неактивированном состоянии. Чаще – дети. В основном – девочки. Такие за километр могли учуять озеро. И привести к нему.

О своей фандр-ищейке Шепитько умолчал. Зато подробно описал, как нашёл её: ходил по сёлам из хаты в хату простым мешочником. Предлагал яркие обрезки тканей на платки и заплатки. И среди разноцветия лоскутов обязательно выглядывал серый холщовый ремешок, побывавший в озере Тьмы. Одна из тысячи заинтересовалась невзрачной полоской. Она-то и привела Кузьму к озеру.

Так что алгоритм прост: кто ярким, красочным лоскутам предпочтёт ничем не примечательный обрывок холста, тот и будет фандр-ищейкой – недобитым разумным артефактом, способным «видеть» фандр.

«Придётся возвращаться в Московию, – задрёмывая, думал купец. – Спокойно и методично обойду посёлки: селение за селением. Найду! Другие находят, и я найду. А с новым озером возьму кредит у Гильдии. Не откажут. Впрочем, если поиски не затянутся, может, и без кредита обойдусь. „Жирового” запаса на тысячу отбоев хватит…»

Новая мысль заставила открыть глаза.

Но что, если «выдыхание» фандра связано не с увяданием отдельно взятого озера, а с какими-то общими процессами, происходящими в мире? Перемены заметны, от них нельзя отмахнуться. К примеру, все знают, что в последнее время землетрясений стало меньше. По рассказам старожилов, раньше трясло через день на третий. Но сегодня это «развлечение» не чаще одного на две-три сотни отбоев.

Неужели магма успокаивается?

Или ещё пример – стабилизация русел рек. Раньше «прыгали» чуть ли не каждую сотню отбоев. Но теперь-то крестьяне куда реже снимались с насиженных мест!

С фандром тоже что-то происходит. Ведь «таяли» не только ткани Пека? Что, если поиск нового озера не имеет смысла, поскольку умирали все озёра? Тогда поиск ищейки – непростительная трата времени и сил… вдобавок опасная игра с СС.

Но если так, то следует радоваться, а не огорчаться.

Побеждает тот, кто первым выпускает из рук уходящую в небо леталку. Кто замешкался – разобьётся насмерть.

Ему повезло, что озеро «выдохлось» у него первого. И об этом лучше помалкивать. Но не для того, чтобы подольше удерживаться в Гильдии, усмиряющей аппетиты таможни и мытарей. Нет. Молчать следует, чтобы подольше сохранить преимущество перед остальными купцами. Он первым займётся раскопками на Юге.

Мутный Пек приподнялся на лежбище и сел прямо. Ну конечно!

Судьба благоволила – послала необычных спутников исключительно в порядке помощи для кардинальной смены профессии.

Дальнейшие действия не вызывали сомнений: вернуться в Шостку, обменять остатки тканей на лошадей и припасы и отправиться вместе с Рыжим к Краю.

«Научу парней обходить сиреневые топи, и двинемся, – подумал купец. – Только не к началу Тьмы, а к нетронутым складам, которые ждут своих мародёров на таинственном Юге. Не всякий туда доберётся. Впрочем, если с Рыжим – то всякий…»

Жаль будет расставаться с девушками. Приятные собеседницы, неиссякаемый источник знаний. Не существовало вопроса, на который они не могли ответить.

А ведь о столь многом ещё можно было спросить! «Чтобы узнать цену – потеряй…»

Инкубы для хохлов – вопрос жизни и смерти. Нечего и думать выкупить или вымолить хотя бы одного…

Следующая мысль окончательно разбудила Пека: а что, если у остальных купцов то же самое? Что, если Гильдия – только прикрытие, ширма для поставки упаднических раритетов в Московию? И он, Пек, был последним, кто вёл в Московии реальный фандровый промысел. Это бы всё объясняло: и высокомерный отказ Гильдии от торговых предложений Питера, и масштабность операции московитов по внедрению агентов в его экспедицию, и бестолковость дружинников…

Это две разные группы, которые ничего не знали друг о друге!

Дружинники позвали монстров, чтобы занять место конвоя. Их интересовали только склады. А на складах – древоружие. Если Гильдия действительно покрывает нелегальный оборот оружия, то дружинники, независимо от ментов и эсэсовцев, решили внедриться в фандровую экспедицию. Отсюда все нестыковки и недоразумения!

Тогда Рыжий со своим приятелем – боковая припёка. Парни мешали дружинникам, поэтому Булыга и пытался от них избавиться. Только Рыжий оказался шустрее и сумел отравить оппонента первым.

Пек дотянулся до бурдюка со слабым, разведенным вином, сделал несколько глотков и удобно улёгся на камне. Приятная сытость умиротворяла и баюкала. Было тепло и сухо. Ионизированный воздух едва слышно поскрипывал. Разве сравнишь с оглушительным треском, которым озеро встретило Пека при его первом посещении?

Купцу казалось, что он сделал важное открытие. Фандр умирал или уже умер. Но таковы правила: имеющий начало всегда примет конец.

Забавно. Эти слова прозвучали в первой лекции Кузьмы Шепитько. Тогда он рассказывал о мечнике Фандоре, который по неосторожности свалился в озеро из сверкающей пыли. Товарищи быстро подоспели на выручку, вытащили мечника на безопасное место, но каково было их удивление, когда по команде «оправиться» Фандор не смог снять штаны, а перед отбоем не сумел снять и рубашку. Все попытки стащить с него одежду или разрезать её не увенчались успехом. Так родилось понятие фандр – скафандр человечества и проклятие мечника Фандора. Отправлять естественные надобности и мыться он как-то приспособился. А вот детьми так и не обзавёлся. Мало кто помнил о таких подробностях. Важным казалось другое: мельчайшая пудра, забиваясь в пряжу, заполняла микрощели в переплетении нитей и наделяла ткани сказочными, волшебными свойствами. И это была заметная помощь Природы в выживании человеческой расы. Жаль, кончилась эта помощь. Что ж. Будет другая.

На то и человек, чтобы приспособиться.

А если не приспособился, то какой же это человек?

3. ДАНИЛА ХОЛОДНЯК

Камера переноса выводила в «обезьянник»: прутья чуть тоньше моей руки, а в ячейку не просунешь голову. За решёткой – четвёрка ментов в полной полевой экипировке: тренч-фандр, шляпа, очки и респиратор. Удивило, что у одного в руках был лук с натянутой тетивой. «Зачем ему лук и стрелы, если у других – лучемёты?»

На мои радостные возгласы: «Зёмы, привет, за содружество земуправ» – ответили спокойно, буднично и по-деловому:

– Руки сквозь прутья, ноги шире плеч.

Голос под респиратором звучал хоть и глухо, но с воодушевлением и подъёмом, в нём слышалась радость человека, едва не уснувшего на длинной нудной вахте. А я припомнил регламент карантина и решил не спорить: положил питерский вещмешок на пол и просунул руки сквозь прутья.

– В одну ячейку руки! – заволновался мент.

В самом деле. Если между скованными руками окажется прут, я не смогу отойти от решётки. Покорно выполнив распоряжение, я вдруг понял, зачем лук и стрелы. Скажем, если бы в клетку попал Рыжий, депа с два он бы понял угрозу лучемётами. Другое дело – стрела, направленная в голову.

Додумать не получилось. На голову набросили мешок, остро пахнущий эфиром. Сразу же понял, к чему дело идёт, но дёрнуться не успел, потому что в следующую секунду стало всё равно…

…Пришёл в себя на твёрдой кушетке. На шее, запястьях и щиколотках – широкие металлические браслеты. Короткие цепи соединяют браслеты с кушеткой. Задница саднит и чешется – интересно, нашли там что-нибудь интересное?

– Имя, звание, округ?

– Калуга, старшина дружины, Данила, – отвечаю чётко и в обратной последовательности, как учили.

Это шифр у нас такой. На предмет отделения своего от чужого. Там, впереди, ещё несколько подобных заморочек будет. И лучше бы ничего не напутать.

– Начальник, объект, связист?

– Купченко Иван. Мутный Пек. Сальтан Жора Ибрагимович.

– Рюкзак?

– С купцом был конвой из Питера. Рюкзак мне передал Купченко в качестве вещдока.

– Сколько пробыл в Поле?

– Пятнадцать отбоев, но точно не считал. Жарко было.

– С кем вышел из Калуги?

– С Булыгой. Геройски погиб. Пенсию бы семье…

– Что с питерцами?

– Полегли в схватке с химерами. Не сумели приспособиться к нашей фауне.

– Кто сейчас с купцом?

– Двое оборванцев, подобрали неподалеку от Брянска. Две девки – купеческие жёны. Иван Купченко. Отказался от Перехода. Сказал, будет ещё станции искать… План у него.

– Округ, звание, имя?

– Данила, старшина дружины, Калуга…

Второй круг вопросов ничуть не смущает. За ним последуют третий и четвёртый. А потом доведут до полуобморочного состояния и будут допрашивать через подсознание. И обязательно сопоставят: о чём умолчал в трезвом уме и что выболтал под дармовым угаром.

«С чего начинается Родина? С досмотра в твоём чердаке…»

Такое впечатление, что не домой вернулся, а в лапы контрразведки попал.

Впрочем, контрразведка и есть. Тем более что инфа убойная. Конец радости – вот как моя история называется. И «убойность» следует понимать буквально: теперь меня проще убить, чем допустить несанкционированную утечку информации. Пресечь распространение слухов, если кто не понял. Как-то не подумал я о таком обороте. Не видать мне Тамилки. И это правильно. Карантин – не потому, что зараза воздушнокапельным путём. А потому, что опасность для общества: изо рта в уши.

Сомнительное какое-то «счастье». С душком…

И Купченко хорош! Мог бы и предупредить или намекнуть как-то. Впрочем, нет, не мог. Мент! У них вместо сердца вторые мозги приспособлены. Делают то, что нужно, а не то, что хочется.

О!

Кажись, вторая фаза пошла: мне таки дали прикурить… в смысле сунули какой-то дряни понюхать. Чего спрашивают не слышу. Только колокол: «бум-бум-бум». И мои ответы: «дзинь-дзинь-дзинь».

Щас моё подсознание трусить будут. Щас оно всё про меня расскажет. Обидно, конечно. Что за дела? Как жрать, то вместе, а стучать врозь?

Кажется, хохлами интересуются. Казарма! Большая-большая казарма. Свинарники-телятники, птичники-крольчатники… широкоплечие, подтянутые ребята работают, где поставит старший наряда. Копают, сеют и жнут. Для себя стараются. Чтоб не умереть с голоду. Семья без кормильца. Нужно позаботиться о семье Булыги. Пенсия…

Хохлы. Всё по-военному, по приказу, как один организм.

Много. Очень много. Наверное, тысяча. А может, и десять тысяч.

Нет. Детей не видел. Женщины есть. Мало. У Булыги осталась жена. И детишки, наверное, есть. Требуют заботы…

Хохлы. Сильные, высокие, широкие. В любой момент бросит лопату, возьмёт меч и с тем же усердием будет рубить, с каким минуту назад копал яму под уборную.

Нет. Особых приёмов фехтования не видел. Дурь и тупая сила. Да, рубился. Двоих зарезал и десяток ранил. К строю не приучены. Признаков военно-тактического мышления не заметил. Когда украли девушек, тупо плелись за нами и пытались ударить мечом улетающую крепость. Нет, вперёд не забегали, сеть не набрасывали, стрел не использовали, древоружие не применяли. Заслонов не было. Да. Просто улетели. Нашли станцию Перехода. Купченко остался. Сказал, что ему нужно ещё станции искать. Ему одной станции мало. Нужно три. План у него такой. Потому что он – связной. А Булыга – мёртвый. Потому что отравился насовсем. А семья осталась. Нужно помочь…

Девушек украл Рыжий. Жёны купца. Любовь у них. На троих? Не думал об этом. Купец уехал на лошади. Не знаю куда. Оставил жён и уехал. Вот Рыжий жён купца и выкрал. Булыга тоже оставил жену…

Рыжий. Подобрали неподалеку от Брянска. Вместе с приятелем. Немые они. Прятались от санитаров. Не представились.

Потому что он – рыжий. Не знаю, зачем ему жёны купца. Больные они. Жена Булыги тоже заболеть может. Нет, я с ней не знаком. Но ей нужно помочь. Да. Правильно. Это самое важное. Нужно помочь семье Булыги…

Рыжий. Начало Тьмы ищет. Фишка у него такая. Дурной, наверное. Хотя, если от санитаров прячется, значит, не очень-то и дурной. А леталкой управлял его приятель. Не знаю. Немые они. Оба. Прятались от санитаров. Булыгу в детстве тоже от санитаров прятали. Да, вместе росли. В одном детдоме. А теперь нужно помочь его семье…

Питерцы. Пятеро. Полегли в два захода. Химеры атаковали. Мы пытались помочь. Не успели. А семье Булыги ещё можно помочь…

Питерцы. Последним погиб Феликс. Звал в Кириши. Хороший парень. Пытался помочь Рыжему. Нужно помочь семье Булыги. Пенсия…

Тошнит.

Тошнит и качает. Жалею, что родился. Нельзя с этим жить. О! Это «нежить» получается! Я лежу ничком или навзничь? Важный вопрос! Потому что, если начнёт рвать, можно захлебнуться. Геройской такую смерть не назовёшь.

Впрочем, всё равно ничего не соображаю: чем отличается «ничком» от «навзничь»? Дурь какая-то. Бессмысленные звуки. Придумают же. Древние наверняка как-то иначе разговаривали. Не зря их руны нечитабельны.

А Рыжий и наши надписи не понимает. А вот может ли он читать руны – никто не спрашивал. Вдруг может? Вдруг Рыжий и есть древний? Нельзя же поверить в его нелепуху про войну за урожай? Как он там, под леталкой, с сектами справлялся, никто не видел. Но как он на торнадо бросился, видели все.

Припадочный малый. Если б его от бешенства не переклинило, он бы точно в воронку полез. Порождение Поля и древних. Никакой он не ковровец. И всё его путешествие – лапша на уши. Нужна ему Тьма, как же… Он пришёл, чтобы всех нас прикончить, вот что. Всех! Московитов, питерцев, хохлов…

Это Каин его позвал. Вернее, Каин просил защиты у своего Бога, и тот ему прислал Рыжего нам на погибель… голова, моя голова… болит…

Чтоб меня санитары забрали…

Чем эти изверги меня обкурили, что такая хрень лезет в голову?!

4. ЖОРА САЛЬТАН

– Да, Михалыч, признал. Мой, конечно. Старшина Холодняк.

– У него нашли питерский баул.

Пока начальство не успело заблудиться в дебрях собственных фантазий и выводов, спешу уточнить:

– Он принёс рюкзак с барахлом, на котором кто-то фломастером нацарапал «СПБ». А питерцы это или нет, мы пока не знаем.

– Так ведь «СПБ», Жора! Что тебе ещё нужно?

– Логика. Мне нужна логика, Михалыч. Тебе не кажется странным, что шмотки разведгруппы тщательно промаркированы? Если втихую интересуются нашими делами, зачем подставляются? Будто нарочно на каждом предмете буковки нарисовали.

Генерал нахмурился и глубокомысленно потёр подбородок.

Что ж, два десятка лет – достаточный срок, чтоб узнать привычки начальства. Поднимаюсь с кресла и открываю шкаф-купе, в котором прячутся фризер-фандр и винный «погреб». Батарея бокалов из тонкого бесцветного стекла на длинных ножках радостно салютует праздничными искрами. Поскольку время послеобеденное, а разговор предстоит долгий, разливаю по «тюльпанам» не джин-марк, а мартини. К пойлу добавляю по пять капель лимонной эссенции и лёд: Михалычу бросаю два кубика, себе – три. На содержании алкоголя в крови это не сказывается, но Михалычу нравится прикидываться чуть более пьяным, чем его подчинённые. Может, ему так легче отмазываться от неудобных слов и неудачных приказов?

Он принимает у меня бокал и ворчит:

– Когда ты научишься разливать по-мужски? Опять только треть стакана!

– Мы же культурные люди!

Генерал недовольно хмыкает и возвращается к прерванной теме:

– Думаешь, кто-то под питерцев косит?

– Уверен! Когда мы своих на Север отправляли, то специальных контролёров ставили, чтоб со шмоток бирки отпарывать. А если «МСК» с пластика не оттиралась, то со склада новое, немаркированное несли. Агентов догола раздевали, чтоб шли в проверенном белье.

– Питер мог и протупить.

– Ага. Избавиться от санитарной службы – умный, а как агентов к нам отправить – тупой?

– Ты это… скромнее, ладно? Уцелевший звал в Кириши. Я проверял. Это в тех краях.

В его голосе – натуральное беспокойство. Я со значением киваю. Мы оба знаем, что эсэсовцы прослушивают кабинеты. Поэтому игра в неосторожность и недовольство – давно вошла в привычку. Пусть лучше санитары негодуют по неосторожным словам, чем заподозрят готовность перейти к делу.

Сажусь в кресло и снимаю пробу коктейля. Чересчур сладко. В следующий раз положу больше лимона. А в целом ниче так. Бодренько и с горьковатым послевкусием.

– Это первые слова Феликса, – роль всезнайки-подчинённого даётся мне легко и непринуждённо, – допускал, что мог погибнуть, вот и начал с дезы. Своим агентам мы даём такие же инструкции.

– Но если не Питер, то кто?

– А вот это и есть вопрос, Михалыч. Всё остальное – вилами по воде и пальцем в небо.

Он прикладывается к своему бокалу и в несколько глотков выпивает всё. Кубики льда жалобно звякают о стекло. Делаю укоризненный взгляд, но Михалычу сегодня не до дегустации:

– Как тебе сам доклад?

– Психоблок очевиден. Тут и гадать нечего. Кто-то зациклил парня на пенсии семье Булыги. Жаль только, что понять нельзя, поверх чего извилины закручены. Кто-то очень заинтересован в ограниченности отчёта дружинника.

– Ничего себе ограниченность! Да его инфа – фугас в унитазе!

– То, чего в докладе Холодняка нет, мне кажется более важным.

– Что может быть важнее информации о Питере и Шостке?

– Третья сила, Михалыч. Суди сам: кто-то нарочно наляпал буковки «СПБ», кто-то не счёл нужным затирать память дружинника о питерцах и хохлах. Значит, третья сила – не питерцы и не хохлы.

– А разве есть кто-то ещё?

– Получается, что есть. Теперь этот вопрос важнее всего.

– Мозгляк ты, Жора. Уважаю. Если такой умный, скажи, чего дальше делать? Дружинника твоего я из карантина не выпущу. Ты уж извини. Депут его знает, что ему в башку засунули. Но и в клетке его оставлять как-то не по-людски…

Я знаю, что ему ответить. Собственно, как пришла копия допроса Холодняка, так я и понял, что делать дальше. Вовремя Данила вернулся. Не хватало его в моих планах. Очень он был мне нужен. Но не здесь…

– Отправь его обратно.

– В смысле?

– В прямом. Найди ближайшую к Шостке зарубежную станцию перехода и отправь туда Данилу.

Михалыч играет бокалом, раскручивая в нём оплывшие кубики льда. Спокойно поднимаюсь и приношу ему новую порцию мартини, с увеличенной дозой лимона. Треть бокала, разумеется. По-другому пусть сам себе наливает.

– Я видел отчёт технарей об экипировке чужаков, Михалыч. В лямке рюкзака нашли маяк с пеленгатором. Умельцы оценивают радиус действия в пять сотен километров. Сечёшь, тырщ генерал?

– С трудом, воевода. Ты уж попроще объясни старику, подоходчивей.

– Главное, забросить Данилу на ту сторону. Плюс-минус сто километров роли не сыграют. По маяку дружинник найдёт своих приятелей.

– Не понимаю, как он их найдёт?

Закатываю глаза и считаю до пяти. Успокаиваюсь. Наверное, это он для санитаров тундрой прикидывается.

– Чужаков было пятеро. Один рюкзак – у Данилы. Значит, рядом с Купченко ещё четыре рюкзака. В каждом – по маяку. Пока Данила их догоняет – пеленгатор попискивает. Как только отклонится от курса – замолчит. Показать, как пеленгатор будет попискивать?

Растягиваю губы, чтоб натуральней изобразить писк, но генералу не до шуток:

– Когда мы их потеряем, покажешь, не сомневайся. А сейчас скажи, зачем Даниле искать Купченко и Пека?

– Чтобы вернуть. Хочу вернуть их в Московию. Есть в этом желании резон, Михалыч. Убойный резон!

Делаю большой глоток и катаю во рту мартини. Да. Чересчур сладко. Интересно, как у Михалыча получилось?

– Так что? Прямо сейчас и отправлять?

Глотаю, выдерживаю паузу, прислушиваясь к обонятельным и вкусовым рецепторам и, только когда уходит горечь, отвечаю:

– Нет, не сейчас. Дай Холодняку время отойти от наркоты. Переведи в камеру поуютней, чтобы стены, душ, туалет, кухня. Проследи, чтоб он вымылся и проспался. Я жену его, Тамилку, пришлю. Пусть побудут вдвоём, покувыркаются… дело-то молодое, хе-хе. Тем более у Тамилки для залёта дни подходящие…

– А ты, значит, интересовался? – сально ухмыляется генерал.

– Не одним же санитарам думать о сохранении генофонда? – невозмутимо парирую колкость. – Подбери мастеров рукопашного и полевого дела, передай их в подчинение Даниле и через пять-шестъ отбоев всей группой отправляй на Руину.

– Похоже, ты указываешь мне, что делать?

– Дык сам просил. Ты приказал, я исполнил.

– Темнишь ты что-то, Сальтан. По морщинам на твоей лысине вижу, что темнить. Выкладывай. Что ещё углядел? На кой ляд сдались тебе Пек и не закончивший работу связист?

Допиваю мартини и ставлю пустой бокал на бирдекель, который принёс с собой. Генерал недовольно косится на подставку для бокала, но помалкивает. Как и его пренебрежение к культуре потребления спиртного, это тоже часть наших старых традиций. Я точно знаю, что после моего ухода он прочтёт записку на обороте костера, а потом сожжёт его.

– «Углядел»… да уж углядел, Михалыч. Немые бродяги, которых Пек подобрал около Десны, шибко мне двух беглых напоминают. Один и вправду рыжий, селюк из Коврова. Второй наш, у Фортанцера стряпчим служил. Был ещё третий, Сулаев. И сбежали они из калужского изолятора тем самым Переходом до Брянска, который ты для моей погони за Пеком открыл. Сулаева следующим отбоем взяли. Допросить, правда, не успели. Перестарались мои соколики. Ведь при побеге эта троица двоих наших положила. Вот дружина и не сдерживалась…

– И что? Правильно, что бандита порешили.

– Нет, Михалыч. Неправильно. Теперь не скоро узнаем, что в камере случилось. Сулаева я давно знаю. Вор от рождения и жил по понятиям. В тюрьме на охрану не бросался. Второй, Каин, – шпак и фраер. Этому по морде дашь, так он другую щеку подставит. Чтоб, значит, дважды по одному месту не били. И сдаётся мне, что смерть дружинников на ковровце.

– Один против двоих?! Безоружный одер против двух мечников?

– Вот-вот. И единственный, кого мы знаем и кто мог психоблок поставить, это твой Купченко. Что, если мент ковровца выгораживает?

– Третья сила?

– Она самая, Михалыч. Третья сила. А не послать ли нам во Владимир людей? Надо бы глянуть, что там, на болотах, делается. Вдруг ковровцы за ум взялись: для начала хотят нас с Питером поссорить, а потом совместно с хохлами с двух сторон прижать? А Купченко сам под гипнозом. Ковровец его и зомбировал.

– Не многовато ли на крестьянина вешаешь? И с мечниками справился, и мента зомбировал… Это теперь селюк такой продвинутый пошёл? Прямо мутант какой-то…

Опускаю голову, собираясь с мыслями. Важно не просто рассказать – важно расставить акценты. Наше с Михалычем взаимодействие расписано на обороте костера, но, какие подобрать слова, чтоб санитары сами сунули голову в петлю?

– Мутантами пусть СС занимается, а вешаю я сколько не падает, – голос мой ровен, но смотрю Михалычу в переносицу. Тоже один из знаков, чтоб понимал – не ему одному говорю. – Впервые Рыжий засветился как подозреваемый в краже древоружия у Мутного. Но купец в обороте древоружием замечен не был. А Рыжий – заготовитель, а не вор. Я бы его следующим отбоем выпустил, если бы он сам не ушёл. Но коль беда такая с охраной приключилась, отправил я толковых людей по следам ковровца. И не пожалел. Интересные вещи получаются. Для начала глянь-ка сюда…

Достаю из кармана оптический прицел, привстаю с кресла и кладу на стол.

– Этой оптикой Рыжий рассчитался в Калуге с хозяином ночлежки. Что интересно: никаких личных вещей! У крестьянина даже вещмешка нет. Распотрошили его шинель: кисет с подорожником, кремень и кресало, иголка, нитки…

– Депут меня подери! – в сердцах ругается Михалыч, хватая прицел. – А где остальное?

– Скорее всего, на складе осталось, – пожимаю плечами. – Для дикаря лучемёт – глупая тяжесть: как молотком пользоваться неудобно, а чтоб запустить кому-то в голову – камней кругом хватает. Прицел, надо думать, скрутил, а лучемёт бросил. Судя по всему, также и с режиком у него получилось: пользовался как обычным ножом, пока в лавку Фортанцера не отнёс.

Михалыч от возбуждения поднялся с кресла и заходил по кабинету:

– Получается, на этом складе и лучемёты, и виброножи?

Спешу подлить масла в огонь:

– По всем признакам – арсенал!

– Но как? Где?

– Догоним, вернём и спросим! Только задачу охотникам формулировать предельно жёстко: найти и вернуть Рыжего живым. Обязательно живым!

Генерал коротким рывком отдёргивает штору и всматривается в даль через глазок прицела:

– Стократный, не меньше! Такие сейчас только у санитаров… Слушай! – Он даже хлопнул ладонью по столу. – Если мы знаем, что парень из Коврова пришлёпал, надо бы наведаться в Ковров, да и спросить у старосты, где его бойцы такое железо видели.

– О том и говорю, Михалыч, – усмехаюсь искренне, без насмешки, – только ты присядь, остынь. Это я к тебе с докладом пришёл, а не ты ко мне с просьбой. Вот и слушай…

Кресло жалобно скрипит под свалившейся на него тяжестью. Генерал хватает бокал мартини и вновь в два могучих глотка выхлёбывает всё содержимое.

– Любишь ты, воевода, кишки мотать. С докладом он пришёл… тогда не томи, докладывай!

– Установлено, что мимо санитарных кордонов и застав дружинников Рыжий не проходил. Значит, двигался по бездорожью. Тогда дали ориентировку по всем городам между Ковровом и Калугой. Я рассудил, что приметную масть дикаря могли запомнить. И, представь, запомнили! Из Серпухова ответили, что видели такого. Расплатился за постой мешком сушёного подорожника…

– Стоп! – тормозит Михалыч. – В Серпухове ковровец рассчитывался травой?

С удовлетворением киваю. Что и говорить: учитель ученика понимает издалека.

– Но это значит, что арсенал находится между Серпуховым и Калугой?

– Рыжий идёт по прямой. Приложи линейку: между Владимиром и Калугой – только Серпухов. Вот после Серпухова Рыжий и нашёл арсенал. Иначе расплачивался бы древоружием не только в Калуге.

– По прямой, говоришь? – Генерал уставился на карту за моей спиной.

Я не стал оборачиваться.

– Восемьдесят километров. Если идти от Калуги, то в пойме Тарусы гнездо головастиков. Минус три человека. А если в обход и топать от Серпухова, то за Протвой лес до самого Кузьмищево… туда я не совался, людей пожалел.

– И как же он прошёл? – растерянно спрашивает Михалыч.

– Вот я и говорю: вернём и спросим. А заодно узнаем, где арсенал.

– Это в том случае, если немтыри и вправду те, за кого ты их принимаешь.

– Разумеется, – равнодушно пожимаю плечами. – Чудеса тоже случаются. Двое немых в нужном месте в нужное время… И старшина дружинников после блестящего внедрения позволяет инвалидам принять участие в секретной операции… Не чудо, нет?

– На чудо мы рассчитывать не будем, – твёрдо говорит Михалыч. – О том, как пройти лес и мимо головастиков, узнаем у ковровцев. Тогда поиски арсенала поведём сразу в трёх направлениях: по маршруту Рыжего туда и обратно и в поисках самого Рыжего. Что-то обязательно сработает…

Он опять начал играть со льдом в пустом бокале, но я не двинулся с места.

– Одна только проблема, Жора, – спустя минуту размышлений говорит генерал. – Если селюк дружинников замочил, как собираешься его использовать? Ты уверен, что хлопцы твои, как отвернёшься, его не придушат? А потом скажут, что так и было?

– Проблема совсем не в этом! – резко поднимаюсь и сердито отодвигаю кресло. – Дружина не вправе предъявлять дикарю претензии. Он не является гражданином. А это значит, что дружина его не крышует. Он не обязан исполнять наши приказы и требования. А что убил – на то и вира. Отправим отряд в Коврово, пусть крестьянский сход за мёртвых дружинников заплатит. Или продуктами, или дадут проводников, чтоб от Серпухова до Калуги по прямой провели. Я слышал о таком. Селюки даже с крокодилами союзы держат. С ковровскими проводниками мы пройдём по следам Рыжего и найдём арсенал.

– Но тогда выходит, что Данила во всём виноват? Это же он задержал Рыжего?

– Именно. Не разобравшись, сунул крестьянина в камеру. Тут-то всё и началось. А у дикаря свои представления о справедливости. Вот он и навёл порядок. А охрана просто не ожидала. Послужит хорошим уроком для других ротозеев.

– А куда это ты засобирался? – Генерал смотрит, как я нахлобучиваю на голову пилотку. – Ты ещё не сказал, с чем у нас проблема?

– Проблема?

– Ну да. Ты так и сказал, что проблема есть, но «совсем не в этом».

– Точно! – Я щёлкаю пальцами, изображая озарение. – Арсенал – для всех лакомый кусочек. Мне бы хотелось, чтоб при дележе не забылся приоритет калужской дружины. Как считаешь?

– Я всё равно обязан поставить СС в известность…

– Ну так и ставь. Только чуть позже. Дай мне три-пять отбоев форы. Найду арсенал первым, вот и сделается мне приоритет…

– Три! – жёстко решает Михалыч. – Три отбоя.

– И на том спасибо, – изображаю досаду.

– И про пенсию семье Булыги не забудь, – ворчливо напоминает о добрых делах Михалыч. – Надо жене помочь…

– Депут с тобой, Михалыч. Нет у Булыги никакой семьи. Нет и никогда не было.

– Но… как же это? – У него вытягивается лицо. – Они же друзья? Булыга и Холодняк… мне докладывали, с детства приятельствуют?

– Вот и представь мощность внушения, если Данила ни разу не вспомнил, что у его дружка, Булыги, нет ни жены, ни детей. Или вы таким приёмам связистов обучаете?

Генерал молчит. Теперь его лицо идёт белыми пятнами.

– «Бомба в унитазе», говоришь? – насмешливо подвожу итог встречи и выхожу за дверь.

5. РЫЖИЙ ХОНДА

– Это моё, – сказал Пек, – и я буду очень признателен, если ты вернёшь мою вещь.

Его бешмет по-прежнему у меня, поэтому недовольство купца казалось обоснованным. Злило другое: в курене на буксире корчатся от боли девушки. Неужели именно сейчас так важно настаивать на своих правах?

Я снял бешмет и швырнул ему под ноги:

– Вот твоя тряпка, купец! Теперь ты займёшься женщинами?

Пек спокойно нагнулся, поднял одежду, несколько раз встряхнул её и, недовольно глянув на подпаленный рукав, надел.

– Да, – спокойно сказал он. – Теперь я могу заняться женщинами. Но вы оба пойдёте со мной. Мне будет нужна ваша помощь.

Он шагнул мимо бледного Каина, ощутимо задел меня плечом и скрылся в курене.

– Ты с ним полегче, Рыжий, – слабым голосом сказал Каин, – купец всё-таки.

– Если он их не спасёт, я отрежу ему голову, – пообещал я и пошёл в курень.

Пек осматривал Елену. Мне не понравилось, что он начал с неё, а не с Марии, но давать советы и приказывать я поостерёгся.

Ничуть не стесняясь нас с Каином, купец сбросил с девушки простыню и ощупал её бугристый живот.

– Нам нужен дезинфицирующий раствор, – сказал Пек. – Ты знаешь, что такое дезинфекция, Рыжий?

– Знаю, – коротко ответил я. – Где лежит? Я принесу.

– На борту ничего нет, – сказал купец.

– И что тогда делать?

– Я покажу тебе, КАК мы возьмём раствор, а ГДЕ мы его возьмём, решишь сам. Идёт?

Я не понял, к чему он клонит, но на всякий случай кивнул головой.

– Идёт.

– Вот пластиковый таз, – сказал купец, доставая из ниши под лежанкой пластмассовую ёмкость. – А вот ковшик…

Я принял из его рук чашку с длинной ручкой.

– Каин рассказывал, что вы купались в источнике с целебной водой. Припомни в деталях то место. Можешь закрыть глаза. Да. Вот так. А теперь засовывай ковш ко мне в карман.

Не знаю: то ли я был так подавлен несчастьем, случившимся с девушками, то ли надеялся на чудо, но я подчинился этому идиотскому предложению и залез к нему в карман ковшиком…

…И тут же отдёрнул руку, ожёгшись о горячую воду. Купец, похоже, ждал этой реакции, потому что перехватил мой локоть и не дал руке вывернуться из кармана:

– Ковш держи, олух! Не обвари меня…

Сзади шумно перевёл дыхание Каин.

Я вытащил из кармана купца ковш, полный горячей воды, и без подсказки выпростал его в таз.

Пек принюхался, опустил в воду палец, потом лизнул его.

– Кремнистые термы? Молодец, парень. То, что нужно!

Я понял, что вода ему подходит. Пек кивнул на карман, и мы повторили «процедуру». Потом ещё и ещё раз, пока не стало жарко от парящей воды, а запах тухлых яиц не начал выворачивать наизнанку.

– Довольно, – сказал Пек. – А теперь подойди к изголовью Елены. Держи ей руки и плечи, чтоб не вставала. Каин, твоя задача – ноги. Только крепче держите, парни. Синяки залечим, а вот, если матку порвём, будет беда.

Что там ответил Каин, я не расслышал. Но то, что за этими словами последовало, ужаснуло. Купец деловито обмыл руки и сунул их в карманы. Живот Елены будто подпрыгнул, она закричала дико, неистово… вторя ей, тоненько заголосил Каин. Купец выдернул руки из карманов, вновь сполоснул их в тазу и вновь опустил в карманы. Елена опять закричала, Каин, удерживая её ноги, сполз на пол. Я видел, как под кожей Елены ворочались пальцы… кажется, вторя Каину, я тоже начал повизгивать.

– Прекратить истерику! – заревел Пек.

Он из всей силы пнул Каина ногой. Он и меня бы ударил, но я был далеко, а руки об меня ему пачкать не хотелось. Он кричал на нас. Я зажмурился и навалился на Елену, но она попыталась укусить меня за нос. Пришлось отодвинуться. Сколько всё это продолжалось – я не понял. Но как-то всё же кончилось: купец едва заметно шевелил локтями, не вынимая рук из карманов, глубоко в животе Елены что-то двигалось и ворочалось. Уткнувшись подбородком в колени женщине, не разжимая губ, тихо скулил Каин. Лица у всех были белыми. И потными.

С купца вообще капало. И что показалось самым жутким – у них были закрыты глаза.

– Довольно, – прохрипел Пек.

Он сполоснул руки в тазу, потом поднял с пола простыню и вытер ею лицо. На белой ткани остались огромные тёмные пятна с красными разводами.

– Отпусти её, – велел он мне. – И вынеси помои. Толку от этого крысёнка немного.

Мне показалось обидным, что он так отозвался о Каине. Но спорить я не посмел. Ухватил пластиковую ёмкость и вынес её из куреня. С палубы спускаться не стал. Вот так сверху и хлюпнул на голый камень. Лошадь купца заржала, косясь на мокрое пятно. Мне показалось, что там была одна кровь. Кровь и плотные сгустки оборванных шнурков, как глазки проклёвывающихся побегов фасоли с ноготь величиной. Много, очень много чёрно-красной «проросшей фасоли»…

Вернувшись в комнату, нашёл её светлой и чистой. А ещё холодной. Купец развернул вширь «холодильники» и развесил их над Еленой. Её лицо казалось бледным и осунувшимся, а живот даже больше, чем до начала «операции». Но вид у купца был довольный, глядя на него, я понял, что мы справились, что теперь – порядок.

А вот Каин, скрутившийся в углу, казался маленьким и жалким.

– Это не люди, парни, – сказал купец. – Это биоинкубаторы. Считайте – машины. Интеллекта, конечно, до фига, но основная задача – репродукция рода человеческого. Своих производителей они не знают, но в Шостке таких машинок примерно два десятка. Всем хороши, но не без изъяна – производят только мальчиков.

– Если бы мы им не помогли, они бы умерли? – тихо спросил Каин.

– Они бы сломались! – жёстко поправил купец. – В роддоме Шостки инкубам ввели акселератор роста бластоцист. Но извлечь эмбрионы не успели. Надо думать, вы решили реализовать свои представления о «добре и зле» прежде, чем девушек почистили, а зародышей расселили по автоклавам. Очень неразумно…

– Что ещё за «биоинкубаторы»? – нарочито равнодушным тоном спросил я.

Купец, похоже, знал, о чём говорил. Но понять его было непросто.

– Родильные машины, – «пояснил» купец. – А вы были нужны только как доноры генетического материала. И теперь, ребята, у вас большие проблемы. Потому что имитация потребления пищи – это одно. А зарядка аккумуляторов – совсем другое. И если в ближайшее время не найти свежие аккумуляторы, ваши дамы превратятся в трупы.

– В трупы? – с ужасом переспросил Каин.

– Машины не могут стать трупами, – заметил я.

– Соображаешь! – похвалил купец. – Значит, они превратятся не в трупы, а в утиль. Такой себе натуральный утиль, который успешно разлагается и воняет. Это меняет дело?

Я промолчал, сдерживаясь, чтобы не ударить его в глаз пальцем. Получилось. Неужели я становлюсь цивилизованным человеком?

– Ладно, – хмуро сказал купец. – С матчастью пока всё. Нам ещё с Марой работать… Рыжий, воду.

Я набрал воду. Он тщательно вымыл руки и вновь опустил ладони в карманы, но Елена теперь почти не дёргалась, только стонала. Из неё всё текла и текла розовая муть…

А я раздумывал, какая к депу разница? «Люди-машины»… Живому существу больно, а я привязан к этому существу. И нет мне никакого дела: родили мою женщину или её сделали на фабрике. Главное – она моя женщина. Она выхаживала меня, заботилась обо мне, переживала за меня. Как ни крути, теперь я должен. И я за неё в ответе. «Разумно – не разумно…» чушь и заблуждение! Потому что вопросы совести умом решают только цивилизованные люди. Мы, дикари, решаем такие вопросы сердцем…

Когда мы вошли к Марии, она была в сознании.

– Я всё слышала, – тихо прошептала она. – Пусть Каин выйдет, ноги мне держать не нужно.

Каин дёрнулся к выходу, но под тяжёлым взглядом купца остановился и положил руки на колени моей любимой…

6. ИВАН КУПЧЕНКО

Тюремные изоляторы всегда устанавливали неподалеку от станций Перехода, чтобы недалеко было вести жертву к месту казни… Разумеется, «казни»! Как ещё назвать процедуру, после которой «испытателя» никто никогда не видел?

Заключённого приводят на станцию и под предлогом пересылки в другой изолятор отправляют по «левому» адресу. Шифр отправки записывают в протокол эксперимента и терпеливо ждут, что будет дальше. Бывает, узник после минутного отсутствия опять появляется в камере. Это если бедолаге «повезло», и его вернула приёмная станция по адресу отправителя. Реже – звонят по телефону с какой-то из цивилизованных станций, на которую фортуна перенесла удачливого зэка.

Реальные шифры, по которым можно перейти, скажем, из Москвы в Калугу и обратно, представляли собой буквенно-цифровой код о двенадцати символах.

Изменение одной цифры или буквы, как правило, приводило к безвозвратной утере испытателя. Это было хорошо и плохо.

«Хорошо» потому, что в цивилизованных анклавах: Московия, Питер, Архангельск – не было проблем с изоляцией психопатов и социопатов всех мастей и оттенков. Два вида наказаний за проступки: камера переноса или общественные работы. Так общество экономило на палачах. Вместо них – мы, связисты. А казнь носит гордое имя – «эксперимент».

Каждый из нас надеется, что именно ему повезёт: выпадет заветная комбинация символов, после которой узника обнаружат на какой-то известной станции. О! Это триумф. Это праздник. Это торжество разума над его величеством случаем.

И такое случалось! За последние десять тыщ отбоев с полсотни станций открыто для двустороннего пользования. Шифры для каждого анклава – самая большая государственная тайна. Объект торговли на самом высоком правительственном уровне.

Скажем, если нашего испытателя заносило в Архангельск, то Север у нас интересовался стоимостью кода своей станции. Мы же, естественно, не спешили эту цену назвать. А с передачей обнаруженного кода «спешили» ещё меньше.

Но если их зэк ОТТУДА «залетал» в наши края, вдобавок на стратегически важном направлении, то ситуация менялась, в этом случае мы выступали в роли просителей.

Иногда зэку везло: приёмная станция возвращала автоматически. В этом случае на пульте отправителя высвечивался адрес станции, где только что человек побывал, и в камеру переноса входил сам связист. Главное правило в таких экспериментах – не дёргаться. Оказавшись на «той стороне», до возвращения на родину нужно осмотреться и решить: имеет смысл выходить из приёмной камеры «той стороны» или ну его к депу. А если решился всё-таки выйти, то обратный адрес, по которому можешь сам себя отправить, записан несмываемыми чернилами на руке. На всякий случай. Чтоб если потерять, то вместе с руками.

Впрочем, это я уже нагнетаю: в Московии нет связистов, которые бы не знали основные коды наизусть. Но сама главная шифровальная книга, в которой хранятся коды переходов, хранится за семью замками. Ещё не хватало перебежчиков, которые бы торговали государственными секретами с вероятным противником.

Парадокс, конечно.

Для расширения сети переноса связисты должны бродить по Краю и настраивать «дикие» станции на адрес головной конторы. С другой стороны, всякий связист представляет большую опасность для метрополии, поскольку, обладая шифрами, сам по себе является секретоносителем – лакомым кусочком для разведслужб соседних анклавов.

Поэтому путешествия по Краю для меня сопряжены с дополнительными рисками и опасностями. Враждебна ко мне не только Природа: «чужие» мечтают меня захватить с целью допроса с пристрастием, а «свои» по возвращении никогда не доверяют. Всегда следует быть начеку. Иначе недолго превратиться в сухую жестянку из-под пива: смятую, сморщенную, с откусанной третью и капельками оплавленного металла по краю…

Резко останавливаюсь, шумно переводя дыхание, и осматриваюсь.

Тревога – это не только то, что происходит вокруг. Тревога – это и то, что шепчет тебе изнутри. Подсознание не зря показало мне банку от пива. Плюс тревожные ассоциации несколько раз привели размышления к слову «опасность». Значит, эта самая опасность не за горами, а прямо здесь, передо мной, под ногами.

Склоняюсь над грунтом. Пот ручейками стекает к носу и крупными каплями падает в сиреневую пыль. Именно так – в сиреневую.

Граница сиреневой пыли плавной дугой бежит вверх по склону и теряется за гребнем. Ещё один шаг, и я заступил бы за эту черту.

«И в чём тут опасность? – подумал я. – Стоило из-за таких пустяков тормозить?»

Я уже поднял ногу, но замер, так и не решившись продолжить движение: «Может, и не стоило, но проводить эксперименты на себе – точно не стоит».

Присмотревшись внимательнее, я нашёл ещё одну странность: с этой стороны, где грунт серый, встречались куски гравия и редкие травинки и даже кустики, а на «сиреневой» стороне ничего не было: однородная, порохообразная поверхность, больше всего напоминающая густой слой свежего цемента. Только не серый, а сиреневый.

Я отступил, отыскал булыжник величиной с кулак, отошёл шагов на десять и бросил камень в центр сиреневой лужайки. Ничего не произошло. Булыжник ушёл в прах целиком, без остатка. Показалось странным, что камень не приподнял облачко пыли. Поверхность не зарябила, как если бы это была вода, и на месте камня не приподнялся холм, как если бы это был песок…

«Зыбучие пески?»

Я бросил ещё несколько камней. С тем же результатом. В одной из попыток мне показалось, что в момент соприкосновения камня с пылью засверкали крохотные искорки.

«Показалось», – решил я, бросив ещё пяток камней и не увидев никаких искр.

Через минуту интерес к удивительной пыли угас. Следовало спешить за леталкой, а не изучать тактико-технические характеристики неизвестного явления природы.

Я снова побежал, теперь уже внимательнее присматриваясь к почве под ногами. Сиреневые пятна встретились ещё несколько раз. Но теперь я их просто огибал, не останавливаясь… Понемногу мысли вновь вернулись к насущным проблемам: поверил Михалыч психоблоку дружинника или нет? Хотелось бы, чтоб поверил. Горячих голов в Московии всегда хватало. А чтоб дров наломать, много ума не нужно – только большие погоны. С другой стороны, а что они могут?

А если бы и могли, зачем?

Скорее всего, Данилу допросят в рабочем порядке, на опознание пригласят прямого начальника, да и отпустят, поблагодарив за службу. Новости о питерцах и хохлах сделают его героем… какие ещё нужны свидетельства успеха и удачи? Счастливчик, деп его побери.

А мне тут бегать…

7. КАИН ГУДЛАЙ

В десяти шагах от буксира я упал на растрескавшийся от зноя грунт. Меня трясло и мутило. Я отламывал от трещин комья сушёной земли, давил их в кулаке до горсти мелких камешков, потом растирал ладонями в пыль и вытирал этим порохом лицо. Потом попробовал эту пыль жевать – никакого вкуса, только песок на зубах. Наверное, я был похож на депута, потому что лошадь Пека вскоре начала похрапывать и коситься в мою сторону.

Легче не становилось. Не отпускало. У меня не было сомнений, чем именно я только что занимался, но озвучить это знание не мог даже в мыслях. Поэтому я принялся разглядывать лошадь. А она, хрустя гравием, развернулась и уставилась на меня.

Гляделки, значит. И что интересно: никаких скаток или тюков.

Чему удивляться? «Длинным рукавом» купец ещё в Калуге мог отправить шмотки к своему озеру. Таким же образом, прямо оттуда, от озера, забросил фандр на свой склад где-то в Москве. Пек ничего с собой не возит. Зачем? Он просто переезжает от склада к «фабрике» и обратно. И схрона у него никакого нет. И тварь, которая едва не прибила Рыжего, погибла от его рук. Как спастись, если пальцы противника со ста шагов разрывают тебе сердце?

«Мы с самого начала были у него в руках, – горько подумал я. – В самом что ни на есть прямом, буквальном смысле».

Купец играл с нами! И Булыгу, вполне возможно, укатала не ботаника Рыжего, а карманы Пека.

По всему получается, что «фандровый путь» – это всего лишь дорога, по которой купцы разъезжают между своими «цехами». Они вообще ничего не везут: один «длинный рукав» неподалеку от места продажи, второй – рядом с озером. Всё что купцу нужно: закупить ткани и перебросить их через «рукав» к озеру. Потом добраться до озера, «сполоснуть» в заветных местах вещички и уже как фандр забросить обратно на склад. А полукафтан с «длинными карманами» – подлое и могучее оружие. Подлость в том, что никто не ждёт нападения от человека, руки которого в карманах. А «могучее» – потому что спастись от него невозможно…

Из крепости выскочил Рыжий, освободил миску от розовой жидкости и юркнул обратно.

«При любом раскладе мы с Рыжим не жильцы, – подумал я. – Вот как купец приведёт в порядок инкубаторы, так лапы нам в кишки и запустит. Мы сейчас единственные, кто знает о его самом сокровенном. И работорговлю ему наломали. По всему выходит, что хохлы купцов через перевал пускают в обмен на человечий материал. Он ещё об ускорителях обмолвился. Это что же: Шостка своих широких бойцов пачками готовит? А зачем им столько? Воевать собрались? С кем?

И сбежать от Мутного не получится. Куда я побегу? И далеко ли? Разве что на лошади…»

Я посмотрел на лошадку купца и тяжело вздохнул – я точно знал, что мне не справиться с этим животным. Рыжий, точняк, смог бы. Рыжий с чем угодно справится. А я – нет. Ещё бы знать, в какой стороне Переход, мимо которого мы пролетели. А дружинники – молодцы! Как увидели буковку заветную, так и сдриснули: ни «до скорого», ни «спасибо, что подвезли». А ведь, если б не я, хренушки служивые домой бы вернулись…

Когда Рыжий меня растолкал посреди отбоя, он же ни словом не обмолвился про девушек. Только шепнул, что охрану снял, можем двигать. Ну я и «двинул». И дружинники ни о чём не спрашивали. Наверняка они так с закрытыми глазами на буксир и влезли. Чтоб, значит, поберечь глаза от яркого света. И прямо в передней на ковёр легли. Досыпать. Это Рыжий командовал: «право-лево». Что я, дорогу помню? Мне командуют – я фандровой паутиной пошевеливаю: в нужных местах на пультовых перильцах ткань разглаживаю. Леталка и летит: «выше-ниже-туда-сюда». Большого ума не нужно.

Даже когда Рыжий попросил «на минуточку остановиться» возле высокого здания на отшибе, я ничего не заподозрил: подлетел к самым окнам второго этажа.

Ага, остановился один…

Рыжий и шагнул в одно из окон.

Сперва Мару вынес. Потом Ленку… А следом хохлы попёрли… вот это был шухер!

Да я, точняк, половине города жизнь спас! Если бы я вовремя не отчалил, он бы в фандре купца их всех порубил! А так только двоих… или троих? Не помню. Да я и не присматривался. Я же здесь, на носовой палубе, «право-лево»… говорил уже. Сражение на корму переместилось. Там и дружинники подключились. Ну как же: «Наших режут!» Идиоты! Не могли, что ли, под шумок Рыжего скрутить? А у меня, пока они там сталью искрили, видения начались. Прикиньте: радуга с земли в небо поднимается. Только не дугой, как после дождя бывает. А прямым столбом дыма. И цвета не по длине уложены, а поперёк столба. И пришло мне в голову, что это и есть тот самый антифандр, о котором купец толковал. Вот почему у него к Люблину прорваться не получается. Потому что «одноногих радуг» не видит.

Так и полетели. Рыжий время от времени к инкубаторам бегал, здоровьем интересовался. Дружинники долго шушукались, а как Переход увидели, так и чухнули. Рыжий только ручкой им вслед помахал и неприличным словом напутствовал. Но они так торопились, что не обернулись, наверняка не услышали.

А потом я проголодался. И пить захотелось. А Рыжий только посмеялся: «Терпи, – говорит, – помнишь, что Ленка сказала: пустыня после Кролевца начинается. А до Кролевца где-то купца отыщем. Купец – это сейчас наше главное и основное!»

Купца-то мы отыскали. Он навстречу шёл. Вот только не спешило наше «главное и основное» с разносолами. Да и сейчас не торопится…

А что, если у него еда в сумках?

Лошадь Пека трубно заржала, ударила копытами по булыжнику и попятилась, как будто эта мысль прочиталась у меня на лице.

«Подумаешь! – сказал я себе. – Ещё немного потерплю. Какая разница: сытым умирать или на голодный желудок? Голодным, точняк, лучше. Одним мучением меньше».

И лучшее из всех возможных в моём положении занятий – это попросить прощения у Создателя за жизнь свою бестолковую. Потому что бездарно я жизнью своей распорядился. Глупо и бессмысленно…

За спиной послышался шорох. Я обернулся. Вскочил на ноги.

– Не шуми, – попросил Иван.

– Не буду, – пообещал я.

Я чувствовал такую благодарность к этому человеку, какой не испытывал даже при прощании с дядей Хаемом, когда он без просьб и уговоров решил вернуться в ад, чтобы спасти мою родню. Ещё бы: на этот раз в ад вернулись за мной!

Иван посмотрел на лошадь и опасливо покосился на буксир.

– Как думаешь, они скоро оттуда выйдут? – спросил дружинник.

Какие же всё-таки люди разные! Данила сбежал, а этот остался. Не иначе как за Рыжим вернулся. Не смог уйти, не отомстив за товарищей.

– Скоро, – сказал я, усаживаясь на землю. – И поэтому ты меня выслушай, а что делать – решай сам. Как купец выйдет, я предложу ему пересечь Руину. Купец родом из Люблина. Вернуться на родину – его главная мечта. Вприпрыжку согласится. А тебе главное и основное – никаких резких движений. Считай, что у него секретное оружие.

– Какое?

– Секретное, – с вызовом повторил я. – Если скажу – выдашь себя с головой. И он нас прикончит.

– А Рыжий?

– Рыжему я предложу вернуться через Переход в Калугу за Библией. Купец как-то обмолвился, что такие книги в Лемберге идут по цене буксира. А Рыжий хочет идти дальше. Он ищет Тьму. Ему нужна леталка и пилот. Я пообещаю ему книгу и содействие. Рыжий вернётся в Калугу…

– Он же знает, что там его схватят, – нахмурился Иван и погладил рукоять меча. Видно, не терпелось ему до Рыжего добраться. – Что же он, дурак, что ли?

– Рыжий в восторге от непробивайки, – напомнил я. – Видел, как он ножи в себя втыкал? Ему сейчас море по колено. Он думает, что всю калужскую самооборону порубить сможет…

– Не понимаю, – вздохнул Иван. – Как только Рыжий пройдёт через Переход, фандр превратится в тряпку.

– Но Рыжий-то этого не знает!

– Это же всюду написано…

Он так и замер с открытым ртом.

– Пасть закрой, – мстительно посоветовал я дружиннику, – не то пчёлка залетит. И не забудь пообещать, что снимешь с меня всё. Иначе лучше тут режь. Не трогал я охранников! Это всё Рыжий. Спроси его. Он сам скажет. Он – честный. И про умения мои забудешь. Не хватало ещё от санитаров прятаться…

– Ничего, что кореша сдаёшь? – спросил Иван.

– Фуфлыжник он, а не «кореш»! Видал, как он меня перед девками опустил?..

А тут и сам Рыжий из крепости вышел. Рот до ушей. Сияет.

Не знают люди, что их за порогом ждёт.

– Ну как там, Рыжий? – спрашиваю. – Что с девушками?

– Порядок! – лучится счастьем Рыжий. – Хорошо, что сидишь, Каин. Недалеко тебе в обморок от восторга падать.

И бросает мне тыкву. Точь-в-точь как те, из которых мы под Брянском пили. Что заботливый – хорошо. Вот только в обморок что-то не падается.

И тут он показывает Библию. Мою. Ту самую. С полочки на стене в лавке Фортанцера. И говорит что-то. Рассказывает. О том, что с Марией и Ленкой теперь всё в порядке. Что купец согласен повернуть на Юг. Что за Библию буксир отдаёт и вместе с нами не прочь сгонять к началу Тьмы. Только я плохо его слышу.

Ветер в ушах. Воет. Насмехается.

А в глазах темно и поблёскивает, будто искры по чёрной пустыне летят.

Я становлюсь на колени и влажным от пота и слёз лицом упираюсь в пыль.

– Господи, Боже мой! – кричу в иссохшую землю громко, навзрыд. – Спасибо за жизнь и что бережёшь мою совесть от подлости.

Молчит Господь. Как вчера. Как позавчера. Как и тысячу лет назад.

Думает. Гадает. Смотрит: разгорится ли новым пожаром ржавая хонда? Или редкие угли так и сольются с кромешным, всепожирающим Светом…

ЧАСТЬ 4

Заполье. Ромны

1. ДАНИЛА ХОЛОДНЯК

Кожей от санитаров воняло так, что щипало в глазах и першило в горле. Уж и не знаю, чем они там свою одёжку обрабатывают.

Наглые, развязные, уверенные в себе и друг в друге.

На бритых головах – чёрные береты с черепами. Черепок махонький, серебряный, с ноготь величиной, но злой какой-то: ухмыляется и будто в душу заглядывает. У старшего – черепок золотой. Не притрагиваясь, видно: не дутая вещь – настоящее литьё.

Не по себе мне рядом с ними. Дрожь пробирает, как подумаешь, сколько народу эта компания загубила. Монстров они закапывают или нет, никто не проверит. А вот то, что после их ухода в селухе вой стоит, с каким не всякий землетряс провожают, – научный факт.

Поначалу, как увидел с кем в дорогу иду, даже обрадовался. Рота санитаров найдёт на Рыжего управу. А потом опять разобрало – виданное ли дело: только из Заполья человек вернулся, как его опять к депу на темечко отправляют. Несправедливым мне это показалось. И что Тамилкой дали потешиться, не утешает. Я ведь жить с ней хочу, а не тешиться.

Впрочем, грех жаловаться: знатно мы с ней поамурили, отвёл душу.

Хуже, что роту отправляют не со мной вдогонку Рыжему, а в Шостку на разведку – глянуть, что там и как. Уж больно подозрительно у хохлов. Человека всегда должно быть двое. Так ещё с доупаднических времён повелось. Он и она. Мужчина и женщина. А если одни только мужики или, скажем, только бабы, тут санитарному отряду и есть самая работа. Рост и ширина плеч хохлов не смущают, поскольку миролюбиво настроенные эсэсовцы идут исключительно в гуманитарно-познавательных целях: обмен опытом в обнаружении, преследовании и ликвидации нелюдей. Тема, которая во все времена находила самый горячий отклик и сторонников у всех народов. Впрочем, кажется, с питерцами у санитаров что-то не срослось. В учебке по истории что-то такое рассказывали. Не помню… Да плевать мне.

А вот, что по следам Пека отправили только одно звено, не плевать. Как подумаю об этом, сухо в горле становится. Не справиться пятерым санитарам с ковровцем. He-а, никак…

Эх. Недооценило начальство сноровку дикаря. А толково объяснить у меня почему-то не получилось. Только рот раскрываю, чтоб поведать о его бойцовских качествах, в какой-то ступор впадаю. Прямо наваждение какое-то. И лучемёт лейтенанта вряд ли напугает Рыжего. Лучемёт – это такая штука: если достал, то стреляй. А как стрелять, если приказано доставить живым? Жёстко приказано: без живого Рыжего не возвращаться!

А всё потому, что идея Рыжего добраться до Начала Тьмы начальству сильно не понравилась. Крамолу они в этом желании разглядели. Потому и велели: найти и вернуть! Что, конечно же, озадачивает. Плохо я себе представляю: как это Рыжий кого-то послушает. И зачем он им нужен, живой-то? Спросить что-то хотят?

Зато повезло, что в Поле не гонят. Оказывается, за Рубежом у связистов есть станция с известным номером. Как я понял – общественной пользы никакой, туда и не ходил никто: пустыня. Но сейчас пригодилась. Главное, она на ТОЙ стороне. А значит, ударим в тыл: неожиданно и насовсем. Как во всех умных книгах про войну написано…

Переходили чётко и слаженно, пятёрками.

Я был во втором звене. Понравилось, как они работают. Лепестки едва приоткрылись, как первый кувырком выкатился в зал. За ним второй, третий… Когда я вышел, они уже покинули станцию и вместе с первым звеном осматривали прилегающую территорию.

Никудышная территория: знакомый лабиринт каменного бруствера до самого горизонта. Пустое небо, пыль, камень, песок. В километре к западу два торнадо прогуливаются: будто шланги коричневые – волнами идут, изгибаются. Тревожно, конечно. Не без этого.

Зато пеленгатор проснулся, оправдывая расчёт начальства на контакт с беглецами. Жаль только, что масштаб пока неясен. До Рыжего может быть и тридцать километров, и сто тридцать. Проверять будем опытным путём…

Пока осматривались, подтянулись остальные звенья. Убедившись в отсутствии явной угрозы, рота построилась в колонну по три и ленивой трусцой двинулась к горам, тёмными глыбами маячившим на востоке. Когда они добегут до предгорий, им предстоит угадать, в какую сторону поворачивать, чтобы добраться до Шостки. Отважные ребята. Я-то побегу по маяку и к известной цели. А эти… через пустыню в полную неизвестность.

– Данила! – окликает лейтенант Чебрец.

Оказывается, моё звено уже построилось и готово к марш-броску.

Я в последний раз смотрю вслед уходящим героям и спешу занять место замыкающего.

Митрофан Чебрец башней возвышается над остальными бойцами: высокий, жилистый… он бежит третьим. Между нами два человека, но мне кажется, вижу только его широкую спину. Пеленгатор у лейтенанта. Кажется странным, что за пеленгом следит не кросс-лидер, а Митрофан из середины колонны. Но это не моё подразделение. Не мне думать, не мне и командовать.

Темп выбрали скорый, но часто переходили на шаг, и рюкзак, полный провизии и воды, не доставлял особых мучений.

Какое-то время даже казалось, что я вновь на учениях, бегу со своим взводом, и через часик-другой нас всех накормит заботливая тётя Глаша, повар калужской дружины. А вот Тамилка готовить не умеет, хоть и старается. Что удивительно – нам обоим от этого обидно. Я досадую, что не могу искренне похвалить её за старания. А она на себя злится – что угробила продукты, время, силы… а оно «никакое»: пресное и противное. Неужто дело в продуктах? Срок годности истёк или неправильное хранение? Ведь Глафира Никитична продукты со складов дружины берёт, а Тамилка с рынка приносит. Когда вернусь, нужно будет попросить на кухне пакеты сушёных овощей. Интересно, вкус появится?

Лейтенант отлаивает «шагом». Раскалённый воздух пылью царапает глотку, вытираю пилоткой потное лицо, оглядываюсь: шпиль станции Перехода скрыт изломанным горизонтом, торнадо не наблюдается. Однако пыль мы подняли изрядную. Тем, кто впереди, – легче: у них воздух чище. Зато я к дому ближе. А значит, путь назад короче. «Назад…» Качаю головой и чувствую горечь. Погоня только началась, и где, в каком месте мы повернём обратно, даже депу неизвестно. Если Рыжий уломает купца двинуть к Лембергу, считай, повезло: там сразу несколько зарегистрированных станций Перехода. Возвращение будет скорым и лёгким. Допрос в карантине – не в счёт: перетерпеть, а там, глядишь, и Сальтан обещание исполнит, квартиру даст. Или даже сруб…

Но если они двинут на юг, то и преследование затянется, и обратный переход не покажется ласковым: понятное дело, сколько пешачил туда, столько мотать обратно. Невесёлая, прямо скажем, перспектива. На леталках оно, конечно, проще. Но вот вопрос: как отнесутся мои новые приятели к необычным способностям Каина? Принять услугу от монстра санитары не могут. Им это уставом запрещено. Но если они прижмут Каина, то Рыжий в стороне стоять не будет. Значит, и Рыжего в чирву? Ну разве что вшестером… А почему это я Ивана и себя не посчитал?

«Бегом», – голосит лейтенант.

И ещё вопрос: а как они, собственно, собираются Рыжего возвращать? Лейтенант – парень ушлый, не без фанатизма: у него приказ, и, пока последний боец в землю не ляжет, он будет приказ исполнять. Но и у Рыжего не всё в порядке с головой: ему сельский сход поручил дракона отыскать. Того самого, что не даёт солнцу с неба спуститься. И лейтенант СС Рыжему не указ… и торнадо Рыжему не указ, и секты… ему вообще никто не указ. И мы все ему только обуза. Как он жаловался под ураганным дождём, что из-за нас ему нужно под навесом отсиживаться, вместо того чтобы по болоту весело шагать?

И когда встретятся эти два фанатика, на кого поставить, кого поддержать?

Лучше, конечно, вернуться… факт. Посему ставить нужно на санитаров. Но их всего пятеро. Не справятся они с Рыжим. Даже если мы с Иваном пособим, неизвестно, что получится. Тем более приказ ясный: только живым! Рыжего живым от намеченной им цели повернуть? Наверное, проще реку в прыжке остановить.

Вспоминаю, как в детстве река на меня рванула. Мама спасла: одной рукой в дерево вцепилась, другой меня держала. Когда люди на лодке прибыли, битый час не могли меня от неё оторвать. Спорили, что проще: руку ей отрубить или меня из куртки вытащить. Потом кто-то сообразил, что рубить-то придётся на моей спине. Так и осталась там моя лепиха, за которую мать треть отбоя меня из-под воды поддерживала…

Детские воспоминания сбивают с ритма, спотыкаюсь, а Митрофан, слыша за спиной мою иноходь, тут же даёт команду «шагом».

Я благодарен ему за эту короткую передышку, но проснувшийся ужас не отпускает: ледяной рукой оглаживая затылок, запуская стылые пальцы глубоко в сердце.

«Бегом», – командует лейтенант.

Куда он так спешит? Чужая, незнакомая местность. Об этих краях ничего не известно. Здесь не то чтобы бежать, ползти смертельно опасно.

Отпускаю соседа чуть дальше положенных трёх метров и послушно набираю скорость… спереди доносится истерический крик. Вопль, полный отчаяния и боли. Кричит кросс-лидер. Следом заходится криком ведомый.

Колонна рассыпается. Санитар, который бежал перед лейтенантом, визжит, как поросёнок на живодёрне. Все остановились: голова первого, пуская чёрные струйки дыма, исчезала в сиреневом грунте. Что показалось особенно жутким: эмблема на берете потемнела от копоти, а потом растеклась в серебристую кляксу и всосалась в пыль. Второй санитар погрузился по грудь и уже молчал. Чебрец ухватил его за шиворот и удивительно легко перебросил на безопасное место. Через мгновение становится понятна лёгкость, с которой он это сделал: от санитара остались только рука, плечо, шея, голова… и чёрный берет с глазастым черепом.

Крови не было. Изнаночная сторона груды мяса покрылась румяной корочкой, издавала приятный шашлычный запах, но не кровила.

Все сгрудились над останками, обильно потея и тяжело дыша.

Я отыскал неподалеку сухостой и выломал палку. Мои «опыты» лишь подтвердили очевидное: гладкая сиреневая поверхность охотно «заглатывала» любой предмет, которому не повезло к ней прикоснуться. Через час мы скормили сиреневой напасти всё, что пыталось расти в радиусе полкилометра. Попутно нашли ещё два опасных участка.

По счастью, сиреневая почва была ясно различима на фоне серо-коричневого грунта. Помимо цвета, опасные участки выделялись гладкой поверхностью, на которой не было ни бугорка, ни травинки.

Чебрец в сторонке долго советовался с рацией: то ли предупреждал основную группу, ушедшую к горам, то ли просил у них подкрепление, в связи с убылью личного состава.

Или и то и другое.

Когда лейтенант дал команду продолжить движение, я ногой спихнул останки санитара в сиреневую смерть. Эсэсовцы внимательно следили за кремацией, но едва я подумал, что это очень удобно: не нужно ни копать, ни закапывать, – как они все разом глянули на меня.

И тут-то я понял, что совершил непоправимую ошибку.

Мне показалось, что сейчас они забросят меня в самый центр этого сиреневого кошмара. Но они опомнились. Лейтенант, тот самый, что со злым золотом на берете, негромко скомандовал: «Завулон вперёд, Холодняк замыкающим», – и мы продолжили свой бег. Теперь было понятно, почему пеленгатор в середине колонны, а не в её голове. А ещё я радовался, что бегу последним. Если кто-то из санитаров окажется у меня за спиной, придётся всё время оглядываться или бежать боком, приставными шагами.

2. МУТНЫЙ ПЕК

Раскачивание тускло-серого шара завораживало.

Чёрный, натянутый в тугую струну трос поднимался к высокому потолку башни и терялся в сумерках глухих мрачных стен.

Пека клонило в сон. Гипнотические возвратно-поступательные движения маятника производили на него совсем не те впечатления, на которые рассчитывал жрец науки.

– Этот эффект можно объяснить только вращением планеты. Пока маятник совершает полный цикл между крайними положениями, планета успевает повернуться. Угол очень мал, но по мере роста числа колебаний эти углы складываются и достигают значений доступных наблюдению. За два отбоя маятник отклоняется…

«Неужели он собирается держать нас здесь два отбоя?» – с отчаянием подумал Пек, скосив глаза на Рыжего. Дикарь стоял прямо и, приоткрыв рот, следил за шаром. Он был готов ждать «доступности наблюдения» не два, а двадцать два отбоя: терпеливо, внимательно, настороженно.

Пек покачал головой: «Поразительная тяга к знаниям! Никогда бы не подумал, что крестьяне столь живо интересуются устройством мира и парадоксами геодезии».

Рыжий, уловив внимание Пека, повернулся к нему:

– Здорово, правда? – и тут же обратился за разъяснениями к жрецу: – Но если Земля вращается, Солнце должно двигаться? Почему не заходит Солнце?

Пек вздохнул. Непосредственность, с которой дикарь воспринимал события и окружающий мир, вызывала зависть. «На месте Рыжего, – подумал купец, – я бы сбежал минувшим отбоем. Как увидел Данилу с санитарами, так бы и сбежал. Вместе с инкубами. Каин со страху едва не обделался. Разумеется, первый претендент на санацию. Потому и не решаемся двигаться дальше: как они увидят наши облёты невидимого, так всё и откроется. А если эсэсовцы узнают, из какого теста сделаны девушки, то и их… и меня… Даже Иван, хотя, казалось бы, что ему, – и тот напрягся… да и сейчас напрягается. Видать, тоже есть счёт к эсэсовцам… впрочем, у кого его нет?»

«У Рыжего, – сам себе ответил купец. – Рыжий никому счетов не предъявляет. Живёт проблемами текущего отбоя в тепле первобытной дикости».

Пек припомнил интерес, с которым Рыжий забросал санитаров вопросами. А те, разумеется, с ответами не тянули. «Вот уж кто уверен в своей правоте. Прямо показатель какой-то. О масштабе негодяя можно судить по категоричности его ответов». На душе сделалось гадко. «Неужели эти мерзавцы настроят Рыжего на свой, эсэсовский лад? – подумал Пек. – Неужели он станет таким же, как они?»

– Помимо собственного вращения, Земля движется по круговой орбите вокруг Солнца, – невозмутимо бубнил жрец. – И если период обращения планеты вокруг светила совпадет с суточным вращением, то Солнце на небесной сфере будет казаться неподвижным.

«Интересно, что дикарь понял из сказанного?» – снисходительно усмехнулся купец, но, присмотревшись к Рыжему, понял, что «дикарь» понял всё. Рыжий с ужасом смотрел себе под ноги, будто заметил стремительное движение внезапно ожившей незыблемой твердыни.

«Нужно вмешаться, пока жрец окончательно не заморочил парня своими суевериями», – решил Пек и доброжелательно улыбнулся:

– Ещё одно доказательство бытия Божьего? Какова вероятность, что период обращения планеты вокруг светила и период вращения планеты вокруг своей оси совпадут настолько, что Солнце замрёт на небе неподвижно? А ведь ещё должно исполниться условие, чтобы ось вращения Земли была строго перпендикулярна плоскости её движения вокруг звезды. Иначе Солнце хоть немного, но плавало бы по небу!

– На самом деле, прецессия Солнца доказана, – спокойно возразил жрец. – Яркость светила не позволяет вести прямые наблюдения за его смещением, но изучение тени даёт ясное представление об этом явлении. Пойдемте со мной, я покажу.

Пека не обрадовало предложение выйти из сумрачной прохлады в ослепительный зной, но, к его облегчению, жрец повёл через южные ворота и двигался строго в тени башни.

Жреца звали Сергей, и Пеку он чем-то напоминал погибшего Булыгу: такой же маленький, тихий, неприметный. Рассеянный взгляд, кроткое, чуть удивлённое выражение лица, редкие волосы… тем поразительней казался его интеллект, позволивший построить непротиворечивую картину мира исключительно на собственных рассуждениях и опытах.

Через несколько минут они оказались у самой границы тени. Площадку, где заканчивалась тень башни, когда-то плотно утрамбовали и гладко зачистили. Два десятка металлических шариков были выложены овалом, в который упирался угол тени, образованный стеной башни и её кровлей.

