rain_dog

Еще одна сказка барда Бидля

Название: Еще одна сказка барда Бидля

Автор: rain_dog

Бета: Kaitrin

Пэйринг: Гарри Поттер/Северус Снейп

Рейтинг: NC-17

Тип: слэш

Жанр: Angst/Drama/Romance/Adventure

Размер: макси

Статус: закончен

События: седьмой курс.

Аннотация: Гарри до шестнадцати лет рос с родителями, а Северус Снейп никогда не учил его Зельям. Может быть, поэтому поиски крестражей и дальнейшая жизнь героев сложились совсем иначе.

Предупреждение: Рейтинг отдельных глав может быть выше NC-17, так как имеет место насилие, хотя и с сомнительным согласием.

От автора: Посвящается моей подруге и бете, вдохновившей меня на то, чтобы, наконец, сесть и записать мои бредовые идеи!

Разрешение на размещение: получено.

* * *

«Предмет любви это нечто отсутствующее и то,

перед чем замирает наше желание, это занавес,

за которым отсутствующее кажется реальным»

Жак Лакан

* * *

Вспоминая себя.

Черт-черт-черт! Волокут меня, как мешок, как барана, подхватив под мышки, голова болтается, болван, он и есть болван. Как же мне больно! Каждая клеточка, каждый кусочек кожи, все внутри будто разорвалось и теперь болтается где-то в животе бессмысленной жижей. Как же болит голова! Безумно, безмерно, боль то концентрируется в середине лба, то перебирается за уши, то вся собирается в затылке, заползает куда-то глубоко за глазные яблоки, чтоб потом опять обрушиться на лоб. Ничего не вижу! Судя по давлению на глаза, они у меня просто завязаны. Руки-ноги свободны, а что толку? Ноги волочатся где-то там, за моим бренным телом, иногда встречая на своем пути немилосердные углы и ступени. Те, кто волочет меня, они не слышали о заклятии левитации для таких вот никчемных тел, как я? Заклятия? Какие заклятия? Боже, Мерлин-Мерлин-Мерлин, как болит голова! Если меня вот так тащат, наверное, они не очень меня любят? Нет, они совсем меня не любят и точно хотят сделать какую-то гадость. Я им что-то сделал? Я не понимаю. Я ничего не могу вспомнить!

Голоса. Один впереди, другой сзади, ноги мои придерживает. Тот, что сзади, писклявый такой, будто карлик, гном или гоблин. Какой еще гоблин? Кто такой гоблин? Он все время тараторит, испуганно, хочет, наверное, угодить второму. А второй голос я вообще почти не улавливаю - он низкий, плывет, как запись на маггловском магнитофоне на замедленной скорости. Я так заслушиваюсь этим плывущим звуком, что голова моя отклоняется еще ниже к полу, и я на собственном чувственном опыте познаю, что подо мной каменный пол, а в районе затылка взрывается веселая красочная петарда. Писклявый голосок начинает еще быстрее тараторить, перебирается ближе к моей голове, зудит, как комар прямо в ухо и тоже начинает уплывать. Кажется, меня кладут на пол. Кажется, человеческая речь стала мне недоступна - я не понимаю ни слова из того, что они говорят. Их язык состоит сплошь из согласных - они щелкают, сталкиваются, стукаются друг о друга, потом опять разбегаются. Вроде стонет кто-то. Видимо, это я, потому что больше некому. Пискля начинает что-то верещать, второй рычит в ответ. Может быть, меня похитили неизвестные монстры, не учтенные в магических реестрах? И они не знают, что такое человек и что не надо бить его затылком об пол?

Какой-то шорох у моей головы - и вот что-то гладкое и прохладное прижимается к моим губам. Стекло? Пахнет травами с легкой кислинкой, и от запаха моя разрывающаяся голова начинает кружиться. Сжимаю зубы - еще чего, я не буду пить! Чьи-то пальцы немилосердно нажимают на мои щеки под скулами, я непроизвольно открываю рот, чувствую, как кисло-горькая дрянь течет мне в горло, отплевываюсь, но мне тут же зажимают рот и легко, но ощутимо бьют по щеке. Так, значит, знай, кто тут хозяин. И тут же вздергивают на ноги, прижимают к стене, а руки заводят вверх, над головой, и я слышу металлическое звяканье, и тут же на моих запястьях что-то защелкивается. Опять ощущение стекла у губ, жесткие пальцы ловят меня за подбородок, опять до боли сжимают под скулами - и вливают в меня еще одно зелье, на это раз совершенно безвкусное. Несколько секунд ничего не происходит, а потом перед моими завязанными глазами начинают с бешеной скоростью нестись разноцветные квадратики, в ушах нарастает гул, мне кажется, меня втягивает в трубу, в которой дико ревет и несется поток грязной воды и все прекращается. Меня нет.

Я не знаю, сколько времени проходит, но в какой-то момент тьма начинает просветляться, оставаясь столь же тяжелой, гладкой, тягучей - и я вижу волны. Вода абсолютно черная, непрозрачная, медленная, будто нефть. И небо над водой тоже черное, но эта тьма легче, невесомее. А между этими двумя пространствами тьмы появляется мертвенный свет. Белесый, неживой, он постепенно освещает небо и волны, и я уже могу различить корабль, который идет прямо на меня. Это корабль так светится. Его борта поблескивают, они все сплошь из мелких чешуек. Бесшумно опускаются весла, корабль все ближе и ближе, его паруса по краям тоже подсвечены неживыми огоньками, а на носу стоит женщина, она в черном, у нее белые, почти бесцветные волосы, и она смотрит прямо на меня. Нагльфар, корабль, сделанный из ногтей мертвецов, понимаю я и с криком просыпаюсь.

- Что ты, маленький? - Мама, моя мама склоняется надо мной, поправляет мне подушку. У нее чудесные пушистые рыжие волосы и сияющие зеленые глаза и вокруг них мелкие-мелкие морщинки - она улыбается. На моей подушке голубые зайчики, а по краю кружева, тоже голубые.

- Мамочка, не уходи, пожалуйста, или оставь мне свет, я боюсь, - говорю я. Я совсем маленький, я прижимаю к себе плюшевого белого мишку, а на подушке рядом уже устроены лисичка и, конечно же, голубенький зайчик.

- Гарри, детка, ну чего ты испугался?

- Там корабль, корабль из ногтей мертвецов! - от ужаса я на секунду прикрываю глаза, но корабль вновь возвращается, и я распахиваю их снова.

В комнате горит ночник, тепло, уютно и совсем не страшно. Вот мои игрушки, сидящие на всех полках - лошадка, гиппогриф, коричневый дракончик, красная дракониха с детенышами, котенок. А в углу у окна моя новенькая игрушечная метла, но она совсем как настоящая, на ней можно летать, мне ее только вчера подарили, но на улице было холодно, так что мы договорились с папой полетать завтра. И дрова в камине еще не прогорели. Я, наверное, только что заснул - и надо же, мне приснился этот гадкий корабль!

- Какой корабль? - испуганно переспрашивает мама.

- Мне папа в книжке читал вчера, а сегодня он мне приснился. Мама, там так темно, холодно, а на корабле тетя стоит, очень страшная. Не уходи, мамочка, ну, пожалуйста, - начинаю я канючить, когда вижу, как она поднимается.

- Сейчас, киска, я сейчас к тебе вернусь, хорошо?

И она стремительно выходит из комнаты, из-за неплотно прикрытой двери я слышу, как она говорит, ох, уже вовсе не таким добрым голосом, как только что разговаривала со мной:

- Джеймс, что за гадость ты опять читал ребенку? Он теперь не спит!

- Ну, сказки скандинавские я ему читал, - бурчит папа. Он всегда так бурчит, когда знает, что виноват. - А что тут такого, мне их тоже в детстве читали, я их очень любил. Ну, про волка Фенрира там, который проглотит солнце, ну, помнишь? Лили, ну что тут такого?

Мама старается говорить тише, но я все равно все слышу.

- Ему теперь корабль из ногтей мертвецов снится, Джеймс. Ты уже не маленький, пора что-нибудь и соображать. Зачем читать пятилетнему ребенку эту мерзость? Мне кажется, в семьях волшебников с такими сказками только психи вырастают! Ты на Малфоев посмотри или на Креббов! Да моя мама так бы и сказала, что по ним психушка плачет!

- Ну и читай ему свои маггловские сказки, я же не возражаю, - примирительно говорит отец.

- Да, но вчера спать ребенка укладывал ты - и вот результат. Он теперь не заснет.

Отец обреченно вздыхает, а мама возвращается ко мне.

- Спи, мой хороший, - она усаживается в кресло рядом с моей постелью и достает вязание. Она вяжет без всякой магии, спицы быстро мелькают, чуть-чуть постукивая.

Я уже опять засыпаю, но вдруг, испугавшись, что она все-таки пойдет спать к себе, когда я потеряю бдительность, спрашиваю:

- А ты не уйдешь?

- Что ты, маленький, никогда я от тебя никуда не уйду! - и она так здОрово улыбается! - А мишка с зайчиком нам спать не мешают?

- Нет, мамочка, они тоже хотят спать. Им тоже приснился страшный сон. Но сейчас нам уже не страшно, правда?

Мне пять лет. У меня есть мама и папа. И там, с ними, мне не страшно.

* * *

А вот здесь страшно. Потому что я опять ощущаю свое отнюдь не пятилетнее тело, на этот раз уже целиком, а не отдельные фрагменты. И голова у меня не болит. Но очень больно руки. Потому что они намертво прикованы к стене над головой. К тому же я очень плохо соображаю, впрочем, это для меня не новость. Повязка на глаза больше не давит, но я все равно ничего не вижу, что меня сбивает с толку еще больше. Я бы не отказался сейчас даже от призрачного света Нагльфара, но ко мне никто не плывет и брать на борт не собирается. Хотя нет, на этот борт меня, похоже, скоро возьмут - если человека приковали к стене в кромешной тьме, вряд ли сейчас откуда-то выскочат друзья с радостными воплями «Сюрприз-сюрприз» и с дюжиной бутылок сливочного пива. Друзья? Черт? Ничего не помню про друзей. Я не помню, как сюда попал, я даже имя свое вспомнил только что из этого детского воспоминания - Гарри.

Спина моя прижата к стене, судя по ощущению, каменной, но не холодной. И стою я на камнях, в кроссовках, слава Мерлину, хоть не разули. Раз осмотреться здесь не выходит, попробуем для начала разобраться в своей голове. Потому как что может придумать человек, который не знает, где он находится, как он сюда попал и, собственно говоря, почему его тут держат в таком жалком виде. Вот имя свое вспомнил, уже хорошо, начнем с пяти лет. Хоть какая-то почва под ногами. И если вспоминать что-то, не так думается о руках, которые ну очень больно. Изверги здесь, все же, права слово! Хотя, может быть, я сделал им что-то нехорошее? Все может быть, раз я ничего не помню.

Итак, в углу моей комнаты вчера, когда я засыпал, стояла чудесная новенькая метла, которую подарил мне папа. Просто так подарил, кстати, без всякого повода. За что мама смотрела на него укоризненно. Но была плохая погода, и, хотя папа готов летать и в буран, и в ураган, мне мама не разрешает. Так что после завтрака мы спустились с крыльца на запорошенную снегом лужайку перед домом и стартовали! Мы летели довольно низко, было солнечно, папа на своей метле очень смешно кувыркался, у меня тоже немного получалось. Это было так здорово - солнце, сияющий снег, заснеженные ветки елок, а на самом верху у каждой - настоящая снеговая шапка. И папа начал эти шапки сбивать. Наверное, мой папа все еще был абсолютным ребенком, да и лет ему было совсем мало, двадцать три или двадцать четыре, я же у них родился, когда они были еще очень молодыми. В общем, ему не надо было подниматься со мной так высоко и сбивать с елок эти снеговые шапки, потому что мне, когда я это увидел, тоже ужасно этого захотелось, и я тоже взлетел к елочным верхушкам, пытаясь ногой спихнуть снег с еловой макушки. И папа увлекся, потому что разлетелись мы довольно далеко, так что только веселое гиканье с разных сторон ельника подтверждало, что мы тут, вообще-то, вдвоем радуемся жизни.

Все шло просто отлично, пока я не нацелился на довольно таки высокую елку с особо выдающейся шапкой, но шапка эта, видимо, уже несколько раз подтаивала и замерзала вновь, так что слетать никак не хотела. И от удара моей хилой детской ножонки уж точно. Зато я зацепился за эту шапку с прослойками снега и льда, потерял равновесие, метла скользнула куда-то вбок, а я осознал себя уже стремительно летящим к земле без всякой опоры. Ко мне с другого конца ельника несся, но уже не успевал папа, а я верещал, как мог, что, к сожалению, никак не могло предотвратить моего нелепого конца. И тут, когда я вот уже совсем готов был проститься со своей пятилетней жизнью, ко мне снизу, с земли, метнулась тень. Я даже не могу сказать, что это такое было, мне показалось, что я видел крылья, но в то же время это была человеческая фигура! Меня будто подхватили у самой земли и аккуратно поставили на ноги, так что мой взъерошенный подлетевший отец, рассчитывавший, видимо, собирать меня по кусочкам и нести домой показывать маме то, что осталось от сына, обнаружил меня, стоящего по колено в снегу, совершенно целого, но орущего, как вытащенная из горшка мандрагора.

- Гарри, миленький, маленький, что с тобой, солнышко, сыночек мой, ты цел? - ну и все такое прочее, что в таких случаях говорят родители, обезумев от счастья и собственной безалаберности.

Я непреклонно продолжал орать, пока не увидел Его. Вообще это был единственный раз, когда я смог его так отчетливо видеть, потому что больше он никогда так открыто не показывался, или это я вырос и намеренно загонял такие картинки в подсознание, дабы они не угрожали целостности моего рассудка. Он стоял напротив нас, под соседней елочкой, весь в черном, очень стройный, с длинными черными волосами, молодой, наверное, такой же, как мои родители, руки скрещены на груди. Он стоял и строил мне смешные рожи. Обалдев от такого непонимания сложившейся ситуации (я ж с метлы упал, а он мне рожи корчит!), я замолк и решил привлечь к этому вопиющему нахальству папино внимание.

- Папа, там под елкой дядя!

- Какой еще дядя, Гарри? - отец ошалело обернулся, но никакого дядю явно не увидел.

А дядя тем временем покачал головой, приложил палец к губам, сделал страшные глаза и исчез. Я чувствовал себя обманутым, так что по дороге домой - отец тащил меня на руках, видимо думал, что я все-таки сломал себе что-нибудь - я опять расхныкался.

Мама, ох моя любимая бедная мамочка, как же она меня ощупывала, охлопывала и оглаживала! Но я был возмутительно цел, так что, отогревшись в безопасности домашнего уюта, я вновь завел разговор про «дядю».

- Мама, там под елкой дядя был черный, это он меня поймал!

- Что ты, сыночка, какой еще там был дядя? Вы с папой были вдвоем. Тебе с перепугу показалось, - но взгляд у мамы становится какой-то неспокойный, она быстро, думая, что я вообще ничего не замечаю, смотрит на отца из под завесы своих дивных чудно пахнущих яблоком и корицей волос.

- Нет, мама, - я начинаю терять терпение. Неприятно, когда все держат тебя за дурака, даже если тебе пять лет. - Там был черный дядя, - говорю я противным голосом.

- Какой такой черный? Как Кингсли? - мама пытается шутить. Кингсли я знаю, он часто заходит к нам, потому что они вместе с папой работают. И он действительно черный весь-весь, а вот одежда у него всегда яркая - синяя, красная, желтая. Папа говорит, он в Африке родился, а там это считается очень красивым.

- Да нет же, мам, у этого дяди только волосы черные и одежда. Он мне рожи корчил! Он такой высокий. Выше тебя и папы.

Теперь у мамы в глазах настоящая паника, она даже забывает, что при ребенке некоторых вещей говорить вообще не следует.

- Джеймс, - голос дрожит, и в нем слезы, - а ты не думаешь, что Гарри мог видеть…

Папа, видимо, не очень долго думает, прежде чем ответить:

- Думаешь, Волдеморт возродился и пришел к нам в ельник?

- Что ты такие вещи при ребенке говоришь! Ты совсем безмозглый, Джеймс Поттер!

Прежде, чем я успеваю заинтересоваться тем, кто же такой Волдеморт и что ему могло понадобиться в наших елках, мама принимает вполне предсказуемое решение - она сгребает меня в охапку и тащит в Мунго.

Тамошний колдомедик, к которому за день прибегает по несколько десятков обезумевших мамаш с плачущими детенышами, смотрит на нас с усталой обреченностью. Он водит над моей головой палочкой, смотрит в зрачки, удовлетворенно хмыкает и, наконец, изрекает:

- Все в порядке с Вашим драгоценным Гарри, миссис Поттер. Ни ушибов, ни сотрясения мозга. Здоровенький такой парень. А что до рассказов про «черного дядю», Вы уж извините, но сами должны понимать: мальчик Ваш просто фантазер. Скорее всего, у него произошел магический выброс, когда он падал, вот и навоображал себе невесть что. Вы в детстве не левитировали, когда еще не владели палочкой?

Мама задумывается.

- Да, конечно, я же с качелей спрыгивала высоко-высоко, а потом медленно опускалась на землю, - улыбается она. - Моя сестра еще всегда за это на меня ругалась. Я же из магглов…

- Ну, вот и все разъяснилось! - облегченно вздыхает колдомедик. - успокойтесь, миссис Поттер, берите свое сокровище и бегите домой, он у Вас, небось, голодный.

И пожилой колдомедик ласково улыбается маме и пожимает ей руку. Но я знаю, что они врут! Потому что к пяти годам я уже точно знаю, на что похожи мои выбросы магии. Я не летаю и не превращаю цветы в бабочек. Моя стихийная детская магия всегда разрушительна - я разбиваю стеклянные предметы, когда злюсь, могу и занавеску подпалить. Но вот летать…И я собираюсь, насупившись, уже в больничном коридоре и дальше отстаивать свою версию, но тут мое детское воображение потрясает совершенно невероятная картина - в очереди к доктору сидит рыжий мальчик с огромными ослиными ушами! И я, совершенно забыв про маму, черного дядю и падение с метлы, иду изучать эту природную аномалию.

- Привет! - говорю я, несколько опасливо приближаясь к нему. - А что это у тебя с ушами?

Мальчик вовсе не обижается на такую прямолинейность с моей стороны и начинает жизнерадостно и даже с какой-то гордостью объяснять, что его заколдовали братья, а они у него очень-очень крутые и могут ну совершенно все! И наколдовали ему ослиные уши на спор. Но его маме (полненькой миловидной и тоже рыжей женщине с озабоченным усталым лицом) такие роскошные уши почему-то не понравились, и она сказала, что доктор должен их убрать. Тем временем дверь кабинета распахивается, усталый колдомедик зовет следующего, рыженькая женщина сдергивает ушастого мальчика с кресла и тащит за собой.

Мальчика зовут Рон, но я узнаю это только через пять с половиной лет, когда он протиснется в мое купе в Хогвартс-экспрессе и неуверенно спросит: «У тебя тут свободно?»

* * *

Рон, Рон Уизли… Черт, ничего не помню. Хотя нет, вроде бы мы дружили? Или дружим? Посмотри на себя, урод, говорю я себе. Кто с тобой тут дружит? Ты стоишь у стенки, руки твои затекли, ты даже шеей уже двигать не можешь. Можешь еще ногами помахать, они пока свободны. Пока ушастый Рон Уизли не прилетит спасать тебя отсюда на белом коне…

Я пытаюсь чуть пошевелить запястьями, почти ничего не выходит, зато цепь гремит, нарушая тишину. И ничего больше, тишина и мрак. Думай-думай, Гарри. Да, ты теперь не просто Гарри, ты уже Гарри Поттер, что логично было заключить из того, что колдомедик в Мунго называл миссис Поттер мою маму. Зажмуриваю глаза. Черный-черный человек… Да, вот оно.

Я на третьем курсе. Я узнаю, что в мире бывают дементоры. И что они очень интересуются именно мной. К тому времени я уже знаю, что вызываю очень нездоровый интерес у целого скопища отвратительных тварей. Но кошмарные существа, высасывающие у человека душу в инфернальном поцелуе, возвращают мне, как это ни странно, мои самые первые детские воспоминания. Я вижу себя крохотного годовалого дитятю, круглыми глазами глядящего из детской кроватки на страшную фигуру, приближающуюся ко мне и маме. И слышу, как он говорит маме, что она ему совершенно не нужна, а нужен зачем-то я, такой маленький и безмозглый, но она закрывает меня собой и говорит, чтоб он убирался, а потом просто страшно кричит оттого, что он бросает в нее каким-то заклятием, состоящим из двух слов. И направляет на меня палочку и говорит мне те же два слова, но со мной ничего не происходит, все происходит с ним, потому что он вдруг резко сгибается пополам, из его груди и живота начинает бить ослепительный свет - и он исчезает. А потом я понимаю, что в доме стало совсем-совсем тихо: снизу я не слышу папиных шагов, а моя мамочка лежит рядом с моей кроваткой на спине, волосы ее очень красиво рассыпались по ковру, зеленые глаза широко раскрыты, как будто то, что она сейчас видит на потолке, во сто раз важнее меня, маленького и беспомощного, глядящего на нее из-за прутьев кроватки. Я не умею говорить, я могу только плакать, что я и делаю, сначала тихонько, а потом все громче и громче, отчаянно, мне не хватает дыхания, но я никак не могу уняться, потому что от моего плача мама не просыпается и папа не несется сломя голову с первого этажа, чтобы развеселить меня, размахивая перед самым моим носом новой игрушкой. Они меня не слышат, и я ошарашено замолкаю. Поэтому когда внизу раздается звук шагов, я думаю, что сейчас, наконец, придет папа. Раз маме отчего-то не хочется вставать и брать меня на руки. Но в комнату вбегает вовсе не папа, а высокий молодой человек с забранными в хвост черными волосами и в черной глухой мантии (позже я узнаю, что такие мантии носят те, кто называет себя Упивающимися смертью). И ему тоже нет до меня никакого дела! Ему нужна моя мама, потому что вначале он долго зовет ее, а потом прижимает к себе, обнимает и плачет. Плачет и укачивает ее на руках, как маленькую. И у него самого такое лицо…Совершенно пустое, безжизненное, мертвое. Он что-то шепчет, произносит какое-то заклинание или зовет кого-то - и в моей комнате вдруг становится совсем многолюдно, потому что прямо из стены выходит женщина, высокая женщина в черной одежде и с белыми волосами. Она протягивает ему руки и говорит «Пора», он укладывает маму на пол, встает, по его лицу все еще текут слезы, а глаза мертвые-мертвые. Он подходит к этой женщине, она как-то очень приветливо ему улыбается - и оба исчезают.

Я смотрю на это действо во все глаза, даже моргать забываю. И не хнычу. Да я столько народу одновременно в жизни около себя еще не видел! И вдруг слышу тихий вздох, а потом шорох. Мама! Она перестает смотреть в потолок, медленно садится, трогает свой лоб, виски, потом видит меня, улыбается и плачет. Плачет, совсем как маленькая, хотя мне все время говорит, что плакать очень нехорошо, что так делают только маленькие капризные дети. Но тот дядя, который обнимал ее, а потом ушел вместе с женщиной, вышедшей из стены, он тоже плакал. Им почему-то можно? А мама подхватывает меня на руки, крепко-крепко обнимает, целует в макушку, в мои мокрые от слез щеки, в покрасневший носик, целует крохотные ручки, плечики, даже обтянутые ползунками ножки. И в дверях сталкивается с всклокоченным, но безумно счастливым папой.

- Джейми-Джейми, - радостно кричит она, - Посмотри, Гарри жив! Джейми, и мы все живы. А Его нет, он сгинул! Джейми!

Я никогда не обсуждаю с родителями то, что вижу, когда ко мне приближаются дементоры. Потому что им вовсе не обязательно знать, что я случайно подслушал одно из самых страшных воспоминаний в их жизни. И на третьем курсе мне уже почти четырнадцать, и я прекрасно знаю, кто побывал в нашем доме в тот день, то есть знаю, кто был первый из них. А про второго, того, что ушел с таинственной женщиной, я не стану их спрашивать - они все равно не ответят, ну а мне как-то ни к чему. В конце-концов, с перепугу мне просто померещилось, думаю я. К тому же, если и не померещилось, он все равно был Упивающимся.

А вот моего «черного дядю» я вижу хоть не часто, но вполне регулярно. Причем регулярность эта трогательно совпадает с той периодичностью, с которой я влипаю в школьные приключения, которые всякий раз, почему-то сопряжены для меня с риском для жизни.

* * *

Да, приключения с риском для жизни… Похоже, сейчас я как раз расхлебываю одно из таких вот приключений, стоя тут у стеночки. Видимо, память ко мне все же вернется, раз я вспомнил про третий курс и дементоров, но вот что делать в сложившейся ситуации даже с вернувшейся памятью? Не думаю, что те, кто меня приковали здесь, талантливые психиатры-экспериментаторы, столь необычным способом возвращающие безнадежным пациентам их утраченные воспоминания. Скорее, врачи убийцы или просто заштатные маньяки! О, вспомнил, я же обожаю маггловские фильмы, у нас дома даже телевизор был, чего обычно не водится в домах у магов. Мама говорила, что, даже выйдя замуж за самого настоящего чистокровного мага, в Средневековье погружаться не собирается. И она часто брала меня с собой в кино, а папа очень ругался, потому что вообще не хотел, чтоб мы лишний раз из дома выходили. Почему? Сейчас мне даже кажется, что папа мог оказаться прав - если б я не выходил из дома, вряд ли бы стоял сейчас здесь. И не думал бы про маньяков, которых хлебом не корми, а только дай помучить кого-нибудь в подвале недельку-другую…

Так вот, мои дурацкие приключения. Хогвартс меня ошеломляет! Нет, вовсе не тем, от чего приходят в восторг дети из немагических семей - не потолком, похожим на небо, не мантиями, не едой, которая сама собой нарисовывается перед тобой на тарелке (хотя Рона это поражает, кажется, трижды в день - за завтраком, обедом и ужином, черт, опять Рон!). Нет, меня просто потрясает обилие здесь людей - и преподавателей, и детей - моих ровесников и совсем уже взрослых орясин - огромные залы, переходы, спальни, в которых спят не по одному, а сразу по пять человек. И все ко мне лезут, хотят поговорить, познакомиться, дружить или тихо врезать кулаком промеж глаз, пока никто не видит. Почему-то я - знаменитость! Меня знает даже задавалистая девчонка из магглов с каштановыми кудряшками! Про Волдеморта мне, разумеется, рассказали родители, как только я самостоятельно смог дошлепать до зеркала и разглядеть, что на лбу у меня есть шрам в виде молнии, что нормальным людям вовсе не свойственно. Но зачем из этого раздувать целую историю?

Мы жили очень уединенно, и мама тщательно оберегала меня от внимания посторонних. Кажется, иногда, когда мы с родителями ходили в Косой переулок, к нам пытались подходить совершенно чужие люди, заговаривали со мной, трепали по лохматой голове, но родители были бдительны - каким-то образом эти милые люди немедленно оказывались оттеснены от меня чуть ли не на другую сторону улицы. Так что, думаю, со временем до всех дошло, что Поттеры - люди своеобразные, Джеймс - так и вообще аврор, а с такими, как он, шутки плохи, ну а Лили Поттер просто нервная женщина и трясется над своим ангелом (это я-то ангел!), как наседка.

Дом наш в Годриковой лощине стоял на отшибе и был скрыт всеми возможными чарами, что тоже не особо располагало к приему гостей. Хотя, конечно, гости к нам заходили (и я не Волдеморта имею в виду!), например, чинный седобородый старец, обожавший мне подмигивать и жрать сладости в огромных количествах (и оказавшийся, в итоге, директором Хога!), или дядя Ремус, сутулый человек неопределенного возраста с понимающе-удрученным взглядом. Ну, сами видите, было весело! От этого веселья дома порой случались скандалы, потому что папа был, в общем-то, довольно веселый и разухабистый человек, обожал компании, шум, гам, погонять на метле, поорать песни на природе…А маму после памятного нашествия Волдеморта на наш дом все больше парализовывал страх. Причем с годами становилось все хуже и хуже - мне не особенно разрешали общаться с соседскими детьми, упаси Мерлин, ходить к кому-то в гости или водить к нам. Если мы куда-то ехали, можно было не сомневаться, что неподалеку «пасется» кто-то из папиных коллег…Я ненавидел, когда родители ругались, мама была такая милая и добрая, а папа смешливый и веселый и они очень меня любили. Ума не приложу, как отец уговорил ее отправить меня в Хог!

Так вот, народу в Хоге было столько, что у меня немедленно разболелась голова, и первые дни я только ходил на уроки или прятался в спальне, но постепенно мне стало это нравиться - нет, не то, что на меня все обращают внимание и чего-то от меня хотят, нет! В Хоге у меня очень быстро возникло четкое ощущение, что это такое место, что со мной (да и со всеми остальными!) здесь может случиться ну буквально все, что угодно! И это мне понравилось! Видимо, именно поэтому и начало незамедлительно случаться с периодичностью примерно раз в год по-крупному, не считая мелочей из серии «упал с метлы», «был ночью в Запретном лесу», «был едва не убит троллем», «чуть было не съела трехголовая собака». Ведь чуть не считается! Поэтому я родителям о такой повседневной ерунде даже не писал, думаю, они не очень хотели бы узнать, а вот чем кормят да какие у меня оценки, это да, писал во всех подробностях, судя по их письмам это и было единственное, что их интересовало.

Так что конец первого курса я встречал в больничном крыле без сознания, полагая это, в общем-то, в порядке вещей.

То, что меня чуть было не убил Квирелл, наполовину оказавшийся Волдемортом, а до этого целый год учивший меня да и других детишек Защите от Темных искусств, которую, судя по его незавидной участи, он сам изучил недостаточно хорошо, никого, похоже не удивляло. Кроме моих родителей, которых я, очнувшись, обнаружил у своей постели. У меня был жар, и мама вытирала мне пот со лба и плакала. И когда я увидел ее, я незамедлительно попытался сообщить ей самое главное - о том, кто меня спас, но, только взглянув в ее огромные, полные слез глаза, сразу понял, что лучше не сейчас. Мне ведь было уже двенадцать, и радовать родителей рассказом о том, что Квирелла убила какая-то черная тень, метнувшаяся на него из зеркала и без особых церемоний придушившая, мне не хотелось - я хорошо помнил участливые лица колдомедиков в Мунго. Вместо этого я выслушал мамино взволнованное «как я рада, что ты жив, сынок, лапочка, солнышко, заинька, и как я хочу забрать тебя немедленно из этой смертоубийственной школы». Если первая часть ее заявления не вызвала у меня никаких возражений, то насчет школы я был не согласен. Во-первых, у меня уже были друзья, летняя разлука с которыми откровенно пугала, во-вторых, наша домашняя уединенная жизнь уже казалась мне какой-то пародией на дом престарелых.

И тут в Больничное крыло врывается вихрь! Настоящий, в лице моего папы в алой аврорской мантии! И вихрь этот волочет с собой спокойного, как зимнее озеро, седобородого старца:

- Альбус, - кричит папа, - как Вы вообще могли такое допустить? Хранить такую вещь в школе, намеренно используя ее как приманку для последователей Вы-Сами-Знаете-Кого! Здесь же дети! Или они у Вас тоже приманка?

- Успокойтесь, Джеймс, - ласково говорит старец, - хотите шоколадную лягушку? Хочешь лягушку, Гарри?

И Альбус Дамблдор падает, раскинув руки, медленно-медленно, со смотровой площадки Астрономической Башни, глядя мертвыми глазами в ночное небо, на котором уже разгораются первые звезды.

* * *

О, Мерлин, что со мной? Я, кажется, сейчас потеряю сознание! Опять болит голова, а я даже не могу сжать руками виски, чтобы облегчить боль. Мне так плохо, что я готов вырвать цепи из стены, но вместо этого просто повисаю на них. Я изворачиваюсь, прижимаюсь виском к прохладной стене, но она недостаточно холодная. Сейчас мне хотелось бы, чтобы тут было сыро, по стенками струилась вода, капала, разгоняя тишину и мрак… И можно было бы попытаться лизнуть стену и напиться. Сырое подземелье, кромешная тьмы, шорох у моих ног… Крысы! Да, да, Крысы, вернее крыса, Петтигрю, я вспомнил! Третий курс, дементоры, Сириус! Когда я вызываю Патронуса у озера, кто-то кладет руки мне на плечи и держит до тех пор, пока мой серебристый олень не наливается достаточным светом для того, чтоб разогнать всех дементоров в мире. И я знаю, что это не Гермиона, в ужасе замершая сейчас за деревом - у нее нет таких призрачных длинных невесомых пальцев, и она не может прижимать меня к своей груди, просто стоя у меня за спиной - мы с ней одного роста.

Когда я приезжаю домой на лето, у нас творится черт знает что! Отец не встречает меня, как это всегда бывает, на вокзале - когда я выхожу из Хогвартс-экспресса, я вижу на перроне только маму и почему-то Кингсли. Они бодро улыбаются, и в то же время будто стараются не смотреть мне в глаза, просто отводят взгляд. Мы едем на министерской машине, которую Кингсли вытребовал для того, чтобы сопроводить нас с матерью домой, перебрасываемся незначительными фразами. Понятно, что при посторонних они не станут расспрашивать меня о том, что же случилось на самом деле в школе, к тому же я уверен, что все, что необходимо, им уже разъяснил Дамблдор. Но у меня на языке буквально вертится один вопрос, и вот его я могу задать только отцу. Как? Как так получилось, что его лучший друг безвинно провел столько лет в Азкабане, в то время как отец, будучи аврором, имел тысячу и одну возможность как следует расследовать его дело? Но получить ответ в тот день у меня не получается - когда мы приезжаем, обнаруживается, что отец безбожно пьян.

- Так уже несколько дней, - как-то подчеркнуто спокойно и буднично объясняет мама, - иди наверх, переодевайся, сейчас будем обедать.

Отца я вижу только вечером - он смотрит куда-то мимо меня отсутствующим взглядом, пытается глупо улыбаться.

- Понимаешь, Гарри, - он даже пытается что-то объяснить, но, видя, что связная речь дается ему с трудом, просто разводит руками и, держась за стену, удаляется в направлении кухни.

Но отцовское пьянство заканчивается так же неожиданно, как и началось. Через день он уже безукоризненно выбрит, одет, собран, треплет меня по вихрам, уже стоя в дверях, собираясь на работу, и очень напряженно произносит:

- Сынок, я виноват. Мы обязательно поговорим с тобой вечером. Верь мне, - а потом спрашивает совсем беззащитно, наивно, словно надеясь на чудо, - ты простишь меня, правда? Я скотина…

И за эти слова и его открытый совершенно беззащитный взгляд я готов простить ему все - и его мнимое предательство, и это дурацкое трусливое пьянство.

Мы сидим с ним вечером за столом, и он, комкая в своих больших ладонях какую-то бумажку, пытается рассказать мне щемящую историю про дружбу, обманутое доверие, предательство и бездействие, а мама, сидя тут же на уголке стула, время от времени повторяет, иногда всхлипывая:

- Джеймс, какие же мы все-таки…Как мы могли… Только дети и кот…

Да, она не так далека от истины - в спасении Сириуса поучаствовали мы с Герми и Роном (да, вот теперь я их вспомнил, всех-всех!) да ее незабвенный кот, ставший товарищем черного пса по ночным прогулкам. И еще кто-то поучаствовал… Тот, кто положил мне на плечи призрачные руки, отгоняя дементоров.

Как так вышло? У них и самих нет ответа. Наверное, они совершили первую глупость, сделав хранителями секрета сразу двоих своих друзей - Петтигрю и Сириуса. Потому что папа видел, как сильно они оба этого хотели, и не решился обидеть кого-то из них. И потом, когда все обстоятельства говорили не в пользу Блэка - ведь крыса Петтигрю считался героически погибшим - они просто оплакали несчастного бедного Питера и не захотели видеть еще более несчастного Сириуса, который, считая себя тоже виноватым, даже не попытался с ними встретиться. Как такое могло быть? Почему он даже не пытался оправдаться? Они не понимают. Я тоже. Может быть, у него просто не было сил? Раз он знал, что все, кто были ему дороги, так просто отвернулись от него? Ведь кроме моих родителей, дяди Ремуса и этого проклятого Петтигрю у Сириуса не было на всем белом свете ни одной родной души. Расследование по делу не проводилось… Отец не захотел видеть бывшего друга в Азкабане и запретил маме навещать его. Вот и все.

Я не знаю, что мне сказать им обоим. Что можно сказать, когда тебе четырнадцать? И когда ты думаешь, что своих друзей ты не продал бы ни за что на свете? И уверен, что продолжал бы любить их, даже если бы они на твоих глазах стали целовать руки Волдеморту? И я молчу, бормочу что-то о том, чтоб они не расстраивались, но знаю, что всегда буду помнить о том, что они сделали. Вернее, о том, чего они не сделали. Но как-то отец видит меня в тот момент, когда я получаю очередное письмо от Сириуса, и у него такой взгляд, что я не выдерживаю и протягиваю ему маленький клочок пергамента.

- Пап, ну попробуй написать ему, может быть, что-нибудь выйдет?

Я не могу иначе, ведь их я тоже люблю… И папу, и маму, и дядю Ремуса. А теперь вот еще и моего крестного Сириуса Блэка. И верю только в лучшее, так уж я устроен…

Уже в октябре, когда вовсю идут занятия, Дамблдор неожиданно отзывает меня в сторонку и сообщает, что родители хотели бы меня видеть дома на этих выходных, и показывает мне письмо от отца - там какая-то белиберда про семейное торжество, на котором я обязательно должен присутствовать. Я понятия не имею, что мы там празднуем в середине октября, но с радостью отправляюсь на выходные домой, потому что это как раз тот год, когда в Хоге Турнир Трех Волшебников, а меня сейчас все активно не любят, даже Рон, считая, что я сам каким-то непостижимым образом подбросил в Кубок свое имя. Что я тут говорил про друзей?

Так что утром в субботу, наскоро позавтракав и простившись с Гермионой (а больше не с кем), я направляюсь прямиком в кабинет Дамблдора, где меня уже поджидает отец. У него какой-то встрепанный радостный вид, таинственный взгляд, но я не догадываюсь, в чем дело, до тех пор, пока мы не оказываемся на веранде нашего дома в Годриковой Лощине, где за столом, как ни в чем не бывало, сидит Сириус с бокалом виски в руке, ужасающе худой, усталый, но безмерно счастливый.

Наша веранда вся оплетена диким виноградом, сейчас листья его уже стали нежно багряными и потихоньку облетают, так что здесь царит какая-то осенняя грусть и прозрачность. И мама рядом с Сириусом тоже кажется мне неземной, легкой, сквозь нежную белую кожу ее запястий просвечивают тонкие вены… Кажется, сейчас подует ветер - и они оба растают. И мама в вязанном нежно зеленом свитере, клетчатом оранжевым шарфе и джинсах, и нереальный Сириус в небрежно распахнутом папином пальто. И только папа кажется мне сотканным из самой плоти жизни - он суетится, радостно размахивает руками, затевает костер, на котором мы жарим мясо, таскает из погреба все новые и новые бутылки вина и виски.

Сириус остается у нас на нелегальном положении. Они мирятся и живут долго и счастливо… еще год и десять месяцев. Пока не наступает тот день, когда ветер действительно уносит их, их всех - и прекрасного бесшабашного Сириуса, и мою неземную маму, и смеющегося счастливого папу с вечно взлохмаченными волосами, большими неловкими руками и горячим любящим сердцем…

И я не успеваю рассказать им о своих детских тайнах - как на кладбище сразу после возрождения Волдеморта я вовсе не сам успеваю добежать до кубка, ставшего порталом. Это только официальная версия. На самом деле я просто стою там, как идиот, и готовлясь к тому, что сейчас Волдеморт убьет меня - но мне в руки сам летит кубок, и я успеваю поймать его натренированными руками квиддичного ловца. Или в Отделе Тайн, куда мы попадаем по моей же глупости: Люциус Малфой теснит меня все ближе и ближе к странной арке за моей спиной, а отец и Сириус уже не успевают ко мне. Малфой злорадно озирается через плечо - он понимает, что сейчас на глазах аврора Поттера он показательно убьет его непутевого сына. И я уже почти падаю в арку, но вот незадача - с другой ее стороны меня кто-то выталкивает, и мне даже кажется, я слышу его призрачный голос: «На ногах крепче стой, идиот!» Я знаю, кто это, и в то же время не знаю о нем ничего. И больше уже никогда не вижу… Как будто две руки, протянутые друг другу на старинной фреске - они совсем рядом, вот еще чуть-чуть, но они никогда не соприкоснутся.

А потом налетает ветер. Он дует совсем слабо, ласково, когда я просыпаюсь утром первого августа, чтобы послушать прозрачную тишину моего шестнадцатого дня рождения. Но ее уже нет - на веранде вполголоса переговариваются мама и папа, расставляя тарелки и раскладывая приборы, а Сириус пытается подсчитать, сколько будет гостей и сколько нам понадобится стульев. Мой милый Сириус! Гостей будет очень много, так много, что ты даже не сможешь себе представить… И им не понадобится место за столом. … Папа роняет бокал… Нежный звон, мама смеется. Он неловкий, правда.

Но пока я распаковываю подарки - безумно красивые вещи, купленные для меня мамой, которые я так никогда и не одену - дорогущие джинсы, несколько свитеров, шикарные рубашки… Она всегда хотела видеть меня красивым… Новая метла от папы - она сегодня вечером сгорит вместе с домом… Хорошо, что подарок Сириуса хранится в банке - это сертификат на часть его хранилищ и права владения на дом на площади Гриммо. Ну а вычурная серебрянная серьга с рубином, которую он так хотел видеть у меня в ухе… я бы все равно не стал носить.

Одеваюсь и бездумно спускаюсь в сад, иду мимо цветущих розовых кустов - розовые, нежно оранжевые цветы, лососевые, как говорит мама. А еще белые и красные. И подхожу к яблоням - с упавших на землю плодов лениво взлетают осы, только что копошившиеся в нежной сахарной мякоти. Пахнет яблоками, я срываю одно, румяное, с красным бочком, но все еще кисловатое и не наполнившееся соками - я люблю именно такие.

Завтрак на нашей кухне - утро такое ясное, свежее, и все они трое кажутся мне необычайно юными, словно умытыми волшебной росой, что стирает годы и тревоги с их лиц. Весь день поздравления, даже Дамблдор забегает на пять минут с подарком, многозначительно улыбается и желает мне столько успехов и счастья, что мне пришлось бы прожить не одну жизнь, чтобы его пожелания исполнились. Мы садимся за стол ближе к вечеру - гостей совсем немного, и мне чуточку обидно, что в очередной раз нельзя пригласить друзей - но это уже даже не обсуждается, в особенности после возрождения Волдеморта. Я уже привык праздновать со взрослыми - вот дядя Ремус с Тонкс, Кингсли, еще несколько общих друзей мамы и папы, Сириус.

- Кстати, Лили, если Гарри пошел в вас с Джеймсом - такой же молодой да ранний - быть тебе скоро бабкой! - смеется он, подливая себе и мне шампанского.

И она тоже смеется. Невероятно прекрасная - кружева, кремового цвета платье, волосы рассыпались по плечам. Прекрасная, как маггловская принцесса… И она, как и все, поднимает свой бокал, наполненный шампанским, чтоб пожелать мне столько счастья и радости, сколько просто не может вместить мир, особенно такой маленький и немноголюдный, как мой.

А когда становится темно, папа и Кингсли с таинственным видом поднимаются из-за стола, обещая нечто особенное. И подмигивают мне. Я не понимаю, почему они думают, что фейерверки, которые мы запускаем каждый год на Рождество и мой день рождения, должны после стольких лет являться для меня сюрпризом. И все встают из-за стола, чтобы выйти в сад, мама и Сириус впереди, как дети на празднике. И исчезают в темноте, которая через мгновение осветится многоцветными огнями. А я, как глупый подросток, чуть задержусь за столом, чтобы допить вино еще и из маминого бокала. Она же не будет сердиться? Она же даже не вспомнит, когда вернется, что в ее бокале еще что-то оставалось. А мне так хочется. Наверное, это и спасает мою никчемную жизнь. Потому что, когда я отрываюсь от чужих бокалов, я замечаю, что от наших фейерверков стало вдруг как-то слишком много света, зеленого, красного. И они взрываются с вовсе не характерными для петард и ракет короткими, режущими воздух глухими хлопками. И я слышу отдельные выкрики, знакомые и незнакомые голоса, вскакиваю из-за стола, еще только смутно начиная осознавать, что что-то идет не так, бросаюсь к ним, выхватывая палочку из кармана куртки, которую мама полвечера уговаривала меня накинуть. Но я не успеваю к ним на помощь, потому что кто-то темный, кого я не вижу, крепко обхватывает меня поперек груди. Я еще ничего не понимаю, пытаюсь вырваться, но тот, кто держит меня, не ослабляет хватки. Я откидываю голову назад и чувствую, что мой затылок упирается во что-то абсолютно гладкое. Таким не может быть лицо. Там, позади меня… это человек в маске, в глухой белой маске, какие бывают только у Упивающихся, у тех, кто служит моему врагу… И тогда я пытаюсь кричать, не потому, что мне страшно, что меня сейчас убьют, нет, но потому, что там мама, папа, Сириус. И я должен помочь им, но тот, кто держит меня, быстро и грубо зажимает мне рот. Я пытаюсь согнуться, ударить его ногой, но у меня ничего не выходит. А он не произносит ни слова, я слышу только его прерывистое дыхание, приглушенное страшной маской. Там, впереди, в темноте, происходит что-то ужасное, я чувствую это, хотя и не могу ничего различить за многорукими тенями деревьев. Пока на поляну прямо передо мной не вылетает дядя Ремус. У него соверенно растерзанный вид, кровь на груди, он обводит дом и веранду безумным взглядом, пока не замечает меня в руках у черного человека. И поднимает палочку, чтобы отнять меня у него, но тот, кто только что так крепко сжимал меня, не позволяя даже двинуться, внезапно легко, как котенка, швыряет меня вперед, так что я оказываюсь буквально в объятиях у Люпина. И я слышу глухой голос из-под маски:

- Аппарируй с ним, Волк, немедленно. Иначе никто вас не спасет.

И мы аппарируем в Нору, а я даже толком не понимаю, что с нами случилось.

Там, в Норе… они очень долго не знают, как сказать мне правду, о которой я уже прекрасно догадался и сам. Молли укутывает меня пледом, тычет в руки кружку с чаем, который я даже, кажется, пью. Уже перед самым рассветом появляется Кингсли, они долго шепчутся на кухне, а потом он подходит ко мне.

- Гарри, ты…

- Они их убили, да? - я не поднимаю головы. - Кинг, не ври мне, я не маленький. Они убили моих родителей и Сириуса, да?

- Да, Гарри, - спустя одно бесконечное мгновение подтверждает он. - Спаслись только ты, Тонкс, Ремус и я. Прости меня.

- За что, Кинг? За то, что ты не умер? Разве за это просят прощение?

Я не плачу, не устраиваю истерик, не ищу сочувствия. Зачем? Все, что у меня было… У мамы волосы пахли корицей и яблоками… Сириус подмигивал мне с другого конца стола, салютуя бокалом… Папа трепал мои волосы, дарил бесконечные метлы, а его мантия так красиво развевалась, когда он уносился через камин в свой аврорат. А еще он все время что-нибудь ронял. Все, что у меня было…

На похоронах я просто смотрю на них - мама, папа, Сириус. Это не они. То, над чем произносят выспренные речи Дамблдор, Кингсли, еще какие-то люди из аврората - это не они. А они ушли. Туда, где я больше никогда не смогу им рассказать обо всех своих глупых секретах, которые утаивал от них. Туда, где мама никогда больше не назовет меня «мое солнышко». А если и назовет, я не услышу ее голоса. Я смотрю на мир, в котором их больше нет. И он не изменился. Просто их нет. И от их отсутствия образовалась какая-то черная дыра, но ее никто не замечает, кроме меня. Я почему-то смотрю на свои руки, подношу растопыренные пальцы близко- близко - но они пусты. Я не ловец душ. Я не плачу. Вообще. Ни разу.

Зато я плачу теперь, в этом подвале, слезы беспрепятственно струятся из моих глаз, а я даже не могу поднести руку к глазам, чтобы их смахнуть. Я чуть поворачиваю негнущуюся шею, чтобы стереть их о рукав моей толстовки. Ткань кажется мне непривычно жесткой.

А после похорон они сразу отправляют меня в Хог.

* * *

Начало моего шестого курса проходит, словно в тумане. Я как-то совершенно неожиданно обнаруживаю себя уже не помогающим Хагриду у загона с единорогами и таскающим малышам траву для подстилок, а сидящим за длинным факультетским столом в Большом зале. Кругом люди, люди, кто-то хлопает меня по плечу, пытается говорить мне что-то ободряющее или выражать соболезнования, но мне все это кажется просто гулом, жужжанием сотен насекомых, смысл которого до меня не доходит. Мои антенны настроены только на двух людей - на Рона и Герми, которые садятся с двух сторон от меня, словно охрана, и стараются не подпускать ко мне сердобольных однокурсников и всех тех, кто абсолютно уверен в том, что их слова для меня сейчас бесценны.

Мне кажется, я умер там, на празднично освещенной лужайке перед нашим домом, на которую мы все высыпали из-за стола, чтобы посмотреть на тот фейерверк… Потому что в душе моей тихо-тихо, никакого движения, ни малейшего шороха - я жажду тишины и снаружи, чтобы вновь обрести ту безмолвную гармонию, которая, казалось, поселилась там в последние дни августа, когда моими единственными собеседниками были маленькие единороги, Клык, свернувшийся у моих ног, когда мы пили чай с Хагридом, сам Хагрид, ставший после всего случившегося странно немногословным, да Рон с Герми, понимавшие меня с полуслова. Вопрос о том, кто спас меня и почему он это сделал, не занимает меня совершенно - раз Дамблдор считает, что мне не стоит этого знать, значит, так оно и есть.

- Понимаешь, Гарри, - говорит он очень серьезно, надеясь, что я продемонстрирую надлежащее ситуации понимание, - я не могу тебе этого сказать. Если судьбе будет угодно, ты сам рано или поздно узнаешь об этом. А если сейчас просто удовлетворю твое любопытство, подвергну опасности жизни очень многих близких тебе людей. Ты меня понимаешь? Кстати, ты уже получил учебники за этот год? Ремус должен был купить их для тебя.

Я киваю. Я внезапно стал на удивление сговорчивым. Мне просто безразлично, я знаю, что теперь между мной и Волдемортом уже никогда не встанут те, кто любил и берег меня все эти годы - не прижмет меня к груди мама, заслоняя собой от него, не появится папа в алой аврорской мантии, чтобы парой заклятий отвести от меня любую опасность. Даже мой черный человек, моя сокровенная тайна все эти годы, покинул меня - он не приходит даже во снах, и я, пожалуй, даже рад - ни к чему мне держаться за соломинку, протянутую пусть даже и призрачной рукой. Что ж, значит, учебники за шестой курс…

Вот строгая и прямая, как шест, Мак Гонагалл проходит между столами, величественно возглавляя гурьбу первоклашек, вот встает из-за стола Дамблдор, чтобы объявить об изменениях в составе преподавателей. Но на их стол я даже вообще не смотрю. Зачем? Чтобы увидеть очередного придурка, который в этом году будет развлекать нас пародией на Защиту от Темных Искусств? Раз должность проклята самим Лордом, на нее могут претендовать либо те, кто проклят сам, либо недоумки. Не знаю даже, кто предпочтительнее. А голос Дамблдора, усиленный заклинанием, уже раскатывается под сводами Большого зала:

- И, наконец, разрешите мне в заключение моей сегодняшней речи, представить всем вам нашего нового преподавателя Защиты от Темных Искусств, выпускника Хогвартса профессора Северуса Снейпа. Я надеюсь, что те знания, которыми поделится с вами профессор, для многих из вас окажутся поистине бесценными!

Я даже не поднимаю головы в сторону преподавательского стола, мне и правда не интересно. Но неожиданно получаю ощутимый толчок в бок с той стороны, где сидит Рон.

- Гарри, ты только посмотри! Похоже, Дамблдор в этом году воплотил в жизнь свою мечту о полной и всеобъемлющей толерантности и взял, наконец, на работу настоящего Упивающегося!

На последнем слове Рон как-то осекается и смотрит на меня, будто извиняясь. Я не реагирую. Что я, психопат, что при мне нельзя даже упомянуть о… Но глаза на преподавательский стол все же поднимаю. О да! Некоторых можно забирать в Азкабан за один только внешний вид! Человек, которого Дамблор только что представил нам как нового преподавателя защиты, выглядит так, будто защищаться стоит в первую очередь именно от него: он высокий, довольно худой, весь в черном (даже ради праздника, которым для некоторых все же является начало нового учебного года, не потрудился приодеться!), черные, не особо ухоженные прямые волосы до плеч, большой крючковатый нос. Но главное вовсе не это - ну, мало ли, у кого какой нос! И что делать с волосами - личная проблема каждого. Главное то, что от него буквально волнами исходят холод, презрение и отчужденность, какая-то мрачная мощь, какую я раньше, пожалуй, и не видел ни в ком. И я чувствую это, хотя сижу довольно далеко от него. А он рассеянно скользит равнодушным взглядом черных глаз по нашим столам, ни на ком не задерживаясь, и все же под этим взглядом многие невольно опускают головы.

- Да, просто адский дух какой-то, - Герми словно подводит итог моим безрадостным раздумьям. Хорошо хоть не мне одному так показалось. Интересно, о чем Дамблдор думает…

А вот за столом Слизерина явление адского духа производит фурор - там буквально шквал аплодисментов, что опять же подтверждает догадку Рона. Скажите на милость, ну с чего им радоваться? Значит, видят его не впервые, а если прикинуть, кем являются родители большинства из них, все вопросы попросту отпадают. Слизеринцев исчадье удостаивает снисходительным кивком, после чего садится на свое место и продолжает явно прерванную словами Дамблдора беседу со Слагхорном. Точно, наверняка слизеринец - ведь Слагхорн их декан уже много-много лет. Какая мне, в сущности, разница?

А вот какая мне разница, я узнаю буквально на следующий день, когда начинаются уроки. Так как я продолжаю пребывать в законной печали, моя невнимательность на трансфигурации и на зельях сходят мне с рук. Мак Гонагалл только качает головой, предлагая мне все-таки собраться, потому что, когда я пытаюсь трансфигурировать предметы в животных, у меня непременно получается какая-то гадость, которая немедленно в больших количествах начинает расползаться или разбегаться по классу, так что девчонки в полном составе - и Слизерин, и Гриффиндор - проворно запрыгивают на стулья и оглушительно визжат. Отловив моих крыс, гадюк и пауков, Мак Гонагалл все же предлагает мне прогуляться до начала следующей пары. Я болтаюсь по коридорам, смотрю в окно, меня даже подташнивает от вида безмятежных холмов и еще зеленых деревьев. Так, что хочется одним мановением руки просто смахнуть их с лица земли, нет, просто стереть - провел ладонью - и все, ничего нет.

На зельях мне тошно слушать Слагхорна - он рассказывает про амортенцию, щурит маленькие глазки, понимающе подмигивая девчонкам. Зелье мы готовим вместе с Герми, которая сразу отодвигает меня в сторону, чтобы я ничего не напортил, и только изредка просит сходить за ингредиентами. Слахгорн тоже смотрит на меня жалостливо, от чего хочется просто удавиться.

Во время обеда я только размазываю пюре по тарелке, неуклюже тыкаю сосиской в соус.

- Гарри, - наконец, не выдерживает Гермиона, - соберись, пожалуйста. Так нельзя. Тебе весь год учиться. Как-то уже смирись с тем, что жизнь продолжается.

К счастью, я не агрессивен, так что просто киваю. Мне вот только не нравится, что эта жизнь продолжается и для меня. Показательно сражаюсь с сосиской, чтоб Герми видела, что я занят едой, и больше не лезла.

- Давай уже, Гарри, поднимайся, - Рон на ходу допивает сок, - у нас сейчас первый сеанс общения с адским духом. Не думаю, что он благословит нас, если мы опоздаем.

- В гробу я видал его благословение, - с чувством говорю я, но из-за стола встаю.

Мы входим в тот самый класс, где в прошлом году безраздельно царила Амбридж, а до этого радовал своими эскападами Лже-Грюм. С этим местом для меня связано только одно светлое воспоминание - конечно, о дяде Ремусе, который учил нас на третьем курсе. И каждый как-то преображал кабинет Защиты под себя - вот Локонс натащил сюда кучу собственных портретов, Лже-Грюм имитировал бурную деятельность, загромоздив все диковинными приборами для отлова всевозможной нечисти, при Амбридж здесь царил безупречный министерский дух, при Люпине горели витые свечи и стоял шкаф, в котором он держал то боггарта, то еще какую-нибудь забавную зверюшку. А вот сейчас НИЧЕГО. Абсолютно. Стерильно. Как в морге. Ни портретов, ни приборов. Как будто здесь просто никого нет. Яркий свет из окон не позволяет даже теням притаиться в углу и разрушить это ощущение пустоты. Расчерченное геометрическое пространство, идеальное скрещение плоскостей. А там, где плоскости соприкасаются - мертвая точка, черная дыра, минус бесконечность.

- Садитесь, - тихо произносит Снейп, когда мы, как по команде, которую нам никто не отдавал, одновременно вскакиваем из-за своих парт, чтобы поприветствовать его.

У него довольно низкий голос, интонаций которого я не различаю. Ненавижу, когда люди говорят тихо в большой аудитории. Нет, конечно, есть просто мямли, но сейчас у нас не тот случай. Он говорит тихо, потому что убежден, что мы станем слушать его, не шелохнувшись. И он совершенно прав, потому что в нем все подавляет. То, как он позволяет себе просто молчать пару минут, разглядывая нас. То, как складывает руки на груди. То, что по его мимике невозможно понять, раздражен ли он или доволен.

Он не утруждает себя приветствиями из серии «дорогие детки, вот и начался новый учебный год» или критикой деятельности своих предшественников, которые в силу своей безответственности и некомпетентности ничему нас не научили. Он просто сразу переходит к делу, при этом совершенно очевидно, что ему наплевать, слушаем ли мы, записываем ли… Думаю, если бы мы надумали просто встать и потихоньку выйти, его бы это не очень взволновало. Но мы слушаем. И записываем. Потому что впервые за годы обучения в Хоге мы боимся, причем боимся все, даже слизеринцы. Даже Малфой уткнул нос в тетрадь, боясь упустить хоть слово, сказанное негромким шелестящим голосом, даже Гойл и Кребб обнаружили, что, оказывается, тоже умеют писать.

Когда Снейп оглядывает нас, такое впечатление, что он видит что-то неприятное, нет, просто-таки крайне отталкивающее. Вот его взгляд останавливается на моей лохматой башке - я даже и не сомневаюсь, что он замечает и выражение боязливого внимания на моем лице, и растрепанные волосы, и съехавшие на бок очки. Я взвешен, исчислен и найден слишком легким? О да, адский дух недоуменно отворачивается. И продолжает объяснять нам Щитовые чары, а также напоминает нам несколько несложных заклятий, которые нам сейчас предстоит отражать с их помощью. А так как он не очень доверяет нашим способностям, о чем он не забывает упомянуть, но не сомневается, что некоторые по глупости в состоянии покалечить себя и еще полкласса в придачу, он взмахом палочки пишет на доске заклинание, налагающее ограничение на мощь наших атакующих заклятий - именно с него нам и следует начинать.

А затем мы разбиваемся на пары и шоу начинается. Собственно говоря, для меня оно и заканчивается практически там же, где начинается… В пару со мной встает Лаванда Браун - милейшее существо, если бы не была глупа непроходимо. Трясет кудряшками, кокетливо мне улыбается. Я галантно предлагаю ей начинать первой, как даме. Машинально закрываюсь щитом, меня этому еще отец научил так, что Снейпу и не снилось, а потом так же на автопилоте бросаю в нее не особо сильное атакующее заклятие, вижу, как она пытается закрыться, а потом сразу же, как неживая, отлетает к стене и сползает по ней, по-прежнему не подавая признаков жизни. Черт, я забыл о смягчающем заклятии! Покалечил девушку! Я идиот!

Все замирают, немая сцена, смотрят на меня во все глаза. Полное молчание. Стою, как дурак, с опущенной палочкой, вижу, как Снейп подходит к Лаванде, его фигура полностью заслоняет ее от нас, и тут же слышу ее голос! Она пришла в себя! Я никого не убил! Слава Мерлину! Теперь не убили бы меня…

- Мистер Поттер, - его голос льется мне в уши и просто убивает, вымораживает, - потрудитесь проводить мисс Браун в Больничное крыло. И не забудьте вернуться.

Многозначительная пауза. Я вернусь как раз к концу урока, когда он отпустит всех и у него появится возможность разобраться со мной. Пока мы тащимся с Лавандой в Больничное крыло, я успеваю раз сто извиниться, она изображает очень-очень больную особу, что ей, видимо, кажется романтичным, уверяет меня, что вовсе на меня не сердится, говорит о том, как она меня понимает, как мне, должно быть, тяжело сейчас. Ну и все такое прочее. Я терплю, молчу, поддакиваю - чуть не убил девушку, герой, так слушай теперь всю белиберду, которую она желает тебе сообщить. Мадам Помфри, увидев меня, с виноватым видом прижимающего в себе буквально висящую на мне Лаванду, лишь качает головой. Я сразу признаюсь в содеянном, мою жертву немедленно укладывают в кровать, а мне почему-то предлагают успокоительное. Видимо, мадам Помфри тоже очень меня жалеет, она же тоже понимает… Как меня достало, что все они все так хорошо понимают! Ну, посадите меня в Мунго, в палату для буйнопомешанных! Когда я буду хорошо себя вести, мне даже можно будет разрешить помогать Локонсу отвечать на письма поклонников! Я отказываюсь, так как уверен, что, во-первых, никакое успокоительное мне не поможет, а во-вторых, мне немедленно захочется спать, а мне еще предстоит разборка со Снейпом. Так что спать как-то не выходит.

Пока я возвращаюсь в класс, я успеваю перебрать в уме кучу вариантов того, что он мне скажет или сделает. Ничего страшного в голову не приходит, но я все равно очень боюсь. Боюсь его, его голоса, его гнева. Вряд ли он меня ударит, конечно, но вот что он скажет…

Когда я добредаю до класса, урок уже закончился, и я вижу моих однокурсников, молча выходящих в коридор. Вот что надо с людьми сделать, чтоб шестнадцатилетние парни и девчонки без звука выходили из класса, не обмениваясь шутками, впечатлениями, планами на вечер? Просто молча, как на похоронах… Рон бросается было ко мне, но я только отрицательно трясу головой - «не сейчас». Вы оттуда, а вот я-то туда! Вдыхаю поглубже, не боюсь, не боюсь, не боюсь…

- Можно войти, профессор Снейп? - я застываю в дверях.

Он стоит у окна, руки скрещены на груди, смотрит на меня, как на ничтожество.

- Я, я.. я извиняюсь, - продолжаю лепетать я, - это вышло случайно.

Я никогда ни перед кем так униженно не оправдывался. Я знаю, что я виноват, а он просто молчит, слушает мой бессвязный лепет. Только изгибает бровь. Вообще брови на его лице живут какой-то своей жизнью - я никогда не видел, чтоб человек мог изогнуть одну бровь так, что при этом другая остается неподвижной. Я даже задумываюсь над этим, глядя на него, после того, что случилось летом, у меня появилась способность выпадать из реальности.

- Мистер Поттер, - наконец, произносит он, - видимо, Вы, окруженные всеобщей жалостью и вниманием, не даете себе труда думать о последствиях Ваших поступков. Пренебрегаете требованиями, которые для всех остальных являются обязательными, потому что знаете в глубине души, что Вас пожалеют, и Вам все сойдет с рук? - он чуть склоняет голову на бок, видимо, ожидая моего ответа.

Но я молчу. Что я могу ответить? Да, окружен. И жалостью, и вниманием. В конце-концов, весь август во всех газетах только и писали о трагической гибели аврора Поттера, его жены и ближайшего друга. Разве это так ужасно, что меня жалеют? Мне шестнадцать, в свой день рождения я потерял родителей и Сириуса. Это что, так сложно понять?

- Я, я не…, - способность к связной речи покидает меня окончательно под его холодным взглядом.

- Что я не? - издевательски переспрашивает он. - Я не хотел, не думал, не знал? Вы не думали о том, мистер Поттер, - продолжает он, отходя от окна и подходя ближе ко мне (холод, отчужденность, почти парализующий страх…) - что не только Вы, великий герой, потеряли этим летом своих близких?

Не только я? Вот ведь черт! Я понял, кого он имеет в виду. О рейдах авроров против Упивающихся газеты тоже писали, так что я сейчас припоминаю, что у Панси Паркинсон вроде как погиб брат, а еще у кого-то со Слизерина то ли отец, то ли мать. Но ведь…

- Но ведь они были Упивающимися, сэр…

Он смотрит на меня с таким презрением, что мне кажется, оно просто стекает по моей фигуре. Прищуривается, жестко так смотрит мне в глаза.

- Я Вас уверяю, мистер Поттер, для тех, кто потерял своих близких, абсолютно безразлично, на чьей стороне они сражались.

Что ж, с ним все ясно! Хорошо, что я теперь знаю врага в лицо, что он вот так просто поднял забрало! Он Упивающийся и даже не скрывает этого! Думаю, взгляд мой из потерянного и виноватого тоже сейчас становится твердым.

- Я не разделяю Вашего мнения, сэр, - говорю я ему в лицо, объявляя войну.

- Думаю, мне это безразлично. Сегодня будете мыть Большой зал под руководством мистера Филча. Вам ясно? Магглы говорят, что труд даже из обезьяны сделал человека.

- Да, сэр. Я могу идти?

Да, я могу идти. Он еще что-то говорит мне о том, что еще одна такая выходка, и я буду учить Защиту исключительно по книгам, но мне на это совершенно наплевать. Моя жизнь только что обрела смысл и перестала течь унылым безрадостным потоком мимо меня. Я обрел врага, настоящего, из плоти и крови, в отличие от далекого Волдеморта вполне доступного для моей ненависти. Я рад. Мне стало легче дышать. Может быть, он был среди тех, кто напали на наш дом в тот день? Я же могу так думать?

- Ну, что? - испуганно шепчет мне Рон, когда мы идем от класса Защиты во двор.

- Буду мыть Большой зал с Филчем, - почти победно говорю я. - Он практически открыто признал, что служит Волдеморту!

И я пересказываю им наш разговор. У моих друзей на лицах откровенное отвращение. Видимо, обретение столь осязаемого врага радует и их.

- Я ж тебе говорил вчера за ужином, он и есть настоящий Упивающийся. Дамблдор просто с ума сошел. Решил, что Защиту лучше всего постигать на практике?

Вечером я вожу тряпкой по полу в Большом зале чуть ли не с упоением. Филч злорадно ухмыляется, наблюдая, как будущий герой магического мира в футболке и шортах неспешно отжимает тряпку, наматывает ее на швабру и проигрывает в борьбе с пылью и грязью, покрывающими пол. Это продолжается до самого утра. Я смотрю на свое отражение в грязной воде и улыбаюсь, познавая сейчас, что у счастья могут быть очень разные лики.

Защита у нас четыре раза в неделю, так что этот год медленно, но верно превращается для многих из нас в настоящий кошмар. Невилл так трясется от страха, что Снейп, не забыв прилюдно унизить его, отстраняет беднягу от практической части занятий. Так что, пока мы тренируем заклятия, Нев сидит и фанатично конспектирует учебник. Я теперь с благодарностью вспоминаю Амбридж - если бы не ее придирки и откровенные репрессии в течение всего прошлого года, мне бы тоже пришлось тяжело. А так я тренированный. Меня не задевают даже насмешки, которыми он запросто осыпает нас троих, если мы что-то делаем неправильно. При этом делает это так, что и не придерешься - все его замечания относятся к делу. Но меня это не трогает - я просто знаю, что передо мной враг. Враг, который сам признал, кто он. Странно, но до открытых столкновений между нами дело не доходит довольно долго, пару месяцев идет просто холодная война - то метко брошенное обидное слово, то замечание с таким подтекстом, что впору писать жалобы в министерство. Мы держимся, потому что воевать с таким, как он, практически нереально - он действительно нас учит, тут ничего не скажешь. А потом, мы не привыкли устраивать гадости на уроках. Да и какие гадости? Мне кажется, он раскусит нас, как только мы задумаем малейшую невинную шалость. Задавать ему неудобные вопросы на уроках? Но его занятия не располагают к диалогу.

А вот ему пакости удаются. Главная из них - его способность ловить меня под мантией-невидимкой, когда я ночами шляюсь по школе. И я всякий раз замираю от ужаса, когда моего запястья, так надежно, кажется, спрятанного под прозрачной тканью отцовской мантии, внезапно касаются сильные, цепкие, не знающие пощады пальцы. И слышу его шелестящий голос, равнодушно произносящий: «Мистер Поттер?» Пару раз мы попадаемся втроем - взгляд Филча от счастья становится добрым-добрым, когда мы до утра натираем до блеска серебряные светильники в коридоре на втором этаже. Три ночи подряд. А потом ходим на занятия, запарываем простейшие заклятия, получаем новые отработки. Так много я за всю жизнь не мыл, не чистил и не убирал. Труд по ночам на благо Филча неуклонно превращает меня из человека обратно в обезьяну.

До открытого конфликта мы доходим где-то к ноябрю, так как нервы у нас троих уже изрядно измотаны, а на Защите мы как раз начинаем проходить Темные заклятья. Нет, не запрещенные, но абсолютно темные, так милые сердцу нашего профессора. Гермиона даже пытается задать ему вопрос о том, законно ли это, но он отметает все ее сомнения, заявляя, что нам бы неплохо иметь представление о том, от чего мы защищаемся, а не просто зубрить учебник, опять же напрямую намекая на то, чему Герми посвящает большую часть своего времени. Слизеринцы ухмыляются, мы молчим.

Так как опробовать темные заклятия друг на друге даже Снейп считает непедагогичным, он с легкостью трансфигурирует для нас из пуговиц, рассыпанных на его столе, разных зверюшек. Нам троим достаются белые кролики с нежной шерсткой, черными носиками и красными глазками. Но даже эти глазки не вызывают у меня ни малейшего желания запустить в них заклятиями, вызывающими слепоту или вымораживающими кровь. Я просто смотрю на своего кролика, и мне хочется его погладить - он милый пушистый и трогательный, ну и что, что это пуговица! И отчего-то вспоминаю голубых зайчиков, нарисованных на моей подушке в далеком детстве, сотни веков назад… Я понимаю, что просто не смогу ему ничего сделать. Абсолютно. Видимо, Рон с Герми чувствуют себя так же, Нев совершенно счастлив - ему же нельзя практиковаться в заклятиях, он у нас и мухи не обидит. Зато на слизеринской половине класса работа спорится - трансфигурированные зверушки визжат от боли, бьют лапками по столу, заваливаются на бок, закатывают глаза. Тошнота подкатывает к горлу, Герми опускает взгляд, Рон нервно сглатывает.

- Я не буду, - тихо говорю я им.

- Что Вы не будете, мистер Поттер? - Снейп стоит у меня за спиной, равнодушно взирая на нашу троицу.

- Я не буду тренировать на них заклятия, сэр. Они живые, - я, кажется, даже пытаюсь заслонить моего кролика от его взгляда и его короткой темной палочки.

- Мы тоже не будем, сэр, - очень твердо говорит Гермиона.

- Мисс Грейнджер, - Снейп говорит будто нехотя, растягивая слова, - я на Ваших глазах трансфигурировал их из пуговиц. Какие они живые?

- Все равно, сэр, - к нашему протесту присоединяется Рон, - это просто отвратительно.

- В таком случае вон из моего класса, - буднично сообщает нам Снейп, назидательно на наших глазах превращает зверушек обратно в пуговицы и отворачивается, уходя вперед по ряду, где Парвати с Лавандой в ужасе пытаются парализовать своих то ли сусликов, то ли тушканчиков.

Мы быстро собираем вещи, только у Гермионы чуть заметно трясутся руки, выходим в коридор и одновременно выдыхаем.

- Вот же ублюдок! - не удерживается Рон. - Думаете, он нас насовсем выгнал?

- Хорошо бы и насовсем, - отзываюсь я.

Герми выглядит очень растерянной и несчастной, наверное, она со времен своего бунтарского ухода с Прорицаний на третьем курсе никогда не спорила с учителем. Волнуется, наверное, что нам за это будет. Но не терпеть же нам теперь выходки Снейпа! Мы и так терпели довольно долго. К тому же в тот момент нас еще греет надежда на то, что если Дамблдор узнает о том, чем мы занимаемся на Защите, он точно Снейпа по головке не погладит. А Дамблдор, как мы свято верим, знает все. Но о том, что надежды наши совершенно напрасны, мы узнаем буквально через пару часов, когда Мак Гонагалл, поджав губы и глядя на нас с осуждением, передает нам приказ директора немедленно явиться к нему.

Мы спешим, маленькие наивные дурачки, рассказать ему обо всем, что с нами случилось, но он, пряча покалеченную руку в складках мантии, смотрит на нас устало и с явным недовольством. А мы не сразу это замечаем, и продолжаем вываливать на него все, что мы успели узнать и придумать про Снейпа, про то, что он Упивающийся, про то, что он служит Волдеморту, про то, что незаконно учить нас Темным Искусствам. Но директор в какой-то момент предостерегающе поднимает руку, и мы замолкаем.

- Я уверяю вас троих, что это не так, - он произносит это таким тоном, что мы понимаем, что спорить бессмысленно. - Профессор Снейп не служит Волдеморту. А все, что он делает на уроках, он делает с моего ведома. Поэтому попрошу вас впредь прислушиваться к тому, что он говорит вам. И выполнять его распоряжения.

- Но, профессор Дамблдор, - начинает Гермиона, - как можно наложить заклятие на живое существо? Это же просто отвратительно.

- Мисс Грейнджер, - голос Дамблдора звучит сейчас непривычно строго, - иногда надо перешагнуть через себя, если это необходимо для того, чтобы победить. И профессор Снейп об этом знает. Вы еще очень молоды, к сожалению, времена сейчас такие, что вам предстоит столкнуться и с жестокостью, и с необходимостью сражаться. И вы можете попасть в такие ситуации, где даже речи не будет идти о милосердии и снисхождении. Где выбора вам не оставят - либо убьете вы, либо вас, а иного не дано. К тому же на сегодняшнем уроке вы прекрасно понимали, что перед вами не живые существа. Мне удалось уговорить профессора Снейпа не отстранять вас троих от занятий в его классе. Но с условием, что подобное происходит в первый и в последний раз.

А потом он, наконец, улыбается и говорит:

- И прекратите уже, в конце-концов, слоняться ночью по школе. Вы уже не маленькие. Думаю, вы можете найти себе лучшее применение, чем мыть полы и чистить серебро под руководством нашего Аргуса.

Он отсылает Рона с Герми в гриффиндорскую башню, а меня просит остаться. И тот наш разговор все коренным образом меняет, потому что он рассказывает мне о крестражах. А еще зачем-то о том, что Снейп учился с моими родителями на одном курсе и не то, чтоб особо любил моего папу, Сириуса и дядю Ремуса. И что все это было взаимно. Что ж, если это и не оправдывает Снейпа, то, по крайней мере, что-то объясняет…

Вообще шестой курс Хога запоминается мне как самая безрадостная полоса в моей жизни, ее оживляют только ненависть к Снейпу да начавшиеся под руководством Дамблдора поиски крестражей. Но ни то, ни другое не кажется мне достаточно ярким - поиски практически ни к чему не приводят, я вижу, как расстраивается и все больше теряет уверенность всемогущий директор Хога, ну а что до Снейпа - наверное, я просто не умею ненавидеть так, чтобы это чувство придавало красок моей жизни. Если я ничем не занят, мне банально пусто, тоскливо и одиноко - я один на этом свете, совсем один, брошенный на растерзание всему магическому миру, беспомощный неумеха, так и не успевший вырасти.

И только одно воспоминание освещает для меня тот странный год, как тонкая свеча мрачную комнату, погруженную во тьму. Как ни странно, это Рождество, мое первое и последнее Рождество, которое я встречаю в Хоге.

Я всегда проводил это время дома, мы наряжали елку на улице прямо перед нашим домом и радовались, что деревце с каждым годом становится все выше и выше, и что игрушки на ее верхние ветки теперь уже нельзя просто вешать, а приходится левитировать. И мама пекла огромное количество печенья - с орехами, апельсинами, корицей, взбитыми белками, крендельки, покрытые крупным коричневым сахаром, маленькие пирожные с прослойками из марципана. А папа всегда отправлялся накануне в какой-нибудь большой маггловский универмаг и скупал там, похоже, все, что продавали в отделе с конфетами. Мама с детства была ужасной сладкоежкой и обожала всякие дорогущие маггловские конфеты, а так как родители ее были не очень богаты, то шансов объесться ими в детстве у нее явно не было. Так что на Рождество можно было просто бродить по нашему дому и непрерывно жевать, потому что на всех столиках и полочках были вазочки с конфетами и печеньем, пироги с малиновым джемом, ореховые коржики, рогалики с мармеладом…

Теперь мне предстояло Рождество в практически опустевшем Хоге, конечно, тоже с елкой и праздничным ужином, но без этих вот маминых сладостей, без волшебного рождественского запаха, который как-то сам собой заводится в доме, когда там постоянно замешивают и раскатывают тесто, добавляя в него различные пряности, пекут, открывают коробки с конфетами… А сейчас просто подобие праздника в большой украшенной столовой. И никаких маминых поцелуев с утра, шуршащих красочной упаковкой подарков у изголовья моей кровати, папиных фейерверков, расцвечивающих небо над нашим садом…

Хорошо хоть, Рон и Герми в этом году тоже не едут домой. Из солидарности со мной, разумеется, ну а еще потому, что, пока у тебя есть родители, ты не вспоминаешь маминых утренних поцелуев, аромата ее пропитавшихся корицей волос, запаха орехов и праздника, наполнившего дом. Когда у тебя все хорошо, тебе хочется свободы, веселья, не спать всю ночь, притащить из Хогсмида тайком несколько бутылок отнюдь не сливочного пива, чтобы распить их с друзьями. А печенья и конфеты - это, конечно, для малолеток.

Праздничный ужин в Большом зале проходит довольно мило - наша троица и еще несколько учеников с младших курсов, видимо, не очень нужные в праздники своим родителям, сидим за большим столом вместе с преподавателями, Дамблдор дурачится, взрывая хлопушки, Флитвик запускает маленькие многоцветные аккуратные фейерверки, чтобы не подпалить огромную елку. К нашему счастью, за столом отсутствует адский дух - думаю, и у Лорда сегодня вполне может быть рождественская вечеринка, и Снейп, слава Мерлину, предпочел ее нашему скромному обществу. Даже я, чтобы не портить общего веселья, взрываю хлопушку, протянутую мне уже изрядно подвыпившим Хагридом, и осыпаю всех нас конфетти, маленькие цветные кружочки немедленно превращаются в крохотных лесных фей, еще с час после этого распевающих под сводами Большого зала рождественские гимны.

А потом мы откланиваемся и уходим, наконец, в гриффиндорскую гостиную, чтобы потребить втроем припасенные Роном вино и огневиски, заедая их печеньем, любезно предоставленным нам добрым Добби. Тоже вкусно, но не мамино…

И вот наступает рождественское утро, а мне совсем не хочется открывать глаза. Не столько от количества выпитого вчера - Герми снабдила нас антипохмельным зельем, так что эту проблему мы решаем, практически не отрывая больных голов от подушки. Нет, дело вовсе не в этом. Просто я знаю, что чудес больше не будет, хотя я, конечно, получу подарки и подарю свои. Но от НИХ ничего не будет, потому что они надежно укрыты мягким снеговым одеялом на маленьком кладбище в Годриковой лощине…

- Гарри, смотри, сколько у тебя подарков! - восхищенно шепчет Рон и многозначительно скашивает глаза на средних размеров гору у моей постели.

Да, столько у меня еще никогда не было, видимо, все, кто меня хоть как-то знают, решили подсластить мне это Рождество… И не только подсластить. Здесь и книжки - от Герми, Симуса, дяди Ремуса, шикарная зеленая рубашка от Тонкс, свитер, любовно связанный мамой Рона, обнаружитель врагов от Грюма. Глядя на это чудо магической техники, я невольно улыбаюсь. Какие-то загадочные амулеты от Луны, цветок волшебной герани в горшке от Нева, запах которой прогоняет головную боль и тоску. И гора сладостей - от Рона, Хагрида, Лаванды, Парвати, от других знакомых с нашего факультета. И куча всякой приятной и бесполезной ерунды, где хедлайнер, безусловно, моя фотография в рамке от Колина Криви!

Но мой взгляд невольно останавливается на большой, нет, огромной коробке. Такой картонной подарочной коробке, какие бывают только в маггловских магазинах, упакованной в синюю подарочную бумагу с маленькими фигурками оленей и Санта-Клаусов. И перевязанной красной ленточкой с бантиком. И никаких открыток или подписей. Неизвестно, от кого.

Я сразу же бросаюсь к ней, кажется, я знаю, что я там увижу. Развязываю ленточку, рву бумагу - точно! Вся коробка заполнена маггловскими конфетами - в коробках, кулечках, тканевых мешочках с рождественской символикой. Плитки шоколада с разными начинками, фигурки шоколадных Сант… Я не верю своим глазам. Как такое возможно? Все то, что любила мама. Все то, что я с раннего детства каждое Рождество торопливо запихивал себе за щеку, вымазывая руки и губы шоколадом. У меня слезы на глазах, но я так безумно счастлив!

- Гарри, ты подожди жрать-то, - говорит мне подошедший Рон. - Они ж неизвестно от кого! Сейчас вот придет Гермиона, мы их хоть на яды проверим.

- Я все равно их сожру, - тихо отвечаю я и чуть не плачу. - Мне все равно. Они такие…

Как мне объяснить ему, какие они? Такие, как любили мама? Такие, что только они и наполняют для меня это Рождество смыслом? Но для этого надо прожить мою жизнь, а Рон ведь не сможет.

Мы все же дожидаемся Герми, она со знанием дела проверяет их на яды - но нет, все чисто, и мы съедаем их все, не сразу, конечно, день за днем, но их так много, что хватает до начала второго семестра. И я опять хожу с перемазанным шоколадом ртом и мне абсолютно на это наплевать. Это моя маленькая тайна, которая, как рождественская звезда, согревает мое сердце.

Но наступает второй семестр, и жизнь вновь входит в свою довольно унылую колею. Наша неприязнь к Снейпу продолжает тлеть, больше не прорываясь так открыто. Он тоже, похоже, старается сдерживаться, видимо, не только с нами Дамблдор в тот день строго разговаривал. Мои мысли заняты крестражами, я стараюсь на его уроках, хотя лучше бы их не было вообще. Но мне нужно то, чему он нас учит, правда, считать его Упивающимся я все равно не перестаю, мало ли, что Дамблдор ему доверяет!

До конца года я все же вляпываюсь в еще одну историю со Снейпом, правда, не один, а в довольно странной компании. Где-то весной, когда мозги у всех уже начинают приходить в негодность, пригретые ласковым солнышком, Снейп, видимо, решает, что серьезные задания нам не показаны. Поэтому мы ни с того ни с сего вдруг повторяем боггартов. Мы понимающе переглядываемся - конечно, дело это совсем несерьезное, но это прекрасный способ узнать о том, чего мы боимся… А потом удачно сыграть на наших страхах. Так что я решаю, что ничего не боюсь, потому что мой боггарт раньше становился дементором, но теперь я это однозначно перерос. К чести большинства наших однокурсников надо отметить, что многие из них действительно переросли свои детские страхи. А не переросли Малфой, Креб, Панси Паркинсон… и мы с Герми.

Первой впросак попадает Панси - как чистокровное дитя магического мира она не видит ничего забавного в том, чтоб до смерти бояться синего маггловского автомобиля, несущегося на нее со включенными фарами. Прежде чем она бросается от него наутек, Снейп, как когда-то Люпин на третьем курсе, встает перед ней, закрывая Панси от движущегося на нее чуда техники - и когда все с любопытством ждут, во что же превратится боггарт при виде Снейпа, ничего не происходит! Боггарт не принимает никакого обличья! Впечатленные этим, мы даже как-то не особенно удивляемся явлению в наш класс самого Волдеморта (ну, так, охи-вздохи, конечно!), который, оказывается, является в страшных снах Драко Малфою. И снова Снейп, и снова боггарт словно исчезает. Потерпевшие неудачу усаживаются отдельно в дальний конец класса, те, у кого получилось, могут идти. Поэтому, конечно, сегодня Снейп начал со слизеринцев, чтоб не дать кому-либо с Гриффиндора шанса насладиться свободой хотя бы от части его урока.

Кребб видит собственного папашу, довольно внушительных размеров грузного мужчину, приближающегося к нему с массивной тростью в руках - и ему тоже нечего противопоставить явлению грозного родителя. У Гриффиндора дела идут неплохо, пока дело не доходит до нас с Герми. Гермиона, похоже, недавно побывала в Австралии, где насмотрелась на акул и тоже не нашла в них ничего забавного. Так что и она отправляется в дальний конец класса, пополняя ряды неудачников. Я предпоследний. Я совершенно не представляю себе, что я увижу, так что совершенно ни к чему не готов. Боггарт, только что катавшийся на тонких паучьих ножках на коньках по велению Рона, секунду вертится передо мной волчком, замирает и… На меня словно в замедленной съемке надвигается огромный корабль, беззвучно, не слышно скрипа весел, ветер не надувает его паруса. Только борта его, сделанные из мельчайших чешуек, поблескивают в мертвенном свете. А на борту его стоит женщина со светлыми, почти белыми волосами, только теперь она приветливо улыбается мне, машет рукой и говорит «пора»…

Я даже не помню, как меня отталкивает Снейп. Мне кажется, что он бормочет «этого еще не хватало» и тихо чертыхается, так что слышно только мне. Я непонимающе моргаю, все еще стоя посреди класса, но подоспевшая Гермиона оттаскивает меня к товарищам по несчастью. Лаванда, последняя из всех, с блеском справляется с задачей, Снейп всех отпускает, так что мы остаемся впятером. Пять идиотов, которые на шестом курсе не могут справиться с боггартом, и Снейп. Мы даже сидим рядышком, наплевав на межфакультетские различия. Наверное, нам стыдно, мы вперили взоры в парты, стараемся дышать потише, чтобы не раздражать его. Он подходит к нам совсем близко и, как ни странно, садится напротив нас на одну из парт. Но мы не смотрим, мы угадываем его движения только по очертаниям мантии.

- Молодые люди, не будете ли вы так любезны посмотреть на меня? - говорит он насмешливо, и впервые кажется мне похожим на нормального живого человека.

Мы не пытаемся оправдываться, просто молчим. Даже Малфой. Кребб тяжело пыхтит, Панси нервно комкает край рукава своей мантии, Герми теребит цепочку на шее, я, похоже, собираюсь сломать себе пальцы…

- Вы уже довольно взрослые, и тот факт, что вы не в состоянии обуздать свои страхи, говорит не в вашу пользу, - продолжает он. - Сегодня вы позволили увидеть другим то, чего вы боитесь. И с чем вы не в состоянии справиться. Думаю, вы сами все понимаете, так что наказывать вас за это я не собираюсь. Можете идти.

Он что, нас отпустил? Я не верю! И не стал издеваться, ну хотя бы надо мной и Гермионой. Он задерживает меня у двери, когда все остальные уже успели юркнуть в коридор.

- Мистер Поттер, что это было? - он стоит близко ко мне, в его глазах сейчас никакого презрения, просто живой интерес.

- Это корабль из ногтей мертвецов, - очень тихо говорю я. Я же не могу рассказать ему сейчас о том, как папа читал мне в пять лет те самые, будь они неладны, скандинавские сказки, а мама на него ругалась…

- Да, Нагльфар, - задумчиво говорит Снейп, глядя мимо меня. - Идите. Глупо бояться сказок.

- Да, сэр.

И, когда я вылетаю в коридор вслед за остальными, я счастлив.

А потом, в самом конце шестого курса, Снейп убивает Дамблдора. Я стою в двух шагах от них, под мантией-невидимкой, и не могу даже шевелить губами, скованный заклятием. Но у меня в ушах навсегда остается равнодушный шелестящий голос, произносящий те самые два слова, от которых почти всемогущий директор Хога просто перестает быть.

Зачем-то я бросаюсь в погоню за поспешно отступающими Снейпом, Малфоем, Беллой и еще несколькими Упивающимися, имен которых я в тот момент вспомнить не в состоянии, бросаю им вдогонку какие-то смешные заклятия из программы младших курсов Хога, которые Снейп легко отбивает, практически не поворачиваясь в мою сторону и не используя палочку. А когда я, надсаживая глотку, ору ему, какой он трус и подонок, он небрежно отбрасывает меня назад мощнейшим заклятием, подходит ко мне и смотрит на меня с таким презрением и ненавистью, что я думаю, что он сейчас плюнет мне в лицо. Но он почему-то воздерживается. А когда все они исчезают, я неподвижно лежу и смотрю в ночное небо - оно ясное, на нем только несколько серых облачков, как перышки…

* * *

Черт, я, кажется, вот-вот вспомню и окончание моей истории… Вернее, окончательно она, похоже, закончится в этом самом подвале. Но мне осталось лишь потянуть за последнюю ниточку - и клубок сам собой распустится. Я не чувствую своего тела сейчас, и это прекрасно. Зачем приговоренному к смерти тело? Без него будет гораздо проще… Я сейчас ничего не хочу - ни пить, ни двигаться, ни даже свободы. Вот сейчас… последнее звено, мостик, что протянулся между мной, ребенком, испугавшимся призрачного света корабля мертвецов, и несостоявшимся героем, глупо попавшимся, так ничего и не свершив.

* * *

Из Хога меня увозят сразу же после похорон Дамблдора, я уезжаю с дядей Ремусом, ставшим на этот год до моего совершеннолетия моим опекуном. Обо всем, что произошло на Башне Астрономии, и о том, как мы нашли поддельный крестраж, я подробно рассказываю только Рону и Герми. Мы в полной растерянности, потому что совершенно не ясно, как нам быть дальше. Меня связывает слово, данное Дамблору, связывает даже после его смерти - никому не рассказывать о крестражах, кроме моих друзей, поэтому на поддержку Ордена я надеяться не могу. Хотя я с удовольствием кинулся бы на шею дяде Ремусу, выложил бы все Кингсли или Грюму, даже с Молли или Тонкс бы поделился. Только вот жизнь на Гриммо в течение месяца полностью развеивает мои сомнения в том, стоит ли это делать. Не стоит.

Вид взрослых, еще пару месяцев назад казавшихся мне такими надежными и умудренными, а сейчас постоянно ругающихся от безысходности, сводит меня с ума. Они совершенно так же, как и я, не знают, что делать дальше. Потому что Дамблдор ничего не рассказал, не оставил распоряжений на случай своей гибели. Потому что они даже друг другу не вполне доверяют. В министерстве происходит нечто странное - и под подозрение попадает Кингсли. Они шепчутся у него за спиной, стоит ему только выйти из комнаты, где только что раздавались заверения в их дружбе и непоколебимом доверии. Приходит весть о том, что оборотни собираются оказать поддержку Волдеморту - и все дружно начинают коситься на дядю Ремуса, а заодно и на Тонкс, будто она тоже завела сомнительную привычку повыть иногда при полной луне. Думаю, если бы кто-то сказал им, что все домохозяйки магической Британии шлют Темному Лорду цветы и надушенные письма - и Молли Уизли тоже бы не поздоровилось. Грюм, кажется, подозревает всех, порой даже самого себя. Иногда я ловлю на себе его сомневающийся взгляд, и мне становится просто смешно. И ни одной конструктивной идеи. Единственное, что кажется им вполне разумным - прятать меня, видимо, до тех пор, пока я не поседею. Такое впечатление, что меня приговорили к пожизненному заключению, но единственный, кто до сих пор не в курсе - это я сам.

Заинтересовывает меня только одно - Грюм называет Снейпа предателем и в ответ на мой изумленный взгляд как-то буднично сообщает, что наш адский дух тоже состоял в Ордене, притворяясь шпионом в стане врага. Вот почему ему доверял Дамблдор и так рьяно защищал его от нас после эпизода с Темными заклятьями. А он действительно был шпионом, думаю я, только враг его находился с другой стороны баррикад - с той, где сейчас в ужасе и безысходности сгрудились мы.

Из всех тех, кого я постоянно имею удовольствие лицезреть в доме Сириуса, теперь ставшим моим, Кингсли все же кажется мне самым разумным, так что, когда на большой кухне внизу заканчивается очередное чаепитие, оно же и совещание, на которое меня, как водится, никто не звал, я аккуратно отзываю его в сторонку. Ловлю на себе недовольный взгляд миссис Уизли, делаю серьезно-удрученное лицо и прошу его консультации по поводу некого заклятия, о котором я недавно прочитал в книге. Что ж, мое стремление к самообразованию здесь явно все поощряют, взгляд Молли Уизли тут же становится добрее, хотя некая подозрительность из него так и не исчезает. Мы с Кингсли поднимаемся в мою комнату, где я уже без обиняков говорю:

- Кингсли, слушай, надо поговорить.

- Я так и знал, что дело не в заклятии, - понимающе улыбается он. - Что, достали тебя здесь все своей заботой?

Я предлагаю ему присесть, сам подхожу к окну, смотрю на пыльную летнюю площадь, на маггловских детей, катающихся на велосипедах вокруг квадрата чахлой травы, видимо, заменяющей этим детям города парк.

- Достали, - наконец, признаюсь я. - Вот скажи мне, ты тоже думаешь, что сидеть здесь и прятаться - самый лучший выход? Только не ври мне, пожалуйста.

Пользуясь тем, что он был другом отца, я могу говорить вполне открыто. Он некоторое время молчит, чешет переносицу, теребит крупную золотую сережку в правом ухе. Задумался. Наверное, как отфильтровать информацию для мелкого Поттера так, чтоб он сидел здесь, читал свои учебники и ни о чем не думал.

- Гарри, пойми, сейчас не самый лучший момент и в нашей, и в твоей жизни… Смерть Дамблдора… он же действительно не оставил толком никаких распоряжений. И, похоже, в его планы входило и то, чтоб каждый из нас владел только частью информации и выполнял свою часть работы. Я буду говорить с тобой откровенно, но лишь настолько, насколько это возможно. Скажи мне, ведь ты и сам многого не договариваешь?

Я молчу, но он прекрасно видит по моим глазам, что попал в яблочко - я не умею лгать.

- Так вот, сынок, - продолжает он, понимающе и без осуждения глядя на меня, - либо сама жизнь повернется так, что мы сможем объединить наши усилия, либо, как и предполагал Дамблдор, каждый справится со своей задачей в одиночку. Пока я не вижу предпосылок для того, чтоб события развивались по первому варианту.

- Хорошо, пускай, - я согласен, что каждый из нас пока молчит о своих тайнах, - но вы все, по крайней мере, взрослые и можете делать то, что считаете нужным. Но я, уж простите, в полной вашей власти. До совершеннолетия. Правда, осталось совсем чуть-чуть, но я как-то не настолько наивен, чтоб думать, что после него вы позволите мне идти на все четыре стороны, хоть и к Волдеморту.

- Конечно, нет, Гарри, даже и не думай.

- Тогда скажи мне, как Орден собирается со мной поступить?

Ответь же мне, наконец! Ну, хоть кто-нибудь в этом доме может сказать мне правду? Хоть что-то, похожее на нее?

- Гарри, - его большие блестящие глаза чуть навыкате глядят сейчас без привычной смешинки, - я скажу тебе то, что могу. Поверь мне, никто не желает тебе зла.

- Да, заперли меня тут, как в тюрьме, без всякого злого умысла!

- Иногда безопаснее в тюрьме, чем на воле, - Кингсли невесело усмехается и продолжает. - Так вот. Пока министерство еще неподконтрольно Лорду, сохраняется вероятность того, что ты сможешь вернуться в школу. Охранные заклятия замка будут служить тебе самой надежной защитой. Но это при условии, что все останется, как есть, и директором станет Мак Гонагалл.

- То есть Лорд может проникнуть в министерство?

- Боюсь, что да.

- И что же тогда будет с Хогом?

- Тогда Хогвартс тоже падет, как и министерство…

- А я? А Рон? А Гермиона? Что тогда делать нам?

Я не понимаю, почему Кингсли так спокойно сидит и грустно на меня смотрит. Надо же немедленно бежать и что-то делать.

- Гарри, на этот случай я и… - и тут он осекается, видимо, от грусти и печали чуть не выболтал мне «свою часть» информации, - неважно, тогда Орден подготовит для вас троих убежище, где вы будете в безопасности. И сможете готовиться к битве с Лордом. Я не вижу иного выхода…

- Кинг, - вдруг меня буквально ошеломляет мысль о том, что он-то до сих пор крутится в этом проклятом министерстве! Я разом вспоминаю то, о чем остальные так таинственно шептались у него за спиной… - Кинг, а как же ты? Ты же работаешь в министерстве! Если Лорд захватит его, то ты…

- Гарри, - в его глазах сейчас такая пронзительная боль, что мне страшно смотреть, - если даже Волдеморт станет министром магии, я постараюсь стать его первым заместителем.

- Что?

- Да, - тут он даже чуть повышает голос, - да, ты не ослышался. И даже если это будет так, прошу тебя, запомни, что, несмотря на это, ты можешь и должен доверять мне. Ты меня понял?

- Это часть твоей миссии?

- Если хочешь, можешь и так это называть.

Тут он поднимается, ему уже давно пора уходить.

- Все, увидимся на свадьбе в Норе. Не стоило бы, конечно, тебе туда ходить… Но ты и вправду тут, как в тюрьме. Не вешай нос! И без глупостей, пожалуйста!

Мы пожимаем друг другу руки, он напоследок обнимает меня, и я провожаю его вниз до самой входной двери. По крайней мере, он не говорит «Гарри, милый», не просит хорошо кушать, не смотрит таким обреченным взглядом, как дядя Ремус, и пытается говорить правду.

Да, приглашение в Нору на свадьбу Билла и Флер, действительно, похоже на краткосрочное помилование. Как они отважились меня куда-то выпустить, я до сих пор не понимаю. Вероятно, их тоже заела совесть, что я все лето сижу на Гриммо, как ромашка у тюремной ограды. И бледный, как та самая ромашка… И чахну тут от безделья и их унылых разговоров.

Нам с дядей Ремусом предстоит отправиться утром, а свадьба намечена на следующий день, так что я проведу в Норе дня два или три. Это реально счастье, я же даже Рона с Герми не видел с самых похорон Дамблдора. И никаких писем и передач… Азкабан, одно слово!

Вечером я сижу на подоконнике в своей комнате и делаю вид, что собираюсь. Белую рубашку и парадную мантию я уже приготовил, но мне отчего-то хочется взять с собой что-то еще. Вот бывает же такая вещь, как интуиция! Тут поневоле поверишь Трелони с ее гаданьями на кофейной гуще. Не знаю, кто толкает меня под руку, но я достаю из шкафа безразмерную сумку, внутри которой само собой срабатывает заклятие невидимого расширения - подарок Сириуса, сюда можно полдома запихнуть, а вид все равно будешь иметь приличный!

Так что, собираясь на свадьбу, я запихиваю в свою сумку немало предметов, обычно столь необходимых всем участникам свадебного пиршества - палатку, завалявшуюся на чердаке у Сириуса, резиновые сапоги, пару свитеров и маггловские деньги, оставшиеся у меня с незапамятных времен. Совсем немного, но хватит на первое время подростку, сбежавшему из дома. Я даже ни о чем конкретном не думаю, делаю это просто так. Такая вот маленькая шалость, вот возьму и сбегу… Просто если, как говорит Кингсли, у каждого из нас своя миссия, мне тоже как-то надо выполнять то, что предназначено в этой истории для меня. А еще почему-то я беру снитч, доставшийся мне по завещанию Дамблдора, не знаю, зачем, как память, наверное, я все равно не знаю, что с ним делать. Ну и отцовскую мантию-невидимку. Думаю, вещь незаменимая на свадьбе! Немало женихов и невест от такой бы не отказались! Хочешь в одиночку из-под венца вали, а хочешь вместе с любимой!

Воздух вокруг Норы, кажется, просто искрится от всевозможных охранных чар, но меня все равно заталкивают внутрь, поглубже, в дальние комнаты, не позволяя даже подходить к окнам. А мне все время так и хочется спуститься вниз, такое ощущение, что меня кто-то даже за рукав тащит. И вот дальше все происходит очень быстро. Я спускаюсь на кухню, куда в тот же момент прибывают Рон с Герми, которую мой друг встречал у аппарационного барьера, чтобы проводить в дом. Сказать, что мы радостно бросаемся друг другу на шею - значит, ничего не сказать. Мы буквально виснем друг на друге, не разжимаем объятий, так что миссис Уизли даже как-то странно косится на нас. Интересно, она думает, что у нас страстная любовь на троих? Может быть, и думает, потому что она немедленно просит Рона с Герми отправиться с ней в сад помогать устанавливать столы, а меня бросает одного на кухне заедать булочками с корицей разлуку с только что обретенными друзьями.

Еще довольно рано, часов девять или десять, из окна льется яркий утренний свет, предвещающий жаркий день, зной, аромат яблок, позвякивание раскладываемых столовых приборов из сада… Как это было почти год назад на веранде нашего дома… Я задумываюсь, засматриваюсь на солнечный прямоугольник на полу у окна и вздрагиваю, когда моих ладоней на мгновение будто бы касаются чьи-то грубые пальцы, втискивающие мне в руку письмо! А вокруг абсолютно никого, потому что все сбежали в сад двигать столы, носить стулья и греметь посудой. Я, совершенно обалдевший от такого вторжения в мою всеми охраняемую жизнь, медленно разворачиваю клочок пергамента и не верю своим глазам, потому что там абсолютно незнакомым почерком написано буквально следующее: Немедленно покиньте Нору. Через пару часов там будет больше Упивающихся, чем гостей на этой чертовой свадьбе. Прячьтесь несколько дней, затем свяжитесь с кем-либо, кому доверяете. Для всех остальных вы должны исчезнуть. Не задерживайтесь ни минуты. Даже не думайте соваться в Хогвартс! Никому ничего не говорите. Оставьте письмо на видном месте, чтобы предупредить остальных.

Вот так сразу… Да, я же сам думал вчера о побеге, но я и не предполагал, что это должно случиться немедленно. Хорошо мне было о нем думать, предвкушая встречу с друзьями, шикарную еду на свадьбе, пару дней летнего ничегонеделанья…Но вот чтоб сразу так, вставай и иди? Однако, когда получаешь такие письма, как-то исчезает настрой сидеть за праздничным столом… К тому же я в тот момент думаю, что письмо мог написать Кингсли, потому что он не очень хотел пускать меня на эту свадьбу. И только потом я понимаю, что это не так, но в тот момент я уже очень далеко от Норы… Во-первых, я знаю почерк Кингсли, во-вторых, ему не за чем его маскировать, в-третьих, он бы просто мог прислать мне Патронуса…

Так, думай, Поттер! Твоя задача сейчас - по-быстрому обнести кухню Молли Уизли, собираясь в дальний путь, да так, чтобы хозяйка не сразу это заметила. Я бросаюсь в погреб, где, не глядя, стаскиваю с крюка несколько колбас, прихватываю головку сыра, в кухне сметаю больше половины булочек и пару батонов свежеиспеченного хлеба, как вор, волоку все это наверх, запихиваю в сумку. К сапогам и палатке…

Черт, вот как мне теперь вызвать сюда Рона и Герми? Силой мысли? Ох, ну и дурак же я! Зачем отец оставил мне мантию-невидимку? От Филча в школе прятаться? Так что я набрасываю мантию и крадусь в сад, стараясь, чтоб подо мной и ступенька не скрипнула. В саду найти и оттащить в сторону Рона и Герми оказывается делом пары секунд - я молча протягиваю им письмо. И стараюсь не смотреть на их лица. Я же понимаю, что они тоже рассчитывали покрасоваться на свадьбе, подурачиться, поесть праздничный торт… Но их реакция меня просто ошеломляет - похоже, у них тоже открылся вчера дар ясновидения, так как Гермиона очень спокойно мне сообщает:

- Так, Гарри, быстро дуй ко мне в комнату за моей сумкой, я тут вчера тоже кое-что припасла.

- И у меня в комнате возьми какие-нибудь вещи и колдорадио, и быстро к нам. А мы тут с Герми пока поизображаем абсолютную невинность, - шепчет мне Рон и подмигивает. - Мы же тоже не дураки, сами додумались, что нам неплохо бы смыться.

Ну, это ж надо! Они тоже собирались сбежать? Почему? Хотя, я, конечно, идиот, они же, пока меня держали на Гриммо, и виделись, и переписывались. Бегу к ним в комнаты, возношу покойному крестному тысячи благодарностей за его безразмерную сумку, кидаю в нее еще и вещи Гермионы, какие-то шмотки Рона… Теперь немедленно вниз, к ним. А они, как ни в чем не бывало, расставляют там стулья, левитируют еще один стол, так как места для всех гостей все еще не хватает. Бедный Билл! Что там будет с его свадьбой? Но это сейчас занимает меня меньше всего. Ну, поженятся как-нибудь, главное же, что любят люди друг друга. Плевать на всех этих тухлых гостей и церемонии!

Все, подбираюсь к Рону и Герми, показываю, что вещи при мне, так, письмо на стол, чтоб увидели, но не сразу, а сами бегом, быстрее, к границе аппарационного барьера, там беремся за руки и… аппарируем!

Фу, вроде все! Никаких лишних мыслей, наш побег занял всего несколько минут, мы стоим на поляне неведомого нам с Роном леса, а Герми уже окружает нас всевозможными заклятиями. Абсолютно свободны! Одни! Готовы к подвигам! Мы, практически не обменявшись и парой фраз, устанавливаем палатку, разводим костер и выдыхаем. Все, можно и дух перевести!

- Так, ну и что будем делать дальше? - Гермиона, устроившись у костра и выбрав себе булочку помягче, решает открыть наше совещание.

Вот то-то и оно, мы и понятия не имеем о том, что нам делать дальше! После того, как я рассказываю о том, что весь месяц наблюдал на Гриммо, лица моих друзей вытягиваются. Рон, как оказывается, тоже проживший все это время практически под домашним арестом, удрученно смотрит на меня.

- Ошалели они все, что ли? Думают, если сидеть тихо по норкам, ничего и не случится?

- Рон, - пытается вразумить его Герми, - но ведь они ничего не знают о крестражах!

- Вот-вот, - подхватываю я, - если Дамблдор не рассказал им, значит, не вполне доверял! И я, посмотрев на этих дядь и теть тридцати-сорока годов отроду, тоже бы не стал. Нет от них никакого толку. И Кингсли говорил, что по плану Дамблдора у каждого из нас своя миссия. Значит, если о крестражах знаем только мы, это наше дело. И нечего вешаться другим на шею.

- А сам Кингсли?

- Думаю, у него и так забот хватает. А тут еще мы. Что он с нами будет делать? Мы для всех, кто оказывается рядом, представляем опасность. Не надо еще и его подставлять.

Итогом нашего непродолжительного совещания становится следующее: мы не пойдем ни к кому из Ордена, потому что самое умное, до чего они додумаются - это посадить нас под замок, а сами будут тихо стенать о падении магического мира к ногам Лорда, да пускать нюни по поводу того, что Дамблдор так не вовремя нас всех оставил. В общем, мы сами с усами и сами себе герои! Будем искать крестражи в одиночку!

Между прочим, эта безумная и невыполнимая идея вовсе не кажется нам таковой, пока не наступают холода. Все-таки мы трое не обделены зачатками разума, особенно Герми, так что в ходе бесконечных рассуждений у костра мы, использую всю информация, которой в свое время поделился со мной Дамблдор, приблизительно определяем для себя круг тех предметов, которые Волдеморт мог превратить в крестражи. Есть только одно но - мы и понятия не имеем, где их искать. Правда, разрабатываем сомнительные планы пробраться в поместье Малфоев… Это кажется нам единственной зацепкой, с которой можно было бы начать. Нас не особо смущает тот факт, что ставка Волдеморта в данный момент может находиться именно там. Ну а что нам еще делать?

То, что делать нам, похоже, вообще нечего, становится все более ясно с каждым днем уходящего августа. Колдорадио, без умолку трещащее в нашей палатке, начинает рассказывать все более удивительные вещи… В середине августа дикторша скучным голосом объявляет, что директором Хога назначен …. Назначен профессор Северус Тобиас Снейп, что встречено всей магической общественностью с колоссальной радостью!

- Да, - задумчиво произносит Рон, - в Хоге теперь, как в первобытном племени - убил главного босса, значит, ты теперь и будешь главный босс!

- Интересная схема смены власти, - смеется Герми. Хотя чему тут смеяться?

Если из этой новости становится абсолютно ясно, что Хог захвачен Упивающимися, то, прослушав выпуск новостей до конца, мы понимаем, что и министерство полностью подконтрольно Лорду. Ну а с чего бы это они стали развязывать настоящую охоту на магглорожденных? В конце августа мы с интересом узнаем, какая награда назначена за голову каждого из нас… Но в то время нам еще смешно, петля еще не затянулась, и мы со смехом предлагаем сдать кого-нибудь одного министерству, когда у нас закончатся маггловские деньги. Мы еще можем высунуться из леса, чтобы забежать в маггловский супермаркет и купить себе продуктов, правда, аппарировать приходится каждый день, так как мы знаем, что за нами идет погоня.

Все становится хуже с каждым днем, но мы не вполне это понимаем. В начале сентября мы впервые видим отряды егерей, прочесывающих лес, и спешим немедленно убраться с неудачного места, чтобы через пару дней чуть не налететь на облаву на какой-то пустоши. Деньги у нас заканчиваются, да и перспектива высунуться из укрытия и отправиться за покупками нас прельщает мало. Так что через пару недель, когда сентябрь уже переваливает за середину, мы начинаем совершать одиночные воровские рейды под моей мантией. Таскаем еду в забегаловках и супермаркетах, не брезгуем обнести и домик доверчивого фермера, по доброй сельской привычке оставившего дверь открытой. Мы очень надеемся, что подумают на приблудную кошку… Очень крупную кошку… С большим потомством…

А радио продолжает бодро вещать нам о некой альтернативной реальности, воцарившейся в магическом мире, прямо за тонкими стенками нашей палатки. В этом мире сажают в Азкабан за нечистую кровь, в этом мире охотятся не только на нас, но и на безобидного Ремуса, в этом мире милый добряк Кингсли становится заместителем начальника нового преображенного Аврората… в этом мире при нападении на отряд авроров (!!!) убивают Грюма…И в обоих мирах - и в том, неправильном, и в нашем - благородном и прекрасном, который мы выстроили за брезентовыми стенками нашей палатки, начинают идти дожди. Без конца, без просвета, без продыха…

Когда наступает середина октября, мы начинаем впадать в отчаяние, так что объектами наших смелых воровских вылазок все чаще становятся не только места, где можно достать поесть, но и те, где можно достать выпить и покурить. Сигаретный дым хоть как-то, хотя бы иллюзорно, заглушает нашу тревогу, а виски или ром, или джин, или все остальное, что удается стащить, согревают изнутри и позволяют тлеть слабой надежде на то, что когда-нибудь… Что когда-нибудь нам что-то удастся, мы что-нибудь придумаем, мы как-то извернемся и обязательно победим. И тогда неправильный мир за стенками палатки и наш, правильный, внутри нее, вновь станут одним целым. В итоге так оно и происходит, только вовсе не так, как нам бы хотелось…

В тот день мы с Роном отправляемся в рейд, так это теперь у нас называется. Я под мантией, он просто так, накинув на голову капюшон маггловской толстовки. Под ней свитер, но он все равно не греет по такой погоде - идет мелкий косой дождь, ветер, пропитанный влагой и подступающим холодом, пробирает до костей. Мы ныряем внутрь небольшого магазинчика, где Рон для виду на последние покупает две пачки сигарет, а я в это время быстро пакую под мантию пару бутылок виски, сыр, колбасу, хлеб, ну, все, что может унести с собой изголодавшийся путник. Мы дураки, потому что нам так хреново, что мы не особенно и таимся, Рон даже позволяет себе переговариваться со мной, то есть с невидимым собеседником, когда мы выходим из магазина. А на улице льет так, что мы припускаем во весь дух, чтобы аппарировать из какого-нибудь места, где нас не увидят магглы. И нам наплевать, что, пока мы бежим, с наших голов ветер сдувает капюшоны… И мы не видим, что из телефонной будки на другом конце улицы за нашим феерическим перемещением кто-то наблюдает недобрым цепким взглядом. Я чувствую этот взгляд спиной, в тот момент, когда мы с Роном аппарируем. И пытаюсь сказать ему об этом, и о том, что аппарационный след на близкое расстояние отследить - не фига делать, но за меня все говорит Гермиона. Она просто стоит спиной к палатке, встречая нас, и видит, кого мы привели следом….

На их стороне эффект неожиданности, так что мы с Роном не успеваем даже выхватить палочки, а уже валяемся на мокрых листьях лицом вниз, пока нам просто и без лишних слов связывают руки. Гермиона почему-то не пытается ничего предпринять, похоже, решила пойти на дно вместе с нами… Это егеря, трое, по одному на каждого. Они же не совсем дураки, так что сразу понимают, кого они поймали, и немедленно отправляют сообщение. Забирают все наши вещи - сумку, палочки, мою мантию. Только наша промокшая палатка с вопящим внутри колдорадио остается стоять посреди леса, словно памятник нашей беспечности.

Они подхватывают нас сзади за связанные руки, поднимают, и нам приходится аппарировать вместе с ними.

* * *

Вот и все, конец истории Поттера, несбывшегося героя… Я все вспомнил. Мне горько думать об этом, но вот он я, стою в финале нелепой пьесы, которую мы сами так неудачно и разыграли. Стены, поглотите меня! Разверзнитесь камни под моими ногами! Я готов провалиться и вжаться в камень, навеки стать никем и ничем. Я всех погубил, я ничего не смог, все было зря. Темнота и тишина, только теперь я, похоже знаю, где мы… Вот она, последняя картинка в моей мозаике, и ее я сейчас вспоминаю четко, вплоть до мельчайших деталей.

* * *

От места аппарации егеря волокут нас за шкирку по глинистой дороге, она скользит под ногами, и я не попадаю в такт победной рыси поймавшего меня мерзавца, а попадать стоит, так как я оступаюсь и тут же получаю тычок между лопаток, сопровождаемый такими словами, что мне стыдно, что их слышит Гермиона. Хотя по-хорошему мне должно быть стыдно вовсе не за это, а за то, что хрупкая девчонка, моя подруга вообще участвует в этой позорной развязке авантюры с кострами и палатками. Нас почти волокут по осенней грязи, но никто из нас не издает ни звука, и это правильно: изловившие нас знают, кто мы, мы знаем, что нас ждет. О чем говорить? О судьбах не спасенного мира? Ну, может быть, изреку что-нибудь значительное перед смертью… Типа «всех не перебьешь, красноглазая гадина, уничтожишь нас - придет Лонгботтом»? Не смешно…

Честно говоря, даже не знаю, страшно мне или нет. Стыдно и неловко так барахтаться, загребая кроссовками грязь? Определенно да. Негероично. Я ощущаю холодный воздух, мелкую морось на лице, запах мокрой жухлой осенней травы. И как струйки воды с челки текут мне в глаза, а я не могу отвести прядь волос со лба, потому что руки у меня связаны, палочка у этого ублюдка, который тычет меня в спину, и очки такие мокрые, что я ничего не вижу. И ноги в кроссовках промокли. Да, мерзко помирать в такую погоду… Вот солнышко, морозец, или там вишни в цвету… Глупости, в общем, всякие в голову лезут. Значит, наверное, все-таки боюсь. А нас никто не спасет - ни добрые волшебники, ни храбрые авроры, ни верные друзья, ни пришельцы с Марса. И в Пророке напишут, что Поттер с дружками, нелегально скрывавшийся в лесах, убит честными дружинниками при нападении на патруль. Аминь! Общество вне опасности.

- Сейчас сдадим их здесь одному из людей Лорда, он вот-вот прибудет, Лысый! - кричит за моей спиной тот, кто волочет Гермиону.

- Ага, сбудем с рук этих поганцев. Как думаешь, наградят нас? Шутка ли, самого Поттера поймали, - задорно отвечает мой конвоир и для бодрости еще раз тычет меня в спину.

Значит, сдадут человеку Лорда. Кому, интересно? Или не очень интересно. Я не знаком с большинством из них, а если и знаком, то что? «Здрасьте, мы тут ни слухом, ни духом, в лесу гуляли, отпустите нас, дяденька (или тетенька, если пришлют Беллу)».

Дорога, видимо, делает небольшую петлю, и, судя по тому, как напрягается мой охранник, я предполагаю, что за нами уже прибыли. Но в сумерках и в мокрых очках я ничего не вижу, просто темное пятно. Ну не светлое же, они ж в черных мантиях, только маски белые. Похоже, нас выстраивают в рядок, товар, так сказать, лицом, получите и распишитесь. Справа тяжело дышит Рон, слева, как-то судорожно, Гермиона. Я только по движению воздуха и по тому, что на нас надвигается что-то темное, понимаю, что присланный за нами подходит ближе. А потом ощущаю, как он палочкой приподнимает мою челку, разглядывая шрам. Правильно, проверь товар на соответствие! Он молчит, но мне кажется, что по ощущению холода и отстраненности, исходящему от него, я догадываюсь, кого за нами прислали.

- Вот Вам и беглые ученички, господин директор! Желаете принять заблудших овечек под свою опеку? - развязно говорит парень, держащий Рона. От этой падали разит потом, луком и еще чем-то непередаваемо кислым.

- Желаю, мистер Сандерс, это ведь Вы отправили сообщение, - бесцветно бросает Снейп, и его голос похож на падение сухих листьев, почти шелест. Но слышно всем. Егеря сразу подтягиваются.

- Всегда рады услужить Вам, господин директор! - чуть ли не хором выпаливают все трое. И перестают держать нас, делая шаг назад, видимо, повинуясь его знаку. Черт, я по-прежнему ничего не вижу!

- Так, - говорит Снейп, лениво растягивая слова, - кто у нас тут? Мистер Уизли, мистер Поттер и мисс Грейнджер? Вы разве не в курсе, что занятия идут уже два месяца?

Думаю, эта мерзкая тварь, Снейп, сейчас ухмыляется, у него всегда такой голос, когда он над кем-то издевается, брови, небось, гнет. Хорошо, что я ничего не вижу, а Рону с Гермионой какого! Ненавижу его! И явственно ощущаю, как рядом буквально трясет от ненависти обоих моих друзей. Но мы молчим, потому что собираемся умереть, а перед смертью ведь не стоит разговаривать с ублюдками. Не так ли, господин директор? Если и будет возможность, я скажу свои последние слова только им - Рону и Герми. И они, думаю, тоже.

- Что ж, - говорит мерзавец, стоя в паре шагов от нас, - неповиновение писанным для всех правилам требует наказания. Круцио, - роняет он так же бесцветно, и я слышу, как рядом кричит Рон.

Он выжидает и вновь повторяет заклятие, и я валюсь в грязь у его ног, вжимаясь щекой, лбом, губами в серую скользкую глину. И когда боль рвет меня на части, взрываясь фейерверками в голове, суставах, костях, мышцах, я понимаю, что сейчас кричит уже Герми. И сквозь нарастающий гул в ушах я четко слышу, как он выговаривает «Авада Кедавра», и знаю, что вторая Авада будет моей. Пытаюсь приподняться, чтобы просто вдохнуть влажный осенний воздух, ловлю капли дождя судорожно кривящимся ртом, и наконец-то меня уволакивает во тьму. И там, во тьме, мне не больно.

* * *

Подвал.

Я пытаюсь опять пошевелить руками. Бессмысленно, их как будто нет, от плеча до кончиков пальцев просто ничего не ощущаю. Зато страшно ноют плечи. Каким садистом надо быть, чтоб так приковать человека к стене? Впрочем, что я спрашиваю - именно таким, как мерзкий ублюдок Снейп. Хотя, может быть, это уже и не он. Я же не знаю, что произошло там, на этом грязном размытом дождем проселке. А вдруг… И тут мне становится по-настоящему страшно, так страшно, что я забываю и про онемевшие руки, и про разламывающиеся от боли плечи. Что, если он оставил в живых только меня? Ведь Лорду только я и нужен. Зачем ему Рон с Герми? Ведь Снейп мог запросто убить их обоих, я слышал, как он произнес «Авада Кедавра». Кого он убил тогда? Я ведь почти сразу потерял сознание от боли. Что теперь со мной будет? Наверное, я (или все-таки мы, пожалуйста, пожалуйста, хотя хорошо это или плохо?) уже в подвалах замка Малфоев, у Лорда. И на что мне надеяться?

Я любил смотреть маггловские фильмы, а папа не понимал. Но мне всегда было удивительно, как это герои, брошенные в подвалы, прикованные к вращающимся лопастям и прочим ужасающим сооружениям, каким-то непостижимым образом выкручивались, выбирались, заодно спасая любимую, пару-тройку друзей и весь мир в придачу, и сдавали злодеев полиции. Думай, Гарри, думай! Ты же маг! Да, маг без палочки. Интересно, что можно придумать в кромешной тьме, вися на стене в цепях? Разве что погреметь ими, что я и делаю. И, о счастье! Нет, цепи не отрываются от стены, превращаясь в гирлянды роз или шелковые ленты. Счастье, что в ответ на мое громыхание я слышу во тьме то ли стон, то ли вздох. Мерлин, по крайней мере, я тут не один! А на миру и смерть красна! Не один! Не один! И пусть в подвалах замка Малфоев, и пусть в плену у Лорда, но рядом есть кто-то, кому, наверное, так же хреново, как и мне. Это слабость, я знаю, но возможность разделить мою боль, отчаяние, страх для меня сейчас самое важное. Нет, я не стану ныть, просто рядом с кем-то мне будет во сто раз легче. Даже если придется умирать. А, похоже, придется…

А вдруг здесь Рон и Герми? Вдруг они живы? Мерлин, столько счастья просто не бывает. Я еще раз громыхаю цепью и шепотом зову:

- Эй, кто здесь? Рон, это ты? Герми, ты здесь?

Тишина. Черт, неужели мне показалось? Нет, не показалось! Из темноты я слышу невнятное мычание, в котором угадываю свое имя!

- Рон, дружище, ты меня слышишь? - шепчу я, сходя с ума от восторга. Ха, вот уж не думал, что можно испытывать восторг, стоя на подгибающихся ногах у стенки, к которой намертво прикованы твои руки.

- Гарри, мы где? Черт, что за хрень? Почему темно-то так?

- Нам свет не включили, - я буквально хрюкаю от счастья.

- Что ты ржешь, как конь! Я вот пошевелиться не могу. Ой, ну что за черт!

- Нас к стене приковали. Я уже давно прочухался.

- Ни фига себе! - голос Рона кажется удивленным. - И чего?

- И ничего, вот, размышляю о жизни. Ты хоть помнишь что-нибудь? - спрашиваю я, не особо надеясь вытянуть из Рона новые подробности нашего бесславно закончившегося приключения, а просто так, радуюсь, что слышу его и свой голос, радуюсь, что мы говорим глупости в этой беспросветной жути. Рон вздыхает.

- Помню, как этот изверг запустил в меня Круцио. И все, у меня внутри как будто все взорвалось, в голове, в животе, везде. Думал, щас меня разорвет, и облетят мои кишки по окрестным кустам!

- Рон!

О, Мерлин, это Гермиона! Она еле говорит, но она здесь, она жива! Она с нами! Вот я дурак! Втянул своих друзей в такое дерьмище, сам в нем по самую макушку, а радуюсь, как ненормальный, что они тут, со мной.

- Герми, ты цела? - шепчет Рон. Тоже рад, идиот!

- Цела, только ничего не вижу, рук не чувствую и шевелиться не могу, - отвечает она, кстати, тоже весело. - Снейп вначале в тебя Круцио запустил, ты сразу закричал и упал, потом в Гарри. И Гарри, он прямо навзничь упал, ему под ноги. А потом этот гад ухмыльнулся, навел на меня палочку и сказал: «Ну что, мисс Грейнджер, страшно? Круцио!» И мне стало так больно…

Тут ее голос начинает подозрительно дрожать, она ведь девчонка, думаю я, ей, наверное, больнее и страшнее, чем нам, двум здоровым дылдам…

- Герми, - начинаю я, - ничего, мы как-нибудь выкрутимся. А ты слышала…

Но вот договорить я не успеваю, потому что кромешная тьма в один миг становится ослепительным светом, он бьет меня по глазам, я зажмуриваюсь и слышу голос, который не хочу слышать, потому что ненавижу каждый его звук, каждую проглоченную гласную, неуловимые ровные интонации, я готов вырвать этот гадкий язык, разбить кулаком тонкие губы, а следующим ударом его крючковатый нос, а потом…

- И как же вы выкрутитесь, мистер Поттер? Очень интересно послушать. Можно сказать, поучительно. Вы насмотрелись маггловских боевиков?

Я открываю глаза, хотя после темноты смотреть очень больно, особенно смотреть на него. Он садится напротив нас в резное кресло, папа говорил, что такие у магглов называются «в стиле Ренессанс». Черт, вот ерунда в голову лезет! Я смотрю на исчадье ада перед нами во все глаза, я не понимаю, почему нет рогов, хвоста, красных глаз и прочей атрибутики. Нет, просто белая рубашка, расстегнутая у ворота, черные брюки, черная распахнутая жилетка. И эта мразь улыбается! Улыбается, глядя на нас, распластанных у стены, на бледную Гермиону, на Рона, который от переизбытка чувств только открывает и закрывает рот, и на меня - так, как он смотрит всегда - будто меня нет.

Проходит несколько секунд - и внезапно мы трое оказываемся очень красноречивы.

Глядя в эту спокойную рожу, в его холодные глаза, мы пытаемся сказать все и сразу, крича одновременно и вразнобой, не слыша и перебивая друг друга.

- Ты, ты предал всех, кто тебе доверял, жалкий ублюдок, убийца, а теперь тебе понадобились еще и мы? Конечно, твой хозяин щедро наградит тебя, правда? Что, позволит полизать свой зад? Хотя, думаю, это удовольствие ты и так имеешь нередко. Или, может быть, это он имеет всех вас?

Я не соображаю, что говорю, но мне так хочется это сказать! Да, и еще много, много чего. И не только мне. Тему подхватывает Рон:

- Гребанный мудак! Засунь свой длинный нос поглубже ему в задницу, уверен, вонища тебе по вкусу!

- Лживая гадюка! Что ж ты сидишь здесь? Иди, ползай и ног своего Лорда, может быть, тебе перепадет падаль полакомей!

Мы звереем от ярости, а этот гад спокойно смотрит на нас, изучает, сидя в кресле напротив, закинув ногу на ногу и скрестив руки. Только что не улыбается.

- Да Вы настоящий палач, господин директор! Вы и Ваш хозяин не брезгуете воевать с такими детьми, как мы!

Молодец, Гермиона, вежлива, как всегда. Не забывает называть этого садиста на «Вы». А вот мы с Роном не стесняемся.

- Что, небось мы не первые в твоем подвале? Чтоб ты сам тут сгнил, мерзкий ублюдок!

- Сальноволосый мерзавец, садист, да на тебя ни одна баба не позарится. Что, приходится вот так с малолетками развлекаться?

Рон прямолинеен, но это такой кайф, оскорблять этого ненавистного человека в лицо. И будь, что будет.

- Лучше б сдох ты и тысячи таких, как ты, чем мои родители! Из-за таких вот выродков каждый день гибнут достойные люди, ты их мизинца не стоишь, жалкая крыса!

- Да твои родители перевернулись бы в гробу, Снейп, их бы червями вытошнило, если б они тебя сейчас видели!

Я не знаю, сколько мы так орем, но через некоторое время наш нехитрый набор оскорблений начинает иссякать. И вскоре мы как-то затихаем, тяжело дыша и пыхтя, а Снейп сидит все в той же позе, только чуть склонил голову на бок и рассматривает нас, как редких насекомых. Вероятно мы, пришпиленные цепями к стене, напоминаем ему коллекцию бабочек. И в этой тишине раздается звенящий от слез голос Гермионы:

- Вы же учитель, как Вы можете?

Снейп начинает смеяться. Он просто ржет нам в лицо, грубо, дико, до слез. Мне становится неуютно. Наверное, он маньяк, думаю я, он не отдаст нас Темному Лорду, он нас сам здесь в подвальчике на кусочки порежет. И скормит. Крысам.

Отсмеявшись, он говорит Гермионе каким-то даже просветленным голосом:

- Вы меня так порадовали, мисс Грейнджер. Честно, давно так не смеялся.

И тут он встает и медленно направляется к нам с Роном. Он уже в двух шагах от меня и от него, и мне отчего-то страшно поднять на него глаза, но я не могу не смотреть. Я же герой, помирать - так с музыкой, так что не сметь отводить взгляд!

- А юношей, я вижу, очень интересует проблема однополых связей среди Упивающихся. Если это у вас навязчивая идея, могу предоставить исчерпывающую информацию.

Мы с Роном, не сговариваясь, густо краснеем. Думаю, этот одной информацией не ограничится, дойдет и до наглядной демонстрации. Тем более, мы тут так аппетитно у стеночки пришпилены…

Ужас нашего положения доходит до меня какими-то фрагментами, потому что я боюсь, что стоит мне только подумать, и все безумие нашей затеи, наконец, достучится до моих куцых мозгов в полной мере. И кто во всем этом виноват. И что с нами, тремя безмозглыми подростками, может сделать всего один взрослый маг, даже не Волдеморт.

Его глаза вообще ничего не выражают - ни ярости, ни удовольствия -ничего. И голос такой же бесцветный, каким он произносил Круцио, бросая нас в грязь.

- Вы немало усилий приложили, чтобы оскорбить меня. Не могу сказать, что я впечатлен вашим представлением, но спускать вам это я не намерен.

И он без всяких предисловий бьет Рона в лицо наотмашь, а затем молниеносно поворачивается ко мне, и я получаю хлесткий удар по губам тыльной стороной его длиннопалой ладони, конечно, там же ребристый крупный камень в его перстне. Так что из моей рассеченной губы липко и тепло начинает капать кровь. Бьет по губам, наверное, очки разбить не хочет! Меня никто никогда не бил - ни отец, ни, тем более, мама. Что бы я ни сделал. И этот выродок не смеет поднимать на меня руку! Ни на меня, ни на Рона.

- Ненавижу! - шиплю я в его безразличные темные глаза.

За возможность вгрызться в его глотку я отдал бы сейчас все, что имею… что мог бы иметь в моей несостоявшейся жизни. Да что там, я б с радостью сдох здесь и сейчас за эту возможность!

А он бьет меня еще раз, теперь не заботясь об очках. Очки целы, но из моего носа теперь тоже капает кровь - на толстовку, на джинсы, на пол.

Краем глаза я замечаю какое-то движение в той стороне подвала, где стоит Гермиона. Наивная, неужели она пытается вырваться?

- Не смейте бить Гарри, не смейте, прекратите!

- Это почему же? - Снейп удивленно поднимает бровь и поворачивается к ней с вежливой ухмылкой.

- Он не может двигаться, он не может Вам ответить, директор! Вы старше нас больше, чем вдвое. Вы все равно можете сделать все, что хотите. Вы убьете нас. Так ведите себя достойно.

Я не вижу сейчас ее лица, и я рад. Мне было бы больно смотреть на нее. Она говорит: «Вы убьете нас». Она даже не сомневается. Это я во всем виноват. Не за что меня защищать. Я опускаю голову и вижу, как у моих ног расплываются веселые красные кляксы.

А Снейп отходит от нас и опять усаживается в кресло, закинув ногу на ногу. Блики от факелов пляшут на длинных носах его начищенных ботинок. Мы молчим, победитель оглядывает поле боя, потом направляет на каждого из нас троих палочку и что-то шепчет себе под нос. До меня не сразу доходит, что он сейчас сделал, но по облегчению, столь явственно написанном сейчас на лице Рона (мое-то все в крови, на нем, ничего, думаю, не написано), я понимаю, что это было за заклинание. Даже если ты герой, физиологических проблем никто не отменял. Вот повисите пару часов в подвале…А потом Снейп совершает еще два неуловимых движения - кровь из моего носа и губ перестает лить на пол, а толстовка и джинсы приобретают первозданный вид. И я вдруг понимаю, что они чистые. Они не сейчас стали чистыми, когда он убрал с них кровь, они были чистыми и сухими еще когда он вошел, да и до этого, пока я висел тут в темноте и думал о жизни. А ведь мы до этого мокли в лесу. Нас волокли по грязи, я упал в глину под его Круцио. Я начинаю чего-то не понимать. А Снейп произносит совершенно невероятное:

- Думаю, господа, нам надо поговорить.

* * *

Не вставая с кресла, он слегка поводит палочкой в нашу сторону, и перед каждым из нас появляется аккуратный полосатый тюфячок, который кажется мне сейчас краше любой кровати в мире.

- Никогда не бывал в тюрьме, но, полагаю, примерный антураж мы соблюдем, - усмехается Снейп, глядя на наши ошалевшие рожи.

Еще пара взмахов его короткой черной палочки - и я понимаю, что одна из моих рук, о существовании которых я уже начал забывать, свободна, а цепь, удерживающая вторую, начинает удлиняться так, что позволяет опуститься на вожделенный тюфяк у моих ног. Мерлин, это счастье! Пальцы тут же начинает покалывать, а плечи ломит так, будто я целый день катал на себе гиппогрифа. Мы валимся, как тюки, обалдев от такого подарка судьбы. Вот, и в тюрьме есть свои маленькие радости.

Снейп смотрит на нас, чуть склонив голову, тоже, видимо, умиляется нашему негаданному счастью.

- Надеюсь, теперь, когда ваше положение стало более приемлемым, я могу рассчитывать на ваше благосклонное внимание? - И, конечно же, изгибает бровь. На этот раз левую.

- А о чем нам с Вами говорить, Снейп? - недовольно пыхтит Рон. - Сами пойдем к Вашему Лорду или нас проводить?

- Помолчите, мистер Уизли. - Он говорит это таким голосом, будто муху с варенья сгоняет. - Я же вас выслушал, хотя ваши идеи и не показались мне конструктивными.

- Ага, - Рон не унимается, - а если Ваши нам тоже не покажутся, можно Вам по роже дать?

- Не думаю, что в вашем положении это целесообразно.

Гермиона, как самая разумная из нас, склонна вступить в переговоры.

- Так что Вы хотели с нами обсудить, господин директор?

- Приятно слышать умного человека, мисс Грейнджер. Так вот, я намерен предложить вам сделку.

Он нам сделку? Он что, сошел с ума? Убил Дамблдора, предал Орден, служит Волдеморту. Приложил нас Круцио, держит на цепи в подвале! Видимо, я это озвучиваю, потому что Гермиона смотрит на меня укоризненно, а Снейп - ну как обычно. Я ж насекомое.

- Мистер Поттер, если я говорю о сделке, значит, у меня есть некая заинтересованность, а у вас нечто, что может мне понадобиться. Обсуждение первых трех пунктов Вашего обвинения отложим до момента достижения нами соглашения. Что же касается Круцио и подвала, я готов дать разъяснения.

Он чуть подается вперед и теперь смотрит мне прямо в глаза, но я не отвожу взгляд. Пусть себе смотрит.

- Дело в том, что мне не доставляло ни малейшего удовольствия три месяца после вашего исчезновения из Норы искать вас по кочкам и овражкам на лоне природы. Вы, мистер Поттер, безответственно прихватили с собой друзей, отправились играть в бойскаутов с кострами и палатками, не имея ни плана действия, ни способностей этот план осуществить. Не поставив в известность ни одного из членов Ордена, лишив себя поддержки и помощи, а своих друзей в Ордене и в Хогвартсе надежды. Вы могли быть схвачены любым заштатным охотником за вашими головами. Вас бы с наслаждением препроводили в Малфой-мэнор, где Темный Лорд покончил бы с Вами, Поттер, одним щелчком пальцев, а Ваших друзей отдал бы на растерзание Упивающимся. Смерть их вряд ли была бы легкой, впрочем, как и Ваша. Именно моя служба Лорду и дала мне возможность перехватить вас по дороге. Именно я получил сообщение о вашей поимке и, не информируя никого, отправился за вами. Честно говоря, ваша детская игра в приключения так меня достала, что я наложил на вас Круцио без малейшего сожаления. Насколько я понимаю, для всех, кроме Поттера, это был первый опыт?

Мы растерянно киваем. Но откуда он знает про меня?

- Что ж, когда-то надо начинать, такие уж времена настали, - невесело усмехается он. - Мистер Уизли и мисс Грейнджер тут же героически потеряли сознание от боли, а вот закаленный борьбой с врагами мистер Поттер еще некоторое время сопротивлялся. Правда, мистер Поттер?

Я молчу.

- Ну что ж Вы теперь замолчали, Поттер? Силенцио я на Вас пока не накладывал. Отвечайте.

- Да, я слышал, как Вы что-то сказали Гермионе, а потом наложили Круцио и на нее. Она так страшно кричала…

Я замолкаю. Она кричала, как моя мама в тех детских воспоминаниях, возвращенных мне дементорами на третьем курсе.

- А потом Вы сказали «Авада Кедавра», и я подумал, что первая для Рона, вторая для меня, а третья - для Герми.

- Нет, эти заклятия предназначались егерям, которые вас поймали. Вас это может шокировать, но там даже трупов не осталось, - отвечает он все так же спокойно.

- То есть о том, что мы у Вас, никто не знает? - не выдерживает Рон.

- То есть да, никто не знает.

- Ну, тогда Вы, небось, хотите получить всю награду за наши головы один, - нагло предполагает Рыжий. Нам же нечего терять! Ха!

- Мистер Уизли, если Вы не закроете рот, то к синяку, который сейчас украшает левую половину Вашего лица, добавится синяк справа. Для симметрии, - холодно бросает Снейп, и Рон отчего-то замолкает.

- Если позволите, я продолжу. Я доставил вас сюда, в этот дом, находящийся под чарами ненаходимости, в такой глухомани, что вы о ней и не слышали, как, полагаю, и авроры, и орденцы, и люди Лорда. Да, я поступил с вами негуманно, приковав на несколько часов к стене в полной темноте. Я подумал, что столь живучие подростки вряд ли умрут от разрыва сердца, даже очнувшись в такой обстановке. Кстати, наш героический мистер Поттер очнулся уже пару часов назад и все это время гремел цепями и вздыхал, как заправское зАмковое привидение.

- Откуда Вы знаете?

- Я знаю обо всем, что происходит в моем доме. Советую вам всем это хорошенько запомнить во избежание недоразумений. Не хотелось бы обращаться с вами, как с нашкодившими котятами. Надеюсь, тот момент, когда вы трое пришли в себя в полной темноте, в цепях, вы запомните на всю жизнь. И всякий раз, когда вам взбредет в голову ввязаться в очередное приключение, вы будете вспоминать его с содроганием. И помнить, что безответственная прогулка по лесу может окончиться для вас тем, что вы окажетесь в ситуации полной беспомощности, связанные по рукам и ногам, во власти взрослого и умеющего гораздо больше вас волшебника.

Я нервно сглатываю и опускаю голову. Я больше не могу смотреть ему в глаза. Я не имею права и Рону с Герми смотреть в глаза, потому что это я все затеял. И если Снейп передаст нас Волдеморту, я бессмысленно сдохну. Хорошо осознавая перед смертью, что погубил и своих друзей, и еще очень многих. Я, наконец, чувствую себя полной мразью. Вот о чем надо было думать, когда я в себя пришел, а я, как разнюнившийся романтический герой, жизнь свою вспоминал! Для мемуаров, наверное. Как же мне стыдно! Один человек, пара взмахов палочки - и герои болтаются, как мухи в паутине.

- Вы меня поняли, мистер Поттер?

- Да, - еле шепчу я.

- Но Гарри не виноват. - Это, конечно же, Гермиона. - Мы же сами пошли с ним. Он бы ушел один. Мы сами…

- Просто, мисс Грейнджер, иногда надо думать головой. А если в ней, кроме героической белиберды, ничего нет, то на выходе мы имеем подвал и Снейпа, который то ли сдаст вас Волдеморту, то ли нет, - жестко говорит наш мучитель.

И мы действительно не понимаем, сдаст он нас ли нет (или сдаст, но не сразу?), можем ли мы ему верить (скорее нет, чем да), да и вообще, черт знает, чем это кончится.

- И что Вы собираетесь делать, господин директор? - осторожно спрашивает Гермиона.

Она бы еще руку подняла! «Что делать, господин директор? Не убивайте нас, добрый дяденька, мы будем сидеть тихо, как мышки!» Тьфу ты!

- Я же сказал, я собираюсь предложить вам сделку.

- А с чего бы нам соглашаться на сделку с Вами, господин директор? Ведь так к Вам теперь следует обращаться? - О, Рон решил продемонстрировать, что дома его учили не только быстрее всех подносить ложку ко рту, но и хорошим манерам. - Вы что, правда, думаете, что мы так намучались и оголодали, что решили вот вдруг Вам поверить?

- Не думаю, - задумчиво отвечает Снейп. - Только ведь у Вас выхода нет. А у меня есть, причем сразу много. Согласитесь, так переговоры вести проще и удобнее.

И он даже с удовольствием потягивается в своем кресле, чуть ли не зевает. Руки у него длинные и очень сильные, ну, даже судя по тому, как он мне двинул. Если у Рона синяк (скашиваю взгляд, да, действительно, имеется, лиловый такой, во всю скулу и глаз уже начинает оплывать), что ж там с рожей у меня? Тоже, наверное, синеватая. Ну и хороши же мы. А этот, как холеный кот, глядит на нас и плотоядно улыбается. Нравится ему это все. Садист, одно слово.

- Вероятность того, что мы не согласимся, я оцениваю практически в сто процентов, - солидно говорю я. Я тоже вполне грамотен и способен адекватно озвучить свои мысли, когда не ору на Снейпа, конечно. - Что будете делать Вы?

- Мистер Поттер, Вы умеете считать проценты? - ухмыляется. - Вариантов у меня несколько. Во-первых, я корректирую Вам память, удаляю оттуда воспоминание об этой нашей беседе, и сдаю вас Лорду. И Волдеморту радость, и мне почет и никаких хлопот. Ну а Вам вечная память. Посмертно. Вариант второй - я проявляю редкое человеколюбие, кормлю, пою, отмываю, снабжаю новой палаткой, теплой одеждой, стираю вам опять же память и выпускаю обратно в лес, где вы еще пару недель резвитесь на природе, ну это как повезет, потом опять попадаетесь, что при ваших умениях практически неизбежно. И опять же, вечная память. Обещаю даже поплакать на ваших могилах, если таковые будут. Вариант третий, самый героический: я в отчаянии, что вы, смелые и благородные души, боитесь довериться мне, грязному Упивающемуся, но не могу бросить вас в беде. Поэтому вы сидите здесь, спите, едите, набираетесь сил. В общем, солдат спит - служба идет. Темный Лорд благоденствует, показательно убивает ваших друзей, ловит орденцев. Вы в безопасности, пока жив я. Как только Лорд выясняет, что я не так верно служу ему, как бы ему хотелось, он убивает меня, а вы торчите здесь до морковкиного заговления. Потому что выбраться из дома без меня вам не удастся. Вам какой вариант больше нравится? Мне, честно говоря, первый. Он самый быстрый и наиболее безболезненный. Помучаетесь и умрете, вам не привыкать.

- Ну какой же ты ублюдок!

- Рон, прекрати! Господин директор, только не бейте его, он просто глупый.

- Глупость, мисс Грейнджер, счастливое качество, к сожалению, плохо излечимое, - спокойно произносит Снейп.

И бить никого на этот раз не собирается. Вообще мне всегда казалось, что распускать руки Снейпу не свойственно. Язвить, издеваться, ровнять с грязью - это да, всегда пожалуйста, но вот бить? Наверное, мы действительно несколько перегнули палку. Но мне понравилось - и наорался, и душу отвел. А он тем временем продолжает:

- Если вам все же интересно, что могу предложить вам я, то предлагаю все же меня дослушать, а не пререкаться со мной. Я действительно собираюсь предложить вам помощь, потому что трем детям не справиться с Лордом и ордой Упивающихся, что бы вам не плел Дамблдор.

При этом имени я напрягаюсь.

- Нечего дергаться, Поттер, Вы не фокстерьер на охоте. Так вот, я не могу понять, что надоумило вас, сбежав из Норы, не довериться никому из взрослых. Конечно, не мне, я же для вас убийца, Упивающийся, ну, вы сами все только что озвучили. Но есть же Кингсли, ваш любимый Люпин, наконец, профессор Мак Гонагалл - все те, кому вы доверяете. За каким же чертом вас понесло в лес? Что вы хотели там найти, идиоты? - тут он повышает голос, и я вдруг замечаю, что никогда не слышал, как он повышает на кого-то голос. Всегда этот ровный шелест, практически шипение. Змей.

- Да, в школу возвращаться вам было нельзя, - он тут же опять успокаивается, - но это не значит, что надо бродить по лесу в поисках неизвестно чего. Поэтому я собираюсь навязать вам свою помощь, раз другие кандидаты показались вам неподходящими.

Черт, то, что он говорит, в общем-то, абсолютно правильно. Что нам мешало пойти к Кингсли или к Ремусу? А что если это Снейп прислал нам то письмо, после которого мы сбежали из Норы? Нет, такого не может быть. Хороший Снейп? Дамблдор, Дамблдор, Снейп убил его, вот почему он ни при каких раскладах не может быть хорошим.

Наш тюремщик поднимается с кресла и подходит к нам ближе. Мы с Роном непроизвольно вздрагиваем, и он, разумеется, это замечает и опять ухмыляется. Смотрит на наши разбитые морды, чешет в затылке и вдруг совершенно неожиданно изрекает:

- Похоже, я несколько перестарался, - и произносит исцеляющие заклинания.

