Герман Иванович Матвеев

Семнадцатилетние

Часть первая

Следы войны

В школе стояла тишина. Уроки начались.

Директор школы работала в своем кабинете, когда раздался стук в дверь.

— Войдите! — не поднимая головы, сказала она. На столе лежало расписание занятий на 1947/48 учебный год. Левой рукой Наталья Захаровна держала перед глазами старомодное пенсне, а правой водила карандашом по расписанию: директор составляла календарный план посещения уроков. Мельком взглянув на вошедшего мужчину, она указала карандашом на стул:

— Садитесь, пожалуйста. Я сейчас…

Опираясь на палку, вошедший опустился на стул, достал из кармана сложенную бумажку, развернул ее и, в ожидании разговора, стал разглядывать висевший на стене портрет Ленина. Он сразу понял, что портрет сделан неопытной, но очень талантливой рукой. Особенно поражали глаза. Была ли то случайная удача, или результат большой работы, но глаза были живые: слегка прищуренные, добрые, с веселым задорным блеском.

— Это произведение Воронина… Когда он учился в седьмом классе, — пояснила директор, кладя на стол карандаш.

— Воронин, театральный художник! Он учился в вашей школе?

— Да… Итак, я слушаю вас. Вы родитель?

— Нет, я не родитель, Наталья Захаровна! Пришел к вам познакомиться, поговорить… Хотя до войны нам приходилось встречаться.

Директор пристально посмотрела на посетителя. Бледное, сухощавое, с правильными чертами лицо, большой открытый лоб, внимательный взгляд, седина на висках… Действительно, она где-то встречала этого человека. Но где?

— Встречались мы с вами на учительских конференциях, — с улыбкой напомнил он.

Удивительно, как иногда улыбка преображает человека! Словно с лица его сняли маску.

— Позвольте, позвольте!.. Неужели Константин Семенович? — с удивлением спросила она.

— Ну вот и узнали, — сказал он, приподнимаясь и пожимая протянутую руку.

— Узнала, конечно, узнала, хотя вы и порядком изменились!

— Да… немного не повезло. Ранили в последний день войны и долго провалялся в постели… А вы нисколько не изменились. Все такая же молодая…

У Натальи Захаровны совершенно седая голова, но она выглядит значительно моложе своих шестидесяти с лишним лет. С живым, энергичным лицом, тщательно причесанная, в темном платье или костюме, она запоминалась даже на конференциях, где собиралось много педагогов.

— Войну вы провели в Ленинграде? — спросил Константин Семенович.

— Да. Всю войну здесь.

— И занимались?

— А как же иначе! Даже в первый год блокады, в самую страшную зиму мы не прекращали занятий. Большинство детей жили в школе вместе с учителями. Матери на казарменном положении у себя на работе, а дети здесь… Ну, а вы? У вас серьезное ранение?

— Да как вам сказать… Осколок в бедре сидит. Теперь ничего. Вот видите — пришел к вам! — сказал он, протягивая бумажку. — Это из роно.

Наталья Захаровна прочитала записку и откинулась на спинку кресла.

— Так вы к нам совсем… работать?

— Да. Если подойду.

— Отлично! Очень рада! — с довольной улыбкой сказала она. — В старших классах нет преподавателе литературы. Вчера звонили из роно, но меня не было… Это, видимо, относительно вас и звонили. Что ж, берите направление и принимайтесь за дело… А как ваша школа?

— Развалины. Разбирают на кирпичи, — с грустью промолвил учитель.

— Значит, вы к нам… Очень хорошо, очень хорошо… — повторила директор, перекладывая с места на место раскрытый блокнот. Она сделала паузу и вдруг, нацепив быстрым движением на нос пенсне, сказала: — С уходом преподавателя литературы десятый класс остался без воспитателя. Как вы смотрите на то, чтобы заменить его и в этом?

— Я не возражаю.

— Считаю своим долгом предупредить вас — класс маленький, необычно маленький, но трудный. Девицы разболтаны. Бывшая воспитательница вела класс три года, и они к ней очень привязаны. Вас ждет скрытое сопротивление и, может быть, сюрпризы…

Учитель с удивлением взглянул на директора, но промолчал.

— Этим классом мы много занимались, — продолжала Наталья Захаровна. — Вообще-то они способные и не глупые, но взбалмошные и с большим самомнением. Но виновата все-таки Зинаида Дмитриевна. Она их распустила. Излишне много опекала, хвалила, многое спускала. В классе круговая порука… Почти все девочки прожили здесь блокаду… Впрочем, я немного, преувеличиваю. Все это не так страшно!

— Да. И все это — следы войны! — согласился учитель и сейчас же пояснил: — Когда я шел к вам, то видел надпись на стене одного дома: «По этой стороне улицы ходить опасно». Затем я видел дерево. Верхушка у него срезана снарядом. Видел огороженный забором дом, пустой внутри… А стены вашей школы испорчены осколками снарядов… Все это следы войны… В том числе и трудный класс. Что ж!.. Такие раны в один день не залечишь… Когда я могу начать?

— Да хоть сегодня! — сказала Наталья Захаровна, наклоняясь к расписанию. — Вот… после большой перемены у них урок литературы.

— Наталья Захаровна, а вы могли бы дать мне характеристику учениц?

— С удовольствием, но сейчас у меня урок и освобожусь я через полтора часа. Может быть, за это время вы сходите в роно и получите направление, а когда вернетесь, я вас познакомлю с Варварой Тимофеевной — нашим завучем — и с парторгом. Все вместе мы и потолкуем.

— Есть получить направление!

Выйдя на улицу, учитель глубоко вздохнул, оглянулся по сторонам и, никого не видя, засмеялся тихим счастливым смехом.

Новый учитель

Кончилась большая перемена. Коридоры опустели. Возле дверей младших классов толпились ученицы. Завидев выходящего из учительской преподавателя, они опрометью бросались в класс:

— Идет! Идет! Тише!

В десятом классе был свободный урок, и девушки занимались своими делами: читали, беседовали, повторяли уроки.

— Девочки! На горизонте появилась Варвара и какой-то дядя с палкой! — предупредила стоявшая у дверей Светлана.

— К нам?

— Наверно, к нам!

— А зачем он с палкой? С указкой?

— Какая там указка! Здоровая дубина! Нас будут бить! — со смехом пригрозила Тамара, выглянув за дверь.

— Тихо! Это какой-то инспектор! — крикнула Светлана, покидая свой пост и направляясь к парте.

Несколько секунд ожидания — и дверь открылась. Девушки шумно поднялись.

Варвара Тимофеевна строгим взглядом обвела класс и прошла к столу.

— Девочки! Константин Семенович с сегодняшнего дня будет преподавать у вас литературу. Надеюсь, что вы не нуждаетесь в предисловии! — многозначительно сказала завуч. — Вы понимаете, о чем я говорю? Кстати, почему вы пересели?

— Мы думали, что у нас будет свободный урок, Варвара Тимофеевна, — ответила староста.

— Садитесь на свои места. Пожалуйста, поживей! Пока ученицы, захватив учебники, пересаживались, Варвара Тимофеевна повернулась к Константину Семеновичу и тихо пояснила:

— Мы не разрешаем близким подругам сидеть на одной парте. Много общих интересов, и на уроках развлекаются болтовней. — Затем обратилась к классу: — Ну, все на местах? Успокойтесь! Почему такой шум?

Когда установилась полная тишина, она взглянула на учителя, точно хотела сказать: «Класс в образцовом порядке. Получайте».

— Пожалуйста, Константин Семенович, знакомьтесь! — приветливо закончила Варвара Тимофеевна и вышла.

Новый учитель молча прошел к столу, неторопливо положил, журнал и поднял голову. В упор на него смотрели пятнадцать пар молодых глаз, горевших настороженным любопытством. Он понимал, что неожиданный приход нового учителя взбудоражил девушек.

— Садитесь, пожалуйста!

Когда все уселись и снова установилась тишина, Константин Семенович раскрыл журнал. Учитель казался совершенно спокойным, и только легкий румянец на впалых щеках выдавал его волнение. Перелистывая страницы журнала, он скользил взглядом по отметкам. Отметки были неважные, главным образом — тройки. Бросались в глаза двойки и даже единица. Немного четверок и кое-где пятерки.

Константин Семенович начал ровным, тихим голосом:

— Каждая встреча с незнакомым человеком представляется мне знакомством с неизвестной книгой… Вот он заговорил… Значит, я начал читать первые строчки… Так и сейчас. Вы с любопытством смотрите на переплет книги с названием: «Новый учитель», а про себя думаете: что там написано?.. Передо мной тоже… — не большая, но, надо думать, содержательная библиотечка… Книги бывают разные. Есть книги хорошие: умные, увлекательные, с глубокими чувствами, с честными и смелыми поступками героев… Но есть и плохие книги. Скучные, фальшивые, поверхностные, с вредными идеями…

По классу прошло легкое движение. Валя Белова толкнула локтем соседку. Нина Шарина скосила глаза на Надю Ерофееву и пожала плечами. Клара Холопова шепнула: «Туману напустил». Женя Смирнова нагнулась через проход, но сказать ничего не успела…

— Как ваша фамилия? — спросил учитель.

— Моя?

— Да.

— Смирнова! — ответила девушка поднимаясь.

— Попрошу вас, Смирнова, сказать всем то, что вы сейчас сообщили соседке.

— Я еще ничего не успела ей сообщить…

— Ну, то, что хотели. Девушка, опустив голову, молчала.

— Одно из двух: или это интересно всем, или об этом неприлично сказать вслух! — насмешливо заметил учитель.

Это задело Женю.

— Почему неприлично? Я хотела сказать: «Весьма оригинально!» — выпалила она.

— Очень хорошо! Если все будут говорить со мной так честно и прямо, мы скоро найдем общий язык. Садитесь, пожалуйста! — Он провел рукой по волосам и продолжал: — С уходом Зинаиды Дмитриевны, о которой я слышал много хорошего, вы остались без классного руководителя…

Девушки переглянулись, и на лицах появились различные гримасы, смысл которых, однако, был один: «Этого еще не хватало!»

— Успокойтесь! Я не собираюсь занять место воспитателя, — сказал учитель после короткой паузы, — в том смысле, как вы это понимаете… Вы достаточно взрослые, и думаю, что нянька вам не нужна. Если же воз никнут какие-нибудь недоразумения, то у вас есть, во-первых, староста. Кто староста класса?

— Я, — еле слышно сказала Женя поднимаясь. Учитель взглянул на девушку.

— Ах, это вы и есть староста! Кто комсорг?

— Это я! — сказала Катя и нехотя встала. — Иванова Екатерина.

— Много в классе комсомолок?

— За исключением трех, — все!

— Совсем хорошо! А кто редактор вашей стенгазеты?

— Кравченко Тамара! — назвала себя девушка, сидевшая на первой парте.

Несколько секунд в классе стояла вопросительная тишина. Все ждали, что будет дальше.

— Вас выбрал коллектив, и вы его возглавляете, — продолжал учитель, обращаясь к стоящим. — Вы и будете заниматься воспитанием, или, говоря точнее, самовоспитанием всего коллектива.

— Константин Семенович, но если вас назначили классным руководителем… — начала было Катя и замялась.

— Вы хотите сказать, что краснеть за ваши двойки придется мне? — спросил учитель, постучав пальцем по раскрытому журналу. — Нет! Краснеть все-таки придется вам… И от вас я потребую ответа… Вот, например, Тихонова. Она комсомолка?

— Да, — ответила Катя и, сообразив, почему Константин Семенович назвал фамилию Ларисы, покраснела.

— Вы думаете, что ее двойки не имеют к вам никакого отношения?.. Но дело не только в успеваемости. Душевные качества человека не могут воспитываться только теоретическими знаниями.

— А чем же? — с недоумением спросила Женя.

— Чувством, опытом, борьбой за свои убеждения… Короче говоря, — моральные качества развиваются из собственных действий и действий других. Понятно это вам?

Тамара переглянулась с Катей и Женей, слегка пожала плечами, но твердо ответила:

— В общем — да! Вы хотите, чтобы мы как-то действовали…

— И действовали сами, — продолжал учитель, — на собственный страх и риск, не ожидая от меня толчков. Ни уговаривать, ни упрашивать, ни даже напоминать я вам не буду.

— А кто же будет отвечать? — вполголоса пробурчала Женя.

Но учитель услышал ее слова.

— Отвечать придется мне, — сказал он. — Что ж, у меня нет никаких оснований вам не доверять. Наоборот! Подруг своих вы хорошо знаете, а если почему-нибудь окажетесь в затруднительном положении, то я буду рад помочь вам советом. Будем считать, что с этим вопросом покончили. Садитесь, пожалуйста!

Девушки сели со смутным и тревожным чувством. С прежним руководителем класса они жили очень дружно, но следует быть справедливым: новый учитель не преувеличивал, говоря, что Зинаида Дмитриевна была для них нянькой.

— Товарищи, я знаю, что все учителя в вашем сердце делятся в основном на три разряда: на любимых, хороших и терпимых. Я не претендую ни на один из этих разрядов. Мне нужно от вас только одно — желание учиться! Ни один самый талантливый преподаватель не может вас ничему научить, если вы этого не захотите сами.

Говоря это, он прошел к окну и прислонился к подоконнику.

— Я еще совсем не знаю вас, — дружеским тоном продолжал он. — Пройдет какое-то время, и вы обратитесь ко мне за советом. Придете с вопросами самого различного свойства. Сейчас вы находитесь в том счастливом возрасте, когда вам все ясно и понятно, когда вы считаете себя самыми умными, опытными и познавшими мир. Но это не совсем так…

Аня Алексеева не сводила с нового учителя глаз. С первых же слов он чем-то напомнил ей погибшего отца. Внешне они были совсем разные, но именно так спокойно и ровно, как со взрослой, говорил с ней отец в тот последний вечер. Ей было одиннадцать лет. Она стояла между его колен, слушала, а пальцами машинально старалась выровнять упрямо торчащий кончик воротника его новой шинели. Прошло шесть лет. Слова отца были самые обыкновенные, но до сих пор они греют ее каким-то особым теплом, а пальцы сохранили ощущение чуть колючей шерсти.

— Я убежден, что все вы мечтаете о подвигах, завидуете молодогвардейцам, — продолжал учитель. — В школе, где работает моя жена, были такие случаи… Некоторые девочки, прочитав «Молодую гвардию», решили воспитывать волю и закалять себя к будущей борьбе, жгли руки над спичкой, кололи себя иголками…

— У нас тоже такие есть, — подтвердила Катя.

— У вас в классе? — спросил учитель.

— Нет, в школе.

— Ну вот, видите! И ничего удивительного в этом нет. Дети восхищаются стойкостью, мужеством, силой молодогвардейцев. Они хотят быть такими же… И по существу они правы. Закалять свою волю необходимо, готовиться к борьбе нужно, но, конечно, не так!

Валя Белова внимательно следила за каждым движением нового учителя и старалась его разгадать. Она считала, что каждый человек бывает искренним только в кругу близких, знающих его людей, да в минуты сильных переживаний. Остальное время все люди кого-то собой изображают, и разница между ними только в том, что одни делают это плохо, а другие хорошо. Валя видела, что Константин Семенович «играет» хорошо, естественно, но она не верила его словам. Она подметила, что серый костюм разглажен слишком тщательно и сидит на учителе несколько мешковато, словно чужой. Палка, на которую он тяжело опирался, по ее мнению, ему не нужна и имеет какое-то особое значение. Константин Семенович ни разу не улыбнулся, — значит, он «играл» в строгость.

— В конце года вы должны выбрать себе профессию, наиболее отвечающую вашим склонностям и способностям, — говорил учитель. — От выбора профессии зависит вся ваша дальнейшая жизнь. Трудность еще и в том, что у вас большой выбор… Вот, например, вы! — неожиданно обратился он к Беловой. — Что вы собираетесь делать после окончания школы?

Валя медленно поднялась, с удивлением оглянулась по сторонам и пожала плечами:

— То есть как что? Буду учиться.

— Где?

— Точно еще не знаю. Вы же сами говорите, что выбор у нас большой и перед нами открыты все двери.

— Двери открыты — это верно, но это не значит, что туда пустят всех без разбора.

— Меня пустят!

— Вы в этом уверены?

— Да!

— Ну хорошо. Садитесь, — сказал учитель и вернулся к столу.

Прежде чем сесть, Валя снова оглянулась на подруг, подняла брови и, видя, что Константин Семенович на нее не смотрит, постучала пальцем себе по лбу.

— В жизни много различных путей. Есть пути тернистые, трудные, неизведанные, — это пути творческих исканий, дерзаний, где на каждом шагу встречаются препятствия, и их нельзя обойти. Прокладывая свой путь в жизнь, нужно бороться, доказывать, идти на риск, жертвовать… Хотя, впрочем, рядом есть пути легкие, протоптанные, широкие. И прежде чем выбрать, прежде чем тронуться в путь, нужно проверить свои силы, свои убеждения, желания, способности… В жизни очень важно понять свое назначение и найти лучшее применение своим способностям. Представьте себе, что одаренный человек, благодаря каким-то обстоятельствам, занимался бы всю жизнь не своим делом. Возьмем для примера Ивана Петровича Павлова. Допустите на одну минуту, что он с юных лет начал работать, скажем, телеграфистом и жизнь его сложилась бы так, что он до старости сидел бы где-нибудь на станции и выстукивал телеграммы. Как много потеряло бы человечество!

Нина Косинская робко подняла руку.

— Да?

— Константин Семенович, а если у меня нет никакого таланта? — спросила девушка, сильно покраснев.

Учитель взглянул на часы.

— На этот вопрос я вам отвечу в конце урока, если успею. Садитесь. Я хотел бы познакомиться с каждой из вас в отдельности…

С этими словами он прислонил палку к первой парте и сел за стол.

— Аксенова Татьяна! — вызвал Константин Семенович, заглянув в журнал.

На второй парте слева поднялась рослая девушка в красной вязаной кофточке. Светлые косы ее были заплетены небрежно, без лент. От нее веяло ленивым, сонным спокойствием.

— Вы думали о своей профессии? — спросил учитель, внимательно глядя на Аксенову.

— Думала, — со вздохом сказала Таня, — но ничего хорошего не придумала. Скорей всего пойду в электротехнический институт.

— Почему?

— Потому, что папа так считает…

— Хорошо. Садитесь.

Валя Белова ткнула пальнем в спину сидящую впереди Холопову и, когда та откинулась назад, прошептала:

— Встань за меня, а я за тебя!

— Алексеева Анна! — вызвал учитель следующую. На задней парте стремительно встала девушка с тонкой, гибкой фигурой. Ее нельзя было назвать красивой, но она сразу запоминалась черными живыми глазами. Когда учитель взглянул на Аню, лицо ее пылало. Даже уши и шея порозовели.

— Алексеева, а вы выбрали себе профессию?

— Нет. Я хочу учиться, но не знаю где. Мы с мамой перебрали много профессий и ничего не могли решить.

— Так… Садитесь, пожалуйста.

Когда Константин Семенович вызвал Белову и вместо нее встала Клара Холопова, некоторые девушки с недоумением переглянулись между собой, но учитель не придал этому значения.

Белова была одна из лучших учениц класса, кандидат на золотую медаль.

— Ну, а вы кем собираетесь быть? — спросил он, приветливо глядя на отличницу.

— Я, вероятно, буду регулировать уличное движение! — сказала девушка, близоруко прищурившись.

Приветливое выражение в глазах Константина Семеновича исчезло.

— Что ж… Профессия не плохая, — сухо сказал он. — Особенно сейчас, когда транспорт так сильно развивается. Садитесь!

Катя Иванова порывалась поднять руку и разоблачить эту глупую выходку, но какая-то сила удерживала ее. «Нельзя выдавать подругу», — подумала она, хотя вся кипела от возмущения.

— Вершинина Лидия!

Константин Семенович давно обратил внимание на эту ученицу с удивительно правильными чертами лица. Она выглядела старше других. Туго заплетенные косы ее были уложены вокруг головы. На ней был строгий темный костюм.

— Вы дочь Сергея Ивановича Вершинина? — спросил учитель.

Вопрос этот почему-то смутил девушку, щеки ее порозовели.

— Да. А вы знаете моего папу?

— Знаю. Если он не забыл меня, передайте ему привет.

— Хорошо!

— Ну, а профессию вы себе выбрали?

— Нет.

Константин. Семенович смотрел на дочь известного ученого и думал: «Чего ей не хватает?». Словно перед ним был портрет, который художник писал не с натуры, а с фотографии.

— Садитесь, пожалуйста! Ерофеева Надежда!

У Нади был удивительно девчоночий вид. Даже две торчащие короткие косички, с ленточками, подчеркивали эту особенность. Лицо ее находилось постоянно в движении. Гримасничала она мило и на первый взгляд казалась «ужасной кокеткой». Пока она стояла, смущенно поглядывая по сторонам, лицо ее то бледнело, то краснело, губы растягивались в напряженной улыбке и сейчас же собирались трубочкой. Брови хмурились и расходились. Константин Семенович понял, что перед ним очень нервная девочка.

— Ну, а вы на чем остановили свой выбор, Ерофеева?

— Константин Семенович, я хочу быть инженером, но только не могу назвать, каким… — доверчиво произнесла она.

— А почему?

— Она собирается строить воздушные замки! — сердито сказала Аня Алексеева.

— Не говори глупостей, — обиженным тоном возразила Надя и, повернувшись к учителю, проговорила, опустив глаза: — Я не могу сказать, Константин Семенович.

— Ну хорошо. Садитесь.

— Киноинженером, — тихо, словно по секрету, сообщила Надя, заливаясь румянцем.

— Иванова Екатерина!.. У вас две Ивановых?

— Две, — сказала Катя, поднимаясь.

Это была высокая, курносая, с выдающимися скулами, с курчавыми волосами, девушка. Без тени смущения она вышла из-за парты, как это полагалось делать, и спокойно ждала вопросов.

— Так. Вы комсорг класса? — спросил Константин Семенович, заглядывая в журнал. — За две недели вы уже получили столько пятерок! Похвально!

На лицах появились улыбки, а румянец на Катиных щеках стал еще гуще.

— Нет, вы ошиблись, Константин Семенович. Пятерки стоят строчкой ниже. У меня другие отметки, сказала она со вздохом.

— Да, да… совершенно верно! Но ошибка моя простительна. Для комсорга получать пятерки — вполне естественно. Вы согласны с этим?

— Не возражаю, — нахмурившись, ответила Катя.

Она поверила, что Константин Семенович ошибся случайно, но все-таки это было неприятно.

— А вы сделали уже выбор, Иванова?

— Собираюсь учиться на химическом! — твердо сказала Катя.

— Хорошо. Садитесь! Иванова Светлана!

Когда Светлана встала, учитель понял, чего не хватает Лиде Вершининой и чего так много у Светланы Ивановой. Обаяния. Какую-то особую теплоту, нежность излучала красота Светланы.

Константин Семенович вспомнил, что когда Варвара Тимофеевна давала характеристику Светлане, то под конец с теплой улыбкой добавила: «Светлана — моя слабость! Люблю эту девочку».

— А что вы решили, Иванова? — спросил он девушку, спокойно ожидавшую вопроса.

— Я поступлю на работу, — просто ответила она.

— Вы решили дальше не учиться?

— У меня такие обстоятельства, Константин Семенович.

— Ну об этом мы еще с вами поговорим. Садитесь! Следующая — Косинская Нина!

Потупив глаза, красная от смущения, встала миловидная девочка. На первый взгляд она казалась совсем еще ребенком, и это подчеркивал большой черный шелковый бант на голове и хорошо сшитое форменное платье с передником.

Константин Семенович уже знал, что отец девочки контр-адмирал, что она единственная дочь в семье.

— Вы что-нибудь думали, Косинская, относительно профессии?

— Папа считает, что нужно идти в медицинский… но мы еще не решили окончательно.

— Хорошо. Садитесь, пожалуйста! Дальше идет…

— Я! Кравченко Тамара! — поднимаясь, четко сказала девушка, сидевшая на первой парте.

Константин Семенович с любопытством посмотрел на эту девушку. Она резко выделялась среди остальных. Невысокого роста и крепкого сложения, подстриженная, в сапожках, Тамара больше походила на переодетого мальчишку.

Завуч сообщила Константину Семеновичу, что Тамара прекрасно рисует, имеет любительские права водителя автомашины и много читает.

— Кравченко, а вы какую профессию выбрали? — спросил учитель.

— Я буду журналистом, Константин Семенович.

— Вероятно, будете! — согласился он. — Следующая как будто Крылова Маргарита? Какой же вы для себя наметили путь, Крылова?

Маргарита не торопилась отвечать. Она спокойно стояла и, слегка прищурившись, в упор смотрела на учителя. Острый нос и подбородок, близко поставленные глаза вызывали в памяти лисицу.

— Кем же вы будете? — повторил он свой вопрос.

— Мамой! — раздался сзади чей-то голос.

Девушка оглянулась и, недовольно пожав плечами, ответила:

— Я еще не решила, Константин Семенович.

В классе учились две новенькие, вернувшиеся из эвакуации в прошлом году. Одна из них — Нина Шарина — быстро и легко вошла в коллектив, срослась с ним, а вторая — Логинова Раиса — до сих пор жила замкнуто, одиночкой, и чувствовала себя новенькой.

Константин Семенович знал об этом и когда вызвал Логинову, то с особым вниманием взглянул на ученицу.

На второй парте слева поднялась сутулая девушка с большими темными глазами. Вид у нее был болезненный, и тихий грудной голос усугублял это впечатление. На ней было надето шерстяное коричневое платье с белым воротником, на груди блестел старинный медальон, а на руке — часы. И цепочка и медальон были золотые.

— А вы выбрали свой путь, Логинова?

— Я постараюсь поступить на биологический.

— Она поступит! — раздался все тот же насмешливый голос на задней парте.

— Хорошо. Садитесь!.. Смирнова Евгения! Женя шмыгнула носом и, сказав не то «хе!», не то «во!», решительно вышла из-за парты.

— Ну, вас я запомнил, Смирнова!

— Что делать! Сама виновата, — с наигранным сожалением сказала она.

Это была девушка среднего роста, с ясными, доверчивыми глазами, пышными вьющимися волосами, заплетенными в две косы. Ямки на щеках, независимо от воли, создавали впечатление улыбки и подчеркивали детское выражение лица. Светлый свитер обтягивал высокую грудь.

— Что вы скажете, Смирнова, о своей будущей профессии?

— Мне очень хочется стать врачом-педиатром, но я ужасно боюсь анатомички! — созналась она.

— Первые дни это неприятно, а потом привыкнете… Садитесь… Тихонова Лариса!

Тихонова ничем не выделялась среди остальных, разве только ростам, который еще увеличивали туфли на высоких каблуках. Лариса была единственная в таких туфлях.

Когда учитель взглянул на девушку, она поправила волосы, и он заметил, как блеснули ногти, — маникюр.

Не дожидаясь вопроса, Тихонова ответила:

— Я еще не решила, Константин Семенович. Мама говорит, что из меня ничего не получится! — откровенно призналась она.

В классе тихо засмеялись, а голос на задней парте пробубнил:

— Мама хорошо тебя знает!

— А вы делом докажите вашей маме, что она ошибается! — оказал серьезно учитель.

— Постараюсь…

— Садитесь, пожалуйста! Холопова Клара!

Валя Белова, с трудом сдерживая улыбку, спокойно поднялась, и одновременно с ней в другом конце класса стремительно встала Аня Алексеева. Брови ее были гневно сдвинуты, в лице — ни кровинки, губы вздрагивали, славно она собиралась заплакать.

Не понимая, почему встала Алексеева и чем она так взволнована, учитель молча смотрел на девушку и ждал. Справившись, наконец, с душившим ее волнением, Алексеева глухо, но твердо сказала:

— Константин Семенович, произошло недоразумение. Вместо Беловой встала Холопова, а вместо Холоповой — Белова.

На какой-то момент все замерли.

— Хорошо. Садитесь, Алексеева, — мягко сказал Константин Семенович и повернулся к Беловой: — Значит, вы Белова?

— Да, — еле слышно ответила девушка, не поднимая головы.

— Скажите, сколько вам лет, Белова? — Семнадцать.

— Так и мне казалось вначале… — с еле уловимой иронией заметил учитель. — Садитесь. Кто же Холопова?

Клара встала, красная от волнения, не зная, куда деться.

Константин Семенович смотрел на девушку и не торопился задавать вопрос. Не только она — весь класс переживал сейчас острое чувство: в душе каждой боролись стыд, осуждение, сожаление и раскаяние.

У Холоповой было широкое лицо с коротким подбородком и чуть вздернутым носом. Мягкий голос, густые волосы, голубые глаза делали ее приятной и женственной.

— Относительно вашей будущей профессии мы уже слышали, — иронически сказал Константин Семенович. — Садитесь, пожалуйста!

Закусив губу, девушка исподлобья взглянула на учителя и села.

— Шарина Нина!

Нина еще не совсем пришла в себя от только что случившегося, забыла, что сейчас ее очередь, и поэтому вызов для нее прозвучал неожиданно. По привычке подумав про себя «я погибла!», Нина встала и с испугом уставилась на учителя. Но странное дело! Как только их взгляды встретились, девушка сразу успокоилась, смущение исчезло и на лице появилась застенчивая улыбка.

— Вы, надеюсь, выбрали себе профессию, Шарина?

— Нет. Я очень нерешительная, Константин Семенович.

— Жаль! Садитесь!

Учитель взглянул на часы. До звонка осталось несколько минут.

— Сейчас я постараюсь ответить на вопрос Косинской, Что делать кончающим школу, если у них нет ярко выраженной склонности или способностей, да если они к тому же нерешительны, как Шарина. Если бы меня спросили, что важнее в человеке — способность или усидчивость, я бы сказал, что усидчивость. Конечно, усидчивость у способного человека дает удивительные результаты, но, к сожалению, способный человек, которому все дается легко, иногда с детства приучается к небрежности. Схватывая на лету знания, он не углубляет их, не закрепляет, надеясь на свою память, на свои способности. Он скользит по поверхности. Усидчивый — наоборот! Вырабатывает в себе упорство, волю… Он не надеется на свои способности, а добывает все упорным трудом. Именно поэтому знания его прочны и глубоки, и он часто перегоняет способного, но не усидчивого человека.

Отвечая на вопрос Косинской, я не могу пройти мимо заявления Беловой о том, что перед ней открыты все двери. Думаю, что не одна Белова уверена, что стоит ей только пожелать, как она войдет в эти открытые двери и займет в жизни любое место… В литературе, в кино все выглядит очень просто и привлекательно, но это не совсем так, девочки. Двери действительно открыты для всех, но одного желания мало, и вас не предупредили о главном… Прежде чем кем-то стать, нужно преодолеть большие трудности. Желающих много. В институтах идет отбор, и с каждым годом он становится все строже и строже. Экзамены в вузы стали соревнованием сильнейших. И вы должны к этому соревнованию быть готовы… Но почему мы говорим только о высшем образовании? Есть среднее техническое, есть курсы, есть много хороших профессий, в которых нуждается государство…

— Кассирши, например! — вырвалось у Тихоновой.

— В том числе и кассирши, — подтвердил учитель. — Без работы вы не останетесь… Мне, например, непонятно, почему средняя школа готовит нашу молодежь в вузы, и только в вузы… А физический труд? Труд рабочего? Рабочий класс, крестьянство были и останутся основой нашего государства.

В этот момент раздался звонок, заглушая его, девушки повскакали с мест. Константин Семенович нахмурил брови, поднял руку и резко сказал:

— Звонок дается не для вас, а для учителя. Пока учитель в классе — урок продолжается!

Строго взглянув «а присмиревших учениц, он закончил:

— Думаю, что к вопросу о профессии нам придется вернуться не раз в течение года, тем более, что многие из вас неясно представляют свое будущее. Завтра мы начнем заниматься!

Пощечина

Лишь только закрылась дверь за учителем, девушки с шумом повскакали с мест и, стараясь перекричать одна другую, заговорили все разом.

— Тише! Тише! Девочки, тише! Послушайте меня! — кричала староста, забравшись на парту. — Надо организованно! Что я вам скажу. Замолчите вы!..

Ей с трудом удалось успокоить разволновавшийся класс, и, когда установилась тишина, она сказала:

— Надо организованно, а то мы ничего не успеем решить!

— А что нужно решать? — спросила Светлана.

— Тихо! Помолчи! Я предлагаю каждой по очереди.

— Сначала я задам вопрос, — вмешалась Катя. — Белова, Холопова, зачем вы это сделали?

— А зачем она сказала? — крикнула Белова. — Зачем? Какое ей дело! Кто ее за язык тянул?..

— А какое право ты имеешь так относиться к новому учителю? Мы его видим первый раз… — бледнея от волнения, резко сказала Аня.

— А зачем ты наябедничала? — спросила Тихонова.

— Это не ябеда, — снова вмешалась Катя. — Она честно и прямо при всех разоблачила… Я тоже хотела сказать!

— Девочки, не надо ссориться… — попробовала Лида Вершинина успокоить подруг, но на ее слова даже не обратили внимания.

Страсти разгорались.

— Ты выслужиться хочешь! Подлизываешься! — выкрикнула Белова.

— Что-о?! Как ты смеешь!

— Да, да, да!.. Это самое настоящее предательство! Да, да, да! Доносчица!

От такого оскорбления Аня совсем побелела. Она до боли сжала зубы и, не отдавая себе отчета в том, что делает, подбежала к Беловой и ударила ее по щеке.

Аня, опомнись! Что ты делаешь! С ума сошла! — бросилась к ней Женя.

Обхватив Алексееву за талию, Женя вместе с подоспевшей Светланой оттащила подругу в противоположный конец класса.

Валя беспомощно оглянулась по сторонам, и слезы оскорбления брызнули из глаз. Закрыв лицо руками, она села за парту и разрыдалась.

— Аня, ну что ты наделала! Как тебе не стыдно!.. — упрекала Алексееву Женя.

С ненавистью и гневом смотрела Аня в сторону Беловой и не понимала слов подруги. Легкое дрожание пальцев и бледное лицо говорили о том, что делается в ее душе.

— Не хватало, чтобы вы подрались… Ты только подумай! — продолжала Женя. — Это же позор! Разве ты этим докажешь что-нибудь?

— Замолчи, Женя! — остановила ее Аня. Я ей этого никогда не прощу… Ни-ког-да!

— Ну вот… это другое дело, — с облегчением сказала Женя и повернулась к классу.

Все спорили с таким азартом, что невозможно было разобрать «и одного слова. Староста схватила лежавшую на парте линейку и забарабанила по столу. Но и это не подействовало. Видя, что порядка все равно не восстановить, она безнадежно махнула рукой.

Катя не принимала участия в споре и, стоя возле учительского стола, наблюдала за происходящим вокруг. Около доски собрались Лида, Тамара, Нина Шарина, Лариса и Маргарита. Они спорили, перебивали друг друга, но Катя видела, что первые три были на стороне Алексеевой, а две последние возражали. У дверей остановились Таня, Нина Косинская и Клара. Было ясно, что обе спорили с Кларой, которая непрерывно мотала головой и резко жестикулировала.

Женя подсела к рыдающей Беловой и принялась ее утешать:

— Что ты ревешь, Валя? Мало ли какие казусы в жизни бывают! Она, конечно, неправа и должна извиниться… Я уверена, что она извинится и возьмет назад… это… в общем, извинится! А реветь не стоит. Ты только свою слабость показываешь.

— Зачем она пожаловалась… Разве это по-товарищески?

— Это другой вопрос… Не путай две разные вещи! В первом вопросе она права, а во втором нет!

Валя резко выпрямилась и с удивлением взглянула на старосту:

— Как права? Значит, ты с ней согласна?

— Подожди, не кипятись! Я не собираюсь с тобой спорить! — уклонилась от прямого ответа Женя. — Ты сначала успокойся… Какой сегодня день сумасшедший!

— Нет, ты скажи… Правильно, что донесла? — Фу! Какое слово неподходящее…

— Причем тут слово! Ты скажи… — настаивала Белова. — Скажи честно!

— Да. В первом вопросе она сделала правильно, но драться не имела права.

— Ну и уходи от меня! — И Валя снова уткнулась лицом в ладони.

О пощечине говорили мало. Всех волновал вопрос о разоблачении выходки Беловой. Правильно ли поступила Алексеева? Мнения раскололись.

Когда шум начал затихать, Тамара Кравченко попыталась перевести разговор на другую тему.

— Знаете, что я вам скажу, девочки, — авторитетно заявила она: — Из нашего воспитателя выйдет толк! Надо быть справедливыми. Преподавать он будет хорошо. Вот увидите!

Валя услышала эту реплику и не выдержала.

— Ты уже очарована! — сквозь слезы крикнула она.

— А ты бы помолчала! Разбухла так, что свет заслоняешь! — сердито отозвалась Тамара.

— Что это такое! Сейчас же перестаньте ругаться! — предупредила Женя новую вспышку.

— А мы не ругаемся. Очень она мне нужна!

— Ой, девочки, как это мне не нравятся!.. — сказала Лида Вершинина.

— А в чем дело? Мы спорим! Пришел новый учитель, сказал, что воспитывать нас не будет, а сам сразу стал расспрашивать о профессии… Нашел глупеньких! — сказала Клара и расхохоталась.

— Действительно, девочки! Вы только подумайте! — всплеснула руками Лариса Тихонова. — Я ведь сначала не поняла… Как он нас обвел вокруг пальца!

Разговор становился общим.

Катя по-прежнему стояла возле стола и молча слушала. Ей было уже понятно, что класс раскололся и что на стороне Алексеевой большинство. Самые лучшие, серьезные, выдержанные девочки одобряли ее поступок, и хотя пощечине не придавали большого значения, но Кате было досадно: «Ну зачем она полезла драться? Никакой выдержки…»

— А опыт у него большой, девочки. Это сразу видно, — заметила Лида.

— Мягко стелет… — с издевкой в тоне согласилась Рита Крылова.

— Что значит «мягко стелет»? — набросилась на нее Нина Шарина. — Ты думаешь, все, как Зиночка, будут тебя по головке гладить?

— А как он хорошо говорит! Просто, убедительно, — сказала Светлана.

— Не понимаю, чего вы разахались! — возразила Клара. — Говорил он избитые истины, давным-давно всем известные. Что он оказал нового? Я, например, все знала!

— Знала, да не понимала.

— И сейчас понимаю не больше!

Во время перемен полагалось выходить из класса и гулять по коридорам, но выпускницы придерживались этого правила редко. Они оставались за партами, наспех повторяли задание к очередному уроку, собирались кучками и устраивали горячие дискуссии по поводу очередного фильма или спектакля. При этом споры иногда достигали высшей точки кипения и старосте приходилось растаскивать спорщиков чуть ли не за косы.

Ссора между Валей и Аней, затем спор по поводу нового учителя увлекли Женю, и она забыла о своих обязанностях старосты. Но вдруг спохватилась.

— Тише! Внимание! — звонко крикнула она. — Дежурная, открывай форточку! Прекратите моментально! Идите спорить в коридор!

Дежурная залезла на подоконник и открыла форточку. Свежая струя осеннего воздуха ворвалась в комнату. Девушки заторопились. Захватив учебники, одна за другой стали выходить из класса.

Валя, не отнимая носового платка от лица, быстро прошла в уборную мыться.

Слезы в женской школе не такое уж редкое явление, и никто в коридоре не обратил на нее внимания.

Аня вышла со Светланой, Надей Ерофеевой и Катей в коридор. К ним подошла Женя.

— Нет, этого я ей никогда не прощу, — уже без гнева, но твердо оказала Аня. — Она должна отвечать за свои слова!

— Аня, постарайся быть выше! Личная обида…

— Это не личная обида, Света… Ты вдумайся и сама поймешь. Вопрос гораздо серьезней…

— А я считаю, что не надо из комара вола раздувать. Правда, Катя? Ты же комсорг. Отвечай! — настаивала Женя.

Около Вали Беловой собралась небольшая группа сочувствующих ей девушек.

— Я бы на твоем месте сходила к Наталье Захаровне и все рассказала. Она разберется, и Алексеевой попадет, — посоветовала Лариса.

— Ерунда! — возразила Рита. — Никуда не надо ходить. Посмотрим, что будет дальше.

— Нет, насчет пощечины следует подумать, — сказала серьезно Клара. — Ты можешь подать заявление в райком комсомола, и ей за это здорово влетит. Могут даже из комсомола исключить.

— Правильно! Ты же не комсомолка! Какое она имеет право… — начала Лариса.

— А комсомолок можно по физиономии бить? — прервала ее Клара.

— Нет, но все-таки…

— Ты сначала думай, прежде чем говорить!

— Подождите, девочки! Никуда не надо жаловаться, — сказала Рита. — Нужно быть принципиальней, Алексееву мы обвиняем за то, что она поступила не по-товарищески, нажаловалась… А сами что собираемся делать? Насчет пощечины разберемся в классе. Подумаешь, пощечина! Мальчишки еще хуже дерутся — и ничего… Алексеева вспыльчивая!

— Это не оправдание.

— Да никто ее и не оправдывает…

Лида, Нина Шарина и Тамара, взявшись под руки, медленно шли по коридору.

— Девочки, а ведь в классе случилась непоправимая история… — с грустью заметила Лида.

— Ничего страшного! Утрясется.

— Ошибаешься, Тамара! — возразила Нина. — Я согласна с Лидой. Теперь уж ничего не сделать. Они ни за что не помирятся!

— Кто не помирится? — удивилась Тамара.

— Если Валя и простит, то Аня не согласится мириться, — уверенно сказала Лида.

— Плохо вы знаете Аню!.. Это я беру на себя!

— А не много ли берешь?

— Дальше будет видно! — твердо сказала Тамара и, не откладывая дела в долгий ящик, отправилась на поиски Алексеевой.

Примирение не состоялось

Как трудно осознать свою ошибку, когда в душе свежа еще горечь обиды и возмущения! И даже если под влиянием горячих убеждений подруг станет, наконец, ясно, что ты неправа, то где взять столько сил и мужества, чтобы признать свою ошибку перед всеми?

Аня нисколько не раскаивалась и не сожалела о том, что сделала. Она не пошла бы ни на какие уступки, если бы Катя Иванова, Тамара Кравченко и Женя Смирнова — эта новоявленная тройка воспитателей — не доказали ей, как дважды два четыре, что ее поступок позорит не только комсомольский коллектив класса и школы, но подрывает авторитет комсомола вообще. Они знали самолюбивый, но честный, волевой характер подруги и приводили такие примеры, что Аня нашла в себе мужество признать свою ошибку перед всем классом.

После звонка, когда все собрались в классе, она вышла к столу и прерывающимся от волнения голосом глухо заявила:

— Девочки! Одну минуту внимания!.. Я хочу сказать, что мой поступок… роняет… роняет звание комсомолки… и… не имеет названия…

Аня замолчала, и ей казалось, что больше она не в состоянии произнести ни одного слова. Но, встретив одобрительный взгляд Кати, глубоко вздохнула и закончила уже более твердо:

— Я сама поняла свою ошибку… сильно раскаиваюсь… и обращаюсь при всех к Беловой… с просьбой простить меня.

Валя с торжествующей улыбкой оглянулась по сторонам и встала:

— Значит, я была права! Ты поступила не по-товарищески!

— Нет, я говорю о том, что ударила тебя…

— Но ты же ударила меня за то, что я назвала тебя доносчицей!

— Да, но я раскаиваюсь только в том, что ударила! Твой поступок по отношению к Константину Семеновичу — это такое безобразие… такая выходка…

— Так ты извиняешься или ругаешься? — перебила ее Валя.

Разговор явно затягивался, и Женя встала в дверях, чтобы предупредить о приближении учителя. Остальные молча слушали.

— Я виновата в том, что не сдержалась и ударила тебя, а не в том, что сказала Константину Семеновичу о твоей глупости. Предупреждаю всех, что я всегда буду поступать так!

В классе загудели.

— Не вздумайте опять парламент устраивать! — закричала Женя. — Я категорически запрещаю ругаться! Хватит на сегодня!

— Тише! — крикнула властно Тамара. — Пускай она извиняется. Не мешайте!

— Какие же могут быть извинения, раз она считает себя правой! — с презрительной гримасой сказала Валя.

— Да что ты прикидываешься глупенькой! — вскипела Тамара. — Она извиняется за то, что пощечину тебе залепила. В этом весь вопрос. Ты извиняешь ее или нет? Отвечай!

— Я не могу принять извинения, если она считает себя правой! — упрямо сказала Валя.

— Ну и оставайся с пощечиной! — резко отчеканила Тамара. — Дело твое!

— Правильно! — вмешалась Светлана. — Бели она не прощает, то мы прощаем. Аня нашла в себе мужество признать ошибку, сделала хорошо, по-комсомольски. Правда, девочки?

В ответ на это в классе поднялся шум, но Женя сразу же его погасила.

— Идет! Идет! Тихо! — крикнула, она, торопясь на свое место.

Анна Васильевна, как всегда, стремительно вошла в класс и, махнув рукой, что означало «садитесь, девочки», опустилась на стул. Так же поспешно она раскрыла журнал, но вдруг что-то вспомнила и, откинувшись на спинку стула, уставилась на учениц.

Девушки выжидающе смотрели на преподавательницу истории. Сейчас она скажет: «Закройте учебники», или «Достаньте тетради», или, наконец, начнет водить пальцем в журнале по списку сверху вниз и обратно.

«Что, дрожите?» — спросит она при этом.

«Ой! дрожим…» — сознается Нина Шарина.

Когда палец Анны Васильевны гуляет по фамилиям, Надя Ерофеева своим пальцем крепко жмет на сучок в парте, или держится за ручку портфеля, или просто за платье рядом сидящей подруги. К сожалению, этот прием плохо помогал, и Анна Васильевна вызывала ее как раз тогда, когда она особенно крепко держалась за что-нибудь.

Несмотря на такие «страхи», школьницы любили Анну Васильевну за ее доброжелательность, справедливость и умение вести свой предмет увлекательно и живо. На уроках истории разве только Таня Аксенова могла дремать. Но Таня тем и отличалась, что могла спать когда угодно и где угодно.

— Вас, кажется, можно поздравить?

— С чем?

— С новым классным руководителем и преподавателем литературы.

— Особенной радости мы пока еще не испытали! — сказала Клара Холопова.

— Должна сказать, что Константина Семеновича я знаю давно. Если вы сумеете завоевать его доверие, то не пожалеете… Да… А теперь — закройте учебники.

У Кати Ивановой бывали минуты, когда она с трудом удерживала смех, и в самые серьезные, неподходящие моменты глаза ее весело блестели.

«Смешинку проглотила?» — спрашивал обычно отец, заметив, что глаза дочери искрятся, а рот без всякого видимого повода расплывается в улыбке.

Так и сейчас. Пробегая взглядом по партам, Катя делала над собой героические усилия, чтобы не прыснуть. Вот сидит Таня и, не мигая, пристально смотрит на учительницу. Разве это не смешно? Она же знает что Таня спит с открытыми глазами. Нина Косинская слушает отвечающую вытянув губы и с таким видом, точно для нее решается вопрос жизни или смерти. У Лиды Вершининой мечтательное, потустороннее выражение лица. Тамара откинулась на спинку парты и нагнула голову, словно приготовилась бодаться. У Светланы Ивановой коса лежит на задней парте. Если бы с ними учились мальчишки, то обязательно привязали бы ее косу к парте…

— Крылова! Пожалуйте к доске! — голос учительницы на какой-то момент возвращает Катю к действительности.

Крылова встряхивает головой, привычным жестом одергивает платье и нехотя подходит к доске.

«А вдруг она сейчас вместо ответа — запоет?» — неожиданно думает Катя и отчетливо представляет себе эту картину. Крылова поворачивается к учительнице, откашливается, прикладывает левую руку к груди, закатывает кверху глаза и сильным голосом начинает: «Чайка смело пролетела над се-до-ой волной…» Воображение Кати рисует вытаращенные от удивления глаза Анны Васильевны… И, закрыв рот рукой, она нагибается к парте, чтобы не расхохотаться.

Прошло десять-пятнадцать минут, «смешинка» исчезла, и все стало обычным и мало интересным.

У Кати был серьезный недостаток, о котором она прекрасно знала и с которым по мере своих «слабеньких сил» боролась. Она была ленива. Катя могла прекрасно учиться, но училась средне. Не хватало воли избавиться от лени. Любила она делать только то, что нравилось, остальное давалось «со скрипом», как выразился ее отец.

Катя не имела закадычной подруги, но очень любила Аню Алексееву, Женю Смирнову, Светлану Иванову и Нину Шарину. Белову, Логинову, Крылову она недолюбливала, с остальными находилась в приятельских отношениях. Комсоргом класса она была второй год.

Ссора Алексеевой и Беловой мало беспокоила Катю, тем более, что Аня извинилась перед Беловой, и, значит, вопрос исчерпан. Катя была уверена, что никто не посмеет «вынести сор из избы». Ведь сколько в последние годы было различных происшествий с девочками известных всему классу, о которых даже не подозревала Зинаида Дмитриевна, не говоря уже о других учителях. Девочки умели хранить тайны…

Анна Васильевна дала задание и начала объяснять. Говорила она четко, громко, как-то особенно подчеркивая и выделяя отдельные фразы, но Катя никак не могла сосредоточиться. Анна Васильевна говорила о столыпинской реформе после поражения первой русской революции, и в голове Кати почему-то застряла цифра — семьдесят миллионов десятин. Катя пыталась представить себе эту площадь: «сколько Ленинградов можно построить на семидесяти миллионах десятин земли?» Она сидела, подперев подбородок ладонью согнутой руки, и, глубоко задумавшись, неподвижно смотрела в угол.

— Иванова Екатерина! Ты куда улетела? — неожиданно спросила Анна Васильевна.

— Я никуда не улетела, — ответила девушка, поднимаясь.

— А я вижу, что ты где-то под облаками витаешь. Садись и слушай. Завтра спрошу.

Светлана

Весь остаток школьного дня Светлана Иванова провела в каком-то подавленном состоянии. На нее угнетающе подействовала ссора девочек. Никогда еще в их дружном классе не было ничего подобного. Она без колебания одобрила поступок Ани и возмутилась выходкой Вали, но все последующее оставило в ее душе тяжелый осадок.

Несмотря на такие события, домой Светлана вернулась в хорошем настроении. Во-первых, она получила пятерку по тригонометрии. Во-вторых, сегодня должен прийти Игорь — старший брат. В-третьих, может быть, потому, что последние дни установилась, наконец, сухая погода, подул северный ветер и как-то особенно ясно почувствовалось приближение зимы; как настоящая северянка, Светлана не боялась холодов и любила зиму. Никогда и нигде она так не веселилась и не дурачилась, как на катке. Это был единственный вид спорта, которым она увлекалась.

Жила она с матерью и младшим братом в первом этаже большого дома. Дверь ей открыл Петя, который уже вернулся из школы и делал уроки.

— Ты обедал, Петушок? — спросила Светлана.

— Откуда я знаю, что брать! — хмуро ответил он. — Ну хорошо, сейчас я тебе разогрею…

Последние два года здоровье матери сильно пошатнулось, и Светлана взяла на себя все хозяйственные заботы: «отоваривание» продовольственных карточек, стирка, мытье полов, штопка и даже мелкое шитье — все это легло на ее плечи. Светлана не унывала. Она легко втянулась в работу и не представляла себе другой жизни. С матерью Светлана жила как с подругой, любила ее и жалела до слез. Она отлично понимала, что эта хрупкая женщина ценой своего здоровья сумела поднять их на ноги. Но теперь уже недалек тот день, когда Игорь окончит Высшее военно-морское училище и освободит мать от непосильного труда. За ним Светлана, а там и Петя станут самостоятельными и окружат ее заботой и любовью.

Переодевшись, Светлана принялась за работу. Поставив разогревать, обед, она вернулась в комнату и; увидела Петю, который держал в руках свое пальто.

— Света, пришей пуговицы!

Две пуговицы были вырваны «с мясом».

— Где это ты оборвал?

— Женька, понимаешь, уцепился, — а нитки гнилые…

— Эх ты! — с укором сказала сестра принимаясь за починку.

Когда мать вернулась с работы, пальто висело на месте, а брат с сестрой сидели за столом, уписывая за обе щеки гороховый суп с хлебом. Она присоединилась к детям и, пообедав, легла отдыхать. Петя ушел к приятелю.

Прибрав на столе и вымыв посуду, Светлана взглянула на ходики. Шесть часов. Пора садиться за уроки.

— Что нового, Света? — спросила Екатерина? Андреевна.

— Пятерка по тригонометрии. Устраивает?

— Если больше не ставят, тогда устраивает, — пошутила Екатерина Андреевна.

— Да, чуть не забыла! Новый учитель пришел. У нас такая история сегодня была, такая история…

Светлана села на кровать, рассказала о первой встрече с Константином Семеновичем, о том, как Белова и Холопова попытались его «разыграть», и чем это все кончилось.

— Господи! Какие вы еще девчонки! — вздохнула мать. — Ветер в голове.

Светлана просидела за книгами немногим больше часа, как в окно постучали.

Девушка бросилась в прихожую.

В черной форме курсанта, с золотыми пуговицами, с тремя золотыми «галочками» на рукаве, на крыльце стоял высокий, стройный моряк. Рядом с ним, в такой же форме, стоял Алексей Ермолов.

Каждый раз, поджидая брата, Светлана думала об Алеше. Ей хотелось, чтобы он пришел, но когда она его видела, то почему-то терялась, не зная, о чем говорить. Может быть, это зависело от него? Начни он какой-нибудь шутливый разговор — и девушке стало бы легче. Но застенчивый и немногословный Алеша предпочитал молчать. Однако его редкие замечания и реплики говорили об уме и наблюдательности.

— Не ждала, Свечка! А ведь мы за тобой! Мама спит? — переходя на шепот, спросил Игорь. Быстро одевайся!

— Куда?

— В театр. Шефы билеты прислали!

— Я не знаю… Мне нужно еще уроки делать…

— Без разговоров! Живо! Семь с половиной минут на весь туалет. Выполняй!

Игорь осторожно подошел к матери, притворившейся спящей, нагнулся и поцеловал ее в лоб. Она открыла глаза и с улыбкой обняла сына за шею.

— Здравствуй, Игорек!

— Может быть, и ты пойдешь с нами мамочка?

— Никуда я не пойду.

— Ну тогда спи. У меня все в порядке! Новостей нет.

— Здравствуйте, Алеша! Извините, что лежу.

— Ну что вы, Екатерина Андреевна…

Между тем Светлана, захватив свое выходное платье, убежала в кухню переодеваться. Она вернулась назад слегка разрумянившаяся, в простом, но очень к ней идущем платье.

— Ах ты Свечка, Свечечка! — с гордой улыбкой сказал Игорь. — Как она выросла-то, мама…

На улице, шагая с ней под руку, он шепнул:

— Ты же у меня Золушка… А рядом идет принц!

От этой фразы у Светланы замерло сердце и захватило дыхание. Она покосилась на идущего рядом Алешу и, убедившись, что он ничего не слышал, вполголоса строго сказала брату:

— Игорь, прекрати, или я вернусь домой!

Он не первый раз шутил на эту тему. Ему доставляло какое-то удовольствие приводить в смущение сестру, но Светлана не могла на него долго сердиться.

В ярко освещенном фойе Дома культуры гуляла нарядная публика. Эта двигающаяся по кругу толпа напомнила Светлане школьные коридоры во время перемен. Но здесь был строгий, неизвестно кем установленный порядок. Никто никого не перегонял, не толкался, не вертелся под ногами.

Постояв с минуту возле большой карты, где разноцветными лампочками были отмечены стройки новой пятилетки, молодые люди влились в общий поток гуляющих.

— Свечка, ты замечаешь, как на тебя пялят глаза? — неожиданно спросил Игорь, кивнув головой в сторону.

— Ты с ума сошел! Это на ваши золотые пуговицы…

— Не скромничай. Держи голову выше!

— Что-то с тобой сегодня случилось!

— Да, да! Случилось… Я влюбился, Свечка!

— Не болтай глупости!

— Если б это были глупости!.. Пропала моя головушка!

— Когда же ты успел?

— Ну, для этого дела нужно одно мгновенье. Увидел — и готов: пошел ко дну!

— Что же ты теперь будешь делать?

— Что я буду делать? — переспросил он. — Буду ходить под окнами с гитарой, вздыхать, стихи писать…

— Учебу заброшу! — в тон ему подсказал Алеша.

— Ну, это, положим, дудки! Ты же сам-то не бросаешь…

От последней фразы у девушки сжалось сердце. Но, сделав вид, что она не обратила никакого внимания на эти слова, Светлана улыбнулась и спросила Игоря:

— А кто она такая, если не секрет?

В том-то и беда, что не знаю. «Я имени ее не знаю» — тихо пропел Игорь. — И даже не знаю, в каком районе искать. Под самым моим носом она села в машину и укатила с каким-то старичком.

Над головой резко затрещал звонок. Публика направилась в зал.

Домой Светлана вернулась поздно и сразу села заканчивать уроки. Но, раскрыв учебник химии, она долго и неподвижно смотрела на переплет оконной рамы. «Живой труп» произвел на нее сильное впечатление. В школе их учили «прорабатывать» всякое произведение, а сегодня ей как-то не хотелось этого делать. Она не пыталась ни вскрывать идею, ни анализировать поступки героев, эпоху, язык… Она просто смотрела, как люди живут, страдают, мучаются, мешают друг другу… Сочувствовала цыганке Маше, было жаль и Федю Протасова, и Лизу, и даже Каренина. Тяжелое чувство не покидало Светлану и во время антрактов. На Игоря пьеса произвела такое же впечатление. После спектакля он проводил сестру до дому и, не заходя, уехал с Алешей в училище.

В семье Ивановых не принято было говорить об отце, а если кто-нибудь спрашивал, то они отвечали, что он умер. Но это была неправда. Десять лет назад отец уехал и больше не вернулся. Он бросил семью на произвол судьбы. Жив ли он сейчас? Игорь считал, что отец погиб на фронте. Во всяком случае, ему так хотелось. Светлане почему-то казалось, что отец жив.

…Настойчиво тикали ходики, но Светлана не могла выйти из оцепенения. Она стала думать о сегодняшнем дне. Вспоминались слова брата о Золушке и принце. В душе появилось чувство досады. Как он может шутить такими вещами? Впрочем, он же не знает, что делает ей больно. Затем в памяти раздался голос нового учителя: «Ну, а вы что решили, Иванова?». Профессия… «А стоит ли об этом думать? Буду работать и учиться заочно». Перед глазами поплыли какие-то неясные образы, и мысли стали заплетаться, путаться.

За окном загудела машина, и этот звук привел Светлану в себя. Она тряхнула головой и взялась за учебник.

Таня Аксенова

— Таня, вставай! Таня… Таня… Да проснись же ты! Танька же! — тормошил сестру семилетний брат. Он был уже одет и собирался уходить в школу. — Таня, имей в виду… тебе влетит от папы. Таня же!

— Ну что такое? Что тебе надо, Шурка?

— Пора же вставать!

— Сколько сейчас времени?

— Девятый час…

— Фу ты, какая история! — сердито сказала девушка, не открывая глаз. — Заболеть мне, что ли?

Но мальчик пришел не только за тем, чтобы разбудить сестру. Его тревожил какой-то вопрос. Увидев, что Таня открыла глаза, он спросил:

— Таня, а если генерал на колбасе поедет, его милиционер может оштрафовать?

— Какой генерал? На какой колбасе?

— На трамвайной!

— Глупыш! Зачем же генерал на колбасе поедет?

— Ну, а если поедет… Может его милиционер оштрафовать?

— Конечно, может. Отстань от меня!

— А я считаю, что не может! — убежденно сказал мальчик. — Он генерал, а он милиционер!

— Господи, какой ты еще дуралей! Когда ты поумнеешь?.. Ну ступай, не мешай мне одеваться.

Выпроводив брата, Таня полежала несколько секунд, глядя на блестящий никелированный шарик кровати, и вдруг вскочила, словно ошпаренная. Одевалась как на пожар, на ходу запихивая в рот приготовленный завтрак.

— Ты опять проспала, Татьяна? — спросил отец, бесшумно появляясь в дверях.

На нем был надет пестрый мохнатый халат, а на ногах мягкие домашние туфли. Он только что побрился, и поэтому ровно подстриженная лопаточкой бородка казалась приклеенной.

— Почему ты вовремя не ложишься спать? — стараясь быть строгим, спросил он дочь.

— Не могу же я делать уроки, когда в доме такой тарарам! Приходится ночью сидеть.

— Какой такой тарарам?

— Радио и патефон… И Шурка лезет со всякими вопросами.

На это Андрей Петрович ничего не мог возразить. И профессор Аксенов и его жена, работавшая научным сотрудником в институте, любили гостей. И частенько в их квартире до полуночи было шумно.

— Я пошла, папа. Спокойной ночи… то есть с добрым утром!

Таня чмокнула отца в щеку и выскочила за дверь.

Бодрый утренний воздух прогнал остатки сна, и Таня, размахивая портфелем, быстро зашагала, слегка подпрыгивая на правой ноге. Она любила эту ежедневную прогулку из дома до школы. На улице народу немного, преимущественно школьники всех возрастов.

Таня вспомнила вчерашний день, первое знакомство с новым учителем.

Константин Семенович сказал верно. Вся молодежь завидует краснодонцам. Некоторые девочки действительно пробовали тренировать себя, закалять и воспитывать волю. Держали руку над свечкой, втыкали в кожу иглы. Таня сама была свидетельницей, как группа пятиклассниц окружила одну такую «героиню», которой подруга колола руку пером.

— Ну, что… больно? — спрашивали зрителя.

— Нет, ничуть! Вот нисколько не больно… — говорила та, с трудом сдерживая слезы.

— Врешь! Больно, но ты только можешь терпеть… Дай-ка я уколю!

— Ну да… ты насквозь кожу проткнешь!

«Дуры! — думала Таня, вспомнив эту сцену. — Физическая боль чепуха, если знаешь, во имя чего надо страдать».

Таня еще не знала, какой подвиг ей придется совершить в жизни, но она готовилась его совершить.

На углу проспекта она неожиданно столкнулась с новым учителем и почему-то смутилась.

— Здравствуйте, Константин Семенович!

— Здравствуйте. Если не ошибаюсь, — Татьяна Аксенова.

— Да. У вас хорошая память, Константин Семенович!

— Не жалуюсь.

Некоторое время шли молча. Таня искоса поглядывала на высокую сухощавую фигуру учителя и немного досадовала, что они идут вместе. Если их увидят подруги, то от ехидных замечаний и вопросов не избавишься.

— Что вы вчера читали, Таня?

— А вы не будете смеяться? — после паузы спросила она.

— Конечно, нет.

— Я читала «Домино».

— Сетон-Томпсона?

— Да. Взяла у брата и как-то незаметно увлеклась. — Ничего удивительного нет. Замечательный писатель. Наблюдательный.

— Да. У него все так живо…

Мало-помалу разговорились. В сущности, говорила одна Таня. Новый учитель только задавал вопросы, иногда бросал отдельные замечания.

Константин Семенович умел слушать. С такими людьми очень приятно разговаривать. С первых минут делается легко и кажется, что тебя слушает старый знакомый, друг, с которым давно не видались, и потому хочется скорей рассказать ему все, что накопилось за последнее время.

Незаметно заговорили о школе, и Таня чуть не проболталась о вчерашней ссоре между Алексеевой и Беловой, но вовремя спохватилась и замолчала.

О личных делах своих одноклассниц говорить никому не полагалось. Особенно их следовало скрывать от учителей. Нарушение этой традиции считалось страшным преступлением.

Константин Семенович нисколько не удивился, когда его собеседница вдруг споткнулась на полуслове и, сильно смутившись, замолчала.

— Вот и пришли, — сказал он, будто ничего не заметив.

Распахнув входную дверь и пропустив впереди себя группу маленьких девочек, они поднялись по лестнице и разошлись. Таня пошла в раздевалку для учащихся, а учитель свернул в другую сторону, где раздевались учителя.

До звонка оставалось несколько минут, и Таня думала, что все девочки уже в химическом кабинете. Но ошиблась.

В классе шел оживленный спор. Обсуждался поступок Лиды Вершининой.

Неделю тому назад она назначила свидание трем знакомым мальчикам в одно и то же время на трех разных углах перекрестка. Сама пришла на четвертый и, убедившись, что все на месте, вернулась домой.

Таня не знала, почему возник этот разговор, но с интересом прислушивалась.

Лида сидела за партой и с иронической улыбкой смотрела на подруг. История с свиданиями вышла как-то сама по себе. Подряд были три телефонных звонка. Сначала позвонил Володя Извеков. Он долго бормотал что-то о дружбе, об общих интересах и под конец сообщил, что хочет сказать много, но по телефону не выходит… Она назначила свидание. Затем звонил Лева и, словно сговорившись с Володей, начал мямлить что-то очень похожее. Лиде стало смешно, и она назначила ему свидание в тот же час, но на другом углу. Миша Пронин позвонил последним. Он тоже говорил о дружбе и закончил просьбой о встрече. Ему было назначено свидание в то же время на третьем углу. Это оказалось очень забавно. Все они ждали по-разному. Володя ходил взад и вперед, поглядывая на часы, висевшие над ним. Миша делал вид, что его очень заинтересовала какая-то статья в газете, приклеенной на стене дома, и он стоял против нее, поминутно оглядываясь по сторонам. Лева же прислонился к водосточной трубе и, судя по губам, вытянутым в трубочку, свистел. Ничего плохого в этой шутке Лида не видела, и на другой день со смехом рассказала обо всем в классе.

Но странное дело! Некоторые девочки не только не одобрили ее поступка, а даже рассердились. Катя Иванова, например, прямо заявила, что шутить и издеваться над чувствами человека — недостойно комсомолки. Этим может развлекаться избалованная и скучающая от безделья барышня, но никак не советская девушка.

Разгорелся спор. Уроки и другие дела помешали выяснить, кто прав, и вот сегодня спор снова вспыхнул.

— Ты, конечно, с нами не согласна! — горячо говорила Светлана. — Мы вообще соглашаемся чаще всего с теми, кто нас хвалит, а кто критикует…

— Подожди, Света! — крикнула Женя, выбегая к столу. — Мне пришла в голову гениальная мысль! Мы сейчас устроим суд над Лидой. Я — председатель. Она — обвиняемая. Вы делитесь на прокуроров и защитников. Не спорить! Кто хочет защищать, переходите направо, кто обвинять — налево. Живей, живей, скоро звонок!

Эта мысль понравилась, и властный тон старосты, не принимавшей возражений, подействовал. При переходе произошло замешательство. Некоторые еще не совсем определили свое отношение к поступку Лиды и не знали, куда им примкнуть: к прокурорам или защитникам? Рая Логинова, как всегда, осталась безразличной и со сдержанной улыбкой сидела за партой.

— Ну скорей же! Порядок такой: сначала говорит прокурор, затем ему отвечает защитник, потом опять прокурор, а потом защитник. Лида, тебе последнее слово. Начинаем! Только покороче. Не растекайтесь. Слово прокурору. Продолжай, Светлана!

— Я не знаю, почему и как все произошло, — начала Светлана, тряхнув головой. — Я могу говорить о самом факте. Это жестоко! Если мальчики хорошо к тебе относятся…

— Влюблены, — подсказала Тамара.

— Пускай влюблены… То они переживают и, может быть, страдают. А разве можно смеяться над страданиями людей? Кто так может поступать? Только тот, кто сам никогда не переживал. Мы с тобой комсомолки и серьезно должны смотреть на жизнь. Мне жаль, что ты так сделала. Ты размениваешься…

— Ну-у… куда заехала! — оказала Лида.

— Определенно так! Не разменивается тот, кто серьезно смотрит на человеческие взаимоотношения, какими бы они ни были.

— Все? Слово защитнику. Валя, говори!

— Я в корне не согласна со Светланой. Если так смотреть на жизнь, то от скуки можно засохнуть. Пока мы молоды, надо жить весело. Лида красива. Все это видят, и мы знаем, что мальчики в нее влюбляют. Что же ей делать? Тоже во всех влюбляться, по-твоему? Нет, ничего плохого она не сделала. Если бы я имела ее наружность, я бы придумала почище…

— Бодливой корове бог рог не дает — заметила Катя Иванова.

— Дальше — прокурор. Кто хочет? Нина Шарина!

— Я думаю, что все прокуроры будут говорить одно а защитники другое. Я расскажу вам один случай, про который слышала… неважно, от кого! Один юноша полюбил девушку, вроде Лиды. Он ее очень сильно любил. Однажды они гуляли и забрались на утес. Он ей сказал о своем чувстве, а она стала смеяться и говорить, что не верит: «Прыгни вниз, тогда поверю!» Он на нее посмотрел и сказал: «Хорошо, я прыгну, чтобы ты знала, как я тебя люблю». Взял и прыгнул…

— А она не удержала? — вырвалось у Нади Ерофеевой.

— Нет. Ей было интересно.

— Ну, а дальше? Он разбился? — снова спросила Надя.

— Это неважно. А разве этот случаи не похож на Лидин поступок?

— Все? Кто из защитников? Тамара!

— Я считаю, что тот, кто прыгнул с обрыва, просто идиот. А если эти пришли на свидание не первый раз, то они дураки, а дураков надо учить…

В это время раздался звонок.

— Девочки! Мы с ума сошли! — с ужасом крикнула дежурная. — Сейчас же химия!

Схватив тетради, они бросились в химический кабинет.

В химическом кабинете

Неустанной заботой Василия Васильевича химический кабинет школы был отлично оборудован. Слева, вдоль стены, стояли шкафы, где хранились различные приборы для опытов. В верхней половине шкафов, за стеклами, как в аптеке, расставлены на полках многочисленные колбы, бутыли, бутылочки, банки с химикалиями. В углу сделан специальный шкаф с вытяжной трубой. Рядом водопроводный кран с громадной раковиной. Позади учительского стола обычная черная доска. На стенах развешаны всевозможные таблицы, среди которых главное место занимали таблица элементов Менделеева и его портрет.

Василий Васильевич был невысокого роста, худенький человек с редкими седыми волосами, работал он в школе много лет. В старомодном, тщательно вычищенном и разглаженном костюме, он ходил из кабинета в учительскую слегка сгорбившись и чуть подпрыгивая на каждом шагу.

Это был добрейшей души человек. Ни одна из учениц не могла вспомнить, чтобы он сделал кому-нибудь резкое замечание или рассердился.

Когда во время опытов кто-нибудь забывал закрыть пробкой кислоту, он подзывал пальцем виновную и мягко говорил:

— Вы нарушили основное пра…

— …вило! — заканчивала ученица.

— Какое? Догадайтесь, пожалуйста.

— Не закрыла серную кислоту.

— Совершенно верно! Прошу это запомнить.

Предмет свой он знал прекрасно, любил его, и поэтому, вероятно, любили химию и ученицы. Когда Василий Васильевич объяснял очередной урок, то они узнавали массу интересных вещей, с которыми постоянно сталкивались в быту, не подозревая, что все это имеет отношение к химии: почему нельзя мыть щелочью шерстяные вещи? Как выводить жирные пятна? Чем уничтожить в чайнике накипь?

Вызывая кого-нибудь к столу или занимаясь повторением опытов с отстающими, он обычно так увлекался, что не обращал внимания на остальных. И девочки не злоупотребляли добротой старика, а если кто-нибудь забывался и начинал «бубнить», то разговаривающих одергивали сами ученицы.

Спеша сейчас в химический кабинет, Катя предупреждала:

— Имейте в виду, как только переступим порог кабинета, — всякие суды из головы долой! А то я покажу вам прокурора! Слышала, Надя?

— А что такое?

— Слышала, что я сказала? В перемену договоришь.

— Чего ты прицепилась ко мне! — возмутилась Ерофеева. — Все же разговаривают!

Василий Васильевич сидел за столом с надетыми на нос очками и перелистывал классный журнал.

— Садитесь, пожалуйста, девочки! — сказал он, улыбаясь.

Когда все уселись, он вызвал к доске Холопову: Попрошу вас написать структурные формулы циклопара…

— …финов! — закончила Клара.

— Отлично!.. Содержащих в цикле 3, 4, 5, 6, 7 атомов… чего?

— Углерода.

— Очень хорошо! И, пожалуйста, не торопитесь. Клара подошла к доске, взяла мел и принялась чертить формулы.

— Логинова Раиса, пожалуйста, ко мне! — продолжал учитель. Вас я попрошу рассказать нам все, что вы знаете о нефти.

Пока Рая и Клара отвечали, Катя сердито поглядывала на подруг, пытавшихся продолжать начатый в классе спор. Несколько раз она погрозила кулаком шептавшимся и добилась того, что шушуканье прекратилось, но началась переписка.

Любопытная Надя отправила записку Шариной:

«Нина, напиши, правда ли он прыгнул и что с ним стало дальше. Я никому не скажу».

Нина ответила на этом же листке бумаги:

«Прыгнул, но случайно не разбился. Потом он ее возненавидел».

Записку передавали через третьи руки, и по пути кто-то подчеркнул слово «возненавидел» и добавил:

«Так и надо!»

Другая страница, вырванная из тетради, была отправлена по рукам.

«Я читала где-то, что любовь и дружба проходят по земле с замкнутыми устами и с вуалью на лице. Ни один человек не может сказать, как он любит. Он может только чувствовать любовь».

Кто-то из передавших написал свое мнение:

«Сказано хорошо и правильно! Чувство не имеет слов».

Нина Косинская убористым почерком написала:

«Девочки, вы пишете о любви. По-моему, это не главное… Дружба — это тоже любовь. Что сильнее? Можно ли дружить с мальчиком?»

«Любовь и дружба — совсем разные вещи. Можно любить и не дружить. Можно дружить и не любить».

«Вздор! Дружба — это своего рода любовь. С мальчиками можно очень хорошо дружить, но для этого нужно иметь какие-то интересы в жизни или общие взгляды».

«Вопрос о дружбе интересный. Напишите, как долго и крепко могут дружить между собой девочки? Я, например, считаю, что до первого серьезного спора».

«Если у девочек в голове пустое пространство, то они разойдутся по любому пустяку, а если есть мозги, то они могут дружить до гробовой доски… Я думаю, что дружить можно, несмотря на пол, возраст и внешность. Для того чтобы дружить по-настоящему, надо меньше думать о себе. Эгоисты — плохие друзья. Все!»

Женя с такой силой поставила восклицательный знак, что даже порвала бумагу.

«Любовь — это просто большая дружба».

«Согласна с Женей. Эгоисты дружить не могут. Дружба требует жертв. Во имя дружбы можно сделать что угодно».

«Вопрос. Выдержит ли дружба девочек такое испытание, если обеим понравится один и тот же мальчик?»

«Нет».

«Настоящая дружба выдержит. На то она и настоящая».

«А что они сделают? Бросят жребий, что ли?»

«Не забывайте про ревность».

«Надо брать примеры из жизни».

«Кончайте писать и слушайте урок».

Катя написала последнюю фразу, подумала и забрала листок себе. Но переписка не прекратилась.

«Аня! Ты мой единственный друг. Давай докажем всем, что девочки могут дружить не хуже мальчиков».

Аня Алексеева прочитала записку, оглянулась на Надю Ерофееву и, сверкнув глазами, кивнула несколько раз головой.

Рая Логинова и Клара Холопова кончили отвечать и вернулись на свои места. Учитель вызвал к доске Ларису Тихонову, а к столу — Аню Алексееву.

Катя не заметила, как у нее утащили исписанную страничку и переслали Рае, а затем и Кларе.

Девушки внимательно прочитали переписку и записали свое мнение:

«Настоящая дружба, как и любовь, встречается очень редко. Это дано не всем».

«Дружба между мальчиком и девочкой может быть. К сожалению, некоторые родители называют их «кавалер и барышня». Почему у них такие пошлые мысли?»

Незадолго до конца урока Катя снова перехватила листок и спрятала в свой портфель.

Дружеский шарж

Марина Леопольдовна, или, как ее звали ученицы за глаза, Марина, вела свой урок главным образом на немецком языке и требовала, чтобы все ответы, обращения к ней произносились тоже по-немецки. Она считала, что десятиклассницы обязаны владеть языком.

Для того чтобы стать любимицей Марины Леопольдовны, следовало, сделав вид, что ты ее не видишь, заговорить с кем-нибудь из подруг по-немецки. Этот трюк проделывали в разное время многие десятиклассницы и закрепили его однажды тем, что во время дежурства Марины Леопольдовны устроили в классе громкий спор. Когда учительница подошла к двери узнать о причине шума, то услышала, что велся спор на немецком языке. Пораженная, она отошла чуть ли не на цыпочках, чтобы не прервать такой замечательной практики. С тех пор десятый класс стал ее любимым классом.

Раньше она равнодушно относилась к личной жизни учениц и не особенно интересовалась делами класса. Но после этого случая стала усердно, как выражались девушки, «совать нос везде», где ее не спрашивали.

После ухода из школы Зинаиды Дмитриевны Марина Леопольдовна почему-то была убеждена, что ее назначат воспитательницей любимого класса, и с нетерпением ждала этого. Появление Константина Семеновича в школе и назначение его руководителем десятого класса было серьезным ударом по самолюбию Марины Леопольдовны. Она усмотрела в этом какое-то личное недоброжелательство к ней директора и с первой же встречи не взлюбила нового учителя.

Урок немецкого языка начался, как всегда, с устного опроса. Около учительского стола стояла Нина Шарина. Слегка покачиваясь с носков на пятки и внимательно разглядывая рисунок паркета, она давала характеристику творчества Гейне.

— Довольно. Садись. Четыре, — сказала Марина Леопольдовна по-немецки.

Нина закатила глаза и, приложив руку к груди, облегченно вздохнула.

— Крылова! — вызвала учительница и быстро прошла в конец класса.

Ерофеева не успела и глазом моргнуть, как листок бумаги, который она разглядывала, едва сдерживая смех, очутился в руках Марины Леопольдовны. Так же быстро учительница вернулась к столу и, мельком взглянув на сильно покрасневшую девушку, обратилась к Крыловой по-немецки:

— Напиши мне бессоюзное придаточное предложение…

Рита повернулась спиной, и через минуту, в полной тишине, мел уверенно застучал по доске. Марина Леопольдовна села и положила перед собой отобранный листок.

Это была карикатура. Преувеличенно худой и высокий мужчина со зверским выражением на лице протягивал трем стоящим на коленях девочкам толстую палку. На палке было написано: «самовоспитание». С первого взгляда Марина Леопольдовна узнала нового учителя. Сходство было удивительное. В девочках легко угадывались Катя Иванова, Женя Смирнова и Тамара Кравченко.

— Ерофеева, что это значит? — строго спросила Марина Леопольдовна по-русски.

Надя поднялась и, потупив глаза, молчала.

— Отвечайте мне! Что это значит?

— Это?.. Марина Леопольдовна, это… дружеский шарж…

— А какое отношение этот дружеский шарж имеет к уроку немецкого языка?

Ерофеева высоко подняла брови и усиленно заморгала глазами:

— К немецкому языку?.. А разве я сказала про немецкий язык?..

— Вы, пожалуйста, не прикидывайтесь бестолковой! К старым ученицам Марина Леопольдовна всегда обращалась на «ты» и называла их по имени. Новеньким, пришедшим в школу после войны, говорила «вы» и называла их по фамилии. Надю Ерофееву она знала с пятого класса. Переход на «вы» означал крайнюю степень возмущения и неприятные последствия. Женя Смирнова не выдержала:

— Марина Леопольдовна, Надя не виновата. Это для стенной газеты. Я дала ей посмотреть. Извините… — с трудом подбирая слова, сказала она по-немецки.

— Тем хуже для тебя. Кстати, я слышала, что тебе, Ивановой и Кравченко передоверена воспитательская работа в классе, — сказала учительница. — Ну, что ж, воспитывайте. Но только, пожалуйста, обходитесь… без кулачной расправы… Бокс — это мужской спорт!

Последняя фраза ошеломила всех. У Крыловой выпал из рук мел.

Марина Леопольдовна задержала взгляд на Ане Алексеевой, но больше ничего не сказала.

Когда кончился урок, Надя догнала в коридоре уходящую учительницу и попросила вернуть рисунок.

— Ты его получишь не от меня! — сухо сказала Марина Леопольдовна.

В учительской тесно. Константину Семеновичу кажется, что тесноту создает мебель, главным образом множество стульев. С утра они чинно стоят вокруг большого длинного стола, покрытого зеленым сукном. С приходом преподавателей стулья начинают кочевать с места на место и загораживают все проходы. Тесно было и на столе от наваленных на него портфелей, сумочек, стопок тетрадей, книг. Тесно и шкафам, стоящим возле стены близко один к другому, и свернутым в трубку картам, засунутым между этими шкафами. У одной из стен несколько просторней. Там стоит диван, а над ним висит стенгазета и доска со множеством объявлений.

Большинство преподавателей вернулись с уроков. Константин Семенович с любопытством прислушивается к разговорам, присматривается к новым товарищам по работе. Вчера Варвара Тимофеевна представила его всему педагогическому коллективу. Встретили его приветливо, но все были заняты своими делами и сразу перестали обращать на него внимание. Что ж, это вполне естественно. Более подробное знакомство состоится потом, в дальнейшем. Его приняли как полноправного члена коллектива, и все остальное будет зависеть от него.

— Ну, а что вы будете делать с таким папашей? — услышал Константин Семенович голос одной из учительниц. — Вызываю его по поводу целой серии двоек дочери, а он разводит руками. «Не понимаю, говорит, что ей не учиться? Ни в чем отказа не имеет. Шелковые чулки? Пожалуйста! Новое платье? Пожалуйста! Велосипед?! Пожалуйста! Не понимаю, что ей не учиться?» — подражая отцу и разводя руками, рассказывает учительницам и почти все смеются.

— Не так уж это смешно! — с какой-то виноватой улыбкой заметил Василий Васильевич.

— Конечно, смешно! «Что ей не учиться?..» Уберите частицу «не», и он получит ответ! — почти с восторгом сказала Наталья Николаевна.

Василий Васильевич с укором посмотрел на молодую преподавательницу психологии.

— А по-моему, это очень грустно… Особенно грустно потому, что тунеядцы и лодыри часто заражают трудолюбивых учеников, — возразил он с той же виноватой улыбкой.

— Да, такие есть в каждом классе, — заметила Анна я Васильевна. — Вчера у меня тоже был разговор с одной; мамашей. Битый час она мне доказывала, что ее дочь существо особое. Нервная, чувствительная! Что насилие над ее волей неминуемо повлечет за собою психическую травму…

— А на самом деле? — спросил Константин Семенович.

— Обыкновенная девчонка. Непоседа, задира, и здоровье у нее такое, что можно позавидовать!

— Товарищи, а что говорить таким родителям, таким семьям, где существует расценка на отметки? — спросила Зоя Петровна. — Любимая дочка получила пятерку — получай пять рублей! За четверку полагается три рубля. За тройку — ничего. Это у них называется прогрессивным поощрением. Родители уверяли меня, что дочь стала лучше учиться, и я никак не могла убедить, что они воспитывают на свою же голову стяжательницу.

— Девочка убедит их в этом сама, когда вырастет, — сказал кто-то.

— Да… но слишком поздно!

В этот момент в учительскую вошла Марина Леопольдовна. Она достала из журнала рисунок и при этом проворчала достаточно громко, чтобы все слышала:

— Удивляюсь, как резко изменился класс!

Сунув журнал на место, она широким жестом положила рисунок на стол.

— Константин Семенович, извольте полюбоваться! — с возмущением сказала она.

Анна Васильевна, сидевшая поблизости, нагнулась к рисунку и удивленно подняла брови. Губы ее дрогнули, но она сдержала улыбку.

— Творчество Тамары Кравченко? — спросила она.

— Я отобрала у Ерофеевой.

Константин Семенович подошел к столу и взял рисунок. На какое-то мгновенье в учительской наступила настороженная тишина. Все присутствующие поняли, что Марина Леопольдовна разгневана неспроста, и с любопытством ждали, что будет дальше.

И вдруг учитель засмеялся. Смех его был искренний, открытый, и вызвал такое изумление на лице Марины Леопольдовны, что Анна Васильевна не выдержала и тоже засмеялась.

— Очень талантливо! — сказал Константин Семенович. — Посмотрите, Василий Васильевич, как она верно схватила мои черты.

Химик взял протянутый рисунок и, прищурив глаза, начал разглядывать.

— Вам смешно?! — с подчеркнутым изумлением спросила Марина Леопольдовна. — Не понимаю… Это же подрыв авторитета! Это же подрыв не только вашего авторитета…

Константин Семенович взглянул на химика, надеясь, что тот его поддержит, но Василий Васильевич, не желая связываться с Мариной Леопольдовной, передал листок рядом стоящей учительнице.

— На рисунке изображен я, а значит, в опасности только мой авторитет, — опираясь на палку обеими руками, мягко возразил Константин Семенович. — Уверен, что на других преподавателях это не отразится.

— Если они могли позволить подобную выходку с первого дня, то будет и продолжение… Вы еще не все знаете! Вчера у них произошла бурная сцена, и одна ученица залепила другой пощечину!

— Пощечину?! — с ужасом переспросила Наталья Николаевна. — Неужели они способны на это? Взрослые девушки…

— Я думаю, что тут дело не в возрасте, а в характере, — заметила Анна Васильевна и, повернувшие к Марине Леопольдовне, спросила: — А вы забыли то время, когда здесь были и мальчики?

— Ну, мальчики… — протянула Зоя Петровна. — Мальчики — другое дело. Если они и подерутся, то через час об этом позабудут. У девочек это сложнее.

— Ужасный класс! — тихо произнесла Наталья Николаевна, но стоявший рядом Василий Васильевич услышал этот возглас.

— Почему ужасный? Что в нем ужасного? — с недоумением спросил он.

— Все они там какие-то отчужденные, безразличные…

— Нет… Никак не могу с вами согласиться, уважаемая Наталья Николаевна! — горячо возразил химик. — В десятом классе все девочки увлекающиеся, способные?

— Все ли? — с усмешкой спросила Анна Васильевна.

— Все до одной! — твердо сказал Василий Васильевич.

— А Логинова, Крылова?

— И Логинова прекрасная ученица и Крылова — настаивал химик. — Все они, я бы сказал, прямолинейны… даже стишком прямолинейны. Но сказать, что плохие, безразличные… Нет, я этого не могу сказать.

— Я думаю, что мы с вами сойдемся на такой формуле, Василий Васильевич, — сказала Анна Васильевна, поглядывая на нового учителя: — Обыкновенные девочки, но, как говорится, «без руля и без ветрил».

— Нет, нет! — возразил Василий Васильевич. — У них светлые головы! Может быть, есть, в какой-то дозе, недисциплинированность, обычная детская несдержанность…

— В десятом классе нет коллектива! — громко сказала молчавшая до сих пор Василиса Антоновна, преподавательница математики в старших классах.

— И ничего удивительного! — сейчас же поддержала ее Марина Леопольдовна. — Класс без руководства, а девочки предоставлены самим себе…

Константин Семенович не принимал участия в разговоре, но прислушивался с большим вниманием. Услышав о пощечине, он вспомнил горящие гневом глаза Анны Алексеевой, ее порывистые движения и немного глуховатый от волнения голос. В душе он не был согласен ни с Мариной Леопольдовной, ни, тем более, с Натальей Николаевной. Он был глубоко убежден, что плохие так называемые трудные классы чаше всего состоят из детей наиболее способных, инициативных, с живым, независимым характером. Такие коллективы, если очи получают правильное направление, дают блестящие результаты, и с ними интересно работать.

Урок

Из учительской Константин Семенович вышел последним и когда остановился перед дверью класса, то через стекло увидел следующую картину.

Две девушки стояли на партах и, с ожесточением размахивая руками, о чем-то говорили. Несколько девушек сидело спокойно за партами, причем одна из них — Логинова — зажав руками уши, читала. Остальные, разбившись на две группы, горячо спорили. Они так увлеклись, что не заметили, как вошел в класс учитель.

— Темперамент — это хорошо, но за стеной находится младший класс. Вы подаете дурной пример, — заметил он, когда все торопливо разошлись и стали за свои парты. — Садитесь, пожалуйста.

Некоторое время он молча смотрел на учениц. Затем достал из журнала знакомый всем лист бумаги.

— Ерофеева!

Прежде чем встать, Надя с ужасом оглянулась по сторонам и покраснела так, как никогда еще не краснела.

— Этот рисунок мне передала Марина Леопольдовна. Скажите, Ерофеева, это ваш рисунок?

— Нет, — еле слышно пролепетала девушка.

— Кто автор карикатуры?

Надя склонила голову еще ниже и молчала. Ждать пришлось недолго. Встала Тамара Кравченко и, закусив нижнюю губу, смело посмотрела в глаза учителя.

— Это мое художество, Константин Семенович, — с трудом выговорила она. — Только я не хотела этим обидеть вас…

Все прекрасно понимали, что если Константин Семенович назначен воспитателем, то сейчас он обязан сделать выговор Тамаре за рисунок, а Наде за то, что она развлекалась на уроке немецкого языка. Так было, есть и будет. К этому давно привыкли, и весь вопрос в том, какими словами, в каком тоне и сколько времени новый учитель будет читать нотацию. Зинаида Дмитриевна оставила бы весь класс после уроков и потратила бы не меньше часа, говоря с ними о долге, о чести, о коммунистической морали, рассказала бы две-три биографии учителей, отдавших свою жизнь детям, привела бы много примеров из своей жизни. Как же поступит новый учитель?

— Мне было приятно увидеть, что в моем классе есть талантливая ученица, — спокойно сказал учитель, и все насторожились еще больше. — Карикатура говорит о том, что вы наблюдательны, умеете подметить и передать самое характерное. У меня к вам просьба: подарите мне этот рисунок на память…

Это было так неожиданно, что на какое-то время Тамара вообще лишилась способности говорить, а по классу прошел гул недоумения.

— Н-нет… его надо разорвать, Константин Семенович, — густо заливаясь краской смущения, сказали Тамара.

— Значит, рисунка вам не жаль? Тогда считайте, что мы его разорвали, — с улыбкой сказал Константин Семенович. — Садитесь, пожалуйста!

Положив рисунок в журнал, он прошел к окну, и взгляд его случайно упал на доску. На черной матовой; поверхности рамы поблескивали еле заметные карандашные записи.

— Смирнова! У вас есть резинка? — спросил он.

— Какая резинка, Константин Семенович?

— Обыкновенная резинка, стиральная.

— Есть.

— Возьмите, пожалуйста, резинку и идите сюда. Когда удивленная девушка подошла к нему, он показал пальцем на край доски:

— Сотрите, пожалуйста.

Пока Женя стирала «шпаргалку», в классе стояла такая тишина, что было слышно, как Лида Вершинина прошептала:

— Какой позор! Учитель отвернулся к окну и ждал.

Тщательно уничтожив карандашные записи каких-то дат, Женя повернулась и, погрозив классу кулаком, тихо произнесла:

— Все, Константин Семенович.

— А все ли? — спросил учитель, не поворачиваясь. — Посмотрите внимательно.

Женя подошла на другую сторону доски и здесь нашла записи формул. Константин Семенович слышал, как снова зашаркала резинка, а через несколько секунд раздался голос:

— Теперь все.

— Хорошо. Идите на место и, пожалуйста, не ставьте меня в такое положение, — брезгливо поморщившись, сказал он, поворачиваясь к классу. — Следите за собой сами… — Он не закончил фразы и перешел к столу.

— Не будем больше терять времени. Я начну с того, чем закончил вчера… Чтобы стать настоящим человеком, а значит и сознательным строителем жизни, чтобы стать коммунистом, нужны в первую очередь знания. Предмет, который мы с вами будем изучать, увлекательный, но очень сложный. Сложен он тем, что в нем нет достаточно точных определений. Я уверен, что у вас нередко происходят споры по поводу прочитанных книг. Разве вы не задаете себе вопросов, не спорите: почему, отчего и зачем? Почему, например, Татьяна полюбила Онегина? Что она нашла привлекательного в этом позере? Уверен, что вы спорили и о Наташе Ростовой. Да это и понятно. Вы переживали вместе с героями произведения и сердились за их неразумные, с вашей точки зрения, поступки. Чаще всего это происходит потому, что вы забываете, в какую они жили эпоху… Писатели-художники силой своего таланта создали нам образы людей своего времени, раскрыли их мировоззрение, условия, в которых они жили и боролись. Благодаря литературе мы с вами можем заглянуть в самые скрытые уголки человеческой души, в самые сокровенные мысли людей. Благодаря литературе мы знаем о лучших людях всех времен, знаем, к чему они стремились, о чем мечтали, и можем у них учиться. Литература делает наши чувства тоньше, глубже, и мы невольно начинаем контролировать себя, сравнивать свои поступки с поступками любимых и нелюбимых героев. Изучая литературу, мы постигаем опыт многих поколений и можем избежать грубых ошибок…

С первых же слов Константин Семенович поразил девушек. Откуда он знал, что они постоянно делают «великие открытия», высказывая, по их мнению, очень оригинальные предположения по поводу прочитанного? Действительно, о Наташе Ростовой они спорили несколько дней подряд. Кто-то высказал мысль, что Наташа — образ отрицательный; что, вместо того, чтобы заняться самообразованием или каким-нибудь делом, она ушла в детскую и опустилась как внешне, так и морально. Эта мысль вызвала резкие возражения. Мнения раскололись. Спорили на переменах, спорили дома, и даже на уроках можно было услышать шепот: «Нет, не согласна». «Да пойми ты, что она дворянка… Какой смысл ей работать?». «Зачем же тогда жить?..»

Незаметно Константин Семенович перешел к биографии Горького, и в представлении учениц встал не только яркий образ писателя-революционера, но и человека большой души, горячего сердца.

У всех сложилось впечатление, что учитель лично знал, да и не только знал, но и был дружен с Горьким с юных лет.

Это был необычный урок, и, конечно, никто из девушек не догадывался, как долго готовился к нему учитель. Влюбленный в свой предмет, он думал о нем в дымных землянках, в сырых окопах, в лютые морозы и нестерпимую жару. На марше, в минуты отдыха и даже в бою он мечтал о том, что вернется в школу и снова, как раньше, встретит любознательный блеск юных глаз. Пять долгих лет войны он боролся за свое право преподавать. Урок промелькнул с такой быстротой, что, когда раздался звонок, у всех вырвался вздох досады.

— Девочки, к следующему уроку я прошу прочитать «На дне», вспомнить другие произведения Горького, которые вы читали раньше, и подготовить вопросы, — закончил Константин Семенович и вышел из класса.

— Вот это да-а! — восторженно произнесла Женя.

— Ну что! Ну что! Теперь сама слышала! — торжествующе сказала Таня Нине Косинской, которой рассказала о сегодняшней встрече с новым учителем.

Поднялся оживленный и радостный шум.

— Девочки, только у меня в голове все перепуталось. Я ничего не запомнила, — громко пожаловалась Кравченко. — Надо было записывать.

— Это только кажется, — возразила Светлана. — Потом все вспомнишь.

— А как он говорит! — восхитилась Нина Шарина. — Я будто в театре сидела!

Впечатление от первого урока было такое, что все даже забыли о «дружеском шарже», о стертых шпаргалках и о несостоявшейся нотации. Ничего необычного в этом теперь не видели. Всем казалось, что только так и должен был поступить классный руководитель.

— Ну, девочки, нас можно поздравить! Учитель у нас получше Зиночки! — сказала Катя Иванова.

— Да что ты сравниваешь! Какое может быть сравнение? — налетела на нее Надя Ерофеева.

— Девочки, а ведь он даже переживал, — сказала Лида Вершинина. — Когда он рядом со мной стоял, я почувствовала.

— Ну, теперь держитесь! Он нам даст нагрузку, не передохнешь!

— А как он угадал насчет Наташи Ростовой? — спросила Надя.

— Подумаешь, угадал! В каждой школе, наверно, спорят, как мы, — ответила ей Клара Холопова и повернулась к Беловой: — Тебе понравилось, Валя?

Валя Белова сидела на парте, задумчиво глядя в окно. Сейчас Валя восстанавливала в памяти «лекцию» и раскладывала все по полочкам, как она выражалась. Ее блестящая память почти не нуждалась в учебниках, и она держала в голове все, что слышала на уроках. С первых слов учителя, когда он заговорил о литературе, Вале стало стыдно за свою выходку и хотелось как-то загладить вину, но самолюбие и упрямство не позволяли ей восхищаться вместе со всеми, и на повторный вопрос Клары она сердито ответила:

— Ну что такое? Я не понимаю, что вы разахались! Обыкновенный урок… Он, наверное, не первый раз читает. Наизусть выучил!

Светлана вышла в коридор и молча гуляла с Женей под руку.

Настроение у всех было радостное, праздничное, словно они только что получили очень, приятное известие…

И никому не хотелось говорить ни о чем плохом. Ни о пощечине, ни о карикатуре, ни о стертых записях.

У директора

За окнами давно темно. Наталья Захаровна собралась идти домой, но задержал завхоз. Пришлось звонить по телефону, договариваться о перевозке угля для кочегарки. Лишь только она повесила трубку, как затрещал звонок.

— Я слушаю!

— Это школа? — раздался мужской голос.

— Да.

— Кто говорит?

— Директор.

— С вами говорит контр-адмирал Косинский. Скажите, пожалуйста, почему задержалась моя дочь?

— Разве она не вернулась? — удивилась Наталья Захаровна, но сейчас же вспомнила, что днем заходила Катя Иванова и о чем-то просила. — У них комсомольское собрание!

— Но уже поздно! Она не предупредила, и мы беспокоимся.

— Сейчас я узнаю…

Наталья Захаровна повесила трубку и нажала кнопку звонка. В канцелярии, никого не было. Пришлось идти самой. Десятиклассниц она встретила на лестнице.

— Здравствуйте, Наталья Захаровна! — раздались голоса.

— Здравствуйте, девочки! Почему так долго?

— Много вопросов накопилось.

— Косинская…

— Я здесь, Наталья Захаровна!

— Позвоните домой, там беспокоятся.

— Хорошо.

Вторая смена занималась в первом и во втором этажах. Директор поднялась на третий этаж, увидела свет в одном из классов и подошла к двери. Две школьницы седьмого класса трудились над стенгазетой.

— Девочки! Пора кончать. Уже поздно.

— Наталья Захаровна, немного осталось… на полчасика!

Она посмотрела на работу, дала несколько советов и вернулась в свой кабинет. Уйти ей опять не удалось. В дверь постучали…

— Да, да… Кто там?

Вошли три десятиклассницы: Катя, Женя и Тамара.

— Вы ко мне?

— Да. Наталья Захаровна, если можно, мы хотели бы с вами поговорить…

— Садитесь.

Женя и Тамара устроились на диване, Катя осталась стоять.

Наталья Захаровна была уже в пальто. Не раздаваясь, она села на свое кресло и, откинувшись на спинку, приготовилась слушать. Она уже имела сведения о том, что произошло в десятом классе за последние два дня. Слышала о пощечине, знала о карикатуре, но по своему почину вмешиваться не хотела, Константин Семенович не нуждался в непрошенной помощи. Предупреждая учителя о том, что он получает трудный класс, она передавала сложившееся мнение. Сама же думала несколько иначе и относилась к ученицам десятого класса благосклонно. И не только потому, что они провели вместе всю блокаду. Наталья Захаровна не любила так называемых «примерных детей». Хотя такие дети и не доставляли много хлопот, но за их примерным поведением иногда скрывалось что-то другое: беспринципность, лицемерие, трусость, мещанское влияние. Она понимала, что если десятый класс и создал себе в школе не особенно лестную славу, то только потому, что не имел хорошего, руководителя.

— Итак, я слушаю.

— Мы задерживаем вас, Наталья Захаровна? — спросила Женя.

— Ну что ж… Немного — ничего. Говори, Катя.

— Наталья Захаровна, дело вот в чем… — начала Катя, опустив глаза. — Константин Семенович поручил нам… Вот нам троим!.. Он считает, что мы актив и можем влиять на девочек. Ему, конечно, трудно. Он только что поступил, никого не знает. Он сказал, что мы должны как-то действовать. А как? Что мы можем? Посудите сами! Ровным счетом ничего. Вы же знаете, какие у нас девочки… Им хоть кол на голове теши!

— У нас ничего не выйдет, — со вздохом произнесла Женя.

— Каши не сваришь! — сердито добавила Тамара.

— Сейчас на собрании я поставила вопрос о дисциплине… Чтобы никаких фокусов! — сообщила Катя.

— А какие у вас там фокусы? — спросила директор.

— На уроках переписываемся, шепчемся, ну, конечно, некоторые подсказывают… Вы сами понимаете… Куда это годится! Кажется, не маленькие.

— Ну, а что вы решили на собрании?

Катя взглянула на подруг, поправила волосы и неуверенно ответила:

— Решить-то мы решили… все, как полагается. Повысить дисциплину, поднять успеваемость. Но ведь это только на бумаге. Сегодня решили, а завтра забыли.

— На словах одно, а на деле другое, — мрачно прибавила Тамара.

— Наталья Захаровна, можно я? — сказала Женя, по привычке подняв руку.

— Говори.

— Мы, конечно, будем вести работу по комсомольской линии, и я, как староста… Мы не отказываемся. Но мы не можем взять на себя такую ответственность. Воспитательная работа — это же… вы сами понимаете что! Девочки все равно не будут нас слушать. А отвечать придется Константину Семеновичу. И вот… мы думали, думали — и ничего не придумали!

— А что говорит Константин Семенович? Он был на собрании? — продолжала спрашивать директор.

Девушки переглянулись. На комсомольских собраниях полагалось присутствовать руководителю класса, но Катя сознательно нарушила это правило и не предупредила Константина Семеновича.

— Нет… Мы хотели сначала сами поговорить по душам, — виновато сказала она. — А то как-то неудобно… Девочки бы стеснялись.

— Наталья Захаровна! — вмешалась Женя. — Он считает нас взрослыми, серьезными, и вдруг — здравствуйте-пожалуйте! Хуже маленьких. Нет, честное слово…

— Да, я верю вам, — сказала директор.

— Вчера и сегодня у нас были всякие случаи… — продолжала Катя. — Вот мы на собрании и поговорили как следует…

Наступила тишина. Девушки выжидательно смотрели на директора. За девять лет им пришлось побывать в этом кабинете много раз, правда не всегда по своей инициативе, но каждый раз после разговора с Натальей Захаровной они уходили раскаявшиеся, с твердым решением жить и работать по-новому.

— Ну, так… — сказала, выпрямляясь, Наталья Захаровна. — Мне думается, что вы не совсем верно поняли Константина Семеновича. Вряд ли он поручил вам воспитательную работу с классом!

— Точно, Наталья Захаровна! Он оказал, что мы должны заниматься воспитанием и самовоспитанием всего коллектива, — сообщила Катя.

— На этот счет существует указание министерства, — продолжала директор, не слушая Катю. — Существуют определенные правила, инструкции, и в них достаточно подробно разработано положение о воспитателях. Слова Константина Семеновича нужно понимать иносказательно. Самоуправлению учащихся мы придаем большое значение, и ничего нового здесь нет. Откровенно говоря, мне не совсем ясно, что вас смущает? У вас сильный комсомольский коллектив, неплохая стенгазета… Что вы еще хотите? Обсудили вопрос о дисциплине? Правильно! Это главный вопрос. Будет дисциплина, будет и успеваемость. Теперь потребуйте выполнения постановления… и построже. Кто у вас там особенно выделяется? Тихонова? Холопова?

— Все… — негромко сказала Женя.

— Что значит все? — нахмурив брови, спросила директор.

На этот вопрос ответить не удалось. В дверь постучали, и в комнату вошел Константин Семенович.

— Вы здесь? — с удивлением спросила Наталья Захаровна.

— Да. Задержался в методкабинете.

— Очень кстати. Вот видите, пришли за советом, — сказала она, кивнув головой в сторону смутившихся девушек. — Они вообразили, что вы им передоверили воспитательную работу с классом, и теперь не знают, что делать. Педагогику они еще не изучали, а поэтому растерялись: с чего им начинать?

— Почему начинать? — спросил Константин Семенович. — Не начинать, а продолжать.

Наталья Захаровна с недоумением взглянула на учителя, затем на учениц и, видимо, решила сейчас не затевать спора.

— Ну, хорошо. Пусть продолжать, но как? Что ж вы замолчали… Катя, Женя? Спрашивайте своего воспитателя! — обратилась она к девушкам.

— Константин Семенович, мы вас, кажется, неправильно поняли, — сказала Катя. — Вы нам говорили о самоуправлении, а мы подумали, что вы поручили нам перевоспитывать…

— Нет. Судя по дружескому шаржу, поняли вы меня совершенно правильно, — перебил ее учитель. — Я не собираюсь вас ни воспитывать, ни, тем более, перевоспитывать. Это слово — «перевоспитывать» — я вообще недолюбливаю. Мне кажется, что это выдуманное понятие. В жизни есть только один процесс. Процесс воспитания. И руководить этим процессом у себя в классе будете вы, как доверенные коллектива.

— Примерно то же самое и я говорила, — заметила Наталья Захаровна. — Нового тут ничего нет…

— Совершенно верно! — согласился Константин Семенович. — Нового тут ничего нет: советская педагогика — педагогика жизни. Руководить — это не значит водить за руку… Смотрите, как руководит партия! Она поставила перед страной великую задачу — пятилетний план — и возглавляет борьбу за выполнение этого плана. А народ ответил тем, что перевыполняет этот план. Идет дружная совместная работа. Вот это и называется руководить. Думаю, что если и вы поставите перед классом конкретную, передовую, хорошую задачу и будете вместе со всеми бороться и возглавлять эту борьбу…

— А какую задачу? — спросила Катя, не понимая, куда направляет их мысли Константин Семенович.

— Подумайте сами… Ваша задача должна быть не отвлеченная, а точная!

— Отличная учеба? — спросила Катя.

— От каждого по способностям! — прибавила Тамара.

— Да… но это очень обыкновенно! — недовольно протянула Женя, сморщив нос. — Вся школа борется за отличную учебу… Надо придумать что-нибудь такое… особенное!

— Нужно придумать какую-то форму этой борьбы. Вот, например: выступить против серости.

Тамару словно озарило. Глаза ее загорелись, и вся она как-то вытянулась.

— А что такое серость? — спросила она, поднимаясь. — Серость в нашем школьном понимании?.. Серость — это тройка! А значит, тройка — это обломовщина, перестраховка, авось да небось! — горячо сказала она, и все засмеялись.

— Правильно! — согласилась Катя. — Долби тройки! Надо учиться красиво!

— Ну вот, видите… уже нащупали что-то конкретное, — поддержала Наталья Захаровна.

— Но только без горячки, — предупредил девушек Константин Семенович. — Не спешите. «Скорость нужна, а поспешность вредна». Продумайте все как следует, предусмотрите все мелочи. В жизни бывает иногда, что очень хорошая затея проваливается, если проводить ее формально, без души. Смирнова была права, когда сморщила нос и сказала, что это обыкновенно. Под словом «обыкновенно» она имела в виду другое понятие: скучно! Я согласен с ней. Скука может убить самую хорошую затею. Даже вечер юмора и сатиры можно провести скучно.

— Мы придумаем что-нибудь, Константин Семенович! — пообещала Тамара. — Не такие уж мы… — Она хотела сказать тупые, но спохватилась и закончила: — беспомощные.

Девушки покинули кабинет директора с твердым намерением действовать.

— Они загорелись, — с усмешкой сказала Наталья Захаровна. — Но я не совсем раскусила ваш педагогический прием.

— А никакого приема нет, Наталья Захаровна. Вы поставили передо мной задачу воспитывать, вот я и занялся воспитанием.

— Но вы им слишком доверяете… переоцениваете, так сказать.

— А как же иначе? Без доверия воспитывать хорошие качества нельзя. Мы много говорим о воспитании, но ведь это все слова, Наталья Захаровна. Одними словами трудно воспитывать. Скучные моральные сентенции и нудные наставления частенько воспитывают лицемеров, ханжей…

— Я понимаю, но это все теория, а я боюсь за дисциплину… Смотрите, Константин Семенович! Распустите их, а потом пожалеете. Я, конечно, не имею права вмешиваться, но предупредить вас обязана: не переоценивайте возможностей учащихся.

Константин Семенович с удивлением взглянул на директора, но возражать не стал.

Тамара Кравченко

Из школы Тамара Кравченко зашла к Лиде Вершининой, сделала вместе с ней уроки и домой возвращалась поздно.

Проспект был ярко освещен; навстречу шагали многочисленные пешеходы; по дороге бежали машины, троллейбусы; однако противное, щемящее где-то под сердцем чувство не покидало девушку.

Тамара имела, по ее мнению, крупный недостаток, которого стыдилась и который всячески скрывала даже от близких. Она боялась лестничной темноты.

Чтобы подавить страх, взять себя в руки, она попыталась думать о другом:

«Какая Лида странная! Сколько лет мы учимся вместе и дружим, а я совсем ее не понимаю. О чем она думает, чего хочет, чем интересуется?»

Тамара считала себя единственной подругой Лиды Вершининой. Их отношения нельзя было назвать особенно задушевными, — такие уж они обе по характеру были независимые, — но все-таки, если Лида и обращалась к кому-нибудь за советом, то только к ней. Лида считала Тамару мужественной, решительной и волевой. У Тамары не было минут сомнений, колебаний, каких-то особых настроений, часто посещавших других девочек. Для нее все в жизни было ясно и определенно. Существовал только один вопрос, которого обе девушки избегали касаться: о мальчиках. Они несколько раз резко поспорили на эту тему и поняли, что никогда не договорятся, а значит, не стоит и говорить об этом.

Тамара видела в мальчиках товарищей, вела себя с ними как равная, не стеснялась, говорила только о делах и совершенно отвергала всякую возможность влюбиться или «что-нибудь в этом роде».

Лида относилась к мальчикам иначе: с точки зрения Тамары, относилась глупо, унизительно, подчеркивая, что она девочка. Правда, Лида была красива, мальчишки «таращили на нее глаза» и сами давали право так относиться к ним. Но если бы Тамара была на месте Лиды, она бы моментально «вправила им мозги на место».

И все же, несмотря на эти разногласия, Тамару постоянно тянуло к Лиде. Ей нравилось, что Лида при всех обстоятельствах держится с достоинством и просто.

Подумав о Лиде, Тамара вспомнила свой сегодняшний разговор с ее отцом.

За ужином выяснилось, что Тамара научилась управлять машиной. Сергей Иванович — отец Лиды — заявил, что он ни за что не сядет в машину, если за рулем женщина.

— Женщина отличается тем, что в критический момент часто теряется, мужчина же в такие минуты умеет реагировать быстро и правильно, — пояснил он. — Представьте, что машина идет на большой скорости и вдруг перед ней вырастает неожиданно какое-нибудь препятствие: столб, выскочившая из-за угла машина, ребенок… Что сделает женщина?

— Что?! — спросила Тамара.

— Девяносто из ста бросят руль, вскрикнут и закроют лицо руками, — уверенно сказал Сергей Иванович.

Конечно, Тамара не могла с этим согласиться и про себя удивилась, как это академик может иметь такие отсталые взгляды на женщин, но спорить не решилась. Сейчас она жалела о том, что не задала ему вопроса о других профессиях, и в частности о журналистике.

Тамара считала себя наблюдательной, находила в себе нужные качества для будущего журналиста, но отчетливо сознавала, что профессия эта требует всестороннего развития, большой наблюдательности и огромных знаний.

Задумавшись, она чуть не налетела на какого-то офицера и сейчас же отметила: «Рассеянность. Надо обратить на это внимание и заняться воспитанием внимания. Внимание — вниманию!»

Вот и дом. Жила она на пятом этаже.

— Черт возьми! Опять не горит свет на лестнице!

Тамара нащупала перила; и ноги сами понесли ее наверх. Под сердцем щемило все сильней, и казалось, что сзади кто-то, тяжело дыша, нагоняет ее. Четвертый этаж девушка миновала бегом. Вот, наконец, и дверь. Сколько раз она бегала по этой лестнице в темноте и каждый раз думала, что умрет от разрыва сердца.

«Нет! Это никуда не годится. Ну чего я боюсь? Никого нет! Какая же из меня журналистка выйдет? Смешно! Неужели у меня не хватит воли перебороть этот страх? Нужно воспитывать волю».

Приняв твердое решение немедленно заняться воспитанием воли, Тамара начала медленно спускаться вниз. По спине бегали мурашки, но она знала, что не позволит себе вернуться… И даже не оглянется, что бы ни случилось. Это помогло. Щемить под сердцем стало меньше.

Спустившись вниз, она вышла на улицу, вздохнула и, собравшись с духом, так же медленно начала подниматься обратно на пятый этаж. Это было очень трудно — удержать ноги. Тамару облепила лохматая темнота, и девушке казалось, что она может пощупать ее — стоит только протянуть руки. Руки она не протягивала, но шагала без остановки.

Вот, наконец, и пятый этаж. Вот и ручка звонка. «Теперь каждый день буду подниматься как можно медленней. Закалю волю, как сталь!» — твердо решила девушка.

Тамара застала отца за столом. Он недавно вернулся из бани и сейчас в расстегнутой нижней рубашке пил чай. Мать была уже в постели.

Отец у Тамары был, по ее выражению, «существо особое». Особенность его заключалась в том, что никогда невозможно было установить, шутит он или говорит серьезно. Выражение лица серьезное, а глаза смеются. Вот и разберись! Любил он придираться к неточным ответам дочери, делая вид, что не понял, переспрашивал по нескольку раз об одном и том же, преувеличенно удивлялся, преувеличенно сомневался и даже преувеличенно соглашался. Одним словом, он любил подзадоривать и без того горячую натуру дочери и любовался, как она «кипит». Сам же он был добродушнейшим человеком, и Тамара не знала случая, когда бы он вышел из себя или на кого-нибудь сердито прикрикнул. Работал отец на металлургическом заводе с юных лет, и она знала, что там гордятся таким мастером.

— Папа, который стакан? — весело спросила Тамара.

— Не считал. Без арифмометра в таком деле не обойтись… А где это ты загуляла?

— У академика была в гостях. Уроки делали.

— С академиком?

— С Лидой.

— О-о! Наливай себе чашечку, предложил отец.

— Не хочу. Послушай, папа. Был у нас сейчас занятный разговор. Представь себе за рулем женщину…

— Шофера?

— Да. Машина идет полным ходом, и вдруг сбоку другая машина… Что сделает женщина?

— Что сделает? Затормозит или свернет.

— А если машина выскочит близко?

— Ну, тогда расшибутся.

— Руль бросит?

— Не знаю…

— Сергей Иванович говорит, что женщина в критический момент растеряется, бросит руль и закроет лицо руками. Верно это?

— А кто такой Сергей Иванович?

— Вершинин, академик.

— Ну, значит, так и есть. Академику видней…

— Да что ты говоришь, папа! Женщина бросит, а мужчина нет?

— Может и так.

— А какая между ними разница?

— Откуда я знаю, в чем разница. Если академик говорит, — значит, у него научная база подведена!

— Ой, ей-богу! Вечно ты что-нибудь такое выдумаешь! — рассердилась девушка.

— А что ты кипятишься? Бросит не бросит… Ну, одна бросит, другая нет. Не все ли тебе равно?

— Ошибаешься. Это вопрос принципиальный. Может женщина работать наравне с мужчиной или не может?

— Этот вопрос, милая моя, в семнадцатом году решен, а вы все еще кулаками машете.

Этот ответ огорошил Тамару. «Вот история, — подумала она. — С ним невозможно спорить. Скажет что-нибудь и как в воду окунет».

— Знаешь, папа, я, пожалуй, выпью с тобой за компанию! — сказала она небрежно.

— Давно бы так!

Тамара достала из буфета чашку, налила чай, села рядом с отцом и провела ладонью по его спине.

— Вспотел-то ты… мокрый… Папа, а какой у нас учитель по литературе — лучше не придумать! Я, понимаешь, нарисовала дружеский шарж на него, а он даже не обиделся. Очень правильный человек!

— Зачем же на дружеский обижаться?

— Другая бы учительница на его месте… У-у-у! Такую бы историю затеяла! — Тамара сделала несколько глотков. — Ты только послушай, что говорил нам сегодня Константин Семенович!

— А кто такой Константин Семенович?

— Наш учитель по литературе. Какая у тебя плохая, память на имена!.. Я же тебе вчера рассказывала про него.

— Имен тысячи, а я один. Разве все запомнишь? — невозмутимо ответил отец. — Так что он говорил?

— Что? Ах, да… Что он говорил? — задумчиво переспросила Тамара. — Вот и забыла. У меня память, как у тебя…

— Девичья!

— Нам с тобой надо заниматься. Память упражнять.

— Конечно! Только у меня и делов!

— Стоп! Вспомнила! Видишь ли, в чем дело… Часто мы читаем литературное произведение и одновременно думаем — что, зачем и почему? А в результате ничего не понимаем. Всякое произведение нужно читать без предвзятого отношения к нему. Потом, когда прочитаешь, можно подумать и проанализировать: чтя хорошо, что плохо, что взволновало и почему, кому симпатизируешь, сочувствуешь и почему? Что нового узнала о жизни, о людях, об идеях? — говорила она, невольно подражая Константину Семеновичу. — А ведь что мы делаем? Мы часто произведение не анализируем, а анатомируем. Голову долой, руки, ноги долой, живот распорем и… что получается? Все разваливается, и никакого произведения нет. И удовольствия нет!

— Да уж какое тут удовольствие, если руки, ноги долой…

Тамара давно привыкла к шутливому тону отца, ли била с ним говорить и всегда находила в нем хорошего слушателя.

— Мы привыкли смотреть на все явления жизни, литературы, искусства рационалистически, — продолжала она ораторствовать, словно перед ней была большая аудитория.

— Привычка — это большое дело…

— Когда я буду журналистом… Теперь я понимаю, в каком направлении следует двигаться… Только все это надо еще крепко продумать, развить и выработать в себе. Ох! Много еще работы, папа! — закончила она со вздохом.

— Послушай-ка, Тимоша, — сказал отец и протянул ей маленькую фотографию. — Вот погляди на эту физиономию.

Девушка взяла фотографию, на которой был изображен усатый человек с гладкой прической.

— Можешь ты его срисовать в таком виде, будто он на трибуне говорит, а изо рта искры сыплются, а на другой картинке, будто он спит и искры из носа сыплются?

— А зачем это тебе?

— Для нашей стенгазеты. Надо так нарисовать, чтобы похожий был.

— Когда это надо?

— Поскорей бы.

— Уроков задают много… Ну, ладно. Нарисую.

— Ты постарайся, чтобы смешней!

Рисовала Тамара прекрасно, но почему-то не любила это занятие и быстро уставала. Выпуск стенгазеты школы она всегда откладывала до последнего дня. Учитель рисования и многие другие советовали поступить в Академию художеств, но не лежала у нее душа к рисованию. Вот и сейчас она с кислой гримасой спрятала фотографию в полевую офицерскую сумку, но отказать отцу не могла.

— Тамара, ты собираешься сегодня спать? — раздался голос матери.

— Сейчас, мама!

Девушка допила остывший чай и принялась устраивать постель. Спала она на походной складной кровати, которую отец где-то раздобыл по ее просьбе… Она приучала себя ко всяким невзгодам. Каждый журналист, как ей казалось, должен много ездить по стране, все видеть, знать и слышать. Она всегда воображала себя за рулем своей машины, в которую погружены эта складная кровать, две смены белья, чайник и кое-что из продуктов.

— Папа, ты скоро кончишь свое чаепитие?

— А что?

— Имей в виду, что много пить вредно. Человеку надо в сутки всего один литр жидкости.

— Если сорокаградусной, то это много!

— Я говорю про воду.

— Больному человеку все вредно.

— Довольно, папа! — строго сказала Тамара и унесла самовар.

Когда она вернулась в комнату, отец стоял около стола с пустым стаканом.

— Еще бы только один стаканчик… Ложись, я тебе мешать не буду.

С этими словами он ушел, захватив с собой стакан, сахарницу и маленький чайник.

Лишь только Тамара легла, на ее подушку прыгнула кошка и, ткнувшись мордой в щеку, замурлыкала.

Скоро вернулся отец и остановился у изголовья дочери.

— Ты спишь, Тимоша? — тихо спросил он.

— Нет. А что?

— Да видишь ли, какая штука… У нас на заводе идет борьба за качество… Так мы хотим, значит, обещание составить и всей бригадой под ним подписаться. Ну, ты понимаешь… Обязательство это под стекло в цеху повесить в красивой такой рамочке…

Тамара вдруг вскочила с кровати и, как в детстве, захлопала в ладоши.

— Папа! Вот это здорово!

— Ты с ума сошла, Тамара! — заворчала мать. — Дай хоть другим-то спать.

— Ты понимаешь, папа! Это как раз то, что нам надо! Мы тоже напишем обещание. Долой тройки!.. И тоже все подпишемся!

— Кого долой? — переспросил отец.

— Тройки! Тройка — это, знаешь, очень неважная продукция. Ты мне подсказал замечательную мысль! Мы сегодня с девочками думали, в какой форме начать, борьбу за лучшую учебу. Я сейчас же напишу!.. Или нет! Завтра утром, на свежую голову лучше.

— Конечно, утро вечера мудренее. Так ты мне рамочку-каемочку сделаешь?

— Сделаю! Тебе я все сделаю! Ты у меня молодчина!

— Ну-ну… А ты долго намерена на походной кровати спать? — спросил отец, отправляясь за перегородку.

— Зима наступит, я себе сделаю спальный мешок и буду спать на чердаке, — ответила Тамара.

— С тебя станет!

— А что? Буду закаляться… Но ты мне здорово подсказал! Обещание!.. Удивляюсь, как мы сами не догадались?

— Тамара, ты скоро прекратишь? — уже совсем сердито спросила мать.

— Молчу, мама, молчу…

Тамара долго не могла заснуть. Мысленно представила рисунок и в общих чертах продумала текст обещания. Засыпая, опять вспомнила собрание, и в душе возникла тревога. В классе появились нездоровые отношения. Кто, например, сказал Марине о пощечине? На собрании никто не признался. Катя подозревала Белову, но Марина Леопольдовна любила ее меньше всех. Она не раз читала нотации Беловой за самомнение, за дерзкие ответы и даже обещала снизить отметку, если та не исправится.

Немецкий язык

Последние дни установилась теплая, сухая; солнечная погода — бабье лето. Занимались с открытыми окнами. До слуха школьниц с проспекта доносился гул моторов, отрывистое кваканье машин. Вдруг откуда-то возникла музыка. Где-то завели патефон, и нежные звуки вальса, не смешиваясь с шумом улицы, проникли в класс.

Светлана сидела, положив подбородок на ладонь согнутой руки, и не мигая смотрела на брошку, приколотую на груди Марины Леопольдовны.

Учительница была недовольна ответом Косинской, сердито поправляла ее, но Светлана, словно зачарованная, не могла отвести глаз от блестящего предмета и ничего, кроме музыки, не слышала. На ее губах замерла улыбка. Широкий и мелодичный вальс куда-то звал, обещал что-то очень хорошее… Пластинка кончилась, но звуки не оборвались, а как будто улетели, растаяли, уступая свое место треску мотоцикла, быстро промчавшегося мимо.

Было жаль улетевшего вальса. Он так подходил к ее настроению и к этому яркому дню… Но вот прошла минута-другая — и снова послышалась музыка. Бойкие пальцы побежали по клавишам рояля, и следом вступила виолончель. С первой же музыкальной фразы девушка узнала произведение. «Сомнение» Глинки. Она очень любила этот романс и теперь с нетерпением ждала голоса артиста. «Кто запоет? Певец или певица? Если певец, то все будет хорошо», — задумала она.

— Светлана!

Строгий голос Марины Леопольдовны вернул ее к действительности. Девушка встала и, взглянув на доску, сразу увидела ошибку. Она уже хотела поправить Косинскую, но учительница остановила ее жестом и спросила:

— О чем ты размечталась?

— Я не мечтала, Марина Леопольдовна, — грустно ответила Светлана, перекидывая на спину косу. — Я смотрела на вашу брошку и немного задумалась.

Нагнув голову, учительница с удивлением взглянула на брошку, словно впервые ее увидела, затем потрогала рукой и, не найдя в ней ничего особенного, вопросительно уставилась на девушку:

— А при чем тут моя брошка?

— У вас очень красивая брошка, — сказала Светлана. — Раньше я ее как-то не замечала.

Марина Леопольдовна погрозила пальцем и хотела сказать: «Не хитрите со мной. Я вас всех вижу насквозь», — но вместо этого почему-то смутилась и недовольно пробормотала:

— И совершенно напрасно заметила. Это вас не касается. Садись и внимательно слушай.

Как только девушка села, она сразу же услышала пение. Романс исполнял великий Шаляпин. Какое-то время Светлана слушала романс и одновременно с этим старалась следить за ответом Косинской, но это ей не удавалось. Смысл слов чужого языка не доходил до сознания.

Наконец и Марина Леопольдовна услышала музыку и поняла, почему на лицах у девушек застыло странное выражение, не имеющее никакого отношения к немецким глаголам.

— Дежурная, закройте окно! — приказала она.

— Марина Леопольдовна, у нас так душно, — недовольно вытянув губы, возразила Смирнова, но учительница даже не взглянула в ее сторону.

Окно закрыли, музыки не слышно, а в душе у Светланы она продолжает звучать… «Напрасно надежда мне счастье гадает…»

Аня Алексеева почти совсем не знала слов романса, но музыка напомнила ей вчерашний вечер, и снова тревожное чувство сжало сердце девушки.

Вернувшись вчера из школы домой, она нашла у себя в комнате на столе записку: «Аня, обед в буфете. Меня не жди. Вернусь поздно. Мама». Такие записки оставлялись и раньше, когда у матери предполагалось какое-нибудь совещание, и Аню никогда это не тревожило. Мать ее была инженером-конструктором и работала на том же заводе, где работала до войны вместе с отцом. Прочитав записку, Аня вздохнула и, переодевшись, отправилась на кухню. Ей было грустно. Хотелось повидать мать, рассказать об уроке Константина Семеновича. Они так мало бывают вместе, только по воскресеньям, да и то если у матери нет срочной работы. На кухне Аня развела примус, поставила чайник и отправилась в комнату матери, где стоял буфет, а в нем судки: обед они брали в заводской столовой. Раньше в этой комнате жил отец, а она с матерью рядом. Кроме них в квартире сейчас живет одна бездетная вдова. Ее муж тоже погиб на фронте.

Войдя в комнату матери, Аня ощутила сильный запах духов. Духи были какие-то новые, непривычные. На кровати она увидела брошенный костюм, в котором мать ходила на работу. На полу стояла коробка из-под выходных туфель. Все это показалось Ане необычным и странным. Она заглянула в шкаф и увидела, что темно-коричневого шелкового платья нет. Значит, мать переоделась и куда-то уехала… но только не на работу. Куда же?

Пообедав, Аня села за уроки. Просидев около двух часов, она поймала себя на том, что почти ничего не запомнила из прочитанного. Решив несколько задач по тригонометрии, Аня раскрыла томик ранних рассказов Горького. На какое-то время могучий талант писатели подавил в девушке чувство безотчетной тревоги. Только услышав, что часы пробили двенадцать, она вновь вспомнила о матери. Так поздно мать почти никогда не задерживалась.

Мать вернулась около часа. Аня лежала в кровати, но не спала. Она слышала, как скрипнула дверь, щелкнул выключатель в прихожей… Мать сняла пальто, прошла к себе в комнату. Через стенку доносился стук каблуков… И вдруг она запела тихо, тихо, без слов… И это был романс, который только что исполнял Шаляпин, «Сомнение» Глинки. Минут через пять мать в домашних туфлях тихо вошла в комнату и остановилась у изголовья кровати.

— Мама, где ты была?

— А я думала, что ты спишь… Я была в театре. Уже поздно… Спи, Анечка… спи, моя девочка…

Мать погладила ее по голове, поцеловала в лоб и вышла. И рука, и губы, и вся она была какая-то прохладная, свежая; глаза блестели, а в комнате она оставила аромат духов. Ласка матери растрогала Аню чуть не до слез. Обычно отношения между ними были теплые, дружеские, но лишенные всяких сентиментов.

После ухода матери Аня долго лежала с открытыми глазами, прислушиваясь к шорохам в соседней комнате. «Ну что такое случилось? Почему мама не может надеть хорошее платье и пойти в театр? Она так много работает», — успокаивала себя девушка, но смутная тревога не покидала ее.

…Громкий голос прервал размышления Ани.

— Достаточно! — сказала Марина Леопольдовна и, пододвинув к себе журнал, взяла вставочку. — Придется поставить тройку. Жаль… очень жаль, но больше ты не заслужила. Садись.

Нина Косинская вспыхнула, быстро заморгала длинными ресницами и, неслышно ступая, как провинившаяся, направилась к своей парте. Училась Нина, хорошо, и тройка по немецкому языку больно задела самолюбие девочки. Но если бы только это… Тройка сулила ей много неприятных минут дома. Она знала, что у отца испортится настроение и за обедом он будет говорить о том, что в Министерстве просвещения правая рука не знает, что делает левая, что программа в школах недопустимо перегружена; обе бабушки и мама дня два будут бурно «переживать» это событие. Правда, мнения бабушек в конце концов обязательно сойдутся на том, что во всем виновата Марина Леопольдовна: она жестока и слишком требовательна к детям. Ниночка могла по рассеянности что-нибудь перепутать или случайно забыть, и вместо того, чтобы помочь ребенку, она и рада стараться! Одним словом, будут виноваты все, кроме Нины…

— В чем дело, девочки? — спросила Марина Леопольдовна, обращаясь к классу. — Я замечаю, что с некоторых пор вы стали хуже заниматься. Почему? Немецкий язык вам разонравился или я изменилась? Смирнова, объясните мне, пожалуйста, причину.

— Что я должна объяснить, Марина Леопольдовна? — переспросила Женя, поднимаясь и с недоумением оглядываясь на подруг.

— Почему по немецкому языку так много троек?

— Не знаю, Марина Леопольдовна. Отметки же не я ставлю.

— А вы считаете, что я ставлю ниже, чем полагается? Женя выдержала строгий взгляд учительницы и невозмутимо ответила:

— Нет. Этого я не могу сказать. Вы ставите справедливо.

— Так почему же тройки?

— Не знаю. У меня, например, нет…

— Я спрашиваю обо всех! — резко перебила ее Марина Леопольдовна. — Вы староста класса, а к тому же еще, так сказать, одна из классных руководительниц!

В ответ на эту «шпильку» Женя промычала что-то неопределенное, но сдержалась и не вступила в пререкания.

— Не забывайте, девочки, что аттестат зрелости выдают не всем. Надо работать. Пожалуйте сюда, Аксенова. Садитесь, Смирнова.

Женя долго не могла успокоиться. Ее возмутил и обидел резкий тон учительницы, а еще больше издевательская фраза о «классной руководительнице». «Почему она на меня рычит? — думала Женя. — Почему я должна отдуваться за всех? Если еще хоть раз назовет меня классной руководительницей, я ей тоже отвечу…»

И Женя начала думать о том, как и что она скажет Марине Леопольдовне в следующий раз. Через минуту, так ничего и не придумав, она взглянула на комсорга, к которой тоже относилась эта ядовитая фраза о «классных руководителях». У Кати были плотно сжаты губы, а между бровей появилась сердитая складка, вроде запятой. Значит, задело. Тамара сидела впереди и, не видя ее лица, Женя не могла определить, как Кравченко отнеслась к язвительным словам Марины Леопольдовны.

Десятиклассницы заметили, что с первых же дней появления у них нового классного руководителя Марина Леопольдовна постоянно бывает не в духе и держится с ними так, словно они в чем-то виноваты. Но в чем именно? В том, что они полюбили литературу и ждут с нетерпением уроков Константина Семеновича? В том, что они теперь много читают и тщательно готовятся к урокам своего классного руководителя? Правда, если говорить по совести, то какая-то доля истины в упреке Марины Леопольдовны есть. Увлечение литературой, конечно, сказалось на успеваемости по другим предметам. Спорить бесполезно. Стоит только посмотреть в журнал. Тройки, тройки, а кое-где и двойки. И только две ученицы — Валя Белова и Светлана Иванова — учились, как всегда, хорошо.

Обида Жени постепенно проходила. Она знала неуравновешенный характер учительницы и давно приноровилась к нему. Вот Марина Леопольдовна искоса, но вполне доброжелательно взглянула на нее и, надо полагать, уже раскаивается в своей вспышке. Женя прекрасно знала, что она была одной из лучших учениц, любимиц «немки» и часто этим пользовалась. Вряд ли кто-нибудь другой из их класса мог говорить в таком тоне с учительницей. Марина Леопольдовна прощала ей почти все.

Вызвав к доске Таню Аксенову, Марина Леопольдовна прошлась вдоль прохода между партами и уселась за свой стол. Казалось, она не обращает никакого внимания на то, что бормочет сейчас у доски Таня. Глядя куда-то поверх головы Лиды Вершининой, Марина Леопольдовна глубоко задумалась. Таня Аксенова несла немыслимую «ахинею», а учительница не слышала ее и не поправляла. В классе стояла мертвая тишина, и только одинокий голос отвечающей монотонно перебирал неправильные немецкие глаголы. Все ждали, чем все это кончится. Наконец, Таня выдохлась, замолчала и этим привела учительницу в себя.