– Я это место называю обсерваторией, – тихо сказал Сергей. – Тень совершает эллиптическую прецессию с периодичностью в девяносто отбоев. Мне кажется логичным предположить, что это и есть время, за которое планета обращается вокруг Солнца. Тогда и вокруг своей оси планета делает полный оборот за это же время. Мне оставалось только соотнести это время со скоростью вращения плоскости качаний маятника, чтобы получить значение широты, на которой мы находимся, и сравнить её с положением Солнца.

Жрец сделал паузу, чтобы слушатели могли поразмыслить над сказанным.

Пек не очень хорошо понимал, к чему жрец ведёт. Но обстоятельность, с которой Сергей обосновывал каждый шаг своих рассуждений, впечатляла.

– Не понимаю, – сказал Рыжий. – Много непонятных слов. Если ты соотнёс то, что требовало соотношения, почему просто не скажешь, что получилось?

– Получился пятьдесят один градус. Это угол к горизонту, под которым мы наблюдаем Солнце, – ответил Сергей. – Если мы получили одинаковое значение широты места, в котором находимся, двумя разными способами, значит, оба расчёта верны. Земля вращается вокруг своей оси и вокруг Солнца.

– Прецессию можно объяснить и менее фантастическими допущениями, – сказал Пек.

– Ты можешь пояснить смещение маятника в предположении, что Земля неподвижна? – удивился жрец.

– Запросто! – Пек пренебрежительно усмехнулся. – Представим себе, что в центре магмы продолжает вращение массивное ядро. Поскольку его движение затруднено плоскостью, на которой удерживается система Земля – Солнце, ядро совершает биения, наподобие гигантского эксцентрика. Вот эти биения и улавливает ваш маятник. В последнее время вращение ядра стабилизируется, и этим объясняется сокращение числа землетрясов, а реки всё реже «прыгают». Пройдёт ещё какое-то время, биения ядра прекратятся, и маятник будет раскачиваться строго в заданной плоскости. Сколько времени ты наблюдаешь за своим железом?

– Это свинец, – дрогнувшим голосом поправил жрец. – А если бы я сказал, что в качестве грузила мы использовали железо, ты бы вспомнил о магнитном поле планеты?

– Обязательно! – кивнул купец. – Но ты не ответил…

– Три сотни отбоев. В настоящее время мы проходим четвёртый цикл прецессии. Отклонений пока не обнаружили.

– Но в книгах написано, что один оборот вокруг своей оси планета совершала за один отбой, – напомнил Пек. – А у тебя – девяносто.

– Верно, – не стал спорить жрец. – А также написано, что полный оборот вокруг Солнца Земля совершала за триста шестьдесят пять отбоев.

– Ты не находишь это странным? – Пек чувствовал облегчение, а потому не скрывал насмешки. – Может, всё-таки ядро?

– Есть и более странные вещи, купец, – лицо жреца оставалось безучастным. – В книгах написано, что радиус Земли – больше шести тысяч километров. Но на самом деле – только три.

– Чего «три»? – не понял Рыжий.

– Три тысячи километров, – терпеливо пояснил жрец. – А должно быть шесть!

– И как ты это определил? – недоверчиво спросил Пек.

– По тени. Измерил длину тени вертикального пятиметрового шеста здесь, в Ромнах. С этим шестом дошёл до Миргорода, установил его вертикально там и снова измерил длину тени. Она увеличилась на десять сантиметров. Расстояние между Ромнами и Миргородом девяносто километров…

– И получилось три тысячи? Ты уверен в расчётах? И почему думаешь, что Ромны и Миргород на одном меридиане?

– Я с этим шестом дошёл до большой воды, – тихо сказал жрец, – я видел границу тумана. Двигались строго на юг. Прошли восемьсот километров. С этого расстояния Солнце наблюдалось под углом тридцать шесть градусов к горизонту. Все измерения подтверждают величину радиуса в три тысячи километров. Отклонения остаются в границах погрешности оценки расстояния.

– И как вы измеряли пройденное расстояние? – Пек вдруг почувствовал злость.

От былой сонной одури не осталось и следа. Теперь от непрошеного вторжения в привычное миропонимание у него всё сильнее болела голова.

– Шли тремя группами. У всех – пятиметровые шесты. Первая группа устанавливает свой шест, вторая и третья группы уходят на расстояние, с которого шест имеет угловой размер пяти сантиметров, если смотреть на линейку с расстояния в один метр. Значит, ушли на расстояние сто метров. Вторая группа устанавливает второй шест, третья группа уходит на такое же расстояние, только теперь ориентируется по двум шестам, чтобы первый шест «прятался» за вторым. Когда установлен третий шест, первая группа снимается с места и обходит вторую и третью группы. Проходит свою сотню метров и устанавливает первый шест. Десять «перекладок» шеста – километр, сто – десять километров. Тысяча – сто километров. Ориентацию не сбивают ни рельеф, ни сиреневые топи. Когда проходили воду, ориентировались по горизонтальному створу из двух шестов. По возвращении все измерения повторили. Ошибки нет.

– А как выбрали стартовое направление?

– Вот наше стартовое направление, – на губах Сергея мелькнула грустная улыбка, он рукой указал на тень башни. – Вот так и ориентировались, по тени зернохранилища.

– Зернохранилища?! – воскликнул Рыжий. – Ты хочешь сказать, что в этой башне хранилось зерно?

– Мы сделали такие выводы по остаткам зерна и механизмам, которые приводили это зерно в движение…

Но Рыжий его уже не слышал. Потрясённый, он повернулся лицом к башне и широко развёл в стороны руки:

– Депут меня подери! Сколько нужно людей, чтобы они могли наполнить зерном такой амбар? Какие площади посевов!!! И сколько нужно народу, чтобы сожрать это зерно до следующего урожая?

Пек почувствовал укол ревности. До сих пор только ему удавалось удивлять дикаря.

– Ваш Край достаточно богат, чтобы оплатить расходы на такую экспедицию? – неприязненно спросил он жреца.

– Экспедицию оплатил Институт, – с достоинством ответил Сергей. – У нас много военно-прикладных разработок, за счёт которых кормимся и можем позволить себе масштабные геодезические исследования.

– Военно-прикладные? – оживился Рыжий. – Например?

– Я не вправе обсуждать с вами эти вопросы. Обратитесь к городничему. Он вам расскажет, что посчитает возможным.

Пек представил, как этот тщедушный малый с усталым голосом и прозрачными глазами, шагая по своей тени, тащит палку в три своих роста… Теперь жрец вызывал уважение и даже опаску.

– Кстати, о зернохранилище, – виноватым голосом продолжил Сергей. Судя по всему, ему было неловко за свой отказ обсуждать «военно-прикладные разработки». – По времени падения с башни свинцовых шаров мы определили величину ускорения свободного падения. Она гораздо меньше привычных девять и восемь!

– Девять и восемь чего? – встрепенулся Рыжий, но купец, предчувствуя недоброе, не позволил Сергею ответить.

– Это очевидно, – сказал Пек. – Ускорение свободного падения – характеристика гравитационного поля планеты. Если Земля разбилась о Дно Мира в лепёшку, то изменилась её форма и распределение массы. Сегодня сила тяжести гораздо меньше, чем она была до Упадка. Это тривиально!

– Наши наблюдения приводят к нетривиальным выводам, – тихо сказал Сергей.

– Надеюсь, ты вправе их с нами обсудить? – не сдержался Пек.

Но жрец оказался равнодушным к колкостям:

– В экспедиции мы сделали множество промежуточных измерений. Радиус окружности, по которой мы двигались, был постоянным.

– Ого! – сказал Пек.

– И что это значит? – спросил Рыжий.

– Это значит, – вместо жреца ответил Пек, – что планета, на которой мы живём, – шар, а не половинка эллипсоида, которым она должна была стать после столкновения с Дном Мира.

– По ускорению свободного падения и радиусу этого шара нам не составило труда вычислить массу планеты. Она составляет три четверти земной…

Но Рыжего больше волновала лоция предстоящего маршрута, а не споры относительно формы и массы Земли.

– Ты сказал, что дошёл до тумана, – напомнил он жрецу. – Это что такое?

– По мере движения на юг лучистая энергия, поступающая от звезды, уменьшается. Значит, где-то проходит граница точки росы: когда температура воздуха достаточно низка, чтобы водяные пары конденсировались и уплотнялись.

– Теории! – не выдержал купец.

– Я эту «теорию» видел собственными глазами, – с достоинством ответил жрец. – Свою экспедицию мы завершили на крутом обрыве, с которого открывался удивительный вид: до самого горизонта долина была затянута плотными облаками. Когда мы начали спуск, то попали в густой туман. Внизу нас ждала солёная вода и необычное для реки волнение. Я думаю, что это море. Вскоре мы повернули назад, поскольку не были готовы к такому испытанию. Кроме того, плохая видимость делала измерения невозможными.

– Надо думать, – кивнул Пек.

Когда Рыжий позвал его смотреть на «летающий шар», он и представить не мог, насколько далеко можно продвинуться в исследовании мира с помощью палки, свинца и верёвки. Результаты ромненских исследований оглушали. Но если они справедливы, почему эту планету до сих пор называют Землёй? Об этом открытии лучше помалкивать. А ещё лучше – поскорее забыть.

– Я слышал, вы направляетесь к началу Тьмы? – неожиданно спросил жрец.

– Допустим, – осторожно сказал купец.

– Ваша леталка позволит пересечь море. Если вы доберётесь до широт, где Солнце касается горизонта, прецессию светила можно будет легко наблюдать. Во-первых, солнечные лучи будут проходить по более длинному пути в атмосфере. Во-вторых, если пройти ещё дальше, будет виден не весь солнечный диск, а только его край. На Солнце можно будет смотреть без опаски за зрение.

– Если Земля вращается, – хмыкнул Пек.

– Она вращается, – уверенно заявил жрец. – Не сомневайся!

– Ты всем гостям города рассказываешь о своих открытиях?

– Нет, – вздохнул Сергей. – Не всем. Работы много, и времени жалко.

– А на нас, значит, тратить время не жалко?

– Интерес у меня, – сказал Сергей. – Хочу напроситься к вам в проводники. Со мной вы доберётесь до тумана быстро и без приключений.

– Приключений?

– Есть несколько специфических мест, где мы теряли людей: зелёная тень, фиолетовая тля, зыбь…

– Но тебе-то зачем?

– Вы же не остановитесь перед туманом? Я думаю, когда температура упадёт ещё ниже, избыток пара выпадет осадками и небо очистится. Мы сможем увидеть нечто необычное. В тех широтах должны быть видны звёзды. Чтобы убедиться во вращении Земли, достаточно будет понаблюдать за ними.

– Звёзды! – Купцу показалось, что Рыжий сейчас захлопает в ладоши. – Мы увидим звёзды! Побегу скажу Каину. Про звёзды в его книге написано. Он сам рассказывал…

3. РЫЖИЙ ХОНДА

– А теперь в синий треугольник! – У Мары изумлённо-радостное лицо.

Елена заливается звонким смехом. Такие лица можно увидеть у детишек, когда им вместо рисовой каши дают кукурузные хлопья. Хлопья везут из Владимира, как ценное лакомство. Доупадническое, конечно. Кто же теперь с такой переработкой возиться будет? Съедаем быстрее, чем растёт, а растёт быстрее, чем сажаем.

Принимаю у присматривающего за балаганом парня следующий нож. Парня зовут Мирик. И такое впечатление, что он с детства напуган: круглые глаза, порывистые движения, плечи развернуты от меня, будто всё время готов к бегству.

Елена раскручивает колесо. Когда разноцветные фигуры сливаются в мутную размытую окружность, она с визгом отскакивает от барабана, а я бросаю нож. Мирик опускает рычаг тормоза, и задолго до полной остановки мишени видно, что нож по самую рукоять сидит в центре синего треугольника. Смех и одобрительные вопли отдыхающей публики. Весело!

Вдоль обода бегут разноцветные фигуры: круг, квадрат, треугольник… В половине из них уже сидят ножи – моя работа. Вокруг толчея, потеха, смех. В сторонке мрачно кучкуются санитары – смешные ребята, почему-то уверены, что следующим отбоем я поверну с ними обратно.

Мирик протягивает мне очередное лезвие, но сквозь толпу к нам пробивается коротышка с длинными нечёсаными волосами.

– Довольно! – кричит коротышка.

В толпе улюлюкают и свистят.

Хорошо у них здесь! Ярко и красочно. Аттракционы эти… как-то по уму скроено. Надо будет в Коврове такое же веселье замутить.

Что и говорить: неправильно мы живём. Хорошо как-то купец сказал: зачем костьми ложиться под природу, если есть возможность её оседлать?

– Хватит! – сипит коротышка, отпихивая от меня Мирика. – Или пусть бросает за твой счёт.

Тот краснеет и делает несколько шагов назад.

– В чём дело, Зиновий? – кричат коротышке из толпы. – Следующего простака разведёшь, а Рыжий пусть ещё покидает.

Зиновий в ярости бросается на толпу, а та в шутливом испуге расступается перед ним.

Мне не всё понятно из этого обмена репликами, но, что бросать мне больше не дадут – сообразил.

– Выигрыш давай! – требовательно наступает на Мирика Мара.

Елена приветливо машет нам рукой, шагая по свободному от публики коридору между мишенями и мной. Санитары не меняют своего положения, сумрачно и с осуждением наблюдая за происходящим. Парень отсчитывает Маре фантики и с явным облегчением проходит мимо Елены к своему барабану. Смотрю, как он с заметным усилием вынимает ножи из мишеней.

– Теперь мы можем покататься на депутовых шарах! – радостно смеётся Мара, прижимаясь ко мне с правой стороны.

– А корзинки там трёхместные! – горячо шепчет в ухо Елена слева.

Выбираемся из толпы и движемся к огромному шару, насаженному на широкую трубу, вертикально уходящую в землю. Шар рвётся ввысь, это видно по натянутым верёвкам, которые опутывают шар сеткой. Верёвки дрожат и пританцовывают, не давая шару возможности подняться. Неподалеку в небе реют два таких же шара, удерживаемые верёвками. Шары подняты на приличную высоту – в половину башни Сергея.

«Глупо, – думаю про себя, – если вся фишка в широте обзора, то лучше забраться на крышу амбара». Потом понимаю, что подъём на башню и неминуемый спуск оттуда – будут стоить немало сил и пота. А тут – садишься и поднимаешься! Хорошо!

Мара отсчитывает фантики потрёпанному мужичонке в кепке, он кивает на стоящую рядом корзину. Мы заходим внутрь и усаживаемся на скамеечку. Присматриваюсь к верёвкам, которыми оплетена корзина, и резко вскакиваю:

– Стервятники?!

Мужичонка в кепке вздрагивает и втягивает голову в плечи.

Осторожно глажу ворсистые верёвки:

– На кого ловили, друг?

Но человек в кепке не спешит радоваться предложенной дружбе – деловито отбрасывает стопорный рычаг, горловина шара съезжает с трубы, нас дёргает, и под жизнерадостный визг девушек мы быстро поднимаемся в небо. Санитары остаются внизу: мрачной чёрной кляксой посреди разудало-цветастого праздника.

– Милый, прошу тебя, будь с ними осторожней, – говорит Елена, перехватив мой взгляд.

– Это плохие люди, – поддерживает подругу Мара. – Сталкиваться не приходилось, но слышала о них много ужасного и невозможного. Даже если половина историй о них придумана, нам следует быть начеку.

Мне приятна их забота. Приятно, что они сидят рядом. С наслаждением вдыхаю запахи их тел, откидываюсь чуть назад, чтобы их волосы одновременно лежали на моём лице. Шар всё ещё поднимается. Посидели – чуть, но кажется, что уже вровень с башней Сергея.

Делаю вид, что рассматриваю ширящийся горизонт, но на самом деле ловлю редкие минуты счастья, когда на своём месте, и всё путём…

Какой же Каин придурок! Когда купец показывал, как менять девушкам батарейки, закатил глаза и хлопнулся в обморок. Теперь сторонится, не замечает их, не разговаривает…

Да и купец хорош! Сперва запугал местью хохлов, потом вспомнил о батарейках, а под конец начал уговаривать вернуть женщин в Шостку, потому что нехорошо и несправедливо.

Ясное дело – псих! Что хорошо сегодня – не будет плохим завтра, а «справедливо» – это когда мне хорошо. Сейчас, к примеру, не вижу повода для грусти. А главная приятность – редкое сочетание интересов: моим спутникам нужны склады, мне и Сергею – начало Тьмы, девушкам нужен я… ну или мне так кажется, что им нужен я, но разве это имеет значение? Пока мне так кажется – полный порядок и трижды по три раза «хорошо»!

Правда, есть ещё санитары – этим зачем-то нужно вернуться со мной в Московию. Но, несмотря на опасения девушек и предостережения мужской части нашей команды, ни опасности, ни вреда я от этих людей не вижу. Они думают, что следующим отбоем я поверну с ними в обратный ход. А я не спорю. Не вижу причин портить им настроение сегодня, если завтра всё равно будет по-моему или никак.

Странные они: «чистота крови», «безупречные гены», «необходимые меры для процветания расы»…

Хорошо ещё, что это безумие не разделяют мои товарищи. И Каин за выживание человечества. И купец. А Данила с Иваном даже жизни свои посвятили этому самому процветанию. Девушки по доброй воле людей пачками выращивают, исключительно ради человечества. Но что-то незаметно, чтобы мои приятели в целях всеобщего благополучия испытывали потребность кого-то до смерти замучить.

И ещё неизвестно, где раса лучше процветает. Скажем, в Московии я не увидел такого порядка, как в Шостке… жаль, конечно, что московиты вряд ли в восторге от нашего мимолётного знакомства. И девушек хохлам я никогда не верну.

Нежно прижимаю к себе женщин, они отвечают поцелуями, каждая со своей стороны.

«Господь, о котором рассказывал Каин, создал человека с двумя руками, – рассуждаю лениво, в такт покачиваниям корзины депутовского шара. – Значит, и женщин у мужчины должно быть две, чтобы каждую можно было обнять. Как это мы там, в Коврове, не додумались до таких простых вещей?!»

Вот только батарейки… Мара сказала, что батареек хватит ещё на две-три сотни отбоев. Но при заряде на десять тысяч остаток не кажется щедрым. Пожалуй, сегодня батарейки для девушек будут важнее начала Тьмы. Пек сказал, что батарейки нужно искать на доупаднических складах. Выходит, теперь я уподоблюсь Каину, который этими складами просто бредит.

Забавно наблюдать, как жизнь нас катает, будто камешки в водовороте: совсем недавно насмехался над Каином за его пристрастие к лабазам. А теперь, похоже, сам примусь за поиски древних хранилищ…

– Милый, – толкает в бок Мара. – Выходим.

Оглядываюсь: в самом деле, земля уже недалеко, и мой молчаливый друг в кепке изо всех сил крутит колесо, наматывая на него канат.

– А можно ещё разок? – капризничаю, как дитё малое. – Давайте ещё раз поднимемся?

Так сладко пригрелись бока, так упоительно грезить в тиши и спокойствии… никогда такого наслаждения не получал. Но барышни неумолимы:

– Твоего выигрыша хватит, чтоб ещё побросать кольца на рога стегариков, – надувает губки Елена. – Они такие милые…

– А я хотела попробовать сахарной ваты, – топает ножкой Мира.

Решительно встаю и, не дожидаясь окончательного приземления, выпрыгиваю из корзины. Когда девушки прибывают к посадочной площадке, обеим подаю руки и, глупо улыбаясь, тону в их крепких объятиях.

4. КАИН ГУДЛАЙ

– Кукуруза. Скажи: кукуруза.

Долговязый эсэсовец по имени Митрофан держит за шиворот смуглого мальчугана. Тот молчит, сопит и потеет, время от времени сверкая бельмами, будто подглядывает: закончилось издевательство или ещё нет.

Отец мальчика сидит за соседним столом, но ни он, ни его приятели не решаются что-то сказать или сделать. Данила с Иваном тоже неподалеку, глаза прячут в тарелку. Только Рыжий во все глаза смотрит на Митрофана, никак не поймёт, что тут у нас делается.

– А что это ты делаешь, Митрофан? – спрашивает Рыжий.

– Кукуруза! – с рыданиями выдавливает из себя малолетний претендент на санацию.

Эсэсовец неохотно отпускает мальчишку и вытирает ладонь о полу своей куртки. Мальчуган бросается к отцу и прячется за него. На месте папаши я бы немедленно поднялся и ушёл, но, видимо, тот настолько испуган, что боится сдвинуться с места.

– Работаю, Рыжий, – охотно отвечает Митрофан. – Отделяю зёрна от плевел. Грязная работа, но кому-то ведь надо?

– Зачем? – не унимается Рыжий.

Вот олух! Разве можно о таком санитаров спрашивать? Только Рыжему всё равно. Ему интересно. Вчера выспрашивал у них, почему население не радуется самоотверженной работе эсэсовцев, сегодня интересуется тонкостями селекции в полевых условиях.

И ведь чувствую, знаю: добром его любознательность не кончится. Кому-то за его вопросы придётся ответить.

Судя по всему – санитарам. Вот как надоест им с Рыжим возиться, так и спросят его про «кукурузу»… Дела. Не будет им Рыжий отвечать. Скорее, бошки порубает. Всем троим. А фигли ему? И не таким рубал. Эсэсовцы к парализованному ужасом населению привыкли. С ним и справляются. И то не всегда. А вот Рыжий – «всегда». И с кем угодно. Как же его тогда Данила подловил? Не понимаю. Или дикарь был так шокирован тканью-непробивайкой? Похоже, по-другому не объяснить…

– Всё очень просто, Рыжий, – снисходит до пояснений эсэсовец. – Мир должен принадлежать только людям. Мутантам, химерам и прочим депутам Господь дал разум только в порядке нашего испытания. Эти твари могут служить человеку, но не могут стоять рядом с человеком. Это навоз, которым мы, санитары, удобряем почву. Понимаешь?

– Нет, – чистосердечно признаётся Рыжий. – По «кукурузе» можно отличить человека от навоза?

– Учиться тебе надо, – покровительственно ухмыляется Митрофан. – Нет, конечно, олух. Разумеется, не только по «кукурузе». «Кукуруза» – это первый звоночек.

– «Звоночек»? – настаивает Рыжий. – А как прозвенит, что будет? Расскажите, парни.

Приятели Митрофана: Завулон и Грек – выныривают из тарелок и перестают жевать. Звуки в харчевне иссякают, прекратившись вдруг и сразу. В наступившей тишине слышно, как шкварчит мясо на кухне.

Митрофан обводит сытым взглядом притихший зал, вытирает ладонью губы и громко, как на сходке, отвечает:

– Санитарная Служба, Рыжий, создавалась, чтобы следить за чистотой человеческой расы. Чтобы выпалывать сорняки и репеи в незамутнённой примесью людской поросли. Чтобы каждый человек был уверен в соседе. Чтобы общество кормило только себя, а не паразитов, прикидывающихся людьми. И за это, мой дикий друг, каждый из нас, каждый санитар, готов неустанно и неусыпно трудиться. А если будет нужно, и жизнь отдать в борьбе за чистоту расы.

– Ого! – сказал Рыжий. – Жизнь отдать… Чью?

– Свою! – снисходительно усмехнулся Митрофан. Харчевня будто оттаяла. Правильные вопросы задавал Рыжий. Можно было перевести дух. – А ты как думал? В непримиримой схватке с Природой всякое случается. Бывает, что и наши товарищи гибнут. Вот только пусть знают враги! – Он усилил голос, и зал опять присмирел. – Что всюду по Краю закон один: сухую ветвь – к отсечению и в огонь. А за смерть санитара вся наша братва придёт. И будем приходить, пока всю нелюдь не уничтожим!

– Ого! – повторил Рыжий. – Но почему не сотрудничество?

– Никаких сделок! – заявил Митрофан. – С врагами будем говорить только на языке мечей и лучемётов. Мутантов и тварей, прикидывающихся людьми, в расход без очереди. Химер тоже в расход, но по мере наличия времени и сил.

Вижу, как пустеют столы. Сообразительность населения радует. Жаль только, что компания за соседним столом, та самая, где отец и мальчишка, почему-то не уходит. Вот дураки… и вдруг я с предельной ясностью понимаю, что больше всего на свете хочу уйти, убежать, исчезнуть из этой забегаловки, в которой Рыжий с минуты на минуту поднимет руку на СС. Чувствую себя дрожащей тварью. Во весь голос хочу крикнуть: «Оставьте его! Он же не понимает, он – дикий. Он пришёл издалека…»

– Убьёте? – зачем-то уточняет «дикий».

– Обязательно! – уверенно отвечает Митрофан. – И смерть твари будет страшной и лютой. Уж мы постараемся. Все должны видеть беспощадность, с которой человечество избавляется от паразитов.

Его приятели переглядываются и дружелюбно гогочут над несмышлёным селянином, который не понимает простых и ясных вещей. Не понимает, что только жестокость и беспощадный террор могут держать население в страхе, покорности и повиновении. Когда «моя хата с краю», и бешеная радость, что жгут не его.

– Но ведь это неразумно, – замечает Рыжий. У меня от его рассудительности темнеет в глазах и замирает сердце. – Возьмём, к примеру, крокодила. Совсем не человек. Но если прикормить стаю, договориться с ними, то они отпугнут от поселения головастиков. Какое ни есть – облегчение. Нельзя воевать со всеми…

– Ну ты сравнил, – отмахивается Митрофан. – Ваши бабы с крокодилами, надо думать, не спят? Значит, крокодилья кровь не смешивается с человеческой кровью. Чистоте расы ничего не угрожает. А теперь представь, что крокодил прикидывается человеком. Оставляет среди людей своё потомство. А потом его сын встречается с твоей дочерью. Ты будешь счастлив от таких внуков? Улавливаешь?

Но Рыжий не «улавливал»:

– Если мои потомки смогут, как крокодил, часами плыть под водой и сутками обходиться без пищи… это же хорошо?

– Но они не будут людьми!

– Из-за того, что более приспособлены к Природе, чем предки?

– Тогда и химеры – хорошо. Они-то к природе приспособлены!

– С химерами у нас соревнование. Выживет тот, кто более приспособлен. Но со своими потомками мы же не соревнуемся? Мы с ними сотрудничаем, «болеем» за них и хотим, чтобы у них было всё сладко. Так или нет? И если наши внуки сильнее нас, значит, человек приспосабливается быстрее химер? Значит, у них перед химерами ещё большее преимущество, чем у нас. Зачем же таких людей убивать?

– Потому что они не люди! – Завулон бьёт кулаком по столу. – Если «не такой», значит, враг! А врагов мы убиваем.

– Как же понять, что «враг», если договариваться не пробовали?

Как-то неуважительно это у него прозвучало. Неуважительно и дерзко.

Дурак Данила, что санитаров привёл. Трижды дурак, если думал, что Рыжий с палачами из одного котелка хлебать станет. Только кажется мне, что Данила это уже и сам понял: вон как над столом горбится, голову в плечи втягивает. Иван тоже хорош: отвернулся. Не хочет видеть, как Рыжий эсэсовцев на фарш пустит.

– С кем договариваться? – с угрозой в голосе уточняет Митрофан.

– С «не такими». Если с ними не разговаривать, то как понять: «свой» или «чужой»? Кто решает: человек или нелюдь?

– Я решаю! – жёстко ответил Митрофан. – Эмблему Службы хорошо видишь, гражданин? Любой носитель этой эмблемы вправе решать: человек перед ним или нелюдь.

– Эмблема? – улыбнулся Рыжий. – На шапочке?

И вдруг он расхохотался. Никогда прежде не слышал, чтобы Рыжий смеялся. Улыбался – это да, особенно рядом с инкубами. Рядом с ними он всегда улыбается. Но смеха от него ещё ни разу не слышал.

Смеялся Рыжий заразительно. И будто солнечные зайчики от его рыжей ботвы по столам забегали. Все заулыбались. Даже эсэсовцы. И у отца мальчишки за соседним столом морщины на лице разгладились…

Рыжий в его сторону руку протягивает:

– Эй, парень! – зовёт мальца. – Ну-ка поди сюда.

А тот возьми и подойди. Мне почему-то сразу не до смеха стало.

Срывает Рыжий с головы Митрофана берет и пацану на голову надевает.

– А теперь попроси дядю сказать «кукуруза»!

Смех, конечно, тут же прикончился. Но тише не стало. Мальчишка – молодец, берет с башки скинул – и ходу. Только не к отцу, хорош «защитничек»! К дверям бросился. И не он один. Народу вроде бы немного оставалось, почти все к этому времени потихоньку слиняли – от беды подальше. Но те, что оставались, давку в дверях устроили.

– Подними! – глухо рычит Митрофан и кивает Рыжему на берет.

Рыжий не стал спорить: поднял и нацепил берет себе на голову.

– Тогда я тебя спрошу. Митрофан, скажи «кукуруза».

Эсэсовцы замерли от его наглости.

Судя по всему, Рыжий у нас заделался важной птицей: санитары не спешили браться за оружие. Пыхтели, дулись и пыжились, но переходить к решительным действиям не торопились.

– В чём дело? – брал на характер Рыжий. – Я сделал всё, как ты сказал: у кого шапочка с медалькой, тот и спрашивает. Почему молчишь?

Да. Никто не знает, где начинается последняя капля.

Санитары вскакивают со стульев, а я противоходом ныряю под стол. Там мне безопаснее всего показалось. И был я уверен, что, пока с другой стороны стола вылезу, Рыжий с эсэсовцами уже разделается.

Просчитался я. И очень удивился этому.

Спустя полминуты, когда я выкарабкался из-под стола, санитары ещё «держались». И это было настолько удивительно, что даже Иван повернул голову. Интересно ему стало, как это санитары от дикаря отбиваются.

Только заслуги эсэсовцев в стойкости не было никакой. Если бы дикарь хотел их убить, они бы со стульев не успели подняться.

Рыжий их не убивал. Он их уничтожал: свирепо и страшно… всё по инструкции.

Пальцы, уши, носы… брызги крови были повсюду. Он наносил им десятки мелких порезов, у одного кожа с лица сползла как перчатка, а когда он пытался её поддержать, дикарь ударил ему лезвием по запястью. Долго так продолжаться не могло. Первым упал тот, что потерял лицо. Потом опустился второй. Кто из них Завулон, а кто – Грек, разобрать было невозможно.

Вскоре и Митрофан, хрипя и харкая кровью, опрокинулся навзничь…

К этому мгновению в зале оставались только порезанные эсэсовцы и боевая часть нашего отряда. Иван искал пятый угол у дальней стены, а Данила зачем-то ближе подтянулся. Точно помочь хотел. Вопрос только: кому?

Дикарь прошёлся между ранеными, короткими взмахами подрубливая им локти. Учитывая, что у санитаров могли быть метательные ножи, – нелишняя мера предосторожности.

Покончив с мясницкими делами, Рыжий присел на корточки возле Митрофана и безмятежно вернулся к прерванной теме:

– Скажи «кукуруза».

Санитар не стал скулить:

– Теперь ты точно труп, – в тишине пустого зала его шёпот звучал как приговор. – Наши тебя отыщут и убьют. А в Коврово, к твоей родне, большой отряд отправили. Так что твоё кодло уже ждёт тебя на том свете.

Рыжий покачал головой:

– Если твой отряд держит оружие так же, как и ты, то его остатки сейчас гниют в загоне для корма. Договор у нас с крокодилами. Я говорил. А вас троих я пощадил специально, чтоб твоей братве было легче меня искать. Мы идём на юг, Митрофан. И я сделаю всё, чтобы твои бойцы не потеряли мой след. Буду ждать. С нетерпением.

– Почему?

Вопрос был едва слышен из-за стонов раненых, которые, поняв, что добивать не будут, не сдерживали боль.

Но Рыжий услышал. И посчитал нужным ответить:

– Потому что служба ваша – и есть главные нелюди. Не веришь? Скажи «кукуруза».

– Да пошёл ты…

Это был неправильный ответ.

Рыжий всадил ему в плечо лезвие. Митрофан завыл.

– Скажи «кукуруза», тварь!

– Кукуруза!

– А так? – Другим клинком Рыжий раскроил эсэсовцу лицо. Багровый рубец лёг наискось через губы. – Скажи: «кукуруза»!

Наверное, он усилил давление на клинок, который был в плече, или повернул его, потому что санитар попытался ответить:

– У-у-уса…

Рыжий выдернул лезвие из тела эсэсовца, вытер ножи о его куртку и усмехнулся:

– Другое дело! Я же тебя сразу распознал, нелюдь. Чего было упираться?

Он сбросил с головы берет, старательно вытер об него ноги и пошёл к дверям.

Я поначалу двинулся следом, но притормозил, заметив, что Данила направился не к выходу за всеми, а к санитарам. Тогда я нагнулся и завозился с откалыванием эсэсовской эмблемы с берета. Сделал вид, что на золото позарился, а сам на Данилу поглядываю.

Должен признать, с гасиловом дружинник справился ловко. Завулону и Греку перерезал глотки в момент, а рядом с Митрофаном замешкался. Вот только не сумел я разглядеть, что он с тела Митрофана снял, зато увидел, куда вещицу припрятал. А большего мне и не нужно, остальное – дело времени и обстоятельств.

Почувствовав у себя на спине недобрый взгляд Данилы, опускаю руку и чуть приоткрываю пальцы, чтоб золото блеснуло. Не оглядываясь, спешу вперёд, поближе к Рыжему. А Данила пусть думает, что поймал меня на горячем. А чтоб ещё больше поверил в мою несвежую совесть, суечусь, пошевеливаю ножками, да так, что даже разговор у дверей успеваю подслушать:

– Зачем было мучить? – нудил Иван. – Надо было просто убить.

– Тогда почему ТЫ не убил? – холодно ответил Рыжий. – Разумеется, «надо было». И давно…

5. ДАНИЛА ХОЛОДНЯК

Это уже входит в привычку. Мы опять сквозим со свистом. Да и как нам не драпать, если дикарь порубил в лапшу санитаров и разнёс кабак вдребезги?! В наших краях и за меньшие художества сажают в изолятор с безвозвратным Переходом к депу на рога.

Не удивлюсь, если Рыжий вообще ни разу в жизни не уходил спокойно, сердечно попрощавшись с хозяевами. Из Калуги он тоже сбежал. И все, кто рядом с ним, вынуждены перенимать его дурные склонности и привычки. Иногда ловлю себя на мысли, что уже думаю как он и говорю его словами…

Так что городовых мы дожидаться не стали. Вот как вернулись с этого разгуляева, так Каин леталку и поднял. Молча, ни у кого не спрашивая.

Купец за своей лошадкой побежал, а мы полетели. Шалавы, похоже, даже не проснулись. Везёт же людям! Как бы и мне так устроиться?

Впрочем, устроился я с большими удобствами: полулежу в раскладном кресле в кормовом кокпите, совмещая приятное с бесполезным: загораю и веду наблюдение за пустыней. Что в этом наблюдении мало пользы, любому понятно: уж если начнут догонять – то догонят обязательно. Мы-то прибавить скорость не сможем. И укрытиями, чтоб спрятаться, ландшафт не балует. Лабиринт из траншей и оврагов заметно обмельчал. Мне по грудь будет, а Митрофану, царствие ему небесное, наверное, по пояс…

Что самое обидное: санитары с Рыжим о возвращении договорились! Загадка какая-то! Ребус. Настораживает. Я же рядом стоял, всё слышал. При мне Чебрец приказал Рыжему собираться, так и сказал: «После отбоя в обратный ход». А Рыжий не возражал. Улыбнулся даже. А потом с шалавами на майдан развлечений подался. Плохо его там, видно, развлекли. Вернулся в дурном настроении… скотина!

Почему он передумал?

А мне теперь что делать? Три часа назад был уверен, что через пять-шесть отбоев увижу Тамилку и забуду это приключение, как дурной сон. А теперь Каин на юг правит. И плыву я всё дальше и дальше от Тамилки… Может, перестрелять их всех?

Волна предвкушения кровью давит глаза изнутри. Какой же я молодец, что в кабаке не растерялся: и санитаров добил, и лучемётом разжился…

Правильно, что добил. Нельзя было их живыми оставлять: и по уму, и по сердцу. Это Рыжему всё равно, а нам с Иваном, чтоб домой вернуться, внятная история нужна, только так! Теперь-то любой скажет, что санитаров прирезал Рыжий. Сомнения в достоверности этого факта могут быть только у Каина. А Каин будет молчать. Ему заступник в Калуге нужен. А что из заступников только я и есть, он соображает чётко, объяснять не нужно. Вдобавок черепок золотой с берета лейтенанта снял. Вот лузер! Что он теперь с ним будет делать? Ни один ювелир Края не примет. Золотых дел мастеру теперь выгоднее Каина санитарам сдать, чем в святотатстве мараться. Да и под меня прогиб: что может быть лучше свидетеля, который по гроб жизни обязан?

А вот если бы эсэсовцы выжили, обязательно бы настучали, что я за них не вступился. Такие обвинения, как ни крути, по нашим законам смерти подобны. Зато теперь, если избавиться от всех, можно вернуться к старой идее – сочинить красивую легенду, которая устроила бы и дружину, и ментов, и санитаров.

И ходить мне в героях до последнего отбоя. Да и после не скоро забудут.

Рыжего убить теперь не проблема, с лучемётом-то, хе! Давно хотелось, но как быть с приказом? Велено жёстко: только живым! Или идти рядом, пока не представится возможность вернуть. Наверное, поэтому Чебрец не применил огнестрел. Впрочем, кажется, поначалу бой в пользу санитаров складывался, а потом, когда Рыжий разошёлся, не было у Митрофана времени, чтоб оружие достать. Дурак он! Нашёл кому приказывать. Чебрец приказал, а Рыжий про себя посмеялся: и над приказом, и над лейтенантом.

Не так надо было действовать. Не так!

У каждого санитара в бауле дурманяще-отравляющие припрятаны. Чего проще – сонную дурь в воду, тело на плечо – и на обратный курс. Легко и непринуждённо, без хлопот, трудового пота и поломанной мебели. Впрочем, нет. Дикарь же не спорил – согласился. Поэтому санитары на хитрости и не пускались. Были уверены, что он просто двинет обратно. Да что там! Я ведь тоже был в этом уверен! И что характерно: не удивился его согласию.

Потому что с самого начала всё шло как по маслу. Пустыня, сожрав половину звена, угомонилась: сиреневую смерть не прятала, химер не подсылала. Видели несколько облаков сектов на горизонте, полюбовались сражением зарослей крапивы с густой чёрной «сетью» за какую-то падаль. Порадовались, что монстрам не до нас, да и прошли себе мимо. Один раз тряхнуло – слабо, на ногах устояли. Дважды попали под град – темп движения не замедлили… песни для посиделок с девицами, но ветеранов такими историями не удивишь.

Пеленгатор уверенно привёл в Ромны, тут-то я со своими дружками и встретился. И вновь всё гладко, как по паркету: обрадовался мне Рыжий! Обниматься лез, санитаров по плечам хлопал. И шалавы мне улыбались, и купец… даже Каин, и тот изображал радость. Кисленькую, конечно, но радость! Наверное, у них настроение улучшилось, что я сменил лохмотья на свежий комбез. Как человек пришёл, с друзьями…

Только Иван был недоволен. Не дулся, конечно, но и не прыгал от восторга. Темнит, мент, депуты мне на голову. Темнит! Свою игру строит.

И в кабаке по глазам было видно, что не собирался санитарам помогать. А когда я к ним сунулся, напрягся, будто остановить хотел. Не, точно темнит.

Но тогда зачем в Московию отправил? Слухи о связистах ходят разные. Не такие страшненькие, как про санитаров, но около того. Что ему стоило отправить меня на «левый» адрес? И сидеть мне там до второго Упадка. Или до третьего. Не, точно что-то не так. Мутно…

Присматриваюсь к северу: и вправду «мутно» – серое пятнышко пыли белесым колобком катится за нами. С минуту напрягаю зрение, потом хлопаю себя по лбу: не, ну видели недоумка? За кушаком лучемёт с оптическим прицелом, а я зенки терзаю.

Достаю оружие и через оптику разглядываю преследователей. Верховые. Двое. А за ними ещё три гружёных лошадки. Первый всадник очень похож на Пека. Через минуту понимаю, что это и есть Пек…

Зачем?

Зачем торговец прихватил кого-то из местных и откуда у него лошадки с товаром? На какие, так сказать, шиши? Или Мутный нашёл брата по цеху, и купцы скентовались на предмет совместной торговли? С кем? Из глуши в пустыню…

Леталка круто берёт влево, пытаюсь ухватиться за поручень и едва не роняю лучемёт за борт. Прячу оружие за пояс и откидываюсь в кресле. Новая задачка, есть о чём подумать. Чем больше народу хочет идти на юг, тем труднее повернуть на север. Чтобы понимать этот простой и ясный факт, совсем необязательно мыслить системно.

Получается, что жить купцам остаётся только до подхода на расстояние прицельного огня. Вот, как буду уверен, что уложу их двумя залпами, так и расстреляю.

У меня на руках останутся Каин, Рыжий, Купченко и две шалавы.

Каин хочет вернуться в лавку. Ему нужна отмазка от санитаров и амнистия от Дружины. В сложившихся условиях – приемлемая цена за моё счастье и благополучие. Каин мне нужен. Не только как рулевой леталки, но и как важный свидетель, который подтвердит каждое моё слово… а как подтвердит, через сотню-другую отбоев можно будет и в расход пустить. Кому интересна смерть безродного лавочника?

Чего хочет мент, я бы не взялся угадывать, но, если ляжем на обратный курс, ему некуда будет деться: меня убивать он не станет, а буром против всех не в его характере.

Так. Кто там ещё остался… шалавы? Ну, мнение этих меня вообще не интересует. Если им что-то не понравится, разрешу сойти с леталки прямо на месте разворота.

Это что же получается? Всё, что мне нужно, – это каким-то образом вырубить Рыжего и не допустить возвращения купца. Ко второму приступлю через минуту, а чтобы реализовать первое, нужно всего лишь отыскать вещи санитаров. Какое-то зелье у них наверняка припрятано, не могли они выйти без него…

Депут подери! Я таки идиот!

Чувствую, что краснею. Растираю ладонями лицо и шею. Всё-таки прав Сальтан: у меня что-то не в порядке с головой. Я только что едва не дурканул свой пропуск домой. Санитары вещички побросали в общаге. А привёл нас туда купец. Значит, побежав за лошадкой, купец рванул к месту постоя эсэсовцев. Но если он был там, то обязательно прихватил вещички.

Есть у него такая нездоровая фишка – ковыряться в чужих шмотках.

Оглаживаю грозное оружие за кушаком и не могу сдержать довольной улыбки: ещё немного и поверю в Бога Каина – если бы Господу было угодно это путешествие, стал бы он вооружать меня лучемётом и сонной дурью?

Всего-то делов – намешать Рыжему в воду снотворного, а когда он уснёт, показать всем лучемёт и кто в доме хозяин. Для демонстрации решительности намерений пущу в расход одну из шалав. Елену, наверное. К ней дикарь ровнее дышит. Купца с его товарищем отправлю дальше: пусть себе скачут куда скакали. Каин будет только рад повернуть, а с Иваном буду играть в начальника, чьи приказы могут обсуждаться исключительно в порядке трупизации недовольных.

И ведь как просто!

А воевода в моём уме сомневается…

Могу я мыслить системно! Могу!

И безупречный план мой – тому подтверждение.

Резкая остановка леталки впечатывает меня вместе с креслом в стенку кокпита. Отдираюсь от стены, делаю шаг на сундук и приподнимаюсь над крышей: спереди долетают возбуждённые голоса, но я не вижу причины остановки.

Спускаюсь на палубу и, перегнувшись через перила, осматриваю грунт: серая пыль с травой и редким гравием. Прыгаю и осторожно обхожу леталку по правому борту.

– Данила, стой! – предостерегает меня голос Рыжего. – Стой и не двигайся!

6. ИВАН КУПЧЕНКО

Рыжий уже с час присматривался к одинокому высохшему дереву, мимо которого мы должны были вот-вот пролететь. За это время выжженный солнцем «цветок» пустыни настолько слился с ландшафтом, став его неотъемлемой частью, что без него я бы не взялся описывать окружающую нас местность.

Камень, рвы, овраги… редкие оазисы кустов, о которые разбиваются волны пыли, поднимаемые порывистым ветром. Небо чистое, если не считать чёрную монету стервятника над нами. Но на стервятника дикарь ни разу не глянул, я специально подсматривал. А вот фиолетовая паутина скрюченных веток без листьев привлекла его внимание с самого появления на горизонте.

Когда до сухостоя оставалось с полкилометра, Рыжий напряжённым голосом приказал Каину остановиться.

Тот, увлечённый своими мыслями, продолжил движение, и Рыжий его ударил:

– Стой, я сказал!

Каин резко затормозил и, потирая ушибленное плечо, с возмущением повернулся к дикарю:

– Ты мне чуть руку не сломал!

– А бить-то зачем? – заступился я за рулевого.

– Если бы мы пролетели ещё десяток метров, руки нам бы уже точно не понадобились, – спокойно ответил Рыжий. – И ноги тоже.

Его спокойный тон привёл нас обоих в чувство. В самом деле, как-то забылось, что кругом смерть, а мы – лишь непрошеные гости в чужом краю.

– Данила, стой! – крикнул Рыжий куда-то за борт. – Стой и не двигайся!

Судя по всему, дружиннику хватило ума послушаться. Во всяком случае, дикарь вновь обратился к фиолетовому дереву, поворачивая и покачивая головой, будто разглядывая растение то одним глазом, то другим, прислушиваясь и принюхиваясь.

– Это конец, братцы, – несколько минут спустя жизнерадостно воскликнул Рыжий. – Эти твари или сожрут всех, или нужно бросать жребий.

– О чём ты говоришь? – устало спросил Каин.

– Фиолетовая тля, – уверенно заявил Рыжий. – У нас её называют синей мушкой. Если присмотритесь, видно, что дерево будто в чешуе, только это не чешуя. Это рой. Нас заметили. Они атакуют, как только начнём удаляться. Подойти можно вплотную. И даже постоять рядом. Но шаг в сторону – и кирдык. Попали, в общем… – Он смущённо шмыгнул носом. – Извините, недоглядел. В наших краях она по-другому выглядит.

– Так, может, здесь она и охотится по-другому? – дрожащим голосом спросил Каин.

– Может, – согласился Рыжий, – может, здесь у неё терпения меньше. И начнёт атаку не по мере удаления, а по громкости урчания в желудке… вот прямо сейчас и начнёт.

Каин втянул голову в плечи и с испугом посмотрел на дерево.

– А что там со жребием? – донёсся голос Данилы.

– Если один из нас побежит назад, рой двинется за ним. Когда пролетят мимо, можно будет попробовать унести ноги.

– За нами купец скачет, – крикнул Данила, всё ещё не показываясь из-за борта. – У него три гружёные лошади. Товар забросим в буксир, пустим назад лошадку и двинемся дальше.

Я вылезаю на крышу крепости и присматриваюсь: действительно, в облаке пыли за нами скачут несколько всадников. Но как, депут подери, Данила разглядел три лошади с грузом, но без наездников? И как он на таком расстоянии опознал купца?

На леталке бинокля нет, а рюкзак дружинника остался в общаге… после побоища в корчме в Ромнах нельзя было оставаться ни минуты. Только купец рискнул. Не смог лошадь бросить…

Чувствую рядом движение. Так и есть: Рыжий рядом. Мимолётный обмен взглядами, и я понимаю, что у него к дружиннику те же вопросы, что и у меня. Вот только я знаю ответ, а что об этом думает Рыжий?

Получается, Данила отобрал у санитаров лучемёт с оптикой? Возможно, конечно: он последним из корчмы выходил. Лучемёты санитары выдают только своим лейтенантам, но разве Чебрец мог отдать дружиннику оружие? Ох… значит, Холодняк прикончил эсэсовцев? Всех? Ну да, если резал глотки, то всем. Дела… Ненависть? Месть? А я-то его сторонился. За негодяя держал…

Стоять и дальше на крыше показалось глупым. Прыгаю в кормовой кокпит. В этих широтах начинаешь ценить солнце: в тени уже прохладно. Следом за мной с крыши спускается Рыжий. Через минуту к нам присоединяется Каин. Тесновато, конечно. Данила по грунту переходит на нашу сторону, но залезть на борт не решается. Тут и троим не развернуться. Рыжий опирается о перила, Каин присаживается на сундук, а я с удовольствием откидываюсь в кресле. Солнышко… и спине удобно. Нужно признать, дружинник удачно выбирает места несения вахты.

– А если Каин пустит леталку по прямой, а нам всем укрыться в крепости? – предлагает с земли Данила.

Мы смотрим на него сверху вниз, будто в чём-то обвиняем. Кажется, дружинник чувствует это: беспомощно шевелит руками и несколько раз оглядывается в сторону приближающихся всадников.

– Ты забыл об антифандре, – возражает ему Каин. – Только представь, если при потере лётных свойств буксир окажется над сиреневой топью…

Ему необязательно заканчивать предложение. Меня пробивает озноб. Что и говорить, неприятная перспектива.

Мне приходит в голову, что в таком скученном состоянии мы представляем прекрасные мишени. И если Данила достанет из-за кушака лучемёт, то легко с нами разделается. Потом расстреляет всадников и без морочнёвого головняка вернётся в Калугу, к жене и Дружине.

А начальству споёт о цепких лапах чужой природы, из которых едва удалось вырваться…

– Тогда давайте отправим назад леталку, а сами…

Данила заткнулся, досрочно осознав очередную глупость.

Не узнаю дружинника. Чего он суетится? Или пытается скрыть радость от убийства санитаров?

– А как ты разглядел купца, Данила? – небрежно справляется Рыжий. – И лошадок верно сосчитал… Я только сейчас вижу, что это купец, и могу отличить гружёную лошадь от всадника. У тебя подзорная труба или бинокль? Почему прятал?

На лице Данилы явственно читается облегчение. Он тянется к кушаку, а я, проклиная любознательность дикаря, из положения полулёжа прыгаю на Данилу через перила буксира.

Не ожидавший моего натиска дружинник, вместо того чтобы выхватить лучемёт, выставляет вперёд руки и делает шаг назад. Будь моя скорость чуть меньше, ему бы, пожалуй, удалось грохнуть меня о землю. Но он не успел. Мы оба валимся на грунт, и я оказываюсь сверху. Выдёргиваю у него из-за пояса оружие и, откатываясь в сторону, отсоединяю прицел.

Данила, кряхтя и охая, поднимается сперва на колени, потом в полный рост.

– Ты, наверное, сбрендил, мент? – цедит дружинник. – Ничего себе содружество земуправ!

Показываю всем оптический прицел, упрятав оружие под курткой. С буксира на нас смотрят Каин с Рыжим. У одного белое лицо, у другого в глазах привычный интерес и любознательность.

– А ведь я видел такое! – неожиданно восклицает Рыжий. – Да! Точно! Это подзорная труба.

Он легко прыгает с буксира и берёт у меня из рук оптику.

Данила снимает плащ и шумно вытряхивает его в нашу сторону. Мне понятна его демонстрация, но Рыжий на облако пыли не обращает внимания.

– Когда из Серпухова вышел, набрёл на каземат, полный ящиков с такими штуковинами, – продолжает Рыжий. И по мере его рассказа слабеют взмахи плащом Данилы, а я задерживаю дыхание. – Только они прилажены к тяжёлым ручкам. Непонятно, кто до такого додумался? Зачем рукоять подзорной трубы делать тяжелее самой трубы? Я гляделку отсоединил, а ручку выбросил. И ножей там немерено…

Он повернулся к Каину:

– Я принёс тебе такой нож, ты назвал его «режиком». Там ещё до депа всяких штуковин в ящиках лежит… Да что с тобой, Каин? Опять испугался?

Перевожу взгляд на дружинника. Такое впечатление, что он тоже сейчас хлопнется в обморок. Кажется, я выгляжу не лучше, потому что Рыжий смотрит на нас обоих.

Нет. Он смотрит нам за спину.

– Опять что-то не поделили, молодые люди? – дружелюбно спрашивает купец.

После сообщения Рыжего мне не хватает сил удивиться, что не услышал копыт подходящего каравана. Оборачиваюсь и сразу понимаю, что не мог их услышать: лошадей обули в какие-то тряпки и вели в поводу.

– А это зачем? – немедленно интересуется Рыжий диковинными обмотками на копытах.

Впервые мне хочется его ударить.

Задыхаясь и брызгая слюной, рвануть за ворот и крикнуть ему в лицо, что серпуховская находка важнее всех его драконов и ржавых хонд вместе взятых. Важнее обувки лошадей и нашего дурацкого путешествия к началу Тьмы.

Если бы эти идиоты в Калуге проявили чуть больше расторопности и ума, истребление химер Края к этому отбою уже заканчивалось бы…

– Чтоб не тревожить фиолетовую моль, – тихим, измученным голосом отвечает Рыжему спутник купца. – Хорошо, что вы остановились, сотней метров дальше начинаются проблемы.

Да! Всему своё время и место. Дискуссию об арсенале лучше отложить. Непростая тема. Деликатная. Хочу, чтобы они продолжали говорить о лошадях, о копытах, о проблемах шарообразности Земли… о чём угодно! Лишь бы не об удивительной находке Рыжего.

Но Пек смотрит внимательно и настороженно. Его не обмануть. Видит, зараза, что произошло что-то необыкновенное.

– Так что у вас случилось? – холодно повторяет вопрос купец.

Я смотрю на Данилу. Данила на меня. Слишком мало времени. Мы не можем сообразить, что нам отвечать и что делать. Мелькает дурацкая мысль: «Теперь понятно, почему санитары не использовали лучевое оружие против Рыжего!»

– Да вот, – отзывается Каин с буксира. – Рыжий под Серпуховым арсенал нашёл. Приходим в себя от этой новости.

– Арсенал?! – тянет Пек, и я с удовольствием наблюдаю, как вытягивается его лицо.

– А что такое «арсенал»? – радуется новому слову Рыжий. – Это что-то полезное, да?

– Ну-ка пойдём со мной, сынок, – ласково говорит ему купец, показывая знаками Каину, чтобы тот опустил буксир на землю. – Я расскажу тебе про арсенал…

7. РЫЖИЙ ХОНДА

Я всегда просыпаюсь раньше всех.

Подъём у нас в седьмом часу. Я поднимаюсь в пятом. Разведка местности, погода, признаки движения по нашим сле-дам. Окружающую среду пробую на цвет, слух и запах: осматриваюсь, принюхиваюсь и, бывает, пробую на вкус склоны с подветренной стороны.

Очень, знаете ли, помогает уклонению от бед и неприятностей, выпутываться из которых стоит много дороже раннего пробуждения.

К стоянке возвращаюсь к восьмому часу. К этому времени обычно все уже на ногах, в котелке пузырится варево, а в углях под ним тихо потрескивает картошка, лук или початки кукурузы.

Сегодня всё по-другому. Ни приглушённого гомона людей, ни дымка, ни запаха пищи… словом, что в лагерь лучше не соваться, стало понятно издалека. Нарубив охапку сухих, а потому безопасных веток ближайшего кустарника, взобрался на сопку повыше. Из веток скрутил подобие укрытия, выдвинул до упора наружную трубу гляделки и приступил к наблюдениям.

Наружную трубу они называют блендой, исключительной полезности изобретение: случайный просверк отражённого солнца не выдаст положение наблюдателя.

Тщательно осмотрев оба входа леталки и пространство перед ней, прихожу к выводу, что Природа к тишине и запустению отношения не имеет. Борта буксира радовали чистотой. Очаг, сложенный перед отбоем, в порядке, дрова, приготовленные на утро, лежали на месте. Но самое главное: лошадки под навесом стояли тихо, лениво помахивая хвостами.

Звери бы начали с лошадок. Те позвали бы хозяина. А Сергей своих лошадок в обиду не даст. Это он только с виду приторможенный. За своё имущество учёный любому зверю горло перегрызёт. Так что при таком развитии событий беспорядок был бы гарантирован. А тут – тишина и спокойствие.

Значит, дело рук человеческих. И не чужих, кто-то из своих постарался. Это по стервятникам понятно. Были бы чужие, чёрных монет в небе над буксиром было бы больше.

Но если кто-то из своих, то в засаде или Иван, или Данила. Больше некому.

Кто-то из них лежит сейчас в точности как я и наблюдает за входами на буксир. А как только я появлюсь, самым правильным для них будет стрелялкой прижечь мне ноги. Такое мне вряд ли понравится.

Вряд ли? Мне такое точно не понравится, и поэтому пора приниматься за работу.

Сползаю с холма в ложбину и прячу гляделку в карман. Разламываю дубинку и пускаю «зайчиков» с клинков в направлении стервятников.

Я думаю, что в засаде Данила. Сотворил что-то с командой, отобрал у Ивана лучемёт и залёг, поджидая моего возвращения с обхода. То, что древнее оружие попало к Ивану, предположил купец после моего подробного рассказа, что произошло за минуту до его прибытия. Пек думает, что Данила хотел всех перестрелять, а Иван не только ловко выхватил у дружинника оружие, но и сумел незаметно отсоединить прицел, чтобы оптикой отвлечь нас от стрелялки. Возможно, конечно. Хитрый он.

Чего не скажешь о Даниле.

Каин свою линию гнуть не будет, кишка тонка. Купец и Сергей хотят увидеть звёзды. Мара и Елена не в счёт. Пек посоветовал им беречь энергию, и барышни после моих долгих уговоров уснули. Программа заставляет их время от времени переворачиваться, так что пролежней и других неаппетитных последствий анабиоза можно не опасаться. Про анабиоз мне рассказал купец. Хорошее слово. Умное…

О! Получается. Одна из «монет» разорвала равносторонний треугольник и, беспорядочно кувыркаясь, падает в мою сторону.

…А ещё купец рассказал про арсенал, в котором хранятся инструменты для убийства: режики, плазмострелы, лучемёты, нейросети. Оружие до зарезу нужно московитам для окончательного решения вопроса химер и прочих мешающих им жить созданий. В том-то и загвоздка. Я видел этих людей: сидел с ними за одним столом, сражался и с ними, и против них… нету в них смысла. Нет чувства меры. Нет желания принять и раствориться.

Не хочу таких вести к арсеналу. Этим только дай оружие: сперва снесут под корень Природу, потом друг друга, а если кто уцелеет – себя.

…Бахрома спустившегося с небес стервятника беспокойно колышется, видно, как «головы» каплями ползают по верёвкам. Достаточно. Не для себя же стараюсь! Вскакиваю, прячу ножи и угрожающе размахиваю дубинкой. Нет. Я не думаю, что тварь на меня упадёт. Но живость и здоровье нужно продемонстрировать обязательно. Дело в том, что стервятники тяжелы на подъём. Поднимаются всегда по спирали: долго и с большим разворотом. Думаю, поэтому химера предпочитает осмотреться перед взлётом. И если обнаружит неподвижное мясо, обязательно нападёт. На этом и строился мой расчёт.

Лежащий человек – надёжная приманка.

Стервятник, беспокойно катая головы по сети, отваливает в сторону. Внимательно слежу за его полётом и раздумываю, что идея вернуться к арсеналу кажется заманчивой. Не из уважения к странным проблемам московитов, конечно. Нет, дело в другом. Батарейки, по словам купца, если где-то и есть помимо Шостки, то только в моём каземате. А без батареек девушкам не жить…

Попытки хапнуть оружие через карман замечательного кафтана ни к чему не привели. Крышку ящика нащупываю, но открыть не могу, а сам ящик через карман не пролазит: чересчур большой и неподъёмный. Купец сказал, что есть и большие рукава. И один из них совсем недавно был по эту сторону Рубежа, но умер вместе с озером. Так что повернули мы не к Ромнам и, конечно же, не к Шостке. Повернули мы на восток, в надежде отыскать в Рубеже сносный проход. Сергей был очень разочарован. Этот парень собирался идти с нами к звёздам…

Стервятник качнулся и пошёл на снижение. Кого-то всё-таки заметил. Но выстрелов ещё нет. Похоже, что меня и в самом деле стережёт Данила. Купченко всю дорогу интересовался Природой. Этот бы сразу обратил внимание на спуск химеры. Он бы уже стрелял.

А Данила – дурак, которому невдомёк, что вдали от цивилизации охотник не перестаёт быть дичью, даже когда ест.

Чтобы оставаться незамеченным, дружинник наверняка лежит неподвижно… спрятался, значит. Вот только сверху видно всё – и стервятник атакует в полной уверенности, что добыча «созрела». Но даже если Данила поднимет голову, он вряд ли что-то заподозрит: химера по мере спуска принимает окраску неба и всегда планирует со стороны солнца.

Солнце… неужели Сергей прав? И насчёт размеров Земли и её формы? Но тогда загадочная Америка существует? Во льду, во тьме… Думаю, непросто им выживать в таких условиях. Но мы же приспособились? Если есть фандр, который дымится от ударов, почему не быть фандру, который светится?

Очень хочется перебраться через туман и увидеть звёзды. А ещё Сергей с Пеком договорились до того, что на ночной стороне планеты может быть снег и лёд. Лёд – это когда вода замерзает, и по ней можно ходить ногами. Только в тех краях должно быть очень холодно. В половине тюков, которые привёз купец, лежат тёплые вещи. В остальных – уголь, разобранная печь и какие-то приборы, которые помогут Сергею понять, на какой планете мы живём.

Интересно, конечно. Вот, только как представлю половину планеты во мраке и холоде, так и пропадает всякое желание туда идти. Тем более батарейки девушкам важнее. И купец с этим согласен. И Сергей согласился подождать. В конце концов, если повезёт и проход обнаружим быстро, то под Серпуховом будем через десять отбоев. Разве это срок?

Лишь бы мимо хохлов проскользнуть и к Серпухову тихо подойти.

Это отдельный вопрос. Важный. Как Данила нас отыскал? Купец думает, что Купченко меченый. Он слышал об устройствах, которые издалека в любую погоду указывают верное направление на маяк. Их называют пеленгаторами. А маяки – это передатчики.

Вот такой передатчик где-то в одежде Ивана.

Как раз сегодня собирался попросить его выбросить опасное устройство…

Что-то блеснуло.

Я на ногах.

Точно! Стервятник камнем падает вниз, а навстречу ему летят оранжевые молнии.

Бегу что есть сил. Один холм, второй… на третьей сопке извивается и кричит от боли спелёнатый канатами человек. Чтобы добраться до него, мне понадобилось не больше минуты, но и за это время чудовище сумело основательно потрепать дружинника.

Не колеблясь, рублю стервятнику «головы» и режу жгуты, стискивающие Даниле ноги и шею. Жёлтая кровь химеры заливает дружиннику лицо, ему больно, он хрипит и дёргается.

Убедившись, что Даниле больше ничего не угрожает, я присмотрелся к грунту и вскоре увидел блестящую рукоять с ложем, с которого Иван два отбоя назад снял гляделку.

Выходит, купец был прав.

А вот я лоханулся. Точно такую железку я выбросил под Серпуховом.

Направив оружие на валун в ста шагах от себя, придавил пальцем кнопку, торчащую в верхней части рукояти под стволом.

Ничего не произошло. Как и тогда, на правом берегу Тарусы.

– Эта штука работает? – спросил я дружинника.

Но он неприятно оскалился и пробормотал что-то об убогости моей крестьянской жизни. Это, конечно, нельзя было считать ответом. Я приблизил к его лицу лезвие, которым только что резал канаты.

– На левой стороне, под большим пальцем, рычаг, приподними его, – сказал Данила. – Это предохранитель. Наверное, случайно опустился, когда я лучемёт выронил.

Я отыскал рычаг и ещё раз придавил кнопку указательным пальцем. Из руки будто вырвалось пламя. А валун почернел, съёжился и осел. От него повалил густой пар.

– Стрелять лучше, чем говорить? – спросил я, напоминая дружиннику о нашей калужской беседе.

Но ему было не до воспоминаний:

– Развяжи, – прохрипел он. – Больно.

– Фиолетовую тлю этим оружием ты бы уничтожил одним выстрелом.

– Тогда лучемёт попал бы в общак.

– Серёгину лошадку отдать на съедение химерам было лучше?

Я положил оружие на грунт и подошёл к дружиннику.

К моему сожалению, Данила не был ни изуродован, ни искалечен. Везёт же парню! А может, он успел выстрелами убить стервятника, и тот спеленал свою жертву на последнем дыхании.

– Развяжи.

– Зачем? – спросил я. – Зачем всё портить? Если я тебя развяжу, а ты неосторожно дёрнешься… или мне покажется, что ты дёрнулся, я тебя убью. Оно нам надо?

– Больно.

– А что с теми? – Я кивнул в сторону буксира. – Им не было больно?

– Сонное зелье, – тихо сказал дружинник. У него на лбу выступили вены. – Я в воду подмешал. А как проснулся, всем наручники нацепил. Тебя одного отрава не взяла.

– В воду? – удивился я. – Вот чудак! Ты видел, чтобы я пил воду?

Он на минуту задумался. Потом неохотно признал:

– Нет. Не видел. Развяжи меня. С твоими людьми ничего не будет. До обеда проснутся. Крепкий здоровый сон.

Я подрубил несколько ячеек сети на груди и на шее дружинника, чтобы ему было легче дышать.

– А что потом?

– В смысле?

– Если бы я уснул, что собирался потом делать?

– Я думал освободить Каина, чтобы он отвёз нас всех к Переходу. В Московии ты бы провёл нас к арсеналу. Потом – свободен. Развяжи!

– Не буду я тебя развязывать, Данила, – объясняю ему, как дитю малому. – Больше всего мне хочется перерезать тебе горло и идти готовить обед. Чтобы, когда остальные проснутся, не терять времени на стряпню и не перекладывать задачу, как с тобой лучше поступить, на товарищей.

– Ты не можешь меня зарезать! – заволновался дружинник.

– Это почему?

– Потому что я связан. Нельзя резать горло связанному.

– А сыпать отраву в питьё, значит, можно? И караулить меня с лучемётом, пока я для всех разведываю местность, можно? Не знаю, что теперь с тобой делать. Отпускать нельзя, ты слишком много о нас знаешь. Оставлять связанным – жестоко.

Брать с собой – глупо: ни поспать, ни покушать – только ждать твоей очередной выходки.

– Я домой хочу, – сказал Данила. – Отпусти меня, и я уйду. Можешь ничего не давать, только воду…

– Разве что ту самую, которую ты отравил, – перебил я его. – Пока сделаем так: ноги у тебя свободны, до лагеря дойдёшь сам. К буксиру не подходи, сиди в сторонке. Будешь нужен, позовём.

Я повернулся и зашагал к леталке. Мне было всё равно, пойдёт дружинник за мной или нет. Самым разумным было его убить. Но что-то мешало мне это сделать. Значит, я и в самом деле слишком долго пробыл среди цивилизованных людей.

На буксире первым делом убедился, что «мои люди» действительно просто спят. Несколько минут пытался снять с них наручники. Не получилось.

Пришлось возвращаться к Даниле, и он выторговал ещё несколько разрезанных верёвок в обмен на подробные пояснения, как снять браслеты. Поначалу казалось сложным, но последнюю пару, которая была на Иване, я снял довольно уверенно.

Потом развёл огонь и подготовил продукты к жаркому. Для похлёбки нужна вода, а выяснять у дружинника, что отравлено, а что нет, не хотелось. Мысли постоянно крутились вокруг его случайной фразы: «С твоими людьми ничего не будет». С моими? С моими людьми? До этих слов мне как-то не приходило в голову, что я стал вожаком. Мне доверяют, со мной советуются и ждут моих распоряжений.

Необычно это и тревожно.

Сколько себя помню: всегда был один.

Одному спокойней: отвечаешь только за себя, и, по большому счёту, всё равно, где спишь и что ешь. Но тут у нас получается целая экспедиция, не хуже той, о которой рассказывал Сергей… И по всему выходит, что я в ответе за каждого.

Когда угли прогорели, а печёная картошка начала остывать, на запах жаркого приплёлся Данила и пожаловался на голод. Я кивнул на дальний конец площадки лагеря, а когда он там неловко уселся, привалившись плечом к валуну, положил перед ним поднос с несколькими картофелинами и приличным куском говядины.

– И как я буду кушать? – капризно спросил дружинник, намекая на впившиеся в его тело путы.

– Не «как», а «когда», – уточнил я. – Вот как все проснутся, так и приступишь.

Наверное, ему удалось что-то разглядеть в моём взгляде, потому что он заткнулся и опустил голову.

* * *

– Это очень простая задача, – тихо, почти шёпотом говорит Сергей. – Данилу нужно испытать на лояльность.

– И как это сделать? – добродушно пробасил купец.

Они были довольны обедом, а потому уже не так злились, как в первые минуты после пробуждения. Я не знал, что такое «лояльность», но мне нравилось их слушать. Нравилось, что значение многих слов можно узнать по смыслу предложения, в котором это слово использовалось. Поэтому я просто слушал и не перебивал.

– Предлагаю нацепить на него наручники, а рядом «забыть» разряженный лучемёт. Наши городовые умеют освобождаться от наручников за считаные секунды. Полагаю, этим умением обладают и ваши дружинники, верно?

Вопрос был адресован Ивану. Тот не раздумывал:

– Конечно. Все замки однотипны, но у каждого оперативника свои приёмы пуска запирающего устройства. Даниле можно облегчить задачу, если нацепить на него его собственные браслеты. Свои наручники дружинник открывает в любой позиции, даже если его подвесить за ноги.

– Замечательно, – подытожил Сергей. – Значит, если дружинник по-прежнему строит злые планы, он освободится от наручников, схватит лучемёт, и Рыжий на законных основаниях отрубит ему голову.

– Но если он схватит огнестрел, то нам кранты! – воскликнул Каин.

На него зашикали. Данила сидел в дальнем конце поляны и слышать разговор не мог. Но рисковать никому не хотелось.

– Огнестрел будет разряжен, – терпеливо пояснил Сергей.

– Дружинник не возьмёт разряженный лучемёт, – с сожалением сказал Иван. – Если высыпать батареи, индикатор зарядки погаснет. В этом случае оружие годится только как дубинка или камень, чтобы бросить.

– Батарейки? – встрепенулся я. – Высыпать батарейки? Покажи!

Иван ухмыльнулся, взял лучемёт за ствол и сдвинул пластину в нижней части рукояти. Ему на ладонь посыпались мелкие чёрные горошины, – точь-в-точь как те, которые мне нужно заменить у девушек.

Я посмотрел на Пека. Тот многозначительно кивнул и улыбнулся.

– Видишь, – продолжал Иван, не догадываясь, что своими словами опять повернул экспедицию к югу. – Вот это окошечко на рукояти стало тёмным.

– Не страшно! – не сдавался Сергей. – Значит, оружие оставим заряженным, а рядом будет стоять Рыжий. Как только…

– Ничего не получится! – заскулил Каин. – Если Рыжий будет стоять рядом, Данила не рискнёт хвататься за лучемёт.

Мне стало неприятно:

– Что ты всё время трясёшься, Каин? Если жизнь предлагает умереть быстро и весело, считай, повезло. Всё равно ведь умрёшь. А вдруг придётся умирать долго и в слезах?

Но мой кучерявый приятель с круглыми глазами знал ответ и на этот вопрос:

– Между возможностью умереть и смертью я живу. Моя жизнь мне кажется более ценной, чем разница между весёлой и грустной смертью.

– Хорошо сказано! – одобрительно хлопнул в ладоши купец.

– Чтобы умничать, большого ума не нужно, – всё ещё недовольным тоном сказал я. – Пусть лучше скажет, что нам нужно делать.

– Связать его нужно в любом случае, – наставительно заметил Сергей. – Почему дружинник не связан?

– Потому что его спеленал стервятник, – пояснил я. – И если бы я не разрезал путы, подсыхающие канаты разрезали бы дружинника на части.

– Это нам на пользу, – поддержал Иван. – Хорошо, что руки не связаны. С затёкшими руками Данила не рискнёт освобождаться от браслетов и хвататься за оружие. А что, если всё сделать так, как предложил Сергей, но поверх наручников набросить дружиннику на запястья шнурок? Увидев лучемёт, Данила мигом освободится от браслетов и бросится к оружию. Но взять его не сможет, потому что руки останутся связанными.

– Неплохо, – одобрил Сергей. – Мы в точности будем знать намерения Данилы и сможем принять адекватное решение.

