Ладейная кукла

— Ула, знаешь, кого ты напомнила мне в рассветных лучах?

— Кого, Виз? — Девушка сладко, словно кошка, потянулась.

— Ладейную куклу. Ну, в общем ту штуковину, которую старики режут из сосновой коры, чтобы привязать к фальшкилю. Раньше, когда лодки делались в поселке, их на самом брусе фальшкиля вырезали, а теперь льняной бечевкой привязывают, — как же выйти в море без заступницы и хранительницы.

Харий Галинь «Ладейная кукла»

ВИЛИС ЛАЦИС

ЧЕТЫРЕ ПОЕЗДКИ

Черная лодка возвращалась морем от церкви к поселку Грива. Парус был поднят, но одному из мужчин приходилось грести, потому что береговой ветер за время богослужения стих. Гребец апатично подымал весла и время от времени поглядывал через плечо в сторону берега: не пора ли править к причалу. В лодке без него было еще два человека, так как третьего, что лежал на руках у матери, укутанный в голубое бумазейное одеяло, еще нельзя было назвать человеком. Но именно ради него и состоялась эта поездка в церковь — сегодня его крестили. В честь крестного отца он получил имя Симан.

Когда ребенок нетерпеливо задвигался, мать расстегнула кофту и дала ему грудь. И хотя один из мужчин — тот, что греб, — был ее муж, а второй, Симан Дауде, слишком стар, чтобы его стыдиться, она все же слегка покраснела и повернулась боком.

Мужчины беседовали о лове. Крестный Симан жевал табак и каждые полминуты сплевывал в море бурую, похожую на грязную кровь жижу.

Добравшись до плеса у поселка Грива, они направились к берегу и вытащили лодку на сушу. Там было много таких же черных лодок, как у них, и таких же стариков, как крестный Симан. Некоторые развалюхи были выволочены к самым дюнам и опрокинуты, и старики расселись на их сломанных килях. Они сосали трубки и глядели в море — словно стая духов, охраняющих пустынный берег. Симан Дауде тоже принадлежал к их числу, но сегодня он был крестным у какого-то мальца и не мог сидеть рядом на отплававшем свое корыте.

— Теперь пошли домой, отобедаем, — сказал отец маленького Симана Екаб Пурклав. — У меня есть водка.

Мужчины пошли вперед, а мать с мальчиком на руках в отдалении следовала за ними. До самого дома они ни разу не оглянулись на Анну и она не обмолвилась ни единым словом, потому что они говорили о своем. Поселок Грива был невелик — всего десять усадеб, которые разбрелись по узкой полоске земли между маленькой речушкой и песчаной пустыней. Самый большой дом принадлежал Симану Дауде, он был покрыт черепицей и обшит шпунтовыми досками. Войдя в хибару Екаба Пурклава, Симан дал Анне рубль. — Это крестнику на одежу.

Анна покраснела и до тех пор тискала рубль в руке, пока он не повлажнел от пота. Екаб тут же выставил водку, и все стали усаживаться за стол. Анне тоже пришлось сесть между ними и отпивать по капле, потому что Симан Дауде был старый холостяк и, выпив, любил пошутить с женским полом. Он был состоятельный мужик.

Маленького Симана, сонного, уложили во второй комнате. Чтобы мухи не кусали его, Анна завесила окно бумазейным одеялом. Потом они могли спокойно обедать.

— Куда тебя несет, — сказал крестный, когда Анна немного погодя хотела было проведать мальчика.

— Да у вас тут свои разговоры. — Она немного смущенно улыбалась. — Куда уж мне…

— Тогда сиди и слушай, — сказал Симан.

И Анна сидела, слушала, как говорят мужчины, и не проронила ни слова. Она была с дальней стороны, поэтому никто из ее родных не смог прийти на крестины. Когда часть водки была выпита, Симан начал свои россказни. Екаб ему перечил, если Симан говорил что-то не так, и Анна не знала, чью сторону ей держать. К вечеру в маленьком домишке царил такой гам, будто здесь собрались болтуны со всего поселка. Маленький Симан проснулся, когда Екаб опрокинул и разбил бутылку. В комнате было темно. Мрак и одиночество пугали мальчугана. Он заплакал, но в хмельном гомоне взрослые не слыхали его жалобного зова. Он плакал долго и все громче, сучил маленькими ножонками о стенки колыбели, но никто к нему не шел.

Седые старики на берегу уже разошлись, а черные лодки стояли, как и прежде, угрюмо темнея на летнем небе, как черные пятна на желтом лике пустыни.

Сразу после причастия конфирмованные стали выходить из церкви. Музыканты на башне играли хорал. Близкие конфирмованных теснились на маленьком дворе и поздравляли молодежь. Когда фотограф снял всех для большой групповой карточки, они вернулись в ризницу поблагодарить священника, поцеловали ему руку, а потом вместе со своими родственниками и друзьями разбрелись каждый своей дорогой.

Молодежь поселка Грива возвращалась домой морем. Лодки были украшены молодыми березками. Симан Пурклав сел на скамейку возле мачты и уперся ногами в шпангоуты, потому что он обул сегодня новые ботинки, а старая лодка сильно текла — под настилом постоянно хлюпала вода.

На руле сидел отец Симана. От долгой морской работы он стал таким же сгорбленным, как все старики поселка Грива. Дорогой он жевал табак и сплевывал в море. В лодке было еще трое: пурклавский батрак из эстонцев с острова Сааремаа и две пожилые женщины, сестры Симановой матери. Мать не поехала в церковь, кому-то надо было остаться дома и накрыть праздничный стол.

Дул свежий северо-восточный ветер. Чтобы лодка не теряла ветер и шла к дому бетью, то одним, то другим галсом, кому-то из мужчин нужно было взять весло и выгребать с подветренной стороны.

— Сиди, — сказал отец, когда Симан потянулся было за веслом. — Пусть гребет Юхан. — И Симан послушно остался на своем месте. Это был стройный восемнадцатилетний юноша с красными руками, темно-бурым, словно просмоленным, лицом, неловкий и робкий. Всякий раз, когда заговаривал отец, он съеживался и украдкой взглядывал на говорившего. Когда у него что-нибудь спрашивали, он искоса смотрел в море, а ответ проборматывал тихо и торопливо. Сам он никогда ничего не спрашивал и не встревал в чужие разговоры. Конфирмационный костюм Симана был пошит из толстого черного сукна. Под заслоном паруса солнце пекло нещадно, и жесткий воротничок резал шею. Парень впервые был так разряжен; он сидел как истукан, не смея шевельнуться, чтобы не помять штаны и не замараться о доски, в пазах между которыми солнце размягчало смолу.

Через час они были на плесе у поселка Грива. Другие лодки уже возвратились и со всеми березками еще колыхались в бухте.

— Ты, Юхан, останься и вычерпай воду… — сказал Екаб Пурклав работнику, когда они пристали к берегу. — К вечеру надо будет снять сети. Высохли, небось.

Обе тетки с отцом шли впереди — чинно, с серьезными лицами, с псалмовниками в руках. Симан поодаль шел за ними, уставясь в песок, который накалялся на солнце, слепил глаза и пел под ногами.

Вблизи поселка отец обернулся и сказал:

— Где ты там плетешься? Охромел, что ли?

Симан вздрогнул и поспешил догнать остальных.

— Застегни пиджак, — продолжал отец. — Глянь, уже пятно на штанах.

Он пытался сказать это легче, дружески пошутить, но голос по привычке звучал резко, и рот скривила презрительная усмешка. Симан стиснул зубы и принялся ногтем скоблить ошметок смолы, налипший на штанину.

Дома их ожидали мать и соседи.

— Ну, теперь ты взрослый парень, — сказал Симан Дауде. Близилась его восьмидесятая осень, и во рту у него не осталось ни одного зуба. — Да-а, как подумаешь, что есть жизнь человеческая. Давно ли я его на руках держал, а нынче он уж конфирмован и крестного на голову перерос.

Анна Пурклава посмотрела на мужа, но тот не улыбнулся. Тогда и она помрачнела и тихонько всплакнула. На отдельном столе были сложены подарки к первому причастию. Симан должен был их осмотреть и сказать всем спасибо. Псалмовник подарил крестный, старый Дауде. От тетки досталась маленькая библия, остальные нанесли кто во что горазд: вязаную фуфайку, домотканое полосатое одеяло, две картинки с ангелом с одной стороны и выписанной серебряными буквами цитатой из евангелия с другой. Больше всего Симану понравился отличный моряцкий нож, присланный одним из двоюродных братьев, который плавал на кораблях.

Тихо и степенно сели они за стол. Симан Дауде прочел молитву, потом они выпили по рюмке вина за счастье молодого парня и закусили шафранной булкой с изюмом. Пока ели суп, никто не разговаривал, и слышались только звон ложек да хлюпанье шумно втягиваемого в рот варева. Языки развязало второе блюдо — жаркое из свинины с капустой, потому что вместе с ним на стол были поданы водка и пиво. Мужчины тотчас начали говорить о лове, хвалиться подвигами своих молодых лет и припоминать друг другу старые счеты. Время от времени грохал по столу чей-то кулак, опрокидывалась чья-то рюмка, и чья-то жена потихоньку толкала мужа в бок: — Да угомонись ты, чего расходился…

И Симан впервые в жизни имел теперь право чокнуться с мужчинами. Но они его не замечали и не прислушивались к его мыслям. Тогда он понял, что, несмотря на конфирмацию, он все еще мальчишка и среди взрослых ему не место. Огорченный, он не стал больше пить ни водку, ни пиво, а, так же как женщины, ел клюквенный кисель с молоком. Вначале о нем еще вспоминали за столом, ведь это был его день, но постепенно он чувствовал себя все более одиноким и заброшенным. Когда Симан Дауде бранился с отцом, все слушали их. Женщины уже не сидели за столом, а шушукались по углам, некоторые вышли осмотреть пурклавские огороды, другие проскользнули на кухню, убедиться, много ли осталось съестного. Эстонцу Юхану обед отнесли в клетушку, где он спал.

Симан тихо встал из-за стола и вышел за дверь. На других дворах, где сегодня были конфирмованные, люди пели. Из одного дома доносились звуки гармоники и скрипки. Но Симан не вслушивался в далекую музыку, не слыхал и ссоры у себя дома. Он глядел за реку на серый бревенчатый дом, где сегодня не было праздничной суеты и у дверей не никли вянущие березки. В одном из окон там была видна девушка в белой блузке, она сидела на подоконнике и глядела за реку. Взгляд Симана, устремленный туда, прояснился, он, покраснев, улыбнулся и оглянулся назад на окна дома: не видит ли кто, что он здесь делает. Потом он снова глядел на серый бревенчатый дом, сломал ветку сирени и помахал ею. Девушка ответно помахала ему рукой. В этот момент Симан услышал голос матери: — Что ты, сын, бродишь по двору! Иди же в дом к гостям.

Он пошел сразу и не оглянулся больше на серый дом за рекой.

К вечеру гости стали расходиться. Остались только Дауде да еще кое-кто из гостей. Они пили и разговаривали, на одежде у всех была пивная пена и крошки еды. Симан сидел в стороне и слушал. Тут ни с того ни с сего старый Дауде вздумал расцеловаться с крестником и подсел к Симану.

— Я тебя когда-то на руках держал, а теперь ты вон какой вымахал… — мямлил старик осклизшим в табачной жеванине ртом, который напоминал огромную гнойную рану. — Иди, поцелуемся, крестник.

У Симана к горлу подступила дурнота. — Да ладно, крестный… — пробормотал он и встал. Напрасно отец делал ему знаки глазами и угрожающе стучал пальцами по краю стола — он не мог без отвращения взглянуть на рот крестного. — Нет, я не хочу… Нельзя без этого, что ли…

Симан Дауде обиделся и сразу подался домой. Напрасно Екаб и Анна Пурклавы пытались его улестить, он и не слушал, что ему говорили.

— За это ты у меня получишь… — прошипел отец Симану в ухо и снова подсел к столу. И когда все питье было выпито, а последний гость выпровожен за калитку, Екаб Пурклав спросил у эстонца: — Юхан, ты сети снес в лодку?

— Да, хозяин, — ответил работник.

— Что же ты не выходишь в море? — продолжал хозяин — тяжелый, нетвердый на ногах, полный хмельного угара и ярости.

— Кто пойдет со мной? — спросил работник.

— Симан, ты что — еще не переоделся? — прохрипел Пурклав на весь двор.

— Я думал, мне сегодня не надо будет идти в море… — отозвался сын.

— Заткнись, когда старший говорит! — рявкнул отец.

Тогда Симан собрал рабочую одежду и переоделся. Когда он вышел во двор, отец ухватил его за грудки и начал трясти: — Сопляк, что ты тут вытворял! Почему не целовался со старым Дауде? Как ты посмел… рассердить крестного!

С этими словами он тряс сына, и казалось, будто каждое слово он вытряхивает из своей бушующей груди. Сегодня было много выпито и, в перебранке с мужиками, затронуто много давних больных мест — распалившийся дух бунтовал и требовал удовлетворения. У старого Дауде не было наследника.

Симан ничего не отвечал, только широко раскрытыми глазами глядел на отца и, насколько было возможно, запрокинул назад голову. Тогда та же рука, которую он целовал утром в благодарность за воспитание, обрушилась на его лицо. Левой рукой Симан держал сына за грудки, правой бил.

— Екаб, зачем ты так… — несмело вступила мать. — Сегодня же его праздник…

— Что? — прорычал отец, потом словно опомнился, отпустил Симана и, пристыженный, отошел и сторону. Но, чтобы отступить с честью, он еще погрозил кулаком жене и сыну: — Смотрите у меня…

Анна ничего не сказала, только тихо всхлипывала и утирала глаза краем передника. Симан взял весла и зашагал к морю. Юхан ушел еще раньше. В вечерних сумерках шелестели уродливые сосны на дюнах. Темное и спокойное, как спящий зверь, лежало под луной море. Когда Симан вышел на берег, там не было больше ни одного человека, только он и Юхан. Да черные лодки, которые стояли здесь днем и ночью, зимой и летом, весь человеческий век…

Восемь лет спустя Симан Пурклав направлялся морем в свою третью торжественную поездку. Это был день его свадьбы. Родители невесты, богатые-хозяева с другого конца прихода, желали в церковь и обратно ехать на лошадях, но тогда Пурклавам пришлось бы одалживать коня, а ни Екаб, ни Анна не хотели этого. Симан по этому поводу не сказал ни слова, так же как ничего не сказал, когда родители объявили, что выбрали ему невесту — Еву Тилтниеце. За Евой давали в приданое двух коров, платяной шкаф и кровать с подушками и бельем, да к тому же еще триста рублей деньгами. Она была шестью годами старше Симана.

Теща с тестем после венчания сели в свою коляску и, звеня бубенчиками, покатили в поселок Грива. Остальные гости возвращались домой морем. Лодки были украшены осенней зеленью, маленькие бумажные флажки весело реяли на ветру, и голоса гостей звучали беспечно, как морской ветер, мчавший караван лодок к дому. Посреди второй лодки на скамейке сидели молодые. Ева взяла Симана под руку, плечи ее поверх невестиного наряда покрывал большой платок. Ей было немного зябко.

Сидящие в лодке начали подшучивать над Симаном, не умеет, мол, согреть свою молодую жену: — Хоть бы за середку обнял…

Тогда он обнял Еву за талию, и оба они покраснели. Симану было так неловко, что он не осмеливался взглянуть на Еву. Когда другие шутили и смеялись, он улыбался, уставив взгляд в дно лодки, но весело ему не было ничуть. За все время поездки он лишь дважды заговорил с Евой.

— Тебя не укачает? — спросил Симан, когда они отплыли от берега.

— Не знаю, там будет видно… — отвечала Ева.

