Дик Кинг-Смит

Мышонок по имени Вольф

Перевод с английского

И. Р. Сендерихиной

Глава первая

ИМЯ

Мышонок Вольфганг Амадей был младшим из тринадцати братьев и сестёр. А также самым мелким. Остальным двенадцати мышатам мать дала вполне заурядные имена, скажем, Билл или Джейн. Но, взглянув на младшенького и увидав, что он вдвое меньше своих братьев и сестёр, она сказала себе: «Раз так, тогда имя у него должно быть звучное, чтоб возместить малый рост. А если на то пошло, так надо дать ему два звучных имени. Вот только какие?»

Случилось так, что именно эта мама-мышь жила в доме, хозяйка которого любила играть на фортепьяно. Большой рояль стоял в гостиной у самой стены, так что левая передняя ножка почти касалась плинтуса. А в плинтусе, скрытый от людских глаз ножкой рояля, был вход в норку. Там и жила мама-мышь, и звали её Мэри.

Как-то вечером, когда хозяйка, доиграв какую-то фортепьянную пьесу, отправилась спать, Мэри выбралась из норки, залезла по левой передней ножке рояля наверх и пробежала по клавиатуре, поскольку клавиши всегда оставались незакрытыми. И хотя Мэри ожидала приплода и сильно прибавила в весе, всё равно она была лёгкой и бежала бесшумно. И тут она увидела, что на табурете перед роялем лежит нотный лист.

Есть с чего начать строить гнездо, решила мышка Мэри и стала передними лапами сталкивать с табурета лист (какое-то фортепьянное сочинение Моцарта), так что он слетел на пол. В мышиную норку он целиком не влезал, поэтому Мэри порвала его своими острыми зубами на мелкие обрывки и постепенно втащила их внутрь.

На следующий день Мэри изгрызла куски на ещё более мелкие клочки и устроила из них уютнейшее гнёздышко. И там в должное время произвела на свет тринадцать мышат. Мэри уже приняла решение дать тринадцатому и самому крошечному мышонку не одно, а два имени, и притом звучных, когда на глаза ей кое-что попалось. Это был клочок нотной бумаги, который она не успела изорвать, и на нём было что-то написано.

Мэри вылезла из гнезда, чтобы рассмотреть надпись. И вот что она увидела: «Вольфганг Амадей М…»

Мэри даже пискнула от восторга.

— Отлично! — воскликнула она, обращаясь к слепым голым мышатам. И затем тихонько прошептала на ушко самому маленькому: — Имя, как нарочно, для тебя придумано, родной. Я просто уверена в этом. Конечно, последних букв не хватает, но сомнений тут нет: как бы ты ни был мал, эти имена сделают тебя великим, мышонок Вольфганг Амадей!

Глава вторая

ШУТКА

Спустя несколько недель мышата уже осмеливались вылезать по ночам из норки за плинтусом. Скоро они научились подниматься по левой передней ножке рояля наверх и там резвились на клавиатуре.

Особенно им нравилось носиться по клавишам. Порой это был просто бег по пятидесяти двум клавишам от басов до верхних нот, а иногда — это был бег с барьерами, когда мышата перепрыгивали через тридцать шесть чёрных клавиш, приподнятых над белыми. В какие-то ночи побеждал один мышонок, в какие-то — другой, но Вольфганг Амадей из-за своих малых размеров всегда оказывался на последнем месте. Перескакивать через чёрные клавиши ему было трудно, более крупные братья и сёстры толкали его, и, не удержавшись на скользких белых, он часто шлёпался на пол.

К счастью, пол в комнате был устлан толстым ковром, и мышонок чаще всего приземлялся удачно на лапы, без всякого вреда для себя. Остальные же, разумеется, хохотали, глядя на него сверху. Они не очень-то хорошо с ним обращались, отчасти по причине его малорослости, отчасти из-за того, что он был, по их мнению, любимчиком у матери. Но главным образом из-за его длинного имени. То и дело слышался голос мамы Мэри, встревоженно выкликавшей: «Вольфганг Амадей! Где ты? Ты в порядке? Не ушибся, когда упал с рояля?»

Поначалу Билл и Джейн, Том и Энн и все остальные дразнили младшего братца (когда не слышала мама) за его странное длинное имя. Они даже сочинили стишок и хором пищали вслух, особенно когда он падал с рояля:

Кто тут робко скок-поскок?

Кто тут маменькин сынок?

Кто тут мал, как муравей?

Это Вольфганг Амадей!

Из-за всего этого Вольфганг Амадей чувствовал себя несчастным. Как-то раз он спросил мать:

— Мамочка, почему у меня такое длинное имя, ведь у всех других оно короткое?

— Потому что у тебя оно звучное и важное, Вольфганг Амадей, — отозвалась Мэри. — Ты станешь важной персоной, когда вырастешь. Короткое имя тебе не подойдёт.

Однако в конце концов он всё-таки получил короткое имя благодаря остальным мышатам.

В тот раз они играли в ещё одну любимую игру, проходившую на крышке рояля. Они выстраивались вдоль заднего изогнутого края инструмента и оттуда следили, кому из них удастся дальше скользнуть по блестящей полированной поверхности.

Сперва они по очереди разбегались, а потом скользили на толстеньких мохнатых животиках. Целью было достичь переднего ровного края рояля и при этом не свалиться вниз, на клавиши. Иногда они всё-таки падали вниз, но падать было невысоко, и скоро они опять забирались наверх, визжа от смеха.

Однажды ночью, когда они играли в скольжение, один крикнул другому:

— Ты погляди на этого Вольфганга Амадея! Он безнадёжен! Еле до середины дотягивает. Скорости-то ему не набрать — ноги короткие.

— Да у него только и есть длинного, что имя! — отозвался тот. — Язык сломаешь, пока до конца произнесёшь.

— Большое дело, давайте укоротим его.

— А как тогда его называть?

— Просто Вольф. А Вольф на всех языках означает «волк».

— Волк?! — закричали другие. — Вот так штука! Хи-хи-хи! Мышь по имени Волк!

И все покатились со смеху, нисколько по своему обыкновению не заботясь, не обижают ли младшего брата.

Они не могли знать, что он-то как раз был очень этому рад.

Глава третья

ПЕНИЕ

Он обрадовался ещё больше, когда его двенадцать братьев и сестёр покинули родной дом.

С некоторых пор запас молока у мамы Мэри стал убывать, и у мышат вошло в привычку следовать за матерью во время её ночных походов в поисках пищи. После полуночи они обходили весь дом, уделяя особое внимание кухне и столовой. Они передвигались своими обычными путями, обшаривая полы, столы и буфеты в поисках чего-нибудь съедобного.

Вскоре те, что похрабрее, вообще перестали приходить в норку за ножкой рояля, а немного погодя уже только Вольф возвращался домой. С мамой он чувствовал себя в большей безопасности, а ей было приятно, что он пока при ней. Ему же, в свою очередь, нравилось, что, привыкнув слышать обращённое к нему уменьшительное имя, она сама стала его употреблять и называла сына Вольфганг Амадей, лишь когда сердилась на него (что бывало редко).

С первых же недель своей жизни Вольф привык слышать звуки фортепьяно, так как хозяйка играла ежедневно.