«Адекватное!» – с восторгом повторил я про себя. День оказался богат открытиями. А начинался «так себе». Плохо он начинался… мне не понравилось.

Потом они минут десять сыто судачили о коварстве человеческой натуры, а я раздумывал, что в личных вещах санитаров наверняка лежат запасные батарейки, и поэтому энергии хватит не только Маре, но и Елене. Это значит, что мы прямо отсюда можем поворачивать на юг, к началу Тьмы. Но если можем, почему сидим?

Я кивнул Ивану, чтобы он зарядил стрелялку. А когда он это сделал, небрежно засунул оружие в карман так, чтобы рукоять оставалась снаружи, и вместе с Иваном и купцом пошёл к Даниле.

Тот сперва задёргался, но, когда увидел, что я достаю из кармана его куртки наручники, спокойно позволил застегнуть браслеты у себя за спиной. Купец с Иваном что-то гневно ему выговаривали, то и дело пихая его в грудь, так что незаметно накинуть петли шнурка на запястья дружинника не составило труда.

Когда всё было готово, вернулись к костру. Иван с Пеком уселись на свои места, а я остался стоять справа от дружинника, старательно изображая беспечного идиота с лучемётом, торчащим из левого кармана. Он видел рукоять оружия. Видел малиновый огонёк на рукояти, понимал, что стрелялка заряжена и готова к бою. Всё, что ему оставалось: освободиться от наручников и попытаться схватить лучемёт. Иван не раз завидовал удаче Данилы. Что ж. Сейчас посмотрим на это счастье.

Я прекрасно помнил, чем закончилась моя последняя рукопашная с дружинником. Я был уверен, что об этой схватке он помнит не хуже меня. Ещё один довод, чтобы ему рискнуть.

Обвинительная речь Пека носила исключительно отвлекающий характер. Имело значение только то, как Данила поведёт себя в этой ситуации. На свою беду, он начал действовать.

Это было видно по напряжённому лицу, с которым дружинник пытался сбросить браслеты. Прошла минута… вторая…

Вопреки уверенности Ивана, дружинник не мог снять свои наручники.

Мне это показалось забавным. Даже смешным. Думаю, что-то изменилось в моём лице, потому что вдруг все заулыбались. Сморщенный страхом Каин, и тот улыбался. Дружинник, уже не таясь, пыхтел и дёргался телом, пытаясь освободить руки. Он подпрыгивал, будто судорожные движения туловища могли помочь ему в этой, как оказалось, непростой задаче.

Сергей засмеялся, и моя команда подхватила его смех. Они хохотали во всё горло. Было и в самом деле весело. Вот только мне не понравилось, что Пек вынул руки из карманов бешмета. Играть оружием с подстраховкой купца казалось безопасней.

– Ну и дурак же ты, Данила! – задыхаясь от смеха, выдавил из себя Иван.

Теперь я не сомневался в том, что нужно делать дальше. Батарейки отнесу девушкам, и лучемёт станет бесполезной железкой. Скормлю вещи эсэсовцев сиреневой топи, и Данила ничего больше не сможет сделать. Пусть идёт с нами…

А в следующее мгновение дружинник ударил меня плечом и схватил оружие. Скорее всего, длина шнурка оказалась недостаточно короткой. А может, он сообразил, что на запястьях шнурок, и, освободившись от браслетов, потянул руки в одном направлении…

Только это уже не имело значения: я отступил в сторону и смотрел на лучемёт, направленный мне в живот, а из груди дружинника торчала длинная рукоять ножа. Лезвие вошло точно в сердце, и Данила не успел даже опустить предохранитель.

У дружинника подогнулись ноги, и он упал. Я перевёл взгляд на белого Каина с огромными вполлица глазами. Он всё ещё сжимал левую половинку дубинки и был, как всегда, испуган и растерян, а я почему-то подумал, что из такого положения ему ни за что в меня не попасть.

А ещё удивился, что не испытываю желания благодарить его за спасение своей жизни.

По всему получается, квиты…

РАССКАЗЫ

ЧЕЛОВЕК ИЗ ЯЩИКА

Допустимое правилами перевозки смещение фитингов превращало контейнеровоз в исполинскую гармонику. Порывы ветра, плутающие в лабиринте из сорокафутовых шпиков, выводили замысловатую мелодию, звучание которой зависело от метеоусловий и направления движения турбохода. Сегодня движение было правильным – к дому, а вот метеоусловия не радовали – гофрированные стенки контейнеров импровизировали на тему первых пяти нот полонеза Огинского. Причём в трубно-горловом исполнении завуча Ирины Витальевны, когда она приходила в учительскую в особо скверном расположении духа.

А может, источником унылой мелодии был не шквальный декабрьский ветер, а моё настроение. Думаю, на моём месте вам бы тоже было не по себе. Робот-контейнеровоз с компьютером вместо штурмана и капитаном в Балтиморе. Три тысячи ящиков, порт назначения – Новороссийск. И я – искра разума посреди Чёрного моря, двуногое прямоходящее в грузовом контейнере третьего яруса сверху, согласно утверждённому грузовому плану. План составил администратор проекта Кишан. Но порт Балтимор об этом не знает.

Кишан сделал всё, чтобы мне было легче добраться до пяти контейнеров, содержимое которых следовало перегрузить в пустые нижние ящики, а потом засыпать свинцовой дробью из других, тоже моих, но расположенных над контейнерами-донорами. Догрузить сталью дешевле, но, помимо веса, портовые краны автоматически проверяют ещё с десяток характеристик. Не хочется, чтобы тревога поднялась из-за такого пустяка, как несоответствие фактических магнитных свойств груза – декларированным.

Непонятно? Это ненадолго. Уж если я, учитель физики средней школы, разобрался, значит, и вы скоро всё поймёте.

Минорность настроения вызывало содержимое вскрытого контейнера. На месте ожидаемых штабелей гофротары, перетянутой полипропиленовой лентой, возвышался непонятный предмет, напоминающий радиатор мощного транзистора, увеличенный в тысячу раз. А ещё штуковина была похожа на ядерный мини-реактор, макет которого школа получила в позапрошлом году в качестве учебно-наглядного пособия для моего кабинета.

В свете фонарей вещица выглядела внушительно и строго. Рядом с ней не хотелось ни шутить, ни улыбаться. Она вызывала тревогу и уважение, как железнодорожная цистерна с бензином – вроде бы ничего страшного… но лучше отойти. И отойти подальше.

Я шагнул к «реактору» и обошёл его кругом. Глупо, конечно, – оргтехники по углам тоже не наблюдалось. Само устройство меньше всего походило на сканер или принтер.

Было в нём что-то военное – равнодушная обстоятельность, с которой богатая страна готовится к массовому убийству.

Следовало немедленно вернуть плиту пола вместе со странным грузом на место. Переключить молекулярный резак в режим сварки и привести опасный контейнер в первобытное состояние. Потом восстановить крышу моего пустого контейнера, заварить входные отверстия, вернуться в жилой отсек и дожидаться прихода в порт, коротая оставшееся время за проверкой контрольных работ девятого «В» класса. Завучу не объяснишь, что был занят – пиратствовал в Чёрном море, да и ребята заждались оценок…

Я развернулся и быстрым шагом двинулся к жилому боксу. В местах перехода между контейнерами в лицо и за шиворот сыпалась снежная крупа, морозный ветер ерошил волосы, но особого холода я не чувствовал. Предстоял нелёгкий разговор. В таких случаях крайнего находят быстро, а наказывают ещё быстрее…

Поднявшись по лесенке, я опустил люк, включил свет и приложил руки к отопителю. На самом деле, особо раздумывать было не о чём. Следовало немедленно выяснить, что за контейнер я распотрошил. «Неужели стивидор напортачил? Перепутал контейнеры? Или кто-то поработал с грузом до меня?»

С выносным объективом на гибком штативе я вернулся к загадочному предмету и со всех сторон снял его на смартфон.

Никаких отметок или надписей на нём не оказалось. Развернул трёхметровую стремянку и поднялся на предпоследнюю ступеньку. Отрегулировав резак на перфорацию, сделал крошечное отверстие в двери и просунул в него объектив. Через минуту на экране смарта увидел опознавательный номер на табличке КБК. Вспышка позволила сделать чёткий снимок. Никакой ошибки – это был «мой» контейнер.

Теперь мешкать с докладом было не только бессмысленно, но и опасно. Спустившись, я подключил смартфон к Сети и нажал единичку – единственный номер, легко запомнить.

К чести группы поддержки, ответили немедленно:

– Какого чёрта, Тичер? – Админ выразился грубее, но мы же культурные люди! – Прямая связь только для экстренных случаев.

Мимика его аватары – Хитрого Лиса – оставалась безучастной. Голос тоже не казался взволнованным. Удивлённым?

Да. Раздосадованным? Конечно. Но не обеспокоенным. Ничего. Сейчас мы проверим его хладнокровие.

– Это и есть экстренный случай, Кишан, – сказал я. – В ящиках нет оргтехники. Снимки только что отправил, сам посмотри.

Он нахмурился. В спикере мягко прошелестела клавиатура, и Хитрый Лис опустил глаза, рассматривая «добычу» на своём мониторе.

– Остальные контейнеры тоже вскрыл?

– Нет, только просканировал плотность. В каждом – по одному массивному предмету. Размеры одинаковые. Груз идёт из Балтимора. Может, до нас кто-то в Атлантике поработал?

– Непохоже, – неуверенно сказал Админ. – Номер контейнера проверил?

– Наш ящик, не сомневайся.

Кишан «долистал» альбом со снимками и тяжело вздохнул.

– Вот что, – сказал он, – ты пока чайку попей, а я попробую разобраться. Свяжусь минут через двадцать. Далеко не уходи…

Он отключился, а я не смог сдержать усмешки: дальше борта не уйдёшь. В моём распоряжении было тринадцать контейнеров: верхний – жилой, два контейнера под ним – среднего и нижнего ярусов, пять порожняков нижнего яруса, в которые предполагалось перегрузить оргтехнику, и пять верхних с гранулированным свинцом. Жилой отсек вместе со мной подсадили на турбоход в Стамбуле. Остальные ящики идут прямиком из Балтимора. Всё просто!

Вернувшись «домой», первым делом зажёг фитиль керогаза и поставил чашку на отопитель. Только после этого вымыл руки, нарезал хлеб и сало, почистил варёную картошку и вынул из банки пару кислых огурцов. Заметив язычок пламени над газосмесителем, перевёл регулятор керогаза в положение «меньше» и поставил на огонь турку.

На самом деле условия работы тяжёлыми мог назвать только конченый сибарит. Биотуалет, холодильник, гамак… а ещё котельная на жидком топливе, дизель-генератор для зарядки резака и тонна солярки. Есть и запас воздуха в баллонах, и регенеративные очистители. Излишества присутствуют в виде пятисот литров воды и древнего, почти антикварного керогаза. Всегда таскаю его с собой: походы, маёвки и прочие дерзкие вылазки на природу. Люблю готовить на открытом огне. Есть в нём какая-то сила.

Достаю из морозилки молотый в пыль кофе и насыпаю его в турку. Добавляю сахар, имбирь, доливаю воду…

В ящик зашёл позавчера, в пятницу. Сутки перехода до Стамбула потратил с большой пользой: проверил контрольные «А» и «Б» классов, выспался и сыграл со смартом несколько партий в шахматы. Все проиграл.

Помешивая кофе, наблюдаю, как пузырится светлая пена.

На терпкий, чуть горьковатый запах желудок отзывается довольным ворчанием… Саму работу обременительной я бы тоже не назвал: всегда начинаю с удаления боковых дверей, чтобы освободить проход между контейнерами. Двери (с нетронутыми пломбами!) автопогрузчиком отвожу в свою нижнюю коробку. На места стыков контейнеров укладываю настил, а боковые и верхние щели работают как вентиляция.

В итоге получается галерея, длина которой зависит от количества намеченных к потрошению ящиков. Нетрудно понять: чем длиннее галерея, тем круче заработок.

Подхватываю турку с огня и активным перемешиванием сбиваю подъём пены, через минуту возвращаю кофе на керогаз… тысяча один, тысяча два – всё, праздник готов! Для меня не секрет, что вы обо мне думаете. Но вором себя не считаю. Скорее мошенником. Что-то вроде Брэда Питта из «Одиннадцати друзей».

Судите сами: контейнеры специально подбираются с похожими номерами. Разница в одной-двух цифрах. А я после перегрузки поднимаюсь на первый ярус, в котором находится свинцовая крошка, и пересыпаю гранулы в коробку, в которой недавно стояли ящики с оргтехникой. Как? Если я сумел переместить груз из среднего ящика в нижний, то неужели не смогу насыпать дробь из верхнего в средний? Важно то, что грузополучатель вместо компьютеров видит свинец, и ему не приходит в голову, что подмена сделана нарочно. Любому понятно – перепутали контейнеры. Так что от злости никого не трясёт, и к пистолету ручонки не тянутся.

Вместо скорострельно-противоправных действий потерпевший обращается к индусу Кишану, который берётся отыскать любой товар за соответствующее вознаграждение. Расходы оплачивает не грузовладелец, а страховщики и экспедиторы. Каждый – по четверти страховой стоимости. Для «китов» расходы мизерные, незаметные. А для нас с Кишаном фантастический барыш: мне – исполнение мечты, а ему…

Не знаю, для чего ему деньги. Отвлечённые темы не поддерживаем. Специфика работы. Даже если прижмут – подельников не сдашь, не сможешь. Поэтому на смартфоне я вижу морду Хитрого Лиса. А Кишан на своём экране смотрит на Пьяного Ёжика. Только не спрашивайте, почему я себе такую аватару подобрал. Сам не знаю. «Ёжик» – понятно, меня так раньше Влад называл. Но «пьяный»? Не выношу спиртного.

Крепче кваса ничего не пробовал…

Программа не только искажает голос, но и приводит мимику мультяшных персонажей в соответствие нашим словам и настроению. Конспирация!

Опрокидываю кофе в тёплую чашку и ополаскиваю турку чистой водой. Пожалуй, пора к столу… С наслаждением впиваюсь в ломоть душистого хлеба, закидываю в рот кусочек сала и с хрустом перекусываю огурец.

Кажется, о своей мечте ещё не рассказывал. У каждого человека в душе есть райский сад, куда чужому нет доступа. Мечты и фантазии, которые помогают жить и не опускать руки, особенно когда хочется их на себя наложить. Высокой зарплату учителя я бы не назвал, но нам с Владом хватает.

Влад? Сын мой… Семь лет. Да. Счастливый возраст, в котором твёрдо знают, что папа ответит на все вопросы и выполнит любое, самое заветное желание. Жаль, мамы у Влада нет. Может, поэтому у меня маниакальное желание ради сына разбиться в лепёшку?

Задумали мы с ним заняться морем: подводная съёмка, затонувшие корабли, сокровища… а ещё удочки, рассвет и большая моторная лодка… как же без неё? Обязательно! Чтобы пахло рыбой и туманом. А спрятавшись в тихой бухте от непогоды, подвесить котелок над керогазом и говорить под шум прибоя и душистую ушицу.

Делаю осторожный глоток кофе и в упоительной неге откидываюсь на спинку кресла. Никогда не понимал людей, страдающих клаустрофобией. Уют – это когда со всех сторон железо или камень. Никто не ударит в спину, не плюнет в лицо, не толкнёт локтем…

Бедствие – это человек. И чем больше вокруг народу, тем сильнее головная боль.

Отвечая моим мыслям, коротко попискивает смартфон.

Подтверждаю соединение и вновь кусаю хлеб, не забывая о сале с картошкой. На экране Хитрый Лис неодобрительно хмурится, будто видит мою непритязательную трапезу.

– Расслабься, босс, – шамкаю набитым ртом, – это не говядина.

– Это ядерная грелка, Тичер, – мрачно говорит Админ, и я сразу понимаю, что он о моей странной находке. – Кто-то фарцует атомными теплостанциями.

Хлеб сырой глиной застревает в глотке. Сдерживая удушливый кашель, вливаю в себя едва остывший кофе.

– Вот-вот, – кивает Хитрый Лис, – я тоже чуть со стула не упал. Так что приступай к работе. А пока будешь вошкаться с грелками, я наведу справки о грузополучателе. При удачном раскладе отхватим куш, о котором не могли мечтать!

Я прикручиваю регулятор керогаза до упора и надеваю куртку. Но ты смотри, зараза, как наблатыкался на русском! «Вошкаться», «фарцует»… Может, никакой он не индус?

Самого бы сюда. Уж он бы повошкался-покрутился.

* * *

Что расклад неудачный, я понял через шесть часов, когда крепил погрузчик в нижнем боксе.

Основная работа была закончена: грелки стояли на третьем ярусе. Днища выпотрошенных ящиков покоились на своих местах. Стенки и крыши контейнеров с реакторами восстановлены, домкрат разобран и готов к транспортировке. Оставалось перебраться наверх и засыпать порожняк свинцом.

Отвратительный визг подсказал мне, что достоверность легенды о нерадивом стивидоре больше неактуальна: кто-то болгаркой резал найтовы.

Кажется, я уже говорил: судно-автомат… до этой минуты я был абсолютно уверен в своём одиночестве. Теперь же чьё-то упорство выворачивало душу: вой шлифмашинки, резонируя стенками пустых контейнеров, многократно усиливался, выдавливая из мозга слёзы. Я открыл рот и прижал к ушам ладони. Стало легче. Но ненамного… Через минуту болгарка умолкла. Застучал отбойный молоток.

«Нижние фитинги сбивают», – понял я и вернулся к прерванному занятию: не закрепив роклу сейчас, я мог забыть закрепить её после. А если крановщик неудачно подхватит ящик, незафиксированный погрузчик пробьёт стенку контейнера, как бумагу, и наделает бед, в том числе откроет моё присутствие… какая глупость! – труды идиота, который резал перемычки между контейнерами, делали моё присутствие очевидным.

Закончив возиться с растяжками, я поднялся в жилой бокс и опустил люк. Стало легче: стенки моего жилья обшиты пенополиуретаном, чтобы портовые сканеры не обнаружили живое существо на грузовой площадке. Незаконное пересечение границы, знаете ли. До двух лет за сам факт, эго если без отягощающих… Да.

Здесь было тише.

Вызвал Кинтана и доложил обстановку.

– Переключаю на спутник, – сказал Админ, – посмотрим, что у тебя делается.

Картинка из космоса казалась размытой – мешала дымка приближающегося шторма. Но основные фрагменты легко угадывались: огромное корыто с разноцветными коробками, рядом небольшое судно, судя по смещённой к носу надстройке – сейнер. Вертолёт, моторная лодка, пришвартованная к контейнеровозу, и чёрные точки людей, деловито снующих по верхнему ряду ящиков.

Необычное ощущение: изображение давал спутник, а шум я слышал сам, в натуре.

Вертолёт опустил стропы, люди закрепили крюки на фитингах, и через минуту контейнер полетел в море… белый бурун, фонтан брызг.

– Выбрасывают наши ящики со свинцом, – спокойно прокомментировал Кишан. – Грубая работа. Варвары.

В подтверждение его слов при подъёме очередного контейнера от соседнего ящика оторвался приличный лоскут жести. Из прорехи посыпались короба, вязанки вагонки, рулоны сверкающей ткани… Грабители неудачно разбили нижний болт, которым докеры прикрепили мой верхний контейнер к соседнему, и острый торец подхватил боковую стенку ящика.

– Каменки, пароделы, фольга теплоизоляции… – сказал Кишан и усмехнулся: – Девайс русской бани делают в Балтиморе.

Деформатор голоса подчеркнул издевательские нотки, а глаза Лиса плутовато блеснули. Мне это не понравилось:

– Откуда знаешь?

– Мне ли не знать… – надменно заявил Хитрый Лис и облизнулся. – Работа у меня такая.

Необходимость достойной отповеди убил низкий гул, от которого заныли зубы и перехватило дыхание.

– Это ещё что такое? – испуганно спросил я.

– Проверяют герметичность контейнеров, – пожал плечами Лис. – Акустический детектор, две штуки зелени, если без документов.

Мне стало неловко за свой испуг, и я поспешил сменить тему:

– Пилоты отстреливают тросы. Расточительство!

– Экономия, – возразил Хитрый Лис. – Топливо дороже тросов. Дешевле сбросить стропы, чем возиться с крюками. Наши верхние контейнеры со свинцом утопят, а свои, нижние, возьмут на буксир.

Мы несколько минут наблюдали за действиями авральной команды.

– Но зачем им это, Кишан? Турбоход ночью заходит в порт. Заплатить таможне за невнимательность – и не нужно рисковать здоровьем.

– Это же Россия, Тичер. С вашей таможней сложно разговаривать.

– Да! – Подумать только – я гордился своей таможней!

Мы такие. Неподкупные!

– Нет, – теперь Хитрый Лис смотрел на меня угрюмо, с печальным сожалением. – Покупаетесь и продаётесь вы хорошо. Плохо, что не помните, у кого и за что брали деньги.

– Всё равно, – заупрямился я, – мы не такие!

– Не такие, – уступил Лис. – И работаете с огоньком в заднице… с ядерным огоньком! К примеру, контейнеры с атомными грелками принадлежат ростовскому агентству недвижимости.

Он склонил голову к плечу и округлил глаза, ожидая моей реплики.

– Подставная фирма? – удивился я. – Мощности одной такой установки достаточно, чтобы отправить в утиль все котельные Ростова…

– …или разогреть донные слои Чёрного моря, чтобы поднять к поверхности сероводород.

– Сероводород?

– Ты не слышал о прошлогоднем обвале цен на жильё в прибрежных районах Сочи? Теперь-то понятно: подождали подходящего ветра, включили установку, придонный слой поднялся, и облако вони понесло к берегу. После четвёртой газовой атаки владельцы приморских особняков были согласны избавиться от недвижимости за любые деньги. Твои земляки скупили элитное жильё за бесценок. Установку выключили. За два-три года ситуация нормализуется, о сероводороде забудут, и стоимость вновь взлетит до небес…

– Неплохие качели, – оценил я. – Значит, риелторам схема понравилась, и теперь они раскошелились на пять грелок? Это ещё пять городов?

Вертолёт опустился на сейнер. Контейнеровоз исчез с экрана. Моторная лодка обходила качающиеся на волнах ящики. Было тихо.

– Если так и дальше пойдёт, придётся перебираться глубже на континент.

– Не драматизируй, – отозвался Кишан. – Всё побережье бандитам не по зубам. Есть ещё мелкие хутора и посёлки. Тебе моря хватит.

– Дело не во мне. Море – оно общее. Как-то не по-людски…

– Ты это брось, – строго сказал Админ. – Не о том думаешь.

– Не о том?

– Скоро эти парни поймут, что взяли воздух. Они вернутся, Тичер. Они обязательно вернутся, чтобы отыскать свои грелки.

Нужно было признать, что Кишан просчитывал ситуацию лучше меня. Я ведь и сам о чём-то таком думал. Вот только додумать мысль не хватило смелости.

– Свяжусь с владельцами груза, – невозмутимо продолжал Кишан, – предложу им номера ящиков, куда ты перегрузил грелки. В обмен на деньги, разумеется. Так что всё равно разбогатеем, Тичер.

Я покачал головой:

– Это неправильно, Кишан. Нельзя зарабатывать на дерьме.

– Не валяй дурака. Деньги не пахнут…

– Зато пачкают совесть. А новую совесть ни за какие деньги не купишь. Превращать море в болото – плохая идея. Я на такое не подписывался.

– А что ты можешь? – Морда Хитрого Лиса обострилась, показались клыки, в оскале появилось что-то такое… администраторское. – У тебя есть оружие?

– Нет. У меня ничего нет. Только руки и голова.

– Это немного, – вздохнул Хитрый Лис. – Ты – мягкий, покладистый Ёжик. И все твои иголки – блеф. Не смеши аватаром, Тичер. Ты не то чтобы убить – ударить по лицу не можешь. И от людей тебе проще спрятаться, чем объяснить, чего тебе нужно. А если объяснишь, настаивать не будешь: что дадут – примешь, но, если отберут – отдашь. И отдашь молча. И всё твоё негодование – сердитый блеск глаз, большего ты себе не позволишь. Не так?

Я промолчал. Была в его словах правда. Неприятная и горькая. Только этой правдой можно было объяснить мою браваду перед сыном: «Морская яхта? – запросто! К десятилетию будет. Слово отца! Я тебя когда-то обманывал?»

Не стоило так говорить. Не отцовское дело – рисковать словом.

– У этих людей не так, Тичер. Они вернутся и при любом раскладе заберут всё, что им нужно. Без разницы: своё или чужое. Ты же не хочешь лечь под каток?

Я опустил голову.

Он был прав. Ложиться под каток мне не хотелось.

– Вот и хорошо, – смягчился Хитрый Лис. – Спрячь иголки и не старайся выглядеть героем. Кстати, о героизме. Жилой бокс готовь к ликвидации. На борту тебе оставаться нельзя. Пожарный отход я подготовил ещё в Балтиморе. На четвёртом ярусе, прямо под тобой, – партия из восьми электрических гидроциклов «Сильверия». Судя по документам, катализатор заправлен: добыча электричества прямо из морской воды, на кругосветку хватит. Возьми один или два, если с управлением разберёшься. С одного пульта можно управлять косяком: ведомые повторяют действия ведущего. Как стемнеет, легко доберёшься до берега: и от беды подальше, и на память останется…

Он отключился, а я подумал: гидроцикл – как память о море? Даже если три водяных мотоцикла поменять на катер, что потом с катером делать? Если моря не будет? А Владу так и объяснить: променял общее море на собственную лодку?

Кишан прав – я не герой. Мне проще приспособиться, чем менять мир к лучшему. Но где-то была черта… граница, которая отделяет душу от остального мира. И если переступить эту черту, то райский сад станет адом. И жить с этим адом завтра может оказаться сложнее, чем умереть сегодня.

Это было непростое решение.

Но я его принял.

* * *

Выйти я не решился. Бандиты тоже могли наблюдать за судном со спутника. Поэтому пришлось добираться до контейнера с «девайсом для русских бань» изнутри, сквозь смежные контейнеры. В одном стояли палеты с банками краски, в другом – мешки с мукой и крупами. Вскоре пароделы вовсю пыхтели в обречённых контейнерах – воды и солярки для таких фокусов у меня было достаточно. Растяжки, которыми я совсем недавно заботливо крепил опасный груз к стенкам контейнеров, безжалостно срезал. А ещё сделал надсечки по углам.

В каждом из ящиков я проделал вентиляционные отверстия и приварил к ним управляемые по радио задвижки. Показания датчиков: температуру, давление и скорость истечения пара – через задвижки вывел на дистанционный пульт управления парогенераторами. Но дожидаться роста температуры и давления не стал. Занялся «уборкой» жилого отсека: включил отопитель на максимум, разлил топливо по полу и зажёг керогаз. Через полчаса пары солярки заполнят помещение, доберутся до пламени и внутренний объём ящика выгорит дотла. А пероксид натрия из регенеративных патронов добавит шороху к фейерверку.

Невозможно представить, чтобы хоть что-то осталось на обугленных стенках контейнера. Отпечатки пальцев, волосы, случайные вещи, клочки бумаг, обрывки ткани, нитки… всё выгорит. Нечего волноваться.

Смартфон «чистый», куплен специально для Кишана: на суше его не включал и включать не буду. Только память скачаю. Выложу в Сеть, пусть все видят, как риелторы зарабатывают на пропитание…

Меня не найдут. Это невозможно.

Прежде чем погасить смарт, я в последний раз запустил его. Меня ждало письмо Админа.

«Риелторы ни при чём, Тичер. Их просто грабят. Договориться не получилось – невменяемые бородатые люди, полный неадекват. Так что денег не жди. Зачем им реакторы – не понял. Такое впечатление, что собираются пугать население ядерным взрывом в Чёрном море. Что из этого выйдет – не знаю. Как только они закончат перегрузку, уходи на гидроцикле. Не забудь гидрокостюм из спасательного ящика, вода не для купаний. Все концы я обрезал, так что с моей стороны головняк исключён. Не забудь выбросить смартфон. И уезжай подальше от берега. Спаси тебя Господь, Тичер. Ты хороший человек. Надеюсь, больше не услышимся».

Вот так.

Ни больше ни меньше.

И Кишан снова спас мне жизнь. О температуре забортной воды я как-то не подумал. Шлёпая по разлитой солярке, я добрался до рундука, откинул крышку и вытащил тугой свёрток с гидрокостюмом. Без него до берега не добраться. Пора было уходить. Как только плотность паров солярки достигнет критики, топливовоздушная смесь вспыхнет. Интересно, двух тысяч градусов достаточно для индульгенции за разбойное прошлое?..

Запищал, завибрировал смартфон. Кто-то пытался выйти на связь.

Я подумал, что Хитрый Лис вспомнил о чём-то важном, и ответил на вызов… плохо подумал, это был не Кишан. С экрана на меня смотрело бородатое лицо с тёмно-коричневыми проницательными глазами. Несколько секунд мы разглядывали друг друга.

– Бисми ллах, кунфуд саркян?[1]

Вы что-то поняли? Я тоже.

– Вы ошиблись номером.

– Мне нужны номера контейнеров с ядерными реакторами, – высокомерно заявил человек. – Если не скажешь, отправлю судно на дно. А потом отыщу твоих родственников и отрежу им головы…

Мне показалось, что бородач приготовил чересчур длинный список угроз, а солярка уже была разлита, и отопитель работал… не гасить же керогаз, в самом деле?!

Я продиктовал ему номера и даже объяснил, что эти контейнеры сейчас под открытым небом. К моему удивлению, его нисколько не озадачила моя покладистость. Он не спросил, почему я так быстро сдался, почему вот так, просто, подарил ему номера ящиков.

«Бойтесь данайцев, дары приносящих… – подумал я. – Впрочем, бандит вряд ли что-то слышал о данайцах. Об этом можно будет рассказать классу, как о примере игнорирования контекста, которое даже при правильной обработке данных приводит к неверным результатам».

– Молодец! – обрадовался бородач. – Можешь не прятаться. Мы – воины Аллаха. Если хочешь, выходи, возьму с собой. Не обижу. Ты – один из нас.

– Вряд ли, – взвешенно сказал я. – Разница между нами в том, что мне проще сдохнуть, чем кому-то пожаловаться на свою жизнь. А ты готов взорвать мир только за то, что к твоим проблемам кто-то равнодушен.

В первое мгновение ничего не изменилось: он по-прежнему улыбался, зубы так и сверкали в безобразной, нестриженой бороде. Но вот до него начало что-то доходить: сперва исчезли лучики морщин около глаз, потом чёрная борода сомкнулась вокруг рта. Губы стали жёсткими, глаза потемнели.

– Не понял!

– Зачем врёшь? Всё ты понял. Ты – садист и убийца, а я – всего лишь вор. Между нами нет ничего общего. Для моей работы важны живые люди: здоровые, богатые, счастливые. А тебя интересуют только трупы, бедствия и страдания.

– Я убиваю неверных! – спокойно сказал бородач. – Во имя Аллаха!

– Опять врёшь. Своих убивать у тебя тоже неплохо получается. И плевать тебе на Аллаха. В Коране написано о терпении и терпимости. Не читаешь ты Коран. Не читаешь и не чтишь.

– Мы воюем с правительствами!

– Ложь! Воюют с теми, кого убивают. Ты убиваешь женщин, стариков, детей. Вот с кем ты воюешь. Много ли в этом доблести, трус? И много ли славы Аллаху, если от его имени трус убивает беспомощных? Людей, которые не могут дать сдачи?

– Если бы мы встретились, разговор был бы другим.

– Разумеется. Ты же можешь слушать только с автоматом в руках и обязательно чтоб собеседник был безоружен. Да? А если слово поперёк, будешь рубить пальцы. Боишься правды, трус?

Картинка на экране сорвалась с места: мелькнуло искажённое бешенством лицо, какие-то люди… Стремительно удаляясь, всё крутанулось вокруг себя, и связь прервалась.

«Разбил смартфон об стенку, – подумал я. – Жаль».

Мне и вправду было жаль, что наша беседа так быстро закончилась. Я хотел ему сказать, что правда умирает, когда сильный берёт за горло слабого. Чем бы сильный при этом ни руководствовался, он уже неправ. Хотел сказать, что ломать – не строить. Что категоричность – первый признак заблуждения. Неумение слушать – второй. И что истина тем дальше, чем громче плач ребёнка…

И вдруг почувствовал, как меня выворачивает наизнанку от ненависти. Мне стало душно, потому что эта сволочь дышала тем же воздухом, что и я. Стыдно, что я, такой здоровый и сильный, позволяю негодяям жить и творить чёрные дела…

Синий огонёк пламени керогаза привёл меня в чувство.

Отрубив смартфону связь (хватит! наговорился!), я спустился в нижний контейнер. Тщательно заварил оба люка и прорезал днище, чтобы освободить проход к гидроциклам. Возвращения террористов я решил дожидаться в ящике с водяными мотоциклами, мало ли? Вдруг они и в самом деле решат угробить судно? С них станется… А мне, чтобы вскрыть контейнер и вытащить через брешь в стене парочку скутеров, много времени не нужно. Сорок килограммов? Не вопрос. Вопрос в спуске на воду. Так что алгоритм простой: выбрасываю за борт столько гидроциклов, сколько успею, потом прыгаю. А там – как счастье улыбнётся… зубы по осени считают.

Посмотрел на индикатор состояния: через задвижки обречённых контейнеров вырывались мощные струи пара. В том, что горячий пар вытеснил воздух, не было сомнений.

Дистанционным пультом я выключил пароделы, а когда скорость истечения пара приблизилась к нулю, закрыл вентили. Ещё через полчаса зашкалил датчик температуры жилого бокса – там всё выгорело. Вместе с моим антикварным керогазом и медной туркой. Хорошие были вещи. Обидно…

Теперь всё зависело от Бога. Это я вам как выпускник физфака говорю. Чем позже придут бандиты, тем ниже упадёт температура в контейнерах, тем меньше в них будет давление… и тем меньше у меня останется времени, чтобы покинуть судно, не привлекая внимания пограничников.

На уроке я эту ситуацию привёл бы как пример задачи на оптимизацию.

* * *

Из дрёмы меня вывели истерические вопли болгарки, частые удары долбёжного инструмента и низкий гул гермодетектора. А так уютно было в кресле гидроцикла! Удобная вещь.

И сидеть удобно, и лежать. Паспорта изделий я тоже нашёл, оказывается, все машинки трёхместные. Неудивительно, что не было тесно на этаком диване. Заодно выяснил, как этой штукой управлять. Задать режим «Стая» оказалось минутным делом. Так что теперь я мог увести за собой и два скутера, и все восемь. Хороший куш! Жаль, что неподъёмный. Попытайся я реализовать такую партию, в два счёта просекут, откуда дровишки.

О недавней вспышке гнева вспоминал как о непростительной глупости. После универа пятый год, а мозги уже набекрень: ещё немного – и я бы потребовал у бандита дневник и родителей в школу…

До Новороссийска оставалось шесть часов ходу. Так что времени у грабителей – в обрез. Наверное, поэтому они просканировали мои контейнеры, но не вскрывали их, чтобы убедиться в правдивости моего признания.

Правду говорят: лениво – сделаешь дважды; торопливо – не сделаешь ничего.

Стряхнув остатки сна, вывел наружу объектив смарта. Отверстие я проделал сразу, как только забрался в контейнер с гидроциклами: хотел оценить высоту, с которой буду спускаться на воду. Пять метров. Приемлемо.

На экране хмурое вечернее небо пугало злыми косматыми тучами. Внизу, у самого борта, чуть дальше к носу, пристроилась моторная лодка.

Болгарка умолкла, уступив шуму вертолёта. Я повернул объектив к небу, мелькнуло синее днище контейнера. Проследив за ним, убедился, что порядок грабежа изменился: на ящике, держась за стропы, стоял человек, а сам сейнер за турбоходом не гнался, там готовились бросать трос авральщику на контейнере.

Ничего удивительного: запас тросов закончился. Они же не могли предвидеть, что грабить придётся дважды?

Теперь вместе с контейнером вертолёт доставлял к сейнеру человека, который сбрасывал крючья с фитингов и производил сцепку. Последний, шестой, спустится в моторку и соберёт авральную команду с увязанных к буксировке ящиков.

Это упрощало задачу. При такой схеме к финалу перегрузки сейнер окажется достаточно далеко от контейнеровоза, чтобы с его борта никто не увидел, как я буду выбрасывать скутеры. Не хотелось, чтобы пилот вертолёта летел за мной до самого берега, но и задерживаться на судне казалось ошибкой.

Скутеры вместе с бесшумными водомётами были целиком из пластика. В сумерках, а ещё лучше ночью, с помощью бортового GPS я легко проскользну в Азов и доберусь до Ахтарска. Считай, дома. До утра успею проверить оставшиеся контрольные и не буду прятать глаза при встрече с завучем…

Когда вертолёт вынес пятый ящик, я решительно приступил к делу: в обращённой к морю стенке контейнера выпилил три четверти эллипса, протянув нижнюю дугу на два метра, а боковые по метру. Потом сделал глубокую царапину сверху, чтобы облегчить выгибание отрезанного лоскута наружу.

После этого опять высунул за борт «гибкий» объектив.

Четыре ящика уже болтались на буксире. Пятый раскачивался над сейнером, пилот вертолёта пытался понять, что происходит. А происходило стремительное охлаждение разогретых паром ящиков. Прибавив увеличение, я увидел, как прогибаются стенки. Деформация рвала надсечки по углам. Через широкие щели вода поступала внутрь, и контейнеры быстро погружались. Люди метались на крышах уходящих в бездну коробок, но вертолёт не мог им помочь, он всё ещё пытался спасти последний ящик – опускал его на палубу сейнера. Было видно, как человек изо всех сил держится за стропу…

Но вот чёрное тело, прорвав стенку ящика, вывалилось наружу. Через мгновение реактор грохнулся о палубу сейнера.

Только после этого до меня донеслись треск и глухой удар. Одну из строп сорвало с фитинга, она хлыстом поднялась кверху, к лопастям. Вертолёт дрогнул и завалился на бок, его понесло ко мне, к турбоходу.

Я инстинктивно отпрянул, когда огромная машина, беспорядочно переваливаясь, заняла всё пространство экрана.

Грохот взрыва едва не оборвал уши. Когда я вновь отыскал объективом сейнер, от него оставались только нос и передняя часть надстройки – всё остальное ушло под воду. Если бы не свалившийся на голову реактор, команда наверняка успела бы освободиться от буксирного троса. А так… Вода обратила контейнеры с грелками в балласт, который оказался неподъёмным для повреждённого судна.

За бортом послышались выстрелы. Я вновь обратился к экрану: на моторной лодке полулежал человек с пистолетом.

Знакомый бородач целился в один из канатов, удерживающих лодку у борта контейнеровоза. Целился неудачно, потому что следующие два выстрела тоже не помогли человеку разрубить швартов. А ведь их было три.

Судя по всему, идея взорвать Чёрное море Аллаху не понравилась. И теперь Он наказывал последнего участника этой безумной затеи. Бородач был обожжён, он едва удерживался спиной о фонарь рубки управления, правая рука плетью болталась в такт качке, и эта болтанка причиняла бандиту сильнейшую боль.

Он ещё раз выстрелил и опустил руку с пистолетом.

Мне это показалось добрым знаком.

«Наверное, кончились патроны, – решил я. – В любом случае, мой выход. Не сидеть же тут до прихода в порт?»

Я извлёк из отверстия объектив и вынул из смарта SD-карточку. Карточку и объектив уложил во внутренний карман куртки, а сам смартфон, отогнув лепесток стенки кверху, выбросил в море. Морозный ветер наотмашь ударил в лицо, сразу стало ужасно холодно, и я ещё раз с благодарностью подумал о Кишане. Вернулся к скутеру, на котором едва не уснул, и надел гидрокостюм. Из багажного отделения достал шлем, на его место бросил резак. Спасжилет решил не надевать – в одежде и под ней было достаточно воздуха, чтобы обеспечить мне запас плавучести.

«Пожалуй, всё, – подумал я. – Пора уходить».

Но едва я подтянул гидроцикл к отверстию, как что-то сильно ударило по шлему. Голову отбросило в сторону так, что онемели правое плечо и шея. Не веря себе, отсоединил липучку ошейника от воротника костюма и стащил с головы шлем: поперёк его лобовой части шла оплавленная борозда.

Теперь меня мало заботил морозный ветер. На вытянутой руке я приблизил оцарапанную каску к отверстию в стене контейнера. Ничего не произошло. Тогда я надел шлем из багажника другого гидроцикла и вновь высунул наружу «подстреленную» каску, осторожно выдвигая за ним голову.

Спустя долгую минуту я увидел глаза человека, которому мне многое хотелось сказать – в полной уверенности, что он меня никогда не услышит. Не мигая, он смотрел на меня, но стрелять уже не пытался.

– Ыфрит ассундукр[2], – пожаловался бородач.

Пожав плечами – пусть будет «сундук», лишь бы не граната, – я бросил за борт первый гидроцикл, потом второй, третий… а потом прыгнул. Именно так, не раздумывая, обманув себя, что иду за четвёртым водяным мотоциклом, взял и прыгнул в адские волны, которые из человека выпивают тепло за десять минут.

Ноги ударились о поверхность воды, меня развернуло и закрутило в водовороте, обжатие показалось злым и жестоким.

Вентиляционные клапаны шлема оказались на высоте: дышал я полной грудью, но внутри не капало, и стекло не потело. Ещё я подумал, что, окажись моторка ближе к корме, я бы покалечился о её корпус… а потом наступило спокойствие.

Ни с чем не сравнимое спокойствие, когда уже в беде и всё, что осталось, – это не паниковать и не позволить себе погибнуть.

Если производитель не наврал, оказавшись в морской воде, аппараты «проснулись»: пошла зарядка и прогрев всех систем. Нужно всего лишь дать команду, и «стая» отыщет меня среди волн, подплывёт и даже чуток притопится, чтобы мне было легче взобраться на крутую, высокую спину одного из них.

Я нажал кнопку сбора на браслете пульта управления и просто лежал, глядя в низкое косматое небо, а вокруг меня бесновалась стихия: время от времени на стекло оседала мелкая водяная пыль, но в следующее мгновение море решительной волной смывало брызги.

…Производитель не обманул. Вскоре машины одна за другой собрались вокруг меня и сбились в плотный треугольник.

Но, выбравшись наверх, я задумался.

А что, если бандит до прихода в порт не умрёт? Не истечёт кровью? Не замёрзнет?

Он видел меня, видел гидроциклы…

Он хотел убить меня! Стрелял!

Он расскажет обо мне. Следствие будет знать, что кто-то ушёл с турбохода. Властям, может, и наплевать, а вот те, кто стоит за бандитом, начнут охоту и не остановятся, пока не отомстят. Им ведь есть на что обижаться. Ведь из-за меня у них сорвалось чёрное дело.

«И что ты сделаешь? – спросил Хитрый Лис, ехидно улыбаясь. – Ты догонишь судно и поднимешься на моторку. Но как ты собираешься его убивать? Задушишь? Ударишь по голове? Сбросишь раненого в море? А потом долгими вечерами будешь вспоминать, как расправился с беспомощным человеком? А если этот парень обладает ценной информацией обо всей организации? Позволив умереть негодяю, ты сыграешь на руку бандитам, которые задуманное доведут до конца. Не получилось в этот раз, получится в следующий.

И когда они взорвут полконтинента, как объяснишь себе и сыну, что трагедии могло не случиться, если бы думал не о легализации ворованных гидроциклов, а о справедливости?»

Развернув скутер в сторону уходящего судна, я дал полную нагрузку на водомёт. «Только посмотрю, жив ли он, – пообещал я себе. – Если мёртв – тут же развернусь. Если жив…»

Хотелось верить, что он мёртв. Потому что, если бандит к моему возвращению будет ещё жив, мне придётся спасти его и сдаться властям.

Я чувствовал стыд и сожаление. Перед глазами стоял Влад, ученики… они спрашивали: «Как же так? Учил вечному, доброму, светлому. А сам – вор».

«Я учил как нужно делать, – нашлось подленькое оправдание, – но никогда не говорил: делайте как я…»

Взлетев на очередной гребень волны, я увидел яркую вспышку на месте моторной лодки. Потом несколько минут разглядывал обожжённый пламенем борт контейнеровоза.

Четырёх ящиков с одного штабеля не хватало, обугленные концы канатов бойко трепыхались на ветру.

Потеряв к судну интерес, я вернулся к месту взрыва.

Отыскал ящики и почувствовал облегчение: мои! Четвёртым был вскрытый контейнер с гидроциклами. Достав из багажного отделения резак, отправил ящики на дно. Вслед за ними выбросил резак и дал «лишним» гидроциклам команду на погружение.

«Года через три достану. Всё успокоится – и достану.

Ничего им не сделается. Оформлю как находку, подъём с морского дна… Если повезёт, отсужу половину как премию. Это лучше яхты… И на причал хватит. А видео завтра же выложу в Интернет. Всё, что есть: таблицу КБК, фото реактора, беседу с бандитом…»

Я ещё несколько минут кружил среди обломков и мусора – всё, что осталось от моторной лодки.

«Заминировали. Когда сообразили, что не получилось, дали сигнал детонатору. Наверняка сейнер тоже взорвали…»

Лёгкий озноб, с которым я пришёл к таким выводам, быстро перерос в сильную дрожь. «Замерзаю?» – с беспокойством подумал я, но тут же взял себя в руки: дыхание не перехватывало, голову не давило, пульс в норме… и ни души в радиусе ста километров! Чего бояться?

Отметив место по GPS, я развернул гидроцикл и взял курс на Керчь. Подо мной гудели триста лошадиных сил, но разгоняться я не рисковал: надвигался циклон, штормило не на шутку.

Не буду спешить. За час доберусь до пролива, через два часа буду дома. Жаль, конечно, что ещё одни выходные прошли врозь, зато поужинаем вместе. Влад начистит картошки, пожарим, и он мне расскажет, чем занимался. А я до двенадцати проверю контрольные девятого «В» и даже успею поспать перед уроками.

Но какое везение! По всему выходит – угодил я Аллаху, помог он мне: на борту турбохода не осталось ни одного моего контейнера! Кишан ещё и страховку получит… А вот чего дальше делать, буду думать завтра. Утро вечера мудрее, даже если утро понедельника. Главное, чтоб оно было, это утро…

И чистое море… за окном.

МУДРАК

Сейчас, когда свидетелям тех событий всё кажется сном.

Когда я, который видел Это своими глазами, сомневаюсь в памяти – пришло время довериться пергаменту, и пусть потомки сами возьмут на себя ответственность за свою веру или слепоту…

Его привели в цепях и наморднике. На нём не было ничего, кроме жалких лохмотьев, обёрнутых вокруг талии. Спину украшал багровый узор совсем свежих следов бича. Волосы спутанными космами выбивались из-под ремней маски. Локти и колени были изодраны в кровь. И в нём жила сила.

Цепи натягивали пять человек: по два на каждую руку, и один удерживал его шею.

Двое стражников нацелили копья ему в грудь, и трое меченосцев стояли позади.

Господин Муса поднял левую руку, и всё замерло.

Гости, их приближённые, рабы с опахалами, наложницы с блюдами только что приготовленных яств – всё застыло. Даже пыль, поднятая прелестными ножками танцовщиц, всего минуту назад показывавших своё великое искусство возбуждать пресыщенных, и та, казалось, замерла в ослепительных лучах полуденного солнца, заглядывающего во дворец сквозь проёмы крыши верхней террасы главного зала.

– Лим, повелеваю, скажи всем, что это не ты, – насмешливо обратился Господин к своему врагу. – Молчишь? Неужели ты не хочешь вместе с нами посмеяться над нелепыми обвинениями, которыми мои нерадивые стряпчие разукрасили твою безупречную службу? Или ты язык проглотил при виде нашего великолепия?

Зал послушно взорвался хохотом и аплодисментами. Господин несколько минут, благосклонно кивая головой, прислушивался к поднятому шуму, потом приблизился к пленнику и обошёл его кругом, не заходя, впрочем, внутрь эскорта.

– Похудел, – заключил он. – И халат совсем истрепался…

Двор попытался было вновь наградить Господина за удачную шутку, но тот нетерпеливо дёрнул рукой, и смех тут же перешёл в одобрительный шёпот.

– Неужели ты стал действительно так опасен, как считают мои советники? – задумчиво проговорил Господин, теребя рукоять своего кинжала. – Дифтер Лим – санитар кожи, стал великим воином? Значит, слухи о Заветных Текстах – не такой уж и вымысел? По крайней мере интересно, чем можно напугать начальника моей стражи.

Он решительно повернулся и поднялся на трон:

– Снимите кляп, умойте, и пусть говорит, что хочет.

Тотчас с пленника сорвали маску, опрокинули на голову кувшин воды, и опять всё замерло.

Лим потряс головой, стряхивая капли с волос, облизнулся и, насколько позволял ошейник, осмотрелся. Увиденное произвело на него впечатление: он покрутил головой и несколько раз щёлкнул языком. Потом посмотрел прямо в глаза Господину:

– Ба, да это же наш господин Муса, – заговорил он, и даже отсюда, с писарской скамьи, было видно, как напряглись мускулы у стражников. – Было что-нибудь интересное или я всё-таки успел к началу?

– Да вот, поймали бандита и мятежника, – спокойно ответил Господин. – И такое впечатление, что для начала придётся отрезать ему язык.

Пленник осуждающе покачал головой:

– Бояться языка при такой охране… кроме того, отрезав язык, ты лишишь себя удовольствия слышать мои вопли, когда приступишь к главным пыткам.

Господин внимательно разглядывал пленника.

Молча.

– А может, ты меня сразу зарежешь, чтобы твои обезьяны не тратили понапрасну остатки своих жалких сил? – Лим кивнул на стражников.

Господин сделал неуловимый жест рукой, и пленника ударили в лицо тупым концом копья.

– Зачем ты это сделал, Муса? – спросил Лим, сплёвывая кровь. – Разве твоя мать не научила тебя говорить? Ты бы мог просто сказать, что моя речь тяжела для твоего измученного государственными заботами рассудка.

– Я вижу, твоя мать не научила тебя молчать, – спокойно ответил Господин, мрачно глядя на пленника. – А наш Учитель – чувству меры. Хранитель ветхих кож сделал плохой выбор, назначив тебя своим преемником.

По залу пронёсся лёгкий шелест – никогда ещё во дворце столь пренебрежительно не отзывались о Хранителе древних знаний. Что ж, новым временам нужны новые истины…

– Кстати, об Учителе. Представь себе, своим пленением ты обязан именно ему. Старый дурак попытался купить себе свободу ценой головы своего лучшего ученика. И теперь часть твоих людей перебита, часть замучена, остальные попрятались где-то в городе, но день-два – и кто не успеет убраться в горы также будет схвачен.

Он встал с трона и прошёлся по подиуму.

– Лим, признаюсь, мне будет тебя очень не хватать. Без тебя я даже умру от скуки… когда-нибудь, – Господин говорил спокойно, тщательно подбирая слова. – Но перед тем, как мы простимся и каждый пойдёт дожидаться своей смерти, я бы хотел у тебя спросить: зачем тебе власть? Ведь наш безумный наставник научил тебя только убивать. Какой же тебе прок от моего трона? Почему ты молчишь?

– Не уверен, что к концу беседы сохраню зубы…

– Можешь не беспокоиться, я уверен, что к концу беседы зубы тебе уже никогда больше не понадобятся. – Зал опять зааплодировал. – Кроме того, добейся ты власти, что изменилось бы? Наше княжество не богато ни золотом, ни камнями. Мы ничего не можем дать Западной империи, кроме удобного места для торговли. С нашими соседями, разумеется, потому что самим торговать нечем…

– Знаниями, – твёрдо сказал пленник. – У нас есть древние знания, которые…

– …не дорого стоят в век камня и железа, – насмешливо перебил его Господин. – А может, недоеденные мышами свитки помогут воевать с Западом? – Теперь к аплодисментам присоединились и гости. – Так ты скажи – и через месяц армии Египта будут стоять под нашими стенами. Треть убьют, а уцелевших уведут в рабство. Это и есть будущее моего народа?

В зале воцарилась тишина. Это была смелая речь. Гости могли обидеться.

Господин Муса перевёл дух и заговорил о другом:

– Я посмотрел на тебя и понял, что в этом мире нам с тобой тесно. И я точно знаю, кто из нас лишний. Но вот проблема: перед дворцом собралась чернь. И из-за одного бузотёра перевешать столько народа – несправедливо. Кроме того, это очень дорого. Своего леса, сам знаешь, у нас нет, а доставка станет в копеечку. Да и плотников столько не соберёшь…

Он кивнул наложнице, и та поднесла ему блюдо с вином и фруктами. Сделав совсем небольшой глоток и отщипнув несколько ягод от веточки винограда, Господин опять повернулся к пленнику:

– От тебя надо как-то избавиться, Лим, но так, чтобы твоя смерть не придала тебе ореол мученичества. Сброд любит награждать мучеников бессмертием, и бороться с тобой, когда ты давно уже будешь в могиле, станет ещё трудней. Незачем усложнять жизнь своим наследникам.

Господин вернул наложнице бокал, бросил в рот ягоды и спустился с подиума к пленнику. Они стояли друг перед другом как братья. Оба молодые и сильные. Оба умные и опасные. Для обоих смерть – не самая высокая цена за честь и достоинство. Но между ними была ненависть. И эта ненависть одного одела в золото, другого – в кровавые рубцы на спине. Одному казалось, что впереди ещё не один десяток лет царствования, другой был готов заглянуть на дно могилы.

– Вот я и подумал, – глядя прямо в глаза пленнику, продолжал Господин, – что в нашем случае показательными пытками не обойтись. Надо придумать что-нибудь дерзкое, леденящее кровь и волнующее воображение…

Он замолчал.

Господин и его пленник спокойно смотрели друг на друга. Вдруг Лим усмехнулся разбитыми губами и громко произнёс:

– Я трепещу, Муса, в ожидании откровения. Придумать что-либо более дерзкое, чем твоё правление, мне кажется немыслимым для простого смертного!

Господин со злостью смотрел на пленника, казалось, он вот-вот его ударит. И вдруг его лицо расслабилось, он улыбнулся, а затем громко расхохотался. Но никто из присутствующих не рискнул поддержать его смех.

– Смешно, – согласился Господин. – А чтоб ты тоже не заскучал, знай, что идею, КАК от тебя избавиться, подсказал Учитель…

Господин кивнул начальнику стражи и стремительным шагом вышел из зала. Стража и конвой с пленником двинулись вслед за ним.

* * *

Давно уже на дворцовой площади Джелибалада не собиралось столько народа. Оружейные и мясные лавки ещё держались под тенью дворцовых стен, но горшечники, зеленщики и прочая мелочь были сметены ещё утром, когда на всех площадях города было объявлено о великом испытании дифтера Лима. Господин Муса повелел сообщить об отмене казни и прощении главного зачинщика мятежа, чем ещё раз подтвердил ходившие о нём слухи как о благородном и справедливом повелителе, чьи недостойные слуги и чиновники-казнокрады превратно толковали указы, обижали и притесняли народ. Люди изо всех сил вытягивали шеи и давили друг друга, пытаясь получше рассмотреть клетку, стоявшую на возвышении справа от дворцовых ворот. Клетка была сильно вытянута в длину и поделена решёткой пополам. В правой половине, грозно порыкивая, расхаживало с десяток львов. В левой – одиноким серым пятном стоял куб, с виду массивный и очень тяжёлый. В центре передней грани чернело отверстие, в которое то и дело заглядывали любопытные. Другие, что были неподалёку от клетки, задирали редкую стражу или пытались дразнить зверей…

Когда солнце приблизилось к зениту, из дворцовых ворот выбежали глашатаи. Их встретили радостным гулом, но те, не обращая внимания на приветственные крики, поспешили рассредоточиться по площади. Несмотря на давку, они споро занимали свои места, и вскоре их синие колпаки замелькали повсюду.

Следом за глашатаями из дворца вышло полторы сотни тяжеловооружённых стражников. Они оттеснили зевак от клетки и, сомкнувшись, ощетинились частоколом копий. Ещё десятка три мечников расположились за их спинами.

Точно в полдень Господин Муса вышел к народу.

На нём был расшитый золотом халат. Белоснежная шапочка, перетянутая золотым обручем-короной, превращала её обладателя в сверхъестественное существо, избранное богами для справедливого и разумного устройства мира смертных. На поясе в простых походных ножнах у него был только кинжал, лишь подчёркивающий, что безопасность властителей обеспечивается отнюдь не их личным оружием.

Его появление было встречено рёвом возбуждённой толпы, которую во все времена одинаково приводили в восторг и торжество кумиров, и их бесславные кончины.

Легко ступая в своих алых, как языки огня, сапожках, Господин Муса занял место на кафедре и направил указательный палец на площадь. Мгновенно стало тихо. Каждый боялся пропустить хоть слово.

– Слушайте все…

Его сильный и звонкий голос был подхвачен глашатаями, и казалось, что одно и то же слово, многократно отражаясь от стен дворцовой площади, перекатывается через толпу туда и обратно.

– Слушайте и смотрите.

Из ворот вывели Лима. Его удерживали на цепях несколько человек. Он шёл, высоко подняв голову, и, хотя лицо его было в крови, каждый мог поклясться, что он улыбается. Вдруг он упал на колени, на какой-то миг цепи провисли, и он сумел поднять руки. Эскорт изо всех сил натянул цепи, но Лим уже стоял на ногах, сцепив руки над головой, и все видели, что даже здесь и сейчас он сумел поздороваться со всеми и с каждым.

Для народа уже ничего не значила грубая сила, с которой стражники заставили его опустить руки. Площадь в неистовстве ревела, отдавая дань чужому мужеству.

Эскорт подвёл героя к клетке, и Муса опять направил на толпу указательный палец. Всё стихло.

– Своей властью и волей я освобождаю дифтера Лима от ответственности за все злодейства и преступления, совершённые им против моей родины.

Все взволнованно вздохнули:

– Не обманул! Господин – защитник свободы!

Эскорт торжественно побросал цепи, отступил назад и мгновенно слился с остальной стражей.

– Кузнец, где же кузнец? – перешёптывались самые нетерпеливые.

Чей-то голос недалеко от мясной лавки отрезвил многих, но не всех:

– Какой кузнец? Смотрите: лучники на стенах!

– Но в целях установления истины, – продолжал сильно и властно Господин, – а также дабы пресечь праздные слухи, связанные с именем Учителя, Хранителя ненужных, устаревших знаний, которые мешают моему народу понять значение и мощь богов Египта – подлинных родителей Западной цивилизации…

Признание было произнесено вслух. Впервые главенство новоявленных богов чужой цивилизации прозвучало на главной площади Джелибалада из уст самого Господина. Теперь все стояли молча. Не дыша.

– …Я повелеваю дифтеру Лиму показать силу древних знаний в действии. Ему предстоит провести сорок дней и ночей в каменном мешке, – едва заметный кивок в сторону куба в клетке, – без воды и без пищи. После этого с него снимут цепи, и он займёт достойное его умению и опыту место при дворе!

Господин на мгновение умолк, но никто не решился перевести дыхание.

– Сегодня всё свершится на ваших глазах! Вы будете судьями и свидетелями. Дифтер Лим войдёт в склеп, каменщик его замурует. Чтобы не оставлять сомнений в нерушимости условий, будет открыта перегородка между клетками, и львы будут охранять каменный мешок с той же тщательностью и радением, с каким воинский караул будет охранять самих львов и клетку. Ровно на сороковой день, в полдень, я сам, Муса Джамиль ис-аб-Маруфа, вскрою мешок, и мы увидим Истину! – Его голос стал твёрже камня – наконец он дал волю своему гневу: – Если знания, которыми эти мошенники морочат вам головы, помогут Лиму отыскать в камне воду и пищу, он вернётся к нам живым. Если же он выйдет оттуда без посторонней помощи, без цепей и в золотом халате, я своими руками отдам ему корону – символ власти – вместе с государством! И пусть в советники свои ваш новый господин берёт кого угодно: хранителя кож, гончара или плотника…

И это будет справедливо, – теперь голос Господина дрожал от ненависти. – И наш спор будет наконец разрешён. Здесь присутствуют дорогие гости из метрополии, – он протянул руку в сторону балкона. – Они будут гарантами моей клятвы. Я всё сказал.

Он спустился с кафедры и в сопровождении начальника стражи скрылся во дворце. Подобрав свои цепи и спасаясь от безжалостных уколов копий, Лим сперва вошёл в клетку, потом скрылся в кубе. Тут же подкатили телегу с камнем, который по цепочке начали передавать в клетку, где уже суетилось несколько мастеров. Горожане и гости города оцепенело смотрели, как исчезает отверстие, в котором только что скрылся Лим. Синие колпаки остервенело прокладывали себе дорогу к дворцовым воротам, но сдачи им давали не в пример меньше обычного. Люди стояли опустошённые, обворованные, не в силах поверить в трагический финал так счастливо начавшегося праздника…

* * *

Едва последний луч света исчез под руками расторопных каменщиков, Лим в изнеможении привалился к стене и насколько мог вытянул ноги. После полуденного зноя на раскалённой площади перед глазами плыли фиолетовые круги. Камень приятно холодил израненную спину. Было сухо. Было темно. Пахло пылью.

Лим не торопился. Всё, что должно было произойти, – уже произошло. Чему суждено сбыться – сбудется. То, что было, и то, что будет, – не существует. Есть только это мгновение блаженства, когда можно расслабиться. Здесь его никто не предаст, никто не достанет. Камень надёжно защищает от остального мира. Ему всё-таки удалось спрятаться от своих врагов! Голод и жажда придут позднее. А сейчас необходимо отдохнуть, собраться с силами и только после этого приниматься за поиски выхода. А в том, что этот выход существует, Лим нисколько не сомневался. Незыблемость альтернативы – основной постулат Веры. И с этой мыслью он уже через минуту блаженно спал.

* * *

Лим проснулся отдохнувший, полный сил и надежд.

Ноги затекли, и спину ломило, но это ничего не значило: была жизнь, и врагам не спрятаться от него за каменными стенами его темницы!

Он до них доберётся!

Звеня цепями, Лим принялся ощупывать свою крохотную вселенную: потолок ниже плеч, ширина и длина примерно такие же. «Неудобно», – решил Лим, потом вслух добавил:

– И это ещё очень мягко сказано!

Некоторое время он обдумывал это открытие, потом принялся за более тщательные исследования.

В стене под самым потолком находилось отверстие величиной с кулак. Просунуть туда руку не удалось, мешала цепь, вдобавок уже на глубине ладони отверстие круто заворачивало вверх, и Лим сомневался, что рука сможет последовать этому изгибу. А даже если сможет?

В полу под ногами было такое же отверстие.

«Очевидно, вентиляция, – подумал он. – По крайней мере верхняя нора. А та, что внизу, для сброса нечистот. Это же надо, какая забота!» Тут же пришлось заняться проверкой своих предположений.

«Ещё повезло, что Муса не слишком гостеприимный хозяин, иначе сбрасывать пришлось бы куда больше».

Теперь воняло мочой, но с этим придётся смириться, а вот проверять глубину выгребной ямы скоро будет нечем. Лим почувствовал голод, но только усмехнулся. То ли ещё будет!

Теперь пришло время заняться цепями. Лиму казалось, что они занимают чуть ли не половину его жилища.

Он ощупал браслеты и признал, что заклёпано на совесть. «Хороший кузнец, – с одобрением подумал Лим, – Весьма некстати». Но теперь он знал, что делать. Он видел свой путь. Он снова был в строю. Он видел трудности и, как всегда, не страшился их.

Сперва с помощью браслетов на запястьях разогнуть одно звено. Выпрямить его и заточить о твёрдый, шершавый камень темницы. Две цепи – два звена, значит, получатся две стамески, которые помогут расклепать ошейник. Конечно, придётся повозиться, но чем-то заняться всё равно надо.

Не умирать же здесь, в самом деле?!

Когда с цепями будет покончено, стамесками он выкрошит раствор, которым скрепили камни, замуровавшие его пещеру. Там будут хищники, но… к чему ломать голову о том, что будет, если не решено то, что следует решить сейчас? Вопросы нужно решать в порядке их поступления. «Если бы ещё и кормили», – подумал Лим, принимаясь за работу.

* * *

Цепи уже слетели с браслетов и ощутимо ослабела хватка ошейника, когда силы его иссякли.

Лим откинулся на ставший родным камень и в который раз обдумал своё положение. Приходилось признать, что с ошейником ему не справиться. Движения стали вялыми и неточными. Остро заточенной стамеской он скорее перережет себе горло, чем хотя бы ещё раз удачно подцепит заклёпку.

Можно забыть об ошейнике и немедленно приниматься за стену. Но выползти из склепа к хищникам с ошейником и цепью – не самый безболезненный способ покончить с жизнью. Уж лучше прямо сейчас, стамеской. Возможно, именно для этого ему и оставили цепь.

Ещё была возможность разобрать недоступный для льва узкий проход, через который убить одного из них, а затем его съесть. Если лев просунет в щель лапу, её можно будет заклинить, а потом из неё напиться крови…

Убить льва?.. Лим с сомнением покрутил браслет на правой руке. Интересно, насколько он должен похудеть, чтобы браслет сам свалился с руки? А как надо похудеть, чтобы свалился ошейник? Ха-ха. Убить льва не получится. Их там двенадцать. И с чего это льву вздумается засовывать в сомнительную щель свою лапу? Такие фокусы совсем не в природе этих осторожных животных. И решётка! И стража…

Всё тщетно. Разумных выходов он больше не видел.

Значит, самое время переходить к безумным.

Муса запер его здесь, чтобы он продемонстрировал знание. Или у него нет веры?

Писано же золотом по фиолетовому: «Взрастите в себе веру с маковое зёрнышко, и горы склонятся к ногам вашим».

До гор нам дела нет, по крайней мере сегодня, а вот выбраться отсюда было бы здорово. И если для этого необходима вера, что ж, сейчас что-нибудь сообразим.

Теорию Лим знал. Следует лишь создать непротиворечивую иллюзию, соответствующую любому, пусть самому безумному желанию. Сосредоточить на иллюзии всё своё внимание и убедить себя в её реальности. Если сплав концентрация-вера-желание достаточно силён, иллюзия станет частью реального мира. Вроде бы всё просто.

Однажды Лим уже видел такое. А что сделано одним человеком, может повторить другой.

Тем более что выбора, похоже, нет.

Лим пошевелился, устраиваясь, насколько было возможно, удобнее. Он начал прислушиваться к шуму крови в ушах, к биению пульса в теле. Через некоторое время ему начало казаться, что всё тело содрогается от ударов сердца, и что волны тёплой густой крови раскачивают его на гигантских качелях, убаюкивая, нашёптывая…

* * *

Иногда он приходил в себя. Всплывая на поверхность сознания, он убеждался, что опять пристал к тому же берегу. По-прежнему темно, безжизненно, безводно. Нет, он искал другую реальность, другой мир, который дал бы ему шанс выжить. Учителю это удалось. Учителю удавалось всё или почти всё. Учитель пытался им всё объяснить. Но разве можно научить рисовать слепого? Или петь глухого?

Они понимали только то, чему было немедленное применение. Учитель сказал: «Нам нужен воин». И дифтер Касим эль-Суфа Лим стал воином. О! Это был лишь первый опыт волшбы проснувшегося знания. Когда прочитанное слово с готовностью укладывается в сознании, растворяется в теле. Всего лишь чтение. Всего лишь правильный набор слов. Хочешь быть? Читаешь и становишься. Как древние это делали? Тайна…

Учитель называл его жрецом заточённого железа. Но Лим не очень жаловал железо. Всё, что однажды можно потерять, нельзя назвать собственностью. А как доверить жизнь тому, чем, по сути, не владеешь?

Муса сказал: «Учитель предал». Какая наивность!

Учитель предан только знаниям, замысловатой вязью уснувшим на сером полотне пергамента, свёрнутого в свиток и надёжно укрытого в деревянном футляре. Эти знания старше пирамид. Они старше людей, придумавших слово «бог». Учитель не мог предать, но мог следовать своему плану. И если в этом плане Лиму следовало находиться в каменном мешке… что ж, значит, на то были причины.

Лим, позванивая цепью, двигал затёкшими членами, ложился на спину, подгибая ноги, переворачивался на живот. Боли в желудке полностью исчезли; пересохшее горло уже не саднило. Мыслил он ясно и глубоко.

Откуда-то из подсознания всплывали позабытые эпизоды; слова и поступки приобретали неожиданный смысл и значение.

Лиму было стыдно. Всё, что выплёскивало пробудившееся подсознание, было обагрено кровью. Сколько людей он убил? Пусть они все были врагами, но их кто-то любил. У них были матери, жёны, дети… Он шёл сквозь человеческое месиво, а за ним шла ненависть. Он шёл. Куда? Может, лучше было оставаться на месте? Трудности, которые возникали перед ним, он всегда решал силой. Неужели он был рождён только для этого?

Воин, переселившийся в него из деревянного футляра, упрекал в малодушии. Он требовал действий… призывал к борьбе. Лим спорил с ним. Лим объяснял ему, что это и есть борьба. Просто она перешла на другое поле, поверхность, в другой мир… Лиму не хватало слов, а воин ничего не понимал. Не хотел понимать. Он сердился. Он винил Лима. Он кричал на него, и не было сил укрыться от его ослепительного крика…

– Он больше похож на оборванца, чем на мудрака.

– Тем не менее это именно тот, кто вам нужен.

– Как он грязен, эти цепи и эта вонь…

– Вы можете его проверить.

– Как это сделать, если он даже не может держаться на ногах? – В голосе слышалась насмешка.

– Вы, как всегда, правы, ваше превосходительство. Мы подождём несколько дней, и вы убедитесь, что никакой ошибки нет. Тогда и поговорим об оплате…

Лим понял, что подсознание всё-таки выбросило его к другому берегу, в другой мир. У него получилось. Он был спасён.

* * *

Когда Лим в следующий раз предстал перед Одним из Семи, его превосходительством министром гражданского спокойствия Тэггом Ван Дотом, он уже уверенно стоял на ногах, был сыт, умыт, гладко выбрит и одет. Ему не дали оружия, зачем мудраку оружие? Зато сняли ошейник и браслеты. И дали женщину ласковую и нежную. Правда, минувшие пять суток ласки и нежности ограничивались уходом за выздоравливающим. Но зато в эту ночь он, кажется, уже выздоровел. Наверное, именно по этой причине его отдых и был прерван…

Его превосходительство Тэгг проводил совещание. Несколько человек, сидящих за столом, во все глаза рассматривали Лима, который, войдя, остановился посреди комнаты и невозмутимо принялся изучать обстановку. «Разве сравнить с дворцом Мусы?.. – подумал Лим и тут же поправился: – Но гораздо уютней моей камеры».

– Я вижу, сегодня он выглядит значительно лучше, – обратился к одному из сидящих Тэгг. – Но на мудрака он всё равно не похож. Скорее воин, солдат.

– Ваше превосходительство, вам должно быть известно, что общая теория мудрачества – ещё далеко не прочитанная книга. Известно точно лишь то, что при правильно выполненных действиях от дерева событий отпочковывается личность, чьи способности лучше всего соответствуют вашему представлению о предстоящих задачах…

– Довольно, – оборвал говорившего Тэгг, он круто повернулся к Лиму: – Как ты себя чувствуешь?

– Благодаря вам, господин, умереть, видимо, мне придётся в другой раз.

Тэгг чему-то ухмыльнулся, бросил через плечо косой взгляд на сидящих за столом и строго поправил Лима:

– Обращайся ко мне по имени – Тэгг. У нас демократическое государство…

«Ага!» – подумал Лим.

– …но твой ответ мне пришёлся по душе. Может, скажешь, что человеку обходится дороже всего?

– Беспечность, жадность, лень!

– Неплохо, – в глазах Тэгга появилась заинтересованность. – Что длиннее жизни и короче ночи?

– Любовь. Даже короткая встреча с женщиной может пробудить к жизни целые поколения.

– Ха! – Тэгг не удержался и хлопнул в ладоши. – Что обычно легко взять и никогда нельзя удержать?

– Женщину, воду в ладонях, воздух в груди…

– Лучший способ ускорить события?

– Не торопить их.

– Где лучше спрятать правду?

– В полуправде.

– Что такое «успех»?

– Мера желания.

– Что есть слово?

– Ложь.