По пути ей действительно стало плохо, но она сдержалась, так как при хорошем попутном ветре лодки уже через час достигли плеса у поселка Грива. Тогда Симан заговорил во второй раз: — Ну, скоро будем дома.

— Как я выберусь из лодки? — в ответ сказала Ева.

Симан провел ее на конец лодки, соскочил на берег первым и потом принял Еву на руки. Гости стали в пары и направились к Пурклавам. У ворот их встречали Екаб с Анной, родители невесты и несколько гостей постарше, которые не ездили в церковь. Играли четыре музыканта. Соседи глазели на свадьбу со своих дворов — идти под окна было еще рано. Звучали пожелания счастья, лаяли собаки, и две одинокие чайки летали над рекой. Симан посмотрел через реку на серый дом, там никого не было видно ни возле окон, ни во дворе.

— Идемте в комнату, — сказал старый Пурклав. Ева снова ухватилась за локоть Симана, и они вошли в дом.

— Улыбнись же, не смотри так сердито, — шепнула мать Симану на ухо. Тогда он стал улыбаться. Стулья для молодых были увиты гирляндами из брусничника. Все глаза уставились на жениха и невесту, и так же, как смущались когда-то их отцы и матери, смутились и они под этими пытливыми, полными догадок и любопытства взглядами. Когда стали пить вино, гости заговорили: — Горько! Тому, кто первый это произнес, Симан с наслаждением дал бы в ухо, если бы старый обычай не принудил его сдержаться и на радость гостям поцеловать свою невесту. Это он и сделал, легко и поспешно, но теперь горланила вся орава: — Горько! Сахару мало! Горько, горько!

Толпа была безжалостна и не успокоилась прежде, чем двое чужих друг другу людей не засвидетельствовали перед ее глазами свою близость — пока не засвидетельствовали, что признают совершившееся соединение на совместную жизнь и покоряются избранному родителями решению их судеб. Симан думал, как легко ему было бы сделать это, если бы рядом с ним на увитом брусничником стуле сидела та, другая девушка. Во время поцелуя губы его крепко стискивались и ему было стыдно того, что он делает. Он немного дрожал, так же, как Ева, но в его трепете не было ее молящего томления.

Музыканты играли застольный марш. Потом начались танцы. Соседский люд через окна свадебного дома глазел, как пляшут жених с невестой и что едят гости. Самые нахальные совались на кухню и не уходили прочь, пока не получали чего-нибудь… Большой кувшин с пивом обходил стол кругом и обращал малоразговорчивых в болтунов. Родители невесты принялись хвалить Еву, и Пурклавы хвалили Симана.

— Он у меня хороший сын, — говорил Екаб. — С малых дней я приучал его к работе и разумению. Пусть теперь поживет своей жизнью и ладит с женой так же, как ладил со своими родителями.

Симану вспомнился вечер после причастия восемь лет назад, и правая щека у него запылала, словно отцовский кулак злобно обрушился на нее.

Тилтниеце всплакнула, поминая Евины достоинства, и невольная колючесть мелькнула в ее взгляде, брошенном на Симана.

Снова танцевали и снова ели. Тьма сгустилась, затмились и умы людей, и первобытные инстинкты заговорили их устами. Целая толпа фавнов сидела в комнате и изрекала двусмысленности, все смелее и развязнее, стараясь превзойти друг друга в сальных остротах. Это была насмешка старого, отупевшего мира над стыдливостью нового, издевка потасканной обыденщины над чистотой и мечтами начинающих свой путь — первая закалка на том незнаемом пути, который сегодня пришлось начать Симану и Еве. И чем больше они смущались и краснели, тем назойливей их преследовала похотливость старых фавнов.

Потом Симану снова захотелось кого-нибудь ударить. Как загнанный в угол волк, он сидел напротив целой лающей стаи, и рот его дергался, приоткрывая зубы. А те думали, что он улыбается. Захмелевшая Ева смелее прижалась к нему и положила голову на его плечо. От этого ему стало еще неудобней, но робкий, умоляющий взгляд Евы пробуждал сочувствие, и тогда он в первый раз отыскал под столом ее руку и дружески пожал. Ева тотчас словно расцвела и улыбнулась ему, благодарная за ласку.

Когда перевалило за полночь, их отвели на верхний этаж и оставили одних. Еще раз всплакнули матери, еще раз поглумились фавны над их чистотой; насилу эти мучения окончились до следующего утра. И, пока внизу гости продолжали шумный пир, в темной комнате наверху царило молчание. Симан не зажигал свечи, которая была поставлена на стол возле кровати. Пока Ева раздевалась, он стоял у окна и глядел наружу, в промозглую осеннюю ночь. За рекой стоял дом. Симан долго глядел туда, но на дворе клубилась тьма, ревело море, и в том сером доме ни в одном окне уже не было огня. В комнате тоже царила тьма, и в самом темном углу сидело чужое существо, робко ожидая, когда Симан придет к нему с лаской. Теперь он знал, что он на всю жизнь остался один с этим чужим человеком, которого он был не в силах ни возненавидеть, ни полюбить. Зачем это было нужно? Зачем было так, что земля и море снова когда-нибудь дождутся утра, а его жизнь этой ночью должна была погрузиться в непроглядную тьму без надежды на новый день?

— Симан… — позвал голос, — что с тобой?

Он еще раз поглядел за реку. Там не горело ни одного огонька.

Сорок лет они прожили вместе и вырастили нескольких сыновей и дочерей.

На причале рыбачьей гавани гроб Симана Пурклава вынесли из моторной лодки на берег и поставили на катафалк, покрытый черным покрывалом. С церковной колокольни доносился заупокойный звон. Возле церкви шествие на минутку остановилось, затем тихо тронулось дальше. Ехать приходилось очень медленно, так как дорога была песчаная и разъезженная; старая Ева Пурклава пыталась идти пешком за гробом своего мужа, но на полпути устала и ее посадили на повозку. У дочерей и невесток были черные шляпы с широкими траурными вуалями, у каждой в руках благоухал зеленый венок из еловых веток; оба сына — Екаб и Мартынь — шли с непокрытыми головами, и их бурые лица сейчас казались мрачно-торжественными.

У кладбищенских ворот в последний раз открыли гроб и близкие заглянули в темное, как медь, лицо покойника, которое даже смерть была не в силах сделать светлее. Таким прямым и длинным, как сейчас, старый Пурклав не лежал лет тридцать — с тех пор как ревматизм скрючил его тело. Седая борода была подстрижена, волосы расчесаны с пробором слева, густые брови отбрасывали тень на запавшие глаза. Если бы Симан сейчас мог еще слышать, он услыхал бы много ласковых и жалостливых слов, каких ему никто не говорил, пока он был жив. Если бы глаза его еще могли открыться, он увидел бы заплаканные лица, вспухшие и воспаленные веки, и, может, тогда ему не было бы жаль своей убогой жизни. Теперь он ничего этого не видел и не слышал, и горе близких касалось его не более, чем теплый весенний ветер, который в последний раз взъерошил его седые волосы.

Мужчины подняли гроб на плечи и внесли на кладбище. Через пятьдесят шагов их сменили другие, а остаток дороги до могилы гроб несли друзья юности покойного, такие же седые и старые, как он. Звонил колокол на часовне, на гроб сыпался песок, и женщины рыдали в голос. Когда все было кончено, одному из сыновей следовало поблагодарить пришедших проводить отца в последний путь. Екаб переглянулся с Мартынем, ни один не хотел взять на себя эту обязанность. Наконец Екаб собрался с духом и, выйдя из толпы, громко произнес:

— От имени близких душевно благодарю всех за проводы моего… — Тут он замялся и тихо закончил: — моего дорогого отца на вечный покой.

Закончив краткую речь, он утер пот и украдкой взглянул на Мартыня. Тот едва заметно усмехнулся, так как было в той речи одно слово, какого они не умели употреблять, поэтому, будучи произнесено впервые, оно прозвучало фальшиво. Никогда не говорили они «дорогой отец», про себя звали его стариком.

Могильщику на лопату набросали мелочи, затем чужие разошлись, а близкие еще задержались у могилы.

— На будущий год надо бы обнести оградой… — промолвил Екаб. Он был старшим сыном и унаследовал дом.

— Это твоя забота, — сказал Мартынь.

— Я устроил похороны, — возразил Екаб. — Мне одному, что ли, хлопотать обо всем!

— Гроб был самый дешевый, какой только можно достать, — отрезал Мартынь. — Я бы постыдился такой брать.

— Чего же ты не купил получше? — Екаб не остался в долгу.

Теперь и сестры пришли на помощь Мартыню и начали упрекать Екаба за то, что похороны были без музыки.

— Уж столько-то отец заслужил, чтоб его похоронили с оркестром.

— Да чего ж он не вступил ни в одно общество, — протестовал Екаб. — Тогда была б и музыка, и флаги.

Матери наконец удалось утихомирить спорящих, и все мирно и чинно дошли до взморья. Но, когда моторная лодка вышла в море, перепалка разгорелась снова. Чтобы перебороть шум мотора, говорить приходилось громко.

— Ты подлизывался к отцу, потому тебе одному все и досталось! — кричал Мартынь. — Но это не по закону, и я не успокоюсь, пока не получу свою долю.

— Отец сам так хотел, — отвечал Екаб. — Просил я у него, что ли.

— Ты вился угрем, кто же этого не видел!

— Уймись и не кричи, ты в моей лодке сидишь! — напомнил Екаб.

— Ах, в твоей? — передразнил Мартынь. — Ты ее делал?

— Если ты не уймешься, я вышвырну тебя на мель! — пригрозил Екаб.

Как ни пыталась мать примирить сыновей, ее робкий голос терялся в шуме мотора и криках. Ссора становилась все ожесточеннее, наконец, оба брата бросились друг на друга. Младший был сильнее. Стащив Екаба вниз, на настил лодки, он придавил ему грудь коленом и стал бить по голове. Уже оба были в крови, у черного пиджака Екаба отлетел воротник. Наконец зятьям надоело наблюдать за бессмысленной дракой и они вдвоем отбросили Мартыня на нос лодки.

— Это еще не все, — выдыхал он, отирая окровавленное лицо. — Он у меня еще получит.

Напротив поселка Грива, заметив на берегу людей, они заглушили мотор за третьей мелью и не плыли к берегу до тех пор, пока братья не ополоснули лица и не привели хоть сколько-нибудь одежду в порядок. Но на берегу драка вспыхнула снова, и смотреть на нее сбежались все местные бездельники. Трещали колья вешал, грузила от сетей замелькали в воздухе, в конце концов появился полицейский и составил протокол. Только тогда братья притихли и опомнились наконец, что надо идти домой и выпить за упокой. Они ушли вместе, так как не доверяли друг другу и боялись, как бы второй не выпил глотком водки больше.

Солнце село. Песок на берегу потемнел, и, казалось, холоднее стал ветер, шумевший над дюнами, серыми рыбацкими хибарами и черными лодками на берегу. У опрокинутого карбаса стояла кучка стариков. Они курили и глядели в море, будто ожидая возвращения одного из своих, кого сегодня увезли и кто больше не вернулся. И казалось, что они были здесь испокон веку, эти седые старики и эти черные лодки. Когда Симан Пурклав впервые увидел море, они уже были здесь, такие же, как сегодня, когда он ушел от них невозвратно. И казалось, что такими же они будут стоять здесь до судного дня, как вечное утверждение совместного труда земли и моря — седые старики и черные лодки. А ветер тем временем свежел.

Перевод В. Ругайс

ЖАН ГРИВА

ДАЛЬНЯЯ ДОРОГА

Высоко над гребнями волн развевая пенистую косматую гриву, море ревело и бушевало, точно вырвавшийся из клетки лев. Упругий ветер гнул в дугу медно-красные стволы сосен. Налетая порывами, он сдувал с дюн легкий песок и уносил его белой поземкой, метался по улицам рыбацкого поселка, завивая жгутами прошлогоднюю солому, ломился в двери, хлопал ставнями. Третьи сутки чайки не вылетали в море, отсиживаясь под прикрытием дюн вблизи поселка на рыжеватом по-весеннему лугу: где в ложбинах местами еще белел последний снег. И рыбаки третий день не выходили в море, отдыхая у семейного очага, или, собравшись в кругу друзей в местном трактире, обсуждали свои дела. Чем же еще мог заняться человек, поневоле оторванный от работы!

В этот неуютный апрельский вечер недалеко от поселка, на дороге, соединяющей пустынное побережье с остальным миром, показались двое парней, одетых по-городскому, в беретах и с заплечными мешками. Борясь с порывами ветра, они энергично шагали вперед. Возле одной из лачуг парни остановились и изо всех сил стали стучать в дверь, словно боясь, что из-за рева моря и шума ветра их не услышат. Дверь отворилась, в ней показалась средних лет женщина с ребенком на руках и сердито спросила:

— Чего вы колотите?

— Господин Мартынь Кадикис дома? — спросил тот, что постарше.

— Господ здесь нет, только рыбаки, — резко ответила женщина и уже приветливо добавила: — Входите! Разве в такую погоду рыбак выходит в море?

Впустив пришельцев в темные сени, она с силой захлопнула дверь.

— Проходите дальше. Он сидит там, в большой комнате.

«Большая комната» оказалась узким, темным помещением с закопченными стенами и потолком. За столом сидел седоватый мужчина в поношенной рабочей куртке, с обветренным, загоревшим на весеннем солнце лицом. Взглянув с недоумением на пришельцев, он вдруг поспешно встал и кинулся на шею старшему.

— Янис Олиньш! — радостно воскликнул он. — Каким ветром тебя занесло?

— Весенним ветром, — ответил тот, целуя заросшую щетиной щеку Мартыня. Освободившись от объятий друга, Янис Олиньш повернулся к своему спутнику, который стоял рядом, комкая в руках синий берет. — Мартынь, познакомься с моим другом! Эдгар Слейнис, студент университета, журналист.

— Никогда еще столь высокие гости не посещали мою лачугу, — смеялся Мартынь, подавая Эдгару Слейнису жесткую руку. — Ну что? Бросьте куда-нибудь свои рюкзаки, снимайте пальто и будьте как дома! Истинные друзья бедности не стыдятся. Салака для голодного желудка найдется, спать уложу на пол. Садитесь за стол, дорогие гости!

Молодые люди сбросили рюкзаки, сняли пальто и сели за стол. Мартынь Кадикис тем временем принес бутылку горькой и несколько десятков нанизанной на водоросли копченой салаки. Паулина положила на стол каравай хлеба и отрезала каждому по душистому ломтю. Кадикис наполнил стакан и стукнул кулаком по столу.

— Черт побери, вот это событие — такие гости! А помнишь, как несколько лет назад мы с тобой стояли на рижской бирже труда в очереди безработных? Помнишь?

— Как же можно об этом забыть! — воскликнул Олиньш.

— А помнишь, как мне здорово попало от полицейских, когда была демонстрация безработных?

— Но им тоже от тебя досталось, — смеясь, добавил Янис.

— Еще бы! — гордо сказал Мартынь. — Уж если кого ударю, так почувствует.

— Он и теперь все такой же сумасшедший, — заметила жена, ставя на стол масленку и усаживаясь с малышом на руках. — Знала бы, не вышла за него замуж.

— Теперь уж не то… — покачал он головой и поднял стакан, чтобы чокнуться. — Если бы не ты, Паулина, и наш маленький Петерит, меня бы давно здесь не было.

— Куда ты опять надумал бежать? — возмутилась жена. — Будто бес в нем сидит и не дает покоя.

— И не будет покоя, — решительно сказал Мартынь. — Пока не сломают себе шею такие, как Гитлер и Муссолини, не может быть покоя. Друзья, выпьем за тех, кто сегодня в Испании борется против фашизма! Выпьем за свободу испанского народа! За победу республиканцев, Друзья!

Все чокнулись и выпили. Оба гостя заметно повеселели.

— Мы с Эдгаром думаем так же.