Во всем этом есть что-то неправильное. Во-первых, тот Снейп, которого я знал раньше, никогда бы не стал чесать в затылке на виду у своих, хоть уже и бывших, учеников. А во-вторых, он бы раньше и пальцем не пошевельнул, чтобы вылечить наши опухшие лица - так бы и ходили до этого, как его, морковкиного заговления! Значит, ему почему-то нужно наше пусть не доверие, но хотя бы приемлемое отношение. Но зачем? Действительно, сдал нас Лорду - и дело с концом. А он хочет… он что, хочет, чтоб у нас получилось? Может быть, Лорд ему чем-то насолил, и у него теперь своя игра? Да, да, вот это хорошая версия. А вот вариант неземной любви к нам троим и неслыханное человеколюбие - это же полный бред. Такого просто не может быть, потому что не может быть никогда.

- Мои условия очень просты, - жестко говорит он, глядя нам всем поочередно прямо в глаза. - Вы даете мне Непреложный обет, включающий следующее: вы слушаетесь меня во всем, что касается нашего общего дела (ну, разумеется, не того, что нам есть на обед!), вы не вредите мне, и вы сохраняете в тайне все, что произошло и будет происходить в этом доме. Я же предоставляю вам помощь и свободу. И еще, уже без всякого обета - вы рассказываете мне все, что знаете о крестражах.

О, знаете ли вы, что такое трогательное единодушие? Теперь я знаю. Это именно то чувство, которое подхватывает нас в тот момент, когда мерзавец заканчивает говорить. Мы хором, не сговариваясь, в три голоса и абсолютно синхронно вопим «НЕТ»!

Он разводит руками и опять улыбается. Он, наверное, за всю свою жизнь столько не улыбался, сколько сегодня, глядя на нашу подростковую бурю эмоций.

- Ну, нет, так нет. Времени у вас, я так понимаю, вагон, торопиться совершенно некуда, Темный Лорд не вчера появился, ну, носит его земля уже лет семьдесят как и еще немного поносит. Вы будете сидеть здесь либо до тех пор, пока не согласитесь, либо, если ситуация будет обостряться, я перейду к рассмотрению уже названных других вариантов. Я предлагаю вам подумать. Морить вас холодом, голодом и жаждой я не собираюсь, хотя, конечно, для моего имиджа это было бы предпочтительнее. Заклинание, которое вас так порадовало, называется Sanus, палочек у вас нет, попрактикуетесь так, на себе это довольно просто, так что должно получиться. Ужин сейчас будет, с цепи я вас не спущу.

Ох, как он ухмыляется. Он просто издевается и не скрывает этого. Разворачивается и уже от самой двери говорит:

- Да, и чтоб у вас не возникло соблазна: для произнесения Непреложного обета, как вы знаете, нужны палочки, которые в случае вашего согласия этот обет принести я вынужден буду вам вернуть. Так вот, магия в этом доме работает таким образом, что все ваши злонамеренные действия, направленные на меня, вернуться вам сторицей. Так что не советую даже рассматривать такой вариант. Кстати, и обычных предметов это тоже касается. Кроме того, помещение зачаровано так, что никакое нанесение вреда себе своими руками или добрыми руками друга здесь не пройдет. Так что не пытайтесь заколоться вилкой за ужином или вскрыть себе ложкой вены. Отдыхайте!

И он уже стоит в дверях, когда Гермиона окликает его:

- Господин директор, а наши вещи у Вас?

Мне самому безумно интересно, что ей там понадобилось. Почитать нам на ночь сказочки Барда Бидля? Пудреница, зеркальце, тампоны и прокладки?

- Разумеется у меня. А что Вы там хотели?

- Сэр, я подумала, может быть… может быть, можно нам взять оттуда наши сигареты!

Гениально, Гермиона! Мы же из-за этих сигарет жизнью рисковали, попались, можно сказать, охотясь за куревом и выпивкой! Даст он их нам, как же! Но он смеется, на этот раз даже не издевается, лезет в карман жилетки и достает оттуда пачку настоящих маггловских сигарет. Судя по ее виду только что начатую! И бросает ее нам вместе с зажигалкой, попадая аккурат на тюфячок рядом с Герми.

- Да, и предупреждение на счет членовредительство к зажигалке тоже относится. До встречи, господа, как вы понимаете, у меня дела. Местного эльфа зовут Блэйки, по-английски он понимает плохо. Всех благ.

И вот теперь он удаляется окончательно.

* * *

Совет.

Ну не фига ж себе! Снейп курит, у него есть маггловские сигареты и он нам их так просто дал, даже не прочитав мораль о вреде курения. Он собирается нас кормить, явно не отдает нас пока своему Лорду, хочет с нами договориться. Если б я не стоял тогда на Башне Астрономии в двух шагах от него под мантией-невидимкой и не видел, как он послал в Дамблдора смертельное проклятие, я бы сейчас первым бросился ему на шею. Но я сам видел, как Белла выбила у директора палочку, а Снейп наложил на него, уже беззащитного, Аваду. И я слышал пронзительно тихий шепот директора «Северус, пожалуйста», и я смотрел, как он медленно падал за ограждение площадки, чтобы навек сгинуть внизу, у подножия башни. Кем надо быть, чтобы, услышав этот шепот, убить старого, ослабленного бесплодными поисками крестража, человека? Да если б сам Волдеморт так просил меня, я б не поднял на него руку. А этот?

- Мальчики, я ничего не понимаю, - устало выдыхает Гермиона. - Объясните мне кто-нибудь, что здесь происходит.

Если уж она не понимает, куда уж нам!

- Может быть, он нас сейчас отравит? За ужином? - предполагает Рон.

- Да, и сигареты отравленные дал. Кстати, кто-нибудь хочет?

Да, мы все хотим снейповых отравленных сигарет, немедленно, а потом отравленного ужина и еще отравленных сигарет, а потом спать и умирать в муках во сне. И от чая из сушеных мухоморов я бы не отказался, и от варенья с поганками. Я уже не помню, когда мы в последний раз нормально ели. Или спали не в мокрой от дождя палатке. Так что сейчас сухой подвал, возможность покурить и обещание скорого ужина полностью примиряют меня с действительностью. Кстати, даже то, что мы по-прежнему прикованы к стене, радости не омрачает - он зачаровал цепь так, что она свободно удлиняется, что я и обнаруживаю, подходя к Герми за сигаретами.

Когда только раскуриваешь сигарету, кажется, что впереди целая жизнь, для меня это всегда было каким-то зачарованным временем с тех пор, как я впервые оценил возможность пару минут посвящать только себе, просто вдыхая дым. Это было после смерти родителей, кстати, именно в Норе, когда Билл Уизли, явно не зная, как мне еще помочь, протянул мне пачку, сказав «угощайся»…

- Мальчики, что мы будем делать? Это все так странно. Я его совсем не понимаю, - Гермиона курит и одновременно теребит верхнюю губу, что она делает только в состоянии крайней задумчивости.

- Жрать мы будем, вот что я думаю! - радостно восклицает Рон.

Это мы с Герми, как всегда, погрузившись в меланхолию, пропустили самое интересное - прямо перед нами возник столик, уставленный тарелками с едой.

Великий Мерлин, какие же мы голодные! Приключения выглядят романтично только на расстоянии - вот ты с верными друзьями живешь в лесу в палатке, пробавляешься, чем бог пошлет, выслеживаешь врагов, избегаешь верной смерти, а потом, вечером, вспоминаешь у костра дела минувших дней, преисполняешься новых планов и сладко спишь - как это там говорится? - о, под куполом небес! А на самом деле, ну сами попробуйте себе представить: райская осенняя погода, с купола небес льет, как из душа, то сильным, то слабым напором, ждущая зимы природа роняет последние жухлые листья, а они так и норовят превратиться под твоими ногами, обутыми в легенькие летние кроссовки или даже в не фига негреющие те самые сапоги, будь они неладны, в склизкую грязь. Вода сверху и снизу, она, несмотря на наши тухлые детские водоотталкивающие заклинания, довольно успешно справляется с миссией промочить нашу палатку насквозь, так что каждое утро ты бодро просыпаешься, стуча зубами от холода, в полумокрой одежде, под влажным негреющим пледом, видя отнюдь не радостные гримасы так же не выспавшихся и продрогших верных друзей. Потом бывает завтрак, иногда он же и обед, и ужин из того, что бог послал. Попробуйте поселиться в лесу в октябре, и вы сразу поймете, что вам там и кто пошлет, и как далеко вы после этого будете идти. Ну, несколько грибочков… Булки на деревьях не растут, так же как и котлеты, и овощи, и все прочее, что делает домашнюю жизнь в тепле и сытости столь неизъяснимо приятной.

А сейчас перед нами настоящий пир, и да, нам не стыдно, что мы принимаем еду из ЕГО рук. Честно говоря, думаю, я в лесу не отказался бы и от ужина, поднесенного самим Темным Лордом.

- Так, что у нас тут? - бодро говорит Рон.

Вот сколько лет я его знаю, он всегда хочет есть! И метет все с такой скоростью, что порой рта не успеешь раскрыть. И не разбирая. Растущий организм, одно слово! Это я дистрофик и недоросток, как меня Снейп еще по стенке не размазал!

О, что у нас тут! Тут у нас чего только нет - горка сэндвичей солидного размера со всякой всячиной - с копченым мясом, с вареной курицей, с лососем, с сыром. Хлеба нам нарезали от души, хотя мы бы слопали и просто по буханке, даже если бы на нее нечего было положить. А еще посреди столика стоит внушительных размеров плошка с чем-то горячим, это точно, потому что из-под крышечки идет дымок, и пахнет обалденно.

- О, супчик! - радуется Гермиона, приоткрывает крышечку, нюхает поднимающийся пар, делает хитрющие глаза и уточняет, - картофельный! Вам налить, мальчики? - и тянется за тарелками.

Еще не хватало, чтоб она за нами ухаживала. С цепью, волочащейся за ее тонким запястьем! Я решительно беру тарелки, хватаю половник и щедро одариваю нас всех ароматным дымящимся счастьем. И потом, пару минут, слышно только, как мы сопим, стучим ложками по тарелкам и весьма неаристократично хлебаем. Нам плевать! Очень хочется есть. Ну, очень!

- Шороший шупшик! - выносит свой вердикт Рон, как всегда, болтая с полным ртом, куда он умудряется одновременно затолкать и половину огромного сэндвича с курицей, и последнюю ложку супа. - А еще там есть?

Да, там есть еще, я разливаю остатки по тарелкам, следя, чтоб Гермионе досталось побольше. Я, конечно, всегда старался помнить, что она девчонка, и ее надо беречь, жалеть, ну, и что там еще. Но вот то, насколько она хрупкая, уязвимая и беззащитная, я в полной мере осознал только сегодня. Каково ей было падать в грязь под Круцио? Каково было очнуться в этом подвале? О чем могла думать она, обнаружив себя в полной темноте, прикованной к стене? И каково ей было все эти месяцы так же, как мы, мокнуть под дождем, уговаривать нас с Роном не ссориться и не отчаиваться, вливать в нас, как в малышей, припасенное, кстати, ею же перечное зелье, когда наш богатырский кашель сотрясал палатку?

Ну а мы тем временем переходим к сэндвичам, наливаем сок из большого кувшина, не тыквенный, кстати, а какой-то кислый, красный, но очень вкусный. Пить, конечно, пить, до меня только что дошло, как же все это время, пока я тут о жизни думал, мне хотелось пить. Но я даже боялся себе в этом признаться, потому что был просто уверен, что не получу даже глотка воды в этой тюрьме, и умру не от Авады Лорда, а попросту от жажды. Выбираю себе сэндвич с мясом и тут замечаю, что уже надкусил и положил рядом с собой еще один. Аналогичная картина и у моих друзей, мы переглядываемся и, наконец, смеемся. Мерлин, мы просто смеемся, вот ничего нас не берет, ни заклятия, ни подвалы, ни Снейп! Кстати, о Снейпе…

- Народ, что делать-то будем? - Рон, уже немного набив себе брюхо, решает открыть дискуссию.

- Есть предложение объявить перекур! - деловито замечает Гермиона, пододвигая пачку к нам поближе. - Тут нам даже пепельницу дали. Неслыханный сервис для дома волшебника!

- Судя по тому, что он нам пачку сразу из кармана достал, он сам дымит, как каминная труба, - замечает Рон, глубоко затягиваясь.

Герми тоже закуривает, у нее это получается как-то мило, неловко и совсем по-детски.

- Вот интересно, нам пачка на троих - плюнуть и растереть. Он нам еще даст? - изрекаю я.

Вот, оказывается, что волнует Героя магического мира - дадут ли ему еще сигарет!

- О, Гарри, - смеется Гермиона, - думаю, тебе просто надо принести ему Непреложный Обет, и он сразу с барского плеча отстегнет тебе целый блок!

- Угу, - мечтательно замечает Рон, пытаясь пускать дым колечками и одновременно бросая ревнивые взгляды на оставшиеся на блюде сэндвичи, - вот наш Гарри готов продаться за сигареты, я, ясен пень, за жратву, а ты, Герми?

- А я, а я… - кокетливо начинает она, - я за ванну с пеной! С нормальным шампунем, а потом чтоб сразу пушистое огромное полотенце, мягкий махровый халат, теплые тапочки и в теплую постель. И спать неделю!

- Ну вот, жалко, Темный Лорд нас не слышит. Думаю, он бы одним махом решил все свои проблемы! Поттеру покурить, меня накормить, а тебя, Герми, отмыть! И все - мы бы стройными рядами вступили в ряды Упивающихся и слились с ним в экстазе!

- Надеюсь, и Снейп нас не слышит, - задумчиво отмечаю я. - Нам реально не так много сейчас надо, и это делает нас еще более уязвимыми. Мы измучены, нам еще долго будет постоянно хотеться курить, есть, пить, спать, вымыться, наконец! И он может просто лишить нас всего этого, и через несколько дней мы будем на все согласны. Я не прав?

- Радует, как ты расставил приоритеты, - улыбается Герми. - Надо понять, что мы можем придумать, чего он хочет, и зачем ему это надо. Ваши версии, господа!

Рон уже опять жует, я нацелился на сыр, Герми, похоже, наелась и вновь вернула себе склонность к умственной деятельности. Я пытаюсь придумать что-то осмысленное, но, видимо, ничего не выйдет - я устал, намучился, разомлел от еды и неожиданной доброты Снейпа, хочу чаю и спать. Поэтому озвучиваю то, до чего додумался раньше.

- Ну, я тут подумал, может быть, у него своя игра с Лордом. Он будет использовать нас, как козыри.

- Для этого он должен играть с Лордом на равных, - резонно замечает Герми. - А это вряд ли возможно. Ну а то, что у него своя игра, и так ясно. Она у него всегда своя. Ну, давайте поставим себя на место Снейпа.

- Ну, давайте, - соглашается Рон. - Вот служу я Волдеморту… И вся наша шайка Упивающихся дружно охотится за Поттером и компанией. Но у них ничего не выходит. А тут являюсь такой я, весь из себя великий, в черном… Я ловлю Поттера, выжидаю, пока Темный Лорд совсем с катушек не слетел от нетерпения, разыгрываю драматическую историю с поимкой, достаю из подвала троих глупых, поверивших мне детишек, сдаю их Лорду и становлюсь самым первым из его приближенных, покрыв себя немеркнущей славой. А детки молчат о моих похождениях, как прикормленные рыбы, так как дали мне Непреложный Обет. Баста.

И он продолжает жевать, видимо, хочет прикормиться посытнее.

- Если это так, Рон, я удивляюсь, почему ты до сих пор перемалываешь пищу, - иронизирует Герми. - Кстати, я бы на твоем месте не очень налегала, или ты уже освоил заклинание Sanus?

Рон мгновенно краснеет.

- Вот-вот, господа переговорщики, - замечаю я, - и заклинание-то мы тоже пока не освоили. И очищающие не пробовали. Сидеть в дерьме и грязи и геройствовать у нас получится недолго.

- Что, сдаемся? - задиристо говорит Рон.

Хотя, я вижу, наша бытовая беспомощность его очень смущает. Мы реально здесь намного более беззащитны, чем в лесу. Там можно было и поголодать, и помокнуть, потому что там мы были свободны. А здесь мы зависим от милостей Снейпа буквально полностью. И я говорю примирительно:

- Знаете что, как там говорят у магглов? Утро вечера мудренее. Мы сейчас устали, в голову ничего, кроме того, что мы ему тут орали, не идет. Предлагаю потренироваться в заклинаниях, чтоб не выглядеть уж совсем уродами, и спать. Завтра будем судить да рядить. Зная Снейпа, можно предположить, что с утра он к нам не прибежит. Я бы на его месте, если он, действительно, хочет с нами договориться, дал нам пару дней на раздумье. И вообще, чаю хочу!

При моих последних словах пейзаж на столе меняется, как по волшебству (Ого! Кто бы мог ожидать!). Вожделенные сэндвичи, к счастью, остаются, но появляются чайник, чашки, вазочка с печеньями, тарелка с нарезанным кексом, джем и, о чудо, даже маггловские конфеты!

Рон, забавно гримасничая, бухается перед столиком на колени, бьет земные поклоны и говорит дурным голосом:

- О, волшебный самонаполняющийся столик, спасибо тебе! Не покидай нас, о великий источник пищи! Отрада моих очей и желудка, неиссякаемый родник наслаждения для изголодавшегося путника!

Гермиона смотрит на него и смеется, открыто, как это умеет только она, откидывая лохматую голову назад.

- Думаю, Рон, надо просто сказать «Спасибо, Блейки!», - отсмеявшись, говорит наша защитница прав домовых эльфов. Надо же, запомнила, что местного зовут Блейки.

И тут, откуда ни возьмись, как это водится только у домовиков, перед нами появляется совершенно невозможное существо. У него длиннющий нос (не поверите, но гораздо больше, чем у его хозяина!), землистого оттенка кожа, не очень большие, что опять же не характерно для обычных домовых эльфов, желтые глаза, огромные уши, грубые большепалые руки. А прическа… Я по сравнению с ним просто зализанный хлыщ! Волосы его, напоминающие паклю, топорщатся во все стороны, в них могла бы угнездиться многодетная ворона со всем своим семейством. И на нем трогательные зеленые штанишки на лямках, которые он постоянно поправляет. И сзади у него маленький лохматый хвост!

- Спасибо тебе, Блейки, - очень ласково и серьезно говорит ему Гермиона.

- Блейки рад служить Великий Мастер Северус! Блейки делать все как говорить Великий Мастер. Великий Мастер велеть кормить глупые дети.

И он трогательно смущается и в тот же миг исчезает. Мы молчим, пораженные этим явлением.

- Ребята, - наконец произносит Рон, - я такого отродясь не видел! Ни в Хоге, ни в домах волшебников. Не бывает таких домовиков. И у него есть одежда. Он лохматый! И хвост…

Гермиона, хоть и не бывала в домах волшебников, ну, кроме Норы, где домовиков никогда и не водилось, видимо, знает о таких существах больше, чем мы. Вот она, наглядная польза от чтения!

- Это не домовик, Рон. Он похож на норвежского тролля, только очень маленький.

- На кого он похож?

- На норвежского тролля! - объясняет она. - Я с родителями прошлым летом была в Норвегии, там уйму таких фигурок продают, больших, маленьких, всяких. И эти фигурки, они даже одеты точно так же, как он.

- Но ведь тролли огромные и каменные, - нерешительно пытаюсь возразить я.

- А это не тролль. Таких, как Блейки, называют Жителями холмов. Они живут только на Севере, в Англии не водятся. А вот в Норвегии или в Исландии их, говорят, пруд пруди. В холмах, в расщелинах скал, у источников. Но я читала, они не очень дружелюбные и никогда не служат волшебникам.

- Ну, сказки прямо, - удивленно тянет Рон. От удивления он даже кекс до рта забыл донести, что ему, прямо скажем, не свойственно. - Кто же тогда Снейп, если волшебникам они не служат? И почему этот тролльчонок зовет его Великий Мастер?

- Ну, может быть, потому, что у Снейпа мания величия? - предполагаю я.

- Бог с ним, со Снейпом, - говорит Герми, - отложим его до завтра. А вот интересно, если они живут только на Севере, мы с вами тоже на Севере?

- Логично, - признаю я, - но ничего не доказывает. Если он служит Снейпу, то он мог привезти его с собой куда угодно. Да и что толку гадать, Герми? Ну, будем мы знать, что он держит нас в Исландии или Норвегии, что нам с того?

- Просто это кое-что объясняет. Снейп сам сказал, что дом в такой глуши, что не снилось ни аврорам, ни Упивающимся. Если мы не в Англии, значит, нас и вправду никто никогда не найдет.

- Еще один аргумент в его пользу, - подытоживаю я и подливаю себе еще чаю.

- Да, дела… Почему конфеты никто не ест? - говорит Рон, старательно уминая уже четвертую. - Вкусные! Очень похожи на те, которые, помнишь, Гарри, тебе кто-то на прошлое Рождество прислал?

Правда, похожи. Но маггловские конфеты все похожи, хоть и вкусные. Я беру себе сразу две в форме разных ракушек из трехслойного шоколада - белого, молочного и черного.

- Бельгийские, - с видом знатока констатирует Герми. - Кстати, довольно дорогие.

- Гарри, может быть, это Снейп тебе на Рождество те конфеты прислал? - предполагает Рон.

Мы опять смеемся. Мы больше не строим догадок о Снейпе. Потому что устали, умиротворились и очень хотим спать. И не думать ни о чем плохом, по крайней мере, до утра.

Когда мы объедаемся настолько, что даже Рону становится понятно, что в него больше ничего не влезет, мы громко благодарим Блейки еще раз, говорим, что было очень вкусно, и столик с негромким хлопком исчезает. Я успеваю, правда, прихватить с него еще несколько конфет в золотистых обертках. Да, чтоб жрать их ночью! Гермиона одаривает меня незабываемым взглядом. Дети, мол, что с вас взять. Да, как там нам Блейки Снейпа цитировал? «Кормить глупые дети»…

И мы, глупые, перепуганные, усталые дети, наконец, укладываемся спать. Я стаскиваю кроссовки, ложусь на спину и вытягиваюсь на тюфяке, который, кстати, оказывается вполне удобным. Руку, запястье которой все еще охватывает цепь, пристраиваю сбоку, чтоб не мешала, хотя цепь и не тяжелая. Свет в подвале сам собой медленно меркнет, только в дальнем его конце остается гореть факел, совсем неярко. Наверное, нас не планируют больше оставлять во тьме. Я не думаю ни о чем, ни о Снейпе, ни о плене. Глупо, но сейчас мне просто хорошо - я сыт, мне тепло и мягко. И я уже почти проваливаюсь в сон, когда слышу возню и пыхтение Рона.

- Гарри, Гарри, - шепотом зовет он. - У тебя с заклятием получилось?

- Да, а что? - удивляюсь я.

У меня действительно сразу получилось, Снейп был прав, к себе беспалочковую магию по таким вот пустякам применять легко.

- Что-что! Я сейчас взорвусь, вот что! Помоги мне!

И я, думая о Роне, направляю заклятие в его сторону. Он что-то радостно бухтит, значит, получилось.

- Жрал бы ты, брат, поменьше, - назидательно замечаю я.

- Сам знаю. А что делать, если хочется? Кстати, ты там конфеты с ужина зажал. Дашь мне одну?

Я улыбаюсь, бросаю ему конфету в золотой обертке и засыпаю под его умиротворенное чавканье.

* * *

Сплю я… я сплю так, как не спал, наверное, уже годы - мне ничего не снится, я не просыпаюсь, кажется, даже не ворочаюсь, судя по тому, что утром обнаруживаю себя в том же положении - все так же на спине, скованная рука сбоку, правда, затекла немного. Все это довольно странно, меня ведь по жизни мучают кошмары, а после наших вчерашних приключений я, по идее, всю ночь должен рассматривать до боли знакомые картинки с умирающим Седриком или падающим с башни Дамблдором. Но они вдруг покинули меня.

Я некоторое время лежу в абсолютной тишине, не открывая глаз, но чувствую, как через еще закрытые веки и чуть приподнятые ресницы пробивается неяркий свет факела. Я все помню - и нашу поимку, и Круцио, и разговор со Снейпом, и нашу счастливую трапезу. Но удивительно - вместо того, чтобы немедленно вскочить, растормошить друзей и требовать у них ответа на вопрос, как нам быть дальше, я просто лежу и думаю, а не повернуться ли мне на бочок и не поспать ли дальше. Но тишина вдруг становится зыбкой - так бывает, когда проснулся первым, но знаешь, что сейчас проснется еще кто-то рядом, так у меня всегда было во время наших ночевок в палатке. И точно, рядом начинает возиться и вертеться Рон, цепь его мелодично брякает и вообще, как человек довольно крупный, он производит немало шума.

- О, мальчики, вы проснулись? - раздается где-то поблизости вполне бодрый утренний голос Герми.

- Я только что, - откликаюсь я. - А ты давно?

- Тоже только что. Знаете, я так здорово выспалась!

Не могу с ней не согласиться.

- Интересно, сейчас утро?

Рон, видимо, пытается определить наше положение во времени, раз уж наша пространственная координата не вызывает у нас вопросов - по-прежнему подвал.

- А какая, собственно, разница? Утро, день, вечер?

- Знаешь, Гарри, - серьезно говорит Герми, - от такой неопределенности можно тоже с ума сойти, правда, не сразу.

- Ага, конечно, Снейп будет сводить нас с ума таким вот нехитрым способом, - не унимаюсь я.

- Может и разными способами, - резонно замечает Рон. - Хотелось бы вот узнать, бывает ли в этом отеле завтрак?

Завтрак в этом отеле бывает… На столике, в отличие от ужина, исключительно здоровая пища - молоко, творог, хлеб, сыр и, конечно, овсянка! А кофе нет, опять травяной чай. Как же я ненавижу овсянку! Хотя хогвартские эльфы всегда старались варить ее на совесть, будто их целью была победа во всемирном первенстве кашеваров. Но эта склизкая жижа, подернутая нежной мутной молочной дымкой, всегда вызывала у меня тоску, особенно утром, когда ты не выспался, а тебе вот немедленно надо на уроки, а в желудке, настойчиво просясь наружу, колышется эта гадость. В сочетании с травяным чаем этого блюда мне не пережить. Да, вот так Снейп и победит Героя магического мира - ежеутренней овсянкой и полным отсутствием кофе.

- Да, - говорю я, - если овсянка будет каждое утро…

- Мы все потребуем немедленно применить к нам Аваду! - хором заканчивают Рон и Герми, тоже большие почитатели овсянки.

- Блейки, - пытаемся взмолиться мы, - ну можно нам хотя бы яичницу и сосиски!

Но гордый житель холмов остается глух к нашим мольбам и не показывается, видимо, он считает, что глупым детям следует есть по утрам кашу…Мы с кислым видом ковыряем в тарелках, потому что есть-то нам по-прежнему хочется!

…Лет в пять я придумал потрясающий трюк, который даже какое-то время проходил с мамой: надо было как следует повозить ложкой в тарелке, развезти кашу ближе к краям и заявить, что съел уже много, ну а вот по краям немножечко осталось - не лезет. Боюсь, Снейпа с Блейки этим впечатлить будет сложно. Да и вообще, думаю, Снейпу нет никакого дела до того, что мы тут едим - кормит, не убивает - и ладно.

- Слушайте, я так хорошо спала! - начинает наш утренний смол-ток Гермиона. - Не иначе, нам Снейп в чай чего-нибудь подлил, потому что после наших, мягко говоря, приключений я приготовилась всю ночь смотреть кино про подвалы и пытки с участием Упивающихся.

- Угу, - соглашается Рон, пытаясь отыскать свое счастье в твороге и бутербродах с сыром в количестве двух штук. - Подлили нам зелье сговорчивости и умиротворенности. Даже ругаться не хочется! Я даже злиться на него не то чтоб совсем перестал, но злюсь как-то не очень.

- Расслабились, значит, - подвожу неутешительный итог я. Значит, не одному мне хотелось повернуться на бочок и сладко спать дальше, чавкая во сне запасенной с ужина конфетой. Наверняка в чае вчера было зелье, успокоительное точно, если не еще какое-нибудь.

- Только вроде как Снейп у нас по зельям не очень, это же не Слахгорн, - продолжает тему Рон.

- Это ты, Рон, так думаешь, что он не очень по зельям. А я вот в прошлом году слышала, как к нему мадам Помфри приходила после урока и просила сварить для больничного крыла какие-то сложные зелья, потому что Слагхорну то ли некогда, то ли просто лень. И очень сокрушалась, что ее ненаглядный Северус, то есть Снейп, не стал зельеваром.

- Значит, подлил, - заключаю я. - Я тоже умиротворился, как последний идиот. А нам, между прочим, думать надо, как выбираться отсюда.

- Вариант первый, - радостно ржет Рон. - Мы зубами перегрызаем цепь, ложкой выкапываем подземный ход, и к вечеру нас уже тут нет!

- Ага, - подхватываю я, - симулируем отравление кашей, падаем на пол и бьемся в конвульсиях, перепуганный Блейки освобождает нас, и мы совершаем героический побег - без палочек и вещей.

- Да, только вот перепуганный Блейки сразу же позовет Снейпа, который для верности даст нам по роже, после чего побег в таком непотребном виде станет невозможен, - вторит Рон, и мы опять смеемся.

Мы болтаем о том и о сем, шутим, я не понимаю, что с нами происходит, но мы ведем себя, как ученики начальной школы на пикнике в парке - и ни одного слова о главном, то есть о Снейпе, о сделке, которую он нам предлагает, о Непреложном обете, который он от нас требует. Версия с зельями кажется мне все более убедительной, особенно, после того как, повеселившись еще пару часов, мы опять заваливаемся спать.

«Нельзя ничего здесь есть, нельзя ничего пить», лихорадочно думаю я, просыпаясь, он опаивает нас, и мы, действительно, на глазах становимся маленькими глупыми детьми, мы за считанные часы приняли этот комфорт в цепях как нечто само собой разумеющееся, расслабились, ничего не желаем обсуждать. Мы сдались.

- Мы сдались, - хмуро говорю я, видя друзей, просыпающихся после сладкого полуденного сна. - Не знаю, опаивают ли нас здесь зельями, или это просто мы сами так сильно устали, но предлагаю ничего не пить и не есть, пока мы не придем к какому-нибудь выводу относительно предложения Снейпа. Мы ржем, как идиоты, спим и жрем. Что мы скажем, когда Снейп явится за ответом? Что не хотим на завтрак овсянку?

- Гарри, как на счет не курить? - улыбается Герми, но я вижу, что она явно со мной согласна.

- А у нас и не осталось, - разочарованно тянет Рон. - А жаль, под курить и думается лучше.

Мы жадно оглядываем пустую пачку. Нет, три последние сигареты там не завалялись… Я решаюсь на практически безнадежный шаг:

- Блейки, можно тебя попросить принести нам сигарет?

Вначале никакой реакции, как и на жалобы на овсянку. Но, когда я уже начинаю подозревать, что Блейки нарочно послан Снейпом, чтобы нас изощренно мучить, чертенок возникает перед нами, держа в лапах аж две пачки! И излагает свой взгляд на проблемы курения в общем и в среде молодежи в частности.

- Великий Мастер вчера давать это Блейки для глупые дети! Но Блейки думать большой гора пускать дым - пыфф!

- Вулкан? - радостно переспрашивает его Герми. - Но ведь твой Великий Мастер тоже курит?

Блейки смотрит на нее с легким презрением, видимо, не понимает, как такая большая девочка может не знать столь элементарных вещей.

- Великий мастер мочь все, Великий Мастер не человек. Может пыфф, как большой гора!

Но сигареты все-таки оказываются у нас, на лекции о вреде курения мы не ведемся, перспектива превращения в вулкан абсолютно не пугает, а вот то, что Великий Мастер не человек, явно дает пищу для размышлений.

- Как это - не человек? - спрашивает Рон после ухода Блейки.

- Надеюсь, Блейки преувеличивает, - задумчиво тянет Гермиона, - но что-то с ним не так.

- Что с ним не так? Обычный мерзавец! - Рон не видит в этом ничего необычного.

- И Дамблдора убил, - вставляю я, как испорченная музыкальная шкатулка.

- Я же вам вчера говорила, - немного раздражается Герми, но это хорошо, пусть злится. Нам нельзя сидеть здесь разморенными и умиротворенными с размякшим мозгом. У нас противник о-го-го-го! - Не служат Жители холмов волшебникам. Вообще никому не служат!

- Ладно, пусть будет не человек, - легко соглашаюсь я. - Что делать с нечеловеком? Принести ему по этому поводу Непреложный Обет?

Мы садимся, наконец, думать. Я слышал, у магглов есть такой метод - мозговой штурм. Это когда все собираются вместе, начинают выдвигать и записывать всякие идиотские идеи, потом выбирают самую завиральную из них и начинают реализовывать. И полное счастье! Нам нечем писать, у нас нет завиральных идей - у нас вообще никаких нет!

- Так, - начинаю я, запрещая себе расслабленно садиться, и держу спину прямо, иначе, ах, так и тянет прилечь и прикрыть глазенки, - есть ли у нас варианты вообще решить проблему иначе, не ведя никаких переговоров со Снейпом?

- О да, мой господин, - невесело смеется Герми, - если ты прикажешь, мы с Роном, как верные псы, бросимся на Снейпа и перегрызем ему зубами глотку, чтобы дать тебе, о великий, возможность бежать!

- В лес! - заканчивает Рон. - Будешь там вместе с Люпином выть на луну!

- Я верно вас понимаю, что возможность сбежать отсюда, обезоружив или даже убив Снейпа, вы оцениваете как нулевую?

- Гарри, послушай, - говорит Гермиона, - ну, подумай сам. Про убить Снейпа я вообще не говорю. Вспомни, как в прошлом году он заставлял нас на уроке тренировать заклятия на трансфигурированных из пуговиц и прочей ерунды животных? Мы же не смогли! Хотя знали, что это вообще не живые существа. Ты помнишь, он нас еще за это с урока выгнал? Мы не можем никого убить, тем более человека!

«Вот забавно», думаю я, «что же мне тогда с Волдемортом делать? Уговаривать наложить на себя руки по доброй воле?» Я, действительно, даже не могу себе представить, что убью кого-нибудь… А вот Снейп смог, звучит надоевшая мелодия в моем мозгу - он Дамблдора убил!

- Далее, - продолжает раскладывать все по полочкам Гермиона, - я не представляю себе, как мы сами можем отсюда выбраться. Я вчера, когда вы уже спали, попробовала подергать цепь, посмотрела кольцо, на котором она крепится - такое даже Хагриду не выломать. И цепь не разорвать - она легкая, но…

- Она зачарована, я понял, - подтверждаю я. - К тому же, никто из нас не Хагрид, рвать цепи нам явно не по силам.

- Вот-вот, - продолжает Герми, - а еще я осторожно простукала стену…

Да, Гермиона дает! Пока мы с Роном дрыхли без задних ног, она пробовала цепи на прочность и простукивала каменную кладку! После этого спрашивается, кто здесь мужик! У меня вопросов нет.

- Стена сплошная, судя по звуку, очень толстая. К тому же, мы явно под землей. Рытье подземного хода ложками и вилками займет у нас столько времени, что Волдеморт умрет своей смертью от старости.

- А если что-нибудь придумать и напасть на Снейпа? - предлагает Рон.

- Конечно, - язвительно замечает Гермиона. - Например, ведро с водой над дверью закрепить - он войдет - и бац! Чары дома, Рон, ты слышал, что сказал Снейп? Ты не слыхал, что в хорошо защищенных домах волшебников чары дома охраняют хозяина от всего? Все обратится против нас, даже если мы просто набросимся на него с кулаками!

- Да, дела, - вздыхает Рон, - а нас бить, значит, можно было.

- Знаешь что, Рон, если бы вы с Гарри вчера слышали, что сами ему тут кричали, вы бы так не удивлялись, что он дал вам по морде.

- Но ты же тоже на него кричала! - удивляемся мы с Рыжим в один голос.

- Да, кричала, не упоминая при этом ни его родителей, ни того, чем, по вашему мнению, занимаются Упивающиеся на собраниях у Волдеморта. У вас действительно большой интерес к определенным аспектам, скажем так, …сексуальных отношений! - Герми неожиданно смеется. - Так что предлагаю оставить варианты из серии: вот он придет, а мы его как… двинем по голове кроссовкой.

- Ничего мы Снейпу не сделаем, и так ясно, - резюмирую я, - и Блейки нам помогать не станет. Он союзник Снейпа.

- А еще, Гарри, - немного расстроено начинает Гермиона, - если подумать, то, даже если у нас получится каким-то невероятным способом отсюда бежать, что нам это даст? Мы почти три месяца провели на свободе, в бегах, не продвинувшись к нашей цели ни на йоту. Даже если мы сможем договориться с Блейки, что совершенно нереально, так как он за своего Мастера скорее глотку нам всем перегрызет, чем станет помогать… Даже если мы сможем придумать, как сбежать от Снейпа…Мы опять окажемся в лесу, не зная, что нам делать, без еды, одежды. Я удивляюсь, как мы вообще так долго протянули. И эта бесконечная погоня…нам не может все время везти. Рано или поздно, Снейп прав, нас поймают Упивающиеся…

- А он, значит, у нас уже не Упивающийся? - раздраженно говорит Рон.

- Мы этого не знаем, - Гермиона качает головой. - Мы про него вообще ничего не знаем. Вот это-то и есть самое главное.

- Что-то мне кажется, - думаю я уже вслух, - он и не станет рассказывать. Он требует, чтоб мы ему либо верили, либо выметались.

- О, кстати о выметались, - это уже Рон. - Нам с вами и не надо никуда бегать, убивать Снейпа, подговаривать Блейки. Он же сам предложил - он стирает нам память, дает одежду, еду и палатку и выпускает обратно в лес. Чем плох этот вариант?

- Конечно, Рон, - начинает злиться Герми, - мы еще пару недель бегаем на природе, после чего опять попадаемся.

- Ну а если мы не попадаемся? Мы можем быть осторожнее. Наконец, мы можем, как он сам сказал, связаться с кем-то из Ордена и получить помощь.

Да, в том, что говорит Рон, определенно что-то есть. Мы не можем доверять Снейпу, но можем доверять Люпину, Кингсли (?), Мак Гонагалл, наконец.

- А что, - говорю я, - мы ведь и правда можем так сделать. Пойти к тем, кому мы доверяем.

- Почему мы этого сразу не сделали, Гарри! Ты хоть помнишь?

- Ну, - честно говоря, - я не особенно помню. Но отчего-то тогда, в августе, это нам показалось абсолютно неприемлемым.

- Зато я помню, - да, Герми точно все помнит. - Во-первых, мы не хотели подвергать их опасности. Во-вторых, мы не знали, да и сейчас не знаем, кому мы можем доверять. Ну, и, в-третьих, - тут она смеется, - мы же герои! Мы сами с усами!

- Плюнем на все это и пойдем к Люпину или Кингсли, - предлагаю я. - Мак Гонагалл не вариант, она все время в школе.

- Гарри! В августе все было проще, мы действительно могли тогда пойти к кому угодно. Но сейчас… Сейчас все стало намного хуже.

- Что изменилось-то? - Рон явно не понимает, да и я не очень.

Гермиона явно злится на нашу непроходимую тупость и тянется за сигаретой.

- Все изменилось, как вы не понимаете! Начались облавы, егеря, охота на магглорожденных. Лорд втихую захватил Министерство. Мы же с вами все время об этом по радио слушали, почему вы совсем не хотите подумать? Мы же не могли из леса носа высунуть, все время перемещались. Как мы можем сейчас добраться до Кингсли, который, кстати, тоже работает в Министерстве? Что он сейчас там делает? Ему можно доверять? Вы уверены? Люпин, между прочим, в бегах, за его голову, как и за наши, объявлена награда. Тонкс с ним.

- А как мы могли тогда в августе…

- В августе ничего этого еще не было! Люпин мог бы бежать с нами. Или Кингсли… Вообще глупо сейчас говорить об этом.

- Герми, - примирительно говорю я, - хорошо, сейчас это стало сложнее, но ведь на крайний случай такой вариант рассмотреть можно?

- Ну, если только… Но, Гарри, а как же опасность, которой мы подвергнем того человека, к которому обратимся? К тому же об этом теперь по-любому будет знать Снейп.

- Да, и опять Снейп… - как-то не нравятся мне все наши варианты. - Подводим первый итог: бежать абсолютно бессмысленно, потому что мы и так можем теоретически уговорить Снейпа нас отпустить. Но мы считаем, что свобода в такой форме нам ничего не даст, потому что в поисках крестражей мы не продвинемся, а обратиться за помощью не сможем, не посмеем и т. д.

- К тому же, - неожиданно говорит Рыжий, - Дамблдор говорил вроде тебе, Гарри, что о крестражах никто в Ордене не знает. Значит, если мы обратимся к орденцам, прорвавшись через все опасности и заслоны, нам просто могут не поверить и для безопасности засадить под замок.

- Ага, - смеется Герми, - и мы имеем третий вариант Снейпа! Сидим под замком, спим-едим-набираемся сил. Везде этот Снейп! Кстати, нам что-то принесли!

Да, видимо, Блейки решил, что нам пора бы поесть, так что сервировал нам что-то типа ланча - чай, сок, сэндвичи - мелочь, а приятно! Только вот мы договаривались ничего не есть и не пить, но… Но очень хочется, к тому же гадкой овсянкой на завтрак мы явно не наелись.

- Ну что, есть будем? - мрачно спрашиваю я.

- Ну, ты, брат, даешь! Разве я когда-нибудь отказывался?

Рон уже тянется за большим сэндвичем, из которого аппетитно выглядывают помидор, ветчина и салатные листья. У Герми такое выражение лица, как будто она готова ему по рукам надавать.

- Мы же договаривались не есть, пока не обсудим. Рон! Гарри!

Я тоже присматриваюсь к такому же сэндвичу, как у Рона, но, устыдившись, отдергиваю руку. Не есть, так не есть, сам же говорил. Не остынут!

- Ладно, - говорю я, глядя голодными глазами на наш ланч, - но маленький вариантик у нас все же есть. Если со Снейпом уж совсем никак, пойдем к орденцам. Все же хоть что-то. Можно этот вариант считать промежуточным итогом?

Герми сначала смотрит на меня с укоризной, а потом зажимает себе рот ладонью, но сдержаться не может и ржет уже в голос.

- Вот дураки! - наконец, говорит она. - Снейп, чтобы сломить наше сопротивление, нам тут целое представление закатил - и Круцио, и цепи. А ему всего-то и надо было поставить перед вами по тарелке и запретить есть, пока вы ему Непреложный Обет не дадите. Жрите уже, переговорщики!

Мы с облегчением надкусываем по сэндвичу, и она к нам присоединяется.

- А што там Шнейп еще предлагал? - наконец, осведомляется Рон, осваивая третий по счету сэндвич.

- Сдать нас Лорду, - радостно отвечает Герми. - И ему этот вариант больше всего нравится. И я теперь понимаю, почему! Потому что если тебя, Рон Уизли, оставить здесь еще на пару недель, в хозяйстве Снейпа разразится финансовая катастрофа - ты его просто обожрешь!

- Нам не нравятся его варианты, - изрекаю я, наливая себе сок, который собирался не пить больше никогда.

- Нам, мальчики, придется обсуждать главный вариант, - вздыхает Герми, - тот самый, с Непреложным Обетом. И я опять, как вчера, хочу начать с того, а зачем мы ему? Ты, Гарри, вчера, говорил, что у него своя игра с Лордом.

- Да, я действительно так думаю. Может быть, в его планы даже входит уничтожение крестражей.

- Ну, тогда нам по пути, - заключает Герми. - Хотя и не совсем. Но мы можем на этом сыграть.

- Герми, не смеши нас. Ты что, думаешь, мы Снейпа обыграем? - Рон на удивление разумен.

- Можем попытаться хотя бы поиграть, - оптимистично заявляет Герми. - Может быть, хоть какой-то крестраж уничтожим, а там видно будет.

Наверное, в чае или соке зелье, отрешенно думаю я. Герми, еще вчера вместе с нами оравшая дружное НЕТ в ответ на предложение Снейпа, теперь предлагает нам поиграть в его игру. На его поле и его фигурами. Говорю это вслух, но она вовсе не обижается.

- Понимаешь, Гарри, мы вчера несколько переволновались и реагировали неадекватно. Да, пусть мы ему не верим. Но с ним мы можем хоть куда-то продвинуться. И он, в отличие от остальных, знает о крестражах. И не обязательно, что он играет с Лордом.

- С кем же еще?

- Например, с Орденом. Может быть, воюя на два фронта, он хочет подстраховаться. Если он нам поможет, это сыграет ему на руку в том случае, если война будет развиваться не в пользу Темного Лорда. Если Орден станет угрожать Снейпу, он может всегда прикрыться нами. Так что, если он ведет игру не только с Лордом, для нас это не так страшно.

А Герми все-таки умница! Если честно, мне такое даже в голову не приходило. Я вообще не очень умею думать в категориях не черно-белого мира, не знаю, так ли я устроен, или все дело в моем воспитании, а потом и в тех вещах, которым меня учили в школе, но я не вижу полутеней, нюансов, компромиссов. А Снейп… он не такой, как я или как Рон. Мне кажется, таким же черно-белым могут видеть мир и Лорд, и безумная Белла. Снейп умело лавирует между двух огней, для нас его комбинации просто не читаемы. Гроссмейстер!

- Всегда преклонялись перед твоим могучим умищем, Герми! Нам с Гарри такое богатство красок и не снилось! - буквально озвучивает мои мысли Рон.

- Хорошо, - Герми явно удовлетворена. - Значит, мы допускаем, что у Снейпа свои игры и возможны они не только с Лордом, а, скорее всего, они всегда двойные, значит, нельзя сказать, что они однозначно плохи или хороши для нас. Ответ на вопрос ЗАЧЕМ мы придумали: игра, но с кем и какая, мы не знаем.

- Ага, - соглашаюсь я, - предлагаю остальные два варианта: Снейп - маньяк, который любит держать своих жертв в подвале, чтобы потом замучить, а также что он альтруист и очень любит помогать людям - отмести как абсурдные!

Да, мы на всех парусах, похоже, мчимся к тому, чтобы принять его условия! Тогда стоит подумать о том, насколько мы вообще можем ему доверять.

- Нинасколько, - спокойно говорит Герми. - В его пользу говорит пока очень немногое.

- Может быть, просветишь меня, Герми, что говорит в его пользу? - недовольно фыркает Рон. - Я что-то не могу найти ни единого аргумента в пользу этого ублюдка.

Как это ни странно, я готов поддержать Гермиону, хотя мысль об убийстве Дамблдора не дает мне покоя.

- Рон, - говорю я, - он нас поймал, но не убил и не сдал Лорду.

- Пока не сдал Лорду, - поправляет Рон.

- Да, пока не сдал. Он сносно с нами обращается, что странно, мы едим и спим, обретаем постепенно человеческий вид, что, согласись, совершенно нецелесообразно с точки зрения выдачи нас Волдеморту. Вряд ли мы нужны Лорду окрепшими и посвежевшими. И потом… сам факт того, что он предложил нам сделку, как-то тоже говорит в его пользу.

Я сам не понимаю, почему мы вообще думаем о том, чтобы согласиться. Может быть, нас доконало вынужденное бездействие и необходимость постоянно уходить от погони, ничего при этом не достигая - я не знаю. Но сама возможность, даже самая малая, возможность того, что, приняв его помощь, мы сдвинемся с места в наших поисках, она, честно говоря, окрыляет. И нам очень хочется поддержки. Чтоб кто-то выслушал, подсказал, посоветовал, защитил, наконец. Я только сейчас понимаю, как нам хочется, чтобы кто-то взрослый хоть чуть-чуть поддержал нас, чтоб нам, трем начинающим героям, просто было, на кого опереться. Но опереться на руку Снейпа? Знать, ввязываясь в такую авантюру, что спину прикрывает предатель? Или не предатель? И мы никогда не узнаем этого до самого конца нашего приключения… Ну, может быть, на то оно и приключение?

- Тогда позволь, дорогой друг, - начинает Рон, - я перечислю тебе ряд соображений, по которым связываться со Снейпом не стоит. Первое: мы о нем ничего не знаем. Он появился в нашей жизни год назад и превратил этот год в настоящий ад. Второе: весь этот год он пользовался доверием Дамблдора, после чего просто убил его. Третье: он согласился стать директором подконтрольного Лорду Хога, где и заправляет сейчас вместе с такими, как Кэрроу. И не морщится. Я ясно излагаю? Ну и, слушайте, а вам не страшно с ним связываться? По-моему, он просто жуткий тип! Настоящий Упивающийся - глаза, как угли, Метка, он жестокий, хитрый, ему никого не жалко, он подставит любого и не поморщится. Он пообещает и обманет, и еще станет ухмыляться и говорить, что мы сами идиоты. А мы идиоты, раз собрались ему поверить! Он настоящий слизеринец! Вам не страшно?

- Рон, нам страшно, но раз уж мы сидим у него в подвале, чего нам еще бояться?

- Да, плохо все, - подытоживаю я. - И со Снейпом нельзя, и без него никак! Ну почему все время он!

- Да, - мечтательно вторит мне Рон, - хоть бы Малфой старший для разнообразия нарисовался! Или там Нотт… Макнейр бы предложил что-нибудь…

О, Мерлин, мы неисправимы, нам опять смешно. И мы смеемся, курим, опять пытаемся что-то обсуждать, но все, что важно, уже сказано, а ничего нового мы придумать не можем. Ужинаем, представляем себе последствия неразумно данного Непреложного Обета, опять спорим, но ни к какому решению не приходим. Время уходит…

Снейп не появляется ни вечером, ни на следующий день. Мы определяем время суток исключительно по тому, что видим на столе. Блейки исправно снабжает нас сигаретами, не уставая рассказывать про пыфф-пыфф. Мы измаялись. Исподволь эта неопределенность начинает разъедать наше умиротворенное спокойствие, мы опять пытаемся ругаться, но выходит как-то вяло. Как только кто-то из нас предлагает принять хоть какое-то решение, кто-нибудь другой вновь начинает перечислять, причем очень разумно, почему этого делать не стоит. И все опять начинается по новой. Мы ходим по кругу. И когда Блейки приносит нам ужин, уже третий ужин в подвале Снейпа, я безумно рад тому, что еще один день заканчивается.

Мы укладываемся, свет меркнет, но я отчего-то долго не могу заснуть. Наверное, я уже выспался. Или нет, мне просто неспокойно. В подвале совершенно тихо, я слышу легкое, едва различимое дыхание Гермионы, мерное сопение Рона, факел мерцает едва-едва, так что тени по углам подвала окутывают нас почти полностью. Конечно, Снейп специально это сделал. Он хотел, чтоб мы мучались. Не от голода или жажды, а вот от этой неопределенности и невозможности хоть что-то сделать. И если он не появится еще несколько дней, мы начнем потихоньку сходить с ума, думать о том, что он затеял, почему бросил здесь, не передумал ли помогать нам, появится ли вообще или забудет здесь на годы. Рон прав, это страшный человек, он играет с нами, и только он определяет правила. Он не предоставил нам никакого выбора. И я опять, как и в наш первый вечер здесь, решительно настроен сказать ему нет. И пусть он делает, что хочет.

Я ворочаюсь очень долго и засыпаю, наверное, уже под утро, если оно, конечно, здесь когда-нибудь наступает. И просыпаюсь, словно от резкого толчка. Я открываю глаза и уже знаю, что увижу. Потому что прямо напротив нас, в том же самом кресле, сидит, положив ногу на ногу, Снейп и неотрывно смотрит прямо на меня. И заметив, что я открыл глаза, некоторое время просто наслаждается растерянностью и неуверенностью, отразившейся на моей заспанной физиономии, а потом тихо и вкрадчиво произносит:

- Доброе утро, мистер Поттер.

* * *

Греймор-хилл.

- Так доверяете мне, что спите, не выставив охрану? - он ухмыляется.

Конечно, это так похоже на него - заявиться к нам утром, когда мы еще толком не продрали глаза, плохо соображаем со сна, и издеваться - Снейп в своем репертуаре.

- А что толку, сэр? - спокойно (спокойно, Гарри!) отвечаю я, садясь и кивком указывая на цепь, приковывающую меня к стене. - Можно подумать, нам есть, куда бежать.

- Тоже верно, - спокойно соглашается он, не сводя с меня темных глаз. - Хотите освободиться? - то ли спрашивает, то ли предлагает он нарочито небрежно.

Ну, сейчас, разумеется, мы кинемся тебе в ноги, моля выпустить нас отсюда! Не дождешься.

- Да нет, сэр, нам и так вполне комфортно, - парирую я.

- Не дерзите мне, Поттер, Вы, мягко говоря, не в том положении.

И тут до меня доходит, во что он одет! Да это же настоящая сенсация! На нем черные (ну, конечно, черные!) джинсы, маггловские!!! И свитер с оленями с высоким горлом. Знаете, такой свитер норвежской вязки, а на нем вывязаны белые олени, впряженные в красные санки. Мне хочется протереть глаза, наверное, я еще сплю. И его вид побуждает меня почему-то задать ему совершенно невинный вопрос:

- Сэр, а какой сегодня день недели?

- Почему Вас это так взволновало, Поттер?

Я молча киваю на его оленей.

- Ах, вот оно что, - усмехается он, при этом выглядит вполне по-человечески (интересно, что все-таки имел в виду Блейки, говоря, что Снейп не человек?). - Сегодня, мистер Поттер, в очередной раз наступило воскресенье. Поэтому я счел возможным оставить дела (опять эта полу улыбка - полу ухмылка) и, наконец, выбраться к вам. Насколько я понимаю, позавтракать вы еще не успели?

- Сэр, мы бы пропустили завтрак! - О, это проснулся Рон! Мысли об обязательной овсянке склоняют нас к тому, чтоб перейти прямо к ланчу, обеду или ужину.

Снейп опять улыбается, я не могу понять, что с ним происходит. Поза его тоже свидетельствует о расслабленности и умиротворении. Может быть, радуется воскресенью, а, может быть, тому, что мы у него на крючке и нам не вырваться… Руки спокойно лежат на подлокотниках кресла, сидит нога на ногу, но никакого напряжения. Как будто ему приятно на нас смотреть.

- А, и Вам доброго утра, мистер Уизли, - приветливо обращается он к Рону. - Скажите на милость, а Ваша сестра головой в детстве сильно не ушибалась?

Мы вмиг напрягаемся. Почему он заговорил о Джинни? Что-то не так?

- Что с Джинни? - хором выдыхаем мы.

Конечно же, Джинни в Хогвартсе, где теперь в чести отнюдь не гриффиндорские ценности. Но если он так спрашивает, значит, что-то случилось. Или это еще один его фокус - пригрозить расправой над Джинни и прижать нас?

- Что с ней случилось? Что Вы с ней сделали? - Рон совершенно теряется, он любит сестру, но как нести за нее ответственность на расстоянии? Разве что поорать на Снейпа?

- Как ни странно - ничего, спокойно отвечает он, - хотя надо было бы.

- Сэр, пожалуйста, - присоединяется к нам проснувшаяся Герми, - Джинни еще совсем ребенок, не надо говорить загадками. Мы и так…

Она резко обрывает себя, но я понимаю, чего она не договаривает. И Снейп понимает, поэтому спокойно продолжает за нее:

- А мы и так совершенно растеряны, не знаем, что нам делать, перебрали тысячи вариантов, как сбежать отсюда и дальше радовать магический мир своей бесполезной деятельностью, сломали голову над тем, как обмануть мерзкого Упивающегося, в подвале которого оказались ну по совершенной случайности. А тут является он собственной персоной и еще угрожает драгоценной Джинни Уизли.

- Сэр!

- Да, мисс Грейнджер, на меня Ваш праведный гнев не действует. Вы напрасно расточаете Ваши таланты, поберегите свои сердитые взгляды для Ваших друзей.

- Вам просто нравится с нами играть, да? - Гермиона старается сдерживаться.

- Да, - просто отвечает Снейп.

Гад, ну какой же ты гад!

- А на Вас, мистер Уизли, просто лица нет, - продолжает Снейп с чувством глубокого удовлетворения. - Видите, как с Вами все просто? Даже и играть не надо, Вы сами попадаете во все ямы, даже и несуществующие.

- Что с Джинни, сэр? - выдавливает из себя Рон, и на его лице выражение такой муки, что я верю, что он готов даже на колени упасть перед этим ублюдком - так он боится за сестру.

- Ваша сестра, мистер Уизли, а так же еще ряд юных героев, в основном, разумеется, студентов вашего факультета, решили в отсутствие мистера Поттера совершить подвиг. Подвиг мог привести их непосредственно в лапы Кэрроу, и, возможно, Лорда, потому что, если бы их затея получила широкую огласку, их бы обвинили в прямой связи с вами, господа беглецы.

- Что же такого страшного можно сделать в Хогвартсе, тем более в Вашем присутствии, господин директор? - мне кажется, я немного разгадал его манеру - он пугает нас, так, не очень серьезно, но ему забавно, что мы нервничаем и бесимся. Так что главное - не вестись.

- Можно, мистер Поттер, - смотрит на меня в упор, вероятно, взвешивая, достойный ли я противник (нет, я мелковат, признаю и каюсь!), - можно, например, пытаться украсть меч Гриффиндора из моего кабинета и попасться мне, стаскивая его вниз по лестнице. Вот я и решил узнать у вас, здорова ли Джиневра Уизли головой, а также другие участники истории - Лонгботтом, например, или Лавгуд. Впрочем, относительно мисс Лавгуд сомнения явно неуместны! Вы не знаете, господа, зачем вашим друзьям меч Гриффиндора? В ваших интересах ответить мне честно, связаны ли безумные поступки ваших друзей с вами хоть каким-либо образом?

- Нет, - совершенно честно отвечаю я, - мы никак не связаны, они ни в чем не виноваты, мы ни о чем их не просили, мы ни разу не виделись ни с кем из них после ухода из Норы. Пожалуйста, верьте нам! Я готов поклясться чем угодно.

- Меня, мистер Поттер, в Вашем исполнении интересуют совсем иные клятвы, - говорит он без улыбки и издевки и все так же прямо смотрит мне в глаза. - Хорошо, предположим, я вам верю. Зачем же тогда красть меч?

- Может быть, порубить им кого-нибудь? - невинно предполагает Рон.

- Может быть, и порубить, - задумчиво изрекает Снейп, - например, такого идиота, как Вы, Уизли. Я говорю Вам, что застал Вашу сестру на месте преступления, Вы прекрасно понимаете, насколько ее дальнейшая участь зависит от меня, и продолжаете мне хамить. Вы, вероятно, думаете, что я до бесконечности готов играть в ваши детские игры, но, уверяю вас, это не так. Если хоть что-то в дальнейшем наведет меня на мысль о связи между вами троими и вашими друзьями в школе, я найду способ ограничить уже не вашу, но их свободу, так что они смогут выйти из гостиных своих факультетов только на уроки, да и то под конвоем мистера Малфоя и его телохранителей, чья лояльность не вызывает у меня подозрений.

- Ну, конечно, куда ж нашим друзьям до таких проверенных бойцов, как Кребб, Гойл и Малфой! - комментирует Рон.

- Мистер Уизли, я только что, кажется, говорил Вам о хамстве, или мне показалось?

- Что Вы им сделали, сэр? - Гермиона все же хочет узнать конец истории.

- Практически ничего, мисс Грейнджер. Ну, ничего зверского, по крайней мере, хотя это для меня и нетипично, - ухмыляется Снейп. - Отправил их к Хагриду на отработку. Вы удовлетворены?

Мы облегченно вздыхаем. Его слова, если это правда, действительно означают одно - он им ничего не сделал. Почему-то в этом я ему верю. Зачем он завел тогда этот разговор? А затем, что теперь он знает, что мы не связаны ни с кем в Хоге, думаю, он вполне смог прочесть по моим глазам, что я не лгу. И это тоже развязывает ему руки. Он развел нас в очередной раз. Все так просто, нам невозможно с ним тягаться, мы ему не ровня. Кто бы сомневался. А Герми еще говорила, что мы можем какое-то время подыграть ему, а потом… Ни черта мы не сможем. Он получит все, что хочет, понимаю я обреченно. Он с самого начала знал, что все будет просто. Мы же так и не смогли ничего придумать.

Тем временем он неспешно достает из кармана своих маггловских джинсов пачку сигарет, вынимает одну и глубоко затягивается. Мы воспринимаем это как разрешение и тоже тянемся за своими. Он курит очень аристократично, держа сигарету длинными бледными пальцами, так что она кажется естественным продолжением его холеной руки.

- Блейки не прочел вам лекцию о вреде курения? - осведомляется он.

Герми неожиданно улыбается:

- Разумеется, прочел, сэр. Сказал, что мы превратимся в пыфф-пыфф, - она смеется. - Но Вы же тоже курите.

- Да, и потворствую вам в этой дурацкой привычке.

- Мы тоже его об этом спросили. Знаете, что он ответил?

- ???

- Что Великий Мастер вообще не человек и ему можно все.

- Вот как? - Снейп тоже улыбается, отчего-то немного грустно. - Думаю, мы можем списать это на традиционное преклонение домовиков перед своими хозяевами.

Но Герми не унимается:

- Сэр, но Блейки не домовик!

- Серьезно? - Снейп делает удивленное лицо.

- Сэр, ведь Блейки из Жителей холмов, разве не так?

- Да, мисс Грейнджер, Вы совершенно правы.

- Но Жители холмов не служат волшебникам!

- Значит, я не волшебник.

Снейп немного морщит нос и глубоко втягивает дым. Он не собирается удовлетворять ее любопытство, но позволяет ей задавать дурацкие вопросы.

- Мисс Грейнджер, - наконец, снисходит он до ответа, - ответ на Ваш вопрос, безусловно, существует. Но я не собираюсь Вам его давать. А сами Вы не догадаетесь. Так что предлагаю перейти к делу.

Он резко распрямляется, леность и расслабленность его позы мгновенно исчезают, и он становится похож на хищника, подобравшегося, изготовившегося к прыжку и уже готового выпустить когти. Наверное, думает, что уболтал нас достаточно. Ну и как мы с ним будем договариваться?

- Думаю, я дал вам достаточно времени подумать над моим предложением, - продолжает он. - Конечно, просто посидеть и поболтать с вами оказалось неожиданно довольно забавным, но вынужден вам напомнить, что время уходит. Уходит, прежде всего, ваше время. Вы готовы принести мне Непреложный Обет или хотите, чтобы ваше пребывание здесь продолжилось?

Я вот думаю, что нам с Роном сейчас стоит помолчать, потому что мы со свойственной нам прямотой опять наговорим кучу глупостей, нахамим, получим по роже, а результат будет равен нулю. А так как решительное нет, которое мы дружно проорали ему два дня назад, за это время несколько обветшало, нам нужны именно переговоры. Потому что… ну, мы же ничего толком не решили… И если бы ему можно было хоть немного доверять…Поэтому само собой выходит, что говорить будет Герми.

- Господин директор, сэр, - начинает она осторожно (добавь еще Великий Мастер!). - Мы, честно говоря, не пришли к окончательному решению. Но мы готовы вступить в переговоры.

В школе он бы сказал что-нибудь в духе «не готовы - выметайтесь», но сейчас он почему-то реагирует иначе, да и выметаться нам тут некуда, хотя мы бы и рады.

- Ну, давайте попробуем, - говорит он.

- Сэр, - делает еще один вежливый заход Герми, - нас беспокоит то, что мы не можем Вам доверять.

- Не можете, - соглашается он.

Надо идти на помощь Гермионе, он так вечность будет над ней измываться.

- Сэр, - тоже елейно говорю я, - для нас Вы Упивающийся, член Ближнего Круга Волдеморта, директор Хогвартса, а школу сейчас контролируют люди Лорда, и это ни для кого не является секретом. На моих глазах Вы в прошлом году убили Дамблдора, Вы же не станете этого отрицать?

- Не стану, - опять соглашается Снейп. Он издевается? Ему интересно, сколь далеко простирается наше красноречие?

- Наконец, Вы держите нас здесь уже несколько дней в полном неведении. Мы не знаем, где мы, черт, мы даже не знаем, утро сейчас или вечер. Мы сидим здесь, как идиоты! И как мы можем договариваться с Вами о чем-либо?

- Из фразы про идиотов я бы убрал слово «как», - уточняет Снейп. - А все остальное верно.

- И Вы не предоставите нам никаких доказательств, чтобы опровергнуть то, что говорит Гарри? - изумляется Гермиона. Хотя чему тут так изумляться? Он до такого даже не снизойдет.

- Не предоставлю, - спокойно отвечает он. - Я не собираюсь перед вами оправдываться.

- Тогда, думаю, нам не о чем говорить, сэр, - просто говорю я.

Я и не надеялся, что что-то получится. А жалко. У меня, наверное, совершенно убитое лицо, потому что я на долю секунды поверил, что может быть… Ну, что мы можем хоть где-то получить помощь. Пусть даже и от него. Мы не справимся без помощи и поддержки, он взрослый сильный маг, если он действительно на нашей стороне, он мог бы… Ему ничего не стоит сказать нам пару слов - мы уже готовы поверить без всяких доказательств, просто хоть какому-то разумному объяснению. И я, наплевав на гордость, решаю это ему об этом сказать.

- Поймите, сэр, Вам, наверное, весело наблюдать, как мы пытаемся корчить из себя умудренных опытом переговорщиков. Вам смешно смотреть, как мы подбираем умные слова и надуваем щеки. Вы знаете, что за три месяца блужданий мы ничего не смогли сделать, а за два дня сидения здесь нам не пришло в голову ни единого разумного решения. Вы правы, мы, наверное, идиоты. Только вот так получилось, что именно от нас, идиотов, зависит очень многое. Хотя я бы отдал все, чтоб это было не так. Чтоб все зависело от умных и достойных, а я бы в лучшем случае подал герою меч Гриффиндора. Вам ничего не стоит дать нам хоть какое-то объяснение Ваших поступков - Вы сами видите, что мы сейчас готовы поверить любому, кто предложит нам помощь. Но Вы не хотите. Поэтому единственное, о чем мы можем просить Вас - сотрите нам память и, если Вы действительно не служите Лорду, отпустите обратно в лес, мы постараемся связаться с кем-нибудь из Ордена.

Мне становится зябко, это со мной часто бывает, когда я огорчен и вынужден сказать что-то важное, о чем мне трудно говорить, я кутаюсь в толстовку, пытаясь спрятать в ее и без того растянутых рукавах кисти рук. Но мне мешает цепь.

Снейп молчит, я не смотрю на него. И Рон с Герми молчат. Не думаю, что к этому можно что-то добавить. Наконец, он шумно выдыхает, встает и подходит ко мне. Я сижу на полу и вижу перед собой только носы его ботинок. А потом он опускается рядом со мной на корточки, разглядывает меня, я просто чувствую его взгляд, но глаз не поднимаю. Он берет меня за подбородок и поднимает мое лицо так, чтоб я не мог отвести взгляд.

- Да, мистер Поттер, - говорит он, спустя нескончаемую минуту, - в героях должно быть что-то трогательное…

Он встает, отходит от меня и вновь усаживается в свое кресло.

- Хорошо, - произносит он, - давайте попробуем еще раз. Для начала, если вы сами не понимаете, я попробую объяснить вам, почему к орденцам сейчас обращаться не стоит. Думаю, самая основная причина в том, что уже попросту поздно - с августа обстоятельства изменились. В тот момент, когда вы получили письмо с предложением немедленно покинуть Нору, вы могли обратиться к Кингсли или к Люпину - они могли хотя бы составить вам компанию в поисках или найти для вас безопасное место. Сейчас, когда Люпин в бегах, а Кингсли старательно изображает лояльность в Министерстве, вам до них попросту не добраться.

- Сэр, - совершенно изумленно спрашивает Герми, - а про письмо Вы откуда знаете?

- Как я могу не знать про письмо, если я сам его вам прислал? - вот теперь он чуть ли не смеется, а мы разинули рты, как идиоты. Хотя, почему «как»?

- Но как это возможно? Письмо взялось ниоткуда! Мы с Герми были в саду, а Гарри в кухне, и оно раз - и само оказалось у него в руках. И там был совершенно незнакомый почерк!

- Письмо вам доставил Блейки, почерк я изменил заклинанием. Не хватало тогда, чтоб вы знали, кто вам пишет письма. Я был уверен, что вы, вовремя улизнув из Норы, отправитесь к Кингсли или, на худой конец, к Люпину, но вас и след простыл. Я опасался, что вы догадаетесь, кто мог написать вам письмо, ведь это мог сделать только кто-то вхожий к Лорду и знающий его планы. Я вас недооценил - вы беспрекословно послушались приказа, отданного вам неизвестно кем, не задаваясь вопросом о том, кто бы это мог быть. После этого я три месяца потратил на ваши поиски, а вы использовали это время неизвестно на что. Теперь вы думаете, что я отпущу вас?

- Да нет, сэр, в это как раз и не верилось с самого начала, - с трудом выговариваю я.

Черт, это письмо действительно мог написать только он! Где были наши мозги! Мы уже тогда, не задавая вопросов, делали то, что он от нас требовал…

- Далее, - говорит он, прищуриваясь и закуривая вновь, - вы думаете, что сейчас вы прибежите к орденцам, а они отпустят вас на поиски крестражей? Сейчас, когда ситуация практически вышла из под контроля? Или в Ордене кто-то знает о крестражах? Боюсь, что нет. По крайней мере, желанием Дамблдора было сохранить все в тайне. Орденцы подыщут вам убежище, где вы и будете отсиживаться. Полагаю, надежных убежищ у них уже не осталось. Проще оставить вас здесь.

- Сэр, - Гермиона, кажется, готова задать тот самый вопрос, ответ на который решит все. - Откуда Вам известно о крестражах?

Если он сейчас ответит, мы принесем Непреложный Обет, это ясно. У нас не будет иного выхода. Потому что о крестражах не знает никто, так хотел Дамблдор.

- О крестражах мне известно из того же источника, что и вам, хотя, вероятно, я знаю гораздо меньше.

- Вам Дамблдор рассказал? - у меня глаза от удивления лезут на лоб.

- Поттер, Вы знаете, что, уничтожая первый из найденных крестражей, Дамблдор навлек на себя проклятие, которое в течение года должно было свести его в могилу?

- Что?

- А как Вы думаете, отчего у вполне здорового, хоть и довольно пожилого человека, вдруг ни с того ни с сего обугливается рука? Или Вы думаете, подобные приметы неизбежный спутник почтенного возраста?

- Нет, сэр, - отвечаю я почти шепотом.

- До того, как отправиться с Вами в пещеру за вторым крестражем, он побывал там со мной. Согласитесь, это место не очень подходит для экскурсий с шестнадцатилетними подростками.

- Сэр, ответьте мне на один вопрос - и я поклянусь Вам во всем, в чем хотите! Опишите, где находился крестраж!

И он отвечает! Про остров в пещере, про чашу с ядом и маленьким черпаком, предназначенным для того, чтоб выпить этот яд. И что Дамблдор сам просил убить его… Я не могу в это поверить. Может быть, он знает это от самого Темного Лорда? Я не понимаю, но я готов рискнуть и принести Обет! Теперь готов! Просто чтобы прекратить эту игру в кошки-мышки…

А Снейп, перед тем, как отдать нам палочки, еще и говорит мне:

- Я бы на Вашем месте, Поттер, не торопился клясться мне во всем, чего я захочу! Мало ли чего я могу захотеть!

Опять издевается! Но нас, похоже, охватила эйфория. То, что говорит Снейп, очень похоже на правду. Мы хотели хотя бы минимальных доказательств - и мы их получили! Даже больше, чем могли ожидать! Сейчас он снимет цепи, мы выйдем отсюда, он поможет нам! Ну, или сдаст нас Лорду! Плевать, нам надоело мучиться и переживать, будь что будет.

И я бестрепетно соединяю свою руку с его и клянусь слушаться его во всем, что касается поиска крестражей, молчать обо всем, что происходит в его доме и не пытаться причинить ему вреда в доме и вне его. И получивший палочку Рон скрепляет Обет. И я немедленно обретаю свободу - цепь просто исчезает с моей руки. Потом Снейп принимает Обеты Рона и Герми - теперь мы связаны нерушимой клятвой, а он абсолютно свободен от обязательств!

Дверь подвала открывается для нас, мы поднимаемся по довольно широкой каменной лестнице с высокими неудобными ступеньками из шершавого плохо обработанного камня - и оказываемся в доме.

* * *

Я поднимаюсь последним, прикрываю за собой дверь, ведущую вниз, в подвал, и замираю. Нет, мы не попали в сказочный замок, я не увидел Темного Лорда, приветливо машущего нам рукой - просто прямо напротив нас на стене мозаика. Я не понимаю поначалу, что с ней не так, а потом все же замечаю, что она как-то странно не гармонирует с остальной обстановкой помещения, которое я назвал бы очень просторной прихожей. Здесь беленые стены, пересеченные массивными грубыми балками темного дерева, а вот мозаика кажется явившейся из каких-то иных временных напластований, как будто ее сначала закрасили, а потом неожиданно нашли, расчистили, да так и оставили, не зная, что делать с такой красотой. И в то же время она здесь абсолютно органична, не знаю, как такое может быть. А, нет, все понятно - она будто заключена в деревянную раму, цвет которой полностью совпадает с цветом балок.

Ее фон - мелкие серовато-коричневые камешки, как стены в подвале, но с вкраплениями синего. И вверху по ним на первый взгляд хаотично змеится нехитрый орнамент. А вот большая часть мозаики изображает трех средневековых рыцарей, и там такие краски… какие я видел на витражах в соборах, когда мама, тайком от отца, брала меня с собой. Просто посмотреть…

Три рыцаря: первый в красных и синих тонах, таких чистых, что даже больно смотреть, второй, в центре, самый высокий, в черном с золотом, третий - в золотом и зеленом. И у тех, что по бокам, в руках мечи, а тот, что в центре, держит в поднятых руках чашу. И каждый рыцарь как бы заключен в высокую алую арку…

- Это Парсифаль, Борс и Галахэд, мистер Поттер, - я вдруг слышу голос Снейпа, о котором успел позабыть. - Рыцари Круглого Стола, нашедшие Чашу Грааля. О Чаше-то Вы, надеюсь, слышали?

Я киваю, не отводя взгляд от волшебной картины. Я слышал о Чаше, о рыцарях, Короле Артуре. Даже читал. Интересно, откуда у него такое сокровище?

- Мозаика досталась мне случайно, вместе с домом, - почему-то охотно объясняет Снейп, и я замечаю, что внизу мы с ним остались вдвоем, а мои друзья уже стоят на лестнице, ведущей на второй этаж. - Советую Вам, Поттер, тоже подняться наверх, Блейки Вас проводит. Надеюсь увидеть всех троих в столовой (он кивает на проход слева от нас) через час. И приведите себя, наконец, в порядок!

Он выразительно смотрит сначала на меня, а потом и на Герми с Роном. Мы дружно краснеем, особенно Герми, потому что каждый в этот момент думает про себя, что именно он и есть в самом настоящем непорядке. А какими мы еще можем быть после леса, прогулок с егерями по грязи, сидения в подвале? Ну да, Герми не помешает причесаться. Нам с Роном, возможно, тоже. Я автоматически провожу пятерней по волосам, хотя это вряд ли заменит мне расческу.

- Идите наверх, - еще раз говорит Снейп, глядя на мои попытки причесаться с явным отвращением, - там есть все необходимое. Жду через час.

И он скрывается в дверном проеме слева, именно там, где нам и предстоит скоро оказаться.

Мы поднимаемся вслед за Блейки по лестнице - то же темное дерево, массивные перила без украшений. Лестница не кажется мне большой, и вообще дом вполне человеческих размеров, хотя, сидя в подвале, я навоображал себе настоящее жилище великанов. Наверху коридор - несколько шагов прямо, а потом резко направо - по всей видимости, к жилым комнатам. И вновь неровные, покрытые белой штукатуркой стены и темные балки. Мы озираемся, будто нас впервые привели в человеческое жилище, наверное, за последние три месяца мы все же изрядно одичали.

- Здорово, - говорит Рон, - пожалуй, даже красиво. - И добавляет мечтательно: Я бы сейчас в настоящей кровати повалялся.

Блейки возмущенно машет на него лапами.

- Нельзя кровать! Великий Мастер велеть скоро возвращаться.

Ну, конечно, как же, слово Великого Мастера и для нас теперь закон! Обещали слушаться - значит, будем слушаться. Тем более, пока ничего плохого с нами не происходит.

Блейки открывает одну из дверей и приглашающее кивает Рону, заходи, мол, но о кровати и думать не смей! Следующая комната предназначается Герми, и я точно знаю, куда она сейчас двинет в первую очередь! Кто-то там говорил про ванну с пеной и полотенцами! А вот последняя дверь в самом конце коридора для меня. Я шутливо кланяюсь Блейки и осторожно вхожу. Мало ли что, наверное, опасаюсь все-таки увидеть там Волдеморта!

Комната совсем небольшая, даже чем-то напоминает мне мою детскую в доме родителей - неширокая кровать с зеленым пологом (ага, под цвет глаз!), опирающимся на темные деревянные стойки, камин у противоположной стены, а ближе к окну небольшой круглый столик и кресло. А по правую руку от двери шкаф в нише. Зачем только мне шкаф, если нет вещей? Не знаю почему, но я сразу же его открываю, наверное, не могу не сунуть свой нос во все места, закрытые хоть какими-то дверями. И с удивлением обнаруживаю, что вещи есть! Несколько футболок, пара свитеров (к счастью, без оленей с санками!), толстовка, джинсы, теплая куртка… Откуда… Снейп же не мог…Нет, правда, он же не мог покупать нам одежду! Ну ладно, кормил и поил, хоть и держал в подвале, но вот одежда - это у меня в голове просто не укладывается. Так и представляю себе его, бродящего по маггловским магазинам и прикидывающего, какого размеры шмотки нам подойдут. Непостижимо!

Ладно, хватит стоять тут столбом, в любом случае приличную одежду на себя, такого грязного, я одевать не стану. Так что отправляюсь приводить себя в порядок, как, собственно говоря, и было велено. Может быть, это действие Непреложного Обета? Велено, сказано, не спорю, в общем, слушаюсь и повинуюсь!

В небольшой ванной, обнаружившейся слева, рядом с кроватью, с некоторой опаской подхожу к зеркалу. О, Мерлин! Теперь я понимаю, почему Снейп так улыбался, глядя на нас. Прической я явно перещеголял Блейки - волосы, мало того, что грязные, еще и торчат во все стороны, но не равномерно, как это обычно с ними бывает, а клоками! Легкая небритость при этом придает мне определенное сходство с фотомоделью из маггловских мужских журналов, ну, скажем, если эта фотомодель несколько дней пьянствовала по клубам, пару часов потом отлеживалась в канаве, а потом отсиживалась в полицейском участке…На носу грязь, будто я сунул его в печку. В общем, лучше мне отойти от зеркала побыстрее и приступить к омовению, что я и делаю.

Ох, Гермиона, как я тебя понимаю! Вода, вода, пена, шампунь, еще раз вода! Бездумно прикрываю глаза, позволяя ей свободно литься мне на голову. Она затекает в рот, нос, уши, а я подставляю ей лицо и радуюсь, как ребенок, как цветочек солнышку, хотя я, конечно, тот еще цветочек! И полотенце такое мягкое, пушистое, белое, закутываюсь в него, как в детстве. Только вот не придет папа, чтоб подхватить меня и отнести в кровать, где мама будет вытирать мне волосы, запихивать в пижаму, а потом читать сказки. Странно, вот если бы мои родители были живы, такие мысли мне бы и в голову не пришли. Ругался бы с ними, как Рон, что лезут, блин, со своей заботой, шапку, мол, одень, да причешись, и почему рубашка мятая. А теперь вот…

Так, если я сейчас немедленно не вылезу отсюда, то точно опоздаю в столовую. Снейп вряд ли станет умиляться тому, как я тут кутаюсь в полотенце. Хочу взглянуть на себя в зеркало, чтобы убедиться, что водные процедуры в моем случае возымели должный эффект - но зеркало все еще запотевшее от пара. И я иду одеваться.

Нет, ну вещи точно выбирал Снейп! Я облачаюсь в черные (!) джинсы, футболку (не черную!) и свитер - тоже черный, но в зеленую полоску! Так, теперь финальный взгляд в зеркало и - черт, я забыл побриться! Можно, конечно, сказать, что я решил отпустить бороду, но это будет уже слишком. Так как теперь я полноправный маг с палочкой, бреющее заклятие не отнимает у меня много времени. Ну, теперь вроде бы все! Я еще раз оглядываю себя: круги под глазами, к сожалению, не отмылись, да и вид у меня довольно изможденный, но в целом, особенно если причесаться… меня вполне можно выпускать к людям.

Наверное, я прокопался дольше всех, потому что, когда я стучу в дверь комнаты Герми, а потом и Рона, оттуда не доносится ни звука. Черт, черт, Снейп точно выскажет мне все, что думает обо мне, моем умении пользоваться часами, воспитании, жизненных воззрениях и роли в жизни магического мира. Поэтому я кубарем скатываюсь с лестницы, влетаю в первое помещение, понимаю, что это не здесь, потому что там только камин, кресла, диван и никакого Снейпа, и, наконец, вваливаюсь в столовую. И, разумеется, они уже все в сборе, Снейп лицом ко мне, гадко так ухмыляется, Рон с Герми, сидящие спиной к входу, оборачиваются ко мне и смотрят серьезно и тоже неодобрительно.

- Извините, - бормочу я себе под нос и плюхаюсь на высокий стул с резной спинкой рядом с Роном.

- Ну, что ж, - Снейп, кажется, не собирается комментировать мое появление, - раз мы все в сборе, думаю, можно приступать к обеду.

Я вдруг вспоминаю, как Дамблдор в начале каждого учебного года, закончив свою приветственную речь, всегда взмахивал руками и провозглашал: «Да начнется пир!», и пытаюсь сдержать улыбку. Снейп едва заметно поджимает губы, похоже, тоже пытается не улыбаться. Может быть, все, кто когда-либо учился в Хоге, вспоминают про «начнется пир», когда садятся за обеденный стол?

Обед, какая радость, значит, сегодня мы обойдемся без овсянки! Действительно, Блейки расстарался для своего Великого Мастера - жареное мясо (кажется, такие штуки называются медальоны) в каком-то хитром соусе, тушеные овощи, ягоды, какие-то маленькие пирожки горкой, закуски. Ну не понимаю я ничего в изысканной пище! А есть все равно буду! И пить, потому что на столе перед нами несколько бутылок вина, белого, красного, розового! И небольшая бутылка виски. И пусть Снейп смотрит, как мы будем жадно заталкивать все это в себя, нам с Роном абсолютно наплевать. Мы просто не решаемся начать, раз уж мы в чужом и, похоже, довольно приличном доме, наваливаться на еду без приглашения все же неприлично. Снейп милостиво произносит:

- Да вы ешьте, господа, не стесняйтесь! Прошу только не налегать на напитки до тех пор, пока вразумительно не расскажете мне о крестражах.

Ох, вот об этом-то я и забыл! Это же еще одно его условие - мы приносим Обет, а потом рассказываем ему все, что знаем, о наших поисках, все-все! Думаю, стоит немедленно выпить, иначе я просто не смогу. И он, будто подслушав мои мысли, разливает вино по бокалам, вежливо осведомляясь, какое мы предпочитаем. Всякое, хочу ответить я, но удерживаюсь и выбираю красное. И, пока Блейки раскладывает нам по тарелкам мясо и овощи, я, притворяясь, что еда меня совершенно не волнует, озираюсь по сторонам.

Здесь, в столовой, все совсем не так, как в других помещениях в доме. Во-первых, стены уже не белые. Они тоже покрыты штукатуркой, но она насыщенного красного цвета несколько темного оттенка. Во-вторых, совсем светлые занавески на окнах и камин тоже из светлого камня, практически как фон мозаики внизу. И еще шкафы светлого дерева с резными дверцами. А очень низко над столом светильник - длинная деревянная балка, крепящаяся к потолку на довольно массивных цепях, свечи, закрепленные по ее бокам. Похоже на корабль. И стол тоже длинный, здесь могли бы уместиться еще человек десять, но мы здесь одни и занимаем места в самом центре.

- Угощайтесь, господа, - насмешливо приглашает Снейп, - меня можете не бояться, на ваши застольные манеры я успел насмотреться еще в школе. И привык, так что шокировать меня вам не удастся.

Он шутливо салютует нам бокалом и делает большой глоток.

Дальнейшие несколько минут служат наглядным подтверждением того, что только Гермиону учили дома есть ножом и вилкой, не размахивать за столом руками и не разговаривать с набитым ртом. Потому что, видимо осмелев от выпитого, я тоже начинаю пытаться одновременно есть, излагать историю крестражей, а также изображать в лицах, что Медальон оказался поддельным.

- Так, значит, найден всего один крестраж? Вернее, два, если считать дневник Риддла, уничтоженный Вами, мистер Поттер, на втором курсе, - Снейп задумчиво вертит бокал в руках, рассеянно глядя на винные «ножки» на его стенках. - Это несколько хуже, чем я думал. Почему вы полагаете, что крестражей шесть?

Я, не переставая жевать, рассказываю ему про воспоминания Слахгорна.

- Но, мистер Поттер, из этого следует, что их должно быть семь. Или я что-то пропустил? - Тут он вдруг неожиданно смотрит мне прямо в глаза, очень серьезно, и я теряю мысль.

Но мне на помощь приходит Гермиона.

- Понимаете, сэр, профессор Дамблдор предполагал, что Волдеморт собирался создать седьмой крестраж, когда пришел в дом родителей Гарри, чтобы… ну…

- Мисс Грейнджер, все уже не маленькие, что Вы запинаетесь, как первокурсница? Все и так знают, зачем Темный Лорд приходил к Поттерам (тут он делает небольшую паузу, словно что-то подсчитывает)… шестнадцать лет назад.

Он отставляет бокал, подпирает рукой подбородок и опять задумчиво смотрит на нас.

- Дальше. Рассказывайте.

С чего нас так понесло все ему рассказывать? Слова просто потоком льются, не остановить. Очень хочется рассказать все это хоть кому-то, потому что мы извели себя бесплодными размышлениями, предположениями, одно абсурднее другого, неведением. А он вроде как нам помогает, правда? Или нет? Может быть, выслушав нас сейчас, он просто отправится к Лорду и спокойно доложит ему, как обстоят дела? Что уничтожены всего два крестража, а значит, беспокоиться не стоит? Но мы, наверное, действительно глупые дети, потому что выкладываем абсолютно все, что напридумывали за это время. Про то, что могло стать крестражами, про вещи Основателей…

- То, что одним из вместилищ души стала Чаша Хельги Хаффлпаф, довольно очевидно, - подводит он итог нашим сбивчивым излияниям. - Из известных вещей, принадлежавших Ровенне Рейвенкло, это может быть Диадема. Она, к сожалению, считается утраченной. Итак, мы можем предположить, что пока искать следует три вещи - Чашу, Медальон и Диадему.

- А шестой? - недоуменно спрашивает Рон.

- Мистер Уизли, думаю, шестой искать не надо - он и так все время перед глазами. К счастью, не перед Вашими.

- ???

- Змея, мистер Уизли, - снисходительно поясняет Снейп, - Нагайна. Слышали о такой?

Мы, к несчастью, слышали. А он подливает нам еще вина, задумчиво хмурится, постукивает пальцами по скатерти, тянется за сигаретами.

- Значит, три… - повторяет он про себя, ни к кому не обращаясь. - Знать бы еще, где их искать…

- Мы думали, сэр, может быть, в замке Малфоев? - предполагает Герми.

- Или в домах других Упивающихся, или в их банковских хранилищах, или в дуплах всех деревьев во всех странах, где Лорд когда-либо бывал, - подхватывает Снейп, но как-то без издевки. Скорее, он просто задумался. - Не обнадеживает. Интересно, Дамблдор действительно думал, что поиск крестражей вам по силам?

Вот этот самый вопрос мы и задавали себе все три месяца. Кто в здравом уме мог полагать, что мы вообще можем справиться с подобной задачей? Куда нам идти? Перекопать всю Англию в поисках зарытых сокровищ?

- Сэр, Вы нам поможете? - как-то очень жалобно спрашивает Гермиона.

- Разумеется, не помогу, - парирует Снейп, - признав, что задача не решаема, немедленно передам Вас Темному Лорду. Вы от меня какого ответа ожидаете?

Мы как-то вдруг разом откладываем вилки, отставляем бокалы и испуганно смотрим на него. Он вполне удовлетворен нашей реакцией.

- Молодые люди, я так понимаю, что вы, готовясь к встрече со мной, даже не пытались здраво пораскинуть мозгами. Вы два дня перемывали мне кости и гадали, сдам я вас Лорду или нет. Можно мне верить или нет. И судя по тому, что я услышал от вас сегодня утром, вы пытались смотреть на нашу ситуацию только с одной стороны - со своей. То есть решали, как выбраться на свободу.

Он оглядывает нас одного за другим. Вид у нас, надо признать, довольно жалкий. Мы опять растерялись, опять испуганы и вновь готовы вернуться к вопросу вопросов.

- Не понимаю, как вы вообще решились принести мне Непреложный Обет при подобном подходе к делу.

- А что нам было делать? - тихо спрашиваю я.

- Подумать, мистер Поттер! Когда вы готовитесь вступить в переговоры, попробуйте представить себе логику другой стороны. Попробуйте сыграть на моем поле.

- Это как?

- Это довольно просто. Вы ставите себя на мое место и ищите мои уязвимые стороны.

- А они у Вас есть? - осторожно осведомляется Рон.

- Разумеется, есть. Правда, у меня их значительно меньше, чем у вас. Я даже готов указать вам на несколько обстоятельств, до которых вы и сами могли додуматься. И, раз уж мы с вами вместе ввязываемся в довольно-таки рискованную историю, мне бы хотелось, чтоб вы чаще пользовались головой не только для принятия пищи. В нашей ситуации моя позиция уязвима по двум причинам: во-первых, я уже говорил вам о ненадежности убежищ. Все тайное рано или поздно становится явным. Вас невозможно прятать вечно - рано или поздно меня могут выследить, найти дом и взломать охранные заклятия. В этом есть определенный риск. Но главная причина - это сам Непреложный Обет.

- Как это? - вот этого я понять не могу. Ведь это мы принесли клятвы, а он нам как раз ничего не обещал!

- Очень просто, мистер Поттер, - его губы кривятся, когда он произносит мое имя. Наверное, я его раздражаю, обращаюсь невежливо и вообще… - В случае, если я сдаю вас Лорду, терять вам уже нечего, ведь так? И вы можете спокойно нарушить этот Обет, зная, что умрете в любом случае. Разве не так?

- Да, но…

- Что но?

- Вы все равно сможете выкрутиться, - быстро говорю я. Все, я это сказал!

- Может быть, и смогу, может быть, и нет. По-крайней мере, сделать мне это будет довольно трудно. А вы, пока нарушенная клятва не убьет вас, сможете рассказать Лорду во всех подробностях о наших с вами разговорах. После чего я буду оправдываться еще долго, большей частью, посмертно.

Я не могу поверить. Неужели он вот так прямо раскрыл карты? Это какая-то новая его уловка? Или ему можно верить? Я ничего не понимаю.

- Поттер, я не собираюсь сдавать вас Лорду, и уже устал вам это доказывать, - он откидывается на спинку стула.

Наверное, он действительно устал нас уговаривать, и мы надоели ему со всеми нашими подростковыми глупостями.

- Мы будем верить вам, сэр, по крайней мере, мы постараемся, - очень серьезно произносит Гермиона.

- Хорошо, - легко соглашается он, - будем считать эту сторону нашей дискуссии исчерпанной. Что же касается нашей главной задачи, то тут мне понадобится время. Надеюсь, меньше, чем вам, иначе Темный Лорд имеет все шансы дожить до глубокой старости и умереть от маразма, а не от метко пущенного заклятия.

- А что будем делать мы?

- А вы, мисс Грейнджер, подождете меня здесь. Дом в вашем полном распоряжении. Прошу ничего не крушить.

Снейп вновь наполняет наши бокалы, видимо, считает, что мы рассказали ему вполне достаточно и теперь имеем полное право напиться. А сам наливает себе виски в низкий квадратный бокал с толстыми стенками и обхватывает его ладонями, будто согревая.

А потом он откуда-то достает наши вещи - ту самую безразмерную сумку, куда влезало абсолютно все, включая палатку, и выкладывает перед нами три предмета - снитч, деиллюминатор Дамблдора и сказки. Сказки Барда Бидля.

- Это что? - спрашивает он.

Мы вздыхаем. Мы же и сами не знаем, что это такое.

- Честно говоря, сэр, - признаюсь я, - мы и сами не поняли. Эти вещи достались нам по завещанию профессора Дамблдора. Гермиона получила сказки, Рон эту зажигалку наоборот, а я снитч. Мы не знаем, что с ними делать. Будто он оставил нам просто сувениры на память. Может быть, так оно и было.

- Может быть, - тянет Снейп задумчиво, а сам перекатывает в ладони мой снитч, неожиданно смешно чешет кончик длинного носа и вдруг говорит:

- Не возражаете, если я оставлю их пока у себя? На хранение? Просто как сувениры?

Мне почему-то кажется, что его настроение как-то неуловимо меняется. Но нет, он смотрит на нас все так же серьезно, подарки Дамблдора аккуратно сложил перед собой и больше ими не интересуется. А потом мы еще какое-то время сидим с ним за столом, он говорит нам, чтоб мы не скучали, делали все, что заблагорассудится, но в разумных пределах, больше ели и спали, потому что вид у нас довольно кислый. Ну, прямо заботливая мамочка! И что на втором этаже есть библиотека. И что если нам понадобится на улицу, то дом все равно не выпустит нас дальше охранного барьера. То есть гулять можно, но за забор ни-ни.

Он уже собирается уходить, ему ведь надо в разумное время вернуться в Хог, когда вдруг я решаюсь спросить:

- Сэр, а Вы можете сказать нам, где мы находимся?

- В Исландии, мистер Поттер, в Греймор-хилл. Собираетесь послать кому-нибудь открытку?

Он откланивается, и мы остаемся одни.

* * *

Ритуал.

Мы одни! Мы почти свободны, мы в нормальном человеческом жилище, у нас есть крыша над головой, ванная и теплые постели и чистая одежда за которую мы так и не поблагодарили его.

Когда Снейп уходит, оставив нас за обеденным столом, мы еще некоторое время сидим и болтаем, расслабленные вином, свободой и, в общем-то, удачным пока что исходом наших переговоров. А потом, а потом до нас доходит, что в доме есть окна, и что мы, занятые более насущными делами, даже не потрудились посмотреть, куда же нас занесла судьба. Или мы, скитаясь, а потом сидя в подвале, уже отвыкли от того, что за окнами может быть что-то, на что стоит смотреть или от того, что они вообще существуют, эти окна.

Первой к большому окну в столовой подходит Гермиона, приподнимает занавеску и удивленно замирает.

- Что там, Герми, сказочная страна с молочными реками и кисельными берегами?

Я, честно говоря, не верю, что за окном нас ждет романтичный пейзаж с вулканами, гейзерами и изумрудными долинами. Хотя какие могут быть изумрудные долины сейчас, глубокой осенью, да и еще так далеко на севере?

- Да нет, - как-то грустно отвечает она, - здесь довольно уныло. Но как-то, ну, я не знаю, как-то призрачно, что ли…

Мы с Роном встаем из-за стола и тоже подходим к окну. Уже смеркается, в воздухе висит влажная туманная дымка, сквозь которую едва различимо проступают горы, поросшие выцветшей пожелтевшей травой, голые скалы с ниточками ледников и размытая дорога, пролегающая сквозь холмы в никуда.

- Да, весело тут, - соглашается Рон, - кто-нибудь хочет погулять вокруг дома?

Нет, мы пока не хотим. Мы сделаем это позже, на следующее утро, накинув куртки и одев шапки, и продрогнем через несколько минут в этом призрачном мареве - мельчайшие частички воды в воздухе, как муть, как взвесь в стакане, туман, скрывающий от нас все детали нехитрого пейзажа, влажный холод, немедленно наполняющий легкие, как только ты покидаешь теплый кокон дома.

- Рассвет над болотами, - смеется Рон, - знаете что, а пошли-ка отсюда!

После этой нашей неудачной прогулки мы сидим в доме практически безвылазно - здесь жарко топятся камины, мы кутаемся в пледы, едим, спим, носимся по дому в свое удовольствие, затеваем глупые игры, даже заглядываем в библиотеку! Это я, конечно, про нас с Роном, потому что Герми там просто поселилась.

Ну а еще мои друзья все больше и больше заняты друг другом - я то перехватываю их взгляды, адресованные не мне, то осторожные касания рук, то поцелуи украдкой, когда я неожиданно вхожу в комнату или случайно оборачиваюсь. То, что раньше оставалось лишь моими предположениями, теперь становится ясно даже такому близорукому недотепе, как я - у Рона с Герми любовь. Поэтому я с некоторых пор предпочитаю бродить по дому в одиночестве, хотя здесь особо и не на что смотреть, или читаю, если они не в библиотеке, и, о, ужас, даже пытаюсь разговорить Блейки! Но чертенок остается глух ко всем моим попыткам, притворяясь, что совсем меня не понимает.

Я полюбил разглядывать фотографии, висящие в простенках на втором этаже - обычные, немагические. Просто фотографии в рамках - скалы, речушки с темно-синей водой, прорезающие зеленые долины, домики с покрытыми травой крышами, наполовину вросшие в холмы. Кстати, дом, в котором мы оказались, тоже такой - он вытянутый и будто врос одной стеной в скалу, поэтому все окна глядят на туманную долину с безрадостной слякотной дорогой.

Мне немного грустно и как-то, я даже не знаю, но мне неспокойно. Причем это чувство нарастает с каждым днем отсутствия Снейпа. Теперь я даже не думаю, что он может нас предать, просто каждый день его отсутствия приближает тот день, когда, наконец, что-то решится. Я не знаю, я просто грустнею день ото дня, как будто жду чего-то, и мне кажется, даже воздух в доме начинает сгущаться от ожидания, и туман за окнами становится плотнее. Он покинул нас в воскресенье, если он не вернется в выходные, то все опять затянется. Я, с одной стороны, хочу, чтоб он скорее вернулся, принес хоть какие-то новости, а, с другой стороны, боюсь этих новостей, необходимости немедленно что-то делать, вставать из уютного кресла, отбрасывать мягкий плед и опять выходить в тот мир, где все ждут от меня подвига, к которому я не готов.

Уже суббота, и мы отчего-то ждем появления Снейпа утром, но его нет. Может быть, он занят в школе, а может быть и вообще не собирается появляться. Так что после обеда мы несколько расслабляемся, хотя Блейки по одному ему ведомым причинам отказывается сегодня выдать нам к столу хоть что-нибудь горячительное. Вероятно, вид постоянно курящих и охотно пьющих «глупых детей» внушает ему опасения. Мы перебираемся в гостиную, где уже жарко натоплен камин, Герми усаживается в кресло, поджимает под себя ноги и опять листает какую-то книгу, а мы с Роном располагаемся на ковре, чтобы в кои веки поиграть в магические шахматы. Нашу идиллию ничто не нарушает, я честно проигрываю уже третью партию подряд, Герми тихо переворачивает страницы - нам просто хорошо и спокойно, я уже думаю о том, как бы сегодня пораньше завалиться спать, как вдруг в атмосфере дома что-то меняется. Я даже вздрагиваю - мне кажется, будто я ощутил неуловимое дуновение воздуха, или это был мгновенный всполох огня в камине. Но нет, все тихо, а Рон с Герми, похоже, вообще ничего не заметили. Мы расставляем фигуры для следующей партии, но начать ее уже не успеваем - в дверном проеме неподвижно замерла темная фигура, на нем черная школьная мантия, лицо кажется сейчас в отсветах камина бледным и изможденным.

- Мистер Поттер, мы можем поговорить? - спрашивает он прямо от дверей, не тратя времени на приветствия.

Мы вскакиваем, смешно, но пытаемся даже поправить одежду, и привести в порядок волосы, и чуть ли не хором возглашаем:

- Здравствуйте, господин директор!

В ответ он лишь коротко кивает, проводит рукой по волосам, откидывая их со лба, и повторяет свой вопрос, обращенный ко мне. Я стою столбом, потом, наконец, торопливо соглашаюсь. Ну, я же не могу вот так сказать ему, что нет, не можем мы с Вами поговорить, у меня тут неоконченная шахматная партия, сами, что ли не видите?

- Господин директор, - неуверенно начинает Герми, а Вы что-нибудь узнали?

- Мисс Грейнджер, - отвечает он с явным раздражением, так напоминая сейчас того Снейпа, которого мы целый год лицезрели в школе, - я смогу удовлетворить Ваше любопытство, как только мы с мистером Поттером побеседуем. Вы и мистер Уизли можете подождать меня здесь.

Что значит «подождать меня здесь»? Мое возвращение после нашего разговора не предполагается? Я несколько удивлен всем этим и ума не приложу, зачем ему понадобилось говорить со мной отдельно. Я послушно направляюсь к двери, он пропускает меня вперед, и, отвечая на мой молчаливый вопрос, указывает наверх. Мы поднимаемся на второй этаж и останавливаемся возле одной из дверей в середине коридора, которую я до этого никогда не видел открытой. Зато подолгу стоял возле нее, потому что мне нравилась висевшая здесь фотография с домиками, вросшими в холм.

- Проходите, - небрежно говорит мне Снейп, изображая нечто наподобие приглашающего жеста.

Мы, наверное, в его кабинете, потому что, пока он проходит внутрь и зажигает свечи, я успеваю разглядеть массивный, как и вся мебель в доме, деревянный стол, стоящее перед ним кресло с низкой спинкой, пару шкафов с книгами и большой камин.

- Садитесь.

Он указывает мне на кресло перед столом, а сам исчезает в соседней комнате, наверное, спальне, откуда спустя пару минут возвращается уже без этой ужасной школьной мантии. Сейчас он выглядит так же, как когда мы впервые увидели его в подвале - черные брюки, расстегнутая жилетка, белая рубашка, правда, на этот раз рукава чуть закатаны, так что я впервые замечаю, что на правой руке у него широкий металлический браслет, весь испещренный какими-то знаками. Ну а на левой… что может там еще быть у Упивающегося… он замечает мой взгляд, но никак не реагирует. Ему, видимо, плевать, что я разглядываю его Метку и браслет, в конце-концов, я уже не маленький, чтоб не знать про Метку или ужасаться ей.

Он садится за стол напротив меня, подпирает сжатыми в замок руками подбородок и смотрит на меня очень серьезно. Он действительно очень бледен, гораздо больше, чем обычно, у него под глазами темные тени, и он кажется безмерно усталым. Как будто на него что-то давит. И он некоторое время молчит, так что мне становится не по себе. Но я не отвожу взгляда, будто пытаюсь высмотреть что-то в его лице, так что он, наконец, нарушает наше молчание.

- Как далеко Вы готовы зайти в поисках крестражей, мистер Поттер?

- Что значит как далеко? - удивляюсь я. Что-то неприятно скребется у меня в груди. - Мне кажется, я должен сделать все, что от меня зависит. Разве не так?

- Хорошо, - откидываясь на спинку кресла, все так же устало говорит он, - сформулируем вопрос иначе. Есть ли что-то, чего бы Вы не сделали, что для Вас абсолютно неприемлемо, даже если от этого зависит Ваша жизнь, ну и судьба всего мира в придачу?

- Я не стал бы никого убивать, сэр, - очень тихо говорю я. - Я имею в виду, не стал бы убивать просто так, не защищая свою жизнь или чью-то еще. Почему Вы так спрашиваете? Вы что-то узнали?

- Да, - теперь его голос звучит как-то отстраненно, - я знаю, где искать крестражи.

- Сэр, - быстро говорю я, - я готов их искать, чего бы мне это ни стоило.

- Чего бы Вам это ни стоило… - задумчиво повторяет он мою последнюю фразу. - Хорошо, я расскажу Вам все, а Вы уж потом сами будете решать, готовы Вы или нет.

Он резко встает из-за стола и направляется к камину, который он позабыл разжечь, когда мы вошли. И так и остается стоять у меня за спиной в нескольких шагах, видимо, глядя на огонь. Я не оборачиваюсь, потому что мне почему-то становится страшно смотреть на него.

- Дело в том, что крестражи находятся не в нашем мире, вернее, в нашем мире, но не в том времени, в котором мы с Вами сейчас, - слышу я его глухой голос позади себя. - Вы умеете проходить сквозь время, мистер Поттер?

Я знаю, что это невозможно. Пусть я и не особо хорошо учился в Хоге, но уж это-то я запомнил. Можно при помощи Хроноворота попасть на несколько часов, ну, максимум, несколько дней назад, и то это довольно опасно, в чем мы и убедились на третьем курсе с Герми, спасая Сириуса. Но чтобы действительно пройти сквозь время… Обычная магия, даже очень высокого уровня, здесь бессильна.

- Это невозможно, сэр. По крайней мере, для большинства магов. Я никогда не слышал о том, чтоб это было кому-нибудь под силу, даже Дамблдору…

- Да, - подтверждает он, - ему это было не под силу. - К сожалению, это оказалось вполне под силу Вашему противнику…

- Вы хотите сказать, что Волдеморт… - я все еще боюсь обернуться и посмотреть на Снейпа.

- Да, Поттер, именно это я и хочу сказать.

Я пытаюсь что-то спросить, но он резко меня обрывает.

- Не перебивайте, Поттер. Дело в том, что когда Дамблдор уничтожил Кольцо, Темный Лорд почувствовал неладное. Поэтому он забрал из пещеры Медальон, подменив его на поддельный, видимо, чтоб подстроить ловушку тому, кто посмеет сунуться за следующим крестражем. Другие два, до этого находившиеся во вполне доступных местах, к сожалению, тоже были перепрятаны. Лорд использовал мощнейшие заклятия перемещения во времени, недоступные ни одному из ныне живущих магов, чтобы раскидать вместилища души в разных временах и странах.

- Но откуда Вам это известно? - я не могу удержаться от вопроса.

- Вам совершенно необязательно об этом знать, Поттер. Достаточно того, что я считаю эту информацию надежной.

- Но Вы знаете, где крестражи?

- Нет, - безучастно говорит он, по-прежнему стоя у меня за спиной, - я этого не знаю.

- Но тогда как же…

- Вы, Поттер, Вы знаете, где крестражи, - произносит он и вновь садится напротив меня.

Я понимаю, сейчас он хочет видеть мои глаза, мою реакцию. Я ощущаю его молчаливое требование смотреть на него.

- Вы же знаете, что связаны с ним, Поттер, через этот Ваш шрам.

- Но я ничего не знаю! - я в ужасе. - Если у меня есть шрам, который связывает меня с ним, это не значит, что я знаю, где находятся крестражи! Это же абсурд!

- Конечно, Вы этого не знаете, - он пытается говорить спокойно, но я ясно ощущаю, что он нервничает, злится и как будто… волнуется? - Вы не знаете, но, обладай Вы определенной магией, Вы могли бы пройти сквозь время, а Ваша связь с Лордом привела бы Вас к крестражам.

- Только и всего? - я пытаюсь улыбнуться. - Остались сущие пустяки - раздобыть ту самую магию, которой ни у кого нет - и вперед!

- Поттер! - я смотрю в его темные усталые глаза. - Если бы это было невозможно, мы бы с Вами сейчас не разговаривали. Эта магия есть у меня.

Теперь я совершенно сбит с толку. Передо мной волшебник по силе равный Волдеморту, который притворяется (или не притворяется), что верно служит ему уже много лет. Я-то им зачем, дурак недоученный?

- Поттер, - он словно угадывает мои мысли, - я обладаю этой магией, но меня она не приведет к крестражам, а Вас приведет. Я могу передать Вам ее, если Вы, конечно, захотите…

- Неужели Вы думаете, что я откажусь? Какого черта мне отказываться от того, что положит конец всему этому? Да я, как последний осел, таскался по лесам и таскал за собой своих друзей, не зная, что нам делать и куда податься, а Вы думаете, что я сейчас по каким-то дурацким причинам пойду на попятный? - похоже, я немного выхожу из себя и даже повышаю голос.

Но он почему-то не сердится и не обрывает меня.

- А если это будут не дурацкие причины, мистер Поттер? Если это будут такие причины, по которым даже Вы со свойственной Вам привычкой кидаться, очертя голову, черт знает куда, отступитесь? Вы помните, о чем я спросил Вас в начале нашего разговора?

- Да, - я как-то сразу сник, мне по-настоящему жутко. Чего же он от меня потребует, если думает, что я откажусь от поисков? - Да, Вы спросили, на что я готов пойти.

- Поттер, - пауза. Он подается немного вперед, не отрываясь, глядя мне в глаза. - Гарри…

Что это? Он никогда в жизни не называл меня по имени! Да он никогда никого не называл по имени! О чем он собирается говорить? Я думаю, он сейчас прекрасно читает в моих глазах и страх, и растерянность. Я ожидаю увидеть в ответном взгляде презрение, но его нет. Впрочем, как и участия и прочих чувств, доступных нормальным людям. Он совершенно спокоен.

- Видите, Вы уже напуганы, - констатирует он. - Что ж, Вы и в этом правы. Потому что то, что я скажу Вам сейчас, Вас вряд ли порадует. Что Вам известно о ритуалах передачи магии, мистер Поттер?

Да мне ничего о них неизвестно! Потому что большинство из них запрещенные. Потому что, когда мы как-то на уроке спросили у Флитвика о том, возможна ли передача магии от мага к магу, он сделал такое лицо, что мы предпочли заткнуться. Есть только несколько разрешенных обрядов, когда речь идет исключительно о светлой магии или о спасении жизни. Но я сомневаюсь, что светлая магия станет носить меня сквозь века и страны в поисках темных артефактов.

- Почти ничего, сэр. Вернее, ничего хорошего, - наконец, говорю я.

- Я так и предполагал. Хотите, расскажу?

Голос его сейчас звучит очень низко, вкрадчиво. Мне стыдно, но у меня мурашки бегут по спине. Но я пытаюсь шутить.

- Про жертвоприношение девственниц и черные мессы?

- Почти угадали, - грустно улыбается он. - Вы же понимаете, что в нашем случае речь пойдет о магии не совсем светлого свойства? Вряд ли Вы могли рассчитывать получить от меня магию, превращающую васильки в ромашки.

Я только киваю. Его сцепленные в замок руки лежат на столе, я вижу, что он очень напряжен, хотя и пытается казаться спокойным. Он, сам того не замечая, так стискивает пальцы, что на тыльной стороне ладоней остаются белые пятна.

- Гарри, - он опять называет меня по имени, - дело в том, что магия, скажем так, если она не совсем светлая, передается при помощи довольно непри…(он хочет, видимо, выразиться помягче, но потом просто плюет на это) весьма болезненных, кровавых и порой отвратительных ритуалов. Их довольно много, они различаются в зависимости от того, что должно быть передано. Вы можете представить себя в качестве одного из участников подобного действа?

Мне очень страшно, честно, но я не знаю, о чем идет речь.

- Я не знаю, сэр, Вы же мне ничего пока не объяснили, - я судорожно сглатываю. Надеюсь, это единственное, что выдает мое волнение. - Я могу вытерпеть боль, это не так страшно…

Хотя нет, это, конечно, тоже страшно, но Круцио я уже пережил дважды. Думаю, переживу и что-нибудь похуже. Снейп смотрит на меня очень внимательно, и в том, как он это делает, мне чудится еще что-то, еще какой-то подтекст, который я пока не улавливаю, а потом говорит очень тихо:

- А если речь будет идти не только о боли?

- А о чем еще?

Нет, я не буду строить догадок, я не хочу ни о чем догадываться. Мне страшно, я напридумываю себе сейчас черт знает что, а потом мне самому будет стыдно. Он меня пугает? Зачем? Скорее, ему самому не хочется мне ничего говорить, но ему ведь придется? Как и мне…

- Гарри, - начинает он, - дело в том, что магия часто передается через субстанции тела. Так должно быть и в нашем случае. Ты понимаешь, о чем идет речь?

Нет, я не понимаю, я не хочу понимать! Этого же не может быть! Пожалуйста, пусть он не продолжает! Я не хочу, я не смогу услышать это от него! Этого не может быть!

- Субстанции тела, Поттер, это кровь и сперма. Вам это понятно?

Все, он это сказал. Теперь из его голоса пропадают малейшие нотки участия, я опять Поттер, и теперь он готов вывалить мне на голову все, что он знает об этих проклятых ритуалах. Потому что свой Рубикон он уже перешел.

- И это даже будет не секс в общепринятом смысле этого слова, Поттер. Это будет самое настоящее насилие. И Вы должны сами добровольно согласиться на это.

Теперь он отодвинулся на своем стуле за километр от меня, скрестил руки на груди в таком привычном жесте… Он будет наблюдать, как я стану трястись от страха, ужаса и отвращения. Извиваться под его взглядом, идти на попятный, лепетать что-то о том, что я готов пойти на что угодно, умереть, спасая весь мир, но вот это… не смогу. Но он не знает, что я Бэтмен. Или чертов Супермен. Хотя они просто летали над крышами, и их, кажется, никто не собирался насиловать… Я долго разглядываю свои руки, которые я, оказывается, тоже сжал в замок, как и Снейп несколько минут назад, да так крепко, что на них проступают уже не то что пятна, а самые настоящие синяки. А потом я поднимаю на него глаза, наверное, они у меня сейчас в пол лица - такие огромные от ужаса.

- У меня ведь нет выхода, правда, сэр? - глядя ему в лицо очень спокойно, правда, еле слышно говорю я. - И Вы это знали с самого начала, верно?

- Верно, Поттер, - он смотрит на меня немного удивленно. - Но это не значит, что вы обязаны согласиться. В конце-концов, невозможно до бесконечности приносить себя в жертву. Вам семнадцать лет, Вы еще совсем мальчишка… Позволив мне сотворить такое с Вами, Вы, безусловно, значительно продвинетесь в поисках крестражей, возможно даже, отыщете их все… Но что останется после этого от Вас? Я имею в виду, - он быстро поправляется, заметив на моем лице выражение животного ужаса, - что останется от Вас не в физическом смысле этого слова? Физически Вы это переживете, все не так страшно. Но… Просто подумайте и оцените свои силы. Мне бы не хотелось быть впоследствии причиной того, что, победив Темного Лорда, Вы полезете в петлю.

- Не полезу, - я почти не слышу, как произношу это.

Я не уверен, что это так. Просто мне кажется, что после победы над Волдемортом мне все это вряд ли будет интересно. Потому что, если все пойдет так, как сейчас, от меня к моменту этой победы вряд ли что-нибудь останется - и физически, и морально.

- А что Вы станете делать, если я откажусь?

- Поттер, - говорит он почти зло, - я Вас ни к чему не принуждаю. Если Вы будете ощущать себе жертвой изнасилования, у нас просто ничего не получится. Вы должны принять взвешенное решение, и это должно быть Ваше решение. Не мое и не магического мира. Абсолютно Ваше. Если Вы понимаете, что участие в ритуале выше Ваших сил, если это для Вас невыносимо, не надо себя принуждать к этому. Не можете - я просто сотру Вам память о нашем разговоре, верну Вас к друзьям, скажу всем троим, что отыскать крестражи невозможно, потому что не существует магии, ведущей к ним, помогу вам бежать из Англии, наложу Обливиэйт - и вы вообще никогда не вспомните о встрече со мной и вашем пребывании в этом доме. Уедете хоть в Антарктиду, хоть в Австралию - вряд ли Темный Лорд станет вас там разыскивать. Проживете как-нибудь, если повезет.

- Но Темный Лорд же останется… мы просто сбежим.

Черт, это отвратительно, но это на какие-то несколько секунд кажется мне заманчивым. Мы сбежим, уедем, нас никто никогда не найдет, будем разводить коров или чертовых пингвинов. А магический мир пусть уже катится в… Почему я? Почему я должен их спасать? Какого черта? Скопище вполне себе взрослых магов, которые сами посадили Волдеморта себе на шею!

- Останется, - подтверждает Снейп. - Погибнет и пострадает масса людей. Я говорю Вам это, не пытаясь на Вас надавить или воззвать к Вашей совести. Просто Вам стоит все взвесить. Вы не в ответе за весь магический мир. В конечном итоге, есть немало магов, которые могли бы бросить вызов Темному Лорду, не ожидая от Вас исполнения пророчества. Другое дело, что только Вы и можете его исполнить. Из-за того, что он отметил Вас как равного себе. Но Вы должны понять, что Ваша жизнь - это Ваша жизнь, она принадлежит только Вам, значит, Вам и решать.

- Но Вы же тоже считаете, что это мой долг?

- Да, - безразлично говорит он, и я даже немного благодарен ему за то, что он мне не врет. - Но сейчас неважно, что считаю правильным я. Важно только то, что думаете по этому поводу Вы.

- Можно мне сигарету, сэр?

Он молча протягивает мне пачку. Огонек сначала чуть-чуть обжигает бумагу, а потом уже тусклым угольком начинает тлеть табак. Как просто - вдох и выдох. И очень быстро - я втягиваю сигаретный дым, будто дышу, и никак не могу насытиться. Как спасение… дым заполнит меня изнутри, утолит мою жажду, и, когда сигарета закончится, мир вокруг станет иным. Таким, в котором я смог бы жить.

Мне семнадцать лет, я никогда не влюблялся, если не считать глупых детских поцелуев с Джинни и Чжоу, которые, скорее, были не следствием влюбленности, а случались оттого, что так надо - если ты мальчишка и уже не первокурсник, то надо целоваться с девчонками. Ну, или с мальчишками, если так нравится больше. Я проживал свою жизнь, как пущенная стрела, и у меня не было времени на глупости. Но всегда было дурацкое, наивное убеждение в том, что вот-вот - и все наладится и обязательно будет хорошо, и буду я - беззаботно счастливый, влюбленный и любимый, в большом или не очень доме, окруженный теплом, маленькими и большими радостями, наверное, с женой и детьми, хотя их я представлял себе как-то смутно. Просто все будет хорошо.

Ко мне никто никогда не прикасался, если не считать наших детских объятий у озера или в совятне. Я не люблю, когда меня случайно задевают, проходя мимо, хлопают по плечу, лезут целоваться, изображая бурную радость. Сейчас я должен позволить не то что коснуться, а… я не знаю, как сказать, даже в мыслях я не могу никак обозначить то, что должно между нами произойти. Сколько Снейпу лет? Дамблдор говорил, что он учился с моими родителями, значит, тридцать шесть или тридцать семь. Вряд ли он начинал свою, блин, сексуальную жизнь так, как сейчас предлагается мне. Спросить его, насиловали ли его когда-нибудь? Он ответит? Да, скажет, что даже если это и так, то это абсолютно не имеет значения. Для него это не секс. Для меня это катастрофа. Если я откажусь, я трус и предатель, и мне нет прощения. Если я соглашусь, я вряд ли смогу нормально жить дальше. Я себя жалею? Конечно, я должен идти на все ради спасения магического мира, я нужен только для этого. Больше ни для чего. Я хотел, чтоб меня любили - мне было дано целых шестнадцать лет. Видимо, этого слишком много…

У меня никогда нет выбора, хотя все и твердят, что он есть. Просто если я выберу не тот путь, который был кем-то проложен для меня, мир станет чуточку хуже. Такая вот судьба у героев. Они рождаются, чтобы убить дракона. И спасти принцессу. Не факт, что в итоге принцесса достанется именно им. А вот дракон да - он их целиком и полностью, на него больше никто не претендует. Может ли герой просто встать и уйти? Наплевав на неспасенных принцесс? Нет, потому что, если он так сделает, толпа за ближайшим поворотом забросает его камнями и палками. Или он сам со стыда бросится на свой меч, когда детишки в деревнях, через которые он будет тащиться, больше не блистая доспехами и волоча в пыли шлем с некогда роскошным плюмажем, будут показывать на него пальцем и смеяться, говоря, что он поддельный герой. Не лыцарь! Трус…

Я смогу жить в Австралии или Антарктиде? Лучше в Антарктиде - там также холодно, как у меня на душе. Я буду знать, что магический мир безвозвратно пал к ногам Волдеморта, что он убивает магглорожденных, среди которых и мои друзья, и просто совсем чужие мне люди. Что погибли все те, кто хоть как-то прошел через мою жизнь - Люпин и Тонкс, все Уизли, Хагрид… Потому что Темный Лорд вряд ли оставит их в живых, доведись ему победить. Я буду жить, стариться, по выходным пропускать с кем-то, совершенно посторонним, кружечку-другую в пабе, у меня, может быть, даже наладится своя маленькая картонная жизнь, каждый день которой я буду знать, сколько жизней оборвалось из-за меня.

Я рыцарь с игрушечной пикой, которой мне надо пробить стену… Маленький и ненастоящий, которого одно лишь дыхание дракона бросит на скалы, сплющив доспехи. Перья и пыль…Прах… И, когда я поднимаю глаза на Снейпа, в моих глазах пепел.

- Сэр, я согласен на ритуал, - хрипло говорю я и только тут замечаю, что пепельница передо мной полна окурков. Видимо, я просто прикуривал одну от другой, не замечая, что я делаю.

- Поттер, это не секс и не насилие, - говорит он и устало трет глаза, - это просто то, что мы должны сделать, чтоб у вас что-нибудь получилось. Если б для обмена магией я должен был вскрыть вам грудную клетку, а потом опять сделать, как было, вы бы совсем не расстраивались. Хотя было бы намного больнее. Все закончится, и Вы все забудете. И будете просто жить дальше, если захотите, в Австралии или Антарктиде, - он пытается улыбнуться. - И я клянусь, что никогда Вам об этом не напомню.

- Да, сэр, конечно, - легко соглашаюсь я.

Я и так довольно долго позволил ему наблюдать шоу «я в горе и раздумьях». Не хватало еще ему меня утешать и вытирать мне сопли. Обойдусь как-нибудь. Ни к чему себя жалеть и позволять это делать другим. Все равно им не жалко. Просто я нужен. Чтобы меня использовать. Когда все кончится, у меня всегда будет тот вариант, о котором сказал Снейп - полезть в петлю. Как ни странно, это очень утешает, и я совершенно спокойно произношу:

- Расскажите мне, сэр, что я должен делать.

И он рассказывает. Глядя мне прямо в глаза. Думаешь, я отведу взгляд? Думаешь взять меня на слабо?

У него дар к подобным рассказам. На шестом курсе он вот так же, ничего не выражающим скучающим голосом в подробностях объяснял нам, что происходит с человеком после применения некоторых темных заклятий, так что девчонки после его занятий отправлялись прямиком в туалет, откуда выходили лишь спустя довольно долгое время с покрасневшими глазами и выражением нереального просветления на лице. Когда он заканчивает, я так же, как и он, без всякого выражения, сообщаю ему:

- Меня сейчас стошнит.

Я не собираюсь произвести впечатление, я просто констатирую факт.

- Переели за обедом, Поттер?

Он прищуривается, смотрит на меня с нескрываемым презрением и делает неуловимое движение в мою сторону, будто собирает что-то в ладонь. Я чувствую, что тошнота отступила.

- Вам лучше? - насмешливо осведомляется он. Я киваю.

Он встает из-за стола, подходит к двери и уже на пороге говорит:

- Да, и вот еще что, Поттер. Во время ритуала Вы не должны издать ни звука, иначе все пойдет насмарку.

- Вы думаете, сэр, я стану орать, как резанный?

- Разумеется, станете, - даже не сомневается, гад. - Поэтому, чтобы этого не произошло, я дам Вам зелье, которое на некоторое время парализует Ваши голосовые связки.

- Зачем? - Я уже и так понял, что буду абсолютно беззащитен, но чтоб еще и вот так?

- Я уже объяснил, зачем. Если я этого не сделаю, Вы будете визжать и умолять меня остановиться.

- Не буду.

- Будете. Потому что Вам будет больно. И Вы будете бояться. А остановиться я не смогу. Как только я произнесу заклятие, начинающее ритуал, остановить будет уже ничего нельзя. Без зелья Вы просто его сорвете. А второй попытки подряд, думаю, сразу Вам не вынести. Так что не спорьте.

- Но, сэр, если можно дать мне выпить зелье, значит, можно дать и что-то другое, обезболивающее, например, - у меня в душе шевельнулась надежда, но совершенно напрасная.

- Поттер, вы плохо поняли то, что я говорил Вам до этого? Вам должно быть больно. Очень. Иначе Вы не сможете принять магию. Ваша боль парализует сознание и откроет путь чуждой Вам магии. Вы же не станете отрицать, что Вы по натуре абсолютно светлый маг?

- В отличие от Вас, - шепчу я, но он прекрасно все слышит.

- Да, в отличие от меня. Так что, - он разводит руками, - ничего, что облегчит Вашу участь.

Он уже собирается уйти, но тут я понимаю, что не задал самый главный вопрос.

- Сэр, подождите, а когда…

- Сейчас, Поттер. Вы хотите отсрочку? Зачем она Вам? Готовиться Вам не к чему. Разденетесь и накинете халат. Все, что от Вас требуется.

И ему, видимо, приятно добить меня последним замечанием:

- И если Вы тешите себя надеждой, что одного раза будет достаточно, хочу Вас разочаровать - перед каждым Вашим походом в прошлое Вам потребуется новая порция магии. Что означает, что ритуал придется провести трижды.

Хоть четырежды, думаю я, мне кажется, я сдохну сразу после первого.

- Давайте, поднимайтесь, идите к себе. Я за вами зайду.

- А куда Вы, сейчас, сэр?

- Поттер, внизу остались Ваши друзья. Чтобы они не болтались под ногами, мне придется запереть их на ночь в уже знакомом вам подвале. Как бы там ни было, они проведут это время гораздо приятнее, чем мы с Вами. Идите.

Я поднимаюсь и плетусь к себе. Мимо фотографий на стенах. Мимо дверей в комнаты Рона и Герми. Мимо окна, за которым стоит ночь. Вхожу и сразу же иду в ванную. Чтобы ему не было противно прикасаться ко мне.

Я идеальная жертва.

* * *

Мне трудно сказать, сколько проходит времени, просто через какой-то промежуток я обнаруживаю себя сидящим на кровати и ждущим Снейпа. У меня ни единой связной мысли. Мои руки очень холодные и влажные, как ледышки. Или как у лягушки, так говорила мама. Откуда она знала? Много она вообще знала про лягушек? Мне холодно, но я не буду разжигать камин. Во-первых, времени все равно нет, во-вторых, он мне не понадобится. У меня внутри от страха так пусто, что я не думаю, что мне еще когда-нибудь будет нужно хоть что-то. Тепло или еще какая-нибудь ерунда. Никогда не думал, что я буду вот так бояться. Никогда не боялся, потому что не соображал, наверное. Или потому что все, что с нами происходило, было довольно весело - приключения, да, опасность, Квирелл, дементоры, василиск, Отдел Тайн. Просто азартно и захватывающе. Мне сейчас предстоит совсем не приключение. Я в деталях знаю, что сейчас будет. Мне не угрожает смертельная опасность. Меня просто… Да, меня просто будут насиловать, с моего согласия… У меня внутри все сжалось, я кутаюсь в халат, поджимаю ноги, но не могу согреться. Еще когда Снейп рассказывал мне о ритуале, каждое его слово казалось мне кусочком льда, вымораживающим мою душу. Как в сказке про Снежную Королеву - к концу наших поисков у меня будет ледяное сердце, и я с легкостью сложу слово «вечность» из его осколков.

Когда раздается стук в дверь, у меня внутри все обрывается, я пытаюсь открыть рот, чтобы сказать, чтоб он входил, но у меня ничего не выходит. Ему и не нужно мое приглашение. Стоит прямо передо мной, в черном халате с серебристыми отворотами, я пытаюсь поднять глаза, чтобы взглянуть на него. Не могу, замечаю только несколько темных волосков на его груди и сразу же опускаю голову. И теперь вижу его руки на уровне моих глаз. Он мог бы и не говорить, чтоб я не сопротивлялся - одного взгляда на его фигуру мне достаточно, чтобы понять, что шансов у меня против него никаких.

- Поттер, поднимайтесь, - командует Снейп. - Что Вы тут расселись? Невинность свою оплакиваете?

- Нет, сэр, - я сразу же подбираюсь. Кто ему дал право оскорблять меня? Разве не достаточно того, что я сам добровольно иду на этот кошмар? - Уже оплакал. Я готов.

И я поднимаюсь, стараюсь стоять прямо и смотреть на него. Хотя бы не демонстративно мимо, нет сил у меня его разглядывать.

- Соберись, наконец, - почти зло говорит Снейп. - Нечего себя жалеть, ты знал, на что соглашаешься и зачем это делаешь. Думай, в конце-концов, что на данный момент в этом состоит твой долг, если это, конечно, тебе о чем-нибудь говорит.

- Не надо меня оскорблять, сэр, - спокойно говорю я. - У Вас сейчас будет и так предостаточно шансов это сделать. Мы можем уже идти?

Он смотрит на меня, я знаю. Он, наверное, собирается еще что-то сказать, но, видимо, понимает, что препираться со мной бессмысленно, и мы оба просто тянем время. Поэтому он просто выдает мне последние инструкции:

- Думайте о том крестраже, который хотите найти сейчас. Это даст Вам возможность получить столько магии, столько необходимо для решения данной задачи. Вы выбрали Медальон?

Я киваю. Я не понимаю, как магия, зная мое намерение, сама может определить свою меру, но я вообще в этом мало разбираюсь.

- Все, Поттер, - он протягивает мне прозрачный флакон с зельем розово-алого оттенка, - если у Вас есть, что сообщить миру, делайте это сейчас.

Я отрицательно качаю головой. Мне нечего больше сообщить. Никому. И я залпом выпиваю зелье, мечтая, чтоб оно оказалось ядом. Но оно оказывается именно тем, чем и должно быть - я чувствую сильный мятно-ментоловый вкус и мои голосовые связки как будто сковывает холод. Все. Ни говорить, ни кричать. Я больше ничего не смогу.

- Вы босиком пойдете? - он смотрит на мои босые ноги. Я пожимаю плечами. А какая разница? - Камни холодные, особенно в подвале.

Представляю себя в тапочках в антураже подвала, которого я, слава Мерлину, пока не видел, перед черным алтарем (о нем Снейп упоминал) и мне становится смешно. Кстати, сам он тоже босиком, видимо, тоже не представляет себя там в тапочках…

Мы выходим в коридор, я прикрываю дверь. Мне все еще хочется убежать, забаррикадироваться за этой дверью. Просто смешно. Соберись, говорю я себе, хватит трястись от страха. Сам же соглашался, чего уж теперь… После драки кулаками не машут. Но идти вперед просто не могу, еле-еле переставляю ноги. Я готов идти вечность. Двери, фотографии на стенах…

- Хватит копаться, Поттер!

Я понимаю, что его все это бесит - парализующий меня страх, моя медлительность. Неужели он не понимает? Нет, наверное, нет, он просто делает свою работу, гребанный долг исполняет. Интересно, он тоже задолжал магическому миру? Вряд ли насиловать малолеток его хобби.

- Думаете, если будете тащиться, как черепаха, ничего не произойдет?

Пусть говорит, я все равно не могу ничего ответить. Его всегда вполне устраивало, что ему нельзя ответить - на его придирки, откровенное хамство, издевательские замечания. Так что пускай. Но я ускоряюсь.

Мы спускаемся по лестнице, в доме ни звука. Куда он дел Рона с Герми? Ах, да, в подвале запер. Камни внизу просто ледяные, холод обжигает мои ступни, поднимается вверх к коленям. Спустившись, мы поворачиваем вправо, туда, где я еще несколько дней назад заметил окованную железом дверь, ведущую, видимо, в другой подвал, не в тот, где он держал нас. Снейп произносит какое-то неразборчивое заклинание, дверь распахивается. Странно, я ожидал зловещего скрежета дверных петель, но не раздается ни звука - абсолютная тишина. Он делает мне знак спускаться, я осторожно ставлю ногу на первую ступеньку, затылком чувствуя его раздражение и злость на мою нерешительность. Сейчас еще схватит меня за шиворот или пинком с лестницы спустит.

- Давайте, Поттер, поворачивайтесь быстрее, - шипит он. - Или Вам помочь?

Зажмуриваюсь на секунду. Неужели он не понимает, что мне просто плохо? Страшно? Почему надо быть такой сволочью?

Я не помню, как спускаюсь, хотя, кажется, разглядываю каждую ступеньку. Каждую ступеньку моей теперь уже прошлой жизни… Хватит распускать нюни! Не сахарный, не растаю. И когда он широко распахивает передо мной дверь подвала, я выхожу на бой со своим драконом.

При нашем появлении мгновенно вспыхивают факелы - и я обмираю от ужаса. Хотя здесь нет ничего из ряда вон выходящего - просто серовато-коричневые камни, из которых сложены стены, высокий свод, в высшей точке которого массивными цепями крепится грубый светильник, низкий каменный стол, на котором я вижу чашу и узкий нож… большой черный каменный алтарь в центре с металлическими кольцами - два с одного конца, два с другого. Для меня…

Снейп запирает дверь, быстро проходит вперед, оборачивается ко мне и молча спрашивает взглядом, можем ли мы начинать. Он, наверное, тоже не должен произносить сейчас лишних слов. Я вдыхаю поглубже и киваю. И он начинает читать заклинание. Его голос звучит ровно, будто он произносит эти слова несколько раз в день. Обыденно, безразлично. Я ничего не понимаю, но это как-то похоже на щелкающие и разлетающиеся звуки того языка, на котором он говорит с Блейки. А, закончив, он берет в левую руку черный узкий нож и делает небольшой надрез на своем правом запястье. У него белая кожа, и алая кровь на ее фоне кажется мне завораживающе красивой. Я дурак, я же не снял очки. Быстро снимаю их и запихиваю в карман халата. Так гораздо лучше, не буду видеть подробностей. Но я все равно за каким-то чертом все вижу, просто он стоит очень близко. Вижу, как тонкой струйкой стекает в серебряную чашу его кровь, я смотрю, как завороженный, а она все льется и льется, кажется, уже целую вечность. Но когда он, произнеся еще какое-то заклинание, протягивает чашу мне, я вижу, что она полна едва ли на четверть. Наверное, Медальон попросит не так уж много магии… Вот, Поттер, ты и дошел до ручки. Сейчас ради спасения магического мира ты, как вампир, будешь пить кровь из чаши. А что мне еще делать? Я пью. Не очень противно. Плохо будет дальше…

Еще несколько непонятных слов - он подходит ко мне и одним рывком сдергивает с меня халат, я даже опомниться не успеваю, и вот уже стою перед ним совершенно голый и заливаюсь краской. У него абсолютно равнодушные глаза, только сейчас они совершенно черные. Мне даже кажется, что он и не видит меня. Кто знает, что он видит, прочитав эти свои заклинания? Может быть, вообще не меня, а просто потоки магии. Но у него в руке нож, я даже знаю для чего, это он мне тоже рассказал. Не потоки же магии он собирается резать?

Я с ужасом смотрю на нож - очень узкий, черное лезвие, покрытое рунами, черная рукоять. И кровь на лезвии, его кровь. А сейчас будет еще и моя. Мне нельзя отводить взгляд, он велел смотреть. Смотреть на все, смотреть ему в глаза до самого последнего момента, если я только не потеряю сознание раньше. Спокойно, уговариваю я себя, это не самое страшное, зарезать он меня не собирается. Он сказал, просто несколько небольших надрезов, чтобы магия между нашими телами текла более свободно. О, вот оно, он держит меня за локоть и наносит первый разрез чуть ниже левого плеча. Почти не больно. У меня, наверное, очень холодное тело - кровь кажется мне обжигающе горячей. Я будто со стороны наблюдаю, как она тонкой струйкой стекает к локтю. Второе плечо - то же самое. Теперь два косых разреза на груди, чуть выше сосков. Полная тишина, я даже слышу, как острое лезвие режет мою плоть. Он кладет ладонь мне на грудь - у него совершенно сосредоточенный взгляд, будто боится ошибиться - последний разрез чуть ниже того места, где сходятся ключицы. Неглубокий. Кровь медленно струится по моим рукам и груди. Мне очень холодно. Я не могу согреться.

Смотрю, не отрываясь, ему в глаза. Он тоже снимает халат, но я не буду разглядывать его тело. Не надо. Я должен видеть, как он наносит себе такие же разрезы, медленно, он совершенно спокоен и уж точно ничего не боится. Белая кожа, алые струйки…цветы на похоронах моих родителей - алые и белые бутоны.

И тут я ощущаю первый толчок магии и во мне, и в нем. Порезы, которые только что казались мне просто царапинами, начинают как будто чуть светиться, точно, пока совсем неярко. И от этого свечения мое тело будто пронзает волна жара. При этом мне по-прежнему очень зябко - холод, поднимающийся по моим босым ногам, сковал мое тело. Жар и лед.

Он резко разворачивает меня к алтарю и толкает вперед. Я ничего не соображаю. Вот оно, сейчас. Понимаю, что просто так мне на камень не взгромоздиться, но нет, под ногами ощущаю ступени. Блин, что он тут, действительно девственниц пачками в жертву приносит?

Я должен лечь на спину, это я помню. Потому что во время действа мне надо видеть его глаза. Если не потеряю сознание. Я бы с удовольствием немедленно грохнулся тут в обморок, пусть тогда насилует мое бесчувственное тело. Но тогда ничего не выйдет. Выйдет только, если я тут хорошенько помучаюсь - ни зелий, ни смазки. Наслаждайся, Поттер!

Камень тоже холодный, он абсолютно ровный, но мне кажется, он какими-то невидимыми гранями так и норовит впиться в мои худые лопатки, затылок, ну и в мою несчастную задницу. Но тут у камня есть конкуренты, ему придется обождать… Я сам завожу руки за голову, не создаю Снейпу лишних проблем. Не стану же я сейчас упираться. Он крепко привязывает к кольцам мои запястья, мне больно, но это, как всегда, не имеет значения. Разводит мне ноги очень широко, конечно, иначе ж ему будет неудобно, и тоже привязывает за щиколотки к кольцам на другом конце камня. Я распят. Мое тело натянуто, как струна, я практически не могу пошевелиться. И не могу издать ни звука, и даже не имею права прикрыть глаза. Все, сейчас. Я весь сжимаюсь, я знаю, что это очень плохо, прежде всего, для меня. Он же сказал, что если я расслаблюсь, так больно мне не будет. Наверное, ему самому не приходилось расслабляться, когда его растягивают на алтаре, как кроличью шкурку в мастерской у скорняка.

Его голос, сейчас очень низкий и глубокий, я уже не разбираю звуков. Это последние слова заклинания, после них он должен взять меня, а я покориться. Я смотрю вверх, на оплывающие в светильнике свечи. Он поднимается на алтарь, я чувствую, как его руки подныривают под мои ягодицы, разводят их так, что мне кажется, он разорвет меня прямо вот так, руками. Я весь сжимаюсь, все внутри будто скатывается в клубочек. Как он сможет войти в меня? Я не понимаю. При его росте и сложении у меня даже не возникает сомнений относительно его габаритов. Я не смотрел, я просто знаю. Я не смогу, Мерлин, я просто не смогу!

И в этот момент он резко шлепает меня по животу, я на секунду отвлекаюсь и расслабляюсь, и моего замешательства оказывается достаточно - он просто входит в меня одним резким движением. Ужасу уже просто некуда деваться в моем теле, и он пытается вырваться наружу через беззвучно открытый рот - я не могу даже кричать. Пальцы Снейпа впиваются мне в лопатки, в плечи, он удерживает меня так крепко, что я не могу двинуться даже на миллиметр. А потом он почти полностью выходит из меня и так же резко входит вновь. Он меня разрывает. Адски больно, боль полностью парализует низ живота, стекает к коленям, поднимается вверх по позвоночнику, бьет в затылок, в виски, выжигает глаза. Смотреть на него! Смотреть ему в глаза - черные, безумные, прямо напротив моих. Чувствовать резкие толчки его члена в моей порванной заднице, вновь и вновь. Я кусаю губы так, что тут же ощущаю свою кровь на языке. Слезы, совсем уже близко. Я не должен плакать. Даже от боли, даже от унижения. Просто смотреть ему в глаза и держаться за его взгляд. Это последнее, что еще как-то связывает меня с реальностью.

И я вижу, как свет льется из порезов на его теле, разгорается все жарче и ярче. И такой же свет устремляется ему навстречу - наша магия встречается. Боль, жар, холод. Не плакать перед ним, не пытаться кричать. И чувствовать его становящиеся все сильнее толчки в моем израненном теле, бьющие прямо в открытые раны. Его пальцы, впивающиеся в порезы на плечах и исторгающие из них еще больше света. Почему я не теряю сознание? Почему я не могу умереть?

* * *

Я не сразу понимаю, что все закончилось, просто я больше не вижу его глаз напротив своих, а острая боль, раздиравшая меня напополам, немного притупляется. И я больше не чувствую на себе тяжести его тела. И все, просто смотрю в потолок - серо-коричневые камни, и к центру, к висящему прямо надо мной кованому металлическому светильнику сходятся четыре каменных ребра свода. Просто смотреть, ни о чем не думать. И сжать зубы, и не позволять малейшей дрожи касаться губ. Говорить я все равно еще не могу - действие зелья еще не закончилось. Шорох там, где стоит Снейп, наверное, он накинул халат. А я продолжаю лежать перед ним, привязанный, с разведенными ногами, в крови, своей и его. Внутри у меня все так сжалось, что, думаю, развяжи он меня сейчас, я все равно не смогу пошевелиться, потому что каждую мышцу просто не может не свести судорогой от боли, страха, унижения. И я жду, жду его слов, потому что такой, как он, просто не может не сказать сейчас: «Ну, что Вы тут разлеглись, Поттер? Вставайте, я дам Вам зелье. И хватит уже себя жалеть, давайте без драм». Когда он это скажет, я умру. Я могу пережить и вытерпеть многое, думаю, все, но потом я все же умру. От того, что мое сердце разорвется, потому что оно слабее, чем я. Я смотрю в потолок, свечи оплавляются в светильнике. Может быть, если бы на меня капал горячий воск, я бы что-нибудь чувствовал?

Ткань на моем теле. Он набрасывает на меня халат. Не хочет смотреть? Я слышу его голос, хриплый, почему-то срывающийся. Ему что, есть до меня дело?

- Гарри, я сейчас, я принесу зелье, будет не так больно. Подожди, не шевелись и не вставай. Пожалуйста! Хорошо?

Он бросается к выходу, а я отрешенно думаю, что вот и Снейп сошел с ума. Как я могу вставать, если я привязан за руки и за ноги? А двигаться, мне кажется, я не смогу больше вообще никогда. И я не хочу. Между моих ягодиц что-то теплое и липкое - моя кровь и его сперма - на мне и во мне. Просто ритуал, просто то, что надо сделать, чтобы у нас что-то получилось. Просто, Поттер, чтобы у нас что-то получилось, надо разрушить твою жизнь. Мелочи, забудь. Встань, отряхнись и иди вперед, тебя там, за дверью этого подвала ждет весь магический мир - радостные вопли, вспышки колдокамер, а ты голый и в крови.

Я опять упускаю важный момент - Снейп возвращается со своими зельями. Я смотрю на него, его лицо сейчас близко-близко, так, что я ясно вижу его даже без очков - глаза у него такие спокойные… их чернота поглощает зелень моих. Он отвязывает мои запястья, приподнимает мне голову и опять говорит, чтобы я не двигался. К моим губам прижимается узкое горлышко флакона:

- Пей. Так, хорошо, теперь еще одно.

Вкуса зелий я не чувствую, их просто два. Скорее всего, болеутоляющее и заживляющее, что еще нужно человеку в моем положении? Наверное, еще успокоительное - и все, я могу идти? Проваливать, провалиться в тартарары, где никто меня никогда не найдет.

- Гарри, - он очень осторожно трогает меня за плечо, - сейчас уже не так больно?

Сейчас уже не так - я просто перестал чувствовать свое тело от поясницы и ниже. Бывают же портреты, где люди нарисованы по пояс? Наверное, они счастливы. Я трясу головой, видимо, это значит, что не больно, потому что он отвязывает от алтаря мои ноги и берет меня на руки. Очень осторожно, я это ощущаю, даже несмотря на то, что вообще предпочел бы окаменеть навеки. Наверное, мне все-таки больно, потому что я как бы со стороны слышу, как издаю первый звук за последние полчаса (?) - я пытаюсь стонать.

- Сейчас все пройдет, потерпи, - говорит он. - Если бы ты обхватил меня за шею, мне было бы легче тебя нести.

Но я не могу. Я просто не могу сейчас прикоснуться к нему по своей воле, мне кажется, что плечи свело, и я не могу разжать ладони, которые, оказывается, намертво сцеплены на груди, будто в молитве.

У него на груди халат распахнут и там тоже кровь, он не успел залечить разрезы, которые наносил перед ритуалом. И у меня такие же. И стены, вдоль которых он несет меня на руках такие же, как свод в подвале - серо-коричневые, со множеством неровностей и выпуклостей, грубая древняя кладка. Мы поднимаемся, дверь, кажется, распахивается сама - и мы уже в прихожей, а потом наверх, на жилой этаж, к спальням. Темные деревянные перила, белый потолок с балками мореного дуба. Дверь, но не в конце коридора, а в его середине - он несет меня к себе. Он говорил до… до ритуала, что так надо, но я не помню, зачем.

Он проносит меня через кабинет и спальню в какую-то еще комнату, где очень много света и льется вода, осторожно ставит меня на пол - плиты кажутся мне теплыми. Я могу сам стоять, хотя это и трудно, но цепляться за Снейпа я тоже не могу себе позволить. Он выливает в уже наполненную водой ванну какую-то бесцветную жидкость из большого фиолетового флакона и вновь хочет взять меня на руки, наверное, чтобы положить в воду.

- Не надо, - хрипло шепчу я, и это мои первые слова с тех пор, как он дал мне зелье, лишившее меня возможности говорить, кричать, умолять его остановиться во время ритуала.

Да, он был совершенно прав, вливая в меня то зелье, потому что я бы сорвал все криками и бессмысленными мольбами. Я не такой герой, правда? Теперь я и это знаю.

- Не надо, я сам, - повторяю я. - Выйди, пожалуйста.

Невыносимо, что он сейчас смотрит на меня - голого, жалкого, в крови и его сперме.

- Как скажешь, - спокойно отвечает он. - В ванной не утони. Я оставлю тебе пижаму. Когда будешь одеваться, верх не одевай, я потом смажу тебе порезы мазью.