– Достаточно, – он властно выпрямился и крикнул советникам, терпеливо ожидающим у двери его распоряжений: – Пойдите и заплатите этим достойным людям. Они прекрасно выполнили свою работу!

Затем он отвернулся от Лима, подошёл к узкому стрельчатому окну и, взявшись руками за перила, надолго задумался. На нём был плащ из неизвестного Лиму материала, который менял свой цвет в зависимости от освещения. Эта игра цветов и их оттенков завораживала. Вот и сейчас, в прямых лучах палящего солнца, плащ вдруг вспыхнул золотом с синими разводами в местах глубоких складок.

«Магия», – подумал Лим. Ничего подобного в своём мире он не видел.

– Ты знаешь, что тебе предстоит?

– Да, Тэгг, – ответил Лим. – Не уверен, что понял всё, но вы были так добры ко мне, что я выполню любую работу.

– Вот и славно, – его превосходительство повернулся и приказал: – Оставьте нас одних.

Распоряжение было тут же выполнено, дверь беззвучно закрылась. Тэгг, сделав несколько шагов к Лиму, твёрдо, даже жёстко посмотрел ему в глаза. Лим спокойно ответил тем же, разве что губы чуть дрогнули в усмешке.

– На самом деле есть дополнительные обстоятельства, – начал Тэгг, не отводя взгляда. – И тебе, призванному из другого мира, чтобы решить спор претендентов на пост главы нашего правительства, о них следует знать.

Лим никак не отреагировал, и Тэггу, после минутной паузы, пришлось просто продолжить:

– Если Силан станет главой, то война со Степью будет неизбежна. Это конец нашему миру. Это катастрофа!

– Министр гражданского спокойствия боится трудной работы? – насмешливо предположил Лим. – Или в том смысле, что успокаивать будет некого?

Но Тэгг на его тон не обратил никакого внимания:

– Мы жили без войны уже два поколения. Люди начали забывать об этом ужасе…

– И что же от меня требуется?

– Подходить к ответам Силана чуть более предвзято, чем они того заслуживают…

– Но не я один решаю. Как я понял, нас, мудраков-арбитров, призванных из разных миров, будет семь, по одному от каждого министра.

– У тебя будет время. Ты должен их убедить.

– Наверное, это непросто, – пожал плечами Лим. – А что второй претендент?

– На это лучше не надеяться. Силан его победит. И в обращении к народу, и в программе развития…

– Я вижу, ваша демократия довольно хлопотное занятие, – заметил Лим. – Если так трудно чёрное назвать чёрным…

– Зато невозможно выдать чёрное за белое!

– Да ну?!

Его реплика повисла в воздухе. Тэгг, переливаясь золотом, опять отошёл к окну.

– Завтра ты начинаешь работу. Утром, для избранных, показательные диспуты мудраков, затем, после обеда, встреча претендентов. И до следующего утра вы должны вынести вердикт. Потом ты получишь награду, и тебя отправят обратно в то же место и за мгновение до того, как кому-то суждено тебя увидеть. – Тэгг замолчал, что-то припоминая. – Там были какие-то цепи?

– Нет-нет, – поспешил заверить его Лим. – Мне всё подходит, а цепи я могу оставить и здесь. Не надо цепей…

– Это очень важно, потому что обратно мы должны отправить ту же массу, что и получили. – Тэгг обернулся и критически оглядел Лима: – А ты заметно поправился.

– И что?

– Проблемы с наградой, – фыркнул Тэгг. – Лишний вес, переданный с тобой отсюда, приведёт в твоём мире к большим разрушениям. Смотри, чтоб кого-нибудь не придавило!

«Он мной недоволен, – понял Лим. – Где-то я ответил не так». Это было неприятно. Лиму нравился этот старик, понимающий и шутки, и иронию. И Тэгг спас ему жизнь.

А Лим привык оплачивать долги достойной монетой.

– Так что у тебя сегодня последний свободный вечер. Я думаю, не повредит, если ты немного развлечёшься. Сходи в город, посмотри, как мы живём, что пьём и что едим. – Теперь Лим почувствовал, что Тэгг уже давно думает о чём-то своём. – Вот, возьми. – Лим механически принял прямоугольный листок из неизвестного ему плотного материала. – Здесь тебя накормят. Пригласи с собой моего референта. Она покажет. А теперь ступай.

Он вернулся к столу и, не глядя на Лима, несколько раз хлопнул в ладоши. В комнату стали заходить люди. Лим постоял ещё немного, затем двинулся к двери.

«Что-то я испортил», – подумал он.

* * *

Лия – молодая женщина, ухаживавшая за ним с первых минут его пребывания в этом мире, меньше всего походила на «референта». Невысокая, с узкими бёдрами и крепкой грудью, по меркам Джелибалада она не была красавицей. Но прямая осанка и высоко поднятая голова выдавали в ней человека гордого и знающего себе цену.

Когда Лим пригласил её в город, она просто захлопала в ладоши, а Лим, чувствуя незнакомую теплоту в груди, стоял и смотрел, как она радуется, досадуя на свою чёрствость и неприспособленность к обычным человеческим чувствам.

Сам город ему понравился. Лия провела его по широким улицам, вымощенным тротуарной плиткой всевозможных цветов и оттенков. Высокие, в несколько этажей дома величественно и непоколебимо устремляли свои шпили в вечернее небо с уже появляющимися звёздами. Всюду зажигались светильники, отбрасывающие яркие блики на дома и на мостовую. В городе чувствовались сытость и достаток.

Когда уже совсем стемнело, Лим заметил вывеску с картинкой, совпадающей с рисунком на карточке Тэгга. Лим вытащил её из кармана, убедился, что ошибки нет, и протянул карточку Лие. И вдруг почувствовал напряжение, заминку. Не хотела Лия идти в эту корчму. Ни с ним, ни без него.

Лим нахмурился, он хотел её спросить, но она уже уверенно направилась к огромному, каких-то немыслимых размеров, привратнику, который сперва решительно загородил вход, но, увидев карточку Тэгга, услужливо распахнул перед ними дверь.

«Удивительная женщина», – подумал Лим, усаживаясь в удобное кресло за высоким широким столом почти в центре небольшого пустого зала. Он ни разу в её точных и ёмких ответах не почувствовал ни тени фальши или лжи. Лия каким-то непостижимым для него образом не только давала понять, на какие вопросы отвечать не будет, но и вела беседу так, что у него просто язык не поворачивался эти вопросы задать.

«Этот приём стоит запомнить, – подумал Лим, – наверняка пригодится».

Пока Лим привычно оценивал обстановку, осматривая двери, светильники, расположение столов, Лия переговорила с прислугой, и перед ними начали появляться блюда с едой. Запах пищи отвлёк внимание Лима от размышлений, почему в корчме вечером совсем нет посетителей. Когда же он принялся за еду, его наконец отпустило. Вся эта тэгговская возня с тайнами, диспутами претендентов и прочим мудрачеством предстала совсем в другом свете. Это – не его война. Через двое суток он покинет этот гостеприимный мир и вернётся к крови, борьбе и смерти…

Но сейчас он опять добился своего! Муса сказал: пусть найдёт в каменном мешке воду и пищу. И Лим нашёл и то и другое! Лим нашёл здесь и женщину. И какую! И она улыбается ему! Ей было хорошо с ним. Через какое-то очень короткое время они уйдут отсюда, и до утра ему будет достаточно времени, чтобы убедить её в своей неутомимости.

– Что такое «референт»? – спросил он. – Специалист по выхаживанию особо немощных мудраков?

Лия улыбнулась. У неё была чудесная улыбка.

– Не только. Референт – это специалист по многим вопросам. Тэгг спрашивает, я – отвечаю.

– И в чём же ты специалист?

– Законы, организация и планирование производства, торговля. Но основная специальность – формовка ткани.

– Ткачиха, значит, – уточнил Лим.

Лия рассмеялась, она тепло смотрела на Лима:

– Если ты называешь плотника лесорубом, то я, конечно же, ткачиха. А ты чем занимаешься?

– Работаю в библиотеке.

Она кивнула: «Где же ещё работать мудраку?»

– Библиотекарь?

– Ну нет, – Лим смущённо опустил глаза. – Пока только дифтер, санитар…

– Зачем в библиотеке санитар? – не поняла Лия.

– То есть как это «зачем»? – удивился Лим. – Если кожу не тревожить, она болеет. Каждый свиток нужно развернуть во всю длину, проверить обе стороны. Плесень, жук, бабочка… кроме того, влага. Нужно вовремя обнаружить дефект. Каждой причине повреждения – своё лекарство. Масло, сушка, тальк, известь. Многое зависит от сырья: овца, коза, свинья, телок. А таких свитков – сотни тысяч. Это огромная работа…

– Такая мирная профессия… – задумчиво протянула она. – Но прибыл ты не в лучшем состоянии.

– А! – беспечно отмахнулся Лим. – Повздорил с одноклассником по поводу места дальнейшего хранения библиотеки.

– Похоже, у твоего оппонента более веские аргументы, чем у тебя.

– Он – царь.

– Тогда уступи. Не всё ли равно, где хранить книги.

– Нет, – насупился Лим. – Не всё равно. Через две тысячи лет их библиотека сгорит. Наследие предков будет уничтожено…

– Ого! Две тысячи лет… об этом тоже в твоих книгах написано?

– Да. И о том, что нынешняя империя рухнет под натиском сверкающих лат и развевающихся штандартов. Тоже с Запада, только с другой стороны Средиземноморья…

– Ты веришь всему, что написано?

– Ты не понимаешь, – Лим вдруг почувствовал тоску. И тяжесть. – Это не просто книги. Это души когда-то живших героев. Как они это сделали, уже не знает никто. Но книги, сделанные сегодня, – это всего лишь дорогая кожа и красивая вязь текста. А свитки, которым уже не одна тысяча лет, – это жизнь. Начинаешь читать и живёшь. Сворачиваешь свиток, и всё знание, которое он хранит, переходит тебе. Становится частью тебя, частью твоих знаний, умений, навыков. Будто сам всю жизнь этим занимался.

– Я слышала о таком… – начала Лия и вдруг замолчала.

Лим почувствовал, что всё изменилось. Губы Лии, так много ему только что обещавшие, сомкнулись в узкую полоску. Глаза, голубыми бриллиантами сверкавшие в ответ на каждое его слово, вдруг потускнели. Плечи поникли. Взгляд остановился на белой скатерти стола…

В зал вошли шестеро. Все вооружены. Двое, не прекращая беседы, прошли в дальний, затенённый угол зала. Четверо с шумом принялись рассаживаться неподалеку от стола Лима. Они звенели оружием, витиевато переругивались и во весь голос гоготали над замысловатыми проклятиями друг друга.

«Вот и ответ, – холодно подумал Лим. – Его превосходительство Тэгг отправляет своего мудрака в притон, зная, где будут столоваться эти бандиты. Для повода к ссоре даёт женщину. Теперь, по мысли Тэгга, меня должны зарезать, а завтра он объявит арбитраж недействительным, выкроив для своих интриг ещё какое-то время». Была ещё непонятна роль Лии, но, взглянув на её белое, помертвевшее лицо, Лим подумал, что, скорее всего, она такая же пешка в этой игре, как и он сам.

Тэгг ошибся только в одном. Он не мог знать, что собой представляет его мудрак – Лим.

– Что-то мы засиделись, – сказал он. – Тут надо платить или достаточно показать карточку Тэгга?

Лим надеялся, что упоминание имени его превосходительства позволит избежать схватки, в исходе которой он, конечно, не сомневался, но очень не хотелось делать за кого-то грязную работу.

Лия с облегчением кивнула, и они встали. Вместе с ними поднялся и один из четверых латников.

– Аты, красотка, останешься с нами, – уверенно произнёс чей-то голос из-за стола. – Его зовут Зеб, и сегодня он у нас самый обиженный…

Зеб уже подходил к Лие: высокий, широкоплечий молодой парень с гривой роскошных светло-жёлтых волос. Прямой нос, волевой подбородок, карие глаза – в другом месте и в другое время он мог бы ей составить отличную пару. Он был симпатичным парнем, этот Зеб. На Лима он не смотрел. Не было ему до Лима никакого дела. Какие дела могут быть у него с невооружённым прощелыгой?

Но один из сидящих, видно, что-то почувствовал:

– Эй, Зеб, взгляни-ка на её кавалера.

Зеб наконец удостоил его взгляда. Увиденное ему не понравилось:

– Господа, мне не нравится, как он смотрит.

– Ну так выдави ему глаза! – Это уже голос из дальнего угла зала. Никто не засмеялся. Совет прозвучал чётко и властно. Это был почти приказ.

– Давай, сынок, – подбодрил кто-то Зеба. – И имей в виду, если мне придётся хоть ненамного приподнять свою задницу, то девку я заберу себе!

Лим мог им дать ещё один шанс. Он ещё мог попытаться всё обратить в шутку. Но он не хотел этого. Муса был прав. Он был убийцей. И он слишком долго был без работы.

– Послушайте, вы, пугала с железками, – низкий звук его ровного, спокойного голоса заполнил весь зал. – Вы настолько уверены в себе, что я не могу отказать себе в удовольствии преподнести вам хороший урок. В обмен на ваши жизни, разумеется.

Зеб был поражён… он был настолько поражён, что вместо бессвязных ругательств, которые посыпались из уст его вскакивающих из-за стола товарищей, попытался что-то объяснить:

– Ты сумасшедший! Я вооружён, латы…

– Ты не тело в железо заковал, а душу в клетку посадил.

Лим с восторгом чувствовал, как превращается в чудовище.

Он видел, с каким ужасом на него смотрит Лия. Он видел, как отливают металлом латы приближающихся врагов. Глупцы! Они даже не достали оружие. Только у Зеба сверкнул нож. Ничто не могло ускользнуть от его взгляда. Затенённый угол зала приблизился и стал так же прозрачен, как и всё вокруг. Лим видел, как лениво один из сидящих достал стилет и почти без замаха метнул его прямо в грудь Лиму.

Это был очень хороший бросок. Лиму почти не пришлось двигаться с места, чтобы поймать оружие. Только незаметное перемещение назад, чтобы погасить его инерцию. Затем неуловимый шажок вперёд, движение кистью – и вот уже второй мужчина в замешательстве смотрит на рукоятку стилета, торчащую из глаза начинающего заваливаться на стол товарища.

Учитель сказал: «Нам нужен воин!»

Сердце бешеными толчками разгоняло кровь по телу. Время, послушное ударам его пульса, замедляло свой бег. Он был стремителен и неотразим. Он не желал подчиняться законам природы и не подчинялся им.

Второй, сидящий в углу зала, опрокинув стол, вскочил. Он что-то кричал. У всех разом отвердели лица. Они уже протянули ладони к оружию.

«Бедняги, – подумал Лим. – Но что тут поделаешь: два поколения без войны кого угодно превратят в податливую глину!» Он нырнул под стол и, резко выпрямившись, опрокинул его на троицу, заходившую к нему сзади. Теперь он оказался лицом к лицу с Зебом, который уже начал поднимать свой нож снизу, целясь Лиму в живот.

Какая-то часть Лима хотела крикнуть этим людям: «Бегите, спасайтесь!» – но его левый локоть уже с хрустом вломился в запястье правой руки Зеба. Тот выпучил глаза от боли, хотел закричать, но крик застрял в глотке, когда следующий удар раскрытой правой ладонью по челюсти снизу вверх запрокинул ему голову настолько, что шея, не выдержав нагрузки, сломалась. В следующее мгновение Лим сбил с ног Лию, успел её поддержать, бережно опустил на пол и только потом обернулся к троице, которая уже расправилась с его столом и, сверкая мечами, пыталась зайти с трёх сторон.

Лим оценил позицию четвёртого. Тот, ловко размахивая мечом, разминал кисть руки и, не спеша, приближался. Теперь он был справа, шагах в двадцати. Пора!

Лим высоко подпрыгнул, перевернулся в воздухе вниз головой и, пролетая над мечом воина, стоящего в центре, ухватил обеими руками его голову, резко повернул в сторону и дёрнул на себя, вверх. Оба, круша мебель в деревянную крошку, свалились на пол. Воин с неестественно вывернутой головой так и остался лежать на полу, а Лим в стремительном броске прямо как был, с четверенек, атаковал противника, стоявшего справа. Тот только начал разворачиваться к Лиму, и его меч не был в опасном для атакующего положении. Убить его было совсем легко. Сокрушительный удар правой ногой сломал левую ногу противника. Тот пошатнулся, перевёл взгляд на ногу. Лим юлой развернулся, правой рукой перехватил кисть руки, держащую меч, а левый локоть глубоко погрузил в левый бок противника, не защищённый латами.

Воин захрипел и тяжело навалился на спину Лиму. Сломанные рёбра не давали ему вздохнуть, он начал задыхаться.

Меч удобно лёг в ладонь Лиму и тут же, в молниеносном выпаде, отрубил по локоть неосторожно выставленную для равновесия левую руку последнему из этой троицы. Тот завыл, выронил оружие, ухватил правой рукой культю и, брызгая кровью на перевёрнутые столы, бросился к выходу.

Он успел сделать лишь несколько шагов, когда Лим одним прыжком оказался у него за спиной и сильным, с оттяжкой плеча, ударом снёс ему голову, а затем развернулся навстречу последнему противнику.

Тот, рыча и давясь криком, нёсся по разрушенному залу, круша и сметая на своём пути всё, что ещё уцелело. Лим спокойно смотрел, как он приближается, и думал о великом горе, подстерегающем неосторожных, – воинствующем невежестве.

Ведь несётся навстречу своей смерти, а думает только о своём уязвлённом самолюбии. Кто-то: не друг и не враг – просто человек, стал на его пути. Не пожелал подчиниться его воле. И он, такой большой и сильный, решил немедленно проучить негодяя. Лиму было жаль эту пародию на солдата. Ему ничего не известно об инерции. Он так и не понял разницу между опорной и упорной ногой. Он даже в последние мгновения своей жизни не может трезво оценить обстановку. Не видит своих мёртвых товарищей. Не понимает, насколько медлительны и неуклюжи его движения.

Вот он приподнимает клинок, и по тому, как прижат к боку локоть, понятно, что последует прямой выпад в грудь. Не самое лучшее продолжение атаки, учитывая его скорость и вес.

Лим без труда отбил выпад, пропустил атакующего себе за спину и, развернувшись на носке левой ноги, полоснул его мечом сзади по шее.

Но воин со смертельной раной продолжал движение по направлению двери, не в силах остановиться. Он всё пытался выровнять свой внезапно отяжелевший меч. Он никак не мог понять, почему так качается и дыбится пол под ногами…

В это мгновение дверь распахнулась. Привратник у входа решил наконец посмотреть, что происходит. Умирающий сделал шаг ему навстречу, и гигант с ужасом увидел, как клинок вошёл ему в грудь. В самое сердце. Они оба вывалились наружу…

Лим оглядел залитый кровью полуразрушенный зал. На полу хрипел и хлюпал кровью раненый, Лия лежала неподвижно в той же позе, в которой он её оставил. За дверью, где скрылась прислуга, слышалась возня. Там, судя по всему, пытались забаррикадироваться.

Лим подошёл к раненому, у которого на губах пузырилась кровавая пена, и уверенным ударом прекратил его мучения. Это был тот, который так не хотел отрываться от стула…

Пора было уходить. Убивать больше было некого. Да и весь его пыл куда-то пропал. Вот, опять позади гора трупов, а он даже себе не может ответить: неужели было так обязательно убивать этих людей? Это не его женщина. Это не его мир. Он мог просто оставить Лию и уйти, и ещё неизвестно, чего больше хотелось самой Лие. Зеб и вправду был видным парнем.

«Вот и повеселились», – угрюмо подумал Лим. Он вернулся к открытой двери и выглянул наружу. Было тихо. Лим вложил свой меч в руку привратника, вернулся в зал и, осторожно подняв Лию на руки, двинулся прочь.

* * *

Заметно посвежело. Фонари волшебным блеском заливали пустынную улицу. Лим шёл, всё больше удивляясь. Шум в корчме не мог не привлечь внимания. Где любопытные? Где стража? Почему нет никого? Странный мир, в котором никому ни до кого нет дела. Ну и хорошо.

Только прошагав несколько кварталов и свернув в неосвещённый переулок, Лим рискнул остановиться. Он осторожно опустил Лию на тротуар, стал перед ней на колени и несколько раз с силой надавил на переносицу. Растёр уши. Погладил волосы. Поцеловал в губы.

Её ресницы дрогнули. Она открыла глаза. Вскочила. Огляделась:

– Что произошло?

– Мы с тобой почему-то не понравились солдатам, ты упала в обморок. Я поспешил к тебе, а тем временем зашёл привратник, и, пока они спорили, я тебя вынес.

Она с сомнением ощупывала свой подбородок.

– Ты ударил меня?!

– Нет, нет, Лия, – добродушно заворковал Лим, поднимаясь на ноги. – Я увидел, что ты падаешь, и поспешил к тебе. Но столкнулся с этим парнем, Зебом. Столкнулся не очень удачно, потому что потерял равновесие и упал на тебя.

Они двинулись к дому Тэгга. Лия всё время одёргивала и приглаживала платье, а Лим всё говорил и говорил без остановки. «Пусть видит, насколько я перепуган, – думал он. – Ей здесь жить. Чем уверенней она будет в моей непричастности, тем легче ей будет отвечать на неприятные вопросы». А в том, что эти вопросы будут, Лим нисколько не сомневался.

Вдруг он остановился. Он вспомнил что-то очень важное:

– Лия, ты сказала, что формуешь ткани?

– Формирую, – поправила она, увлекая его дальше.

– Значит, ты знаешь, как изготовить ткань, из которой сделан плащ Тэгга?

– Золотой шёлк? Да, знаю.

– Это сложно?

– И да и нет, – не прекращая движения, она попыталась заглянуть ему в лицо. – Любая растительная ткань, некоторые минералы, ступы для измельчения, тигли для прожарки суспензии… Обычная обработка, но надо знать формулу… и минералы добывают далеко в горах…

– Я знаю место, где горы будут стоять у твоего порога, – сказал Лим. – И тебе эта формула известна?

– Известна.

Теперь они шли в тишине.

Удивительная женщина. Ни тени раздражения. Только прямые, чёткие ответы. Она так и не спросила, зачем это ему и где это место. Она даже не потрудилась намекнуть, поверила ли в его ложь. И ведь наверняка не поверила…

* * *

Как ни старался Лим продлить минуты блаженства, они оба к утру всё-таки уснули. Усталые, счастливые влюблённые, абсолютно уверенные, каждый по-своему, что эти сладкие мгновения уже никогда к ним не вернутся. Но спать им пришлось недолго. Едва первые лучи солнца позолотили шпили самых высоких домов города, как к их спальне стремительным шагом направился Тэгг.

Лим проснулся ещё до того, как его превосходительство коснулся двери. Когда он входил, Лим уже стоял посередине комнаты одетый.

Тэгг, не замедляя шага, подошёл к нему вплотную и прошипел:

– Ты должен объяснить мне, что произошло!

Лим покачал головой:

– Я ничего тебе не должен. Ты меня обманул, и сделка потеряла силу.

На мгновение его превосходительство Тэгг утратил дар речи, но лишь на одно мгновение. Ни одного своего титула он не получил по наследству. Он был закалённым бойцом и умел ценить победы: и свои, и своих противников.

– Ты можешь это пояснить? – уже совершенно спокойно спросил он, отступая несколько шагов и бросая быстрый взгляд на Лию, которая, проснувшись, приподнялась в постели.

– Конечно, – согласился Лим. – Ты ожидал, что меня зарежут, завтрашний вердикт потеряет силу, и у тебя появится время для подготовки к борьбе с Силаном.

Тэгг выслушал, потом заходил взад-вперёд по комнате.

– Глупец, – прошептал он. – Какая комбинация! – Он повернул голову к Лиму. – Ты же мудрак, ты должен был разрядить обстановку! Завязать дискуссию, овладеть ситуацией, внести сомнение. Высмеять, опозорить…

– Высмеять летящий в грудь стилет? – попробовал остановить его Лим. – И перед кем его позорить?

Но Тэгг гнул своё:

– Казалось, всё рассчитали! И на тебе: вместо тщательно подготовленной интеллектуальной ловушки – семь трупов. Кстати, там были и наши люди. Швейцар и ещё один из личной охраны Силана.

Лим равнодушно пожал плечами:

– Я убил Силана?

Тэгг с удовольствием наблюдал, как Лим демонстрирует хладнокровие.

– Ты зарезал их всех, сынок.

– Не всех, – возразил Лим.

– Да, не всех, – согласился Тэгг, – двоим открутил головы, и при других обстоятельствах с тебя следовало бы спустить шкуру. Ты же ничего не знаешь о наших методах дознания и сыска. – Его превосходительство вдруг улыбнулся. – Думаешь, вложил в руку швейцара меч и всё уладил? У нас, знаешь ли, законы об умышленном убийстве очень, очень строги.

– Но ведь обстоятельства… – напомнил ему Лим, но другая мысль ему понравилась больше. Он повернулся к Лие: – А тебе об этих методах что-нибудь известно?

– Конечно, – немедленно отозвалась она. – И почти всё.

– Ты их всех поубивал! – Тэгг хлопнул в ладоши. В спальню начали заглядывать заспанные лица. Министр топнул на них ногой. Дверь захлопнулась.

– Вот что, – заявил его превосходительство. – Никакой необходимости в твоём дальнейшем присутствии в нашем мире теперь нет. Арбитраж не состоится ввиду внезапной смерти одного из претендентов. Жаль, конечно, наших людей, но какая удача… Я даже мечтать не мог!..

– Но законы… Лию будут искать.

– Пусть это тебя не волнует. О Лие мы позаботимся.

– Ваше превосходительство, – вкрадчиво заговорил Лим. – А нельзя ли сделать так, чтобы о Лие позаботился я?

– Нет, конечно, – возмутился Тэгг. – Ты же отправляешься… – Он запнулся, перевёл взгляд на Лию, которая уже сидела на кровати и не спускала с них глаз. – Лия, девочка моя, он не шутит? Это уже не просто работа?

– Я люблю его, – просто ответила она, и Лим почувствовал, как пол слегка покачнулся под его ногами.

– В вашем мире произойдёт взрыв, – не унимался Тэгг. – Высвободится много энергии. Направление будет от вас, вы не пострадаете, но для тех, кто окажется неподалёку, – это верная смерть.

– Это ничего, – заверил его Лим. – Это я беру на себя.

– И видно, не в первый раз, – пробормотал Тэгг. – Но пусть будет по-твоему.

Он на минуту задумался, потом повторил:

– Пусть будет так. Но ты ещё не потребовал награды!

– Ваше превосходительство, – чувствуя непривычную робость, сказал Лим. – Если моя просьба не покажется вам оскорбительной…

– Ну же, – нетерпеливо поднял бровь Тэгг.

– Не могли бы вы подарить мне свой халат…

* * *

Он пришёл из грохота и дыма на сороковой день, точно в полдень. Он и его жена, прекрасная и мудрая Лия, мать нашего молодого Господина Дота.

В фиолетовых молниях золотой одежды он подошёл к изломанному телу своего врага и взял Корону.

Он поднял её высоко над головой, и мы все: и стража, и весь народ – опустились перед ним на колени…

ТРЕТИЙ

Рехнуться в космосе – плёвое дело. А на высоте семисот километров над фотосферой Солнца для этого дела и плевать не надо: когда выгорит последняя отражательная пластина в любой из кассет экрана, от меня даже плазмы не останется. Есть от чего вздрогнуть. Наверное, поэтому меня ничуть не обеспокоил строгий, чуть хриплый голос:

– Кто здесь?

Ему немедленно ответил тонкий детский голосок:

– Где?

– Спроси лучше «когда», – отозвался хриплый.

Голоса звучали отчётливо и ясно. Как если бы у меня за спиной кто-то беседовал со своим любознательным сыном. Я обернулся. Зря, конечно.

Людей я не увидел. Звёзд и чёрной глубины космоса тоже не наблюдалось – мешал слой багровой протоматерии примерно в полукилометре над головой. Слой заметно зеркалил, и я мог видеть себя – крохотного серебристого муравья, ползущего по серой, теневой стороне Зонта. «Муравей» был жалок и несчастен. Он толкал тележку с кассетой светоотражающих пластин, страдал и потел. Зонт в этом ракурсе достижением передовой технической мысли не казался. Десять гектаров тени на фоне безбрежного, вполнеба Солнца напоминали погребальный плот, а не убежище.

А ведь был ещё эруптивный протуберанец, фиолетовые контуры которого всё отчётливей проступали сквозь кисею протоматерии! Эта штука размером с сотню таких планет, как Земля, имела температуру пять тысяч градусов и через несколько часов должна была рухнуть мне на голову. Как только это случится, я умру. А значит, закончится наша беседа. Жалко, правда? Только ведь начали… Кстати, меня зовут Иван. Ударение на первой букве, если не затруднит. Не думаю, чтобы это имело значение, но даже в последние минуты хочется быть тем, кем был при жизни, верно? И чтобы эти минуты были свободными от недоразумений, уточню: героизма в моём положении нет – всего лишь жадность и невезение.

Разумеется, жадность. Погнался за премиальными – «кто глубже в Солнышко нырнёт, большую денежку найдёт»… Донырялся! Как оказался в такой близости от светила – понятия не имею. Критическим приближением Зонта к Солнцу полагают сто тысяч километров, я – на семистах, а как это получилось и чего делать дальше, спросить не у кого: радио не работает.

– Предлагаю обсуждать вопросы в порядке их поступления, – сказал Хриплый. – Я из этой звёздной системы. Четвёртая планета.

– Я был там, – ответил ребёнок. – Тупая растительная жизнь. Разума не обнаружил. Я с Пятой…

– Ты сам тупой, – обиделся Хриплый. – Нет никакой Пятой. Пояс астероидов – вот что такое твоя Пятая.

– Блин! – В голосе ребёнка послышалось отчаяние.

– Почему «блин»? – поинтересовался Хриплый.

– Хрен знает, – кротко ответил ребёнок. Немного подумал и добавил: – Только не спрашивай. Я не имел в виду растение. Я вообще ничего не имел в виду.

Отражательная сторона Зонта не рассчитана на такую мощность излучения и поэтому стремительно выгорает. Сотовая архитектура: каждая ячейка – это кассета с отражательными лепестками. Когда наружная, обращённая к Солнцу пластина приходит в негодность, на её место поднимается нижняя. Будто патроны в магазине пистолета. Как сгорит предпоследняя – на индикаторной панели загорается сигнал тревоги. Тут-то и мой выход. Ну а если не успел или «свежие» кассеты закончились, значит, самое время отправляться к праотцам… но до этого ещё далеко. На психотренингах нам советовали думать только о позитиве. Вот я и думаю… в духе и соответствии…

И вы не волнуйтесь. В космосе волнение вредит здоровью. Вот я, к примеру, совершенно спокоен. Потому что точно знаю: до прихода факела кассет мне хватит. Ну а после кассеты будут не нужны. И воздух мне не будет нужен. И это важно! Поскольку воздуха у меня нет. Вернее, «его есть», но мало – часов на десять. А если скорость выгорания пластин не изменится, то кассет хватит часов на шесть. Фиолетовый факел упадёт через три часа. Всё сходится. Ура! Меня не успеет прикончить лучевая болезнь. Дозиметр ещё два часа назад отключил, трещит, как проклятый, от позитива отвлекает. Надоел! Так что точно сказать, какую дозу принял, не могу, но, что за полтыщи бэр перевалило – уверен.

Поэтому совершенно не о чём беспокоиться. Полный порядок. Просто нужно быть внимательным: индикаторная панель расположена на манжете правой руки. Нетрудно «проморгать» требование системы заменить кассету – руки-то заняты! После получения тревожного сигнала следует уточнить адрес и, осторожно переставляя магнитные башмаки, дотолкать к нужному месту тележку. Поле Зонта – это пчелиные соты на шестьдесят тысяч сегментов. Легко ошибиться… представляете сюрприз: замещаешь «здоровую» кассету, а в двух шагах от тебя прорывается первый ослепительный луч! Красиво, наверное. Но фатально: на лекциях нам объясняли, что при таком раскладе Солнце выпарит всю конструкцию изнутри примерно за полторы минуты. Жесть!

– Не будем отвлекаться, – строго сказал Хриплый. – Первым был вопрос «кто?». Что, если для упрощения отождествить собственные имена с номерами наших планет? Я – Четвёртый. Прибыл к светилу с исследовательскими целями. И я – действительно растение.

– Я – Пятый, – уныло представился «ребёнок». – Насекомое. Здесь тоже из любопытства… И чё, совсем-совсем ничего от моей планеты не осталось?

– Прекратить нытьё! – приказал Четвёртый. – Увлёкшись исследованиями, мы опустились ниже горизонта событий и сейчас находимся вне времени и пространства. Моей расой были разработаны математические модели, которые допускают возможность подобных ситуаций.

– Но из этого следует, – сказал Пятый, – что мы не сдохли насовсем. Коль скоро нас тут двое, значит, другие представители наших рас не попали в эту ловушку…

– …а это может означать, что мы благополучно выбрались и рассказали об опасности звёздных погружений у себя дома, – подхватил Четвёртый. – Это обнадёживает. «Кто» и «где» вроде бы разобрались. А что у нас с «когда»?

Рельсы приводят к оранжевому квадрату с нужным номером. Устанавливаю тележку строго по маркерам и нажимаю кнопку «замена». С моего места не видно, но я знаю, что под тележкой распахиваются створки и автомат выдавливает сменную кассету на место отработанной. Вся процедура длится секунду, может, две. Поворачиваюсь и тяну транспорт назад, к пакгаузу. Вибрация шплинтов скольжения в пазах направляющих рельсов хорошо чувствуется через рукавицы. Вот-вот загорится тревожный сигнал с новым адресом. Нужно, чтобы «свежая» кассета к этому времени уже лежала в захватах, а сама тележка стояла на поворотном кругу железнодорожного терминала.

Из округлого бока склада уродливым горбом выпирает модуль жизнеобеспеча размером и формой с дачную уборную. Это оттуда я управлял двигателями, спрятанными в тени Зонта. Дюзы направлены в сторону, противоположную моему движению по орбите. Предполагалось, что, отработав ресурс на минимальном, но расчётном расстоянии от Солнца, я запущу двигатели, и они по раскручивающейся спирали вынесут меня к челноку, который снимет с датчиков добытую информацию и заменит пилота. То есть меня. Да!

Да! Это очень хороший план! Замечательный план! Замените меня! Срочно!

Останавливаюсь и чуток добавляю кислорода в дыхательную смесь. Мне только истерики не хватало!

Чтобы успокоиться, оглядываю двигатели: большие! огромные! надёжные! – гордость российского космопрома! Жаль, горючего нет – спалил всё к ядрёне фене, пытаясь выбраться. Зато орбиту стабилизировал!..

– У меня на родине думают, что Солнцу три миллиарда лет, – сказал Пятый.

– А у нас полагают, что оно на миллиард лет старше, – отозвался Четвёртый.

– Что такое, по-твоему, «лет»? – поинтересовался Пятый.

– Забавно. Я почему-то взял за единицу отсчёта период обращения Третьей планеты. Такое впечатление, что я думаю чужими мыслями.

– Так само, коллега. Прости за скудость тезауруса и фиговость логических связей…

– Опять обостряешься?

– И не думал. Не знаю, отчего всё время на растения пробивает.

– Общие представления о мире также не радуют широтой, – подытожил Четвёртый. – Я не могу адекватно формулировать мнение. Это смущает. Почему мы слышим друг друга?

Предчувствия не обманывают: едва успеваю закрепить кассету, как на «манжете» вспыхивает новый тревожный номер. Разворачиваю круг и выгоняю тележку на нужную радиальную магистраль. Постукивая магнитными башмаками, иду с грузом к ячейке, которая нуждается в срочной замене. Тяжко, душно, жарко. Эта процедура должна исполняться автоматом. Но он сломался, не выдержал плотности электромагнитного излучения. Человеческие мозги и плоть оказались крепче стали и транзисторов…

По стрелке перехожу на нужную дугу.

Зачем я это делаю?

Мне – конец. Кажется, уже говорил… протуберанец, кислород, радиация. А ещё, никто не придёт на помощь.

Добираюсь до проблемной ячейки и нажимаю кнопку замены.

Всё время хочется смахнуть пот со лба. А ещё утереть сопли – губы и подбородок мокрые. Железо и соль… вкус крови.

Не хочется умирать.

– Склонен полагать, что наши мысли встречаются в каком-то буфере. Предлагаю называть его «Третий», поскольку мы воспользовались летоисчислением Третьей планеты.

– Третья стерильна! – Детский голосок Пятого полон удивления. – Вулканы, грозы, ультрафиолет…

– Это в вашем времени, – замечает Четвёртый, – миллиард лет спустя там стало довольно любопытно. Но, может, не стоит сердить условно Третьего? Тем более что он предоставил нам возможность общения?..

– Не совсем так, коллеги, – вклинивается новый голос. Женский. – Я – Вторая. Коммуникация и в самом деле обеспечивается посредством Третьего. Но моими силами. Электролит-коллоид по каким-то причинам не отзывается, но я уверена, что он нас слышит.

– Привет, Вторая! Я – Четвёртый.

– Привет, Вторая! Я – Пятый.

– Вторая – привет всем. Предлагаю обсудить порядок эвакуации…

Надо было признать, что голоса за спиной неплохо скрашивали последние минуты. Что и говорить, смерть – странная штука: думаешь, чувствуешь, живёшь… и вдруг – бац! – ничего. Но ведь учили: «что-то» не может превратиться в «ничто». Как и «ничто» не может породить «что-то». Значит, есть где-то ёмкость, из которой мы все берёмся и куда уходим в конце.

Когда администрация проекта «Солнце для всех» развесила на бигбордах слоган «Обогащайтесь с нами», я ни секунды не раздумывал: как высадил пассажиров, так и заехал в ближайший офис Компании. Документы всегда с собой. Потом были слёзы Насти и круглые глаза Алёшки: папа – космонавт! Сыну не объяснить, а Настёна лучше моего понимала, что жизни нет. Бедность у опасной черты, ниже которой только нищета. На еду как-то хватало, а вот за квартиру заплатить – не всегда. Так что размышлений – ноль. Мне дали шанс, и я за него ухватился. Потом медкомиссия, тесты, лекции, тренировки, симуляторы…

И горы бумаг: отказ от претензий в случае увечья, завещание на случай смерти, «о рисках предупреждён», «с техникой безопасности ознакомлен»…

А потом я провалился на Солнце.

И, чёрт подери… это здорово! Потому что в страховку я вбухал всю первую получку. А платят здесь – будь здоров! Остаётся немножко потерпеть, и моя семья получит достаток.

– Принято, Вторая. Я – Четвёртый. У меня сгорел двигатель. Движение ограничено маневрированием неподалеку от светила. Зато силовой агрегат исправен. Энергии хватит, чтобы убраться за орбиту Девятой, но не к чему эту энергию приложить.

– Я – Пятый. Обратная картина. Всё работает, но не хватает мощности, чтобы оторваться от звезды.

– Вторая. Только каботаж. Маршевые двигатели не предусмотрены конструкцией. К фотосфере меня опускали на силовом тросе. Вы можете объединить свои устройства?

– Для этого нужно уточнить…

Они минут десять «уточняют», перемежая мудрёные термины с родными и понятными «фиговинками», «фигнюшками» и «пришпандорить». Потом Пятый заявляет:

– Ни фига се! Кажется, вдуплился… ой. Я не о растениях!!! Но для монтажа узлов нужна тень. Чтобы совместить энергетическую установку Четвёртого с моим локомотивом, нам обоим придётся выключить защиту. В такой близости от Солнца верная смерть.

– Есть ещё одно, – хмуро говорит Четвёртый. – Мы в «нигде» и в «никогда». Объединив усилия, мы уйдём на безопасное расстояние от звезды, но как нам попасть в своё время?

– Начнём с «объединения», – перебивает Пятый. – Ноль навигации. Я понятия не имею, где нахожусь.

– Аналогично, – признаёт Четвёртый. – Как же мы встретимся, если не можем определить местоположение?

– И где мы найдём тень от звезды? Здесь повсюду звездец!

Множественное расщепление личности успокаивало. Ведь, если бы, скажем, моя деформированная близкой кончиной психика «порадовала» раздвоением, мне бы пришлось последние часы провести в бесплодных спорах с самим собой о том, кто из нас главный и кому умирать взаправду, а кому только «кино смотреть». А так – я просто слушал базар осколков разума, не напрягаясь, без тревог и волнений… примерно как наблюдать за рыбками в аквариуме.

Вы только не подумайте, что я и по жизни тормоз. Ничуть! Просто весь этот неулыбон как-то на руку: крутиться как вошь за копейку достало. А для настоящих денег мозгов не хватает. Вот и выходит, что для моего семейства мёртвый отец лучше живого. Пенсия, страховка… Мне и за тысячу лет таких денег не наишачить.

Где-то в глубине шевельнулась предательская мысль: «Что-то уж слишком я на финансовую сторону налегаю». Это я так уговариваю себя не истерить?

И диарея замучила. Кишечник решил сагонизировать первым. Интересно, на сколько литров рассчитан калоприёмник скафандра? Когда-то знал…

– Придержите языки, мальчики, – в голосе Второй усмешка, – у меня с навигацией порядок. Вижу вас и вижу тень. Интересует?

– Интересует!

– Ясен день!

– Вторая – Пятому. Не поняла.

– Четвёртый – Второй. У Пятого проблемы со словарным запасом Третьего. Тезаурус на четверть из жаргона. Пятого вопрос навигации тоже интересует.

– Вторая – всем. Наблюдаю объект с огромной площадью тени. Готова сообщить ваши координаты и координаты точки рандеву. В обмен на свою эвакуацию, разумеется.

– Я – Пятый. Согласен. Уточните систему отсчёта.

– Расстояние до центра, угол к экваториальной орбите, время прохождения зенита…

– Неплохо. Что у нас будет экватором? Это Четвёртый спрашивает.

– Я – Пятый. А как мы отличим зенит от надира?

– Экватором назовём область поверхности светила с минимальным периодом вращения, зенитом будем полагать точку, из которой вращение светила будет наблюдаться по часовой стрелке…

Изысканная терминология опошляется массивами чисел, а я, получив новый тревожный сигнал, спешу в западный сектор. По-прежнему не могу понять, зачем я всё это делаю. Как будто есть разница: умереть часом раньше или часом позже. Какой прок в оттягивании неизбежного? Но, с другой стороны, разве «возможность» – не побуждение к действию? Если можешь, значит, должен. Не к этому ли сводится необходимое условие выживания?..

Не исключено, что моя алчность не стоила бы мне жизни, будь моя лохань хоть чуточку мощнее и современнее. Но чего нет – из-за того умираю. Думаю, что некоторые узлы и механизмы ещё помнят времена Юрия Гагарина. Удивляться нечему: в последней империи строили на века, а нынешние корпорации – босота, экономят, на чём могут. И даже исследования Солнца, сулящие запасы энергии на миллиарды лет вперёд, стараются проводить на оборудовании прошлого тысячелетия.

И теперь мне помочь может только волшебник. Тот самый, что «в голубом вертолёте». Или из диснеевского мультика про Аладдина… тоже голубой, ни фига се! А какого чёрта все эти волшебники голубые? Интересно, они только «своим» помогают?

Меня всё-таки вырвало…

– Пятый – всем. Я на месте. Здесь действительно до фига тени.

– Я – Вторая. Уточните, «до фига» – это достаточно для ремонта?

– Я – Четвёртый. Вижу тень. Вижу Пятого. Тени хватает, чтобы начать работу.

– Я – Вторая. Вижу вас, мальчики. Плохие новости. Объект на грани разрушения. На нас опускается облако плазмы. Исполнительное устройство, обеспечивающее функционирование объекта, нестабильно. Нужно торопиться!

– Приступаем…

Противно. Пузыри блевотины свободно плавают около щёк и носа, внутреннее стекло шлёма в кляксах крови, да и сам я в слезах и в поту. Как это замечательно, что Алёшка никогда не узнает, как умирал его отец! В слезах, дерьме и рвоте… Если, конечно, «голоса за спиной» ему не расскажут…

Неожиданно приходит в голову, что «голоса» могут принадлежать реальным существам. Идея спасения шокирует. Я так свыкся с безысходностью, что непрошеная надежда оглушает. Смена кассеты и возвращение к складу требуют значительных усилий. Едва сдерживаюсь, чтобы не бросить всё к чертям и не начать поиски инопланетян. Но дисциплина побеждает: только после того, как очередная кассета уложена на тележку, внимательно осматриваюсь. Что, если родня по разуму под «тенью объекта» понимает тень моего Зонта?

И вправду, прямо над головой что-то темнеет. Расстояние не разобрать, перспективу смазывает приближающийся фиолетовый факел. Вновь «оживает» индикатор состояния зеркала. Начинаю тревожиться: а хватит ли кассет, чтоб дотянуть до огненной топки протуберанца? Почему-то начинаю «болеть» за него. Он на тысячу градусов холоднее Солнца. Я же не враг себе? Конечно, пусть первым будет факел. Он прохладнее… Я сделаю только пшс-с-с… раз! И всё. Как зуб вырвать. Даже быстрее…

– Четвёртый – Второй. Реконструкция закончена. В качестве дока для вашего аппарата предлагаю грузовой трюм. Подтвердите согласие.

– Вторая – Четвёртому. Вижу ворота трюма. Масштабы у вас! Влетаю…

– Пятый – Четвёртому. Преобразователь к работе готов. Энергия ваша. Взялся на жёсткий швартов…

– Принято, Пятый. Проверка работоспособности локомотива удовлетворительна. Все готовы к отправке?

– Я – Вторая. Готова.

– Я – Пятый. Мотаем отсюда.

– Нет, – говорю я вслух. – Надеюсь, что я – Третий. Я не готов. Возьмите меня с собой, пожалуйста.

В глазах темно, я дрожу, и меня вот-вот опять вырвет. Едва не пропускаю очередной сигнал смены кассет.

– Пятый – Третьему. Сообщите, где находитесь. К нам приближается облако плазмы…

– Где нахожусь? – отрываю взгляд от тележки. Пот застилает глаза и висит мутными каплями на бровях. Но тёмное пятно на фоне косматого протуберанца вижу отчётливо. – Прямо под вами я нахожусь. Спускайтесь!

– Разумеется! – Тёмное пятно становится ближе. – Уточните своё положение.

Я был бы рад ему ответить, но меня отвлекает кассета. Две секунды на замену. Всё! Никакого пакгауза. Бежать!

– Да вот он я, здесь, – поднимаю в призыве руки и вдруг касаюсь чего-то вязкого. – Что за чёрт!

– Внимание! Столкновение! Третий, мы столкнулись с исполнительным механизмом. Уточните своё положение.

С ужасом смотрю на руку. Перспектива вернулась. Тёмный предмет, расплывчатым облаком блуждающий над головой, – не больше футбольного мяча.

Он слишком мал.

От ужаса хочется выть. Шатаются зубы. Рот полон крови. Сглатываю.

– Прямо под вами. Похоже, что «исполнительный механизм» – это и есть я.

Пауза.

– Это Пятый. Я могу поделиться с Третьим энергией.

– Мои двигатели на химическом топливе, – отвечаю и вздрагиваю: опять тревожная индикация. Мне нужно сменить кассету в Восточном секторе. – Спасите меня, братцы!

Голос стал хриплым. Время вышло. Пора говорить миру «прощай».

– Это Вторая. Я могу…

– Ты ни черта не можешь! – от собственного крика глохну. Возникает идиотское желание убавить громкость ларингофона. – Ты будешь жить, сука, а я сдохну!

– Почему «сука»? – интересуется Вторая.

– Потому что мешаешь работать! – Я с остервенением стучу башмаками по обшивке, тороплюсь с тачкой к складу.

Должен успеть!

– Работать? – удивляется Вторая. – Уважаемый Третий. В этих условиях нельзя работать. Приближается облако ионизированной плазмы. Вы погибнете.

– Зато на посту, – гундосю, не в силах понять, отчего плачу через нос. Потом понимаю, что это не слёзы, а кровь.

– Моей родне до фига заплатят, – обессиленно шепчу, как молитву. – Жена, сын. Гробовые, страховые, пособие по утере кормильца… Всё схвачено! Ещё и внукам хватит. Начало династии… блин.

Качу долбаную тележку по долбаной колее, чтобы продлить долбаную жизнь ещё на несколько долбаных минут. Какого чёрта я это делаю?!

Господи, Боже мой! Спаси меня! Я всё для Тебя… Тебе…..ТВОЮ МАТЬ! ВЫТАЩИ МЕНЯ ОТСЮДА!!!

– Третий неадекватен, – говорит Вторая. – Если поможете с энергией, скопирую его матрицу.

– На что? – спрашивает Пятый.

– На факел. Если промодулировать облако плазмы психоматрицей Третьего, то существо обретёт стабильность на другом физическом носителе. Нет разницы: ионы в электролите или ионы в плазме. Заряды – они всюду заряды. Заряды и поля.

Почему бы им не оставить меня в покое? Истерика кончилась. Остались только опустошение в кишечнике и сильнейшая головная боль.

Заменил кассету и поплёлся с тачкой обратно к складу. Загорелось сразу три тревожных ячейки. А вот теперь точно всё. Амба.

Не фиг и пытаться.

Опускаюсь на колени и колочу кулаками по обшивке. Не с тачкой тут надо было ходить, а с ломиком! Разнести эту дуру вдребезги и напополам!

– Если скопировать Третьего на протуберанец, то сам Третий всё равно погибнет!

– Необязательно. Его сознание очнётся на новом носителе и, возможно, что-нибудь придумает.

– Ты всё-таки прибавь послушания и повиновения, – обеспокоенно советует Четвёртый. – Третий нас спас. Мы должны для него что-то сделать.

– Сделаем-сделаем, – обещает Вторая. – В новой матрице сохранятся и наши личности. С опытом и знаниями трёх цивилизаций… я думаю, что синтетическое существо сумеет помочь не только ему, но и нам.

– Нам?

– Вернуться в своё время… – напоминает Вторая.

– Зашибись! – приходит в восторг Пятый. – У этого существа появятся новые, необычные свойства! Третий, Вторая сделает из тебя Бога!

– На фига? – шепчу. Хочется, конечно, крикнуть, но то ли сил убавилось, то ли запал иссяк. – Не делайте из меня кумира, дайте лучше денег!

Они молчат.

Зуд кожи на голове доводит до исступления: выпадают волосы? Сколько же мне осталось? Где этот чёртов факел? Почему я всё ещё жив?

Смотрю вверх, и становится не до вопросов: слой протоматерии растаял, испарился, а вместо глыбы пылающей смерти вижу своё синее лицо. Ну да, моё. Вон даже царапина от бритья на левой скуле. Это я порезался, когда старпом по общей связи меня на лётную палубу позвал. Не моя была вахта. Без очереди на смерть пошёл… за сверхурочными.

Лицо дрогнуло и расплылось в улыбке. Губы шевельнулись, мелькнул лиловый язык.

Ну и рожа!

В наушниках шипит, сквозь помехи явственно слышится знакомое слово. Неужели эта штука разговаривает?

– Слушаю! – говорит Лицо.

В ста метрах слева из-под поверхности прорывается ослепительный луч света. Лицо недовольно морщится, мигает, и вновь приходят сумерки – нет луча. Пропал. Вокруг – только голубая в синюшном освещении протуберанца «изнаночная» сторона Зонта.

– Слушаю! – повторяет Лицо.

На индикаторной панели расцветает гирлянда тревожных сигналов. Присаживаюсь на тележку. Ясно, что не успеть. Хоть отдохну перед смертью…

Но с отдыхом тоже не ладится: в невесомости не посидишь. Только силы тратишь на удержание ног в согнутом положении. Вот ведь не прёт!

– Слушаю и повинуюсь! – отчётливо звучит в наушниках.

ИЗНАНКА МИРА

На этот раз догнало во сне. Прилив был страшен. Клим Гордин, едва сдерживая рвоту, скатился с кровати и на четвереньках, не рискуя подняться на ноги, двинулся к туалету. Не успел. Стошнило перед дверью, когда, чтобы нащупать ручку, ему пришлось немного приподнять голову.

«На ковёр, – обречённо подумал Клим. – Фиолетовый ворс. Ручная работа. Тайка убьёт».

Потом стало не до Тайки. Звон в ушах прошёл все стадии: от бубенчиков конской упряжи до большого церковного колокола, и в ритме сильных, пронизывающих тело ударов Клима начало выгибать затылком к пояснице. Больно. Ладони потяжелели. Будто пятаки в кулаках. Или рыболовные грузила. Вот только весом с полцентнера. Давят, подлые, будто гвозди сквозь кожу, раздирая мышцы, раскалывая кость…

Укола он не почувствовал. Таисия ввела релаксант решительно и умело. Ещё бы – медсестра с десятилетним стажем. Потом он сидел в ванне, давясь и харкаясь едкой желчью и кровью, неудержимо льющейся из носа. Алые ниточки змеились в потоке воды и исчезали в тёмном отверстии слива. Таисия отхаживала его холодным душем, и Гордину становилось легче. Но окончательно он пришёл в себя уже на кухне, горбясь под пледом над чашкой горячего чая, а она ползала с тряпкой в коридоре, убирая следы его приступа.

– Ну как? – спросила она, заметив, что он чуть выпрямился и поставил чашку на стол.

– Брось, – просипел Клим. – Я сам уберу.

– Всё в порядке, – заверила Таисия. – Ничего не останется…

«Я останусь, – подумал Клим. – И моё уродство со мной».

Он осторожно потрогал нос, покачал головой и вновь взял чашку с чаем. Таисия хлопнула дверью туалета. Было слышно, как она ополаскивает тряпку, моет руки. Потом загудела сушилка.

– Ты только не бери в голову, – сказала Таис, проходя на кухню. Она сделала свой любимый кофе с молоком и добавила: – Ешь малину, тебе нужно больше глюкозы.

«Чёрта с два! – спокойно подумал Клим, разглядывая блюдце с розовым в жёлтых точечках семян вареньем. – Никто не знает, чего мне нужно».

– Ещё есть время поспать, – сказал он. – Утром на работу.

– На работу? – фыркнула она. – У тебя пенсия выше, чем оклад у нашего главврача, а ты горшки за больными выносишь!

– Мужчине должно при деле быть, – пожал плечами Клим и охнул: острая боль прострелила мышцы шеи.

– Это скоро пройдёт, – утешила Таисия, вставая. Она уверенными движениями несколько минут растирала ему затылок. Потом дала ему тонизирующие пилюли и вернулась на своё место. – В следующий раз сразу буди…

«Я вылечусь, – пообещал он себе, глотая таблетки. – Я вылечусь и вернусь к звёздам».

– Знаешь, Тайка, – сказал он. – Ты иди. В самом деле. Я разбужу тебя за полчаса до дежурства…

– За час… – Она капризно надула губы. – Или за полтора? Как думаешь, нам часа хватит? А может… зачем откладывать?

Он встал из-за стола, поправил на плечах плед и подал ей руку, помогая подняться со стула. Таисия охотно прижалась к нему, но поцеловать в губы не позволила, отвернулась, подставила щеку. Клим отстранился, по-хозяйски похлопал жену по упругим приподнятым ягодицам, едва прикрытым прозрачными трусиками, и отправил её спать.

Уборка много времени не заняла, и вскоре он сидел за включённым ноутом, расположившись тут же, на кухне. Первым делом занёс в дневник сегодняшнюю дату и время приступа. Потом запустил диспетчер графиков и минуты полторы разглядывал диаграмму, на которой уже год отмечал яркими оранжевыми точками дни своих приступов. Четырнадцать точек… ну и что? Жить можно!

Наконец вошёл в Сеть. Монитор в соответствии с приоритетом на первой странице развернул карту гравитационных аномалий скопления Эридана недельной давности. Он подтвердил своё имя паролем и отправил сообщение: «Оракул – пользователям. Гравиразлом Эридана. На дату сообщения три часа ночи». В том, что ошибки нет, он не сомневался.

Сообщение о катаклизме из системы Эридана доберётся до Земли не раньше, чем за неделю. Его опережение официальных сообщений может кому-то спасти жизнь.

«Не нужно быть гением, чтобы видеть эту связь, – подумал Клим. – По графику этих разломов и живу. От припадка к припадку, от аномалии к аномалии. Сами события происходят чёрт знает где, а я их воспринимаю мгновенно! И ни спрятаться, ни защититься…»

Он подключился к базе данных Госпиталя, нашёл сводку блока В-62 и вывел на экран состояние больных восемнадцатой палаты за последние сутки. Шесть из семи! «Норма, норма, остаточные явления отсутствуют… – читал результаты тестов Клим. – Норма… эдак они завтра-послезавтра на выписку попадут!»

– Так. Теперь лечащий врач…

Пальцы привычно легли на клавиатуру. На самом деле почти вся информация хранилась под грифом «Для служебного пользования», реже «Секретно». С более высокими уровнями Клим ещё ни разу не сталкивался, а для первых двух имелись коды доступа, которые, к слову сказать, ежемесячно «съедали» у него треть пенсии.

– Глухов Олег Константинович, – прочитал Клим вслух сообщение экрана. – Приятно познакомиться…

– Ты что-то сказал, милый? – крикнула из спальни Таисия.

– Это я так, – ответил Клим. – Сам с собой…

С экрана монитора на него смотрел приветливый, уже немолодой человек, с пышными усами и гладким лысым черепом. У Глухова были тёмно-коричневые, почти чёрные глаза, которые, казалось, заглядывали в самую душу.

– Гипнотизёр чёртов, – пробормотал Клим.

Он просмотрел содержимое учётной карточки: стаж работы, послужной список, оклад, режим дня. Столовался Олег Константинович, как правило, в «Рыбнице», постоянных сотрапезников не имел, отдавал предпочтение речной рыбе, картофелю и капусте. Из алкоголя – только вино, пил мало, только белое сухое…

– Ну-ну…

Уже в базе данных ресторана Клим уточнил, за каким столом Глухов будет обедать сегодня, и занёс в карту посетителей себя на тот же стол и время. Он уже набрал директиву компьютеру ресторана, чтобы к ним никого не подсаживали, когда почувствовал нежное дыхание у себя на шее. Тёплые руки обхватили его плечи.

– Милый, что-то не спится. Ты бы не мог мне помочь… Климчик! – Тайка рассмотрела содержимое экрана. – Ты заказал нам стол в ресторане? А что мы будем праздновать?

– Разумеется, – Клим невозмутимо добавил к списку обедающих её имя. – Годовщина всё-таки…

– Точно! – Она была поражена. – Мы уже год здесь! Ну пойдём, милый, – она потянула его в спальню. – Твоей Тайке пора растаять в твоих объятиях. Уверена, на ближайший час ты забудешь обо всём на свете…

И она не ошиблась. Как всегда…

* * *

– Нет, в самом деле, мы раньше не встречались?

– Не думаю, – скучающим голосом ответил Клим. Таисия хихикнула и заговорщицки толкнула его под столом ногой.

Сборы жены, как обычно, привели к опозданию на десять минут. Но раздражения Гордин не чувствовал: он был готов заплатить несравнимо больше за удовольствие видеть Таисию рядом. Клим для разминки заказал салат и бутылку какого-то вина древнего разлива с непроизносимым названием, зато по незабываемой цене. Свет был приглушён, до ближайшего столика метров пять, полупустой зал, уютно, спокойно. На круглом подиуме в такт тихой музыке танцевало несколько пар…

– Хотя ничего удивительного – на Асклине почти две тысячи человек… Ну а вас, дорогая, я точно видел, – Глухов, не отрываясь от супа, умудрился галантно кивнуть Таисии.

– Ещё бы, – усмехнулась она. – Как мимо пятой процедурной по утрам проноситесь, так и здороваемся.

– Точно, – он даже ложку отложил; было видно, как ему неловко. – Извините ради бога. Суета… только что я вам говорю? Вы ведь наши беды и так знаете… изнутри. Олег, – представился Глухов.

– Таисия.

– Клим.

– Клим? – переспросил Глухов. – Клим Гордин? Герой космолётчик?

– Герой? – подзадорила его Таисия.

– Разумеется, дорогая моя, – удивился Глухов. – Вы не знаете? Двадцать часов на гравитационной волне в обычном космосе! В одном скафандре! Гордин по расстоянию один пролетел больше, чем налетало всё человечество вместе взятое с первых шагов в космосе до наших дней! Вы – Гордин?! С ума сойти!

– Думаю, что это всё-таки необязательно, – вежливо сказал Клим. – Тем более что вам тоже есть чем гордиться, доктор…

Глухов на секунду опешил, с минуту что-то разглядывал у себя в тарелке с остывающим супом, поправил усы, потом спросил:

– О чём это вы?

– Палата восемнадцать. Вот-вот выпишете шестерых, не так ли?

Глухов отставил в сторону полупустую тарелку, пододвинул к себе блюдо с отварной рыбой с тушёной капустой, но есть не стал, замер, покусывая губы.

– Это, знаете ли, закрытая информация, – как-то нерешительно сказал он. – У вас будут неприятности.

– И что вы мне сделаете? – поинтересовался Клим. – Вы ешьте, доктор. Если у вас и рыба остынет, я не прощу себе, что испортил вам обед…

– Что вам нужно?

– Странный вопрос, – усмехнулся Клим. – Здоровье, конечно. Шестерых вылечили. Возьмите меня…

– Это невозможно, – сказал, как отрубил, Глухов.

Внешне он совершенно успокоился. Принялся за еду, неторопливо выуживая из рыбы кости.

– Почему?

Но вместо ответа Глухов обратился к Таисии:

– А какова ваша роль в этой… – Он замялся, подыскивая слово: – Истории?

– Я его жена, – спокойно сказала Тая. – И, конечно, во всём поддерживаю своего мужа.

– Но вы же наша, с Асклина?

– Нет. Мы с мужем прибыли вместе…

– Вот оно как… – Глухов бросил вилку и оставил рыбу в покое. – Последовали, значит, за мужем. Но если вы работаете в системе, как получилось, что вам не объяснили…

– Отчего же, – перебила его Таисия. – Объяснили.

– И вы решили не огорчать мужа?

– Клим не спрашивал.

– Минуточку, – заволновался Гордин. – О чём это вы? Таис?

– Нет-нет, уважаемая, позвольте мне…

Глухов вытер руки салфеткой и чуть пригубил вина.

– Вы, молодой человек, и вправду безнадёжно испортили мне обед. Но из уважения к вашему героическому прошлому я всё-таки потрачу немного времени и объясню вам, что здесь у нас происходит.

Клим попытался что-то сказать, но врач жестом руки остановил его:

– Вы незаконно получили доступ к базе данных Госпиталя, потом спланировали и организовали нашу встречу. Вы – настойчивы, смелы и решительны. Ради бога! Пришло время познакомиться вам с результатом своего труда. Но что из этого выйдет: вы поимеете результат, или результат поимеет вас, – это уже ваши проблемы… Не перебивайте меня!

Последняя фраза прозвучала чересчур громко. Лёгкий гомон обеденного зала стих. На них обратили внимание.

Гордин долил вина в бокалы: себе и Таисии и жестом предложил Глухову – тот покачал головой.

– Я не имею никакого отношения к выздоровлению палаты восемнадцать, – яростным шёпотом заявил Глухов. – И никто к их выздоровлению отношения не имеет. Как вы думаете, где вы находитесь?

Опасаясь новой вспышки гнева, Клим молчал.

– Можете отвечать, – внезапно успокаиваясь, разрешил Глухов. Он даже взял вилку. – И вообще… даже забавно…

– Мы находимся на Асклине, – ответил Клим. – Карантинный астероид, внутри которого содержатся космачи, подхватившие заразу в космосе.

– Неплохо, – кивнул врач. – Продолжайте.

– Земля этих людей никогда не примет. Больные, инвалиды и пенсионеры оставлены здесь на дожитие. На астероиде все удобства: искусственное тяготение, микроклимат, жизненное пространство… – Клим на мгновение умолк, потом, пожав плечами, закончил: – Больных, поступивших на лечение, – лечат; излеченных сортируют по остаточным дефектам и расселяют по резервациям здесь же, на Асклине.

– Угу, – кивнул Глухов, доедая рыбу. – Несколько уточнений. Первое: на Асклине нет лечащих врачей. Мы все – наблюдатели. Второе: в истории Асклина нет ни одного случая позитивной терапии; у нас нет ни одного излеченного больного. И если вы «листаете» наши базы данных, вам это должно быть известно. Третье: описывая Асклин, вы забыли упомянуть о нулевом этаже. – Глухов указательный палец направил в потолок, – Между нашим небом и космосом находится ещё один уровень, толщиной около полуметра. И если кто-то, по умыслу или неведению, потревожит эту оболочку, изнанку Асклина… если кто-то попытается пробиться к космосу мимо Блокпоста, мы превратимся в плазму…

– Асклин заминирован?

– А вы как думали? И вахта Блокпоста – наши заложники. И техники… попробуйте на их глазах хоть пальцем ковырнуть потолок первого уровня! И это правильно, Гордин. Мы – опасны. Но чтобы понять степень нашей угрозы для человечества, нужно немного разбираться в астропатологии. Сколько вы у нас?

– Год.

– Новичок, – заключил Глухов, – Зелен, бодр… вы никогда не улетите отсюда, Гордин. Припоминаю историю болезни. Припадки, кажется?

Клим кивнул.

– Точно, – Глухов щёлкнул пальцами. – Припадки в такте с гравитационным прибоем какой-то звёздной системы…

– Эридан, – подсказал Клим.

– Наверное, – легкомысленно согласился Глухов. – Так вот, Гордин, даже если Господь Бог, при вашей жизни, разнесёт систему Эридана в пыль, вам всё равно с Асклина не выбраться!

– Это почему же?

– Потому что это риск. Современная медицина не знает, чем переболели наши условно здоровые. Рецидив всегда возможен. Всегда есть риск передачи симптомов другим людям. Зачем рисковать пандемией, если есть возможность похоронить проблему на Асклине. Понимаете?

– Не очень…

– Тогда выражусь яснее, – пожал плечами Глухов, переходя к десерту. – Земля заплатила Асклину за ваше пожизненное обслуживание, чтобы исключить возможность распространения вероятной заразы в обеих плоскостях. Это как захоронение ядерных отходов…

– Плоскостях?

– Вы и этого не знаете? – Глухов презрительно скривился. – У жены своей спросите… потом…

– Ну а вы-то как здесь оказались? – спросил Гордин. – Вы не похожи на врача, пожертвовавшего своим будущим. Вы не похожи на фанатика…

– Фанатиком быть нетрудно, – очень серьёзно ответил Глухов. – Если твой фанатизм достойно оплачивается.

– Но зачем вам здесь деньги?

– Здесь, – сделав ударение на слове, ответил Глухов, – деньги никому не нужны. Но там, в настоящем мире, этими деньгами у меня есть кому распоряжаться. И хватит об этом! У вас свои проблемы – у меня свои…

Врач отодвинул недоеденное мороженое и приступил к кофе.

– Давайте заканчивать этот бесполезный разговор, Гордин, – сказал он. – На Асклине вам никто не поможет. И выбраться отсюда вы не сможете.

– Но те шестеро как-то вылечились.

– В астропатологии нет понятия болезни. Есть совокупность симптомов неадекватных характеристике здорового человека, никогда не покидавшего Земли. Исчезновение «чужих» симптомов, признаков или свойств не означает выздоравливание. Так же как их наличие – болезнь.

– Ваша семантика мне безразлична, – не совсем вежливо заявил Клим. – У них исчезли симптомы. То, что причины этого события неизвестны, не означает, что этих причин нет.

– То, что вы докопаетесь до причин, не будет означать, что вы излечитесь, – сказал Глухов, вставая из-за стола. – То, что помогло им, вряд ли поможет вам. И в любом случае, помните: вам с Асклина не выбраться. Ни больным, ни здоровым. Вы обеспеченный человек, у вас красивая жена, которая ради вас…

– Я бы всё-таки разделил эти две проблемы, – чуть повысив голос, перебил его Клим. – Лечение – это одно; исход с Асклина – другое. Присядьте, Олег Константинович. Вы говорите на понятном мне языке. Мы можем договориться…

– О чём? – неприветливо осведомился Глухов, всё ещё стоя.

– На самом деле наши проблемы пересекаются. Вы здесь ради денег? Отлично. У вас есть возможность повысить эффективность своей работы, сотрудничая со мной. Скажем, на пятьдесят процентов…

Глухов присел, но дружелюбия в его голосе не прибавилось:

– Гордин, вы ничего не поняли. Сколько бы вы мне ни заплатили, я не смогу вам помочь.

– А я хотел бы рискнуть, – невозмутимо заметил Клим. – В обмен на сотрудничество предлагаю половину вашего месячного оклада. Идёт?

Глухов с минуту недоверчиво смотрел Климу прямо в глаза.

– Не нужно меня гипнотизировать, Глухов, – насмешливо прервал молчание Гордин. – На меня эти штучки не действуют.

Врач перевёл взгляд на Таисию.

– Вы же медик, – обратился он к ней. – Объясните своему мужу, что это деньги, выброшенные на ветер…

– Нет уж, Олег Константинович, – решительно прервала его Таисия. – Мой муж всё и всегда делает правильно. Объясняйте сами…

– Как вы это себе представляете, Гордин?

– Во-первых, положите меня в палату восемнадцать к выздоравливающим…

– Глеб… – заметил врач.

– Что вы сказали?

– Того, кто остался, зовут Глеб Леднёв, – сухо уточнил Глухов. – Остальных завтра выписываем.

– Во-вторых, мне будет нужен доступ к историям болезни…

– Будто у вас его нет…

– Есть, – пожал плечами Клим. Шея отозвалась болью, но он не подал вида. – Только пароли меняются каждый месяц. Зачем платить два раза? Раз уж мы сотрудничаем, то и коды доступа к базе данных я бы хотел получать от вас.

– Всё?

– Пока да, а там посмотрим.

Глухов правой рукой нежно погладил свою лысину и посмотрел в сторону танцующих. Клим скорее почувствовал, чем услышал, как перевела дыхание Таисия.

– Да, чуть не забыл, – встрепенулся Гордин. – Таисию следует перевести в мой корпус, В-шесть-два…

– Конечно-конечно, – пробормотал Глухов. Потом, по-видимому приняв решение, уверенным голосом продолжил: – Ну что ж. Денег, разумеется, я никаких не возьму. В вашей программе никакого вреда не вижу. Приходите в любое время, молодой человек, будем лечиться. Всего хорошего…

Он решительно поднялся и, всё так же ладонью оглаживая лысину, двинулся между столами к выходу.

– До свидания, – вслед ему подала голос Таис.

Клим опустил голову. Ему было стыдно.

– Прости меня, Тайка. Я как-то не подумал… я не знал…

– О чём ты, милый?

– Ты перечеркнула свою жизнь. Приехала в этот тупик со мной.

– Глупый, – промурлыкала она. – Жизнь там, где ты. Не вижу никакого тупика. У нас всё получится…

Они ещё какое-то время сидели и молчали. Официанты убрали за Глуховым использованную посуду и разложили на скатерти чистые приборы. Прошло ещё минут пять, а Гордин всё не знал, что сказать.

– Мы выберемся отсюда, Тайка, – прошептал на ухо жене Клим, – что-нибудь придумаем…

– А что это за люди, Клим? Те, больные…

– Экипаж крейсера «Витязь». Не все, конечно. Те, кто уцелел. Нашумевшая история. Лет пять назад. Или шесть? Они изучали распространение электромагнитных волн в подпространстве. Прыгали от звезды к звезде, оставляя за собой ядерные заряды. Проводили измерения; испытывали новое оборудование… ну и допрыгались. Момент выхода крейсера из подпространства совпал с взрывом термоядерного заряда. Электромагнитный импульс так скрутил возникающую в нашей Вселенной массу крейсера, что на выходе из звездолёта получился фарш. Я видел фотографии – жуткое зрелище. Да, чтоб не забыть, что это он говорил о плоскостях заражения?..

– Это просто. Эпидемия может распространяться по горизонтали, уничтожая нынешнюю популяцию, а может отправиться в будущее, разрушая генофонд…

– Кто-то из нас стерилен?

– Мы оба, милый, и навсегда.

Гордин почувствовал гнев:

– Мне это не нравится.

– Ещё бы!

– Но ведь должны были спросить?