— Думать-то думаете, — наполняя стаканы, начал Мартынь. — А я бы так долго думать не стал. На вашем месте я бы уже находился там. Как называется бригада в Испании, которая состоит из иностранных добровольцев?

— Интернациональная бригада.

— Ваше место там, — убежденно проговорил Мартынь. — А я не могу. Сами понимаете, жена, ребенок, да еще долг за эту лачугу камнем висит на шее. А вы что?

— Мы? — впервые вмешался в разговор Эдгар Слейнис, и в его глазах, обращенных к хозяину дома, засветилась надежда. — За этим-то мы и пришли сюда. Но скажите, пожалуйста, как туда добраться?

— Не каждый может получить заграничный паспорт, — заметил Янис Олиньш. — Кроме того, законом запрещен въезд в республиканскую Испанию. Ну скажи, Мартынь, как туда, добраться? Посоветуй нам. Мы к тебе за этим и пришли.

— Ну и хитрецы! — воскликнул Мартынь и задумался. Немного погодя он поднял голову и пристально посмотрел на юношей. — Вы это серьезно говорите?

— От всей души! — воскликнул Янис. — Ты угадал наши мысли.

— Только мы боялись… — хотел помочь другу Эдгар.

Мартынь возмутился:

— Что?! Бояться меня?! Да я вас сегодня ночью за море переброшу. Хоть сегодня, даже в шторм.

— Ври, да знай меру! — сердито вмешалась жена. — Известно, пьяному море по колено. Никуда ты не поедешь и никого не перебросишь. Кончайте — и живо спать! Вам, молодые люди, я постелила на сеновале. Пойдем, старик! Спокойной ночи!

Отправив мужа с сыном спать, Паулина сама проводила гостей на сеновал и устроила их на ночлег. Когда хозяйка с фонарем спустилась по лесенке вниз и закрыла за собой дверь, Эдгар прошептал:

— Видишь, как нехорошо получилось!

— Я еще не теряю надежды, — укутываясь плотнее одеялом, ответил Янис. — В крайнем случае он подскажет нам выход. Назад мы не вернемся. Я уже передал товарищам свою подпольную работу, отказался от меблированной комнаты.

— В последние дни за мной неотступно следовали шпики, — озабоченно проговорил Эдгар. — Наверно, пронюхали, что я пишу фельетоны в нелегальной печати…

— Да и я еще не арестован только потому, что они хотели выследить местонахождение нашей подпольной типографии. А теперь спать! — решительно приказал Янис. — Утро вечера мудренее.

Янис заснул сразу, а Эдгару не спалось. Как обычно в незнакомом месте, его мучила бессонница, а тут еще прибавилась тревога за дальнейшую судьбу. Удастся ли осуществить заветную мечту — попасть в республиканскую Испанию и в рядах Интернациональной бригады бороться с фашизмом? Не хотелось думать, что начатый путь оборвется на морском побережье, содрогающемся в эту ночь от шторма и ударов волн. Может быть, отправиться в Лиепайский порт и попытаться проникнуть в угольный бункер какого-нибудь иностранного корабля? Или тайно перейти границу и дальше отправиться пешком? Янис рассказывал, что одному подпольщику это удалось. Он дошел до Испании пешком. Шесть раз ловили его на границе, шесть раз сидел он в тюрьме, но, выйдя оттуда, опять пускался в путь. Через семь месяцев он все-таки успешно добрался до заветной цели и теперь сражается в Мадриде.

Ветер злобно трепал дранку на крыше и раскачивал скрипучий журавль на колодце. И вдруг сквозь этот шум Эдгар услышал, как хлопнула дверь хлева. Внизу кто-то кашлянул, сонно промычала корова, заблеяла овца. В отверстие люка блеснул луч света. Кто-то с электрическим фонариком в руках поднимался вверх по лесенке. Наконец в освещенном квадрате люка показалась голова. Это был Мартынь.

— Мальчики, вы уже спите? — спросил он, направляя на лежащих луч света. Эдгар поднялся, сел и стал будить друга.

Мартынь присел рядом.

— Вот какое дело: хочу поговорить с вами наедине. Не слушайте жену. Что поделаешь, она боится за меня. Но я вас отвезу на тот берег, к шведским шхерам. Дальше добирайтесь как знаете! Как только немного стихнет, отправимся в путь. Лишь об одном прошу — жене ни слова. И не попадайтесь на глаза соседям! О том, что вы здесь, никто не должен знать. Я скажу Паулине, что мне нужно вас тайно доставить в большой порт и устроить на корабль. На это она согласится. А дальше будем действовать как захотим. Понятно?

Крупная фигура Мартыня тихо скользнула в освещенный люк. Хлопнула дверь хлева, и свет погас. А за стенами по-прежнему бушевал и злобно, по-собачьи, выл ветер, раскачивая покосившиеся изгороди. Волны яростно бились о берег, точно хотели перехлестнуть через дюны и затопить погруженную во мрак землю.

На следующий день шторм утих. Поздно вечером моторка вышла в море. За рулем сидел Мартынь. Янис и Эдгар лежали на дне лодки под брезентом, чтобы их не заметил чей-нибудь недобрый глаз. Они еще не могли привыкнуть к мысли, что родной берег уже покинут и начат далекий путь в Испанию.

В открытом море Мартынь повернул лодку на северо-запад и крикнул:

— Поднимайтесь! Берег скрылся!

Юноши сбросили брезент и сели.

— Далеко ли до Швеции? — спросил Янис.

— Я довезу вас до стокгольмских шхер. Это примерно в семидесяти морских милях отсюда. Если удержится хорошая погода, туда тридцать часов ходу.

— Значит, послезавтра утром? — переспросил Эдгар.

— Да, рано утром послезавтра, чтобы я незамеченный мог вернуться назад в море.

Наступила тишина. Ветер унялся, лишь беспокойно стучал мотор, гнавший лодку по гладкой поверхности воды. Подолгу не произнося ни слова, неслись они все дальше и дальше на северо-запад, думая каждый свою думу и мечтая о заветном. Темная зеркальная поверхность воды временами фосфоресцировала, словно расплавленная медь, и где-то глубоко в пучине отражалось звездное небо. Ярче всех сверкало золотое мотовило Ориона, и Янис подумал о том, что, может быть, и защитники Мадрида, лежа после тяжелых дневных боев в окопах, смотрят сегодня ночью на это созвездие. Если дело пойдет хорошо, они с Эдгаром тоже скоро будут там. Только бы все обошлось благополучно!

Ночь прошла спокойно. Лишь под утро, мигая бортовыми огнями, показался какой-то корабль. Не желая встречаться с ним, Кадикис повернул лодку в сторону.

Наступил серебристо-сероватый рассвет, постепенно становившийся все более прозрачным. Когда серебристую мглу ярко озарило розовым светом солнце, Мартынь заговорил:

— Что вы сидите, точно воды в рот набрали? Заснули бы, что ли…

— Разве можно сейчас спать! — воскликнул Янис. — Сам знаешь, Мартынь, нам есть о чем подумать.

— Думайте скорее! — усмехнулся Мартынь. — Может быть, еще придется возвращаться обратно.

— Только не это, — запротестовал Эдгар.

— В таком случае я бы вам посоветовал открыть банки с консервами. Одними мечтами сыт не будешь. Янис, действуй! Да и мой мотор требует горючего.

Янис с Эдгаром развязали мешки и приготовили завтрак. Мартынь остановил лодку и уселся рядом со своими пассажирами.

— Пока отдыхает мотор, закусим. Сегодняшний день будет нелегким. Посмотри, восток хмурится.

Нарезая хлеб, Янис глянул на восток. Весь горизонт полыхал красным заревом. Лицо обжег острый утренний холод. В воздухе явственно почувствовалось суровое дыхание далекого шторма. Заметив тревогу на лицах юношей, Мартынь рассмеялся.

— Не опускайте рук, будем бороться. Подкрепимся — и в путь. Пройдена уже треть расстояния.

Мартынь захватил с собой питьевую воду, она оказалась очень кстати. Выкинув пустые консервные банки в море, они вновь уселись на свои места. Заработал мотор, и лодка устремилась вперед. Мартынь закурил трубку, повернулся лицом к прохладному утреннему ветру и запел:

В море лазурном,

В море глубоком

Шторм ревет и стонет,

Рыбак сети гонит,

Лодка волну рассекает,

Сети рыбак поднимает.

Радостно сердце бьется:

Сверкнул плавник лосося!

К берегу лодка спешит,

В лачуге огонь горит,

Горечь жизни тает,

Заботы исчезают…

— Кто тебя научил такой песне? — спросил Янис.

— Жизнь научила, море мотив подсказало, — пошутил Мартынь. — Вы знаете песню о рыбаке Букарагсе? Слушайте:

Жил-был рыбак Букарагс,

Парень на все мастак!

Ему все нипочем, на все наплевать,

Он тверд, несгибаем, как рог.

Работал, любил он и пил без ума,

Ведь звался он Букарагс,

Парень на все мастак!..[1]

А ветер крепчал с каждым часом. Небо заволокло зловещими тучами. Солнце погрузилось в багрово-фиолетовый туман. Верхний край этого хаоса простирался в небо, подобно гигантскому опахалу, под сенью которого набухали клубы тумана, похожие на струи серого дыма. Вскоре они закрыли весь горизонт, и на синей морской глади появилась мелкая рябь.

— Гром и молния! — досадовал Кадикис, внимательно следя за горизонтом. — Смотри, какой седой хвост распустил шторм! Ничего не поделаешь, теперь, ребята, только вперед!

— Ты никак трусишь, Мартынь? — поддразнил Янис.

— Я? — удивленно воскликнул Мартынь. — И не в таких передрягах бывал. За вас, друзья, боюсь.

— Мы ко всему готовы, — серьезно ответил Эдгар. — За нас бояться нечего.

Шел час за часом. Облака после полудня сгустились в зловещие тучи, предвещающие грозу — редкое явление в апреле. К вечеру плотные тучи рассекла ослепительная стрела молнии, зарокотал гром. Казалось, будто за горизонтом взорвалась исполинская торпеда, выпущенная подводной лодкой. На широкий водный простор налетел могучий порыв ветра. Синей стеной вздыбилась неподалеку от лодки гигантская волна и, глухо бурля и шипя, покатилась на людей. Лодку, словно ничтожную скорлупу, вскидывало на гребень волны и бросало в темную пропасть, где ее, пенясь, ожидала следующая волна. Через борт лодки перекатывались мощные потоки ледяной воды.

— Вычерпать воду! — раздался голос Кадикиса. На его загорелом лице резко обозначились темные морщины, а в голосе уже не слышалось прежней беспечности.

Всю ночь напролет боролись люди с неумолимой стихией. Стараясь удержать лодку против волны, они уже давно потеряли верное направление. Главное — удержаться на воде, пока прекратится шторм, пока наступит утро.

Пришло наконец и утро — робкое, тихое, словно непрошеный гость. Ветер немного унялся, по море бушевало по-прежнему. В зеленоватом свете, исходящем с восточной стороны небосклона, необозримый водный простор казался чернильно-черным. По временам то тут, то там высоко взлетали белые облака пены. Янис с Эдгаром всю ночь попеременно вычерпывали воду из лодки, Мартынь угрюмо и молча сидел за рулем. Стиснув зубы, наблюдал он за утренним небосводом и морем, как бы выжидая момент, когда наконец утихнет безжалостная стихия. Они не ели со вчерашнего дня, и руки постепенно слабели.

— Когда шторм стихнет, надо подкрепиться, — сказал Мартынь, глотая слюну.

— Я что-нибудь приготовлю, — предложил было Янис, но Мартынь отрицательно покачал головой.

— Продолжайте выливать воду. Когда понадобится, дам команду.

Но вот лодку высоко подбросило волной, Янис потерял равновесие, неестественно растопырил руки и чуть не очутился за бортом. Споткнувшись, он уцепился за борт и закричал:

— Земля!..

Эдгар с Мартынем, встав во весь рост, всматривались вдаль. Почти у самого горизонта среди пены, в зеленоватом свете утренней зари, вырисовывались очертания скалистого берега.

— Это шхера. Берег еще далеко, — определил Мартынь.

— Высади нас на острове, Мартынь, и возвращайся назад, — упрашивал Янис.

К нему присоединился и Эдгар:

— Когда шторм стихнет, сюда приедут шведские рыбаки и перевезут нас на берег. Тебе нужно возвращаться, Мартынь. Жена будет волноваться, ведь она не знает, куда ты поплыл.

— Ладно уж, ладно, — согласился Мартынь, направляя лодку к островку. — Только я не знаю, удастся ли нам пристать. Море кипит, как котел.

Вдруг мотор зачихал и умолк.

— Перегрелся, дьявол! — воскликнул Мартынь. — Берись за весла, Янис, а я сяду за руль.

Янис поспешно вставил весла в уключины и принялся энергично грести. Темные скалы маленького островка, окруженные белым поясом пены, приближались. Мартынь, не выпуская руля, пытался завести мотор, но он заглох окончательно. Островок совсем рядом. Надо решать, что делать — идти к берегу или держаться на воде, пока не стихнет шторм. И в том и в другом случае рисковать: и Мартынь выбрал первое — попробовать сойти на берег, вытащить лодку, наладить мотор, чтобы отправиться домой. Медлить было нельзя — уже совсем рассвело. Выбрав среди прибрежных скал наиболее удобное место, он сел вместо Яниса на весла и, до предела напрягая мускулы рук, повел лодку к берегу.

Вокруг острова высились серые гранитные скалы, а посередине на фоне светлого неба темнели три креста. Не могло быть сомнений — здесь во время шторма погибло какое-то судно пли рыбачья лодка. За исключением этих трех страшных свидетелей катастрофы, на острове не было ничего.

Искусно лавируя между опасными подводными скалами, Мартынь вел лодку к берегу, который был уже совсем близко. Вдруг послышался треск. Эдгар взглянул на гребца и увидел в его руках конец сломанного весла. Мартынь втащил уцелевшее весло в лодку и скомандовал:

— Надеть спасательные пояса!

Сам он с веслом в руках перешел на корму, пытаясь спасти лодку от столкновения с подводными скалами. Но было уже поздно. Лодку подняло на гребень волны и со страшной силой ударило о скалистый берег. Лодка накренилась, зачерпнула воды и начала тонуть. Рядом с ней вынырнул из пены и сразу же скрылся под водой гранитный выступ. Несколько мгновений спустя лодка развалилась, и все трое исчезли в бурлящем водовороте…

Долго вблизи скалистых берегов кидало по волнам Эдгара. Собрав последние силы, он старался плыть к берегу, но катившиеся навстречу волны уносили его назад, в пучину. Наконец ему удалось ухватиться за скользкий, покрытый зелеными водорослями камень и с большим трудом выкарабкаться на берег. Он нашел в себе силы оглянуться. Волны покачивали обломки разбитой лодки и два спасательных пояса. Упав на прибрежную гальку, Эдгар забылся…

Очнулся он только под вечер. Море переливалось в золотых лучах заката. Шторм утих, и волны с ритмичным журчаньем плескались о каменистый берег.

Голова казалась налитой свинцом, в ушах гудело, ладони были в кровь исцарапаны острыми камнями. Все тело ломило. Эдгар поднялся на ноги и лишь тогда начал осознавать случившееся. Как безумный побежал он вдоль берега, разыскивая товарищей, но напрасно. Ни Яниса, ни Мартыня не было.

Наконец в северной части острова он заметил торчавший среди позеленевших камней обломок весла и черную просмоленную доску. Неподалеку волна покачивала тело человека в серой одежде. На лбу его зияла большая рана. Эдгар узнал его. Это был Кадикис. Очевидно, волна ударила его о прибрежную скалу.