Я киваю, и он уходит. Я не знаю, как у меня получается залезть в ванну. Обезболивающее почти лишило меня чувствительности - я с трудом перетаскиваю ногу через бортик, неловко заваливаюсь на бок в воду, стараясь не садиться. Мне кажется, что моя задница превратилась в сплошную рану. Я смотрю на воду, которая после погружения в нее моего тела начинает постепенно окрашиваться в розовый цвет. Перед глазами пляшут красные круги, белые и желтые бесформенные пятна, но как только я зажмуриваюсь, я сразу начинаю видеть совсем иные картинки - он толкает меня к алтарю, черные ступеньки под моими босыми ступнями, нож в его руке, жесткие ладони, стискивающие мои плечи и его беспощадные глаза, от которых я не смею отвести взгляд. Так что глаза мне сейчас лучше держать открытыми. Откуда-то сверху льется вода, стекает с волос мне на лицо, как будто я стою под сильным дождем… Хочу, чтобы прошла вечность. Хочу превратиться в камень, как тролль в маггловских сказках, прозевавший восход солнца. Тогда я бы остался здесь навечно, пока дожди и ветры не искрошат мое каменное тело. Я больше не хочу, чтоб мое тело оставалось моим.

- Вылезай и иди сюда, - слышу я из-за двери его голос.

Конечно, программа ведь еще не закончена. Если я превращусь в камень или утону в ванной, кто же будет добывать крестражи? На меня и так затрачено немало усилий, на меня, на глупого бездарного Поттера. Ведь правда?

Я не понимаю, когда начинаю злиться, но когда я, наконец, вылезаю из воды, практически не вытираясь, натягиваю пижамные штаны (неописуемо, чего мне это стоит!) и ковыляю в спальню к Снейпу, все мое отчаяние, боль, унижение, беспомощность из апатии переплавляются в чистую ненависть к нему и ко всему магическому миру, ждущему от меня уже семнадцать лет, разинув рот, невесть чего. И моя ненависть раскалена до бела, как плавящийся металл, я вижу ее так ясно, текущую передо мной кипящим потоком, что мне хочется окунуть в нее руки.

Он стоит передо мной, уже, конечно, успел переодеться и залечить шрамы - пижамные брюки и футболка, широкие плечи, широкая грудь - взрослый мужчина, которому ничего не стоит справиться со мной, задохликом. Да со мной и справляться не надо - мне только скажи пару слов про благо магического мира и спасение человечества - и я готов. Как оказывается, даже развести ноги …

- Иди сюда, - говорит он, у него, как всегда, ровный, бездушный, ничего не выражающий голос.

С чего бы ему беспокоиться? Он выполняет долг, я послушен, все идет согласно его плану. У него в руках баночка с мазью, видимо, для моих порезов, которые после купания даже и не кровоточат. Конечно, он же вылил туда заживляющий бальзам…Я подхожу, смотрю, как он медленно набирает мазь на пальцы и аккуратно проводит по местам порезов на моем теле - правое плечо, потом левое, потом два на груди и последний, там, где сходятся ключицы. Я не могу видеть, как он дотрагивается до меня, сглатываю и опускаю глаза.

- Не больно? - спрашивает он. Какое ему дело?

- А тебе-то что? - хрипло шепчу я.

- Поттер, - он отступает на шаг назад, прищуривается и, наконец-то, смотрит на меня с так давно ожидаемым презрением. - Давайте уже без драм.

Вот, теперь он говорит те слова, которых я ждал от него с самого начала. Которых я, по его мнению, заслуживаю.

- Если Вы помните то, что я говорил вам перед началом ритуала, нам еще предстоит провести какое-то время вместе, желательно в постели, желательно даже касаясь друг друга. От успеха ритуала зависит Ваша жизнь, жизни Ваших друзей, уничтожение крестражей ну и масса прочих обстоятельств, если они Вас, разумеется, волнуют. Так что возьмите себя в руки и укладывайтесь.

- Конечно, как скажешь, - хриплю я, продолжая называть его на «ты». - Может быть, тебе еще и отсосать для успеха ритуала?

- В этом нет необходимости, Поттер, - говорит он холодно. - И прекратите нарываться.

И дальше он говорит мне что-то о жалости к себе, которой я упиваюсь, о моей незрелости, о том, что не надо ввязываться в решение задач, которые мне, сопляку, не под силу. О том, что никакой трагедии со мной не случилось. Что есть понятие долга… Но я его не слышу. У меня в ушах будто нарастает глухой рокот, и вместо его слов я слышу голос мамы. Там, на том моем дне рожденья. И вижу ее за столом в саду, в кремовом платье с оборками. И уже ложатся вечерние тени, и пахнет созревающими яблоками. И скатерть с ажурными краями. Мама встает, поднимает бокал с искрящимся шампанским и говорит: «Ты будешь самым-самым счастливым, Гарри, любимый, обещаю!» И отец, и Сириус, и я, и дядя Ремус поднимаем бокалы, мы чокаемся. Да, мама, я самый счастливый, а жить тебе осталось всего ничего. Я люблю тебя, хоть ты и не выполняешь обещаний…

Сейчас я знаю, что моя душа полна не ненависти. Она полна слезами. Их так много, что они вот-вот перельются через край. Вот они уже переполнили сердце, вот еще чуть-чуть и… А Снейп, видя, что со мной явно что-то не так, протягивает мне стакан с какой-то дрянью, наверное, это успокоительное, смешно, разве зелье может растворить то количество слез, которые у меня в душе. И я выбиваю стакан из его рук. Снейпу все это, видимо, надоело - он просто замахивается, чтобы влепить мне пощечину. Я сжимаюсь, зажмуриваюсь, но не чувствую боли - его ладонь останавливается в нескольких сантиметрах от моего лица. Я смотрю на него, не могу не смотреть и понимаю, что слезы, пришедшие из моего сердца, наконец, достигли глаз. И Снейп сейчас увидит, как я заплачу. Я подношу ладонь к губам и ощущаю, как они дрожат, пытаюсь зажать себе рот, но ничего не выходит. Я смотрю прямо в темные глаза Снейпа, в которых нет сейчас ни осуждения, ни сочувствия, но я ничего не могу сделать - слезы, приходя откуда-то изнутри, переполняют мои глаза, бегут по щекам, по подбородку, и, чтобы не всхлипывать, я пытаюсь зажать рот ладонью. И так стою перед ним, рыдая и глядя ему в глаза, которых я уже не могу различить.

Он делает шаг ко мне и резко обнимает меня, прижимая к груди, я пробую вырваться, но он не отпускает, просто держит крепко-крепко. И я рыдаю уже в голос, возя сопливым носом и мокрыми губами по его футболке, чувствуя его ладони на спине и затылке. Мне кажется, это длится долго-долго, он не отпускает меня, пока я совсем не выбиваюсь из сил. И когда я понимаю, что напряжение покинуло меня вместе со слезами, хотя они все еще продолжают литься, он подхватывает меня на руки и укладывает на кровать. Смотрит на меня серьезно-серьезно, берет мое лицо в ладони и осторожно целует в уголки заплаканных глаз и в мокрые виски, собирая мои слезы. Я замираю - мне кажется, ничего более целомудренного, чем эти его легкие поцелуи в мире просто быть не может. После того, что он только что со мной сделал… Потом он все же поит меня успокоительным - я не сопротивляюсь - ложится рядом, укладывает мою голову себе на грудь и опять обнимает. Медленно, словно запутываясь, гладит меня по волосам и шепчет мне в макушку:

- Все будет хорошо, малыш, ты молодец. Ты справился. Все позади, все прошло.

Наверное, он говорит не только это, но и еще какие-то незначащие вещи, в которые мне очень хочется верить, потому что я постепенно успокаиваюсь, не переставая хлюпать носом. Я немного пугаюсь, только когда его правая рука соскальзывает мне на спину и спускается на поясницу и еще ниже, останавливаясь в районе крестца.

- Не надо, - испуганно говорю я и опять пытаюсь вырваться.

- Не бойся, - я не вижу его лица, потому что все еще лежу у него на груди, носом закопавшись в его футболку, мокрую от моих слез, но по голосу понимаю, что он улыбается, - я тебе ничего не сделаю. Ты чувствуешь тепло?

Я действительно чувствую тепло, исходящее от его руки, сначала оно просто согревает мне кожу, потом будто проникает внутрь, обволакивает, успокаивает. И я расслабляюсь, и уже в полусне даже кладу руку ему на грудь. Засыпая, я чувствую тепло его ладони на своем теле, и то, как он гладит меня по голове, а потом высвобождает руку и осторожно закуривает, стараясь меня не потревожить.

- Спи, малыш, все пройдет, - тихо говорит он.

Я вдыхаю аромат его сигарет, вздыхаю, как наревевшийся усталый ребенок, и сплю.

* * *

Визитеры.

За моим окном идет дождь. Он то усиливается, и тогда ветер бросает его в стекло большими пригоршнями, то ослабевает, мерно барабаня по подоконнику, а я лежу и смотрю на это водное действо, разворачивающееся перед моими глазами и не могу отвести взгляд. Наверное, уже давно. Я не знаю. Я специально переложил подушки, чтобы смотреть на дождь.

Когда я проснулся, мне даже несколько минут казалось, что все это мне просто приснилось. Просто очередной кошмар, только очень реалистичный. В котором были я и Снейп в подвале у черного алтаря. У меня ведь ничего не болело, значит, могло и присниться. Я решился открыть глаза и увидел над собой зеленый полог, я у себя, у него в спальне точно не зеленый, но какой, я не помню. И кровать там широкая. Мне просто приснилось. И несколько мгновений я рад. Пока не протягиваю руку за очками, лежащими на столике рядом с кроватью, и не замечаю под ними маленький клочок пергамента. И чуть не сшибаю неловким движением пузатый флакон с зельем. Оно молочно белого цвета, я никогда таких не видел. Значит, все было на самом деле. Было, потому что от моей пижамной куртки пахнет лавандой. Это не мой запах. Это запах пены из его ванной, запах его волос, его футболки, которую я, кажется, вчера промочил насквозь своими слезами… Я разворачиваю записку, там ничего особенного, просто мне не надо вставать без особой необходимости, то есть можно до ванной и назад, в койку, я должен пить зелья и есть то, что мне будет приносить Блейки. И все. Еще бы сердечко в углу нарисовал…

Я пью белое зелье, затем Блейки притаскивает мне какой-то бульон, вкуса которого я не ощущаю, потом опять какое-то зелье, Блейки что-то объясняет мне про магию. Да, черт, магия же должна стабилизироваться. И палочкой мне нельзя пользоваться. Сегодня точно, ну а потом… потом тоже с осторожностью. Мерлин знает, что даст скрещение наших магий. Может быть, я разнесу дом или покалечу кого-нибудь, или сам покалечусь, что предпочтительнее.

Когда я проснулся, мне казалось, что у меня ничего не болит, но сейчас я понимаю, что это не так. Просто болит все, но не сильно. Наверное, я вчера был настолько зажат, что мне попросту свело мышцы, так что теперь ноют они все - спина, руки, ноги. Только задница не болит… И губы, которые я вчера изгрыз, лежа на алтаре, теперь тоже совершенно ровные, без шрамов. Значит, Снейп залечил мне все, что мог, все, что он видел или о чем знал…

Почему я проснулся полностью одетым в пижаму и у себя? Конечно, надо было проснуться у него в кровати, с ним в обнимку, как после ночи страстной любви! А к тому же я вчера еще и заснул, голый по пояс - я ж так рыдал, что было не до того, чтоб пижаму одевать! А утром он принес меня сюда, я этого, конечно, не помню, ему же надо было выпускать из подвала Рона и Герми и вообще возвращаться в Хог. С ума сойти - вначале насилует меня, потом приводит в чувство, терпит мою истерику, гладит, утешает… Я даже не думал, что он такие слова знает, ну, там про все прошло, малыш, все хорошо. И как он целовал мои заплаканные глаза… Я не знаю, как мне думать о нем… Я просто буду думать, что в этой пьесе про Волдеморта и Поттера каждый из нас исполняет свою роль, свой долг, будь он неладен - я свой, а Снейп - свой.

Ко мне никто не заходит, да я и не особо хочу, чтоб со мной сидели участливые Рон с Герми. Они же ничего не знают, в этом я абсолютно уверен. И слава Мерлину, что не знают. Еще не хватало, чтоб они все знали, понимающе кивали и утешали меня. Что, мол, если надо для спасения магического мира, можно и не такое стерпеть. Да нет, они бы не стали. Они бы говорили, что Снейп сволочь и извращенец, что меня надо спасать и спасаться самим, ну, и все такое прочее. Надо мне это слушать? Нет, не надо, так что пусть они ничего не знают. Но просто забежать могли бы. Так, поболтать, одеяльце подоткнуть… Небось, Снейп не велел им меня беспокоить. Думает, мне в кайф лежать тут одному, вставать до туалета и обратно и размышлять о высоком… Вставать-то почему нельзя? Я же не калека!

И когда я уже совсем охреневаю от созерцания дождя за окном, я вдруг слышу, как в мою дверь кто-то скребется. Я рад? Да, немного, потому что это не может быть Блейки - он появляется ниоткуда, не может быть Снейп - он не стал бы скрестись, а просто вошел бы без приглашения. Значит, Рон или Герми, скорее всего, она, Рон тоже не очень на счет в дверь скрестись. Я прокашливаюсь и хрипло пытаюсь изобразить что-то вроде «входи».

Это, конечно, Гермиона. Входит с видом испуганной заботливой мамаши, осторожно так, будто малейшее движение воздуха может рассыпать меня в прах, присаживается на краешек кровати и шепотом спрашивает:

- Гарри, ты как?

- Что как? - я на мгновение даже думаю, что она все знает, но этого не может быть. - Нормально я, лежу вот.

- Снейп сказал нам, чтоб мы тебя не тревожили… Я просто подумала, если ты не спишь, я же могу тебя проведать?

Я внимательно смотрю на нее, и мне кажется, что вот с ней-то точно что-то не так - она какая-то скованная, напряженная, глаза безрадостные, тусклые такие. Сидит на самом краешке моей кровати, вон, и руки в замок сжала, как я вчера… и он. И она одета как-то небрежно, будто ей все до лампочки. Но она ведь в последние дни была совсем не такая, светилась вся, особенно рядом с Роном. И вообще была такая радостная, как солнышко.

- Герми, а ты как? - обеспокоенно спрашиваю я. Со мной-то все ясно, я болею, мне велено лежать, по мне будто стадо гиппогрифов топталось, хотя это был всего один Снейп… Да, ну а с ней-то что не так?

- Я, я, - о, она даже заикается! Я попал в точку! - а что я? Со мной все хорошо.

Да, все с ней хорошо, только вот она сейчас заплачет, я же вижу. Так что я сажусь, беру ее за руку и заглядываю ей в глаза.

- Герми, что с тобой случилось? Ты же чуть не плачешь!

Почему чуть? Она вот уже плачет. Не так, как я вчера, конечно, просто тихо всхлипывает, шмыгает носом и вытирает глаза кончиком указательного пальца.

- Гарри, ты знаешь, я даже не знаю, как тебе сказать… Я с Роном поссорилась. Я с ним так поссорилась, что… я чуть не попросила Снейпа, чтоб он стер мне память и отпустил меня.

- Он бы не отпустил, - говорю это абсолютно уверенно и со знанием дела.

- Я знаю, ну и потом, куда мне идти? И тебя нельзя бросать…

- Герми, давай уже выкладывай, что случилось.

Действительно, мы знаем друг друга сто лет, она моя подруга, единственная девчонка, с которой я вообще готов общаться. Думаю, после вчерашнего тема нежной юношеской любви для меня закрыта окончательно… И тут меня будто пронзает догадка: ведь Снейп закрыл их вдвоем, пока мы… И они были всю ночь заперты в одном помещении, значит… Но она уже договаривает сама.

- Понимаешь, Снейп вчера, после того, как поговорил с тобой, спустился к нам. Он видел, что мы сидели у камина в обнимку, даже, кажется, целовались… я уже не помню (Врешь! Все ты помнишь! Подумаешь, Снейп застал! Ему ли смущаться!).

- Он вам сказал какую-то гадость?

- Да нет, что ты! Просто посмотрел, ухмыльнулся, ну, ты сам знаешь, как он умеет. И рассказал про крестражи, про то, что их надо искать в прошлом. Ну и что вам с ним надо провести какой-то ритуал, чтоб мы смогли проходить сквозь время, причем ритуал именно с тобой, потому что ты связан с Волдемортом, и только ты сможешь отыскать крестражи.

Ого, неужели они готовы были вызваться меня заменить? Могу себе представить, какие бы у них были лица, если бы Снейп им рассказал, что нужно делать. Ну и не только рассказал…А Герми продолжает:

- И еще он сказал, что вынужден, да, так и сказал, вынужден запереть нас до утра в подвале, потому что мы будем мешать. Я его пыталась уговорить, чтоб он этого не делал, обещала, что будем сидеть тихо по комнатам, как мыши, но он не согласился…

Я понимаю теперь, почему он их запер. Они могли бы услышать наши шаги в коридоре, как он подгонял меня, как принес потом к себе. И ревел я, как белуга, тоже, наверное, не очень тихо. А потом мои друзья - они и есть мои друзья. Полезли бы меня проведать ночью… Да что там, я сам такой, лезу во все, куда меня не просят.

- И что, опять цепями приковал и предложил спать на тюфячках? - я понимаю, что дело вовсе не в этом, но оттягиваю тот момент, когда она скажет мне про Рона, она же за этим пришла.

- Да что ты, нет, конечно, - говорит она, по-прежнему, размазывая слезы по бледному лицу. - Он нам трансфигурировал кровати, Блейки ужин роскошный притащил. Обидно, конечно, когда запирают, но с ним же не поспоришь…

- И???

Она выпаливает на одном дыхании:

- И Рон ко мне полез!

Мерлин, Герми, боюсь, ты не знаешь, что такое «полез»!

- Но вы же и так, извини, конечно, но я же не слепой, вы же без конца обнимаетесь, целуетесь, ну, в общем, тебе же он нравится? - Я боюсь нечаянно обидеть ее неосторожным словом, я знаю, как ерунда, глупое слово может сорвать лавину.

- Гарри, - у нее совсем несчастный вид, - но если мы обнимаемся и целуемся, это же не значит, что я готова немедленно прыгнуть к нему в постель!

Герми-Герми, тут не целуешься и не обнимаешься, а оказываешься все там же! Да еще с кем!

Но она плачет, она же не знает, что вообще бывает… Для нее это, наверное, катастрофа, что парень, который ей в принципе нравится, полез ей под кофту. Я чувствую себя столетним старцем, когда обнимаю ее, глажу по волосам и говорю разные глупости, не такие, как мне говорили вчера, но какие-то похожие, в общем, про «все будет хорошо» рассказываю. Правда, есть еще один момент… Но Рон не мог…

- Но он же тебе ничего не сделал, правда?

- Конечно, не сделал, - возмущено говорит она, - я ему сразу дала по роже. И мы поругались, потому что потом он сказал, что я та еще… что только дразню его, ну, ты понимаешь. И мне стало так обидно, что вот этот человек… я думала даже, что люблю его… А вот теперь… Я всю ночь плакала, а этот спал, как ни в чем ни бывало.

- Герми, я не думаю, что он спал. Он просто притворялся.

Я знаю Рона, я знаю, что он давно влюблен в Герми, а тут мы все время заперты в одном доме, до этого торчали в одной палатке. Такой парень, как Рон, от этого просто с ума сойдет. Ну да, позволил себе лишнего, потом тоже, наверное, переживал. Вряд ли он спал…

- Не спал он, Герми, - продолжаю я. - Просто для парня это обидно (откуда я все это знаю? Меня вот никогда девушки не обламывали. А теперь вряд ли уже и смогут…). - Он же думает, что если вы целуетесь и обнимаетесь, то неизбежно окажетесь… вместе (слово «в постели» я милосердно опускаю. Я теперь вообще за милосердие к ближнему…). Парни мыслят по-другому, он не понимает, что тебе, возможно, нужно время.

Вот откуда это у меня? Почему я понимаю и его, и ее? И мне так жалко их обоих, но я должен оставаться над схваткой. Герми смотрит на меня несколько удивленно.

- Гарри, ты так говоришь, будто ты не семнадцатилетний парень, а, - и тут она, наконец, улыбается, - а моя пятидесятилетняя тетушка или маггловский психолог преклонного возраста. Ты что, сам не парень?

- Нет, Герми, - я улыбаюсь, очень горько на самом деле, но она этого сейчас не замечает, - я гребанный герой гребанного магического мира! Летаю по ночам над крышами, вершу правосудие! Не сердись на него, он просто дурак!

- Понимаешь, вроде как он и виноват, но я чувствую себя так ужасно, - она нервно встряхивает головой. - Все было так здорово, я просто летала, не видела ничего вокруг себя, а сейчас… я как будто чувствую себя грязной…

Это вот слово так меня поражает, что я даже открываю рот от удивления. Почему она чувствует себя грязной, если ее парень просто распустил руки, а она ему врезала? А я, как я себя должен чувствовать? И тут я понимаю, что вот я-то никакой грязи на себе не ощущаю. Ни капли! Как такое возможно? Я должен в этом немедленно разобраться. Я же чувствовал себя использованным, раздавленным, да, пусть это звучит очень выспренно, но да, я чувствовал себя оскверненным практически с того момента, когда Снейп еще только рассказал мне о ритуале. Про потом я даже молчу - и когда он отвязывал меня, и когда нес меня наверх, и когда я смотрел на розовеющую от моей крови воду в ванной, и когда стоял перед ним в одних пижамных брюках. Меня спасало только то, что в определенный момент я решил, что когда мне, наконец, будет позволено умереть, я обязательно это сделаю. Но потом… Потом, когда я плакал, вырывался из его рук, даже, кажется, пытался…, о черт, я точно пытался укусить его! Вот потом ощущение этой несмываемой грязи, ну, как еще сказать, вот, скверны (!) стало меня покидать. И когда он целовал меня в уголки глаз, и укладывал рядом с собой, гладил мои волосы, вся эта гадость как-то покинула меня. Но что мне сделать, чтобы моя единственная подруга, тихо плачущая сейчас, сидя на моей кровати, не ощущала этой скверны на своем теле, а, главное, где-то гораздо глубже, в душе, наверное, я не знаю.

- Герми, - говорю я, - не надо так. Ну, взгляни ты на это по-другому. Рон влюблен в тебя я уже не знаю, сколько лет. Вы же постоянно вместе, а тут еще и эти три месяца в палатке, где мы спим чуть ли не вповалку, а теперь еще и этот дом. И ты все время рядом. И он видит, что он тоже нравится тебе. Вы держитесь за руки, переглядываетесь постоянно, обнимаетесь, целуетесь, наконец…

- Это все было так заметно? - она смотрит на меня удивленно.

- Ну, разумеется! Я даже старался не мешаться у вас под ногами, весь этот дом вдоль и поперек исходил (да, кроме одного проклятого места!), вы в гостиную - я в библиотеку, вы в библиотеку - я на улицу, - я даже улыбаюсь. Какие же наивные все-таки эти влюбленные люди!

- Мы тебя смущали?

Ну вот, она уже говорит «мы» о себе и Роне, значит, не все так плохо.

- Не очень, Герми, но я же не дурак! Вы так классно смотритесь вместе. Да вы оба просто сияете, глядя друг на друга или просто сидя рядом.

- Знаешь, мне тоже казалось, что это так. Но Рон… он все разрушил.

- Герми, - не сдаюсь я, - пойми, для парня люблю и хочу - синонимы. И он думает, что для тебя тоже. Мы же, ослы, не понимаем, что девчонки иначе устроены. Ну, не сердись ты на него так. Не шарахайся от него. Дай ему шанс хотя бы извиниться. Если вы любите друг друга, так глупо расставаться из-за такой…

- Ты хочешь сказать, из-за ерунды? - она пытается обидеться.

Нет, моя дорогая Герми, я знаю, что это не ерунда. И в то же время это такая мелочь… Обидная, неприятная, но… если люди дороги друг другу, они должны это понять и пережить. Я говорю ей об этом, на этот раз осторожнее подбирая слова.

- Гарри, - она слушает меня внимательно и теперь глядит немного веселее, - вот откуда это у тебя?

- Что?

- Мудрость вселенская, вот что! Чем вы тут со Снейпом вчера занимались?

О, Герми, чем мы только не занимались! Я же ей этого не скажу? И потом, какая тут мудрость? Я просто люблю их обоих - и ее, и Рона. О чем ей и сообщаю. Я не хочу, чтоб они сидели по углам и дулись друг на друга.

Блейки появляется перед нами совершенно беззвучно - очередное зелье, очередной бульон. Смотрит на нас обоих подозрительно, а пока я пью зелье, провожает взглядом каждый сделанный мной глоток.

- Блейки, - прошу я, - ты не мог бы принести сюда обед и для Гермионы? Мне одному есть скучно и совсем не хочется.

Как только чертенок слышит, что мне есть не хочется, он тут же кивает и исчезает. Ну, точно, получил от своего Великого Мастера инструкции кормить меня на убой! Обед для Герми появляется через пару минут. Она устраивается в кресле у столика, я сижу с чашкой бульона и куском мягкого ароматного белого хлеба, опираясь на подушки. За окном по-прежнему дождь, горит камин, мы смотрим друг на друга и одновременно улыбаемся. Наконец, она говорит:

- Знаешь, Гарри, может быть, ты и прав, и все не так страшно. Я же тоже хороша. Сама дала повод.

Может быть, все и вправду не так страшно? Все может быть…

Мы говорим о еще каких-то незначащих вещах. Похоже, разговаривать со мной о крестражах Снейп просто запретил - когда я пытаюсь затронуть тему предстоящих нам поисков, Герми делает строгое лицо и объясняет, что серьезные разговоры мне сегодня не показаны. Точно, запретил.

- Герми, а он не сказал, сколько времени мне еще валяться здесь, как полному придурку?

- Он сказал, один или два дня. Он обещал еще вечером зайти, если у него получится вырваться из Хога.

О, черт! Черт, черт, черт! Снейп еще и сегодня обещал зайти! Вот ужас так ужас, а ты, Герми, говоришь, Рон полез! Одна надежда, что сегодня вырваться из Хога у Снейпа не получится. Или что Лорд срочно созовет всех на внеочередное собрание.

Мы открываем окно и курим. Вдумчиво так, не торопясь. Мне кажется, ее настроение улучшается, я явственно ощущаю, у нее появились какие-то планы. А ведь пришла, как побитая, а сейчас… Наверное, пойдет себя в порядок приводить, у девчонок это испытанный способ выйти из депрессии. Мне, что ли, ванну принять, причесаться? Ага, еще и накраситься! Вот я дурак!

Наконец, она собирается уходить.

- Слушай, - говорю я, когда она уже стоит в дверях, - а принеси мне, пожалуйста, что-нибудь почитать. Не очень сложное, желательно, с картинками.

С картинками! Она кивает. И через пару минут тащит мне толстенную книгу, но она и вправду с картинками! «Чудеса магического мира», во как! Мне в самый раз.

Я перекладываю подушки поудобнее, уже пора зажигать свечи, а на дождь смотреть надоело, устраиваюсь с «Чудесами» и уже даже собираюсь перевернуть первую страницу. Но тут слышу какой-то звук под моей дверью, топот, шарканье, потом будто что-то перекатывается в деревянной коробке - точно, это Рон. С шахматами. Потому что ему тоже надо пожаловаться мне на жизнь, спросить, как я, и как ему, придурку, теперь жить дальше.

Рыжий предсказуемо появляется в дверном проеме, у него в руках коробка с шахматами, он мнется, тоже выглядит расстроено и без всяких предисловий кивает мне на шахматы и спрашивает:

- Будешь?

- Угу, - я киваю и подвигаюсь так, чтоб ему было удобно сесть со мной рядом и расставлять фигуры.

Он некоторое время молча сопит, краснеет, а потом подавленно смотрит на меня и говорит:

- Она тебе все рассказала, да?

- Ну, рассказала. Ей же надо было с кем-то поговорить. Не Снейпу же ей рассказывать.

Рон делает первый ход, я машинально отвечаю, он очень рассеян, так что дебют я даже выигрываю.

- Я скотина, да? Тупая скотина. И не говори ничего, я сам знаю.

- Рон, - я даже не знаю, как к нему подступиться. Вот идиотизм! Я валяюсь тут после этого мерзкого ритуала, мне бы самому кому-нибудь пожаловаться, а они просто косяком идут ко мне со своими душевными проблемами!

- Рон, понимаешь, она просто не ожидала…

- А чего она ожидала? Думает, я железный? Сохнуть по ней два года, потом все время видеть ее рядом, спать, черт побери, в одной палатке, потом еще этот подвал… Ну, я же не дурак - если девушка позволяет держать себя за руку, целовать, значит, я же ей тоже нравлюсь?

- Конечно, ты ей нравишься.

- Тогда в чем дело?

- Наверное, ты просто поторопился.

- А чего ждать-то?

Точно, он просто ничего не понимает. Он иначе устроен, я ей все правильно сказал. Делаю еще один ход, загоняя его ладью в угол.

- Я же знаю, что другие девчонки в Хоге так себя не вели. Вон, и Симус, и Дин рассказывали, да и Фред с Джорджем. Если парень нравится, чего ждать-то?

- Понимаешь, Гермиона - это не другие девчонки! Она совсем не такая! Ей не нужен, извини за выражение, перепих просто потому, что вас на ночь заперли в одном подвале.

- Но что в этом такого?

Я призываю себе на помощь всю вселенскую мудрость, недавно снизошедшую на меня.

- Наверное, если человек тебе действительно дорог, ты не захочешь, чтоб все это происходило просто по случаю. А я думаю, ты ей действительно дорог. И она тебя любит. И поэтому ей кажется, что ты не такой, как все другие парни, раз она выбрала именно тебя. А раз так, она уверена, что ты ее понимаешь, ну, чувствуешь, что ли…

Рон задумывается, не обращая внимания на то, что я изготовился поставить шах его королю.

- Тогда все еще паршивее, чем я думал. Тогда выходит, что я просто все испортил. Что она мне доверяла, а я просто распустил руки, как озабоченный подросток.

«Ты и есть озабоченный подросток», думаю я. Странно, у меня есть стойкое ощущение, что тема моей личной жизни теперь закрыта раз и навсегда. Что никакой такой жизни у меня уже не будет. Конечно, если ты так просто жертвуешь своим телом и душой во благо магического мира, вряд ли твои тело и душа после этого скажут тебе спасибо. С другой стороны, а что мне было делать? Сказать вчера Снейпу, что я подожду, когда я встречу свою великую любовь, а уж потом мы проведем ритуал? Как теперь встречать великую любовь? Мне кажется, любовь - это полное и безграничное доверие. Может быть, я ошибаюсь, но мне хочется, чтоб это было действительно так. А какое может быть доверие, если я никогда не смогу поделиться с человеком, с которым захочу быть рядом, своими воспоминаниями, да, и самыми страшными тоже? Наверное, я вообще не умею доверяться. Нет, я охотно верю людям, вот Рону с Герми уж точно. Но я слишком хорошо научился закрываться, не сейчас, уже давно. Чтобы не огорчать родителей странными рассказами о человеке в черном, который то снится мне, то спасает, появляясь призрачной тенью из зеркала… Не утомлять их подробностями того, что со мной творится в Хоге. Кому вообще надо знать, что со мной творится? Только вот вчера меня будто бы прорвало… Со Снейпом…

- Рон, понимаешь, - наконец, говорю я, - мне кажется, любовь - это такое абсолютное доверие и понимание, это банально, но это одна жизнь, разделенная на двоих. Просто если ты это понимаешь, ты не ранишь человека, который рядом… Даже если тебе кажется, что твое очевидное желание - это очень лестное доказательство твоей любви.

Рон удивленно смотрит на меня.

- Гарри, а ты сам влюблялся когда-нибудь? Ты такие вещи говоришь…

- Нет, и вряд ли у меня это получится. Просто я сегодня чувствую себя на все сто семьдесят! Тебе, кстати, мат!

Рон собирает шахматы обратно в коробку - сегодня, определенно, не его день.

- Что мне теперь делать, о, премудрый? - он спрашивает и глядит на меня с такой собачьей надеждой в глазах! Вот мне бы кто сказал, что мне теперь делать с поганой моей жизнью!

- Думаю, попробовать извиниться для начала. Ну, посмотри ты на все это с ее стороны. Подумай, что ей может быть приятно. Торт или там цветы у Блейки попроси. Я не знаю. Это ж ты ее любишь, тебе лучше знать, что ей понравится. Пообещай, что когда все кончится, подаришь ей щенка или котенка!

Мы улыбаемся. Я сегодня всем улыбаюсь…

- Она даже ужинать со мной не хочет…

- А ты со мной поужинай! Мы вот с ней сегодня обедали. И не лезь к ней особенно. Просто извинись и скажи, что дурак. А потом видно будет.

Когда Рон, наконец, уходит, я долго лежу просто так, глядя на зеленый полог моей кровати. Кстати, я ведь никогда серьезно не думал о любви. А тут я так легко объяснил Рону, что это для меня такое. И понял, что то, чего я хочу, абсолютно невозможно. Разделить одну жизнь на двоих… Доверять и доверяться. И если это так, то уже неважно, кто к кому там полез. И вообще тогда это должно называться как-то иначе…Что-то недостижимое и неуловимое, но такое понятное, что, кажется, вот оно, рядом, только протяни руку. Да, если б я кому-то это объяснил, мне бы предрекли, что я умру девственником. Что теперь мне уже точно не грозит…

Я тянусь за книгой, лениво ее перелистываю, в основном, действительно, смотрю картинки. Вот мантикоры и мантикрабы, живущие в огне саламандры, драконы, стерегущие клады, Святой Грааль. Сказки, в общем, всякие. Есть даже крестражи, но я ими, кажется, сыт уже по горло. Детская книжка, вот, значит, какого мнения Герми об уровне моего развития. Впрочем, думать иначе я повода не давал…

Листаю дальше и вдруг вижу Блейки! Нет, не самого Блейки, разумеется, а точно такое же существо, как Блейки, весьма точно изображенное на картинке. «Жители холмов. Встречаются только в северных странах - Исландии и Норвегии. Живут в расщелинах скал, в подгорных проходах, под корнями деревьев. Магглы считают, что они портят скот и сбивают путников с дороги. Встреча с Жителем Холмов сулит несчастье. В родстве с норвежскими и датскими троллями. Несмотря на отдаленное сходство с домашними эльфами никогда не служат ни волшебникам, ни магглам. Довольно мало изучены. В старинных легендах встречаются упоминания о том, что жители холмов являются проводниками душ в загробный мир и обладают умением свободно перемещаться между миром живых и миром мертвых. См. Хранители стр. 344».

Так, вот это уже интересно. Наш малыш Блейки, оказывается, не так-то прост. Проводник душ…Вот и думай теперь, куда он девается, когда не готовит нам обед или не приносит мне зелья. Может быть, пока мы тут суп хлебаем, он шасть - и уже в мире мертвых! И волшебникам такие, как он, не служат… А как же тогда быть со Снейпом? Или он действительно не волшебник? Ну и не маггл, разумеется… Все равно он нам ничего не расскажет, он же сам сказал Гермионе. Что она не догадается.

Посмотрим на страницу 344. «Хранители. Считаются абсолютно мифическими существами, состоящими на службе у Смерти. Служат проводниками в мире духов, иногда помогают живым, принимают форму фигуры, закутанной в мантию с глубоким капюшоном, полностью скрывающим лицо. Хранителями становятся либо магглы, отличавшиеся при жизни особой любовью к людям, либо маги, связавшие себя особой клятвой со Смертью, как правило, в обмен на жизнь кого-либо из близких. Ограждают тех, за кого поручились, от смертельной опасности, охраняют их во сне от встречи с опасными духами. Документальных подтверждений их существования из надежных источников не обнаружено».

Да, много тут узнаешь. На Снейпа все это явно не похоже, особенно пассаж про человеколюбие. И, что бы мы там себе не думали, он абсолютно обычный человек, из плоти и крови. Что я вчера и познал на своем опыте… Вот интересно, а черный человек из моего детства - он мог быть Хранителем? Тот явно был не из плоти и крови. Он спасал меня, я точно знаю. И охранял в моих снах. И лицо его было скрыто капюшоном… Или я просто сошел с ума. После гибели моих родителей он больше ни разу не приходил. Может, он был их Хранителем? Тогда почему не спас их? Нет, я не могу об этом сейчас думать, мне и без того хреново. И в честь этого мне необходимо срочно перекурить. Пожалуй, ради этого я даже встану, это же, думаю, можно. Вряд ли Снейп явится сегодня, уже давно стемнело, мы с Роном тут довольно долго просидели, ужином нас Блейки кормил, значит, уже поздний вечер.

Курить, лежа в постели, мне не очень-то хочется, в этом есть что-то свинское. Хотя ведь Снейп вчера… Наверное, ему тоже было хреново.

Я вылезаю из постели, закутываюсь в плед, открываю окно и забираюсь с ногами на подоконник. Смотрю во тьму, в мокрую хмарь, которую не может скрыть даже ночь. Туман. Только тусклый свет из окон Рона и Герми немного освещает площадку перед домом. Затягиваюсь. Вдох-выдох. Не думать. Ни о детстве, ни о родителях, ни о черном человеке в капюшоне, покинувшем меня тогда, когда я остался совсем один.

- Поттер, мне кажется, лежать в постели - это довольно ясное распоряжение, разве нет?

Я чуть не слетаю с подоконника от неожиданности. О, черт! Ну, какого… он все-таки притащился? Ему нечем заняться ночью? Видимо, нечем. Вот вчера нашел себе занятие, а сегодня уже не знает, куда себя приткнуть.

- Бросайте сигарету, слезайте с подоконника и идите сюда!

Он стоит посреди комнаты, без мантии, слава Мерлину, в мантии я боюсь его еще больше. Я и так не могу взгляд на него поднять. Сползаю с подоконника, закрываю окно, молча плетусь к нему. Меня начинает пробирать дрожь, вовсе не оттого, что в комнате холодно. Совсем даже не холодно - он делает какой-то жест в сторону камина, и огонь разгорается ярче. Заметил, наверное, что я дрожу. Но мне просто жутко - от его фигуры, голоса, от вида его рук. Сейчас на нем черная рубашка, рукава опять немного закатаны. От него исходит такая мрачная мощь, я не могу смотреть.

- Ложитесь, - приказывает он.

Я не хочу. Что ему на этот раз надо?

- Как Вы себя чувствуете?

- Нормально, - бурчу я.

- Не слышу.

- Нормально я себя чувствую. Видите, вот сам до подоконника дошел. И вообще я не понимаю, зачем мне весь день тут валяться. Я не инвалид.

- Ложитесь, Поттер. На живот переворачивайтесь, - опять командует Снейп.

Не буду я! Я в ужасе. Весь сжимаюсь, но все-таки делаю так, как говорит он, обхватываю руками подушку и зарываюсь в нее лицом. Что ему еще от меня надо? Продолжения банкета?

Он садится рядом на край кровати, устало вздыхает.

- Поттер, что Вы так трясетесь? Я не собираюсь Вас насиловать.

- Неправда, собираетесь, - говорю я подушке очень-очень тихо. Он, конечно, слышит. Теперь проблем со слухом нет.

- Но не сейчас же.

Судя по его голосу, он усмехается. Довольно невесело. Но это же правда. Если мы вернемся из первого путешествия, мне предстоит еще один ритуал, а потом еще один. Вот бы мне провалиться в тартарары при поиске первого из крестражей!

- Думаете, у меня такой способ проведения досуга - насиловать на алтарях малолетних магов, которые меня боятся пуще смерти?

Очень смешно, думаю я. Может быть и такой способ проведения досуга. Может быть, ты вообще уже пол Хога перепортил, пока там директорствуешь.

- Между прочим, - продолжает он, подвигаясь ближе ко мне и кладя тяжелую руку мне на поясницу (меня пробивает такая дрожь, что это становится заметно, прямо волнами), - я себе вчера об этот чертов алтарь все колени отбил!

Представляю себе его, сползающего с алтаря и потирающего ушибленные колени, охающего и с трудом разгибающего спину, фыркаю и начинаю хихикать в подушку. Это у меня, наверное, нервное. Ох, хитрющий змей! Пока я тут хихикал, его ладонь уже скользнула под резинку моих штанов и теперь по-хозяйски располагается несколько ниже поясницы, как вчера, когда я засыпал. Что ему от меня надо? Я пробую дернуться, но он кладет вторую руку мне между лопатками. Прижимая к кровати.

- Успокойся уже, я просто посмотрю.

От этого его заявления мне легче не становится. Что там смотреть? Не надо меня вообще трогать. Если вчера я не мог умолять его, то сейчас пытаюсь:

- Не надо, пожалуйста, - я весь трясусь от ужаса. - Я не могу, когда Вы меня трогаете.

- Гарри, - говорит он, - я, конечно, понимаю, что ты воспринимаешь меня как изверга. И даже отношусь к этому с пониманием. Но у тебя могут быть внутренние разрывы. Я ничего тебе не сделаю. Не бойся. Никуда я больше не полезу.

Ну, если больше никуда, тогда ладно. Я думал, что буду содрогаться от омерзения, чувствуя его руки на своем теле. Но никакого омерзения нет, как не было и вчера. Просто я его боюсь. Очень. У меня даже виски разболелись от напряжения. Снейп тем временем убирает свою ладонь с моей спины и перестает прижимать меня к кровати

А от его руки опять, как и вчера, идет тепло. Как он это делает?

- А как…

- Помолчи.

Молчу. Дрожь немного отступает, он чуть смещает ладонь то вправо, то влево, сам старается не дышать, будто во что-то вслушивается.

- Все, переворачивайся.

А это еще зачем? Я переворачиваюсь и смотрю на него с нескрываемым ужасом. А он только грустно так усмехается. И лицо у него очень усталое…Теперь он немного сдвигает вниз мои пижамные брюки, правда, очень тактично, не обнажая жизненно важных органов. И кладет обе ладони мне на низ живота, опять замирает, надавливает где-то слева, потом по центру.

- Не больно? - и смотрит на меня очень внимательно.

Я отрицательно мотаю головой. У него сухие теплые ладони. И они почему-то согревают.

- Все в порядке, - с явным облегчением заключает он, демонстративно высоко подтягивая мои брюки. На нос бы еще натянул! Впрочем, что я, я бы и сам их натянул сейчас на нос!

- А как Вы это делаете, без заклинаний?

Он скашивает глаза на лежащую на моем прикроватном столике книжку про чудеса магического мира.

- Чудеса магического мира, слыхали о таких?

Издевается. Он же ничего не будет объяснять, это и так ясно. Но я не унимаюсь, мне хочется как-то сгладить неловкость того, что тут происходит. Мне уже стыдно, что я так испугался. Ясно же, что это какие-то диагностические чары, только он все делает без помощи палочки. Как это у него получается?

- Будете, Поттер, много знать, скоро состаритесь! - опять эта усталая полуулыбка.

- Вряд ли мне это грозит, сэр.

- Что Вам не грозит? Много знать или состариться?

- Думаю, и то, и другое.

- Это еще почему? - О, наконец-то приподнял бровь!

- Такая у нас, у героев, поганая жизнь!

Снейп смотрит на меня, как на малого ребенка и опять вздыхает.

- Опять себя жалеете? Если я сейчас расстегну две пуговицы на вашей куртке, Вы в обморок не упадете?

- Зачем это? - Глаза у меня и так уже огромные, но, видимо, становятся еще шире.

- Поттер, Вы знаете, что центр, где сосредоточена магия, это солнечное сплетение? Если я хочу проверить, что с Вашей магией, мне нужно коснуться именно этого места. Колдомедик для этого применил бы палочку. Я обхожусь без нее. Что тут страшного?

- Тогда расстегивайте.

У меня все равно так трясутся руки, что я вряд ли справлюсь с пуговицами. Теперь одна его ладонь у меня в районе солнечного сплетения, а другую он кладет на лоб. Опять эти легкие теплые касания. Совершенно невинные, что я там себе навоображал со страху!

- Так, и с магией все в порядке, - удовлетворенно констатирует он через пару минут. - На Вас я больше не посягаю. Можете расслабиться.

- А можно мне завтра вставать, если все нормально? - спрашиваю я. Ну не могу я маяться в кровати целыми днями!

- Завтра можно, но не очень усердствуйте. И не применяйте магию! Поспите днем, утром поваляйтесь подольше. И никакой беготни, а то вся ваша троица больше напоминает мне начальную школу. Кстати, а Вы знаете, что Ваши друзья поссорились?

Значит, и он заметил! Только с чего бы его это так волновало? Так и хочется спросить: «А вам-то что с того?»

- Поттер, я понимаю, что Вы удивлены, что меня интересуют подобные вещи. Они меня и не интересуют. Просто дело в том, что если они так и будут друг на друга дуться, как делали это сегодня утром, я вынужден буду отправить с Вами за крестражем только одного из них. И боюсь, это будет не мистер Уизли. Вы должны действовать совершенно слаженно. Так что никакие размолвки сейчас неуместны. Попробуйте помирить их, иначе мистер Уизли будет встречать здесь зиму в компании Блейки. Думаю, Ваш друг озвереет. Зимы здесь невеселые…

- Да, сэр, я, собственно говоря, уже этим занимаюсь.

- Понятно, они весь день сидели здесь поочередно и изливали Вам душу.

- Ну, - я пожимаю плечами, - можно и так сказать.

- Вы должны их помирить, Поттер, - очень серьезно говорит он, так и продолжая сидеть на моей кровати, но, Слава Мерлину, меня больше не трогает.

Я, наверное, все равно его боюсь, думаю, буду бояться теперь до конца жизни, но в то же время его присутствие меня как-то успокаивает. Я даже не знаю, как такое может быть. Вероятно, он первый человек, перед которым я за последние много-много лет просто позволил себе расслабиться, пусть даже и так, устроив истерику. В то же время, он же должен понимать, что я вряд ли мог вчера сдержаться. И есть еще что-то, что я понимаю только сейчас - так, как он вчера, меня не обнимали даже мои самые близкие люди. Так, будто он держал меня над бездной…

А он тем временем продолжает:

- Я говорю это не из глупой сентиментальности. Ее я, как Вы сами знаете, абсолютно лишен. Мне плевать, что Уизли будет здесь одиноко и тоскливо. Во-первых, мне совершенно не улыбается идея оставлять его здесь. Вы сами должны понимать, что ваше нахождение в доме представляет определенную опасность и для меня. Но главное не это. Я совершенно не знаю, что вам предстоит в ваших поисках крестражей. Ни того, где вы окажетесь, ни того, с чем вы столкнетесь. Поэтому важна будет помощь каждого. Да и неизвестно еще, кто из вас троих сыграет решающую роль в поисках.

- Как это? - до этого я был абсолютно уверен, что работа предстоит именно мне.

- Поттер, я объясню это позже вам троим. Если Вы думаете, что магия выберет именно Вас на роль полководца, Вы ошибаетесь. Она может выбрать любого, желательно, чтоб это были не Вы.

- Почему? Зачем тогда было мне… - я обрываю фразу, не закончив. Он все равно меня прекрасно понял.

- Затем, что мне очень хотелось помучить именно Вас? - насмешливо предполагает он. - Не валяйте дурака. Ваша задача протащить всех троих сквозь время, а потом вернуть обратно. Вы, как компас, направите всю компанию к крестражам. А вот кто будет руководить поисками, всякий раз будет решать магия. Поэтому вас должно быть трое. Опасно отпускать Вас на поиски в компании хрупкой, хотя и очень умной девушки. У Вас руки должны быть развязаны. А Вы со свойственной Вам любовью к ближним станете оберегать ее от любой опасности. Вы меня поняли? Нужны все трое. У Вас время до субботы.

- Мы отправимся через неделю?

Он, наконец, встает с моей кровати (все-таки я облегченно вздыхаю!) и отходит к камину, где и замирает в столь знакомой нам всем позе со скрещенными на груди руками.

- Я надеюсь, что смогу выбраться в субботу. Без меня вы все равно не сдвинетесь с места.

- Мы что-то должны сделать, сэр? В смысле, как-то подготовиться?

- Вы, Поттер, да. Выучить заклинание перемещения. Его должны произнести именно Вы. Я бы с удовольствием отдал его учить мисс Грейнджер, но…

Мне становится немного обидно. Неужели все считают меня таким недалеким идиотом? А кем еще меня считать? Вот и книжка с картинками на столике… Как раз подходящее чтение для семнадцатилетнего дебила.

- Я выучу заклинание. Думаю, это мне по силам, - я говорю это спокойно, бестрепетно глядя на него. Не буду дрожать и бояться. Дебилам не положено, у них же мозгов не хватает.

- Не дуйтесь, Поттер! Просто Ваши школьные успехи не особо давали повод восторгаться Вашими умственными способностями.

Обидно, опять ужасно обидно. Какого черта? Разве мои школьные успехи теперь имеют хоть какое-то значение? Можно заставить меня пройти через ритуал, а на следующий день тыкать мне в нос глупыми школьными оценками? Повесить на меня спасение магического мира и припоминать мне несданное домашнее задание? Мне опять хочется плакать, наверное, мне надо лечить нервы. Я кусаю губы и опускаю голову. А потом просто заворачиваюсь в одеяло с головой и отворачиваюсь к стене. Пусть что хочет делает. Ненавижу его. Скотина. У меня просто нет слов. Теперь вокруг темно, я, как страус, спрятал голову в песок. Пару часов назад я разыгрывал перед Роном с Герми умудренного старца, а сейчас меня тычут, как котенка, в какие-то глупости из прошлой жизни. И губы у меня опять дрожат, а я сегодня уже несколько раз клялся себе, что Снейп моих слез больше не увидит.

- Гарри, - говорит он и опять садится рядом. - Я не хотел тебя обидеть. Раньше такая ерунда в моем исполнении тебя, кажется, не задевала. Я оставлю тебе заклинание на столе, надеюсь, ты разберешь мой почерк. Вылезай из-под одеяла, пожалуйста, не веди себя, как ребенок.

Как ребенок? Я ребенок? Со мной можно вот так просто сотворить весь это вчерашний кошмар - и я ребенок? Да, наверное, если залез с головой под одеяло. Я же… Я же почувствовал себя ребенком рядом с ним вчера, вот в чем дело! Как это могло произойти? Просто потому, что он меня пожалел и позволил выплакаться? Надо немедленно это прекратить. Я должен взять себя в руки! Сколько можно рыдать и жалеть себя? Подумаешь, сказали мне, что я идиот! Сам прекрасно все знаю. И кто сказал? Снейп. А что он еще мог сказать? Он мне не мамочка, я ему не верю, пусть говорит, что хочет, и вообще пошел бы он…

Из-под одеяла вылезаю, но смотреть на него не хочу. Беру листок с заклинанием - он написал все чуть ли не печатными буквами! Для такого слабоумного, как я! Но он правильно сделал, потому что такой абракадабры я в жизни не видел. Он заставляет меня прочитать все это вслух. Звучит похоже на тот язык, на котором он вчера читал заклинания во время ритуала. Хочу спросить его, что это за язык, но не делаю этого, не хочу нарваться на очередное «А Вам-то какое дело?» Пять строчек, выучу уж как-нибудь.

- Я проверю, - говорит он. Кто бы сомневался.

- Я выучу, - безразлично реагирую я. Хочу добавить, что мозгов хватит, но тему не развиваю.

- Да, Поттер, и вот еще что. Вы думали о том, как уничтожать крестражи?

На этот раз он меня так просто не поймает, не сможет упрекнуть в тупости или еще в чем-то подобном, потому что мы, скитаясь по лесам, кое до чего додумались. Кажется, я знаю, как нам уничтожать вместилища души Темного Лорда! Знаю даже два способа! Поэтому отвечаю совершенно спокойно:

- Да, сэр. Мы считаем, что существует, по крайней мере, два способа. Это меч Гриффиндора и клыки василиска. И то, и другое, думаю, мы сможем достать, если Вы нам поможете.

- Я вам не помогаю? - отстраненный голос, прищуренные глаза. Он тоже от меня отгородился. Его бесит, что я надулся. Я его раздражаю. Ничего нового.

- Помогаете, сэр, - я совершенно равнодушен. Где уж нам без вас? - Если Вы сможете достать меч или клык, то проблем не возникнет.

Снейп отходит к окну, смотрит на меня теперь уже оттуда. Он чувствует мою враждебность и ему нужна дистанция. Раньше я таких вещей просто не замечал. Но вот с сегодняшнего дня… у меня же мудрость, блин, вселенская!

- Понимаете, Поттер, вынести меч Гриффиндора с территории Хогвартса довольно проблематично. Его исчезновение могут просто-напросто засечь охранные чары. Так что клык василиска будет предпочтительнее. Правда, я не заметил, чтоб он завалялся у вас в вещах.

Ну, разумеется, он же перерыл нашу сумку!

- Сэр, - начинаю я, - на втором курсе я убил василиска в Тайной комнате.

- Я знаю.

Ну, знаешь - и знай на здоровье. Про мои подвиги Дамблдор ему явно рассказал.

- Если бы Вы смогли спуститься туда, то Вы могли бы взять клык. Там целая туша должна была остаться. Вряд ли туда после меня кто-нибудь заглядывал.

- Как туда попасть?

Я с чувством определенного превосходства (все-таки есть что-то, чего он не может, а вот я могу) рассказываю ему про туалет Плаксы Миртл, про неработающий кран со змеей, про ход, ведущий в Тайную комнату. Остается главное - Снейп не знает парселтанга.

- Вам нужно будет открыть проход. Я могу сказать Вам, как это делается. Это несложно. Если Вы, конечно, запомните…

Да, это дешевый трюк, но я отплачу ему той же монетой.

- Мне нужна змея, сэр. Тогда я смогу сказать вам слово.

Он взмахивает палочкой, мгновенно превращая стакан на моем столе в черную извивающуюся гадину. Я непроизвольно вздрагиваю, видя змею совсем рядом с моей подушкой. А он, ну, конечно, ухмыляется.

- Поттер, это всего-навсего уж. Вам надо пить успокоительное.

Гад! Упокоительное мне надо пить, три раза в день после еды. Чтоб от меня уже все отстали. Я смотрю на ужа и четко произношу «откройся» на парселтанге. Снейп в точности повторяет.

- Запомните, сэр?

- Я запишу, - холодно отвечает он, убирая змею.

- Что-нибудь еще?

Пусть он уже убирается. Мне и так погано. Еще немного, и я вспомню, что значит чувствовать себя грязным. И уже в полной мере пойму Гермиону. Просто иногда пара слов могут изменить все… Такая вот ерунда. Просто ты тупой, Поттер, ребенок, с которым мы делаем все, что захотим, потому что нам лучше знать. А потом можно будет вынести тебя на помойку, где тебе, недоумок, самое место.

- Уходите, пожалуйста, - тихо говорю я. Не хочу его больше видеть.

А он молчит, разглядывает меня, по-прежнему стоя у окна. Да, я дурак, обиделся. Никто не держит меня над бездной, я неуклонно в нее проваливаюсь. Я постараюсь не плакать, но точно не засну всю ночь. Я знаю, что, как только я сегодня закрою глаза, на меня навалится вся мерзость пережитого вчера, я до последней мелочи вспомню каждую деталь…

- Марш в душ, Поттер, - устало говорит он, распахивает окно и достает свои сигареты. - И без разговоров.

Почему я должен идти? Но я тащусь в ванную, машинально залезаю под душ, выдавливаю на ладонь пену, пахнущую морем. Зачем я это делаю? Я не знаю, не думаю. Ну, раз сказал, значит сказал. Какая мне разница? На меня наваливаются такая усталость и опустошенность, что я с трудом доплетаюсь обратно до кровати и укладываюсь. Мне все равно. Пусть он уйдет и оставит меня во власти моего кошмара. Когда все закончится, я обязательно повешусь. Так будет лучше.

Он садится рядом со мной. Сейчас я его не боюсь. Мне вообще безразлично, только пусть он уже уходит.

- Гарри, - говорит он. - Я, правда, не хотел тебя обидеть. Это вышло случайно. Тебе просто надо отдохнуть. Ты просто устал. Спать хочешь?

- Да, - все так же равнодушно отвечаю я. - Дайте мне какое-нибудь зелье, заснуть у меня вряд ли получится.

- Хватит с тебя уже зелий на сегодня. Скоро из ушей полезут. Хочешь, я тебе помогу?

- Это как?

Мне вдруг становится любопытно. Я никогда не слышал, что без зелий или заклятий можно заставить кого-то спать. Он это тоже умеет? Если да, то на это просто интересно посмотреть. Как на очередное чудо магического мира. А вот с трансфигурацией у него не очень, злорадно думаю я, ишь, даже про палочку вспомнил.

- Просто расслабься и смотри на меня, - говорит он и чуть заметно улыбается.

Ну да, смотри в потолок и думай об Англии. Про расслабиться и смотреть на него он мне и вчера говорил…Но я пытаюсь. Смотрю в его прищуренные глаза и чувствую его пальцы на моих висках. И опять тепло. Как у него это выходит? И я расслабляюсь, глаза мои сами собой закрываются, тепло, легкое покалывание, он перемещает ладонь мне на лоб, мысли прекращаются. И засыпая, я слышу, как он тихо говорит, думая, наверное, что я уже совсем отключился:

- Какой же ты еще ребенок…

* * *

Сборы.

Утром я просыпаюсь довольно поздно, без особых размышлений (а о чем мне размышлять, и так уже все порядком надоело) одеваюсь и спускаюсь вниз. Судя по звукам, раздающимся из столовой - позвякивание приборов, скрип стульев - там как раз кормят завтраком. Подхожу ближе - точно, запах овсянки, теплого молока, травяной чай… Ложки, чуть задевая о края тарелок, издают характерный звякающий звук, ножик касается масленки, льется чай в пузатые глиняные чашки - и больше ни звука. Секунду мне даже кажется, что за столом я увижу только кого-то одного из моих друзей, но нет, они оба здесь, сосредоточенно склонились над тарелками. И ни слова…

- Доброе утро! - приветствую я их, и, будто не замечая их тягостного молчания, усаживаюсь на свое место рядом с Роном.

Герми, сидящая сейчас на том месте, где больше недели назад сидел Снейп, обедая с нами, смотрит на меня с явным облегчением и преувеличенно радостно отзывается:

- Привет, Гарри! Как спалось? Я думала, ты проваляешься до обеда, и не стала тебя будить.

Так, никакого «мы». Рон что-то бормочет про «доброе утро». С одной стороны, неплохо, что они снизошли до совместной трапезы, а с другой, это же нереально вот так сидеть и поглощать пищу в полном молчании! Как я буду их мирить? Никаких идей. Герми - девушка упертая, она может вот так всю неделю и проходить. Ну, разве что к концу ее соблаговолит сказать «Да, Рон, нет, Рон» - и все! И он останется здесь, воя на эти стены, глядя на дождь и туман за окном, в постоянных сумерках, которые к зиме будут все плотнее, все безотраднее…

- Спалось неплохо.

Что ж, будем поддерживать застольную беседу, как будто ничего и не произошло. Удивительно, но я очень хочу есть! Связано ли это как-то с тем, как я вчера засыпал? Вернее, с тем, как меня уложили спать… Забавно, но мне понравилось - я так медленно проваливался в сон, что успел заметить, как постепенно отключается сознание, как дневные образы сменяются поначалу нечеткими, а потом все более реальными картинками сновидений. Каких-то незначащих, милых, как бабочки над лугом. Может быть, именно поэтому я сейчас забываю даже о привычном отвращении к овсянке, накладываю себе полную тарелку, намазываю маслом хлеб, тянусь за сыром, присматриваюсь к творогу - белые рассыпчатые комочки. Свежайший!

- Гарри, ты что, и овсянку будешь? - Ура, Рон тоже подключается к светской беседе. Обсудим меню? Погоду?

- Ну да, я очень есть хочу, - признаюсь я. - И Блейки вкусно готовит. Даже овсянку.

Сегодня я готов смести со стола весь завтрак в одиночку. Зато эти двое почти ничего не едят. Герми, кажется, с трудом вливает в себя чай, Рон без особого аппетита поглощает бутерброды. Наконец, Гермиона, всем своим видом выражая, как ей неприятна картина утреннего обжорства, поднимается из-за стола, желает нам приятного аппетита и удаляется. Как королева в свои покои. Как только она покидает столовую, Рон тут же удрученно поворачивается ко мне.

- Видал? И как мне теперь быть?

- А ты извинился?

Он краснеет.

- Нет еще. Не придумал пока, как это сделать.

- Ах, не придумал, - растягивая слова, медленно произношу я. С кем-то я вчера переобщался… - Ничего, я тебе сейчас помогу.

И я совершенно безжалостно рассказываю ему о том, что мне сказал Снейп. Про встречу зимы с Блейки, про то, что он отправит за крестражами меня с Герми, если они не помирятся. У Рона глаза от ужаса становятся круглыми. Ничего, пусть сами разбираются! Нянька я им, что ли? В конце-концов, нам предстоит не такое уж простое приключение, а мы будем здесь изображать обиду и поруганную невинность! Я же не изображаю!

- Но, Гарри, как же так… - Рон не понимает. - Вот Снейп сволочь! И как он догадался?

- Глядя на вас обоих, и Снейпом не надо быть, чтоб догадаться. А то, что он не шутит, ты понимаешь, надеюсь, сам. Так что если в ближайшее время ты не придумаешь, как помириться со своей девушкой, готовься встречать тут Рождество в одиночестве!

Я как-то просто так говорю про Рождество и вдруг задумываюсь. Почему встречать Рождество? Почему я так уверенно говорю об этом, будто знаю, как долго мы не вернемся?

- Почему Рождество? Это что, так надолго? - Рон все-таки заметил мою оговорку.

- Рон, я сам не знаю, просто вырвалось.

Что это? Магия во мне? Та магия, которая уже все знает про крестражи? Его магия?

- Расскажи мне, - просит Рон. - Он ведь нам ничего не объяснил. Утром просто выпустил из подвала и ушел. А вечером он к нам не заходил, хотя я слышал его шаги, когда он шел к тебе.

Я рассказываю все, что знаю. О том, что магия сама утянет нас к крестражам. И о том, что даже Снейп не знает, что нас там ждет. Очень боюсь, что Рон сейчас спросит про ритуал, но он настолько поглощен своей бедой, что даже и не вспоминает об этом.

- И больше он ничего не сказал? Как же мы будем искать? Шел бы с нами сам тогда, - размышляет вслух Рыжий.

- Рон, - я говорю с ним, как с глупым ребенком. Точно, общение со Снейпом мне на пользу не пошло. - Сам подумай, как он может с нами пойти? Это же не экскурсия в парк. Мы можем оказаться очень далеко в прошлом, неизвестно, когда и как вернемся. Он же директор Хога!

- Ну да, и Лорд тоже заметит его отсутствие! Как же при таких делах ему пойти с нами!

Рон не любит Снейпа. Да и кто его тут любит? Это только я засыпаю, как младенец, когда он прикасается к моим вискам кончиками длинных пальцев.

- Да, и Лорд заметит, - подтверждаю я.

- Ты что, ему веришь? - Рон явно удивлен моим умиротворенным отношением и нежеланием поддержать дискуссию о том, какой все же Снейп гад.

- Нет, не верю, - совершенно спокойно отвечаю я. - Просто мы сейчас действуем с ним заодно. Ну, по крайней мере, мы так условились считать. И принесли ему Непреложный Обет. И зависим от его решений целиком и полностью. Так что ты сейчас отклеиваешь зад от стула и идешь извиняться. Выращиваешь розы силой мысли и даришь ей. Печешь торт! Заводишь щенка! Даришь ей золото и бриллианты. Что хочешь, в общем! Но чтоб к субботе она с тобой нормально общалась!

Рыжий дуется на меня, краснеет еще больше, мне жалко на него смотреть. Я почему-то вдруг вспоминаю, как вчера от какой-то мелочи, сказанной мне Снейпом, завернулся с головой в одеяло. И мне становится немного стыдно - я должен знать цену слов.

- Рыжий, прости, - я быстро беру его за руку, прежде чем он успевает подняться. - Просто мне совсем не хочется идти без тебя. Мы должны быть вместе, все трое. Понимаешь?

Он кивает.

- Я постараюсь, - обещает он. - Честно, прям сейчас и начну. Ну, спустит с лестницы, я же не рассыплюсь. Еще раз приду, - он грустно улыбается.

Я остаюсь один в столовой, неторопливо допиваю чай, жую печенье. А потом задумчиво обхватываю голову руками, хотя толком ни о чем и не думается. Надо просто отдохнуть, у нас есть пять дней. Я должен предоставить Рона с Герми самим себе. И все же не могу оставить все, как есть. Что это за магия такая, которую передал мне Снейп? Как она может направить нас? Как выберет того, кто будет в каждом путешествии руководить поисками? Вчера я ничего еще не чувствовал, а вот сегодня уже возникла откуда-то эта стойкая уверенность на счет Рождества. Как я должен почувствовать чуждую мне магию во мне? Как-как, слышится мне назойливый голосок моего подсознания. На заднице повертись как следует. Не болит задница! Ничего не болит! И все тягостные воспоминания меня будто бы покинули. То есть я вроде бы и помню все, но это как-то не задевает. Хотя я, конечно, буду смертельно бояться следующего ритуала. Да и Снейпа я боюсь. Эх, надо было ему Рона и Герми вчера тоже спать заложить! Дотронулся до висков - и никаких лишних мыслей! Полное умиротворение.

Блейки возникает передо мной, как обычно, из ниоткуда, в лапах у него два флакона, содержимое которых я, без особых раздумий, отправляю в рот. А потом малыш опять что-то говорит мне про магию, про отдыхать, и машет в сторону верхних комнат. Желает, значит, чтобы я отправлялся наверх.

- Спать? - спрашиваю я его.

Он согласно кивает и показывает на меня, куда-то в область живота, точно, солнечного сплетения! Да, Снейп вчера говорил, что там сосредоточена магия. И руку клал… Ох… Вдруг мне в голову приходит странная мысль.

- Блейки, ты там что-то видишь? - и показываю пальцем туда же, куда и он.

Блейки смотрит на меня как на совершенно слабоумного и опять кивает.

- Ты видишь магию своего хозяина?

Да, он опять согласно трясет лохматой башкой. Ни фига себе! Так вот что там вчера Снейп проверял, пока я гадал, лапает он меня или действительно делом занят! Я-то почему ничего не чувствую?

Так что в раздумьях оправляюсь к себе и ложусь. И тоже кладу руку себе на солнечное сплетение. Глубоко вдыхаю… и вдруг ощущаю теплую волну! Вот оно! Есть! Значит, все мои мучения были не зря. И Снейп не солгал мне! Крутилась, значит, у меня где-то мысль, что он хотел меня просто использовать и унизить! Он, конечно, гад порядочный, но вот чтоб так думать о нем, как я? Нет, даже он такого не заслуживает…

В общем, этот день я в итоге провожу именно так, как мне и было велено - сплю, валяюсь, спускаюсь поесть, поглощаю зелья. Наплевав на Рона и Герми, которых не слышно и не видно. Мне не до них, я заворожен ощущением растущей во мне чужой силы. Она то согревает, то кажется мне совсем чуждой и холодной, то вдруг захватывает настолько, что я мгновенно проваливаюсь в сон, и необычайно четко вижу какие-то картины, явно не принадлежащие моему сознанию - туманные пустоши, по которым тянутся караваны теней, золотую башню в форме спирали, уходящую прямо в небо, у подножия которой я стою, маленький, неприметный и жалкий. И палубу корабля, беззвучно несущегося сквозь тьму - ни воя ветра, ни скрипа весел…

Всякий раз, когда я просыпаюсь после таких снов, я обнаруживаю у своей постели Блейки, услужливо протягивающего мне зелья. Он глядит на меня участливо. Знает, наверное, что представляет собой магия его хозяина… И так проходит и этот день, и следующий. А в среду я спускаюсь в столовую и вижу, что Рон с Герми разговаривают! Да, разговаривают, хоть и довольно натянуто, в стиле «Нет, сэр, да, мэм, не соблаговолите ли передать сливки?», но это уже связная беседа, что в нашем случае можно считать прогрессом. Герми даже, как в старые добрые времена, обращается к нам обоим:

- Мальчики, нам осталось три дня. Я думаю, все же стоит как-то подготовиться, хотя Снейп ничего определенного не сказал.

Интересно, до чего там домирились Рон с Герми? До равнодушного «давай останемся друзьями»? Ну не верю я в нежную дружбу с тем, с кем ты расстаешься! Куда девается любовь, когда ее решают преобразить в дружбу? Ведь она оставляет раны, и не важно, что это - предательство или просто разочарование. И просящий пронзительный взгляд того, кто должен вот просто так уйти из того круга света, в котором он уже согрелся, будучи влюбленным и любимым, и отойти на безопасное расстояние, называемое дружбой. И холодные отстраненные глаза того, кто решил за обоих, что они останутся друзьями… Мне так обидно за Рона, что я сейчас готов переубедить Снейпа отправить меня вдвоем с ним. Потому что Гермионе будет отлично в стерильной тишине покинутого дома, в компании покрытых пылью фолиантов. И к Рождеству она тоже покроется пылью, и мы будем сметать ее с гермиониных волос специальными щеточками, а она будет просто сидеть в кресле, неподвижная и безупречная, как восковая фигура в музее мадам Тюссо.

Мне хочется кричать, что так нельзя, чтобы они немедленно прекратили, мне тошно от их вежливого мира, где никто не ссорится, не решается коснуться любимых рук, увлечь за собой на ковер перед камином, чтобы безудержно целоваться, не думая о том, что кто-то уже стоит в дверях и наблюдает за тобой холодным осуждающим взглядом… Но я молчу, согласно киваю, и мы идем наверх, чтобы вместе разложить на большом столе в библиотеке все вещи из нашей безразмерной сумки и решить, что нам может понадобиться в наших непредсказуемых странствиях.

А там чего только нет! Книги о Темных искусствах и защите от них, книги по зельям, даже по истории магии! Котлы!!! Куча флаконов с зельями, какие-то шмотки. Хорошо, хоть палатку мы потеряли… И пока Гермиона сокрушается из-за ее отсутствия, я еще раз оглядываю наши вещи и понимаю, чего здесь нет. Мантии-невидимки, подаренной мне отцом на Рождество на первом курсе. Ее отобрали егеря, а все наши вещи… Значит, ее тоже забрал Снейп… Снейп… Он забирает все, что принадлежит мне, мой снитч, мою мантию, мою свободу, право выбирать, с кем отправляться на поиски крестажей, мое тело, наконец… Я отворачиваюсь от груды вещей на столе, не надо Рону с Герми видеть, как я расстроен. Но Герми все же замечает.

- Гарри, он забрал твою мантию, да?

Нет, никакая она не восковая фигура, что я себе надумал! Я киваю, мне кажется, если я сейчас открою рот, наговорю каких-нибудь гадостей, причем не только о Снейпе, но и обо всем на свете. Или заплачу. Или проболтаюсь про ритуал. Эта мантия… конечно, я относился к ней в основном как к занятной игрушке, но это было то немногое, что напоминало мне о том, что жил некогда на свете бесшабашный молодой маг по имени Джеймс Поттер, любил свою рыжеволосую красавицу-жену и маленького недотепу-сына, летал на метле, любил похулиганить, ходил на работу в алой аврорской мантии… И умер, поднявшись из-за стола на моем дне рождения, с бокалом шампанского в руке, просто собираясь выйти в сад и посмотреть на фейерверк… Потому что… потому что на том празднике оказалось больше незваных гостей, чем званных, а несколько фигур в черном, одновременно шагнув из-за деревьев, направили на него свои палочки. И среди этих фигур вполне возможно был и тот, кто сейчас у меня эту мантию забрал… Я спрошу Снейпа о мантии, пусть он ответит. Он так ненавидел отца в школе, что решил просто так отобрать у меня эту вещь, чтобы потешить свое самолюбие? Или ему так надоело ловить меня в прошлом году в темных коридорах школы, так злило, что я ускользаю от него, от наказаний, выговоров, отработок с Филчем? Зачем ему моя мантия? Не понимаю, просто не понимаю, но мне опять ужасно обидно.

- Гарри, не надо так расстраиваться, - на этот раз Рон пытается меня утешить. - Мы его спросим, пусть объяснит, куда он ее дел. И отдаст. Зачем она ему? А нам вполне может пригодиться. Вдруг и вправду отдаст?

- Попробуем, - соглашаюсь я, чтобы их не расстраивать.

Я знаю, что он не отдаст. Раз уж забрал, ничего не сказав. Но почему? А Рон и Герми тем временем начинают перебирать вещи, пытаясь решить, что же нам может понадобиться. Я рад, что они делают что-то вместе, пусть даже и просто пакуют сумку. Гермиона, похоже, готова расстаться с парой томов по истории магии и с одним котлом, и более ни с чем! Мы будем греметь всем этим хламом в настоящем и в прошлом.

Понимая, что Герми не переспорить, я выхожу из библиотеки, захожу к себе, повторяю заклинание перемещения. Из-за мантии мне как-то муторно. Вот интересно, чего я хотел? Мы связываемся с человеком, которому, в общем-то, не доверяем, приносим ему Непреложный Обет, я соглашаюсь на этот бесчеловечный ритуал, потому что тот, кому я не доверяю, убедительно рассказывает мне про благо магического мира и мою роль в его спасении… Он делает все, что захочет, а мы только то, что нам позволено. Есть вопросы? Кажется, они просто неуместны.

Остаток недели проходит довольно мирно. Так как мы не знаем, как и к чему нам готовиться, мы просто стараемся отдыхать, проводим почти все время вместе, Герми с Роном, разумеется, больше не уединяются, что мне только на руку. Так что мы сидим в гостиной или библиотеке, играем с Роном в шахматы, Герми читает. Думаю, если бы мы прожили здесь еще несколько месяцев, она научилась бы вязать или вышивать, мы бы выпросили себе у Блейки коньки или лыжи… Или, не дожидаясь отъезда в Антарктиду, начали бы прямо здесь разводить чертовых пингвинов…

Снейп появляется в субботу незадолго до обеда в этой наводящей тоску школьной мантии, раздраженный, усталый. И сразу командует нам показать ему, с чем мы собрались выступить в поход. В полном молчании мы вытряхиваем на пол в гостиной три котла, книг томов этак пятнадцать, резиновые сапоги, флаконы с зельями и прочую крайне необходимую ерунду.

- Да, - задумчиво произносит он, - только палатки не хватает. Вы собираетесь проводить время на природе?

Он смотрит на нас таким взглядом, что мы все чувствуем себя настоящими недоумками. В особенности Герми, которая всю эту дрянь и натолкала в сумку.

- И котел ученический стандартного размера, - злорадно цитирует Снейп традиционный школьный список, который мы получали перед началом каждого учебного года.

Он так это говорит, что никто даже не пытается отвечать - Рон и Герми опускают головы. А вот я не буду.

- Сэр, - спокойно говорю я, - мы не смогли найти мою мантию.

- Парадную, Поттер? - ехидно спрашивает он.

- Нет, сэр, - я смотрю ему прямо в глаза, - у меня была мантия-невидимка, которая досталась мне от отца. Вы ее случайно не видели? Я думаю, она могла бы нам пригодиться.

Он скрещивает руки на груди, презрительно щурится, а я почему-то стою и думаю о том, что губы, которые он сейчас кривит в довольно омерзительной ухмылке, демонстрируя нам, кто мы есть на самом деле, так вот, губы у него вовсе не тонкие, а очень красиво очерченные, у него просто дурацкая привычка их поджимать… Что мне лезет в голову? Не целоваться же я с ним собрался? Сейчас вот он откроет рот с тонко очерченными губами и обрушит на нас столько гадости, что отмываться мы будем до завтрашнего отправления…

Он некоторое время молчит, надеюсь, пытается взять себя в руки и не наорать на меня, а потом просто говорит:

- Ваша мантия у меня, мистер Поттер, и обратно Вы ее не получите.

- Но почему, сэр? - я просто не понимаю.

- Поттер, - он хмурится, но как это ни странно, вроде и не злится, - Ваша мантия - это не обычная мантия-невидимка, Вы об этом догадываетесь?

Догадываюсь, разумеется, иначе не стал бы так настойчиво выпрашивать ее обратно.

- Это старинный и очень мощный артефакт. Даже если вы не станете ее использовать, одно ее наличие в ваших вещах во время перемещения может так исказить магию времени, что искать придется уже не крестражи, а вас самих. И, думаю, дело это будет достаточно безнадежное. Так что обойдетесь без мантии, в крайнем случае, есть дезиллюминационные чары.

- Но Вы отдадите ее мне потом, сэр? - я не теряю надежды.

- Посмотрим, мистер Поттер. А сейчас собирайте этот скарб, можете отдать его Блейки, он выбросит. Может быть, хоть сапоги в хозяйстве на что-нибудь сгодятся.

И он остается посмотреть, как мы, суетясь и поминутно что-нибудь роняя, убираем наше барахло со стола в библиотеке.

- Да, и оставьте зелья, я посмотрю. Что-нибудь может действительно пригодиться, - милостиво замечает он, глядя на Рона с книжками, меня с котлами и сапогами чуть ли не в зубах и Герми со всем остальным.

- Но наши книги, сэр! - Герми все же пытается отстоять самое дорогое. - Вдруг нам понадобится что-нибудь посмотреть!

- Все, что вы могли выучить, мисс Грейнджер, уже давно должно быть у вас в голове, - довольно зло замечает Снейп. - Все, идите. Позже вы все трое мне понадобитесь, а сейчас можете обедать.

О, нас только что царственно отпустили. И как же я рад, что позже мы понадобимся ему ВСЕ ТРОЕ!

- Сэр, - это наша вежливая Гермиона, - а Вы не будете обедать с нами?

- Хотите пригласить меня на обед в моем собственном доме, мисс Грейнджер?

- Извините, сэр.

Мы проворно исчезаем за дверью, сдаем наш хлам Блейки и с чувством явного облегчения усаживаемся за обеденный стол. Вот еще, счастье-то какое, обедать с ним!

- Что-то господин директор сегодня не в духе, - разливая нам суп по тарелкам, констатирует Рон.

- Думаю, ему жаль с нами расставаться, - нежно-нежно говорю я. - А уж нам-то как жаль…

- Но он и вправду злой сегодня, - соглашается Герми.

- Гермиона, он просто злой. Не вчера, не сегодня. Он вообще такой. Это его нормальное состояние.

Сейчас я действительно так думаю.

Ближе к вечеру он зовет нас в библиотеку, вернее, это Блейки передает нам приказ немедленно явиться пред светлые очи Великого Мастера. Что мы и делаем - несемся к нему, как дети, чуть ли не вприпрыжку - конечно, он же сейчас поделится с нами сокровенным знанием, даст последние напутствия, благословит по-отечески, ха-ха, Поттер, и тебя тоже. Так что я стараюсь не лыбиться и не кривиться - неизвестно, как сегодняшний злой Снейп на это среагирует. Хотя, и это было совсем недавно, он даже снисходил до беседы с нами, например, когда хотел разузнать про крестражи. И был очень убедителен, когда уговаривал меня на ритуал…

Когда мы входим в библиотеку, нет, мы врываемся, как малыши с мороза, она кажется мне совершенно преобразившейся. Исчезли стопки книг с маленького столика, которые вечно оставляла там Гермиона, кресла больше не расставлены в веселом и уютном беспорядке у камина, дверцы шкафов, которые мы обычно забывали плотно прикрыть, выудив с полки приглянувшуюся книжку, теперь укоризненно поблескивают на нас, нарушителей дисциплины, прозрачными бликующими стеклами. И с большого длинного стола, сделанного из того же темного дерева, как и вся мебель в доме, исчезли разбросанные нами перья, свитки, обрывки пергамента - горят свечи в строгих подсвечниках, в безупречном порядке расставлены стулья с высокими спинками, ожидающие нас. И, наконец, сам хозяин всего этого великолепия - в безумно дорогой на вид черной бархатной мантии с капюшоном, отделанным изнутри мягкой серой тканью, и скрепленной у ворота красным камнем в серебряной оправе. Пара к его перстню, думаю я про себя, к тому самому, которым он рассек мне когда-то в незапамятные времена - недели две назад - губу в подвале.

Сейчас он смотрит на нас троих, неуклюже мнущихся у двери - властный надменный взгляд, неподвижные руки, сложенные на столе, ни тени улыбки или насмешки на лице. Действительно, Великий мастер!

- Присаживайтесь, господа, - и официальный гостеприимный жест в сторону стульев.

Мы, несколько робея, похоже, начинаем проникаться величием момента, так что присаживаемся осторожно, стараясь лишний раз не скрипнуть массивными деревянными ножками стульев по полу. Даже прислониться спиной к высоким спинкам кажется нам сейчас каким-то святотатством - так и замираем, напряженные, натянутые, настороженные, ну, как сурки у норки!

Я даже и не подозревал, что Снейп может становиться таким - я привык видеть его то злобным, язвительным и агрессивным, то неожиданно расслабленным, каким он бывал несколько раз здесь в доме, разговаривая с нами и, видимо, наслаждаясь, что мы у него на крючке. Или даже, хотя, быть может, мне это только показалось, сильным и одновременно уязвимым, понимающим и сомневающимся - таким видел его я… Тем, кто не позволил мне сорваться в бездну…

Но сейчас он иной - Мастер, волшебник, равного которому по силе я, пожалуй, до сих пор не видел. И сейчас он не скрывает свою силу, а просто дает ей течь спокойно, изливаться на нас, наполнять пространство библиотеки. Пальцы его рук не сцеплены, как я в последнее время уже привык их видеть, а просто соединены. Во всей его фигуре сила, мощь и уверенность. Я даже не говорю о превосходстве - демонстрировать его сейчас ему просто не нужно, так оно очевидно. Вот правду говорит Блейки - ну, не человек Великий Мастер! С таким за одним столом сидеть страшно. И мы, не решаясь лишний раз пошевелиться, боимся первыми нарушить молчание даже неосторожным вздохом, так что стараемся дышать тихо-тихо.

- Господа, мисс Грейнджер, мистер Поттер, мистер Уизли, - он, наконец, начинает говорить, даже не допуская мысли о том, что мы посмеем задавать сейчас свои глупые вопросы. Видит же, что мы замерли перед ним, как перед опасной змеей и не смеем шевельнуться. - Мне бы хотелось, чтобы вы выслушали меня внимательно, так как все, что вы упустите сейчас, в дальнейшем может стоить вам жизни.

Нет, он не издевается, просто то, что он говорит, действительно так и есть. Мы же и вправду отправляемся за крестражами, все, игры закончились, хотя я бы не посмел назвать все то, что происходило со мной, этим словом. Вот оно - то, что выше сомнений, пустых рассуждений, предположений и приключений, то, что для него зовется долгом. Когда ты встаешь, собираешься и уходишь, не оглядываясь, не давая страху изгрызть свою душу. А Снейп тем временем продолжает:

- Во-первых, прошу вас хорошенько запомнить - мистер Поттер является вашим всеобщим достоянием. Он ваш компас и якорь в том мире, где вы окажетесь. Только он сможет провести вас через пласты времени и вернуть назад, только его магия способна отыскать крестражи. Поэтому в случае возникновения каких-либо непредвиденных обстоятельств Поттер - не тот человек, которым вы можете пожертвовать. И он не имеет права жертвовать собой.

Рон, кажется, все же хочет возразить. Я его понимаю - мы вообще далеки от мысли жертвовать кем-либо, мной ли, им ли или Гермионой. Либо мы возвращаемся вместе, либо остаемся там, куда нас занесет магия. Мы всегда знали, с самого начала нашей дружбы, что иного нам не дано. Так что это даже не обсуждается. Но Снейп не позволяет нам прерывать себя, поднимая ладонь в предостерегающем жесте.

- Во-вторых, в случае возникновения реальной угрозы вашим жизням вы обязаны немедленно вернуться независимо от того, будет ли к этому моменту найден крестраж или нет.

Вот этого еще не хватало! Конечно, если Рону и Герми будет грозить опасность, я согласен и вернуться, вот только для меня это будет иметь одно весьма предсказуемое последствие… Хотя ритуалов по-любому остается еще два, так какая разница, ну, подумаешь, переживу еще один. Не ложиться же костьми нам в этом прошлом!

- Прочтите заклинания перемещения, мистер Поттер!

Ну, ясно, он же сказал, что проверит! Я без запинки читаю то, что кажется мне бессмысленным набором согласных. А потом еще раз, меняя лишь одно слово - заклятие обратного перемещения. Снейп может быть доволен. Он удовлетворенно кивает.

- Далее. Каждый из вас получит сейчас амулет, который будет охранять вас в ваших странствиях. Это не просто охранная побрякушка. Амулет сам будет подстраиваться под те обстоятельства, в которых вы окажетесь. То есть изменять вашу речь сообразно стране и эпохе, одежду и прочие вещи, которые окажутся у вас с собой. Амулеты должны постоянно находиться при вас, иначе вы рискуете оказаться посреди Императорского Рима в маггловских кроссовках и джинсах, не понимая ни слова по латыни.

- Но, сэр, - тут уже не выдерживает Гермиона, - разве у нас будут какие-то вещи? Вы же сами сказали все выбросить…

- Я сказал вам выбросить тот хлам, который вы, видимо, собирали на помойке все три месяца ваших странствий, - это вот очень типичное для него высказывание сейчас звучит вовсе не издевательски. Просто все, что он говорит сейчас, вплоть до вполне будничных замечаний, кажется мне сейчас исполненным какой-то невероятной силы и значительности. - Вы возьмете с собой палочки, несколько зелий, которые я отобрал для вас, а также то, что называется личными вещами. Они изменятся сообразно обстановке, только и всего.

- А как быть с крестражами, сэр? - это я, наконец, отваживаюсь открыть рот.

- С крестражами все просто, Поттер - Вы их будете чувствовать. Как только вы добираетесь до крестража и берете его в руки, ваша миссия является законченной. Можете ни о чем не заботясь, немедленно читать заклятие перемещения.

- Оно отправит нас в дом?

- Не совсем. Оно отправит вас на то место, где мы окажемся завтра. Дом защищен, никакие перемещения из него для вас невозможны. Для того чтобы вернуться сюда, Вы, Поттер, произнесете заклятие Locus. Запомните?

- Я запишу. - Мы со Снейпом молча обмениваемся взглядами, но от комментариев воздерживаемся.

- Однако упаси вас Мерлин соваться сюда с крестражами - их вы будете уничтожать немедленно по возвращении. Завтра, когда вы будете отправляться, я покажу вам тайник, в котором вы найдете клык василиска.

О, конечно, у него все получилось! Думаю, если бы там до сих пор обитал живой василиск, у Снейпа бы тоже все получилось. Даже не сомневаюсь.

- И еще, - продолжает он, внезапно хмурясь, но одновременно становясь более человечным, будто на время выходя из образа Великого Мастера, - срок вашего пребывания в прошлом совершенно непредсказуем. Время будет искажаться и течь иначе, думаю, искажение это всегда будет не в нашу пользу. То, что там покажется вам парой дней, здесь может обернуться несколькими неделями или даже месяцами. Так что не медлите - имея на плечах Темного Лорда, советую вам торопиться. Обстоятельства здесь будут постоянно меняться, не думаю, что в лучшую сторону. Это вам ясно?

Мы молча киваем. Что ж, вроде все сказано? Похоже, что да, остальное, думаю, мы узнаем уже завтра утром. Снейп поднимается и достает из складок своей роскошной мантии три круглых бляшки на цепочках. Похоже, это и есть наши амулеты. Каждый из нас по очереди отдает ему свою палочку, он произносит заклинание, после чего амулеты на секунду вспыхивают - у Гермионы золотисто-оранжевая вспышка, у Рона синяя, а у меня ослепительно белая. И тут я вспоминаю наш с ним разговор почти недельной давности и понимаю, что он не рассказал нам о том, кого магия выберет на роль командира. И я спрашиваю его об этом.

- Да, мистер Поттер, Вы совершенно правы. Хорошо, что напомнили, - но он вновь в роли Великого Мастера, так что такая мелочь, как собственная забывчивость, его не очень-то волнует. - Хотя я все Вам, кажется, объяснил. Магия будет выбирать из вас троих того, кто будет играть ведущую роль в поисках. Не спрашивайте меня, как это проявится - я этого просто не знаю. Просто поверьте, что это будет именно так. Я не очень утомил вас, господа?

Что ж, разговор, видимо, окончен. Мы откланиваемся и узнаем напоследок, что завтра нас ожидает ранний подъем. Все. То, что стоило нам нескольких месяцев бесплодных скитаний, кажется, завтра само должно прийти нам в руки.

- Спокойной ночи, - почти хором говорим мы ему, а он провожает нас до двери.

Мы вылетаем из библиотеки и добегаем почти до конца коридора, останавливаясь в нескольких шагах от моей двери, как можно дальше от Снейпа. Нам надо перекинуться хотя бы парой слов, но нам кажется, что он может нас услышать - за закрытыми дверями, внизу, на улице, в подвале - везде.

- Что это с ним? - шепотом спрашивает Рон. - Я чуть ниц перед ним не упал. Даже такой дурак, как я, почувствовал, как вокруг него клубится сила. На фиг мы ему сдались?

- Рон, он сам не может искать крестражи, могу только я, он мне сам сказал, - я сам несколько удивлен и напуган, так что стараюсь говорить практически беззвучно.

- А ты ему поверил?

- А что еще оставалось делать?

- Ребята, - примирительно говорит Герми, - ну, не знаем мы, кто он. Предлагаю с этим просто смириться. К тому же вы хоть поняли, что он нам дал?

У нас с Роном такие лица, что Гермиона однозначно понимает, что у нас нет об этом ни малейшего представления, так что она может продолжать со знанием дела.

- Это амулеты времени! - она понижает голос, так что мы едва ее слышим, и придвигаемся поближе. - Если вы думаете, что они так просто могли заваляться в какой-нибудь лавочке в Косом переулке, вы сильно ошибаетесь. Они всегда делаются под определенную цель и настраиваются под конкретного мага, что он и сделал, когда взял у нас палочки. Думаю, пока мы тут выбрасывали наше барахло (не верю, что она выбросила свои книжки!) и бродили по дому, он как раз и занимался изготовлением амулетов. А это такой уровень магии, от которого здесь вообще должно было все искриться. Вряд ли он мог сделать это в Хоге.

- Да, - Рон важно поднимает вверх указательный палец, подражая Блейки. - Великий Мастер, это вам не баран чихал!

Мы смеемся, тихо-тихо, чтоб не тревожить Великого, и, наконец, расходимся по комнатам. Одно слово, первый курс, хотя с тех пор прошло почти семь лет…

С завтрашнего дня мы опять потерявшиеся дети на перепутьях миров, подхваченные течением времени, его ветрами и смерчами. И засыпая, я вижу перед глазами втягивающую меня воронку, а в ней пыль, прах и отчего-то золотые нити.

* * *

Медальон.

В мою дверь стучат, причем делают это довольно бесцеремонно и настойчиво, так что я продираю глаза, шарю по столику в поисках очков, а потом еще пару минут сижу на кровати, ошалело вглядываясь в полутьму, царящую в моей комнате. Занавеска на окне задернута неплотно, так что я могу различить неверный призрачный свет, который еще только начинает проступать на улице, разгоняя ночные тени. Стук повторяется, и я слышу взволнованный и немного раздраженный голос Гермионы.

- Гарри, Гарри, вставай сейчас же! Ты помнишь, какой сегодня день?

Не помню, но, может быть, воскресенье? Ах, черт, мы же сегодня отправляемся! Да какое там сегодня - прямо сейчас! Вскакиваю и несусь в ванну, на ходу крича Герми, что вот уже почти готов, осталась так, пара штрихов. Но, видимо, по звукам, доносящимся сейчас из моей комнаты, по шлепанью моих босых ног и падению небольших предметов мебели, Гермиона прекрасно понимает, что я ни черта не готов.

- Гарри, он сказал, ждет нас внизу, в столовой, через пятнадцать минут. Почему вы с Роном такие сони? Сказано же было вчера - подъем в семь утра, а сейчас уже четверть восьмого. Поторопись!

Торопись-то торопись, но ведь неизвестно, куда нас сейчас забросит и как долго все это продлится, так что я, наплевав на время, ныряю под душ. Всякие бывают времена… В некоторые люди, насколько я помню из маггловской истории, вообще себя мытьем не утруждали!

Все, готов, оделся, несусь по лестнице, как угорелый. Мне даже в голову не приходит, что бегать так по одному мановению руки Снейпа просто смешно. Мне не смешно, я и вправду заспался, как малолетний лентяй, не желающий идти в школу. Уже внизу меня нагоняет Рон, облегченно выдыхаю - вдвоем опаздывать не так страшно. Мы влетаем в дверь столовой вместе, синхронно желая сидящим за столом и о чем-то уже негромко переговаривающимся Герми и Снейпу доброго утра. В ответ Снейп снисходительно кивает, а Гермиона оборачивается к нам, поджимает губы и без слов, посредством одного лишь взгляда очень точно и емко объясняет нам, кто мы такие и что она о нас думает.

Мы плюхаемся на наши места и тут же застываем от удивления - на столе кофе! Впервые за эти две недели! Кофе, бутерброды и пирожные! И никакой овсянки! Наверное, Снейп решил, что немилосердно кормить людей, уходящих в столь опасное плаванье, кашей на завтрак. И сам, конечно, не станет есть эту гадость, а так как он сегодня явно ночевал в доме, Блейки пришлось подстраиваться под вкусы хозяина. Я не выдерживаю.

- Сэр, а что, Блейки умеет варить кофе?

- Умеет, - усмехается Снейп, - только его надо как следует об этом попросить.

Сегодня он совершенно точно похож на человека - никакого величия, никакой прорвавшейся вчера столь внезапно магической мощи - просто невыспавшийся, немного встрепанный со сна. Убирает за уши пряди длинных черных волос, пододвигает к себе чашку кофе, брезгливо смотрит на еду, но пирожное все-таки берет.

- Вы ешьте, господа, - предлагает он нам немного насмешливо, - собираетесь невесть куда, совершенно неизвестно, где окажетесь, и будут ли там кормить. А если и будут, неясно, станете ли вы это есть. Так что ешьте сейчас.

Но мы нервничаем, и нам не хочется. Но под его настойчивым взглядом каждый из нас берет себе бутерброд и начинает самоотверженно пережевывать. Давимся, но едим, радует, пожалуй, только кофе. А он, видя наши попытки сохранять спокойствие и изображать перед ним бурный подростковый аппетит, снисходит до того, чтобы сказать нам что-то доброе.

- Вам, думаю, не стоит так бояться. Совершенно необязательно, что вы попадете в какое-то ужасное место. Более того, я практически уверен, что сейчас этого не произойдет. Ситуация подстроится под вас сама, это возьмут на себя амулеты - вам надо лишь прислушиваться к их подсказкам и позволить себе плыть по течению. Разумеется, прислушиваясь к голосу рассудка.

- Вы путешествовали сквозь время, сэр? - робко спрашивает его Герми.

Он несколько секунд молчит, я почти уверен, что он не ответит, но он неожиданно говорит:

- Да, приходилось. Ничего страшного, как видите, со мной не случилось.

Ну да, думаю, не случилось ничего страшного - только ты вот и на человека не похож временами, и магия у тебя такая, какая не снилась ни Волдеморту, ни Дамблдору…

- Вещи собрали?

Мы киваем, продолжая энергично пережевывать.

- Зная о вашей пагубном пристрастии к курению, рекомендую вам не брать с собой сигарет…

Мы в ужасе, особенно я - ведь это я в нашей компании главный курильщик. Как говорит Рон, я и Волдеморту за курево продамся…Я еще с вечера бережно уложил на самое дно небольшой сумки, которую беру с собой, несколько пачек…

- Мистер Поттер, - он видит мое замешательство и гадко так улыбается, - моя рекомендация относится, прежде всего, к мисс Грейнджер. Думаю, курящий мужчина, разумеется, не с сигаретой, а с трубкой, не вызовет ни малейшего удивления, если вам доведется оказаться в какой-либо европейской стране во времена после открытия Америки. А вот женщина… Ну, не станете же вы дразнить мисс Грейнджер? А если вы окажетесь в обществе, где курение среди мужчин уже стало нормой, возможность припасть к запретному источнику наслаждения появится сама собой.

- Но сэр…

- Черт с вами, берите! Только не мисс Грейнджер!

Мы доедаем и допиваем кофе, бросаемся наверх за нашими вещами, натягиваем куртки и шапки и вот уже вновь стоим внизу, где Гермиона демонстративно вытряхивает из своей сумки прямо перед носом у Снейпа блок (!!!) сигарет. Я-то взял только три пачки… Вот и кто из нас тут курит!

Снейп уже тоже одет, не в куртку, конечно, а в теплую мантию. Мне отчего-то становится весело - мы будто собрались на прогулку со строгим учителем. И хочется спросить его, почему он не надел шапку и шарф. Он говорит, чтоб мы втроем взялись за руки и встали плотнее, сам обхватывает за плечи меня и Рона, произносит что-то непонятное и мы аппарируем.

Мы оказываемся на небольшом холме, поросшем пожухшей желтой травой с проплешинами, в воздухе очень холодно, небо сегодня прояснилось, и холодный северный ветер гонит по нему белые и серые тучи, в разрывах которых проступает холодное голубое небо. Если б не теплая одежда, припасенная для нас Снейпом, мы бы мгновенно продрогли до костей. А так куртки, наводящие на мысль о лыжной прогулке, шарфики и веселые шапки с помпончиками и длинными вязаными ушами (он точно издевался, добывая для нас именно такие - розовую для Герми и серые с полосками для нас с Роном!) надежно защищают нас от холода.

А холм удивительный! На первый взгляд в нем нет ничего примечательного - невысокий, сглаженный, поросший пучками травы, но как только я немного осматриваюсь, я сразу понимаю, что здесь что-то не так. Точно! На нем то тут, то там примерно через равные промежутки виднеются аккуратные пирамидки из сложенных горкой черных камней, будто тут поиграли вволю неведомые дети. И еще это место буквально пронизано силой, такой, что мне кажется, что воздух над холмом просто вибрирует. Мы переглядываемся - все-таки мы хоть и малолетние, а маги, и таких вещей не заметить просто не можем.

- Здесь средоточие сил, - небрежно бросает Снейп, заметив наши понимающие взгляды, и подходит к одной из пирамидок, подзывая нас к себе.

Эта горка камней немного отличается от всех прочих - камни, складывающие ее, совершенно плоские, как блины, и почти такие же широкие. И она выше и находится в небольшой лощинке, скрывающей ее от ветра. Под ней и находится тайник, в котором будет дожидаться нас клык василиска. Снейп еще раз повторяет, чтоб мы уничтожили крестраж, если, конечно, таковой будет найден, прямо здесь, и не совались с ним в дом. Мы уже и так все поняли, хотя не знаем, почему нельзя уничтожить крестраж прямо в доме. Ну, нельзя - значит, нельзя. Мы же теперь послушные дети…

Пока мы запоминаем расположение тайника, Снейп на минуту куда-то исчезает и возвращается уже с небольшой вязанкой хвороста. В ответ на наши недоуменные взгляды он лишь хмыкает. Но затем все же произносит:

- Вы же любите романтику, господа, костры, палатки… Заклинание за ночь не забыли, Поттер?

Я не забыл. Но вот когда он произносит это «за ночь», у меня внутри что-то екает. Черт, если все получится, будет у меня еще одна незабываемая ночь…

Он поджигает хворост при помощи Инсендио, достает из складок мантии какие-то травы, делает нам знак молчать и быстро произносит несколько слов на уже знакомом мне языке, сопровождая заклинанием каждый пучок травы, исчезающий в огне. Кивает мне, и я понимаю, что настал мой черед. Мы опять беремся за руки, я без запинки произношу неведомые мне слова - и тут же порыв ветра подхватывает нас. И последнее, что я вижу перед погружением в прошлое - его темная фигура с поднятой в жесте прощания рукой.

* * *

Когда ветер стихает, мы обнаруживаем себя, стоящими на аккуратном перекрестке с дорожным указателем, на котором четкими несколько витиеватыми буквами выведено слово Чесвуд. Мерлин, на кого мы похожи! Мы стоим и смотрим друг на друга, разинув рты. Во-первых, на Герми шляпка с лентами, длинное до самой земли платье, поверх которого надето очень изящное пальто. А из-под шляпки выбиваются кудряшки, причем вид у них такой, будто она старательно накручивала их на какие-то специальные приспособления. Просто девушка-ангелочек, в руках небольшой саквояж, невинное такое личико. Полчаса назад эта вот девочка-ангелочек выкладывала перед Снейпом блок сигарет из своей сумки!

Я перевожу взгляд на Рона и сразу же понимаю, что в нем, в отличие от Герми, изменилась не только одежда! Он значительно старше, на вид ему лет двадцать пять. А еще на нем алый мундир! И он так хорош, что Гермиона не может отвести взгляд от его ладной фигуры в таком вот военном антураже. Он мириться к ней таскался, а оказывается, не хватало просто ладно скроенного мундира!

Интересно, что же со мной!

- Гарри…, - Гермиона смотрит на меня во все глаза и прикрывает рот рукой. Что, неужели так смешно?

- Гарри, да ты у нас священник! И ты такой взрослый! Даже старше Рона. Тебе на вид лет двадцать семь!

То, что я самый старший из всей честной компании, мне немного льстит. Вот как быть с моим духовным саном? Если тебя воспитывают в магической семье, это, мягко говоря, может стать проблемой. Я даже в церкви толком не был ни разу, мама брала меня пару раз с собой в католические соборы, просто так, чтоб показать витражи. Так что в религии я полный профан. К тому же если на указателе написано Чесвуд, мы, скорее всего, в старой доброй Англии, и я, вероятно, священник англиканской церкви. Боже! Со своим приходом, прихожанами, службами и проповедями! Надеюсь, мы найдем крестраж раньше, чем я успею прочесть первую из них, иначе, боюсь, нашу бедную родину ждут религиозные катаклизмы!

Опускаю глаза, пытаясь разглядеть, во что я одет. Точно, черная ряса (или сутана?) до пят, на голове явно шляпа, я видел такие в слезливых фильмах, которые мама стеснялась смотреть при папе, так что делала это только тогда, когда он был в аврорате. Шляпа, насколько я помню, мне положена черная с полями. В руках у меня тоже небольшой саквояж, ну, и молитвенник!!! Я не знаю ни одной молитвы! Боже-боже, что я буду делать? Хотя с чего бы мне так волноваться? Рон вот тоже в армии не служил, да и Гермиону не в закрытом пансионе для девочек воспитывали! Так что проблемы будут у всех… С акклиматизацией.

Слава Мерлину (не сболтнуть бы где ненароком про Мерлина!!!), нас занесло не так далеко, это однозначный плюс. Мы в Англии, что тоже неплохо. Судя по нашему виду, на дворе у нас век 18-19, что тоже не смертельно. Если, конечно, Рону не надо немедленно на войну, мне на проповедь, а Гермионе замуж!

- Кто-нибудь мне скажет, какого Мерлина мы тут стоим? - вопрошает Рон приятным баском.

- Я бы рекомендовал тебе не поминать Мерлина, Рон, - советую я.

- А мы ждем почтовый экипаж, - как ни в чем не бывало, отвечает Гермиона.

Мы удивленно на нее смотрим.

- Герми, ты у нас командир? - спрашиваем мы в один голос, когда до нас доходит, что она почему-то знает больше, чем мы.

- Похоже, что так, - отвечает она, кокетливо глядя на красавца-Рона. - Я просто знаю, что скоро подъедет экипаж, мы в него сядем, и там встретим кого-то, важного для нас. Все в порядке, мальчики! На дворе у нас 1795 год, вы оба - мои старшие братья. Гарри - приходской священник, Рональд - военный. Ну, это вы и сами видите. И мы едем в гости в какой-то тетушке Эллис, которая нас очень ждет. Пока все. Да, и пока не освоитесь, старайтесь больше помалкивать. Я ваша младшая сестра, только что из пансиона, так что это мне положено трещать без умолку.

Мы с Роном облегченно вздыхаем, хотя, казалось бы, положение старших братьев обязывает нас к совсем иному стилю поведения. Но я рад, что на этот раз не я буду волочь всех нас неизвестно куда. Магия будто дала мне возможность сосредоточиться только на поисках крестража и перемещении, ни о чем ином не думая. Хотя путешествий должно быть три, думаю, хоть один раз мне все же придется порулить.

Здесь гораздо теплее, чем было в Греймор-хилл, похоже, еще только ранняя осень, потому что трава зеленая, а деревья, виднеющиеся за поворотом дороги, только начинают окрашиваться в желтые и красные тона. Ветер, кстати, довольно сильный, треплет наши волосы, подол платья Герми и моей сутаны… И вскоре вдали и вправду показывается экипаж - лошади, кучер на облучке, небольшая карета, довольно заметно покачивающаяся на ухабах. Она останавливается прямо перед нами, кучер, завидев нас, снимает шляпу и кланяется, ах, да, я же священник!

- Нам в Чесвуд, в Эллис-лодж, - солидно произносит Рон, за минуту до этого получивший инструкции от Гермионы.

Ведь здесь она хрупкая юная леди, которой и не положено разговаривать с извозчиками. О Мерлин! Как тут себя вести? А если позовут в приличное общество? Я ощущаю, как под моей одеждой жарко толкается мне в грудь мой амулет, и немного успокаиваюсь. Думаю, как-нибудь мы разберемся.

- Мигом довезу, - обещает возница, пытаясь одновременно разглядеть и Рона, и меня, и Герми.

Он спрыгивает на землю и открывает перед нами дверцы, помогая забраться внутрь с нашим нехитрым скарбом, а вот более крупные вещи (Боже, у Герми при себе шляпная коробка!) он устраивает где-то позади кареты. Мы рассаживаемся, сиденья довольно удобные, но все как-то непривычно, как будто мы играем в театре или забрались на детский аттракцион. В экипаже тесно, пахнет пылью и еще чем-то не очень свежим. Ах да, ведь мытье не было главной задачей тогдашней публики, значит, все, кто ехал здесь до нас, успели наполнить маленькое пространство своими сомнительными ароматами.

Рассаживаясь, мы чуть было не задеваем локтями и коленками маленькую полненькую старушку, пристроившуюся в уголке у окна. Она в черном, на голове у нее шляпка с черными кружевами, совсем не такая, как броская кокетливая шляпка Герми, украшенная лентами. На вид старушка довольно миленькая, пухлые розовые щечки, маленький носик. И выражение лица у нее такое умильное, ну просто божий одуванчик! Мы неловко изображаем приветствие, не зная толком, как сделать это правильно.

- Здравствуйте, миссис… - тем временем бойко начинает Гермиона, обещавшая нам тарахтеть без умолку.

- Миссис Бейтс, дорогая, - довольно тоненьким, но приятным голоском отвечает старушка и глядит на нас отчего-то немного горестно и с пониманием.

Я даже на секунду думаю, что сейчас она достанет из черной расшитой сумочки, которую прижимает к груди, Медальон, пожелает нам удачи и растает в воздухе вместе с каретой и возницей, но ничего подобного, понятное дело, не происходит. Вместо этого она внимательно всматривается в наши лица, а потом нерешительно произносит:

- Простите меня, милочка, но Вы случайно не юная мисс Мортон? А эти два джентльмена с Вами - Гарри и Рональд?

Я просто теряю дар речи. Откуда она знает, как нас зовут? Нас что, здесь ждали?

- Да, миссис Бейтс, - как ни в чем не бывало отвечает Герми, - а Вы ведь та самая миссис Бейтс, соседка нашей тетушки миссис Эллис? Она так часто о Вас рассказывала.

- Конечно, моя милая, - радостно отзывается старушка, - Вы меня, конечно, не помните. Вы ведь были совсем крошкой, когда вы все вместе с вашими родителями гостили у Дороти, даже уже и не вспомню, сколько лет назад. А вот Гарри и Рональд были уже довольно взрослыми мальчиками.

Я понимаю, что нам тоже не стоит сидеть и изображать из себя истуканов, так что пытаюсь вставить в беседу пару слов, доверившись тому, что, кажется, буквально нашептывает мне мой амулет.

- Конечно, миссис Бейтс, мы Вас помним. Мы еще пили с Вами чай под деревом, где качели. А Рональд опрокинул тогда чашку…

- Надо же! - старушка сражена точностью моих воспоминаний о том, чего никогда с нами не было. А может быть, и было, в какой-то другой жизни, кто ж его разберет, время это… - Вы, должно быть, Гарри, старший.

Я утвердительно киваю, стараясь выглядеть солидно, меня же положение обязывает.

- Вы, я вижу, стали священником, мой дорогой. Какое достойное поприще для молодого человека! А Рональд, как и ваш покойный батюшка, выбрал военную службу. Да, Дороти мне рассказывала…

Что-то тут не так, думаю я. Ведь Дороти - это и есть наша тетушка Эллис. И именно к ней мы и направляемся, раз цель нашей поездки - Эллис-лодж. Но вот эти черные кружева на шляпке миссис Бейтс, ее понимающий взгляд, устремленный на нас, горестная пауза, которая вдруг возникла… Старушка тут же разрешает все мои сомнения.

- Но, мои дорогие, вы сказали, что направляетесь в Эллис-лодж?

- Да, мы собирались навестить тетушку, - непонимающе отвечает Герми, хотя, мне кажется, она тоже чувствует, что что-то идет не совсем так, как надо.

- Но разве вы не получали письма?

- Письма?

- Но как такое возможно? - старушка, кажется, собирается плакать. Значит, письмо не дошло. И вы не знаете, ох, Боже мой…

Точно, наша миссис Бейтс изготовилась рыдать, в руке у нее маленький кружевной платочек, которым, судя по тому, какой он скомканный, она в последнее время пользуется часто.

- Наша дорогая Дороти… И двух недель не прошло, как мы ее похоронили …

И старушка начинает тихонько плакать, промокая глаза платочком. Мы ошарашено молчим, Герми тихонечко всхлипывает… Так, у нас уже есть покойный батюшка, только что нарисовалась покойная тетушка. Знать бы еще, где наша бедная матушка…

- Вы теперь совсем сиротки, дорогие мои! - с трудом произносит миссис Бейтс сквозь слезы.

Понятно, значит, матушки у нас тоже нет…

- Но как же… - начинает Рон, видя, что Гермиона не в состоянии поддерживать беседу, заливаясь абсолютно настоящими слезами по неведомой нам тетке.

- Ах, бедняжка Дороти! Сколько раз я просила не гулять ее по этим вересковым пустошам в такую погоду! Но после смерти мужа (так, и дядюшка тоже сыграл в ящик…) она совсем загрустила. Бывало, целыми днями сидит у окошка, будто надеется дождаться его с охоты, или уйдет в поля на целый день. Так вот она и простудилась, слегла и сгорела буквально за несколько дней. Наш доктор, мистер Канингейл, только руками разводил - такая вот неожиданная кончина. И я тут же отправила вам письмо. Мы еще все так удивились, когда вы не приехали на похороны…

Интересно, думаю я, а где же настоящие Мортоны? Они что, тоже не получали письма? И вообще кто разберет эти метаморфозы времени? Почему мы так идеально в него вписались, просто оказавшись на перекрестке и сев в подъехавший экипаж? Неужели это все амулеты Снейпа? Странно, прошло совсем немного времени, а Снейп, Блейки, Греймор-хилл, Хогвартс и Волдеморт кажутся мне просто зыбкими воспоминаниями, будто их никогда и не существовало, будто просто приснились. Хотя так оно отчасти и есть - у нас 1795 год, никакого Снейпа с Волдемортом не предвидится еще долго, Хогвартс хотя и существует, но совершенно не актуален - мы в абсолютно маггловском мире. На счет Блейки ничего определенного сказать нельзя…

- Мы не получали Вашего письма, миссис Бейтс, - тем временем говорю я, беря на себя роль старшего. - Нам очень жаль, что мы даже не смогли проститься с тетушкой, которая всегда была так добра к нам. - Я прикрываю глаза и вполголоса читаю молитву (!), которую отродясь не знал.

- Миссис Бейтс, - тем временем и Рон решает, что ему пора вмешаться в эту скорбную ситуацию, - не подскажете ли Вы нам, где мы могли бы остановиться в Чесвуде? Мы хотели бы посетить могилу тетушки. Мы задержимся здесь на пару дней, прежде чем вернуться домой. Мой отпуск, который я так мечтал провести в местах, с которыми связаны наши лучшие детские воспоминания, довольно скоро закончится. Не порекомендуете ли Вы нам гостиницу?

- Деточки мои, - почти испуганно произносит миссис Бейтс, - вы же не против, что я вас так называю? Но вы бы могли остановиться у меня! Конечно, дом мой весьма скромен, но я так рада буду принять у себя таких замечательных молодых людей! Поверьте, мне так одиноко, ведь после смерти мистера Бейтса (понятно, они здесь все умерли!) дружба с Дороти была моей единственной отрадой.

Мы с радостью принимаем ее приглашение, Герми продолжает оплакивать тетушку, мы с Роном придаемся скорби сдержанно. Так, во всеобщем единении, мы и достигаем Чесвуда, который похож то ли на небольшой городишко, то ли на крупную деревеньку, катим по его единственной улице и вновь выезжаем в поля, где наш экипаж останавливается, проехав буквально пару миль, у изящной кованой калитки. Мы в гостях у миссис Бейтс.

* * *

Мы долго и довольно обстоятельно выгружаемся из экипажа, галантно помогаем выбраться из неудобной кареты миссис Бейтс, кучер передает нам наши вещи, пристроенные к карете сзади. При этом Герми, как и положено юной леди ее возраста, придирчиво проверяет целостность шляпной коробки. Похоже, шляпки в те времена являлись важнейшим достоянием юной особы. Горестно вздыхая и не переставая называть нас милыми и дорогими детками, миссис Бейтс гостеприимно указывает нам на калитку, ведущую к дому. Мы неторопливо шествуем по дорожке, обсаженной с обеих сторон уже отцветающими розовыми кустами, далее по мостику, перекинутому через небольшой прудик, где, завидев незнакомцев, начинают встревожено галдеть почтенные утки, охраняя от чужаков выводки уже подросших птенчиков. Пугаем наглых раскормленных гусей, чинно прохаживающихся возле самого дома, поднимаемся по ступенькам. Боже, это добрая старая Англия, как в маггловском кино. Сейчас, наверное, покажется строгая пожилая экономка, старый садовник, румяная горничная из деревенских девушек…

И действительно, дверь нам навстречу распахивает очень аккуратная строгая пожилая дама в чепце и белоснежном переднике. На какую-то секунду мне кажется, что она не очень будет рада нежданным гостям в количестве аж трех человек - но нет, и на ее лице я замечаю что-то, похожее на радость узнавания.

- Ах, - не удерживается она от восклицания, - неужто это…

Да у нее слезы на глазах! Она тоже помнит нас детьми? Впечатлений у них здесь, как я погляжу, не очень много - постоянно умирающие соседи, вересковые пустоши, разве что занесет какого-нибудь интересного гостя проезжий экипаж!

- Да, Люси, - почти победно произносит миссис Бейтс, хотя голос ее все еще дрожит от недавно пролитых слез, - это юные Мортоны. Ты только представь себе - они не получали никакого письма! Бежняжки! Бежняжка Дороти! Так и не повидала своих птенчиков перед смертью.

И миссис Бейтс вновь готова разрыдаться, но Гермиона не позволяет ей это сделать, так как ее охватывает бурная радость от встречи со старой экономкой.

- Ах, мисс Люси, наша тетушка так много писала нам и о миссис Бейтс, и о Вас! И о том, какие у Вас замечательные гуси, и какой изумительный пирог из яблок Вы печете! Ах, как я мечтала побывать здесь вместе с тетушкой!

И Герми тоже начинает шмыгать носом! Ужас, что делать с рыдающими женщинами? В своем-то собственном времени не знаешь, как их правильно успокоить, а как это делается тут? Но я неожиданно для себя говорю, строго и печально, с ноткой скорби в голосе:

- Господь знает, кого и когда он призывает к себе! Наша тетушка была добрейшим созданием, думаю, она сейчас смотрит на нас с небес и радуется за нас. За то, что нежданно мы встретили друзей и обрели дом, в котором нам рады. Так не будем же придаваться разрушительной для наших душ скорби!

Рон смотрит на меня так, будто у меня неожиданно выросла вторая голова, а я складываю смиренно руки и бормочу молитву.

- Ах, Гарри, как Вы замечательно сказали! - Люси и миссис Бейтс смотрят на меня с обожанием.

- А я Вас хорошо помню, - неожиданно басит Рон. - Вы, наверное, уже забыли, дорогая мисс Люси, как я таскал у Вас яблоки из кладовки. А Вы всегда делали вид, что ничего не заметили… Простите мою глупость, мисс Люси, я был изрядным сорванцом.

- Ну что Вы, мистер Рональд! - старушка улыбается даже чуть кокетливо. Еще бы, Рон у нас теперь такой красавец, любая дама, даже старушка, умилится. - Хотя сорванцом Вы всегда были изрядным. Ну и попадало Вам за это от Вашего батюшки! А вот Гарри, он всегда был такой чинный и солидный, неудивительно, что он стал священником!

- Уверена, Гарри, - встревает миссис Бейтс, - весь приход Вас обожает. Кстати, а где Вы служите?

Я только открываю рот, чтобы ответить - я откуда-то знаю, где мой приход! - но тут наша миссис Бейтс спохватывается.

- Да что же это мы стоим на пороге! Ах, я старая болтушка. И ты тоже. Люси, ничего мне не скажешь! Стоим тут, а ведь бедным деткам надо умыться с дороги, отдохнуть. Вы же наверняка проголодались. Все разговоры потом - вот спуститесь к ужину и все мне расскажете!

И старушка указывает нам наверх, куда мы и отправляемся в сопровождении доброй Люси, а сама убегает куда-то, думаю, на кухню, чтобы лично распорядиться об ужине для столь дорогих гостей.

Чем-то мне это напоминает наше заселение в Греймор-хилл - мы так же поднимаемся по лестнице, правда, здесь все гораздо меньше и скромнее. Никаких беленых стен и темных балок, фотографий, мозаик… Стены затянуты шелковыми обоями в полоску, что-то бежевое с розовым, на окнах плотные бардовые шторы, совсем небольшие уютные комнатки - неширокая кровать, изящный столик, умывальник. Я ставлю на пол мой саквояж, бережно кладу на стол молитвенник и подхожу к небольшому зеркалу. О, Боже! На меня смотрит мое отражение - серьезный, довольно молодой мужчина, аккуратные круглые очки, коротко стриженные приглаженные волосы, в которых уже пробивается седина. Складка у губ, морщинки в углах глаз… Я почему-то думаю о Снейпе. Как все относительно - он человек, который кажется мне неизмеримо старше, который нагоняет на меня страх, в его глазах какой-то запредельный опыт, хотя морщин на его лице почти и нет. А ведь сейчас разница между нами совсем не так велика. И у меня почти такие же морщинки в уголках глаз, как у него, и уже намечается скорбная складка у рта. Да что там - Снейп вообще еще не родился! Интересно, жил ли я в то время, в котором нахожусь сейчас? Может быть, амулет просто вселил нас в наши же более ранние реинкарнации? Вот выйдем завтра из дома - и кто нам встретится? Может быть кто-то, кто впоследствие родился Волдемортом. Или Снейпом… Все может быть. Мне двадцать семь… Как удивительно - здесь я могу видеть себя повзрослевшим, остепенившимся, мои глаза уже не кажутся такими яркими, кожа на щеках и подбородке носит следы регулярного бритья. Я раздался в плечах, кажется, обзавелся небольшим брюшком. Там мне семнадцать - я порывистый беззащитный мальчишка, жертва и преследователь одновременно, и я не знаю, суждено ли мне будет увидеть когда-нибудь в зеркале свое взрослое отражение. Словно время дает мне здесь то, что может быть отнято там…

Но мои размышления прерывает бодрый стук в дверь и - как предсказуемо - на пороге оказывается именно такая розовощекая горничная, как я и представлял себе минуту назад - светловолосая, в аккуратном чепчике, простенькое деревенское личико. В руках у нее кувшин с теплой водой и полотенце. Она, думаю, очень хотела бы посмотреть на меня, но то, что я, во-первых, священник, а, во-вторых, довольно важный гость, не позволяет ей проявить природное любопытство и игривость. Так что она краснеет, пытается изобразить подобие реверанса, ставит кувшин на стол и поспешно удаляется, успев передать, что хозяйка ждет дорогих гостей в столовой к ужину. Примерно через час. Да, я нагоняю трепет! Надеюсь, с Роном ей повезет больше, он хотя бы может позволить себе перемигнуться с хорошенькой девушкой. А, нет, он тоже не может! Раз он у нас такой статный мужчина, Герми с него глаз не спустит.

Я задумчиво смотрю на кувшин, на умывальник. Потом опять на кувшин. Тут, действительно, только умыться. Как же нам быть с мытьем? Накаких ванн не вижу, ну, не мылись они каждый день, я сам знаю. Удивительно тут все-таки. Я подхожу к окну, отодвигаю бархатные шторы - пустоши, поля, выгоны для скота. Уже ложится вечерний туман, но сквозь него где-то вдали я все же вижу проступающие очертания небольшого дома на холме - и в то же мгновение мой амулет словно толкает меня в грудь. Крестраж, сразу понимаю я, там же крестраж! Этот дом на холме, вероятно, это и есть Эллис-лодж, и там находится то, что мы ищем. Как говорил Снейп? Я - это компас, я - стрелка с красным и синим наконечниками. И сейчас эта стрелка указывает на дом в туманной дымке, точно и неотвратимо. Там и есть наш север. Нам надо туда попасть, скорее. Во что бы то ни стало. Если б у меня были крылья, я бы немедленно перенесся прямо туда, обшарил бы все закоулки. Но нет, это невозможно, вряд ли нам будет позволено вламываться в чужие дома, даже вопя во весь голос о спасении магического мира. Значит, надо отыскать способ. Он обязательно должен найтись, но вот когда?

Я выхожу из комнаты и спускаюсь вниз. Неспешно, мне не престало бегать по лестницам, я же вполне солидный мужчина, к тому же облаченный саном. А стол уже накрыт, Герми оживленно болтает с хозяйкой, не забывая промакивать глаза тонким кружевным платочком всякий раз, когда речь заходит о дражайшей тетушке. Рон - сама галантность, участливо слушает миссис Бейтс и несносную болтовню Герми. А она заливается соловьем - про бедных матушку с батюшкой, отошедших в мир иной один за другим, про пансион, где были такие милые-милые девочки и такие чУдные учительницы, что она до сих пор по ним скучает. Я отчего-то при этих словах представляю себе Мак Гонагалл и Трелони и едва сдерживаюсь, чтоб не начать смеяться. А на столе тем временем появляются супница, тарелки, вино - и вот уже мы можем приступать к трапезе. Что-то словно толкает меня, нет, не амулет, а будто бы внутренний голос - я должен произнести молитву, с чем, к моему удивлению, блистательно справляюсь! Рон заводит разговор о службе в полку, я не успеваю даже удивиться, откуда ему все это известно. Об учениях, строгом полковнике, о том, как ему удалось выпросить отпуск, чтобы забрать сестру из пансиона и провести с ней и со мной несколько дней в Бате.

- Ах, - вздыхает миссис Бейтс, - так вы все были в Бате, когда бедняжка Дороти умерла. Неудивительно, что вы не получали письма! А Вы, Гарри, далеко ли Ваш приход?

Я опять только собираюсь открыть рот, но Гермиона уже начинает тараторить.

- О, это такое счастье, что Гарри получил приход! Вы только представьте себе, дорогая миссис Бейтс, когда скончалась наша бедная матушка, он только что принял сан. Она только и успела дождаться этого радостного дня. А вот батюшке, увы, так и не довелось увидеть, каким стал наш Гарри! И он, горюя о матушке, чуть было не собрался отправиться миссионером в колонии. Представьте, в каком отчаянии были мы с Рональдом! Только что потерять горячо любимую матушку - а тут еще практически и лишиться брата! А он все твердил, что это его долг, и что именно туда зовет его долг службы Господу нашему.

- Ах, деточка, Господь милостив, и он оставил брата с вами!

- Да, это было такое счастье, когда Гарри познакомился с полковником Беркли!

- Полковник Беркли? - миссис Бейтс на секунду задумывается. - Не тот ли это самый полковник Беркли, который служил когда-то под началом мужа Вашей тетушки в Индии? Ох, конечно, Дороти же мне об этом рассказывала!

- Да, тот самый! У него большое имение неподалеку от Бата. И он, как только познакомился с нашим Гарри и увидел, какой он у нас образованный, начитанный, ну, просто замечательный, сразу же предложил ему приход в своих владениях. Прекрасный приход! Гарри там уже два года, и все на него не нарадуются.

Она так трещит, что я едва успеваю кивать и вставлять «да-да, конечно». Но потом все же перехватываю инициативу и начинаю бойко расхваливать безвестного полковника Беркли, усердных прихожан и прекрасный пасторский домик.

- А отчего же Вы не женитесь, Гарри? - И добрая миссис Бейтс, понимая, что задала довольно нескромный вопрос, немедленно смущается.

Что я ей могу на это ответить? Что для того, чтоб перенестись сюда, я был вынужден позволить одному довольно зловещего вида мужчине насиловать меня в подвале на алтаре, что навек отбило у меня охоту к женитьбе? Что никто не целовал меня так, как он, когда я бился в истерике в его руках?

- Я еще не встретил девушку, чье счастье мог бы составить, - скромно говорю я.

- Ну, ничего, - ободряет меня миссис Бейтс, - всему свое время. Такой замечательный молодой человек, как Вы, обязательно встретит свое счастье, уж Вы мне поверьте. Вот, помнится, когда я встретила мистера Бейтса…

И миссис Бейтс незамедлительно обрушивает на нас поток воспоминаний о незабвенном мистере Бейтсе, о том, сколько гостей приходило к ним на воскресный обед, какие замечательные пикники они устраивали. Поток неиссякаем, сникает даже Гермиона. А я вдруг вспоминаю о доме на холме, что разглядел в сгущающемся над полями тумане, и, как только болтливая старушка вновь со слезами вспоминает нашу безвременно почившую тетушку, немедленно спрашиваю:

- А скажите, миссис Бейтс, могли бы мы как-то посетить Эллис-лодж? Нам бы еще раз хотелось побывать в доме, где мы провели так много незабываемых дней… Просто зайти в дом, немного побродить по комнатам, по саду. Как Вы думаете, это возможно?

Миссис Бейтс задумавается и, как мне кажется, отчего-то расстраивается. Неужели я сделал что-то не так?

- Милые мои детки, - наконец, начинает она, - вы ведь знаете, что Эллис-лодж по мужской линии перешел к брату покойного мужа Дороти, сэру Джону Эллису. Так что он теперь там хозяин. Человек он, конечно, неплохой, раз позволил Дороти жить в доме, когда тот уже ей и не принадлежал. Но уж очень он суров. Даже и не знаю, что вам сказать. Я с ним, конечно, знакома, но не дружна. И никто здесь не торопится с ним подружиться. Мрачный, знаете ли, такой мужчина.

«Неужели Снейп?», думаю я. Нет, ну не может такого быть! Мрачный мужчина, стерегущий крестраж! А миссис Бейтс продолжает рассказывать о том, как он не пожелал знаться с соседями, велел вырубить чудесные деревья, что испокон веков росли на подъезде к Эллис-лодж. И выезжает только в город, где тоже ни с кем не знакомится, желчный, нелюбезный, пускает к себе только доктора Канингейла. Да и то только потому, что страдает подагрой. Да, дела. Придется, видимо, нам вламываться в «дом своего детства» под покровом ночи…А миссис Бейтс тем временем продолжает:

- Я одно скажу вам, деточки. Он, думаю, вряд ли будет рад вас видеть. Шутка ли - всю жизнь мыкался на военной службе, ни жены, ни кола, ни двора - ну, такой уж он человек. А тут после смерти брата ему вдруг достается прекрасное имение с весьма, да-да, с весьма неплохим доходом. Сдается мне, сэр Джон весьма жаден до денег… И вряд ли он вам обрадуется.

- Но мы же ни на что не претендуем! - возмущается Рон. - Нам и так достаточно того, что оставили нам родители, Гарри и я крепко стоим на ногах и вполне в состоянии поддержать сестру, пока не найдется тот, кто с готовностью возьмет на себя заботу о нашем сокровище.

Тут Гермиона краснеет и скромно начинает изучать свою тарелку. Видимо, намекая, что у девушки ее возраста вполне могут быть сердечные тайны, которые она не готова вот так просто обсуждать за ужином.

- Дорогуша моя, не смущайтесь, - покровительственно возглашает миссис Бейтс, - но неужели кто-то уже завладел таким юным сердечком?

«Да», так и хочется гаркнуть мне, «вот он, рядом сидит, в красном мундире!» Но по нашей легенде мы братья, так что придется Герми изобретать себе любовную привязанность в лице какого-нибудь полкового офицера. Гермиона продолжает краснеть, так что миссис Бейтс с понимающей улыбкой на этот раз оставляет ее в покое.

- Так вот, - продолжает старушка, - дело в том, что Дороти говорила мне незадолго до смерти, что она ничего не может вам оставить, потому что ей самой ничего и не принадлежит, и что живет она в доме только по милости сэра Джона, который не столь жестокосерден, чтобы выгнать бедную вдову из Эллис-лоджа. Однако была одна вещица, которую она собиралась для вас припрятать. Может быть, вы о ней даже слыхали от матушки.

- Медальон?

Я говорю это с такой уверенностью, что сам удивляюсь. Снейп же предупреждал, что нам надо просто плыть по течению - амулеты и я сам выведут нас к крестажам даже помимо нашей воли. А миссис Бейтс делает страшные глаза и понижает голос.

- Да, Гарри. Вот эту самую вещицу она и хотела вам передать. Хотя, кажется мне, не принес этот медальон счастья нашей бедной Дороти… Вы ведь знаете, что она из-за него чуть было, не разругалась в девичестве со своей старшей сестрой, то есть вашей матушкой. Так хотелось ей взять его себе на память об отце. И, наверное, ваша матушка рассказывала вам о том, как он им достался.

- Нет, - напряженно говорит Герми, - она никогда о нем не рассказывала. Просто говорила, что он есть, и что из-за него они с любимой сестрой чуть было не стали врагами. Она не любила об этом вспоминать.

У миссис Бейтс личико так и лучится от счастья - наконец-то она может рассказать такую важную и таинственную историю благодарным слушателям.

- Так вот, - начинает она, - я расскажу вам, как было дело. Конечно, только то, что я узнала от Дороти. Отец вашего покойного дедушки, будучи еще совсем мальчишкой, гулял как-то в парке, имение вроде как было у них большое, да только вот жаль, досталось оно старшему брату. Может быть, просто так гулял, а может быть и нет, только с чего бы ему было лезть в дупло огромного дуба, который рос на отшибе? Думаю, вскружил голову какой-нибудь соседской девице, да носил в это самое дупло письма, да каждый день бегал проверять, нет ли ответа. Уж не знаю, ладилась у них переписка или нет, только в один прекрасный день полез он в то самое дупло - а там золотой медальон! Со змейками на крышке, а глаза у них из зеленых камешков! И не открывается, что ты с ним ни делай!

Медальон Слизерина, сразу понимаю я, змейки с зелеными глазами. И не открывается, потому что внутри крестраж! Надеюсь, за столько лет никто из нашей новоявленной семьи не додумался его открыть. Хотя, судя по тому, как резво они тут все умирали…

- И с тех пор так и повелось, что хранился этот самый медальон в семье, как самая важная реликвия. Не пойму, что в нем такого! Показывала мне его Дороти, - старушка понижает голос, - недобрая это вещь, детки! Вот и Дороти… Когда умер ваш дедушка, сестры так и передрались за него - кому он достанется. Ведь матушка ваша была старшенькой, ей и полагалось им владеть. Да только Дороти ни в какую! Всю жизнь она из-за этого переживала, а вот расстаться с ним так и не смогла. Только перед самой смертью сказала мне, чтоб вы его себе взяли, потому что он ваш, вам им и владеть!

- Она передала его Вам, миссис Бейтс?

Гермиона смотрит на старушку с такой надеждой, что мне хочется плакать. Я-то уже знаю ответ на ее вопрос - крестража здесь нет, он там, за туманом, в доме на холме. У мрачного сэра Джона, в Эллис-лодж.

- Нет, деточка моя, не успела. Я знаю, она где-то его прятала в доме. Совсем, бедняжка, из-за него помешалась. Все боялась, что приедет сэр Джон и отберет его. А в последние дни она уже и вовсе не вставала.

Я вижу отчаяние на лицах Рона и Герми. Казалось бы, вот что стоило нам появиться здесь на две недели раньше и принять из рук умирающей тетушки зловещее наследство? Так нет, мы появляемся тогда, когда тетушку схоронили, медальон неизвестно где, а в доме, куда нам так надо попасть, царит неприступный сэр Джон!

- Не будем расстраиваться, - бодро говорю я. - На все воля Божья. Конечно, жаль терять то, что могло бы напоминать нам о нашей матушке и тетушке Дороти, но…

- А, может быть, сэр Джон и не так страшен, и сам отдаст нам медальон? - робко спрашивает Герми.

- Куда там, деточка! - уверенно убивает ее надежду миссис Бейтс и поджимает губы, вспоминая, наверное, монстра-соседа. - Не такой это человек! Сами увидите, если он, конечно, выползет завтра к проповеди на свет божий! Вы ведь пойдете завтра со мной в церковь?

Конечно, какие могут быть вопросы! Здесь воскресенье наступает завтра. Разумеется, мы пойдем! Да и как я могу не пойти, мне ж и думать о таком нельзя, при моем-то сане! К тому же нам, как скорбящим племянникам, надлежит проявлять интерес и к посещению могилы тетушки. Наверняка она похоронена около церкви, у нее довольно значительное имение, значит, она была тут отнюдь не последней прихожанкой.

Мы еще некоторое время сидим за столом, вспоминаем с миссис Бейтс наше невинное детство, которое мы никогда здесь не проводили, добрейших тетушку, матушку и батюшку, которых не видели в глаза, а потом отправляемся спать. Одинокая свеча освещает мою комнату, я улыбаюсь своему отражению, наряженному в длинную ночную рубашку до пят, так кстати обнаружившуюся в моих вещах, шлепаю босыми ногами по полу и, наконец, укладываюсь. Холодно! А что вы хотели? Английская спальня, 18 век, добро пожаловать! Долго ворочаюсь, плотнее закутываясь в одеяло, у меня замерзает даже кончик носа. Из почитать на ночь у меня только молитвенник…

* * *

Не спать, не спать, не спать на проповеди, Поттер! Позор, ты же у нас священник! Но голос местного пастора такой размеренный, баюкает меня, словно теплые волны, словно потоки мягкого света, что щедро льются на каменные плиты пола через высокие окна. Открой молитвенник, немедленно открой молитвенник, води глазами по строчкам, шевели губами! Ох, и Герми ни к чему пялиться по сторонам. Что, выискиваешь мрачного сэра Джона? Его и искать нечего, вон он, на две скамьи впереди нас - короткие волосы, складки на затылке, желтоватая нездорового вида кожа. Пару раз уже на нас пытался коситься, но ему это делать не с руки, не станет же он оборачиваться прямо во время проповеди, чтоб поглазеть на новоявленных племянников. Зато миссис Бейтс полностью отдается молитвам, со слезами на глазах слушает все, что говорится во время проповеди, кивает в такт каждому слову. А, и она туда же! Перехватывает мой взгляд и быстро кивает мне, указывая на сэра Джона. Да понял я уже, кто он! Так, немедленно уткнуть нос в молитвенник.

Прихожан довольно мало - несколько семей фермеров, еще какие-то соседи - почтенный господин с женой и тремя дочками, молодая бледная дама со скучного вида мужем и парой совсем мелких сорванцов, пытающимися то и дело залезть под скамейку и проползти поближе вперед, еще пара старушек… Жизнь здесь, видать, насыщенная и увлекательная. Так что я вовсе не удивляюсь тому, что, едва закончив проповедь, местный священник, довольно молодой, кстати, человек, вовлекает меня в беседу, радостно вызвавшись проводить нас на могилу тетушки Дороти. Он соболезнует, мы погружаемся в несуществующие воспоминания, миссис Бейтс немедленно приглашает его на скромный семейный обед, он, похоже, рад до безумия.

Выходим на улицу, огибаем церковь - и вот мы уже у низенькой ограды, отделяющей аккуратные ряды могил. Сегодня чудесный солнечный день - высокие деревья, растущие вокруг церкви, словно сошли с картинки в детской сказке. Они едва-едва начали терять листья, золото в нежных лучах утреннего солнца, кое-где багряные нотки кленов. И те же золото и багрянец у нас под ногами, мы ступаем мягко, неслышно, наши голоса приглушенно раздаются в прозрачном осеннем воздухе. Каменные плиты, дорожка между рядами могил. А вот и та, что нам нужна - Эдвард Эллис, а рядом совсем свежая могила со скромным букетом, лежащим на плите - Дороти Грейс Эллис, любимой и любящей. Я внезапно чувствую, что буквы на могильной плите начинают расплываться, сквозь них будто бы проступают совсем другие. И я вижу цветы, совсем не такой скромный букетик, как здесь, нет, совсем другие - у них алые и белые бутоны. Голос священника приводит меня в чувство.

- Вы, должно быть, очень любили Вашу тетушку, мистер Мортон?

Ох, у меня же слезы катятся по щекам! Расчувствовался! Но неожиданно это оказывается уместным, все смотрят на меня с искренним уважением, пока я что-то лепечу про то, что никого не было ближе для нас на целом свете после смерти матушки и батюшки. Герми плачет чуть ли не в голос, смахивая слезы с хорошенького личика, Рон заботливо поправляет букетик на могильной плите. Идиллия, одно слово. Выходит, мы неплохие актеры…

Мы еще пару минут стоим в скорбном молчании, местный пастор тактично оставляет нас наедине с нашим горем, но меня все время не покидает ощущение того, что мы здесь не одни. Точно, вот он, прохаживается между могил, грузный, с поникшими широкими плечами - сэр Джон собственной персоной. Тоже скорбит?

Когда мы, наконец, уже собираемся уходить, он следует за нами, не приближаясь, пока мы не оказываемся вновь у входа в церковь, прокашливается и внезапно окликает миссис Бейтс.

- Э, простите мою назойливость, миссис Бейтс, - голос у него не очень приятный, довольно высокий, что мне в грузных людях всегда не нравилось. - Не представите ли меня Вашим гостям? Сдается мне, они и для меня не совсем чужие.

Миссис Бейтс поджимает губы и отвечает ему довольно холодно, хотя нас, разумеется, представить не отказывается. А наша Герми, молодец, настоящее сокровище, смотрит на недовольного сэра Джона заплаканными сияющими глазами и говорит ангельским голоском:

- Ах, сэр Джон, мы так рады познакомиться с Вами! Нам столько рассказывали о Вашей доброте! И тетушка о Вас писала. Что Вы стали для нее такой опорой после смерти мужа…

Миссис Бейтс недоуменно таращится на Герми, а вот сэр Джон просто расцветает на глазах. Наверное, это первое доброе слово, которое он слышит за последние месяцы. Бывают же такие люди - вроде и делают все хорошо и правильно, а их никто не любит. Просто за тяжелый нрав, мрачное лицо и неприветливый вид. А ведь он проявил неслыханное великодушие - почти год после смерти брата не претендовал на то, чтоб жить в имении, которое уже отошло ему по закону, не желая смущать бедную вдову…

- Э, хм, мисс Мортон, не окажете ли Вы мне честь, разумеется, и все вы, господа, и вы, э, миссис Бейтс, отобедать у меня, скажем, ну хоть во вторник?

Невероятно! Герми парой добрых слов добилась того, чего не удостоился ни один из соседей! Мы приглашены в Эллис-лодж, нам не надо вламываться туда под покровом ночи!

- Знаете ли, господа, жизнь в таком уединении, конечно, имеет свои преимущества, но порой, э, так недостает свежего ветра, если вы понимаете, о чем я толкую. Так что буду рад! Приходите часика так в четыре. Вам ведь, наверняка, и самим хочется побывать в доме, где вы бывали, ну, еще детишками…

Сэр Джон явно сам смущен своей добротой, откланивается, резко разворачивается и удаляется в сторону деревни, неловко размахивая руками. На лице у миссис Бейтс восторг и непонимание.

- Ну, дорогуша моя, да Вы просто волшебница! - восхищенно выдыхает старушка, и сама не знает, как близка к истине. - Это ж надо! Никого к себе не звал, с визитом ни к кому не заглядывал, даже поздороваться лишний раз -и то себя не утруждал. А Вы, милочка, только сказали пару слов - и этот истукан, ну, право слово, настоящий истукан, сразу и растаял!

Мы неторопливо идем от церкви к дому миссис Бейтс, по дороге на разные лады рассуждая, такой ли уж на самом деле плохой человек мистер Джон, действительно ли он служил на флоте, и как все-таки было благородно с его стороны позволить тетушке оставаться жить в доме после смерти мужа… Холмы, солнышко, дорога, убегающая к пустошам, раскиданные у небольшой рощицы домики фермеров, болтовня Герми. Тепло, спокойно, и, кажется, мы вот-вот достигнем своей цели.

В ожидании проходит весь понедельник, мы полдня развлекаем миссис Бейтс, а потом отправляемся втроем на прогулку - нам необходимо поговорить. Мы покидаем сад через заднюю калитку, чтоб отправиться в поля. Идти в оживленную деревню нам совсем не хочется, а вот дорожка, начинающаяся от неприметной калитки в зарослях в этой довольно запущенной части сада, ведет прямиком к холмам, где виднеется Эллис-лодж - изящное несколько вытянутой формы строение, насколько можно разглядеть на столь значительном расстоянии. Идем неспеша, потому что так приятно никуда не торопиться, просто подставлять лицо еще теплым лучам осеннего солнышка, бездумно срывать травинки, радоваться птичкам, что взлетают из кустов, потревоженные нашим появлением. Наконец, Рон, идущий чуть впереди, оборачивается к нам - мы уже отошли на довольно большое расстояние от дома миссис Бейтс и можем говорить, не опасаясь того, что нас кто-нибудь потревожит.

- Ну и как, у нас есть план? - басовито спрашивает он.

- Конечно, Рональд, - смеется Герми, и по ее интонациям я понимаю, что она больше ни за что на него не сердится, - завтра мы обездвижим сэра Джона, миссис Бейтс и всю прислугу, перероем весь дом вверх тормашками, отыщем крестраж, испаримся прямо на глазах у изумленной публики, а потом вся округа еще лет пятьдесят будет вспоминать наше сногсшибательное появление.

- Да ладно тебе, Герми, - примирительно улыбается Рон, но я вижу по его лицу, что он тоже доволен. Доволен не тем, как развиваются события, а просто тем, что она смеется, как прежде, до того, как Снейп запер их в том злосчастном подвале. - Не будем мы ничего переворачивать. И обездвиживать тоже никого не станем. Вдруг само собой все получится?

Я вот почему-то не очень верю в то, что все получится само собой, и так все уж слишком просто - ни тебе поисков, ни опасностей, будто тут все только нас и ждали.

- Хорошо бы, конечно, - говорю я, - только я не думаю, что сэр Джон прямо с порога протянет нам Медальон и спросит, не наша ли вещичка тут у него так кстати завалялась. Миссис Бейтс же говорила, что тетушка прятала Медальон, к тому же такие вещицы сами себя защищают. Сэр Джон просто мог не найти его, и, скорее всего, так и есть, если он, конечно, не перерыл весь дом в поисках сокровищ.

- А вдруг перерыл?

- Тогда не отдаст.

- Гарри, - мило так спрашивает Герми, - ты настроен на кражу со взломом?

- Я к ней склоняюсь.

Мы некоторое время судим да рядим, что нам делать, если Медальон не обнаружится, или сэр Джон откажется его нам отдавать. Ну а что мы можем сейчас придумать? Обыскать дом, все, что приходит мне на ум. Причем вряд ли это удастся сделать завтра во время обеда. А потом мы начинаем рассуждать о волшебных свойствах наших амулетов, о том, какой же Снейп все же гениальный маг, раз смог их изготовить, о том, могли ли мы и вправду жить в 1795 году и быть настоящими Мортонами… Но все это наши догадки, так что через некоторое время нам надоедают пустые разговоры, Герми, как ни в чем не бывало, берет Рона под руку, они идут чуть впереди, и их разговор, как мне кажется, уже вовсе не предназначен для моих ушей.

А на следующее утро Герми так и вьется вокруг миссис Бейтс за завтраком, даже по секрету, когда я утыкаюсь в книгу проповедей (!), а Рон в картинной позе замирает у окна, начинает поверять старушке свои сердечные тайны (так я и думал, рассказывает, что чуть ли уже не помолвлена с приятелем Рона, с которым они служат в одном полку!). Так что миссис Бейтс, растроганная подобным доверием (ах, как она понимает Герми, она ведь тоже так любит военных, они такие статные!), обещает спросить мистера Джона о Медальоне, если подобный случай представится. Затем Герми удаляется к себе прихорашиваться для званного обеда, миссис Бейтс, несмотря на почтенный возраст, следует ее примеру, а мы с Роном гуляем по саду в сопровождении старого садовника, честно восхищаемся ухоженными клумбами и подстриженными кустами. Убиваем время… Ах, это время! Знать бы, как оно течет сейчас в нашем мире! Снейп говорил, что разница всегда будет не в нашу пользу, я думаю, в этом ему можно верить, раз он тоже совершал путешествия, подобные нашим. Мы здесь четвертый день. Что если каждый день здесь - это месяц у нас? Лучше не гадать, потому что об этом даже думать страшно. Но из задумчивости меня выводит звонкий голос Гермионы.

- Гарри, Рональд, вы готовы? Нам пора отправляться.

И мы садимся в небольшой экипаж, принадлежащий миссис Бейтс, ободряюще глядим друг на друга - нам всем четверым, да, и миссис Бейтс тоже, страшновато отправляться в лапы мрачного сэра Джона. Мы едем совсем недолго, живописная сельская дорога, перелески, игрушечные домики, пасущиеся коровы - и вот мы уже у высоких ворот Эллис-лоджа. Картина, предстающая нашему взгляду, не очень радостна - совершенно очевидно, что старый парк и дом в данный момент подвергаются весьма разрушительным изменениям, творимым нелюбящими и не очень умелыми руками сэра Джона. Вырублены деревья на подъездной аллее, о том, что это, похоже, были настоящие исполины, напоминают только внушительного диаметра пни. Около дома явно идет строительство - сносятся старые флигели, а на их месте, кажется, должна воздвигнуться огромная теплица. Да, насмотрелся сэр Джон в своих странствиях по миру на всякое… Вот не понимает человек нетронутого сельского очарования, водяных мельниц, тихих ручейков. С наше бы побегал…

- Да, как здесь все изменилось, - задумчиво шепчу я, а миссис Бейтс горестно кивает мне в ответ.