– Спрашивали. Уходя в космос, ты подписал договор социального страхования. Один из пунктов этого договора содержит перечень условий, при наступлении которых ты стерилизуешься автоматически. Так общество страхуется от генетических издержек космических программ. Когда я выходила за тебя замуж, я поставила подпись о своём согласии с условиями этого договора.

– Ты так мечтала о ребёнке…

– А ты нет?

Клим опять почувствовал стыд. «Я слишком много думал о звёздах, – подумал он. – А теперь у меня никогда не будет сына».

Клим вздохнул. Теперь он завидовал чужому благородству.

«Почему же „чужому“? – подумал Гордин. – Это моя жена. Эх! Мне бы только шанс… я ни за что не упустил бы возможности ответить ей тем же!»

– Что делать будем, милый?

– Закажем что-нибудь дорогое и вкусное, а потом потанцуем…

* * *

Первая неделя пролетела впустую, если, конечно, не считать отчёта астрофизического Лунного центра об очередном гравиразломе в системе Эридана. АФЦ отдельной благодарностью отметил сообщение Оракула, которое на неделю опередило официальные сообщения. Жертв и разрушений нет.

Ну и хорошо…

Леднёв из своей комнаты в общий холл выходил только во время приёма пищи, где им накрывали на стол, и когда следовал в процедурную на тесты или терапию.

Гордин, напротив, в свою комнату возвращался только на ночь. Целыми днями он сидел в холле, расположив компьютер на бильярдном столе, погрузившись в мир графиков, цифр и отчётов. Обилие документов – десятков тысяч результатов тестов и анализов, по большей части перегруженных непонятными терминами, – в первые дни смутило его, но вскоре он втянулся. Тем более что задача была простой и ясной: в списке тестов найти нечто, что однозначно отличало бы Леднёва от его выписавшихся коллег; а в списке процедур найти такую, от которой Леднёв каким-то образом уклонился.

Всякий раз, когда Глеб появлялся в холле, Клим, не скрывая своего интереса, рассматривал золотистое сияние, окутывающее его фигуру. Наружная поверхность сияния не была гладкой – из облака жёлто-красного света вырастали фиолетовые язычки-щупальца, которые, будто тронутые ветром, некоторое время покачивались взад-вперёд, потом опадали, растворялись, чтобы дать жизнь другим щупальцам, вырастающим рядом, но уже на новом месте.

Сияние вокруг фигуры Леднёва можно было сравнить с пламенем костра, но при немалых размерах в этом свечении не было ничего угрожающего. Так… светится себе и всё тут. Мало ли у людей какое горе…

С самим Леднёвым, окутанным сияющим маревом, тоже было явно что-то не в порядке: временами казалось, что сквозь его тело просвечиваются обстановка и предметы, чего, конечно же, быть не могло. Тем не менее потерпевших с «Витязя» называли «призраками» – наверное, так казалось не одному Гордину.

На обеды всегда приходила Таисия. Обедали втроём. Говорили мало. Так, «здрасте – до свидания» да «приятного аппетита». На свечение Леднёва Таис внимания не обращала; с Климом марево вокруг Глеба не обсуждала, и Гордин почему-то был особенно благодарен жене за эту очевидную тактичность.

Часто Таисия оставалась у Клима на ночь. В таких случаях на следующий день они вместе завтракали.

Ещё неделю спустя Клим почувствовал, что выдыхается: исследование базы данных блока В-62 ничего не проясняло. Симптоматика тоже ничего нового не дала: в палате № 18 лежали так называемые «передатчики». Все больные излучали электромагнитные волны в различных диапазонах. Физикой этого процесса занимались много, понимали в чём тут дело мало. В том смысле, что ничего не понимали. Тысячи записей – результатов анализов, никак не проясняли это явление. Глаза уставали от обилия отчётов о понятных, малопонятных, а то и вовсе загадочных экспериментах. В какой-то момент Климу стало ясно, почему на одного больного на Асклине приходится почти три десятка обслуживающего персонала…

На двадцатые сутки, вечером, от Глухова он услышал поразительную новость.

Против обыкновения врач зашёл к ним в палату с обходом не утром, как обычно, а вечером, под конец дня. Немного рассеянно Глухов кивнул Климу и прошёл в комнату к Леднёву.

Через полчаса он вышел, взял около обеденного стола стул и подсел к Климу.

– Палата номер двадцать, – сообщил Глухов. – Из пяти – все пять выздоровели.

– Это «механики»? – уточнил Гордин.

– «Механики», – кивнул Глухов. – Уже вторую неделю нулевая симптоматика: механизмы в палате и на тестах в лабораториях работают безупречно. Никакого намагничивания или деформации деталей…

Но разговор не получился: светильник над бильярдным столом оказался слишком близко к голове Глухова, и Гордин вздрогнул – темя врача было покрыто плотной чёрной щетиной!

Глухов перехватил взгляд Клима, ладонью провёл у себя по голове, извинился и чуть ли не бегом покинул комнату.

– Но ведь он был лыс! – не удержавшись, воскликнул Гордин. – Лыс!

Потом пришла Тайка, и они перешли в свою комнату. Клим помог жене принять ванну и долго с удовольствием сушил феном ей волосы…

Наутро завтракали.

Таисия светилась от счастья. Клим любовался женой и был горд собой. Леднёв привычно смотрел в тарелку и равнодушно принимал пищу; глухой и безучастный ко всему, что его окружало.

Таисия позавтракала первой, чмокнула мужа в щеку и, пожелав мужчинам удачного дня, ускакала на дежурство. Глеб даже не кивнул в ответ, и это, против обыкновения, почему-то задело Клима.

– Может, сыграем, сосед? – спросил он Леднёва, кивнув в сторону бильярдного стола.

Леднёв с удивлением взглянул на Клима, потом посмотрел на бильярд. Движение язычков-щупальцев на его мареве заметно замедлилось.

– В бильярд? – уточнил Леднёв низким, чуть хрипловатым голосом.

– А что такого? – обрадовавшись неожиданному контакту, делано удивился Клим. – Почему нет?

Они подошли к столу. Клим быстро освободил сукно от компьютера, а Глеб достал из шкафа два кия, мел, треугольник и коробку с шарами.

Когда всё было готово, Глеб кивнул Гордину, чтобы тот разбил треугольник. Климу было всё равно. В бильярд он играл третий или четвёртый раз в жизни, и никакой другой цели, кроме как попытаться наладить общение с Леднёвым, у него не было.

Ему удалось попасть в центр пирамиды, и удар получился достаточно сильным, чтобы шары разлетелись в разные стороны. Вот только ни один из них не попал в лузу. Но на это Клим и вовсе не наделся.

Глеб молча обошёл несколько раз стол. Остановился, приложив кисть руки к столу, прицелился кием… Руки у Леднёва были жилистыми, загорелыми и без всякого намёка на прозрачность. Гордин присмотрелся к сосредоточенному Леднёву и убедился, что тот или от природы смугл, или регулярно посещает солярий.

А потом Леднёв за три минуты разогнал пятнадцать шаров по лузам, положил кий на стол и, ни слова не говоря, ушёл к себе в комнату.

– Вот и поиграли… – пробормотал себе под нос Клим.

Он взял со стола последний шар, подбросил его несколько раз в воздух и покачал головой. Он не был даже любителем. В этой области он не смог бы отличить профессионализм от чуда. Гордин собрал шары, спрятал их вместе с киями и треугольником в шкаф, вернул на место ноутбук и задумался. Выходило, Глухов не солгал. Но это значило лишь то, что и в самом деле искать там, где все искали, не следовало.

– Сперва предмет ищем там, где он может быть, – проговорил вслух Гордин. – И, если не найдём, будем искать там, где его быть не может…

Он вызвал личное дело Леднёва и убедился в том, что пристрастие Глеба к бильярду прошло мимо внимания его кураторов. Тогда он заглянул в судовой журнал «Витязя», где были отмечены спортивные соревнования, – настольный теннис, шахматы, шашки, борьба… бильярд. Есть такой. Вот только о победах Леднёва в этом виде спорта – ни слова!

Тогда Клим вернулся к личному делу. Командные виды игр. Волейбол, баскетбол… Понятно. Компанейский такой товарищ, склонный к общению, кино, вино, дискотека… Женщины? Ещё десять минут работы – и Клим хмыкнул: не Дон Жуан, конечно, но темперамент выше среднего…

Гордин обратился к базе данных блока В-62. Нет. В солярии за все пять лет своего пребывания на Асклине Леднёв не был. Папа-мама… обычная русская семья, корни теряются две сотни лет назад в Новгородской губернии…

Клим почувствовал страх. Его сосед по больничной койке не мог быть Леднёвым! Что, если все они, вернувшиеся, не те, за кого себя выдают? Нелюди! Воспользовались провалившимся экспериментом, чтобы внедриться в человеческую расу…

Меры, которыми обеспечивался карантин Асклина, как-то сразу перестали вызывать протест и раздражение.

– Вот это да! – проговорил Гордин.

* * *

Обед проходил в привычном режиме: Тайка щебетала, рассказывая о каких-то событиях на её дежурстве. Клим делал вид, что ему интересно, а сам исподтишка разглядывал сияние Леднёва. Сам Глеб, как обычно, ел с невозмутимой размеренностью автомата: без слов, без чувств, без эмоций. Даже желваки на заметно выступающих скулах катались в такт движению челюстей размеренно и ритмично.

– Мы с Глебом сыграли в бильярд, – перебил Таисию Клим.

– Вот как? – изумилась Тайка. – И кто выиграл?

Она посмотрела на Леднёва, но тот никак не отреагировал.

– Он меня, как Тузик шапку, – засмеялся Клим. – Но обещал научить!

Глеб перестал жевать и посмотрел на Клима.

– Правда? – улыбнулась Таисия. – Здорово. А то вы, Глеб, всё молчите. Знаете, даже немного не по себе…

Клим почувствовал в руке вилку.

Странное какое-то чувство. Он же держал вилку и раньше. Но теперь вот вдруг её почувствовал. Гордин строго посмотрел на руку и понял, что его насторожило: вилка весила килограммов десять, не меньше!

Другая рука потяжелела с той же стремительностью. Его выбросило из-за стола. Боли от удара о поверхность пола он не почувствовал; барабанные перепонки едва выдерживали накаты набата, который всё набирал и набирал силу.

Далеко-далеко, за сотни световых лет от Солнца, набирал силу гравитационный шторм, и под его натиском расходилась-распускалась ткань пространства. И край этого разрыва бил Гордина «под дых», терзал нервы, рвал в клочья сердце…

Но что-то изменилось.

Клим вдруг осознал, что не умирает. На этот раз боль была терпимой, вполне сносной и в чём-то даже приятной! Он нашёл силы оглядеться: система Эридана! Звёздный мешок, заполненный под самую завязку облаком водорода. Полторы сотни звёзд растягивают облако, каждая на себя, а оно, в тщетной попытке вырваться, раскинуло свои рукава на десятки световых лет в каждом из направлений. Одеяло пространства трещит и рвётся от этой борьбы. Краткие мгновения затишья скоротечны – достаточно ничтожной флуктуации, чтобы хрупкое равновесие нарушилось и вновь началось перераспределение масс. Гравитационные возмущения вихрями подстёгивают пространство. И вот – очередной смерч, вырвавшись из клетки, несётся прочь, унося за собой всё, что имело несчастье оказаться у него на пути.

Такой смерч однажды подхватил Гордина, за несколько часов прокатил его до края Галактики и бумерангом вернул почти к точке старта, извратив, искалечив его человеческую природу. Навсегда сломав ему судьбу. И только триангуляционные станции безучастно фиксировали его движение, скорость которого невозможно было описать никакой физической моделью, однажды выдуманной человечеством.

Где-то в другой Вселенной кричит Тайка.

Зачем кричать? Всё вроде бы хорошо. Страшновато, не без этого, но жизни ничего не угрожает…

Чернота вокруг засеребрилась. Сначала на фоне звёзд проявились контуры светильника над столом, потом и сам стол. Потом звёзды исчезли. Он лежал на полу. Ласковые, нежные руки Таисии гладили его лицо, ерошили волосы. Чьи-то сильные руки подняли с пола и уложили на тележку. Повезли.

– Вот дураки, – проговорил Клим вслух. – Куда вы меня везёте?

Движение не замедлилось.

– Да остановитесь же, – Клим попытался сесть.

Не тут-то было, он оказался спеленат и прикручен к каталке.

– Милый, – над ним склонилось лицо Таисии. – Мы везём тебя на тестирование. У тебя был приступ. Ты же в стационаре. Ты забыл. Тут так положено…

* * *

Он вернулся в свою палату только поздно вечером.

Тайка ускакала на ночное дежурство, придёт под самое утро. Была возможность выспаться и о многом подумать. Но, едва ступив на порог холла, Клим понял, что список сюрпризов сегодняшнего дня ещё не исчерпан: в кресле напротив телевизора сидел Глеб.

Едва Клим закрыл за собой дверь, Глеб выключил телевизор, но темноты не было – сияние, ровное, без язычков-щупальцев, гладко и плотно охватывающее его фигуру, давало достаточное освещение, чтобы легко ориентироваться в комнате.

– Почему не спишь? – спросил Клим.

– Тебя жду, – спокойно ответил Глеб.

– Давай обойдёмся без света, – предложил Клим, усаживаясь в кресло. – Занятно на твою иллюминацию смотреть.

– Только никому не говори, что видишь, – помедлив, предупредил Леднёв. – Повесят ещё один симптом, и пойдёшь по новому кругу анализов и тестов.

– Ого! Твоё сияние вижу только я?

– Мы теряем время, – сказал Леднёв. – Я пришёл сказать, а не говорить…

– Ты «пришёл», – заинтересовался Клим. – А тот парень, что на процедуры ходит? Двойник, что ли?

Леднёв скривился:

– Гордин! Ты будешь слушать или нет? Впрочем, – его лицо прояснилось, – о псевдоподах я тоже хотел рассказать. Нет, это не двойник – это я. Точнее, десятая доля меня.

– Как это?

– Представь, что можешь перемещаться в пространстве мгновенно. Сам. Без приспособлений и механизмов.

– И что?

– Тогда, после нескольких лет скитаний, у тебя останутся несколько мест, в которых ты бы хотел оставаться всегда. Это возможно. Ты размажешь свою сущность по нескольким бытиям сразу. Ты будешь во всех этих местах одновременно, разумеется, с понижением эффективности восприятия во столько раз, сколь мало ты пытаешься быть в каком-то конкретном месте.

– И Асклин такое излюбленное место?

– Необходимое.

– Ну да! Процедуры…

– Прекрати паясничать, – возмутился Глеб. – Если мы снимем свои псевдоподии, от Асклина через секунду даже пыли не останется!

Гордин почувствовал неловкость. И в самом деле, как-то всё серьёзно складывалось.

– И ты сейчас находишься в десяти разных местах?

– Нет. Эта беседа слишком важна для безопасности всех. Поэтому сейчас я нахожусь здесь, и только здесь, на Асклине. Но и обычно, как правило, я разливаюсь по двум-трём местам, не больше.

– Ты же сказал «десятая часть»?

– А разве доли бывают только равными? – удивился Глеб. – Обычно я сканирую Асклин с экспозицией одна десятая своей секунды за твою секунду. Нас называют «призраками», не забыл?

Клим молчал, пытаясь разделить «свои» секунды от чужих.

– Вижу, доходит, – удовлетворённо подытожил Глеб. – Сиди и слушай. Мы порвали пространство. Мы видели, что там, под этими лоскутами. Ты тоже это видел. Но разум так запрограммирован, что не может впустить в сознание факты, несовместимые с представлениями об окружающем мире. Как думаешь, где мы находимся?

Борясь с сильнейшим приступом дежавю (ведь совсем недавно кто-то спросил о том же и теми же словами!), Клим огляделся:

– На астероиде мы…

– Нет, я имею в виду вообще… глобально.

– Космос, – чуть хрипло сказал Клим.

– А космос где?

– Ты обещал что-то сказать, а не разговаривать, – чуть сварливо ответил Гордин. – Вот и говори.

– Больше припадков не будет, – неожиданно пообещал Леднёв.

– А что такое? Инопланетяне разнесли в пыль систему Эридана?

– Никаких инопланетян не существует, – спокойно ответил Леднёв. – Уж можешь мне поверить. Одни мы здесь…

– Здесь?

– В космосе, – уточнил Глеб. – Но речь не о мифах, а о тебе. Ты выскочил из формата Вселенной. Теперь ты – вне местной математики. Всех волнует, что ты будешь делать.

– А что такое?

– Да всё то же, – он пожал плечами. – Если тупо исчезнешь, уйдёшь по своим делам, этот мир погибнет.

– Я понимаю, – сказал Клим, – Асклину конец.

– Правильно, – кивнул Глеб. – Посему, когда начнёшь эксперименты с перемещениями, будь осторожен. Собственно, я и пришёл, чтобы предупредить тебя об этом. В каждом помещении – датчики, они «передают» тебя друг другу при твоём движении из комнаты в комнату. Не пытайся «прыгать» внутри Асклина, если они зафиксируют твоё исчезновение в одной комнате и появление в другой – всем конец. Не пытайся сканировать внутри Асклина, если они обнаружат двух Гординых в разных помещениях – всем конец. Не пытайся «прыгать» наружу Асклина…

– Если я отсюда исчезну – всем конец, – подхватил Клим.

– Верно, – улыбнулся Леднёв, – Молодец. Но и не только это. По неопытности ты можешь «прыгнуть» в точку пространства, физическая среда которой несовместима с жизнью. Погибнешь быстрее, чем сообразишь, что делать дальше. Поэтому, пока не наловчишься, ограничивайся только наружным сканированием. Причём для начала бери доли поменьше – сотую секунды за секунду там, остальное – здесь. С такой частотой можно на Луне солнечные ванны принимать; или даже поглядеть, что на Солнце делается…

– А я-то думаю, откуда у тебя загар?..

– Не отвлекайся! – строго сказал Леднёв. – Спокойно всё обдумай и не торопись что-то предпринимать, ладно?

– Ладно.

– Вот и хорошо. Да, кстати, как потребуется моё внимание, просто скажи псевдоподии «Глеб Леднёв», я вернусь…

– Ещё вопрос, – попросил Гордин. – Последний…

– Давай, – согласился Глеб. – Да не вибрируй. Этих вопросов ещё будет – миллион. И я никуда не денусь. Как позовёшь, приду.

– Мы – люди?

Леднёв внимательно посмотрел на Клима и кивнул:

– Хороший вопрос, Гордин. Мне нравится. И знаешь что? Лучшим определителем человечности была и остаётся женщина. Пока твоя жена считает тебя человеком, ты и есть человек. Но как только у неё возникнут сомнения – берегись. Впрочем, чтобы стать нелюдью, в космос выходить необязательно…

– Мне кажется, что ты ушёл от ответа.

– Вот как? Тогда по-другому: мы – люди, потому что нас интересует судьба других людей. Мы – люди, потому что, будучи свободными, признаём наличие рамок, ограничивающих нашу свободу, и не нарушаем их.

– Каких «рамок»? – заволновался Клим. – Про «рамки» ты ничего не говорил. Я тоже не хочу за «рамки»…

– Сегодня для тебя только одно условие, очень важное: не трогай занавес! Это единственное ограничение. Ты скоро поймёшь. Возможно, через минуту, после того как я уйду. Поверь, у нас было время «полазить» и по звёздам, и по галактикам. Самое интересное, как оказалось, – здесь и всюду. Здесь, сейчас, дома, под носом. И я ещё раз тебе скажу: главное – не трогай занавес!

– Почему?

– Как думаешь, что произойдёт, если ты с отвёрткой появишься на первом уровне?

– Ха! Прибегут насмерть перепуганные люди в синих халатах. Они немножко покричат, отвёртку отберут, а если выделываться, могут и побить.

– Замечательно. А теперь предположим, что они не успели до тебя добежать, и ты всё-таки пробился к нулевому уровню…

– Нет, – Гордин покачал головой. – О таком мне думать не хочется.

– Ещё представь, что у нас за нулевым уровнем. Подумай, зачем мы все здесь на Асклине?

– Карантин.

– Точно. И себе-то мы отдаём отчёт, что карантин обоснован, верно? И меры правильные…

– Но ведь есть излеченные!

– С каждым днём их будет больше, – пообещал Леднёв. – Скоро в Госпитале больных не будет. Мы вылечим всех. И тогда, лет через пять, Асклин откроют. Мы вернёмся к людям.

У нас куча идей! Это будет тренировка. Если получится снять карантин с Асклина, можно будет попробовать снять карантин и с нашей Вселенной…

И он ушёл.

Над Леднёвым опять сияющей бахромой взвились язычки щупальцев, лицо окаменело, глаза потускнели.

Гордин склонился к нему и помахал перед его лицом рукой. Глеб поймал его за руку, отбросил в сторону и сказал:

– Не дури, Гордин. Спокойной ночи.

И ушёл в свою комнату.

* * *

Клим Гордин, оставаясь неподвижным в кресле палаты 18 блока В-62 госпиталя «АСтроКЛИНика», сосредоточенно рассматривал складки пространства-времени у себя перед глазами. Циклическое колебание складки напоминало покачивание тяжёлой портьеры под сильным сквозняком. «Я вижу пространство, – подумал Гордин. – А вот эта штука, наверное, и есть занавес?»

Он протянул руку. Не то вздох, не то шелест чуть потревожил волосы на затылке. Клим колебался не дольше мгновения, затем опустил руку. Складка мерно пульсировала – производство времени шло полным ходом.

Клим закрыл глаза и забыл о складке, пульсации, времени…

Асклин. Мир, созданный людьми, чтобы им было где хоронить свои проблемы.

Асклин – кладбище проблем.

Вселенная. Мир, созданный кем-то… зачем? Если «по образу и подобию», то, кем наш Мир создан, более-менее ясно. А вот зачем? С какой целью? Неужто Мир – тот же Асклин? Вселенная – гигантский лепрозорий для ссылки нездоровых душ? Или инкубатор, чтобы эти души комфортно созревали?

Клим открыл глаза и вновь обратился к пульсирующей складке: протянуть руку… одно движение – и будут ответы на все вопросы. Но так ли они важны, эти вопросы? Ответы по цене чужих жизней? К чёрту!

Он вздохнул. Встал с кресла и набрал номер буфета:

– Девушка, заказ ещё можно сделать?

– Ещё можно, – сонным голосом ответила дежурная. – Я уже уходить собиралась.

– Восемнадцатый номер, пожалуйста, кипяток в термосе, пять пакетиков кофе, ветчина, булки, масло…

Было о чём думать. Было на что надеяться. А самое главное – нужно было дождаться Таисию. Она опять оказалась права: Асклин – это не тупик. Асклин – это начало дороги…

– Девушка, – взволнованно окликнул Клим буфетчицу. За всеми этими волнениями он едва не забыл о самом главном. – И молоко… молоко не забудьте!!!

КОРАБЛЬ СОЛНЦА

…если хочешь быть совершенным, пойди продай имение твоё и раздай нищим;

…и следуй за Мною.

Евангелие от Матфея, 19:21

Как только бес пошёл на уплотнение, молотобойцы Григ и Кушна стали на изготовку. Грозные и неподвижные, только молот Грига чуть покачивался, будто примериваясь, куда нанести удар. Звонок тревоги прозвучал вовремя, и пограничники без особой спешки успели занять свои места.

На этот раз бес выглядел необычно: чёрный, маленький, щуплый. Молот Грига почти без замаха вошёл бесу в живот, орудие Кушны угодило в лоб. Они всегда так: корпус и голова, после этого к работе приступали разделочники, и садки рыб пополнялись свежим кормом.

Но не сегодня.

Два удара слились в один. Молоты попадали на палубу, а бойцы с перекошенными от боли лицами присели. Бес, заметно покачнувшись, прошёл мимо них и двинулся к выходу.

На него сбросили сеть. Что-то сверкнуло, запахло палёным и вот: вместо сети – чёрные хлопья сажи, плавно поднимающиеся к потолку в волнах нагретого воздуха. Тепло дошло даже сюда, до укрытия Борки, который наблюдал за схваткой с верхней галереи с всё растущим удивлением.

Бес не кричал, не звал на помощь. Он не крутил головой, пытаясь что-то разглядеть в мутно-красной мгле ангара связи. Нет. Он целеустремлённо двигался к выходу, равнодушный к людям и к их попыткам остановить его движение.

Следующим препятствием была яма, старательно прикрытая листами пластика, неотличимого от остального покрытия коридора. Почему-то Борка не удивился, когда бес, будто чувствуя ловушку, сдвинулся в сторону и, не снижая скорости, обошёл яму по единственно правильному пути.

Борка вздохнул. Выходит, Рональд был прав, когда подозревал наличие шпионов и доносителей в экипаже. Выходит, и в самом деле кто-то из людей работал на нечисть, предав интересы своей расы.

Первым пришёл в себя Кушна: схватив молот, он бросился вслед за бесом. Григ, чуть поотстав, но уже тоже с молотом, заковылял следом. В несколько прыжков Кушна оказался за спиной у беса, крякнул, высоко взмахнув молотом, и с силой опустил оружие на маленькую чёрную голову с чуть выступающими рожками на месте ушей. На этот раз молотобоец даже не пытался устоять на ногах – упал на колени, с ужасом глядя на свои онемевшие руки. В двух шагах позади него свалился в яму-ловушку Григ…

«Всё, – понял Борка. – Молотобойцы отработали».

Он почувствовал, как сильней застучало, забилось сердце, стало чуть суше в горле, сладко заныл низ живота. Покрепче перехватив за середину оружие – метровый ломик, три четверти дюйма в диаметре – он соскользнул со своего места…

Покинув ангар связи, бес повернул не к экипажу, а в сторону холодильника, как, впрочем, поступали и все бесы. Двигался он по-прежнему быстро, не растрачивая своё внимание на рогатки, ежи и другое ограждение, пылившееся тут с давних времён, когда менее сноровистые предки пропускали нечисть к самым задвижкам хладоносителя. «Вот зараза! – подумал Борка. – Чего они к нам привязались?»

Закрытые задвижки означали прекращение циркуляции хладоносителя и мучительную смерть всего экипажа от невыносимой жары. Мысль о раскалённой внешней палубе заставила Борку перейти на бег. Но он всё равно опоздал: бес успел разделаться с ограждением, частично спалив его, а что не могло гореть, просто отбросил в сторону. Чистильщики тоже не сумели его остановить. Но, насколько Борка понял, никто пока не пострадал: синяки, ссадины и вывихи, конечно же, не в счёт.

Теперь был его выход. Но он никак не мог догнать ушедшего далеко вперёд противника.

Борка знал, что он – лучший. Это не тупая сила молотобойцев и не слаженная командная работа чистильщиков. Он, Борка, – последний рубеж обороны! Только нечасто приходит его очередь. Вообще-то, сегодня впервые.

Тем временем бронированная тварь успела скрыться в ангаре. Первым к проходу подбежал Борка, но входить не стал: подоспели чистильщики, и он жестом руки отправил их внутрь на разведку. Молотобойцев не было видно.

«Наверное, Кушна решил сперва вытащить своего приятеля из ямы, – подумал Борка. – Правильное решение. Тем более что с этим чёртом они, по-видимому, помочь не могут. А в свалке – только помеха».

Борка заскочил в ангар и обмер: бес уже сидел верхом на трубах и энергично перекрывал задвижки. Один из чистильщиков повис у него на плечах, но все попытки человека остановить или хотя бы замедлить движения жупела особого успеха не имели.

Борка взвыл и рванулся наверх к бесу. Тот небрежно повёл плечами, и чистильщик, висевший на нём, бесформенной тряпкой отлетел прочь. Борка взлетел на трубы, в несколько шагов оказался рядом с бесом, просунул ломик ему между рук под локтями и в падении попытался весом своего тела опрокинуть монстра…

Ага! Как же! Впечатление было такое, будто повис на турнике, спрыгнув на перекладину с десятиметровой высоты.

Боль в повреждённых локтях и сухожилиях заставила разжать пальцы. Борка свалился на палубу, прокатился по ней, гася скорость, но уже через мгновение развернулся, готовый продолжать борьбу.

А бес уже был внизу и, по-прежнему не обращая внимания на суматоху вокруг себя, деловито шагал к коллектору.

– Заслонки! – закричал Борка. Это была его первая команда с начала схватки. Но ведь и прошла-то минута, не больше. – Открывайте заслонки!

Он убедился, что его поняли правильно, – трое чистильщиков побежали по трубам наверх. Потом перевёл взгляд на беса: тот сноровисто скручивал гайки с люка центрального коллектора.

Первым побуждением было бежать. Борка чуть было не закричал «отход!», но здравый смысл пересилил: «Куда бежать? – спросил он себя. – Дальше внешней палубы не убежишь…»

– Мы не можем открыть, – крикнул кто-то из чистильщиков. – Бес их чем-то заклинил!

Борка вновь бросился по трубам вверх, к огромной выпуклости коллектора, из которой змеились в разных направлениях трубопроводы охладителей. Он выхватил нож и, оказавшись за чёрной спиной беса, попытался вогнать лезвие в шейное сочленение. Бес игнорировал его присутствие, не прекращая своей разрушительной работы. Борка, отчаянно потея, ожидая, что вот-вот нарушится герметичность уплотнения и во все стороны брызнут ядовитые струи хладоносителя, нашёл наконец щель и вогнал в неё лезвие. Раздался хруст, и Борка вновь полетел в сторону с остатками своего ножа.

На этот раз падение было неудачным. Сперва он сильно ударился позвоночником о стояк трубопровода, а через мгновение стопа попала в пройму арматуры лесенки, и Борка продолжал свой скорый полёт к палубе уже со сломанной ногой.

Повезло ещё, что стопа всё-таки выскочила из проймы. Если бы он повис на сломанной ноге, то острая кромка кости могла бы выйти наружу сквозь мышцы и кожу. Он истёк бы кровью прежде, чем кто-нибудь сообразил ему помочь…

Борка глянул вверх и почему-то успокоился: бес уже снимал люк со шпилек. На нём висело трое чистильщиков. За кого они цеплялись: за беса или друг за друга – понять было невозможно. Борка оценил самоотверженность своих товарищей. Вот только старались они понапрасну: ещё одно движение чёрных плеч, и люди полетели в разные стороны.

Всё напрасно.

Борка опустил голову. Всё. Конец.

Конец света, к которому его так долго готовили, наступил…

Спустя минуту жизнь всё-таки продолжалась. Борка опять глянул на беса, которому уже никто не мешал. Люк был снят. Но вместо уничтожающего всё на своём пути потока из люка вылез второй бес. Повыше первого и примерно в таком же костюме, только на голове – колпак из прозрачного материала. Второй бес повёл себя вполне обычно, даже буднично: крутил во все стороны головой, потом, разглядев разбросанные по палубе тела, откинул с головы колпак и быстро спустился вниз.

Первый бес, Чёрный, тут же начал прикручивать люк обратно.

Второй бес направился к Борке. Будь у Борки ещё один нож, он, не задумываясь, пустил бы его в ход. Но ножа не было. Обломок, оставшийся после схватки с Чёрным, где-то затерялся. Поэтому Борка, с холодной яростью наблюдая за приближением врага, мог просто ждать, когда тот подойдёт достаточно близко, чтобы вцепиться ему в горло. «Впрочем, – горько подумал Борка. – Если и этот сделан из железа, то большого толка от этого не будет. Что-то больно крепкий нынче бес пошёл».

Бес приблизился. Борка уже было дёрнулся, но тварь предостерегающе подняла руку, и в лицо брызнула струя быстро испаряющейся жидкости со сладким, дурманящим запахом. Дальнейшее Борка воспринимал как во сне: вроде бы всё видел и даже что-то понимал. Но всё было зыбким и призрачным, немного кружилась голова, хотелось петь…

Бес снял перчатки и положил обе ладони на искалеченную ногу. Боли не было. Было всемерное, всепоглощающее счастье. Бес приблизил своё лицо, и в сумраке эйфории Борке удалось разглядеть его. Ничего необычного: нос, рот, глаза… всё на месте: бес, как бес, одним словом. Вот только смотрит как-то непонятно: то ли жалеет, то ли прощения просит…

Борка чуть склонил голову, пытаясь рассмотреть, что там поделывает первый бес. А Чёрный уже сидел на задвижках. Поднимал их.

Через минуту второй бес потерял к искалеченной ноге Борки интерес, поднялся, приторочил перчатки к поясу и направился к ближайшему из чистильщиков.

Понемногу приходя в себя, Борка признал, что ситуация небывалая. Они умудрились пропустить не одного беса, а двух! Застонав, Борка приподнялся и с удивлением понял, что сломанная нога не болит. Он ощупал её от колена до ступни: нигде даже не побаливало.

Чёрный, закончив свою работу, спрыгнул с труб и присоединился ко Второму. Когда они вдвоём перешли к последнему из лежавших чистильщиков, в ангар, топая ножищами, ввалились Григ и Кушна. Второй бес, что склонился над бесчувственным телом чистильщика, даже головы не повернул, а Чёрный стремительным движением выдвинулся навстречу нападающим.

Борка скривился: две горы плоти так ничего и не поняли. Они двинулись напролом, размахивая молотами. И вновь два удара… стоны… колени… Только на этот раз их, по-видимому, угостили изрядной порцией дурманящего газа – оба гиганта прилегли на пол и затихли.

Борка рискнул подняться наверх по трубам. Проверил люк – все гайки на месте и задвижки, судя по высоко поднятым шпилькам, открыты до упора. Выходит, жаркое из экипажа не являлось целью нечисти. Тогда что тут происходит?

Он двинулся к бесам. Понятное дело, что ему одному с этой парочкой не справиться. Но не прятаться же от них?

Второй бес закончил возиться с последним раненым, кажется, это был Вар, поднялся и спокойно следил за приближением Борки.

– Почему-то нет ощущения, что вы рады меня видеть, – спокойно сказал бес. – Меня зовут Алексей, я из службы спасения, мне нужно поговорить с вашими людьми.

Многое из сказанного казалось тёмным и загадочным, но то, что бес пришёл за людьми, и без его признания было ясно.

– Меня не волнуют твои ощущения, бес, – процедил Борка, предусмотрительно останавливаясь в нескольких шагах. – Меня зовут Борка, а с нашими людьми ты поговоришь обязательно…

* * *

Когда они пришли в экипаж, в актовом зале уже собралась приличная толпа. Их ждали.

– У меня есть возможность вытащить вас отсюда, – обратился к людям бес Алексей, взобравшись на подиум. – Для этого мы с вами перейдём к распределительным щитам генераторного отсека. Там я подключу к источнику питания транслятор…

Он подозвал к себе Чёрного. Тот с готовностью подбежал, и спина его распахнулась, как створки мусоропровода. Все ахнули: из спины беса Алексей достал сверкающую огромную чашу и высоко поднял её над головой:

– Это транслятор! Ему не нужна наружная антенна…

Борка стоял рядом, всё ещё пребывая в растерянности.

Основная концепция, которую ему внушали с детства, покоилась на абсолютной уверенности, что бесы стремятся к холодильнику, чтобы нарушить циркуляцию и тем самым зажарить экипаж. Но бесы БЫЛИ в холодильнике. И даже нарушали циркуляцию. А теперь вот стоят. И куда-то зовут…

Между тем толпа веселилась вовсю. Одни недоумевали: почему Борка медлит – молотком по голове – и на удобрения. Другие, наоборот, радовались празднику: молодцы, пограничники, вот это развлечение! А то чуть что – сразу молотком по голове: «этак скоро всех бесов изведём…».

Алексей, конечно же, слышал их. Но понимал ли, о чём идёт речь, было неясно. По крайней мере он никак не реагировал на едкие замечания глумившейся над ним толпы.

– Вы, наверное, даже не знаете, что произошло? – сделал бес странный вывод. – Ваша станция попала в зону гравитационной турбулентности и опустилась в верхнюю кромку хромосферы Солнца. Ваш пассажирский передатчик вышел из строя, поскольку сгорели все наружные антенны. Нам всем повезло, что нуль-связь по хладоагенту уцелела. Никакого другого контакта с вами нет! Прямая стыковка невозможна – по поверхности станции ходят приливные волны из расплавленного металла. Но мы не теряли надежды до вас добраться и спасти. Об этом вы, конечно, знаете. Но я не вижу наших добровольцев, которые отправились к вам с вестью из Большого мира…

– О чём он говорит, Бо? – возвысился над общим гомоном визгливый голос старика Слота. – Что ещё за связь? Мы ничего не понимаем! Или пусть яснее выражается, или ты переводи…

Алексей умолк и перевёл взгляд с толпы на Борку.

– Он говорит, что есть иной мир. И бесы, которых мы отправляем на удобрения, – всего лишь вестники из этого мира.

Алексей вздрогнул, но промолчал.

– А где этот мир? – не унимался Слот.

Борка вопросительно глянул на Алексея.

– Там, снаружи, – бес неопределённо махнул рукой куда-то в потолок. – Там жизнь, Солнце, небо, звёзды… Большой мир, где все любят друг друга…

– Чушь, – закричал кто-то из толпы. – Он говорил, что наш мир – в огне из-за близости к Солнцу. Теперь утверждает, что его мир – это мир Солнца, где все любят друг друга. Чему верить?

– Да что с ним разговаривать? Где эти бездельники Григ с Кушной? Прекратить безобразие!

– Нет никакого противоречия, – заволновался Алексей. – Всё зависит от расстояния. Хорошо, когда в меру. Далеко от Солнца – холодно, близко – жарко. У вас нестационарная орбита. Через двадцать лет станция упадёт на Солнце. Вы сгорите…

– Бо! – вновь закричал Слот. – Мы опять ничего не понимаем!

– Бес полагает, что через двадцать лет наступит конец света. Сгорим к чёртовой матери. И ещё он говорит, что много – не всегда хорошо…

– Это он о еде или о бабах? – Толпа загоготала.

– Я тоже ничего не понимаю, – каким-то надрывным шёпотом сказал Алексей. И сразу стало тихо. – Я пришёл сказать, что там, в Большом мире, о вас не забыли. Миллионы людей тратили свои жизни, чтобы найти способ, как вас отсюда вызволить. Способ найден, вот он, – он вновь поднял над головой чашу. – Не уверен, что вы мне симпатичны. Не уверен, что вам тут плохо. Но я даже не доброволец – всего лишь наёмник-исполнитель. Это ваши вестники – герои. Они точно знали, что не смогут вернуться. Но всё-таки шли к вам, с билетом в один конец. Моей главной задачей было разведать обстановку, вернуться и доложить. По возможности, кого-нибудь вытащить; по возможности, вытащить отсюда всех. Если вы тут так прижились, что уходить не собираетесь, позвольте спасти хотя бы женщин и детей…

– А-а! – заволновалась толпа.

– Я же говорил! – ликующе завопил Слот. – Им нужны наши женщины и дети!

– А-а! – Толпа качнулась к помосту, Алексей сделал шаг назад.

Борка понял, что нужно вмешаться:

– Да не орите вы, олухи. Лекарь он. Руками лечит…

– Лекарь? – выдохнула толпа.

Слот, по-видимому самый проворный из самых немощных, тут же оказался на подиуме:

– Глянь, бес, что с рукой делается…

Алексей глянул на его язву и, не выказывая ни страха, ни брезгливости, тут же положил на неё свою ладонь. Минута, может, две. Всё. Убрал руку – нет язвы.

– Ух ты, – сказал Слот.

Он обернулся к толпе и поднял руку:

– Не обманул! Лечит! – и тут же к Борке: – Ты придержи его пока, не давай, значит, Григу и Кушне. А я за женой сбегаю. Мается по женским делам…

Он спрыгнул с помоста и растворился, сгинул в толпе, чтобы дать место следующему страждущему, которого Алексей вновь исцелил за считаные минуты. Потом ещё одного. И ещё…

Но когда у подиума заволновалась очередь, организованная чистильщиками, он возмутился:

– Зачем это всё? – громко спросил бес. – Там, – он вновь указал на потолок, – вами займутся профессиональные врачи. То, что я делаю, – лишь полевая терапия. Эффективно, конечно, но ненадолго. Рецидивы весьма вероятны. Проблему надо решать системно. Пока вы здесь, без света, во тьме, здоровья не будет…

– Что он говорит, Борка? – привычно поинтересовались в толпе.

– Он говорит, что в ином мире лечат всех и навсегда. Что мы – во тьме, а он нас приведёт к свету…

– Не надо! – закричал кто-то. – Не надо к свету. Мне в зеркало на себя и в потёмках страшно смотреть, а ежели на свету… рехнусь ведь, наверное…

В толпе заржали и заулюлюкали.

– Слышь, бес, ты нам здесь хорошо сделай. А в другом месте нам хорошо быть не может…

– Вы рождены для другой жизни, – настаивал Алексей. – Вы приспособились, чтобы выжить; озлобились, потому как хорошего видели мало. Но настоящая жизнь не такая…

– А у нас, значит, игрушечная…

– Мужики, что-то я не пойму, бес думает, что мы совсем умом тронулись? Кубрики свои побросаем и со всем скарбом да с детьми малыми за ним куда-то счастье искать пойдём?

– Да не так всё! – застонал бес. – Не имеют никакой ценности ваш «скарб» и ваши кубрики. Оставьте всё, бросьте. Имеют значение только жизни ваши, дети… Бросайте всё и пойдём со мной… К Солнцу, к свету…

– Вот идиёт, – внятно сказал кто-то в наступившей тишине. – Всю жизнь горбатились, чтоб по-человечески жить, а теперь – бросай, значит? Да где же эти два дуралея: Григ с Кушной? Эй, Бо, пусть бес всех залечит, и отправляй его в цех переработки. Что-то мне его болтовня мозги лихорадит…

И вдруг Алексей что-то разглядел там, в толпе. Он упрятал чашу в спину Чёрного и спрыгнул с помоста. Толпа, вопреки ожиданиям Борки, качнулась назад. Он спрыгнул вслед за бесом.

Бес направился к Акраму и, оказавшись подле него, вцепился в воротник его одежды:

– Откуда? – хрипло спросил Алексей.

Борка увидел, что Акрам закатил глаза и уже был готов хлопнуться в обморок от столь явной близости с нечистым. С какой-то непонятной для себя робостью Борка перехватил кисть руки Алексея и оторвал его от испуганного человека.

– Откуда у тебя эта одежда? – никак не реагируя на вмешательство Борки, спросил Алексей.

– Меня спрашивай, – посоветовал Борка бесу. – Никто не будет с тобой разговаривать.

– Да мне плевать, кто тут со мной будет разговаривать, – Борка понял, что бес был на грани, его трясло. – Мне вообще плевать на ваш сумасшедший дом. Вы мне скажите, откуда на этом пугале одежда моей жены?

Тут Борка заметил, как первые ряды попятились. За его спиной тихо хрустнул пластик. Он понял, что Чёрный стоит рядом: тихий, маленький, опасный…

Не поддаваясь панике, Борка сказал бесу правду:

– Это одежда бесовки, которая пришла из воздуха несколько месяцев назад.

– И где же она?

– Там же, где и остальные бесы, – невозмутимо ответил Рональд, выбираясь из толпы.

– И где у вас остальные бесы?

– Бесов мы убиваем, – подходя ближе, веско сказал Рональд. Борка с облегчением перевёл дух. Теперь это была не его головная боль. – А тела их идут на подготовку питательных растворов для гидропоники или на подкормку рыбам.

Алексей отшатнулся и обернулся к Борке:

– Убиваете? Как?

– Быстро. – Борка пожал плечами. – Обычно молотами.

– Молотами… – безлико повторил Алексей. – Вот, значит, как…

«Всё, – подумал Борка. – Кранты. Сейчас меня убивать будут. Этот, что сзади, он ведь пока только отмахивался, потому синяки да ссадины, а если всерьёз примется, всем тут головы поотрывает, никого вниманием не обойдёт…»

И вдруг, с пониманием неизбежности конца, Борка ясно осознал, что не окажет бесам никакого сопротивления. Не хотел он ничего делать: ни бежать, ни спасаться. «Запала нет, – подумал Борка. – Жить не хочу, и всё тут. А может, это гипноз какой? Близко он там, в холодильнике, надо мной склонился.

Видел я глаза его светлые. Как по-нашему – не злые и не добрые. НЕ ТАКИЕ глаза у него…»

– Что ж, – тихо сказал бес. – Пришёл, увидел и ушёл. Старший тут есть у вас кто?

– Я старейшина Мира, бес, – с достоинством представился Рональд. – Что тебе нужно от нас?

– Ничего мне от вас не нужно, – он ещё раз посмотрел на одежду Акрама. – Ухожу я. Вам тут нужны психиатры, а не спасатели.

– Вот и хорошо, – согласился Рональд.

«Видно, уже справился об утреннем побоище», – понял Борка.

– Иди. Я тебе провожатых дам. Чтоб не заплутал.

Но бес его не слушал. Кивнул и пошёл к выходу. Чёрный за ним, след в след. Толпа перед ними молча расступалась.

– Постарайся всё-таки прикончить этого говоруна, Бо, – сквозь зубы процедил Рональд. – От его бесовских речей большая смута пойти может. А этого чёрного не трогай. Слыхал я о таких. На подкормку он не годится. А так может быть полезен и что молот его не берёт, и что помалкивает. Оч-чень полезный бес. Мы его вместо молотобойцев приспособим. Ты сам-то как?

– Порядок, – спокойно ответил Борка.

– Ага, – сказал Рональд, – Тогда всё. Ступай за ним. А я тут ещё пару слов чистильщикам скажу…

Борка шёл за бесами, всё больше увязая в раздумьях: «Если это он так смерть жены своей, бесовки, переживает, то, выходит, бесы – те же люди. Вот дела… как же их теперь молотом? Как-то не по-людски. Прав Рональд: если думать, голова кругом идёт. Всё так ясно было…»

Они вышли на узкий мостик над бездной машинного зала. Когда-то у моста были высокие перила, делающие переход по нему безопасным и простым. Перил давно не было. Срезали на ограды и решётки. И Борка почему-то совсем не удивился, когда двое чистильщиков со стены на тросах метнулись к Чёрному и своими телами столкнули его вниз. Оставшаяся тройка, не мешкая, понеслась на Алексея.

У Борки не было времени думать. И как это произошло, он и сам толком не понял. Только крикнул: «Берегись» – и оказался рядом с Алексеем. Первого, самого заводного, Ваима, Борка свалил ударом прута в горло. Ваим разжал руки, схватился за искалеченную глотку и бесшумно исчез в пропасти.

Вар и Тим высадились на мосту и, раскручивая над головой цепи, приближались к ним с двух сторон. Ладонью левой руки Борка прикоснулся ко лбу Алексея, откинул его голову назад и чуть вправо. Алексей охнул и стал заваливаться вниз. Не ослабляя давления, Борка уложил его на мост у своих ног, перепрыгнул через него и атаковал Тима. Он ударил Тима концом прута в живот, а когда тот согнулся, выплёскивая содержимое желудка Борке на обувь, легко столкнул его с моста.

Борка развернулся, вновь перепрыгнул через Алексея, шагнул под прожужжавшей над головой цепью и ударил Вара прутом по переносице. Бессильно опустив руки, Вар опрокинулся на спину, чуть подёргался и замер.

– Джабра! – послышался крик Алексея.

Борка подумал, что это бес так ругается или благодарит за спасение. Но Алексей всего лишь обращался к Чёрному, который стоял перед Боркой и был готов к бою.

– Джабра, – повторил Алексей. – Нет.

Джабра выпрямился, и Борка почувствовал облегчение. «Уж лучше сойтись с чистильщиками, – подумал он, – вместе с молотобойцами, чем с этой тварью сражаться. Как же он уцелел после такого падения?»

– Зачем ты сделал это? – спросил Алексей.

– Не знаю, – честно ответил Борка, не выпуская Чёрного из виду. – Просто глупым как-то всё показалось…

– Глупым? – Алексей зло усмехнулся.

«Странная злость у него, – решил Борка. – Будто одежду ни разу не надёванную примерил: хоть и новая, а неловко ему в ней перед людьми. Вдруг кому смешным покажется…»

– Это, друг мой, только у вас убийство глупым называется…

– Да не знали мы, – угрюмо сказал Борка. – Они же все к затворам лезут да сказки о запретном мире, в который никому проходу нет. Вот люди и озверели… от невежества…

– А как же иначе сигнал от вас получить? На Солнце вы: радио нет, визуального контакта нет. Ничего нет. Только циркуляция хладоносителя: вы нам перегретый водород, мы вам с теневой стороны Меркурия – жидкий. Всё! Ведь повезло же: только пассажирский передатчик вышел из строя. А пассажирский приёмник и приёмник-передатчик по хладагенту работают. Так прикройте на время задвижки, и мы поймём, что есть живые…

– Так вот почему бесы к задвижкам стремились… – понял Борка и поспешил поправиться: – Вестники…

– А вы их, значит, на удобрения?

У двери щитовой Алексей остановился.

– Почему ты вступился за меня? – повторил он свой вопрос.

– Потому что у меня не было времени подумать, – ответил Борка. – Но лучше час перед трибуналом, чем всю жизнь с больной совестью.

Они помолчали.

– Наука не стояла на месте, – сказал Алексей. – Мы сделали для вас передатчик, которому не нужна наружная антенна. Если хочешь, пойдём со мной.

– Не могу, – сказал Борка. – Дела…

Алексей кивнул. Он достал из спины Джабра чашу и подбросил её в руке.

– Я транслятор подключу и оставлю. Зайдёшь, нажмёшь кнопку и тут же окажешься у меня в кабинете.

Борка представил себе двух джабров с молотами, и ему стало холодно…

– Робота здесь оставлю, – сказал Алексей. – Тебе. Нужен будет – позовёшь. Придёт, поможет, если что… а пока будет вход стеречь. Знаешь, что-то я не уверен, что хочу твоих земляков в своём мире видеть…

Кажется, он хотел ещё что-то добавить, но передумал, махнул рукой и вошёл внутрь, с чашей в руке. А джабр перед дверью замер, на Борку уставился.

– Что смотришь? – спросил Борка. – Не видишь, тошно мне…

«Вот она – Истина, – подумал он. – За этой дверью. Время ещё есть, может, успеем из грязи выползти? Потому и останусь здесь, надеюсь, что отмоемся да в дверь эту войдём…»

РОЗОВЫЙ СНЕГ

Сам факт вторжения был обычным делом, пока я не увидел, что следы вели не к гаражу. Снег выпал ещё на прошлой неделе, а на днях по-мартовскому потеплело: днём сосульки тают, а ночью растут. Поэтому разобрать, что именно интересовало «гостей», было несложно: вывороченные, изломанные плиты наста корявой траншеей вели к эллингу.

Местные бы сняли с петель дверь хозблока, взяли бы, что приглянулось, и унесли, используя дверь как носилки. А потом, через два-три дня, с копчёностями да самогоном пришли бы с извинениями на предмет замятия пьяного дела.

И дверь бы вернули.

Местным эллинг неинтересен. Значит, приходили чужие.

И это неприятно.

Но настоящая неприятность меня ждала чуть дальше: за углом ангара лежала Зираба. Это было не по правилам. Не сказал бы, что считаю себя большим любителем животных, но одно дело проявить чрезмерное любопытство и зайти без спросу. Совсем другое – вершить насилие на чужой территории.

На моей территории.

Я опустился на колени рядом с трупом собаки и внимательно его осмотрел: стреляли из пистолета, в темечко, в упор.

В вершине черепа темнело отверстие с едва заметной в свете прожектора сизой каймой горелого меха. С противной стороны, чуть повыше груди, – вывернутое наизнанку мясо с белёсыми клочьями трубок трахеи и пищевода, усыпанное серыми осколками позвоночника. На фоне белого снега кровь казалась тусклой, почти чёрной. Горячим потоком хлынув из рваной раны, она проплавила наст и почти вся ушла под снег. Впрочем, здесь, наверху, тоже порядочно осталось.

Я присмотрелся к судорожно стиснутым челюстям и заметил лоскут материи. Понадобилось больше минуты, чтобы освободить клочок ткани, зато теперь я лучше понимал, что здесь произошло. Несколько человек перелезли ограду и направились к эллингу. Зира вцепилась в ногу одного из них, и кто-то из «посетителей» прострелил собаке голову. В порядке преодоления неожиданных препятствий.

Я поднялся, отряхнул снег с колен и двинулся дальше по следу. Ничего интересного: «туристы» долго топтались под узкой амбразурой одного из окон эллинга, потом обошли здание кругом, осмотрели висячий замок на воротах и вернулись к забору.

Я посмотрел в дальний конец ангара и покачал головой, дивясь чужому упорству, – по колено в снегу, полкилометра, в темноте…

Потом подошёл к замку – целый.

У меня от него и ключей-то никогда не было – заперт навечно. Специально для идиотов, которым бы вздумалось среди ночи лезть в ангар. Чтобы им было на что тратить время и силы. На самом деле выпускающие ворота управляются изнутри электромоторами, а сама дверь на электрической защёлке и открывается вместе с обеими проушинами… и замком.

Но мои «гости» не были идиотами.

Один из них вскарабкался напарникам на плечи и долго сопел, освещая внутренность ангара фонарём. Был бы оконный проём шире, наверняка разбил бы стекло и влез внутрь. И приятелей бы своих втащил. А так им пришлось ограничиться наружным осмотром. Они подёргали замок, ухмыльнулись и пошли себе прочь по своим важным неидиотским делам.

А перед этим застрелили мою собаку.

Я подошёл к месту, где они перелезли забор: два с половиной метра кирпичной кладки не смогли их удержать. А ведь там, поверху, ещё и тройной ряд колючей проволоки уложен.

Какой же высоты нужен забор, чтобы они все оставили меня в покое? Ненавижу. Братьев по разуму ненавижу. Наградил же Господь родственничками.

Я вернулся к калитке и, как человек, нормальным способом оказался на улице. Увязая в снегу, двинулся вдоль ограды и оказался на восточной стороне периметра. Да. Они пришли отсюда. А сюда приехали. Широкий протектор с приметным зимним рисунком – «звёздочкой», метра два между колёсами и приличный клиренс – снег между колеями чист, не тронут. Здоровенная тачка! Что-то вроде «Ниссан Патруля» или «Тойоты Лендкрузера».

Хорошо, наверное, на такой ехать: комфорт и безопасность. Особенно зимой. В снег…

И у меня – снег. Только чёрный. А ещё кирка с лопатой.

Что поспать не получится – факт! Пять утра всё-таки. А в девять – приглашение на генеральский завтрак. Насколько я помню, в генералах – не я. Так что никакое это не «приглашение». И не «завтрак» тоже: рядом с моим Генералом солёный огурец костью поперёк горла встанет. Запросто!

И земля мёрзлая. Снулый камень, а не земля… Это не склизлый рыхлый грунт кладбища… Да. Всякое бывало в моей биографии. Вот только собаку убили впервые.

Жаль собаку. Зира у меня уже десятый год… Была.

Так что «осиротел» я. Моё увлечение взяло всё, что у меня было и что только могло быть. И я уплатил эту цену сполна: ни родни, ни друзей. Зирабу сотрудники щенком подарили. На прощальном обеде. Перед тем как разбежаться. Десять лет назад.

Но тогда по всему выходит, что кто-то мне должен. По крови.

А вот невзысканных долгов не держим-с… да.

И прощать по-христиански не приучены.

Так что теперь это личное, Господи.

И Ты тут совершенно ни при чём.

* * *

От еды я, понятное дело, отказался. Это можно. Даже приветствуется.

Посреди небольшого зала приличных размеров стол. Но накрыто только на четверых. В комнате – искусственный камин, ненавязчивое освещение и никакой музыки: Генерал бережёт зрение, любит тепло и тишину. На столе – рыба, рис, салаты, коньяк… это он тоже любит. Но не бережёт.

– …молодёжь, Саша, целеустремлённее нас будет, – журчит речь Генерала. – Это мы в их годы плохо представляли себе, что есть счастье человеческое. А у этих – проблем нет, – он подзывает ближайшего официанта и кивает на пустой бокал.

– И что же для них «счастье», Михал Петрович?

Из вежливости спрашиваю, конечно. Молчать – глупо, самому что-то говорить – лениво. Проще спросить… а уж слушаю я или нет, кто проверит?

– Счастье, Саша, – это правильное сочетание формы материи и её координат в пространстве: недвижимость в Соединённом Королевстве, шестизначная сумма на банковском депозите в Швейцарии, стометровая яхта в Эгейском море… Всё просто. Кстати, о яхте. В каком состоянии «Кузнец»?

Что ж. Я не удивился. Ни «философии», ни вопросу.

– В идеальном. «Заплати – лети».

– Вот, – удовлетворённо кивает Генерал. – Это хорошо. Это замечательно! Я тебе клиентов сосватал. Из молодых, но зрелых.

– Похоже, наведывались ко мне ваши «зрелые», – без тени почтения вмешиваюсь в элегию мыслей Генерала. – Вокруг эллинга топтались, собаку застрелили…

Михаил Петрович молчит: осматривает свой штатский костюм. Конечно, будь он в мундире, при лампасах с наградами, хренушки я бы стал его перебивать.

– Да, – соглашается он. – Что собаку убили – плохо. Нехорошо. Но они – твои работодатели, Саша. Платёжеспособные работодатели. Да и не вор – если на свободе. Так, кажется…

– Что им нужно?

– Твой «кузнечик», разумеется, – Генерал морщится. То ли от моей бестолковости, то ли от дремучести своего букета: рыба и коньяк? – И высота сорок километров где-то над Гайсином…

– На хрена?

– А вот это уже не наше с тобой собачье дело. Прыгнешь к потолку… сколько там у тебя – двадцать? – Я киваю. – Дальше тебя учить не надо, на РГД-эшках дотянешь до сороковника, и они заплатят сто тысяч. Половина моя: топливо, нерадивость ПВО и посреднические. Вопросы есть?

Почти всё сказанное я прослушал, поскольку напрягся при упоминании о «собачьем деле», но с начальством не спорят. Тем более с генералами. Поэтому ограничиваюсь скупой порцией яда в дежурном ответе:

– Никак нет, ваше благородие!

Но моего сарказма он не слышит. Он смотрит на часы:

– Сейчас подойдут. Только очень прошу тебя, Саша, не нужно гонору. И глазками сверкать тоже не надо. Люди из Москвы приехали. Специально к тебе… к нам. Платят наличными. Сегодня же до полуночи отправлю к тебе две керосинки. Не будем усложнять, ладно?

– Так точно, Михал Петрович! Не будем!

Он подозрительно смотрит на меня из-под густых, тронутых сединой бровей.

– Не нравится мне твоё настроение, Александр.

Я понимаю, о чём это он. И в самом деле – глупо. Мне бы сейчас пузыриться от собственной значимости и прыгать от счастья. Только вот что-то не «пузырится» и не «прыгается».

– Да предчувствие у меня какое-то нехорошее…

Но он не даёт мне договорить:

– Что за хрень, Александр? – От генеральского голоса чуть позванивает посуда. Вот для чего не включают музыку! Чтобы вот этот тревожный звон улавливать и вибрировать в унисон. – У тебя нет денег даже на охрану. В следующий раз…

– Не помешали?

Дверь открыта. Их двое. Он и она. У него – повязка на левой ладони. Она – держит в руках плоский пластиковый чемодан с секретными замками. Кейс-атгаше! Не шалам-балам! Неужто они в этой таре мне деньги принесли?

– Нет! – рявкает Генерал. – Не помешали!

Он ещё секунду гипнотизирует меня своим недовольством, потом сбавляет тон:

– Знакомьтесь, товарищи, это ваш пилот Александр Гуртовой, он же – владелец транспорта. А это, Александр Николаевич, твои пассажиры…

Я смотрю, как парочка подходит к столу, и мне очень не нравится, что девушка заметно хромает на правую ногу. То, что именно она несёт кейс с моими деньгами, почему-то не прибавляет к ней симпатий. Хотя… мордашка «ничего». Волосы ровные, прямые, смоляным шлейфом едва прикрывают плечи. Обтекаемые формы упруго рвутся из-под тяжёлой пиджачной пары, белая блузка, сапожки… Вот только глаза наглые. Такие глаза хорошо вписываются в интерьер салона импортного джипа. Наверняка пирсинг на пупке и замысловатое тату рунной вязью чуть ниже ягодицы. Чтоб из-под короткой юбки летом кокетливо выглядывало…

Они неторопливо, но уверенно присаживаются.

– Константин, – веско кивает парень с худым нервным лицом.

– Лидия, – чуть нараспев тянет девица.

– А что у вас с рукой? – заинтересованно спрашиваю у Кости.

Парень недовольно смотрит на перевязанную руку:

– Неудачное преодоление полосы препятствий.

– Трёхметровое ограждение? – уточняю я и тут же проявляю участие к девушке – А ногу, случаем, не собачка поранила?

Я в бешенстве.

Мне плевать на их деньги. А Генерала я когда-нибудь пошлю на хрен. Обязательно…

– Не понимаю, о чём это вы говорите, – спокойно отвечает Лидия. Голос у неё такой же непроницаемый, как стёкла правительственного лимузина. – На тренировке растянула. Шейпинг.

Они смотрят на меня цепко и с достоинством. Сейчас будет озвучена цена, и меня навеки припишут к толпе высокооплачиваемых холуёв… Ну а жизнью будут повелевать они: молодые и «зрелые», знающие всё о формах материи и её месте в пространстве…

Открывается дверь, в зал влетает стайка официантов. Вернее, попыталась «влететь». Генерал только щекой дёрнул – растаяли, всосались обратно в коридор. И те, что по углам стола стояли, тоже вышли. А я понемногу успокаиваюсь. В самом деле, чего это я к ребятам привязался? Пусть платят… Для того и машинку строил. На то и жизнь свою изгадил. Чтобы таких вот «туристов» наверх поднимать.

– Ну и хорошо! – жизнерадостно подвожу итог дебютной части нашего знакомства. – Просто замечательно! Прошу прощения за тон. Какие-то кретины утром к эллингу ломились, собаку застрелили. Уроды, конечно. Как встречу, оборву все достоинства. Не хрен таким потомство плодить, верно? Но к вам это, конечно, никаким боком… Так в чём проблема? Чем могу?

– Мы думали, товарищ генерал…

– Зачем думать? – торможу Константина. – Это генералы пусть думают. А мы выполняем. Вот я и спрашиваю…

– Летающий объект, – вступает Лидия. – Дрейфует в стратосфере. В настоящее время – над Гайсином. Высота – тридцать шесть тысяч метров. Ваша задача доставить нас к объекту и высадить на него. После этого – свободны. Оплата – сто тысяч наличной зеленью. – И она ставит свой тощий кейс прямо на стол между тарелками с генеральской едой. – Прошу пересчитать.

Но я не спешу.

– То есть вы предполагаете, что я обеспечу вам десантирование на неизвестный объект в стратосфере за сто тысяч долларов?

Они переглядываются. Худое лицо Константина ещё больше вытягивается. Лидия пристально смотрит мне в переносицу. Только я все эти штучки знал ещё до того, как она мамины чулки впервые примерила…

– Сколько вас?

– Четверо, – отвечает Костя. – Нас двое, бортинженер и медик-биолог.

– Ого! То есть объект известен? И опасен? Если для его изучения нужен медик…

Они молчат. Им очень не хочется развивать эту тему. Похоже, что про медика Костя брякнул, не подумав.

– А это обязательно? – отвлекает он от еды Генерала. – Мы как-то не готовы к допросу.

«Бегом за дверь, иди готовься!!!» – едва не кричу вслух. Но вместо этого вполне дипломатично поясняю:

– На сегодняшний день из стратосферных дирижаблей, ребятки, только мой «Кузнец» оборудован реактивной тягой. Единственный в мире. А на такой высоте другие виды локомоции науке неизвестны. Так что монополия… сами понимаете.

– Ничего подобного, – хмурится Костя. – У нас в Новосибе тоже реактивный стратостат стоит.

– У вас стоит, – я развожу руками: – А у нас летает!

– Ваши предложения?

– Маловато денег будет! – говорю нагло до развязности и с удовольствием вижу, как светлеет лицо Генерала. – А чтобы не шла речь о тройном номинале стартовой цены, хотелось бы вашу проблему услышать в подробностях. Что за «летающий объект»? Откуда?

– Тройной номинал? – недоверчиво переспрашивает Лидия.

– А подробности у нас такие, Александр Николаевич, – цедит слова Костя, – поскольку мы платим вперёд и налом, то и риски все на нас. Вы свою оплату получаете независимо от результатов экспедиции…

– И оплата эта, – усмехаюсь я, – всего лишь цена туристического круиза к стратосфере и обратно. Включая стоимость топлива. Я же, со своей стороны, впускаю на борт четверых бандитов. Без всякого досмотра багажа. Да ещё обеспечиваю их десант на неизвестный транспорт…

– Насчёт «бандитов» вы полегче…

– А вы досмотрите, – поддерживает напарника Лидия.

– …И если этот транспорт является чьей-то собственностью, то я автоматически становлюсь соучастником. Причём «крайним» соучастником – меня-то найдут в любом случае.

Они молчат.

Лидия убирает со стола кейс, а Костя смотрит в оранжевый зев фальшивого камина.

Генерал спокойно приканчивает своего окуня, не забывая о коньяке. Отвратительно! Но, судя по всему, он доволен.

– Что вы хотите, Александр Николаевич? – приходит в себя Константин. – Только, пожалуйста, без фантазий о трёх номиналах.

– Две сотни и подробности! – твёрдо говорю я. – Можете считать, что настроение у меня нелётное…

– Нам нужно посоветоваться, – говорит Костя.

– Советуйтесь, – я пожимаю плечами. – Дверь не заперта.

– Нам нужно посоветоваться с товарищем генералом, – уточняет Лидия.

– Ха! Только не забудьте позвать, как закончите…

Встаю и ухожу. Чёрт его знает почему, но не нравится мне эта компания, и всё тут. Никогда такого не было! Всегда подъём для меня был праздником. Но не сегодня…

Я выхожу в раскисший мартовский мир к снежной каше по щиколотку и застывшему строю дорогих, высокомерно поблёскивающих хромом и позолотой автомобилей. Моя серебристая «одиннадцатая» выглядит в этом ряду скромной Золушкой, по недосмотру охраны попавшей на королевский бал.

С правого фланга, нависая над остальными машинами, попирает колесом высокий бордюр чёрный «Хаммер». Я подхожу ближе: русские номера, удлинённая база, тонированные стёкла… Одного взгляда на резину достаточно, чтобы вновь почувствовать гнев, – рисунок «звёздочкой»…

– Александр? Товарищ генерал просили вас вернуться.

Решительно оборачиваюсь, но… нет. Это всего лишь официант. Я возвращаюсь. Кейс с деньгами стоит рядом с моим креслом.

– Мы согласны с вашей ценой, – говорит Лидия. – Только укажите форму оплаты и гарантии, которые бы вас устроили. По понятным причинам, мы сможем рассчитаться только после экспедиции…

– Это немецкий стратостат, Александр, – перебивает её Костя. – Гитлеровцы запустили его в конце сорок четвёртого. У нас есть частота его позывных и периодичность сигналов. Мы – профессиональные охотники за сокровищами. Возлагаем большие надежды на этот транспорт.

– Так дождитесь, пока он войдёт в воздушное пространство России, и сбейте… Неужели запуск ракеты дороже двух сотен?

– Дешевле, – соглашается Лидия. – Проблема в другом. Стратостат циркулирует по замкнутому контуру: Германия, Венгрия, Западная Украина, Чёрное море, Турция… и обратно, через Средиземку в Европу. Кроме того, предполагается, что на нём спрятаны нацистские сокровища и секретные документы.

– Мы думаем, – вновь перебивает её Константин. – Что, оказавшись на борту, справимся с управлением, доберёмся до России и посадим стратостат у себя. Ваша задача – подойти к объекту и обеспечить наш спуск на верхнюю палубу. В носовой части есть люк к мостику верхнего стрингера. Вы убедитесь, что мы вошли, и всё… Дальше – не ваша забота.

– А медик зачем?

– Во избежание… – хмурится Костя.

– Когда мы сможем вылететь? – интересуется Лидия.

– Завтра, – я неохотно киваю. – Вот только снег… хорошо бы роту салабонов с учебки – снег с крыши ангара сбросить. – Генерал благосклонно кивает. – И ворота «откопать»… Как подойдут топливовозы, заправлюсь… воздух, герметичность… Утром приезжайте… кстати, скафандры, надеюсь, ваши? Средства связи, баллоны с воздухом…

– Наши, наши! – улыбается Лидия. – Вот это конструктивный разговор!

– Ага! – в тон ей говорю я. – Кстати, о «конструктиве». Там перед ресторацией не ваш «Хаммер» стоит?

– А что такое? – напрягается Костя.

– Да так… о гарантиях. Меня вполне устроит, если по приезде вы загоните машину ко мне в гараж, оставите ключи, техпаспорт и генеральную доверенность… лет этак на сто…

* * *

«Отрывались» трудно.

Как назло с вечера поднялся ветер, а под утро повалил мокрый снег. После нескольких неудачных попыток вывести «Кузнеца» через боковой створ мне стало понятно, что придётся сдвигать крышу. Я запустил насосы и поднял вакуум в оболочке. Потом, отстрелив удерживающие концы и шланги низкого давления, «толкнул» аппарат вверх: он всплыл по направляющим мачтам и выпрыгнул из эллинга в неприветливое небо. По «каштану» послышалось чьё-то невнятное чертыхание. Кто-то пожаловался, что опрокинул на себя горячий кофе.

– Пейте холодный… – презрительно посоветовал я.

Коробка эллинга быстро уходила вниз, заволакивалась рябью снега. Но, прежде чем она исчезла из виду, я успел заметить, как начали сходиться лепестки крыши.

Хорошая примета.

Потом на какое-то время окружающий мир перестал существовать. Судя по GPS, нас сносило к Хаджибеевскому лиману, но любоваться замысловатым рельефом берегов не было возможности – всё тонуло в бледно-сером мороке. Стрелка альтиметра бодро мотала высоту, а я всё гонял бортовой компьютер по диагностике герметичности жёстких оболочек и отсеков. Отчёты радовали «зелёным».

Миновав отметку тысячи метров, мы вырвались из первого эшелона облаков. Но солнца не было. К иллюминаторам прилипли бисеринки влаги, а над нами, судя по картинке телемонитора, висел второй купол сплошной облачности.

Моё настроение росло вместе с высотой. И какие, собственно, у меня проблемы? Собаку убили? Да такой смерти можно только позавидовать: мгновенно и на боевом посту. Себе лучшего не пожелаешь! О чём ещё мечтать-то? Стометровая яхта? «Кузнец» в два раза длиннее. И сороковник в ширину. И высота двадцать метров. И сесть я могу что на воду в океане, что на плато в Гималаях, что посреди Большой австралийской пустыни.

«Вакуумный реактивный стратосферный дирижабль с жёсткой оболочкой переменного объёма». О! А «Кузнецом» его сам Генерал окрестил. Была тогда у него фишка насчёт отечественного стратосферного флота.

Только прогресс шибко быстро вперёд ломанулся. Мимо стратосферы и орбитальных комплексов. Современные ракеты с Земли к Марсу и Венере напрямую летают. А мы тут остались. В тылу передовых технологий… В глубоком-глубоком тылу. Без работы, пособий и поддержки правительства.

Отвезу этих бандитов куда просят и отправлюсь на своё любимое место – к Мадагаскару в Индийский океан. Сезон тропических циклонов, конечно, на излёте. Зато можно будет понаблюдать рождение облаков. Опущусь до тысячи метров, поймаю поток тёплого влажного воздуха и вместе с ним плавно, без спешки буду подниматься до шести-семи тысяч. Здесь он начнёт охлаждаться, превращаясь в огромные колонны кученые облака вертикального развития. А я поплыву рядом по ветру, не спуская с них глаз и объективов видеосъёмки. Буду смотреть, как влага радуется жизни и свободе, как она разбрасывает в стороны километровые рукава пара безупречной белизны. Завидую. Хотел бы я быть облаком…

– Командир! – О! Меня зовут. – Как там у нас дела?

– Отлично! – Я нисколько не кривлю душой. Потом всё-таки бросаю взгляд на монитор и уточняю: – Высота две пятьсот, ветер сносит в северо-западном направлении, то есть к цели. Системы работают нормально.

– Спасибо.