Остальные мышата, заслышав музыку, выражали недовольство.

— Ну и грохот! — ворчали они. — Интересно, как нам днём выспаться при таком шуме?

Вольфу, однако, этот шум очень нравился, и теперь, оставшись при маме один, он стал внимательно прислушиваться к музыке (Мэри в это время крепко спала под звуки рояля).

Хозяйка обычно играла дважды в день — поздним утром и ранним вечером. Вечерний концерт доставлял Вольфу особенное удовольствие, потому что он успевал днём выспаться и к вечеру чувствовал себя бодро. Он взял себе за привычку садиться у самого входа в норку около ножки рояля и слушать музыку, звучавшую у него над головой.

Обнаружилось, что, даже когда рояль умолкал, в голове у Вольфа продолжала звучать услышанная мелодия, и он напевал её про себя почти беззвучно, пока они с мамой рыскали по ночному дому.

— Хотелось бы мне, чтобы мыши умели петь, — сказал он как-то маме, — а не только пищали. Вот если бы я умел петь…

Ночные поиски у Мэри выдались не очень удачные, она устала и проголодалась.

— Мыши? Петь? — воскликнула она. — Не говори глупостей, Вольфганг Амадей.

«Ну вот, она на меня рассердилась», — подумал Вольф и не стал больше говорить на эту тему. Но думать не перестал. На другой же день ему даже приснилось, как он поёт.

Проснулся он в середине дня, когда (будь ему это известно) хозяйка дома обычно ложилась вздремнуть после ланча. Мама Мэри тоже спала крепким сном, и Вольф потихоньку выбрался из норки, залез наверх по ножке рояля, прошёл по клавиатуре и уселся на среднем «до», как раз под изящной надписью «Стейнвей и сыновья».

Он сидел и думал об одной мелодии, любимой мелодии хозяйки. Она играла её так часто, что Вольф знал её наизусть.

«Вот если бы мыши умели петь, — думал он. — Сейчас самый идеальный момент, самое идеальное место и, по мне, так идеальная песня. — И он вздохнул. — Увы! Может, если не спою, так попытаюсь пропищать».

Он откинул назад голову и открыл рот. И вдруг, к полному его изумлению, из его рта раздался прелестный высокий и чистый голосок, и мышонок пропел с абсолютной точностью всю мелодию. Он пел, словно птичка, разве что ни одна певчая птица в мире не спела бы так красиво.

— Ла-ла-ла! — заливался мышонок. Слов-то он, конечно, не знал. Но это не имело значения, поскольку выбранная им мелодия входила в сборник народных песен Мендельсона, которые композитор сам назвал «Песни без слов».

Вольф пел долго и громко, снова и снова повторяя мелодию, вне себя от восторга, поражённый открытием, что утверждение «мыши не могут петь» не вполне верно. Одна мышь может! Но ещё до того как он наконец умолк, в доме нашлись те, кого разбудило его громкое и долгое соло.

Мэри пробудилась от крепкого сна, покинула норку и взобралась наверх по ножке рояля. Рот у неё открылся от величайшего изумления, но из него не раздалось ни звука.

В разных норках в разных углах дома братья и сёстры Вольфа ворчали, разбуженные какими-то странными звуками.

Дремавшей у себя в спальне хозяйке показалось, будто где-то в нижнем этаже слышится знакомая мелодия Мендельсона, но, решив, что ей это снится, она опять заснула.

Но когда до одной пары ушей в кухне донеслись звуки мышиного пения, они пробудили в их обладателе любопытство. Кот спрыгнул со своего ложа у печки, потянулся, расправил когти, после чего, бесшумно ступая, направился в гостиную.

Глава четвёртая

ЛОВУШКА

— Прекрасно, Вольф, просто прекрасно! — вскричала Мэри, когда песня подошла к концу. — Подумать только: я — мать первой в мире поющей мыши!

И, пробежав по клавиатуре, она любовно ткнула своего ребёнка мордочкой.

— Да ты просто гений! — заявила она. — Спой мне ещё что-нибудь, будь паинькой.

— А что бы ты хотела, мамочка? — спросил сын, но мать ничего не ответила.

Она вдруг пригнулась и будто окаменела, шёрстка у неё встала дыбом, а глаза выпучились от страха. Она смотрела певцу через плечо.

Быстро оглянувшись, Вольф увидал кота, кравшегося по ковру. Шея у кота была вытянута кверху, жёлтые глаза глядели прямо на двух мышей, сидевших на рояле. Он весь подобрался, готовясь прыгнуть.

Вольф мгновенно сообразил, что соскочить на пол было равносильно самоубийству. Кот сцапал бы одного из них или обоих раньше, чем они достигли бы спасительной норки.

— Мамочка, скорей! — крикнул он. — За мной! — И, сделав отчаянное усилие, он вскарабкался на рояль прямо по надписи «Стейнвей и сыновья» и шмыгнул внутрь инструмента. Мэри последовала за ним.

Вряд ли мышам удалось бы спастись от кота в паутине туго натянутых струн, если бы не вмешалась Судьба.

Кот вспрыгнул на правый край рояля, но, на своё несчастье, приземляясь, сшиб подпорку, державшую поднятой крышку рояля. Тяжёлая крышка, ничем теперь не поддерживаемая, упала, но кот с присущей всему кошачьему роду молниеносной реакцией мгновенно развернулся, чтобы спрыгнуть на пол.

И всё-таки реакция была недостаточно быстрой.

Крышка рояля захлопнулась, но не с таким грохотом, какого можно было ожидать, — стук был слегка приглушённым. Между крышкой и самим роялем застрял кончик рыжего хвоста. От сильного удара крышка слегка подскочила, и кот, освободившись, опрометью кинулся вон из гостиной.

В последующие дни слегка раздавленный кончик кошачьего хвоста зажил, но в памяти кота на всю жизнь остались незаживающие шрамы от этой встречи.

Кот и не подозревал, что сам был виноват в случившемся, и остался при убеждении, что всё это подстроили мыши.

«Именно мыши разбудили меня своим шумом, — думал кот, — заманили таким способом в комнату, а потом запрыгнули в рояль, зная, что я брошусь за ними. Именно мыши захлопнули ловушку, чтобы зажать мне хвост».

А Мэри и Вольф даже не догадывались, что с этой минуты кот больше не представлял для них угрозы. С этих самых пор (о чём мыши не подозревали) они жили в одном доме с котом, испытывавшим смертельный страх перед мышами.

Они знали сейчас лишь одно: они в западне.

Они боязливо обследовали в темноте нутро рояля, ища способ выбраться наружу, но не нашли. И каждый раз, как они пересекали туго натянутые струны, их лапки производили тихое нестройное звяканье — так сказать тренькающую сонату для двух мышей и фортепьяно.

Наконец вымотанные стараниями соблюдать равновесие на десятках туго натянутых струн, они прилегли, прижавшись друг к другу в темноте.

— Ох, Вольфганг Амадей! — вздохнула Мэри.

— Ты что, сердишься на меня, мамочка? — спросил Вольф.

— Нет, нет, родной. Твоё полное имя я употребила только потому, что подумала, как великолепно оно звучало бы, если б ты стал знаменитым певцом. Но теперь тебе им уже не стать.