Эдгар выволок тело рыбака на берег и положил на землю. Потом еще несколько раз обошел остров и, убедившись, что Яниса нет, вернулся к трупу Мартыня. Он с трудом перетащил его на середину острова, под черные чугунные кресты, и бережно уложил на землю.

Горестно опустив голову, Эдгар смотрел на лежавшее у его ног окоченевшее тело Кадикиса со сжатыми в кулаки сильными руками. Видно, Мартынь боролся до последнего вздоха, до страшного удара о скалу, лишившего его жизни.

Солнце погрузилось в море. На небе зажглись яркие звезды. Взяв сломанную доску от разбитой лодки, Эдгар принялся копать могилу под крестами. Потом он выкарабкался из ямы и опустил в нее тело Мартыня. Когда могила была засыпана, островок и морскую гладь уже окутала ночная темнота. У горизонта мелькнули огни какого-то судна и вскоре исчезли, оставив Эдгара в одиночестве посреди безбрежного моря на необитаемом острове. Он лег возле могилы Мартыня на прохладную землю и долго пытался заснуть.

Наконец усталость и ритмичный плеск волн сделали свое: он уснул тяжелым, полным кошмаров сном.

Солнце стояло уже над головой, когда Эдгар проснулся. Он еле-еле встал, так мучительно болело тело. Сердце охватила противная слабость. Он вспомнил, что почти двое суток ничего не ел. К чувству голода присоединилась сильная жажда. Он спустился вниз, зачерпнул пригоршню горько-соленой морской воды и глотнул ее.

Глоток холодной воды еще больше усилил голод. Но у него ничего не было: ни хлеба, ни консервов, ни копченой рыбы, которой снабдил их Мартынь. Все лежало на дне моря, может быть, здесь же, рядом, среди прибрежных подводных скал и водорослей. Под его ногами был лишь холодный камень, коричневато-серый гранит. Здесь не было ничего такого, что напоминало бы о жизни, о существовании прекрасной, зеленой, цветущей жизни.

Чтобы укрыться от влажного дыхания моря, Эдгар спрятался в затишье за скалой и стал напряженно всматриваться в морскую даль. По временам на горизонте появлялись струйки дыма из пароходных труб, но вскоре они исчезали.

«Видимо, корабли сюда не заходят, — подумал Эдгар. — Они боятся подводных скал. Надо ждать рыбаков. Они выйдут на лодках в море и отвезут меня на берег».

Эдгар чувствовал себя одиноким узником, заключенным в голубую темницу: под ним беспредельная ширь воды, над головой — бледно-голубое северное небо…

«Не может быть, чтобы не появилась ни одна рыбачья лодка, — думал Эдгар. — Надо поднять сигнал бедствия, известить, что здесь люди».

Сняв рубашку, он повесил ее на самый высокий крест и сам уселся рядом. Бесконечно долго, мучительно тянулось время.

Около полудня Эдгар в волнении вскочил на ноги. Крича и махая крыльями, летели две чайки. Птицы направлялись прямо к острову. Коснувшись крыльями воды, они сели на выступ серой скалы. Долго сидели белые птицы, отдыхая после продолжительного пути. Потом с резкими криками улетели на запад. Взгляд Эдгара следил за полетом чаек, пока они не растаяли в сиянии голубого неба. В сердце зародилась слабая надежда. Там, за горизонтом, куда улетели птицы, должен быть берег. И если не сегодня, то завтра или послезавтра к острову подойдет какая-нибудь рыбачья шхуна и заметит белый сигнал бедствия. Главное — не отчаиваться, выдержать! Мучимый голодом, Эдгар спустился на отмель, перебрал сотни ракушек, но все они оказались пустыми. Тогда он вошел по колено в воду и стал ловить рыбешку. Поймав одну, он жадно съел ее, затем поймал вторую, третью. Рыбки были мелкие, холодные и скользкие, но голод утолили.

Медленно тянулся тяжелый день, за ним последовала еще более тягостная ночь. Рано утром недалеко от острова показалась рыбачья моторка. Сорвав с креста рубашку, Эдгар взобрался на самую высокую скалу и стал подавать сигнал. Немного погодя лодка повернула к острову и вошла в маленькую бухточку. Обезумевший от радости Эдгар кинулся туда. Обняв сошедшего на берег рыбака-шведа, он сбивчиво и торопливо рассказал ему обо всем.

— Садись в каюту, согрейся и поешь. Мы обсудим, как тебе помочь.

Заботливо поддерживая Эдгара, рыбак ввел его в теплую каюту. Он налил ему из термоса горячего, ароматного кофе.

— Ночью мы тебя доставим на берег, — сказал он Эдгару. — Один из моих сыновей тоже борется в республиканской Испании. Он был матросом, во Франции сошел с корабля и уехал в Испанию. Если встретишь его, передай привет…

Эдгар выпил кофе. Горячий огонь пробежал по всему телу, и к мускулам пришла новая сила для далекого пути. Много было потеряно в эти дни, слишком много. Но вера в цель, вера в победу была так же сильна и несокрушима, как этот уединенный гранитный остров в далеком море.

И это самое главное, что нужно человеку, чтобы жить, бороться и побеждать.

Перевод М. Михалевой

ХАРИЙ ГАЛИНЬ

ЛАДЕЙНАЯ КУКЛА

Первые лучи восходящего солнца пробились сквозь крону единственной над Кудесным ключом чахлой липы, чахлой, надо думать, оттого, что с полуденной стороны когда-то задел ее шальной снаряд или осколок, и хоть рана зажила, ствол стал трухляветь, дуплиться. А единственной оттого, что над Кудесным ключом искони росла одна липа, да и та, не дотянувшись до вершин стройных сосен, обычно увядала, пустив от корня молодой побег. Стойкий корень, стойкое дерево, стойкий ключ, тоже единственный на всю округу. С виду вроде бы такая же дюна, как все прочие, окаймлявшие старый берег. Теперь-то море от них отступило километров на пять, осталась полоска воды, узкая бухточка, а вдоль нее растянулись рыбацкие лачуги, сараи для сетей, и вблизи поселка лишь этот родник, в знойный день от студеной воды его зубы ломит, а ударят морозы, ключ и тогда не замерзнет. Дюны, полукружьем обступившие поселок, — сосновые пустоши. Даже очень старые рыбаки не знали, что у подножья тех песчаных холмов плескалось некогда древнее море, знал о том лишь учитель да те, кто на уроках в свое время внимательно слушали его рассказы. Вода Кудесного ключа была вкуснее, чем в колодцах, от той воды илом и железом попахивает, а ключевая свежа и прозрачна. С пригорка сбегал ручеек и терялся в поросшей осокой низине, по весне и осени затопляемой бушующим морем. На пути своем ручей подтачивал бок большого серого валуна, замшелого и плоского, как столешница, и такого просторного, что на нем преспокойно можно было бы улечься вдвоем, за неимением подушки положив головы на обветренные корневища сосны.

И лучи восходящего солнца, пробившись сквозь крону единственной чахлой липы у Кудесного ключа, в самом деле осветили на замшелом камне двух спящих, прикрывшихся поношенным старым плащом.

Первым поднял голову мужчина, точнее, парень того возраста, когда начинает пробиваться первый пушок. Приподнявшись на локте, залюбовался волосами девушки, в лучах солнца просиявших золотом. Заметив, что губы девушки складываются не то в улыбку, не то в слово, он своими обветренными, припухшими губами коснулся ее губ. Руки девушки обвили его шею, и парень ощутил на устах крепкий поцелуй.

— Ула, знаешь, кого ты напомнила мне в рассветных лучах?

— Кого, Виз? — Девушка сладко, словно кошка, потянулась.

— Ладейную куклу. Ну, в общем ту штуковину, которую старики режут из сосновой коры, чтобы привязать к фальшкилю. Раньше, когда лодки делались в поселке, их на самом брусе фальшкиля вырезали, а теперь льняной бечевкой привязывают, — как же выйти в море без заступницы и хранительницы.

— Ну тебя, Виз! Чего не взбредет в голову! Никакая я не кукла, а женщина.

— А я не говорю, что кукла! Но когда лучи солнца коснулись твоего лба, волос, то… — И парень умолк, должно быть, не найдя слов, чтобы передать пережитое им чувство, пока он любовался девушкой.

Помолчав, она заговорила совсем о другом:

— Виз, а кто стрелял ночью? Я сразу проснулась, стало страшно, но ты так сладко спал, прижалась к тебе и опять задремала.

— К выстрелам я привык, они мне сон не тревожат. В последнее время, правда, стрелять стали реже. Настрелялись, пора угомониться.

— Теперь угомонятся. Ладно, Виз, пошли. Мне скоро сети выбирать или треску шкерить. Еще не знаю, сети ставили или длинники.

— Если отец или брат не поправятся, сам в море пойду. Ведь у твоего бати в лодке место найдется?

— Я спрошу…

И Ула с Визом ушли от Кудесного ключа, сначала напившись его бодрящей воды, потом, ниже по течению, сполоснув лица, ушли, накрывшись одним плащом, туда, где виднелись дома и сараи рыбацкого поселка, ушли, чтобы стать там Дартой и Волдисом, поскольку звали их Дартулой и Висвалдисом, хотя полным именем их никто пока не величал.

На окраине поселка они остановились.

— Волдис, чего это вокруг твоего дома народ собрался? — первой спросила Ула, превратившаяся в Дарту. Был у них уговор Улой и Визом называть друг друга лишь наедине.

— Не знаю, Дартыня. — И Волдис рванулся вперед, будто готовясь к прыжку. Его плащ повис на плечах Дарты.

— Виз… — Дарта, она же Ула, позвала так тихо, что казалось, утренний ветерок погасит ее голос, а произнесенное имя, не дойдя до слуха того, кому адресовалось, падет к ее ногам, расколовшись на тысячу сверкающих осколков. Однако Виз, он же Волдис, он же Висвалдис, встрепенулся: впервые девушка вблизи поселка назвала его именем, произносимым лишь у Кудесного ключа.

— В чем дело, Ула? — Парень подождал, пока она подойдет ближе.

— Мне страшно. Не оставляй меня! Возьми спой плащ, пойдем вместе.

Висвалдис смутился. Обычно сама Дартула, еще не выйдя из леса, вырывалась из его прощальных объятий и убегала, словно белка. Не велика беда, если кто-то и увидит их вместе! Старухи давно уж судачат… Дескать, Волдис из семьи голодранцев Бамболов с богачом Фишером вздумал породниться. И вот теперь она сама… Как хотелось Висвалдису, чтобы вокруг его дома сейчас не толпился народ. Весь поселок, похоже, сошелся туда. Парень забрал у Дартулы плащ, надел его, взял девушку под руку и, не взглянув на нее, — глаза прикованы к дому, — проговорил:

— Пошли!

И зашагали рука об руку к поселку.

И Фишер Иоганн, самого бывшего пастора племянник, слышал в ночи выстрелы, — он как раз вышел в море выбрать два тресковых длинника. Услыхав выстрелы, почему-то вспомнил о младшем сыне, которого давно считал погибшим, как и двух других своих сыновей, утонувших в море. Но Роланд не в пучине морской погиб, не то можно было бы его помянуть с печальным вздохом. Роланда забрали германские господа уже под конец своего правления, и целых шесть лет не было о нем ни слуху ни духу.

Но вот однажды темной ночью… Раз-другой тявкнула собака — и смолкла, потом заскулила тихонько. Ветер простонал или голос послышался? Иоганн натянул штаны и босиком подкрался к двери, заложенной крепким засовом. Такие нынче времена, народ сумасбродит, будто белены объелся. Слава богу, теперь уж поменьше, дух можно перевести, ночами спать спокойно.

У двери он тихо окликнул: «Султан!» — и пес отозвался, заскулил. Затем раздались три негромких стука и хриплый голос: «Отец, открой!»

Более растерявшись, чем обрадовавшись, Иоганн откинул засов, и в дом ввалился человек, из-под плаща блеснув вороненой сталью. Как раз в тот момент хмурое небо слегка расчистилось, и в окно луч уронила одинокая звезда.

— Роланд, ты? Наконец-то! Пойду мать разбужу. — И он уж было потянулся к гвоздю за керосиновой лампой.

Сын властной рукой остановил его.

— Не надо ни света, ни матери! Женщины не умеют держать язык за зубами. Накорми нас и переправь в Швецию!

Иоганн смешался.

— Кого это — вас?

— Приятели в леске дожидаются. В одной лодке все уместимся, медлить нельзя. Легавые идут по пятам. Не стало житья в лесу.

— Значит, скоро сюда пожалуют. Нюх у собак хороший…

— Тебе бояться нечего, отец. Не такие мы дураки, чтоб своих подводить. Двуногие красные псы за нами идут по следу.

— А вы бы сами явились с повинной. Вон у нас в поселке… Тот же Бамболов Янис…

— У вас в поселке нет порядка, как я погляжу, в иных местах с предателями разговор короткий. Ну, так как же?

Старый Иоганн ничего не мог придумать, он вообще привык обдумывать все не спеша, основательно. Давно хотелось сына повидать. Однако этот ночной пришелец вроде и на сына не похож, вишь ты, мать родную после стольких лет не желает видеть. Что ж, пусть будет так.

Иоганн вынес из кладовки полмешка вяленой камбалы.

— Вот возьми и ступай своей дорогой! Хлеба в доме нет, картошку не варили.

— У богача-то Фишера и хлеба в доме нет! А в былые времена чуть не полпоселка у него ходило в должниках. И после этого ты мне советуешь красным добровольно сдаться.

Роланд Фишер повысил голос, но Иоганн поднес к губам палец.

— Тсс… Сон у матери чуткий. А хлеб нынче дома не печем, только пироги да лепешки по праздникам. Хлопот меньше…

Молодой Фишер промолчал, а старик снял с плиты котел.

— Тут мать картошки наварила. Мелковата, правда, но другой нет. — И поверх камбалы высыпал эту мелочь. — Ну, а теперь иди…

— Так как насчет лодки? Нам нужно поскорей убраться в Швецию.

— А мне бы поскорей убраться к господу богу. Нет у меня лодки. Она у колхозного пирса…

— Отняли?! — Голос молодого Фишера дрогнул от злобы и отчаяния.

— Сам отдал, когда в колхоз вступил. Если кажусь тебе слишком красным, не стесняйся, ставь отца к стенке.

— Да как ты решился на такое? — растерянно спросил Роланд.

— А что было делать? Где новый мотор взять, где бензин, сети? Все дает колхоз. А ты сиди себе в лодке, рыбачь, никаких забот, никого нанимать не надо. Чем не жизнь. В урочный день пошел, деньги получил. На троих вполне хватает, еще остается, так что сам вступил в колхоз, никто меня не неволил, скорей наоборот — не очень-то хотели принимать. Один хлюпик, из города к нам приехал, говорит — нельзя, он, дескать, кулак. Пускай идет куда подальше. Но тут вмешались старые рыбаки, мы, говорят, лучше тебя знаем Иоганна Фишера. А в долг давал нам потому, что было, что дать, не отказывался подождать, когда платить было нечем, никого по миру не пустил, ни с кого шкуру не снял. Я и сам не знал про себя, что такой хороший. Прослезиться впору.

— Мой отец, словно нищий, голь перекатную упрашивал, чтобы те его в свою компанию приняли…

— Ладно, ступай себе, дай мне умереть спокойно, ибо, как сказано в писании: не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют.

Роланд раскрыл было рот, намереваясь что-то сказать, но только отмахнулся.

— Лодки где?

— В море или в бухте. Шли бы в соседний поселок…

— Сами знаем, куда нам идти. Ты меня не видел, запомни, иначе и тебе несдобровать. — С этими словами парень канул в ночную темень, тучи опять сомкнулись, погасив единственную звездочку в небе.

Старый Иоганн Фишер задвинул засов и тяжко опустился на кухонную скамью. Неужели он так стар, что ноги уже не держат?