Мы прошли горизонт три тысячи, потом четыре. На пяти тысячах, наконец, засияло солнце. Я чуть раздвинул плечи домкрата, увеличив объём оболочки, и запустил двигатели на холостой ход. Пусть греются, выше – до ста градусов мороза будет. Фиг запустишь…

Десять тысяч встретили нас перистой облачностью, на мгновение прильнувшей к иллюминаторам и тут же отставшей, не оставив даже намёка на влагу.

– Если есть желание подкрепиться, – обратился я к пассажирам, – то самое время. Холодильник и кофеварка в вашем полном распоряжении. Через полчаса начнём разгон. Будет не до кофе.

– А сало е? – спросил кто-то из них дурным голосом.

– Там же есть приличные консервы… – удивился я.

Потом «дошло», но я не стал обостряться и отключился без комментариев. Приятно, что когда-то хватило ума отделить пассажирский отсек от рубки управления. Я тут – на носу, а они в тридцати метрах позади, ближе к центру. Технологический тоннель между отсеками, конечно, есть. Но только для меня. Что очень способствует спокойствию. Особенно когда всякий сброд в салоне развлекается…

Пятнадцать тысяч.

Семнадцать.

Вскоре я развернул «Кузнеца» навстречу координатам цели, дал лёгкий дифферент на корму и перевёл двигатели с холостого хода в рабочий режим. Малый ход, средний… Достаточно. За срочность не надбавят. А вот сэкономленное топливо лишним не бывает.

– Как там? – волнуется Костя.

– Порядок, – отвечаю невозмутимо сдержанно. – Глиссада десять градусов. Через час-полтора будем у цели.

– Это двести штук за два часа? – шипит кто-то из пассажиров.

– Маловато, конечно, – нарочито удручённо вздыхаю. – Но, в порядке благотворительности, могу себе позволить…

И вновь наматывают круги стрелки альтиметра. За бортом – минус девяносто. Только теперь это уже не «всплытие». Мы карабкаемся по весьма призрачной опоре – давление снаружи в сто раз меньше обычного атмосферного. Мы подбираемся к сердцу озонового слоя. Так что скоро потеплеет. До минус шестидесяти…

* * *

Объект я увидел не сразу. Радар молчал, что, в общем-то, неудивительно, – если человек металлом конструкцию обидел, то и сильного отклика на УКВ ждать не стоит. Так – редкая «семечка» на экране. А вот, что оптика «подкачала» – чудо. «Ничего себе краска! – подумал я. – Считай – восемьдесят лет сгинуло, а по корпусу не скажешь…»

Да. Маскировка была удивительной: я сближался на форсированном торможении, но даже с тысячи метров едва различал контуры «немца». А когда спустя пять минут завис над ним, то уважительно покачал головой: эта штука была раз в сто больше «Кузнеца»!

– Мы готовы, Александр, – сухо доложил Костя, – Опускайте трап, и будем шлюзоваться.

Чтобы не отвлекать компьютер от управления двигателями, которыми он малым ходом позиционировал «Кузнеца» в трёх метрах от поверхности дирижабля, я сам разблокировал двери пассажирского шлюза и выдвинул трап, который завис в полуметре от палубы.

– Готово, – сказал я. – Не забудьте согласовать частоты радио скафандров…

– Вот только учить меня не надо… – пробурчал Костя.

Я пожал плечами. Мне-то что? Ещё минута – и всё это приключение для меня станет даже не историей – незначительным эпизодом. Подумаешь, оседлали немецкий стратостат! Всего минуту терпения – и вперёд, в тропики, к белоснежным облакам…

Яркая вспышка… по корпусу «Кузнеца» будто ударили молотом, кто-то сдавленно вскрикнул. Компьютер немедленно сообщил о глобальной ошибке.

– Александр? – обратился ко мне Константин.

Я вручную выровнял «Кузнеца», дождался перезагрузки компьютера и, передав ему управление, через задний иллюминатор присмотрелся к месту высадки. На палубе под трапом лежал человек.

– Александр? – неуверенно повторил Костя.

– У меня – порядок, – успокоил я его. – Что там у вас?

– Борис погиб. Бортинженер. Что-то вроде молнии. Он только спрыгнул с трапа…

– Почему сразу «погиб»? – удивился я. – Может…

– Не «может», – отрезал Константин. – У нас в каждом скафандре датчики жизнеобеспеча. Плюс приёмный интерфейс от всех участников. У Бориса – ноль пульса, ноль дыхания.

– Ого! – сказал я. – И что теперь?

– Вы можете этот взрыв как-то объяснить?

– Может, статика? Столько лет… статическое электричество…

– А нельзя ли это как-то…

Но я уже выдвинул щуп. Вновь ударила молния. Но удар был значительно слабее.

– Да! – сказал я. – Статика! Думаю, теперь всё в порядке.

– Чёрта с два, – отозвался Костя, – «в порядке»… Теперь вы с нами…

– В каком смысле?

– Вниз. Без бортинженера мы не справимся.

– Ха! – сказал я. – Вы очень плохо представляете себе…

Нет. Это я не представлял себе масштабы его «зрелости».

Я не успел договорить фразу, а ровные зелёные огоньки на пульте уже сменились красными. Компьютер сообщил о разгерметизации прочного корпуса и пассажирского салона. Какие-то лампочки семафорили о коротком замыкании… но это меркло на фоне главного – «Кузнец» стремительно набирал вес.

– Покинуть судно, – распорядился я. – Бегом!..

Дирижабль обрёл вес, и бортовыми силовыми установками удерживать его над поверхностью чужака стало невозможно.

Я немедленно выключил двигатели – ещё не хватало прожечь оболочку «немца». И ведь там наверняка не гелий!

«Кузнец», задрав кверху нос, тяжело опустился кормой на немецкий корабль, а через мгновение с палубой встретился и остальной корпус.

Всё это заняло секунду. Может, две. Я никак не мог понять, как такое могло случиться.

– Так как? – ровным голосом спросил Костя, – Вы с нами?

Они уже стояли перед моим иллюминатором. Шустрая, однако, молодёжь пошла… Альтиметр неуверенно крутил стрелку в обратном направлении.

– Как ты это сделал? – спросил я.

– Сорок четвёртый калибр, – ответил Костя. – Три выстрела в потолок, разрывными…

– И почему ты думаешь, что после этого я буду тебе помогать?

– Но себе-то вы поможете? Потому что иначе отсюда не выбраться.

Он знал, что говорил.

Три минуты ушло на составление и отправку доклада Генералу. Потом я включил SOS, надел скафандр и не забыл об оружии – в «тёплую» кобуру, на пояс. В наплечную сумку положил фонарь, нож и запасной баллон с воздухом. После этого загерметизировал скафандр, отшлюзовался и вышел в стратосферу.

* * *

Я удивительно легко справился с желанием немедленно пристрелить Костю и его подружку, а заодно и медика, к которому ещё не успел привязаться, и потому его смерть не доставила бы мне никакой печали.

Они ничего не сказали по поводу кобуры, а я не счёл нужным что-то пояснять. Мы молча дошли до верхнего рубочного люка, который легко открылся. Вниз, в темноту, вели скобы, приваренные изнутри к трубе вертикальной шахты. Нисколько не задерживаясь, Костя опустил на палубу свои сумки и скрылся в горловине.

Какое-то время было слышно только его дыхание.

– Бросайте мне сумки, – неожиданно скомандовал он.

Я заглянул в шахту, там уже было светло. Я был поражён: это за такой срок не «сдохли» аккумуляторы или на дирижабле работает установка по утилизации атмосферного электричества?

Лидия и её напарник-медик побросали в шахту сумки и быстро спустились вниз. Теперь они ждали меня.

– Прикроете за собой, – сказал Костя, – Штурвал до упора против часовой… Кстати, нашего товарища зовут Олег.

– Приятно познакомиться, – пробасил Олег.

– А как того звали, – поинтересовался я, – погорельца?

– Штурвал до упора, – повторил Костя.

Я сделал, как просили: спустился и задраил за собой люк.

Потом мы долго шли по бесконечному сработанному из дерева мостику с перфорированным настилом. Я разглядывал сытые бока баллонов, подпирающих подволок, и понемногу приходил в себя. Я думал, что на самом деле не всё потеряно. Далеко улететь своему «экипажу» я, понятное дело, не позволю. А вот посадить этот утиль неподалеку от трассы Киев – Одесса где-нибудь в районе Любашёвки – запросто! Один звонок Генералу – выставит охранение, а я сгоняю за инструментом и материалами… ремонт прочного корпуса? Запросто! Да ещё с деньгами…

А за «немца», может, и премию дадут.

Вскоре мы подошли к следующему вертикальному переходу и оказались в шлюзе. Олег сноровисто подшаманил с клапанами – продул помещение. Я только подивился его информированности по части вражеской техники. Потом они с Костей несколько минут щёлкали переключателями на портативном газоанализаторе.

Наконец Олег решительно ослабил кремальеру шейного замка, снял шлем, пригладил волосы, улыбнулся и упал.

Мы замерли.

Даже из-за стекла гермошлема было видно, как побелело лицо Лидии. Я похлопал медика по щекам и попытался перчаткой поднять ему веко.

– Он мёртв, – глухо сказала Лидия.

Я выпрямился. Костя крутил мозги газоанализатору: менял настройки, колдовал с кнопками… а потом изо всех сил швырнул коробку с прибором в стенку.

Нет. Не разбилась. Просто отлетела в сторону. Упала.

– Так, – сказал Костя. – Работаем в скафандрах.

Я тут же взглянул на часы – воздуха у меня оставалось на час с лишним, ну и «запаска» в сумке, на плече…

– Судя по скорости – что-то нервно-паралитическое, – сказала Лидия. В её голосе я отчётливо слышал страх. Она присела над покойником. – Может, какой-то из цианидов?

– «Циклон-Б»? – предположил я.

– Не может быть! – чуть ли не хором сказали они.

И замолчали.

– Нужно срочно снижаться и запускать двигатели, – сделал вывод Костя, – У нас на горбу лишних двенадцать тонн.

Это мой «Кузнец» лишний? Ну-ну…

Мы быстро шли коридорами, а меня всё больше одолевали сомнения: полное отсутствие маркировки и надписей действовало на нервы. Кроме того, если они так уверены, что это не газ, который использовали немцы в концлагерях, то… похоже, эта парочка сказала не всё. И заслуживает ли доверия то, что они всё-таки сказали, тоже неизвестно…

– Что-то я не припомню, чтобы немцы прославились полётами в стратосферу, – бросил я пробный камешек.

– Так, – сказал Костя, резко останавливаясь. – Собственно, Александр, вам туда, – он распахнул дверь в боковой проход. – Прямо и вниз. Там ещё один шлюз. К открытой полости левой плоскости. Это наружка. Просто осмотрите двигатели. Не пытайтесь что-то запустить. Потом найдёте прямой переход к правой плоскости. Он под килем. А мы с Ли в грузовой отсек. Надо же выяснить…

Не договорив, он пошёл дальше. Я ещё с минуту стоял, глядя им вслед, потом шагнул в «свою» дверь.

* * *

Смешной он. «Не пытайтесь что-то запустить…» Что можно запустить на высоте тридцать километров после восьми десятков лет простоя? Здесь и в самом деле стояли двигатели. Тоже не маркированные. Никаких тебе сердитых табличек изготовителя, приваренных к корпусу, или выбитых номеров на станинах…

«Не вскрывать, не ронять, руками не лазить…»

Только зачем мне таблички с номерами, если я вижу агрегат центрального наддува? Сам двигатель «АМ» тридцать четвёртый от тридцать пятого, может, и не отличу. Но советскую установку АЦН-2 на ощупь знаю.

Не сказал бы, что открытие было оглушающим. Просто стало предельно ясно, что, чем скорее я выберусь отсюда, тем целее буду. Советская власть на охрану своих секретов денег не жалела. Скоропалительный падёж «кладоискателей» уже не казался случайным. Здесь нет и не могло быть сокровищ.

И всё что нужно – спуститься пониже на предмет достаточной плотности кислорода и запалить этот гадючник… насколько хватит в ёмкостях водорода. Серп и молот меня пугают. Молотком по башке и серпом по чреслам…

Стараясь ни к чему не притрагиваться, я попятился к выходу и только в коридоре, перейдя на частоту «Кузнеца», послал вызов Генералу. Он ответил сразу. Не только у меня, видно, было «предчувствие».

– Труба дело, Петрович, – вот так, по-домашнему, приступил я к рапорту. – Дирижабль советский, довоенный, а начинка, судя по уровням защиты, – не приведи господи. Уже двоих потеряли…

– Доклад твой принял, – сказал Генерал. – Да и по своим связям прошёлся. Дело и впрямь гиблое. Проект «Красное облако». Все думали – выдумка чекистов, но… выходит, не выдумка. Посылка в будущее, мать её… Привет от ушедшей цивилизации. Уходи оттуда, Саня. Немедленно уходи. Через двадцать минут пускаем ракету.

– То есть как «уходи», Петрович? – забеспокоился я. – Куда «уходи»? Высота подо мной – тридцатник! Может, на радость Книге рекордов Гиннесса ещё и с парашютом прыгнуть?

– Ты не умничай, – посоветовал Генерал и тепло, по-отечески, добавил: – С залпом медлить не будем. Не хватало ещё, чтоб эта зараза вошла в плотные… – Он отключился.

– Бегу, – сказал я мёртвому микрофону и переключился на частоту своих нанимателей.

Много времени на уточнение обстановки не понадобилось: судя по вою в наушниках, дела у них складывались неважно.

Выла Лидия.

И выла давно.

Я приказал ей заткнуться. Она замолчала. Но больше от неожиданности, чем в порядке исполнения приказа.

– Вы… живы? – спросила она.

– Где ты?

– Не знаю. Костик всё время кричит. Он умирает…

Я прислушался. Что Костик кричит «всё время», было явным преувеличением.

– Ты помнишь коридор, где мы расстались?

Она размышляла непозволительно долго – секунд сорок, потом ответила:

– Кажется, я по нему иду.

– Остановись и жди меня.

Я побежал к шлюзу.

Да, она не ошиблась. Это был тот самый коридор. И она – посередине.

– Там Костик, – она неопределённо взмахнула рукой и покачнулась.

* * *

Константин лежал в довольно странном помещении: в ширину – метров шесть, потолок – не выше вытянутой руки, а концы этого коридора терялись в сумерках скупого освещения. Вдоль стен стояли открытые ящики, в которых курилась тончайшая, невесомая пыль. Я осторожно провёл рукой над ближайшим ящиком и увидел, как от движения воздуха кверху потянулись призрачные чёрные ленты.

И в ту же секунду понял, что затеял опасную забаву: боль через ладонь свела судорогой руку и ударила в позвоночник.

Я немедленно отошёл и склонился над Костей. Вся передняя часть его скафандра была чёрной. Что там делалось под шлемом, разобрать не сумел – стекло не просто закоптилось, оно стало мутным.

Неожиданно Костя дёрнулся и закричал.

– Костик! – запричитала Лидия. – Костик, миленький!

Я подхватил его под мышки и, не обращая внимания на громкие стоны, поволок к выходу. В коридоре забросил его на плечи, но только в шлюзе, рядом с трупом Олега, сказал:

– Нам нужно убираться отсюда, Лидия. Есть идеи?

– Что? – переспросила она.

Пока я нёс Константина, она поддерживала его руки. Чтоб, значит, не бились о стены коридора. Заботливая…

– Наши сейчас долбанут ракетой. Осталось минут десять…

– Ракетой нельзя, – неожиданно сказал Костя. – Стены хранилища нарочно сегментированы. Отрава развеется в атмосфере. Ни огонь, ни холод ей не страшны. Да и не будет ничего на этой высоте гореть. Кислорода… – Он поленом выпрямился у меня на плечах и страшно закричал.

– Костик! – немедленно завелась Лидия.

Я нащупал на его рукаве пульт и выключил ему радио. Сразу стало легче.

– Костику лучше? – всхлипывая, спросила Лидия.

– Конечно, – солгал я. – Сама видишь – приступами накатывает. Главное – перетерпеть. Нам нужно уходить. Может, прыгнем?

– Прыгун, – сказала Лидия. – На корме должен быть вспомогательный шар – для осмотра поверхности дирижабля. Они его называли «прыгун». Только там место на одного…

– Ну это мы ещё посмотрим, – сказал я. – «Стоял терем-теремок…» Слыхала?

А потом я его нёс.

Я нёс его по длинному мосту между надутыми от важности баллонами. Два шага – секунда. Я чувствовал, как исчерпывается терпение Генерала. Я видел, как чей-то палец тянется к кнопке…

Потом я «выдавил» Костю из шахты. И вновь движение. И вновь два шага – секунда. Кто скажет, какая из них будет последней? Проходя мимо «Кузнеца», я даже головы не повернул в сторону тела бортинженера.

На корме и вправду обнаружился покатый пандус, плавно спускающийся к сферической гондоле небольшого аэростата. Сам «пузырь» сморщенной тряпкой был растянут на палубе.

Я включил радио Константину, но сейчас он только хрипел. Впихнул его в гондолу. Лидия суетилась рядом.

– Ваша очередь, барышня, – галантно предложил я даме место.

Как она туда втиснулась, я не понял – места и впрямь было маловато. Только тогда я вернулся к «Кузнецу». Взял парашют и выключил аварийку. Чтоб спасатели не заблудились в наших призывах о помощи… Через секунду замигал «красным» вызов. Кто-то пытался со мной связаться на частоте «Кузнеца». Генерал?

Я переключился.

– Александр! – громыхнуло в шлемофоне.

– Я, – в том же тоне ответил я и упал, запутавшись ногами в лямках ранца.

– Мы потеряли «SOS». В чём дело?

– Полный порядок, товарищ генерал, – пролаял я и включил у себя на груди аварийку.

– О! – сказал Генерал. – Отличный приём.

И отключился.

Я разобрался со своими «постромками», но времени на выяснение системы швартовки «прыгуна» не оставалось – вскарабкался на крышу гондолы, открутил вентили подачи несущего газа и обрезал удерживающие концы такелажа.

Первые секунды падения принесли чуть ли не эйфорию – спаслись! То, что мне не нашлось места в гондоле, не смущало. По мере спуска ёмкость наполнится, падение замедлится. А как снизимся до пяти-шести тысяч, я просто спрыгну и продолжу спуск на парашюте.

Вернувшись на частоту «убитой» экспедиции, услышал злой, настойчивый шёпот. Меня звал Костя.

– Здесь, – отозвался я.

– Его нельзя сбивать.

– Ты… это. Лежи спокойно.

– Его нельзя сбивать, – упрямым шёпотом повторил Константин. – Это химическое оружие. Даже если в плотных слоях… даже гремучим газом… Оно не сгорит. Это наследство. Мина из прошлого.

– О чём это ты?

– …перед войной. Страховка Сталина. Даже в Генштабе не знали. Разработка НКВД. Если победят Советы, то чекисты напомнят, что там, в небе, болтается. Если победит немец или ещё что, как сейчас – ни Советов, ни коммунистов… то и будет вот так: неопознанный объект, ракета… и вся Европа – в пепел, в прах… Его нельзя сбивать… Это бомба для цивилизации. Ох! Опять… опять!

И он снова закричал. Дико, страшно… и затих. Теперь было слышно только частое дыхание.

Потом кто-то заплакал.

– Прекрати реветь, – прикрикнул я на Лидию. – В его словах есть какой-то смысл?

– Проект «Красное облако». Мы думали, что так большевики прятали золото партии на случай неудачной войны и для восстановления подполья. Кто же знал, что тут выставка достижений двенадцатой лаборатории…

Уточнять, что такое «двенадцатая лаборатория», почему-то не хотелось. Вместо этого я вызвал Генерала.

– Ракета ушла, – самодовольно сообщил он. – Три-четыре минуты… встречайте.

– Отмените ракету, товарищ генерал. Неизвестное химическое оружие. Много. Очень много. Тонкая пыль. Чёрная. Прожигает даже через скафандр. У нас раненый…

– Отмена невозможна.

– Отчего же? Как-то же она наводится.

– На твою аварийку она и наводится. Ты же сам включил на «Кузнеце»…

– Теперь SOS передаётся не с «Кузнеца». Передатчик на мне. – Мне понадобилось несколько секунд, чтобы самому понять, что я только что сказал. – Во, блин! Это на меня ракета идёт.

– На тебя? – удивился Генерал. – Тогда выключай аварийку. Срочно выключай!

– И что будет с ракетой?

– На тридцати тысячах взорвётся. В соответствии с протоколом. На случай утери радиоконтакта.

– А с дирижаблем?

– Как Бог даст, – я физически почувствовал, как он перекрестился. – Это я тебе как генерал армии говорю.

– Вы это, – севшим голосом сказал я. – За детишками приглядите. И «Хаммера» им отдайте.

– Надумал в герои податься? Мы этот инцидент афишировать не будем. На улицу со своим именем не надейся.

– Я не для улицы. Я для людей… Не забудьте про нашу парочку. Они где-то в километре над поверхностью зависнут.

– Я уже поднял два вертолёта. Что-нибудь ещё? Просьбы, пожелания?

– Идите в жопу, товарищ генерал, – сказал я.

– Молодец, – ответил Генерал. – Уважаю.

Мне стало неинтересно. Я вернулся на частоту экспедиции.

Где-то там, подо мной, в глубине тесной кабины, стонал от боли Костя. Чуть слышно скулила Лида.

У меня было странное ощущение бездны. Чувство, что всё происходит как должно. В цепи событий последних суток не было ни одного, указав на которое я бы мог сказать: «Здесь! Вот здесь я мог поступить по-другому. Соскочить с подножки поезда. Сдать билет на самолёт. Пойти подземным переходом и не попасть под машину…»

Я глянул на манометр, закрутил вентиль подачи газа, а потом шагнул с крыши гондолы прямо в бескрайнее небо. Навстречу солнцу и свету. Навстречу стремительно рвущейся ко мне стреле бледно-голубой инверсии.

– Извините за собаку, Александр, – сказала Лида. – Она вцепилась мне в ногу…

– Как ты относишься к тату и пирсингу, Ли?

– Никак, – в её голосе удивление. – Чушь. Дичь. Блажь. А что?

– Да так, – сказал я. – Последняя ошибка…

Я представил себе взрыв ракеты. Представил мгновенное сжатие воздуха ударной волной. И расширение. Меня начал разбирать смех: похоже, если Страшный суд и состоится, то без меня. Вряд ли на такое важное событие пригласят облако мелкодисперсного аэрозоля. Зато я точно знал, ЧТО послужит центрами конденсации для миллиардов будущих снежинок. Белыми они, конечно же, не будут.

Но и чёрными их не назовут.

«Где же эта чёртова ракета? – подумал я. – Так ведь и разбиться можно…»

НЕШТАТНАЯ СИТУАЦИЯ

1. Плевок дьявола

Армия – это то, что отделяет своё от чужого.

Армия – категория относительная.

Армия тем лучше, чем быстрее «чужое» становится «своим».

Устав Внеземелья. Истины

Чёрная точка на противоположном, восточном берегу быстро росла и превращалась в человека, несущегося по глади залива в чёрном развевающемся плаще. Человек левой рукой придерживал шляпу-цилиндр с широкими полями, а правой бодро отмахивал отблёскивающим сталью посохом. Его трость лишь коротко соприкасалась с водой, но и этого мгновения было достаточно, чтобы человек, оттолкнувшись, стремительно скользил вперёд, будто по льду, поднимал посох и, спустя два-три десятка метров, вновь опускал его в воду.

Трость сверкала на солнце спицами велосипеда.

– Ходко, – одобрительно заметил Биток.

Леприца проследила за его взглядом и презрительно бросила:

– Шут гороховый! Уважающие себя наги уже заняли свои места.

Биток перевёл взгляд на скамьи нагов и убедился, что Леприца была права: к этому времени царик Лиаифа уже полностью материализовался в своём кресле. Сошки помельче слетелись ещё несколько минут назад. Так что тот, что «яко-по-суху», и вправду запаздывал…

– Достойный Клиффорт задерживается ввиду слабых сил. По понятным, впрочем, причинам. Он сейчас в заливе, будет с минуты на минуту, – Лиаифа мрачно обвёл взглядом притихший зал. – Что будем делать, наги?

– Пусть уходит, – сказал кто-то из второго ряда. – Он взялся за работу и не сделал. Позор. Теперь пусть выйдет на площадь в базарный день с непокрытой головой и стоит с утра до обеда. Что останется, пусть забирает с собой и уходит.

– Это Корнелиус говорит? – уточнил Лиаифа. – Тот самый Корнелиус, чей удел оплёван дьяволом? А сам достойный предпочитает судить добровольцев, вместо того чтобы самому прекратить безобразие?

Было слышно, как наги неодобрительно скрипят скамьями, оборачиваясь к незадачливому Корнелиусу. А тот, вместо того чтобы заткнуться, что-то недовольно забубнил.

Биток вздохнул. «Везде одно и то же. Если что наперекосяк – ищут крайнего. Свары, ссоры… Тоже мне проблемы!» Он по привычке ощупал языком пустоту на месте переднего зуба и провёл ладонью по своей фиолетовой плеши.

– Дурак этот Корнелиус, – прошептала Леприца в самое ухо Битоку. – Клиффорт приходится Лиаифе…

Биток с удовольствием вдохнул запах её волос, но счастье было недолгим:

– Кто позволяет себе слово, когда наги не смеют дышать? – грозно осведомился Лиаифа.

Биток съёжился. И было от чего.

Но Леприца не отступила.

– Только почтение в шёпоте моём, – твёрдо сказала она, вставая. – Хочу попросить разрешения у достойных нагов встать на защиту чести Корнелиуса.

– Ты кто такая, смерта? – вскочил с места Корнелиус. – Моя честь не нуждается в таких защитниках.

– А в каких защитниках нуждается твоя честь? – ядовито заметил Лиаифа. – Сядь, Корнелиус. Сядь и замолкни.

Корнелиус сел, но с достоинством. Потерять в этом зале достоинство для нагов значило потерять всё.

Спустя минуту тишины Биток вдруг понял, что и впрямь не дышит.

Пришёл Клиффорт. Злой. Мрачный. Но нисколько не запыхавшийся от стремительного бега. В рулон скатал трость, опустил её в шляпу, а сам цилиндр сложил конвертом и, как носовой платок, уложил во внутренний карман плаща. Потом плюхнулся на свободное место и замер, уставившись в широкую пройму окна, любуясь водами залива, ярко освещёнными предполуденным солнцем.

– Вопрос достойного Корнелиуса правомерен, – сказал Лиаифа. – Кто ты такая, смерта? И почему так уверена в своих силах, когда мы, наги, бессильны?

– Леприца – моё имя. А уверена в своих силах, потому что знаю дьявола изнутри.

Ответом была тишина.

«Проверяют, – понял Биток. – Но ведь она сказала правду!»

– Ну что ж, – подытожил свои раздумья Лиаифа. – Сбывается реченное в книгах: «Дьявол не убоится солнца, а смерта скажет новое нагу». Глупо ложиться на пути пророчества, потом ведь можно и не подняться. Пусть будет. Но не сложно ли уважаемой Леприце сообщить нашему собранию, КАК она собирается исполнить взятые на себя обязательства?

– Не сложно, – не убавляя наглости в голосе, заявила Леприца. – Уверена, что достойные наги и сами бы разобрались в ситуации, будь у них…

– Ближе к делу, смерта! – возопил со своего места Корнелиус.

– Нужно всего лишь испугать дьявола, – невозмутимо сказала Леприца. – Показать ему что-то такое, что привело бы его в ужас. Тогда он уйдёт и оставит нас в покое.

Чей-то недовольный голос гнусаво пробубнил:

– Что же мы можем показать дьяволу такого, чтобы он испугался? Скажите смерте, чтоб не тянула.

– Морду её спутника, Раха, – вновь вмешался Корнелиус. – Думаю, раз увидев ТАКОЕ, дьявол и в самом деле уйдёт навсегда.

Он фальшиво засмеялся, но лицо царика оставалось хмурым, и никто не отважился даже на улыбку.

– Боюсь, что лица моего брата Битока будет недостаточно, – вежливо возразила Леприца. – Я думаю, что дьяволу следует показать что-то другое. Для этого я берусь изготовить зеркало, в котором дьявол увидит себя, ужаснётся и уйдёт.

– Зеркало?

– Сержант! – вполголоса окликнула Леприца.

Биток с готовностью склонился к полу и развернул дерюгу. Из узла вывалились почерствевший остаток вчерашней лепёшки и завёрнутый в холст кусок сыра. Биток дёрнулся было к еде, но Леприца заметила это:

– Зеркало, сержант!

Вздохнув, Биток обеими руками взялся за тяжеленный осколок шихты. Высокая температура расплавила песок до стекла и пропекла его на добрый метр в глубину. Сложнее всего было отделить верхний, полированный слой от «пены» – нижней части спёкшегося в губку песка. Биток на эту операцию потратил неделю. Ещё столько же Леприца зеркалила гладкую поверхность…

Биток приподнял зеркало до уровня колен и вдруг почувствовал, как осколок заметно убавил в весе, а через секунду он и вовсе взлетел над головами и поплыл в сторону Лиаифы.

Биток уже собрался вновь склониться к полу, но, оказывается, его вид привлёк внимание царика:

– Кто ты, ужасный человек? – громко спросил Лиаифа.

Если бы у Битока был берет, он бы немедленно его стянул с головы и замер по стойке «смирно». Но берета не было. Так что пришлось просто вскочить и замереть.

Леприца толкнула его локтем.

– Я – Биток, ваше достоинство. Брат уважаемой Леприцы!

Лиаифа с сомнением осмотрел обоих:

– Сходство, конечно, небольшое… Видно, ваша мать была не особенно разборчива с мужчинами.

– Матери у нас тоже разные, о достойный, – вкрадчиво поправила царика Леприца.

– Она издевается над нами! – закричал Корнелиус.

– Рылом, конечно, не вышел, – вновь прогундосил Раха. – А что это у него на голове?

– Татуировка, – охотно пояснила Леприца. – Религиозный обряд. Мы прибыли издалека.

– Из задницы дьявола, надо полагать, – перебил её Лиаифа. – И, судя по лицу твоего «брата», в это легко поверить.

Осколок тем временем подлетел к царику и опустился к нему на стол. Наг склонился над зеркалом, отшатнулся и уже через секунду громко рассмеялся.

– Достойные! Смерта права! Если я дрогнул, то дьявол и вправду может убежать. Надеюсь, я всё-таки симпатичнее. Как ты это сделала, уважаемая Леприца?

Биток перевёл дух, не дожидаясь разрешения, сел на своё место и тут же вернул лепёшку и сыр в узел. «Не знаю, чему там учат в академиях, – подумал он. – А флот еду врагам не оставляет…»

– В моём мире, там, на небе, – Леприца, красиво изогнув левую руку, направила указательный палец кверху. – Эта магия называется химией. Всего лишь взаимодействие веществ и знание основ их превращений.

– На небе? – ахнул кто-то из смертов справа от Битока.

Ахнул и умолк. Будто кляп в глотку с размаху загнали.

Биток глянул на человека и отвёл взгляд: у бедолаги срослись губы. Выпученные в ужасе глаза, налившиеся кровью щёки…

– Веществ? – ласково поинтересовался Лиаифа.

– Да, – подтвердила Леприца. – Ляпис, щёлочь, нашатырь, сахар, винно-каменная кислота и винный спирт.

И вновь воцарилась тишина.

«Прямо как компьютеры, – подумал Биток. – Получают задание и, пока не просчитают, отклика – ноль».

Бедолага с навеки закрытым ртом сполз со скамьи и, мыча и раскачиваясь, двинулся на четвереньках в сторону выхода. Путь ему предстоял долгий – главный зал совета нагов, открытый для смертов, был огромен.

Женщина, рядом с которой сидел несчастный, спрятала лицо в ладонях и мелко трясла головой, но не издавала ни звука.

– Ты собираешься к раствору соли серебра добавить восстановитель из сахара и осадить металлическое серебро прямо на плевке дьявола?

Если бы не шарканье уползающего изуродованного человека, Биток бы зааплодировал. Представитель нетехнологической цивилизации рассчитал всё абсолютно точно. И результаты расчёта представил в понятных терминах.

– Именно так, достойный Лиаифа, – склонила голову Леприца.

– Остроумно, – одобрил царик. – И сколько времени займёт эта процедура?

– Восстанавливающий раствор должен отстаиваться несколько дней, само же осаждение зависит от температуры. Ну и площадь… диаметр порядка трёх десятков метров. Думаю, за неделю управлюсь.

– Нет, – спокойно возразил Лиаифа. – С нашей помощью ты это сделаешь сейчас. До обеда. Достойный Корнелиус, куратор восточного побережья, доставит тебя к месту скверны.

Я уже отправил туда нужные тебе вещества и достаточное число помощников.

– Но для приготовления растворов нужно время, – запротестовала Леприца.

– Корнелиус располагает им, – «успокоил» её наг. – В неограниченных количествах. Что-нибудь ещё?

– Парафин, замша, ёмкости…

– Не нужно меня учить жизни, смерта! Кроме озвученных предметов, тебя там ждут мерная стеклянная посуда и наше пристальное внимание, чтобы твоё рвение было замечено всеми смертами, избирающими себе достойных. Если до вечера дьявол и вправду покинет небо, ты станешь одной из нас и придёшь к царь-дому пешком через воды залива. Если же нет… мы сумеем объяснить вам обоим свои представления о том, как именно следует защищать нашу честь. Корнелиус! Переправь смертов к месту работы и проследи, чтоб до вечера ни один волос не упал… В общем, ты понял. И ещё. Кто там у нас сегодня отличился? Раха? Открой болтуну рот. Только так, чтобы он закрывался. Знаю я вас…

2. Леприца

Армия была, есть и будет.

Потому что кроме Армии есть Бог, имя которому – «бесконечное чужое».

Армия может только расти.

Потому что по мере превращения «чужого» в «своё» всё больше «своего» нужно отделять от «чужого».

Устав Внеземелья. Истины

Корнелиус посчитал забавным пронести нас на бешеной скорости метрах в двух от поверхности залива. Допускаю, что скорость была не такой уж и «бешеной», вот только воспринималась она именно так, а не иначе. И скорость эта стала особенно чувствительной, когда при подлёте к береговой линии высота сошла на нет, и мы ударились о воду. Подняв тучу брызг, радугой украсивших небо, мы по инерции продолжили своё движение уже по песку. Кувырком…

«Приключение», конечно, не смертельное. Далеко «не». Особенно учитывая нашу подготовку в космодесанте. Но неожиданное. И неприятное. Да ещё стервец этот пасть раздвинул до ушей. Улыбается, значит. Смотрит, как мы к его ногам подкатываемся.

Он-то, зараза, уже тут стоит. Мгновенно перенёсся. Поджидает…

Неудивительно, что Биток взбеленился.

Я как-то не сразу поняла, что в отличие от меня сержант Биток и не тормозит вовсе: напротив, ногами отталкивается, скорость увеличивает да к Корнелиусу рвётся. Что на песке сделать непросто. Очень!

И узел бедняга свой где-то потерял. Там у него от еды что-то оставалось. Прямо фишка у человека какая-то. Подумаешь, еда… Правда, в его последнем десанте, на Шуне, что-то приключилось. Голодали они.

О! Докатился… так в подкате и двинул Корнелиуса ногой в колено.

Жаль, конечно: ботинки наши флотские через пять минут после высадки на планету в кисель превратились. А потому второй месяц ходим в сандалиях: кожа да материя.

Местный фасон: сносу не будет целый сезон.

А что тут зимой носят и какие тут вообще зимы – придёт время, узнаем. Потому как влипли мы. И похоже, навсегда. Сделали нас, вот что. Вот эти самые наги и сделали. Как? Понятия не имею. Только нагия их превратила все наши полимеры вместе с нефтехимией – от охлаждающей жидкости до изоляционной оплётки проводов – в студень. Даже ботинок, черти, не оставили. Кто бы мог подумать, сколько синтетики было в одежде! Нагишом из остатков челнока вылезали…

И ни одного работающего прибора. И сигнал бедствия послать не можем. Нечем.

Десантный челнок – на свалку, связь со звездолётом – в утиль, нас – на вечное поселение, что на деле означает те же утиль и свалку, только с возможностью мучений. Большой-большой возможностью… Да и сами мучения предполагаются изрядными.

Кстати, о муках. Кажется, к этому пункту программы мы только что подошли вплотную. Ногу достойному Корнелиусу уважаемый Биток, ясное дело, сломал. Для этого ему ботинки не нужны. Хороший такой удар. Вся масса тела моего сержанта в нём. И масса эта, скажу я вам, немалая. Да и скорость… Масса на скорость… страшная штука!

Крепкий, в общем, у меня Биток. И скорый.

Корнелиус, конечно, тоже на ботаника не похож, но… хрустнула кость, зараза! Уж больно в подходящее место Биток целил: даже если кость уцелеет, всё одно сустав из сумки выскочит. И будет ходить достойный Корнелиус с одной из коленок, вывернутой в сторону, противоположную движению.

Ведь, ежели Биток во что-то целит, обязательно попадёт. Есть у моего сержанта такая характерность. Приятная для меня, впрочем.

Противник? Обездвижить и добить!

Ага. Хрустнула косточка нага. А Биток уже на ногах, кулаком Корнелиусу в челюсть метит. Да только всё. Этот фокус, похоже, только один раз и проходит.

Замер Биток. Замёрз. И я вместе с ним.

А Корнелиус стоит себе и косточками своими похрустывает. Сразу видно: большой любитель этого вида музыки. И по роже ничего не понять: то ли насмехается, то ли от боли скулу воротит. О! Ближе подходит. На своих, значит, на ногах. Без всякой посторонней помощи. И взгляд у него нехороший. Злой какой-то.

– Ни один волос… – напоминаю ему.

Ну вдруг он забыл. Мало ли. Суета… заботы.

– Зачем же «один»? – говорит Корнелиус. Голос у него ласковый, даже нежный. – Пожалуй, я твоему «брату» этих самых волос чуток прибавлю. Чтобы, как вечером обгадитесь со своим зеркалом, предмета нашей душевной беседы надолго хватило.

Повернулся и ушёл. Сам. Ногами. Вот дела!

И сразу отпустило. В смысле, разрешил нам этот фашист двигаться.

– Какого чёрта? – у Битока спрашиваю.

– Он это нарочно сделал, – хмуро Биток докладывает. – О воду ударил, в песке вывалял. Негоже командиру…

– Милый! – И хочу ругать его, а на сердце тепло.

Это ведь Биток меня защищать бросился. Лейтенанта своего. Впрочем, как учили. Не мог Биток по-другому поступить, когда при нём офицера вместе с честью и достоинством Армии роняют. В самом что ни на есть грубом смысле.

– Милый! – говорю. – Они нас «уронили» в ту секунду, как мы приземлились. Дорога наверх нам закрыта отныне и навсегда. И никто за нами не придёт. Никогда. А если не научимся сдерживать гонор и прочие армейские привычки, кончим лягушками в каком-нибудь пруду. И ещё повезёт, если вода будет достаточно грязная, чтобы местные аисты не скоро нас в этой вонючей жиже отыскали на предмет своих гастрономических потребностей.

Совсем я расстроила Битока.

Без разрешения, не дослушав, повернулся сержант и пошёл себе. От песка отряхивается да на руки поглядывает. Впрочем, в правильном направлении пошёл: к стекольной шихте. К нашему будущему зеркалу.

А там уже суета нашего брата, смертного. И всё как-то правильно у них получается. Сделали невысокий бортик по всему периметру расплавленного до плоскости песка, столы рядом понаставили, чаны, баки. И откуда у них столько стеклянных реакторов?

Прошлась я между столами, и сказать мне вроде бы как и нечего: всё правильно делают. Из сахара восстановитель варят, рядом щёлочь мешают, чуть дальше раствор азотнокислого серебра… А Корнелиус уже около чана с сахаром колдует. Ну да, на сладкое… Смотрю – желтеет. Может, и вправду они со временем так же работают, как наши гончары, скажем, красоту из глины давят?

Кстати, о красоте.

После всей этой акробатики не мешало бы и в порядок себя привести.

Я же не Биток, который фиолетовую макушку ладошкой пригладит и будет считать, что всё в порядке. У меня-то «порядок» другой. А то что условий нет… так на то и трудности, чтоб было что превозмогать.

Посему возвращаюсь к берегу, вытряхиваю песок из волос, снимаю одежду… на предмет чистки и водных процедур. И на аборигенов мне плевать. Пусть смотрят и завидуют, инопланетяне хреновы. И вообще, может, хоть так урон врагу нанесу. Язвой желудка или фантазиями там какими нереализованными…

А кругом – красота! Фиолетовое небо, бирюзовый залив, на другом берегу – в километре, не больше, – дворец стоит. Они его царь-домом называют. Тоже ведь занятная штука – ни города, ни строений, только дура эта белокаменная в одиночестве: два десятка золотых куполов. Кругом – тот же песок кварцевый на солнце выблёскивает… Ну и с десяток галер рядом с дворцом: делегации со всех сторон света прибывают, вопросы, значит, с цариком решать.

А если смертный на страх свой собственный рискнёт поприсутствовать, то милости просим, одна беда: жизнь и здоровье никто не гарантирует…

Поднимаю голову: в зените, прямо надо мной, – продолговатая звезда. И свет дневной ей не помеха. Это звездолёт наш на стационарной орбите отдыхает. Межзвёздный катер «Лидор». Сам-то невелик, но котёл работает только в движении, а так, на орбитальной висячке, – гелиоконцентратор распускаем в целях утилизации энергии ближайшей звезды, площадь – один квадратный километр. Экипаж – четыре человека. Капитан, он же штурман, он же пилот. Двое техников и кок (партии куда пошлют, всегда на подхвате. Ещё два пассажира. Были. Мы с Битоком. Собственно, главное оружие дальней разведки… Главное? Единственное!

Ведь это мы раздвигаем горизонты человечеству. Мы первыми садимся на планеты. И только по нашему особому разрешению приходит сюда штатский люд: кто для торговли, кто на поселение, кто для исследований всяких, поисков приключений-на-свою-задницу…

Вот этот самый энергозаборник инопланетяне «клыком дьявола» и прозвали. Само лицо, значит, не видно, а зуб этот чёртов торчит. Поэты, стало быть, романтики…

Солнце полдень перевалило. Ещё три-четыре часа – и состоится очередная передача. Последняя. До сих пор передавали одно и то же: инструкции, что нам с Битоком нужно делать, чтобы экипажу было удобнее нас тут похоронить. Да. Такие дела. Не радостные, прямо скажем, наши дела. Мои и сержанта моего Битока.

Корабельный комп опознает и отличит от мёртвого вот так: на расстоянии ста километров. И пока мы живы и здоровы, он нас не оставит. Вместе с кораблём и с извозчиками, разумеется. Не могут они улететь без нас. В полном соответствии с программой: раненых не бросаем! Ну разве что раненые сами об этом попросят. А как нам просить-то? Из средств связи можем предложить только булыжник и корпус челнока. Получится, конечно, громко. Только, думается мне, оттуда, с орбиты, им всё равно не разобрать, чего я тут морзянить буду.

Но и снять нас с планеты они не могут. И тоже в соответствии с программой: в связи с неизвестной заразой, которая от любого изделия один только металл оставляет. До сих пор снится, как при посадке искрить начало, а кожух огнетушителя под руками – в кашу. А пена пламегасителя, что под давлением двенадцать атмосфер, в лицо сержанту…

Едва успела передать о денатурации синтетики. Да они и сами всё видели. Дни здесь ясные, это ночью кондубасит: если не морось, то мелкий дождь. Оттого и видимость лазерного луча отличная: что сигнального, что рабочего. Издалека его видать, чего там.

Вот и пришли мы издалека…

Да. Пострадал Биток. Хуже не придумаешь. И не лицо теперь у него – морда, вся оспинами изрыта, будто астероид после встречи с мелкой фракцией метеоритного роя.

То, что искусственные волосы по бровям текли, – подумаешь! А вот что синтетические луковицы в кожу на голове въелись, неприятно. Заметны мы теперь с Битоком. А как улыбнётся он по привычке своей старой, так и вообще: хоть стой, хоть падай. Зуб у него – верхний левый первый – тоже из пластмассы оказался. В смысле – был. Уж сколько раз его просила: оскал свой зауживай, уважаемый смерт Биток, потому как рот твой щербатый с плешью фиолетовой и рылом ноздреватым очень уж вызывающе в этом мире смотрятся.

Впрочем, на Земле в таком прикиде сержант мой тоже в толпе бы не потерялся.

Но я не о маскировке… я о патовой ситуации: вытащить нас не могут – заразы боятся и правильно делают, уверена: кто сюда с челноком придёт, тот здесь с челноком и останется. Впрочем, если без челнока спуститься, эффект будет такой же…

…Но и улететь они не могут – мы-то вот они! А главная корабельная программа не знает причин, по которым своих можно бросить на произвол судьбы.

И о паразитах, которые пластиками питаются, ей тоже ничего не известно.

Такие вот дела.

Только умные они там, на катере. Пока мы с Битоком эти два месяца ситуацию для себя уясняли, лечились, язык учили да раскладом проникались, кто тут старший и кому в пояс кланяться, сообразили они, как разрулить свою проблему. И хотят они, чтобы мы им зеркало сделали. И будут они это зеркало вручную освещать лазером, вне инфосетей корабельного компьютера. Зеркало – сверкает, комп эти «зайчики» принимает за наши сообщения. А что ему? Легитимная авторизация: имена, пароли. Экипаж от нашего имени сообщает компу о желании десанта остаться на неопределённый срок на поверхности… и улетает. А что? По-моему, классно придумано. Уж я бы точно до такого не додумалась…

– Командир, – о! Моя команда от меня чего-то хочет, – глянь, что у меня с руками, командир.

Мама дорогая!!!

– И на ногах, лейтенант, что делать?!

Только этого не хватало!

Биток, бедолага, и без этого на чёрта был похож, а с такими украшениями…

Так. И где же мне теперь этого хрена искать? Ага. Идёт. Сам. Сюда. Лыбится.

– Уважаемый Корнелиус, – я слышу, как дрожит мой голос, и ненависть делает язык неповоротливым, деревянным. Драть! Глотку! Зубами! Чёрт! Как некстати огнемёт расколбасило…

– Вы совершили ошибку, достойный. Мой брат и помощник Биток не может такими руками работать. И ногами ходить. А без его помощи…

– Ошибки никакой нет, уважаемая смерта, – елейным голоском подхватывает Корнелиус. – Таким чудесным ногам теперь не нужна обувь. И заметьте: эту услугу я оказал вам совершенно бесплатно. А что касается рук, то я вашему «брату» спас жизнь. Теперь, когда он не сможет сжимать кулаки, благость и разумие…

– Но работа…

– А что с ней такое? – хмурится Корнелиус. Оборачивается. Грозно смотрит на копошащийся люд. – Поверхность кислотой зачистили, водой промыли, серебрящий раствор с восстановителем уже смешали, сейчас зальём и будем трусить…

«Чтоб тебя всю жизнь трусило, зараза, – думаю. – Ну, погоди!»

Вытираю пот со лба и говорю:

– Есть ещё одна просьба, достойный Корнелиус. Не покажется ли вам возможным передать остаток смеси мне? Мы с братом хотели бы заняться отзеркаливанием поверхностей. Это даст нам надежду на пищу и кров…

– Смесь тебе не понадобится, уважаемая. – Ну и глаза у него – точно две гадюки! – Если до вечера дьявол с неба не уйдёт, то пищу и кров вы с братом получите в самом глубоком узилище моей цитадели. Без всякой надежды оттуда когда-нибудь выйти. Жизнь у вас будет долгой, но не скучной, насыщенной самыми разными развлечениями. Потому что, глядя на твою задницу, смерта, у меня возникают необычные фантазии. А что может быть хуже нереализованной мечты?

Повернулся и ушёл.

«Это он мои мысли читает? – думаю. – Скотина!»

– Скотина! – с чувством говорит Биток и спрашивает: Как думаешь, с этим можно что-то сделать?

Я смотрю на его ладони, густо поросшие высоким плотным мехом, и вижу, что на ноги его смотреть проще: с высоты роста даже не разобрать – то ли сапожки, то ли носки такие плотные. Гетры там… Сволочь!

– Может, брить? – говорю и сама понимаю, что порю чушь.

– Как же брить, если я нож теперь в руку взять не могу? – бурчит Биток.

Вот ведь скотство какое! Задница ему моя приглянулась! Ладно, будет ему задница. Хоть повеселимся напоследок. Потешимся. Вот только Битоку и в самом деле влетело. По самые помидоры…

– Не бери в голову, солдат, – пытаюсь говорить бодро, а самой выть хочется: ну что же ему так не везёт?

И плевать, что «солдат» этот старше меня на десять лет. И опыт у него не только по десанту, но и по жизни на голову выше моего. Друг он мне. Настоящий и единственный.

– Мы так просто отсюда не уйдём, Биток! – говорю. – Дверью хлопнем так, что аборигены ещё долго чухаться будут. Я тебе обещаю.

Опустил голову мой сержант. Руки рассматривает.

Как бы потактичней сменить тему?

– Смотри-ка, – я киваю в сторону будущего зеркала. – Уже чернеет. Скоро плёнка появится.

Они там, на корабле, видать, уж очень хотят смотаться отсюда побыстрее. Наверняка сперва с десяток бомб сбросили, буро́й песок обогатили. Возможно, нефелина добавили. Потом – главным корабельным орудием… Лазер с диаметром луча под два метра. Не шалам-балам. Да со всей дури. С прямой подкачкой энергозаборника. Представляю, как здесь всё пузырилось и плавилось. Неудивительно, что местные за плевки приняли. Ну и хозяина соответствующего присочинили. Битоку, чтобы отковырнуть кусочек для эксперимента, несколько часов пришлось ломиком возиться. А потом ещё неделю шлифовать подложку, чтоб основа хоть немного плоской стала. А Лиаифа тоже хорош – зеркало так и не вернул. Зажал зеркало. Впрочем, я бы его всё равно бросила, нашли дураков тяжести таскать…

– Да как же я теперь? – потерянно зудит Биток. – Я, наверное, даже вилку взять не смогу.

– Зато ступать мягко, – отвечаю и опять о своём: – Смотри, хлопья пошли. Эй, Корнелиус, энергичнее… сильнее качать надо! Если пристанет к поверхности, всё по новой придётся переделывать.

– Как бы они нас не взорвали, – озабоченно говорит Биток. – Жарко.

– Молчи, сержант, – приказываю. – Если взорвут – задача будет выполнена. До третьего поколения пенсия семье, льготы по налогообложению, субсидии наследникам…

– Не будет задача выполнена, – ворчит сержант. – Архипелаг в экваториальной зоне, разлом на континенте, ни черта мы не сделали…

Но мне уже не до него: поверхность стекла начинает всё больше отзеркаливать.

С десяток смертов плавают в воздухе и бросают в жидкость клочки невесомой ткани, чтобы те связывали собой хлопья осадка, не давая ему возможности осесть на зеркало.

Корнелиус хмурится, водит руками – жидкость бурлит, волнуется…

Ещё пяток нагов сверху наблюдает. Вороньё проклятое.

И чего это я на них взъелась? Подумаешь, с месяц назад в куски порвали трёх бедолаг, что дорогу им заступили. А знакомство состоялось, когда они при нас какую-то девку в землю вбили. По уши. Что-то не то она им сказала. Или посмотрела не так. Если бы в кино такое увидела, может, и засмеялась бы: платье наверху – в землю не вошло, значит, – а голова из этого вороха, словно капуста из ботвы торчит. Только орала она так, что не до смеха… ещё дня два в голове звенело. И помочь никто не решился. Все мимо прошагали.

И мы с Битоком.

Были ещё эпизоды. Не то чтобы страшные – неприятные. Из такого, о чём вспоминать не хочется. Вот Битока мочалками на конечностях наградили. Теперь словно пудель. Смешно?

А ведь, когда молчат и ничего не делают – нормальные мужики. Таких у нас на флоте – как собак нерезаных. Высокие, плоские, широкие. Гладкие скуластые лица, ямочки на волевых подбородках, глаза сверкают…

А может, и вправду взорвать всё к чертям?!

– Активнее! – кричу Корнелиусу. – Труси сильнее.

– Не, – совершенно спокойно говорит Биток. – Точно взорвёмся. Жара-то какая…

В зеркале всё яснее проявляется небо.

– Всё! Баста! Хорош! Корнелиус, сливай раствор. Теперь воду! Много воды…

– Глянь, командир, сдаётся мне, что наши с плавкой перестарались. Зеркало-то вогнутое!

– В самом деле. Тогда надо бы этим ариэлям сказать, чтоб не ловили блеск, – в самом ярком положении жарковато станет…

Поздно.

– О! Упал, – спокойно говорит Биток. – Ещё дымится. Во блин! Икар хренов. Жаль, что не Корнелиус…

Лжёт Биток.

Нет в его голосе сожаления.

3. Биток

Армия – это рай, в котором командиры и солдаты видят Бога в обстоятельствах и обращают дела Его во исполнение своей боевой задачи.

Устав Внеземелья. Истины

Народу собралось – тьма. Не протолкнуться. И это в пустыне… Ну-ну.

Черти эти в плащах по небу летают. Но уже в стороне от зеркала. Как один из них сверху грохнулся, так они и врассыпную. Будто воробьи с куста от пистолетного выстрела. Тоже мне – птицы шизокрылые! Только гонору мне сейчас показывать не нужно. Шерсть на ладонях даже пальцы в стороны растопыривает. Теперь, если выживу, ко мне будут обращаться: «Ваша пальцатость»! А вот ноги – это здорово. И вправду, куда бы ни ступил, всё как по ковру. Только как мне их мыть теперь? Или правильнее сказать – стирать?

А зеркало… теперь бы туземцам Архимедом кого-нибудь назначить, чтоб нашёл способ эту махину приподнять да на цель направить. Жопу так подпалит, что не до шерсти будет…

Тихо, Биток, тихо…

К вечеру дело идёт. Солнце уже к царь-дому клонится. «Лидор» всё ярче сверкает. И вправду занятно выглядит – как зуб. Здорово наши эту выпечку сотворили. Крепкая, зараза, умаялся, пока ломиком… Зато теперь – житуха! Никакого ломика. Никогда.

Я вновь рассматриваю шерсть на ладонях. Кажется, ещё немного подросла. Или только кажется? С фантазией у них слабовато, конечно. Вот, скажем, если бы он меня во рту такой шерстью наградил, то я бы уже и о вытекшем зубе забыл. А так, как ни поверну язык, всё на дырку в штакетнике натыкаюсь. И голова! Пожалуй, права командир. Не улыбаться и только в шляпе ходить… Хорошо бы ещё паранджу.

Только не додумались местные до такой чудесной штуки.

Жаль. Очень жаль.

Лейтенант зеркало сделала, я глянул – едва не обделался. Жуткий вид. Пристреливать таких и хоронить в цинковых гробах. Даже инопланетянам позировать такой срам стыдно.

Зато командир – наш человек! Если меня с души воротит, то ей-то каково со мной рядом быть? А виду не подаёт. Не фарт ей. Первый десант, и такая незадача. У меня-то сотый, плевать. Наши улетят, беду кому надо доложат. АСС через месяц тут будет. А «нянька» уж точно что-то придумает. Аварийно-спасательное судно – это же целый институт на линкоре. Звёздный город! По размерам и народонаселению – не меньше нашей Базы. Точно говорю!

Они там на таких делах собаку съели, а как добавку видят, так аж прямо трусит их от возбуждения. Вытащат! И облик человеческий вернут. Как тогда, после Шуны. Полбашки снесло, и всё равно спасли. Хорошо ещё, черепную кость от какого-то покойника приделали, а то ходил бы я сейчас с дыркой в голове. И ветерок бы мне мозги обдувал…

Прилетят и починят. Им только в удовольствие.

И ведь не вру нисколечки! И про удовольствие, и про возбуждение… И медсёстры у них покладистые… а чего же стыдится связи с героем? Отбоя не будет от отбоя без подъёма! И всё чисто, стерильно, духи, крема… И бельё похрустывает, пододеяльник-наволочка. И прибавка к заслуженной пенсии, и ещё один костерок на лацкане…

И лейтенант ворчать не будет. Впрочем, если уж о лейтенанте, так лучше всё-таки с ней. До обеда, и после, и вместо… Только уж слишком молода она. Чтобы с ней бельём хрустеть.

Да и не продержаться нам этот месяц.

Досюда дотянули, потому что цель была. А теперь, как наши слиняют, то, извиняюсь, не до цели мне будет. Сволочей этих давить хочу… Только они сильнее. Шерсть на ладонях! Посильней и посволочней меня будут.

Нет. Никак не продержаться! А хотелось бы.

И даже не так слинять хотелось бы, сколько до их глоток добраться. Задница лейтенанта ему приглянулась. Ну это не раньше, чем ко мне в задницу заглянет!

Тихо, Биток, тихо…

Страшно-то как! И нет выхода. Или потому и страшно, что нет выхода?

Боже, знаю: Ты – есть!

Не прошу «спаси меня», потому как не знаю, достоин ли спасения. Прошу «посмотри на меня», а всё остальное Сам решишь. Что дашь, то и приму…

А я тут уже насмотрелся. Всякого. Разного. Как, к примеру, «достойные» со смертами разбираются. Чуть что не так – хлоп! Возьмёт и в крысу превратит, с него станется. А потом ещё с семьи плату вытребует за то, что соответствующую форму приладил к сущности их отца семейства. Ошибку природы исправил, блин. Мать их всех…

А ежели денег семейство не наскребёт, так к отцу всех их подгонит. Вместе с соседями. В соответствующей форме, разумеется. Шерсть на ладонях…

«А-а-ах…» – зашелестели, загомонили зрители. Откуда здесь столько народу? Вроде, как начинали, десятка два было, а теперь-то сотни три, не меньше…

Да, похоже, вечеринка начинается. Три длинных – «внимание!».

Ну-ка, ну-ка, посмотрим, последняя передача, чай… «ЛЕПРИЦА»…

Глаза закрываю, незачем командира в неловкое положение ставить: её пароль должен тайной оставаться… Хотя… кому теперь её пароль понадобиться может?

Хороший она человек, вот что. Я же вижу. Не вчерашний. Сама-то с ними важничает, а в душе – всё кипит. По глазам вижу. С этим делом у начальства плохо. Если сбой какой, они же ничего не соображают. Особенно молодые. Вот сейчас, к примеру, дай ей гранатомёт… ох, не уверен я, что она его заряжать будет. Так по башке Корнелиуса и приложила бы. Молодёжь…

Из-за того, что со мной этот хрен сделал.

У нас ведь на флоте как – мне плюнуть в лицо можешь, но за друга будешь кишки по палубе веником собирать и в совочке к лазарету нести…

Ну и что там дальше?

Ага, понятно, «В СВЯЗИ… ОСТАВИТЬ… В ПОРЯДКЕ…». Это они от её имени компьютеру разрешение на отход просемафорили. О! А теперь комп нас о чём-то спрашивает… ух ты! Это ему ещё и моё согласие нужно. Ба! Да я теперь важная птица! «БИТОК»… ну и так далее, год рождения, группа крови, пароль, номер жетона…

А народ-то гудит, а народ-то волнуется…

А чего волноваться-то?

Улетит. Улетит птичка. А я тут с вами останусь. Вот только вряд ли видом своим сумею хоть какой-то праздник украсить.

«А-а-ах…» – ну что там ещё? Да. Недолго я в «важных птицах» хаживал. И в самом деле улетают. Звёздочка тускнеет, становится суше… Вспышка на полнеба… и всё. Свернули энергозаборник, запалили котёл, да и двинули себе на фотонной тяге.

Не шутили, значит…

Пусто. Нет в жизни счастья. Ни любви, ничего… Только шерсть на ладонях.

Что же теперь делать-то?

«А-а-ах…»

Опять? Ух ты… Да это же овации командиру. И непохоже что-то, чтобы она умирала от скромности. Руки кверху, лицо одухотворённое. Возвышенное такое лицо.

Во, блин! Неужто Корнелиус и её чем-то наградил? Молнии-то между рук. Ну, ядрёна вошь, точно! Фиолетовые! Не, не чудится. Молнии!

«А-а-ах…» «Спасибо вам, люди…» Это кто говорит? Причём голос вроде знакомый, только прямо в башке фонит, а командир рта не открывает.

«Спасибо! Это не только моя победа. Мы вместе прогнали дьявола. А сейчас мы все пойдём к царику за наградой. Я разделю её с вами. Потому что я – не просто смерта, я – одна из вас. А это многое значит…»

Дела, однако… Прямо предвыборные лозунги штатских шпарит. Во даёт! И как вовремя! Теперь, значит, на волне успеха будем себе политические дивиденды выковывать. Я тут ушами хлопаю, а командир за двоих отдувается. Да! Не зря, видать, в звёздной академии лейтенант в юбке парилась. Теперь не то что раствор серебра со щёлочью – полцарства просить можно… Кстати, а где наша химия? На худой конец заместо гранаты сойдёт…

«А-а-ах…» Что-то их шибко много. И наги эти летучие куда-то подевались. Как же она этот батальон к царику вести собирается? Через залив, ясно, – вон он, царь-дом куполами сияет. Ну а если в обход – с неделю. Не меньше. Может, на лодках? Это сколько же лодок нужно? Ну да ладно. У меня задача простая и ясная. Вот меха… это они в них дистиллировку сюда таранили. А вот и жбан с адской смесью…

«А-а-ах…»

О! Двинулись. К воде. Значит, всё-таки на лодках? Корабли их на той стороне, у причалов. А здесь только лодочки…

Сейчас, командир. Одну только минуту. Сама понимаешь, с этой химией не след торопиться. А то и следа от тебя не останется… Так, теперь всё в мешок и осторожненько на цирлах вдогонку.

А лейтенант как-то сверху получается. Ну дела, летит она. Не, точно! Как же это? Выходит, она нагом заделалась? Как? Ну, блин с матерью… и шерсть на ладонях! Точно, летит. И вроде как сияет…

А первые ряды дошли до воды и пошли себе дальше. И за ними ещё народ валит.

ИДУТ!

По воде идут, черти. И Леприца над ними.

О, меня заметила. Улыбается. Ко мне идёт. Нет. Летит.

– Ну, как тебе моё шоу, сержант? – И видно, как по ней молнии скачут, волосы дыбом, искры из глаз. Вот-вот дым изо рта повалит. – Сама не пойму, чем это меня долбануло. Вроде ничего не курили…

И вижу я, что командир себя уже не контролирует. И вся эта публика глазами только на неё. И руки все – к ней. И каждому она – бог, царь и товарищ… А ну как передумают?

– Ты… это, командир. Поосторожнее… – выдавливаю из себя.

– Да ты что, Биток?!

A-а! Шерсть на ладонях! Так и есть, дым изо рта! А-а-а! Пожарный дивизион? Правила поведения при самовозгорании летающего лейтенанта? Не! Не пил! Сухой, как дюзы крейсера после недельного форсажа.

– Да что с тобой, Биток? Ближе нас никого в этом мире нету…

Те, кто поближе, притихли, слушают, только где-то вдали кто-то кому-то пересказывает то, что и сам недослышал.

А остальные уже весело по поверхности залива чешут, чуть ли не вприпрыжку. И что характерно – ни одна зараза не тонет. В смысле не плывёт… Не знаю, как это сказать. А! По заливу шагают, как по палубе. Вот. А мы уже вроде как последними на воду ступаем.

Ну, братцы! Никакая это не вода! Но и не суша. Ступаю мягко, как по ковру. Ах да! Шерсть на ступнях. А мелкую зыбь просто перешагиваю, будто кто-то шифер побил да от не хрен делать и разбросал.

«А-а-ах…» Что опять не так?

Корабли.

Корабли на той стороне залива разворачиваются. К нам. Гребцы вёслами своими мерно помахивают. Ну и чего волноваться? Я иду со своим командиром, а она совершенно не по-уставному держит меня за руку. Ясное дело, что она меня держит, я-то со своей шерстью её за руку взять не могу. И шерсть моя ей ничуть не противна. А что по воде идём, так вроде и привык уже. Чудно, конечно, но… мало ли чего в жизни бывает.

«А-а-ах…» Да что же это им никак неймётся?!

Корабли.

Совсем близко. И прямо на толпу. На нас, то есть. Но мыто позади. А те первые вдруг сразу в воду проваливаться начали. Пачками. Вот они в полный рост шли, бульк… а теперь только голова и торчит сверху. Первый ряд. Потом сразу два ряда. Четыре. И эта волна уже и до нас докатилась. Только мы с командиром и остались на поверхности.

Не проваливаемся. Блин! И за руки уже не держимся. Мать!

Вижу, как форштевень первой галеры, вздымая пенный бурун, подкрашенный ярко-голубыми водорослями, подминает под себя одну чёрную точку, потом вторую, и ещё россыпь вёслами… головы купальщиков скрываются в воде, чтобы исчезнуть навсегда.

– А-а-а…

Это мой командир кричит.

– Сержант! – Ага, это меня. – Гранату! Мне! Живо!!!

Простой и ясный приказ. Это очень важно. Что. Кому.

И мера поспешания…

Далековато до кораблей будет. Метров двести. Чушь! Трёхлитровая колбасина первого меха со смесью раствора серебра и щёлочи, быстро уменьшаясь, летит почти по прямой.

Пламя. Дым. Кренится мачта. Вёсла, будто ножки насекомого, летят в разные стороны, вспыхивают. А вот уже вторая… третья… Лейтенант мечет меха со взрывоопасной смесью точно и прямой наводкой. Никаких там легкомысленных парабол и прочих выдумок слабаков.

Ещё одно судно окутывается дымом. Всё происходит с немыслимой скоростью.

Только сейчас долетает «бах!» первого взрыва, слышны вопли горящих людей. Бах! Бах! Она властно протягивает мне руку! Всё, командир, нету больше. Но ей всё равно, она вырывает у меня из рук сумку и швыряет её с той же силой и в том же направлении…

Пустая матерчатая сумка, вместо того чтобы коротко, по-совиному, спланировать тряпкой на воду, летит грозным снарядом параллельно поверхности. Пламя. Дым. Бабах!

Я заглядываю лейтенанту в лицо. И я вижу смерть. Всё. Допекли человека. Ей мало. Она разворачивается спиной к тонущим, горящим, кричащим людям; спиной к проклятиям, воплям и мольбам о помощи; спиной к аду, который сама же и устроила.

Всё. Нет её. Ушла.

Нет. Хуже. Много хуже. Не ушла она. На берегу. Зеркало…

Я приседаю и безуспешно пытаюсь пробить головой твердь воды залива. Хочу погрузиться на дно. Мне страшно. Меня пугает мой командир. Она поднимает зеркало и направляет его лучи на гибнущую эскадру. Шерсть на ладонях не позволяет сжать руку в кулак и проломить этот чёртов лёд. Я ничего не могу сделать. Я – на линии огня. И огонь натуральный, это не россыпь легкомысленной шрапнели. У меня тлеет куртка на спине. Я плашмя лежу на поверхности воды и не могу вдавить себя в эту чёртову стеклянную твердь. Если Леприца опустит прицел чуть ниже, из меня получится сочный шкварчащий кусок мяса. Без всякого намёка на кожаную куртку. А ведь я за неё свой армейский нож отдал! Рукоять, блин, мать её, растаяла, а лезвие осталось. Так я ветку отпилил, вдоль расколол да бечевой перетянул. Знатный ножик получился…

Я вспоминаю, как дымился и смердел тот летающий хрен в остатках своего плаща, и всхлипываю. Вода должна быть жидкой!!!

Если это лёд, то почему он тёплый? А если он тёплый, то откуда лёд?

…И проваливаюсь в тёмную, холодную бездну. Покой и тишина. Ни криков, ни взрывов… Шерсть на ногах и руках выталкивает меня кверху.

К аду.

Да что же это такое!

Когда я выныриваю, огромный предмет накрывает меня своей тенью. Что-то тёмное и очень большое, со свистом рассекая воздух, несётся над ожившей водой залива в сторону царь-дома. Долго присматриваться не нужно. Это лейтенант мой запустила во дворец зеркалом. Любопытство берёт верх: приподнимаю голову и вижу вспухающий гриб из пыли и пара от ядерного взрыва.

Я раскидываю в стороны ноги-руки. Они будто поплавками прочно держат меня на поверхности. Впрочем, почему «будто»? Поплавки и есть.

Я закрываю глаза.

Сейчас я умру.

Как жаль, что минуту назад не получилось утонуть…

4. Последняя вечеря

В Армии нет друзей. Есть командиры и солдаты, которые как две стороны медали: двуедины, двулики и всегда одно целое.

Устав Внеземелья. Истины

Раненых выносили до полуночи. На «своих» и «чужих» не делили. Искалеченные, обожжённые, напуганные, они сидели на песке, тесно прижавшись друг к другу, будто надеясь в этом единстве обрести надежду и спасение.

Побережье густо освещали факелами. Сколько лодок нашли, столько и спустили на воду. Добровольцев хватало. Биток принимал лодки, сортировал раненых. Покойников складывали отдельно.

На западном берегу царила темнота. Обычно ярко освещённые стены дворца сегодня были неразличимы. Теперь там что-то скудно мерцало: то ли фонари поисковых команд, то ли флуоресценция радиации… а может, и то и другое.

Леприца врачевала.

Делала она это молча, механически и потому особенно страшно.

Раненых было много. Леприца опускала руки на их дрожащие тела, смотрела в искажённые страхом и мукой лица. Иногда её руки останавливались на поверхности, иногда глубоко проходили внутрь. Бывало, что раненый начинал биться в судорогах, тогда какие-то люди наваливались на бедолагу, стараясь удержать его в неподвижности. Одна минута, две, двадцать… Леприца вынимала руки и, не оглядываясь и никак не реагируя на редкие слова благодарности, переходила к следующему.

Она устала.

Зыбкий, дрожащий огонь факелов, холод плачущей моросью ночи, темнота в глазах и нескончаемость предстоящей работы… Наверное, у неё начинался бред от переутомления.

В какой-то момент она ощутила себя на корабле.

«Лидор» уже был близок к границам системы. Тишина на палубе. Тишина в кубриках. Нет обычной музыки младшего техника, нет гомона команды в кают-компании… тишина, пустота и приглушённые светильники в переходах…

Из рубки управления вышел Клемент, автоматически кивнул Леприце и сделал несколько шагов по коридору. Потом остановился. Обернулся…

Леприца вздрогнула от его взгляда и очнулась на берегу.

Оказывается, её подвели к мертвецам.

Она хотел спросить: «Этих тоже?» Но вопрос был липшим. Если уж подвели…

Тогда она села рядом с ними на песок и сидела, пока мертвецы не поднялись и не разошлись с той же скупостью на благодарности, что и живые.

Потом к ней подошёл Биток. Ещё более грязный и усталый, чем она сама.

Два землянина сидели ночью на мокром песке плачущего мира.

– Я только что была на борту «Лидор», – тихо сказала Леприца.

Биток немного подумал и ответил:

– Холодно.

– Десанту не бывает холодно, – бесцветно возразила Леприца. – Десанту бывает свежо.

А потом без всякого перехода рассказала о своих наблюдениях:

– Я думаю, что всё дело в разуме этой планеты. Врождённая экстрасенсорика аборигенов высвобождается в момент триумфа одного из них, фокусируется на нём и прочно лепится к достойному. Так получается наг. Лиаифа говорил именно об этом. Нужды идти ко дворцу не было. Награждают не наги… Знаешь, они полагают меня богиней, и, пока они так думают, я богиня и есть.

– Может, тогда избавишь меня от этого? – предложил Биток, протягивая Леприце руки.

– Нет, – спокойно отказала Леприца. – У меня есть идея получше. Через сутки, максимум двое, «Лидор» перейдёт на гипердрайв. После этого я не смогу до него дотянуться.

– А сейчас можешь?

– Мне бы ещё самую малость силы, и я бы вернулась на корабль.

– Ты думаешь, они могут любить тебя больше, чем сейчас? – подумав, спросил Биток. – И от этого переизбытка ты вознесёшься и догонишь катер?

– Думаю, да. И ты мне в этом поможешь.

– Как?

– Ты предашь меня. Возьми лодку и плыви на ту сторону залива. Найди кого-нибудь из нагов. Не может быть, чтобы погибли все. Скажешь, что мы тут все перепились, приведёшь стражников. Возьмёте меня тихую и тёплую.

– Они мне не поверят.

– Поверят. У тебя есть мотив.