— Почему, мамочка?

— Потому что нам суждено умереть здесь, тебе и мне, на этой холодной проволочной постели.

— Нет, мамочка, этого не будет, — возразил Вольф. — Хозяйка играет на рояле каждый вечер и всегда с поднятой крышкой. Скоро она придёт и поднимет крышку, и тогда мы побежим домой.

— Домой, — вяло произнесла Мэри. — Что-то говорит мне, что дома нам уже не видать. Если хозяйка и поднимет крышку, в чём я сомневаюсь, так это чтобы впустить туда кота.

— Взбодрись, мамочка, — сказал Вольф. — Я спою тебе песню.

Он вспомнил вещь, которую порой хозяйка играла по вечерам, когда за окном смеркалось и в гостиной постепенно темнело. Мышонок сел на задние лапки и запел. Конечно, он не знал, как называется песня, не знал слов, да и не мог бы их понять, но ему почему-то подумалось, что эта нежная мелодия должна успокоить переволновавшуюся маму.

И так был Вольф поглощён собственным пением и так увлечённо слушала восхищённая Мэри, что оба не услыхали шагов, приближающихся к роялю.

Очень медленно, очень осторожно хозяйка подняла крышку инструмента и увидела внутри двух мышей — одна из них не спускала глаз с другой, поменьше. А маленькая мышка, к полному изумлению старой женщины, пела старинную балладу высоким чистым голоском, и пела нисколько не фальшивя. Ни малейших сомнений в том, что именно она пела, быть не могло; это была «Прекрасная мелодия любви».

Глава пятая

УРОК

Вольф сидел спиной к поднимающейся крышке. Более того, он так упивался своим новоприобретённым даром, что закрыл глаза от наслаждения.

Исполнив песню, мышонок открыл глаза и опять увидел, что его мама с ужасом смотрит через его плечо. Он быстро оглянулся и увидал большое круглое человеческое лицо, заглядывавшее внутрь рояля. И он опять крикнул: «Мамочка, скорей! За мной!»

Они выскочили из глубины рояля, спрыгнули на клавиатуру, круто свернули направо, промчались до конца по басовым клавишам, затем — вниз по ножке рояля и шмыгнули в норку.

Хозяйка аккуратно поставила на место подпорку и села на табурет за рояль. На какой-то момент ей даже подумалось, не снится ли ей всё это, но, сильно ущипнув себя, она почувствовала боль и решила, что это не сон.

— Ох, — тихонько пробормотала она. — Представить только: у меня в доме живёт первая в мире поющая мышь!

Она поработала пальцами, чтобы восстановить гибкость, и начала очень тихо играть «Прекрасную мелодию любви».

Вот было бы приятно, думала она, если б мышка опять вышла и стала петь под мой аккомпанемент. Но такого не бывает.

Миссис Ханиби (такова была её фамилия) встала с табурета, опустилась на четвереньки — надо сказать, с трудом, так как была немолода и суставы её несколько одеревенели, — и увидела норку в плинтусе за левой передней ножкой рояля.

Большинство людей, обнаружив у себя в доме мышей, немедленно начинают думать о мышеловках и ядах или же, если у них имеется кошка, надеются, что кошка разрешит эту проблему. Но миссис Ханиби и в голову ничего такого не могло прийти. Она любила всех животных без исключения и помыслить не могла, чтобы убить любое существо, будь это даже оса или муха.

Поэтому её немедленно встревожила мысль о коте, который в своё время просто заявился с улицы и вселился в дом миссис Ханиби. Сейчас, обнаружив, что в доме водятся мыши, хозяйка сразу осознала, какую угрозу представляет для них кот.

«Он может убить мою поющую мышку, — подумала она. — Нельзя больше впускать его сюда». Она поднялась с пола и плотно закрыла дверь, не подозревая, что и так ничто на свете не могло бы заставить рыжего кота войти в гостиную.

Усевшись опять за рояль, миссис Ханиби задумалась: что сыграть. В молодости она выступала с концертами и, хотя теперь ревматизм ограничил её возможности, всё же любила играть небольшие пьесы своих любимых классических композиторов — Брамса, Бетховена и, разумеется, Моцарта. Ей нравились популярные песни, баллады и народные мелодии.

Ей вдруг пришло в голову устроить проверку поющему мышонку. «Прекрасную мелодию любви» он мог выучить, сидя в своей норке и слушая, как она её играет.

— Хорошо же, милая мышка, — сказала миссис Ханиби. — Я тебе сыграю другую мелодию, что-нибудь совсем простое, и посмотрим, скоро ли ты её выучишь. Что бы такое выбрать?

И поскольку она думала именно об этих маленьких зверьках, то воскликнула:

— Знаю! «Три слепые мышки»! Не важно, что здесь их только две и они отлично видят. Слов им всё равно не понять. Нужна только мелодия.

И вот не меньше десяти минут старая миссис Ханиби снова и снова играла «Трёх слепых мышек».

Сперва она просто играла мелодию, но потом стала произносить слова этой старой детской песенки.

«Какая ужасная эта жена фермера, — думала миссис Ханиби, пока пела. — Только представить себе: отрезала хвостики у мышей, да ещё у слепых! Ненавижу жестокое обращение с животными».

— Ну вот, — она наклонилась поближе к норке, когда последние звуки затихли, — теперь ты уж наверняка это выучишь.

И она встала и вышла из гостиной, старательно закрыв за собой дверь.

Позже вечером, поужинав, покормив кота и собираясь ложиться спать, она не удержалась и решила подслушать под дверью, не поёт ли мышонок. Она приложила ухо к скважине, но внутри стояла тишина.

Миссис Ханиби вздохнула. Но не успел замереть вздох, как она расслышала высокий чистый голосок, без малейшей фальши исполнявший «Три слепые мышки».

На сей раз Вольф пел не просто «ля-ля-ля». Повторяя про себя новую мелодию, он, пока миссис Ханиби обедала, сочинил к мелодии слова.

Миссис Ханиби, конечно, не могла этого знать, но вот что мышонок по имени Вольф пел:

Певчий мышонок!

Певчий мышонок!

Слушайте все!

Слушайте все!

Он заливается как соловей!

Слышал ли кто-нибудь песню нежней?

Слышал ли кто-нибудь этакий вздор —

Сладко поющая мышь?

Глава шестая

ПРИМАНКА

У миссис Ханиби и мамы Мэри, хоть они этого знать не могли, было кое-что общее. Обе были вдовами.

Мистер Ханиби мирно скончался от сердечного приступа много лет назад, а сердце супруга Мэри прекратило биться в результате отнюдь не мирной встречи с кошкой.

Однако в остальном миссис Ханиби и Мэри были совсем не похожи.

Мэри нисколько не горевала по своему супругу. А миссис Ханиби, напротив, очень скучала по своему. У Мэри её любимый сынок оставался при ней. А дети миссис Ханиби и сами были уже немолоды, и жили вдали от неё, так что она редко видалась с ними и внуками.

Какое-то время она разговаривала с рыжим котом, но в последнее время животное превратилось в комок нервов. Дверь в кухню требовалось смазать, а пока каждый раз, как миссис Ханиби открывала её, дверь испускала мышиный писк, и каждый раз кот выпрыгивал из своей корзины и кидался опрометью на улицу через кошачий лаз.