— Ну… дальше, — сказала она не поворачиваясь.

— Все.

— Неужели все? Кто может дополнить Аксенову? — спросила Марина Леопольдовна, обводя глазами класс, но поднятых рук не было. — Смирнова!

Женя колебалась недолго. Она не сомневалась, что учительница не слышала ответа Аксеновой.

— Мне нечего прибавить… Аксенова сказала все.

Марина Леопольдовна пристально и грустно посмотрела на свою любимицу, вздохнула и взялась за вставочку.

— Ну, хорошо. Тогда придется поделить четверку на двоих. Садитесь.

И все видели, как она безжалостно поставила две двойки.

Марина Леопольдовна считала, что десятиклассницы любят ее, безгранично ей доверяют, а поэтому всегда откровенны и правдивы. Так она считала до последнего времени… И вдруг все изменилось. Раньше она подробно знала обо всем, что творилось в классе, а сейчас о происходящих событиях ей сообщала только одна Белова, да и то под секретом. Недавно было комсомольское собрание. О чем там говорилось? Что решали? Белова не комсомолка и ничего не могла рассказать. Учительница спросила о собрании Катю Иванову, но комсорг ответила, как показалось мнительной Марине Леопольдовне, очень уклончиво.

— Ничего такого не решили, Марина Леопольдовна. Поговорили о дисциплине, об успеваемости…

Учительница обиделась и не стала больше расспрашивать, но лишний раз про себя отметила, что отношение к ней резко изменилось. И чем больше она думала, тем больше убеждала себя в этом. Убеждена она была и в том, что охлаждение девочек началось с тех пор, как в школе появился Константин Семенович. У нее не было никаких доказательств для такого утверждения, но это было несомненно так. О том, как преподавал литературу новый учитель, Марина Леопольдовна не знала. Во-первых, это дело учебной части, а во-вторых, такой предмет, как литература, мог преподавать, по ее мнению, всякий грамотный человек. А вот быть классным руководителем может далеко не всякий преподаватель. Она ни на минуту не сомневалась, что Константин Семенович с обязанностями воспитателя не справится, и класс, ее любимый класс, окажется безнадзорным. История с пощечиной, злая карикатура на учителя и, наконец, нелепое поручение трем девочкам вести воспитательскую работу в классе говорили сами за себя. Услышав о том, что Константин Семенович попросил карикатуру себе на память, не наказав никого из виновных, Марина Леопольдовна так возмутилась, что готова была идти по этому поводу к директору. Снижение успеваемости по немецкому языку за последнее время она объясняла отсутствием воспитательской работы.

Поставив две жирные двойки, Марина Леопольдовна, посмотрела на пунцовую от стыда и огорчения Смирнову и спросила с усмешкой:

— Ну, а эти две двойки я поставила справедливо?

— Вы меня спрашиваете, Марина Леопольдовна?

— Ну конечно.

— Да. Справедливо. На вашем месте я бы поставил двойку на двоих, — не моргнув глазом, ответила Женя.

Соседка дернула Женю за юбку, но та отмахнулась, прошипев: «Не тронь!». В такие минуты, когда она, по выражению матери, «закусила удила», ее нельзя было остановить.

Услышав звонок, девушки облегченно вздохнули. Марина Леопольдовна видела, как звонок оживил лица учениц, и это явилось той каплей, которая переполнила; чашу ее терпения. Не заходя в учительскую, она спустилась вниз и постучала в дверь кабинета директора.

Наталья Захаровна была не одна. Напротив нее, с упрямо поджатыми губами, сидела преподавательница физкультуры Валентина Викентьевна, или, как ее звало большинство преподавателей, Валя. Девушка закончила Институт физкультуры, преподавала в школе второй год, предмет свой знала прекрасно, но увлечь девочек физкультурой не сумела: не хватало выдержки, не было необходимого педагогического такта, и на этой почве у нее постоянно возникали недоразумения, особенно в шестых, седьмых классах.

— Проходите, Марина Леопольдовна, — пригласила директор и, повернувшись к Вале, продолжала: — Ну, допустим, что вы правы. Допустим, что девочка не хочет заниматься физкультурой. Ну, а за что вы ей поставили двойку?

— Она не взяла костюма, Наталья Захаровна. Она это сделала нарочно, чтобы не заниматься, — сказала физкультурница.

— Пускай так, но ведь отметки служат для оценки знаний учащихся, а никак не проступков.

— Отметки стимулируют ученье, — упрямо настаивала девушка. — В другой раз не забудет костюма и постарается исправить двойку.

— Нет. Я никак не могу с вами согласиться. Если все учителя начнут снижать отметки за подсказку, за посторонние разговоры, за забытый учебник… Что же у нас получится?

— Повысится дисциплина! — уверенно заявила физкультурница и с видом победителя посмотрела на садившуюся в этот момент учительницу немецкого языка.

Марина Леопольдовна сразу разобралась в существе вопроса, вспомнила только что поставленные двойки и задумалась. Аксенова не знала урока и отвечала настолько плохо, что двойка — это еще была высокая оценка, но двойка Смирновой — это, пожалуй, как раз то, что отстаивала сейчас физкультурница.

— За плохую дисциплину мы снижаем отметку по поведению, но при чем здесь предмет? — продолжала возражать директор. — Как вы считаете? — обратилась она к Марине Леопольдовне.

— Вообще-то да, но я не знаю… Я не слышала вашего разговора, — уклончиво ответила та.

Наталья Захаровна с удивлением взглянула на учительницу. По педагогическим вопросам Марина Леопольдовна обычно всегда имела свое мнение и высказывала его прямо и охотно.

— Ну, хорошо. Сейчас мы спорить не будем. Быть может, мы обсудим этот вопрос на педсовете, — решила директор и записала что-то себе в блокнот.

— Я вам больше не нужна? — спросила физкультурница.

— Нет.

Валя встала и твердой, упругой походкой вышла из кабинета.

— Что у вас?

Марина Леопольдовна раскрыла журнал, посмотрела на директора, захлопнула его и пересела на место учительницы физкультуры.

— Со всей откровенностью я вам должна сообщить Наталья Захаровна, что в десятом классе катастрофа… — горячо начала она, но сейчас же поправилась. — Намечается катастрофа. Этот класс, и без того трудные последнее время совсем отбился от рук. Девочки совершенно забросили ученье, и нам не справиться. Вы посмотрите, что делается! Посмотрите в журнале… За редким исключением, — сплошные двойки и тройки. Если так будет продолжаться, то что же будет на выпускных экзаменах? Скандал! На весь район, на весь Ленинград осрамимся. Распустились вконец… Дерзят, уроков не учат, слушают невнимательно… рисуют карикатуры на учителей… Да что говорить! Дело дошло до драки!

Наталья Захаровна дала учительнице выговориться и, когда та остановилась, чтобы передохнуть, спокойной сказала:

— Вы немного преувеличиваете, Марина Леопольдовна.

— Преувеличиваю? Я-а? Наоборот!.. Я смягчаю краски и сдерживаю себя!.. У меня тут все кипит! — С этими словами она постучала рукой по брошке. — Вы послушайте, каким тоном они разговаривают с учителями! Вы посмотрите журнал! Посмотрите, как снизилась успеваемость в последнее время…

— Я видела.

— И вы остались довольны?

— Нет, но не надо горячиться. Поговорим спокойно. Успеваемость снизилась. Это верно. Ну, а в чем, по-вашему, причина?

— Говорить откровенно?

— Конечно.

— Виноват новый воспитатель… Константин Семенович!

— Да… причина в нем, — спокойно согласилась Наталья Захаровна. — Он и сам так считает.

От неожиданности Марина Леопольдовна с минуту ничего не могла произнести.

— Что значит — сам считает? — наконец спросила она.

— Мы говорили с ним неравно по этому поводу. Он очень обеспокоен создавшимся положением. Ведь он же воспитатель класса…

— В том-то и дело! — почти с радостью воскликнула Марина Леопольдовна. — Вы доверили ему перевоспитывать таких девиц… Константин Семенович человек новый. К тому же еще и больной…

Только сейчас Наталья Захаровна поняла подоплеку этого прихода и сухо перебила учительницу.

— Их не нужно перевоспитывать, Марина Леопольдовна. Они нормальные девочки, немного сбившиеся со своей колеи. Они и сами думают об этом. Скоро все встанет на свое место, я в этом не сомневаюсь. Кстати, и вам неплохо бы подумать над своей методикой…

Наталья Захаровна приложила к глазам пенсне, посмотрела на расписание и, немного помолчав, продолжала:

— Ваши часы как раз бывают перед литературой, и это налагает на вас дополнительную ответственность.

— Ничего не понимаю. Почему методика? Какая ответственность?

— Представьте себе, что после доклада обещан хороший концерт с известными артистами. Не может ли от этого доклад показаться скучным, если его не подготовить как следует, не сделать интересно?

— Школа не театр, Наталья Захаровна, а я не артистка, — обиженно возразила учительница.

— Ну, может быть, пример этот и не очень удачен, но я хотела…

— Странный пример, странная постановка вопроса, — перебила Марина Леопольдовна. — Я пришла к вам за тем, чтобы предупредить, что десятый класс катится по наклонной плоскости, а вы советуете мне подумать над методикой. Странно… Тем более странно, что вы сравниваете меня с артистом! — дрожащим от обиды и возмущения голосом сказала Марина Леопольдовна и встала.

— Не вас я сравниваю, а Константина Семеновича. А класс действительно изменился, и я уверена, что скоро изменится еще больше… — говорила Наталья Захаровна, не подозревая, какой удар она, нанесла учительнице, разрушив последнюю ее надежду получить этот класс под свою опеку.

Обещание

Встречаясь ежедневно со своим классом, Константин Семенович при каждом удобном случае давал почувствовать выпускницам, что они уже не дети и что им пора задуматься о себе, о своем месте в жизни. На уроках никогда не перебивал отвечающих, не делал никаких замечаний, а если кто-нибудь ошибался, то поправлял не сам, а давал слово другой ученице. Возникал спор, которым он внимательно руководил.

С каждым днем девушки все больше и больше втягивались в самостоятельную работу. Это было трудно, непривычно, но безусловно интересно. Некоторые из девочек столкнулись, как сказала Тамара, «с таинственным явлением». Под впечатлением уроков и бесед Константина Семеновича они перечли знакомые, неоднократно «анатомированные и анализированные» произведения, и вдруг эти привычные, набившие оскомину книги ожили и расцветились яркими незнакомыми красками. Словно это были холодные, бесцветные алмазы, но Константин Семенович навел на них искусной рукой волшебные грани, и скучные алмазы вдруг превратились в сияющие бриллианты.

Три дня тому назад на урок литературы пришла Наталья Захаровна. Жестом она посадила вставших учениц, прошла в конец класса и села на заднюю парту. Приход директора на урок — обычное явление, но все с интересом ждали, как будет вести себя Константин Семенович. За девять лет девушки видели много, как они говорили, «вторжений» в класс. Приходили инспектора гороно и роно, различные комиссии, инструкторы, какие-то заочники, практиканты, устраивались открытые уроки, и редко, очень редко учитель держал себя при посторонних так же, как всегда. Некоторые смущались и вели урок хуже, чем обычно, другие, чтобы создать выгодное о себе мнение, вызывали только отличниц. Напрасно посетители думали, что они присутствуют на обычном, рядовом уроке. Не только учитель, но и ученицы держали себя при чужих иначе. Прекращались посторонние разговоры, всячески подчеркивалась заинтересованность уроком. В классе непроизвольно и бессознательно возникал союз учителя и учениц, и союз этот был направлен против «посетителей».

Наталья Захаровна просидела до звонка, но очень скоро после ее прихода все, кроме Ани Алексеевой, рядом с которой она сидела, забыли о директоре. Ее присутствие нисколько не повлияло на урок, и от этого всем было почему-то очень приятно.

Увлечение литературой довольно быстро сказалось самым неожиданным образом. У девочек не хватало времени для занятий другими предметами. Это начинало серьезно беспокоить всех. Класс с надеждой ждал от своей тройки решительных действий. Должны же они что-нибудь придумать, если Константин Семенович поручил им воспитательскую работу. Но тройка ничем себя не проявляла, хотя все видели, что на каждой перемене комсорг, староста и редактор объединялись и о чем-то совещались. Если Катя умела скрывать секреты и ничем не выдавала себя, то у Тамары, и особенно у Жени, все ни на лице держалось выражение таинственности и озабоченности.

Два дня тому назад текст обещания, наконец, составили, и Тамара принялась за работу. Рисунок рамки она сделала в двух вариантах: один для отца, другой для себя. Наверху восходящее солнце, в лучах которого блестит одно слово — «Коммунизм». Внизу, в левом фигура рабочего с книгой и циркулем подмышкой. Это — для отца. Для себя же она прибавила еще фигуру девочки в форменном платье со школьным портфелем в руках. Правую сторону окаймила дубовыми листьями.

Отец долго разглядывал рисунок.

— Подходяще! — сказал он с довольной улыбкой. Вечером пришли Женя и Катя.

— Ну как, Тамара? — с нетерпением спросила Женя еще в прихожей.

— Готово! Проходите.

Войдя в комнату, девушки сразу увидели лежащее на столе «Обещание» и долго молча рассматривали его.

— Ничего не скажешь — хорошо сделала! — одобрила Катя. — Только нужно школьнице пририсовать комсомольский значок.

— На тебя вдохновение снизошло, — добавила Женя.

— Вот именно! С неба по веревочке спустилось, — проворчала Тамара, стараясь оставаться равнодушной к похвале. — Где же текст? Надо его еще раз посмотреть: войдет ли он в эту рамку…

Женя поспешно вытащила из портфеля папку и достала из нее большой, сложенный вдвое исписанный лист бумаги.

ОБЕЩАНИЕ

«Коммунистом стать можно лишь тогда, когда обогатишь свою память знанием всех тех богатств, которые выработало человечество».

В. И. Ленин

«Всем лучшим во мне я обязан книгам…»

М. Горький

В этом году мы кончаем школу. Путь наш, ясен, и счастье обеспечено кровью отцов. Дело за нами!

Чтобы стать умелыми строителями коммунизма, мы должны хорошо учиться. Учиться так, как позволяют нам наши силы и способности. И мы это обещаем.

Наша задача — ни одной тройки в текущем выпускном году.

Тройка — серость! Двойка — позор!

Мы обещаем помогать отстающим, чтобы весь дружный коллектив нашего класса шел одним из первых среди всех выпускных классов города Ленинграда. Это мы можем, и этого мы добьемся».

Дальше следовало свободное место для подписей, а внизу снова текст.

«Большевики отличаются от всех прочих людей таким качеством: у них слово не расходится с делом, — уж если ты сказал и обещал, то хоть в лепешку разбейся, а сделай. Вот это называется работать и действовать по-большевистски».

С. М. Киров

— Неужели и теперь у нас дело не сдвинется с места? — сказала Катя.

— Девочки, а ведь мы должны первыми подписаться, — заметила Женя.

— Конечно! Вот тебе перо и чернила. Подписывай! — предложила Тамара.

— А почему я? Начни ты.

— Ну вот… Будем торговаться! Давай я начну, — сказала Катя, отбирая ручку. — Значит, — так… Значит, всякие авось да небось — в сторону! Придется поднажать… Слышите? Мы должны служить примером, иначе никакого авторитета у нас не будет и ничего, кроме конфуза, не получится, — медленно проговорила она и размашисто расписалась.

Женя взяла ручку и задумалась.

— Что ты думаешь? Все решено! — сказала Тамара.

— Дай ей познакомиться… — усмехнулась Катя. — Она же в первый раз это читает.

— Я помню наизусть, — пробормотала Женя и глубоко вздохнула. — Ох! придется агитировать… Знаете что, девочки, нужно каждую по отдельности вызывать, а то начнутся споры, разговоры…

— Ты сначала подпиши! — остановила ее Катя. Женя еще раз вздохнула и подписала.

— Придется поднажать, — жалобно сказала она.

— Не прибедняйся, пожалуйста! — рассердилась Тамара. — У тебя и троек-то почти не бывает.

— Вот как! А какую мне сегодня двойку закатила Марина! Забыла?

— Ну это так… от злости!

Тамара подписала «Обещание» без колебаний. Училась она хорошо и не боялась предстоящих трудностей.

— Ну, а кому поручить Ларису? — спросила она подруг. — Ведь эта особа может нам все дело испортить. Я думаю, ее надо поручить Светлане.

— Нет, у Светланы дома работы много, — заступилась Женя. — Пускай ее Тамара возьмет.

— Не хочу я с дурой связываться! — сердито возразила Тамара. — Может быть, Беловой предложить?

— Ничего с Беловой не выйдет! Поручим Косинской, — предложила Катя.

— Правильно! — согласилась Женя. — А Крылову к Шариной прикрепить. Они рядом живут.

— Поругаются, — возразила Тамара.

— Ничего, ничего. Взрослые мы, наконец, или еще не взрослые? Невестами считаемся, — сказала Женя, комично разводя руками, и все засмеялись.

— Я возьму Лиду, — сказала Тамара.

— Лида не нуждается.

— Как сказать! Бывает, что и нуждается. Нападет хандра — и ученье побоку. Вы ее мало знаете.

Затем составили список и разбили всех девушек на четыре группы. При настоящей работе, или, как выразилась Тамара, «если из каждой выжать все способности», получалась такая картина:

Кандидаты на золотую медаль:

1. Белова В.

2. Иванова С.

Кандидаты на серебряную медаль:

1. Косинская Н.

2. Кравченко Т.

3. Алексеева А.

Третья группа — требующая наблюдения:

1. Смирнова Е.

2. Шарина Н.

3. Аксенова Т.

4. Вершинина Л.

5. Логинова Р.

6. Ерофеева Н.

7. Иванова Е.

8. Холопова К.

Четвертая группа — требующая буксира и усиленного внимания:

1. Крылова М.

2. Тихонова Л.

— А знаете что, девочки, — весело заключила Женя, когда они составили и обсудили список. — Ничего страшного нет! Если только захотим, все будет в порядке. Да, чуть не забыла! — воскликнула она. — Я узнала, кто сказал Марине о пощечине.

— Кто? — спросила Тамара.

— Белова! Моя сестренка-второклассница слышала их разговор на перемене.

— Женя, не отвлекайся пустяками, — остановила ее Катя. — Ну, сказала и сказала! Если бы она соврала, тогда другое дело. Пускай говорит, если хочет. Вообще, девочки, эту замкнутость надо разрушить окончательно. Нужно добиться такого положения, чтобы мы не стыдились своих поступков, а гордились ими.

На другой день условились прийти в школу пораньше и собрать подписи до начала занятий.

Первой явилась Катя. Она взяла ключ от химического кабинета и с нетерпением поджидала подруг в раздевалке. Дверь поминутно хлопала, и, оживленно болтая, перекликаясь между собой, входили стайками, парами и одиночками девочки всех возрастов. Самые маленькие приходили с бабушками, с мамами, нянями. С каждой минутой в раздевалке становилось все более шумно. Младшеклассницы совсем не умели говорить тихо. Они или молчали, или звонко кричали.

Около Кати остановилась маленькая шустрая девочка и, размахивая синим портфелем, принялась пронзительно кричать:

— Надя-а! Надя-а! Ну чего ты там застряла! Долго тебя ждать! Надя-а же! Ну что на самделе… Иди скорей!

— Слушай, от тебя просто оглохнуть можно! — сказала Катя.

Девочка подняла на десятиклассницу большие глаза и вдруг улыбнулась.

— А вы в десятом вместе со Светланой учитесь! — так же громко заявила девочка.

— Откуда ты знаешь? — удивилась Катя.

— Наша вожатая была когда пионеркой, у них тогда Светлана из седьмого была вожатая. Вот которая с вами учится. Она на сборе рассказывала и хотела позвать… — скороговоркой сообщила девочка.

— Что была? Кто вожатая? Куда позвать? Ничего не поняла.

Девчурка была очень забавная. Разговаривая с ней, Катя прозевала приход в школу Тамары и Жени и увидела их, когда они были уже без пальто.

— Ну что вы так долго? — недовольно проворчала комсорг и, не дожидаясь ответа, начала: — Наших еще нет. Делаем так. Мы с Женей берем «Обещание» и идем в химкабинет. Тамара, иди в класс и жди. Как только кто-нибудь появится на горизонте, направляй к нам. Ясно? Пошли!

В классе пусто. От нечего делать Тамара достала учебник химии, устроилась за учительским столом и решила немного подзубрить формулы.

Пришла Нина Шарина. Она обычно приходила одной из первых.

— Тамара, ты уже здесь! — с радостным изумлением воскликнула она и положила портфель в свою парту.

— Иди скорей в химический кабинет. Там тебя ждут, — не отрываясь от учебника, сказала Тамара.

— Увидишь!

— Странно! Кто меня может ждать? — пожав плеча ми, озабоченно спросила Нина. — Ты не шутишь?

— Какие могут быть шутки! Иди скорей! И, пожалуйста, без разговоров, — с раздражением сказала Тамара.

Нина не стала дальше расспрашивать. Заинтригованная, она поспешила в кабинет. Там ее действительно ждали.

— А-а! Наконец-то! Мы тебя давно поджидаем. Иди-ка сюда, голубушка! — ласково позвала Женя.

— Садись, а то еще в обморок упадешь, — усмехнувшись, сказала Катя и усадила девушку за учительский стол.

Сбитая с толку, ничего не понимая, Нина подозрительно поглядывала на «воспитателей», пока Катя не положила перед ней «Обещание».

— Читай внимательно и подписывай!

Нина быстро пробежала глазами документ и встала.

— Ну, знаете ли… — испуганно сказала она. — Вы что-то уж очень… первым среди всех… Это не выйдет!

— А ты хочешь, чтобы последним? — спросила Катя. — Подписывай!

— Это же не шутка, девочки…

— А никто и не шутит!

— Я боюсь…

— Новое дело! Комсомолка боится дать обещание учиться хорошо! Да ты в своем уме?! — возмутилась Женя.

— А вдруг я двойку получу?

— Не получишь. Мы не позволим. Подписывай! — твердо сказала Катя, обмакивая перо в чернила и протягивая его Шариной.

Нина нерешительно взяла ручку, прочитала еще раз «Обещание» и, сильно волнуясь, подписала.

— Ну что? Не умерла? — спросила Женя.

— Подписать можно что угодно, а вот потом как? Я теперь и спать, наверно, не буду!..

В это время вошла Аня Алексеева. Она молча подошла к столу, прочитала «Обещание» и, ни слова не говоря, подписала.

— Додумались, наконец! — похвалила она при этом и с удовольствием поставила точку.

— Вот как надо, по-комсомольски! — сказала Катя, обращаясь к Нине.

— Это вы сами написали? — спросила Аня.

— А что?

— Хорошо написано. Не похоже, что вы…

— Нет, мы специально писателей приглашали, — обиделась комсорг.

— Ну? А я думала, что Константин Семенович, — продолжала дразнить ее Аня.

— Он еще ничего не знает.

Вошли Светлана Иванова, Лида Вершинина и Клара Холопова.

— Ну что ж, я не возражаю… Первыми так первыми, — с улыбкой сказала Светлана, подписывая «Обещание».

— Уж очень вы размахнулись, девочки! Надо бы поскромней, — возразила Лида.

— Что значит «поскромней»?

— «Одним из первых среди всех выпускных классов города Ленинграда»… Это чересчур!

— А ты хочешь, чтобы мы были где-нибудь двадцатыми?!

— Вообще можно было не писать таких слов. Обещаем хорошо учиться — и только!

— Значит, ты не хочешь подписывать? — угрожающе спросила Катя.

— Нет, почему? Я подпишу, конечно, — вяло ответила Лида, принимая ручку от Светланы.

— Ну то-то!

Клара взяла документ, прочитала его шепотом и задумалась.

— Вот уж действительно слабый пол! — вздохнула Женя. — Ну что ты уставилась?

— Нет, это надо обсудить, девочки, — сказала Клара. — Вы придумали хорошо, и я ничего не имею против, но считаю, что надо поговорить на собрании.

— Говорить будем о том, как лучше выполнить это обещание. Подписывай.

— Подожди, Катя…

Но Катя понимала, что если начнутся споры, то сегодня они не соберут подписей.

— Ты не хочешь подписывать?

— Почему не хочу? Я только…

— Ты боишься за себя? — перебила ее Катя. — Боишься работать? Зачем же ты в комсомоле числишься? Для счету?

— Вот уж это — глупости! — рассердилась Клара. — По-моему, за меня никому еще краснеть не приход… — Она не договорила, вспомнив свою выходку в первый день прихода в класс Константина Семеновича. Взяв ручку, она подписала «Обещание».

В кабинет входили новые ученицы, с интересом читали «Обещание», подписывали и садились за свои столы.

Нина Косинская, прочитав «Обещание», сильно покраснела, взглянула на Катю, но та не дала ей ничего сказать:

— Что такое? В чем дело? Вы любите только язы ком болтать! Меньше слов — побольше дела!

Нина смутилась, подписала и ушла к столу, за которым обычно сидела.

Таня Аксенова после прочтения сморщилась и, кому-то подражая, почесала в затылке.

— Да-а!.. Це дило треба разжувати…

— Ну, Танечка… не надо жевать… — вдруг умоляюще и певуче заговорила Катя. — Неужели тебе не лень жевать?

Таня не выдержала и, смеясь, подписалась. Ее место заняла Лариса Тихонова. Девочки с нетерпением ждали, как она отнесется к «Обещанию».

— Нет, Катя! — твердо сказала Лариса. — По математике я могла бы обещать, а по остальным предметам у меня ничего не выйдет.

— Нет, выйдет!

— Да что я — дурочка, что ли! — вскипела Лариса. — Ни одной тройки?! Заболеть можно. Не буду я подписывать. Вы мне потом проходу не дадите.

— Лариса, ты же комсомолка… — упрекнула ее с места Светлана.

— Ну так что! Тебе хорошо говорить, а я не хочу срамиться.

Катя обняла девушку за плечи и дружелюбно сказала:

— Не бойся, Лариса. Мы тебя на буксир возьмем. Ты еще других перегонишь.

— Как это на буксир?

— Поможем тебе, — пояснила Женя.

— Будете за меня уроки учить, что ли, или подсказывать?

— Не говори чепуху! — рассердилась Катя. — Подписывай живо!

— Не буду! — заупрямилась Лариса.

— Ты меня лучше не зли!

— А что ты мне сделаешь?

— А то… Ты нам веришь или нет?

— Кому это вам?

— Всем нам. Комсомольскому коллективу?

С этими словами Катя показала рукой на присутствующих.

— Ну, верю.

— Тогда не ломайся, подписывай.

Лариса нерешительно взяла ручку, но, прежде чем подписать, погрозила Кате:

— Смотри… Отвечать будешь ты.

— Согласна. Я буду отвечать, а ты будешь учиться. Когда в кабинет вошла Крылова, Женя шепнула Кате:

— Этот «объект» самый трудный. К тому же она и не комсомолка.

Но Рита приятно всех разочаровала. Она прочитала «Обещание» и, видя, что большинство одноклассниц уже подписалось, ни слова не говоря, взяла вставочку и наклонилась над столом. Девушки дружно захлопали.

Появившаяся Белова в недоумении остановилась на пороге, приняв эти аплодисменты на свой счет.

— Валя, иди сюда! — позвала Женя. Когда та приблизилась, Женя протянула «Обещание»: — Читай!

— Что такое?

— Вот — познакомься!

Во время чтения на лице Беловой появилась презрительная улыбка. Дочитав до конца, она пожала плечами:

— Я в этом не нуждаюсь. Пускай обещают те, кто плохо учится, — отрезала она и направилась к своему столу.

— Подожди, подожди… Ты с ума сошла! Это же общее дело! — возмутилась Женя.

— Пожалуйста! Разве я вам мешаю?

— Но ты остаешься в стороне, — сказала Катя.

— Наоборот! Отметки мои можете показывать в своих отчетах, если это вам надо, но подписываться я не буду. Я учусь для себя, а не напоказ…

— Ошибаешься! Учишься ты для Родины! — возразила Катя.

— Общие слова!

— Это ее личное дело, — едва слышно, подчеркивая слово «личное», сказала Аня, и все вспомнили, что это слово Белова употребляет очень часто.

Катя решила сейчас не спорить с Беловой, потому что пришли Надя Ерофеева и Рая Логинова, а следом за ними и Тамара.

— А зачем это нужно? — спросила Логинова, пожав плечами, и, не дождавшись ответа, подписалась.

Надя всплеснула руками:

— Ой, девочки! Вот уж я никак не думала! Вы это хотите в газету послать?

— Никуда мы посылать не будем. Подписывай! — заторопила ее Катя.

— Одну минуту, Катя… — попросила Надя и направилась к столам. Все поняли, что она хочет посоветоваться с Аней, и засмеялись.

— Подписывай скорей! — крикнула Аня с места.

— Ты думаешь?..

— Вот чучело! У тебя же своя голова на плечах! — рассердилась Тамара.

Надя вернулась к столу, взяла ручку, но, прежде чем подписать, с сожалением сказала:

— Значит, я последняя.

Катя встала на место учителя, подняла руку и, когда все стихли, заговорила, как-то особенно торжественно и взволнованно:

— Девочки! Товарищи! Я хотела вас поздравить с очень серьезным делом. Но помните, что «Обещание», которое мы сегодня подписали, это не только красивые слова… Это такие слова, за которыми должны быть и дела. Мы будем бороться, как подобает комсомольцам, чтобы «Обещание» выполнить. Имейте это в виду… Тетерь мы связаны «Обещанием» и должны помогать друг другу. Мы отвечаем за всех. Может быть, кому-нибудь кажется это маленьким делом, незначительным… Это я считаю неверным. Маленьких дел вообще нет! Большие дела складываются из маленьких. Ни одной тройки в текущем году — вот наша конкретная задача! Подумайте сами и согласитесь, что наш класс вполне может учиться на четверки и пятерки. Если же мы получаем тройки, то причина этому чаще всего — лень… Конечно, бывают и другие причины, но мы каждый раз будем их выяснять и устранять. Можете не сомневаться, что пятерок хватит на всех и учителя любят их ставить…

— Например, Марина! — раздался голос.

— А что Марина?

— Если кого невзлюбит, — пятерки не дождешься.

— А кого она невзлюбила из нашего класса? — спросила Катя, но, сообразив, что продолжение такого разговора может привести совсем не туда, куда надо, замолчала.

Устраивать пустую перебранку по мелким и личным мотивам сейчас не хотелось. Настроение у всех было приподнятое, «значительное», как она подумала про себя. К счастью, кроме Жени никто не мог сегодня пожаловаться на Марину Леопольдовну, и поэтому Катин вопрос остался без ответа.

— Скажи о серости и красоте, — подсказала Тамара. — Потом, — ответила ей Катя. — Когда поговорим с Константином Семеновичем.

— Только чур! Сегодняшний день не считается! — вдруг крикнула Надя, и девушки засмеялись.

— А куда вы передадите «Обещание»? — спросила Лариса.

— Никуда. Это «Обещание» мы повесим в классе.

— И все учителя будут читать! — ужаснулась Надя. — А что ты испугалась? — спросила Женя.

— Пускай читают. Мы же не собираемся у них пятерки воровать. Заработаем!

— Как это все неумно! — внятно произнесла Белова, и все повернулись к ней.

В это время в кабинет вошел Василий Васильевич, и замечание Беловой осталось без ответа. Начался урок.

Константин Семенович

Оля — очень пытливая, находчивая и самостоятельная девочка. Хотя мама и называла ее Лялькой, папа — Лешкой, а бабушка — Олюшкой, она твердо знала, что настоящее ее имя Ольга Константиновна Горюнова и живет она на улице Куйбышева, дом двадцать два, квартира тридцать четыре.

Сегодня утром, когда она одевалась, мама сказала: — Лялька! Какая ты старая! Скоро тебе уже стукнет пять лет!

Эта фраза сильно озадачила девочку, но в тот момент у нее никак не застегивался лифчик, и поэтому она не успела расспросить: кто стукнет, за что стукнет и больно ли стукнет. Пока она одевалась, умывалась и причесывалась, мама ушла в магазин покупать продукты на обед. Вопрос оставался невыясненным, но папа был дома, и девочка, захватив свою куклу Наташу, отправилась к нему.

В дверях она остановилась. Оля знала, что, если папа или мама сидят за столом и читают, им не надо мешать. Все равно играть они не будут, сказку не расскажут, на вопросы не ответят. Мама чаще всего выгоняла ее из комнат, а папа позволял оставаться, если она не шумела и занималась своими делами.

Так она полупила и сейчас: на цыпочках, не дыша, прошла к дивану и положила на него куклу.

С папой Оля познакомилась этой весной, и он действительно оказался хорошим. Раньше, когда они жили далеко от Ленинграда, Оля знала, что у нее есть папа. Много раз она видела его вещи: костюм, тот самый, который сейчас на нем надет, портфель, галстуки, шапку, видела даже фотографию, но какой он есть «на самом деле», она не знала. Может быть, хороший, а может быть, какой-нибудь другой. Мама часто рассказывала, как папа воюет с фашистами, показывала письма и при этом тихо плакала. Потом, когда пришла победа и они вместе с другими поехали на поезде в Ленинград, мама говорила, что папа серьезно ранен, лежит в госпитале, но почему-то смеялась.

Первая встреча с отцом была особенная. В госпиталях Оля бывала уже несколько раз. В детском саду разучивали стихотворения и песни, а потом ходили в госпитали как шефы и выступали. Раненые хлопали им, угощали конфетами, и вообще малышам было интересно.

Но тут все случилось совсем по-другому. Как только они пришли в госпиталь и мама надела белый халат, Оля вдруг испугалась и расплакалась.

— Лялька, что с тобой? О чем ты плачешь? Глупенькая! Мы же к папе сейчас пойдем. Ты увидишь своего папу… Понимаешь? Папа тебя очень-очень любит, — убеждала мать.

Никакие уговоры не действовали. Татьяна Михайловна растерялась, не зная, что делать с дочерью. Девочка наотрез отказалась идти в палату. Пришлось подождать, пока она успокоится. Минут через десять, когда слезы прошли и Оля стала отвечать на вопросы сиделок, Татьяна Михайловна сказала:

— Ну, хорошо. Ты меня подожди здесь, а я пойду к папе и окажу, что ты не хочешь с ним знакомиться.

Оля ухватилась за полу халата и усиленно замотала головой.

— Но как же быть? Ведь он ждет нас. Может быть, ты все-таки передумаешь и пойдешь?

Девочка смущенно взглянула на мать и утвердительно кивнула.

В коридорах встречались раненые. Некоторые заговаривали с ней, здоровались, гладили по голове, наклонялись и о чем-то спрашивали, и каждый раз Оля со страхом думала, что это и есть папа. Наконец, они вошли в какую-то комнату, где стояло много кроватей. Оля испуганно смотрела по сторонам, но мама настойчиво тянула ее в конец комнаты. Они остановились возле кровати, на которой лежал, закрытый до груди серым одеялом, незнакомый человек. Как во сне, Оля слышала над своей головой мамины слова:

— Ну, вот она… Видишь, какая дикарка… Не понимаю, что с ней такое случилось…

Девочка стояла, держась за юбку матери, и не отрываясь смотрела на раненого.

Долго, очень долго они молчали. Наконец он с трудом что-то проглотил, протянул руку и тихо сказал:

— Здравствуй, мое солнышко!

Оля привыкла ко всяким именам. Бабушка часто называла ее «ягодкой», «ласточкой», «капелькой», «кралечкой», и это совсем не трогало ее сердца. Но «солнышко» этот раненый произнес так, что девочка сразу почувствовала к нему полное доверие. Оля еще не могла примириться с тем, что этот незнакомый человек и есть тот папа, о котором она так много думала последнее время. Папу она представляла каким-то другим…

После его слов она нерешительно отпустила мамин халат и, сделав шаг к кровати, положила свою ручку в руку отца.

Первая встреча произвела на нее большое впечатление. Дома она по нескольку раз рассказывала про папу бабушке, обеим куклам, безухому Мишке. С этого дня папа стал незримым участником всех ее игр. Перед сном, вместо сказок, она требовала какого-нибудь рассказа о папе.

Когда через день они снова собрались в госпиталь, Оля захватила с собой куклу и все время торопила мать. Всем, кто с ней заговаривал в трамвае, она сразу же сообщала, что едет к папе, что он победил всех фашистов, скоро поправится и будет учить в школе детей.

На этот раз она смущалась только первые несколько минут. Освоившись, девочка начала оживленно болтать о том, как она ехала в трамвае, что видела на улице, какие у нее игрушки… Константин Семенович с улыбкой слушал дочь, гладил ее по голове и часто вздыхал… Прошло полгода. Папа вышел из госпиталя и стал как все папы. Оле кажется, что знает она его очень давно и всегда любила. И всегда он был такой, как сейчас, и всегда ходил с палкой… Забравшись на диван, девочка принялась за дела. Кукла Наташа до сих пор была не одета, не причесана и не умыта.

— Ай-ай-ай! — бормотала шепотом Оля, снимая с куклы платье. — Большая девочка, и не умеешь сама одеваться. Какой стыд! Посмотри на себя в зеркало. На кого ты похожа? Чистая мазилка… Неряха-растеряха… Снятое платье она несколько раз встряхнула, разгладила ладонями на диване и вдруг остановилась с озадаченным видом.

«Как же так? Разве так бывает на самом деле?», — подумала она.

Положив платье, Оля соскочила на пол, подошла к тумбочке, взяла ножницы и, вернувшись назад, принялась за работу. Первым делом необходимо было выстричь на кукольном платье хотя бы две дырки. Это оказалось не так просто. Большие ножницы совсем не слушались Олиных пальцев.

Константин Семенович готовился к уроку и не видел, что делает за его спиной дочь.

Когда дырки были вырезаны и Оля обдумывала, что ей делать дальше, в комнату вошла мать.

— Лялька, что ты делаешь! Кто ей дал ножницы? Ты же испортила платье! Зачем ты его режешь?

Девочка посмотрела на мать, затем на отца и, удивляясь недогадливости взрослых, ответила как можно убедительней:

— Мама, они же носятся! Родители засмеялись.

— Что ж… Лешка права, — согласился Константин Семенович. — У всех одежда стареет, рвется, а у куклы до сих пор новая… Ну, а что ты намерена дальше делать?

— Что ли ты не знаешь? Заплатки заштопать!

— Все правильно, — усмехнулся он. — Логика железная.

— Не совсем правильно, — возразила мать. — Начала с куклы, а кончит своим платьем. Давай-ка сюда ножницы… Иди к бабушке. Не мешай папе работать. Ему скоро надо в школу идти.

— Ну, мама! Я же буду хорошенько сидеть…

— Нет, нет! Иди к бабушке и не спорь.

Оля умоляюще взглянула на отца, но тот молчал. Приходилось подчиняться. Папа всегда с мамой заодно. Вот бабушка — это другое дело. Бабушку можно и не слушать, и даже немного покапризничать, если нет ни папы, ни мамы.

— Устал, Костя?

Татьяна Михайловна подошла к мужу и обняла его за голову. Она до сих пор еще не могла освоиться со своим счастьем. Судьба сохранила ей любимого человека, мужа и друга, и они больше никогда не расстанутся.

Она была моложе Константина Семеновича, и сейчас, когда на лице его еще не стерлись следы страшной: войны, это было особенно заметно.

Впервые он увидел ее в сороковом году на своем уроке. Ему было тогда тридцать лет. Она скромно сидела на задней парте, раскрыв перед собой толстую тетрадь и держа наготове вечное перо. За последние годы; на его уроках побывало немало практикантов из педвуза, и большинство из них не оставили в памяти даже имен. Таню он запомнил сразу и навсегда. Весь день ему казалось, что она где-то поблизости. А вечером, когда он правил дома ученические тетради, он вновь видел темные, немного испуганные глаза девушки. В те дни Константин Семенович преподавал особенно хорошо, и Таня не подозревала, что ее присутствие вдохновляет учителя. Каждый его урок все шире открывал для Тани педагогические просторы. Если у нее и были раньше какие-нибудь сомнения в выборе профессии, то тут они рассеялись окончательно. Она выбрала правильный путь. Хотелось скорей и лучше закончить педвуз и идти на самостоятельную работу. Да это и понятно: работа мастера заразительна. Наблюдая за умелыми руками, всегда хочется подражать и делать так же ловко, легко и красиво.

Скоро Таня поняла, что влюбилась в этого высокого, умного, талантливого педагога. Ну что ж! Так бывает со всеми. Она давно мечтала о любви и, глядя на подруг, даже удивлялась, что до сих пор ни разу не влюбилась.

Только потом, когда между ними уже все было решено и нужно было сказать об этом матери, Таня вспомнила, что Константин Семенович старше ее на целых десять лет. Она не сомневалась, что Арина Тимофеевна будет этим недовольна. Но когда Таня рассказала ей о своих чувствах и призналась, что жениху уже тридцать лет, мать ответила почти пословицей:

— Для молодого человека, Танечка, любовь — игрушка, а для зрелого она — прочный дом. Молодой не ценит, что легко дается, и не бережет любовь.

Так они поженились, и Таня до сегодняшнего дня убеждена, что другой такой счастливой женщины нет во всем свете.

— Ты устал, Костя? — спросила она, усаживаясь на ручку кресла и пальцами разглаживая морщины на переносице мужа.

— Нет, я не устал, Танюша.

— А почему ты хмурый?

— Я не хмурый. Просто я немного озабочен. Надо что-то делать с моими девчонками. Увлекаются литературой, а все остальное кое-как… Жалуются, что не хватает времени.

— А ты знаешь, что они правы? Программа действительно перегружена, Костя. Мы вчера подсчитывали и выяснили, что в средних классах дети работают по восемь, девять часов, а старшеклассники по десять и даже по двенадцать, с маленькими перерывами. Это ненормально.

— Не спорю.

— Способным еще ничего, а средненьких просто жалко… Послушай, Костя, я хотела с тобой посоветоваться. У меня в классе есть две девочки-подруги. Учатся они неплохо, но держатся вне коллектива, особняком. Жизнью школы совсем не интересуются, все высмеивают, дают подругам обидные прозвища… Обе способные, я бы даже сказала — талантливые. Одна хорошо рисует, другая пишет стихи, много читают…

— Ну, так что же?

— Никакими силами не могу втянуть их в общественную работу. Не понимаю, откуда у них такое высокомерие, скептицизм!

— Причина, может быть, в семье, Танюша. Попробуй использовать их наклонности. Ты говоришь, они любят все пересмеивать, дают прозвища… А хорошо они это делают? — спросил он и сейчас же пояснил: — В том смысле, что — метко, зло, остроумно?

— Метко-то метко, да не всегда справедливо.

— А ты дай этому полезное направление… Стенная газета, пожалуй, не для них. Пресно! Надо что-то такое новое, с романтикой… И чтобы они сами были инициаторами. Ну, например, школьный сатирический журнал. Я тоже думаю над этим. Сатира, смех — незаменимая форма для воспитательной работы.

— Да. Это может им понравиться… — неуверенно согласилась Татьяна Михайловна, еще не совсем представляя, сумеет ли она организовать такой журнал.

— Но только нужно найти какой-нибудь любопытный образ, Танюша… Что-то вроде «Крокодила», но более близкий детям. Ты понимаешь? От его имени рассказывать о школьных делах.

Татьяне Михайловне понравилась мысль, и она все с большим интересом слушала мужа. О школьном журнале или альманахе она и сама думала раньше, но не о сатирическом. Среди ее девочек было немало пишущих стихи и рассказы, но сочинительство их носило подражательный характер и темы не имели ничего общего со школьной жизнью. Было бы очень хорошо переключить внимание детей на близкие им, знакомые темы. Если бы запечатлеть в художественной форме все значительные события и поучительные случаи учебного года, то такой журнал в конце концов мог бы стать историей школы.

— Мне почему-то кажется, что для успеха подобного журнала очень важно найти название, — продолжал Константин Семенович. — Я уверен, что это окажется совсем не легким делом. Надо будет как следует подумать об этом…

В этот момент в коридоре раздался звонкий голос дочери:

Я от бабушки ушел,

Я от папочки ушел,

Я от мамочки ушел,

Я от Ляльки ушел…

Татьяна Михайловна взглянула на мужа, и оба засмеялись. Песенка девочки была прямым ответом и случайным, но как будто очень подходящим предложением.

«Колобок», — подумал Константин Семенович. — Да ведь это как раз то, что нам надо. Какой советский ребенок не знает этой обаятельной русской сказки! Кругленький колобок — по характеру добродушный, озорной и насмешливый. Колобок может появляться где угодно. Он все видит, слышит и понимает. Катается из класса в класс, а на уроке лежит спокойно где-нибудь в парте или на окне. Он может бывать везде: в учительской, в семье ученика, в кино, на улице, на собраниях, на педсовете. От его имени можно составлять поговорки, песенки, задавать задачи, смеяться над провинившимися, разоблачать, критиковать. Колобок будет заступаться за обиженных, нападать на лентяев, на зазнаек, на лгунов, хвастунов. Колобок несложно и нарисовать».

— А ведь это, кажется, подходит, — задумчиво произнес он.

— «Колобок!» Конечно, «Колобок», — лучше и не придумаешь! — воскликнула Татьяна Михайловна.

Услышав название любимой сказки, Оля поспешно вбежала в комнату.

— Ну, мама-а! — недовольно вытянув губы, протянула она. — Зачем ты без меня?

— Что без тебя, Ляля? — спросила мать, не понимая, почему обиделась дочь.

— Что, что! Я же не глухая стала. Ты папе про колобок рассказываешь, а меня не позвала.

— Да-а! Это нехорошо, — оказал Константин Семенович. — Все сказки, какие есть на свете, принадлежат Лешке. Она их полная хозяйка… Ну иди сюда, моя детка.

Вытянутые губы расползлись в улыбку. Бросив свою куклу на диван, Оля подбежала к отцу и проворно забралась на колени.

— Что тебе рассказать? Про волка и козлят?

— Нет. Ты лучше расскажи… расскажи про соломинку, лаптя и пузыря!

— Про соломинку, лапоть и пузырь, — поправил отец. Константин Семенович знал много сказок и почти все их в разное время рассказывал дочери. Оля всегда слушала отца с наслаждением, хотя любила только немногие из сказок. Это была загадка для родителей-педагогов. Любимые сказки девочка знала наизусть, рассказывала сама, но готова была слушать их ежедневно. И каждый раз, когда «пузырь лопался от хохота», Оля хлопала в ладоши и смеялась, словно слышала сказку впервые.

Татьяна Михайловна сказку слушать не стала, а ушла на кухню помогать матери.

С минуту девочка возилась на коленях отца и, устроившись удобно, затихла. Прослушав сказку, она потребовала другую, но Константин Семенович, взглянув на часы, заторопился:

— Нет, родная, мне пора идти в школу. Скоро у меня урок. Вечером я тебе расскажу две сказки…

— Про медведей. Да?

— Хорошо. Расскажу про медведей.

— И про колобок. Да?

— Можно и про колобок.

— Только лучше пускай лиса не съедает его…

— Нет, нет. Колобок мы отправим теперь в школу, и пусть он там живет.

— Он, что ли, будет учиться?

— И сам будет учиться и других учить…

— Папа, а сколько колобку годов?

— Сколько колобку лет? О-о-о! Ему много лет! Больше ста, может быть, даже двести!

Такая цифра ничего не говорила Олиному воображению, и она оставила колобок в покое.

— Папа, а вечером ты расскажи, знаешь про что?

— Про Ивана-царевича и серого волка?

— Нет… Лучше про Красную Шапочку.

— Хорошо, милая, но сейчас мне надо идти. Вечером мы поболтаем с тобой подробно. Ну, поцелуй меня, Лешка.

Нагибаться ему было трудно, и поэтому Оля быстро вскочила на стул и обняла отца за шею.

— Я скоро вернусь. У меня только два урока, — сказал он. — А ты будь хорошей девочкой. Слушайся бабушку и не шали.

— Совсем не шалить?

— Немножко можно, но не очень.

— Чуть-чуть… да?

— Вот, вот… чуточку… Лешка ты моя, Лешка! Ну, до свиданья, солнышко…

Шагая по улице, он был под впечатлением этой сцены и думал о детских сказках. Ему, как педагогу, хотелось понять, почему именно те, а не другие сказки любила дочь.

Любимых сказок было немного: «Три медведя», «Пузырь, соломинка и лапоть», «Колобок», «Курочка ряба», «Волк и семеро козлят», «Красная Шапочка»… Вот, пожалуй, и все. В чем тут дело? В чем секрет успеха? Что нравится ребенку с этих сказках? Несколько раз наводящими вопросами он пытался выяснить эту загадку, но так ничего и не выяснил. Оля не могла объяснить, почему она любит эти сказки больше, чем все остальные.

Высокая оценка

В большую перемену Катя, Женя и Тамара поджидали классного руководителя на площадке лестницы. Следующий урок — литература, и Константин Семенович должен был прийти с минуты на минуту. «Обещание», свернутое в трубочку, Катя держала в руках.

— Интересно все-таки, как он отнесется?

— Он скажет, что это глупость, — насмешливо ответила Тамара. — Плод незрелых умов. Скажет, что для пятых, шестых классов это подходит, но для выпускниц как-то неудобно…

— Не выдумывай, пожалуйста, — рассердилась Женя. — Даже рабочие дают такие обещания.

— Сравнила тоже! Хорошо учиться мы обязаны. Это норма. Если бы мы сверх нормы что-нибудь обещали…

— Довольно тебе болтать! — с досадой остановила Тамару Катя. — Вот Белова меня беспокоит…

— Силой же не заставить, — пожав плечами, сказала Тамара.

— Она мне говорила, что «Обещание» ее даже оскорбляет, — сообщила Женя, которая только что пыталась еще раз убедить Белову подписать «Обещание». — Она, видите ли, не нуждается в таком «подхлестывании».

— Неужели так и сказала! — удивилась Тамара. — В подхлестывании?

— Да.

— Вот дура упрямая!

— Это не упрямство, — возразила Катя. — Я думаю, что она обиделась на весь класс из-за истории с Аней. Пощечину она не скоро забудет, девочки.

— При чем тут пощечина?! Что, она теперь всю жизнь будет переживать эту глупую историю! Не хочет подписывать и не надо!

— Нет, я не согласна с тобой, Тамара, — горячо возразила Женя. — Так ставить вопрос нельзя. Это не по-комсомольски. К Беловой надо найти подход.

— Что такое? Подход? Очень нужно! Ты, конечно, готова всех под свое крылышко взять. У тебя самолюбия нет, Женечка.

— Не спорьте, — вмешалась Катя» — Подход не подход, а с Беловой нам придется повозиться. Вот увидите! На лестнице появился Константин Семенович.

— Здравствуйте, Константин Семенович! — издали приветствовали девушки учителя.

— Здравствуйте!

— Константин Семенович, нам нужно с вами поговорить, — сказала Катя.

— Пожалуйста! Если хотите, пройдемте в библиотеку.

— Константин Семенович, у нас есть ключи от химического кабинета, — сообщила Тамара.

Учитель взглянул на озабоченные лица девушек и молча направился вперед по лестнице.

— Вот затеяли мы такое дело, Константин Семенович, — нерешительно сказала Катя, когда они открыли дверь и прошли в кабинет.

Она развернула лист бумаги и, придерживая сворачивающиеся края пальцами, положила его на ближайший стол. Учитель неторопливо сел и внимательно прочитал документ.

— Вот оно что! То-то я смотрю — у вас вид заговорщиков. Рисовала Кравченко? — неожиданно спросил он, как будто это имело какое-то значение.

— Я.

— У вас определенные способности! Очень неплохо оформлено…

— А написано как? — спросила Тамара, сильно покраснев от похвалы.

— Как написано, это не так уж важно. Важно, что здесь написано. Я хочу знать, хорошо ли вы понимаете, к чему вас обязывают слова товарища Кирова. Вы подумали об этом?

Разочарованные девушки повернулись к Тамаре и встретили в ее глазах насмешливый огонек.

— Я же вам говорила… — тихо сказала она. — Плод незрелых умов…

Обидно. Все они в душе были уверены, что «Обещание» обрадует классного руководителя, что он поздравит их, похвалит за инициативу, пожелает успеха… А вместо этого — обычный тон.

— Что же вы от меня хотите? — спросил он, внимательно глядя на обескураженных учениц. — Дело вы затеяли большое, и трудно сказать, во что оно выльется.

Начало сделано, но ведь обещать можно что угодно. Весь вопрос в том, насколько это выполнимо… Хватит ли у вас воли и выдержки довести дело до победы…

Он встал и без палки прошелся перед столами. На уроках он тоже большей частью находился на ногах, — видимо, это была привычка.

— Кстати, все подписали «Обещание»? — спросил Константин Семенович.

— Белова отказалась подписывать, — сообщила Катя.

— Почему?

— Она из упрямства не подписала, Константин Семенович, — уверенно сказала Тамара. — Слишком задирает нос. Она всегда была такая индивидуалистка.

— Это грустно, если она всегда такая. Ну, а что вы решили делать дальше?

— С Беловой?

— Сначала поговорим о тех, кто подписал.

— Прежде всего мы хотели с вами посоветоваться…

— Я готов, но ведь вы, наверно, думали не только над текстом обещания?

— Конечно, нет! — поспешно подтвердила Катя. — Мы много чего задумали. Во-первых, мы хотим каждую тройку обсуждать на собрании, выяснять причины…

— Раз в неделю будем выпускать боевой листок, — сообщила Тамара.

— Отстающих возьмем на буксир, — добавила Женя.

— Вот это уже дело… Вот это хорошо, — кивая головой, говорил каждый раз Константин Семенович и слушал с таким интересом, что девушки оживились.

Хотелось подробно рассказать о намеченном плане борьбы.

— Боевой листок мы хотим назвать «Будем красиво учиться», — начала Тамара. — Как мы тогда и говори ли… Против серости, за красоту, но в широком смысле! Все согласились, что красота может быть в поведении, в знаниях, в умении, в характере, в поступках…

— Тройка — посредственность! — подхватила Женя. — За тройкой скрывается лень. Это скука, вялость! А пятерка — это красота, потому что за ней стоят хорошие качества человека. Если я получила пятерку, — значит, я не глупа, старательна, трудолюбива. Я даже считаю, что пятерка — это радость, бодрость, хорошее настроение. И не только свое, но и для других. Ведь настроение передается… Правда, Константин Семенович?

— Безусловно.

— А знаете, Константин Семенович, выяснилось, что понятие о красоте имеет большое значение для наших девочек, — сказала Катя.

— Это вполне естественно, — заметил Константин Семенович. — Значит, вы все продумали и понимаете, какую берете на себя ответственность? — спросил он и достал из портфеля новую тетрадь. — Кое-что мы запишем. Давайте набросаем план. Точнее, приведем в порядок то, что вы наметили. Боевой листок — это хорошо, но лучше, если это будет не боевой листок, а еженедельная сводка. Боевой она будет по духу. Не возражаете?

— Есть. А название «Будем красиво учиться» оставим? — спросила Тамара.

— По-моему, — да.

— А не очень это… с претензией?

Тамара загорелась. Мысленно она уже представила, как будет выглядеть сводка, и ей не терпелось начать работу. Сейчас перед ней была точная, интересная и трудная цель… Это не то, что стенгазета!

— Константин Семенович, а как же быть со стенгазетой? — настороженно спросила она.

Учитель прекрасно понимал настроение девушки. Редакторство было для нее обязательным поручением. Ей надоело уговаривать и упрашивать подруг давать заметки, править их и по существу одной выпускать стенгазету. Задуманная сводка мало чем отличалась от той же стенгазеты, но ей казалось, что это другое, новое, нужнее и необычнее. А главное… сводка придумана ими, и от них зависит сделать ее боевой, острой, действенной.

— А мы закроем стенгазету, — лукаво прищурившись, сказал он.

— Вот это правильно! — обрадовалась Тамара. — Она мне все жилы вытянула.

— О сводке мы еще поговорим, — продолжал учитель. — Теперь о собрании. Я думаю, что вопрос о режиме дня следует поставить в первую очередь. И не откладывать. Девочки жалуются, что у них не хватает времени на приготовление уроков. Давайте выясним, куда они тратят время.

— Можно, я скажу? — подняв руку, попросила Катя и, когда учитель кивнул головой, встала. — Мы сделаем так… Возьмем для образца трех девочек и разберем их по косточкам. Разберем по минутам все время после школы и до сна. Это будет и поучительно и интересно…

— Конкретно! Кого возьмем в работу? — спросила Тамара. — Предлагаю Ларису Тихонову, Аксенову и Вершинину.

— Почему Аксенову? — спросила Катя.

— Потому что спит на уроках. Надо выяснить, — почему.

— А Вершинина?

— Тут особый вопрос, Катя. Лида вообще не знает, куда, зачем и для чего тратит время, — отстаивала свое предложение Тамара. — Константин Семенович, а вы будете на собрании? — спросила она.

— Если пригласите…

— Мы очень хотим, чтобы вы пришли… Да! Еще вопрос. Белову приглашаем?

Катя взглянула на Женю, но та только пожала плечами.

— Вы как посоветуете, Константин Семенович?

— Решайте сами.

Девушки задумались. Как быть? Белова не подписала «Обещание», но она была ученицей их класса, а собрание должно быть общим. Если они не пригласят ее, то это будет своеобразным наказанием. Но ведь «Обещание» — это дело добровольное… Константин Семенович молчал, и они чувствовали, что вмешается он только в том случае, если вопрос будет решен неверно.

— Я предлагаю поговорить с ней еще раз, — сказала Катя, глядя на учителя. — А если она откажется, то на собрание не приглашать.

Тамара была против дополнительного разговора, но она подавила в себе протест. Не хотелось поднимать спор, тем более что Константин Семенович, по-видимому, одобрительно отнесся к словам Кати.

— Я с ней поговорю, — предложила Женя. Собрание решили назначить на завтра, и Константин Семенович дал несколько советов, как к нему готовиться.

Подписав «Обещание», десятиклассницы почувствовали, что они совершили серьезный и хороший поступок, который должен как-то изменить их жизнь. На душе было празднично, но вместе с тем и тревожно. На каждую из них ложилась большая ответственность. Сумеет ли она выполнить свое слово, оправдает ли доверие класса, не подведет ли подруг? У лучших учениц появилось новое, требовательное отношение к остальным. Раньше они сравнительно безразлично относились к плохим ответам, а сегодня начали думать иначе. «В чем дело? Что она там мямлит у доски?! Почему она так плохо приготовила урок?»

До большой перемены было получено восемь отметок. Одна пятерка, две четверки и пять троек. Катя Иванова подсчитала общий результат и после разговора с Константином Семеновичем сообщила всем, что сегодня из сорока возможных получено только двадцать восемь.

— Катя, мы же решили сегодняшний день не считать, — возразила Надя Ерофеева.

— Кто это решил? Ты решила! Наоборот. Сегодняшний день у нас будет отправным.

— Ничего подобного! — крикнула Клара Холопова. — Я не согласна! Сегодняшний день совсем не типичный, девочки. Сегодня даже ни одной двойки. Надо по журналу взять какой-нибудь другой день…

— Похуже, — подсказала Женя.

— Да, похуже, — вызывающе подтвердила Клара.

— Самый плохой? — насмешливо спросила Тамара.

— Нет, не самый… а средний. Тогда можно и сравнивать. Что? Разве не верно? — обратилась она к классу. — Будет наглядно.

— А что сравнивать? — крикнула Катя, чтобы погасить разгоревшийся спор. — Нечего еще сравнивать. Теперь такой вопрос. Завтра после уроков назначается общее собрание для тех, кто подписал «Обещание». Понятно? — она выразительно посмотрела на Белову, но, видя, что та не обратила внимания на ее слова, прибавила: — Учти, Валя.

Белова нервно вскинула плечи и отвернулась к окну.

— На повестке стоит один вопрос, — продолжала Катя. — Режим дня! Подумайте об этом, девочки, и завтра поделимся опытом. Ларисе Тихоновой, Лиде Вершининой и Тане Аксеновой предлагается в обязательном порядке сегодня про-хро-но-метрировать свое время. Начать после уроков и до того момента, пока не лягут спать.

— Зачем это нужно? — спросила Лида.

— Чтобы на вашем примере выяснить, как мы организуем себя, и вообще такое…

— А нельзя ли вместо меня другую? — спросила Лида.

— Нет, нельзя. Это вам предлагается в порядке комсомольской дисциплины!

— Я не понимаю, девочки! — возмутилась Лида. — Как же я могу себя учитывать? Вы понимаете, что значит хронометраж? Нужно учитывать каждую секунду, каждое движение…

— Не преувеличивай, пожалуйста! — перебила ее Катя. — Мы не требуем секунды. Хотя бы часы…

— Константин Семенович идет! — предупредила дежурная.

— Все! Точка! Решили! И давайте, пожалуйста, без дискуссий. Меньше слов, побольше дела, — торопливо закончила Катя, направляясь к своей парте.

Вошел Константин Семенович, сказал свое обычное «Здравствуйте, девочки! Садитесь!», положил журнал, но не сел, а прошел к окну. Так он делал, когда хотел что-нибудь сказать. Все насторожились.

— Девочки! — взволнованно и как-то торжественно начал он. — Сегодня я пережил приятное чувство гордости. Я познакомился с вашим замечательным «Обещанием»…

Катя взглянула на Женю, и обе выпрямились. Тамара обернулась и радостно подмигнула им.

— Для вас это вполне естественный поступок, и ни чего удивительного, ничего необычного в этом вы не видите. В самом деле! Желание быть образованным, знающим, а значит и полезным Родине, желание быть лучше, духовно привлекательней, красивей — разве это не обычное желание молодого советского человека, строителя коммунистического общества? Совершенно сознательно, без всякого принуждения, повинуясь стремлению своего сердца, вы дали друг другу слово хорошо учиться и всем классом отлично закончить школу…

Константин Семенович замолчал и несколько секунд смотрел в окно. «Какими словами, на каком примере он мог объяснить вот этим семнадцатилетним девочкам то главное, что так волнует его сейчас? Даже сам он смутно помнит старую школу, а есть вещи, которые можно понять, только пережив их». Он перевел взгляд на стену, где висел портрет Ушинского, улыбнулся ему как старому знакомому и продолжал:

— Если вы попробуете надеть на себя старое платье, которое носили два, три года тому назад, то увидите, как вы выросли, и даже наверно удивитесь. Ведь вы не замечали, как росли… Примерно то же самое произошло и со мной. Война оторвала меня от школы. Я побывал в Германии, в Венгрии, в Чехословакии, видел там учителей, говорил с ними, и мне стало понятно, как мы выросли. Я не хочу сказать, что у нас все хорошо, а там все плохо. Нет. У нас много недостатков, и ваше «Обещание» может превратиться в пустую, показную, хвастливую бумажку, если за вашими словами не последуют дела. Ведь и раньше всем вам было известно, что без знаний невозможно стать коммунистом, а для того чтобы стать умелым строителем, как вы пишете в своем «Обещании», нужно учиться в полную силу своих способностей. Почему же вы так не учились до сих пор? Что вам мешало? Мне кажется, это происходило потому, что вы это знали, но не совсем понимали… не чувствовали. А знать и понимать — далеко не одно и то же. Я убежден, что ваше «Обещание» поможет каждой из вас почувствовать свою ответственность перед коллективом, поможет понять свое значение в коллективе, выработать в себе настойчивость, усидчивость, волю… и поможет, как завещал нам Владимир Ильич, «научиться учиться». Научиться учиться — было, есть и всегда будет одной из главных задач советского человека… Ну, а когда вы овладеете этой наукой, никакие трудности не смогут вас устрашить, — закончил учитель, прошел к столу и раскрыл журнал.

Валя Белова и Клара Холопова

Валя Белова жила в большой светлой комнате с отцом, матерью и дедом. Отец ее работал пожарным инспектором. Это был добродушный, невозмутимый и безвольный человек. Домой он приходил частенько пьяным и на этой почве постоянно ссорился с женой. Дед никогда ни во что не вмешивался и обычно целыми днями читал все, что ему попадало под руки: будь это прошлогодняя газета, учебник геометрии, инструкция Горпожнадзора или обрывок какой-то сводки, в котором была завернута колбаса. Воспитанием единственной дочери занималась мать. Метод ее воспитания заключался в том, что она всячески потакала прихотям Вали и восхищалась ее успехами. Почему-то она решила, что у Вали музыкальный талант. С трудом скопив деньги, приобрела рояль, когда дочери было восемь лет. Музыканта из Вали не получилось. Прозанимавшись два-три месяца, она категорически отказалась разучивать скучные упражнения.

Сейчас этот рояль, оставленный на «черный день», занимал чуть ли не треть комнаты. Никто на нем не играл, всем он надоел и уже лет восемь служил не то столом, не то прилавком, на котором складывались все лишние вещи.

Валя с детства умела настоять на своем. Она по два, по три часа подряд могла плакать, или, вернее, ныть, пока у матери не «лопалось терпенье» и Валя не получала желаемого.

У девушки была увлекающаяся натура, но все ее увлечения, будь то спорт или цветоводство, вышивание или столярничанье, обрывались где-то на середине. Вероятно, поэтому в комнате можно было видеть засыхающие цветы, под роялем валялись недоделанные полочки, а вместо носовых платков или полотенец употреблялись наполовину вышитые салфетки.

Валя не признавала вторых мест. В любом деле она должна была быть первой, но если для этого требовался упорный труд, она просто бросала начатое дело.

Сегодня Валя была в скверном настроении: ее раздражала вся эта затея с «Обещанием», возня вокруг слабых учениц. «Не могут же все отлично учиться, только дураки этого не понимают», — думала она, собирая учебники.

— Валя, поставь чайник на примус, — попросила мать.

— Зачем? Я уже пила.

— Дед не пил, я не пила…

— Мне некогда. Я в школу опаздываю!

Она уложила учебники в портфель, сняла с вешалки перешитую для нее в прошлом году отцовскую шинель и, выйдя на середину комнаты, надела ее перед самым носом матери.

— Почему ты не носишь пальто?

— Не хочу!

— Как тебе не стыдно, Валентина! Новое пальто! Что ж, я зря деньги выбросила?

— Носи сама, если нравится.

— Правильно! — отозвался отец. — Вот и носи сама!

— На модное пальто у меня денег нет.

— И не надо! — сказала девушка и, с видом незаслуженно обиженной, вышла из комнаты.

Валя не уважала мать, считая ее недалекой и сварливой. К отцу относилась лучше, но только потому, что тот не досаждал ей замечаниями и никогда ничем не попрекал. Деда она почти не замечала. Она любила только себя, но, останавливаясь перед зеркалом, находила в своем лице столько недостатков, что вслух называла себя уродом. Это была неправда. Называя себя уродом, она рисовалась перед собой, в действительности же думала иначе. Миловидное, со вздернутым носиком и светлыми глазами лицо, большой лоб, белые крупные зубы, правильная изящная фигура совсем не казались ей уродливыми.

Шагая по широкому проспекту, Валя с завистью поглядывала на хорошо одетых женщин и думала о Лиде Вершининой, которую судьба наделила и красотой и академиком отцом. Ей очень хотелось быть лучше этой «гордой», как она думала, девушки. Но как? Для этого прежде всего нужно хорошо одеться, а одеться Валя могла только за счет матери.

И она решила вынудить мать продать рояль, которым та очень дорожила.

У Вали давно выработался свой метод обращения с матерью. Она никогда не говорила прямо, что ей нужно, мать должна была сама догадаться. Зная, как дрожит над ней мать, Валя начинала дуться, дерзить, жаловаться на головные боли и всячески показывать, что она несчастна и что в этом виновата мать! Не желая омрачать «счастливое детство» единственной дочери, мать довольно скоро догадывалась о причинах столь «нервного состояния» дочери и выполняла очередную ее прихоть.

Чем взрослее становилась дочь, тем хуже становились отношения ее с матерью. Блестящая память помогала Вале отлично учиться, но самолюбие, упрямство и эгоизм, поощряемые дома, вырабатывали у девушки тяжелый характер, сделали ее заносчивой. Появился отвратительный скептицизм и предвзятое отношение ко всему, с чем ей приходилось сталкиваться. Все не так! Все глупо! Все плохо!

Валя, конечно, заметила, что после ее отказа подписаться под «Обещанием» между ней и коллективом сразу образовалась трещина. Это злило Валю, и она во всем обвиняла Катю Иванову: Катя умышленно настраивает класс против нее, чтобы вынудить подписать «Обещание». «Ну и пускай все ходят перед ней на задних лапках, а я не буду!» — думала Валя, хотя где-то в глубине души сознавала, что это не совсем так, и жалела, что не подписала «Обещание» сразу. Теперь поздно. Гордыня не позволяла признать свою ошибку, и в классе она держалась с вызывающим видом. Ее даже забавляло создавшееся положение. Валя видела, что «тройка воспитателей», как она называла инициаторов «Обещания», обеспокоена ее упрямством. Тамара Кравченко, которую она в душе немного побаивалась, смотрела на нее волком. Женя вчера дважды принималась уговаривать ее подписать «Обещание», но не выдерживала, сердилась и, обругав «тем самым животным, у которого прелестный характер и длинные уши», отходила ни с чем.

Из переулка вышла Клара Холопова. Она увидела Валю, подождала ее, поздоровалась и пошла рядом.

— Литературы сегодня нет… — сказала Клара.

— Передохнем.

— Что ты говоришь! Неужели тебе не нравятся его уроки?

— Нет, почему… Преподает он неплохо, но только читать приходится много, — призналась Валя.

Появление Константина Семеновича вынудило ее взяться за книги. Правда, Валя не без удовольствия читала и перечитывала художественную литературу и горячо отстаивала на уроках свое понимание, свое отношение к героям и их поступкам, но работать она не любила и по-прежнему играла роль равнодушной.

— Сегодня Анна Васильевна спрашивать будет, — предупредила Клара.

— Пускай спрашивает.

— А я что-то боюсь.

— Сами виноваты. Зачем-то связали себя никому не нужным обещанием… Не понимаю! Какое-то стадное чувство. Куда один, туда и все, — сказала Валя и взглянула на спутницу.

Клара молчала, и по выражению ее лица нельзя было понять, согласна она с ней или нет. Валя убеждала себя, что все, кто, не подумав, подписал «Обещание», сейчас жалеют об этом и завидуют ей.

— Напрасно ты не подписалась…

— Вот еще новое дело! Вы должны по мне равняться, а не я по вас! Я все-таки отличница и о помощи пока еще никого не прошу! — возмутилась Валя.

— Дело не в равнении…

— А в чем?

— В коллективе. Я сейчас это хорошо поняла. Константин Семенович говорил правильно. У нас появилась забота о других и повысилось чувство ответственности.

— Очень рада за вас!

— Конечно, сначала будет трудно. Я по себе вижу. Вчера сидела над уроками до часу. Запустили мы много…

У девушек было много сходного в характерах. Обе они любили противоречить и критиковать все, что видели, слышали и читали. Если возникал спор в классе или в группе девочек, мнения их часто сходились, и они поддерживали друг друга. Обе они периодически чем-то увлекались, но цветы, вышивание, выпиливание не устраивали деятельную натуру Клары. Вступив в комсомол, она увлеклась общественной работой и почти два года считалась в школе одной из самых активных девочек. Потом остыла, выдохлась и как-то незаметно для самой себя превратилась в рядовую школьницу. Она до сих пор не могла понять, как это случилось. Куда девались ее желания, энергия, а главное — авторитет? Никто ее сейчас никуда не выдвигает, не выбирает и ничего ей не поручает. Много раз задумывалась Клара над «превратностями судьбы» и пыталась выяснить причину такого охлаждения к себе. Раньше ее частенько упрекали в том, что она не считается с мнением других, что у нее «нет чуткого подхода к массам», что она обидчива и слишком самолюбива. Разумеется, Клара с этим не соглашалась и искала причину в чем угодно, но только не в самой себе. С Валей она дружила в девятом классе, но недолго… до первой ссоры. В близком друге Белова особенно не нуждалась, и поэтому ее мало огорчила эта ссора. Клара же, — наоборот, глубоко переживала разрыв с подругой и неоднократно делала попытки восстановить дружбу. Потребность в теплом, ласковом слове, в сочувствии, в дельном совете объяснялась еще и тем, что Клара была сирота. Ее отец и мать погибли во время блокады. У нее была хорошая комната, но жила она у двух своих теток по очереди.

— Ты сейчас у Лидии Максимовны живешь? — спросила Валя.

— Да.

Валя знала, что засиживаться за уроками до часу ночи могла позволить младшая тетка Клары — Лидия Максимовна. Эта жалостливая женщина, словоохотливая, до сих пор любила утешать бедную сиротку и плакать над ее горем. Она предоставляла племяннице полную свободу, но любила расспрашивать о здоровье, интересовалась школьными успехами. Однако доброта ее была показной. Когда дело касалось покупки платья, новых ботинок, белья, — так сейчас же выяснялось, что у тети Лиды нет денег. Кончался срок, и Клара перебиралась ко второй тетке. У Анастасии Максимовны был крутой, строгий характер, она любила поворчать и требовала от племянницы беспрекословного подчинения. Тетя Настя не досаждала девочке соболезнованием, но ухитрялась покупать ей на свою сравнительно небольшую зарплату ботинки и платье. Тетя Настя была грубовата, старомодна, но Клара любила ее больше, чем младшую тетку.

— Послушай, Валя. Это ты написала о том, что девочки не могут между собой дружить? — после некоторого раздумья спросила Клара.

— Когда?

— А вот когда мы на химии писали о дружбе.

— А-а! Я уж не помню, что я там нацарапала, — пренебрежительно сказала Валя.

— А я очень хорошо помню. Ты написала, что девочки могут дружить только до первого серьезного спора.

— Ну так что?

— Ты имела в виду нашу дружбу?

— Не только нашу. Возьми кого угодно… — начала было Валя и замолчала. Она поняла, куда клонит Клара, но ей не хотелось говорить на эту тему.

— Нет. Я не согласна с тобой. Посмотри, как хорошо дружат Надя с Аней или Женя со Светланой…

— Ты еще скажи — Лида с Тамарой! — насмешливо прибавила Валя.

— А что! Они тоже дружат. Может быть, не очень крепко, но дружат. Я все-таки думаю, что если есть настоящий друг, то жить гораздо интересней… Я думаю, что если даже и спорить, то можно всегда договориться. Вот, например, когда ты меня обманула, и пошла с Лидой…

— Охота тебе вспоминать, — недовольным тоном остановила ее Валя.

— Нет, я хочу сказать, что нам нужно было тогда поговорить и все бы объяснилось. Я, конечно, обиделась напрасно, но ты поступила тоже неправильно… Надо же иногда и уступать. Особенно другу…

— Ну и уступай, пожалуйста! Я тебе не запрещаю, — с раздражением перебила ее Валя.

— Вот видишь, какая ты… Я первая иду навстречу, а ты так…

В голосе у Клары звучала обида, и Вале стало неудобно перед бывшей подругой. Все-таки Клара относилась к ней лучше, чем все остальные.

— Не сердись на меня, Клара, — сказала она и взяла девушку под руку. — Сегодня я просто злая, но ты тут ни при чем.

— А что случилось?

— Разве ты не заметила, как вчера Иванова меня подцепила. «Учти, Валя», — передразнила она комсорга и при этом взглянула на Клару. — Не слышала? Ну, когда говорила о собрании! — напомнила она.

— Не обратила внимания…

— Ты не обратила, зато все остальные обратили.

— Но ведь собрание назначено для тех, кто дал обещание…

— Ну так что? Зачем это подчеркивать! Ну сказала — и довольно. А то: «Учти, Валя». Как будто я в ней нуждаюсь!

— Нет. Ты напрасно злишься. Катя относится ко всем одинаково.

— Ко всем? Да? И к нам с тобой? Ошибаешься, Кларочка. Ты думаешь, что та история с Константином Семеновичем нам даром пройдет?

Идея пришла неожиданно: «А что если снова начать дружбу с Кларой? — подумала Валя. — Она сама напрашивается. Тогда я буду все знать, что делается на собрании, как они относятся ко мне…» От этой мысли стало веселей, и она продолжала другим тоном:

— Не беспокойся. Нам еще припомнят. Вот увидишь! И тебе припомнят.

— Все уже забыли про это, — безмятежно ответила Клара.

— Ты так думаешь? Напрасно! Ты очень наивна, Кларочка. Катя очень злопамятная и скрытная, Тамара меня просто презирает. Она мне сама это сказала. А про Алексееву я уж не говорю…

Клара слушала с удивлением. Она не подозревала, что за такой короткий срок Валя успела накопить столько злости и раздражения против одноклассниц, которые ни в чем не были виноваты перед ней. Если раньше и бывали незначительные столкновения между Валей и другими, то они скоро забывались. «Что с ней такое случилось? — думала Клара. — Сама почему-то заупрямилась, не подписала «Обещания», а сейчас винит всех». Вслух об этом Клара говорить не стала, понимая, что переубедить Валю невозможно, а ссориться ей не хотелось. Клара еще не оставила надежды восстановить старую дружбу.

На этом разговор прекратился, и до школы они шли молча, думая каждая о своем.

Лида Вершинина

Мягкий свет лампы широким полукругом освещает на столе чернильный прибор, учебники, тетради. Нужно решать задачи по тригонометрии, но Лида давно уже сидит без движения, откинувшись на спинку кресла, и не мигая смотрит на зеленый абажур. На коленях у нее лежит развернутое письмо.

«Лидок, я свинья! Тебя не удивляет такое начало письма? У меня начались угрызения совести — слишком поздно, но это лучше, чем никогда. Правда?

Вчера я перелистывал свой дневник, увидел твою карточку с бисерной подписью «Помни подругу дней своих веселых», и мне стало стыдно, что я до сих пор не написал тебе. Ведь это было невозвратимое, прекрасное время, которое, увы, уже не вернешь! Помнишь скамейку у нас во дворе, волейбол, непрерывный смех… Как все это близко и в то же время — так далеко!

Ты, конечно, знаешь, что я благополучно выдержал экзамены в энергетический институт. Приходится много чертить, занимаюсь общественной работой и спортом. По общественной — я редактор курсовой газеты, а по спортивной — играю в волейбол.

Держу связь со старыми товарищами — Васей, Андреем, Николаем. Школьные годы забыть нельзя. Мы связаны на всю жизнь.

О Васе скажу, что он, кроме своих лягушек, крыс и кроликов, ничем не интересуется. Андрей завяз в болоте, которое его не выпускает (болото — это любовь), тем более, что он сам не хочет вылезать из него (Дуракам закон не писан). Колька раздобыл фотоаппарат и снимает все, что попадет на глаза.

Ну, кажется, на первый раз довольно. Мне бы очень хотелось получить от тебя письмо и, если есть, — фото. Ты, наверно, сильно изменилась?

Пиши, как живешь? Чем живешь? Чем увлекаешься? (Я скромен и не спрашиваю — кем?)

С нетерпением жду ответа. Пиши побольше.

Пока!

Мика.

P. S. Извини за поспешное письмо — пишу, конечно, на лекции, профессор мешает. И когда это только профессора поймут, что они своими лекциями мешают студентам заниматься делом!!!».

Письмо получено недели две тому назад, и она даже не потрудилась на него ответить. Не было ни времени, ми настроения. Сейчас, когда так незаметно подкралась непонятная грусть, она достала письмо, перечитала, думая, что захочется поговорить с друзьями детства, но письмо не тронуло ее. Неужели три года такой большой срок?! Неужели время может вытравить из памяти все, что было недавно таким дорогим и приятным? После приезда в Ленинград из эвакуации она заболела и на целый год отстала от своих одноклассников. Они уже студенты, а она все еще школьница.

В соседней комнате часы медленно пробили десять и вывели девушку из оцепенения. Она выпрямилась, лениво потянулась и нагнулась над столом.

Задача по тригонометрии была не из трудных, но чтобы решить ее, нужно собрать свою волю, отогнать посторонние мысли, сосредоточиться… Сегодня на собрании об этом много говорили. Воля! А есть ли у нее воля? Может ли она поступить наперекор своему настроению, вопреки своим желаниям? Может ли? Умеет ли? Но если даже и не умеет, то придется научиться. Пережить еще раз такое нелепое чувство, какое она пережила сегодня, — невозможно. Первый раз в жизни Лида оказалась в смешном положении. Правда, она была не одна. Таня Аксенова тоже не могла ответить, куда у нее пропадают ежедневно три-четыре часа после занятий в школе. Но Таня отнеслась к этому с юмором и смеялась вместе со всеми, а Лида смутилась. Ужасно противное чувство! Стоять перед классом с глупым, растерянным, виноватым видом и молчать. Что может быть хуже? Но особенно неприятно было потому, что на собрании присутствовал Константин Семенович. А в самом деле, чем она занималась после семи часов? Пила чай. Но ведь не могла же она сидеть за столом до десяти часов? История с пропавшим временем оставалась загадкой.

Добросовестней всех к комсомольскому поручению отнеслась Лариса Тихонова. Она записала и точно перечислила все, чем занималась после возвращения из школы до того момента, пока не заснула.

«До 4.30 — ничего не делала. С 4.30 до 5 — обедала. С 5 до 5.40 — разговаривала с бабкой. С 5.40 до 6 — переодевалась, прибиралась, умывалась. С 6 до 7.30 — пришла знакомая. Разговаривали. С 7.30 до 8 — учила уроки. С 8 до 9.40 — слушала концерт по радио. С 9.40 до 10.30 — учила уроки. С 10.30 до 11.30 — ужинала и ходила звонить по телефону насчет уроков. С 11.30 до 12.40 — учила уроки. С 12.40 до 1.30 — ложилась спать и засыпала».

На вопрос Тамары, о чем она разговаривала с бабкой с пяти до пяти сорока, Лариса честно ответила, что разговор шел о том, кому мыть посуду после обеда. Развеселявшееся собрание с удовольствием подхватило неожиданное развлечение, и вопросы посыпались со всех сторон. Лариса продолжала отвечать, как умела, и каждый раз девушки разражались бурным, заливистым смехом. Кате очень трудно было управлять таким собранием, пока не вмешался Константин Семенович:

— Чему смеетесь! Над собой смеетесь!

Эта знакомая реплика дала собранию другое направление. Все почувствовали, что они действительно смеются над собой. Любая из них, оказавшись на месте Ларисы, не сможет ответить на эти вопросы так, чтобы ее можно было поставить в пример. Всем было ясно, что время сплошь и рядом тратится на пустяки, никакого режима у них нет, и приготовлению уроков часто мешают нелепые пререкания с родными, пустая болтовня, приход случайных гостей… Стало с поразительной очевидностью ясно, что так дальше продолжаться не может. Нужен строгий порядок. Удивительно интересно развернулось это собрание. Боялись, что присутствие Константина Семеновича свяжет девочек, а вышло наоборот. Держались все непринужденно, говорили свободно. Не было упреков, обидных слов и бестолковых споров по пустякам…

У Сергея Ивановича Вершинина давно уже установились с дочерью дружеские отношения. Ежедневный приход Лиды по вечерам в его кабинет превратился в необходимую для обоих привычку. Услышав сейчас знакомый стук в дверь, он отложил газету и повернулся.

— Ты занят, папа?

— Входи, Лидуся, входи!

Прищурив близорукие глаза, Сергей Иванович внимательно и тревожно посмотрел на дочь. «Что-то она очень бледна. Уж не больна ли?» — подумал он и, взяв руку дочери, приложил к своей щеке. Ощутив знакомое, обычное тепло ее ладони, успокоился.

Лида любила и уважала отца. Она была убеждена, что он самый умный, самый чуткий, самый образованный и культурный из всех, кого она знала. Каждый вечер, направляясь к нему, она готовила какой-нибудь, хотя бы самый незначительный вопрос. Почему-то ей казалось, что неудобно прийти просто так, без всякого повода. А вот сейчас она была в затруднении. Ей очень хотелось поговорить с отцом. Поговорить откровенно, как с другом, но она не знала, как начать этот разговор.

— Уроки сделала?

— Нет. Осталось две задачи.

— Нынче тебе достанется… Аттестат зрелости даром не дают.

— Не пугай, папа. С этим «Обещанием» теперь меня замучают. Особенно Тамара будет стараться. Ее прикрепили ко мне.

Лида села на ручку кресла и задумчиво уставилась на искусно сделанную из слоновой кости маленькую обезьянку, стоявшую на письменном столе.

— О чем ты думаешь, Лидуся?

— Папа, скажи мне… В чем счастье человека?

— В чем счастье человека? — с удивлением переспросил отец. — Это что… тема сочинения?

— Нет. Сегодня зашел такой разговор на собрании.

— Ну и что же вы решили?

— Ничего. Резолюцию мы не принимали.

— А ты сама как думаешь?

— Я не знаю. Это какое-то очень сложное понятие. Мне казалось, что счастье в том, чего человеку не хватает.

— Ну что ж… ответ, не лишенный мысли…

— Но неопределенный. Правда? Конечно, для больного человека счастье в здоровье, для уродливого — в красоте… Но ведь это только им кажется. А как определить точней? Чтобы это подходило для всех?

— Для всех? — снова переспросил Сергей Иванович и, закурив, неторопливо заговорил: — Так ставить вопрос нельзя, Лидуся. Ты верно сказала, что понятие о счастье — это очень широкое, многоемкое и сложное понятие. Двумя словами тут не отделаешься. Целую книгу можно писать. Да их и написано, кстати, немало. Но все-таки мне кажется, что ни здоровье, ни… как бы это тебе сказать… ни человеческие взаимоотношения, вроде большой дружбы, ни материальные блага не сделают людей по-настоящему счастливыми… прочно счастливыми, если у них не будет главного. Ясная и благородная цель, любимая работа дают человеку смысл жизни, удовлетворяют его врожденное стремление к движению, к росту, или, скажем, к самоусовершенствованию. Ты меня понимаешь?

— Понимать тут особенно нечего, — вяло ответила Лида. — Право на труд… Конституцию мы проходили в седьмом классе, папа.

— Да, но этим правом, Лидуся, нужно уметь еще и пользоваться. Мало того, что мы его отвоевали… Отвлеченно рассуждать о счастье…

— Я понимаю, папа, — недовольно перебила Лида. — Я нисколько не сомневалась, что все общепринятые педагогические определения ты знаешь.

— Тогда… что же ты хочешь? — спросил Сергей Иванович, снова беря дочь за руку, но Лида мягко отняла ее и расправила складки на платье.

— Мне хотелось узнать твое мнение.

— Я и говорю свое мнение.

— Нет… это мнение других.

— Ну, а почему я должен думать иначе, чем другие? Ты затронула совсем не новый вопрос, и делать какие-то открытия…

— Ты же сам сказал, что понятие о счастье — многоемкое понятие. А почему ты выбрал самое простое, обыкновенное…

— Ты не согласна? Возражай. Давай поспорим… Начнем с примера. Возьми себя. Твой труд в данное время — это ученье. У тебя есть возможность спокойно учиться. Разве ты не счастлива?

— Очень счастлива. Спасибо, папа, за разъяснение. Теперь я буду понимать, почему я так счастлива.

Она поднялась и быстро направилась к двери.

— Ты, кажется, обиделась, Лида?

— Нет. Пойду решать задачи… — сказала она и остановилась. Ей показалось, что резкий уход неприятно подействует на отца, и, чтобы загладить свою грубость, она спросила: — Папа, а почему ты не хочешь пригласить Константина Семеновича?

— Но, честное слово, я его не помню. Откуда он меня знает? Может быть, по институту?..

— Если он посылал тебе привет, — значит, вы знакомы. Не выдумал же он. Придет, ты сразу и вспомнишь.

— Неудобно это, Лидуся. Приглашать человека и не знать, кто он такой…

— Он мой классный руководитель.

— Да, но ведь я должен пригласить его как старого знакомого… Подожди-ка…

Сергей Иванович подошел к шкафу, вытащил с нижней полки большую папку и, вернувшись к столу, раскрыл ее. Здесь были различные фотографии.

— Ты смотри, сколько пыли! — проворчал он. — Нужно сказать Паше… Вот… ищи!

Это был групповой снимок. Лида сразу увидела отца, сидевшего в первом ряду, между солидной дамой и каким-то бородатым профессором, но среди стоявших за их спиной студентов не было ни одного, кто походил бы на Константина Семеновича. На втором и третьем снимке его тоже не было, и только на четвертом она нашла своего учителя.

— Вот он!

— Который? Этот? Позволь, позволь… Это «длинноногий Костя». Так вот он где сейчас!

— Какой он тут смешной…

— Да, да… Нескладный, неуклюжий был юноша, но весьма дельный и, я бы даже сказал, умница!.. Видишь, какой в жизни круговорот, Лидуся. Разве мог я думать в то время, что он будет учить и воспитывать мою дочь?.. Любопытно!.. Ну что ж, очень буду рад повидать его.

— Пиши записку.

Сергей Иванович повернул кресло к столу, надел очки, достал лист бумаги, конверт и, подумав, написал приглашение.

— А как это вообще… принято приглашать учителей без дела? — спросил он, передавая дочери конверт.

— А почему не принято?

— Я не знаю, Лидуся. Они народ щепетильный.

— Но ведь он твой ученик…

— В известной степени — да. Подожди, Лидуся… ты сегодня какая-то странная. Что тебя беспокоит?

— Тригонометрия… Пойду решать!

Вернувшись к себе, — Лида снова села за учебники. После разговора с отцом она почувствовала, что грусть ее куда-то исчезла, а на смену пришло другое настроение, упрямое, задорное и чуть злое. В такие минуты хочется что-нибудь сломать, наговорить резких и обидных слов или «выкинуть какой-нибудь номер». Досадно было, что отец не понял ее настроения. Она ждала от него каких-то особенных слов, и ей хотелось поговорить с ним о любви.

Любовь — это самое великое чувство. Любовь — сильнее смерти. Любовь управляет миром. И вдруг… «счастье в труде».

Само собой разумеется, что отец, как и все воспитатели, уклонился от серьезного разговора. Ведь он до сих пор считает ее девочкой.

Лида усмехнулась.

Девочка! В воскресенье ей исполнится восемнадцать лет! За ней уже ухаживают студенты. Молодые люди, с которыми ее знакомили, в первые минуты смущались, краснели и не знали, о чем говорить, а вскоре после знакомства предлагали дружбу. Бесконечные записки, телефонные звонки надоели. Хотя ей и нравилось такое ухаживание, но она всегда и со всеми держалась неприступно, холодно.

Мать Лида потеряла рано. Дальняя родственница отца, занимавшаяся с Лидой музыкой, взяла на себя, по просьбе отца, роль воспитательницы девочки. И хотя жила она у них давно, все же, при всем своем старании, не могла заменить ребенку родную мать.

Тоска, пришедшая сегодня неизвестно откуда, снова подкралась и захватила девушку. В горле образовался ком. Хотелось плакать.

«Что со мной происходит? Что мне нужно? — думала Лида. — Как бы хорошо поговорить с умным, душевным человеком, которому можно доверить и высказать все, что накопилось…»

В чем счастье?

Провожая глазами шуршащие по асфальту листья, Константин Семенович неторопливо шагал по скверу.

«Октябрь приступил к подготовке. Срывая желтые листья с деревьев, он щедро посыпал ими землю, заботливо укрывая на зиму газон. По ошибке листья падали на асфальт, и ветер гонял их по улице, не зная, как водворить на место», — мысленно сочинял он.

Так могут писать многие из девочек: Аксенова, Смирнова, Иванова, Алексеева.

«Последние дни стоят деревья в роскошном уборе. Один за другим срываются листья и с трепетом падают вниз. Последний раз играет с ними ветер. Он переворачивает их, любуясь яркой расцветкой, затем подхватывает и тащит куда-то по асфальту. Грустно шуршат листья, прощаясь с шалуном-ветром».

Так могут написать Шарина, Ерофеева, Косинская. Ну, а как напишет Кравченко?

«Октябрьский ветер с яростью срывал фальшивые наряды. Яркая расцветка листьев могла обмануть только доверчивых. Листьям ничего не нужно: ни солнца, ни воздуха, ни дождя. Они без сожаления срываются с дерева и равнодушно ложатся на землю. Листья мертвы».

В школу Константин Семенович пришел за полчаса до уроков. Поднявшись в свой класс, он застал на месте всех, кроме Логиновой, Аксеновой и Тихоновой. За учительским столом стояла раскрасневшаяся Нина Шарина и в чем-то убеждала собравшихся. При появлении учителя она замолчала.

— Это что у вас? Собрание?

— Нет. Это мы продолжаем вчерашние споры, Константин Семенович.

— Да все о том же, — безнадежно махнув рукой, сказала Тамара. — Назначение женщины в жизни и в чем счастье человека.

— Мне можно присутствовать?

Вместо ответа девушки дружно захлопали. Он сел на свободную парту, положил перед собой портфель, взглянул на собравшихся и приготовился слушать. Но Шарина почему-то молчала.

— Не смущайтесь, Шарина, продолжайте.

— Я не смущаюсь, Константин Семенович, но мой регламент уже кончился.

— Ничего, давай! — разрешила Тамара. — Продолжим!

Константину Семеновичу понравилось, что у них есть регламент и нет обычного бестолкового шума. Понравилось и то, что они по собственному почину обсуждают затронутые вчера на собрании вопросы. Но сегодня эта тема рассматривается, видимо, в другом разрезе и тесно связана с самым острым для них вопросом: выбором профессии.

— Вот я вам приведу такой случай, — спокойно продолжала Нина. — Поступает девушка в институт. Учится четыре-пять лет. Государство на нее деньги затрачивает. Государство надеется, что для промышленности вырастет инженер, а она еще в институте выскочит замуж, а потом родятся дети… Ну и все!

— Это нам известно! — вырвалось у Тамары, но она сейчас же себя остановила: — Тише, девочки, не перебивать! Продолжай, Нина.

— Я почти все сказала. Как вы ни вертитесь, а за волосы себя не поднимете.

— Кончила? Ну и иди к своим пеленкам! Кто следующий? — спросила Тамара.

— Я скажу, — попросила Надя.

— Нет, по второму разу нельзя. Лида, твоя очередь!

Когда Лида не спеша вышла к столу и поправила волосы, в класс ворвалась Таня Аксенова и села за свою парту рядом с Константином Семеновичем.

— Признаюсь откровенно, — начала Лида, — я не много боюсь показаться смешной в глазах Константина Семеновича, но скажу честно все, что думаю.

Условия жизни и воспитание, которое получила Вершинина, наложили на нее глубокий отпечаток. Каждый раз учитель любовался сдержанными, мягкими жестами девушки, спокойной, обдуманной речью, умением владеть собой. От Лиды нельзя было ждать, что она вдруг прыгнет «козлом», или завизжит, или, не подумав, «брякнет» какое-нибудь словечко.

— Мы читаем в старой литературе, — говорила Лида, — что женщина создана для любви. Не смейся, Тамара. Ты очень примитивно и узко понимаешь это слово. Дело не в мальчиках, или, вернее, не только в мальчиках. Любовь — это очень большое понятие. Любовь к Родине. Любовь к науке. Любовь к искусству…

— При чем же тут женщина?

— Не перебивай! Я хочу сказать, что если мы задаем вопрос: в чем счастье человека, а женщина тоже человек, как тебе известно…

— Курица не птица… — вполголоса сострила Нина Косинская.

Это было так неуместно, что все оглянулись. Девушка смутилась и закрыла лицо руками.

— Если вы задаете такой вопрос, — повторила Лида, — то я на него отвечаю. Счастье в любви! Я думаю, что это самое большое чувство… самое главное! Подумайте сами… Любовь к родителям. Любовь к школе и ученью. Любовь к природе. Любовь к человеку…

— Мужского пола, — пробубнила Тамара.

— Как ты боишься этого слова! Да, да, именно боишься и лицемеришь.

— Не спорь с ней, Лида. У нее заворот мозгов, — с раздражением сказала Женя Смирнова.

— А мне думается, что это просто напускное… Сбила меня! — Лида подумала и, вскинув голову, продолжала: — Любовь к матери… Разве такая любовь не счастье?

— Закругляйся!

Лида, чуть прищурив глаза, взглянула на Тамару и, вернувшись к своей парте, закончила:

— Если вы правильно ответите на вопрос, в чем счастье, то будет ясно и другое: в чем назначение женщины.

Константину Семеновичу очень хотелось послушать Светлану, но слово дали Жене Смирновой.

— Любопытная штука… — начала она, сложив руки на груди. — Я могу дать честное слово перед всем классом, что замуж не пойду. Вот увидите! Но это совсем не значит, что я согласна с Тамарой. С Лидой я тоже не согласна. Она говорит не то, что думает. Какая любовь? К чему или к кому любовь? Уж ты-то нам, Ли дочка, не пой романсы. Мы знаем, какая ты… Никого ты, кроме себя, не любишь. Может быть, немного папу. Да и то уважаешь, а не любишь…

Константин Семенович взглянул на Вершинину. Он не понимал хода мыслей Смирновой, ее упреков и по выражению лица Лиды хотел разобраться, в чем тут дело. Лида спокойно крутила на пальце какую-то ниточку, на губах ее застыла безразличная улыбка, как будто разговор не имел никакого отношения к ней.

— А тебе, Тамара, должно быть стыдно! — горячо продолжала Женя. — Ты собираешься стать журналисткой. Воображаю, что ты напишешь! Я первая читать не буду! Не понимаю… Хотели устраивать дискуссию с мальчиками о выборе профессии, — а на поверку что вышло? Сами с собой играем в прятки…

— Ближе к делу, — сухо заметила Тамара.

— Что? Не в бровь, а в глаз? Я считаю, что такая дискуссия ничего не дает. Если бы мы высказывали свое, действительно свое мнение, а не вычитанное из книг, вот бы тогда был толк!

— Кравченко, разрешите мне, — попросил учитель.

— Пожалуйста.

— Девочки, у нас осталось несколько минут до звонка. Я вижу, что мы ни к какому выводу не пришли. Я предлагаю желающим остаться на часок после уроков…

— А вы останетесь? — спросила Тамара.

— Если вы ничего не имеете против, я тоже останусь, — ответил учитель. — Обязывать мы никого не будем, но, кто захочет и кто имеет время, пускай останется.

Во время всех перемен в десятом классе спорили о счастье, и только Светлана Иванова упорно уклонялась от разговора на эту тему. Почему-то ей казалось неудобным, неделикатным спорить о счастье человека, о любви и приводить какие-то примеры из личной жизни. Ну как она могла говорить с Лидой о любви? Да, она горячо любит мать, любит братьев и для себя находит в этом большое счастье, но разве можно говорить вслух о таком интимном чувстве, которое никакими мерками не измерить?..

Когда звонок возвестил начало шестого урока и преподаватели разошлись по классам, Константин Семенович остался один. Но скоро в учительскую заглянула уборщица Фенечка. Несмотря на свой возраст, Фенечка была подвижна, хлопотлива, заботлива. Она знала всех девочек по именам и была в курсе всех дел. В школе Фенечка работала больше сорока лет. Многие окончившие эту школу, приведя впервые сюда своего ребенка, прежде всего разыскивали нянечку. Со слезами умиления они обнимали ее и передавали на попечение старухи новую ученицу — свою дочь, а то и внучку. У директора Фенечка пользовалась особым доверием и была, по меткому выражению Варвары Тимофеевны, на положении «тайного советника».

— Константин Семенович, вас Наталья Захаровна желает видеть, — сказала Фенечка, и лицо ее при этом сморщилось так, что стало похоже на печеное яблоко.

— Она одна? — спросил Константин Семенович, выходя из учительской.

— Нет. У нее там Софья Борисовна. И обе они будто чем-то расстроены и будто чем-то недовольные. А только вы не сомневайтесь, Константин Семенович. Директор вашу сторону держит, и все обойдется…

Константин Семенович с удивлением взглянул на старушку и хотя не придал большого значения ее словам, но понял, что Фенечка настроена к нему благожелательно.

Симпатии Фенечки зависели от учениц. Она, как губка, впитывала все их разговоры и на основании этих разговоров составляла свое суждение об учителях.

— Вы меня звали, Наталья Захаровна? — спросил Константин Семенович, входя в кабинет.

— Да. Садитесь, пожалуйста. Софья Борисовна имеет к вам несколько вопросов… Я сторонница того, чтобы коммунисты разговаривали между собой лицом к лицу.

— Я же не отказываюсь, — пробормотала секретарь парторганизаций.

— Вот и говорите прямо.

Константин Семенович сел, поставил палку между ног и приготовился слушать. Софья Борисовна перешла к дивану, открыла портфель, достала блокнот и, поправив на носу большие роговые очки, нашла нужную страницу. Секретарь была уже немолодая, среднего роста женщина с пышным бюстом. Преподавала она историю и Конституцию СССР. Волосы учительницы были выкрашены, в каштановый цвет, движения порывисты, цвет лица и в особенности носа такой, словно она только что пришла с мороза. Говорила Софья Борисовна четко, отрывисто, деловито.

— Константин Семенович, — не поднимая глаз от блокнота, начала Софья Борисовна, — среди преподавательского состава много говорят о вашей воспитательской работе. И вот мы с Натальей Захаровной хотели бы выяснить…

— Нет… Это вы хотели выяснить, Софья Борисовна, — сухо перебила ее директор. — Мне выяснять нечего. Я вам уже все сказала.

— Хорошо. Я не буду ссылаться на вас. Константин Семенович взглянул на директора. Наталья Захаровна сидела необычно прямо и держала наготове пенсне. Нахмуренные брови и плотно сжатые губы говорили о том, что она собралась терпеливо слушать…

— Так вот… — начала секретарь, поворачиваясь к учителю. — У меня записано семь вопросов, и я бы хо тела получить разъяснение. Первое… Говорят, что вы самоустранились от воспитательской работы и все передоверили трем ученицам. Так это или не так?

— Нет. Это не так, — спокойно ответил Константин Семенович. — Я являюсь классным руководителем и несу полную ответственность за воспитательскую работу в десятом классе. Устраивает вас такой ответ?

— Но как согласовать ваш ответ с вашим же заявлением перед всеми ученицами о том, что они достаточно взрослые…

— А разве это не так?

— И что вы… — усиливая голос, продолжала Софья Борисовна, — не считаете нужным их воспитывать.

— Неужели я так сказал? Это, вероятно, ошибка стенографистки.

— Какой стенографистки? — с недоумением спросила секретарь.

— По какому источнику вы цитируете мое высказывание? — в свою очередь, спросил Константин Семенович, но, видя, что секретарь сердито прищурила глаза, дружелюбно продолжал: — Вас неверно информировали, Софья Борисовна. Что-то похожее я действительно говорил, но похожее весьма отдаленно. Вас интересует, для чего я так поставил вопрос? Чтобы с первых дней избежать ненужного сопротивления. Если бы я заявил ученицам, что буду их воспитывать, что они еще дети, что за каждый их шаг я отвечаю, это вызвало бы у них внутренний протест, который преодолеть было бы крайне трудно. Как опытный педагог, вы должны это понимать.

Софья Борисовна записала что-то в блокнот.

— Выводы я буду делать потом, — сказала она при этом. — Второй вопрос… Если вы классный руководитель, то можете ответить и на второй вопрос. Пощечина! Между Алексеевой и Беловой произошло какое-то недоразумение, и в результате первая ударила вторую. Какие вы приняли меры?

— Когда это произошло?

— То есть как когда? Вы об этом не знаете?

— Я слышал мельком об этом от Марины Леопольдовны, но подробностей не знаю.

— И вы не поинтересовались?

— А зачем?

— То есть как зачем? Вы же их воспитатель!

— Софья Борисовна, мне очень грустно, но, кажется, мы по-разному смотрим на роль воспитателя в десятом классе. Класс почти целиком состоит из семнадцатилетних девушек — комсомолок. Я думаю, что они в состоянии сами разобраться в таком недоразумении и найти правильный выход. Безусловно, я бы вмешался, если бы ко мне обратились, но по собственному почину вмешиваться в данном случае не собираюсь. Тем более, что ссора эта произошла давно. Третий вопрос?

Последней фразой Константин Семенович дал понять, что сказал все. Секретарь сделала очередную пометку в блокноте и продолжала:

— Кравченко нарисовала карикатуру, подрывающую авторитет учителей. Какие меры вы приняли и как наказана виновная?

— Меры? — повторил с иронией учитель. — Меры я принял. Карикатура талантливая, и я попросил ее себе на память.

— Это я знаю!

— А если знаете, то зачем же спрашиваете?

— Я знаю, но не понимаю. Такая мера больше походит на поощрение.

— Она и есть поощрение. Девочка способная…

— Константин Семенович, не будем играть в жмурки, — сердито остановила его Софья Борисовна. — Я совсем не расположена шутить.

Тон плохого следователя, каким разговаривала секретарь, возмутил Константина Семеновича, и он набрал уже полную грудь воздуха, чтобы одним духом высказать все, что думает по этому поводу, но сдержался.

— А я и не шучу, — холодно сказал он. — Рисунок Кравченко имеет отношение ко мне. И только ко мне… Ничего оскорбительного в мой адрес я там не нашел. Остальных учителей карикатура совсем не касается. Вас тоже. Дальше?

Софья Борисовна почувствовала, что учитель обиделся, и уже более сдержанно спросила:

— Четвертый вопрос относительно стенгазеты. Говорят, вы ее отменили?

— Наоборот! Стенгазета будет выходить еженедельно, но называться она будет сводкой.

— «За красоту»? — не без ехидства спросила Софья Борисовна.

— Это сокращенное название… Называется она «Будем красиво учиться», — пояснил учитель. — Некоторые считают, что за таким названием кроется что-то мещанское, мелкобуржуазное…

— А вы как считаете?

— Как я считаю, — это будет видно дальше!

И снова Константину Семеновичу пришлось сдержать свой гнев.

— Есть вещи, которые я отказываюсь обсуждать, если не понимаю позиции собеседника, — отрывисто, почти по-военному, сказал он, — и когда к тому же собеседник настроен предубежденно.

— Нет, вы ошибаетесь. Я хочу только уточнить некоторые неясности. Никакого предубеждения у меня нет, — возразила секретарь. — Я хотела еще спросить вас относительно «Обещания». Среди учителей существует мнение, что оно идет вразрез с указанием министерства относительно соревнований в школе, всяких досок и тому подобного…

— Обещание дано по инициативе девочек… — начал Константин Семенович, но его перебила директор.

— Относительно «Обещания» мы уже с вами все выяснили, Софья Борисовна, и не стоит об этом говорить. И не ссылайтесь, пожалуйста, на других. Мало ли кто и что говорит…

— Хорошо, — торопливо согласилась Софья Борисовна. — Сегодня… — она взглянула на часы. — Сейчас назначена дискуссия на тему о счастье женщины…

— В чем счастье человека! — поправил ее Константин Семенович.

— Это безразлично. Меня интересует, почему такая дискуссия устраивается без всякой подготовки, без выделенных докладчиков, без предварительного ознакомления с тезисами? И затем… почему такая тема?

Константина Семеновича удивила осведомленность секретаря. В душе появилось неприятное чувство, какое испытывает честный человек, когда видит, что его подозревают в чем-то нехорошем.

— Почему такая тема? Потому, что она волнует их больше, чем другая. Потому, что эта тема содержит в себе все самое важное. Почему без тезисов, без докладчиков? Потому, что меня интересует их оригинальное мнение, их подлинные мысли, непосредственные суждения, а не вычитанные из книг. Чужие мысли я и сам знаю.

— Но они вам наговорят такого хлама… Тоже вычитанного из книг… из Чарской, например.

— Вот мы и посмотрим. Я не понимаю, что вас пугает?

— Меня не пугает, но беспокоит то, что будут высказываться глупые, вредные мысли… — начала секретарь, но Константин Семенович ее перебил:

— Иными словами, вы не доверяете работе своих товарищей? Вы считаете, что за десять лет учителя не сумели дать им прочных знаний, не научили отличать плохое от хорошего, вредное от полезного? Вы думаете, что у семнадцатилетних девушек нет убеждений?

— Убеждения у них, вероятно, есть, но вопрос — какие?

— Что значит — какие? Какие могут быть убеждения у девушек, которые родились и выросли в советской стране?

— Вы меня не поняли, Константин Семенович. Я говорю не о политических убеждениях.

— Нет уж… — остановил ее учитель. — Давайте внесем ясность в этот-вопрос. Я не могу выделять и раскладывать по полочкам всякие убеждения… Дискуссия есть дискуссия. Мы с вами обязаны заботиться о том, чтобы наши ученики научились мыслить самостоятельно. Так? Или вы предпочитаете другое? Пускай думают, как угодно, пускай даже неправильно, лишь бы высказывались правильно. Так, что ли?

Он замолчал и, видя, что Софья Борисовна не намерена отвечать на его вопрос, взглянул на директора.

— Так получается, Наталья Захаровна?

— К сожалению, для таких выводов есть снование, — подтвердила директор.

Софья Борисовна хмуро посмотрела на обоих и опять отметила что-то в блокноте.

— И, наконец, последний вопрос, — со вздохом сказала она, — относительно травли Беловой. Надеюсь, вы, как воспитатель, знаете об этом?

Только сейчас Константин Семенович понял, откуда черпаются все эти сведения. Источник — Белова!

— О какой травле вы говорите? — с плохо скрываемым возмущением сказал он. — Белова не подписала «Обещание» и противопоставила себя всему коллективу.

— Это лучшая наша ученица, — возразила секретарь.

— Тем хуже для нас. Эта ученица, на мой взгляд, избалована, эгоистична, своенравна, с большим самомнением… Девочки поставили перед классом хорошую задачу, они повысили к себе требования, и сейчас начинается борьба… В этой борьбе сколачивается и будет расти коллектив. Белова себя противопоставила коллективу, и, безусловно, коллектив ее сломит. «Обещание» уже дало результаты. Успеваемость заметно поднялась. Правда, это первые дни, но моя задача-то как раз и заключается в том, чтобы эта борьба не ослабела. Успеваемость должна подниматься до возможного предела, а вместе с этим — вернее, вокруг этого — будет проходить воспитательская работа.

— Слушайте, товарищ Горюнов, неужели вы не понимаете, что школа не место для подобных безответственных экспериментов? Может быть, вы мне назовете какой-нибудь партийный документ или инструкцию министерства, которые рекомендовали бы подобные методы общения воспитателя со своими воспитуемыми. Я утверждаю, что подобные методы чужды нашей советской школе. Необходимо сейчас же принять меры…

— Да. Меры я приму, Софья Борисовна, но эти меры будут совсем не такие, какие вам хочется, — уже не сдерживаясь резко заговорил Константин Семенович. — Я отвечаю за класс и отвечаю не перед вами, а перед партией, перед государством. Допустите на секунду, что у меня своя манера воспитательской работы. Она вам не нравится? Чем? Вы не согласны? Почему? Вы видите ошибки? Какие? Укажите, и мы поговорим. Поговорим как коммунисты. Мне, например, совсем не нравится сегодняшний наш разговор, уважаемая Софья Борисовна, и я с трудом сдерживался, чтобы выслушать вас до конца. С кем вы разговариваете? О чем вы разговариваете? Где вы набрали столько сплетен? Ведь вы как-никак партийный руководитель в масштабах нашей школы. Кто же вам дал право так говорить с учителем? Следователь так не разговаривает с пойманным жуликом… Я пришел в родную школу после фронта…

— Сейчас в школе другие установки, Константин Семенович, — успела вставить Софья Борисовна, пока учитель поднимался с кресла.

— Никаких других установок нет и быть не может, товарищ секретарь. Установка у нас одна. Она дана была Лениным, подтверждена всей программой партии еще тогда, когда мы с вами только за букварь сели. Мы обязаны вырастить и воспитать новое поколение активных строителей коммунизма! Вот и вся установка!

— Зачем же горячиться, Константин Семенович? — примирительно сказала Софья Борисовна.

Она не ожидала такой вспышки от сдержанного и всегда невозмутимого учителя.

— Я не горячусь. Я просто заявляю вам, что если вы хотите со мной работать, то бросьте играть в начальника…

В этот момент приоткрылась дверь и заглянувшая Фенечка степенно сказала:

— Софья Борисовна, вас из райкома инструктор ждет в учительской… Тот самый, что всегда ходит…

— Да, да… сейчас! — ответила секретарь и вопросительно взглянула на директора.

— Ну что ж, идите… а мы еще немного побеседуем, — сказала Наталья Захаровна.

Софья Борисовна торопливо сунула блокнот в портфель и, не прощаясь, вышла из кабинета. Константин Семенович с нескрываемым любопытством посмотрел на директора.

— Это ничего… Я рада, что вы поговорили откровенно, — усмехнувшись, сказала Наталья Захаровна. — Софья Борисовна любит разговаривать директивным тоном, и, признаюсь, я умышленно не вмешивалась. Но горячились вы напрасно…

— Она собрала столько сплетен, Наталья Захаровна, что я не мог сдержаться. И откуда?

— А чему удивляетесь? Вы человек новый, заводите в своем классе какие-то не совсем обычные порядки, вот вам и перемывают косточки, — полушутя пояснила она. — Не скрою, что и меня тоже заинтересовала ваша, как вы выразились, манера воспитательской работы. Хотелось бы отчетливо понять ее, так сказать, зерно, сущность…

— Я макаренковец, Наталья Захаровна, — серьезно ответил учитель. — Я считаю, что Антон Семенович Макаренко, опираясь на марксистско-ленинскую философию, заложил основы советской педагогики, помог расчистить нам, воспитателям, путь, захламленный буржуазной педагогикой…

— Да ведь и мы не против Макаренко. Почему вы так иронически улыбаетесь? Вы просто оторвались от действительности. Даже в инструкциях, которые мы получаем из министерства, даже в них можно встретить ссылки на Макаренко. Академия педагогических наук изучает его опыт…

— На словах… догматически, — возразил Константин Семенович. — Макаренко у нас склоняют во всех падежах, а на практике поступают наоборот. Возьмите для примера Софью Борисовну. Она же типичный представитель буржуазной педагогики. Все ее вопросы доказывают это!

— То есть как буржуазной? — испуганно и каким-то чужим голосом спросила Наталья Захаровна. — По-моему, вопросы Софьи Борисовны доказывают только то, что она болеет душой за дело…

Константин Семенович взглянул на директора, и ему стало ясно, что она не разобралась в существе его спора с секретарем, так как, очевидно, и сама весьма смутно представляет себе педагогические принципы Макаренко. Как же быть? Какой смысл продолжать разговор, защищать свои идеи, если собеседник имеет о них расплывчатое, смутное представление?

— Это верно, что она болеет душой за дело, — согласился учитель. — Но вопросы ее все-таки доказывают, что она далека от Макаренко.

— И значит — представитель буржуазной педагогики! — выделяя слово «буржуазной», обиженным тоном сказала директор.

— А почему вы этого не допускаете, Наталья Захаровна? — мягко спросил он. — Вас пугает слово «буржуазной». Но ведь мы же не боимся говорить о капиталистических пережитках. А что такое капиталистические пережитки, как не буржуазные? Ну, давайте разберемся по существу. От капиталистической системы мы получили в наследство хорошо развитые науки, в том числе и педагогику. Излишне вам говорить, что все эти науки обслуживали запросы буржуазного общества и нам пришлось вносить в некоторые из них коренные поправки. Вспомните, какое количество направлений, течений боролось в начале двадцатого века в буржуазной педагогике! — сказал он и, видя, что Наталья Захаровна внимательно слушает, продолжал: — Некоторые из этих направлений на фоне старой казенной школы казались революционными. Они глубоко внедрились в сознание, в практику наших учителей и перекочевали в советскую школу. Не так-то легко расстаться с привычными методами работы! Мне думается, что ничего оскорбительного в термине «буржуазная педагогика» для Софьи Борисовны нет… Но если он вам не нравится и кажется одиозным, давайте заменим… У Макаренко есть удачное выражение — парная педагогика. Это достаточно точное определение воспитательного процесса буржуазной педагогики. Воспитание детей было сосредоточено в руках надзирателей, классных дам, наставников, и каждый из них старался сам воздействовать на своих подопечных: внушить, научить, обличить, пристыдить, по всякому поводу читал моральные сентенции, опекал или просто приказывал, заставлял. Одним словом, получалась пара. Учитель и ученик. Личность человека-воспитателя сталкивалась с личностью воспитанника, и между ними неизбежно возникало единоборство. Разве вы сами, вызывая в кабинет ученицу, делая ей замечание, не чувствуете с ее стороны скрытого сопротивления?

Теперь Наталья Захаровна поняла, в чем дело, и уже с большей уверенностью сказала:

— Все это довольно убедительно, но вы говорите только о внешней форме… Ведь Софья Борисовна вкладывает другое содержание.

— Конечно, это только форма работы. Ну, а результаты?

— И результаты должны быть другими.

— Вы считаете, что если в старую форму вложить другое содержание, то от этого обязательно изменятся и результаты? А я не думаю, что одними моральными наставлениями можно воспитать характер советского человека, коммуниста…

— Мы даем понятия… дети будут знать…

— Они будут знать, это верно, но будут ли они убеждены или, скажем, закалены, — это другой вопрос. В буржуазной педагогике поведение и поступки детей не ставятся в зависимость от коллектива. Каждый должен отвечать сам за себя. Там воспитываются индивидуалисты. Все ради личных интересов, индивидуальной инициативы, личной славы, карьеры… Вдумайтесь, и вы поймете, что новое содержание нуждается и в новой форме. Новые цели воспитания требуют пересмотра всех основ. Ведь еще Ленин говорил нам о том, что, только преобразуя коренным образом процесс ученья, организацию и воспитание молодежи, можно достигнуть того, чтобы новое поколение построило общество, не похожее на старое, то есть коммунистическое общество. По-вашему, выходит, что Ленин, говоря о коренном преобразовании воспитания, имел в виду только содержание и не беспокоился о форме?

Наталья Захаровна задумалась. Слова Константина Семеновича убеждали, чувствовалось, что все, о чем он сейчас говорит, продумано им неоднократно.

— Разговор у нас получился гораздо значимее, чем я предполагала, — сказала она после паузы. — И я очень рада этому. Мне самой хочется выяснить… Меня давно беспокоит один вопрос… Ведь мы, и в самом деле, заботимся о том, чтобы наши ученицы имели знания, высказывали бы верные мысли, а что они думают и как поступают вне школы, об этом мы знаем очень мало и почти ничего не делаем, чтобы знать больше. Я, например, так перегружена всякими административными и хозяйственными вопросами, что у меня не остается никакого времени для воспитательской работы. Единственная моя забота — это забота о дисциплине. Дисциплина и успеваемость.

— Боюсь, Наталья Захаровна, что и на дисциплину мы смотрим по-разному, — сказал Константин Семенович и, спохватившись, добавил: — С Софьей Борисовной. Она видит в дисциплине средство воспитания. Приказывая, принуждая, наказывая, поощряя, она подавляет личность детей, подавляет их инициативу, стремления, волю и добивается покорности, а вместе с тем и внешнего благополучия. Так?

— Ну, предположим, что так…

— А внешнее благополучие — это… как бы вам сказать… Среди коммунистов есть люди, которые строят коммунизм, но есть и такие, которые делают только вид, что его строят. Они-то как раз и добиваются внешнего благополучия…

— Не спорю… Ну, а ваша точка зрения на дисциплину?

— Я убежден, что нашу дисциплину нужно рассматривать как явление нравственное и политическое. Когда весь воспитательный процесс в школе организован правильно, тогда поведение недисциплинированных детей будет расцениваться всеми как антиобщественное, безнравственное, идущее вразрез с общими интересами коллектива. Наша задача — добиться такого положения, при котором проступки недисциплинированных детей будет обсуждать весь коллектив, а не только педагоги.

— Что ж… против этого возражать не приходится, — задумчиво произнесла Наталья Захаровна. — Мы к этому и стремимся.

— Такими средствами эта задача никогда не будет решена.

— Нет, почему же… Я понимаю, что в конечном итоге все сводится к воспитанию через коллектив и для коллектива, но какова же тогда роль воспитателя в коллективе? Личность учителя вы не забыли?

— Наоборот. Личный пример учителя особенно важен. Учитель — это главный и решающий фактор. Искусство советского педагога должно заключаться в том, чтобы дети чувствовали в нем не надзирателя, не начальника, а старшего товарища и опытного, знающего руководителя. А воспитывать детей нужно не отрывая их от живой действительности. Мы готовим детей для будущего и часто забываем, что они уже живут, борются, имеют свои интересы…

— Да, да… я понимаю, я понимаю… — повторила несколько раз директор. — Все это верно. Водить за руку следует, пока ребенок не научился ходить. А потом пусть бегает самостоятельно. Вы это хотите сказать?

— Конечно! Особенно в старших классах.

— Но если им дать волю… Честно скажу вам, Константин Семенович, боюсь за дисциплину! Посмотрите, что делается в школах у мальчиков! С каждым годом все хуже…

— А это как раз и происходит потому, что в школах не создают детских коллективов. Выражают пожелания, обсуждают, соглашаются, а работают старыми метода ми. Сила детского коллектива — великая сила, Наталья Захаровна!

За дверью послышался звонок, и, взглянув на часы, директор отложила в сторону пенсне.

— У вас сейчас дискуссия, — с улыбкой напомнила она. — Без докладчика и без тезисов!.. Ну, что ж… Буду рада, если ваш эксперимент увенчается успехом.

— Это не эксперимент, Наталья Захаровна.

— Кое-кто из учителей считает, что эксперимент. Но вы не обращайте на это внимания… пускай говорят! А во мне вы всегда найдете поддержку, если, конечно, это не выйдет из рамок дозволенного.

— Таких рамок нет, Наталья Захаровна. Они существуют только в нашем воображении. Никто не может запретить нам работать лучше.

Дискуссия

Предвидя, что дискуссия может затянуться, Женя решила принять меры. Как только Василиса Антоновна вышла из класса, она подбежала к столу и крикнула:

— Девочки, внимание! У кого есть деньги? Рублей пятнадцать-двадцать.

Такой суммы, видимо, ни у кого не было, но многие вытащили рубли и трешки из карманов.

— Наберем! Давайте сюда! Давайте, давайте, не скупитесь на общее дело.

— А зачем тебе? — спросила Нина, передавая измятую трехрублевую бумажку.

— Организуем «Нарпит». Пожуем! — пояснила Женя. — Нина, ты сегодня дежурная. Последняя нагрузка. Иди в булочную и купи коммерческого хлеба. Простого черного, без фокусов.

— Только мягкого!

— С корочками!

— Скорей, Нина, а то не успеем!

Константина Семеновича ждали после звонка для второй смены, и в распоряжении девочек оставалось пятнадцать минут. Отправив Шарину за хлебом, Женя пошла искать Светлану, которой в классе не было. Нашла она ее уже одетой в раздевалке.

— Светка, ты куда?

— Домой.

— Да ты что, с ума сошла! А дискуссия?

— Я не могу остаться, Женя. Константин Семенович сказал, что это добровольно.

— А что тебе дома? Сегодня же суббота!

— Тем более. Много работы, а вечером придет Игорь.

Женя чувствовала, что тут что-то не то, уговаривать Светлану было бесполезно. Она никогда не ломалась, а если решила уйти, то, значит, есть уважительная причина.

— Ну, во-от какая! — недовольно протянула Женя.

— Ты мне потом расскажешь. Ладно? Приходи ко мне попозже, — пригласила Светлана, прощаясь.

Выйдя на улицу, она быстро зашагала к дому, стараясь не думать ни о школе, ни об оставшейся подруге, ни о дискуссии. Никаких особых причин и никаких дел у нее дома не было. Просто она сбежала, хотя ей и очень хотелось остаться послушать, что скажет Константин Семенович о счастье. Она и сама не могла как следует разобраться, почему так случилось, — почему она сегодня целый день злилась и упрямо отказывалась обсуждать вопрос о счастье. «Может быть, вернуться? — подумала она. — Нет. Если решила — кончено! Неудобно перед Женей».

Запыхавшуюся от быстрой ходьбы Нину Шарину шумно встретили в коридоре:

— Ура! С голоду не умрем!..

Двух буханок хлеба на четырнадцать человек было явно маловато. При опросе никто не отказался. Пришлось делить. Подходящего ножа не нашлось, поэтому стали ломать руками. Порции выходили неровные, с довесками. На горбушки зарились все.

— Не трогать! — командовала Женя. — Нина, тебе за ходьбу любую горбушку. Выбирай. Теперь отвернись! — Женя положила руку на одну из порций. — Эта кому? Отвечай.

— Кате, — подумав, сказала Нина.

— Получай, Катя!

— А эта?

— Ну эта, скажем, кому же… — нарочно тянула Нина. — А там горбушка?

— Не валяй дурака! — рассердилась Женя. — Быстро говори.

— Ларисе.

Таким образом порции роздали, и никто не мог пожаловаться на несправедливость. Только Белова а душе обиделась на то, что Нина назвала ее в конце. И даже не назвала, а когда осталась последняя горбушка, Женя передала ей.

— Все! Это твоя, — холодно сказала она.

Белова собиралась демонстративно отказаться, но передумала. Хотелось есть, а кроме того, такой отказ ничего бы не доказал.

Когда вторая смена начала заниматься, пришел Константин Семенович. Девушки поднялись. Желая подчеркнуть, что это не урок и что он сейчас такой же член коллектива, как и остальные, учитель встал за свободную парту и, после паузы, под общий смех, сказал:

— Ну, сядем, что ли… Кто же будет вести нашу дискуссию? — спросил он, когда все сели. — Может быть, Катя Иванова?

— Правильно! Катя!

Катя вышла к столу сильно смущенная. Она думала, что учитель сам будет руководить собранием и не приготовилась.

— Константин Семенович, вы обедали? — крикнула Женя.

— Собираюсь.

— Кусочек хлеба не хотите? — предложила она со смехом и отломила половину своей порции.

Он взял хлеб и, окинув веселым взглядом жующих воспитанниц, перешел к окну. Испорченное разговором в кабинете директора настроение сразу исправилось, как только он вошел в класс.

— Можно начинать? — спросила Катя. — А насчет регламента и вообще…

— Разрешите, я внесу предложение, — сказал учитель. — Мне думается, что мы сделаем так. Пускай каждая из вас по очереди ответит коротко на вопрос: в чем счастье человека? Я подчеркиваю и настаиваю, чтобы выражали свое мнение и говорили не стесняясь… Незадолго до войны, кажется в тысяча девятьсот сороковом году, Михаил Иванович Калинин на одном совещании справедливо упрекнул отличников старших классов в том, что они говорили красиво, грамотно, но высказывали» не оригинальные, не свои мысли. Если мне не изменяет память, он даже сравнил такие выступления со «шпаргалками»… Давайте условимся раз и навсегда: пускай хуже, корявей, но своими словами, свои мысли. Всем нам известна формулировка Маркса: «Счастье в борьбе». За этой формулировкой стоит очень широкое понятие, и в таком виде эта формулировка ни для кого не обязательна. Не прячьтесь за известными мыслями, а высказывайте свои. Когда все выскажутся, тогда мы начнем говорить по второму разу. Начнем спорить, доказывать, отстаивать свою точку зрения. Понятно?

— Понятно! — хором ответили девушки.

— Так и решили! — сказала Катя. — Тогда начинаем. Буду вызывать по алфавиту. Таня Аксенова, начинай.

— Можно с места?

— Можно, — разрешила Катя.

— В чем счастье? — спросила Таня и на какой-то момент задумалась. Затем решительно продолжала: — Мне, конечно, не поверят, но я скажу… Недавно вы сказали, Константин Семенович, что следует каждый вечер перед сном спрашивать себя: что я сделала хорошего за день? Мне это очень понравилось, и теперь я каждый вечер вспоминаю — что я сделала хорошего? И, знаете, когда я действительно что-то сделала, мне ужасно приятно. Я просто счастлива от этого. Вот и все!

— Мысль конкретная и ясная, — заметил учитель. Аня Алексеева, получив слово, покраснела и чуть дрожащим от волнения голосом, но твердо заговорила:

— Я считаю, что никакого счастья на земле нет. А если бы оно было, то не интересно бы стало жить. Я считаю, что счастье, как солнце. Оно греет, но к себе не подпускает.

Девушки переглянулись. Мнение было, действительно, оригинальное, но ничего подобного они не ожидали. Катя взглянула на учителя, думая, что он сделает замечание, но Константин Семенович молчал.

— Белова!

— Счастье в том, что я живу, — чуть побледнев, сказала Валя. — Летом я болела и очень хорошо это поняла. — Казалось, что сказано все, но вдруг она добавила: — А пока я живу, я буду жить так, как мне нравится.

В классе прошел гул. Это был прямой вызов, но Катя сейчас же застучала по столу ладонью и властным тоном установила порядок:

— Тихо! Тихо! Сейчас не спорить. Записывайте на бумажку свои возражения. Следующая — Вершинина.

— Я не изменила своей точки зрения. Раз начали приводить личные примеры, то мне кажется, что, если я когда-нибудь очень сильно полюблю или чем-нибудь увлекусь… я буду счастлива, — высоко подняв голову, сказала Лида.

— Кем или чем? — переспросила Тамара.

— Это все равно.

— Девочки, спорить потом! — резко прервала Катя. — Порядок так порядок! Тебе, Тамара, это особенно надо запомнить. Дальше — Ерофеева.

Надя не сразу собралась с духом. Все с любопытством ждали, что она скажет.

— Я согласна с Аней. Счастья не может быть, потому что человеку надо очень много. Вы представляете! Человек очень жадный, — сказала она и села, закрыв лицо руками.

— А что ты смущаешься? Ну, сказала глупость, ну, никто тебя не съест, — насмешливо заметила Тамара, но Катя хлопнула ее по плечу, и она замолчала.

— Косинская!

Нина встала красная и торопливо сказала:

— Мы совсем забыли… Я, например, люблю учиться и поэтому счастлива вполне.

Сидевшая на первой парте Клара захлопала, а Аня сказала вполголоса: «Браво, браво!».

— Твоя очередь, Тамара. Теперь можешь говорить. Тамара слегка приподнялась и «отбарабанила»:

— Мою точку зрения знают все. Могу повторить. Я считаю, что счастье в работе. В любимой работе. Никакого другого нет и быть не может. Точка!

— Крылова!

Рита не торопилась говорить. Она не без кокетства взглянула на учителя, вздохнула и развела руками:

— Я не знаю, в чем счастье. Я понимаю, что счастье есть, но ответить не умею. Вот, например, я люблю петь, и говорят, что у меня хороший голос… Когда я пою и меня слушают, мне это нравится, но ведь это еще не счастье. По-моему, под словом счастье мы понимаем гораздо больше, чем есть на самом деле. В общем я не знаю!

— Логинова!

Рая долго не думала. Видимо, ответ ее был давно готов, и она сообщила его таким же тоном, каким отвечала на уроках, ровно, спокойно.

— Думаю, что личное счастье — мелкое, мещанское, что ли, — нельзя назвать счастьем. Когда человек борется за счастье других, тогда он по-настоящему счастлив.

— Откуда эта цитата? — прищурив глаза, спросила Катя.

— Это не цитата, — невозмутимо ответила Рая и села.

— Извините, я кажется себя пропустила, — сказала Катя. — Теперь я возьму слово. Я согласна с Раей. Счастье в борьбе за счастье других. Но ей я не верю. Она говорит не то, что думает. А ведь мы обещали Константину Семеновичу говорить то, что думаем. Скажи нам, пожалуйста, Рая, когда ты боролась за счастье других и была счастлива?

— Я к этому готовлюсь, — спокойно ответила Логинова.

— Не нужно сейчас спорить, — остановил Константин Семенович и, подражая Кате, прибавил: — Записывайте на бумажке ваши возражения.

— Есть! — по-военному ответила Катя. — Смирнова! Изрекай!

Женя не была бы Женей, если бы самым обычным образом доложила свое мнение. Она встала, шмыгнула носом и пробормотала:

— Хе-хе! Легко сказать — изрекай, когда все изрекли. Но вдруг она вскинула свои большие глаза на учителя и трогательно просто заговорила:

— Константин Семенович, у меня есть сестренка… Совсем маленькая. Ей скоро исполнится два года. Я ужасно ее люблю. Когда она веселая, здоровая… я счастлива! Вы меня понимаете?

— Вполне.

— Мелковато, — заметила Катя. — Но, во всяком случае, оригинально! Лариса, говори свое мнение.

— Говорить откровенно? — спросила Тихонова, неохотно поднимаясь.

— Конечно, откровенно.

— Я знаю, что вы со мной не согласитесь, но, раз решили говорить правду в глаза, я скажу вот что… Все женщины любят хорошо одеваться. Это факт! Ну и вот… Если, значит, женщина хорошо одета и у нее все есть, то ей, по-моему, больше ничего и не нужно. Вот вам, пожалуйста, и счастье.

Шумным всплеском ответил класс на это высказывание. Кто-то захлопал, кто-то застучал по парте кулаком.

— С ума сошла!

— Ай да Лариса!

— Вот уж, действительно, откровенно брякнула!

— Тряпичное счастье! — крикнула Таня. — Это только ты могла додуматься!