Биток молчал, глядя на тёмную гладь залива.

– Корнелиус изуродовал тебя, – напомнила Леприца. – А я тебе в помощи отказала. Попросишь, чтоб они освободили тебя от шерсти взамен на мою шкуру. Они поверят. А если и сам Корнелиус уцелел, то всё вообще пройдёт как по маслу.

– Если я найду Корнелиуса, можешь считать меня покойником… Я сдерживаться не буду. Как это он сказал: «Что может быть хуже нереализованных безобразий»?

– «Фантазий», Биток. Он сказал «фантазий». Тебе придётся сдерживаться, сержант. Потому что я приказываю тебе сдерживаться.

Биток молчал. Тогда она сама продолжила:

– Меня схватят. Покричат, конечно, маленько помучают… народ меня возлюбит ещё крепче и… «разрешите подняться на борт, сэр?».

– А я?

– А ты останешься здесь, – жёстко сказала Леприца. – Так получилось. Сам видишь, какой расклад.

– Так, может, ты меня сперва перенесёшь? На корабль?

– Нет, Биток. Теперь мне многое открыто. Любви всей планеты не хватит, чтобы наг сумел кого-то телепортировать. Прогулки по воде и полёты по небу – пожалуйста. Но мгновенное перемещение – только для одного.

– Я понял, командир, – просто сказал Биток. – Но есть ещё одна проблема.

– Нет никакой проблемы, солдат, – уверенно возразила Леприца.

– Есть, – заупрямился Биток. – В этой пустыне я не вижу возможности для «перепоя»…

– Сейчас увидишь, – пообещала Леприца. – Смотри, они уже идут.

К ним неуверенно приближались несколько неясных в свете костров фигур.

– Достойная, – окликнул Леприцу голос из темноты. – Нас много, и мы хотим есть. Скамьи сколотили из лодок. Тебе нужно назвать тех, кто будет сидеть с тобой. Твои апоскамы исполнят распоряжения о том, где нам взять хлеб и воду…

– Вы будете моими апоскамами, друзья, – сильным голосом заявила Леприца, поднимаясь с песка. Биток заметил, что её кожа и одежда чисты и дышат свежестью. – И пусть огни не гаснут до восхода, я хочу, чтобы эту ночь навсегда запомнили те, кого вместе со мной убоялся дьявол!

Они быстрым шагом прошли к кострам. Одного взгляда для Битока было достаточно, чтобы понять – жгли лодки.

– Как тебя зовут, уважаемый? – обратилась Леприца к ближайшему неофиту.

– Ретоп, – склонился он в почтительном поклоне.

– Я хочу, Ретоп, чтобы моими апоскамами были десять человек, которые сейчас оказались ближе всего ко мне…

Тренированным взглядом Биток отметил множественное перемещение в полутьме. Но свалки не было. Видать, народ привык играть честно.

– Теперь, Ретоп, отведи меня и моего брата Битока на наши места, – сказала Леприца. – А апоскамы мои пусть пойдут от костра к костру, чтобы нести слово моё. И слово моё такое: все люди должны поделиться на группы по десять человек. Группы будут сидеть вокруг костра на скамьях, и подле них должно быть развёрнуто полотнище, на котором они смогут разложить еду. А еду мы найдём у берега. Ты, Ретоп, найди мне три меха. В один набери воду залива, в другой насыпь песок пустыни, третий же наполни камнями со дна моря…

В волосах Леприцы вновь ожили тоненькие змейки молний, хорошо заметные в ночной полутьме.

– Остальные апоскамы должны обойти костры вокруг меня и принести мне от каждой группы по три меха…

Они ушли. А Биток присел поближе к Леприце, будто собака, жмущаяся к своему хозяину в дождь, в непогоду. Говорить вроде было не о чём. Но Биток придумал:

– На Базе загляни в хозчасть, командир. Анюта Акимова там работает, чёрненькая. Привет передай.

– Передам, сержант, – спокойно сказала Леприца.

– И неспех этих с АСС подторопи, ладно?

– Не вибрируй, сержант, – осадила его Леприца. – Мы все умираем солдатами. Главное – выполнить приказ!

Заскрипел песок в разных направлениях, апоскамы возвращались почти одновременно – с пустыми мехами в руках и горящей верой в груди. Вскоре от берега пришёл Ретоп, осторожно прижимая к животу три раздутых меха.

Леприца приказала разгрузить Ретопа, а потом разделить содержимое полных мехов между пустыми. Биток почему-то не удивился, когда делёж прекратился не в связи с опорожнением первой тройки мехов, принесенных Ретопом, а по причине отсутствия пустых мехов как таковых. Потом она отправила своих апоскамов раздать полные мешки группам, сидящим около костров.

– У нас был приказ исследовать этот мир, – напомнил Биток. – Мы не выполнили его.

– Главная задача, сержант, вернуться и доложить, – спокойно поправила его Леприца.

Потом они молчали, пока не вернулись апоскамы. Только тогда Леприца спросила Битока:

– Брат мой, что ты сегодня будешь есть?

– Дичь, – устало сказал Биток. – Хочу фазана в ананасовом соусе, фаршированного грибами с анчоусами, гарнир рис с яйцом, а ещё – салат «Столичный».

– С анчоусами?! – переспросила Леприца. – Эк тебя звездануло. А как по мне, домашняя птица вкуснее. Так. Ну посмотрим…

Она кивнула одному из апоскамов. Тот с готовностью развязал мех и вытряхнул на парусину с десяток отблёскивающих жестью металлических банок.

– Не стесняйтесь, друзья мои, – ободрила Леприца. – Саморазогревающиеся консервы. Тушёнка из курицы, гречка… Так. А тут у нас что?

В следующем мехе был хлеб. Обычный армейский хлеб. Пахнущий плесенью и прогорклым сыром.

– Чай, кофе, капучино? – вновь обратилась Леприца к Битоку.

– Чинзано! – насмешливо ответил Биток.

Леприца кивнула апоскаму, всё ещё удерживающему нераспечатанный мех. Тот немедленно принялся разливать содержимое по кружкам.

– Только осторожнее, ребята, – предупредила Леприца. – Это не ваша перебродившая брюква…

– Спирт? – уточнил Биток, принюхавшись.

Кто-то у соседнего костра громко закашлялся. Раздался дружелюбный смех. Звуки сильных ударов по спине…

– Только не налегайте, – предостерегла своих апоскамов Леприца. – Думаю, нам этим пойлом ещё несколько раз вечеринку обнести придётся…

– Леприца – величайшая из достойных! – провозгласил Ретоп несколько минут спустя.

– Ну да, – спокойно откликнулась Леприца. – Наверное, именно поэтому один из вас ещё до утра меня предаст…

5. Борт катера «Лидор» (не канонизирован)

Армия не знает ненависти.

Только справедливое возмездие неприятелю за препятствия к исполнению поставленной задачи.

Армия не знает любви.

Только вера и взаимовыручка личного состава.

Устав Внеземелья. Истины

На третьи сутки карантина в два часа ночи Леприца поняла, что в герметичном боксе изолятора она не одна. Не ревела сирена, и не вспыхивали оранжевые проблесковые маяки – сигнализация никак не отметила появление Битока.

Вернулся кошмар, который, казалось, навеки остался в прошлом.

– Карантин? – Губы Битока презрительно скривились. – Так-то экипаж отблагодарил тебя за сговорчивость?

– Биток? – спросила она.

Сержант знакомым движением пригладил роскошные волосы на месте фиолетовой плеши и красивой улыбкой обнажил белоснежные зубы:

– Что? Не похож?

– Славное личико, – улыбнулась Леприца. – Я вижу наги за ценой не постояли.

– Награждают не наги, – напомнил Биток. – Смерты сами выбирают достойных.

Леприца отложила книгу и кивнула Битоку на койку напротив своей:

– Присаживайся.

– Спасибо, командир, – койка скрипнула под весом его тела. – Что-то я не пойму, ночь тут у вас, что ли?

– Ночь по бортовому времени, – ответила Леприца. – Это имеет значение?

– Да как-то не привык по ночам кушать, – пожаловался Биток. – А у нас там полдень. Может, составишь компанию? В смысле пообедать?

– Почему нет? Разносолами, сам понимаешь, в карантине не балуют.

Биток вскочил, поставил тумбочку между койками и подошёл к лабораторному шкафу.

– Так. Пожалуй, это нам подойдёт…

Он принёс высокий фарфоровый кристаллизатор, поставил его перед Леприцей и вернулся к шкафу. Леприца не удержалась и приподняла крышку кристаллизатора: в лицо дохнуло паром и запахом печеной курицы.

– В ананасовом соусе, с грибами и анчоусами, – сказал Биток, возвращаясь на своё место.

В руках у него была колба с ярко-жёлтой жидкостью и два мерных четвертьлитровых стакана. Сержант поставил посуду на тумбочку рядом с кристаллизатором, уверенно наполнил стаканы и отставил колбу в сторону. Леприца обратила внимание, что уровень жидкости в колбе не понизился.

– Приятного аппетита, – сказал Биток.

– И всё-таки, сержант, как ты?.. Здесь?

– Той же дорожкой, лейтенант, – спокойно глядя ей в глаза, ответил Биток.

– Но мы уже двое суток в подпространстве, – заметила Леприца. – И у меня от достоинства – ничего, а ты, я вижу, вполне свеж…

– Это потому, что твоё достоинство от любви, а у меня оно от ненависти. Как я тебя предал, аборигены сложили два и два и сообразили: что я – это Сатана и есть. Пришёл, значит, в их мир с рожей поганой, а чтобы отвлечь внимание, подвесил свой зуб на небе. Потом тебя околдовал, чтобы ты дворец царика порушила, а как ты в себя пришла – предал. Самым что ни на есть гнусным образом. Так что ненависть ко мне всепланетная, и посильнее любви к тебе будет…

– А почему так долго?

– Да всё из-за друга нашего, Корнелиуса, – Битокзадумчиво поиграл стаканом, глядя, как жёлтая жидкость тягуче и неохотно пыталась поспевать за движениями стенок ёмкости. – Цитадель его и впрямь глубока, и узилищ много…

– И зачем он тебе был нужен?

– Так ведь спор у нас с ним неоконченным вышел, командир. У кого фантазии крепче…

– И как? Он согласился с твоей победой?

Стакан в руках Битока замер.

– Не знаю, – неуверенно сказал сержант. – Ну он так… кивнул. Вроде бы согласен.

– В том смысле, что говорить уже не мог? – безжалостно уточнила Леприца.

– Ну да. Попробуй что-то скажи, когда полный рот шерсти…

– Ага… – Леприца уже без всякого аппетита взглянула на курицу. – Ну а сюда зачем пожаловал? Составить мне компанию в карантине?

– Нет. Предложить вернуться на планету. Задачу-то мы не выполнили: архипелаг, разлом на континенте… Кроме того, сдаётся мне, командир, что провести остаток жизни в качестве подопытного кролика – сомнительное удовольствие.

– Я уже думала об этом. Что может быть противней? Когда ценность твоя не в том, что ты можешь, а в том, что имеешь: в костях и мясе. Как топ-модель…

– Только топ-моделям хоть иногда пытаются доставить удовольствие… – подсказал Биток.

– Ты не ответил, – напомнила Леприца. – То, что мы оба теперь «с душком», навечно будет записано в личном деле. Мы теперь пожизненно в карантине…

– Я в этом не уверен. Файлы компьютера я уже почистил. Всё, что комп «помнит», – это то, что оставил десант по его просьбе на поверхности. Что же касается «галлюцинаций» экипажа относительно твоего… гм, необычного прибытия на борт… Они будут молчать, командир. Если не хотят сами до веку сидеть под наблюдением.

– Наш челнок…

– Всё восстановлено, командир, даже огнетушители… – Биток погладил ладонью лицо. – Как задание выполним, сами выйдем на орбиту и будем дожидаться АСС.

– Но смерть пластика…

– Пластик денатурирует под воздействием экстрасенсорики варваров, командир. – Биток глянул на пластиковый переплёт книги Леприцы, и тот влажно заблестел, съёживаясь и морщась, расплываясь большим чернильным пятном. – Но мы-то цивилизованные люди? Когда знаешь причину, легко предотвратить следствие.

Он отвёл взгляд в сторону. Переплёт книги тут же принял обычный вид.

– Но как же мы вернёмся, Биток? – Леприца сделала едва заметное ударение на слове «мы». – Нагия не позволяет перемещать кого-то, да ещё из подпространства…

– Это потому, что смерты до знакомства со мной не знали, что такое ненависть. По всей видимости, ненавидеть меня у них лучше получается, чем тебя любить…

– Впрочем, как и у нас, – задумчиво сказала Леприца. – Так что? Полетели?

– Ну нет, командир, – заулыбался Биток, запуская руки в фарфоровый кристаллизатор к курице. – Не знаю, чему там у вас в академии учат, а у нас на флоте еду не оставляют…

РЕМИССИЯ ЭПИЦЕНТРА

Вождь лежал в болоте, как бросовая чурка на забытом лесоповале. Вокруг копошились люди в серых бурнусах. Отсюда, с пригорка, они казались сонными жуками, слепо тыкающимися в тело поверженного колоса.

Правая рука, указывающая кратчайший путь к коммунизму, была отломана и валялась неподалеку двумя кусками: плечо и предплечье – будто железнодорожные вагоны под углом друг к другу.

«Козырёк кепки, наверное, тоже сломался», – подумал Роман.

Рядом шумно перевёл дыхание Людвиг.

– Плохо дело, инструктор! – негромко сказал он.

Заместитель по идеологии франкфуртского крайкома выразился точнее:

– Полный крендец, товарищи. Может, спишем на ветер?

Роман непроизвольно повернул голову к постаменту.

– Ага! – подхватил Людвиг. – Две тысячи тонн вырвало с удерживающей арматуры и отнесло на тридцать метров, как лист по осени…

Зам по идеологии ссутулился и зябко потёр руки:

– Но доложить что-то нужно? Почему не придумать версию, чтоб без последствий?

– «Последствия»? – усмехнулся Людвиг. – Прошляпили вы разъяснительную работу, товарищ Нойманн. Уроды забыли о своей ответственности за жизнь ни в чём не повинных людей.

Алфонза Нойманн съёжился ещё больше. Он засунул руки глубоко в карманы плаща и сразу стал похож на испуганную птицу перед стремительным разбегом.

– Кто такие? – спросил Роман, кивнув в сторону серых бурнусов.

– Персонал радиаметцентра, – хрипло ответил Нойманн, – проверяют радиационное оборудование по высоте памятника… прошу прощения, теперь по его длине.

Роман глянул на небо: частые облака торопливо скользили в бледно-голубой вышине. Временами проглядывало солнце, и тогда огромное, до горизонта, поле, поросшее чахлыми деревцами и округлыми островами кустарников, становилось летним и радостным. Роман вспомнил о спутниках-шпионах, подумал об ухмылках наблюдателей, разглядывающих поверженную реликвию, и от этих мыслей на душе стало гадко и муторно.

– Вождя прикрыть брезентом и выставить охрану, – распорядился он. – Собрать мозгляков-подвижников и привезти сюда. Не отпускать, пока не поднимут. Потом прогнать всех через полиграф. Процедура стандартная: «делал – не делал», «мог, но не хотел», «хотел, но не мог», был ли за границей, а если был, почему вернулся…

Алфонза угодливо улыбнулся ископаемому анекдоту и суетливо выдернул руки из карманов. Блокнот, карандаш… преданный, полный служебного рвения взгляд, готовность ловить каждое слово.

– Лакей, – внятно произнёс Людвиг.

– Что?

– До отмены религии лакеи в аду по углям бегали. Босиком!

– Подвижниками будет заниматься Людвиг, – сказал Роман, – А вы, товарищ Нойманн, отправите телеграмму в Москву. Никаких эмоций, только факты: осмотр местности, состояние монумента, список принятых мер.

Нойманн убедительно изобразил понимание, но Людвиг потребовал пояснений:

– Материалы…

– Материалы занесёшь в гостиницу. У меня через час встреча со вторым секретарём, наверняка позовёт обедать. Так что остаток дня каждый сам по себе. Протоколы допроса с актами полиграфа мне на стол.

– Может, сразу к Первому? Дело резонансное… – Людвиг кивнул в сторону опрокинутого монумента.

Роман тяжело вздохнул и вместо ответа уставился Людвигу в переносицу.

– Мне только уточнить… – опустил глаза Людвиг: – Почему думаешь, что вандал окажется среди рекрутов? Он же, вражина, наверняка на дно уйдёт, затаится.

– Нет. Вандал не для того пакость делал, чтобы таиться. Напротив, теперь его время. Он постарается быть в гуще событий. Так что бери автобус, две-три машины оперативников и шуруй по списку. Чтоб сдвинуть такую глыбу, нужна приметная сила. Вандал на учёте… он обязательно должен быть на учёте. В противном случае поднимем вопрос о ротозействе местных товарищей на Пленуме республики!

Нойманн задумчиво изучал записи в блокноте, делая вид, что не слышит.

– …Задачу уродам поставишь после того, как всех соберёшь. Не забудь включить камеры. Каждую рожу крупным планом! В порядке изучения реакции на сообщение о поваленном памятнике.

– Дирижабль! – воскликнул Алфонза. – Это мог быть дирижабль! Заблудился в тумане и столкнул вождя с постамента.

– Две тысячи тонн, – напомнил Людвиг. – Где следы крушения? Где вообще хоть какие-нибудь следы?!

Роман присмотрелся к постаменту – золотая надпись показалась чересчур длинной. Не веря глазам, двинулся к пьедесталу. Помощники, зашуршав плащами, пошли следом.

– Вот они, твои «следы», – сказал Роман, не оборачиваясь. – Читайте, мать вашу…

Он потянулся ладонями к поверхности куба. Композит был «тёплым», но не «горячим». Над первой буквой, написанной ядовито-жёлтой краской, излучение показалось менее интенсивным.

На опустевшем постаменте с погнутыми обломками арматуры значилось: «ЕЛЕНИН».

* * *

Желания имеют свойство исполняться в самый неподходящий момент и самым отвратительным способом. Ведь только вчера мечтал о громком деле. Чтоб на контроль ЦК… чтоб в самой Москве знали! Допрыгался! Домечтался. Памятник подняли, но лицо вождю не умыли и кепку не поправили – берет какой-то, а не кепка. Руку приделали с той же поспешностью: позабыв очистить от грязи.

Фотографию неумытого и нечистого на руку вождя отправить в столицу Роман не решился. Ограничился скупым отчётом: «Последствия вандализма ликвидированы, веду расследование». Из метрополии пока не тормошили – были заняты подготовкой к Параду. Выволочку за грязь на лице Партии Нойманн уже получил: в ногах валялся, обещал завтра с утра всё доделать. Сделает, куда денется… не это тревожило инструктора.

Не это.

Изучив видеозаписи задержанных кинетиков, Роман не нашёл характерных признаков агрессии и удовлетворения. Никто из уродов не полагал «дело сделанным» и «задачу решённой». Так или иначе, недовольными были все, и полиграф подтвердил это – деструктивная асоциальная публика. Но лжи не было: подвижники монумент не валили, хотя идея им понравилась.

«Надо было этим же автобусом в ЛТП их отправить, а не по домам развозить, – с ожесточением подумал Роман, – Неблагодарные! Кем бы они были, если бы не наша бескорыстная помощь!»

Он вышел из-за стола и выглянул в окно: редкие фонари скупо освещали улицы. Дома стояли тёмные, неприветливые. Они будто чувствовали близость края пропасти: в Москве горячих голов хватало – не так давно города сносили и без расследования инструкторов ЦК. Не зря первый секретарь эвакуировался вместе с семьёй. Да и Второй наверняка ночует в убежище, а не в своём особняке на проспекте Дзержинского.

«Тоже мне проспект, танки не разъедутся… – усмехнулся Роман. – Дыра дырой! Какого чёрта валить памятник здесь, во Франкфурте? Почему не в Париже? Не в Лондоне? Почему именно этот монумент? Мало ли „Лениных”? В первые десятилетия объединённой Европы памятников ставилось немерено. Чем-то надо было занять население. Не за спасибо же отдавать гуманитарную помощь? Теперь-то, конечно, отъевшись на советских харчах, контра поднимает голову…»

Неожиданно он понял, что голоден. Посмотрел на часы: половина первого ночи. Плотно пообедав у Второго, Роман пропустил положенный номенклатуре бесплатный ужин.

Он вернулся к столу и зорко окинул взглядом документы: протоколы, рапорты, видеокассеты.

«Вредитель кто-то из них. Нечего и думать расширять круг поисков. Не поймут ни там, ни здесь. Вандал прекрасно владеет лицом и убедительно врёт. Он даже сумел обмануть детектор лжи. Неслыханно, конечно, но не зря же говорят: одного из миллиона и килобэр не берёт. Если предположить, что преступник действовал по заказу, то он вполне мог внушить себе невиновность – виноваты Заказчики. А в Заказчиках у нас будут сытые американцы… жрать охота. Так. Симпатии к Америке проявили пятеро телекинетиков. Для того и придумывали косвенные вопросы…»

Роман неспешно рассортировал документы, придвинув ближе личные дела вероятных подрывных элементов.

«Увлечения, – читал он, перебирая папки, – судомоделизм, новейшая история Европы, атомная энергетика, кулинария, поэзия…»

Новейшая история и поэзия – излюбленные темы диссидентов, но – кулинария?

Инструктор представил шкварчащие на сковородке котлеты под сизым чесночным дымком и выключил видеомагнитофон.

* * *

Буфет встретил приятными запахами кофе и свежей выпечки. Роман заказал пельмени, бутерброды с красной икрой и литровый фужер вина.

На столе, укрытом выглаженной белой скатертью, стояла корзинка с нарезанным калачом. По привычке провёл ладонью – чисто! – и, не в силах сдерживаться, надкусил ломоть хлеба.

– Проголодались, инструктор?

К столу уверенно присаживалась девушка.

– Не возражаете? Меня зовут Вилорика, завотделом пропаганды.

– Вилорика?

– Можете просто Вил.

Роман присмотрелся: в приятном полумраке лицо девушки казалось нежным, почти детским.

– Вам уже сообщили, что на ближайшем Бюро вопрос о вашем пребывании в рядах Партии будет рассматриваться вместе с делом Нойманна?

– Да, – непринуждённо кивнула Вил, – персоналку назначили на десятое число.

Буфетчица принесла тарелки. Перед Вилорикой тоже поставили еду: оладьи, сметану, чай.

– Не спится?

– Готовлюсь, – Вилорика пожала плечами. – С работы пока не сняли, а Парад не только на Красной площади.

Но Роман её уже не слышал. Еда была чистой и вкусной. В фужере оказалось саперави. Приятный сюрприз, конечно. Вглядываясь сквозь густое тёмно-гранатовое содержимое бокала, Роман подумал о строгих горах и ласковых долинах, о самом спокойном и уютном месте в мире.

«Я вернусь к тебе, Телави, – привычно пообещал себе инструктор. – Город моей юности, город первой любви…»

– А я вас знаю, – напомнила о себе Вил. – Вы – Роман Белов, пилот вертолёта, который вывез комиссию ЦК из приговорённого Цюриха.

Он сделал изрядный глоток вина и заметил:

– Я не люблю об этом вспоминать.

– Об этом никто не любит вспоминать. Непримечательная акция устрашения – всего двадцать тысяч народа, зато самые большие потери партийной элиты.

– Для Партии все равны.

– Разумеется, – согласилась Вил. – Два здания в ста метрах друг от друга. На крыше детского сада – насмерть перепуганная женщина с тремя десятками зарёванных малышей. На крыше горкома – восемь партийных чиновников… Вам за эту операцию дали орден и Звезду Героя. Наверное, именно за беспристрастность в решении вопроса «кого спасать».

«Пора менять тему», – решил Роман:

– Вилорика – нечастое имя в этих краях?

– Почему же? Вилена, Владлена, Лена… от имени вождя.

– Вилорика?

– Владимир Ильич Ленин – Освободитель Рабочих и Крестьян. Кстати, говорят, рухнувшего освободителя уже подняли. Как продвигаются поиски вандалов?

– Вилорика… – неопределённо повторил Роман.

У него всё сильнее кружилась голова. Эмоциональная окраска слов Вилорики казалась враждебной и выводила из равновесия.

«Опять Второй? – подумал Роман. – Выбор вина – его рук дело. А на десерт – женщина и партийная ересь как острая приправа к неуставным отношениям. Завотделом? Тем более. Партии нужны крепкие, здоровые пионеры!»

Он протянул руку к поблёскивающему кулону девушки.

Вил не отстранилась, напротив, наклонилась ближе, чтоб ему было удобнее рассмотреть показания индикатора дозы облучения. В нескромном декольте всколыхнулась тяжёлая грудь.

«Зелёный, с двумя красными рисками, – разглядел Роман, – Два прохода за Периметр. За что и получила заворга».

Вил едва заметно тряхнула волосами, и облако нежных ароматов окутало инструктора. «Поэтому она села слева, а не напротив, – догадался Роман, – С той стороны работает вентилятор».

Запах духов таял на губах, казался осязаемым.

– Поднимемся ко мне в номер, – предложил Роман. – Своими глазами увидите продвижение поисков. Да и ваше персональное дело обсудим в неформальной обстановке.

Он допил вино, поднялся из-за стола и на подгибающихся ногах подошёл к буфету.

– Девять шестьдесят две, – сказала буфетчица.

Роман протянул десятку и отмахнулся от мелочи – «сдачи не надо». Он взял под руку Вилорику, которая оказалась удивительно крепкой опорой, и направился к своим апартаментам.

Прежде чем провалиться в беспамятство, Роман ещё успел подумать, что показания личного индикатора Вилорики не соответствуют фактически принятой ею дозе: ладони ничуть не кололо и не грело от прикосновений к её коже. Приятная кожа. Гладкая, с восхитительным запахом. А потом – как одеялом накрыло. Тяжёлым ватным одеялом…

* * *

– Двое сбежали: Ульрих Нодель и Гейнрих Шварцмайер, – в трубке телефона голос Людвига казался спокойным, но Роман знал, что его помощник уже извёлся от желания броситься в погоню. – Соседи показали, что за обоими пришла машина. Ноделя забрали в два часа ночи, Шварцмайера около трёх.

– Возьми карту, проведи вектор от дома Ноделя к Шварцмайеру. Посмотри, что находится в том секторе пригорода. Кого направил на обыск?

– Краевое отделение КГБ.

– Молодец, – обрадовался расторопности помощника Роман. – Я заеду к бойцам, гляну, что они нарыли. Телефоны мозгляков выяснил?

– Да. В справочной.

– Я буду по одному из этих номеров.

Не прощаясь, он дал отбой и тут же набрал Второго:

– Доброе утро, Иван Афанасьевич.

– Доброе, Роман, как спалось?

– Вашими заботами. И за вино спасибо, и за ласку.

– Забота о молодёжи – вклад в спокойную пенсию.

– Машина нужна, Иван Афанасьевич.

– Ждёт у подъезда.

– И дирижабль…

– Эк хватил. А как насчёт тройки рысаков с бубенчиками?

– Нет, правда. Я отыскал вандалов. Вот только, подлецы, ночью сбежали. Хочу догнать.

– Убежали? – Голос в трубке посуровел. – Будет тебе дирижабль. Немедленно распоряжусь, чтоб готовили. Но ещё «не», инструктор? Что думаешь?

– «Не», – успокоил Второго Роман. – За шалости Партия бьёт, но не убивает.

Положив трубку, он несколько минут сидел в кресле, постукивая по телефонному аппарату пальцами. Потом придвинулся к столу.

Ульрих Нодель и Гейнрих Шварцмайер. Любитель истории и фанат ядерной физики. Что этих людей связывает? Зачем им валить памятник? Улли и Гейнц, культурные, умные люди…

Из радиоточки послышалась мелодия «Расцветали яблони и груши…».

«Эти культурные люди строили освенцимы», – подумал Роман и набрал справочную гостиницы.

– Напомните имя-фамилию завотделом пропаганды франкфуртского крайкома.

– Вилорика Мартова.

Роман почувствовал невероятное облегчение: «Что-то фантазия разыгралась…»

Он вышел из номера, запер дверь и оставил ключи у дежурной по этажу.

Удобно устроившись на заднем сиденье «Волги», Роман передал водителю листок с адресами и распорядился:

– Сперва к Ноделю.

«Но ведь и вправду много странностей, – подумал он, – села не напротив, а слева. Правая рука ближе. Вполне могла подсыпать снотворное… А ещё несоответствие между показаниями её дозиметра и реальной дозой. Это уже фактаж!»

Он посмотрел на свои ладони и почувствовал себя дураком: ни для кого не секрет, что чистым в лучевом смысле девчонкам всегда находилось место или в партийном аппарате, или в структуре исполкомов. А накрутить «красное» на дозиметре мог любой работяга Периметра в обмен на липовую справку или приём в обход длинной очереди.

«Нет, дружище, – сказал себе Роман, – Вчера ты просто облажался. Не стоило налегать на вино: выводить радионуклиды нужно умеренными дозами и не перед свиданием с девушкой».

* * *

Широкоплечий чекист поздоровался за руку и вручил Роману обычную школьную тетрадь.

– В столешнице тумбы под телевизор нашли, товарищ инструктор.

Стараясь не обращать внимания на разгром, царивший в комнате коммуналки, Роман попытался присесть на разбитый в щепу диван. Заметив его нерешительность, чекист ринулся на кухню, где кто-то звенел осколками стекла, и принёс плетённый из лозы стул.

Записи в тетради были на немецком языке. Роман перевернул несколько страниц и увидел карту: измятый обрывок папиросной бумаги с ниточками рек и ломаными очертаниями большого города под частой решёткой координат.

– Переводчик есть?

– Кречетов! – рыкнул в коридор Широкоплечий.

В дверях показался молодой, улыбчивый парень.

– Лейтенант КГБ Кречетов!

Роман передал ему карту и тетрадь:

– Что это?

По-видимому, Широкоплечий уже справлялся об этом, потому что Кречетов ответил немедленно, не взглянув ни на тетрадь, ни на карту:

– Это Киевская область. Крестом обозначена атомная станция.

– А записи?

Лейтенант Кречетов открыл тетрадь, и Роман понял, что сейчас придётся слушать построчный перевод.

– Нет-нет. В двух словах: о чём здесь написано?

– Это исследование на тему геополитических последствий киевской трагедии. Автор полагает, что катастрофа отодвинула развитие цивилизации на полвека назад и предопределила современное равновесие: СССР, Америка и Африканский Халифат. Не будь катастрофы, перестройка Советского Союза обеспечила бы социализму доминирование на мировой арене. Кораноиды и америкосы не смогли бы противостоять нашей сырьевой и экономической мощи.

– Достаточно. Тетрадь приобщите к вещдокам по делу вандализма, а карту я пока оставлю у себя…

Широкоплечий недовольно сдвинул брови, но возразить не решился.

Роман поднялся со стула и покосился на беспорядок:

– Мусор убрать. Смотреть противно… А вы, молодой человек, – обратился он к лейтенанту. – Пойдёте со мной. Мне может понадобиться толковый переводчик. Этим дикарям легче вести записи на родном языке, чем выучить русский…

Когда они садились в машину, неподалеку, у самой стены общежития, что-то оглушительно треснуло и рассыпалось разноголосым боем. Оглянувшись, Роман увидел, так вслед за рухнувшим диваном из окна вылетел телевизор.

* * *

Жильё фаната ядерной физики обыскивали более цивилизованно – части осмотренных вещей выносили на улицу и складывали у мусорного контейнера. Линолеум чекисты скручивали в рулоны, и заходить в комнату можно было без опаски.

Усатый капитан протянул Роману несколько листков бумаги, соединённых обычной канцелярской скрепкой. Роман передал документы лейтенанту, но тот через минуту их вернул:

– Не могу помочь, – удручённо сказал Кречетов. – Здесь только формулы и расчёты. Ремарки, конечно, на немецком, но это не текст.

Роман кивнул и спросил Усатого:

– Где нашли?

– В бельевом шкафу. Между наволочками.

Роман почувствовал беспокойство. Можно было поверить, что Ульриха разбудили среди ночи и он забыл о тайнике в столешнице. Но Гейнриху, чтобы забрать свои записи, нужно было всего лишь подойти к шкафу. Почему не забрал?

Роман уселся на уцелевший стул и принялся методично просматривать листы, на которых значились цифры, знаки математических действий, символы… Его внимание привлекло число, несколько раз подчёркнутое карандашом, хотя сами записи были сделаны обычной чернильной ручкой.

– Лейтенант, ну-ка прочти мне вот здесь…

– Здесь написано «крышка реактора», товарищ инструктор.

– А теперь просмотри страницы и найди мне имя Елена.

– Елена?

– Да, лейтенант. Ищи слова: «две тысячи тонн», «крышка реактора» и «Елена». Где здесь телефон?

Усатый чекист по-хозяйски повёл рукой вглубь коридора:

– Рядом с уборной. Я провожу.

Роман набрал номер особого отдела крайкома.

– Инструктор ЦК Белов. Установите наблюдение за начальником отдела пропаганды Вилорикой Мартовой… – на другом конце провода что-то проворчали. – И подготовьте выдержки из её личного дела. Интересуют пробелы в биографии… ищите экстрасенсорику, которую она и её родственники скрывают. Отчёт готовить немедленно!

Едва Роман опустил трубку на рычаг, телефон взорвался истерической трелью.

Звонил Людвиг. С докладом.

– Вектор направлен на пригород, где монумент, – в его голосе слышалось поскуливание взявшей след овчарки. – И они были там. Охрана доложила – трое. Двое мужчин и одна женщина…

– Что с памятником?! – сипло спросил Роман. «Господи! Только не это!»

– Порядок, инструктор, – успокоил Людвиг, и Роману стало неловко за свой отчаянный призыв «не тем» инстанциям. – Просто постояли и уехали. Охрана задерживать не стала, поскольку номера машины крайкомовские. Через полчаса их видели на аэродроме. Из-за номеров позволили выехать на лётное поле. Улетели на дирижабле консула Халифата. Так что у нас ещё и угон!

Людвиг счастливо рассмеялся.

– Машина числится за отделом пропаганды? – спокойно спросил Роман.

– Ого! Верно.

– Езжай в аэропорт. Нам подготовили транспорт. Познакомься с командой и свяжись с ПВО – узнай направление, которым движется судно халифа.

– Уже, – перебил его Людвиг. – Они взяли курс на Карпаты.

– Зайди в спецотдел аэропорта, – холодно продолжил Роман, игнорируя энтузиазм подчинённого, – забери телефонограмму для меня. Если её ещё нет, распорядись, чтоб передали по радио нашему борту.

Роман положил трубку и задумался. Следовало немедленно звонить Второму. Но ситуация казалась чересчур неудобной для телефонной беседы, а ехать в крайком для доклада не было времени.

«Может, дать команду на ликвидацию? – размышлял Роман. – Нельзя. Вдруг на борту остался кто-то из персонала халифа. Нет. Догнать и посадить. А ещё лучше положить. С долгим принудительным лечением…»

Телефон вновь ожил, наполняя стеснённое пространство коридора оглушительными воплями. Роман досадливо поморщился и отступил в сторону.

Усатый чекист снял трубку.

«Но если Вилорику вернуть, то она расскажет о нашей ночной встрече. Связь с врагом: измена не жене – Родине».

– Это вас, – сказал Усатый, – товарищ Второй на проводе.

Роман взял трубку:

– У аппарата.

– Привет, Белов, – добродушно рявкнуло в ухо, – говорят, от тебя девушка сбежала?

– Есть такое.

– Думаю, не стоит её удерживать. Ты понял меня, инструктор?

– «Коммунизм – это когда Партия знает, а комсомол может».

– Вот и хорошо. Твой дирижабль к вылету готов. Ещё есть пожелания?

– Прикажите особистам крайкома отчёт по Мартовой отправить в аэропорт моему помощнику, Людвигу Вейценбауму.

– Сделаю. Я вот что думаю, Белов. Подвижников, конечно, постарайся вернуть, но не усердствуй. Если до Карпат не догонишь – их собьют со спутника. Наш МИД уже связался с американскими товарищами. Обещали содействие.

– Насколько я разобрался в ситуации, Иван Афанасьевич, они хотят поднять крышку реактора киевской атомной станции за секунду до взрыва. По плану Шварцмайера, это предотвратит киевскую трагедию. Они нарочно оставляют улики, чтобы мы знали, зачем они это делают, и не вмешивались. Если у них получится – спасём Украину и Белоруссию… сотни миллионов людей.

– Планы у нас принимает Партия, а не шварцмайеры, – веско заметил Второй. – Поднятие крышки реактора в материалах Съезда не значится.

– Тогда, может, и не гнаться? Пока они на радаре, шарахнуть ракетой и мать его…

– Я те шарахну! – добродушно прогудел Второй. – А с халифом кто объясняться будет? Они до сих пор не ответили, есть ли на борту захваченного дирижабля кораноиды. Или забыл, что случилось с нашей делегацией в Израиле после того, как мы их самолёт по ошибке сбили? Сколько у тебя было по истории КПСС?

По барабанным наукам у Романа были пятёрки. Наверное, поэтому он не ответил.

* * *

Предстартовая суета немного отвлекла Романа от мрачных предчувствий. Он подписывал бумаги, принимал рапорты, отдавал распоряжения…

Потом всё как-то успокоилось, и Роман вдруг понял, что они уже давно летят. За стеклом иллюминатора до горизонта тянулась тусклая серая равнина, густо поросшая зелёными кляксами. Заросли кустарника с высоты полёта неприятно напомнили картины далёкого детства: забитая лошадь и обширные лишаи по коричневому, ещё влажному от пота боку.

Нахлынувшие воспоминания усиливали тревогу и вызывали противное ощущение плохо подвешенного желудка.

Людвиг придвинулся ближе и участливо спросил:

– Тошнит?

Роман хотел отшутиться, но вдруг понял, что его действительно тошнит, а потому стиснул зубы и промолчал.

– Пойдём-ка наверх, инструктор, – предложил Людвиг. – На верхней палубе смотровая площадка и неплохой буфет. Обед – лучшее лекарство от морской болезни.

Роман благодарно кивнул.

Они долго шли коридорами, потом столько же поднимались по узкой винтовой лестнице. На верхней палубе царили тишина и удивительный простор. Пространство оглушало. Роману стало легче дышать, у него будто открылись глаза.

– Ну как, командир? – спросил Людвиг.

– Порядок, – кивнул Роман, вглядываясь в отвислые животы облаков, стремительно обгоняющих дирижабль. – Почему судно не поднимут выше? Скорость ветра над нами намного больше, и направление правильное.

– Оптимальная высота. Капитан боится атмосферного электричества. Так что подвижников догоним за Карпатами, не раньше. Понять не могу: зачем эти догонялки? Почему бы просто не подождать, пока они не покажутся на экранах радаров цивилизованных территорий?

Роман прищурился, вглядываясь в светлый лик помощника.

– Всё остальное понятно?

– Не всё, – насупился Людвиг, – я не понял, как уроды обманули полиграф.

– Уроды не обманывали. К моменту допроса никто из них памятник не валил.

– Тогда почему убегают?

– Потому что они его повалили. Только не позавчера вечером, а сегодня утром. Вот как Мартова привезла их к памятнику, так они его и повалили.

Людвиг покачал головой:

– Не понимаю.

– Психоэнергию подвижников Мартова забрасывает в прошлое, – пояснил Роман. – Так что валили вождя они сегодня, а упал он позавчера.

– Она же заворг! Разве уродов пускают на руководящие должности?

– Пряталась, – процедил Роман, – в младенчестве дважды засветилась, а потом, видать, родители одумались и под присягой заявили, что дочь потеряла экстрасенсорику в шестилетнем возрасте.

– И куда они летят? – растерянно спросил Людвиг.

– В Киев, – раздражённый непривычной тупостью помощника, ответил Роман, – Хотят поднять крышку энергоблока перед взрывом атомной станции. Крышка весила две тысячи тонн, и называлась она – «Елена». Теперь понял?

– Нет, – признался Людвиг. – Даже если они могут в прошлом поднимать тяжести, зачем им это делать? И почему думают, что, если поднять крышку, взрыва не будет?

– Поймаем – узнаем. Спросишь у Шварцмайера. Не знаю я «почему».

Роман боялся, что Людвиг продолжит задавать вопросы. И среди них окажутся такие, на которые ответить будет невозможно. Например: «Как Вилорика узнала, кого среди ночи везти к монументу?» или «Откуда Вилорике было знать, что Нодель и Шварцмайер не откажут?».

Но вместо вопросов Людвиг уставился в панорамное окно смотровой площадки и задумался, глядя на проплывающие внизу горы.

– Ты завтрак обещал, – напомнил Роман.

– Разве? – улыбнулся Людвиг. – Мне казалось, обед.

– Есть разница?

Помощник бойко вскочил на ноги и распахнул дверцу холодильника.

– Блинчики с мясом, сметана, оливье… – перечислял помощник. – Сок или чай, инструктор?

– И пиво!

– Здесь только «Жигулёвское», – виновато уточнил Людвиг.

– А «Светлого» нет? – закапризничал Роман. – Может, внизу, в столовке, посмотришь?

– Сгоняю. Я включил электроплитку. Как сковородка раскалится, нальёшь масло и выложишь блинчики. Справишься?

– Не сомневайся, – пообещал Роман.

– Следи, чтоб не сгорело, всё время переворачивай. Блинчики должны быть с хрустящей корочкой… – продолжая ворчать, Людвиг скрылся в тоннеле лестницы.

Роман брезгливо отодвинул от себя скользкую бутылку с подсолнечным маслом и вытер пальцы салфеткой. Глянул в окно: западные отроги Карпат остались позади. Рельеф был всё ещё изрезан, но на горы эти безжизненные холмы уже не походили. Выгоревшие остовы деревьев на восточных склонах казались чёрными осыпающимися струпьями.

Его внимание привлекло неясное свечение среди туч: будто огонь маяка настойчиво пробивался сквозь густой туман.

– Нас атаковали, инструктор, – захрипел динамик громкой связи. – Бегом к аварийному выходу, там планер. Как только нажмёшь клавишу готовности, я запущу катапульту. Поспеши. Парашютом я разжился, но ещё нужно успеть прыгнуть!

С неба ударил ослепительный луч. Он упёрся в нос дирижабля и будто пригнул его к земле.

– Присмотри за моей семьёй… – неслось вслед, когда Роман ломился сквозь аварийную дверь.

Упав в кресло пилота, он не стал тратить время на ремни безопасности – сразу нажал кнопку готовности. Людвиг тоже не дремал: перегрузка толкнула в грудь, а через мгновение планер вырвался из огненного облака.

* * *

Беглецов удалось разглядеть только через два часа.

К этому времени Роман уже успокоился. Под сиденьем оказалась сумка с НЗ и компасом, фляга с водой и даже нехитрые приспособления для удовлетворения естественных человеческих надобностей.

Спокойствие и умиротворение. Сомнений в дальнейших действиях не было. Ужасная смерть людей, доверивших ему свои жизни, требовала адекватных мер, и Роман испытывал мрачное удовлетворение от близости минуты мщения. То, что покарать преступников он сможет только ценой своей жизни, его не смущало. Канун дня Великой Победы и хорошее знание истории помогало настроиться на правильный, мученический лад. Он всего лишь повторит подвиг героев славного прошлого. Талалихин, Матросов, Панфилов… Зачитываясь книгами о войне, разве он не мечтал оказаться на месте героев? Бандиты не уйдут от возмездия. И месть будет ужасной. Жаль, что нет радио. Одним Франкфуртом негодяи бы не отделались. Полыхал бы весь Гессен!

Сразу после падения дирижабля Роману удалось поднять планер ближе к тучам. Теперь он двигался намного быстрее. Когда до цели осталось не больше километра, Роман перевёл штурвал на снижение и по глиссаде получил ускорение, позволяющее исполнить задуманное с максимальной эффективностью. Теперь ему было всё равно, есть ли там люди халифа. Теперь это не имело значения.

Как ни странно, никаких возвышенных мыслей, положенных случаю, в голову не приходило. Он не вспоминал ни мать, ни отца. Не думал о наставниках или братьях по Партии. Просто хотелось, чтобы всё скорее кончилось. На верхней палубе дирижабля Роман увидел несколько человеческих фигур. Люди стояли и спокойно следили за его приближением.

Роман усмехнулся их беспечности и вдруг понял, что скорость планера стремительно падает. Вот когда он почувствовал злость. Вот когда пришла ненависть.

Он закричал. Люто, до хрипа…

Его провели как мальчишку. Он ведь и сам мог догадаться. Если эти двое сумели отбросить в сторону две тысячи тонн, что им стоит затормозить планер?

Машина клюнула носом и завалилась на крыло. Ей не хватало скорости, чтоб опираться о воздух.

Роман осторожно работал элеронами, стараясь удержать планер от штопора. Но всё было тщетно: земля и небо поменялись местами раз, другой, потом планер опрокинулся, и вращение стало беспорядочным…

* * *

Крепкие, сильные руки тормошили, вытряхивая из беспамятства.

Роман открыл глаза: смуглое небритое лицо, чёрные вьющиеся волосы. Крючковатый нос и бездонные тёмно-карие глаза…

Человек о чём-то спросил, потом повернулся и крикнул в сторону. Ему ответил женский голос. Мужское лицо исчезло, и Роман увидел Вилорику.

– Ты цел, герой?

Роман пошевелил плечами и ногами. Вытянул шею: фонарь кокпита сорван, нос планера разбит. По всей видимости, машина лежала на брюхе, потому что задницу жгло даже сквозь трусы со свинцовой ниткой: чувствительная кожа сообщала о радиационной опасности.

– Кораноид не похож на заложника, – криво пошутил Роман, не делая попытки освободиться от ремней.

– Заложника? – удивилась Вил. – Что за фантазии?

– Мы думали, что дирижабль угнан.

– Нет, – покачала головой Вил. – Не угнан. А мусульманина зовут Хасан.

– Значит, это всё Халифат придумал?

– Это международный проект, – уклонилась от прямого ответа Вилорика.

– Тогда почему мы о нём ничего не знаем?

– Потому что вас дешевле спасти, чем объяснить, как это сделать.

– Дешевле? Только о деньгах думаете. Сколько тебе заплатили, продажная тварь?

Он хотел её разозлить и обидеть.

Но Вил ответила спокойно:

– О деньгах мы тоже думаем. Сколько заплатить твоему начальству, чтобы Франкфурт не сгорел в ядерном огне?

Она издевалась над тактикой Партии!

– Если бы атомные заряды не стояли в каждом городе, мутанты были бы неуправляемы! Только страх перед возмездием склоняет их к сотрудничеству.

– Другими словами, к населению вы относитесь как к заложникам? За двести лет своего режима других методов управления не придумали?

Роман трясущимися руками ощупывал замки ремней. Он хотел вылезти из планера, чтоб задавить гадину, которая осмелилась…

– Сволочи! Уроды!

– Мог бы этим уродам спасибо сказать, – холодно заметила Вил. – Ты хотел их убить, уничтожить город… для них ты каратель. эсэсовец, а они тебе жизнь спасли: придержали планер в падении.

– Мразь! В годовщину праздника…

– Весь мир скорбит, вы одни празднуете. Бесславная смерть тридцати миллионов человек – это повод для праздника?

– Бесславная? Если бы мои предки не остановили фашизм, мы по сию пору ишачили бы за тарелку похлёбки, за глоток воздуха!

– А сегодня мы ишачим за что-то другое?

– Это не одно и то же!

– Почему же? В обоих случаях – ваша работа.

– Мы не хотели взрывать станцию! Мы не хотели войны!

– А вас кто-то спрашивал? Когда это партийные фюреры интересовались мнением населения? Они играли с огнём. И доигрались. И с войной, и со станцией.

Роман никак не мог освободиться от ремней. Замки заклинило. Он был вне себя. Гадина назвала его, коммуниста, эсэсовцем! Нужен был нож…

Вновь появилось тёмное небритое лицо. Хасан? Все они одинаковые…

Кораноид что-то прошептал Вилорике.

– Высокий радиационный фон, – сообщила Вил. – Хасан разрежет ремни и отведёт тебя на дирижабль.

– В качестве кого? – хрипло спросил Роман. – Если вы сдадитесь и под моим командованием вернётесь, обещаю ходатайствовать, чтобы вам сохранили жизнь.

У неё округлились глаза:

– Вернётесь? Человек, у нас реальная возможность предотвратить катастрофу. За секунду до взрыва мы поднимем крышку реактора. Воздух смешается с водородом, получится гремучий газ. Объёмный взрыв вынесет активную массу из реактора и развеет по ветру… Вашим властям останется только подогнать несколько землечерпалок и забросать речным гноем ёмкость реактора. Уж эту малость им хватит ума сообразить?

Роман не успел ответить. Вил отошла в сторону. В кабину просунулся Хасан с огромным кривым ножом. Не раздумывая, Роман воткнул указательный палец ему в глаз, а когда кораноид отшатнулся, выхватил у него из руки нож.

Хасан завыл, обхватил лицо ладонями. Из-под пальцев показались капли крови.

Роман быстро освободился от ремней, но дальше дело не пошло. Его вдавило в кресло. Сплющило. Он задыхался. Он не мог пошевелиться.

А потом что-то случилось с глазами: тени, блики, рябь…

…Смуглое небритое лицо, чёрные вьющиеся волосы.

Крючковатый нос и бездонные тёмно-карие глаза.

Роман выставил вперёд руки. Нож куда-то исчез, и ремни вновь были целыми, но даже в этом безнадёжном положении можно было держать оборону.

Хасан о чём-то спросил, потом повернулся и что-то крикнул в сторону. Ему ответил женский голос. Хасан пожал плечами и спрыгнул с крыла, исчез.

– Хасан! – закричал Роман, – Как ты это сделал, Хасан? Я же высадил тебе глаз!

Он забился в ремнях, в надежде выпутаться. Безуспешно.

В проём кокпита заглянула Вилорика:

– Ты помнишь?

– Помню что? – И вдруг он понял: – Ты изменила прошлое? Не позволила искалечить Хасана?

Вил смотрела на него со спокойным интересом.

– Да вы – урод, товарищ инструктор! – насмешливо сказала она. – Вы помните элементы несостоявшейся реальности! И что же мне теперь с вами делать?

Роман молчал. Рушилась привычная картина мира. По всему выходило, что советский военно-промышленный комплекс – не самый военный комплекс в мире.

«Преимущество противника очевидно, – озадаченно думал Роман, – вот эта девчушка с ангельским личиком играючи обвела нас вокруг пальца…»

– С собой, по понятным причинам, не зову, – сказала Вил, не дождавшись ответа. – Но мы можем встретиться в новой реальности. Скажем, у монумента во Франкфурте. Завтра, в это же время. Идёт?

Роман скосил глаза на свой хромированный «Урал» и молча кивнул.

– Вот и хорошо, – обрадовалась Вилорика. – Тогда до встречи, инструктор. Сегодня вы умрёте, но завтра скажете спасибо…

Она знакомым жестом тряхнула головой и скрылась из глаз.

Посидев неподвижно минут десять, он присмотрелся к механизму ремней безопасности. Нет, нож был не нужен – небольшое усилие руками, и Роман выбрался из кабины. Дирижабль бледным облачком висел над восточным горизонтом. О том, чтобы его догнать, не могло быть и речи. Но смириться с поражением Роману не приходило в голову.

«Проигрывает тот, кто признаёт поражение, – подумал Роман. – Партия не признаёт поражений. А потому никогда не проигрывает!»

Он вынул из-под сиденья сумку с НЗ и компасом, сделал приличный глоток воды из фляги, сверился с трофейной картой и бодро зашагал по радиоактивной пустыне.

Через сотню шагов Роман поморщился – ступни немилосердно жгло.

«Будто на углях, – недовольно подумал инструктор. – Босиком…»

НЕВОЛЬНИКИ ТРАВЫ

Мне нравится, когда её вызывают. Тесное платье без единой складочки плотно прилегает к спине, тёмные волосы маслено отсвечивают неоном и сиберикой. Всё, что ниже поясницы, скрыто завалами книг и тетрадей зубрилы Аркадика. В моей прежней школе Аркадик давно бы зарёкся приносить с собой столько макулатуры, но здесь я новичок и, прежде чем заявлять права, предпочитаю присматриваться и прислушиваться.

Класс особо продвинутых в интернате для особо одарённых… ботаны из ботанов, если в трёх словах. Как меня в эту богему угораздило – лучше не спрашивайте. А если шибко интересно, справьтесь в моём родном отделении милиции. Самому рассказывать в лом.

А вот Ленку со спины разглядывать в удовольствие. Спереди, конечно, тоже есть на что посмотреть, только спереди глядеть не разбежишься. Та ещё штучка! Голубые глаза, вишнёвые губы. Подбородок выдаёт упрямство и породу. Ещё бы, голицынских кровей! Это я у неё в ЖЖ вычитал. Может, и врёт, но складно. Чего не скажешь об уроке. Судя по всему, ответа на вопрос мучилки Лена не знает.

– Вчера допоздна лабораторку по гидравлике делали, Вера Михайловна, – доносится её жалобный голосок.

И что бы она дальше ни сказала, чувствую, знаю, если налаживать мосты, то сейчас, немедля, сию минуту. Признание, что на другие предметы школяр тратит больше времени, чем предусмотрено программой, действует на препода как пинок на добермана.

Шумно выдохнув, начинаю подъём. Коленями цепляю столешницу парты, а когда выпрямляюсь, бьюсь головой о полку с наглядным пособием. Звон чашечек Петри с любовно разложенными образцами штаммов и культур вынуждает Веру Михайловну сделать несколько торопливых шагов мне навстречу. Она спотыкается о чей-то портфель, едва не падает.

Класс сдержанным гулом встречает неловкость преподавателя.

У нас бы гоготали не таясь, в голос, до дребезга стекла в прохудившихся рамах.

– Мы говорили о направляющей силе эволюции, – напоминает Вера Михайловна. – Ты хочешь что-то сказать, Антон?

Оглядываю притихший класс.

Похоже, они никогда не были в цирке. Пришло время восполнить этот пробел.

– Трава, – отвечаю глухо, с напускной неохотой.

На самом деле, задача решена: Ленка тихонько опускается на место и оборачивается ко мне. Она раскусила мою игру. В её глазах – признательность и удивление. Спешу закрепить успех:

– Если отбросить предрассудки антропоцентризма, то вынуждающей силой эволюции человека является трава.

Тишина. Отличник Вован, Ленкин приятель, даже рот открыл.

– Почему трава? – ласково спрашивает мучитель. – Какими рычагами или механизмами обладает трава, чтобы вмешиваться в эволюцию человека?

– Голод. – Вот так, сдержанно и ёмко. Но понимаю, что пояснения неизбежны: – Сами посудите, вся история человечества – это прогресс растениеводства. Даже сегодня больше половины активного населения занимается зерном: хлеб, спирт, животноводство. История голоцена даёт ещё более очевидное подтверждение. Трава – это вид, который в результате доминирования человека выиграл больше самого человека. Люди выбиваются из сил, из года в год расширяя ареал зерновых. Человек – раб травы. Говоря об эволюции, главный вопрос – кому это выгодно? Ответ очевиден – траве.

Класс одобрительно зашумел. Приятно. Наши-то дебилы только «голоцен» и сумели бы разобрать. А эти улыбаются не словам – контексту. Кто-то даже смеётся. Не много же им нужно для счастья. Меня вот, например, занимает совсем другой вопрос: если платье на Ленкиной спине без единой складки, где прячутся шлейки лифчика? Грудь у неё замечательная, а тара к этому сокровищу незаметна.

Вера Михайловна вспорхнула на подиум и уселась за свой стол:

– Ниспровергатели основ! Молодое племя! – Она одарила меня недобрым взглядом. – Тогда скажи нам, Антон, как укладывается в твою концепцию осеннее уничтожение посевов? Если трава управляет человеком, почему позволяет себя кушать? Почему терпит геноцид?

– Но мы же не знаем её мотивов? – картинно пожимаю плечами, купаясь в тёплых Ленкиных глазах. – Может, жизненный цикл травы в том и состоит, чтобы быть посеянной, выращенной и по созревании единовременно убитой. И то, что нам кажется тотальным истреблением, на самом деле воля планировщика заданий: фермеры, как повивальные бабки, трясутся над всходами, поливают и удобряют их, защищают от болезней и вредителей. А когда приходит срок, освобождают площади для новой генерации. С этой точки зрения конечный продукт – зерно – подобен куску сахара, которым дрессировщик кормит собачку, чтобы та послушно выполняла команды.

Кто-то восхищённо цокнул языком, кто-то присвистнул, а Ленка… Ленка даже хлопнула в ладоши!

– Что ж, неплохо, – одобрила Вера Михайловна. – Тебе остаётся только экспериментально доказать несостоятельность своей концепции. Опыт – критерий истины. Как будем опровергать твою теорию?

В классе оживление: пересуды, возгласы, жесты. Ещё бы, камень брошен, время валять дурака. Мне давно пора заткнуться, но Ленка всё ещё смотрит, и меня «несёт»:

– Почему «несостоятельность»? Очень хорошая концепция. И многое объясняет.

– Но ты же не веришь в эту чушь?

Она смотрит на меня с восторгом и ужасом. Так смотрят на крокодила, который только что на глазах у изумлённой публики перекусил железнодорожную шпалу, и каждый радуется, что это была чужая деревяшка, а не его нога.

– «И назовут они чушью то, что разумом своим не объемлют». Флора – это пришельцы из космоса. Прилетели на нашу планету, сражаясь и убивая друг друга. Миллионы лет деревья воевали с травой, но на Земле трава победила: модифицировала приматов и создала абсолютное экологическое оружие – человека, который запрограммирован на уничтожение лесов и выращивание травы.

Выставленной перед собой ладонью мучилка просит меня сесть и закрыть рот. О Ленке она давно забыла. Оглаживает взором стены, увешанные портретами бородатых авторитетов, и натужно размышляет, как быть и что дальше делать.

– Растения не могут быть пришельцами, – тянет резину мучитель биологии. Но нет у меня к ней жалости. Спасти её может только звонок. – Хотя бы по той причине, что растения – полноценные участники биоценоза. Растения вдыхают углекислый газ и выдыхают кислород. Зелёные лёгкие планеты.

– Ничего подобного! – кричу с места. – Ни разу не вдыхают и чёрта с два что-то выдыхают. Выдумки это всё! Суеверия.

Вижу, как озаряется её взгляд. Ей кажется, что она придумала, как сохранить лицо и основные догматы своей науки.

– Насколько я помню, Чеканов, тебя в интернат пригласили в связи с твоим изобретением тлеющего динамита?

Мне очень хочется рассмеяться, но я, скромно потупившись, киваю. Моё открытие только что обозвали изобретением! О, как я ненавижу мучителей своих…

– Тогда тебе не составит труда вот здесь, на этом столе, разместить несколько автоклавов с искусственной атмосферой. Пусть в них полгода, до самых выпускных экзаменов, будут развиваться растения. А по окончании эксперимента мы сравним их рост и получим точные представления о дыхании «пришельцев из космоса».

Класс одобрительно загудел.

– Справишься? – настаивал мучитель.

В таких ситуациях мне часто советовали сдавать назад и прикидываться дауном. Мол, пошутил, бес попутал, был малость нетрезв и зело обкурен.

Но Ленка! Она смотрела на меня!

Её глаза сияли. Кого не радует такой коннект, пусть первым выключит компьютер.

– Никаких проблем, – бросаю в омут, как в мармелад печенье: небрежно, но с предвкушением. – Только уточните растения и составы газовых сред.

Вера Михайловна критически оглядывает стол, прикидывая какую его часть пожертвовать науке.

– Возьмёшь из оранжереи горшки плектрантуса. Скажем, по два растения на каждую атмосферу. Из газов пусть будет азот, углекислота и что-нибудь инертное. Обязательно укажи методику измерения количества продуцента – кислорода… Ты записывай, записывай…

Ленка отвернулась, и я тут же потерял интерес к словам мучителя. Надо же – «продуцента»… Не будет никакого продуцента. Суеверия – вот продуценты ваших лженаучных мучений!

Беру карандаш, открываю тетрадку и на чистой странице рисую Ленкино лицо: вздёрнутый носик, огромные глаза, аккуратная чёлочка над тонкими бровями, плавные линии чуть тяжеловатого подбородка. А фоном – бескрайнее поле пшеницы: колосок к колоску на переднем плане – и солнце с легкомысленным облачком на заднем.

Знатная у меня рабочая тетрадь! Сам сделал. Сотня страниц, прошитых серебряной ниткой. А на обложке оттеснил: ПАВЛОВ. Не только в знак уважения к политической честности учёного, но и на предмет симпатий со стороны мучителя биологии. Тетрадь по математике гордо именуется «Нильс Хенрик Абель». По физике – «апостол Бонайути»… впрочем, с Бонайути я, кажется, перемудрил.

Ох и падки мучителя на дешёвые понты!

Карандаш короткими штрихами инкрустирует бумагу щербатым, иззубренным растениями горизонтом. Но едва пшеничное поле оживает волной под порывом далёкого ветра, звучит звонок к перемене. Опять ложь и враки! Меня-то звонок не обманет – школьные переменки меняют характер мучений, но не их суть.

* * *

– Вот он, мой верный Галахад!

Столовка. Звон посуды, басовитый гомон старшеклассников и всплески возгласов малышни. Вместо привычного мне запаха палёного масла и сбежавшего молока – ароматы дорогого кофе и свежей выпечки.

Ленка приветливо показывает на пустой стул рядом с собой. Мимо не прохожу, осторожно ставлю поднос и присаживаюсь. Тетрадь по биологии будто невзначай кладу неподалеку от корзинки с тонко нарезанным хлебом. В школе, откуда я родом, хлеб давно бы разметали по карманам, а корзинку запустили кому-то в голову. Но здесь всё не так. Дикари!

– Мне больше по душе Тахир, – отвечаю с достоинством, но скромно.

– Почему «тахир»? – в недоумении морщит лоб Вован. – А! Понял: Антон – Тошка – Тоха – Тахир… Да?

– Нет. Это турецкий дастан. Запиши, потом в Инете глянешь, как народ раньше развлекался.

– Да уж, в школу небось не ходили, на лабораторки время не тратили.

Вован всё ещё пытается удержать инициативу, но ему мешает Аркадик:

– Как будешь строить автоклавы? Могу помочь.

С первого дня я понял, что мученичество для местной публики – дело святое, возвышенное и благородное. При другом раскладе я бы послал Аркадика так далеко, чтоб неделю искали. Но Ленка рядом. Её дыхание обжигает щеку и ухо.

Поэтому к дурацкому вопросу отношусь как к голевому пасу – с благодарностью:

– Накуплю в хозмаге трёхлитровых банок и мисок. Наполню банку водой, переверну, засуну внутрь горшок с растением, а потом газом вытесню воду. Банка с растением стоит в миске, а вода играет роль затвора и удерживается атмосферным давлением. Внутри каждой банки – свой газ. Плюс два растения оставлю на воздухе, в качестве контрольных образцов…

– А газ где возьмёшь? – хмуро интересуется Вован.

Видно, осознал необратимость потери лидерства, теперь хочет остаться в пелетоне.

– Азот – на шиномонтаже, углекислоту у сварщиков, гелий куплю у оформителей, которые праздники летающими шариками украшают.

– Выход кислорода по уровню воды будешь определять? – спрашивает Ленка.

– А как иначе? – перебивает её Вован. Так и хочется дать ему в глаз. – По молярности. Когда углекислота начнёт замещаться кислородом, уровень воды повысится, а вот как с азотом быть – непонятно. Молярная масса примерно одинаковая. Понижение будет трудно уловить.

– Зато с гелием никаких проблем, – важно кивает Аркадик. – Уровень заметно понизится…

– Уровень не изменится, – решительно пресекаю самопроизвольное зарождение мифов. – Растениям плевать на атмосферу.

– Пробовал? – бледнеет Аркадик.

– А зачем тебе был нужен тлеющий динамит? – улыбается мне Ленка.

– Хотел, чтоб мучитель физкультуры на стуле в спортзале полетал.

– «Мучитель»?

– И как, полетел?

– Полетел бы! Обязательно бы полетел, если б не милиция. Кто ж знал, что бюксы с нитратом аммония считаны? На арифметике погорел!

– Весь этот девайс: банки-миски – возьми лучше в лаборатории, – советует Вован. – И газы у них попроси. Зачем тратить интернатскую стипендию?

Неожиданно вспоминаю, что уже неделю не менял носки. С опаской принюхиваюсь, но слышу только гречневую кашу.

Надо будет взять на заметку. Гигиена – непоследнее дело, когда интересуешься девушками. Наверное, пора начинать бриться. И в прачечную наведываться чаще.

– Ешь! – смеётся Ленка. – Мы тебя замучили вопросами.

Вот тут я с ней полностью согласен. Нет в школе учения – мучение одно.

Тянусь за хлебом и отработанным движением роняю со стола тетрадь. Разумеется, она открывается на рисунке. Фокус проще некуда. Но какой эффект!

Ленка поднимает и ладошкой разглаживает лист. Аркадик привстаёт со стула, а Вован забыл о компоте.

Эх! Если бы она вот так, нежно и не спеша, провела рукой мне по затылку! Впрочем, идём верным курсом, товарищи. Теперь главное – сдерживать скорость.

Сосредотачиваюсь на еде, игнорируя редкие, но лестные реплики соседей по столу.

– Это ты?

Ленкин вопрос. Игнор неуместен.

– Нет, это ты! – отвечаю с набитым ртом, но вроде бы внятно. – Неужели мы так похожи?

– Это ты нарисовал?

– Это ты нарисовал? – эхом вторит ей чёрствый мужской голос.

Чёрная рука берёт тетрадь, и мои соседи смотрят мне за спину.

Не понравилась мне эта рука. Узловатая, твёрдая, равнодушная. А ещё загорелая, с бляшечками мозолей на костяшках пальцев и причудливым узором вспученных вен.

Продолжаю есть, украдкой поглядывая на одноклассников.

Аркадик, напротив меня, встал из-за стола, но не уходит. Вован развернулся всем корпусом: во взгляде тревога и дерзость.

– Антон Чеканов? – спрашивают сзади, я молча киваю опустевшей тарелке. – ФСБ, пройдёмте с нами.

«С нами»? Выходит, их двое или больше? Не многовато ли чести для одного школьника?

– Никуда он с вами не пойдёт, – говорит Аркадик. – Это интернат, и у нас через минуту урок.

– В кабинет директора, – снисходительно поясняет другой голос. – А вам, ребята, и в самом деле пора на уроки.

– Ничего, – спокойно отвечает Вован, поднимаясь. – Мы вас проведём, чтоб не заблудились.

Я в шоке от их заступничества.

Теперь мне мучительно стыдно за своё высокомерие и гордыню.

– Тетрадку верните, – тихо сказала Ленка. – Это моя тетрадка.

– Тетрадь не ваша, и она нам нужна. Пойдём, Чеканов, ты же умный парень. Сам должен понимать, просто так мы не приезжаем.

Разумеется. «Сколько верёвочке ни виться…»

Допиваю компот, поднимаюсь со стула, оборачиваюсь.

Двое. В одинаково невыразительных тёмных костюмах.

Глупо спорить. Уж если они мимо охраны прошли, то и вынести меня из интерната сумеют. Впрочем, кажется, в кабинет директора собирались?

* * *

Коридорами шли в полном молчании. Я терялся в догадках, что ФСБ от меня нужно. В интернате тише воды ниже травы. А прошлое, типа, простили… или нет?

Удовлетворение научного интереса вне стен академий – занятие хлопотное и непредсказуемое. Частенько бывает не до баланса сил добра и зла, особенно когда позарез нужен обогащённый уран – полкило, не больше… а ближайшая АЭС всего-то в пяти километрах за речкой.

Как и ожидалось, моих защитников к директору не пустили. Сергей Иванович, сурово сдвинув брови, только буркнул: «А вам чего? Ну-ка марш на занятия, через минуту звонок».

У Сергея Ивановича наблюдался гость. Что важная птица, было видно не только по вальяжности, с которой он развалился в кресле, но и по взгляду: уверенному и колючему. Ну ясно, кто в доме хозяин.

Один из моих провожатых вышел вперёд и подал «хозяину» тетрадь. Тот полистал и недовольно насупился.

– Извините, товарищ генерал, – провожатый открыл ему тетрадь на рисунке.

Ого! Генерал! Что же я такого натворил?!

Генерал только глянул и сразу выпрямился:

– Вы рисовали, молодой человек?

Глупо упираться.

– И чё?

За спиной лёгкое движение, как если бы кто-то всплеснул руками. А вот не буду я ему говорить «товарищ генерал». Не буду, и всё!

Генерал, будто подслушав мои мысли, покачал головой. Этого движения оказалось достаточно, чтобы директор и мои провожатые вышли из кабинета.

Он достал из внутреннего кармана портсигар, вынул сигарету и несколько минут катал её между пальцев. Потом, так и не решившись закурить, вернул сигарету и портсигар обратно.

– Антон Чеканов?

Привычный вопрос. Привычный кивок. Мне уже ясно, что речь пойдёт не о моём безнадзорном детстве.

– Хочу показать тебе одну фотографию, – он вылавливает из недр пиджака смартфон с огромным экраном, неспешно тычет пальцами кнопки и небрежно бросает дорогую игрушку мне в руки: – Сравни со своим рисунком.

На экране – частокол невообразимо огромного сооружения. Трёхэтажное здание на горизонте позволяет оценить масштаб. Что здесь может быть общего с нежным личиком Елены?

Через секунду понимаю, что смотрю не туда.

Затаив дыхание, рассматриваю конструкцию.

– Многолучевая резонансная фазированная антенна под Салехардом, – пояснил генерал. – Похоже, правда?

Не сказал бы, что идентичность полная, но сходство с колосками пшеницы поразительное.

– И?

– Если бить не будут, можно и наглеть? – Генерал ухмыльнулся, разглядывая меня, молодого и борзого. – Это ты мне скажи «и чё?». Твоей теории космического происхождения растений уже полсотни лет… Да-да! Конечно, слушаем! А как же ты хотел – на ваших уроках мелькает немало дельных мыслей. Слушаем, пишем… А когда нужно, и приезжаем. Вот как сейчас, к примеру. Наши спутники ловят устойчивые передачи, периодичность которых совпадает с циклами сельхозработ. Вот я и приехал спросить: что дальше? Предположим, ты прав во всём. Трава – это фазированная решётка пришельцев, которую мы, люди, запрограммированы выращивать из года в год на протяжении тысячелетий. Что теперь делать с этим открытием?

Смотрю в его бешеные глаза под выгоревшими ресницами и чувствую, как просыпается моё хулиганское прошлое.

– А хорошо бы их увидеть.

– Кого?

– Наших программеров. Что, если посшибать колоскам усики? Технически это несложно. Никакого ущерба зерну, зато поля умолкнут. Планировщику заданий это вряд ли понравится.

Он вновь достаёт свою измочаленную сигарету. Хмурится. Не понимает.

– Если удалить всем колоскам усики, передача, наверное, не пойдёт. А прилетать кому-то зачем?..

Но мне уже нет нужды что-то пояснять. Вижу, как светлеет его лицо. Морщины складываются во что-то похожее на улыбку. Почему-то вспоминаю перекошенное от ярости лицо дяди Толи, когда я без разрешения подключился к его роутеру.

– Все возвращаются к девайсу своему.

– Не все, – кривится как от зубной боли генерал. – И не всегда.

Не знаю, что он там припомнил, но успокаивать его как-то не хочется. Демонстративно тяжело вздыхаю и переминаюсь с ноги на ногу.

– Ты бы постригся, – недоволен моим внешним видом генерал. – И бриться давно пора.

– Я как раз думал над этим вопросом, когда ваши нукеры подошли.

– Умный, да?

– Ну раз вы здесь…

Генерал провожает меня в приёмную и разрешает идти. Идти? Я бегу со всех ног! Меня ждут тёплые голубые глаза, рядом с которыми я готов мучиться вечно…

ВЗРОСЛЫЕ ИГРЫ

О падении коптера Нисон сообщил во втором часу ночи, но выезд отложил до рассвета: многие из постановлений основателей оставались в силе, в том числе и запрет на полевые работы в тёмное время суток.