Нас радушно встречают, но все же несколько сухо - строгий камердинер, наверняка из старых служак, откуда еще такая военная выправка? Сэр Джон, все также неумело и несколько трогательно размахивает руками, ведет нас в столовую, откладывая осмотр дома на потом. Ну, потом так потом, мы не возражаем. Я-то уже знаю, что мы на месте - я ощущаю неуловимую вибрацию воздуха, легкое покалывание в шраме, неясное волнение. И как в игре «горячо-холодно»: стоя внизу, я яснее слышу зов крестража, а вот как только мы направляемся в столовую, он становится приглушенным, значит, мы удаляемся от цели.

Разговор за столом, к моему удивлению, течет довольно непринужденно - мы расспрашиваем сэра Джона о том, как он обустраивается на новом месте, он с готовностью делится планами, так и рвется немедленно показать нам теплицы, где хочет разводить диковинные растения, вывезенные им из его морских странствий, мы в который раз повторяем наши измышления про мой приход и пансион Герми. Даже Рон не прокалывается, беседую с отставным морским офицером о своей военной службе. И ничего о том, что нас интересует. Не можем же мы, прямо вот так, мирно сидя за столом с вполне себе гостеприимным хозяином, приставать к нему с расспросами про наследство и Медальон, о котором он, скорее всего, и понятия не имеет. Наконец джентльменам позволено оставить дам и удалиться в курительную комнату. Боюсь даже взглянуть на Герми! Она же даже не может состроить жалобное личико! Так что мы с Роном, развлекая скучного сэра Джона пустыми разговорами, по крайней мере, наслаждаемся возможностью покурить, чего ни разу не позволили себе за все время пребывания здесь. Не знаю, к лицу ли пристрастие к курению приходскому священнику, но удержаться я просто не могу.

И вот, наконец, наступает тот самый момент, которого мы все так ждали - сэр Джон, милостиво усмехаясь нашей сентиментальности, готов провести нас по дому, что б, э, вспомнили те самые уголки, где, небось, играли в прятки, будучи малолетними сорванцами. И я немедленно вновь оказываюсь в игре «холодно-горячо». Холодно на кухне и на первом этаже, но как только я ставлю ногу на первую ступеньку, немедленно становится теплее. Все теплее и теплее, мы поднимаемся и оказываемся в просторном помещении на втором этаже, которое сэр Джон называет верхней гостиной и библиотекой. Вот здесь горячо… Рон и Герми вопросительно смотрят на меня, вероятно, я отвлекся и перестал следить за выражением лица. Снейп же говорил - фокстерьер на охоте.

- Гарри, здесь? - шепчет Герми мне на ухо, убедившись, что занятые разговором миссис Бейтс и сэр Джон не обращают на нас внимания.

Я не отвечаю, просто киваю головой, и она тут же, словно подыгрывая мне, начинает с резвостью щенка носиться по комнате, подбегая то к высоким шкафам с книгами, то к прислоненному в углу мольберту, то к низенькому секретеру, над которым висят несколько портретов.

- Ах, Гарри, Рон, - удивленно восклицает она вдруг, - вы только посмотрите!

Я подхожу к секретеру и едва могу сдержаться - меня словно обдает раскаленной волной! Медальон здесь, я не могу ошибаться. Но она-то не чувствует этого, она молча указывает мне на маленькие семейные портреты в овальных рамках. Рон, подошедший сзади, тоже сдавленно охает. Потому что на этих портретах мы узнаем себя. Вот я, в смешной одежде, тоненький мальчик с серьезными глазами, нарисованный не очень умелой рукой - мне лет двенадцать. Вот Рон - чуть помладше, рыженький постреленок, а вот и Герми - двухлетнее пухленькое создание в куржевах. А это, видимо, наши родители, они, слава Мерлину, не похожи ни на кого из наших настоящих родителей. Но есть еще один портрет, он самый большой, в прямоугольной строгой деревянной раме. На нем мужчина с темными волосами, слегка презрительным выражением лица, темными непроницаемыми глазами. Поджатые губы, крупный крючковатый нос…

- Так ведь это ж С… - начинает Рон, но неожиданно миссис Бейтс не дает ему договорить.

- Это ваш двоюродный дядюшка Эдвард, Рональд, кузен Дороти и вашей матушки. Она, может быть, и не рассказывала вам о нем, уж очень они обе о нем горевали.

Снейп это, думаю я, какой еще дядюшка Эдвард, но вслух говорю:

- Нет, не рассказывала. Но я как-то слышал, что мама упоминала какого-то своего горячо любимого кузена, который сгинул неизвестно где.

- Ах, Гарри, - начинает тараторить миссис Бейтс, - вот уж Господь уберег Вас от подобной участи! Когда Гермиона рассказала мне, как Вы мечтали отправиться миссионером в колонии, у меня прямо сердце кровью обливалось. Ведь Эдвард, когда ему было столько же лет, как и Вам сейчас, тоже решил стать миссионером, да не где-нибудь, а в Африке. Ну и как посадили его сестры на корабль, так больше о нем ничего никогда и не слышали. И не единого письма…Дороти этот портрет по памяти нарисовала, а уж вас, мои дорогие, рисовала, когда вы у нее гостили.

- Ох, Гарри, - укоризненно говорит Гермиона, - вот видишь, как бывает. Мы же тебе говорили…

Я соглашаюсь, толком даже не слушая, что они мне говорят. Здесь горячо, здесь крестраж, здесь портрет Снейпа. И я ничего не могу сделать. Не стану же я под пристальным взглядом сэра Джона и миссис Бейтс потрошить секретер или срывать портреты. Обидно, ведь мы у цели, к которой не подобраться.

- Не желаете ли осмотреть теплицы? - гостеприимно возглашает сэр Джон.

Мы вновь спускаемся, выходим на улицу, восторгаемся всем затеям нового хозяина Эллис-лодж, хвалим двух чудесных охотничьих собак, которых он тоже приобрел с целью разведения. В итоге сэр Джон зван к нам на обед в пятницу, мы раскланиваемся, болтаем и болтаем, весьма довольные друг другом и садимся в экипаж, махая на прощание из окошек. А у меня сердце обливается кровью - вот же оно, то, что нам нужно, руку протяни и все! Но нет, надо изображать этих чертовых Мортонов, дожидаться пятничного обеда, ведь теперь не вломишься в Эллис-лодж, раз ждешь в гости его хозяина! Застряли на неделю! Крестража нет. То есть он есть, но для нас он по-прежнему недоступен. А миссис Бейтс, тем временем, тихо шепчет Гермионе, но так, что слышно нам всем:

- И представлете, милочка, говорит, что и не слыхал о Медальоне! И глаза у него такие честные! Даже не знаю, что и думать. То ли нашел и захапал его себе, вещица-то красивая, то ли, действительно, Дороти так им дорожила, что припрятала в каком-нибудь тайнике. А где он, тот тайник?

- Ах, миссис Бейтс, - сокрушается Герми, - видно, и впрямь нам не судьба получить его. Может быть, оно и к лучшему?

Да, Герми, оно, конечно, к лучшему. Мы выдадим тебя замуж за полкового офицера, товарища Рона, я отправлюсь в свой приход, может быть, даже самолично вас обвенчаю. Рон уйдет на какую-нибудь войну, выйдет в отставку по ранению, женится. Мы будем жить долго и счастливо, как в сказке. И я встречу ту, что составит, наконец, мое счастье, мы уютно заживем в пасторском домике, будем разводить розы, устроим небольшой огородик, иногда будем навещать миссис Бейтс и сэра Джона, а он даже подарит нам какие-нибудь экзотические растения из своей теплицы… И пусть уже магический мир катится ко всем чертям!

- Гарри, Гарри, мы приехали, - трясет меня Рон за плечо, - ты что, заснул?

- Ну да, - невинно говорю я, - разморило меня что-то. От вина, наверное.

И мы удаляемся спать, готовясь прожить здесь эти бессмысленные дни до самой субботы, на которую назначен наш отъезд.

И мы их проживаем, размеренно и неторопливо, так, как уже давно разучились жить люди в наше время. Рано поднимаемся к завтраку, нахваливаем стряпню Люси, обсуждаем, что предпочесть на обед, развлекаем миссис Бейтс. Тут уж надо отдать должное Гермионе - старушку она полностью взяла на себя.

- Знаешь, Гарри, - говорит она мне во время одной из наших прогулок, - моя бабушка умерла, когда я была еще маленькая. Да и не болтали мы с ней никогда - так, приезжали на Рождество, да еще пару раз в году - и все. А тут… я ей даже рассказываю про Рона, ну, не про него, конечно, а про того полкового офицера, она мне уже кучу советов надавала. Вы, наверное, думаете, что мне с ней ужасно скучно, а мне даже очень приятно. Понимаешь, она старше, она как-то так хорошо умеет слушать…Даже прямо неловко, что приходится постоянно врать, нас же здесь, как родных, приняли.

Да, нас и вправду все здесь как-то полюбили - и садовник, и старая экономка. С нами раскланиваются фермеры, когда мы гуляем по полям, угощают то яблоками из сада, то парным молоком. С нами охотно разговаривают другие обитатели округи - соседки, заезжающие навестить миссис Бейтс, местный пастор, маящийся от скуки. Вот кому бы жениться! Мне даже кажется, он присматривается к нашей Гермионе! Обойдется!

Прогулки наши все чаще как-то незаметно приводят нас в окрестности Эллис-лоджа, мы даже забредаем в большой запущенный парк во владениях сэра Джона, находим ту самую лужайку с качелями, о которой я вспоминал в разговоре с миссис Бейтс. Встречаем мы и самого нового владельца имения, который вовсе не в обиде на то, что мы забрели к нему без приглашения, даже зовет нас к себе пропустить по стаканчику мадеры, от чего мы, понятное дело, не отказываемся. И я опять чувствую темные горячие волны, исходящие от крестража, словно биение чужой жизни. И не могу ничего сделать. Вот что бы сказал мне на это Снейп? Что я идиот, стою в двух шагах от крестража, казалось бы, дело за малым - отвлечь сэра Джона, в конце-концов, обездвижить всех в доме, а потом стереть память, взломать проклятый секретер, найти тайник? Ведь Снейпа не могут волновать наши глупые сентиментальные сомнения. Что я скажу ему в свое оправдание, когда мы вернемся слишком поздно? Что мы не могли просто так по-свински поступить с людьми, которые были добры к нам? Как же мало людей были добры к нам в жизни, если мы растаяли от нехитрых разговоров с миссис Бейтс, Люси и сэром Джоном, от парного молока, предложенного фермерской женой…

Когда мы возвращаемся в тот день от сэра Джона, а уже четверг, и завтра он должен прибыть к нам на обед, Рон начинает разговор о том, что грызет меня непрестанно все эти дни.

- Гарри, ты придумал, что нам делать?

- Я… я не уверен, Рон, - медленно, словно нехотя, говорю я. - За бестолковое сидение здесь нам Снейп шею свернет. Я знаю, где крестраж, но для этого нам нужно буквально вломиться в дом. Есть предложения?

- Да, - вдруг неожиданно отвечает мой друг, - я же не просто так сегодня мадеру пил, я все подходы к дому осмотрел. Нам уезжать в субботу, значит, провернем все завтра.

- Но как? Завтра же сэр Джон у нас обедает.

- Вот и пусть себе обедает. Обедают здесь подолгу, так что уезжать он будет, когда уже стемнеет. Разумеется, в своем экипаже. Герми отвлекает миссис Бейтс, мы с тобой вроде как выходим прогуляться да покурить на улице, а сами аппарируем в Эллис-лодж. Пока хозяин будет трястись в экипаже по кочкам, мы же успеем найти Медальон?

- А его слуга?

- Ну, может быть он нас и не заметит под дезиллюминационными чарами. На крайний случай… маги мы или нет?

Блистательно и просто, это я тут размяк. План, на мой взгляд, гениальный. Управимся мы быстро, если, конечно, сумеем открыть тайник. И никто не в обиде - сэр Джон, даже если это он сам припрятал Медальон в секретере, во что я лично не верю, вряд ли станет искать его, приехав от миссис Бейтс поздно. Завалится себе спать, как это тут водится, а утром нас уже здесь не будет - почтовый экипаж из Чесвуда, на который мы нацелились, будет рано-рано утром. Мы не хотим растворяться в воздухе - исчезнем, как и появились, доедем до того самого перекрестка, там сойдем и перенесемся из чистого поля. К Снейпу… давно меня никто…

В тот вечер я, наконец, укладываюсь спать с чистой совестью. Когда все решено, всегда дышится легче. И утром у меня превосходное настроение, я даже пытаюсь напевать, но тут меня вовремя одергивает Рон - мой репертуар в этом времени явно неуместен. Мы подробно, в который уже раз обсуждаем с миссис Бейтс выбранное меню - она, кажется, решила свести дружбу с сэром Джоном, ведь он на поверку оказался вовсе и не таким уж плохим соседом. Не балагур, конечно, но, Бог его знает, вот женится еще, пойдут детишки, жена, болтовня, визиты. Для старушки и это отрада - раз нету своих, можно хоть полюбоваться, как растут соседские детки. Поговорить о видах на урожай, о том, хорошо ли цвели розы в этом году.

Когда подходит время обеда, мы немного напрягаемся, под разными предлогами удаляемся в свои комнаты, чтобы еще раз проверить, хорошо ли собраны вещи. Все готово, причесаться, улыбнуться своему взрослому отражению в зеркале - и вперед!

И вот уже экипаж сэра Джона подкатывает к нашей калитке, он, балансируя словно на палубе корабля, идет по мостику над прудом, мы радостны, гостеприимны, и только и ждем того момента, когда сможем обокрасть его дом! Этот бесконечный обед! Разговоры, виды на урожай, погода. А не собирается ли сэр Джон обзавестись семьей? Он пока не знает, в его-то годы, э, хм… Похоже, его гораздо больше волнует, когда обзаведутся потомством его собаки. А когда Рону возращаться в полк? Уже в понедельник? Да, краток отпуск у военного человека, но в то же время, долг зовет, негоже сидеть с женщинами по гостиным и т. д. Курим, даже играем в карты. Темнеет, сэр Джон, наконец, начинает подавать признаки того, что ему пора домой. Мы с Роном переглядываемся - тревога и радость. Сейчас, вот сейчас! Провожаем его до экипажа, выслушиваем его последние напутствия, машем руками, все машем и машем, пока Герми и миссис Бейтс не удаляются в дом, так как уже становится холодно, а старушка после кончины ненаглядной Дороти очень опасается простуды. Мы хотим еще немного прогуляться, дамы относятся к нашему желанию снисходительно, только Герми оборачивается на пороге, чтобы одними губами пожелать нам удачи.

Мы аппарируем уже под дезиллюминационными чарами, прямо в верхнюю гостиную Эллис-лоджа, вроде даже не потревожив никого характерным хлопком, который сопровождает наше появление. Накладываем заглушающее заклятие, ведь слуга сэра Джона наверняка в доме, а мы собираемся перерыть секретер. Черт, ящики же закрыты на ключ! Аллохомора! Роюсь, как вор, переворачиваю всякое барахло - связки ключей, бумаги, писчие перья, какие-то ленты. Второй ящик - засохшие краски, кисти… Еще ящик - тряпки, платочки, в общем, куча всякой дряни и никакого медальона.

- Ну что? - шепчет Рон.

- Ничего, он здесь, рядом, но в ящиках его нет.

- Давай быстрее, а то сэр Джон вернется. Будем сидеть здесь до утра.

Мой шрам просто горит. А вот когда я опускаю голову, чтобы заглянуть в ящики, он горит уже не так. Значит, я должен поднять голову? Да, вот так, жжет нестерпимо. И я упираюсь взглядом в портрет Снейпа, то есть дядюшки Эдварда. «Ну, помоги же мне, помоги», шепчу я, «вы же не просто так похожи, как две капли воды. Ты - это он, просто помоги мне. Зачем ты со мной все это сделал, если не хочешь помочь?» Я всматриваюсь в портрет и замираю - на пальце дядюшки Эдварда такой же перстень с алым камнем, как и у Снейпа. Забыв обо всем, я протягиваю руку и касаюсь перстня вытянутыми пальцами, слышу глухой щелчок - клац, и в стене распахивается маленькая дверца. Моя голова охвачена огнем, теперь уже и рука, которой я лезу в тайник. Вот он, он, овальная холодная поверхность, на которой я нащупываю очертания змеек.

- Офигеть, - шепчет Рон, когда я показываю ему находку.

- Знаешь что, - говорю я ему, - забери его пока у меня. Он меня жжет.

Рон, не говоря больше ни слова, послушно прячет Медальон в карман, а потом мы быстро наводим порядок в развороченном секретере и закрываем тайник. Надеюсь, сэр Джон не будет на нас в обиде. Ничего хорошего ему это сокровище не принесло бы. Так что можно даже почувствовать себя благодетелями.

Мы исчезаем также проворно, как и появились, аппарируем к дальней границе сада миссис Бейтс, усаживаемся на ствол поваленного дерева, который дотошный садовник все никак не удосужится убрать, раскуриваем трубки.

- Ну, это ж надо, - говорит Рон, - мы смогли, у нас получилось. Черт, а почему все-таки Снейп?

- А у нас везде Снейп, - горько говорю я, - разве ты еще не понял?

Я даже радоваться толком не могу. Конечно, то, что мы за неделю нашли и получили крестраж - это потрясающе. У нас и вправду все получилось. А вот как быть мне? Второй ритуал… Я, конечно, не умру. Но при одной мысли у меня тошнота подкатывает к горлу.

- Гарри, тебе нехорошо? - обеспокоено спрашивает Рон.

- Да нет, нормально все, - вру я, - переволновался, наверное. Главное, Медальон не потеряй.

Мы возвращаемся в дом, где Герми еще сидит в гостиной с миссис Бейтс, которая уже начала оплакивать скорую разлуку с ними. Мы, конечно, обещаем писать. Одна надежда, что, может быть, настоящие Мортоны все же сдержат данное нами обещание. По нашим лицам Гермиона, похоже, понимает, что все в порядке, но улыбаться во весь рот, предчувствуя скорый отъезд от доброй миссис Бейтс, она, конечно, не может. Мы еще некоторое время все вместе сидим в гостиной, рассказывая о наших планах, и, наконец, расходимся по спальням. Нас вновь, как и неделю назад в Греймор-хилл, ожидает ранний подъем.

Мы встаем на рассвете, мне ужасно беспокойно, ведь мне предстоит еще вернуть нам троих в наше время. А надо еще, сохраняя достойное выражение лица, отсидеть завтрак, расцеловаться напоследок с плачущей миссис Бейтс, добраться до Чесвуда в ее экипаже, дождаться почтовую карету… Ну и это мы благополучно переживаем, и вот вновь стоим на продуваемом ветрами перекрестке с дорожным указателем. Как только карета скрывается за поворотом, мы, не говоря ни слова, беремся за руки, Рон похлопывает себя по карману, демонстрируя, что крестраж при нем, и я читаю заклинание.

Вокруг нас закручивается настоящий вихрь - дорожная пыль, опавшие листья. Сладкая сонная мирная жизнь, которую мы вынуждены покинуть, так толком ею и не насладившись. Перемещение происходит практически мгновенно - у нас под ногами уже знакомый холм, только все вокруг занесено снегом…

- Вот это да, - удивленно произносит Рон, как только мы разъединяем руки, - так тут же зима! Помнишь, Гарри, ты говорил, что мы вернемся к Рождеству?

- Все, Рон, хватит болтать, - деловито говорит Гермиона. - Где у нас тут тайник с клыком василиска?

И я вдруг понимаю, что мы опять семнадцатилетние. На нас все те же вязаные шапочки с трогательными ушами и курточки, в которых сейчас, на зимнем ветру, очень холодно стоять на продуваемом холме. Мы находим тайник под камнями, он почему-то не занесен снегом. Магия, одно слово!

- Гарри, медальон открывать будем? - спрашивает Рон, уже занося руку с зажатым в ней клыком над изящной вещицей.

- Думаю, не стоит. - Я вспоминаю, какая дрянь в свое время лезла из дневника Риддла. - Давай так.

И клык василиска с легкостью пронзает золотую крышечку, будто она сделана из фольги. И тут же над нами поднимается серое облако, а в нем, как на фресках, изображающих ад, мне видятся очертания рук, голов, ног - словно души грешников, увлекаемых в преисподню.

- Отойдите же, - кричит Герми и оттаскивает нас в сторону. - Отойдите немедленно, кто знает, что будет, если оно нас коснется!

Но ничего не происходит. Ветер развеивает серые сгустки, становящиеся прозрачными и похожими на дым. И ничего больше. Мы уничтожили крестраж. Все произошло так быстро, что мы даже не успели обрадоваться. Мы возвращаем клык обратно в тайник, я беру моих друзей за руки и просто говорю: Locus.

* * *

Рождество.

Всюду, куда ни кинь взгляд, лежит снег. Он покрывает холмы, долину, наверное, крышу нашего дома тоже, но я ее сейчас не вижу, раз стою у окна. И на белый-белый, пушистый, такой нежный невесомый снег подоконника падает пепел моей сигареты. Холодно. Уже вечереет, хотя еще совсем не поздно, просто здесь сейчас почти полярная ночь - пара светлых часов - и все, тьма, ни огонька, ни всполоха, ни громких голосов выходящих из паба накануне Рождества. Здесь белая безмолвная пустыня, если ночью на перекрестке собираются эльфы или тролли, я этому вовсе не удивлюсь. Блейки, встретивший нас сегодня утром внизу, был, похоже, невероятно рад появлению хоть одной живой души, радостно лопотал, так что я смог даже разобрать, что каждый вечер в дом приходит какой-то зимний волшебник и очень расстраивается, что некому оставлять подарки. И сегодня или завтра он придет в последний раз, чтобы потом на целый год уйти в горы. Сразу же выясняется, что Герми что-то такое слышала про тринадцать местных рождественских волшебников, которые действительно наведываются в дома, начиная с 13 декабря, чтобы оставить детям на подоконнике подарок. И вообще они все потомки местных троллей. Ну, а кто тут еще может ходить по домам, в этой кромешной тьме, где и домов-то нет?

Небо за моим окном стремительно темнеет, день был ясный, и только теперь потихоньку начинает идти снег, а во все небо протянулись багровые полосы - облака, подсвеченные заходящим солнцем. Снизу доносятся какие-то звуки - мне кажется, что Блейки, обрадованный нашим внезапным появлением, развернул нешуточную подготовку к празднику - сегодня же рождественский Сочельник, угораздило же нас так подгадать с возвращением! Аромат корицы, пряников, да, даже жарящегося или коптящегося мяса! Запах Рождества… Самое небывалое Рождество в моей жизни… в доме Снейпа, после уничтожения первого из крестражей. Утром мы даже не поняли, рады мы или нет, просто несколько раз проорали Блейки, чтоб он известил Великого Мастера о нашем возвращении.

- Великий Мастер сам всегда все знать! - важно проинформировал нас Блейки и повел на кухню подкрепляться сэндвичами с чаем.

Мы так и не смогли добиться от него вразумительного ответа, планируется ли возвращение Великого в ближайшее время. Похоже, Снейп не был здесь с нашего отбытия, что, в общем-то, вполне логично. Что ему тут делать, сами посудите? Наблюдать за превратностями местной погоды да глядеть в окно, ожидая, не покажется ли Поттер с компанией? Мы как-то совсем абстрагировались от дел нашего мира - миссис Бейтс и мистер Джон, Люси, Эллис-лодж кажутся мне сейчас намного более реальными, чем Снейп, Хогвартс, Волдемор. А зря… Интересно, почувствовал ли Темный Лорд, что мы уничтожили его крестраж? Что вообще творится в Хоге, да и во всем магическом мире, ради которого мы так стараемся? Как ни странно, но Эллис-лодж и дом миссис Бейтс кажутся мне сейчас островком незыблемого счастья, будто бы это некий вечный мир, который был, есть и пребудет таким всегда. С воскресными проповедями и обедами, неспешными чаепитиями и прогулками по вересковым пустошам. И что время не посмеет тронуть ни фермерских домов, разбросанных по холмам, ни пасущихся на лугах коров, ни роняющих желтые и багряные листья деревьев. И молоко в глиняных кувшинах, протянутых нам загрубевшими от работы руками, вечно останется свежим и немного теплым, и миссис Бейтс так и будет сидеть вечерами в своей гостиной, раскладывая пасьянс или болтая с Люси…Пусть так оно и будет, незыблемо и мирно, как картинка в любимой книжке.

Блейки уговорил нас отправиться отдыхать, мы послушно разбрелись по спальням, я долго нежился в ванной, вновь привыкая к своему еще совсем юному телу и встрепанному отражению в зеркале. Да, я думал о ритуале, да, я понял, что вновь боюсь, но сейчас я знаю, что время еще есть, что мы можем просто отдохнуть после удачного приключения. К тому же, Снейпа пока нет, и это тоже как-то расслабляет. Я даже пытался честно заснуть, но, проворочавшись больше часа, понял, что из этого ничего не выйдет. Со мной всегда так было в Сочельник - мы праздновали почти до самого утра, поэтому днем мама всегда отправляла меня спать, но у меня ничего не выходило. Казалось, все напоено предвкушением и суетой - запахи так и вились по дому, шуршали обертки поспешно припрятываемых подарков, папа обязательно задевал какое-нибудь из щедро развешанных по дому украшений, долго ругался, из кухни на шум выбегала мама… Шаги, шорохи, запахи… И сегодня возня, которую поднял Блейки, не дает мне покоя. Вряд ли он пакует для нас подарки. Но вот то, что он что-то печет, парит, жарит и варит - это точно. И у него что-то падает, и малыш даже пытается напевать на своем забытом языке. Я вот сомневаюсь, что он вполне понимает, что мы тут собираемся праздновать. Думаю, он будет праздновать Йоль. Интересно, а елка? Ну вот, я, как маленький ребенок. Ничего тебе не подарят, Поттер, уймись, накормят хоть - и то хорошо. И поэтому я выбираюсь из кровати, наскоро одеваюсь и вот, стою и курю у окна, думая о том, что самое время спуститься вниз и предложить Блейки помощь, раз спать я все равно не могу.

Рядом со мной, но не в доме, а, скорее, со стороны улицы, раздается какой-то стук, я поворачиваю голову - точно, Герми тоже открыла окно, чтобы высунуться на воздух с сигаретой.

- Не спишь? - спрашивает она.

- Не спится, - отвечаю я, - а ты чего?

- Я тоже не могу, - говорит она, - знаешь, как это бывает на Рождество? Ну, будто бы ждешь чего-то.

Я радостно киваю. Она озорно мне улыбается.

- Гарри, правда, ведь, мы молодчины!

Да, мы и вправду такие молодчины, что ни в сказке сказать, ни пером описать! Это правда! Мы смогли, мы справились! Нам есть, что праздновать сегодня.

- Как думаешь, Снейп появится? - Герми продолжает разговаривать со мной через открытое окно.

- Знаешь, я бы без него прекрасно обошелся, - честно признаюсь я. - Как ты себе представляешь Рождество со Снейпом? Будет сидеть, как черный ворон, коситься на нас снисходительно. Это тебе не миссис Бейтс!

- Да, - радостно смеется она в ответ. - Даже сэр Джон по сравнению с ним - душа компании.

С минуту мы молчим.

- А хорошо там было, правда? - наконец, спрашивает Герми.

- Ага, - киваю я, - будто зачарованное царство. Глупо, конечно, но я бы там так и остался. Даже проповеди бы читал!

Проходит еще пара минут, и вот мы уже вдвоем спускаемся вниз, где застаем невероятную картину - Блейки развешивает в гостиной гирлянды из остролиста. Он весь обмотан ветками с плотными блестящими листочками, из-под которых выглядывают красные глянцевые ягоды. Даже омелу над входом не забыл! Я молча киваю Герми на омелу, она краснеет и шутливо надувается. И чего она дуется? Раз они с Роном вновь пара, не понимаю, почему бы им не воспользоваться омелой по прямому назначению. Не мне же под ней со Снейпом целоваться… Упс…мы, похоже, смутившись каждый своим мыслям, кидаемся на помощь малышу Блейки, который того и гляди, сорвется с каминной полки, увлекаемый грузом из остролиста. И потом еще полчаса честно увешиваем все в доме плющом, остролистом и омелой, ставим на столы какие-то маленькие веночки со свечками, вешаем расшитые сапожки на каминные полки. А Блейки скрывается на кухне, откуда вновь доносятся божественные ароматы.

- Слушай, - поворачиваюсь я к Герми, - неужели это он для нас так расстарался?

- Не знаю, - она сама, похоже, удивлена, - но вряд ли он так старается для своего Великого Мастера. Что-то Снейп у меня не особо ассоциируется с веночками, гирляндами, печеньями и пряниками…

- Ого! - мы оборачиваемся и обнаруживаем за спиной вполне себе выспавшегося Рона. - Ну, вы даете! А елка будет?

И он, окинув гостиную свежим взглядом, наколдовывает снег на наши гирлянды и пирамидки блестящих шариков на все еще не занятые поверхности. И так же довершает убранство столовой и прихожей, а потом, думая, что я ничего не вижу, все-таки успевает поцеловать Герми под омелой.

- Эй, - говорю я, - теперь вы должны целоваться, пока не оборвете с омелы все ягоды! А их там до фига…

- Мы, пожалуй, подождем, - быстро говорит Герми, явно смущаясь. - Мне показалось, или я действительно видела у входа в дом елку?

- Точно, - спохватываемся мы, - там же елочка вполне себе ничего у самого крыльца.

- Блейки, Блейки, - ору я, как ненормальный, - можно мы на улице елку нарядим? У тебя украшения какие-нибудь есть?

Отчего-то Блейки совсем не удивляется нашему детскому желанию, только хлопает длинными ресницами и через пару минут появляется с довольно большой запыленной коробкой в лапах. Я уже тянусь к пыльной крышке, но Герми, наморщив нос, напоминает мне, что мы все-таки маги, и ликвидирует грязь одним взмахом палочки. И открывает крышку. А там… Там, завернутые в вату и пожелтевшую бумагу, аккуратно сложены настоящие маггловские елочные игрушки. У Герми даже руки дрожат.

- Рон, Гарри, это же… Это же такая древность! У моей мамы такие остались, она мне даже никогда не разрешала их трогать, все берегла…

- Угу, - улыбается Рон, видя, как она растрогана, - Блейки ради нас ограбил антикварный магазин!

- Знаете, - задумчиво говорит она, - такое даже как-то жалко на улицу вешать. Вот просто подержать в руках и обратно сложить.

- Ну да, и пыль сдувать! - Рон смеется. - Давай, ты же знаешь чары неразбиваемости. Действуй! Не разобьем!

Мы разглядываем игрушки. Рон не очень проникается, он же вырос в магической семье, а вот мы с Герми… Дело в том, что у моей мамы тоже были припасены такие игрушки. Очень похожий стеклянный ангел с трубой и золотыми крыльями, матерчатые бабочки, снеговик из трех ватных шариков, Дед Мороз на санках, золотые олени, полосатые шарики, мальчик, играющий в снежки, кукла с розовыми волосами…Сокровища, спасенные мамой из своего детства. Интресно, кем спасены эти сокровища? Как-то не очень представляю себе Снейпа, бережно пакующего в картонную коробку маггловские елочные игрушки.

И вот мы, в смешных вязаных шапочках и куртках, гораздо более теплых, чем те, в которых мы были в ноябре (откуда они, интересно?), вываливаемся во двор, где и вправду растет себе небольшая елочка, чуть выше нас с Герми, а вот более высокий Рон без труда достает до ее макушки. Из открытой двери льется свет, но на улице уже непроглядная тьма. Тьма и тишь, так что наша затея с елкой на минуту вдруг кажется мне неуместной. Но Блейки, неотступно следующий за нами, рисует в воздухе что-то наподобие круга - и перед нами, откуда ни возьмись, появляются огоньки, они кружатся вокруг нас, постоянно перемещаются, и от них как будто разливается тихий звон, будто от десятков нежных колокольчиков. А потом Блейки вновь исчезает в доме, чтобы появиться через минуту с настоящим колдорадио в руках!

- Ну, Блейки, ты даешь! - радуется Рон, когда наш дворик, только минуту назад погруженный в мертвящую тишь и темноту, вдруг оглашается звуками рождественских гимнов, которые не стихнут до самого утра.

Мы с Герми осторожно, боясь даже вздохнуть, развешиваем на ветках чудесные игрушки. На них тут же опускаются легкие снежинки, воздух мерцает, освещенный невидимыми светлячками, свет которых отражается в стеклянных боках елочных шариков - в общем, полный Джингл Беллс!

- Смотрите, смотрите, - вдруг вскрикивает Рон, указывая рукой в том направлении, где должна быть дорога, - там кто-то есть!

И точно, там, словно светящаяся ниточка, движутся огоньки, не такие крохотные, как те, что мерцают вокруг нас.

- Эльфы? - удивленно выдыхает Герми.

- Какие еще эльфы? - я начинаю думать, что от всего этого рождественского великолепия у Герми внезапно все же поехала крыша.

- Глупый ты, Гарри! - укоризненно говорит она. - Можно подумать, это у меня родители - волшебники. Здесь водятся эльфы! А почему нет, раз тролли и Жители холмов никого не удивляют? Если сейчас выйти на дорогу, то можно остановить их и проболтать до утра. И если сможешь их хорошенько уболтать, они оставят тебе все свое богатство!

- Ну, тогда я пошел! - хохочет Рон, а Блейки умильно смотрит на нас и радостно кивает.

Похоже, ему приятно смотреть на наше веселье - он размахивает лапами в такт музыке, звучащей из колдорадио, трясет лохматой головой. А светящиеся огоньки так и роятся вокруг него. Ой! Я, засмотревшись на Блейки, совсем не замечаю коварных замыслов Рона. И пока я тут стоял, разинув рот и глядя на Блейки, светлячков и наряженную елку, он успел слепить преизрядный снежок, который сейчас довольно чувствительно тюкнул меня в плечо! Ах ты… Не проходит и нескольких секунд, как мы уже носимся друг за другом по дворику, на ходу лепя снежки и запуская ими в того, кто окажется ближе. Правда, если я вижу розовую шапочку Герми, стараюсь быть поаккуратнее.

- От елки подальше отойдите, - кричит она нам, уворачиваясь от летящих в нее снежков. - Игрушки же жалко!

Вокруг нас свет, звенящие в воздухе мелодичные колокольчики, рождественские гимны, льющиеся из колдорадио. Мы гоняемся друг за другом по двору, падаем в снег, возимся, как щенки, у Герми все волосы в снегу, у меня снег даже на лице, потому что Рон все же попал, как следует, мы смеемся, поднимаемся, совершаем еще несколько кругов и, наконец, валимся в сугроб, раскинув руки, абсолютно довольные собой. Абсолютное счастье. Недостижимое. С тонким перезвоном колокольчиков, снегом, который кажется мягким и почему-то согревает. А на еловых ветках в полумраке таинственно поблескивают шарики. И Ангел с трубой и золотыми крыльями спешит возвестить миру приход Рождества. Я смотрю на небо, на нем, несмотря на легкий снежок, отчетливо видны звезды, их очень много, и если смотреть на них неотрывно, то кажется, что они становятся ближе. Что можно просто взлететь и оказаться далеко-далеко. И стать легким-легким, и подниматься бесконечно вверх, оставляя позади огоньки, друзей, лежащих в обнимку в сугробе, и мерцающую огоньками елку. И когда я уже почти готов оторваться от земли, я вдруг понимаю, что в мире стало темно.

Он просто стоит в дверном проеме, загораживая свет, темная фигура, руки скрещены на груди, и смотрит на нас. Я не знаю, как долго он уже так стоит, наверное, не очень, потому что я не мог так долго не чувствовать его взгляд. Для меня меркнет все - резвящиеся вокруг елки огонечки, таинственное поблескивание шариков. А звук колокольчиков вдруг кажется мне назойливым и визгливым.

- Пошли, - говорю я Рону с Герми, - надо поздороваться с Великим Мастером.

Они поспешно вскакивают, отряхиваются, я даже в темноте вижу, как краснеет Герми - они ведь целовались, даже упав в сугроб, а Снейп, видимо, наблюдает за нами уже некоторое время. Интересно, думаю я, этот адский дух когда-нибудь, пусть даже очень-очень давно, будучи еще ребенком, наряжал елку, играл с кем-нибудь в снежки, целовался с девчонками под омелой? Или так и стоял в углу, темный и непроницаемый, поглощая даже свет Рождества? И я вдруг вспоминаю его глаза, когда он склонялся надо мной там, в подвале, разрывая мое тело… И опускаю взгляд.

- Здравствуйте, господин директор, - робко начинает Герми, - а мы вот тут…

- Все в порядке, мисс Грейнджер, вы просто праздновали Рождество, - опять этот чуть хриплый равнодушный голос. - Если вы уже наигрались, могу предложить вам пройти в дом и приступить к банкету.

«Наигрались». Да, у него это именно так и называется, «наигрались». Для него это, наверное, смешно и нелепо. Сейчас еще отругает за взятые игрушки, велит привести в порядок елку, ликвидирует всю красоту, которую мы навели в доме. Таким, как он, стоит встречать Рождество с Темным Лордом, если, конечно, там такие праздники в чести. Видимо, нет, раз он притащился сюда.

- С Рождеством Вас, профессор, - неуверенно бурчит Рон.

- И Вас, мистер Уизли, - неожиданно благосклонно реагирует Снейп.

Только я воздерживаюсь от поздравлений. Если честно, как только я увидел его, у меня словно язык к небу примерз. А что если он здесь только для того, чтобы… Ну, в общем, из-за ритуала. Но не может же он сейчас, сегодня… Я так отвык от ощущения постоянного напряжения и страха за эту неделю с миссис Бейтс, я даже навоображал себе, что та жизнь более реальна, чем эта, в которой это Рождество может стать для нас всех последним. А теперь я вновь во власти кошмара, который мне скоро предстоит. Мне так страшно, что я не решаюсь двинуться с места, пропускаю вперед Рона и Герми. Мы все в снегу, от ботинок до помпончиков на шапках, так что долго отряхиваемся на пороге, не решаясь ступить внутрь, на свет. Наконец, Рон с Герми, под строгим директорским взглядом, решают, что больше снега с себя они смести просто не в состоянии, и проходят вперед, в дом, а я оказываюсь лицом к лицу со Снейпом.

- Сэр, - наконец, решаюсь произнести и я, - с Рождеством Вас! Мы, наверное, сильно задержались…

- Да, я ждал вас несколько раньше, - сухо говорит он, не отвечая на мои поздравления. В гробу он их видел! И я его там же! - Проходите, Поттер, переодевайтесь. Потом мне все и расскажете.

- Сэр, я… а когда, - я не удерживаюсь, эта попытка вопроса вырывается у меня как-то сама по себе, я смотрю на него, наверное, просительным жалостным взглядом, - ну, мы же должны…

Он, конечно, понимает, о чем я, прищуривается, кривит губы. Наверное, сейчас он скажет, «что, так не терпится, мистер Поттер?», а я покраснею, опущу голову и молча пройду к себе наверх. И ведь даже не смогу отказаться потом сидеть вместе со всеми за рождественским столом, буду изображать оживление, докладывать о наших подвигах и чувствовать себя в грязи по самую макушку. Он подходит близко-близко ко мне, так, что сейчас без труда мог бы коснуться меня, даже не протягивая руку, разглядывает меня несколько долгих секунд, как-то очень устало и без всякой насмешки. А потому его узкая ладонь вдруг оказывается в паре сантиметров от моего лица, кажется, он просто задумался, а потом, вдруг опомнившись, отдергивает руку.

- Поттер, у Вас снег на ресницах, - говорит он и почему-то хмурится. - Если Вы о ритуале, то, мне кажется, дни Рождества не совсем подходящее время для подобного. И Вам в любом случае надо отдохнуть, так что пока можете не волноваться. Я здесь исключительно ради того, чтобы увидеться с вами. Вы же уничтожили крестраж?

Я киваю и как-то расслабляюсь. Наверное, это так явно заметно, что он даже чуть улыбается.

- Идите, переоденьтесь, жду вас всех в столовой. Блейки же не зря старался. Теперь кто-то должен все это есть.

- Сэр, а в Хогвартсе что, не было рождественского ужина? - осмелев, спрашиваю я.

- Там сейчас не до банкетов, Поттер. Хотя нечто подобное пытались изобразить. Идите.

Странно, думаю я, поднимаясь к себе, вот сейчас у нас будет рождественский ужин со Снейпом. Просто всю жизнь мечтал. Надо будет напиться, как следует, но отчего-то я уверен, что этого не сделаю. Когда я вижу его, я предельно собран. При нем я ни на секунду не забываю о том, кто я, что мне предстоит - и здесь, в Греймор-хилл, и позже, когда погоня за крестражами все же будет окончена. Неделю прожив практически в сказке, я ясно понял, что здесь мне нет жизни. Да и не одному мне. Кто из нас, из тех, кто сейчас сядет за рождественский стол, любовно приготовленный малышом Блейки, может сказать, что хоть чуточку счастлив? Что может представить себе свое будущее хотя бы на неделю вперед? Как мы сможем сказать друг другу сегодня «Счастливого Рождества»? Для кого оно станет счастливым?

Я тщательно причесываю намокшие волосы перед зеркалом, отчего-то выбираю довольно строгую серую рубашку, а сверху натягиваю джемпер, тот самый, черный с зелеными полосками. И глаза мои глядят тревожно и настороженно. Даже не верится, что я еще пару минут назад самозабвенно играл в снежки во дворе. Я дурак, просто сошел с ума, какая елка, какие снежки? Ангелы с трубой, золотые олени…

Но, когда мы через несколько минут все собираемся внизу, за роскошным столом, буквально ломящимся от яств, и Снейп разливает по бокалам вино, мы, все четверо, глядя друг на друга без глупых праздничных улыбок, очень серьезно желаем друг другу Счастливого Рождества. «Боже, Мерлин, ну, хоть кто-нибудь», - думаю я про себя, - «пусть хоть Рон с Герми будут счастливы. Хоть это-то можно?»

А Блейки действительно расстарался для нас. То, чем весь день так умопомрачительно пахло в доме, оказывается прокопченной в дымоходе бараниной. Ну а еще есть индейка с картошкой, конечно же, рождественский пудинг, горы пирожков с разными начинками, ветчина, разные сыры, горы фруктов, ну, и напеченные малышом Блейки печенья, пироги. Ох, чего тут только нет! Я, хоть и собирался сохранять приличествующую моему положению суровость, как-то незаметно поддаюсь всеобщему настрою на обжорство, тянусь за бараниной, кладу себе еще и картошку, и индейку, чуть ли не залпом выпиваю свой бокал, толком не распробовав, что там было.

- Гарри, - смеется Гермиона, - а молитву читать не будешь?

Видимо, от выпитого она тоже забыла, в чьем мы доме, так что уже позволяет себе отпускать шуточки.

- Герми, честно, не помню ни одной, - отвечаю я, и тут вдруг понимаю, что Снейп смотрит на нас вопросительно. Мы же ему еще ничего не рассказали!

И мы приступаем, и как когда-то давно, в тот раз, когда мы впервые сидели здесь за столом с ним и рассказывали про крестражи, мы так же, не замолкая и перебивая друг друга, начинаем выкладывать историю поисков Медальона. А Снейп кивает, не забывает подливать нам вина, но понемногу, иначе нас через полчаса придется левитировать по спальням, иногда улыбается, почти не переспрашивает. И мы едим, вспоминаем миссис Бейтс, то, как оказались Мортонами, сэра Джона, а Блейки, видя наше всеобщее благостное настроение, решает, что пришло самое время взрывать хлопушки. Так что через пару секунд мы смотрим друг на друга, усыпанные конфетти, Гермиона с поющей звездой в волосах, и смеемся, даже адский дух тихо смеется вместе с нами. Наверное, он тоже рад. В конце-концов, каким бы он ни был, уничтожение крестражей входит и в его планы, а так как все прошло хорошо, сегодня он вполне может быть счастлив. Ведь смеются только счастливые люди?

Когда через некоторое время мы понимаем, что наша троица смела со стола большую часть угощения, приготовленного Блейки, и что больше в нас в данный момент не влезет, а вот выпить и покурить еще очень даже можно, Снейп предлагает нам перебраться в гостиную. С вином, печеньем, сыром и фруктами. А у него в руках оказывается бутылка виски и несколько низких квадратных бокалов.

- Сэр, а можно и мне тоже виски? - осмелев, спрашивает Рон.

- Отчего нет? - Снейп пожимает плечами и кивает нам в сторону гостиной.

А там огромный камин, он всегда мне безумно нравился, в нем помещаются чуть ли не целые деревья, так что я, оказываясь около него, всякий раз вспоминаю те самые скандинавские сказки. И о том, что в те древние времена говорили, что дрова - это пища огня… Я устраиваюсь прямо на полу, на большом мягком ковре, чтобы просто бездумно смотреть в огонь, и не замечаю, как в моей руке оказывается бокал на высокой ножке, чуть больше, чем наполовину, наполненный очень темным красным вином, которое даже на вид кажется тягучим, терпким, успокаивающим. А рядом со мной кто-то ставит большую вазу с печеньем - мне больше ничего не хочется.

Остальные тоже неспешно рассаживаются - Герми с Роном рядышком на большом кожаном диване у стены, а Снейп прямо позади меня, в глубоком кресле около низкого овального стеклянного столика, на который Блейки и сгружает все то, что мы решили прихватить с собой из столовой. И все мы, практически не сговариваясь, тянемся за сигаретами.

- Жалко, музыки нет, - тянет изрядно подвыпивший Рон.

Сам бы подумал, какая у Снейпа в доме музыка! Разве что колдорадио с рождественскими гимнами.

- Ну, почему нет? - неожиданно отвечает Снейп.

Он резко встает и проходит куда-то вглубь гостиной, откуда вскоре доносится какая-то возня, шорох диска, вставляемого в дисковод… Я ошалело оборачиваюсь. То, что в доме Снейпа может находиться замаскированный под какую-то тумбу маггловский музыкальный центр, не могло мне привидиться даже в самом страшном сне.

- Сэр, у Вас… - Рон тоже теряет дар речи.

- Да, - спокойно отвечает адский дух. - Мой отец был магглом. Так что нет ничего необычного в том, что у меня есть маггловские вещи. Вам, Уизли, какую музыку?

- Ну, я не знаю. Только не гимны!

И Снейп ставит не гимны… Я никогда не слышал такого. Я, наверное, вообще ничего толком в жизни не слышал. Это странная завораживающая музыка - гитары, флейта, низкие голоса, поющее что-то щемящее и мрачное. Я не вслушиваюсь, чтобы не разочароваться. Мне кажется, что от этих звуков в комнате сгущаются тени, шелестят ветви непроходимого темного леса, а где-то в самой глубокой чаще мерцает таинственный огонек, на который я сейчас и смотрю. Будто волны баюкают меня - темные, непрозрачные воды, затягивают в глубину, но мне не страшно, просто немного грустно, будто кто-то нашептывает мне на ухо сказку, ну, с не очень счастливым концом. Бывают же такие сказки. Вот моя, например… И я отчего-то вспоминаю вереницу огней в долине, виденную нами сегодня, и уже без сожаления думаю о драконах и игрушечных рыцарях, которым не справиться… будь что будет. Эта музыка… Антирождество…

- Поттер, Вы сейчас заснете, - слышу я голос Снейпа за спиной.

И он кидает мне небольшую диванную подушку, которую не жалко положить на пол. Я укладываюсь так, чтобы видеть их всех, пододвигаю к себе бокал, из которого я сделал от силы пару глотков и печенье. Вино, действительно, тяжелое, на стенках бокала остаются длинные винные ножки, долго не желающие исчезать. Я слышу тягучую мелодию, вижу пустоши, бесконечные болота, на кочках которых растут чахлые березы, слышу шорохи веток, задевающих меня по лицу. И огонь камина согревает меня. И будто в полусне до меня доносятся голоса.

- И представляете, профессор, Гарри был священником! Самым настоящим приходским священником! И ходил повсюду, уткнув нос в молитвенник!

Я пытаюсь возразить, что это неправда, что никуда я не утыкал свой нос, но мне не хочется ничего говорить. Я просто смотрю на Герми, рассказывающую все это Снейпу, и улыбаюсь.

- А еще там был Ваш портрет в доме, честное слово!

- Серьезно? Никогда не бывал в тех местах, - у Снейпа голос сейчас глубокий, низкий, от него мне тоже хочется спать. Спать-спать…

- Ну да, Вы представляете, сэр, мы с Гарри в этом Эллис-лодже весь секретер перерыли - нет Медальона. И тут он раз - и дотронулся до Вашего портрета.

- Мистер Уизли, ну не могло быть там моего портрета, - Снейп смеется.

- Но там Вы были нарисованы! И еще там были наши портреты, когда мы были детьми! Как такое может быть?

И Снейп пытается им что-то объяснить про метаморфозы времени, я не различаю слов, просто смотрю на него. На нем белая рубашка, рукава которой, как обычно, немного закатаны, длинные ноги в строгих черных брюках вытянуты в мою сторону, я даже вижу, как отблески каминного пламени отражаются на носах начищенных ботинок. На его лице глубокие тени, черные непроницаемые глаза безотрывно смотрят прямо на меня. Наверное, он просто задумался. When Shadows Grow Longer… Я пытаюсь вслушаться в слова песен, но они уплывают от меня. Отсветы огня играют на стенках его бокала, рассвечивая таинственными отблесками налитый на его дно виски.

- Поттер, Вы там у камина не сгорите? - насмешливо спрашивает он.

Я стягиваю свитер, откидываюсь на подушку, смотрю на огонь. Свет и тени, пляска огоньков на растрескивающихся дровах. Я, наверное, ужасно устал, мы же не спали, а перемещение должно было отнять массу сил, прежде всего, у меня, только раньше я этого не замечал. Спать, просто чуть-чуть вздремнуть, пока они смеются, вспоминая наши приключения в Эллис-лодж. Я еще слышу, как Гермиона говорит:

- Знаете, сэр, это было все как-то ну уж очень просто. Мы даже не думали, что так будет.

- Да, - задумчиво отвечает ей Снейп, - боюсь, что так будет не всегда.

Но я не хочу думать о том, что будет дальше. Мне тепло и уютно, как ни странно, уютно даже под взглядом Снейпа. Я откидываю руку на ковер, ощущаю приятное тепло от огня, окутывающее мою руку. И подушка кажется мне самой мягкой из всех, что я когда-либо видел. Спать, спать, совсем немного. Огоньки, пробегающие по углям, сполохи, будто огненные саламандры, будто маленькие огненные духи, затеявшие беготню. Они тоже никак не наиграются… И наша елка во дворе, отсветы светлячков, отражающиеся в маггловских шариках.

- Осторожно, Гарри, маленький, - говорит мне мама. - Не разбей! Смотри, это ангел.

- А зачем у него труба?

- Ну, когда он на ней играет, все слышат, что пришло Рождество.

- А зачем на елке шарики?

- Они похожи на маленькие солнышки, правда, малыш?

- Спи, - говорит мне мама, - ты совсем устал.

- Спи, - тихо говорит мне еще кто-то, уже совсем не маминым голосом и накрывает меня одеялом.

Но мне это уже просто снится.

* * *

Лава.

А на утро я обнаруживаю себя в постели, в пижаме, под одеялом. Учитывая то, что последнее, что я запомнил накануне, были игры огненных саламандр в камине, я должен был там и задремать, прямо на ковре. Под антирождественскую музыку. Это ж надо было так напиться, что даже не помнить, как я добрел до спальни и разделся! Хотя я вроде и не пил особо, так, несколько бокалов вина. Учитывая съеденное за столом и мой довольно привычный к алкоголю юный организм, это невозможно назвать пьянством. Наверное, я просто действительно очень устал. И вино у Снейпа какое-то волшебное, очень вкусное, прогоняющее все мысли и страхи. Он же сам сказал, что пока ничего не будет, что я могу отдыхать, так что я постараюсь не думать ни о чем плохом. Будем о хорошем. Кстати, вот какой-то хороший человек оставил мне на столике антипохмельное зелье…

- Гарри, Гарри! - я слышу голос Гермионы из коридора. - Если ты проснулся, вставай сейчас же! Там столько вкусностей в столовой! Прямо объедение! Я уже час вас жду, а вы все спите. Я же не могу есть одна. А Снейп уехал!

- Я мигом! - откликаюсь я. Можно подумать, что, если бы Снейп не уехал, она бы уселась поедать все эти вкусности с ним вдвоем!

Но раз Снейп уехал, можно радостно обжираться и играть в снежки! Можно водить хоровод вокруг елки, пить глинтвейн, валяться в сугробах, гонять по двору. Можно… да все можно! И не опасаться хотя бы пару дней наткнуться взглядом на его мрачную фигуру в дверном проеме, заслоняющую свет.

Я собираюсь очень быстро, я всегда очень любил есть оставшиеся после праздника вкусности - холодную индейку, печенье, пироги… А когда я спускаюсь вниз, в столовую, у меня просто нет слов - стол вновь ломится от всяких яств, есть даже маггловские конфеты - и такие, как любила мама, и другие, никогда раньше не виданные, будто прибывшие сюда из дальних-предальних стран. Свежеиспеченный хлеб, с которым мы делаем сэндвичи, мед… Объедение!

- Слушайте, - наконец, задаю я вопрос, не дававший мне покоя в момент пробуждения, - я что, так напился вчера?

Они смотрят на меня недоуменно.

- Почему напился? Вроде нет, - отвечает Рон, - ты и пил-то меньше всех. А почему ты спрашиваешь?

- Я просто не помню, как до кровати дошел, - признаюсь я.

- А, - облегченно говорит Рон, - ты у камина на ковре заснул. А мы еще долго сидели, и Снейп нас все расспрашивал. Все выспросил, до мельчайших деталей, а когда мы с ним в столовой ужинали, казалось, что ему не особо и интересно. А потом…

- А потом некоторые, - тут Герми делает многозначительную паузу, - действительно много выпили. Так что Снейп отправил нас баиньки, потому что даже я начала дремать на диванчике, а уж Рон..

- Да ну тебя!

- А как же я?

Я уже понял, что не они вынесли меня с поля боя и уложили спать. Ну, ведь и не Снейп же. Герми пожимает плечами.

- Знаешь, когда мы уходили наверх, ты так сладко спал… Трогательно так. Даже Снейпу, похоже, было жалко тебя будить, так что он сказал нам, чтоб мы шли наверх и ни о чем не беспокоились. Наверное, он тебя потом сам разбудил.

- Да, - откликается Рон, - так бывает, со мной сто раз так было. Заснешь где-нибудь в уголке, мама разбудит, а я наутро и не помню, как до кровати дотащился.

Ну, ладно, хорошо, что я хоть не напился до какого-нибудь безобразия при Снейпе! Хотя, Снейп не очень похож на маму Рона, отчего-то мне кажется, что если бы меня разбудил он, я бы это запомнил. Тогда, может быть, это был Блейки?

Как же нам хорошо! Мы резвимся, без конца жуем что-нибудь вкусное, даже и вправду затеваем хоровод вокруг нашей елочки во дворе, к которому присоединяется и Блейки! Он орет какие-то несуразные песни, машет лапами, вечерами запускает своих светлячков, чтоб нам было не так темно играть в снежки. И каждую ночь, когда я устало закрываю глаза, добравшись до кровати, я будто сквозь ресницы вижу их теплый свет и слышу мелодичный нежный звон, разлитый в воздухе. И поблескивание шариков. И аромат пряностей и корицы…

Я не знаю, сколько проходит дней, я их просто не считаю, дав себе честное слово побыть немного счастливым и беззаботным. Но только вот в один из дней, когда мы вбегаем с улицы, разгоряченные, раскрасневшиеся, все в снегу, и просим у Блейки глинтвейн, он, виновато глядя на меня, протягивает нам только два бокала - Рону и Герми. И я сразу все понимаю. Мир сразу же облетает ненужной шелухой, трескается позолота, превращаясь в пыль. Мне становится больно дышать, но я же не могу ничего никому объяснить, просто понимаю, что должен уйти немедленно, немедленно уйти отсюда, пока меня не скрутило прямо здесь, перед Роном и Герми. Я бормочу что-то про «очень устал, голова закружилась», тащусь наверх и думаю, что они не должны особо горевать без меня. Найдут чем себя занять без моих любопытных глаз - это последняя великодушная мысль, которая еще приходит мне в голову, прежде чем там воцаряются пустота и ужас. Я еле успеваю добраться до ванной, где меня буквально выворачивает. Я хватаюсь за раковину, пытаюсь перевести дух, но меня безостановочно тошнит, пока я не ощущаю, что пуст и чист, прозрачен и невесом. Что мир радости на этом для меня окончательно закончился. Померкли краски, зеленое и алое, золото и серебро моей, наверное, последней елки в этой жизни. И перезвон колокольчиков… Сани, влекомые оленями, ангелы с трубами - все разъехались, разлетелись, оставив меня одного посреди серой пустоши, где все дороги ведут ниоткуда и в никуда.

Я ни о чем не думаю, просто долго отмываюсь в ванной, одеваюсь, разжигаю камин и усаживаюсь курить на подоконник. От сигареты кружится голова, но я все равно курю, курю, чтобы заполнить пустоту и ожидание. Не холодно, не тепло, не страшно - мне никак. И когда за моей спиной бесшумно появляется Снейп, я просто оборачиваюсь и прямо смотрю ему в глаза. И он все понимает.

- Гарри, - начинает он, но я прерываю его.

- Не надо ничего объяснять, сэр, я и так все знаю. Уже?

- Да, можешь собираться.

Видимо, что-то в моем лице все же настораживает его, потому что он смотрит на меня немного обеспокоено и неожиданно говорит:

- Не надо бояться. Ты же знаешь, у нас нет иного выхода.

- Не надо меня жалеть, сэр, Вам не идет, - горько говорю я и отправляюсь в ванную, чтобы избавиться от одежды и облачиться в тонкий халат, который мне тоже скоро не понадобится.

Я не спрашиваю его, где Рон и Герми, и так ясно, что он уже запер их в подвале. Я не спрашиваю его, готов ли он - сейчас он не в халате, а в мантии, но если он уже пришел за мной… Думаю, под мантией на нем ровно столько же тряпья, сколько на мне сейчас - нисколько. Мне страшно смотреть в глаза своему отражению - они очень напуганные, а я не хочу, чтоб Снейп видел, как мне страшно. И не копаясь на этот раз ни секунды, я открываю дверь ванной и делаю быстрый шаг к нему - я готов. Он, не говоря ни слова, молча протягивает мне флакон с зельем - еще пара секунд, и человеческая речь, как и прочие звуки, станут мне недоступны.

На этот раз мы вместе выходим из комнаты, вместе проходим по коридору и спускаемся вниз - ему нет нужды подгонять меня. Я загнал все свои страхи так далеко, что им еще долго не выползти. Мне кажется, внутри меня просто маленький черный шарик, твердый и холодный, он где-то там, рядом с сердцем, поэтому, когда все закончится, мне будет непросто жить дальше. Но от этой беды есть хорошее и проверенное средство. И я его знаю.

В этот раз он так же молча, одним взглядом, спрашивает меня, может ли он начинать ритуал, и я так же, как в прошлый раз, киваю. Да, может, может делать все, что угодно. Меня нет, или нет, пока я есть, но скоро совсем не останется. И я отстраненно смотрю, как наполняется его кровью чаша, да, на этот раз она действительно наполняется почти до краев, так, что Снейп даже немного бледнеет. Я выбрал Чашу Хельги Хаффлпафф, значит, она потребует многого. Ровно столько, сколько я смогу вынести. Пусть так. И я пью кровь из чаши, стараясь не чувствовать вкуса, боясь только, что меня стошнит прямо здесь, и тогда все пойдет насмарку. И какое-то время ничего не происходит, только Снейп отчего-то странно смотрит на меня, читая очередное заклинание. Будто он ждет чего-то. И когда я делаю последний глоток из чаши, я понимаю, что на этот раз все идет совершенно иначе. Во мне будто бьется огромное сердце - оно повсюду, в груди в животе, пульсирует так, что мне кажется, все мое тело вибрирует в такт его ударам. И оно наливается огнем. Я весь - одно огромное огненное сердце. И когда Снейп делает первый надрез на моем плече, огонь просто вырывается на свободу. Мне кажется, из порезов на моем теле льется не просто свет - мне чудится, что из них вырывается клокочущая лава. Она течет по моим венам, выжигая тело изнутри, так что я почти не чувствую боли, когда он распинает меня на алтаре и врывается в меня. Перед моим взглядом клубится багровое марево, и все, что я могу различить в нем - абсолютно черные глаза Снейпа, неотрывно смотрящие на меня. Огонь и тьма, я и хватаюсь за эту тьму, потому что только она не позволит мне сейчас сгореть, раствориться в пламени. Но лава и огонь, текущие по моему телу, гораздо сильнее, я вижу себя, стоящего на краю извергающегося вулкана, я и сам часть этого вулкана, просто раскаленный камень с огненными трещинами. И тонкий мостик, сложенный мною из тьмы смотрящих на меня глаз, начинает трескаться, я молю только о том, чтобы не потерять сознание, но противостоять этому не могу. И лава, наконец, поглощает меня, увлекая своим потоком ненужные обломки, оставшиеся от моего тела.

* * *

Я прихожу в себя и первое, что я вижу - это голубой полог над большой кроватью в спальне Снейпа. Я одет в пижаму, я совершенно один, я не чувствую боли там, где, казалось бы, должен ее ощущать. Но мне сложно шевелиться, потому что я знаю, что мое тело выгорело дотла. Осталась одна тонкая оболочка, хрупкая и непрочная, дотронься - и я тут же рассыплюсь в прах. Я потерял сознание, не дождавшись окончания ритуала, а я не должен был позволять себе этого. Значит, все было напрасно? Мерлин, мне не выдержать повторения! Я не смогу. Снейпа нет, он просто бросил меня здесь одного, видимо, принес меня сюда, чтобы привести в чувство. Мне пора выметаться, но я не могу подняться, так что просто отворачиваюсь к белой стене и бездумно вглядываюсь в чуть заметную трещинку, рассекающую безупречно целостную побелку. И веду по ней пальцем, как делал это, когда болел в детстве, и у меня не спадала температура. Тогда я так же отворачивался к стене и медленно водил пальцами по рисунку обоев - один, оставленный всеми.

- Гарри, ты в порядке?

Он стоит у меня за спиной, но я боюсь повернуться к нему. Но все-таки делаю это. Сейчас он скажет, что я слабак, что все пошло насмарку, все из-за меня. Он, видимо, только что из ванной, волосы еще мокрые, на плечах полотенце. И в его взгляде мне отчего-то чудится тревога. Я подбираюсь, забиваюсь в самый угол кровати, как затравленный звереныш. Смотрю на него, жду, когда он начнет выговаривать мне, но он отчего-то молчит.

- Сэр, - наконец, говорю я, и голос мой звучит все еще хрипло после зелий, - сэр, только скажите мне правду, ведь ничего не получилось, да?

- С чего ты взял? - он садится на край кровати, а я еще плотнее вжимаюсь в стену. Подальше от него.

- Что ты забился в угол, Поттер? Мне что, вытаскивать тебя оттуда?

- Сэр, - упрямо повторяю я, - ведь ничего не вышло, да?

- Вылезешь ты из угла или нет! - говорит он почти зло и уже протягивает руку в мою сторону, я пугаюсь и пододвигаюсь сам. - Что случилось? Почему ты потерял сознание? Что, было так больно?

Я почему-то совсем не представляю себе, как объяснить ему, что со мной. Или нет, конечно, я не потерял дар речи, просто я не могу об этом говорить. Мне кажется, как только я начну рассказывать Снейпу о лаве, в которой я сгорел, этот ужас вернется вновь. А о нем и так помнит каждая клеточка в моем теле. И он не ответил на главный вопрос. Я приподнимаюсь на локтях, смотрю ему в глаза.

- Сэр, просто скажите мне. Что Вам, так трудно? Я потерял сознание, значит, ничего не вышло?

Он, будто забывшись, пытается взять меня за руку, но вовремя замечает мой взгляд и тоже как будто закрывается, отстраняется и очень сухо отвечает.

- Все в порядке, я проверил. Магия на месте, просто ее было слишком много на этот раз. И перестань уже жаться. Я, кажется, спросил, в чем было дело?

А я не могу сказать ничего. Мерлин, слава-слава, все получилось, но не радоваться же мне? Мне кажется, способность радоваться из множества прелестей этой жизни покидает меня первой. Сгорают светлячки, осыпаются блестки, шарики разбиваются… Я молчу, упрямо сжав губы.

- Ложись, - властно и почти грубо приказывает он.

Мне даже и не страшно. Я почему-то вспоминаю, как мама рассказывала мне про какого-то маггловского музыканта, жившего очень давно, веке так в восемнадцатом. Как он служил у какого-то герцога, а тот, решив сократить расходы, взял и уволил весь оркестр. И тогда этот музыкант написал концерт, прощальный, ну, когда уволенные музыканты вставали и уходили со сцены один за другим. А остальные продолжали играть, как ни в чем не бывало, а потом и они вставали и уходили… Так и у меня - сначала я перестаю радоваться, потом бояться. Не смогу любить, жалеть, понимать, перестану верить. Мои чувства покинут меня одно за другим, отыграв перед прощанием свою партию.

Я ложусь обратно на подушку, а Снейп, глядя мне в глаза, жестко и на этот раз без всякой тревоги и жалости, произносит какое-то заклинание, и я с ужасом понимаю, что он сделал. Он легилимент! Черт! Я знал, что таким был Дамблдор, что вот так умеет и Волдеморт. А теперь, оказывается, еще и Снейп может беспрепятственно покопаться у меня в голове, а защищаться я не умею. «Нет, нет, пожалуйста, не надо», успеваю то ли подумать, то ли все-таки прошептать я, но у меня перед глазами уже несутся потревоженные вторжением Снейпа воспоминания. Не все, конечно, ему нужен последний ритуал, и я вновь переживаю, почти так же ярко, то, как я превращался в огненное сердце и свое падение в пламя. И он успевает увидеть еще немало из того, что связано для меня с ритуалами…Потому что, когда я прихожу в себя и выныриваю из того кромешного ужаса, в который он погрузил меня, он очень бледен, я замечаю это даже в свете пары свечей, что освещают спальню. Конечно, ты же увидел себя, ты увидел себя в моих воспоминаниях, вот, посмотри, кем ты себя чувствуешь сейчас? Но он произносит, совершенно холодно:

- Поттер, это просто магия. Ваша кровь не превратилась в лаву, вы не сгорели в вулкане. Перестаньте убеждать себя в этом. Физически Вы в полном порядке.

- Да, - зло улыбаюсь я ему, - главное, чтоб заводная игрушка была в порядке, пока не добежит до конца дистанции, правда, профессор?

В его глазах сейчас полыхает настоящий гнев. Что, ударишь меня сейчас? Ну, давай же! После всего, что ты только что со мной проделал, это будет достойным продолжением! Но внезапно, как-то неуловимо, что-то меняется в его взгляде, я впервые вижу столь явную смену эмоций на его лице.

- Гарри, - говорит он внезапно очень мягко, - ты просто испугался. Ничего не было - ни огня, ни лавы. Извини меня, я не должен был этого делать. Просто ты меня напугал. У тебя что-нибудь болит? Скажи мне.

И я, совершенно неожиданно для себя, говорю, словно ища у него помощи:

- У меня будто все выгорело внутри, вены, артерии - все.

- Что-нибудь болит?

- Все. Руки, плечи, спина, живот…

Он резко поднимается и выходит из спальни, а минуту спустя возвращается, держа в руках несколько баночек, которые он выставляет рядком на прикроватном столике. И вроде бы это не зелья, а какие-то мази. Он открывает их все, одну за одной, и просит меня сказать, какой запах мне больше всего нравится. Я ничего не понимаю, но выбираю одну, которая пахнет корицей и апельсином. Смешно. Дух Рождества…

- Куртку сними, - тихо говорит он.

- Зачем?

- Я тебя просто разотру, и все пройдет. Ну, давай же.

Я подчиняюсь, я уже не дрожу, когда он берет меня за руку. Он набирает немного мази и осторожно, будто я и вправду сгорел в вулкане, начинает разминать мое запястье, мягко, неспешно, будто хочет добраться до каждой венки, до каждой косточки. Спальня наполняется ароматом - апельсин и корица, а Снейп постепенно поднимается выше по моей руке, от запястья к локтю, все так же неспешно разбирая меня на молекулы. И там, где он касается меня, я перестаю чувствовать боль. И как-то непроизвольно закрываю глаза.

- Ты сейчас заснешь, - я слышу его голос будто сквозь вату. - Все скоро пройдет, просто спи.

Я засыпаю, убаюканный теплом, сладко-терпким запахом мази, прикосновением его рук к моим плечам и груди. И боль, и страх отступают.

Посреди ночи - а это точно ночь, по-прежнему горят свечи, и в доме такая тишина и покой, какие бывают только глубокой ночью - я внезапно, сам не понимая отчего, вдруг резко открываю глаза. Я лежу рядом со Снейпом, какое там рядом, я опять, как в прошлый раз, прижимаюсь щекой к его груди и ощущаю тепло его рук, крепко держащих меня. И слышу стук его сердца.

- Ты чего? - спрашивает он, и по его голосу, встревоженному и довольно бодрому, несмотря на столь поздний час, я понимаю, что он не спал.

- Не знаю, просто проснулся.

- Что такое?

Я и сам не могу объяснить, что меня разбудило, только вот жалобное урчание моего желудка объясняет причину лучше, чем всякие слова.

- Гарри, - Снейп приподнимается на локте и смотрит на меня, - ты что-нибудь ел сегодня?

- Я?

- Ну, не я же.

- Ну, да, но…

Я вспоминаю, как меня рвало в ванной, когда я понял, что мне предстоит ритуал. А, припомнив методы дознания Снейпа, я решаю во всем сознаться.

- Просто, когда я понял, что ну… ну, когда Блейки не дал мне глинтвейн, а Рону с Герми дал, я догадался. И мне стало плохо. Вот.

- Вставай.

Интересно, куда вставать посреди ночи? Не собирается же он кормить меня? Но, похоже, я ошибаюсь, потому что он заставляет меня натянуть его свитер, который мне ужасно велик, и даже выдает какие-то тапки.

- Сэр, я и один могу дойти до кухни, - пытаюсь возражать я, когда понимаю, что Снейп собирается меня сопровождать.

- Можешь, - легко соглашается он, - но мне будет спокойнее, если мы пойдем туда вместе.

И я больше не спорю. Мы проходим через столовую, где сейчас все безукоризненно чисто и прибрано, и оказываемся на кухне - довольно большом уютном помешении с грубой деревянной мебелью и большим очагом. Снейп усаживает меня за стол, некоторое время роется в шкафах - и вот уже передо мной сэндвичи с ветчиной и курицей, печенье, конфеты и чай. Несколько многовато для ночной трапезы.

- Ешь, - почти приказывает мне он.

Странно, мы впервые сидим вдвоем за одним столом, он наливает себе в стакан бренди, который заедает конфетами и печеньем, закуривает и наблюдает, как я ем. И мне почему-то хочется, чтоб он просто поговорил со мной, так, ни о чем, не о крестражах, не о том, что мы должны еще сделать, не спрашивал бы, что и где у меня болит. Ну, вот разговаривают же люди ни о чем. Если бы мы с ним могли сейчас обменяться хоть парой незначащих слов, может быть, тот кошмар, который мне, да и ему, пришлось пережить, стал бы менее ярким.

- Сэр, - наконец, решаюсь я, - а откуда у Вас маггловские елочные игрушки?

Это глупый вопрос, я знаю, особенно после всего, что было, но мне очень хочется спросить его хоть о чем-нибудь человеческом. Он непонимающе на меня смотрит, а потом вдруг усмехается.

- От родителей.

Самое невероятное, что он склонен поддержать беседу. Может быть, ему тоже не по себе? Вряд ли он насильник и изверг. Хотя откуда этот жуткий алтарь в подвале? Но об этом я лучше спрашивать не буду. А то выйдет, как в сказке про Синюю бороду. Ну, там еще жена могла ходить по всему дому, но был один маленький ключик, которым ну ни за что нельзя было пользоваться…

- Я, как и ты, полукровка, - спокойно рассказывает он, затягиваясь и делая глоток бренди. - Только если твои родители оба были магами, мой отец был настоящим магглом. Так что матери приходилось с этим считаться. И в доме было все маггловское. После их смерти мне почему-то захотелось забрать эту коробку сюда… Рад, что они вам пригодились. Ешь.

- Мама говорила, что ночью есть вредно, - бурчу я, но сэндвич продолжаю жевать.

- Думаю, твоя мама была права. Только ты завтра проспишь весь день, а в тебя придется вливать немало зелий. Так что будет лучше, если ты поешь сейчас.

- Сэр, Вы ведь знали моих родителей? - я понимаю, что это не совсем тот вопрос, который следует сейчас задавать, но я не могу удержаться - мне просто хочется поговорить.

Он хмурится, вытягивает из пачки следующую сигарету.

- Да, знал, - говорит он после небольшой паузы. - Но это не та тема, которую я готов сейчас с тобой обсуждать.

И я тороплюсь допить свой чай и вновь отправиться наверх. Конечно, я дурак, он не станет разговаривать со мной откровенно. Разве что о елочных игрушках… И мне немного обидно, потому что… потому что из-за того, что между нами происходит, я начинаю чувствовать, что он будто бы становится мне ближе. Я не знаю, как это объяснить. Может быть, все оттого, что ему тоже некуда деваться, что при этом он не ведет себя как насильник, оттого, что пытается облегчить мою дурацкую участь, насколько это вообще возможно. И кроме него нет ни единого человека в мире, рядом с которым я бы засыпал, уткнувшись в его футболку. И сейчас, когда на мне его свитер, я натягиваю длинные рукава на кисти рук, вжимаю голову в плечи и вдыхаю его запах. И при этом он вовсе даже не тот человек, которому я могу доверять… От всего этого можно сойти с ума.

Когда мы возвращается наверх, в его комнаты, я молча плетусь к кровати, но он, уже на пороге спальни, внезапно берет меня за руку.

- Гарри, - говорит он, - я обещаю, что когда все это закончится, я все тебе расскажу. И ты сможешь спрашивать меня, о чем угодно. Только не сейчас.

Я молча киваю, чувствую себя ребенком, которому пообещали игрушку, но все равно радуюсь. Хотя и понимаю, что конец его историй я, возможно, буду дослушивать уже не в этом мире…

Укладываюсь и долго ворочаюсь, пока в спальне не появляется Снейп. Он ложится рядом, вновь крепко обхватывает меня, прижимая к себе. И я нахожу, наконец, удобное положение - утыкаю нос ему в бок. И практически тут же засыпаю.

* * *

Следующего дня я не помню. Наверное, он все же наступил для кого-то, но явно не для меня. Из всего происходящего я могу вспомнить только, как чьи-то руки приподнимают мою голову, разминают горло, а сразу после этого в меня вливают какую-то разнообразную гадость - то горькую, то кисло-сладкую, то и вовсе безвкусную. И все. Как только голова моя вновь оказывается на подушке, я опять немедленно проваливаюсь в сон.

А вот уже на следующее утро я точно просыпаюсь, причем довольно рано. За окнами темно, но здесь сейчас практически все время темно, день разгорается только к полудню, да и только для того, чтобы тут же начинать угасать. Но по какому-то общему настроению в доме, по звукам, доносящимся из коридора и снизу, я понимаю, что сейчас еще совсем рано. Вот, кажется, Снейп, стоя в коридоре, что-то говорит Блейки, а вот Герми, выглянув из комнаты, желает им доброго утра. И вроде спрашивает про меня, а Снейп что-то отвечает. Тут я даже приподнимаюсь в кровати и понимаю, что вполне могу позволить себе и все прочие телодвижения. А Герми уже тихонько стучится ко мне, и тут же, не дождавшись ответа, входит на цыпочках.

- Ох, Гарри! - радостно восклицает она, - ты уже проснулся! А мы-то думали, ты и сегодня весь день проспишь.

«Зачем же тогда было стучать в дверь?», думаю я, но вслух говорю совсем другое:

- Герми, я же не медведь, чтоб спать двое суток. А какой сегодня день?

Вот, сейчас она решит, что мне память отшибло, но она просто улыбается, хочет подойти к окну и отдернуть шторы, но потом понимает, что это совершенно бесполезно - тьма не рассеится оттого, что наступило утро.

- Сегодня 31 декабря, - лукаво улыбается Герми, - так что будем Новый год праздновать. Ну, если тебе, конечно, разрешат. Ой, я и забыла совсем!

Я понимаю, о чем она забыла, когда она немедленно с испуганным лицом бросается обратно к двери и кричит в коридор:

- Сэр, Гарри проснулся!

Зачем она это делает? Думает, мне очень хочется посмотреть на Снейпа этим предновогодним утром? Но, видимо, ему очень хочется посмотреть на меня, потому что он немедленно появляется в комнате, просит Гермиону выйти на некоторое время и садится рядом со мной на край кровати. Он кажется мне еще заспанным, на нем на этот раз свободный белый свитер, по виду совершенно маггловский. И вид у Снейпа не страшный, а очень домашний. Он задумчиво потирает висок, молча глядя на меня, и, наконец, спрашивает:

- С Вами все в порядке?

Я пожимаю плечами. Я еще не понял, все или нет, и, честно говоря, меня это мало волнует. Меня с определенных пор все меньше интересует сохранность моей физической оболочки… А вот то, что сейчас он называет меня на Вы, как-то режет слух.

- Болит что-нибудь? - повторяет он свой вопрос, будто я слабоумный.

- Вроде ничего, сэр, - спокойно говорю я, вспомнив о том, как он позапрошлой ночью среагировал на мое нежелание отвечать.

На этот раз все повторяется практически, как в прошлый раз - он опять кладет мне руки на низ живота, надавливает, вслушивается… Я даже не вздрагиваю, мне совершенно безразлично, кто и что делает со мной. Наверное, дальше будет только хуже. Я ведь действительно выгораю изнутри, просто внешне это пока никак не заметно. А Снейп смотрит на меня задумчиво, и на какую-то секунду мне кажется, что он все понимает, но его взгляд тут же вновь становится непроницаемым. Он прав, не следует меня жалеть, особенно ему - его твердость и жесткость должны оставаться для меня пока незыблемыми опорами, за которые я смогу держаться, пока не доберусь до конца. Пока мне нельзя будет, наконец, упасть…Его лицо кажется мне сейчас очень мрачным, он чуть прищуривается, не мигая, рассматривает мое лицо, даже забыв убрать руку с моего живота.

- Гарри, что с тобой происходит?

Черт, он заметил. Заметил и все понял. Нет смысла отпираться и врать человеку, который не постесняется одним заклинанием переворошить все, что у тебя внутри, чтоб отыскать нужную крупицу.

- Сэр, - твердо говорю я, - со мной все в порядке. У меня ничего не болит, я не сошел с ума. Просто…все, что происходит… Все это отнимает что-то, что было раньше важно, если Вы понимаете, о чем я. Не надо меня жалеть, особенно Вам. А больше никто ведь ничего и не узнает. Я знаю, что должен дотянуть до конца.

И он молчит, ничего мне не отвечая, не пытаясь рассказывать, что все закончится и будет хорошо. И я благодарен ему за это.

- Можно, я не буду сегодня праздновать Новый год? - спрашиваю я. - Вы же можете сказать им, что мне нельзя вставать? Я ненавижу шампанское, потому что…

- Можешь не продолжать. Я и так не собирался тебе ничего разрешать, разве что Уизли и Грейнджер могут ненадолго забежать к тебе. О шампанском и речи быть не может, ты пьешь зелья еще два дня. И твоим друзьям на веселье тоже рассчитывать не стоит.

Он говорит это совершенно деловым тоном, будто и не слышал того, что я сказал ему только что. Правильно, все правильно, думаю я, я же сам просил его меня не жалеть. Интересно, чем вот Рон с Герми провинились? Их-то за что оставлять без праздника?

- А почему они…

- Потому что, как ты и сам мог бы понять из того, как прошел ритуал, на этот раз вам предстоит не прогулка. У нас мало времени, я постараюсь использовать его с максимальной пользой.

- А что Вы…

- Не перебивай. Я попробую научить вас хотя бы азам беспалочковой магии, потому что может случиться все, что угодно. Разумеется, заниматься с тобой я пока не смогу. Тебе придется постигать теорию по книжке. За два дня постарайся прийти в себя и все прочитать.

И он кладет рядом со мной на подушку увесистый том, на обложке которого я вижу: Основы беспалочковой магии. Каин Фейри. Там страниц четыреста… Снейп замечает мой взгляд, когла я в ужасе оцениваю объем предложенного к прочтению, я вполне готов к его издевательским комментариям, но он просто тихо говорит мне:

- От этого неувлекательного чтива может зависеть твоя жизнь. Если она для тебя в данный момент значит немного, то жизнь твоих любимых друзей. Даже если наплевать на весь остальной магический мир. Так что завтрак, зелья - и вперед. А Новый год отметите в следующий раз.

«Или уже никогда», думаю я про себя. А он тем временем поднимается, выставляет передо мной на столик несколько зелий, объясняет, в каком порядке их пить. Но прежде, чем он отворачивается, чтобы уйти, я вижу, что его губы сжаты в тонкую линию. И я понимаю, что он не хочет, чтоб я видел выражение его лица.

- Вот ирод, представляешь? - Это говорит мне уже Рон, через пару часов усаживаясь в кресло напротив меня. - Я вырвался только под предлогом, что хочу занести тебе ланч. Гоняет нас с Герми уже два часа без перерыва.

Я развожу руками и показываю на книжищу в моих руках, из которой я одолел страниц 30. Увлекательнейшее занятие! Сосредоточение на желании, концентрация, направление магических потоков. Предполагается, что я еще и вникнуть в это должен.

- Гарри, заниматься с ним вот так - это, конечно, лучше, чем в школе. Он классно все объясняет, показывает. Вот интересно, ему что, в Хоге было лень так сделать? Только гоняет нас так, как будто мы железные кони!

- Да он и в Хоге неплохо все объяснял, просто мы теперь к нему привыкли, - я улыбаюсь, действительно ведь, привыкли! - А что вы там делаете?

- Ох, - Рон хлопает себя по лбу, я же чуть не забыл! Он велел тебе ничего самому не пробовать, только читать. А то, говорит, ты пол дома разнесешь.

- А что тут пробовать? Тут такая теория непролазная.

- Ну, концентрироваться или еще чего-нибудь. Впрочем, я за два часа так и не смог ни на чем сконцентрироваться, - Рон смеется, - так что обтер уже весь пол в гостиной своим бренным телом. Только и летаю от его заклятий, а вот отразить ничего не могу. Он же, блин, здоровущий, как черт! И магии у него до фига!

С обоими этими пунктами я не могу не согласиться. И здоровущий, и магии предостаточно. На месте Волдеморта я бы его опасался.

- А Герми? - спрашиваю я.

- А что Герми? Тоже летает через всю гостиную. Только она ж учиться любит. Да он, думаю, с ней немного поосторожнее. Девчонка ведь. Так что, когда я уходил, кости еще не переломали.

Мне вдруг хочется спросить его, как у них дела с Герми. Но я вовремя останавливаюсь. А то ведь спросит еще, как у меня дела со Снейпом… Раз они оба, и Рон, и Герми не надутые и вполне довольные жизнью, значит, ночь, проведенная ими в подвале, им не повредила. В отличие от меня… Я все больше осознаю, что во мне что-то ломается, так что я даже рад, когда Рон, наконец, поднимается и уходит. Мне надо как-то собрать обломки себя и протащить себя по жизни еще какое-то время. Может быть, во мне сейчас просто слишком много чуждой мне магии, может быть, когда она иссякнет, мне станет легче? Но когда она иссякнет, я получу порцию новой. А вот держаться ей во мне скоро, похоже, будет не за что. Так, мне велели не только читать, но и приводить себя в чувство. Поэтому я не буду распускать тут сопли. Я буду жевать сэндвичи, пить принесенные Блейки зелья и читать эту чертову книжку! А вечером пересказывать всю эту дрянь Снейпу, который опять будет смотреть на меня, как на недоразумение в своем классе. И никакого Нового года. И только ночью мне опять приснится, как кто-то сидит рядом со мной и держит мою руку в своей…

Когда наступает следующее утро, я некоторое время даже позволяю себе просто понежиться в постели и подумать о том, что, вот он, наступил следующий год. Эти мысли когда-то давно очень меня согревали. Можно было подумать о том, что в этом году все обязательно станет гораздо лучше, чем в прошлом, наобещать себе всего, что душа пожелает, например, учиться лучше, выиграть все квиддичные матчи, поцеловать, наконец, Джинни или Чжоу, точно определиться с тем, кем я собираюсь стать… Глупость какая. Вот теперь я живу так, что все это не имеет никакого значения. Правда, могу наобещать себе целую кучу всяких разностей: я не буду бояться Снейпа перед последним ритуалом, я постараюсь добыть два оставшихся крестража, я убью Волдеморта, если он не убьет меня, я сделаю все, чтоб мои друзья смогли встретить и следующий год. Я и сам понимаю, что для парня, которому нет еще и восемнадцати, это странные новогодние обещания. Но к их выполнению я намереваюсь приступить незамедлительно. «Tempus», говорю я и понимаю, что на сегодня упустил уже немало времени, потому что уже половина десятого утра, значит, они уже все встали и наверняка занимаются, а я валяюсь в постели, думаю невеселые новогодние мысли, а должен пить зелья, завтракать, причем желательно жрать в три горла, читать, нет, дочитывать огромную книжку, из которой вчера осилил страниц 150 и еле-еле мог ответить на элементарные вопросы Снейпа. Как недоумок. Значит, на сегодня мне еще страниц 250, если не больше. И еще как-то надо восстанавливаться, а значит, есть и спать. Интересная задачка, похоже, не решаемая… Поэтому я начинаю с простого - заглатываю зелья, стоящие на столике около меня, и иду умываться. Из зеркала в ванной на меня смотрит осунувшийся, какой-то внезапно повзрослевший молодой человек, у меня круги под потухшими глазами, напряженный взгляд… Что, говорю я себе сам, жалко тебе себя, Поттер, пожалейте меня? Не фига! Оплачем свою невинность и загубленное детство? Чистую душу, сопли по елочным шарикам и рождественским печеньям? Собирайся, герой, у тебя впереди напряженный день, и еще один, и еще…Пока все не кончится. Моя жизнь с рождения рассчитана - столбцы, таблицы, графики прохождения. Так не будем же из них выбиваться, этого никто не оценит. Хочешь играть в снежки и жрать конфеты под елкой - иди и заработай! Убей Волдеморта, романтический герой! Потом вряд ли тебе захочется елочек и праздничков. У каждого своя судьба. Посмотри на Снейпа. Ему что, хорошо? Он живет, как часовой механизм, и так же ровно стучит его сердце… Чем ему в свое время пришлось пожертвовать, чтобы стать таким? Не знаешь? Я не хочу быть, как он? А мне никто и не предлагает. Ему вот уже около сорока, вряд ли я когда-нибудь узнаю, как это - быть таким взрослым… Все, вперед!

На столе меня ждет завтрак (овсянки нет!!!), батарея зелий, записка от Снейпа с инструкцией, как их пить, и с обещанием навестить меня вечером и проверить, что осталось в моей пустой голове от чтения умной книжки. Конечно, он так не выражается, с некоторых пор он старается не задевать меня. К сожалению, с некоторых пор мне стало это не очень интересно…

В этот день меня не навещают даже Рон и Герми, зато я слышу массу прелюбопытнейших звуков из коридора: вот торопливые шаги, громкие всхлипы, стук захлопывающейся двери, тут же рядом хлопает створка окна. Тихий плач из комнаты рядом. Я открываю свое окошко и высовываюсь на улицу с сигаретой.

- Герми, в чем дело?

Ревет и торопливо курит.

- Понимаешь, он просто достал! Так же нельзя!

- Снейп? - я не спрашиваю, а, скорее, констатирую.

- Ну а кто же еще? И ни единого доброго слова. И злого тоже. Только ухмыляется и вообще не устает. А то, что мы с девяти утра отражаем его заклятья, а потом я вдруг даю маху, заметь, Гарри, через два часа (!), это его не волнует. «Идите отдохните, мисс Грейнджер, и пока не придете в себя, можете не возвращаться»!

- И ты на это обиделась? - бедная Гермиона, лучшая ученица, глупая девчонка, обижается на такие мелочи… - Он что, хвалил кого-то хоть раз?

Меня он хвалил, когда я рыдал после первого ритуала, говорил, что я молодец… Надо стать нечеловеком, чтобы удостоиться похвалы Великого. Я вот приближаюсь к этой прекрасной цели со скоростью курьерского поезда.

- Герми, не реви, ты устала. Он что, вам совсем не дает отдыхать?

- Совсем, Гарри, - она продолжает всхлипывать, - говорит, от этого зависит наша жизнь. Даже вчера разрешил только по бокалу шампанского - и все. Практически никакого Нового года. С чего он взял, что нам предстоит что-то страшное?

- Поверь, Герми, он знает, - твердо говорю я.

- А ты откуда знаешь? Что вы с ним вообще делаете во время этих ритуалов? - ее голос звучит зло и обиженно, но это меня не задевает, как и сам факт того, о чем она спрашивает.

- Я не должен об этом говорить, - просто отвечаю я. - Просто поверь - он знает. Я тоже. На этот раз все не будет так легко.

Похоже, она несколько теряется от уверенности в моем голосе. Гермиона - очень разумная девушка. Если она сама поверит, что нам предстоит нечто страшное и опасное, она не станет рыдать из-за того, что у нее что-то там не получилось, и Снейп на нее не так посмотрел. А из коридора тем временем доносится голос Рона, зовущего ее обедать. Значит, обед узникам Снейпа все же полагается. Как и мне. Я оборачиваюсь, обнаруживаю у себя в комнате Блейки с зельями и супом и слышу, как Гермиона рядом поспешно захлопывает окно.

Я усаживаюсь жевать, попутно стараясь все же читать книжку, одолеть которую я катастрофически не успеваю. До вечера остается совсем немного времени, я очень рассчитываю позаниматься плодотворно еще несколько часов. Только вот совершенно не принимаю во внимание, что одно из зелий может обладать снотворным эффектом… Еле дотаскиваюсь до кровати, вижу во сне какую-то безумную круговерть, где идет снег, где Блейки протягивает мне какой-то красный шарф, где водят хороводы вокруг елки заблудившиеся души - прозрачные, грустные, но я явно различаю их лица… Ужас! И просыпаюсь только тогда, когда меня окликает Снейп, стоящий напротив моей кровати и разжигающий потухший камин. Я торопливо протираю глаза, понимаю, что так и не успел толком ничего прочитать, чувствую себя полным идиотом и сразу начинаю оправдываться:

- Сэр, я…

- Не успел ничего прочитать, - заканчивает он за меня, открывает окно, закуривает и садится к столу. - Что ж, попробуем перейти к практической стороне дела.

- Что, прямо сейчас?

- Нет, после того, как вы окончательно продерете глаза и умоетесь.

Я бросаюсь в ванную, успевая только отметить про себя, что он совершенно не выглядит усталым, прогоняв на занятиях весь день Рона и Герми. Не человек, констатирую я в который раз, и через минуту возвращаюсь, уже умытый и даже причесанный. Глупо, но я по-прежнему теряюсь перед ним, и мне неловко, что я выгляжу, как деревенский парень, заснувший на сеновале.

Когда я возвращаюсь обратно в комнату, Снейп уже не сидит за моим столом, как минуту назад, а стоит ближе к двери, жестом подзывая меня к себе. А на столике замер, в ожидании непоправимого, одинокий стеклянный стакан. Хорошо хоть не кролик, думаю я.

- Что мне делать, сэр? - осторожно спрашиваю я, приближаясь к Снейпу.

- Примерно то, о чем Вы должны были читать эти два дня, - сухо отвечает он, опять называя меня на Вы. - Подойдите ко мне, встаньте спиной и попробуйте разбить стакан.

- Это как?

- Силой мысли, Поттер, - зло шипит он.

Значит, все-таки устал, отмечаю я про себя. Я немного научился различать его настроения. Мне даже кажется, что он не очень злой человек, просто так получается, что все, что он делает, кажется нам недобрым и жестоким. А вот Дамблдор был добрым, почему-то приходит мне в голову, он любил угощать чаем с лимонными дольками и вести разговоры ни о чем. Что из этого вышло? А вот оказавшись в руках злого Снейпа, мы без особого труда уничтожили крестраж, а сейчас стремительно приближаемся к тому, чтобы уничтожить и второй.

- Что Вы должны сейчас сделать, Поттер? - спрашивает он, стоя у меня за спиной.

- Сконцентрироваться на месте сосредоточения магии в моем теле, представить себе силу как направленный луч и сделать то, что я хочу, - без запинки выдыхаю я, как хорошо выученный урок.

- Делайте.

Концентрируюсь, представляю - ни черта у меня не выходит. Мое Диффиндо, произнесенное без палочки, не производит на стакан никакого впечатления.

- Итак, мы имеем нулевой результат, - мрачно произносит Снейп у меня за спиной.

О, я теперь понимаю, почему Гермиона сегодня плакала! А у меня это все-навсего первая попытка. А завтра я должен спуститься вниз и заниматься вместе со всеми… Я пробую опять - ничего не выходит. И еще раз. Снейп просто молчит. Я знаю, что когда раз за разом ничего не выходит, я всегда падаю духом и потом могу пробовать до посинения - с тем же нулевым результатом. А сдаться у него на глазах я не могу. И Снейп, видя мои мучения, видимо, решает, что пора уже сжалиться над ни на что негодным героем магического мира.

- Поттер, Вы хоть магию чувствуете? - я даже вздрагиваю от его низкого голоса.

- Ничего я не чувствую, - обиженно отвечаю я.

А он кладет руку мне на солнечное сплетение, практически обнимая меня. И я немедленно чувствую такой обжигающий толчок магии во мне, что даже вскрикиваю.

- Видите, Поттер, - грустно произносит Снейп, убирая руку, - в Вас столько магии, что Вам даже больно, а Вы стакан разбить не можете. Пробуйте еще, сейчас, пока чувствуете магию.

И я пробую вновь, сконцентрировавшись на горячей пульсации в районе солнечного сплетения, представляю острый луч, рассекающий пространство и разносящий вдребезги ни в чем неповинный стакан. Оглушительный звон, и в нас летит стеклянное крошево.

- Да, - говорит Снейп насмешливо, - заставь дурака… Попробуйте теперь собрать.

Собрать у меня выходит далеко не все, так как я от усердия разнес стакан буквально в пыль, так что после моего Репаро он выглядит настоящим инвалидом - кособокий такой, а некоторые фрагменты просто отсутствуют.

- Думаю, суть Вы уловили, - удовлетворенно заключает Снейп, отходя от меня. - Завтра присоединитесь к Грейнджер и Уизли. Помните, что времени у нас не больше недели, так что дурака валять я Вам не позволю. Вы еще должны поужинать и выпить зелья.

И он уже собирается уходить, но я останавливая его очередным глупым вопросом:

- Сэр, а книжку мне дочитывать?

- Поттер, - он смотрит на меня снисходительно, - книжки вообще для того и писаны, чтобы их читать.

И он уходит, а я сажусь на край кровати и некоторое время смотрю в пустоту, которая окружает меня со всех сторон, поглощая окружающие предметы. Моя пустота материальна и осязаема, она холодная и вязкая, серая, как тот туман, что царил здесь осенью. И я закрываю лицо руками, чтоб не видеть ее, но скрыться от нее невозможно, она и вне меня, и внутри. Мне хочется плакать, но глаза сухие. Я даже не знаю, от чего я опять раскис, неужели оттого, что он опять обошелся со мной, как со слаборазвитым?

Я игнорирую ужин и зелья, заботливо принесенные мне малышом Блейки, продолжаю все так же сидеть, когда Блейки пытается увещевать и уговаривать меня. Я провоцирую Великого Мастера? Я хочу, чтоб на меня наорали и покормили с ложечки? Видимо, да, потому что, когда Блейки убегает, в ужасе оттого, что я посмел ослушаться приказа Великого, ко мне через некоторое время заявляется Снейп и предлагает отправить ужин мне прямо за шиворот. Я поднимаю на него глаза, в которых, наверное, стоят невыплаканные слезы, и он замолкает на полуслове, глядя на мое лицо, на котором, наверное, отпечатались следы моих пальцев. Наверное, он думает, что я жалкий мальчишка, свалившийся на его голову. А он вдруг совершенно неожиданно предлагает:

- Оденься, пойдем на улицу.

И я, в полном изумлении, подчиняюсь. Мы выходим во двор, к наряженной елке, здесь совершенно темно. Но я замечаю, что наступила оттепель - воздух стал влажным, а снег, еще пару дней назад такой пушистый и мягкий, налипает на мои кроссовки тяжелыми комьями. Снейп молча закуривает, огонек освещает его лицо и чуть прищуренные глаза - на нем нет мантии, просто черное маггловкое пальто, которое он накинул, выходя со мной из дома. И он, не спрашивая ничего, протягивает мне открытую пачку. А потом, как Блейки в Сочельник, совершает рукой, в которой он держит сигарету, неуловимое круговое движение в воздухе, и все вокруг наполняется мириадами звенящих светлячков. Я на секунду теряю дар речи от такого доброго, почти детского волшебства, а он неожиданно улыбается, глядя на меня, и отправляет несколько светлячков прямо на елочные шарики, так что те начинают светиться изнутри теплым мягким светом, согревающим в ночи.

Я, словно забывшись, протягиваю руку к одному из шариков - он наполнен золотистым светом, на его круглых боках бегут запряженные в санки олени.

- У меня в детстве тоже был такой, - неожиданно для себя говорю я, - но я его разбил. И мама даже ругалась.

- А она на тебя часто ругалась?

- Нет, почти никогда. Просто этот шарик ей было очень жалко, она его почему-то очень любила… Только на нашем шарике в санках еще сидел Санта.

Мне даже странно, что я говорю все это Снейпу, стоя с ним на улице в окружении парящих светлячков, затягиваясь сигаретой, которую он сам мне предложил.

- Тогда таких шариков было много, - говорит Снейп, - они все были немного разные. У меня был еще один почти такой же, только на нем по кругу были нарисованы ангелы. И я его тоже разбил.

- Сэр, - вдруг прошу я, - а научите меня запускать светлячков.

- Зачем? - он усмехается и смотрит на меня сейчас как-то, ну, я не знаю, по-доброму, что ли. Даже не верится, что пару минут назад он собирался отправить мне весь ужин за шиворот…

- Просто это красиво. Настоящее волшебство. Гораздо лучше, чем разбивать стаканы.

- Настоящее волшебство? Я не могу тебя этому научить.

- Но почему? - мне даже обидно. Наверняка это что-то совсем не сложное.

- Гарри, - говорит он, - тебе, конечно, кажется, что это просто детские игрушки, но это не совсем так. Для того чтобы вызывать светлячков, ты должен знать силы, обитающие в этом месте. И они должны знать тебя. Светлячки - это не иллюзия. Это часть сил этих мест, которые я и Блейки можем призывать. Ты не сможешь. Не обижайся.

Мы еще некоторое время стоим возле елки и молчим.

- Я ничего не подарил вам на Рождество, - неожиданно говорит Снейп.

- Мы же Вам тоже ничего не подарили, сэр, - удивляюсь я.

- Вы уничтожили крестраж.

- А Вы учите нас магии, так что все по-честному, - я улыбаюсь, вдруг представив себе его, пакующего для нас рождественские подарки.

Он опять улыбается.

- Раз по-честному, так тому и быть, - заключает он. - А что бы тебе хотелось? Кроме зелья забвения, яду понадежнее или хорошо намыленной петли?

Он опять откуда-то знает мои мысли! Яд и петля - вот о чем я думал, сидя в комнате и созерцая свою пустоту. Я не знаю, что ему ответить.

- Я не знаю, сэр, - наконец, отвечаю я. - Если честно, то ничего. Абсолютно.

- А когда ты был ребенком?

Я не понимаю, почему он спрашивает меня об этом. Неужели ему интересно стоять со мной на улице на мокром расползающемся под ногами снегу и болтать о шариках и о том, о каких подарках я мечтал в детстве? Но я все же отвечаю.

- Когда-то мне хотелось кошку или собаку. Но папа был категорически против собак, я уже потом понял, что из-за Сириуса. А кот у нас был. Только он был большой, а я маленький, и он меня не очень любил. А я его все время тискал. Папа всегда дарил мне метлы, самые последние модели, так что я знал, что если не на Рождество, то на день рождения у меня точно будет метла. Сэр, я правда не знаю… Разве что кто-нибудь подарил бы мне голову Волдеморта на блюде…

- С этим сложнее, - смеется Снейп, - боюсь, этого подарка все ждут от тебя. - И тут же неожиданно прерывает наш дурацкий разговор. - Пойдем в дом, замерзнешь.

Мы возвращаемся, Снейп, как ни в чем не бывало, сообщает мне, что ужин у меня на столе под согревающими чарами, даже желает мне спокойной ночи. И я, как ни странно, иду и ем этот чертов ужин, пью зелья и читаю на ночь еще страниц пятьдесят этой непролазной книжки.

А наутро меня будит Гермиона, сообщая, что в столовой нас ждет завтрак, а в гостиной Снейп. И для меня начинается неделя полного кошмара, в который Снейп так талантливо превращает нашу жизнь. Мы разбиваемся на пары, я, конечно, начинаю с ним. Измотав меня за полчаса, он берется за Гермиону, а мы тем временем мучаем друг друга с Роном, потом Рон отправляется к Снейпу на расправу. И так до бесконечности. Два часа, перерыв на ланч, я готов рыдать, как делала это вчера Герми. Просто от усталости, от злости на себя, на Снейпа, на весь мир. Потом еще два часа - он заставляет нас отбивать летящие в нас мячики при помощи беспалочковой магии, объясняя, что это на тот случай, если мы столкнемся с маггловским оружием. И так до полного изнеможения, каждый день. Только к концу этого недельного марафона в нас летят уже не мячики, а вполне себе увесистые предметы, среди прочего ножи и кинжалы… Он садист и изверг, думаю я, в этом мы все трое вполне солидарны.

А когда эта неделя заканчивается, он оправляет нас за вторым крестражем, доверив на этот раз открытие портала Гермионе.

* * *

Чаша.

Я бегу. Бегу по вытянутому овальному полю, а руках у меня тяжелый круглый каменный мячик, который я уже тороплюсь передать другому игроку, чтобы оказаться ближе к круглому каменному кольцу, развернутому боком. Мое тело красноватого цвета, оно почти полностью обнажено и покрыто бисеринками пота, мои длинные иссиня-черные волосы, забранные в хвост на самой макушке, бьют меня по спине. На моей груди бьется огромная металлическая подвеска в форме солнца. Я весь покрыт татуировками, как и все, кто окружает меня здесь - высокие довольно красивые люди с несколько раскосыми глазами. Их тела так же, как мое, покрыты камедью и потом, в глазах их пылают азарт и ярость, дыхание тяжело вырывается из приоткрытых ртов. Здесь безумно жарко и влажно.

Я поднимаю глаза - на трибунах многоцветье, словно на них опустили лоскутный ковер - но одежды в основном белые, я ничего толком не различаю, вижу только пятна. Бегу, задыхаюсь, перехватываю мяч. Он тяжелый, оттягивает руку, но я как следует размахиваюсь, чтоб он попал точно в руки игроку в нескольких метрах от меня - такому же черноволосому с раскрашенным телом, покрытому татуировками. И каким-то непостижимым образом понимаю, что это Рон. И в тот же момент он узнает меня. У него в волосах повязка цвета бирюзы, он мой капитан, доходит до меня. А еще мое шестое чувство бывшего квиддичного игрока подсказывает мне, что мы проигрываем. Хотя с моей подачи Рон и забрасывает мячик в кольцо, но те, что играют сегодня против нас, намного удачливее. Люди на трибунах вопят от восторга, я убыстряю свой бег - круг, полуовал, пересекаю поле по прямой, уворачиваюсь от каменного мяча, практически летящего мне в голову - мы проигрываем. Мы ничего не можем поделать - просто, когда все заканчивается, собираемся на краю поля и смотрим, как наши противники празднуют победу. У всех, кто играл вместе с нами, низко опущены головы, никто не произносит ни слова. Я не знаю, кто эти люди. Почему мы среди них? Как мы могли вообще оказаться здесь, бросив на холме возле Греймор-хилл травы в костер и прочитав заклинание перемещения? Может быть, Герми что-то напутала с порталом? Но нет, Снейп стоял рядом с ней и контролировал все до мельчайшей детали. Где Гермиона?

Рон пробирается ближе ко мне - я не знаю, как мы поняли, что мы - это мы, потому что мы высокие черноволосые парни с раскосыми черными глазами. Я никогда не видел такого народа. Мерлин, где мы? Все молчат, и нам с Роном невозможно перекинуться парой слов, но он все же исхитряется быстро шепнуть мне:

- Майя. Чичен-Ица. 1348 год. Мы в полном дерьме. Они приносят в жертву проигравших.

Я киваю. На этот раз, похоже, магия избрала Рона нашим полководцем. Только вот войско у него жалкое. Пока в наличии только я, Гермиону мы как-то ухитрились потерять. Я лихорадочно пытаюсь вспомнить, что я слышал об этих майя. Ничего толком не вспоминается, нет-нет, стой, Поттер, ты помнишь, у тебя была книжка в детстве? Что-то про игры в мяч у народов мира. И там очень красочно было описано, что у одного древнего народа был обычай ритуальной игры в мяч. Надо было забросить каменный мячик в вертикальное кольцо. И там была одна загвоздка - игроков проигравшей команды незамедлительно приносили в жертву. У меня тогда глаза на лоб полезли от такой нелепицы, а папа, заглянув мне через плечо и увидев, что я читаю, многозначительно хмыкнул и сказал: «Понял, сынок? Так что играй, как следует, а то видишь, как оно бывает?» Я не внял его словам, я сегодня игрок проигравшей команды, так что путь мой предельно ясен. Вот же весело - столько сил угрохать на то, чтоб затерянный в джунглях народ без особых затей принес меня в жертву просто за то, что я не очень-то отличился в сегодняшней игре? Хотя мне не привыкать - меня и так постоянно приносят в жертву.

Тем временем в нашей стоящей в мрачном молчании команде (теперь-то понятно, отчего все так горюют из-за поражения!) приближается человек, по наряду которого я сразу понимаю, что он как-то очень отличается от нас. На нем какие-то ожерелья, высокий головной убор, замысловатые узоры, вытатуированные и нарисованные на лице. И он что-то говорит нам на своем гортанном языке, но смысл его речи, как ни странно, мне понятен, только будто бы в замедленном переводе - это старается мой амулет времени, понимаю я, это он сейчас болтается у меня на груди, приняв форму солнца. И человек, который говорит сейчас с нами, подтверждает наши самые худшие опасения. Похоже, он жрец, точно, у него на поясе черный нож из обсидиана, жертвенный нож… И он говорит, что все мы достойно сражались сегодня, поэтому с чистым сердцем предстанем сегодня перед великим повелителем в его блистающих чертогах и сможем замолвить слово за наш народ. Все склоняют головы. Что ж, не поспоришь. А потом он, поворачиваясь в сторону нас с Роном, говорит что-то еще, и я опять, так же замедленно, понимаю, что мы сегодня особо отличились, поэтому удостоены неслыханной чести. Честь эта, как выясняется, состоит в том, чтобы не просто предстать перед богом дождя в его чертогах, свидетельствуя покорность и великие старания нашего народа, но сопровождать к богу его невесту на сегодняшнем празднике. Будет еще и праздник… Надеюсь, обойдемся без застолья. И после этих слов мы все валимся на колени, благодаря за великую милость, а изверг машет в нашу сторону чем-то вроде веника, что, видимо, означает, что все мы посвящены смерти.

Нас с Роном незамедлительно отделяют от остальных, окружают, но наши стражники к нам крайне почтительны, чего не скажешь о тех, кто отгоняет сейчас куда-то в сторону остальную часть проигравшей команды. Я поражаюсь - никто не протестует, не пытается вырваться! Молчание, шарканье босых ног по дорожке, ведущей от стадиона к величественной возвышающейся над джунглями пирамиде, будто бы сложенной из огромных кубиков. Я различаю на ее вершине открытую площадку, и в ней ослепительный блеск - солнце отражается в золоте. Меня мучает неизвестность - я практически не понимаю, к чему нам надо быть готовыми, когда это произойдет, куда нас сейчас ведут. Но задавать вопросы абсолютно невозможно - предполагается, что и мы с Роном сейчас тоже часть этого диковинного народа, что мы участвует во всем этом с глубокой верой и благоговением перед неведомым мне богом дождя. Хотя нет, вот он, бог дождя - каменный истукан прямо перед нами, у входа в огромный плоский храм, к которому нас подводят. Он показался бы мне забавным, если бы не захотел нас себе в жертву - довольно молодой человек в странном головном уборе, похожем на плоскую шапочку, завязанную под подбородком, лежит на спине, подогнув ноги, и приподнявшись на одном локте, похоже, чтоб посмотреть на нас.

Перед нами странное приземистое вытянутое помещение, которое, как мне кажется, простирается до самой пирамиды - и в нем десятки, нет, сотни колонн! Нас вводят внутрь, здесь значительно прохладнее, у входа снуют какие-то женщины с цветами и кувшинами, стражники, но, как только мы проходим еще немного вперед, все они исчезают. Теперь мы видим только жрецов, некоторые поглядывают на нас с равнодушным интересом, все они заняты делом… Интересно, когда у них праздник? Отчего-то мне кажется, что сегодня. Утром игра, днем приготовления, ночью, что вполне логично, свадьба бога дождя. Где, черт побери, крестраж, я ничего не чувствую! Может быть, Волдеморт специально подстроил для нас ловушку во времени? Ищешь крестраж - так помирай на празднике бога дождя! Подстроил же он ловушку в пещере с Медальоном. В то же время, Снейп же говорил нам - как только возникнет прямая угроза для жизни, мы обязаны воспользоваться амулетами, которые вернут нас назад. Знать бы, как поступить. В любом случае, без Гермионы мы отсюда ни ногой, пусть хоть в жертву приносят, мы обязаны отыскать ее! Смотрю на Рона, он, судя по его мрачному взгляду, кажется, полностью разделяет мои мысли.

Тем временем мы останавливаемся - теперь внутреннее пространство храма, в котором мы находимся, перегорожено какими-то тонкими занавесями, будто бы образующими комнаты, и один из стражников молча указывает нам куда-то вбок. Видимо, надо подчиниться, нас ведь даже не связали, полностью уповая на нашу сознательность и добровольное желание предстать перед богом. И несколько секунд спустя мы оказываемся внутри одной из «комнат», отгороженных белами занавесями, в полу круглый бассейн, наполненный водой, около него две женщины, украшенные цветами. Мерлин, надеюсь, нам не будет предложено воспользоваться этими дамами напоследок! Даже если отмести все иные причины - у них такой вид, что я предпочту Снейпа! У них странной формы череп - будто бы сплюснутый спереди и сзади, глаза косят так, что в маггловском мире их немедленно бы отправили в клинику по исправлению косоглазия. Дополняют красоту татуировки, покрывающие их руки, наполовину, правда, скрытые рукавами белых накидок, а еще имеются вставленные в довольно большие отверстия в носу украшения из янтаря. Дамы обворожительно нам улыбаются, обнажая подпиленные острые зубы с многочисленными инкрустациями. Нечего кривиться, Поттер, мысленно вразумляю я себя, сам-то своего отражения до сих пор не видел. В своем носу я вот явственно ощущаю нечто крупное и у Рона я, вроде, тоже нечто такое видел. Мы в совершенно ином мире, здесь все иначе, здесь нормально радоваться тому, что тебя приносят в жертву на празднике, уродовать свое тело, желая приблизиться к идеалу красоты. Так что мы будем спокойно совершать омовение, смывать с себя пот и камедь, придающую нашим телам красноватый оттенок, позволять безобразным женщинам поливать нас водой из кувшинов, а потом закутывать нас в белую материю, подавать жалкое подобие одежды, едва прикрывающую наши чресла, наносить загадочные узоры на и так уже покрытые татуировками тела.

Амулет будто подсказывает мне, что по окончании церемонии я должен поклониться дамам, что я и делаю с чувством глубокого достоинства. Нас провожают до самого выхода из белой комнаты с бассейном, вновь стража, суровые взгляды, мы идет дальше вперед, очередная комната, на этот раз не сбоку, а в самом конце прохода. Прежде чем откинуть перед нами полупрозрачную занавесь, стражники склоняются в глубоком поклоне, зажмуривая глаза. Но я знаю, что нам с Роном смотреть можно, точнее, я-то дурак-дураком, а вот амулет знает. И мы бестрепетно входим вперед, в полукруглый шатер, убранный цветами, посредине которого стоит хрупкая девушка, обезображенная по местной моде, и мы с облегчением понимаем, что главная находка вот она, с нами, потому что, несмотря на деформированный череп, татуировки, невероятную прическу и уродливые серьги повсюду, куда можно хоть что-то воткнуть, мы знаем - перед нами Гермиона. Просто сегодня она невеста бога дождя, поэтому мы незамедлительно падаем перед ней на колени, опускаем головы, пока она не позволяет нам подняться и приблизиться, разговаривая с нами на местном гортанном языке. Занавеска позади нас закрывается, но через полупрозрачную ткань нам прекрасно видно четверых стражников, замерших по периметру. Воздух вокруг нас чуть вибрирует - Герми накладывает отвлекающие и заглушающие чары, и только после этого позволяет себе, наконец, разрыдаться.

- Мальчики, - торопливо произносит она сквозь слезы на вполне доступном нам английском, - где вы все это время были? Где вы были полдня? Я же чуть с ума не сошла!

- Знаешь, Герми, ты не поверишь, - отвечаю я, потому что Рон молчит, пытаясь переварить увиденное, - мы играли в мяч!

- В какой еще мяч? - непонимающе переспрашивает она.

- Не реви, краска смоется, - строго говорю я. - В нормальный мяч. Ритуальный.

При слове ритуальный мне нестерпимо хочется просто заржать в голос. Вот оно! Ритуал в Греймор-хилл, ритуальная игра в мяч, ритуальное жертвоприношение - вот чем мы тут все занимаемся. И я уже не знаю, плакать мне или смеяться. Наверное, смеяться будет здоровее. А Рон, наконец, смирившись с внешним видом своей девушки, решается спросить:

- Ты что, невеста бога дождя?

- Ага, - быстро вытирая слезы, отвечает Герми, - она самая. Жить мне осталось до вечера, как и вам, мои дорогие! Это ж вы меня сопровождаете! Так мне объяснило чучело (интересно, она себя хоть видела?), которое приходило сюда пару часов назад, называло себя моим отцом и рассказывало, какая это большая честь для нашей семьи, что их прекрасную юную дочь, гордость рода, сегодня вечером выбросят в глубокий колодец!

- А мы тебе зачем в колодце?

Я, наверное, становлюсь циником, просто я уже больше не могу всерьез бояться, ждать, когда нас куда-то там принесут. Меня уже принесли, сейчас мне кажется, это однократное действие. Рон смотрит на меня угольно-черными косыми глазами, и в его взгляде я ощущаю неодобрение.

- Гарри, перестань язвить, - зло говорит он. - Тут нет ничего смешного!

- Рон, это не смешно, это просто абсурдно! Сначала заклинание выкидывает нас на поле, где мы проигрываем в ритуальной игре в мяч. Потом нас выбирают для того, чтоб мы сопровождали невесту бога дождя - того самого каменного истукана перед храмом. Теперь еще невестой оказывается Гермиона. Мне начинает казаться, что все это шутка Волдеморта. Придуманная для таких недотеп, как мы. Давайте дойдем до конца, пусть уже зарежут на каком-нибудь алтаре - и дело с концом.

- Нас не зарежут на алтаре, - вдруг тихо говорит Герми. - Нас сбросят в колодец. Живыми. Гарри, ты понимаешь?

Ничего я не понимаю, особенно радости от того, что нас выбросят в колодец. Думаю, руки на этот раз связать не позабудут, иначе никакая самоотверженность и неземная любовь к богу дождя не помешают нам просто всплыть. А Рон вдруг поддерживает ее, вероятно, на этот раз он действительно знает больше нас всех.

- Гарри, - говорит он, - а если крестраж в колодце? И амулеты специально вывели нас сюда в день праздника, чтоб мы могли туда попасть? Что если в другое время колодец охраняется так, что к нему не подобраться?

- А что если нас просто принесут сегодня в жертву? - мне не нравится их покорность судьбе.

Этот мир совершенно чужд нам, это не добрая старая Англия миссис Бейтс, мы не способны здесь даже ни с кем общаться. Может быть, именно поэтому амулеты и дали нам всего один день? Все здесь словно выталкивает нас вон - чужие лица, непонятные тяжеловесные строения, влажная жара, проникающая повсюду, заполняющая легкие. Может быть, здесь даже красиво, но я не знаю и не хочу этого знать.

- Слушайте, - предлагаю я, - может быть, нам стоит сейчас просто взяться за руки, прочитать заклинание и смыться?

- Ничего не сделав? - Рон и Герми смотрят на меня, как на безумца.

- Боюсь, на этот раз попытка будет стоить нам жизни.

Но на этот раз мои друзья со мной трогательно и единодушно не согласны. Я даже немного им за это благодарен. Ради них я бы пошел на все - даже на повторение ритуала со Снейпом. Но раз они не хотят… Почему-то я уверен, что Снейп тоже был бы против нашего участия в жертвоприношении. Потому что у него эксклюзивные права… На меня.

В то же время, а что нам делать? Где гарантия, что, если мы вернемся, а я вновь пройду через ритуал, нас опять не выбросит на то же самое поле в разгаре игры? Что если этот путь - единственный? Ведь мы могли бы просто попасть в окрестности этого места, никем не замеченные, так ведь нет - амулеты заставили стать нас одними из этих безумных людей. Что, если есть только один путь к Чаше - колодец Чичен-Ица?

- А что мы вообще знаем о том, что здесь творится? - я не ожидаю от Рона с Герми ответа, скорее, это просто мысли вслух.

- Здесь есть священный колодец, - начинает Герми, - это я все вытянула из того мерзкого типа, который тут считается моим отцом. Туда они сбрасывают приношения местному богу - Чак-Моолю, чтоб он давал им дождь, а их землям плодородие. Мы на землях майя, но сами мы не принадлежим к ним, потому что мы с вами из знати, а вся знать - это какой-то другой народ.

- Тольтеки, - вдруг со знанием дела говорит Рон, и тут же смущается. - Просто я в детстве книжку читал про местные магические культуры, так тольтеки были самыми крутыми, так что всех завоевали.

- Так они маги?

- Да нет, но маги среди них есть. Так что нам надо поосторожнее.

Кстати, а где наши палочки, вдруг задумываюсь я. В прошлом путешествии моя палочка спокойно себе лежала на дне саквояжа, пока мы не отправились грабить сэра Джона. А здесь? На мне из одежды только набедренная повязка, прости Мерлин! Не говоря уже о вещах - их просто нет.

- А где наши палочки? - как-то напряженно произношу я. Видимо, быть мне дураком в нашем нынешнем приключении.

- В волосах, - чуть не смеется Герми, - посмотри, чем сколоты твои волосы.

Я поднимаю руку к пучку волос у меня на голове - точно, в нем две палочки воткнуты в него крест накрест, и я чувствую по легкому покалыванию, что одна из них моя, моя!!! Хоть это хорошо.

- Только не вздумай ею размахивать, - предостерегающе говорит Рон, видя радость на моем смуглом раскрашенном лице. - Только в самом крайнем случае.

- Так, - тоже очень деловито говорит Герми, обновляя заглушающее и отвлекающее заклятие, при этом демонстрирует прекрасное владение бесполочковой магией (слава Снейпу!), - предлагаю разработать план действий.

И мы разрабатываем весьма нехитрый план, апофеозом которого становится наше собственное жертвоприношение. Мы решаем поучаствовать в церемонии до конца и оказать сопротивление только в том случае, если кого-то из нас соберутся резать на куски (насколько я понял, с этим здесь тоже все очень просто). В случае, если спастись иначе будет невозможно, Рон и Герми все же соглашаются покинуть этот негостеприимный мир с моей помощью, прибегнув к оружию. Нет, все же здесь не только я - идеальная жертва, вот, и смена мне подрастает! Глядя сейчас на них - моих краснокожих и косоглазых друзей, я даже не уверен в том, что они отказались бы от ритуала со Снейпом, если б это нужно было для пользы дела. Мы так похожи - все трое готовы просто лечь под маховик времени и событий, надвигающийся на нас, дать ему просто раздавить нас, походя, не заметив. Если это необходимо.

- Мы на войне, Гарри, - просто говорит Рон. - Не ты один. Так что не спорь.

И я не спорю, когда за нами приходят - огромный экскорт, жрецы, стража, старейшины, все кланяются нам, просят быть чуткими к их просьбам и все-все передать Божественному, все-все, ничего не забыть. Женщины в белых одеждах украшают нас цветами, и наша процессия неспешно движется к выходу из храма с колоннами.

Мы выходим во влажную душную ночь, наполненную звуками леса, гомоном тысяч голосов, треском факелов, освещающих деревья, людскую толпу у подножья пирамиды, крутые каменные ступени, уводящие вверх, к маленькой площадке на самом верху, где тоже мечутся тени. Люди, украшенные листьями и цветами, вразнобой ударяющие в бубны и барабаны, остаются внизу, а мы, ведомые жрецами, взбираемся все выше. Я начинаю паниковать. Дело в том, что из того, что мы по крохам успели наскрести, я понимаю, что на вершине пирамиды как раз и бывают кровавые жертвоприношения, что в наши планы вовсе не входит. Нам надо в колодец. Или колодец будет потом? Ничего не понимаю. Но Рон абсолютно спокоен, глядя на него, старается сохранять лицо и Герми, так что мне не остается ничего другого, как разделить мужество и оптимизм моих друзей.

Наконец, когда моя истощенная интенсивным курением дыхалка начинает молить о пощаде, мы останавливаемся. От вершины, где возвышается каменный алтарь (да-да!) и движутся люди в отвратительных масках, изображающих черепа, нас отделяют всего двадцать ступеней. Наверное, я очень надеюсь, мы не предназначены для алтаря.

И вот вперед выходит человек - на нем высокий головной убор, такая же отвратительная маска, украшения, серьги - ну, просто новогодняя елка! - и вздевает вверх руки. Толпа, колышущаяся внизу, немедленно замолкает, будто разом делает глубокий вдох - и все, ни звука, ни шороха. Даже дети на руках у матерей не осмеливаются плакать. А человек этот, жрец, начинает вещать, амулет старательно переводит, но так медленно! Про великий праздник, к которому готовились весь год (надо же, мы могли и не успеть!), про благословение, которое дарует нам в этом году Чак-Мооль, глядящий сейчас с небес на щедрость наших жертв и мужество воинов, стремящихся лицезреть его в блистающих заоблачных чертогах, откуда он проливает на нас божественную влагу. О том, как радуется душа невесты, предвкушая встречу со своим женихом. Я кошусь на Гермиону - она даже под слоем краски, покрывающей ее лицо, бледна, как смерть. Наверное, это от радости…

А потом жрец делает некий знак - и действо начинается. Откуда-то, видимо, с другой стороны пирамиды, появляются крепкие на вид довольно пожилые мужчины, волокущие к алтарю первую жертву. Видимо, человек, которого они сейчас взваливают на алтарь, в последнюю секунду своей жизни все же перестал испытывать восторг от предстоящей встречи с божественным, так как он из последних сил пытается сопротивляться. Но это бесполезно - они выгибают его тело на алтаре, удерживая внизу руки и ноги, так что только его незащищенная обнаженная грудь, странно вздыбившаяся от этого нелепого положения, остается открытой для удара жертвенного ножа. Я вижу, как он дышит - ему остается несколько последних вздохов, хриплое рваное дыхание доносится до нас, стоящих довольно далеко. Царит полная тишина - и вот жрец, шагнувший к жертве откуда-то сбоку, наносит один точный расчетливый удар и уже сжимает в руке окровавленное трепещущее сердце. Я понимаю, что если буду продолжать смотреть, меня сейчас просто вырвет. Я мысленно умоляю Гермиону не смотреть, но она тоже за каким-то чертом смотрит на все это, не шелохнется, только глаза ее непроизвольно расширяются. А искалеченное тело жертвы уже летит вниз по ступеням, толпа ревет, а я вдруг ловлю глазами еще не потухший взгляд того, кто еще секунду назад был человеком, чье дыхание, будто треск, разрывало застоявшийся влажный воздух. И странное чувство единения с ним вдруг ударяет меня, словно молот. Это я, я падаю вниз, скатываюсь по крутым ступеням, это меня уже волокут к алтарю, прижимая руки и ноги к камню. Это я, нет, пока еще не я, но мое восхождение на алтарь началось уже давно. Мое лицо непроницаемо - чего мне бояться, если я и так каждый день умираю, но не как они, в одну секунду, когда еще живое сердце вырывают из груди. Нет, мое сердце уже годами вырезают умелые руки, участливые взгляды, сопровождая каждое движение ножа участливыми словами о всеобщем благе и моем предназначении. И когда очередное изуродованное тело падает мимо нас, вниз, к жадно галдящей толпе, я понимаю, что еще одна часть моей души превращается в лед.

Я не знаю, как долго это длится - я вижу, что жертвы бывают разными - сопротивляющимися и молящими, мрачно шагающими к алтарю, отталкивая подручных палача, жертвы со светящимися счастьем и верой глазами. И я стараюсь не вглядываться в их лица потом, после того, как жизнь каждого из них обрывается, а от них остаются только трепещущие сердца, которые не в силах осветить эту страшную ночь.

Наконец, этот ужас заканчивается - насытившаяся толпа внизу жадно клокочет, готовая к продолжению. Теперь жрец обращается к нам троим, вновь прося нас рассказать Божественному о щедрости жертвоприношений в его честь, о вере и покорности народа, ждущего дождя и нового урожая. Мы склоняем головы. Я могу думать только о двух вещах - скорее бы все это уже закончилось, и не упала бы Гермиона со ступеней, так как я вижу, что она еле стоит на ногах, а прикасаться к собственности бога нам явно не позволено, даже чтоб поддержать ее, если она скатится вниз.

Мы внизу, стражники отделяют нас от радостно возбужденных людей, тоже просящих передать их просьбы богу дождя. О, если бы я был богом дождя, я бы передавил их всех, додумавшихся до этого кровавого ада, я бы с наслаждение залил их деревни и города таким дождем, чтоб над водой не торчала даже крыша этой мерзкой пирамиды. Сейчас я скажу ему об этом.

А эти безумные люди, словно дети, в своих цветочных гирляндах, они поют, пританцовывают, сопровождая нас к колодцу, которого я уже жду, как избавления. Я даже готов в нем утонуть, только бы забыть пережитый только что кошмар. Как мы вообще сможем жить дальше с такими воспоминаниями?

Путь кажется мне бесконечным - мимо храма, где мы провели полдня, по утопающей в зелени освещенной факелами тропинке, мимо огромного здания с похожим на пол яйца куполом, напоминающим обсерваторию. Но, наконец, перед нами колодец - черная вода, вся в отсветах огня, а глубина ее - абсолютное ничто. И на берегу длинный помост, нависающий над священным озером. Мы останавливаемся, я уже даже не вслушиваюсь в речи, провожающие нас в последний путь. Только бы подальше отсюда, в воду, куда угодно, только бы никогда не слышать ни их голосов, ни радостного пения, ни звуков барабанов. Нам связывают руки за спиной, толкают вперед, на помост, и мне выпадает честь идти первым. Толчок в спину - и я лечу, рассекаю своим телом черную гладь озера, смотрю уже через мутную пелену на свет факелов, на снующие наверху фигуры. И вижу пузырьки воздуха, поднимающиеся около моего лица. И понимаю, что не могу дышать. Вот рядом плюхается Рон, а за ним и Герми - я заворожено наблюдаю, как мерно колышутся их волосы в непрозрачной воде, и, похоже, собираюсь честно пойти на дно. Лицо Рона, совсем рядом, зверское выражение на нем - о, он вспоминает про заклинание головного пузыря! Я дурак, Гермиона в полубессознательном состоянии, но и ее хватает на заклинание. Я через секунду тоже вспоминаю, что такое дышать. Теперь руки. Снейп не зря издевался над нами всю последнюю неделю, заставляя не только отбивать удары, но и освобождаться от пут. Да, бросая на несколько часов одних в гостиной под Инкарцеро и предлагая освободиться самим. Если бы не он, нам бы просто не выжить. Когда мы, наконец, освобождаемся, я понимаю, что вот теперь-то и наступил тот момент, ради которого мы здесь. Ради которого смотрели на это зверство на пирамиде, ради которого чуть ли не сами прыгнули в жертвенный колодец. Чаша, где Чаша?

И я резко устремляюсь вниз, потому что если она здесь, то место ее на дне, среди прочих приношений. Я гребу рывками, все глубже уходя на дно, вода мутная, к тому же, свет факелов остался наверху, и здесь совершенно темно. Выхватываю палочку из волос - Люмос. И вижу только муть, взвесь, поднимающуюся навстречу мне со дна. Но я уже почувствовал разгорающееся в шраме тепло. Дальше, вперед, я компас, я тащу нашу команду вниз, они сами следуют за мной, так как, потеряй они меня в этой темной воде, нам не найтись. Глубже, глубже, я чувствую, как нарастает давление на мое тело, на уши, но не могу остановиться - теперь будто бы тяжелый груз увлекает меня вниз, в самое средоточие тьмы. Я достигаю дна - очень горячо - равнодушно разгребаю кости - кости животных, людей, блюда, украшения. Вот-вот, еще чуть-чуть, все, что-то обжигает мои пальцы, я вцепляюся в тонкую ручку мертвой хваткой и подношу маленькую чашу к свету моей палочки. Она вся заросла тиной и грязью, я тру округлый бок - да, это она, вот изогнул хвост в прыжке изящный барсучок Хельги Хаффлпаф. Мы у цели, крестраж жжет мои пальцы даже в воде. Я поднимаю голову вверх - в нескольких метрах надо мной Рон крепко держит Гермиону, она то ли в обмороке, то ли просто не может двигаться. Один рывок к ним, они сами хватаются за меня, и я одними губами шепчу заклятие обратного перемещения.

Нас немедленно выдергивает из этой отвратительной жижи, мы падаем на холм, уже в куртках и шапках, но с ног до головы покрытые тиной. Мы даже не можем смотреть друг на друга, потому что все троих выворачивает наизнанку прямо здесь, я еле успеваю отбросить чуть в сторону чашу. Пытаюсь лизнуть мокрый снег на холме, но меня опять рвет, и я не знаю, сколько это продолжается.

Когда мне становится несколько лучше, я успеваю только заметить, что мои друзья сидят в снегу, тесно прижимаясь друг к другу, вернее, это Рон прижимает Герми, потому что у нее, похоже, нет сил даже на то, чтобы держаться за него. Она неестественно бледна, из глаз ее льются слезы… Я бросаюсь к Чаше, к тайнику с клыком василиска, нацеливаюсь точно в середину покрытого грязью донышка и наношу удар. «Будь ты проклята», шепчу я, «будь ты проклята навек. И ты, и твой хозяин». Мне кажется, над Чашей сгущается стылая болотная муть, я вновь вижу кости, покрывавшие дно священного колодца, мертвые глаза, неотрывно глядящие на меня.

- Не смотри, не смотри, Гарри, - слышу я позади хриплый голос Рона.

Но клык по-прежнему у меня в руках, и я наношу еще один удар, и еще, и еще, чтобы вся черная жизнь вытекла из чаши. Я убиваю ее за все, что нам только что пришлось пережить, за кровь на ступенях пирамиды, за бледное лицо Гермионы…

- Гарри, - зовет меня Рон, - прекрати сейчас же. Ты ее уже всю истыкал.

И действительно, то, что только что еще было Чашей, теперь прямо на глазах превращается в кучку пепла. И налетевший порыв ветра развеивает его без следа. А мы беремся за руки, не поднимаясь с земли, и я говорю: Locus.

* * *

Сад теней.

Мы валимся на колени в гостиной, на ковер у камина, грязные, в тине, но нам плевать. Я обвожу комнату затуманенным взглядом. Странно, что я еще совсем недавно мог так безмятежно заснуть тут, глядя на огонь, пожирающий дрова. Странно, что в мире бывает Рождество… При мысли о вине с печеньем и прочих атрибутах того праздника мне вновь становится нехорошо, но в себя меня приводит стон Герми.

- Гермиона, что с тобой? - испуганно спрашиваем мы с Роном практически одновременно.

Понятно, что ей, наверное, намного хуже, чем нам, но она вряд ли стала бы стонать от болезненных воспоминаний.

- Не знаю, - почти шепчет она, - ногу очень больно. Я, кажется, встать не могу. Я, похоже, зацепилась за помост, когда они нас сталкивали…

Она непроизвольно всхлипывает. Мы осторожно поднимаем ее, поддерживаем с обеих сторон - она не может наступить на ногу - и усаживаем в кресло. С нас течет тина, Герми пытается сделать вид, что все в порядке, но я же вижу, что ей больно. Что нам делать? Мы оба в панике - стоим, смотрим на нее, Рон уже вот плюхнулся у ее ног на колени, пытается развязать ее мокрые кроссовки, но делает только хуже, она даже шипит от боли. Мы ничего не смыслим в исцеляющих заклинаниях, мы вообще ничего, похоже, не умеем! Внутри страшная пустота, мне кажется, я не в силах произнести сейчас и простейшее заклинание.

- Герми, потерпи, мы сейчас придумаем что-нибудь, - глупо пытается успокоить ее Рон, но она только прикрывает глаза, прекрасно зная, сколько от нас обоих может быть толку. Нисколько.

- Ох, - вдруг слышится позади нас, и я вздрагиваю.

Черт, я же совсем забыл про Блейки, а он вот он, стоит у входа в гостиную, пялится на нас своими глазами-бусинами. Может быть, он как-то сможет нам помочь?

- Блейки, ты умеешь накладывать исцеляющие?

Мы хватаемся за эту последнюю надежду, но ей тоже не суждено сбыться - он лишь отрицательно трясет головой. И Снейпа нет… Черт, ну что же это такое! По крайней мере, Блейки соображает лучше, чем мы с Роном, потому что он немедленно разжигает камин, а потом незамедлительно испаряется. Я не знаю, зачем и куда, у меня руки от ужаса ходуном ходят. Но ведь Герми не умрет, даже если нога сломана? А вдруг вода в колодце была отравлена? В голову лезет всякая муть, Рон просто сидит и гладит руки Герми, бессильно лежащие на коленях. Вот если бы что-то случилось с ним или со мной, она бы не сидела, сложа руки, не паниковала. Это мы ни на что не годимся.

И когда за нашими спинами раздается резкий хлопок аппарации, я даже не думаю о том, что от вторжения в дом может исходить какая-то опасность, я жду только избавления. Слава Мерлину, Снейп! Он резко отталкивает нас с Роном от Герми, наклоняется к ней и только теперь резко спрашивает:

- Что случилось?

А я смотрю на него, как ненормальный, понимаю, что с ним что-то не так, но не могу сказать ни слова. Он как-то странно выглядит - растрепанные волосы, взгляд какой-то дикий, а главное, на нем мантия Упивающегося. И до меня доходит, откуда он только что пришел! И Герми тоже смотрит на него с ужасом, ее глаза медленно расширяются, она переводит взгляд на его правую руку, лежащую на ее коленке. И видит то же самое, что видим мы с Роном - на безупречно белом манжете его рубашки маленькое красное пятнышко. Для Гермионы это на сегодня последняя капля - она без единого звука закатывает глаза и просто теряет сознание.

- Черт, - говорит Снейп и резко поднимается.

Он тоже заметил свою оплошность. И выражение наших глаз он тоже заметил. И прекрасно понимает, что мы знаем, что он пришел к нам прямо от своего Лорда. Но его это вовсе не смущает. Он окидывает нас равнодушным чуть удивленным взглядом и сухо спрашивает:

- В чем дело? Почему Блейки бьется в истерике, вызывая меня сюда? И вы заметили, в каком вы виде?

Это он про тину, стекающую по нашим волосам и одежде? На себя бы посмотрел. Мы молчим, как заколдованные, не в силах отвести взгляд от его правой руки, где мы только что видели маленькое пятнышко крови на манжете. Мерлин, у меня такое чувство, что и мы оба сейчас рухнем без сознания. Не от мыслей о Волдеморте или о том, что Снейп предал нас, а просто оттого, что это крохотное пятнышко напоминает нам о другой крови, буквально час назад лившейся потоками у нас на глазах. Я с трудом подавляю тошноту и продолжаю молчать. Но у Рона есть еще задачи в этом мире, поэтому он все же пытается объяснить что-то Снейпу:

- Сэр, мы… простите, что мы тут так нагрязнили, но помогите Гермионе. Мы все уберем, честно. Пожалуйста!

Дурак ты Рон, думаю я, и без нас уберут. Что, этот изверг не видит, что все плохо, что Герми без сознания? Из-за него, между прочим. Что стоит и пялится на нас, как истукан? Как лезть за крестражами - так мы, а как выговаривать нам за внешний и вид и грязь в гостиной - о, это мы всегда пожалуйста!

- Сэр, - говорю я, еле сдерживаясь, - неужели то, что с нас тут натекло воды, это единственное, что сейчас важно? Помогите Гермионе, у нее что-то с ногой. И оденьте другую рубашку, у Вас кровь на манжете. Боюсь, если мы еще чуток посмотрим на это чертово пятно, нас вывернет прямо на Ваш роскошный ковер.

- Заткнись, Поттер, - бросает он, гневно сверкая на меня глазами.

- Как Вам будет угодно, сэр, - я демонстративно усаживаюсь в лужу, натекшую с меня.

И Снейп почему-то не орет на нас, а просто разворачивается на каблуках, чтобы уйти наверх. И уже стоя в дверях, быстро накладывает очищающие чары на нас троих. Это было так просто, но нам с Роном почему-то не стыдно. У меня такое чувство, что я даже Люмос не смог бы сейчас произнести. Магическое истощение, думаю я отстраненно, опуская голову на руки, но вот глаза закрыть не могу - я знаю, какие картинки немедленно всплывут в моей нездоровой голове.

- Гарри, - шепчет Рон, - как мы теперь будем дальше с этим жить? А Гермиона? Вдруг она сойдет с ума?

- От чего она сойдет с ума? - голос Снейпа раздается совершенно неожиданно. - От пятна крови у меня на манжете?

Он уже успел переодеться, на нем просторный серый свитер, никакой мантии, а в руках небольшая коробочка, которую он протягивает Рону.

- Я сейчас выйду, а вы приведете вашу подругу в чувство и уверите ее в том, что ей все померещилось. Здесь нюхательные соли, - объясняет он, видя, с каким недоверим Рон косится на коробочку в его руках.

И мы с Роном успешно справляемся с задачей - подносим ароматную коробочку к ее носу, успокаиваем и уговариваем, что все хорошо, что ей просто показалось, что не было этой белой рубашки… И она нам верит. Она вообще очень слаба, ей, наверное, ужасно больно. А еще… у нее же тоже эти жуткие воспоминания. Так что, когда около нее появляется Снейп, она смотрит на него с некоторой надеждой. А он опускается на ковер у ее ног, смотрит в ее наполненные ужасом глаза и неожиданно мягко говорит:

- Не бойтесь, мисс Грейнджер. Что бы с Вами не случилось, уже все позади. И что бы там ни было с Вашей ногой, это в любом случае дело пары минут или часов. Все будет хорошо.

Я знаю, это такое заклинание - «все будет хорошо»! Оно помогает, даже когда все бывает очень плохо! А Снейп продолжает расспрашивать Герми, тем временем развязывая кроссовку на ее ноге. И голос у него такой добрый, как это часто бывает у докторов в Мунго… В отделении для буйнопомешанных.

- Что случилось, мисс Грейнджер?

- Наверное, я зацепилась за помост, когда нас сбрасывали в колодец, - невинно предполагает Герми, совершенно не думая о том, что мы еще ничего не успели рассказать Снейпу ни о колодце, ни о жертвоприношении… Отчего-то я уверен, что он не одобрит нашей жертвенности.

- Куда Вас сбрасывали? - заинтересованно продолжает он, а Герми, зная его не очень хорошо, даже не замечает в его голосе нарастающей угрозы. И я тороплюсь вмешаться.

- Сэр, мы потом Вам все объясним, пожалуйста. Все было ужасно, но мы уничтожили Чашу.

Я надеюсь, что, услышав главное, он не будет очень сердиться. И Снейп, действительно, оставляет Герми в покое, то есть перестает ее расспрашивать, а вот изучать ее поврежденную ногу не прекращает. Кроссовку снимает заклинанием, так как нога у Герми угрожающе распухла… Вызывает Блейки, что-то командует. Неужели Герми сломала ногу? Но нет, Блейки через пару секунд возвращается с какими-то мазями.

- Потерпите секунду, мисс Грейнджер, - предупреждает он, и, пока она еще не успела согласиться, резко дергает ее ступню, вправляя вывих.

Она вскрикивает, Рон бросается к Снейпу, но я его останавливаю.

- Все-все, - тем временем говорит Снейп Гермионе, - я сейчас нанесу мазь, Вы несколько минут посидите - и все пройдет. Ходить, по крайней мере, сможете. Так что там у нас с помостом?

Герми смотрит на него с благодарностью, но, когда он задает этот вопрос, в ее глазах появляется ужас.

- А ну-ка, вы оба, - командует он мне и Рону, - подойдите сюда и сядьте так, чтоб я видел вас троих. - Что с вами произошло?

Мы с Роном отходим от камина, садимся на коричневый кожаный диван и молчим. Потому что об этом просто невозможно рассказывать. Но нам же придется. Поэтому я решаю пожертвовать собой.

- Сэр, - предлагаю я, - мы не можем об этом говорить. И не стоит этого делать, в особенности, при Гермионе. Давайте мы с вами выйдем отсюда - и я все вам расскажу.

- Давайте, - легко соглашается он, поднимается с пола, и мы с ним проходим в столовую.

- Садитесь, - командует он мне, указывая на стоящие у большого стола стулья, - рассказывайте.

Я сажусь, сжимаю руки и только тут замечаю, что они сплошь покрыты ссадинами. Видимо, они появились тогда, когда я рылся в костях и обломках на дне колодца. И Снейп тоже вопросительно смотрит на мои руки. Я вдыхаю поглубже, пытаясь сосредоточиться. И непроизвольно закрываю лицо руками. Мерлин, от этого действительно можно сойти с ума.

- Поттер, в чем дело?

- Сэр, об этом просто невозможно говорить.

- Тогда я посмотрю сам, - спокойно говорит он и берет меня за руки. - Не сопротивляйся, так будет проще. Легилименс!

И так и вправду проще, я не пытаюсь вырваться, вытолкнуть его из моей головы - пусть он смотрит страшное кино, а я вновь пересматриваю его вместе с ним. Когда он заканчивает, он даже мне ничего говорит, просто сжимает мои руки в своих, очень крепко.

- Да, - задумчиво тянет он, спустя пару минут. - с этим придется что-то делать… Пойдем, надо начинать с мисс Грейнджер, а то она действительно повредится рассудком. А с вами обоими я еще потом поговорю.

- Вы же не станете стирать нам память? - с ужасом спрашиваю я.

Хотя, наверное, для нас такой вариант был бы самым лучшим. Но я не хочу расставаться со своими воспоминаниями, пусть даже и с такими. Просто воспоминания в какой-то мере делают нас тем, кто мы есть, и я не готов, даже ради своего спокойствия, расставаться с частью своей жизни.

- Нет, конечно, - мягко произносит Снейп, - хотя я бы на вашем месте с удовольствием расстался с подобной мерзостью. Но что произошло, то произошло. Оставим все, как есть. Я просто приглушу ваши воспоминания. Согласны? Иначе все это приключение рано или поздно может привести вас в Мунго.

В гостиной мы застаем умиротворяющую картину - Герми лежит на диване, положив голову Рону на колени, а он гладит ее по растрепанным волосам и вид у него, как у постели умирающей. Снейп вызывает Блейки, и чертенок вскоре появляется перед нами с подносом, на котором три чашки и маленький глиняный чайничек, из носика которого поднимается пар. Снейп наполняет одну из маленьких коричневых чашечек, немного остужает дымящийся отвар заклинанием и протягивает его Герми.

- Выпейте, мисс Грейнджер, - чуть ли не ласково говорит он. - А Вы, мистер Уизли, пока отойдите, ничего с Вашим сокровищем не случится. И не вмешивайтесь, Мерлина ради!

Они молча подчиняются, Гермиона вновь укладывается на диван, а я подхожу к Рону, кладу руку ему на плечо и отвожу его подальше, к камину. Мало ли что ему взбредет в голову! Пусть я и не доверяю Снейпу, но вот сейчас я абсолютно спокоен за Гермиону. Да, мы не знаем, что у него на уме, но вот то, что он не станет причинять ей вреда, вот в этом я уверен на все двести!

Гермиона смотрит на Снейпа немного испуганно, но, видимо, его спокойствие передается и ей - она доверчиво позволяет ему коснуться своего лба и произнести заклинание. Это вновь Легилименс и еще что-то. Я вижу испуг на ее лице, конечно, ей же никто никогда в голову не лез, но, кажется, отвар, которым он напоил ее, подавляет сопротивление, так что спустя минуту она дышит уже спокойно, не отрываясь, глядя на Снейпа. А потом он уже знакомым мне движением дотрагивается до ее висков. И она, глубоко вздохнув, погружается в сон.

- Так, мистер Уизли, - поднимаясь, говорит Снейп, - донесете подругу до спальни самостоятельно? Она проспит довольно долго, так что нет смысла сидеть с ней сейчас и держать ее за руку. Жду Вас здесь. Надеюсь, Вы не упадете с лестницы со своей драгоценной ношей?

А потом он смотрит на меня и говорит, как доктор в больнице, только на этот раз не очень добрый доктор:

- Поттер, Вы следующий.

Рон осторожно подхватывает Герми на руки и удаляется со своей драгоценной ношей в направлении жилых комнат, а я покорно бреду к дивану. Мягкая коричневая кожа, мягкие подушки дивана, нагретые теплом тела Гермионы, мерно поскрипывают под моим не таким уж и значительным весом. Хочется прикрыть глаза…

- Вы на спокойный сон можете пока не рассчитывать, - мрачно говорит мне Снейп. - Мне бы хотелось побеседовать с вами обоими, а времени у меня не так много. Так что спать вы будете потом. - Он протягивает мне чашку с отваром. - Пейте.