Приоткрылась дверь, в белой ночной сорочке на пороге появилась жена Урзула. Немецкие имена в богатых рыбацких семьях издавна были в почете.

— Роланд? — спросила спокойно, равнодушно. Иоганн не ответил, сказал только:

— Подай напиться.

Жена зачерпнула кружкой кваши, потом добавила так же спокойно:

— Ладно, старик, пойдем спать!

Широкая супружеская кровать поскрипывала, пока Урзула отчитывала свою вторую половину:

— Ты сам виноват. Не наш Роланд ребенок. Его лаумы-волшебницы подменили. Таким ледащим родился, в первый же день просила пастора привезти, окрестить его, но ты дрых, пива налакавшись. Только на четвертый день пастора привез, сынка своего крестного…

— На третий, — возразил было Иоганн.

— Мне лучше знать. Говорю — на четвертый, а тем временем лаумы-волшебницы успели его в люльке подменить. После стольких лет мать родную повидать не пожелал… — И Урзула всхлипнула. — Нет, не сын он мне, лаумы его подменили. Ты тоже хорош — лень было на люльке новый крест выжечь…

— Были на ней уже два от старших сыновей, — опять возразил Иоганн. — Ну и где теперь Детлав с Иоганном?

— Те хоть в море утонули, как порядочные люди. Почему лодку на замок не запер? Вышли в море на веслах, когда всякому дураку было ясно: северяк подует. Начитались глупых книжек… Дурни они и есть дурни…

Муж помалкивал, и Урзула снова завелась:

— Беда не ходит в одиночку. Дартулы опять дома нет, в окно, поди, вылезла. Где это видано, чтобы девки сами к парням бегали? И к кому? Чем это Бамболов Волдис, не пойму, ее приворожил? Нашла себе молодца! Последние бедняки в поселке…

— Последние будут первыми, а первые — последними…

— Видать, ты в жизни погрешил изрядно, коли на старости лет с ума нейдет священное писание. Чего ж на пасху не причастился?

— Мой бог — в моем сердце. Что же касается церкви… Я туда, ты знаешь, не ходок с тех пор, как сынок моего крестного…

Тут Иоганн испустил тяжкий вздох и умолк.

— Да ведь то был всего-навсего беглый русский военнопленный, кого он тогда застрелил.

— То был всего-навсего человек! И не к лицу слуге господа бога человека лишать жизни, ибо жизнь каждому богом дается. Если надо застрелить, мало ли в поселке было шуцманов и германцев? У тех обязанность такая — убивать.

— Не суди, да не судим будешь! Вот как с нашим Роландом…

— Зря бесноватого пастора пригласили тогда на крестины.

И муж перевернулся на другой бок, давая понять, что разговор окончен, однако Урзула никак не могла успокоиться.

— Чего с собой ему дал?

— Вяленой камбалы да картох, из тех, что свиньям отварены.

— И ни краюшки хлеба, нисколько сала? Ведь он же твой сын!

— Как он может быть сыном мне, раз он тебе не сын? Раз его лаумы-волшебницы в колыбели подменили?

Урзула заплакала, а Иоганн не стал ее утешать. Бывают моменты, когда слезы — лучшее лекарство. Тогда человека надо оставить в покое. Выплачется — станет легче.

Обо всем этом Иоганн Фишер вспомнил прозрачной ночью, услыхав далекие выстрелы.

«Хоть бы Роланд успел подальше уйти, не оказался бы замешанным, — подумал он. — А то и меня перестанут в море пускать». Но потом рукой махнул. «Не все ли равно! Старость горше чесночной головки. В случае чего можно и на берегу сети полатать».

И пробравшись к носу лодки, он прикрыл ладонью привязанную к фальшкилю резную фигурку и принялся молиться:

— Святая мать, редко я тебя тревожил, в жизни мне всего было вдосталь, только вот с детьми не повезло. Да ты знаешь. Двоих море взяло, третий оборотнем стал, кровь людскую повадился пить. Что делать, на то была твоя воля! Никогда не докучал тебе просьбами, жизнь свою праведно прожил, никогда другим того не делал, чего сам не хотел, чтобы делали мне. Ты знаешь, с моего двора никто не ушел с обидой вместо хлеба. Теперь стар стал, об одном поэтому прошу: пошли мне смерть достойную, позволь в море утонуть или лечь в могилу на кладбище за околицей!

Святая мать, я знаю, волей твоей мне даден долгий век, после меня навряд ли кто из молодых тебя почитать так же станет, когда старая бечева оборвется. Молодые за борт тебя выбросят, как многое другое уже побросали. Быть может, так оно и нужно, хотя я кое-чего нынче в толк не возьму.

Святая мать, в последний раз тебя прошу: пошли мне смерть достойную, а если можешь, то и легкую смерть пошли! И не забудь еще Дартуле детишек дать, чтобы род наш совсем не сгинул! Она распустилась, конечно, сама за парнем бегает, но, может, нынче так и нужно, парней осталось мало. На каждого, считай, по три-четыре девки.

Ну так вот, святая мать, дай тебе бог еще много лет за морем приглядывать, но о моих просьбах не забудь! Не то осерчаю, сам тебя за борт выброшу. Или, думаешь, в лесу сосен корявых мало, или ножа у меня нет. Прости, святая мать, меня, грешного, услышь мою смиренную молитву! Аминь!

Не то что простой рыбак, и мудрые мужи, знатоки писания, называй они себя теологами, филологами или даже философами, не смогли бы сказать, кому молился Иоганн; мати-морю синему, духу ладейному или же литовской богоматери. В конце концов, это и не важно. Бог высоко, царь далеко, а резная ладейная кукла у каждого рыбака в море всегда под рукой, в любой момент ей можно душу излить, как отцы и деды испокон веков делали. На востоке обозначилась бледная полоска зари, луч восходящего солнца коснулся головы ладейной куклы, и резная фигурка потеплела, будто ожила.

Старого Бамбола, с тех пор как померла жена, второй месяц изводила бессонница. Даже когда кости не ломило. Куда уж там в море выходить, разве что вблизи берега поплескаться или сети полатать. Уж если от боли свело пальцы, за весла лучше не садись, да и узел покрепче не затянешь. Пришла беда, отворяй порота. Померла жена, у самого кости, словно чужие, ноют, старший сын Янис ногу сломал, прыгает по комнате с костылем и в гипсе, а над изголовьем у кровати винтовка висит. Он, видите ли, истребитель. На что теперь эта дубина, раз всех бандитов из лесов повыкурили? Был, правда, случай: собрались бабы по ягоды, далеко зашли и, говорят, у них в лесу харчи поотнимали. А тех, что помоложе, пригоже, заодно и под кусточками разложили. Дошел такой слух из соседнего поселка, но поди узнай, правда это или брехня. Народ присказнуть любит. Может, кто из городских под маркой бандитов сработал… А Янис говорит, в накладе не останется, колхоз ему сполна простой оплатит… Вроде стыдно такие деньги принимать: получается, народ тебе, как нищему, в шапку кидает.

Висвалдис, тот еще настоящей работы не нюхал. Крутится повсюду пятым колесом. Подсобным в садоводстве — это разве мужская работа? Конечно, после стольких лет войны мужиков в поселке поубавилось, да ведь и лодок стало меньше. Лодки, может, и нашлись бы, но люди больно привередливы стали, не хотят на веслах в море выходить, подавай им моторы. Государство, говорят, обещало сколько-то лодок колхозу в долг продать. Только как бы, в долг-то живя, с колхозом вместе без штанов не остаться.

Может, богач Фишер возьмет Волдиса к себе в долю: Янис, тот ходил с ним в его лодке, еще когда и колхоза не было, ходил и после… Как-никак Волдис в зятья к Фишеру метит. Что ж, их дело молодое, парень как картинка, да и Дарта работящая, только как бы со сватом не нарваться на неприятности. До сих пор никто толком не ведает, что стало с сыновьями Иоганна. Двойняшки в море вышли перед тем как шторму разыграться, может, утонули, может, корабль какой подобрал, переправил за границу, в ту же Африку или Америку, и живут себе, в ус не дуют. То же самое с Роландом. Германцы в армию его забрали — он бы и раньше ушел добровольцем, да отец не пустил, — жив ли, нет, кто его знает. «Без вести пропал», — а где, когда? Вдруг возьмет и объявится.

Старого Бамбола изводила бессонница, а за ночь много можно передумать, мысли тянутся, как длинные скользкие канаты, особенно когда трубка попыхивает.

Волдиса опять дома нет. Янис со своим гипсом спит, как колодник, покрепче, пожалуй, малютки Анныни. Вот уж воистину дитя горемычное, и старуху до сроку в могилу свела. Сговорились было в волости со знакомой бабкой, ангелочков небесам поставляющей, — стольких женщин в трудную минуту выручала, потому как в доме лишний рот — горе и напасть. И покойнице, случалось, помогала… А тут осечка вышла. Поехала из города домой, паровозик возьми и сойди с рельсов. Анну вместе с прочими потерпевшими увезли в больницу. Три недели пролежала, прежде чем отпустили. И во всех бумагах прописали, что на сносях. Попробуй теперь освободись, мигом штраф наложат. Так вот Анныня на свет появилась. Сыновьям в глаза смотреть совестно — Янису в ту пору было четырнадцать, Волдису — одиннадцать. Анна же после родов занедужила, чахнуть стала, пока совсем не угасла. Не послушалась людей знающих, говорили ей, нельзя ребенка, дочь или сына, называть отцовским, материнским именем, иначе одному из них, родителю или ребенку, на тот свет предстоит отправиться.

— Глупости, — заносчиво возразила жена. — Назвал же ты старшего сына своим именем, и ничего, оба живы-здоровы.

— Да ведь я, старушка, Яанис, понимаешь, Яанис, а сын мой Янис, чувствуешь, Янис, Янис!

— А ну вас с вашими Янисами да Яанисами! Сплошное баловство. Уж если смерть такая дура, что ее на одной букве можно провести, ладно, не станем называть девчонку Анной, дадим ей имя благородное — Анни.

— В церковных книгах все равно запишут Анна.

— Много ты знаешь! А потом разве смерть читать умеет? В каких это школах она обучалась? Ни у кого из баб в целом свете нет стольких хлопот, как у смерти. Когда ж она умудрилась научиться грамоте?

— Ума палата, а разуменья нет.

Не послушалась людей знающих, вот и дочь растет тщедушная, не жилица вроде бы, но и не покойница, оттого и балованная. На кровати рядом кукла… Волдис, тоже дурья башка, немке из Кенигсберга отвалил тридцать копченых жирнющих камбал. Неужто нельзя было куклу из тряпок смастерить? Он тогда хватился было за ремень, да мать за сына и за дочь вступилась, ни у кого, дескать, в поселке нет такой куклы, чтобы сама глаза закрывала и пищала «мама». Холила, лелеяла свою горе-дочь, пока на шестом году сама не преставилась. Выходит, заглянула-таки смерть в церковные книги. Пришла, поди, за девчушкой, а старуха кипятком ей в глаза, не тронь, дескать, ребенка, прибери лучше меня. В бане померла. С дочкой обе парились, глядь, Анните со слезами чуть не голышом по снегу бежит: «Мамка хрипит так страшно, а сказать ничего не может». Пока штаны натягивал, босые ноги в сапоги засовывал, пока до бани добежал, Анна дух уж испустила. Вот и не слушайся после этого людей знающих. Тем временем ребята сестру в постель уложили, валерьянкой с сахарной водой напоили. Осенью девчонке в школу идти, хорошо бы кто из сыновей женился, не то зачахнет среди мужиков. Такую крошку мало покормить, в чистое бельишко одеть. Похоже, Волдис старшего брата обскочит. Высоко метит, чертяка! На единственную дочку самого Фишера зарится.

Вообще-то хорошо, что Анна в бане померла. Не то пришлось бы на бабку Качу, обряжительщицу, тратиться. А так зачем чистую обмывать. Сами обрядили, словно барыню, сами гроб сколотили, сами уложили.

Старый Бамбол которую ночь бессонницей мучился. Поэтому теперь он потихоньку оделся, откинул деревянный засов и вышел во двор. Приподняв камень, вытащил из-под него большой крючок, просунул его в замочную скважину и, повозившись немного, пока острие не угодило в лунку, задвинул засов снаружи. Подергал ручку — порядок. Крючок опять положил под камень. Волдис ночью вернется, в дом войдет, никого не тревожа. В доброй половине рыбацких лачуг дверь отпиралась с помощью того же распрямленного крючка. Кое у кого вообще запоров не было. А те, у кого были, закрывали дома, только уезжая в город, замки-то ведь придуманы от скотины и детишек, чтоб не лезли куда не положено. Интересно, где ж это молодые милуются, в своем доме Иоганн подобных вещей без пасторского благословения не допустит.

Надо дойти до пристани, дождаться лодок, перехватить свежей рыбки на завтрак, выходит, он теперь главный кок в семействе Бамболов.

Сторож Рудис храпел у сарая, коровьей лепешкой распластавшись на скамейке. Янис Бамбол хотел уж было снять с его плеча кремневое ружье и бабахнуть, потом решил, что не стоит. Еще хватит старика кондрашка, и поселок всполошишь, много шума, мало проку. Пополудни Рудису опять таскать воду для поливки огорода. Безмозглая баба у этого Рудиса: поливай не поливай, вся вода в песок уходит. А вот если как следует удобрить землю морскими водорослями, тогда и картошка уродится. Все прочее, правда, из моря приходится добывать. Артельные огороды за дюнами, за сосновым леском, там на заливных лугах в затишке да на солнышке хоть что-то вызревает.

Ладно, пусть Рудис пока дрыхнет на скамейке, можно и на камне посидеть подождать, когда лодки покажутся. Уж тогда придется сторожа срочно будить, а то чего доброго начальство разнос устроит или совсем рассчитает. А так рассудить, чего в этом сарае сторожить? Пара-другая весел, уключины да драные сети, еще старые моторы, которые никто не возьмется исправить. А на приемном пункте, там свой сторож, тот в запертой сторожке отсыпается. На кой черт столько сторожей? До войны без них обходились, это фрицы повадились сторожей ставить, чтобы рыбак для себя не утаил лишнюю рыбешку.

Да, все моторки в море. И нескольких весельных лодок нет на месте. Волдис мог бы подыскать себе напарника, выйти в море порыбачить, так нет, не хотят молодые потеть на веслах. Им мотор подавай — море загаживать, рыб распугивать.

И тут старый Бамбол услышал в ночной тишине первый выстрел. «Должно быть, удмурт в лесу зверя скопытил, — сначала подумал он. — Ну и хватка у парня! Как вошел с винтовкой в лес, знай, с пустыми руками не вернется, хоть в лесах не так уж много живности осталось, война распугала, погубила. Неудобно, конечно, да под вечер надо бы к нему заглянуть, может, и мне чуток, перепадет. Удмурт не жадный».

Но снова грянули выстрелы, и старый Бамбол почувствовал что-то недоброе, удмурт любого зверя с первого раза кладет, не тратя на него двух пуль. К тому же выстрелы доносились с окраины поселка, где стоял его дом. Неужто Янис с Волдисом среди ночи затеяли в цель стрельбу? Тогда придется браться за ремень. Поселок на ноги поднимут! А интересно, где сейчас удмурт — ушел в море или на берегу остался? Он ведь больше моторами занимается, в рыбацком деле мало что смыслит, но вот увидел человек здесь впервые в жизни море и никуда не смог уехать из поселка. А дом с женой заполучить в ту пору дело было не хитрое. И по-латышски говорить навострился.