Терентий сочувствовал нежеланию бригадира ссориться с магистратом, но спать на жёсткой седушке рыдвана отказался, попросился к вахтенным в каптёрку и вытянулся на обитой мягкой, пружинистой кожей ламантина скамье. Запах океана успокаивал и баюкал. Подложив под правую щеку ладони, Терентий быстро уснул и был очень недоволен, когда, как ему показалось через мгновение, его поставили на ноги и провели к машине. Но окончательно он проснулся только глубоко в поле.

В лучах восходящего Хорта пшеница отсвечивала сталью. Восточный горизонт был чист, светило на локоть поднялось над равниной и ласкало теплом посевы. Невесомые пряди ночного тумана, заплутавшие среди бесчисленных побегов, истончались и таяли. Высоко в небе, почти в зените, можно было разглядеть белые паруса стервятников, безуспешно высматривающих падаль на бескрайних нивах колонистов.

День обещал быть сухим и жарким.

«На обратном пути натянем тент», – подумал Терентий и обратился к Нисону:

– Что за спешка? Могли выехать и после завтрака.

Бригадир промолчал, будто раздумывая: стоит ли отвечать, но Терентия неожиданно поддержал Влас:

– Робот упал рядом с Кордонкой, – крикнул он из кабины. – Были бы проблемы, местные давно бы пожаловались.

– В том-то и дело, что не жаловались, – неохотно отозвался Нисон. – Если бы из станицы звонили, мы бы позавтракали.

«Непростая тема, – согласился с бригадиром Терентий. – Мародёрство окраин давно не диковинка, а магистрат на произвол крестьян закрывает глаза. Три четверти населения отправили на новые острова. Выбор невелик: или приучать к порядку, или уборка. Но если приедем к разобранному коптеру, получится дурацкая ситуация: поднять в воздух мы его не сможем, а оставить – значит попрощаться с ним навсегда. Разве что вывезти… нет. Везти пять тонн железа не на чём. Да и как их погрузишь – пять тонн?!»

В подтверждение его мыслям рыдван крепко тряхнуло. Грунтовка почти всюду была гладко укатана, но в этом месте, видно, в непогоду разворачивался трактор.

Терентий с беспокойством глянул на небо: до проливных дождей оставалось две недели, но мало ли? Если хлынет, выбираться придётся пешком. Сомнительное удовольствие.

– Не пойму, – подал голос Геннадий. – Что здесь делал робот? Мы же не травим пшеницу перед уборочной?

Рыдван вновь затрясло, и последнее слово переломилось на кусочки: стажёр комично заойкал. Терентий улыбнулся, а из кабины послышался смешок Сары.

– Через час доедем до бахчевых, – пояснил Нисон. – Там коптер и лежит. Ночью полоскал мучницу…

– А Кордонка где? – не унимался Геннадий. – Они-то ногами идут. И, надо думать, тоже восхода дожидались.

Нисон сверился с картой и вытянул руку:

– Станица в той стороне, стажёр. Три-пять километров. Геннадий поднялся с сидушки и выпрямился, вглядываясь в указанном направлении.

– Тебе стоит взглянуть, бригадир, – сказал он через минуту. Нисон немедленно поднялся и тут же хлопнул ладонью по кабине:

– Тормози, Влас.

Рыдван замедлил ход и остановился.

Бригадир подхватил бинокль и ловко взобрался на кабину. Стажёр поднялся следом, и Влас недовольно проворчал:

– Может, хотя бы по очереди? Крышу продавите. Терентию было интересно, что они там разглядели, но он решил не дразнить водителя и остался на месте. Хлопнув дверцей, из кабины вышла Сара.

– Я с другой стороны присяду, мальчики, – сказала она. – Чур, не подглядывать.

– Уж лучше под колесо, – буркнул Влас. – Безопаснее.

Она не ответила, – прошуршав зарослями, растворилась в литых колосьях. Бригадир со стажёром даже не пошевелились.

– Ну, что там? – не выдержал Терентий.

Нисон передал Геннадию бинокль и осторожно спустился в кузов:

– Поднимайся, увидишь.

Терентий вылез и осмотрелся: над полем дрожало марево, а вдалеке белели ровные ряды аккуратных домиков под сиреневыми крышами. Не заметив ничего примечательного, он рассеянно мазнул взглядом по голубым ледникам далёкой горной гряды. Стажёр толкнул локтем, сунул в руки бинокль и указал пальцем направление.

Только тогда Терентий обратил внимание на проплешины в поле. Будто гигант прошёлся по растениям: бесконечные волны колышущейся под слабым ветерком пшеницы в нескольких местах прерывались неподвижными кругами. Колосья сверкающими дугами гнулись к центру. Отрегулировав увеличение, Терентий на одном из стеблей разглядел капельки подрагивающей росы, будто побег изо всех сил старался, но не мог выпрямиться.

– Пойдём посмотрим? – спросил он Нисона, вернувшись на своё место.

Геннадий тоже спустился в кузов, зато наверх взобралась Сара. Влас крякнул и вышел из машины. Было видно, с каким удовольствием он любуется ногами своей жены.

– Нет, – отрезал Нисон. – К винтокрылу нужно добраться раньше местных. Хорошо, что стажёр круги заметил. Теперь не нужно ломать голову, почему упал коптер.

«Половина падений связана с микропорывами, – подумал Терентий. – Неприятная особенность местной атмосферы. На этой планете никогда не будет авиации. Предсказать или предвидеть микропорыв невозможно. Его разрушительная сила – последнее, что почувствует человек перед смертью».

* * *

Они опоздали. Местные, десяток мосластых особей, сгрудились вокруг упавшего коптера. Кто-то из мародёров обернулся на шум подъезжающего автомобиля, но остальные спокойно продолжили возню над рухнувшим опрыскивателем.

Нисона не смутило численное превосходство противника. Он включил мегафон на полную мощность и рявкнул:

– Бросили, что в руках, и отошли от робота.

Эта мера произвела впечатление. Мощность звука и решительность в голосе возымели действие: человек пять метнулись к лесополосе и скрылись в тени деревьев. Оставшиеся, пусть и неохотно, но отошли от коптера.

– Я сказал: бросили, что в руках, – повторил Нисон, прыгая с кузова. – Впрочем, можете оставить себе, если под трибунал охота.

Терентий обратил внимание, что и без усилителя голос бригадира звучал убедительно и веско. Подошёл Геннадий, Влас… молчанием фермеров воспользовалась Сара:

– Ребята, вы чё? Разберёте на хрен коптеры, чем будем опрыскивать? Черепашка, травник, коровка, мучница… без химии по осени только солому соберём. На завтра планировалась десикация вашего рапса. С лейками по рядкам пойдёте? Если ни мозгов, ни совести, может, со старостой посоветуетесь?

К немалому облегчению Терентия, ещё двое фермеров тихо отошли к посадке. Теперь численный перевес был на стороне рембригады, но оставшаяся троица выглядела внушительно и грозно: дочерна загорелые близнецы казались выше ремонтников на голову и вдвое шире в плечах.

– В чём дело? – осведомился Нисон. – Если не знаете, что делать, не делайте ничего. А нам нужно чинить опрыскиватель, чтобы коренная ботаника не погубила ваш урожай. И вообще, молчать лучше в тенёчке. Здоровью зело способствует.

– Ты не умничай, – глухо сказал один из крепышей. – Метизы не для дверей уборных собираем. Болты и гайки база с весны притормаживает. Легко быть умным, когда прямые поставки с орбиты.

Он умолк, и Терентий уже через секунду не мог с уверенностью сказать, кто из близнецов нарушил молчание, настолько они были похожими. Пошёл его третий год на Хорте, но к этой особенности колонии он всё ещё не привык.

– Понятно, что «тормозит», – кивнул Нисон. – Поддерживаем соседей с архипелага. Теперь это оправдание мародёрству?

– А что делать? – запальчиво крикнули из лесополосы. – Нет у нас запчастей к технике!

– Это не нашего ума дело, парни, – повысив голос, сказал Нисон. – Моё дело чинить коптеры. Ваше – писать рапорт о неисправности и лузгать семечки, пока кладовщик не привезёт запчасти.

– А как зерно осыплется, будешь попрекать, что лузгали семечки, вместо того чтоб комбайн к уборке готовить?

– Я вижу, ты думаешь о будущем? – одобрительно усмехнулся бригадир. – Вот, когда я стану генералом колонии, а ты – старостой станицы, тогда и приходи, обсудим проблемы очередей и дефицита.

Терентия покоробило высокомерие бригадира. Но напоминание о том, что любой из выпускников колледжа мог дорасти до магистрата, в то время как станичнику выше старосты никогда не подняться, заметно убавило напряжение: каждый из присутствующих допускал возможность встречи через пять-десять лет в магистрате, куда станичники могли прийти только в качестве просителей.

– Мы справимся с вами, – облизнув губы, заявил тот, что стоял в центре. – А потом скажем, что вы на нас напали. Вас пятеро. Нам поверят.

– А если не справитесь? – вкрадчиво спросил Нисон. – Ни здоровья, ни гаек… и уважения в станице убавится. Нет?

– Ты так уверен в своих силах? – пренебрежительно сощурился станичник.

– Да, – просто ответил Нисон, – я абсолютно уверен в своих силах.

– Как же так: ты уверен, и я уверен. Твоя вера против моей. Как же без драки определить, чья возьмёт?

– По совести, – тихо сказал Терентий. – Кто поступает по совести, тот и возьмёт.

Повисло молчание. Спустя долгую минуту, когда Терентий уже начал подумывать, что сказал что-то лишнее, запретное, один из крепышей неожиданно сдался:

– Ну и чёрт с вами, – сказал он и бросил в пыль болты, которыми крепился импеллер к станине.

– Подавитесь своими железками, – расстроенно воскликнул его брат. – Пойдём, Стас, тут не с кем разговаривать.

– Это не «железо», – миролюбиво уточнил Терентий. – Титановый сплав. В кузне вы не сможете ни переточить, ни перековать. Для вас – бесполезный хлам.

– Много ты знаешь о нашей кузне, – зло ответил Стас.

– По инструментам вижу, – пожал плечами Терентий. – Шпильки откручивали плоскогубцами, значит, шестигранников у вас нет. А у нас всё под шестигранник. Эти конструкции нарочно так делали, чтобы запчасти машин не путались.

– Ну и глупо, – раздался насмешливый звонкий голос. – Взаимозаменяемость деталей сокращает простои техники.

– У тех, кто наглее, – парировал Терентий. – Будем соревноваться в растаскивании коллективного добра или стараться, чтобы всем хватило? Играем по-взрослому: кто первый, тот и прав?

Терентий досадовал на свою невнимательность: незнакомка подошла так тихо, что он не почувствовал её приближения. Судя по лицам товарищей, они были поражены не меньше.

Зато станичники вздохнули с облегчением.

– Привет, Леся, – поздоровался один из близнецов. – Ты-то зачем?

– Хочу попросить немного химии, – простодушно ответила она, опуская на лопасти арбузных листьев пустую пластиковую канистру. – Мулга поселился под крышей, боюсь за малышей. Поможете?

Терентий не сразу понял, что вопрос адресован его бригаде. А точнее, ему одному, поскольку он ближе всех стоял к девушке.

– Почему нет? – хрипло ответил он. – Только у нас гербицид, а не фумигант. Нашей химией тварь можно оглушить, но не убить. Кроме того, кожа мулга тоже ядовита. Специальные перчатки и особая осторожность…

– И что же мне делать? – всплеснула руками Леся. – Хоть из дому беги.

У неё было такое выражение лица, будто она прислушивается к своему голосу, а Терентий вдруг обратил внимание, насколько по-разному носят униформу мужчины и женщины колонии. У всех одинаковые шорты, жилетки. На ногах – сандалии. Но если парни выглядели неряшливо и дико, что в жилетках, что без них, то девушки всегда радовали глаз безупречными формами.

«Радом с такой женщиной не возникает сомнений, кто превратил обезьяну в человека», – вздохнул про себя Терентий и вдруг неожиданно понял, что совершенно бесстыдно пялится на её грудь. Он смутился и отвёл глаза.

– Тварь можно оглушить, а щель замуровать, – пришёл на выручку подошедший ближе Нисон. – Мулга – редкий зверь на архипелаге. Летает высоко и как гнездится – неизвестно.

– Будто о другой живности что-то известно, – хмуро сказал Стас. – Забаррикадировались горами и дальше побережья не суёмся.

– Подай заявку в пионеры, – рассудительно посоветовала Сара. – Там сейчас недобор, материк исследовать некому.

– Ещё в прошлом году подал, – вздохнул Стас. – Велели подождать: всюду недобор. Может, бартер организуем? Вы нам чуток гербицида сольёте, болтами-гайками одарите. А мы помело запустить поможем. Тяжёлое…

Он одобрительно похлопал по перфорированному кронштейну одного из двигателей и опустился на колени, выбирая из пыли брошенные братьями болты.

– Решено! – согласился Нисон. – У вас есть кто-нибудь с допуском по химобработке? Сами понимаете, если отравитесь гербицидом, с нас по-любому взыщут.

– Нет, – твёрдо ответила Леся, с вызовом глядя на Терентия. – Допуск только у агронома, а он уехал в посёлок.

– Понятно, – кивнул Нисон и хлопнул Терентия по плечу: – Тогда сходи с девушкой в станицу, а нам тут ребята помогут.

– Как это «сходи»? – спросил Терентий, не ожидавший такого поворота. – Может, сперва запустим коптер, а потом все вместе…

– Не пори чепухи, – решительно остановила его Сара, – такие дела «вместе» в наших краях не делают. В эти игры мужчина играет сам, без ансамбля.

* * *

Кордонка встретила Терентия тишиной и запустением. Ряды приземистых домиков под сиреневой черепицей выглядели уныло и заброшенно. На многих окнах не было занавесок. Газоны за низким штакетником заросли нестройным разноцветом. Если бы не выводок гусей, бодро ковылявших к покрытому ряской пруду, да несколько кошек, лениво развалившихся в тени кустарников, техник мог бы поклясться, что всё население давно эвакуировано в более перспективный район.

Поймав вопросительный взгляд спутника, Леся пояснила:

– Все в сад ушли. Вишня, черешня… ждём локомотива, хотим пару вагонов свежемороженой ягоды отправить.

– Вишня – это фрукт, – несмело уточнил Терентий.

– Сам ты «фрукт», – засмеялась Леся. – Ты меня ботанике учить будешь?

Терентий вздохнул и промолчал. Леся ему безумно нравилась. Ухоженные волосы, прямая осанка, талия… – она была красавицей. Но и помимо этого было в ней что-то такое… волнительное и тревожное. Такое, что заставляло сильнее биться сердце и от чего сушило горло. А ещё кружилась голова.

«Насколько я понял, ещё лезть наверх, – сердито подумал Терентий. – Так что головокружение совсем некстати».

Она отворила калитку и провела техника на крыльцо.

– Может, молочка? Холодное, из погреба. И блинчики есть. И сметана.

– Не нужно, – неожиданно грубо ответил Терентий. – Где лестница?

Леся поджала губы и, развернувшись так, что волосы взметнулись веером, молча ушла за дом. Терентий огляделся, дивясь давящей тишине. Даже пчёлы в сирени, казалось, жужжали шёпотом.

Приложив ладонь козырьком ко лбу, он присмотрелся к стене здания. На первый взгляд ничего особенного, но, пройдя несколько шагов вдоль фронтона, он обнаружил большую чёрную трещину, выползавшую из-под крыши. Судя по всему, от недавнего землетрясения просела стена, и там, наверху, получились карниз и щель – и вправду удобное место для ядовитой крылатой твари.

Царапая лестницей бетонную отмостку, из-за угла вышла Леся. Досадуя, что заставил девушку саму тащить стремянку, Терентий бросился навстречу. Зацепившись лестницей за угол дома, Леся сделала неверный шаг и едва не упала Терентию на руки.

Он успел поддержать девушку, но на мгновение её волосы легли ему на лицо, и дыхание перехватило.

– Извините, я такая неловкая.

– Это вы извините, – глухо ответил Терентий. – Я не должен был заставлять вас таскать тяжести.

– Пустяки. Алюминий.

– А дети где?

– Тоша и Гоша? С нянечкой, в группе.

Спихнув ногой каменную крошку от сколотого угла дома, он установил стремянку на отмостке, потом на всякий случай уточнил:

– А что с папой?

– Чума, – сухо ответила Леся. – В прошлом году.

Терентий вспомнил, как месяц отлёживался после прививок, и, несмотря на жару, его зазнобило. Он поправил лестницу и уточнил:

– Здесь вы видели мулга?

Не поднимая глаз, она кивнула. И вдруг Терентий почувствовал прикосновение к великому. К такому, о чём не всякому расскажешь, но чем обычно каждый из нас начинается.

Спустя какое-то время он с удивлением обнаружил, что они по-прежнему стоят неподвижно и держатся за стремянку. Терентий понял, что пропал.

– Цемент нужен, – сказал он. – Вода и песок. Кельма у вас есть?

– Что? – переспросила Леся. – Кельма? Должна быть. Пойду поищу в сарае.

Она ушла, а Терентий достал из котомки пластиковый шлем, респиратор и брезентовые краги до локтей. Накачал давление в ручном опрыскивателе и принялся осторожно подниматься по лестнице. Мулга он не боялся: прикосновение к твари было болезненно пекучим, но не опасным. Так что осторожность Терентия была больше связана с его желанием продолжить нечаянное знакомство с девушкой. А неминуемая доза антидота и сочащийся сукровицей ожог – плохое подспорье романтической беседе.

Остров Ахат, на котором полторы сотни лет назад было решено основать колонию, находился в тридцати километрах от единственного материка планеты. Горы, ограждавшие остров со стороны океана, надёжно защищали поселение от морской стихии, а пролив – от хищников и «неудобных» растений. Первопоселенцы беспощадно истребили всю живность на острове, несколько лет культивировали и подкармливали почву, готовя её под земные посевы. А когда наладился севооборот, привезли скот и птицу, разбили сады и плантации. Последние пятьдесят лет зерновой экспорт Хорта-2 неуклонно завоёвывал позиции в межзвёздном содружестве. На архипелаге подыскали ещё два острова, освоение которых заметно сказалось на плотности населения и состоянии техники Ахата.

Поэтому многие дома пустовали, а основные поставки инструментов и запчастей шли на освоение новых территорий. Неудивительно, что коренная природа подняла голову. Крылатые ящеры прилетали с материка, а недобитая флора, до поры прячущаяся в расселинах и пещерах гор, пыталась отвоевать позиции у пришельцев.

Держа наготове опрыскиватель, Терентий поднялся на предпоследнюю ступеньку стремянки и, опираясь свободной рукой о стену дома, заглянул на карниз. Он был пуст. Здесь не было никаких следов мулга: ни фиолетовых окатышей с характерным трупным запахом, ни костей мелких животных, ни панцирей насекомых.

Чисто.

Лестницу дёрнуло. Терентий, не раздумывая, прилёг на стремянку и, удерживая опрыскиватель, обхватил шаткую опору руками.

– Эй, залётный, – насмешливо окликнули снизу, – высоты испугался?

Терентий опустил голову: ему улыбались двое рослых близнецов, под стать команде Стаса. Один поставил ногу на ступеньку, другой облокотился о лестницу.

– Испугался, – не стал спорить Терентий. – Только не высоты, а вашего союза с местной фауной. Давно против своих воюете?

Парни сразу подобрались и стали серьёзными.

– Ты это о чём, дружище?

– А как иначе понимать? Я провожу санобработку жилья: опрыскиваю мулга, – а вы меня вот-вот в кусты столкнёте. Это такая внутривидовая поддержка и взаимовыручка?

– Мулга? У нас уже год этой нечисти никто не видел.

– Вернулись, – хладнокровно пояснил Терентий. – Народ на новые острова подался, вот мулга и вернулись. Кстати, вы бы отодвинулись от стены. Если тварь свалится на голову…

Он не успел закончить мысль. Подошла Леся с ведром цемента и кельмой.

– А вы тут что делаете? – напустилась она на близнецов. – Вся станица в саду, а вы норму в палисадах отбиваете?

– Полчаса как отправили вагоны, Леся, – возразил один из братьев. – На станции гудки давали. Не слышала?

– Это западный квартал, – пояснил брату его близнец. – Здесь не слышно.

– Лучше за водой сбегай, – насупилась Леся. – А ты песка принеси. Пока техник мулга травит, раствор сделайте. Хоть какая-то от вас польза.

Терентию ничего не оставалось, как тщательно обработать ядом пустой карниз. Особую осторожность он изобразил, просовывая раструб распылителя в щель между стеной и кровлей. Когда снизу подали ведро, он хладнокровно забросал раствором нишу над карнизом, а потом, спустившись на две ступеньки, ещё несколько минут потратил на замазывание щели в стене.

– Давно трусило? – крикнул он.

– С месяц будет, – ответили снизу. – Много домов трещинами пошли.

– И чего ждёте? Почему не латаете?

– Дык хозяёв нет, спасибо услышать не от кого.

– А без спасибо? Если мулга яйца отложит, в шалашах жить придётся, пока яд не выветрится. Аккурат до весны.

Терентий степенно спустился с лестницы, демонстративно отставил далеко в сторону опрыскиватель, сбросил с головы шлем, стряхнул с рук перчатки и опустил на грудь респиратор. С наслаждением сделал несколько вдохов и сказал:

– Как подсохнет, нужно будет затереть.

– Не нужно, – сказала Леся. – И на том спасибо.

Она подошла вплотную и полотенцем промокнула пот с его лица. От неё пахло мятой и земляникой. Терентий обнял её за талию и привлёк к себе, не чувствуя никакого сопротивления.

Напротив, она будто ждала этого движения: подалась навстречу, прижалась…

Тогда он заглянул ей в глаза и был ошеломлён вселенной, которую эти глаза обещали.

– Так вы будете молоко? – прошептала Леся.

– Буду, – таким же шёпотом ответил Терентий. – И сметану. И блинчики.

Они не услышали, как парни, потоптавшись ещё с минуту рядом, ушли, осторожно притворив за собой калитку.

* * *

Она не обманула. Только Терентий получил не одну вселенную, а три: малыши к нему быстро привыкли. В станице к бывшему технику отнеслись с большим уважением. Тем более что работы было много, в том числе и такой, к которой никто толком не знал как подступиться. Законсервировав оставленные переселенцами дома, он привёл в порядок инкубатор, бройлерную линию и поставил дамбу на пути горного ручья. Как только рукотворное озеро подросло, выпросил у магистрата мальков лобаня, карася и щуки. Уже через два года станица перестала заказывать консервы из митрополии, а ещё через год база заключила с Кордонкой договор о встречных поставках: свежемороженая птица и рыба против полного ассортимента металлических изделий, необходимых для ремонта и восстановления сельхозтехники.

Когда прежний староста ушёл с очередной волной переселенцев, у станичников была только одна кандидатура на эту вакансию. Терентий принял должность с обычным спокойствием: без энтузиазма, но и не капризничал, уговоров не ждал. К этому времени его семья пополнилась близняшками – Машей и Дашей, а сыновья подросли настолько, что он отправил их на Землю, в колледж, в котором когда-то учился сам.

Через год после их отлёта Терентий собрал сельский сход и, заручившись поддержкой станичников, возвёл на побережье несколько отелей. Морские обитатели прибрежной полосы были всё ещё малоизученны, но расчёт основывался на строительстве бассейнов с пресной и фильтрованной морской водой. Излучение Хорта оказалось удивительно безопасным для человеческой кожи: великолепный загар и ни одного случая меланомы.

Так Хорт-2 попал в списки престижных рекреаций, а Кордонка получила прямой доступ к орбитальным поставкам, которыми туристы рассчитывались за приём и радушие.

Успех отельного бизнеса подстегнул экономику Хорта, и спустя короткое время Терентий стал губернатором острова Ахат, на территории которого традиционно проходили совещания магистратов архипелага.

Предложение баллотироваться на пост генерала Хорта застало Терентия врасплох. Он настолько привык к отмеренной на годы вперёд судьбе колониста, что новая должность поначалу казалась чуждой и далёкой.

Генерал колонии – это не столько работа «внутри», сколько представительство «снаружи». Генерал представляет интересы колонии в межзвёздной федерации. Эта работа и вправду была «заоблачной», в самом что ни на есть буквальном смысле.

Но отказаться от лестного предложения ему не позволили вернувшиеся с Земли сыновья. Они грамотно выстроили рекламную кампанию, удачно провели несколько важных встреч и сумели заручиться поддержкой значительной части островов.

К концу избирательного забега у Терентия оставалось только два соперника, один из которых – давний знакомый Нисон, продолживший свою карьеру в должности начальника ремонтного управления, а после – прошедший всю чиновническую лестницу в магистрате: ступенька за ступенькой.

Нисон не забыл своего бывшего техника и сам предложил встретиться в неофициальной обстановке, чтобы выработать единую стратегию в борьбе с общим конкурентом: действующим генералом Хорта – Велиховским.

После тёплых приветствий старые приятели уютно расположились в плетёных креслах и какое-то время доброжелательно разглядывали друг друга, прислушиваясь к шуму дождя за окнами гостиничного зала.

– Двадцать лет, – первым нарушил молчание Нисон. – И опять сезон дождей.

– Мне кажется, мы расстались до уборки урожая, – заметил Терентий.

– Были ещё две встречи в Управлении, – напомнил Нисон. – После своего решения остаться в Кордонке ты дважды приезжал: за личными вещами в общагу и оформить перевод в станицу. Забыл?

– И в самом деле забыл, – покачал головой Терентий. – А ведь староста чуть уши не оторвал за то, что обходной лист я привёз только с половиной подписей. Традиции пионеров! Сколько крику было!

– Вот я и думаю, что пора забыть старые обычаи, – перешёл к делу Нисон. – Население планеты приближается к миллиону. Сегодняшний Хорт – это не плацдарм человечества в наступлении на звёзды. Хорт – это полноценный партнёр в экспортно-импортных операциях. Законы основателей вяжут нам руки. Мы не можем полноценно развиваться, всё время оглядываясь назад. Пришло время играть по другим правилам…

– Мы не на трибуне, Нисон, – поморщился Терентий. – Не нужно патетики. И про игры не нужно. Что конкретно ты хочешь изменить в законах Хорта?

– Законы Хорта нужно переписать заново, – заявил Нисон. – В первую очередь, упразднить должность генерала и вместо военизированной системы управления ввести обычный парламент и правительство во главе с президентом. Выработать и принять конституцию. Гражданские дела должны рассматривать не трибуналы, а суд. Необходимо отменить все запреты, ограничения и настояния Устава колонистов. Никаких «переводов», «обходных листов» и «приказов». Хортиец вправе сам решать: сеять ему или отправиться на материк в поисках ценных руд и полезных ископаемых. Освободить женщин от унизительных медицинских процедур в период овуляции с целью воспроизводства близнецов. Хватит! Прирост населения планеты пусть идёт естественным путём, а недостаток в живой силе будем восполнять эмигрантами, от которых после ликвидации системы военного коммунизма не будет отбоя. Вместо клерка из департамента инопланетных поселений, через которого генерал ведёт переговоры с внешним миром, на каждой освоенной планете откроем свои представительства. В том числе и на Земле. И наоборот, пригласим посольства, консульства и миссии к нам, на Хорт…

– Ну и каша! – не выдержал Терентий. – Друг мой, ты шокируешь меня! Об этих новациях в твоей программе социальных реформ не сказано ни слова!

– Разумеется, – ухмыльнулся Нисон. – Наше общество не готово к потрясениям. Поэтому я и предлагаю объединить электораты, чтобы получить абсолютное большинство, а потом в течение срока генералитета ввести необходимые изменения в структуру власти и управления. А когда лавина тронется, её уже не остановишь. Мы же вместе учили историю. Как развалили Советский Союз, помнить?

– Я помню и последствия этого развала, – покачал головой Терентий и задумчиво повторил: – «Наше общество не готово к потрясениям…» Так, если «не готово», зачем трясти? Мы улаживаем проблемы общества или пособничаем своим амбициям?

И насколько умно нам с тобой решать, что женщинам проще: за один заход отстреляться близнецами или перенести несколько беременностей и родов? Выбор занятия? Чтобы добраться до материка, нужен катер, а на самом материке – транспортное средство, припасы, оборудование, оружие. Какая служба будет поддерживать спонтанные желания населения? Из какого фонда на эту блажь будут отчисляться средства? А если тяга к перемене мест обнаружится у значительного числа людей?..

– Мы введём деньги! – твёрдо сказал Нисон. – Мы организуем банки и свой печатный двор. Преуспевающий человек сможет накопить достаточно средств, чтобы оплатить катер и всё необходимое для успешного путешествия. Частная собственность – локомотив прогресса! Впустив на Хорт частную собственность, мы за одно столетие овладеем материком.

Терентий потерял к беседе всякий интерес. Перед ним сидел безумец, который с оптимизмом спринтера вышел на марафонскую дистанцию.

– Ужасно, – сказал Терентий, вставая. – Первопоселенцы в равных паях нанимали звездолёт и покупали всё необходимое для колонизации. Ты собираешься возглавить перераспределение кооперативного имущества? Кто наглее, тот богаче? Кто богаче, тот и прав? Прав тот, кто первым схватит за горло? Но богатых мало, обиженных много. Каждый хортиец будет точно знать, кто виноват в его бедах. Ты готов принимать по миллиону проклятий в день на свою голову, Нисон? А ведь это обман не только ныне живущих. Уверен, что основатели оплачивали своими жизнями колонизацию Хорта не для того, чтобы их потомки передрались за наследство. Я, пожалуй, пойду. Ты говоришь неприемлемые для моего рассудка вещи.

Нисон тоже поднялся, недоверчиво разглядывая своего бывшего техника.

– Не понимаю, – сказал Нисон. – Что тебе не понравилось? Никакого подвоха, Терентий! Ты гарантированно вступаешь в должность генерала. А после становишься первым президентом. Я буду премьер-министром. Каждому острову дадим самостоятельность и сформируем единое государство на федеративной основе. Это реальный шанс за два-три поколения догнать экономический потенциал Земли!

– «Догнать и перегнать», – устало кивнул Терентий. – И такое было. Почему бы просто не жить? Зачем бежать за кем-то, если можно спокойно идти своей дорогой?

Нисон нахмурился:

– Ты против процветания планеты?

– Я против одурачивания населения. Твои избиратели не голосуют за революцию, Нисон. Опубликуй свои намерения, и давай послушаем, что скажут люди.

– Люди ни черта не смыслят в этих вопросах! Они живут сегодняшним днём, а думать нужно о следующих поколениях!

– Люди умнее нас с тобой, – спокойно возразил Терентий, направляясь к выходу. – Что ближе к истине: организация собственной жизни или планирование чужих судеб? Ты до сих пор не женат. Но если ты не можешь устроить свою жизнь, как собираешься налаживать жизнь планеты? И насчёт грядущих поколений… за тебя ведь подумали первопоселенцы? Тебе не нравится, что кто-то подумал за тебя, но ты пытаешься думать за потомков. Это такая логика?

– Я уничтожу тебя, – пообещал Нисон. – Я договорюсь с Велиховским. Старик обрадуется спасению своей должности. Мы объединимся, и ты ничего не сможешь сделать.

– Ты не сможешь меня уничтожить, – через плечо сказал Терентий. – Потому что всё моё – внутри. Его нельзя ни отобрать, ни испортить.

– Тогда я уничтожу тебя изнутри, – в спину уходящему противнику закричал Нисон. – Ты пожалеешь!

«Уже жалею, – подумал Терентий, закрывая дверь. – Я уже жалею того Нисона, с которым когда-то давно был знаком…»

* * *

Через неделю после размолвки с Нисоном сыновья принесли газету с настораживающей статьёй. Речь шла о семейных легендах и традициях претендентов на должность генерала колонии. Пробежав глазами строки о Велиховском, прадед которого был первопоселенцем, и скупые описания преданий молодого клана Якобсонов, чьим представителем был Нисон, Терентий прочёл о мулга, которого он когда-то «отважился замуровать» под кровлей своего дома в Кордонке.

– Кто давал материал корреспонденту? – поинтересовался Терентий.

– Это спецкор Велиховского, – ответил Антон. – Его просто так не спросишь.

Георгий промолчал, только развёл руками.

Позвали сестёр. Но Маша и Даша лишь восторженно смотрели на отца и братьев. Их почтение к старшим было известно всему острову. Леся в это время была на биостанции на материке. По телефону она так и не поняла, о чём её спрашивают, и вместо ответа пообещала приехать, как только сможет.

Так и выяснилось, что никто из семьи интервью корреспонденту не давал. И хотя из истории, как познакомились Терентий и Леся, тайны не делали, Терентий испытывал смутное беспокойство – категорическая неприязнь к интригам не исключала его пристального внимания к чужой закулисной возне. Терентий твёрдо знал, что «просто так» информацию о претендентах печатать не станут.

Тем не менее более важные дела вскоре задвинули газетную статью в дальний угол памяти, и, возможно, о ней больше никогда бы не вспомнили. Но случилось иначе.

Зоологическое общество опубликовало открытое письмо генералу Велиховскому, в котором просило разрешения вскрыть нишу под кровлей дома Терентия, чтобы извлечь останки мулга. Общество выражало озабоченность человеческой экспансией на Хорте и собиралось доказать акселерацию видообразования местной фауны под влиянием антропогенного фактора.

Это был ощутимый удар.

В том, что последует вслед за этой «просьбой», Терентий не сомневался. И действительно, дальнейшие события происходили стремительно и неотвратимо.

Дочери стали объектом пристального внимания прессы: Маша и Даша взахлёб рассказывали о своей дружной семье. Сыновья, справедливо полагая, что пиар лишним не бывает, тоже не скромничали. Мелькнуло интервью с Нисоном, в котором он признался, что завидует трудовой биографии Терентия. «Безупречная история добра и правды, – подчеркнул Нисон. – Трудно представить, чтобы человек за всю свою жизнь ни разу не поддался искушению хотя бы единожды солгать. И я бесконечно горд, что мне когда-то пришлось работать с таким человеком в одной упряжке».

Политика военного коммунизма не предполагала получение согласия у владельцев дома на ремонт кровли. Велиховский удовлетворил ходатайство зоологического общества. Те передали подписанный приказ жилищно-коммунальной службе и однажды утром с рабочими и журналистами отправились в Кордонку.

Терентий решил не менять привычный порядок дня, предпочитая следить за событиями из кабинета по телевизору.

Чиновники сновали с бесконечными бумагами, редкие звонки пробивались сквозь заслоны секретарей…

Терентий работал как всегда собранно и уверенно.

Глядя на его спокойное, чуть отстранённое лицо, никто не подозревал о шквале эмоций, от которых у него темнело в глазах. Ему было плевать на карьеру.

Рушилась жизнь.

Никогда больше он не увидит счастья в глазах дочерей. Рукопожатия сыновей не будут столь энергичными и крепкими. Что-то придётся объяснять Лесе.

Когда рабочий приставил лестницу к стене, Терентию захотелось выключить телевизор. Он уже жалел, что не поджёг дом после первого хода Нисона – газетной статьи о семейных преданиях претендентов на генеральское кресло. Терентий многое мог сделать: от поджога до подлога. Но не сделал ничего, доверяя привычной тактике: лучший способ управлять событиями – не вмешиваться в них. И вот оно, исключение. Тот самый случай, который показывает, что инструкций на все случаи жизни не бывает.

Рабочий долотом разбивал запломбированную щель, но Терентий прислушивался не к молотку, а к сдержанному гудению пчёл и далёким гудкам локомотива… Телеаппаратура передавала и другие звуки, но только этот привычный для его слуха фон занимал всё внимание Терентия.

– У нас шампанское, отец!

Он и не заметил, как сыновья вошли в кабинет. В руках Антона – бокалы, Георгий откупоривал бутылку.

– После такой презентации генеральская должность нам обеспечена! – ликовали братья. – Теперь нам даже консолидация твоих оппонентов не страшна. Надо будет узнать, кого благодарить за первую статью о семейных легендах.

«Я бы мог назвать это имя прямо сейчас, – душно размышлял Терентий. – Нисон исполнил обещание. Уничтожил меня изнутри. А я ничего… совершенно ничего не сделал, чтобы спасти положение».

Когда рабочий осторожно передал вниз чёрный кулёк с останками мулга, сыновья разлили шампанское по бокалам и попытались с Терентием «чокнуться». Но он плохо понимал, что происходит: от неверного движения бокал разбился. Шампанское холодом обожгло ногу. Розовая жидкость, пузырясь и пенясь, быстро впиталась в штанину.

– На счастье! – крикнул Антон.

– Хорошая примета, – поддержал его Георгий.

«Охренеть», – подумал Терентий.

Зазвонил телефон.

Терентий безучастно смотрел на разрывающийся пронзительными трелями аппарат.

– Может, это мама? – предположил Антон.

Но это была не мама.

– Как легко ты попался, Терентий! – послышался голос Нисона. – Опустился до подлога. Теперь учёный люд сделает экспертизу останков твари и выяснит, что убит мулга не двадцать лет назад, а вчера. Как будешь выкручиваться, умник?

– Как обычно, – глухо ответил Терентий, – никак.

– Значит, труп мулга под крышу подложил не ты? – сделал вывод Нисон. – Тем веселее. Чьё-то заступничество сыграет с тобой злую шутку.

– Для тебя это игра?

– Вся жизнь – игра!

– Удобный слоган, – согласился Терентий. – Жаль, что к реальной жизни отношения не имеет.

– Тогда образцы штукатурки я тоже отправлю на экспертизу, – пообещал Нисон. – Для близости к жизни. И брифинг проведу в лаборатории, параллельно с экспертизой. На радость журналюгам: такое реалити-шоу надолго запомнится.

– Что ж, – прислушиваясь к телевизору, сказал Терентий, – проведи.

– На что ты надеешься?

– На справедливость.

– Глупо!

– Возможно. Но это всё, что я могу, – ответил Терентий и положил трубку.

Репортаж из Кордонки продолжался, и, когда в трансляцию ворвался очередной гудок локомотива, Терентий понял, как мулга мог оказаться под крышей его дома. Послушно приняв новый бокал из рук сыновей, он спросил:

– Когда в Кордонку ближайший транспорт?

– Ты можешь воспользоваться служебным автомобилем, – напомнил Антон.

– Мы будем пользоваться служебными привилегиями исключительно в служебных целях, – недовольно заметил Терентий. – А если вы будете поступать иначе, наша семья навсегда уйдёт из общественной жизни Хорта. Это понятно?

– Да, папа, – сконфуженно согласился Антон. – Ты просто не сказал, что собираешься в Кордонку по личным делам.

– Автобус через пятнадцать минут, – сказал Георгий. – Я позвоню, чтоб подождали. Это обычная практика…

– Не нужно, – остановил его Терентий. – Пойду дворами, перехвачу его на дороге.

* * *

Поиски нужного дома в западном квартале заняли немного времени: безобразное пятно штукатурки под кровлей и сколотый угол здания…

Прошлое будто ожило, тесня грудь, наполняя воздух запахом сирени, которую нынешние хозяева безжалостно вырубили под корень. Терентий никак не мог справиться с дыханием: как же так получилось, что за все эти годы ему ни разу не пришло в голову поинтересоваться: кто выправил скол на углу дома Леси и кто затёр щербатую поверхность цементной пломбы? Что же на самом деле произошло тогда, двадцать лет назад?

Его окликнули. Присмотревшись, Терентий узнал Чеслава – брата-близнеца Леси. Обрадовавшись приятному финалу одиночества, он быстрым шагом вернулся к калитке:

– Какими судьбами, братишка?

– Леся позвонила, – ответил Чеслав, горячо отвечая на рукопожатие. – Сказала, чтоб всё бросил и ехал в Кордонку. Вот к этому дому. Мол, здесь будет Терентий, расскажи ему обо всём, о чём спросит.

– Вот как? – покачал головой Терентий. – Тогда рассказывай, как получилось, что под крышей моего дома нашли останки мулга, которого я не убивал.

– Не так скоро, братец, – добродушно прогудел Чеслав, – давай-ка сперва присядем.

Они уселись на скамейку под окнами чужого дома.

– Эту тварь Николай убил, – сказал Чеслав, – за неделю до отправки на материк. Там он и умер от неизвестной инфекции. За трое суток погибла половина экипажа, и живые решили не возвращаться. До самого конца передавали описание симптомов, по указаниям медиков делали лабораторные анализы. Сегодня – рядовая разновидность зооноза, детишкам в саду прививки делают. А тогда… первые полгода Леся не разговаривала. Ни с кем. Даже с детьми. Мы даже голос её забыли.

– Но зачем она привела меня к чужому дому? – спросил Терентий и тут же пожалел о вопросе.

Можно было не спрашивать.

– Ты казался более сообразительным, – усмехнулся Чеслав. – Со своими станичниками ей знаться не хотелось – ей же не жалость была нужна, а любовь. Вот она и побежала вам навстречу. А про мулга придумала в качестве зачина. С чего-то же надо было начинать? Она же не знала, что с первого раза вытянет своё счастье. Наверное, судьба так наградила за подвиг мужа. По справедливости. Надеюсь, ты не против?

Нет. У Терентия не было претензий ни к жене, ни к жизни. Но одна мысль не давала покоя, мучила:

– Но ведь тогда получается, она с самого начала знала, что там не было мулга? Знала, что я её обманул?

– Кто лучше? – спросил Чеслав. – Мужчина, который отказывается от бессмысленной работы, или мужчина, который делает бессмысленную работу, чтоб угодить женщине? Так что сейчас я больше беспокоюсь за неё. Волнуется, наверное. Она же не знает, как ты отнесёшься к новой правде.

Терентий порывисто поднялся:

– Спасибо, что приехал, братишка! Я очень тебе благодарен.

И он широкими шагами устремился прочь.

– Эй! Погоди! – поднялся следом Чеслав. – Куда ты несёшься, торопыга?!

– В сельсовет, – обернувшись, крикнул Терентий шурину. – Нужно срочно позвонить Лесе. Не хочу, чтоб она волновалась.

Он и вправду очень спешил.

Потому что на этот раз точно знал, как ему следует поступить.

ПЛАТА ЗА ПРОЕЗД

И была среда, и был лёд, и туман, и холод. В глазах – песок, в голове – каша, вдобавок слегка мутило. «Это от недосыпания, – напомнил себе Максим, – Потому что – среда. Вот только холод – это другое. Холод – это от печки. Вернее, от её плохой работы. Работа на грани её отсутствия. Холодно…»

Вообще-то печек – две. Одна тут, впереди дует, безуспешно пытаясь согнать изморозь с лобового стекла. Другая – там, позади, и, судя по жалобам пассажиров, справляется с холодом не лучше. Холодно… что они в этом понимают? Дышат так, что машина льдом изнутри покрывается, и ещё жалуются. Им-то что? Подышали и двинулись дальше, а у него ступни вмёрзли в ботинки. Стадия «пятки в огне» пройдена час назад. Теперь, по ощущениям, сплошной ботиночно-носочный ледовый монолит.

Он подъезжал к «двум столбам», позади три ходки на «Седьмой». Считай, рабочий день, вернее, ночь позади. Остаётся без приключений добраться до гаража, сдать машину – и домой, к Танечке. А там и жизнь начнётся: чай с пирогами-оладьями, укол Надюше… или сперва укол, а потом чай? Максим озабоченно глянул на бортовые часы: пять минут шестого.

«Успею!.. Да ну его к лешему, этот чай, сделаю укол, успокоим ребёнка и под одеяло – греться, спать. После обеда ещё две ходки, а потом пережить четверг».

В пятницу – выходной, «Седьмой» не работает.

Отоспимся. Отогреемся.

Суббота, воскресенье – это пустяки, семечки: по одной ходке утром и вечером. Вот понедельник – другое дело, страшное. С десяти вечера воскресенья до трёх часов дня, и без всякой надежды на сон. «Да и как выспишься: Наденька болеет, укол каждые четыре часа… и Татьяна вот-вот сляжет. И весь сон – урывками, будто в склепе живу: ни разогнуться, ни выпрямиться». И так до пятницы. Но сегодня среда. И до пятницы ещё больше суток…

Он осознал сумятицу мыслей и, чтобы прийти в себя, растёр переносицу: так и до глюков недалеко…

«Глюки – они же галлюцинации – это не страшно. Просто их надо вовремя распознавать. И никому о них не рассказывать. Вчера, например, – стадо обезьян. Я ведь ясно видел, как они бегают по краю освещённого фарами участка дороги. Или ещё пример, как я искал замок на воротах гаража. Минут пятнадцать искал! И нашёл. Едва на рейс не опоздал, люди уже ждали… Или когда крем для бритья положил на зубную щётку, а ещё два раза пытался побриться расчёской. И как злился, что не получается!!! Глюки – это от усталости. Вот послезавтра и отосплюсь. В пятницу рынок не работает. А зря. Будь моя воля, я бы и по пятницам ездил. Кто выдумал эти праздники? На кой ляд они нужны? От чего отдыхать: от попыток свести концы с концами? Так ведь тем более не сойдутся, если дома сидеть…»

Он опустил руку и похлопал по оттопырившимся от выручки карманам куртки. Неплохо. Можно будет заплатить за аренду автобуса на неделю вперёд. Ему хотелось остановиться и пересчитать деньги, но учёт поступлений – это для Татьяны, пока он чай пьёт. Да и немного удовольствия сортировать и разглаживать мятые, надорванные, а порой и подклеенные рублики и двушки.

Максим вернул руку на руль и сказал вслух:

– Мусор… дерьмо! Хоть бы кто двадцатку положил!

И вся его жизнь теперь зависит от этого мусора. А если жизнь зависит от дерьма, то и сама жизнь…

Опять накатила тошнота и отвращение. Холодно… и дочь болеет. Максим непроизвольно сжал руль покрепче. «Как бесценное умещается в малом? Комочек жизни… задница – что мой кулак, третий месяц только, а я ей уколы… вот такая, выходит, у меня родительская любовь».

– Не могу я тебя уважать, Господи, – вырвалось у него внезапно. – Гнева Твоего боюсь, это есть, правда. Беды боюсь, и без того несладко. Но вот с любовью к Тебе как-то не складывается. Допустил человек промашку, не выполнил волю Твою, съел что не положено, и такое сокрушительное наказание. Как-то мелко для Твоего бесконечного величия, не находишь? Кроме того, Адама Ты делал сознательно, по образу и подобию своему. Выходит, он к Тебе ближе, чем мы к детям своим и к родителям. Но никому не приходит в голову отрывать ребёнку руки за то, что он без спросу что-то со стола стянул. Да и наказание Твоё какое-то бестолковое: сколько веков сгинуло, как Адама в землю закопали? Они-то с Евой хоть жрали чего-то с древа познания. Дураки! Лучше бы колбасу нашли. А мы? А я? Я голоден и ничего не знаю, Господи. И рожали меня, не спросив…

Он умолк, потрясённый новой мыслью: что же они такое узнали, что кара была столь велика? Что зашифровано под понятиями «добро» и «зло»? Предположив, что Господь всё-таки справедлив и наказание соответствует проступку, знание, украденное Адамом и Евой, приобретало зловещий смысл…

– Я ничего не знаю, Господи, – сердито повторил Максим. – Ни добра, ни зла. Так что в хранении краденого меня не уличить! Посему ответственности за Твоих первенцев не несу. И если не хочешь помочь, так оставь в покое… спать хочу!

Туман приобрёл рыжеватые оттенки, потом проявилась гирлянда фонарей, тесно нависающих над выездом из Одессы. Одинокий постовой, вздутый от важности и бесчисленных одежд, стоял к разъезду спиной, не шевелясь, обратившись просто в поле, в туман, в тёмную беспросветную мглу. Звали его Соколов, был он сержант и всего сорок минут назад демонстрировал необыкновенную живость, угрожая протоколом ввиду избытка пассажиров числом не менее двух единиц…

Максим включил левый поворотник и выполз на круг. Сержант Соколов проигнорировал его появление. «Ещё бы, – подумал Максим, – В это время с промрынка один порожняк идёт. Это после обеда всё переменится. И милиция будет следить за отъезжающими, а не за прибывшими». Он порадовался необычной для этого времени суток ясности мысли, переключил поворотник на правый и вырулил на кишинёвскую трассу, такую же зыбкую и нереальную, как тёмный силуэт одинокого милиционера.

«Как воздушный шар, вот-вот взлетит, – подумал Максим и пожалел сержанта: – Шёл бы лучше к своим. Спать…»

Его опять потянуло ко сну.

Поставив на третью скорость, Максим оторвал руку от руля и принялся растирать ухо, но тут в свете фар встречной машины разглядел отчаянно размахивающую руками фигуру. «Знакомые фонарики! – развеселился Максим и почти проснулся. – Сейчас Толика доить будут!» Он убрал ногу с газа и повернулся всем телом назад, влево, чтобы посмотреть, как очнувшийся от забытья Соколов будет тормозить автобус конкурента.

«И правильно! Поделом ему! Нечего затягивать. Затянул рейс – подбрил товарища. Кто там следующим идёт? Васильевич? Вот и недосчитается трёх-четырёх мест. Опять скандал в гараже…»

Но как Максим ни всматривался, ничего не увидел. Туман скрыл задние противотуманки белой «Мицубиси», а у Толика они неслабые! Не было видно ни автобуса, ни огней разъезда.

Дверь справа открылась, и бойкий клиент, легко вскарабкавшись по ступенькам, ловко устроился в кресле. Максим удивился такой прыти.

«Когда это я успел остановиться?»

– Добрый день, – автоматически сказал он.

– Пока ещё утро, – ответили ему и закрыли дверь. – И ничего доброго при таком морозе этот день не обещает.

Максим сразу успокоился. Голос был женским, повеяло теплом и приятными духами.

– День добр по определению, – заявил он.

– Это почему же?

– Потому что он пришёл!

– Ещё ни разу не было иначе, – ответила женщина.

– Всё когда-нибудь происходит в первый раз…

Максим подосадовал, что она села рядом, а не перешла в салон. Тогда стекло потело бы меньше. Стрелка спидометра застыла на шестидесяти, продолжать разгон не хотелось – даже на этой скорости временами казалось, будто корма автобуса хочет жить своей жизнью. Индикатор уровня топлива был на нуле, но лампочка не горела, и Максим был спокоен, бензина на обратную дорогу хватало.

Почувствовав перемену в его настроении, женщина сказала:

– Спасибо, что остановили.

– Работа у нас такая, берём побольше, везём подальше… – пробурчал Максим, но, посчитав свой ответ чересчур резким, миролюбиво добавил: – Вы так размахивали руками, что проехать мимо было бесчеловечно.

– Приятно слышать, не каждый день встречаешь на трассе человека.

– Разумная жизнь на трассе встречается ещё реже.

– Неужели?

– На грани исчезновения, – заверил её Максим, – Я тут каждый день катаю, знаю, что говорю.

– Симона, – представилась пассажирка.

– Максим, – веско ответил Максим. – Куда едем, Симона?

– Эймсбери.

– Это где?

– Недалеко от Солсбери, в графстве Уилтшир.

– В графстве? Далеко, наверное. А я еду в Теплодар.

– Пусть будет Теплодар, – вздохнула Симона. – От вас уже недалеко.

– Возможно, – не стал спорить Максим. – Но за эту часть маршрута – трояк.

– Идёт, – она опять вздохнула. – Все только о деньгах…

– А как иначе? Воровать стыдно, грабить страшно. Вот и работаем. А работа предполагает оплату. Вот вы чем занимаетесь?

– Еду с усталым молодым человеком, который утверждает, что встречал разумную жизнь.

Максим отвлёкся от дороги и посмотрел в её сторону: тёмная фигура почти сливалась с чернотой салона. Он поднял руку, чтобы включить освещение, но передумал и вернул руку на руль.

– Необычное имя, Симона.

– Симона Кананит, к вашим услугам.

Максим опять покосился в её сторону и опять ничего не увидел. Потом почувствовал смутное беспокойство, что-то в её имени настораживало. Что-то такое он уже слышал. Вот только что? И где?

Он скрестил руки на руле и покрутил обручальное кольцо на безымянном пальце.

– Снимать его необязательно, – в голосе Симоны послышалась насмешка. – Я не эти услуги имела в виду.

– Я и не собираюсь, – враждебно ответил Максим. – Не снимать его – моё самое заветное желание. И мне совершенно безразлично, что вы имели в виду.

– Неужели?

– Именно так.

Он уже почти жалел, что остановился. Но ведь он и не думал останавливаться. Само получилось…

– А как же «все люди – братья, должны помогать друг другу»?

– Человек человеку – людоед, – отрезал Максим, – И если хочешь выжить, помощи не жди: задавят в очереди ожидающих.

– Мрачновато, – заметила Симона.

– Как есть, – огрызнулся Максим, – Как у акына: что вижу – то и пою.

– Чем такое видеть, лучше зрения лишиться.

– Проще не петь.

– Неужели нет примера бескорыстной помощи людей друг другу? В лишениях люди всем делятся…

Максим покачал головой:

– Делятся, потому что в команде выжить легче. Да и что там делить, в лишениях? Вот и не жалеют.

– А любовь?

– При чём тут любовь? – почти рассердился Максим, – Любимый человек – это часть себя, чем больше дашь, тем больше себе оставишь.

– Это похоже на ответ, не находишь?

– Не нахожу вопроса.

– Десять минут назад ты жаловался на отсутствие любви к Богу. А сейчас дал точный ответ, почему человек нуждается в этой любви: «Чем больше дашь, тем больше себе оставишь». В Писании сказано: «возлюби ближнего».

– Правильно, – согласился Максим, успокаиваясь, – И там же Спаситель разъяснил разницу между «ближним» и «дальним».

– Притча о добром самаритянине?

– Точно, – кивнул Максим и вдруг вспомнил: – Симон Кананиг – один из апостолов! Ничего себе совпадение!

– Совпадений не бывает, – вежливо поправила Симона. – Случайностей нет.

– Вы вот что, – сказал Максим, – Не берите в голову. Всё это выдумки и мракобесие.

– И Создатель?

– Создатель… – махнул рукой Максим. – Специально для богемного трёпа с папироской и кружкой кофе. А кто припомнит больше цитат из Святого Писания, тот уведёт самую красивую девчонку тусовки. Да только откуда там красота возьмётся? От кофе без сахара и сигарет без фильтра? Впрочем, если не ограничивать себя кофе, то пол-литра спустя любая за Софи Лорен вполне сойдёт…

На несколько минут повисло молчание.

– Не слишком ли цинично для двадцати трёх лет? – спросила Симона.

– Если цинизм помогает жить, значит, он популярнее Христа!

– Завидуешь лаврам Джона Леннона? А ты вспомни, в каком году это было сказано. Собственно, на этой похвальбе всё их веселье и кончилось.

– Я только водитель, – устало сказал Максим, – Хуже, чем есть, быть не может. Работаю на грани и за тарелку борща. Кто накажет и как?

– Тем более что водитель. Значит, рискуешь не только собой.

Максим всё-таки поднял руку и щёлкнул выключателем над зеркалом. Свет не зажёгся.

– Не работает? – участливо спросила Симона.

Он несколько раз пощёлкал выключателем. Фонарь, будто проклятый, даже не мигнул.

– Чтоб тебя…

– Уже, – хихикнула Симона.

– Темно, – пожаловался Максим. – Я вас не вижу, и голос мне не знаком.

– Что-то мне подсказывает, что мой вид тебя не обрадует.

«Ведьма!» – подумал Максим, а Симона хихикнула:

– Точно. Вот только помело на ремонте. Мастер вторую неделю мурыжит. Приходится на перекладных…

– Давно водите?

– Давно. И опыта не занимать.

Максиму стало весело. «Опыта не занимать… надо же!» Он даже поёрзал в кресле, выпрямляясь и устраиваясь удобнее. В голове была приятная трезвость. Спать больше не хотелось. Он подкатил к выгодянскому перекрёстку и повернул налево. Справа проползло и сгинуло мутное пятно заправочной станции.

«Считай, приехали, – удовлетворённо подумал Максим. – Широкая Балка не в счёт. Десять минут – и дома!»

– Так, может, поделитесь? – предложил он. – О себе я такого сказать не могу. В смысле опыта.

– Поделюсь, – охотно откликнулась Симона. – После Широкой Балки я бы посоветовала повернуть налево, на Мирное. Дамба на Беляевку перекрыта. Трал перевернулся, загородил дорогу.

– Тра-ал! – с усмешкой протянул Максим, – Если бы трал перегородил дамбу, Толик не смог бы проехать.

– Он проехал через сельхозхимию, – сухо пояснила Симона. – Поэтому и задержался. А вовсе не потому, что «затягивал»…

Проехав село, Максим уверенно повернул направо, вниз, на дамбу. Но скорость сбросил. Так, на всякий случай.

И не напрасно.

Туман окрасился переливами оранжево-фиолетового, проявилась патрульная машина, стоявшая на обочине. Полицейский, предусмотрительно спрятавшись за машиной, размахивал с обочины светящимся жезлом. Максим остановился, инспектор подошёл к его двери.

– Что случилось, командир? – спросил Максим через окно.

– Не твоего ума дело. Проезда нет. Разворачивайся.

– Помощь не нужна?

– Помощь? – другим тоном переспросил патрульный. – Спасибо, нет. Водителя увезли в Беляевку, а чтоб эту дуру сдвинуть, нужен трактор. Если будешь обратно ехать, поворачивай сразу в объезд. С той стороны вторая патрульная машина дежурит…

Максим, до упора выкручивая руль, в несколько приёмов развернулся и пошёл на подъём, обратно к Широкой Балке.

– И что дальше? – чужим голосом спросил он Симону. – Вторая дамба разобрана, мне там и днём в сухую погоду не проехать. А через Мирное – ещё час. Ё-моё! Мне же укол нужно делать! И бензин на нуле…

– Можно вернуться на кишинёвскую трассу и через сельхозхимию… – подсказала Симона.

– Это ещё дальше.

– Тогда давай по озеру.

– По озеру?

Он притормозил и задумался. Мороз держался вторую неделю, мальчишки на льду давно хоккей гоняли. Но автобусом?

– Не дрейфь, моряк! – весело подбодрила Симона. – Съезд рядом, у дамбы. А на той стороне приметная опора для вышки электропередач. Летом сколько раз людей на шашлыки вывозил? Не заблудишься!

«Это она верно сказала, – подумал Максим, – Лёд-то выдержит. А вот на той стороне отыскать выезд будет непросто. Разве что повезёт к вышке выехать. Тогда, конечно…»

Он вспомнил последний скандал с Татьяной, когда на полчаса опоздал с уколом, и, больше не колеблясь, повернул машину к озеру. По днищу заскребли оледеневшие остатки прошлогодней травы, потом отвратительно заскрежетал гравий… и всё стихло, замерло. Поверхность, уходящая под колёса, по виду была неотличима от пространства перед стеклом… над автобусом и всюду: справа и слева. Мгновенно всё слилось в какую-то мутно-белёсую массу, без начала и конца, без верха и низа. Глазу не было за что уцепиться. Оценить скорость теперь можно было только по стрелке спидометра.

– Жутковато, однако, – признался он.

– А то! – жизнерадостно поддержала Симона. – Послушай, морячок, раз уж мы тут, есть предложение.

– Какое? – хрипло, не отрывая взгляда от бесформенного «ничего» перед машиной, спросил Максим.

– Отсюда я запросто могу в Уилтшир перейти.

– Перейти?

– Но ты мне должен помочь.

У Максима всё сильнее кружилась голова. Полное отсутствие внешних ориентиров путало и пугало.

– Сделай три круга по льду, – не дождавшись ответа, попросила Симона. – Я заплачу.

– Три круга? – облизнув губы, уточнил Максим. – Три круга по льду? Я не уверен, что мне хватит опыта в таких условиях сделать хоть один круг. И мне нужно спешить.

– Я помогу, – Симона придвинулась к нему вплотную и задышала в ухо: – Много времени это не займёт. Диаметр круга мы сделаем тридцать три метра. Всего несколько минут работы.

Она решительно взялась за руль и отвернула его далеко влево.

– Вот так держи… впрочем, можешь отпустить. Я сама подержу.

– Сто рублей! – с ужасом прошептал Максим. Идиотизм ситуации давно перешагнул границы возможного. Он уже не сомневался, что давно спит или лежит в кювете в разбитой машине и бредит. – Сто рублей, ведьма. За каждый круг.

– Нет, – вздохнула Симона. – За такие услуги деньги не платят.

– А чем рассчитываются за такие услуги?

– Желаниями. Могу исполнить три твоих желания. По одному за каждый круг.

– А зачем тебе круги эти? – подозрительно спросил Максим.

– Без помела ведьмы через эти круги шагают. Чаще рисуем на полях, но можно очертить где угодно и чем угодно. Лишь бы круг отправки совпадал по фазе с кругом прибытия. Всё просто.

– Ну если «по фазе»… – многозначительно сказал Максим. – И какими могут быть эти три желания?

– Всё что угодно. Напряги фантазию.

Максим потрогал карманы с выручкой и выпалил:

– Хочу, чтоб из своих карманов я сегодня достал только двадцатки!

– Мелковато, – пожурила Симона. – Но дело твоё. А ещё?

Максиму стало стыдно. «Какое-то уродливое желание, – подумал он. – Что такое? Деградирую?»

– Хочу, чтобы мой ребёнок никогда не болел, – уже не так уверенно произнёс он.

– Который? – деловито уточнила Симона.

– В каком смысле?

– О каком ребёнке ты говоришь?

– У меня пока только один ребёнок, – приходя в себя, заметил Максим.

– Вот именно что «пока», – мягко возразила Симона. – Но кроме дочери будет ещё сын. О ком из них речь?

«Ведьма! – подумал Максим. – Тут она меня, конечно, подловила».

– Пусть оба никогда не болеют.

– Нет. Ты ясно сказал «ребёнок». В единственном числе. Теперь просто уточни, и дело сделано.

– Дочь, – неохотно ответил Максим. – Но это несправедливо.

– Откуда же взяться справедливости, если человек человеку – людоед?

– Так это же я так… к слову.

– Какие слова пользуем, в таком мире и живём.

– В таком случае двадцатки пусть будут долларами, – мстительно нашёлся Максим, – И поновее, чтоб, значит, не очень мятыми. И вот ещё третье желание, хочу, чтоб у меня всё было и мне за это ничего не было.

– А вот это не пойдёт.

– Это почему же?

– Потому что это уже четвёртое желание, а ты согласился на три. – Максим открыл было рот, но она не дала ему возможности возразить: – И вот ещё что, для меня это важно, ты же любишь свою дочь?

– Больше жизни!

– Но делаешь ей уколы…

– Так ведь лечение… – Максим немного растерялся. – Доктор прописал.

– А ты ей это можешь объяснить?

– Нет, конечно.

– Вот так и Отец наш Небесный, – она тяжело вздохнула. – В лепёшку расшибается для вас, дураков, а вы только поносите да поминаете, когда гром гремит…

И вдруг она пропала, исчезла. Ощущения показались странными: вроде как и сидел кто-то рядом, что-то говорил, отвечал, спрашивал, но ушёл не потому, что вышел, а потому, что кто-то проснулся. И этот «кто-то» необязательно был Максимом.

Он убрал ногу с газа и перешёл на нейтралку. Потом вспомнил, что находится на льду и остановка чревата самыми тяжёлыми последствиями, чертыхнулся и вновь поставил на вторую передачу. До хруста в позвонках крутил головой, пытаясь хоть как-то определиться, куда ехать.

К его неимоверному облегчению, где-то далеко тускло полыхнуло светом, потом ещё раз, и ещё. Максим уверенно правил на зарницу.

Освоившись с движением, щёлкнул выключателем над зеркалом. На этот раз удачно: фонарь зажёгся. В его свете он сразу увидел мятую бумажку на торпеде, напротив пассажирского места. Дотянулся, поднёс ближе к лампе.

– Так это же рубль! – закричал Максим. – Мы на три договаривались!

– Не жадничай, – пахнув холодом, прошелестел голос Симоны. – Теперь-то какая разница?

Максим покачал головой и сунул мятый рубль к его неряшливым братьям в кармане. «Ссориться с пассажирами – дурное дело, – подумал он. – Что-то заплатили, и на том спасибо. Тем и живу…»

Через минуту он выехал к мигающей оранжевым и фиолетовым патрульной машине. Полицейский выключил прожектор, подбежал к двери и распахнул её:

– Ты, наверное, охренел, парень? Или пьяный? А я-то слушаю, какой идиот круги по льду мотает…

– Ты это, извини, командир, – тускло сказал Максим. – Мне очень нужно. Укол дочери. Вот возьми…

Он наугад выудил из кармана бумажку поновее и протянул её инспектору.

Тот присмотрелся и неожиданно отступил в сторону, захлопнул дверь.

– Спасибо! – крикнул Максим в окно и поспешил тронуться с места. – Спасибо вам большое!

* * *

Перед дверью квартиры Максим на минуту замешкался искал ключ в бумажнике: не хотел трезвонить, будить. Прошёл в прихожую, прикрыл входную дверь и, не зажигая света, присел на широкую тумбочку для обуви.

Сильно болел безымянный палец правой руки: зашиб только что, минуту назад, в неудачном падении рядом с подъездом.

Скользко.

Он левой рукой плотно обхватил повреждённый сустав, прижал к животу, наклонился и сильно сдавил.

Больно.

Здоровой рукой вытащил из карманов выручку, сложил кучками рядом, потом, на ощупь, развязал шнурки, освободился от обуви и принялся старательно разминать пальцы на ногах, прямо через шерстяные, с толстым ворсом носки. Прислушался: к навязчивому шуму в ушах примешивалась уверенная дробь капель, падающих в мойку из неисправного крана. «Вторую неделю обещаю хозяйке починить, – с раскаянием подумал Максим, – Может, сегодня?»

Но он знал, что сегодня у него не будет ни времени, ни сил для домашней работы. И завтра наверняка тоже.

«Пятница! – сказал он себе. – Я всё сделаю в пятницу».

Вспыхнул свет. На пороге комнаты стояла заспанная Татьяна.

– Почему в темноте? – спросила она и, поправив поясок на халате, протиснулась мимо Максима на кухню. – Я тебе с вечера оладьи приготовила, поешь?

Максим промолчал, размышляя, на какой вопрос отвечать первым. Но она, как обычно, не нуждалась в ответах:

– Сегодня ты вовремя. Укол через пять минут, так что перекуси. Уколешь и ляжешь спать. Я тебе массаж сделаю.

Зашумел, разогреваясь, чайник, хлопнула дверца холодильника.

– Две ампулы осталось, надо идти купить ещё лекарств.

– Как она? – вставил слово Максим.

– Ночью хрипела, а сейчас я подходила, дыхание чистое… и температуры нет совсем. На улице – мороз, как там у тебя дела?

– Посчитаешь.

Максим оторвался наконец от тумбочки и прошёл, чуть пошатываясь, на кухню. Он с облегчением опустился на стул. Уютно, спокойно…

– Опять тапочки не надел, – укоризненно заметила Таня. Она пошла в прихожую и вернулась с тапочками. – Ты у нас не можешь болеть, папчик, – она помогла ему надеть шлёпанцы и поцеловала в щеку. – Мы без тебя пропадём.

Она поставила на стол тарелку с оладьями, сметану, мёд.

– Хозяйка вечером приходила, ты уже спал. Мы ей за прошлый месяц не заплатили. Ешь, сейчас чай будет.

Максим левой рукой потянулся к вилке.

– Что у тебя с рукой?

Он вытащил из-под стола правую руку и внимательно осмотрел безымянный палец. Таня подсела рядом.

– Ничего себе! Надо было сразу кольцо снять. Теперь не снимешь. Как огурец. Может, в холодное?

– Да ну его, – отмахнулся Максим. – Само пройдёт. Поболит и перестанет.

Она внимательно рассматривала искалеченный сустав:

– Укол сможешь сделать?

– Конечно, смогу. Чаю налей, кипит уже.

Она отвернулась к плите, а Максим поковырял оладьи и отложил вилку в сторону. Есть совершенно не хотелось. Мутило, и кружилась голова. «Сделаю укол и спать, – подумал он. – Потом проснусь и поеду. Чтобы вечером опять свалиться в койку, а утром она мне расскажет, что тут без меня делалось. Животная жизнь. Без всякого просвета и надежд на перспективу».

– Звонил Евсеич, он тебе резину подыскал. Говорит, не новая, но хорошая. Перебортировка входит в цену…

«Неужели так всё и закончится? Чужое жилище и чужая машина, временная работа… И все мы какие-то временные, ненастоящие. Если не думать, то вроде бы нормально, на хлеб хватает…»

Она поставила перед ним чашку и пошла в прихожую.

«…Вот только не думать плохо получается. Одна-единственная ошибка, любая авария, поломка машины, и всё рухнет. Плавучесть – ноль. И спасибо людям, что ещё машину доверили. Без этого одна дорога – реализатором на промрынок „Седьмой километр”, что смерти подобно. Так что есть ещё куда падать…»

Татьяна вернулась на кухню, уселась на другой половине стола и положила выручку перед собой.

– Что-то нехорошо мне, малышка, – пожаловался жене Максим, вставая. – Пойду вымою руки и всё приготовлю, а ты потихоньку буди Наденьку…

Он остановился из-за её невнятного восклицания.

– Что там ещё?

– Где это ты ездил? – подняла она на него сияющие глаза. – Ничего себе выручка!

– Что такое? – переспросил Максим.

– Ты меня спрашиваешь? – Глаза у неё стали круглыми и заблестели. – Это доллары? Откуда?

Он подошёл ближе, уставился на кучу новеньких зелёных двадцаток, замер.

– Они настоящие? – перешла на шёпот Татьяна.

Максим несколько мгновений разглядывал ворох банкнот с растрёпанными Джексонами, потом осторожно ощупал кольцо, намертво прихваченное шишкой повреждённого сустава, и, ничего не ответив, широким шагом направился в комнату. Он включил свет и подошёл к кроватке ребёнка. Никакой сыпи на щеках, дыхание ровное, лоб прохладный, сухой.

– Вот дурак! – простонал он над спящей дочерью. – Бли-ин! Какой идиот! Надо было сотенные просить!!!

Примечания

1

Аллах, это пьяный ёжик? (Араб.)

2

Злой дух из ларца (араб.).

Content

Владимир Яценко
Ржавая Хонда (сборник)

РЖАВАЯ ХОНДА (повесть)

ЧАСТЬ 1 Московия. Калуга – Брянск

1. КАИН ГУДЛАЙ

2. ДАНИЛА ХОЛОДНЯК

3. РЫЖИЙ ХОНДА

4. МУТНЫЙ ПЕК

5. ИВАН КУПЧЕНКО

6. КАИН ГУДЛАЙ

7. РЫЖИЙ ХОНДА

ЧАСТЬ 2 Чистое Поле. Брянск – Шостка

1. ДАНИЛА ХОЛОДНЯК

2. РЫЖИЙ ХОНДА

3. ИВАН КУПЧЕНКО

4. МУТНЫЙ ПЕК

5. РЫЖИЙ ХОНДА

6. КАИН ГУДЛАЙ

7. МУТНЫЙ ПЕК

ЧАСТЬ 3 Руина. Шостка – Кролевец

1. ИВАН КУПЧЕНКО

2. МУТНЫЙ ПЕК

3. ДАНИЛА ХОЛОДНЯК

4. ЖОРА САЛЬТАН

5. РЫЖИЙ ХОНДА

6. ИВАН КУПЧЕНКО

7. КАИН ГУДЛАЙ

ЧАСТЬ 4 Заполье. Ромны

1. ДАНИЛА ХОЛОДНЯК

2. МУТНЫЙ ПЕК

3. РЫЖИЙ ХОНДА

4. КАИН ГУДЛАЙ

5. ДАНИЛА ХОЛОДНЯК

6. ИВАН КУПЧЕНКО

7. РЫЖИЙ ХОНДА

РАССКАЗЫ

ЧЕЛОВЕК ИЗ ЯЩИКА

МУДРАК

ТРЕТИЙ

ИЗНАНКА МИРА

КОРАБЛЬ СОЛНЦА

РОЗОВЫЙ СНЕГ

НЕШТАТНАЯ СИТУАЦИЯ

1. Плевок дьявола

2. Леприца

3. Биток

4. Последняя вечеря

5. Борт катера «Лидор» (не канонизирован)

РЕМИССИЯ ЭПИЦЕНТРА

НЕВОЛЬНИКИ ТРАВЫ

ВЗРОСЛЫЕ ИГРЫ

ПЛАТА ЗА ПРОЕЗД

Примечания