— А что вы кричите! — возмутилась Лариса. — Что я такое сказала?

— Она пошутила!

— Да что, вы ее не знаете, девочки?

— Сгинь, сгинь, Лариса! Пропади!..

— Ну и пускай, — обиделась Лариса и села.

Кате с трудом удалось успокоить расшумевшихся девушек.

— Тише, девочки! Призываю к порядку! Записывайте на бумажку. Холопова!

Константин Семенович давно отметил, что Холопова любознательна и много читала. Ее мнение было интересно еще и тем, что вопрос о счастье для девушки-сироты имел особое значение и думала она о нем, наверно, много.

— Каждый человек живет во имя какой-то идеи, — начала Клара, опустив голову. — У всякого человека должна быть цель в жизни. Чем талантливей человек, тем больше у него должна быть цель. Я хочу сказать, что счастье человека в достижении своей цели. На пути ко всякой цели стоит много препятствий. Побеждая эти препятствия, человек бывает счастлив.

— Счастье в победе! Не возражаю! — вслух согласилась Тамара.

— А когда он достигнет своей цели? — спросила Катя.

— Нет… Он никогда ее не достигнет. Возьми для примера революцию. Разве Ленин считал, что это все? Он, конечно, был счастлив, когда пролетариат победил, но революция была не целью, а средством. Цель — коммунизм.

— Ну, а ты? — спросила Нина Шарина.

— У меня тоже есть цель, и я борюсь. Вот получу аттестат и буду счастлива, но это еще не все. Цель впереди. Школа только средство…

— Какая же у тебя цель? — снова спросила Нина.

— Да уж, наверно, не такая, как у тебя! — сердито огрызнулась Клара.

— Не переговаривайтесь! Вопрос ясен! — сказала Катя. — Последняя — Нина Шарина.

— О себе я ничего не могу сказать. Конечно, когда вы мне пятерку поставите, я буду очень счастлива, — сказала Нина, обращаясь к Константину Семеновичу.

— Обязательно поставлю, когда вы ее заслужите.

— Спасибо. Но все-таки я хочу сказать, что мама моя очень счастлива, потому что у нее хорошая семья, дети и отец… то есть муж. Вот когда я на нее смотрю, то вижу, в чем настоящее счастье женщины.

— По-нят-но! — раздельно и многозначительно пробасила Тамара.

— Все! — сказала Катя, поворачиваясь к учителю.

— Теперь ваше слово, Константин Семенович, — заметила Лида, и сейчас же вперебивку раздались голоса в разных концах класса:

— Теперь вы…

— Скажите свое мнение…

Девушки зашумели. Константин Семенович поднял руку и, когда все стихли, погрозил пальцем:

— Нет, девочки. Так мы не уславливались. Я бы охотно возразил некоторым из вас, но думаю, что вы и сами это сделаете. Свое мнение я скажу вам значительно позже. Почему? Потому, что еще слишком вас мало знаю. Отделываться общими фразами нельзя. Я бы, конечно, мог, сославшись на литературные примеры, подвести вас к какому-то среднему определению… Но не хочу. Решить вопрос о счастье человека должна каждая самостоятельно. Это должно стать убеждением каждой.

— А когда вы скажете? — спросила Лида Вершинина.

— Значительно позже. Когда увижу, что мои слова не пропадут впустую. Когда увижу, что вы в этом действительно нуждаетесь. А сейчас мы начнем второй круг. Спорьте, доказывайте, отстаивайте свои точки зрения, но без лучных выпадов. И не обижайтесь. Не бойтесь критики и шуток. Дружеские, честные возражения, пускай они сказаны в резкой форме, всегда принесут пользу. — Он вернулся на свое место к окну и оттуда прибавил: Не нападайте на Тихонову, а постарайтесь доказать ей, почему она неправа. Это не вина ее, а беда. Что касается мнения Беловой, то это вопрос особый. Хочу верить, что она сгоряча сказала то, чего и не думала. Пожалуйста, продолжайте!

— Ну, кто просит слова? — спросила Катя.

В ответ поднялось сразу несколько рук. Константин Семенович с чувством приятного удовлетворения смотрел на девушек. У всех глаза горели, все рвались говорить. Аня лихорадочно что-то записывала. Женя, подняв руку, переговаривалась с Лидой.

Катя, придерживаясь алфавита, дала слово Аксеновой. Дискуссия началась.

Учитель ждал, что основные возражения пойдут по вопросу «тряпичного счастья», как выразилась Таня, но ошибся. Никто из выступавших даже не вспомнил этого «оригинального мнения». Не возражали также и Беловой, но здесь была другая причина: ее взаимоотношения с коллективом. Большой спор разгорелся вокруг туманной формулировки Холоповой. «Какая-то идея?» Что значит какая-то? Многие резко критиковали Алексееву и Ерофееву. «Есть ли счастье на земле? Как они понимают это слово?» Тамара «разнесла вдребезги» Лиду и Нину Шарину, назвав их домостроями, заботящимися о личном счастье. Это, в свою очередь, вызвало горячий отпор с их стороны.

Константин Семенович спохватился, когда на улице было темно. С общего согласия, дискуссию перенесли. Продолжая спорить, шумно отправились вниз. Когда Константин Семенович оделся и вышел из раздевалки, к нему подошла Лида. В руках она держала конверт.

— Константин Семенович, это письмо от папы, а на конверте я написала наш адрес и телефон, — сказала она, мило улыбаясь.

Константин Семенович вынул из незаклеенного конверта листок бумаги и прочел:

«Дорогой Константин Семенович!

Если Вы меня еще не забыли, то буду очень рад повидать Вас в воскресенье.

Приходите к девяти часам вечера.

Ваш С. Вершинин.

— Это, значит, завтра? — спросил он, прочитав приглашение.

— Да.

— Спасибо. Я приду: мне очень хочется встретиться с Сергеем Ивановичем.

В гостях

Отправляясь в гости к Вершининым, Константин Семенович не без удовольствия думал о предстоящей встрече со своим старым профессором. К тому же ему хотелось посмотреть на одну из своих учениц в домашней обстановке.

Дверь открыла Лида.

— Здравствуйте, Константин Семенович! Проходите, пожалуйста! Папа будет очень доволен! — радостно говорила она, помогая учителю раздеться.

— Здравствуйте, Лида! Надеюсь, вы позволите так называть вас дома?

— Ах, что вы, что вы! Прошу называть меня Лидия Сергеевна, — жеманно поджав губы, сказала она, но не выдержала и рассмеялась. — Как точно вы пришли! Слышите? Часы бьют девять… Я очень, очень рада… Идемте к папе!

Константин Семенович провел рукой по волосам, поправил перед большим зеркалом галстук и направился за Лидой.

Гостиная, через которую они проходили, была обставлена строго и со вкусом. Ничего лишнего. Старинная, красного дерева мебель, пианино, тяжелые шторы на окнах, александровских времен хрустальная люстра, несколько больших картин, три-четыре акварели. Пол натерт до блеска, и казалось, что стоит слегка толкнуть стол или кресло, как они покатятся, что санки на льду.

Сергей Иванович сидел в своем кабинете с книгой. Он встал и с протянутыми руками направился навстречу гостю.

— Вот уж, действительно, гора с горой не сходится… Ну-ка, ну-ка, во что превратился «длинноногий Костя»? — говорил он, крепко пожимая руку Константину Семеновичу. — Великолепно! Вполне зрелый мужчина…

— Я вас оставлю, папа, и пойду там «дирижировать», — сказала Лида.

— Присаживайтесь, Константин Семенович! Курите…

— Я не курю. Вы знаете, я бы с первого взгляда узнал вас, Сергей Иванович, если бы встретил на улице…

Время мало изменило знакомые черты ученого. Густая шевелюра темных вьющихся волос сильно молодила его, и определить возраст Вершинина было трудно.

Незначительная полнота сглаживала морщины и придавала невысокой фигуре академика крепкий, коренастый вид. «Все такой же кряжистый», — подумал Константин Семенович.

— Да и я, пожалуй, не прошел бы мимо вас. А все-таки, как время-то летит — некогда оглянуться, — заметил Сергей Иванович. — Давно ли вы были пылким юношей, а сейчас опытный педагог, с солидным стажем… Ну, рассказывайте о себе. Женаты?

— Да.

— Дети есть?

— Дочь.

— Жизнью довольны?

— Вполне.

— А палочка?

— Ничего… Могло быть хуже.

— Это верно. Ну, а относительно работы я не спрашиваю. Лидуся мне много рассказывала про вас. Мы ведь с ней друзья, я в курсе всех школьных дел. По природе она довольно вялая, холодная, но сейчас я ее не узнаю. Вы их расшевелили…

Константину Семеновичу невольно пришлось выслушать еще много приятных слов о себе, но он выбрал удобный момент и перевел разговор на тему о воспитании в семье. Этот жгучий, волнующий вопрос всегда вызывал оживленные беседы. На фронте, в госпитале, даже в трамвае и в очереди люди охотно говорили о воспитании молодого поколения. Большинство людей находили воспитание детей делом знакомым, простым и легким. И чем меньше были они подготовлены теоретически и практически, тем уверенней судили о воспитании. Каких только мнений, рецептов, советов не приходилось выслушивать Константину Семеновичу!

— Относительно Лиды я нисколько не заблуждаюсь, — говорил Сергей Иванович. — Я понимаю опасность. Я постоянно ей напоминаю, что она должна готовиться к трудностям. Постоянно напоминаю, что академик я, а не она, и все эти возможности… — он показал на стены кабинета, сплошь уставленные книжными шкафами, — даром не даются.

— И она это понимает?

— Да как вам сказать… Думаю, что понимает. Конечно, слова — это малоубедительная вещь. Обстоятельства действуют на сознание с другой силой. Но я не только говорил. Я и действовал. Я, например, систематически и подчас жестоко уклоняюсь от всяких ее дел с подругами, школой. Никогда не беру ее под защиту… Она твердо знает, что я не заступлюсь за нее и предоставлю самой разбираться в создавшихся трудностях. По-моему, это тоже развивает самостоятельность. Как вам кажется?

— Не возражаю. Вмешиваться в жизнь детей, без особой необходимости, не следует.

— Вот, вот… без особой необходимости, — одобрительно повторил Сергей Иванович. — Мне в одной знакомой семье приходится наблюдать довольно странное отношение к своему потомку… Бойкий мальчишка! Обращаешься к нему с каким-нибудь вопросом, ну, например, спрашиваешь: «Кем ты, Валерик, будешь, когда вырастешь?», а услужливая мама тут как тут: «Валерик, скажи: я буду доктором»… Солидная, образованная дама, жена приятеля профессора. Ну как ее одернешь?

Этот пример напомнил Константину Семеновичу недавнее столкновение с Софьей Борисовной, требовавшей проверенных тезисов для дискуссии, и он невольно засмеялся.

— Такие случаи на каждом шагу, Сергей Иванович. На этой почве мы с тещей часто ссоримся.

— Ну, вот видите, — оживился академик. — Да, с бабушками вам, школьным педагогам, нельзя не считаться. Они вносят существенные поправки в теорию воспитания. Возвращаюсь, как говорится, к исходному положению: к принципам свободного воспитания. Развитие личности без подавления воли, без принуждения… как бы это вам сказать… без конкретных наказаний. Вы меня понимаете?

— Да. Такого рода воспитание создает эгоистов. Вы это хотите сказать?

— Почему? Наоборот! Посмотрите на Лиду. Разве можно назвать ее эгоисткой? А я никогда и ничего ей не запрещал, ни в чем не отказывал. Она развивалась совершенно свободно. Благодаря этому я добился того, что она правдива, ей незачем лгать, она никому не завидует, у нее нет никакой жадности…

— А что у нее есть? — с едва уловимой иронией спросил Константин Семенович.

— То есть, как что? Все остальное…

— Простате меня, Сергей Иванович, но сейчас я не могу с вами согласиться. Если у вашей дочери есть какие-то хорошие качества, а они, безусловно, есть, то, значит, их воспитала школа, жизнь, комсомол, литература. Вы же просто устранились от ее воспитания…

— Нет, нет, это неверно! — горячо перебил академик. — Лиде я уделял и уделяю много внимания.

— Но тогда зачем же вы развиваете такие странные теории? Что значит: принцип свободного воспитания? Если вы уделяете ей внимание, — значит, вмешиваетесь в ее желания; значит, направляете ее развитие и тем самым принуждаете ее поступать, с вашей точки зрения, более разумно. Личный ваш пример, личный ваш вкус, режим всей жизни в семье — все это влияет на развитие ребенка. Разница здесь в том, что некоторые делают это грубо, деспотично, а вы, вероятно, делаете это незаметно, не насилуя воли… Я не могу себе представить условий, при которых бы личность могла развиваться свободно, в том понимании, какое вы вкладываете в это слово. Даже искусственно нельзя создать таких условий. Всегда будет какое-то влияние… Чаще всего сторонники такого свободного в кавычках воспитания превращаются в пассивных наблюдателей и этим толкают своих детей на порочный путь… А потом удивляются. Почему у них выросли плохие дети? Кто виноват?.. Вот вы сказали, что постоянно напоминаете Лиде о трудностях, что академик вы, а не она. Это и верно и очень хорошо, но что вы делаете для того, чтобы она не только на словах готовилась к этим трудностям?.. Кто у вас так хорошо натирает пол? — неожиданно спросил Константин Семенович.

— По-ол? — с удивлением протянул академик и засмеялся. — Я понимаю, о чем вы хотите сказать. Мы с ней однажды говорили на эту тему, и она очень резонно мне ответила: «Папа, если будет нужда, я сумею сделать все сама, даже белье стирать».

— И вас вполне устроил такой ответ?

— Он меня устроил потому, что я как-то не могу представить Лидусю остро нуждающейся… А почему она, собственно, будет нуждаться? Через пять-шесть лет она самостоятельный человек, дипломированный специалист! Но в принципе я не возражаю. Я за трудовое воспитание. Больше того! Я, например, не понимаю, почему Академия педагогических наук ничего не делает в этом направлении. Ведь средняя школа никаких трудовых навыков не воспитывает у ребят! Ежегодно у нас выпускают полмиллиона молодых людей, ничего не умеющих делать. Весь уклад, режим, все программы средней школы вырабатывают из детей, в лучшем случае, канцелярских работников… Средняя школа ориентирует молодежь только на высшие учебные заведения, и если она туда почему-нибудь не попадает, — ребят нужно снова и довольно длительно учить, что бы они стали пригодны к производительному труду. А ведь они учились десять лет! Зачем им эти многочисленные, иногда догматически усвоенные знания? Разве они могут применить их в сельском хозяйстве, на заводе, на транспорте? А представление о собственной персоне у них большое! Девушка, окончившая десятилетку где-нибудь в сельском районе, смотрит на землю, которая ее кормит, уже как на грязь. Она, видите ли, не хочет копаться в грязи! Она считает себя образованной и требует себе «чистой» работы.

— Вот тут я с вами согласен, — сказал Константин Семенович, поднимаясь. — Несмотря на указание, на требование Ленина, политехническое обучение мы не проводим и относимся к этому формально. Трудовых навыков детям не даем и нацеливаем их только на высшее образование… Это неверно! Тут нужно что-то делать…

— А знаете что? — задорно спросил Сергей Иванович.

— Что?

— Нужно специализировать школы. Дать им уклоны… Да, да, да! Подождите возражать! Сначала выслушайте.

Константин Семенович насторожился. Мысль ученого как-то перекликалась с его мыслями о политехнизации. Он сел обратно в кресло и приготовился слушать.

— Прежде всего установим следующее… Вы, как опытный учитель, должны ответить мне на такой вопрос: сколько молодых людей, получающих аттестат зрелости, имеют ярко выраженное дарование, способности или хотя бы склонности?

— Трудно сказать.

— Ну все-таки?

— Меньшинство.

— Как же молодые люди выбирают себе будущую профессию?

— Это зависит от разных причин. Влияние родителей, прочитанные книги, общие задачи, стоящие перед страной, умение учителя заинтересовать своим предметом…

— А в некоторые институты привлекает даже повышенная стипендия!

— Бывает и так, — согласился учитель. — Для того ее и повышают.

— Таким образом, мы установили, что в подавляющем большинстве выбор профессии зависит не от внутренних качеств, желаний и способностей молодого человека, а от случайных влияний, иногда же расчета, — продолжал Сергей Иванович. — Запомните это, Константин Семенович, потому что только это обстоятельство и может вызвать ваши возражения… Мне кажется, что средние школы должны быть не просто средними, а среднетехническими, среднекоммерческими, среднесельскохозяйственными, среднегуманитарными, среднемеханическими и прочее и тому подобное. Причем уклон школы должен диктоваться потребностью государства и спецификой района. Вот, предположим, — Баку! Большинство школ этого района должно получить уклон… вы понимаете, какой? Причем нефть необходимо изучать в школе очень широко. Разведка и поиски нефти, а значит геология; добыча нефти, а значит техника и механика; переработка нефти, а значит химическая промышленность. Вся работа школ, кружков должна быть связана с практикой. И не только путем экскурсий… Такая специализация, конечно, не означает, что в школах Баку не будут преподавать литературу или, скажем, ботанику. Ни в коем случае! Среднее образование остается, но только в него будет «просачиваться» нефть: в виде примеров и задач по математике, тем по сочинениям и так далее… Между прочим, такого рода специализация поможет школе еще и тем, что в образование детей активно включатся родители. Ведь это их профессия! Профессия отцов — великое дело! Думаю, что средние школы в сельских местностях должны быть с агрономическим уклоном… Одним словом, десять лет учения… десять самых впечатляющих, самых любознательных лет должны дать практическую основу для жизни. Они должны прививать любовь и трудовые навыки не только на словах… Будем говорить откровенно! Счастливое детство — это понятие, которое далеко не всеми воспринимается одинаково. Кое-кто из молодежи по-своему трактует этот лозунг. Быть счастливым, в представлении таких типов, — это значит поменьше работать и получше жить. Мы забываем, что, желая детям счастья, следует готовить их не для счастья, а для трудностей жизни…

— И не только на словах! — многозначительно заметил Константин Семенович.

Но Сергей Иванович, увлеченный своей идеей, не понял намека.

— Само собой разумеется! — горячо продолжал он. — Теперь о возможных возражениях… Те единицы, о которых мы говорили вначале. Да!.. Среди окончивших сельскую школу найдутся композиторы, философы, юристы… Ну так что? Дорога для них не закрыта! А что плохого в том, что какой-нибудь композитор будет иметь представление о сельском хозяйстве? Что плохого в том, если философ будет знать нефть? Медицинское образование не помешало Чехову стать писателем, химик Бородин был великолепным композитором.

— Ничего плохого в этом нет, — подтвердил Константин Семенович.

— Значит, вы согласны?

— Мне нравится ваша идея, Сергей Иванович. Возможно, что вы несколько сужаете идею политехнического образования и есть опасность ранней профессионализации, но, с другой стороны, сейчас подготовка к любой профессии охватывает так много предметов… Сельское хозяйство, например, немыслимо без механизации и электрификации во всех областях… Да, мысль интересная! Но мне кажется, что наше министерство с задачей не справится…

— Абсолютно верно! Ваше министерство забюрократилось. Очень уж там силен чиновничий дух… Как они изучают детей? В кабинетах?.. Даже зоологи не мыслят своей работы иначе, как постоянно наблюдая зверей. Дети же меняются… Сейчас они не такие, какими были до войны или во время войны… Нет, нет… С педагогикой у нас совсем уж не так хорошо, как хотелось бы. Ведь не случайно Макаренко появился в системе Наркомата внутренних дел, а не в системе Наркомпроса…

Ему не удалось развить свою мысль. В кабинет вошла Лида.

— Хозяйка просит дорогих гостей к столу! — сказала она нараспев, делая глубокий реверанс.

— Подожди минутку, Лидуся… — остановил ее Сергей Иванович. — У нас тут интересный разговор.

— Нет, папа, Константин Семенович гость, а ты, наверно, замучил его своими теориями. Разговор можно продолжать за столом, — сказала она тоном, не допускающим никаких возражений.

Небольшой круглый стол был сервирован старинным фарфором. Константин Семенович не был знатоком фарфора, но и он залюбовался удивительно нежным рисунком сервиза.

— Это Мейссенский! — не без гордости пояснил Сергей Иванович. — Восемнадцатый век.

Но Константин Семенович успел заметить не только уникальный сервиз, но и то, что водка была подана не в графине, а просто в пол-литровой бутылке, что на белой накрахмаленной скатерти лежал кусок батона, что ветчина, поданная на великолепном блюде, была не нарезана, а накромсана. «Да, хозяйки-то в этом доме, очевидно, нет, — подумал он. — И Лиду все это, должно быть, совсем не интересует. Вот — один из результатов «свободного воспитания».

— Прошу!.. Папа, ты на свое место… Константин Семенович, сюда! — оживленно распоряжалась Лида. — Прошу вас сюда…

Она усадила учителя напротив отца и села рядом.

В это время пришла пожилая, круглолицая, с заплывшими глазками женщина. Она была одета в пышное с воланами платье темно-фиолетового цвета. В ушах болтались голубые шарики на тонкой цепочке, на груди приколота круглая брошка, а на пухлых пальцах кольца. Она подошла к Константину Семеновичу и бесцеремонно протянула руку:

— Здравствуйте!

— Наша домоправительница, Прасковья Андриановна, — с запозданием представил ее Сергей Иванович.

— Это она для вас нацепила все свои драгоценности, Константин Семенович, — усмехнулась Лида.

— Ну, уж ты и скажешь, Лидочка, — жеманно проговорила Прасковья Андриановна, чинно усаживаясь за стол. — Разве это все?

С появлением этой домоправительницы учителю стали понятно, что он был прав: хозяйки в доме нет. «Много лет назад приехала из деревни вот эта Прасковья, — подумал он, — устроилась у Вершининых и стала своим человеком. Ничему она за это время не научилась, ни и чем не нуждалась, и все ей сходило с рук. Отчета от нее не требуют, ни во что не вмешиваются, а потому и хозяев своих она ни во что не ставит. Очевидно, и тут свободное воспитание».

— Папа, мы тебя ждем, — напомнила Лида.

Сергей Иванович звонко захлопал в ладоши, хотя и было совсем тихо.

— Ну-с, дорогой гость… Надеюсь, вы не откажетесь? — сказал он, беря бутылку с водкой. Вопросительно взглянув на Константина Семеновича, наполнил его рюмку и налил себе. — В целях борьбы с алкоголизмом, дамам предписывается пить только красное, — провозгласил Сергей Иванович, наливая в Лидину рюмку кагор.

— Что вам положить, Константин Семенович? — спросила Лида. — Остренького? Папа, например, любит селедку…

— Пожалуйста!

— Селедку я всегда сама делаю, — похвасталась Лида. — Паша так не умеет.

— У всех налито? — спросил Сергей Иванович и поднял рюмку. — Говорят, что русский человек без повода не пьет. На этот счет даже есть много анекдотов. Повод у нас, конечно, исключительный, но, знаете, Константин Семенович, не хочется как-то попросту… «со свиданьицем». Настроение сегодня почему-то приподнятое, — сказал он каким-то извиняющимся тоном и, подумав несколько секунд, заговорил торжественно и с чувством: — Нет дела более благородного, более ответственного и трудного, чем воспитание молодого поколения. Вам, учителям, доверило государство и вот мы, родители, самое дорогое, что у нас есть… От вас, в очень большой мере от вас, зависит сделать их упорными, стойкими, трудолюбивыми, образованными… Ну, одним словом, настоящими людьми…

Сергей Иванович замолчал, чтобы собраться с мыслями, но Лида воспользовалась паузой и не дала ему продолжать.

— Все понятно! — сказала она, вставая и чокаясь с учителем. — За учителей вообще и за Константина Семеновича в отдельности!

— Вот-вот. За учителей вообще и за вас в отдельности! — подтвердил с улыбкой академик. — Она у меня противница пышных фраз и всякой парадности. А я не могу так утилитарно…

— Папа… водка выдохнется!

— Сейчас, Лидуся, — поморщившись, остановил ее Сергей Иванович. — И знаете, Константин Семенович, я встречаю среди современной молодежи много таких вот рационализаторов в кавычках. Во времена моей молодости выпить рюмку водки… это было связано с каким-то событием. Мы часто собирались, спорили, веселились, но водка нам при этом была не нужна. А теперь?.. Если собралась компания, смотришь, обязательно и бутылочка появилась. Впрочем, может быть, это в моем лице отживающее поколение ворчит на новое…

После первой рюмки Сергей Иванович с аппетитом закусил и обвел всех веселыми глазами:

— А вы знаете, друзья мои, я так давно не пил, что даже забыл, какая она на вкус — водка-то! Придется немедленно повторить. — Выпьем теперь за новое поколение вообще и за присутствующее в отдельности. — А тебе, моя умница, — повернулся он к дочери, — желаю тебе отлично закончить школу!

— Наилучших тебе успехов, Лидочка! — громко пожелала Паша.

Лида повернулась к учителю и, не протягивая рюмки, с улыбкой ждала. Выражение глаз девушки напомнило Константину Семеновичу ее утреннее выступление на дискуссии, когда она чуть не поссорилась с Тамарой. Видимо, вопрос о счастье имел для нее какое-то особое значение.

— А я желаю вам, Лида, чтобы вы не прошли мимо своего счастья… и не ошиблись в нем.

В глазах у Лиды появился испуг, и, чтобы скрыть свое смятение, она резко повернулась к отцу.

— Ну вот, папа… слышал? — взволнованно сказала она и глубоко вдохнула в себя воздух, словно собиралась нырнуть под воду.

Сергей Иванович, кивнув головой, выпил. Через минуту он снова заговорил о школе, утверждая, что педагогика — это искусство, а не наука, и что в школе много хороших преподавателей, но, к сожалению, мало хороших педагогов.

— Папа, не надо сегодня больше серьезных разговоров… — умоляюще попросила Лида. — Константину Семеновичу, наверно, и в школе они надоели. Я лучше музыкой вас угощу. Хотите? Нам недавно привезли радиолу…

Не дожидаясь согласия, она ушла в гостиную, и скоро там с большой силой зазвучал симфонический оркестр. Лида вернулась на место.

— Хорошая радиола! Правда?

— Звук прекрасный!

— Никакого постороннего шума. И знаете, Константин Семенович, она сама меняет пластинки. Я зарядила сразу пять пластинок…

— Я вас просто не узнаю. Вы дома всегда такая? — вполголоса спросил учитель. Музыка заглушала его и слышала их только Лида.

— Нет, я только сегодня такая, — многозначительно произнесла девушка. — Я очень вам верю, — добавила она тихо. — Вы, наверно, умеете читать мысли. Мне даже стало немного страшно…

Учитель молчал. Он понял, что она говорит о его пожелании и что в душе у нее творится что-то неладное, словно она ищет выхода из какого-то тупика.

Вторая половина вечера прошла иначе. Неожиданно явился старый приятель Сергея Ивановича, врач, знавший Лиду с пеленок. Этот суетливый худенький старичок сразу снял торжественно-натянутое настроение и с первого взгляда понравился Константину Семеновичу. Он поцеловал Лиду и одновременно с этим побранил за то, что в доме нет молодежи, песен и танцев; похлопал по спине Сергея Ивановича; отправил на кухню Пашу заваривать крепкий чай; налил рюмку водки и, стоя, выпил; все это он сделал каким-то одним движением, без перерывов. Константин Семенович ждал, что ми он спросит о ранении, но Василий Игнатьевич, поздоровавшись, взял из рук учителя палку, постучал об пол и спросил:

— С фронта?

— С фронта.

— Не мешает?

— Мешает, но не очень.

На этом у них разговор кончился. Зато в Сергея Ивановича он сразу, вцепился и начал доказывать, что советская наука не имеет права отрываться от конкретных задач промышленности, сельского хозяйства и заниматься какими-то отвлеченными, никому не нужными исследованиями. Специально для этого разговора у него было заготовлено несколько анекдотических тем докторских и кандидатских диссертаций, опубликованных в газетах, и он начал ядовито издеваться над ними.

— Ну, это теперь надолго, — недовольно сказала Лида. — Пойдемте туда…

Люстра в гостиной не горела. От лампы под синим абажуром, стоявшей на пианино, падали уютные тени.

— Хотите, я вам сыграю? — предложила Лида.

— Сыграйте.

— Садитесь сюда…

Она подвинула к пианино стул, села и, потирая пальцы, как настоящая пианистка, спросила:

— Что вам сыграть?

— На ваше усмотрение. Я люблю всякую музыку.

— Ну, хорошо… Думаю, что это вам понравится, — сказала она и мягко, едва касаясь клавишей, заиграла что-то из «Времен года» Чайковского.

Это была приятная неожиданность. Играла Лида вполне прилично, и у нее была какая-то своя манера. Звуки таяли, расплывались по комнате, и, слушая их, Константин Семенович думал о том, что дочурке своей нужно обязательно дать музыкальное образование.

Лида играла до тех пор, пока не пришла Паша снова приглашать к столу. Чай она заварила «на совесть», и Василий Игнатьевич остался доволен.

Около двенадцати часов учитель начал прощаться.

— Папа, я провожу немного Константина Семеновича, — предупредила Лида отца, когда он направился к телефону.

— Поздно, Лидуся. Я вызову машину.

— Нет, я хочу освежиться. Погода хорошая. Вместо ответа Сергей Иванович только пожал плечами.

Шли неторопливо по ярко освещенному, но безлюдному проспекту. Лида глубоко засунула руки в карманы пальто и, опустив голову, молчала. Учитель понял, что ей трудно начать разговор.

— Лида, мне кажется, что за последние дни вы утратили присущую вам уверенность и ясность. Что с вами?

— Мне очень трудно, Константин Семенович. Вы первый человек, которому я поверила…

Эту книжную, вычитанную откуда-то фразу она сказала так просто и взглянула на учителя с таким доверием, что ему стало ее жаль.

— Я буду рад вам помочь, если, конечно, смогу, — ответил он.

— Только вы на меня не сердитесь, — предупредила девушка и, вздохнув, еле слышно заговорила: — Смешно сказать, но я разочаровалась в жизни. Я не знаю, что мне надо. Куда стремиться? Чего добиваться? Кругом какая-то пустота. Заученные фразы. Я же тысячу раз их слышала и читала. Мне очень хочется посоветоваться с другом… Я сознаюсь вам. Я очень одинока. У меня ведь никого нет… Девочки? Но почему я должна думать, что они разбираются во всем лучше, чем я? Возьмите, например, Тамару. Она неплохая, но мы совсем не понимаем друг друга. С ней можно проводить время, делать уроки и только… А мальчиков я просто презираю.

— За что?

— Потому что они влюбляются и говорят пошлые вещи!

— Лида, что вы говорите! Вам семнадцать лет, а вы считаете любовь пошлостью?

— Не любовь, а мальчишки говорят пошлости. Разве комплименты не пошлость? — спросила она и, видя, что учитель молчаливо согласился, продолжала: — Я знаю заранее, что они будут говорить и делать. И в книгах об этом все рассказано… Я очень много читала про это, Константин Семенович…

— Я уже догадался…

— Как в жизни все однообразно и неинтересно! Другие девочки о чем-то мечтают… Тамара даже спит на походной кровати. У них есть какой-то интерес, а мне ничего не надо… Я просто Чайльд Гарольд в юбке…

Сказав это, Лида вопросительно взглянула на учителя, ожидая увидеть на его лице ироническую улыбку, но ошиблась. Константин Семенович оставался серьезным. Глаза его были задумчиво устремлены в даль проспекта, туда, где сходились цепочки фонарей. Можно было подумать, что он ее не слушает и размышляет о чем-то своем. «Он так поражен моим признанием, что не знает, что мне сказать, — решила Лида. — Сочувствовать, утешать, возмущаться или разубеждать?»

Но Константин Семенович думал о другом. Вспоминая свой разговор с отцом Лиды о «свободном воспитании», а точнее выражаясь — о безрассудной любви родителей, он думал о том, что результаты избалованности дают самые неожиданные последствия. У одних требования так растут, что перегоняют возможности родителей. Но не привыкнув к отказам, такие дети не останавливаются уже ни перед какими средствами, чтобы удовлетворить свои желания. Что же удивительного, если некоторые из них кончают скамьей подсудимых. Другие превращаются в пустых и пошлых бездельников, франтов, барчуков. Третьи делаются честолюбивыми, лицемерными карьеристами. У четвертых непомерно развиваются высокомерие, душевная черствость и жестокость… А у таких, как Лида, появляется разочарование в жизни. Учитель прекрасно понимал, что все это только слова и за ними скрывается другое. Угадать, что подсознательно волнует девушку и о чем она хочет говорить, было не трудно.

— Ну что ж… Кое с чем я согласен. Пошлость, например, действительно встречается нередко, — сказал он. — Особенно в вопросах любви. К сожалению, у нас не принято говорить с молодежью о любви, и она вынуждена сама решать эти вопросы… Да… пошлости тут не мало. Но разве не от вас зависит сделать любовь красивой, значительной…

— А вы думаете, что я могу полюбить?

— Конечно!

— Нет. Я пробовала, но у меня ничего не выходило. Учитель с трудом сдержал улыбку.

— А вы и не пробуйте, — серьезно сказал он. — Заранее вам скажу, что «из пробы» у вас ничего не выйдет. Любовь придет сама, вы и не заметите.

— А если не придет?

— Не придет, — значит, не придет. Хочется мне вас предупредить. Не обманитесь! Около вас толпится много людей. Имейте в виду: наиболее наглые, наиболее опытные и нахальные всегда опередят. В вопросах чувства смелость нужна особого рода. Помните, что цельная натура, настоящий человек, как правило, — скромный и даже робкий. Сумейте разглядеть и отличить фальшивое, временное от глубокого, настоящего. Повторяю, любовь придет сама. Не ищите ее и не торопитесь, а самое главное, не разменивайтесь. Я приведу вам такой пример. Представьте себе бриллиант. Большой, красивый бриллиант стоимостью в миллион рублей. А если его разбить на куски и сделать из него, скажем, сто бриллиантов, то каждый будет стоить не более тысячи рублей. А значит?

— Сто тысяч.

— Да. Вместо миллиона… Мне думается, что то же и с чувством…

— Это хороший пример, — согласилась Лида. — Но как узнать, настоящее это или фальшивое?

— Не знаю. Это трудно. Главное, не торопитесь. Не забегайте вперед жизни. Всему свой час… Что касается вашего разочарования в жизни, то это происходит потому что вы пользуетесь всеми благами жизни, считая это вполне естественным и не думая, что ваша жизнь может сложиться по-иному. Вам, вероятно, никогда не приходило в и голову, что вот это пальто, которое сейчас на вас, для большинства девочек вашего класса недосягаемая мечта. Думали вы когда-нибудь об этом?

Лида с удивлением взглянула на учителя.

— Вот если бы жизнь вас слегка «помяла», то не было бы никакого разочарования, а были бы и желания и стремления, появилось бы чувство долга…

Они вышли на Кировский проспект, и учитель остановился:

— Я очень рад, что вы поверили мне и говорили откровенно. Я думаю, что до конца года мы еще не раз вспомним этот разговор.

Домой Лида возвращалась с таким чувством, словно с нее свалилась громадная тяжесть. На душе было легко, радостно. Она честно рассказала о том, что считала невозможным, стыдным открыть даже отцу. И Константин Семенович не удивился, не упрекал ее за пессимизм, не говорил о комсомольском долге, о внутренней дисциплине и воле… Значит, ничего ужасного в ее настроениях нет. Все это случайное, временное, и она может от этого избавиться. Самым приятным было то, что он сказал о любви. Теперь Лида была уверена, что, может быть, и не скоро, но любовь обязательно придет и будет похожа на большой бриллиант. Нет… Конечно, она не разменяется, не позволит разбить на кусочки свое большое счастье. А счастье может быть только большим…

На повороте улицы шла работа. К трамвайному проводу был прицеплен шест, а на нем ярко горел ряд лампочек. Немного дальше стоял вагончик. От него тянулись провода электросварки. Бригада женщин, рассыпавшись в линию, снимала рельсы, весело перекликаясь между собой. Все это делалось так дружно и с такой охотой, что девушке самой захотелось принять участие в этой работе.

Она долго стояла на углу, наблюдая слаженный, умелый труд ночных рабочих.

«К утру они закончат ремонт, а потом получат за это деньги. Труд их превратится в деньги», — подумала она и вдруг ясно представила, как-то физически ощутила, что деньги — это не просто напечатанные в типографии бумажки, а выражение какой-то ценности, созданной человеческим трудом. Эта мысль явилась так внезапно, что сначала даже удивила ее.

Лида медленно пошла к дому.

«Вот мех на воротнике моего пальто, — думала она. — Охотник ходил по лесу, искал, выслеживал зверя и, наконец, убил. Мех он сдал государству и получил деньги. Его труд превратился в мех, а мех в деньги. Папа за работу получил деньги и купил мне пальто и этот мех».

Она вспомнила фразу учителя относительно ее пальто.

Действительно, почему у Ани Алексеевой, у Клары Холоповой старенькие, с потертым дешевым мехом пальто, из которых они уже выросли? Почему у Светланы зимнего пальто совсем нет… Почему? Почему же у нее такое хорошее пальто? Разве она лучше их? Нет! Конечно, нет. Просто потому, что она дочь академика… Но ведь не может же она всю жизнь прожить на иждивении отца. Придет время, когда ей нужно будет самой думать о покупке пальто, хлеба и вообще обо всем, что требуется культурному человеку: пища, одежда, обувь, театры, кино, книги… До сих пор все это, приходило само собой, и Лида считала, что так и должно быть и всегда… Что же это такое? Почему она никогда не думала об этом? Жила как… как попрыгунья-стрекоза из басни Крылова…

«Будем красиво учиться»

Три девушки, оживленно болтая и звонко смеясь, быстро шагали по Большому проспекту Петроградской обороны. Они уже свернули в переулок, где стояла их школа, как вдруг одна из них остановилась, схватила подруг за рукава и крикнула:

— Стой, Лариса!

— Что ты? — спросила Аня Алексеева.

— Ой, девочки! Я пропала. Смотрите! — с неподдельным испугом сказала Надя Ерофеева, показывая пальцем в переулок.

— Куда смотреть? — спросила Аня.

— Кошка! Черная кошка! Неужели вы не видите?

— Не черная, а серая, — поправила Лариса.

— Все равно!

Сейчас и Аня увидела кошку, мирно сидевшую у подъезда дома противоположной стороны.

— Ну так что?

— Дорогу нам перебежала! Вы представляете? С той стороны… Это же к несчастью! Я не пойду! Психичка обязательно спросит!

— Ну как тебе не стыдно, Надежда! — возмутилась Аня. — Неужели ты веришь всякой ерунде?

Надя покраснела.

— Нет, я не очень верю, но все-таки… Знаешь, Аня, на всякий случай. Если это неправда, то ведь хуже не будет…

— Ты же комсомолка. Я обязательно скажу Тамаре. Она тебя в сводке так продернет!..

— Да я и не верю! Серьезно, не верю… — нерешительно пробормотала Надя, не зная, что предпринять, но вдруг ее глаза весело блеснули: — Знаете что, девочки, я пойду назад и обойду улицу с той стороны. Это же недалеко. Я успею…

Лариса все время хмуро слушала Надю и, когда та нашла «выход, из безвыходного положения», тоже оживилась.

— Надя, пойдем вместе.

— Слушайте, девочки! Это же самый настоящий стыд и позор! Это знаете, что? Капиталистические пережитки в сознании. Имейте это в виду…

— Правильно! — согласилась Лариса. — Я только ее хочу проводить.

— Понимаешь, Аня… Психичка меня обязательно вызовет, — пояснила Надя. — Если бы она сегодня не собиралась спрашивать, тогда, конечно, я бы и внимания не обратила.

— Ты не выучила урока? — строго спросила Аня.

— Нет, я выучила, но вдруг запутаюсь или что-нибудь перевру. Если бы у нас не было «Обещания», ну тогда другое дело… Представляешь? Ты иди. Я быстро! — сказала она и решительно повернула назад.

— Идем вместе! — крикнула Лариса, спеша вслед за Надей.

Аня знала, что все приметы Надя усвоила от матери, которая была очень суеверна. Ну а Лариса-то почему так поглупела?

— Анечка, здравствуй! — раздался голос Тани Аксеновой. — Ты что стоишь?

— Какие они все-таки дуры! — со вздохом сказала Аня.

— Кто?

— Надежда и Лариса… Испугались, понимаешь, и пошли в обход… Ты веришь в приметы?

— Вот еще!

— Я тоже не верю. Шли сейчас мы втроем — и вдруг кошка улицу перебежала. Вон она сидит…

— Ну, это пустяки! — с презрением сказала Таня. — Я даже сегодня домой вернулась. Спустилась уже по лестнице и вспомнила, что библиотечные книги забыла. Вернулась, хоть бы что! — с гордостью закончила она.

Они пошли вперед.

— Кто это навыдумывал? Пятачок в ботинок положить, за сучок держаться. Палец в чернильнице… А некоторые дуры и верят.

— Ну, это маленькие, — заметила Таня.

— Как маленькие? А Надежда? А ты думаешь, Лариса не верит? Сколько угодно!

Вот и школа. Малыши шумели в раздевалке, торопили «нянечек», укладывали калоши в специальные мешки.

Около лестницы стояли дежурная учительница и две девушки из восьмого дежурного класса.

Аня быстро разделась и, не дожидаясь подруги, пошла наверх.

Первое, что она увидела, войдя в класс, — это «Обещание», окантованное, под стеклом, и рядом с ним две сводки. В одной поздравлялись ученицы, получившие пятерки после подписания «Обещания». Под поздравлениями было помещено несколько коротких заметок, написанных учителями: «Желаю успеха» — за подписью директора, «Готова помочь» — А. В., «Хорошее начинание» — В. Т., «Давши слово, держись» — К. Горюнов.

Вторую сводку повесили только сегодня; она была написана другим языком.

Когда Валя Белова с Кларой Холоповой вошли в класс и остановились в дверях (между ними воскресла старая дружба, и в последние дни они часто приходили имеете), то по лицам собравшихся поняли, что случилось что-то необычное.

— В чем дело, девочки? — спросила Клара.

— Иди почитай.

БУДЕМ КРАСИВО УЧИТЬСЯ!

Еженедельная сводка десятого класса

«Каждое действие отдельного ученика, каждая его удача или неудача должны расцениваться как неудача на фоне общего дела, как удача в общем деле.

А. С. Макаренко».

Выполнение установленных правил, бережное расходование времени, — как своего, так и других, — порядок рабочего места, аккуратность, чистоплотность, — все это имеет отношение к воспитанию волевых качеств, внутренней и внешней дисциплины, без которых нельзя хорошо учиться, а значит, и выполнять «Обещание».

Мы открываем беспощадный огонь по расхлябанности, легкомыслию, лени! Мы будем предавать гласности всякий некрасивый поступок.

Аксенова Т. — Книги можно любить, но расставаться с ними нужно в срок, указанный библиотекой. Другие тоже хотят читать!

Ерофеева Н. — 24 сентября перешла неправильно улицу и, вместо того, чтобы извиниться перед милиционером, такого наговорила, что он ее оштрафовал. Надя, вспомни, для кого закон не писан!

Крылова М. — Завитые волосы и крашеные губы школьницы украшают голову, но создают невыгодное впечатление о содержимом головы.

Холопова К. — Почему ты решила, что астры в скверах посажены для тебя? Если ты любишь цветы, то не поленись сама их выращивать, хотя бы на подоконнике.

Тройка.

Клара прочитала сводку, оглянулась и встретила веселый огонек в глазах Кати. Жени еще не было, а Тамара склонилась над учебником и делала вид, что занимается.

— Ну что это такое, девочки? — обиженно сказала Клара, обращаясь ко всем. — Ну если я и сорвала одну астру, что это за преступление?

— Сегодня одну, завтра букет, а послезавтра весь парк утащишь! — проворчала Тамара.

— Они все равно скоро замерзнут… И какое вам дело до этого?

— Клара! Ведь мы решили, что будем говорить друг другу всю правду и ничего не скрывать, — напомнила Катя.

— А ну вас! — махнув рукой, сказала Клара и вышла из класса.

Пришла Надя. Ее встретили аплодисментами. Она остановилась посреди класса растерянная, не зная, к чему это относится.

— Надюша, оказывается, ты ведешь дискуссии с милиционерами? — спросила Лида.

— Какие дискуссии? Что ты выдумала!

— Прочитай, прочитай…

Надя прочла сводку и заморгала глазами!

— Ну что! Неправда? — спросила Аня.

— Я же не ругалась… Я только сказала ему, что все неправильно переходят, а он ко мне одной прицепился…

Дружным смехом встретили девушки такое оправдание.

Таня, ни слова не говоря, достала из портфеля принесенные книги и подняла их над головой.

— Вот они! Убедитесь, что принесла… И можете вычеркнуть.

Крылова пришла позднее и, прочитав сводку, сейчас же затеяла спор:

— По-вашему, все, кто завивается и красит губы, дуры? Так?

— Не дуры, но около того, — ответила Катя и тотчас же прибавила: — Если они, конечно, учатся в школе.

— А остальные женщины?

— Остальным никто не может запретить. Мы же говорим об ученических правилах. Ты не путай разные вещи. Если есть правила, ты должна им подчиняться.

— Подожди, Катя, — вмешалась Тамара. — Ты мне ответь на такой вопрос, Крылова. Зачем ты завиваешься и ходишь в театр с накрашенными губами? Для какой цели?

— Что значит — для какой цели? Для чего другие красятся?

— Ну для чего?

— Спроси у них.

— Нет, ты не увиливай! — наседала Тамара. — Отвечай честно. Зачем красятся?

— Так принято.

— А зачем принято?

— Что ты пристала… Подумаешь, важность! Пошла в театр и завилась.

— Нет, ты отвечай — зачем?

— Чтобы быть интереснее, — ответила за подругу Лариса. Она и сама нарушала школьные правила: носила высокие каблуки, иногда завивалась.

— А зачем быть интереснее? — не отставала Тамара.

— А ну тебя!

Рита хотела идти, но Тамара загородила ей путь. Остальные с интересом ждали, чем кончится этот спор.

— Подожди… Я тебе скажу, зачем красятся, завиваются, кольца носят, шляпки, тряпки! — горячо сказала Тамара. — Потому что головы пустые и другого занятия себе не могут придумать… Это во-первых. Во-вторых, друг перед другом задаются. А в-третьих, хотят, чтобы в них влюбились…

— Ну во-от… — протянула Рита.

— Да, да… Ты, например, хочешь казаться взрослей и подражаешь модницам, а про себя думаешь… Я знаю, что ты думаешь!

— А что?

— Не хочу говорить. Заплачешь, пожалуй!

— Ничего ты не знаешь! — обиделась Рита. — Ну, а если ты все знаешь, скажи, почему Софья Борисовна красится? Она учительница и даже секретарь партийной организации.

— Она не красится, — неуверенно возразила Тамара. — У нее от природы нос сизый. Она только пудрится.

— Да, да, не красится! И волосы крашеные, и губы красит, и пудрится, и даже глаза подводит.

— Не ври, пожалуйста! Глаза она не подводит, — снова вмешалась Лариса, чтобы восстановить истину. — А если и красится немного, то это не наше дело.

— А им какое до меня дело? Подумаешь — преступление!

— Ты же ученица…

— В школу я не хожу так. Я в театре была.

— Все равно! — упрямо стояла на своем Лариса. Она знала, что с подругой предстоит крупный разговор наедине, а может быть и ссора, но отступиться уже не могла.

Как комсомолка, она должна отстаивать правду до конца.

— Нет, не все равно! Там никто не знает, что я ученица. Вот если бы я форму надела…

— Ну что с ней спорить! — безнадежно махнув рукой, сказала Тамара. — Катя тебе объяснила, что ты обязана выполнять школьные правила, вот и весь разговор.

— Какие правила? — не сдавалась Рита. — Какие правила? Для учащихся, что ли? Ничего там нет про завивку. Ровным счетом ничего! Какой параграф? Ну, скажи!

Тамара не знала, каким параграфом запрещалось красить губы и завиваться.

Она взглянула на Катю, но та сидела за партой и перелистывала тетрадь.

— В тринадцатом, — подсказала Светлана.

— А что там сказано? Что-то я не помню…

— …Вести себя скромно и прилично в школе, на улице и в общественных местах.

— Ну? Дальше? — спросила Рита.

— Все.

— Где же там насчет завивки?

— Довольно, Рита! — возмутилась Светлана. — Ты все прекрасно понимаешь сама. Не будут же в правилах перечислять всякую мелочь. Не красить губы, не мазать чернилами пальцы.

— Не выщипывать брови, — подхватила Тамара.

— Не грызть ногти, — поддержала Нина Шарина.

— Не подсказывать на уроках…

— Не ходить вниз головой!

Катя не слышала всего разговора, но, когда раздался общий смех и девушки наперебой начали выкрикивать какие-то нелепые фразы, подняла голову. Крылова, прищурив глаза, смотрела на смеявшихся и на каждую реплику пожимала плечами, говоря:

— О! Очень остроумно! Ты сама придумала?

— Не носить в носу сережек…

— Не драться…

— Не спать на уроках…

— Девочки, давайте составим специальные правила для Риты? — предложила Нина Шарина.

Крылова, наконец, поняла, что никто ее не поддержит, и вышла из класса. Бесполезно спорить одной против всех. «Даже Лариса, и та встала на их сторону, — подумала она. — Ладно! Это я ей припомню. Лицемеры!» Она была убеждена в том, что все девочки, и не только их класса, а все вообще, у кого волосы от природы не пьются, хотят их завивать. «Зачем же тогда волосы отращивать, каждый день причесываться, косы заплетать? Ходили бы растрепанные или стригли, как мальчишки».

После ухода Крыловой в классе установилась относительная тишина. Аня Алексеева с улыбкой наблюдала за обиженной подругой. Надя походила на нахохлившегося в холод воробья.

— Ну, а ты чего надулась? — спросила Аня, подсаживаясь к подруге, — Ты же на самом деле виновата.

— Подумаешь, что я наговорила милиционеру… Всем можно, а мне — нет! И вообще, это ни на что не похоже… — проворчала Надя. — Обещание, обещание, а начали в газете продергивать. Если бы я двойку получила…

— Не беспокойся! И за двойку не спустим! Мы тебя еще за кошку продернем.

— Нет… Анечка, ты им ничего не говори! — испугалась Надя и умоляюще посмотрела на подругу. — В другой раз я не буду… Честное слово, не буду… Не скажешь? Да?

Вместо ответа Аня протянула ей карандаш.

— Иди пиши, — тихо сказала она.

— Что?

— Напиши, что согласна и больше не будешь.

— Где написать?

— Вот там, пониже… видишь? На газете есть чистое место.

— Ты думаешь?… — неуверенно спросила Надя.

— Надо же признавать свои ошибки, если осознала их. На то и самокритика.

Тамара видела, как Ерофеева нерешительно подошла к сводке и, подумав, начала что-то писать.

— Ты что делаешь! — грозно крикнула Тамара и мгновенно оказалась возле Нади. — Катя, иди сюда!

Когда комсорг, а за ней и другие окружили Ерофееву, Тамара, не зная еще, как отнестись к непредвиденному поступку, неопределенно сказала:

— Посмотри, что она тут написала…

На чистом месте стояло: «Согласна с критикой. Учту! Н. Ерофеева».

— А что? По-моему, это хорошо! — громко одобрила подошедшая в этот момент Женя Смирнова. — Молодец, Надя!

Таня немедленно взяла из рук Нади карандаш и немного ниже написала своим размашистым почерком: «Виновата, но заслуживаю снисхождения. Книги сдала. Т. Аксенова».

— Теперь посмотрим, что напишут Крылова и Холопова, — сказала Женя.

— Крылова не будет ничего писать, — сказала Светлана. — Ты не слышала, какой она тут спор затеяла…

В это время послышался звонок. Катя взяла тетрадку и прошла за учительский стол, поджидая, когда в класс соберутся все ученицы. С первого дня принятия «Обещания» она начала записывать каждые десять отметок и складывать их. Из пятидесяти возможных прочно держались две средние цифры: сорок и сорок один. И только четвертый день дал рекордный скачок — сорок шесть. Это получилось, как ей казалось, за счет контрольной работы по химии и снисходительности Василия Васильевича. Бесспорно, успеваемость поднялась, и до сих пор еще не было получено ни одной двойки. Но они будут. Стоит только распуститься, успокоиться. «Нет! Надо требовать, требовать и требовать, — думала она. — Результат может быть выше. Вначале почти никто не перил, что они так быстро выправят положение. Сейчас увидели и поверили все. Даже Лариса тянется. Но до победы еще далеко».

— Внимание, девочки! — начала она, когда все уселись на свои места. — Два слова. На той неделе последние десять отметок опять дали сорок один…

— Откуда? — возразила Нина Шарина. — У меня поручилось сорок три.

— Не может быть… Ах, да! Ты и Белову считаешь. Нет, Белову считать нельзя.

— Пожалуйста, считайте, — великодушно разрешила Валя. — Я не возражаю. Я вам и раньше говорила…

— С какой стати! — резко перебила ее Катя. — Тебе до нас никакого дела нет, и нам до тебя дела нет!

— Она у нас кустарь-одиночка, — насмешливо крикнула Женя Смирнова.

— Тише, девочки! Я предлагаю сегодня остаться на полчасика и поговорить о последних тройках… Решили?

— Решили! — за всех ответила Светлана, поднимаясь. — Катя, у меня предложение… Знаете что, девочки? Вот мы боремся за красоту, а в классе у нас как-то не очень красиво… уютно. Давайте что-нибудь придумаем…

— А что?

— Украсим! Вот, например, цветы. Окна у нас большие, светлые. Самим же приятно!

— Правильно! — поддержала Таня. — Я даже фикус могу принести.

— Вот и поговорим на собрании, — сказала Катя, возвращаясь на свое место.

Психология

Недоразумение произошло еще на первом уроке.

Психология была новым предметом в школе, затрагивала много волнующих вопросов, и, по слухам, преподавать ее должна была новая учительница. Первый урок ждали с интересом. Когда Варвара Тимофеевна вошла в класс и, как это всегда делалось, представила новую учительницу, многие из девушек не могли сдержать улыбок. Учительница была так молода, что с первого взгляда отличалась от своих учениц только прической и костюмом.

— Девочки, в этом году вы будете изучать психологию, — сказала завуч и, заметив неуместные улыбки, нахмурилась. — Психологию будет преподавать Наталья Николаевна. Ваше положение обязывает вас… как старших в нашей школе, помочь Наталье Николаевне освоиться. Она человек новый… Надеюсь, вы меня понимаете? — закончила Варвара Тимофеевна и, пропустив к столу молодую учительницу, вышла из класса.

— Садитесь, пожалуйста! — глухо сказала Наталья Николаевна и опустила голову.

Девушки сели. Наступила напряженная тишина.

Наталья Николаевна готовилась к своему первому уроку всю ночь. Она продумала и выучила наизусть вступительное слово, но сейчас от волнения все забыла. На лице ее появилось выражение такой растерянности, что Женя Смирнова поспешила прийти ей на помощь.

— Что вы хотите сказать? — спросила учительница, заметив поднятую руку.

— Скажите, пожалуйста, какую школу вы окончили? — спросила староста первое, что ей пришло в голову. И, видя, что учительница густо покраснела, пояснила: — В Ленинграде или в каком-нибудь другом городе?

Вопрос Жени действительно помог Наталье Николаевне справиться с волнением, но поняла она этот вопрос по-своему.

— Я окончила не школу, а институт! — резко сказала она. — И прошу нелепых вопросов мне больше не задавать.

От удивления Женя вытаращила глаза.

— Извините, но я думала, что до института вы учились в школе… — обиженно сказала она и села.

— Значит, вам вообще нельзя задавать вопросов? — спросила Белова.

— Вопросы задавать можно, если они имеют отношение к нашему предмету, — официальным тоном ответила Наталья Николаевна.

Так началось недоразумение. Десятиклассницы решили, что новая учительница слишком высокого мнения о своей особе, или, как они выражались, «задается», и каждом уроке искали всяческих предлогов для спора, чтобы «вывести ее на чистую воду». Наталья Николаевна это понимала, чувствовала недоброжелательное отношение и держалась с ученицами строго, холодно и отчужденно. Из боязни потерять авторитет, из-за отсутствия опыта, она никогда не отклонялась от программы: коротко и сухо пересказывала главы учебника и требовала точных ответов по нему. С каждым уроком отношения ухудшались, и учительница переступала порог десятого класса с тяжелым чувством, почти со страхом.

Войдя сегодня в класс, она, не глядя на поднявшихся девушек, проследовала к столу.

— Садитесь!

— Наталья Николаевна, разрешите задать вопрос? — сказала Клара Холопова, поднимаясь.

— Если он имеет отношение к уроку.

— Да.

— Пожалуйста.

— Сегодня мы учили третью главу — «Чувства». И двадцать пятом параграфе говорится о настроениях. Вы тоже об этом говорили. «На настроение некоторых людей большое влияние оказывает природа, время года, погода», — прочитала Клара в учебнике и сейчас же спросила: — Так?

— Так.

— Какое же влияние оказывает на настроение весна?

— По-моему, это само собой понятно. Бодрое, приподнятое, радостное.

— Так. А осень?

— А как вы думаете?

— Я думаю, что обратное. Когда за окнами дождь, слякоть, пасмурно, то настроение создается угнетенное, унылое, вялое.

— Совершенно верно. Что же вы хотите?

Класс насторожился, чувствуя, что Клара приготовила какой-то подвох.

— Если вы говорите верно, то я не понимаю, почему же… — сказала девушка с деланным недоумением и подняла учебник. — Вот, пожалуйста, я прочитаю: «Пушкин, как известно, из всех времен года больше всего любил осень, когда у него особенно легко создавалось приподнятое, бодрое настроение, вызывающее прилив творческих сил». Как же так получается?

Густая краска залила лицо учительницы.

— Что получается? — переспросила она.

— Получается нелепость! Противоречие. Я, например, не знаю, как понимать. Вы говорите одно…

— Это не я говорю, а наука.

— Какая же это наука, когда в одной и той же главе говорятся совершенно различные вещи?

— Хорошо, мы поговорим об этом на следующем уроке. Садитесь! — отрывисто сказала Наталья Николаевна.

— Ведь мы же учили к сегодняшнему дню…

— Садитесь! — резко приказала учительница. Клара села, но на смену ей поднялась рука Вали Беловой.

— У вас что? Тоже вопрос?

— Да. Вы говорили, что глубина чувств не связана с бурными переживаниями, ни тем более с бурными проявлениями. Лермонтов пишет: «Полнота и глубина чувств и мыслей не допускает бешеных порывов». Это верно?

— Ну и что же?

— Я хотела знать, верно это или неверно? — настойчиво спросила Валя.

— А что дальше? — уклонилась от прямого ответа учительница, предвидя опять какую-то каверзу.

— Пока все. Я только хотела знать, верно это или нет.

— Верно.

— А как вы считаете, Кутузов был глубокий человек?

Наталья Николаевна молчала. Она поняла замысел Беловой. В главе «Аффекты» приводился пример из «Войны и мира»: вспышка Кутузова при докладе ему немцем Вольцогеном о ходе Бородинского боя. И это, в какой-то степени, противоречило понятию о глубине чувств. Ничего страшного в этих противоречиях не было, и при других обстоятельствах она смогла бы все это объяснить, но, находясь в состоянии сильнейшего нервного напряжения, она боялась запутаться сейчас в неписанных законах человеческой психологии.

Наталью Николаевну взорвали ехидные улыбочки, появившиеся на лицах учениц.

— Я могу дать вам знания… но голову… головы вы должны иметь свои. Зачем они у вас? Для украшения, что ли…

— Вот тебе и раз! С больной головы да на здоровую, — сказала Валя.

— Что такое?! — сквозь слезы крикнула учительница и, не в силах больше себя сдержать, выбежала из класса.

Это было неожиданно. Конфузливо переглянувшись и пожав плечами, девушки продолжали сидеть на местах. Всех охватила какая-то неловкость, хотя вины за собой никто не чувствовал.

— Вот так номер! — в полной тишине произнесла Женя.

— Будет баня! — вполголоса заметила Катя.

— А за что? Мы же ей задали вопросы по существу! Если учительница не знает, то мы-то тут при чем? — вызывающе сказала Валя, но все поняли, что она сильно струхнула.

— Не надо было говорить насчет больной головы, — упрекнула ее Лида.

— А разве я сказала!

— Нет, это я сказала! — насмешливо отозвалась Светлана.

— Я же поговорку привела в пример.

— Хорошо. Не будем распространяться. Куда она побежала? — спросила Тамара.

— Наверно, к директору, — сказала Лариса. — Жаловаться!

Но Лариса ошиблась. Наталья Николаевна вбежала и учительскую, бросилась на диван и разрыдалась. Она не заметила, что в комнате у окна, закрывшись газетой, сидел Константин Семенович.

— Что случилось, Наталья Николаевна? — спросил он, пересаживаясь к ней.

— Я не могу больше… Они меня изводят! Я не пойду больше к ним! — бормотала она всхлипывая. — Что я им сделала?

— Успокойтесь, Наталья Николаевна…

Он налил стакан воды и протянул его ей. Молодая учительница отстранила руку и, закрыв лицо платком, зарыдала еще сильней.

Константин Семенович поставил стакан, подошел к расписанию и, убедившись, что инцидент произошел в его классе, отправился наверх.

Его появления ждали меньше всего.

— Что у вас произошло? — холодно спросил он, усаживаясь за стол.

Девушки молчали.

— Иванова Екатерина, — вызвал учитель. — Если преподаватель покинул класс, то это, наверно, чем-то вызвано?

— Константин Семенович, мы вам даем честное комсомольское слово, что сидели тихо и ничего такого… Холопова и Белова задавали ей вопросы, а она чего-то взбеленилась…

— «Она»? Кто это — «она»? Когда вы говорите со мной о преподавателе, извольте называть его по имени и отчеству. Кроме того, из вашего ответа я ничего не понял. Что, вы сказали, произошло с Натальей Николаевной?.. Что же вы молчите? Повторите.

— Наталья Николаевна… ну… вспыхнула, что ли…

— Хорошо. Садитесь. Холопова, какой вы задали вопрос?

Клара слово в слово повторила свой диалог с учительницей.

— Может быть, вы ответите на мой вопрос, Константин Семенович? — с виноватой улыбкой закончила она.

— Нет. На него вы ответите сами, но не сейчас. Этот вопрос имеет отношение к литературе не меньше, чем к психологии. Вспомните, что вы проходили в седьмом и восьмом классах, почитайте, подумайте и на следующем моем уроке я вас спрошу, почему Пушкин так любил осень? Второй вопрос?

— Белова, говори, — пробормотала Женя.

Белова повторила свой вопрос и происшедший затем разговор, умолчав о «больной голове».

— Я вижу, этот вопрос сегодня вам спать не давал!.. Думаю, что, независимо от глубины чувства, воли и характера, на свете нет человека, которого нельзя было бы вывести из себя, да еще в такой момент, как Бородинский бой. Пример с Кутузовым просто придирка с вашей троны. Нет правил без исключения, а в психологии их великое множество. Это слишком сложная наука. Все?

— Да, все, — подтвердила Катя.

Константин Семенович задумался. Однажды на его вопрос «Какой у вас сейчас урок?» Женя сморщила нос и с иронией ответила: «Будем по учебнику обследовать человеческую душу». Он знал и то, что между собой девушки называют Наталью Николаевну «психичкой». Это пренебрежительное прозвище, как и выражение комсорга о том, что «она чего-то взбеленилась», доказывали, что молодая учительница не нашла с коллективом класса общего языка и не сумела их заинтересовать своим предметом.

— Иванова! Вы дали честное комсомольское слово от имени всех, — после паузы начал Константин Семенович, обращаясь к Кате. — Я уважаю вас и не могу не верить…

— Константин Семенович, она дала слово только том, что мы сидели тихо! — горячо сказала Аня.

— Алексеева, я разговариваю не с вами. Я не намерен с каждой из вас в отдельности обсуждать этот случай. Если в классе что-то произошло, — значит, комсорг совершила ошибку. Чего-то не додумала, что-то упустила, к чему-то не прислушалась, не посоветовалась. Я нисколько не сомневаюсь, что вы сидели тихо, но тем не менее Наталья Николаевна в слезах покинула класс. Тишина бывает разная. Мне стыдно за вас!

— Мы не успели, Константин Семенович… — заговорила Катя, но учитель, не слушая, вышел из класса.

И все почувствовали, что учитель прав. «Тишина бывает разная». Случай, конечно, отвратительный, и ему нет никакого оправдания. Какое право они имели относиться так к учительнице? И дело не только в этих злополучных вопросах. На каждом уроке они вели себя как тайные враги Натальи Николаевны. Но самым неприятным сейчас было то, что Константин Семенович обращался только к Кате, словно во всем случившемся была виновата она одна.

Придя в учительскую, Константин Семенович застал Наталью Николаевну уже успокоившейся, но сильно растерянной. Она не знала, как выйти из создавшегося положения.

— Вы можете меня спокойно выслушать и не обижаться? — спросил Константин Семенович, останавливаясь против нее.

— Конечно.

Я буду говорить вам правду и, вероятно, неприятную для вас правду, Наталья Николаевна, — спокойно начал он. — Обычно в такого рода конфликтах администрация берет сторону учителя. Как правило… за редким исключением. Логика тут довольно примитивная. Учительский авторитет нужно всячески укреплять, — а значит, виноваты ученики. Они обязаны учиться, обязаны уважать учителя, обязаны повиноваться, много чего обязаны. Ну, а если им неинтересно, скучно на уроке? Если учитель не заслуживает уважения?.. Короче говоря, я думаю иначе. В таких конфликтах, за редчайшим исключением, виноват учитель. Плохих детей, как правило, нет… Я имею в виду новорожденных детей, — пояснил Константин Семенович, заметив, с каким удивлением взглянула на него молодая учительница. — В школе мы имеем дело уже с результатами какого-то воспитания. И, несмотря на это, дети ведут себя по-разному… Подумайте сами, Наталья Николаевна… Почему у Василисы Антоновны успешно идет работа и нормальные отношения с классом? То же самое у Анны Васильевны, у Марины Леопольдовны, даже у Василия Васильевича, человека не в меру доброго, или, как говорит Варвара Тимофеевна, безвольного… Почему у них другие отношения?

— Они опытны…

— Вот, вот! В данном случае вина учителя в неопытности. Вернее, это даже не вина, а беда. И я очень рад, если это только так. Но меня смущает вот какое обстоятельство… Когда я с вами познакомился, то подумал, что девочки должны называть вас между собой «Наташа», и вдруг узнал, что они зовут вас… Знаете, как они вас называют?

— Как?

— «Психичкой».

Тень улыбки скользнула по лицу Натальи Николаевны, но сейчас же исчезла.

— Когда я училась в школе, мы звали учительницу физики «физичкой», — сказала она. — Нет, я не оправдываюсь… Я понимаю вас.

— Мне трудно разобраться в том, что и как у вас там произошло, но я хочу сказать вам следующее… Если вы пришли работать в школу только потому, что окончили и институт, если вы не любите свой предмет, если вы не унижаете детей… идите к Наталье Захаровне и подайте заявление об уходе. Вы молоды, у вас впереди вся жизнь… Не калечьте ее. Все равно у вас ничего не выйдет. Вы скоро превратитесь в чиновника…

— Нет, нет… что вы, Константин Семенович! — почти с ужасом проговорила Наталья Николаевна. — Это мое призвание… До сих пор я думала, что это мое призвание… Я убеждена… Даже в школе…

— Хорошо! Тогда послушайте еще… последнее. Не знаю, чему вас учили в институте, но я считаю, что главное в отношениях с детьми — это искренность и правда. Может быть, иногда следует промолчать, уклониться от ответа, но лгать им никогда нельзя. Ни при каких обстоятельствах! Дети имеют очень чуткий и тонкий организм, и всякую фальшь они сразу распознают. Нельзя играть в учительницу. Боже вас сохрани!.. Искренность и правдивость! За этим стоит уважение к детям и собственная своя убежденность. Вы понимаете меня, Наталья Николаевна? — спросил он.

Она молча кивнула головой.

— А если понимаете, то идемте к ним.

Они вышли из учительской и не спеша направились по коридору.

— Сколько вам лет?

— Двадцать три.

— Ничего. Это, может быть, даже хорошо, что вы так начали. Легче будет потом. Имейте в виду, что авторитет учителя нельзя создать административными мерами. Дутый авторитет, искусственный — это вредное самообольщение. Авторитет можно завоевать только честными путями. Если вы сделали ошибку, признайтесь. От этого авторитет только поднимется. Настаивая же на своей ошибке, можно его совсем потерять.

Приближаясь к классу, они услышали голос Кати Ивановой. Закрытая дверь мешала разобрать слова, но было ясно, что говорила она горячо и гневно. Учителя переглянулись.

— Вот, слышите! — сказал Константин Семенович. — Они хорошие девочки, а если иногда поступают опрометчиво, то только потому, что им семнадцать лет. Не теряйте достоинства, не заискивайте, — предупредил он, берясь за ручку двери. — Как можно больше требований, но и как можно больше уважения…

При входе учителей девушки встали. У всех были хмурые лица, а у Кати на глазах блестели слезы.

— Садитесь, — сказал Константин Семенович, когда учительница прошла к столу. — Я убедил Наталью Николаевну вернуться, уверив ее в том, что это недоразумение, которое никогда больше не повторится! — С этими словами он покинул класс.

Учительница достала платок, провела по глазам и взглянула на девушек. Теперь взгляд ее стал совсем иным, чем раньше, словно слезы растопили холод и смыли отчуждение. Увидев, что ее жест повторила Катя и тоже вытерла платком глаза, Наталья Николаевна не выдержала и улыбнулась.

— Девочки, все это, конечно, неприятно, но ничего не поделаешь… — начала она говорить и горько вздохнула. — Я согласна с Константином Семеновичем, что это недоразумение и что мы просто не поняли друг друга… Кто в этом виноват, сказать трудно. Между нами с первого урока выросла какая-то стена, и признаюсь вам, что мне было очень обидно… Я понимала, что в этом недоразумении есть и моя вина, но как разрушить эту стену, как наладить наши отношения, я не знала… И вот, видите, как нехорошо получилось… — с улыбкой сожаления прибавила она. — Может быть, под прошлым мы подведем черту и начнем все заново. Обоюдная ошибка обогатила нас маленьким опытом и, надеюсь, больше не повторится… Вот вы меня слушаете, и все ваше внимание сосредоточено на мне. Никакие посторонние раздражители не отвлекают вашего внимания…

Так незаметно она перешла к уроку. И странное дело, глава из учебника «Внимание», уже прочитанная многими раньше, оказалась очень интересной.

Когда раздался звонок, Наталья Николаевна как раз успела закончить объяснением, захлопнув журнал, встала. Встали и ученицы. Всем было ясно, что о прошлом вспоминать не стоит и между ними начинаются новые отношения.

Катя Иванова

Только теперь, на исходе семнадцати лет, Катя Иванова по-настоящему поняла, что такое ответственность. И не только ответственность перед подругами класса, перед комсомолом, учителями, директором, но и перед собственной своей комсомольской совестью.

Началось это с того дня, когда они трое на квартире у Кравченко подписали «Обещание». Прежде чем поставить свою подпись, Катя предупредила, что «они должны служить примером, иначе никакого авторитета них не будет». Так она сказала тогда, так думала и сейчас, но быть примером оказалось не так просто! Что это значит?.. Хорошо учиться, безукоризненно вести себя дома и в школе, не делать глупостей, быть всегда принципиальной, активно заниматься общественной работой… Все это легко сказать. Не делать глупостей! А что значит глупость? Необдуманный, легкомысленный, сделанный сгоряча поступок или высказывание. Может ли она, имея знания и пусть небольшой, но все-таки ум, сделать глупость? Оказывается, может. История с Натальей Николаевной это доказала. Виноваты все, но она — в первую очередь. И Константин Семенович дал это почувствовать. Вначале ей было, конечно, обидно. Почему она должна краснеть за всех? Но, подумав, поняла, что учитель поступил правильно. Все девочки переживали за нее, и ответственность комсорга в их глазах от этого только повысилась.

«Ох, тяжела ты, шапка Мономаха!» — подумала Катя и глубоко вздохнула.

Уроки уже приготовлены, но она сидела, за столом перед раскрытой записной книжечкой, которая называлась «Правила моей жизни». Теперь она нередко пользовалась этой книжечкой. Там было много полезных мыслей. «Человек без тормоза — испорченная машина». Эта пословица коммунаров Макаренко потребовалась и сейчас как тезис. Катя на себе убедилась, что, когда и плечах лежит большая ответственность, приходится все время тормозить свои чувства, порывы, желания и, прежде чем что-нибудь сделать или сказать, — подумать. Без хорошего тормоза можно свалиться в канаву. Очень и очень приходилось теперь следить за собой, чтобы быть на высоте положения. Ну, а как другие? Привычки себя тормозить ни у кого по-настоящему не было, и девочки чаще всего поступали как подсказывало сердце. А что такое сердце? Можно ли ему доверять?..

Чтобы не потерять хода мыслей, Катя взяла карандаш и записала на отдельном листке: «Проработать. Первое — «Человек без тормоза». Примеры: Надя, Тамара, Клара». Затем, постукивая кончиком карандаша по зубам, снова задумалась, словно решала в уме задачу. «А что мы понимаем под словом «сердце»? Сердце — это чувство, желание, порыв, настроение. Это что-то стихийное, бесконтрольное, иногда эгоистическое, неразумное… Если бы не разум, то сердце подводило бы на каждом шагу. Да оно и подводит. Сердце и разум чаще всего противоречат и борются между собой. «Хочу в кино!» — требует сердце. «Тебе же надо готовить уроки», — предупреждает разум — «Ничего, успею», — успокаивает сердце. Да… сердце умеет уговаривать, и слушать его всегда приятней».

Катя хотела записать относительно отрицательной роли сердца в поведении человека, но раздумала. Ей показалось, что десятиклассницы уже переросли такие примитивные примеры. «Ну а разум? Разум — это знание, понимание, умение…» И вдруг Катя очень ясно осознала, что разум — это и есть тот тормоз, которого им часто не хватает. Значит, тормоз есть у всех девочек, только они мало им пользуются.

«Сердце и разум, — записала она. — Противоречие. Внутренняя борьба. Сердце — я. Разум — мы. Разум как стоп-кран».

Карандаш сломался на последней точке. Отбросив его на середину стола, Катя развела руки и потянулась: «Пора спать!» Но она тут же поймала себя на «сердечном желании».

«Константин Семенович сказал, что очень важно уметь предвидеть, — продолжала размышлять Катя. — Да, это действительно важно. А что я должна предвидеть? То, что Лариса опять получит тройку по истории? Это предусмотреть не трудно. Наверно получит, и не одну. А что я могу сделать? Позавчера на собрании Ларису довели до слез. И больше всех почему-то старалась ее подруга Крылова. Странная дружба! Критикует Ларису, а сама не получила тройки только потому, что ее не спросили. Какой-то сложный у них психологический переплет. Для того, чтобы что-то предусмотреть, надо разобраться во всех тонкостях… Второй переплет — Холопова и Белова. На собрании они поссорились и, кажется, надолго. Куда это годится? Никаких тормозов, и совсем не уважают друг друга. Никакого у нас коллектива нет, и навряд ли он будет!», — с горечью решила Катя.

В такие минуты размышлений часто приходили невеселые мысли. Она не могла пожаловаться, что кто-то мешает работать. Наоборот. Все очень охотно идут ей навстречу, особенно учителя. Ни в одном классе нет того, что у них. Теперь у них два раза в неделю дополнительные часы занятий, три раза в неделю консультации. Многие девочки, в том числе и сама Катя, делают некоторые уроки «групповым методом». Каждый понедельник выходит сводка и раз от разу делается все острей и интересней. Тамара очень увлечена… Нет, жаловаться Катя не имеет права, и если у них иногда что-нибудь не клеится, то, значит, она не сумела наладить. Она, конечно, старается и даже похудела… По настоянию матери Катя недавно взвесилась и выяснила, что после летних каникул похудела на девятьсот тридцать граммов. А худеть есть от чего. Каждую тройку, полученную кем-нибудь из девочек, она теперь переживает как свою собственную. Каждый день приходится ждать, что кто-нибудь из «буйных подруг» выкинет какой-нибудь номер или что-нибудь случится, вроде истории с Натальей Николаевной, после которой Катя похудела граммов на двести. Катя не ожидала, что десятый класс так быстро окажется в центре внимания всей школы и им поневоле придется повышать к себе требования. Многие классы, по их примеру, тоже дают обещания.

После предложения Светланы девочки на другой же день притащили много цветов. Даже Рая Логинова принесла два горшка каких-то интересных растений с мелкими листьями. Цветов оказалось больше, чем можно было уместить на окнах, их передали в соседний класс. Сейчас вся школа словно с ума сошла. Никто не хочет отставать. Тащат и тащат в школу цветы.

Наталья Захаровна заходила к ним вчера и похвалила за инициативу. Сегодня Катю вызвала Софья Борисовна, и комсоргу пришлось отчитываться. Правда, секретарь интересовалась больше не ее работой, а тем, что делает Константин Семенович. Но это все равно. Одно от другого не отделимо.

А тут еще эта история с Беловой. Софья Борисовна упрекнула Катю в нечуткости. А что она может сделать с этой упрямой индивидуалисткой? Катя еще не могла предусмотреть, «во сколько граммов похудания» обойдется ей история с Беловой, но видела, что дело затягивается. Недавно, она случайно слышала разговор Беловой с Константином Семеновичем.

— Скажите, Белова, почему вы отказываетесь подписать «Обещание»? — спросил учитель.

— А зачем оно мне? — не задумываясь, беспечно ответила Валя. — Это нужно тем, кто плохо учится, а мне не нужно…

— Вы убеждены в этом?

— Убеждена.

— Имейте в виду, Белова, что в жизни иногда бывает так… сделает самолюбивый, упрямый человек ошибку и, вместо того, чтобы признать ее и сразу же исправить, начинает упорствовать. Первая ошибка влечет за собой другую, третью и, в конце концов, человек запутывается… Вы понимаете, о чем я говорю?

— Конечно… Только вы напрасно беспокоитесь, Константин Семенович. Вы же сами сказали, что мы взрослые люди и нянька нам не нужна, — ответила Валя, слегка покраснев.

Это была плохо замаскированная дерзость, и у Кати все закипело внутри, но Константин Семенович сделал вид, что не понял выпада ученицы.

— Нянька вам действительно оказалась не нужна, — согласился он, — И все это видят. Но в добром совете нуждаются и взрослые люди, даже старше семнадцати лет.

Ответ учителя очень понравился Кате, но Белова, конечно, пропустила его мимо ушей.

«Странная все-таки эта Белова. Столько лет мы ее знаем и до сих пор не разглядели по-настоящему». «Буду жить так, как мне нравится», — вспомнила Катя мнение Беловой на дискуссии. — Разве это по-советски? Кто так может говорить? Капризная, избалованная, своевольная барышня. «Я так хочу»! Скажите, пожалуйста, какая принцесса!»

Катя два раза была у Беловой дома и видела, как она живет. Мать ее преподает географию в школе мальчиков, отец работает в пожарном управлении, дед — в прошлом рабочий, а сейчас пенсионер. «Откуда у нее что?» — спросила себя Катя и не находила ответа. Почему-то раньше она никогда не задумывалась над таким вопросом. Учились вместе, а по-настоящему друг друга не знали. Ну, девочки и девочки! Одна больше по душе, другая меньше. Когда кого-нибудь из них принимали в комсомол, то интересовались: как она учится, занимается ли общественной работой, знает ли Устав, читает ли газеты… И это, пожалуй, все. «А что еще нужно знать? И какое, собственно, мне дело до них! Лишь бы учились хорошо», — подумала Катя, но сейчас же отбросила эту мысль. Если ее выбрали комсоргом, то она должна руководить и помогать комсомольцам расти. Комсомольцы — это будущие коммунисты. Да и не только комсомольцы. И Белова, и Крылова, и Логинова должны вырасти советскими гражданами, и все вместе пни будут строить коммунизм. Другое дело, что раньше она не чувствовала по-настоящему ответственности за их судьбу, и только после того, как Константин Семенович поручил ей воспитательскую работу, Катя поняла, что он прав. Ничего нового он ей не поручил. Она — комсомольский вожак, и вопросы воспитания — одна из главных ее задач…

За спиной скрипнула дверь. Это вернулся отец, работавший во второй смене.

— Трудись, Катюша. Я не стану мешать, — пробасил он, увидев, что дочь оглянулась.

— Я уже все сделала.

Михаил Фомич — отец Кати — малоподвижный и неразговорчивый человек. Тех, кто не знал его близко, он отпугивал короткими ответами, скупыми жестами. Многие считали, что у него нелюдимый, тяжелый характер. Это было не так. Правда, отец не любил лишней суеты, болтовни, и всякая нерешительность, колебания сердили его, но он не был ни черствым, ни злым, ни угрюмым. Работал он кузнецом на большом металлургическом заводе. Кузнец он был потомственный. Дед Кати до самой смерти работал деревенским кузнецом.

— Папа, ты сегодня сердитый? — спросила Катя.

— А что такое? Двойку схватила?

— Нет. Получила четверку по тригонометрии, но дело не в этом. Я хотела с тобой поговорить.

— Говори.

— Нам нужно поставить телефон.

— Телефон? — удивился отец. — Зачем?

— Телефон нужен и тебе, и маме, и мне. Это очень удобно и недорого…

— Не выдумывай.

Отец снял с себя спецовку, повесил ее на вешалку, взял полотенце и вышел из комнаты. Отказ не обескуражил Катю. Она знала, что отцу не жаль денег, но он должен сам прийти к мысли и убедиться, что телефон не игрушка, не барская затея, а действительно нужная и полезная вещь. План наступления Катя продумала во всех мелочах. Вот она сказала про телефон, и отец уже не забудет об этом. Затем она начнет выбирать удобные, моменты и постепенно убедит его в том, что телефон им необходим. «Хитрить» с отцом нужно особенно.

Она на всю жизнь запомнила один случай, который в их дальнейших отношениях сыграл большую роль. Ей было тогда девять лет. Они шли по Большому проспекту. На углу продавали эскимо. Видимо, отец заметил, с каким вожделением посмотрела дочь на голубой ящик, на котором был нарисован белый медведь.

— Хочешь мороженого? — спросил он, замедляя шаги.

Конечно, она хотела. Кто же из ребят не хочет эскимо? Но какая-то ложная скромность, жеманство, нежелание показать свою жадность заставили Катю опустить глаза.

— Не знаю, — тихо сказала она.

— Я тоже не знаю, — буркнул отец, и они прошли мимо.

Этот незначительный, на первый взгляд, случай оставил глубокий след в ее характере. Теперь Катя понимала, что отец любит прямолинейность и не купил ей тогда мороженого сознательно.

Первого мая, когда на всех углах продаются разноцветные шары, красные флажки, свистульки, цветы, леденцовые петушки, пряники, когда так много всяких соблазнов, отец, отправляясь на прогулку с женой и дочерью, доставал из бумажника деньги, показывал дочери зеленую бумажку и говорил:

— Катюша! Вот на твои расходы три рубля. Что хочешь, то и покупай. Но помни: истратишь трешку — и все. Больше у меня нет. Поняла?

— Да. А кино?

— Тут и кино. Все про все!

Деньги лежали у отца в кармане, и Катя знала, что стоит ей сказать: «Папа, купи мне шарик голубенький», — и он немедленно выполнит ее просьбу. Шарик у нее будет, но денег останется меньше. Ни о какой прибавке не может быть и речи. И Катя начинала составлять в уме смету.

Иногда пыталась вмешиваться мать, но отец сразу же пресекал это вмешательство:

— Ты не касайся, Даша. Пускай сама… Она теперь грамотная. Триста копеек сложить и вычесть умеет. А если ошибется, — ее вина.

Дарья Степановна — мать Кати — была полной противоположностью отцу. Приветливая, добрая, уступчивая, услужливая, она всегда боялась кого-нибудь обидеть и старалась жить со всеми в ладу. Кате казалось, что мать боится не только отца, но и всех, кто держит себя уверенно, нахально. Иногда ей было досадно за мать и в то же время жаль ее. Катя всячески укрепляла в ней чувство собственного достоинства, но без особого успеха. Родом Дарья Степановна была из большой бедняцкой семьи. Года через два после Октябрьской революции Михаил Фомич, работавший в Питере уже много лет, приехав в родную деревню, женился на Дашеньке и увез ее в город. Тяжелое детство, подневольная жизнь наложили свой отпечаток, а большой, шумный и незнакомый город, казалось, напугал ее на всю жизнь. Катя появилась на свет поздно, через десять лет после свадьбы. Родители уже потеряли всякую надежду иметь детей. Отец, конечно, мечтал о сыне, но тем не менее горячо любил Катю и старался воспитать из нее дельного, честного, прямого человека, а не пустую, легкомысленную барышню.

— Катя, ужинать будешь? — спросила мать, заглядывая в комнату.

— Нет, мама, не хочется.

— Пойди поешь с отцом-то… Расскажи ему про школу. Он интересуется. Чего-то он сегодня хмурый… и все молчит.

Катя сразу поняла, о чем задумался отец, и решила начать наступление.

— Ну ладно. Я выпью чаю. А когда мы будем вместе, ты, мама, спроси его про время.

— Про какое время, Катя?

— Обыкновенное время. Спроси: сколько сейчас времени? Скажи, что наши часы неправильные.

— А зачем?

— Надо. Увидишь, что будет. Нальешь мне чаю, поставишь на стол и спроси, — объяснила Катя, направляясь за матерью в кухню, где ужинал отец.

Все получилось, как предполагала Катя. Когда мать налила чаю и спросила о времени, Михаил Фомич неторопливо вытащил из кармана часы и сказал:

— Без четверти двенадцать.

— Нет. Твои отстают, папа, — возразила Катя. — Сейчас больше.

Отец очень гордился своими часами, полученными в подарок от дирекции завода.

— Если и отстают, то минуты на две…

— Я с тобой спорить, конечно, не буду, но… — сказала Катя и подняла указательный палец. — Вот тебе первый случай. Был бы у нас телефон, мы бы сейчас и проверили твои знаменитые часы.

Отец взглянул на дочь. Глаза ее искрились лукавым озорством, и она с трудом сдерживала улыбку.

— Вот как!

— Да. Я знаю, что ты думаешь… Но ты ошибаешься, папа. Телефон придуман не только для связи между цехами…

— Иди-ка лучше спать, Катерина. Поздно уж…

На этом разговор о телефоне закончился.

Дочь и мать

Аня Алексеева оправдывала самые смелые надежды и шла вместе со Светланой одной из первых. Женя, Катя и, в особенности, Тамара были уверены, что она перегонит Белову. Но вдруг случилось непредвиденное.

В это дождливое октябрьское утро Аня пришла в школу мрачная, осунувшаяся, бледная, и на первом же уроке по геометрии получила тройку. Да и то, прежде чем поставить отметку, Василиса Антоновна подумала. Всем было ясно, что тройка — снисхождение, которое Аня заслужила сплошными пятерками, полученными раньше.

По истории она вообще отказалась отвечать, сославшись на болезнь. Это всполошило весь класс. В большую перемену девушки окружили Аню, но она демонстративно зажала уши и на все расспросы отмалчивалась. Женя выпроводила любопытных, подсела к Алексеевой и терпеливо ждала, пока та не опустила руки.

— Анечка, ты на самом деле больна? — участливо спросила Женя.

— Нет.

— Скажи мне, в чем дело? — продолжала ласково допытываться Смирнова.

— Да ничего не случилось! — с раздражением сказала Аня, отворачиваясь. — Не могла выучить — и все.

Но отделаться от Жени было не так-то легко. И не только по долгу старосты класса и «воспитательницы» решила она узнать, что случилось с подругой. Ее натура была такова, что, если кто-нибудь попадал в затруднительное положение, Женя не могла оставаться равнодушной. А сейчас Женя чувствовала, что у девушки большое горе.

— Неужели ты мне не доверяешь? — дружелюбно упрекнула она. — Я же тебе хочу помочь, Анечка. Скажи, что случилось? Зачем скрывать…

— Да ничего у меня не случилось! С мамой вчера поссорилась… вот и все…

— Тю-тю… Это дело, конечно, такое… узкосемейное. По это ничего! Ты не расстраивайся. Ну поругались, ну помиритесь! Это ненадолго. Поверь мне. Меня мама тоже поругивает иногда, а потом живем еще лучше…

Тройка по геометрии особенно встревожила Катю. Такого события она предусмотреть никак не могла, но Аня наотрез отказалась разговаривать с ней на эту тему.

— Ну, тройка и тройка… Пускай хоть единицу ставит. Оставь меня в покое!

— Ты с ума сошла! А как же «Обещание»? Ты комсомолка, ты подписалась!.. Мы же на тебя, знаешь, как рассчитывали! Посмотри, как Белова сияет…

— Ну и пускай, — равнодушно ответила Аня.

Катя поняла, что разговаривать дальше бесполезно и решила действовать иначе.

— Надя, что случилось с Аней? — тихо спросила Катя.

— Откуда я знаю? — с огорчением ответила Надя. — Она мне ничего не говорит…

— Ты не юли! — рассердилась Катя. — Я тебя по-комсомольски спрашиваю — в чем дело?

— Вот честное-пречестное слово, понятия не имею. Дома у нее какие-то неприятности…

— Дома, дома… Ясно, что не в трамвае. А что дома?

— Ну хоть режь меня на кусочки — не знаю!

— Смотри! — пригрозила Катя. — Ты за нее больше всех отвечаешь. Мы будем с тебя спрашивать.

— Это еще почему?

— А потому, что вы подруги. Друг должен отвечать за своего друга, если он, конечно, настоящий друг. Имей это в виду!

В конце большой перемены Катя спохватилась и отправилась в учительскую. Она не случайно была правой рукой Василия Васильевича. Катя любила химию и решила посвятить этой профессии всю свою жизнь. Увидев свою ассистентку, учитель приветливо улыбнулся.

— Василий Васильевич, я хотела… — Она оглянулась по сторонам и тихо попросила: — Не спрашивайте, пожалуйста, сегодня Алексееву. Она была вчера больна и, кажется, не знает урока…

— А что с ней такое? — встревожился учитель. — Пускай идет домой.

— Нет. Она ничего… температура нормальная…

— Хорошо, хорошо!

Катя чувствовала, что надо принимать еще какие-то меры, и хотела посоветоваться с Константином Семеновичем, но сначала следовало узнать, что же все-таки случилось с Алексеевой. В таком состоянии она никогда не видела Аню.

На уроке химии Надя сидела за одним столом с Аней. Разговор с Катей взволновал впечатлительную Надю, и она надеялась, что Аня не выдержит и расскажет ей о своем горе на уроке. Но напрасно. Аня сидела словно каменная, не обращала внимания на подругу, и взгляд ее застыл на одной точке. Надя попыталась вызвать ее на разговор и робко шепнула:

— Анечка. У тебя ничего не болит?

— Замолчи! — процедила та сквозь зубы.

Сложное и мучительное чувство переживала Аня Алексеева.

Она давно заметила, что с некоторого времени мать стала уделять своей внешности значительно больше внимания, чем обычно. Последние дни она не жаловалась на усталость, была веселой и доброй, как никогда. Был момент, когда Аню встревожила эта перемена, но она быстро успокоилась. Перемена была к лучшему, а не к худшему.

Михаил Сергеевич работал на одном заводе с матерью и, кажется, даже в одном цехе. Первый раз, когда он пришел к ним в гости, Аня отнеслась к нему с большой симпатией. Инженер сразу понравился ей веселым, беспечным характером, сочным голосом, прямотой и резкостью своих суждений. Она с удовольствием проводила вечера в компании его и матери. Михаил Сергеевич начал учить ее играть в шахматы.

— Нет, вы посмотрите, что делает этот коварный ребенок! — говорил он после какого-нибудь удачного хода девушки. — Это значит, она подбирается к моему ферзю! Это значит, она готовит вилку. Любопытная картина… Анализ, анализ! Что нам показывает анализ? Если я пойду пешкой, она делает прыжок конягой, объявляет шах… и что же? Э-э-э… нет! Этот фокус у вас не пройдет, Анечка…

С ним было приятно, весело, и никакие подозрения относительно него Ане не приходили в голову. Она была наивна и не могла допустить даже на минутку такую кощунственную мысль, как «измена отцу». Кроме того, она жила интересами школы и была далека от, вечно занятой матери.

Вчера, вернувшись домой, Аня застала мать. Она ужинала после работы вместе с Михаилом Сергеевичем.

— Вот и противник мой на горизонте появился! — приветливо сказал инженер. — Поджидаю с нетерпением… Развернем генеральное сражение?

— Развернем!

— Неужели тебе нравятся шахматы, Аня? — спросила мать.

— Конечно, нравятся.

Наскоро перекусив, девушка принесла шахматы, и они начали партию. Сражение разворачивалось очень интересно. Михаил Сергеевич прозевал пешку и стал серьезно задумываться над ходами.

— Анализ, анализ… — постоянно повторял он. — Вон что задумала эта хитроумница. — И вдруг, обращаясь к матери, он сказал: — Ты только посмотри, Оля, что она замыслила…

«Оля» вместо обычного «Ольга Николаевна» и переход на «ты» подействовали на девушку так, словно с потолка на нее свалилась люстра. Потрясенная догадкой, она с ужасом посмотрела на своего партнера и, ни слова не говоря, встала и ушла в свою комнату. Долго, бесконечно долго сидела она не шевелясь, ничего не видя и не слыша.

Вот он, отец, в офицерской шинели, смотрит на нее с последнего портрета, который послал незадолго до своей гибели. «Горячо любимой доченьке от папы». Вскоре после этого пришло извещение. «Погиб славной смертью героя»…

Аня любила отца до самозабвения. Все самое светлое, самое дорогое и самое нежное было связано с ним. Она не могла примириться с его смертью. До сих пор в ее воображении отец жил, улыбался, брал ее на руки и щекотал усами за ухом. Он тоже звал мать «Олей» и на «ты».

Когда улеглось первое потрясение, Аня прошлась несколько раз по комнате, но, услышав в прихожей голоса, быстро разделась и легла в кровать. Уроки остались несделанными. Разве могла она думать об уроках и вообще думать о чем-то другом, кроме отца! Он стоял перед ней таким, каким она его запомнила в последнюю минуту на перроне вокзала. В помятой шинели, с виноватой улыбкой на лице и добрым, грустным выражением глаз.

После ухода Михаила Сергеевича мать зашла в комнату Ани, зажгла свет и, остановившись возле кровати, мягко спросила:

— Аня, что с тобой? Почему ты не доиграла?

— Мама, ты хочешь выйти замуж? — резко и прямо спросила Аня, приподнимаясь на кровати. Глаза ее горели ненавистью, голос звучал твердо.

— Что такое? — смущенно спросила Ольга Николаевна. О причине внезапного ухода дочери из комнаты она, конечно, догадалась и ждала вопросов, но не предполагала, что девочка заговорит в таком тоне. — Ну, предположим, — уклончиво ответила она. — А ты считаешь, что я стара?

— Имей в виду… этому не бывать!

— Почему?

— Потому что это оскорбление папиной памяти! Я… я этого не переживу!

— А ты думаешь, что говоришь?

— Или он, или я! Запомни это!

— Подожди, Аня. Ты уже не маленькая, и мы можем говорить как… как две взрослые женщины, — мягко сказала Ольга Николаевна, усаживаясь на кровати. — Я рада, что ты сама начала этот разговор. Сегодня мы как раз говорили с Михаилом Сергеевичем…

— Я ничего не хочу слушать!.. — перебила ее Аня. — И все тебе сказала. Или он, или я!

— Ну что ты глупости говоришь! Анюта, ты же взрослая! Удивляюсь… На будущий год студентка…

— Мама, я говорю не глупости… пойми… — дрогнувшим голосом и как можно убедительней сказала Аня. Казалось, что она сейчас разрыдается.

— Ну, хорошо. Поговорим в другой раз. Сегодня с тобой говорить очень трудно.

— Помни, я тебя предупредила! — зловеще сказала Аня и, повернувшись к стене, закрылась с головой одеялом…

Незадолго до окончания урока Василий Васильевич подошел к столу Алексеевой и участливо сказал:

— Алексеева, вы, кажется, нездоровы. Идите к врачу.

— Нет. Я здорова, Василий Васильевич.

— Вы бледная, и глаза у вас сегодня не такие, как всегда… Идите, идите…

Пришлось подчиниться. Она взяла учебник, вышла из кабинета и направилась в свой класс. Куда же ей было идти? Домой? Нет! При одной мысли о том, что она увидит мать или Михаила Сергеевича, у нее сжималось сердце и начиналась мелкая противная дрожь.

На окнах класса вплотную друг к другу стояли горшки с цветами. В углу, возле доски, на табуретке широко раскинул свои крупные темные листья большой фикус. Над окном повешены два горшочка с растениями, у которых смешное название — «Бабьи сплетни». На стенах, кроме Ушинского, недавно повешены портреты Макаренко, Гоголя, Шолохова и Пушкина. Шкаф отодвинут в угол, и от этого комната кажется больше. «Обещание» и последняя сводка «Будем красиво учиться!» напомнили Ане о тройке, но она осталась равнодушной. Теперь ей было все безразлично. Она твердо решила и ни за что не уступит матери.

— Или он, или я! — снова повторила Аня.

Она не спала сегодня всю ночь, утром ушла голодная, оставив Ольге Николаевне записку: «После уроков пойду заниматься к Наде. Возможно, останусь у нее ночевать. Анна».

Урок немецкого языка прошел благополучно. Марина Леопольдовна раза два подозрительно покосилась на Алексееву и только в конце урока подошла к ее парте и молча приложила свою ладонь ко лбу девушки. Лоб был холодный.

Последний урок — черчение. Марфа Игнатьевна вызвала Нину Косинскую к доске, дала задачу и начала ходить между партами. Иногда она останавливалась, заглядывала через плечо ученицы и, убедившись, что та чертит правильно, шла дальше.

Аня чертила вместе со всеми. И странное дело. Как только она построила первый квадрат и принялась соединять точки, ясность мысли исчезла, линии начали расплываться, сливаться с тетрадью и партой, словно перед глазами у нее поднялся туман. Голова стала невыносимо тяжелой, в ушах шумело. «Что такое? Может быть, я действительно заболела?» — подумала Аня. Скоро она поняла, что это давала себя чувствовать бессонная ночь. Стоит ей сейчас откинуться назад, прислониться к стенке и закрыть глаза, как она немедленно погрузится в сладкую темноту. С каждой минутой бороться со сном становилось трудней. Надо что-то делать. Не может же она уснуть на уроке.

— Марфа Игнатьевна, разрешите выйти? — Идите.

Аня ушла в уборную и здесь вымыла лицо холодной водой. Сон отошел, голова прояснилась, но возвращаться в класс она не могла. Аня знала, что если она попадет в классную тишину, нарушаемую только ритмичным постукиванием мела о доску да равномерными шагами Марфы Игнатьевны, то сон сейчас же вернется и опять начнется мучительная борьба.

Она медленно спустилась вниз, в раздевалку. Здесь на скамейке сидела Фенечка и рассказывала что-то другой нянечке. При ее появлении они замолчали.

— Ты что, Алексеева? — спросила Фенечка.

— Я платок забыла, — ответила Аня и прошла к вешалкам. Найдя свое пальто, она пошарила по карманам и вышла обратно.

Актовый зал был открыт. Чтобы не попасть кому-нибудь на глаза, Аня пробралась к сцене и устроилась на батарее отопления, возле окна. Уткнувшись лбом а холодное стекло, она долго смотрела на мелькавшие перед глазами капли и ни о чем не думала. Это было странное состояние. Постепенно Аня перестала ощущать свое тело, словно вся растворилась.

Звонок вывел ее из оцепенения, и она отправилась в класс. На лестнице Аню встретила Надя.

— Разве ты здесь? — удивилась подруга. — А мы думали, что ты ушла! Вот твой портфель. Я все собрала.

Когда они вышли на улицу, Надя взяла ее под руку.

— Анечка, пойдем ко мне…

— Пойдем.

В судьбе подруг было много общего, и именно поэтому они так хорошо дружили, несмотря на различие характеров. Они часто бывали друг у друга и оставались ночевать. Ольга Николаевна не вмешивалась в дела дочери и не придавала серьезного значения тому, с кем Аня дружит и где бывает. Впрочем, к Наде она относилась прекрасно. Мария Ивановна Ерофеева — мать Нади, — полная, но очень живая, хлопотливая женщина, тоже покровительствовала их дружбе. Считая свою дочь безвольной и легковерной, она заметила, что Аня как нельзя лучше влияет на нее.

— Перемешать бы вас как следует в одной квашенке, а потом разделить пополам и испечь… — шутила она иногда. — Вот бы хорошие хлебы получились.

До войны Мария Ивановна нигде не работала, была домашней хозяйкой. После ухода мужа на фронт она пошла на курсы, окончила их и сейчас работала бухгалтером в том же предприятии, где раньше работал муж.

Придя домой, Надя оживилась.

— Сейчас мы с тобой перекусим на славу! Ты будешь обедать?

— Буду…

— У нас сегодня свежие щи… Представляешь?.. И что-то еще… не знаю только, что…

Кастрюли, завернутые в газету, были накрыты подушками, и поэтому обед оказался горячим. Аня с удовольствием ела наваристые вкусные щи и молча слушала болтовню подруги. Надя, в свою очередь, всеми силами старалась ее развлечь. Она уже догадалась, что состояние Ани вызвано не болезнью, а чем-то другим.

— Надя, как ты думаешь… Зачем выходят замуж? — неожиданно спросила Аня.

От такого вопроса Надя поперхнулась и закашлялась. Откашлявшись, она вытаращила глаза и долго не могла сообразить, что ей ответить.

— Ты серьезно спрашиваешь?

— Ну конечно.

— Зачем замуж выходят? — переспросила Надя. — Ну, наверно, затем, чтобы была семья, и вообще с мужем легче жить. Он деньги зарабатывает… А потом… Ну, если, например, любят кого-нибудь, тогда и выходят.

— А это обязательно? — спросила Аня.

— Не знаю. По-моему, не обязательно. Я, например, ни за что замуж не пойду, — сильно покраснев, призналась Надя. — А то, знаешь, как бывает… Бросит муж, а ты делай с ребятами что хочешь. Ты знаешь, что у Светланы отец живой? Он давно их бросил. Представляешь? Троих детей бросил!.. А сам уехал и алиментов даже не платит. Знаешь, как Екатерине Андреевне тяжело! Трое ведь…

С минуту Надя молчала. Видя, что Аня плохо ее слушает, думая о чем-то своем, она заговорила иначе:

— Конечно, я не спорю, что семья — это, как говорится, первая ячейка государства. Первый коллектив. Значит, государству семья нужна. Поэтому и закон о разводах сделали таким строгим. Попробуй-ка сейчас разведись!

Пообедав, Надя опять завернула кастрюли и спрятала обратно в подушки.

— А я думаю, что если женщина полюбила человека, она не смеет ему изменить! — сказала, наконец, Аня. — Разве это настоящая любовь? Ведь она, наверно, поклялась ему когда-нибудь…

— Кто?

— Эта женщина… А ты знаешь, что такое верность? — спросила Аня, и глаза ее загорелись. — Верность! Это… это самое главное! Я бы, например, лучше умерла… Это все равно что измена Родине!

Надя с удивлением слушала подругу. Она не совсем понимала, о чем та говорит, но волнение Ани передалось и ей.

— Верность? Да! Это самое главное, — согласилась она. — Я очень верная… Правда, Аня?

Аня взглянула на подругу, и глаза ее потухли. «Ничего она не понимает, — подумала девушка. — Совсем как ребенок».

Посидев с полчасика дома, они пошли гулять. Гуляли молча. Аня все время о чем-то сосредоточенно думала, и от этого Надя как-то присмирела и завяла. И только один раз, когда она увидела на другой стороне улицы Наталью Николаевну под руку с каким-то летчиком-офицером, она оживилась.

— Ой, девочки! Аня, смотри! Это же Наталья Николаевна!

— Ну так что?

— С кем это она?

— С мужем.

Наталья Николаевна заметила девочек и приветливо кивнула им головой. Затем она сказала что-то своему спутнику, и тот с любопытством посмотрел на них.

— Странно все-таки, — заметила Надя. — Жена — учительница, а муж — летчик!

Что в этом было странного, Аня так и не поняла, но расспрашивать и спорить не стала.

Мария Ивановна вернулась поздно, когда они уже сделали уроки. Аня все время ждала, что ее снова начнет одолевать сон, но почему-то этого не случилось, и плова была ясная.

Обедая, Мария Ивановна рассказала девочкам мало понятную историю о том, как она по бухгалтерским книгам сегодня обнаружила серьезную ошибку и спасла директора от суда. По ее мнению, бухгалтерия была главным рычагом и двигателем «всех и вся». После обеда она села за шитье, а Надя с Аней принялись за уборку стола и мытье посуды.

— Мария Ивановна, — неожиданно спросила Аня. — Скажите мне откровенно… могли бы вы сейчас выйти замуж?

— Я? Замуж?! — с удивлением переспросила Мария Ивановна и вдруг закатилась таким веселым смехом, что, глядя на нее, заулыбались и девушки.

— Ну и насмешила… Нет, я завтра непременно расскажу нашим. Ну и Анечка!.. Да главное, как она это серьезно спросила! Замуж… Я Надю скоро замуж собираюсь выдавать… Ты спутала, наверно.

— Я замуж не пойду, мама. Можешь не беспокоиться, — обиделась Надя.

— Ну, конечно! Все вы так говорите до поры до времени…

Часы пробили десять. Мария Ивановна сложила шитье и, похлопав Надю по спине, сказала:

— Ну, хватит. Я ложусь спать. Завтра надо к семи. Аня, ты останешься у нас?

— Спасибо, останусь.

Только когда подруги разделись и легли, Аня, наконец, рассказала обо всем, что произошло дома, о своем объяснении с матерью и о принятом ею решении порвать с матерью, если та ее не послушает.

Надя расплакалась и долго убеждала, уговаривала, умоляла, пока вдруг не заметила, что, несмотря на ее горячий шепот и на внушительный храп Марии Ивановны, Аня крепко спит.

Встреча

На другой день Константин Семенович должен был дежурить в верхнем коридоре и поэтому в школу пришел рано. Внизу его поджидала Надя Ерофеева. Было видно, что она чем-то сильно взволнована. От нетерпения она переминалась с ноги на ногу, теребила платок и поминутно откашливалась, словно готовилась произнести речь. Увидев учителя, девушка бросилась к нему, но остановилась у дверей в учительскую раздевалку.

— Константин Семенович, я вас очень, очень жду. Страшно важное дело… — заговорила она, как только он появился.

Что случилось, Надя? Некоторых учениц вне урока он уже называл по имени, и девочки очень этим гордились.

— Мне здесь об этом говорить неудобно… — сказала Надя.

Они прошли в библиотеку. Библиотекарша возилась где-то за шкафами. Услышав скрип двери, она выглянула, но, увидев учителя, снова скрылась.

— Ну, говорите. Я слушаю.

— Константин Семенович, я не знаю, с кем посоветоваться и что мне делать… Очень, очень важное дело… Только, пожалуйста, никому не говорите… Это просто невероятно…

— Не волнуйтесь, Надя. Говорите спокойно, мы все обдумаем и решим.

— Аня хочет отравиться!.. Аня Алексеева… Что мне делать?.. Ведь это же не по-комсомольски. Правда?

— Как отравиться? Что с ней случилось?

— Видите ли, в чем дело… Я вам все скажу… У нее был отец. Он погиб на фронте. Она его очень, очень любит… Он для нее — все на свете! Знаете, как она его любит!.. Я просто не могу выразить…

От волнения Наде казалось, что она не находит нужных слов, казалось, что учитель не поймет всей серьезности положения, а может быть, даже и не поверит.

— Ну что же все-таки случилось с Алексеевой? — спросил он.

— А Ольга Николаевна — это Анина мать — хочет выйти замуж, — продолжала Надя. — Аня ей сказала: «Или он, или я!». Вы представляете? А если она ее не послушает, то Аня отравится… Честное слово! Вы ее не знаете, Константин Семенович. Она очень верная! Если она что сказала, то обязательно сделает. Она такая!..

— Сложная история… — задумчиво произнес учитель и вздохнул. — Хорошо, что вы мне сказали. Где сейчас Алексеева?

— В классе сидит. Сегодня она не очень расстроенная. А вчера мы думали, что заболела. Она даже тройку по геометрии получила. Вы представляете?

— Когда она говорила с матерью?

— Позавчера вечером.

— Вот что, Надя. Сейчас вы не волнуйтесь и идите в класс. В конце большой перемены найдите меня в третьем этаже, и мы еще поговорим. Главное, не надо волноваться.

— Как же не волноваться, Константин Семенович? Если бы вы знали, какая она…

— Я немного знаю Алексееву…

Они покинули библиотеку и поднялись наверх.

Девочки всех возрастов парами и в одиночку бежали по лестнице. С косичками и стриженые, с портфелями, ранцами, полевыми сумками. Маленькие торопились и перепрыгивали через две ступеньки. Старшие спокойно и твердо ставили ногу на отшлифованные тысячами подошв камни. Широкая лестница с красивыми перилами была видна вся. Школа постепенно наполнялась шумом детских голосов и топотом ног.

Константин Семенович стоял около перил третьего этажа, откуда были видны и коридор и лестница, машинально отвечал на приветствия и думал об Алексеевой. Это был очень серьезный случай, требовавший его непосредственного вмешательства…

Ольга Николаевна вернулась домой в том счастливом, радужном настроении, какое не покидало ее последние дни.

Счастье пришло нежданно-негаданно. После гибели мужа она обрекла себя на вдовство до смерти и благодарила судьбу, что имеет специальность. В работе она нашла себе утешение и покой.

Послевоенная пятилетка требовала много сил и напряжения. Завод перешел на мирную продукцию и отказался от дотации. С каждым днем все больше наращивались темпы. Производительность труда повышалась. Рабочие переходили на скоростные методы обработки и требовали от ученых и инженеров систематической консультации. А кроме того, нельзя было ослаблять борьбу за качество продукции. Все эти вопросы заполнили ее целиком, и она с головой ушла в работу.

А все-таки счастье пришло. Пришло незаметно, выросло из дружбы, повседневных общих интересов. Вместе с увлечением вернулась и молодость.

В прихожей затрещал звонок. У дочери был свой ключ. Значит, кто-то другой. Пришлось идти открывать дверь.

На площадке лестницы стоял высокий человек в сером пальто и с палкой.

— Могу я видеть Ольгу Николаевну Алексееву?

— Это я.

— Могу я с вами поговорить?

— Проходите, пожалуйста!

Константин Семенович вошел в прихожую.

— Я классный руководитель вашей дочери. Моя фамилия — Горюнов, Константин Семенович.

— Очень приятно! — обрадовалась Ольга Николаевна и протянула руку. — Аня мне много рассказывала про вас. Пройдемте в ее комнату.

Не раздеваясь, он прошел за Ольгой Николаевной.

— Садитесь, пожалуйста! Неужели Аня натворила что-нибудь такое, что вы вынуждены обратиться ко мне?

— Вы сказали, что это ее комната? — спросил вместо ответа учитель.

— Да, ее. Моя комната рядом, за стеной. — Условия для работы у нее прекрасные…

— Извините меня, пожалуйста… — вдруг спохватилась Ольга Николаевна. — Я только схожу на кухню. У меня там примус…

В чайнике уже кипела вода, но она не стала заваривать кофе, а просто потушила примус и вернулась назад. Учитель стоял около стола Ани и внимательно разглядывал портрет.

— Это мой погибший муж. Отец Ани. Последний снимок, — пояснила Ольга Николаевна.

Константин Семенович поставил фотографию на место. Ольга Николаевна с нескрываемым любопытством взглянула на Константина Семеновича. Аня, несмотря на свою сдержанность, так много и так тепло говорила ей о новом воспитателе, что она невольно прониклась, к нему интересом.

Константин Семенович находился, видимо, в затруднении, не зная, как начать разговор. Ему было известно, что Ольга Николаевна имеет высшее образование, работает на заводе инженером, но он не предполагал, что она так молодо выглядит и так красива. Кроме того, разговор предстоял неприятный и было жаль огорчать эту, очевидно, счастливую сейчас женщину.

— Я пришел поговорить с вами и кое-что выяснить, — неуверенно начал он. — У вашей дочери несколько своеобразный характер…

— Да! Я удивляюсь, в кого она? — оживленно ответила Ольга Николаевна. — Ни я, ни муж такими не были!

— Возможно… Дело в том, что последние два дня она плохо занимается. Может быть, вы слышали, что их класс дал обещание отлично закончить школу и, надо сказать, что ваша дочь до сих пор шла одной из первых…

При этих словах Ольга Николаевна насторожилась. В памяти возник позавчерашний разговор о замужестве. «Неужели это на нее так подействовало?» — подумала она, но сейчас же отбросила эту мысль.

— Мы, педагоги, и школа вообще, — продолжал медленно говорить учитель, подбирая нужные слова, — очень зависим в своей работе от семьи учащихся. Обычно приходится искать причину неуспеваемости или какого-то особого состояния ребенка в семье…

— Я понимаю вас, но как объяснить, что Аня стала лентяйничать, не знаю. Вообще это на нее не похоже.

— Да. Мне кажется, что девочка сильно переживает… у нее какое-то нервное потрясение… И вот я пришел к вам выяснить…

Ольга Николаевна встала и отошла к окну. Некоторое время она смотрела на большой одинокий тополь, росший во дворе дома. Теперь она не сомневалась, что «нервное потрясение», о котором говорил учитель, было вызвано последним разговором. Ничего другого нет и не может быть. Просто она не сумела передать дочери хотя бы крошечную частицу своего чувства, не сумела, как нужно, рассказать о случившемся. «Что же это такое? — думала она. — Неужели Аня сама не понимает таких жизненно обычных вещей? Или она боится иметь отчима? Боится потерять мою любовь?»

Константин Семенович терпеливо ждал. Он видел, что мать встревожена, но колеблется и стесняется говорить на такую интимную тему.

— Ольга Николаевна, вопросы воспитания требуют полной откровенности, — осторожно напомнил он. — Если вам, по какой-то причине, неприятно или не хочется говорить на эту тему, то скажите прямо…

— Я понимаю, — согласилась она, выходя на середину комнаты. — Хорошо! Будем говорить откровенно. Я вижу, что вы уже все знаете.

— Знаю я очень мало. Из третьих уст.

— С Аней вы не говорили?

— Нет. С ней говорить сейчас не стоит.

— Почему ее до сих пор нет? — вдруг встревожилась Ольга Николаевна. — Она сегодня даже не ночевала…

— Она сейчас у своей подруги.

— У Нади Ерофеевой?

— Да.

Ольга Николаевна нервно заходила по комнате, постоянно вскидывая голову и поправляя волосы. Ей было досадно и неприятно, что приходится говорить с посторонним человеком о своих отношениях с дочерью, о своих чувствах.

— Я так и думала… Она, видите ли, рассердилась на меня. Позавчера мы с ней поссорились. Мне казалось, что она вполне взрослая, много читает и вот… Оказывается, она еще совсем девчонка. Она запретила мне выходить замуж. Ну, что же это такое?

Ольга Николаевна ожидала, что после такого сообщения Константин Семенович снисходительно улыбнется, но учитель оставался серьезным.

— Ольга Николаевна, — как можно мягче сказал он. — Я не говорю о вас, но часто матери, занятые работой, не замечают переходного момента и оказываются в ложном положении по отношению к своему ребенку. Они привыкли считать его маленьким… и детям приходится самостоятельно решать сложные вопросы жизни. Родители забывают, что юность смотрит на жизнь совсем другими глазами, чем они. Простите, я, может быть, говорю неясно?

— Нет, нет. Я понимаю вас, Константин Сергеевич, — торопливо сказала она, путая отчество учителя. — Это действительно сложные вопросы воспитания… Я не понимаю, почему Аня так резко реагировала на… на перемену нашей жизни. Может быть, она меня ревнует…

— А что она вам сказала? — спросил учитель.

— Она сказала, что мое замужество оскорбляет память ее отца, — призналась Ольга Николаевна и при этом показала рукой на фотографию. — Но я думаю, что это только предлог. На самом деле есть какая-то другая психологическая причина.

— А я убежден, что причина именно эта. И только эта. Ее отец!

— Вы так думаете? — недоверчиво и настороженно спросила она.

— Убежден!

— Но ведь это нелепо…

— Нелепо для нас с вами, с высоты наших лет, — перебил ее учитель. — Не беспокойтесь, я не буду убеждать вас оставаться вдовой… Наоборот. От всей души желаю вам счастья, но не считаться с мнением вашей дочери вы не имеете права. У нее такой решительный и волевой характер…

— Это верно… Но что она может сделать?

— Ольга Николаевна, она не говорила вам такой фразы: «Или он, или я!»?

— Да, да. Совершенно верно. Именно так она и заявила: «Или он, или я!» Откуда вы об этом знаете?

— Из третьих уст, — напомнил учитель. — А вы не подумали о том, какая угроза стоит за этой фразой?

— Вероятно, сгоряча решила от меня уйти, — с грустной улыбкой промолвила она. — Ведь все дети мысленно уходят от родителей, чтобы наказать их.

— Я боюсь, что она может сделать что-нибудь и похуже…

Ольга Николаевна побледнела. Затем лицо ее покрылось пятнами, глаза широко раскрылись.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я хотел сказать, что она может сделать все, что взбредет ей в голову, особенно в состоянии аффекта.

— Нет, нет… Это было бы ужасно… Я никогда не простила бы себе… Бог с ним, с моим счастьем… — говорила она, быстро шагая по комнате. — Как вы меня напугали! Боже мой!

— Я не хотел пугать вас, Ольга Николаевна. Аня достаточно умна, чтобы не сделать большой глупости, но я хочу вас убедить, что необходимо считаться с ее характером и с ее большой любовью к погибшему отцу.

— Да, да… Это необходимо… это необходимо… — повторяла она, продолжая метаться по комнате. — Но что же мне теперь делать? Я совершенно растерялась. Посоветуйте, Константин Семенович… Вы педагог, учитель. Научите и меня, как я должна поступать.

— Какой же я могу дать совет? Я не знаю ваших отношений с дочерью… Это слишком ответственно и сложно.

— Вы на нее имеете влияние. Она вам доверяет.

— Поговорить с ней я могу и хочу, но, сами посудите, как она отнесется к моим словам. Я посторонний, чужой человек…

— Неправда! Вы не посторонний и не чужой. Вы учитель.

— Знаете что, Ольга Николаевна, «время — лучший судья, а — терпенье — лучший учитель». Это, пожалуй, единственный совет, который я вправе дать.

— Да, да… Надо подождать. Я вам очень благодарна. Страшно подумать, что могло бы случиться…

— Я должен уходить, — сказал он, поднимаясь. Они вышли в прихожую. Ольга Николаевна зажгла свет и с какой-то виноватой теплой улыбкой открыла учителю дверь.

Решение

Прошло три дня. Алексеева была молчалива, сосредоточенна, но занималась хорошо. Она исправила отметку по геометрии, получила пятерку по истории, и «тройка воспитателей» успокоилась. Десятиклассницы чувствовали, что у Ани какие-то личные неприятности, но не надоедали ей расспросами. Мало ли с кем и что бывает! Раз она сама не ищет совета и сочувствия подруг, то не к чему навязываться и проявлять любопытство.

И только Надя Ерофеева продолжала волноваться за подругу. Она единственная в классе знала Анину трагедию, знала о решении Ани и со страхом ждала, что вот-вот разразится несчастье. Самое ужасное то, что Надя должна молчать как рыба. Сохранять же такую тайну — невыносимо тяжело. Константин Семенович — единственный человек, которому она доверила ее и с которым могла отвести душу, — всегда был занят и только на другой день после их разговора мимоходом бросил: «Не волнуйтесь, Надя, все будет хорошо». И больше ничего! Успокоил — нечего сказать!

Каждое утро Надя со страхом заходила за подругой и, видя ее живой и невредимой, — успокаивалась. Большую часть суток они проводили вместе, но, когда расставались, Надя вновь начинала волноваться. Все время ей мерещились всякие ужасы, и она просто не находила себе места.

Все эти дни Аня избегала встречаться с матерью и, если та пыталась с ней заговорить, прикидывалась занятой или усталой.

В субботу, в последнюю перемену, Константин Семенович разыскал Алексееву и попросил ее задержаться после уроков.

Когда верхний этаж опустел, а во втором и первом начала заниматься следующая смена, Константин Семенович пришел в класс с туго набитым портфелем и кипой тетрадей. Здесь его поджидали Аня и Надя.

— Константин Семенович, а мне можно остаться? — попросила Надя. — Мы с ней хотели вместе домой идти…

— Ну что ж, оставайтесь, но делать вам нечего.

— Я так посижу.

Учитель достал несколько листов бумаги, один из них был исписан.

— Аня, я хотел попросить вас переписать план работы на ноябрь, — сказал он. — У вас хороший почерк. В двух экземплярах. Сделаете?

— Пожалуйста!

Аня села за парту, вытащила линейку, вставочку и начала читать план. Ей понравилось поручение и приятно было, что Константин Семенович не ушел, а, подвинув стул к окну, устроился работать.

— Все разбираешь? — шепотом спросила Надя подругу.

— Разбираю. Сиди тихо. Почитай что-нибудь.

— Я химию буду учить.

Некоторое время в классе была полная тишина. Надя сидела над открытым учебником и делала вид, что занимается. Аня разлиновала лист и переписывала план, а Константин Семенович проверял сочинения восьмого класса.

— Сегодня у меня памятный день… — сказал вдруг задумчиво он. — Шесть лет назад, в этот день, я впервые участвовал в бою.

— А очень было страшно, Константин Семенович? — спросила Надя.

— Страшно?.. Это не то слово. До боя на душе было тревожно, а во время боя — не знаю. Что я тогда переживал? — спросил он себя и сейчас же ответил: — Много переживал, но только не страх. Там, где сильный нервный подъем, там, чаще всего, нет места для страха. Я думаю, что страх вызывается воображением, ожиданием… Вам здесь, в Ленинграде, было, вероятно, страшней…

— Ну что вы, Константин Семенович! — беспечно сказала Надя. — Мы здесь так привыкли. На обстрелы даже внимания не обращали!

— Ты не обращала внимания? — насмешливо спросила Аня.

— А что? Мы с мамой ночью даже в убежище не спускались. Она говорила, что все равно не спастись. Будь что будет! Вот когда сирена воет — жуть! Я до сих пор не могу ее слышать. До чего противно она воет, Константин Семенович! Вы не представляете. Хуже всякой бомбы.

— Ваш отец тоже погиб на войне? — спросил учитель.

— Да, — грустно ответила Надя и вздохнула. — Он в самом начале войны погиб. В ополчении.

— А на каком фронте был ваш отец? — обратился Константин Семенович к Ане.

— На Центральном. Он был в инженерно-саперной части. Я правильно говорю?

— Да. Такие части есть.

Минуты три прошли в полном молчании. Перо Ани поскрипывало спокойно, без перерывов.

— В этой войне народ перестрадал столько, что, если бы память удерживала всю остроту переживаний, жизнь, наверно бы, угасла, — прервал тишину, учитель. — Матери потеряли детей, дети отцов, жены мужей, мужья жен и детей, сестры братьев… Представьте себе, что все люди помнили бы свое горе до сегодняшнего дня так же остро, как в первый день… Вот вы потеряли отца. Вспомните, как сильно переживали вы свое горе в первый день. Я нисколько не сомневаюсь, что вы до самой смерти будете помнить об отце, но это не мешает вам сейчас учиться, не мешает радоваться, смеяться… у вас впереди большая перспектива. Жизнь берет свое и побеждает скорбь. Иначе и быть не может: это закон, который никто и никогда не изменит.

— Зачем вы мне это говорите, Константин Семенович? — с удивлением спросила Аня.

— Потому что знаю, как вы любите погибшего отце…

— Да, я очень люблю папу, — произнесла девушка и вздохнула. — Если бы вы знали, Константин Семенович, какой он был замечательный! Вы любите охоту и вообще природу? — неожиданно спросила она.

— Природу да, а охоту нет. Я люблю ловить рыбу на удочку.

— Он тоже был плохой охотник и никогда ничего не убивал, но очень любил бродить по лесу. Он мне рассказывал, что ходит по лесу и поет во весь голос… Ну и, конечно, всех птиц пугает.

Заговорив об отце, Аня оживилась. На щеках появился румянец, глаза заблестели, и вся она как-то выпрямилась.

— Один раз папа принес с охоты две тетерки. Он так интересно рассказывал, как их увидел, как подкрадывался к ним… А потом мама приходит из кухни и говорит: «Какие у нас в советском лесу культурные тетерки живут. Газеты выписывают». — «Как так?» — «Да у них газеты в животе!» Оказывается, он купил их в магазине… Ну и смеялись мы, Константин Семенович!

Это воспоминание развеселило всех и внесло какую-то непринужденную, почти дружескую струю в разговор.

— Константин Семенович, а у нас, знаете, какой был случай! — весело заговорила Надя. — Тоже смешной. Я тогда еще совсем маленькой была. Мне мама рассказывала. Я даже не знаю, в каком году это было. Тогда привезли откуда-то ананасы и продавали в «Гастрономах», а мама их никогда не видела. Папа купил ананас, принес домой и ушел на собрание. А мамы дома не было. Когда она пришла и увидела ананас, то взяла и посадила его. Вы представляете? В старый горшок от цветов посадила, насыпала земли и полила. Правда, смешно?

— Забавно, — улыбаясь, сказал учитель.

Аня не слушала. Случай этот ей был известен. Нахмурив брови, она старательно переписывала план и сосредоточенно о чем-то думала, изредка поглядывая на учителя. Наконец она решилась:

— Константин Семенович, когда-то вы сказали, что ждете от нас вопросов…

— Да. Это действительно так.

— Вот я хочу задать вам такой вопрос… Что должна делать женщина после смерти любимого человека? — спросила Аня со свойственной ей прямотой.

Это был тот вопрос, которого, в той или иной форме, он ждал давно и ради которого остался сегодня и завел весь этот разговор. Однако он сделал вид, что не уловил вопроса.

— Извините, я не совсем понял. Что должна делать женщина…

— После смерти любимого человека? — повторила Аня. — Ну, предположим, он погиб на фронте…

— Как ваш отец?

— Да… Что должна делать его жена? Константин Семенович подумал, посмотрел на девушек и серьезно сказал:

— Я думаю, что ей лучше всего умереть.

— Вы шутите?

— Шучу, — с улыбкой сознался он. — Но вы спросили таким тоном, что лучшего ответа я не нашел. Были же народы, которые вместе с умершим мужчиной хоронили и его жену. Они считали, что женщина — неотделимая собственность мужа и после его смерти на земле ей нечего делать.

Надя вытаращила глаза и затаила дыхание. Она сообразила, к чему ведет учитель, но такая шутка могла Аню обидеть.

— Ну, а может она выйти замуж за другого? — спросила Аня.

— Если она очень старая, то не стоит.

— Не шутите, Константин Семенович, я серьезно спрашиваю вас.

— Так ведь мы только что говорили об этом. Если она жива, здорова и еще не старая, — жизнь свое возьмет.

— Но ведь это будет оскорблением памяти отца, то есть ее мужа!

— Почему? Она может пронести до самой смерти светлую память о нем, но если она еще молода и полюбила хорошего человека…

— Нет, нет… Я не согласна с вами. Два раза любить нельзя!

— Думаю, что вы ошибаетесь. Живой любовью можно любить только живого человека. Мертвый в этом не нуждается. Когда я лежал в госпитале и дела мои были плохи, я заранее написал своей жене письмо о том, что если она останется без меня, то… Я много о чем ей написал, в том числе и о замужестве.

— А что она? — вырвалось у Нади.

— Она не читала письма. Оно было написано как завещание, на случай моей смерти, и, когда мои дела пошли на поправку, я его сжег.

Аня слушала учителя с мучительно напряженным вниманием…

Остальную часть времени она работала молча, но по выражению ее лица Константин Семенович видел, что разговор их не пропал даром.

Так оно и было. Решение пришло само, и Аня даже досадовала, что она не додумалась до этого раньше. Закончив работу, девушка попрощалась с учителем и вместе с Надей спустилась вниз.

— Пойдем ко мне. Ты мне поможешь, — сказала она, одеваясь.

— А что?

— Я не совсем согласна с Константином Семеновичем, — начала она рассуждать сразу, как только они вышли на улицу. — Знаешь, о чем я подумала. Папа — мой отец. Я обязана его любить, какой бы он ни был. Это так! А кто он для нее? Никто! Посторонний человек. Ведь они познакомились, когда она уже окончила школу. А раньше? Они даже не знали друг друга. Они записались в загсе? Ну, так что? Они могли разойтись и опять стали бы чужими. Наконец, они просто могли бы и не встретиться в жизни и даже не знали бы друг о друге…

Надя очень смутно понимала, о чем говорит Аня. Под словом «она» подразумевалась Ольга Николаевна, но почему «она» стала незнакомой своему мужу, Надя не могла уловить.

— Пускай так! — продолжала Аня. — Она хочет развестись с папой и выйти замуж за другого. Пускай! Я не имею права приказывать, если ей не дорога его память. Но для меня отец всегда останется отцом. Он у меня один, и самый дорогой… Ты понимаешь, Надя? Я тебе не умею объяснить! — с досадой сказала она, видя круглые глаза подруги. — Ну, вон идет какой-то дядя. На той стороне. Видишь? С бородой. Кто он тебе? Никто. Пойди с ним в загс, запишись, и он будет муж. Поняла? А через месяц разведись, и кто он тебе будет? Никто. Опять не поняла? Ну и молчи!

Вернувшись домой, Аня вместе с подругой принялась действовать… В комнате матери было много вещей отца. В первую очередь Аня открыла шкаф, сняла с вешалки два отцовских костюма и перенесла их в свой шкаф. Перебрала белье и отложила все отцовские вещи, вплоть до носовых платков. Потом принялась за книги.

Надя деятельно помогала подруге. Теперь она догадалась, что Аня считает себя единственной наследницей отца, и решила отделиться от Ольги Николаевны.

Когда все было пересмотрено и перенесено, Аня обратила внимание на большую картину в золоченой раме, висевшую над кроватью матери.

— Эту картину папа очень любил. Помоги, Надя.

Они залезли на кровать и с трудом сняли картину.

— Теперь все, — вздохнула с облегчением Аня.

Вернувшись с работы и увидев полный разгром в комнате, Ольга Николаевна сначала испугалась. Первая мысль была: «воры». Услышав в соседней комнате голоса, она бросилась туда.

В комнате дочери от перенесенных вещей был такой же беспорядок. Девушки, стоя на стульях, вешали картину.

— Аня, что это значит?

Дочь, не торопясь, опустила картину, спрыгнула со стула, стряхнула с себя пыль и деловито сказала:

— Пойдем, мама.

Они перешли в комнату Ольги Николаевны.

— Мама! — ледяным тоном сказала Аня. — Если тебе не дорога память о папе, то ты свободна. Выходи замуж или делай, что тебе нравится. Но я не могу допустить, чтобы кто-нибудь чужой смел трогать папины вещи. Вот и все!

Теперь Ольга Николаевна поняла, в чем дело, почувствовала внезапную усталость и опустилась на стул. Она долго, с какой-то грустной улыбкой смотрела на дочь, словно давно ее не видала.

— Анюта! Какая ты у меня еще глупенькая! — с ласковым упреком сказала Ольга Николаевна.

— Мама, я не буду с тобой больше ссориться, — ответила Аня. — Можешь меня считать дурой, но я много думала и окончательно решила.

— А я и не возражаю… Мне очень приятно, что ты так любишь своего отца. И он стоит такой любви…

— Пускай я, по-твоему, глупенькая, — перебила Аня Ольгу Николаевну, — но я считаю так… У женщины может быть второй муж, и даже третий, а у дочери второго отца никогда не может быть!

— Я понимаю тебя. Но ведь и второй матери у тебя тоже не может быть.

— Конечно!

— Вот и отлично! — с радостью сказала Ольга Николаевна. — Вот мы с тобой и договорились. Видишь, положение оказалось не таким уж безвыходным. Нужно было только немножко подумать и не горячиться. Михаил Сергеевич очень хорошо к тебе относится, но он и не собирается стать твоим отцом. Тебе же семнадцать лет. Он хочет быть только твоим другом…

— Мама! При чем тут Михаил Сергеевич! — прервала ее Аня. — На эту тему я вообще не собираюсь с ним говорить. Он мне никто! Просто знакомый. Если ты выйдешь за него замуж, то это не дает ему никакого права…

— Ну, разумеется… Но мне казалось, что ты к нему хорошо относишься, и вы так весело играли в шахматы…

— Мама! Как можно говорить сейчас о шахматах! — с недоумением сказала Аня и, пожав плечами, ушла в свою комнату.

На вечере

Наступили ноябрьские праздники.