Почему его не сделали парторгом, когда предпоследнего года три тому назад бандиты порешили? Нет, прислали из города какого-то хлюпика. Говорить-то он мастак. Ленина на память шпарит, а в рыбацком деле ни бум-бум, не то что первый парторг, тот хоть заикался, зато настоящий рыбак, а тоже из городских. Большой беды, конечно, нет, что новый парторг в рыбацких делах ничего не смыслит, зато председатель колхоза свой парень, местный, только редко удается ему в море выбраться, бумажонки всякие одолели. Ну а парторг, чуть волна покруче, перегнется через борт и давай рыб кормить, посему норовит в море не ходить. Не всякому море доступно, вот и получается, что с людьми он только на собраниях общается, да еще в конторе, остальное время сидит, уткнувшись в книги, будто новый календарь выдумывает. То ли дело удмурт, которого лишь жена под горячую руку зовет Михайло, и Мишенькой — под настроение, а все остальные — удмурт да удмурт, и сразу все ясно. Подсядет к кому-нибудь из стариков, закурит, иной раз из бутылки отпить не откажется, только тогда начнет про житье-бытье расспрашивать. Чем рыба в море кормится, как лучше распорядиться ею, как крестины справляют, как покойника на кладбище провожают, сколько молока можно получить с коровы, сколько навоза наберется в хлеву, если, кроме коровы, еще коза и три овцы. Поспевай, отвечай. Порой смех берет — взрослый человек, а вопросы задает, ровно дитя малое. Но парень толковый, вникает в жизнь рыбацкую. Когда колхоз налаживали, приехавший из города хлюпик советовал не принимать Иоганна Фишера, но удмурт замолвил за него словечко — ну и не прогнали Иоганна, будто зачумленного, несправедливость была бы великая. Ведь он же любого в поселке мог заставить сапоги себе драить, а сам посиживай за столом, трескай жареное мясо. Но Иоганн всю жизнь в море ходил наравне со всеми прочими, сколько семей от разорения и голода спас, и взаймы давал, и просто так, без отдачи: «Ладно, чего там, на том свете сочтемся!» Вон он первым с моря возвращается. Ну, пора будить Рудиса!

Бамбол растолкал сторожа, вместе встретили первую лодку, которой в самом деле правил Иоганн Фишер.

Улов оказался невелик, Иоганн на усталость жаловался и попросил пару его ящиков с рыбой на приемный пункт отнести, должно быть, приемщицы уже на месте, и сторож тамошний проснулся, еще попросил лодку на берег вытащить.

— И мотор запереть не забудьте, — еще особо наказал.

Себе оставил две трески, Бамболу в сумку кинул четыре, — у того больше ртов — после чего оба старика поплелись в поселок, по дороге гадая о том, что могли бы значить выстрелы на окраине поселка.

Кое-кто дивился, как это Янису Бамболу винтовку доверили, он ведь фрицам служил. В чем тут было дело, Янис не сказал ни отцу, ни брату. Разве председатель колхоза, волостной уполномоченный милиции да еще удмурт кое о чем догадывались. Может, и парторг. Скорей всего он тоже. Без его ведома такие вещи не делаются. А может, и нет, винтовку Янис получил еще при старом парторге.

Когда Яниса Бамбола вместе с Роландом Фишером забрали в так называемые флакисты, войска противовоздушной обороны, он уж было в лес наладился, да побоялся: а вдруг немцы с семьей рассчитаются — мало ли таких историй слышали? Отец и брат могли бы вместе с ним уйти, а как быть с матерью, сестренкой? Обе такие квелые. Уж лучше форму надеть и при первом удобном случае попытаться перейти линию фронта. Но флакистов на передовую не посылали, приходилось немецкие аэродромы от налетов советской авиации охранять. Янис поначалу клял свою судьбу, потом стал приглядываться — при аэродроме работали советские военнопленные, были среди них и бывшие летчики. Началось с курева, ломтя хлеба, а кончилось медикаментами и радиодеталями, — чтобы Москву слушать. После капитуляции бывшие военнопленные не забыли о нем, тем более, что самого Яниса с раненой ногой взяли в плен советские солдаты. Когда ему предложили войти в банду, чтобы взорвать ее изнутри, он не стал отнекиваться. Там он снова встретился с Роландом Фишером, единственным на всю банду знакомым. Хотелось его уберечь, как-никак свой человек, вместе росли, но после осторожного разговора с ним Янис понял, что горбатого лишь могила исправит. На себя только подозрения вызвал: с некоторых пор главари банды, у которых Роланд в шестерках ходил, стали коситься на Яниса. Ну а позже — задание выполнил, какое ему дело, погиб Роланд, взят ли в плен, или оказался в числе немногих, кому удалось ускользнуть из кольца, с печатью каиновой продолжить скитания, нигде не находя покоя.

А Янис Бамбол вернулся домой и вскоре над изголовьем кровати повесил винтовку.

В дверь негромко постучали. У Яниса сон чуткий, тотчас проснулся, едва старик засобирался к пирсу, — куда еще ему идти среди ночи. Домочадцы и соседи знали, как зайти в дом Бамболов, не тревожа его обитателей. Поэтому Янис не пошел открывать, а, схоронившись за кухонной дверью, грозно крикнул:

— Кто там?

— Свои, открой, Янис!

— Кто свои?

Негромкий стук превратился в грохот, затем послышался знакомый голос:

— Открывай, красная сволочь! Час расплаты настал!

Янис выстрелил по мелькнувшей в окне тени.

Посыпались стекла, раздались проклятья, снаружи по окнам резанули короткими автоматными очередями.

«Девчонку бы не задели», — промелькнуло у него в голове, пока пытался взять на мушку еще одного. Нападавшие перестали стрелять, должно быть, берегли патроны, вместо этого чем-то тяжелым принялись дубасить в дверь.

«Долго она не продержится, и тогда мне крышка, — подумал Янис, — да все равно, так просто в руки не дамся». — И он подтянул поближе топорик. Ничего более подходящего поблизости не оказалось. Вспомнились томагавки, о которых читал в детстве.

Но тут опять щелкнул выстрел, грохот в дверь прекратился. Налетчики, сквернословя, бросились наутек, да не всем удалось убежать — еще выстрел, и еще один: «Будь ты проклят!»

Между тем Янис подковылял к кровати.

— Анни! Жива?

Девочка подняла на него горящие от испуга глаза.

— Кук-кла, — насилу выговорила она, хотя прежде никогда не заикалась.

Янис осмотрел куклу: пуля, должно быть, рикошетом отлетев от печки, оторвала ей голову. Той самой кукле, что умела закрывать глаза и творить «мама».

— Ну, не беда, мы твою дочку мигом вылечим! А у тебя самой ничего не болит? Совсем ничего?

Но Анни только повторяла: «Кук-кла…»

Янис сдернул одеяло: следов крови на простыне нет. Это хорошо.

Тут удмурт влез в окно: от стрельбы не только стекла повыбило, но и раму высадило.

— Вы живы? — крикнул он. — Тогда я в лес помчался. Двое убежали, а троих прищелкнули.

— Погоди, погоди! — Янис успел его за ногу схватить. — Ты что, рехнулся? В лес — один? Там тебя в два счета прищучат.

— Это меня-то прищучат?! — Удмурт даже сплюнул от злости. — Меня, охотника. Эти, эти… — И, не найдя подходящего латышского слова, ввернул что-то на своем языке, для крепости добавил еще и по-русски.

— Не валяй дурака, — поддержал Яниса невесть откуда взявшийся парторг, он же «городской хлюпик». — Я позвонил куда следует. Скоро прибудут люди с собаками. Морем им не уйти, разве по воде, яко по суху, пойдут на манер Христа. Дорогу им тоже не перейти. Машины уже высланы. Крысоловка захлопнулась. Пускай часок-другой по лесу покружат да подмоются, небось, полные штаны наложили, вони меньше будет, когда за шкирку возьмем.

Хлюпик, как оказалось, парень не промах и на язык остер, умеет говорить без книжных премудростей, не боится, что называется, и рот осквернить. Кое для кого это явилось неожиданностью, один лишь удмурт обронил:

— А ты, браток, растешь…

Что он имел в виду, им одним было известно.

— Как вы тут, все целы? — обратился парторг к Янису.

— Старик пошел к причалу лодки встречать, девочка жива, только кукле пулей голову оторвало. И Анните стала заикаться…

К тому времени уж народ набежал.

— К доктору отправим, — сказал парторг.

— Еще чего! Доктора от этого не лечат. Уж лучше в литовскую церковь сводить, — возразила бойкая бабенка.

— Лаумовой травой окурить ее надо, — заметила рыбачка постарше.

— Выплеснуть на нее ушат холодной воды из Кудесного ключа, как рукой снимет, — посоветовала третья.

Удмурт усмехнулся.

— Холодная вода не поможет, надо выстрелить над ухом, язык на прежнее место вернется. Клин клином вышибают. У нас так делают. А травок ваших я не знаю.

— Как бы к девчонке рожа не пристала, — сокрушалась ревнительница «литовской» церкви.

— Доктор вылечит, — повторил парторг, однако не столь уверенно, как прежде, потом спросил: — Убитых опознали?

— Один вроде на Роланда Фишерова смахивает, двое других чужие.

— Фишер… — обронил парторг, многозначительно глянув на удмурта. Тот только глазами похлопал.

Вскоре подкатила машина с солдатами и двумя овчарками. Удмурт вызвался в провожатые.

Возле машины остался водитель. Не раз ему пришлось повторить приказ командира:

— Трупы не трогать! Пусть лежат, как лежали. И вообще, всем разойтись по домам! Нечего базар устраивать.

Тут со стороны Кудесного ключа появились Волдис Бамбол с Дартой Фишер. Толпа молча расступилась перед ними.

— Роланд… — вполголоса молвил кто-то.

Дарта вздрогнула, однако не взглянула на убитого, только крепче прижалась к Волдису, и тот — у всех на виду — положил на плечо Дартулы Фишер стиснутый кулак, привлек к себе девушку и не отпускал ее, пока не вошли в дом. Там, закрыв лицо ладонями, Ула склонилась над кроваткой Анни.

Девочка протянула к ней ручонку и произнесла одно единственное слово:

— Кук-кла!

Дартула посмотрела на куклу, обвела глазами комнату, подобрала с пола клубок суровых ниток и принялась за дело.

— Вылечим, Анни, твою дочку, мигом вылечим!

— Кук-кла, — опять послышалось с кровати. Можно было подумать, Анните и в самом деле разучилась говорить.

Висвалдис некоторое время наблюдал за движением дрожащих рук Дартулы, потом отобрал у нее куклу, спокойно заметив:

— Дочь рыбака, а узел толком завязать не умеешь. — И с улыбкой добавил: — Какой рыбак тебя замуж возьмет?

Вскоре к дому Бамболов бок о бок подошли старый Бамбол и старый Фишер. И опять все молча расступились. Иоганн, увидав распростертого на земле Роланда, снял шапку, постоял, опять надел шапку, повернулся и побрел к своему дому, стоявшему посреди поселка. Никто его не остановил, никто слова не произнес, и только когда сутулая фигура Фишера скрылась из виду, между собой негромко засудачили бабы.

Иоганн Фишер, как был в плаще, прошел в комнату, снял с полки и швырнул на стол Библию, подсел к столу, раскрыл ее на последней странице.

Там он прочел:

«В 11 день марта в году 1888 крещен Иоганн, сын Готлиба и Ганелоры Фишеров. В оный же день кобылу Гречу случили с шотландским жеребцом пастора Оркнеем».

Иоганн, слегка пошатываясь, поднялся, разыскал ручку, чернила и написал на обложке Библии, поскольку больше нигде не оставалось свободного места:

«В 23 день мая года 1950 застрелен Роланд Фишер, сын Иоганна и Урзулы Фишеров».

Написал и рухнул всем телом на стол, всхрапнув как-то странно. Ладейная кукла исполнила последнюю просьбу Иоганна Фишера: в родном поселке дала помереть смертью порядочного человека.

Когда годом позже порвалась льняная бечева, Висвалдис Бамбол не стал заново привязывать к фальшкилю ладейную куклу, а принес ее домой и отдал для забавы маленькой Анните. Однако Дартула убрала куклу на буфет.

— Мала еще для этого. Подрастет, будет память о деде.

Анните по-прежнему заикалась, и первую зиму в школе ей приходилось туго.

Перевод С. Цебаковского

ЭГОН ЛИВ

НОЧЬ БЕЗ ПТИЦ

Стюардесса начала раздавать конфетки.

Под крылом сверкнула спокойная синева моря со светло-коричневыми отмелями и маленькими, странными пятнышками, волочащими за собой белые пенные полоски. Янис улыбнулся. Сверху даже море кажется маленьким, будто аквариум, в котором крохотными водяными мушками снуют рыбацкие суда. А люди на белом песке?.. Вот эти песчинки — это и есть люди? Такие же, как он, Янис, и его сосед справа, и женщина перед ним, с младенцем на коленях? Пришлось немного сосредоточиться, чтобы понять это. В этот момент самолет лег на крыло, и взгляд Яниса уткнулся в синеву неба. Зеленоватая голубизна неба! Секунда перед необъятной бесконечностью… Может быть, даже две или три секунды, но Янису хватило их, чтобы почувствовать, что раньше море лишь обманывало его своей невыразимой ширью… Прошел еще миг, самолет выкинул из-под себя ногу с колесом вместо ступни, и бесконечности уже не было, только бетон мчится навстречу, шершавый, как наждачная бумага.

Аэропорт встретил Яниса вихрями и ревом работающих моторов. Женщина, идущая впереди, растерянно придерживала парик, но тогда короткая юбка, взлетала выше кружевных штанишек… Кто-то кому-то что-то говорил, но никто ничего не слышал из-за этого рева турбин и моторов.

Янис шел большими, неторопливыми шагами, засунув руки в карманы темно-серых брюк. Вскоре он заметил, что отстал от кучки пассажиров, которые рысцой спешили за багажной тележкой.

У ворот аэропорта крутился милиционер. Когда Янис проходил мимо, он опытным взглядом скользнул по лицу, по «робе» и стоптанным ботинкам. Взгляд был не столько придирчивым, сколько регистрирующим, и Янис сказал: — Привет столице!

Милиционер не ответил, только вскинул подбородок и пронзил взглядом небо.

В туалете Янис сунул голову под кран. Мыла не было, и он просто водой оттирал лицо, обросшие щетиной скулы, фыркал, отплевывался и думал, что за эти восемнадцать месяцев он все-таки кое-чему научился… Хотя бы тому, что короткие волосы в летнюю пору создают хорошее самочувствие. Когда он провел ладонью по голове, капельки, как со щетки, брызнули в зеркало, и он не разглядел, что лицо его стало суше и глаза спокойнее.

Улица подле аэропорта встретила Яниса зелеными деревьями и светом. Такой свет июньским утром бывает только в Риге. Рано политый асфальт парил, и пар медленно поднимался к солнцу, сглаживая тени, обдавая людей и все окружающее свежестью, которая развеется через час-другой.

Где-то неподалеку хлопнула дверца машины.

— Эй, вольный! — окликнул его кто-то. — Коли деньги есть, можем ехать. — Из приоткрытого такси на Яниса смотрел седоватый шофер в потертой кожаной куртке.

Янис достал из кармана пачку денег, заработанных за полтора года, помахал ею — и они поехали. Сначала шофер смотрел поверх руля так напряженно, будто они с бешеной скоростью мчатся в тумане, потом пальцы его расслабились, и он повернул голову.

— Сколько лет?..

Янис ожидал этого вопроса.

— Тридцать четыре, — сказал он. Это помогло. Вопроса «за что?» не последовало.

Улицы были пусты. Ранние воскресные пешеходы преимущественно выводили собак. «Много собак», — подумал Янис. Благосостояние в глаза бросается. Ведь еще так недавно жители окраины держали кроликов, кур, даже коров… А теперь вот собаки: колли, пудели, доги, овчарки, фокстерьеры… Янис разглядывал собак, забыв о людях. Вернее, не забыв — собаки действительно были настоящими представителями своей породы, чего о многих владельцах этого сразу не скажешь.