Отвар немного горчит, пахнет травами и ягодами. Но от него я мгновенно чувствую какую-то расслабленность, не сопротивляюсь, когда Снейп опять ворошит мои воспоминания о случившемся в Чичен-Ице, просто чувствую, как их будто бы заволакивает туман времени. Они не исчезают, но картинка теряет четкость, и весь пережитый ужас будто покрывается патиной. Как будто я все это видел в каком-то неудачном кино, давным-давно, пережил, отстрадал, отбоялся и теперь успокоился. Или прочитал в какой-то книжке, которую прятали родители, насмотрелся там гадких картинок, долго не мог заснуть. Но это было в незапамятные времена, будто вовсе и не со мной… Когда Снейп заканчивает, я могу сказать ему только одно:

- Спасибо Вам, сэр!

Он молча кивает, принимая мою благодарность. Я не могу ошибаться - в его взгляде сочувствие, досада от того, что мы такие непроходимые идиоты, а еще, нет, это мне, думаю, показалось, страх, страх за меня??? И вот теперь, когда мозг мой освободился от невероятного бремени, меня будто пронзает другая мысль. Черт, мне же опять… А он смотрит на меня и, кажется, все понимает.

- Сейчас ты спросишь меня «а когда?», - он грустно улыбается. - Я не знаю. Точно не сейчас. Когда я смогу вырваться из Хога на пару дней.

Я обреченно смотрю на него. Кажется, ему становится меня жалко.

- Гарри, - говорит он, - это последний раз. Мы дошли почти до конца. Не думай сейчас ни о чем. Можешь подумать, например, о том, как ты и Уизли будете оправдываться за те глупости, которые вы понаделали в этом походе за крестражем. К тому же, у вас троих сильнейшее магическое истощения, так что в ближайшее время у вас одно занятие - сон и зелья. Я сейчас даже позволю вам выпить бренди или чего вы там еще захотите, потому что с зельями, восстанавливающими магию, нельзя смешивать ничего.

Я молча киваю и поднимаюсь с дивана. Что ж, пусть ругает нас и поит бренди, мне такое времяпрепровождение сейчас представляется практически счастьем. Так что, когда входит Рон, я делаю галантный жест в сторону дивана. Теперь его очередь избавиться от ужаса, хотя вторжение Снейпа в его голову вряд ли его порадует. Рон косится на меня, будто пытается спросить, что это такое Снейп делал сначала с Герми, а потом и со мной, но я же не могу одним взглядом объяснить ему про легилименцию. А Снейп, видя испуг на лице Рыжего, едва сдерживает смех. Интересно, как можно смеяться, насмотревшись наших воспоминаний о походе за вторым крестражем?

- Мистер Уизли, - говорит он, стараясь сохранять серьезность, - я клянусь, что не нанесу ни малейшего вреда Вашей персоне. А если обещаете хорошо себя вести, потом будет бренди. Впрочем, выбор напитков оставляю на Ваше усмотрение.

Рон ошалело кивает, дает напоить себя отваром, так что минут через десять все заканчивается, и Рон, так же, как и я совсем недавно, горячо благодарит Снейпа. А тот, вставая с дивана, говорит, на этот раз не очень приветливо:

- Пожалуйте в столовую, господа. Я бы очень хотел услышать от вас обоих, какого черта вы позволили практически убить себя.

Мы усаживаемся, спинки стульев вдруг отчего-то кажутся мне жесткими и слишком прямыми. Причем еще ни разу, а бывали мы здесь часто, у меня не возникало такого ощущения. Наверное, сейчас это оттого, что Снейп вполне официально предупредил, что будет на нас ругаться. Но он почему-то не ругается, а велит Блейки подать какую-нибудь еду, не слишком тяжелую, и напитки. А потом молча кивает нам на сэндвичи, так что мы не получаем ни виски, ни бренди до тех пор, пока в наших желудках не оказывается хоть что-то.

Я не знаю, чем пахнет бренди. Горчинкой, шоколадом, теплыми странами, чужими мечтами о другой жизни? Не знаю, но пью маленькими глотками, чувствуя, как приятное тепло разливается у меня внутри. И расслабляюсь, и не могу скрыть глубокого вздоха облегчения. И ловлю на себе тяжелый пристальный взгляд темных глаз.

- Сэр, - чуть смутившись, начинаю я, - а что мы сделали не так?

- Да-да, - тут же подхватывает Рон, - Вы думаете, у нас были варианты?

Снейп задумчиво разглядывает напиток в своем стакане и некоторое время молчит. Я вижу, что он, в общем-то, не очень сердится. Все-таки, после того, что он видел у нас в воспоминаниях, он должен нас хоть чуть-чуть пожалеть. Наконец, он медленно произносит:

- Вот вам, молодые люди, почти восемнадцать. Иногда мне кажется, что это чуть ли не самый глупый и бестолковый возраст в жизни. И вы - еще одно тому подтверждение. Из того, что я видел в воспоминаниях каждого из вас, я смог понять одно - вы даже не обсуждали никаких других вариантов, кроме участия в жертвоприношении в качестве жертвы.

- Гарри поначалу был против, - неохотно признает Рон.

- Да, а потом с легкостью согласился, видя, что Вы и мисс Грейнджер настроены поучаствовать в самоубийстве. То, что на себя Поттеру наплевать, не требует никаких доказательств. Я что-то не так говорю? - спрашивает он меня и издевательски так ухмыляется.

«Кто, интересно, виноват в том, что мне на себя наплевать?», думаю я про себя, и киваю в знак согласия.

- Мистер Уизли, - продолжает тем временем Снейп, задерживая на секунду на мне тяжелый взгляд, - Мисс Грейнджер, если я не ошибаюсь, Ваша девушка?

Рон согласно кивает и заливается краской, понимая, куда клонит Снейп.

- Вы готовы пожертвовать жизнью любимой девушки, ну и друга, которому на все плевать, ради чего? - Он сердится, но, видя смущение Рона, неожиданно смягчается. - Я не виню Вас. Вы принимали решение вместе. Объясните мне только одно - почему вы не рассмотрели ни единой альтернативы этому идиотскому падению в колодец? А если бы жрец в последний момент передумал и объявил, что бог дождя хочет получить невесту немедленно? И вас бы зарезали на этой чертовой пирамиде?

- А что нам было делать, сэр? - тихо спрашивает Рон, еще ниже опуская голову.

- В колодец прыгать, ясное дело, - зло и весело говорит Снейп. - Я расскажу вам одну историю из моего маггловского детства, - тут он, наконец, вытаскивает из нагрудного кармана своего свитера сигареты и протягивает их нам, - история вот какая: была у меня игра. Представьте себе, настольная. Там надо было ходить по замкам, сражаться со всякими чудовищами, попадать в какие-то ситуации, в которых надо было принимать решение. Ну, знаете, из серии направо пойдешь - богатым будешь, налево пойдешь - себя потеряешь… Она была невероятно занимательной, и мы играли в нее целыми вечерами. И вот, в одном из замков, наполненном всякой нежитью, была совершенно невинная комната, без вампиров и прочих чудовищ, только там, по описанию, с потолка свисала петля и была надпись: «Повесься!». Ведущий, а в тот день это был я, должен был задать игроку вопрос: «Что ты будешь делать?» И мой приятель из магглов, не моргнув глазом, незамедлительно согласился повеситься!

- И что? - мы с Роном безумно удивлены тому, что Снейп рассказывает нам такие невинные байки, и в то же время не совсем понимаем, куда он клонит.

- А то, что на этом игра для него заканчивалась. Повесившиеся, как известно…

- А если бы он не согласился?

- Он бы просто проходил дальше! Это была абсолютно беспроигрышная ситуация.

Я понимаю теперь, зачем он нам это рассказывает. Он считает, что на предложение повеситься мы тоже ответили согласием.

- Вы не цените свою жизнь, и жизнь тех, кто рядом с вами, молодые люди, - Снейп сложил руки на столе перед собой и смотрит на нас, не мигая. - Вы играете со смертью, считая, что вы заговоренные. Уверяю вас, что это не так.

Да, мы позволили вести себя, как агнцы на заклание. Да, Снейп прав, в случае неудачи наша жертва стала бы абсолютно бессмысленной. Мы бы утонули или нас бы зарезали, как свиней. И совершенно без толку. Об этом бы даже никто не узнал. А еще хуже, если бы погиб кто-то один. Как бы чувствовали себя другие двое? Я решаю покаяться.

- Сэр, если честно, я только сейчас об этом подумал. Что нас могли убить, ну, или кого-то одного… Но объясните, что мы могли сделать иначе? Мне казалось, нас просто вели амулеты.

- Поттер, - с досадой произносит Снейп и откидывается на спинку стула, - амулеты никого никуда не водят. Они помогают вам оказаться в нужном месте в нужное время и адаптироваться - и все! Все решения принимаете вы сами. Ведь, будучи в гостях у миссис Бейтс, вы не полезли взламывать дом, где был крестраж, хотя знали о его местонахождении. Вы выжидали удобного момента. А здесь?

- Понимаете, сэр, - пытается вмешаться Рон, - тот мир, он настолько чужд для нас, что там невозможно было о чем-либо думать. И подстроиться под него тоже. Поэтому мы решили, что, раз нас забросило на поле, а Гермиону избрали в невесты - так тому и быть.

- А если бы это действительно была ловушка Темного Лорда?

- Но что нам было еще делать? - повторяем мы с Роном чуть ли не хором. - Вот что бы сделали Вы на нашем месте?

Снейп глубоко затягивается, выпуская дым через нос. Я ненавижу так делать, но вот сейчас ловлю себя на мысли, что мне нравится наблюдать за тем, как он курит. Как его красивые пальцы держат сигарету, как он вдыхает дым, немного поджимая губы…

- Я бы на вашем месте аппарировал из храма, где вас держали. Не сразу, конечно, выждав время. Так как для аппарации надо хорошо представлять себе место прибытия или знать координаты, выбор у вас был не велик - площадка для ритуальной игры в мяч, которая на тот момент должна была уже опустеть.

- Ну а дальше-то что делать? Да и переполох бы они подняли.

- Подняли бы, - соглашается Снейп. - Но ведь вы же маги, прости Мерлин! Просто в этом случае контроль над ситуацией перешел бы к вам. Вы бы могли прятаться, искать подходы к колодцу - колодец бы все равно притянул Вас, Поттер. Согласитесь, прыгать туда по собственной инициативе, на холодную голову, с несвязанными руками было бы гораздо приятнее.

Вот, блин, все же и вправду было просто! Мы, конечно, герои, что надо! Мы с Роном переглядываемся. Что ж, нам остается только признать, что Снейп абсолютно прав - нас никто не принуждал участвовать во всем этом отвратительном спектакле.

- Так что, молодые люди, - подводит он неутешительный итог, - если вам так не дорога жизнь, есть и менее мучительные способы с ней расстаться. И не стоит для этого перемещаться не пойми куда, теряя на это больше месяца.

- Как месяца? - я не верю своим ушам. - Мы там пробыли один день! Не может быть! Какое сегодня число?

- Двадцатое февраля, - равнодушно констатирует Снейп. - А отправились вы девятого января. Еще есть вопросы?

Да, вопросы есть! Например, что сейчас творится в магическом мире, в Хоге, что там поделывает Темный Лорд, о существовании которого я за всей этой суматохой уже начал забывать.

- Темный Лорд в ярости из-за вашего исчезновения, в Хогвартсе я стараюсь, по крайней мере, поддержать безопасность. Но ваше время на исходе, - спокойно отвечает Снейп. - Я опасаюсь, что Лорду надоест выжидать, и он перейдет к более решительным действиям. И тогда его целью вполне может стать школа, а если выражаться еще точнее, ваши друзья. Так что я хотел бы, что б вы все время помнили об этом, или хоть изредка вспоминали, когда вам в очередной раз приспичит куда-нибудь прыгнуть. Тоже мне, Алиса в стране чудес!

Он смешно морщит нос и смотрит на нас с такой иронией, что я вдруг понимаю, что он на самом деле рад нашему возвращению. Что он, черт побери, может беспокоиться о нас…

- Все, допивайте и поднимайтесь, - говорит он, давая понять, что наша импровизированная вечеринка по поводу счастливого возвращения окончена. - Вы должны выспаться. Блейки будет давать вам зелья - никакого алкоголя в ближайшее время не предвидится. Да он и не даст вам ничего. Ваша задача - справиться с магическим истощением как можно быстрее.

Мы встаем из-за стола, опять за что-то его благодарим, видимо, за то, что он на нас не особо ругался. И уже когда я стою в дверях, мне приходит в голову мысль задать ему еще один вопрос:

- Сэр, а наши воспоминания, они не повредят Вам?

Смешно, я что, забочусь о нем? Неслыханное дело! Но вопрос этот вырвался как-то сам, значит, я поступаю правильно. Снейп смотрит на меня, чуть наклонив голову на бок. Ну, ни дать ни взять хищная птица!

- Поттер, я видел массу вещей и похуже. Так что вряд ли мне еще что-то может повредить. Идите отдыхать.

И уже поднимаясь по лестнице, мы слышим снизу хлопок аппарации - он покидает Греймор-хилл.

* * *

Я и вправду затрудняюсь сказать, что там происходило в последующие дни, да и ни у кого из нас троих это, наверное, не вышло бы. Потому что мы спали, пили зелья, а изредка, как сонные мухи, сползались в столовой, чтобы вяло запихнуть в себя хоть что-нибудь. По крайней мере, первые три дня прошли именно так - мы даже, кажется, не разговаривали друг с другом. Ну, не совсем, конечно, а так - «привет» - «пока». Только изредка курили вместе у камина в гостиной. Гермиона оставалась все такой же ужасно бледной, иногда я заставал их с Роном неподвижно сидящих на том самом кожаном диване, просто прижавшись друг к другу. Молча, только он гладил ее волосы или держал за руку, перебирая тонкие пальчики.

Блейки, наблюдая за нами, только удрученно качал головой, смешно махал в воздухе лапами, вцеплялся в свои вихры и горестно говорил что-то наподобие «охохо…», что было крайне содержательно, зато полностью отражало его эмоции. Но на четвертый день он, похоже, устал смотреть, как мы маемся, и буквально насильно выгнал нас погулять на улицу. Мы, не особо сопротивляясь, вышли за порог вслед за ним, похожие на тени или безнадежно больных, но его это не смутило - он лишь поманил нас куда-то за собой, за угол дома, где мы раньше видели небольшую калитку, всегда остававшуюся для нас закрытой.

- Сад Блейки, - многозначительно произносит малыш, отпирая замочек и распахивая черную кованую створку. - Блейки очень любить. Хорошо гулять.

- Блейки, а ты уверен, что нам сюда можно? - без эмоций, просто так, для порядка, спрашивает Герми.

Маленький Житель холмов утвердительно трясет головой, значит, нам можно. И мы входим в Сад Блейки… Сейчас самый конец февраля, так что снег еще лежит, но не везде, где-то показалась грязноватая земля, покрытая прошлогодней травой, но белые снеговые пятна еще виднеются кое-где, словно клочки мокрой ваты. В Саду Блейки тоже так - только показавшуюся из-под снега землю покрывает не только трава, но и опавшие листья. И хвоя. Если вы думаете, что в этом саду виднеются стройные ряды яблонь, слив или вишен, вы очень ошибаетесь - здесь только невысокие сосны и березки, маленькие пригорки, белые пятна снега, коричневые прогалки оттаивающей почвы. И туман, который, кажется, вырастает из самой земли, заволакивая все вокруг неплотной прозрачной пеленой. И моросит мелкий дождик. Очень тихо. Совершенное спокойствие.

- У тебя тут очень красиво, Блейки, - очень серьезно говорю я, потому что мне кажется, что я никогда не видел ничего прекраснее, чем мокрые безмолвные голые деревья, наполовину скрытые влажной туманной вуалью.

Блейки безумно рад моей похвале, улыбается большим щербатым ртом, предлагая нам гулять здесь столько, сколько заблагорассудится. Мы медленно обходим сад - он не очень большой, но в тумане мы вскоре перестаем четко различать друг друга. Я брожу некоторое время, провожу рукой по мокрым стволам и, наконец, усаживаюсь на низко растущую ветку самой большой сосны. Вдыхаю влажный туманный воздух и внезапно понимаю, что мне здесь хорошо. Прижимаюсь затылком к дереву, бездумно стряхиваю крохотные прозрачные водяные капли с длинных сосновых иголок.

- Гарри, ты идешь домой?

Странно, это Рон с Герми зовут меня, но я не хочу отсюда уходить. Наверное, они принимают меня за сумасшедшего, когда я отвечаю им:

- Нет, вы идите, я тут еще погуляю.

И я и вправду «гуляю» в саду еще долго - вдыхаю спокойствие и неподвижность тумана, чувствую, как постепенно становится влажным мое лицо, намокают волосы от влаги, распыленной в воздухе мельчайшими частицами. Мне кажется, я дышу самой сутью этого места - влагой и туманом, серой хмарью, неподвижностью, ожиданием. Да, в этом месте спокойствие и ожидание - на первый взгляд, две совершенно несовместимые вещи. Может быть, мне это только кажется, но с каждым вдохом мое тело словно наполняется какой-то силой, наверное, той, которую дарует это место.

В тот день я остаюсь там до тех пор, пока на сад не спускаются сумерки - брожу от дерева к дереву, трогаю траву, делаю удивительное открытие - обнаруживаю крохотную полянку, поросшую нежным мятного оттенка мхом, глажу его, как ребенок - он удивительно мягкий… И только появление Блейки заставляет меня оторваться от этого невинного занятия. И в этот вечер я единственный из нашей троицы, кто способен по-человечески есть за ужином.

В последующие дни я стараюсь уходить в сад как можно раньше - я не могу объяснить Рону с Герми, на которых это место не произвело ни малейшего впечатления, что я там делаю. Рон только равнодушно прокомментировал:

- Что ты там делаешь, Гарри, целый день? Блейки там, похоже, туман выращивает…

Да, это красивая идея - Блейки выращивает там туман, который потом просачивается через черную калитку в долину, укутывает ее, заставляя быстрее таять снег. И влага, оседающая на голых ветках и сосновых иглах, может напоить все здешние реки. Но я знаю, что здесь ко мне возвращается магия. Она какая-то не совсем моя, и в то же время не встречает на своем пути ни малейшего сопротивления. Это туман рассказывает мне, что я должен делать, что предназначено судьбой, и что вовсе неважно, куда меня это приведет. Влажная морось питает меня своей силой, а мокрые деревья отдают мне скованное зимой тепло. Здесь мне даже не хочется курить - сад будто забирает себе мои тревоги, так что когда я здесь, я вовсе не нуждаюсь в дыме сигарет, уносящем с собой обрывки моих мыслей.

Я почти не замечаю Рона и Герми, просто безразлично отмечаю про себя, что и им несколько лучше, так что они вполне находят в себе силы целоваться по углам…

- Ты стал каким-то прозрачным, Гарри, - улыбается мне Гермиона утром в субботу, - смотри, как бы тебя не развеяло вместе с клочьями тумана.

А вечером, когда я сижу в своей комнате при свечах и смотрю на то, как медленно прогорают дрова в камине, в моей комнате появляется Снейп. Он одет сегодня, как маггл, на нем то самое черное пальто, в котором он после Нового года выходил со мной курить к елке. Я даже думаю о том, что ему идет, гораздо больше, чем все эти дурацкие мантии. И задумываюсь на секунду, где его носит нелегкая, раз он так одет. Да, я просто разглядываю его, хотя сразу же понимаю, зачем он пришел.

- Сэр, - просто говорю я, - у меня ведь есть несколько минут? Я переоденусь и сам зайду к Вам. Хорошо?

Он молча кивает и уходит, не говоря мне ни слова. А я опять лезу в ванну, натягиваю халат. У меня нет мыслей - их унес туман Сада Блейки… И я позволяю себе еще пару минут посмотреть на пламя в камине, а потом решительно выхожу из комнаты.

На этот раз я пытаюсь определить, что с нами будет, по количеству крови в чаше, которую Снейп протягивает мне - больше половины. Я сам развязываю пояс на моем халате и просто позволяю тонкой ткани упасть к моим ногам. И не пугаюсь, когда кровь из надрезов в моем теле обжигает меня волной магии. И смотрю, как алая струйка из пореза на груди Снейпа медленно сбегает вниз, так что мне хочется поднять руку и стереть ее. Я совсем не боюсь - видимо, мое преображение подходит к концу. Я словно весь соткан из холодного воздуха и тумана.

Сегодня мне отчего-то кажется, что Снейп старается быть аккуратнее, привязывая к кольцам мои запястья. Я пытаюсь ни о чем не думать, просто вслушиваюсь в его мерный голос, читающий последние заклинания. И принимаю боль от его вторжения, которая на этот раз все также разрывает меня, но не задевает ничего в моей похожей на умытое дождем пепелище душе. Я по-прежнему стараюсь смотреть ему в глаза, но на этот раз, не сразу, но буквально через пару минут после начала ставшей уже привычной пытки, вместо очертаний каменного свода надо мной абсолютно четко, гораздо реальнее окружающего меня ужаса, начинают проступать совсем иные картины.

Я вдруг вижу красиво украшенную комнату - здесь белые стены, резная мебель, сундуки темного дерева с вырезанными на них быками, рога которых увиты виноградом. Так странно, я могу ясно различить каждую деталь, даже пылинки, пляшущие в воздухе. И из высокого полукруглого окна падает яркий свет, и в нем волосы девочки, замершей у подоконника, кажутся вытканными из тончайшего золота. Наверное, так выглядят ангелы. У нее кроткая улыбка и радостный, полный предвкушения какого-то чуда взгляд, лучистые зеленые глаза…А позади нее стоит статная красивая женщина и, тоже улыбаясь, смотрит на девочку.

- Лукреция, дорогая моя, - наконец, произносит она, - твой отец, кардинал Родриго, прислал тебе подарок на день рождения.

- А отец придет к нам сегодня, мама? - спрашивает девочка, поворачиваясь спиной к окну и лучезарно глядя на мать.

- Он обещал, мой ангел. Посмотри, что он прислал для тебя.

И в руках у женщины на подушечке из темного бархата лежит невероятной красоты диадема - опалы в серебряной оправе. Камни, будто наполненные изнутри струящимся светящимся туманом. Я смотрю на них, будто стоя позади, у самой двери, так что я даже различаю яркое лазурное небо в окне, сияющее небо какой-то теплой страны. Такой глубины и безмятежной чистоты, которой в наших северных землях просто не бывает.

- Примерь, мое солнышко, - продолжает мать, обращаясь к девочке, - ее специально доставили для тебя из Испании.

И девочка-ангел чуть ли не вприпрыжку бросается к матери, чтобы подержать в руках это чудо, достойное ее красоты.

…Больно, мне вдруг становится так больно, что я не могу больше видеть этой солнечной картины про девочку-ангела, уже протягивающей руку к подарку. Боль, она не просто рвет меня, она пронзает насквозь мое израненное тело. Черт, Снейп, я сразу же вспоминаю, где я на самом деле, и что со мной происходит, и я понимаю, что на этот раз он специально причиняет мне эту боль. Он намеренно меняет угол, под которым входит в меня, будто бы отыскивая возможность сделать мне еще хуже. Я не пытаюсь кричать, у меня все равно ничего не выйдет, только прокусываю нижнюю губу, и вот теперь уже ловлю его наполненный гневом взгляд и не могу понять, за что он сейчас так поступает со мной. Он же никогда раньше… Я, видимо, теряю способность мыслить связно, весь низ живота как будто опаляет жаром и нестерпимой болью, а потом я вообще перестаю его ощущать.

Когда все заканчивается, я проваливаюсь в какую-то прострацию, так что, видимо, этот изверг даже не может понять, в сознании я или нет. Я и сам не знаю, у меня очень кружится голова и привкус крови во рту. И вижу я все какими-то урывками - вот он одевает халат, но почему-то не бежит сразу за зельями, а, забывшись, сначала отвязывает меня от алтаря. Я же, почувствовав свободу, забываю обо все. О том, что мне нельзя двигаться, о том, что я не могу говорить. Мне необходимо понять, за что он так поступил со мной. Зачем он намеренно причинял мне боль? Разве ее и так недостаточно? И я пытаюсь одними губами произнести то единственное, что только и волнует меня сейчас - «зачем?»

- Зачем, Поттер? - он почти кричит на меня. - Затем, что ты, идиот, чуть не утянул нас в прошлое прямо во время ритуала. Интересно знать, куда бы мы с тобой ввалились - два голых трахающихся мужика? В какие времена?

Он не должен так, он не может… Я не понимаю… Как он может сейчас кричать на меня? И окончательно потеряв голову от всего, что только что было со мной, от этой адской смеси прозрачного нежного видения о девочке и унизительной калечащей мое несчастное тело боли, которую я недавно испытал, я опираюсь на дрожащие руки и пытаюсь сесть на камне и высказать ему все, что думаю, наплевав на полное отсутствия голоса. О, Мерлин! Я только и успеваю ощутить, как раскаленное копье пронзает меня насквозь от моей порванной задницы до самого затылка, и молча валюсь навзничь, теперь уже окончательно теряя сознание. В надежде, что я разобью себе голову о каменный алтарь…

…Тихо-тихо, только ровное потрескивание дров в камине. И очень тепло. Я лежу на животе, мои ноги широко разведены, я совершенно раздет.

- Лежать, - коротко бросает мне Снейп.

Я вздрагиваю, стискиваю зубы, вцепляюсь пальцами в края подушки. Я не вижу его, судя по тому, откуда я сейчас слышу его голос, он стоит на пороге ванной. Мне по-прежнему больно, конечно, уже не так, как было в подвале, но тоже вполне хватает. Только теперь к этому прибавилось еще одно ощущение - что-то склизкое между моих ягодиц, как будто мазь, она холодит и очень щиплет. Но я не буду стонать, даже если мне и больно. Он же специально это сделал. Почему? Он вроде что-то говорил мне потом… Кричал на меня…

- И не шевелись, пока я не вернусь, - приказывает он, и я слышу, как дверь в ванную захлопывается за ним.

А мне так больно, что я упираюсь лбом в подушку, опять кусаю губы - жжение проникает все глубже, разливается выше, затапливает все до самой поясницы. Мне кажется, внутри меня все превратилось в какое-то крошево, что там, внизу, не осталось ничего целого - одни клочья. И все-таки я не удерживаюсь - начинаю плакать. От боли, от обиды, от всего. У меня нет больше сил. Как я смогу провести с ним всю ночь в одной постели, после того, как он практически искалечил меня? Просто так? Или нет? Мне кажется, я чего-то не могу вспомнить, чего-то очень важного… От мысли, что он сейчас вернется и будет что-то мне выговаривать, прикасаться ко мне, меня начинает бить дрожь, хотя в его спальне очень тепло. И слезы не прекращают литься из моих глаз.

- Поттер, какого черта, - наконец, произносит его голос за моей спиной.

Я не буду с ним разговаривать, не буду! Он изверг, он садист, он насиловал меня и получал удовольствие от того, что мучает меня! Но все же решаю высказаться:

- Знаете что, сэр, а пошли бы Вы… Лучше вообще заткнитесь, век бы вас не видеть и не слышать.

И, произнеся эти гордые слова, я все-таки решаюсь повернуться к нему лицом, совершенно забывая, что он велел мне не двигаться, и тут же вскрикиваю от боли. Что со мной? Даже если мне и не очень интересно мое тело, оно мне еще какое-то время понадобится…Мне кажется, он одним прыжком оказывается рядом, я даже уверен, что он опять будет кричать на меня, но вместо этого он берет меня за лодыжки и чуть сгибает мне ноги в коленях, быстро шепчет какое-то заклинание, от которого мне немедленно становится легче, а потом шипит:

- Будешь крутиться - обездвижу. Понял?

- Зачем? Зачем? - опять шепчу я тот вопрос, который пытался задать ему там, в подвале, так опрометчиво сев на этот гребаный черный камень.

Он смотрит на меня, и я вижу, как гнев на его лице сменяет понимание.

- Ты что, глупый, не понял, что произошло? Ты думал, я специально решил тебя искалечить? - он проводит ладонью по лицу, и я замечаю, что у него дрожат руки.

- Да, - тихо говорю я. - А что я еще должен думать?

- Гарри, - говорит он, глядя на меня сейчас с такой горечью, что я понимаю, что где-то ошибся. - Ты что, ничего не помнишь?

- Мне было больно, очень, как еще никогда, Вы же специально это сделали?

Он кивает.

- А еще Вы кричали на меня потом.

- А что я тебе говорил, ты хоть помнишь?

Я уже собираюсь ответить, что ничего я не помню, но тут вдруг вспоминаю его фразу про то, что я чуть было не утащил нас сквозь время. Вот черт!

- Я что, правда мог…. Мы могли провалиться в прошлое прямо во время ритуала?

- Да, ты нас чуть было не утянул, - подтверждает он. - Поверь мне, я бы никогда… Гарри, я бы никогда даже не прикоснулся к тебе, если бы не эти чертовы крестражи. Не говоря уже о том, чтобы специально причинить тебе боль.

Мне кажется, он немного смущается, говоря это. Но он быстро берет себя в руки.

- Я должен был вернуть тебя в реальность. Я не мог тебя позвать - так же, как и ты, я не должен был говорить во время ритуала - только читать заклинания. Что мне оставалось делать?

- Только порвать меня на части, - горько говорю я.

- К сожалению, да. Боль - единственное, что могло вырвать тебя оттуда. Ты помнишь, что ты видел?

Да, вот теперь я все вспомнил! Я видел Диадему! Я пытаюсь рассказать об этом Снейпу, уже забывая о том, что он со мной сделал, но он останавливает меня.

- Ты мне все расскажешь, но чуть позже. Хорошо? Для начала надо привести тебя в порядок.

И он легко смахивает слезы, застывшие на моих ресницах, проводит большими пальцами по моим вискам, стирая мокрые дорожки. И опять я улавливаю теперь уже почти незаметную дрожь его пальцев. Наверное, он и вправду не хотел, он не специально, думаю я, практически прощая его. И теперь, когда в моем, похоже, очень скромном по размеру мозгу освобождается место - ведь мысль о том, что я ненавижу Снейпа, только что ушла оттуда - теперь у меня появляется иная идея: мне ужасно стыдно лежать перед ним абсолютно раздетым в его же постели. Я понимаю, что краснею, что он видит это, поэтому, как последний идиот, закрываю лицо руками.

- Гарри, - говорит он, - ты что? Мне кажется, я уже видел тебя достаточно. Как и ты меня.

- Но Вы же одеты, - упрямо бормочу я из-под стиснутых ладоней.

- Мне раздеться? - насмешливо, хотя и вновь очень горько спрашивает он.

Я краснею еще больше, но руки от лица отвожу. На этот раз Снейп возится со мной очень долго. И от рук его сейчас исходит не тепло - нестерпимый опаляющий жар, я кусаю губы, стараюсь не стонать и не пищать. Тем более, я, похоже, еще и сам виноват. Он очень сосредоточен, его длинные волосы задевают кожу на моем животе - если бы я не был сейчас в таком шоке, я бы начал хихикать, я ужасно боюсь щекотки. А жар постепенно превращается просто в теплые волны, успокаивающие боль. Тепло его рук и тепло камина охватывают меня, рассказывая мне старую сказку о том, что все обязательно пройдет и, разумеется, будет когда-нибудь очень хорошо. Я расслабляюсь, переворачиваюсь на живот, когда Снейп говорит мне сделать это, чувствую его сухие теплые ладони на пояснице, его прикосновения как-то умиротворяют, я уже даже совсем не смущаюсь. И вдруг, совершенно внезапно, мне приходит в голову странная мысль. А что, думаю я, каково это было бы, если бы мы с ним, я и он, действительно были любовниками? И все, что происходит между нами, происходило бы не ради крестражей, а просто оттого, что нам обоим бы этого хотелось? Как бы я чувствовал себя тогда? Как бы он тогда касался меня? Странная мысль, и все же… Ведь в моей жизни не было ничего подобного. Да и что там от нее осталось, от моей жизни? Если бы у меня была другая, и там мы стали бы любовниками - каково бы это было? Ведь он - единственный человек, оказавшийся столь близко ко мне… Его голос раздается совершенно неожиданно:

- Гарри, пока ты совсем не заснул, все-таки расскажи мне, что ты видел.

- Можно я оденусь?

Я забываю называть его «сэр», видимо, это от тех мыслей, которым я только что придавался… Но что бы я там себе не думал, а вот валяться перед ним, в чем мать родила, я пока не планирую. Я вообще этого не планирую, ясно? А разговаривать, уткнувшись носом в подушку, как-то неудобно.

- Накройся пока одеялом, потом оденешься, - говорит он, протягивая мне флакон, и объясняет в ответ на мой немой вопрос, - это заживляющее.

- Сэр, я… я видел Диадему! Она с опалами, серебряная, да?

Снейп удивленно смотрит на меня.

- Да, судя по сохранившемуся описанию диадемы Ровенны Рейвенкло, она должна быть именно такой. Где ты ее видел?

- Понимаете, практически сразу, ну, как только… - я очень смущаюсь, не решаясь называть вещи своими именами, - я вместо каменного свода стал видеть комнату, очень красивую, с окном, и там была девочка…

- Так, Гарри, красивая комната и окно - это, безусловно, прекрасно, девочка - еще лучше, но нам нужно что-то конкретное.. Может быть, имя, обстановка?

Как описать обстановку? Что там было? Лазурный свет неба?

- Сэр, - вспоминаю я, - там была такая резная мебель, очень похожая на то кресло, в котором Вы сидели, когда пришли разговаривать с нами троими в подвале. Папа мне говорил, когда мы как-то с ним были в музее, что такие кресла были в эпоху Возрождения. Ренессанс, правильно? - я профан в маггловской истории. - А еще там были сундуки, и на них я видел вырезанных быков. Странно, правда?

- Пока нет, - задумчиво отвечает Снейп, и по его лицу я вижу, что он слушает меня очень внимательно.

- А девочку ее мама называла Лукрецией. И у нее, похоже, был день рожденья, потому что ее мать сказала, что ее отец прислал для нее подарок. И это была диадема. И что ее привезли специально из Испании.

- А имени отца она не называла?

- Называла. Кажется, кардинал Родриго. Но такого же не может быть. У католических священников не могло быть детей. Им же нельзя было жениться!

Вот, на этом мои познания о жизни и нравах магглов, похоже, заканчиваются. Но больше в моем видении не было никаких деталей. Там было просто очень красиво. Волшебно… Девочка, похожая на ангела… Снейп на минуту задумывается, хмурится, а потом бормочет себе под нос: «похоже, что да».

- Похоже, что не могло? - переспрашиваю я.

- Что не могло? - он не сразу понимает мой вопрос.

- Детей же у кардинала быть не могло?

- Официально нет. А так - сколько угодно. И у того кардинала их было минимум пятеро. Думаю, были и еще… Не столь известные, как эта девочка.

Неужели он догадался? Но тогда это счастье - мы будем знать, куда нас занесет на этот раз. Я, наверное, удивительное создание, уникум в своем роде - лежу в кровати Снейпа, который практически изуродовал меня во время ритуала, явно со множеством разрывов внутри, не могу пошевелиться от боли - и еще радуюсь… Дурацкая эта радость, наверное, просто написана на моем лице, потому что даже Снейп вдруг улыбается, глядя на меня, правда, немного грустно.

- Что, радуешься, что я знаю, куда вы попадете?

- А Вы знаете?

- Думаю, да. И на этот раз можно будет готовиться не вслепую. И это Европа, что тоже не так уж и плохо, особенно после вашего последнего приключения.

Я пытаюсь сесть в постели, хотя бы приподняться на подушках, но он сразу же останавливает меня, кладя на мое голое плечо тяжелую руку.

- Лежи, ты что, плохо меня понимаешь?

И он еще какие-то несколько секунд продолжает держать меня за плечо, а я понимаю, что… что я дурак, что не хочу, чтоб он убирал руку, что мне тепло, когда он касается меня. «Ничего», уговариваю я себя, «это все от нервов, это был последний раз, больше этого никогда не будет, он больше не станет дотрагиваться до меня, я вообще все забуду, как кошмарный сон». И это помогает. А он вдруг резко поднимается, отходит к камину и вполне предсказуемо закуривает.

- Понимаешь, Гарри, если сложить все, что ты видел, картина складывается вполне однозначная. Быки на сундуках - герб семейства Боржиа. Кардинал Родриго - будущий «дьявольский Папа» Александр VI. Лукреция - его дочь. А подарок прибыл из Испании, потому что сам их род происходил именно оттуда.

- А когда все это было?

- В конце пятнадцатого века, а умерла Лукреция в начале шестнадцатого, если я не ошибаюсь. Впрочем, это довольно романтичная и драматичная история, я думаю, это развлечет тебя в дни, оставшиеся до вашего последнего похода в прошлое.

- Если получится, то последнего, - бурчу я.

- Гарри, пока все получалось, - немного снисходительно говорит Снейп, - отчего не выйдет на этот раз? Правда, там есть одно обстоятельство, но, думаю, вы как маги, даже и недоученные, с ним справитесь. Мисс Грейнджер же разбирается в зельях?

Я вспоминаю школу, вечно поднятую руку Гермионы. Это кажется мне таким незначащим и нереальным, но вот почему-то сейчас для Снейпа успехи Герми в зельях имеют значение.

- Разбирается, - соглашаюсь я.

- Вот и славно. Придется поставить ей задачу налечь на противоядия, а зелья в дорогу я вам соберу. Дело в том, - продолжает он, видя, что я ни черта не понимаю, - что все Борджиа были известны как превосходные отравители.

Все-таки он ирод, думаю я, мстя ему за те мысли, что так непрошено посетили меня недавно. Отправляет нас в такое вот безопасное путешествие, где все, с кем нам придется повстречаться, были весьма искусны в ядах. Всего-то! А если придется сидеть с ними за одним столом? Но ведь та девочка-ангел из моего видения, она же не могла?

- А Лукреция? - спрашиваю я.

- О ней ничего определенного сказать нельзя. А вот об отце и братьях - да, никаких сомнений. Впрочем, не буду лишать тебя удовольствия почитать все эти исторические сказки в последующие дни - я не очень хороший рассказчик. А история занимательная.

Мне хочется, чтоб он рассказал дальше, но он, похоже, не собирается. Наверное, уже поздно, а ему завтра рано вставать и мчаться в Хог, так что он не станет развлекать меня беседой. И вообще, он сделал все, что должен был - передал мне магию, дал инструкции, привел в чувство. Что мне еще надо? И вообще он сказал, что никогда бы не прикоснулся ко мне по своей воле. Нужен я ему? Как и он мне!

Наверное, действительно пора спать, так как Снейп опять проверяет, не болит ли у меня что-нибудь, (а уже почти ничего не болит!) после чего милостиво разрешает мне одеться. Задувает все свечи, и только свет камина освещает комнату, когда он ложится рядом со мной. И вдруг неожиданно спрашивает:

- Блейки показывал тебе Сад Теней?

- Да, а что? - я не понимаю, но отчего-то пугаюсь, что Снейп станет ругаться за это на Блейки. - Там красиво, знаете, сэр, оттуда будто приходит туман.

Кажется, он усмехается.

- Да, мне тоже иногда так кажется. Тебе не надо было проводить там так много времени. Хотя… тогда бы ты ничего не увидел сегодня…

- Так это из-за сада?

- Да.

- Сэр, - спрашиваю я, и мне немного страшно задавать этот вопрос, я боюсь, что он рассердится. - Сэр, а что было бы, если б нас с Вами действительно утянуло в прошлое? Вдруг мы добыли бы крестраж уже сейчас?

Но Снейп не злится, на этот раз он громко фыркает и даже коротко смеется.

- Вот ты можешь себе представить этих обеих дам - девочку твою, ангела, и ее маму. И тут к ним вваливаются два голых мужика. У нас с тобой шансов было бы мало. Без палочек и амулетов. В лучшем случае, если бы нас немедленно не убила стража, мы бы сейчас бегали с тобой по Риму и искали, чем прикрыться.

Мне тоже становится смешно - я представляю себе, как мы прячемся в подворотнях, охотясь на прохожих, чтоб добыть себе хоть что-то из одежды. То бы еще было явление. Фурор мы бы произвели неслыханный.

- Ты спать собираешься? - спрашивает Снейп.

Он крепко обнимает меня, и я чувствую, как его губы касаются моих волос. И странно, у меня какое-то щемящее чувство, я будто прощаюсь с ним, по крайней мере, я знаю, что так не будет больше никогда. Я никогда больше не увижу его таким открытым, каким вижу после этих ритуалов, он больше не станет обнимать меня, прижимая к себе. И вообще, эта часть нашей истории неумолимо заканчивается. А вот что будет дальше? Ведь дальше, после уничтожения крестражей, для нас троих наступает полоса неизвестности. Ведь это мы принесли Непреложный Обет, а Снейп нам ничего не обещал. Что у него на уме? Что он станет делать, когда наступит развязка нашей истории? Я не знаю. Но отчего-то у меня в душе, как и в Саду Блейки, только спокойствие и ожидание.

* * *

Святой Себастьян.

В дни, оставшиеся до нашего последнего путешествия, я чувствую себя как… Я не могу это объяснить. Мне больше нет нужды ходить в Сад Теней - он во мне, во мне струится его туман, я вдыхаю его влажную морось, даже если сижу в библиотеке. И ощущаю прозрачность и призрачность своего бытия - будто моя жизнь нарисована нежными красками на холсте, висящем в залитом светом пространстве в строгой раме, а я - только зритель. Вот я ребенок, а мама так похожа на одну из итальянских мадонн, которых я рассматриваю в огромной книге про итальянское Возрождение, вот я мальчик лет двенадцати, смотрящий грустными все понимающими глазами с портрета Пинтуриккио. Но это вовсе и не я - это Чезаре Борджиа, брат и любовник моей девочки из видения… Один из тех, кто был так искусен в ядах…Я читаю о них целыми днями, и они все больше и больше приближаются ко мне, а вот Рон с Герми - такие реальные и живые - становятся все дальше.

Единственное впечатление, которое кажется мне живым и принадлежащим пока еще моей жизни, это утро после ритуала, когда я проснулся еще не в своей кровати, а в коридоре, а Снейп осторожно, боясь разбудить, нес меня на руках в мою спальню. Я не открывал глаза, мне почему-то хотелось удержать этот момент и запомнить его, чтобы взять его с собой в мои призрачные странствия. Утро, когда у меня, наверное, в последний раз была хотя бы иллюзия того, что кто-то заботится обо мне… Я не открывал глаз, притворяясь спящим, когда он дотрагивался до меня, чуть дольше, чем обычно, задерживая жесткие ладони на моем теле, проверяя, зажили ли разрывы, которые он нанес мне во время ритуала. Когда накрывал меня одеялом, задумчиво проводил пальцами по моим волосам. Он навсегда уходил из туманного мира Греймор-хилл в тот, совсем другой, куда вскоре надлежит вернуться и мне, чтобы сойтись в поединке с тем, кто отчего-то счел именно меня своим врагом много лет назад. Мои воспоминания о том, что происходило здесь, должны быть заперты пусть за маленькой кованой калиткой, но так же недоступны простым смертным, как Сад Блейки.

Я не пытаюсь убеждать себя в том, что человек, который насиловал меня на алтаре, пусть даже и ради передачи своей магии во имя некой благой цели, не должен вызывать у меня ни доверия, ни интереса. Я просто принимаю эту неправильность, как данность своей вывернутой наизнанку жизни. И знаю, что больше ничего не повторится - ни ужас, ни боль, ни унижение. Но не будет и его рук, обнимающих меня, мягких губ, сцеловавающих мои слезы, низкого голоса, шепчущего мне прямо в ухо всякую успокаивающую ерунду. Его долг выполнен, хотя я и не знаю, в чем он состоял. Ну а теперь дело за мной. И если я все-таки выживу, я не найду обратной дороги в Сад Теней, теперь навсегда запертый для меня на замок.

Иногда в эти дни я притворяюсь, что я историк, или, может быть, даже археолог, ищущий в пыльных фолиантах драгоценные крупицы знаний. И тогда я нанизываю на тонкую ниточку крохотные жемчужины, в которых отражается, как мир в капле дождя, жизнь девочки-ангела. Только все эти жемчужины отравлены… И яд, проникая под их нежную оболочку, заставляет их подергиваться мутью и темнеть.

По меркам нашего мира девочка-ангел прожила ужасающую жизнь, по меркам их мира, наверное, не совсем праведную, но… Всех, кого она любила, рано или поздно убивали те, кого она любила еще больше - ее отец или братья. И со всеми ими она щедро делилась не только своей любовью, но и своим телом… Могла ли она знать об этом, стоя в день своего рождения у окна, в которое лился солнечный свет? Глупости, конечно, нет, ведь в детстве видишь свою жизнь, словно солнечную дорожку, начинающуюся у твоих ног. Правда ли, что ее отец, кардинал Родриго, подписал собственной кровью договор с дьяволом, чтобы взойти на папский престол? Правда ли, что, когда она умирала от чумы, ее старший брат, Чезаре, исцелил ее одним своим присутствием - просто лег рядом с ней, ничуть не боясь заразиться, и шептал ей в ушко всякие детские глупости, гладя ее намокшие от пота золотые волосы? Ее жизнь населяли тени - умерших возлюбленных, отца, братьев, детей, сгинувших во младенчестве, некоторых из которых ей даже не позволили подержать на руках… Ее последний брак, абсолютно лишенный любви, ее муж, Альфонсо д’Эсте, взявший ее только ради приданного и наследников… На его месте я бы не был особенно уверен, что они точно ЕГО наследники!

- Гарри, ты читаешь? - Гермиона делает квадратные глаза, увидев меня ранним утром через день после ритуала в библиотеке.

Она удивительная этим утром. Легко встряхивает головой, откидывая назад чУдные, кажется, излучающие солнечный свет, волосы. Улыбается беззаботно и нежно, хотя ее нежность и предназначена вовсе не мне. На ней, несмотря на то, что в библиотеке отнюдь не жарко, футболка без рукавов, открывающая плечи - и мне кажется, светится даже ее кожа. Она будто вся горит от какого-то внутреннего жара, легко краснеет, смеется, улыбается. Она переполнена радостью, она переливается через край, но теперь уже никогда не может иссякнуть. И я вдруг понимаю, что теперь они с Роном вместе, уже по-настоящему. И почему-то думаю, что Снейп все же оказался сводником, с трогательным постоянством запирая влюбленных парня и девушку на ночь в одном подвале. А Герми заглядывает мне через плечо, пробегает глазами по строчкам и удивленно спрашивает:

- Они что, действительно все были ее любовниками?

- Получается, что да, хотя кто это теперь подтвердит?

- И отец, и братья, и все эти поэты, которым она покровительствовала, и даже кардинал, который потом ее отпевал?

- Наверное, я же не знаю.

- У нее была насыщенная жизнь!

Гермиона смеется, хотя, думаю, если бы ей довелось прожить жизнь Лукреции, она бы вообще разучилась улыбаться.

- Герми, ты бы хотела прожить ее жизнь?

Ужас на ее лице.

- Что ты, Гарри, конечно, нет! Она же всех их потеряла, всех, кто был ей дорог. И этого ужасного отца, и этого кровопийцу Чезаре! И почти все ее дети умерли! Не могу себе даже представить такого.

- Знаешь, я тоже. Как после этого еще можно было слыть покровительницей искусств, праздновать, пировать, радоваться? Мне кажется, они в своем ощущении жизни так же далеки от нас, как майя, прости Мерлин!

Гермиона усаживается за длинный стол подальше от меня, чтобы не мешать, а в руках у нее толстенная книжка с многообещающим названием «Европейские яды Средневековья и Возрождения».

- Так, Медичи нам не нужны, - тихо бормочет она себе под нос, перелистывая страницы, - да, вот они, Борджиа. Яд «кантарелла», от которого не было противоядия. «Приглашенные к ним на пиры спешили накануне исповедаться, так как не были уверены в том, что им суждено вернуться домой. По легенде, Родриго Борджиа узнал секрет этого яда от своей возлюбленной и матери его детей римской куртизанки Ванеззы. Все Борджиа постоянно имели при себе яд, пряча его в перстне». Нет, ну ты представляешь? - возмущенно говорит она, закончив зачитывать мне вслух этот пассаж.

- Знаешь, я себе все представляю. Там про противоядия есть?

Гермиона некоторое время сосредоточенно шелестит страницами, а потом резко поднимается, чтобы взять с полки очередной том - про противоядия и распознавание маггловских ядов. Из того, что ей удается найти в ближайший час, мы выясняем, что противоядие существует, что необязательно сидеть на пиру и при этом сосредоточенно жевать безоар на глазах у удивленных гостей. Что существуют заклинания и нехитрые приемы, позволяющие распознать наличие яда в еде или бокале с вином. Мы все выписываем, чтобы выучить назубок в ближайшие дни - мы не совсем уверены в дате нашей отправки, так как Снейп явно хотел бы, чтоб мы поторопились. Потому что в его мире счет идет уже на дни, и в каждый из этих дней может что-то случиться - с ним, со школой, с кем-то, кто нам дорог. Дорог нам… А ему? Я стараюсь больше не задумываться о том, чем же закончится наша история, а Снейп никого не посвящает в свои планы. Да, теперь мы верим, что и он хочет избавиться от Волдеморта, иначе он не помогал бы нам уничтожать крестражи. Но вот что написано в последней главе? Ты хочешь узнать, Поттер? Тогда тебе остается просто дожить.

- Смотри, Герми, - спустя еще час говорю я, - им и травить никого не надо было. У Чезаре было обыкновение приглашать тех, кто чем-то ему мешал, прогуляться с ним вечерком по набережной Тибра. С прогулок он, правда, возвращался всегда один. Даже родного брата не пожалел… Отправил его в воду аккурат там, где римляне навоз в реку сбрасывали.

- Я же говорю, дьявольская семейка, - соглашается со мной Герми. - Что нам с ними делать?

- Знаешь, с ними тогда никто не знал, что делать. Боюсь, нам это просто не по зубам. Диадему, думаю, придется просто выкрасть.

И в последующие дни моя голова наполняется все новыми историями - про то, как грешный кардинал Родриго стал Папой, про то, как проклятые братья один за другим находили свой конец, про Феррарский двор, где Лукреция прожила больше пятнадцати лет, про войну с Римом, про поддержку французов. Но это тот случай, когда я хотел бы все-все запомнить, мне кажется, это важно, мне даже трудно это объяснить, но во всех этих мрачных историях я ищу и нахожу (!) бесчисленные оправдания для девочки-ангела из моего видения. У нее зеленые глаза… как и у меня. Она жертва? Да, я вижу ее жертвой, и это опять же роднит меня с ней. Я смотрю на нее в образе Святой Екатерины и читаю подпись под репродукцией: «Пинтуриккио. Апартаменты Борджиа. Ватикан» - нежные, словно выточенные из алебастра черты, изящный маленький рот, безгрешные глаза, длинные тонкие и в тоже время по-девичьи округлые пальцы, сложенные в молитве.

А затем я перелистываю страницу и неожиданно вижу совсем иную картину. И не могу оторвать взгляд. Антонелло да Мессина «Святой Себастьян». Первое, что приковывает мой взгляд - фрагмент невероятно теплого южного неба, синего, глубокого, того, что проглядывало в окне в моем видении, только здесь по нему бегут легкие облака. Мне кажется, что однажды, когда мама показывала мне в музее похожую картину, она даже что-то рассказывала мне про католического святого, которого расстреляли стрелами за то, что он принял христианство. Я не очень хорошо помню. Но на картине я вижу юношу, привязанного к дереву, одежда его похожа на набедренную повязку, а тело пронзают несколько стрел с очень толстыми древками. И он совершенно один на небольшой площади - нет ни глумящейся толпы, ни ангелов, уносящих его душу в поднебесье. Никому просто нет до него дела. Кругом продолжается сонная мирная полуденная жизнь: вот прилег в теньке стражник, сморенный зноем, вот еще двое разговаривают, стоя прямо на солнцепеке, нимало не заботясь о том, что в нескольких шагах от них из ран святого стекают тоненькие ручейки крови, прямо на каменные плиты… И все это на фоне изящного, сложенного из белого камня теплого оттенка палаццо, с балкона которого, так же равнодушно, на смерть святого глядят кумушки, подперев рукой щеку. Некоторые из них стоят в полуоборота, облокотившись на ковры, словно белье развешанные на перилах. Их не интересует представление - может быть, завтра здесь будет рынок, или блистательный военный триумф, или еще что-то, более занимательное, а вот сегодня нет - просто еще одна смерть. А на заднем плане нереальный пейзаж, словно висящий в воздухе - четко расчерченное пространство, геометрия безразличия… Я не могу не смотреть. Я боюсь даже признаться себе в том, почему я не могу оторвать глаз. Просто смотрю, пока Гермиона не отвлекает меня очередным вопросом про Борджиа.

Через день Блейки ухитряется передать нам записку от Снейпа, чтоб мы были готовы. Завтра, пятого марта… И что зелья он отдаст нам при встрече.

А ночью накануне нашего отправления мне снится сон про Святого Себастьяна. В нем нет прозрачных чистых красок и насыщенного голубого неба, как на картине Антонелло да Мессина. Нет ажурного белого балкона с болтающими женщинами, нет стражника, которого сморил полуденный зной прямо на месте казни. Но я все равно понимаю, что именно мне снится, потому что в моем сне я сам - Святой Себастьян.

В моем сне мягкая хогвартская осень, наверное, конец сентября или начало октября. Крупные красные и желтые листья с деревьев, растущих во дворе, уже начали облетать, и несколько таких листьев уже лежат вокруг фонтана, очертаниями напоминая следы диковинных животных - лапы гиппогрифа, когти дракона… И прохладный осенний воздух, кажется, чуть дрожит в свете утреннего солнца, так что видно далеко-далеко - сглаженные холмы, кроны деревьев Запретного леса, дорога на Хогсмид, по которой куда-то спешат несколько фигур - мелкие, совершенно незначительные, но прорисованные до мельчайших деталей.

В моем сне очень много людей, гораздо больше, чем на картине. Они перемещаются вокруг фонтана, образуют живописные группы, оживленно болтают. На них пестрые одежды - джинсы, ветровки, толстовки - синие, розовые, красные… Сегодня, вероятно, суббота - день похода в Хогсмид. И они еще не уходят, ждут, наверное, наступления того часа, когда в деревне откроются лавки и пабы. Но пока они еще здесь, их занимает зрелище, небольшая интерлюдия посреди нехитрых школьных забав. В руках у каждого из них, что весьма предсказуемо, луки и стрелы - с толстыми короткими древками, так поразившие меня, когда я разглядывал картину.

Все, кого я вижу сейчас в маленьком дворике у еще не выключенного на зиму фонтана - мои друзья или просто добрые знакомые. И они приветливо улыбаются мне, радостно машут ладошками, перекладывая для этого лук и стрелы в одну руку. Я не могу помахать рукой им в ответ - мои руки заведены за спину, а сам я привязан к толстому старому дереву, растущему посреди круглой площадки с фонтаном. И из одежды на мне - что-то похожее на набедренную повязку, точно так же, как на картине.

А рассыпавшиеся по двору в живописном беспорядке фигуры словно ждут некого знака и, видимо, получают его, потому что они внезапно перегруппировываются и выстраиваются в линию друг за другом, как на уроках, когда мы на третьем курсе проходили боггартов.

И первый из них, а это почему-то Невилл, приближается ко мне, ободряюще кивает и произносит:

- А помнишь, Гарри, как я на четвертом курсе рассказал тебе про жаборосли?

- Конечно, Нев, - улыбаюсь я в ответ, - их еще тогда Добби украл для меня из кладовой у Слагхорна.

А Невилл аккуратно прицеливается, и его стрела по самое оперение входит мне в бедро. Даже во сне я чувствую боль, но совершенно не ощущаю никакой обиды на Невилла. Я знаю, что все идет так, как положено. И он отходит, напоследок приветливо кивая мне и удовлетворенно глядя, как из раны на моем бедре сочится кровь. Его место занимает Джинни, встряхивая рыжими прядями, прищуривает один глаз, тщательно выцеливая, и, уже отпуская тетиву, несколько капризно произносит:

- Гарри, ты в прошлом году обещал принести мне из Хогсмида поющих сахарных петушков. Забыл?

И она выпускает стрелу, которая вонзается мне в ногу чуть выше колена. На Джинни розовая ветровка, а на открытой шее поблескивает серебряная цепочка с фигуркой единорога.

- Я обязательно куплю их в следующий раз, Джинни, обещаю, - произношу я во сне синеющими губами.

Ее сменяет Луна, глядя одновременно и на меня, и сквозь меня, она стреляет, почти не целясь, но все равно ее стрела попадает мне точно в плечо, намертво пригвождая меня к дереву.

- На Рождество, Гарри, папа пришлет мне в подарок амулеты, защищающие от мозгошмыгов. Хочешь, я подарю тебе один?

- Конечно, да, Луна, - я одобрительно ей улыбаюсь, ведь выстрел у нее вышел хоть куда, хоть она и не целилась.

Затем на месте стрелков поочередно оказываются Симус, Чжоу, а за ней Лаванда. И каждый из них находит пару слов для меня, прежде чем сделать свой выстрел.

- Почему ты не берешь меня в команду, Гарри? - спрашивает Симус, прежде чем всадить стрелу мне под ребра.

- Ты плохо летаешь, - равнодушно говорю я.

- Кстати, а ты плохо целуешься, - улыбается мне Чжоу, и я вижу, как древко входит мне в грудь, аккуратно под правым соском.

- Гарри, когда ты швыряешься заклятиями на уроке, будь, пожалуйста, повнимательней, - обиженно говорит Лаванда, лихо сдувает челку со лба и выпускает стрелу, поражающую мое левое предплечье.

- Я постараюсь, Лаванда, я и вправду не хотел, - торопливо извиняюсь я.

Пот застилает мне глаза, я вижу, как его капельки, мешаясь с кровью, блестят на моих животе и груди.

И вот, наконец, ко мне приближается Рон, нерешительно накладывая стрелу на тетиву. Ему как-то неловко двигаться, и мне хочется его приободрить. Сказать ему, чтоб он не боялся, что сегодня все делают то, что должно, поэтому здесь нет ни добра, ни зла, ни дружбы, ни любви, ни предательства. Просто Поттер должен умереть от рук тех, кто ему дорог, предварительно простив и простившись.

- Гарри, а ты помнишь, как я в прошлом году съел твои конфеты, а в них была амортенция? - Он смотрит на меня таким любящим собачьим взглядом и тщательно целится, выбирая место на моей груди.

- Да, - я собираю последние силы, чтобы ему ответить, - а потом ты выпил отравленную медовуху у Слагхорна. Конечно, я все помню.

Последней подходит Гермиона, она очень сосредоточена, даже закусила губу, видимо, боясь ошибиться. Но с такого расстояния не попасть невозможно.

- Гарри, а ты знаешь, как будет по-латыни «истина»? - спрашивает она очень строго.

- Veritas, - шепчу я, чувствуя, как ее стрела вонзается мне в живот.

А потом они все расходятся, разбиваясь на парочки или небольшие группки, некоторые оборачиваются и машут мне рукой на прощание.

Я смотрю на солнце, стоящее уже довольно высоко, на кроны деревьев во дворе, пронизанные светом, на пот и кровь, покрывающие мое тело, и чувствую, как жизнь вытекает из меня с каждым ударом сердца, медленно и неотвратимо. И из моих глаз текут слезы, тоже очень медленно, но они так и не достигают подбородка, застывая на щеках крохотными льдинками. Словно драгоценности.

А потом я вижу ЕГО. Он стоит в одной из арок в дальнем конце двора. Только сегодня он весь закован в латы, а рука его, тоже в латной рукавице, сжимает алебарду. И в тот момент, когда последний из стрелявших в меня покидает дворик, он лениво, одним движением, отталкивается от камней, из которых выложен арочный проем, и неторопливо направляется ко мне. Мне кажется, его волосы не блестят на солнце - вся его фигура будто поглощает свет. Его темные глаза совсем близко, он внимательно смотрит на меня, чуть заметно качает головой, снимает с правой руки латную рукавицу и очень медленно, чуть нажимая, проводит большим пальцем по моим губам, на которых уже выступила кровь…

Я просыпаюсь, судорожно пытаясь дышать, и, кажется, кричу, но тут же утыкаюсь в подушку, боясь быть услышанным. Сердце мое бешено колотится, я весь в поту, как и во сне. Я зажигаю свечи, не сомневаясь, что обнаружу на теле раны и кровь, но ничего нет. Я сажусь на постели и пытаюсь дышать на счет, чтобы успокоиться… Я даже боюсь подумать о том, что же на самом деле может означать мой сон. Но смысл его, такой ясный и не допускающий сомнений, не прячется от меня. Он открывается мне легко, как картинка в детской книжке. Я гоню его от себя, но он не желает уходить, не мешается с сигаретным дымом, который я торопливо выдыхаю в окно, не смывается в ванной, когда я пытаюсь очиститься от него, бросая в лицо пригоршнями холодную воду.

Наконец я поднимаю голову и смотрю на свое отражение в зеркале, спокойно всматриваясь в зеленые глаза с темными прожилками. Мое лицо со шрамом… И горько улыбаюсь. Такие сны не пересказывают друзьям. Для их толкования не требуется Трелони. Я ясно вижу сейчас путь, который меня ожидает, и я не должен отводить взгляд. Как мне прожить оставшееся время с этим знанием? Трудно сказать, наверное, как-то можно. Только заснуть вот сейчас с этим невозможно, это ясно, поэтому я накидываю халат и спускаюсь вниз.

В прихожей довольно темно, но горит несколько свечей, тускло освещая мозаику со Святым Граалем. Игра красок сейчас не кажется яркой, она представляется мне струящимся мягким светом, ручьями сходящимся к самой чаше, мерцающей серебристо-белым. Я сижу на предпоследней ступеньке лестницы, неподвижно, очень долго, просто глядя на текучие нежные краски и свечение чаши. Моя жизнь все больше и больше состоит из символов, которые я с легкостью узнаю и читаю повсюду, она больше не принадлежит мне, она просто совокупность фигур причудливого танца, который я неумело исполняю на голой ярко освещенной сцене. Я один, думаю я, один приходит человек в этот мир и один уходит, и никто не может разделить его ношу. Моя ноша пригибает меня почти до земли. Я один… Я должен умереть…а все будут радостно махать мне и улыбаться и никогда не увидят слез, которые сразу становятся крохотными льдинками, словно хрусталь…

И вдруг, уже в полной мере ощутив себя странником в ледяной пустоши, я понимаю, что к моему боку прижимается живое существо, его лапки теребят меня за локоть, а тоненький писклявый голосок что-то торопливо объясняет. Блейки? Почему он пришел ко мне? Он что, понял, о чем я думаю? Что он говорит мне?

- Блейки, я не понимаю, - у меня, наверное, безумный отсутствующий взгляд, потому что Блейки удрученно качает головой, а потом медленно, тщательно подбирая слова, пытается объяснить мне по-английски то, о чем только что так красноречиво говорил на своем языке.

- Смерть нет! - и он важно поднимает вверх палец. - Смерть нет, Госпожа есть. Не должен бояться.

Я почему-то понимаю, что он хочет мне сказать, и равнодушно отвечаю:

- А я и не боюсь.

Но он недоверчиво качает головой, показывая, что не верит мне. И обхватывает меня обеими лапами за локоть, прижимается к плечу лохматой головой, будто пытаясь согреть меня. И я сам не знаю отчего, может быть, просто уверен, что Блейки ничего не поймет из моего объяснения на полупонятном ему английском, рассказываю ему свой сон, весь-весь, в подробностях, не утаивая ничего. Потому что такие сны не рассказывают близким. И когда я заканчиваю, он по-прежнему жмется ко мне и тихонько раскачивается. Мне даже кажется, что он думает вовлечь в это покачивание и меня. Может быть, я представляюсь ему ребенком, увидевшим дурной сон. А потом он провожает меня наверх, до самой постели, виновато протягивает мне зелье, которое я выпиваю без всяких разговоров. Потому что я должен спать, потому что я должен быть в строю, пока не найден последний крестраж, потому что я должен жить, пока не придет время умирать.

Я просыпаюсь очень рано утром, даже несмотря на то, как отвратительно провел эту ночь. Я абсолютно собран. Мне кажется, в каком-то кино я видел что-то о рыцаре, который облачается перед турниром - неспешно, сосредоточенно. Чистая белая рубашка до колен, нательный крест, подкольчужник, кольчуга, латы, шлем… Тьфу, конечно, нет - футболка, свитер, джинсы. И вместо креста амулет времени. И меча нет - просто обычная сумка, которую я перекидываю через плечо.

За столом я почти не ем, даже под строгим взглядом Снейпа.

- Я не хочу, сэр, - просто говорю я ему.

И как ни странно, он не настаивает.

Мы одеваемся, открывать портал вновь предстоит Гермионе, потому что Снейп торопится, даже предупреждает, что покинет нас, как только мы достигнем холма. И мы стоим на продуваемой всеми ветрами плоской вершине, по щиколотку в снегу - все четверо, теперь уже в последний раз. И Снейп, совершенно неожиданно, протягивает руку Рону, потом Герми. Я жду, когда очередь дойдет и до меня, но он отчего-то медлит.

- Удачи вам, - тихо произносит он.

А потом, прощаясь и благословляя, кладет мне руку на плечо, и я чувствую тяжесть его латной рукавицы.

Он исчезает, словно растворяясь в воздухе, но спустя минуту я отчего-то вижу его, далеко, но очень-очень четко на дороге, пересекающей долину. Где-то за ее изгибом, судя по пейзажу, должен быть его дом, но не пешком же он туда собирается? За моей спиной Рон с Герми возятся с костром, Рон тащит хворост, Герми раскладывает в нужном порядке пучки трав.

- Гарри, ты что там увидел?

Я пожимаю плечами, но почему-то не поворачиваюсь к ним и не могу оторвать взгляд от тонкой ниточки дороги, на которой застыла черная фигура. И внезапно, это совершеннейший абсурд, но это так, возле Снейпа останавливается мотоцикл, взявшийся в буквальном смысле ниоткуда. Я всматриваюсь, я же не могу различить ничего на таком расстоянии, но я готов поклясться, что Снейп разговаривает с девушкой, которая, кажется, спрашивает у него дорогу. Девушка, мотоцикл? Здесь, в этой глуши? В начале марта? Безумие!

- Смотрите, - говорю я, все еще не отрывая взгляда от этой нереальной картины, - там Снейп на дороге с какой-то девчонкой на мотоцикле разговаривает.

- Снейп на мотоцикле? - переспрашивает меня Рон, немедленно отрываясь от костра.

И он тоже всматривается вдаль, приложив руку козырьком ко лбу, а потом ошарашено переводит взгляд на меня.

- Гарри, ты меня прости, конечно, но ты здоров? Какая девушка? Снейп стоит вроде на дороге. Один. Хотя на таком расстоянии я бы даже за это не поручился. - Ты вообще спал сегодня?

- Спал, - глухо откликаюсь я, не отрывая взгляда от Снейпа и мотоциклистки, которых вижу почти также четко, как Рона и Герми рядом со мной.

А Снейп что-то говорит ей, даже взмахивает рукой, указывая куда-то в сторону горизонта. И она снимает шлем. Разумеется, я могу видеть только ее фигуру и движения, но в этот момент меня обдает такой волной холода и жути, что я готов упасть на колени прямо в снег, покрывающий холм. Я на секунду зажмуриваюсь, а когда я открываю глаза, их обоих уже нет.

- Показалось, наверное, - спокойно говорю я, оборачиваясь к друзьям.

И мы уже втроем завершаем приготовления к открытию портала, Герми бросает травы в костер, шепча слова на древнем языке, а потом мы беремся за руки, и я в последний раз переношу нас в прошлое, а слова заклятия льются с моих губ так легко, как еще никогда раньше.

* * *

Диадема.

Напоследок судьба приготовила для нас роскошное зрелище. Мы движемся по широкой освещенной солнцем улице, вдоль каменных строений, а над нами лазурное небо того самого насыщенного оттенка, которым я так восхищался на картинах. Небо теплых стран… И люди, стоящие по краям улицы, почтительно, радостно и беззаботно приветствуют нас. А мы сами, кажется, блеском сегодня решили затмить солнце, по крайней мере, я и Рон, Гермиону я пока что не вижу, но точно знаю, она рядом, в паланкине, занавески которого чуть колышутся под теплым легким ветром. Мы оба верхом, в расшитых парчовых куртках, бархатных беретах, при шпагах, которые, правда, служат сейчас, скорее, для украшения, чем для устрашения противника, которого у нас в этом городе нет и не предвидится. Потому что я внезапно обретаю знание о том, где мы. Это Феррара, 1519 года, сегодня 10 июня, а мы изображаем французское посольство, к счастью, неофициальное, иначе, боюсь, вред мировой истории мы нанесли бы непоправимый. И мы вновь старше - у Рона небольшая бородка, рыжие волосы чуть не достигают плеч, из под расшитой парчовой куртки проглядывает белоснежная рубашка с вышивкой вдоль ворота. Рене д' Авенкур, само собой приходит ко мне его имя, а я вот сегодня маркиз д' Эвре, и везем мы герцогу Феррары тайное послание от короля Франции Франциска I, хотя делаем вид, будто сопровождаем нашу родственницу - матушку Рона, простите, Рене, и мою тетушку (видимо, это будет Гермиона!) по местным монастырям.

Мы едем в гости к Альфонсо д' Эсте, герцогу Феррарскому, последнему мужу моей девочки-ангела… Сегодня 10 июня, она умрет через две недели от родильной горячки. Ей будет 39. Мы приехали к самому концу ее истории.

Я чуть впереди, улыбаюсь и тоже немного снисходительно машу рукой простолюдинам, приветствующим нас. Рон слегка отстал, вот он подъезжает к паланкину - я вижу, как на секунду ошеломленно меняется его лицо. Разумеется, он не готов был увидеть свою девушку матроной лет пятидесяти, да еще и в роли собственной матушки. Ничего не поделаешь, метаморфозы времени! Я оборачиваюсь к нему и чуть заметно подмигиваю - что ж, не всякому дано увидеть, какой станем твоя любимая лет этак через…

А мы тем временем приближаемся ко дворцу - вот впереди уже высится массивный терракотовый куб с башнями, украшенными белокаменными балконами - замок Эстенсе. И на площади, перед подъемным мостом, служащим главным въездом в цитадель герцога Феррары, нас ожидает роскошный прием, ибо сам сеньор Альфонсо встречает нас в своем сиятельном величии, окруженный свитой.

- Жоффре, - говорит он, царственно и в то же время совершенно по-дружески протягивая мне руку, - я рад видеть Вас. Сеньор Рене, - он кивает Рону, как здоровье Вашей матушки? Надеюсь, дорога не показалась Вам трудной?

Мы спешиваемся, церемонно кланяемся, но в то же время в наших позах нет подобострастия - мы прибыли сюда как друзья и союзники. Мы важны для герцога, а он для нас, так что, похоже, нам не стоит опасаться быть отравленными.

Тем временем, слуга помогает выбраться из паланкина и Гермионе, а Рон, как примерный сын, уже спешит подать ей руку. О, Мерлин! Ее волосы скрыты под черным вдовьим покрывалом, фигура несколько расплылась, но все еще сохраняет стройность. Но она… нет больше тонкости девичьих пальцев, исчезла живость ее искрящихся глаз, какая-то тяжесть словно придавила ее к земле. Даже жемчуга на ее шее и запястьях кажутся массивными. И в то же время она преисполнена достоинства, хотя я на секунду замечаю, что в ее глазах паника. Матрона… она явно не ожидала, что время поступит с ней так жестоко.

- Сеньора Мария, - герцог склоняется в поклоне, а Герми благосклонно кивает.

- Приветствую Вас, сеньор Альфонсо, - произносит она довольно низким грудным голосом, - благодаря Вашим заботам путь наш до Феррары был на удивление легок. И Рене, и Жоффре - они оба не позволили мне скучать в дороге.

И вот, после того, как церемония приветствия закончена, мы можем войти в замок. Я поднимаю глаза и оглядываю высокие прочные стены, наводящие на мысль, скорее, о крепости, чем о роскошной резиденции, наводненной придворными поэтами и художниками. Да он и строился как крепость, припоминаю я то, что читал, и всего несколько лет назад папские войска осаждали Феррару, но она устояла. Герцог Альфонсо умеет выбирать неожиданных союзников. Казалось бы, было бы естественнее принять сторону папы, будучи его вассалом, однако герцога почему-то всегда больше привлекали французы… Оттого мы и здесь.

Мы вступаем под арочный свод, толща стен, кажется, сдавливает наше многоцветное шествие - и тут же выпускает на свободу! Навстречу краскам расписанных фресками стен внутреннего двора, цветочным клумбам с вьющимися между ними дорожками, раскинувшемуся на высоте второго яруса апельсиновому саду! Наша итальянская сказка… В которой мы с Роном похожи на сказочных принцев, и только наша Герми играет не принцессу, а добрую старушку… А та принцесса, в гости к которой мы прибыли, вот-вот уколется веретеном и заснет, только вот расколдовать ее не под силу будет никому…

- Джованни, - тем временем обращается герцог к одному из сопровождающих, - покажите гостям их комнаты, им нужен отдых с дороги. Увидимся позже. Жоффре, Рене, сеньора Мария!

И он чуть склоняет голову, чуть задерживая взгляд на мне, как бы не произнося чего-то, что для чужих ушей сейчас будет излишним. Он знает, что письмо короля Франции привез именно я, я даже знаю, что должен передать герцогу на словах. Амулеты выбрали меня полководцем в нашем последнем походе, что ж, именно этого я и ждал. И знал это с того самого момента, как увидел Лукрецию там, где мог видеть только серо-коричневые своды подвала надо мной…

Джованни поднимается с нами по широкой лестнице на второй этаж и провожает в наши покои - мои комнаты, опять же, самые последние по ходу нашего движения. Уже стоя на пороге, он быстро оборачивается - не молодой и не старый, именно такой, каким я бы и представлял себе доверенное лицо герцога - и быстро говорит, убедившись, что коридор опустел, и двери за Роном и Гермионой уже закрылись:

- Сеньор Жоффре, герцог ждет Вас в библиотеке. Он хотел бы переговорить с Вами до обеда и просил препроводить Вас к нему немедленно.

Я незамедлительно киваю, и мы оба, как заговорщики, озираясь, чтобы нас никто не увидел, быстро сворачиваем в неприметный боковой проход, поднимаемся по скрытой в стене лестнице - и вот мы уже на пороге библиотеки, где герцог Альфонсо ждет меня.

- Жоффре, письмо при Вас? - быстро спрашивает он, как только Джованни плотно прикрывает за собой дверь.

Я молча протягиваю ему свиток, аккуратно извлекая его из бесчисленных складок моей пышной парчовой куртки. Альфонсо пробегает его глазами, и я вижу, что он доволен. Это хорошо - я не знаю, что там пишет ему король Франции, пославший меня, но в наших интересах, чтоб хозяин Феррарского замка был доволен - нам предстоит остаться здесь на несколько дней.

- Мой король просил передать Вам, сеньор Альфонсо, что он впечатлен Вашим рассказом о литейном заводе…

Тут я делаю многозначительную паузу, давая возможность собеседнику самому догадаться, что я, то есть не я, а король, имел в виду. По суровому лицу герцога пробегает легкая улыбка - он понял меня.

- Передайте Его Величеству, что и я, и пушки Феррары всегда к его услугам. - А потом добавляет, уже совсем тихо: - Сколько?

- Пятнадцать, - еще тише отвечаю я, и совершенно непостижимым для меня образом извлекаю из-под одежды украшение невероятно тонкой работы, сплошь усыпанное драгоценностями. - Вот, Его Величество предполагает, что для начала работ этого должно хватить.

Мы обмениваемся понимающими взглядами. Феррара славится своими пушками. Именно они семь лет назад обеспечили французам, союзником которых является наш герцог, победу над испанцами под Равенной. Я даже помню, что звались те самые пушки «Землетрясение» и «Большой дьявол». Видимо, Франциск I, готовя очередную компанию, хочет заказать герцогу отливку пушек. Почему нет?

Видимо, на этом официальная часть нашего посольства и заканчивается, нам остается лишь побыть какое-то время гостями герцога. А вот наша миссия еще только в самом начале. Я пока что не чувствую присутствия крестража, разумеется, Диадема должна быть у Лукреции, которую я до сих пор еще не видел. Да и увижу ли? Она умрет 24 июня, но пока еще ничего не произошло, она, скорее всего, неважно себя чувствует в ожидании предстоящих родов, потому и не встретила нас. А может быть, это вовсе и не дело герцогини встречать гостей перед входом в замок? Тогда, возможно, она появится сегодня на пиру в нашу честь?

А герцог, тем временем, весьма довольный исходом нашего с ним разговора, призывает Джованни, усаживает меня в кресло и сам садится напротив, а его поверенный наливает в бокалы сладковатое тягучее белое вино. И я, не сомневаясь, что мой вопрос прозвучит вполне уместно, решаюсь спросить:

- Как здоровье Вашей супруги, сеньор Альфонсо?

Он делает неопределенный жест.

- Она вот-вот родит. Доктора считают, что все пройдет благополучно, хотя она и очень ослабла в последнее время. Боюсь, она не выйдет сегодня к нам. Ну, все эти дамские болезни…, - он снисходительно усмехается.

Мы некоторое время молчим, отдавая должное вину. Я разглядываю герцога, стараясь не пялиться в открытую. Он еще не стар, хотя в коротко стриженных волосах и небольшой аккуратной бородке довольно много седых волос. Загорелое лицо с резко прочерченными складками - он воин, какими они все и были в те времена. Холодные серо-голубые глаза. Вряд ли он всерьез озабочен здоровьем беременной жены, тем более что особой любви меж ними нет и не было. А мне отчего-то так жаль мою девочку-ангела… Хотя, да, я знаю, вовсе она не ангел, но именно такой я когда-то увидел ее. Но он-то нет. Для него это в свое время был просто выгодный брак с хорошим приданным и папой Александром VI, стоящим за невестой. И ничего больше, никаких сантиментов.

Я не помню, о чем мы еще говорим с герцогом. Кажется, о том, как дела в Париже, как прошло путешествие. Я полностью полагаюсь на амулет и тщательно повторяю все то, что шепчет мне его волшебство. Наконец, Альфонсо решает, что и мне пора отдохнуть с дороги, благосклонно кивает, провожает меня до дверей библиотеки, где меня уже подхватывает верный Джованни, чтобы я не заблудился в лабиринтах дворца.

Пир, нет, скорее, просто дружеский обед в нашу честь, запоминается мне как время, проведенное совершенно впустую. Гермиона, на которую я не могу смотреть без улыбки, долго и нудно повествует о том, какие монастыри она уже посетила и еще планирует посетить, Рон все больше молчит, все его внимание приковано к яствам и напиткам, появляющимся перед нами в огромных количествах. Герцог, дабы развлечь благочестивую сеньору Марию, которая, оказывается, приходится ему какой-то дальней родственницей, подробно рассказывает о своей сестре Элизабетте, которая вот уже много лет является настоятельницей одного из монастырей, которые мы намерены объехать. Все это затягивается, появляются музыканты, герцог обещает лично устроить нам завтра осмотр дворца и окрестностей. А на меня наваливается усталость. Вновь бесцельно уходит время… В пирах, болтовне, только здесь мы не в гостях у миссис Бейтс, так что расслабляться совершенно ни к чему. И не стоит так налегать на довольно крепкое вино, которое так понравилось Рону. Ну же, Герми, правильно, зыркни на него, ты же сейчас его матушка!

Наконец, мы поднимаемся из-за стола, герцог, выпивший тоже немало, желает нам спокойной ночи под гостеприимными сводами его замка, мы направляемся к нашим покоям, я отчего-то позади процессии, возглавляемой развязно болтающим Роном. И вдруг что-то будто толкает меня - я поворачиваю голову, и мне кажется, что на секунду я вижу в крохотном окошечке, прорезанном в стене, ослепительную зелень ласковых лучистых глаз, взгляд которых устремлен прямо на меня. Но нет, видение тут же меркнет. Наверное, я слишком жду этой встречи… Однако я ничего не могу с собой поделать, задерживаюсь в широком коридоре замка, разглядывая изящные витые светильники на стене. И когда голоса удаляющихся Гермионы, Рона и сопровождающего их Джовании стихают, я вдруг чувствую, что моего запястья касаются тонкие прохладные пальцы. Я вздрагиваю от неожиданности и вижу прямо перед собой… нет, не ее, конечно. Рядом со мной, только почти полностью скрытая нишей в стене, совсем юная девушка, она прикладывает палец к губам, показывая, что мне лучше помолчать, а потом быстро-быстро шепчет мне:

- Сеньор Жоффре, моя госпожа желает видеть Вас. Это ненадолго. Вы не могли бы…

Я только киваю, а девушка уже втаскивает меня за руку в неприметную дверь в нише, мы делаем еще несколько шагов почти в полной темноте, а потом оказывается в другом коридоре, ведущем к покоям герцогини.

Мы входим в небольшое округлое помещение, погруженное в полумрак, я успеваю заметить только несколько картин на стенах и небольшой столик на резных ножках. А у окна, тоже в полутонах и полумраке фигуру женщины, сидящей в широком просторном кресле.

- Маркиз д' Эвре? - у нее приятный нежный голос, только она говорит очень тихо.

Я склоняюсь в низком поклоне:

- Моя госпожа.

- Прошу Вас простить меня, маркиз, - говорит она, я подхожу ближе и вижу улыбку на ее бледном лице. - Вы ведь простите любопытство глупой женщины?

- Моя госпожа, - только и могу повторить я.

Да, это моя девочка-ангел. Только золотые волосы убраны в строгую прическу и скрыты покрывалом, черты лица несколько расплылись от беременности и прожитых лет. Но это она - те же нежные округлые пальцы и глаза, тем утром вобравшие в себя свет солнца.

- Я всегда так любила гостей… Но сейчас, мой муж, герцог, может быть говорил Вам, что я не совсем здорова. Я не могла встретить Вас, а мне так бы хотелось послушать новости из Парижа. Вы не откажете мне, Жоффре? Я могу Вас так называть? Моего младшего брата звали Гоффредо, как и Вас… И его уже нет. Как и их всех…

Мое новое имя звучит в ее устах так-то необычно интимно… Может быть, я сошел с ума, я не понимаю, но мне кажется, что то видение как-то связало нас обоих. Как? Для меня прошла неделя, если не меньше, но я видел ее маленькой девочкой, а сейчас ей 39, и она на пороге смерти. Знает ли она об этом?

- Садитесь же, - все так же ласково говорит мне она и указывает на кресло напротив. Оно с низкой спинкой, почти такое, как было у Снейпа…

И я рассказываю. Какую-то ерунду о французском дворе, о короле, о переустройстве дворца, о том, что король планирует пригласить мастеров из Италии, что хотел заказать несколько картин местным феррарским мастерам… Не помню. Но ей интересно, она переспрашивает, улыбается, хочет узнать что-то о каких-то людях, когда-то виденных ею здесь в Ферраре. А потом вдруг говорит:

- Жаль, я никогда больше не увижу ничего этого…

- Но почему, моя госпожа? - спрашиваю я, хотя прекрасно знаю, почему. Потому что она умрет. Совсем скоро. - Вы могли бы совершить путешествие вместе с Вашим супругом…

- Жоффре, - вдруг говорит она и прямо смотрит мне в глаза, - поверьте мне, я не увижу. Мне не так много осталось. Подойдите ко мне, я…

И я повинуюсь этой просьбе и становлюсь на одно колено рядом с ней, а она долго вглядывается в мое лицо и вдруг совершенно неожиданно произносит:

- Да, это Вы.

И тут же будто зажимает себе рот ладонью, видя испуг на моем лице. И пытается объясниться, но мне уже не нужно слов. Мое видение было тогда не только моим…

- Жоффре, - тем временем, говорит Лукреция, - Вы вправе счесть меня безумной, хотя, чего еще ожидать от женщины в моем положении?

Она пытается улыбнуться, но у нее не получается, слишком много горечи в ее глазах. Она все знает! Хотя этого и не может быть.

- Прошу Вас, не пугайтесь того, что я сейчас скажу Вам. Вы можете объяснить себе мое странное поведение моим болезненным состоянием, да чем угодно. Но я хочу рассказать Вам… Встаньте, нет, просто сядьте ко мне поближе, чтоб я могла видеть Ваши глаза.

И я выполняю ее просьбу. Я не отрываясь, смотрю на нее - зелень ее глаз прозрачнее моих, светлее. Она складывает руки и прижимает их к губам - абсолютно мой жест…

- Послушайте меня, Жоффре. Я видела Вас когда-то давно, нет, этого не могло быть, но я не могу ошибаться. Я знаю, это были не Вы. Вот видите, - она виновато улыбается, - я и вправду совершенно безумна. Сколько Вам лет?

- Двадцать пять.

- Вот видите. Сейчас Вы и сами согласитесь с моим безумием. Я видела Вас, когда мне было семь.

- Это невозможно!

Я вынужден лгать. Как я могу объяснить ей свое присутствие в ее детском видении? Да и что она видела? Даже боюсь себе представить…

- Вот видите… Все же я расскажу Вам. Был мой день рождения, и мы с моей матушкой стояли у окна рано утром. И в тот день мой отец, тогда еще кардинал, прислал мне прекрасный подарок - диадему, который я храню до сих пор. Я бы хотела быть похороненной в ней…

Я пытаюсь возразить, что столь прекрасной женщине еще рано думать о похоронах, но она только шутливо отмахивается.

- Полно Вам. Разве Вы никогда не задумывались, что человек может чувствовать время своего ухода? Как чувствую его сейчас я? В моей жизни было столько боли и горя… и в то же время столько радости… Я готова уйти… Так вот, я не дорассказала Вам. Матушка передала мне диадему и сказала примерить ее, но в тот самый момент, когда я коснулась ее, я будто бы увидела лицо мальчика, нет, скорее, юноши. Он безотрывно смотрел на меня, у него были такие же зеленые глаза, как у Вас, Жоффре, только вот волосы были короче и совсем растрепанные. Я видела только его лицо. Мы несколько секунд смотрели друг на друга, а потом его лицо исказилось страшной болью - и все исчезло. Жоффре, - она чуть наклоняется ко мне, - это было Ваше лицо. Только гораздо моложе.

- Этого не может быть, - ошеломленно повторяю я. Как она могла видеть меня?

- Я знаю. Но как только Вы сегодня шагнули во внутренний двор замка и подняли голову - я знаю, Вы не могли меня видеть - я сразу узнала Вас. Нет, конечно, не Вас, но лицо мальчика из моего видения. Знаете, я как-то спросила об этом одну женщину. Она цыганка, что-то вроде гадалки. И она ответила, что я увижу Вас снова, когда мой час будет близок.

Я молчу. Что мне сказать ей сейчас? Что это, действительно, был я? Невозможно. Пусть она думает, что хочет. Мы с ней смогли увидеть друг друга сквозь века? Ради чего?

А ее утомил наш разговор. Она зовет служанку, просит меня извинить ее. И когда я уже готов уйти, вдруг вновь спрашивает:

- Можно я буду думать, что это были Вы? И я не хочу, чтоб Вы верили тем гадостям, которые Вам будут говорить обо мне. Просто не верьте - и все. Мне это важно.

Я киваю, не в силах отказать моей девочке-ангелу в ее последней просьбе. А странное ощущение жара в районе шрама, которое я не осознавал во время нашего странного разговора, совершенно однозначно говорит мне, что я знаю, где надо искать Диадему. Но сюда мне больше не войти.

На следующий день я начинаю считать каждый час, проведенный здесь. Наше время уходит - в обоих мирах, к которым мы сейчас причастны.

11 июня - Лукреции становится хуже, а герцог беспечно ведет нас по замку, нахваливает разбитый по его приказу апельсиновый сад, показывает нижние покои с готическими сводами, так напоминающими мне подвалы в Греймор-хилл. Только здесь беленые стены, расписанные растительными орнаментами.

- Моя супруга говорила с Вами вчера? - герцог смотрит на меня вопросительно. Ревнует? - Ох, уж мне это женское любопытство. Раньше бы она ни за что не усидела в своих покоях, так бы и крутилась повсюду, если бы вдруг прибыли гости из Франции. Что там она Вам наговорила?

Я улыбаюсь самой невинной и безоблачной улыбкой из всех, что еще остались у меня в запасе. Я бы не хотел сейчас сердить герцога. Как бы то ни было, мы отчасти в его власти, и что нам делать дальше пока совершенно неясно.

- Сеньор Альфонсо, она хотела послушать парижские новости. Я, как мог, удовлетворил ее интерес. Она расспрашивала о короле, о планах переустройства дворца. Она скучает.

- Да, - как-то неопределенно отвечает герцог, - она скучает… Ее нынешнее положение не предполагает столь привычных ей развлечений.

Он как-то недобро усмехается и тут же проходит вперед - сеньора Мария желала бы осмотреть часовню. И я тоже желаю ее осмотреть, потому что дальнейший сценарий, похоже, будет включать в себя именно это помещение. Строгая, без особых украшений, только фрески под потолком - фигуры в облаках, развевающиеся одежды и простертые друг к другу руки, которым так и не суждено соединиться. Я замираю - перед моими глазами вдруг совсем иные руки - чуть округлые, нежные, молитвенно сложенные на груди. Юная Лукреция на картине Пинтуриккио, Святая Екатерина. Метаморфозы времени.

Дальше, башня Льва, где-то здесь темницы замка, где душка-герцог держит двух родных братьев, которых много лет назад якобы уличил в заговоре против своей персоны. И он же покровитель искусств, окруженный творцами всех мастей, среди которых немало и великих. Я не понимаю этих людей. Почти так же, как не понимал майя.

Когда осмотр замка окончен, а до обеденных увеселений еще достаточно времени, я остаюсь в апельсиновом саду. Рассматриваю внутренний дворик, вглядываюсь в каждое окно - даже если она сейчас стоит и смотрит прямо на меня, я не смогу ее увидеть. Зато я могу видеть яркое летнее небо, словно согревающее меня, и напоследок напиться его ясной безмятежности. После вчерашнего разговора с Лукрецией я вновь словно наполнен призрачным хрустальным светом, который так хорошо ощутил в Саду Теней. Если ей было предсказано, что она сможет увидеть меня перед смертью, вероятно, я тоже не надолго отстану от нее на этом пути. Ведь видение было зеркальным… Судьба забросила меня практически в декорации святого Себастьяна - вон там, на белокаменном балкончике, болтают две придворные дамы, в середине двора, выложенного плиткой, огромное дерево. И над всем этим небо, такое же бездонное, как море. Но сцена еще пуста.

Я опираюсь на парапет, моей щеки почти касаются жесткие глянцевые листочки молодых апельсиновых деревьев. Мне отчего-то кажется, что я должен принять решение. Как нам быть дальше? Здесь, постоянно окруженные придворными, своей немногочисленной свитой да, и что греха таить, соглядатаями герцога, мы не можем даже спокойно перекинуться парой слов. Пробыв здесь день, я готов верить, что я действительно неофициальный посланник короля Франции, а Рене и сеньора Мария служат благочестивым прикрытием моего поручения. Да, Снейп говорил нам прошлый раз - не следует давать ситуации вести себя, тем более, я прекрасно знаю, что будет дальше. Через два дня, 14 июня, придворные врачи, обеспокоенные состоянием Лукреции, вызовут у нее преждевременные роды, ребенок умрет в тот же день, а она проживет еще 10, до 24 июня. Это не изменить, как бы мне ни хотелось. Да я и права на это не имею. Осмелься я сейчас вмешаться во время - и ни меня, ни Рона, ни Герми может вообще не быть на свете. Так нам объясняли в свое время механизм всех перемещений. Только ничего не трогать! Упаси Мерлин, менять по своему усмотрению. И у меня нет никаких шансов спасти Лукрецию. Поэтому 24 июня ее, скорее всего, перенесут в часовню, и если ее последняя воля будет исполнена, Диадема будет на ней. Как и в нашем первом путешествии, нам предстоит прибегнуть к краже. А чем было похищение Чаши из Священного колодца? Мы просто воры, принесенные ветрами времени…

Нам нужно, чтобы у нас были развязаны руки? Что ж, в прошлый раз Снейп советовал нам покинуть место, куда нас привели амулеты, чтобы мы могли действовать по своему усмотрению. А что если попробовать сделать так сейчас? Не дожидаясь трагических событий, ведь проживи мы во дворце до 14, вежливость потребовала бы от нас остаться до конца. Как, будучи посланниками французского короля, похитить Диадему с мертвого тела прямо из часовни? К тому же, тогда нам придется дожидаться похорон, что может затянуться. А если мы уедем послезавтра? Достаточно вежливо - завтра осмотрим литейный завод и загородную резиденцию - и в путь, ведь нашей благочестивой сеньоре Марии так не терпится взглянуть на монастыри. К тому же, герцог уже услышал и получил все, что желал, а король Франции вполне может быть заинтересован в нашем скорейшем возвращении. Решено. Я разворачиваюсь к лестнице и быстро сбегаю по ступеням, завидев во дворе Рона-Рене, рассматривающего под руководством Джованни большую пушку.

- Рене, - говорю я, - полагаю, Вы можете сказать сеньоре Марии, что мы сможем удовлетворить ее нетерпение и выехать послезавтра. Таким образом, через пару-тройку дней мы, как ей этого и хотелось, окажемся под гостеприимным кровом обители, возглавляемой сестрой нашего славного герцога.

- Сеньор Жоффре, - вмешивается Джованни, - Вам не достигнуть ее монастыря так быстро, пути туда не менее недели. Но послезавтра, если Вам будет угодно, Вы могли бы присоединиться к сеньору Джорджио. Он племянник герцога, прибыл сегодня утром, но дела призывают его незамедлительно вернуться в поместье. Дороги герцогства Феррарского довольно безопасны, но…

Рон молча смотрит на меня, я бы сказал, таращится, но мне не позволяет положение. Парча и бархат как-то сами собой заставляют следить за речью и мыслями. Он не понимает, как я мог принять решение один? Я объясню потом, здесь все равно невозможно разговаривать.

Герцог, прослышав о нашем намерении, недовольства не выказывает. Думаю, ему на нас совершенно наплевать, можем ехать в монастырь, можем топиться в По - главное, посольство, ради которого мы здесь, справлено успешно. Пиры, обеды, литейный завод - все совершенно неважно. По крайней мере, для меня. У меня больше нет ни сил, ни желания смотреть на диковины - мои силы на исходе. Может быть, когда-нибудь потом я горько об этом пожалею - кому и когда доводилось своими глазами так близко увидеть жизнь людей другой эпохи, разделить с ними трапезу, запросто поболтать с герцогом Феррары о делах при французском дворе? Но сейчас меня тяготит сама необходимость находиться среди людей, и Рон с Герми, к счастью, как-то ощущают это, так что стараются заполнить собой - шутками, рассказами - неловкие паузы, которые вот-вот возникнут, когда я выпадаю из реальности.

Мы выезжаем ранним утром 13 июня, пока солнце еще не поднялось высоко. Я поднимаю лицо к небу, к окнам дворца - пусть она еще раз посмотрит на меня, девочка-ангел. Пусть зелень наших глаз вновь встретится, хотя я не узнаю об этом. И отразится в лазурном небе, и наполнится солнечным светом этого уже совсем другого утра.

Весть о неудачных родах и болезни герцогини настигает нас в дороге через два дня. Племянник герцога, вызвавшийся проводить нас до своих владений, вынужден спешно откланяться - раз в семье такое несчастье, он должен быть рядом с герцогом. Мы же, в свою очередь, заверяем его, что будем усердно возносить молитвы о здравии герцогини. И, наконец, остаемся практически одни, сопровождаемые только несколькими слугами из собственной свиты. Мы с Роном перекладываем оружие поудобнее, и на первой же остановке под кронами деревьев небольшой рощицы Гермиона, прошептав отвлекающие и заглушающие заклинания, набрасывается на меня:

- Гарри, ты мне не объяснишь, какого черта мы оттуда уехали?

В исполнении матроны с блестящими на полной шее и верхней губе капельками пота это выглядит весьма впечатляюще, я едва сдерживаю улыбку, но поспешно говорю, заметив, что Гермиона готова обидеться:

- Герми, ну ты просто…

- Что, думаешь, легко быть старухой в восемнадцать лет? - дуется она. Как девчонка.

- Нет, ты же наше прикрытие! Как бы мы без тебя оттуда выбрались? К тому же, у меня есть объяснение тому, что ты стала такая, ну…

- Старая, - зло продолжает она.

- Гермиона, понимаешь, если бы ты была молода и прекрасна, ты вряд ли могла так просто путешествовать. Да и нравы, поверь, у них были такие, что тебя бы просто прижали к стенке в уголке потемнее и…

Рон хмурится, но, думаю, понимает, что я прав.

- Гарри, ты не ответил, - Герми настаивает, - зачем мы уехали? Ведь, - тут она понижает голос, - крестраж же…

- Там, - так же тихо подтверждаю я. - Лукреция умрет через 9 дней, она завещала похоронить себя в Диадеме. Как бы мы выкрали крестраж, будучи в гостях у герцога?

- Так долго ждать? - У Рона от удивления брови ползут наверх. - А почему нельзя было сразу? В нашем мире же время тоже уходит, мы же должны…

- Хорошо, - я начинаю злиться, - вы что предлагаете?

Но они ничего разумного не предлагают, потому что мы и вправду не можем перерыть замок герцога в поисках Диадемы. Потому что нам не войти в покои Лукреции, покуда она жива и вокруг нее придворные лекари и сиделки. Даже если применить чары. Было бы жестоко похищать у умирающей столь дорогую ей вещь… Кражу со взломом (опять!) проще совершить извне.

- Да, - заключает Рон, - а вот красть у мертвых - это по-нашему!

Но у нас нет иного выхода, так мне кажется сейчас. Может быть, я и не учел чего-то, но мой план, так четко оформившийся под сенью апельсиновых деревьев в герцогском саду, по-прежнему представляется мне самым разумным: мы добираемся до монастыря, где царит Элизабетта, пользуемся ее гостеприимством, а 24 или 25, когда тело Лукреции окажется в часовне, аппарируем прямо туда. И оставшиеся пять дней нашего путешествия мы больше не спорим, опять ночуем под куполом небес, но на этот раз размещаемся в двух роскошных шатрах. И никто нас не тревожит - ни разбойники, ни дикие звери. Потому что мы… да, маги (!) и в состоянии о себе позаботиться. Ранним утром мы любуемся на затянутые голубой дымкой холмы, поросшие виноградниками, ажурные купы деревьев, то там, то здесь возникающие перед нами на безмятежных равнинах.

- Странно, - говорит мне однажды Рон, - чуть ли не полмира объехали в этих проклятых поисках - а все какое-то нереальное. Мне кажется, я и вспомнить ничего не смогу. Будто просто картин насмотрелся.

- Это не наш мир, - утешаю я его. - Вот все закончится, и мы обязательно махнем куда-нибудь по-настоящему.

Я не верю ни единому своему слову. Я-то уж точно никуда не махну, я в этом уверен. Но вот они с Герми - почему нет?

Мы достигаем монастыря вечером 20 июня. Элизабетта, принимающая нас на следующее утро, кажется, не слишком удручена известием о болезни герцогини.

- На все Его воля, - как-то бесцветно заключает она. - Мы должны молиться за нее.

И, обменявшись с нами еще парой вежливых слов, она удаляется, видимо, чтобы незамедлительно приступить к молитвам. Я знаю, она не любит Лукрецию. Тогда, 17 лет назад, когда только заключался этот брак, она негодовала. Посланники Папы долго и, видимо, тщетно, уверяли Феррарский двор, что все, что говорят о невесте герцога, просто-напросто злобные слухи, распускаемые завистниками семейства Боржиа. Элизабетта никогда не сомневалась в правдивости этих слухов. А я вот обещал не верить и намерен сдержать свое обещание.

Гермиона, ох, простите, сеньора Мария, проводит в монастыре весь день. В молитвах, как ей и положено. А мы устраиваемся в шатрах под стенами монастыря, бродим по довольно большой деревне, раскинувшейся неподалеку, щедро раздаем милостыню, снисходительно перемигиваемся с местными красотками, бросающими в нашу сторону жгучие взгляды и тут же невинно опускающими глаза. Нам надо продержаться еще три дня, хотя бы до 24 июня. Весть о смерти Лукреции не успеет долететь сюда еще долго, даже если гонцы загонят лошадей. Так что мы просто выжидаем. Еще четыре дня…

У ворот монастыря постоянно толпится народ, здесь и небольшая ярмарка, раскинувшаяся на импровизированной площади, где у больших колодцев путники могут напоить лошадей. Крестьяне, кто победнее, кто побогаче, горожане, приехавшие на молитву, и нищие, нищие, калеки, прокаженные… Они бросаются к нам, стоит нам только оказаться в зоне видимости, хватают за плащи, трясут культями перед самым нашим носом. Торговцы предлагаю купить реликвии - палец Святого, прядь волос, упакованные в безвкусно раскрашенные деревянные ящички. И, когда кто-то в очередной раз хватает меня за одежду, я только брезгливо отстраняюсь, ожидая увидеть изъеденные проказой черты. Но на меня из-под темного покрывала глядят в упор жгучие темно-карие глаза, вот покрывало чуть сползает в сторону - черные волосы, смуглое лицо. Цыганка! Я почему-то пугаюсь, хочу вырваться, а Рон уже довольно далеко и не может прийти мне на помощь.

- Послушай меня, послушай, - быстро говорит она, оттаскивая меня чуть в сторону, чтоб жадное скопище нищих не могло услышать ни слова. - Время близится. Я знаю, ты не тот, кем ты кажешься.

Наверное, на моем лице она ясно читает ужас, но у нее он вызывает только снисходительную улыбку.

- То, что должно произойти, скоро свершится. Не противься. Ты носишь в себе тьму, юный маг, которая должна умереть. А тот, кому ты веришь, отдаст тебя твоему врагу. И ты пройдешь свой путь до конца.

И она тут же отстраняется, произнеся свое мрачное пророчество, но ее руки в прощальном жесте словно благославляют меня. А сама она исчезает в толпе, растворяется, словно и она пришла сюда из каких-то иных времен, чтобы принести мне свое послание. Я несколько секунд стою, совершенно не понимая, что же мне делать дальше. И вновь, как когда-то давно, когда хоронил родителей, смотрю на свои руки. Теперь вот я не могу удержать и свою жизнь… она тоже утекает сквозь пальцы. Тьма во мне… Зачем Волдеморт приходил тогда, семнадцать лет назад, в дом моих родителей? Что, опять не знаешь, Поттер? Семь, семь крестражей, а не шесть! Вот почему я не умер, младенцем отразив его смертельное проклятие. И тот, кому я доверяю… Нет, не Рон, не Кингсли, не дядя Ремус. Конечно, нет. Это может быть только Снейп…

- Гарри, ты что? - Рон зовет меня, теребит за плечо, совсем позабыв о конспирации. - Что тебе сказала эта ведьма?

И я поднимаю на него сияющие улыбающиеся глаза и просто говорю:

- Ничего нового. Как всегда. Что я скоро умру.

- А, - машет Рон рукой, - тогда ничего интересного.

И мы улыбаемся друг другу. Я ненавижу себя.

Хорошо, что все это происходит в последний день нашего пребывания здесь, потому что на эту ночь намечено наше исчезновение. Раньше, когда я слышал подобные пророчества из уст Телони, я даже не обращал на них внимания. Поначалу мне, разумеется, было не очень приятно, но потом я как-то понял, что все, что она мне предрекает, вряд ли может случиться со мной одновременно - в течение одного семестра трудно быть съеденным дикими зверями, убитым предателем, замурованным в стене и испепеленным молнией. Я, конечно, старался, но у меня никогда не получалось. И со временем мы все втроем научились смеяться над подобными предсказаниями. А вот теперь я верю. Верю безоговорочно. Потому что все сходится - и мой сон, и видение Лукреции, и это предсказание, и непонятная роль Снейпа в нашей истории. Как головоломка - пока ты ее не составил, трудно даже предположить, как могут подойти друг к другу разрозненные фрагменты. А вот когда соберешь, то кажется, все так просто, что иначе и быть не могло…

- О чем ты думаешь, Гарри? - спрашивает меня Герми, когда мы уже ночью стоим в нашем с Роном шатре, готовясь отправиться в часовню.

- Вдруг мы торопимся? - я вынужден соврать, я же не имею ни малейшего права рассказывать им о том, в чем теперь практически уверен. - Она умерла только сегодня. Вдруг ее еще не перенесли?

- Тогда вернемся, - настаивает Рон. - Сил нет ждать больше. К тому же, время! Хог, Волдеморт! Попытка - не пытка.

Мы накладываем дезиллюминационные чары, и последнее, что говорит Герми, перед нашим броском в Феррару, заставляет даже меня улыбнуться:

- Ох, мальчики, а я покойников боюсь!

Мы стоим в часовне замка герцога Альфонсо, уже глубокая ночь, здесь никого, только неясно мерцают пара свечей. В ее изголовье. И огоньки отражаются в нежных дымчатых опалах, украшающих ее полупрозрачные виски. Я подхожу ближе, смотрю, как завороженный, не могу насмотреться. Ее лицо кажется разгладившимся, успокоенным. Но… будто бы не имеет с ней ничего общего. Как будто она реальная ушла куда-то, оставив здесь только оболочку. И унесла с собой мягкую манящую зелень глаз, ласковый тихий голос. Золото ее волос, сейчас прикрытых покрывалом, померкло. И больше не вбирает свет солнца. И нежные округлые пальцы неподвижно сложены на груди. Для меня вся ее жизнь уложилась в пару недель. Непостижимо… Увидела ли она там, там, где она сейчас, своих отца и братьев, о которых так тосковала?

- Гарри, прекрати ее рассматривать, - это Рон шепотом окликает меня. - Нечего там смотреть. Если не можешь сам, давай я сниму Диадему. И нам пора уносить ноги!

Нет, я не хочу, чтоб равнодушные руки касались моих видений! Пусть мне будет больно - крестраж обжигает мне пальцы. Пусть я стану страшным грешником, обкрадывающим мертвую. Пусть, мне уже неважно. Не стоит моим друзьям касаться подобных вещей, навлекающих проклятия. И вот я уже прячу Диадему в складках куртки, в последний раз смотрю на Лукрецию - она неподвижна и прекрасна. И говорю ей «Прощай». И мы отправляемся.

* * *

На полслова позже.

На этот раз возвращение не кажется мне мгновенным, может быть оттого, что я намеренно хочу осознать каждую его секунду. Мы беремся за руки прямо в часовне, и я, кажется, даже не произнося заклинание, просто медленно тяну нас своей магией сквозь пласты времени наверх. Этот подъем похож на всплытие с морского дна - достаточно стремительное, потому что там, наверху, нас уже втягивает ослепительный свет, но в то же время и достаточно неспешное, чтобы разглядеть детали. Вот внизу, словно сквозь толщу мутной воды, я еще различаю очертания городских улиц, башен и купола соборов, но они постепенно истаивают, истончаются, становясь лишь призрачными силуэтами, а мы возносимся сквозь похожие на зеленоватую воду пласты времени, и мне кажется, я даже вижу поднимающиеся рядом с нашими лицами пузырьки воздуха. Здесь, конечно, нет рыб и водорослей, я поднимаю голову и вижу солнечную рябь на поверхности, где нам через секунду предстоит оказаться. В водянистых пластах изменяется наша одежда, пропадают шитье, парча и бархат, жемчуга с шеи и запястий Гермионы. И вынырнув на поверхность на знакомом холме, сейчас поросшем не желтыми жухлыми похожими на щетку пучками, а настоящей сочной травой, мы вновь становимся самими собой.

Я смотрю на Рона и Герми, пока мы еще не разжали рук - маленький хоровод из троих подросших детей вокруг несуществующей рождественской елки. Курточки, свитерочки, бледные, изможденные лица… Наши амулеты исчезли - значит, эта часть нашей миссии окончательно и бесповоротно завершилась.

Ни слова не говоря, Рон забирает у меня крестраж, отделяется от нас, направляется к тайнику под пирамидкой сложенных камней и убивает Диадему. Нас уже не пугают ни темное облачко, поднимающееся над ней, ни возникающая на мгновение иллюзия искажения пространства - мы равнодушно смотрим, как, раненая клыком василиска, обугливается диадема, как плавятся дивные камни, еще несколько минут или веков назад украшавшие полупрозрачные виски мертвой Лукреции, как сморщивается, словно дешевая проволока в костре, их причудливая серебряная оправа, как в прах рассыпается чарующе прекрасная вещь, так много лет бывшая счастьем и проклятием семейства Борджиа.

А в нашем мире как-то неожиданно наступила весна, но мы трое будто бы отделены от чистых и робких ее красок, ароматного прохладного воздуха стеклянным колоколом, внутри которого тишина и невесомая прозрачность, в которой слова, жесты, улыбки и взгляды неуместны. И мы, граждане черно-белого мира, вновь соединяем руки, и я произношу «Locus».

В доме тихо, и только в гостиной, так непривычно для наших глаз сейчас освещенной солнцем, в плоскостях солнечных лучей танцуют пылинки, потревоженные нашим появлением. Не горит камин, не слышно возни Блейки - абсолютно ничего.

- Гарри, здесь что, нет никого? - испуганно спрашивает меня Рон, видимо, подозревая меня в ментальной связи со Снейпом даже сквозь века.

Я пожимаю плечами и иду к камину - запас чужой магии себя исчерпал и я не чувствую ее хозяина.

- А вдруг мы опоздали? - Гермиона осмеливается сформулировать то, о чем мы пока молчим. - Что, если Снейп погиб, или Волдеморт что-то предпринял, ну, я не знаю. Снейп же все время говорил, что ситуация накаляется и мы должны торопиться.

- Не глупи, - неожиданно обрывает ее Рон. - Если бы погиб Снейп, мы бы не попали в дом. Значит, по крайней мере, хоть в чем-то мы можем быть уверены.

И тут что-то хлопает позади нас, вернее, кто-то, потому что, когда мы разом испуганно оборачиваемся, позади нас с виноватым видом стоит заспанный Блейки - в его взъерошенных волосах, похожих на паклю, пух, перья и пылинки, будто он ночевал в курятнике, а лямка смешных штанишек сползла до локтя, и он ее сейчас смущенно поправляет.

- Поздно-поздно, - начинает тараторить он, - Великий Мастер Северус уйти, не ждать. Блейки ждать всю ночь и еще день, и еще ночь. Плохо-плохо большой школа! - Блейки для важности поднимает вверх указательный палец. Он очень забавный сейчас, этот малыш-тролль, но у меня внутри все холодеет. Значит, мы все-таки опоздали, потому что «большой школа» в интерпретации Блейки может означать только Хогвартс.

Герми опускается перед этим маленьким чертенком на корточки:

- Блейки, немедленно скажи нам, что случилось с «большой школа»! И где твой Мастер?

- Великий Мастер никогда не говорить, когда приходить и уходить! - важно замечает Блейки, словно его приобщили ко всем секретам мироздания.

- Хорошо, Мерлин с ним, Великим Мастером, устало говорю я. - Случилось-то что?

- Мастер сказал, вы читать и все понимать. Но никуда не ходить. Мастер не велеть!

Передав нам поручение, номер Ежедневного Пророка, а главное, слова «Великого Мастера», Блейки замолкает с чувством выполненного долга и непоколебимого достоинства. Правда, не забывая почесывать нос и поправлять лямки. Почему я смотрю на Блейки, а не рву газету из рук Рона и Герми? Я не знаю. Или нет, знаю. Просто после слов той цыганки на площади я понял, что мой путь пролегает теперь по совсем отдельной траектории, и что бы там ни было в этой газете, я не могу опоздать на свою встречу. Просто для меня все уже… кончилось? Наверное, да, осталось просто доиграть пару нот. Мерлин, как же я устал!

Пока я предаюсь размышлениям о жизни, смерти, пути и предопределенности, Рон и Герми уже склонились над газетой. По их сдавленным вздохам и не всегда приличным комментариям я понимаю, что дело действительно плохо.

- Гарри, послушай! - Гермиона, наконец, отрывается от «Пророка» и пытается привлечь мое внимание.

- Читай!

- Вот, смотри: «Чрезвычайная ситуация в школе чародейства и волшебства Хогвартс. Как сообщают наши источники в Министерстве магии, совершенно недопустимая ситуация сложилась в эти дни в до сих пор лучшем образовательном учреждении всей магической Британии. Как уже известно нашим читателям, Министерство давно проводит расследование нелегальной деятельности трех беглых учеников школы - Гарри Джеймса Поттера, так же известного как «Золотой мальчик», и его сообщников - Рональда Артура Уизли и магглорожденной ведьмы Гермионы Грейнджер. По словам первого заместителя Министра магии Мисс Долорес Амбридж, ее комиссия располагает неопровержимыми доказательствами того, что ряд учеников школы все это время поддерживали связь с вышеозначенными преступниками, ведя подрывную деятельность на территории школы. Под давлением сложившихся обстоятельств Министерство было вынуждено потребовать от администрации школы ограничения свободы данных учащихся. Однако вполне правомочное требование Министерства Магии привело к серьезному конфликту в руководстве школы и повлекло за собой смещение с поста директора законно назначенного на эту должность профессора С. Т. Снейпа. Новая самопровозглашенная администрация школы чародейства и волшебства в лице профессоров Мак Гонагалл, Флитвика и Спраут ответила на требование Министерства решительным отказом. На данный момент новой администрации школы предъявлен ультиматум. Требование об ограничении свободы ряда учащихся должно быть выполнено администрацией до 2 мая. Отказ от выполнения данного требования повлечет за собой активное вмешательство со стороны Министерства. Покинувший школу бывший директор С. Т. Снейп от комментариев отказался.

Я чувствую, как мой лоб покрывается испариной.

- Там еще что-нибудь есть?

- Конечно, - горько отвечает Герми, - список тех самых учащихся, чью свободу требуют ограничить. Тут Джинни, Невилл, Луна и еще куча народу. Практически все, с кем мы дружили…Но мы же ни с кем из них весь этот год даже ни разу не общались!

- Не важно, общались или нет! Уже вообще ничего не важно! Герми, это же захват заложников! - ору я.

- Гарри, мы не глупые, сами все понимаем. Ограничить свободу - значит, передать Лорду, чтобы заставить нас вернуться.

Милая моя Гермиона, нет, не чтобы заставить «нас», а чтобы заставить меня вернуться! Снейп предупреждал, что Лорд рано или поздно потеряет терпение. Очень просто - он берет в заложники наших друзей, и мы сами к нему приходим. Рон подходит ко мне сзади и кладет мне руку на плечо.

- Гарри, успокойся!

- Я не могу, как ты не понимаешь! Ты же знаешь, что значит - «Министерство будет вынуждено перейти к активным действиям»?

- Да, - спокойно отвечает он, - второго мая Лорд начнет штурм Хогвартса. А где Снейп, тебя не интересует?

А действительно, где Снейп?

- Блейки, - ору я, - где твой хренов Великий Мастер?

Блейки очень оскорбляется. Подозреваю, его знания английского прогрессируют с каждой минутой. Правда, в лексиконе «Великого Мастера» таких слов как раз немало, так что малыш мог и поднатаскаться.

- Нельзя так говорить про Великий Мастер! Великий Мастер велеть Блейки ждать вас. Он велеть никуда не ходить! Дом не пускать!

И тут я понимаю, как же мы влипли! С домом, Непреложным обетом, да и вообще связавшись со Снейпом! Мы вынуждены были довериться ему, а сейчас мы сидим здесь, как мухи в паутине, ждем неизвестно чего, даже выбраться не можем. А вот о доверии к нему мы лучше просто помолчим. Потому что мы не доверяли и не доверяем ему, потому что у него, как всегда, своя игра. И я верю цыганке - следующим ходом в этой игре будет сдать меня Лорду, и он этот ход явно сделает, потому что это правильный ход, я сам с ним полностью в этом согласен!

- Ребята, - ошарашено шепчет Рон, - мы ведь действительно и шагу не можем отсюда без него сделать! Вот же облом! Даже в Хог попасть не можем! А если он нас прямо здесь Лорду сдаст?

- Может! - легко соглашаемся я и Герми.

- Так, надо успокоиться, - заклинает нас Гермиона, - надо просто сесть и хорошенько подумать. Обычно выход всегда находится.

- Ага, - Рон явно издевается. - А помнишь, как мы тут в подвале два дня сидели? Уйму выходов нашли!

Сейчас они будут пререкаться, а мне совсем не хочется это выслушивать. За своей детской болтовней мы опять забыли про Блейки, а ведь он далеко не так прост, и у него могут быть еще какие-то распоряжения от Снейпа, которые он нам пока не торопится передавать, может быть, разочарованный отсутствием преклонения перед его Мастером.

- Блейки, - говорю я, - а Мастер в своем величии нам больше ничего не велел передать?

К счастью, английский Блейки действительно не так хорош, чтобы он мог уловить иронию в моем вопросе, и чертенок важно кивает.

- Да, Великий Мастер давать записка!

И перед нами появляется клочок пергамента, на котором рукой Великого, без обращений, приветствий и прощаний, как это и водится и великих, начертано буквально следующее: «Вы очень задержались, времени практически не остается. Случилось то, чего я опасался, и Лорд осадит Хогвартс в ближайшие дни с целью вынудить вас сдаться. Как только вы вернетесь, чары дома сообщат мне об этом. Я сам свяжусь с вами. Ваша задача - восстановиться как можно быстрее, понадобятся все ваши силы и способности. Зелья для восстановления магии в шкафу в моем кабинете - сначала розовый флакон, потом зеленый и синий с интервалом в пару минут. Сон и еда приветствуются. Если понадобится, зелье сна без сновидений в том же шкафу. С. С., 29 апреля».

- Он писал 29 апреля, - задумчиво произносит Гермиона. - И Пророк за ту же дату. Значит, сразу после того, как его выгнали из школы, он аппарировал сюда.

И тут мы все хором, не сговариваясь, дружно задаем вопрос, задать который следовало бы уже давно:

- Блейки, какое сегодня число?

Он таращит на нас свои невинные глазища, кивает несколько раз быстро-быстро, а затем говорит:

- Май, один! - и для верности поднимает палец.

Черт-черт-черт, что же теперь делать-то? Завтра истекает срок ультиматума, из дома мы выйти не можем, Снейп неизвестно, когда явится и сможет ли вообще с нами связаться. Будем сидеть здесь, как последние идиоты! И ведь уйма народу погибнет! Из-за меня!

Эту убийственную мысль озвучивает, как всегда, наш Рыжий:

- Ребята, так ведь Волдеморт кучу народу перебьет, пока мы тут сидеть будем. Что делать-то?

А Гермиона безмятежно улыбается, усаживается в кресло, складывает руки на груди и, копируя интонации Снейпа, говорит весьма противным голосом:

- А делать мы, господа, будем вот что: сейчас по зельям, розовое-зеленое-синее, потом в ванную, а через полчаса здесь - кушаньки и баиньки. А кого будут мучать кошмарики, может взять себе в шкафчике еще зелья. Вопросы есть? - и она пытается выгнуть бровь, но у нее ничего не выходит.

Но мы смеемся и отправляемся восстанавливать магию посредством разноцветных зелий. По крайней мере, Снейп, видимо, не планирует сдать нас Лорду прямо сейчас, раз хочет, чтоб мы восстановились.

Через полчаса мы спускаемся вниз, в столовую, где Блейки радостно мечет на стол все, чем богат дом - суп с горохом и беконом, копченого лосося, вареные овощи, огромный пирог с мясом…Последняя трапеза приговоренного, отрешенно думаю я. Я пробыл один всего полчаса, и этого оказалось достаточно для того, чтобы горячка и азарт, вызванные нашим удачным возвращением и неожиданными вестями, испарились без следа, и на меня навалились усталость, апатия и мысли о моей незавидной участи, которыми я не спешу поделиться с друзьями.

- Может быть, нам чего-нибудь выпить? - предлагает Рон. - За упокоение последнего крестража?

Но Гермиона сразу же пресекает все попытки.

- Рон, не глупи! Нам нельзя пить после зелий, к тому же мы вообще не знаем, сколько у нас времени на отдых и когда за нами явится Снейп. И непонятно, что нам вообще предстоит завтра или уже сегодня. И последний крестраж, если ты забыл, еще ползает, а упокаивать его, думаю, придется именно нам!

Это ты так думаешь, Гермиона, что ползает ПОСЛЕДНИЙ крестраж. Но ты не права. Последний, похоже, сидит сейчас прямо перед тобой, хлебает гороховый суп и устраивает на ломте хлеба нехилый кусок копченого лосося. Рон жадно косится на мясной пирог - мы нарезаем большие ломти и запиваем пирог соком и травяным чаем. Во мне пустота и усталость, которые не желают заполняться зельями, едой и разговорами. Рон и Герми, похоже, тоже безумно устали - Рон, вытянув под столом длинные ноги, развалился на стуле и прикрыл глаза, Герми смотрит прямо перед собой в одну точку, так что хочется помахать ладонью перед ее носом, но я этого не делаю. Думаю, явись к нам сейчас сам Волдеморт, мы бы просто сказали ему: «Давай уже, только оставь нас, наконец, в покое!»

Мы поднимаем Рона и идем наверх, обменявшись взглядами, и желаем друг другу спокойной ночи, хотя на дворе едва ли полдень, но мы не знаем, когда для нас настанет утро…

Я иду в свою спальню в конце коридора, не быстро, не медленно, просто иду. Я опять один, а это для меня сейчас хуже всего. Я не оглядываюсь, я не хочу знать, отправились ли Рон и Герми спать вместе или нет. Может быть, для них это последние часы, проведенные вместе. Но вот мое время точно заканчивается, и мне не с кем разделить его. Конечно, можно сказать, что я распустил сопли. Потому что завтра и Рон, и Герми, и Невилл, и Луна и еще, и еще ринутся сражаться с Волдемортом, очертя голову. И исход этой битвы для каждого из них может быть любым. Но у них, в отличие от меня, будет азарт, то самое «а что, если», «а вдруг, чем черт не шутит…», а вот у меня никакого «а вдруг» не будет. «Ты носишь в себе тьму, юный маг, которая должна умереть», так сказала мне цыганка на площади, разглядев меня за дешевой маскировкой из парчи и бархата. А тьма должна умереть, дабы был свет…

Меня посещает мысль зайти вот прямо сейчас в библиотеку и еще раз взглянуть на «Святого Себастьяна», провести пальцами по голубому фону, удивиться равнодушным женщинам на нереальном белом балконе. Но потом я передумываю. Зачем рядиться в чужие одежды? Смотреть на лицо святого и думать о том, а было ли у него это «а вдруг»? Нет, не было. Понял бы он меня, если б я сказал ему, что завтра умру, а мне нет еще и восемнадцати? У него светлое лицо, и мне хочется думать, что, умирая на освещенной солнцем площади, он уже ясно различал очертания того мира, что выше неба…

Так что я миную библиотеку и иду прямо к Снейпу, залезаю в его шкаф и достаю темный флакон с надписью «Сон без сновидений», а потом сразу же иду к себе, даже не испытывая искушения зайти в спальню и вдохнуть запах лаванды от его подушки. У меня больше нет искушений, ведь «тот, кому ты веришь, отдаст тебя твоему врагу». Да, и в этом я тоже ничуть не сомневаюсь - Снейп будет последователен до конца во всем, особенно в том, что касается меня. И глупости, он не тот, кому я верю, конечно, нет.

Но почему-то в моей комнате мне хочется найти что-то от него, от него для меня, эта мысль даже пытается согреть меня чуть-чуть, когда я открываю дверь, но нет, никаких знаков или записок, только на подоконнике пачка маггловских сигарет, как последнее желание. Я открываю окно, заваливаюсь на кровать и впервые делаю то, что всегда казалось мне неслыханным свинством - устраиваю подушку повыше, ставлю пепельницу прямо себе на живот и закуриваю. Я хочу немного подумать, может быть, в последний раз в жизни. Что ж, Поттер, тебе не думалось до этого все восемнадцать лет?

Я дурак, потому что любой нормальный человек на моем месте сразу бы догадался, что я последний крестраж. Я помню, как Снейп странно покосился на меня, когда мы рассказывали ему все, что знали о вместилищах души Волдеморта. Мы так свято верили в то, что их должно быть шесть, в то время как из воспоминаний Слагхорна было однозначно ясно, что Лорд задумал семь. Но не успел… Сказки доброго Дамблдора для глупого Гарри Поттера. Старик тоже не мог не понимать, что значат мои сны с нападением змеи на Артура Уизли в Отделе Тайн и прочими милыми сценками из повседневной жизни Волдеморта. Он шел в дом моих родителей, чтоб создать последний, седьмой залог своего бессмертия, и он его получил! Мои головные боли, моя способность чувствовать крестражи, я тянулся к ним даже сквозь время, как стрелка компаса к северу. И я ничего не понимал! Мерзко ли мне теперь, когда я знаю, что во мне живет часть чужой души? Нет, я ее не чувствую, зато хорошо чувствую свою, которая бы поплакала сейчас, но я ей не позволяю. Я знаю, что ОНО должно умереть во мне, но для этого почему-то нужен я, весь целиком, я, совсем другой, не такой, как он. И Снейп, зная все это, а он не мог не знать, запутывался длинными тонкими пальцами в моих волосах, сцеловывал слезы с моих висков и глаз и говорил, что все будет хорошо, и я молодец. Да, все, конечно, будет хорошо, но без меня. Именно потому, что я такой вот молодец…

Он, разумеется, знал все с самого начала, думаю, даже раньше, чем заточил нас в своем подвале. Но для него речь шла, впрочем, как и для Дамблдора, о жизнях тех, кто оставался в Хогвартсе, не хочу бросаться словами о том, что он денно и нощно думал о судьбе магической Британии. И это единственное, что для него сейчас имеет значение. Как там Дамблдор говорил про дементоров? «Они не ведают жалости…» И для меня по идее тоже важны жизни тех, о ком не говорят пророчества, просто я, к сожалению, тот, о ком эти самые пророчества говорят. И я тоже отчаянно желаю, чтоб эти жизни были просто прожиты - счастливо, ну, или не очень, радостно или грустно, на худой конец, богато или бедно. Да, потом, после того, как герои сойдут со сцены, растворившись в небытие. Если не я, то кто-то, например, Невилл с Луной, не сыграет свадьбу, не нарожает кучу кудрявых розовощеких детей Лаванда, не вырастут, блин, тыквы в огороде у Хагрида и некому будет в Норе по осени собирать яблоки. Вот, черт, какая лирика! Ну а Поттер должен умереть, потому что он молодец, герой, и, собственно говоря, именно для этого его и рожали на свет, а потом еще шесть лет в школе учили…

Я курю до тех пор, пока во рту не становится горько, а в горле не пересыхает. Тогда я встаю, закрываю окно, ложусь опять, бездумно смотрю в потолок и выпиваю зелье. И сплю, как и указано на этикетке, без сновидений.

Не знаю, сколько времени проходит, но я просыпаюсь от ощущения, что в комнате я не один. За окнами еще совсем темно, но у моего изголовья стоит серебристая фигура, наполненная бледным свечением. Патронус, его Патронус. Просто фигура, похожая на монаха или инквизитора в чем-то наподобие длинной рясы с наброшенным капюшоном, полностью скрывающим лицо. У всех нормальных людей Патронусы обычно какие-нибудь животные - я насмотрелся на рыбок, белочек, выдр и прочих птичек. А у Снейпа вот инквизитор, что ж, ему вполне подходит. Хотя, какое мне теперь дело? Не стоит тому, кто вычеркнут из списка живых, интересоваться всякими глупостями.

А голос из под капюшона уже скороговоркой передает мне послание Снейпа:

- Лорд осадил Хогвартс и собирается начать штурм на рассвете. Не аппарируйте к главным воротам. Вам нужен подземный ход сразу за хижиной Хагрида. Сразу же отправь Рона и Гермиону в директорский кабинет за мечом Гриффиндора, пароль «Ultima ratio», Мак Гонагалл не может изменить его. Их задача - как можно быстрее уничтожить змею. С ними не ходи. Я тебя найду.

И Патронус истаивает в воздухе, а я сижу и почему-то думаю, что ultima ratio значит «последний довод». А вдруг, а может быть… Что может быть, глупый Гарри? Он приказал тебе избавиться от друзей, отослав их за мечом, а самому ждать его. Это может означать, думаю, только одно - мое участие в битве, в смысле, в рядах сражающихся, не предполагается. Что-то во мне никак не может до конца поверить в то, что он просто так возьмет и отдаст меня Волдеморту, но я знаю, что все это ерунда. Просто потому, что это нерационально. Просто потому, что Снейп не ведает жалости.

Ну, все, нам пора. Вытираем сопли, запихиваем их куда-нибудь поглубже и бегом будить Рона и Герми. Да, и одеться, разумеется. Некрасиво приходить к Лорду в пижаме!

И уже через несколько секунд тишину дома обрушивает тяжелый топот ног Рона и торопливое чертыхание Гермионы, которая никак не может попасть второпях в рукава куртки - и вот мы уже стоим внизу, немного растерянно глядя друг на друга. Я рассказываю им про меч, змею и пароль к кабинету Снейпа, они кивают и не успевают задать мне главный вопрос о том, что же собираюсь делать я. Наверное, они и мысли не допускают о том, что мы не пойдем туда вместе. А я люблю своих друзей и не собираюсь подрывать их боевой дух сообщением о том, что собираюсь сдаться Волдеморту и по-тихому склеить ласты.

- Блейки, - зову я, - открой нам, пожалуйста, выход из дома.

Малыш торопливо кивает, видимо, он каким-то непостижимым образом уже получил приказ от своего Великого Мастера, что-то там причитает на своем загадочном языке и вдруг, совершенно неожиданно, склоняется передо мной в глубоком поклоне. Значит, и этот маленький чертенок все про меня знает. Провожает, так сказать, в последний путь.

Мы беремся за руки и аппарируем и вот уже стоим на мягком подлеске за деревьями прямо позади хижины Хагрида. Здесь значительно теплее, чем в Греймор-хилл, и в нос нам сразу же бьют будоражащие весенние запахи пробуждающейся земли, травы и раскрывающихся почек. И птицы - десятки голосов, чириканье, трели, постукивание. Шорохи в траве.

- Господи, мальчики, как же здесь хорошо, - восторженно шепчет Гермиона, и Рон согласно кивает.

А я не реагирую - мой мир уже полностью выцвел, а стекла очков похожи на оптический прицел.

Уже светает, и первые лучи солнца, нежные и розоватые, падают на стены замка, который когда-то казался мне волшебным. Но сейчас я вижу просто серые камни, на которые падает свет, и ничего больше. Никакого волшебства, моя сказка закончилась.

На то, чтобы найти спуск в подземный ход, уходит какое-то время - мы пользовались им нечасто, потому что в школе он выводил к рыцарским доспехам в двух шагах от директорского кабинета и был плохо замаскирован. Так что угодить прямо в лапы директору или кому-то из преподавателей, которые вечно сновали поблизости, никому во дни нашего счастливого детства не хотелось. Мы обшариваем несколько валунов, которые выглядят так, будто их выворачивали из земли не совсем трезвые великаны, пока, наконец, не обнаруживаем камень, который довольно легко поддается на попытки его откатить. Вниз уводят полуобвалившиеся ступеньки, пахнет сыростью и холодом - несмотря на наступающую весну, подземное пространство еще не успело достаточно прогреться. И в тот момент, когда «мы», как думают Рон и Герми, уже готовы спуститься, а я размышляю о том, как мне изловчиться и провести их, в воздухе вокруг нас что-то меняется: внезапно легкий ветерок, только что едва обдувавший кроны деревьев, начинает крепчать - и вот уже деревца гнутся, словно перед грозой, а на безмятежное небо с огромной скоростью наползают тучи, больше похожие на клубы дыма. И стремительно темнеет.

- Что это? - испуганно спрашивает Гермиона. - Не может же быть, чтобы так скоро…

- Что не может быть, Герми? - злюсь я, но не от ее непонятливости, а от возникшей задержки - я ведь уже собрался с духом обмануть их, и тут мне помешали. - Думаешь, сначала в замок прискачет от Лорда герольд с трубой, навстречу ему выйдут Мак Гонагалл и Флитвик, ну и Спраут с веткой оливы, они разобьют шатры и, предаваясь мирной беседе, станут решать вопросы войны и мира?

- Заткнись, Гарри, - обрывает Рон поток моего красноречия. - И так ясно, что все началось, а мы, похоже, засиделись. Давайте уже, полезайте!

- Только после вас, - галантно говорю я, и это дается мне удивительно легко. Пусть они думают, что мы сейчас все вместе отправимся добывать меч, а потом будем веселой гурьбой ловить Нагайну. А потом как-нибудь и Волдеморта. Просто очередное приключение. У них даже глаза светятся от предвкушения и азарта. Я улыбаюсь им радостно и открыто, не ощущая ничего - просто движение мышц, совершенно отдельная от меня мимика. И Рон спрыгивает вниз, протягивает руку Герми, о счастье, она немного оступается и чуть не падает. И вместо того, чтобы сейчас требовательно смотреть на меня и спрашивать «Ну, что же ты, Гарри?», они совершенно заняты друг другом - Рон помогает ей подняться и отряхнуться, а она немного охает и уверяет, что все в порядке, она цела и ничуть не ушиблась. А я, видя, что Рон стоит ко мне спиной, на секунду прикрываю глаза - мне больно смотреть? - и быстро заваливаю вход камнем. Мои друзья… Как легко я обманул вас…Больше я вас никогда не увижу.

- Гарри, ты что, не с нами? - кричит мне Рон из-под земли, его голос звучит глухо, но в нем страх, беспокойство и недоверие.

- У меня другое задание, - бодро отвечаю я, - бегите скорее!

- Но почему ты сразу не сказал? Что ты будешь делать? - не унимается Рон.

- Бегите, ради Мерлина, торопитесь! - шиплю я с другой стороны камня. - Не успеете убить змею, вообще все провалите! Пожалуйста. Поверьте мне! У нас есть план, мы должны ему следовать. Если бы я сказал вам, что я не с вами, вы бы меня просто не отпустили. Пожалуйста!

Да, пожалуйста, не догадывайтесь, что я лгу, пока не доберетесь до школы и не возьмете в руки меч Гриффиндора, а потом вам уже будет не до этого! Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, верьте вашему другу, чертову Поттеру, который сдохнет, вспоминая, как обманул перед смертью самых близких мне людей. Верьте мне! Что бы вы сделали, если бы узнали? Пожаловались бы Мак Гонагалл? Стали бы вместо меня последним крестражем? Верьте мне!

Слава Мерлину, они со мной не спорят, и я слышу их удаляющийся топот.

Я стою, повернувшись лицом к Запретному лесу, и чувствую, как меня охватывает ветер. И тьма, вмиг подступившая со всех сторон, заставляющая думать, что утреннее солнышко, рассвет и пение птиц были просто миражом. Мир, который я вижу сейчас вокруг себя, наконец, пришел в полное соответствие с тем, что у меня внутри - он стал пустым, выцветшим и темным. Так темно, что я даже не различаю хижину Хагрида в нескольких метрах от себя, остаются только призрачные стволы деревьев, гнущиеся под порывами ветра. Тьма проникает внутрь меня, сковывает дыхание и движения. И я могу только смотреть, как на фоне клубящихся туч над лесом возникают маленькие серые смерчи, быстро устремляющиеся к земле, и как один из них, отделившись от остальных, приближается ко мне. Он сам найдет меня.

Снейп появляется передо мной почти мгновенно, его волосы и черную мантию Упивающегося треплет ветер, короткая черная палочка острием направлена прямо на меня. И, еще не отдышавшись, он быстро и хрипло говорит мне:

- Ты бросишь в Лорда Аваду на полслова позже, чем он. Ты понял, Гарри?

Я просто киваю и смотрю в его лицо. Просто смотрю. Он бледен, черты его лица еще больше заострились, и глаза бездонные и холодные. Да, я все понял, господин директор. Несколько позже, чем следовало, но да, я все понял. На полслова позже. Чтобы дать заклятию Темного Лорда убить меня. Чтобы крестраж сгинул, пока мое собственное заклятье еще только будет лететь в него. Чтобы я, по возможности, еще и сделал всю грязную работу. Ну а если не выйдет, что ж, доделать здесь тоже есть кому. Главное, на полслова позже. Чего ж тут не понять? Ведь у нас есть план, правда, господин директор?

Мне кажется, я ничего не чувствую, и мне кажется, я чувствую боль. Она где-то в сердце, в груди, будто черная дыра, а в ней пустота и лед. И он видит это ничто в моих глазах - но он совершенно спокоен, только губы чуть кривятся.

- Вашу палочку, мистер Поттер, - произносит он своим обычным ничего не выражающим голосом. И когда я отдаю ему палочку, он железной хваткой сгребает меня за шкирку.

- Не стоит, господин директор, - говорю я и почти не слышу своего голоса из-за ветра, - я и сам пойду.

Но, видимо, по сценарию брыкающийся и упирающийся Поттер, жалко голося, должен быть брошен к ногам Темного Лорда, так что Снейп довольно грубо тащит меня в сторону Запретного Леса, и я покоряюсь.

Я почти ничего не вижу, и этот путь чем-то напоминает мне тот, что мы проделали полгода назад. С небольшой разницей - тогда в спину нас толкали егеря, а в конце путешествия ожидал Снейп, а сейчас это он толкает меня в спину, чтобы мой жизненный путь, наконец, завершился пред очами Темного Лорда. Но я понимаю, что сейчас к реву ветра постепенно присоединяются и иные звуки - звуки разгорающейся битвы, голоса, выкрикивающие заклятия в азарте схватки, рев и рык армий Темного Лорда, грохот обрушивающихся камней. Но чем дальше мы углубляемся в лес, тем тише становится вокруг - начинает стихать ветер, все меньше и меньше лязг сражения долетает до меня. Мы приближаемся к центру силы, самому ее средоточию, и здесь должно быть тихо.

Поляна, на которую выталкивает меня Снейп, открывается передо мной как-то сразу. Только что, казалось, по сторонам мелькали деревья, за выступающие корни которых я очень старался не зацепиться, чтобы не выглядеть позорным мешком, который он волочит за собой. И вот вдруг все кончилось - деревья расступились, и мы оказались на краю широкой поляны, залитой ровным мертвенным светом. И моему изможденному мозгу отчего-то кажется, что здесь очень красиво - ровным полукругом стоят рядом с Лордом те, что наиболее приближены к телу - Малфой, Белла, Нотт, Макнейр и еще немало тех, которых я имел неудовольствие видеть в Отделе Тайн или на страницах Пророка в объявлениях о беглых преступниках. Их лица кажутся мне праздничными и торжественными и позы исполнены какого-то священного благоговения перед предстоящим действом. Как в каком-то нереальном извращенном балете, повествующем о предательстве, казни невинных и торжестве смерти. Это моя неправильная сказка, где Зло побеждает Добро, а потом все раскланиваются и мирно живут дальше. Как на картине со Святым Себастьяном.

Время кажется мне замедленным, я будто со стороны наблюдаю, как Снейп очень плавно толкает меня вперед, на сцену, а я очень долго лечу, пока не достигаю ее центра, чтобы упасть прямо перед величественным Лордом, который, похоже, тоже проникся красотой и неповторимостью момента. Он склоняется ко мне и улыбается, и я не могу не ощериться ему в ответ. А затем я поднимаюсь на ноги, ведь никто не мешает мне это сделать, и спокойно говорю им всем, так жаждущим представления с моим участием:

- Здравствуйте, господа! Не могу сказать, что я рад вас здесь видеть, однако мне лестно, что вы нашли возможность прийти. Надеюсь, зрелище вас не разочарует. Согласитесь, не каждый день величайшие маги современности могут выбрать время для того, чтоб собственноручно покончить с сопливым семнадцатилетним мальчишкой. Думаю, сегодня Великий Темный Лорд наконец-то завершит дело, которому он отдал немало лет своей жизни, - я рад, что могу сказать им все это. Это приятно, стоять перед Волдемортом и безнаказанно оскорблять его, зная, что жить мне осталось всего несколько минут. Это очень раскрепощает.

- Велите гаденышу заткнуться, мой Лорд, - умоляет его Белла, но Темный Лорд, ласково улыбаясь, поворачивается к ней.

- Не стоит, Белла. Ему недолго осталось.

Тем временем декорация несколько меняется, и на передний план выдвигается Снейп. Конечно, у него же моя палочка, и она теперь тоже принадлежит Темному Лорду. Вид Снейпа, стоящего сейчас на одном колене перед Хозяином, нисколько меня не трогает и не возмущает. Жизнь уже некоторое время протекает, как поток, мимо меня. Поэтому я не слышу, что они говорят, вижу только, что моя палочка почему-то остается у Снейпа. А Лорд, все с той же почти что нежной улыбкой поворачивается ко мне и произносит:

- Сектусемпра! - а потом, когда кровь уже льется из десятка ран на моем теле, - Круцио!

Но мне не больно. Не больно, хотя я вижу, как грудь и живот прорезают рваные раны, а тело бьется в судорогах под властью второго заклятия. Хотя, наверное, все-таки больно, просто это с некоторых пор потеряло для меня всякое значение. Или потому, что больно мне вовсе не от этих бессмысленных заклятий. И я нахожу взглядом Северуса Снейпа, стоящего сейчас в нескольких шагах от моего стремительно приходящего в негодность тела, и смотрю ему в глаза. Я хочу, чтобы он видел, как я умираю. Это мое последнее желание. Но он делает нечто непостижимое. Совсем неуловимо, незаметно для остальных, но так, что это отчетливо вижу я, он, будто ему соринка в глаз попала, проводит пальцами вдоль нижнего века сначала волнистую линию, а потом ровную черту. И я понимаю, что он хочет сказать мне. Что змея убита. Так может сделать только он с его понятием о долге и милосердии. Я могу сдохнуть со спокойной совестью, ибо моя миссия по уничтожению крестражей выполнена полностью. Теперь агенту остается перейти к самоликвидации.

- Поднимите его! - слышу я приказ Темного Лорда. - Верни ему палочку, Северус! Пусть умрет, как подобает волшебнику!

Я не знаю, кто меня поднимает, я вижу только палочку, которую я принимаю из бледной холеной руки Снейпа. Я поднимаю голову, и зрелище вновь меня завораживает. Как в вестернах. Когда все замерли вокруг, а двое стоят посреди улицы, держа руки на пистолетах, выжидая, кто первым даст маху. И молчание все длится и длится, и ожидание становится нестерпимым. Ну и хороший герой обычно успевает выстрелить первым, хотя у него нет шансов. Клинт Иствуд должен опередить Ли Ванклифа. Но сегодня не тот день. Сегодня умирают добрые герои, а злые остаются живыми.

Я стою перед Лордом, пошатываясь, моя одежда намокла от крови, но я опять улыбаюсь.

- Сегодня счастливый день, Мой Лорд! - говорю я не двигающимися губами. И он отвечает мне: - Авада Кедавра, - торопясь сделать первый выстрел.

А Клинт Иствуд сегодня по сценарию должен не успеть, поэтому я чуть медлю, и только когда он проговаривает половину заклятия, я произношу свое. И вижу, как ко мне мчится зеленая вспышка, и как она ударяет мне в солнечное сплетение. Но мне уже все равно. Я, наконец, умираю.

* * *

Vanilla Coconut.

Я падал в мягкий мох Запретного леса, но я не ощущаю падения. Вместо этого я стою на до боли знакомом проселке - ни деревца, ни кустов, только красноватая каменистая земля вокруг и узенькая размытая дождями тропинка, уводящая за горизонт. И все та же полутьма, которая всегда царит здесь. Если я обернусь, то прямо за моей спиной должен быть дом Снейпа, но когда я поворачиваю голову, его нет. Зато прямо, там, где Снейп разговаривал с девушкой на мотоцикле, сейчас стоит уродливая маггловская забегаловка с неоновой розовой вывеской Vanilla Coconut - стеклянные двери, стенки из бетона и пластика. Такие мы осенью часто видели на дорогах за городом и даже ухитрялись стащить там то пончик, то чашку кофе. Розовая неоновая вывеска! Как самая мерзкая девчачья помада! Да, Поттер, ты, вероятно, не заслужил иного посмертия. Наверное, даже Волдеморта, если, конечно, мое заклятие попало в цель, ждет почетный эскорт чертей и лучшие сковородки. А мне вот… Vanilla Coconut.

Я уныло бреду вперед, я совершенно не представляю, что должен делать после смерти, поэтому просто иду. И совсем не удивляюсь, когда рядом останавливается мотоцикл, и она снимает шлем и говорит мне «Привет». Надо же, совсем девчонка. Очень худенькая, короткие светлые волосы зачесаны набок, очень бледная светлая кожа, почти прозрачная, синеватые круги под глазами, острый носик, глаза ярко накрашены отвратительными голубыми тенями и очень много пирсинга - три гвоздика в левой ноздре, над одной из бровей три колечка, над другой несколько мелких камешков. Она поправляет челку и как-то растерянно мне улыбается. Мне бы надо сказать что-то приличествующее моменту, я ведь знаю, кто она, я это понял еще тогда, увидев ее на дороге со Снейпом. Но вместо этого я говорю:

- А почему в таком виде?

Она смеется, довольно приятно, кстати, смеется, как смеются девчонки ее возраста, гоняющие с парнями на мотоциклах, а потом пропускающие кружечку-другую в пабе. На вид ей лет двадцать, чуть старше меня.

- Ну, на вас не угодишь, - отсмеявшись, отвечает она, и откидывает со лба короткую челку. Волосы у нее чуть влажные, наверное, в шлеме жарко. - Я весь прошлый год по фьордам на фуре огромным бородатым мужиком болталась - никто не жаловался. А теперь, как к кому не придешь, так сразу - почему в таком виде. Сами бы попробовали миллион лет в саване с косой костями погреметь!

И уже совсем кокетливо: Я тебе не нравлюсь?

- Что вы, - торопливо отвечаю я, - очень нравитесь. Вы прикольная!

Не знаю, впечатлил бы меня в образе Смерти бородатый мужик на фуре, хотя, наверное, такой образ более бы соответствовал моменту.

- Поболтаем? - предлагает она. - У нас времени не то чтобы вагон, но есть.

- А Вы куда-то торопитесь? Мне вот явно торопиться некуда. Я весь навек в Вашем распоряжении.

- Это ты так думаешь, - фыркает она. - А у меня, между прочим, график. Да и у тебя тоже. Ты в курсе, что ты возвращаешься?