Десятиклассницы обычно неохотно посещают школьные вечера. Они считают себя уже взрослыми, «без пяти минут студентками», но в этом году дома не сиделось. Почему-то хотелось быть воем вместе.

На вечер собирались в приподнятом настроении. Недавно закончились городские контрольные работы за первую четверть, и все чувствовали, что они прошли хорошо.

Красные полотна с призывами. В коридоре праздничная, метра два длиной, школьная стенгазета с ярким заголовком. Полы натерты до блеска.

Десятиклассницы предусмотрительно выпросили ключ от своего класса, и большинство учениц раздевалось там, чтобы после вечера не толкаться в раздевалке.

Константина Семеновича поджидала Женя. Увидев входящего учителя, она подбежала к нему и загородила дорогу.

— Идемте в класс, Константин Семенович, — предложила она. — Мы там раздевались.

В классе оживление. Несколько человек окружили Катю Иванову и звонко смеялись. Константин Семенович с помощью многих рук снял пальто и уселся за парту. Все его воспитанницы сегодня в праздничных платьях, иначе причесаны, некоторые слегка надушены.

— Девочки, наши воспитатели не обломают мне каблуки? — крикнула Лариса, входя в класс, но, заметив учителя, смутилась и замолчала.

— Не обломаем, Лариса, — шутливо успокоил он.

Лариса Тихонова имела характер несколько необычный. Она не понимала шуток и все принимала всерьез. Ее можно было уверить в чем угодно. Добрая, бескорыстная, она прощала все, а если и обижалась на подруг, подшучивающих над ней, то очень скоро забывала обиду. Лариса легко подпадала под влияние и была мягкой глиной в руках каждой новой подруги. И в то же время от Ларисы можно было ожидать самых неожиданных «фокусов», как выражались девушки.

Дверь широко распахнулась, и в класс вбежала Надя.

— Ой, девочки! — восторженно сказала она, — идите скорей, посмотрите, каких морячков Светлана привела. Вы не представляете!

Увидев среди девушек учителя, Надя осталась с открытым ртом и густо покраснела. Присутствующие захохотали.

— Не буду вам мешать, — сказал Константин Семенович, поднимаясь.

— Вы нам не мешаете, — попыталась удержать его Катя.

— Нет, нет, у вас пут свои секреты и дела… Сегодня уж такой день…

Он вышел в коридор. К нему с обеих сторон присоединились десятиклассницы.

Светлана, Игорь и Алексей, сдав на вешалку пальто и шинели, поднимались по лестнице.

— В детский сад попали… — процедил сквозь зубы Игорь. — Надо было соски захватить. Светлана, что это за броненосец движется?

— Это наша математичка. Она дежурная на вечере, — пояснила Светлана и поклонилась учительнице.

— Только ты нас, пожалуйста, ни с кем не знакомь, — предупредил он. — Будем держаться сторонкой. А это что за телеграфный столб стоит в кустарнике?

— Ты дурак! Это наш классный руководитель, — сердито одернула его Светлана.

— Ах, это он и есть… Прошу прощенья!

Тихо разговаривая, они двигались по коридору. Светлана шла посредине. Встречные девушки косили глазами на блестящих моряков и шушукались между собой.

— А это что за миноносец? — продолжал непочтительно острить Игорь.

— Где?

— А вон с твоим любимчиком столкнулась.

— Это Варвара Тимофеевна, завуч.

— Тогда ошибся. Это, значит, тральщик — «Приходите — побеседуем!». Понятно!

Вдруг Игорь схватил сестру за локоть и на какое-то мгновение остановился.

— Свечка! Кто это стоит? Смотри прямо… В дверях класса стояла Лида.

— Кто она такая? Ты ее знаешь?

— Мы с ней вместе учимся… Это Лида Вершинина.

— Да что ты говоришь! Я пропал, Свечечка. Это она! Помнишь, я тебе говорил про «чудное виденье», которое исчезло в машине, — торопливо проговорил он.

Они медленно приближались к стоявшей девушке. Лида равнодушно скользнула взглядом по морякам и ушла в класс.

— Свечка, ты меня познакомишь с ней?

— Ты же не хотел ни с кем знакомиться!

— Передумал. Срочно передумал! Она танцует?

— Да. Ну, погуляйте без меня, — с улыбкой сказала Светлана и ушла за Лидой.

В классе сидели Катя, Лида и Таня.

— Светка, кто это с тобой? — спросила Таня.

— Это мой брат, — ответила Светлана и подошла к Лиде. — Ты одна пришла?

— Одна.

— Пойдем погуляем с нами. Брат где-то тебя видел и просит познакомить.

— У меня что-то нет настроения… Твой брат высокий?

— Да.

— А кто второй, пониже?

— Это его друг.

Неожиданно и очень громко заиграла радиола.

Константин Семенович с группой девушек остановился возле перил лестницы и наблюдал, как собираются гости. Вот какой-то суворовец, услышав музыку, перепрыгивая через три ступеньки, стрелой помчался наверх и чуть не сбил с ног двух девушек. Вот поднимается Женя с каким-то пожилым человеком, — очевидно, с отчимом.

«Чего-то не хватает… — думал учитель. — Нет выдумки. Вечер должен начинаться в раздевалке, у входа в школу…»

Открыли дверь в зал, и все устремились туда.

— Константин Семенович, мы займем места. Вы нас ищите, — предупредила Нина.

К Горюнову подошли два молодых человека. Один из них был невысокий, с пышной шевелюрой и живыми насмешливыми глазами.

— Здравствуйте, Константин Семенович, — громко и четко сказал он.

Учитель догадался, что это десятиклассники соседней школы, с которыми давно дружили его ученицы. Он приветливо протянул руку.

— Лева Никитин, — сказал первый.

Второй был значительно выше, стройней, с коротко подстриженными волосами и с детским выражением голубых глаз. Во всей его выправке, в движениях, походке чувствовался спортсмен.

— Пронин Михаил, — представился он.

— Радиолу настраивали. Теперь в порядке, — сообщил Лева, с любопытством разглядывая известного ему по рассказам девушек учителя. — Показывали нам «Обещание» и сводки. Ничего! Хорошо придумали. А у нас почему-то никто из учителей такого не придумал.

— Одобряете? Но должен вам заметить, Лева, что придумал это не я, а ученицы.

— Ученицы? — с притворным удивлением спросил тот. — Почему же они до вас не могли придумать?

— Потому что не было надобности.

Константин Семенович чувствовал, что мальчики задеты. Видимо, им было досадно, что девушки, с которыми они вместе учились до разделения школы, опередили их.

Как только девушки ворвались в зал, они, не сговариваясь, бросились на левую сторону и заняли два ряда в середине зала. Стул в центре ряда оставили свободным для учителя. Но сидеть им здесь не пришлось. Неожиданно около них остановилась сияющая Марина Леопольдовна.

— С праздником, девочки! Очень рада, что вы дружно, вместе. Это не для меня? — указала она пальцем на свободный стул и, не ожидая ответа, села на него.

— Марина Леопольдовна… — хотела было предупредить Лариса, но сзади ее дернули за платье, и она замолчала.

— Я очень люблю школьные вечера, — сказала Марина Леопольдовна по-немецки, разглядывая платья учениц. — Вы не знаете, что это за форма? Вон два молодых человека с Ивановой?

— Извините, Марина Леопольдовна, я на одну минуту… — сказала Нина Шарина, сидевшая рядом.

Она, а за ней еще трое, встали и сделали вид, что кого-то ищут. Когда они отошли на приличное расстояние, Нина махнула рукой, и все побежали в конец зала, где висел большой портрет Ушинского. Здесь стулья были еще свободны.

Ждать пришлось недолго. В зал вошел Константин Семенович в сопровождении Левы Никитина и Михаила Пронина.

Устроились прекрасно. Посредине посадили учителя, по бокам сели сами, а мальчиков посадили впереди. Одна за другой перебежали от Марины Леопольдовны остальные десятиклассницы, и скоро здесь оказался почти весь класс. Не хватало троих. Светлана сидела со своими гостями. Женя с отчимом. Белова пришла позднее. Оглядевшись, она села рядом с Мариной Леопольдовной.

Наталья Захаровна вышла на подмостки а подняла руку:

— Тише, девочки! Успокойтесь!

Гул быстро погас, и водворилась тишина.

Единогласно выбрали президиум и предоставили слово для доклада Анне Васильевне. Учительница встала перед столом президиума, и заговорила торжественно-приподнятым тоном. Первые две-три минуты ее слушали, но затем занялись разговорами между собой. Анна Васильевна говорила о событиях, давно всем известных. Шепот в зале постепенно вырастал, переходил в гул, и Наталье Захаровне пришлось два раза прерывать Анну Васильевну звонком.

— Прошу соблюдать тишину! Девочки, имейте уважение к докладчику.

Константин Семенович слушал доклад, наблюдал за залом и досадовал. В школе есть силы, средства, возможности, и при желании можно сделать интересный вечер. Октябрьская победа семнадцатого года — это новая эра в истории человечества. И даже есть точное время… Выстрел «Авроры» в девять часов сорок минут. Эта минута должна звучать радостней, чем двенадцать часов Нового года. Для того чтобы придумать какую-то интересную форму вечера, нужно передать всю инициативу школьникам. Может быть, вначале это будет не очень удачно, но впоследствии найдется все, и появятся традиции. Главное — не бояться. Надо рисковать…

После перерыва началась художественная часть, поставленная силами нескольких школьных драмкружков. Забавно было смотреть на мальчиков с усами и бородой, выдавливающих из себя басом чужие слова. Казалось, что не борода к ним приклеена, а они к бороде.

Константин Семенович наблюдал за молодежью, прислушивался к замечаниям.

— А сильно Коля играет! — заметил кто-то из сидящих впереди, делая ударение на последней букве в слове «сильно».

— Зоя-то вроде оглоблю проглотила. Боится согнуться!

— А Шура выучила текст! Слышите, без запинки строчит!

«И готовиться к вечеру нужно не за неделю, — думал Константин Семенович. — Почему не участвуют физкультурники? Почему бы на вечере не чествовать лучших учениц, не устраивать бы для них какой-нибудь веселой церемонии…»

Художественная часть вечера закончилась около десяти часов. Загрохотали, заскрипели стулья, и через десять минут зал освободился для танцев.

Константин Семенович устроился в окружении своих десятиклассниц в углу зала, и около них кучкой держались знакомые мальчики. Когда зал наполнился, он сразу обратил внимание на одну особенность. Мальчики держались отдельно от девочек. Все были между собой незнакомы, и какая-то неловкость, скованность не покидала собравшихся. «Один из результатов раздельного обучения», — подумал он.

— Вы не танцуете, Константин Семенович? — спросила Лида.

— Когда-то танцевал немного… вальс.

— Я тоже люблю вальс. Только здесь такая толчея будет!

Марина Леопольдовна сидела неподалеку, разговаривала с Беловой и бросала сердитые взгляды в сторону учителя. В зал вошла оживленная Наталья Николаевна и остановилась возле Константина Семеновича. Девушки потеснились и освободили ей место рядом с учителем.

Без всякого объявления радиола заиграла вальс, и закружились пары. Девочки танцевали с девочками, и только изредка можно было заметить девочку, вальсирующую с мальчиком. Чаще всего это были брат и сестра, старые знакомые или особые смельчаки. Остальные мальчики продолжали стоять кучкой в стороне.

Перед Лидой вырос моряк и, щелкнув каблуками, сказал:

— Разрешите вас пригласить на вальс?

— Извините, я уже приглашена, — с улыбкой отказала она.

— Очень жаль… — пробормотал Игорь и подошел к Шариной. Нина смущенно положила руку на плечо моряка, и они быстро затерялись в гуще танцующих!

— Кто же вас пригласил? — спросил Константин Семенович.

— Наталья Николаевна! — смеясь ответила Лида.

— Я?! — удивилась учительница, но охотно встала, — Ну что ж, раз пригласила, приходится танцевать.

Светлана танцевала с Алешей. Ей было так хорошо, что она не обращала внимания на частые толчки в бок, не чувствовала под собой ног и, казалось, летела куда-то ввысь. Короткие фразы Алеши долетали до ее сознания, как во сне.

— Это наш первый вальс… Я запомню его на всю жизнь…

Она посмотрела ему в глаза и переложила руку. Сделали молча круг.

«А вдруг Игорь не шутит?» — подумала Светлана и сбилась с ритма.

Алеша задержал вращение и повел ее прямым шагом.

— Если бы ты… если бы вы знали, как я ждал этого вальса…

«Что он говорит? Зачем он так говорит?» — с тревогой думала Светлана, но не стыдилась признаться себе, что хочет слушать его еще и еще…

— Виноват! Свечка, не зевай! — раздался голос брата. Оглянувшись, Светлана увидела, что он танцует с Ниной.

«Почему не с Лидой?»

Кто-то прибавил в радиоле звук. Теперь музыка гремела, заглушая говор, но Светлана была уверена, что по движению губ она могла бы понять все, что ей скажет Алеша. Проносясь мимо одноклассниц, сидевших в углу зала, Светлана заметила Лиду и перехватила ее пристальный взгляд.

«Что она уставилась на нас?»

Между двумя танцами к Константину Семеновичу подошла Наталья Захаровна.

— Ну как? Нравится вечер? — с улыбкой спросила она, усаживаясь рядом.

— Честно говоря, не очень. Пришли только ради танцев…

— А что делать?

— У меня есть такая мысль… Школа устраивает в году три вечера: ноябрьский, новогодний и первомайский. Их, по-моему, надо твердо закрепить за классами. Тогда девочки будут готовиться к ним задолго. Ноябрьский — за девятым классом, новогодний, как самый сложный, перед каникулами, — за десятым, а первомайский — за восьмым. Пусть школьницы проявляют инициативу и устраивают вечер, как им хочется. Будет соревнование, появятся традиции…

— Неплохая мысль!

— Танцы — танцами, но все остальное надо делать интересней.

— Я не возражаю. С вас мы и начнем!

— Что ж… «Мои» в грязь лицом не ударят.

Снова грянула музыка. Мальчики постепенно осваивались, и танцующих прибавилось. Два суворовца подошли к Нине Косинской, танцевавшей с Аней Алексеевой. Учитель видел, как вспыхнувшая девушка отрицательно мотала головой, но кавалеры настойчиво шли рядом, мешая двигаться. Пришлось уступить. Пару разбили.

— Константин Семенович, вы говорили с инструктором райкома? — спросила директор.

— Нет.

— Позавчера он был у нас. Скоро отчетно-выборное собрание, — сообщила она и, повернувшись к нему, спросила: — Вы знаете, кого будут выдвигать в секретари нашей парторганизации?

— Кого?

— Многие преподаватели называют вас.

— Почему же меня? В школе я без году неделя… А что же Софья Борисовна?

— Софья Борисовна неплохой преподаватель, но вопросы воспитания… Тут она допускает много ошибок. И почему-то не пользуется она авторитетом среди учителей… Ничего, ничего, придется теперь вам поработать.

— Я ведь беспокойный, Наталья Захаровна.

— Очень хорошо! Я тоже беспокойная…

Танец сменялся танцем. После одиннадцати часов стало заметно свободней. Гости постепенно расходились. Кто-то предложил устроить игры. Началась беготня. «Кошки-мышки». «Заплетайся, плетень».

Константин Семенович с удовольствием наблюдал за своими воспитанницами. Раскрасневшиеся девушки забыли о своем возрасте, веселились и дурачились. Они организовали хоровод, и неожиданно от топота ног задрожал пол.

«Баба сеяла горох,

Прыг-скок, прыг-скок!

Провалился потолок,

Прыг-скок, прыг-скок!»

Казалось, что от таких прыжков не только потолок, но и все здание может рухнуть.

В коридоре гуляли четверо: Светлана, Лида, а по бокам шли моряки. Игорь был в ударе, и девушки поминутно смеялись.

Три раза погас и зажегся свет: пора расходиться.

— Гости, не надоели ли вам хозяева? — с огорчением сказала Светлана.

— Вы раздевались внизу? — спросил Игорь Лиду.

— Нет. В классе.

— Мы подождем вас.

Лида ничего не ответила и направилась в класс.

Здесь было шумно. Десятиклассницы торопливо одевались и, перекрикивая одна другую, делились впечатлениями от вечера.

— Нет, девочки, я не согласна, — горячо говорила Лариса. — Марина на нас обиделась, — это факт!

— Мы не обязаны с ней сидеть…

— Все-таки она наша учительница, а мы бессовестно сбежали…

— Ты первая.

— А я и не оправдываюсь…

Из кучи неразобранных пальто Лида вытащила свое, разыскала на окне шапочку и, не вслушиваясь в спор одноклассниц, стала одеваться.

— Лида, ты с провожатыми идешь? — не без ехидства обратилась к ней Тамара.

Лида взглянула на подругу, но вместо ответа пожала плечами.

— Ответ не ясен, — заметила Тамара, — Если тебя никто не провожает, идем вместе.

— Идем.

Они вышли из класса, спустились по лестнице, и внизу, возле толкавшихся у выходных дверей школьниц, Лида задержала подругу:

— Тамара, я бы не хотела… Знаешь, что? Выйдем через черный ход.

— А почему? Ага! Понимаю. Моряки?

— Как ты любишь подробности…

— А я бы на твоем месте отшила их как следует, и весь разговор…

— Неудобно. Пойдем черным ходом.

— Он закрыт.

Ключ у Фенечки. Она откроет. Моряки и Светлана ждали Лиду на улице. Через несколько минут Светлана потянула брата за рукав.

— Игорь, идем! Она уже ушла.

— Не может быть! Как я не заметил? Вы идите, а я ее провожу.

Он долго стоял, засунув руки в карманы. Давно уже перестали хлопать дверью и умолк веселый говор расходившихся.

Прозевал! Очевидно, она ушла через другую дверь.

Часть вторая

После праздников

Ленинград живет круглые сутки. Невозможно уловить момент, когда бы город отдыхал.

Куранты Кремлевской башни пробили по радио двенадцать раз. Полночь. Смолкли мощные звуки Гимна Советского Союза, но трамваи, троллейбусы, автобусы еще долго бегают по своим маршрутам, развозя ленинградцев по домам. Наконец и они направились в парк.

Начинается ночная жизнь. Выехали трамвайно-ремонтные бригады. Бредут запоздалые пешеходы. По широким и пустынным проспектам носятся с недозволенной скоростью ночные такси. Развели мосты, и, дождавшись своего часа, буксиры потащили по Неве баржи, вереницы плотов.

Дежурные дворники спокойно беседуют около домов, милиционеры, скучая, ходят с места на место, и кажется, что еще немного — и город заснет.

Но в разные концы уже мчатся грузовики-фургоны с хлебом. Значит, где-то работают, выпекают сотни тонн хлебных кирпичиков, булок, батонов.

Ярко освещены широкие окна фабрик, и на улице слышен гул работающих машин. Заводские трубы дымят, и земля поблизости вздрагивает от ударов паровых и электрических молотов.

Прошел час, и дворники, вооружившись метлами, приступили к утреннему туалету улиц, дворов.

Они еще не окончили работу, а уже по радио застучал метроном:

«С добрым утром, товарищи!».

Темно осенним утром в Ленинграде. На улицах горят фонари, в домах зажигаются лампочки. Лениво позвякивая, словно спросонок, тронулись трамваи, собирая на остановках рабочих. Следом за отцами на проспектах появились школьники, почтальоны с разбухшими от газет, писем, журналов сумками.

Катя Иванова проснулась с беспокойным чувством чего-то недоделанного.

Отец уже на работе, мать на кухне.

Так не хочется вылезать из-под теплого одеяла! «Сколько времени? Наверно, еще рано, иначе мама разбудила бы», — подумала она и вытянулась. Катя спала, свернувшись калачиком, и никак не могла отучить себя от этого. Валентина Викентьевна — преподавательница физкультуры — рекомендовала спать на правом боку и вытянувшись…

Приятно лежать и думать. Мысли бродят спросонок лениво. «Что же все-таки надо сделать? Уроки выучены… Ах да! Прошел слух, что известны результаты городских контрольных работ и их класс отметили. Если так, то это приятно… Но вчера Таня получила тройку по физике, а Лариса по истории. Тревожный сигнал. Что это такое? Развинтились после праздников? Неужели опять все надо начинать сначала? — размышляла она, переворачиваясь на другой бок.

Катя по себе знала, как трудно после дней безделья засесть за работу. Правда, себе она не позволила распускаться. Наоборот, после праздников особенно много занималась. Но девочки явно остыли. Тройки их не волнуют. Нужно чем-то подогреть. Собрание?.. Нет. Опять слова, слова. Выпустить сводку похлеще? Но, как назло, кроме этих двух троек ничего особенного не случилось.

Вспомнился урок немецкого языка. Вчера она отвечала и сделала ошибку, приставив неправильно артикль. Марина Леопольдовна сердито заметила:

— Иванова, вы слишком много занимаетесь вопросами счастья других. Думайте лучше о своем счастье.

«Разве это справедливо? — думала Катя. — Я хочу помочь воспитателю в трудной работе. Так меня учит комсомол, партия, и вдруг такая непонятная «шпилька». Что она хотела этим сказать? Имела ли в виду дискуссию о счастье, про которую, наверно, Белова ей подробно доложила, или это был упрек, что я слишком увлекаюсь общественной работой? А может быть, просто от злости за то, что на вечере девочки перебежали к Константину Семеновичу и оставили ее одну. — От этой мысли стало весело. — Значит, я теперь настоящий комсорг, если даже Марина Леопольдовна взваливает на меня ответственность за всех. Ну и пускай злится, — решила Катя. — Подумает и поймет, что виновата она сама. Не может же комсорг в порядке комсомольской дисциплины заставить девочек полюбить учительницу… Лариса жаловалась, что у нее плохая память, нет воли, нет способностей и она боится подвести всех. Какая ерунда! Просто она внушила себе это. По математике занимается лучше всех, — значит, и по остальным предметам может. Надо будет сговориться с девочками и подбадривать ее. На уроках психологии Наталья Николаевна очень убедительно доказала, что в каждом человеке заключено много энергии, и при желании он может выработать в себе любое качество».

В комнату вошла мать и стащила с Кати одеяло.

— Катюша, полчаса осталось…

— Да я не сплю!

Она снова натянула одеяло до подбородка. По телу побежали мурашки. В комнате было прохладно.

— Отец тебе записку оставил, — сказала мать, передавая маленький листок, на котором неуклюжим почерком было написано: «Катя, не забудь отнести бумаги на станцию».

Это насчет телефона. Наступление увенчалось победой. Все эти дни она при всяком подходящем случае вспоминала телефон: «Будь у нас телефон, послали бы телеграмму».

«Если есть телефон, можно любую справку получить».

«Куда ты так поздно? Я схожу позвоню по автомату, если своего нет. Ты сиди, отдыхай»…

И вот, наконец, вчера отец принес ходатайство, с завода, хотя при этом и заявил, что хлопоты Катя должна взять на себя. Он палец о палец не ударит.

«Неужели у нас будет телефон?» — с улыбкой подумала Катя и сбросила одеяло.

Выйдя на улицу, Катя глубоко вдохнула сухой морозный воздух и оглянулась по сторонам. Крыши домов, водосточные трубы, фонарные столбы, подоконники были покрыты белым пушистым налетом инея. Ветра нет, и все звуки раздавались как-то особенно отчетливо, гулко. Настроение поднялось и стало таким же бодрым, как это ясное морозное утро. Она ступала с каблука на носок, отчего звук шагов двоился, и в такт этому ритму мысленно напевала:

«У нас будет телефон!

У нас будет телефон!»

Постепенно ускоряя шаги, Катя приближалась к школе.

Когда она вошла в класс, то увидела возле одной парты группу девушек и услышала глухое рыдание.

«Этого еще недоставало!» — подумала Катя и, торопливо сунув книги в свою парту, подошла к собравшимся.

Навалившись грудью на парту и уткнувшись в ладони, горько плакала Надя Ерофеева. Рядом с ней сидела Женя Смирнова и, обняв ее за талию, успокаивала:

— Надя, довольно тебе! Подумаешь, важность! Ну что это такое? Ты же не маленькая… Нельзя же по каждому пустяку плакать.

— Не понимаю, девочки, — разведя руками, возмутилась Тамара. — Взрослая девица, а ревет хуже ребенка.

— А если не понимаешь, то помолчи! — оборвала ее Женя.

— Что случилось? — спросила Катя.

— Да вон, видишь… Поругалась с Алексеевой и ревет белугой, — пояснила Тамара и, повернувшись, со смехом спросила: — Девочки, а кто знает, как белуга ревет?

Тамара презирала слезы, тем более, если они были вызваны такой причиной, как ссора с подругой. По ее мнению, над плачущей следует смеяться, и это прекрасно действует на «сентиментальность». Но мало кто соглашался с ней. Большинство девушек по себе знали, что хотя слезами горю не поможешь, но душу они облегчают.

Узнав о причине слез, Катя отправилась искать виновницу, чтобы выяснить подробности. Аня гуляла в коридоре с Кларой Холоповой.

— Аня, почему плачет Надежда? — спросила Катя.

— Откуда я знаю? — сердито ответила девушка.

— Вы с ней поссорились? Аня, я тебя серьезно спрашиваю.

— Почему именно меня? Я ей не нянька.

— Женя сказала, что ты виновата.

Вот еще новое дело! Если дура ревет, так я виновата! А зачем ты вмешиваешься? Только хуже делаешь. Ну, поревет и перестанет.

— Ты мне объясни, в чем дело?

— Да ничего особенного. Я из нее глупости вытряхиваю. Я тебе расскажу, но только с условием: в сводку, пожалуйста, не пишите, — предупредила она, но сразу передумала: — Или нет, напишите, но только не очень обидно… Зашла я сегодня к ней, чтобы вместе идти в школу, а в комнате столько мусору, грязь на столе… Просто ужас! Полный беспорядок! Все разбросано! Я взяла метелку и хотела подмести, а она не дает. Оказывается, мама уехала в Москву сметы утверждать, а есть примета, что в доме нельзя подметать день или два, когда кто-нибудь уехал… Ну что это, Катя? Разве не глупость? Ну вот я по дороге и отчитала ее как следует.

К концу рассказа Катя уже смеялась на весь коридор.

— Я знала, что Надя суеверна, но не думала, что так… — сказала она.

— Ой, просто невероятно! Всему верит. Скажи ей, если перед экзаменами месяц не умываться, то сдашь на пятерки, она поверит и не будет умываться… Нет, честное слово!

— Это мы в сводке отметим. Почему-то у нас мало обращают внимания на такие мелочи. А ведь это же серьезный вопрос, — сказала Катя. — Суеверие — это ведь серьезный пережиток капитализма… Но ты все-таки пойди и успокой. Пускай дома после уроков доплачет. Скоро звонок.

Она взяла Аню под руку и увела в класс.

Аня подошла к плачущей подруге и, нагнувшись над ухом, раздельно, вполголоса сказала:

— Надежда, прекрати немедленно, иначе я на тебя еще больше рассержусь!

На какое-то мгновенье Надя затихла, но вдруг снова плечи ее задергались.

— Дура и больше ничего! — с досадой сказала Аня и, повернувшись к Кате, прибавила: — Ну ее! Нисколько не жалко! Кончатся слезы — сама перестанет.

Но слезы не прекращались. Наоборот. Рыдания девушки становились сильней и грозили перерасти в истерику. Катя растерялась. Было ясно, что сейчас никакие утешения и уговоры уже не помогут. Это нервная болезнь, и плачущая не может остановиться по своей воле. Такие случаи и с Надей уже бывали. Необходимо было принимать срочные меры, и Катя поспешила вниз за валериановыми каплями.

У входа в учительскую она встретила Константина Семеновича, разговаривавшего с Варварой Тимофеевной. Завуч слушала учителя и смотрела вдоль коридора, по которому девочки шли парами на физзарядку.

Катя остановилась в двух шагах, не решаясь прервать разговор.

— Вы ко мне, Катя? — опросил учитель.

— И да и нет. Мне надо валерианки.

— А что случилось?

— Надя Ерофеева расплакалась, — улыбнулась она.

— Почему?

Катя пожала плечами, но сейчас же спохватилась и ответила:

— Пустяки! Поссорилась с подругой и расстроилась.

— Но если нужна валерианка, — значит, не такие уж пустяки… Приготовьте лекарство, а я приведу ее сюда.

— Она не пойдет! — уверенно сказала Катя.

Не обращая внимания на ее слова, Константин Семенович повернулся и, энергично переставляя палку, быстро направился в третий этаж. Войдя в класс и увидев растерянные лица десятиклассниц, молча смотревших на истерически рыдавшую девушку, он понял, что Ерофеева сейчас над собой не властна. Для того чтобы оборвать плач, нужно какое-то сильнодействующее средство. Остановившись шагах в трех от плачущей, он очень властно и очень громко, словно перед ним стояла по меньшей мере рота солдат, скомандовал: — Встать!

Рыданья мгновенно прекратились. Одним взмахом Надя вытерла мокрым от слез платком лицо, выпрямилась и с ужасом уставилась на учителя.

— Я сказал — встать! — все тем же тоном приказал Константин Семенович.

Надя медленно поднялась и вышла из-за парты.

— Следуйте за мной! — бросил он властно и, не оглядываясь, вышел из класса. Надя послушно направилась за учителем.

Прошло немало времени, пока присутствующие пришли в себя от изумления.

— Вот так номер! — вырвалось у Тамары. — Вот, оказывается, как надо… А мы-то нянчимся…

— Девочки! У нее уже начиналась истерика, — сказала Лида. — Вы читали, как в «Цитадели» молодой врач истеричку вылечил? Нахлопал по щекам.

— Правильно! — сказала Тамара. — Этот метод даже лучше!

— Тамара, с тобой просто противно разговаривать! — возмутилась Женя. — Там капризная аристократка из-за модного платья разревелась, а ты сравниваешь…

— Слезы — всегда слезы. Соленая водичка! — презрительно сказала Тамара. — Воли нет! Нервы распускаете!

…Катя налила в стакан воды, достала из аптечки бутылочку, отсчитала пятнадцать капель и собралась вернуться в класс, когда в учительскую вошел Константин Семенович с Надей. Кроме них, здесь находились несколько преподавателей младших классов.

— Это что, Катя, валерианка? Выпейте, Ерофеева.

— Я не хочу… Константин Семенович, — глухо всхлипывая, произнесла она.

— Без разговоров, — строго сказал учитель. Послушная по натуре и растерянная неожиданным поведением учителя, девушка покорно выпила лекарство. Всхлипывания ее становились все реже, дыхание ровней.

— Садитесь сюда. Я попрошу вас сделать одну небольшую работу. — С этими словами он достал журнал десятого класса, затем лист бумаги и положил их на стол. — Работа такая… — сказал он, подвигая к Наде чернильницу и ручку, — сделайте мне выборку всех пятерок за октябрь. Понимаете? Составьте список на этом листке и каждую полученную пятерку отмечайте палочкой против фамилии.

Катя отправилась в класс, а Надя принялась за работу. Скоро она совсем, успокоилась и минуты за две до звонка закончила выборку. Константин Семенович поблагодарил и вышел вместе с ней.

— Надя, был случай, когда вы мне доверили тайну… Надеюсь, я оправдал ваше доверие. Сейчас я рассчитываю, что вы мне расскажете о причине ваших слез. Теперь вы успокоились, выпили лекарство и можете сдерживать себя, — сказал он вполголоса.

— Она сказала, что я мещанка… — опустив голову, с трудом произнесла Надя. — Что у меня душа загнивает… и я не похожа на комсомолку… и вообще не советский человек…

— Кто это вам сказал?

— Аня… Это же неправда, Константин Семенович! Я совсем не мещанка и совсем не загниваю… Она просто рассердилась на меня за то, что я верю приметам. Вообще-то я не верю, а просто так… Ну, мама мне говорила, а я запомнила… Разве это такое преступление?

— Нет, конечно, это не преступление, но если задуматься, то какая-то доля правды в словах Алексеевой есть, — серьезно ответил он. — Но, конечно, назвать вас не советской и не комсомолкой — нельзя. Я думаю, что она это наговорила сгоряча, не подумав, а сейчас жалеет об этом.

— Вы думаете, что жалеет?

— Безусловно! Уверен, что скоро сама подойдет к вам и попросит извинения…

— Уж это нет… Я знаю, что она скажет. Она скажет: «Надежда, если ты не прекратишь заниматься глупостями, то я вычеркну тебя из своей биографии на всю жизнь!».

— Ну, а вы что ей ответите?

— Я скажу, что больше не буду, — виновато созналась Надя и потупила глаза.

Дома

В капоре, в шубке, румяная от мороза, Оля появилась в дверях.

— Ну, нагулялась? — спросил Константин Семенович, поворачиваясь в кресле.

— Папа, я же не гуляла. Я в садике была.

— Что же ты там делала?

Ответить девочка не успела. На помощь пришла бабушка.

— Олюшка, скажи папе: играла с девочками…

— Арина Тимофеевна, не надо, — недовольно поморщившись, остановил, Константин Семенович тещу. — Она сама может сказать.

— А что такое? — обиделась Арина Тимофеевна. — Разве я что плохое сказала…

— Не надо за нее отвечать. В конце концов, так можно убить в ней всякую самостоятельность.

— Не выдумывай, пожалуйста! Ничего я не убиваю… А если она еще не умеет сказать…

— Умеет. Она все умеет. Такая большая девочка!

— А ну вас! Больно уж все образованные стали, — проворчала старуха и пошла раздевать внучку.

Последнее время шла упорная борьба между родителями и бабушкой. Бабушка никак не соглашалась, что девочку надо уже сейчас приучать к самостоятельности во всем. Она ее раздевала, одевала, кормила с ложечки, вмешивалась в ее игры и готова была завернуть в вату и спрятать куда-нибудь подальше от всяких ужасов. Всюду бабушке мерещились опасности: сквозняки, болезни, грязь, занозы, ушибы… Самым обидным в этой борьбе для нее было то, что девочка словно сговорилась с родителями. Она с удовольствием умывалась холодной, а не теплой водой, сама хотела одеваться, раздеваться и была недовольна, когда бабушка что-нибудь делала за нее.

До возвращения Константина Семеновича из госпиталя, всегда занятая, Татьяна Михайловна мало вмешивалась в бабушкино воспитание, но с появлением в доме отца она решительно встала на его сторону. Как бы ни был мал и наивен ребенок, Константин Семенович всегда требовал уважать в нем личность и обращаться с ним, как с человеком. Это было первое и главное требование как дома, так и в школе. Всякое сюсюканье, поддакивание и опека сердили его. Он знал, что дети сами видят и чувствуют, когда к ним подлаживаются. «Рученьки», «лапки», «глазенки» дети имеют в грудном возрасте, утверждал Константин Семенович, а потом у них уже руки, ноги, глаза. Мозг детей развивается быстрей, чем техника речи, и поэтому, если какая-нибудь умиленная тетя говорит: «Мисенька, здлявствуй! Ах ты, клоска моя!» — двухлетний Миша с удивлением смотрит на нее, а про себя думает: «Такая большая, а говорить не умеет!».

Подпрыгивая на одной ноге, Оля подбежала к отцу и, забравшись к нему на колени, заболтала ногами.

— Ну, расскажи, что ты делала на улице.

— А я каталась! Меня одна девочка пять раз катала, а другая тоже катала. Я тоже хотела их покатать, только у меня санки с места не двигались! Я завтра опять пойду их катать!

— Молодец! А ты пальто свое и капор повесила на место?

— А бабушка повесила.

— Значит, ты не умеешь?

— Нет, я умею, а бабушка сказала: «Я сама».

— А ты бы ей сказала: «Нет, я сама!». Бабушка уже старенькая, она устала, ей надо помогать. Это нехорошо с твоей стороны…

Девочка внимательно посмотрела на отца, подумала и направилась к двери.

— Куда ты пошла, Лешка?

— А я снова повешаю.

— Теперь уж поздно. Надо было раньше думать. Вот в следующий раз, я надеюсь, что ты сама разденешься и все повесишь на место. Хорошо?

— Конечно, хорошо!

— А сейчас пора покормить Наташу. И Мишка до сих пор не обедал, голодный сидит…

Константин Семенович любил, когда Оля играла за его спиной. Он с удовольствием прислушивался к ее серьезному разговору с игрушками. В игре проявлялись и развивались хорошие качества девочки: заботливость, хозяйственность, самостоятельная фантазия, находчивость…

Часа через полтора вернулась Татьяна Михайловна и застала такую картину: Константин Семенович, облокотившись правой рукой о край стола, сидел нагнувшись над ученическими тетрадями. Левой рукой он придерживал устроившуюся на его коленях и крепко спящую дочь.

— Костя! Зачем ты ее держишь?

— Да видишь ли, какое дело… Она после гулянья заснула. Встать я с ней не могу, а будить не хочется. Уж очень она хорошо спит. Ты посмотри, как раскраснелась.

— А что же мама?

— Она рассердилась на меня.

— Из-за Ляльки?

— Ну конечно.

Татьяна Михайловна подошла к мужу и хотела взять дочь, но он отстранил ее:

— Не надо, Танюша. Пускай еще немного поспит. Она такая тепленькая.

На краю стола стопкой лежали нарезанные листочки бумаги, куда он заносил какие-то выписки.

«Шалость, лень, капризы, отвращение к учению, хитрости, лицемерие, обманы… Уничтожьте школьную скуку — и вся эта смрадная туча, приводящая в отчаяние педагога и отравляющая светлый поток детской жизни, исчезнет сама собой».

— Что это? — спросила Татьяна Михайловна, быстро пробежав глазами эту запись.

— Ушинский.

— А зачем?

— Скоро у нас отчетно-выборное собрание, и я думаю, что придется выступать. Мне приписывают какие-то несуществующие заслуги.

— Не скромничай, не скромничай…

— А я и не скромничаю, а просто говорю то, что есть. Ну что я мог сделать за два месяца? В школе крепкий учительский коллектив, и он воспитал моих девочек. Напрасно некоторые преподаватели открещиваются от воспитания. Я не спорю, что вопросы воспитания и вопросы образования — не одно и то же, но они так тесно переплетаются, что разъединить их невозможно. Всякий преподаватель, хотел бы он того или не хотел, воспитывает каждым своим поступком, словом, интонацией голоса, личным характером, настроением и даже внешностью… Вот, например, оценка знаний…

Оля зашевелилась на коленях, пытаясь повернуться на другой бок.

— Дай, я положу ее в кровать, — сказала Татьяна Михайловна и, осторожно подняв девочку, унесла в другую комнату. Оля даже не проснулась.

— Ну, ну? Ты говорил — оценка знаний… — вернувшись, напомнила она мужу.

— Оценка знаний… отметки, — сказал он и показал на тетрадь, где только что поставил пятерку. — Преподавателю дано право ставить отметку, и никто не может вмешиваться и изменять ее. Отметка — это дело его педагогической совести. Чем же руководствуется учитель, выставляя отметку? Уровнем знания учащегося? А только ли? Вот работа слабой ученицы, и сделана она на четверку. А я поставил пятерку. Почему? Потому, что она старалась. Она так много работала, что нельзя этого не поощрить. Может быть и другой случай. Хорошая, способная ученица, и ей легко сделать работу на пятерку, а делает она на четверку, да и то с натяжкой. Я ставлю тройку. Это ударит ее по самолюбию, и в следующий раз она будет относиться добросовестней. Но занижать отметки нужно очень и очень осторожно. Можно убить всякое желание учиться. Вообще, справедливая, беспристрастная оценка — это половина авторитета учителя.

— А у нас есть учительница, которая очень снисходительна и всегда завышает отметки.

— Встречаются и такие. Это ложный и вредный путь. Она добивается популярности и любви учащихся… Это очень вредно, — еще раз повторил Константин Семенович. — Помимо всего прочего, такая добренькая преподавательница ставит всех учителей в ложное положение. Правда, дети в этом быстро разбираются. Есть и другого сорта преподаватели, которые пытаются создать себе авторитет строгостью. Они занижают отметки и с чрезвычайной легкостью ставят двойки и колы. Не знаю, что хуже. И в том и в другом случае мотивы личные. А личные мотивы — это самое худшее, что может быть в нашей работе. Ты, согласна?

— Ну конечно.

— Говоря об отметках, я хотел доказать, что всякий преподаватель, независимо от его воли и желания, является воспитателем…

Затронув любимый предмет, Константин Семенович увлекся и не заметил, как в комнату вошла Арина Тимофеевна. Остановившись посреди комнаты, она посмотрела на обедающих возле дивана кукол и вздохнула:

— Что же это выходит, Таня… Мне, стало быть, полная отставка?

— Какая отставка, мама?

— Будто не понимаешь? Теперь я, значит, не имею права и слова внучке сказать? И то плохо и это нехорошо… Так вы мне прямо бы сказали…

Арина Тимофеевна не договорила, но Татьяна Михайловна и Константин Семенович поняли, какое должно быть продолжение: «Прямо бы сказали, что не нужна. Уеду к Андрею. Я ведь не безродная». Андрей, ее брат, жил в Калинине, и при всех семейных недоразумениях она всегда грозила уехать к нему. Татьяна Михайловна взглянула на мужа и поняла, что разговор нужно вести ей.

— Ну опять, мама! — примирительно сказала она. — Ну зачем ты обижаешься? Надо в конце концов понять… Ведь мы вмешиваемся только, когда ты слишком балуешь Ляльку. Ее надо приучать к порядку, к труду, к чистоте, к дисциплине. Надо ее закалять. А то вырастет кисейная барышня, и ты сама потом будешь от нее плакать.

Арина Тимофеевна слушала с поджатыми губами, в воинственной позе, скрестив руки на груди. Такой разговор возникал не впервые.

— Таня, я институтов не кончала, а тебя вырастила не кисейной барышней.

— Мама, дело не во мне и не в институтах…

— А в чем?

— Дело в твоей обидчивости. Ты очень любишь Ляльку, но ведь и мы ее любим не меньше. Любить надо разумно. Она не игрушка, не для забавы нам растет. Из нее должен получиться полезный человек… А что для этого нужно? Ты послушай внимательно, а не качай головой, — загорячилась Татьяна Михайловна, видя, что мать настроена скептически. — Мне государство доверило воспитывать тридцать пять таких же «Лялек»…

— Таких!? — с горьким упреком спросила Арина Тимофеевна. Она была убеждена, что детей, подобных Олюшке, вообще еще на свет не рождалось, и требовала, чтобы родители были такого же мнения.

— Конечно, таких, — ответила Татьяна Михайловна. — Чем наша Оля лучше других девочек?

— Ну, ты уж совсем чего-то того…

— Мама, цыплят считают по осени. Мы же все время сталкиваемся в школе с тем, что хорошие, способные дети испорчены воспитанием. Избалованы, эгоисты, бездельники, жестокие, хуже барчуков. Очень досадно это… А кто виноват? Родители! Вернее — безрассудная любовь родителей. Они не думают о будущем своих детей.

— Танюша, Арина Тимофеевна прекрасно все это понимает, — Вмешался Константин Семенович. — Просто я не очень вежливо сделал ей замечание, и она обиделась. Прошу меня извинить, Арина Тимофеевна. Я знаю, как вы любите свою внучку и болеете за нее душой.

— Конечно, болею, Костенька. Все сердце изболелось.

— Позавчера я пришел домой раньше тебя, — обратился он к жене. — Лялька на кухне и даже не вышла меня встретить. Что, думаю, она делает? Смотрю, в корыте налита вода, и она с самым серьезным видом стирает куклам белье. Мне это очень понравилось. Пускай стирает и обязательно по-настоящему — с мылом, и пускай гладит… Но вот таких вещей нельзя допускать, — показал он рукой на игрушки. — Это моя вина. Игрушки должны быть убраны на место. Очень хорошо, когда вы ее заставляете раздеваться, Арина Тимофеевна, и требуете вешать на место одежду. Это вы делаете правильно. Надо, чтобы девочка обслуживала себя. Она вас очень любит, и старайтесь, чтобы эта любовь выражалась не только в словах и поцелуях, но и в помощи вам. Если она вас любит, — значит, должна вам помогать. Вот вы ей даете посуду мыть. Прекрасно! Пускай помогает вам. Для нее это радость, игра, а в то же время и труд…

— Так разве я не понимаю, Костенька…

— А я нисколько и не сомневаюсь в этом. Ну, а если и бывают ошибки… Мы же люди, можем иногда и ошибаться. Я, например, тоже часто забываю, что ей не два, не три года, а скоро пять лет. Девочка уже начинает что-то соображать, и ей хочется приносить пользу…

Как и всегда, разговор кончился полной «победой» Арины Тимофеевны, и она ушла, вполне удовлетворенная тем, что у нее такой толковый зять. Уж если понимает, что сам виноват, то на других не пеняет, а признает свою вину и даже просит извинения. И к ней он всегда относится почтительно.

Первая тройка

Константин Семенович вошел в класс, и все увидели в руках у него тетради.

— Ой, девочки! Сочинение! — вырвалось у Нади. Вместе с учителем пришла Варвара Тимофеевна. Она встала за стол и необычно весело, сказала:

— Здравствуйте, девочки! Садитесь! Я хочу вас порадовать. Получены результаты городских контрольных работ, и ваш класс… — она сделала паузу, обвела взглядом насторожившихся учениц и с улыбкой закончила: — Ваш класс отмечен, как один из лучших!

Шумными аплодисментами встретили девушки это сообщение. На лицах вспыхнуло торжество, радость, гордость… Вот они — первые плоды их упорной работы. Теперь уж никто не скажет, что «Обещание» — пустая, хвастливая бумажка. Они умеют держать слово, как настоящие большевики.

— Девочки, успокойтесь! — подняв руку, продолжала завуч. — Наталья Захаровна хотела сама передать вам такую приятную новость, но она, к сожалению, на совещании и поручила мне поздравить вас. Следует прибавить, что это большая победа, если принять во внимание, что до сих пор вы отнюдь не блистали. Вас нельзя было назвать худшими, — поправились она, — но и от лучших вы были далеки… Успокойтесь! Почему шум?.. Вот, собственно, и все, что я хотела вам сказать. Надеюсь, что вы не удовлетворитесь достигнутым и закрепите ваши успехи…

Когда Варвара Тимофеевна ушла, Константин Семенович занял свое место у стола.

— Все это было бы очень хорошо, — если бы не было «бы»! — начал он, когда в классе установилась тишина. — Под этим «бы» я имею в виду две последние тройки, а затем вот эту работу. Я умышленно приурочил раздачу тетрадей к такому приятному сообщению, чтобы испортить вам настроение. Да, да. Я не шучу, — подтвердил, он, увидя улыбки. — Говорят, что «нет худа без добра», но, видимо, иногда «нет и добра без худа». Что случилось, девочки? Головокружение от успеха? А может быть, вы решили, что после контрольных работ можно сделать перерыв? Или это праздники на вас подействовали? Так или иначе, но к последнему сочинению вы отнеслись спустя рукава.

Слова Константина Семеновича не звучали обычной учительской нотацией. В них была настоящая горечь, разочарование, и это сильно подействовало на девушек. Большинство сидело опустив глаза. Белова чувствовала себя своего рода «победительницей». Она не была связана «Обещанием», и упрек учителя к ней не относился.

— Сейчас вы получите ваши работы, — продолжал Константин Семенович. — Тема сочинения — «Широка страна моя родная!» — давала вам большие возможности. Это совсем не географическая тема, и мы об этом подробно говорили. Я ждал от вас большего. — Он взял сверху первую тетрадь. — Аксенова!

Все подняли головы, а Таня встала.

— Не нужно торопиться. Когда вы торопитесь, то забываете о грамматике. Обратите внимание на запятые. Поставил вам с трудом четверку.

Он передал тетрадь и взял следующую. Аня слегка побледнела, и в широко открытых глазах ее не трудно было прочитать страх.

— Алексеева. У вас та же беда. Начали вы хорошо, но потом заторопились и сильно испортили интересную работу. Четверка.

У девушки немного отлегло от сердца, но пальцы дрожали, когда она брала тетрадь.

— Белова!

Учитель взглянул на поднявшуюся девушку. В глазах этой самоуверенной, избалованной ученицы он прочел спокойное ожидание. Она привыкла получать пятерки.

— Я не сомневаюсь, что вы знаете песню, но пересказали вы ее плохо. У вас нет ни одной своей, свежей мысли. Вы или забыли, или не пожелали считаться с нашими условиями. Чужие слова, чужие мысли. Тройка.

Это было так неожиданно, что у девушек вырвался шумный вздох.

Побледнев, Белова взяла тетрадь, и глаза ее забегали по сторонам, ища сочувствия.

— Вершинина, — продолжал Константин Семенович. — От тройки вас спасла грамотность и отличное знание географии Советского Союза. Ваше путешествие не отличается интересной выдумкой. Вы можете и обязаны работать лучше. Четверка.

Когда учитель передавал тетрадь Лиде, Надя от волнения больно ущипнула соседку, а та хлопнула ее по руке.

Этот шлепок услышал Константин Семенович и взглянул в сторону Ерофеевой.

— Что у вас там?

— Следующая моя… — еле слышно пробормотала Надя вместо ответа.

— Да. Ерофеева. Она взяла выбор профессии. Это хорошо, — сказал учитель. — Четверка.

— Ой, чуть не умерла! — прошептала Надя, принимая тетрадь.

— Константин Семенович, разрешите выйти? — попросилась Белова.

— Идите.

Нижняя губа у Вали дергалась, на глазах выступили слезы. Торопливыми шагами она обошла учителя и вышла из класса.

— Иванова Екатерина. У вас четкая мысль, ясное изложение, но так же, как и у Вершининой, не хватает размаха, воображения. Четверка.

— Иванова Светлана, — вызвал учитель и раскрыл тетрадь. — Вот эту работу, девочки, советую прочитать всем. Искренне, смело, образно и, прямо скажу, оригинально. Переписка двух подруг, окончивших вместе школу. Одна живет в Ленинграде, другая уехала во Владивосток. Пятерка! — с удовольствием закончил он, передавая работу сильно смутившейся от похвалы девушке.

— Хе-хе! Первая! — вполголоса сказала Женя.

— Кравченко!

Еще не было случая, чтобы за сочинение Тамара получила отметку ниже пятерки, и она поднялась сейчас, спокойно улыбаясь. Но это продолжалось несколько секунд. Нахмуренные брови учителя, когда он взял ее тетрадь, как порыв ветра, сдули улыбку с лица девушки.

— В чем дело, Кравченко? Ведь мы с вами уже говорили на эту тему. В красивых словах, в громких и довольно шаблонных фразах вы утопили свою идею. Форма должна подчеркивать содержание, а у вас форма ради самой формы. Красота фразы ради ее красоты. У вас такие витиеватые выражения, что просто трудно читать. У меня к вам повышенные требования. Вы будущий журналист и наш редактор. Тройка.

— Ого! — не выдержала Женя, и следом за ней класс шумно вздохнул.

— Тихонова!

Лариса испуганно уставилась на учителя, но когда он раскрыл тетрадь и одобрительно закивал головой, глаза ее стали совсем круглыми.

— Хорошо! Вы делаете успехи. У вас есть юмор. Хотя у вас тоже география, но путешественники очень приятные. Пятерка.

Получив тетрадь, Лариса с таким гордым, победоносным видом вернулась на место, что все невольно заулыбались.

— Нет, уж извините! — прошептала она сзади сидящим. — Эта пятерочка без чужой помощи заработана. Потом и кровью!

Увидев свою тетрадь в руках учителя, Нина Шарина по обыкновению, решила, что она «погибла», и встала, не чувствуя под собой ног.

— Скажите, Шарина, вы знакомы с живописью? — спросил Константин Семенович.

— Немного. У меня дядя — художник, — едва слышно ответила девушка.

— Это заметно. Вот, девочки, тоже интересная работа. На выставке картин… Через полотна художников и разговоры посетителей Шарина сумела показать многое. Пятерка.

Остальные тетради он вручал «без комментариев», как выразилась Холопова, сообщая только отметки. Но его покачивание головой при этом было красноречивей слов.

Раздав тетради, учитель сел и раскрыл журнал.

В этот момент Катя успела подсчитать общий результат: три пятерки, десять четверок и одна тройка. Белову она по-прежнему не принимала в расчет. Итого пятьдесят восемь из семидесяти возможных. Маловато, но все же не так плохо, как она думала в начале урока.

— А что случилось с Беловой? — вспомнил учитель, взглянув на пустую парту. — Смирнова, сходите узнайте.

Женя почти бегом вышла из класса и через минуту вернулась назад.

— Константин Семенович, она переживает. — То есть как переживает?

— Она плачет…

— Ну, а что нужно делать? Маленьких детей я умею утешать, но в вашем возрасте… Смирнова, вы как считаете?

— Ничего не нужно делать, Константин Семенович. В нашем возрасте чем больше утешают, тем больше хочется плакать.

— Ну, хорошо. Не будем терять времени, — сказал учитель и раскрыл томик Маяковского.

…Валя Белова сидела на батарее парового отопления, комкая в руках влажный платок, но глаза ее были уже сухие. Злое, мстительное чувство высушило слезы и наполнило ее страстным желанием кому-то «отплатить». «Ну хорошо, хорошо… — мысленно грозила она. — Это мы еще посмотрим. Даром это вам не пройдет! Вы еще пожалеете…»

Кого она ненавидела, кому хотела отомстить и кто должен будет пожалеть, она и сама как следует не знала. В первую очередь, конечно, Константин Семенович. Тройку он поставил несправедливо, чтобы унизить ее за то, что она не стоит перед ним на задних лапках, как все остальные.

Она вспомнила разговор возле лестницы и свой остроумный, по ее мнению, ответ насчет нянек. Тогда он сделал вид, что не понял намека, но вот дождался своего часа и отомстил.

Во вторую очередь виновата Иванова, которая настраивает всех против нее. Даже Кларе они запретили с ней дружить.

«Ну и пускай! Не очень-то я в них нуждаюсь. До конца года теперь недолго, а дальше мы посмотрим», — думала она и предвкушала, как все будут посрамлены. Валя ни одной секунды не сомневалась в том, что она получит золотую медаль, блестяще закончит университет, прекрасно устроится и будет жить, как ей нравится. Очень далеко она не заглядывала, но на ближайшие десять лет отчетливо, представляла свою судьбу. И всегда в своих мечтах она встречала завистливые взгляды одноклассниц и заискивающие, почтительные воспоминания о том, как они вместе учились. Сейчас в ее мечтах появился новый персонаж — Константин Семенович, который в дальнейшем сильно раскается и будет упрекать себя за то, что не сумел по-настоящему оценить ее. Пускай кается и винит себя за свою близорукость, если не умеет отличить черное от белого.

Вале стало казаться, что уже и сейчас Константин Семенович жалеет, что несправедливо поставил ей тройку. Не по собственному же почину приходила Женя и пробовала вернуть ее на урок.

«Наверное, он беспокоится и опять пришлет за мной. Но кого? Скорее всего, Катю Иванову. Он ей доверяет и почему-то взыскивает с нее за всех. В истории с Натальей Николаевной я была виновата больше всех, а попало Ивановой…»

Минуты бежали, и никто не приходил. Это начало беспокоить Валю. Сейчас учитель, вероятно, говорит о Маяковском и расскажет много такого, чего нет в учебниках. Возвращаться самой не хотелось.

«А что ты расхныкалась! Тамара тоже тройку получила», — вспомнила она фразу Смирновой, и мысли ее приняли другое направление: «Неужели это правда? Тамара получила тройку за сочинение? Тамара, возомнившая себя писательницей, журналисткой», — думала Валя, и от сознания того, что учитель унизил не только ее одну, на душе стало легче.

— Белова, ты чего тут прячешься? — спросила появившаяся откуда-то Фенечка.

— Не твое дело! — огрызнулась Валя.

— Уроки, что ли, не выучила?

— Не все ли тебе равно!

— Ты со мной не грубиянь. Я тебя по-хорошему спрашиваю.

— А я не желаю перед тобой отчитываться.

— Передо мной отчитываться нечего, а только правилам должна подчиняться, не маленькая!

Фенечка немного подождала и, видя, что слова ее никакого действия на упрямую ученицу не оказывают, рассердилась:

— Ты меня слышишь или нет? Я тебе русским языком говорю: сей-минуту отправляйся на урок!

Валя знала, как нужно выводить людей из себя, и, взглянув на старуху, презрительно улыбнулась. Она ждала, что Фенечка начнет ее упрашивать, уговаривать или разразится бранью, но вместо этого нянечка укоризненно покачала головой:

— Э-эх ты… выпускница! Вас везде в пример ставят, а ты?.. Какая была, такая и осталась.

— Да что тебе от меня надо?

— А то… Своевольничаешь очень, — сказала старуха. Подумав немного, Фенечка отправилась к дверям десятого класса, чтобы, заглянув через стекло, понять, почему Белова сбежала с урока. В классе занимался Константин Семенович, за партами сидели четырнадцать девочек и, не спуская глаз с учителя, слушали его объяснения. И только одной ученицы — пятерочницы Беловой — на уроке не было. Почему? Такую задачу без посторонней помощи Фенечка решить не могла.

Несчастье

Таня лежала в кровати и, не мигая, смотрела на потолок. Три мухи нашли что-то интересное, и между ними происходило бурное объяснение. Они разлетались в стороны, возвращались назад, сгоняли друг друга с места. «Что они там нашли?» — думала девушка и напряженно всматривалась в то место, куда садились мухи. Ей казалось, что она видит маленькую точку. «Для нас это пылинка, а для мух, наверно, что-нибудь вроде буханки хлеба, — размышляла она. — Интересно, сколько атомов в этой точке?»

Когда Таня лежала спокойно, то ничего не чувствовала, но стоило ей сделать малейшее усилие, чтобы переменить положение или повернуться, — от сильной боли в ноге бросало в холодный пот. Если бы не эта боль, она была бы даже довольна. За два дня прекрасно выспалась. Папа принес книг, домашние заботятся о ней. Чем плохо?

Врач предупредил, что придется лежать месяц. Значит, она отстанет от класса и, конечно, уже не сможет догнать его. Впрочем, папа оказал, что ничего страшного нет и, если она останется на второй год, отчаиваться не следует. «Годом раньше, годом позже — не все ли равно. Жизни у тебя впереди хватит».

«Но нет, это он просто утешал. Нельзя, чтобы это случилось, — с тревогой думала Таня. — Надо что-то придумать. Учатся же люди заочно. Буду лежать и зубрить по учебникам», — успокаивала она себя.

Но каждый раз, когда она возвращалась к этой мысли, тревога ее росла все больше и больше. Становилось ясно, что она обречена остаться на второй год. Десятый класс — это не шутки! Месяц пропуска наверстать невозможно.

В квартире тихо. Отец и мать на работе. Маленькая сестра гуляет, брат в школе. На кухне возится Даша… А может быть, ушла на рынок. Значит, никого нет…

«Капитан, капитан, улыбнитесь!

Ведь улыбка — это флаг корабля!

Капитан, капитан, подтянитесь…» —

жалобно пропела Таня, чтобы заглушить мысли о школе.

«Какая нелепая штука — случай! Думала ли она два дня назад, что ей придется лежать неподвижно и кусать губы от боли! Хорошо еще, что только трещина на малой берцовой кости. Могло быть хуже».

…Возвращаясь домой из школы, Таня услышала за спиной крики, оглянулась и увидела невдалеке маленькую сгорбленную старушку. Не обращая внимания на крики, старушка с палочкой тихонько переходила дорогу, сзади ее догонял, каким-то образом скатившийся с грузовика, громадный рулон бумаги. Еще немного — и она была бы сбита с ног и придавлена. Мгновенно оценив обстановку, Таня бросилась к старухе, рывком оттащила в сторону, но споткнулась о край тротуара и упала. Рядом свалилась перепуганная старуха. Рулон прокатился мимо.

В первый момент после падения Таня не почувствовала никакой боли и, увидев испуганное лицо старушки, которая еще не поняла, что произошло, — засмеялась.

Когда же она захотела встать, чтобы помочь подняться спасенной, то от боли потемнело в глазах и, застонав, Таня села на тротуар.

Все остальное произошло как во сне. Она смутно помнит склонившегося над ней офицера, затем запах вина и небритое, с добрыми глазами лицо грузчика. Остановили проходившую мимо машину, и ее отвезли домой…

Глухо хлопнула входная дверь. Кто-то пришел. Через несколько минут раздался осторожный стук в дверь и голос брата:

— Можно, Таня?

— Входи, Шурик.

Раскрасневшийся от быстрой ходьбы, с обычным вихром на макушке, мальчик вошел к сестре и остановился на почтительном расстоянии. Таня повернула к нему голову и улыбнулась:

— Ну, как дела? Отметки принес?

— Нет.

— На улице хорошо?

— Обыкновенно, как всегда… Больно. Таня?

— Сейчас не очень…

— А тебе ногу не отрежут?

— Зачем же ее резать?

— А если она сломалась?

— Ну, так что… срастется. Да она и не сломалась, косточка только треснула.

С минуту мальчик думал и неожиданно спросил:

— А почему, если палку сломать, она не срастется?

— Потому, что нога живая, а палка мертвая.

— А если кошка сломает ногу, у нее тоже срастется?

— Конечно, срастется.

Таня попыталась слегка повернуться. Было больно, она покривилась и закусила губу.

— Больно, да? — сочувственно сморщившись, спросил мальчик.

— Конечно, больно… Дай мне пить!

Когда она напилась, Шура вернулся к заинтересовавшему его вопросу:

— Таня, а если воробей ногу сломает, она срастется?

— Ой, Шурка, как ты мне надоел со своими дурацкими вопросами!

Она любила брата, хотя и называла его «ненормальным». Два года назад, побывав в парикмахерской, он вернулся домой и немедленно превратился в парикмахера. В первый же день остриг кошке усы, а на другой день срезал чудесные локоны у младшей сестренки. Выменяв однажды у своего приятеля на дворе тюбик синей масляной краски и выяснив ее назначение, он явился домой, залез на стол и пририсовал усы и бороду «Женской головке», любимой папиной картине. Пришлось краску омывать бензином, но следы остались. Увлекаясь игрой в пуговицы, он проигрался, но в пять минут разбогател на том, что забрался с ножницами в платяной шкаф и срезал там с костюмов и платьев все пуговицы.

Список Шуркиных «злодеяний» можно было продолжать без конца, и все-таки Таня любила его и часто укрывала от родительского гнева.

— Шура, давай играть в госпиталь? — предложила она.

— А как?

— Ты будешь сиделка, а я раненный на войне летчик. Ты будешь ухаживать за мной и, если я что-нибудь попрошу, например, принести мне портфель, книги…

— Нет. Так играть я не хочу…

— Почему?

— Давай, я буду летчик, а ты сиделка.

— Ты же здоровый, а я больная.

— Ты не больная. Сама виновата. Потому что козлом прыгаешь, — напомнил он папино выражение.

— Ну, тогда убирайся от меня! Я не хочу с тобой разговаривать.

Оставшись одна, Таня опять вернулась к мыслям о школе и загрустила. И как это все глупо в жизни получается! Из-за какой-то неизвестной старушки у нее должна измениться вся жизнь. Самое удивительное, что эта старушка даже и не подозревает, во что обошлось Тане ее спасение… И зачем только такие старушки бродят по улицам, чего им не сидится дома…

— Таня, все к тебе пришли! — восторженно крикнул Шура, распахивая дверь.

В комнату вошли Нина Косинская, Катя и Светлана Ивановы, Женя Смирнова, Тамара Кравченко, Надя Ерофеева и Аня Алексеева. В комнате стало тесно. Девушки обступили кровать и стояли в том беспомощно растерянном состоянии, какое обычно испытывают люди, впервые приблизившиеся к тяжелобольному.

— Ну, что вы нахохлились? Я умирать не собираюсь! — усмехнулась Таня. — Недельки три полежу — и опять как новая.

— Весь класс тебе посылает привет, — сообщила Катя. — Константин Семенович сам зайдет.

— Когда?

— Наверно, сегодня.

— Как это тебя угораздило ногу сломать? — спросила Женя.

— Я не сломала. Просто трещина.

— Все равно. Шальная ты, и больше ничего, — шутливо упрекнула Женя. — То спишь целый день, то сорвешься, и вот… извольте радоваться!

Таня с грустной и чуть виноватой улыбкой посмотрела на подруг.

— Спасибо, девочки, что пришли. Наверно, нам придется попрощаться.

— Почему?

— Вы будете учиться дальше, а я застряну на один годик…

— Ты с ума сошла! — возмутилась Катя. — Мы уже все обсудили. Голова у тебя здоровая, температура нормальная. Нечего сказать, по-комсомольски решила! Ты же можешь заниматься?

— Конечно, могу.

— Ну и все! Нина взяла на себя главную нагрузку, а если она не справится, то будем приходить все по очереди.

— Почему это я не справлюсь? — обиделась Нина. — Безответственное заявление!

У Тани радостно забилось сердце. «Господи, какая я глупая! Все способы перебрала, чтобы не отстать, а о подругах своих, о их помощи и не подумала».

— Не раскисай, Татьяна! — строго предупредила Тамара. — Ты не забыла еще, что твоя подпись стоит под «Обещанием»? То-то же!

Посидев с полчаса и сообщив больной школьные новости, девушки попрощались и все, кроме Нины, ушли.

Таня дружила с Ниной третий год, но в их дружбе не было главного — задушевных бесед, без которых не обходится ни одна дружба, не было равноправия: Танино мнение всегда оказывалось решающим. Это ей не нравилось. Тане хотелось спорить, доказывать, убеждать, а Нина быстро соглашалась и уступала без всякого сопротивления. Было досадно, что у подруги нет своего мнения, что она безынициативная и какая-то вялая. Но у Нины было необыкновенно доброе сердце, и она относилась ко всякому делу с поразительной добросовестностью.

— Значит, ты нанялась ко мне в сиделки, — улыбнулась Таня, когда девушки ушли.

— Почему в сиделки и почему нанялась? Странно ты говоришь! А как бы ты поступила на моем месте? — обиженным тоном спросила Нина.

— Да я шучу… — ласково сказала больная и взяла подругу за руку. — Конечно, я бы тоже стала помогать, если нужно… Но только давай условимся: ты будешь со мной возиться не в ущерб себе. Даешь такое слово?

— Что значит в ущерб?

— А то и значит… Дай слово, иначе я откажусь от твоей помощи.

— Какая ты странная, Таня! Ведь если мы будем вместе делать уроки, то какой может быть ущерб? Мы же в одном классе учимся.

— Ну, хорошо. Я сама увижу. Расскажи, что сегодня случилось?

— Мы уже рассказывали.

— Ну, это поверхностно, — перебила ее Таня. — А ты расскажи с подробностями. Как себя Белова чувствует?

— Кажется, ничего.

— Что ничего? Да не мямли ты, пожалуйста!

— А почему тебя так интересует Белова?

— Как раз наоборот — не интересует! В последнее время она мне просто стала неприятной. Удивляюсь, как это мы раньше ничего не замечали? Раньше она мне казалась даже какой-то выдающейся… А на самом деле… Фу!.. Папа называет это эгоизмом! Самообожание. Я сегодня думала про нее. Был бы у нее такой отец, как у меня, он бы показал ей, почем сотня гребешков!

— Андрей Петрович?! — не поверила Нина.

— Да, Андрей Петрович! Ты его знаешь только с одной стороны. Если он что-нибудь сказал — кончено! — Таня нахмурила брови и, подражая отцу, строго сказала: — «Баста! Русский язык знаешь? А если не знаешь, сейчас переведу на детский!»

— А что значит детский?

— В угол носом, а раньше — хлоп! хлоп! по мягкому месту.

Девушки засмеялись. Нина знала Андрея Петровича как доброго, шутливого и приятного человека. Трудно было представить, как он хлопал Таню.

— Неужели он тебя бил в детстве? — спросила она.

— Что значит бил? Хлопнет раз-другой — и все.

— А больно?

— Не больно, а обидно.

— А сейчас?

— А сейчас поворчит немного или пальцем по столу постучит, и все. Теперь Шурке влетает за всякие художества… Мой папа говорит так: «Дети, вы должны меня слушать потому, что у вас нет жизненного опыта. Вы не знаете, что можно делать и чего нельзя. Вот, например, красивый, красный уголек, который выскочил из печки. Руками трогать его нельзя, а Наташке хочется. Мы ей говорим — не тронь, уголек горячий! Наташке второй год, и она не понимает, что значит горячий. Как ей объяснить? Ну, пускай возьмет, пускай обожжется и немного поплачет. Это не страшно, но зато она будет верить нашему опыту… Так и во всем. Если я сказал нет, вы должны мне верить». Правильно он рассуждает?

— Наверно, правильно, — согласилась Нина и, сильно покраснев, прибавила: — Но меня никогда не хлопали…

— Я знаю. Тебя пилят, — с усмешкой сказала Таня. — А по-моему, это хуже. Меньше толку. У мамы тоже есть такая манера. И во-от начнет выговаривать! Заведет на полчаса…

Таня неосторожно приподнялась, и на лице появилась гримаса боли. Эта гримаса, как в зеркале, отразилась на лице Нины.

— Бедная Танечка… — вырвалось у нее.

— Ничего. Живы будем — не помрем! — с улыбкой ответила Таня. — Какая болезненная штука — кость! Хуже, чем кожа или мышцы.

Где-то далеко заиграла музыка. Девушки прислушались. Нина училась играть на рояле и прилично знала музыку.

— Что это? — спросила Таня.

— Новое что-то. Включить радио?

— Не надо. Нина, а ты очень любишь музыку?

— Да. Но я люблю серьезную музыку. Люблю грустные темы, печальные, торжественные и равнодушна к веселой музыке. Почему это?

— Такой у тебя вкус.

— Я думаю, что веселые мотивы могут только сопровождать настроение человека, а грустные могут перестроить настроение. Согласна?

— Я никогда не думала об этом.

— Разве тебя не раздражает веселая музыка, например по радио, когда у тебя на душе грусть?

— А ты часто грустишь, Нина?

— Да, — созналась девушка и снова покраснела. — Последние два года часто. И сама не знаю, почему…

— Переходный возраст! — авторитетно заявила Таня. Из девочки ты превращаешься в девушку. Новые мысли и душевные запросы. Папа меня предупреждал, что сейчас окончательно формируется наш характер и какой-нибудь незначительный случай может перевернуть в душе все вверх ногами и оставить глубокий след на всю жизнь…

— Неужели это Андрей Петрович говорил? — с удивлением спросила Нина.

— Да. А что?

— Ничего… просто так.

Приход матери прервал разговор подруг.

— Ну, как ты себя чувствуешь, Танюша? — озабоченно опросила она.

— Хорошо, когда не шевелюсь.

— Старайся не двигать ногой. Извините, Ниночка, я, кажется, не поздоровалась с вами, — сказала она, протягивая руку, и снова обратилась к дочери: — Ты ела что-нибудь?

— У меня аппетита нет.

— Начинается!.. Аппетит придет вовремя еды. Сейчас я тебе принесу!

Мать вышла, но Нина не захотела продолжать прерванный разговор. Достав учебники, она приступила к объяснению сегодняшних уроков.

Подарок

На улице холодно, сыро. Деревья стоят обнаженные, беспомощные, печальные.

Взяв портфель под мышку, Светлана засунула руки в карманы пальто и зябко поежилась.

— Скорей бы зима! Как ты думаешь, когда выпадет снег? — спросила она подругу.

— А кто его знает? — ответила Женя. — Тебе на каток хочется?

— Я не люблю сырости, — сказала Светлана и засмеялась. — Игорь о катке стал мечтать, когда узнал, что Лида катается.

— А при чем тут Лида? — изумилась Женя.

— Собирается на катке встречаться…

И Светлана рассказала подруге все, что знала и слышала об увлечении брата.

— Хо-хо! Первая любовь, последняя игрушка! — неожиданно изрекла Женя и глубокомысленно закончила: — Я не думаю, что это серьезно и надолго. Игорь не из таких.

Светлана промолчала. Ей стало обидно, что Женя считает брата каким-то легкомысленным, неспособным на серьезное чувство. Спорить и доказывать обратное она не могла. Это значило противоречить самой себе: в глубине души Светлана тоже считала брата легкомысленным.

— А ты знаешь, Света, — сказала Женя, беря ее под руку, — я все-таки решила идти по медицинской дорожке. Буду подлечивать малышей… А насчет тебя состоится особый разговор с Константином Семеновичем. С твоими способностями из тебя может получиться большой ученый.

— Женя, ты же знаешь… — начала Светлана.

— Никаких «Женя»! — остановила ее подруга. — Ты рассуждаешь не по-государственному. В вузе ты будешь получать стипендию. Тебе надо поговорить с моей мамой. Она тебя очень любит и все на свете понимает. Золотая медаль тебе обеспечена…

— Ну, это еще не известно.

— Тебе не известно, а нам всем известно.

— Кому это «нам»?

— Нам? — переспросила Женя и, сморщив нос, шутливо ответила: — Малолетним воспитателям… Ты знаешь, Катя предложила, по-моему, очень хорошую идею. Дело вот в чем… только ты пока никому не говори… мы еще обдумаем. У нас больше половины девочек до сих пор не выбрали профессии и без посторонней помощи им не обойтись. Это ясно! Значит, надо им помочь. Мы разберем характер… Нет, не характер, а свойства характера и наклонности каждой девочки. Ведь мы за десять-то лет изучили друг друга! А со стороны, говорят, видней. Вот!.. Затем составим список профессий и выясним, какая профессия чего требует. Затем соберем родителей и все вместе будем рекомендовать и обсуждать. Понимаешь? По-моему, дельное предложение. Правда?

— Не знаю, Женя. Конечно, посоветовать и поговорить неплохо, но вот, например, Аня Алексеева или Лариса Тихонова. Что им рекомендовать?

— Ну, с Ларисой ясно! Она математичка. У нее как-то странно мозги устроены, но математику она любит, и она ей легко дается… Вот с Аней посложней. Кстати, ты знаешь, что ее мама замуж вышла или выходит?..

— Нет.

— Мне Надя по секрету сказала…

Так, разговаривая, подруги дошли до переулка и здесь остановились.

— Светка, пойдем ко мне! — предложила Женя.

— Нет. Я обещала маме вернуться домой.

— Ну, зайдем, отпросишься?

— В другой раз… У меня много работы.

Как только Светлана свернула в переулок, противный колючий ветер облепил лицо холодной водяной пылью. Девушка подняла воротник пальто и быстро зашагала к дому. Она обещала сегодня не задерживаться и вернуться сразу после уроков. Правда, у нее уважительная причина, и мать никогда не упрекала ее за опоздания, но разве дело в этом? Светлана знала, что она ее ждет, беспокоится, и этого было достаточно, чтобы торопиться.

Светлана очень любила мать. Все самое дорогое, близкое, родное, все самое мудрое, светлое, радостное было связано с ней. Мать занимала так много места в сердце, мечтах и мыслях девушки, что часто Светлане казалось, что она живет только для матери. Несмотря на внешнюю скромность. Светлана была смела, решительна, самолюбива и даже несколько упряма. Единственно, чего она боялась, это огорчить мать своим опрометчивым поступком, и поэтому старалась быть всегда осмотрительной и, прежде чем что-нибудь сделать или решить, думала и мысленно советовалась с матерью.

Екатерина Андреевна была почти на голову ниже дочери. Всегда бодрая, требовательная, часто строгая и в то же время сдержанная, заботливая, она не надоедала детям расспросами, не читала им нотаций и, казалось, не вмешивалась в их жизнь, наблюдая со стороны, как они растут, развиваются, учатся.

Светлана, например, чувствовала себя совершенно свободной и могла поступать, как хотела, но каждый свой шаг она согласовывала с желанием матери. И это была не вынужденная необходимость, а приятная потребность. Не раз и не два, когда Светлана была еще маленькой девочкой, проснувшись среди ночи, она видела мать, склонившуюся над работой или сидящую возле ее кровати. На всю жизнь запомнила она выражение влажных глаз матери. Но это была случайность… Никогда в другое время Светлана не видела слез матери. И хотя эти случайные пробуждения оставили где-то в глубине души печальный отпечаток, девушка имела неисчерпаемый запас жизнерадостности.

Все, что ни делала Светлана, даже самую черную работу, она делала с удовольствием и старалась делать как можно лучше… Вот она моет пол. Какой источник радости в такой неинтересной, трудной работе? Но она знает, что вскоре пол будет сверкать чистотой, и мать, вернувшись с работы, улыбнется и ласково похлопает ее по щеке… Вот она стирает белье. Разве не приятно будет потом матери, Пете и Игорю надеть это чистое, пахнущее свежестью белье и лечь на белые, чуть хрустящие простыни и наволочки? Конечно, приятно. Светлана по себе знает это ощущение почти незаметной радости, и для этого стоит постараться.

Задумавшись, Светлана чуть не наступила на сидевшего посреди тротуара и жалобно скулившего щенка.

— Ты что тут делаешь, маленький? — сказала она нагибаясь.

Было еще достаточно светло, и девушка разглядела болтавшийся обрывок веревочки, привязанной к ошейнику. Щенок был серого цвета, с черной забавной мордой и с поднятым, чуть, загнутым хвостом. Одно ухо у него стояло, а кончик другого висел.

— Какой ты славный… — сказала девушка и погладила его по мокрой спине.

Щенок обрадовался ласке, несколько раз торопливо лизнул руку, но, не довольствуясь этим, подпрыгнул, намереваясь лизнуть девушку прямо в лицо.

— Ну, вот еще! Какие нежности, — выпрямляясь, сказала она и, раздумывая, как ей поступить, вслух спросила: — Что же с тобой делать?.. Знаешь что, если хочешь, пойдем со мной! — Почмокав, Светлана направилась к дому.

Щенок приветливо помахал хвостиком-закорючкой и побежал за ней.

Светлана решила, что если щенок не отстанет и не встретит своего хозяина, то она подарит его брату, и пускай тот делает с ним, что хочет. Петя много раз мечтал об умной собаке, которую бы он воспитал…

Екатерина Андреевна, обметывая петли на рубашке сына, изредка поглядывала то на ходики, то на подоконник. Там в беспорядке были разложены инструменты, винтики, шурупчики, всевозможные детали, моточки проволоки. Опять Петя мастерит радиоприемник и выбрал для работы неподходящее место. «Что с ним делать? — думала она, — Запретить нельзя. Это хорошее увлечение. Но как приучить его к порядку, к чистоте?» Этот вопрос давно волновал мать, и она терпеливо, настойчиво внушала мальчику, что порядок и чистота рабочего места — это первый признак умелого, любящего свой труд человека. Но ничто не помогало. Насколько Игорь и Светлана с детства были аккуратны, настолько Петя оказался неряхой. «Неужели это от природы? — думала она. — Но в кого же он уродился?..»

В прихожей послышалась возня, хлопанье дверей и голос дочери.

— Я задержалась, мамочка. Ходила навестить Таню Аксенову. Ты знаешь, какое несчастье! Она упала и серьезно повредила себе ногу… — говорила Светлана, раздеваясь.

— Бедная! Это надолго.

— Врач говорит, что месяц надо лежать.

— Как же с ученьем? В десятом классе трудно…

— Ничего, мы поможем. У нас теперь такой боевой актив… Ты посмотри, кого я привела! — сказала Светлана, входя в комнату и оглядываясь по сторонам. — Где же он? Только что вертелся под ногами…

Щенка она увидела в углу комнаты, обнюхивающим ножки Петиной кровати и ящик для радиоприемника.

— Вон он!.. Смотри, мама, правда, симпатичный? Екатерина Андреевна посмотрела на щенка, потом на разрумянившуюся от ветра дочь.

— Где ты его взяла?

— На улице нашла. Наверно, потерялся.

— Для Пети?

— Да. Только ты не говори, что приблудный…

— А кто за ним ухаживать будет? — спросила Екатерина Андреевна и сейчас же прибавила: — Ну ладно. Мы поставим такое условие… Садись, обедай, Света. Надо бы и его покормить…

Щенок чувствовал себя как дома. Пока девушка ходила на кухню, он самым тщательным образом обследовал всю комнату, вытащил из-под кровати шлепанцы и собрался ими закусить.

— Э-э, нет! — сказала Светлана. — Если ты, милый мой, будешь так себя вести, нам с тобой не по пути…

Она отобрала у щенка свои туфли и поставила их на стул.

— С полгода придется потерпеть, Света, — предупредила мать. — Пока он не подрастет, ума не наберется, неприятностей будет много.

— Мамочка, так, может быть, лучше выпустить, пока Петя не видел?

— А почему? Щенок, по-моему, хороший… — А как мы его назовем?

— Это пускай уж сам Петя придумывает. Девушка поставила в угол миску с накрошенным в суп хлебом, и щенок начал жадно есть. Во время еды он упирался передними ногами в пол, а задние в это время почему-то скользили вперед, словно кто-то тянул его в чашку.

— Ты посмотри, как он смешно ест!

— Голодный, бедняжка!

Поев и тщательно облизав всю чашку, щенок отошел в сторону, но сейчас же вернулся назад и снова облизал ее.

— Понравилось! — смеясь, заметила Светлана.

Так он, возвращался раза три, пока, наконец, не убедился, что в чашке ничего, даже запаха, не осталось. Тогда он забрался под кровать и сразу заснул.

— Ты хорошо сделала, что взяла его, — сказала мать, когда Светлана села обедать.

— А что?

— Петя тоже тебе подарок приготовил.

— Неужели? По какому случаю?

Вместо ответа Екатерина Андреевна встала из-за стола, прошла к шкафу и достала сверток.

— Вот. Это тебе подарок от меня и от Пети.

В пакете был отрез на платье. Светлана плохо разбиралась в материалах, но сразу поняла, что ткань не только красивая, но и дорогая. — Ну зачем это, мама!..

— Сделаем платье для выпускных экзаменов. — Такое дорогое…

— Это меня премировали на работе… Светлана бережно прижала сверток к груди и тихо сказала:

— Спасибо, мамочка!.. Просто мне даже неудобно, ведь это же тебя премировали, а получается, что я у тебя забрала…

В это время вернулся Петя. Он долго возился в прихожей, бормотал что-то себе под нос и, войдя в комнату, сразу направился к своему ящику.

— Ты чем недоволен, Петруша? — спросила Светлана.

— Мало ли чем… — пробурчал он, не глядя на сестру.

— Подожди минутку, — остановила она мальчика, удержав за рукав. — Сейчас я тебя развеселю.

— Очень мне надо…

— Да подожди ты… Скажи мне, пожалуйста, если бы я тебе подарила хорошего щенка, как бы ты его назвал?

Петя недоверчиво посмотрел на сестру и шмыгнул носом.

— Откуда у тебя щенок?

— Ну, это не твое дело. Есть у знакомого… — А какой породы?

— Породы? Не знаю… Хорошей породы! Ты скажи, как бы ты его назвал?

— Трюк!

— Почему Трюк? — удивилась Светлана.

— Ну, была такая знаменитая собака, которая героически погибла… Вот я бы в честь ее и назвал, — охотно ответил Петя, подозревая, что этот разговор сестра затеяла неспроста.

— Трюк! Слышала, мама? Ну, пускай Трюк, — согласилась девушка, видя, что мать не протестует и с улыбкой ждет, что будет дальше.

— Трюк! Трюк! — громко позвала Светлана и почмокала.

Щенок услышал знакомый голос, выскочил из-под кровати и подбежал к девушке.

Петя замер. С минуту он стоял неподвижно, затем положил принесенную коробку на стол и присел.

— Ой какой!.. Светка, ты знаешь, это породистый! — с восторгом сказал он и посвистел: — Трюк! Иди сюда!

Услышав свист, щенок насторожился и начал оглядываться по сторонам.

— Видали! — крикнул Петя. — Он уже знает все… Ох, мировой! Трюк! Трюк!

Петя взял щенка на руки, и он бесцеремонно лизнул мальчика в лицо.

— Ну, мировой! Прямо мировой! Где ты его взяла, Света?

— Это не важно.

— Видишь… Света думает о тебе, — заметила мать. А я, что ли, не думаю? Я, может быть, ей приемник сделаю…

Мальчик возился со щенком до тех пор, пока тот не оставил мокрое место на полу.

— Так! — твердо сказала мать и положила шитье на стол. — Теперь садись сюда и будем договариваться…

— А что! Я сейчас возьму тряпку…

— Сейчас — да. А потом?

— И потом тоже.

— Подожди, не торопись. Твою аккуратность мы знаем, — сказала Екатерина Андреевна и показала рукой на захламленный подоконник. — Не спорь и не возражай. Щенка я позволю держать, если ты дашь мне слово, что убирать за ним будешь сам.

— Ну ясно…

— Не ясно, а дай слово.

— Даю!

— Так… Второе… На уроках это не отразится?

— Ясно, нет.

— Ничего еще не ясно. Дай слово.

— Даю!

— Так вот, имей в виду. Ни я, ни Света тебе ничего напоминать не будем. Как только я увижу, что щенок начинает вмешиваться в твои школьные дела или нам из-за него прибавляется работы, он исчезнет так же неожиданно, как и появился. Понял?

— Понял.

— Я рассчитываю на то, что Трюк будет приучать тебя к порядку в доме и поможет учиться…

— Как это он поможет? — удивился Петя. — Задачки, что ли, за меня будет решать?

— Раньше ты целыми днями пропадал у товарищей, а сейчас будешь больше сидеть дома и лучше заниматься.

— А-а-а! Ну это, конечно, да… Теперь они ко мне ходить будут, — согласился он.

На этом разговор о щенке был окончен, и Трюк стал полноправным членом семьи.

Секрет молодости

Нина Кузьминична Крылова работала управхозом большого дома, была много занята, и Рита видела мать только по утрам. Утром они вставали вместе, но Нине Кузьминичне было некогда беседовать с дочерью на серьезные темы. Она тщательно уничтожала следы годов и восстанавливала увядающую красоту. И сейчас, завиваясь, она рассказывала не то зеркалу, не то Рите:

— У нас есть один жилец, врач. Совсем молодой, но известный. Вчера он пришел в контору насчет прописки сестры и по секрету сообщил мне очень интересный способ, как сделать красивой кожу. Говорил что-то научное насчет белков и жиров, какие-то клетки… Это я не поняла, а в общем все дело сводится к тому, что нужно на ночь натереть кожу белком обыкновенного яйца, а утром смыть спиртом. Просто и недорого. Говорит, это верное средство называется «Секрет молодости».

Рита уже готовилась уходить в школу, но задержалась:

— Мама, к Новому году ты обещала мне платье…

— Я обещала? Когда? Не выдумывай, пожалуйста. Как я могла обещать…

— У тебя плохая память, — обиделась Рита.

— Давно ли я тебе делала платье?

— Так это же школьная форма! А ты обещала выходное.

— Да где я возьму столько денег? Красть я для тебя не буду!

— А для кого будешь? Для себя?

— Маргарита, не дерзи! Нового платья не жди. Можно переделать из моего.

— Из синего, — подсказала Рита.

— Ух ты!.. Не жирно ли будет? Это же креп-сатин!

— Оно тебя старит, мама. Ты все равно носить его не будешь.

Нина Кузьминична оглянулась и внимательно посмотрела на дочь, но та была совершенно серьезна.

— Ты со мной, пожалуйста, не хитри. «Старит!..» Кто это тебе сказал такую глупость?

— Никто мне не говорил, но это сразу бросается в глаза. В синем платье ты сразу же становишься очень пожилой, солидной дамой.

— Вот новости! — уже не так уверенно возразила Нина Кузьминична. — Солидная дама! Я и должна быть солидной.

— Но не пожилой…

— Довольно, Рита! Не зли меня, пожалуйста. Ну, а зачем тебе синее платье к Новому году?

— Я буду петь… У меня вообще ничего нет для выступлений.

— Для выступлений у тебя есть голубое… Очень красивое платье и тебе идет, — сказала мать и неожиданно сдалась: — Ну, хорошо. Я подумаю…

Рита чуть не подпрыгнула от радости. Синее креп-сатиновое платье она могла считать уже своим!

По дороге в школу она вспомнила о «Секрете молодости» и задумалась. Пожалуй, следовало бы попробовать это средство. А может быть, это чепуха и врач просто подшутил над матерью?..

Рита решила проверить «Секрет молодости» на легковерной Ларисе Тихоновой.

В перемену она подвела ее к окну в коридоре и долго рассматривала лицо подруги.

Никаких морщинок, никаких прыщиков и даже веснушек у Ларисы не было, но Рита с сожалением покачала головой.

— Ты знаешь, Лара, у тебя нехорошая кожа на лице, — сказала она. — Тебе бы надо заняться леченьем.

— А что такое? — испугалась девушка.

— Какая-то дряблая, неровная, и цвет нехороший. Я знаю один замечательный способ, как сделать кожу красивой.

— Скажи, Рита!

— Это же секрет, а ты разболтаешь!

— Вот честное слово!

— Ну, ладно. Только чур — никому!.. Один врач маме посоветовал по секрету. Я тоже собираюсь попробовать. Это совсем просто и недорого. Взять яйцо, отделить желток, а белком на ночь натереть кожу. Утром смыть спиртом… Кожа сразу делается красивая, гладкая, эластичная.

— А где взять спирт?

— Если нет спирта, можно смыть водой с мылом, — сразу нашлась Рита.

Этот разговор взбудоражил Ларису. Она решила попробовать «Секрет молодости», но прежде обратилась к Светлане и Нине, спросила их мнение о своей коже. Обе девушки ответили, что кожа у нее обыкновенная и ничего плохого они не видят. Как ни странно, но это еще больше укрепило решение Ларисы. Она почувствовала в их словах неискренность и заподозрила в том, что они не хотят ее огорчать.

В тот же вечер перед сном, когда все уроки были сделаны, она взяла яйцо, разбила его и отделила белок на блюдце. Никто ей не мешал. Мать была на работе, а с бабушкой она не считалась.

— Луша, это что у тебя? — заинтересовалась старуха, отложив свое вязанье и подходя к столу.

— Разве не видишь? Яйцо.

— Стряпать, что ли, задумала?

— Нет. Это опыт. Мы по химии проходили белок, ну и вот, надо сделать опыт.

— Вот оно что! Какой же это опыт?

— Не мешай, пожалуйста!

— Яйцо-то свежее?

— Свежее, — ответила Лариса, но на всякий случай понюхала.

— Ну, учись, учись. Набирайся ума-разума, — добродушно сказала бабушка, возвращаясь к вязанью. — Я, когда в девках жила, страсть какая дотошная была. Все-то мне знать надо… что да почему. И до сей поры думаю… Скажем, к примеру, часы. Люди будильники придумали с колесиками, а вот почему петухи без будильника знают? Как придет время, враз закричат. Ни ране, ни после, а в аккурат, когда время подоспеет. Ты не знаешь, Луша?

— Нет, не мешай!

— Ну-ну. Не буду.

Бабушка замолчала. Спицы быстро мелькали в проворных пальцах. Заметив, что внучка начала старательно натирать белком щеки, она подняла с удивлением голову:

— Зачем же ты лицо-то портишь?

— Ничего ты, бабушка, не понимаешь! — с раздражением ответила Лариса. — Я же тебе сказала, что это опыт.

— Ты бы хоть для первого раза на кошке попробовала.

— У кошки кожи нет.

— Как же нет! Под шерсткой-то кожа.

Лариса не стала слушать «дотошную», как она про себя называла, бабушку.

Натерев лицо, намазала оставшимся белком руки и легла спать. Чтобы не перепачкать подушку, пришлось лежать на спине…

Рано утром Лариса проснулась от боли и с трудом открыла глаза.

Белок высох и стянул кожу. Руки еще ничего, но на лице толстый слой затвердевшего белка образовал крепкую корку, склеил кожу и не позволял шевельнуть ни одним мускулом.

Лариса вскочила и принялась скоблить лицо. Но не тут-то было. Белок въелся в поры и держался крепко.

Наскоро накинув халат и чуть не плача, она побежала к водопроводу. Мылась мылом, терла золой, но все это не помогло. Холодная вода не могла смыть плотно приставший белок. Лицо стягивало, и, чем больше она мылась, тем крепче, как ей казалось, становилась корка. Пришлось разводить примус и срочно греть воду.

«Это она нарочно! Поймала дуру!» — думала про Риту Лариса, поджидая, когда закипит вода. По лицу ее обильно текли слезы.

Было больно, обидно и некому пожаловаться на свою глупость.

Горячая вода помогла, но ощущение стянутой кожи и плотной пленки на лице не покидало ее целый день…

В школу собирались веселые, раскрасневшиеся. Вчера ударил мороз и высушил асфальт Ленинграда.

Всем казалось, что наступила зима, и не хотелось думать о теплых ветрах, которые могут снова принести сырость. Если такая погода удержится, то скоро откроют катки.

— Светлана, куда ты пойдешь в воскресенье? — спросила Лида, встретив ее в раздевалке.

— Еще не знаю.

— Пойдем на каток?

— А думаешь, откроют? — с радостной надеждой спросила Светлана.

— Откроют! — уверенно подтвердила Лида. — Бюро погоды предсказывает устойчивый мороз до минус пятнадцати. Знаешь, что! Пойдем в воскресенье утром. Лед будет еще не изрезан… Приходи ко мне и вместе пойдем.

— Если я пойду, то не одна. Лучше встретимся на катке.

Лида чуть прищурила глаза, и щеки ее слегка порозовели.

— А с кем ты собираешься? Большая компания? — равнодушно спросила она.

— С братом. Может быть, Алеша придет.

— Хорошо. Условимся в субботу.

На пути в школу Лариса встретила Катю и, забыв о честном слове, рассказала ей про «Секрет молодости» и свои мучения. Всю дорогу Катя смеялась.

— Смейся, смейся… — обиженно говорила Лариса. — Намазалась бы сама, так не очень бы смеялась. А Ритке от меня плохо будет…

— Что ты! — остановила ее Катя. — Наоборот! Ты ей скажи, что все прекрасно! Понимаешь? Сделай вид, что тебе понравилось и хвали. Улыбайся, хвали и даже скажи спасибо. Тогда она обязательно на себе попробует.

— По-твоему, она намажется? — недоверчиво спросила Лариса.

— Конечно, намажется! Ты думаешь, она над тобой подшутила? Ничего подобного. Она хотела испытать. Поверь мне! Что я, ее не знаю?

И Катя звонко расхохоталась, представив, как хитрая Крылова проснется утром со стянутой физиономией и не сможет выговорить ни одного слова. Засмеялась и Лариса.

От усиленного массажа чисто вымытая кожа на лице Ларисы приобрела приятный розовый оттенок. Когда Крылова вошла в класс и увидела подругу, то сразу обратила на это внимание.

— Ты уже делала, Лариса?

— Ясно, делала! — с довольной улыбкой ответила девушка. — Разве ты не видишь? И сегодня сделаю!

— Ну-ка, пойдем к свету.

Они подошли к окну. Крылова внимательно разглядела лицо, провела пальцем по щеке и осталась довольна.

— Ну что? — спросила Лариса.

— По-моему, здорово подействовало. А смывалось легко?

— Да-а… Даже холодной водой и то моментально отмылось! — как можно убедительней ответила Лариса. — Я даже бабушке посоветовала так сделать…

Весь день Катя переглядывалась с Ларисой, и обе с трудом сдерживались, чтобы не расхохотаться.

После уроков Катя задержала Тамару и Женю для совещания. В конце каждой недели они готовили и обсуждали «очередной номер сводки.

— Ну, девочки, сводка у нас нынче будет смешная… У меня есть два таких факта… — потирая руки, сказала Катя.

— Это хорошо, а то мы выдохлись, — заметила Тамара. — Выкладывай!

— Мы не выдохлись, Тамара, а просто наблюдательность у нас хромает, — укоризненно сказала Катя. — Если как следует покопаться, то в каждой ученице можно найти материал на целый «Крокодил». Просто мы не умеем видеть, наблюдать и замечать. Присмотрелись, привыкли. Скажи мне, пожалуйста, отчего, например, расплакалась Надя? Ты будущая журналистка и, если не инженер, то хотя бы техник человеческих душ. Объясни!

Тамара пожала плечами, подумала, посмотрела на лукаво улыбающуюся Катю и снова пожала плечами:

— Я знаю, что она поругалась с Алексеевой, и все.

— Ну вот. Это называется формальный подход к теме. Поделом ты тройку по сочинению получила. Что значит поругались? Была же причина какая-то?.. Надо глубже разбираться…

И Катя рассказала о причине ссоры.

— Это не типично, — возразила Тамара, чтобы как-то отвести от себя упреки в отсутствии наблюдательности.

— Что значит не типично? — возмутилась Женя. — Суеверие не типично? Сколько угодно! Даже взрослые… даже мужчины в приметы верят!

— А при чем тут мужчины?

— Ну вот… Ты еще раз доказываешь, что будешь плохой журналисткой, — сказала Женя. — Как ты не понимаешь, что если взрослые верят в приметы, то их дети — тем более. У кого они учатся?

— Девочки, я думаю, спорить нечего. Раз такие факты имеются, то надо по ним бить! — сказала Катя.

— А почему ты считаешь, что это надо в сводку? Сводка называется «Будем учиться красиво», и вдруг о суеверии, — из упрямства не сдавалась Тамара. — И какое это имеет отношение к ученью?

— Фу ты какая! — рассердилась Женя. — Вот ж действительно… Ну ладно! Так и быть, я тебе объясню. Ты знаешь, что у маленьких есть такая примета: чтобы получить пятерку, надо положить в ботинок пятачок или проехать на пятом номере трамвая. А это что значит? Значит, они на свою голову не надеются, а надеются на пятачок, и уроки учат хуже. Имеет это отношение к ученью? Да и вообще, мы же говорили, что моральные качества комсомольца влияют на учебу. Отрицательные качества отрицательно и влияют. Неужели опять все сначала…

— Ну, довольно спорить, — остановила Катя. — В чем дело, Тамара? Тебя словно кто-то укусил! Второй номер будет у нас еще смешнее. — И Катя рассказала о «Секрете молодости».

Девушки долго смеялись, представляя, как бедная Лариса скоблила лицо… «Песком», «щеткой», а Тамара даже придумала — «наждачной бумагой».

— Это я буду писать! — заявила она. — Это сатира, и я что-нибудь такое придумаю…

— Не возражаю, — пиши, но про кого ты будешь писать? — прищурившись, спросила Катя.

— Что значит про кого? Про Ларису, конечно!

— Нет, девочки! — вмешалась Женя. — Не надо высмеивать Ларису. Вы смотрите, как она тянется по всем предметам. Мы ей всякую охоту отобьем.

— Да про Ларису и не нужно писать, — сказала Катя. — Этот рецепт сообщила ей Крылова…

— Согласна. Крылову — так Крылову! — хлопнув ладонью по парте, сказала Тамара и вздохнула. — Эх, карикатуру бы еще…

— Девочки, а почему мы про Белову никогда не пишем? — спросила Женя. — По-моему, о ней есть что рассказать…

— Она же не подписала «Обещание»! — возразила Тамара.

— Не в этом дело! С Беловой надо быть осторожнее. Константин Семенович советовал ее пока не трогать, — сказала Катя. — Пускай еще подумает, посмотрит. Не надо ее озлоблять. Может быть, она одумается.

— Но положение, девочки, создалось странное, — с сожалением сказала Женя. — Она все время в стороне, критикует, посмеивается.

— Ну и пусть! — сказала Тамара.

— Нет, не пусть! — возразила Катя. — Надо попробовать с ней поговорить по-хорошему. Она не хочет признавать свою ошибку из-за самолюбия, а надо ей помочь. Дать возможность исправить ошибку…

— Это правильно! — согласилась Женя. — Знаете, что? Давайте сходим к ней домой и, как ни в чем не бывало, поговорим по душам.

— Неплохое предложение, — присоединилась Катя. — Только нужно найти предлог…

— Дальше, дальше, — заторопила Тамара.

— Подожди ты! Вопрос серьезный, — остановила ее Женя. — Знаешь, Катя, надо дать ей какое-нибудь общественное поручение…

— Девочки, довольно о Беловой, — сказала Тамара. — Мы же сводку обсуждаем.

— Ну, хорошо, — согласилась Катя. — Поговорим потом. Две темы есть. Дальше?

— Дальше нужно отметить тебя, — сказала Женя, направив палец, как пистолет, на Катю.

— Меня? За что?

— За то, что ты изволила во вторник опоздать в райком комсомола на двадцать минут. Что, не правда?

— Я не оправдываюсь, — сказала Катя. — Можете писать.

— Правильно! — обрадовалась Тамара. — Самокритика — так самокритика. К себе мы должны относиться еще требовательней, чем к другим!

— Все отрицательное… — со вздохом сказала Женя. — Надо больше положительного. Первым делом предлагаю похвалить Аню и Светлану. Ах, девочки, если бы вы знали, как мне хочется, чтобы они получили золотые медали! Особенно Светлана. Вот это было бы справедливо.

— Да, она заслуживает, — согласилась Катя. — Относительно Тани нужно написать. Она больна, но занимается, не отстает от нас, и это надо отметить.

— Правильно! — присоединилась Женя. — И обязательно нужно Ларису похвалить. Вы смотрите, как она стала хорошо учиться! Наступил какой-то перелом.

— Значит, и Крылову, — сказала Тамара. — У нее тоже определенный сдвиг. Но если мы будем их отмечать, то нужно и «буксиры» хвалить.

— Вопрос о «буксирах» особый. У нас есть «буксиры» не только обязательные, но и добровольные. Многие девочки помогают друг другу, — сказала Катя.

— Например? — спросила Тамара.

— Ну что ты, сама не знаешь! — недовольно сказала Катя. — Аня помогает Наде, ты — Лиде…

— Это не помощь, а взаимодействие частей, — шутливо возразила Тамара. — Я предлагаю подработать вопрос о «буксирах» и выделить его в отдельную сводку.

Предложение приняли.

Через полчаса сводка была составлена, но прежде чем покинуть класс, Катя сообщила еще одну интересную новость.

— Вчера педагогический совет постановил закрепить школьные вечера за классами постоянно, навечно. За десятым классом новогодний, за девятым октябрьский, а за восьмым — первомайский. Вы понимаете, что это значит? — многозначительно спросила она и сейчас же ответила: — Это значит — традиция! Девочки начнут готовиться к своему вечеру с седьмого класса.

— Постой, Катя… Но это выходит, что мы начинаем; первый вечер — наш? — спросила Женя.

— Да.

Тамара даже свистнула от удивления.

— Здорово! Времени-то осталось всего ничего. Что же мы успеем сделать?

— Не беспокойся, сделаем! Мы обязаны сделать такой вечер, чтобы он был всем вечерам вечер!

На катке

Бюро погоды не обмануло. Мороз хотя и не окреп, но держался устойчиво ниже пяти градусов.

В воскресенье Лида проснулась с приятным сознанием, что сегодня она свободна, уроки сделаны, и предстояло еще что-то такое, отчего она вся была наполнена удивительно радостным ощущением. Вчера Лида условилась со Светланой встретиться на катке в одиннадцать часов.

Угадывая за спущенными шторами темноту, девушка долго лежала в постели, собравшись в уютный комочек.

Спокойно и солидно постукивали стенные часы. За стеной гремела посудой Паша.

С ноябрьского вечера в школе Лида не переставала думать об Алеше. Она и сама не понимала, почему такой глубокий след оставила в памяти эта короткая встреча, чем поразил ее этот немножко хмурый, неразговорчивый и, как ей показалось, даже неуклюжий юноша? Какая-то большая, сдержанная, покоряющая сила чувствовалась во всем, что он делал, что говорил, и, когда он первый раз внимательно взглянул на девушку, сердце ее на мгновение сжалось. Потом она овладела собой и даже внутренне потешалась над такой впечатлительностью.

Константин Семенович говорил, что каждый новый человек всегда напоминает непрочитанную книгу. Эту «книгу» ей особенно хотелось «прочитать». С каждым днем интерес к Алеше рос, и Лида почти физически ощущала, как в душе ее рождалось незнакомое чувство, захватывало все больше и больше, и она шла к нему навстречу бесстрашно, с любопытством. Последние дни ее будоражило какое-то необыкновенное состояние, — тревожное, слегка настороженное. Ничего похожего до сих пор она не ощущала.

«А вдруг это любовь? И любовь настоящая? — спрашивала она себя и, блаженно улыбаясь, отвечала: — Ну и хорошо!.. Ну и пусть».

Она пробовала вызвать в памяти образ Алеши, и губы шептали прочитанные в книгах слова: «милый», «родной», «единственный», но сейчас же ей делалось как-то не по себе. Чужие слова. Они никак не вязались с ее чувствами. «Не то, не то, — с горечью думала она, — Господи, какая я глупая!»

Лида никак не могла понять, почему это происходит. Почему она не находила нужных и ласково-теплых слов, которые полагались в таких случаях? Ведь не выдумали же их писатели? Хотелось с кем-нибудь поделиться, поговорить. Но с кем? С Константином Семеновичем? О-о, нет! Теперь — нет! Лида ясно понимала, что если в тот раз она могла говорить легко и почти свободно, то сейчас ей не произнести ни одного слова. Язык прилипнет. В поисках ответа, фразу за фразой, перебирала она в памяти тот разговор и вдруг вспомнила: «Любовь придет сама. Не ищите ее и не торопитесь. Не забегайте вперед жизни. Всему свой час».

«Да… да! Я тороплюсь. Забегаю вперед. А может быть, ничего и нет? Просто так…»

От этой мысли стало жалко себя:

«Неужели ничего нет, и мне только показалось?»

За дверью послышалось шарканье ног.

— Ты еще спишь, Лида? — вполголоса спросила Паша, останавливаясь в дверях.

— Нет.

— Тебя к телефону.

— Кто?

— Не знаю. Мужской голос.

«Алеша!» — мелькнуло в голове, и она вскочила.

— Сейчас иду!

Надев халат, туфли, она выскочила из комнаты. Взяв телефонную трубку, Лида заметила, как дрожит от волнения ее рука.

— Я слушаю!

— Это Лидочка? — услышала она незнакомый мужской голос.

— Да. Кто это говорит?

— Один из ваших поклонников. Узнаете?

— Нет.

— Значит, у вас их слишком много. Это говорит поклонник номер две тысячи триста второй!

— Если вы не назовете себя, я повешу трубку! — холодно сказала Лида.

— Не сердитесь, Лидочка, за шутку. С вами говорит Игорь Иванов. Вероятно, вы меня уже забыли?

— Почему же? Нет. Здравствуйте!

— С добрым утром! С хорошей летной погодой!

— Почему летной?

— Ну как же, вы сегодня собираетесь порхать на коньках?

— Да. А вы?

— Мы тоже в мотыльки записались. Вчера срочно раздобыл коньки, когда узнал, что это единственный способ увидеть вас… Но с условием — не смеяться. Я как корова на льду! Ноги в сторону, хвост трубой…

— Вы не умеете кататься?

— Я вообще ненавижу все скользкое.

— Хорошо, я буду вас учить.

— Конечно! Значит, к вечеру я побью любого чемпиона!

Лиде очень хотелось спросить про Алешу, но какое-то стыдливое чувство удерживало ее.

— Откуда вы узнали мой телефон?

— При желании это не так сложно. На свете есть справочное бюро, а еще проще — телефонная книжка. Оказывается, в Ленинграде Вершининых не так много.

— Откуда вы говорите?

— Из автомата. К сожалению, нужно закругляться. Тут какой-то дядя так свирепо смотрит на меня, что, пожалуй, стекло лопнет… Лидочка, значит, мы увидимся в одиннадцать?

— Да.

— Превосходно! До скорой встречи!

Лида повесила трубку и пошла одеваться. Настроение было прекрасное. Через час Лида вошла в столовую свежая, улыбающаяся, с весело блестевшими глазами. Темно-голубого цвета с белой опушкой шерстяной вязаный костюм для катка очень к ней шел.

Отец в пижаме сидел за столом, пил чай и читал газету.

— Папа, я на каток.

— Да разве катки открыты Лидуся? — удивился он.

— Ну конечно.

— Вот что… Ну, ну, желаю удачи… то есть, как это? Что желают в этом случае?

— Ничего… Можешь пожелать — ни пуха ни пера! — смеясь, ответила она.

— Это ты хорошо придумала. Подыши свежим воздухом немного, а то заучилась. Ты одна идешь?

— Нет. Меня там подруга ждет.

Лида поцеловала отца в щеку, взглянула на часы и отправилась.

Было без четверти одиннадцать. Какое-то подсознательное чувство удерживало ее и убеждало, что лучше немного опоздать. И она умышленно не торопилась.

Вот и каток! Как это все хорошо и как все приятно знакомо! Та же касса, что и в прошлом году, и даже, кажется, старая кассирша. Раздевалка. Шкафчик номер двадцать два. Знакомые восклицания конькобежцев. Стук коньков по деревянному полу.

Светланы в раздевалке не оказалось. «Значит, они уже на льду». Лида неторопливо зашнуровала ботинки и встала. Ноги, еще слабые, нетренированные, слегка подворачивались в щиколотке. «Завтра будут болеть».

Народу на катке оказалось много. Главным образом — школьники. Лед был гладкий, чистый. Катающиеся бегали в разных направлениях, и только несколько мужчин на беговых коньках, согнувшись почти под прямым углом, плавно раскачиваясь из стороны в сторону, шли по кругу.

Лида спустилась на лед, пропустила бегунов и, пробежав несколько шагов на носках, плавно направилась в сторону, где было меньше народу. Она любила фигурное катанье и каталась хорошо.

Светлана издали увидела подругу, показала ее Игорю, и через несколько секунд, с полного хода, перед Лидой как вкопанный остановился моряк.

— Караул! Держите меня! — крикнул Игорь, и сейчас же ноги его замелькали в воздухе, словно скользили помимо воли, а руками он стал хвататься за воздух.

Это было смешно и требовало большого искусства. Лида невольно засмеялась.

— Вот вы, оказывается, какая корова на льду!

— Лидочка, я очень рад вас видеть! — сказал он, выпрямляясь. — Хотя и немного обижен…

— Почему? — притворно удивилась она, протягивая руку.

— В наше время нехорошо быть виденьем! Вы то являетесь, то исчезаете…

— Ах, вот что! — с улыбкой сказала она. — А где Светлана?

— Она со своим принцем или пажем… не знаю, как это точнее назвать. Вон, видите?

Встретились на середине катка. Светлана, раскрасневшаяся от мороза, радостная, обняла Лиду за талию.

— Какой лед замечательный! — воскликнула она, сияя.

Алеша сдержанно поклонился, пожимая протянутую Лидой руку.

— Вы тоже, как Игорь, катаетесь? — спросила она.

— Даже хуже! — ответил за него Игорь. — Давайте в пятнашки поиграем? — предложил он. — Вспомним молодость!

— Давайте, — согласилась Светлана. — А кто пятна?

— Считаться, считаться!

— Дядя, меня возьмите, — попросился мальчишка, вертевшийся около них и слышавший разговор.

Коньки его были привязаны к валенкам толстыми веревками и закручены неровными палками. Отцовская шапка была велика и съезжала набок. Мальчишка непрерывно шмыгал носом.

— Немедленно вытри нос! — грозно сказал ему Игорь. Замечание не смутило мальчишку.

— А ну, догоните меня! — улыбаясь во весь рот, крикнул он и бойко зашлепал коньками по льду.

— Становитесь в круг! — скомандовал Игорь. — Считаю! Энике, бенике, сика, лиса, энике, бенике, ба! — остановился он на Светлане, и все сразу разбежались от нее в разные стороны.

Светлана сначала побежала за Лидой, но та свернула влево и спряталась за Игоря. Светлана бросилась к брату. Игорь не растерялся, увернулся от протянутой руки и побежал. Началась погоня. Светлана не отставала и упорно бежала за ним. Алеша подъехал к Лиде.

— Теперь Света не успокоится, пока…

— Ей не догнать.

— Догонит!

— Нет! — упрямо сказала Лида. — Хотите пари?

— Пари? — удивился Алеша. — Пожалуйста. На что?

— На что угодно! — Она сняла перчатку.

— Хо-ро-шо, — как-то растягивая слово, нерешительно сказал он, пожимая протянутую руку.

Как раз в этот момент, на повороте, Светлана срезала угол, догнала брата и хлопнула его по плечу.

— Ну, вот и догнала! — сказал Алеша, не выпуская руки. — Значит, пари не состоялось.

— Почему же?

— Мы не успели разнять руки.

— Это ничего не значит. Раз проиграла, ничего не поделаешь.

— Значит, за вами долг?

— Пожалуйста… Но обещанного три года ждут, — сказала она с усмешкой и приготовилась бежать.

Игорь явно направлялся к ней. Лида переменила намерение и спряталась за Алешу. Когда Игорь был в нескольких шагах, они разбежались. Игорь погнался за Лидой. Она петляла, меняла направление, но Игорь скоро ее догнал и слегка хлопнул по плечу.

Лида решила запятнать во что бы то ни стало Алешу, и он это понял. Видя, что шансы у них неравные и бегает он сильнее, Алеша стал ее дразнить. Подпускал близко и увертывался. Поймал на ходу какого-то мальчишку и, держа его за плечи на вытянутых руках, прикрылся им. Мальчишка был счастлив и от удовольствия только повизгивал. Лида смотрела в чуть насмешливые глаза Алеши, выбирая момент, чтобы броситься к нему, но лишь только она сделала движение, как он, слегка толкнув мальчишку ей навстречу, отбежал в сторону. Гонялись долго. Светлане и Игорю надоело ждать, и они, взявшись за руки, плавно пошли по кругу.

Наконец, Лида выбилась из сил.

— Довольно! Сдаюсь! — сказала она.

Снова собрались на середине и по очереди стали делать фигуры.

Лида чувствовала сильную усталость, но уходить ей не хотелось. Она была в ударе, метко и остроумно отвечала на шутки Игоря, звонко смеялась и показывала такие образцы фигурного катанья, которые никто из них не мог повторить. Ей казалось, что Алеша не спускает с нее глаз.

Наконец, она измучилась.

— Довольно! Я больше не могу. Вы остаетесь?

— Хватит, хватит. Пора домой, — согласился Игорь. Возвращались пешком. Лида взяла Светлану под руку, по бокам шли моряки. Счастливые молодостью, довольные друг другом и проведенным временем, они без умолку болтали, смеялись, не замечая никого и ничего.

Скоро дошли до дома, где жила Лида.

— Знаете, что! Пойдемте ко мне, — пригласила она. — Посидим, поскучаем, поиграем. Папа будет очень рад.

Моряки переглянулись, но Светлана решительно отказалась:

— Нет, Лида. Нас мама ждет. Когда-нибудь в другой раз.

— Извините, Лидочка, но знаете — долг сына, и вообще планы у нас были другие, — сказал Игорь.

— Ну, вот вы какие… — капризно протянула Лида, но сейчас же изменила тон: — Хорошо, тогда в другой раз! В следующее воскресенье, после катка. Хорошо?

— Что касается меня, то я за! Они тоже! — сказал Игорь за всех.

— Это твердо?

— Как алмаз!

Простившись, Лида медленно поднялась по лестнице, вошла в прихожую, лениво разделась и долго стояла перед зеркалом, смотря себе в глаза.

— Вот видишь, Алеша, какая я… — прошептала она и еще через минуту закончила: — Смешная!

Затем тряхнула головой и, сбросив с себя оцепенение, прошла к отцу.

— Ого! Молодец! Теперь ты, как яблочко, разрумянилась! — сказал Сергей Иванович улыбаясь.

Лида медленно подошла к нему и остановилась в двух шагах.

— Папа, ты без меня не соскучился? — спросила она.

— Вот тебе и раз!..

— А я почему-то соскучилась, — сказала она, садясь на ручку кресла и обнимая отца.

Он внимательно посмотрел на дочь и положил на стол рукопись, которую читал перед ее приходом.

— Набегалась досыта?

— Да. Устала очень.

— Что ты собираешься делать вечером?

— Не знаю.

— Поедем в Филармонию, — предложил отец. — Что-то захотелось встряхнуться, музыку послушать. Засиделся.

— Это неплохо. Давай отчалим в Филармонию!

— Что сделаем?

— Отчалим, — повторила Лида и расхохоталась. — Так моряки, кажется, говорят.

— Что это за настроение у тебя сегодня?

— Ты же ученый, папа. Ты все на свете изучил и должен знать, что настроение у меня должно быть чудесное… Только вот устала, ноги прямо чужие… отнялись. Я пойду полежу.

— А в Филармонию-то… это самое… «отчалим»? Надо же билеты заказать…

— Закажи, — сказала Лида на ходу.

Она прошла в свою комнату и со счастливым смехом растянулась на диване.

Самокритика

Темно-русые волосы Василисы Антоновны серебрит седина, но выглядит она значительно моложе своих лет. Впрочем, годами ее мало кто интересуется и знают о них только в канцелярии. Одета она всегда в черный костюм, держится прямо, ступает твердо и не спеша.

Ученицы относятся к Василисе Антоновне с большим уважением и ценят как требовательную и справедливую преподавательницу. Она прекрасно знает свой предмет, и, как правило, математику в старших классах любят.

Отношения с людьми — как с учителями, так и с ученицами — у Василисы Антоновны деловые, сдержанные, и когда кто-нибудь дает ей характеристику, то обычно говорит: «Она внимательный человек».

Василиса Антоновна действительно была внимательна к людям, но ни сердечности, ни теплоты, ни участия в личных делах она никогда не проявляла. Многие считали, что школа для нее только место службы. На совещания она являлась точно к назначенному часу, просиживала до конца, но выступала только по вопросам, имеющим отношение к ее предмету.

Отчетный доклад Софьи Борисовны она прослушала с обычным для нее вниманием и хотя выступать не собиралась, но на всякий случай записала некоторые цифры и проценты, относящиеся к преподаванию математики.

Собрание протекало спокойно. Выступавшие говорили о нагрузках, о распределении часов, о партийной учебе, избегая при этом называть фамилии, или, другими словами, «не касались личностей». Критика и самокритика не пользовались особым успехом среди учителей. Не хотелось портить отношений, а к тому же постановление партии, в котором запрещалось учащимся подвергать критике и обсуждать действия учителей, хотелось понимать гораздо шире.

Василиса Антоновна смотрела на представителя райкома, сидевшего напротив, и всей душой сочувствовала ему. У нее и самой от скуки несколько раз сводило скулы, и она с трудом сдерживала зевоту. Казалось что собрание подходит к концу, когда слово взял. Константин Семенович:

— Товарищи! Я человек новый, и мне трудно что-нибудь прибавить к тому, что здесь говорили выступавшие, — начал, как всегда спокойно, Горюнов, но по тому, как он нервно перекладывал листочки бумаги, все чувствовали, что Константин Семенович волнуется. — Однако есть вопрос, о котором почти никто не говорил и который, как мне кажется, должен волновать нас больше всего… Годы войны и ранение оторвали меня от школы, и мне казалось, что когда я вернусь на работу, то найду много перемен, найду большой сдвиг. Собственно говоря, так оно и есть. Предметные программы упорядочены, учебники заметно усовершенствованы, и появилось много методической литературы. Но в то же время школу захлестывают инструкции, указания, распоряжения, предложения. Кто-то, очевидно, убежден, что этот бумажный поток должен отразить большую заинтересованность и заботу о школе со стороны некоторых учреждений. Об этом следовало бы поговорить отдельно и принять какие-то меры… Как-то охладить эту пылкую любовь к циркулярам. — Он окинул взглядом улыбающиеся лица и продолжал; — Нашел я еще одну существенную перемену. Раздельное обучение. Эта мера сильно изменила лицо школы. Устранив одни недостатки, она породила: другие и поставила целый ряд сложных вопросов перед нами. Естественно, что появились сторонники и противники раздельного обучения… О целесообразности раздельного обучения и педагоги и родители спорят страстно и горячо до сих пор. Но мне кажется, что в этом споре мы топим другой, более важный вопрос… Вопрос коммунистического воспитания детей. Вот куда следует направить всю педагогическую страсть, всю горячность, весь темперамент, способности, опыт и самокритику.

Партия, правительство и весь народ ждут от нас большой работы в этом направлении… А что мы делаем? Очень мало, товарищи! Доклад Софьи Борисовны и выступления это доказывают. Я ждал, что половину доклада наш секретарь посвятит вопросу воспитания «человека в человеке» или, вернее, «коммуниста в человеке»…

Константин Семенович нагнулся к столу, переложил листочек, выпрямился и снова заговорил:

— Никого из нас не может удовлетворить, конечно, состояние теории воспитания в советской нормальной школе. В этом вопросе по-прежнему чувствуется какая-то самодеятельность, и воспитательская работа лежит на совести отдельных педагогов. Мне кажется, что в нашей школе нет единой линии, нет единства требований, строго говоря, нет школьного коллектива в высоком понимании этого слова… Почему это происходит? Как это преодолеть? На эти вопросы я и надеялся найти ответ в докладе секретаря…

— Как это нет единой линии? — с недоумением спросила Софья Борисовна.

— А разве среди учителей совсем исчезло мнение, что детей воспитывает семья, а школа обязана дать им только образование? — ответил вопросом на вопрос Константин Семенович.

— Есть такое мнение! — громко подтвердила Василиса Антоновна.

— Таким образом, мнение плохого чиновника старой школы благополучно перекочевало к нам, а вы спрашиваете: «Как это нет единой линии?» А скажите, разве среди нас нет таких педагогов, которые до сих пор смотрят на детей, как на «объект воспитания»?

— Как на подопытных кроликов, — прибавила Василиса Антоновна.

— Вот именно, — согласился Константин Семенович: — И разве такие педагоги не держат в запасе набор средств, приемов, мер воздействия, педагогических в кавычках фокусов и других трафаретов, которые они применяют в подходящих, по их мнению, случаях, не сообразуясь ни с характером детей, ни с обстановкой, ни с общими задачами…

— Но ведь человек — предмет воспитания! — раздался за спиной чей-то женский голос.

«Человек как предмет воспитания» — так назвал Ушинский свой педагогический трактат, но говорившая выделила слово «предмет» и, тем самым, извратила смысл.

— Это, видимо, и сказал «предмет», а поэтому я даже не знаю, что ответить, — добродушно заметил Константин Семенович, и все засмеялись. — Возвращаюсь к вопросам воспитания. Почему в школе до сих пор иногда живет скептическое отношение к Макаренко? И не только среди старых учителей, но и среди молодых, недавно окончивших педагогические вузы? Правда, иные скептики говорят: «У Макаренко — интернат, а у нас папаши, мамаши, да еще и улица»… Возражение это не оригинальное и, прямо скажем, с пе-до-ло-ги-ческим душком, — раздельно произнес Константин Семенович. — А знаете, что я выяснил, товарищи? Скептики просто-напросто не знают Макаренко. Конечно, они читали «Педагогическую поэму», «Флаги на башнях», а кое-кто и «Книгу для родителей»… Нельзя советскому учителю не знать таких произведений. Но читали они их не задумываясь, как беллетристику. А если говорить о теоретических работах Макаренко, о его выступлениях, лекциях, статьях, то этого большинство учителей просто не знают. А ведь таких скептиков немало и даже среди нас, коммунистов. Само собой разумеется, что открыто они не выступают, сопротивляются молча, но что же получается в результате, товарищи? Здесь я должен сослаться на Ушинского.

Константин Семенович взял один из листочков.

— «Главнейшая дорога человеческого воспитания есть убеждение, а на убеждение можно только действовать убеждением. Всякая программа преподавания, всякая метода воспитания, как бы хороша она ни была, не перешедшая в убеждение воспитателя, останется мертвой буквой, не имеющей никакой силы в действительности. Самый бдительный контроль в этом деле не поможет. Воспитатель никогда не может быть слепым исполнителем инструкции: не согретая теплотой его личного убеждения, она не будет иметь никакой силы», — прочитал он и, отложив листочек, продолжал: — Вот что говорит великий русский педагог, имя которого носит наша школа. Как же может работать учитель в советской школе, не принимая в душе так называемую «систему Макаренко»? Кого и что он может воспитать?.. Товарищи! Я нисколько не беспокоюсь за Макаренко. С каждым годом он все глубже проникает и будет проникать в школу и, в конце концов, победит окончательно. Иначе и быть не может. Меня беспокоит другое. Вынужденные сегодня воплощать в жизнь макаренковские принципы, скептики проводят их по обязанности, формально, без души. Приведу хотя бы один пример. Нам приходится говорить детям о чести школы. В этом понятии заложен большой воспитательный смысл, но только в том случае, если есть коллектив школы, если наши ученики гордятся этим коллективом, если, наконец, у школы есть лицо, задачи, перспективы. При желании все это можно создать, и тогда понятие о школьной чести явится само собой. А теперь? Мы повторяем слова инструкции, а сами не убеждены в том, что делается это с пользой. И как тут снова не вспомнить Ушинского, который писал, что, приучая детей слушать высокие слова нравственности, смысл которых ими не понят, не прочувствован, учитель приготовляет лицемеров, «которым тем удобнее иметь пороки, что вы дали им ширмы для закрытия этих пороков».

— Это верно, но как же быть? — раздался взволнованный голос Натальи Николаевны.

— Как быть? — переспросил Константин Семенович. — По-моему, каждый из нас обязан поставить этот вопрос перед своей совестью и ясно ответить на него. Если мы не знаем или не понимаем Макаренко, то нужно узнать и понять! А если выяснится, что кто-то не принимает его, то ему следует покинуть школу.

Собрание загудело. Видимо, такая постановка вопроса задела многих. Константин Семенович выждал, взглянул на директора и более спокойно, чем раньше, продолжал:

— Я не случайно цитировал Ушинского. Макаренко появился не на пустом месте, но он жил в советское, время и разрабатывал на практике педагогику Ушинского под определенным политическим углом, открыто заявляя, что советские педагоги не могут просто воспитывать человека, а обязаны при этом ставить перед собой определенную политическую цель. Кстати сказать, и Ушинский говорил, что если мы хотим достигнуть какой-нибудь цели воспитания, то должны прежде всего осознать эту цель. Поэтому и выражение Ушинского — воспитать «человека в человеке» — нам нужно понимать современно: «воспитать коммуниста в человеке». Цель у нас очень ясная, товарищи, и задачи определенные, и учителя, каждый в отдельности, способные, любящие свое дело. Надо, чтобы мы в кратчайший срок превратились в единый, сцементированный общей ясной целью коллектив.

Кто-то сказал «правильно», кто-то захлопал.

Константин Семенович нагнулся к разбросанным на столе листочкам и, пока собрание шумело, разыскал среди них еще один.

— Товарищи! Я призываю вас не бояться самокритики, а по-большевистски, откровенно и прямо поговорить сегодня на эту главную для нас тему. Вопросы воспитания не терпят никакого разброда. Мы не имеем права выпускать брак. Нельзя закрывать глаза на недостатки, ссылаться на семью, на улицу. Нельзя свои грехи маскировать хорошей успеваемостью. Пятерки еще не доказывают, что мы воспитываем «коммуниста в человеке». Воспитательную работу очень трудно контролировать, и только мы сами в повседневной жизни можем выяснить наши недостатки и помогать друг другу… На этом я закончу свое затянувшееся выступление.

Некоторое время стояла тишина. Учителя переглядывались, и хотя многим хотелось поговорить, но никто не решался начать первый. И вдруг слово взяла Василиса Антоновна. Слегка побледнев, она встала, поднесла к глазам пенсне и, пристально посмотрев на воспитательницу восьмого «б» класса Лидию Андреевну Орешкину, которая бросила реплику «Человек — предмет воспитания», взволнованно начала:

— С чувством большого интереса слушала я выступление Константина Семеновича. Это чувство было вызвано тем, что вообще всегда любопытно послушать нового человека, выступающего в коллективе, а, во-вторых, тем, что многие мысли, высказанные им здесь, волнуют меня уже давно, и я почти уверена, что волнуют они не одну меня. Мы, товарищи, называемся школой имени Ушинского. А почему? Спросите любую из наших девочек, кто такой Ушинский, и, в лучшем случае, она ответит так: «А это был такой знаменитый учитель, он писал для малышей разные сказки». И только. Про Макаренко мы слышали, конечно, больше, но многие продолжают считать, что раз он воспитывал беспризорников и правонарушителей, то честь ему и хвала, но нам с ним не по дороге. Ведь у нас дети нормальные. Их не надо перевоспитывать. Их надо воспитывать. А как? Вот, например, растут эгоисты. И таких немало. Что с ними делать? Стыдить, упрашивать, уговаривать, запрещать или просто не замечать? Конечно, мы, педагоги, не сидим сложа руки. Мучаемся, ломаем голову, применяем всякие меры, кроме одной… Как раз той, которую рекомендует Макаренко. Действовать через коллектив, организовать советское воспитание при помощи единого, влиятельного коллектива. И такой коллектив Макаренко прежде всего хотел видеть в школе, где организованы все воспитательные процессы, где каждый член этого коллектива чувствует свою зависимость от всего коллектива и должен быть предан интересам коллектива, дорожить его интересами. «Могучая сила детского коллектива — могущества почти непревзойденного»… Так учит нас Макаренко, и это не теоретические измышления, а проверенное на опыте положение. Вот куда мы должны стремиться… Особенно мы, коммунисты.

— Василиса Антоновна, разве у нас нет коллектива? — с упреком спросила Варвара Тимофеевна.

— Что называть коллективом, Варвара Тимофеевна. Я убеждена, что настоящий советский коллектив должен иметь перспективы, традиции, решать какие-то вопросы своей внутренней жизни…

— А кто же их решает у нас?

— Мы решаем, Варвара Тимофеевна. Мы — начальство! Мы детей за ручку водим, опекаем, мы за них резолюции пишем, речи им составляем… Правда, нужно быть справедливым. В некоторых классах есть коллективы, и неплохие, но общешкольный коллектив наш оставляет желать лучшего, чтобы не сказать больше. Константин Семенович в своем выступлении не называл фамилий. Я хочу исправить эту его неуместную, в данном случае, деликатность. Вот, например, Лидия Андреевна. Она ведет восьмой «б», класс. Куда она его ведет, — боюсь, что она и сама этого не знает толком. Готовит девочек к жизни и забывает, что они уже живут, что жизнь эта имеет свои права и свои потребности. Так, кажется, сказал Ушинский? — обратилась она к Константину Семеновичу.

— Не помню, — с улыбкой ответил он.

Ему нравилось, что эта обычно молчаливая, сдержанная женщина выступила после него и заговорила так откровенно, даже резко.

— Лидия Андреевна, — продолжала Василиса Антоновна, — довольно своеобразно поняла разделение школы и скатывается на позиции… только не обижайтесь на меня, — сказала она в сторону пунцовой от смущения и обиды учительницы, — скатывается на позиции классной дамы института для благородных девиц. Она решительно отгораживает от жизни своих воспитанниц и создает какой-то ей одной известный идеал скромности, чистоты, святой наивности… И даже не понимает, что вместо этого она приучает девочек лгать, притворяться, лицемерить… Да, да! Я уж давно наблюдаю. Они со мной откровенны, и ваши беседы мне известны…

— Василиса Антоновна, вы говорите не по существу доклада, — заметила Софья Борисовна.

— То есть как не по существу? Вы думаете, что нас интересуют только проценты успеваемости? Нет, нас не меньше интересует воспитательская работа всех преподавателей, и ваша в том числе.

— Я не воспитатель.

— Как это не воспитатель? У вас такой предмет — Конституция! Вы направляете сознание детей, формируете его больше, чем кто-нибудь другой. Я, математик, и то на своих уроках думаю о воспитании, а уж вы тем более должны об этом думать. Куда же вы направляете сознание детей, Софья Борисовна? Какие качества воспитываете у них?..

Все с изумлением слушали Василису Антоновну. Никогда еще она не выступала так резко, горячо и прямо. Не считаясь с тем, что она задевает самолюбие и обижает своих товарищей, Василиса Антоновна приводила примеры формализма в учебно-воспитательной работе, называла фамилии.

«Уж не собирается ли она перейти работать в другую школу?» — промелькнуло в голове Натальи Захаровны.

Но это было не так. Уходить она никуда не собиралась, а молчала до сих пор лишь потому, что такое выступление, как ей казалось, никакой пользы не принесет и ничего, кроме раздражения, не вызовет. Появление Константина Семеновича, его разговоры в учительской, сегодняшняя речь окрылили учительницу. Она давно и много думала о «педагогическом чуде Макаренко», прочла всю литературу о нем и поняла, какое сильное оружие дает он в руки советских педагогов.

Наталья Захаровна переживала сложное чувство. С одной стороны, все, о чем говорили Константин Семенович и Василиса Антоновна, имело прямое отношение к ней, и она, как руководитель школы, несла ответственность за все недостатки, с другой стороны, ей было радостно. Она чувствовала явный перелом и видела, что жизнь может пойти по-другому, если сегодняшние выступления будут поддержаны и закреплены на деле. Она не сомневалась, что Константина Семеновича выберут секретарем, и это будет как раз тот помощник, которого ей так не хватало. И вот, кажется, намечается дельный, надежный актив…

— Текучка нас заедает, — говорила уже Анна Васильевича. — Все мы были молоды, все горели, начиная работать, хотели что-то свершить и… стоп! Сегодня — уроки, проверка тетрадей, подготовка… Завтра снова: уроки, проверка тетрадей, подготовка. Все расписано, распределено, заранее размечено, и такая, знаете ли, ритмичность жизни… А кроме того, у некоторых, набивших себе по молодости лет шишки, и руки опустились. Вот, например, Наталья Николаевна! Обожглась она в десятом классе…

— Нет, нет… наоборот! Я рук не опустила! — горячо запротестовала та.