Быть может, из-за одиночества исполнительницы многие мелодии, которые слушал Вольф, были довольно грустные. Но однажды утром мышонок проснулся от звуков весёлой мелодии. Более того, хозяйка при этом пела.

Дело в том, что накануне миссис Ханиби, которая частенько разговаривала сама с собой, хорошенько отчитала себя.

— Джейн Ханиби, — сказала она сурово, — ты превращаешься в несчастную старуху и музыку выбираешь соответствующую. Чего доброго, ты скоро похоронный марш заиграешь. Лучше-ка пересчитай, дорогуша, какие тебе выпали удачи. Многим ли повезло иметь в доме поющую мышь? Да никому. Ну так выбери что-нибудь весёленькое и научи своего мышонка. И тогда он будет её петь и подбадривать тебя.

Она ненадолго задумалась, а потом улыбнулась и запела песенку, которую пела ещё девочкой:

Мы плясать пойдём,

Петь и кружить!

Друзей себе заведём,

Чтоб весело было жить!

Может с неба литься

Самый сильный дождь.

Будем веселиться!

Очень день хорош!

Мы плясать пойдём,

Петь и кружить!

Друзей себе заведём,

Чтоб весело было жить!

— Вот так! — сказала она, когда кончила играть и пропела песенку несколько раз. — Теперь это должно было засесть у тебя в головке, мышонок. Я хочу сказать, засела мелодия, не слова. — И миссис Ханиби поднялась с табурета и улыбнулась — таким смехотворным ей показалось предположение, что мышь способна подобрать к музыке слова.

Но именно этим и занимался всё это время Вольф.

— Весёлая мелодия, правда, мамочка? — сказал он, как только хозяйка ушла из гостиной.

— Она и вполовину не так хорошо поёт, как ты, родной, — отозвалась Мэри. — Да и слов не понять.

— Я их для тебя придумаю, — пообещал Вольф.

Вечером, когда миссис Ханиби сидела за фортепьяно, она опять услыхала тот же голосок, только слегка приглушённый, так как он шёл из глубины норки. Она, конечно, не могла понять слов, которые сочинил Вольф и теперь демонстрировал матери. Слова были такие:

Весёлые друзья —

Мама-мышь и я!

Слушайте, пою

Песенку свою!

Мы знакомству рады,

Можете поверить,

Вольфганг Амадеус

И мама-мышка Мэри!

Весёлые друзья —

Мама-мышь и я!

Слушайте, пою

Песенку свою!

Вольф кончил петь, и вдруг его напугали какие-то резкие звуки. Осторожно выглянув из норы, он увидел, что хозяйка сидит на табурете за роялем и громко хлопает в ладоши.

— Браво, мышка! — сказала она. — Ты поёшь вдвое лучше меня. Вылез бы ты оттуда и залез на рояль — я б тебе могла аккомпанировать.

«Глупая старуха, — продолжала она про себя. — Аккомпанировать поющей мышке! Просто бред какой-то! Но ведь и поющая мышь тоже бред, а между тем мышка поёт — и прекрасно поёт. Одно ясно. Я должна с ней подружиться. Или скорее с ним. Почему-то мне кажется, что это он. А другая мышь, побольше, по-моему, его мама. Ну и каким же образом лучше всего подружиться с мышью? Ну конечно же, с помощью еды! Но какой именно?»

И тут миссис Ханиби вспомнила, что где-то слыхала, будто мыши больше всего любят шоколад (кстати, как и она сама). Миссис Ханиби встала и пошла через всю гостиную к небольшому столику. На нём стояла жестяная коробка, в которой она держала конфеты. Оттуда она достала пакетик с шоколадками, одну вынула, а остальные положила обратно в жестянку и закрыла крышку. Потом подошла к роялю и, чтобы не нагибаться, аккуратно уронила шоколадку рядом с левой передней ножкой рояля. После чего ушла из комнаты и затворила за собой дверь. Но прежде чем лечь спать, миссис Ханиби не утерпела и опять зашла в гостиную. «Вряд ли они уже съели шоколадку, — подумала она. — Скорее всего нет».

Она повернула выключатель и взглянула, на месте ли шоколадка. Шоколадки не было.

— Вот и молодец! — сказала миссис Ханиби тихонько. — И ещё получишь, если вылезешь наружу и споёшь для меня.

Глава седьмая

НАГРАДА

«Лучшие замыслы мышей и людей», как выразился поэт Роберт Бёрнс, исполнить удаётся не всегда. Но, быть может, это касается только мужчин, а с женщинами получается по-другому. Во всяком случае, замысел миссис Ханиби подружиться с поющим мышонком всё больше походил на реальность.

На следующий день после первой шоколадки она, прежде чем предаться утреннему музицированию, проиграла первые такты мелодии из мюзикла «Оливер», а именно «Похлёбка, желанная похлёбка». Уголком глаза она заметила, как из дыры за плинтусом выскочил мышонок, молниеносно схватил шоколадку и юркнул назад в норку.

— Посмотри-ка, мамочка, — сказал он, кладя добычу перед матерью. — Опять вкусненькое.

Только что проснувшаяся Мэри прислушалась к звукам музыки, доносившимся сверху.

— Вольфганг Амадей! — сказала она. — Неужели ты хочешь сказать, что ты просто вышел наружу и взял это, когда хозяйка сидела и играла?

— Не сердись, мамочка, — попросил Вольф. — Она хорошая, я в этом уверен. Наверное, она к нам расположена, иначе не угощала бы таким лакомством.

— А вдруг это какая-то хитрость, — проворчала Мэри, но кусочек отгрызла.

Миссис Ханиби благоразумно не спешила. Она знала — тут требуется терпение, поэтому она продвигалась медленно, шаг за шагом.

В тот же день вечером, кончив играть, она выложила ещё одну шоколадку, но уже не на пол, а на басовый конец клавиатуры, рядом с последним «ля».

— На этот раз придётся тебе залезть за шоколадкой наверх, мышка, — сказала она.

К ночи шоколадка исчезла.

На следующее утро миссис Ханиби положила лакомство на то же место, села на табурет и заиграла песню «Иди, не страшась ничего». Доиграв до середины, она к удовольствию своему увидела, что мышонок взобрался по ножке рояля и уселся около кусочка шоколада, поглядывая блестящими глазками на музыкантшу. Миссис Ханиби продолжала играть, но теперь на более высоких нотах, чтобы левая рука была подальше от мышонка. Через несколько секунд тот схватил шоколадку и, сбежав по ножке рояля, юркнул за плинтус.

Так всё и шло. День за днём миссис Ханиби заманивала поющую мышь всё дальше — наверх, на клавиатуру. Теперь она играла, не поднимая крышку рояля, и когда мышонок привык брать лакомый кусочек с клавиш, миссис Ханиби принялась класть призы на верх рояля, сперва с левой стороны, но постепенно передвигая их к середине. Пока наконец награда не оказалась над «до» посередине рояля, над самой надписью «Стейнвей и сыновья», то есть прямо перед лицом пианистки.