Кончился район новостроек. Въехав на булыжную улицу Слокас, машина задребезжала. Янис закрыл глаза. Он так ждал этого мига. И теперь молча переживал его. Именно так он и рисовал себе возвращение: неожиданное, щемящее, с влажными камнями улицы Слокас, без встречающих… Вот так… еще несколько мгновений с закрытыми глазами… Скоро будет Даугава… Наконец-то!.. Все осталось там, эти восемнадцать месяцев, принудительные товарищи, принудительный труд, и все…

Машина въехала на мост. Вот так… Наконец-то… все… точка!..

Янис открыл глаза.

Солнце стояло над белыми домами Кенгарагса. Если смотреть в сторону моря, — на обоих берегах Даугавы высится по небоскребу, но башни Старого города те же самые и липы по краям улицы те же.

— Так куда едем, хозяин? — молчание Яниса стало уже раздражать водителя. Лавируя среди машин, он нервно крутил ручку приемника.

Янис задумался.

— В моем положении… Когда человек возвращается оттуда… Мне кажется, цветов бы купить…

Шофер поскреб бакенбарду. — Не слыхал про такое. Но вообще-то… почему бы и нельзя, если мысль такая явилась и если деньги есть? Получится вполне… этого… — он поискал нужное слово. — Получится с этакой меланхолией. Вот именно, с меланхолией. Красиво, по-моему…

И они поехали к магазину «Сакта», где находятся цветочные ряды.

Дальше Янис пошел пешком. Возле дома Криста зашел в телефонную будку.

— Да, — послышался в трубке вечно торопливый и угрюмоватый голос брата. — Да, я слушаю…

На лестнице шаги Яниса становились все медленнее и медленнее, пока наконец он совсем не остановился — именно такой дом они строили там… именно такой! С такими же самыми площадками, с таким же резиновым покрытием ступенек, даже стены такого же цвета, и лампочки на стенах, и дверные ручки… Янис зажмурился и отчетливо увидел расположение квартир — с ванной, туалетом, кухней, двойными окнами… Справа — трехкомнатная квартира, посередине однокомнатная, слева — двухкомнатная.

Янис присел на ступеньку. Все вокруг звучало, гудело, пахло. Здесь были другие шумы, другие шаги, другие запахи. Может быть, и здесь кто-нибудь ругается, но делает это приглушенно. Может быть, за какой-то дверью и здесь грозят, обещают, врут, ждут? Все, вроде, как там и все же иначе… Здесь люди живут. Уже живут или опять живут, а там — только работают. Строят, монтируют, приколачивают, сваривают, красят и ждут. Понятное дело, ожидая и работая, многие бьют унитазы и пьют. Другие в комнатах, где еще полы не настелены, балуются с бабами, такими же, как они. Не все, понятно…

Открылась дверь. Далеко выставив впереди себя мусорное ведро, мимо прошла женщина. Где-то заплакал ребенок, где-то залаяла собака, на пятом этаже Забер пел «Закрой глаза и улыбнись…».

Янис закрыл глаза. Нет, не все осталось там — по ту сторону Даугавы, как он надеялся. Что-то от той жизни слишком глубоко засело в сознании. Радость возвращения начала расползаться и таять, как снежная баба под дождем. Глупой и ребяческой выглядела теперь затея — вернуться домой именно в этой постылой робе. Кого ты этим проймешь… Для миллионной Риги один хрен — так Янис Церп одет или этак…

Женщина с пустым ведром поднялась по лестнице. Яркий халат, красивые ноги — и она наверняка об этом знает.

Янис отломал от букета сирени, лежавшего на коленях, первую подвернувшуюся ветку и протянул ей.

— Прошу принять!

Безразличие в глазах женщины исчезло, и она укрыла синее пластмассовое ведерко за спину.

— Прошу! — Янис все держал кончиками пальцев лиловую кисть, и теперь уже ему было не безразлично — возьмет она сирень или не возьмет. Женщина протянула руку.

— Спасибо, — сказала она и улыбнулась. — В такое раннее утро… Спасибо.

Глядя в улыбающееся лицо, Янис почему-то подумал, что эта женщина, должно быть, очень одинока, если радуется на лестнице какой-то сиреневой веточке. И он сказал ей об этом.

— Одинока? — переспросила женщина, и от улыбки ее не осталось и следа. Постукивая синим ведром, она юркнула мимо Яниса и побежала по лестнице наверх. У двери остановилась и наверное взглянула на подстриженный затылок мужчины. Потом щелкнул замок.

«Дурак!» — произнес про себя Янис и встал.

Дверь открыла Паула: — Янис! — От неожиданности она сжала пальцы в кулак и приткнула его к подбородку. Так она всегда делала, когда была растеряна. — Кошмар! Как ты выглядишь, дорогой деверь!..

От сирени она просто обалдела.

— С ума ты сошел, Янис! Из тюрьмы с цветами! — Большие синие глаза Паулы увлажнились. — Заходи, Отелло! — Она со смехом взяла Яниса за ухо и потащила по узкому коридорчику. Пахнуло лавандой, мастикой для пола, кофе… И рука Паулы пахнет — сиренью…

Крист сидел у стола со спиннингом в руках. Что-то распутывал и перематывал, и только когда все было в порядке, Крист встал, как крестьянин на старых картинках, с кнутом в руке.

— Н-да… укатали тебя!..

Может быть, в другой семье нашлось бы еще какое-нибудь словцо в этот миг — как-никак брат вернулся после долгой разлуки, а тут… Такие уж они есть, эти Церпы — это каждый вам скажет, кто их знает. Так и стояли они посреди комнаты — Янис, Крист и Паула.

Янис был не из тех, кто приходит о чем-то просить;

У Криста чувство вежливости не было врожденным;

Паула? Паула понимала, что разговаривать должны мужчины.

А мужчины молчали.

И тогда Паула взяла Яниса за руку и повела в ванную.

— Лезь в воду. Иногда помогает.

Потом, приоткрыв дверь, положила на табурет белье, Кристову пижаму и бросила к ногам новые шлепанцы.

— Ты уж не жди, что я тебя и раздевать буду, — рассмеялась она, видя, что Янис все еще сидит на краю ванны и смотрит в пол. — Или только этого и ждешь? — И ее белые зубы сверкнули… Она ведь всегда немного шальная, эта Паула.

Ни рубашка, ни пижама Янису не были впору. И шлепанцы налезали только до половины ступни, так что за завтраком он сидел хмурый и неразговорчивый. Гренки с сыром были вкусные и маленькие. Кофе ароматный. Где-то в книжном шкафу звучала музыка. Янис жевал гренки, не считая; взял, сунул в рот, взял следующий. Паула радовалась и гордилась собой. Крист все готовился что-то сказать — уже долгое время смотрел он в пустую тарелку.

— Я все время думаю, — Крист взялся за кофейную чашку, — придется тебе какое-то время пожить у нас. Пока все с Ильзой уладится…

— Что — уладится? — свел брови Янис.

— Я хочу сказать, с вашим домом, с садом… С разводом. Когда-то же надо все уладить, а пока…

— Ты знаешь, Крист, — взглянул на него с улыбкой Янис, — бери свой спиннинг и Паулу и поезжайте! Ты же собирался…

Паула захлопала в ладоши и засмеялась.

— Да, да, Янис, мы действительно собирались сегодня на лоно природы, но сейчас мы что-нибудь придумаем, да, Крист?

— Верно, Крист. Я останусь здесь, подумаю о том о сем, а вы поезжайте.

Крист вздохнул. Встал из-за стола, походил по комнате. Брюки торчат по щиколотку. Тут даже Паула бессильна — со студенческих времен штаны у Криста почему-то всегда по щиколотку.

— Чтобы мы не поругались с первой же минуты, у меня предложение, — и Крист выключил музыку в книжном шкафу. — Сейчас в гостях ты, а не наоборот, так что здесь, — и он почему-то коснулся указательным пальцем своих ручных часов, — здесь ты не будешь решать, что делать мне, а что Пауле. Вот так. А теперь ты, может быть, все-таки расскажешь что-нибудь о себе.

Янис устроился на стуле поудобнее и засунул ноги под стол.

— Там было изумительно, — сказал он. — Морской воздух, широкая панорама стройки, в общежитии ванна, в соседнем доме женщины…

— Ладно, ладно… А что вы там делали?

— Работали, братец. Строили. Пяти- и девятиэтажные дома. Примерно все то, что спроектировано в твоей или еще в чьей-то конторе. Мое преимущество в том, что я был куда ближе к жизни — мы строили.

Все, что Янис рассказывал, соответствовало истине. Только ни словом не обмолвился он о чувстве, вызванном принудительностью, но это нельзя выразить — что такое принудительные работы, это надо на своей шкуре испытать, надо этот срок, как заключенные говорят, «отбыть», а не проработать, хотя работают все.

— Тебя раньше освободили?

— Хочешь верь, хочешь нет, а до срока. Там есть одна, но большая льгота: если хорошо работаешь, срок сокращают. Не просто премию выплачивают или разряд повышают, а отпускают домой! Тут разница есть!

Крист взял стоящий в углу спиннинг.

— И теперь ты вроде как пострадавший…

— Пострадавший? Вовсе нет. — Разговор стал уже надоедать Янису. Скрипнув стулом, он поднялся. — Ты что-то не то, братец, соображаешь. Но ты и не виноват, ты же не сидел на подоконнике девятого этажа, когда над головой еще нет крыши…

— А ну, не ссорьтесь, братики!

Паула принялась составлять грязную посуду на поднос. Комната наполнилась фарфоровым звоном.

Вернувшись из кухни, она встала подле Криста и положила руку на его локоть. Паула была чуточку выше Криста, ну самую малость, — и Янис потер кулаком нос.

— На дневной клев вы еще успеете. — Янис пересел в кресло, закурил сигарету и, глядя на них, ободряюще улыбнулся.

Крист засуетился. — Да, — сказал он. — Конечно, если гость так желает… Мы едем, Паула! — И он нетерпеливо, ничего не забывая, проверил все нужные вещи. Паула, улыбаясь, стояла посреди комнаты, и пальцы ее подпирали подбородок.

— Да, господин мой, да… На этот раз, Крист, я ничего не забуду! — И она поспешила к двери.

Когда все было уложено, когда, поцеловав Яниса в щеку, Паула уже стояла в дверях, Крист, натягивая длинные резиновые сапоги, покраснев от натуги, взглянул на Яниса.

— Вернемся завтра вечером. Вот тебе ключи. Денег не надо? Подумаешь, арестант-миллионер!.. Время от времени открывай окно и выпускай дым… Да, что еще? Если начнешь сосать спиртное в одиночку, напитки вон там, — и он кивнул на допотопный радиоприемник с подъемной крышкой.

— И спирт в холодильнике, — добавила от двери Паула. — Неразведенный!

И их уже не было. Где-то под окнами, точно шмель, загудела «Ява», и тут же гудение это заглохло, и в комнате воцарилась бы тишина, если б над головой не послышалось снова «Закрой глаза и улыбнись…».

Янис сбросил микрошлепанцы, растянулся на мягком ковре и заложил руки за голову, слушая тихую, грустную песенку.

Будь это дом Яниса, он бы вновь был дома…

После обеда разбудил его телефонный звонок. Сначала он решил не обращать на него внимания, но звонивший был настойчив. Янис неохотно поднялся и долго смотрел по сторонам. Телефон… это сколько же времени не приходилось ему говорить по телефону, и его стало подмывать на разговор, любопытства ради. Кончиками пальцев он снял трубку и приложил к уху: — Да. — В трубке что-то прощебетало, словно прокрутили магнитофонную ленту, и неожиданно чей-то голос произнес: — Здравствуйте!

Такой голос бывает у людей, которые за тройную цену предлагают билеты на хоккей.

— Попрошу Паулу.

На подоконник присел воробей, склюнул на светлой жести какую-то крупинку и улетел.

— Паулы нет.

— Ах, так… — торговец хоккейными билетами как будто раздумывал. — А скажите, пожалуйста, где она сейчас может быть?

— Понятия не имею…

— Ах, так… Странно, что вы понятия не имеете…

И собеседник замолк.

— Ничего странного тут нет. Если у вас есть что сказать, поторопитесь. Мне нужно в туалет.

— Потерпите. Вы товарищ Церп?

— Да, теперь уже опять товарищ…

— Видите ли, товарищ Церп, это плохо, что вы не знаете, где проводит свое свободное время ваша жена.

— А я действительно не знаю. С кем имею честь?

— Это неважно. Ну, хорошо. Вам звонит Казимир, ваш доброжелатель…

— Здоров, Казимир! Если ты желаешь мне добра — погоди десять минут у телефона. Потом я расскажу тебе несколько историй из жизни обманутого мужа. У меня есть опыт.

— Товарищ Церп! — зачастил Казимир. — Вы теленок, да еще рогатый теленок… Это будет не самый приятный разговор в вашей жизни. — И Казимир укрылся за частыми попискиваниями.

Янис поглядел в потолок, повел глазами по мебели, книгам, чешскому хрусталю за стеклом книжного шкафа, раскладному дивану, покрытому стилизованной лошадиной попоной, и просто физически ощутил в воздухе запах женских духов. Словно Паула только что побывала здесь, ароматом духов пообещав сейчас же вернуться.

«Не повезло нам, братец, с женами, — встав против зеркала и потирая нос, сказал своему отражению Янис. — Такие вот Казимиры с неба не падают, Кристап… Жизнь, братец… Одними духами ее не проживешь. А может, у вас все иначе? Может, Паула умеет это гармонично сочетать? Тогда еще хуже, братец. Я знаю. Эта штука мне знакома…»

Кинги, чешский хрусталь и раскладной диван под лошадиной попоной молчали. Все вещи вокруг отмалчивались. Люди покупают вещи, чтобы было хорошо, чтобы было что-то общее. Но диван молчит. А уж диван-то мог бы кое-что рассказать. Такие диваны многое могут доложить. Не будь Казимира, диван так и унес бы свою тайну на свалку.

Вот и диван Ильзы и Яниса… Такой удобный, солидный, и сейчас еще стоит у окна, храня тайну в своих пружинных глубинах. Не у одних людей — у вещей тоже есть свои тайны, только вещи хранят их куда бескорыстнее. И беспощаднее… Янис все смотрел и смотрел на застеленный попоной диван… Потом смущенно отвернулся. Никогда он не видел Паулу лежащей на этом диване, а теперь вдруг увидел, и вдруг почувствовал, что полтора года не только с телефоном не имел дела…

«Ах ты, Паула, Паулина… Ах, эти большие, влажные, полные удивления глаза!.. И белые зубы и тонкие пальцы, и кулачок под подбородком… Казимир, понятно, сволочь, но если хоть десятая доля сказанного им правда, то ты, кроткая голубка, сущая чертовка… Ах ты, бедный мой Крист со своим спиннингом и инженерским дипломом…»

Янис приподнял крышку допотопного приемника. Такие напитки бывают только у непьющих! Долго и с интересом изучал он яркие этикетки и наконец выбрал «Лонг Джон». Не потому, что виски предпочитал всему, — а просто наклейка с шотландцем, вскинувшим стакан в руке, казалась сейчас самой привлекательной. В кухне нашел сифон с газированной водой, насыпал на блюдечко кубиков льда.

«Вот так, — произнес он про себя, ставя все на ковер. — Вот так, Янис Церп, бывший рыбак и арестант, за твое возвращение!»

Виски приятно обожгло горло. Потом тепло разлилось по всему телу, будто к голому проводу прикоснулся. И мысли и воспоминания вдруг нахлынули сами собой.

«Нет, нет, только не сегодня». Янис поднялся с ковра и, распахнув окно, стал глотать теплый, пахучий, июньский, вечереющий воздух. Между крупнопанельными домами шли люди, смеялись дети, два подпивших человека на скамеечке выводили «Подмосковные вечера».