— Тем лучше… А могло случиться иначе. По неопытности не сумела поставить себя, найти верный подход и, пожалуйста… Начинается разочарование, может быть, даже раздражение… и прощай мечты! Я согласна с Константином Семеновичем. Мы недооцениваем Макаренко и должны потрудиться, чтобы познакомиться с ним основательно. Многие школы уже это делают. Механически переносить все… это было бы неверно, но принципы его применимы и в общих школах. Надо пробовать, дерзать, рисковать. Права Василиса Антоновна, когда говорит, что девочки не знают, кто такой Ушинский. Они должны гордиться и называть себя «ушинцами»… Надо что-то придумать. Сборы, что ли, провести или, день рождения его справлять… Не знаю…

— Престольный праздник устроить, — с усмешкой сказала Варвара Тимофеевна.

— Предложите что-нибудь более удачное, и я первая порадуюсь, — ответила Анна Васильевна. — Но главный вопрос, — я о нем давно думаю, — самостоятельность! Ведь на самом деле, мы их до десятого класса за ручку водим. Никуда это не годится, товарищи воспитатели. Пускай они учатся мыслить, говорить, делать, пускай учатся жить и бороться… Они все могут, если захотят. Лидия Андреевна не одна грешит такой опекой. Мне очень нравится, как ведет свой класс Константин Семенович. Сколько мы возились с ними! Постоянные жалобы. А сейчас? Смотрите, какая там пошла работа… Активность, инициатива. Есть, конечно, и недостатки, но девочки преодолеют их. Дайте детям самостоятельность, требуйте с них и руководите. Я даже думаю, что иногда нужно сознательно создавать кое-какие трудности, чтобы они учились преодолевать их.

— Верно, — сказал Константин Семенович.

— А неумелые мамы и папы не так уж страшны, когда есть крепкий коллектив, и никакая «улица» не собьет тогда ребят с толку. Наоборот. Они будут сами наводить порядок на улице.

Один за другим учителя брали слово и, в зависимости от характера, говорили то резко и горячо, то мягко и добродушно, но все выступления были содержательны и во всех выступлениях звучало искреннее желание поднять воспитательскую работу.

Собрание затянулось за полночь. Когда часы пробили половину первого, слово взяла Наталья Захаровна.

— Я вас долго не задержу, товарищи! — начала она, как всегда, бодрым тоном. — Всем известно, что самая существенная, самая человечественная потребность в человеке есть потребность к совершенствованию и развитию… Это лишний раз и доказано было сегодня. Все мы не удовлетворены воспитательской работой в нашей школе, в том числе и я. Все мы хотим избежать брака в своей работе, но у нас действительно не было единой линии. И очень хорошо, что Константин Семенович и другие товарищи подняли этот вопрос в такой непримиримой форме. Замалчивать, замазывать недостатки — преступление с нашей стороны. Партия доверила нам самое дорогое, самое ценное — будущее нашей Родины и мы не имеем права проходить мимо самых незначительных ошибок. К сожалению, отсутствие ясной линии в вопросах воспитания наблюдается не только у нас. Мы сталкиваемся с этим и выше. Но это, конечно, не снимает с нас ответственности. Макаренко жил и работал в трудной обстановке. Враги мешали ему, травили, преследовали, но он был убежденным педагогом, твердо вел свою линию и победил. Перед нами не стоят такие препятствия, и трудности у нас другие, главным образом внутренние. С ними мы, надеюсь, справимся. Общешкольного коллектива, в полном смысле этого слова, у нас, пожалуй, нет. Согласна и с примером, который привел Константин Семенович. Вчера ко мне подходит Аля Блинова — наша лучшая лыжница — и просит разрешения выступить нынче в команде другой школы, где учится ее двоюродная сестра. Это очень грустно, товарищи, и доказывает, что мы плохо работаем. Понятие о школьной чести для наших школьниц — понятие, лишенное конкретного содержания. Такое положение надо менять. «Ушинцы» должны гордиться своей школой. Пускай это случится не скоро… но направление нам понятно. Давайте примем на вооружение Макаренко, но сначала изучим его оружие, чтобы оно било без промаха, — закончила директор, глядя на Константина Семеновича.

…Выборы прошли быстро. Когда подсчитали бюллетени, то выяснилось, что Константин Семенович выбран секретарем почти единогласно. Вычеркнули его трое. Заместителем секретаря избрали Василису Антоновну.

Двойка

Новый, девятый номер сводки начинался цитатой:

«Сделать как можно более пользы моему Отечеству — вот единственная цель моей жизни».

К. Д. Ушинский

Немного ниже помещена заметка Валентины Викентьевны. Преподавательница физкультуры любила писать, и ее статьи появлялись в стенгазетах всех классов.

«Не забывайте, что:

…Если мы выработаем в себе привычку работать систематически, без срывов, без штурмовщины, жизнь будет во много раз интересней.

…Если создать себе режим дня и строго придерживаться его: вовремя ложиться спать, вставать, заниматься гимнастикой, регулярно питаться, в определенное время учить уроки, читать, то повысится успеваемость, будет укрепляться воля и закаляться здоровье.

…Если вы хотите выработать хорошие качества: жизнерадостность, бодрость, волю к победе и неутомимую жажду к науке, то нужно все это воспитывать и закреплять в школьные годы.

В.»

Дальше шла заметка под названием: «Ум без разума — беда!» (старинная русская пословица).

Пришла зима! Катки открыты! Как приятно, полезно и красиво скользить на коньках! Так бы и каталась с утра до вечера.

Не хочется думать ни о школе, ни об уроках, ни о чем… И я не думаю.

Но вот прошли два часа, назначенных для катка. Стоп-кран! Тормоз! Ни одной минуты больше. Никто меня не гонит, никто не запрещает… Но я сама выработала режим дня, сама за него отвечаю перед собственной совестью. Я сама себе — высший суд!»

В конце стоял шутливый псевдоним: «Очень сознательная девочка». И никто не мог догадаться, кто написал эту заметку. Одни думали, что Катя, другие, — что Лида. На все вопросы Женя с хитрой улыбочкой отвечала: «Редакционная тайна».

— А знаете, девочки, кто это писал? — сказала Нина Шарина и сейчас же ответила: — Это писал Константин Семенович!

Предположение вызвало взрыв смеха, и тайна осталась тайной.

Дальше шли заметки по обычной форме, начинавшиеся с фамилий:

Аксенова Т. — Не снимает своей подписи под «Обещанием» и, будучи больной, решила заниматься и не отставать от нас. Девочки! Наш священный долг — ей помочь, как только можем. Нина Косинская, пользуясь правом близкой дружбы, никому не уступила это дело. Мы согласились, но с условием: если будет трудно, она должна немедленно потребовать поддержку.

Тихонова Л. — Посмотрите в ее дневник, и вы убедитесь, что она стоит того, чтобы ее похвалить. — Молодец, Лариса! Не успокаивайся на достигнутом и докажи своей маме, что из тебя выйдет толк. Мы в этом никогда не сомневались.

Иванова Е. — Опоздала в райком комсомола на двадцать минут. А не ты ли, Катя, говорила, что всякий, руководитель должен действовать личным примером? Хорош пример — нечего сказать!

Ерофеева Н. — Сообщаем тебе одну хорошую примету, о которой ты, вероятно, еще не слышала. Примета такая: если не верить никаким приметам, то никогда не случится того, что не должно случиться. Представляешь?

Смирнова Е. — Когда староста нарушает школьные правила и на уроках переговаривается или переписывается, — это называется злоупотреблением должностным положением. В следующий раз мы будем публиковать твои записочки.

Крылова М. — Сообщаем тебе самый лучший рецепт «Секрета молодости»: берется обыкновенное мыло, ежедневно утром и вечером намыливаются лицо и руки, затем смываются, но не спиртом, а обыкновенной, лучше холодной, водой, и насухо вытираются полотенцем. Кожа от этого способа делается гладкой, эластичной, а главное, чистой и здоровой.

Девочки! Не забывайте про новогодний вечер! Клара и Лида внесли очень ценные предложения. Думайте, спрашивайте, ищите и вносите предложения!

Сделаем наш вечер самым интересным, веселым и содержательным. Оставим школе о себе хорошее воспоминание.

ТРОЙКА

Девятый номер понравился всем. Особенно приятным было то, что в сводке оказались Женя и Катя. Это говорило о том, что в «тройке» здоровые, взыскательные отношения не только к другим, но и к себе.

После каждой заметки всегда оставлялось свободное место, куда «виновница» могла что-нибудь написать.

Под первой заметкой Нина Косинская написала.

«Никакой помощи мне не надо. Я справлюсь. Таня просила передать всем привет. Температура у нее нормальная».

Лариса Тихонова написала коротко:

«Я и сама не сомневалась».

Катя написала раньше, чем повесили сводку:

«Я виновата, девочки, но Конст. Сем. советовал нам воспитывать в себе чувство времени. Это важно и интересно. Потом я расскажу, как».

Надя долго думала, советовалась с Аней и, наконец, написала:

«Если я одна во всей школе верю некоторым приметам, то, значит, я какая-то особенная. В другой раз воздержусь».

Женя написала так:

«Я не оправдываюсь, но иногда очень трудно удержаться».

Ответила на этот раз и Крылова: «Спасибо за совет».

Прочитавшие сводку первым делом хвалили Тамару, но она сидела надутая и делала вид, что занята повторением урока. Никто не знал, что она поспорила с Катей и Женей и осталась при особом мнении по поводу двух заметок: о Ерофеевой и Крыловой. В первоначальном виде они были написаны так:

«Ерофеева Н. — Сообщаем тебе еще две приметы, которые ты, наверно, не знаешь. 1. Если ты идешь по делу и тебя перегоняет темная машина, это плохо, а если светлая, то хорошо. Встречных машин не считают. Представляешь?.. 2. Если ты надела утром ботинки задом наперед, то это хорошо, а если забыла дома голову, то еще лучше. Представляешь?

Крылова М. — К сведению! Сообщаем еще один рецепт. Резиновым клеем густо намазывается совершенно сухая кожа на лице и по высыхании раскрашивается любыми красками, по желанию. При данном способе кожа не стягивается, а клей легко смывается бензином».

В таком виде заметки не понравились ни Кате, ни Жене, и они решительно запротестовали.

— Нет. Это нехорошо получилось, Тамара. Грубо, да и не остроумно. Нельзя так со своими товарищами, — сказала Катя.

— Правильно! По-топорному! — поддержала Женя.

Тамара горячо спорила, доказывала, что это настоящая, чуть ли не щедринская сатира, но, в конце концов, ей пришлось уступить.

Сейчас Тамара бездумно смотрела в открытый учебник и прислушивалась к тому, что говорят подруги о сводке. Ей, конечно, были приятны похвалы, но авторское самолюбие еще не примирилось с переделками, и она злилась, представляя, как бы все смеялись над Ерофеевой и Крыловой, если бы заметки были помещены в первоначальном виде.

Сразу после звонка в класс вбежали запыхавшиеся и взволнованные Надя и Катя.

— Девочки! Внимание! Потрясающая новость! Вы себе даже представить не можете! — крикнула Надя, но Катя не дала договорить и, отстранив ее, встала за учительский стол.

— Тише! Василиса Антоновна вышла из учительской, — предупредила она. — Интересная новость. Константина Семеновича выбрали секретарем…

Надя думала, что это сообщение вызовет бурную реакцию, но ничего не случилось. Все оставались на своих местах и спокойно ждали, что они скажут еще.

— И это вся твоя новость? — спросила Клара.

— Да как вы не понимаете?! — прижав к груди руки, начала Надя.

— А что ты кричишь? — прервала ее Нина. — Ну выбрали — выбрали. Хорошо сделали.

— Да как вы не понимаете! Он же наш классный руководитель!

— Ну, так что? — спросила Клара.

— Как что? Скажи им, Катя. Они не понимают…

— Девочки! Ахать и охать, конечно, незачем, но если Константин Семенович стал секретарем школьной партийной организации, это для нас имеет значение. Он же теперь во всем должен быть образцом и примером. Уж будьте уверены, что теперь он к нам, ох, как повысит требования. Будет добиваться всеми силами, чтобы класс наш стал образцовым.

— Не понимаю, чего вы обрадовались? — возмутилась Аня. — Теперь он будет много занят, и нам же хуже.

— Да мы вовсе не обрадовались. Мы удивились… — начала оправдываться Надя, но снова Катя не дала ей договорить:

— Девочки, я вас и хотела предупредить. Он будет занят, и нам теперь придется все самим… Во-первых, вечер…

В этот момент открылась дверь и вошла Василиса Антоновна. Она подождала, пока Иванова и Ерофеева встали за свои парты и установилась полная тишина.

— Здравствуйте, девочки! — необычно весело сказала она. — Садитесь, пожалуйста!

Привычным движением она вытянула из бокового кармана пенсне, раскрыла журнал и села за стол. На лице у нее играла несвойственная ей, чуть заметная улыбка.

Катя переглянулась с Женей, и обе одновременно пожали плечами.

— Холопова! Мне кажется, я давно вас не спрашивала. Идите к доске. Остальные возьмите тетради. Решать будете все. Кто решит первый, — сообщит.

Она продиктовала сложную задачу и подошла к сводке. Пока девушки решали, Василиса Антоновна успела ее прочитать и вернулась на место.

— Василиса Антоновна, я решила, — сказала вскоре Тихонова, боясь, чтобы ее не опередили.

— Дайте сюда.

Получив тетрадь, учительница пробежала глазами написанное, затем взглянула на доску. Отвечающая решала задачу другим способом, но где-то сделала ошибку и, спохватившись, искала ее. Василиса Антоновна откинулась на спинку стула, чего тоже никогда не делала, и ждала. Наконец, Клара нашла ошибку, быстро стерла и принялась писать снова. — Давно бы так… Кто еще решил?

— Я, — ответила Светлана.

— Ну-ка, покажите.

Светлана решила задачу тем же способом, что и Холопова. Через пять-шесть минут задачу решили все, и Василиса Антоновна продиктовала новую. Лариса опять опередила всех, причем решила задачу иным способом, чем большинство.

Несмотря на то, что в жизни Лариса не блистала ни умом, ни сообразительностью, математика ей давалась легко. Раньше это казалось странным, но сейчас уже все привыкли к этому и не удивлялись.

— Ну, хорошо. Довольно, Холопова, — сказала учительница, когда Клара решила задачу. — Я вам поставлю пять, Тихоновой тоже пять.

Возвращаясь на место и проходя мимо склонившейся над столом учительницы, Клара сделала жест над ее головой, как бы погладив Василису Антоновну по волосам.

— Смирнова!

Женя направилась к доске, но Василиса Антоновна остановила ее.

— Нет, нет, оставайтесь на месте… Скажите мне, пожалуйста, почему под вашим «Обещанием» нет подписи Беловой?

— Василиса Антоновна, вы лучше спросите ее, — смущенно сказала Женя.

— У нее я тоже спрошу. Но сейчас меня интересует ваше мнение. Мнение коллектива.

— А мы это не обсуждали…

— Почему?

— Обещание мы дали добровольно, Василиса Антоновна, ну, а если она не хочет… Мы же не можем ее заставить!

— Хорошо. Садитесь. Белова! Мне бы очень хотелось знать, почему вы не подписали коллективное обещание.

— Я в этом не нуждаюсь, Василиса Антоновна, — ответила Валя, глядя прямо в глаза учительнице.

— Ничего не понимаю. Что это за ответ? Нуждаюсь, не нуждаюсь, — недовольно сказала Василиса Антоновна. — Нельзя ли выразить свою мысль ясней?

— Пожалуйста! Я считаю, что это детская игра. Когда я была маленькой, то часто обещала маме хорошо учиться, не шалить… Теперь я достаточно взрослая и могу обойтись без всяких обещаний.

— Теперь я поняла, — сказала математичка и нахмурилась. — Ну, что ж, дело это добровольное, смотрите сами. А сейчас попрошу вас к доске.

Василиса Антоновна подумала и продиктовала, на первый взгляд, простую задачу.

— Решайте все, и, пока не решите, меня не спрашивайте ни о чем.

Белова уверенно начала решать задачу привычным для нее способом. Она исписала полдоски, когда вдруг ей показалось, что кто-то из девушек иронически кашлянул.

В голове мелькнула мысль: «А верно ли я решаю?» Она проверила ход решения сначала, но сомнение не исчезло, и почему-то ей казалось, что она где-то допустила ошибку.

Валя оглянулась. Раньше она могла мгновенно определить по лицам учениц, по выражению их глаз, правильно ли она решает задачу. Но сейчас она встретила полное равнодушие. Тот, кто решал, не подымал от тетрадей глаз, а те, кто уже кончил работать, не обращали внимания на Белову, видимо, не интересуясь результатами ее единоборства с задачей. Валя растерялась и повернулась снова к доске. Сосредоточиться и думать она уже не могла. Теперь она сама себя убедила, что решение неправильно. Не найдя ошибки, она все стерла и начала снова.

«Укрощение строптивой», — услышала она позади себя шепот.

Василиса Антоновна встала и, заглядывая в тетради, пошла между партами.

Потеряв уверенность и не чувствуя за спиной доброжелательности коллектива, Валя сделала ошибку и скоро совсем запуталась. Она бросила решать задачу и, опустив голову, стояла без движения. Вид ее был жалок.

В классе стояла напряженная тишина.

— Ну, что, как у вас дела, Белова? — спросила учительница, возвращаясь к столу.

— Я не могу решить, Василиса Антоновна… Я…

Учительница взглянула на доску и увидела путаное решение задачи.

— Белова, я поражена… Мне очень неприятно, но придется поставить вам двойку. Садитесь.

И она поставила ей, первую за много лет, двойку.

В этот урок Василиса Антоновна спросила еще четверых и всем поставила пятерки. Когда у доски была Рая Логинова, с ней произошло что-то очень похожее на случай с Беловой. Решая задачу правильно, она вдруг остановилась…

— Что, там у вас? — спросила Василиса Антоновна, но Рая, оглянувшись, успела увидеть одобрительный кивок Ларисы.

— Нет… я просто проверяла, — ответила она и уверенно застучала мелом по доске.

Незадолго до конца урока Василиса Антоновна взглянула на часы и заторопилась. Продиктовав несколько задач на дом, она захлопнула журнал и, показав пальцем на сводку, одобрительно сказала:

— Это хорошо, Иванова, что вы и о себе не забываете!

— Мы думаем, что к себе надо быть строже, чем к другим, Василиса Антоновна.

— Это верно!

В большую перемену Катя встретила Константина Семеновича.

— Иванова, вы мне нужны, — сказал он девушке. — Пройдемте куда-нибудь.

Катя оставила своих подруг, с которыми прогуливалась в коридоре, и пошла рядом с учителем.

— Что такое произошло у вас сегодня?

— На тригонометрии? — догадалась Катя.

— Да. Мне Василиса Антоновна рассказывала, но признаться, я не разобрался. Что случилось с Беловой?

— Мы и сами не понимаем, Константин Семенович. Решала она правильно, а потом все стерла и запуталась. Мы даже думали сначала, что она это нарочно. Она ведь такая… Может назло что-нибудь сделать.

— Назло себе? — недоверчиво спросил учитель. — Ну, а что она сама говорит?

— В том-то и дело, что ничего не говорит. Последнее время она совсем нас сторонится…

Они спустились во второй этаж и зашли в пионерскую комнату. Здесь было оживленно, но сравнительно тихо. Сели за свободный столик у окна.

— Что же все-таки происходит с Беловой? — вернулся к прерванному разговору учитель.

— По-моему, с ней все хуже и хуже, Константин Семенович. Никто с Валей теперь не дружит, и вообще она словно чужая.

— Надо что-то делать, Катюша… — задумчиво произнес Константин Семенович.

Катюшей он назвал ее впервые. От удовольствия Иванова покраснела и «расплылась до ушей», как любила выражаться Женя. Она сочувственно вздохнула, достала из кармана платок и вытерла зачем-то губы.

— Мы думали, Константин Семенович, — сказала она. — Есть такое предложение… Сходить к ней домой и поговорить, как ни в чем не бывало. Дать ей какое-нибудь общественное поручение… Что-нибудь для вечера или с кем-нибудь позаниматься. Мы сейчас делаем так: если кто-нибудь получил тройку, то прикрепляем общественного помощника до тех пор, пока девочка не исправит эту тройку. Тамара, например, целый экзамен устраивает на дому. Гоняет по всему предмету… А кроме того, выясняет у родителей: что, почему и как? Рассказывает про «Обещание» и берет слово, что родители будут содействовать.

— Так вы хотите Белову прикрепить к отстающей? — спросил он.

— Да. Прикрепить… или как-нибудь по-другому…

— Мысль правильная. Это будет выражением доверия коллектива… А что, если предложить ей шефство? В восьмом классе есть две девочки. Отцы их погибли на войне. Они отстают по всем предметам, и им нужно помочь…

— Есть! Так мы и сделаем! — почти по-военному ответила Катя. — Ну, а если и это не поможет?

— Тогда надо поставить вопрос на собрании. Когда вы намечали собрание по поводу вечера?

— В субботу. А что мы можем с ней сделать, Константин Семенович. Она не комсомолка, и вообще…

— А вот собрание и решит.

— Собрание? — удивилась Катя. — Ну, не знаю… Проработают ее, конечно, с песочком.

— На собрании, Катюша, люди ведут себя совсем иначе, чем в другое время… Будут серьезные предложения, и я уверен, что вы найдете правильный выход… Теперь второй вопрос. В конце января исполняется сорок лет работы в школе Василия Васильевича. Официальный юбилей состоится в конце учебного года, и пока об этом никто ничего не знает. Я просил Наталью Захаровну никому не говорить…

— А почему?

— Мне казалось, что, может быть, вы сами захотите что-нибудь сделать?

— Константин Семенович! — обрадовалась Катя. — Конечно, мы сами сделаем! Как это вы хорошо придумали! По нашей инициативе и неожиданно… Значит, можно? Вы передаете в наши руки юбилей…

— А по силам ли вам и организация вечера и юбилей? Не отразится ли это на учении? Давайте-ка условимся так: ни я, ни Наталья Захаровна вмешиваться не будем до тех пор, пока… вы сами понимаете до каких пор! Берите на себя инициативу и действуйте. Свяжитесь с девятым и восьмым классами. Выберите комиссию и дружно принимайтесь за подготовку. Но!.. — сказал он и поднял палец кверху: — Никаких подарков!

— Как же без подарков? — разочарованно протянула Катя. — Сорок лет работы! Только подумать…

— Никаких подарков по подписным листам, — повторил Константин Семенович. — Если вы сумеете сами, своими силами что-нибудь заработать, — это другое дело.

— Как своими силами? Где? А как же уроки?.. Разве на каникулах… да?

— Пускай так, — согласился учитель.

— А что мы можем? Снег разгребать, катки чистить…

— Вот, вот. Снег — это хорошо. Здоровая, приятная работа.

— А будут платить?

— Немного, но будут… Дорог не подарок, а дорога память, — ответил учитель. — Теперь, Катюша, я вам скажу вот что… Подготовка к юбилею поможет вам объединить старшие классы одной целью, общей задачей. Это очень и очень важно. Не забывайте об этом. Вы комсомольцы, а живете оторванно друг от друга. Только на собраниях и встречаетесь. С Мельниковой я поговорю обо всем сам.

Лена Мельникова — секретарь комсомольской организации школы — училась в девятом классе.

— Я понимаю, Константин Семенович… Но только пускай это будет секрет. Хорошо? Вы представляете, как это интересно! Никто ничего не знает и вдруг… бах! юбилей.

— Согласен. Пускай будет секрет, — с улыбкой сказал классный воспитатель.

Взволнованная интересной новостью, Катя торопливо вышла из пионерской комнаты и отправилась на розыски Тамары и Жени.

В коридоре к Константину Семеновичу подошла Вера Гавриловна, дежурившая во втором этаже. Эта пожилая, опытная преподавательница географии пользовалась уважением всех учителей. Руководила она пятым «б» классом.

— Константин Семенович, я хотела бы с вами поговорить, — обратилась она с добродушной улыбкой.

— Я слушаю вас, Вера Гавриловна.

— Здесь?.. А, впрочем, можно и здесь. Разговор небольшой, — согласилась учительница. — Вы сейчас наш политический руководитель… А кроме того, среди учителей ходит слух, что вы обладаете волшебной палочкой…

— Первый раз слышу о такой…

— Упорный слух! — со смехом подтвердила она. — Ну как же… Получил трудный класс, а трудностей не оказалось… Разве это не странно? Вот и говорят, что вы свои трудности с помощью волшебной палочки устраняете.

— Вера Гавриловна, я еще не совсем уяснил, что называют учителя трудностями. Нет ли тут путаницы. Одно дело — конфликты. Конфликты неизбежны всегда и везде. Без конфликтов нет жизни. А трудности?.. Это совсем другое… У вас что-нибудь случилось? — спросил Константин Семенович и, видя, что улыбка сошла с лица учительницы, прибавил: — Вы в затруднении?

— Да. У меня случился довольно неприятный конфликт, как вы говорите… И, честно говоря, я не знаю, как мне поступить.

В конце коридора они повернули и, тем же прогулочным шагом, пошли назад.

— Класс у меня намного больше вашего… Сорок два человека, — начала Вера Гавриловна. — И возраст самый беспокойный. Пятые, шестые классы — самые трудные. Но я не жалуюсь. Я с ними справляюсь, и дисциплина у меня неплохая… Но есть у меня одна девчонка. Ужасно избалована родителями, дерзкая… Три дня тому назад она мне что-то нагрубила, и я не сдержалась. Я сказала ей примерно так: «Уходи из школы, и можешь больше не приходить»… И вот, представьте… Она с вызывающим видом мне ответила: «Хорошо… Но теперь вы за мной придете»… И ушла. Ушла и вот уже третий день не приходит, — рассказала учительница и, немного помолчав, продолжала: — Не знаю теперь, что и делать. Вызвать родителей — бесполезно. Передать это дело Наталье Захаровне?.. Что вы скажете, Константин Семенович?

— Скажу, что эта девочка очень хорошо знает закон об обязательном обучении, а вы о нем забыли.

— Да, да… Это верно. Дети все знают и понимают. Ставишь ей двойку, она заявляет: «Пожалуйста… вам же хуже. Процент снижаете»…

Гуляющие впереди девочки оглянулись, и Вера Гавриловна замолчала. Некоторое время шли молча.

— Положение создалось нелепое, — снова заговорила учительница, когда девочки свернули на лестницу. — Похоже, что мне и в самом деле придется идти к ней просить прощения и уговаривать вернуться в школу…

Константин Семенович продолжал молчать. Разговор о «волшебной палочке» неприятно поразил его. Было досадно, что в учительском коллективе многие не понимают и не хотят разобраться, почему у него нет тех трудностей, на которые жалуются другие учителя. А разве дело только в том, что в классе пятнадцать человек? Ему удалось быстро организовать коллектив класса и дать ему нужное направление. Он не кричит на детей, не уговаривает… Он руководит. Неужели опыт Макаренко не достаточно убедителен? Неужели так трудно осмыслить основу его принципов и творчески применять в работе? А ведь все дело в этом. Опыт Макаренко — это и есть та «волшебная палочка», которая может оказаться в руках любого советского учителя.

— Вера Гавриловна, я думаю, что такие конфликты в разных вариантах будут повторяться, — заговорил Константин Семенович, видя, что Вера Гавриловна сказала все и ждет его совета. — Причина простая. Право на образование у нас превратили в принудительную обязанность. А если обязанность, — значит, надо заставить. В этом наши трудности. Трудности учителей. Мы должны найти какие-то формы работы, чтобы преодолеть сопротивление детей… Но это вопрос особый. Что касается волшебной палочки, то можно применить ее и в вашем случае. Коллектив детей вашего класса как отнесся к этому?

— Не знаю. Я им не даю отчета в своих поступках…

— Тогда я советую вам обратиться к директору и принять административные меры… Простите, мне нужно идти…

С последними словами Константин Семенович ускорил шаги и направился в учительскую.

Посещение

Дед сидел у стола с книгой и, держа наготове палец, сосредоточенно сопел. Очки он опустил на кончик носа, и со стороны трудно было понять, спит старик или читает. Недавно он медленно листал страницы, разглядывая картинки, но вдруг остановился. Его заинтересовала случайно прочитанная фраза, и он хотел понять ее смысл.

«Вычислить предельный угол полного внутреннего отражения для кварца; скипидара; льда?»

Отец в одежде молча лежал на кровати, глядя в потолок. Ему предстояло вскоре идти на дежурство, и он отдыхал. Валя ходила по комнате, разыскивая учебник. Она уже несколько раз перекладывала лежавшую на полу стопку книг, заглядывала под кровать, под стол. По пути включила громкоговоритель. Передавали концерт симфонической музыки.

Из приоткрытых ящиков комода торчали какие-то вещи. Машинально выдвинув один из ящиков, она взглянула на помятое белье и с досадой подумала: «Очумела! Как он сюда может попасть?.. Хотя у нас все возможно!»

Как всегда, в отсутствии уюта и порядка Валя винила мать, считая совершенно естественным, что она сама палец о палец не ударила, чтобы как-то это изменить.

Случайно взгляд ее упал на страницу раскрытой перед дедом книги.

— Дедушка, кто тебе позволил взять! — с раздражением сказала она, отбирая учебник. — Я ищу, ищу…

Дед повернул голову и с минуту молча смотрел поверх очков на разгневанную внучку. Он был туговат на ухо и не всегда слышал, что говорят. Сообразив, что книгу ему не вернут, он взял со стола другую и углубился в рассматривание карт.

Облокотившись о рояль, Валя раскрыла учебник. Она боялась, что завтра ее спросят, и решила освежить в памяти урок. Теперь придется много заниматься. Ей казалось, что после сегодняшней двойки и тройки по литературе слава первой ученицы может пошатнуться, и пока не поздно, пока она не скатилась на «посредственную», нужно готовить уроки.

Сегодня после урока тригонометрии был момент, когда в душе ее появилось отчаяние, и Валя почувствовала свое одиночество. Захотелось обратиться ко всем девочкам, попросить извинения и снова почувствовать себя в классе уверенно и спокойно. Ведь не побоялась же Аня признать тогда свою ошибку, и это было совсем не стыдно, не унизительно. Девочки одобрили ее поступок и стали относиться к ней не хуже, а даже лучше, чем прежде.

Может быть, Валя и поборола бы свою гордость, если бы не встретила Марину Леопольдовну. Узнав о двойке, преподавательница пожала плечами и не без возмущения пообещала все выяснить и поговорить с директором.

Матери Валя ничего не сказала о двойке, зная, что придется выслушать много жалостливых слов. Сочувствие матери раздражало и было ей неприятно. О чем бы ни говорила мать, она обязательно кончала разговор слезливыми попреками, жалобами на разные трудности, и, в конце концов, получалось, что сочувствовать нужно ей, а не Вале.

Вернувшись сейчас из кухни, мать вытерла руки, сердито взглянула на дочь и лежащего мужа и села к столу готовиться к завтрашним урокам.

— Валя, ты не брала атлас?

— Нет.

— Куда он делся? — спросила она, оглядываясь по сторонам, и увидела его перед стариком. — Папа, ну зачем ты берешь! Дай сюда!

Муж захохотал и закашлялся.

Не понимая причины его смеха, она рассердилась:

— Что тебя разбирает! Трезвый, кажется?!

Тот махнул рукой, встал и, захватив папиросы, вышел в коридор курить.

Дед, шаркая ногами, отправился в угол комнаты, где лежали книги, и, взяв первую попавшуюся под руку, поплелся обратно.

Некоторое время сидели неподвижно. Вернулся отец и снова лег, положив ноги на спинку кровати. Звуки симфонического оркестра все усиливались, мешали сосредоточиться, и Валя уже хотела выключить репродуктор, но в это время мать сказала:

— Валя, выключи радио.

— А мне оно не мешает! — сейчас же ответила та.

— А мне мешает.

С этими словами мать встала, выдернула вилку и вернулась обратно. Проводив ее глазами до стола, Валя включила радио.

— Так! Нашла коса на камень! — пробормотал отец.

— Валентина! — громко и строго сказала мать. — Выключи сейчас же!

— Я хочу слушать музыку.

— Она мне мешает заниматься!

Мать снова подошла к репродуктору и резко выдернула вилку.

— Я тебе всю жизнь отдала! Кормила, поила, одевала, а ты со мной так обращаешься!..

— А что ты кричишь? Разве нельзя разговаривать спокойно, — невозмутимо заметила Валя.

В такие минуты она держала себя, как никогда, спокойно, голоса не повышала, тогда как мать выходила из себя и, не выбирая выражений, начинала выкрикивать обычные упреки:

— Как ты смеешь издеваться надо мной! Я должна заниматься… Для тебя же работаю…

— Никто не заставляет.

— Дрянь! Я последние деньги на тебя трачу. Все здоровье на тебя…

Не в силах удержать слезы, мать выбежала в коридор и, хлопнув дверью, ушла в кухню.

— Валя, как тебе не совестно! — укоризненно покачав головой, сказал дед. — Она же тебе родная мать…

— Вы бы, папаша, не лезли, где вас не спрашивают, — вмешался отец. — Разберемся сами.

Он всегда брал сторону Вали и хотя не поддакивал ей в таких случаях, но в душе был доволен. С женой у него были особые счеты. Частенько он приходил подвыпив, и тогда жена обрушивалась на него, называя «пьяницей», «проходимцем». Этого он ей не мог простить, как не мог простить нетерпимое отношение к его друзьям-собутыльникам.

В коридоре раздался звонок.

— Валя, звонят, — сказал отец.

— Слышу. Не глухая.

— Кажется, к нам.

— Судя по количеству звонков — да, — спокойно подтвердила девушка.

— Папаша, к нам звонят! — крикнул отец.

Дед пошел открывать. Из коридора донеслись девичьи голоса. Отец вскочил и начал застегивать гимнастерку. Валя насторожилась. Услышав свое имя, она подошла к двери и выглянула. В коридоре стояли Катя Иванова, Женя Смирнова и Тамара Кравченко. Это было так неожиданно, что в первый момент Валя растерялась.

— Входите, девочки! — крикнула она, гостеприимно распахивая дверь в комнату. — Раздевайтесь.

— Мы на минуту, — пояснила Тамара, входя вместе с другими в комнату.

— Чего там на минуту… Посидите, чаю попьем, — сказал отец и, наклонясь к уху старика, крикнул: — Папаша, вы бы насчет чаю… или скажите ей…

Тот понимающе закивал головой и, шаркая ногами, направился в коридор.

— Пожалуйста, не беспокойтесь, мы ненадолго, — остановила Катя старика, но он не услышал.

— А меня извините, я на дежурство собираюсь, — поклонился отец и, захватив шинель, вышел.

Наступил момент неловкого молчания. Валя вопросительно смотрела на одноклассниц, не понимая, зачем они пришли, а девушки не знали, как начать разговор.

— Валя, у нас к тебе предложение или просьба, не знаю, как назвать… — сказала Катя.

— Поручение, — вставила Тамара.

— Видишь ли, в чем дело… В восьмом классе есть две девочки. Они отстают, и обидно, если останутся на второй год. Репетиторов они не могут пригласить. Они без отцов. Понимаешь? Отцы их погибли на войне. И вот… Мы решили им помочь. Хотим тебя просить взять над ними шефство и позаниматься в свободное время. Вот и все.

— А почему именно я? — удивилась Валя.

— Тебе легче всех. Учишься ты хорошо, — сказала Женя.

— А двойка, — напомнила Валя.

— Ну, это пустяк! Недоразумение, — успокоила ее Катя. — В следующий раз выправишь.

— Поручений общественных у тебя нет, — прибавила Тамара.

Валя задумалась. Предложение ей показалось заманчивым. Работы не так уж много, но зато класс будет ей благодарен, и это поможет наладить прежние, хорошие отношения с девочками. Однако не кроется ли за этим предложением что-нибудь другое? Почему они вдруг обратились к ней после того, что произошло за последнее время? И почему пришли домой, а не сказали об этом в школе? Может быть, это какой-то хитрый ход или, скорей всего, директор обязала их помириться. Если так, то не следует соглашаться сразу. Надо дать им понять, что она в них не нуждается.

— Не знаю, девочки… — неопределенно ответила Валя. — Надо подумать… с мамой посоветоваться. Вы подождите минутку, я скажу ей. — С этими словами она вышла из комнаты.

— Ну вот… — промолвила Тамара. — «Пришли, понюхали — и пошли прочь».

— Не торопись. Она с мамой посоветуется.

Женя обвела глазами комнату и поморщилась:

— Неуютно как… Все разбросано… По-моему, ни о чем мы здесь не договоримся. Позовем ее гулять. Погода хорошая! — предложила она.

— Тоже идея! — согласилась Тамара.

Скоро вернулась Валя, и сразу же за ней в комнату вошла мать. Она успела умыться и привести себя в порядок.

— Здравствуйте, девочки! Что же вы стоите? Раздевайтесь, посидите! — приветливо сказала она.

— Спасибо. Мы на минуту зашли по делу, а потом хотели прогуляться. Погода хорошая… Валя, ты не пойдешь с нами? — спросила Женя.

— Поздно уж. Какая сейчас прогулка! Валя только недавно за уроки села, — мягко возразила мать и с гордой улыбкой посмотрела на дочь.

Как-никак, а Валя была первой ученицей в классе. Мать считала это своей заслугой и при всяком удобном случае подчеркивала, с каким трудом ей удается создать необходимые условия для дочери.

Как только до Вали дошло, что мать против ее прогулки, она сейчас же потянулась за пальто.

— Знаете, девочки… Я, пожалуй, пойду. Подождите минутку, — сказала Валя и торопливо начала одеваться.

— Валя, куда ты ночью пойдешь?.. А впрочем, как хочешь! — согласилась мать и села к столу.

— Валя, а как вы насчет шефства решили? — спросила Катя, пользуясь присутствием матери.

— Я ничего не имею против, но мама возражает.

— Это что? Относительно шефства? — спросила мать. — Нет, нет! Я категорически против! Какое может быть шефство сейчас? Что вы! Десятый класс! Скоро экзамены на аттестат зрелости. У нее самой столько работы! Я вас очень прошу, девочки, если можно, обойдитесь без Вали. Ей очень трудно. Не думайте, что пятерки даются даром. Я, конечно, со своей стороны помогаю, создаю условия, хотя она этого и не ценит…

— Ну, довольно, мама! — с раздражением остановила ее Валя.

— Мы думали, что Вале самой будет приятно, — сказала Катя. — А желающих у нас найдется сколько угодно. Я думаю, что любая из нашего класса…

— Одним словом, мы не уговариваем, — вмешалась Тамара. — Не хочет — не надо!

— Ну идемте, что ли, — заторопила их Валя.

— Не сердитесь на нее, — сказала мать, провожая уходивших. — Она ни в чем не виновата, но вы сами должны понять…

Девушки спустились по лестнице и вышли на воздух. Переулок был слабо освещен, и в черном небе ярко блестели звезды.

— Пригожая погодка! — сказала Катя, вздохнув всей грудью.

Поравнявшись с Тамарой, она умышленно скользнула ногой и чуть не подшибла ее. Потеряв равновесие, Тамара взмахнула руками, но вывернулась и устояла на ногах.

— Ты это что! — с притворной угрозой сказала она. Катя согнулась, выставила вперед руки и начала отступать.

— Я нечаянно… верно, нечаянно, — со смехом говорила она.

Тамара видела, что за спиной Кати большая куча снега. По-мальчишески наступая и не давая ей оглянуться, она теснила подругу прямо на кучу.

— Ты что-о! Ты на кого руку подняла? — говорила Тамара, нанося частые, как в боксе, удары.

Неожиданно, с криком «куча мала!», сзади на нее налетела Женя, толкнула на Катю, и все трое упали в снег.

Валя с улыбкой наблюдала. Она бы с удовольствием приняла участие в этой возне, но между ними лежала пропасть недавних обид, недоразумений, а мостик, перекинутый подругами, она отвергла. Одним взмахом отбросить все, забыть и примириться с положением покоренной Валя не могла. Она только что настроила мать и, сославшись на нее, отказалась от предложения девочек, думая, что они будут ее уговаривать еще.

Основательно перевалявшись в снегу, а затем отряхнув друг друга, девушки взялись под руки и медленно пошли по дороге. В эти часы езды здесь было мало и никто не мешал гулять.

— А знаете что, девочки? — сказала Тамара. — Вечер у нас получится — что надо! Предложений — туча! Только когда мы это все успеем сделать?

— Ничего — успеем! — успокоила Катя. — Вчера я говорила с Крыловой насчет выступления. Ломается! Не понимаю, кого она изображает?

— Знаменитую певицу, — сказала Женя.

— Все мы кого-то изображаем, — заметила Валя.

— То есть, как все? — удивилась Катя.

— Очень просто. По-моему, все люди стараются казаться не тем, что они есть.

— Ну, например, я кого изображаю? — спросила Катя.

— Откуда я могу знать? У тебя есть свой идеал, и ты стараешься ему подражать.

— Например, кому? — настаивала Катя.

— Ну, отцу или матери…

— Ах вот в чем дело!

Некоторое время шли молча. Снег приятно похрустывал под ногами, и этот звук не в силах был заглушить, шум с проспекта, слабо доносившийся сюда.

— Нет, Валя, я все-таки не согласна! — снова заговорила Катя. — В какой-то степени это и верно. Бессознательно мы иногда подражаем тем, кто нам нравится, но ты говоришь о другом! Ты говоришь — изображаем! А изображать бессознательно нельзя.

— А разве я сказала — бессознательно?

— Значит, сознательно?

— Конечно.

— В корне не согласна. Это значит — врать, фальшивить. Идти наперекор своим убеждениям, притворяться!

— Ну, так что? Так и делают.

— Кто-о?

— Да почти все. Присмотрись получше…

Тамара с Женей молчали, чувствуя, что этот спор не только не примирит их с Беловой, но, наоборот, вызовет еще большее отчуждение и неприязнь.

— Ну что ты мелешь! — возмутилась Катя. — Вот уж не ожидала! Ты же совершеннейшую ерунду говоришь. По-твоему выходит, что все друг другу лгут, притворяются… Да это же политически вредная мысль!

— Подожди, Катя, — остановила ее Тамара. — Ты не дослушала до конца. Вообще-то говоря… Конечно, такие людишки есть! Особенно среди женщин. Напялит всякие файдешины да чернобурки и строит из себя графиню.

— Хе! Это сразу в глаза бросается!

— Ясно! За три километра видно. По походке можно отличить. Каблуки у них высоченные, и коленки от непривычки вперед сгибаются.

— Значит, вы согласны со мной? — спросила Валя.

— На четыре процента! — ответила Тамара. — Не забывай: чтобы изображать кого-нибудь в жизни, нужно иметь талант. Ну, а ты тоже кого-нибудь изображаешь? — Обратилась она к Вале.

— Я? Не знаю. Я еще не выбрала себе подходящей роли. Если бы я могла посмотреть на себя со стороны, тогда мне было бы ясно…

— Нет, ты подумай, что она говорит! — возмущенно перебила Катя. — По ее мнению, у нас нет честных, искренних людей…

— Ну что ты раскипятилась? Совсем не об этом идет разговор. Каждый человек хочет играть какую-то роль в жизни, — сказала Женя и при этом незаметно дернула Катю за пальто, но та уже ничего не замечала.

— Да совсем не то… Она говорит о другом! Валя, скажи ясней свою мысль.

— Я достаточно ясно сказала. Давайте возьмем для примера кого-нибудь из наших девочек, и вы сразу убедитесь, что я права.

— Ну давайте, давайте! — согласилась Тамара. — Кого, например?

— Рая Логинова, — торопливо сказала Валя. — Вы думаете, она всегда такая тихоня? А посмотрите на нее дома! Она только прикидывается такой, а сама хитрая, как лиса.

— Ну уж не знаю… — с сомнением сказала Катя.

— Она подписала ваше «Обещание» потому, что ей выгодно… чтобы не ссориться. А зачем ей наш класс, когда она всегда одиночкой живет? У нее свое на уме. Она только играет в коллективистку, а на самом деле совсем другая…

Пример с Логиновой смутил Катю. Хотя она и не верила Беловой, но и возражать не могла. Действительно, Рая была странной, малопонятной девочкой. Жила как-то особняком, держалась незаметно, училась средне.

Поравнявшись с домом, откуда они вышли, девушки попрощались с Валей и повернули назад.

Настроение было испорчено. Сюда они шли с надеждой выяснить досадное недоразумение и исправить чью-то ошибку, и ничего не вышло. Недоразумение углубилось еще больше.

— Ну вот, — произнесла, наконец, Катя. — Что же это такое, девочки? Плохие мы воспитатели.

— А при чем тут мы? — обиделась Женя. — Просто она безнадежная мещанка…

— Раю зачем-то вспомнила…

— А по-моему, надо взять ее за шиворот и вытрясти из нее всю пыль! — громко сказала Тамара. — Я уже заметила: сколько ее по головке ни гладь, она только хуже…

— Что ты имеешь в виду?

— Проработать на собрании, — ответила Тамара.

Да так, чтобы запомнила. Довольно с ней церемониться! Надо, чтобы она чувствовала, что такое коллектив, и не думала, что в ней кто-то нуждается. Тоже… еще рассуждает о коллективе! Она и в самом деле кого-то играет. Сверхчеловека!

— Подожди, Тамара, — остановила ее Женя. — У тебя все очень просто. С людьми нужно обращаться тонкими инструментами, а не топором.

— С какими людьми? — вскипела Тамара. — С какими? Со своими, с друзьями…

— А она кто? Враг, что ли?

— Да уж во всяком случае не друг!

— Не перегибай, пожалуйста, — спокойно возразила Катя. — Она советская школьница, но только напускает на себя какую-то ерунду.

— А ну ее! Мне просто надоело о ней говорить! — рассердилась Тамара и, чтобы согреться, широкими взмахами захлопала в ладоши.

— Ну давайте поговорим на собрании, — согласилась Катя после некоторого раздумья. — Девочки, а вы не знаете, что у Раи в медальоне?

— Портрет умершей матери, — ответила Женя и остановилась. — Я сворачиваю. До свидания!

Попрощавшись, она ушла в переулок. Катя с Тамарой отправились вдвоем. Не успели они сделать и двадцати шагов, как Тамара неожиданно толкнула Катю в бок.

— Слушай… Караульный на карауле прокараулил калачи. Караул кричи!

— Что это такое?

— Я придумала! — сказала с гордостью Тамара и снова начала что-то сочинять.

Через минуту она опять дернула подругу за рукав и выразительно, нараспев, продекламировала:

— Простота, простак! Поступил просто так!

— Довольно, Тамара!

— А ты о чем думаешь?

— На душе противно… Если она в семнадцать лет хочет кого-то играть, что же потом будет?

— Ну и пускай! Не стоит она того, чтобы о ней думать. Уверяю тебя!

— Нет. Каждый советский человек этого стоит, слышишь, каждый!

Первая любовь

В конце учебника физики вклеено приложение: пять раскрашенных полосок. На левой стороне каждой полоски темно-фиолетовый, почти черный цвет. Постепенно полоска переходит в синий, затем в голубой, зеленый, желтый, оранжевый и, наконец, в красный цвет. Это спектр.

Лида думала о том, что если человеческие переживания, настроения, ощущения сравнить со спектром, то самые тяжелые, мучительные чувства — горе, отчаяние — будут иметь черно-фиолетовый цвет, а счастье, радость — ярко-красный. Все остальные чувства располагаются где-то между ними. Эта мысль понравилась Лиде, и, глядя на спектр, она попробовала определить свое состояние, начиная с момента прощания с Алешей на катке.

Что это за чувство? Его нельзя назвать тяжелым, но и от радости оно далеко. Где-то левее середины спектра. Зеленоватое, временами переходящее в нежно-голубой цвет неба. Грусть. Грусть окутала ее, как окутывает неожиданно густой туман на воде пловца, и Лида не знает, в каком направлении плыть.

Все чаще и чаще охватывало ее за последнее время приятное, легкое чувство какого-то равнодушия и состояние полного безразличия ко всему. Громадного труда стоило ей сосредоточиться, когда она делала уроки, и если бы не «Обещание», она махнула бы на все рукой. И будь, что будет! Давно ли Лида говорила на дискуссии о счастье, что если она кого-нибудь или что-нибудь полюбит, то будет счастлива.

«А разве это счастье?.. Нежно-голубого цвета… Ведь счастье — это что-то большое, ярко-красное, испепеляющее все на своем пути, точно пожар в степи».

Отодвинув учебники, Лида встала, прошлась несколько раз по комнате и, заложив руки за голову, остановилась у окна. Она увидела над крышами домов робко мигающие звезды и, думая об Алеше, долго стояла неподвижно. Глаза наполнились влагой, звезды расплылись в мерцающие кружочки.

Вот он стоит перед глазами как живой. Среднего роста, широкоплечий. У него большой открытый лоб, прямые ровные брови, серые глаза, в которых всегда что-то строгое, спокойное и в то же время колючее. Прямой нос, небольшой рот. Губы сжаты, и концы их чуть опущены.

К чему придраться? Лида не понимала, почему ей так хочется найти в нем какие-то недостатки. «Неуклюж, как медвежонок, — думала она, но почему-то и это ей нравилось. — Неужели действительно в любимом человеке недостатки кажутся достоинствами?»

Мерцающие кружочки снова превратились в звезды. Слезы высохли. Она вспомнила Игоря. Он влюблен в нее до глупости, и это все видят. Бедный, бедный! Смотрит на нее такими глазами, что трудно удержаться от смеха.

Вернувшись к столу, она снова взялась за учебники. «Уроки — прежде всего». Если она получит тройку, то Катя, Женя и особенно Тамара доймут ее своими вопросами, заботами. Придется притворяться, что-то придумывать, лгать, а лгать не хотелось. На душе так чисто, безоблачно.

Около часа она просидела за учебником по физике, но затем мысли опять уплыли в сторону. Несколько минут она смотрела невидящими глазами на схему и формулы, потом решительно поднялась и направилась в кабинет отца.

— Ты занят, папа?

— Входи, Лидуся.

Лида, по привычке, села на ручку кресла, обняла одной рукой отца за шею и прижалась щекой к щеке.

— Папа, ты ответишь мне на один вопрос?

— Разумеется, если сумею.

— В кого я уродилась? В тебя или в маму?

— Что это ты вдруг?.. Ты гибрид, — шутливо сказал он.

Лида обиделась и, отстранившись, посмотрела на него с упреком:

— Неужели тебе никогда не хочется поговорить со мной серьезно?

— Не обижайся, Лидок. Просто мне с тобой хорошо, весело, вот и хочется пошутить.

— Ведь ты же не просто друг, ты еще и папа! А мы с тобой никогда не говорили по душам, откровенно. У меня голова сейчас забита всякими проблемами и не с кем посоветоваться… Вот, например, выбор профессии. Константин Семенович несколько раз намекал, что следует об этом думать. А я до сих пор не знаю, куда мне идти…

— Да, это вопрос, заслуживающий серьезного разговора. Давай поговорим. Вряд ли я ошибусь, если скажу, что до сих пор не замечал в тебе никаких склонностей. Технику ты не любишь. К научной работе неспособна…

— Почему ты так думаешь?

— Нет последовательности, терпения и целеустремленности. Наука не для тебя.

— А гуманитарные науки?

— Не вижу и к ним никакого тяготения… Если хочешь, мой совет — изучай языки. Хорошее дело для женщины.

— Я как-то не думала об этом…

— Подумай. Это и интересно и нужно. На худой конец, будешь мне помогать… Так, что ли? Видишь, как будто бы и решили такую сложную проблему. Теперь дальше. Вторая проблема.

— В кого я уродилась?

— В мать. Вылитый портрет, и характер ее.

— Расскажи мне про нее… Ты так мало рассказывал.

— Что же ты хочешь знать?

— Все! С самого начала. Как вы познакомились?

Сергей Иванович встал, взъерошил волосы и прошелся по кабинету. Лида знала, что по привычке лектора он любил говорить стоя, и пересела в его кресло.

— Это было трудное время, — начал он. — Только что кончилась гражданская война. После ранения я побывал дома и отправился в Москву. Был я тогда молод, страсти кипели, и ехал я с грандиозными планами — развернуть научную работу в свободной стране. Мечты были большие, а вид у мечтателя весьма неприглядный… Солдатская шинель, сапоги, небритый… Вагон до отказа набит. Кое-как втиснулся. Пробравшись внутрь, заметил свободное место. Меня предупредили, что место занято, но я не обратил на это внимания и сел. Вскоре появилась хозяйка места. В темноте я плохо разглядел ее, да особенно и не интересовался. Не помню, в каких выражениях произошел у нас разговор, но мы поругались.

— Трудно представить, как это ты ругался, — с улыбкой заметила Лида. — Да еще с женщиной!

— Сейчас трудно. Но тогда… Тогда я не совсем еще оправился от раны, мне казалось, что все об этом должны знать и считаться с моим положением… Одним словом, я не уступил место, и ей пришлось стоять довольно долго. Часа через полтора мне стало жаль девушки. Все-таки я поступил по-свински. Я встал и уступил ей место. Но она даже не хотела со мной разговаривать. В это время на верхних нарах устроили перемещение, потеснились и предложили мне забраться туда. Я, конечно, воспользовался таким предложением, влез туда и сразу же уснул. Утром просыпаюсь, и первое, что увидел, — ее. Она спала сидя, положив голову на плечо соседки. Как сейчас помню…

— Она тебе понравилась? — тихо спросила Лида.

— Было в ее чертах, Лидочка, что-то такое, что заставило меня насторожиться. Н-да… Ехать нам пришлось вместе еще сутки. Поезда тогда ходили плохо… Я извинился, представился, и вскоре у нас завязался оживленный разговор. В Москву мы прибыли как старые знакомые. Она ехала в Москву учиться и хотела поступить в какое-нибудь театральное училище. В те годы вся молодежь, особенно девушки, обязательно хотели стать актерами… Спутница рассказала, что знакомых у нее нет, а едет она просто так, в Москву.

— Молодец мамочка!

Шагая по кабинету, Сергей Иванович закурил и присел в кресло, стоявшее в дальнем углу кабинета. Некоторое время он молчал. Верхняя лампочка была выключена, а свет настольной лампы не попадал на него. Лида видела, как в углу, время от времени, вспыхивал огонек папиросы…

— Ну, а что же дальше, папа? — вполголоса спросила она.

— Дальше… Дальше все было ужасно глупо. Этому трудно даже поверить. Я потерял ее в сутолоке вокзала, потерял в первую же минуту, как только вышел на перрон. Искал чуть ли не час и, когда утратил всякую надежду, вспомнил, что знаю только ее имя. Галя! Это все, что мне осталось!..

Лида слушала, затаив дыхание. Отец увлекся. Воспоминания разбудили в нем впечатления тех дней. Тембр голоса приобрел какую-то певучую задушевность, да и сама обстановка способствовала тому, что девушка очень ярко представила все, о чем рассказывал отец.

— Потом много времени ушло на устройство дел, — продолжал он, подходя к столу. — Когда я уже читал лекции в университете, то в свободные часы пытался найти Галю, наводил справки, ходил по студиям… Искал упорно, настойчиво, но никак не мог напасть на ее след. Не знаю, случай это или всегда бывает так, что тому, кто упорно ищет, как раз и подворачивается случай! Шел я как-то по бульвару и около Никитских ворот подошел к моссельпромщице, попросил пачку «Явы», смотрю — и глазам не верю. Галя! Дорогая моя Галочка подает мне папиросы. Тогда был нэп, и студенты на процентах торговали папиросами от Моссельпрома. Помнишь Маяковского рекламу: «Нигде кроме, как в Моссельпроме». Она обрадовалась не меньше меня. Я видел это по глазам. Училась она в Государственном институте театральных искусств, сокращенно ГИТИС, а жила в общежитии на Никитской улице, сейчас — улица Герцена. Самое поразительное было то, что жили — мы очень близко друг от друга и так долго не могли встретиться!..

В ближайшее воскресенье я пришел к ней… Общежитие это стоило бы описать. Представь себе длинный, очень широкий коридор, и весь он перегорожен театральными полотняными декорациями на маленькие комнатки. Зайдешь в одну — золотом расписана в стиле рококо. В другой мещанские обои. В третьей бревенчатая деревенская изба. Что делается в одном конце общежития, слышно в другом. Около двери плита, и целый день идет там варка, преимущественно пшенной каши. Разбитые рояли стоят на табуретках… Но знаешь, Лидуся, такого веселого, жизнерадостного, бодрого, горячего народа я больше не встречал в своей жизни. Или это мне кажется, потому что сам я был молод… Жили там студенты всевозможных художественных вузов. Певцы, композиторы, актеры, режиссеры, художники, скрипачи… будущие, разумеется. Многие из них сейчас уже народные, заслуженные, руководят театрами, а тогда это была бесшабашная, неунывающая молодежь. Ни голод, ни холод, ни трудности — ничего их не смущало… Но я отвлекся… С первых же дней я заметил в Галочке перемену. Появились у нее нотки сомнения. Мама твоя была умная женщина и не обольщала себя пустыми надеждами. Она поняла, что у нее нет таланта. — Сергей Иванович снова закурил и продолжал: — Всю зиму мы встречались с ней по нескольку раз в неделю. А когда пришла весна, я сделал предложение, и она согласилась стать моей женой. Вот и все, Лидуся.

— Она тебя очень любила? — тихо спросила Лида. Сергей Иванович подумал и медленно ответил:

— Нет. Первые годы она меня не очень любила. Правда, я этого почти не замечал. Потом она сама созналась, что вышла замуж потому, что ей некуда было деться. К родителям возвращаться было неудобно, а я ей немного нравился. Вернее, она меня уважала.

Лида с широко открытыми глазами подошла к отцу и остановилась в двух шагах. Эта новость потрясла ее до глубины души.

— Как же так?.. Я была уверена…

— Потом, да. Любовь пришла после того, как ты родилась.

— Подожди, папа… Разве так бывает?

— Как видишь, бывает.

— А ты не ошибаешься? — почти жалобно спросила она.

— О-о, нет! Любовь пришла большая, глубокая, настоящая. Почему это тебя смутило? Ты же не маленькая и должна понимать, что чувство приходит по-разному, и это зависит от темперамента человека. Бывает, что налетит оно, как ураган, а потом пройдет. Бывает, что приходит оно медленно и прочно захватывает человека до самой смерти. Это полюса, а между ними все остальные оттенки… У вас в школе этого не проходят, — пошутил он. — Ну, мы с тобой засиделись. Пора и спать.

— Спокойной ночи, — сказала Лида. Обняв отца, она нежно поцеловала его в лоб и ушла в полном смятении.

Общее собрание

За спиной Марины Леопольдовны Валя Белова чувствовала себя как в хорошо защищенной крепости. Нельзя сказать, чтобы преподавательница в чем-то ее поощряла, но выслушивала она Белову всегда благосклонно, и девушка была уверена, что если Катя и Тамара попробуют напасть на нее открыто, то и Марина Леопольдовна будет защищать ее открыто. Визит классного актива Валя поняла по-своему — решила, что девочки пошли на попятную.

В субботу было назначено собрание класса, и почему-то Вале казалось, что против нее замышляют недоброе. На душе было тревожно, но она бодрилась, и с лица ее все время не сходила вызывающая улыбка.

В большую перемену Катя отправилась к Константину Семеновичу. Кроме новогоднего вечера, на собрании хотелось поговорить о юбилее. Подготовку к юбилею решили сохранить в тайне, но как это сделать, если на собрании будет присутствовать Белова? Теперь уже твердо было известно, что о всех «классных секретах» она немедленно докладывала Марине Леопольдовне, а та, в свою очередь, сообщала всем учителям. «А что если провести не общее собрание класса, а закрытое комсомольское? — думала Катя, спускаясь по лестнице. — Кроме Беловой, будут отсутствовать Крылова и Логинова, но им можно будет сказать потом, отдельно».

— Катя! Подожди! — окликнула ее Лена Мельникова, быстро сбегая вниз. — Ты мне очень нужна. Звонили из райкома. На следующем бюро стоит ваш отчет!

— Какой отчет? — с недоумением спросила Катя.

— Десятого класса. Ты будешь делать доклад.

— Вот еще, новое дело! Какой доклад, о чем доклад? Ничего не понимаю!

— О комсомольской работе. Ну, что ты глаза вытаращила? Обыкновенное дело. Отчитаешься в своей работе. Только и всего.

— Да почему я, а не ты?

— Потому что так решили. Хотят послушать о работе десятого выпускного класса. Про ваше «Обещание» слава расползлась по всему городу. Потом контрольные работы, и вообще, — вы сейчас один из лучших классов нашего района. Имей в виду, что заседание будет со школьным активом. Одним словом, готовь доклад! — закончила Лена и, неожиданно нахмурив брови, свирепо закричала в пролет лестницы: — Первухина! Первухина… подожди минутку!

Секретарь комсомола оставила Катю почти испуганной. Шутка ли сказать — делать доклад на бюро райкома! Никогда в жизни еще не приходилось ей выступать перед незнакомой аудиторией. «Впрочем, это только бюро, а значит, человек пятнадцать, двадцать», — успокоила она себя и отправилась дальше.

Константин Семенович работал в библиотеке. Выслушав Катины соображения, он спросил:

— А почему вы думаете, что Белова разболтает о юбилее? Можно ее предупредить.

— Бесполезно! Она назло нам это сделает. В первую очередь расскажет Марине Леопольдовне.

— Вы ходили к ней домой… О чем вы договорились?

— Откуда вы знаете?

— Был разговор в учительской, и, кажется, об этом упоминала Марина Леопольдовна.

— Ну вот… ну вот… — возмутилась Катя, сильно покраснев. — Сами видите, Константин Семенович. Чуть что, и Белова бежит к ней. Ну, на что это похоже! Неужели Марина Леопольдовна сама не понимает, что делает только хуже? Ведь она же учительница, педагог…

— Не расстраивайтесь, Катя. Замечания ваши о Марине Леопольдовне нахожу абсолютно неуместными. Вы лучше доводите дело до конца с Беловой. И не отчаивайтесь. Помните, что легче строить заводы, чем воспитывать людей. Сопротивление материалов точно высчитано, а сопротивление людей не поддается никакому вычислению. Для вас это хорошая практика. Ведь вы же будете учительницей! Расскажите: чем кончился ваш визит к Беловой? — спросил он, не обращая внимания на смущение Кати.

Катя подробно описала комнату и обстановку, в которой жила Валя, дословно передала беседу с ней и матерью, прогулку и спор.

— Н-да… случай трудный, — сказал Константин Семенович. — Посмотрим, как она себя будет вести на собрании…

Валя Белова не подозревала, сколько раздражения накопилось у одноклассниц против нее. Никакой вины за собой она не чувствовала, кроме той, что не подписала «Обещание». Ну, а это не так уж страшно.

Собрание начали, как только в класс вошел Константин Семенович. Председателем выбрали Катю Иванову, секретарем — Нину Шарину.

— Девочки, у нас сегодня на повестке дня несколько вопросов, — начала Катя, когда Нина достала бумагу, карандаш и приготовилась записывать, — но сначала я хочу сказать вам об одном шефстве. В восьмом классе есть две неуспевающие девочки. Отцы у них погибли на войне, и наш священный долг им помочь. Аня Алексеева и Нина Шарина согласились с ними заниматься в школе после уроков, если они не могут приходить на дом. Это уж они сами договорятся между собой. Как видите, вопрос очень простой, но я сказала о нем потому, что следующий вопрос — о Беловой. Вчера мы трое ходили к Беловой домой, чтобы предложить это шефство ей. Мы думали, что Белова за последнее время успела подумать над своим поведением и понять ошибку…

— Какую ошибку? — спросила Валя с деланным изумлением.

— Тебе дадут слово, тогда и будешь говорить, — остановила ее Тамара и при этом покосилась на учителя.

— С Беловой создалось какое-то странное положение, — продолжала Катя. — Я бы даже сказала — фальшивое положение. Все, что мы хотим делать или делаем, с ее точки зрения, глупо, никому не нужно, детская игра. А ведь она такая же десятиклассница. Вот и вчера. Мы предложили ей шефство, а она отказалась.

— Я не отказывалась.

— У тебя не хватило смелости! — вспылила Тамара. — Ты маму подослала!

— Но если мама возражает…

— А-а… брось хитрить! Мы не маленькие. Все понимаем!

— Тише, девочки! — остановила их Катя. — На маму, конечно, ссылаться не стоит. Ты могла легко ее убедить. Ты же, например, не послушала ее, когда пошла гулять? Так вот… Вопрос о Беловой надо выяснить и потребовать от нее объяснений. Она учится с нами, является членом нашего коллектива.

— Я не комсомолка.

— Я говорю о коллективе класса. Предлагаю высказаться. Кто хочет слова?

Наступило молчание. Никто не хотел начинать первый. И вдруг Светлана подняла руку. Валя меньше всего ожидала ее выступления и сильно побледнела. Она сразу догадалась, о чем будет говорить Светлана. Девушки же ждали, что, по своей доброте, Светлана постарается смягчить вопрос, но ошиблись.

— Девочки, я бы не стала сегодня выступать, но утром мы встретились с Валей по пути в школу, — начала Светлана, поворачиваясь к Беловой. — Хотя ты и не комсомолка, но считаешься нашей подругой, поэтому я буду говорить откровенно. Это пойдет тебе на пользу, Валя. Напрасно ты думаешь, что кто-то тебе завидует или мстит. Особенно Катя. Она меньше всего думает о тебе. У нее сейчас так много работы… Ты сама виновата во всем, но не хочешь признаться. Разве мы тебя не предупреждали? По-моему, к тебе всегда относились хорошо и желали добра. А как ты поступала? Ну, вот скажи сейчас честно, при всех, кто из девочек говорил о том, что ты мне сказала утром?

Белова сидела бледная, с плотно сжатыми губами и молчала.

— Говори, Света, в чем дело! — крикнула Женя.

— Если она сама не хочет, то я скажу. Сегодня мы встретились по дороге в школу. Она немного пожаловалась на вас, а потом сказала, что некоторые девочки говорят, будто я стала дружить с Лидой потому, что мне это выгодно…

Гул возмущенных голосов заглушил дальнейшие слова Светланы.

— С ума сошла!

— Вот ерунда-то…

— Кто это мог говорить? Она по себе судит…

— Это подло!

— Тише! Успокойтесь! Я вам дам слово! Дайте закончить Светлане! — крикнула председатель, хлопая в ладоши.

Когда шум стих, многие подняли руки, прося слова. Присутствие Константина Семеновича, сидевшего на последней парте, никого не смущало.

— Продолжай, Светлана, — сказала Катя.

— Я несколько раз спросила ее, — кто мог сказать такую глупость? Она никого не назвала. Тогда я рассердилась…. Я подумала, что, может быть, она сама это выдумала, но приписывает другим…

— Так оно и есть! — вырвалось у Тамары.

— Теперь посудите сами, девочки! Она жаловалась, что к ней стали плохо относиться, а как, например, я могу к ней хорошо относиться, если она выдумывает такие скверные вещи? Ну, сознайся, Валя, что ты это выдумала! Или скажи, — кто говорил?

Белова продолжала сидеть неподвижно, и только глаза ее беспокойно бегали по сторонам. Сначала она хотела демонстративно, с высоко поднятой головой выйти из класса и хлопнуть дверью, но присутствие Константина Семеновича удержало ее от этого. Нужно было терпеть до конца и молча выслушать все.

Разговор со Светланой произошел не случайно. Вале давно хотелось переманить Светлану на свою сторону или подружиться с ней. Но для этого необходимо было оторвать ее от других. Валя видела, что после ноябрьского вечера между Лидой и Светланой завязались более близкие отношения, чем раньше. Они часто вместе гуляли, ходили на каток. Не подозревая, что не Светлана, а Лида искала этой дружбы, она решила на этом сыграть.

— Конечно, Катя права, — продолжала Светлана. — Странно, когда в одном классе учимся не один год и вдруг такие фальшивые отношения.

— Что ты предлагаешь? — спросила Катя.

— А что я могу предлагать? Я рассказала, чтобы выяснить все до конца и по-настоящему разобраться в наших отношениях… Ну и, конечно, исправить.

Светлана села. Катя взглянула на поднятые руки учениц и решила дать слово Алексеевой. Она была уверена, что Аня будет говорить принципиально и «задаст правильный тон» для последующих выступлений.

Аня, как всегда, встала решительно, но заговорила с волнением, и в голосе ее вначале не было особой уверенности.

— Вот вопрос… Можно ли себя противопоставить коллективу? Я думаю, что иногда можно… Когда у меня есть идея, когда я глубоко в нее верю, проверила на опыте, а коллектив отстал и не понимает, тогда можно…

— Коллективу противопоставить можно, а народу нельзя — дополнила Тамара.

— Не открывай дискуссии, — остановила ее Катя.

— Белова оказалась одна против коллектива. Катя сказала, что это странно… Да! Это особенно странно сейчас, когда мы как-то выросли и крепко сдружились. Сейчас у нас есть хорошие задачи. Я не знаю, как вы, девочки, но я чувствую, что у нас появился настоящий коллектив. Не круговая порука, как раньше, когда мы прикрывали друг друга, а именно коллектив с хорошими, передовыми задачами. Я замечаю, что мы мало думаем о себе, о своих личных делах, а беспокоимся о других… С нас уже берут пример, а значит, мы в первых рядах…

Кто-то захлопал, остальные дружно поддержали. На какой-то момент Аня смутилась, но, сразу же собравшись с мыслями, продолжала:

— Что я хочу сказать? Почему именно сейчас Белова оказалась в одиночестве? Ведь никто ее не прогонял. Она сама отошла от нас. Никакой идеи у нее, конечно, нет и быть не может. Но думает она, наверное, что ее не понимают. Так она сама себе внушает. Почему-то ей не по душе наши задачи. Почему? Просто она зарвалась, но не хочет это признать из-за больного, мелкого самолюбия. Она индивидуалистка. Никто ее уговаривать, конечно, не собирается. Катя, Тамара и Женя сделали все. Они протянули ей от имени всего класса руку… Она отказалась! Ну, и пускай идет своей дорогой. Значит, ей с нами не по пути.

— Что ты предлагаешь? — спросила Катя.

— Я предлагаю это положение узаконить. Исключить ее из коллектива!

Наступила тишина. Подсознательно эта мысль вертелась в голове у многих, но, когда Аня так сказала, всем стало как-то не по себе.

Услышав такое предложение, Валя вздрогнула, побледнела, но сейчас же успокоила себя: «Нет! Этого не может быть… Они не смеют!.. Тут сидит Константин Семенович. Он им не позволит…»

Видимо, об этом подумала не только Валя, потому что головы всего собрания повернулись к учителю и все глаза вопросительно уставились на него. Но Константин Семенович что-то старательно записывал в свою записную книжку, и можно было подумать, что он даже и не слышит всего, что происходит в эту минуту на собрании.

— Кто хочет слова? — спросила Катя.

— Я! Дайте я скажу, — попросила Лида. — Катя, можно мне?

— Говори, Лида.

Лида встала и, слегка побледнев, обратилась к классу:

— В основном, Аня говорила хорошо и правильно, но предложение, по-моему, поспешное. Вспомните, девочки, чему нас учит комсомол. Мы должны бороться за каждого человека. Бороться терпеливо, настойчиво. Мы должны воспитывать людей, а не выбрасывать их… Выбросить — это проще всего. Выбросить — это часто значит расписаться в своей беспомощности или неумении…

— А разве мы не пробовали по-хорошему? — спросила Катя.

— Мало! Надо еще попробовать. Вот она сидит и о чем-то думает. Нужно ее спросить. Валя, почему так случилось? Скажи честно и прямо, кто в этом виноват? Какие у тебя причины? Девочки, я не защищаю Белову, но прежде чем решать, нужно все взвесить и продумать. Ведь мы уже взрослые люди.

— Что ты предлагаешь? — спросила Катя.

— Дайте слово Беловой, — ответила Лида садясь.

— Пускай говорит. Белова, класс хочет слышать твои объяснения, — сказала Катя.

Валя встала.

— Что мне говорить… — с трудом начала она. — Вы все против меня… Если просить извинения, то я не знаю, — у кого, и не знаю, в чем я так провинилась. Если я не подписала «Обещание», то ведь это было добровольное дело… Пожалуйста… Если меня заставят, то мне не трудно подписаться…

— Не говори глупостей! — вырвалось у Ани.

— Ну, вот, видите! А какие глупости я говорю?

— Не мешайте ей, девочки, — строго заметила Катя.

— Если я сказала Светлане, что про нее так говорят, то разве я виновата? Ведь это не я говорю!

— А кто? — спросила Светлана.

— Ну, мало ли кто… Я не хочу заниматься склокой и сплетнями. Я не привыкла выдавать своих подруг!

— А Марине Леопольдовне ты все выбалтываешь, да еще с прикрасами! — крикнула Тамара.

— Это не считается. Марина Леопольдовна — наша учительница.

— Ты же к ней плакаться ходишь, жаловаться.

— Тамара, прекрати! — строго сказала Катя. — При чем здесь Марина Леопольдовна? И, пожалуйста, не переговаривайтесь. Продолжай, Белова.

— Вы можете меня обвинять в чем угодно, но только вам никто не поверит. У вас нет никаких доказательств! — неожиданно заявила Валя.

— А нам и не надо! — сказала Аня.

— Вы очень много на себя берете! Исключить меня вы не имеете права… Никто вам не позволит. Школа вам не подчиняется!

— Опять глупости говоришь! — вскипела Аня.

— Что делать! Значит, я глупая, а ты умная!

— Разговор идет не о школе, а о нашем коллективе! — горячо продолжала Аня. — А здесь мы сами себе хозяева.

— Ближе к делу, — заметила Катя. — Белова, продолжай.

— Я же сказала, что не знаю, в чем оправдываться! Затеяли какую-то комедию, и сами не знаете, что вам надо!

С этими словами Валя села. Теперь она была спокойна, как бывала всегда спокойна с матерью, когда та выходила из себя и горячилась.

— Ну, говори, Тамара.

Тамара тряхнула головой и сделала широкий жест в сторону Беловой:

— Вот! Теперь вы сами слышали! Оказывается, все, что здесь происходит, — это комедия! Она даже не понимает, почему про нее говорят! Она — бедная, невинная овечка попала в стаю волков. Мама ей не позволила взять шефство. Папа, наверно, запретил подписать «Обещание». Светлане она сказала гадость и сваливает на других… Врет! Нагло врет! Нет среди нас таких мелких душонок, чтобы заниматься сплетнями. Это ты сама выдумала, и я знаю, для чего. Ты хотела поссорить Светлану с Лидой или посеять в голове Светланы недоверие к нам. Да, да… У тебя был расчет! Только не на тех напала…

— Что ты предлагаешь? — спросила Катя.

— Девочки! Довольно церемониться! Пора действовать. Я за исключение. Аня предложила правильно. Пока она как следует не переварит в своей индивидуалистической душе каждый свой шаг, каждое слово, до тех пор говорить с ней бесполезно. А переварит она скоро! Вот она уже имеет тройку по литературе, по тригонометрии — двойку… Имейте в виду, что это не случайность. Когда она почувствует силу коллектива, она сама придет к нам. А когда придет, мы еще раз поговорим начистоту!

— А если не приду? — запальчиво спросила Валя.

— А не придешь… и не надо! Мы не заплачем. Пускай в институте с тобой возятся… А что на самом деле! У нас и без нее дела хватает. Голосуй, Катя!

— Может быть, еще кто-нибудь скажет? — спросила Катя, взглянув на Константина Семеновича, но тот отрицательно покачал головой.

Этот жест увидели, и сейчас же раздались голоса:

— Довольно!

— Голосуй!

— Тогда я голосую, — сказала Катя. — Кто за исключение Беловой из нашего коллектива, прошу поднять руки!

Она обвела глазами класс. Все сидели со строгими, хмурыми лицами, но все, включая и Лиду, подняли руки.

— Так… Единогласно!

— При одном воздержавшемся, — силясь улыбнуться, заметила Валя. — Мой голос тоже считается!

Эта фраза покоробила девушек. Как могла шутить Белова в такую минуту и в присутствии Константина Семеновича!

— Ой, девочки, она с ума сошла! — вырвалось у Нади.

Думая, что Белова сама догадается и выйдет из класса, Катя подождала с минуту, но исключенная продолжала сидеть на своей парте, как ни в чем не бывало.

— Белова, прошу покинуть собрание! — предложила председатель.

— Это почему? — спросила Белова. — Я присутствую на классном собрании, а из школы меня еще никто не исключал!

Тамара вскочила и быстро подошла к Беловой. Одновременно с ней, с другой стороны, подошла Женя, чтобы предупредить вспышку.

— Выйди из класса, — прищурив глаза, раздельно отчеканила Тамара.

— Не пугай, а то я заплачу!

— Последний раз говорю! — сквозь зубы предупредила Тамара.

— Белова, я тебе как староста говорю, — вмешалась Женя. — Иди домой…

Оставаться только наблюдателем больше было нельзя, и Константин Семенович встал.

— Белова! Вы отдаете себе отчет в том, что делаете? — хмуро спросил он. — Председатель собрания сообщил вам волю всего коллектива. Почему вы не подчиняетесь?

— Хорошо, я уйду. Драться с ними я не намерена. Она собрала книги в портфель и, при полном молчании, вышла из комнаты с гордо поднятой головой.

В это же время внизу в кабинет директора постучалась Марина Леопольдовна.

— Вы меня звали, Наталья Захаровна? — спросила она, открывая дверь.

— Заходите, пожалуйста, садитесь, — предложила директор.

Она была не одна. Глубоко в кресле, у стола, закинув ногу на ногу, сидела Василиса Антоновна. Она держала на коленях книгу, на которой лежал исписанный лист бумаги.

— Я пригласила вас вот по какому поводу, Марина Леопольдовна, — начала директор, когда учительница села во второе кресло. — Мы решили основательно познакомиться с педагогическими убеждениями Макаренко. Надо, чтобы весь состав учителей нашей школы отчетливо и ясно представлял себе его основные положения. И вот, я хотела просить вас сделать доклад на тему: «Детский коллектив в средней школе, его влияние на отдельную личность и взаимоотношения с учителями».

— Так. Это что, вместо политучебы? — спросила Марина Леопольдовна.

— Не вместо, а вместе с политучебой, — поправила ее Василиса Антоновна.

Марина Леопольдовна покосилась на математичку, но ничего ей не сказала. Обе учительницы работали в одной школе более двадцати лет, но между ними не было ни сердечности, ни дружбы. Обычные служебно-деловые, вежливые отношения.

— Какой срок? — спросила Марина Леопольдовна.

— Доклад намечен в конце января. Так, Василиса Антоновна?

— Да, — подтвердила математичка, взглянув на план.

— А почему, собственно говоря, я должна делать этот доклад? Почему вы не нагружаете молодых учителей?

— Все доклады будут делать учителя, давно работающие в школе, — пояснила директор. — У вас большой опыт, много случаев из личной практики, примеров…

— Ах, вот в чем дело! — успокоилась Марина Леопольдовна и открыла свой портфель. — Надо записать. Значит, как вы сказали?

Наталья Захаровна продиктовала тему и прибавила:

— Если у вас возникнут какие-то вопросы, то обращайтесь к Василисе Антоновне. Она ответственна за семинар… Это еще не все, — сказала директор, видя, что учительница собирается уходить. — Предстоит еще один разговор. Всем нам известно, что в десятом классе между Валентиной Беловой и остальными девочками создались нездоровые отношения…

— Это верно! — подтвердила Марина Леопольдовна.

— Стало известно и то, что вы сочувствуете Беловой и, так сказать, покровительствуете. Это тоже верно?

— Что значит покровительствую? Я могу только сочувствовать! Когда лучшая ученица… гордость нашей школы вдруг ни с того ни с сего получает тройку, а зачем и двойку, я, конечно, сочувствую!

— Это как раз очень хороший наглядный пример для вашего доклада, — спокойно заметила Василиса Антоновна.

— Двойка? — не без ехидства спросила Марина Леопольдовна.

— И двойка и ваше покровительство, — ответила Василиса Антоновна.

— Хорошо. Я воспользуюсь этим примером.

— А если вы не воспользуетесь, Марина Леопольдовна, то воспользуюсь я, — холодно предупредила ее Василиса Антоновна. — Воспользуюсь на первом же педагогическом совете.

Услышав такую угрозу, Марина Леопольдовна встревожилась. Она взглянула на директора, затем на математичку и поняла, что тут единое мнение. По-видимому, этот вопрос обсуждался раньше, до ее прихода.

— Простите… я не понимаю, — спросила Марина Леопольдовна, но уже совершенно другим тоном, — в чем вы меня обвиняете?

— В том, что вы мешаете работать воспитателю десятого класса и делаете грубую педагогическую ошибку, — прямо сказала Василиса Антоновна, поднося к глазам пенсне.

— Так вы мне объясните, — сдержанно попросила Марина Леопольдовна. — Может быть, я действительно перестала понимать самые элементарные вещи?

— Да! Это элементарные вещи. Преподавательский коллектив должен иметь единую линию, и всякий разброд болезненно отражается на нашей работе. Сочувствуя Беловой, вы наносите серьезный вред всему коллективу класса.

— А при чем тут вы, Василиса Антоновна? — перебила Марина Леопольдовна. — Ведь вы, кажется, не воспитатель десятого класса.

— Как и вы, Марина Леопольдовна.

— У меня там больше прав.

— Каких?

— Я слишком давно знаю этих учениц… В блокаду мы с ними на огородах прожили два лета…

Видя, что Марина Леопольдовна упорствует и спор принимает личную окраску, Наталья Захаровна, по привычке, постучала карандашом по чернильнице:

— Никто не отнимает ваших заслуг, Марина Леопольдовна, но все мы люди и можем ошибаться. Сейчас в десятом классе идет общее собрание, и думаю, что Белова чувствует себя неважно. Скажу прямо, что в этом, в известной степени, виноваты и вы, Марина Леопольдовна.

— Я-а?! — с изумлением протянула учительница. — Каким образом?

— Ваше покровительство, сочувствие привело Белову к тому, что она перестала считаться с мнением и желанием коллектива и ведет себя вызывающе.

— Да в чем же дело, наконец? В чем она так провинилась? С учителями Белова ведет себя безукоризненно. Она вежлива, предупредительна, охотно отвечает на вопросы, учится хорошо… Что еще от нее нужно?

— В старой школе… — вскипела Василиса Антоновна, — в старой, царских времен школе больше ничего и не нужно было. Но ведь вы работаете в советской школе, Марина Леопольдовна.

— Успокойтесь, Василиса Антоновна, — остановила ее директор и, повернувшись к Марине Леопольдовне, сказала с горьким упреком: — Зачем вы притворяетесь? Взгляните на наши головы. Все мы поседели здесь… и все мы прекрасно понимаем друг друга.

Марина Леопольдовна посмотрела прямо в глаза Наталье Захаровне и опустила голову. То ли на нее подействовал упрек, то ли учительница поняла, что упорствовать дальше бессмысленно, но она тихо спросила:

— Что вы от меня хотите?

— Мы хотим, чтобы вы поняли свою ошибку и помогали бы Константину Семеновичу, а не мешали. Только и всего. Линия учительского коллектива должна быть всегда и во всем одна. Если вам что-нибудь не нравится или вы не согласны с чем-нибудь, обращайтесь прямо к Константину Семеновичу. Это сейчас тем более удобно, что он выбран секретарем партийной организации школы.

— Хорошо, — сказала Марина Леопольдовна и встала. — Я вам больше не нужна?

— Нет.

Направляясь к раздевалке, Марина Леопольдовна встретила Белову. Девушка поджидала ее. Увидев учительницу, она торопливо направилась ей навстречу:

— Марина Леопольдовна, мне необходимо с вами поговорить…

— Вероятно, относительно сегодняшнего вашего собрания?

— Да.

— Вы, кажется, забыли, Белова, что я не являюсь вашим классным воспитателем. Прежде всего, вы должны обратиться к нему…

— Но… Марина Леопольдовна!..

— Довольно! С меня хватит. Разбирайтесь со своими делами сами…

Она резко повернулась и ушла в раздевалку.

Дневник

Аня Алексеева училась с большим увлечением, без всяких срывов. Теперь она и сама поверила, что золотая медаль — это не мечта, а вполне реальная возможность. Пятерки по всем предметам давались ей без особого напряжения. И оказалось, что это не так сложно, как думалось раньше. Нужно было только иметь волю, чтобы управлять собой, быть внимательной на уроках, придерживаться режима дня и каждый вечер систематически готовить задания.

Было еще одно обстоятельство, которое способствовало успеху в ученье. Но о нем Аня никогда не говорила и даже старалась не думать.

С переселением отчима жизнь ее сильно изменилась в лучшую сторону. Ей не приходилось теперь думать ни о каких хозяйственных и бытовых заботах. У нее появилось много свободного времени. Это главным образом объяснялось тем, что вместе с Михаилом Сергеевичем в доме появилась тетя Саша — пожилая, хлопотливая и заботливая женщина, которая до женитьбы Михаила Сергеевича вела его хозяйство. Очевидно, Ольга Николаевна ей чем-то очень понравилась, и она охотно согласилась взять на себя все хозяйство новой семьи. Каждое утро она приходила к восьми часам и уходила, когда Аня была еще в школе. После обеда Аня мыла посуду, прибирала в своей комнате, ходила на прогулку и садилась за уроки. Тетя Саша просила оставлять посуду до утра, чтобы вымыть самой, но Аня не соглашалась, как не соглашалась и на то, чтобы оставлять неубранной свою комнату и кровать. С тетей Сашей она виделась мало, только по утрам, и все же они скоро подружились.

К Михаилу Сергеевичу Аня относилась теперь строго и холодно, но уже совсем не так, как в первые дни. Вначале Аня явно сторонилась его, избегала всяких общих разговоров и всячески подчеркивала, что он для нее посторонний человек.

Михаил Сергеевич никак не проявлял своей обиды, был всегда тактичен, весел и прост. Наивность девушки и беззаветная преданность погибшему отцу — чувство глубокое, цельное — не могли не тронуть умного человека. «Время — лучший судья, а терпенье — лучший учитель». Эта мудрая пословица, которую привела ему Ольга Николаевна после разговора с Константином Семеновичем, пришлась по душе Михаилу Сергеевичу, и он терпеливо ждал.

Шли дни. Незаметно для себя, Аня со многим смирилась, ко многому привыкла. Ее перестал раздражать смех матери, часто доносившийся из соседней комнаты, и на шутливые приветствия или замечания Михаила Сергеевича она уже не хмурилась.

Наступил день, когда в воскресенье, после обеда, Михаил Сергеевич как бы между прочим спросил:

— Что, Аня, опять сейчас за учебники?

— Нет, хочу почитать. Взяла, новую книжку — «Дальнее плавание». Говорят, что там про нас написано…

— А может быть, сгоняем партийку в шахматы?.. От неожиданности Аня вспыхнула, но, подумав, сказала равнодушным тоном:

— Хорошо. Я ничего не имею против…

И вот они снова склонились над шахматной доской и развернули генеральное сражение. Если бы Михаил Сергеевич знал, как мучительно хотелось Ане выиграть у него хотя бы одну партию, он наверно нарочно «зевнул бы фигуру» и проиграл… Но нет. Он был более высокого мнения о своем противнике и уверен, что такой выигрыш ее не удовлетворил бы и мог обидеть. Аня должна добиться победы другим, честным путем. Выиграть Ане не удалось. Они сыграли две партии, одну Аня проиграла, другую свела вничью.

Вскоре после этого Аня узнала, что, кроме нее, в классе у них увлекается шахматами Клара Холопова. В субботний вечер она пригласила Клару к себе и предложила Михаилу Сергеевичу сыграть против них двоих.

Это была очень интересная партия. Играла Аня, но прежде чем сделать ход, она шепотом советовалась с Кларой и только после этого передвигала фигуру. Вскоре Михаил Сергеевич начал сосредоточенно мычать какой-то мотив, подолгу думать, но это не помогло. Он потерял две пешки, а после вынужденного размена ферзей и слонов попал в трудное положение. Одна из пешек девушек под прикрытием ладьи настойчиво пробиралась вперед, к первой линии противника, и Михаил Сергеевич ничего не мог с ней поделать. Подумав пять минут, инженер развел руками.

— Н-да… Плохо сыграл. Ничья?

— Э-э… нет! — вырвалось у Ани. — Сдавайтесь, Михаил Сергеевич. Проиграли!

— Ну вот еще новости… сдаваться! Разве вы не знаете, что «гвардия умирает, но не сдается»!

— Тогда вам придется умереть! — засмеялась Клара. Через три хода он был вынужден сдаться.

Вторую партию Михаил Сергеевич играл осторожней: убедился, что противник сильнее, чем он думал.

С тех пор Клара почти каждую субботу стала приходить к Ане играть в шахматы. Между девушками незаметно завязалась дружба. Как ни странно, но Надя, считавшая себя монопольной подругой Ани, не сердилась, не ревновала, а охотно приняла Клару. Девушки образовали дружескую группу и назвали ее «КЛАН», — по первым буквам своих имен.

В первых числах декабря произошел еще один случай, окончательно изменивший отношение Ани к Михаилу Сергеевичу.

Старое зимнее пальто Ани износилось, и она ходила в демисезонном. До школы было недалеко, морозы еще не наступили, и она не обращала на это особого внимания. В начале учебного года, когда Ольга Николаевна соображала вслух, как бы сшить в этом году для Ани зимнее пальто, девушка заявила, что смело может проходить эту зиму в старом. И вот однажды, вернувшись после работы, Ольга Николаевна принесла большой пакет.

— А ну-ка, давай примерим, Анюта! — сказала она, развязывая шпагат. — Сейчас не очень-то приходится выбирать…

В пакете оказалось зимнее пальто из синего бостона с котиковым воротником.

— Неужели это мне? — не поверила Аня.

— А то кому же еще! Надевай… застегнись… так… повернись… теперь пройдись… Отлично!.. Подними руки… — командовала Ольга Николаевна. — Нет, ничего. Я думала, придется перешивать, но у тебя хорошая фигура. Посмотрись в зеркало. Материал вполне приличный…

В зеркале Аня увидела блестевшие радостью глаза чужой, незнакомой девушки в новом красивом пальто, и ей стало не по себе. Она поняла, что эта покупка не обошлась без участия Михаила Сергеевича, а значит, пальто предназначалось для какой-то другой, нехорошей цели.

«Он хочет меня подкупить», — решила Аня.

— Нет, мама! Я не буду его носить! — твердо сказала она, снимая пальто.

— Почему? Тебе не нравится?

— Нравится, не нравится… не в этом дело.

— А в чем? — все больше удивляясь, допытывалась Ольга Николаевна. — Не понимаю я тебя.

— Конечно, не понимаешь. Иначе бы не стала спрашивать… Ты думаешь, что я как флюгер…

— Ах, вот оно что… — догадалась, наконец, Ольга Николаевна. — Ты вообразила, что это пальто купил тебе Михаил Сергеевич?

Вместо ответа Аня молча отошла к окну, всем своим видом давая понять матери, что она не хочет разговаривать на эту тему.

— Да как ты смеешь! — вспылила Ольга Николаевна. — Неужели ты решила, что Михаил Сергеевич этим пальто хочет приобрести твое расположение? Ты понимаешь, что это значит? — все больше горячилась она. — Михаил Сергеевич никакого отношения к покупке пальто не имеет. Он даже об этом не знает. Я получила ордер на заводе за хорошую работу… Мне стыдно за тебя! Ведь он человек, который известен всему заводу своей прямотой, принципиальностью, требовательностью. Ты бы послушала, с каким уважением говорят о нем все рабочие! А ты, девчонка, ты могла подумать о нем гадко, недостойно…

— Мама, я его уважаю…

— То-то оно и видно!

— Но ведь я же не знала, мама, что ты на свой ордер купила… Извини… Я очень тебе благодарна.

Случай этот заставил Аню глубоко задуматься, пересмотреть свое отношение к Михаилу Сергеевичу, и ей стало неловко за те чувства неприязни и отчуждения, которые она питала к нему до последнего времени.

Общее собрание задержало Аню до девяти часов, и, когда она вернулась домой, кожаное пальто Михаила Сергеевича и шубка матери висели на вешалке.

— Михаил Сергеевич, вы очень заняты? — крикнула она из передней, снимая свое новое пальто.

— А что? — отозвался он.

— Мне хотелось с вами поговорить…

— Если нужно, — значит, поговорим… заходите. Это был первый случай, когда падчерица обратилась к нему первая, и Михаил Сергеевич насторожился.

В комнате он был один. Ольга Николаевна в кухне готовила ужин.

— Что так поздно? — спросил Михаил Сергеевич, глядя на румяную от мороза и ходьбы девушку.

— У нас было общее собрание класса, — ответила Аня.

— Так долго?

— Да. Сегодня было о чем говорить. Решили насчет вечера, юбилея и вообще… Собрание было очень интересное.

— Чей же юбилей вы собираетесь отмечать?

— Вот об этом я и хотела поговорить с вами… Михаил Сергеевич, я хотела спросить вас… — неуверенно начала Аня, — по поручению девочек… Нет ли у вас на заводе какой-нибудь работы для нас, на каникулах?

Михаил Сергеевич почесал переносицу, подумал и широко развел руками:

— Ничего не понял! Решительно ничего. Для кого это «для нас»? Почему на каникулах, какой такой работы и при чем тут юбилей?

— Сейчас я вам расскажу подробней. У нас в школе будет юбилей учителя. Сорок лет педагогической работы.

— Солидный стаж!

— Мы хотим ему сделать подарки. Мы — это ученики трех старших классов.

— Правильная мысль!

— Но мы решили, что подарки должны быть куплены на наши собственные, заработанные деньги…

— Молодцы! — похвалил Михаил Сергеевич. — Если вы это сами придумали, то я рад за ваши светлые головы!

— Поэтому я и спрашиваю вас, нет ли на заводе какой-нибудь работы.

— Вот оно что! Теперь я уразумел. Н-да… Дело хорошее, и надо подумать. Но ведь если у нас и есть работа… то какая… «Подними да брось!» — ничего другого вы делать не умеете…

— А нам все равно.

— Ну, если все равно, то это проще… Оля! — вдруг крикнул он на всю квартиру и, когда из кухни послышался ответный голос, снова крикнул: — Зайди-ка сюда!

Ольга Николаевна приоткрыла дверь и заглянула в комнату. Рукава ее были засучены по локоть, голова повязана платком.

— Оленька, не помнишь ли ты… На очистку третьего цеха по смете есть какие-нибудь суммы в этом году?

— В этом нет, а на будущий год отпущены.

— Вот как… А впрочем, ведь каникулы-то у вас в январе!

— Почему это тебя интересует?

— Да вот рабочих нанимаю, — смеясь пояснил он. — Сколько же вас будет народу?

— Человек пятьдесят или больше… — неуверенно ответила Аня.

— Ну, что ж… Приходите. Подпишем соглашение — и трудитесь. Но предупреждаю: работа «подними да брось» и довольно грязная…

Аня не ожидала такого быстрого решения. Этот вопрос сильно взволновал весь класс, и она вернулась домой под впечатлением недавних споров. Предложений на собрании было много, но все они не выдерживали критики, кроме одного: договориться со школой и всю зиму убирать снег на школьном участке…

— Это все? — спросила Ольга Николаевна и, не дожидаясь ответа, ушла обратно.

— Вот спасибо, Михаил Сергеевич! — горячо поблагодарила девушка. — А то мы ломали, ломали головы…

— Выходит, что зря ломали…

Он чувствовал, что Аня хочет что-то сказать еще, но почему-то не решается.

— Я хотела… Нет, это ничего… не спешно… — пробормотала она, но вдруг стремительно открыла свой портфель, вытащила дневник и положила на стол: — Дневник давно не подписывался. Если вам не трудно, подпишите… или дайте маме…

С этими словами она быстро вышла из комнаты.

— Та-ак… — тихо произнес Михаил Сергеевич, проводив глазами Аню.

Он долго и неподвижно сидел, тронутый этим шагом девушки. Шагом, за которым должен последовать поворот в его семейной жизни. Дневник подписывается родителями, а значит, девушка признала его и выразила доверие. Но был ли это только порыв, вызванный какими-то непонятными причинами, или обдуманный поступок? Взволнованный, Михаил Сергеевич начал листать аккуратно обернутый дневник.

Действительно, последняя подпись Ольги Николаевны стояла под отметками за вторую неделю октября. Непонятно почему, но почти два месяца Аня не давала матери дневника.

Михаил Сергеевич достал из кармана «вечное» перо. Чем дальше он перелистывал дневник, тем больше удивлялся. Пятерки, пятерки… Он знал, что с учением у Ани все обстоит благополучно, но не предполагал, что до такой степени успешно. Почти сплошные пятерки…

Прежде чем вернуть дневник Ане, он зашел на кухню:

— Оля, а ты знаешь, как учится твоя дочь?

— Знаю.

— Как?

— Неплохо.

— Неплохо?! Ну, если это называется неплохо, то что же называется отлично? Она ведь кандидат на золотую медаль!

— Ну что ты, Миша?!

— Да ты посмотри ее дневник!

Ольга Николаевна вытерла руки о передник, полистала дневник и, настороженно взглянув на мужа, спросила тихо:

— Это она сама тебе дала?

— Да. Представь себе, просила подписать…

Ольга Николаевна вдруг часто заморгала густыми ресницами и поспешно отвернулась к плите.

Михаил Сергеевич, ничего не сказав больше, вышел и постучал в комнату падчерицы:

— Анечка! Должен сказать, что вы мне доставили большую радость, — тепло промолвил он, возвращая дневник. — Подписывать такой дневник — это истинное наслаждение!

Мария Ивановна Ерофеева давно пришла со службы и с тревогой поглядывала на часы. После целой серии «семейных скандалов» она обязала дочь ставить ее в известность, куда та уходит и когда должна вернуться. «Скоро девять, а этой негодницы все нет», — с возмущением думала Мария Ивановна, и воображение ее рисовало всякие ужасы. Раньше она держала дочь, что называется, в «ежовых рукавицах» и следила за каждым шагом, но за последнее время пришлось предоставить ей некоторую свободу.

Наконец Надя явилась, и Мария Ивановна сразу увидела, что девушка чем-то сильно взволнована.

— Где ты была? — строго спросила она.

— В школе.

— Не ври, пожалуйста! Посмотри на часы!

— Ну так что? У нас было общее собрание.

— До девяти часов?

— Ну, спроси девочек, если не веришь.

— Знаю я твоих девочек. Вам и сговориться недолго.

— Ну, мама! Что ты говоришь!.. — страдальчески воскликнула Надя. — Ну с какой стати я тебе буду врать?! Ну спроси Константина Семеновича. Он тоже присутствовал.

— «Ну» да «ну» — занукала! Очень мне нужен ваш Константин Семенович! — проворчала мать. — Делать ему, видно, нечего. Общее собрание до девяти часов! Вместо того чтобы дома чем-нибудь заняться, они там болтают до полночи! А ты сиди тут и думай, что хочешь… Смотри, Надежда! — погрозив пальцем, продолжала она: — Пока ты учишься и зависишь от меня, ты обязана давать мне подробный отчет. Я уже не говорю о материнских правах. Да! Не корчи мне гримасы… Кончишь учиться, выйдешь замуж, тогда, пожалуйста, живи самостоятельно и делай, что хочешь. Хоть на голове ходи!

— Но, мама! В чем я провинилась?

— А в том, что я не знаю, где ты болтаешься, и волнуюсь. Надо считаться с моими нервами.

— Но ведь я же не знала, что мы так долго задержимся…

— В следующий раз должна знать. А то я не посмотрю, что ты семнадцатилетняя… Да, да… Иди обедай…

Надя неторопливо отправилась на кухню. Есть не хотелось. Исключение Беловой произвело на нее такое впечатление, что она никак не могла прийти в нормальное состояние. Ни подготовка к вечеру, ни вопрос о юбилее, ни предстоящий доклад на бюро райкома не могли отвлечь ее мыслей от Беловой, и даже эта перебранка с матерью не оставила никакого следа. Ей казалось, что после такого позора не стоит вообще жить, и если бы она была на месте исключенной, то, наверно, прыгнула бы с моста вниз головой. Надя все время ждала и очень хотела, чтобы Белова раскаялась, заплакала и попросила прощенья, и вдруг… такое вызывающее, антиобщественное поведение!

Из школы девушки вышли большой группой, но скоро все разошлись в разные стороны, и остальную часть пути Надя шла с Раей Логиновой.

— Как ты думаешь, Рая, что она будет делать? — спросила Надя.

— Кто? Белова?

— Да.

— А что ей делать? Будет учиться…

— Вот уж я никогда не думала… — со вздохом промолвила Надя. — Как это все ужасно.

— Сама виновата! Зачем, спрашивается, на рожон лезть? Можно не соглашаться, но зачем об этом говорить, когда заранее знаешь, что тебя не поддержат… У нее нет самолюбия.

— А по-моему, слишком много самолюбия! — возразила Надя.

— Смотря по тому, как понимать самолюбие. У нее упрямство, не самолюбие. Знаешь, как ослы… Ты никогда не видела ослов? — неожиданно спросила Рая.

— Нет.

— Вот он встанет — и ни с места! Его бьют, колотят, а он терпит и стоит. Иногда лягается. Разве это самолюбие? Умный человек никогда не позволит, чтобы его били.

— А мне почему-то ее жалко… — промолвила Надя, не вдумываясь в слова Логиновой.

— А мне она противна! — сказала Рая.

На этом разговор окончился, и Надя, попрощавшись, свернула к подъезду своего дома.

Сейчас, сидя на кухне и думая о Беловой, она поминутно вздыхала и с трудом глотала пресный, как ей казалось, суп. Вспомнился Константин Семенович, внимательное, настороженное выражение глаз, с каким он смотрел все время на Белову. «Значит, так надо, — подумала Надя. — Иначе бы он выступил». Эта мысль не успокоила впечатлительную девушку, хотя она и безгранично верила учителю.

— Надежда, что с тобой? — спросила мать, когда Надя вернулась в комнату.

— Ничего.

— Как ничего! Я же вижу, что ты не в своей тарелке.

— У нас исключили одну девочку… Представляешь?

— Исключили? Из школы?

— Нет. Из нашего коллектива.

— Из какого коллектива? Да ты расскажи толком…

— Ну, было сейчас собрание нашего класса, понимаешь?..

Надя подробно рассказала матери о Беловой, об отношении ее к классу, о поведении на собрании и, наконец, о необычном наказании, которое предложила для Беловой Аня.

Действительно, событие было из ряда вон выходящее, и Мария Ивановна не скоро нашла ему оценку.

— И все голосовали за исключение? — спросила она.

— Все.

— И ты тоже?

— И я.

— Ну, значит, она того стоит! — решила мать и тут же угрожающе прибавила: — Подожди! Дождешься — и тебя тоже исключат.

— Меня? — с ужасом спросила Надя. — А меня-то за что?

— За твое легкомысленное отношение к матери! Дневник принесла?

Надя молча вытащила дневник и протянула его матери. Сейчас не нужно было давать путаных объяснений, ссылаться на болезни и выдумывать всякие причины по поводу двоек и троек. Училась она хорошо, и Мария Ивановна уже не раз отмечала про себя, что головные боли и всякие недомогания, мешавшие дочери учиться, куда-то исчезли. Четверка по тригонометрии и пятерка по истории несколько смягчили суровое настроение матери.

— Вот уж что хорошо, так я не скажу, что плохо! — заметила она. — Если так дело пойдет, то аттестат зрелости получишь… Ты чай пила?

— Нет.

— Возьми в шкафу варенье, — разрешила она. — Только не все… не больше половины.

Мария Ивановна ложилась и вставала рано, и когда Надя вернулась из кухни с чашкой чая, она была уже в постели.

— Возьми, говорю, варенье в шкафу!

— Я не хочу!

— Новое дело! Заболела ты, что ли?

— Какая чаинка большая плавает… — вместо ответа сказала Надя.

— Чаинка? — переспросила мать. — Это, значит, подарок получишь.

— От тебя?

— Конечно, от меня. Кому ты еще нужна — такое сокровище…

Когда Надя кончила пить чай, мать уже спала. Увидев раскрытую книгу Фурманова «Мятеж», Надя вспомнила, что не успела ее дочитать. Она взяла книгу и, положив локти на стол, попыталась сосредоточиться… Но ничего не получалось. Глаза бегали по строчкам, однако смысл прочитанного не доходил до сознания. В памяти стояло бледное, злое лицо Беловой с перекошенными губами…

Чтобы как-то отвлечь себя, она достала большую коробку из-под конфет, где у нее лежали фотокарточки. По выражению самой Нади, она «ужас» как любила кино и не пропускала ни одной новой картины. Собирала она и фотокарточки киноактеров, чем вызывала постоянное недовольство Марии Ивановны.

— Ну что это такое! — ворчала мать, когда Надя приносила домой новую открытку. — Зачем ты деньги тратишь на глупости!

— Ах, мама! Ну как ты сама не понимаешь?..

— Отлично все понимаю. Если бы ты покупала открытки с красивыми видами, с цветами… А это что?

— Это знаменитые артисты.

— Ну, а что в них хорошего? Обыкновенные физиономии. Размалеванные. Вон какие губы черные и брови выщипаны!

Пренебрежительный тон матери возмущал девушку, и она горячо начинала спорить:

— Что ты такое говоришь! Они же загримированы для роли. Честное слово, какая-то ты странная! Надо же быть культурней. При чем тут брови? Если бы ты посмотрела, как они замечательно играют, ты бы, наверно, влюбилась…

— То-то я вижу, что ты влюбилась.

— Я-а? Не выдумывай, пожалуйста! Просто они мне правятся как артисты. Я люблю искусство, но уж «поклонничать» я ни за что не буду…

Обычно этот разговор ни к чему не приводил, и каждый оставался при своем мнении.

Разложив фотографии любимцев на столе, Надя долго смотрела на них, но на душе легче не стало. Глядя на черные губы, на самоуверенный и чуть наглый взгляд подкрашенных глаз, на слишком красивые брови, она подумала, что, пожалуй, мать в какой-то степени права. Все они, эти писаные красавцы и красавицы, существуют где-то вне настоящей жизни и, наверно, даже не знают, какие сложные и грустные истории происходят на свете.

Уложив карточки, она походила по комнате и, не найдя себе ни места, ни занятия, решила лечь спать.

Раздеваясь, Надя заметила, что подошвы на ботинках сильно протерлись, и вздохнула. «Деньги, деньги… Надо просить у матери на маскарадный костюм, а тут еще и ботинки». У девушки были выходные туфли, но зимой в них холодно, да и жалко носить. «Хотя они что-то стали жать ногу. Пожалуй, придется носить их», — решила она.

Потушив свет, Надя босиком перебежала к постели и закуталась до головы. Занавески окон были окрашены луной в нежно-голубой цвет. Надя любила помечтать перед сном о своей судьбе. Недавно она мечтала о том, как, став геологом, уедет с экспедицией куда-нибудь и неизведанные края Советского Союза и откроет громадные залежи каменного угля. На следующий вечер Надя уже думала о нефти, потом о редких минералах, пока не добралась до урана. Атомная энергия сбила ее с позиций геолога, и она переменила профессию геолога на физика. Однако, поразмыслив, Надя решила, что физика не женская профессия: уж очень сухой и отвлеченный предмет. Приходится все время иметь дело с какими-то бездушными формулами, и Надя решила, что физикой лучше не связываться. С легким сердцем Надя опять переменила профессию. Сейчас она снова, как и в начале года, задумала стать киноинженером. Это куда интересней! На ее глазах будет происходить весь процесс постановки картины; она перезнакомится со всеми артистами, с режиссерами. Ее замечательные изобретения механизмов, приспособлений, аппаратуры произведут такой переворот в кино, что она обязательно прославится… Все остальное погрузилось в тревожную и сладкую темноту.

Сердце матери

Общее собрание оставило тяжелый осадок в душе Вали Беловой, но не сломило ее упрямства. И это было вполне естественно: Валя с первых шагов своей жизни начала привыкать к своему исключительному положению на белом свете. Все ее капризы и желания выполнялись моментально. Никто никогда ничего от нее не требовал, не заставлял, не принуждал. Все делали за нее и для нее. Никакой ответственности она никогда не чувствовала и ни о каком нравственном долге понятия не имела. Валю убедили в том, что она является центром, вокруг и для которого все вращается. Одним словом, у нее было «самое счастливое детство» в самом скверном понимании смысла этих слов.

В школе положение несколько изменилось, но и здесь, благодаря своей памяти и способностям, она скоро попала в исключительное положение, и с ней носились, как с одаренным ребенком.

Шли годы, Валя умнела, видела, что не все дается даром и что иногда следует прикинуться то больной, то расстроенной, то сердитой, чтобы получить желаемое. И она прикидывалась, когда это было нужно.

Исключение из коллектива и особенно отказ Марины Леопольдовны в покровительстве вначале испугали девушку. На какое-то время она почувствовала себя одинокой, беззащитной.

Но после недолгих размышлений Белова решила, что такое наказание является условным, символическим и ничего в нем страшного нет.

Выйдя из школы, Валя долго бродила по освещенным улицам, размышляя над своей судьбой. Она не думала о причинах, которые вызвали такое к ней отношение, не думала и о том, как исправить это положение, а думала только о том, что будет с ней дальше. И чем больше думала, тем для нее становилось ясней, что по существу ничего не меняется и все остается, как было.

По-прежнему она будет ходить в школу, сидеть за той же партой, получать пятерки… И, в конце концов, может получиться так, что все девочки, проголосовавшие ее исключение, останутся в глупом положении.

От этой мысли настроение сразу поднялось, и ей стало весело. «В самом деле, — размышляла она, — откуда они меня исключили? Из своей игры! Но ведь я сама отказалась с ними играть во всякие «Обещания». Они будут устраивать без меня новогодний вечер! Пожалуйста! Им придется работать, а у меня будет свободное время для чтения, гуляния. Кого же они наказали? Они не будут со мной разговаривать? Пожалуйста! Не очень-то я в них нуждаюсь…»

Таким образом, Валя окончательно успокоилась и стала думать о том, как она теперь должна себя держать с окружающими.

Перед тем как вернуться домой, Валя основательно продумала свое поведение в школе и рассчитала каждый свой шаг. Отнестись к исключению безразлично — это значит показать им свое презрение. А для этого нужно: являться в школу за несколько минут до начала уроков и уходить сразу после окончания; на переменах не задерживаться в классе и выходить в коридор; к урокам готовиться как можно лучше и во что бы то ни стало получить золотую медаль; с учителями держаться вежливо; ни с кем не заговаривать первой, а если будут обращаться к ней, то отвечать сдержанно и с достоинством; ни в какие споры не вступать; на вечер не приходить, даже если ее и пригласят…

Так она и поступала.

И надо отдать ей справедливость — держалась Валя спокойно. Ходила с гордо поднятой головой и с таким видом, словно исключение доставило ей какое-то внутреннее удовлетворение. С лица ее не сходила снисходительная улыбка, будто она имела дело с неразумными детьми, с которых много нельзя и спрашивать.

Первые дни после собрания девушки ожидали с ее стороны какого-нибудь повода, чтобы изменить создавшееся положение. Но, сталкиваясь ежедневно с демонстративным пренебрежением Беловой к решению коллектива, они ожесточились и перестали ее замечать.

Дома Валя ничего не сказала. О неприятности у дочери Зинаида Григорьевна — так звали мать Беловой — узнала случайно, встретив на улице знакомую учительницу из школы имени Ушинского. Вернувшись домой, она застала дочь за учебниками.

— Валечка! Почему ты от меня скрываешь? — почти с отчаянием спросила она, как только вошла в комнату.

— Что я скрываю?

— Почему ты мне ничего не сказала? Что у тебя случилось в школе?

Взволнованный тон, бледное лицо, испуганное выражение глаз говорили сами за себя, и Валя поняла, что матери все известно. Она пожала плечами и как можно небрежней сказала:

— Что там случилось? Ничего особенного не случилось.

— Валя! Как тебе не стыдно! Неужели я не заслужила, чтобы ты была со мной откровенна… Враг я тебе, что ли?

— Мама, не делай, пожалуйста, трагедии там, где ее нет, — с раздражением остановила ее дочь.

— Я же все знаю… Тебя исключили…

— Ну вот. Начинается… Откуда исключили? Кто исключил? За что исключили? Слышала звон, да не знаешь, где он!

— Валя, зачем ты отпираешься? Нужно принимать меры, пока не поздно.

— Какие меры? Нет уж… Ты, пожалуйста, в мои дела не лезь. Я и без тебя обойдусь, — сердито сказала Валя. — Никто меня не исключал, а если они не хотят, чтобы я им помогала на вечере, не надо. Им же хуже.

Но Зинаиду Григорьевну не так-то легко было разубедить. Она решительно сняла с себя пальто, наскоро поправила волосы, подошла к столу, за которым сидела дочь, и, устроившись напротив, отодвинула ее учебники в сторону.

— Рассказывай все по порядку! — твердо потребовала она. — Я должна все знать.

Валя вздохнула и, подняв глаза к потолку, встала. Она поняла, что теперь от матери не отделаться двумя словами и рано или поздно все равно придется рассказать.

— Да ничего особенного не случилось, — сказала она, переходя к роялю. — Ну, поссорилась я с нашим комсомольским секретарем в классе. Ну, она настроила против меня своих комсомолок… Ну и все! На общем пираний они заявили, что я не буду участвовать в новогоднем вечере. Они будут распорядителями вечера, а меня решили не допускать…

— Мне сказали, что тебя исключили из коллектива класса…

— А я тебе про что говорю! Это и есть исключение… Что они еще могут сделать? Исключить из школы? Больно жирно!.. Ты же учительница — сама понимаешь. Некоторые девочки завидуют моим успехам и злятся. Помнишь, они даже домой приходили. Ты думаешь, они только из-за шефства приходили…

Валя не подготовилась к этому разговору, но знала, что мать поверит всему, что она скажет. Так оно и было. Любящее сердце матери не могло обвинить в неблаговидных поступках свою родную дочь. Она и раньше была уверена, что виноваты все, кроме дочери. Конечно, Вале завидуют, конечно, к ней несправедливы и, конечно, не считаются с нервной, впечатлительной натурой девочки… Все грубые выходки, дерзости, издевательство, раздражительность дочери по отношению к себе мать всегда объясняла этой нервностью и впечатлительностью.

И сейчас, после разговора с Валей, Зинаида Григорьевна решила вмешаться в это дело и доказать правоту дочери. Ничего не сказав Вале, она отправилась на другой день в школу.

У Натальи Захаровны не было приемных часов для родителей. Она принимала их во всякое время, свободное от уроков или совещаний.

Зинаида Григорьевна давно была знакома с директором школы, но, войдя в кабинет, она ощутила какое-то непривычное чувство робости и неловко поклонилась:

— Здравствуйте, Наталья Захаровна.

— Здравствуйте, товарищ Белова. Садитесь, пожалуйста, Зинаида… а дальше, извините, забыла.

— Григорьевна.

— Да, да. Что скажете, Зинаида Григорьевна?

— Да вот зашла узнать насчет Вали.

— Дочь ваша учится хорошо, но ведет себя, к сожалению, плохо. Дело дошло до того, что на общем собрании девочки постановили исключить ее из коллектива класса.

Зинаида Григорьевна побледнела, словно, услышала эту новость впервые. Она достала вчетверо сложенный платок, развернула его и спрятала обратно.

— А что означает такое исключение? — растерянно спросила она.

— А то, что они не хотят иметь с ней никакого дела… Вы же, Зинаида Григорьевна, сами учительница и должны понимать, что это значит…

— Да… но о таком исключении я слышу первый раз… — уже значительно, смелей сказала мать. — В школе я работаю не один год и никогда не слышала про такую меру… Я бы хотела знать, в чем Валя провинилась… Конкретно!.. Как это она особенно себя ведет? Вы сказали «плохо»… Что значит «плохо»?

— Антиобщественно.

— А в чем это выражается? Приведите, пожалуйста, пример. Это общие слова, — все настойчивей спрашивала Зинаида Григорьевна.

— Вам нужно поговорить с руководителем класса. Он вам приведет и примеры и все остальное. У вас есть время? — Наталья Захаровна посмотрела на расписание, затем на часы… — Сейчас он на уроке. Через десять минут будет звонок.

— Хорошо. Я подожду, — согласилась Зинаида Григорьевна и снова вытащила зачем-то платок. — Но, Наталья Захаровна, я не понимаю, как вы могли это допустить…

— Что допустить?

— Да вот это исключение! — Они меня не спросили.

— Но почему же вы не вмешались, не остановили, не отменили?

— Как же я могу отменить, если это законно? Вы, что же, воображаете, что я могу вмешиваться и диктовать ученицам свою волю, когда мне вздумается? — сказала она и, видя, что учительница не собирается отвечать, спросила: — Ко мне больше никого нет?

Зинаида Григорьевна вспомнила, что в приемной была еще какая-то женщина.

— Есть. Так я подожду воспитателя, — сказала она и вышла из кабинета.

Беседа с директором произвела на Зинаиду Григорьевну удручающее впечатление. Сухой, официальный разговор, ни одного слова сочувствия! По дороге сюда она собиралась обвинить Наталью Захаровну в отсутствии чуткости, внимания, педагогического такта и добиться того, чтобы та признала ошибку и отменила это нелепое, несправедливое решение. «Как можно идти на поводу у детей? Какой же вы директор и педагог, если допускаете у себя в школе такое своеволие? — собиралась она сказать. — Где у вас дисциплина? Почему лучшей ученице школы вы не можете создать нормальных условий и не ограждаете ее от нападок завистливых подруг?..»

Она даже хотела пригрозить Наталье Захаровне, что переведет дочь в другую школу… И вот вместо этого она почувствовала себя в положении ученицы, вызванной к директору для нагоняя.

Десять минут пробежали незаметно, и, когда в коридорах всех этажей затрезвонил звонок, Зинаида Григорьевна заволновалась. От Вали она несколько раз слышала о новом учителе, но никогда его не видела и была настроена к нему недоброжелательно. И дело не только в том, что он, по ее мнению, неправильно воспитывает учениц. Ей казалось, что учитель, вернувшийся с фронта, должен был идти работать в школу мальчиков, а в женской школе ему делать нечего.

Неизвестно откуда появилась вездесущая Фенечка.

— Вам Константина Семеновича? Сейчас я ему скажу.

Фенечка исчезла, и скоро к Зинаиде Григорьевне подошел, опираясь на палку, высокий мужчина.

— Вы товарищ Белова? — спросил он. — Очень хорошо, что пришли, я как раз собирался вас вызывать… Я руководитель десятого класса.

Они поздоровались, и Константин Семенович пригласил Белову пройти в библиотеку.

— Что же это получается, Константин Семенович? — сразу начала Зинаида Григорьевна, как только они сели.

С этим учителем она почувствовала себя свободно, совсем не так, как с Натальей Захаровной.

— Что получается? Плохо получается, Зинаида Григорьевна…

— Вот именно что плохо! Только для кого плохо? Мне уже говорила Наталья Захаровна. Ваши воспитанницы даже не спросили директора… делают, что вздумается.

— Это верно, — подтвердил учитель. — Самостоятельные девицы.

— И даже вас не признают! Валя мне говорила, что на этом собрании вы присутствовали.

— Присутствовал.

— Почему же вы не вмешались, не запретили… вернее, не разъяснили им?

— Бесполезно. Все равно бы не послушали.

— Ну что вы говорите, Константин Семенович? — удивилась Белова. — Вот уж я никак не ожидала… Я работаю в школе мальчиков. Мальчиков! — многозначительно повторила она. — И то управляюсь.

— Прежде всего, это доказывает, что вы хороший педагог, Зинаида Григорьевна. А кроме того, воспитательная работа среди девочек, а точнее — девушек, имеет тоже свои трудности. Возьмем для примера вашу дочь. Очень способная девочка, волевая, сильный характер… Но, к сожалению, направлен не по тому руслу…

— Вы считаете, что у нее сильный характер?

— Очень. Самолюбивая, независима и, я бы сказал, несколько упряма. Вам, наверно, с ней трудно? — спросил учитель.

— Очень трудно, Константин Семенович… Очень, очень, — призналась Зинаида Григорьевна.

Ей понравилось, как учитель говорит о Вале. В его тоне мать почувствовала искреннюю заинтересованность и доброжелательность.

— Балуете, наверно, — упрекнул он.

— Не буду скрывать… Да ведь она у меня единственная. Сердце матери… сами понимаете!

— Да! Сердце матери — это корень зла! — неожиданно строго сказал он и, не давая ей опомниться, продолжал: — Вы учительница и должны знать, что воспитатель, если он желает счастья детям, должен воспитывать их не для счастья, а готовить к труду жизни. Помните Ушинского?

— Смутно…

— Очень плохо, что смутно. Каждый родитель должен это знать наизусть. Если вы родили ребенка, то обязаны воспитывать из него полезного члена общества, в котором он живет. А что вы делаете? Что вы сделали со своей дочерью? Вы любите детей, Зинаида Григорьевна, поэтому вы и стали учительницей. Но почему вы можете воспитывать, и, вероятно, неплохо воспитывать чужих детей? Почему вы в состоянии контролировать свои слова, поступки, когда с вами чужие дети? Вы думаете о будущем этих детей и, когда нужно, принимаете какие-то меры, требуете, взыскиваете… Ну, а куда же девается вся ваша педагогика, когда вы сталкиваетесь с родной дочерью? Слепая любовь, сердце матери заставляют умолкнуть рассудок, и вы уже не в состоянии разумно поступать! Кто виноват в том, что Валя не умеет подчинять свои личные интересы интересам коллектива? Кто виноват, что она себя считает исключительной личностью, никого не уважает, ни с кем не считается и никого не признает? Откуда у советской девочки такой эгоизм? Я думаю, что в этом виноваты вы… Можете себя утешать только тем, что вы не одна такая… Скажите мне, Зинаида Григорьевна, любит вас, уважает вас ваша дочь?

— Ну конечно!

— Заблуждаетесь! — уверенно сказал Константин Семенович. — Она вас не может ни любить, ни уважать. Потом, когда она станет взрослей, когда самостоятельная жизнь выправит ее психику, возможно, это и придет, а сейчас — нет. Вы ошибаетесь.

— Как вы можете так говорить? Откуда вы это знаете?

— Это закон. Эгоисты вообще не могут любить, особенно тех, кто сделал их эгоистами. За что она вас должна уважать? За ваше сердце? За то, что вы по своей слабости потакаете ее прихотям? За то, что позволяете ей командовать над собой?

Зинаида Григорьевна сидела молча, опустив голову. В памяти вдруг возникла бесконечная цепь примеров, подтверждающих слова Константина Семеновича. И она почувствовала себя несчастной, обездоленной, одинокой. Дочь, ради которой она жила и работала, действительно не любила ее. Больше того, — она презирала ее за слабость, за опеку, за малоубедительные поучения… Учитель не говорил таких жестоких, беспощадных слов, но она и сама понимала, что это именно так.

— Что же делать, Константин Семенович? — спросила она, с надеждой взглянув в его светлые глаза.

— Что делать? Сдерживайте свое сердце и не считайте свою дочь выдающимся ребенком. Уверяю вас, что таких детей, как Валя, много.

— А как же с исключением?

— Это дело коллектива, и вы в него не должны вмешиваться. Только сама Валя может изменить отношение к себе, если захочет, если поймет, что от нее требуют. Из школы ее никто не исключал. Она продолжает учиться, а если коллектив нашел нужным отстраниться от нее, то я хочу верить, что это ненадолго. Не такой уж она испорченный человек. Если вы хотите помочь нам, то, во-первых, постарайтесь, чтобы чувства матери не заглушали в вас педагога. Затем не пытайтесь внушать ей, что она ни в чем не виновата. Чем раньше человек научится отвечать за свои поступки, тем это будет для него лучше…

За дверью послышался звонок, и Константин Семенович встал.

— Прошу меня извинить, — мягко сказал он. — Но мне нужно на урок. Если хотите, мы поговорим в другой раз… лучше вечером, после уроков. Вы в какой смене работаете?

— В первой.

— Тем лучше. Заходите, — сказал он и направился к двери.

Выйдя из школы, Зинаида Григорьевна оглянулась по сторонам.

Что делать? Идти, как она думала раньше, жаловаться в роно или отложить? Разговор с Константином Семеновичем спутал все ее планы, но на душе было спокойно. И слова горькой правды, сказанные им, не только не убили в ней всякую надежду, но, наоборот, вселили уверенность, что с Валей ничего страшного не случится.

Доклад

Марина Леопольдовна вошла в класс и сразу обратила внимание на то, что все девушки находятся в состоянии какой-то необычной приподнятости. И одеты они были нарядней, чем всегда. Светлые ленты, выходные платья.

— Садитесь! Собираетесь после уроков в театр? — спросила она Тамару, сидевшую на первой парте.

— Мы и сами еще не знаем, Марина Леопольдовна, театр нам будет или баня!

— То есть как баня? — удивилась преподавательница. — Выражайтесь, пожалуйста, точней. Я ваших сравнений не понимаю.

— Сегодня мы идем на заседание бюро райкома комсомола.

— Значит, заседание комсомола, по-вашему, баня или театр? Похвально!

— Вы не так меня поняли, Марина Леопольдовна. Ним будет баня… Дело в том, что стоит наш отчетный доклад.

— Ах, так! Ну, я буду очень рада, если вас там как следует… — Она хотела сказать «попарят», но остановилась и нашла другое, более подходящее слово: — проберут!

— За что?

— Да вот хотя бы за эту непочтительность. За баню! Садитесь, Кравченко… Впрочем, нет. Идите к доске.

Урок начался.

Валя Белова сидела неподвижно и не мигая смотрела на край доски. На душе у нее было отвратительно. Общая приподнятость и праздничное настроение одноклассниц подействовали на нее сильнее, чем она ожидала. Впервые после исключения она почувствовала себя отверженной. Все идут на заседание, кроме нее… Правда, она не комсомолка, но это ничего не значит. Логинова и Крылова тоже получили приглашение. На заседании будут говорить об их классе, может быть, упомянут ее фамилию. Она же отличница… «А может быть, пойти одной и где-нибудь сесть с другими школьницами?» — подумала она. Ей было известно, что на это заседание приглашен актив из других школ. Мысль показалась заманчивой, но она тотчас же отбросила ее: «Нет. А вдруг получится скандал! Грубая и бесцеремонная Тамара может выкинуть какой-нибудь, номер. От нее можно ждать что угодно. Возьмет слово и при всех предложит покинуть собрание».

Катя слушала бойко отвечающую Тамару, но от волнения не понимала, о чем она говорит. Урок немецкого языка был последним. Прямо из школы они должны отправиться на заседание. Подготовилась Катя хорошо. Неделю тому назад доклад был уже написан, прочитан девочкам и одобрен. Затем она дала его Константину Семеновичу.

— В общем неплохо! — сказал он, возвращая на другой день исписанную тетрадь, — Но мне кажется, что надо еще поработать. Совсем нет цифр. Цифры — очень убедительная вещь. Возьмите журнал, выпишите отметки, сложите их, сравните… Кроме того, у вас много хороших, правильных мыслей, но их нужно подкрепить… Я пометил на полях, что и где искать. Примеры и сравнения немного суховаты и, я бы сказал, скучноваты. А главное — язык. Слишком серьезно, канцелярски. «Принимая во внимание»… «Будучи»… «Истекший период»… «По линии учебы», — заметил он с улыбкой. — Попроще надо, Катюша. Своими словами. Пускай будет не так гладко, но зато по-своему. Помните, я приводил вам мнение Калинина на этот счет?

После такого отзыва пришлось снова засесть за работу и заново переделать весь доклад. Второй вариант понравился всем: отцу, девочкам, Наталье Николаевне и даже Константину Семеновичу. Чего же ей волноваться? Доклад тщательно переписан, и его нужно только прочитать…

— Иванова Екатерина! — неожиданно вызвала Марина Леопольдовна, и сердце у Кати оборвалось. Ей казалось, что кроме доклада она сейчас ни о чем думать не может, а значит, двойка обеспечена. «Лучше отказаться», — подумала она поднимаясь.

— Ты будешь сегодня выступать? — спросила учительница.

— Да, — еле слышно ответила Катя.

— О чем же?

— Я должна отчитаться в комсомольской работе за истекший период…

Эта фраза из первого варианта въелась в память; повторила она ее механически и лишний раз убедилась, как плохо звучит эта заштампованная фраза.

— Не забудь отметить успехи по немецкому языку, — напомнила Марина Леопольдовна. — Садись. Спрашивать тебя сегодня не буду. Шарина! Пожалуйте к доске.

Катя не сразу поверила, что беду пронесло. Только когда Надя дернула ее за платье и прошептала «садись», она облегченно вздохнула и села.

Некоторое время Катя внимательно слушала Нину и не думала о заседании, но скоро она снова начала думать о докладе. Вчера вечером она придумала убедительный и остроумный пример для сравнения, и этот пример раскрыл ей то главное, чего не хватает в докладе. Вот уже две недели, как в классе нет ни одной тройки. Все девочки учатся с охотой и интересом. Никто их не принуждает, не тянет. В чем дело? Неужели только «Обещание» действует на их сознание? Нет! Этот вопрос нужно рассматривать гораздо глубже… Долг перед Родиной, ответственность перед коллективом, чувство уверенности — все это проснулось не случайно. Сегодня Клара принесла ей очень нужное для доклада указание Владимира Ильича Ленина. Катя записала его на бумажку, но вставить в доклад не могла. Для этого нужно перестраивать все начало…

«Лучше не думать. Только расстраиваешься, — с сожалением размышляла она. — Всегда почему-то бывает так, что самые лучшие мысли приходят после того, как все сделано или сказано».

И она старалась не думать, хотя доклад ей уже казался слабым, неполноценным.

Наконец, урок кончился. Заседание бюро назначено в одной из ближайших мужских школ района. До начала оставалось более часа, и было решено навестить Таню Аксенову…

Тринадцать девушек с трудом разместились на трех стульях, на кровати, на подоконнике, и скоро завязалась оживленная беседа. Несколько раз в комнату пытался проникнуть Шурка, но каждый раз Таня его прогоняла. Говорили о вечере, о юбилее, и все было хорошо, но когда Тамара затеяла спор с Кларой на тему о том, что лучше: гуманитарные науки или технические, и к ним присоединились другие, то поднялся такой шум, что со стороны этот спор можно было принять за скандал. Спор продолжался до тех пор, пока Нина Шарина не закричала испуганно:

— Девочки! Вы с ума сошли! Тридцать минут пятого!

— Ой, мы же опоздаем! — всплеснула руками Надя. Девушки заторопились.

Выйдя на улицу, стали шутить над сосредоточенным видом Кати и пытались угадать, кто из знакомых школьников может прийти на совещание.

Вот и школа, где будет проходить заседание бюро с широким активом. Подходя к подъезду, они невольно замедлили шаги. Дверь часто открывалась, пропуская в школу юношей и девушек. В раздевалке толпилось много народу, и все вели себя неуверенно, сдержанно, как обычно держатся посторонние, впервые пришедшие в незнакомое место.

«Неужели это все на совещание?» — со страхом подумала Катя.

Когда вошли в зал, то у Кати от волнения и страха подкосились коленки.

В зале была не только молодежь. Пришли учителя, директора школ, работники роно. Подошел Лева Никитин и, устроившись среди девушек, сообщил, что на совещании присутствуют представители газеты «Смена» и горкома комсомола.

Все десятиклассницы уселись в одном ряду. Минут за пять до начала в зал вошли Константин Семенович и Наталья Захаровна.

— Константин Семенович! Наталья Захаровна! Сюда! — крикнула Аня. Остальные замахали руками.

Лишь только они устроились, на сцену вышел секретарь райкома, а за ним члены бюро. Пока они садились за стол президиума, в зале установилась тишина.

— Товарищи! Заседание бюро райкома совместно с активом школ считаю открытым. Иванова Екатерина здесь?

— Здесь, — сказала Катя, вытаскивая поспешно из портфеля тетрадь с докладом.

— Пожалуйте сюда!

— Не волнуйтесь, Катюша! — шепнул Константин Семенович и пожал ей руку.

Катя в ответ напряженно улыбнулась.

— Товарищи! — снова начал секретарь, когда Иванова подошла к трибуне. — Сегодня мы решили обсудить инициативу десятого класса школы имени Ушинского. Здесь собрались комсомольцы, комсорги, редакторы школьных стенгазет, директора школ, учителя. Нам думалось, что всем интересно будет послушать, а потом поделиться опытом работы комсомола в школе. Мы живем и работаем в счастливую эпоху, когда всякая хорошая инициатива, всякое начинание, направленное на подъем культуры народа и благосостояния страны, должны всячески поощряться и множиться. Сейчас мы дадим слово для доклада комсоргу десятого класса школы имени Ушинского Ивановой Екатерине. — Затем он повернулся докладчику и вполголоса сказал: «Начинай, Катя, смелей!»