- Нет, - я в ужасе, - никуда я не возвращаюсь. Я не хочу. Я никуда больше не пойду. Почему опять я?

- Ну-ка пойдем посидим, - и она легко подхватывает меня за локоть и подталкивает к стеклянным дверям забегаловки.

Внутри никого нет, только несколько пластиковых столиков и таких же непритязательных пластиковых кресел, почему-то желтых. Слава Мерлину, ни меню, ни официантов. И почему-то играет музыка - Мерилин поет сладким кокетливым голосом I wonna be loved by you, just you… С ума сойти! Сев за столик, я еще раз совершенно твердо говорю:

- Я никуда не возвращаюсь. Дайте мне, наконец, умереть. Я устал. Я больше ничего не хочу. У меня там никого и ничего нет. Поплачут пару дней и забудут. Я не могу так больше. Почему меня нельзя, наконец, оставить в покое?

- Понимаешь, я бы и рада, - весело говорит она (еще бы она была не рада!), - но я заключила довольно выгодную сделку и не намерена упускать своего. Так что ты туда, а мне три маленькие безделки, которые я сама по глупости пару столетий назад выпустила из рук. Усек?

Перед ней из ниоткуда появляются чашка кофе и пачка сигарет.

- А можно мне тоже кофе? - неуверенно спрашиваю я.

- Тебе нельзя, ты ж бестелесный.

- А Вы как же?

- Ну, мне можно, за миллион лет без кофе с тоски сдохнешь. А вот покурить можешь - дым, он и есть дым.

Она протягивает мне зажигалку. Курить почему-то действительно получается. Пожалуй, ради покурить, выпить кофе да и прочих мелких радостей я бы и вернулся. Но на мелочи я размениваться не желаю.

- Не отпускайте меня, - опять прошу я. - Меня используют с рождения. Гарри, пойди туда - не знаю куда, убей Волдеморта, спаси мир. Мне радостно улыбаются, гладят по головке, предлагают чай с лимонными дольками или красное вино с печеньем, уверяют, что все будет хорошо, но надо еще чуть-чуть. Еще чуть-чуть не умереть от боли, от предательства, от разочарования, от одиночества. Я все для них сделал, почему меня нельзя отпустить? Да я лучше здесь миллион лет барменом работать буду! Я понимаю, вас обычно просят совсем о другом. Хотя такие, как я, конечно, тоже попадаются, правда?

- Правда, Гарри, - кивает она, выпуская дым колечками, что в исполнении двадцатилетней девчонки смотрится завораживающе. - И такие, как ты, тоже бывают. Но реже. Он тоже был такой.

- Кто он?

- А то ты не понимаешь. И он тебе, конечно, ничего не рассказал.

- А зачем ему мне что-то рассказывать? Как там у магглов: «Мавр сделал свое дело…» Я отработал свое, он помог мне выполнить предназначение. Зачем терять время на сказки на ночь?

- Думаю, сказки на ночь у вас еще впереди, - улыбается Смерть, глядя на меня своими непостижимыми глазами - большими, серо-зелеными, с темными прожилками, как у горной породы.

- Он сдал меня Волдеморту!

- Если бы, как ты говоришь, он сдал тебя Волдеморту, мы бы с тобой сейчас не сидели здесь, а мчались бы на мотоцикле в голубую даль.

- Тогда объясните мне все, - я даже придвигаюсь ближе к ней и не отвожу взгляд. - Я тогда вообще ничего не понимаю.

Она прикуривает следующую от дотлевающей сигареты и почему-то смотрит на свой шлем. Краем глаза я замечаю, что в нем не отражаемся мы в убогом антураже забегаловки, а отчего-то движутся тени, в темноте проносятся красные и зеленые сполохи. Заклятий?

- Ну, похоже, время у нас еще есть. Все заняты смертоубийством и даже не добрались пока до твоего бренного тела, - удовлетворенно замечает Смерть. - Ты знаешь, кто такие Хранители?

- Ангелы-хранители?

- У кого ангелы, у кого и не совсем. У тебя как раз второй случай. У тебя, скорее, демон-хранитель. Был, по крайней мере.

- Какой еще демон?

И тут до меня начинает доходить. Темная фигура из моих детских снов, черный человек под елкой, когда я в пять лет упал с метлы, и отец никак не мог меня успокоить. Тень, убившая из зеркала Квирелла, стоявшая за моим плечом, когда я, четырнадцатилетний мальчишка, призывал Патронуса у озера, чтобы спасти себя и Сириуса, бросившая мне кубок на кладбище после возрождения Лорда и не давшая мне упасть в арку в Отделе Тайн. И его Патронус - то ли монах, то ли инквизитор. Как там было написано в книжке у Гермионы? «Хранители, загадочные существа, служат проводниками в мире духов, иногда помогают живым, принимают форму фигуры, закутанной в мантию с глубоким капюшоном, полностью скрывающим лицо». Человек, которого я так тщетно искал в своих снах, всегда ускользающий от меня и оставлявший после себя неизбывную грусть. Мой Хранитель. Северус Снейп???

- Ага, - удовлетворенно кивает моя собеседница, - дошло, наконец. Я-то думала, Гарри, ты у нас догадливый. И как он мог сдать тебя Волдеморту?

- Но как? Как это возможно?

- Возьми-ка, милый, еще сигаретку, а то мозги перегрееются, - смеется Смерть. - Так и быть, рассказываю по порядку, но быстро (опять взгляд вскользь на зеркальную поверхность шлема), а то, они, похоже, заканчивают. Вот-вот начнут рыдать, собирать трупы и до тебя доберутся. А дальше у нас все по расписанию. Так вот. Тебе скоро восемнадцать, Гарри, и ему тоже тогда было восемнадцать. Только к этому моменту он успел так запутаться, что метался между двумя хитрыми могущественными магами, которые играли им, как сытые коты с мышом. Служа одному из них, он случайно подслушал пророчество, ну сам знаешь, «грядет тот, кто бла-бла-бла, и отметит, как равного себе». Ну и далее по тексту. И его, скажем так, работодатель решил отчего-то сжить со свету именно твоих родителей вместе с тобой (ты вроде был еще в проекте), а Северус с детства дружил с твоей мамой и вроде как даже был в нее влюблен. Тогда он кинулся к одному доброму магу, знаешь, наверное, с большой белой бородой и очками-половинками. Но не к Санта Клаусу. От Санты толку, честно говоря, было бы больше. Тот обещал помочь, как ты понимаешь, не задаром. А за верную службу. А лет бедному молодому магу было мало, ни тебе жизненного опыта, ни мудрости, ни чего там еще нужно для принятия верных и обдуманных решений. Но вот что его обманывают, он понимал хорошо. Он вообще всегда был понятливым, в отличие от некоторых (хитро косится на меня). И тогда он сказал очень простую вещь, которую рано или поздно говорят все, кто может стать Хранителем: «Я готов умереть тысячу раз, но только пусть живут они». Ну а если уж кто готов умереть, то как не появиться мне? И я предложила ему помощь в обмен за службу. В тот миг, как тот, кто называл себя Темным Лордом, пришел в ваш дом и убил твоих родителей и пытался убить тебя, Северус перестал быть человеком и стал Хранителем.

- Что это значит - перестал быть человеком? - у меня голос даже охрип от волнения. Какой же я непроходимый дурак! Ведь я мог догадаться!

- То и значит. Перестал, потерял тело, стал почти духом, обретая возможность действовать в физическом мире только тогда, когда это крайне необходимо. Твоим родителям было отпущено мало - те годы, что они были рядом с тобой, выкуплены его службой мне. Когда это время истекло, он вернулся в ваш мир. Служить своим двум господам, - невесело усмехается Смерть.

Черт! Вот почему на моем шестом курсе он производил такое неживое впечатление, мы же сами прозвали его духом ада! И вот почему в последнее время мне казалось, что он как будто оттаивает, становясь все больше и больше человеком. И это его магия хранила нас в наших странствиях и делала практически неуязвимыми, а я все никак не мог объяснить ее природу. Я видел только, что он причиняет мне боль, что он жестко идет к своей цели, принося ей в жертву все, в том числе и меня.

Моя собеседница, видимо, слышит мои мысли.

- Не обижайся на него. Хранители подобны алмазам - это редкие, очень цельные души, и тверже их не сыскать. И им никого не жалко, если жалость вредна для их дела. Но, если они возвращаются с мир, они со временем меняются. Если тебе повезет, ты увидишь, как это произойдет с ним.

Она чуть двигается на стуле, будто собирается подняться. Видимо, нам пора.

- И, Гарри, из тебя тоже вышел бы отличный Хранитель. Ну, если нюни распускать не будешь.

- А я что, распускаю?

- Ну, конечно. Не хочу, не пойду, пожалейте меня. Поднимайся, он тебя и пожалеет.

Я приближаю лицо к зеркальной поверхности, хотя, может быть, и не стоит человеку, который возвращается в мир живых, смотреть на такое. В темноте колеблются тени, их много, они наклоняются к земле, падают на колени, заламывают руки. И там очень много теней, лежащих на земле. И они уже не поднимаются. Я всматриваюсь - у них бледные светлые лица, прозрачные чистые глаза. Как небо… И вот высокая фигура быстро подхватывает кого-то, распростертого на земле. Руки и голова у этого кого-то болтаются так, как не может этого быть у живого человека. Черные лохматые волосы откинуты назад, открывая шрам в виде молнии. Северус держит на руках мое мертвое тело.

- Эй, ты там не особо засматривайся, а то кошмары сниться будут, - задорно говорит Смерть. - Сейчас он тебя оттуда заберет - и я сразу к нему.

Но я не могу оторвать взгляд. Вот к нему подходит высокий коренастый человек - Кингсли? Он что-то говорит ему, но Северус только качает головой. Наверное, Кингсли говорит, что мертвых надо оставить там, где им место, а не таскать их на руках по лесу. И все, Кингсли участливо кивает, указывая на меня, Снейп резко ему отвечает и неожиданно аппарирует. Прижимая к себе мое тело.

- Все, засиделись мы с тобой. Отстаем. - Она вновь подхватывает меня под руку, и мы выходим на улицу, где под нелепой неоновой вывеской припаркован ее мотоцикл. - Надеюсь, никакого больше нытья?

- Меняете меня на Дары Смерти?

- А чем не цена, Гарри? Игрушки эти пора изъять из вашего мира - все равно не знаете, что с ними делать. Ну а тебе применение там найдется.

- И куда мне теперь идти? - Я не знаю, как вести себя в мире мертвых, куда ведет дорога, начинающаяся у этих стеклянных дверей, и в какую сторону мне по ней двигаться. Я просто знаю, что теперь мне точно надо на выход.

- Вообще-то ты можешь никуда не идти, за столиком посиди или тут постой. Все равно ты выйдешь отсюда, как только я получу от него Дары.

- Я бы лучше прогулялся, - глупо улыбаясь, говорю я. Конечно, нашел, где гулять.

- Тогда тебе туда, - и она машет куда-то за горизонт. - Все, бывай, а то он там с ума сойдет над твоим трупом.

Она быстро надевает шлем, в котором сейчас отражаются только серое небо и размытая дорога, вскакивает на мотоцикл, машет мне рукой и мгновенно исчезает.

Я еще некоторое время топчусь под нелепой неоновой вывеской, а потом медленно бреду в указанном Смертью направлении. Я не знаю, что мне думать. У меня сейчас и чувств никаких нет. Наверное, это правильно. Ведь я не вполне живой. Интересно, а как это будет вернуться в свое тело? Больно, наверное, на нем же живого места нет. Он забрал меня с собой? Значит, я очнусь у него? Или в Мунго? Или в больничном крыле? Нет, наверное, у него. Это хорошо, да, точно, это здорово! И можно будет поваляться на ковре у камина, выпить его тяжелого красного вина, от которого глаза начинают немедленно слипаться… Да, а вот покурить, небось, не даст, хотя, он вроде бы ничего не имеет против…Не помню. Не то, чтоб мне вдруг разом очень захотелось жить, только вот и умирать резко расхотелось. Я просто очень устал.

Я бреду к светло-серой линии горизонта, она становится все ближе и в какой-то момент мне кажется, что я отрываюсь от земли. Я раскидываю руки, и воздушный поток плавно поднимает меня. И там, за пеленой низких серых облаков царство пенных белых, похожих на замки и драконов, а еще выше абсолютно голубое небо и солнце. Меня подхватывают волны солнечного света и мне, наконец, становится тепло.

* * *

Возвращение.

Мне снятся удивительные сны. Я брожу по замкам из косматых белых облаков, где полы под моими ногами клубятся жемчужным белесым маревом, но я не проваливаюсь сквозь них. Я поднимаюсь наверх, в белые облачные башни и смотрю из узких бойниц вниз. А там, подо мной, разыгрываются фантастические картины: вот на лугу под дубом разлегся огромный косматый белый дракон и лениво чешет лапой брюхо, вот к нему спешит крохотный белый рыцарь с игрушечной пикой, но, не доскакав совсем чуть-чуть до дракона, облачко, из которого соткан рыцарь, превращается в ничто, в морок, туман, а дракон уже не почесывает брюхо, а становится горой. Развеивается и мой белый замок, и вот я уже внутри горы, перебираю груды золота, блестящие латы, шлемы с плюмажами из алых и белых перьев, мечи, рукояти которых украшены рубинами и изумрудами, россыпи браслетов, ожерелий. И все здесь пронизано солнцем. И на этой золотой горе возлежит мой исчезнувший дракон, только теперь его чешуя переливается алым, по ней пробегают огненные сполохи, он смотрит на меня немигающими желтыми глазами и говорит низким хриплым голосом:

- Гарри, ну открой же рот! Пей, черт тебя возьми!

Я отмахиваюсь от него, мотаю головой и опять возвращаюсь в мою пещеру с драгоценностями. Но пока я там что-то пил по просьбе дракона, стены пещеры успели истончиться, и я оказываюсь посреди моря, я падаю вниз, в блестящие теплые волны, но мне не страшно - я вижу, как мне наперерез из-под самых облаков несется серебристый гиппогриф. Он подхватывает меня у самой воды, мы летим низко-низко над волнами, и я вижу сквозь толщу воды гибкое золотистое змеиное тело, протянувшееся на глубине в несколько миль из ниоткуда в никуда.

- Северус, может быть, все-таки в Мунго? Он второй день ловит Мирового Змея, - слышу я над собой суховатый, очень обеспокоенный женский голос.

Точно, эта змея на дне называется Мировой Змей, как я мог забыть! Мне обязательно надо туда, вниз, и я прыгаю со спины гиппогрифа прямо в волны и легко ухожу на дно, туда, где на дне мерцают золотые кольца. Я упрямо гребу прямо вниз, к этому золотому змеиному телу, мне так важно коснуться его. Вот, еще чуть-чуть, я уже дотрагиваюсь дрожащими пальцами до его чешуек и… просыпаюсь.

Я просто сразу же резко открываю глаза и вижу, что змея и облаков больше нет. Я лежу на широкой кровати у белой с темными балками стены, надо мной голубой полог, крепящийся на темных резных стойках. Я в Греймор-хилл: все тот же приглушенный свет из окна, наверное, там, за окнами, разгорается очередной блеклый день - ни тьма, ни свет, а так, сплошной танец полутеней. «Рассвет над болотами», сразу вспоминаю я Рона и пытаюсь улыбаться. Это трудно, потому что, кажется, у меня нет тела. Нет, оно, конечно, есть, если скосить глаза, то вот оно, лежит себе, руки в шрамах (слава Мерлину, хоть не перевязаны) поверх одеяла, ну и под одеялом вроде тоже тело есть. Это хорошо! А если пошевелить пальцами? Черт, трудновато, но выходит! Слава-слава, великий Мерлин, я не парализован! Жизнь еще вполне может наладиться, ну, если ее не торопить. Я лежу в ТОЙ САМОЙ кровати, где трижды засыпал после ритуалов, но мне сейчас абсолютно на это плевать. И на ритуалы тоже. И на крестражи, и на Лорда, потому что я просыпаюсь с твердым и окончательным убеждением, что это все, наконец, закончилось! Закончился мой гребанный марафон, длившийся с самого рождения, отнявший у меня…да все, в общем-то, отнявший. Я больше никому ничего не должен, даже если они скажут, что это не так, я могу преспокойно их всех послать. Потому что больше никто не умрет оттого, что я не сделаю чего-то правильного. Черт, я свободен! Вот еще бы тело слушалось, и можно было бы рвануть хоть куда! Я не могу пока вспомнить, что со мной случилось после Волдеморта, но воспоминание где-то крутится, значит, вот-вот придет. Ну не мог же я ловить драконов и Мирового змея, в самом деле! И тетка какая-то говорила про Мунго…

И как только я вспоминаю про тетку, я слышу из-за чуть приоткрытой двери тот же самый озабоченный голос, только теперь она не про Мунго, она вроде радуется чему-то. Как же ее, блин, зовут-то? Ну, сухенькая такая, в клетчатом, зеленом, с пучком, еще в кошку превращается. Мак-Мак…Мак Гонагалл! Ура! Я не потерял память! Люди, ау, я снова с вами!

- Северус, ну я прошу Вас! Совет Попечителей проголосовал единогласно! Кто бы мог в этом усомниться! Вы в такой трудный год удержали школу, если б не Вы…, - тут, она похоже всхлипывает.

- Ну, насчет «кто бы мог усомниться» я бы поспорил, Минерва! - вот, этот хриплый голос уговаривал меня что-то пить, когда притворялся драконом. Никогда не надо пить то, что тебе предлагают драконы! Мерлин, Боже, как я счастлив! Я еще не понимаю, почему, но отчего-то этот голос и имя связаны у меня с представлением о счастье.

- Ну, простите меня, пожалуйста, старую глупую кошку, Северус! Мне и в голову не могло прийти, что Вы поддерживаете связь с Орденом и прячете Гарри. Я же всегда видела Вас с этими Кэрроу, и все знали, что Вы служите Лорду.

«Ага, и Дамблдора убил», мысленно поддакиваю я. Ну, того самого, который хуже Санта-Клауса. Стоп. Кто говорил про Санта-Клауса? Какая-то девчонка на мотоцикле и пирсингом в носу. Мы еще с ней курили после Волдеморта. Так, а вот с этим воспоминанием что-то не так. Волдеморт меня убил, это факт. Раз все сейчас такие довольные, значит, я его тоже. На полслова позже… Почему на полслова?

- Вы, Вы… я только недавно задумалась, Вы ведь всех нас спасали. И идиотов этих, которые у Вас из кабинета меч Гриффиндора утащили. Мерлин мой, Вы же никому ничего не сделали! А я, слепая старая кикимора, еще шипела на Вас.

- Минерва, прекратите самобичевание, Вы меня в краску вгоните.

- Северус, и все эти дети, которых наказывали Кэрроу, Вы ведь все поворачивали так, что отработки заканчивались мытьем полов да чисткой кубков в трофейном зале. Страшно подумать, что бы сделали эти изверги. А мы Вас…

- Минерва, успокойтесь, я знаю, кем Вы меня считали. Мне это озвучили Уизли, Поттер и Грейнджер, когда я их, наконец, поймал. Очень, надо сказать точно и в сжатом виде.

Ага, поймал, приковал в подвале и набил морду. Гуманист ты у нас, Северус, но я все равно счастлив! Та девчонка, с которой мы курили, она ведь мне про тебя что-то говорила. В общем-то, все, что она говорила, так или иначе, было про тебя. Я еще не все вспомнил. Конечно, кричат тут за стеной, кошка она старая да кикимора, а он весь такой герой самоотверженный! Вот если б эта кошка знала все, что знаю я, если б очнулась тогда на цепях в подвальчике, она б не говорила ему сейчас про всенародную любовь и Совет Попечителей. А подвальчик тот тут всего в двух шагах, а рядом еще один… Странно, я все помню, но мне совсем не больно думать об этом. Как он говорил: «Это не секс и не насилие, это просто то, что мы должны сделать, чтоб у вас что-нибудь получилось. Если б для обмена магией я должен был вскрыть вам грудную клетку, а потом опять сделать, как было, вы бы совсем не расстраивались. Хотя было бы намного больнее. Так что забудьте». Я не забываю, но меня это больше не задевает. Странно как-то.

- Северус, я прошу Вас! Энтони Стерджес, Глава Совета, даже сказал, что Вы стали для школы ангелом-хранителем. Господи, да он чуть не плакал!

Хранителем…хранителем! Точно, только не ангелом, он был демоном-хранителем. Моим демоном. Он ускользал во снах, когда я пытался поймать полу его мантии. Я бежал по бесконечным коридорам, но когда уже казалось вот-вот, он исчезал. Северус! Хранитель! Слуга Смерти. Та девчонка… Она вытолкала меня взашей из своего загробного царства. Сказала, он платит цену.

- Минерва, я сейчас тоже разрыдаюсь! Вас не смущает тот факт, что в течение всего года вся школа и Вы, в том числе, считала меня Упивающимся? Что я на глазах у нескольких свидетелей убил Дамблдора? Что я отчасти действительно служил Волдеморту? Что я за руку привел к нему Поттера и спокойно смотрел на то, как Лорд пытал его, а затем убил?

- Но Северус, Вы же спасли Гарри! Он жив только благодаря Вам!

- Не отрицаю.

Ура, я точно жив, теперь это всеми признанный факт. И, судя по тому, как вдохновенно они орут за стенкой, моя жизнь не внушает им никаких опасений. Раз я жив, надо попробовать пошевелиться. Пальцы на руках уже откликаются. Интересно, а ноги у меня сохранились? Попытаемся мысленно до них достучаться. Ага, вот вроде что-то там покалывает. Мерлин, а если сохранились, но не все? Вот славно будет после всего этого оказаться еще и уродом, прикованным к постели! Одна надежда, что тогда бы эта девчонка меня так рьяно с того света не выталкивала. Хотя кто ее разберет? Она дама с чувством юмора. Немереным! Давай, мол, ползи в мир, Поттер, на фиг ты мне, калека, сдался. Вот дары Смерти, они, конечно, намного важнее тебя, глупого червя!

Нет, ноги вроде есть, обе, я морщусь и, о чудо, сгибаю их в коленях, устраиваю одеяло домиком. Вот, так гораздо лучше. Что там ему говорит старая кошка?

- Северус, Вы просто обязаны согласиться. Кто как не Вы сможет лавировать между Министерством и попечителями?

- Да, пожалуй, опыта мне не занимать, - усмехается он. - То есть никого ничего не смущает? Директор из бывших Упивающихся, убийца со стажем, человек с весьма темным прошлым может, по-вашему, руководить школой, в которой учатся сотни детей?

- Знаете, я даже думаю, что это хорошо, что у Вас такое прошлое. Вы сможете понять обе стороны. Ведь в школе дети из разных семей. И Вы сможете оградить от насмешек детей побежденных, я в этом уверена.

- Смогу. Как бы дети победителей не решили, что я недостаточно пою им дифирамбы.

- Северус, Вы и дифирамбы? Не смешите меня! Я прошу Вас, соглашайтесь. Я готова на колени встать. Ну, пожалуйста, простите нас всех!

Судя по сухому стуку в соседней комнате, Мак Гонагалл действительно воплощает в жизнь свое решение бухнуться перед ним на колени. Коленки-то, небось, костлявые, ишь как гремят!

- Минерва, Вы что, с ума сошли! Встаньте немедленно.

Конечно, теперь ему придется согласиться. Я бы тоже согласился, если бы уважаемая пожилая женщина, его бывший профессор, кстати, валялась у меня в ногах. Возня за дверью говорит о том, что он помогает ей подняться и, кажется, обнимает.

- Успокойтесь. Ради Мерлина! Вы взяли меня измором. Согласен я.

Ого, Северус Снейп опять директор Хога! Теперь, думаю, пожизненно. Потому что так просто они от него не отстанут. Кому еще нужна такая головная боль - плохо управляемые магически одаренные детки, вечно сующее во все свой длинный нос министерство, попечители, которым все время кажется, что деток неправильно учат, а деньги не так расходуют. Ну и вечно недовольные родители, сбагрившие своих чад в шотландскую глушь и чуть что шлющие вопиллеры. А он сможет. Потому что если он пережил этот год с Темным Лордом, поиском крестражей и с нами и при этом управлял школой и не слетел с катушек, то он сможет все.

- Отлично, дорогой мой, я всегда знала, что Вы благородный человек!

- Вот Дамблдор тоже так думал…

- И правильно думал. В конце-концов, Вы пошли до конца и исполнили его просьбу, какой бы безумной она не была.

- Надеюсь, от других членов педагогического коллектива таких просьб исходить не будет?

Там, за стеной, они смеются. Я представляю себе Снейпа, авадящего Флитвика или Слагхорна, причем по их просьбе, так как дети уж очень достали. И пытаюсь не хрюкать в одеяло. Потому что если они услышат, что я уже хорош настолько, что могу самостоятельно хрюкать, они тут же прибегут ко мне. А мне хочется услышать продолжение.

- Северус, Вы же вернетесь в Хогвартс в ближайшее время? Вы же понимаете, восстановительные работы… Я ничего в этом не понимаю, от Филиуса толку немного, Слагхорн вообще впал в депрессию от всех этих событий - я еле уговорила остаться его еще на год. Хагрид оплакивает погибших, сами понимаете, во что эта скорбь выливается в его случае. Честно говоря, я и профессор Спраут не всегда в состоянии найти общий язык с бригадами ремонтников, которых нам присылает министерство. А если, как они говорят, еще и Упивающихся пришлют на исправительные работы…Я просто с ума сойду.

- Хорошо бы Малфоя прислали, от него может быть толк. Я, конечно, вернусь, как только смогу. Только как быть с Гарри?

О, а вот это уже интересно! Как же быть со мной? Хотя Малфой, восстанавливающий Хог своими белыми холеными ручками - это тоже забавно. Тыкнет своей тростью - раз, и дыры в стенах сами заделываются! Боже, отчего я счастлив, как идиот?

- А Гарри мы перевезем в Хогвартс. Теперь, когда его жизнь и рассудок вне опасности (Ого! Даже и рассудок!), о нем вполне может позаботиться Поппи. Ему отлично будет в больничном крыле. И уход, и присмотр.

Не хочу я в больничное крыло. Эти безнадежные ряды коек, прием зелий по часам, отвратительная жратва. И потом я же просто не смогу! Год кочевой жизни, а тут мадам Помфри уложит в постель и будет хлопать надо мной крыльями, как перепуганная курица! Ну, пожалуйста, не надо! Я лучше на карачках вместе со всеми буду завалы разбирать.

- Минерва, Поттер останется со мной. Это не обсуждается. Я его не отдам ни мадам Помфри, ни кому-либо еще. Я его лечу и буду продолжать это делать, - о, как он резко это говорит! Не отдаст! Как-то жутковато звучит, а, господин директор? Не отдавай, я и не горю желанием.

- Хорошо, хорошо, не хотите и не надо. Устроим его в директорских апартаментах, там достаточно места. Только ведь Вы будете заняты, Северус. А Вы сами знаете, какой он. Чуть отвернешься - а он уже летает на метле или пошел в Запретный лес, хотя минуту назад лежал себе спокойно в постели без сознания.

- Да уж, знаю, насмотрелся. Но, думаю, у меня найдутся убедительные аргументы.

Ох, найдутся! Интересно, какие. Опять Непреложный обет? Так мы их по три раза в день давать будем.

- Ну, вот и договорились. Как только сможете его перевезти, дайте мне знать. И, Северус, не обижайтесь, но эта Ваша глушь совсем не место для ребенка. Шутка ли дело - забраться в Исландию! Да здесь солнца отродясь никто не видел. Я чувствую себя так, как будто сижу в болоте. А мальчику сейчас нужно побольше света, солнышка. Друзья, наконец!

- Поттер не мальчик, Минерва!

Ну, кто бы сомневался! Уж тебе-то, конечно, это доподлинно известно! Так, а вот тут мы притормозим и дальше развивать эту тему не будем. Небезопасная она, эта тема. И он, видимо, тоже чувствует здесь подвох, потому что начинает ей что-то объяснять.

- Я лишь хочу сказать, что не надо относиться к нему, как к ребенку. Так же как и к мисс Грейнджер, и к мистеру Уизли. Они пережили за этот год столько, что не приведи Мерлин. Они совершенно взрослые люди. Я даже плохо себе представляю их в этом году в школе - уроки, отработки, походы в Хогсмид. Это просто абсурд какой-то!

Постойте-ка, господин директор! Я тоже нас в этом году в школе никак не представляю. Неужели это возможно? Хотя, почему нет? Мы же весь седьмой курс в лесу прогуляли. Ну, и не только в лесу… Мы не учились и не сдавали экзамены, у нас нет диплома. Да мы, блин, второгодники! А Северус у нас директор. Вот мы попали…Отработка, мистер Поттер! Да пошел ты!

- Вы же сами знаете, все, кто не учились в том учебном году, а таких немало, должны в этом году закончить Хогвартс. Это все магглорожденные дети, несколько полукровок, скрывавшиеся с семьями, ну и наша троица! И поблажек им делать не стоит.

- Да, поблажек им делать не стоит… Просто… не могу себе представить.

А чего ты, Северус, не можешь себе представить? Как я сижу у тебя на уроке, а ты вспоминаешь, как брал меня на этом гребанном черном алтаре? Как потом вливал в меня зелья, тащил в ванну, успокаивал? Как я плакал у тебя на груди, а у тебя дрожали руки? Как ты чувствовал себя извергом и все равно ничего не мог сделать? Я вздыхаю глубоко-глубоко. Дышим на счет, как учила Герми. Я не буду об этом думать. Все равно, все, что он делал, он делал для нас, для меня. Да, вот так правильно.

За дверью Мак Гонагалл начинает прощаться, говорит еще кучу всяких приятностей, требует подтверждения, что как только я буду в состоянии, мы сразу же отправимся в Хог и, наконец, с характерным шорохом юбок уносится в каминном пламени.

Я наугад шарю рукой по тумбочке, честно говоря, очень тяжело, потому что руки едва слушаются, но надо хотя бы попытаться надеть очки. Потому что, если он закончил с Мак Гонагалл, он наверняка сейчас придет ко мне. А я хочу его видеть. Не размытую фигуру, а его лицо, глаза… Как он будет смотреть на меня после всего того, что произошло? Интересно, а он знает, что я знаю? Знаю, кто он на самом деле, кем он был для меня? Что произошло с того момента, как я, раскинув руки, взлетел навстречу облакам неподалеку от забегаловки с розовой вывеской? И сколько прошло времени? Наверное, достаточно много, раз я успел поймать Мирового Змея…

Вот он, стоит, опираясь о дверной косяк, руки скрещены на груди, опять черная рубашка, рукава которой на этот раз закатаны по самый локоть (вот же привычка у человека, ну, мешают тебе манжеты и длинные рукава, так носи футболки!). А его лицо… я никогда его таким не видел, или он не позволял раньше, чтоб я видел его таким. Видимо, с Мак Гонагалл он до последнего держал фасад, а теперь… Он совершенно изможден, тени под глазами, и в то же время он удивительно расслаблен и улыбается мне. У него абсолютно счастливые безмерно усталые глаза - он видит, что я очнулся и смотрю на него, так что все это предназначено мне.

- Привет, - и голос у него хриплый, курил, наверное, без перерыва, пока возился тут со мной, - очнулся?

- Ага, - отвечаю я и глупо улыбаюсь. Или мне кажется, что я улыбаюсь, потому что я пока плохо контролирую свои мышцы, даже мимику.

Он подходит ко мне, садится на край кровати. Раньше, когда он так делал, я боялся его, а вот теперь мне хочется подвинуться поближе. Наверное, в моих потусторонних странствиях моя голова все же пострадала. А он осторожно дотрагивается до моей руки, подносит мою ладонь к губам, целует пальцы, шрамы, которыми покрыта вся тыльная сторона моей ладони, запястье… Абсолютно целомудренно, безмерно нежно… Я точно сошел с ума.

- Гарри, прости меня, - говорит он совсем тихо и смотрит мне в глаза.

Я не могу оторвать взгляд. Морщинки вокруг глаз, тени в уголках… Мне хочется дотянуться до него, стереть эти тени, темные круги, но я не могу поднять руку. К тому же он все еще удерживает ее в своей. И я говорю ему то, что никогда раньше бы и не решился произнести, но сейчас это выходит совсем легко. То ли оттого, что я совсем ослаблен, то ли оттого, что глупо стесняться и бояться говорить что-то важное, раз уж сама Смерть отпустила тебя, садясь на мотоцикл и махнув на прощание рукой у стеклянной двери.

- Северус, ты все, что у меня есть. Как я могу на тебя обижаться? Ты с ума сошел?

Голос у меня сейчас никакой, даже и не хриплый, а почти беззвучный, шелест, просто движение пересохших губ. А он обнимает мои все еще поставленные домиком ноги и целует куда-то в коленку, прямо поверх одеяла, и прижимается к ним щекой. Прикрывает глаза. Я не знаю, что со мной сегодня творится, я просто понимаю, что с моими очками, видимо, что-то не то, потому что они вдруг перестают показывать четкую картинку, изображение плывет. В чем дело, до меня доходит, только когда он снимает с меня очки и вновь, как когда-то давно, сцеловывает мои слезы с глаз.

- Чего ты сейчас-то ревешь? - спрашивает он немного насмешливо, а вот целовать не перестает. Опять потрясающе невинно…

А потом вдруг хмурится, дотрагивается губами до моего лба, прикладывает тыльную сторону ладони к моей щеке - у него почему-то холодная рука, или мне только так кажется.

- Да у тебя опять жар, дорогой мой. Что, Мировой Змей никак не дается?

Точно, у меня жар. Я его просто не чувствую, я пригрелся под одеялом, а сейчас понимаю, что шевелиться холодно. Ну а что я могу с этим сделать? Я ж почти покойник! Еще хочет, чтоб я был здоров как бык! Хотя покойники холодные…

Он вызывает Блейки, который, как только видит, что я начал подавать признаки жизни, немедленно склоняется передо мной в низком поклоне и благоговейно произносит:

- Мастер Гарри!

Хорошо, хоть не Великий Мастер! Видимо, для титула Великого надо не только поболтать со Смертью на проселочной дороге, но и послужить ей лет так пятнадцать. Как Северус.

Тем временем Великий Мастер уже отдает Блейки какое-то приказание на этом их невероятном языке, и Блейки, склонившись теперь перед нами обоими, немедленно исчезает, чтобы буквально через пару мгновений появиться вновь, держа в лапах плошку с дымящимся и пахнущим травами варевом.

- Ну что он мне кланяется, будто я идолище какое-то? - спрашиваю я Северуса, как только наш тролльчонок исчезает.

- Ты же читал про Жителей Холмов и Хранителей, - отвечает он, отодвигая зачем-то столик от изголовья кровати чуть в сторону.

- Ну да, и даже тогда ни о чем не догадался. Я тупой, правда?

- Знаешь, догадаться тут было бы сложно.

Он приподнимает меня с подушки, а сам устраивается сзади меня так, чтоб я мог, полусидя в кровати, опираться на него. Точно, плошку-то Блейки мне принес, а как я буду пить, если даже руку поднять не могу.

- Помнишь, когда Грейнджер спрашивала меня, почему мне служит Блейки, я сказал ей, что ответ есть, но она сама не догадается?

- Герми может и догадаться.

- Пей давай.

Он подносит плошку к моим губам, наверное, это что-то жаропонижающее, но пить мне страшно, отвар наверняка горячий, ишь, как дымится.

- Можно, я сам? - мне как-то неловко, что он собрался меня поить, будто я паралитик. Хотя я практически такой и есть.

- Сам ты до рта не донесешь и все опрокинешь.

- Горячее, - упрямлюсь я. Мне ведь можно поупрямиться, правда? Я ж больной.

- Маленькими глотками пей, не бойся.

Мне нравится, как он поддерживает меня. Я опираюсь головой на его плечо, он одной рукой держит плошку (наверное, не так горячо, раз не обжигает ему пальцы), а другая его рука у меня на груди, поверх одеяла. Я чувствую себя совсем-совсем ребенком, лет, наверное, пяти. И почему-то нахожу в этом что-то хорошее, хотя я дылда почти восемнадцати лет, разлегся тут на груди у взрослого дядьки, который старше меня вдвое, с которым у нас такая, прости Господи, история взаимоотношений, что впору пойти и повеситься, причем желательно обоим.

Я осторожно делаю первый глоток, горячо, конечно, но мне почти сразу становится теплее.

- Для Блейки ты тоже теперь Мастер, - тихо продолжает Северус, пока я пью. - Эти существа служат Смерти. Ты видел ее, говорил с ней, она тебя отпустила. Ты добровольно принес себя в жертву. Поэтому ты теперь для него большой авторитет.

- А ты, правда, ей служил?

- Правда. Пей уже давай. Охота на драконов и Мировых змеев - дело, несомненно, увлекательное, но я за последние десять дней сыт ею по горло. Так что если ты опять будешь бредить, придется удавить тебя подушкой.

Я пытаюсь смеяться. По его голосу я угадываю, что он тоже улыбается. Ну, это ж надо, десять дней прошло!

- Тебе больше не на что меня выменивать, - говорю я, - не удавишь. - Но отвар пью. - Расскажи мне.

- Что тебе рассказать?

- Про все. Как ты ей служил, откуда у тебя Блейки, как ты меня выменял. Все-все.

Он вздыхает, забирает у меня опустевшую плошку, но продолжает сидеть, поддерживая меня, только спускается чуть ниже, так, что я уже просто лежу у него на груди. Сейчас будет курить, точно, я слышу, как он вытаскивает сигарету из нагрудного кармана.

- А можно мне?

- Конечно, тебе нельзя, - твердо отвечает он и затягивается. Ну ладно, я хоть дым понюхаю.

Мне кажется, он не очень хочет сейчас обо всем этом говорить, но, если я сейчас закрою глаза, Мировой Змей точно будет, а я не хочу. Это ж действительно ненормально - десять дней драконы, пещеры, змеи и рыцари с пиками. Это, наверное, я - рыцарь с игрушечной пикой. По крайней мере, когда-то я так думал. Оказалось, что вроде бы действительно рыцарь, хоть и вообще без пики. С палочкой. Но и ее оказалось достаточно.

- Гарри, это очень длинная история… А ты скоро заснешь, потому что отвар не просто жаропонижающий.

Вот хитрый человек! Поит меня черт знает чем, ничего-то от него не добьешься!

- А Блейки действительно проводник душ? - я не уймусь, пока сон не подкосит меня!

- Не совсем. Жители холмов собирают заблудившиеся души, в основном те, что не могут найти упокоения. Разбившихся в скалах, погибших в подгорных обвалах, замерзших на ледниках, заплутавших на пустошах. Такая вот северная романтика… Проводниками могут быть Хранители.

- А ты?

- Что я? Теперь уже не могу. Она же меня вернула.

- Ага. Это было два года назад?

Он, наверное, не захочет об этом сейчас говорить, чтоб меня не расстраивать. Ведь он смог вернуться, когда мои родители погибли. И он действительно не отвечает.

- Северус, я понимаю, что ты сейчас скажешь, что мне не стоит об этом говорить, но она же мне рассказала. Ты вернулся, когда мама с папой погибли, да?

- Чуть раньше.

- Но ведь сейчас ты уже человек. Хотя Блейки с этим и не согласен.

- Человек, - тихо говорит он. - Уже почти два года.

- И как?

- Что как? А, это… Тяжело. Особенно поначалу. Я успел отвыкнуть за пятнадцать лет. Знаешь, очень трудно читать эмоции, у душ они выглядят иначе, там все очевидно, они как будто очищенные. Души утрачивают способность лгать. А здесь…

Он вздыхает, некоторое время молча гладит меня по волосам, а потом обхватывает меня уже обеими руками. Озноб, который я чувствовал совсем недавно, постепенно проходит, я согреваюсь и начинаю ощущать действие отвара - у меня тяжелеют веки, говорить становится неохота, так что я с радостью принимаю его молчание. И медленно проваливаюсь в сон, будто меня опять утягивает сквозь пласты времени. И никаких змеев.

* * *

Когда я просыпаюсь, в комнате почти совсем темно, в кованом подсвечнике на столике горят две свечи. Я лежу один, жара нет, зато я абсолютно мокрый, как мышь, до самых корней волос. Почему как мышь, я не знаю, просто так говорила мама. И пижама, и подушка, и пододеяльник - все такое влажное, что хоть выжимай. Видимо, температура у меня была отнюдь не детская. А где ОН? Ладно, Поттер, ты не ребенок, надо было сдаваться в больничное крыло - тогда бы поток посетителей и сиделок у моей кровати не иссякал ни днем, ни ночью.

Я прислушиваюсь, слышу какой-то шорох из-за двери. Ну, точно, он в кабинете, наверное, сидит за столом, копается в каких-нибудь бумагах. Он же опять директор Хога, и Мак Гонагалл жаждет, когда сможет скинуть на него большую часть забот. Скинула уже, небось. Но надо как-то привлечь его внимание - мне бы дойти до ванной и переодеться, а сам я не дойду. Хотя можно попробовать - не дойду, так хоть внимание на себя обращу. Нахожу очки на столике, пытаюсь сесть и так сосредотачиваюсь на этой задаче, что даже не замечаю, как он входит.

- Ты куда-то собрался? - спрашивает он удивленно. - И далеко ли ты дойдешь?

- Северус, - прошу я. - У меня температура спала. Я весь мокрый, как последний идиот. Можно я ванну приму? Пожалуйста!

Я же никогда ничего не просил! Пожалуйста! Так глупо чувствовать себя беспомощным, я так не умею. Одно дело, когда еще не все драконы переловлены, и ты болтаешься между жизнью и смертью. Но когда ты уже более-менее определился, то состояние полутрупа устраивать перестает.

- Может быть, обойдемся очищающими? - он смотрит на меня немного обеспокоено.

Я мотаю головой и делаю горестное лицо.

- Я сам, - уверенно говорю я, - только помоги мне встать.

Он ничего не говорит, просто проходит в ванную, и я слышу, как там начинает литься вода. Мерлин, он совершенно изможденный! Ему бы поспать, а тут я со своими капризами. Торжественно обещаю себе не ныть и ничего больше не просить. Только сейчас, пожалуйста - ванна, пена. Очень хочется.

Он возвращается, легко подхватывает меня на руки, и на этот раз я обхватываю его за шею. Это выходит как-то само собой, совсем легко. А когда-то я не мог разжать сцепленные на груди, сведенные судорогой руки. Но это было совсем давно, в какой-то страшной прошлой жизни. Будто не про меня.

И как когда-то, в той прошлой жизни он ставит меня на теплые плиты пола, поддерживает, стоя у меня за спиной, помогает расстегнуть пижамную куртку. И когда она, наконец, расстегивается у меня на груди, я проклинаю тот миг, когда поперся в ванную в очках. Потому что я стою напротив зеркала и четко вижу, что моя некогда абсолютно гладкая кожа рассечена на груди и животе десятками белых полос - шрамов, доставшихся мне от проклятий покойного Темного Лорда. Это что, теперь навсегда? Северус, видимо, видит выражение ужаса на моем отразившемся в зеркале лице.

- Гарри, ты что? - спрашивает он совершенно спокойно. - Они же пройдут!

- Правда? - я не верю, что такое количество шрамов может когда-либо исчезнуть.

- Ну, конечно! Пара месяцев - и ничего не останется. Есть же заживляющие бальзамы, рассасывающие мази. Чему тебя на Зельях учил Слагхорн?

- Как приготовить Зелье Удачи, - пытаюсь улыбнуться я.

Он помогает мне снять куртку, стягивает с меня брюки и на какой-то миг замирает. Наверное, на меня страшно смотреть, думаю я отрешенно. Я ужасающе худой, шрамы эти - краше в гроб кладут. Вид имею жалкий. Совсем мальчишка, изможденный, искалеченный. А ведь у меня когда-то имелись какие-то мускулы, я ж, блин, в квиддич чертов играл. Сама мысль о том, что некогда я мог гоняться за крохотным золотым мячиком под самыми облаками, кажется мне сейчас абсурдной. Сейчас я выгляжу так, будто дал всему магическому миру вдоволь напиться моей крови. Хотя так оно и было…

Но он, глядя сейчас на меня и мое отражение в зеркале, видимо, думает о чем-то другом, потому что вдруг прижимает меня обеими руками к себе и целует. Там, где шея переходит в плечо. Щекотно…

- Прости меня, пожалуйста, - вновь говорит он. Я почему-то понимаю, за что он извиняется на этот раз.

Он опять берет меня на руки и опускает в ванну. И я, зная, о чем он только что думал, вдруг начинаю ужасно смущаться. Так, что нагребаю побольше пены, чтоб полностью скрыть мое жалостное голое тело под белыми хлопьями. И краснею. Это уже совсем смешно, он-то насмотрелся на меня уже больше, чем достаточно. И не только насмотрелся… Я ничего не могу с собой поделать - мне стыдно, неловко, я опускаю голову совсем низко, непроизвольно сжимаюсь. Вот о чем я думал, когда просил дотащить меня до ванной?

- Эй, ну и что мы сейчас так смущаемся? - смотрит на меня насмешливо. Хорошо ему издеваться! Сам сидит полностью одетый на краешке ванной, это же я являю собой жалкое зрелище!

- Голову мыть будем?

Еще не хватало, чтоб он меня мыл!

- Я сам, - бурчу я себе под нос, хотя знаю, что просто не смогу поднять мои дрожащие руки. Какое уж тут голову мыть.

И тут я вижу, как с противоположного конца ванной, нахально крякая, ко мне плывет целая флотилия желтых пластмассовых уточек! С красными клювами! Они окружают меня, норовят цапнуть за палец. Такие, как были у меня в детстве!

- Вот, займись пока, ребенок…

И я опять начинаю плакать… Не то от этих детских воспоминаний, не то оттого, что… Я когда-то думал про сказку о Снежной королеве и мальчике Кае с ледяным сердцем. Просто это больно, когда лед начинает таять. Он начал таять уже давно, но сейчас, видимо, какой-то особенно острый кусок льда покидает мое сердце.

А он, он же, змей, всегда меня отвлекает, он тем временем, как ни в чем не бывало, намыливает шампунем мою лохматую голову, осторожно, чтоб едкая пена не попала мне в глаза. А я гоняю уточек по ванной, плачу и не замечаю, как все заканчивается.

- Все, вылезаем, - командует он и подхватывает меня на руки.

Рукава его рубашки совершенно мокрые, да и брюки тоже. Опять опускает меня на пол и… закутывает с головы до ног в огромное махровое полотенце. Только оно не белое, а нежно-зеленое… И тащит меня обратно в спальню.

- Меня так папа носил, когда я был совсем маленький, - бездумно говорю я ему.

- Ну, на роль папы при твоей персоне я уж точно не претендую, - горько улыбается он в ответ, укладывает меня поверх одеяла и достает чистую пижаму.

- Я сам, - вновь говорю я.

- Ну, сам, так сам.

Он не возражает, наверное, ему надоело со мной препираться. К тому же ему тоже не помешает отправиться в ванную - после возни со мной он весь мокрый. И он уходит, оставляя меня закутанным в полотенце. Я даже собираюсь попробовать самостоятельно одеться, но почему-то лежу без движения и просто смотрю на огонь в камине. Наблюдаю, как наливаются огненным жаром дрова, как этот жар постепенно наполняет их настолько, что раскаляется и начинает светиться самая их сердцевина, и как они вдруг рассыпаются на угли, чтобы вскоре превратиться в прах. Просто лежу и смотрю на огонь. Я не знаю, сколько проходит времени. И вздрагиваю от неожиданности, когда Северус, уже в футболке и пижамных брюках садится рядом со мной.

- И кто тут говорил про сам?

- Я просто засмотрелся…

- Ну, засмотрелся, значит, засмотрелся. Оно и к лучшему, раз не оделся, будем мазать шрамы.

Он помогает мне выбраться из полотенца, укладывает на спину. Я опять стесняюсь и пытаюсь натянуть край мокрого полотенца на места, не предназначенные для всеобщего обозрения. Он делает вид, что не замечает моей возни, достает из шкафа небольшую баночку с мазью, зажигает еще несколько свечей, так что в спальне становится почти светло. Я вдыхаю пряный запах мази, она почему-то отдает корицей. И по ощущениям она тоже очень приятная и немного согревает.

- А почему она пахнет корицей?

- Просто так, мне нравится, - отвечает он.

- А ты что, сам ее делал? - я вдруг вспоминаю, что Гермиона как-то говорила о том, что он мог стать зельеваром.

- Конечно, сам. Как и все зелья, которые вы тут пили.

- Ты же не зельевар!

- Не стал им по собственной глупости, - грустно говорит он, втирая мазь в один особенно уродливый шрам, пересекающий мою грудь и заканчивающийся на животе. - Очень хотелось подвигов…Это тебе не над котлом стоять.

Он делает небольшую паузу, вновь набирая мазь. Задумывается, стоит ли рассказывать дальше. Но мне кажется, он будет рассказывать. Просто потому, что я - единственный человек, с которым он может говорить открыто. А говорить иногда тоже с кем-то надо. И я оказываюсь прав. Потому что он продолжает.

- Я был не только лучшим на курсе у Слагхорна, но и вообще лучшим в школе за многие годы во всем, что касалось зелий. Именно эта моя одаренность и привлекла во мне Лорда… Яды, противоядия. Редкие и запрещенные зелья - сам понимаешь. Что меня вот в нем привлекло, теперь уже даже сказать не смогу… Я был тогда даже младше, чем ты сейчас… На шестом курсе, - и резко меняет тему, - Переворачивайся!

Я не без его помощи перекатываюсь на живот, мазь впитывается мгновенно, так что изгадить чистое белье, только что перестеленное Блейки, у меня не выйдет. Интересно, а на спине у меня тоже такой же кошмар? Спрашиваю его об этом.

- Тоже хватает, - спокойно говорит он, нанося мазь на лопатки, между лопатками, в районе поясницы. Похоже, даже задница в шрамах…

- Все, одеваемся. Потом я тебя кормлю и спать. Не знаю, как у тебя, а у меня больше сил нет. Я почти не спал эти десять дней, пока некоторые тут с драконами общались.

- А знаешь, - я улыбаюсь, - дракон твоим голосом разговаривал.

- Значит, я и есть тот дракон, - смеется он, натягивая на меня пижамные брюки и помогая застегнуть куртку. - Давай под одеяло.

- Я есть не хочу, - я опять пытаюсь капризничать.

Вдруг Блейки опять наварил мне овсянки? Нет, овсянка будет утром, а сейчас, наверное, бульон какой-нибудь безвкусный. Не хочу я такое есть. Но раз уж я такой полутруп, человеческая еда мне явно не положена. Препираться со Снейпом из-за еды - абсолютно бессмысленная затея, это мне всегда было ясно, а вот сейчас никаких сомнений не осталось. Он устраивает меня повыше на подушках, в руках у него очередная плошка, но пахнет вкусно. Не каша и не бульон. Какой-то протертый суп. Принюхиваюсь. Немного пахнет грибами, сливки, картошка, сверху несколько крошечных румяных гренок. Мое кормление кажется мне очень забавным - так как ложку до рта я донести пока не в состоянии, Северус делает это за меня, а я просто разеваю рот пошире. И мне очень смешно.

- Будешь смеяться - подавишься, - назидательно говорит он, а самому тоже смешно. - Ешь нормально, делай все, что тебе говорят, - и через пару дней эту комедию можно будет прекращать.

- Слушай, - вдруг вспоминаю я, - а когда мы в подвале сидели, мы все время хотели спать и были какие-то умиротворенные, хотя и на цепи, - я фыркаю, но очередную ложку супа проглатываю. - Ты нам зелья ведь в чай подливал, да?

- Разумеется, - он даже не отпирается. - Мне показалось, вы несколько перевозбудились. Так что я снабдил Блейки успокоительным, которое он и вливал в вас за завтраком, обедом и ужином.

- Это было нечестно!

- Почему? - он искренне изумляется. - Я же не говорил вам, что не буду этого делать. И вообще, ОНА тебе, наверное, этого не сказала, но Хранители не умеют лгать. Этой способности лишаешься сразу же, как только пересекаешь границу. И ОНА тоже никогда не лжет.

- Просто они не договаривают, - хитро ухмыляюсь я.

- Точно.

Еще мне полагается чай, ну а как особенно пострадавшему в войне с мировом злом, еще и конфеты. Шоколадные маггловские конфеты… Темный шоколад, трехслойный, марципан, трюфели… Только так много мне нельзя, и я выбираю одну, с марципаном, в красной обертке и с маленькой нарисованной мельницей.

- Конфеты… - до меня только что доходит, что же не так с этими маггловскими конфетами!

Он смотрит на меня и еле сдерживается, чтобы не рассмеяться. И усталость в его глазах, и радость оттого, что я жив. Просто кто-то безумно рад, что Поттер, на котором нет живого места, валяется полумертвый (ну, теперь, скорее, все же полуживой) в кровати и пьет чай с этими идиотскими конфетами! И ни хрена не догадывался до этого, пожирая их в этом доме коробками, кто же подарил ему на Рождество на шестом курсе точно такие же! В мое первое Рождество без родителей…

- Знаешь, - говорю я, - я их тогда сожрал, даже не думая, от кого они. Волдеморт просто упустил свой шанс.

- Вы что их даже на яды не проверили? - нашей глупости он, кажется, мог бы уже давно не удивляться.

- Герми проверила, но по-быстрому. Я ведь тогда наполучал массу подарков, только в первый раз не было ничего от родителей. И вдруг вот это… Мама такие тоже любила…

- Да, наверное, с моей стороны это была дурацкая выходка…

И он тоже задумчиво жует такой же марципан, какой взял я, а вид у него такой, будто он сейчас просто свалится на ковер и уснет. И я отметаю идею немедленно начать расспрашивать его о маме, конфетах, да и вообще обо всем. Мне кажется, мои вопросы к нему и за год не иссякнут. Вот только один, последний, очень-очень срочный. Ведь Мак Гонагалл сказала, что мы должны вернуться в Хог…

- Северус, тебе же нужно в Хогвартс?

Он молча кивает, а потом нехотя объясняет, что раз уж они нашли козла отпущения в его лице, то с завтрашнего утра начнут разрывать наш камин, а особо настырные и вытаптывать ковер перед ним.

- Так давай вернемся, прямо завтра, - с ходу предлагаю я. - Какая мне разница, где лежать. А тебя действительно разорвут на сувениры.

Он пожимает плечами. Кажется, он настолько устал, что сейчас легко согласится вернуться и в ставку Волдеморта… И он даже не пытается скрыть это от меня… Невероятно!

- В Хог, так в Хог. Там им удобнее будет рвать меня на эти самые сувениры… Как и тебя… До камина я тебя дотащу, как и до кровати в директорских апартаментах…Там закрою и никого не пущу. Это на случай, если ты рассчитываешь принимать там делегации и депутации…

Слово «апартаменты» звучит очень даже неплохо, так что я ничего не имею против.

Блейки уносит плошки, ложки и прочую посуду, мне достается очередное зелье, на этот раз малиновое с фиолетовыми искорками. И, видимо, пора укладываться.

- Двигайся, - буднично говорит он мне, откидывая одеяло. - Мне все равно рано вставать. А тебе это не грозит еще долго…

Я вот почему-то даже не сомневался, что мы будем спать вместе. Раз я в его спальне. И если он все эти десять дней сидел около меня, то и спал, вероятно, тут же, прислушиваясь к моему дыханию. Но я решаю уточнить.

- А ты будешь спать со мной?

Я же теперь вроде как в сознании, и по идее не должен так спокойно реагировать на то, что мы со Сн… с Северусом так вот буднично укладываемся вместе спать. И, наверное, приличный человек на моем месте стал бы даже стесняться. Только вот я уже давно наплевал на всякие там рамки приличия, да и он тоже… Так что я даже рад. Ужасно. Безмерно. Оттого, что я не один. И не буду больше один. Наверное. Я очень этого хочу…

- А ты ужасно меня боишься?

Он делает страшные глаза, обнимает меня за плечи и подгребает к себе. Действительно подгребает, иначе не скажешь - я же теперь тонкий и звонкий, жалкий, как цыпленок. Я чуть поднимаю голову, смотрю ему в глаза серьезно-серьезно. Я знаю, что на самом деле это не просто вопрос. И вообще не шутка. И он ждет, что я скажу. Но я на этот раз знаю правильный ответ.

- Не боюсь, - я улыбаюсь, устраиваюсь у него на плече и обхватываю его поперек груди. На всякий случай, чтоб никуда не делся. Не Мировой Змей, конечно, но тоже сокровище. Просто, когда я перебирал их в пещере, сам дракон понравился мне больше всего. И я выбрал его, и вывел с собой на свет. И мы вместе улетели от принцессы. И летели над теплыми водами, в глубине которых золотился Морской Змей, и вместе поднимались на облачные башни, и одним дыханием развеивали призрачного рыцаря с пикой в шлеме с плюмажем, и плавили лед в сердце мальчика, который так хотел сложить из его осколков слово «Вечность».

* * *

Хогвартс.

Ночью у меня опять поднимается температура, и я сквозь сон чувствую, как Северус поит меня отваром. Мне очень холодно, так, что я весь съежился и даже не решаюсь разогнуть поджатые холоднющие ноги. Но как только он укладывает меня на бок, а его тяжелая рука ложится мне на грудь, прижимая к себе, я почти сразу же засыпаю вновь в полной уверенности, что сейчас я согреюсь. А когда я просыпаюсь, в спальне уже совсем светло. Наверное, уже даже не очень рано, потому что я слышу его шаги в кабинете, шорох бумаг, которые, судя по звуку, он сгребает со стола, звяканье флаконов с зельями. Он собирает вещи, да, точно, мы же договорились сегодня перебраться в Хогвартс. Я лежу тихо-тихо, мне совсем не хочется двигаться, да у меня и не получится ничего путного - температура спала, оставив мое обессиленное, но, к счастью, не бездыханное тело полностью расслабленным. Даже никаких путных мыслей, только одна - я не хочу завтракать, совсем. Я точно не смогу затолкать в себя ни единой ложки дежурной утренней овсянки. А как быть, если кормят с ложки? Засада. Так что, когда Северус, наконец, появляется на пороге спальни, я пытаюсь договориться по-хорошему.

- Слушай, можно я не буду сейчас ничего есть? - голос у меня со сна хриплый. И вообще говорить пока не очень получается. - А то нам еще через камин добираться… Можно, я потом поем?

Он улыбается. Сейчас он уже не выглядит таким уставшим, как вчера. И вообще сегодня он не такой - он собранный, все движения порывистые, быстрые. И на нем мантия, никаких рубашек с закатанными рукавами. Одно слово, директор Хога приступает к своим обязанностям. Только его улыбка напоминает сейчас того человека, который вчера разговаривал со мной о драконах, зельях и о своей службе Смерти.

- Даже причину придумал? Молодец!

- Но я, правда, не хочу, - я начинаю мямлить. Это у меня всегда очень хорошо и раньше выходило в его присутствии.

- Не хочешь, так не хочешь. Но в Хогвартсе будешь завтракать и без разговоров, - решает он. - Можем отправляться.

И тут мне приходят в голову сразу несколько идиотских мыслей. Первая: вдруг я обижу Блейки? Вот наварил он тут своей овсянки, а я, неблагодарный, нос ворочу. И вообще, с кем же останется Блейки, если мы уезжаем? И вторая: ведь камин в кабинете директора именно там, где висят все эти постоянно галдящие портреты. А как мне быть, если я даже одеться не могу? Что, вываливаться из камина прямо в пижаме? И пытаюсь спросить обо всем этом сразу.

- Слушай, ребенок, - он опять улыбается, подходит ко мне и даже садится на край кровати, хотя только что вроде был настроен хватать меня в охапку и тащить в Хог, - Блейки, думаю, устал за этот год от нашего общества и только вздохнет с облегчением, когда мы исчезнем на несколько месяцев. Да у него и другие заботы есть, сам знаешь, какие. А к дому он не привязан.

- Тогда, может быть, взять его с собой в Хог? - предлагаю я.

- Глупый, Жители холмов привязаны не к домам, а к местам. Здесь его владения - все окрестные земли, пещеры, дороги. Он ведь и вправду не домовик.

- А овсянка?

- Сегодня не варил, - Северус брезгливо морщит нос, видимо, у него с овсянкой тоже имеются свои счеты. - Я просил его обождать с завтраком, так как предполагал, что ты будешь капризничать.

- Я не капризничаю.

- А что ты делаешь? - О, поднимает правую бровь!

- Ну а одеваться же все равно надо? Там же эти портреты… - От мысли о том, что сейчас мне надо будет снимать пижаму, натягивать джинсы, футболку и свитер, а потом опять все это снимать, мне становится нехорошо.

- Гарри, ты думаешь, что в директорских апартаментах камин всего один? И что спальню и личный кабинет зимой используют для хранения скоропортящихся продуктов, а директора спят, свернувшись на коврике у камина, как кошки?

Я представляю себе Дамблдора или Северуса, которые, поплотнее закутавшись в мантию, укладываются спать на коврике у камина, а назойливые портреты желают им спокойной ночи, и пытаюсь смеяться. Получается у меня пока плохо.

- Ну, если директором стала бы Мак Гонагалл, это было бы вполне логично, - говорю я. - И на отоплении апартаментов можно было бы сэкономить.

Он фыркает, пытается не рассмеяться, видимо, тоже представил себе Мак Гонагалл в ее полосато-усатом обличье на том самом коврике. А я продолжаю:

- Она же вчера сама говорила, что она кошка драная…

- А ты, конечно, все слышал.

А что делать? Я всегда слышу то, что мне не предназначается, такой уж я человек. Просто так сложилось, что здесь в Греймор-хилл он всегда видел меня собранным, напряженным, потому что я боялся - его, ритуалов, того, что нам предстоит во время поиска крестражей, Волдеморта, наконец. А сейчас я могу расслабиться, значит, вся моя глупость рано или поздно (скорее всего, рано) полезет на поверхность. Мне же всего семнадцать, хоть я и гребанный герой.

- Ну, все, дитя, поехали, - он поднимается, откидывает мое одеяло и собирается взять меня на руки, но я намерен оказать сопротивление.

- Можно, я сам попробую?

Северус даже не пытается спорить, видимо, думает, что я сейчас сам сдамся и позволю тащить меня в Хог на руках, как тушу. Нет, как тушу неромантично. Как невесту? Блин, что у меня за мысли… Я обхватываю его за шею, и он помогает мне подняться, а потом я САМ, держась за него, нет, вцепившись в него, как краб, доплетаюсь до камина. И уже собираясь ступить под его закопченный свод, вдруг вижу Блейки, застывшего в глубоком поклоне посреди кабинета. И я, как малолетний дурак, пытаюсь помахать ему рукой. Северус что-то говорит Блейки, видимо, отдает распоряжения на время своего отсутствия - нет, даже встреча со Смертью не сделала для меня их язык понятным хоть насколько-то. Уже стоя рядом с ним в камине, я почему-то вдруг говорю ему:

- Знаешь, я тебя в мантии всегда боялся.

- А сейчас?

- А сейчас побаиваюсь.

Он крепко обхватывает меня обеими руками за плечи, и мы отправляемся в Хог.

Перемещение через камин, мелькание чьих-то чужих гостиных, кухонь, словно в кино на ускоренной перемотке. Когда мы добираемся до места, я понимаю, что из полуживого состояния я сейчас перейду обратно в полумертвое, так что даже не пищу о том, что я там что-то сам, а просто валюсь ему на руки, позволяя тащить куда угодно. В кровать, разумеется. И она здесь очень широкая, с высоченным пологом, и очень много света из огромных окон - это все, что мой блуждающий взгляд выхватывает из окружающей обстановки. Очищающие чары (для ванны я не годен, даже спорить не буду), чистая пижама - плевать, что он меня раздевает, подушка, мягкая-мягкая, большая, пахнущая свежим бельем, белая, майские запахи из открытых окон… И его глаза, взгляд внимательный и чуть обеспокоенный, морщинка между бровями. Он не застегивает на мне пижамную куртку, его длинные пальцы скользят по моей груди где-то в области сердца. И я вдруг ощущаю, как оно бьется под его руками - громко, быстро-быстро. По его лицу я понимаю, что мне стоит помолчать, подушечки пальцев движутся по центру груди вниз, замирают слева, потом опять вверх. Потом он будто гладит меня, но очень легко, едва касаясь, и я вновь чувствую тепло. Морщинка между бровей разглаживается, я вижу, как он почти сразу расслабляется. Но что со мной такое? Почему он так испугался? Он же действительно испугался, я же вижу. Смешно, кажется, я еще совсем недавно уговаривал Смерть не отпускать меня, даже барменом собирался у нее поработать, а сейчас вот меня волнует вопрос о том, что со мной такое. Просто я передумал умирать, мне кажется, мне есть, для чего жить. По крайней мере, я бы попробовал.

- Северус, что со мной не так? - шепчу я несколько испуганно. Я не хочу умирать! Я не хочу лежать здесь и болеть! Пожалуйста, пусть уже все и у меня будет, наконец, хорошо!

- Все с тобой так, - спокойно говорит он, и я вижу, как тревога уходит из его взгляда.

- Но сердце, оно так бьется…Так громко.

- Знаешь, у кого оно не бьется? - он улыбается, но я же вижу, что что-то не так.

Ну, может быть, в глобальном смысле все и в порядке. Но есть досадные мелочи. То, что я такой дохлый, что меня не держат ноги, а руки дрожат и не могут донести ложку до рта. И то, что сердце бьется так быстро-быстро…И то, что он мне ничего не хочет объяснять, будто я маленький.

- Северус, пожалуйста, скажи мне, что со мной не так. Ты же не должен лгать… (ура, я цитирую Амбридж!)

Он откидывает мне волосы со лба, а потом задумчиво проводит пальцами от корней волос до кончика носа и, вот черт, щиплет меня за нос!

- Нормально все с тобой, глупый. Неужели я бы потащил тебя сюда, если бы существовала хоть какая-то опасность? Угрохав столько сил сначала на то, чтобы вытащить тебя с того света, а потом привести в чувство? Жить будешь, - он улыбается, - придется, деваться тебе теперь некуда. Просто у тебя немного ослаблено сердце, что неудивительно после всех твоих подвигов, - тут он делает паузу и смотрит на меня как-то грустно, - ну, и после моих, конечно…

- Но ведь другого выхода не было, почему ты себя винишь? - я дотрагиваюсь до его ладони, все еще лежащей на моей груди.

- Малыш, даже если я не буду себя винить, на пользу твоему здоровью то, чем мы с тобой занимались, явно не пошло…

Наклоняется и целует меня в нос…

- Нормально все с тобой. Единственное, что ты должен - слушаться меня беспрекословно, понял?

- Я же и так должен, я же тебе Непреложный Обет давал! - Вот же черт, нашел, когда вспомнить!

- Нет на тебе никакого Обета. Чему тебя только шесть лет в школе учили!

- Как это нет? - Ушам своим не верю.

- Ты же умер, извини, конечно. Все Обеты со смертью для тебя закончились. Ты совершенно свободен. Но слушаться меня будешь все равно. Сейчас немного отдохнешь, я осчастливлю Мак Гонагалл вестью о том, что мы прибыли, и через некоторое время она может начинать рвать меня на части. Потом завтракать и зелья. Уяснил? Пройдет твое сердце.

И он застегивает пижаму на моей груди, накрывает меня одеялом, делает вид, что проверяет, нет ли у меня температуры, а на самом деле просто целует (в лоб, как покойника!) и уходит. Я слышу, как он чуть ли не бегом спускается по лестнице в тот самый кабинет с болтливыми портретами, разговаривает с кем-то через камин, что-то роняет, наверное, диковинные приборы Дамблдора, выстроившиеся на столике. Прикрываю глаза. Мерлин, почему мне так хорошо? С уличным ветром приходит запах травы, только что распустившихся листьев, озерной воды. Свет, тепло, эта огромная мягкая кровать с невесомым одеялом, высокий потолок, витражи на окнах, много-много воздуха. Я умер… так пусть теперь у меня будет другая жизнь, в которой сбываются обещания про все будет хорошо…

Завтрак нам приносит Добби, тоже кланяется мне, как каменному истукану, а на Северуса смотрит с таким обожанием, что я так и жду, что домовик назовет его не господин директор, а Великий Мастер. Но ничего подобного, к счастью, не происходит, Добби удаляется, оставив нас наедине с яичницей, печеньями и чаем. Я старательно разеваю рот, поглощая все, чем меня кормят. Капризничать, пожалуй, надо действительно прекращать, иначе Северус так и будет кормить меня с ложки до морковкиного, ну, того самого… Зелье малинового цвета, вероятно, предназначено для моего пострадавшего в боях и ритуалах сердца, потом еще какие-то два, я даже боюсь спрашивать, для чего. Вообще лучше не задаваться вопросом о том, что у меня еще болит, иначе можно узнать о своем покалеченном организме еще немало нового и интересного. Вряд ли эти знания будут способствовать моему выздоровлению, раз я так испугался собственного сердца, просто забившегося чуть быстрее.

Все, я накормлен и напоен, получаю легкий щелчок по носу, пытаюсь возмутиться, но меня уже укладывают на подушку, дотрагиваются пальцами до висков - и я понимаю, что сейчас будет. Спать я буду, вот что. Я еще смотрю на него, как он сказал, но глаза мои уже закрываются, веки тяжелеют. И последнее, что я успеваю подумать достаточно связно - не хочу, чтоб он уходил…

Когда я просыпаюсь, я не тороплюсь открывать глаза. В моем положении практически нет никаких плюсов, но если подумать, кое-что все-таки есть. Вот сейчас, например, я слышу, как у окна в спальне тихо переговариваются двое, наверное, думают, что я еще сплю. И если не торопиться открывать глаза и подавать признаки жизни, можно даже понемногу начать понимать, что же творится вокруг. Хотя бы фрагментами. Потому что переговариваются Северус и… Герми! Он же говорил, что никого ко мне не пустит, так что лежим, ушки на макушке, дышим тихо-тихо.

- И еще раз предупреждаю Вас, мисс Грейнджер, никаких посторонних разговоров, Вы меня поняли?

- Да, господин директор, я же все понимаю… А с Роном теперь точно все будет в порядке?

- Конечно, можете даже не волноваться. Он проспит до завтра, может быть, даже и не до утра, а до вечера или до обеда. Ему больше ничего не угрожает. Как и мистеру Лонгботтому.

- Я не знаю, как Вас благодарить, господин директор…

- И не надо. Отблагодарите меня тем, что посидите с Гарри, и не будете болтать. Если у него будет жар, дадите жаропонижающее, оно на столике под согревающими чарами. Если я не вернусь к обеду, постарайтесь его покормить. В случае если хоть что-то в его состоянии Вас встревожит, немедленно отправьте мне Патронуса. Все ясно?

- Да, господин директор.

Ого, господин директор убегает по делам, а со мной остается Герми? Вот это да! Только, конечно, она будет сдувать с меня пыль, и он запретил ей болтать. А я знаю Гермиону - если ей что-то запретить, она никогда этого делать не будет. Значит, у нас будут сегодня темы, закрытые для обсуждения. Ну, ничего, времени у меня предостаточно, пока я тут буду валяться, из господина директора, как оказалось, что-то тоже можно вытянуть, так что не печалься, Гарри! Всему свое время.

Как только я слышу, что за ним закрылась дверь, я немедленно перестаю притворяться, приоткрываю один глаз, чтобы убедиться в том, что Гермиона действительно на месте (на месте, сидит в кресле, книжку открыла!), и зову ее. Краше, конечно, ворона каркает, но я пока по-другому не могу.

- Ой, Гарри!

Она срывается с кресла так быстро, что только что открытая книжка со стуком валится на пол, подлетает ко мне и стискивает в объятиях.

- Гарри, Гарри, - без конца повторяет она и чуть не плачет, - я так рада! Сегодня такой счастливый день!

Я бы тоже обнял ее в ответ, но у меня не получится, так что, как только она перестает меня тискать, я просто беру ее за руку и глажу. И тоже, как дурак, повторяю ее имя. Потому что я был уверен, что больше никогда в жизни не увижу ни ее, ни Рона. Когда обманул их, чтобы отправиться к Волдеморту с Северусом, который тогда еще был для меня Снейпом…

- Герми, - шепчу я, - а вы с Роном на меня не сердитесь?

- За что? - она смотрит на меня так, будто я буйно помешался прямо на ее глазах.

- За то, что я вас бросил тогда в подземном ходе. Что обманул. Я просто уже знал, что будет дальше, а вам сказать, сама понимаешь, не мог.

- Гарри, - лицо у нее делается строгое-строгое, - он просил, нет, он велел ничего такого с тобой пока не обсуждать. Ты же не хочешь, чтоб он меня выгнал?

- Не хочу. Но скажи, не сердитесь?

- Как ты можешь говорить такую ерунду? Нет, конечно.

- А ты можешь хотя бы рассказать, что с Роном, и за что ты благодарила Сев… (о, Мерлин, какой же я дурак, чуть не назвал его при ней по имени!) директора?

Но она, конечно, заметила мой промах, и теперь смотрит на меня с сочувствием и пониманием. Что, думаешь, если я называю его по имени, я совсем сошел с ума? Улыбаюсь, а она улыбается мне в ответ. Она очень похудела, осунулась, бледная-бледная, тени под глазами. И в то же время она просто сияет, глаза огромные, в пол лица, смеющиеся. Она чему-то безумно рада, она за что-то так благодарила нашего господина директора.

- Гарри, - начинает она, - если ты зовешь его по имени, можешь меня не стесняться. Я вполне могу себе представить, что если человек спасает тебе жизнь, никого не подпускает к тебе в течение десяти дней, заменяет тебе и врача, и мамку, и няньку, вряд ли ты после всего этого будешь звать его господин директор.

- Герми, - я все-таки решаю попробовать вытянуть из нее хоть что-то, - а ты можешь рассказать мне про Рона, а потом про Северуса? Что тут было все эти десять дней?

Она пытается что-то возразить, но я ее прерываю.

- Послушай, я знаю, что я практически умер. И знаю, какой ценой он вытащил меня с того света. И он со мной об этом разговаривает. Ты же не думаешь, что мы с тобой будем обсуждать погоду и проблемы моего питания? После всего того, что случилось с нами за этот год. Ты для меня один из самых близких людей. Да у меня и близких-то вас всего трое - Северус, ты и Рон. Давай уже бросим все эти глупости.

- Ладно, - соглашается она, махнув на все рукой, - с чего начинаем? Жалко, покурить теперь нельзя…

- Почему? - удивляюсь я. - Тебе-то можно.

- Воздержусь из солидарности, - она улыбается, сидит на краешке необъятной директорской кровати, поправляет растрепанные волосы.

- Начинай с Рона! - я устраиваюсь на подушках поудобнее и готовлюсь слушать.

- Так вот, мы, Гарри, по твоему приказу побежали тогда в директорский кабинет за мечом Гриффиндора, взяли его и отправились искать эту проклятую змеюку. Хорошо, что по дороге нам встретились Невилл и Луна, потому что без них бы мы с Роном погибли в неравном бою с гигантской рептилией.

- А Нагайна что, прямо в замке ползала?

- Нет, к сожалению, из замка нам пришлось выйти, хотя нас и увидела разъяренная Мак Гонагалл и стала кричать, что выйдем мы теперь только через ее труп. Но, видимо, у нас был такой вид, что она решила убраться с дороги. И еще нам помог Кингсли.

- А он что тут делал?

- О, Кингсли - это отдельная история. Представляешь, какими мы все трое оказались дураками? Кингсли и Снейп, оказывается, все это время действовали заодно и поддерживали связь, так что, если бы мы тогда в августе обратились к Кингсли…

- Мы бы оказались в Греймор-хилл еще тогда?

- Конечно! Кингсли же говорил с тобой на Гриммо и намекал, что ты мог бы ему довериться. Было такое?

- Было, - подтверждаю я. Да, дела…

- Они собирались нас спрятать, Снейп прислал нам то письмо в Нору, как только узнал, что Упивающиеся готовят нападение. И они рассчитывали, что мы сбежим и свяжемся с Кингсли, а он бы переправил нас к Снейпу.

- Боюсь, Герми, для нас это стало бы тогда таким ударом, от которого мы бы долго не оправились.

Нам смешно! Обоим! Все дороги изначально вели нас в одном направлении. Теперь понятно, почему Северус был так зол, когда поймал нас, потратив три месяца на наши поиски. Я бы на его месте в таких идиотов не только Круцио запустил. И это представление с подвалом… Он хотел нас так припугнуть, чтоб больше неповадно было. Они просто просчитались. Тоже мне, гроссмейстеры! Интересно, а Кингсли знает про ритуалы? Нет, конечно, зачем хоть кому-то знать об этом? А отдал бы нас Снейпу, если б знал? И вообще, действительно, я даже не могу себе представить, что с нами было бы, если б мы, сбежав из Норы, обратились к Кингсли, а он бы сдал нас прямо в лапы Снейпа. А Герми, тем временем, продолжает:

- Ну да, мне это все Кингсли и рассказал! Они с ума сходили, пока нас искали, Снейп бросал школу, дневал и ночевал в Малфой-мэноре, ожидая, когда нас, наконец, изловят… Так вот, Кингсли помог нам выйти из замка и объяснил, где в последний раз видели Нагайну.

- И он не побоялся вас отпустить?

- Боялся, конечно, но ты же знаешь, счет шел на минуты. И нас было четверо вполне себе здоровых лбов. К тому же с волшебным мечом!

Да, думаю я, они веселой гурьбой побежали ловить Нагайну… Как я и думал, когда прощался с ними у подземного хода. Два парня, две девчонки, один меч. Круто! Кругом куча опасностей. Настоящее приключение… А меня тем временем волокли к Волдеморту, а я и не сопротивлялся. Я ж думал, Северус меня предал…

- Ну и нашли мы ее, - продолжает Герми, все же закуривая и наколдовывая себе пепельницу из какой-то ерунды, которую нашла на подоконнике, - недалеко от хижины Хагрида. Я думаю, она тебя там искала, шла, можно сказать, по следу. Ну а как ее убить - такая гадина здоровая, что и близко не подойдешь. И клычищи у нее - чуть меньше, чем у василиска. В общем, мы решили, что втроем будем ее отвлекать, а Рон попробует ее зарубить. Только вот пока мы вокруг нее бегали, она покусала и Рона, и Нева.

- Черт, а как же тогда…

- Ну, мы с Луной остались, наплевали на все, думали, она и нас сейчас сожрет. Но пока эта гадина нацеливалась нашими мальчиками полакомиться, я ее хрясть - и все!

- Ну, ты даешь, Герми!

Вот надо же! Девчонка зарубила огромную скользкую тварь! Как ей не страшно было?

- А тебе не было страшно? - спрашиваю я ее.

- Ни капли! Знаешь, ну, Гарри, ты же сам знаешь, как это бывает. Надо и все. Если бы я ей голову не снесла, она бы сожрала всех нас четверых.

Я знаю, как бывает нестрашно. Потому что я когда-то сам вот так лез сражаться с василиском, Квиреллом, дементорами… И я знаю, как бывает страшно, когда ты знаешь, что тебе предстоит, живешь с эти много дней, видишь во сне, как стрелы пронзают твое тело… Встряхиваю головой.

- Можно я разок затянусь, Герми?

Она разрешает и осторожно трогает мой лоб. Жара нет, пока. Я понимаю, почему Северус запретил ей что-либо со мной обсуждать. Потому что любой эпизод, даже такой вот удачный, вызывает у меня массу воспоминаний, ассоциаций. Что мне с этим делать? Никогда больше ни с кем ни о чем не разговаривать? Стоп, она сказала, что Нагайна укусила Рона и Нева. Рон жив, а вот Нев? И за что она так благодарила Северуса?

- А что с Невом? И как Рон? - напряженно спрашиваю я.

Она видит, что я заволновался, вижу по ее лицу, что она очень расстроена. Конечно, ей же запретили со мной болтать!

- Гарри, с тобой все в порядке? - обеспокоено спрашивает она.

- Герми, пойми, - я пытаюсь ей объяснить, что со мной происходит, - я просто начинаю вспоминать то, что было в тот день. Но я же не могу просто так валяться тут в кровати и смотреть в потолок. Просто скажи мне, что с ними. Я не буду больше ни о чем тебя спрашивать, я тебя только подведу.

- Ладно, Гарри, только обещай, что сегодня больше ничего.

Я обещаю. А то еще пошлет Северусу Патронуса и будет каяться, что довела меня до невменяемого состояния вполне себе невинными историями.

- Все, дальше нестрашно, - она встряхивает головой и лукаво улыбается. - Потому что скоро на сцене появится твой любимый персонаж, который у нас что делает? - Правильно, всех спасает. Рон и Нев оказались в больничном крыле (она милосердно опускает момент, который я видел в отражении на зеркальной поверхности шлема, принадлежавшего Смерти, ничего, я еще спрошу и об этом, ведь про погибших нам разговаривать явно не позволено). - И вроде бы было понятно, что их жизни ничего не угрожает, это мадам Помфри сразу сказала, но у обоих были такие раны, - Герми напряженно сглатывает, - в общем, у Рона все бедро распорото, а у Нева правая рука и нога прокушена. И не заживают, что ты ни делай. Я днями и ночами сидела с ними, а они вроде в сознании, но раны кровоточат, у обоих лица серые, есть ничего не хотят.

Мне кажется, она сейчас заплачет. Бедная, как же она сидела там с ними все эти дни? Но если она сейчас такая радостная, значит, все позади?

- Я думала, Рон умрет, - говорит она совсем тихо и опять прикуривает. - И мамаша эта его придурошная, говорить даже не хочу. Так и завывала, как привидение на чердаке. И не прогонишь ее никак. А сегодня утром Мак Гонагалл сказала, что вы вернулись, и что директор зайдет в больничное крыло, там же сейчас куча народу валяется. Ой! - Герми прикрывает рот ладошкой, понимая, что сболтнула лишнего.

- Ладно тебе. Расслабься. Я же понимаю, что есть раненые. И что он запретил тебе обсуждать со мной раненых и погибших. За что ты его благодарила-то? Он заавадил Молли Уизли?

- Нет, а стоило бы, - Герми готова рассмеяться, у нее тоже нервы не в порядке, раз то плачет, то смеется. Тут всем надо лечиться… - Он пришел в больничное крыло, действительно, выгнал всех этих кликуш - и Молли, и бабушку Нева, велел отгородить их кровати ширмой и… Я не знаю, что он там делал, это продолжалось совсем недолго, но, когда он вышел, они оба спали. И лица у них были не серые! И он велел мадам Помфри снять эти дурацкие окровавленные бинты, сказал, что она развела тут военный госпиталь! А главное, ты понимаешь, у Рона и Нева раны практически закрылись. Ну, не совсем, но стало видно, что все заживает. Мы с Луной его от счастья чуть не на части не разорвали.

- Знаешь, он к этому сегодня и готовился…

- Да ну тебя, Гарри! Понимаешь, это так… так, ну… Когда ты видишь, что твой любимый человек угасает на глазах, ты ничего сделать не можешь, тебя все поздравляют с этой дурацкой убитой змеей, а ты думаешь, что если ты заснешь ночью, то утром…

- Не надо, Герми, - я дотрагиваюсь до ее ладошки, сейчас сжатой в кулак. - Все уже позади. Правда.

- Правда, конечно, правда, Гарри! Для нас всех все позади.

Да, вот за это я бы немедленно выпил и покурил, но ведь мне нельзя. Обидно, что ничего нельзя, а еще опять поднимается температура. И если сейчас придет Северус, с него станет сказать, что это Герми виновата…

- Герми, давай дорассказывай и тащи тот отвар на столике. А то он вернется и нам с тобой не поздоровится.

- У тебя жар? - Глаза у нее испуганные, хотя чего она так пугается, если сидела с двумя умирающими десять дней?

- Чем дело-то кончилось?

- Снейп отменил все зелья, которые в них мадам Помфри вливала, сказал, что она может ими поливать герань на своем окне, чтоб цвела пышнее, а сам назначил совсем другие. А когда она стала ему объяснять, что с зельями есть проблемы, потому что у Слагхорна депрессия - а это правда, потому что даже я помогала варить зелья для больничного крыла вместе с Панси - он велел немедленно вызвать Слагхорна, вышел с ним в коридор… но он так на него орал, что слышно было всем. Так что Слагхорн, весь красный, уже через минуту влетел к мадам Помфри, потребовал список зелий, оправдывался, что он не виноват, раз она ему ничего не сказала - она ему раз сто говорила - и умчался к себе варить! Знаешь, если б на меня так орали, я бы с Башни Астрономии спрыгнула. А как ты с ним ладишь?

- А он на меня не орет, - улыбаюсь я и принимаю из ее рук плошку с дымящимся жаропонижающим. - Помоги мне, а то у меня руки дрожат.

Гермиона гений, потому что, видя мои жалкие потуги удержать в руках плошку и не ударить в грязь лицом, она наколдовывает маленький столик, который ставит на кровать прямо передо мной. Она, оказывается, видела такие в маггловской больнице, когда у нее болела бабушка. Так что жизнь сразу становится проще - она просто поддерживает мою руку, пока я пью, а столик придает мне уверенности. Так что мы справляемся. А потом я очень быстро засыпаю, наверное, утомленный нашим долгим разговором, а она сидит рядом со мной и держит меня за руку.

Когда я в очередной раз за этот день просыпаюсь, лучи солнца уже не рисуют квадрат окна на натертом до блеска полу, значит, солнце перевалило на другую половину замка, туда, где стадион. И вообще свет уже не такой яркий и свежий, как утром, он приглушенный, спокойный, из чего я заключаю, что день клонится к вечеру. Такой вот теперь мой удел, философски размышляю я - определять время по наличию или отсутствию солнышка в окне, да по характеру еды, которой меня пичкают. Кстати, о еде - я, наверное, проспал обед, а, зная обоих моих нянек, то есть Герми и Северуса, я могу не сомневаться, что они затолкают в меня и обед, и ужин.

Я осматриваюсь и понимаю, что сейчас в спальне никого нет. Бросили меня, значит? С одной стороны, это даже хорошо, это говорит в пользу того, что я окончательно и бесповоротно жив. Но с другой стороны, я уже немножко привык к тому, что я не один, и мне не очень хочется сейчас наслаждаться одиночеством, учитывая практически полную беспомощность. А, нет, из ванной доносятся какие-то звуки, там льется вода, что-то будто ударяется о края раковины, потом открывается дверь, легкие шаги - и передо мной появляется Гермиона. С вазой и огромным букетом нежно розовых тюльпанов! Мерлин, откуда это у нее? Рон очнулся и прислал цветы? Она смотрит на меня и смущенно улыбается.

- Гарри, как ты думаешь, Снейп же не будет против? Мне их только что из Лондона доставили, это для вас обоих. Это же можно?

Милая Герми! Она решила его хоть как-то отблагодарить за Рона! Ну, и мне, конечно, тоже заодно перепало. Мне кажется, Он не будет против, в конце-концов, это такой трогательный жест, такая искренняя наивная благодарность. К тому же, от такой чудесной девчонки, как Гермиона. А он и сам не чужд трогательных жестов, как ни странно, он ведь совсем не адский дух, хоть и умело притворяется. Поэтому я заверяю ее, что против господин директор не будет, букет просто невероятный, свежая хрустящая зелень, небольшие еще не раскрывшиеся бутоны. Правда, очень красиво.

- Гарри, - тем временем продолжает она, ставя цветы на резной столик у окна, - мы с тобой обед пропустили. Ты же понимаешь, что нам за это будет? - и она пытается сделать озабоченное лицо, как у мадам Помфри, но у нее ничего не выходит. Она же сегодня тоже офигительно счастлива!

- А он не приходил? - Мне отчего-то немножко обидно, что он вот просто так бросил меня одного на весь день…

- Как же, не приходил! - Гермиона смеется, подходя ко мне, и достает откуда-то сбоку наколдованный ею для меня больничный столик. - Ох, видел бы ты это! Он приходил около часа назад, видимо, собирался проверить, кормлю я тебя или нет. Но ты спал, так что мне не влетело. Гарри, он над тобой буквально дрожит! Хуже, прости Господи, чем Молли Уизли над Роном! И лоб потрогал, и очищающие наложил, и пижаму высушил, и еще долго над тобой колдовал, будто слушал что-то. Кстати, а ты заметил, что он про палочку даже и не вспоминает?

- Не всегда, - говорю я с видом знатока. Мне ужасно приятно, что он приходил. И что он надо мной так трясется, это просто здорово! - Он не все хорошо без палочки делает. Попроси его что-нибудь трансфигурировать - сразу увидишь, что про палочку он помнит. А все лечебные чары, ну и все, что с ними сходно - да, без палочки. Я думаю, что и Рона с Невиллом он так же вылечил, просто вы не видели ничего.

- Знаешь, - Герми усаживается рядом со мной, собираясь вызвать Добби с обедом, - я никогда раньше не думала, что он может так к кому-нибудь относиться. Так, как сейчас к тебе. У него даже лицо совершенно меняется, он даже двигается по-другому, когда к тебе подходит…

Ох, смышленая у нас Гермиона! Интересно, а она еще не догадалась про то, кто он на самом деле и почему ему служит Блейки? Нет, наверное, это было бы совсем невероятно. К тому же, ей сейчас совсем не до этого. Безумие, но сейчас моя лучшая подруга кормит меня супом с ложечки, а я даже не особо стесняюсь! Я решил, что буду их слушаться, может быть, тогда моя немощь отступит быстрее. А Герми, видимо, чтобы я не особо расстраивался из-за такой вот беспомощности, сама начинает мне рассказывать о том, о чем я просил ее еще утром - о том, что было в Хоге эти десять дней, опуская, разумеется, печальные подробности.

- Знаешь, - говорит она, поднося к моим губам кусочек только что выпеченной булочки, - мы вначале подумали, что Снейп от горя и перенапряжения просто свихнулся. Так ведь тоже бывает. Когда все позади, все, к чему они шли весь этот год, Волдеморта нет, победа - только ты вот лежишь мертвый… как-то само собой получилось, что все вышли после битвы к той поляне, где, ну, ты сам понимаешь… Собственно говоря, там все и закончилось. Снейп взял тебя на руки, я далеко стояла, но все равно было совершенно ясно, что ты мертв. Прости, Гарри, - она сама пугается того, что у нее вырвалось.

- Да брось ты, - бодро заявляю я, прожевав булочку, - знаю я все. Умер, однозначно!

- Ну вот, - ко мне приближается следующая ложка супа, - Кингсли ему и говорит, оставь, мол, его, Северус, все равно тут ничем не поможешь. И времени прошло много, и ты весь в крови и не дышишь. А Снейп только рявкнул на него и исчез. Ну, думаем, все, раз такой, как он, спятил, что же с остальными-то будет… Мы тут вообще два дня как тени слонялись (конечно, ей нельзя говорить, как они собирали убитых и тащили раненых в больничное крыло). А от него ни слуху, ни духу. Я, конечно, догадывалась, где он может быть, а толку-то что? Туда же все равно никому не попасть.

Тут она замечает, что ем я как-то вяло, и немедленно меня одергивает:

- Ты глотай давай, а то уши развесил! - А потом все же рассказывает дальше. - А через два дня Снейп прислал Кингсли Патронуса! Ты видел, какой у него Патронус?

Такое забудешь! Я киваю.

- Мы так и обмерли, хорошо, что Кингсли эту жуть не впервые видел. И он сказал, что откроет камин для Мак Гонагалл, Кингсли и почему-то для меня, так как ты жив. Мы отправились к нему, практически в полной уверенности, что твой труп мы сейчас заберем на кладбище, а его в Мунго. Я чуть от страха в этом Греймор-хилл не умерла тогда. Смотрю, а Снейп совершенно обычный, только весь аж почернел от усталости, спрашивает нас, не привели ли мы с собой санитаров для него как для буйнопомешанного. И даже улыбается! И потом он показал нам тебя! Издали, разумеется, просто чтоб мы увидели, что ты дышишь. Я была так рада, потому что думала тогда, что вот сначала ты, потом Рон… На тебя, правда, смотреть было страшно - ты был белый-белый, как подушка, и руки все в шрамах.

- Герми, если б только руки…

- Гарри, шрамы ничто! Ерунда полная! Если в ближайшие дни ты не собираешься в плавках на пляж, а ты явно не собираешься, тебе не о чем беспокоиться. К тому же они сейчас у тебя уже практически зажили, а тогда были все воспаленные, жуть просто.

С супом мы покончили, но там еще пюре и мясо провернутое. Я не рискую спорить с Герми, к тому же прекрасно понимаю - не буду есть я, а попадет ей. А я хочу, чтоб она со мной еще посидела, и завтра тоже, мне же будет ужасно скучно тут одному… Какие тут у меня развлечения? Я даже читать, наверное, пока не смогу. В потолок плевать? Так что я все доедаю, а она уже тащит мне зелья, на этот раз флаконов пять.

- И это все мне? - делаю страшные глаза.

- Тебе, тебе, не мне же. Мне выдано только успокоительное на ночь. Кстати, ты знаешь, они решили, что мы должны в этом году седьмой курс заканчивать?

Да, это я уже знаю. Не могу сказать, что я очень в восторге, а что делать? Куда мы без диплома? Мести улицы магических кварталов?

- Ты, наверное, рада…

- С чего бы это?

- Ты же любишь учиться.

- Гарри, - она, наконец, закуривает, а я вдыхаю дым ее сигарет, - я не очень хорошо понимаю, как мне после всего, что с нами было, еще год над книжками сидеть. Мы вообще с Роном… - тут лицо у нее становится очень таинственным, - мы вообще-то пожениться хотели. А тут придется на уроки ходить, сочинения эти глупые писать. Боюсь, мы уже переросли школу. А Снейп, между прочим, уже велел нам взять учебники за шестой курс и все повторить. Так что, милый мой, хоть ты и валяешься тут в директорской постели, придется и тебе погрузиться в Расширенный курс зельеварения и прочую муть. Он сказал, что сам проверит.

Я сейчас со смеху умру! Если он еще и уроки у меня проверит… Интересно, а что мне будет за несделанные уроки?

- Курим, мисс Грейнджер? - его голос раздается от двери так неожиданно, что мы оба вздрагиваем, а Герми чуть не роняет сигарету. Хорошо, что не роняет, а то приземлилась бы она аккурат мне на пижаму…

- Господин директор, - лепечет она, - я Гарри не…

- Еще бы Вы его сигаретами угощали!

Теперь он подошел достаточно близко, так, что я могу его видеть. Он поднялся сюда, даже не успев переодеться, так и стоит перед кроватью в пропыленной мантии. Да что там пыль! Вид у его одежды такой, будто рядом с ним только что обрушилась стена. А на Гермиону смотрит так строго, что она сейчас провалится этажом ниже.

- Герми меня накормила, напоила зельями - все-все сделала, - решаюсь я за нее заступиться. - А раз мне курить нельзя, я хоть понюхаю, все равно же окна открыты. - Делаю невинное просительное лицо, жалостное такое.

- Я могу идти, господин директор? - Герми виновато опускает голову.

А он, будто и не слышит ее, подходит к столику у окна, наклоняется над цветами - тюльпаны не пахнут, он просто чуть дотрагивается до бутонов кончиками пальцев. Наверное, чтобы ощутить, какие они крепкие и упругие. А потом поворачивается к нам и улыбается Герми, совершенно открыто, так, как это бывает у него очень редко.

- Спасибо, мисс Грейнджер! Я могу завтра на Вас рассчитывать?

- Конечно, господин директор, - радостно кивает она.

Постойте-ка, завтра ведь ее жених придет в себя, а она будет тут со мной сидеть? Так не пойдет.

- Подождите, а как же Рон? - недоуменно спрашиваю я.

- Спать будет ваш Уизли, - снисходительно успокаивает нас новоявленный директор Хога, а пыль с его волос так и играет в свете, падающем из окна. - А если проснется, выпьет зелья, и будет спать дальше. Мисс Грейнджер, конечно, может с ним посидеть и подержать за руку. Только, боюсь, завтра он еще не готов будет оценить ее самоотверженность. Я попрошу мадам Помфри, чтоб она дала Вам знать, мисс Грейнджер, когда он очнется. Договорились?

Герми сияет, я тоже рад безумно, что она придет и завтра. А Северус провожает ее до нижнего парадного кабинета, они еще о чем-то говорят, но о чем, я не слышу.

Его нет достаточно долго, мне кажется, до меня доносятся голоса, будто они переговариваются через камин - какие-то распоряжения, вопросы. А, вот кому-то влетает, это вам не Дамблдор, Северус, действительно, не стесняется наорать на представителей педколлектива, не особо выбирая выражения. Но вот все стихает, я слышу через неплотно прикрытую дверь его шаги на лестнице и вдруг почему-то пугаюсь. На самом деле я ждал его весь день, но вот сейчас мне кажется, что за этот день очень многое изменилось. Мне было не страшно и не стыдно жаться к нему, когда мы были вдвоем в маленькой спальне его дома, где я уже даже привык (да, хотя обстоятельства этого привыкания я и сейчас боюсь вспоминать) засыпать рядом с ним. Но сейчас, после того, как я провел почти весь день с Гермионой, я опять осознаю, как много нас на самом деле сейчас разделяет. Одно дело, когда он спасает мне жизнь и выхаживает, а вокруг никого на сотни миль - одни пологие холмы да их загадочный житель. А теперь мы в Хоге, где Северус - не мой Хранитель, а директор, где я должен заканчивать седьмой курс. И он, пока я тут валялся, весь день провел именно в статусе директора - распоряжаясь, отчитывая кого-то, распределяя работы, оценивая повреждения, нанесенные замку, осматривая больных во владениях мадам Помфри. А я, кто я такой? Удачливый герой магического мира? Семнадцатилетний парень, для него - мальчишка, ребенок… Поэтому, когда он подходит ко мне, слава Мерлину, уже без мантии, но в волосах все еще пыль и каменная крошка, я ищу и нахожу перемены в его лице, оставленные этим днем, его первым днем в Хоге в новом качестве - вновь эта властность, надменность, не особо сдерживаемая мощь, раздражение, пусть и не из-за меня. Что я тут напридумывал о том, что он - самый близкий для меня человек? Вспомни шестой курс, Поттер, как ты трясся на каждом его уроке. Все это просто было, было и прошло, вы больше не в призрачном тумане Греймор-хилл, он тебе не Северус, не хрена тебе здесь валяться, пора валить в больничное крыло и читать там учебнички. А он потом проверит. Я не решаюсь посмотреть на него, не знаю, как мне к нему обращаться, у меня даже губы дрожат.

- Сэр, господин директор, я, наверное…

Он резко бросается ко мне, смотрит непонимающе, щупает лоб, дотрагивается до моих щек.

- Гарри, ты что? Ты перегрелся? С каких пор я для тебя опять господин директор?

Его глаза совсем близко, в них беспокойство, взгляд встревоженный, совсем не властный, он смотрит на меня, и я вижу, что все, что меня так напугало, спадает с него сейчас, как шелуха.

- Просто ты здесь совсем не такой, - я пытаюсь объяснить ему все, о чем только что думал. - Это как-то неправильно, что я называю тебя по имени, на ты. Я просто только что об этом подумал. Ты здесь для всех именно господин директор - ругаешь, командуешь, они все тебя боятся. Ты для них сейчас - царь и бог. Герми даже за цветы боялась, ну, что ты будешь против. Хотя она безумно тебе благодарна. А я тут разлегся в твоей кровати, хотя ты просто можешь сдать меня мадам Помфри, не кормить меня с ложки, не возиться со мной.

- Это ты после общения с мисс Грейнджер так решил? - теперь в его взгляде недоверие и гнев. Не на меня. На нее.

- Нет, нет, что ты, - я пугаюсь за Герми, вдруг он больше ее ко мне не пустит? - Она тебя просто боготворит. Я только сейчас об этом подумал, когда услышал, как ты кого-то ругал через камин. И потом, я же боюсь тебя в мантии. Пожалуйста, пусть Гермиона приходит, это не из-за нее.

Я так волнуюсь, что начинаю дрожать - руки, плечи, губы. Холодно. Черт, опять эта температура. Ну, пусть он не заметит.

- Гарри, - говорит он, кладя руку мне на лоб и хмурясь, - какого черта ты забиваешь себе голову всякой ерундой? Мало ли на кого я там кричу через камин? На Хагрида я кричу, но это пока не помогает ему выйти из запоя. На Слагхорна, который разнюнился и оставил больничное крыло без зелий. На мадам Помфри, потому что она, вместо того, чтоб вызвать более квалифицированных колдомедиков из Мунго, сама чуть не залечила до смерти твоего друга вместе с Лонгботтомом. На бригадира ремонтников, который, вместо того, чтоб снести ветхую стену и строить заново, подпер эту ветошь лесами, которые сегодня обрушились практически мне на голову. Ты тут при чем? И как я могу отдать тебя мадам Помфри, если ты каждую ночь кричишь и зовешь меня, а иногда еще и говоришь что-нибудь такое, что мадам Помфри с легкостью упрячет меня в Азкабан, если позволит разыграться фантазии? И если кроме меня ни один не знает, как тебя лечить? И вообще, - тут он улыбается, - я не хочу тебя никуда отдавать. Я тебя вынес, как трофей, с поля боя. И кстати, у тебя опять жар. Думаю, оттого, что тебе в голову лезут глупости.

Я вздыхаю и смотрю на него уже виновато. Наверное, я псих после всего того, что было, у меня мгновенно меняется настроение. Вот интересно, что же я такое говорю во сне? Нет, не интересно, думаю, в бреду я говорю именно то, что не мог высказать во время ритуалов - умоляю его остановиться, прошу, чтоб он… Он как будто читает мои мысли и кивает, да, именно то, о чем я и подумал.

- Ну, я дурак, - признаю я, - извини. Давай тогда я выпью жаропонижающее.

- Знаешь что, - он вдруг хитро улыбается, глядя на мои дрожащие поджатые губы, - ты же не боишься моей магии, так что мы можем попробовать по-другому. Без плошек и отваров. Только ты должен мне доверять, хорошо? Ну, и если тебя не смущает количество пыли на мне в данный момент.

Я киваю, а он снимает свою рубашку, я отчетливо вижу на черной ткани все ту же пыль и следы извести, и расстегивает пуговицы на моей пижамной куртке. Что он собирается делать? Я, конечно, не боюсь, но мне страшновато…

- Не бойся, - говорит он, глядя на меня с улыбкой, - я так делал, пока ты был без сознания. Потерпи немного, тебе сейчас будет холодно, зато все сразу пройдет.

Как только я оказываюсь раздетым по пояс, я немедленно покрываюсь мурашками, у меня стучат зубы - температура поднимается очень быстро. Он прижимает меня к себе, я чувствую тепло его тела, разгоряченного беготней по Хогу этим жарким майским днем. Прижимает очень крепко, а его пальцы быстро пробегают по моему позвоночнику сверху вниз, и от них будто распространяется волна тепла. А еще он читает заклинание, продолжая гладить меня по спине одной рукой, а другой все так же удерживает, так, что мне не шелохнуться и не вырваться. Но я не хочу вырываться, потому что мне становится тепло - от его рук, его тела, от низкого голоса, нараспев произносящего непонятные тягучие слова, я утыкаюсь носом ему в шею, я перестаю дрожать, расслабляюсь. От него пахнет улицей, весной, разгоряченной кожей, нагретым камнем, пылью, что поднимается над строительными лесами. Мне уже спокойно, уютно, он уже не держит меня, а я продолжаю прижиматься к нему, позволяя ему гладить мои тощие лопатки, неспешно водить пальцами по выпирающим косточкам позвоночника. Пусть это длится вечно. Но все заканчивается, он укладывает меня обратно на подушки, укрывает одеялом, дотрагивается губами до моего лба. Я чувствую, как жар отступает. Мне очень хочется закрыть глаза.

- У тебя ЕЕ магия, да? - спрашиваю я, еле ворочая языком.

- Ну а чья же еще? Даже в службе Смерти есть свои плюсы. Подремли пока. Я хоть отмоюсь. Если хочешь, потом дотащу тебя до ванной. И будем пить чай. И можешь дальше мучить меня расспросами, хотя, я думаю, ты сегодня с мисс Грейнджер уже изрядно наболтался.

Проводит рукой по моим волосам, зарывается в мои непослушные лохмы, поднимается и уходит. А я, пожалуй, действительно, подремлю.

* * *

Ночью я внезапно просыпаюсь, не могу даже толком сказать, отчего, но мне кажется, я только что кричал. Но вот совершенно не помню, что же такое мне снилось.

- Гарри, Гарри, хороший мой, малыш, все прошло, все кончилось, тише, маленький, - шепчет он мне в самое ухо, прижимая к себе, пытаясь отогнать мой кошмар.

Я непонимающе моргаю со сна, в спальне еще темно, значит, сейчас глубокая ночь, ведь в мае рассветает очень рано. Но на столике у кровати уже горит свеча, так что я различаю его глаза - боль, тревога и опять эта вина…

- Этого больше никогда не будет, понимаешь? Не бойся, - продолжает говорить он мне, и мне даже кажется, что голос его немного дрожит.

Я просто обнимаю его за шею, раз я маленький, значит, мне можно, и говорю шепотом:

- Северус, все нормально, я даже не помню, что мне снилось. Гадость, наверное, всякая.

- Ты кричал.

Его голос больше не дрожит, он как-то сразу успокоился, удостоверившись, что я готов обнимать его даже после того, что мне приснилось. Если я кричал, вариантов мало - ритуалы или Волдеморт. Мы сидим в кровати, облокотившись на подушки, вернее, сидит он, а я опять на нем повис. Смешно и приятно. Я, бедный и замученный герой магического мира, наконец, нашел, в кого мне вцепиться… Он гладит меня по голове, точно, как будто я ребенок, которому приснился страшный сон.

- Гарри, - наконец говорит он, - может быть, тебе лучше избавиться от этих воспоминаний?

Я сразу напрягаюсь, убираю руки с его шеи, немного отодвигаюсь. Я не хочу. Нет, он же не посмеет… Я же не игрушка! Он сразу же замечает по моему взгляду, что сказал что-то неправильное.

- Гарри, - продолжает он очень мягко, - я не собираюсь стирать тебе память. Мы могли бы приглушить воспоминания, как делали это после второго крестража. Зачем тебе жить с этой гадостью?

- Не хочешь быть главным героем моих кошмаров? - я немного расслабляюсь, услышав, что памяти меня лишать никто не собирается.

- Не очень, честно говоря. Тем более что я стал им вполне заслуженно.

- А что я такого страшного кричал сейчас?

- Если ты не помнишь, я не буду пересказывать.

Я еще немного обижен его предложением, но мне опять хочется тепла, уверенности и покоя, которые, кажется, исходят от него, когда он обнимает меня, так что я вновь пододвигаюсь поближе, и кольцо его рук надежно защищает меня от всех кошмаров и опасностей этого мира. Что ж, наверное, настало время поговорить о том, что с нами случилось.

- Северус, пойми, я не хочу ничего забывать. И я вовсе не считаю тебя изувером, насиловавшим несчастного ребенка. Я тот еще ребенок, правда. Если бы мы не сделали этого, Темный Лорд до сих пор был бы жив и здоров, а вот что было бы с нами - неизвестно. Ты же не планировал ничего такого, когда запер нас в Греймор-хилл?

- Нет, конечно. Если б я знал, чем все кончится…

- Ты бы нас не запер, а сразу сдал Лорду? - я пытаюсь улыбнуться.

Я знаю правильный ответ на мой вопрос, мне Смерть вполне доходчиво все объяснила. А вот врать он не должен!

- Я поступил бы точно так же, - правильно, не врет!

- Выхода ведь не было. Только если бы ты пошел со мной. А это было невозможно.

- Гарри, - он чуть разворачивается, чтобы видеть мое лицо. - Но ты ведь… ты же живой человек. Ты тогда был еще совсем ребенок. Это я отнял у тебя все…

Так, значит, Хранителям и директорам Хога тоже не чужды приступы самобичевания! Но я-то его ни в чем не виню.

- Что ты у меня такого отнял?

Но я вдруг вспоминаю, как постепенно теряла краски и угасала моя жизнь, как уходили чувства, а на их месте разрасталась угрожающая пустота. Только вот в этой пустоте он все равно оставался тем, за кого я держался. Как это ни странно…

- Я видел, как ты становился тенью у меня на глазах. Ты же открыто говорил, что теряешь все, что важно для тебя. Ты шел к смерти как к избавлению, вернее, ты просто знал, что должен дотащить себя до определенной точки. Что я должен был думать? - опять хриплый срывающийся шепот.

- Северус, но я говорил об этом только с тобой. Ни с кем больше. Это хоть что-то для тебя значит? Тебе же тоже было плохо?

Я нахожу его руку и переплетаю мои пальцы с его - и даже в полутьме отчетливо вижу, насколько его рука крупнее моей, и в то же время тоньше и изящнее. Но он сжимает мои пальцы, подносит мою руку к губам и тихо говорит: «Малыш».

- Откуда у тебя столько всепрощения, котенок?

Ух ты, про котенка мы в исполнении всесильного Северуса Снейпа еще не слыхали! Так можно добраться до зайки и солнышка. Мне немного холодно, жар, наверное, но мы все рано договорим, мы должны сказать все, что должно быть сказано. Я попробую рассказать ему, что я чувствовал тогда. И я рассказываю. Все-все. И про Бэтмена и Супермена, и про то, что не «лыцарь», и про мое ледяное сердце. И как я мерз перед первым ритуалом, пока ждал его, и как мне страшно было идти по коридору вслед за ним, а он кричал и подгонял меня. И как я выгорал изнутри, переставая бояться, и как эта пустота постепенно заполнялась призрачным туманом… И когда я вдруг заглядываю ему в глазах, в них стоит ужас.

- Как ты можешь спать рядом со мной сейчас? - напряженно спрашивает он.

Я провожу рукой по его груди.

- Когда я проснулся утром после первого ритуала, я чувствовал запах лаванды от моей пижамы. Твой запах. Это ты удержал меня над бездной, понимаешь?

- Я же видел, что ты боишься меня, разве не так?

- Так, - признаюсь я, - но я никогда не чувствовал отвращения. И потом, я терял интерес к жизни не только из-за ритуалов. Это было все вместе. Мне было по-настоящему страшно только первый раз. Понимаешь, я все время был один, даже с Роном и Герми. Мне казалось, я ухожу куда-то по дороге, на которую им путь закрыт. Только тебе нет… Они были вместе, они были абсолютно нормальные люди, а мне вот было хорошо только в Саду Теней… Ну да, я переживал из-за ритуалов, но, мне кажется, жизнь уходила из меня с каждым походом в прошлое. И потом, мне же было страшно… Ведь я понимал, что должен убить ЕГО, но совершенно не представлял себе, как это сделать. Даже старался не думать об этом. Если бы не ты…

Его ладонь касается моих губ.

- Не надо, малыш, не продолжай.

- Я не хочу, чтоб ты чувствовал себя извергом и насильником.

- Я такой и есть.

- Неправда.

Это неправда! Если б он не целовал меня тогда, не ерошил волосы, не дотрагивался губами до моей макушки, не курил, лежа рядом со мной в постели, боясь меня потревожить, то да - он был бы самым настоящим извергом.

- Я не спал, когда ты нес меня на руках после последнего ритуала.

- Я знаю, - тихо говорит он и осторожно целует меня в уголки глаз и виски. И горько повторяет: - Гарри, малыш…

И теперь уже не может не почувствовать, что у меня жар.

- Давай я дам тебе отвар.

- Зачем? Можно же и так.

Я не сразу понимаю, почему он не хочет избавить меня от температуры так же, как сделал это вчера вечером, но потом до меня доходит. Я ведь не помню, что кричал, когда проснулся, но он-то знает…

- А ты не против? - он удивлен, даже изгибает бровь - такой знакомый жест, словно из детства.

Похоже, просто не желает слышать того, что я только что говорил ему. Или не верит. Я сам снимаю пижамную куртку, хотя мне ужасно холодно, и зубы стучат. Он, по-прежнему глядя на меня с недоверием и удивлением, стягивает футболку и укладывает меня на себя, вновь гладя по спине и шепча напевные заклинания. И под его тяжелыми ладонями я будто впервые ощущаю свою кожу, мельчайшие волоски, покрывающие ее, дорожки шрамов, выпирающие лопатки, косточки позвоночника, будто крупные бусы. Странно, как будто бы я раньше никогда не осознавал того, что у меня есть тело, и того, насколько оно уязвимо.

Тепло. Оно накатывает медленно, как волна в погожий день, я распластываюсь на его груди, а он не перестает меня гладить, словно успокаивая. А потом я вдруг понимаю, что ужасно хочу пить. Чего-нибудь горячего.

- Северус, - шепчу я ему куда-то в шею, - я знаю, что поздно, но можно мне чаю?

- Можно, конечно.

Он улыбается, устраивает меня на подушках повыше, укрывает меня одеялом до самого подбородка, выходит куда-то и вскоре появляется с маленьким плоским чайничком и двумя чашками.

- Мята и чабрец, - говорит он, - будешь?

Конечно, я все буду. Вот только бы еще… Но это же невозможно.

- Знаешь, - говорю я ему, - я знаю, ты скажешь, что мне нельзя. Я просто так. Знаешь, чего бы я сейчас хотел больше всего на свете?

- Ну?

- Есть такой торт из трех слоев шоколадного суфле. Он продается только в маггловской части Лондона. Вот такого бы сейчас хоть маленький кусочек…

- Тебе нельзя, - он рассеянно и ласково улыбается, глядя, как я хлебаю чай из чашки, которую все еще не могу сам удержать.

- Я знаю. Но помечтать-то можно?

- Можно.

И мы допиваем наш чай, вновь укладываемся, а утром я просыпаюсь очень поздно, так что не застаю отбытия господина директора по делам.

* * *

Тот, кто меня бережет.

В этот день Северус совершает подвиг, который войдет в Анналы Хогвартса как Директорский поджог.

Утро уже вовсе не раннее, скорее, уже совсем не утро, потому что, когда меня, наконец, будит лучик солнца, пробегающий по моему лицу, в кресле у окна сидит Гермиона. С книжкой, которую она сосредоточенно читает. Мерлин, это же «Трансфигурация» за шестой курс! Судя по погруженному в себя виду Герми, она сидит так уже довольно давно. Точно, я сразу же вспоминаю, что сегодня она меня еще охраняет.

- Герми, Герми, - зову я и тут же спрашиваю, - а Рон что, в себя еще не пришел?

Она радостно мне улыбается - у моей мамы тоже была такая специальная утренняя улыбка для проснувшегося выздоравливающего ребенка - и тут же оказывается рядом.

- Ох, Гарри! - заговорщицки начинает она, - ты у нас все проспал!

И она деловито выставляет на мою кровать вчерашний столик, хлопает в ладоши, вызывая Добби - все говорит о том, что сейчас мы будем завтракать. А сама лукаво так и ужасно радостно говорит, а в глазах у нее смешинки:

- Во-первых, Рон и вправду очнулся - минут так на пять, представляешь? Посмотрел на меня, поулыбался, выпил зелье, губами зачмокал, отвернулся от своей озабоченной мамаши - и опять бай! Снейп сказал, до завтра проспит, а потом уже будет годен для разговоров и не только!

- Так прям и сказал?

- Нет, конечно, но скорчил такую рожу, ой, извини, сделал такое лицо, что, ну, и так все было понятно. Он же про нас все знает…

- Что он такое знает?

Тут Герми даже краснеет, но потом лихо встряхивает волосами, эх, была ни была, и признается:

- Он нас, когда в последний раз из подвала выпускал, мы еще спали. Извини за подробность, оба в чем мать родила и в обнимку. Он просто открыл дверь и ушел, мы даже не проснулись. Но ему-то все ясно было.

- Ну, вы даете! Я тоже, честно говоря, догадался, когда мы с тобой на следующий день в библиотеке про яды читали.

- Вот такие все у нас догадливые! - весело заключает Гермиона, приступая к скармливанию мне яйца всмятку.

А потом она еще жалуется мне на Молли Уизли, потому что будущая свекровь у нас теперь больная тема. При этом миссис Уизли еще даже не подозревает, что эти двое в ближайшее время планируют пожениться.

Когда мы переходим к чаю, я вспоминаю, что я что-то там еще проспал, на что мне Герми сразу и намекала. Черт, как все-таки здорово! Я чувствую себя сегодня как-то необыкновенно легко, никакой температуры, просто радостно оттого, что уже позднее утро, что я болтаю с Герми, что на улице опять необыкновенно тепло и солнечно. Что откуда-то доносится стук топоров, перекликаются голоса - шум большой стройки.

- Так что я там проспал еще?

- О, Гарри, ты продрых незабываемое шоу, - неторопливо начинает Герми, откупоривая первый флакон с зельями и сверяясь с запиской Северуса. - Так, - бормочет она себе под нос, - это он тебе утром давал, значит, теперь только после обеда…

- Ну, давай же, не тяни!

Мне ж действительно любопытно. У меня ж теперь вроде как жизнь, елки-палки, вполне вроде человеческая жизнь, и она хочет наполниться маленькими и большими радостями, впечатлениями, пусть и с чужих слов. Я живой!!! Мне больше не надо страдать и умирать, мне надо читать учебники, спать и есть! Все! Это невероятное счастье, даже если кому-то это покажется абсурдным.

- Так вот, - все так же не торопится Гермиона, - слышал ли ты о столь примечательном и малоприятном факте, что наш Хагрид от горя впал в немилосердный запой?

- Да, Северус говорил вчера.

- Ну вот, вчера он пытался воззвать к разуму скорбящего лесничего, который бы, кстати, весьма пригодился тут во время восстановительных работ. Но могучий разум спал, скрытый надежной алкогольной пеленой от всех дрязг нашего мира, - Гермиона смеется, откидывая волосы со лба. - Но сегодня господин директор возобновил попытки. Ты же понимаешь, он, если во что упрется, ни за что не бросит все, как есть.

- Точно. Бедный Хагрид.

- Да, бедняжечка, - Герми морщит нос и фыркает. - Неплохо так: все таскают бревна, пилят, мусор разгребают - а Хагрид взял на себя самое трудное - скорбит за всех. Так что господин директор сегодня прямиком из больничного крыла к нему и отправился. Я потащилась с ним, он почему-то был уверен, что ты проспишь долго, а мне хотел еще надавать кучу указаний. Ну и Мак Гонагалл, и Спраут - решили, видимо, всей депутацией уговорить Хагрида бросить пить.

- И из-за двери раздалось невнятное пение, - ох, знаю я нашего Хагрида.

- Точно. И пение, и всхлипы, и грохот - все по сценарию. А уж запах, скажу я тебе, когда Хагрид все же соблаговолил открыть дверь… Но как только он нас увидел, дверку сразу же прикрыл. Маг Гонагалл и Спраут, разумеется, тут же завели разговор на тему «так нельзя, в столь трудный для Хогвартса час, бросил всех на произвол судьбы». Только Хагрид плевать на это все хотел. И тут Снейп говорит, что если Хагрид немедленно не покинет свое логово и не протрезвится, то с хижиной он может попрощаться, и начинает считать. До десяти.

- Как это - с хижиной попрощаться?

- А вот так. Когда на счет десять скорбящий Смотритель садов и не подумал выходить, вероятно, думал, что все это бабьи сказки, наш господин директор просто запалил домик. Даже не пользуясь палочкой.

- О, Мерлин, - мне и смешно, и Хагрида немного жалко. - А Клык? Чем бедное животное виновато?

- А там все очень быстро произошло, потому что Снейп следующим заклинанием просто вышиб дверь, Клык вылетел оттуда, как ошпаренный, ну и Хагриду пришлось тоже выползать. Ох, ну и ругался же он! А уж Снейп как ругался! Я таких слов никогда не слышала. А хижина все горела… Красиво так. Снейп ему еще потом сказал, что заодно и хлама меньше будет. Напоил его протрезвляющим и отправил в лес за бревнами.

- И как Хагрид?

- А как? Никак. Поморгал с минуту, глазища выпучил, они у него ж заплыли все от пьянства, а тут сразу большие стали, как дупла. Ну и бормотал что-то про бывших Упивающихся и их методы работы с педколлективом. Но Снейп на него так зыркнул, что…

Я начинаю безудержно ржать. Мерлин, вот это шоу так шоу! Все здесь пропустишь, валяясь в кровати. И я явственно представляю себе и Хагрида, и Северуса. А уж какие лица были у Мак Гонагалл и Спраут! Эта выходка - она настолько в ЕГО духе. Вот как я с ним тут уживаюсь? И почему-то вдруг вспоминаю, как вчера переплетались пальцы наших рук, и как он звал меня, чтобы я скорее проснулся, и о чем мы говорили этой ночью… Странно, я знаю, что он такой и есть - резкий, жесткий, несдержанный - и, вот, скучаю по нему…

Мы с Герми еще некоторое время болтаем - о том, что сегодня в Хог прислали человек двадцать Упивающихся на восстановительные работы, не всех, конечно, а таких, кто не так уж и сильно запятнал себя. Вот только я не могу понять, как среди них оказался Малфой старший. Вот кому самое место в Азкабане, причем пожизненно. И тут открывается еще одно интересное обстоятельство.

- Гарри, понимаешь, - Гермиона почти шепчет, - кажется, Малфою вообще ничего не будет. Ну, штрафы, частичная конфискация, но никакой тюрьмы.

- Как такое возможно? - ничего не могу понять. - Ведь у него в поместье была ставка Волдеморта.

- Малфой, видимо, уже давно играл на два фронта, - задумчиво говорит Герми, закуривая. - По нескольким репликам, которые я случайно услышала, когда Снейп с Кингсли разговаривал, я поняла, что, похоже, именно Малфой добыл информацию о том, где искать крестражи. Понимаешь?

- Да, - я не знаю, что и сказать.

Если это так, то это все меняет, потому что без этой информации не вышло бы вообще ничего. Вот ведь осторожная гадина, Малфой этот. За такое ему все простится.

- Он вообще-то тоже рисковал, - развивает мысль Гермиона. - Не знаю, как уж Малфой разузнал про крестражи, только узнай об этом Волдеморт, ему бы тоже не сносить головы. Кстати, а знаешь, и Драко здесь. Тоже как собака побитая, всем помощь предлагает, даже извинился, что столько лет дразнил меня грязнокровкой. В общем, пока ты тут валяешься, у нас полное единение!

И у нас в этот день полное единение! Герми продолжает кормить меня, выпаивает мне все зелья по расписанию, болтает со мной, если я не сплю. А вечером появляется Северус.

- Ты, правда, Хижину спалил? - спрашиваю я его, как только Гермиона нас покидает.

- Правда, - признается он и почему-то смеется. - Честно говоря, готов был спалить ее вместе с тем, кто находился внутри, только вот собаку жалко стало.

Вот так мы и живем…

На следующий день, проснувшись довольно поздно, я неожиданно обнаруживаю, что Северус никуда не ушел - он спокойно сидит в кресле у окна, на нем джинсы и футболка, до меня доносится аромат кофе, я тяну носом и завистливо вздыхаю.

- Проснулся, - констатирует он, подходит ко мне, кладет руку на лоб, чтобы проверить, нет ли у меня температуры. - Завтракать будешь?

Я удивлен сверх меры. Он что, сегодня никуда не идет? Ну да, Гермиона же наверняка будет сегодня у Рона, но вот чтоб Северус перестал носиться по школе, расставлять всех на работы? Разве такое возможно?

- А тебе сегодня разве никуда не надо идти?

- Хочешь, чтоб я ушел?

Я только отрицательно трясу головой.

- Гарри, - он довольно улыбается, - я не даром потратил эти два дня, ругаясь со всем педсоставом Хогвартса. Рано или поздно они тоже должны были начать заниматься делами. Стройка идет своим чередом, мадам Помфри худо-бедно, но тоже в состоянии справляться со своими обязанностями, Малфой командует восстановлением стадиона. Я думаю, что сегодня мне, наконец, удастся посидеть с тобой, потому что… - он делает паузу, как будто подбирая слова, - потому что ты - это на данный момент самое главное. - Он смотрит мне прямо в глаза, долго-долго. - Ты вообще - самое главное. А разрушенные стены, лестницы, библиотека, сгоревший стадион - все это может подождать.

Мне так странно это слышать. Я никогда не мог представить себе, что услышу такое от него. Хотя ведь первое, что я сказал ему, вернувшись буквально с того света, было, да, что он - все, что у меня есть. Но до этого момента я и не задумывался о том, что мне бы тоже хотелось, чтобы он сказал мне что-то подобное, ну, что я для него тоже. И я глупо, наивно так улыбаюсь…

- Так, - уже совсем иначе произносит он, - давай-ка посмотрим, как твои дела.

И несколько минут после этого я только и слышу его отрывистые команды «не дыши», «дыши глубже», «перевернись», и нежусь в тепле его рук, скользящих по моей груди, спине, то замирая, то смещаясь куда-то вбок. Наконец, когда все вроде заканчивается, я спрашиваю:

- Ну, я больше не покойник?

- Не очень похож, - улыбается он.

- Ты весь день никуда не уйдешь?

- Уйду ненадолго. Планируешь за это время вновь стать покойником?

Вот что он за человек? Способность язвить возвращается к нему, как только спало напряжение этих дней. Может быть, скоро он опять будет называть меня Поттером, насмешливо изгибать бровь, слыша от меня очередную глупость? Наверное, все это отражается у меня на лице, потому что он просто берет меня за руку и очень осторожно гладит мои пальцы.

- Глупый ты ребенок, - говорит он. - Я такой, какой есть. А ты на все обижаешься.

- Ну да, змей слизеринский, - бурчу я. - За что ты меня так ненавидел на шестом курсе?

- Так, - он резко обрывает прения, - сейчас ты завтракаешь и пьешь зелья. Потом принимаешь ванну, потом шрамы и массаж. А я, злобный слизеринский змей, все это время каюсь, как подвергал гонениям звезду магического мира. Такая программа тебя устраивает?

Да, меня вот такая программа вполне устраивает, особенно массаж и покаяние! И когда я, лежа в постели, поглощаю нехитрый легкий завтрак, я вдруг замечаю, что у меня не дрожат руки! И я сам вполне могу держать чашку, и вилка с яичницей благополучно добирается до моего рта - Северус только чуть поддерживает мою руку.

- Смотри, - удивленно говорю я, - руки, они не дрожат почти.

Он удовлетворенно кивает.

- И температуры не было.

- Ночью была, но небольшая, ты даже не проснулся.

Ошарашено смотрю на него.

- Я что, выздоравливаю?

- А ты собирался остаток жизни провести инвалидом?

И опять чуть заметная улыбка. Он смахивает крошки с моих губ. «Поттер, у вас снег на ресницах»… И отчего-то я уверен, что температура у меня перестала подниматься после того, как мы с ним тогда ночью поговорили о ритуалах. Как будто это было, ну, что-то вроде темной комнаты, в которую боишься заглядывать, но все время помнишь, что она есть…

- Конечно, ты поправляешься. Только это будет очень медленно. Еще недели две в твоей жизни вряд ли что-то сильно изменится. Разве что учебники читать будешь, - злорадно и мечтательно произносит он.

Через какое-то время, наверное, через полчаса, я лежу, уткнувшись носом в подушку, и млею от его неспешных прикосновений к моей коже - он втирает мазь в шрамы и одновременно осторожно массирует мои мышцы, пришедшие в полную негодность от ранений и многодневного лежания в постели. И опять вспоминаю, как он растирал меня мазью с ароматом апельсина и корицы после второго ритуала, и опять эта картинка из прошлого меня совсем не трогает - почему-то сейчас я помню только ощущение тепла и заботы. Он же тогда тоже сходил с ума от беспокойства за меня, а я… я забился в угол, как звереныш, и вообще ничего не видел, не хотел ни замечать, ни понимать… И внезапно легкая приятная дрожь пробегает по моему телу, когда он касается основания шеи, я даже пытаюсь откинуть голову назад, что в моем положении несколько проблематично. И хочется замурлыкать, будто я котенок.

- Щекотно, - говорю я, а сам краснею в подушку.

- Понятно, - отзывается он, продолжая все так же неторопливо разминать мою ставшую внезапно столь чувствительной шею.

Но мне показалось (или нет?), что голос его чуть дрогнул. Нет, показалось, потому что он продолжает, как ни в чем не бывало:

- Значит, я ненавидел тебя на шестом курсе. И с чего ты это взял?

Его руки смещаются ниже, он разминает мне лопатки, поясницу, добирается до мышц на ногах, мне даже немного больно, потому что здесь он особо не церемонится. И я рассказываю ему, как боялся его на шестом курсе, как от него веяло жутью и безразличием, как я считал его Упивающимся. Припоминаю, как он ловил меня под мантией и безжалостно отправлял на отработки к Филчу, а я ночами мыл полы и чистил серебро, а потом клевал носом на уроках.

- Но я же просто видел тебя под мантией, - он смеется. - На меня такие уловки не действуют. - И вздыхает: - Нет больше твоей мантии…Зато ты вот есть. А что до того, что ненавидел… Как вы меня там звали? Адский дух? Я, в общем-то, тогда таким примерно и был. Перевернись.

Я переворачиваюсь на спину и теперь смотрю в непроницаемые черные глаза адского духа. И мне совсем не страшно. Может быть, он действительно меняется рядом со мной, но его глаза кажутся мне сейчас очень добрыми.

- Ты не адский дух, - говорю я. - Ты вообще хороший.

- Не надо преувеличивать, - он улыбается. - Совет Попечителей, похоже, охватило временное помешательство, когда они решили назначить меня директором. Так вот, ненавидел, говоришь… Нет, просто я тогда вообще людей воспринимал несколько неадекватно, я тебе уже говорил.

Я киваю. Он рассказывал мне об этом в тот вечер, когда я очнулся.

- А тебя я знал практически с самого раннего детства, но как тебе объяснить…, - он задумывается, - знал как бы изнутри. Знал твои сны, страхи. И все твои дурацкие подвиги, причем в деталях.

- Я тебя тоже во сне видел, - признаюсь я. - И один раз даже не во сне, когда с метлы упал в пять лет. Ты стоял под елкой и мне рожи корчил.

- Вот это-то и странно, - задумчиво говорит он, наносит мазь на мои шрамы на груди и медленно втирает ее круговыми движениями. - Ни люди, ни маги обычно не видят своих Хранителей, хотя Хранители бывают у многих. Видимо, ты был особенный. Вообще невероятно, чтобы маг, хоть и маленький, упал с метлы, а его стихийная магия его не защитила.

- Я бы разбился?

- Да. Я мог вмешаться только в том случае, если тебе угрожала смертельная опасность.

- А потом был Квирелл?

- Потом еще много чего было, - он отводит волосы со лба, - боюсь, ты даже всего не упомнишь. И Запретный лес, где, пытаясь возродиться, Темный Лорд пил кровь единорога. И озеро, когда ты отогнал дементоров от крестного и себя самого.

- А василиск? Его-то я хоть сам убил?

- Ты никогда не задумывался, под силу ли тринадцатилетнему мальчишке убить василиска?

- Не герой, значит, - констатирую я почти без сожаления.

- Герой.

Он наклоняется ко мне и опять трогает мой лоб. Причем мне кажется, что он делает это просто так. По крайней мере, мне хочется так думать.

- Герой, конечно. Только героям выдается при рождении такое количество бесшабашной глупости и везения.

- Поэтому таким вот безбашенным героям, как я, и положены Хранители? Иначе они провалились бы в арку в Отделе Тайн, сдохли бы на кладбище при возрождении Волдеморта…

- Или свернули бы себе шею еще каким-нибудь негероическим образом, - спокойно подтверждает он. - Гарри, мы встречались с тобой еще в нескольких эпизодах, о которых ты даже и не вспомнишь, такими незначительными они тебе показались. Так что ненавидеть тебя у меня не было ни малейшей причины. Просто было непривычно видеть тебя настолько реальным, упрямым, несговорчивым с этими твоими друзьями, которые словно были приставлены к тебе для того, чтобы вместе веселее было влипать во всевозможные истории.

- Мы тебя все-таки бесили?

- Да, - соглашается он, - меня вообще тогда не очень радовали люди. Некоторые вот до сих пор не радуют. Одевайся.

Он помогает мне одеться и укрывает одеялом, хотя мне совсем не холодно, но он объясняет, что мази в тепле лучше впитываются. И остается сидеть на краешке кровати.

- Слушай, - вдруг говорю я, сам не знаю, зачем, - я ведь видел, как ОНА забрала тебя!

Ого! У него сразу обе брови взлетают вверх! Этого он явно не ожидал. Так что я даже не сразу понимаю, что позволил себе лишнего.

- Что ты видел? - тихо переспрашивает он, и лицо его мгновенно меняется.

Мне кажется, из него будто бы уходит жизнь, и глаза… они сейчас почти такие же мертвые, как были и тогда, когда он шагнул навстречу женщине со светлыми волосами, вышедшей прямо из стены в моей комнате. Когда на полу лежала моя мама, только что убитая смертельным заклятием. Я испуганно зажимаю рот рукой. Я не должен был говорить этого. Видимо, есть что-то, о чем мне спрашивать не позволено. Ему было всего двадцать один, когда он бестрепетно ушел туда, откуда, вероятно, уже не чаял вернуться. И девятнадцать или двадцать, когда он заключил свою сделку со смертью. Чуть больше, чем сейчас мне. А я вот так просто говорю ему об этом, хотя родителям не смел и словом обмолвиться. Я непроходимый идиот.

- Прости, - торопливо начинаю я, - я не хотел, я не буду больше спрашивать. Не сердись на меня.

Я сразу же начинаю дрожать. И чувствую, как на меня накатывает жар. Жар и холод. И почему-то слезы в глазах.

- Я не буду, прости, - торопливо шепчу я, отворачиваясь от него.

Он молчит, я уверен, что сейчас он просто встанет и уйдет, мне кажется, я позволил себе заболтаться и перейти какую-ту невидимую грань, случайно, бездумно разрушил хрупкое согласие между нами. И он действительно медленно поднимается и отходит к окну, а потом выходит из спальни через узкую резную дверь, расположенную рядом с оконным проемом. Я хочу догнать его, но понимаю, что мне не встать, не выбраться из-под одеяла, потому что мне вдруг стало ужасно холодно, а перед глазами плывут отвратительные красные круги, и чтобы спрятаться от них, я накрываюсь одеялом с головой. И дрожу, и плачу в душной темноте, постепенно наполняющейся багровым зноем.

Почему-то меня пытаются лишить и этого источника тепла, теребят за руку, пытаются вытащить меня из уютного теплого кокона, но я не сдаюсь. Если я хоть чуть-чуть поменяю положение тела, я умру от холода, здесь ведь и вправду ужасно холодно. Почему он этого не понимает? А он еще и стаскивает с меня пижамную куртку, я упираюсь, пытаюсь вырваться, но он держит меня крепко поперек груди, прижимая к себе. И на меня накатывает еще одно воспоминание.

- Ты, ты, - хриплю я, - ты так же меня держал тогда… На моем дне рождения… Когда их убили. Ты был в маске и толкнул меня к Люпину. Да? Почему ты ничего мне не говоришь? Почему?

И я опять пытаюсь вырваться, но мне так холодно, и двигаться больно. И я проигрываю, слышу, как он читает заклинания, немедленно сбивающие мою температуру до приемлемых значений, позволяю ему оставаться лежать рядом со мной под одеялом, удерживая меня. И дышать очень трудно…

- Гарри, - говорит он мне, почему-то очень мягко и без малейшего раздражения, - тебе пока нельзя обсуждать определенные вещи. Пока ты не окрепнешь.

- Почему мне никто ничего не говорит? - не унимаюсь я. Но вот в глаза ему сейчас взглянуть боюсь.

- Когда ты нервничаешь, у тебя сразу же поднимается температура. Я не собираюсь тебя обманывать, в конце-концов, я сам обещал тебе все рассказать. Но подожди ты немного.

- Я обидел тебя, да? Я не должен был… У меня же хватило ума никогда не расспрашивать об этом маму.

- Нет, не обидел, - грустно говорит он, - просто это было неожиданно. Я немного растерялся. Ты же был совсем маленький, в кроватке этой детской. Стоял и верещал. Как ты мог помнить?

- Ты маму любил, да?

- Малыш, - он опять гладит мои растрепанные волосы, - это уже давно не имеет ни малейшего значения. Кто там кого любил в двадцать лет… Просто… давай поговорим об этом, когда ты поправишься, хорошо? Потому что это довольно болезненная тема и для меня, и для тебя.

- А почему ты сейчас ушел? Я подумал, что я так сильно тебя обидел, что ты…

- Да виски я пошел себе налить, - он смеется, невесело, правда. - Ты меня просто огорошил своим признанием. Так что, если не возражаешь, я выпью.

Я не возражаю, устраиваюсь на подушке поудобнее и мгновенно проваливаюсь в сон, а когда просыпаюсь, обнаруживаю, что Северус Снейп, директор Хога, бывший Хранитель и Упивающийся, двойной агент и герой войны, спит рядом со мной, лежа поверх одеяла, а его длинные волосы разметались по подушке. Средь бела дня. А кончики его пальцев соприкасаются с моими. Как протянутые друг другу руки на старинных фресках…

И начинаются светлые дни моего выздоровления. То, что казалось мне когда-то совершенно естественным - самому встать с постели, одеться, добраться до ванны, пройтись по комнате - теперь видится чуть ли не актом героизма. И я несколько дней мечтаю, как о самом несбыточном подвиге, о том, чтобы дойти до окна, или самому набрать в огромную ванну воды и забраться в нее, или выяснить, куда ведет узкая резная дверь… А майский календарь как-то очень быстро перелистывает долгие теплые дни, я обнаруживаю, какое это счастье не лежать, а просто сидеть в кровати, облокотившись на подушки, лениво перелистывая страницы пусть и не очень увлекательной книжки. И слушать шаги Северуса рядом в кабинете, скрип пера, сухой шелест бумаг, если он перебирает их, сидя в кресле у окна, его низкий голос, когда он переговаривается с кем-нибудь через камин, шорох его мантии, когда он уходит или возвращается. Я ловлю себя на мысли, что мне просто хорошо в его присутствии, даже если он не разговаривает со мной. Просто спокойно и уютно. Как будто у меня есть дом. Но об этом «как будто» я до поры до времени не задумываюсь.

Ему нравятся Зелья, не знаю уж, по этой ли причине или какой-то иной он вечерами заваливается рядом со мной на кровать, заглядывает мне в учебник через плечо и начинает что-нибудь рассказывать или объяснять. Потому что спрашивать меня все равно бесполезно.

- Пойми, - говорит он мне, - я представляю, как вас учил Слагхорн. Он и меня так же учил. Это совершенно никому не нужно. Списки ингредиентов есть в любом справочнике, как и подробные инструкции по приготовлению. Это совершенно не то, что надо учить наизусть. Гораздо важнее понимать, что ты делаешь и как ты это делаешь, какое начало несут в себе растительные или животные компоненты, в смысле, тепло или холод, движение или покой. Когда ты занимаешься зельями по-настоящему, ты ощущаешь, как движутся соки жизни, как они замирают…Если ты понимаешь суть, ты сможешь создавать, если нет - будешь стоять с аптекарскими весами над котлом и мучительно вспоминать, положил ли ты уже наперстянку, а если да, то сколько.

И рассказывает мне про растения, потом про алхимиков, и еще кучу всякой всячины. А днем, если он не где-то в школе, а он уходит надолго, теперь уже не боясь оставить меня одного, так вот, если у него есть время в течение дня, он обустраивает себе небольшую лабораторию. Нет, разумеется, не в кабинете. Когда я спрашиваю его о том, где он нашел место для котлов в директорских апартаментах, уж не там ли, где висят говорливые портреты, он только смеется, помогает мне встать и устраивает мне экскурсию по нашему пока что общему жилищу.

Я вот никогда не задумывался, как в башне внизу помещается огромный парадный кабинет, а наверху, если подняться по лесенке, размещаются и просторная спальня, и небольшая гостевая, и личный кабинет. Но оказывается, и это еще не все. Замечал ли я когда-нибудь, как устроена директорская башня снаружи? Ха, сто раз облетая ее на метле! Ничего не замечал! И того, что верхняя часть ее как бы вырастает из стены, утолщаясь, словно перевернутая детская пирамидка, ну, в упор не видел. Наверное, было ни к чему.

- Смотри, - говорит он, когда я стою у окна, опираясь на его руку, - мы с тобой сейчас в верхней части башни. У нас во всех комнатах слегка скругленные стены. Парадный кабинет ниже, как бы в теле основной башни, в более узкой части. А внизу под ним есть еще и небольшое нижнее помещение, как бы подвал. Маленький, конечно…

- А почему ты в прошлом году ничего не делал?

- Гарри, - он смотрит на меня, как будто я дурачок, - мне в том году было совсем не до зелий. Если что-то было нужно Лорду, я варил это в Малфой-мэноре, если вам - в Греймор-хилл. Подвал я нашел еще тогда, конечно, но серьезно там ничего не устраивал. Пол осени я пытался поймать вас троих. Когда это удалось, начались крестражи. Я метался между Лордом и школой.

- И Кингсли? - почти утвердительно говорю я.

- И Кингсли, но мы с ним встречались в маггловских городах, там, где нас не могли увидеть.

Я вдруг вспоминаю, как он появился в моей комнате перед третьим ритуалом в абсолютно маггловской одежде. Значит, тогда он прибыл прямо со встречи с Кингсли. Нет, мне не бывать шпионом! И не надо, но мне почему-то нравится, что это так хорошо выходило у него.

Я стою у окна и не могу оторваться. Там движутся маленькие фигурки, они машут друг другу руками, переговариваются, но из-за удаления я почти ничего не слышу. Там под ветром колышется трава, там перекликаются птицы. Вот кто-то несется вприпрыжку вверх по холму… Я отвожу взгляд, стараясь напоследок вдохнуть побольше этого воздуха свободы…

- Что, узник директорских апартаментов, - насмешливо говорит Северус, обнимая меня за плечи, - ничего, потерпи, сегодня у нас всего-то двадцать третье мая. Еще пара недель и…

- Я понимаю, - я говорю это очень тихо, мне, правда, немного грустно, - просто уже двенадцать дней прошло с тех пор, как я пришел в себя, а я еле по стенке хожу.

- Я бы сформулировал иначе, - он наклоняется к самому моему уху и шепчет, как заговорщик, - прошло всего двенадцать дней, а ты не теряешь сознание, у тебя практически нет жара, ты сам ешь и можешь двигаться, и у тебя не болит сердце. А ты где у нас побывал?

- На том свете, - признаю я и утыкаюсь ему лбом в плечо. - А кабинет покажешь?

И мы проходим через ту самую резную дверь вблизи окна и оказываемся в довольно большом помещении, где все стены сверху донизу представляют собой стеллажи, забитые книгами. А в центре огромный и в то же время изящный стол светлого дерева на резных ножках, заваленный бумагами и книгами. И два кресла - одно высокое, с резной прямой спинкой, а второе скругленное, низкое, с широкими подлокотниками. В стиле Ренессанс… Такое же, как было у него в Греймор-хилл.

- Ты что, и кресло отсюда таскал? - задаю я очередной глупый вопрос.

- Да нет, - он улыбается мне и усаживает в это самое кресло, - просто мне нравятся именно такие.

Я вновь окидываю взглядом книжные шкафы, и мне становится немного не по себе. Не то чтоб я так не любил читать, я люблю, но вот представить себе человека, который одолел всю эту многовековую премудрость, я не могу. А что, если…

- Северус, - наконец, решаюсь спросить я, - ты что, все это читал?

Он опять смеется.

- Интересно, когда бы я мог? Что-то читал, конечно. - Он задумчиво трет переносицу. - Ты ведь имеешь представление о том, что представляла из себя моя жизнь. Так что времени для чтения у меня было немного. Конечно, я не так усердно, как ты, валял дурака в школе. Потом… - пауза, опять решает, стоит ли говорить, - ну а потом моя служба Лорду с шестнадцати лет предполагала довольно однобокое образование - Зелья и Темные искусства. Этого читал более чем достаточно. Ну а вот после двадцати было не до этого. Так что во многих областях магии, да и не только магии, я полный профан.

Вот теперь я могу облегченно вздохнуть. Конечно, он слегка преуменьшает, я знаю, может быть, не хочет, чтобы я чувствовал себя рядом с ним малолетним неучем. Я ведь видел и его библиотеку в Греймор-хилл. Да и вообще, когда он что-то рассказывает… В общем, я знаю, что никакой он не профан. Ни в чем. Но все же тот, кто не прочел все эти тома, заполняющие практически все пространство стен, кажется мне вполне человеком. Однако я даю себе обещание постараться наверстать то, что считаю своим упущением - из-за лени, детской глупости, стремления постоянно что-то предпринять, не разузнав об этом получше. Я не стану равным ему, нет, но хотя бы должен приблизиться. Хотя пока еще не осознаю, почему.

Осознание это начинает приходить ко мне несколько дней спустя. Это получается как-то само собой. С каждым днем мне становится лучше - вот я уже без его помощи встаю, мои шаги, пусть пока и в пределах спальни, становятся все увереннее, я больше не держусь за стойки кровати или стены, чтобы не рухнуть на пол, подолгу смотрю в окно, читаю, уже не в постели, а сидя в кресле или на небольшом изящном диванчике рядом с камином. Да, я продолжаю поглощать зелья в устрашающих количествах, но он говорит, что так еще будет достаточно долго. У меня прекращает подниматься температура, я не просыпаюсь ночью от кошмаров, в его глазах, когда он слушает мое сердце, больше никогда не появляется тревога. И я начинаю задавать себе вопрос о том, что я, собственно говоря, делаю здесь, в директорских апартаментах, в его спальне… Теперь, когда я все больше вспоминаю себя прежнего, не умирающего и израненного, а такого, каким я когда-то был. Мне почти восемнадцать…

Я не хочу видеть свое отражение в огромных зеркалах в ванной. Нет, теперь дело не в шрамах - под действием мазей они становятся все тоньше, так, змейки, ниточки, они больше не уродуют меня. Но вот мое тело… Я напоминаю, нет, уже не скелет, слава Мерлину, но вот отощавшую за зиму дворнягу уж точно. Выступающие ребра, ключицы - около них такие ямки, что там можно без труда разместить небольшое яблоко, и оно точно не упадет. Бедра, ноги - кости, кости, мощи… Мышц будто бы и не было никогда. И изможденное лицо, темные круги под глубоко запавшими глазами. Куда только девается вся пища, которую я с некоторых пор запихиваю в себя с изрядным упорством? Почему я думаю об этом? Какая мне разница? Но на следующий день я спрашиваю забежавшую проведать меня Гермиону, и мне даже немного стыдно, но я не могу не спросить:

- Герми, а что надо есть, чтобы, ну, ну чтобы я не выглядел таким тощим?