Хотя к этому времени Вольф вполне привык забирать приз с любого места, уверившись, что хозяйка не сделает ему вреда, он всё же не задерживался на каждом новом месте. Но когда он вдруг оказался так близко к ней и глаза их оказались на одном уровне на расстоянии всего в каких-нибудь полтора фута, он на какую-то минуту застыл на месте, прежде чем взять шоколад, и они мгновение смотрели прямо друг на друга.

— Молодец, мышонок! — сказала миссис Ханиби тихим голосом и заиграла песню Кола Портера «Ты — прямо класс».

И вот наступил последний этап плана миссис Ханиби. После того как Вольф привык появляться дважды в день за наградой и брать её над средним «до» перед самым лицом хозяйки, наступил вечер, когда всё изменилось. Явившись на обычное место, мышонок обнаружил, что его не ждёт сладкая награда. Он опустил глаза вниз и увидел, что хозяйка держит кусочек шоколада пальцами левой руки, а правой тихонько наигрывает «Прекрасную мелодию любви».

Миссис Ханиби заранее обдумывала, какую песню выбрать для такого важного случая. Сперва она хотела сыграть «Три слепые мышки» и «Давайте ж все вместе», но потом решила сыграть песню, которую так мелодично пела мышка, когда миссис Ханиби впервые подняла верх рояля и увидела там мышей.

И вот в наступивших сумерках она стала играть эту песню на самых высоких нотах, слегка помахивая шоколадкой в такт музыке. При этом она не спускала с мышонка глаз, безмолвно внушая ему сделать то, чего ей хотелось. «Спой ради ужина, — думала она, — спой, спой, спой, будь паинькой».

Вольф, сжавшись, сидел неподвижно, тихо, так сказать, словно мышка, слушал мелодию и следил за кругляшом, раскачивающимся у него перед носом.

И вдруг в его маленькой головке что-то словно щёлкнуло.

«Она хочет, чтобы я спел, и тогда я получу ужин, — сказал он себе, — вот что она хочет. Слов я не знаю, но, может, это и не важно». Он дождался, пока музыка смолкла, затем сел на задние лапы, разгладил передние усы, откашлялся и сделал глубокий вдох.

Миссис Ханиби, поняв намёк, опять начала играть правой рукой, и из мышиного ротика полился тот же высокий чистый голосок без малейшей фальши.

— Ла-ла-ла-ла-ла-ла! — распевал Вольф к удовольствию аккомпаниаторши.

Когда песня закончилась, миссис Ханиби медленно и осторожно протянула левую руку к певцу, а тот тоже медленно и осторожно взял награду двумя лапками.

Глава восьмая

НЕПРИЯТНОСТЬ

— Не обманывают ли меня мои уши? — проговорила Мэри, когда Вольф вернулся домой с наградой. — Мне показалось, что ты пел в то же время, когда хозяйка играла?

— Да, мамочка, это было изумительно!

— И близко ты от неё был?

— Очень близко. Я взял шоколадку прямо у неё из руки.

— Как? — заверещала Мэри. — Да ты с ума сошёл!

— Послушай, мамочка. Завтра, когда она придёт играть, я залезу на рояль и буду петь, а я непременно так и сделаю. Не пойдёшь ли ты со мной?

— Вот уж нет! — отозвалась Мэри.

— Ну и что означает твоё «вот уж нет»? — осведомился Вольф. — Похоже, моя мама испугалась. Я-то не боюсь, а вот ты боишься.

Мэри сверкнула глазами.

— Вольфганг Амадей! — воскликнула она. — Уж не считаешь ли ты меня трусихой?

— Время покажет, — отозвался сын.

И время — следующее утро — показало. К удивлению миссис Ханиби, на рояле появились две мыши! Правда, более крупная мышь явно нервничала, и, когда пианистка подняла руки, готовясь заиграть, вздрогнула. Но как только зазвучали первые такты «Давайте ж все вместе» и мышонок весело запел (если б только миссис Ханиби знала это) «Мы весёлые мыши, мама Мэри и я!», другая мышь (мать, как уже не сомневалась миссис Ханиби) успокоилась и с гордостью слушала пение сына.

Затем пианистка заиграла «Три слепые мышки», а певец запел. Потом миссис Ханиби сделала паузу, и Вольф смог перевести дух.

Утренняя шоколадка, как заметил Вольф, лежала на рояле. Но он не взял её. Он не только хотел спеть ещё, но и хотел выучить новую песню, чтобы произвести впечатление на свою маму. Мышонок испытующе глядел своими бусинками на миссис Ханиби, пытаясь дать ей понять, чего он хочет. «Научи меня новой песенке, — внушал он. — Научи, научи, научи, ну, будь так добра».

И внезапно миссис Ханиби осенило. «Он хочет узнать новую песню, — догадалась она, — полагаю, хочет произвести впечатление на мать. Может быть, и она, раз она здесь, тоже её выучит. Вот было бы замечательно! Они пели бы слаженным дуэтом. Попробую сыграть колыбельную. Они бы могли убаюкивать друг друга». И миссис Ханиби начала очень тихо играть что-то из Шопена в ритме колыбельной.

Спустя какое-то время Вольф начал напевать, а когда она проиграла пьесу три раза, он уже знал её наизусть.

— Очень мило, родной, — одобрила Мэри, когда он пропел всю колыбельную до конца. — Мне нравится эта мелодия, хотя от неё как-то спать хочется.

— А почему бы тебе не попробовать, мамочка? — спросил Вольф, и в ту же минуту миссис Ханиби, которая наблюдала за мамой с сыном, сидевшими голова к голове, так что усы их смешивались, сказала:

— Ну-ка, давай, мышка-мама. Попробуй и ты.

— Я не умею петь, — ответила Мэри сыну.

— Откуда ты знаешь? — возразил Вольф. — Ты же никогда не пробовала.

— Ну давай же, мама, — ободряла её миссис Ханиби. — Начинай, вот так тебе будет удобно.

— Давай, мамочка, — не отставал Вольф.

— Готова? — спросила миссис Ханиби. — Раз, два…

И мышка Мэри открыла рот и издала уйму хриплых нестройных визгов.

— Ох ты, боже мой, — произнесла миссис Ханиби.

— Ох ты, боже мой, — сказал Вольф.

— Я тебе говорила! — рассердилась Мэри. — Тебе, видно, показалось забавным поднять на смех старую мать, Вольфганг Амадей. — И она умчалась.

Вольф поспешил за ней, унося шоколадку, а миссис Ханиби продолжала сидеть, потихоньку наигрывать и петь старую мюзик-холльную песенку:

Ох ты, боже мой,

Что случилось?

Вечером Вольф появился один. «Мамаша, наверное, дуется», — подумала миссис Ханиби. От кого бы ни унаследовал свой голос мышонок, ясно, что не от матери. Миссис Ханиби сыграла ещё одну новую мелодию — песню Шуберта, — и Вольф очень скоро принялся ей вторить.

Такой у него был верный музыкальный слух и так он всё быстро схватывал, что в последующие несколько недель выучил немало новых песен. Как выяснилось, незнание слов не мешало ему получать удовольствие от звука собственного голоса, и чем больше он выучивал мелодий, тем больше ему нравилось петь. Получать шоколад было, конечно, приятно, но он пел бы под аккомпанемент хозяйки с неменьшей радостью, если бы даже его не ожидала награда.