Только сейчас, во время вступительного слова секретаря, Катя начала приходить в себя. Коленки перестали рожать, и в голове появились какие-то мысли. Она начала различать лица и даже приветливые улыбки. Кивнув секретарю, она откашлялась, развернула тетрадь докладом и… ясно почувствовала, как у нее зашевелились волосы на голове, а в ногах опять появилась такая слабость, что пришлось взяться за край трибуны, чтобы не упасть. Это был не доклад, а тетрадь по тригонометрии. Что делать?.. В какую-то долю секунды в голове пронеслось множество мыслей, а губы уже механически сказали первое слово:

— Товарищи!..

«Теперь я пропала! Все спутаю, собьюсь. Позор! Скандал!»

Однако надо было говорить. Катя до боли сжала кулаки, вся собралась и с чувством, похожим на то, когда она первый раз прыгала в воду с вышки, начала:

— Я должна отчитаться в комсомольской работе за истекший период…

«Не то, не то, — остановила она себя, с тоской глядя в зал: — Опять «за истекший период». В душе появилось отчаяние, но вдруг она увидела Константина Семеновича. Учитель смотрел на нее с улыбкой, и Кате показалось, что он одобрительно кивает головой. «Пускай будет не так гладко, но зато по-своему», — вспомнила она его слова.

— Какой я оратор, я и сама не знаю, — продолжала Катя, — На таком собрании выступаю первый раз в жизни и, конечно, волнуюсь… Хуже, чем на экзаменах… Вы это учтите, пожалуйста…

С каждым словом голос ее крепчал, исчезал страх. «Что я, дура, волнуюсь! Доклад знаю почти наизусть», — успокаивала она себя, но никак не могла вспомнить начало доклада.

— Когда я пришла в райком и спросила, в чем я должна сегодня отчитываться и с чего начинать, то вот наш секретарь сказал: «Начинай с начала». Как тут быть? Начало — это ведь когда мы маленькими девочками пришли в школу… Правда, тогда мы еще не были комсомолки и даже не были пионерки, но начало все-таки в первом классе… Владимир Ильич Ленин завещал нам уметь взять себе всю сумму человеческих знаний, так взять, чтобы коммунизм не был бы у нас чем-то заученным, а был бы тем, что нами самими продумано. Вот!.. Учились ли мы так, как указывал нам Владимир Ильич? Если говорить честно, то нет. Мы, конечно, учились… Раз пришли в школу, то надо учиться… Но учились мы неважно, не всегда с охотой, часто лениво, по обязанности. Я бы сравнила такое наше учение с плаванием на пузырях. Знаете, когда человек учится плавать, то на помощь берет пузыри… Так вот и мы учились. На пузырях…

Это сравнение пришло ей в голову вчера.

В зале засмеялись, зааплодировали. Одобрение вызвало у Кати новый прилив смелости. Она почувствовала, что с залом ее связали незримые нити, и забыла, что перед ней лежал не доклад, а тетрадь по тригонометрии.

— Что она говорит? — с удивлением спросила Женя, пока зал шумел. — Этого в докладе нет…

— А плавать на пузырях — это не значит уметь плавать, — продолжала Катя. — Это значит, что малейшая случайность — и мы начнем тонуть, захлебываться… Новый, последний учебный год мы начали очень неважно, товарищи, и я не знаю, как бы мы окончили школу, если бы к нам не пришел новый воспитатель. Посмотрел он на нас и говорит: «Что это такое? Взрослые девицы, а все еще на пузырях плаваете? Пора бы уж самостоятельно»… Насчет пузырей он, конечно, не говорил. Это я для примера. Но смысл такой… Что же он сделал? Знаете, как некоторых трусливых людей учат плавать? Поедут на середину озера, выбросят из лодки: «Плыви, а то ко дну пойдешь!». Пловец барахтается, воды наглотается, а потом видит, что не тонет, — и успокоится. Успокоится и поплывет. Так вот и с нами поступил Константин Семенович. Взял и выбросил из лодки. Плывите сами, — не маленькие. И что вы думаете, товарищи! Сначала мы испугались, побарахтались немного, а потом ничего… оправились. Вот уже две недели, как в классе нет ни одной тройки. Иванова Светлана из двадцати последних отметок, если сложить их вместе, получила сто — значит, у нее все пятерки! Алексеева Анна — девяносто семь, — начала перечислять Катя по памяти. — Кравченко Тамара — девяносто один. Косинская Нина — восемьдесят девять. Смирнова Евгения — восемьдесят пять. Шарина Нина — восемьдесят три…

Каждую цифру зал встречал коротким и дружным всплеском аплодисментов.

Отметки Беловой были подсчитаны, и она стояла рядом с Алексеевой, но Катя пропустила ее: не хотела, чтобы Белову приветствовали наравне с другими.

— Эти цифры говорят, что сейчас мы учимся неплохо, — продолжала Катя, — но не думайте, пожалуйста, что так было всегда. Честно скажу, что у нас случались двойки и даже единицы. Были у нас и зубрежка, и подсказка, и «авось да небось»… Все это было, а теперь этого, вот уже сколько времени, — нет. Почему же так получилось? Ведь и раньше мы были комсомолками, знали Устав, знали задачи, читали газеты и книги, и нам постоянно говорили учителя и родители, что нужно учиться хорошо, в полную силу своих способностей. Может быть, и ошибаюсь, но думаю, что многое мы знали, но не понимали. Это ведь совсем разные вещи, товарищи. Знать и понимать! А вот, когда мы оказались без пузырей и нужно было плыть самостоятельно, вот мы тогда все это и поняли… Товарищ Ушинский, то есть нет… великий русский педагог Ушинский сказал, что «работать только для того, чтобы работать, — нельзя, а можно или для того, чтобы удовлетворить потребностям тела, или потребностям души». Так он и сказал. Это я наизусть выучила. Вот… Ну, а если потребности у нас не учиться, а совсем другие? На каток сходить! Интересную книгу почитать! Или что-нибудь еще такое приятное! А такие приятные потребности всегда наготове, когда нет ответственности и чувства долга, когда мы не понимаем, что такое труд для человека, и за нас кто-то делает, кто-то думает, а мы ждем на блюдечке готовенькое…

Наталья Захаровна повернула голову к Константину Семеновичу и, чуть наклонившись, шепотом спросила:

— Сама?

— Сама, — ответил учитель. — В ее тетради все это было написано другими, совсем другими словами. Просто молодец…

Катя словно услышала этот шепот, — она взглянула в сторону Константина Семеновича, поправила волосы и с новым подъемом начала говорить об «Обещании», о том, как они, комсомольский актив, оказались в затруднении, как пришли к директору за советом, как Константин Семенович связал задачи школы с общими задачами страны и как появилось «Обещание»… Текст «Обещания», который Катя прочитала по памяти, вызвал продолжительный шум одобрения.

Затем Катя рассказала о сводке, процитировала наиболее удачные, — вернее, наиболее смешные заметки… Все наизусть.

— И вот «Обещание» мы выполняем честно, но не потому, что мы подписались под ним, а потому, что мы прочувствовали и поняли всю глубину ленинских слов о том, что коммунизм нельзя построить без самоотверженного труда. Мы поняли, что эти слова Владимира Ильича относятся и к нам, школьникам, в такой же степени, как и ко всем. Ведь все мы вырастем и будем работать, будем строить коммунизм. Значит, самоотверженная забота об увеличении производительности труда начинается в школе… Во всяком случае, здесь, в коллективе, мы вырабатываем привычку самостоятельно трудиться, воспитываем коммунистическое мировоззрение и должны не только знать, к чему нас призывает партия, но и понимать… И вот, с тех пор, как мы это поняли, у нас дело пошло неплохо… Кажется все!

Под дружные аплодисменты Катя соскочила вниз и побежала к своим.

— Катя! Катя! Подожди! — крикнул ей вдогонку секретарь. — Вопросы будут…

Но она не слышала. Волнение снова охватило ее, и появилась утомительная слабость во всем теле. Плюхнувшись на свой стул, она закрыла горевшее лицо руками, не слушая поздравления подруг.

Когда шум начал стихать, она выпрямилась и повернулась к Тамаре:

— Ну, как я говорила? Что-нибудь можно было понять?

Вместо ответа Тамара широко развела руками, что на языке десятиклассниц означало: больше ста процентов!

Срыв

Время казалось Лиде бесконечным, утомительным подъемом в гору. Она устала, ей надоело, хочется сесть, но идти необходимо без остановки всю неделю. Если она задержится, ее потащат силой. И только в воскресенье Лида оживлялась: предстояла встреча на катке с Алешей, с «приклеенным к нему» Игорем, со Светланой. С утра до позднего вечера они не расставались. После катка вся четверка заходила к Вершининым и здесь продолжали дурачиться, играть, спорить. Сергей Иванович охотно принимал участие во всем, что они затевали, обращался с ними, как с равными, и на остроты Игоря, частенько неудачные, находил меткие ответы. Отец был очень доволен, что Лида подружилась с такой обаятельной, жизнерадостной молодежью. Особенно ему нравилась Светлана, и он относился к ней с отеческой нежностью. Но вот кончилось воскресенье, и снова начинался монотонный, нудный, утомительный подъем. Урок — перемена. Урок — перемена. Ее перестали интересовать события в классе, и все, что она делала, читала, было чем-то второстепенным, неинтересным.

Вот и сейчас. Нина Шарина стоит возле большой карты Советского Союза и рассказывает о самом тяжелом и героическом периоде молодого государства, о 1918–1919 годах, о гражданской войне и интервенции… Но Лида ее не слушает. Склонив голову набок, она неподвижно сидит за партой, а мысли ее витают где-то в заоблачных высотах.

— Хорошо! — остановила Анна Васильевна и, не поворачиваясь, предложила: — Покажите на карте, где проходил Южный фронт…

По некоторым лицам, особенно близких подруг отвечающей, учительница, как в зеркале, видела, правильно ли та показывает. Малейшая неточность мгновенно выпивала на лицах досаду, сожаление, испуг. Когда же ответ был правильный, у девушек становились спокойные, довольные лица. Особенно забавно было смотреть на Женю, когда отвечала Светлана, или на Надю, когда у доски стояла Аня.

Нина уверенно провела черту фронта, думая, что Анна Васильевна следит за ее движением.

— Так, дальше, — сказала учительница.

Следя за ответом Шариной, девушки не обратили на это внимания, и только Катя, смотревшая на учительницу, удивилась: «Даже не оглянулась. Так уверена, что Нина знает».

Анна Васильевна продолжала сидеть лицом к классу, и взгляд ее скользил по лицам девушек. «Как они сильно изменились за последние месяцы, — думала она. — Разве сидели они когда-нибудь с таким вниманием на уроке? Они ведут себя теперь так, словно от их отметок зависит судьба всех».

Очертив линию Южного фронта, Нина положила указку.

— Довольно, Шарина. Пять. Садись. Вершинина!

Лида вздрогнула, с испугом взглянула на учительницу и неохотно вышла к карте.

— Продолжай! — сказала Анна Васильевна, по-прежнему сидя спиной к отвечающей.

Глаза девушки беспокойно забегали по сторонам, и она пожала плечами. Это беспокойство сейчас же отразилось на лицах большинства учениц.

— Ну, в чем дело?

— Анна Васильевна, я бы хотела точно знать, что отвечать?

— Я сказала достаточно точно. Про-дол-жай.

Учительница выждала несколько секунд и обратилась к классу:

— Вот наглядное доказательство того, что на уроке следует слушать, а не мечтать. Нина, скажи ей, на чем ты остановилась.

— Я говорила о том, что весной тысяча девятьсот девятнадцатого года французским империалистам пришлось эвакуировать войска из всех портов Черного моря…

Лида подхватила тему и кое-как довела ее до конца. Но Анна Васильевна задала ей новый вопрос:

— Расскажи, что делалось в этот период на Севере. Щеки девушки порозовели. Как раз эту главу Лида знала совсем плохо. Она начала говорить, но сбивчиво, постоянно поправляясь, с большими паузами.

Катя с беспокойством слушала вялый, ответ Лиды. «Что с ней такое? Неужели не выучила?» — думала она.

С трудом собирая в памяти отрывочные знания, Лида говорила то об Архангельске, где высадились англичане, то о Перми.

— Покажи на карте, как собирался двигаться Колчак на соединение с интервентами, — предложила учительница.

Лида подошла к карте и, подумав, повела линию от Свердловска на Молотов. Катя улыбнулась. Анна Васильевна не могла видеть ошибку.

— Что?! Что ты там показываешь? — спросила учительница. — А ну, покажи еще раз.

Лида оглянулась, пожала плечами и снова провела линию, но уже в обратном направлении.

— Не то, не то, — спокойно сказала Анна Васильевна, не поворачиваясь.

Это было непостижимо! «Что у нее — глаза на затылке, что ли?» — подумала Катя.

— Значит, не знаете? Тихонова! Покажи ты.

Лариса с уверенным видом подошла к карте и, взяв указку из рук Лиды, провела линию.

— Вот! Я показала, Анна Васильевна. Посмотрите!

— Ну и отлично! Показала и отправляйся на место… Что с тобой случилось, Вершинина? — спросила учительница, когда Лариса села на место. — Почему так неуверенно? Ты не подготовилась? Сознайся честно.

— Да… Я не успела, Анна Васильевна.

— Печально. А в следующий раз будешь знать?

— Да. Обязательно!

— Садись. Спрошу еще раз, а сейчас поставлю тройку.

«Вот не было печали», — с досадой подумала Катя и вспомнила, что последнее время с Лидой что-то происходи. Девушка постоянно уединяется, часто бывает задумчива и всегда молчалива.

Тройка по истории всполошила всех. Сразу после урока Лиду окружили, наперебой расспрашивали о причинах сегодняшнего срыва, предлагали помочь, упрекали, напоминали обещание.

Лида терпеливо слушала и сдержанно отвечала ничем не значащими фразами.

Катя понимала, что Вершинина относится к разряду девушек, у которых не всегда можно получить прямой ответ. Она отозвала в сторону Тамару:

— Ты ее подруга… Что с ней такое?

Наверно, хандра. Я уже вас предупреждала.

— Так это что — болезнь?

— Зачем болезнь? Просто так. Вчера не было настроения, ну и не выучила.

— Надо что-то делать!

— Оставь. Ничего не сделаешь. Пройдет.

— Ты что! Покровительствуешь? — строго спросила Катя и, быстро пройдя к учительскому столу, захлопала в ладоши: — Тише, девочки! Садитесь по местам. Летучее собрание. Быстро, быстро!

— В чем дело, Лида? — спросила Катя, когда все расселись по партам. — Эта тройка имеет принципиальное значение. Я уже не говорю, о заседании райкома, но ведь ты комсомолка, подписавшая «Обещание», и не знаешь истории нашей страны. Период гражданской войны и интервенции — это самый важный момент! Мы должны его знать, как будто сами там принимали участие. Объясни собранию, почему не знала урока? Какие причины?

Лида встала и повернулась к классу:

— Девочки! Никаких особых причин у меня нет. Ну, просто я вчера устала и мало занималась. Меня удивляет, почему вы из моей тройки хотите сделать бог знает что! Ведь это все-таки не двойка. Неужели, Катя, ты думаешь, что до конца года никто не получит ни одной тройки?

— Уверена! Если захотим, не получим! — твердо сказала Катя.

— К сожалению, я не могу согласиться.

— А мы не можем делать послаблений. Кто хочет высказаться? Аня, ты? — предложила она слово Алексеевой.

— Хорошо, я скажу. Ты утверждаешь, Лида, что устала. А от чего? От уроков? Неправда! Мы все заняты столько же и не устаем. От физической или какой-нибудь другой работы по дому? Белье стирала? Дрова пилила?

Последние фразы вызвали улыбки, а некоторые девушки засмеялись вслух.

— Она полы мыла, — подсказала Женя.

— Я не понимаю, что вам смешно! — возмутилась Лида. — Как будто вы ежедневно стираете и моете полы?

— Полы ежедневно не моют, к твоему сведению, но подметают ежедневно. А тебе это, как видно, неизвестно. Натираем полы мы раз в месяц, у кого, конечно, паркет. Напрасно ты обижаешься! Я это говорю потому, что хорошо к тебе отношусь. Давайте, девочки, говорить откровенно. Когда я читаю старую, классическую литературу и там написано, как героиня-барышня жалуется, что она устала, то меня это злит. А что она, собственно говоря, делала целый день, чтобы устать? От безделья устала! Она даже сама не одевалась. На это горничные были…

— А к чему ты это говоришь? — спросила Клара.

— А к тому, что Лидина усталость выдумана. Она напустила ее на себя, подражая какой-нибудь княжне Мери или… не знаю кому! Никаких оправданий у тебя нет и быть не может! Ты здорова, тебе созданы все условия, и работы у тебя немного. Ты обязана хорошо учиться, и никаких разговоров! Мы этого требуем!

Закончила Аня, как всегда, горячо, резко и села, красная от волнения. Еще не совсем затих гул, вызванный выступлением Ани, а Женя уже начала говорить:

— Правильно сказала Аня. Усталость не причина, а простая отговорка. Мы по себе знаем, что это не так. Нас ты не проведешь. Давай, Лидочка, начистоту. Ты хандрила или мечтала… Я даже знаю о чем…

— О чем? — спросила Лида.

— Сказать? Ты не обидишься?

— Нет, — сказала Лида.

— Хорошо, я скажу. Девочки, смотрите на нее. Ты мечтала о нем…

Как ни была сдержанна Лида, но эта неожиданная и верная догадка Жени бросила ее в краску.

— Какая глупость! — с деланным презрением сказала она.

— Глупость? А что ты покраснела? — не унималась Женя. — Сама себя и выдала. Я же знаю, что мальчишки у тебя в голове слишком много места занимают. Но дело не в этом, — переходя на серьезный тон, продолжала она: — Нам нет никакого дела до мальчишек, если это не отражается на успеваемости. Так и запомни! Делу время, а потехе час!

— Ну что ты, Женя, болтаешь! — обиделась Лида.

— Те-те-те! Ты же обещала не обижаться!

— Катя, дай мне слово, — попросила Лида.

— Успокойтесь, девочки! — сказала Катя. — Ну, говори.

— Девочки, что вы на меня набросились! Я была на катке и на самом деле устала, но я же не оправдываюсь. Я виновата и даю вам слово, что в следующий раз исправлю тройку.

— Давно бы так, — улыбнулась Катя. — А дальше?

— Что дальше? — спросила Лида.

— Ты не знаешь? Тогда повторяй за мной: «Исправлю тройку по истории»… Ну, повторяй!

— Ну, исправлю тройку по истории, — с улыбкой повторила Лида.

— «И обещаю»… Ну? — настойчиво продолжала Катя.

— И обещаю…

— «Что больше троек не будет!» Ну, повторяй!

— Что больше троек не будет!

— Точка! Пай девочка! На тебе за это конфетку, — сказала Катя и, под веселый смех, действительно достала из кармана конфетку и передала ее Лиде. — С этим вопросом — все! Переходим к следующему, — продолжала она, оглядываясь по сторонам.

Белова вышла из класса сразу после звонка, но могла вернуться в любую минуту, и поэтому Катя обратилась к Тихоновой:

— Лариса, стань к двери. Будут секреты… После контрольных работ начинаем подготовку к новогоднему вечеру. Шевелите мозгами и давайте предложения. Вечер у нас должен быть — всем вечерам вечер! Затем вот что… Послезавтра мы идем на завод смотреть, какую нам дадут работу. Имейте в виду, работа простая: «подними да брось!» Работать придется на каникулах дней пять. Если кто отказывается, пусть скажет сейчас. Мы должны завтра знать, сколько народу придет на работу. Кто не сможет, — поднимите руку.

Ни одна рука не поднялась.

— Подарок покупаем на свои кровные, потом заработанные денежки, — продолжала довольная Катя. — Не бойтесь, девочки! Работать придется часа по четыре в день, самое большее, а то и меньше. — Она обвела всех взглядом и, усмехнувшись, предупредила: — Ну, смотрите! Потом не пищать!.. Последний вопрос… Тамара, говори.

Тамара вышла из-за парты и встала рядом с Катей.

— Девочки! — начала она, тряхнув головой, — Есть, предложение на каникулах прослушать в лектории лекции о международном положении, а то мы не очень в курсе.

— Почему не в курсе? — возразила Нина Шарина. — Каждый день читаем газеты.

— Политинформации у нас больше с внутренним уклоном, а международное положение… — На какое-то мгновение Тамара остановилась и вдруг обратилась к Наде Ерофеевой, которая все время о чем-то шепталась с Кларой: — Надя, ты меня слышишь?

— А что такое? — смутившись, спросила девушка.

— Скажи, пожалуйста, кто стоит во главе реакционного китайского правительства?

Не задумываясь, Надя выпалила:

— Чио-Чио-сан!

Собрание разразилось смехом. Трудно было понять, сострила Надя или в замешательстве брякнула первое вертевшееся на языке слово.

Эпизод с «Чио-Чио-сан» разрушил деловое настроение, и вопрос о лектории так и не был решен.

По дороге домой Женя долго приставала к Наде, пытаясь узнать истину:

— Надя, ты так и думала?

— Я пошутила.

— Да нет! Ну скажи! Ну что тебе стоит! Миленькая, сознайся! Я же по глазам вижу…

— Отстань от меня! Просто-напросто я обрезала Тамарку, чтобы она ко мне не привязывалась.

Подруги

У Жени Смирновой, кроме Светланы, была еще одна подруга, которую она горячо любила и которой поверяла все свои мысли, мечты, сомнения. Они понимали друг друга с полуслова и жили, что называется, душа в душу. Подругой этой была ее мать. Вот она, стоя напротив Жени за большим столом, кроит сестренке платье. Женя оторвалась от учебника и, не мигая, следит за ее мягкими неторопливыми движениями. Мама совсем еще молодая. Мелкие морщинки около глаз не старят ее, а только подчеркивают живой добрый взгляд, и кажется, иго собрались они от сдерживаемого смеха.

— О чем ты задумалась? — спросила Вера Александровна, откусывая нитку.

— О тебе.

— Что же ты обо мне думала?

— Мама, вот если бы ты могла вернуться обратно к семнадцати годам, ты бы согласилась?

Вера Александровна с удивлением подняла голову и пристально посмотрела на дочь.

— Согласилась бы, — ответила она подумав.

— А зачем?

— Как это зачем? Разве плохо быть молодой?

— А как бы ты стала жить? По-другому, чем сейчас? На губах матери появилась улыбка:

— Пожалуй, что по-другому.

— А что бы ты стала делать?

— Учиться… Я бы стала много учиться.

— Это понятно. Это в мой огород. Ну, а как же мы? Куда бы мы делись? Я, Аля, Зюка?

— А вы были бы со мной.

— Х-хе! Какая ты хитрая! Ты все хочешь. И молодость и нас?

— А без вас я бы не согласилась.

— Значит, ты бы стала жить вторую жизнь, как и первую…

— А ты, собственно, к чему завела такой разговор?

— Так… — уклончиво ответила Женя, но, вздохнув, пояснила: — Я думала: много ли человеку надо?

— Это смотря по тому, какой человек, Женя. Одному надо много, а другому очень мало.

— Человек очень жадное существо. Правда? Ему все мало… Это плохо! А ведь я тоже жадная!

— А почему это плохо?

— Жадность? Ого! Жадность — отвратительное чувство! Зависть, жадность, эгоизм!

Вера Александровна отодвинула шитье на середину стола и села.

— Не знаю, Женя. Не ошибаешься ли ты? Разная жадность бывает. Ты все как-то однобоко смотришь. Если жадный человек у других хочет отнять, это, конечно, плохо. А ведь есть и другая жадность. Жадность к работе, к ученью…

— Ну, это не жадность. Это, знаешь, как называется? Страсть! Мама, а правда, что в каждом человеке живет эгоистическое начало, которое один подавляет усилием воли, а другой не может или просто не хочет сопротивляться ему. Как ты думаешь?

— Не знаю… По-моему, это зависит не от желания человека, а от воспитания. В человеке от рождения много заложено.

— Много? — изумилась Женя. — Значит, ты считаешь, что природой в человеке заложены и эгоизм, и жадность, и зависть? Так? Нет, мамочка, ты глубоко заблуждаешься. Это даже, если хочешь знать, — реакционная идея! Насчет воспитаний ты говоришь правильно. Человек рождается с пятью чувствами. Зрение, слух, вкус, обоняние и осязание. И все! Остальное в нем надо воспитать.

— Разные люди на свете живут, Женя, — сказала мать. — Вот ты говоришь — «жадность»… Одни всю жизнь только и делают, что копят. Надо не надо, все в дом тащат. А другие вообще о запасах не думают. Живет, работает, одет, сыт — и ладно. Что это? Тоже воспитанием дается? Они же все в одной школе учились.

— Значит, по-твоему, выходит, что воспитанием ничего не сделаешь?

— Много можно сделать, но только люди все очень разные… До того разные, что просто удивительно! И не скоро их поймешь. Вот, например, подруг своих ты таешь?

— Иной раз кажется, что знаю, а покопаюсь глубже… и выходит — плохо знаю.

— Вот, вот… Потому что ты заранее к ним свои мерки приставляешь.

Младшая сестренка Зюка, — как ее звали в семье, — всхлипнула во сне и зашевелилась. Женя подошла к кроватке, поправила одеяло, поцеловала девочку в лоб и снова вернулась на свое место. Она долго сидела молча, раздумывая над разговором. Вспомнила и невольно начала сравнивать одноклассниц. Действительно, какие они разные! Вот Белова и Алексеева. Какое между ними сходство? Какое-то есть, и в то же время — никакого! Ерофеева и Вершинина. Катя Иванова и Тихонова. Последнее сравнение вызвало на лице улыбку. После того как Лариса стала учиться лучше, она ходит с таким самодовольным видом, как будто от ее отметок зависит судьба Ленинграда. Отчего это? От глупости?

— Н-да! Ты права, что нельзя мерять людей своей меркой. Константин Семенович об этом тоже говорил, — промолвила она и вздохнула. — Н-да! Глупый человек может жить счастливо, но мне кажется, что когда он осознает свою глупость, он будет несчастен…

— А чем он ее осознает, если глупый?

Этот вопрос огорошил девушку. Так бывало часто во время их споров: какой-нибудь одной фразой мать ставила ее в тупик! И каждый раз Женя удивлялась, почему это так: мать кончила всего пять классов, а она, десятиклассница, всегда пасует перед ней. «Какая я все-таки дура, — думала Женя, — ничего не могу доказать». Даже там, где касалось специальных знаний и Женя начинала цитировать какие-нибудь авторитеты, мать останавливала:

— Это не твои слова. Вот когда ты сама разберешься и на своей шкуре попробуешь…

— А почему ты думаешь, что не мои слова?

— Потому, что ты не доросла до них. В книжках прочитала и брякаешь, где попало. Помню, когда ты была совсем еще маленькая, вроде Зюки, я часто думала… Смотрю на тебя спящую и думаю… Подрастет моя дочка — и всю премудрость житейскую я перед ней раскрою. Чтобы знала, что надо делать, как поступать… А сейчас поняла, что по молодости так думала. Конечно, кое-что могу тебе и подсказать и остановить вовремя, ну и в школе, и в книгах ты многому можешь научиться, а все-таки есть в жизни такое, чему тебя никто не научит. И пока ты сама не переживешь, до тех пор не поймешь…

Иногда на Веру Александровну находило говорливое настроение и она подолгу беседовала с дочерью. Приводила ей примеры из своей жизни.

— Мама, ты жила в другое время. Сейчас другие задачи, другие запросы, — пробовала возразить Женя.

— Вот уж сказала! Неужели я такая старая!.. Запомни-ка, дочка. Какое бы время ни было, а жизнь остается жизнью и человек человеком. Если по-твоему рассуждать, то все, что люди раньше сделали, все надо выбросить и начинать сначала! Нет, милая моя. Прошлое-то тоже с умом нужно понимать. А ты все вперед без оглядки рвешься. Так легко и заблудиться. Знаешь, как в лесу люди плутают? Идет человек и уверен, что идет он вперед, а на самом деле — на одном месте кружится…

Убедительно говорила мать, и нельзя было с ней не соглашаться, а все-таки Женя всегда старалась найти какой-то изъян в ее рассуждениях и доказать себе, что мать отстала, что она многое понимает, слишком примитивно, а многого просто не знает. Это сделать было легко, и девушка каждый раз после такого разговора, найдя лазейку, оставалась при своем мнении. Но это ей только казалось. На самом деле слова матери глубоко западали в душу и незаметно становились ее собственным мнением. Именно поэтому в высказываниях Жени сочетались житейская мудрость с наивностью.

Осторожный стук в дверь вывел Женю из задумчивости.

— Войдите!

В комнату вошла Светлана. Это было приятной неожиданностью для Жени.

— Почему у вас дверь не закрыта? — спросила Светлана раздеваясь.

— Наверно, соседка вышла. Здравствуй, Светлана! — приветливо сказала Вера Александровна.

— А я с катка.

— Уроки сделала? — спросила Женя.

— Сделала. Насчет физики пришла к тебе.

— Смотри, Светка, допрыгаешься. Каток надо отложить, а то возьмем в переплет, как Лиду.

— Не ворчи, пожалуйста. Физику выучила?

— Как раз над ней сижу.

Светлана взяла стул и подсела к подруге.

— Поставлю чай. Скоро отец вернется, — сказала мать и вышла из комнаты.

— Ты была с Лидой? — ревниво спросила Женя.

— Нет, одна.

— Не нравится мне это… Нашла себе подругу.

— А что ты имеешь против нее?

— Не знаю… Не лежит к ней душа.

— Напрасно. Она хорошая и простая. Отец у нее такая умница и такой занятный! Вот уж никогда бы не подумала, что академик! Они с Игорем так смешат всех… Ему Игорь понравился.

— Очень рада за вас… — обиженно пробормотала Женя.

— А ты не дуйся, я же тебе говорила… — шепотом сказала Светлана. — Игорь влюбился в Лиду… Ну и вот… Приходится ходить к ним из-за него. Ему же одному неудобно.

— А она? — прищурив глаза, спросила Женя.

— Что она?

— Она тоже в него влюбилась?

— Не знаю. Думаю, что нет. Просто так, развлекается…

Женя засмеялась и обняла подругу за шею.

— Эх ты, простота!.. Развлекается! А почему она покраснела, когда я намекнула? Заметила?

— Ну, мало ли почему… смутилась. Неприятно же, когда вслух говорят про интимное, — сказала Светлана и заговорила о другом. — Были вы на заводе?

— Были. Ну и работка! Достанется здорово! Большущий запущенный цех! Столько там всякого мусора скопилось! Ужас!

— А вы испугались.

— Почему? Наоборот. Катя посмотрела и говорит: «Самая подходящая работа для Вершининой и Косинской», — со смехом сообщила Женя.

— Ну и что?

— Ничего. Посмеялись и согласились. Дадут нам грузовики… Наше дело — погрузить на машины весь мусор. Вот и все. За всю работу три тысячи рублей.

— Так много!

— А ты не удивляйся. Когда увидишь, сколько работы, — сама ахнешь!

Проснулась Зюка и начала кряхтеть, собираясь заплакать. Женя подошла к ней и взяла на руки тепленькую полуголую девочку.

— Зюка, моя Зюка… — нежно бормотала она. — Крошка моя Зюка…

Светлана с радостным умилением наблюдала, как подруга возилась с малюткой, и у нее почему-то сладко сжалось сердце.

— Ну спи, моя маленькая… спи, моя кроха… — шептала Женя, переменив пеленку и снова укладывая девочку в кровать —…Вот так! Ах, как мы потягиваемся!

Она постояла несколько минут у кровати, ожидая, пока сестренка уснет.

Самым любимым занятием Жени было возиться с Зюкой. Она подолгу гуляла с ней на улице. Женю часто принимали за мать малютки, и ее это очень забавляло.

— Это ваш ребенок? — спрашивала какая-нибудь нянька или бабушка, гулявшая в сквере.

— А чей же еще?

— Уж очень вы молоды. Сколько же вам лет?

«Шестнадцать, отвечала она, нарочно сбавляя год.

— Да не может быть! — поражалась любопытная. — Ска-а-жите пожалуйста! Хоть раньше так и было принято. Рано выходили замуж и детей рожали по дюжине, и здоровые были.

Начинались обычные воспоминания, как жили раньше, и «молодая мать» торопливо уходила от словоохотливой старухи.

Когда Женя успокоила свою любимицу и, вернувшись на место, уселась за физику, вошла Вера Александровна и начала накрывать на стол.

— Девочки, сейчас выпьем чаю, а потом занимайтесь, — распорядилась она.

— Вера Александровна, я уже пила… — начала было Светлана, но Вера Александровна не дала договорить.

— И слушать ничего не хочу! Ты у нас в доме своя, и нечего церемонии разводить. Я сегодня угощаю печеньем собственного изготовления.

Светлана знала, что возражать бесполезно, и покорно уселась за стол. Вера Александровна взяла тарелочку, положила на нее печенье и притворно строгим голосом сказала:

— Изволь это съесть, а то мне будет обидно.

Она любила девушку и лучшей подруги для Жени не желала. Светлану она считала наивной, не в меру добродушной, нерешительной, уступчивой и чересчур скромной. Такие же свойства она видела и у своей дочери, а поэтому не раз говорила им:

— Трудно вам будет, девочки, в жизни дорогу пробивать. «Кто смел, тот и съел». А вы последнее готовы другому отдать.

Женя с возмущением разводила руками и как можно убедительней начинала возражать:

— Ну, мама, ты говоришь совершенно неверные… политически неграмотные вещи. В коммунистическом обществе все будет организованно.

— Подожди, Женя. Не хочу спорить с тобой про коммунизм. До коммунизма еще далеко…

— А какие же тогда трудности?

— Подрастешь — узнаешь…

— Опять — «подрастешь». И это каждый рай. До каких же пор надо расти, чтобы все узнать? Уж, кажется, не маленькие! — возмущалась Женя. — Я отлично понимаю, о чем ты говоришь. Да, да! Эта твоя теория насчет женихов… Ты только подумай, Светка, — обращалась она к подруге, — мама считает, что много женихов погибло на войне, и мы, бедненькие, останемся на всю жизнь старыми девами!..

— Ну, за Светлану я не беспокоюсь, — с улыбкой говорила Вера Александровна. — Она в девках не засидится.

Как ни странно, но подобные фразы нисколько не смущали Светлану, и она всегда искренне смеялась. Казалось, что Светлана не понимала, как она хороша собой. Часто в ее годы девушки с такой внешностью превращаются в пустых, избалованных, заносчивых «кукол». Светлана же сохранила замечательную чистоту, скромность, непосредственность.

Вот и сейчас. Она неторопливо пьет чай с печеньем и о чем-то глубоко задумалась. Она даже забыла похвалить кулинарное искусство Веры Александровны.

— У тебя что-нибудь случилось, Светка? — спросила Женя.

Вопрос вывел девушку из задумчивости, и она повернулась к подруге:

— Женя, что такое эстетическое чувство?

— Эстетическое чувство? — переспросила Женя с удивлением. — Давай разберемся! Эстетика — красота. Ну, значит, красивое чувство.

— Нет. Это не совсем так… Вернее — чувство красивого.

— Может быть. А почему вдруг такой вопрос?

— А вот, представь себе… — медленно начала Светлана. — Ну, возьмем Константина Семеновича. Могло же случиться так, что он преподавал у нас до войны. Мы с тобой, да все наши девочки, конечно, любили бы его…

— Ну ясно!

— И вот он ушел на войну, а вернулся с обожженным лицом. Некрасивым… Теперь представь себе, что кто-нибудь из наших девочек не стал бы учить его уроки, избегал с ним разговаривать… — Почему?

— Потому, что он стал некрасивым. Потому, что у и почки оскорбилось «эстетическое чувство»…

— Фу, какая ерунда! — с досадой сказала Женя. — Чего ты выдумала?

— Это не я выдумала, Женя. Об этом я узнала вчера вечером. Неужели могут быть такие девочки?

— Уроды всякие есть, — заметила Вера Александровна, прислушиваясь к разговору.

— Это не урод, Вера Александровна. Лучшая ученица класса и вообще положительная героиня.

— Иностранка какая-нибудь? — спросила Вера Александровна. — С буржуазными замашками…

— Нет, русская девочка… советская.

— Да ты скажи прямо, в чем дело? — сказала Женя. — Кого ты имеешь в виду? Белову, что ли?

— Нет. Аня дала мне прочитать книжку «Дальнее плавание»…

— Про моряков?

— Нет. Про нас, десятиклассниц. Какая-то школа во время войны… И там описан этот случай. Я так поразилась, Женя! И так мне стало обидно… Хотела поговорить с Константином Семеновичем, но Аня отсоветовала. Ведь он тоже ранен…

— Я думаю, что если русская девушка увидит больного, запаршивевшего, в коростах, котенка, она его пожалеет и вылечит, — сказала Вера Александровна, пока дочь отодвигала посуду, освобождая место для занятий. — Это, по-моему, и называется красивое чувство. Но, конечно, есть барышни, которые побрезгают взять в руки такого котенка. Есть, есть… найдутся. Но чтобы брезговать своим учителем, которого на войне покалечили, — не верю я, что есть такие уроды…

Подготовка к вечеру

Во второй половине декабря было так много работы, что десятиклассницы даже похудели. Никаких особых, происшествий за это время в классе не произошло, и все внимание девушек было направлено на занятия.

Лида получила пятерку по истории, но Катя заявила, что это ее не успокоило.

— От тебя можно ждать каждую минуту какого-нибудь такого… — она сделала рукой винтообразное движение, — настроения.

На стене, между «Обещанием» и очередной сводкой «Будем красиво учиться!» появился лист бумаги темно-вишневого цвета. На листе были наклеены вырезанные из комсомольских газет две заметки. «Смена» напечатала отчет о заседании бюро райкома комсомола под названием «Замечательный опыт», а «Комсомольская правда» — большую статью «Комсомольцы в школе». Обе статьи появились вскоре после доклада Кати и принесли классу много радости.

Приближался новогодний вечер. Задумано было так много интересного, что девушки привлекли к подготовке всех, кого только могли: десятиклассников мужской школы, с которыми когда-то учились, родителей, кое-кого из учителей. Василий Васильевич готовил с Катей какой-то химический аттракцион.

В один из таких рабочих вечеров в класс, где клеили фонарики, пришел Константин Семенович.

— Ну-с… Я принес приятные новости.

— А что?

— Завхоз договорился с начальником торга. На вечере у нас будут два киоска. В одном хлопушки, серпантин, конфетти и маски, в другом — мороженое и воды…

— Эскимо! — обрадовалась Надя.

— Живем! — вырвалось у Ларисы.

— Константин Семенович, а с Натальей Захаровной вы говорили насчет окончания вечера? — спросила Женя. — Никак не раньше двух часов. Да?

— Не знаю.

— Ну-у… — недовольно протянула она. — Неужели только до двенадцати? Константин Семенович! Каникулы же, выспимся!

— Не расстраивайтесь раньше времени. Думаю, что договоримся, — успокоил он. — А где Кравченко?

— Они с Натальей Николаевной и Катей в учительской пишут «новогодние пожелания».

Константин Семенович сел рядом с Ниной Шариной, разрезавшей по шаблону бумагу.

В классе работала первая бригада, и дело у них было организовано хорошо. Нина разрезала бумагу, Лариса загибала концы; Надя намазывала их клеем; Аня приклеивала к картонным кружочкам; Женя делала кружочки, продевала проволоку и складывала готовые фонарики.

— А где вторая бригада? — спросил учитель.

— Они в физическом кабинете с костюмами возятся, — ответила Женя. — Хе! Смешно…

— Что вам смешно?

— Знаете, Константин Семенович, сколько у нас оказалось портних?

— Сколько?

— Две! Светлана и Клара. Остальные никогда иголку в руки не брали.

— Неправда! — возразила Аня.

— Ну, если и брали, то только для того, чтобы пуговицу пришить! Это, по-твоему, портнихи?

— А я, например, не собираюсь ничего шить. На это есть ателье, — сказала Лариса.

— Ну, знаешь! За каждым пустяком не побежишь и ателье, — возразила Нина. — Вот тебе пример с нашими костюмами. Если бы отдать в ателье, во сколько бы они вскочили?

— А я никому не навязываю своего мнения. Можете хоть на курсы кройки и шиться поступать.

— Правильно! В свое время обязательно поступаю, — ответила Нина Шарина.

Константин Семенович прислушивался к разговору и с удовольствием наблюдал за работой. Не только в словах, но и в каждом движении угадывались особенности характеров его воспитанниц.

Женя Смирнова — бригадир. Она работает с видимым удовольствием, «аппетитно». Закрепив проволоку, аккуратно складывает готовый фонарик и, причмокивая, гладит его рукой. Глядя на Женю, самому хочется работать.

Нина Шарина режет картон и в такт ножницам открывает и закрывает рот.

Аня работает напряженно. Брови ее нахмурены. Она изредка бросает свирепые взгляды на говорящих. Она вся в работе, и ее возмущают несвоевременные, отвлекающие от дела разговоры.

На Надю нельзя смотреть без улыбки. Пальцы ее перемазаны клеем, и к ним все время прилипают посторонние бумажки.

Она сердится, краснеет и, забывая, что рядом лежит тряпка, вытирает руки о фартук.

— Фу! Противная… Что это на самом деле! — с досадой ворчит она вполголоса, когда бумажка, снятая с одной руки, прилипает к другой.

Лариса работает уже автоматически, почти не глядя на заготовки.

— Ой, девочки! У меня спина устала! — пожаловалась Надя. — Женя, пора перерыв!

— Пе-ре-рыв! — сейчас же крикнула Женя.

— Шабаш! — повторила за ней Аня.

— Константин Семенович, пойдемте в физический кабинет, — предложила Нина. — Посмотрим, что они там делают.

— Идемте.

Всей гурьбой отправились по темному коридору в другой конец школы. Шаги гулко разносились в пустом здании. Подходя к залу, услышали пение.

— Тс-с… — зашипела Женя.

Все остановились, притихли, и до них ясно донеслись слова песни:

Каждый куст и цветок,

Каждый вздох ветерка

— Это жизни поток,

Это счастья река…

— Как Рита заливается! — со вздохом прошептала Надя. — Дал же господь голосок!

Константин Семенович с первых дней заметил, что девочки относятся к Крыловой без особой нежности, но о голосе ее отзываются с восторгом. Крылову он слышал впервые. Она вела песню, а остальные тихо подпевали, создавая фон. Голос Крыловой был сильный, чистый, а тембр его, как заметила Женя, «бархатный».

Зал они прошли на цыпочках и ждали у дверей кабинета конца песни.

Я окно распахну,

Чтобы встретить скорей

Молодую весну

Звонкой песней своей.

Сердце бьется легко,

Нет непрошеных слез,

Далеко, далеко ветер тучи унес.

— Бра-во! — закричала Женя, распахивая дверь, и захлопала. Остальные, в том числе и Константин Семенович, поддержали ее.

— Очень хорошо спелись, — сказал он. — Надо будет эту песню исполнить на вечере.

— На вечере я не буду. Нет, нет, нет! — капризно замотала головой Рита.

— А почему?

— Константин Семенович, не слушайте ее. Поломается немного и согласится, — сказала Женя, — она любит, когда ее упрашивают.

Вторая бригада шила костюмы для распорядителей вечера. По выражению Лиды, это должен был быть «костюм Пьеретты». Простенькое платье из дешевого белого материала, колпак с цветными помпонами, такого же цвета бант на груди и кушак. Все десятиклассницы в этих костюмах будут резко выделяться среди остальных, а друг от друга отличаться только цветом помпонов, банта и кушака.

— Как дела, бригадир? — спросил Константин Семенович.

— Сегодня закончим, — деловито ответила Клара. — Кто хочет примерить? Надя, надевай свой костюм. Вон висит… с желтыми помпошками.

— Почему с желтыми? Я же просила с синими!

— Пожалуйста, без претензий. Мы жребий тянули. Все хотят синие. Надевай!

— Прямо на платье?

— Ну конечно. Это же вроде халата…

Пока Надя надевала костюм, учитель подошел к Светлане.

Она сидела рядом с Лидой. Девушки обметывали петли, пришивали помпоны. Лида работала неуверенно, но спокойно.

— Учитесь, Лида, шить?

— Не боги горшки обжигают, Константин Семенович, — ответила она.

— Я вижу, вам нравится?

— Да. Немного однообразно, но зато думается при такой работе хорошо… Константин Семенович, мы сейчас поспорили со Светланой. Разрешите наш спор?

— Опять спор! — усмехнулся он. — О чем же?

Лида искоса поглядела на подругу и, не поднимая глаз на учителя, сказала:

— Если девушка выходит замуж без любви… Как это считать? Светлана говорит, что это безнравственно и противоестественно. А я говорю, что если она выходит без любви, но уважает человека и дорожит им как другом, то любовь может прийти позднее…

Константин Семенович с удивлением взглянул на Лиду. На лице ее было написано сильное смущение, и не трудно было догадаться, какое усилие она сделала над собой, чтобы задать этот вопрос. Светлана же, откинувшись на спинку стула, выжидательно, без тени смущения, смотрела на него.

— Я знаю такой случай в жизни, — прибавила Лида.

— Константин Семенович, — сказала Светлана, — раньше насильно выдавали за нелюбимого человека, и девушку нельзя было обвинять… Что она могла сделать? А сейчас… Как это назвать?

— Вы меня ставите в затруднительное положение. Вопрос очень сложный…

— Неужели! — удивилась Светлана.

— Я так и знала, — с торжествующей улыбкой сказала Лида. — Ты упрощаешь.

Константин Семенович пододвинул свободный стул к швейной машине, сел и, опираясь на палку обеими руками, сказал:

— Мы знаем случаи, когда выходили замуж без особой любви и хорошо жили до старости. Знаем случаи, когда выходили по любви и через год расходились, ненавидя друг друга. Мне думается, что этот вопрос осложнен тем, что каждый отдельный случай требует отдельного обсуждения. Но если девушка выходит по расчету, с корыстной целью, то это безусловно отвратительно. Если же она уважает человека, дружна с ним, да если еще у них есть общие интересы, это, конечно, должно расцениваться по-иному…

— А может любовь прийти потом? — спросила Светлана.

— Может! Но все-таки выходить замуж надо за любимого человека.

В это время Надя успела надеть костюм и вертелась в кругу обступивших ее подруг.

— Константин Семенович, посмотрите!

Он повернулся к группе:

— Ну, что ж… По-моему, очень хорошо! А ну-ка, попробуйте надеть маску.

— Клара, дай маску!

Холопова достала из шкафа заготовленную черную полумаску и подала Наде. Тесемок у маски еще не было, и девушка приложила ее к глазам.

— Какая кра-со-та! — воскликнула Женя. — Товарищ маска, разреши пригласить тебя на вальс!

— Когда мы все оденемся… ну и здорово будет! Открылась дверь, и в комнату вошли Тамара, Катя, Наталья Николаевна и Таня Аксенова.

— А мы думаем, куда они исчезли? — сказала учительница. — Фонарики свои забросили…

— У нас перерыв, Наталья Николаевна.

Все были заняты примеркой, и Таню заметили не сразу.

— Девочки! — вдруг крикнула Светлана. — Смотрите! Танечка! И даже без палки!

Поднялся радостный галдеж. Таню окружили, обнимали, поздравляли. Отвыкшая от шума, ошеломленная бурной встречей, она стояла немного растерянная, счастливая.

— Катя, ее в нашу бригаду! — крикнула Женя.

— Почему в вашу, а не в нашу? — сейчас же запротестовала Клара.

Вопрос этот так и остался нерешенным, — в комнату пошла Фенечка.

— Девочки! Доски вам какие-то привезли, — сказала она. — Идите встречайте. Тамара, там папаша твой…

— Горку привезли! — обрадовалась Тамара. — Пошли!

На родительском собрании Тамара познакомила отца с новым воспитателем, о котором он так много слышал от дочери. Константин Семенович вскоре увидел, что имеет дело с мастером на все руки, и, беседуя с ним, подвел его к лестнице.

— Вот видите, Матвей Степанович, какая у нас хорошая лестница!

Мастер подошел к перилам, потряс их, посмотрел в пролет, на широкие каменные ступени.

— Лестница ничего. На сто лет сделана. Фундаментально, — согласился он.

— Есть у нас одна затея… Что, если по середине лестницы, с площадки третьего этажа положить две-три гладкие доски? Подогнать их одну к другой и укрепить. Бортики маленькие сделать. Неплохая бы горка получилась?

— Горка? — с удивлением переспросил мастер. — А на какой предмет?

— Для развлечения детей. Катались бы на вечерах. С ледяных горок вам приходилось в детстве кататься?

— С ледяных? Еще бы не катались! — с усмешкой сказал Матвей Степанович и направился к площадке. — Катались мы на санках, Константин Семенович… А здесь, значит, «на чем сижу»? — спросил он, останавливаясь.

— Вот, вот. На чем сижу, на том и скольжу, — засмеялся учитель. — Нет, мы возьмем ковровую дорожку с полметра, и она будет прекрасно скользить.

— А внизу? Прямо в комнату?

Против лестницы, на другой стороне коридора, была дверь в класс.

— Там положим мат из спортивного зала, если раскат будет большой.

— Та-ак… — протянул Матвей Степанович, мысленно прикидывая, как это будет выглядеть. — Для мальчишек это, конечно, удовольствие первый сорт. Опасности нет. Слева перила, справа стена. Разве что друг на друга наезжать станут… Что ж, пускай и девочки… А начальство как? Позволит?

— Позволит.

— А кому вы намерены эту горку заказать? В артель или мастеру.

— Вам.

— Мне? Понимаю! — без тени удивления сказал Матвей Степанович. — Что ж… родители должны быть школе первые помощники… Возражать тут не положено… Большой толщины не надо… На ступеньки лягут… Желобок небольшой… — размышлял он вслух и вдруг решительно кивнул головой: — Сделаем, Константин Семенович. Это верно, что ребят и повеселить иногда невредно.

На другой день он зашел в школу с рулеткой, все вымерил, рассчитал и записал…

И вот — горка готова. С каким нетерпением девушки ждали ее! Побросав работу и перегоняя друг друга, все побежали вниз.

— Папа! Привезли горку? — с лестницы крикнула Тамара.

— Привезли, Тимоша, привезли, — пробурчал Матвей Степанович, протирая тряпкой отпотевшие доски.

Тут же находился Михаил Фомич Иванов, принимавший участие в этой работе, и двое незнакомых мужчин, родители девочек из других классов.

— Вот вам и катушка, — сказал один из них. — У нас на Урале называется катушка. По-ленинградски горка, а по-уральски катушка. Установим, Матвей Степанович? — обратился он к Кравченко. — Подогнать надо.

— Подгонять особо не придется, — уверенно ответил тот. — Все подогнано. А попробовать, конечно, надо. Зацепы приделать…

Пришел Константин Семенович, поздоровавшись с родителями, начал осматривать работу.

— Тут сбоку стоят соответствующие своему назначению буквы, — пояснил Матвей Степанович. — Концами доски будут упираться в зацепы… Эти три средние, а эти…

Константин Семенович слушал мастера, гладил ладонью по холодной отполированной поверхности досок и с улыбкой смотрел на окруживших его девушек. У всех глаза горели нетерпением и радостью.

— Доски скрепляются так… — продолжал Матвей Степанович. — Вот эти выступы входят в пазы… и вся хитрость.

— Давайте посмотрим на месте, — предложил учитель.

— Возьмем, товарищи! — скомандовал Михаил Фомич.

Доски подняли наверх, сложили возле лестницы, и мастера принялись за дело.

Константин Семенович подозвал Катю, Женю и Клару:

— Девочки! Я думаю, что работать сегодня вы уже не сможете. Во-первых, поздно, а во-вторых, какая уж теперь работа! Приберите все и ступайте по домам. Об уроках тоже забывать не рекомендуется…

Бригады разошлись. Фенечка, по просьбе учителя, принесла ключ от четвертого «А» класса, помещавшегося напротив лестницы, открыла дверь и, сложив руки на груди, долго наблюдала за работой мужчин. Она не понимала, зачем они портят пол и к чему все эти приспособления.

— Константин Семенович, а что это будет? — спросила Фенечка учителя, когда отверстия для зацепов были готовы.

— Горка будет.

— Горка? А зачем эта горка?

— Поживем — увидим!

Вскоре появились девушки и обступили работающих.

— Мы чуточку посмотрим и уйдем, — пояснила виноватым тоном Тамара, встретив вопросительный взгляд Константина Семеновича.

— Тимоша, ты бы не вертелась тут… Свет заслоняешь, — отстранил Матвей Степанович дочь.

— Я же хочу помогать.

— Не требуется… Подержи вот стамеску, если хочешь помогать.

Наконец зацепы привернули; Михаил Фомич провел несколько раз по ним ладонью и убедился, что они оказались наравне с полом; мусор подмели и начали собирать горку.

— Ну вот, Константин Семенович, задание выполнено! — сказал через некоторое время Матвей Степанович. — Пускай попробуют! Ну-ка, Тимоша, прокатись!

— А на чем?

— На себе.

— Ну что ты!.. Вон какой пол грязный…

Паркетный пол в коридоре хотя и был натерт, но во время работы его загрязнили.

— Щетки принести? — спросила Фенечка.

Но снизу уже бежала Нина Шарина с большим листом картона.

— Чур, я первая!

Нина быстро поднялась на площадку, положила картон у ската, посмотрела вниз, и всем стало видно, как она покраснела.

— Что! Испугалась? — крикнула Женя. — Эх ты! Набравшись храбрости, Нина уже собиралась сесть, как вдруг наверх вбежала Женя и с ходу шлепнулась на картон.

— Поехали! У-у-у-у…

Под общий смех и восклицания, Женя стремительно скатилась вниз, пересекла коридор, скрылась в темном классе. Через секунду она уже появилась в дверях.

— Ну и горка — я вам скажу… дух захватывает! Девочки, скорей! Парты надо убрать с дороги, — я чуть-чуть не наскочила на них…

Пока в классе сдвигали парты, кто-то достал еще два листа картона, началось катанье. Взрослые стояли в стороне и с довольными улыбками наблюдали, как дурачились и веселились девушки. Смех, восклицания, шутливые выкрики не смолкали. Горку «осваивали». Катались попарно, сидя, стоя, на коленях.

— Ну, что ж, Матвей Степанович, пора кончать, — сказал Константин Семенович, посмотрев на часы. — Девочки, довольно! Горку разобрать и все доски унести в спортивный зал. Там они и будут храниться.

Видя, что родители направились на площадку, он остановил их.

— Нет, товарищи! Пускай они сами потрудятся. Любишь кататься, люби и саночки возить…

Минут через десять разобранная горка была перенесена на место; коридор снова погрузился в темноту, и установилась тишина.

Бал

Первое, что увидели моряки, войдя в ярко освещенный вестибюль школы, — плакат над пролетом лестницы:

«С Новым годом! К новым успехам!»

Гости только начинали собираться.

— Мы не рано пришвартовались, мой дорогой друг? — спросил Игорь.

— Светлана приказала в девятнадцать тридцать, а сейчас уже девятнадцать двадцать семь, — ответил Алеша.

Когда они сняли шинели и перекинули их через барьер, пожилая женщина с приветливой улыбкой спросила:

— А какие номера ваших билетиков?

— Билеты? — удивился Игорь. — А почему билеты?

— Такой у нас нынче порядок. Какие номера на билетах, такие и на вешалке, — пояснила она.

— Вот как! Мой билет пятьдесят один.

— Мой пятьдесят два, — сказал Алеша, взглянув на пригласительный билет.

Только сейчас он заметил, что на билете стояли полностью его фамилия, имя и отчество.

«Школа имени Ушинского приглашает Вас на новогодний бал-маскарад», — прочитал он и оглянулся по сторонам.

Среди раздевавшихся не было ни одной девушки, ни одного человека в маскарадном костюме.

Но на первой площадке их остановила девушка в черной полумаске, в белом костюме «Пьеретты».

— Ваши приглашения!

На голове у нее был надет колпак с красными помпонами, такого же цвета бант на груди и кушак. В руках она держала большой посох. По другую сторону стояла вторая девушка в таком же костюме, но цвет помпонов, банта и кушака был зеленый.

Протянув билеты, моряки подняли головы. На лестнице возле перил, до самого верха, стояли девушки в полумасках, в самых разнообразных костюмах.

— Ты смотри! Они уже все собрались… — начал Игорь, но в этот момент контролерша ударила посохом в пустой ящичек, стоявший у ее ног, и звонко крикнула:

— Игорь Кириллович Иванов!

Снова удар и снова возглас:

— Алексей Борисович Ермолов!

От неожиданности Игорь вздрогнул, но сейчас же оправился и, засмеявшись, протянул руку.

— Очень приятно! С кем имею честь разговаривать? Вместо руки девушка подала ему билет.

— Разговоры потом. Сейчас некогда! — деловито сказала она.

Что-то знакомое показалось ему в голосе «глашатая», но выяснение пришлось отложить. К контролерам подходили новые гости.

Поднимаясь по лестнице, моряки чувствовали на себе взгляд многих любопытных глаз через прорези полумасок.

— Ты смотри, что они вытворяют! — тихо пробормотал Игорь.

— Неплохо придумано…

Сверху на них посыпалось конфетти и донеслись знакомые голоса, а затем сдержанный смех.

— Не споткнитесь!

— Пуговицы-то огнем горят! Пожара бы не устроили!

Игорь поднял голову; но разве мог он узнать сестру и Лиду среди такого количества костюмированных девушек!

Внизу раздался стук и возглас:

— Георгий Антонович Парамонов!

Затем еще и еще… «Глашатай» энергично извещала о прибывающих гостях. Молодые люди почувствовали, что внимание «хозяек» переключилось на других, и свободно вздохнули. Поднявшись в коридор, они остановились.

Вдоль стен тянулись скамейки и около них небольшие елочки. Вверху в два ряда висели разноцветные фонарики. Двери в зал были закрыты, но зато над дверьми двух соседних с залом классов висели гостеприимные плакаты: «Заходите! Не стесняйтесь!», «Все для всех». Около лестницы из парт был устроен киоск с тремя окошечками под общим названием «Почтовое отделение». Над окошечками надписи «Отдел справки», «Отдел отправки», «Отдел доставки». Почта уже работала, и около первого окна толпились гости за номерами. У костюмированных номерки были уже приколоты.

Перед моряками остановилась «Пьеретта» с фиолетовыми помпонами и явно измененным голосом сказала:

— Моряки на балу, как рыба на суше…

— Вот именно! — обрадовался Игорь. — Рот открываем и воздух глотаем. Слушай, чудовище! Если ты нам не раскроешь тайну полумасок, наша месть будет ужасна!

Маска засмеялась, и по смеху Игорь понял, что обознался.

— Простите, Лидочка, я вас принял за Свечку.

— Может быть, Лидочка, да не та, — кокетливо сказала маска.

— Так! Начинается!

— Маска, можно тебе задать вопрос? — спросил Алеша.

— Сколько угодно!

— Что значит твой костюм, и почему он повторяется на других?

— Это костюм распорядителей бала.

— Десятиклассниц?

— Да… Идемте на почту, — пригласила маска.

— Значит, ваши костюмы можно отличить только по цвету помпонов? — продолжал Алеша.

— Помпонов и кушаков…

— У всех разные сочетания?

— Ну конечно… Ваши почтовые номера такие же, как и билеты, — пояснила она. — Предъявите билеты и возьмите номера.

— Понятно. Полевая почта, номер пятьдесят один!

Константин Семенович в темно-синем костюме стоял у перил лестницы. Гости шли сплошным потоком. Тамара Кравченко и Таня Аксенова едва успевали выкрикивать имена новых гостей. Он поманил пальцем «Пьеретту» с золотыми помпонами.

— Я вас все время путаю. Кажется, Клара? — спросил он, когда та приблизилась.

— Да.

— Клара, найдите Нину и смените «глашатаев», а то они скоро охрипнут.

Девушка побежала в коней коридора, где стояла с группой гостей «Пьеретта» с синими помпонами. Пока все шло гладко.

Вот в дверях появился и предъявил билет суворовец. Почему-то Константин Семенович запомнил его по ноябрьскому вечеру. Тогда он, как козленок, вбежал по лестнице и чуть не сбил с ног двух девушек. Он и сейчас приготовился бежать через три ступеньки, как вдруг удар посоха и громкий голос спутал все его намерения.

— Александр Андреевич Звягин!

Было видно, как Александр Андреевич покраснели, под взглядом многих глаз, солидно пошел наверх, приглаживая рукой коротко остриженные волосы. Когда он был на второй площадке, от девушек отделилась его сестра в костюме цыганки.

— Сашка, что ты так долго? — спросила она.

— На вешалке, понимаешь, задержался.

Клара с Ниной спустились на площадку лестницы.

— Тамара, Константин Семенович прислал нас на смену, — сказала Клара.

Но девушки не желали уходить. Им понравилось это занятие «глашатаев», и они только что вошли во вкус.

— Не мешайте! — зашипела Тамара на подруг.

— Отойдите в сторону. Сказано — не толпиться у входа! — сказала Таня.

— Мы сами скажем, когда устанем.

— Сергей Иванович Вершинин! — крикнула Таня, возвращая билет гостю. — Не смотрите так, Сергей Иванович, все равно не узнаете.

— А нет… пожалуй, узнал.

— Как же вы могли узнать, когда мы первый раз встречаемся?

— Идемте, Сергей Иванович! — предложила Клара. — Мы вас проводим.

— Те-те-те! А вот этих я узнаю! Узнаю! Ну-ка, скажи, маска, еще что-нибудь!

Они стали медленно подниматься по лестнице. Навстречу спускался Константин Семенович.

— А я вас поджидаю, Сергей Иванович!

— У вас тут незаметно не проскочишь.

— С Новым годом!

— И вас тоже!

Они крепко пожали друг другу руки.

Суворовец уже сидел на скамейке, окруженный плотным кольцом девушек. Все с интересом прислушивались к разговору между ним и «Пьереттой» с коричневыми помпонами.

— Долго думать нельзя, — говорила Женя, теребя его за пуговицу. — Не больше одной минуты.

— Нет. Эту загадку мне не отгадать, — признался, наконец, мальчик. — Скажите другую.

— Вторая загадка: «Оглобли остались, а дровни помчались».

— Ну, это уж совсем какая-то…

— Простая старинная русская загадка. Угадали? Скорей, скорей, — торопила Женя.

— Ну, а третья?

— Значит, не угадали. Третья еще проще: «И ест и жует, сам не глотает, других наделяет». Понятно? Отгадывайте скорей и получите значок мудреца. Вот он!

В руках Жени был значок, который она собиралась приколоть на грудь гостю.

Но гостю пришлось признаться, что и эту загадку он не может разгадать.

— Все! Давайте фант!

— А если я потом угадаю?

— Потом не считается. Давайте фант! Давайте, давайте!

— А что я должен дать?

— Все, что угодно. Посмотрите в кармане.

— Вот ножичек перочинный…

— Годится!

— Женя забрала ножик и пометила на бумажке номер Александра Андреевича.

— Он хорошо пляшет лезгинку, — шепнула ей на ухо цыганка.

Проигравшие фанты должны были выступить в концерте. Записав: «лезгинка», Женя завернула ножик в бумажку.

— Все! Вы свободны, Александр Андреевич. Фант придется выкупать!

Вся группа отправилась дальше.

Игорь с Алексеем ходили с места на место, оглядывая с ног до головы встречавшихся «пьеретт», пытаясь найти Светлану или Лиду.

— Ти-ра-ра! Вот они где — самые мудрые мудрецы! — услышали моряки сзади возглас, и целая толпа девушек окружила их. — Садитесь, пожалуйста, на скамейку. Сейчас вам придется поломать голову.

Пришлось сесть. «Пьеретта» с коричневыми помпонами встала напротив и показала значок.

— Видите? Это значок будет приколот к вашей груди, если угадаете одну из трех загадок. Только одну! — озорно поблескивая глазами, сказала она.

— А если не угадаем? — спросил Игорь, прислушиваясь к знакомому голосу. — Тогда что будет, Женечка?

— Фу! Узнал…

В этот момент Алеша почувствовал, как кто-то вложил ему в руку записку. Он развернул ее и прочитал:

«Ищите ваш любимый цвет моря». «А какой цвет у моря? — подумал он. — Серый, зеленый, синий, голубой… Принято считать голубой»…

Константин Семенович с Вершининым прошли в комнату с вывеской «Все для всех». Здесь продавали хлопушки, маски, серпантин, конфетти, секретки, карандаши, бумажные веера.

Сергей Иванович набрал полные карманы серпантина и конфетти.

— Это я люблю! Пожалуй, и маску следует приобрести?

Он купил полумаску и надел ее.

— Морщины закрыты, и будем считать, что мне двадцать лет…

— А седина? — спросила девушка в туркменском костюме.

— Ах да… Как же быть?

— Пожалуйста! — предложила продавщица. — Головные уборы различной формы из бумаги, любого цвета.

Академик выбрал убор, напоминающий формой пожарную каску. Как только он вышел в коридор, перед ним появилась «Пьеретта» с голубыми помпонами.

— Товарищ маска, разреши с тобой познакомиться…

— Очень рад! Я как раз собирался с кем-нибудь знакомиться…

— За костюм ты, несомненно, получишь премию! — сказала «Пьеретта», беря его под руку. — Папа, дай-ка мне денег. Там очень вкусные конфеты продают…

В конце коридора раздались звонкие удары в медный поднос, и на скамейку влезли два молодых человека. Они были в обычных костюмах, но у одного из них на голове была намотана белая чалма, лицо выкрашено в темно-коричневый цвет и с плеч спускался зеленый плащ.

— Товарищи! Внимание! — закричал второй. — Случайным пролетом у нас задержался знаменитый факир, маг и волшебник Али-Рута-Жох-Макао-Зимбия. Самолет его потерял пропеллер и сделал вынужденную посадку на крыше нашей школы. Али-Рута-Жох-Макао-Зимбия может угадывать прошедшее, настоящее и будущее с точностью до одной десятой секунды. Русского языка он не знает, и поэтому я буду переводить. Кто желает выяснить свое будущее, подходите, спрашивайте. Отказа не будет!

После этого предисловия молодые люди спустились на пол и, окруженные любопытными, пошли по коридору.

— Товарищ факир, угадайте мое будущее, — попросила невысокого роста девочка в костюме украинки.

— Сейчас, — сказал переводчик и наклонился к факиру.

Тот показал пальцем на украинку, пристально посмотрел на нее и, подняв глаза к потолку, забормотал:

— Тара-па ката ми дар пу ша я…

— Он просит указать точно год, месяц, число, час и минуту.

Девушка замялась, но скоро нашлась:

— Тысяча девятьсот пятидесятый год, третье июня, в шесть часов пятнадцать минут вечера.

Переводчик наклонился к факиру, и тот снова затарабарил.

— Он говорит, что видит, как в эту минуту из ваших глаз бурным потоком, как священные воды Ганга, льются слезы и затопляют комнату по причине провала очередного экзамена в институте.

Кругом засмеялись.

К толпе вокруг факира присоединились и Игорь с Алексеем.

— Ищи голубые помпоны! — сказал Алеша.

— Зачем?

— Получил позывные. Не знаю, кто писал — Светлана или Лида?

Он показал записку. Игорь прочитал и скомкал.

— Ерунда! Ни та, ни другая. Кто-то тебя разыгрывает. Никому сейчас не верь, иначе останешься в дураках. Сами найдутся.

Время приближалось к восьми часам. У перил остались только одиночки, поджидавшие своих запоздавших гостей. Почта работала с полной нагрузкой. К Константину Семеновичу подошли четыре «пьеретты».

— Пора начинать, Константин Семенович? — спросила Катя.

Он взглянул на часы и обратился к директору:

— Наталья Захаровна, можно начинать? — Я в гостях и ничего не желаю знать.

— Начинайте, Катюша.

«Пьеретты» разбежались. Минуты через три свет в коридоре потух. По проволоке, на которой висели фонарики, быстро побежали огоньки. Добираясь до фонарика, огонек со звонким хлопком зажигал его и бежал к следующему. Гулявшие в коридоре остановились и, следя за огоньками, аплодировали мастерству Василия Васильевича. Когда зажглись последние фонарики, висевшие у дверей зала, двери в зал распахнулись, и жизнерадостный марш оглушительно грянул из всех репродукторов, искусно замаскированных в углах коридора.

Пестрая толпа направилась в зал. Посредине возвышалась большая украшенная елка. Вдоль стен стояли стулья для гостей.

Как только кончилась пластинка с маршем, на эстраде появилась «Пьеретта» с фиолетовыми помпонами и ударила три раза в поднос.

Наступила тишина.

— Товарищи! Только что получена телеграмма от деда Мороза. Бедный старик немного простудился и лежит с грелкой. Он не сможет прибыть на наш бал. Он просил передать вам поздравления с Новым годом и обещал в этом году принести нам много пятерок. Взрослым он просил выдать то, что им самим захочется. Здесь я в затруднении. Что хочется взрослым в новом году? Пускай сами выберут и возьмут себе на здоровье. Новогодний бал-маскарад открываем без деда Мороза, ровно в восемь часов. Право приглашать на танцы имеют только маски. Нарушивший это правило обязан будет выступить в концерте.

«Пьеретта» подняла поднос, вновь ударила в него и, услышав шипенье пущенной пластинки, громко крикнула:

— Вальс!

Перед Алешей появилась «Пьеретта» с голубыми помпонами.

— Можно вас пригласить?

— С удовольствием!

Кто это? Светлана или Лида? У них одинаковый рост и фигуры. Волосы спрятаны, взволнованный голос искажен, и легко ошибиться.

— Вы скучали? — тихо спросила она.

— Нет, не успел.

— Вам нравится?

— Вообще — да.

Игорь проводил глазами друга, и, когда он скрылся за елкой, из толпы вынырнула «Пьеретта» с розовыми помпонами и остановилась перед ним.

— Разрешите вас пригласить? — шепотом спросила она.

— О да! — улыбаясь во весь рот, сказал моряк. Он был уверен, что его разыгрывает Лида.

— А я только что о вас думал, — сказал он, вливаясь в общий поток танцующих.

— К маске нужно обращаться «на ты». Просто стыдно, что вы не знаете таких обычных вещей!

— Мне за последние двадцать лет не приходилось почему-то бывать на маскарадах…

— Я боюсь, что тебе за последние двадцать лет не пришлось ни разу прочесть драму Лермонтова «Маскарад», — назидательно сказала маска и засмеялась.

— Огарок ты, а не Свечка! Это называется сестра, — проворчал Игорь, ущипнув ее за руку.

— Ты с ума сошел! — рассердилась Светлана.

— Мир! Не сердись, Свечка. Скажи по секрету, какой цвет у Лиды?

— Эх ты! Где же твоя интуиция? До сих пор не узнал! Тебе даже записку подбросили…

— Голубой? — удивился он.

— Как тебе нравится наш бал?

— Молодцы! Так, значит, она с Алешкой танцует. Интересно, зачем она меня изводит все время?

Константин Семенович с удовольствием наблюдал за танцующими. Девушки чувствовали себя легко и свободно.

— Константин Семенович, почему вы на почту не заходите? — спросил его почтальон. — Вам письма есть.

Она передала три письма и убежала.

«Не хмурьтесь! Все идет великолепно!» — прочитал он первое. Хотя почерк был изменен, но он догадался, что это писала Женя Смирнова.

«Товарищ Горюнов, вы самый лучший! Мы вас очень любим. КЛАН».

«Константин Семенович!

Мы сдержали слово, организовали вечер!

Начали без опозданий!

Честь класса на высоте!

Похвалите нас за это!»

«Воспитатели».

— Сейчас мы откроем ураганный огонь! — потирая руки, сказал появившийся вдруг Сергей Иванович. В руках у него были мешочки с конфетти. Но «огонь» открыть не удалось. Вальс кончился, и пары быстро разошлись. — Прибережем снаряды до следующего танца, — утешил себя академик. — Вы, кажется, много писем получили, Константин Семенович.

— Целых три!

— А может быть, и на мой номерок что-нибудь есть? — сказал Сергей Иванович и поправил приколотый на груди номерок. — Пойду выясню.

Ловко лавируя между гуляющими, он вышел в коридор и заглянул в окошко «Отдел доставки».

— Нет ли мне письмеца?

— Наш номер?

— Пятнадцать.

— Есть!

Несколько удивленный, академик взял письмо, тут же прочитал и расхохотался.

С какой-то уксусною миной

Стоите вы у входа в зал,

Как теорема Пифагора,

Как нерешенный интеграл.

Конечно, сложные законы

Я заменить Вам не смогу, —

Но веселиться вместе с нами

Я, как сумею, помогу.

Меня ищите меж веселых

И нескучающих «пьеретт».

И присылайте поскорее

На номер сорок ваш ответ.

Прочитав письмо вторично, он зашел в киоск, купил секретку. Но прежде чем отвечать, нужно было выяснить, кто это писал. Скорей всего кто-нибудь из Лидиных подруг. Сергей Иванович стал внимательно разглядывать гуляющих, но сорокового номера не попадалось.

Музыка заиграла па-де-катр. К Алеше подошла «Ночь» — среднего роста стройная девушка, одетая во все черное. Черная кофта с широкими рукавами, черные шаровары. На круглой шапочке был прикреплен серебряный месяц, а на плаще пришиты звезды.

— Можно вас пригласить? — спросила она.

— С удовольствием! — сказал он, протягивая руку. — «Ночь» на балу, среди яркого света…

Игоря пригласила «Пьеретта» с фиолетовыми помпонами. Он мечтал о голубых помпонах, но отказаться было неудобно. Тем более, что судя по всему, это была главная распорядительница. Она открывала вечер.

— Я вижу, вы до сих пор на суше не освоились. Нашли свое чудовище?

— Чудовище нашел, но не свое.

— А чье?

— Не знаю. Об этом надо спросить тебя, маска.

— Это чудовище пока что принадлежит, слава богу, только себе!

— Значит, ты очень эгоистична, маска. Продолжая танцевать, Игорь искал взглядом «Пьеретту» с голубыми помпонами.

— Вы напрасно крутите головой, — с усмешкой сказала маска. — Ваши чудовища заняты и не могут танцевать.

— Чем же они заняты?

— Делом. Не забывайте, что они распорядители.

— Вас они назначили заместителем?

— Приходится. Долг подруги обязывает…

В антракте должна была открыться «комната шуток», и Лида со Светланой занимались ее приготовлением.

Факиры продолжали предсказывать, и от желающих узнать свою судьбу не было отбоя. В перерыве между танцами они подошли к Марине Леопольдовне. Их сейчас же окружили девушки.

— Марина Леопольдовна, знаменитый факир, маг и волшебник Али-Рута-Жох-Макао-Зимбия хочет угадать ваше будущее.

— Очень забавно! — заулыбалась учительница. — Пожалуйста, пожалуйста!

«Факир» сделал плавные пассы над головой учительницы, поднял руки вверх и что-то забормотал.

— Зимбия, ты бы ясней выражался, а то я ничего не могу разобрать.

«Факир» заговорил яснее, и в его тарабарщине появились немецкие слова.

— Заракан-битте, паркаля шлех и хаус, дас и дер и циммер, фенстер, шиссен…

— Вы поняли, Марина Леопольдовна, или вам тоже переводить?

— Что вы, что вы! Я не знаю такого языка. Первый раз в жизни слышу!

— Он говорит, что ваше будущее ему не ясно. Как в тумане он видит склонения, падежи, вспомогательные глаголы и кругом них единицы и двойки. Все? Что ты еще болтал, Зимбия?

— Кара дас, кара ди, кара нихт!

Кругом засмеялись, и Марине Леопольдовне показалось, что ученики издеваются над предметом, который она преподает.

— Довольно, товарищи, — сказала она строго. — Я ожидала большего смысла в вашей затее.

Лева Никитин, изображавший переводчика, смутился, но сейчас же нашелся:

— Зимбия! Марина Леопольдовна не верит твоим предсказаниям! — сказал он, хлопнув факира по плечу. — Пошли дальше!

Снова заиграла музыка.

К Константину Семеновичу подбежала «Пьеретта» с оранжевыми помпонами.

— Константин Семенович… — начала она, но, взглянув на грудь Сергея Ивановича, вдруг хлопнула в ладоши. — Ага! Вот где пятнадцатый номер!

— А-а! Поэтическая «Пьеретта» нашлась! — обрадовался академик, "увидев ее номер.

— А я собиралась отвечать на ваше письмо.

— Позвольте, позвольте… Я вам еще не писал! А кто писал эти стихи? — спросил он, потрясая полученным письмом. — Разве не вы?

— И не думала!

Константин Семенович пододвинул стул, и «Пьеретта» села.

— Можно прочесть? — спросила она, взяв письмо из рук Сергея Ивановича.

— Свое письмо?

— Уверяю вас, я не писала. Прочитав письмо, она расхохоталась.

— Стихи не очень грамотные! Это кто-то из девочек задумал нас познакомить, — сказала она.

— Ну, что ж, на маскараде всегда полагаются интриги, — засмеялся Константин Семенович. — Сергей Иванович, под маской скрывается не ученица, а учительница. Разрешите вас познакомить, товарищи… Сергей Иванович Вершинин… Наталья Николаевна Зорина.

— Очень приятно. Я бы никогда не догадался, что вы не школьница.

— Тем лучше! Значит, в маске я моложе. Но эта переписка, видимо, имеет какую-то цель! Девочки заметили, что вам скучно?

— Наоборот! Мне здесь очень весело. Просто уж и не помню, когда мне было так хорошо!

— Товарищи, я оставлю вас на несколько минут, — предупредил Константин Семенович. — Скоро антракт, и начнется художественная самодеятельность. Пойду узнаю, как у них дела.

Светлана и Лида из «комнаты шуток» прошли в свой класс. Там они застали Тамару и Таню, недавно закончивших дежурство на лестнице, и Крылову.

— Ну что тебе стоит? Мы же с тобой одного роста, — упрашивала Рита Тамару.

— Меняйся с другими. У тебя там целый хвост. Что я с ними буду делать? Не надо было раньше времени раскрываться.

— Тамарочка, я же не виновата, что меня так быстро узнали!

— Ну, так и быть… — согласилась Тамара, — Но имей в виду, что я церемониться с твоими ухажорами не буду…

Девушки поменялись колпаками, перекололи банты и переодели кушаки.

— Номера не забудьте переменить, — предупредила Таня.

— Светка! Давай и мы с тобой обменяемся! — предложила Лида. — Нас уже узнали…

— Верно! Пускай меня принимают за тебя, а тебя за меня!

— Ну, давай.

— Но ты не выдавай себя. Пригласим их опять на вальс.

Девушки поменялись цветами. Лида стала розовой «Пьереттой», а Светлана — голубой.

Музыка смолкла.

В дверь заглянула желтая «Пьеретта» и со смехом сказала:

— Ой, девочки! Женька у Марины Леопольдовны фантик отобрала. Идемте в зал. Сейчас концерт. Она будет выступать.

Все со смехом побежали в зал. Концерт силами «артистов», проигравших фанты, начался. Зрители стояли перед елкой. Таланты многих гостей были известны раньше, и Женя отбирала фанты не случайно, а по заготовленному списку. В результате в антрактах составился неплохой самодеятельный концерт.

Потом открыли горку, и многие отправились кататься. Горка имела шумный успех. До конца вечера там раздавались веселые крики, смех, а иногда и пронзительный визг.

Музыка в зале снова заиграла вальс. Перед Игорем появилась долгожданная «Пьеретта» с голубыми помпонами. У Алеши лицо засияло, когда он увидел розовый цвет.

— Светланочка, я очень рад… — еле слышно сказал он, когда рука коснулась талии девушки. — Первый вальс — и ни одного слова за весь вечер…

— Ты же с Лидой танцевал, — прошептала она.

— Я ее не приглашал, — с виноватой улыбкой сказал Алеша. — Она дразнит Игоря, а мне приходится исполнять роль пятого колеса в телеге.

«Пьеретта» отрицательно покачала головой, но Алеша понял этот жест по-своему.

— Да, да… Поверь мне, Света. Он действительно и серьезно увлекся Лидой. Много думает о ней… И, откровенно говоря, мне его жаль. Не понимаю, что он нашел в ней особенного?

Розовая «Пьеретта» повернула голову, и он увидел, как в прорезях маски блеснули глаза. При других обстоятельствах этот взгляд мог бы открыть ему многое, но Алеша был совершенно уверен, что танцует со Светланой. «Обиделась за подругу», — решил он.

— Я не хочу сказать про нее ничего, плохого. Она неглупа, с ней можно приятно проводить время, но… но мне кажется, что она не стоит глубокого чувства… Не будем говорить о ней… Я так рад, что мы вместе…

Какая-то расшалившаяся пара налетела на них и со смехом и извинениями затерялась в толпе. В этот момент Алеша переменил руку и вытащил из кармана письмо.

— Я уже устала, — прошептала Лида, слегка отстраняясь.

— Послушай меня, Света, — привлекая обратно к себе девушку, шепотом сказал он. — Я давно… очень давно хочу тебе сказать о самом главном… И все не решаюсь. Мы так редко видимся… И вот я написал. Сейчас не читай. Спрячь… Когда придешь домой… Это очень для меня серьезно, — взволнованно шептал Алеша, и Лида почувствовала в своей руке письмо.

Они кружились по залу, и Алеша даже не замечал, что «Пьеретта» все время сбивается с ритма. Был момент, когда она, точно теряя сознание, почти повисла на его руке.

В другом конце зала танцевали Игорь и «Пьеретта» с голубыми помпонами.

— Лидочка! Как вам не стыдно! — говорил Игорь. — Неужели вам доставляет удовольствие мучить меня! Из-за вас я самовольно удрал на вечер. И вот награда! За десять суток ареста первый танец.

— При чем тут я? — сдерживая смех, тихо сказала девушка.

— Неужели вы ничего не видите! Я же окончательно потерял голову! Да и не только голову. Я потерял сон, аппетит, настроение, растерял все мысли… Когда я увидел вас в первый раз, вы исчезли, как видение. И вот мы уже с вами знакомы два месяца, встречаемся каждое воскресенье, но вы остаетесь таким же видением, как в первый раз… Я не могу даже поговорить с вами наедине. Вы можете сделать меня самым счастливым человеком во всем мире!

— С ума сошел!.. Ты задумал жениться, что ли? — с изумлением спросила Светлана. — Я маме скажу…

Когда Светлана увидела глупое выражение на лице брата, она не выдержала и расхохоталась.

— Слушай, чудовище! Я даже не знаю, что сказать!.. Отодрать тебя за уши! — воскликнул Игорь.

— Попробуй!

— Это же черт знает что такое!

— А ты любишь над другими смеяться… Испытай на себе! Пошли, пошли!

Они снова закружились.

— А за десять суток кого надо драть за уши? Слышишь, Игорь?

— Что?!

— Я говорю насчет ареста.

— Ладно… оставь! Это я так, для романтики… Ты мне все настроение испортила.

— Ничего, это была для тебя репетиция, и должна тебе сказать, что, если ты в таком тоне намерен объясняться в любви, об успехе можешь не мечтать!

— Почему?

— Потому что ты дурак! Это какая-то пошлая болтовня!

— Как умею…

— Тем хуже для тебя. Лида очень серьезная девушка. А если у тебя на самом деле есть какое-то чувство… — сердито упрекнула Светлана, но вдруг в голосе ее зазвучала нежность. — Так нельзя говорить, Игорек. Глупо, вульгарно…

Конец вальса застал их в другом конце зала. Светлана взяла Игоря под руку, и они пошли по кругу.

— Значит, нет худа без добра! — со вздохом сказал Игорь. — Хорошо, Свечка, я подумаю о том, что ты сказала. Каким-то десятым чувством сознаю, что ты права… Вон Алешка!

— Иди к нему! — Светлана хлопнула брата по спине и убежала.

— Как тебе понравился их новый номер? — спросил Игорь, подходя к Алеше.

— Какой?

— С переодеванием! Я сейчас такого дурака свалял. Объяснился Свечке в любви.

— Не понимаю, о чем ты говоришь…

— Ты знаешь, с кем ты танцевал?

— Со Светой.

— Вот именно! Ты с Лидой танцевал!

— Не может быть! — сказал, побледнев, Алеша.

— Оказывается, еще как может!

— Знаешь, что, Игорь… Надоели мне эти шутки. Пойдем отсюда.

— Ну нет! Я только начал расходиться. Слушай меня. Они меняют лишь цвет, а платья остаются прежние. В следующий танец я незаметно сделаю отметку на рукаве или на плече. Понял? А что ты нос повесил?

— Да нет, я ничего… просто так.

Начался новый танец, и перед Алешей появилась голубая «Пьеретта». Из-под колпака выбилась светлая прядь волос. Это была, без сомнения, Светлана, но настроение у Алеши было испорчено, и он молчал. Он понимал, что Светлана ни в чем не виновата, но почему-то ему казалось, что девушка посмеялась над его чувствами. Было досадно, обидно…

В следующий танец это ощущение прошло, и Алеша танцевал с удовольствием. За письмо он не беспокоился и был уверен, что Лида передаст его Светлане.

Игорь же настойчиво искал розовую «Пьеретту». Его упорно приглашала маска с фиолетовыми помпонами. Между ними завязался шутливый разговор. Фиолетовая «Пьеретта» оказалась неглупой и хохотушкой, а с такими всегда приятно шутить. Но куда спряталась Лида? Он стал наблюдать за Сергеем Ивановичем. Академик сидел с оранжевой «Пьереттой», и, кроме Константина Семеновича, к нему никто не подходил. Игорю пришло в голову, что Лида поменялась цветом с кем-нибудь из одноклассниц, но и эту мысль пришлось отбросить: розовая «Пьеретта» вообще не появлялась ни в зале, ни в коридоре. Около десяти часов к Сергею Ивановичу подошел почтальон и вручил письмо:

«Папа! У меня разболелась голова. Уехала домой. Не беспокойся. Ничего серьезного. Веселись, отдыхай.

Лида».

До нового антракта Игорь терпеливо ждал, но затем категорически потребовал от сестры выяснить, где Лида. Светлана отправилась на поиски.

Константин Семенович разговаривал с Натальей Николаевной, когда к нему подошла голубая «Пьеретта».

— Лида, вы ищете папу?

— Это не Лида, Константин Семенович, это я — Светлана… В нашем классе плачет кто-то из девочек. В черном костюме со звездами, — сообщила она.

— Хорошо. Я схожу.

— А вы не видели Лиду?

— Нет. Спросите Сергея Ивановича, — сказал учитель, поднимаясь.

В классе лампочки выключены, но от уличного фонаря достаточно светло. За грудой наваленных на парте шуб слышались глухие рыдания. Константин Семенович остановился посреди комнаты.

— Кто здесь? — спросил он и, не дожидаясь ответа, подошел к выключателю.

— Не зажигайте, Константин Семенович… это я… Белова, — сдерживая рыдания, сказала девушка.

Она была в черном костюме с полумесяцем на шапочке.

— Что с вами? — спросил учитель, присаживаясь на парту.

— Тяжело… — всхлипывая и сморкаясь, сказала Валя. — Очень тяжело, Константин Семенович. За что? Что я им сделала?

Она снова закрыла лицо платком и прерывающимся голосом закончила:

— Я не знаю, как я доживу до экзаменов… Скорей бы… скорей!

Учитель встал и прошелся между партами. Музыка сюда доносилась заглушенно и не мешала говорить.

— С вашей стороны будет большой ошибкой, если вы не выясните своих отношений с подругами до конца года, — сказал он. — Вам уже семнадцать лет, и вы должны понимать, что судьба каждого человека зависит от него самого. Кто виноват в том, что человек живет плохо, поступает неверно, нехорошо?

— Я понимаю, Константин Семенович…

— Что вы понимаете?

— Я сама виновата…

— А почему? Вы думали когда-нибудь о том, что вами руководит? Какие интересы, какую цель вы преследуете, поступая так, а не иначе? Что, например, вас толкнуло отказаться подписать «Обещание»?

— У меня не было никакой цели.

— Нет, была! Все ваши ошибки вытекают из одного… Из личной заинтересованности. Вы сказали мне, что вы не нуждаетесь в таком обещании. Помните? Вы не нуждаетесь… Не школа, не класс, не коллектив, а именно вы! Вас интересует только личное отношение к делу, личное удобство или неудобство… Вы никогда не исходили из интересов дела, из интересов других людей, а только из личных! Попробуйте проанализировать любой из ваших поступков в школе, в семье…

— А что в семье? — робко спросила Валя.

От Фенечки она знала, что мать приходила в школу и о чем-то говорила с учителем.

— В семье вы держите себя еще хуже, чем в школе. Не так ли?

— Это мама вам сказала?

— Нет. Я и без нее знаю, как вы держите себя с родными. И не только вы… Вы, Белова, совсем не оригинальны! Таких, как вы, еще не мало. Имя вашего порока — эгоизм. Раньше этот порок мало кого волновал, а в нашем обществе судьба эгоиста незавидна. Для себя жить нельзя!

— Что же мне делать, Константин Семенович?

— Поразмыслите над тем, что я вам сказал… Если вы правильно поймете, о чем я говорил, то, думаю, вы поймете, что вам делать. У вас достаточно воли и упорства, чтобы взглянуть на себя со стороны. И еще одно предупреждение. Не хитрите! Вы должны искренне признать свои ошибки и честно о них сказать. Коллектив вы надолго не обманете. До тех пор, пока вы где-то в глубине души считаете себя правой, несправедливо обиженной, несчастной, — лучше молчите. Не лицемерьте. Нам важно, чтобы вы осознали свои ошибки для себя…

…Игорь долго ждал Светлану и, когда она, наконец, появилась, встретил упреком:

— Тебя только за смертью посылать. Нашла?

— Игорь, она, кажется, уехала домой!

— Очередной фокус!

— У нее заболела голова.

— Н-да… Голова у женщины существует специально для ношения волос, шляп и головной боли… — с досадой процитировал он фразу из какого-то старого анекдота.

В следующем перерыве между танцами Игорь взял под руку Алешу и отвел в сторону:

— Послушай! Когда ты танцевал с Лидой, о чем вы говорили?

— А что?

— Насчет головной боли она не говорила?

— Нет.

— Я поеду, Алексей. Может быть, я ее догоню по дороге. Ты оставайся, проводишь Свечку.

Не предупреждая сестру, Игорь незаметно вышел из зала.

— Рано вы уходите! — с сожалением сказала женщина, подавая шинель.

Надевая шинель и расправляя складки, он почувствовал в кармане бумагу.

— Это что? — спросил Игорь, вытаскивая сложенный листок.

— Девочки наши всем гостям распределяют по карманам. Пожелания, что ли! Чтобы, значит, память о вечеринке осталась.

Игорь развернул пожелание:

Переливаясь спектром целым,

Весь в черном, белом, золотом,

Вы всем казались стройным, смелым,

Танцор прекрасный… Но во всем

Есть сходство с мыльным пузырем:

Пузырь снаружи — красота!

Внутри ж, известно, — пустота.

Отсюда вывод на прощанье:

Поменьше внешности вниманья,

Побольше внутреннего содержанья.

При других обстоятельствах Игорь, вероятно, улыбнулся бы шутке, возможно, тут же написал бы ответ, но сейчас он с раздражением скомкал листок и, выйдя из школы, разорвал его на мелкие клочки.

Часть третья

Соперницы

Вернувшись с новогоднего вечера домой, Сергей Иванович нашел Лиду лежащей на кровати с красными от слез глазами.

— Лидуся, что с тобой? Ты больна?

— Нет, ничего… Оставь меня, папа… — с трудом проговорила она.

Сергей Иванович потрогал разгоряченный лоб дочери и сел рядом.

— У тебя что-нибудь болит? Температура? Может быть, лихорадит?.. Лидочка! — тормошил он дочь. — Почему ты молчишь? С тобой что-нибудь случилось? Лидуся… Ты меня слышишь?

— Оставь меня, папа… я прошу, — прошептала она и отвернулась.

Встревоженный отец отправился будить Пашу и попросил ее помочь Лиде раздеться и лечь в постель. Ночью несколько раз заходил в комнату дочери и прислушивался к ровному дыханию спящей.

С утра Лида чувствовала себя лучше. Слез уже не было, хотя она и считала себя несчастной, с «разбитым сердцем». Некоторая слабость и легкая головная боль давали, как казалось ей, право валяться на кровати. Она пролежала все утро неподвижно, глядя немигающими глазами куда-то в пространство.

Около двенадцати часов приехал вызванный Василий Игнатьевич. Переступив порог, он сразу же разразился обычным своим ворчанием:

— Что за новости! Ты что это выдумала! Нашла время болеть… У тебя же, красавица, каникулы. На воздух надо, на каток! — говорил он, усаживаясь возле девушки. — Где болит? Что болит? А ну, покажи язык! Говорят, вы мороженое вчера поедали бочками… Он взял ее руку, чтобы проверить пульс.

— С Новым годом, Василий Игнатьевич!

— Вот именно! Новый год начинаешь в кровати… Ну, рассказывай, на что жалуешься?

— Я ни на что не жалуюсь, Василий Игнатьевич. Это папа выдумал…

— Ох, уж эти папы…

Основательно выслушав и выстукав Лиду, врач прищурил глаза и погрозил ей пальцем:

— Хочешь, расскажу тебе один случай из моей практики? Пришел я однажды к больному ветеринару, своему приятелю, и тоже так вот спрашиваю: «Где болит? На что жалуетесь?» А он злой-презлой! «Какой ты, — говорит, — к шуту, врач. Все тебе скажи. Я небось, когда к лошади приду, не спрашиваю ее, где болит. Сам должен узнать. Не буду я тебе ничего рассказывать. Узнавай сам». Ну, что делать? Смерил температуру, выслушал, посмотрел, выписал рецепт. А он спрашивает: «Это что за лекарство, принимать-то его как?» — «Э, — говорю, — дудки! Лошадь-то ведь не спрашивает ни о чем. Пьет, что дают, — и все! Если не умрешь, — значит, правильно лечил. А умрешь — одной лошадью меньше будет». С тем и ушел.

Анекдот этот Василий Игнатьевич рассказал с самым серьезным видом, и как ни крепилась Лида, но не выдержала и рассмеялась.

— Вот, вот! — с улыбкой сказал старик. — Тебе я, конечно, выписывать ничего не буду. Переутомление… нервочки… Одним словом, ничего опасного. Ты свою болезнь лучше всякого врача знаешь. Так?

— Так, — подтвердила Лида.

— Напрасно отца напугала. Я уж думал, что ты при смерти.

Вскоре после ухода Василия Игнатьевича в комнату заглянула Паша.

— Лида, там твой учитель пришел. Спрашивает Сергея Ивановича, а его нет…

— Неужели Константин Семенович! — обрадовалась девушка. — Проси скорей сюда!

Она хотела бежать навстречу, но раздумала и ограничилась тем, что быстро навела порядок вокруг себя. Минут через пять вошел Константин Семенович и остановился в дверях.

— Я холодный… — предупредил учитель.

— Ну и чудесно! Проходите! Здравствуйте, Константин Семенович. Как хорошо, что вы пришли! Садитесь поближе. Не бойтесь, я не заразная. Я ведь не больна… Да, да! Я всех обманула, а вас не хочу. Я просто устала, переутомилась и хандрю. Василий Игнатьевич сказал: нервочки.

Константин Семенович молча пожал ей руку, внимательно посмотрел в глаза девушки и сел на стул.

— Как я рада, что вы пришли… очень рада! Учитель видел, что девушка говорит правду и что она действительно здорова, но чем-то взволнована, возбуждена.

— Сергей Иванович показал мне вчера вашу записку, а сегодня я позвонил по телефону, и он сказал, что вы нездоровы.

— Папа такой паникер…

— Что вы читали? — спросил учитель, заметив раскрытый томик Чехова.

— «Даму с собачкой».

— Понравилось?

— О да! Я очень люблю Чехова. И я как раз думала перед вашим приходом… Помните, мы со Светланой спрашивали вас, может ли любовь прийти потом?.. Здесь тоже… Как странно! Правда? А кроме того, я думала еще об одном ненаписанном рассказе. Представьте себе, что какая-нибудь девушка полюбила человека, а тот любит другую. В жизни так бывает?

— Бывает.

— Что она должна делать? Говорят, что за любовь нужно бороться! А как? Ну что может сделать эта девушка? Вот если бы Чехов написал на такую тему… Он бы, наверно, очень хорошо написал.

— Да! Но у Чехова есть рассказ «Верочка».

— Я знаю. Но там не совсем так… Константин Семенович, а как вы считаете? Что может сделать девушка, чтобы ее полюбили?

— Ничего, — ответил он с улыбкой.

Лида подумала, вздохнула и с грустью согласилась:

— Да. Заставить полюбить себя нельзя… Что же ей делать?

— Ничего! Поплачет, поскучает и успокоится. Время все залечит.

— А разве не бывает, что любят всю жизнь?

— Нет. Любят воспоминания о своей любви.

— Ну как же… Есть случаи, когда жены…

— Лида! — перебил учитель. — Не путайте совершенно различные вещи: любовь девушки и любовь женщины, жены.

— А в чем разница?

— Подрастете — узнаете. Вы все торопитесь. Забегаете вперед!

Лида смутилась. Ей показалось, что она проболталась и проницательный Константин Семенович обо всем догадался. Чтобы отвлечь от себя подозрения, она захлопнула книгу и сказала с деланным оживлением:

— От нечего делать, я все время думаю о счастье человека. Помните нашу дискуссию?

— Помню.

— Я была тогда не совсем права. Счастье, конечно, в любви, но взаимной.

— Пройдет год, другой, и время снова внесет поправку в ваше понятие о счастье. Каждый возраст… до полной зрелости, а может быть и до смерти, по-разному смотрит на жизнь. Все течет, все изменяется: знания, опыт, условия, обстоятельства, причины, а значит, и понятия. И в этом прелесть жизни… Вас не утомляет разговор?

— О нет… что вы! Я же почти совсем здорова… Послышался звонок.

— Кто-то пришел. Папе еще рано…

Они замолчали, поджидая пришедшего. Скоро дверь приоткрылась, и раздался знакомый голос:

— Лида, можно?

— Да, да!

Вошла Светлана. Взглянув на вспыхнувшую Лиду, Константин Семенович почему-то вспомнил моряков, которых он дважды видел на вечере в школе.

— Что случилось, Лида? Ты больна? — озабоченно спросила Светлана, поздоровавшись с учителем.

— Немного голова болела… Ты на каток?

— Да. Зашла по пути.

Константин Семенович поднялся.

— Ну, Лида, рад, что у вас нет ничего серьезного. Поправляйтесь скорее. Папе передайте, пожалуйста, привет.

Девушки остались вдвоем.

Лида молчала. Глядя на подругу, она прислушивалась к тому, какое чувство вспыхнет у нее в душе от присутствия Светланы. Еще утром она думала о том, что остро возненавидит Светлану, не сможет встречаться с Алешей, будет стараться как-нибудь разбить их счастье. Но это были не ее мысли, а вычитанные из книг.

На самом же деле в душе у Лиды не было ни зависти, ни злости. За что ей ненавидеть Светлану? Что она сделала ей плохого? Ведь она даже и не подозревает, что Лида влюблена в Алешу. Она пришла к ней как подруга… «Нет. Все это не то, не то! — с досадой думала Лида. — Все это чужое, наносное». Теперь ей было стыдно перед подругой за черные мысли о какой-то мести.

— Света, садись поближе. Сюда! — сказала Лида и похлопала рукой по одеялу. — Я очень рада, что ты пришла. Нам надо с тобой поговорить…

Светлана села на кровать. Лида положила ей руку на колени и стала разглаживать складки на платье.

— Ты не обращай внимания на меня! Я ведь не злая. Скажу что-нибудь, а потом сама жалею. Ты на меня не сердишься?

— За что?

— Ну, я уехала с вечера и даже не простилась…

— Ты же заболела!

— Ничего я не заболела! Просто хандрю, — сказала Лида с раздражением и вдруг совсем другим тоном спросила: — Света, скажи мне, ты счастлива?

Светлана не поняла, к чему относится этот вопрос, но почему-то смутилась и сильно покраснела.

— Что это ты вдруг?

— Ты говорила вчера с Алешей? — спросила Лида, как-то особенно ласково и кротко.

— О чем?

— О письме.

— О каком письме?

Лида нахмурилась. Ей показалось, что Светлана хитрит, но, пытливо взглянув «а девушку, она увидела на лице ее искреннее любопытство.

— Значит, ты ничего не знаешь! Странно… Неужели ты не знала, что Алеша тебя любит?

— Ну что ты говоришь… — еще больше смутилась Светлана.

— Ой, чудачка! Какая ты смешная! Он же сам сказал…

С этими словами Лида обняла вконец растерявшуюся подругу и привлекла ее к себе.

— Обе мы с тобой дуры! Неужели ты не догадывалась? Я бы, наверное, сразу поняла. По глазам поняла! Хотя он умеет себя держать. Если бы ты знала, как это получилось!.. Ведь он принял меня за тебя и все сказал…

— Нет, Лида, ты ошибаешься… — пыталась возразить Светлана.

— Ошибаюсь? Ох, как бы я хотела ошибиться… К сожалению, не ошибаюсь?

— Почему «к сожалению»?

— Потому что потому оканчивается на «у»! — сказала Лида и достала спрятанное под подушкой письмо. — Вот! Он просил прочитать его дома… Понимаешь? Когда ты будешь одна. Светка, ты не думай, что я завидую тебе или что-нибудь в этом роде… И мешать вашему счастью не собираюсь. Я ужасно рада! Честное слово!

Постепенно Светлана оправилась от смущения, но сидела молча, машинально слушая Лидины слова. Несколько раз она порывалась уйти, но та ее удерживала. Наконец, Светлана решительно встала и, попрощавшись, вышла на улицу. Здесь она остановилась в полном замешательстве. Новость, о которой она только что узнала от Лиды, заполнила ее всю и, казалось, не помещалась в груди. Слишком это было много. «Алеша ее любит! Да может ли это быть?» Шутки брата в счет не шли, но были минуты, когда Светлана допускала такую мысль. Она помнит, как в такие минуты замирало сердце и от радости кружилась голова. Но это было давно, когда собственное ее чувство только просыпалось. Потом, когда оно выросло, Алеша стал в ее представлении таким умным, талантливым, сильным, с таким блестящим будущим, что даже в мечтах было трудно вообразить себя рядом с ним.

С коньками подмышкой Светлана неторопливо шагала в противоположную от катка сторону, боясь растерять свою радость. Она не знала, куда и зачем идет. Лишь бы не стоять на месте. На набережной канала, огибавшего разрушенный стадион, девушка остановилась.

«Зачем я сюда пришла?» — подумала она и прислонилась к перилам. Хотелось прочитать письмо и в то же время было страшно. «А вдруг там не то… Вдруг Лида ошиблась?» С сильно бьющимся сердцем она разорвала конверт и вытащила вчетверо сложенный листочек.

«Света! Я много испортил бумаги, пока ее понял, что все равно не выразить словами то, о чем хочу сказать. Я не знаю, почему так случилось… Но я с радостью отдам за тебя жизнь, если это будет нужно. Больше у меня ничего нет.

А.»

Вот и все, что было написано в этом письме. Так мало и так много. Очень много… Гораздо больше, чем ожидала Светлана. И в каждом слове она чувствовала Алешину волю. Никаких сомнений, колебаний… И все очень просто. Его жизнь принадлежит ей, а ее жизнь — ему.

Вот и все.

— Вот и все… — прошептала она.

Теперь ей захотелось куда-то идти, что-то делать, но она не знала, куда и что. Направилась на каток, но скоро повернула и пошла куда глаза глядят. Постепенно, сама того не замечая, она ускоряла шаги и, наконец, почти побежала…

Женя Смирнова очень удивилась, увидев на площадке лестницы запыхавшуюся, с горевшими от возбуждения глазами подругу.

— Что случилось? — спросила она.

— Ничего… Ты что делаешь? Пойдем со мной, — пригласила Светлана.

— Заходи же в дом. Что ты там стоишь?

— Нет, нет… Я тебя подожду на улице, — сказала девушка. — Одевайся скорей! — Она спустилась вниз и остановилась в подъезде.

Теплый, безветренный день клонился к вечеру. Сверху медленно падали редкие, но крупные пушистые снежинки.

— Ну что такое у тебя стряслось? — спросила Женя, появляясь в подъезде.

— Ничего.

— Ты мне голову не морочь, пожалуйста, — проворчала она. — Я не маленькая… вижу.

— Ну, просто я соскучилась без тебя, вот и решила зайти…

Женя недоверчиво покосилась на подругу, но без возражений шагнула на тротуар.

— Куда?

— Поедем на Невский. Мне надо кое-что купить.

«Кое-что» оказалось обыкновенным деревянным грибком для штопки чулок: старый утащил и изгрыз Трюк. Женя понимала, что такой грибок можно купить и на Петроградской стороне, а значит, поездка в центр была вызвана чем-то другим.

Когда грибок был куплен и девушки вышли из «Пассажа», уже смеркалось. Фонари еще не горели, темно-серое небо сливалось с крышами домов.

— Пойдем пешком, — предложила Светлана. Женя кивнула головой, и подруги медленно направились в сторону Главного штаба.

— Светка, ты мне так ничего и не скажешь?

— А что?

— Ты сегодня какая-то необыкновенная!

— Ах, Женя! Сегодня у меня такое настроение… Я даже не знаю, как его назвать…

В этот момент вспыхнули и ярко загорелись фонари. Они залили светом весь Невский проспект и в одно мгновенье изменили облик города. Это было неожиданно и так соответствовало внутреннему состоянию Светланы, что она остановилась.

— Вот как получилось! — сказала она со счастливой улыбкой.

— Что «получилось»? — с удивлением спросила Женя.

— А ты даже не заметила? Смотри, как стало светло!

— Ну, зажгли фонари! Вижу. А что еще получилось?

— Ничего! — рассердилась вдруг Светлана. — Раз не понимаешь — и не надо! Ты толстокожая!

Светлане казалось, что не только подруга, но и все люди должны радоваться ярким фонарям, хорошей погоде, шумному движению, толкотне. Всюду, куда бы она ни взглянула, все горело, отсвечивало, блестело, сверкало. В окнах магазинов ослепительно сияли красным, зеленым, голубым светом слова реклам. Блестели кузова автомашин, отражая тысячи огней. Сверкали стеклянные вывески. Даже скользкие тротуары, еще не посыпанные песком, блестели.

Пройдя мимо штаба, девушки обогнули Адмиралтейство и вышли на набережную. На мосту Светлана удержала подругу:

— Смотри! Нигде в мире не увидишь ты ничего подобного… Дворец, Адмиралтейство, Академия, Университет, Петропавловская крепость… И какой простор!

День угасал. Северо-западная часть неба была еще сравнительно светлой, и на фоне его четким силуэтом вырисовывался шпиль Петропавловской крепости.

И снова на глазах у девушек зажглись цепочки фонарей на набережных и вспыхнули гирлянды огней через Неву.

— Как красиво! — вырвалось у Светланы.

Она жадно вглядывалась в развернувшуюся перед ней картину, словно хотела запечатлеть ее в своей памяти навсегда.

Женя недоумевала. Красота, которой восхищалась Светлана, не казалась ей такой необычной. «Что с ней? Можно подумать, что она впервые увидела, как зажигаются фонари».

— Здесь будет кому-то памятник, — сказала Светлана, когда они остановились на Стрелке.

— Ну, так что?

— Ничего. Может быть, пойдем еще пешком?

— Пойдем. Вообще-то говоря, на пустой желудок такая прогулка… Хе-хе!

— А я совсем не хочу есть…

Мост через Невку прошли незаметно. Справа стоял дом в лесах. Общежитие Университета во время блокады выгорело внутри, и сейчас его восстанавливали.

— О чем ты думаешь, Светлана?

— О тебе. Смотрю на окна и думаю, что пройдет еще немного лет — и, может быть, тебя здесь будут ждать с нетерпением. Ты приедешь на машине, войдешь в квартиру и строго спросишь: «Хе-хе! Где здесь больной ребенок? Ну-ка, высунь язык! Скажи: а-а-а… Где у тебя болит?»…

Светлана так удачно скопировала тон и манеру разговора подруги, что та расхохоталась.

— Мне их будет жалко. Я буду выписывать только сладкие лекарства.

— Женя, а правда, хорошо, что мы живем в Ленинграде?

— Да уж, конечно, не плохо… А ты мне все-таки скажешь, что с тобой случилось?

— Только с условием, что ты не произнесешь ни одного слова ни за, ни против, — сказала Светлана и передала ей Алешино письмо.

— Ни за, ни против! — повторила Женя, задерживаясь под фонарем. — Да будет так!

Она прочитала письмо, посмотрела на Светлану, медленно сложила бумагу, сунула в конверт и вернула обратно.

— Пускай «ни за, ни против»… Сядем в трамвай! Они подошли к остановке и долго стояли молча.

— Ты бы могла уехать из Ленинграда куда-нибудь в другой город? — неожиданно спросила Светлана.

— Если нужно, то какие могут быть разговоры!

— А я?.. Не знаю. Я бы тоже поехала, если бы…. Если бы нужно было.

Говоря это, Светлана думала о том, что если рядом с ней будет Алеша, то ей безразлично, где работать, хоть на краю света!

Нежданные гости

В квартиру, где жил учитель химии, позвонили две девушки. Дверь открыла маленькая старушка с удивительно ясными и добрыми глазами.

— Вам кого? — спросила она с любопытством.

— Скажите, пожалуйста, здесь живет Василий Васильевич?

— Здесь. А вы его ученицы?

— Да.

Старушка приветливо улыбнулась.

— Проходите, пожалуйста. Он будет рад… Василий Васильевич, в старом светлом пиджаке без галстука, сидел в мягком кресле и, зажав между коленей кофейную мельницу, усердно крутил ее ручку. Увидев нежданных гостей, он страшно смутился.

— Извините, девочки… я сейчас… одну минуту, — пробормотал он и пошел в соседнюю комнату переодеваться.

— Василий Васильевич, мы же по делу… — попробовала остановить его Тамара…

— Сейчас, сейчас. Как можно? Посидим! Такие редкие гости и вообще… — говорил он уже за дверью.

— Уж вы извините его, — виновато сказала жена. — Он по-домашнему… не ждали вас. Сейчас мы кофейку поставим…

— Ну что это… — протянула Тамара. — Точно мы какие-то барышни!

— Ну как же… как же! Такие редкие гости и вообще… Садитесь, пожалуйста, не знаю, как вас зовут?

— Меня зовут Катей, а ее Тамарой.

— Очень приятно, а меня зовут Марфа Викторовна. А вы, значит, Катя Иванова! Ну как же… Знаю! Василий Васильевич мне про вас много рассказывает. Очень приятно!

Катя с любопытством слушала Марфу Викторовну. Ее манера говорить, двигаться была чем-то похожа на то, как говорил и двигался Василий Васильевич. «От долгой совместной жизни они стали похожи друг на друга», — подумала Катя. Тамара между тем изучала глазами обстановку, надеясь найти семейный альбом, о котором им рассказывал Константин Семенович. И действительно, она сразу увидела его на письменном столе. В кожаном переплете, с медной застежкой, он выглядел как новый, хотя лет ему было, наверно, немало.

— Разрешите посмотреть? — попросила она Марфу Викторовну.

— Пожалуйста! Сделайте одолжение.

Старушка подошла к столу, передником смахнула воображаемую пыль и передала альбом девушке.

— А вы, значит, Тамарочка Кравченко. Тоже знаю! Я всех вас знаю, только не видела. Смотрите на здоровье, но здесь ничего интересного нет. Наши старые знакомые…

— А Василий Васильевич тут есть? А вы?

— Ну как же! Мы иногда снимались.

— Ученики его тоже есть? — спросила Катя.

— Нет. Ученики больше группами снимались. Всем классом.

— У него, наверно, много учеников? — спросила Тамара.

— А как вы думаете? — охотно отвечала старушка. — Сорок лет учителем работает. Как же не быть!

— А вы кого-нибудь из них знаете? Из старых его учеников? — продолжала расспрашивать Тамара, незаметно подмигнув Кате.

— Знаю, многих знаю. Извините меня, пожалуйста. Я пойду кофе приготовлю…

Тамара на какой-то момент задумалась, но, быстро сообразив, что такую возможность упускать нельзя, отложила альбом в сторону и пошла за Марфой Викторовной.

— Я вам помогу.

— Ну зачем же вам беспокоиться!

— Что вы, мне это доставит только удовольствие… Катя едва сдерживала смех. «Вот журналист. Как она в нее вцепилась!»

Лишь только за ними закрылась дверь, пришел Василий Васильевич в своем обычном виде.

— Извините, Катюша. Заставил ждать. Очень рад вас видеть! Как это вас осенило ко мне заглянуть?

— С Новым годом вас, Василий Васильевич, с новым счастьем! Мы вот возвращались с экскурсии… Были в Русском музее. Ну, и решили зайти к вам, поздравить, а заодно посоветоваться по важному вопросу… И потом, мы на вас обижены: почему вы к нам на вечер не пришли? Мы вас очень ждали…

— Немножко нездоровилось. Да и что мне там делать? Танцевать я не мастер. Садитесь, пожалуйста, Катюша.

Катя села возле стола, Василий Васильевич опустился напротив нее в кресло.

— Вечер у нас, кажется, получился удачный. Фонарики хлопали, и все очень жалели, что вас не было.

— Весело было?

— Весело! Особенно на горке веселились. Так хохотали…

— Ну и отлично. Константин Семенович человек живой и смелый. Относительно этой горки много спорили.

— Почему спорили? — заинтересовалась Катя.

— Да как вам сказать… — замялся учитель. — С точки зрения педагогики спорили.

— О чем же тут спорить? Горка и горка!

— Да, да. Спорить, безусловно, нечего, но при желании спорить можно по всякому поводу.

— Знаете, о чем мы хотели вас просить, Василий Васильевич? Что, если устроить экскурсию в химический институт и встречу со специалистами на тему о выборе профессии.

— Что ж… Это хорошо. Очень хорошо, только я не уверен, что найдутся желающие стать химиками. Кроме вас в десятом классе как будто никого нет…

— А некоторые девочки еще не решили. Пусть посмотрят, подумают.

— Что же, все может быть… Мне кажется, что Логиновой следует подумать о химии и, пожалуй, Алексеевой…

— С Логиновой я поговорю, если хотите.

— Поговорите, Катюша. У нее определенные склонности к лабораторным работам, и девочка она аккуратная.

Вернулась довольная Тамара с посудой, а следом за ней — Марфа Викторовна с кофейником.

— Вот мы сейчас кофейку выпьем! — обрадовался учитель.

Пока накрывали на стол, Тамара снова взялась за альбом. Раза два Катя заметила озадаченное выражение на ее лице и догадалась, что фотографию, похожую на Василия Васильевича в молодости, она нашла, но сомневалась — он ли это?

— Должен вас предупредить, девочки, что ваш выпуск нынче будет особый, — сказал учитель.

— А почему?

— Класс подобрался не совсем обычный. Затем ваше «Обещание» много шуму наделало, и все ждут, что на экзаменах вы отличитесь.

— Да, теперь нам достанется, — заметила Тамара.

— Я убежден, что все будет отлично. Девочки способные, волевые, дружные… Я за вас спокоен.

Несмотря на отказ, Тамару и Катю усадили за стол и заставили пить кофе. Кате нравилась эта уютная комната. Старомодная удобная мебель, старинные гравюры, фотографии… Даже явно новый никелированный кофейник выглядел в этом окружении как старинный.

Часы глухо и медленно пробили восемь.

— Нам пора! — сказала Тамара.

Как ни уговаривали старики девушек посидеть еще, они, сославшись на то, что их ждут дома и будут беспокоиться, попрощались. Василий Васильевич вышел провожать гостей в прихожую и подал Тамаре пальто.

— Да что вы, Василий Васильевич! — с ужасом сказала она. — Дайте, я сама!

— Вы моя гостья, Тамарочка.

— Нет, ни за что! Да я и не умею так!

— Ничего, ничего, приучайтесь! — настаивал учитель, не выпуская пальто из рук.

— Ни за что не надену! Я же не больная. На самом деле, Василий Васильевич! Ну, дайте, пожалуйста, пальто, а то я так и уйду…

Учителю пришлось уступить.

Выйдя на улицу, Тамара засмеялась.

— Ты что?

— Все в порядке! Адреса двух учеников я разнюхала и вот…

Она вытащила из кармана две небольшие фотографии.

— Стащила?! Ты с ума сошла, Тамарка!

— Выражайся, пожалуйста, точней. «Стащила», — передразнила она подругу. — Взяла во временное пользование для общественной надобности.

— Неудобно! Он хватится…

— Ты думаешь, они каждый день свой альбом рассматривают? Да он, наверно, и забыл, что там есть!

— Ты просто сумасшедшая! Если бы я знала, ни за что бы не пошла.

— Ничего. Потом сама спасибо скажешь, — успокоила ее Тамара и снова засмеялась.

— Когда же это ты успела? Я все время за тобой следила.

— Как видишь, успела. Катя, только ты никому не говори. Пускай потом сами догадываются. Слышишь? — предупредила Тамара. — А сейчас зайдем к одному химику. Какой-то Назаров! Запоминай. Назаров, Андрей Трофимович. Он недалеко живет.

— Успеем еще…

— Заодно уж. Не ленись, не ленись. Потом некогда будет. Мы у него узнаем больше, чем у Марфы Викторовны. Хорошая старушка, правда?

— Да. А ты не заметила, что они похожи друг на друга! И говорят совсем одинаково…

Андрей Трофимович Назаров жил на Четвертой линии Васильевского острова. Девушки поднялись на второй этаж большого, запущенного снаружи дома. Дверь открыл высокий молодой человек в военной форме. На бритом лице его было выражение удовольствия, и Кате показалось, что эта улыбка вызвана их приходом. Внимательно посмотрев на офицера, она невольно улыбнулась в ответ.

— Скажите, пожалуйста, здесь живет товарищ Назаров? — спросила Тамара.

— Так точно! Назаров живет здесь, — продолжая улыбаться, ответил офицер.

— Вы и есть товарищ Назаров?

— Я Назаров.

— Андрей Трофимович?

— Э-э, нет. Не совсем. Вам нужен отец. Проходите, пожалуйста, — любезно пригласил он. — Сейчас я ему скажу.

В прихожей, куда они вошли, было светло. На вешалке висело множество детских шубок, ярких капоров, платков. То, что не поместилось на вешалке, лежало на стульях. Откуда-то доносились музыка и детские голоса.

— Куда это мы попали? — с недоумением произнесла Тамара. — Детский сад, что ли?

— Елка! — догадалась Катя.

Теперь она поняла, почему улыбался офицер и почему такое же выражение было на лице высокого, полного, лет пятидесяти человека, идущего к ним из глубины коридора.

— Чем могу быть вам полезен? — приветливо обратился он к девушкам.

— Вы Андрей Трофимович Назаров!

— Да.

— Мы пришли к вам по делу… Но, кажется, пришли не вовремя… — неуверенно сказала Тамара.

— А с кем я имею удовольствие разговаривать?

— Мы ученицы школы имени Ушинского.

— Так. Чем же я могу быть вам полезен?

— Говорят, что вы там учились?

— Я? — удивился Назаров. — А впрочем, действительно, эта школа называется именем Ушинского.

— Вы же химик?

— Не отрицаю, — подтвердил он.

— И учились вы у Василия Васильевича?

На лице хозяина вдруг появилось озабоченное, почти тревожное выражение.

— Да, да. А что с ним такое?

— С ним? Ничего… У него будет скоро юбилей. Вот мы как раз и пришли…

— Ах вот в чем дело! Пройдемте сюда, девочки. Снимите ваши калоши. Сюда прошу! — говорил он, открывая дверь в комнату. — У меня там праздник. Елка для внучат.

Они вошли в кабинет хозяина. Большое дубовое бюро закрыто гофрированной крышкой, шкафы с книгами, три кожаных кресла, две картины, шторы на окнах…

Все на месте, везде чисто прибрано, и кажется, что в комнате нет ничего лишнего.

— Садитесь! Рассказывайте. Как он себя чувствует? Я давно его не видел. Какой же у него юбилей?

— Сорок лет педагогической деятельности… Тамара предупредила о тайне и коротко сообщила о том, как они задумали провести юбилей учителя.

— Вам приходилось писать? — спросила она под конец.

— Вообще-то да… Я грамотный, — пошутил Андрей Трофимович.

— Я не точно спросила, — смутилась Тамара. — Вы не могли бы написать для юбилейной стенгазеты статью? Может быть, какой-нибудь снимок у вас есть? А потом отдельно поздравительное письмо на дом?

— Да, да. Это хорошо… — задумчиво кивая головой, говорил Андрей Трофимович. — Я обязательно приму участие… Но вы меня застали врасплох, девочки. Надо подумать. Вы не могли бы еще раз зайти?

— Сколько угодно! — охотно согласилась Тамара.

— Запишите мой служебный телефон, и мы условимся о встрече.

В это время в полуоткрытых дверях появилась нарядно одетая, светловолосая девочка лет шести, с громадным белым бантом на голове.

— Деда, ты здесь? Зачем ты ушел?.. Майя стихотворение не хочет без тебя декламировать. Пойдем!

— Сейчас, детка. Видишь, ко мне пришли. Девочка подошла к деду, прислонилась к нему и с любопытством уставилась на девушек. Тамара записала телефон и встала.

— Я хотела еще узнать у вас адреса других учеников Василия Васильевича, — сказала она.

— Это можно. Надо вспомнить… В Ленинграде я знаю двух химиков…

— Не обязательно химиков! И пожалуйста, чтобы он ничего не узнал.

— Хорошо, хорошо…

Попрощавшись, девушки вышли на улицу.

— Ты только подумай, Тамара! — взволнованно говорила Катя, широко шагая. — Внуки! Это значит, он сам вырос и кончил школу. Андрей Трофимович! Потом у него дети выросли и кончили школу. Андреевичи! А потом внуки… Ты только подумай! А Василий Васильевич все учит и учит…

Работа

У проходной, как было условлено, школьниц встретил Михаил Сергеевич.

Новый, построенный перед войной, но заброшенный цех был расположен в глубине территории завода. Идя мимо других корпусов, девочки с любопытством смотрели по сторонам. Где-то пронзительно визжали пилы; что-то глухо и ритмично ударяло в землю так, что отдавалось в ноги; шипел выходящий из трубок пар. В одном здании от гула дрожали стекла. Когда они приблизились к цеху, где должны были работать, их догнал молодой человек и пошел рядом с Михаилом Сергеевичем.

…В заброшенном корпусе холодно и темно. Стекла так грязны, что совсем не пропускают света. Посредине узкий проход, а по бокам навалены кучи всяких отходов. Остановившись в этом проходе, девочки с недоумением оглядывались, не понимая, что они должны здесь делать.

— Никто не отстал? — спросил Михаил Сергеевич. — Ну вот, девочки! Это все… — он сделал широкий жест рукой, — нужно отсюда убрать. Потом вымоем пол, натрем и можно танцевать. Сейчас придут грузовики, и вы их будете нагружать.

— А разгружать? — спросила Катя.

— Они сами разгружаются. Лопаты вам принесут. Василий Иванович, — кивнул он в сторону молодого человека, — будет вами руководить. Со всеми вопросами обращайтесь, пожалуйста, к нему. А меня прошу извинить. Мне нужно побывать сегодня во многих цехах.

Он сошел вниз и, сказав что-то Ане, вышел. Школьницы растерянно поглядывали друг на друга.

— Ой, девочки! Это нам на целый год хватит! — со страхом сказала Надя.

— Уже струсила! — засмеялась Женя. — А ты лучше подсчитай! За один раз ты можешь взять килограмм? Можешь! Значит, все мы возьмем пятьдесят килограммов. За двадцать раз уже тонна… А что такое поднять и бросить двадцать раз? Ерунда! Пять минут…

— Это хорошо говорить…

Светлана, Аня, Лена Мельникова с группой девочек из девятого и восьмого классов деловито прошли в конец цеха.

— На три дня работы, — уверенно заявила Светлана, вернувшись назад.

Пришел грузовик и привез лопаты. Как-то, само собой, все девочки разбились на две неравные части. Большинство из них без всяких разговоров деятельно и бодро принялись выгружать и разбирать лопаты, а некоторые в нерешительности стояли в проходе и роптали. Им казалось, что работа для них непосильная и не стоит за нее приниматься: все равно ничего не получится.

Расчистили снег перед воротами в цех и с трудом их открыли. С улицы ворвался свет, шум и свежий воздух. Грузовик, деловито фырча, начал пятиться, пока колесами не уткнулся в мусор. Водитель заглушил мотор и вышел из кабины.

— А ну, давай веселей! — крикнул он. — Народу-то сколько!

Катя увидела, что группа ее одноклассниц во главе со Светланой энергично взялась за дело, и присоединилась к ним. Тут работали Аня, Лариса, Женя, Тамара, Лида, Таня, Клара и Нина Шарина. Остальные были из других классов.

— Надежда! Вызываю тебя на соревнование! — крикнула Аня.

Надя нерешительно отделилась от недовольных и по дошла к сваленным в углу лопатам.

К воротам цеха шумно подошли еще два грузовика и остановились в ожидании.

С первой машиной возились почти полчаса. Девочки облепили грузовик со всех сторон, толкались, мешали друг другу, и дело подвигалось медленно. Надя, а за ней и другие выбрали себе лопаты, но включиться в работу не могли. Не было места.

— Учись, Надя! Потом у себя в комнате будешь хорошо убирать! — крикнула Аня.

— Что ты глупости говоришь…

— У тебя же не меньше мусору!

От этой шутки Надя вспыхнула и обиженно закусила губы. Она чувствовала, что подруга на нее рассердилась и лучше ей не возражать.

Рита Крылова без конца выбирала себе лопату. Присоединившись, наконец, к подругам, она делала вид, что работает, а на самом деле больше суетилась и мешала всем.

Когда нагруженная машина выехала из цеха, Василий Иванович подошел к Кате.

— Товарищ Иванова, надо бы придумать какую-нибудь систему, организацию, а то получается бестолковщина, много времени зря уходит.

— Знаете, что я думаю… Разбить на бригады…

К ним подошли оживленные и раскрасневшиеся Светлана и Женя.

— Катя, мы предлагаем каждую машину закрепить за классом. Машины у нас три, а в каждом классе приблизительно одинаковое число девочек. Пока одни нагружают, другие будут отдыхать.

Катя вопросительно взглянула на молодого инженера. Тот энергично кивнул головой.

— Вот, вот. Предложение хорошее.

— Так и решили! Светлана, ты будешь нашим бригадиром, — назначила Катя и закричала во весь голос: — Девочки! Внимание! Идите все сюда! Все до одной!

Пока она разговаривала с девятым и восьмым классами, Светлана собрала десятиклассниц и распределила места.

— Мы разделимся на три стороны: правая, левая и задняя. Аня, ты командуй на правой стороне, Женя на левой, а я на задней. Остальные так… Надя, Лариса, Таня пойдут к Ане. Нина Шарина, Лида, Тамара и вторая Нина — к Жене. Нина, ты сможешь работать? — спросила она Косинскую, одетую «как на гулянье».

— Конечно, — ответила Нина, сильно смутившись.

— Так и решили! Остальные со мной. Да! А где же Логинова?

Десятиклассницы только сейчас обнаружили, что Раи среди них нет.

— Не явилась.

— Запишем прогул.

— А ну ее. От нее толку — как от козла молока, — проворчала Лариса.

— Бригадка у меня подобралась ничего… для столовой, — вполголоса заметила Женя, переходя на левую сторону прохода. — Бригада, за мной!

В это время вторая машина заслонила свет в воротах и стала медленно пятиться в цех.

— Лида, засекай время! — крикнула Светлана и бросила первую лопату.

Погрузка началась. Мусор гулко застучал о настил кузова. Работа сразу же пошла лучше — исчезла сутолока. И появился еще один важный стимул — соревнование. Чей класс закончит погрузку быстрее.

— Девочки, не посрамим чести нашего класса! — выкрикнула Тамара, потрясая лопатой.

Из кабинки выскочил молодой парень и с удивлением уставился на девочек. Таких рабочих ему еще не приходилось здесь встречать.

Машину нагрузили в пятнадцать минут. Тамара передала свою лопату Лиде и полезла в кабинку.

— Тамарка, ты куда?

— Я с водителем поеду. Потороплю! — крикнула она, захлопывая дверцу.

Машина ушла, и сейчас же на ее место стала пятиться новая. Грузить ее должны были девятиклассницы.

— Идите, отдыхайте! Наша очередь! — заторопили они, спускаясь в проход.

Работа снова закипела. Девятиклассницы, возглавляемые Леной Мельниковой, работали дружно, и всем казалось, что они закончат погрузку быстрее. Светлана ревниво наблюдала за работой, поминутно справляясь о времени. Шофером машины оказалась немолодая женщина. Когда она взялась за лопату, чтобы помочь девочкам, Светлана подбежала к ней.

— Послушайте, не надо! Вы, пожалуйста, делайте свое дело, а мы свое.

— Почему же?

— У нас идет соревнование, — пояснила Светлана.

— Вот что! Ну, извиняюсь. Не знала.

Светлана беспокоилась напрасно. Несмотря на то, что девятиклассниц было больше, они грузили машину дольше на три минуты.

Когда машина ушла, делать стало нечего.

Свет из ворот падал на развороченный мусор, и девочкам показалось, что его заметно убавилось. Первая это заметила Надя.

— Девочки, смотрите! Поменьше стало, — обрадовалась она.

— А ты боялась.

— Я тоже боялась, — созналась Нина Косинская.

— Ой, девочки! На кого мы похожи… — ахнула Надя, взглянув на Нину.

Действительно, перемазались они сильно, и больше всех Нина.

— Невелика беда! Вычистимся, вымоемся, — успокоила Женя.

Вернулась первая машина.

— Давайте сюда, давайте! — в один голос закричали восьмиклассницы.

— Что вы так долго? — спросила Катя.

— А я не торопился, — сказал шофер. — Думал, что вы еще копаетесь. Неужели погрузили? Ну молодцы!

Восьмиклассницы принялись за погрузку. Разделение работы по классам и соревнование возбудило хороший азарт. Девушки, глядя на работу других, подмечали удачи, учитывали ошибки.

— Смотри, Женя, вон те двое правильно стоят и пережидают одна другую, у них появился ритм, — заметила Светлана.

— Это случайно!

— Неважно. Надо нашим показать. А те, вон сзади, все время сталкиваются лопатами.

Лида стояла далеко в стороне, сердито кусая губы. Ее раздражала эта пыль, грязь, и она уже каким-то образом поцарапала руку. Самолюбие заставляло ее молчать, хотя внутренне она была уверена, что с этой затеей у них ничего не получится и завтра на работу не придет половина девочек. Непонятно ей было и поведение Светланы, Ани, Тамары, Жени и Кати, которые работали так, словно они получали от этого какое-то удовольствие. «В чем дело? — думала Лида. — Прикидываются они или им действительно нравится эта грязная работа?»

Восьмиклассницы закончили погрузку за двадцать минут. Вероятно, сказывался возраст. Не успела их машина уехать, как за воротами зашумела другая, и Тамара с сияющим лицом вбежала в цех.

— Порядок! Половину дороги я сама вела… Петя у нас толковый! — сказала она и заорала во весь голос: — Давай, Петя! Не задерживай!

Петя за шумом мотора, конечно, ничего не слышал, но для Тамары сейчас это и не имело значения.

— Катя, а мы все-таки лишний рейсик сделаем, — сказала она тихо. — Вот увидишь! Я по дороге местечко заметила. Вытряхнем — и назад!

Когда машина была нагружена, Тамара направилась к кабинке.

— Поехали, Петя! — сказала она на ходу.

— Ого! Какую себе помощницу отхватил!

Около трех часов пришел Михаил Сергеевич и, взглянув на проделанную работу, заулыбался.

— Молодцы! Не ожидал. Устали, девочки? — спросил он.

В ответ послышались голоса:

— Ну что вы…

— Нисколько.

— На сегодня довольно, — сказал инженер.

— Можно еще часок поработать.

— Мне машины нужны. Милости просим завтра. Охрану я предупредил.

Домой возвращались довольные, веселые, не переставая шутить по всякому поводу.

Только Нина Косинская, шедшая с Таней, никак не реагировала на ее веселую болтовню.

— Ты что хмуришься? — спросила Таня.

— Мне дома, наверно, попадет, — созналась Нина.

— За что?

— Вообще… Видишь, как запачкалась.

— Ну, уж не знаю!.. Почиститься бы, конечно, надо. Знаешь что, зайдем ко мне.

Нина согласилась. Она чувствовала, что дома будут неприятные разговоры.

— Что такое? Таня! — всплеснула руками мать, увидев перемазанную дочь. — Андрей! Иди сюда! Полюбуйся на дочку! — сказала она пришедшему на ее крик мужу.

Андрей Петрович строго посмотрел на девушек.

— Что это значит, Татьяна?

— Я не понимаю, папа, зачем ты панику устраиваешь, — сказала Таня. — Мы были на работе.

— На какой работе? Говори толком!