Она несколько секунд смотрит на меня, а потом вдруг… или мне только кажется, будто бы я замечаю понимание в ее глазах.

- Гарри, он тебе нравится, да?

Я даже, кажется, забываю дышать от изумления.

- Я, я… да как ты…, - но тут же сдаюсь. - Герми, я и сам не могу понять. Но мне противно видеть себя таким, какой я сейчас. А он…, - нет, я сам не верю, что произношу следующие за этим слова, - а он, он красивый, нет, не то, чтоб…, но на него мне хочется смотреть. Все время. А я…

И опускаю голову. Ведь это странно, правда? То, что она сразу догадалась, а я вот не мог признаться себе в этом так долго. Она, как ни в чем не бывало, советует мне налегать на каши, хлеб и бананы, улыбается так ободряюще, обещает, что никому-никому не скажет. В конце-концов, я про них с Роном тоже знаю достаточно. А вот про себя и Северуса не знаю ничего.

И когда она уходит, я прошу у Добби бананы. И кашу. А потом еще суп. С хлебом. Побольше. И заталкиваю все это в себя, пока мне не становится нехорошо. И все это время пытаюсь додуматься хоть до чего-нибудь вразумительного. Что вообще происходит между мной и Северусом? Мы продолжаем спать вместе - он обнимает меня или хотя бы держит за руку - мне кажется, иначе я не мог бы заснуть. Иногда я, видимо, зову его во сне, потому что, просыпаясь на несколько секунд, чувствую, как он гладит меня и шепчет, что все хорошо, что он здесь, что со мной ничего больше не случится. И легко целует меня - в висок или в макушку. Как ребенка. Почему он делает это? Я нахожу вполне очевидное объяснение - он заботится обо мне, как делал это практически всю свою сознательную жизнь. Он должен меня вылечить, так как никто кроме него не может это сделать. Его гложет вина за то, что ему пришлось сделать со мной в Греймор-хилл. Значит, когда я окончательно выздоровею, он попросту пожелает мне счастья и отправит в факультетскую спальню? Казалось бы, все разумно, но почему я боюсь даже подумать об этом? О том, как поблагодарю его за то, что он спас мне жизнь, в сто первый раз заверю его в том, что он ни в чем не виноват, и отправлюсь восвояси, навстречу розовым мечтам о счастливой жизни. Но эта вполне очевидная мысль так ужасает меня, что я немедленно покрываюсь холодным потом. Я не смогу так. Я не смогу.

Осталось найти ответ на вопрос почему? Почему меня, парня восемнадцати лет, так пугает мысль о том, чтобы просто вернуться к нормальной жизни? Влюбиться, например, в Джинни, или еще в кого-нибудь? Но мне даже тошно представить себе, как какая-нибудь девчонка станет лезть ко мне, дотрагиваться изящными пальчиками с безупречным маникюром до моих рук, покрытых сеточкой шрамов, прикасаться к моим вечно искусанным губам своими - свежими, пухлыми, сладко пахнущими помадой. Меня передергивает, и я понимаю, что если немедленно не изгоню эти картинки из своего сознания, все только что съеденное попросится наружу. А потом представляю себе его - как он склоняется надо мной, отводит отросшие за это время пряди моих непокорных волос со лба и целует - медленно, настойчиво, заставляя мои губы приоткрыться навстречу его красиво очерченным губам, языку - и тут я впервые за столь долгое время ощущаю, как меня словно толкает волна жара, зарождающаяся где-то внизу живота… Я хочу его? Бред! Я не могу этого хотеть. Как я могу? Он же насиловал меня! И понимаю, что для меня это абсолютно неважно. Неважно, и все! Или это магия ритуалов каким-то образом превратилась в это необъяснимое желание? Но мое тело не лжет - я хочу, чтобы он касался меня, и вовсе не так невинно, как это происходит сейчас. Я будто чувствую жажду, всем телом, хочу касаться его рук хотя бы кончиками пальцев, чувствовать его дыхание так близко… Мерлин! Что мне делать? Я же никогда не смогу даже сказать ему об этом! И потом - мое тело отвратительно! Эти кости, ребра, шрамы… А он… Он кажется мне совершенным. Если бы я сказал это Рону, о, да, вот кто напомнил бы мне и про крючковатый нос, и про хищный профиль, и глаза, прожигающие насквозь и при этом ничего не выражающие! Но это все неправда! Я вспоминаю его руки, изящные запястья, тонкие пальцы. И все его тело - такое недостижимо прекрасное, сильное… Вряд ли он захочет видеть рядом с собой такого урода, как я. А потом - он намного старше меня, нет, это здорово, что он старше, но ведь я для него, должно быть, глупый мальчишка. Ничего не знающий, не имеющий ни малейших познаний хоть в какой-нибудь области, ничего толком за всю жизнь не прочитавший. О чем ему говорить со мной? Но сейчас он же говорит! И мне не кажется, что ему скучно со мной, хотя, конечно, он же практически всегда мне что-то рассказывает. Может быть, ему нравится хотя бы то, что я умею слушать? Я же не могу попросить у него список литературы на лето, в очередной раз выставив себя дураком! Хотя нет, он же слушал меня, когда я рассказывал ему о последнем крестраже, ну, не о себе, разумеется, а о Диадеме. Причем был уверен, что Рон с Герми ему в общих чертах уже все пересказали. Но он почему-то хочет услышать все от меня - и я рассказываю ему про полупрозрачные виски мертвой Лукреции, про дни под теплым лазурным небом, проведенные нами в тени апельсиновых деревьев, шатрах, на веселых солнечных равнинах в ожидании ее смерти, про дрожащий отсвет свечей в часовне, про замершее время.

- Жоффре, - задумчиво говорит он, и у меня перехватывает дыхание от его интонации. - Гоффредо. Что ж, тебе подходит.

Я хочу, что он так же жарко шептал и мое настоящее имя.

Я не намерен так просто сдаваться. Видимо, жизнь все же возвращается ко мне - я же никогда раньше не был плачущим нюней, не ныл, не размазывал сопли кулаком. До того, как началась вся эта дурацкая история с крестражами. Я не плакал даже тогда, когда похоронил родителей, но устроил истерику сразу же после первого ритуала. Может быть, поэтому он и чувствует себя виноватым? Он же знал, каким я был раньше. Он знал меня всю жизнь… Северус, ты все, что у меня есть… Это правда. Интересно, а я у тебя есть? Я не знаю. Но мне бы хотелось узнать.

Так что на следующий день я прошу его разрешения брать книги из его кабинета, предусмотрительно умалчивая о том, что пару из них собираюсь использовать в качестве гантелей. И демонстрирую такую прожорливость, что Добби не нарадуется на меня. И хожу по спальне, как заведенный, зеленея от надежды, что мышцы мои так восстановятся быстрее. Потому что я хочу знать. Потому что что-то во мне не верит во все эти разумные аргументы про заботу, вину и лечение. Я же вижу, что он не хочет отпускать меня от себя. Почему?

* * *

А тем временем наступает июнь, и в один из дней Северус, как ни в чем не бывало, спрашивает меня, не хочу ли я проведать друзей. Наверное, у меня от удивления глаза в пол-лица, потому что он улыбается и молча указывает мне на небольшую серебряную подвеску, висящую у него на шее.

- Это амулет Хогвартса, - объясняет он. - Ты же наверняка замечал, что у Дамблдора было удивительное умение - он мгновенно оказывался там, где был нужен, причем именно тогда, когда его там никто не ждал. В Хогвартс нельзя аппарировать, но амулет действует как постоянный портключ. Мы можем отправиться, куда угодно. Мне почему-то кажется, что ты не очень жаждешь повидать Маг Гонагалл или Флитвика. А вот Грейнджер и Уизли уже ждут тебя около библиотеки. Готов?

Я совершенно ошалело киваю. Я Рона не видел со дня битвы с Волдемортом! Потому что он до сих пор ходит с палочкой из-за ноги, так что ему не одолеть лестницу в директорском кабинете, чтобы добраться до меня. Так что мы с ним обмениваемся новостями через Гермиону, которой ко мне доступ разрешен. И вообще я ничего и никого не видел, хотя сижу в Хоге почти месяц. Да я с осени ничего толком не видел! И тут я внезапно представляю себе толпу народу у библиотеки - вдруг все, кто сейчас в замке, выйдут посмотреть на воскресшего из мертвых меня? Мерлин, я же отвык от людей. Может быть, лучше не…

- Ты что, не рад? - он вопросительно смотрит на меня, видя, как я замер и не могу от изумления произнести ни слова.

- Что ты, рад, конечно. Я просто… я не ожидал.

- И одичал изрядно, - усмехаясь, констатирует он. - Не бойся, я просил, чтоб толпой на тебя не набрасывались - только Грейнджер и Уизли.

И он протягивает мне руку: - Ну же, давай! Только недолго!

Уже через пару мгновений я стою в каком-то совершенно незнакомом месте, так, по крайней мере, мне кажется поначалу. Потому что через какое-то время я понимаю, что это участок широкого коридора на подходе к библиотеке, только сейчас он почему-то весь заставлен цветами - кактусами исполинских размеров, пальмами в кадках, лианами, достающими чуть ли не до самого потолка. Как оранжерея. И даже пара апельсиновых деревьев…Наверное, все эти растения перекочевали сюда из разрушенных теплиц, соображаю я через некоторое время.

А у огромного стрельчатого окна двое - мои Рон и Герми. Мы просто стоим и смотрим друг на друга, отчего-то не торопясь кидаться друг другу на шею. Да у нас ничего бы и не вышло - я все еще боюсь отцепиться от Северуса, а Рон тяжело опирается на массивную черную трость. Вот у кого-то я видел такую… давно. А Рон, видя направление моего взгляда, как-то растерянно улыбается и говорит вместо приветствия:

- Ну, мне Малфой свою дал. А что?

- Полчаса, не больше, - шепчет Северус куда-то мне в затылок и подталкивает меня вперед.

А потом он приветливо, но теперь уже абсолютно официально кивает Рону и Гермионе и оставляет меня, чтобы немедленно скрыться в дверях полуразрушенной библиотеки, откуда я уже слышу резкий голос мадам Пинс.

- Гарри, - вот теперь Рон улыбается мне так, что до меня действительно доходит, как невероятно здорово, что он жив и что жив я, и Герми, и Северус, а вот Темный Лорд нет. - Иди сюда, здесь в этих цветах нас никто не увидит. Мы проверяли!

И они оба смеются и подмигивают мне, зная, что я-то уж все точно понимаю. Когда я обнимаю его, мне кажется, что еще один фрагмент моего безумного мира становится на место. Мира, где у меня пока что получается не терять, а обретать. Мира, где я не должен опасаться быть убитым, где никто не ждет подвигов от меня, где у меня есть друзья, где меня… нет, где обо мне заботятся.

Мы усаживаемся на каменную скамью у окна, скрытую цветами в кадках и… и я опять извиняюсь, что бросил их в день битвы с Волдемортом, а они опять заверяют меня в том, что я непроходимый идиот. И я вновь выслушиваю про змею, на этот раз версию Рона, а Гермиона только улыбается. И Рон хочет знать, не замучил ли меня Снейп в застенках, о, простите, в директорских покоях, и когда меня окончательно выпустят на волю. Я мечтаю ответить «никогда», но только пожимаю плечами, а Герми глядит на меня все также озорно. И как-то само собой получается, что мы говорим о дне Последней Битвы. Наверное, это недосмотр Герми, потому что она тут же хмурится - со мной же запрещено разговаривать на серьезные темы! - но Рон явно не понимает, как можно вполне здорового парня, то есть меня, держать за дурака и рассказывать, что Битвы почти никакой и не было, так, цветочки потоптали. А что раненых до сих пор полное больничное крыло - так это случайно, ветер-то какой разыгрался… Вот и побило народ ветками.

- Да народу, в общем-то, немного пострадало, - не замечая недовольства на лице Герми, рассказывает Рон. - Могло быть гораздо хуже. Кингсли руководил обороной замка, так что он велел деканам еще ночью собрать всех в нескольких хорошо защищенных подвалах, откуда были выходы наверх, подальше от Хога. Но, сам понимаешь, кто-то сидел себе тихо, а кого-то и не особо удержишь… Так что некоторые - из наших кое-кто, рейвенкловцы да еще человек десять с Хаффлпаффа ухитрились выбраться из замка. Ну и слизеринцы - эти полезли родителям помогать, сам знаешь, кто у них родители… Ну и…

- Рон, - голос у Герми дрожит от негодования, - господин директор запретил…

- Да что ты, Герми, Гарри же взрослый парень, что вы его прям в вату готовы запаковать.

- Я видел, что были погибшие, - тихо говорю я. - Но не знаю, кто.

- Знаешь, из тех, с кем мы близко дружили, пожалуй, никого. Только вот Колин Криви. Понесла же его нелегкая с этой его проклятой колдокамерой снимать Последнюю Битву. И Симус тяжело ранен, но сейчас уже все хорошо, ему мадам Помфри даже вставать вчера разрешила. Но в основном погибли взрослые - верные Кингсли авроры, пришедшие с ним, ну и эти… со Слизерина - они случайно под заклятия попали, теперь даже не разберешь, под чьи. Дрались-то все не по-детски… А Люпин…

И тут у меня внутри будто обрывается что-то. Люпин! Я даже ни разу не спросил про него. Герми напряженно всматривается в мое лицо:

- Гарри, Люпин жив, - торопливо говорит она, - ты… ты бледный совсем.

- А обычно я румяный и жизнерадостный? - пытаюсь улыбнуться, чтоб она успокоилась.

- Люпин в Мунго. И Тонкс тоже. Его скоро выпишут, он же оборотень, у них все быстро заживает. И Тонкс вроде тоже вне опасности. Все хорошо, Гарри, - она успокаивающе гладит меня по руке, будто я особо буйный пациент, склонный к истерическим припадкам. И добавляет: - Гарри, все гораздо лучше, чем могло быть, поверь. Но не бывает таких событий без потерь, это невозможно.

Мы некоторое время молчим. По старой привычке я пытаюсь чувствовать себя виноватым. Но у меня почему-то не выходит. А вот почему? Раньше у меня прекрасно получалось обвинять себя во всех несовершенствах мира, в каждой смерти, случившейся по вине Волдеморта. Ведь это я не остановил его. А вот сейчас… наверное, всему есть предел, а в том, что я заплатил сполна, я уверен абсолютно точно. Больше уже некуда. Так что мне просто грустно. И я рад, что жив Люпин. Это подарок судьбы. И что почти никто из близких нам серьезно не пострадал. Только вот Колин… Фотограф чертов… Если бы он был жив, мы бы учились сейчас на одном курсе. Я вижу, что Герми собирается завести очередную ободряющую речь, но я прерываю ее неожиданным вопросом, резко меняя тему:

- А как у вас дела? Ну, в смысле… - я почему-то стесняюсь вот так прямо спрашивать их о планах на будущее.

У Герми сразу же делается кислое-кислое лицо, Рон только разводит руками.

- А хреново все у нас, Гарри, - неожиданно признается он. - Нет, ты не подумай, у нас, с одной стороны, все замечательно, а с другой…

- А с другой, Гарри, - продолжает Гермиона, - хреновей некуда. Родители пытались забрать Рона домой. Это при том, что мы им о наших планах ничего не говорили. Просто его мамочка так на меня смотрит, будто я пытаюсь похитить у нее из-под носа самое дорогое. Теперь она считает, что я на него плохо влияю! Если бы Снейп не запретил, сказав, что Рон нуждается в постоянном присмотре и лечении, мамочка его уже давно бы заперла в Норе.

- Что за глупости? - я ушам своим не верю. - Но ведь вы можете делать все, что вам вздумается. Вы совершеннолетние, вы и пожениться можете, не спрашивая разрешения.

- Не можем, - свирепо констатирует Рон. - оказывается, в законе о совершеннолетии есть одна маленькая оговорочка. Это меня Билл просветил, когда я стал орать, что мы все можем. Дело в том, что можно делать все, что угодно, если ты закончил образование в магической школе и можешь самостоятельно зарабатывать себе на жизнь. А пока ты студент, ты как бы под опекой школы и родителей.

- В общем, - невесело заключает Герми, - мы тут в свободное время учебниками балуемся. И Снейп, между прочим, правда проверяет. А тебя?

- На жизнь жалуемся, господа? - Северус появляется за нашими спинами совершенно неожиданно, так что мы даже вздрагиваем.

Он всматривается в мое лицо, потом переводит взгляд на виноватое лицо Герми. Ну, конечно, он все понял. Что они говорили со мной о чем-то таком, что им запрещено. Он хмурится и берет меня без лишних слов за руку.

- Думаю, на сегодня тебе достаточно, - произносит он таким тоном, что я уверен, что Рону с Герми попадет из-за меня.

Когда мы возвращаемся в наше жилище, он еще некоторое время молчит, а потом все же спрашивает, безотрывно изучая выражение моего лица, хотя я очень стараюсь делать вид, что все совершенно нормально:

- Обсудили Битву с Темным Лордом?

Я молчу и опускаю глаза.

- Что, других тем для разговоров у вас не нашлось?

Опять эти язвительные интонации, жесткие нотки в его голосе…

- Северус, я же не маленький… Ведь невозможно до бесконечности все скрывать от меня. Тогда… я видел в ЕЕ шлеме.

- Гарри, - он вдруг неожиданно мягко берет меня за руки, - ты не должен себя ни в чем винить. Ты сделал все, что мог, даже больше.

- Я знаю. Просто их всех очень жалко. Они же совсем дети. И Колин этот безумный. И слизеринцы, которые хотели помочь родителям… А тебе бывает кого-нибудь жалко?

- Жалко? - переспрашивает он, будто пробуя на вкус само это слово. И вкус его кажется ему непривычным.

Не жалко? Вот теперь я, наконец, отваживаюсь спросить его о том, почему он ни в чем не сомневался, когда тащил меня к Волдеморту. Ведь он же ни о чем не предупредил меня. Что было бы, если б я стал сопротивляться, не пошел бы с ним, сбежал бы в замок? Он долго молчит, достает из складок мантии сигареты, закуривает, и я даже думаю, что он ничего мне не ответит, и готов заткнуться.

- Знаешь, - после нескончаемо долгой паузы все же говорит он, - я был уверен, что ты обо всем догадался.

- Как? Как я должен был догадаться? Как может человек догадаться, что он последний крестраж, и что его долг - дать убить себя?

Он опять замолкает, ерошит мои волосы, поправляет съехавший куда-то набок воротник моей футболки и долго смотрит мне в глаза.

- Ты не мог не догадаться, Гарри. Просто поверь, что я это знал. Когда Блейки рассказал мне про твой сон, я был уверен, что ты знаешь, на что тебе придется пойти. Прости меня, - он говорит это уже не в первый раз, - это было очень жестоко. Меня оправдывает только то, что я к этому моменту уже давно придумал, как тебя вернуть. И я доверял тебе тогда, как самому себе.

- А как Блейки мог знать про сон? Он же ничего не понимает? - Я вспоминаю, как малыш Блейки сидел тогда рядом со мной на лестнице и пытался укачивать меня, как малого ребенка.

- Все он понимает, когда захочет, - Северус продолжает смотреть мне в глаза, не отводя взгляд. - А как тебя вытащить, я понял сразу, как только увидел твой снитч. Я сразу почувствовал, что в нем скрыто.

Я вдруг вспоминаю, как мы тогда, в незапамятные времена, когда я даже еще и не подозревал, что бывают на свете ритуалы, сидели с ним за обеденным столом в Греймор-хилл, только что выпущенные из подвала, а он раскладывал перед нами наши вещи.

- Точно, - говорю я, - ты взял снитч, и у тебя лицо изменилось.

- Ты заметил?

- Ну, да. Скажи мне, - я боюсь задать следующий вопрос, - а ведь Дамблдор тоже знал, что я крестраж? Это ведь он тебе рассказал?

Мне еще немного обидно, что добрый дедушка из детских сказок оказался на самом деле не таким уж и добрым, а весьма расчетливым и жестоким. Но я уже не маленький, так что времена веры в Санта-Клауса минули давно. Мне кажется, вся эта ерунда про злых и добрых, про понимающие улыбки, поддержку и заботу сгорела на неком черном алтаре. Но удивительно, что именно Северус оказался тем самым человеком, который не позволил моей душе выгореть дотла…

- Знал, - подтверждает Северус мои догадки на счет Дамблдора, - да, рассказал, но я знал это и раньше. Практически с самого начала. Брось, это теперь уже совершенно не важно.

И он усаживает меня обедать, рассказывает какие-то незначащие вещи про восстановление библиотеки, про безумную мамашу Рона, которую ему насилу удалось выпроводить отсюда, смеется, что мистер Уизли все больше напоминает ему Белого Кролика из Алисы в стране чудес - все так же бестолково торопится, всех боится и никуда не успевает. А потом заваливается со мной в кровать читать учебник по Защите, причем читает мне вслух, заставляет повторять, я путаюсь, он смеется, комментирует отдельные пассажи так, что смеюсь уже я. И я отвлекаюсь и как-то перестаю думать о плохом. Мне кажется, что я давно уже в эпицентре какого-то непрекращающегося невиданного чуда - где мне безумно хорошо рядом с ним, где я не могу представить себя отдельно от него. И всякий раз, когда наши руки случайно сталкиваются, перелистывая страницы, я еще долго ощущаю тепло, оставленное этим мимолетным прикосновением.

Мимолетным прикосновением… Июнь в этом году невероятно жаркий и солнечный. Если мне удается проснуться рано, я подолгу стою у окна, вдыхая пока еще прохладный свежий утренний воздух, который нагревается буквально за час, как только солнце поднимается выше над замком. Из-за жары днем все затихает, возвращается Северус, мы долго и, не торопясь, обедаем. И разговариваем ни о чем. Когда-то это казалось мне пределом мечтаний - просто сидеть рядом с ним и говорить ни о чем! Чтоб в моем мире не было Волдеморта и моего страшного долга. И вот теперь их нет. Но теперь я успешно нашел себе другое дело, гнетущее меня… Нет, конечно же, не гнетущее, ну, наверное, я просто отношусь к разряду людей, которые любят грызть себя из-за всего. Теперь, когда мне ничто не угрожает, я не могу просто наслаждаться тем, что ничем не омраченное время принадлежит нам обоим, я сижу и страдаю от сомнений, а что такое есть «Мы»? И существует ли оно вообще? Вот если я возьму и спрошу его: «Как ты относишься ко мне, Северус?», что он скажет? «Хорошо отношусь», скажет он, «разве ты сам не видишь?»

А я вот сижу и пожираю его влюбленными глазами, предусмотрительно отводя взгляд, когда он может это заметить. И любуюсь - красивым высоким лбом, по обеим сторонам которого спадают черные прядки, а он все время пытается отвести их за уши, но у него ничего не выходит, потому что они слишком короткие…Четкой линией бровей, несколько тяжелыми, припухшими от жары и усталости веками… Смотрю, как он, задумавшись, проводит указательным пальцам по переносице, задерживаясь на характерной горбинке… Или неожиданно скашивает на меня дивные, невероятные, чуть продолговатой формы глаза. Замечает ли он, что я… Мерлин, мне должно быть просто стыдно!

И кто вообще придумал эту жару, при которой невозможно спать в плотных, надежно, словно доспехи, скрывающих наши тела, пижамах? Футболки и боксеры - все, что можно сейчас вытерпеть на себя в эти неумолимо жаркие ночи, когда нагревшийся за день воздух в нашей спальне даже не успевает остыть. И я стараюсь намотать на себя тонкое покрывало, под которым я сплю так, чтобы утром, когда Северус просыпается, он ни за что не смог ничего заметить!

А эти шрамы… Теперь мое оживающее тело как-то очень неправильно реагирует на прикосновения к моей коже. И Северус будто нарочно не торопится, втирая мазь на редкость вдумчиво, не пропуская ни единого участка, движения его нарочито неспешны, его пальцы то замирают, касания становятся легкими-легкими, а потом вдруг, нет, мне кажется, но как будто он просто поглаживает меня, забывая о шрамах… такое может быть? И когда он однажды говорит мне, чтоб я перевернулся на спину, я понимаю, что сделать этого не могу. А придется. И я ужасно краснею, зажмуриваюсь от нестерпимого стыда, но прежде чем я успеваю плотно сомкнуть веки, мне чудится, что я вижу тень улыбки на его губах. Он что, доволен? Да нет, разумеется, ему просто смешно, раз герой магического мира так непозволительно сомлел в его руках. Я идиот! Я готов написать это у себя на лбу и гордо носить это звание! Нужен я ему? Но он же меня целовал! Да, но он меня и после ритуалов целовал. Успокаивающе так, как ребенка. Или не как ребенка? А если я ему нравлюсь? И что? Он-то вряд ли может себе позволить не то что сказать, а даже дать мне понять это! Он-то по-прежнему считает себя виноватым, насильником… даже если я ему не безразличен… Мерлин, Мерлин мой, что мне делать? Страдать и краснеть, как девица на выданье? Что вот они делают, девицы эти? Первая любовь Героя магического мира, ха - директор Хогвартса профессор Северус Снейп! Прошу любить и жаловать! Я идиот!

Между прочим, я за всеми своими страданиями как-то совсем забываю, что он, между прочим, маму мою в юности любил! Вот если бы папу, да-да, ловлю себя даже на такой замечательной мысли! Потому что если бы папу, то было бы значительно проще… Но он вроде бы сказал, что это было давно, и что теперь это совершенно не важно. Ведь так? Почему он мне это сказал?

И я, смущенный и вдохновленный такими вот размышлениями, в один из дней, точнее, вечеров, все же решаюсь спросить его о маме, да и вообще обо всем. Ведь он же обещал, правда? Обещал, что когда все кончится, и я, наконец, поправлюсь, то он все-все расскажет.

- Северус, ты же мне расскажешь? - осторожно спрашиваю я, устраиваясь напротив него в широком плетеном кресле на балконе.

А на маленьком стеклянном столике уже поднимается парок из узкого носика приземистого пузатого чайника.

- Расскажу, - серьезно и довольно безрадостно отвечает он, принося из кабинета бутылку виски, бокал с толстыми стенками, который он, я знаю, сейчас обхватит ладонями обеих рук, словно согревая. И ставит перед собой пепельницу, и достает пачку сигарет из кармана джинсов. - И про маму, и про папу… Так, что тебе станет тошно, Гарри.

- Почему это?

Мне кажется, я знаю о нем достаточно, вряд ли он сообщит мне сейчас нечто такое, от чего я в ужасе стану закатывать глаза.

- Потому что, дорогой мой герой, на свете бывают довольно грустные и неприглядные истории… И моя, боюсь, одна из таких.

Он устало трет уголки глаз, а я отчего-то разглядываю его футболку - она коричневая, надпись на ней уже несколько потускнела, так что я явственно различаю только слово FOREVER.И очертания каких-то то ли гор, то ли зданий, грубо намалеванные черным. Он совершает легкий взмах рукой, словно возводя вокруг нас некое подобие сферы, а потом смотрит мне в глаза со странным выражением - с грустью и будто бы с вызовом.

- Надеюсь, ты понимаешь, Гарри, что все, что я расскажу тебе, не предназначено ни для чьих ушей?

- Хочешь, я дам тебе Непреложный Обет? - я предлагаю это, не задумываясь, немного обиженный его недоверием.

- Не хочу.

Он замолкает, неторопливо распечатывая пачку - я наблюдаю, как точно движутся его пальцы, разрывая тонкую обертку. Чуть облизывает губы, поднося к ним сигарету, затягивается, продолжая смотреть мне в глаза. Он будто боится чего-то. Чего он может бояться? И тут я догадываюсь. Он же не знает, о чем успела рассказать мне Смерть, когда мы сидели с ней в этой идиотской загробной кофейне! Он думает, что сейчас должен сообщить мне о том, что именно он предал моих родителей, после чего, я, разумеется, немедленно вскочу и с гордо поднятой головой унесусь подальше от него в светлую положенную добрым героям даль. В голубую такую, куда не пускают демонов-хранителей в темных одеждах, оставляя их топтаться на пороге.

- Северус, - говорю я и пытаюсь улыбнуться, - я знаю, что ты рассказал Волдеморту о пророчестве. Или были еще невинно убиенные младенцы?

Как странно, вот сейчас мне кажется, что из нас двоих старше я… Хотя не понимаю, как такое возможно. Но я осторожно кладу руку ему на локоть, пытаюсь неуверенно погладить его. А он не отталкивает меня, но будто и не замечает этой моей робкой попытки. Разумеется, он не захочет, чтоб я его успокаивал, но взгляд его все же смягчается.

- Младенцев за мной больше не водилось, - горько усмехается он, делая большой глоток из своего бокала. - Это ОНА тебе рассказала?

- Да, а кто же еще? Не Дамблдор же.

- Да, ОНА, как обычно, избавила меня от самого неприятного. Странно, правда? То, что именно Она. И даже после этого ты…

- Северус, - твердо говорю я, - это вообще неважно. Просто в жизни, вероятно, иногда случаются ужасные вещи. Ты случайно выдал моих родителей, я стал крестражем, а добрый Дамблдор шесть лет кормил меня сладкими небылицами, зная, что мне предстоит умереть и убить. Мы просто забудем об этом и станем жить дальше. И если ты не хочешь, можешь мне вообще ничего не рассказывать.

Он долго, задумчиво, чуть прищурив глаза, смотрит на меня. Когда он так делает, а происходит это, к счастью, довольно редко, мне становится не по себе. В такие моменты мне кажется, что он видит вовсе не меня. А вот кого? Или что? Потоки магии? Караваны теней? Широко открытые неживые глаза моей мамы? Я окликаю его:

- Северус?

- Нет, ты не ребенок… - он встряхивает головой, отчего длинные пряди его волос на секунду падают ему на глаза, но он тут же отводит их назад и вновь безотрывно смотрит на меня. - Я обещал. К тому же, мне кажется, это важно для нас обоих, как бы выспренно это не звучало. Я хочу, чтоб ты знал. Хотя бы потому, что больше никому не смогу рассказать об этом.

Да, я был прав в тот самый первый день, когда очнулся в Греймор-хилл после своего потустороннего странствия - ему тоже надо хоть с кем-то разговаривать… Пусть и со мной. Я рад хотя бы этому.

- Я родился в Галифаксе 9 января 1960 года, - начинает он, вновь закуривая и откидываясь на спинку кресла. - Моя матушка была из древнего, но совершенно обедневшего рода алхимиков, а отец… отец был самым настоящим магглом. Знаешь, я даже толком и не могу сказать, чем он занимался, кажется, работал то там, то сям, потому что жили мы отвратительно бедно, но ему и в голову не приходило, что можно было бы вполне отбросить предрассудки прошлого века и позволить матери работать. Да она и сама не особенно хотела.

- А он знал, что она колдунья?

- Что она ведьма? Он называл это так. Да, знал. Думаю, если бы мы жили веке этак в семнадцатом, он бы, не задумываясь, отправил ее на костер. И меня в придачу.

- А тебя было за что?

- Меня было за что, - как-то даже весело подтверждает он. - Я же не светлый маг, как говорил тебе уже неоднократно. Так что родители через некоторое время стали замечать, что соседи, заходившие к нам иногда, чтобы повздорить из-за нестриженного газона или кошки, забравшейся к ним в дом, как-то внезапно заболевали, ну, не смертельно, разумеется, но так - то сыпью покроются, то еще какая-нибудь гадость вскочит на видном месте. Я очень любил нашу кошку, - это Северус произносит очень серьезно. - И мне не нравилось, когда какая-нибудь миссис Хатсон кричала на мать или говорила, что нет ничего удивительного в том, что наше семейство распространяет вокруг себя хаос - при таком отце и ребенку не вырасти приличным человеком. Вероятно, она была в чем-то права. Папаша пытался меня даже поколачивать, но как-то раз, пытаясь влепить мне затрещину, обнаружил страшный ожог на своей ладони. Не знаю, как у меня так вышло. Сейчас вот вряд ли получится. Хотя… После этого он, разумеется, ко мне больше не прикасался. Да и, честно говоря, особо не разговаривал, сказал, что я настоящий выродок, и таких, как я, можно предоставить только самим себе, чтоб я, да и все мне подобные, сами нашли место, где им будет удобнее свернуть себе шею.

А я почему-то вспоминаю, как он ударил нас с Роном в подвале, когда ему показалось, что мы оскорбили его родителей. Смешно. А сейчас вот рассказывает мне, как он их ну совсем не любил. Интересно, сам-то верит? Ну а еще… дата его рождения. Он отправил нас за вторым крестражем именно в этот день, девятого января. Мне не хочется, чтоб он заметил, что я пытаюсь улыбаться, ведь он сам сейчас совершенно серьезен, поэтому честно спрашиваю:

- Северус, а ты специально отправил нас за крестражем в свой день рождения?

- Ты что, с ума сошел? Ты думаешь, у меня такое извращенное представление о подарках? Я совершенно забыл о нем, видимо, это просто был удобный день, чтобы выбраться из Хогвартса. А ты много вспоминал о своем, когда накануне сбежал из Норы и начал ваше бесперспективное странствие по лесам?

Мне не хочется отвечать на этот вопрос, потому что мой день рождения для меня теперь запретный день.

- Знаешь, - говорю я и опускаю голову, - предлагаю забыть, что в моей жизни такой день вообще существует.

- Извини, я не подумал.

А сам протягивает мне открытую сигаретную пачку, и я торопливо угощаюсь, пока он не передумал. Может быть, он вообще так задумался, что и не заметил, что сделал? Но нет, я прикуриваю от зажигалки, зажатой в его пальцах, значит, мне можно. По крайней мере, сейчас.

- К черту день рождения, лучше расскажи дальше, - прошу я. У нас все равно, куда ни кинь взгляд, обвалы, обрывы и трагедии, так что проще плюнуть на то, что для кого обидно или тяжело.

- А, ну да, - Северус с удивлением смотрит на меня, кажется, только что заметив, что сам дал мне сигарету. - Тебе же нельзя курить.

- Нельзя, но ты сам мне дал.

Он опять усмехается и продолжает, не пытаясь отнять у меня сигарету:

- Так вот, так мы и жили, пока мне не исполнилось лет десять. Матери, разумеется, пришлось заниматься со мной, хотя бы для того, чтоб соседи были в целости и сохранности. Причем жизнь, окружавшая меня, была настолько убогой, что мне и в голову не приходило, что кто-то может жить иначе. Друзей у меня, как ты сам понимаешь, при моем характере водилось немного. Но были. Как говорил мой батюшка, никчемное отродье вроде меня.

- Ты всегда был такой, как сейчас?

- Похоже, что да. Не все же рождаются такими лучезарными, как ты.

- Северус, а каким бы я стал, если бы в свое время ты не отдал свою жизнь за жизнь моих родителей?

- Кто знает? За жизнь твоих родителей… Ну да, как раз в десять лет я и заметил, что если даже ты живешь в таком безрадостном месте, то вовсе необязательно превращать свою жизнь в ад… Потому что совсем недалеко от нас, практически на соседней улице, как-то незаметно появились Эвансы. Ты хоть раз видел своих бабку с дедом?

И я вдруг как-то смутно вспоминаю маленькую беленькую кухню небольшого дома, где бабушка - изящная миловидная женщина со старательно завитыми на бигуди седеющими волосами ставит передо мной кусок орехового пирога, а дедушка пытается тут же, на кухонном столе, запустить для меня игрушечную железную дорогу, потому что иначе есть я не желаю.

- Видел, но я, кажется, был совсем маленьким, когда мы ездили к ним с мамой. А потом как-то… Наверное, мама все больше отдалялась от них, живя среди магов. Я даже не знаю…

- Они были очень милые, поверь. Если даже я это заметил, будучи таким малолетним гаденышем, каким я тогда и являлся. Правда, просто хорошие люди, хотя тоже были и небогаты, и ничего особенного из себя не представляли. И у них было две дочки - одна такая дылда с лошадиным лицом…

- А, это тетя Петуния, я ее тоже видел один раз в жизни…

- Ну да, а вот вторая была твоя мама, - Северус вновь наполняет бокал виски, причем наливает не как он обычно это делает - чуть-чуть на дно, а как следует наполняет, минимум на четверть. - Если ты думаешь, что я немедленно побежал к ним знакомиться, ты глубоко ошибаешься. Но Лили сама пришла к нам, кошку нашу принесла, которая повадилась лазить к ним на кухню. И я не знаю, как вышло, что мы с ней познакомились… Я увидел аккуратненькую девчонку в клетчатом платье с белым бантиком в рыжих волосах - и сразу понял, что она совершенно не такая. Что таких здесь вообще не бывает. А она держала эту чертову старую облезлую кошку, у которой шерсть торчала клоками, и всякий нормальный человек, увидев это чудище, не стал бы прижимать это к себе, опасаюсь блох, лишая и прочей мерзости. А Лили прижимала и гладила. Так что у меня не вышло ей сразу же нахамить, и уже через несколько минут мы пошли с ней гулять к реке. И в тот год, остававшийся нам обоим до школы, я помню только ее.

- Ты знал, что она волшебница?

- Да, я сразу же догадался. Когда летом через год мы оба получили письма из Хогвартса, моя мама даже ходила в Эвансам, объясняла им что-то про школу, волшебство. Они не хотели ее отпускать, но, как ни странно, решающим аргументом стало то, что я тоже поеду.

- А твой отец? Как он тебя отпустил?

Северус недобро смеется.

- Думаю, по крупному счету ему было совершенно все равно. Но вот то, что у матери откуда-то взялись деньги на частную школу, а вот в пиве и лишней пачке сигарет она ему вечно отказывала, это его уязвило.

- И вы потом с ним так никогда и не помирились?

Северус ненадолго замолкает. Я вижу, как на его лицо падают отсветы заходящего солнца, на секунду освещая его, отражаюсь в темных глазах. А потом сразу же ложатся резкие тени - складки у носа и губ становятся глубже… Он закидывает ногу на ногу, поворачивается ко мне чуть боком, прикуривая очередную сигарету.

- А мы и не ругались с ним. Знаешь… Наверное, для него это тоже было разочарованием - то, что его единственный ребенок совершенно на него не похож, абсолютно не вхож в его мир, который он считал миром нормальных людей. Что со мной нельзя запросто вместе посмотреть футбол, угостить тайком от матери пивом, показать друзьям, похлопывая по плечу, говоря что-нибудь вроде «вот, это мой пацан, похож, правда?» Что меня зовут не Билл или Сэм… Они оба уже умерли. Не спрашивай, почему и отчего, я не знаю. Это было в мое отсутствие. К тому же, матушка выгнала меня из дома, когда узнала, что я служу Темному Лорду. Можешь пожалеть меня, как сироту…

Как странно, думаю я, вот он - человек, практически лишенный каких-либо привязанностей с самого детства. Если я спрошу его сейчас какую-нибудь глупость про любовь к родителям, он даже не будет знать, что мне ответить. Но именно благодаря тому, что он отдал пятнадцать лет своей жизни, я вырос таким, какой я есть. У меня есть эти пахнущие яблоками и корицей воспоминания, аромат рождественских печений, звуки Их голосов, раздававшиеся в доме, эти сладкие «Гарри, мой маленький, а мишка с зайчиком нам спать не мешают?» Не мешают, мама. И я вдруг так ярко осознаю, кому я этим обязан, что мне становится трудно даже взглянуть на него.

- А конфеты? - я задаю этот совершенно невинный вопрос, потому что мне кажется, я сейчас просто начну реветь.

- А конфеты… Знаешь, мы ведь были бедны, как церковные мыши, и Эвансы тоже. Твой дедушка был каким-то мелким служащим, у них было двое детей, так что миссис Эванс весьма предсказуемо сидела дома и вела хозяйство. Когда в тот год пришло Рождество, мы с Лили понимали, что к нам с ней если и нагрянет какой-нибудь добрый волшебник с подарками, то будет он из самых скромных. На чиненых-перечиненых санках, и олени у него будут тощие… И мы отправились посмотреть на магазины поближе к центру города - было холодно, мы стояли, прижав носы к витринам… А там были горками сложены совершенно необыкновенные конфеты с разными начинками, плитки шоколада. Сквозь стекло мы прекрасно видели, как хозяин магазинчика осторожно раскладывал их в маленькие кулечки, взвешивал и подавал покупателям. Среди которых, как ты сам понимаешь, наши родители не значились… А потом нас кто-то прогнал от витрины, сказав, что мы ее всю залапаем. Честно говоря, я его проклял, - Северус вдруг озорно мне подмигивает.

Я пытаюсь представить его себе ребенком - и не могу.

- Ты маму любил, - я говорю это почти утвердительно.

А он вдруг улыбается мне и неожиданно отвечает:

- Может быть. Я и сам не знаю.

- Как это? Разве ты не из-за нее…

- Нет, не совсем, - он вновь наливает себе виски, и я задумываюсь, смогу ли я левитировать его до кровати, потому что дотащить вряд ли выйдет. - Мы вместе приехали в Хог, но тут же оказались на разных факультетах, а ты прекрасно понимаешь, что это значит, проучившись в школе шесть лет. Особенно если это Слизерин и Гриффиндор. При этом мы упорно продолжали дружить. А еще я терпеть не мог твоего папу, Ремуса Люпина, Сириуса Блэка и примкнувшего к ним Петтигрю. А они меня. Видимо, за дело, как и я их.

- Но ты ведь дружил не только с мамой?

- Разумеется, - говорит он, - список моих друзей опубликован во вчерашнем номере Ежедневного Пророка. Они сейчас как раз проходят по делу о пособничестве Темному Лорду, через пару недель должен открыться процесс. Еще часть значится в списке его погибших сторонников - в Пророке от третьего мая. Я, пожалуй, не буду перечислять всех. Можешь сам ознакомиться. Так что курсе на пятом мама твоя дружить со мной бросила. У них начался бурный роман с твоим отцом, они вступили в Орден на шестом курсе, я стал Упивающимся, с ней мы даже не разговаривали. Но она мне нравилась. Можно я кое о чем спрошу тебя? Тебе когда-нибудь серьезно нравились девчонки?

Я почему-то краснею. Я вспоминаю, как валялся в кровати после первого ритуала и размышлял о любви. Мне нравились девчонки?

- Я не знаю, - честно отвечаю я. - Ну, нравились, я даже с кем-то там пытался целоваться…

- С кем, интересно? - он вдруг смотрит на меня с каким-то холодным интересом, будто не очень хочет знать ответ.

- Да так, - говорю я неопределенно. - Ну, с Чжоу. С Джинни. Но это было просто… Я никогда не думал, что это как-то серьезно. Потом, когда я видел их с кем-то другим, я никогда не переживал больше двух дней.

- Значит, не влюблялся, - констатирует Северус. - А я вот носился с идеей о том, что Джеймс Поттер отнял у меня мою детскую любовь, довольно долго. Меж тем нас разводила сама жизнь - твои родители были врагами того, кому я служил, причем в то время довольно усердно. Я видел ее пару раз - последний раз на Косой Аллее, я покупал компоненты для зелий, заказанных мне Лордом, денег мне уже вполне хватало на хорошую одежду, так что я стоял там у витрины и покрикивал на продавца. А тот был старенький такой, еле поворачивался. И тут вошла она - бледная, мантия на ней была какая-то дурацкая… И я, представляешь, у меня повернулся язык сказать ей, что, мол, муж мог бы купить ей и что-нибудь получше… А она просто посмотрела на меня так, не знаю даже, совсем без осуждения, даже, кажется, поздоровалась. Она покупала зелье для беременных… Ну, а еще через пару дней я услышал то самое Пророчество… И, как и подобает верному слуге, незамедлительно передал его Темному Лорду.

Он залпом допивает все, что еще оставалось в его бокале, а я осторожно пододвигаю вазочку с печеньем к нему поближе. И он, не глядя, берет сразу несколько и отправляет их в рот.

- Волдеморт сразу же сказал мне «это Поттеры, Северус. Девчонка беременна. Речь идет об их ребенке». И только тогда до меня, наконец, дошло, что я натворил… На этом мою службу Темному Лорду можно было считать законченной. Я мог думать только о том, какая она была бледная в этой лавке на Косой Аллее, вспоминал, как мы рассматривали горки конфет в витрине, как впервые ехали в поезде в Хогвартст, как она стояла в прихожей нашего дома и прижимала к себе кошку… Знаешь, кем я себя чувствовал? Самым настоящим мерзавцем. Я даже в зеркало на себя смотреть не мог. Убийца, говорил я себе, просто ради того, чтобы выслужиться перед своим Лордом, я отдал ему любимую девушку, пусть она и стала для меня совершенно недосягаемой, и ее еще не рожденного ребенка.

- И ты пошел к Дамблдору.

- Да, не просто пошел, я буквально бросился к нему, умолял спасти их. Он смотрел на меня, как… ну, так обычно смотрят на какую-нибудь мерзкую тварь, которую вроде и хочется раздавить, но вот прикасаться противно.

- А требовать от тебя службы ему было не противно?

- Видимо, нет, - он вновь горько улыбается. - Я обещал ему все, что он только захочет от меня потребовать в обмен на его помощь твоим родителям.

- А почему ты понял, что он не сдержит слово?

- ОНА тебе и это рассказала… Я не знаю, Гарри. Просто понял, и все тут.

- А как получилось, что ты заключил с НЕЙ сделку?

Он задумчиво трет лоб.

- Когда Дамблдор величественно удалился, заверив меня в том, что я могу больше ни о чем не беспокоиться и смело приступать к моим новым обязанностям, у меня было стойкое чувство, что его слова ничего не стоят. Наверное, я был в таком отчаянии… больше идти было не к кому… Я сказал, что готов умереть сам, но только чтоб жили вы - Лили, Джеймс и ты, Гарри.

- Тебе было лет двадцать тогда?

- Да, именно столько и было.

- И ты был готов умереть.

- Гарри, а ты сам? Тебе не было и восемнадцати, когда ты сам сделал то же самое. Поэтому я и рассказываю это тебе.

- И когда ты сказал это, появилась ОНА?

- Да, появилась она, - подтверждает Северус. - Я даже не испугался, мне это показалось совершенно естественным, что мне вот так запросто является сама Смерть. Предложи она мне в тот момент отправиться с ней незамедлительно, я бы ни на секунду не задумывался. Но она решила подождать. Наверное, хотела, чтоб я сам убедился в том, что я не даром отдаю ей свою жизнь. Хотела, чтоб я увидел, как Дамблдор не сдержит слово…И еще одно. Не знаю, захочешь ли ты это услышать, хотя… Она сказала мне, что твоим родителям не отпущено больше. Что им суждено умереть в тот день, когда Волдеморт придет в ваш дом. И даже мое предательство тут совершенно ни причем. Что даже моя жертва не даст им спокойной жизни до глубокой старости. Она готова была дать им срок, чтобы вырастить тебя - пятнадцать лет сверх отпущенного. И я знал, что ты тоже…

- Что я тоже должен буду умереть?

- Да. Я согласился.

- Ты жил почти два года, зная, что она должна прийти за тобой?

Я пытаюсь представить себе его, двадцатилетнего, уже живущего двойной жизнью, теряющего четкое представление о том, где друзья, а где враги, не уважающего ни одного из двух хозяев, которым он служит. А я еще ныл о том, как я выгораю изнутри… Да, видимо, поэтому он и понимал, что творилось со мной. И почти не показывал, что жалеет меня. Потому что он знал, что в таких случаях нельзя жалеть.

- Гарри, - он неожиданно берет меня за руки, - что с тобой?

- Ничего, - я смотрю в его глаза и понимаю, откуда пришли ко мне те слова о том, что он все, что у меня есть. - Я просто подумал о том, как ты жил тогда…

- Примерно как и ты в последний год. Разве нет?

И тут мне приходит в голову странная мысль, я никогда раньше не задумывался над этим. Но почему-то выходит так, что ОНА позволила всему этому случиться - позволила моим родителям прожить гораздо дольше отпущенного им срока, отпустила меня. Да, пусть в обоих случаях и за выкуп, но отчего-то мне кажется, что она не всегда бывает столь сговорчива.

- Скажи, Северус, ЕЙ зачем-то был нужен я? Чтоб я вырос с родителями, чтоб, когда придет срок, рядом оказался ты, чтоб ты охранял меня, пока я буду пытаться свернуть себе шею. Зачем?

Он только разводит руками.

- Я тоже задавал себе этот вопрос. Зачем ты? Зачем я? И ЕЙ задавал.

- И ОНА ответила?

- Знаешь, как ОНА отвечает? Она говорит правду, только ты понимаешь, что за этим есть и еще что-то, и еще. Мне она сказала, что хотела бы таким изящным способом отделаться от Темного Лорда. Потому что она не любит, когда люди, пусть даже и маги, посягают на ее епархию - на бессмертие. Он сделал это, создав крестражи. А так все свершится, как предсказано, и у нас будет еще одна красивая сказка.

- А почему ОНА сама не разделалась с Темным Лордом?

- ОНА не может напрямую вмешиваться в наши дела. Только через посредников. Которыми мы с тобой и стали.

Он закидывает руки за голову, несколько минут наблюдая, как солнце опускается в воды озера, оставляя за собой огненную дорожку, которая постепенно начинает меркнуть. Мы остаемся сидеть в полумраке, пока Северус не призывает несколько свечей из спальни. На улице почти безветренно, потому что их крохотные огоньки почти не дрожат от потоков воздуха.

- Дальше ты и сам знаешь, Гарри, - говорит он. - Ты видел, как она забрала меня.

- Почему ты тогда плакал? Из-за мамы?

- Не думаю. Ты, наверное, единственный человек, который может представить себе, до чего я дошел за те два года. Все связи, которые обычно существуют у человека с миром, как-то сами собой рвались.

- Ты оставался в пустоте, в которой нет ни конца, ни начала…У тебя глаза были…

- Мертвые. А отчего плакал? Может быть, так разочаровался в Дамблдоре? - он смеется. - Себя, наверное, оплакивал. Вместе со своей идиотской любовью к Лили Поттер… Тогда мне казалось, что ничего хуже со мной уже не может случиться. Пока не приключился вот этот год…

Ох, я знаю, что он мне скажет про этот год… Не надо даже начинать. Я ведь никогда не задумывался над тем, чего стоили эти ритуалы ему. Ведь он был моим Хранителем с раннего детства. А должен был искалечить меня, изувечить мою душу, сделать своим орудием и отправить на смерть…

- Северус, - я придвигаюсь к нему ближе и несмело дотрагиваюсь до его пальцев, - давай мы будем считать, что этого года не было. - И тут же спрашиваю: - А что ты там делал пятнадцать лет? Ну, ты же не мог все время охранять нас…

- Вообще при твоей пронырливости я этим преимущественно и занимался, - он немного рассеянно гладит мою ладонь, видимо, даже не осознавая, что делает. - А остальное… извини, я не могу тебе рассказать. Потому что живым об этом разговаривать не следует. Прости, я не могу.

- Хорошо, - не унимаюсь я, - а мама? Ты ее все это время любил?

- Ты себе как представляешь любовь бестелесных духов? - он пытается шутить, но тут же вновь становится серьезным. - Нет, не любил.

Вот этого я не ожидал, потому что мне как-то легко верилось в вечную любовь Северуса к моей маме, хотя он и говорил мне, что это не так. И Смерть, кстати, тоже говорила. Но моя мама, мамочка, она же была… Она же была такая прекрасная, как ее можно было разлюбить?

- Разлюбить? - он смотрит на меня несколько удивленно. - Думаю, разлюбить нельзя. Но если ты просто вбил себе в голову в четырнадцать лет, что Лили Эванс - любовь всей твоей жизни, то это потом проходит. Не обижайся, она и вправду была замечательная. Но я, видишь ли, я достаточно видел вашу жизнь. Иногда просто мог какое-то время провести в вашем доме, смотреть, как она купает тебя, читает тебе сказки, ругается с Джеймсом.

- Поэтому ты про уточек знал?

- Поэтому знал про уточек, - охотно подтверждает он. - Но Лили менялась, или нет, она просто становилась такой, какой я раньше ее не видел. Нет, не домашней мегерой, не домохозяйкой, как Молли Уизли. Я просто понимал, что она не моя женщина. И никогда не должна была ею быть. Что все случилось правильно, что сама жизнь хотела так, чтобы она и твой отец были вместе. У тебя были замечательные родители, прости, это звучит так банально. Так говорят все. Но это так.

- А как ты смог вернуться?

- Время вышло.

Черт, я спросил такую глупость. Ведь он же сам сказал мне, что им было отпущено лишних пятнадцать лет. И эти годы они читали мне на ночь сказки, папа летал со мной на метле, они ждали меня домой на каникулы, наряжали во дворе елку, мама пекла печенье… Северус заплатил за это пятнадцатью годами собственной жизни. Когда он вернулся, ему уже было тридцать шесть. Где он провел все это время, мне даже страшно подумать. Не ходил с друзьями в пабы, не влюблялся, у него вообще не было тех маленьких и больших впечатлений, которые, собственно говоря, и ткут нашу жизнь, словно ковер с прихотливым узором. Делают нашу жизнь жизнью. Просто вот так он расплатился за то предательство, которое, если разобраться, вообще таковым не являлось…

- Как ты смог вернуться? Ты же должен был появиться ниоткуда. Как?

Я хорошо представляю себе и недоверие Дамблдора, и даже могу представить себе чувства Темного Лорда, когда перед ним вдруг вновь возник давно утраченный соратник.

- Знаешь, вот это было просто.

Он сидит сейчас, отодвинувшись от стола, и только огонек зажигалки выхватывает его лицо из тьмы. Словно он вновь пришел из ниоткуда.

- Дамблдору мне пришлось рассказать почти всю правду, он окончательно поверил мне, когда удалось вытащить тебя из Годриковой Лощины. Поэтому и легко принял на работу в Хогвартс, зная, какую роль я играл в твоей жизни. Скажу тебе честно, я не испытал больших сожалений, когда мне пришлось убить его.

- А Волдеморт?

- Тоже несложно. Легко поверил, что Смерть забрала меня к себе в наказание за эксперименты с зельем бессмертия.

- Ты же не можешь лгать!

- На него это не распространялось. К тому же, для них обоих я был практически неуязвим.

Мы опять некоторое время сидим молча. Я пытаюсь представить себе его жизнь, которой не было, и у меня ничего не выходит. Дурацкая ошибка в девятнадцать лет - и все. Почему-то взгляд мой падает на его широкий браслет, плотно охватывающий руку чуть выше правого запястья. Я всегда хотел разглядеть знаки, покрывающие его - будто вереница мелких согнутых фигурок. И Северус перехватывает мой взгляд.

- Я все думал, когда же ты спросишь про браслет. Он от НЕЕ.

- Ты никогда его не снимаешь? - точно, он всегда на нем, и когда он спит, и когда выходит из ванной…

- Упаси Мерлин его снимать! Я, забывшись, могу напугать своей магией кого угодно. Что, не так?

Я только киваю в знак согласия. Может.

- Браслет запирает магию, Гарри. Магию, полученную мной от НЕЕ. К счастью, снять его практически невозможно. Это было условием моего повторного сошествия в сей бренный мир.

Его магия… Конечно, я же всегда знал, что он невероятно сильный маг. И всегда, думая об этом, я задавал себе один и тот же вопрос. И сейчас задаю этот вопрос ему:

- Северус, но ведь обладая такой магией, ты сам без труда мог бы покончить с Волдемортом? После того, как мы добыли крестражи. Почему ты…

- Почему я не убил тебя, Гарри?

И тогда я опускаюсь перед ним на гладкие плиты пола и обхватываю его колени, зарываясь и них лицом. Лица праведников, что окружали меня в моей глупой короткой жизни, кажутся мне сейчас наспех намалеванными картонными масками. И только одно лицо - лицо грешника - пронзительно реально и невыносимо любимо. А он просто кладет руку мне на голову и гладит мои волосы, и так же, как когда-то очень давно, перебирает их, словно запутываясь. А потом, когда я, наконец, осмеливаюсь вновь поднять голову и взглянуть ему в глаза, я произношу то, что кажется мне сейчас совершенно естественным и единственно верным:

- Ты и вправду Великий Мастер, Северус.

И он не смеется.

* * *

Сны.

После того нашего разговора проходит, должно быть, пара дней, не больше, когда я вдруг просыпаюсь где-то под утро от стонов и тихого бормотания, которое я слышу рядом. Черт, Северус! Я приподнимаюсь на локте, уже довольно светло, и мне хорошо видно его лицо в сероватом утреннем свете - неплотно прикрытые глаза, я даже вижу, как беспокойно движутся белки глаз под чуть приоткрытыми веками, пряди влажных волос, прилипших к бледному высокому лбу, заострившиеся черты лица, сжатые губы. Я никогда не видел, чтоб пальцы его рук так сжимали край покрывала, будто их свело судорогой. И дышит он хрипло, мечется по подушке, и я с трудом могу разобрать свое имя, которое он пытается произнести, словно зовет меня. Я сначала робко, а потом уже более настойчиво трясу его за плечо, пытаясь разбудить.

- Северус, проснись, пожалуйста, - у меня выходит довольно жалобно, потому что мне страшно.

Вдруг с ним что-то случится? Вдруг это ОНА пришла, чтобы забрать его во сне? Почему он не просыпается?

- Северус!

Но кошмар и не собирается выпускать его, напротив, затягивает все глубже, дыхание его становится отрывистым, пальцы вцепляются в ворот футболки. Это я виноват, опять я! Зачем я полез расспрашивать его обо всем? Что я там хотел услышать? Северус, Северус, как мне разбудить тебя? Но у него же всегда получалось, получалось же успокоить меня, что бы мне ни снилось. Я осторожно глажу его руку, предплечье, ощущая ладонью судорожно напрягшиеся мышцы. Я не знаю, позволено ли мне касаться его. Кладу руку ему на лоб - он кажется мне очень холодным, и я безумно пугаюсь. Вдруг он умирает, вдруг это какое-то заклятье, от действия которого он не может сам освободиться? А я сижу рядом и разглядываю его, как идиот, не пытаясь ничего предпринять! Мысль о заклятии, нет, проклятии, кажется мне, видимо, вполне жизнеспособной, потому что только она объясняет то, что я делаю дальше. Не знаю, была ли сказка о Спящей Красавице в той книжке маггловских сказок, что читала мне мама, но я, зажмурившись, наклоняюсь к нему и целую - нет, не в губы, я бы не посмел, нет, очень осторожно, в уголок рта, и вновь зову его. И даже успеваю провести кончиками пальцев по его лицу от виска к подбородку, стирая капельку пота, как вдруг он неожиданно и резко опрокидывает меня обратно на подушку, полностью подминая под себя. Я понимаю, что мне не вырваться, потому что его руки крепко обхватывают меня за запястья, не позволяя двинуться, а он уже раздвигает мои ноги одним быстрым грубым движением, упираясь коленом мне в пах. И он целует меня. Нет, не так мягко и нежно, как делал это раньше. Впрочем, куда там, он вообще никогда не целовал меня вот так. Так целуют, наверное, только тогда, когда всего несколько секунд отделяют от последнего шага, когда дальше - только полное слияние тел. И неважно, хочу я этого или нет - вообще все неважно. Он буквально вгрызается в мои губы, заставляя приоткрыть их шире, мне больно, я слышу, как он стонет мое имя, чувствую его тяжелое тело, стремящееся, кажется, каждой своей клеточкой соприкоснуться с моим. Я даже не успеваю испугаться, не пытаюсь сопротивляться, хотя понимаю, что сейчас произойдет. Еще раз. Опять. Четвертый ритуал. На этот раз с человеком, которого я люблю. Пусть так. И, наверное, все бы так и случилось, но в какую-то секунду я ловлю его взгляд - и понимаю, что в его глазах по-прежнему стоит сон. Тот самый кошмар, который никуда не ушел, не сгинул, что заставлял его задыхаться и метаться по постели несколько минут назад. В его глазах ужас и желание, он видит не меня, или меня, но не здесь и сейчас. И мое тело напрягается, пытаясь освободиться. Да, пусть я люблю его, пусть я готов позволить ему делать со мной все, что угодно, но пусть он хотя бы понимает, что и с кем он делает. Я не хочу так!

- Северус, Северус, проснись, - у меня, наверное, получается очень тихо, мне тяжело говорить и дышать, когда я полностью распластан на кровати и придавлен его телом, а он продолжает терзать мои губы. - Северус, пожалуйста…

И внезапно я вижу, как сон покидает его глаза. В них секундная растерянность, непонимание - и сразу же боль и невероятное отвращение. К себе. К тому, что он чуть было не сделал.

- Гарри, - неверяще шепчет он, шепчет, потому что голос к нему еще не вернулся, - Гарри, прости меня. Почему ты…

И он немедленно скатывается с меня, стремится отодвинуться подальше, создавая безопасное расстояние между нашими телами. Он с трудом переводит дыхание и, все еще лежа на спине и не глядя мне в глаза, спрашивает:

- Почему ты позволил мне? Гарри, почему? Почему ты даже не сопротивлялся?

- Я…, - мой голос чуть дрожит, наверное, я все же успел испугаться, хотя, скорее, не за себя. Я же думал, что с ним что-то случилось. - Я не мог разбудить тебя, тебе что-то снилось страшное…

- Страшное… Да, снилось. Гарри, почему ты позволил мне наброситься на тебя?

Вот теперь он садится в кровати и смотрит на меня в упор.

- Ну…

Я не могу подобрать слова, когда он так смотрит. Недобро, напряженно. Будто это я виноват в том, что случилось. Я знаю, пытаюсь успокоить я себя, так бывает - человек осознает, что он сделал что-то плохое, сам в ужасе от этого, но винит свою жертву. Так бывает… Только вот он не сделал ничего ужасного, а я вовсе и не жертва.

- Северус, что тут такого? - говорю я.

- Гарри, ты что, позволишь мне делать с собой все, что мне заблагорассудится? Почему? Ты сошел с ума?

«Да потому что я люблю тебя, потому что не боюсь, потому что, кажется, пойму и оправдаю все, чего бы ты ни сделал», думаю я про себя. Но я же не могу сказать ему это! Под этим словно пригвоздившим меня к подушке тяжелым обвиняющим взглядом. Мерлин мой, я же ничего не сделал! Просто пытался разбудить его. И поцеловал. Совсем чуть-чуть. В самый уголок красивого рта. Как мне очень давно хотелось.

Он резко поднимается, стремясь оказаться как можно дальше от этой чертовой кровати, от меня, отходит к окну, опирается руками на подоконник. И я, не в силах оторвать взгляд, все смотрю и смотрю на его высокую фигуру в свете блеклого утреннего света. Его голова и плечи опущены, и он ничего не говорит, видимо, все еще пытаясь прийти в себя. Да, вот теперь и я знаю о его желании, о котором мне не было позволено узнать.

- Нам нельзя больше спать вместе, - наконец, говорит он. - Я представляю для тебя опасность.

- Но… но, Северус!

Как он может! Я же не могу без него! Ничего не могу! Ни спать, ни дышать, ни жить! Только я, похоже, понимаю это слишком поздно, потому что сейчас уже не смогу сказать это. Да он и не захочет слушать. Потому что, когда он, наконец, поворачивается ко мне, бездумно вертя в тонких пальцах незажженную сигарету, я встречаю абсолютно непроницаемый ледяной взгляд. Он полностью закрыт, он не должен был позволить увидеть мне свое запретное желание. Но почему запретное? Что я сделал? Чего я не сделал? Если бы я поддался ему, все стало бы только хуже. Он думает, что противен мне теперь? Да, наверное, он должен думать именно так, но он же не даст мне ни малейшего шанса разубедить его.

И я понимаю, что мне здесь не место. Потому что он сам так сказал. И у меня ничего сейчас не выйдет, даже если я рухну перед ним на колени. Я этого не сделаю. Я просто встаю, одергиваю футболку, стараясь не смотреть на него - его отстраненный взгляд жжет меня. Я беру свои вещи со стула, стараясь двигаться не торопясь. Я только не знаю, куда мне сейчас идти. Ранним утром в еще не проснувшемся, наполовину разрушенном Хоге.

- Гарри, - окликает он меня, видя, как я направляюсь к двери, - Гарри, я же не прогоняю тебя.

«Не правда, именно это ты сейчас и делаешь, просто ты боишься произнести это».

- Гарри, ты останешься пока здесь, в маленькой спальне. Пока не поправишься, - он говорит это тем самым тоном, который у него предназначен для распоряжений и приказов.

«Мне интересно, как ты себе это представляешь? Как мы останемся жить с тобой тут бок о бок, изводя друг друга от желания, стыда, чувства вины и обиды? Я не останусь, Северус». Я молча смотрю на него.

- Гарри, поверь, так будет лучше, - говорит он уже мягче. - И для тебя, и для меня. Поверь.

Когда мне говорят «поверь», я не верю.

- Хорошо, как скажешь.

Я оставляю попытки достучаться до него, просто выхожу из спальни и отправляюсь в другую, маленькую, расположенную за его кабинетом. И сажусь на кровать, прижимаясь затылком к стене. И запрокидываю голову назад, до хруста позвонков, чтобы не позволить литься слезам.

И я не желаю знать о том, как проходит этот день.

* * *

Я смотрю в потолок, перевожу взгляд на полог кровати, взгляд ни за что не может зацепиться, здесь все чужое, за весь день так и не ставшее хоть сколько-то привычным. Уже очень поздно, я знаю, легкие сумерки за окном говорят о том, что время движется к полуночи. Сейчас станет на пару часов темно, а потом вновь безжалостный свет и утро, которое не принесет мне ничего. И еще один безрадостный день. Я не думаю, что у меня получится заснуть сегодня, хотя я на ногах с раннего утра, с тех пор как вышел, как выгнанная на улицу дворняга, из нашей до той ночи общей спальни, да, я читал весь день проклятые учебники, стремясь хоть как-то отвлечься. Убеждал себя, что мне надо доучиться, как-то доползти до конца еще одного года, чтобы потом уйти. Уйти так далеко, где он никогда не найдет меня. Да и станет ли он искать? Кто я для него? Недопустимая страсть, желание, а уж он-то умеет их подавлять! Мне нужна была его помощь? Что ж, я ее получил. Я хотел держаться за него - и это мне было позволено. До поры. А теперь я могу убираться вон. Да-да, я знаю, что я не прав, что он вовсе не это имел в виду, отправляя меня из директорской спальни. «Нам нельзя больше спать вместе. Я представляю для тебя опасность». Все, для него это единственно важный аргумент. Я умру, потому что не смогу спать без него. Не касаясь его хотя бы кончиками пальцев, не слыша его сонного дыхания.

Я думал весь день, думал, склоняясь над страницами Истории магии, перелистывая Трансфигурацию, думал, аккуратно выливая в унитаз всю еду, принесенную мне Добби, думал, наблюдая, какой многоцветной может становиться идеально белая раковина, если в нее вылить зелья сразу из пяти флаконов. Я ничего не скажу ему о том, что собираюсь сделать. Я даже не стану оставлять записки с прощаниями и благодарностями - это сопливо и похоже на прощания в дамских романах. Утром, как только его шаги стихнут на лестнице, я выберусь отсюда, постараюсь добраться до аппарационного барьера и отправлюсь на Гриммо, где дам себе еще несколько дней подумать о том, как мне жить дальше. И стоит ли это делать. Я бы сделал это еще сегодня, но придумалось только к вечеру, так что я позволяю остаться себе в замке на эту последнюю ночь.

На лестнице до сих пор не слышно его шагов, значит, он тоже не торопится возвращаться. Что ж, тем лучше, не будет мучительных вопросов о том, как я себя чувствую, или как прошел день. Для него теперь никак. Он даже не стал слушать меня. «Так будет лучше для нас обоих. Поверь». Он боится себя, а рядом со мной боится себя еще больше. Что ж, живите в мире со своей совестью, господин директор, не стану Вам мешать. То, что Вы сегодня отняли у меня последнюю возможность иметь привязанности в этом мире, абсолютно Вас не касается.

Я накрываюсь тонким одеялом и задуваю свечу. Кончился мой сон про счастье. Может быть, нам не стоило вообще разговаривать тогда про ритуалы, когда я валялся полуживой в его кровати. Он, оказывается, умеет делать из всего абсолютно неправильные выводы. С точностью до наоборот. Пусть в моей комнате будет темно - я не дам ему шанса зайти, опять объяснить, как ужасно для меня пребывание бок о бок с ним, как он беспокоится за меня. Я просто должен уйти, а куда - Мерлин знает.

И все-таки, когда я слышу на лестнице его шаги, у меня замирает сердце. Пожалуйста, ну, пожалуйста, остановись хоть на секунду, поверь, что я просто притворяюсь спящим, положи мне руку на лоб, проверяя, нет ли у меня жара, проведи, будто забывшись, пальцами по волосам. Нет, не останавливайся, не замедляй шагов, я хочу быть уверен, что тебе все равно, что ты выбросил из своей жизни Гарри как недопустимую иррациональную привязанность и оставил только извечного Поттера - героя магического мира бла-бла-бла и своего студента. И бывшего пациента по совместительству.

И он не останавливается, я слышу, как захлопывается дверь, ведущая в его спальню, облегченно вздыхаю и горько улыбаюсь. Если бы у меня была мантия-невидимка, я ушел бы сейчас. Хотя, черт, я же просто могу подождать еще пару часов, пока он заснет, и в темноте выбраться из Хога. Я дурак. Это же так просто - уйти ночью. Меня никто не заметит и не остановит - я знаю Хог, как свои пять пальцев. И, успокоенный этой мыслью, я лежу еще некоторое время, глядя в темноту, и не замечаю, как начинаю дремать.

Теплый воздух, врывающийся в мое окно, отчего-то вдруг становится очень влажным, наполненным запахами цветущей застоявшейся воды, благоухающих южных цветов, буйной густой зелени. И к этому влажному растительному букету примешивается чуть слышный запах гари - копоть факелов, вдруг понимаю я. Я даже хочу подняться, чтобы закрыть окно, но не успеваю, потому что на меня наваливаются несколько человек и волокут куда-то вперед. И когда я, не имея сил больше сопротивляться, перестаю брыкаться в их руках, я вижу, что стою на вершине огромной пирамиды, у жертвенного камня, и меня окружают люди в черных мантиях и белых масках, и только у одного из них маска имеет форму черепа, а вместо мантии полуголое раскрашенное тело украшают сверкающие ожерелья и татуировки. Но его голос выдает его сразу.

- Прошу, Гарри! - ласково говорит мне Волдеморт и приглашающим жестом указывает на алтарь. И в его руках черный жертвенный нож, сделанный из обсидиана.

Они, я не знаю, кто, да это и неважно, вновь подхватывают меня, тащат к алтарю, моя грудь открыта для удара, так что свидание с богом дождя на этот раз отклонить не удастся. И Волдеморт одним точным ударом вырывает мое сердце и поднимает его высоко над головой. Мне не больно. Я обнаруживаю, что вполне могу жить без сердца и дальше. Без него даже значительно лучше.

А Темный Лорд разглядывает мое сердце, зажатое в его ладони, как диковину, а затем протягивает его мне. И я вижу, что в его руках просто небольшой каменный мяч.

- Смотри, Поттер, ты никогда не жил, значит, не сможешь и умереть.

Он дико хохочет, и все, кто сейчас стоят рядом с нами на вершине пирамиды, смеются вместе с ним. А он сбрасывает каменный мячик, только что бывший моим сердцем, вниз со ступеней, и мячик разбивается на осколки, на мелкое крошево, а толпа внизу разочарованно гудит, не видя крови.

Я пытаюсь броситься вниз, чтобы собрать эти каменные крошки. Мне почему-то кажется, что это важно, что если я не соберу их, случится действительно нечто непоправимое, но я не успеваю - потому что вместо пирамиды, на ступенях которой я только что стоял, я оказываюсь в каких-то бесконечных коридорах и переходах, в которых никого нет. Но я упорно бегу вперед, и во мне нарастает страх, хотя кругом пусто, только мои шаги гулко отражаются от каменных стен. На мне длинная черная школьная мантия. Я знаю, кого я ищу. Того, кого столько раз искал в своих снах в детстве, и никогда не мог настичь. И вот коридор впереди делает поворот, меня на секунду охватывает ужас - мне кажется, там, за этим поворотом, меня ожидает нечто такое, чему и названия нет. Но я упорно делаю еще несколько шагов вперед и замираю.

Они стоят прямо передо мной - неподвижные фигуры в темных одеждах. Их лица направлены в разные стороны, но глаза не видят. Словно статуи, нет, восковые фигуры, они абсолютно реальны, но мертвы и неподвижны. Я медленно приближаюсь и обхожу их - вот Дамблдор в одеждах, расшитых звездами, вот папа в алой аврорской мантии, рядом мама - мертвенно красивая и неживая… А чуть дальше только черное - Белла, Нотт, Макнейр, Долохов, еще несколько, чьи лица мне знакомы, но имена неизвестны. А вот и Волдеморт - бледное змеиное лицо, оскаленный рот, поднятая палочка. И ни единого движения. Молчание и неподвижность. И когда я добираюсь до конца этой группы, я вижу ЕГО. Высокая стройная фигура, волосы гораздо длиннее, чем сейчас. Я захожу ему за спину, пячусь дальше, не в силах сказать ни слова. А он вдруг оборачивается и смотрит на меня через плечо - изящный хищный профиль, ничего не выражающий взгляд. Он намного моложе, чем я знаю его сейчас. И он тоже не двигается с места. Слезы начинают литься из моих глаз, я не в силах разжать губы, только все отступаю и отступаю назад, прижимая к груди невесть откуда взявшиеся цветы - огромный букет, маленькие нераскрывшиеся красные и белые бутоны. А фигуры остаются по-прежнему мертвыми и неподвижными, только он смотрит на меня, а я все плачу и не могу остановиться.

Я сажусь на кровати, резко втягивая воздух сквозь стиснутые зубы. И по моему лицу продолжают течь слезы. Я буквально скатываюсь вниз, на ковер, забывая обо всем. Я потеряю его, я уже потерял его! Они все мертвые! С ним что-то случилось или скоро случится. Последний человек, оставшийся у меня в этой жизни, покидает меня! Я должен хотя бы увидеть его сейчас, немедленно, просто посмотреть. Не умирай, не уходи, пожалуйста, только не ты! Я бросаюсь к двери - босой, полуодетый, забыв про очки, толкаю дверь, но она не подается. Тогда я бьюсь в нее, что есть сил, черт, он же не мог! Он закрыл ее! Еще удар - я не чувствую боли в плече, еще, я бью ее кулаками, разбиваю костяшки пальцев, уже не чувствую своего тела, бьющегося о непреодолимую преграду. Все, его нет, я потерял его. Случилось что-то непоправимое! Я рычу, как зверь, вновь ударяюсь плечом о несговорчивое дерево. Слезы бегут по моим щекам, силы покидают меня, я сползаю вниз, прислоняясь к дверному косяку - он там, среди мертвецов. Не уходи, не уходи, не уходи! Я не могу понять, кричу я или шепчу, только каменное сердце грохочет у меня в груди, больно ударяясь о ребра.

- Гарри, Гарри, ты что? - он трясет меня за плечо, у него кровь на руке, но я ничего не чувствую, только понимаю, что вижу его глаза, что он жив.

- Не уходи, не уходи, не умирай, пожалуйста, - шепчу я, еле двигая губами, - не оставляй меня!

- Что с тобой? - он ничего не понимает, у него заспанный вид, только черный халат поверх футболки из одежды.

- Ты запер дверь, - обвиняющее говорю я. Но это сейчас неважно. И то, что он спал, неважно. Важно, что он жив.

- Гарри, ты что? Я не запирал дверь. Как я могу? Она же открывается вовнутрь!

До меня, наконец, доходит, что я разбил себе в кровь руки и плечо, пока бился в открытую дверь, но и это неважно. Я должен сказать ему!

- Не умирай, пожалуйста! Они там все мертвые! Они не двигались! И мама, и папа, и Волдеморт - все-все!

- Где? - он держит меня за плечи, всматриваясь в мои безумные глаза.

- Коридор, там… Все они умерли, понимаешь? Не уходи! Ты не можешь так…

Он может как угодно, понимаю я, когда слышу, как он тихо произносит «Легилименс». Наверное, я кричу, потому что он врывается в мой только что увиденный сон, страшные картинки поднимаются, будто со дна растревоженного водоема. Красные и белые бутоны, думаю я, теряя сознание, но даже там, в моем спасительном беспамятстве, я продолжаю слышать, так тяжелый каменный мяч пытается вырваться у меня из груди, все увеличивая свою амплитуду.

- Малыш, Гарри, ну, открой же глаза! Гарри!

Голос, как будто издалека. «Не умирай, пожалуйста, не уходи», повторяю я то единственное, что еще важно для меня сейчас.

- Гарри, - и он больше ничего не говорит, только приподнимает меня с подушки и прижимает к себе. - Я никуда не уйду. Я не собираюсь умирать. Ты мне веришь?

И он гладит меня по спине, зарывается в волосы на затылке, старается обнять меня так крепко, чтобы унять дрожь.

- Тебе просто приснилось. Понимаешь?

Нет, я ничего не понимаю. Но сижу рядом с ним на большой кровати в директорской спальне и лицо у меня мокрое от слез. И то, что он опять без разрешения полез мне в голову, меня сейчас нисколько не задевает - лучше так, я все равно не в силах был бы пересказать ему ЭТО. А так… пусть он знает.

- Ты не можешь, ты не должен, - бессвязно повторяю я. - Если ты не хочешь видеть меня рядом, я навсегда уйду из твоей жизни. Только ты, ты… не умирай, пожалуйста. Ты, ты… будь. А я… я не стану тебе мешать. Если ты не хочешь. Только ты не уходи.

- Не хочешь? - горько повторяет он. - Да я безумно хочу, чтоб ты всегда был здесь, рядом со мной. Я хочу тебя так, как… Тебя это не пугает?

Я трясу головой, я все равно не могу говорить от этих проклятых слез, я просто задыхаюсь. И сердце так бьется… Он отстраняется и вглядывается в мое лицо.

- Гарри, ты пил сегодня зелья?

Я сразу же вспоминаю веселую радугу в раковине, которую я соорудил сегодня из всех предназначенных для меня флаконов. Всхлипываю и опять мотаю головой.

- Так, ясно, полежи, я сейчас вернусь.

Но я вцепляюсь в его руку, как клещ. Он не должен уходить. Тем более, что он только что сказал мне, что хочет… Что хочет меня, что хочет, чтоб я всегда был рядом! Это же… Почему он не мог сказать мне этого утром?

- Гарри, глупый мой, я сейчас вернусь, Гарри, - он улыбается, видя, что я продолжаю удерживать его руку. - Гарри, ОНА нас отпустила - и меня, и тебя. Знаешь, что это означает? ОНА не властна над нами, пока мы сами не захотим. Понимаешь?

- Мы что, бессмертные? - я глупо улыбаюсь сквозь слезы.

- Почти. Ты же знаешь сказку про Дары Смерти? Помнишь, что было с тем из братьев, который попросил себе мантию?

Я ошеломленно киваю. Хотя чему я удивляюсь? Мы ведь с ним тоже наяву прожили подобную сказку.

- С нами ничего не случится - ни со мной, ни с тобой. Я могу взять зелья из кабинета?

И он через минуту возвращается с несколькими флаконами, не спрашивая, стягивает с меня футболку, качает головой, видя синяки и ссадины на плече, которым я пытался пробить открытую дверь. Просто стирает кровь салфеткой с заживляющей мазью. А я ойкаю, потому что щиплет. Потому что я глупый. Потому что он только что разрешил мне жить дальше. Он кладет руки мне на грудь.

- Больно?

- Нет, просто там как будто тяжесть.

- Мячик, значит, каменный?

И он наклоняется и целует меня туда, где, видимо, и располагается мое сердце, потому что от тепла его губ оно сразу же оживает, а от прикосновения его рук оно перестает так яростно желать вырваться из моей грудной клетки. Я послушно пью зелья, покорно слушаю, как он вполголоса ругается на мою глупость, и продолжаю улыбаться сквозь высыхающие слезы.

- Что смешного? - ворчит он, - ты себя чуть опять не угробил!

- Не уходи, - опять прошу я, и он улыбается.

- Не собираюсь. Но я бы хотел поговорить с тобой. Прямо сейчас.

Я, кажется, догадываюсь, о чем он собирается со мной говорить, но я не отступлюсь. Я останусь с ним, чего бы мне это ни стоило. А он устало опускает голову, молчит некоторое время, будто обдумывая, с чего начать, а потом смотрит на меня очень внимательно и говорит:

- Гарри, ты же знаешь, сколько мне лет?

- Тридцать восемь, наверное, если я правильно посчитал.

- Правильно. Я старше тебя на двадцать лет. Больше, чем вдвое.

- Это потом пройдет, Северус, с возрастом. А когда мы состаримся, ты даже и не вспомнишь об этом, - я улыбаюсь. Я не вижу здесь никаких проблем для нас.

- Гарри, я гожусь тебе в отцы, при этом испытываю к тебе отнюдь не отеческие чувства. Тебя это не смущает?

- Нет, мне это нравится, - я беру его руку в свою и не отпускаю.

- А если бы я не остановился сегодня ночью?

- Значит, ты бы не остановился.

- Послушай, - он хмурится, - ты же не можешь… Ты не думаешь, что просто ищешь тепла и защиты, а во мне видишь человека, который может все это дать тебе? Ты еще практически ребенок… И ты готов заплатить такую цену?

- Какую цену, Северус?

- Да я бы взял тебя опять насильно сегодня ночью, если бы не проснулся окончательно! Тебе мало ритуалов?

- Северус, послушай меня, - твердо говорю я, - я не боюсь. Я не могу жить без тебя - не могу спать, когда тебя нет рядом, не могу дышать, если не слышу твоего дыхания. Мне холодно, когда ты не прикасаешься ко мне. Я не хочу помнить про ритуалы. Просто если я нравлюсь тебе, и ты хочешь быть со мной, это в любом случае будет совсем иначе.

- Ты готов остаться со мной, зная, как я отношусь к тебе, зная, черт побери, чем все это совместное валяние в постели рано или поздно закончится? - он еще не вполне верит, но в его взгляде что-то неуловимо меняется.

- Да, - просто отвечаю я.

И так я остаюсь с ним. Когда, наконец, мы укладываемся спать, он спрашивает меня:

- Спать без меня не можешь, а ведь заснул?

- Я задремал. Просто я решил сбежать ночью из Хога, - признаюсь я.

- Идиот, - констатирует он, - тебя в таком состоянии в клочья разорвало бы при аппарации.

- Угу, мазохист, - спокойно соглашаюсь я, уже пригревшись в его руках.

- А я изувер и садист.

- Ну да, мы идеальная пара.

Он смеется. А потом тоже признается совершенно неожиданно:

- Знаешь, я тоже не могу спать без тебя. Я просто выпил зелье, потому что весь день не знал, куда мне деваться. Поэтому я услышал тебя так поздно.

- Мир? - спрашиваю я.

- Мир, - подтверждает он. - Завтра весь день будешь лежать, посмотрим, что с сердцем. И я буду с тобой, завтра суббота, я сегодня, видимо, так бросался на коллег, что Минерва убедила меня отдохнуть пару дней. Так что зелья выливать у тебя больше не получится. Будешь уроки делать.

- А ты? - я уже зеваю, счастливо улыбаюсь во весь рот, как дурак.

- У меня тоже есть здесь дела. Зелья буду варить для тебя, например. Уроки проверю…

Это он пытается сказать страшным голосом, но у него ничего не выходит, он фыркает, зарывается носом в мою шевелюру, не таясь, вдыхает запах моих волос. Я слушаю, как бьется его сердце рядом с моим - мое и его. И дышу все ровнее и спокойнее. И засыпаю.

И следующие два дня проходят так, как это бывало в мае - в первый день Северус вообще не разрешает мне вставать до самого вечера, поит зельями, слушает сердце, валяется со мной в кровати, объясняя мне Зелья или Трансфигурацию. Щелкает по носу, когда я чего-нибудь не знаю. И его отношение ко мне будто бы не изменилось ни на йоту. Вероятно, оттого, что он опять считает меня больным. И мне пока тоже так проще - после кошмара, приснившегося мне этой ночью, я и вправду полдня чувствую себя пациентом психиатрического отделения. А вечером он с таинственным видом выходит из своего кабинета и протягивает мне что-то, напоминающее брелок на длинной цепочке. Я почему-то вспоминаю амулет времени, хотя от этой маленькой вещицы и не исходит особая магическая мощь. И глаза у него хитрющие.

- Хочешь прогуляться? - невинно предлагает он. - Мне кажется, тебе это не повредит. А то сидишь здесь, как узник.

Прогуляться? Он шутит! Сам же сказал, что мне надо болеть и лежать! Я ведь практически не выбирался отсюда, только один раз, когда он брал меня ненадолго с собой в библиотеку, чтоб я смог поболтать с Роном и Герми. Почему вдруг он разрешает мне сейчас гулять?

- Держи, - продолжает он и протягивает мне маленький металлический кружок на цепочке. - Или ты не хочешь?

- Гулять?

- Ну, да. Знаешь, это такое занятие, когда люди выходят на улицу подышать воздухом.

- А как мы…

- Гарри, ты же знаешь, что у меня есть амулет Хогвартса.

Знаю, конечно, он мне его еще в прошлый раз показал, когда брал с собой в библиотеку. Неужели он смог просто так сделать еще один для меня? Ведь это же уникальная магия…

- Только обещай мне, - он медлит секунду, не отдавая мне амулет, - ты ни за что не станешь исчезать, не предупредив меня, упаси Мерлин, аппарировать. Как бы я тебя не обидел. Обещаешь?

Я обещаю, мне вообще сейчас трудно понять, как я вчера додумался бежать из Хога. Но сейчас совсем другой день. Ведь я знаю, что он больше не прогонит меня, что он, черт побери, сам признался, что не готов со мной расставаться, пусть его и пугает желание, которое он испытывает ко мне -худому угловатому мальчишке. Да, я все еще кажусь себе какой-то нелепой пародией на себя прежнего, зато вот им я не устаю любоваться. Я знаю, что на самом деле это началось еще очень давно, по крайней мере, в Греймор-хилл точно. Когда я стал замечать, какие у него губы, руки… И сейчас вот опять смотрю на его мощную и в то же время стройную фигуру и не могу отвести взгляд.

- Так мы идем или нет? - нетерпеливо спрашивает он, но улыбается. Наверняка заметил, как я его разглядываю.

Я торопливо лезу в шкаф за вещами, он даже выходит на минуту, как бы случайно, чтоб не мешать мне одеваться.

- Куда? - спрашивает он меня вернувшись. И я, не задумываясь, выпаливаю:

- На озеро. Где плоские камни на берегу. Знаешь?

Он кивает, и мы оба, пользуюсь на этот раз каждый своим амулетом, переносимся в условленное место. И у меня тут же перехватывает дыхание. Я около месяца просидел практически безвылазно в директорских апартаментах, пролежал, большей частью. И когда-то для меня немыслимым достижением было просто подойти к окну, вдыхать теплый воздух, слушать шум стройки, разглядывать торопящиеся по делам фигуры, пытаясь различить, кого это я вижу. А тут вдруг… Я стою у самой воды, крохотные волнишки лениво набегают на прибрежную гальку, чуть поодаль - заросли камышей, еще чуть дальше распускаются водяные лилии и кувшинки. И одуряющий запах воды и свежести, несущий обещание бесконечного теплого лета, первого беззаботного лета за последние уже не знаю сколько лет.

- Знаешь, - говорю я ему, не оглядываясь, но прекрасно ощущая, что он стоит сзади в паре шагов от меня, - мне кажется, мир изменился.

Он просто подходит ближе и молча кладет руку мне на плечо.

- Может быть, это ты изменился?

- Наверное, и я тоже, - соглашаюсь я. - Но это первое лето без Волдеморта, первое лето, когда ничего не страшно. Понимаешь? Можно просто жить.

- Да, малыш, - тихо соглашается он, - тебе точно теперь можно.

- А тебе?

- Думаю, тоже. Благодаря тебе, - добавляет он очень серьезно.

Ну вот, еще не хватало, чтоб он мне сейчас стал рассказывать о том, что я спаситель магического мира, но он и не рассказывает, просто усаживает меня на теплые, нагретые за день жарким солнцем камни на берегу. И мы молча созерцаем, как на озеро опускается вечер, прохладный и спокойный, как перестают ударять о берег волны, слушаем, как стихают в зарослях дневные птицы. У меня совершенно нет мыслей, и я абсолютно бездумно пододвигаюсь к нему и кладу голову ему на колени.

- Гарри, если нас из замка увидит Мак Гонагалл, ее хватит удар, - шутливо предупреждает он, накладывая чары невидимости.

- Ну ее, - отвечаю я. Мне так хорошо сейчас и спокойно, зачем мне Мак Гонагалл? Меня гораздо больше интересует сейчас другой вопрос: - А как ты все делаешь без палочки?

Он вздыхает, задумчиво запуская длинные пальцы мне в волосы, массирует виски, разглаживает уже наметившуюся маленькую складку у меня на переносице.

- Гарри, я вчера тоже хотел поговорить с тобой об этом, но как-то не вышло.

- Еще одна сто первая причина, по которой я должен сбежать от тебя, вопя во все горло «Помогите! Убивают!»? - я смотрю на него сейчас снизу вверх - четко очерченные бледные губы, изящные крылья хищного носа, щетина, уже пробивающаяся к вечеру на подбородке.

- На самом деле да.

- Я не боюсь твоей магии, - беспечно говорю я.

- И никогда не боялся?

Я уже хочу ответить, что, разумеется, нет, но тут я вспоминаю вечер перед нашим первым походом за крестражами, когда Северус изготовил для нас амулеты времени, а потом позвал нас в библиотеку. И от него волнами исходила мощь, равной которой я никогда не видел. И на шестом курсе, когда он только появился в Хоге - это незабываемое ощущение мрачной жути… И браслет, испещренный диковинными знаками…

- Вот видишь, - заключает он, хотя я ничего и не говорю. Он просто читает по моим глазам. - Моя магия абсолютно чужда этому миру со всеми этими цветочками, птичками, которых ты так любишь… И ее сила такова, что стоит мне лишь пожелать - и ты станешь подчиняться мне полностью, будешь страдать, но ничего не сможешь с этим поделать. Это тебя тоже не пугает?

А я отчего-то вспоминаю, как мы с ним курили у елки на Новый год, и он запускал светлячков, чтоб хоть как-то развеселить меня. Как от его рук исходило тепло, способное залечить все мои раны, как оказалось, не только телесные…

- Не пугает, - говорю я, глядя ему в глаза и улыбаясь. - К тому же я был в Саду Теней. Так что та магия мне вполне понятна. Научишь меня теперь запускать светлячков на Рождество?

- Глупый ребенок, - ворчит он, все так же, запутываясь, гладит мои волосы. - Ничего-то ты не боишься… Почему ты ничего не боишься, а?

- Не знаю. Ты мне еще скажи, что на самом деле у тебя рога и хвост, надежно скрытый под одеждой, а из ушей идет дым и валит сера. И что по утрам, когда я не вижу, ты пьешь кровь христианских младенцев. На шестом курсе мы все примерно так и думали.

Он фыркает, смеется, а потом долго-долго смотрит на меня отчего-то потеплевшими улыбающимися глазами. А потом, обняв меня покрепче, переносит нас обратно в директорскую спальню посредством одного только своего амулета.

И на следующее утро мне разрешен первый выход в свет.

- Правильно, - ухмыляется Северус, стоя у меня за плечом и наблюдая, как я старательно причесываюсь, торопясь на встречу с Роном, Герми, Невом и Луной в теплицы, - там эту красоту оценят по достоинству! Лонгботтом весь в земле и драконьем навозе, мисс Лавгуд, усердно помогающая ему, не лучше, Уизли, с утра строгающий доски у Хагрида и мисс Грейнджер, покрытая библиотечной пылью.

- Да, а я весь такой герой! Ты что, ревнуешь?

Он поджимает губы: - Иди уже.

Разворачивается и, не говоря больше ни слова, уходит в кабинет, где нарочито громко гремит склянками. Обиделся? Или он и вправду ревнует? Ему ведь может не нравиться, что я, как ненормальный, несусь к друзьям хоть на пару часов? Иногда мне кажется, что он тоже ведет себя, как ребенок. На самом деле, этому тоже есть объяснение: ведь опыт настоящей человеческой жизни у него крайне невелик - ему было чуть больше двадцати, когда Смерть забрала его, а с тех пор как он вернулся в мир, прошло всего два года. Если сложить, выйдет всего двадцать три. Я даже как-то сказал ему об этом, но он тогда только хмыкнул, намекая, что после пятнадцати лет службы Хранителем он чувствует себя столетним старцем. Я не буду спорить, да, если говорить о магической силе, об этом запредельном опыте, о его отношении к жизни, я даже готов согласиться. Но вот какие-то мелочи… То, как он иногда смотрит, как реагирует… Какое там тридцать восемь? У меня бывает ощущение, что нас разделяет всего пара лет.

- И не больше двух часов, - кричит он мне вдогонку из кабинета. - Помни про рога, хвост и кровь христианских младенцев!

Ну, что я говорил?

- Гарри Поттер, узник Директорских Апартаментов! - смеясь, встречает меня Рон на пороге теплиц. - Дементоры упразднены, но один из них все же охраняет тебя?

- Рон, заткнись, - Гермиона торопливо тычет распоясавшегося Рона в бок, - нашел, чем шутить. Кто тебя самого с того света достал? Тоже дементор?

- Да, Рене, - в тон ему говорю я, - мне дана лишь пара часов, чтоб увидеть моих дорогих друзей, прежде чем тьма вновь поглотит меня!

- Не угодно ли прогуляться, сеньор Жоффре? - смеется Герми и тут же осекается, видя, что к нам уже приближаются Нев и Луна.

Я уже знаю, что Северус не снял с Рона и Герми Непреложный Обет. Может быть, это и вправду невозможно, а может быть из-за того, чтобы они не болтали о том, что происходило в Греймор-хилл. Даже если они толком ничего и не знают, запрет на использование ритуалов по передаче магии никто не отменял. Так что, хотя мы и договорились скармливать всем версию о перемещении во времени при помощи особо мощного Хроноворота, на случай, если история с крестражами вообще всплывет, нам не стоит при всех называть друг друга ТЕМИ именами. Хотя мне нравится Жоффре… Гоффредо, как говорила Лукреция…

Мы отправляемся гулять, разумеется, недалеко, я же у нас хрустальный! Чуть дунешь-плюнешь - и я рассыплюсь. А виновников немедленно растерзает лично директор. Так что они чуть ли под руки меня не поддерживают. Но я не обижаюсь, пускай. Мы движемся неспешно, болтаем, они пересказывают мне очередные хогвартские новости, а сами ведь ведут меня обозревать Хижину Хагрида, чтоб я собственными глазами мог оценить последствия Директорского Поджога!

Да тут, собственно говоря, и оценивать нечего - нет никакой Хижины! Была да вся вышла, сгорела, то есть. Мы любуемся на новый фундамент и высокие мощные обструганные стволы, которым суждено стать опорой для новых стен. И Хагрид, только что вышедший из леса с парой спиленных деревьев, уже спешит ко мне, на ходу сбрасывая свой немалый груз, кажущийся ему, наверное, пушинкой, чтобы раскрыть мне объятия.

- Гарри, родной мой! - и он действительно пытается меня обнять, но тут меня спасает бдительная Гермиона.

- Хагрид, осторожно, Гарри же еще не совсем здоров, ты его раздавишь!

И он отпускает меня, но тут же тащит посмотреть на новый загон для единорогов, которых пока что пристроил в лесу, торопится рассказать, как он переживал за меня и как он рад и… А потом все же говорит:

- Ты, Гарри, не обижайся, я знаю, что директор для тебя сделал, что он, конечно, герой, ну, ну ведь ирод же, право слово! Так запалил тут все, даже собаку не пожалел!

- Хагрид, но ведь Клык целехонек! - я еле сдерживаюсь, чтоб не рассмеяться, боясь его обидеть.

- Целехонек, - соглашается Хагрид. - Тебя-то он не обижает?

- Да ты что! Пыль сдувает!

Хагрид облегченно вздыхает. Ему, наверное, кажется, что мое пребывание в директорских апартаментах вполне сопоставимо с застенками Темного Лорда.

- Гарри, время, - напоминает мне Гермиона. - Тебе пора, а то…

Я спешу уверить их, что ничего мне не будет, но все же понимаю, что надо торопиться. Так что сжимаю в кулаке амулет и четко произношу: «Покои директора Хогвартса».

А ближе к вечеру, когда стихает шум на улице и кутерьма в замке, Северус вновь зовет меня с собой на озеро. Мы отправляемся на то же место, где были вчера, я даже пытаюсь кидать круглую гальку в воду, чтоб получились «блинчики», но у меня ничего не выходит. Я оборачиваюсь - он сидит и наблюдает за мной, в пальцах еще незажженная сигарета. И я неожиданно прошу:

- А можно я искупаюсь?

И он, как ни странно, разрешает. Вода, нагревшаяся за эти жаркие дни, кажется мне невероятно теплой, ласковой. Я чуть прикрываю глаза и иду, а затем уже плыву по солнечной дорожке вперед, но совсем недалеко, потому что с непривычки у меня мгновенно устают руки. Так что возвращаюсь ближе к берегу и пару минут бездумно лежу на спине, глядя в вечернее небо. Жизнь кажется мне беспроблемной и удивительной, все, можно просто жить, плавно перетекая изо дня в день, глядя на закат, наблюдать за дождем за окном, зная, что это просто дождь, просто закат, просто еще один день, за которым обязательно наступит еще один, и еще, и еще…

Я выбираюсь на берег, продолжая все так же глупо улыбаться себе, заходящему солнцу и всему миру. А Северус накладывает на меня сушащее заклинание, и я впервые замечаю, как он отводит взгляд. И я внезапно понимаю, о чем он думал, наблюдая, как я вылезаю из воды, смешно прыгаю на одной ноге, пытаясь вытряхнуть попавшую в ухо воду, стою тут, улыбаясь, в лучах заходящего солнца. И у меня внезапно перехватывает дыхание. И становится очень неловко. А я же говорил ему, что не боюсь…Но я и вправду не боюсь!

- Пора домой, - бросает он мне, по-прежнему избегая смотреть мне в глаза.

Он все понял, он понял, что я заметил его взгляд, думаю я. Но мы уже возвращается в Хогвартс.

* * *

Мы укладываемся спать и отчего-то молчим, и я вновь ощущаю некую неловкость, разрастающуюся между нами. Отчуждение. Я чувствую это как невозможность повернуться к нему сейчас лицом, зарыться в его футболку, вдыхать его запах. И он не обнимает меня, как обычно, просто спрашивает, все ли со мной в порядке (да, конечно), не устал ли я (а я немного устал, потому что мои первые выходы на улицу вносят в мою жизнь такую радостную суматоху, что я долго потом еще не могу отдышаться). И все, «спи», говорит он и замолкает. Я лежу, затаив дыхание, еще не совсем стемнело, и я просто наблюдаю, как за нашими окнами окончательно меркнет этот июньский день. Что это? Как мне понять и преодолеть то невысказанное, что день ото дня все больше встает между нами, загораживая свет, отделяя нас друг от друга? О чем он думает? О том, что сказал мне два дня назад? О том, что я еще совсем мальчишка, а ему тридцать восемь, о том, что он не имеет на меня никакого права, хотя готов эти права предъявить, о том, что ему страшно даже подумать о том, чтобы вновь стать причиной моей боли? Но, если я захотел остаться с ним, зная о его желаниях, зная, что он хочет меня, несмотря на то, что ему тридцать восемь, а мне семнадцать, что он директор Хога, где мне еще год учиться, о том, что его чуждая нашему миру магия просто может подчинить меня себе… Это же чего-нибудь стоит? Как мне быть? Я хочу быть с ним рядом, касаться его, чувствовать, как его руки обнимают меня, когда я засыпаю. Хочу, чтоб он вновь целовал меня, как тогда, когда он еще не отличал сон от яви, когда мог бы просто взять меня, поддавшись неконтролируемому желанию. Но я понимаю, что не могу сделать и шагу ему навстречу. И даже не столько потому, что боюсь того, что тогда уже произойдет неизбежно, скорее, я просто не представляю себе, как мне сделать первый шаг. Я знаю, я уверен, что буду терпеть все, чего бы ему ни захотелось, но вот надо ли ему, чтоб я просто терпел? Ему этого совсем не надо, он будет еще долго винить себя в том, что произошло в Греймор-хилл, и даст этому встать между нами и разделить окончательно.

Я не могу спать, когда он не обнимает меня. Когда я касаюсь его, мне кажется, между нашими телами не существует границ, что он - это я, что его длинные тонкие пальцы - продолжение моих, еще не совсем взрослых, но далеко не таких изящных, как у него. Мерлин, а что чувствует он? Что он насильник и изверг? Как мне быть? Я не могу спать, осторожно, чтобы не помешать ему, поджимаю колени к животу, сворачиваюсь калачиком. Поза эмбриона. Опять ребенок, ищущий, и не находящий защиты, тепла, близости? Я тянусь к нему, потому что он взрослый и может дать мне все то, чего я хочу, но так и не могу получить? Нет, просто потому, что он это он… Потому что я не могу жить, когда он рядом и не касается меня. Не могу спать, дышать без него. Я же сказал ему все это, но как это понимает он? Думает, что воспользуется моей беззащитностью и поисками тепла? Наверное, я не знаю. Я судорожно вздыхаю, я не могу даже закрыть глаза, какое уж тут заснуть.

В спальне странная, напряженная тишина, дрожащая, как струна, зыбкая. Он тоже не спит?

- Гарри, - он почти шепчет, голос хриплый, какой бывает у него, когда он много курит или очень нервничает, - Гарри, ты не спишь?

Мы, наверное, лежим так уже давно, каждый на своей половине кровати, и делаем вид, что спим, уже точно больше часа.

- Нет, - тихо отвечаю я.

Он вздыхает.

- Тогда иди ко мне. - В его голосе грусть, невеселая усмешка и желание, которому он, похоже, собирается сдаться. - Не бойся.

Я осторожно пододвигаюсь к нему, мне и очень этого хочется, ну и жутковато, конечно, немного. Если он говорит, чтоб я не боялся, я, пожалуй, попробую. Я же хочу быть с ним? Я же не невинное дитя, в конце-концов. Он кладет руку мне на грудь, так, как мне хотелось все это время, пока я лежал тут рядом с ним и думал о том, как мне быть дальше. Я не должен сейчас оттолкнуть его, чего бы ему ни захотелось. Я решаю, что заплачу любую цену за возможность быть с ним. Мне ли опасаться за свою невинность? Я ж ее, блин, оплакал еще тогда, перед самым первым ритуалом, по крайней мере, так я сказал ему тогда. Не буду бояться, не буду, уговариваю я себя, и все же замираю, когда его рука оказывается у меня под футболкой, прикасается к моей коже.

- Не бойся, - опять говорит он, - я тебя просто поглажу. Можно?

Ну, да, так и вертится у меня на языке, насиловать меня было можно, а вот погладить нельзя? Но я сдерживаюсь, потому что сейчас одно неверное слово - и все рассыплется, и я могу катиться спать в гостевую спальню, а завтра в только что отремонтированную гостиную Гриффиндора, где умру от одиночества и того, что не смогу сомкнуть глаз без него. Я знаю, что это не просто так, я не преувеличиваю, я действительно умру. И поэтому я говорю ему:

- Тебе все можно.

Он смеется, придвигается ко мне и шепчет близко-близко «зато тебе ничего нельзя», так, что мне щекотно от его дыхания. И от его шепота и губ, что легко касаются сейчас моего уха, по всему телу бегут мурашки. И это немного жутковато и невероятно здорово - ощущать эту дрожь и предвкушение, которые будто собираются между лопатками, сбегают вниз по позвоночнику, спускаются ниже, до самых пяток. Наверное, я глупый, говорю я себе, он же тысячи раз касался меня, проводил руками по груди, слушая мое сердце, обнимал меня, шептал мне в макушку всякие ласковые слова, даже тогда, когда я падал в пропасть. Но сейчас все совсем иначе, его прикосновения несут не тепло, а жар, в них жажда, его руки двигаются то очень медленно, замирая, то быстро, рвано, как будто он хочет вобрать меня всего, растопив своими горячими ладонями. И я, ощущая это, начинаю дышать как-то судорожно, откидываю голову ему на плечо, прижимаюсь к нему, мне плевать, что будет дальше. Если просто от его прикосновений я готов потерять голову, зачем думать обо всем остальном? А он опять тихо смеется, видя мою реакцию, теперь уже я понимаю, что он очень боялся, а теперь вот расслабляется. Доволен. И переворачивает меня на спину, медленно стягивает мою футболку, целуя каждый открывающийся участок кожи, поднимаясь от живота к ключицам, а потом наклоняется к моим губам и опять спрашивает:

- Можно?

Я пытаюсь улыбнуться.

- Я же трофей, который ты честно взял на поле боя, почему ты спрашиваешь?

- А что делают с трофеями? - его голос такой вкрадчивый сейчас, мне немного страшно, и в то же время хочется, чтоб все продолжалось.

- Наверное, они достаются на милость победителей?

- Победителей, говоришь?

И вот теперь он целует меня, совсем не как тогда, две ночи назад, а очень осторожно. Губы у него мягкие, он касается ими моих очень нежно, и я чувствую, как и мои становятся мягкими и податливыми от этих прикосновений. Рука его на моей груди, совсем не невинные касания - его пальцы будто рассеянно обводят мои соски, чуть сжимая их, поглаживая, спускаются к животу, вновь скользят вверх. И он рисует языком контур моих губ, я подаюсь еще ближе к нему, не отпускаю, не пугаюсь, когда ощущаю, что этот поначалу столь легкий поцелуй становится глубже, его язык касается моих десен, неба. Только прижимаюсь к нему еще ближе, пытаясь обнять.

- Не боишься меня? - спрашивает он тихо, я вижу его глаза в полутьме, красиво очерченный рот, ставшие влажными губы, растрепавшиеся волосы.

- Совсем не боюсь, - шепчу я.

И он продолжает целовать меня, спускается вниз, проводит языком от подбородка к ключицам, повторяя свой путь кончиками пальцев, еще ниже, теперь его занимают мои сжавшиеся и затвердевшие соски, рука скользит все дальше, ложится на впалый живот… Сейчас он заметит… Я идиот, он же взрослый мужчина, он же понимает, что я уже возбужден до предела, что он там такого нового заметит, успокаиваю я себя. Но мне все равно немного неловко. А он как бы случайно чуть ниже смещает локоть, так, что уже просто не может не ощущать моего затвердевшего члена сквозь тонкую ткань боксеров. Надо было спать в пижаме! В латах! Прикрывшись щитом и положив между нами меч, как в старые добрые времена! И как будто ничего не замечает, теперь щекочет языком мой пупок, целует нежную чувствительную кожу на животе - весь дрожу. А потом, небрежно, будто случайно, дотрагивается до меня через ткань там, где я бы не позволил дотронуться до меня никому. Да что там, я и сам, скитаясь, страдая и сражаясь, совсем забыл о том, что подобные вещи вообще возможны в мире. А сейчас это делает он, возвращая моему телу воспоминания о том, что в мире бывают не только боль и долг. А, может быть, он и себе так возвращает эти воспоминания… Вот так, медленно и уверенно поглаживая меня, пока даже не пытаясь проникнуть под тонкую ткань. И эти как бы скрытые прикосновения заводят меня еще больше, я уже не могу сдерживаться, начинаю стонать, а так как мне стыдно делать это в голос, грызу губы, кусаю костяшки пальцев. Северус, ну он, разумеется, замечает, что я пытаюсь делать, отводит мою руку, но не удерживает - просто проводит большим пальцем по моим губам, чуть нажимая, как тогда, когда я видел сон про Святого Себастьяна, но сейчас на них не выступает кровь, я кусаю его за палец, совсем чуть-чуть, он усмехается, позволяет мне и дальше кусаться, а потом вновь приникает к моему рту, я задыхаюсь, потому что на этот раз он целует меня так, как хочет он сам - долго, требовательно, иногда прерываясь, чтобы провести языком по моим губам. И я чувствую его горячую руку там, теперь уже не через ткань, кожа к коже, схожу с ума, пытаюсь стонать, но он не перестает целовать меня, выгибаюсь, но он не отпускает - и вскоре мир вокруг становится ослепительно ярким и горячим. Я ловлю ртом воздух, пытаюсь заново научиться дышать, а он прижимает меня к себе, будто хочет, чтоб этот миг по-настоящему принадлежал нам обоим.

Когда я перевожу дыхание и смотрю на него, а в глазах у меня, наверное, безумное счастье и благодарность, он улыбается и тоже почему-то абсолютно счастлив.

- А ты? - спрашиваю я.

Это же нечестно, он же тоже, я же все время чувствовал и его возбуждение, хотя он точно старался не касаться меня определенными частями тела…

- А я обойдусь, - говорит он, а голос у него такой довольный, мурлычет, словно сытый кот.

- Но как же, ты же…

Я не понимаю, хотя, наверное, я сейчас уже ни на какие подвиги не способен. Даже на очищающие, но мне это и не нужно - он давно сделал все за меня.

- По крайней мере, еще два раза точно за мной, - смеется. Хорошо, что теперь мы оба можем над этим смеяться…

- Но так же нечестно, - не унимаюсь я, несмотря ни на что.

- Глупый, - он целует мои глаза, брови, виски, теперь уже не жадно, как несколько минут назад, а просто очень нежно. - Просто, когда ты кончаешь в моих руках, это так здорово. Мне давно этого хотелось…

То, что он говорит это, и то, как он это говорит, это, даже, пожалуй, лучше, чем то, что он только что сделал для меня.

- А когда ты понял, ну, что я тебе, ну, что ты хочешь меня?

Я не решаюсь сказать, что «ты меня любишь», он же не говорит об этом, как не говорю этого и я. Может быть, просто время для этого еще не настало. Он отвечает, не задумываясь, наверное, очень давно уже знает ответ на мой вопрос.

- Когда ты заснул на ковре в гостиной в Греймор-хилл. Только я бы это не формулировал так, как ты сейчас. «Хочешь» - это слишком просто.

Он крепче прижимает меня к себе, может быть, боится, что я сейчас начну вырываться. Но я и не собираюсь.

- И ты отправил Рона с Герми спать, а сам отнес меня наверх?

- Ну да. Только не сразу. Сидел и смотрел на тебя, как дурак. А ты спал практически у моих ног, совсем беззащитный, такой еще ребенок. И мне захотелось сделать так, чтоб ты был просто счастлив, но не один, не с кем-то еще, а со мной. И тогда я все понял. То, что должен был понять гораздо раньше.

- Нам тогда оставалось несколько дней до второго ритуала. Как же ты смог? - мне сейчас уже больше жалко не себя, а его.

- А ты?

А что я? Одно дело, когда тебя просто ведет долг, и ты не позволяешь себе отвлекаться на всякие глупости. А другое дело, когда ты вынужден делать то, что требовал от нас ритуал, с тем, к кому испытываешь какие-то чувства. Я обнимаю его, тянусь к его губам, целую, совсем неумело - мне негде было научиться. Он отвечает, легко, невесомо, мягко.

- Я даже целоваться не умею, - виновато говорю я.

- Ничего, - опять смеется, - я тебя научу.

- Ну да, - я улыбаюсь, - у тебя при твоей жизни, опыт, конечно, богатый!

- На тебя хватит.

Мы еще какое-то время лежим так, молча, я слушаю, как бьется его сердце - ровно, спокойно. И я хочу, чтоб так было всегда, чтоб у нас впереди была вечность, которую он мне уже успел пообещать. И мы оба засыпаем, а прочная стена, совсем недавно отделявшая нас друг от друга, наконец-то рассыпается невидимыми осколками, не задевая ни одного из нас.

* * *

Ожерелье Луны Лавгуд.

Рано-рано утром, когда первые лучи июньского солнышка только начинают проникать в наши окна, преломляясь в витражах и рассыпаясь тысячами красок, Северус уже встает. Сквозь сон я чувствую, как он осторожно вылезает из-под одеяла, стараясь не потревожить меня, а потом не удерживается, наклоняется ко мне, проводит рукой по моим растрепанным волосам и целует, целует меня, сонного, в уголок рта, я вцепляюсь в его руку и не отпускаю - и тогда он целует меня уже по-настоящему.

- Спи, малыш, - говорит он, - отсыпайся, пока есть возможность.

- А ты куда так рано? - у меня голос со сна хриплый, не очень я похож на дитятю, которым меня тут пытаются считать.

- Мне работать надо, я ж не герой войны, а просто директор. Спи!

Врет он все, про то, что не герой войны. Он мне ничего не сказал, но от Гермионы я знаю, что в Министерстве нас всех ожидают ордена, только церемонию отложили до моего полного выздоровления. Меня, как самого героического героя, ждет Мерлин первой степени, а всех их - Северуса, Кингсли, Герми и Рона - второй. Ну и еще куча наград поменьше для всех, кто так или иначе поучаствовал - для Невилла, Луны, Мак Гонагалл.

Так выходит, что эти дни становятся для меня невероятно светлыми, наверное, самыми счастливыми и беззаботными в моей жизни. Я подолгу валяюсь, лениво завтракаю, читаю, а когда мне все это надоедает, вылезаю на улицу, где устраиваюсь на уже частично восстановленной трибуне квиддичного стадиона и наблюдаю, как деловито командует Люциус Малфой, гоняя исправляющихся бывших подданных Волдеморта то в Запретный лес, то к пилам и топорам - палочками-то им пользоваться нельзя! Как, впрочем, и ему. Или иду проведать Невилла, все сокрушающегося по погибшим в теплицах растениям, пересаживающего новые саженцы, постоянно что-то поливающего и подкармливающего. Там я обычно нахожу и Луну - она либо просто сидит и бездумно наблюдает за тем, как он работает, либо все же берется помогать. И тогда я с умилением смотрю на них и думаю, кто же в их нелепой, но при этом безумно гармоничной паре более бестолков. Если я не попадаюсь на глаза Северусу, который немедленно отправляет меня домой обедать и спать, я забредаю к Хагриду, шустро восстанавливающему свою хижину после памятного Директорского Поджога, глажу его зверюшек, только к единорогам больше не приближаюсь. Хагрид, заметив это, только посмеивается да гадает, кто та счастливица, что лишила меня возможности общаться с чудесными животными, предпочитающими девственников…Вот уж он вряд ли догадается. Ну а потом я все-таки бреду в замок, где с каждым днем все меньше заметны следы разрушений, подолгу стою у высоких стрельчатых окон, смотрю на залитый солнцем дворик с фонтаном, в котором когда-то видел себя Святым Себастьяном. И думаю, теперь уже без боли и сожаления, что мой сон все же сбылся, хотя ничего из того, что в нем было, не случилось в жизни. Но вот по самой своей сути мой сон был абсолютно правдив.

Когда я стою у окна и смотрю на лес, зеленеющий за стадионом, или на неподвижную в теплом воздухе гладь озера, я больше не ощущаю ни обиды, ни разочарования, ни предательства, мысли о которых так обжигали меня, когда я отправлялся за Диадемой или готовился умереть от заклятий Волдеморта. Может быть, дело действительно в том, что все позади, а может быть и в том, что я просто обрел свой якорь в этой жизни. Или в том, что, стоит мне закрыть глаза, ко мне приходят совсем иные воспоминания - память о его руках, губах, прикосновениях, что, кажется, поселилась у меня под кожей. И тогда, чтоб отогнать эти несвоевременные мыли и воспоминания, я бреду в библиотеку, отчего-то тоже очень сильно пострадавшую в битве. Наверное, Ноту и Макнейру, проникнувшим тогда в замок и учинившим разгром именно здесь, не терпелось разодрать в клочья все книги, немало лет отравлявшие им жизнь во дни их учебы в Хоге. Тут, среди гор книг, пока еще лежащих в беспорядке, в лабиринтах недавно отремонтированный полок, неизменно нахожу Герми, иногда Рона, если он, конечно, не помогает Хагриду, а еще притихшую Панси Паркинсон, заглушающую возней с огромными томами горе от потери всех своих родных. Как сказал мне Северус очень давно, еще на шестом курсе, неважно, на чьей стороне сражались твои близкие - боль от утраты ты чувствуешь все равно. Тогда я этого не понимал, считая его слугой Темного Лорда. А теперь я говорю Панси почти то же самое.

- Как ты можешь, Гарри? - непонимающе спрашивает она меня, глядя куда-то мимо пустыми заплаканными глазами. - Как можешь именно ты говорить мне это?

- Понимаешь, я…, - я пытаюсь подобрать слова, - когда погибли мои родители, один человек сказал мне… Впрочем, это неважно. Важно то, что ты их любила. И нет никакой разницы, за кого они сражались. Для тебя-то это ничего не меняет. Ты также оплакиваешь их, как самых что ни на есть героев. Потому что ты их любила и любишь. У тебя на это столько же прав, как и у всех остальных. И ты не должна прятаться, когда ты плачешь или придумывать отговорки, когда ходишь на их могилу. Поверь мне. - И я просто крепко сжимаю ее руку.

У Гермионы, когда она меня видит, кажется, срабатывает в голове некий будильник, потому что, стоит мне появиться в библиотеке, немедленно устраивается обед. Мы располагаемся за одним из уже расчищенных столов, Добби мечет перед нами нехитрую еду, никаких деликатесов, у нас же здесь полувоенный лагерь. Мы поглощаем суп, мясо с овощами, стараемся развеселить Панси болтовней о том, какой строгой библиотекаршей ей предстоит стать под крылом у мадам Пинс. А потом под укоризненным взглядом Герми, а если я не сразу понимаю, то она немедленно обещает мне пожаловаться господину директору, я выдворяюсь на тихий час. Моя мирная жизнь - теплый воздух их распахнутых окон, книжки, с которыми я валяюсь в постели или на диване, тарелка с клубникой, которую я неизменно нахожу на столике. От Добби…

А еще эти дни наполнены для меня совершенно новыми ощущениями. Я открываю для себя, что мы, я и Северус, теперь можем касаться друг друга совершенно иначе. Теперь он, не боясь уже напугать меня, подолгу целует меня по утрам, перехватывает мою руку, когда мы случайно оказываемся рядом, отводит со лба прядь моих волос, когда я демонстративно усердно читаю при нем учебники. Обнимает меня за плечи, укладываясь рядом и объясняя мне зелья. А еще он обнаруживает, что я страшно боюсь щекотки - и тогда мы долго возимся в кровати, я пытаюсь убежать от щекочущих меня тонких пальцев, а он добирается везде, стоит мне только зазеваться - до пяток, подмышек, выступающих ребер, живота. И, наконец, хватает меня так, что мне уже не вырваться, и целует - в шею, за ухом, между лопаток, проводит языком снизу вверх по позвоночнику, а руки его в итоге неизменно оказываются у меня в боксерах. Он смеется, видя, как я весь изгибаюсь, судорожно дышу, пытаюсь все-таки обхватить его руками, даже плотно прижатый спиной к его груди.

- Северус, вот что ты делаешь? - в очередной раз, пытаясь отдышаться, спрашиваю я его.

- Соблазняю тебя, конечно, разве это не очевидно? - целует меня опять, не давая говорить.

- Ужас какой, - я смеюсь, - ты же директор магического учебного заведения, лучшего во всей Британии!

- Это только развязывает мне руки!

Мы смеемся, теперь уже оба. Просто нам хорошо вместе. Да, и ему тоже, хотя он по-прежнему не позволяет себе добраться до меня уже по-настоящему. И я тоже, хотя и очень осторожно, начинаю не то чтоб соблазнять, но уже совсем не так, как раньше, прикасаться к нему. Не ища защиты или утешения. Просто подкрадываюсь к нему сзади, когда он еще сидит в кабинете наверху, зарывшись в бумаги - счета за работы или переписку с Министерством - и обнимаю его, отвожу за уши его длинные волосы, зарываюсь в них носом, целую в шею. Дышу им. И однажды даже отваживаюсь чуть-чуть, совсем легко, прихватить зубами мочку его уха, а потом осторожно провести кончиком языка позади его изящной, словно сделанной из алебастра, ушной раковины, ощущая терпкий и чуть солоноватый вкус его разгоряченной кожи. И дальше вниз, спускаясь к вырезу его рубашки… Он вздрагивает, тут же перехватывает мою руку, и я оказываюсь сидящим у него на коленях.

- А ты что делаешь? - насмешливо спрашивает он, а сам уже тянется к моим губам. Хорошо, что в верхнем кабинете нет портретов!

- Наверное, соблазняю тебя, - как раз успею выговорить я, прежде чем его губы касаются моих, а ладони пробираются под футболку.

- Мы же не будем разорять кабинет? - еле-еле лепечу я через несколько минут, уже совершенно растрепанный и по-прежнему сидя у него на коленях.

Он чуть наклоняет мою голову, наши глаза сейчас друг напротив друга, он прищуривается, улыбается, и его непроницаемо-черные глаза отчего-то кажутся мне наполненными золотом, как у дракона из моих снов.

Мое счастье наполнено теплом лета, запахом зелени, свежей краски, новой каменной кладки, ветром, приносящим запах воды и цветов. И его шутливой нежностью в полумраке нашей спальни.

У меня такое чувство, будто в моей жизни наступили какие-то невероятные бесконечные каникулы, и я уже не маленький, но еще и не вполне взрослый, где рядом со мной вдруг совершенно неожиданно оказался человек, дающий мне такую опору, какой не давали мне родители во дни моего детства, и в то же время совсем не родитель… Почти любовник? Уже любовник? Любимый? Я не могу сказать, да и не пытаюсь пока что сформулировать для себя какое-то четкое определение тому, что происходит между нами. У меня в распоряжении абсолютная, напоенная летом плюс бесконечность. И чего мне еще желать?

И рассекая жаркую, знойную бесконечность одного из июньских дней, мы - я, Рон, Герми и Невилл с Луной - несемся по высокой траве от теплиц к замку, чтобы успеть до дождя. Срезаем напрямик, высокие стебли с белыми шапками мелких соцветий бьют нас по ногам. И, конечно, не успеваем. Серые тучи, заглядывавшие еще с утра в окошки отремонтированной теплицы, где мы с утра пересаживали саженцы в мягкую рассыпчатую землю в маленькие аккуратные горшочки, как оказалось, не просто собирались попугать нас надвигающейся грозой. Я еще чувствую тепло земли, аромат свежей зелени, немного резкий запах сока из подрезаемых секатором стеблей на моих ладонях - и вот их уже смывают первые крупные капли дождя. И первые раскаты грома заставляют нас бежать еще быстрее, но нет, нам не выиграть эту гонку с дождем, он уже набирает силу, по нашим спинам под тонкими перемазанными футболками все увереннее ударяются, нет, уже барабанят капли, становятся все тяжелее, и уже не различить следов, оставляемой каждой из них, потому что дождь стремительно превращается в нескончаемый поток, льющийся на нас с неба.

Дорожка, покрытая песком и гравием, моментально становится скользкой под нашими ногами, мы несемся во весь дух, а потом вдруг разом останавливаемся. Бесполезно, мы вымокли до нитки, вода, опрокидывающаяся на нас с небес, вода, текущая по нашим лицам, волосам, обвисшим сосульками, по моментально ставшей тяжелой одежде смешивается в один сплошной поток, закручивающийся под нашими ногами. То, что еще пару минут назад казалось нам дорожкой, на глазах превращается в бурливый клокочущий ручей, срывающийся водопадом в лощину, огибающую Хижину Хагрида. Нам уже не до того, чтобы куда-то там бежать или хотя бы идти - нам бы удержаться на ногах.

- Ребята, давайте за руки возьмемся, - вполне разумно предлагает Гермиона, - а то нас сейчас в ручей смоет.

Мы так и поступаем, но в самый последний момент, когда я уже чувствую в ладони тонкие пальчики Луны, они вдруг выскальзывают - и Луна падает в бурлящую у нас под ногами мутную воду, несущую песок и мелкий гравий. Я немедленно поднимаю ее на ноги, но она, вот растеряха, хватается за шею, где у нее, как обычно, болтается целая связка амулетов на все случаи жизни, и жалобно говорит:

- Гарри, я, кажется, потеряла ожерелье!

Представляю себе, что она там потеряла. Точно, это невероятное сокровище, сделанное из пробок от пивных маггловских бутылок, бренчавшее при каждом ее шаге и обеспечивавшее ей, а теперь и Неву, надежную защиту от буидимуна!

- От кого-от кого? - переспрашивает Рон, пытаясь, как большой пес, отряхнуть воду с длинной челки.

- А, это плесень такая с глазами, - охотно поясняет Герми. - Они в домах селятся. Только я никогда не слышала, чтоб от них помогали пробки от пивных бутылок. А вот чистящие средства…

Луна дуется и, похоже, собирается заплакать, но пока еще пытается спорить:

- Нет, Гермиона, папа сказал, что…

- Хорошо-хорошо, - примирительно и авторитетно заявляет Невилл, а вода с него льется, как с фигуры в городском фонтане. - Мы сейчас его найдем.

Да, мы сейчас его найдем! Мы любим бесполезные приключения под проливным дождем, так что, без дальнейших разговоров сбрасываем совершенно мокрые кроссовки, подворачиваем джинсы, хотя это, учитывая их состояние, абсолютно бессмысленно, и лезем в бурлящий в лощине ручей, куда маленькими водопадиками устремляется вода со всех окрестных холмиков и дорожек. Совсем рядом с тем местом, где через поток перекинут изогнутый деревянный мостик, почти такой же, какой вел к дому миссис Бейтс… Только гусей не хватает, но в такой дождь они бы точно попрятались.

- Тоже мне еще, Диадема Ровенны Рейвенкло, - ворчит Рон, загребая по дну длинными руками, надеясь выловить злополучные пробки.

- Она считается утраченной, Рон, - спокойно разъясняет Луна, пытаясь достать до дна нежными ручками, отчего уходит под воду чуть ли не по самые плечи.

Мы возимся довольно долго. Вода в ручье не кажется очень холодной, потому что после нескольких дней такой жары даже влага, льющаяся с небес, не могла не напитаться зноем. И дождь как-то незаметно ослабевает, постепенно сходя на нет, вновь практически мгновенно уступая место влажному теплу. Но вода, доходящая нам чуть выше колен, весело бурлит, бежит вперед и вперед, огибая наши нелепые согбенные фигуры, пытающиеся отыскать во взвеси глины и песка на дне нелепые бутылочные пробки, нанизанные на тонкую проволоку. Наконец, удача улыбается Невиллу - утраченное, на наше счастье, оказывается метрах в десяти от места падения, цепляясь короткими жестяными пробочными лапками за низко наклонившуюся ветку. Мы перебрасываемся шутками, гогочем, на все лады комментирую счастливое избавление волшебного ожерелья из водного плена, как вдруг воздух над нашими головами, словно сирена пожарной тревоги, прорезает возмущенный голос нашего декана:

- Молодые люди! Мистер Поттер! Сейчас же вылезайте из воды!

О, это непередаваемое зрелище! Во-первых, наша госпожа декан, в отличие от нас, прекрасно помнит, что волшебникам, попавшим под дождь, не пристало мокнуть, потому что есть на свете нехитрые чары, защищающие тебя в непогоду невидимым зонтиком. Так что на ее строгой прическе и одежде нет ни единой капли влаги. А во-вторых, у нее в руках все равно зонтик! Клетчатый! Только он не раскрыт. И она сейчас тычет его изогнутой ручкой в нашу сторону, словно пытаясь выловить нас из ручья, словно случайно попавшие туда консервные банки.

Но она понимает, что так просто ей нас не достать, а мы отчего-то вовсе не желаем вылезать на скорую расправу, так что она покидает свой пост посреди мостика и осторожно начинает продвигаться вдоль берега. И тут мы ее недооцениваем, и я, стоящий ближе всех к дорожке, а значит, и к разъяренной Мак Гонагалл, незамедлительно оказываюсь пойманным за шкирку, словно котенок.

- Как Вам не стыдно, мистер Поттер! После того, как директор отдает столько сил для спасения Вашей жизни, после того, как…

Она от возмущения даже не может продолжать, зато у нее вполне хватает сил выволочь меня из воды за руку. Я и не упираюсь, мне стыдно оказывать даме сопротивление. Хотя смешно до колик.

- Но мы же ничего такого не сделали, профессор! - Это Гермиона в очередной раз пытается спасти меня, бедного цыпленка, из лап разъяренного коршуна, - мы только искали ожерелье…

Ох, Гермиона, лучше бы тебе было просто помолчать, потому что в этот момент взгляд нашего декана падает на это самое сокровище, она даже ничего не говорит, только грозно сдвигает брови и без лишних слов волочет меня в замок, не позволяя сказать больше ничего в свое оправдание. А эти четверо так и остаются стоять в воде, наблюдая мое позорное отбытие, потому что всем и так ясно, куда Мак Гонагалл меня сейчас отведет. Словно рыбаки, выбирающие сети на мелководье…

- Профессор Мак Гонагалл, отпустите меня, - пытаюсь взмолиться я по дороге, потому что мне вовсе не нравится, как она тащит меня по замку на виду у всех прямо к директорским апартаментам.

- Поттер, Вы хоть что-нибудь понимаете! Как Вы могли! Вы еще не вполне здоровы, Вы понимаете, чем для Вас сейчас может обернуться даже элементарная простуда? - и она даже и не думает выпускать мою руку, в которую вцепилась мертвой хваткой.

Ну что меня все куда-то тащат, думаю я с тоской и некоторой обреченностью. Егеря тогда осенью, Блейки со Снейпом в подвале, сам Снейп к Волдеморту на расправу - а мне остается только неуклюже перебирать ногами, когда предоставляется такая возможность.

- Вот, полюбуйтесь, господин директор, - с чувством даже, пожалуй, определенного удовлетворения произносит Мак Гонагалл, выталкивая меня - мокрого и босого, в облепившей тело футболке - на середину парадного кабинета. - Я только что буквально достала его из ручья у Хижины Хагрида.

Северус, сидящий у стола, поднимает голову, оглядывает меня с головы до пят - любуется, наверное… Устало вздыхает, смешно чешет кончик носа, пытаясь не улыбаться.

- Что же Вы его не высушили, Минерва? - наконец, спрашивает он, видимо, сумев справиться с подступающим смехом в голосе.

- Мне бы хотелось, Северус, чтобы Вы посмотрели на него своими глазами, так сказать, во всей красе!

Если бы Минерва Мак Гонагалл хоть на секунду могла себе сейчас представить, в какой красе он меня уже неоднократно видел, ей бы точно понадобилась врачебная помощь…

- Иди в ванну и переоденься, - командует он мне, а я вижу, как его взгляд не может оторваться от линий моего тела, так явственно сейчас прочерченных мокрой тканью.

Остается только надеяться, что наш декан примет этот взгляд за выражение крайнего неудовольствия.

Я быстро юркаю наверх, скорее подальше от разъяренной главы дома Гриффиндора, а мне вслед, легко преодолевая лестничные ступеньки, поднимаются ее слова о моей безответственности, пренебрежении всеми правилами и указаниями, собственным здоровьем и директорской заботой, но голос Северуса, сейчас ровный и бесцветный, предназначенный для посторонних, вскоре заглушает ее - он уговаривает, шутит, но окончания разговора я уже не слышу, так как уже стою под струями горячей воды, подставляю им лицо, плечи, ладони и думаю - как же здорово, черт возьми, жить на белом свете этим жарким летом, убегать от грозы, когда мокрая высокая трава заплетает тебе ноги, рыться в песке на дне ручья, ощущая в ладонях круглую обточенную водой гальку, пропускать сквозь пальцы мелкий речной песок. И даже бояться окрика декана - это тоже неплохо.

И вот я уже вытираюсь, повязываю вокруг бедер полотенце, а рука моя тянется к небольшой баночке с мазью, стоящей на столике у зеркала - раз я все равно здесь, почему бы заодно и не намазать шрамы. И вдруг вздрагиваю, чувствуя на себе взгляд Северуса. Я не заметил, когда он вошел, а сейчас он стоит сзади в паре метров от меня и… я не понимаю, что пугает меня в его глазах. Но в них будто темный туман и отзвук того самого желания, которое я впервые увидел тогда, под утро, когда пытался разбудить его своим неумелым поцелуем.

- Я сейчас оденусь, хорошо? - быстро спрашиваю я.

- А мазь? Иди в кровать, я тебя сам намажу.

Он говорит это совершенно обычно, но странное выражение его глаз так и не меняется. И когда я прохожу мимо него, чуть задевая его плечом, потому что он так и стоит в довольно узком дверном проеме, меня словно обдает теплая волна - легко-легко, будто окутывая мои плечи.

Когда он входит в спальню вслед за мной, я смотрю на него несколько настороженно и, чтобы как-то разрядить обстановку, говорю:

- Ты тоже будешь на меня ругаться?

- Ругаться? Нет, даже не собирался.

Он открывает баночку, набирает мазь на пальцы. Так медленно… Или мне только так кажется, потому что я жду от него… Я сам не знаю, чего я там жду, потому что он, как обычно, просто осторожно проводит подушечками пальцев по тонкой белой ниточке шрама на плече. Но я отчего-то вздрагиваю.

- Ты что? - удивленно спрашивает он, а вот этот взгляд… он никуда не девается.

- Ты так смотришь…

- Мне нравится на тебя смотреть, - говорит он очень тихо, и вдруг наклоняется, и проводит языком по шраму рядом, а потом целует эти тонкие переплетающиеся линии, чуть касаясь их губами, миллиметр за миллиметром

Я замолкаю, мне кажется, тишина над нами становится словно хрустальной, хрупкой, звенящей. А он, уже вовсе забыв про мазь, медленно-медленно скользит губами по причудливой, нарисованной белыми изломами карте, покрывающей мое тело. И когда он сдвигает в сторону полотенце, все еще прикрывающее мои бедра, я с ужасом и восторгом начинаю догадываться, что он задумал. Но этого же не может быть! Такое просто невозможно! У меня с ним… И когда я чувствую, как его губы касаются моего члена, я пытаюсь протестовать.

- Северус, но ты…

Мне страшно стыдно, я не представляю, как он может делать это со мной, мне ужасно этого хочется, но я же не могу этого ему позволить. И я тяну руки к нему, чтобы остановить его. В безумной надежде, что он все же не перестанет. А он просто мягко перехватывает мои запястья, чтобы я не мешал ему. Что он делает? Его язык просто дразнит меня, поднимаясь вверх, к головке, от самого основания, касаясь меня словно короткими мазками. А потом вдруг я внезапно сразу и глубоко погружаюсь в бархатное тепло его рта, несколько сильных движений, сдавливающих мою нежную плоть - и вновь дуновение воздуха, и щекочущие дразнящие движения его языка у самого основания. Он хочет, чтобы я умер. В этом нет ни малейшего сомнения. И в тоже время мне так божественно здорово, я просто парю. Я готов проститься сейчас с жизнью, мне и надо-то совсем чуть-чуть. Я не хочу кричать или стонать, просто шепчу «Северус, ну что ты делаешь?», так невнятно, что он вряд ли слышит. Да и если бы слышал… Он же не остановится. И вновь жар его рта, губ. Бесконечность… Я вижу ее вполне четко - она переливается белой светящейся дорожкой перед моими глазами. Он отпускает мои руки, понимая, что я вряд ли в силах сопротивляться. И его жаркие ладони касаются моей кожи, тоже там, внизу, бережно, будто я драгоценность. Будто каждый участок моего тела - невероятное сокровище. И я не выдерживаю, хотя только что клялся себе, что ни за что не позволю себе кончить ему в рот, что это ужасно, что ему же не может быть это приятно…. Я вскрикиваю и, кажется, слепну на несколько секунд, а когда вновь осмеливаюсь разжать крепко сомкнутые веки, вижу его бархатные темные глаза, глядящие на меня сейчас с улыбкой и такой нежностью, от которой щемит сердце.

- Северус, но как ты можешь? Почему ты…

Он молча прикладывает палец к моим губам, обводит контур губ, скулы. И смотрит так, будто не может насмотреться. А потом наклоняется ко мне и шепчет:

- Сладкий, самый мой желанный мальчишка.

Я обхватываю его за плечи, крепко-крепко прижимаю к себе, вглядываюсь в непроницаемые черные зрачки в нескольких сантиметрах от моих глаз.

- Почему ты делаешь для меня все это?

- Мне просто этого хочется, Гарри, - он улыбается.

- Но а ты? Ты же тоже…Почему ты не хочешь ничего для себя?

- Думаешь, мне не хочется ворваться в твой маленький горячий рот? Думаешь, что я не хочу тебя?

У меня мурашки бегут по коже от его слов, от манящей затягивающей тьмы его глаз. Я поднимаю руку, провожу дрожащими пальцами по его щеке, губам. А он вновь шепчет, так же завораживающе, обещающе:

- Ты такой хрупкий, уязвимый, Гарри. Дрожишь в моих руках. Мальчишка, маленький, желанный мальчишка. У нас впереди вечность, ты помнишь? Зачем нам торопиться?

* * *

Торт из маггловской кофейни.

А вот о моей выходке с ручьем он вспоминает вечером, когда мы пьем чай на балконе, смотрим на закат над озером на фоне абсолютно безмятежного неба. Последние случайные тучки покинули его окончательно и бесповоротно, обещая завтра палящую жару. Я, наверное, впервые так четко за последние дни ощущаю себя его любовником, да, таким вот желанным мальчишкой для этого взрослого мужчины, сидящего сейчас рядом со мной. И я опускаю глаза и краснею. В этом есть что-то притягательное, немного порочное, пугающее, но мое счастье сейчас выглядит именно так… А он говорит, как ни в чем не бывало:

- Послушай, Гарри, думаю, тебе надо чем-то заняться.

- Чем? - удивленно спрашиваю я. - Вы же все меня сами никуда не пускаете, кормите, гулять выводите, - я даже фыркаю от смеха. - Чувствую себя комнатной собачкой ценной породы.

- Думаю, с этим как раз и следует заканчивать. Иначе скоро от безделья тебе придет в голову лазить по деревьям или пугать по ночам Филча.

- Ты считаешь меня маленьким ребенком?

- Нет, - медленно произносит он, так что я явственно ощущаю в его голосе отзвуки совсем иных мыслей, - не считаю. Поэтому и хочу, чтоб у тебя было дело.

Интересно, что же он мог для меня такое придумать? Я сразу же прикидываю в уме несколько вариантов, самыми вероятными из которых мне представляются библиотека и теплицы. А что еще? Но мне кажется… мне кажется, ему не очень-то нравится, когда я провожу слишком много времени с друзьями. Я иногда замечаю это по его вопросам, когда я возвращаюсь от них, по его недовольному взгляду, который он пытается скрыть. Глупости, конечно, но может быть, он думает, что когда я с ними, то должен только ярче осознавать то, сколько мне лет и насколько он меня старше? Я уже знаю, что он далеко не так уверен в себе, как стремится показать.

- И что же ты для меня придумал?

- Ужасно зверское задание, - он улыбается, - тебе, о, ужас, придется рано вставать. Ты ведь знаешь, что скоро начинаются процессы? Мне придется довольно часто уезжать, потому что заседания Визенгамота начинаются в восемь.

Я киваю. Пророк сейчас только и пишет о грядущем суде над уцелевшими бывшими сторонниками Волдеморта. И Северус там - один из главных свидетелей. Причем не со стороны обвинения…

А он выходит в кабинет и возвращается оттуда с небольшим пергаментом, который тут же сам разворачивается на столе перед нами. Я вижу, что это план Хогвартса, очень напоминающий мне Карту Мародеров. Это тоже живая карта, причем она показывает не только сам замок, но и все его окрестности - Хижину Хагрида, озеро, стадион. Но вот движущихся фигурок на ней нет - только подрагивающие стрелки, указывающие на места разрушений.

- Смотри, - говорит он мне, мы оба наклоняемся над картой, я чувствую, как слегка соприкасаются наши волосы и улыбаюсь. - Это карта распределения работ. Каждый день я вношу в нее изменения согласно тому, что сделано за день. Здесь же имена тех, кто за эти работы отвечает.

И действительно, под каждой стрелкой есть небольшой кружок, где я вижу имя бригадира, работающего на одном из участков. Вот напротив стадиона пульсирует стрелка с надписью Люциус Малфой.

- Утром в 8 30 тебе надо быть на стадионе, там есть небольшой навес, куда подходят бригадиры. Малфоя старшего ты знаешь, еще есть стекольщики со во главе с Бартоломеусом Финч-Эдвардсом, никогда не выговоришь, так что на Бартоломеуса он тоже отзывается. Каменщики - мистер Прингсти, такой услужливый милый старичок, будет тебе кланяться и смотреть с обожанием. А еще миссис Берти приводит с собой целый взвод клуш из Министерства - пригодны к любым хозяйственным работам от уборки до разбора хлама. Завтра ты сам все увидишь на пергаменте. Потом, часа через два, проверишь. После обеда сверишься с пергаментом, расклад работ может измениться. Бригадиры сами к тебе подойдут. Вот, в общем-то, и все.

- А они меня послушаются?

- Гарри, а они могут не послушаться героя магического мира? Тем более с моим пергаментом в руках.

Вот в волшебную силу его пергамента я верю как-то больше. Северус замечает мою неуверенность.

- Ты сам должен быть уверен, что у тебя все получится. Сам перестань уже чувствовать себя шкодливым первокурсником - и все будет нормально.

- А они не будут приставать ко мне с расспросами?

- Не будут, они же на работу прибыли, а не интервью для Пророка брать. Конечно, любопытных взглядов тебе не избежать, но это твоя участь на ближайшие пару лет, так что привыкай.

Да, думаю я, и зачем я только полез в этот проклятый ручей? Хотя то, что он мне хочет поручить, мне очень даже нравится, просто я немного боюсь подвести его. Он, вероятно, замечает, что я сомневаюсь, и усмехается:

- Интересно, неужели проще добыть все крестражи и убить Волдеморта, чем отправить четыре бригады на работу?

Да нет, разумеется, я справлюсь, ерунда какая. Просто я отвык, одичал, разнежился тут в его апартаментах…

- Я попробую, - твердо говорю я.

- Ты не попробуешь, а сделаешь, потому что я уеду уже завтра утром и вернусь поздно. У меня еще масса дел в Министерстве.

- А почему не Флитвик или Мак Гонагалл? Ну, я думаю, они бы выглядели авторитетнее…

- Потому что я хочу, чтоб это был ты, - категорично заявляет Северус, и в этот миг у меня такое чувство, будто меня приняли на работу в Хогвартс.

И на следующее утро все так и происходит - он будит меня, уже совершенно одетый, в парадной мантии, постукивает по часам, хмурится, так что я немедленно вскакиваю и одним прыжком пытаюсь достичь ванной. Но он перехватывает меня у самой двери, торопливо целует в плечо, в шею, но потом спохватывается, отпускает меня, еще раз напоминая о том, что я должен сделать, и что должен не забыть про обед, и что мне надо отдыхать днем, и что зелья надо пить. Я только закатываю глаза. И так наступает мой первый день в роли распорядителя работ.

* * *

В тот вечер я еле дотаскиваю себя до директорских апартаментов - я бы и воспользовался амулетом, который мне дал Северус, но мы возвращаемся с квиддичного стадиона все вместе - я, Рон с Герми, Невилл с Луной, даже младший Малфой провожает нас до самых ворот Хога. Мы весело галдим, как в старые добрые времена, и я вовсе не чувствую усталости, пока мы не доходим до горгульи у кабинета Северуса и не начинаем прощаться. И вот тут-то, когда мы все никак не можем разойтись, я четко ощущаю - все, еще минута, и я упаду тут, без сил даже ступить на вращающуюся лестницу. От их голосов меня начинает подташнивать, разумеется, мне никто не разрешал целый день сидеть на этом самом стадионе, но нет, надо было изображать из себя главного распорядителя! Северус бы еще с обеда отправил меня домой, но его нет, не будет до самого позднего вечера. Честно говоря, я просто увлекся - вот так, целый день, я еще не разу не мог провести вместе со всеми. Я чувствовал себя абсолютно здоровым и счастливым - до этого самого момента.

Все, пароль, лестница, черт, еще же надо втащить себя наверх, еле-еле передвигаю ноги - мне точно влетит от господина директора, так, что мало не покажется. Ступенька, еще одна, еще, еще - фу, наконец-то я на самом верху. Теперь в ванную, тут у нас, кажется, было что-то расслабляющее и от усталости, вот, узкий зеленый флакон, выливаю его весь в наполняющуюся ванну, вода мгновенно вспенивается, пахнет травами и апельсином. Странно, что не лавандой и корицей.

Я забираюсь в воду - она вновь прозрачная, чуть зеленоватая, разглядываю ставшие за последнее время совершенно незаметными ниточки шрамов на моем теле. Да, они уходят, и я уже не такой скелет, каким был когда-то. Если ему нравится прикасаться ко мне… То, что происходит с нами в последние дни… просто безумие какое-то. Он как будто возвращает моему телу желание жить. Именно он, тот, кто, казалось бы, должен был заставить меня ненавидеть самую возможность хоть какого-то физического контакта между нами. Да что там между нами, я же был абсолютно уверен, что никому и никогда не позволю больше прикасаться ко мне. А он…

И вот я уже лежу в постели, положив подушки повыше, и читаю. Учебник я читаю! Вот дались же мне эти Зелья, причем еще и за седьмой курс! Почему-то Северус хочет, чтоб мы прошли все вперед. Но он все так объясняет, что даже нарезка флоббер-червей больше не вызывает отвращения. И мне хочется сейчас выучить что-то такое, что интересно ему, потому что я вижу, что все эти ингредиенты и сложные составы его действительно занимают. Что-то, пришедшее из его несбывшейся юности.

На улице еще светло, в окно льется приглушенный ласковый свет заходящего солнца. Уходящий на покой день - жаркий, наполненный визгом пил и стуком топоров, громкими голосами, запахом разгоряченных солнцем тел, смехом. А он до сих пор не вернулся. Что можно делать так долго в этом Лондоне? Не думаю, что Визенгамот заседает до позднего вечера, а министерские, уж точно, давно разбежались по домам. Разве что аврорам не спится. И он же не сказал, какие у него и с кем дела, просто «всякие». У него, думаю, дела могут быть со всеми - и в Министерстве, и в Визенгамоте, где сейчас как раз готовятся к открытию процесса над сторонниками Волдеморта, и в аврорате, где теперь главенствует Кингсли. В общем, его нет, а я все еще читаю Зелья.