Но однажды утром шоколада не оказалось.

Вольф уже знал, что, вскоре после того как высокие стоячие часы в холле пробьют одиннадцать раз, хозяйка войдёт в гостиную и сядет играть. Ещё раньше она положит кусочек шоколада на рояль, но Вольф брал награду исключительно после того, как кончал петь.

В то утро часы пробили одиннадцать, и примерно минут через десять Вольф вылез из норки и вскарабкался на рояль.

«Странно, — подумал он, — обычно она не опаздывает». Он поискал глазами шоколадку — её не было.

Он ждал. В доме стояла тишина. Когда часы пробили двенадцать, Вольф забеспокоился. Его взаимоотношения с аккомпаниаторшей стали очень близкими, порой даже казалось, они буквально читают мысли друг друга. И сейчас он почувствовал, что просто обязан выяснить, не случилось ли чего-нибудь. «Мамочке я ничего не скажу, — решил он. — Она просто запретит мне выяснять, и всё тут».

Дверь гостиной была, как всегда, закрыта, но Вольф пробежал по мышиному ходу, ведущему в холл, и направился в кухню. Войдя туда, он с ужасом увидел, что рыжий кот лежит в своей корзине у печки. Но его ужас был несравним с ужасом, который испытал кот. При виде мыши он подпрыгнул и мгновенно исчез за откидным кошачьим клапаном.

Вольф оглядел кухню, затем обыскал другие комнаты первого этажа, но не нашёл никаких признаков хозяйки.

Расхрабрившись после бегства кота, Вольф решил подняться наверх.

Подъём по лестнице был долгий и крутой, но Вольф был молод, в хорошей форме и скоро очутился на верхней площадке, где никогда ещё не бывал.

С площадки в комнаты вели несколько дверей, и за одной из них, стоявшей открытой, мышонок услыхал стон.

Глава девятая

СПАСЕНИЕ

В то утро миссис Ханиби проснулась в предвкушении совершенно обычного дня. По недавно приобретённой привычке она прежде всего подумала о мышонке.

«Следовало бы сказать, „о моих мышах“, мать, разумеется, просто самая заурядная мышь, — думала миссис Ханиби. — Но мышонок… восьмое чудо света! Как он дивно поёт! И как мы отлично ладим: я учу, а он учится, да как быстро. Жаль только, что люди и животные не могут сообщаться с помощью речи. Я бы сказала: „Я — Джейн Ханиби“, а он бы ответил: „А я — такой-то“. Кстати, надо дать ему имя. А я бы сказала: „Какую бы тебе хотелось выучить сегодня песню?“ Он бы ответил: „Хорошо бы что-то весёлое, сегодня такой пригожий день“. И я бы тогда сыграла „О, что за дивное утро!“ из мюзикла „Оклахома“!»

Миссис Ханиби поднялась с постели, умылась, оделась, спустилась вниз, приготовила для себя завтрак и покормила кота.

Немного позже, после того как побродила по саду и уже подумывала, не пора ли пойти в гостиную и выложить шоколадку перед утренними музыкальными занятиями, она вдруг вспомнила, что не постелила постель.

Она поднялась наверх и постояла с минутку у раскрытого окна, глядя на залитую солнцем улицу и насвистывая «О, что за дивное утро!». И вдруг оно перестало быть дивным.

Она отвернулась от окна, ослеплённая на миг солнечным светом, споткнулась о низкую скамеечку и упала. А поскольку она была старая и неважно управляла своим телом, то упала неловко и, ударившись, услыхала жуткий треск и почувствовала острейшую боль в лодыжке.

Какое-то время она пребывала в состоянии шока, но потом стала делать попытки встать на ноги (вернее, на одну ногу, поскольку понимала, что другая не выдержит никакой нагрузки). Но чувствовала она себя плохо, и все её усилия ни к чему не привели.

«Вот так история, Джейн Ханиби, — выдохнула она, лёжа на полу спальни. — Что же теперь с тобой будет?» И, почти теряя сознание от сильной боли, она застонала.

Вольф, вбежавший на стон в спальню, был сперва озадачен. Почему это хозяйка лежит на полу и глаза у неё закрыты? И стон звучит так жалобно.

«Попробую её подбодрить», — подумал он и самым весёлым голосом, какой ему удалось изобразить, начал петь собственные слова, сочинённые на знакомую мелодию:

Весёлые друзья —

Мама-мышь и я!

Слушайте, пою

Песенку свою!

Миссис Ханиби открыла глаза.

— Ай да мышонок! — сказала она. — Какой ты хороший товарищ. Наверно, ты удивился, куда я пропала. Ты не получил утренней шоколадки. А я-то собиралась научить тебя новой песенке. Ох, беда, беда! Если бы ты мог меня понять, я бы попросила тебя спуститься вниз, снять телефонную трубку и набрать девятьсот одиннадцать, а когда там спросят: «Что случилось?» — ты бы ответил: «Миссис Ханиби требуется скорая помощь». Мне нужна помощь, мышонок, очень нужна.

Вольф, естественно, не понимал слов, но инстинкт подсказал ему, что с хозяйкой приключилось что-то неприятное. «А я ничего не могу поделать, — думал он. — Ей требуется помощь человека. А где бывают другие люди? На улице!»

Он перебежал комнату и по занавескам взобрался на подоконник. Дом миссис Ханиби стоял на тихой, обсаженной деревьями улочке, как правило, отнюдь не многолюдной. Но как раз в этот момент появился мужчина, который размеренным шагом приближался по тротуару к дому. Заглянув вниз, Вольф увидел, что мужчина этот довольно высокого роста, в тёмно-синей форме и в фуражке. Сапоги на нём были большие и чёрные.

«Пищать тут бесполезно, — подумал Вольф. — Надо как можно громче спеть, чтобы привлечь его внимание. Что же спеть?» Он быстро перебрал в уме выученные недавно песни. Музыкальный репертуар у миссис Ханиби был обширный, она как раз недавно научила Вольфа старой битловской песне «Help!».

Во весь голос Вольф стал распевать «На помощь!».

При звуках этого голоса, такого высокого, чистого, без малейших фальшивых нот, патрульный полицейский остановился и обратил взгляд вверх, на окно спальни. Он не только был полицейским этого участка, но ещё и пел в хоре полицейских, более того, он дружески относился к миссис Ханиби, зная её былую репутацию концертирующей пианистки. Иногда, проходя по улице, он слышал, как она играет и при этом поёт. Но сейчас это был не её голос. Он звучал в более высоком регистре. В сущности, это было колоратурное сопрано. Полицейский прищурился и посмотрел вверх, но ничего не увидел, поскольку Вольф был скрыт от его глаз плющом, покрывавшим дом. Полицейский постоял, улыбаясь, ибо, кому бы ни принадлежал этот голос, он был прелестный. «Должно быть, она включила магнитофон», — подумал полицейский, когда пение прекратилось.

Он уже собирался двинуться дальше в обход своего участка, как вдруг ему послышался странный звук, который, как ему показалось, шёл из спальни и очень походил на стон.

— Надеюсь, старая леди в порядке, — сказал он себе, после чего подошёл к входной двери и постучал, а потом позвонил в звонок.

Никто не вышел.