Таня коротко сообщила отцу, где они были, зачем и что делали. По мере ее рассказа лицо матери хмурилось все больше и больше.

— Грузчики! Боже мой! Опять ногу сломает! — воскликнула мать.

Андрей Петрович подошел к дочери и взял ее за подбородок.

— Очень хорошо, Танюша! Работайте! — одобрил он. Нина Косинская привела себя в порядок и вернулась домой как ни в чем не бывало, но одна из бабушек увидела на спине пальто грязь и пристала к ней с вопросами. Когда Нина сказала, где она была и что делала, бабушка чуть не упала в обморок. Через пять минут все стало известно матери, и начался разговор.

— Нина, это правда, что ты где-то на заводе работаешь? — едва сдерживая себя, спросила мать.

— Да.

— И что же вы делаете?

— Грузим на машины всякий мусор.

— Это кто же вас заставил?

— Никто. Мы сами.

— Кто это «мы»?

— Ну мы… девочки трех старших классов.

— Зачем?

— Мы хотим заработать деньги на подарок Василию Васильевичу.

— А ты думаешь о том, что делаешь?

— Я не одна…

— Что значит не одна? Если все начнут кидаться с крыши вниз головой, то, значит, ты тоже…

— Но, мама…

— Помолчи! — строго остановила ее мать. — Неужели ты не понимаешь, как это нелепо! Заработать деньги на подарок и погубить свое здоровье! Ты же можешь там заразиться чем-нибудь, и вообще, бог знает, что может случиться! Неужели ты не могла попросить у меня? Разве мы тебе отказываем?

— Но, мама… Ведь мы решили заработать сами.

— Глупости! Ты, кажется, не маленькая. Нет!.. Этого дела я так не оставлю! Заставлять детей грузить на каком-то заводе всякую грязь…

— Никто нас не заставляет, мама. Я комсомолка, и если мы…

— Это не оправдание! Если ты комсомолка, то это не значит, что ты должна ходить вниз головой! Ну что это такое! Что это такое!.. — Она трагически подняла руки и забегала по комнате. — Ниночка, почему же ты не спросила меня? Почему ты не щадишь мои нервы? Надеюсь, что больше ты никогда этого не сделаешь, — продолжала она умоляющим голосом. — Подумай, что скажет папа! Если тебе нужны деньги, то, пожалуйста, скажи. Ну, будь умницей, и забудем этот неприятный случай…

Мать ушла к себе, а Нина осталась в полном смятении: «Как ей сейчас быть?». Сказать подругам, что ей запретили работать, — стыдно и неудобно за родителей. Что плохого в том, что она работает? Разве она не слышала от своего же отца слов о том, что нет позорного труда и что труд — это самое главное в жизни человека! Да и мать говорила ей о том же. Почему же у них слова расходятся с делом?

Не находя выхода из создавшегося положения, Нина, привыкшая всегда говорить правду, вынуждена была солгать. На другой день, отправляясь на работу, она сказала, что идет к Тане. Подруга одобрила эту ложь и помогла ей тем, что дала для работы старое пальто и платок на голову.

Были неприятности и у Нади. Увидев ее в помятом и испачканном пальто, Мария Ивановна рассердилась:

— Выбрось эту дурь из головы! Не для того я тебя в школу отдавала!

— Мама, ты хочешь из меня какую-то белоручку воспитать, а я тебе категорически заявляю, что это не выйдет! Я никакая не барышня! Я комсомолка!

— Это ничего не значит. Грузчиком ты работать не будешь.

— Нет, буду!

— Надежда! Как ты смеешь так разговаривать?

— А вот смею! Потому что это мои политические убеждения — и, значит, смею. Я должна подчиняться большинству, а не тебе. У тебя не коммунистические взгляды…

— А большинство тебе купит новое пальто?

— Покупать пальто не надо, а надо только почистить, а вообще это совершенно другой вопрос. Имей в виду, что я буду учиться на инженера и на практике мне придется работать еще хуже. Даже кочегаром…

Пришла Аня и поддержала Надю. Марии Ивановне пришлось уступить. Она согласилась, что позорного труда нет, хотя в профессии грузчика ничего завидного не находила.

— А ты знаешь, сколько мы заработаем? — спросила Надя.

— Сколько?

— Три тысячи рублей!

— Без ноля.

— Ой! Аня, ты слышишь? Мама не верит! Я тебе официально заявляю, что три тысячи… со всеми нолями.

— Но ты-то хоть работаешь или так, для вида болтаешься? — примирительно спросила мать.

— Конечно, работаю! По-твоему, я какая-то ненормальная!

На второй день явились на работу не все. Из десятого класса не пришла Крылова, у девятиклассниц не хватало троих, а у восьмиклассниц — четверых. Это нисколько не смутило девочек и мало отразилось на работе. Первые минуты с непривычки болели все мускулы, но уже через час девушки разогрелись и боль исчезла.

Через четыре дня цех был чист. Пол оказался цементным, и хотя его нельзя было натереть, как обещал Михаил Сергеевич, но танцевать было можно, что девушки и делали, когда оказывался вынужденный простой из-за отсутствия автомашин.

Наконец, ушел последний грузовик, провожаемый восторженными криками. Лопаты сложили в угол, и Василий Иванович повел девушек в заводоуправление. Войдя в просторный кабинет директора, девушки расселись по стульям. Ждать пришлось недолго. Вошел директор, высокий, широкоплечий человек с густыми бровями и прямым носом. Они видели, как он раза два вместе с Михаилом Сергеевичем заходил посмотреть на их работу, но даже и не подозревали, что это директор. Вместе с ним пришел старичок кассир, а вскоре появились и Михаил Сергеевич с Ольгой Николаевной.

— Ну что, Анюта, наработались? — спросила Ольга Николаевна с улыбкой.

— Да. Закончили. Даже не верится!

Директор постучал карандашом по стакану и обратился с короткой речью:

— Ну, дорогие помощники… Не знаю, как вас назвать иначе. С работой вы справились хорошо. На день раньше. А значит — план перевыполнили. Такая уж традиция установилась в советской стране — перевыполнять план! Я хотел поблагодарить вас за помощь. Вы принесли большую пользу заводу, потому что рабочих у нас пока еще не хватает. Теперь остается пожелать вам успехов в ученье. А когда закончите школу, техникумы, институты, курсы, то милости просим к нам на завод работать. Евграф Спиридонович, где ведомости?

Старичок засуетился, достал нужные бумаги и разложил их на столе. Затем вынул несколько пачек десятирублевых бумажек и передал директору.

— Я попрошу вас расписаться в ведомости. Мы никого не выделяли, а просто расписали всю сумму поровну на всех работавших. Деньги я передам вашему комсомольскому секретарю. Вы уже сами делите их.

— Можно мне сказать? — попросила Лена Мельникова.

— Пожалуйста!

— Девочки! Мы решили сделать так… Каждому классу по тысяче рублей. Деньги я передам представителям юбилейной комиссии, а вы согласуйте между собой и покупайте… Катя просила сообщить, что десятый класс покупает часы. Расписывайтесь!

С чувством глубокого волнения и радости подходили девочки к столу. Против каждой фамилии стояла цифра первого в жизни заработка — 63 рубля 70 копеек.

С сияющими глазами, стесняясь своих счастливых улыбок и сдерживая их, они робко брали перо и расписывались.

Суббота

В субботу Светлана проснулась от жалобного подвывания собаки и металлического скрежета. В комнате горел свет. Петя задумал очередной радиоприемник и последние дни, охваченный творческим азартом, вставал раньше сестры и мастерил без передышки. Пила его противно визжала, и от этого звука не только у девушки, но, видимо, и у щенка, сидящего возле мальчика, сводило челюсти.

— Петушок, что ты делаешь! Я же сплю.

— Как это спишь, когда разговариваешь?

— Ты меня разбудил.

— Не беда! Уже поздно. Ты же сама говорила, что утром придет Женя, — невозмутимо ответил он, продолжая работать.

— Ой! Перестань скрипеть! У меня зубы заболели.

— Сейчас… Какие-то вы, девчонки, недотроги, — проворчал он, кончая пилить.

— Пря чем тут девчонки? Ты посмотри, как бедный Трюк воет.

— Это он поет.

— Действительно! Запоешь тут…

— Конечно, поет. Вот послушай, как он уже умеет.

Водя маленьким напильником о железную планку, Петя начал извлекать тонкие скребущие звуки, уговаривая при этом щенка:

— Спой, Трюк! Ну, спой немножко.

Не понимая, чего от него хотят, щенок помахивал хвостом и вопросительно смотрел на мальчика. Затем на него напала зевота, и, наконец, не выдержав, он поднял голову и протяжно завыл.

— Во! Молодец! Слышишь, как поет? Тенор!

— Не мучай ты его! Хорошее пение, нечего сказать!

Откинув одеяло, Светлана соскочила на пол и быстро начала одеваться. Вся ее одежда, вплоть до ботинок, лежала сейчас на тумбочке. Почему-то Трюк особенно настойчиво охотился за ее вещами. Стоило Светлане что-нибудь забыть или положить на стул, как вещь моментально исчезала. Место, куда щенок таскал и прятал разные тряпки, чулки, ботинки, щетку, кости, недоеденный хлеб, он облюбовал под кроватью Светланы. Там было чисто, не пахло железом, машинным маслом или бензином. Трюк явно не любил техники и поэтому даже спать предпочитал подальше от своего хозяина, чем сильно огорчал мальчика.

— Петушок, а ты гулял с ним? — спросила Светлана, глядя на сидевшего возле нее щенка.

— Ясно, гулял.

За последний месяц Трюк сильно подрос и изменился. Уши его стояли торчком, хвост сделался пушистым, заворачивался колечком на спину. По определению Игоря, это была чистокровная лайка.

Потрепав щенка по шее, Светлана отправилась на кухню.

Бодрое, приподнятое и удивительно приятное состояние, связанное с ожиданием чего-то большого, не покидало девушку все эти дни, и она с нетерпением ждала субботы. Каждое утро, подметая пол или моя посуду, она старалась представить, как произойдет их встреча с Алешей и о чем они будут говорить. Иногда это выходило естественно и просто, но иногда ей казалось, что она смутится, растеряется и непременно скажет какую-нибудь глупость. От такой мысли она приходила в ужас и долго не могла успокоиться.

Раньше Светлана никогда не думала о медали. Училась хорошо потому, что хотела учиться, потому, что хорошие отметки были самой приятны и радовали мать. После Алешиного письма ей очень захотелось получить медаль: она так ясно представляла себе выражение Алешиного лица, когда она скажет ему о медали.

Женя пришла раньше, чем обещала. Светлана была еще занята на кухне, и дверь открыл Петя.

— Ты что это творишь? — спросила она, проходя в комнату.

— Много будешь знать, скоро состаришься, — пробубнил мальчик.

— Нет, серьезно! Опять приемник?

— Ну что я тебе буду объяснять? Все равно же ты ничего не понимаешь! — отмахнулся он, не отрываясь от работы. — Ну, приемник!

— Собственной конструкции?

— Не твоей же…

— По-моему, ты больше ломаешь, чем монтируешь! Петя презрительно фыркнул. Во Дворце пионеров была намечена техническая выставка, и мальчик решил удивить всех радиолюбителей. Задуманный им приемник должен быть круглый, как маленький бочонок. Но это не главное. Фокус заключался в том, что бочонок будет вращаться и тем самым настраиваться на разные волны. Изобретение свое он держал в страшной тайне, а поэтому и не хотел говорить с Женей. Кроме того, он глубоко презирал всех, кто считал, что приемники существуют для слушания каких-то концертов. Интерес в том, чтобы делать их, монтировать, изобретать новые схемы. По мнению Пети, передачи в эфире существовали только для того, чтобы проверять вновь построенные приемники. Пришла Светлана и со смехом показала руки:

— Смотри, Женя!

— Что, мозоли? А у меня! — сказала подруга, протянув свои руки. — Вот эта лопнула и болит…

— Подумаешь, чем хвастают, — проворчал Петя. — Мозоли! Я себе даже все руки порезал, и то не хвастаюсь. У меня даже на ноге есть мозоль.

— От работы? — спросила Женя.

— От лыжной вылазки, — ответил он и снова принялся пилить железо.

— Подожди ты, Петушок! — взмолилась Светлана, зажимая уши. — Сейчас я уйду и тогда пили, сколько влезет.

— Не понимаю, что тебе не нравится? — удивился мальчик. — Только поскорей уходи, а то мне некогда!

Он демонстративно сложил руки на коленях, ожидая, пока сестра позавтракает и уйдет из дома.

Кате поставили телефон. Вчера вечером она пришла с завода домой усталая и не сразу его заметила. Отец с матерью молча переглядывались, пока она обедала, и ничего ей не говорили. И вдруг телефон зазвонил. От неожиданности Катя поперхнулась супом.

— Телефон!

Он стоял на тумбочке, черный, гладкий, с диском посредине, с трубкой… и главное, звонил.

— Ну, что ты рот разинула! Иди слушай, — сказал Михаил Фомич. — Кто там еще названивает…

Катя сняла трубку и осторожно поднесла к уху. Говорить по телефону ей приходилось не раз, но то были чужие, а это свой.

— Я у телефона!

Послышался щелчок, затем женский голос:

— Это Ксана?

— Нет.

— А кто?

— А куда вы звоните? — спросила Катя.

— Позовите, пожалуйста, Ксану.

— Такой здесь нет.

— Какой это номер?

Катя зажала рукой мембрану и спросила отца:

— Папа, какой у нас номер?

— Там на бумажке записано.

Катя не стала искать бумажку. Ей хотелось сказать еще несколько слов и послушать громкий, ясный ответ.

— Гражданка вы, наверно, не туда попали.

— Я набирала правильно — два, шестнадцать, тридцать три.

— Ну, а такой здесь нет.

Послышалась неразборчивая фраза и короткие гудки. Катя с сияющим лицом повесила трубку, вернулась к столу.

— Вот видишь, как хорошо, когда есть телефон! — сказала она, расплываясь в улыбке.

— Пока ничего хорошего не вижу, — усмехнулся отец. — Даже пообедать спокойно нельзя.

Поев, Катя принялась «осваивать» телефон. Первым делом, она научила мать узнавать время. Услышав, что сейчас «восемнадцать часов двадцать четыре минуты», Дарья Степановна сказала «спасибо».

— Кому ты спасибо-то говоришь? Это же не человек, а механизм работает, — сообщил отец.

— Как не человек? Мужчина какой-то сказал.

— Это, мамочка, голос, записанный на пленку, как в кино. Понимаешь? — со смехом пояснила Катя.

— Чудеса! А что он такое сказал… восемнадцать часов! Это сколько же по-старому?

— Шесть часов.

— Вот что! Сразу-то не сообразишь…

Весь вечер Катя звонила к одноклассницам, у которых были телефоны, сообщала им радостную новость и только тогда оставила телефон в покое, когда отец заворчал:

— Довольно тебе… устали ведь…

— Кто устал?

— И ты устала, и телефону дай передохнуть.

Дарью Степановну заинтересовал человеческий голос, безотказно сообщавший время. Перед сном она еще раз набрала номер, услышала «двадцать три часа, десять минут» и поклонилась, но вместо «спасибо» сказала «понимаю».

— А что понимаешь-то? — спросил Михаил Фомич, наблюдавший за женой.

— Говорит двадцать три часа, десять минут. Это сколько же?

— Ну, значит, ничего не поняла. Посмотри вон на часы — узнаешь.

Дарья Степановна взглянула на стенные часы:

— Одиннадцать часов пятнадцать минут. Что же это получается? Ошибка!

— Никакой ошибки нет. Одиннадцать — это значит двадцать три, а разница в минутах — ничего. Я нарочно на пять минут вперед ставлю, — пояснил Михаил Фомич.

В субботу утром Катя проснулась, как просыпалась в детстве под Новый год, зная, что где-то спрятан подарок от деда Мороза. Для этой цели она всегда вешала на спинку кровати чулок, хотя каждый раз подарок оказывался в другом месте, словно дед Мороз нарочно прятал его подальше: в валенок, под подушку, под белье, подвешивал к кровати, и так незаметно, что приходилось искать. Сегодня она ясно вспомнила и вновь пережила это милое чувство.

Отец был на работе, мать ушла в магазин. Катя босиком перебежала через комнату и набрала восьмерку. Услышав голос, сообщавший время, она, довольная, вернулась в кровать: телефон работал.

Теперь ей казалось, что жить, учиться и работать будет значительно интереснее, красивее и легче. Телефон дает громадные возможности. Не выходя из комнаты, она, например, может поговорить с Москвой, Свердловском, Владивостоком, с любой точкой Советского Союза и даже с заграницей. Никаких дел и знакомых в других городах, а тем более за границей, у Кати не было. Но это ничего не значит. Главное, есть такая возможность, а уж использует ли она эту возможность, — зависит только от нее.

Звонок телефона прервал размышления Кати. «Кто бы это мог быть? Опять, наверно, Ксану», — подумала она, но быстро подбежала к аппарату:

— Алло!

— Кто у телефона? — послышался тонкий голос.

— А вам кого нужно?

— Катю Иванову.

— Это я и есть.

— Здравствуй, Катя. Это говорит Рая. Не узнаешь? Рая Логинова.

— О-о! А ты откуда знаешь мой телефон?

— От Нины Косинской. Она мне сказала, что вы сегодня пойдете покупать подарок. Катя, я не могла ходить с вами на работу, но деньги я заработала… — сообщила Рая и торопливо прибавила: — Сама заработала.

— Сколько же ты заработала?

— Сто рублей.

— Ого! Больше, чем мы. Где это ты столько заработала?

— У папы на базе. Как их вам передать?

Катя вспомнила, что отец Логиновой заведует какой-то торговой базой и очень может быть, что Рая говорит правду, но почему-то не поверила.

— Так, может быть, ты зайдешь ко мне? — предложила Катя. — Скоро придут Женя и Светлана.

— Хорошо.

— А ты откуда говоришь?

— Из дому.

— У тебя есть телефон? Я и не знала. Какой номер?

Записав телефон Логиновой, Катя наспех сделала несколько упражнений «зарядки» и стала одеваться. Разговор с Раей оставил в душе какой-то неприятный осадок. «Капля дегтя в бочке меда, — подумала она. — Все испортила. Ну зачем она врет? Нигде она, конечно, не работала, а просто попросила деньги у отца, чтобы не ходить на завод».

Чем больше размышляла Катя, тем больше возмущалась. Она решила разоблачить эту ложь и не брать от Логиновой денег. Причесываясь, она мысленно представила предстоящий разговор и стала придумывать фразы, которыми «припрет» Раю к стене и заставит сознаться.

Приход Жени и Светланы был как нельзя кстати.

— Ты готова? — спросила Женя, не заходя в квартиру. — Пошли!

— Я готова, но придется немного подождать: сейчас придет Рая. Заходите, девочки.

— Но раздеваться мы не будем, — предупредила Женя.

— Не раздевайтесь. У нас нежарко. Если желаете, можете звонить по телефону.

— У тебя телефон?

— Да. Вчера поставили! — небрежно сказала Катя. Это событие не произвело ожидаемого впечатления на подруг: звонить им было некуда.

— А что с Раей? Она болела? — спросила Светлана.

— Нет. Оказывается, она тоже зарабатывала на подарок. У папы из кармана!

Катя рассказала о разговоре с Раей, о своих подозрениях. Женя целиком согласилась с Катей и возмутилась поступком Раи, но Светлана горячо возразила:

— Нет, девочки! Я с вами не согласна. Нельзя ее обвинять в том, чего мы не знаем.

— А ты думаешь, она действительно заработала эти деньги? — спросила Катя.

— Не знаю.

— Вот мы и должны это узнать, — сказала Женя. — Выведем ее на чистую воду.

— А зачем? Ну, подумайте сами! По-моему, это очень обидно. Ну пускай она даже не заработала, а скопила. Может быть, у нее копилка есть… Не в этом дело. Но ведь она не украла! Она тоже хочет участвовать в подарке. Это же хороший поступок, а мы ее обидим. Нет, я с вами не согласна. Надо доверять людям. У каждого человека есть совесть. Если мы не будем доверять и все время в чем-то подозревать, что же тогда получится?

— А что, Катя? Она дело говорит, — промолвила Женя.

— Не знаю. Я, например, абсолютно уверена, что она врет, и считаю, что всякую ложь надо разоблачать.

— А если она нас обманула, ей же будет стыдно. По-моему, надо сделать совсем по-другому. Надо ее похвалить и сказать, что мы ей верим… Помните, как говорил Константин Семенович, что надо тормошить хорошие качества в человеке, воспитывать их…

— А если у нее совести нет? — спросила Катя.

— Как это нет? Совесть у каждого человека есть… Они не успели решить этот вопрос, когда пришла Рая.

— Вы уже собрались? — спросила она, увидев, что Женя и Светлана сидят в пальто. — Здравствуйте, девочки.

Оттого ли, что она впервые была у Кати дома и не знала, как себя держать, или потому, что подруги выразительно и пытливо уставились на нее, Рая смутилась. Она вытащила из кармана новенькую сторублевую бумажку и протянула ее Кате:

— Вот… возьми, Катя. Нина говорила, что вы хотите купить часы. Я спрашивала папу… Он советовал идти в Дом ленинградской торговли…

— День большой. Везде побываем! — сказала Женя.

— Там же и надпись можно заказать, — сообщила Рая.

— Скажи, Рая, а что ты на базе делала? — спросила Катя, внимательно разглядывая полученные деньги, словно там было написано, за что они выданы.

— Мы сортировали фрукты, — сказала девушка, оправляясь от первого смущения. — В Ленинград привезли много яблок, мандаринов… Мы их перебирали, сортировали…

— И ели! — со смехом подсказала Женя.

— Немножко ели, — с улыбкой созналась Рая.

— Молодец, Рая! — сказала Светлана, пожимая ей руку. — Это ты хорошо сделала. Мы сначала думали, что ты заболела… Ты ведь не очень крепкого здоровья!

— Нет, я ничего… — сильно покраснев, возразила она.

— Долго мы еще будем ждать? — нетерпеливо спросила Женя. — Разговаривать можно и на улице!

— Пошли, Катя! — заторопила Светлана. — Быстро, быстро…

Весь день ходили девушки по магазинам. Часов в продаже было много, но все они казались не такими, какие хотелось подарить Василию Васильевичу. У одних не было секундомера, другие были велики, у третьих не нравился циферблат. Нашли цепочку, нашли коробочку-футляр, нашли гравера, который в два дня обещал сделать любую надпись, а часов все не находили.

В сумерках пришли в Дом ленинградской торговли. Громадный трехъярусный магазин встретил их теплом, музыкой и ярким светом. В первом этаже стояла высоченная елка, макушкой уходившая к третьему этажу. Вся она была увешана блестящими игрушками и разноцветными лампочками. Было непонятно, как ее втащили сюда и как украшали верх елки.

— А знаете, как ее украшали? — спросила Женя и сама же ответила: — Сверху на блоках спускали людей…

— Не выдумывай! Просто с высоких лестниц! — сказала Катя.

— А по-моему, ее украшали в лежачем положении, а потом поставили, — пошутила Светлана.

Полетать елке возвышался в три человеческих роста дед Мороз. Местный радиоузел на весь магазин передавал концерт из новых, поступившись в продажу пластинок.

Разыскав отдел, где продавались часы, девушки остановились.

— Вы посмотрите, что тут делается! — воскликнула Светлана.

Часы они видели и в других магазинах, и не мало, но здесь их было такое разнообразие, что глаза разбегались. Вот стоит футляр-шкаф, и через стекло видно, как внутри него медленно качается маятник. А вот стенные часы. Они висят между полками друг над другом: круглые, квадратные, овальные, прямоугольные. На полках стоят настольные часы в красивых оправах, с фигурками, а дальше — стройной шеренгой — будильники. В витринах лежат мужские и дамские, карманные и ручные. Висят тут и электрические часы и еще какие-то специальные, назначение которых девушкам было неизвестно.

Не обращая внимания на все это разнообразие, Катя сразу же принялась разглядывать через стекло витрины мужские карманные часы.

— Вам часики требуются? — любезно обратился продавец и, думая, что девушка выбирает для себя, продолжал: — Вы не туда смотрите. Вот, пожалуйста, сюда!

— Нет, я смотрю куда надо, — ответила Катя.

— Мы хотим купить часы для подарка одному человеку, — пояснила Светлана.

— Очень хорошо! — заулыбался продавец. — На какую цену прикажете?

— Хорошие, — сказала Женя.

— Самые лучшие! — добавила Светлана.

— Может быть, золотые?

— Нет. Золота нам не нужно, а нужны часы, — сказала Катя.

Продавец выдвинул ящик и начал вынимать часы, раскладывая их на стекле.

— Вы хотите непременно карманные? А может быть, на руку?

— Нет, нет. Он старый человек.

— Вот взгляните на эти четырехугольные, плоские, анкерный ход, на двенадцати камнях. Гарантия! Цена недорогая.

— Дело не в цене, — сказала Катя. — Мы хотим хронометр с секундомером. Секундомер необходим во время химических опытов…

— С секундомером? Тогда пожалуйте сюда. Реставрированные, но прекрасный ход… Точность!

С этими словами продавец выдвинул новый ящик, и в нем оказалось то, что они так долго и упорно искали… Великолепные часы с секундомером они купили за восемьсот рублей. На улице было темно, когда школьницы вышли из магазина. Зажженные фонари напомнили Светлане, что Игорь с Алешей уже пришли, и у нее тревожно забилось сердце.

— Вы сейчас куда? — спросила она подруг.

— Надо же идти к граверу.

— Вы уж без меня, пожалуйста. Меня ждут дома.

Торопливо попрощавшись, она побежала к остановке трамвая. Возвращалась Светлана с таким чувством, словно куда-то опаздывала, и всю дорогу в голове ее вертелся мотив и слова песни…

Я окно распахну,

Чтобы встретить скорей

Молодую весну

Звонкой песней своей.

Эту песню пела на вечере Крылова, и Светлана запомнила ее.

Вот, наконец, последний перегон. Она вышла из трамвая и быстро зашагала к дому.

И окно распахну…

«Если он принял Лиду за меня и отдал ей письмо, то ведь он не знает, что Лида передала его мне. Ведь я могла не получить письма, — думала Светлана. — Значит, я могу ждать и делать вид, что ничего не знаю. Пускай сам скажет… А если он спросит?»

Желание девушки раздвоилось. С одной стороны, хотелось, чтобы Алеша знал, что письмо у нее, что все эти дни она думала о нем, а с другой — она совершенно не представляла, как себя вести, о чем говорить с ним.

У дома остановилась. Освещенные занавески на окнах не позволяли видеть, что делаемся в комнате.

«Будь что будет!» — решила Светлана и постучала в окно.

Дверь открыл Петя.

— Наконец-то явилась… — недовольно пробубнил он.

— Игорек пришел?

— Пришел.

Мать, Игорь и Петя сидели за столом и пили чай из самовара. Субботнее чаепитие, сопровождаемое шутливыми разговорами детей, Екатерина Андреевна особенно любила. В этот день был поставлен самовар, куплены конфеты и печенье.

— Вот и грузчик!.. Где ты пропадаешь, Свечка?

— Ходили в магазин. Если бы ты видел, какие мы часы купили! Хронометр с секундомером… А где Алеша?

— Алеша дежурит. Просил передать тебе поклон и сердечно поздравить с новой специальностью грузчика!

— Откуда он знает?

— Действительно! Откуда он знает, Петя? — переспросил шутливо Игорь.

— Это ты сам выдумал про поздравление, — серьезно ответил тот.

— Во! Ну и брат у меня растет! Сразу догадался? Светлана села к столу. Тревожное чувство, с каким она вошла в комнату, исчезло, а на смену явилось другое, какого она никогда еще не испытывала. Казалось, что над ней кто-то безжалостно посмеялся и, пообещав что-то хорошее, вдруг обманул.

Игорь продолжал рассказывать матери какой-то очередной забавный случай из жизни училища, но Светлана его не слушала. Глубоко задумавшись, она смотрела на Трюка, грызущего ее новый грибок, и не понимала, что он портит нужную вещь. Воображение ее рисовало Алешу с синей повязкой на рукаве и с черной саблей, ходившего по длинному коридору училища. «И так он будет дежурить целые сутки»…

— Свечка! Ты оглохла?

— А что?

— Я тебя третий раз спрашиваю. Что Лида?

— Ничего…

— Она же захворала. Даже к телефону не подходит.

— Ерунда! Голова заболела от твоих глупостей. Знаешь что, Игорь! Я напишу Алеше письмо… Мне его жаль.

Отобрав у щенка грибок, она села за маленький столик, на котором делала уроки, достала бумагу и снова задумалась. Как писать? Дать ему понять, что письмо получено, или просто написать приветливую записку в ответ на его поклон. В голове зазвучал назойливый вальс…

«Алеша! — начала она. —

Я окно распахну,

Чтобы встретить скорей

Молодую весну

Звонкой песней своей.

Слова этой песни целый день звенят в голове и очень отвечают моему настроению. Я тебя ждала, но… что делать! Долг — прежде всего. Увидимся в другой раз. Игорь передал от тебя поклон, но мне показалось этого мало. А может быть, он выдумал?

Алеша, во время каникул я много думала и хотела с тобой посоветоваться. Последний год школы. Нужно решать вопрос о дальнейшем. Дорог много, а я как на распутье. Кто мне подскажет? Может быть, ты?

Бедненький! Это, наверно, скучное занятие — дежурить!»

Написав письмо, Светлана перечитала его, подумала и так же, как Алеша, поставила под написанным одну букву — «С».

После каникул

Каникулы кончились. Школа наполнилась шумом детских голосов, топотом ног, оживленной суетой. Девочки делились впечатлениями о каникулах, смеялись, удивлялись, восторгались.

Лида Вершинина приближалась к школе с таким чувством, словно возвращалась домой из далекого путешествия. Всю последнюю неделю каникул она провела дома даже не ходила в кино. Сергей Иванович видел, что с дочерью происходит что-то необычное, и пытался было вызвать Лиду на откровенный разговор. Потерпев неудачу, неверный своим принципам, отошел в сторону, ограничившись ролью наблюдателя.

О многом передумала Лида в эти дни. Неглупая и любознательная, она не могла не задать себе естественного вопроса: почему Алеша любит Светлану, а не ее. Разве Светлана красивее ее? Умнее? Лучше воспитана? Нет! Так в чем же дело? «Значит, у меня есть такие недостатки, — решила Лида, — которые отталкивают от меня Алешу».

Став на путь самокритики, Лида оказалась беспощадной: «Какая я маленькая и пустая, — думала она. — Кому я нужна? Что я могу? Зачем живу? Что собираюсь делать? Куда стремлюсь?..»

Вопросы возникали сами собой, и она не отгоняла их, как прежде, и не уклонялась от прямого ответа. Она не старалась смягчить свои недостатки или свалить на кого-нибудь другого. «Не нужно оправдываться, — говорила себе Лида. — Хорошее при мне и останется. Нужно честно выяснить свои недостатки и все переосмыслить. Да! Я пустая, избалованная барышня, живущая для собственного удовольствия. Я живу, не задумываясь о завтрашнем дне. Скоро начнется самостоятельная жизнь, труд, борьба, а я не готовлюсь к ней и до сих пор не знаю своего места. Я механически и очень вяло выполняю свои обязанности, определенные моим возрастом, и не стараюсь делать лучше и больше».

На память приходили осторожные намеки отца, Константина Семеновича, упреки и иронические замечания одноклассниц. Намеки делались в очень мягкой и деликатной форме, и раньше она не придавала им значения.

Теперь Лида с гордостью вспомнила, что она: вместе со всеми честно работала в цехе и никому не сказала о кровавой мозоли, которую натерла на руке, забыв надеть рукавицы. Несмотря на эту мозоль, она с благодарностью думала о заводе. Пришла она туда только в силу дисциплины, неохотно, полубольная, в «растрепанных чувствах». Работа на заводе сначала смутила, затем увлекла ее и почти уничтожила всякую хандру. «На заводе я начала новую жизнь, — думала Лида. — Новая жизнь!..»

Это было не очередное брожение или увлечение. Теперь она твердо решила занять прочное место в жизни, чтобы не одна она была довольна собой. Ее должны оценить другие. Такой пример был у нее на глазах — Светлана! На заводе Лида поняла секрет успеха подруги и какую-то удивительную силу ее обаяния…

На вешалке веселая толкотня. Все торопятся, хотя до звонка еще далеко. Сзади кто-то хлопнул Лиду по плечу.

— Тамарка! Ну и ручища у тебя! — поморщившись, сказала Лида. — Почему ты не пришла ко мне вчера?

— Ой, некогда было! Я такие дела делала! Вот увидишь!..

В классе, как всегда, шумно. Собравшиеся уже о чем-то спорят. Лида оглянулась. Все по-прежнему. Стоят парты, стол, шкаф, цветы, висит доска, «Обещание», портреты и старая сводка «Будем красиво учиться!». Ничего не изменилось, но ей показалось, что все это стало гораздо милей, приятней, и девочки какие-то другие — более приветливые, добрые. И говорят они иначе — умней, серьезней.

Вошла Светлана, широко размахивая парусиновым портфелем.

— Девочки! Константин Семенович идет! Я видела в окно. Пошли встречать! — предложила она, и все гурьбой выбежали из класса.

Лида осталась одна. Она сидела, положив подбородок на согнутые ладони рук, и думала все о том же, о новой жизни. «Нет! Это не очередное настроение. Это не напускное…»

Вошла Белова и села за свою парту. Через минуту Лида услышала сзади себя голос:

— Лида, что я должна сделать, чтобы меня простили?

— Вывернуться наизнанку и вытряхнуть всю пыль! — сквозь зубы процедила Лида, не поворачивая головы.

— Не понимаю…

— Ах, не понимаешь! Хорошо, я скажу!

Лида порывисто встала, повернулась лицом к Беловой и заговорила, отчетливо произнося, почти отчеканивая каждое слово:

— Ты должна понять, что сама по себе ты ровным счетом ничего не представляешь. Если ты можешь заучивать различные законы и формулы, то ведь не ты их открыла, а если бы даже и открыла, то все равно это не дает тебе никакого права зазнаваться. Ты должна понять, что живешь пока что чужим трудом, ешь хлеб, который не сеяла, носишь одежду, которую не ткала, читаешь учебники, которые не печатала. Это все тебе, да и мне, и всем нам дается в долг! Понимаешь? Мы живем в долг, и этот долг придется платить! Затем ты должна зарубить себе на носу, что ни я, ни Клара, ни Женя нисколько не хуже тебя, а возможно, и не глупей!..

— Это я знала… — робко вставила Белова.

— Плохо знала! Очень плохо! Почему же тогда ты считала себя чем-то главным, а всех остальных — второстепенными? А что ты такое? Что?

Лида говорила горячо, убежденно, сильно волнуясь. Эта горячность была ей несвойственна, и Валя с удивлением слушала обычно сдержанную девушку. Она не понимала, что эти горькие слова Лида адресовала, в какой-то степени, и к себе.

— Как ты смеешь так относиться к людям? Кто дал тебе право? Раньше аристократам или барам с детства вбивали в голову, что они особенные, что у них какая-то голубая кровь и поэтому народ должен их кормить, поить, одевать… работать на них. А ты? У тебя тоже голубая кровь? — спросила Лида и, резко повернувшись, оказалась лицом к лицу с улыбающейся Катей. Сначала Лида смутилась, но быстро овладела собой. — Спрашивает, что ей делать, — пояснила она, пожав плечами.

— А ты сказала? — спросила Катя, не обращая внимания на Белову, словно ее тут и не было.

— Сказала.

— Молодец! — похвалила Катя и неожиданно прибавила: — Я смотрю… мы и на самом деле можем без пузырей плавать…

Раздался звонок, и не успела окончиться его продолжительная трель, как вернулись девочки и начали шумно устраиваться за партами.

— Довольно шуметь! — властно крикнула Женя. — Кто сегодня дежурный? Лариса!

— А почему? Надо по алфавиту, — запротестовала та.

— По алфавиту и пойдет. Завтра Холопова, потом Шарина и опять сначала. Не спорь! Проверь доску, мел, тряпку… Позабудьте про каникулы. Слышите, девочки!

В ответ раздались голоса:

— Что? В чем дело?

— Какие каникулы?

— Женя, говори ясней!

— Тихо! — снова крикнула Женя. — Я говорю, что всякие кино, театры, лыжи, катки из головы моментально вон! Каникулы кончились! Понятно это вам? Раскачиваться не будем, а сразу с места — полным ходом! Все пришли? Кого нет?

— Все, все!

— Тем лучше! Все здоровые, молодые, красивые, — пошутила она и направилась к своей парте.

«Как это все обычно, знакомо и как приятно, — думала Лида. — Почему я раньше не замечала, не ценила? Пройдет год, и все мы будем с грустью вспоминать школьные дни. Их не вернуть. «Вторично пережить не можно, что было пережито раз». Весной после экзаменов жизнь разбросает наш дружный коллектив по разным институтам. Пройдет еще четыре, пять лет, и Лида, Лидок, Лидуся превратится в Лидию Сергеевну, Светка в Светлану Кирилловну, Тамара в Тамару Матвеевну…» От этой мысли стало весело. Она попробовала представить, как они будут выглядеть в солидном возрасте, и не могла.

Вошла Василиса Антоновна, и ученицы встали.

— Здравствуйте, девочки! Ну, теперь вы отдохнули — и с новыми силами за работу. Садитесь, пожалуйста. Программу мы с вами закончили и с сегодняшнего дня начнем повторение за всю школу. Таблицу умножения, надеюсь, не забыли? — пошутила она, но сейчас же серьезно продолжала: — Экзамен на аттестат зрелости будете сдавать и по алгебре, и по геометрии, и по тригонометрии. Вспомним сложение и вычитание комплексных чисел в алгебраической форме… Пожалуйте к доске…

Она открыла журнал, но передумала и, взглянув на учениц, спросила: — Кто желает? Добровольцы есть? Поднялись три руки.

— Мало. Не вижу энтузиазма. Неужели забыли? Не бойтесь. Отметки ставить не буду. Ну, идите, Косинская… Остальные — приготовьте тетради…

Василиса Антоновна продиктовала задачу, ушла в конец класса и, прислонившись к стене, задумалась. Некоторые преподаватели на каникулах готовились к докладам и под впечатлением недавно прочитанного материала затеяли в учительской горячий спор о педагогических воззрениях Макаренко. Было высказано много свежих и интересных мыслей, но Василису Антоновну задели и обозлили возражения Лидии Андреевны. Критика на партийном собрании никак не отразилась на Орешкиной. Она по-прежнему стояла на точке зрения «дамсоцвоса», как называл Макаренко подобные убеждения. Начало занятий прервало этот спор, и сейчас Василиса Антоновна думала о том, что не успела сказать в учительской. «Да, сделать машину, изобрести двигатель, построить дом сложно и нужно, но не так сложно и не так важно, как воспитать новое поколение коммунистов. А значит, — самый главный, решающий участок работы — здесь, в школе. Кажется, никто в этом не сомневается, а в то же время педагогические институты не пользуются особым успехом у молодежи. Часто туда идут люди, не попавшие по тем или другим причинам в другие вузы. И подавляющее большинство — девушки. Это ненормально. Одаренные от природы педагоги работают в промышленности, в различных учреждениях, в армии… Конечно, педагоги нужны везде, и воспитание людей идет не только в детском возрасте, но школа нуждается в хороших педагогах больше, чем кто-нибудь другой», — думала Василиса Антоновна.

…Первой решила задачу, как это часто бывало, Лариса Тихонова. Она выпрямилась, повернулась к классу и победоносно поглядывала на согнутые спины учениц.

— Лариса, вы решили? — спросила учительница.

— Да.

Василиса Антоновна подошла к девушке, взяла ее тетрадь и поднесла к пенсне:

— Так… Знаете, что я вам скажу, Тихонова. Вам следует продолжать заниматься математикой.

— Вы считаете, что из меня выйдет толк, Василиса Антоновна?

— Да. У вас, несомненно, есть математические способности. Правда, вы ленивы, но это при желании можно исправить.

— Я не ленива, Василиса Антоновна, у меня мало усидчивости, — с огорчением призналась девушка.

— Это одно и то же. Что в лоб, что по лбу.

— Хорошо. Я подумаю над вашим предложением, — необычайно серьезным тоном сказала Лариса.

Учительница внимательно посмотрела на ученицу и слегка покачала головой:

— Я не предлагаю вам, а лишь советую…

— Василиса Антоновна, а мне говорили, что на математическом факультете преподают не только математику. Там и другие предметы…

По классу прошел сдержанный смех.

— Да, я тоже об этом слышала, — с улыбкой подтвердила учительница.

— Как же быть?

— Тут уж я вам, к сожалению, ничего не могу посоветовать, — сказала Василиса Антоновна.

Юбилей

Опасения Тамары не оправдались. После каникул девочки «не развинтились» и с первого дня принялись за учебу. Сводка «Будем красиво учиться!» осталась без материала, и Константин Семенович посоветовал выпускать ее теперь по мере надобности. Тамару это устроило тем более, что она была занята юбилейной газетой.

В первую же неделю Лида обратила на себя всеобщее внимание. Пятерка следовала за пятеркой, и «воспитательная тройка» решила отметить ее успехи. В пятницу председатели юбилейных комиссий собрались на совещание в кабинете Натальи Захаровны, и Катя сообщила, что поздравить Василия Васильевича от имени десятого класса поручается Вершининой.

Подготовку к юбилею удалось сохранить в полной тайне. Кроме директора, завуча и Константина Семеновича, никто ничего не знал.

И вот, наконец, этот день наступил. В субботу утром, проходя по коридору, учителя с недоумением поглядывали на нарядно одетых старшеклассниц.

— Товарищи, вы заметили, что ученицы явились сегодня в выходных платьях? Не знаете, по какому поводу? — спросила Анна Васильевна, входя в учительскую.

— Может быть, решили идти прямо из школы в театр? — высказала предположение Лидия Андреевна.

— После уроков? Очень рано!

— И многие так одеты? — поинтересовалась Софья Борисовна.

— Многие. Я встретила девятиклассниц, видела из восьмого, из десятого, — ответила Анна Васильевна, усаживаясь на диване.

— Товарищи, вы не знаете, почему старшеклассницы разрядились? — громко спросила Марина Леопольдовна, как только открыла дверь в учительскую. — На мой вопрос они заявили, что у них сегодня праздник. Какой праздник? В чем дело?

Пришел Горюнов.

— Константин Семенович, вы в курсе всех дел, — сразу обратилась к нему Анна Васильевна. — Скажите, пожалуйста, почему разоделись старшеклассницы?

— На этот вопрос, к сожалению, ничего не могу ответить. Нужно спросить у них, — сказал он, разводя руками.

Незадолго до звонка Константин Семенович зашел в свой класс. Действительно, все ученицы пришли празднично одетые. И только на Беловой было простое коричневое платье, в котором она всегда ходила в школу.

— Вы сговорились или это случайно? — с улыбкой спросил он.

— Что случайно? — не поняла Катя.

— Да вот ваши платья, ленты?

— Константин Семенович, неужели вы считаете, что все мы такие сметливые? — ответила она. — Конечно, вчера дали команду.

— Очень хорошо! А когда повесите газету?

— А вы как считаете? — спросила Тамара.

— Не знаю. Дело ваше.

— В большую перемену?..

— Ну что ж… Начинайте с большой перемены.

— Константин Семенович, а юбиляр уже пришел?

— Я не видел. Вероятно, пришел.

— Он ничего не знает?

— Думаю, что нет.

— Константин Семенович, учителей вы сами пригласите? — спросила Нина Шарина.

— Почему я? Нет, нет. Я ни во что не вмешиваюсь.

— Как же быть? Значит, кто-то из нас должен заявиться в учительскую и сказать: «Товарищи, не расходитесь после уроков…»

— Не знаю, — усмехнулся учитель. — Придумайте что-нибудь интересней.

Девушки растерялись. Все было продумано, предусмотрено, но, как это часто бывает, упустили чуть ли не самое главное.

— Нужно попросить Варвару Тимофеевну, — сказала Аня. — Пусть она известит.

— Нет! Давайте, девочки, напишем всем пригласительные билеты. Время еще есть, — предложила Катя. — «Уважаемая…» и так далее. «Старшие классы приглашают вас…» и так далее. Ну и подпись: «Комиссия».

— Неплохая мысль, — согласился Константин Семенович.

Звонок. Первый урок.

Марина Леопольдовна остановилась в дверях десятого класса, окинула холодным взглядом поднявшихся учениц и прошла к столу.

— Смирнова, по какому случаю вы так оделись? — спросила она старосту.

— По какому случаю?.. Я, Марина Леопольдовна, пойду сегодня в гости после школы…

— Ах вот что?! В гости! А вы, Ерофеева, тоже собрались сегодня в гости?

— Марина Леопольдовна, у меня сегодня… день рождения, — сказала Надя, усиленно моргая глазами.

— Поздравляю вас, в таком случае. Садитесь. Алексеева, у вас тоже день рождения?

— Нет. Я собираюсь в гости к Наде, — ответила Аня, сильно покраснев.

— Ага! Садитесь. Вершинина, вы тоже в гости собрались?

— Да.

— Все в гости… Вы не хотите отвечать на мой вопрос? Иванова Екатерина!

— Мы оделись… — начала по-немецки говорить Катя, но на нее зашипела сидящая рядом Надя, а Женя сквозь зубы процедила:

— Только скажи…

— Мы оделись… Одним словом, вы узнаете об этом в большую перемену, — закончила Катя по-русски.

— Не понимаю ваших фокусов! Ну, хорошо! Я не любопытна, но меня огорчает ваше недоверие… Возьмите тетради…

Василий Васильевич, ничего не подозревая, пришел в школу за несколько минут до звонка. Первый урок у него был в девятом классе. Праздничного вида учениц он не заметил, но скоро обратил внимание на какую-то особенно напряженную тишину. Химик вызвал трех учениц. Двух попросил приготовить опыт, а третью начал спрашивать устно. Вскоре он обратил внимание на необычное состояние класса: почему так тихо? Никто не шепчется, не шевелится, не пишет. Сидят, словно проглотили аршин. Отвечали сегодня лучше, чем всегда, и Василий Васильевич с удовольствием ставил в журнале одну за другой пятерки.

В большую перемену в коридоре второго этажа появилась громадная яркая стенгазета. Общий заголовок был «Юбилейная», а в середине, немного ниже, золотыми римскими цифрами написано — «XL». В первой колонке два рисованных портрета: учитель химии — совсем еще молодой, в студенческой тужурке, и рядом такой, каким его видели ежедневно.

«Дорогой Василий Васильевич! Сорок лет, лучших лет своей жизни вы отдали нам…» — так начинались первые строки передовицы.

Газета была специальная, внеочередная и вся посвящалась юбиляру. Кроме передовицы, тут были два воспоминания бывших учеников школы, а сейчас крупных ученых-химиков; дружеские шаржи: «Поздравление от элементов», «Раскаяние троечников», «Химический сон», «Полезные советы отстающим и преуспевающим по химии». Много труда, изобретательности вложили авторы и редактор в газету. Она дышала любовью, теплотой, искренностью.

— Вот он — виновник! — громко воскликнула Марина Леопольдовна, возвращаясь с урока. — Мы ломаем голову, — что да почему?.. А он молчит, как будто это его не касается. Поздравляю!

— А в чем дело? Что случилось? — удивился Василий Васильевич.

— Вы не знаете? Это мне нравится!

Один за другим входили учителя и, не давая юбиляру опомниться, жали руку, обнимали.

— Василий Васильевич, в этом году исполнилось сорок лет вашей работы… Это верно? — спросил Константин Семенович.

— Ну, предположим, — согласился тот.

— Ученицы старших классов узнали об этом и решили сегодня отметить ваш юбилей.

— Как отметить? Почему меня не предупредили? Какое глупое положение…

— Вот так раз! — со смехом сказала Марфа Игнатьевна. — Нет, на мой взгляд, это совсем не глупо.

— Вы меня не поняли, товарищи… Я не знал… и вот… не одет и… вообще не подготовился, — бормотал смущенно юбиляр.

— И не надо!

— Василий Васильевич, вы видели стенгазету? Идемте посмотрим. Такой стенгазеты в нашей школе я не помню! — сказала Анна Васильевна.

Они направились к выходу. Около двери столпилась большая группа учениц, поджидавших Василия Васильевича. Как только он появился в дверях, они бурно зааплодировали. Старик остановился, махнул рукой и под общий смех вернулся обратно.

— Посмотрю потом… Вот выдумали!.. Делать им нечего… — ворчал он, садясь на свое излюбленное место у окна.

Катя Иванова принесла в учительскую именные билеты, приглашавшие учителей остаться после уроков на собрание старших классов.

— Товарищи, как это трогательно! — с умилением сказала Зоя Петровна. — Мы часто ворчим на наших девочек, сердимся, а если подумать… какие они хорошие!

— Да. Они меня поразили! — заметила Валентина Викентьевна.

— Чем?

— Я не ожидала от них такого… как бы это сказать… чуткого отношения.

— Не забывайте, что для них это развлечение, — вмешалась в разговор Марина Леопольдовна.

— Не согласна! Все это делается от чистого сердца. Они любят Василия Васильевича, — сказала Анна Васильевна. — Надо быть справедливой.

В учительскую вошла сияющая Наталья Николаевна.

— Товарищи! Какая замечательная стенгазета! Какие талантливые девочки! Василий Васильевич, я еще не поздравила вас!

Кончилась большая перемена, учителя разошлись. Василий Васильевич направился на урок последним. Он остановился перед газетой и долго читал ее, поминутно протирая платком очки. Затем зашагал в свой кабинет. Шел он с таким видом, словно провинившийся школьник, вызванный к директору для объяснения.

Это был первый случай, когда Василий Васильевич опоздал на урок.

Зал школы был слишком велик для такого скромного собрания, и поэтому стол для президиума спустили с подмостков вниз, а стулья придвинули ближе. Получилось проще и уютней. Через десять минут после последнего урока первой смены старшеклассницы и большинство учителей уже сидели на местах. Наталья Захаровна с Василием Васильевичем и Варварой Тимофеевной вошли последними. Завуч прошла вперед и постучала одной из многих вставочек, положенных зачем-то на стол.

— Успокойтесь, девочки! — сказала она. — Не будем терять времени. Мне известно, что в некоторых классах были созданы юбилейные комиссии. Председателям этих комиссий я предлагаю занять места за столом. Нет возражений?

В ответ раздались аплодисменты.

— Отлично! Успокойтесь, девочки! Председатели, пожалуйте сюда!

Катя Иванова, Лена Мельникова и девочка из восьмого класса поднялись и перешли к столу.

— Передаю вам ведение собрания. Вы инициаторы.

— Товарищи! — твердо начала Катя. — Мы предлагаем в президиум собрания избрать, Василия Васильевича, Наталью Захаровну, Варвару Тимофеевну и Константина Семеновича. Возражений нет?

Пока ученицы аплодировали и приглашенные занимали места за столом президиума, Василиса Антоновна нагнулась к сидящей впереди Марине Леопольдовне и шепнула:

— Вот хороший пример для вашего доклада… Преподавательница оглянулась, но вместо ответа только пожала плечами.

— На повестке дня у нас один вопрос, — продолжала Катя. — Вы знаете, какой… Слово имеет Наталья Захаровна.

— Товарищи! Здесь собрались три старших класса и учителя школы, — начала директор. — Для нас, конечно, не было тайной, что в этом году исполняется сорок лет работы Василия Васильевича в школе, но мы по ряду причин намерены отметить юбилей в начале нового учебного года. Ученицы, узнав о юбилее, заторопились, и я не хотела сдерживать их порыв. Это было их желание, и мы не стали возражать. Одним словом, официальный юбилей будет в сентябре. А сейчас разрешите, Василий Васильевич, присоединить мои поздравления и самые лучшие пожелания к тому, что вы сегодня услышите.

— Смотрите, как он смущается, — шепнула Надя. Она повернулась к Тамаре и заметила Валю. — Девочки, а почему Белова тут? Кто ее приглашал?

— А черт с ней! Пускай сидит! — довольно громко сказала Кравченко.

— Подписи ее на «Адресе» все равно же нет, — внятно произнесла Аня.

Валя Белова сидела неподалеку, но не слышала этого разговора. Она с утра чувствовала себя нездоровой. В ушах стоял звон, першило в горле, слегка знобило.

— …Сорок лет работы в школе! Мы, учителя, знаем, чего это стоит. Сколько здоровья, нервов… — продолжала Наталья Захаровна.

Константин Семенович, облокотившись о стол, смотрел в зал. Нина Шарина на коленях держала «Адрес» в переплете из темно-синей кожи и маленький футляр. Щеки ее то краснели, то бледнели. Она должна была передать подарок и сильно волновалась. Лида Вершинина внешне держалась спокойно, и только пальцы, нервно теребившие носовой платок, выдавали ее состояние.

Белова слушала директора с лихорадочно блестевшими глазами и сидела с гордо поднятой головой, но это ей, по-видимому, давалось не легко.

Наталья Захаровна закончила свою речь, и слово получила представительница десятого класса Лида Вершинина. Вместе с ней подошла к столу и Нина с подарком.

— Дорогой Василий Васильевич! В день вашего славного юбилея, от имени учениц десятого класса и от своего тоже, я хочу сказать несколько слов. Несмотря на то, что мы на ваших уроках вели себя не всегда так, как сегодня, несмотря на то, что по химии у нас бывали отметки ниже пяти, мы вас очень и очень ценим и любим. Словами трудно выразить наше чувство… — Она остановилась, взглянула на учителя, перевела взгляд в зал, глубоко вздохнула и продолжала: — Нам повезло. С первых шагов жизни мы встретили такого прекрасного педагога, такого доброго и чуткого человека. Я глубоко убеждена, что, «куда бы нас ни бросила судьбина и счастие куда б ни занесло», ваш образ останется в нашей душе, как одно из самых светлых и теплых воспоминаний школьной жизни. В такие дни полагается делать подарки…

Нина раскрыла футляр и, вынув из него часы, передала Лиде.

— Этот скромный подарок имеет одну особенность, о которой я бы хотела вам сказать. Он куплен на наши собственные, заработанные деньги. Здесь нет ни одной копейки, взятой у родителей. На крышке тут написано: «Дорогому Василию Васильевичу в день славного сорокалетия его педагогической деятельности от самого любящего его класса».

Лида замолчала и, взглянув на Катю, подошла к учителю и протянула ему подарок.

В это время Нина положила перед ним футляр и «Адрес».

Не в силах произнести ни одного слова, учитель поцеловал Лиду и Нину. Красные от смущения вернулись девушки в шумевший аплодисментами зал.

Собрание продолжалось. Девятый класс подарил кофейный сервиз, а восьмой — радиоприемник и портфель.

Говорили девочки мало, и, может быть, в их коротких речах были обычные слова, которые полагается произносить на юбилеях, но слова эти звучали так просто, тепло и искренне, что всем казалось, будто слышали они их впервые.

Наконец поднялся юбиляр.

— Вот, видите ли… — хрипло начал он… — Я должен что-то говорить, чем-то ответить, а у меня нет слов… Да… Недавно мне рассказывал кто-то из вас, кажется, Иванова Екатерина, что вы спорили на тему о счастье человека. Я понимаю, что это интересная тема… Мне хотелось сообщить вам свое мнение, но… не было подходящего случая. А вот сейчас, может быть, и скажу, как умею… Когда-то и я был в вашем возрасте, был молод… В то время нас эта тема тоже волновала. Вероятно, она всех и всегда волнует в молодом возрасте. А потом… потом я видел, как некоторые мои друзья одноклассники надели хомут и безропотно впряглись в повозку жизни… Другие на первых шагах борьбы за светлые идеалы обожглись, испугались, спрятались в свою скорлупу, махнув на все рукой… — Он остановился, не закончив фразы, и некоторое время молчал, стараясь подавить волнение. Девушкам казалось, что остановка вызвана каким-то тяжелым воспоминанием молодости, и все ждали продолжения, но Василий Васильевич не стал возвращаться к прерванной мысли. — Девочки! — снова начал он. — Вы родились и живете в другое время. Если вы сумеете сохранить свою молодость до старости, до самой смерти, — это все, что надо для счастья человека. Вот сейчас, когда я уже стар и смотрю вперед через свое прошлое, то я понимаю, что сохранить свою молодость… свою молодую горячую душу можно только борясь за светлые идеалы. Вот и все, что я хотел вам сказать сегодня, — закончил он, но, подняв руку, добавил: — в день юбилея, который вы раскопали неизвестно зачем.

Девушки поднялись и снова аплодировали, а на его лице появилась знакомая застенчивая и несколько виноватая улыбка.

Одиночество

Закрытая одеялом до подбородка, с компрессом на шее, Валя неподвижно лежала в кровати. Дед сидел возле окна и, откинув голову назад, держал перед собой на вытянутых руках газету. Очки у него повисли на самом кончике носа, придавая старику необыкновенный, комично-заносчивый вид. Изредка он бросал взгляд поверх очков на внучку:

— Валя, чайку согреть?

— Нет.

Не расслышав ответа, дед немного подождал и вторично спросил:

— Я говорю, может, чайку горяченького попьешь? Валя сделала плаксивую гримасу и капризно протянула:

— Не хочу я чаю… Ничего я не хочу… Дайте мне спокойно умереть…

Дед утвердительно кивнул головой и снова занялся газетой.

Вот уже пятый день Валя болела ангиной. Сегодня температура нормальная и чувствует Валя себя лучше, но мучают сильные боли в суставах. Болезненные приступы, или, как их назвал врач, «атаки», следуют одна за другой и доводят девушку до отчаяния. Хочется плакать, кричать от этой назойливой острой боли, но Валя стойко терпит, и даже крупные слезы, выступающие помимо ее воли, скрывает от матери. Она не сомневается, что это — конец. В детстве Валя часто болела ангиной и вот — осложнение. Валя знает, что никакие лекарства ей уже не помогут и за ревматизмом последует порок сердца. Она обречена. Все это она недавно и совершенно случайно прочитала в справочнике для врачей-терапевтов, но почему-то не испугалась. Пускай будет самое худшее. Все равно она теперь никому не нужна.

Из коридора доносились два женских голоса. Один бубнил на низком регистре, а другой — противный, визгливый — иногда поднимался так высоко, что на следующей ноте должен был бы, кажется, оборваться. Это ругались соседки по квартире, и причина ссоры, как всегда, была, наверно, самая пустяковая: оплата счетчика, место на плите, очередь уборки.

«Какие они мелкие, ничтожные, — подумала Валя и со стоном повернулась к стене. — Типичные мещанки».

Время тянулось невыносимо медленно. Сейчас боль утихла, но Валя со страхом ждала новой «атаки».

Зашипели часы и пробили два раза. Скоро вернется с работы мать и опять начнет донимать ее своими заботами. Вспомнив о матери, Валя почувствовала в душе прилив раздражения и, чтобы заглушить его, стала думать о школе. Воображение сразу нарисовало знакомую картину, и она увидела свою старенькую парту, изрезанную когда-то во многих местах именами. Надписи счищали, замазывали, но ямки остались, и сейчас крышка парты рябая. Валя почему-то живо представила себе спину сидящей впереди Клары, и сердце ее больно сжалось.

«Парта моя пустая, и это никого не беспокоит. Все они, наверно, даже довольны, что меня нет в классе. Теперь не нужно оглядываться, прежде чем что-нибудь сказать, не нужно ничего скрывать… У них своя жизнь, свои интересы, свои дела, свои планы, а я — как что-то постороннее, чужое, даже враждебное. Я только мешаю… Как они меня ненавидят! — думала Валя, чувствуя, что по щеке ее ползет горячая слеза. — Неужели я действительно такая скверная?»

Было время, и не так давно, когда Валя с легким сердцем обманывала себя и с наивностью ребенка верила своей собственной лжи. Все, что с ней происходило, она старалась видеть в выгодном для себя свете, понимала по-своему и всегда была убеждена, что нрава она. И самым главным, самым веским доводом в таких рассуждениях было «я». «Я хочу» или «я не хочу». «Мне нравится» или «мне не нравится». И вот результат. Как ни выгораживала себя мысленно Валя, как ни обеляла, какие ни находила для себя оправдания, все это было теперь, как ей казалось, никому не нужно. Никому теперь нет дела до того, что она хочет или что ей нравится… Она одна. Родителей своих Валя не считала. Родители в ее жизни были чем-то обязательным, принудительным, что само собой подразумевалось, и она никогда не ценила их любви и не дорожила ею. Вначале разрыв с коллективом не особенно беспокоил и даже забавлял Валю. Она решила, что это неудачный педагогический прием, придуманный «воспитательной тройкой». На нее хотели воздействовать, ее собирались воспитывать, и поэтому она дала отпор. Ни Кате Ивановой, ни Жене Смирновой, ни тем более Тамаре Кравченко Валя не могла позволить командовать собой. Привыкнув верховодить дома, она желала так же вести себя в школе.

Первый и очень грозный сигнал был на уроке тригонометрии, когда Валя «плавала» у доски. Полное и единодушное безразличие класса обдало ее таким холодом, что она испугалась и поняла, что это не игра, не педагогический прием… Но ненадолго. Она быстро успокоилась и внушила себе, что не стоит обращать внимания на такие пустяки.

Чем дальше, тем очевидней становилось ее одиночество и тем сильней она упорствовала. Обманывая себя, она подкрепляла свое поведение мыслями о гордости, самолюбии, о сильной воле, о принципиальности.

После разговора с Константином Семеновичем на новогоднем балу Валя постаралась честно взглянуть на свои отношения с коллективом. Вспышка Лиды Вершининой и юбилей доконали девушку и растопили остатки фанфаронства. Какими жалкими, ничтожными казались теперь ее гордость, самолюбие, воля, принципиальность! Какими лживыми выглядели все аргументы, за которые она цеплялась до последнего момента, оправдывая свое поведение! Никогда Валя не думала и даже представить себе не могла, как тяжело, как страшно остаться одной. Жизнь потеряла вдруг всякий смысл.

«Зачем жить? — спрашивала она себя. — Зачем учиться, работать, получать пятерки, когда это никого не радует, никому не нужно и никто этим не интересуется? Они складывают свои отметки и выводят среднюю цифру, а мои отметки как какой-то мусор… Пускай у меня пятерки, — им все равно. Могут быть и двойки. Это никого не трогает… А ведь все могло быть иначе…»

Хлопанье дверей, торопливые шаги и взволнованный голос в коридоре прервали ее размышления. Она притворилась спящей.

В комнату вошла мать, и Валя почувствовала на своем лбу прикосновение холодной руки. Затем раздался шепот:

— Ну, как она, папа?

— Обед у меня готов. Разогревать, что ли?

— Я спрашиваю, как она себя чувствует? — несколько громче спросила мать.

— Не знаю. Вроде ничего…

— Ела что-нибудь?

— Нет.

— Жаловалась на горло?

— Не слыхал…

— Тише, разбудишь… пойдем туда.

Шаркая ногами, дед поплелся в коридор. Через приоткрытую дверь Валя слышала их разговор:

— Доктор приезжал?

— Никого не было.

— Я звонила в поликлинику из школы. Значит, позднее приедет. Давно она уснула?

— Да она не спит.

— Как же не спит? Я подходила… Температура, кажется, меньше.

Брякнул звонок. Все жильцы имели свои ключи, — значит, пришел посторонний. Наверно, врач. Валя слышала, как скрипнул замок и открылась входная дверь. С площадки лестницы о чем-то спросили, и голос показался Вале очень знакомым.

— Проходите, девочки. Она сейчас спит, — приветливо сказала мать.

Валя затаила дыхание. Неужели это кто-нибудь из их класса? Клара, Светлана?

— Она больна. У нее тяжелая форма ангины, — говорила мать. — Температура все время очень высокая…

Пришедшая о чем-то спросила, но как ни напрягала Валя слух, голоса узнать не могла.

— Этого врач еще не определил, — донесся до нее ответ матери. — Я боюсь осложнения. Она у меня такая впечатлительная. Все эти ваши… школьные неприятности на нее так сильно подействовали… — пожаловалась мать. — Откровенно говоря, я даже не понимаю, почему вы пришли. Ведь вы же ее оттолкнули от себя, исключили.

— Мы пришли не из-за нее, а из-за себя, — сказала Катя. Теперь Валя узнала ее голос.

— Не понимаю. Объясните, что вы этим хотите сказать? — спросила мать.

— Что же тут непонятного, — заговорила Женя. — Она не только ученица нашего класса, но еще и ученица нашей школы. А потом… как бы это вам… Ну, в общем, она может поступать, как ей угодно, но ведь мы не можем поступать, как она… У нас другое понятие о долге и товариществе. Поэтому мы и пришли.

Все это Женя проговорила быстро, но Валя разобрала каждое слово, хотя из-за волнения смысл разговора, плохо доходил до ее сознания.

«Они пришли… они пришли», — шептали ее губы. И ей хотелось вскочить, выбежать к ним навстречу.

— А потом вы неправильно выразились, — заметила Катя, — не мы ее оттолкнули от себя, а она нас оттолкнула от себя.

— Игра слов!

— Ну что вы! Это совсем разные вещи! — громко воскликнула Женя.

— Тише, девочки! Она спит, — предупредила мать и закрыла дверь в комнату.

Остальную часть разговора Валя не слышала. Она долго лежала не шевелясь, под впечатлением этого прихода, и думала о том, что ей теперь делать. Больше она не могла ждать. Не известно еще, когда она поправится, придет в школу и сможет обратиться к классу с признанием своей вины. Нужно действовать скорей, как можно скорей!

Прошло два дня. В школе шел четвертый урок. В учительской сидели Варвара Тимофеевна, Василиса Антоновна и Константин Семенович.

— Этот вопрос мы почему-то скромно замалчиваем, — говорила Василиса Антоновна. — Скромности у нас хоть отбавляй. Одаренные от природы, наиболее способные дети заброшены, и вполне понятно, что они не растут, не развиваются, как могли бы расти и развиваться. Учителя все время возятся с двоечниками и совсем мало обращают внимания на способных детей. Учатся на пятерки — ну и хорошо! А ведь не в этом же дело. Мы должны добиваться, чтобы способности людей в нашем обществе развивались во всей полноте. В этом заинтересовано государство. Так я говорю, Константин Семенович?

— Согласен.

— А вы согласны, что мы слишком много возимся с двоечниками?

— Там, где большие классы, да.

— Вот, вот… Какая-то уравниловка. Подгоняем под среднюю успеваемость. Этот вопрос меня давно волнует, но я не знаю, где и как его поставить…

— В печати, — сказал Константин Семенович.

— Не умею писать.

— На учительской конференции, — заметила Варвара Тимофеевна.

— Вот уж бесполезное занятие, — безнадежно махнув рукой, сказала Василиса Антоновна. — Этот вопрос нужно ставить в Министерстве просвещения, а может быть, и в Совете министров. Такое явление не только в нашей школе…

Константин Семенович сидел, откинувшись на спинку стула, и задумчиво постукивал карандашом по столу. Василиса Антоновна затронула действительно очень серьезный и очень сложный вопрос. И как раз недавно он беседовал по этому поводу с комсомольским активом школы.

После партийного собрания в учительской часто возникали горячие и принципиальные споры. Обсуждались газетные и журнальные статьи, разбирались различные случаи школьной жизни, и почти все учителя принимали в этом участие. Равнодушных становилось все меньше.

Самым отрадным было то, что личные мотивы, личные обиды, придирки и недоразумения, всегда мешавшие искреннему и прямому обмену мнений, отходили на второй план. Учителя охотно сбрасывали «тогу непогрешимой мудрости» и перестали бояться высказываться. «Что страшного в том, что они заблуждаются? Они обыкновенные люди и могут ошибаться, но здесь, в коллективе, их поправят товарищи и помогут найти верную и единую для всех точку зрения. Советская школа слишком молода и ищет новых путей воспитания. К опыту дореволюционной педагогики нужно относиться очень критически».

В учительскую вошла Фенечка и подала Константину Семеновичу письмо.

— Мамаша Беловой Валентины заходила, но только торопилась на службу и ждать не могла. Велено в собственные руки вручить.

Константин Семенович разорвал конверт, на котором было написано: «Константину Семеновичу и всему десятому классу», развернул бумагу и облегченно вздохнул. Этого признания он ждал давно, и долгое упорство Беловой вызывало в душе педагога даже сомнение: «Правильно ли я поступил, позволив коллективу ее исключить?» Он видел, что девушка осознала свою вину и порочность своего поведения, но признаться в этом ей мешали упрямство и себялюбие. История затягивалась и могла ее озлобить. Если бы она нашла сочувствующих вне школы, то временное исключение из коллектива могло сыграть не положительную, а резко отрицательную роль в жизни девушки.

Пока Константин Семенович читал письмо, урок кончился и в учительскую стали возвращаться преподаватели. Вошла Марина Леопольдовна.

— Вот окончание истории с Беловой, — обратился к ней Константин Семенович.

— Я знаю, что это вас беспокоило, — сказал он и протянул полученное письмо.

Марина Леопольдовна не сразу поняла, о чем говорит Константин Семенович. С недоумением взяла она письмо и, отойдя к окну, начала читать.

После каникул ее отношение к руководителю десятого класса резко изменилось. Может быть, это объяснялось тем, что Константин Семенович со всеми держался всегда ровно, сдержанно и доброжелательно, может быть, избрание его секретарем партийной организации показало ей доверие к нему преподавательского коллектива, и она поняла, в свою очередь, что он ничем не заслужил неприязни. А может быть, это объяснялось охлаждением к ней учениц десятого класса, которое было вызвано ее несправедливой ревностью и придирками к Константину Семеновичу. Так или иначе, но Марина Леопольдовна пересмотрела свое отношение к Константину Семеновичу и была очень довольна, что этот конфликт не пошел дальше разговора с директором. Письмо Беловой лишний раз напомнило учительнице ее ошибку, и она почувствовала неловкость.

— Н-да… На этом «чистом листе» написано много лишнего… — многозначительно сказала она, возвращая письмо. — Но я рада за Белову. Это для нее полезный урок.

— А что тут лишнее? — спросил Константин Семенович.

— Тут ничего лишнего! Вы меня не поняли. Я где-то читала, что душа ребенка при рождении похожа на чистый лист бумаги, куда воспитатели наносят все, что угодно, — пояснила учительница.

— Мне нравится другое сравнение, — начала Василиса Антоновна. — Душа ребенка — это вспаханное поле, на котором уже многое что посеяно… При рождении все это в зародыше. И вот от воспитания зависит, чтобы культурные, полезные семена росли хорошо. Сорняки растут сами, растут бурно, и с ними приходится бороться…

В дверь постучали, и вошла Женя Смирнова со свернутой картой. Пока она укладывала ее на место, Константин Семенович подошел к ней и передал письмо:

— Возьмите, Женя. Это прислала Белова. Прочитайте его всем классом и решите, что дальше делать.

Письма

«Дорогие девочки!

Я заболела ангиной и не могу ходить в школу. Я, наверно, долго проваляюсь, потому что началось осложнение. Вы помните, что раньше я часто болела, но я не обращала внимания на последствия, и теперь у меня порок сердца, кроме того — ревматические боли в костях. «Атаки» очень сильные, но все это пустяки по сравнению с тем, что я пережила за последнее время. Девочки, я очень страдала. Ведь я совсем не такая плохая, как вы считаете. Я и сама не знаю, почему я такая. Часто я сама сознаю, что делаю или говорю неправильно или нехорошо, но ничего с собой сделать не могу. Будто у меня в душе живет какой-то другой человек и заставляет поступать совсем не так, как надо… Наперекор самой себе. Я не хочу оправдываться. Я очень виновата перед вами и теперь это особенно ясно поняла. Я считала себя умней других и была эгоисткой. Я не приняла ваших больших и хороших задач и этим оттолкнула от себя всех. Сейчас я лежу и думаю. Много думаю. Продумала всю свою жизнь и, кажется, поняла, в чем главное зло. Я слишком много уделяла внимания себе и совсем не заботилась о других».

Женя вздохнула и взглянула «а девушек. Кроме обычного любопытства, она увидела и многое другое. В глазах у некоторых блестела радость, у других — сочувствие, одобрение, жалость. Все они были разные и по-разному слушали письмо. Но того, чего боялась Женя увидеть — равнодушия или враждебности, — не было.

— Все, что ли? — спросила насупившаяся Тамара.

— Нет.

— Ну, читай дальше.

«Девочки, я с детства была упрямая. Мама меня слишком любит и с детства избаловала. Я всегда делаю, что хочу. Я совсем не привыкла себя сдерживать. Потом я должна сознаться, что у меня есть плохая черта во всем сомневаться. Когда что-нибудь предлагают или хотят сделать, я всегда думаю про себя, что из этого ничего не выйдет. Это, кажется, называется скептицизмом. Где-то я читала, что здоровый скептицизм — это хорошее качество, но у меня, значит, нездоровый, и надо от него избавляться. Девочки, теперь я поняла, что в одиночку жить нельзя. Это очень тяжело и даже страшно. На каникулах я себе места не находила. Хорошо, что я еще не знала, чем вы занимались… Девочки, вчера мне мама сказала, что вы приходили справляться о моем здоровье, и мне стало так тяжело, что просто не хотелось жить! А потом я поняла, что вы не навсегда вычеркнули меня из своего коллектива и что у меня есть надежда исправиться и вернуться… И вот я решила написать. Я больше не могу так жить… Я теперь совсем другая. У меня в душе все перевернулось. Я прошу простить меня и принять обратно. Я даю вам честное слово, что приложу все силы исправиться окончательно… Я не буду обижаться на критику и даже прошу, чтобы меня почаще критиковали и указывали на мои ошибки.

Вот и все. Если вы мне верите и простите, то принесите, пожалуйста, «Обещание», и я в кровати его подпишу. Сейчас ко мне можно приходить, потому что заразный период кончился.

Валентина Белова».

Женя опустила письмо на учительский стол и подняла голову.

— Ну вот. Что теперь делать? Кто выскажется? — спросила она, немного подождав.

— Женя, дай-ка мне посмотреть, — сказала Тамара, протягивая руку.

— Зачем?

— Надо… Дай ненадолго, я же не съем!

Получив письмо, Тамара принялась водить пальцем по строчкам, что-то подсчитывая в уме.

— Постановление об исключении было общим, — продолжала Женя, — надо голосовать. Давайте обсуждать, что ли…

— А что тут обсуждать? — сказала Светлана. — Вопрос ясен. Я предлагаю принять Белову обратно.

— Конечно, принять! — сразу присоединилась Лариса.

— Подождите, девочки, — остановила их Женя. — А может быть, кто-нибудь хочет высказаться…

— Дай мне слово, — попросила Катя, поднимаясь. — Я думаю, девочки, что говорить здесь особенно не о чем. Письмо написано искренне, и мы рады, что Белова поняла свои ошибки. Присоединяюсь к предложению Светланы, а если других предложений нет, то незачем и голосовать.

— А что, тебе лень руку поднять? — спросила Женя. — Вот Аня еще хочет говорить… У тебя тоже предложение?

— Нет. Я хочу сказать о другом, — начала Аня, поправляя сползшую с плеча лямку передника. — Ясно, что мы ее примем и других мнений быть не может. Но вот как ей об этом сообщить? Представьте, что она лежит неделю в кровати, больная, одинокая, заброшенная… Это, конечно, на нее сильно подействовало. Наше внимание, девочки, надо как-то выразить особенно… Чтобы это было для нее ярким воспоминанием.

— Послать делегацию! — подсказала Лида.

— Ну, это само собой. А что ей сказать? — спросила Аня.

— Девочки, знаете что? — перебила ее Нина Шарина. — Давайте напишем ответ на это письмо. Каждая по отдельности. Много писать не надо. Ей, наверно, приятно будет прочитать наши письма…

На какой-то момент все задумались… Аня сказала: «Правильно», — и многие зааплодировали.

— Тридцать три «я»! — Тамара закончила подсчет и вернула письмо. — Да почти столько же «мне» и «меня».

— Каких я? — спросила Женя.

— Местоимение «я» встречается тридцать три раза, — медленно повторила Тамара.

— Ну, так что? Она же пишет о себе. Не придирайся, пожалуйста! — сердито сказала Женя.

Тамара пожала плечами, откинулась на спинку парты и вытянула ноги.

Предложение Нины Шариной понравилось, и, не откладывая дела в долгий ящик, решили тут же написать ответы. Через час все письма были готовы.

«Валя!

Сегодня общее собрание отменило исключение, и тебя снова приняли в коллектив класса. Считай, что с этого дня ты стала равноправной, и мы решили не говорить и даже не вспоминать об этом недоразумении. Приятного тут нет ни для тебя, ни для нас. Мы очень рады, что ты все поняла и снова вернулась к нам. Вначале тебе будет немного трудно, потому что все мы выросли и многое стали понимать по-другому, чем раньше. Знать и понимать — различные вещи. Вот, например, вопросы чести, долга, ответственности перед собой и перед обществом… Над этими вопросами подумай на досуге, и, если у тебя возникнут какие-нибудь сомнения, мы поговорим, хотя словами тут мало что можно объяснить. Это надо прочувствовать самой. Разве не бывает так, что разум и чувство живут в одном человеке не в ладу, так сказать. В противоречиях. Ты и сама об этом пишешь, и очень хорошо, что осознала. Извини, что мое письмо получилось вроде как с нравоучением, но это, наверно, по привычке. Последнее время мне много пришлось об этом думать, когда к докладу готовилась, и вообще по комсомольской линии.

Выздоравливай скорей. Мы все тебя ждем. А над тем, что было, поставлен крест.

Катя Иванова».

«Дорогая Валечка!

Ты даже не представляешь, как я переживала все время за тебя! Ужас как!!! А когда читали твое письмо, я чуть не разревелась. Честное слово! Я и раньше думала, что с тобой поступили слишком бессердечно и жестоко. Но ты не думай, что наши девочки злые и хотели тебе вреда. Совсем напротив. Мы все хотели тебе добра, и если бы ты извинилась раньше, то все бы обошлось благополучно. Но все хорошо, что хорошо кончается. Раз все кончилось хорошо, то не стоит и горевать.

Поправляйся скорей. Привет и самые лучшие пожелания.

Н. Ерофеева».

«Валя!

Мне кажется, что все, что с тобой случилось, это к лучшему. Ведь если бы ты себя не переборола сейчас, то могло случиться гораздо хуже. Мы все тебя знаем с детства и относимся к тебе почти как сестры. Я очень рада за тебя. Ты действительно стала другой, если судить по письму. Вот что значит «страдания очищают душу». Пока ты больна, я буду приходить к тебе, чтобы помогать тебе заниматься (если, конечно, ты не возражаешь против этого).

Клара».

«Валюша!

Твое письмо вырвалось у тебя из сердца, и очень хорошо, если это не порыв, не вынужденное признание, а все продумано и осознано. Так оно, наверно, и есть. Мы по себе знаем, как это бывает трудно признать свою неправоту. Теперь ты снова в нашем коллективе, и о прошлом мы решили даже не вспоминать. Зачем? У всех бывают ошибки, и на ошибках мы учимся, но, к сожалению, главным образом на своих. Мы думаем, что это только первый шаг с твоей стороны. Но ты не останавливайся и продолжай шагать дальше. Мы тоже пойдем к тебе навстречу. Выздоравливай и возвращайся скорей. Мы все ждем.

Т. Аксенова. Н. Косинская».

«Валя!

Ты молодец! Поступила ты хорошо и правильно. Честно говоря, я не ожидала. Я думала, что тебе не сломить своего упрямства и до конца года ты останешься одиночкой. Значит, я ошибалась и очень этому рада. И не только я. Все девочки обрадованы. Для нас это событие имеет большое значение. Думаю, что не меньше, чем для тебя. Я нисколько не преувеличиваю. Конечно, мое еще много придется поработать над собой, но главное сделано. Об ученье не беспокойся. Мы сделаем все, чтобы ты не отстала. Если я чем-нибудь могу тебе помочь, то не стесняйся и дай мне знать. Поправляйся, возвращайся и занимай свое место в нашем строю. Крепко жму руку. Забудем наше недоразумение.

А. Алексеева».

«Валя!

Представь себе, что все мы туристы-альпинисты и решили подняться на высокую гору. Путь очень трудный и опасный. Трещины, пропасти, занесенные снегом скалы… И вот мы взяли длинную веревку, привязались к ней на десять-пятнадцать метров друг от друга и тронулись в путь. Если кто-нибудь сорвется или провалится, то мы его удержим. Я думаю, что наше «Обещание» — это и есть та веревка, которая связала нас. Мы держим друг друга, помогаем и уверенно, хотя и с трудом, поднимаемся на гору. А ты решила идти отдельно… Пускай даже впереди, но не привязалась к нашей веревке. Мы все беспокоились, что ты сорвешься в пропасть… А разве ты не испытывала страха, разве у тебя не появлялось чувство неуверенности… Теперь ты поняла и привязалась. Теперь мы спокойны. Мне кажется, что этот пример объяснит тебе многое. Подумай. Я часто вспоминала наш последний разговор, много думала и вот нашла подходящее сравнение… Но имей в виду, что оно относится не только к тебе. Для меня это сравнение играет тоже не маленькую роль.

Привет!

Лида».

«Белова!

Я скажу честно и прямо, что думаю. Без сентиментальности. В письме ты подпустила слезу, и девочки наши растаяли. Я не утверждаю, что ты врешь. Нет. Ты веришь тому, что пишешь. Но имей в виду, что все это не так просто. Это землетрясение в твоей психике многое разрушило, и теперь надо построить новое. Это-то вот и не так просто. Признаю честно, что ты поступила правильно, и мы тебя единогласно приняли обратно, но не воображай, что все девочки бросятся тебя обнимать, когда ты вернешься. Тебе еще надо показать, что ты собой представляешь сегодня. Ты пишешь, что стала другой. А какой другой? Мы не знаем. Ты придешь в класс как новенькая, и мы заново с тобой будем знакомиться. И все будет зависеть от тебя. Вот, например, тебе первое испытание. Если ты обидишься на мое письмо, — значит, в тебе еще крепко сидит старое, если нет, — значит; ты действительно можешь принимать критику. Правда не всегда бывает приятна. Чаще наоборот. Ну, да дальше будет видно.

Т. Кравченко».

«Валя!

Твое письмо меня обрадовало, а вместе с тем и удивило. Ты писала его в минуты раскаяния, но не все в нем искренне, от сердца написано. Так мне почему-то показалось. Если я ошибаюсь, то очень хорошо, а если нет, то обрати на это серьезное внимание. Не обманывай себя. Раньше ты мне говорила, что все люди в жизни играют. Это верно только отчасти. У человека, например, плохое настроение, а он старается быть веселым, чтобы своим мрачным видом не портить настроение другим. Это ложь, игра, но в ней, по-моему, ничего плохого нет. Ты говорила о другом. О лжи в своих личных интересах. Это, по-моему, плохо. Конечно, мы еще молоды и мало знаем жизнь, но все-таки отличить плохое от хорошего можем. Ты написала, в общем, хорошее письмо. Мы рады за тебя. Я уверена, что и тебе от этого поступка легко и приятно на душе. Извини за торопливость. Сказать хочется много, но лучше поговорим потом, когда поправишься. Меня, например, волнует еще один вопрос, но о нем напишет Женя.

Светлана».

«Валя!

Насчет «другого человека» внутри нас ты здорово подметила. Помнишь, как в оперетте: «Частица черта в нас заключена подчас.» Это правильно. У каждого из нас есть «частица черта». Потом ты написала, что считаешь себя умнее других. Это тоже правильно. У нас почти все девочки считают себя умней других. Возьми кого угодно. Все хоть немного, да воображают. Про коллектив ты написала очень хорошо. В одиночку жить скучно и неинтересно. В компании всегда бывает веселей. Что еще написать? В школе у нас учителя прямо зверствуют. Столько уроков задают, что я, наверно, скоро захвораю. К счастью, недолго осталось терпеть. Василиса Антоновна говорит, что мне надо заниматься математикой. Валя, ты не расстраивайся. Теперь все в порядке.

С приветом — Лариса».

«Валя!

После прочтения твоего письма мы приняли решение ответить тебе всем классом. Надо полагать, что все девочки напишут одно и то же и тебе будет совсем неинтересно читать. Мы с Ритой не хотим повторяться. Если ты сама все поняла, так незачем и писать. Это значит «переливать из пустого в порожнее». Кроме того, нам кажется, что личная жизнь человека никого не должна касаться. Общественная жизнь — это уже другое… Но если ты решила подписать «Обещание» и не противоречить коллективу класса, то больше и требовать нечего.

Желаем всего хорошего.

Р. Логинова, М. Крылова».

«Валя!

Ты, конечно, сама понимаешь, что мне трудно написать что-нибудь такое… глубокое, проницательное. Я новенькая и знаю тебя меньше, чем остальные девочки. Единственно, что меня поражает во всей этой истории: а где же мы были раньше? Ведь все, о чем ты пишешь, не могло случиться сразу или в один год. Почему же раньше — в пятом, седьмом классе — никто ничего не замечал? Ты пишешь, что ангина, на которую не обращали внимания и не лечили, превратилась в порок сердца.

То же самое и твой запущенный эгоизм дал серьезные осложнения. Кто же виноват? На этот вопрос невозможно точно ответить, но чувствую, что ты не одна виновата. Я не хочу тебя оправдывать и утешать. Тебе же все равно не будет легче. Порок сердца у тебя, а не у врачей и не у мамы, которые тебя не лечили. Ты не думай, что я повторяю чужие слова. Я тоже в этом убеждена. Когда ты поправишься, сходим ко мне и поговорим с моей мамой. Она очень понимает женскую душу. До скорого свиданья.

Н. Шарина».

«Валя!

Твое письмо мне передал Константин Семенович в учительской и при этом улыбнулся. Какая у него все-таки необычайная улыбка! «Как рублем подарил». Ну, да ты и сама знаешь. Твое письмо в классе читала я. Если бы ты видела, как слушали девочки! Тишина была… будто никто не дышал. Теперь по существу вопроса. У меня случайно с собой было «Воскресенье» Толстого. Мы со Светланой нашли одно место и были потрясены. «В Нехлюдове, как и во всех людях, было два человека. Один — духовный, ищущий блага себе только такого, которое было бы благом и других людей, и другой — животный человек, ищущий блага только себе и для этого блага готовый пожертвовать благом всего мира». Это что-то непостижимое! Ты только подумай! А ведь он писал об этом в прошлом столетии. Нехлюдов и ты?! Ха-ха! Он дворянин, помещик, барин, а ты советская школьница. Что может быть между вами общего? А общее есть. Стоит прочитать твое письмо, и общее сразу видно. Ведь и ты пишешь о духовном и животном человеке внутри себя. Странно и непонятно! А главное, он пишет: «Как и во всех людях». Неужели во всех нас живет это животное, а мы и не замечаем? Об этом надо будет поговорить и устроить охоту… Загнать этого зверя в клетку. Очень хорошо, что ты посадила его на цепь!

Будь здорова, весела,

Женя».

Совершеннолетие

На день рождения Светланы было решено пригласить Женю, Лиду, Катю и Тамару.

В субботу, сразу после уроков, Светлана побежала домой. Были задуманы настоящие уральские пельмени, которые она умела прекрасно делать, а кроме того — сладкий пирог. Пельмени были заготовлены и заморожены вчера, но с пирогом предстояло много возни. Светлане почему-то очень хотелось делать все самой, и она под всякими предлогами отстраняла мать от работы.

Придя домой, она быстро переоделась и побежала на кухню, где стояло тесто для пирога. Здесь около плиты уже возилась мать.

— Мама, ну кто тебя просил?.. — недовольно протянула Светлана. — Мы же вчера условились…

— А что я делаю? Плиту затопила…

— Не надо. Я сама все сделаю… Мой день рождения, а не твой!

— Не ворчи, пожалуйста. Я боялась, что ты опоздаешь и тесто перекиснет. Стряпай на здоровье!

— Уходи в комнату.

Екатерина Андреевна внимательно посмотрела на озабоченную дочь и усмехнулась:

— Хитришь ты, девочка… Ну-ка, скажи мне, для кого ты так стараешься?

— Для всех.

— В старину был такой обычай, — продолжала мать, пропустив мимо ушей ответ Светланы, — неплохой обычай, — когда невеста перед свадьбой сама стряпала обед для жениха и всей родни…

Светлана насторожилась. Как бы невзначай брошенный намек заставил ее покраснеть, и розовые от мороза щеки стали совсем пунцовыми. Она ждала продолжения, но мать молчала.

— А что ты этим хочешь сказать? — спросила Светлана.

— Ничего… Вот смотрю на тебя и вспомнила про этот обычай.

— Ну знаешь, мамочка… Хитришь-то ты, а не я… Иди лучше в комнату и накрывай стол.

Екатерина Андреевна ласково похлопала дочь по плечу, но, прежде чем уйти, спросила;

— Сколько же гостей будет?

— Считай… четыре девочки, Алеша и нас четверо. Девять человек.

Оставшись одна, Светлана принялась за дело. Слова матери о невесте, стряпающей обед для жениха, сильно ее смутили. Вчера, раскатывая сочни, защипывая пельмени, она действительно все время думала об Алеше. В прошлом году, провожая брата и Алешу на летнюю практику, она тоже делала пельмени, Алеша сказал, что ничего более вкусного он никогда не ел и не может себе представить. Эта похвала относилась к ней, но он об этом не знал и думал, что хвалит искусство Екатерины Андреевны.

Пришел Петя. На нем был надет новый выходной костюмчик, так стеснявший движения мальчика, словно был сшит из толстого брезента. Вместе с Петей прибежал Трюк и, усевшись возле плиты, уставился на девушку.

— Что скажешь, Петушок?

— Когда гости придут? — спросил он.

— К восьми часам.

— Ну, это не скоро… Тебе помогать не надо?

— Хочешь тесто месить? — предложила Светлана с улыбкой.

— Нет… я не умею.

Светлана видела, что брат пришел по какому-то делу, но почему-то не решается его изложить. После минутного молчания Петя заговорил опять:

— Света, тебе сегодня исполнилось восемнадцать лет?

— Да.

— Значит, завтра ты будешь взрослая?

— Почему завтра? Я уже сегодня взрослая.

— А подарок я не успел сделать, — с огорчением сказал он. — Но это ничего… Ты считай, что приемник твой. Ладно?

— Спасибо!

— Но только когда будет выставка, ты мне его отдай назад… на несколько дней… Согласна?

— Хорошо, Петушок, согласна!

Петя постоял еще с минуту, наблюдая за проворными руками сестры, вздохнул и направился к выходу.

— Трюк, пошли!

Щенок помахал хвостом, но даже не повернул головы. В ожидании угощения он, как загипнотизированный, смотрел на Светлану.

— Трюк! Идем! — снова позвал Петя, останавливаясь в дверях.

Трюк еще сильней замахал хвостом, но оторвать глаз от девушки был не в силах.

Петя вернулся в комнату. Здесь мать накрывала на стол. Один раз она уже сделала ему замечание — «не мешайся подлогами», — а поэтому Петя смирно сел к окну.

— Ну, что ты сидишь? — спросила Екатерина Андреевна.

— А что делать?

— Возьми книжку или займись чем-нибудь.

— Ты же сказала — не сорить.

— А делом заниматься и не сорить нельзя? — спросила она и, вздохнув, закончила: — Да лучше уж сиди.

«Удивительно все-таки, — думал Петя, — когда что-нибудь делаешь, время бежит слишком быстро, даже не успеть, а без дела совсем не двигается. Почему это? Интересно, например, сейчас: на самом деле время так медленно ползет или только так думается?»

— Петя! На вот, скобли! — предложила мать, передавая ему ложку и банку из-под варенья.

Часть варенья ушла в пирог, остатки выложены в вазочку, и мальчику досталось немного. Но все-таки какое-то занятие.

— Только не перемажь костюм, — предупредила она. В дверях появилась Светлана.

— Мама, я ставлю пирог. Скажи, когда пройдет полчаса, — попросила она и ушла назад.

Екатерина Андреевна взглянула на часы.

— Время-то уж скоро семь. Того и гляди — гости придут, врасплох застанут…

В начале восьмого Лида Вершинина зашла к отцу:

— Папа, я сегодня ухожу в гости.

— Куда, если не секрет?

— К Светлане. Ты мне дашь денег на подарок? У нее сегодня день рождения. Совершеннолетие.

— Светланочки! — удивился отец. — Неужели? Что же ты мне раньше не сказала? Фу, какая история! Сколько сейчас времени?

— Четверть восьмого.

— Успеем!

Сергей Иванович вызвал машину и торопливо натянул пиджак.

— Что ты хочешь делать?

— Поедем за подарком.

— Но тебя же не приглашали!

— Меня не принято приглашать, Лидуся. Стар я для вашей компании. Но это ничего… Я заеду поздравить и сразу домой… Очень она хорошая девочка!

Приглашение Светланы Лида приняла не без колебания. Она знала, что встретит там Алешу, и в душе ее на какой-то момент поднялась сумятица. Отголоски пережитых чувств, как далекое эхо, напомнили о неудачной любви, о смутных надеждах, о нечаянно нанесенной ей обиде.

«Нет. Надо быть выше своего уязвленного чувства, — думала она, стараясь подавить охватившее ее волнение. — Все это осталось позади. Зачем оглядываться? Он же ничего не знает. Неужели пустяковый разговор во время танца можно принимать всерьез? Ведь это была шутка, маскарадная интрига», — убеждала она себя.

Первыми пришли Женя и Тамара. Светлана была уже переодета, причесана, в новых туфлях — сегодняшний подарок матери.

— Светка, какая ты роскошная! — воскликнула Женя. — Поздравляю еще раз! Екатерина Андреевна, вас тоже полагается поздравлять… Понимаете, какая штука… Мы с Тамарой не сговаривались, и вот, извольте радоваться, два торта!

С этими словами она высоко подняла свою коробку с тортом и торжественно опустила на стол, а сверху поставила вторую, взятую у Тамары.

— Здравствуйте, Екатерина Андреевна! — солидно сказала Тамара. — Поздравляю с новорожденной… А насчет тортов беда не велика… Управимся и с тремя!

Женя взяла Светлану под руку и, отведя в сторону, передала пакет, который держала под мышкой.

— Это от мамы.

Светлана неторопливо, сдерживая любопытство, развернула пакет. В нем оказался светло-голубой свитер для катка.

— Спасибо, Женечка! Ведь я как раз о таком и мечтала! И откуда только твоя мама узнала об этом? — Светлана крепко поцеловала подругу и унесла пакет за ширму.

В прихожей затрещал звонок.

— Давайте угадывать, — кто? — предложила Тамара.

— Лида! — сразу отозвалась из-за ширмы Женя. — Мальчики! — возразила Екатерина Андреевна.

— Катя! — сказала Светлана.

Она пошла встречать нового гостя, и, когда открыла дверь, все узнали Катин голос.

— Светка угадала, — сказала Женя и, подойдя к зеркалу, осмотрела себя.

— Чудно! Еще торт! — крикнула Светлана, возвращаясь с Катей.

— Я же не знала, девочки! — оправдывалась Катя. — Это мамина идея. Она у меня любит сладенькое и думает, что все такие. Здравствуйте, Екатерина Андреевна… Поздравляю с совершеннолетней! Петя, здравствуй! Как живешь?

— Ничего… помаленьку!

Все торты перенесли на столик у окна и поставили один на другой.

Тамара была у Светланы первый раз и с любопытством оглядывалась. Действительно, Женя не преувеличивала, восхищаясь чистотой в комнате у подруги.

Заметив на окне незаконченный радиоприемник, Тамара подошла к нему.

— Это твоя работа? — спросила она у мальчика.

— Моя! — охотно ответил Петя.

Он слышал, что Тамара умеет водить машину, и этого было достаточно, чтобы относиться к ней с уважением.

— Сложная схема! Ты сам проектировал?

— Сам. Это я на выставку готовлю.

Тамара мало понимала в радио, но с удовольствием слушала мальчика.

— Вот бы мне такого братишку! — сказала она, когда Петя в общих чертах объяснил идею приемника. — Мы бы с тобой — ого! Дел понаделали бы!

— А у вас нет? — спросил он.

— Нет.

— Жаль… — с искренним огорчением сказал Петя.

Снова раздался звонок. На этот раз в прихожую убежала Женя.

— А теперь кто? — спросила Светлана.

— Мальчики! — сказала Екатерина Андреевна.

— Лида, — произнесла Катя.

На этот раз угадала мать. Игорь и Алеша остановились в дверях. В руках у Игоря — патефон, футляр с пластинками, у Алеши — торт и какой-то небольшой пакетик.

— Товарищи! Обратите внимание! — крикнула Женя, забегая вперед. — Смотрите сюда! Еще один.

Увидев торт, присутствующие засмеялись и зааплодировали. Игорь, не понимая причины такой шумной встречи, оглядел себя и друга.

— Алеша, я не перемазался? Что они хлопают? Затем он театрально раскланялся.

— Девочки! Вы случайно не ошиблись? Я ведь не Лемешев.

— Игорек! Четвертый торт! — пояснила Светлана.

— Ах, вот в чем дело! Ну ничего, этот удар судьбы мы встретим мужественно! А пока что, поздравляю тебя, восемнадцатилетняя! От всей души поздравляю… Ты самая лучшая в мире сестренка!.. А насчет подарка — извини: как говорил Хлестаков, — «поиздержался в трамвае»…

— Ну вот еще… Спасибо, Игорек!

Игорь начал здороваться с девушками, а к Светлане приблизился Алеша. В руках он держал пакетик.

В каком-то счастливо-восторженном состоянии они стояли друг перед другом, забыв обо всем на свете, смотрели в глаза и не в силах были произнести ни одного слова.

Первой опомнилась Светлана и сделала движение. Алеша понял, и они отошли в сторону, к тому столику, где она делала уроки.

— Вот… — с трудом промолвил Алеша и протянул завернутую чашку. — Это на память. — Он набрал полную грудь воздуха и продолжал: — Поздравляю. Желаю счастья… — И вдруг горячим шепотом сказал: — Света… Если от меня зависит сделать тебя хоть немного счастливой, то я… я… я тебе уже написал. Верь, что это так…

— Я верю, Алеша, — опустив голову, тихо сказала Светлана.

Она чувствовала, что глаза ее наполнились слезами, и, чтобы скрыть свое волнение, ушла за ширму.

Занятые Игорем, девушки не видели этой встречи, и только мать, не спускавшая со Светланы глаз, лишний раз убедилась в том, что ее предположения верны.

— Машина приехала! — сообщил Петя, стоявший, у окна.

— Наверно, Лида, — сказала Тамара.

Скоро раздался звонок, и Женя выбежала в прихожую. В комнате установилась тишина. Все прислушивались. Вот засмеялась Женя и, заглянув в комнату, крикнула:

— Света, иди сюда! Приготовьтесь смеяться!

— А что? — спросила Катя, но Женя уже скрылась.

— Торт! Держу пари! — сказала Тамара. Светлана быстро прошла в прихожую и здесь, при тусклом свете маленькой лампочки, попала в объятия уже раздевшейся подруги. Щеки Лиды приятно холодили разгоряченное лицо. Женя держала в руках громадный торт.

— Светка… Поздравляю и желаю тебе так много, что и сказать не могу… — говорила Лида, целуя подругу. — Надень что-нибудь и выйди к машине. Там папа хотел тебя поздравить. Он меня завез и торопится.

Светлана накинула пальто и выбежала на улицу. Заметив ее, Сергей Иванович широко распахнул дверцу машины.

— Залезайте, Светланочка… а то простудитесь. Светлана забралась внутрь и села рядом. Сергей Иванович взял руку девушки и поцеловал.

— Светланочка! Я случайно узнал, что вам исполнилось сегодня восемнадцать лет… — Он сделал паузу, улыбнулся и торжественно повторил: — Уже восемнадцать лет! В такой день желают счастья… А в чем счастье?.. Однажды Лида задала такой вопрос. Поверьте мне, Светланочка, что по-настоящему счастлив может быть только тот человек, которого все уважают. И я нисколько не сомневаюсь, что вы будете счастливы… Должен вам признаться, что и я вас тоже очень люблю… Но я заболтался. Вы замерзли…

— Нет, нет… что вы!

Не выпуская руки девушки, академик достал из кармана что-то вроде браслета и надел его Светлане на запястье.

— Это вам от старика на память.

— Ну зачем, Сергей Иванович!

— Не спорьте… Для меня это радость гораздо большая, чем для вас. Но поймете вы это через много-много лет.

— Мне так неудобно, Сергей Иванович… право… как же это…

— Прения объявляю закрытыми! — произнес деревянным голосом академик, и Светлана не могла удержаться от улыбки.

— А вы никак не можете?.. У нас пельмени сегодня… — нерешительно пригласила она.

— Очень соблазнительно, но, к сожалению, я занят.

— Большое вам спасибо, Сергей Иванович. Ваши слова я буду помнить всю жизнь…

— Ну-ну!

Он еще раз поцеловал ее руку и открыл дверцу. Светлана выскочила на тротуар, поднялась на крыльцо, помахала рукой и исчезла за дверью.

— Домой! — буркнул Сергей Иванович и откинулся на спинку сиденья.

Молодость и обаяние Светланы, какое-то особенное, восторженное выражение глаз неожиданно навеяли на ученого грусть. Он ясно представил веселые, жизнерадостные лица собравшихся, их звонкие голоса, смех, и ему вдруг до боли в сердце стало обидно. Давно ли он сам был молод, необузданно шумлив, восторжен. Все это теперь осталось позади… «Но разве молодость определяется годами? — мысленно попробовал он запротестовать, но сейчас же отступил: — Не надо обманывать себя. Всему свой час».

Машина развернулась и плавно пошла по асфальту проспекта.

«Тебе там делать нечего, — прошептал Сергей Иванович, передвигаясь в самый угол. — В твоем присутствии они будут стесняться, и ты испортишь им праздник. Отправляйся к своей чернильнице…»

Светлана вернулась домой взволнованная встречей с академиком. Только здесь, в прихожей, сняв пальто, она могла рассмотреть его подарок. Это были крошечные часики, прикрепленные к изящному браслету. В первый момент Светлана испугалась: имеет ли она право принять такой дорогой подарок?

Из комнаты доносились взрывы смеха.

«Для меня это радость гораздо большая, чем для вас», — вспомнила она слова Сергея Ивановича и приложила часики к уху. Приятный, торопливый, чуть звенящий ход напомнил, что ей исполнилось восемнадцать лет, что она сегодня счастлива, как никогда, и что впереди ее ждет еще много таких радостных дней.

Светлана открыла дверь в комнату. Все были заняты собакой. Игорь спрятал в разных местах комнаты кусочки сыра, и Трюк их разыскивал. Светлана подошла к брату.

— Игорек! Я пойду в кухню, а ты командуй. Усаживай за стол, — шепнула она и вышла.

— Ну, гости дорогие! Хозяйка просит вас пожаловать к столу! — громко сказал Игорь. — Мама, ты сегодня тоже на положении гостьи. Кому где нравится! Лидочка, Женя, Катя, Тамара… Весь цвет у нас! Школьницы, не заставляйте себя ждать… Алеша… Петя, ты рядом со мной…

Пока гости усаживались, Светлана опустила пельмени в кипящий бульон и вернулась назад.

— Водка только мужчинам… Женечка, и не подмигивайте и не просите. Вам будет красное, — шутил Игорь.

— Игорь! Вы с ума сошли! — возмутилась Женя. — Я никогда даже и не пробовала…

— А я для опыта выпью полрюмки! — заявила вдруг Тамара.

— Для какого опыта? — спросила Катя.

— Хочу проверить, действительно ли она согревает организм?

— Тебе холодно? — удивилась Женя.

— Нет. Просто хочу проверить. В будущем буду знать.

— Мама, ты разрешаешь? — спросил Игорь, прежде чем налить водки в рюмку Тамары.

— Уж если я на положении гостьи, то считайте, что мне тоже семнадцать лет, — ответила она с улыбкой.

— Насчет «тоже» я не согласен, — возразил Игорь. — Мы с Алешей чуть постарше. Имей в виду, мама, что семнадцатилетние девушки своих ровесников презирают. Считают их мальчишками. Их интересует возраст от двадцати и старше. Правда, Женечка? Честно?

— Ну что он ко мне пристал?! Светка, воздействуй на него, — обратилась она к подруге, стоявшей рядом с братом.

— Лидочка, вы согласны? — спросил Игорь.

Лида, прищурив глаза, взглянула на него и спокойно ответила:

— С умным человеком, конечно, интересней, но, к сожалению, не у всех возраст определяет эту особенность.

Присутствующие засмеялись, а Игорь громко сказал:

— Два ноль в вашу пользу! Но за нами не пропадет, — отыграемся!

Светлана снова вышла и скоро вернулась с громадным блюдом пельменей, от которых шел густой пар.

— Вот это закуска! — восторженно произнес Игорь. — Мама, твоя работа?

— Нет, нет… Я палец о палец не ударила. Все Светлана.

Когда пельмени были разложены и Светлана села к столу, наступила тишина.

— Игорь, первый тост за тобой, — сказала Екатерина Андреевна. — Ты «глава семьи».

Игорь встал, взял рюмку и, взглянув на сестру, погрозил ей пальцем.

— Друзья мои! — патетически начал он. — Я знаю, что вы ждете от меня… Но я скажу о другом. Нет никакого сомнения, что вот этот, дорогой мой Светлячок, стоит первого тоста. Надо быть ее братом, чтобы понять, какая она сестра! Но не думайте, пожалуйста, что эта роза без шипов! Правда, Петя? У нее есть крепкие острые колючки, и она себя в обиду не даст. И это очень хорошо, Свечка! Так и надо! Но первую рюмку я все-таки поднимаю не за тебя. В другом климате, в других условиях, в руках другого садовника этот цветок был бы не тот… Поэтому я предлагаю выпить за матерей, которые воспитывают таких вот замечательных сестренок! — закончил он и протянул рюмку.

Екатерина Андреевна встала и с улыбкой чокнулась сначала с Игорем, затем со Светланой. Она была счастлива вполне. Для матери нет выше награды, чем любовь детей. Ради этого она готова была пережить вдвойне большие трудности и жертвы. Без всякого жеманства, без ложной скромности охотно приняла она этот тост и с достоинством чокалась с гостями.

Петя не сводил глаз с Тамары, словно она собиралась выпить взрывчатую жидкость. Девушка сделала глоток, поморщилась, удивленно подняла брови и неторопливо принялась за еду.

— Тамара, как опыт? Вы согрелись? — спросил Игорь.

— Извините за выражение… нормальный человек такую гадость пить не должен, — серьезно ответила Тамара, и все рассмеялись.

Игорь взял бутылку портвейна и, обойдя стол, остановился позади Лиды, чтобы долить ее рюмку.

— Игорь! Я не подозревала, что вы способны на высокие чувства, — заметила она, имея в виду тост.

— Вы же меня совсем не знаете, Лидочка; Я даже на лирические чувства способен, — тихо и многозначительно ответил Игорь, — Алеша, передай Катину рюмку, — сказал он, видя, что Катя услышала последнюю фразу и с удивлением подняла голову. — Ты плохо ухаживаешь за соседками.

— Они заняты пельменями, я не хочу мешать, — ответил Алеша.

— Ну ясно! Я в жизни не едала такого кушанья! — похвалила Женя. — Светка, неужели ты сама делала?

— А что тут особенного! — ответила Светлана, взглянув на мать и сильно покраснев. — Любая сделает.

— Не скромничай, — сказала Катя. — Я, например, не сделаю, Тамара тоже…

— Не знаю… — промычала та.

Пельмени быстро исчезали, и Светлана, разложив на тарелки остатки, взяла пустое блюдо и пошла на кухню за второй порцией. Здесь ее догнал Игорь и обнял за плечи:

— Золушка моя дорогая!.. Ты довольна своим праздником?

— Игорек, неужели ты пьян? — спросила Светлана. — С двух-то рюмок? Вот так моряк!

— Я не от вина пьян, Свечка. Я от нее пьян…

— А я тебе не верю.

— Почему?

— Потому что настоящую любовь всегда скрывают от посторонних глаз.

— Откуда ты знаешь… Стоп! Что это? — спросил он, заметив часики.

— Подарок.

— От кого?

— Угадай!

— Неужели Алешка?! Да нет, откуда у него такие деньги… Ну, от кого?

— От Сергея Ивановича.

— Неужели! Вот хороший старик… А я для нее пустое место, — с искренним огорчением сказал он. — В глазах мороз до сорока градусов.

Светлана наполнила блюдо пельменями и вручила его брату.

— Неси!

Тамара с удивлением поглядывала по сторонам. Когда Игорь внес блюдо с возгласом: «Есть еще порох в пороховницах!» — она громко спросила его:

— Игорь, а почему в глазах у меня все плывет?

— Потому, уважаемый экспериментатор, что глоток водки и рюмка вина в отдельности сравнительно безопасны, а вместе бунтуют.

— Что же теперь делать?

— Наблюдайте, что будет дальше. Со временем из вас выработается хороший дегустатор. Вот прекрасная профессия! Из вашего класса никто не догадался ее выбрать?

— Прочитайте лекцию, Игорь, — сказала Катя. — У нас еще многие не выбрали профессии.

— Как! До сих пор? Мама, ты слышишь?

— У девочек это сложнее, чем у вас, — заметила Екатерина Андреевна.

— Мы более тонкие и чуткие, — прибавила Лида.

— А если точнее, то более нерешительные и разборчивые, — притворно добродушным тоном возразил Игорь. — Посмотрел я, как вы материал на платье выбираете. Всю полку вверх ногами перевернете, все куски развернете — и ничего не купите… Так вы и профессию выбираете… Да и не только профессию.

— А что? — спросила Катя.

— Не стоит говорить.

— Игорь! Это на вас не похоже, — упрекнула Женя.

— Женихов! — покосившись на Лиду, сказал Игорь, и все засмеялись.

— Женихов, к сожалению, не мы выбираем, а они нас, — заметила Лида.

— Вот это да! — оживился Игорь. — Алеша, мотай на ус!

Весь вечер Светлана находилась в каком-то блаженном состоянии. Сердце ее было переполнено счастьем, и улыбка не сходила с лица. Она любила мать, любила братьев, любила своих славных подруг. Она была рада, что в день ее скромного праздника все довольны и веселы. Изредка украдкой она бросала взгляд на Алешу, но сейчас же отводила глаза. Почему-то ей было неловко и даже немного страшно оттого, что он так близко. Казалось, что стоит ей встретиться с ним взглядом — иона непременно выдаст себя. Нет, об Алеше она будет думать только наедине с собой, когда ее никто не видит.

Комсомольское собрание

Школьный зал наполнялся детьми. Девочки предъявляли регистраторам и дежурным у дверей свои комсомольские билеты и чинно проходили в зал. Вторая смена уже начала заниматься, и в коридорах было пустынно.

Константин Семенович сидел в учительской и, прислушиваясь к доносившемуся гулу голосов, смотрел на медленно жующую Марину Леопольдовну. Такой «обед» не редкость для сильно загруженных учителей, особенно живущих далеко от школы.

Марина Леопольдовна проглотила последний кусок бутерброда и взглянула на часы.

— Константин Семенович, долго нас задержат сегодня? — спросила она.

— Я думаю, часов до семи, — ответил он, поднимаясь. — Марина Леопольдовна, у меня к вам есть вопрос… Что вы можете сказать о Наташе Поспеловой и Вере Булановой из восьмого «Б» класса? Вы их помните?

— Конечно, помню… А вас с какой стороны они интересуют?

— Со всех сторон.

Марина Леопольдовна задумалась. Обеих девочек она знала сравнительно недавно.

— Что я могу сказать? — медленно повторила она. — Обыкновенные девочки. Вера Буланова способная, бойкая, очень прямая, невоздержанная на язык… Наташа Поспелова — та более уравновешенная, любознательная, пытливая. В общем, девочки хорошие…

Вошла одетая Анна Васильевна.

— А вы и домой не ходили? — спросила она, торопливо снимая шубу.

— Вот Анна Васильевна их больше знает, — сказала Марина Леопольдовна и, не дожидаясь с ее стороны вопроса, пояснила: — Мы говорили о Поспеловой и Булановой из восьмого «Б».

— А что? — насторожилась Анна Васильевна.

— Константин Семенович спрашивал о них.

— А-а! — протянула учительница истории, и в глазах ее появилось какое-то новое выражение. — Что же вы сказали?

— Сказала свое личное мнение… Девочки хорошие, способные. Во всяком случае, мне жаловаться не приходится.

— Не спорю. У меня тоже нет повода для жалобы. Лично я люблю таких беспокойных девчонок… А что случилось, Константин Семенович? Набедокурили?

— Нет, ничего. Сегодня был один разговор, и вот я поинтересовался.

— Но вы же сами занимаетесь в восьмом «Б».

— Да, но мне хотелось узнать мнение и других… знающих девочек давно.

— По-нят-но, — раздельно произнесла Анна Васильевна. — А вы уже в зал?

— Да, — ответил Константин Семенович и вышел из учительской.

Медленным шагом прошел он по коридору и остановился в дверях заполненного комсомолками зала.

— Константин Семенович! — раздался сзади просящий голос. — Они меня не пускают. Скажите им…

Оглянувшись, он увидел ученицу восьмого «А» класса.

— Что сказать?

— Они меня не пускают, — пожаловалась та, кивнув головой на дежурных. — Я забыла дома билет.

— Вы забыли, а я при чем?

— Скажите, чтобы они меня пустили. Я же комсомолка.

— Плохая вы комсомолка, Суханова, — строго сказал Константин Семенович, вспомнив фамилию девочки. — Сами устанавливаете правила и сами же хотите их нарушать… Да еще и меня толкаете на этот путь. Какое же я имею право тут приказывать? Дежурные меня не послушают… И правильно сделают, если не послушают.

— Вы же секретарь, Константин Семенович…

— Ну так что! Есть правила, и этим правилам должны подчиняться все. В том числе и я. С этими словами он прошел вперед.

— Что! Получила? — радостно сказала дежурная. — Иди, пока не поздно, за билетом. Все равно не пущу. Пускай хоть Наталья Захаровна приказывает.

— Ну да… уж и Наталья Захаровна!

— А вот увидишь! Правило так правило. Слышала, что сказал Константин Семенович?

В этот момент в коридоре появилась запыхавшаяся от быстрой ходьбы Тамара.

— Я не опоздала? — спросила она, приближаясь к двери.

— Тамарочка! — обрадовалась Суханова, загораживая ей дорогу. — Я тебя очень прошу! Скажи им, чтобы они меня пустили. Они тебя послушают.

Узнав, в чем дело, Тамара возмутилась: бездушные чиновники!

— Сейчас уладим, — успокоила она Суханову. Тамара ни на минуту не сомневалась в том, что ее послушают. В школе она известна и популярна, как никто другой. Многие девочки стараются ей подражать. Совсем недавно, после выпуска юбилейной стенгазеты, слава ее поднялась еще выше.

— Девочки! В чем дело? — обратилась она к дежурным и, не дожидаясь ответа, небрежно бросила: — Пропустите ее!

— А ты, Тамара, пожалуйста, не лезь не в свое дело! Все должны подчиняться правилам! — твердо сказала сидевшая за столиком дежурная. — Предъявляй свой билет и иди. Скоро начнут.

Это было неожиданно, обидно, и Тамара решила добиться своего.

— Что значит — не мое дело! Вы разводите бюрократизм, а я должна молчать. Какие вы после этого комсомолки!

— Бюрократизм! — вспылила одна из дежурных. — Подцепила словечко и суешь его куда надо и не надо…

— Уж не ты ли меня будешь учить?! Сейчас пойду к Мельниковой, и все равно она даст команду…

— Девочки, не слушайте ее, — перебила Тамару вторая дежурная. — Никакой команды Мельникова не даст. Константин Семенович и то не стал вмешиваться.

Упоминание имени Константина Семеновича заставило Тамару насторожиться.

— А при чем тут Константин Семенович? — спросила она.

— Я просила Константина Семеновича, — простодушно пояснила Суханова. — А он сказал, что не может вмешиваться, что дежурные его не послушают…

Тамара нахмурила брови и шагнула к двери.

— Предъяви свой билет! — остановила ее дежурная. Тамара машинально сунула руку в карман, но сейчас же вспомнила, что билет остался дома. Она вообще не имела привычки носить его с собой. Взглянув на дежурных, Тамара поняла, что доказывать им что-нибудь или просить бесполезно. Сделав энергичный жест Сухановой, она повернулась и направилась к лестнице, бросив на ходу:

— Идем со мной!

Они молча спустились вниз, молча оделись и вышли на улицу.

— Ну, вот что, милое дитя! Надеюсь, ты знаешь теперь, что нужно делать? — спросила Тамара.

— А что?

— Бегом домой, за билетом! Понятно? Бегом, без отдыха, стометровкой, — сказала она и, оставив девочку с открытым от удивления ртом, со всех ног помчалась к дому.

Марина Леопольдовна была необычайно любопытна. Вопрос Константина Семеновича не мог быть случайным, и за ним стояло что-то такое, чего она не знала, и поэтому сразу после его ухода она обратилась к преподавательнице истории:

— Анна Васильевна, что случилось с Поспеловой и Булановой?

— Об этом я тоже хотела спросить вас.

— Анна Васильевна, я чувствую, что вы что-то знаете, — почти умоляюще сказала Марина Леопольдовна. — Даю вам слово, что это останется между нами.

— Боюсь, что скоро это станет достоянием всей школы, если не больше, — с усмешкой заметила Анна Васильевна.

— Тем более… А что именно?

Анна Васильевна пересела на диван, взглянула на сгоравшую от нетерпения учительницу и сжалилась:

— Я не знаю, почему этими девочками заинтересовался Константин Семенович, и молу только догадываться. Я слышала, что между Булановой и Поспеловой, с одной стороны, и их воспитательницей, с другой, установились ненормальные, будем говорить прямо, нездоровые отношения, — сообщила Анна Васильевна. — Подробности мне неизвестны, но наша уважаемая Лидия Андреевна за что-то не взлюбила этих девчонок и мстит… Между ними идет скрытая, глухая борьба, если, конечно, можно назвать это борьбой. Силы слишком неравные. Думаю, что Константин Семенович услышал об этом и по долгу секретаря партийной организации выясняет.

— И давно это началось?

— С осени.

— Почему же мы до сих пор ничего не знали? Анна Васильевна с удивлением посмотрела на старую учительницу и засмеялась.

— Марина Леопольдовна, что с вами? С каких пор вы стали такой наивной? Да разве Лидия Андреевна допустит, чтобы выносили сор из ее избы! Что вы, что вы! Если мы что-то и знаем, то только в порядке непроверенных слухов, недоказанных сплетен. Можете быть уверены, что придраться к Лидии Андреевне невозможно…

В учительскую вошла преподавательница физкультуры. Услышав последнюю фразу, Валентина Викентьевна утвердительно закивала головой:

— Правильно! Лидия Андреевна — это… как бы сказать… это любимая учительница! — подтвердила она.

— Ну вот, слышали? — спросила Анна Васильевна и расхохоталась.

Марине Леопольдовне было не до смеха. К Лидии Андреевне она относилась безразлично, но ее возмутило непрошеное вмешательство молодой учительницы, ее самоуверенный тон.

— Послушайте, Валя! — начала Марина Леопольдовна. — Вы еще девочка… Да знаете ли вы, каких учителей называют любимыми? Я за всю свою практику могу их по пальцам пересчитать в нашем районе. Никогда не бросайтесь такими словами. Любимый учитель!.. Это не звание, не ученая степень. Затем, второе: советую вам не вмешиваться в разговор, пока не поймете, о чем идет речь… И последнее, о чем я вам хочу сказать… Скромность — это не пережиток капитализма, и напрасно вы подавляете ее в себе!

Нотация нисколько не смутила физкультурницу. Она спокойно слушала Марину Леопольдовну и, когда та замолчала и полезла в карман за платком, с презрительной улыбкой спросила:

— Все?

— Все.

— Благодарю вас за материнскую заботу. Я в ней как раз очень нуждаюсь! — сказала она и, тряхнув головой, вышла из учительской.

Некоторое время Марина Леопольдовна смотрела на дверь, не в силах произнести ни одного слова. На щеках ее медленно выступали красные пятна. Затем она повернулась всем корпусом к Анне Васильевне, которая стояла к ней спиной и с интересом разглядывала что-то за окном.

— Ну вот… ну вот… как это назвать? На каждом совете нам твердят, что мы должны помогать молодым учителям, воспитывать их, поправлять… Вот и помогай… вот и воспитывай… — задыхаясь от возмущения, говорила Марина Леопольдовна. — Ну, что это такое, Анна Васильевна?

— Марина Леопольдовна, вы совершенно напрасно возмущаетесь. Валя — чемпионка по бегу на месте или по чему-то другому… Про нее где-то в газете писали, и поэтому она очень высокого мнения о себе. Где уж ей думать об уважении к старшим!

— Товарищи, пожалуйста, в зал! Сейчас начинаем! — сказала заглянувшая в учительскую Наталья Захаровна.

Появление в зале директора было сигналом к открытию собрания. Это уже становилось какой-то традицией, и Наталья Захаровна приходила всегда в точно назначенное время.

Вдоль боковой стены стояли стулья для учителей. Не успела она сесть на свободное место рядом с Варварой Тимофеевной, как на подмостки поднялась Лена Мельникова, прошла за стол, постучала карандашом по графину и, когда гул прекратился, звонким голосом начала:

— Товарищи! Общее собрание комсомольцев школы имени Ушинского считаю открытым. Для ведения собрания нам нужно избрать председателя и секретаря. У кого есть какие предложения?

Поднялась ученица восьмого «А» класса член комитета комсомола Шура Погорелова.

— Девочки, я предлагаю выбрать председателем Женю Смирнову: она хорошо ведет собрание. А секретарем Вику Коркину из девятого «А» класса!

Других предложений не оказалось, и после голосования Жене пришлось покинуть «тепленькое», как она выразилась, «насиженное местечко» между Светланой и Катей.

— Женя, смелее! — вполголоса сказал ей Константин Семенович, когда она проходила мимо. — Заставьте всех думать и решать, развяжите инициативу у народа.

Женя не могла знать, как развернется собрание, но почувствовала в словах воспитателя, что на нее возложили серьезную ответственность и ждут, что она сделает собрание интересным, значительным. Раньше ей приходилось председательствовать на школьных собраниях, но рядом всегда сидела Наталья Захаровна и в затруднительных случаях приходила на помощь. Сегодня все по-другому. «Без пузырей», — вспомнила Женя Катино выражение, поднимаясь на подмостки.

— Что это вы выдумали! — проворчала она, обращаясь к поджидавшей ее Мельниковой. — Другого председателя не нашли…

— Вот… тут все, — не слушая ее, сказала Лена, перекладывая бумаги на середину стола. Ей предстояло делать доклад, и она волновалась не меньше председателя. — Вот повестка… Начинай, пожалуйста, и дай мне слово для сообщения. Не говори «доклад», а сообщение. Слышишь, Женя?

— Слышу, слышу.

Сбоку деловито устроилась Вика и сразу принялась за протокол.

— А где звонок? — спросила Женя.

— Вот звонок, — сказала Лена, передвигая к ней старинный колокольчик, укрепленный на длинной деревянной рукоятке.

Звонок в руках Жени издавал короткие, отрывистые трели, и она быстро установила в зале тишину.

— Девочки, благодарю вас за доверие! — с достоинством и громко начала она. — Попрошу прекратить все посторонние разговоры. Первый вопрос на повестке собрания — знаменательный день нашей школы. Второй — ненормальное положение с успевающими. Третий — наши студенты. Ну, а четвертый — прием в комсомол. Какие есть возражения, дополнения, поправки? — Она сделала короткую остановку и продолжала: — Нет? Будем считать, что повестка принята. Голосовать, я думаю, не стоит. Ваше молчание принимаю за согласие. Слово для сообщения по первому вопросу имеет Лена Мельникова! — объявила Женя и, повернувшись к ней, тихо прибавила: — Давай, Лена, кроши!

Заведующая школьным отделом райкома комсомола Тоня Зуева сидела среди учениц в первом ряду. Это была среднего роста, с большими серыми глазами, вздернутым носом девушка лет двадцати трех. Светлые волосы ее, заплетенные в косы, были уложены на голове короной. Прическа, так же как и строгое выражение, не шли к миловидному лицу, и она знала об этом, но ей хотелось быть старше, солидней, и она упорно носила прическу и старалась не улыбаться.

С первых слов председателя заведующая отделом школ насторожилась: «Зачем это она благодарит за доверие? Что это за новости? Депутат она, что ли?» Повестка дня вызвала на ее лице еще большее недоумение. «Что это за формулировки? Никакой ясности, — с возмущением думала она. — «Ненормальное положение с успевающими». Что это такое? В чем ненормальность? Можно подумать все, что угодно. «Наши студенты?»… С каких это пор они завели у себя студентов?»

Вытащив из туго набитого портфеля блокнот и авторучку, Зуева сделала какую-то запись.

— Девочки! — начала между тем взволнованно Лена Мельникова. — Сегодня девятнадцатое февраля. Это не простой день для нас, комсомольцев школы имени Ушинского. Многие из вас забыли или даже не знают, что девятнадцатого февраля тысяча восемьсот двадцать четвертого года в городе Туле родился великий русский педагог Константин Дмитриевич Ушинский. Мы, комсомольцы, можем гордиться тем, что нашей школе присвоено его имя. Константин Дмитриевич был замечательным человеком…

Мария Михайловна — преподавательница биологии — слушала доклад и волновалась не меньше Лены. Она руководила девятым «А» классом и знала, как готовилась к этому собранию ее воспитанница. Рассказать об Ушинском просто и увлекательно было очень трудно. Ушинский не герой, в обычном понимании этого слова. В его биографии нет ярких военных подвигов, из ряда вон выходящих событий. Это был ученый с громадным умом, с большими знаниями, с острой наблюдательностью, с чистой душой педагога. Он жил в трудное время и не мог развернуть свой талант во всю широту, но и то, что он сделал для Родины, это очень много. Воспоминания современников Ушинского дали Лене много интересных, запоминающихся примеров.

Женя сидела неподвижно, держа наготове звонок, но содержательный доклад нравился всем, и в зале стояла прочная тишина. Не поворачивая головы, Женя покосилась на учителей.

Наталья Захаровна слушала секретаря комсомола, слегка склонив набок голову. Брови ее были приподняты, а на губах застыла улыбка. На лицах остальных учителей было выражено сосредоточенное внимание.

Но вот Лена закончила доклад и, что называется не переводя дыхания, заговорила о другом:

— Девочки, комитет комсомола считает, что мы должны ежегодно отмечать день рождения Ушинского. Сегодня надо решить… Мы выносим на ваше усмотрение такое предложение… — Она взяла лежащий на столе листок бумаги и начала читать: — «Установить ежегодно для старших классов двадцать восемь премий имени Ушинского за лучшую учебную работу. Работы на соискание этих премий, — продолжала она читать, — выдвигаются преподавателями, премии присуждаются жюри и окончательно утверждаются директором».

— Почему двадцать восемь? — крикнула одна из девочек, и сейчас же из разных концов зала посыпались вопросы:

— За какие работы? По каким предметам?

— Кто может участвовать?

— Кто будет в жюри?

Женя взялась за звонок и встала.

— Тише, девочки! Сначала выслушайте все до конца, а потом задавайте вопросы. Продолжай, Мельникова!

— Сейчас я вам все объясню по порядку, — сказала Лена, подняв руку. — Ну, вот представьте, что идет учебная работа. Обыкновенная, как всегда, как каждый день. В восьмом или в девятом классе по литературе пишут сочинение или письменную работу по математике, или контрольную какую-нибудь… Все написали. Кто на тройку, кто на четверку или на пятерку, как обычно, а какая-нибудь девочка вдруг написала очень хорошо. Пятерку она, конечно, получит, но учительница считает, что пятерки мало, что такая работа стоит больше… Ну и вот… учительница передает эту работу в жюри для премирования. Понимаете?.. Таких работ к девятнадцатому февраля наберется, наверно, немало. Я думаю, что до сотни наберется. И вот лучшим из лучших жюри присудит премию имени Ушинского. Премии, мы думаем, нужно распределить так… По литературе и русскому языку пять премий. По математике — пять. По истории — три. Иностранному языку — три. Биологии — три. Химии — три. Физике — три. Географии — три. Всего получается двадцать восемь.

Лена замолчала. Чтобы предупредить наиболее нетерпеливых и избежать шума, заговорила Женя:

— Прошу соблюдать порядок. У кого есть вопросы, поднимайте руки. Девочки! Не переговаривайтесь там в углу!

Начались вопросы.

— А если раньше у ученицы были средние отметки, она может получить премию?

— Да. Хоть двойки. Отмечаться будут отдельные работы, а не общая успеваемость.

— А что за премия? Значок или что?

— Премировать будем книгами с надписью. Кроме того, в день рождения Ушинского фотографии премированных будут вывешены на особой доске.

Премии устанавливаются для всех?

— Премии устанавливаются только для учениц школы имени Ушинского.

— Нет, я хотела спросить — не только для комсомолок?

— Конечно, для всех.

— А как же младшие классы? Им будет обидно…

— Об этом надо подумать.

— Премироваться будут только письменные работы?

— Да.

Вопросы кончились, и нужно было переходить к обсуждению. Предложение комитета понравилось, и зал гудел, волновался. Женя взялась за звонок. В этот момент к подмосткам подошла Тоня Зуева.

— Товарищ председатель, дайте мне слово, — попросила она.

Женя взглянула на незнакомую девушку и, сделав вид, что не расслышала, повернулась к Лене.

— Кто это такая?

— Это из райкома, Зуева, — тихо ответила Лена. Женя энергично затрясла звонком и, перекрывая гул, громко объявила:

— Внимание, девочки! Начинаем обсуждение. Слово имеет представитель райкома комсомола товарищ Зуева!

Тоня не спеша поднялась, встала возле стола и подождала полной тишины.

— Товарищи! Мы прослушали интересный доклад вашего секретаря, но я должна сказать, что вопрос о премиях до конца не подработан и не согласован с райкомом комсомола. Ставить его на обсуждение собрания преждевременно. Такие премии райком вам не разрешит, потому что они являются, так сказать, замаскированной формой соцсоревнования. А вам известно, что всякое соревнование в учебной работе школ строго запрещено. Странно, что ваш комитет не проконсультировался по этому вопросу с учебной частью школы. Если бы вы установили премии по внешкольной работе, по кружкам, тогда другое дело. Такие премии в практике нашей работы имеют место. Я считаю, что вопрос о премиях нужно снять и приступить к обсуждению доклада.

Слова Зуевой произвели ошеломляющий эффект. Все растерялись.

Довольная произведенным впечатлением, заведующая школьным отделом вернулась на свое место.

Женя растерялась. В полном смятении она поглядывала то на Лену, то на директора, ожидая с их стороны каких-то действий. Но Лена сидела за столом, опустив голову, а Наталья Захаровна, прищурив глаза, с любопытством смотрела на председателя. Воспитателя своего Женя потеряла и не могла разыскать: в этот момент он сидел согнувшись и слушал Иванову.

— Константин Семенович, что это такое? — горячо шептала Катя. — Как она смеет! Кто ее уполномочивал? Я знаю, она и к нашему «Обещанию» так отнеслась. У нее какая-то бумажная душа… чиновника…

— Катя, а что вы мне об этом говорите? Скажите всем, — тихо ответил он.

— Вы думаете, что надо выступить?

— Собрание ваше, и поступайте, как находите нужным. Я бы на вашем месте обязательно выступил.

И Катя решилась. Она резко выпрямилась, замахала рукой и на весь зал крикнула:

— Женя, дай мне.

— Слово предоставляется Ивановой Екатерине! — почти радостно объявила председатель и, хотя стояла полная тишина, позвонила в колокольчик.

Твердым шагом прошла Катя к столу и встала на то же место, где только что стояла представитель райкома.

— Девочки, я не понимаю, какое отношение к соцсоревнованию имеет предложение о премиях имени Ушинского. Никакого тут соревнования нет. Это поощрение хорошей работы! Но я сначала хотела сказать вот что… Товарищ Зуева заявила здесь, что вопрос не согласован с райкомом. Так? А если он не согласован, то значит, у райкома нет еще мнения по этому вопросу. Почему же тогда товарищ Зуева убеждена, что премии нам не разрешат? Кто не разрешит? Райком или товарищ Зуева? Я думаю, что мнение товарища Зуевой нам очень было интересно послушать, но оно для нас совсем не обязательно. И напрасно вы все носы повесили… Теперь о премиях. Я думаю, что предложение комитета очень хорошее. И пускай в нашей школе висят портреты, так сказать, лауреатов премии имени великого русского педагога!

Под дружные аплодисменты Катя вернулась на место, и этот шум поднял в душе Тони Зуевой сумятицу: «С одной стороны, Иванова была права, и я действительно не имела права выступать по этому вопросу от имени райкома и должна была оговориться, что высказываю свое личное мнение. С другой стороны, отступать теперь уже нельзя: поколеблется авторитет представителя райкома». К тому же Зуева считала себя правой и была убеждена, что эта затея с премиями противоречит циркулярам. Вторично выступать она не стала, а подсела к Наталье Захаровне и шепотом начала ей доказывать свою точку зрения.