То, что он сделал вчера… я даже не знаю, как мне об этом думать. Я не понимаю, как подобное вообще оказалось возможным с ним. Когда мы были еще совсем мальчишками, ну лет по 13-14, мы хихикали в спальне над маггловскими журналами, хорошо, что Мак Гонагалл не имела обыкновения наведываться в нашу спальню с обысками, иначе она открыла бы для себя немало нового и интересного, подозреваю, для нее самой абсолютно неизведанного. Так вот, тогда даже сама мысль о возможности подобного казалась мне чем-то настолько запретным, что я сразу зачислил это в арсенал дорогих публичных домов (в которых, разумеется, и не бывал никогда!), где, как мне казалось, должны быть шелковые простыни, кружевные колготки и запах порока в воздухе. Смешанный со сладкими духами. О, да, позвольте разыграться бедной фантазии идиота! Много я тогда вообще понимал… Его мягкие губы там, внизу… Как он сжимал мои запястья, не позволяя сбежать… То, что он говорил мне потом. Мне становится жарко - я вдруг ярко представляю себе, как опускаюсь перед ним на колени, расстегиваю его брюки - и его член врывается мне в рот, глубоко-глубоко. И его вкус на моих губах.

Так, мне не стоит сейчас вообще об этом думать, потому что еще пара секунд - и я отправлюсь в ванную, один, снимать напряжение. А мне почему-то кажется, что Северусу это не понравится, хотя он никогда не говорил об этом. Просто я уверен. Я знаю, он хочет, чтобы каждый мой вздох, каждый стон, дрожь моего тела - все это принадлежало только ему. И я тоже этого хочу. Поэтому мы сейчас вдыхаем поглубже, дышим, глубоко дышим, Поттер, и изучаем процесс разделки мантикраба.

И вот, когда мантикраб уже разделан, и я готов перейти к тонкостям хранения полученных таким образом компонентов, я слышу снизу, из парадного кабинета шум и звук его шагов - он, кажется, бросает на стол какие-то папки, не попадает, чертыхается и быстро взбегает по ступеням наверх. Почему он не вернулся через наш камин? Судя по шуму, он вообще вошел через вращающуюся лестницу с горгульей. Наверное, опять разговаривал с Мак Гонагалл или зачем-то носился по школе.

- О, привет, - говорит он с порога, - уже лег? Мне доложили о твоих сегодняшних подвигах. Тебе неясно, что нельзя сидеть весь день на солнце?

Хмурится, быстро подходит ко мне. Он сейчас такой «министерский», я даже не знаю, как это объяснить. Уже вернулся, а двигается так, будто все еще идет по этим коридорам со множеством дверей в развевающейся мантии, сдержанно кивая в ответ на приветствия. Я же знал, что мне влетит. Когда он такой - так выглядит, так говорит со мной, я каким-то образом совершенно забываю, как он ласкал и целовал меня накануне. Он опять директор Хога - строгий, недоступный. Я вжимаю голову в плечи и только и могу сказать:

- Извини, я …я не специально, - даже глаза на него боюсь поднять, я же правда виноват, - просто я увлекся и не заметил, как пролетело время. Со мной все нормально, - уверяю я его, - я ванну принял. Вылил туда целый флакон.

- Какой еще флакон? - спрашивает все так же строго.

- Зеленый. Весь.

Так, наверное, я полный идиот, потому что он некоторое время молчит, разглядывая меня, будто интересный экспонат. Потом вздыхает, видимо, отчаявшись услышать от меня что-либо разумное, и говорит:

- Этого флакона на слона бы хватило, Гарри. Неудивительно, что ты уже в порядке.

И ведь хочет сейчас назвать меня Поттер по старинке, я же слышу. Только ведь Поттера не прижимают к себе в постели, не пытаются защекотать до смерти, хватая при попытке побега за тощую лодыжку, не доводят до безумия, снимая стоны с губ…

- Я случайно, правда, не сердись, - говорю я тихо-тихо и, наконец, поднимаю на него глаза.

И вдруг вижу, что он вовсе и не сердится. Откидывает со лба спутанные, влажные от жары длинные волосы, устало мне улыбается.

- Да, меня иногда начинает посещать вовсе не эротическая фантазия - выпороть тебя как следует.

- Давай отложим это на потом, - предлагаю я, и мы смеемся.

И тут я вижу, что в руке у него какой-то сверток. Нет, не просто сверток, это похоже на коробку. Я не верю своим глазам. Может быть, это что-то другое, не то, о чем я сейчас подумал. Мало ли на свете коробок. Но он лукаво смотрит на меня, разворачивает тонкую упаковочную бумагу и - о чудо - да, это он! Торт из маггловской кофейни! В прозрачной коробке! Из трехслойного шоколадного суфле с тонкой прослойкой бисквита, розочками взбитых сливок и маленькими шоколадками сверху. Я жмурюсь от счастья, как котенок на солнышке. Я же все время, пока болел, хотел именно такой, но мне было нельзя. Вот почему он задержался - ходил в маггловскую часть Лондона за этим тортом. Для меня.

- Ох, - только это я и могу выговорить, - это мне?

- Нет, мне, - насмешливо отвечает он, - сейчас буду поедать его один на твоих глазах в наказание за плохое поведение, а ты посмотришь.

- Ты столько не съешь, - уверенно говорю я.

- А ты?

- А я съем.

Я пытаюсь вылезти из постели, но он меня удерживает. Неужели он разрешит мне поглощать это кондитерское безобразие прямо здесь?

- Нет, лежи, - говорит он, и голос его почему-то звучит сейчас очень властно, - ты уже набегался сегодня. - И продолжает уже мягче: - К тому же, мне безумно хотелось накормить тебя таким тортом, пока ты болел. Так что пьем чай, как в старые добрые времена. Согласен?

Я согласен, только почему-то замираю от его слов. И этот вдруг ставший таким властным голос, и прямой взгляд несмеющихся темных глаз. Он что-то задумал? Но, что бы он там ни задумал, это не мешает мне объесться вот этим самым тортом, ведь правда? И мне ли бояться его фантазий? Все равно, самое плохое у нас уже давно позади, сейчас вот только хорошее.

А Северус тем временем исчезает в ванной. Я кошусь на торт, стоящий на стеклянном прикроватном столике, даже уже тяну к нему руку. Вот сейчас открою прозрачную крышку, подцеплю пальцем ну хоть одну сливочную розочку и съем. Вижу крохотные капельки влаги, собравшиеся на нежном суфле… Но так нельзя - в одиночку порушить такую красоту. Вместе, значит вместе. Тем временем у нас в спальне материализуется Добби, кланяется мне и ставит на столик небольшой чайничек, из носика которого вьется пар с ароматом чабреца, и две чашки. И удаляется, глядя на меня с нескрываемым обожанием.

Я так поглощен мыслями о торте, что не замечаю, как возвращается Северус - в футболке, домашних брюках, в руках полотенце, которым он вытирает мокрые волосы. Окидывает глазами столик, меня, жадно косящегося на торт, и замечает:

- Кажется, здесь чего-то недостает.

По-моему, тут всего в самый раз, но он быстро проходит через боковую дверь в личный кабинет, оттуда доносится стук открываемой дверцы, мелодичное звяканье - и вот он уже возвращается, держа в руках явно маггловскую бутылку темного стекла и один бокал. Не виски. И мне не дадут.

- А мне? - пробую возразить я.

- Ты что, с ума сошел?

- А что это?

- Коньяк.

- Ну, хоть понюхать…

- Понюхать дам, - милостиво соглашается он и садится на край кровати.

В спальне сгущается полумрак, Северус задергивает тяжелые темные шторы на окнах и зажигает свечи. А потом отрезает мне кусочек торта и протягивает его мне на маленькой тарелочке. И наливает мне чаю, а себе коньяк, совсем немного, наверное, это не тот напиток, который можно пить стаканами. Хотя мы, помнится, скитаясь по лесу в прошлом октябре, обращались с напитками без должного уважения. Я осторожно слизываю с торта сливочную розочку, съедаю украшавшую ее крохотную шоколадку, не торопясь, подбираюсь к суфле. Мерлин, как же вкусно! А он вовсе не смеется моему обжорству, просто смотрит на меня, глаза его в свете свечей становятся еще более темными, и делает первый глоток из своего бокала. Я поглощаю торт и не могу остановиться. Вот уже от моего кусочка практически ничего не осталось, только чуть-чуть нежного бисквита. Крошки на моих губах. Наверное, я выгляжу смешно, хочу смахнуть их, а он почему-то вдруг удерживает мою руку, отставляет бокал, наклоняется ко мне и… и медленно слизывает бисквитные крошки с моих губ. Я чувствую терпкий горько-сладкий аромат коньяка, он тоже отдает шоколадом. И мне тоже хочется разделить с ним этот вкус, поэтому я повторяю его движение - подаюсь к нему и облизывая его губы. Сладость и горечь. Наше смешавшееся дыхание. Вновь глоток из бокала. Как во сне я вижу, как он снимает следующую розочку с торта, подносит пальцы к моему рту, размазывая сливки по губам. И вновь наклоняется ко мне, его губы щекочут мои, а потом я чувствую вкус коньяка уже на его языке, щекочущем мое небо и переплетающемся с моим. Сливки и коньяк. Мы не произносим ни слова. Он не спрашивает разрешения. Его пальцы, сливки, мои губы, его поцелуи, становящиеся все более жадными. Он не сводит с меня глаз, берет шоколадку, протягивает ее мне, я понимаю, чего он хочет, держу ее на языке, чтоб она растаяла - у следующего поцелуя вкус темного шоколада.

Его руки под моей футболкой, он касается спины, лопаток - на этот раз его движения не мягкие, а, скорее, требовательные и торопливые, я, повинуясь его желанию, поднимаю руки - футболка летит куда-то в сторону, неважно, куда. А сливочные розочки исчезают с торта, оказываются в ямке между ключицами, на моих затвердевших сосках - он слизывает их, сцеловывает, а я вновь тянусь к его губам за пьянящим ароматом, состоящим из сладости и горечи. И вдруг понимаю, что хочу сейчас сделать - и вот уже мои руки под его футболкой, прижимаюсь к нему, веду ладонями вдоль позвоночника, лопаток, поднимаюсь к плечам.

- Сними, - шепчу я, - я хочу чувствовать тебя. Понимаешь?

И он подчиняется, я впервые смотрю на его тело так близко и осознанно - и не могу насмотреться. Прижимаюсь обнаженной кожей к его груди, не могу оторваться, не хочу, чтоб между нами оставались хоть какие-то преграды. А он одним движением, вновь ни о чем не спрашивая, стягивает мои боксеры, я не успеваю даже испугаться, но уже слышу его шепот, сейчас такой срывающийся и жаркий:

- Не бойся, я не буду. Не бойся.

- Разденься, - прошу я, - совсем разденься. Пожалуйста.

И он выполняет и эту мою просьбу. Когда-то я боялся смотреть на его обнаженное тело, хотя у меня и было достаточно возможностей, но теперь у меня нет страха. Он кажется мне безумно красивым - сильный, высокий, впалый живот, развитые мышцы, узкие бедра.

- Иди ко мне, - говорю я. Я сошел с ума, но я не могу не хотеть ощутить его тело так близко от своего, его тепло, его силу.

- Хочешь чувствовать меня, говоришь? - мурлычет мне прямо в ухо. Змей-искуситель. - Хочешь меня чувствовать, малыш?

Его тело, сейчас чуть придавившее меня к кровати, его кожа, обжигающая меня, руки, сжимающие меня в объятиях так, что мне не хватает дыхания. И его член, прижимающийся к моему.

Не разжимая объятий, мы перекатываемся так, что я оказываюсь сверху, и его руки уже совершенно беспрепятственно и бесстыдно сжимают мои ягодицы, скользят по спине быстрыми рваными движениями. И он целует меня - в губы, нос, брови, кусает за ухо, скользит языком к ключицам. Вновь подминает меня под себя, смотрит, глаза в глаза, но взгляд у него совершенно безумный.

- Не бойся, - повторяет он хрипло, - я не буду.

А сам начинает двигаться, наши члены прижаты друг к другу, я чувствую его тело, сейчас абсолютно синхронное моему, жар, проникающий через кожу, огонь, наполняющий мои вены. Выгибаюсь и не могу удержать крика, а он обхватывает меня еще плотнее, я уже не понимаю, где его тело, а где мое, и следует за мной.

- Гарри, - шепчет он, - Гарри. Малыш.

Я не могу издать ни звука, я совершенно обессилен, я абсолютно счастлив. Мы не разрываем объятий, перекатываемся на бок, не отрываем друг от друга взгляд, не можем оторваться друг от друга, не хотим разъединять наши тела. Просто хочу смотреть на него, теперь чернота его глаз уже не поглощает меня, она успокаивает - темные воды, абсолютное равновесие.

- Знаешь, - говорю я наконец. - Мне кажется, мы могли бы и по-взрослому.

Он чуть заметно улыбается, не отпускает меня, перекрещивает руки за моей спиной, я чувствую, как его узкие ладони гладят мои ягодицы и бедра.

- Еще успеем, - шепчет он мне в припухшие губы и нежно целует.

Я будто нежусь на волнах тепла, исходящего от него, закрываю глаза, даже не чувствую, как он накладывает очищающие. И вообще не понимаю, зачем он это делает.

- Потому что слипнемся, - смеется он, - утром это будет уже совсем не так романтично.

- Ага, - соглашаюсь я, - а как же торт?

- Хочешь еще? - плотоядно шепчет мне в ухо, чуть-чуть прикусывая мочку.

- Хочу, но сил нет, - говорю я уже практически в полусне.

- Спи, - гладит меня по спине, - завтра съешь. Весь?

- Угу, - шепчу я ему в подмышку и проваливаюсь в сон. Наполненный сладостью и горечью - шоколад и коньяк.

* * *

Полиция нравов.

Всю ночь сквозь сон я ощущаю его рядом с собой, мы впервые заснули совершенно обнаженные, я чувствую, как он гладит меня, сонного, когда я начинаю возиться. И утром я уверен, что первое, что я увижу, будут его внимательно смотрящие на меня глаза, или что вот-вот - и он разбудит меня, соню, целуя в висок или в уголки глаз. Но его нет. Я совершенно один в этой огромной кровати, протягиваю руку, чтобы ощутить хотя бы тепло его подушки, но нет, ткань прохладная, значит, он встал уже давно. Почему он не разбудил меня, как обычно, когда он куда-то рано уходит? И потом, если уже так поздно, я же проспал. Черт! Я же должен сидеть на стадионе и распределять бригады ремонтников на работу! Проспал? Или он, помня о моем вчерашнем нарушении всех и всяческих режимов, предписанных больным, но выздоравливающим героям, оставил меня здесь, больше не доверяя даже такую пустячную работу?

И вдруг слышу его шаги! Он выходит из кабинета, в парадной мантии, с какими-то бумагами в руках, замечает, что я проснулся - и вот он уже рядом со мной, наклоняется и целует меня, быстро, жадно, как любовника… И говорит вместо обычного «проснулся?»:

- Гарри, мне надо уехать на пару дней.

- Как уехать? - он же никогда не оставлял меня надолго, он же знает, что я не могу без него!

- Гарри, - говорит он мне, как маленькому ребенку, - я тоже не хотел бы оставлять тебя тут одного, но сегодня начинаются судебные процессы, через полчаса первое заседание. И оно продлится неизвестно сколько. А завтра еще одно. И вечером мне надо переговорить с Кингсли и еще кое с кем в Министерстве. Так что я останусь в Лондоне. Я вернусь завтра вечером или послезавтра. Скорее всего, послезавтра.

- Я же спать без тебя не могу…

- Я тоже. Я оставлю тебе зелье, хорошо?

У меня, наверное, ужасно расстроенное лицо. Я еще толком не проснулся, моя голова еще переполнена образами прошлой ночи - воспоминаниями о его руках, его теле, о том, как он слизывал с меня эти чертовы розочки из взбитых сливок, о шоколадном вкусе наших поцелуев… Блин, ну почему ему надо уехать именно сегодня? И вчера мне ничего не сказал. Просто побег неверного любовника! Но он не дает мне времени предаваться мрачным мыслям о том, какой я несчастный и покинутый, он протягивает мне уже знакомый пергамент, испещренный пометками - расклад работ на сегодня. А потом еще один - на завтра. И еще один - совершенно пустой и тонкое изящное темно-зеленое перо к нему.

- Вот, смотри, - быстро начинает объяснять он, - эти два пергамента показывают, кого и куда ты должен отправить сегодня и завтра. Не перепутаешь?

Я отрицательно трясу головой.

- А вот этот, пустой, он зачем?

- А этот, Гарри, для того, чтоб ты мог связаться со мной в любое время. Если вдруг что-то изменится, у тебя возникнут вопросы, или же, упаси Мерлин, ты вдруг плохо себя почувствуешь, перегреешься на солнце или промокнешь под дождем, - он улыбается одними уголками губ, - тебе достаточно просто написать. У меня с собой его пара - я тут же тебе отвечу. Договорились?

- Угу, - все еще обиженно отвечаю я. - Ты мне вчера ничего не сказал…

Он смотрит на меня, и я вижу в его глазах те же воспоминания, что до сих пор обжигают меня.

- Мне очень хотелось накормить тебя тортом…

И вновь поцелуй, на этот раз неспешный, будто с привкусом тех самых сливок и коньяка. А потом он порывисто встает, быстро прощается со мной, еще раз взяв с меня обещание писать обо всем, даже если это не связано с работами в Хоге, напоминает мне, что мне тоже пора вставать, завтракать и на работу, а после обеда надо спать хотя бы час, что нельзя сидеть на солнце, носиться по Хогу до изнеможения…

- Сев, а панаму мне тоже одеть? - наконец, не выдерживаю я.

Он смеется, ерошит мои волосы, и вот теперь уже исчезает окончательно.

Часы на прикроватном столике показывают 7. 30, значит, время у меня еще есть. Я, конечно, могу пойти поесть со всеми в Большом зале, но мне почему-то не хочется. Я даже знаю, почему - у меня еще остался торт! Хоть мы его и разорили изрядно вчера вечером, но если его использовать по прямому назначению, он вполне сойдет и без сливочных розочек. И без шоколадок. Так что я зову Добби, прошу принести мне чаю (кофе до сих пор находится под запретом!), а сам отправляюсь в ванну, чтобы лицезреть в зеркалах от пола до потолка свою заспанную физиономию, растрепанное воронье гнездо на голове и пару весьма красноречивых красноватых отметин, напоминающих о вчерашнем вечере - слава Мерлину, не на самых видных местах. Футболку я снимать не планирую, так что сводить их не буду. Приятная истома все еще не желает покидать мое тело, я потягиваюсь, довольно жмурюсь и ныряю под душ. А потом сижу у окна и поглощаю чай с тортом - и не думаю ни о чем! Аромат летнего утра, еще не нагретого солнцем, где-то в стороне леса перекликаются птицы, Хагрид зычно зовет Клыка, «да где ж ты запропастилась, проклятая псина, ну-ну, хороший мой, иди к папочке»… Наверное, я счастлив. Бездумно и безусловно.

О, черт! Уже начало девятого! Еще минут двадцать - и на стадион начнут прибывать первые ремонтники, которых мне надлежит назначать на работы. Ну не мне, разумеется - на плане Северуса движутся точки, стрелки указывают на отдельные участки на плане Хога. Я вскакиваю, быстро накидываю мантию поверх футболки и джинсов - я знаю, что Мак Гонагалл не одобряет нашей любви к маггловской одежде в стенах школы, а мне почему-то хочется не злить ее сегодня. Вообще глупо злить своего декана, когда тебе почти восемнадцать, а чувствуешь себя порой на восемьдесят…

И еще через пару минут я занимаю свое рабочее место на уже отстроенных трибунах под навесом, приветствую Малфоя старшего, ему на сегодня поручено восстановление квиддичных ворот, которые на шестом курсе так лихо охранял наш Рон. Мы стараемся не пускать Упивающихся в замок, хотя за ними и следят авроры. Ну а потом кого-то в западную галерею, где поврежден пол, похоже, кто-то из войска Темного Лорда крепко засадил по нему увесистым камнем. В подземелья бригаду мистера Прингсти, самые лучшие каменщики, да-да, таких Вы нынче не сыщете во всей Англии, мистер Поттер! Стекольщиков в кладовые, тьфу, нет, конечно, им же витражи в Большом Зале восстанавливать! А в кладовые у нас идут сегодня бравые добровольцы во главе с миссис Берти, которая выглядит, как только что отовравшаяся от плиты домохозяйка, хотя и является заместителем начальника хозяйственного отдела в Министерстве лет так пятнадцать!

Наконец, стрелки на плане Северуса перестают мне подмигивать, превращаясь в кружки, теперь обозначающие занятые работой бригады. Я могу вздохнуть, наверное, даже пойти прогуляться, но мне очень хочется воспользоваться тем пергаментом, что он дал мне утром. Ну и что, что он сидит сейчас на заседании Визенгамота? И я аккуратно вывожу выданным мне пером на чуть желтоватой шероховатой поверхности: «Все в порядке. На работы всех расставил. Через час проверю». Мне еще очень хочется написать какую-нибудь ерунду, почему-то «целую», но я воздерживаюсь, сразу вспоминая Джинни или Лаванду с густо накрашенными губами - целую, пупсик! «Молодец!» - кажется, буквы с сильным наклоном сами бегут по пергаменту. Я улыбаюсь.

Мне кажется, этот день сам улыбается мне - легкими, бегущими по небу облаками, солнцем, все выше поднимающимся над горизонтом, шелестом крон деревьев Запретного леса. И когда я через час при помощи амулета перемещаюсь по всему Хогу, чтобы проверить, как идут дела, все так же беззаботно улыбаются мне - и миссис Берти, и мистер Прингсти, и усатый бригадир стекольщиков, и даже Малфой, демонстрирующий мне первый восстановленный шест, на котором будет крепиться кольцо для квоффла. И я улыбаюсь им в ответ.

И продолжаю улыбаться, заваливаясь на тихий час на прохладную подушку в нашей спальне, выбирая отчего-то не свою, а его. И все идет своим чередом. Как всегда бывает в те дни, в которые происходит то, чего ты не ждешь…

Я понимаю, что что-то идет не так, когда мы все, работающие сейчас в Хоге, собираемся в Большом зале, чтобы выпить чаю и немного подкрепиться, потому что до ужина еще далеко, а работы закончатся только часа через два. Я понимаю это по странно осунувшимся лицам Герми и Рона, без единого слова садящихся рядом со мной. И моя дурацкая улыбка, весь день, как прилепленная, сиявшая на моем лице, начинает тускнеть, становясь неуместной маской.

- Гарри, - как-то без выражения произносит Герми, - сразу после чая Мак Гонагалл ждет нас троих у себя в кабинете. Она нас…

- Она нас застукала, когда мы обнимались на лестнице, - мрачно бросает Рон, расставляя все точки над i. - Только вот при чем тут ты?

Да, это вопрос… Меня же она застукать вряд ли могла. Вот бы хотел я на нее посмотреть, если бы ей приспичило вчера вечером ворваться к нам в спальню! Одним деканом в Хоге точно стало бы меньше… Но что ей может быть от меня нужно? И почему она вызывает нас всех троих?

Настроение пить чай как-то сразу пропадает. Я сверяюсь с указаниями на плане Северуса - кружки, обозначающие работающие бригады, не превратились в стрелки, значит, распорядок работ до конца дня не меняется. Я еще успеваю обойти всех бригадиров и как раз заканчиваю говорить с Малфоем, когда вдруг ловлю на себе пристальный неодобрительный взгляд нашего декана. Короткий кивок в сторону выхода, да, нам пора, она ждет нашего прибытия. Рон с Герми, тоже заметившие этот взгляд, немедленно встают со своих мест, и мы в полном молчании направляемся в сторону кабинета декана Гриффиндора. По пути я почему-то думаю, что за прошедший год и мой факультет, и его декан стали мне как-то безразличны. Если бы мне сейчас сказали, что этот учебный год мне предстоит закончить на Слизерине или Хаффлпаффе, я бы даже не расстроился. Потому что мне теперь абсолютно на это наплевать, думаю, Рону с Герми тоже. Мы просто переросли школу.

- Проходите, молодые люди, присаживайтесь, - Мак Гонагалл пытается изобразить некое подобие гостеприимства.

Мы по-прежнему молча рассаживаемся на строгом с красной обивкой диване напротив ее стола. Глупо, почему, если она декан Гриффиндора, у нее в кабинете должна быть мебель красного цвета? Какой-то детский патриотизм. Фанат гриффиндорских цветов в ее-то годы?

- Вас, вероятно, удивляет, что я вызвала к себе всех троих, - сухо (а как еще она может?) начинает она, - хотя поводом для моего недовольства послужило сегодня только поведение Вас, мисс Грейнджер, и Вас, мистер Уизли. Но как вы сейчас увидите, для меня все происходящее, все, что вы трое себе позволяете, просто звенья одной цепи.

Мы продолжаем молчать. Кто мы для нее? Бывшие, а теперь вот и нынешние студенты ее факультета? Да, у нее позади нелегкий год. Но ее не сбрасывали в жертвенный колодец, не привязывали к черному алтарю, в нее не летело смертельное проклятие Темного Лорда, на нее не бросалась, обнажая страшные клыки, огромная Змея. Она не оплакивала умирающего любимого или мнимого предательства. Она не видела, как Снейп заключал сделку со Смертью, стоя на размытой дороге около Греймор-хилл. Ей не пришлось снимать диадему с мертвой Лукреции, она никогда не узнает, с кем разговаривал я, сидя в дурацкой забегаловке с нелепой вывеской Vanilla Coconut. Так какого же черта ей сейчас надо? Она думает, что мы покорно сядем за парты, вытащим из школьных сумок пергаменты и перья и начнем за ней записывать? Бояться экзаменов? Списывать на контрольных? Просить, чтоб она не снимала баллы с факультета? Мне кажется, я сейчас просто начну смеяться в голос.

- Я понимаю, - тем временем, продолжает она, - что ваши приключения в этом году, опасности, которые вы все пережили, делают вас старше. Безусловно, ваше участие и ваша роль в этой войне не могут не вызывать уважения. С этим никто и не спорит. Однако, и это я вас прошу хорошенько запомнить, вы по-прежнему остаетесь студентами Хогвартса, студентами моего факультета. И я не позволю вам позорить его своим поведением.

- А чем мы его так позорим? - спокойно спрашивает Рон.

- Хотя бы тем, мистер Уизли, что позволяете себе целоваться и, простите, обжиматься с мисс Грейнджер в общественных местах!

Мак Гонагалл негодующе повышает голос. Боюсь, на нас такие представления уже не действуют. Подумаешь, навлекли на себя неудовольствие декана! Но вот при слове «обжиматься» Герми краснеет и втягивает голову в плечи. И я вспоминаю: «Понимаешь, Гарри, я как будто чувствую себя грязной». Иногда достаточно одного слова…

- Но мы собираемся пожениться! - еще пытается возразить Рон.

- Без согласия родителей? - Мак Гонагалл чувствует себя триумфатором и все больше напоминает мне незабвенную Амбридж.

- Мы совершеннолетние!

- Вы студенты! Это Вам ясно, мистер Уизли?

- Рон, - тихо-тихо говорит Гермиона, - не надо никому ничего объяснять.

- И я могу себе представить, судя по тому, что я увидела сегодня днем, каков характер ваших отношений!

Наш декан не унимается, видимо, желая добить их обоих до конца. И даже мое присутствие ее не смущает. Герми все больше краснеет, судорожно теребит цепочку на шее, до красных пятен сжимает тонкие пальцы.

- Подобные отношения совершенно недопустимы в стенах школы! Я сегодня же наложу заклятие на лестницу в Гриффиндорской спальне, так что не только Вы, мистер Уизли, не сможете «навещать» мисс Грейнджер, но и для нее спальня мальчиков станет недоступной. Я ясно выражаюсь?

Они оба молчат, опустив головы. Я бы тоже не знал на их месте, что сказать. Но вот при чем тут я? И когда я уже открываю рот, чтобы заступиться за них, она, наконец, добирается и до меня:

- Что же до Вас, мистер Поттер, Вы, вероятно, сидите здесь сейчас и размышляете, а при чем тут собственно Вы? Я сейчас объясню Вам. Дело в том, что вы все трое, видимо, решили, что общие правила и законы для вас не писаны?

Я непонимающе смотрю на нее. Что такого сделали Рон с Герми? Полшколы целуются и обжимаются, если угодно так выражаться. Со мной что не так? Или ее просто выводит из себя наша исключительность?

- Мистер Поттер, - она поджимает губы, хотя, кажется, больше уже некуда, они и так вытянулись в тонкую-тонкую ниточку, - Вам не кажется, что Ваше пребывание в апартаментах директора Хогвартса несколько затянулось?

Вот блин! Она что, догадалась? Не могла она догадаться! Это просто невозможно!

- Вы вполне здоровы, о чем свидетельствует Ваша энергичная беготня по школе в последние дни. Я не понимаю, почему Вы продолжаете пользоваться гостеприимством директора до сих пор. Безусловно, пока Вы были между жизнью и смертью, в этом была прямая необходимость. Но вот сейчас? У господина директора достаточно забот кроме Вас. Вам льстит подобное внимание? Я даже могу понять, что он разбаловал вас, пока Вы были больны. Но Вы же не можете не видеть, что отвлекаете его, мешаете ему, наконец! Почему бы Вам сегодня же не вернуться в гриффиндорскую спальню?

Мне кажется, меня поразил гром. Я открываю и закрываю рот, но не могу ничего из себя выдавить. Да и что я могу ей сказать? Что я не могу жить без него? Вот она обрадуется! И тут меня пронзает страшная мысль, я из последних сил пытаюсь удержать ее на расстоянии. Но она успевает оформиться и предстать передо мной во всей красе, мол, полюбуйся, Поттер, как ты мог этого сам не замечать? А что если он сам… если он сам намекал Мак Гонагалл на нечто подобное? Что если этот отъезд всего лишь повод поставить меня на место? Он не мог! Или мог? Я подумаю об этом потом, потом, когда мы выйдем отсюда, я гоню от себя эту страшную мысль, но она не желает уходить, обрастая все новыми подробностями. Что если он делал все это просто из чувства вины? Ведь он считал, что искалечил меня морально этими ритуалами. Что если это была всего лишь, как это называется у магглов, психотерапия? Нет-нет, это неправда! Нет! Он же сам сказал, что хочет меня, нет, это неправильное слово. Но он не сказал большего…

- Что же Вы молчите, мистер Поттер? - Минерва Мак Гонагалл смотрит прямо мне в глаза. И глаза у нее, как у птицы, словно неживые.

«Да потому что мы не просто так спим вместе, черт побери, потому что мы почти любовники и только его страх за меня отделяет нас от последнего шага, потому что вчера мы впервые уснули рядом и нас не разделяло ни единого клочка одежды, потому что я хотел, чтобы его запах оставался на мне до утра, нет, навечно… Потому что я принадлежу ему без остатка. А он мне? А он?»

- Да, госпожа декан, Вы совершенно правы, - четко отвечаю я, падая на дно глубокого колодца своих страхов.

- В таком случае, молодые люди, я вас больше не задерживаю. Надеюсь, мы поняли друг друга. И простите, если я была чрезмерно резка с вами. Но все, что я делаю, делается для вашего же блага. Вы студенты моего факультета, и я ожидаю от вас достойного, нет, образцового поведения. Вы сейчас - живая легенда, - она несколько смягчается к концу нашего разговора, успев уже, однако, в своей сокрушающей невинности нанести страшные раны, - на вас будут равняться новые поколения студентов Хогвартса!

У нас хватает выдержки, чтобы вежливо попрощаться, доплестись до гриффиндорской гостиной и молча упасть в кресла. И Гермиона, наконец, сможет закрыть пылающее лицо руками и просто разрыдаться в голос. А я уроню голову на руки и зароюсь в свои лохмы. И только Рон, поверженный, но непобежденный, гордо призовет Добби, чтобы тот принес нам всем ужин, а мне еще и зелья.

- Так же нельзя, нельзя, - сквозь слезы, как заведенная, повторяет Герми. - Весь этот год… а теперь еще и это… Как она может так унижать нас?

- Она считает, что мы дети, ее студенты, Герми, - откликаюсь я, не поднимая головы. - Она думает, что мы те же, что ушли отсюда после похорон Дамблдора два года назад. И она полагает, что все, что мы пережили за этот год, это приключения. Даже смерть. И что мы сейчас встанем, повяжем гриффиндорские галстучки, оденем парадную форму, причешемся, достанем из сумки учебники - и вперед!

И тут мы внезапно переглядываемся. А что? Это идея! Мы сейчас умоемся, причешемся, начистимся, вырядимся, как паиньки, в гриффиндорскую форму и будем ждать госпожу декана, которая явится зачаровывать лестницу в спальню мальчиков, чтобы развратница Гермиона не могла по ночам бегать к любовнику. Да, это детская идея, но она нам безумно нравится, так что к ее реализации мы приступаем немедленно.

Так что когда Добби появляется в гостиной Гриффиндора со скромным ужином, мы являем собой картину из серии сама невинность: на Герми форменная клетчатая юбочка, белая блузочка и гриффиндорский галстук. Ну и мы с Роном тоже… Только не юбках. А на столах в гостиной мы аккуратно раскладываем стопки учебников за шестой и седьмой курс, перья и пергаменты. И пришедшая проведать нас перед отбоем Мак Гонагалл даже не чувствует иронии во всей этой абсурдной сцене, показательно зачаровывает лестницу, назидательно смотрит на нас и даже желает нам спокойной ночи. Которая, похоже, для нас сегодня так и не наступит.

- Я уверена, что вы, по прошествии времени, поймете мою правоту, молодые люди, - весомо произносит она, выходя из нашей гостиной.

- Только вот ты вряд ли что поймешь, высохшая драная кошка, - бормочет Рон, убедившись, что дверь за нашим деканом закрылась.

- Но Рон, - начинает Герми, - ты пойми, они ведь ничего не знают о том, что с нами было. Ни о крестражах, ни о перемещениях во времени. Она даже не может себе представить, что нам пришлось пережить.

- Зачем ты ее оправдываешь? - Рон возмущен, - она просто бестактная старая дура.

- А почему вы решили ничего не рассказывать о крестражах? - Этот вопрос меня давно занимает, и вот я, наконец, решаюсь его задать.

- Гарри, не будь дураком. Во-первых, на мне и Роне Непреложный Обет, а он включает в себя все, что связано с крестражами. Во-вторых, знания о крестражах являются запретными, мы бы не стали болтать, даже если бы не было никакого Обета. Все, что мы делали, и мы, и Снейп, тянет на Азкабан. И вмешательство во время, и, прости, ваши ритуалы по обмену магии.

Ох, как мне быть? Я же сейчас начну краснеть, как рак. Она же не должна была догадаться!

- Гарри, - мягко говорит Гермиона, - я знаю, что ты не станешь говорить, что тебе нельзя об этом рассказывать. Если честно, я и знать этого не хочу. Но любые подобные ритуалы являются запрещенными, даже если вы там читали друг другу стихи и пили нектар и амброзию. После чего тебе запрещали вставать несколько дней… Все, что происходило в Греймор-хилл, и во время поисков… об этом никто не должен знать. Мы все отправимся под суд, не только Снейп. Мы же уже достигли совершеннолетия на тот момент. Так что…

- А Малфой? Это же он…

- На нем тоже Непреложный Обет.

- То есть мы должны были законопослушно дать Волдеморту делать свое дело?

- Получается, что так… Поэтому мы, в смысле, Снейп, он же говорил с нами и предлагал снять с нас Обет. Мы сами отказались. А то мало ли… И ты молчи.

Рон ошарашено на меня смотрит.

- Гарри, а на тебе что, нет Обета?

- Я же умер, - спокойно отвечаю я, и мы невесело смеемся.

- А почему вам не разрешают пожениться?

Я понимаю, что мой вопрос, возможно, бестактен, но после всего, что мы сегодня выслушали, хуже сделать уже нельзя. Гермиона молчит, видимо, ожидая разъяснений от Рона.

- Понимаешь, - начинает Рыжий, - моя мамаша…

- Его мамаше агрессивно не нравлюсь я, Гарри. А она, соответственно, мне. Я же тебе уже говорила.

- Но ты же у них на каникулах всегда гостила. Она же только рада была.

- Гостить на каникулах и жениться, это несколько разные вещи, ты не находишь? А потом, - Герми горько улыбается, - мы же все так изменились за этот год. Я уже не та милая девочка-зубрилка, помогавшая Рону с уроками. Ну а потом, она считает, как и Мак Гонагалл, что мы еще дети, что нам надо закончить школу, хорошенько подумать…

- Да, плохо дело, - говорю я. - И что вы будете делать?

- А ты? - вдруг тихо и серьезно спрашивает Герми, внимательно следя за выражением моего лица.

- Гарри, - говорит она дальше, - откровенность за откровенность - что у тебя со Снейпом?

И я даже не понимаю, почему слова так легко и просто слетают с моих губ:

- Я люблю его, - просто отвечаю я. - Я не могу без него жить, не могу дышать, когда его нет рядом. Вот так.

Я знаю, что Герми давно о чем-то подобном догадывалась, а вот на Рона мне страшно даже поднять глаза.

- А он? - продолжает спрашивать Герми.

- Не знаю.

Я вдруг понимаю, что если не выговорюсь сейчас, мне просто не жить, потому что то, о чем я подумал там, в кабинете Мак Гонагалл, это страшно. Что все, что происходило со мной… что Северус делал все это просто из чувства долга…

- Гарри, не дури, - строго говорит мне Гермиона. - То, что он не признавался тебе в пламенной любви, вовсе не значит, что ты ему безразличен.

- Откуда ты знаешь? А вдруг правда все то, что сказала Мак Гонагалл? Что он просто заботился обо мне, а сейчас я просто мешаю, и он не знает, как от меня избавиться? Просто я, дурак, привязался к нему, приняв заботу и беспокойство за мою жизнь за нечто большее? Что если он сам просил ее поговорить со мной?

- Ты что, совсем спятил? - это совершенно неожиданно вмешивается Рон. - Даже я, хоть и полный олух, заметил, как он на тебя смотрит. И между прочим, когда некоторые на озере гуляли и думали, что их никто не видит…

- Блин!

- Да-да, пока господин директор не вспомнил про отвлекающие чары, мы с Герми наблюдали просто пасторальную картинку, - Рон хитро мне подмигивает. - Знаешь, из чувства долга никто так…

- Прекрати, - обрывает его Герми. - Мы же случайно увидели. Сами, не сильно обремененные одеждой, в кустах прятались.

И тут мы смеемся, как в старые добрые времена, все вместе. А ситуация у нас, как обычно, складывается невеселая…

- Гарри, ну что ты так смущаешься? - отсмеявшись, спрашивает меня Рон. - Однополые браки в магическом мире в порядке вещей. Только вот…

- Только вот не между студентами и преподавателями, - констатирует Гермиона. - Да еще в вашем случае, когда вы оба постоянно на виду. Он - Директор Хога, ты - герой магического мира. Ты же не сможешь бегать к нему под мантией-невидимкой весь год.

- Ее нет, Герми, - тихо говорю я. - Не в чем бегать.

- Как нет? Он что, не отдал ее тебе?

- Герми, - я не знаю, стоит ли мне рассказывать об этом, но вроде этого мне никто не запрещал. - Понимаешь, я ведь действительно умер тогда. По-настоящему. Как ты думаешь, почему я жив?

- А мантия тут при чем?

И я рассказываю им свой вариант сказки про Дары Смерти, а они изумленно молчат.

- И вот после этого ты думаешь, что Снейп хочет избавиться от тебя, подсылая Мак Гонагалл? - Герми смотрит на меня как на умалишенного. - Ты хоть анализируй что-нибудь иногда. Да я до сих пор вспоминаю, как он уволок тебя после битвы, прости, но как хищник добычу, и как он трясся над тобой, пока ты болел!

- Может быть, ему просто стало меня жалко? - я не унимаюсь, мысль о том, что я не нужен ему, не нужен… она жалит меня так глубоко, так остро.

- Жалко? Снейпу? - мысль эта представляется Рону абсурдной. - Вот он меня и Нева тоже вылечил - но мы не замечали, чтоб нас ему было хоть сколько-то жалко. И гулять с нами на озеро он не ходил…

- Ну а делать-то теперь что?

Я вспоминаю про пергамент, который Северус дал мне утром, я, конечно, мог бы написать ему, но… Но это глупо жаловаться на Мак Гонагалл, вызывать его в Хог, чтобы вытирать нам сопли… Мы все трое практически в одинаковом дурацком положении. С одной стороны, мы взрослые совершеннолетние маги и можем делать все, что нам угодно. В том числе и быть с теми, кого мы любим. С другой стороны, а что угодно делать совершеннолетним магам, не закончившим школу? Вероятно, мы все думаем сейчас об одном и том же, потому что Гермиона вдруг произносит, будто думает вслух за нас троих:

- Значит, мы должны закончить школу, не находясь в ней. И все. Не оставаясь студентами. Тогда на нас не могут распространяться никакие ограничения. Можем целоваться, обжиматься и даже спать с кем угодно и где угодно! И вполне даже подыскать себе работу, ведь мы же будем как-бы учиться заочно. И диплом у нас будет.

- Точно! Я могу пойти работать в магазин к Фреду и Джорджу, они меня точно возьмут, они за нас! И мы поженимся хоть завтра!

- А ты Гарри уедешь на Гриммо, где можешь встречаться хоть со Снейпом, хоть с Хагридом!

Это, конечно, здорово, не с Хагридом встречаться, конечно, а убраться из Хога. Но я не могу жить без Северуса. Как это объяснить? Да это и бесполезно объяснять. Я вот, наверное, не смогу сегодня спать, даже с зельем…

- Решено? - Гермиона обводит нас решительным взглядом.

- Что решено? - я не понимаю. - Что ты предлагаешь?

- Экстерном школу эту чертову закончить, вот что я предлагаю! - ох, как стала выражаться наша Герми! - То есть учимся сами, а пару раз в месяц являемся сюда на консультации. И сдаем экзамены, как будем готовы. Все просто. А если Снейпа этот вариант не устраивает, то мы вынудим его что-то предпринять. Он же не может не понимать, что ты, да и он тоже находитесь под ударом нашей высоконравственной общественности! И ее неусыпным оком!

Все просто! Может быть, это и идиотская идея, но она мне нравится гораздо больше, чем писать сейчас Северусу слезные письма на зачарованном пергаменте. Если мы решим уйти из школы, он будет вынужден что-то предпринять. Отпустит меня - пожалуйста. Да, мне будет больно, но я… я выживу. Захочет помочь Рону с Герми, а он точно может, я знаю, значит, они смогут остаться здесь. Раз нам объявили войну, мы вынуждены сделать ответный ход. И вскоре из под нашего пера выходят три совершенно одинаковых документа, простые в своей канцелярской точности и ясности:

Директору Школы Чародейства и Волшебства

профессору Северусу Тобиасу Снейпу

от студента (студентки) седьмого курса

факультета Гриффиндор

* * *

Заявление

В связи с невозможностью моего дальнейшего пребывания в стенах школы Хогвартс в силу личных обстоятельств прошу разрешить мне прохождение обучения по программе седьмого курса заочно с последующей сдачей экзамена экстерном.

С уважением….

И дата. И наши подписи. Осталось только получить его резолюцию. И все будет ясно. По крайней мере, для меня уже точно.

Так что я, пользуюсь пока еще сохраняющимся за мной правом входить в директорские апартаменты невозбранно, отношу наши шедевры в его парадный кабинет и кладу их на самое видное место на его письменном столе. Нам остается подождать до послезавтра. Наверх в нашу спальню я не поднимаюсь. Как когда-то в Греймор-хилл… Когда знал, что мне предстоит умереть.

Мы еще некоторое время сидим в гриффиндорской гостиной, Рон и Герми, словно бы и не было оскорбительных слов Мак Гонагалл, строят планы скорой совместной жизни, придумывают, как бы им подешевле снять квартиру, но вскоре и они выдыхаются. И мы чинно расходимся по спальням, как нам и было велено - мальчики направо, девочки налево. Или наоборот. Я укладываюсь в кровать, когда-то бывшую моей, все ужасно непривычно, как будто меня, уже взрослого парня, уложили спать в мою детскую кроватку… Рядом пыхтит и ворочается Рон.

- Слушай, ну не сука, а? - наконец, спрашивает он. - Курить будем?

- Давай!

Я знаю, что мне нельзя, но удержаться сейчас не смогу. У меня внутри такая страшная пустота… Даже все, что говорили мне Рон и Герми, ну, что Северус просто не мог делать все это из чувства долга… Это они еще ничего не знают о том, что он делал… Ну, они меня тоже в детали своей личной жизни не посвящают. А вдруг мог? Просто с целью психологической реабилитации жертвы насилия… А я вот жить не могу, когда его нет рядом… А он просто так на два дня уехал в Лондон. Кто ему мешает вечером аппарировать сюда?

Рон, глядя на мое кислое лицо, только вздыхает и советует мне выпить зелье. Чтоб я хотя бы спал. А потом вдруг говорит:

- Гарри, а знаешь, если у тебя все так действительно серьезно…

- Серьезнее некуда.

- Ты же знаешь про магические браки?

- Это же такая редкость.

Да, я знаю про магические браки. Когда говорят, что людей соединяет сама магия. И они очень часто однополые. Потому что считается, что если брак обычный, то людей зачастую соединяет желание объединить имущество, семьи, произвести на свет наследников, то есть весьма прозаические соображения. И магия, судьба, предназначение здесь вовсе не при чем. А если ты выбираешь человека своего пола и желаешь прожить с ним всю жизнь, то это не может быть просто так. Из-за имущества или детей, которых в таких браках не может быть по определению. Значит, никаких денежных соображений, соображений чистоты крови, престижа, выгоды… Чистая магия, чистая любовь… как в сказке.

- Понимаешь, - продолжает Рон, - если бы вы со Снейпом заключили такой брак, то всем было бы плевать, что он директор Хога, а ты его студент. Магия и все. Все бы пыль с вас сдували, в ноги бы кланялись.

- Но это же совершенно нереально.

- Почему? Хотя… мне отец рассказывал, у его кузена как раз такой брак. Только ничего нельзя сделать, если ты не чист сердцем.

- Это как? - я опять закуриваю.

- Это значит, что ты и твой партнер действительно должны быть предназначены друг другу - магией, судьбой, ну, я не знаю. И ты не можешь притвориться, сделать вид, обмануть. То есть если один из вас знает, что это просто влюбленность, временное увлечение, или же ищет какой-то выгоды, то ничего не выйдет.

- То есть магия прочитает намерения?

- Да, просто не выйдет ничего. Отец говорил, что его кузен в юности влюбился в своего друга, а родители у обоих были против, хотели, чтоб те женились, как норм…, то есть обычные люди, чтоб дети пошли. И тогда они взяли и провели обряд магической помолвки, он как-то сам собой получается, если твой выбор правильный. И после этого уже никто ничего сделать не мог. Потому что магия так решила!

- А как все об этом узнали? Обряда же никто не видел…

- Знаешь, там по кольцам все видно - они как будто живые. При обычных браках кольца и кольца - металл, камешки. В общем, как в сказке… давай спать, это я просто так. Тебе, в конце-концов, нет еще восемнадцати, рано еще о таком думать, - и Рон зевает, еще немного ворочается и вскоре затихает.

А я, несмотря на зелье, кручусь в постели до самого рассвета, забываясь чутким беспокойным сном, только когда первые лучи солнца начинают проникать в окна гриффиндорской башни. Потому что я не чувствую его пальцев, чуть касающихся моих, но не отпускающих никогда.

Утром идет дождь, мне кажется, это первое такое серое утро за многие дни. Или я просто не видел дождя, воспринимая его как приятный аккомпанимент к потрескиванию пламени в камине, как неясный источник уюта, пока болел в директорских покоях. И та гроза, сквозь которую мы бежали по высокой траве, тоже не в счет. А сейчас дождь идет для меня по-настоящему, прохватывает влажным ознобом, будто хочет оцарапать мое осунувшееся после бессонной ночи лицо, проникнуть под глубоко надвинутый капюшон моей мантии, под свитер с высоким горлом, когда я отправляюсь на стадион с моим пергаментом. Мне зябко и неуютно в этом сразу ставшем сером мире. Из-за дождя зачарованный пергамент Северуса отправляет всех на внутренние работы, даже Упивающихся, авроры, охраняющие их, делают особо строгие и бдительные лица. Довольный Малфой даже подмигивает мне, радуясь возможности поработать сегодня в тепле и под крышей. Но сегодня мне не хочется улыбаться миру…

- Что у тебя с лицом, Гарри? - спрашивает у меня за обедом Панси Паркинсон, отрываясь от беседы с Драко и разглядывая черные круги у меня под глазами. - Ты здоров?

- Я плохо спал, ерунда, - отмахиваюсь я и отправляюсь обходить бригадиров.

Мне надо продержаться до его возращения. Может так случиться, что после его возращения мне придется держаться всю оставшуюся жизнь…

- Немедленно отправляйся спать, - шипит мне на ухо Герми, протягивая зелье. - Даже если завтра мы уедем отсюда навсегда, это не повод дожидаться его с таким лицом и в таком виде. Знаешь, как говорили гладиаторы? «Morituri te salutum» - «Идущие на смерть приветствуют тебя!».

- Это мы уже проходили, про идущих на смерть, - отвечаю я, но какая-то сумасшедшая гордость есть в этих словах.

Так что мне удается часок поспать после обеда, мы же гладиаторы перед боем! И к вечеру мы вновь занимаем оборонительные позиции в гриффиндорской гостиной - безукоризненно отглаженные, наутюженные, прилизанные. Думаю, Мак Гонагалл нас за все наши школьные годы не видела такими образцовыми. Галстучки, брючки, учебнички. Мы ждем, она точно захочет проведать нас перед отбоем, мы уверены, она весь день не сводила взгляда с нас троих. Наш последний вечер в школе… Или нет?

- Я вот вещи уже собрала, - буднично сообщает Герми.

- А куда вы? Можно пока всем вместе пожить на Гриммо, - предлагаю я. - Да хоть век живите!

Это я вчера так расстроился, что даже не предложил им такую само собой разумеющуюся вещь! Друг называется! И они не обиделись.

- Спасибо! - Рон улыбается. - Честно говоря, мы бы и сами напросились. На первое время. Только мы надолго не останемся.

- Почему?

- Гарри! - Гермиона, как это часто у нее бывает, говорит со мной, как с ребенком. - Во-первых, у тебя тоже должна быть своя жизнь. Ну а во-вторых, хороши же мы будем, сбежав от маменьки и из школы, если не сможем позаботиться о себе сами!

Понятно, они же тоже гладиаторы. На смерть идущие… Когда вот только мы пойдем к счастью стройными рядами?

Мак Гонагалл сегодня появляется несколько раньше ожидаемого, по моим впечатлениям, до отбоя еще часа два. Но вот она уже стоит в дверях нашей гостиной, но на этот раз не смотрит на нас назидательно и не читает нотаций. Она какая-то… будто поджалась вся. И говорит очень официальным тоном:

- Господин директор велел вам немедленно быть у него, сейчас же! - и тут же срывается. - Я не ожидала от вас подобного! Как вы посмели написать эти безобразные заявления? После всего, что школа сделала для вас!

«А как ты посмела», - думаю я, - «наговорить нам вчера всю эту гадость, после всего, что сделали мы?» Но благоразумно молчу. Он вернулся!

Он вернулся, думаю я, на несколько минут позволив себе забыть обо всех моих сомнениях! Он вернулся, повторяю я себе, вернулся раньше, чем обещал! Только вот с чем он вернулся? Что он нам сейчас скажет? Может быть, я уже через пару минут тоже буду собирать вещи…

Мы практически бегом проносимся мимо Мак Гонагалл, все еще стоящей в наших дверях с видом оскорбленного достоинства, не удостаивая ее ни взглядом, ни подобием извинений. Потому что когда гладиаторы выходят на арену, они не извиняются, им это просто ни к чему. Пароль, вращающаяся лестница. Все, мы в парадном кабинете.

- Садитесь, - сухо произносит директор Хога, стоя у стола и глядя на нас, чуть прищурив глаза. И разглядывает нашу восхитительную гриффиндорскую форму, которая, безусловно, всегда радует глаз истинного слизеринца.

О, а ты не только что вернулся, отмечаю я про себе. Ты здесь уже довольно давно. Когда ты приходишь откуда-то, я словно ощущаю на тебе ауру, запахи, звуки того места, откуда ты только что явился. Но сейчас это не так. Что ж, значит, ты тоже готов к разговору и успел все обдумать. И мы не спишем твое решение на эмоции, гнев, усталость, министерскую шелуху, постукивание судейского молоточка на заседании Визенгамота. Это будет взвешенное решение, и мы его примем. Каким бы оно ни было. Даже я.

Мы, несколько робея, усаживаемся в кресла на довольно большом расстоянии от его стола. А у него в руках три бумажки - те самые наши заявления.

- Как я понял из данных, с позволения сказать, документов, а также разговора с вашим деканом, дальнейшее пребывание в школе вы считаете для себя неприемлемым? - и он внимательно разглядывает нас, каждого по отдельности.

- Да, господин директор, - практически хором отвечаем мы. И я отвечаю вместе со всеми.

- Таким образом, у меня два варианта - подписать ваши заявления или же выбросить их в камин, - холодно говорит он, напоминая сейчас… да-да, себя самого чуть больше года назад, когда он преподавал нам Защиту на шестом курсе.

Только бы он не начал нас сейчас расспрашивать! Меня он вряд ли о чем-нибудь спросит, но вот Рона и Герми… Они же не могут объяснить ему, что Мак Гонагалл застала их «обжимающимися»! Неужели он не избавит их от этой унизительной сцены? Или сейчас протянет мне мое подписанное заявление и скажет, что я вот могу выметаться немедленно?

Он все еще стоит у стола, изучая нас, давая нам возможность говорить. А из нас, как обычно, самой смелой оказывается Гермиона.

- Поймите нас, господин директор, мы не сможем оставаться здесь, где все обращаются с нами, как с детьми. Мы не хотели Вас обидеть… Просто вчера… это было невыносимо.

Почему он не приходит ей на помощь? Почему не говорит, что он все понимает, что знает, что мы не дети? Или он тоже решил считать нас студентами? Такими же, как все, только переступившими черту? Тогда, значит, мои худшие опасения оказались правдой, а все, что он шептал мне, обнимая меня, ложью. Гладиаторам не пристало умирать на коленях, так что я присоединяюсь к Герми:

- Простите, господин директор, мы, наверное, переросли школу. И воспитательные методы профессора Мак Гонагалл мы тоже переросли. Мы не готовы выслушивать указания о том, где и с кем нам можно спать, целоваться и обниматься. Мы не сможем послушно сидеть на уроках, писать сочинения и трястись из-за просроченной домашней работы или заваленной контрольной. Думаю, на нашем месте Вы бы тоже не стали. И Вы знаете, почему. На самом деле, только Вы и знаете.

Минута проходит в молчании. Он просто рассматривает полоски на моем галстуке.

- Хорошо, - наконец, говорит он, - предположим, я понимаю причины вашего решения. И даже нахожу его весьма разумным.

Вот и все, думаю я, вот и все. Так оно, наверное, и бывает. Сны когда-нибудь заканчиваются, ты собираешься и выходишь за очередную дверь, за которой тебя опять никто не ждет. Вот и все…Ему осталось только поставить три подписи, пожелать нам счастливого пути, сообщить, что расписание консультаций он вышлет нам в августе. Но он почему-то медлит.

- Видите ли, молодые люди, - продолжает он, - есть одно обстоятельство. Вы, вероятно, не задумывались о том, что ваш уход из школы будет иметь для ее репутации весьма негативные последствия. Или задумывались, и намеренно закатили эту истерику. Я не прав?

- Мы не закатывали истерику, - опустив голову, глухо говорит Рон. - Просто я не хочу, чтоб даже очень уважаемая профессор, наш декан, оскорбляла мою девушку и моего друга.

- Поттер, - это он обращается ко мне! - почему Вы не сообщили мне об этом вчера? У Вас же была такая возможность. Сочли это ниже своего достоинства?

- Я не хотел жаловаться.

Если он немедленно не заткнется, я пойду собирать вещи прямо сейчас. Поттер… У меня внутри все дрожит.

- Сэр, - я тоже называю его так, как не делал этого давно, - разрешите нам сегодня же уехать на Гриммо. Мы закончим школу экстерном. Мы объясним, что наше решение связано с тем, что мы чувствуем себя достаточно взрослыми и хотели бы устаивать свою жизнь вне стен школы. Найти работу, например. Нам же уже восемнадцать. Каково нам будет оставаться практически на второй год?

Он чуть склоняет голову набок, какой знакомый жест! Мне кажется, вот еще чуть-чуть - и он возьмется за перо и подпишет наши заявления. Ну, давай же! Что нам, на коленях перед тобой поползать? А уж вход в дом на Гриммо я от тебя закрою!

- Устроить свою жизнь? Замечательно! Как и найти работу без диплома! Как и заключить брак без согласия родителей! Да, мистер Уизли? Будете работать в магазине братьев? А Вы, Поттер? Протирать столики и подавать десерты в кофейнях? Какого черта!

Ох, он на нас зол! Да еще как! Или это я так вывел его из себя, когда сказал, что мы хотим устроить свою жизнь? Между прочим, он совершенно прав, когда говорит, что наш уход бросит тень на репутацию школы, значит, и на него тоже. Но мы же живые люди! Как? Почему? Как нам быть? Если бы я сейчас мог просто подойти к нему, уткнуться лбом ему в плечо и сказать: «Северус, прости, мы просто не подумали. Но как нам быть?» И у меня хватает ума сказать хотя бы это последнее:

- Как нам быть? Мы, правда, не хотели никого обидеть. Мы даже не подумали об этом, ну, что это плохо для репутации школы. Мы не хотели жаловаться, просто Мак Гонагалл… Ну, это было ужасно обидно.

Я поднимаю на него глаза. Пусть он поймет. Пожалуйста, что это не истерика, не глупая демонстрация!

- Господин директор, - я не могу остановиться, мне страшно от мысли, что он мог подумать, будто я хочу вот так сбежать от него. А ведь он может… - господин директор, мы не хотели никуда уходить. Просто мы тоже люди, пусть и студенты, пусть нам и по восемнадцать. Иногда можно стерпеть очень многое, а иногда невозможно вынести просто пару слов… Мы не хотели…

Я пытаюсь говорить со своим любимым человеком, который стоит передо мной в доспехах недосягаемого директора Хога, отгородившись от меня гневом, властью, надменностью. Что, не помогают игрушечные пики против драконов, Поттер? У них огненное дыхание, чешуйчатая броня и холодной сердце, блистающее, словно драгоценность… Я прижимаю руки к губам, нет, не потому, что сейчас разревусь, только не это! Просто это какой-то дурацкий жест из моего прошлого. Из того прошлого, где в героях было что-то трогательное… И неуловимая перемена в его лице, будто он вспомнил что-то.

- Я не подпишу ваши заявления до тех пор, пока вы не выслушаете меня. У меня есть для вас троих другое предложение. Если оно вам подойдет, думаю, сегодня мы с вами сможем подписать совсем другой документ, - вдруг спокойно говорит он.

И он нас спасает. Хотя это, в общем-то, не очень свойственно драконам. По крайней мере, Рона и Герми он спасает точно. Потому что он предлагает нам места стажеров в Хоге! С параллельным окончанием обучения, конечно, практически экстерном, как мы и хотели. Рону предстоит заменить через год мадач Хуч, потому что в ее возрасте пора нянчить внуков, а не носиться на метле над квиддичным стадионом. Гермиона, ну, разумеется, Зелья, потому что Слагхорна едва уговорили доработать в Хоге еще и этот год. А вот мне он предлагает заменить себя! Не на посту директора, конечно, но он хочет отдать мне Защиту! Тоже через год, когда я поработаю достаточно в роли его ассистента. Рон с Герми, кажется, от восторга забывают, что надо говорить и дышать. И, наверное, полезли бы к нему обниматься, если бы это был не он, а кто-нибудь другой. Ну, хоть Дамблдор.

- А как стажерам и практически членам педагогического коллектива вам полагаются отдельные комнаты, - добавляет он, выразительно глядя на моих друзей, - а как супружеской паре общие апартаменты. И небольшая зарплата, которая, разумеется, по прошествии этого года станет значительно выше. И я даже готов немедленно выдать вам некоторый аванс.

- Аванс? - непонимающе переспрашивает Рон.

- Да, мистер Уизли. На шикарную свадьбу, боюсь, не хватит, а вот на кольца вполне. Если вы планируете пожениться, советую вам отправить уведомление в Пророк незамедлительно.

- Какое уведомление? - Рон решил сегодня побыть идиотом за всех.

- О помолвке, разумеется, - снисходительно разъясняет господин директор. - Вы совершеннолетние, у вас есть работа, а значит, и источник дохода. Таким образом, никакое согласие родителей не может повлиять на ваше решение. А я, как ваш работодатель, ничего не имею против. Боюсь, это расстроит Вашу матушку, мистер Уизли.

И он лучезарно улыбается. Да, он тоже не очень любит Молли Уизли… Он достает наши контракты в количестве трех штук. Вот из-за чего он так часто отлучался в последнее время в Министерство. Не только из-за этого, разумеется… А мне ничего не говорил.

Рон и Герми уже подлетели к столу, склоняются над пергаментом, а я все продолжаю сидеть в кресле, глядя на них, будто со стороны. Потому что… потому что для меня это практически ничего не решает. Потому что если все, что происходило между нами, было просто благотворительностью с его стороны, я все равно уйду. Я не смогу оставаться с ним под одной крышей, смотреть, как он пожимает мне руку, называет коллегой, сидеть на его уроках. В каком качестве я должен пребывать тут вместе с ним?

- Гарри, а ты? - Гермиона вопросительно поворачивается ко мне.

- Можно, я немного подумаю? - выдавливаю я из себя. Все равно, это самое разумное, что я могу сейчас сказать.

- Да что тут думать? - Рон тоже смотрит на меня непонимающе.

- Оставь его, - одергивает Рона Герми, - думать иногда тоже полезно.

И они подписывают свои контракты, благодарят господина директора, долго, бесконечно долго, а он еще и обещает завтра же присмотреть в школе подходящие комнаты, где скромно, но вполне комфортно может разместиться молодая супружеская чета. И педсовет, на котором он представит нас в качестве стажеров, завтра ровно в десять. Ну и, стараясь не усмехаться, пишет Гермионе на клочке пергамента заклинание, открывающее путь в спальни - мальчикам к девочкам или девочкам к мальчикам. Это уж как им будет угодно.

И они, наконец, уходят, все еще недоуменно оборачиваясь на меня. А я продолжаю сидеть в кресле в дальнем углу кабинета и не знаю, что мне с собой делать.

* * *

Предложение.

Когда за Роном с Герми закрывается дверь, он еще некоторое время молчит, глядя прямо на меня так, как я отвык уже давно - немного изучающий, ничего не выражающий взгляд, отстраненный, холодный, какой всегда бывает у него, когда он разговаривает с посторонними. Но сейчас этот взгляд предназначен и мне. Потом проводит ладонью по лицу, будто стряхивая что-то и, наконец, говорит:

- Пойдем наверх, там поговорим.

- Пойдем, - я пожимаю плечами.

Вся эта несколько официальная сцена несколько меня удивляет и пугает. Мне даже кажется, что все, что было между нами пару дней назад, мне просто приснилось. «Ты думаешь, я не хотел бы ворваться в твой маленький горячий рот?» Бред. Такой, какой он сейчас, не мог кусать мои губы, жадно целовать меня, словно никогда не насытится, его обнаженное тело не могло скользить по моему…

Но гриффиндорская форма придает мне наглости и уверенности, я как будто вижу себя со стороны - аккуратного, подтянутого, безукоризненно причесанного. Я смотрю на него с вызовом. Да, я написал ту самую бумагу, да, я до сих пор не заключил контракт с Хогвартсом. Я пока что свободен. И я готов сейчас ко всему - после того, что сказала мне Мак Гонагалл, после того, о чем мы говорили с Роном и Герми эти два дня. Мы взрослые, мы другие, и если никто не хочет этого признать, нам остается просто встать и уйти. Да, уйти, хотя сейчас я абсолютно точно знаю, как называется то чувство, что я питаю к Северусу Снейпу, директору Хогвартса, бывшему Упивающемуся, бывшему Хранителю, моему спасителю и моему самому любимому человеку, который вновь смотрит на меня холодно и оценивающе. И пока мы поднимаемся по лестнице, я ощущаю, что груз, давивший на меня все эти дни, исчезает, и остаются только моя уверенность, моя гордость и моя любовь. Которую, если надо, я готов унести с собой из этого кабинета неприкосновенной. Я не подписал свой контракт, и то, подпишу я его или нет, будет зависеть только от этого разговора между нами. А то, что он вряд ли будет простым, я чувствую и по собранности и напряженности Северуса, и по тому, как быстро он поднимается впереди меня по ступенькам.

Мы входим в его кабинет, он сразу же отходит вперед, к столу и остается стоять там вполоборота ко мне - и я вздрагиваю. Как в моем сне - он смотрит на меня, стоящего позади, через плечо - ко мне повернут только его резко очерченный профиль. И молчит. В моих руках нет цветов, но я так же инстинктивно сжимаю ладони на груди - всего на секунду, пока осознание сходства не доходит до меня. И я опускаю руки.

- Гарри, - хрипло говорит он, - что именно тебе сказала Мак Гонагалл, что ты решился написать эту мерзкую бумагу?

Что это? Он обижен? Оскорблен? А о чем думал он - о том, что нам вечно позволено будет наслаждаться этим нереальным счастьем под крышей замка? Полно, мы не в Греймор-хилл, где меня можно было просто украсть, запереть, спрятать ото всех, сжимать в объятиях, разделяя призрачную жизнь на двоих. И то, что сказала мне Мак Гонагалл, открыло мне, наконец, глаза на то, что между нами происходит - мы становимся любовниками, я, мальчишка, герой магического мира, и он - директор Хогвартса. Нас разделяет все. Нам не позволят быть просто вместе - они разорвут нас своими интервью для Пророка, фотографиями в газетах, неудобными вопросами, неодобрительными взглядами, выговорами Совета попечителей. Наши шаги открыты всему миру, мы живем в стеклянном пространстве, абсолютно проницаемом для чужих глаз.

- Она сказала, что я здоров, и мне не место в директорских апартаментах. Что я должен понимать, что отвлекаю тебя от работы. Что больше нет причин претендовать на твое повышенное внимание. Что я такой же студент, как и все, пусть ты и балуешь меня. И с первого сентября я должен влиться в ряды своего факультета, чтобы закончить образование.

- А что ответил ты?

- Да, профессор Мак Гонагалл. И написал эту бумагу. Мерзкой ее не считаю. Я не буду здесь учиться.

Он по-прежнему не смотрит прямо на меня, только чуть опускает голову. А потом произносит совершенно ровно, будто и вовсе не обращаясь ко мне:

- Гарри, а как ты сам смотришь на это? Ты не думаешь, что мы несколько заигрались?

И когда он договаривает, потолок не обрушивается на нас. Я несколько секунд молча стою у двери, считаю про себя, пытаясь выровнять дыхание. Потому что я на какой-то момент позволяю себе не верить в то, что он это сказал. Или перед глазами сразу становится темно? Нет, наверное, здесь просто горит очень мало свечей, и в кабинете тусклый свет, а на улице дождь. И если замереть, можно услышать, как он барабанит по подоконнику.

- Вы хотите сказать, что наигрались, господин директор?

Я поворачиваюсь к двери и медленно выхожу. Мир не изменился, он просто стал четче и резче. И я иду медленно и осторожно, чтобы не расплескать, не растерять свою любовь, спускаясь по бесконечной лестнице. Навстречу правильной счастливой жизни, где больше не будет его. Того, без кого я не смогу жить. Потому что в правильной жизни, нарисованной для героев в яркой книжке, они женятся на принцессах. А драконы, на свое счастье превратившиеся в директоров магических школ, покровительственно и царственно жмут им руки, вручая дипломы, и отправляют вперед, к счастью, упакованному в хрустящую розовую бумагу и перевязанному алой ленточкой. Получите и распишитесь…Хорошо жить без сердца, правда, Поттер? Твое вот давно превратилось в каменный мячик и разбилось, скатившись по ступеням. Ступени, ступени под моими ногами… Там, во сне, я не смог собрать каменное крошево. Мы заигрались. У моей сказки про принцесс и драконов будет другой конец - герой ведь может просто сесть на коня и ускакать в никуда? «И с тех пор никто его не видел, и жил он долго и счастливо». Или недолго и не очень счастливо. Кто знает, как живут герои, когда сказки кончаются? Ты наигрался, Северус. Ты понял, что я мальчишка, рядом с которым тебе просто неинтересно. Что эта связь, которую ты себе позволил, видимо, так до конца и не вынырнув из своих исландских туманов, бросает тень на твою репутацию. Ты делал то, что считал своим долгом и несколько заигрался. Только и всего. Мне восемнадцать, у меня вся жизнь впереди, переживу как-нибудь. Или нет. Но это теперь неважно. И рыдать, и биться в незапертую дверь я не стану.

- Гарри, - его голос над самым ухом, а пальцы больно впиваются мне в запястье.

Я смотрю на него так же отстраненно, как он несколько минут назад смотрел на меня. Я боюсь расплескать свою любовь, которую должен вынести отсюда, чтобы взять с собой и жить ею еще долгие годы, чтобы не умереть. Поэтому мне нельзя с ним говорить. Потому что его слова могут повредить моей любви. Он умеет разрушать.

- Гарри, вернись сейчас же.

Я отрицательно качаю головой. У меня больше нет причин его слушаться. Он мне даже больше не директор. Но я готов выслушать его здесь, поэтому просто сажусь на ступеньки, а он садится рядом, берет меня за руки и разворачивает лицом к себе.

- Мы не договорили.

Он произносит это так властно, что я понимаю, что он не даст мне уйти просто так. Я смотрю ему в глаза, я должен держать удар.

- Гарри, - говорит он, наконец, - прости, возможно, я неправильно выразился. Я уезжал сейчас не только из-за заседания Визенгамота, я тоже должен был подумать о том, до чего мы с тобой дошли. Скажи мне, как бы ты назвал то, что между нами происходит?

И я отвечаю совершенно серьезно, как ответил бы и на Страшном Суде, случись он немедленно, свято следую заповеди Амбридж о том, что я не должен лгать:

- Я назвал бы это любовью, Северус.

И как только я произношу это, происходит нечто удивительное - я вижу, как вокруг нас обоих светящимся обручем обвивается словно сотканная из воздуха белая полоса. Материализовавшаяся от моих слов магия.

- Я бы никогда не сказал тебе этого первым, Гарри, потому что боялся, что твоя самоотверженность толкнет тебя на необдуманные поступки. Я никогда не называл того, что было между нами, иначе. С самого начала.

И еще один обруч обвивается вокруг нас, словно скрепляя его слова. А он спрашивает вновь:

- И ты готов провести всю жизнь с человеком, который причинил тебе столько зла?

- Я готов провести всю жизнь с человеком, который хранил меня чуть ли не с самого рождения, с тем, кто для меня все, - серьезно отвечаю я.

- Я намного старше тебя, Гарри. Я действительно темный маг, хоть ты и отказываешься это признавать. Я бывший слуга Темного Лорда, я насиловал тебя на алтаре в Греймор-хилл, отправляя на смертельно опасные поиски крестражей, я передал тебя Волдеморту, чтоб ты мог исполнить свое предназначение.

- Ты спас мне жизнь и с радостью умер бы вместо меня, Северус.

И вновь светлые обручи охватывают нас, появляясь прямо из воздуха. И я чувствую, что теперь настал мой черед задать вопрос:

- А ты готов связать свою жизнь с глупым недоученным мальчишкой, не знающим и сотой доли того, что знаешь ты сам? Не боишься, что тебе просто не о чем будем говорить со мной, когда твоя страсть отступит?

- Готов, не боюсь, не отступит, - уверенно отвечает он.

- И ты не боишься, что кто-нибудь скажет, что ты просто взял в свою постель мальчишку, ты, директор Хогвартса, что это может повредить твоей репутации, ты не боишься, что мы украсим первые полосы всех газет магического мира?

- Мне плевать на весь магический мир. И на немагический тоже.

Кокон, словно сотканный из мерцающих лент, охватывает нас все плотнее. Теперь Северус держит мои ладони в своих, и я чувствую тепло, исходящее от них. И его магию, мощь которой сейчас не сдерживается ничем. Но она больше не пугает и не подавляет меня.

- И ты согласишься на магический брак со мной, расторгнуть который будет практически невозможно?

- Я не могу жить без тебя. Думаю, это уже и так никогда не расторгнуть, - просто отвечаю я.

И тогда он достает из кармана своей мантии небольшую коробочку, отделанную бархатом. И в ней два кольца какого-то белого металла. Но это не просто кольца - каждое из них искусно выполнено в форме змея, кусающего себя за хвост. И глаза змея, сделанные из крохотных зеленых камешков, таинственно поблескивают.

- Мировой Змей! - восхищенно шепчу я. Главное, со знанием дела! Только он не золотой.

- Символ бесконечности, - улыбается он.

И очень осторожно надевает мне на безымянный палец одно из колец, касаясь меня так бережно, будто я могу рассыпаться у него в руках, развеяться, словно морок. А я беру второе кольцо, и оно легко скользит по его длинному пальцу. Мне кажется, что светящийся кокон вокруг нас разгорается все ярче, а потом нити магии словно скручиваются в две спирали и устремляются к нашим соединенным рукам. И кольца вбирают их без остатка - только глаза змеев на секунду ярко вспыхивают. И мы несколько секунд не двигаемся. А потом он вдруг резко закрывает лицо руками и выдыхает:

- Люблю тебя! Мерлин, как же я тебя люблю!

И целует. Сначала бережно, мягко приоткрывая мои искусанные за эти дни губы, а потом все настойчивее, не сдерживаясь, все глубже, будто хочет выпить меня всего. Но я словно переполняюсь какой-то новой жизнью, ощущаю вкус его губ, ловлю его дыхание, позволяю его языку скользнуть глубоко-глубоко. Мои пальцы в его длинных волосах, я прижимаюсь к нему все крепче, это я хочу вобрать его всего без остатка. Он любит меня! И мы сейчас скатимся с лестницы…

Он замечает это первым.

- Пойдем наверх, - шепчет он мне, медленно отрываясь от моих губ. - Думаю, это надо хоть немного отметить.

Я не помню, как я поднимаюсь со ступеней, как позволяю взять себя за руку и повести за собой наверх, но теперь уже не в кабинет, а в директорскую спальню. И я ни минуты не сомневаюсь в том, что сейчас произойдет между нами. То, что сейчас было, это то, что, как говорил мне Рон вчера, бывает только в сказках - магическая помолвка. Только она позволяет свершиться магическим бракам, таким, что не расторгнуть никогда. И она никогда не ошибается.

В спальне темно и прохладно, те два дня, что не было нас, здесь не топился камин. В темноте я слышу только мерный стук капель за окном. Но Северус зажигает свечи, и их теплый свет выхватывает из тьмы привычные предметы обстановки - столик и кресла у окна, диванчик, высокие резные шкафы вдоль стен, кровать под высоким балдахином. Я почему-то отвожу взгляд.

- Разожги камин, - говорит он мне, - я принесу нам что-нибудь выпить.

Я шепчу «Инсендио» и опускаюсь на ковер, уже освещенный первыми всполохами пламени, пробегающими по дровам. Волна тепла достигает моего лица. Во мне все замерло. Так бывает, когда ты знаешь, что что-то должно неминуемо произойти, то, чего ты и хочешь и боишься. И ты еще можешь уйти, но у тебя нет сил повернуть назад. Как будто что-то ведет тебя. Пламя притягивает, я не могу оторвать взгляд.

- Гарри, - его низкий голос позади меня.

Он протягивает мне бокал, наполненный белым, чуть искрящимся в свете камина вином. Чуть кисловатый свежий, легкий аромат.

- Это Шабли. Будешь?

Я принимаю бокал из его рук, мы пьем молча, не отрывая глаз друг от друга. За нас. И также молча ставим опустевшие бокалы на каминную полку. Он подходит ко мне, я чувствую легкую дрожь, пробегающую по телу. И его пальцы медленно скользят по моим губам, будто пробуя их на ощупь, чуть приоткрывая. Мне кажется, это длится бесконечно - от его прикосновений мои искусанные губы словно оживают, к ним приливает кровь. И я инстинктивно дотрагиваюсь языком до его пальцев, а он продолжает ласкать меня, не отрываясь, глядя мне в глаза.

- Зачем ты напялил эти чертовы гриффиндорские тряпки? - спрашивает он хрипло, не убирая пальцев от моего лица.

Только теперь они скользят по скулам, подбородку, по моим щекам, обводят брови, отводят назад упавшую на лоб челку. Будто он хочет запомнить мое лицо, как слепой, на ощупь.

- Мак Гонагалл хотел позлить, - с трудом говорю я, у меня пересохло в горле, мне не хватает дыхания.

- Гриффиндорской формой?

И он вдруг резко привлекает меня к себе, так, что я ощущаю все его тело под мантией, напряженное, горячее от желания. И его руки жестко и властно ложатся мне на бедра, не позволяя ускользнуть.

- Брось, - шепчет он мне куда-то в волосы возле виска, - теперь уже поздно бояться.

Он сейчас вовсе не так осторожно и шутливо нежен, как был до этого, возясь со мной в постели. Но…я же знал, что это рано или поздно случится. Мне не страшно? Я ощущаю даже через одежду, как его член упирается мне в бедро, и я чувствую, как мой страх и ожидание превращаются в жар, быстро распространяющиеся внизу живота. Он чувствует мое возбуждение, еще крепче прижимая меня к себе. «Ты же хочешь этого, да?» - шепчет он. А его руки гладят и сжимают мои ягодицы, жар его ладоней проникает сквозь одежду. Пусть он уже поцелует меня, я же тогда забуду обо всем, не буду думать, насколько откровенными и чувственными могут быть его прикосновения. Ведь сейчас он не думает о том, чтобы не напугать меня. Он же сделал все, чтобы я мог к нему привыкнуть. И я сам нахожу его губы, ища поддержки и успокоения, да, вот так, когда я могу чувствовать его нежность и желание, лишающие меня дыхания. А потом он чуть отстраняется от меня, и его пальцы скользят по моей шее и чуть ниже, к груди.

- И галстук этот чертов, - шепчет он, ослабляя узел и расстегивая верхние пуговицы моей белой рубашки.

Я откидываю голову назад, а он легко целует меня в шею, его язык проводит дорожку сверху вниз, щекочет меня, дразнит. Будто я играю со змеей. И вылизывает ямку между ключицами. Мурашки. Легкая дрожь. Предвкушение.

- Ты сейчас упадешь, - в его голосе столько нежности. И он опускается со мной на ковер возле камина.

Я вижу нас в небольшом зеркале, висящем над каминной полкой - вижу его, садящегося позади меня, уже без мантии, мои черные волосы на фоне его светлой рубашки, его руки, расстегивающие пуговицы на моей, проникающие под ее ткань. Вижу, как он склоняется ко мне сзади, целует в шею, в плечи, обнажающиеся под его руками. Его волосы скользят по моим плечам, падают мне на грудь, задевают кажущиеся сейчас такими темными и маленькими соски - и от этих случайных касаний по моем телу пробегают волны тепла. Отсветы пламени. Черты его лица, видящиеся мне сейчас еще более резкими в быстрой игре света и тени. Он похож на огненного демона. Свет свечей за нами в зеркальном отражении складывается в мерцающий лабиринт, уводящий туда, откуда нам не будет возврата - там тьма и огонь. Смотрю и не могу оторваться - вот его руки неторопливо ложатся на застежку моих брюк - я вздрагиваю, мне безумно хочется, чтобы он продолжал, и в то же время я боюсь того, что каждое его движение приближает нас к неминуемой развязке - и мне немного странно. А его пальцы все также неспешно расстегивают ремень, проскальзывают внутрь. Я вскрикиваю - и от его прикосновения, и от этой невероятно порочной сцены, которую показывает мне зеркало. Я вижу себе - мальчишку в соскальзывающей с худеньких плеч полурасстегнутой рубашке, готового отдаться взрослому мужчине, сходящего с ума в его объятиях. А его сильные руки обхватывают меня так крепко, что я не могу двинуться.

- Что ты так дрожишь, глупый? - опять улыбка в его голосе. - Боишься, что я тебя растерзаю?

- Я не боюсь, - шепчу я, пытаюсь повернуться и поймать его губы, дарящие мне успокоение.

- Конечно, боишься, глупый, - говорит он, а потом легко целует меня в уже припухшие губы, разворачивая к себе. - Я все равно не отпущу тебя.

А я, пытаясь продемонстрировать свою решимость, тянусь к пуговицам на его рубашке. У меня дрожат руки, но я должен справиться, должен, я не могу отпугнуть его сейчас своим страхом. И пальцы у меня ужасно холодные, но как только я дотрагиваюсь до его обнаженной кожи, открывающейся все больше с каждой следующей пуговкой, я начинаю согреваться. То, что я могу касаться его, чувствовать, как под моими губами затвердевают соски на его широкой груди, проводить языком по его светлой коже, которая сейчас кажется мне пахнущей лондонским дождем, отгоняет мои сомнения. И я прижимаюсь к нему - кожа к коже, так, чтобы чувствовать неровный ритм его сердца, позволяя ему услышать и биение моего. Он стягивает мою дурацкую рубашку, форменный галстук, в которых я, наверное, напоминаю ему студента, соблазняющего своего преподавателя. Мы на коленях друг напротив друга, я чувствую его тело своей обнаженной грудью, хочу чувствовать больше, больше… От камина так жарко…

- Пойдем в кровать, - хрипло шепчет он мне, чуть касаясь языком крохотной ямки у меня за ухом - и новая волна дрожи распространяется от шеи, вниз по спине и дальше, ниже, охватывая меня всего. Разве я смогу сейчас подняться?

Но он крепко держит меня за плечи и я все же поднимаюсь, а эти идиотские расстегнутые брюки просто спадают вниз, спутывая мне ноги, так что я не могу сделать и шагу. Черт, еще носки и ботинки! Как я сейчас должен их стягивать? Но Северус просто подхватывает меня на руки, а когда я уже падаю поперек кровати, просто стаскивает с меня все эти так мешающие сейчас вещи. На мне остаются только тонкие боксеры, сейчас уже практически ничего не скрывающие. А он стоит надо мной в расстегнутой рубашке, с растрепавшимися волосами, смотрит на меня безотрывно, жадно, словно пытается одним взглядом охватить все мое тело, присвоить его себе, даже не прикасаясь ко мне.

- Сними, - почти приказывает он.

Наверное, я краснею, но щеки мои и так уже пылают, так что на это можно просто наплевать. Я дрожащими пальцами тянусь к резинке боксеров, а он безотрывно смотрит, как обнажается последний участок моего тела. Страшно. Кровь стучит у меня в висках, я дышу рывками, только пусть он не смотрит так, пусть будет совсем рядом, пусть нас ничего не разделяет. Но он не отводит взгляда и не двигается, словно никак не может насмотреться, будто хочет запомнить меня таким - дрожащим, краснеющим, обнаженным и возбужденным. И чтобы уже прервать эту пытку, я тянусь к нему и шепчу:

- Сев, иди ко мне, пожалуйста, - и протягиваю руки, чтобы обнять его.

И как завороженный смотрю, как он сбрасывает рубашку, хочу прикрыть глаза, чтобы не видеть, как он будет снимать все остальное, но не смею отвести взгляд. И передвигаюсь так, чтоб он мог лечь рядом со мной. И тепло его тела, накрывающего мое, сразу же меня успокаивает, я будто вновь обретаю якорь, который, казалось, потерял под его обжигающим взглядом.

- Не бойся, - говорит он, глядя на меня сейчас уже совсем иначе - с такой пронзительной нежностью и мягкостью, - тебе не будет больно.

И я ему верю, хотя и не понимаю, как такое возможно. Я ощущаю его ладони под моими лопатками, он целует мою открытую шею, а я пытаюсь приподняться на локтях, чтобы хотя бы лизнуть темные бугорки сосков на его груди. И слышу его сдавленный стон.

- Не провоцируй меня, малыш, - шепчет он, возвращая мою голову на подушку, а сам продолжает целовать меня, спускаясь все ниже.

А его руки уже подныривают мне под бедра, я ощущаю чуть заметную дрожь его пальцев, когда он легкими движениями гладит выступающие косточки, кладет обе горячие ладони мне на живот. Я чувствую себя абсолютно беззащитным и в тоже время настолько желанным, что у меня опять перехватывает дыхание. И в этот момент его губы дотрагиваются до моего члена - очень осторожно, мягко, будто он уже сейчас боится причинить мне боль. И я совершенно теряю голову от легких дразнящих прикосновений его языка, стараюсь не двигаться, впиваюсь словно сведенными судорогой пальцами в подушку. А он вбирает меня глубже - и вот я уже бесконтрольно подаюсь бедрами ему навстречу. Я сейчас ощущаю все свое тело, каждую клеточку, напряжение и восторг, уже зарождающийся где-то глубоко-глубоко, и пропускаю тот момент, когда его пальцы раздвигают мои ягодицы, чтобы осторожно проникнуть внутрь меня. Я понимаю, что происходит, только по внезапному ощущению чего-то скользкого там, внизу, но он не отрывается от меня, продолжает ласкать меня языком и губами, и я вновь забываю о том, что должно вот-вот произойти. А его пальцы там, внутри, не несут с собой ни малейшей боли, напротив, от этих запретных сладостных прикосновений мне начинает казаться, что мир вокруг меня наполняется светом. И я позволяю ему беспрепятственно проникнуть глубже, подаваясь навстречу этим осторожным ласковым движениям внутри меня. Я уже чувствую нарастающую волну подступающего оргазма, но нет, я не хочу так, я не хочу без него. И я зову его, прошу:

- Северус, пожалуйста, поцелуй меня, я хочу с тобой.

И протягиваю руки, обнимая его. А сам просто шире расставляю ноги и сгибаю их в коленях. Хотя мне страшно и стыдно. Но я хочу, чтоб он понял, что я не попрошу его остановиться. Он приникает к моим губам, «малыш, весь мой, малыш», шепчет он, целует меня, и в это момент я ощущаю, как он входит в меня. Медленно, плавно, но одним движением, не позволяя мне больше бояться. И замирает. А я ошеломленно смотрю на него, не понимая, отчего он остановился, потому что мне совершенно не больно! Мне просто кажется, что это новое ощущение внутри - продолжение тех ласк, что были до этого, просто теперь оно стало ярче и интенсивнее.

- Сев, мне… мне не больно, - шепчу я. - Совсем.

- Нет?

Я, как завороженный, смотрю ему в глаза: - Совсем. Не бойся.

- Тогда держись, - срывающимся голосом предупреждает он.

Но его первые движения внутри меня еще очень бережны, он не позволяет себе сорваться, внимательно вглядываясь мне в глаза. А потом он подкладывает мне под спину большую подушку, подхватывает меня под колени и входит теперь глубже, резче, не сдерживаясь. Но я совершенно захвачен новыми ощущениями. Внутри меня что-то ярко вспыхивает при каждом его толчке, его ладонь ложится на мой член, уверенно двигаясь в нашем общем ритме. Мне всегда хотелось, чтобы между нашими телами не было границ - их больше нет. Нет меня - маленького глупого мальчишки, нет его - такого взрослого, темного, подавляющего своей мощью. Есть просто мы - одно целое, для завершения которого, как оказалось, нужна была такая малость. И с каждым его движением внутри меня в каждой клеточке моего тела будто зарождаются крохотные светлячки. Их становится все больше, они расправляют тонкие крылышки, наполняя меня дрожью и восторгом. И в какой-то момент я уже не могу удержать их, потому что их столько, что, кажется, я весь пронизан их светом и жаром, и они все множатся, а потом вырываются на свободу, взлетают, а я взлетаю вместе с ними. И мир на секунду меркнет, осветившись их теплым светом.

Я лежу на спине и судорожно ловлю ртом воздух, а Северус, еще даже не выходя из меня, мягко целует меня в уголок рта. И гладит мое лицо и вновь повторяет: «Весь мой. Маленький мой. Мой Гарри. Малыш». И я пытаюсь улыбнуться, но понимаю, что силы покинули меня вместе с моими светлячками. И только глупо отвечаю: «И ты». Хотя он точно не малыш. И как только он скатывается с меня, я немедленно проваливаюсь в сон, где мириады огней, свечи, отражающиеся в зеркалах, и нежные руки, обнимающие меня.

* * *

Мотив магического брака и помолвки навеян чудесной снарри-сказкой «Консерваторы» от NikMac.

* * *

Новая жизнь (вместо эпилога).

- Эй, просыпайся, Гарри, Гарри, хватит уже спать, - слышу я сквозь становящуюся все тоньше пелену сна.

Я ловлю свет солнца сквозь полуоткрытые ресницы - острые лучики, которые, если прикрыть глаза, пропадают совсем, а потом становятся тонкими иголочками, а потом их все больше, больше. Свет, свет, постепенно заполняющий собой это утро. И ощущаю на ресницах осторожные прикосновения его мягких губ.

- Просыпайся, малыш, пора вставать.

- Я не…

Это я, наверное, хочу объяснить ему, что я уже вполне взрослый, но мне нравится, когда он меня так называет.

- Малыш, конечно, а кто ты еще? - шепчет он, продолжая целовать меня, а я все еще не хочу открывать глаза, просто обнимаю его и вдруг понимаю, что он-то уже одет, хотя и продолжает валяться рядом со мной в постели.

- Сев, а ты уже…

- Встал, разумеется. По-твоему, кто должен был сегодня утром расставить всех на работы? И, как бы это ни было прозаично, но через полтора часа педсовет, на котором должен быть и ты. Ты забыл?

О, Мерлин! Педсовет! Вот ведь черт! Но глаза я все-таки открываю - и вижу его, совсем рядом. Вижу, как он вновь склоняется ко мне, чтобы поцеловать. И его глаза смеются.

- Сев, ну почему? Почему сегодня?

- Завтра тоже будет день, и послезавтра тоже. Просыпайся. И скажи мне… у тебя ничего не болит?

Я как-то еще об этом не думал, а ведь вполне может и болеть… Ох, как же мне теперь не думать об этом, не о том, что там и где болит, а о том, как он…

- Сядь, пожалуйста, - просит он, - только осторожно.

Сажусь, опираясь на руки, ну да, есть немного. Я чуть-чуть морщусь. Краснею.

- Ну, почти не болит. Но ведь было бы странно, если бы вообще ничего…

Мне кажется, способность к членораздельной речи сегодня утром меня покинула.

- Но не надо ничего делать, - тороплюсь уверить его я, - само пройдет.

- Само не пройдет, это во-первых. Во-вторых, как ты собрался несколько часов высидеть на педсовете? Еще не хватало, чтоб ты извивался, как уж на сковородке, а все понимающе смотрели. На тебя и на меня, - он продолжает улыбаться, укладывая меня обратно на подушку.

- А откуда они…

- Гарри, - тут он становится серьезнее, - а ты не думал о том, что о вчерашней помолвке необходимо было известить всю магическую общественность, как это ни печально?

Я смотрю на него, поначалу ничего не понимая, а потом… а потом до меня доходит. Ведь и я, и он - мы оба слишком заметны в этом до обидного маленьком магическом мире, чтобы позволить себе просто так делать все, что нам заблагорассудится. Ведь он даже Рону с Герми велел сразу же отправить в Пророк объявление…

- Прости, - он хмурится, ожидая, видимо, что я сейчас обижусь, - но мне пришлось еще ночью отправить письмо в Пророк, чтобы сообщение о помолвке появилось там уже сегодня. Извини, что я ничего тебе не сказал. Ты так сладко спал, я не хотел тебя будить. Просто сейчас они все увидят наши кольца - и все и так будет понятно.

Я молчу. Получается, что у нас вообще не может быть ничего личного? Что вся наша жизнь, как на ладони? Что даже это утро, которое, казалось бы, должно полностью принадлежать нам, будет отнято у нас праздными любопытными взглядами, вопросами тех, кого наша жизнь вообще не касается? Придется выслушивать нелепые поздравления, хорошо еще, если только поздравления…

- Я не обижаюсь, - наконец, говорю я, - но они сейчас же все набросятся на нас. Не на тебя, на тебя просто не посмеют, скажут, мол, поздравляем, господин директор, желаем счастья и все такое прочее. А вот на меня… Лучше бы мне было вчера уехать на Гриммо…

Теперь я замечаю, как напрягается он. Нет, я же не хочу его обидеть.

- Сев, нет, послушай, - я хватаю его за руку, мне сейчас все равно, что он полностью одет, а я… как заснул вчера, так и есть, ну, то есть абсолютно. - Если бы я жил на Гриммо, ты бы мог просто приходить ко мне. Но мы бы не были на виду. Или… или взяли бы сейчас и уехали в Греймор-хилл.

Это вырывается у меня как-то само собой, но я вижу, как его взгляд вновь смягчается.

- Мерлин, ты так их всех боишься, что готов даже и в Греймор-хилл со мной уехать? - он отводит спутанные волосы мне со лба, медленно, словно лаская, проводит пальцами по лицу, по груди. - Не бойся, просто нам придется пережить СЕГОДНЯ. Мы не можем всю жизнь прятаться. Это, в конце-концов, глупо. Давай, полежи пару минут спокойно, а то не сможешь сидеть.

Я прикрываю глаза и вновь, как когда-то давно, ощущаю тепло его рук - внизу живота и сзади, чуть ниже крестца. И почему-то успокаиваюсь от его прикосновений, глубоко вздыхаю.

- Ну ладно, пусть лезут, Мерлин с ними, - милостиво соглашаюсь я.

И отправляюсь в душ, а потом мы усаживаемся завтракать у окна, створки которого этим теплым утром распахнуты настежь. И я начинаю улыбаться, видя, как лучатся его прищуренные глаза, когда он смотрит на меня. С ума сойти, он меня любит! И это не жалость, как казалось мне еще недавно, не просто желание (а он ведь и говорил, что хочешь - это слишком просто), не привычка или чувство вины - я просто нужен ему, такой, как я есть, сам по себе. И он, как и я, абсолютно уверен, что это навсегда.

- Гарри, посмотри на кольцо, - говорит он мне.

Мерлин! Так вот что имел в виду Рон, когда рассказывал мне про «живые кольца» магических помолвок! Металл, еще вчера казавшийся мне белым, налился цветом, теперь мой Мировой Змей выглядит именно так, как ему и положено - его золотое тело будто струится по ободку кольца, а зеленые глаза, кажется, вбирают в себя свет утреннего солнца.

- Ух ты, - только и могу выдохнуть я. - Никогда такого не видел.

- У кого ты, интересно, мог такое видеть? Магические браки сейчас, действительно, редкость.

- Так мы женаты?

- На самом деле да, осталось подписать пару бумаг в Министерстве, но это просто формальность. То есть, если ты не захочешь, свадьбу мы вообще устраивать не обязаны. Или хочешь?

Я в ужасе машу руками и тут же облегченно вздыхаю. Ну, хоть свадьбы дурацкой не будет! Глупых речей, поздравлений, застолий! Ненавижу все это! И я, хитро улыбаясь, спрашиваю его:

- Так что ж мы до свадьбы не подождали, ну, с…

Он прекрасно понимает, что я имею в виду.

- Ненавижу ритуальные совокупления, - быстро отвечает он, не думая, и тут же закрывает лицо руками, понимая, что он только что сказал.

Но я смеюсь, тянусь к нему через стол и быстро целую в губы, долго-долго, насколько у меня хватает дыхания. И шепчу:

- Знаешь, я их тоже как-то не очень…

И мы просто смеемся вместе. А потом допиваем чай (ну, кто-то вот и кофе допивает…) и отправляемся на тот самый педсовет.

Я почему-то ожидаю, что в зале, где проходят подобные вещи, тоже будут рядами стоять парты, а Северус будет восседать впереди на учительском месте, и что профессора и деканы будут с покорным видом записывать все, что он им говорит, а потом, если им что-то непонятно, поднимать руку. Но нет, конечно, ничего подобного не происходит. Все рассаживаются за большим овальным столом, во главе которого все же оказывается господин директор. И мы трое - я, Рон и Герми, боязливо пристраиваемся с краю, все еще не вполне уверенные в нашем новом статусе. И совершенно не понимаем, как нам себя вести, ну, то есть, станут ли все они - и деканы, и наши бывшие, а к тому же ведь по-прежнему и нынешние преподаватели - относиться к нам, как к коллегам. Вряд ли, для них ведь это тоже неожиданность. Пока мы рассаживаемся, Рон успевает бросить мне многозначительный взгляд, глазами показывая на мое кольцо, и так, чтобы это видел только я, поднимает вверх большой палец. Они с Герми кажутся мне несколько напряженными, я, вероятно, тоже не лучше - не знаю, куда девать руки, то ли положить их на стол, то ли сложить под столом на коленях. Но пример мне подает Герми - она демонстративно достает пергамент, незаметно протягивает еще по одному мне и Рону. Да, лучше так, не будем столь явно демонстрировать всем, что мы тут новобранцы. Все правильно, я вижу, как с другого конца стола Северус одобрительно улыбается, чуть заметно, конечно. А вот Флитвик, оказавшийся напротив нас, улыбается нам вполне открыто и очень даже ободряюще, а уж когда его взгляд падает на мое кольцо, нет, я не могу ошибаться, в его глазах я вижу восхищение! Неужели все так и есть, и магические браки вызывают только восторг и преклонение? Не верю, не верю, не бывает все так безоблачно в моей жизни - найдется сегодня хоть кто-нибудь, кто найдет, как меня задеть. И Рона с Герми тоже. Я даже знаю, кто это будет в их случае. Значит, и для меня доброжелатели сыщутся. Нет, не надо об этом думать, мне ли вообще думать о том, что у каждого идиота в магическом мире есть свое мнение? Есть? Ну, вот пускай и держит его при себе. Но на нас все смотрят, и все по-разному. Удивление, любопытство, недоумение… Да, Северус же еще ничего не сказал о том, кто мы теперь. Вот сейчас, пара приветственных слов и…

- Позвольте представить вам наших бывших студентов, которые с этого года будут работать в Хогвартсе в качестве стажеров, а так же заканчивать курс обучения экстерном. Мисс Грейнджер, мистер Уизли и мистер Поттер! - У Северуса, как обычно, абсолютно ровный голос, не допускающий возражений и пререканий. - Таково распоряжение Министерства. Все необходимые бумаги уже подписаны. Профессор Слагхорн, в виду Вашего желания оставить преподавание в конце наступающего учебного года, я полагаю, вы найдете возможность подготовить мисс Грейнджер, которая должна будет заменить Вас.

Слагхорн благодушно и несколько рассеянно кивает. При его отношении к делу, боюсь, Гермионе понадобятся дополнительные консультации у Северуса…

- Профессор Хуч, Ваше прошение об отставке также будет удовлетворено по окончании наступающего года. Ваша задача - подготовить себе замену в лице мистера Уизли.

Она тоже ничего не имеет против, заверяя, что готова приступить хоть завтра, если мистер Уизли уже достаточно окреп для полетов после ранения.

- А мистер Поттер, - тут Северус делает паузу, - мистер Поттер заменит меня на посту преподавателя Защиты, так как мне будет непросто совмещать преподавание с обязанностями директора. Думаю, вопросов о соответствии тут возникнуть не должно.

Нет, ни у кого вопросов не возникает, все начинают враз улыбаться нам уже в качестве коллег. Я все время боюсь, что вот сейчас кто-нибудь вылезет с фразой «Разрешите поздравить Вас с помолвкой, господин директор», но нет, никто не нарушает установленного хода вещей.

А тем временем Северус уже говорит дальше, черт, я же должен слушать, а не пялиться по сторонам, ожидая поймать чей-нибудь неодобрительный взгляд. И Герми по своему обыкновению уже строчит вовсю. Что она там ухитряется писать? Он же пока что просит деканов доложить о степени готовности факультетов к учебному году на данный момент, то есть о том, что уже сделано, а что еще предстоит, так как до первого сентября еще два месяца! И все это довольно скучно - что уже отремонтировано, а что пока нет, сколько студентов будет на факультетах, какие задачи первоочередные, а что может подождать. В общем, вполне обыденные вещи. И они говорят, говорят, Слагхорна сменяет Мак Гонагалл, потом Флитвик, а Спраут, начав с готовности факультета, плавно переходит к удручающему состоянию теплиц после Последней Битвы. И об этом она может говорить часами, припоминая каждое поврежденное растение, названия которых, хотя я вроде и неплохо учился по Травологии, все еще напоминают мне что-то неприличное. Когда она, наконец, делает паузу, чтобы перевести дух, Северус использует единственный шанс, дабы прервать поток ее красноречия.

- Профессор Спраут, прошу Вас представить мне список необходимых растений, которые необходимо выписать из Лондона до конца этой недели. Дополнительную бригаду для ремонта теплиц я направлю Вам уже завтра.

Потом приходит черед мадам Пинс - и она долго завывает о потерях, которые понесла библиотека, потом очередь профессора Вектор - она, конечно, печалится о телескопах, но делает это достаточно быстро и сдержанно. Филч вообще краток, он так очевидно боится Северуса, что, сказав буквально пару слов, просто отдает ему перечень всего необходимого в школьном хозяйстве. А вот Хагрида сегодня нет… Отчего-то мне кажется, что господин директор вообще может не позволить ему даже и приблизиться к преподаванию. Жаль, конечно, но Хагрид, он настолько не соответствует его представлениям о том, что допустимо в школе…

Как же все это долго! Как им самим не скучно говорить, слушать? Интересно, как я сам собираюсь работать в Хоге? Мне же придется отсиживать педсоветы с серьезным лицом, тоже о чем-то отчитываться. Тоже со временем вникать во все проблемы, учебники, черт побери, заказывать, наглядные, блин, пособия! И Рону… То, что у Герми все получится, в этом я и не сомневаюсь. А что бы я вообще мог делать, если бы все так не обернулось? Играть в квиддич? Боюсь, после путешествия за вторым крестражем все, что связано с мячами, вызывает у меня небывалое отвращение. Работать в Министерстве? Что бы я стал делать, если бы вчера ушел из школы? Честно говоря, я совсем себе этого не представляю, ведь я никогда даже и не предполагал, что у меня будет хоть малейший шанс на мирную жизнь. Мог ли я стать аврором, как хотел когда-то? Нет, наверное, нет, ведь моя война уже закончилась. В таком случае даже хорошо, что у меня будет этот год, год передышки, а потом еще какое-то время на то, чтобы понять, гожусь я для Хога или все же нет. Северус же не прикует меня здесь цепями, если что-то пойдет не так?

Что-что? Мне послышалось, или слово «отпуск» действительно прозвучало? Такое возможно?

- Вы думаете, господин директор, в этом году мы сможем себе это позволить? - да, Минерва Мак Гонагалл тоже, похоже, решила, что ей послышалось.

- Почему нет, Минерва? Разумеется, не все одновременно, но я считаю, что пара недель отдыха необходима здесь каждому. Так что прошу всех обдумать сроки и сказать мне в ближайшие дни, когда вы планируете отсутствовать.

Мы сможет уехать! Хотя бы на пару дней! Я рад до безумия, нет, я и так все время отдыхаю, мне и делать-то никто ничего не позволяет. А вот он… И потом, я так хочу, чтобы мы убрались с посторонних глаз, хотя бы ненадолго, перестали быть на виду, уехали в любой маггловский город, ходили бы по улицам, где нас никто не узнает, заходили в кафе, магазинчики, просто гуляли. Да, вот просто гуляли бы, держась за руку и целуясь украдкой. И я так задумываюсь над тем, уместно ли нас с ним целоваться в маггловких городах на глазах у изумленной публики, что не замечаю, что педсовет, наконец, закончился.

- Разрешите поздравить Вас, Гарри! - это Флитвик опять улыбается мне с другой стороны стола. Да, он читал Ежедневный Пророк. - И вас, мисс Грейнджер, мистер Уизли, очень рад, очень. Вы - прекрасная пара. Как и Гарри и… - и тут он делает многозначительную паузу, не решаясь, видимо, произнести его имя рядом с моим.

А вот те доброхоты, что сидят ближе к Северусу, атакуют сначала его. Я наблюдаю за его реакцией - улыбается, благодарит. Он же взрослый, он знает, как с этим справляться. И мы с Роном и Герми покорно выслушиваем все то приятное, что нам все здесь хотят или просто обязаны сказать. Последней до нас добирается Мак Гонагалл… Я не хочу видеть ее недовольное лицо, поджатые губы, так памятные мне после нашей с ней последней беседы. После всего, что она наговорила и мне, и Рону с Герми. Но сзади нас уже оказывается Северус и кладет руку мне на плечо. Совершенно демонстративно, как бы защищая сейчас всех нас троих. Так что она тоже очень за нас рада, и желает нам всевозможного счастья, ну, и всего прочего. Ну, что все говорят в таких случаях…

Нам пора уходить, а у Северуса еще здесь какие-то дела, потому что его поджидают Спраут и Трелони, чтобы сообщить, видимо, еще что-то, чего не сказали во время педсовета.

- Держитесь вместе, - тихо говорит он нам, - по школе лучше пока не слоняйтесь, - тут он выразительно смотрит на Рона, прекрасно зная, откуда может исходить опасность. - После обеда я покажу вам комнаты, в которых Вы, мисс Грейнджер, и Вы мистер Уизли, можете разместиться. А сейчас марш обедать!

Мы выходим из зала, где просидели, оказывается, почти три часа, и уже готовы повернуть в коридор, ведущий в лестницам, но вот… Не получается у нас выполнить его рекомендацию. Так как прямо напротив выхода меня ждет Ремус Люпин. Чуть кивает Рону с Герми, будто едва с ними знаком, а меня хватает за руку и буквально оттаскивает к окну, где в глубокой нише нас не особо видно проходящим мимо. Он еще очень бледен после ранения и Мунго, вид у него все такой же невнятный, но вот во взгляде его явная решимость высказать мне все, что он считает нужным.

- Гарри, ты что, с ума сошел?

Он испытующе смотрит мне в глаза, пытаясь отыскать следы явного помешательства. Между прочим, мы с ним не виделись практически год, и вот это - первые слова, которые он говорит мне…

- Как ты мог?

- Что мог? - я прикидываюсь дурачком, хотя прекрасно понимаю, что он мне сейчас хочет сказать.

- Как ты мог согласиться на брак со Снейпом? Как он мог? Ты что, не понимаешь, он просто воспользовался тем, что спас тебя. Да-да, - торопится он продолжить, видя, что я уже открыл рот, чтобы прервать его, - да, я знаю, он спас тебя, вылечил, но это же не значит, что надо пользоваться твоей благодарностью, наивностью…

- Черт, Ремус, - я не выдерживаю, - что ты городишь? Кто чем воспользовался?

- Да он старше тебя на двадцать лет!

- На двадцать с половиной, - поправляю я.

- Какая разница! Старше тебя вдвое! Он годится тебе в отцы!

Я едва удерживаюсь, чтобы не рассмеяться.

- Нет, в отцы точно не годится.

- И ты еще можешь смеяться! Да он бывший Упивающийся, ты знаешь, где его носили черти пятнадцать лет?

Я знаю, где его носили черти, но вот Ремусу об этом знать точно совершенно необязательно. Но Ремус толкует мое молчание в свою пользу.

- Вот, - обличительно продолжает он, - и никто не знает! И с таким человеком ты связываешь свою жизнь! Кто ты для него? Мальчишка? Молодой любовник? У тебя же совсем нет опыта! В смысле, жизненного опыта, - поспешно поправляется Ремус, слегка краснея. - Не удивлюсь, если он… Да в Министерстве подобный брак никто не зарегистрирует! Ты студент, в конце-концов!

- Хватит, Ремус, - резко обрываю я его и подношу руку с кольцом к самому его носу, чтоб он разул, наконец, глаза. - В Министерстве не зарегистрируют магический брак?

Он ошалело смотрит на меня. У него добрые карие глаза, он как-то сразу теряется и сникает.

- Гарри, прости, я не знал… - Но голос у Ремуса такой убитый, что я сомневаюсь, что он сейчас бросится меня поздравлять. - Гарри, прости, если это так, значит, сама магия… Но почему? Почему ты и он?

- Рем, я его люблю. Он меня тоже. Что в этом такого?

- Ты так молод… Для тебя все произошло так рано…

- Для меня вообще все происходит рано, ты не находишь?

Ремус смотрит на меня с таким сожалением, будто я уже практически покойник, и именно ему предстоит сообщить мне об этом.

- Ты хоть знаешь, что Ваш брак нерасторжим? Что ты на всю жизнь связан с самым невозможным человеком, которого я когда-либо видел? Он жестокий, резкий, он - самый настоящий темный маг. Обладающий непостижимой силой. Что сказали бы твои родители?

- С самым невероятным человеком, Ремус, - тихо говорю я. - А мои родители умерли. Что еще?

- Гарри, а ты не задумывался, что, будучи связанным с ним подобным образом, ты, вероятно, не сможешь жить, если умрет он. Об этой стороне магических браков он тебе не рассказывал? А он старше тебя на двадцать лет!

Да, Ремус сегодня не жалеет слов… Даже вот это не постеснялся мне сказать. А я-то думал, что если человек тебе дорог, ты стараешься не задевать его. Ан нет, ты скажешь ему всю правду-матку в лицо, не заботясь о последствиях. Гарри Поттер, собственность всего магического мира… Но Ремус не знает, кто пообещал нам вечную жизнь, которая, вероятно, нам когда-нибудь прискучит, и это прекрасно, что одновременно. Я усмехаюсь, чуть прищурив глаза, неосознанно повторяя мимику Северуса.

- Ремус, я все равно не могу жить без него. Так что, все, как и положено в сказках - они жили долго и счастливо и умерли в один день. Предлагаю на этом вот эту часть нашего разговора считать оконченной. Как Тонкс?

- Еще не выписали, - он удивлен мгновенной сменой темы.

- Тогда какого черта ты стоишь здесь и читаешь мне нотации? - я все-таки не выдерживаю. - Твоя жена в больнице, а ты находишь время, чтобы выговаривать мне за то, что я люблю не того, кого тебе представляется правильным! И ты видишь, что нас соединяет магия, что это не какая-то дурацкая прихоть, прыщавая юношеская влюбленность или еще что-то, что ты там себе напридумывал. Так оставь меня, наконец, в покое, займись своей жизнью!

- Гарри! - сзади меня стоит Гермиона и смотрит на Ремуса не очень приветливо. - Гарри, успокойся, что вы оба так кричите? Сейчас вся школа сбежится. - Мистер Люпин, пожалуйста, оставьте Гарри в покое. Господин директор… он действительно любит Гарри. Он не сделает ему ничего плохого. А вот если сейчас увидит Вас здесь… - тут она многозначительно скашивает глаза на приоткрывающуюся дверь зала, где только что закончился педсовет.

И Люпин торопливо извиняется, говорит, что ничего такого в виду не имел, что он просто беспокоится за меня. Да, не имел он в виду ничего плохого… Он еще даже успевает поздравить с помолвкой Рона с Герми и спешит ретироваться, похоже, немедленная встреча с насильником и растлителем малолетних Северусом Снейпом в его планы не входит. Люпин исчезает как раз вовремя, потому что минуту спустя Северус оказывается рядом с нами и спрашивает, что за вопли только что оглашали коридор.

- Люпин, - только и успеваю сказать я.

- Все понятно, - он хмурится. - Не следовало отпускать вас одних.

- Бесполезно, - обреченно говорю я, - от всех идиотов ты нас не оградишь.

И тут до меня доходит, что я впервые назвал его на «ты» при посторонних, но он, кажется, вовсе этого не замечает.

- Вот что, - говорит он, - не ходите в Большой Зал. Поднимайтесь к нам, располагайтесь в моем кабинете и вызовите Добби. Он принесет вам обед. Думаю, вам следует перегруппироваться перед грядущими баталиями.

- А ты?

- А я пойду принимать поздравления и отгонять стервятников, - улыбается он. - Они только начали слетаться.

И мы, стараясь казаться незаметными, пробираемся к директорским апартаментам и переводим дух, только когда горгулья, слыша произнесенные мной слова пароля, отъезжает в сторону и открывает нам вход в безопасное убежище.

За обедом, который проходит у нас в кабинете Северуса, мы все несколько подавлены и в то же время… И в то же время нам невероятно радостно, потому что просто невозможно не радоваться тому, что у нас все получилось так, как еще вчера вечером мы и мечтать не могли, собираясь паковать вещи и навсегда покинуть Хог. Я, наконец-то, могу сказать все добрые слова, какие только знаю, Рону и Герми, даже ухитряюсь напроситься в крестные их будущим детям!

- Гарри, - Герми смотрит на меня немного грустно, - хоть всех крести! Правда, и не надейся, что мы расплодимся, как семейство Рона! А вот ты… у вас же никогда не будет детей. Тебе не жалко?

- Знаешь, я даже не думал об этом. Я и сам еще ребенок, наверное… Так что у Северуса дети будут.

Конечно, я понимаю, что для девушки это довольно важный вопрос, но вот парень в восемнадцать лет вряд ли думает о детях. Уверен, что и Рон еще об этом не задумывался. Мне, правда, даже в голову не приходило, что вот ну не может быть у нас детей. По определению.

- Брось, Герми, усыновят кого-нибудь, в конце-концов. Ерунда какая! - мне на помощь приходит Рон. - Что вы все на Гарри набросились? Детей не будет, умрете в один день. Какая, к черту, разница? Я вот люблю тебя, Герми, разве для меня сейчас важно, будут ли у нас дети, и когда мы там умрем?

- Точно, - соглашается Герми с улыбкой. - Просто у Гарри действительно необычный брак, поэтому, наверное, столько дурацких вопросов. Ну и Снейп, конечно… мне до сих пор удивительно…он же такой…

- Да ладно, - шутливо бросаю я, - я ж Волдеморта убил, умер, что я, со Снейпом не справлюсь?

Мы все еще никак не можем осознать, что сегодняшний день для нас троих меняет все, мы по-прежнему пытаемся шутить, как дети, смеемся, даже отваживаемся курить в кабинете Северуса. Я знаю, он сам здесь курит, но я также знаю, что для меня сигареты до сих пор под официальным запретом. Просто все так необычно, неожиданно. Вот сейчас Рон с Герми пойдут обустраивать свое жилище, я, скорее всего, потащусь с ними, потому что иначе я просто с ума сойду от мыслей, воспоминаний, страхов, обид, от всего этого «а как?», «почему?», «а что будет, если?», «а что будет сегодня, когда мы останемся одни?» - всего того, что с такой готовностью распирает мою, видимо, не вполне здоровую голову. Куда мне деваться с моей сумасшедшей любовью, если я не смогу увидеться с ним до вечера?

И вот мы осторожно-осторожно выбираемся на свет божий, стараемся ступать по коридору бесшумно, почти на цыпочках, чтоб не наткнуться на очередных любопытствующих, злых или добрых, но знающих, как на грех, так много слов! Пустых, как шелуха, жалящих, как осы, проникающих глубоко под кожу, оставляя там глубокие раны…Нам надо так мало - найти Северуса, и чтоб нас никто не трогал. И это почти удается, почти, как обычно, опять это почти… Потому что, когда перед нами уже маячит широкий холл в преддверии Большого Зала, я вижу, как к нам на всех парусах несется блистательная Рита Скитер. В такт ее быстрым уверенным шагам мелко подрагивают кудряшки над не знающим излишних мыслей и сомнений крутым лобиком. Очки, помада, блокнотик - бумага, которая не краснеет. И она, подобно порыву ветра, сметает Рона и Герми куда-то в сторону от меня, и уже тараторит, задавая первые пять вопросов, не позволяя мне толком расслышать первый. И я уже готовлюсь сказать ей, чтоб она проваливала, потому что на большее я сейчас не способен, но вдруг вижу, как ее яркие губы всего в нескольких сантиметрах от моего лица продолжают шевелиться, не исторгая ни звука. Потому что прямо на нее несется другой вихрь, темный, устрашающий. Даже не видя сейчас Северуса, я ощущаю его гнев и раздражение. Она, боюсь, не привыкла к такому напору.

- Мисс Скитер, - цедит Северус сквозь зубы, но при этом остается безукоризненно вежлив, - я не припоминаю, чтоб разрешал представителям прессы присутствовать в замке.

- Да, но, господин директор, это такой исключительный случай…Гарри… Помолвка в столь юном возрасте… - она, не отрываясь, смотрит на его сияющее золотом кольцо, заворожено следя глазами за оборотами змея на ободке, - магическая помолвка! Нашим читателям было бы интересно…

- Мисс Скитер, - думаю, Вашим читателям было бы интересно также узнать подробности победы над Темным Лордом, и в случае мистера Поттера именно с этих вопросов и следовало бы начинать. Но Вы хотите побаловать их фактами из его личной жизни, не так ли?

И непобедимая бойкая Рита начинает лепетать нечто бессвязное под его равнодушным презрительным взглядом. Да, она напугана, хотя потом никому не сможет объяснить причин своего замешательства. Сама не сможет понять, как позволила оттеснить себя от намеченной жертвы (то есть от меня), почему жалко выпрашивала назначить ей день, когда ей будет позволено взять у меня интервью. Как, всеми правдами и неправдами попав в Хог, вылетела из замка, не пробыв в нем и десяти минут. А я знаю, как и почему, но вряд ли стану ей об этом рассказывать. Просто она вывела его из себя, и он не стал сдерживать свою магию, не желая тратить на Риту ни слов, ни времени.

- Северус, ты… - я оборачиваюсь к нему, ожидая увидеть Великого Мастера в гневе, но вижу уже совсем другой взгляд - в нем легкая улыбка и тепло.

- А ты готов был к разговору с ней? Боюсь, что нет. Ты сейчас вообще не в том состоянии, чтобы давать неподготовленные интервью для Пророка.

Я на секунду представляю себе, чтобы я мог сейчас наговорить, просто растерявшись, и как бы она потом извратила каждое мое слово. И мне становится нехорошо - вдруг сразу накатывают такие страх и усталость! Когда же этот день закончится?

- Сев, пожалуйста, - говорю я так, что он едва может слышать меня, - забери меня отсюда. Давай уедем, хоть в Греймор-хилл. Я не смогу здесь.

- Гарри, - шепчет он мне в самое ухо, - просто потерпи. - А потом наклоняется еще ближе: - Обещаю, вечером я сделаю все, чтоб ты забыл этот день.

И от этого жаркого непристойного обещания, данного в школьном коридоре, и от его интонаций я мгновенно краснею. И замечаю в его глазах тот же жар, которым наполнены его слова.

А тем временем впереди, совсем рядом, явно в стороне Большого зала нарастает какой-то шум, многоголосая какофония, хор визгливых голосов, симфония большой и бестолковой семейной разборки.

- Пойдем, - Северус берет меня за локоть, - Мне кажется, там Уизли терзают свою добычу.

Точно, он правильно оценил обстановку, потому что крики, переходящие в визг, здесь может издавать только Молли Уизли, и вот я уже слышу ее негодующее «Рон! Рональд, послушай меня сейчас же!»

- Ты им помогаешь? Почему? - не знаю, зачем я спрашиваю об этом.

- Ну, может быть, мне хочется, чтоб у тебя были такие вот друзья с кучей детишек, которые звали бы тебя на семейные обеды и крестины? - легко и беззаботно отзывается он.

- Ты даже и об этом думаешь?

- Гарри, - и вновь это жаркий шепот и теплое дыхание, обжигающее мою шею, - сейчас я думаю в основном о… совершенно не об Уизли.

Я опять заливаюсь краской, теряю голову от картинок, что начинают всплывать в моем воображении прямо посреди холла, ведущего к Большому Залу. А он продолжает уже совершенно буднично, будто то, что он сказал мне только что, мне просто послышалось:

- Давай уже, вперед.

И мы врываемся в Большой Зал, успевая перехватить выбегающую нам навстречу Гермиону - она вся красная, и по ее лицу текут слезы.

- Полно, мисс Грейнджер, глупо начинать семейную жизнь с истерики и скандала с будущей свекровью, - быстро говорит ей Северус, оставляя ее на мое попечение и направляясь к живописной группе рыжеволосых исчадий ада, плотным кольцом окруживших Рона. Видимо, хотят склевать его всего, без остатка.

Я не знаю, что Северус говорит им. Только вот слова «как ты мог, Рональд! Я немедленно расторгну эту противозаконную помолвку! …не имеешь никаких средств к существованию… посадить нам на шею еще и жену… не имеешь права… студент… согласие родителей» - все это как-то незаметно стихает, так что слышен только глухой ровный голос Северуса, которому достаточно нескольких слов, чтобы поставить на место Молли Уизли. И я вижу, как он показывает им бумаги, подтверждающие, что Рон имеет средства к существованию, будучи практически преподавателем Хогвартса, говорит им что-то еще, видимо, не слишком лестное, потому что Молли сразу надувает щеки, но возражать не осмеливается, а потом он резко разворачивается, забирая с собой Рона, а потом и Герми. А я почему-то задерживаюсь на несколько секунд… Я неисправимый неудачник, я просто не могу не притягивать к себе все неприятности, потому что, видя, что Северус уже покинул Большой зал, Молли немедленно подлетает ко мне.

- Гарри, ты-то, чем думаешь?

Сейчас она скажет, что мне нет еще и восемнадцати, отрешенно думаю я, досадуя на собственную нерасторопность.

- Тебе нет еще и восемнадцати!

Ты знаешь, сколько ему лет, спросит она сейчас и скажет, что он вдвое меня старше. И что он годится мне в отцы.

- Гарри, ты знаешь, сколько ему лет? Он старше тебя вдвое, он годится тебе в отцы!

- Да, миссис Уизли, - твердо отвечаю я. - Я хорошо знаю, сколько лет ему, а сколько мне. Также я знаю, что он бывший Упивающийся, что Вы считаете его темным магом, из прихоти взявшим в свою постель мальчишку. Или я еще что-нибудь забыл? Ах да, что он воспользовался моей невинностью и неопытностью, стремясь прикрыть свое сомнительное прошлое браком с героем магического мира?

- Гарри, зачем ты так? - она, кажется, шокирована моими словами. - Я же ничего такого… Я не хотела тебя обидеть!

- Гарри! Ты идешь? - это Гермиона зовет меня, стоя на пороге Большого Зала, а голос ее все еще дрожит от слез.

И уже повернувшись спиной к этому семейному аду, я слышу, как мистер Уизли торопливо говорит жене: «Ты что, не видела их кольца? У них же магический брак! Куда ты лезешь!» И вздыхаю с некоторым облегчением.

Северус целенаправленно ведет нас таким путем, что мы не попадаемся никому на глаза, пока не останавливаемся у небольшой ниши неподалеку от гриффиндорской башни, и приоткрывает почти сливающуюся со стеной полукруглую деревянную дверь. И произносит неизменное и столь ожидаемое:

- Прошу вас, господа!

Герми с Роном буквально вбегают в распахнутую дверь и изумленно застывают - потому что пока можно различить только высокий свод и залитое солнцем пространство, которое им, привыкшим к более скромным жилищам, должно быть, представляется огромным.

- Не пугайтесь, что здесь пока что ничего нет, - немного насмешливо говорит Северус, - но, думаю, до вечера вы втроем вполне справитесь с этим досадным недоразумением.

- Ух ты! - не удерживается Рон, - да у меня же такого никогда…

- Я понимаю, мистер Уизли, - господин директор старается быть тактичным, хотя наверняка знает, в каких условиях Рон обитал в Норе. - В Хогвартсе у всех преподавателей довольно большие апартаменты, даже если они на первый взгляд покажутся Вам неуютными, Вы со временем привыкнете.

- Что Вы, господин директор! - подает голос ошеломленная Гермиона, наконец уже переставая рыдать окончательно, - это же просто дворец! Мы на такое даже не рассчитывали. Вообще никогда в жизни!

- Ну, думаю, насчет «никогда в жизни», мисс Грейнджер, Вы несколько преувеличиваете.

Северус пытается казаться сейчас насмешливым и невозмутимым, но я вижу, что ему приятно.

- Располагайтесь, осматривайтесь. Хотя смотреть тут пока что не на что…

Правда, пока смотреть не на что - просто два просторных помещения, видимо, гостиная-кабинет и спальня. Но пока ничего не понятно, потому что в наличии имеются пол, стены, камин, окна и двери. И абсолютно никакой обстановки. Но Рон и Герми, ошалев от счастья, так неожиданно свалившегося на них после только что пережитой катастрофы, уже носятся по своим новым владениям, заглядывают в ванную («Ух ты!» - вновь доносится до меня), выглядывают в высокие стрельчатые окна.

- Северус, а где им брать мебель? - тихо спрашиваю я, и продолжаю еще тише, чтоб они не слышали, - а то они от счастья и на полу будут спать.

Северус с трудом сохраняет серьезность и просто молча показывает мне на амулет, висящий у меня на шее. И тоже говорит очень тихо:

- Кладовые Хогвартса. Только не вздумайте сами оттуда носить мебель, с вас станет, вызовите домовиков.

- А брать можно все?

- Абсолютно. Хоть парадный портрет Годрика Гриффиндора, он как раз займет всю стену.

И он оставляет нас одних, и какое-то время мы носимся по комнатам уже втроем, забыв на время, что мы теперь практически преподаватели Хогвартса, более того, вполне себе семейные люди! Нет, вот от отсутствия детей Северусу еще долго страдать не придется - я один с лихвой заменю ему пару-тройку. Вот можно ли брызгаться друг на друга водой в ванной из крана, когда тебе восемнадцать, и ты только что практически заключил магический брак с самым невероятным человеком магического мира? Разумеется, можно! И еще как!

Наконец, мы останавливаемся, наверное, мы просто от стресса, свалившегося на нас днем, позволили себе так разыграться. Переводим дух, и вот тут Рон, наконец, спрашивает:

- Слушай, Гарри, а Снейп не сказал, где мебель брать? Нам бы хоть кровать какую колченогую…

Когда мы добираемся до кладовых, у нас троих возникает полное ощущение, что мы попали в сокровищницу. Ну, такую сокровищницу, где просто никто давно не прибирался. Здесь нагромождение столов, столиков, кресел - величественных, с высокими прямыми спинками, уютных, с «ушами», с обитыми мягкой тканью подлокотниками. Шкафы и шкафчики, тумбочки и тумбы, стеллажи для книг, рабочие столы, кровати с пологами и без, совсем узкие из серии «мечта аскета», и широченные, просто-таки многоспальные! Для кого, интересно? И парадный портрет Гриффиндора… Слава Мерлину, не конный!

- Интересно, откуда тут этот склад мебели? - спрашивает Рон, обозревая предложенное им на разграбление богатство.

- Собралось, наверное, за все время, - Герми пожимает плечами.

- За века, Герми, - таинственно говорю я. - Можешь выбрать все, что пожелаешь, но помни - если не успеешь вынести все до полуночи, кровать превратится в тыкву, стулья - в мышей, а рабочий стол, на который ты уже, как я вижу, наметилась, станет большой жирной крысой и сбежит вон в ту нору!

- Правда? То есть не про крысу, - Герми смеется, забыв недавние обиды, нанесенные ей будущей свекровью. - Правда? Он сказал, все, что мы захотим?

Хорошо, что они не хотят парадный портрет.

Мы проводим здесь, наверное, несколько часов, тщательно выбирая обстановку для жилища моих самых лучших Рона и Герми. Причем я прилагаю немало усилий, чтобы буквально навязать им, нет, не роскошные, а просто красивые и удобные вещи, потому что оба чувствуют себя приживалами, которых пустили погреться и переночевать богатые родственники. Вот так, вначале они спасают этот чертов магический мир, слушают всю эту мерзость, которую не постеснялись вылить им на голову сначала Мак Гонагалл, а потом и миссис Уизли, а потом боятся попросить себе лишний стул! Так что я, преодолевая отчаянное сопротивление Гермионы, буквально навязываю ей роскошный туалетный столик, прекрасно подходящий к остальной мебели, подобранной для спальни. И потом мы, наконец, вызываем домовиков.

Но вот сил на то, чтобы сообразить, как расставить все это новоприобретенное богатство, уже просто нет, так что кровать отправляется в спальню, а вся остальная мебель остается ждать того часа, когда у ее новых хозяев появятся силы и идеи определить ее на постоянное место. Завтра, да, завтра, если они смогут договориться о том, что и куда ставить… Так что я оставляю их, обессиленных, но полных боевого духа, сидеть в креслах посреди всеобщей разрухи, и спорить. Они ужасные спорщики, но, похоже, это просто их способ совместного существования.

Подобно тому, как магглы на новоселье первой впускают в новое жилище кошку, так и мне выпадает честь освятить своим омовением ванну в новых апартаментах Рона и Герми, так как я просто не решаюсь показаться на глаза Северусу после нескольких часов возни на этом складе мебели. А потом, после того, как и Рон с Герми следуют моему примеру, мы просто сидим вокруг отвоеванного у хаоса столика, пьем чай и потихоньку, еще очень неуверенно, позволяем себе радоваться так негаданно наступившему благополучию (?), покою (?), счастью (?). Мы и сами не знаем. Пока, наконец, по смягчившемуся свету, падающему в окна жилища моих друзей, я не понимаю, что и мне пора возвращаться домой.

* * *

А вечером Северус выполняет свое обещание, данное мне жарким полушепотом в холле около Большого Зала, причем делает это так, что я оказываюсь в нереальном пространстве, где нет больше ни земли, ни неба, но я ясно вижу, как в его прозрачной легкости пересекаются параллельные прямые счастья. И звездопад под моими сомкнутыми веками никак не желает прекращаться, так что я на несколько мгновений вновь теряю малейшее представление о том, как звучит мое имя. Пока я не слышу, как его называет Северус. Мне кажется, что говорить сейчас что-то - святотатство, так что просто сжимаю его пальцы. И почему-то вспоминаю, как недавно читал в какой-то книге, что люди состоят из пепла умерших звезд, и тогда просто пожал плечами, потому что слова показались мне красивыми, но пустыми. А сейчас вот я сам чувствую себя таким вот пеплом, только моя звезда не умерла, а только что ослепительно взорвалась и сгорела без остатка, но я успел вобрать в себя ее свет до последнего блика. «Как пепел», с трудом шепчу я, а он тоже шепотом отвечает «Да», будто бы знает наверняка, о чем я думаю сейчас. Мы лежим рядом, мне кажется, проходит вечность, и ее сменяет другая, а затем еще одна, а мы продолжаем все так же лежать на спине, не двигаясь, не накладывая очищающих заклятий. «Эй, ты не спишь?» - спрашивает он, наконец. Нет, не сплю. А может быть, сплю, но это совершенно не важно. «Иди ко мне», - говорит он очень тихо, так что я с трудом могу разобрать слова. И я переворачиваюсь на живот, складываю руки у него на груди и устраиваюсь так, чтобы видеть его глаза. Смотрю в них и совершенно бездумно улыбаюсь, вывожу кончиками пальцев замысловатые узоры на его груди, обвожу выступающие ключицы, рисую круги на его плечах. И он тоже смотрит на меня, не отрываясь, улыбается, и взгляд его сейчас такой нежный и грустный. У него вообще грустные глаза, когда он не прячется за очередной из своих личин, но это я заметил совсем недавно. И он тоже начинает бездумно водить пальцами по моему лицу, будто хочет еще раз прорисовать каждую черточку, а потом, видимо, заметив, что он делает, просто кладет обе руки мне на поясницу, обнимая и чуть прижимая к себе.

- Послушай, я хотел сказать тебе… - начинает он. - Потом уже не скажу, наверное. Просто хочу, чтоб ты знал это сейчас, Гарри. Ты возвращаешь мне жизнь. Ту, которой у меня не было. Правда.

Он смущенно замолкает. А я почему-то понимаю, что мне сейчас не нужно ничего отвечать, и просто совсем легко целую губы, только что произнесшие самые невероятные слова на свете.

* * *

Официально мы заключаем брак пятого августа, в один день с Роном и Гермионой. Северус специально выбирает такую дату, так как хочет, чтобы в августе у меня все же было что-то, что стоит праздновать, раз я решил окончательно забыть о моем дне рождения. Так как новобрачные, причем обе пары, окончательно и бесповоротно не желают никого видеть рядом с собой в этот волнующий и радостный день, мы зовем только Кингсли. Министерский служащий, наверное, не привыкший к столь будничным свадьбам, смотрит на нас несколько удивленно, но вопросов не задает, то есть, задает, конечно, но лишь те, что положены в подобных случаях. Добровольно ли или по принуждения, согласны или не согласны. Мы добровольно и согласны, так что говорить тут больше не о чем. Но он все же не может смириться со своей столь скромной ролью на сегодняшней церемонии, так что, когда все формальности уже соблюдены, он разражается многословной поздравительной речью - о счастье, долге, испытаниях, о том, что и в радости, и в горе… Когда он доходит до многочадия, мы с Северусом молча переглядываемся, он только закатывает глаза, что мол, делать нечего, бог терпел и нам велел, но я не выдерживаю.

- Сэр, большое спасибо Вам за добрые слова. Мы очень Вам благодарны. Просто скажите, где нам поставить подписи.

Старичок явно ошарашен моей наглостью, однако немедленно протягивает нам брачные контракты. Северус, Кингсли и Рон с Герми держатся из последних сил, чтобы не рассмеяться. Да, пусть я буду неотесанным нахалом, но я больше не могу ничего этого слушать, боюсь, слова всех тех, кто за прошедший после помолвки месяц хотел что-то пожелать нам - знакомых и незнакомых - скоро просто потекут с моих ушей, как сладчайший кисель. Я уже не говорю о том, что пришлось нам вынести на церемонии награждения - слова, слова, как опадающие листья, как непрекращающийся снег, неотвратимые, как поток атмосферных осадков, норовящие, кажется, продолбить дыру прямо в темени, чтобы уже вовсе беспрепятственно заполнить голову, улечься там плотными стопками заранее написанных бессмысленных речей. Все, что говорится не для нас, нет, для себя, чтобы потом с небрежной гордостью сказать какому-нибудь своему приятелю, не такой важной птице: «Ну, слышал, как я вчера выступил на церемонии? Ничего?» Чужие глаза, чужие руки, пожимающие мою, просто так, по долгу службы, прикасающиеся к тем, кто мне дорог.

Так что я ставлю свою подпись на нашем брачном контракте рядом с коротким росчерком Северуса, потом уже расписываюсь как свидетель в контракте Рона и Герми и торопливо выхожу за дверь.

- Ну, Гарри, ты даешь, - добродушно улыбается мне Кингсли, а Северус, вышедший следом за мной, уже кладет мне руку на плечо.

- Не могу больше, - выдыхаю я. - Мне кажется, если еще кто-нибудь что-нибудь скажет или пожелает, я вспомню, как пользоваться смертельными проклятьями и с легкой душой сяду в Азкабан.

- Я тебе сяду! - Северус смеется.

- Ну, что ж, дорогие новобрачные, - шутливо и торжественно произносит Кингсли, оглядывая нас четверых, - а будет ли мне позволено пригласить вас в ресторан? Отметить-то все же надо!

И Кингсли, о, пусть все боги его родины будут милостивы к нему до тех пор, пока не стихнут его шаги на этой земле, ведет нас в шикарный маггловский ресторан! Туда, где нет любопытных глаз и щелкающих колдокамер, слащавых улыбок, где - о счастье - до нас нет никому никакого дела. Где мы просто богатые посетители, заказавшие отдельный кабинет, дорогие закуски и напитки, где звенят сверкающие бокалы в наших руках, отражаясь от зеркал на стенах. Разумеется, мы давно избавились от мантий - Гермиона невероятно хороша в платье, похожем на розовое облако, я, Рон и Северус в маггловских костюмах, приличествующих случаю, а Кингсли… О, на нем незабываемая разноцветная хламида, в которой он выглядит, как африканский царь.

- Гарри, - говорит он, если я все же решусь вас поздравить, Авады не последует?

- Тебе можно, - милостиво соглашаюсь я.

И он произносит какой-то совсем короткий тост, но смысл слов не доходит до меня - я смотрю на Рона и Герми, на Северуса, на Кингсли, потешно жестикулирующего, рассказывая о чем-то, и одновременно вижу замки из белых и розоватых, подсвеченных светом заходящего солнца облаков, к которым меня вновь будто бы поднимают волны тепла и беззаботного счастья. А прямо перед моими глазами совершает свои неспешные обороты золотой Мировой Змей, охраняя отныне незыблемый порядок моего мира.

- Кстати, - продолжает Кингсли, - не знаю, в курсе вы или нет, но на свадьбу обычно полагаются подарки. Так как я совершенно не мог придумать ничего разумного, чтобы могло вам понравиться, я решил быть неоригинальным и остановил свой выбор на путешествии.

- Только бы не в Мексику, - тихо, так, что могу разобрать только я, шепчет Рон.

- И не в Исландию, - откликаюсь я.

Герми тоже как-то напряженно замерла. Да, Кингсли знает о крестражах, но вот подробности ему не известны. Вдруг он, решив поразить нас чем-нибудь этаким, действительно забросит нас в Мексику или Гватемалу? Исландия мне вряд ли грозит, он же знает, что у Северуса там дом.

- И я решил вам ничего не навязывать! - он кладет перед нами четыре портключа, которые действительно выглядят как маленькие ключики, инкрустированные камнями. - Вам только надо назвать цель путешествия, и ключи сами зафиксируют маршрут. Надеюсь, - тут он лукаво улыбается, - вы не назовете четыре разных места.

Я бы вот не был так уверен за Рону с Герми, а мы с Северусом как-нибудь договоримся! Но на всякий случай спрашиваю:

- А можно несколько мест последовательно?

- Гарри, - Северус смотрит на меня с подозрением, - у нас всего две недели. Ограничься хотя бы пятью!

Я киваю, я и не планировал устраивать кругосветное путешествие. Просто я знаю, куда мне хотелось бы попасть, потому что мысль о том, чтобы просто побродить по улицам маггловских городов, целуясь и держась за руки, не давала мне покоя с самой нашей помолвки.

- Ну, давай, - ободряюще говорит мне Северус.

- Амстердам, - начинаю я.

- Так, понятно, - Северус прячет улыбку.

- Прага. И Вена.

- Слава Мерлину, Куала-Лумпур на этот раз откладывается.

Мы еще раз называем маршрут, зачаровывая наши ключи. А Рон и Герми, быстро переглядываясь, неожиданно проявляют невероятное для них единодушие - Испания. Мы еще какое-то время сидим за столом, я почти ничего не говорю, пытаясь запомнить нас такими в этот день - беззаботными, красивыми, просто, наконец, счастливыми.

- Гарри, у тебя такой вид, будто ты сейчас пожелаешь всем Счастливого Рождества, - смеется Герми.

Я молчу и просто глупо улыбаюсь. Да, если бы это было сейчас уместно, я бы сказал именно это. Потому что, когда мы произносили это в последний раз, пожелание звучало как-то неубедительно…

А потом мы выходим на улицу, где уже наступает прохладный августовский вечер, шумно прощаемся, благодарим Кингсли, Северус обнимает меня за плечи и спрашивает:

- Ну что, Амстердам?

Странно, из того нашего путешествия я запоминаю только, что Амстердам кажется совсем крошечным, игрушечным, с каналами, вдоль которых плотно стоят домики, будто сделанные из детского конструктора. И что там есть ветряные мельницы. И действительно никто не удивляется, что мы ходим по улочкам, держимся за руки и целуемся, ни на кого не обращая внимания. А в Праге есть какой-то мост. А в Вене масса маленьких кофеен, где варят невероятное количество сортов кофе, предлагают шоколадный торт, к которому я неизменно требую огромное количество взбитых сливок, поедаю их, облизываюсь и смотрю Северусу прямо в глаза.

- Хватит уже меня соблазнять, ребенок, - улыбается он, а сам кладет свою тяжелую ладонь поверх моей, причем это получается у него так однозначно провоцирующее, что официант, обслуживающий нас, чуть не роняет поднос.

- Ты всегда будешь считать меня ребенком?

Он отрицательно качает головой.

- Ты вырастешь. Это невозможно остановить или изменить. Ты уже и сейчас не такой, каким был пару месяцев назад.

- А пока я не вырасту, ты будешь меня воспитывать? - я лукаво улыбаюсь.

- Конечно! Пока у нас лучше всего получается сексуальное воспитание, ты не находишь?

Мы стараемся говорить потише, потому что чинная Вена - это все же не Амстердам, а мне бы не хотелось, чтобы на нас косились. Потому что и так мы порой ловим на себе уж очень недвусмысленные взгляды. Несмотря на некоторое внешнее сходство нас невозможно принять за отца с сыном. Видимо, в нас есть нечто такое, что однозначно определяет нас в глазах окружающих как пару.

- Послушай, - вдруг спрашиваю я, - а что будет с домом в Греймор-хилл?

- Интересуешься семейным имуществом? - Ох, опять эта его ирония!

- Нет, я просто так вспомнил.

- Я отказался от него, Гарри, - говорит Северус как-то задумчиво, сразу становясь серьезнее.

- Почему?

- Потому что… Сам подумай, тебе хотелось бы когда-нибудь оказаться там снова?

- Наверное, нет. По крайней мере, не в ближайшее время.

- Вот видишь… Почему ты думаешь, что хотелось бы мне? Да и он никогда не был моим, этот дом.

Следующий вопрос мне задавать как-то жутко, но я все равно очень хочу спросить Северуса об этом.

- А откуда там был этот черный алтарь?

Его пальцы мягко поглаживают мою ладонь.

- Этот дом достался мне от НЕЕ. Как бы в награду за службу. Раньше он принадлежал какому-то некроманту, от него и остался алтарь. Когда я впервые это увидел… Я даже не мог себе представить, что это может когда-нибудь пригодиться. Извини, - он замечает, как я невольно опускаю взгляд.

- А как же Блейки?

- У него будет другой хозяин.

Мне почему-то обидно за Блейки.

- Но он же был к тебе привязан.

- Мы можем его навестить, это как раз не сложно. А вот дом, думаю, нам навещать больше не следует. Мне тоже стоит покинуть царство теней, Гарри.

- Ладно, в конце-концов, у нас есть Гриммо, - заключаю я, стараясь смотреть на Северуса повеселее, так как знаю, что мои расспросы его расстроили.

- Верно. Или мы просто купим новый. Пойдем.

Мы расплачиваемся, официант еще долго провожает нас несколько странным взглядом, причем, мне кажется, в нем больше зависти, а не недоумения. Наверное, думает, что я, сопливый мальчишка, отхватил себе богатого взрослого любовника…

На следующий день меня ведут в музей, видимо, уже не в рамках программы сексуального воспитания. Я, как наивный горожанин эпохи Средневековья, все никак не могу отойти от Страшного Суда Босха. Хожу вокруг него и так, и так, и, наконец, спрашиваю Северуса, считая его экспертом в данном вопросе:

- Это что, все так и есть?

Он делает таинственное лицо.

- Не скажу. - А потом, выждав пару минут и налюбовавшись выражением ужаса на моем лице, милостиво продолжает: - Нет, конечно. Что ж ты веришь в такие глупости!

И когда мы возвращаемся в Хогвартс двадцатого августа, мне кажется, что и меня теперь защищают драконьи доспехи, блистающие и неуязвимые, и в них нет ни единого изъяна.

Однако накануне первого сентября, уже за полночь я слышу, как мой дракон беспокойно мечется по пещере, то есть по кабинету, конечно, комкает пергамент, отшвыривает в стену перо. И я не выдерживаю, отправляюсь к нему, хотя уже сто раз зарекался мешать ему работать.

- Северус, ты что? Уже поздно. Почему ты не ложишься?

Он сидит за столом, обложившись чистыми пергаментами, и даже не сразу поднимает голову, чтобы мне ответить. Волосы у него совершенно растрепаны, глаза злые, нет, не злые, конечно, но он явно не знает, что ему делать. Он пишет завтрашнюю приветственную речь, вдруг доходит до меня! Завтра же первый день, когда он должен выступить в роли директора, нет, не так, как в прошлом году, когда на него смотрели, как на слугу Темного Лорда, и ему было совершенно неважно, что говорить. Нет, наверное, это тоже было важно, но он был меж двух огней, и по обе стороны баррикад были враги. И как быть в подобных ситуациях, он прекрасно знал. Но вот завтра… завтра он просто директор, законно избранный, теперь уже действительно преемник легендарного Дамблдора. И как ему быть, он совершенно не знает.

- Гарри, - говорит он, туша в пепельнице очередную сигарету, - что там обычно говорил Дамблдор?

- Ну, - я улыбаюсь, - что-то про дорогих друзей, про гостеприимные своды, которые в этом году готовы принять новых студентов. И что начнется пир!

- Вот, а теперь представь себе меня с таким вот текстом… В совокупности со всем прочим.

- Не надевай черную мантию, уже будешь выглядеть помягче.

Он удивленно на меня смотрит, как будто эта простая мысль просто не приходила ему в голову. Я вижу на столе перед ним исписанные клочки, на которых почти все перечеркнуто. И просто беру их, не спрашивая, разбираю его почерк, даже там, где энергичные косые линии практически вымарали написанное. Он смотрит на меня с горестным ожиданием и опять закуривает.

- Послушай, но здесь же все нормально. Зачем ты все это зачеркиваешь? Ты же не Дамблдор, на доброго дедушку, слава Мерлину, пока не похож, так что то, что ты больше говоришь о том, что предстоит в этом году, а не расточаешь сладость вокруг себя - это совершенно естественно. Поменяй «должны», «необходимо» и «следует» на «мы постараемся», «в этом году нам предстоит» - и все! Что ты мучаешься?

Черные глаза дракона глядят на меня с недоверием.

- Ты можешь себе представить, как я говорю что-нибудь наподобие «дорогие друзья»?

Я качаю головой. Нет, не знают таких слов драконы! У них просто есть свои, другие, я не вижу в этом проблемы.

- Знаешь что, - говорю я, - просто перепиши все то, что ты тут зачеркнул, поменяй пару слов. А какие они тебе друзья - дорогие или не очень - разберешься завтра. Пойдем спать, я все равно без тебя не засну.

И, о чудо, он так и делает! И когда следующим вечером он, в роскошной темно-зеленой мантии с серебристой отделкой поднимается из-за стола, чтобы произнести свою приветственную речь, Рон дергает меня за руку и шипит в самое ухо:

- Директор-то у нас теперь - слизеринец! Думаю, Гриффиндору ни в этом году, ни в последующие ничего не светит.

Но я толком не могу его слушать, потому что смотрю на Северуса и чувствую, как его напряжение передается мне. Он выжидает пару минут, пока стихают возня и шум. Воцаряется полнейшая тишина, да, с этим уж ничего не поделаешь, даже первокурсники не смеют шелохнуться. А Северус, незаметно для всех, отыскивает мои глаза, я чуть заметно киваю, а он просто говорит:

- Друзья!

* * *

Вот и сказочке конец….

Август-декабрь 2012

Content

rain_dog Еще одна сказка барда Бидля