Полицейский заглянул в почтовую щель и увидел валявшиеся на полу в прихожей письма.

— Миссис Ханиби! — закричал он, задрав голову к окну спальни. — Всё ли в порядке?

И в ответ услыхал слабое «нет».

Полицейский быстро соединился по портативному радио с сержантом своего участка.

— Я насчёт миссис Ханиби, — сообщил он. — Знаете, пианистка. Что-то, по-моему, с ней стряслось, сержант. Вызывайте «скорую». А я попробую проникнуть в дом.

Вот и получилось, что своим пением Вольф помог хозяйке. Полицейский попросил у соседей лестницу и залез по ней через открытое окно в спальню, чтобы позаботиться о миссис Ханиби и впустить работников скорой помощи.

Вольф, прятавшийся за шторами, наблюдал, как санитары бережно подняли старушку и положили на носилки.

— Кот! — сказала она, когда её погрузили в машину. — Кто будет его кормить?

— Не волнуйтесь, миссис Ханиби, — успокоил её полицейский. — Сейчас прямиком иду к соседям и поручаю им это дело. — И он тут же ушёл.

— А как быть с мышами? — спросила миссис Ханиби. — Кто будет давать им шоколадку?

— Мысли у неё немного путаются, — заметил один санитар.

— От боли, наверно, — предположил второй.

— С вашими мышами всё будет в порядке, — сказали они.

— И ведь я как раз хотела научить его петь «О, что за дивное утро!» — проговорила миссис Ханиби.

— Кого научить? — спросил первый санитар.

— Моего мышонка. Понимаете, он чудесно поёт.

— Да, золотко, — сказал второй успокаивающим тоном. — Конечно, прямо-таки чудесно поёт.

Глава десятая

КОМПОЗИТОР

Будь миссис Ханиби молода, в больнице ей наложили бы гипс или плотную повязку и быстренько отпустили домой.

Но в данном случае врачи решили подержать её некоторое время в больнице, чтобы она оправилась от пережитого потрясения, тем более что с головой у неё явно было не всё в порядке. По словам медсестёр, она всё время беспокоилась о поющей мыши, которую она учит разным песням.

Таким образом Вольф и Мэри остались в доме одни, если не считать кота, которого теперь никогда не случалось видеть, а также братьев и сестёр Вольфа, которые хоть и не покинули дом, но в гостиную больше не заходили.

Мэри особо по хозяйке не скучала, хотя скучала по шоколадкам. Она пристрастилась к шоколаду настолько, что теперь, лишившись его, испытывала жестокие страдания. Поэтому Мэри сделалась раздражительной и довольно часто называла сына Вольфганг Амадей.

А вот Вольф страшно скучал по своему другу. Тем более что он понятия не имел, когда она вернётся. Как ему хотелось увидеть её сидящей за роялем и улыбающейся ему (теперь он уже знал, что, когда она показывает зубы, это не означает — как у многих животных, — что она на него сердится, скорее наоборот).

Ему очень не хватало уроков пения, и хотя он ежедневно (как она его учила) упражнялся и повторял все выученные песни, без аккомпанемента это было не то.

Ну и конечно, ему не хватало новых мелодий.

Как-то вечером, когда миссис Ханиби находилась в больнице уже четыре или пять дней, Вольф сидел на своём табурете у рояля — так он чувствовал себя ближе к отсутствующему другу — его вдруг озарило.

«Её пока нет, и она не может учить меня новым мелодиям, но почему бы мне самому не сочинять музыку? Интересно, сочиняла музыку когда-нибудь раньше хоть одна мышь? Уверен, что нет. Но разве какая-нибудь мышь пела так, как я? Почему бы мне не стать композитором, а не только певцом? Вот она удивится, когда я спою ей что-то собственного сочинения! И не какую-нибудь бум-бум-бум, а по-настоящему серьёзную мелодию, какую иногда играет она, такую, чтобы я мог показать себя в наилучшем виде. И даже больше: если я буду петь ей эту вещь, какая бы там она ни вышла, хозяйка её выучит и сможет мне аккомпанировать. Как жалко, что животные и люди не могут общаться с помощью речи. Она бы мне сказала: „Я — такая-то и такая“ (вообще-то надо дать ей имя), а я бы сказал: „А я — композитор Вольфганг Амадей М.“».

Сочинять музыку, как обнаружил Вольф, оказалось делом нелёгким. Он провёл много часов на рояле, всё время что-то бормоча, но не создал ничего, что бы его устраивало. О словах он не задумывался, мелодия — вот что его интересовало.

И вот однажды он напал на мелодию, которая, как он сразу понял, станет главной темой всего произведения.

Он в это время сидел не на рояле, а на подоконнике закрытого теперь окна хозяйкиной спальни. Поглядев в окно, он увидел там ласточек, которые высоко в небе в тёплом вечернем воздухе охотились на мошек.

И вдруг в его голове прозвучала готовая мелодия — пикирующая, крутящаяся, стремительная.

Пропев первые несколько тактов, Вольф почувствовал вдохновение, изо рта у него полилась музыка, и голос его, подобно птицам, пикировал, крутился и устремлялся вверх. Каким-то непостижимым образом, благодаря какому-то чутью, ему стало ясно, как начать своё музыкальное творение, как продолжить, как закончить. И когда оно закончилось, он спел всю вещь ещё и ещё раз, пока все ноты не утвердились прочно в его мозгу.

Тогда он сбежал вниз в поисках матери.

— Мамочка! — закричал он. — Представь себе! Я — композитор!

— Композитор? — переспросила Мэри резким тоном, так как ей очень не хватало шоколадок. — И что это значит, Вольфганг Амадей?

— Я сам сочинил музыку, — объяснил Вольф. — Спеть тебе?

— Ну, если тебе это так нужно, — отозвалась Мэри. По правде говоря, музыкальный слух у неё был неважный, и, хотя она гордилась талантами сына, она получала очень мало удовольствия от песен, что он пел. Но тут, пока она слушала, мелодия сперва заинтересовала её, потом растрогала, а под конец очаровала красотой, воздушностью и радостной лёгкостью.

— Ох, Вольф, родной мой! — сказала она, когда он кончил петь. — До чего же хорошо вышло. Это как-нибудь называется?

— Да. Это моя «Ласточкина соната».

Глава одиннадцатая

КОНЦЕРТ

Когда миссис Ханиби вернулась наконец домой, то вернулась на костылях и в сопровождении сиделки. Первое, о чём подумала миссис Ханиби, был мышонок. Но сиделке она ничего не сказала. Она понимала, что в больнице она проговорилась про поющую мышь, и, наверно, там решили, что она выжила из ума. Поэтому сейчас, дома, она хотела сохранить всё в тайне. Если станет известно, что у неё в доме живёт первая в мире поющая мышь, известие получит широкую огласку, и тогда у неё минуты покоя не будет.

Первое, что она сделала, войдя в дом, подошла к роялю, прислонила один костыль к стене и, опираясь на другой, настучала одним пальцем «Ничего нет лучше дома».

— Трудновато вам придётся, когда будете играть, милочка, — сказала сиделка, — с гипсом-то.

— Придётся пока управляться с одной педалью, — отозвалась миссис Ханиби.