— Товарищ Зуева, пускай сначала выскажутся девочки, а потом я скажу свое мнение, — мягко остановила ее директор.

Обсуждение доклада началось. Девочки выступали охотно, но все говорили только о премиях и хвалили предложение комитета. Когда Наталья Захаровна увидела, что выступающие начали повторяться, она попросила слова:

— Девочки, мне думается, что вопрос ясен. Предложение нашего комсомольского комитета пришлось по душе всем, в том числе и преподавателям школы. Комсомол — это основа, это костяк школьного коллектива, и очень хорошо, что вы начинаете более активно включаться в учебную работу. На одном из собраний мы, учителя, много говорили о том, что у нас нет общешкольного коллектива. Первичные коллективы, коллективы классов у нас есть. Возьмите девятый «А», десятый, восьмой «А». Там хорошие, дружные коллективы, а общешкольного коллектива нет. В этом виноват в какой-то степени и комсомол. Я вижу на некоторых лицах удивление. Вероятно, некоторые из вас думают так: «Как это у нас нет коллектива?»… Не будем спорить. Мы коллектив, но не тот, о котором я говорю. В хорошем, действующем, растущем коллективе подавляющее большинство людей чувствует свою зависимость друг от друга, подчиняет свои интересы общим интересам. Так ли обстоит дело у нас? Не будем себя обманывать… Мы еще очень далеки от совершенства, и нам нужно много поработать, чтобы найти путь к созданию хорошего общешкольного коллектива. Учтите, девочки, что одного желания здесь мало. Приказом, постановлением коллектива не построишь, словами тоже. Коллектив должен действовать, за что-то бороться, что-то решать, куда-то стремиться, чего-то добиваться. День Ушинского и премии его имени… Это вы придумали неплохо. Что касается жюри, то я предлагаю ввести в состав его комсоргов всех старших классов, секретаря комитета и преподавателей, которые выдвигали работы…

Предложение директора о жюри было принято единогласно.

— Слово по второму вопросу имеет Погорелова Шура! — объявила председатель.

Пришла очередь волноваться Марфе Игнатьевне. Она руководила восьмым «А» классом второй год. Несмотря на то, что Наталья Захаровна отметила дружный коллектив ее класса, учительнице казалось, что сделано еще слишком мало, чтобы об этом говорить. Марфа Игнатьевна считалась в школе одной из самых молчаливых, строгих, требовательных, но справедливых преподавательниц. Школьницы ее побаивались и уважали.

— Девочки! — начала Шура свое сообщение. — Комитет комсомола поручил мне выяснить вот что… У нас в школе есть успевающие ученицы и отстающие. Одни учатся на пятерки, а другие — на двойки. И вот получается, что преподаватели очень много занимаются двоечниками и у них не остается времени для пятерочников. Разве это правильно? Мы считаем, что нет. Это совсем неправильно. Пятерочницы — это такие девочки, которые хотят учиться и любят учиться, а на них мало обращают внимания. Что же получается? Ведь большинство двоечников лодыри, и вот, извольте радоваться, с ними нянчатся, а на пятерочников и внимания не обращают. С таким положением комсомол не имеет права мириться. По поручению комитета, я говорила с учителями, с комсоргами и со старостами. Среди двоечников есть девочки, которым трудно: у них не хватает способностей, но таких совсем мало. Есть девочки, у которых дома плохие условия для занятий. И есть, которые просто лодыри, избалованные дома всякими бабушками… Ну, вы и сами знаете. Я даже могу фамилии назвать. Я составила список всех двоечников в старших классах…

В зале началось веселое оживление, и Шура взялась за список.

— Список потом… не читай сейчас, — остановила ее шепотом Женя.

— Ну хорошо. Список я пока не буду читать, — вслух согласилась Шура. — Значит, получается так. До тех пор, пока пятерочницы сами не позаботятся о себе, учителя будут вынуждены возиться с двоечниками.

— Как позаботятся? — раздался голос в зале.

— Как позаботятся? — переспросила Шура. — Очень просто. Пускай возьмут на себя заботу о двоечниках, и тогда учителя будут заниматься со всеми. Вот возьмите пример с десятого класса….

— Там всего пятнадцать девочек…

— Правильно, но все-таки их опыт можно использовать. Они борются даже с тройками…

— Это неправильно! — выкрикнула одна из девятиклассниц. — Тройка — переходная отметка!

— Девочки, тише! — остановила их Женя. — Не переговаривайтесь! Я всем дам слово. Шура, продолжай!

— Хорошо, я немного еще продолжу. Девочки, в общем, получается такая картина. Надо попросить Наталью Захаровну выделить одну или две комнаты для домашних занятий после уроков. Это для тех девочек, которым дома мешают заниматься. Избалованных лодырей надо взять в переплет. Прорабатывать как следует на собрании, в газетах, и покрепче… А главное, надо следить за ними и не отступаться. А с теми девочками, которые стараются, но им трудно, надо как-то по-другому… Приведу такой пример… Марфа Игнатьевна привлекла Нину Шарину и Аню Алексееву из десятого класса, и они взяли шефство над Мартьяновой и Фоминой из нашего класса. Результаты получились очень хорошие. Марфа Игнатьевна считает, что когда шефствуют старшие над младшими, то получается гораздо лучше, но можно, конечно, и одноклассницам поручать. Могу привести несколько таких примеров… Не надо приводить? — спросила она, услышав в зале возглас «понятно!» — Ну, хорошо… Константин Семенович говорил, что большинство успевающих — комсомолки, и если мы захотим, то можем освободить учителей от этой заботы о двоечниках. И тогда преподаватели обратят гораздо больше внимания на лучших. Ведь правда, девочки?..

Василиса Антоновна слушала учениц с чувством глубокого удовлетворения. Оказалось, что недавний теоретический спор в учительской не был забыт. И по всему было видно, что комсомол взялся за это дело всерьез. Выступали главным образом отличницы, приводили примеры, вносили различные предложения, давали обещания. «Если этот порыв выльется в какие-то организационные формы, — думала преподавательница математики, — и воспитатели, классов сумеют правильно руководить шефством успевающих над отстающими, хотя бы первое время, пока это не превратится в привычку, то проблема будет решена». Ведь на каждом педсовете, на всех учительских совещаниях больше всего говорится о двоечниках. В конце каждой четверти, а в особенности в конце учебного года, Все двоечники чувствуют себя «героями». С ними возятся учителя, подруги, родители. Их уговаривают, упрашивают, с ними специально занимаются. И не случайно многие из выступавших комсомолок возмущались этим ненормальным положением.

— Наталья Захаровна, — обращаясь к директору, говорила одна из учениц, — у нас есть две… вы их знаете: Сазонова и Глушко. Мы с ними третий год всем классом мучаемся. И учителя мучаются. За уши из класса в класс перетаскиваем. А зачем? Вы думаете, что будет кому-нибудь польза, если они окончат школу? Нисколько! Мы недавно обсуждали этот вопрос в классе. Жалко на них время тратить. И хоть бы они были благодарны, а то ведь прямо издеваются. Они же прекрасно понимают, что если получат много двоек, то общая успеваемость по школе снизится и всем будет неприятно…

Наталья Захаровна слушала эти горькие слова, но ничем, кроме сочувственной улыбки, ответить не могла. Что ей делать? С нее требуют, и она должна подчиняться. Сазонова и Глушко — не единственные. Она вспомнила, что недавно на совете воспитателей эти же мысли тревожили учителей. Ее упрекали в том, что школа уделяет слишком много внимания обучению и слишком мало занимается вопросами воспитания. Такой разрыв уже дает видимые осложнения. Говорили о том, что невежественных в педагогике людей, оторванных от жизни и равнодушных чиновников, это положение мало беспокоит. Они заботятся лишь о внешней стороне просвещения. Воспитание нравственных качеств — воли, характера — не поддается никакому учету, а значит, остается на совести классных руководителей…

Размышления Натальи Захаровны были прерваны звонким голосом Жени.

— Товарищи! Слово предоставляется Константину Семеновичу!

— Уважаемые товарищи! Комсомольская организация школы поставила на обсуждение очень серьезный вопрос, имеющий для всех нас громадное значение, — начал Константин Семенович. — И поставила она его правильно. Действительно, если подумать, с какой стати учителя так много нянчатся с лентяями, с недобросовестными учениками? Мы обязаны работать со всеми и каждому ученику уделять внимание. Это наш долг, и все это понимают, но на деле получается другое. Драгоценное время и усилия преподавателей тратятся на худших, а значит, худшие тянут всю школу назад. И правильно здесь выступали, справедливо негодовали. Нельзя мириться с таким положением. Школа может и должна двигаться быстрей, работать лучше. Погорелова очень добросовестно отнеслась к поручению комитета, собрала ценный материал и глубоко изучила этот вопрос. Она даже составила списки. Я согласен с ней и в том, что все отстающие делятся на три категории: на лодырей, на тех, у кого нет условий для нормальных занятий, и на тех, кому трудно. Сначала о лодырях. Некоторые из выступавших возмущались поведением лодырей, и в их словах прозвучала такая мысль: «Зачем нам возиться с ними? Не хотят и не надо. Выгнать их, и дело с концом». Правильный ли это вывод? Конечно, нет. Наталья Захаровна говорила вам о коллективе. Скажу немного и я. Сила коллектива заключается в общей заинтересованности судьбой каждого. Коллектив не даст никого в обиду, но он и потребует от каждого работы в полную силу своих способностей. Другой вопрос, что нянчиться с лодырями не нужно, а следует воздействовать как-то иначе. Но как? Об этом думайте и решайте в каждом отдельном случае, потому что причины отставания бывают разные. Имейте в виду, что, воспитывая других, мы тем самым воспитываем и себя. Выступающие по этому вопросу приводили примеры и внесли много ценных предложений. Мне хочется еще сказать о троечницах. Почему-то здесь говорили о пятерочницах, о двоечницах, а о троечницах, о средних ученицах, даже не упоминали. Я не сомневаюсь, что если комсомол захочет и по-настоящему возьмется за дело, то с двоечниками мы справимся легко. Но в этом ли заключается задача? Мне кажется, что не только в этом. Десятый класс в своем «Обещании» поставил вопрос так: «Тройка — серость! С тройками надо бороться». Правильна ли такая постановка вопроса? Кто-то из вас сказал, что тройка — переходная отметка и что здесь нет ничего страшного. Я с этой ученицей не согласен. Нельзя мириться с тройками, товарищи. Все вы можете учиться на четверки и пятерки и не снижайте к себе требований. Не привыкайте к тройке. Между тройкой и двойкой разница очень небольшая. И не забывайте: от тройки к четверке нужно подниматься, затрачивать усилия, а скатиться под уклон, к двойке, очень легко, не нужно никаких усилий…

Тоня Зуева сидела с плотно сжатыми губами, поминутно склоняясь к блокноту. Ей приходилось часто бывать на комсомольских собраниях в школах района, но обычно она записывала две-три мысли, а сегодня исписала чуть ли не половину блокнота. Она не могла сразу определить своего отношения к тому, о чем здесь говорилось. Можно ли ставить вопрос о школьном коллективе так, как поставила его директор? Не противоречит ли это имеющимся установкам? Педагогично ли выносить этот вопрос на комсомольское собрание? Не лучше ли обсудить его на закрытом совещании учителей?

Выступления учениц рождали новые записи: «Неясны категории отстающих», «Слишком много о недостатках, воспитывать необходимо на положительных примерах», «Замаскированная критика учителей. Недопустимо…»

Наталья Захаровна несколько раз покосилась на раскрытый блокнот. Она была уверена, что Зуева, как и все остальные, унесет с собрания много ценных мыслей для дальнейшей работы. Сегодня Наталья Захаровна лишний раз могла убедиться в том, как прав Константин Семенович, предоставляя детям разумную самостоятельность и инициативу…

У секретаря райкома

Выступление Зуевой было полной неожиданностью для Лены Мельниковой и сильно огорчило ее. Сама она никогда бы не решилась публично возражать представителю райкома комсомола, да еще в такой резкой форме, как это сделала Катя Иванова. На другой день Лена ждала вызова и неприятного объяснения в райкоме комсомола. Но вызова не было. Не последовало его и через день. Лена начала волноваться. Каждое утро по дороге в школу она мысленно представляла эту встречу, спорила с секретарем райкома Кузнецовым, доказывала и, чем дальше, тем больше убеждалась, что комсомольцы школы, правы. Премии имени Ушинского — это не соревнование, а поощрение, и уж если сравнивать их с чем-нибудь, то сравнивать нужно с похвальными грамотами, благодарностями или даже с медалями. Конечно, она была виновата. Она не согласовала этого вопроса с райкомом. Что же теперь делать? По старой памяти, Мельникова обратилась за советом к Софье Борисовне.

— Это серьезная ошибка, Леночка, — сказала учительница, — школьный комсомол — это низовая организация, и она обязана согласовывать свои действия с райкомом. Это азбучная истина.

Но и после такого ответа убеждение Лены не изменилось.

Прошла неделя: вызова не было, но тревога не покидала Мельникову. В чем дело? Не могла же Зуева изменить свое мнение или промолчать. Томительное ожидание и какая-то неопределенность мешали работать, и Лена решила действовать сама. Необходимо было внести ясность. Будут ли у них премии, или не будут?

В субботу после уроков Лена отправилась в райком к первому секретарю. Кузнецова она встречала много раз, и всегда их разговоры носили дружеский характер. Сейчас ей казалось, что она в нем ошиблась, что он только внешне такой простой, а на самом деле это равнодушный чиновник, оторванный от жизни, целыми днями сидящий в кабинете и бесконечно заседающий. Она пыталась вспомнить выражение его глаз, черты лица, манеру разговора, и в ее воображении вставал зазнавшийся, сухой и даже несколько надменный бюрократ. «Ничего, ничего, поговорим, — подбадривала она себя. — Я не сама это выдумала. Так решило общее собрание. В случае чего, можно и в горком сходить». Готовясь к решительному объяснению, Лена собрала большое количество доводов и фактов, продумала все возможные возражения… Но встреча получилась совсем не такой, как она представляла.

Мельникова, конечно, не знала, что Кузнецов на другой же день после школьного собрания принял Зуеву и выслушал ее сообщение о премиях. Заведующая школьным отделом со всеми подробностями изложила суть конфликта и с возмущением предупредила о возможных последствиях, если райком будет продолжать смотреть сквозь пальцы на подобную «партизанщину». Под «возможными последствиями» она имела в виду авторитет райкома и первого секретаря.

— Послушай, Зуева, — с грустью сказал Кузнецов, когда Тоня закончила доклад. — Ну чего ты полезла выступать? Кто тебя за язык тянул?

— Не могла же я молчать, когда это идет вразрез всей нашей линии.

— Какой линии? Что ты выдумываешь! Школьницы проявили инициативу, загорелись, директор школы не возражает, а ты под ногами путаешься, мешаешь…

— Вот, вот… я так и знала! — обиженно пробормотала заведующая школьным отделом.

— А если знала, незачем было и выступать. Откуда у тебя такие замашки? Кто тебя этому учил? — уже с досадой сказал секретарь. — Скажите пожалуйста, какой ретивый администратор!

На этом разговор был окончен, и все возражения Зуевой повисли в воздухе, как дым в тихую пасмурную погоду.

Кузнецов знал, что близкие подруги называют Лену Мельникову Елкой, и, когда она пришла к нему раскрасневшаяся от мороза и смущения, поднялся к ней навстречу.

— А-а! Товарищ Елка! — приветливо поздоровался он. — Это хорошо, что ты зашла. Я сам собирался к вам понаведаться, да все дела не пускали. Говорят, вы там бурную деятельность развернули! Молодцы!.. Зуева рассказывала, что вы установили премии за лучшие учебные работы. Интересное дело! Да, да… Мы уже говорили с ней. Очень ценное начинание…

Меньше всего Лена ожидала такой встречи. В первый момент она растерялась, хотя на душе сразу просветлело и стало стыдно за свои невеселые мысли. Как она могла подозревать, что райком будет ставить какие-то палки в колеса и вместо сочувствия она встретит здесь что-то вроде нагоняя или строгого выговора!

— Садись и рассказывай, товарищ Елка, — полушутливо продолжал первый секретарь. — С премиями — это чело дальнейшего будущего, а вот насчет второго вопроса мне не все ясно…

Лена посмотрела в открытое лицо секретаря, встретила внимательный, улыбающийся, умный взгляд серых глаз и смутилась еще больше. «Откуда он знает, что папа зовет меня Елкой? — подумала она. — «Товарищ Елка!» Вот новости!» Она не знала, как ей поступить. Если такое обращение роняет ее достоинство, то следует немного обидеться и дать ему понять, что это ей не нравится. С другой стороны, что тут обидного? Ведь он не смеется над ней, а просто так, по-товарищески. И Лена решила не обижаться. Она рассказала о постановлении собрания по второму вопросу. Комсомол решил беспощадно взяться за лодырей, помогать отстающим и повысить общую успеваемость. Формы работы различные: шефство старшего класса над младшим; индивидуальное шефство; воздействие на родителей через комсомольские организации на производстве, где они работают, и многое другое, в зависимости от причин неуспеваемости.

Кузнецов слушал внимательно, кивал головой и иногда вставлял ободряющие словечки: «Хорошо… верно… что толково». И, когда она закончила, серьезно сказал:

— Все это хорошо… Но вот о чем не забывай, Лена. О коммунистическом воспитании. Мы много заботимся об ученье, об успеваемости, а с душой человека возиться нам некогда. Учится, скажем, индивидуум на пятерки, и мы успокаиваемся. А мне думается, что это не совсем так… Ученье-то ведь — это могучее средство воспитания нового человека, а не самоцель. Ведь и в самом деле, если подумать: зачем нам дельный инженер, если он в душе подлец и эгоист? Все равно такому не работать. Обязательно свихнется. Эгоисты — это очень ненадежные люди в нашем обществе. «Болото» и «шпана», как называли их у Макаренко. А нам нужен актив. Как можно больше актива. Ты согласна с этим?

— Да.

— Вот… Значит, надо воспитывать людей. Создавать новый характер с высокими нравственными показателями. Можно так выразиться? — спросил он и, видя, что Лена вспыхнула, не зная, что ответить, продолжал: — Неважно. Главное, чтобы ты поняла. А как создавать характер? Меньше всего словами… усладительными речами. Есть у нас такой грешок: много говорим и думаем, что в этом и заключается воспитательная работа. Действовать надо больше. Помнишь, как Ленин говорил на третьем съезде комсомола: «Воспитание коммунистической молодежи должно состоять не в том, что ей подносят всякие усладительные речи и правила о нравственности. Не в этом состоит воспитание». Поняла? Мотай на ус!

Заговорив о воспитании, Кузнецов сразу загорелся, вышел на середину кабинета, словно за столом ему было тесно, не хватало места для широких жестов. Он говорил, точно на трибуне, — громко, отчетливо, не думая о том, что слушает его всего лишь одна школьница.

— Последнее время я много ломал голову над этим вопросом… И не только школа. Частенько, понимаешь, и в других областях такие «усладительные» речи подносят. В литературе, в театре, в кино… А в чем дело? Почему это так? Не понимают, что ли, работники… будем говорить, культурного фронта, что они вразрез с ленинским учением действуют? Иногда не понимают, а иногда понимают, да не знают, как по-иному работать. А бывает, что и знают, да лень. Воспитать и добиться каких-то результатов — дело сложное, беспокойное. Драться, бороться надо! Возьмем для примера чувство ответственности. Ты, конечно, понимаешь, что человек, не имеющий такого чувства, живущий лично для себя — это не комсомолец и даже, скажем прямо, не ахти какой советский гражданин. А как воспитывать это чувство? Как?.. Сложное дело, хлопотливое. Тут поломаешь голову… А не проще ли прочитать пару лекций, а в отчете написать, что, дескать, ваша директива, товарищи, выполнена и чувство ответственности на нашем участке воспитано… Понимаешь? Никто же не будет проверять — воспитано оно или не воспитано. Невозможно теоретически это проверить. Вот и получается иногда, что безответственные люди ответственность воспитывают.

Кузнецов взглянул на Лену и, встретив ее сосредоточенный взгляд, продолжал:

— Вот вы столкнули пятерочнице двоечницами… Это правильно! Они ведь не только уроки учить будут, а иной раз между уроками чем-нибудь и другим займутся… Пускай друг на друга поближе посмотрят, познакомятся. А если и поцарапаются, тоже не страшно. Кроме пользы ничего не будет. Как бы это тебе сказать по-пе-да-го-гич-ней… — раздельно произнес он. — Воспитывая других, они и сами будут воспитываться… Связаться с комсомольскими организациями на производстве — это вы совсем что-то новое придумали. Из этого может получиться толк. Ты меня держи в курсе. В случае чего, райком поможет… Ну, скажем, так. Дочка инженера или мастера… Папаша не желает на нее воздействовать или она ему очки втирает. Ну, а он любит свою дочку и верит. Все неправы, одна дочка права. Это бывает! Ну, а что может сделать с родителем комсомол на производстве?.. Да он с ребятами не пожелает и разговаривать. Это надо умненько, с хитрецой. Через печать, через директора или парторганизацию… Ты мне обязательно скажи, когда такой случай будет… Между прочим, хороших родителей тоже надо как-то отмечать. Пускай другие на их примере учатся.

Последнее предложение, видимо, очень заинтересовало Кузнецова. Связь школы с производством, живая, конкретная, обещала много интересного и ценного. Кузнецов был творческим человеком и не мог удовлетворяться спокойными, готовыми и часто устаревшими формами работы.

Секретарь говорил с Леной, как со взрослой, как с равной, сознающей свою ответственность, и от этого она выросла на целую голову в своих собственных глазах. Возвращаясь домой, она вдруг вспомнила о Зуевой и рассмеялась: «Ну как это я могла подумать, что Кузнецов послушает ее!»

Вера Гавриловна

Суббота — единственный свободный вечер недели. И не только у школьников, но и у преподавателей. В субботу можно сходить в театр, прочитать отложенную книгу, произвести генеральную уборку в комнате, встретиться со знакомыми. Субботой дорожили все, и, несмотря на это, Наталья Захаровна назначила очередной педсовет в субботу. Слишком большое значение придавала она этому совещанию и хотела, чтобы никто с тревогой не поглядывал на часы и не думал о завтрашних уроках.

Ровно без одной минуты до назначенного часа она пришла в учительскую, встала за председательским местом в конце стола, подождала, пока все рассядутся, успокоятся, и, окинув взглядом недовольные лица собравшихся учителей, начала:

— Товарищи, сегодня нам предстоит принять важные решения, имеющие большое значение для дальнейшей работы, и поэтому пришлось пожертвовать субботой. Я не думаю, что среди нас найдется человек, который был бы вполне доволен постановкой воспитательной работы в нашей школе. Это была бы ложь, самообольщение. Вопрос о воспитательной работе мы обсуждали на партийном собрании, и выяснилось, что учительский коллектив не имеет единой педагогической точки зрения. Нельзя с этим больше мириться, товарищи. Сергей Миронович Киров говорил, что «вопрос о школе — это вопрос о нашем дальнейшем движении вперед». Устами Кирова говорила партия, и мы должны понять, глубоко почувствовать нашу ответственность перед народом и сделать все возможное, чтобы поднять школу на тот уровень, который от нас требуют. Я предвижу ваши возражения… Три беды мешают нам работать. Первая беда — это две смены. Да. Сейчас положение создалось такое, что школа комплектуется не по принципу педагогической целесообразности, а по принципу «сколько втиснем». Вторая беда — перегруженность учителей. Да, я знаю, что вам трудно. Не всегда есть время даже на чтение специальной литературы, не говоря уж о новинках художественной литературы. И, наконец, третья беда — плохие жилищно-бытовые условия некоторых учеников. Да, многие дети не могут нормально заниматься; есть безнадзорные, и нам при школе нужен интернат. Все это верно, но это не значит, что мы должны сидеть сложа руки и ждать, когда нам создадут условия для работы. Все мы понимаем, что правительство знает о наших нуждах и принимает меры. Учебные программы будут разгружены, школам дадут новые здания, а жилищное строительство разворачивается… Вы это и сами видите. Но есть у нас и другие трудности, которые мы даже не всегда осознаем. И чем скорее некоторые из наших педагогов пересмотрят свои теоретические воззрения на воспитательную работу, чем скорее отрешатся от методов буржуазной педагогики, тем быстрее мы будем двигаться вперед.

Последняя фраза заставила многих с недоумением переглянуться, и это не ускользнуло от внимания директора.

— Не бойтесь, пожалуйста, слов и не пугайтесь резких формулировок, если за ними стоит правда. Достижений школы никто не отнимет, а с недостатками мы обязаны бороться решительно и непримиримо. Один из наших педагогов как-то сказал, что есть люди, которые строят коммунизм, но есть и такие, которые делают только вид, что его строят. Все, кто замазывает и скрывает ошибки и недостатки, безразлично под какими предлогами, те как раз и делают вид, что строят коммунизм… Возвращаюсь к прерванной мысли. Вам не нужно доказывать, что только правильное сочетание вопросов воспитания и обучения может дать желательные результаты. А правильно ли мы их сочетаем? Нет, товарищи! Все наше внимание обращено на обучение, на процент успеваемости, а в методах воспитания у нас разброд, разноголосица. Вполне справедливо упрекали нас на комсомольском собрании ученицы. Они делали это деликатно, не называя фамилий, говорили о недостатках своей работы, но критика их была направлена в наш адрес. И это происходит потому, что у нас нет педагогической ясности в вопросах воспитания, а значит, нет и единства требований, методов… Методкабинет превратился в склад учебных пособий и никакой, в сущности, работы не ведет, а мы смотрим на это сквозь пальцы. Все вы понимаете, что от правильной постановки воспитательской работы зависит и успеваемость. Я призываю вас поговорить сегодня так же, как мы говорили на партийном собрании. Без всякой оглядки, прямо, невзирая на лица, по-большевистски принципиально. В течение этого года мы наметили несколько докладов, чтобы договориться и найти единую линию. Сейчас мы послушаем доклад Марии Михайловны на тему: «Опыт работы с первичным коллективом». Пожалуйста, Мария Михайловна!

Не успела докладчик сказать и двух слов, как дверь скрипнула и в учительскую тихо вошла преподавательница физкультуры.

— Одну минуту… — прервала Наталья Захаровна докладчика. — Валентина Викентьевна, почему вы опоздали?

Физкультурница с удивлением посмотрела на директора, тряхнула головой и, сильно покраснев, встала.

— Я опоздала из-за трамвая… Долго не было трамвая, Наталья Захаровна, — пробормотала она. — Прошу меня извинить…

— Я здесь ни при чем! Ваше опоздание — это неуважение ко всем собравшимся. Ставлю вопрос на голосование. Считают ли товарищи причину опоздания уважительной и разрешают ли Валентине Викентьевне присутствовать на собрании? — сказала она, обращаясь к учителям.

Нечего и говорить, что педсовет единогласно разрешил опоздавшей присутствовать, но эти две-три минуты она запомнила на всю жизнь.

— Валя, имейте в виду, это штучки Горюнова, — шепнула ей Лидия Андреевна, когда пунцовая от стыда девушка села рядом с ней. — Он помешан на коллективном воспитании и хочет нас перевоспитывать. А она у него на поводу.

От волнения Валя плохо понимала, о чем шепчет Орешкина и почему на лицах других дрожит снисходительная улыбка. Все они представили себя на месте смущенной физкультурницы и были рады, что не опоздали сами.

Не успела Валя прийти в себя от смущения, как в дверях появилась Вера Гавриловна, уважаемая, с многолетним стажем преподавательница географии, а следом за ней Софья Борисовна. Обе вошли как можно тише и хотели незаметно сесть на ближайшие свободные стулья. Все с любопытством смотрели на директора и ждали, как она поступит в этом случае. Неужели она не посчитается с авторитетом и самолюбием таких учительниц?

И снова Наталья Захаровна остановила докладчика, предложила опоздавшим сообщить собранию о причинах опоздания и хотела поставить вопрос на голосование, но Орешкина не выдержала и попросила слова.

— Наталья Захаровна! — с возмущением сказала она. — Я не понимаю, что значит подобное отношение к старым учителям! Неужели недостаточно Валентины Викентьевны? Ну, она… это хоть понятно… Она молодая, неопытная. Но зачем же так унижать Веру Гавриловну и Софью Борисовну?

— О каком унижении вы говорите? — холодно спросила Наталья Захаровна заступницу. — Во-первых, я не вижу разницы между поступком молодой и старой учительницы, и делать какое-то исключение было бы с нашей стороны вопиющей несправедливостью. Что касается унижения, то это понятие здесь не подходит, Лидия Андреевна. Унизить кого-нибудь может только один человек. Коллектив не унижает. Коллектив может требовать, наказывать или даже изгнать, но унизить коллектив не может, — спокойно возразила Наталья Захаровна. — Было бы правильнее сказать, что опоздавшие хотели нас унизить, потому что опоздание без исключительных причин — признак наплевательского отношения к собранию. Но это, конечно, не так… Унизить они нас не хотели. Здесь нужно говорить о другом. О личном примере учителя! Как же мы можем требовать точности от учениц, когда сами позволяем себе такую расхлябанность. Ставлю вопрос на голосование.

Вера Гавриловна, очутившись в положении провинившейся школьницы, стояла перед собранием, не зная, куда деть глаза… «Наплевательское отношение», «Расхлябанность», «Унижение» — все эти слова, как и сам факт голосования, больно задели самолюбие старой учительницы, но доклад Марии Михайловны и развернувшееся затем обсуждение заглушили личную обиду и сильно ее взволновали.

Вера Гавриловна давно заметила, что с приходом Константина Семеновича в школу учительский коллектив раскололся на три группы. Одна группа, во главе с новым секретарем и директором, думала о каких-то преобразованиях воспитательской работы, говорила о Макаренко, о единстве цели и требований и что-то предпринимала в этом направлении. Другая, совсем немногочисленная, группа — несогласные и недовольные тем, что затевалось. К этой группе Вера Гавриловна причисляла Софью Борисовну, Лидию Андреевну, физкультурницу Валю и еще двух-трех учительниц. Все они отстаивали существующее положение в школе и открыто выступали против, как они говорили, «необоснованных экспериментов». К третьей группе относились все остальные, не примыкавшие ни к первой, ни ко второй.

Они прислушивались, присматривались и выжидали, во что выльется борьба между первыми двумя группами. К этой группе, до сегодняшнего дня, Вера Гавриловна причисляла и себя.

В этом году Вере Гавриловне пришлось принять пятый «Б» класс. Это был коллектив девочек, объединенный какими-то интересами, живой, действующий организм. Как и куда она должна его вести? Чего добиваться? Какие цели, задачи должна она поставить перед собой? Задумывалась ли она над этим? Нет. Все это было продумано и решено много лет назад. За плечами Веры Гавриловны большой опыт, многолетняя практика, и ей незачем размышлять над такими элементарными, как ей казалось, вопросами. Она давно выработала в себе необходимые привычки, приемы. Она была в меру строга и требовательна, умела сдерживаться, и ее невозможно было вывести из себя. Говорила она всегда невозмутимым, ровным голосом, быстро разбиралась в индивидуальных особенностях своих воспитанниц и, если кто-нибудь из них срывался, умела воздействовать и, что называется, «приводить в порядок». Класс ее обычно ничем не блистал, но и от худших был далеко. Незаметный, средний класс, не доставлявший никому хлопот.

И вот сегодня из доклада Марии Михайловны и выступлений других учителей Вера Гавриловна поняла, что она является «классной дамой» или «надзирателем», а все ее методы и приемы есть не что иное, как методы и приемы буржуазной педагогики. Имя Веры Гавриловны на педсовете ни разу не упоминалось, но ей все время казалось, что разговор идет о пятом «Б» классе и все примеры взяты из ее практики.

Выступление Константина Семеновича особенно взволновало педсовет. Он говорил об уважении к личности ученика и доказывал, что основа советского воспитания состоит в том, чтобы предъявлять как можно больше требовательности к человеку, но вместе с тем и как можно больше оказывать уважения ему.

— Уважение чаще всего бывает взаимным, — говорил он. — В чем же выражается уважение со стороны учителя? Прежде всего, в доверии. Если мы хотим, чтобы дети были честны, правдивы, мы должны им верить.

— А если ученица явно врет? — спросила Орешкина.

— Все равно верить! — убежденно ответил Константин Семенович и с улыбкой прибавил: — В обязательном порядке верить. Какого результата вы добиваетесь тем, что не верите? Ну, предположим, что ученица действительно врет и вам легко ее разоблачить. Станет ли она от вашего разоблачения правдивей и поймет ли она, что врать нехорошо? Думаю, что нет. Скорее всего, она сделает вывод, что соврала плохо, и в следующий раз придумает что-нибудь похитрей, «поправдоподобней». Ну, а если вы поверите? Поверите искренне, без всяких расспросов и сомнений… «Хорошо! Я верю тебе. Я уважаю тебя как пионерку или комсомолку, как советскую школьницу. Я знаю, что и ты уважаешь меня». Как вы думаете, товарищи, что произойдет в душе этой лгуньи? Произойдет какой-нибудь сдвиг? Конечно, произойдет. А если он произойдет не сразу, то этому поможет коллектив. Ведь он несет за нее ответственность. Всем будет стыдно за эту ненужную, чаще всего просто трусливую или механическую, по привычке, ложь… Товарищи, я не призываю вас прекратить борьбу с ложью. Ни в коем случае! Мы должны продумать и создать такую систему, при которой у детей не было бы этой необходимости лгать и чтобы они видели, что солгать безнаказанно немыслимо. Все равно правду узнают. Я убежден, что честность, правдивость, чувство, ответственности и долга, о которых говорила Мария Михайловна, воспитать недоверием, бесконечным назойливым контролем немыслимо. Зачем я буду говорить правду, если каждое мое слово берут под сомнение? Зачем я буду честным, если за каждым моим шагом следят? Наоборот. Ребенок постарается оставить нас в дураках. Он будет врать, а вы и не узнаете.

Выступление Константина Семеновича Вера Гавриловна слушала с исключительным вниманием. Высказанные им положения были на редкость смелы и необычны.

— Давайте решим сегодня — верить детям! — говорил он с теплой улыбкой. — Разве мы не имеем этого права? Будем строить нашу работу на доверии. Постановим сегодня, и это будет законом для всех…

Последние слова вызвали веселое оживление. Когда, гул голосов затих, Наталья Захаровна прочитала подготовленное раньше предложение «О правах учеников школы имени Ушинского». Положение о дежурных никого не смутило. Дежурные имеют право требовать от непослушной ученицы дневник, передавать его классному руководителю; и тот обязан записать туда замечание без всякого обсуждения. Если дежурный говорит, — значит, он говорит правду. Пять замечаний в дневнике дают основание педсовету сбавлять отметку по поведению. После второго урока к директору собираются рапорта всех дежурных по классам, и в учительской должна быть сводка отсутствующих по школе. Передача дежурства происходит в торжественной обстановке. Все это хорошо. Но дать право ученику перед началом урока заявить, что он по уважительной причине не подготовил домашнее задание, и на основании одного такого заявления не спрашивать его? Это положение вызвало много вопросов и горячий спор.

Вера Гавриловна растерялась. Она очень верила Константину Семеновичу и, глядя на него, проголосовала вместе с большинством, хотя и не была убеждена в том, что педсовет поступил правильно, приняв такое решение. «Послезавтра классные руководители разъяснят ученикам этот «закон», — думала Вера Гавриловна, — и в школе начнется что-то страшное». Что именно произойдет в школе, Вера Гавриловна не знала, но, может быть, Лидия Андреевна права, утверждая, что такой «закон» поощряет лодырей и лгунов, подрывает авторитет преподавателей, ставит их в зависимость от желания или нежелания учениц и, наконец, противоречит всем установкам Министерства просвещения. Это был серьезный, глубокий и принципиальный спор, но группа «новаторов», как их про себя называла Вера Гавриловна, победила.

Педсовет закончился необычно поздно. Последние трамваи, идущие в парк, могли бы подвезти Веру Гавриловну до дому, но она жила недалеко и решила пойти пешком. Нужно было успокоиться, осмыслить и привести в порядок все, о чем сегодня говорилось. Быстро шагая по безлюдному проспекту, она думала о принятом «законе» и ясно представила себе картину ближайшего урока.

Вот она приходит в класс. Ученицы встают. Она говорит: «Садитесь, пожалуйста». Все, за исключением трех или четырех, садятся. «Что скажете?» — обращается она к каждой по очереди. «Вера Гавриловна, я не приготовила урок по уважительной причине»… — И все. Причиной будут интересоваться классный руководитель, ста роста, комсорг… Она же обязана выслушать, безоговорочно поверить и записать в журнале «от», что значит «отказ». После такого отказа учительница уже не имеет права вызвать, ученицу. «Что же все-таки будет?» — думала учительница. Софья Борисовна говорила о том, что когда девочки войдут во вкус, то отказы начнут расти и дойдут до катастрофических размеров. Нет, это, конечно, преувеличение. Если руководители классов сумеют правильно наладить работу, если каждый отказ будет обсуждаться в коллективе, то никакой катастрофы не произойдет, а может быть, действительно получатся неожиданные результаты. «Разве многие преподаватели не поступали так? Разве они не принимали таких отказов до урока? — мысленно доказывала себе Вера Гавриловна и сейчас же возражала: — Да, но это было их личным делом, личным методом каждого учителя. Другой вопрос, когда это станет общим правилом, законом школы».

Чем больше думала Вера Гавриловна о решениях педсовета, тем яснее видела, что школа перестала топтаться на месте, а двинулась вперед и выходит на какой-то простор. Учительский коллектив поставил перед собой интересные задачи, и монотонная, привычная, формальная служба превращается в увлекательную деятельность.

«Нет, это совсем неплохо! — убеждала себя Вера Гавриловна. — На самом деле, мы закисли последнее время. Надо смелей… Макаренко прав. Советская педагогика — действительно самая диалектическая, подвижная, самая сложная и разнообразная наука».

Теперь ей самой захотелось внести что-то новое, полезное в методику школьной работы.

Перейдя Тучков мост, Вера Гавриловна свернула направо. Дом был уже недалеко. Каждый раз, заворачивая к Малому проспекту, она с тревогой разыскивала среди окон третьего этажа свое и ускоряла шаги. Муж Веры Гавриловны болел тяжелой формой стенокардии. Он давно уже оставил работу и по инвалидности вышел на пенсию. Ходить ему было трудно, особенно в зимние месяцы, но он ходил и не расставался с пузырьком нитроглицерина.

Геннадий Родионович открыл дверь и с укором смотрел на жену, пока она снимала пальто и ботики.

— Верочка, а ты имеешь представление о времени? — мягко спросил он, когда она сняла с головы шаль, накинула ее на плечи и молча поцеловала мужа в щеку.

— Имею. Ничего не поделаешь. Педсовет затянулся, а потом я шла пешком… Не сердись.

— Обедать будешь?

Геннадий Родионович не мог сидеть без дела и взял на себя заботу о питании. Готовил ой с увлечением и очень гордился своими кулинарными талантами.

— Я бы немного поела. Прошлась по воздуху, и аппетит появился.

В комнате стоял накрытый на два прибора стол, а возле окна на другом столике электроплитка и три мисочки. Геннадий Родионович включил плитку и поставил разогревать суп. Вера Гавриловна поправила волосы перед зеркалом и села к столу. Она привыкла не вмешиваться в хозяйственные дела мужа, зная, что это ему не нравится.

— Я уже думал, что ты осталась там ночевать! Что же вы решали, Верочка?

— Много чего решали… — с усталой улыбкой ответила учительница. — Решили, например, заниматься коммунистическим воспитанием детей.

— Коммунистическим воспитанием?! — удивился Геннадий Родионович. — Вот тебе и раз… А разве раньше… Чем же вы раньше занимались?

— Раньше мы занимались воспитанием… воспитанием вообще!

— Это неожиданность… — все больше удивляясь, сказал он. — Расскажи подробней, Верочка… Ты недовольна?

— Наоборот… но мне очень грустно… Столько лет работы в школе… И только сегодня сделать такие «открытия». Не то… не то… Называлась я воспитателем, классным руководителем, а по существу была чем-то вроде классной дамы…

— Ну, ты что-то уж очень преувеличиваешь! — сказал Геннадий Родионович и, потрогав мисочку пальцем, снял ее с плитки. — Верочка, хлеб, наверно, подсох. Я имел неосторожность нарезать его раньше… — говорил он, разливая суп по тарелкам.

Глядя на этого бодрого, низенького, полного человека с большой лысиной, никак нельзя было подумать, что он болен неизлечимой болезнью и каждую минуту может умереть. Добрая улыбка на круглом бритом лице, лукавый взгляд из-под нависших густых бровей, мягкий чистый голос сразу располагали к нему людей, и особенно ребятишек. Геннадий Родионович был по профессии бухгалтер. Он всегда говорил, что завидует жене и с удовольствием бы поменялся с ней местами. Педагог он был, по мнению Веры Гавриловны, никакой, и все его педагогические прожекты вызывали у нее только снисходительную улыбку. Геннадий Родионович был сторонником какого-то им придуманного «свободного образования». Он считал, что преподавание предметов по ограниченным программам в школах не нужно. Все занятия должны состоять из ответов. Детская любознательность сама определит круг вопросов и потребует на них ответы. В виде доказательства он приводил бесконечные «а почему?» и «зачем?» малышей.

— Мне, конечно, трудно судить… — усаживаясь за стол, начал он говорить. — Я не совсем понимаю, что значит коммунистическое воспитание, но то, что школа работает как-то не так, это я тебе доказывал много раз… Нет, это хорошо, что вы стали критически относиться к своей работе. И не грустить тебе нужно, а радоваться. Это все Константин Семенович тормошит?

— Не только он… почти все партийцы.

— Ты бы привела когда-нибудь его. Наверно, интересный человек… Помнится, ты к нему иначе относилась.

— Да… Сначала он всем не понравился. Сухой, молчаливый, слишком вежливый… Потом привыкли и разглядели.

— Интересно бы с ним поговорить…

— О свободном образовании?

— Да.

— Поговори, поговори, — шутливо-угрожающим тоном сказала она. — Он на тебе живого места не оставит. С учениками он очень строгий, взыскательный. Ты бы послушал, что он говорил о личном примере учителя! По-моему, он даже пересаливает. — И, подражая Константину Семеновичу, она проговорила: — «Вы не имеете права указать ученице на неряшливость, если сами неряшливы».

— Ну так ведь это он правильно говорит. Пример — великое дело.

— Не спорю, но уж слишком он требователен. Правда, секретарь партийной организации… Геннадий, хватит о школе… Ты сегодня хорошо выглядишь, — с усталой улыбкой сказала Вера Гавриловна.

Борясь со сном, она ласково смотрела на разливавшего чай мужа. Сильная усталость сковывала все ее мысли и движения, но на душе было уже покойно и хорошо.

Весна идет!

Первое марта. Может быть, никто и не вспомнил бы, что сегодня первый день весеннего месяца, если бы сама природа не позаботилась об этом. Безоблачное, бледно-голубое небо, чистый воздух, мягкий ветерок, ярко освещенные солнцем стены верхних этажей и косые зайчики от окон по-весеннему встретили выбегающих на улицу школьников.

Весна идет! Весна идет!

Потемневший от копоти снег можно увидеть везде: в переулках, на крышах домов, в скверах, во дворах, но скоро за него возьмутся по-настоящему. Сгребут и вывезут на машинах за город, сбросят через гранитный парапет Невы или через чугунные решетки набережных Фонтанки и Мойки.

Весна идет! Весна идет!

Она еще будет иногда отступать, еще не раз покроется земля снегом, но с каждым днем весна настойчивее и упорнее начнет выживать зиму отовсюду, пока не победит окончательно.

И тогда развернутся зеленые листочки деревьев, кустарников и запестреют цветы на клумбах…

Вылежав больше месяца в постели, Валя Белова пришла в школу. Она похудела, побледнела, ноги слегка дрожали от слабости, но чувствовала она себя бодро, хотя и неуверенно. Ей казалось, что она впервые пришла в незнакомую школу. С удивлением оглядывалась Валя по сторонам и находила много нового. Вот висит почтовый ящик, и на нем написано: «Хочу все знать». Валя вспомнила, что об этой новинке рассказывала ей Клара. Каждая ученица имеет право задать вопрос в письменном виде на любую тему и опустить записку в ящик. При желании разрешалось даже не подписываться. Ответ будет дан на специальной доске. Если же вопрос задан от имени коллектива класса или если он имеет особое, принципиальное значение, то будет проведена специальная лекция. О премиях имени Ушинского она знала тоже со слов навещавших ее подруг, но, увидев на стене большой плакат, где это постановление и условия были написаны красивыми буквами, она остановилась.

— Это кто? Белова! — услышала она возглас за спиной и, повернувшись, очутилась лицом к лицу с преподавательницей истории.

— Здравствуйте, Анна Васильевна!

— Здравствуй. Ну, как ты себя чувствуешь?

— Хорошо. Вот смотрю… это ведь без меня…

— Да, да! Без тебя многое изменилось. Вот и сегодня вас ждет сюрприз, — с загадочной улыбкой сказала Анна Васильевна. — А с сердцем как? Вылечили?

— Теперь ничего. Врач сказал, что совсем поправлюсь.

— Ну, а как с ученьем… Сильно отстала?

— Вообще-то, наверно, да… но я занималась все время, Анна Васильевна.

— Это мне известно, но одно дело — школа, коллектив, а другое дело — дома, в кровати… Держись, держись, Валя. У тебя теперь есть серьезные соперницы.

— Я знаю, Анна Васильевна, — слегка порозовев, сказала Валя.

Они остановились на верхней площадке: здесь им нужно было разойтись.

— Но ты не смущайся, Валя, и рук не опускай. Золотая медаль не одна. Здоровье, конечно, главное, но будет досадно, если ты не восполнишь пробела…

— Я постараюсь… — неуверенно промолвила девушка.

— Постарайся, постарайся, — сказала Анна Васильевна и направилась в учительскую.

Ощущение «новенькой» не только не покинуло Валю, но даже усилилось, когда она вошла в класс. Встретили ее приветливо, а некоторые даже радостно, но Валя почему-то чувствовала в их отношении, какую-то сдержанность и плохо скрытое любопытство. На прежних отношениях был поставлен крест, а как сложатся новые, еще не известно.

Сюрприз, о котором намекнула Анна Васильевна, стал известен школе в конце учебного дня, когда воспитатели на классных собраниях сообщили о решениях педсовета. Классные собрания прошли по всей школе, и то, что на них услышали девочки, очень соответствовало весеннему настроению. Вступительные речи воспитателей походили одна на другую, словно все они сговорились. В своих сообщениях руководители классов сказали примерно следующее:

«Преподаватели видят, как вырос коллектив школы, как поднялась сознательность и ответственность учениц, и считают, — что пришло время, когда доверие и уважение к советским школьницам нужно подкрепить хорошей традицией. Педсовет постановил дать право ученицам заявлять перед началом урока о неподготовленности по уважительной причине. Причину объяснять не нужно: преподаватели верят ученицам. В самом деле, если подумать, зачем ученица будет врать? Ведь учится она не для преподавателей, а для Родины. Если она и обманет, то обманет не учителя, а в первую очередь своих подруг, свой коллектив…»

Говорили о том, что доверие учителей налагает еще большую ответственность на всех школьниц и особенно на тех кого коллектив уполномочил руководить жизнью класса: на комсоргов, на пионервожатых, председателей отрядов, на старост. Они отвечают за добросовестность своих подруг и должны каждый раз выяснять, действительно ли причина отказа уважительная и что нужно сделать, чтобы эту причину устранить. Решение педсовета произвело очень сильное впечатление на учениц.

Мария Михайловна, вернувшись после собрания в учительскую, застала там Константина Семеновича с Варварой Тимофеевной и с волнением сказала:

— Ах, товарищи, товарищи! Какое у меня сейчас собрание было… Если бы вы только послушали, как они выступали… Музыка! Какую трогательную речь сказала Леночка Мельникова об ответственности! Просто удивительно! Я жалею, что нет стенографистки. Я бы на свои средства пригласила, если бы знала! И Вика Коркина… вот умница растет… Ну, а как у вас прошло, Константин Семенович?

У меня по-деловому. Приняли как должное и внесли предложение, чтобы отказы заявляли не сами ученицы, а староста от их имени.

— Неужели?

— Вот обсуждаем сейчас с Варварой Тимофеевной.

— А может быть, это даже и лучше… — задумчиво сказала Мария Михайловна.

— Мы приняли это предложение. Ну, а как на новый порядок с дежурством реагировали?

— О-о! Вот с такими глазами сидели! — с улыбкой сказала Мария Михайловна и, согнув пальцы кружочками, поднесла их к носу. — Новым положением о дежурстве все очень довольны. Следующую неделю мои дежурят и уже теперь готовятся навести идеальный порядок. Понравилось, что дежурные будут ставить отметки классам за чистоту и выполнение правил, что имеют право требовать дневники, и почему-то особенно понравилось, что ответственный дежурный подчиняется только директору.

— Мария Михайловна, а как вы считаете, завтра много отказов будет? — спросила Варвара Тимофеевна.

— Завтра? Ни одного! — уверенно сказала учительница.

Завуч вопросительно взглянула на Константина Семеновича, но тот утвердительно закивал головой:

— Согласен. Ни одного.

Но они ошиблись. В первую же перемену на другой день в учительскую пришла возмущенная Лидия Андреевна и, обращаясь к Константину Семеновичу, громко сказала:

— Ну вот!.. Уже начинается! У меня два отказа. И я не знаю, как быть… Сергеева заявила, что вчера весь вечер мама ссорилась с папой и она не могла готовить уроки, так как у них одна комната. Уважительная это причина или неуважительная?

— Конечно, уважительная, — сразу отозвалась Марфа Игнатьевна. — Какие могут быть сомнения!

— А я считаю, что неуважительная. Она могла пойти к подруге.

— Ну, знаете ли… Это все не так просто. Вы исходите из того, что ей безразлично, что происходит дома, — возразила Марфа Игнатьевна. — А если эти столкновения родителей выбивают ее из колеи? Не кажется ли вам, что классный руководитель должен всем этим заинтересоваться и, в случае нужды, поговорить с ее родителями?

— Не знаю, не знаю! — нервно подергивала плечами Орешкина. — Мне ясно только одно: перед ученицами открываются большие возможности для обманов.

— Лидия Андреевна, — мягко начал Константин Семенович, — я не совсем понимаю, что вас волнует. Почему мы должны предполагать худшее? Представьте себе, что Сергеева не заявила отказа и получила двойку. Родители, которые не считают необходимым сдерживать себя и целыми вечерами ссорятся, такие родители обязательно накажут ее за двойку. Что же получается? Подумайте, что будет происходить в душе этой девочки, когда она попадет в такой замкнутый круг несправедливостей… А причина второго отказа? — опросил он.

— Головная боль.

— Вот к этим причинам надо относиться с большой настороженностью. Головная, зубная и прочая боль — это самый простой и легкий способ обмана… Но я уверен, что коллектив, подруги будут знать правду. И борьба за эту правду зависит от их добросовестности…

— Коллектив будет всегда покрывать их! — уверенно сказала Лидия Андреевна.

— Ну; не знаю… Доклад Марии Михайловны убедил меня в противном, — терпеливо возразил Константин Семенович. — Если ваш коллектив живет сознательно, правдиво, то и действовать он будет тоже так. С какой стати коллектив будет ставить интересы лодырей и лгунов выше своих интересов? Думаю, что вы заблуждаетесь.

— Я не заблуждаюсь, Константин Семенович, а твердо в этом уверена, — заявила Орешкина и для пущей убедительности прибавила: — На основании опыта. Разве я не знаю нашего коллектива!

— О каком коллективе вы говорите? — с возмущением спросила Мария Михайловна и, не дожидаясь ответа, продолжала: — Вы говорите на основании собственного опыта, говорите о своем коллективе. Конечно, ваш класс будет покрывать всякие проступки из ложного чувства дружбы и товарищества. У вас там круговая порука, но это вина не детей, а их беда… Да, да! Это ваша вина! Так вы работаете! У вас никакого коллектива нет… Только по названию! И об этом вам много раз говорилось на педсоветах. Неужели вы до сих пор не поняли, что шагаете с нами не в ногу… Или вы думаете, что мы шагаем не в ногу, а вы одна в ногу… Роковое заблуждение!

— Даже роковое? — поджав губы, спросила Орешкина.

— Да! Роковое!.. С единством требований не шутите. Мы не позволим мешать нам!

— Кто это мы?

— Мы — это мы. Учительский коллектив.

— А почему вы говорите от имени всех?

— Вы и этого не понимаете! — уже с раздражением сказала Мария Михайловна. Если мы единодушно приняли какое-то решение, то каждый из нас имеет право защищать это решение от имени всех. Даже больше! Каждый обязан защищать это решение и не только на собраниях, но повседневно, во всех мелочах…

— Я уважаю решения педсовета, — перебила Марию Михайловну Орешкина, — но если не всегда соглашаюсь, то это не потому, что шагаю со всеми не в ногу, как вы изволили выразиться, а потому, что считаю всякие эксперименты в нашем деле слишком большим риском. Директор предупреждала нас об ответственности. Никто нас не уполномочивал создавать какую-то новую систему. Советская школа и без того пережила много ненужной ломки и перегибов. Мы обязаны подчиняться указаниям министерства и — работать так, как от нас требуют. А ваш доклад и ссылки на Макаренко меня ни в чем не убедили, Мария Михайловна. Прочитайте Макаренко внимательней. Он и сам оговаривается, что не работал в нормальной школе и не знает наших условий…

Наталья Николаевна пришла в учительскую в самый разгар спора и, не совсем понимая его причины, слушала Лидию Андреевну почти со страхом. Она не могла не видеть, что в учительском коллективе идет борьба, чувствовала, что должна принять участие в этой борьбе, но не ясно представляла, какое именно. Дней десять тому назад к ней обратилась Анна Васильевна со странным предложением:

— Наташа, у меня к вам просьба… помогите мне.

— С удовольствием, Анна Васильевна, если, конечно, могу.

— Можете. Вы молодая, энергичная, работы не боитесь. Кстати, нагрузка у вас маленькая, заработок пустяковый… Правда, я знаю, что муж у вас богатющий, — засмеялась она, — но все-таки… Снимите с моих плеч немного груза. Возьмите один класс…

— По истории? — удивилась Наталья Николаевна.

— А что вы испугались? Психология, история, логика… это же все рядом… Я говорила с Натальей Захаровной, и она не будет возражать, если вы согласитесь. Варвара Тимофеевна тоже рекомендовала вас.

— В конце года?.. — нерешительно возразила Наталья Николаевна.

— Ну так что? Не бойтесь. Я вам буду помогать. Для вас это не только полезно, но просто необходимо.

И Наталья Николаевна согласилась. У нее действительно была небольшая нагрузка. При окончательном разговоре директор между прочим заметила: «Девочки в восьмом «Б» хорошие, и я уверена, что вы быстро найдете с ними общий язык… Присмотритесь, познакомьтесь поближе и постарайтесь обойтись без конфликта с Орешкиной». Это был довольно прозрачный намек, и другая, более опытная, учительница поняла бы его смысл, но Наталье Николаевне даже в голову не пришло, что ей могут поручить воспитательскую работу, да еще при таких обстоятельствах.

Слушая сейчас вежливый, но непреклонный и самоуверенный отпор, который давала Лидия Андреевна всему коллективу, Наталья Николаевна поняла, что Лидия Андреевна «сжигает корабли» и обрекает себя на полную изоляцию. Встретившись взглядом с Орешкиной, Наталья Николаевна вдруг поняла, что ей поручили преподавать историю в восьмом «Б» не случайно; это предусмотрительный шаг со стороны руководства школы. Поняла, что столкновение с Орешкиной, о котором предупреждала ее Наталья Захаровна, почти неизбежно. Она не могла знать, в какую форму оно выльется, но на душе стало тревожно. С какой стати ее, начинающую, неопытную учительницу, молодого члена партии, ставят в такое двусмысленное и трудное положение? И она решила откровенно поговорить об этом с Константином Семеновичем.

После четвертого урока они оба были свободны, и Наталья Николаевна, подождав, когда все учителя разошлись по классам, подошла к нему.

— Константин Семенович, я бы хотела с вами поговорить как с секретарем…

Константин Семенович посмотрел по сторонам. В учительской никого не было.

— Разговор большой? — спросил он.

— Не знаю.

— Начнем здесь, а если кто-нибудь придет, переберемся в методкабинет.

— Я хотела поговорить… Дело в том, что я слишком опрометчиво согласилась… Вернее, я не знала… Ну, одним словом, сегодня я поняла, что преподавать историю в восьмом «Б» — это с моей стороны неэтично…

— Почему?

— По отношению к Лидии Андреевне…

— Вот тебе и раз! — с искренним удивлением сказал Константин Семенович. — А при чем тут Лидия Андреевна? Ведь Анна Васильевна преподавала там историю.

— Нет… Я имею в виду другое…

— Так вы говорите прямо, Наташа, — нахмурившись, сказал он. — Без этих… без подходов. — При этом он поднял руку, растопырил пальцы и так комично покрутил кистью, показывая «подходы», что Наталья Николаевна засмеялась.

— Хорошо, буду без «подходов», — согласилась она. — Мне показалось, что в класс Лидии Андреевны я попала не случайно. Наталья Захаровна советовала присмотреться и поближе познакомиться с ученицами. В общем, я боюсь склоки.

— Я тоже боюсь склоки, — просто сказал Константин Семенович. — А вы думаете, что она будет?

— Конечно, будет. Мы с вами плохо знаем Орешкину. Говорят, что это такая женщина, что лучше не связываться!

— Да, меня предупреждали, но… как бы это сказать… «В согласном стаде волк не страшен». Я понимаю, что вас беспокоит… Давайте решим, Наташа. Отложите в сторону все ваши домыслы. Вы преподаете историю и больше ничего не знаете и знать не хотите. Какое вам дело до того, что думает Наталья Захаровна? Наверно, что-нибудь думает. Ей и полагается думать. Вам дали восьмой «Б», и вы, как всегда, честно и добросовестно работайте. А что будет дальше, посмотрим… Зачем забегать вперед?.. А девочки там и в самом деле хорошие. Я уверен, что вы им понравитесь…

— Вы знаете, мне, кажется, удалось заинтересовать их. Вчера во время большой перемены они забросали меня вопросами.

— Вот видите! Им как раз не хватает такой, как вы… Но пользуюсь случаем и предупреждаю вас, Наташа. Не ищите их любви. Никогда не ставьте такой задачи перед собой. Держитесь естественно и просто. В этом — тоже проявление уважительного отношения к детям. Вы слышали, как Орешкина отозвалась о детском коллективе вообще? Мария Михайловна ответила ей правильно, но, кажется, ни в чем не убедила. И я не знаю, можно ли ее в чем-нибудь убедить. Рядом, буквально рядом, в соседнем классе, коллектив живет совсем иначе, а она не видит разницы… И не хочет ее видеть. В результате своей порочной работы, своих ошибок она сделала неверные выводы о свойствах детей и считает это каким-то правилом, какой-то нормой. Она возражает против очевидных фактов и даже не пытается их осмыслить. Что это такое? Близорукость, упрямство или просто тупость? Честно признаюсь, я этого не понимаю… Ну, если бы, скажем, она любила своих девочек… Вы знаете, что родители, ослепленные любовью, не замечают пороков своих детей. Но ведь она их не любит. Сегодня я в этом убедился. Наталья Захаровна права. И очень хорошо, что она наметила на смену вас. Я тоже верю, что вы справитесь, Наташа. А если будет трудно, мы поможем.

Обследование

В напряженной работе время бежало незаметно. Экзамены приближались, и десятиклассницы занимались, по выражению Тамары, «как проклятые».

Дни заметно прибавлялись. После третьего урока все чаще заглядывало солнышко, и лучи его постепенно перебирались с последнего ряда парт к первым. Открывая в перемену форточку, Женя задерживалась на подоконнике и, вдыхая струю свежего воздуха, мечтательно говорила:

— Ох, девочки! Что на улице творится! Весна… Тепло… Солнышко…

Но тут же строго обрывала себя:

— Никакой весны! Забудьте про солнце! Это не для вас. Помните про экзамены!

В помощь солнцу скоро подул южный ветер, и дворники взялись за скребки и лопаты. Забегали грузовики по проспектам, забирая кучи грязного льда, и в один день улицы очистились, асфальт заблестел, а ночью на морозе высох. От зимы остались только колючие заморозки по ночам да меховые шапки и зимние пальто. Ребята по утрам канючили:

— Мама, я в ушанке не пойду…

— С ума ты сошел! Простудишься!

— Да-а… смотри, уж сухо и солнышко греет.

— Не выдумывай! Сейчас самое опасное время.

— Ну тогда я без калош пойду.

Около школы девочки разлиновали мелом асфальт и прыгали на одной ноге «из класса в класс». Мальчики неутомимо подкидывали ногой «маялку» или играли в лапту.

И только десятиклассницы ничего не видели и не замечали. Выпускные экзамены надвигались, как медленно ползущий ледник.

В конце марта началось очередное обследование школы. Обследования всегда несколько нарушали привычный ход работы; об этом знали все, в том числе и обследователи. Учителя понимали, что такие комиссии время от времени необходимы, но в этом году роно не сговорилось с райисполкомом, и до зимних каникул прошли два обследования. После нового года работу школы обследовал райком, и вот сейчас пришла комиссия из горкома.

Первые дни обследование шло обычным порядком, но скоро девочки заметили, что члены комиссии интересуются главным образом уроками литературы в старших классах. Затем комиссия стала вызывать учителей, и на их лицах после такой беседы появилось хмурое выражение. Все это было странно и непонятно. Многие ученицы стали почему-то утверждать, что это не очередное обследование, а нечто другое, более неприятное. Неизвестно откуда появился слух о том, что комиссия интересуется исключительно Константином Семеновичем. Поползли слухи один нелепее другого.

Десятиклассницы заволновались. Они ближе всех принимали к сердцу это таинственное обследование и всеми средствами пытались выяснить правду.

Вызывали в комиссию и Анну Васильевну. Узнав об этом, Женя выбрала подходящий момент и почти со слезами на глазах обратилась к ней:

— Анна Васильевна, знаете, о чем я хочу спросить вас?

— Знаю…

— Ну ясно же… Нельзя же так… Вы же сами понимаете, как это невыразимо тяжело… такая неизвестность. Скажите… мы очень просим вас. Что случилось?

— Чепуха! Ничего не случилось. Обычное обследование.

— Вы не хотите сказать, Анна Васильевна, мы же не маленькие. Говорят, что Константин Семенович в чем-то виноват… Такие слухи гадкие… что он вредитель…

— А зачем вы слушаете всякую ерунду? Вы бы лучше узнали, кто распускает такие слухи. Это было бы интересно… выяснить источник.

— Как же это узнать? Многие девочки говорят, — безнадежно сказала Женя.

Десятиклассницы уже делали попытки выяснить, откуда ползут слухи. Не могут же сплетни возникать сами по себе. У всякой клеветы есть автор. Всегда есть кто-то, кто пустил слух первым.

Константин Семенович в течение всего времени, пока шло обследование, держался, как всегда, спокойно; и казалось, что он никакого отношения к обследованию не имеет и работа комиссии его мало интересует. На прямой вопрос Кати он сухо ответил:

— Почему вас беспокоит эта комиссия? Горком по плану проводит обследование. Надеюсь, вы понимаете, что школа не может работать бесконтрольно. Если у вас совесть чиста, то занимайтесь, пожалуйста, своим делом и забудьте об этой комиссии. Правда суда не боится.

Обследование продолжалось целую неделю. Председателем комиссии была инструктор школьного отдела горкома, а два члена — учителя других школ. Они сидели на уроках, перечитали все протоколы, познакомились с работой партийной организации и комсомола, поговорили со многими учителями и получили полное представление о жизни школы.

На последнем заключительном заседании, в присутствии Натальи Захаровны, Варвары Тимофеевны и Константина Семеновича, председатель сказала:

— …Наши выводы для вас никакого практического значения не имеют, но должна сказать, что выводы положительные. Школа работает хорошо, а ваше желание поглубже овладеть наследием Макаренко заслуживает всяческой похвалы и поощрения.

— Это верно! Вы знаете, Наталья Захаровна, — сказал один из членов комиссии, — я очень благодарен случаю, что он дал мне возможность познакомиться с постановкой дела у вас… Все это мне пригодится в нашей школе. Я узнал много интересного и об учебной работе и о воспитательной. Я буду просить вас сделать нам доклад…

Заседание проходило у директора. В канцелярии, неподалеку от двери кабинета, одиноко сидела Фенечка. Ей было поручено наблюдать за порядком, не пускать учениц второй смены к телефону и тем более к директору. Прислушиваясь к голосам заседающих, «тайный советник» старалась понять, что там обсуждают, но не могла разобрать ни одного слова. Она, как и все остальные работники школы, волновалась за исход обследования, по опыту угадывая, что комиссия пришла неспроста. Беспокоилась она главным образом за Наталью Захаровну, уверенная почему-то, что ее подвел завхоз.

Монотонно тикали круглые стенные часы, и, поглядывая на них, Фенечка думала о том, сколько времена ей придется здесь сидеть. Школьные заседания обычно затягивались. Наталья Захаровна не любила совещаний, старалась проводить их пореже. Поэтому на каждом совещании разбиралось множество вопросов.

Неожиданно голоса в кабинете стали громче, заговорили все разом, а через минуту дверь открылась, и Варвара Тимофеевна торопливой походкой прошла через канцелярию. Следом за ней вышли два учителя — члены комиссии, в сопровождении Константина Семеновича. Заседание кончилось. В кабинете остались директор и председатель комиссии. Фенечка знала, что сейчас Наталья Захаровна ее позовет, и подошла к полуоткрытой двери.

— …Наталья Захаровна, я решила вам сказать, что это обследование было вызвано жалобой, — говорила председатель. — Мы получили письмо и вначале думали, что писал кто-нибудь из родителей, член родительского комитета. Автор хорошо осведомлен о работе школы, знает людей и, видимо, очень недоволен… Такие случаи бывают, но в процессе обследования я убедилась, что письмо написано не родителем…

— Оно без подписи? — спросила Наталья Захаровна.

— Да. Письмо анонимное.

— Так зачем же тратить столько усилий?.. Анонимные письма пишут обычно негодяи, сводящие личные счеты.

— Что делать! Считается, что автор может бояться последствий своей критики. Обвинения очень серьезные, с политической окраской. Я вам дам прочитать, — сказала председатель и зашелестела бумагой… — Вот!

Наступила тишина. Фенечка чувствовала, что случайно присутствует при разговоре, который ей не полагалось слышать, но не могла же она выйти из канцелярии или заткнуть уши. С какой стати! Пока директор читала жалобу, она для приличия немного попятилась и села под часами на стул машинистки.

— Зинаида Алексеевна, но ведь это сплошная ложь и клевета! — с плохо скрываемым возмущением сказала директор.

— Да. В этом мы убедились, и именно поэтому я дала его вам прочитать.

— Я не понимаю, как можно верить? Да неужели у нас есть такие школы? — сказала Наталья Захаровна и, немного помолчав, ответила сама себе: — Ну, люди, положим, есть и похуже…

— Наличие этой анонимки доказывает, что люди есть всякие.

— Да. Удивительная подлость! — сказала Наталья Захаровна. — Я очень вам благодарна, Зинаида Алексеевна, что вы показали мне письмо.

— Это писала учительница?

— Ну, конечно… И такая растленная особа учит наших детей… Мне обидно за Константина Семеновича. Он болеет душой за дело, любит школу и не жалеет сил. Кроме того, он по натуре очень доброжелательный, терпеливый и сдержанный человек. За весь этот год он, по-моему, не произнес ни одного грубого слова и никого не обидел…

Проводив членов комиссии, Константин Семенович вернулся в кабинет и плотно закрыл за собой дверь. С его приходом разговор на некоторое время прекратился. Скоро в кабинете опять заговорили, но Фенечка уже не могла разобрать слова.

На другой день всей школе стало известно, что обследование закончено, что комиссия сделала положительные выводы и что теперь до конца года можно работать спокойно.

Три дня Фенечку мучила тайна. Она одна знала о причине обследования, но, как ни ломала голову, никак не могла догадаться, кто написал эту подлую жалобу. Фенечка была патриоткой своей школы и не могла примириться с тем, что подлюга, замаравшая «честь школы», останется ненаказанной. Но кто она? Известно, что писала учительница, а значит, подозревать можно кого угодно… Спросить Наталью Захаровну она не решалась, понимая, что за подслушивание ей крепко влетит.

На третий день Фенечка решила, что надо с кем-то посоветоваться, и наметила для этой цели Женю Смирнову. Женя была старостой десятого класса, а самое главное, Фенечка почему-то особенно доверяла этой девушке.

В большую перемену она разыскала глазами среди гуляющих в коридоре Женю и поманила ее пальцем.

— Идем-ка… что я тебе скажу, — таинственно шепнула она, когда Женя подошла к ней вплотную.

В конце вешалки, спрятавшись за одеждой, Фенечка подробно пересказала Жене весь разговор об анонимном письме.

— …Видишь, как… Написала мерзавка, а фамилию свою не поставила. Хуже нет, когда такая змея притаится и жалит из-за угла… Как ты полагаешь, Женя, кто это писал? — спросила она.

— Марина… — с трудом сдерживая волнение, уверенно произнесла Женя. — Это она… больше некому. Она, понимаешь, Константина Семеновича с первых дней возненавидела… Ты правильно сказала… Она все время жалила…

Фенечка недоверчиво посмотрела на девушку и медленно покачала головой:

— Вот уж не думала!.. Не из таких она, Марина-то Леопольдовна. Если надо, она и в глаза отчитает. Что ей бояться?

— Она, она! Больше некому! — стояла на своем Женя. — Какая подлость! Это же ужас…

Первый раз в своей жизни Женя столкнулась с таким гнусным поступком взрослого человека. Мелкие недоразумения, ложь и хитрость подруг хотя и возмущали и огорчали ее, но за этим всегда стояло что-то такое, что можно легко объяснить и простить: опрометчивость молодости, лень, самолюбие, горячность, упрямство. Потрясенная до глубины души, вернулась она в класс. Перемена еще не кончилась, форточка была открыта, но Женя не чувствовала холодного воздуха. Она села за свою парту и, облокотившись, сжала ладонями виски. «Как она могла!.. Зачем?.. Неужели ненависть может толкнуть человека на такую подлость?» — думала девушка.

Женя, как и все остальные дети, привыкла слышать и читать о благородных поступках замечательных советских людей, о подвигах, о честности, о долге, смелости, стойкости, упорстве, и вдруг — клеветническая анонимка!.. Поступок, которому трудно найти название и не с чем сравнить. Однажды Константин Семенович сказал, что честному человеку не легко бороться с негодяем потому, что негодяй пускает в ход ложь, клевету, а честный человек этого не делает. Он борется честно. Со стороны же иногда бывает трудно сразу разобрать, кто негодяй, а кто честный. На лбу у людей ничего не написано. Сейчас Женя вспомнила об этом и поняла, как был прав учитель.

— Женя, ты что? — спросила Светлана, незаметно войдя в класс и подсаживаясь рядом.

Женя повернулась к подруге, посмотрела на нее ничего не выражающим взглядом, словно на чужую, и вздохнула:

— Что ты говоришь?

— Я спрашиваю, что с тобой?

— Ой, Светка… я не знаю, как тебе и сказать…

В это время зазвенел звонок и в класс вошли Надя и Аня.

— Девочки! А почему форточка открыта? Вы простудитесь! — предупредила Надя и полезла на окно. — Заболеть сейчас… этого еще не хватало!

Одна за другой входили десятиклассницы. Но, занятые своими делами, не обращали внимания на необычное состояние старосты.

«Немецкого сегодня нет. Ее урок завтра, — подумала Женя, и на душе стало легче. — Значит, время еще есть. Успеем все обсудить и что-то решить». Женя не знала, какое может быть решение по этому поводу, но чувствовала, что оно должно быть. Не может не быть.

До конца учебного дня она держалась спокойно, и волнение ее проявлялось только в рассеянности и молчаливости. В конце последнего урока, когда Марфа Игнатьевна, захватив под мышку треугольник, циркуль и линейку, вышла из класса, Женя крикнула:

— Девочки! Задержитесь. У меня есть новость…

— Только скорей, Женя, — недовольно протянула Лариса.

— Мы тебя держать не будем. Новость касается всех, но если ты не хочешь, иди.

Лариса в ответ пробормотала что-то непонятное и вернулась за свою парту. Женя вышла к столу и, повернувшись к Аксеновой, попросила:

— Таня, постой у двери. Новость секретная. Наступила тишина. Девушки вопросительно смотрели на старосту.

— Девочки… я сегодня узнала… сегодня мне точно в душу плюнули… — проговорила она, и крупные слезы потекли по ее щекам. — И кто… кто?.. Мы ее столько лет знаем… верили ей! — Женя вытащила платок, вытерла глаза и громко высморкалась. — Ну, ладно… В общем я узнала, что обследование горкома было совсем не по плану. Они получили жалобу, что у нас черт знает что творится… какое-то вредительство. Я не знаю, что там было написано, я не читала, но Наталья Захаровна назвала это письмо подлой ложью и клеветой на Константина Семеновича. А председательница с ней согласилась и сказала, что писала мерзавка, и дала ей прочитать…

— А кто писал? — вырвалось у Ани.

— Письмо без подписи. Анонимка, — сказала Женя и, немного подождав, спросила: — А вы не можете догадаться?

— Неужели Марина?! — с ужасом прошептала Клара, и, словно в ответ ей, раздалось несколько голосов:

— Это Марина!

— Подождите, девочки! — твердо сказала Катя, выходя вперед. — Сначала послушаем и все выясним. Нельзя так… с бухты-барахты. Говори, Женя, все по порядку. Где ты узнала, как узнала, что узнала? И, пожалуйста, поподробней. Это не шутка — такое обвинение… Страшное дело!

Почти слово в слово Женя пересказала свою беседу с «тайным советником», сообщила свои подозрения и напомнила, как Марина Леопольдовна отнеслась к приходу нового учителя. Последнее она могла и не говорить. Неприязнь Марины Леопольдовны к Константину Семеновичу была памятна всем. Ни у кого сейчас не было никаких сомнений в том, что анонимку послала Марина Леопольдовна.

Ошибка

Бывает, что прошлые, давно забытые ошибки, вернувшись, врываются в жизнь и наносят удар, когда его меньше всего ждут.

Марина Леопольдовна шла в школу в прекрасном настроении. Такое настроение объяснялось не только солнечной погодой. В руках у нее была солидная стопка тетрадей. Письменная работа в девятом «А» прошла в основном на четверки и пятерки. Одна двойка и три тройки не могли влиять на общий успех.

В переулке учительнице пришлось задержаться. Ее догнали две ученицы девятого «А» класса, поздоровались и, увидев тетради, предложили свою помощь. Пока она передавала стопку, их перегнали Таня Аксенова и Нина Косинская. Обе девушки прошли мимо, не поздоровавшись, причем Нина сильно покраснела. Неужели не заметили? Это было маловероятно, тем более, что Марина Леопольдовна встретилась взглядом, с Таней и приветливо ей улыбнулась. «О чем-то мечтают и ничего вокруг себя не видят», — решила учительница.

Урок немецкого языка в десятом классе был вторым. В перемену Марина Леопольдовна встретила в коридоре десятиклассниц: Алексееву, Кравченко и Вершинину. Они шли навстречу, но, когда поравнялись, ни одна из них не поклонилась. Выражение лиц было строгое, почти суровое, а в глазах горело что-то такое, что заставило учительницу насторожиться, и ей стало не по себе. Она хотела остановить девушек и потребовать объяснения, но раздумала, отложив разговор до урока. Там она их научит вежливости!

Марина Леопольдовна вошла в класс и с недоумением остановилась в дверях. Что это значит? При ее появлении ученицы продолжали сидеть. Некоторые читали, кое-кто писал или перелистывал книгу. Это было до такой степени необычным, что на какое-то время учительница растерялась. Что делать? Как она должна сейчас поступить? Марина Леопольдовна понимала, что это своего рода демонстрация, коллективный протест, но чем он вызван, она не знала и терялась в догадках.

— Смирнова!

Женя поднялась и с ненавистью в упор уставилась на учительницу.

— Что это значит? Женя молчала.

— Вы не желаете отвечать? Я спрашиваю вас как старосту класса, что означает ваше поведение?

Видя, что ее любимица еще крепче сжала губы и застыла без движения, Марина Леопольдовна опустила голову. Может быть, сразу отправиться к Наталье Захаровне? Нет. Она должна сама добиться и выяснить, что случилось, а уж потом принимать какие-то меры.

— Иванова!

Катя, а следом за ней и Светлана поднялись.

— Вы мне можете сказать, что значит эта комедия? Обе девушки молчали.

— Белова!

Валя покосилась на Тамару и, гордо вскинув голову, быстро встала.

— А вы? Вы тоже не желаете со мной разговаривать? Алексеева! Ерофеева! Вершинина! — вызывала по очереди учительница.

Девушки вставали, и по их лицам не трудно было угадать, что происходило в душе. Одни стояли бледные, другие, наоборот, краснели. У одних глаза бегали по сторонам или смотрели в сторону, другие глядели в упор в глаза учительницы.

— Аксенова! Косинская! Тихонова! Холопова! Логинова!

— Я не знаю… Я в этом не участвую, Марина Леопольдовна, — тихо пробормотала Рая.

— Что вы не знаете?

— Я ничего не знаю. Пожалуйста, не спрашивайте меня, — умоляюще попросила Логинова.

— Так… Кравченко! Шарина! Крылова!

Весь класс стоял и молчал. Тишина сдавила сердце, и Марина Леопольдовна почувствовала, что сейчас может закружиться голова, в глазах потемнеет и она упадет. Вцепившись обеими руками в край стола, она крепко стиснула зубы. «Этого еще не хватало! Не раскисать!» — приказала она себе.

— Ну, что ж, товарищи, очевидно, я большего от вас не заслужила, — проговорила Марина Леопольдовна каким-то незнакомым голосом.

Сделав над собою последнее усилие, она взяла журнал и тяжелой походкой направилась к выходу.

Двери остались открытыми. Было слышно, как удалялись и затихали шаги в коридоре, но девушки продолжали стоять. Их сильно смутила последняя фраза учительницы. Марина Леопольдовна ничего не опровергала, не защищалась. Нет… Совсем не такой реакции они ждали. «А что, если не она писала анонимку?» — мелькнуло в голове у каждой, и на какой-то момент в душе появилось жгучее чувство стыда и раскаяния. Но это продолжалось недолго. Слишком были живы воспоминания о первых днях работы Константина Семеновича и об отношении к нему Марины Леопольдовны.

— Рая, как ты смела с ней разговаривать? — тихо спросила Тамара, и все повернулись в сторону Логиновой.

— Я же ничего ей не ответила… — сильно покраснев, пробормотала та. — Вы же сами слышали.

— То есть как не ответила? Мы решили вообще не разговаривать, не здороваться, а ты что сделала? Ты вчера голосовала с нами?

— Нет. Я не поднимала руки ни за, ни против.

— Как не поднимала?! — с возмущением вмешалась Катя. — Когда я вчера спросила: «Значит, единогласно?» — ты промолчала?

— Катя, я же сказала ей, что ничего не знаю и не буду отвечать, — оправдывалась Рая.

— Но ты же сказала… ты произнесла эти слова! Ты понимаешь, что ты сделала? — все больше сердилась Катя. — Ты всех нас предала… да, да! Это, знаешь, как называется? Штрейкбрехерство!

— Катя, я не поняла… Я же не думала, что надо совсем молчать…

— Катя, оставь ее, — вмешалась Светлана. — С ней мы поговорим в другой раз. Сейчас нужно думать о другом. Предположим, что она вернется с Натальей Захаровной. Что мы должны делать?

— Наталье Захаровне мы объясним все. Она же знает про анонимку.

— А кто скажет? — спросила Тамара и сейчас же предложила: — Хотите, я скажу?

— Почему это ты? Я и сама могу сказать, — обиделась Женя.

— Фенечку не выдавать! — предупредила Катя.

— Девочки, я думаю, что говорить должен тот, кого спросят, — примирительно сказала Светлана.

— Правильно! — согласилась за всех Аня. — Но только не Логинова!

Прежде чем отправиться к директору, Марина Леопольдовна зашла в учительскую. Здесь она хотела немного прийти в себя, успокоиться и подумать о том, что произошло. Никакой вины за собой она не чувствовала, но отлично сознавала, что случилась страшная, непоправимая для всякого учителя скандальная история. Класс единодушно отказался признавать ее и даже разговаривать с ней. Если она пойдет к Наталье Захаровне, то та будет обязана принять строгие меры, вплоть до исключения заводил из школы. «Не надо терять головы… — подбадривала себя Марина Леопольдовна. — Это недоразумение… скоро все выяснится».

Открыв дверь в учительскую и никого там не застав, Марина Леопольдовна поняла, зачем она сюда пришла. Ей нужен был Константин Семенович. И не только по долгу классного руководителя он должен вмешаться в эту историю, но и как признанный руководитель, которому она с каждым днем доверяла все больше и больше, как секретарь партийной организации.

Весь урок Марина Леопольдовна просидела в учительской. Иногда она вставала с дивана и пересаживалась на стул или принималась ходить вокруг стола, бор моча какие-то слова.

Десятиклассницы долго сидели в напряженном ожидании, не закрывая двери и прислушиваясь к звукам в коридоре. Томительно тянулись минута за минутой. Никто к ним не приходил.

— Девочки, а ведь мы заварили серьезную кашу, — задумчиво сказала Клара. — Интересно, что они с нами сделают?

— Ты думаешь, Наталья Захаровна не догадывается, кто написал эту анонимку? — спросила Лида.

— А если не догадывается… пускай от нас узнает! — заметила Тамара.

— Смешно вы рассуждаете, — спокойно сказала Женя. — Неужели вы воображаете, что Марина сознается? С какой стати! Письмо написано, наверно, измененным почерком, и ни у кого нет доказательств, что писала она. Будьте уверены, что и у Натальи Захаровны доказательств нет.

— Девочки, а вдруг это не она писала? — сказала Надя.

— А кто? — спросила Валя.

— Я не знаю, но вдруг не она…

— А если не знаешь, то молчи!

В коридоре послышались шаги. Все подняли головы и застыли. Шаги были детские, торопливые и чуть со скрипом. Хлопнула дверь, и все стихло.

— Писала, конечно, она, — сказала Лида. — Но Женя права: у нас нет никаких доказательств, и Наталья Захаровна страшно рассердится. Имейте это в виду.

— А пускай сердится…

— Ну, а дальше что будет? — спросила Катя. — Мы, конечно, будем стоять на своем, но ведь немецкий язык не отменят из-за этого?

Так, перекидываясь фразами, девушки просидели весь урок. Когда раздался звонок и в коридоре поднялся шум, они закрыли дверь и решили никуда не выходить. Каждую секунду могла нагрянуть Наталья Захаровна. В эти ответственные минуты всем хотелось быть вместе.

Ждать пришлось недолго. Дверь открылась, и в класс вошел Константин Семенович.

— Иванова Екатерина! — сразу вызвал он, — Марина Леопольдовна сказала мне сейчас, что класс отказался с ней разговаривать и даже не пожелал дать объяснение столь неслыханному решению. Это так?

— Да.

— В чем дело?

— Константин Семенович, вчера мы точно выяснили, что Марина Леопольдовна написала лживую, клеветническую жалобу в горком партии… Мы не можем уважать такую учительницу.

— Подождите. Выводы сделаем позднее. Сначала о фактах… О какой жалобе вы говорите?

— Анонимное письмо в горком… Спросите у Натальи Захаровны. Обследование было назначено из-за этого письма.

Константин Семенович с удивлением взглянул на комсорга. Он знал о письме. Наталья Захаровна сообщила ему, что кто-то из учителей послал анонимное письмо в горком и оно вызвало внеочередное обследование. Она не говорила ни о содержании письма, ни тем более о лживости и клевете. Но откуда узнали об этом ученицы?

— Допустим, что такое письмо было.

— Это точно, Константин Семенович!

— Не спорю. Но почему вы решили, что в письме все ложь и клевета? Вы читали его?

— Нет. Но мы точно знаем… Это такое мерзкое, грязное письмо…

— Я письма не читал и не могу возражать… А почему вы решили, что письмо написала Марина Леопольдовна? Ведь оно без подписи.

— Больше некому! — все так же уверенно сказала Катя.

— И это все, что вы можете сказать? — с горестным удивлением спросил он.

Катя молчала. Константин Семенович обвел взглядом класс и понял, что все они убеждены в виновности Марины Леопольдовны и полны решимости отстаивать свое обвинение. Константин Семенович на секунду растерялся. Последнее время он был очень занят, мало уделял внимания своим воспитанницам, или, вернее, слишком доверял им. Ему казалось, что коллектив десятого класса крепко сколочен; что стоит он на правильном пути; все вопросы решаются коллективно; что все они достаточно взрослые, рассудительные и возможность какого-нибудь грубого срыва исключена… И вот сорвались. А виноват, конечно, он.

— Девочки! Что же вы наделали?! Вы оскорбили, глубоко оскорбили ни в чем не повинного человека, — с грустью сказал он.

— Нет! Это она написала, — вполголоса, но внятно и твердо возразила Тамара.

— А я глубоко убежден в обратном! — горячо заговорил Константин Семенович. — Я абсолютно уверен! Понимаете ли, уверен, что Марина Леопольдовна никогда не будет писать анонимные письма, да еще клеветнические. Если она и найдет нужным что-нибудь сказать, то сделает это честно и прямо… Вероятно, у нее есть какие-то недостатки, она же человек, но она правдивая и прямая, в этом я убедился с первых дней…

— Если бы вы знали, Константин Семенович, как она невзлюбила вас и как придиралась… — начала Катя, но учитель ее перебил:

— Я это знал, и она этого не скрывала. Но при чем тут я?

— Жалоба была написана на вас, Константин Семенович, — сказала Женя. — Марина Леопольдовна намерена была подорвать ваш авторитет.

— Значит, вы считаете, что у меня есть авторитет?

— Конечно, есть!

— Ну, а если он есть, то как же его можно подорвать? Как? Клеветой? Чепуха! Я вам уже говорил, что правда суда не боится. Свой авторитет я могу подорвать только сам. И я его, несомненно, подорвал… Сильно подорвал! В этой безобразной истории я виноват больше, чем кто-нибудь другой, и только я несу за нее ответственность. Я не сумел вам объяснить самых простых истин и, видимо, потерял ваше доверие. Девочки, почему вы не посоветовались со мной, прежде чем пойти на такой шаг?

— Константин Семенович… Ведь она учительница. Она должна учить нас самым прекрасным, самым дорогим, высоким чувствам, а сама… Неужели вы будете защищать анонимку? — взволнованно спросила Катя.

— Нет, я защищаю не анонимку. Анонимка — это явление отвратительное… Я хочу, чтобы вы поняли, какой несправедливый, какой жестокий поступок вы совершили. Подумайте как следует. Когда вас обвиняют несправедливо… Возьмем пример. Вы хорошо работали, старались и прекрасно решили задачу. А Василиса Антоновна поставит вам двойку и обвинит вас в том, что вы списали. Как вы себя будете чувствовать? Это мелкий, маленький случай. А вы что сделали? Прежде чем обвинить человека, нужно совершенно точно знать, что он виноват. Вот вы говорите — «больше некому». В школе столько учителей! Как же некому? Кстати сказать, почему вы думаете, что анонимку писала учительница? Ну, а если кто-нибудь другой? Служащий, родитель…

— Нет, писала учительница! — мрачно и твердо сказала Катя. — Это мы знаем. Так сказала Наталья Захаровна и представительница из горкома.

— Не имею права возражать, если вы знаете… Пускай учительница, но не Марина Леопольдовна. В этом я совершенно уверен.

Он взглянул на часы. До конца перемены оставалось десять минут. Настроение в классе было уже другое. Привыкнув верить своему руководителю, девушки сидели подавленные, смущенные, с опущенными головами.

— Товарищи… Я со своей стороны сделаю все и надеюсь, что Марина Леопольдовна меня простит… А что касается вас, то ищите выход из положения сами. Я не хочу навязывать вам свое мнение и советовать. Поступайте, как подсказывает вам ваша совесть. Останьтесь после уроков, мы еще поговорим.

С этими словами он вышел из класса.

Четыре урока и три перемены десятиклассницы чувствовали себя так, как, вероятно, чувствует себя обвиняемый в тяжелом преступлении в ночь перед судом. После ухода Константина Семеновича они поняли, что поступили опрометчиво, неразумно, сгоряча. Теперь им казалось, что Марина Леопольдовна действительно не способна написать анонимку, да еще клеветническую. Она может придираться, делать ехидные, а иногда и несправедливые замечания, может грубо оборвать или даже накричать, но она никогда не лгала, не сплетничала.

Что же теперь делать? Решение лежало на их совести, а это было самое неприятное. Вначале некоторые попытались выяснить, кто виноват; кто первый подумал на Марину Леопольдовну; кто предложил эту «забастовку», но Светлана сразу прекратила разговоры.

— Я виновата, — сказала она. — Я подозревала Марину. Я голосовала, и я буду отвечать!

— Ну что ты глупости говоришь…

— А если глупости, то перестаньте болтать. Все виноваты… кроме Раи. Рая оказалась всех умней… Ее и надо выделить.

— Нет, я совсем не хочу выделяться, — великодушно отозвалась Логинова. — Я как и все…

— Нет, уж извини! — вскипела вдруг Надя. — Ты сказала Марине, что не участвуешь с нами… Да, да! Я отлично запомнила… Значит, и не участвуй!

— Она просто струсила в последний момент, — сказала Валя.

Время шло. На уроках сидели спокойно, но нужно было немалое усилие воли, чтобы отогнать посторонние мысли и сосредоточиться. В переменах спорили и раза два чуть не перессорились. Раскаяние, угрызения совести выражались как-то странно. Все были недовольны, злы, раздражены и неизвестно на кого сердились.

Кончился последний урок, Анна Васильевна вышла из класса, но девушки остались сидеть на своих местах.

— Ну, теперь держитесь! — со вздохом проговорила Женя.

— Ой, девочки! Я все-таки боюсь. Влетит нам жутко! — произнесла Надя с таким неподдельным страхом, что многие засмеялись.

— В старой школе полагалось линейкой лупить, — сказала Лариса. — Мне бабушка говорила.

— Не только линейкой. Розгами пороли, — прибавила Женя. — Особенно в бурсе.

— А в английской школе во время войны ввели телесные наказания.

— Да что вы на самом деле о розгах заговорили! — возмутилась Катя. — Соскучились, что ли?

— Нет, просто они предчувствуют что-то похожее, — ответила Тамара.

Не успела Кравченко договорить, как в дверях показался Константин Семенович. Девушки встали. Все ждали, что следом за ним войдет Марина Леопольдовна, но ее не было…

Два больших окна выходили на юг, но цветы загораживали свет, и в комнате был приятный полумрак. Самые разнообразные растения стояли на специальных полочках по краям окон, на подоконниках, спускались вниз из подвешенных горшочков. Больше всего здесь было кактусов. Эти маленькие зеленые уродцы походили на что угодно: на спящих ежей, на болезненные наросты, на лепешки, сделанные неумелыми детскими руками и налепленные друг на друга, на странные грибы с бородавками, но только не на растения. Ничего красивого в кактусах не было, но, однако, Марина Леопольдовна очень любила своих уродцев. Уходя в школу, она с удовольствием отметила, что «опунций», выбросивший недавно бутон, должен не сегодня-завтра распуститься.

Вернувшись домой, она увидела большой красный цветок, прилепившийся к толстой колючей лепешке. Роскошные, удивительной красоты цветы этих нелепых растений всегда восхищали учительницу, но сегодня она осталась равнодушной.

Константин Семенович предложил ей пойти после уроков в класс и принять извинение раскаявшихся десятиклассниц, но она отказалась. Она знала, в чем ее обвинили, знала, что это недоразумение, но слишком велико было оскорбление, чтобы так легко простить и примириться. Учительница искренне и от всей души любила этих девочек, привыкла к ним и была убеждена в том, что пользуется у них если не горячей любовью, то авторитетом и привязанностью.

«Черная неблагодарность жестоких сердец! Черствые эгоисты! Беспечные, избалованные… Что еще можно било от них ждать?» — думала Марина Леопольдовна, но где-то в глубине души сознавала, что это несправедливо и что она чем-то виновата в этом конфликте.

Отогнав усилием воли горькие мысли, она положила на стол кипу тетрадей и села за работу.

Катя, Женя и Тамара поднялись на третий этаж и в нерешительности остановились перед дверью.

— Здесь? — спросила Тамара.

— Здесь, — ответила Женя.

Ей несколько раз приходилось относить письма и повестки Марине Леопольдовне, и она хорошо помнила адрес.

— Ну, что же вы? Звоните! Женя, звони! — сказала Катя.

— Девочки, а что если она нас выгонит? — спросила Женя.

— Выгонит так выгонит, — проворчала Тамара, нажимая пуговку звонка. — Не поворачивать же назад…

Марина Леопольдовна открыла сама. Приход «воспитательной тройки» не вызвал на ее лице никаких перемен, и можно было подумать, что она ждала этого визита.

— Вы дома, Марина Леопольдовна? — пробормотала Женя, не зная, что сказать.

— Как видите. А вы, вероятно, рассчитывали меня не застать?

— Наоборот! — торопливо сказала Катя. — Мы пришли по поручению класса…

На какое-то мгновение учительница задумалась. Вначале ей хотелось отказаться от этого объяснения и тут же на площадке лестницы дать виновным понять, что она не может простить такое тяжелое оскорбление и что хотя и доведет занятия до выпускных экзаменов, но уже совсем «на другой основе», чем раньше. Хотелось сказать, что они убили самые лучшие человеческие чувства к ним и ей неприятно, тяжело вспоминать о том, что было. Но ничего этого она не сказала. Отступив назад, Марина Леопольдовна сделала пригласительный жест:

— Проходите.

Было странно видеть такое количество цветов на окнах, образцовый порядок и чистоту в комнате одинокой учительницы. Но почему-то особенно поразил девушек большой портрет молодого человека с усиками, в старой студенческой тужурке, висевший на стене. Точно такой же портрет, размером с открытку, стоял на столике, позади разложенных ученических тетрадей.

— Я слушаю вас, — сказала учительница, возвращаясь к столу и раскрывая одну из тетрадей.

Девушки поняли, что этим она хотела подчеркнуть, что занята и не намерена долго разговаривать.

— Марина Леопольдовна, мы все выяснили… — начала Катя. — Класс нам поручил сказать, что это все… ужасное недоразумение. Мы не подумали… поступили опрометчиво и очень виноваты перед вами… Поверьте, Марина Леопольдовна, что мы поняли свою, ошибку и очень раскаиваемся… Если можно, то простите нас…

Учительница выслушала Катю, сидя вполоборота, и, когда она закончила, повернулась к стоящим девушкам:

— Константин Семенович советовал мне говорить с вами, как со взрослыми людьми, отвечающими за свои поступки… Думаю, что он прав. — Она посмотрела на девушек и продолжала: — Да, это ужасная ошибка, как вы сказали, потому что никакого письма я не писала, а тем более анонимного. Такой гадостью пускай занимаются негодяи… Конечно, мне очень обидно, что вы подумали на меня, но я не могу не задать себе вопроса: а почему вы подумали именно на меня, а не на кого-нибудь другого? Ведь в школе столько учителей! Значит, сама того не желая, я дала вам для этого какой-то повод. Я не оправдываю вас, но хочу сказать, что это обстоятельство, пожалуй, смягчает вашу вину… Я принимаю ваши извинения и постараюсь забыть это оскорбление… Повторяю. Постараюсь… хотя и не знаю, смогу ли… Это будет зависеть от вас.

Марина Леопольдовна говорила своим обычным тоном, отчетливо выговаривая каждое слово, словно объясняла урок.

— У вас все? — спросила она, — видя, что девушки молчат.

— Все, — сказала Тамара.

— Тогда до свиданья… У меня много работы. Девушки покинули квартиру учительницы, молча спустились вниз и вышли на улицу.

— Инцидент исперчен! — громко сказала Тамара, но ни Женя, ни Катя никак не отозвались на эту шутку.

Все они ждали от Марины Леопольдовны какого-то другого ответа, а Женя даже была уверена, что Марина вначале поломается, но не сможет скрыть свою радость и растрогается.

Только сейчас девушки по-настоящему поняли, какой тяжелый удар они нанесли старой учительнице и что им предстоит сделать еще много, чтобы загладить свой поступок.

Перед экзаменами

Солнце сильно нагревало каменные стены домов, асфальт, и по вечерам было тепло. Заметно набухали почки на деревьях. На рынках продавали вербу, а в цветочных магазинах мимозу.

И чем теплей было на улице, чем ласковей грело солнышко, тем тревожней становилось на душе у выпускниц. Экзамены приближались незаметно, словно крадучись. Не успеешь оглянуться, и уже суббота. Неделя проскочила — как не бывало!

Так от субботы до субботы, не разгибая спины, работали десятиклассницы. Все они осунулись, побледнели, но настроение было бодрое, боевое.

Ларисе Тихоновой дядя купил велосипед, и девушка иногда появлялась в школе покрытая синяками. Подруги встречали ее громкими шутливыми восклицаниями:

— О! Ты жива?

— Лариса, покажись. Это что? Новый синяк!

— Девочки, смотрите, какая великолепная ссадина!

— А велосипед цел?

— Конечно, цел, — добродушно отвечала Лариса.

— Вот это качество! — восхищалась Женя. — Держу пари, что велосипед выдержит все испытания, и если кто-нибудь сломается, то скорей Лариса.

— Нет, Лариса крепкая. Сначала велосипед сломается.

— Давай спорить!

Лариса с улыбкой слушала, как ее «разыгрывают», и не обижалась. Ей нравилось такое внимание, и в душе она даже гордилась ушибами.

Тамара получила от отца давно обещанный фотоаппарат и выкраивала время, чтобы осваивать «фототехнику». Иногда она приносила аппарат в школу и после уроков уводила очередную группу одноклассниц на какое-нибудь «историческое место» сниматься. Она долго выбирала выгодную точку, без конца устанавливала аппарат, всегда была недовольна позой и выражением лиц снимающихся, очень непочтительно отзывалась о какой-то диафрагме и доводила своими приготовлениями всех приятельниц до полного изнеможения. После съемок несколько дней ждали карточек, но их не было.

— Недодержка! Понимаешь? Не получилось… — поясняла Тамара. — Диафрагму поставила большую.

У нее появились уже специальные термины: «недодер», «передер», и девочки понимали, что это означает — недодержка, передержка. И вдруг получилось: Светлана рядом с Женей на фоне решетки Летнего сада, с открытыми книгами в руках. Это был случайный и очень хороший снимок. «Фотографический авторитет» Тамары мгновенно взлетел на необычайную высоту. Заказы, просьбы посыпались со всех сторон, и Тамара никому не отказывала, хотя, ссылаясь на приближающиеся экзамены, и откладывала съемки со дня на день.

По-прежнему жизнь десятого класса была насыщена событиями.

Нина Шарина поссорилась с Ритой Крыловой, и заниматься с Ритой стала Валя Белова. Между девушками завязалась дружба. Дружба эта, по мнению «тройки воспитателей», была непрочная, хрупкая, но если бы она удержалась до экзаменов, то и это было бы хорошо.

В середине апреля Константин Семенович принес на свой урок толстую пачку каких-то билетиков, но, прежде чем объяснить, что это такое, он внимательно посмотрел на учениц и покачал головой.

— А знаете, что я вам скажу, девочки… Вы мне не нравитесь. Бледные, похудели… Нет, нет, это не дело. Вы переутомились, а значит, забыли чувство меры. Так нельзя. Для успешных занятий нужен отдых, нужны и воздух и развлечения.

— Зачем нам воздух, Константин Семенович? — с горькой улыбкой сказала Женя. — Все равно дышать некогда.

— Экзамены на носу, — в тон ей подтвердила Тамара.

— Именно потому, что экзамены на носу, вам нельзя сейчас уставать. Утомленный мозг плохо работает. Какая же польза от вашего старания? Давайте договоримся так… Каждый день после занятий два-три часа прогулки. Если хотите, — коллективно.

— И вы с нами?

— И я с вами… Теперь относительно экзаменов, — продолжал учитель. — Я вижу, что вы их очень боитесь и волнуетесь. Так, Нина? — спросил он у Шариной.

— Ну, что обо мне говорить… я конченый человек, Константин Семенович, — ответила она. — Меня хороните без оркестра.

— А почему такие панические настроения? Поверьте мне, что ничего страшного не будет. В самое ближайшее время по всем предметам мы проведем тренировку. На следующей неделе по литературе будет письменная работа. Условия точно такие же, как на экзамене. Вам будет предоставлено шесть часов… Важно, чтобы вы научились распределять время на обдумывание, план, черновик. Такая же работа будет проведена по математике и другим предметам. Таким образом, вы будете иметь полное представление об экзаменах. Вот здесь билеты, — сказал он, раскладывая их на столе. — С сегодняшнего дня мы будем заниматься по этим билетам. Аксенова, пожалуйте сюда. Тащите билет… Так. Теперь вам дается пятнадцать минут на обдумывание. Затем — отвечайте. Остальные будут изображать комиссию под моим председательством и могут задавать вам вопросы.

— А отметки? — спросила Таня, стоявшая возле стола.

— Отметки я буду ставить как всегда. Это обычный урок, и нового тут ничего нет. Ну, зажмурьте глаза и тащите билет.

— Глаза я не зажмурю, Константин Семенович. Просто я буду дрожать, как овечий хвостик, — сказала Таня и взяла один из билетов.

— Прочитайте вслух, что там написано.

— Ой, батюшки! — со страхом прошептала она, пробежав глазами содержание. — «Билет номер шестнадцать. Первое. Литература периода восстановления народного хозяйства после гражданской войны. Тематика произведений этого периода. Постановление ЦК ВКП(б) от восемнадцатого июня тысяча девятьсот двадцать пятого года «О политике партии в области художественной литературы». Роман А. С. Серафимовича «Железный поток» (общая характеристика). Второе. Образ Базарова в романе И. С. Тургенева «Отцы и дети». Идейное значение романа. Д. И. Писарев о Базарове». — Все это Таня прочитала медленно, чуть ли не по складам, и, прежде чем вернуться на свое место для обдумывания, пробормотала вполголоса: — Если мне такой билет попадет на экзамене, я упаду в обморок.

— Ничего, — успокоил Константин Семенович. — У меня будет при себе бутыль нашатырного спирта. Понюхаете, очнетесь и ответите на пятерку… Алексеева! Белова! Пожалуйста сюда. Мы будем заниматься таким методом, пока не пройдем все билеты. Если вы внимательно прослушаете все ответы и проверите себя, то никакой дополнительной подготовки к экзаменам вам не нужно. Здесь весь курс.

Алексеева смело вытащила билет и громко прочитала его:

— «Билет номер сорок восемь. Первое. Образ Ленина в поэме Маяковского «Владимир Ильич Ленин». Идейное богатство поэмы и ее художественные достоинства. Второе. Образы помещиков в поэме Гоголя «Мертвые души». Идейное содержание поэмы. А. И. Герцен о поэме «Мертвые души».

— Ну что, страшно? — спросил учитель.

— Могу отвечать, — покраснев от удовольствия, сказала Аня.

— Хорошо. Останьтесь. Белова, тащите.

Вале достался трудный билет: «1. Драматургия А. М. Горького и ее особенности. А. М. Горький и Художественный театр. 2. Образ Катерины в драме А. Н. Островского «Гроза».

— Мне нужно подумать, Константин Семенович, — сказала Валя, прочитав свой билет.

— Пожалуйста, пожалуйста. Никто вас не торопит. Девочки, уберите учебники в парты… как на экзамене.

Аня отвечала прекрасно. Ей казалось, что она случайно вытащила легкий билет. Все это проходилось на уроках и крепко удержалось в памяти. Даже придирчивые вопросы одноклассниц не могли ее смутить. Она отвечала уверенно, твердо и спокойно.

Некоторая заминка произошла с Надей. Прежде чем взять билет, она долго присматривалась, словно видела сквозь бумагу, что там написано. Вытащив и прочитав про себя билет, Надя покраснела.

— Константин Семенович, разрешите, я переменю, — робко попросила она.

Учитель посмотрел на смутившуюся девушку и засмеялся:

— Ерофеева и Шарина, имейте в виду, что тут нет ни одного билета, который бы вас устроил сразу. Если вам разрешить взять другой, то через минуту вы будете жалеть, что не отвечали по первому или что нужно тянуть третий… Поэтому менять не будем. Затем хочу вам дать дружеский совет… Вытащив билет, не считайте, что вы погибли во цвете лет, не хороните себя раньше времени. Все вы работали добросовестно, а добросовестный труд никогда не пропадет. В этом вы очень скоро убедитесь на собственном житейском опыте… Вершинина, вы готовы?

— Да.

— Пожалуйте отвечать.

Лида вышла к доске, повернулась к классу и начала говорить:

— Михаил Александрович Шолохов — донской казак. Родился он в тысяча девятьсот пятом году в станице Вешенской. Там он живет до сих пор…

— А ты откуда знаешь? — вырвалось у Тамары.

— Читала в газете. Учился Шолохов в мужской гимназии. Во время гражданской войны он служил продработником и участвовал в борьбе с бандитами на Дону…

Константин Семенович слушал Лиду, но думал о другом. О первом своем выпуске после войны. Скоро они окончат школу и, как оперившиеся птенцы, разлетятся в разные стороны из родного гнезда. Как сложится их дальнейшая жизнь? Куда забросит их судьба? Экзамены его мало беспокоили. Все девочки хорошо подготовлены и продолжают добросовестно работать. Светлане Ивановой и Ане Алексеевой золотые медали обеспечены, если не случится чего-нибудь невероятного. У Беловой на золотую медаль шансов мало. За время болезни она отстала, но серебряную получит несомненно, вместе с Кравченко, Смирновой и Косинской…

Взгляд его скользил по лицам будущих медалисток, и он подумал о том, что теоретические знания у них есть, и не маленькие, — но разве этого достаточно? Разве педагог может быть спокоен, если выпустит таких вот желторотых, как они?

Желая детям счастья, нужно готовить их не для счастья, а для трудностей жизни. Только закаленные, умелые, упорные, смелые не растеряются, не надломятся, когда встретят непредвиденные препятствия.

Вот Нина Косинская… Что сделала школа и что она могла еще сделать, чтобы эта девочка не покинула ее таким беспомощным ребенком? Константин Семенович внимательно и с некоторым сожалением посмотрел на девушку. Нина «переживала» за отвечающую или сама готовилась к вызову. В глазах ее застыло выражение легкого испуга и сосредоточенности. «Девочка с хорошими задатками, — думал Константин Семенович. — В другой семье, в других условиях из нее бы выросла Светлана. Светлана — редкость. Эта девушка великого долга, такие в случае необходимости становятся Зоей Космодемьянской, Ульяной Громовой. Трудно представить Светлану в унылой среде скептиков, бездельников, пошляков. А если она случайно и попадет туда, то долго не задержится. Нина же — типичная жертва безрассудной любви родителей. Хорошо еще, что из нее не получилась бессердечная эгоистка, вроде Беловой, неизбежный продукт такой любви. Нина терпелива, усидчива, добра, но без волевых качеств, безынициативна и не подготовлена к трудностям жизни».

Контр-адмирал Косинский уже два раза приходил в школу и спрашивал, как готовить дочь к экзаменам, чтобы она все сдала на пятерки. Нужны ли репетиторы и по каким предметам? Видимо, тщеславный человек, и медаль имеет для него больше значения, чем для дочери. «К чему он готовил любимого ребенка, оберегая его от всякого столкновения с жизнью?»

Константин Семенович взглянул на Катю и, вспомнив ее сравнение с пузырями, улыбнулся. «Ну, эта не утонет, — подумал он. — Может быть, немного и хлебнет воды, но поплывет уверенно и прямо». Почему-то ему хотелось думать, и он не раз думал о том, что из института Катя вернется в свою школу на смену Василию Васильевичу.

Вот Таня Аксенова. За этот год она больше, чем другие, повзрослела, сформировалась. Куда девались ее лень, сонливость, апатия? Таня по-прежнему добродушно, снисходительно и с юмором относилась к опрометчивым, часто «неразумным» поступкам подруг, но принципиально не отставала от них, а если загоралась, то способна была в «неразумности» перещеголять всех. Но теперь она научилась работать самостоятельно и очень усидчиво. Припадки усердия, или, как она выражалась, «аврал по вдохновению», стали редким явлением, и была надежда, что Таня в конце концов выработает в себе нужные качества для научной работы.

Вершинина закончила отвечать и вопросительно смотрела на учителя.

— Ну, так! Какие вопросы будут у членов экзаменационной комиссии? — спросил он и увидел поднятую руку. — Кравченко, у вас вопрос?

— Что представляет собой Нагульнов? Прошу дать политическую характеристику.

Лида сердито взглянула на подругу и задумалась. Вопрос был сложный, но, к счастью, в этот момент послышалась спасительная трель звонка.

Метод занятий по билетам понравился не только ученицам. На другой день билеты по химии принес Василий Васильевич, а затем Анна Васильевна. К двадцатому апреля закончила курс Василиса Антоновна и тоже перешла к повторению по билетам.

Официальные билеты по воем предметам были получены в конце апреля. Эта солидная брошюрка на семидесяти двух страницах сначала испугала выпускниц. Многим почему-то казалось, что если билеты разрабатывались в Москве, в министерстве, то там нагромоздили такие сложные вопросы, на которые вообще невозможно ответить. Разобравшись в содержании билетов, девушки приободрились. Ничего страшного. Обыкновенные вопросы, и даже легче тех, что заготовили учителя. Самым приятным было то, что вопросы по литературе почти все совпадали с предыдущими, составленными Константином Семеновичем.

Первое мая. Улицы заполнены народом. Гремят оркестры. Колонны демонстрантов со всех сторон медленно движутся к центру города. Флаги, портреты, цветы, воздушные шары, раскидай, пищалки. На перекрестках украшенные грузовики с пирожками, мороженым. Вечером везде танцы: на Дворцовой площади, в Домах культуры, в школах… Но все это не для выпускниц.

Несколько девочек десятого класса собрались у Лиды и разбирают билеты по физике. Наскоро нарезанные бумажки, с написанными на них номерами, разложены на столе.

— Нина, твоя очередь. Тяни!

— Седьмой.

— Смотрите, что в седьмом?

— «Первое, — читает Лида. — Последовательное соединение проводников в электрической цепи. Дополнительные сопротивления к вольтметрам. Второе. Краткая история развития тепловых машин. Коэффициент полезного действия тепловых машин. Четырехтактный двигатель внутреннего сгорания. Третье. Опытное определение коэффициента преломления какого-нибудь вещества».

— Ну что, будешь отвечать? — спросила Катя.

— Могу.

— Кто не знает, девочки?

— Легкий билет. Давайте дальше! — предложила Женя.

— Это не годится, девочки! Так выйдет, что мы все знаем и нечего повторять. Нужно тренироваться на ответах, — запротестовала Светлана. — Хотя бы коротко отвечать.

— Правильно! — согласилась Тамара. — Отвечай, Нина.

— Вот бы мне этот билет достался… — мечтательно сказала Нина и бойко начала отвечать.

— Девочки, скоро же салют! — спохватилась Женя, взглянув на часы.

— Знаете что? Полеземте на крышу! — предложила Тамара, вспомнив, как она с отцом во время тревог дежурила на крыше и как оттуда все было хорошо видно. — Лида, у вас чердаки запираются?

— Не знаю. Сейчас я спрошу у Паши.

Лида вышла и через минуту вернулась с ключом.

— Ключ у нас. Идемте!

Через слуховое окно, сильно перемазавшись в пыли, одна за другой, девушки выбрались на крышу.

Перед их глазами развернулась в праздничном блеске панорама города. Доносились разноголосый шум, музыка, гудки автомобилей, звон трамваев.

Чистый холодный воздух приятно освежал разгоряченные лица.

Но вот сверкнула красно-желтая вспышка залпа, раздался грохот салюта, и в небе ярко загорелись разноцветные букеты ракет: красные, зеленые, белые, желтые, голубые… И каждый огонек, описывая дугу, вдруг хлопал, словно столкнувшись с другим, и рассыпался на сотни блестящих осколков.

Последний звонок

Пятнадцатого мая последний учебный день десятиклассниц.

Девушки пришли в школу притихшие, молчаливые, сосредоточенные. Войдя в класс, они с грустью оглядывали хорошо знакомую комнату. Парты, шкаф, доска, портреты, цветы… Все это было такое простое, обычное, но такое милое и дорогое. Все это уходило в прошлое и больше не вернется.

В перемены заходили в другие классы, где когда-то учились, останавливались возле парт, узнавали выскобленные и замазанные надписи, имена, а в памяти вставали подробности — кем и когда это сделано.

«Прощай, школа! Сегодня последний день ученья.

В твоих стенах прошло наше детство, отрочество и почти вся юность… И ты выпускаешь нас в жизнь. Прощай, родная школа!» — думали девушки, и у каждой еще больше хмурились брови, а к горлу подкатывал клубок.

Разговаривая с учителями, девушки улавливали в их тоне перемену. Так говорят с близкими людьми перед отъездом в далекое путешествие.

Уроков по существу в этот день уже не было. Шел разговор об экзаменах. Учителя советовали, как использовать для подготовки оставшиеся дни, указывали на слабые места.

Во время перемен, гуляя в коридоре, девушки ловили на себе любопытные взгляды младших.

Остановившись у лестницы, Таня вспомнила, как она, по примеру мальчишек, когда-то верхом скатилась вниз по перилам и попала прямо в объятия Варвары Тимофеевны. Тогда она страшно перепугалась, а сейчас это воспоминание растрогало и согрело душу чем-то удивительно приятным.

Светлана зашла в одну из комнат второго этажа и нашла свою парту. Это был третий класс. Она вспомнила, как сидевший сзади Боря Богданов окунул кончик ее светлой косы в чернильницу и она долго не могла отмыть фиолетовый цвет. Собиралась даже обрезать волосы.

Аня, проходя по коридору, задержалась у крайнего окна. Вот здесь, много лет назад, размахнувшись книгами, она нечаянно выбила стекло из левой половины рамы. Она не убежала, не спряталась, а сразу созналась дежурному учителю. Вечером Аня заявила отцу о своем проступке. Боялась ли она? Да, очень боялась, но пересилила страх и с тех пор всегда говорила правду.

Женя заглянула за одну из батарей парового отопления и невольно пошарила там рукой. Когда она поступила учиться, то часто приносила с собой любимую куклу. Сюда в теплое местечко она прятала ее, чтобы не смеялись мальчишки…

Последний урок, тригонометрия.

Василиса Антоновна пришла без журнала, а следом за ней в класс вошел Константин Семенович. Он иногда и раньше посещал уроки других преподавателей, но сейчас девушкам показалось это особенно приятным.

— Что-то вы сегодня кислые, — с улыбкой сказала математичка, поглядывая на Константина Семеновича, который устраивался на последней парте. — Все вы допущены к экзаменам, все их выдержите, у всех впереди много хорошего… — И вдруг согнала с лица улыбку, поднесла к глазам пенсне и, как всегда на своих уроках, серьезно и строго сказала: — Лариса Тихонова, пожалуйте к доске.

Это было неожиданно. Девушки, вытянули шеи, а смущенная Лариса медленно поднялась и как-то неуклюже, боком, вышла к доске и взяла мел.

— За десять лет вы узнали много математических правил, законов, теорем, — продолжала учительница, — и с этим мы покончили. На экзаменах вы дадите отчет о нашей работе, но сегодня я хочу начать с вами новый предмет. Этот предмет, к сожалению, не предусмотрен программой, но, на наш взгляд, заслуживает серьезного изучения. Новый предмет назовем для пущей важности по-латыни… «аре вивенди», что значит — «искусство жить». Предмет этот имеет несколько разделов. Свой раздел я бы назвала «бюджет»… Тихонова, — обратилась она к Ларисе: — вот вы окончили школу. Впереди у вас самостоятельная жизнь. Что вы намерены делать?

— Работать.

— Где?

— Ну, это я не знаю… Куда-нибудь поступлю. Вон сколько объявлений висит…

— Сейчас мы будем решать задачу. Условия возьмем по нашему желанию…

— Ну, скажем, я буду кассиршей в «Гастрономе»! — оживилась Лариса, поняв, что от нее хочет учительница.

— Хорошо. Сколько вы будете зарабатывать?

— Твердая ставка у них четыреста восемьдесят рублей, но они получают с выработки. В среднем шестьсот — семьсот рублей.

Василису Антоновну вначале удивила осведомленность ученицы, но потом она вспомнила, что кто-то из родных Ларисы работает в «Гастрономе».

— Пишите сумму заработка, — сказала она и, когда Тихонова написала цифру, продолжала: — Предположим, что вы выйдете замуж. Может это быть?

— А почему бы и нет?.. В задаче все возможно.

— Сколько будет зарабатывать ваш муж?

— Тысячи две.

— Ну, это нереально… — начала было учительница, но Лариса ее перебила:

— Почему же? Вдруг я выйду за какого-нибудь профессора математики!

Это предположение развеселило всех. Девушки оживились. Учительница переждала смех и серьезно сказала:

— Девочки, мы решаем трудную задачу… Более трудную, чем вы решали до сих пор. Заработок в две тысячи тоже не предел для высококвалифицированного специалиста, но сейчас… для задачи мы возьмем, более скромную сумму. Предположим, восемьсот рублей. — Лариса написала продиктованную цифру. — Итого тысяча четыреста рублей в месяц. Теперь постройте бюджет, — сказала преподавательница. — Налево напишите статьи расхода, направо суммы, подсчитайте и сведите концы с концами. Девочки, задачу решайте все.

— А налоги считать? — спросила Надя.

— Нет. Налоги не нужно. И помните, что совсем не обязательно истратить все деньги. В последней графе расходов предусмотрите сбережения или напишите лучше: «сберкнижка».

Это был очень странный урок. Может быть, Лариса захотела в последний день посмешить класс и прикинулась глупенькой, но, возможно, что решала задачу серьезно. Недолго думая, она написала:

Питание: завтрак — 10 х 30 = 300 рублей

обед — 20 х 30 = 600 рублей

ужин — 10 х 30 = 300 рублей

Театр: 2 билета 4 раза по 20 = 160 рублей

Сбережения: = 40 рублей

Итого 1 400 рублей

Пока Тихонова писала на доске, Василиса Антоновна прошла по классу, заглядывая через плечи учениц в тетради. Все сидели задумавшись, у всех была поставлена сумма заработка, но дальше дело не двигалось. Кое-кто решился записывать некоторые известные им статьи расходов, но без цифр. И только две девушки — Надя Ерофеева и Светлана Иванова — бойко решали задачу. Надя делала смету на питание и с увлечением выписывала сбоку все подряд: мыло, спички, соль, сахар, картофель, крупа, масло животное и растительное, макароны, морковь, капуста свежая и кислая, лук, мука заправочная, сухари панировочные… Было видно, что она знает цены, знает, какое количество нужно покупать и как расходовать продукты. Цены она не округляла в рублях, а записывала с точностью до копеек.

Светлана тоже составила полный список расходов и уверенно проставляла цифры.

Взглянув на доску, Василиса Антоновна улыбнулась и вернулась к столу.

— Вы, как всегда, решили задачу быстро, — сказала она.

— Задачу на сложение двухзначных выпускница должна решать быстро, — улыбнулась Лариса.

— Да, если известно, что множить и складывать. Но эта арифметическая задача оказалась для вас алгебраическим уравнением со многими неизвестными… Светлана Иванова и Ерофеева, продолжайте решать и, когда закончите, скажите, — предупредила она девушек. — А мы начнем разбор. Тихонова, а как вы думаете, кто будет покупать вам и вашему мужу одежду, обувь, белье? Кто будет платить за квартиру?

— Ох, да… забыла! — спохватилась Лариса и, подумав, пробормотала: — А сколько надо за квартиру платить?.. Василиса Антоновна, но, если я куплю, например, пальто, у меня вообще ничего не останется…

— Вот и сообразите, что и когда вам надо покупать. Какие еще расходы следует предусмотреть? — обратилась Василиса Антоновна к классу и увидела три поднятые руки. — Говорите, Аксенова.

— Книги, газеты, — сказала Таня.

— Еще?

— Радио, электричество.

— Так. Пишите, Тихонова. Еще?.. Иванова Екатерина!

— Керосин, отопление… ну, в общем, дрова.

— Так. Дальше?

— Транспорт: трамвай, автобус… Ну, если есть, еще и телефон.

— Так. Дальше?

— Как будто все, — нерешительно сказала Катя.

— Кравченко! — вызвала учительница.

— Не знаю… Ах, да… баня!

— Так. Еще?

Список расходов был уже солидный, но Василиса Антоновна продолжала спрашивать.

— Стирка белья, — сказала, наконец, Нина Шарина.

— Дальше?

— Натирка полов, — догадалась Лида.

— Так. Теперь, кажется, мы записали все самое необходимое. Тихонова, сотрите ваши цифры и начинайте сначала.

Лариса минуты две молча стояла перед доской, читая список, сделала попытку поставить несколько цифр, но сейчас же их стерла и, повернувшись к учительнице, призналась:

— Василиса Антоновна, мне не уложиться в такую сумму. Все равно не будет хватать.

— Ну, а как же вы будете жить?

— У мамы попрошу…

— Садитесь. Вершинина!

— Василиса Антоновна, мне не сделать, — сильно смутившись, отозвалась Лида.

Затем учительница вызвала по очереди Кравченко, Логинову, Белову, Косинскую, но все они с места заявили, что не знают цен и вообще никогда не занимались такой бухгалтерией.

— Светлана, вы закончили?

— Да.

— Дайте сюда.

Учительница взяла тетрадь, бегло просмотрела написанное и удовлетворенно улыбнулась.

— Она предусмотрела даже такие мелочи, как нитки, штопку, пуговицы, туалетное мыло, одеколон… Знаете, сколько она положила на сберкнижку? — спросила Василиса Антоновна и, выдержав паузу, сказала: — Восемьсот сорок рублей.

— Сколько?! — вырвалось у Смирновой. — Ну, это нереально, Светка.

— Почему? Я могу защищать каждую цифру и доказать.

— Сколько же ты тратишь на питание? — спросила Аксенова.

— Четыреста десять рублей.

— Ты хочешь уморить мужа голодом!

— Светлана, идите к доске, проставьте цифры вашей сметы и сделайте расчет на один-два обеда, — сказала учительница.

Она и сама была удивлена и заинтересовалась бюджетом Ивановой, понимая, что девушка решала задачу, имея перед глазами собственный опыт.

Уверенно и спокойно Светлана проставила все цифры по памяти и отошла в сторону, чтобы девочки могли их видеть.

— У кого есть вопросы к Ивановой? — спросила учительница.

— На стирку у нее стоит три сорок, — сказала Крылова. — Я, например, не понимаю…

— Мыло, стиральный порошок и дрова, — ответила Светлана.

— А стирка?

— Я сама буду стирать. Стираю же я до сих пор сама, почему же я и дальше не смогу этого делать?

— Ну, знаешь… Стоило десять лет учиться, чтобы стирать, — недовольно проворчала Рита.

— А питание? Василиса Антоновна, пускай она докажет, — попросила Смирнова.

— Пожалуйста! С вечера я поставлю гречневую кашу, — начала Светлана, подходя к доске. — Утром завтрак: чай, сахар и булка. На обед я куплю сто граммов снетков, картошки, луковицу, перец, лавровый лист, масло. Значит, первое — суп со снетками, на второе — картофельные котлеты. На третье чай или кисель, — говорила она, записывая и ставя цены. — Теперь все сложите. Питание на день обходится девять рублей тридцать копеек.

— Ну, а если захочется мяса? — спросила Клара.

— Иногда можно и мяса, — согласилась Светлана и сейчас же прибавила: — Но не очень часто.

— Так это что выходит! Каждый день суп со снетками? — ехидно спросила Крылова.

— Да что ты говоришь! — вдруг рассердилась Надя и, не спрашивая разрешения учительницы, горячо заговорила: — Ты не имеешь никакого представления… Можно суп гороховый или молочный, можно чудесный борщ сварить, можно овощную тушонку… Это же зависит от умения… Я могу такие фаршированные репки делать — пальчики оближешь!..

— Девочки, не будем спорить, — возвращаясь к столу, сказала Василиса Антоновна. — Бюджет Светланы теоретически правильный, но нереальный. Так жить нельзя. Глупо экономить восемьсот сорок рублей в месяц и жить впроголодь. Строить бюджет нужно разумно…

Продолжить этот необычный урок Василисе Антоновне не пришлось. В дверь заглянула Фенечка и закивала учительнице головой.

— Хорошо. Сейчас идем! — сказала Василиса Антоновна, поднимаясь. — Девочки, нас уже ждут. Оставьте ваши учебники в партах и пойдемте в зал. Пожалуйста, Константин Семенович…

Руководитель класса, как показалось девушкам, нехотя и прихрамывая больше, чем всегда, поднялся с парты и перешел к столу.

— Девочки, мы не будем строиться в пары, — сказал он, — но пойдем организованно, без шума и споров.

— А зачем в зал?

— Будет что-то вроде митинга.

В коридоре пусто. Десятиклассницы, окружив учителей, неторопливо направились в зал.

— Василиса Антоновна, а какие разделы есть в этом предмете «аре вивенди»? — вполголоса спросила Надя.

— Для того чтобы бюджет семьи бил чем-то реальным, нужно уметь не только его составить, но и обеспечить… Уметь готовить, шить, делать так называемую черную работу…

— И вы думаете, что это надо проходить в школе?

— Если дома вас ничему не учат, то нам, учителям, это не безразлично. Я даже думаю, что в десятом классе невредно познакомить вас, как обращаться с новорожденными детьми. Пеленать, купать, сварить кашу…

— Ну, уж это лишнее, — пробормотала Тамара, шедшая рядом.

Вся школа собралась в зале. Впереди стояли маленькие первоклассницы в белых передниках, держа в руках букетики фиалок и подснежников. На сцене — Наталья Захаровна. Остальные учителя, как всегда, расположились вдоль стены. Все глаза были устремлены на вошедших девушек, и они сразу заволновались, сообразив, что школа прекратила уроки ради них.

Наталья Захаровна жестом пригласила десятиклассниц на подмостки и расставила их полукругом. Затем она обратилась к притихшему залу:

— Девочки! Сейчас у наших выпускниц последний урок. Впереди у них трудный, может быть самый трудный за все время школьной жизни, период подготовки и сдачи экзаменов на аттестат зрелости. Мы нисколько не сомневаемся, что экзамены пройдут хорошо и все они выдержат это последнее испытание, или, вернее, проверку. Они работали, как настоящие комсомолки, как сознательные граждане нашей великой Родины. Работали добросовестно, в полную силу своих способностей… Особенно последний год. Но сейчас мы должны с ними попрощаться. Они навсегда покидают школу…

Наталья Захаровна говорила громко, твердо, даже немного строго, желая скрыть свое волнение.

— …Мы о них не забудем. Прекрасный новогодний вечер будет долго вдохновлять новые поколения школьниц. Талантливой газетой и ее редактором Тамарой Кравченко школа всегда будет гордиться. Вдумчивое, настойчивое, демократическое руководство комсорга Кати Ивановой помогло создать крепкий, творческий коллектив класса и поставило его в ряды лучших как по учебной, так и по общественной работе. Кто из вас не знает внимательных, отзывчивых старшеклассниц Светлану Иванову, Женю Смирнову, Таню Аксенову, Аню Алексееву, Надю Ерофееву, Лиду Вершинину, Клару Холопову, Нину Косинскую и Нину Шарину! Все они готовы были прийти на помощь отстающим и своими советами, замечаниями, своей требовательностью во многом способствовали дисциплине и успешной работе школы.

Слова Натальи Захаровны плохо доходили до сознания Жени, и уши у нее словно заложило ватой. «Прощай, родная школа!» Эта горькая мысль мешала ей сосредоточиться. Женя слышала, как всхлипнула Надя, видела, как Нина Косинская вытащила кружевной платочек и провела им по глазам.

— …Мы не будем сегодня вспоминать недоразумения и ошибки, — говорила Наталья Захаровна. — Хотя их было немало за десять лет. Скажу только о том, что прожить без ошибок, прожить без конфликтов и столкновений невозможно. Все мы люди, и очень разные люди.

Очень хорошо бывает, когда на ошибках люди учатся; и вам, уходящим от нас в другую, взрослую жизнь, я советую помнить об этом всегда. Старайтесь не делать ошибок. Но уж если ошибка сделана, то делайте и беспощадный для себя вывод, учитесь на допущенной ошибке и никогда не упорствуйте. Умейте признавать свои ошибки так, как учил нас этому великий Ленин… Сейчас я даю слово представительнице девятых классов.

Лена Мельникова привыкла и умела выступать перед всей школой, но сегодня она волновалась больше, чем всегда.

— Девочки! От имени девятых классов и от своего тоже я хочу сказать вам на прощанье… Вот вы кончаете школу, и мы все желаем вам хорошо сдать экзамены… Мы желаем вам успехов и счастливой, плодотворной бодрой жизни и работы. Мы, девятиклассницы, принимаем от вас старшинство по школе и обещаем вам приложить все силы, все старание и умение, чтобы, как вы, помогать школе. Мы обещаем заботиться о младших… Обещаем бороться за лучшую успеваемость и чтобы общественная и комсомольская работа шла еще лучше… Поверьте нам, что мы все сделаем… Но мы надеемся, что вы будете навещать нас в свободное время и помогать делом и советом… Вот и все.

На смену Мельниковой девятиклассницы начали подсаживать на сцену первоклассниц. Каждая девочка держала в руке букетик цветов. Пятнадцать первоклассниц в белых передниках выстроились перед выпускницами.

— Теперь слово предоставляется Тане Сергеевой, — сказала директор и одобрительно кивнула ей головой.

— Дорогие девочки! — громко выкрикивая каждое слово, начала Таня. — Вы, наши старшие подруги, покидаете школу, и мы, самые младшие, вам желаем хорошо учиться…

Она запнулась, остановилась, и всем стало ясно, что Таня забыла свою речь. Смущалась она недолго и, подумав, громко закончила начатую фразу:

— …всегда! — Затем она снова подумала и более уверенно продолжала: — Нет, это мы обещаем вам хорошо учиться всегда… и всегда брать у вас пример… Мы обещаем поднять…

Никто не мешал, не подсказывал Тане, но все с улыбкой слушали ее сбивчивую речь, как самую приятную, самую значительную и интересную.

Женя крепилась до конца, но, когда первоклассницы подошли к ним и вручили букетики цветов, она не выдержала. Обняв большеглазую, с пышным белым бантом девочку, она поцеловала ее, и слезы полились ручьем.

Все десятиклассницы плакали, сморкались, обнимали малышей, шептали им какие-то слова, а зал шумел рукоплесканиями, и везде мелькали платки…

Одна Тамара удержалась от слез. Она взяла фиалки, пожала руку первокласснице и солидно поблагодарила ее за внимание.

Наталья Захаровна посмотрела на часы и кивнула головой стоявшей у дверей в зал ученице. Дверь распахнулась, дежурная перебежала к перилам лестницы и замахала рукой вниз.

— Девочки! Последний ваш урок кончается, — сказала директор. — Разрешите мне от имени всей школы еще раз пожелать вам доброго пути…

И в этот момент во всех этажах зазвенел такой знакомый, такой привычный и такой родной звонок, что слезы, помимо воли, брызнули из глаз Тамары.

Это был последний звонок. И он уже никуда не звал. Звонок возвещал десятиклассницам о том, что уроки в школе окончены навсегда.

Ленинград

1947–1954 гг.

Content

Герман Иванович Матвеев
Семнадцатилетние

Часть первая

Следы войны

Новый учитель

Пощечина

Примирение не состоялось

Светлана

Таня Аксенова

В химическом кабинете

Дружеский шарж

Урок

У директора

Тамара Кравченко

Немецкий язык

Обещание

Константин Семенович

Высокая оценка

Валя Белова и Клара Холопова

Лида Вершинина

В чем счастье?

Дискуссия

В гостях

«Будем красиво учиться»

Психология

Катя Иванова

Дочь и мать

Встреча

Решение

На вечере

Часть вторая

После праздников

Дома

Первая тройка

Несчастье

Подарок

Секрет молодости

На катке

Самокритика

Двойка

Посещение

Первая любовь

Общее собрание

Дневник

Сердце матери

Доклад

Срыв

Подруги

Подготовка к вечеру

Бал

Часть третья

Соперницы

Нежданные гости

Работа

Суббота

После каникул

Юбилей

Одиночество

Письма

Совершеннолетие

Комсомольское собрание

У секретаря райкома

Вера Гавриловна

Весна идет!

Обследование

Ошибка

Перед экзаменами

Последний звонок