— А вот с чем вам будет не справиться, — продолжала сиделка, — так это с лестницей. Придётся внизу постелить. Только вот где? В кабинетике?

— Нет, пожалуйста, здесь, — попросила миссис Ханиби. — Прямо в гостиной, рядышком с моим любимым роялем. «И поближе к моему любимому мышонку», — добавила она мысленно. — У меня есть раскладное кресло, — продолжала она, — я отдыхаю в нём в саду. Вы его найдёте в оранжерее за домом. Через минуту я к вам присоединюсь.

Едва сиделка вышла, миссис Ханиби проковыляла к столику с жестянкой, вскрыла новый пакетик с шоколадками и положила на табурет перед роялем не одну, а две штуки. А тогда уже последовала за сиделкой.

Когда они вернулись, чтобы устроить для миссис Ханиби постель, та сразу увидела, что шоколадки исчезли.

— Погляди, мамочка! — сказал Вольф. — Каждому по шоколадке!

— Наконец-то! — воскликнула Мэри и, как безумная, принялась грызть свою.

Удостоверившись, что миссис Ханиби обеспечена всем необходимым, сиделка удалилась, пообещав прийти на следующее утро. Едва она ушла, миссис Ханиби положила ещё раз двойную порцию лакомства, на этот раз на рояль, села на табурет и стала ждать.

В норке Мэри в это время говорила:

— Она ещё выложила, чую — шоколадом пахнет. Пошли, Вольф.

— О’кей, мамочка, — согласился сын, и они вместе вылезли наружу и взобрались по ножке рояля наверх.

— Опять каждому по одной! — пропищала Мэри и с жадностью набросилась на лакомство.

Вольф, однако, не дотронулся до своей доли. Он уселся на самой середине рояля, прямо над изящной надписью «Стейнвей и сыновья», и с нежностью уставился на миссис Ханиби, а она с нежностью уставилась на него.

«До чего же я рад тебя видеть, — думал мышонок (Мэри думала то же самое, но её радость относилась к шоколадке). — Не спеть ли мне? — размышлял Вольф. — Не спеть ли прямо сейчас моё сочинение?»

Но что-то подсказало ему: нет, сейчас не время. Лучше спеть, когда они с хозяйкой будут одни. Мамочка может перебить его, и потом она грызёт шоколад с таким шумом. Лучше дождаться подходящего момента.

— Завтра, — сказала миссис Ханиби, — мы займёмся музыкой, о’кей, мышка? А сейчас я лягу. Я немного устала.

Но ей никак не удавалось уснуть этой ночью. Так непривычно было лежать на постели в гостиной подле фортепьяно. И тут вдруг Вольф, то ли случайно, то ли почувствовав, что для таких случаев и предназначаются колыбельные, начал тихонько петь колыбельную Шопена. И миссис Ханиби в считанные минуты уснула.

В последующие дни Вольф то под аккомпанемент, а то без сопровождения перепел все песни, каким научился, включая одну новую. Погода всё ещё стояла превосходная, поэтому миссис Ханиби наконец научила его петь «О, что за дивное утро!».

Но часто по ночам, когда она крепко спала, Вольф взбегал наверх, в спальню, чтобы там поупражняться и отточить своё произведение.

Между тем миссис Ханиби с костылей перешла на трости, потом с двух тростей на одну, а затем съездила в больницу, где ей сняли гипс и сообщили, что лодыжка полностью срослась. Она вернулась домой, не опираясь на трость, и вечером отправилась по лестнице в спальню.

Перед этим она пожелала доброй ночи своим мышам и дала им по шоколадке. У неё не хватило духу возвратиться к первоначальному рациону — одна шоколадка на двоих. Мэри была совсем не против. Она съела свою и доела то, что не смог съесть Вольф.

Миссис Ханиби лежала в постели и вспоминала, как упала, как ей было больно и как симпатичный полицейский влез к ней в окно спальни. Сейчас оно было открыто, занавески отодвинуты и уличные фонари освещали комнату мягким светом.

— Откуда полицейский узнал, что со мной приключилась беда? — недоумевала она. — Я не очень хорошо помню, как всё происходило, но мне казалось, что тут был мой мышонок и он пел. Нет, нет, наверное, мне всё это померещилось.

И тут она услыхала тихий шорох. Это Вольф карабкался по занавеске, и вот он уже сидел на подоконнике, её поющий мышонок, и смотрел прямо на неё. На минутку он встал на задние лапки и слегка склонил голову («Будто поклонился мне», — подумала она) и начал петь свою «Ласточкину сонату».

Миссис Ханиби слушала как заворожённая. «Я не учила его этой мелодии, — думала она. — Но и я этой вещи никогда не слыхала. Никогда за все годы концертирования. И всё же её явно сочинил один из выдающихся представителей классической музыки. Какая лёгкость, какая воздушность, какая светлая радость! Но откуда мой мышонок может её знать? Всё, чему он выучился, он узнал от меня. Тут может быть лишь одно объяснение: он сочинил её сам! Это его собственное произведение!»

Прозвучала реприза, то есть повторение главной птичьей темы — падение, крутые повороты, стремительный полёт… Песня кончилась, и Вольф продолжал тихо сидеть на подоконнике.

— Ай да мышка! — хлопая в ладоши, воскликнула миссис Ханиби. — Какое замечательное сочинение! Я хочу выучить его. Завтра утром споёшь его мне несколько раз. А я постараюсь заставить мои старые ревматические пальцы сыграть все эти прелестные быстрые пассажи. Знаешь, мышонок, сам Моцарт не смог бы сочинить более восхитительной вещицы. Кстати, у меня вдруг возникла идея, не буду скромничать, блестящая идея: как называть тебя вместо того, чтобы говорить всё время «мышонок». Видишь ли, Моцарт был не только величайшим из композиторов. Он созрел как композитор раньше всех. Он начал сочинять музыку в очень раннем возрасте, совсем как ты. Ну так почему бы мне не называть тебя его именем?

Вольф слушал, как говорит хозяйка. Но, конечно, не понимал ни слова. Хотя был уверен, что ей понравилось. Она одобряла «Ласточкину сонату», и он радовался и гордился этим.

Миссис Ханиби встала с кровати, подошла к окну и очень медленно протянула руку к мышонку. Затем очень нежно погладила блестящую коричневатую головку.

— Моцарта звали Вольфганг Амадей, — сказала она, — теперь я так и буду тебя звать. Нет, погоди, пожалуй, это слишком сложно. А не называть ли тебя просто Вольф?

И она удовлетворённо улыбнулась.

«И надо же, чтоб тебе на старости лет, Джейн Ханиби, — сказала она себе, — пришла такая нелепая идея — назвать мышь Волком!»

Content

Дик Кинг-Смит
Мышонок по имени Вольф
Перевод с английского
И. Р. Сендерихиной

Глава первая ИМЯ

Глава вторая ШУТКА

Глава третья ПЕНИЕ

Глава четвёртая ЛОВУШКА

Глава пятая УРОК

Глава шестая ПРИМАНКА

Глава седьмая НАГРАДА

Глава восьмая НЕПРИЯТНОСТЬ

Глава девятая СПАСЕНИЕ

Глава десятая КОМПОЗИТОР

Глава одиннадцатая КОНЦЕРТ