С тоской и опаской ожидал Янис этого дня. Все эти месяцы казалось: достаточно вернуться в Ригу — и все изменится. Изменится сразу и само по себе… А вот теперь, стоя у открытого окна, Янис понимал, что само по себе ничто не меняется. Тоска и мечта по Риге осталась там. Жизнь начинается здесь. Завтра он пойдет к Ильзе. Да, завтра же, ничего не откладывая. Встреча эта пугала его. Охотнее всего он бы вообще больше с Ильзой не встречался. Жил бы, словно ее никогда и не бывало, словно никогда они не встречались и не расставались.

Янис вернулся к своему «столу» на ковре и налил виски. «К Ильзе я могу и не ходить, — попытался он убедить себя, выпив, и в то же время понимая, что встретиться придется. Развод, дом, сад… Как Крист скажет… Мне ничего не надо. — Выпив еще, Янис почувствовал, что мысли становятся неудержимыми, как вода в пригоршне. — Если люди могут уходить друг от друга, отделяться, как отрезанный ломоть, — какой прок в вещах? Дом строили для обоих и для детей, если появятся, и диван купили. Ах, если бы теперь не думать обо всем этом — об Ильзе, о доме, о нерасторгнутом браке! Пусть все остается как есть, пусть идет своим путем… Каким путем? Само по себе ничего не происходит. В жизни все так устроено, будто это бег с препятствиями — чтобы труднее было». Очень уж пугают все эти хождения по всяким учреждениям — там все время рядом будет Ильза, так как везде нужна личная подпись — Ильза Церп, Янис Церп, а Ильзу Церп Янис Церп не хочет больше, встречать ни в домоуправлении, ни в ее квартире, нигде… И Ильза этого же хотела тогда, восемнадцать месяцев назад. «Хитро устроено. — Янис вновь плеснул в стакан виски и, чувствуя, как хмелеет, ухмыльнулся. — Перед тем как развести — официально назначенное время для раздумий, после развода — раздел имущества… А мне ничего не надо! — сказал Янис сам себе, и это была чистая правда. — Я хочу начать все заново, без дома, без Ильзы. А что, не имею права?»

Никто не ответил. Тишина в комнате была такая, что ее можно было резать кусками и швырять за окно. Виски понемногу утрачивало свой вкус, и улыбка шотландца на наклейке превратилась в цветное пятно. Когда зазвонил телефон, Янис вскочил и, не выпуская стакана, присел на письменный стол.

— Да, товарищ Церп слушает.

В трубке помолчали.

— Товарищ Церп, простите, что я беспокою в воскресенье.

— Ничего, старик, выкладывай, что там у тебя! Мне сейчас тоскливо без человечьего голоса. Ты не Казимир, часом?

— Казимир?.. Нет. А я вас не потревожил, товарищ Церп?.. Гости… Извините.

Янис отхлебнул глоток.

— Никаких гостей здесь нет. Я один пью, — сказал Янис и позвякал краем стакана о зубы. — Я Церп. С кем имею честь?

— Грундманис… Но сегодня, как я понимаю, это не имеет никакого значения.

— Как это не имеет! Как раз сегодня я вернулся из тюрьмы. Хотя «тюрьма» не совсем верное название… Тебя, Грундманис, судили когда-нибудь?

Грундманис попытался продолжать в том же духе: — Судить не судили, но… Да что с вами, Кристап?

— Не угадал, старик! Меня зовут Янис — я брат Кристапа. Старший. Но время у меня есть, мы могли бы полчасика поболтать…

— Простите…

— Не за что! Грустно мне, что звонят только Кристапу. А я никому не нужен… Всего полтора года здесь не был, а все уже обо мне забыли, будто меня никогда и не было… Ты слушаешь, Грундманис? Ты чувствовал себя когда-нибудь одиноким? Будто бы оборвавшийся якорь в тине. А может, ты бы заглянул ко мне? Нет, давай я к тебе махну на такси… Посидим на полу, а не хочешь разговаривать, так просто так посидим… А, Грундманис?

Грундманиса уже не было. Словно растворился в зеленоватых вечерних сумерках.

Получается, что город очень хорошо обходится без Яниса, и Янис растерялся от этого неожиданного открытия. Люди заняты своими обычными делами — работают, отдыхают, ездят на рыбалку… Какой-то паршивый Казимир ищет Паулу, даже Крист кому-то нужен. Крист — закоренелый книжный червь, который когда-то ничего не знал, кроме своего института и ста рублей, за которыми он приезжал к Янису ежемесячно в последнее воскресенье… Но теперь Янис уже никому не нужен, и Янис передернулся. Примерно так же могло выглядеть, если бы его, Яниса, вдруг не стало, — люди так же спешили бы, ссорились, делали бы все, что они делают сейчас, только уже без Яниса… — Ну нет! — Янис побарабанил пальцами по письменному столу. — Так легко вы от меня не отделаетесь. Это вроде как в боксе, после нокдауна — переведи дух, расслабься, вся схватка еще впереди! — И Янис снял трубку и набрал номер. Делал он это с уверенностью, что вот сейчас-то все изменится. Не может быть, чтобы мир забыл его.

— Пожалуйста, Лауриса Церпа. Говорит его брат, Янис.

В трубке какое-то время было тихо, потом женский голос произнес что-то, хихикнув.

Лаурис учится в физкультурном институте. «Резвые ноги вскружили ему голову… В двадцать лет чемпион республики. Ни одного дня не работал физически — студент, физкультурник…»

— Алло, вы слушаете? Лаурис Церп уехал на соревнования в Болгарию. Хорош брат… во всех газетах написано, а вы будто из «Аполлона» выпали…

Янис собирался было спросить — почему именно из «Аполлона», ведь есть же и другие космические корабли, но в женском смехе слышалось такое довольство, будто кто-то гладил ей грудь, что Янис положил трубку.

В детстве Лаурис был такой трусоватый, что, оставшись один, всегда икал и потом два дня страдал поносом, а теперь вот — извольте-ка: в Болгарию!

Контора рыболовецкого колхоза не отвечала. Янис позвонил диспетчеру. Ответила женщина.

— Там что, ни одного мужика нет? — осведомился Янис.

— …ветер юго-западный — два-три балла. Высота волны — ноль-один метр. Ночью возможны грозы. Видимость хорошая.

— Хватит тебе, голубушка. Я…

— …ноль-один метр. Ночью возможны грозы. Видимость хорошая. Сегодня и завтра ветер юго-западный…

Миллион раз слышанные слова, это же его, Яниса, жизнь, еще совсем недавняя, буднично-привычная и тяжелая, теперь она казалась долгим, сплошным приятным праздником, который кончился так же вдруг, как все кончается на этом свете. И здесь что-то изменилось навсегда — вместо хриплого голоса старого диспетчера записанный на ленту прогноз погоды… Когда привыкнешь — никакой разницы… Янис понимал, что единственный путь для него — возвращаться к своим. Впрячься в работу и все забыть. Разумеется, если его теперь возьмут… Люди-то ничего, люди поймут. Вот только председатель… Просить Янис не пойдет… Хотя нет, не то что просить, а объясниться, если дело к этому пойдет. Янис вернется к своим ребятам, хотя от порта до Ильзиного дома рукой подать. Ильза ты, Ильзочка… А если Ильза вдруг?.. Сердце на миг екнуло и замерло. А если вдруг… Даже испарина на лбу выступила. Он взял с пола бутылку и налил стакан доверху.

…В суде голос Ильзы так изменился, что Янис уже ничему не верил. Ни следа грустной вяловатости, глаза холодные и спокойные, руки, такие трепетные по ночам руки, спокойно скрещены поверх пальто, спокойно держат сумочку… О всем случившемся она говорила таким голосом, словно он, Янис, какой-то колхозник, у которого она покупала на зиму картошку. Он смотрел на нее — ведь ты же меня любила! Сколько раз ты говорила это мне, но я понимал это и без слов, последним олухом надо быть, чтобы не почувствовать это. А теперь? И вдруг сразу все изменилось, все забыто — ничего не было. Почему твои руки такие спокойные и глаза такие холодные? Не может быть, я не верю, что ты четыре года притворялась, чтобы теперь прийти сюда такой, какая ты есть на самом деле… Если бы Ильза сейчас посмотрела мне в глаза, она вспомнила бы все и ей не оставалось ничего другого, как сказать одну правду, и суд оправдал бы Яниса, и они вместе поехали бы домой… Но Ильза смотрит на Яниса, не видя его. Ильза ничего не изображает, она смотрит на Яниса, как на чужого, и надежда, что происходит недоразумение, нечто необъяснимое, невероятное недоразумение, — эта крохотная малость надежды тускнеет и опадает, пока не угасает совсем, — Янис для Ильзы всего лишь незнакомый продавец картошки из далекого колхоза, и судья, спустя какое-то время, чихая и сморкаясь, прочитал по бумаге приговор — два года…

Янис выпил стакан до дна и передернулся. Нет, все равно пойдет к своим ребятам, хотя от рыбацкого порта до Ильзы и ее дома рукой подать! Такие холодные глаза!.. И белые руки поверх пальто — без кольца, подаренного Янисом, с которым Ильза не расставалась, даже когда тесто месила для пирогов… Если бы тогда объявился такой вот Казимир, может быть, все окончилось иначе и раньше? Мысли стали путаться и обрываться, только Ильза все стояла перед Янисом такая, как тогда в суде, и как Янис ни крутился на стуле, жмурясь, свирепо тряся головой, Ильза стояла в нескольких шагах от него, смотрела на него и не видела его.

Потянувшись к телефону, он уже знал, что не надо этого делать, но рука сама дернулась. И знакомый номер набирала — мозг как будто не принимал в этом участия — только сама рука, и Янис с каким-то удивлением ожидал, что же сейчас произойдет. Рука этого знать не могла, рука действительно не знала, что Янис скажет, если там — в его доме — кто-то снимет трубку. Блеснула надежда, что никто не ответит, что Ильзы там нет… Но Ильза была, и в трубке послышался Ильзин голос, приятный, торопливый и предупредительный:

— Вас слушают…

Словно всего час назад расстались!.. Ильза всегда говорит — вас слушают. Тогда Янис еще думал, что это она от имени их обоих отвечает. Ему это нравилось, и он всегда подшучивал над нею…

Янис посидел, понурясь, подобрав ноги под стул, понимая, что сказать-то ему нечего, так как голос в его доме веселый, он кого-то ждет, а его, Яниса, там нет… И он положил трубку.

Видимо, прогноз погоды для рыбаков был точный — за окном начался дождь. Янис торопливо стал натягивать свою «робу». «Дождик меня выручит, — подумал он. — Хороший летний грозовой дождь… с громом. И пустая, залитая улица».

До дождя Янис не добрался. На лестнице он столкнулся с «одинокой», с той женщиной, которой преподнес сегодня ветку сирени. Только теперь он заметил, что она красивая. Даже дождь не сумел повредить ее красоте. Она держала в пальцах длинные темные волосы, вода стекала с них на короткое летнее платье. На кончике носа висела детская капля — и Янис засмеялся. Засмеялась и она. Янис что-то сказал ей, а она испытующе взглянула в его лицо. Потом закинула волосы за спину, дружески улыбнулась и сняла туфли. Маленькие ноги ее оставляли на ступеньках отпечатки, когда она поднималась к квартире Криста. Нагревшаяся за день лестница быстро высушивала их, и когда они вошли в квартиру, отпечатков уже не было.

От шотландского виски она отказалась. Походила по комнате, поглядела на «стол», накрытый на ковре, отдернула занавески. Дождь был пахучий, плеск его заполнил комнату.

— Вы брат доктора?

— Нет, — ответил Янис. — Брат ее мужа… Я сегодня из заключения вернулся. Янис меня зовут.

— Янис… — повторила она, словно проверяя, насколько имя и человек подходят друг другу.

— А я водитель троллейбуса. — И она улыбнулась. — Дзинтра. Вот мы и познакомились.

Янис посмотрел на эту насквозь промокшую женщину.

— Это хорошо, что вы меня не испугались. У меня сейчас с жизнью конфликт, но, я думаю, это пройдет?

— Конечно, пройдет.

Намокшее платье липнет к ее животу. Янис подходит к шкафу и передвигает плечики с благоуханными нарядами Паулы.

— Я никогда не надеваю чужие платья. — Она смотрит в окно и улыбается. — Спущусь и переоденусь.

— Янис заступает ей дорогу, разведя руки.

— Не уходите… Придумаем что-нибудь!

И они придумывают. В ванной Янис находит Паулин халат. Дзинтра считает, что он будет ей великоват, что не может она в чужой квартире вот так… ну, переодеваться, и вообще… Но Янис уже понимает, что никуда Дзинтра не уйдет, что останется здесь, в квартире Кристапа, с ним, с Янисом, и он прикрывает дверь ванной. За тонкой стенкой слышно, как посвистывает намокшее платье, которое стаскивают через голову, и когда совсем неожиданно открывается дверь, когда Янис видит Дзинтру с мокрым лифчиком в руках — они долго и испуганно смотрят друг на друга. Конечно же, Дзинтра первая приходит в себя. Она закрывает дверь и, пока Янис смущенно потирает кулаком нос, говорит, что он ведет себя, как мальчишка, подглядывающий в банное оконце… Потом, когда Дзинтра выходит в Паулином длинном халате с подвернутыми рукавами, Янис и не знает, что сказать, — никогда еще он не видел ничего более подходящего для женщины.

Потом они в кухне заваривают чай.

Небольшое недоразумение возникло, когда Дзинтра решила накрыть стол. Так будет удобнее, полагала она, но Янис не соглашался, все ворчал, что уже не та будет атмосфера, но тем не менее с удовольствием следил, как двигаются ее руки, расставляя посуду. Проделывала она это с врожденной грацией, словно всю жизнь занималась только этим… Янис еще не знал, что есть женщины, для которых накрывать стол в присутствии мужчины — уже праздник.

Когда все было готово, когда в чашках уже дымился чай, Дзинтра как-то вдруг ослабла, что-то в ней встрепенулось, потом исчезло, и она сказала:

— Я все-таки пойду.

И они опять посмотрели друг на друга. Мысли их мчались в одном направлении — параллельно, как колеса вагона по синеватым рельсам. Еще Дзинтра никуда не ушла, еще сидит напротив Яниса, но миг этот — по канату через пропасть.

— Не надо вам сейчас уходить, — сказал Янис, и рука у него дрогнула, когда он поднес горячую чашку к губам. И вдруг Дзинтра улыбнулась, точно так же, как на лестнице, когда Янис пригласил ее к себе. И в один миг стало легко и ясно, как будто вокруг озаренное солнцем утро. Пили чай, и глоточек виски позволили, и Янис узнал, что водить троллейбус очень интересное дело, что институт Дзинтра не закончила, потому что… В общем, не захотела об этом рассказывать… Когда она спросила, почему Янис решил, что она одинока, он не знал, что сказать.

— Ну, потому что обрадовались этой сирени… И мне показалось… А что, угадал?

Словно прислушиваясь к далекому, давно неслыханному звучанию, Дзинтра отвернулась, и Янис понял, что она совершенно одна, несмотря на красивую фигуру и умные, теплые глаза.

— И давно вы так… одна?

— Давно. Сколько себя помню. — Дзинтра засунула руки в широкие рукава халата. — У меня, — и она грустно улыбнулась, — у меня ведь нетипичный случай. В войну, когда я была совсем маленькая, родители мои уехали за границу. Тогда говорили — в Германию… С той поры я одна, если не считать детского сада и интерната…

— Все время одна?

— Нет, почему… — Она улыбнулась. — Были, но это несерьезно. А с мужчинами такое не случается?

— И еще как! — махнул рукой Янис. — Только я всегда был убежден, что у женщин все серьезное, что женщины… — тут он вспомнил Ильзу и замялся.

— На свете, Янис, слишком много одиноких женщин. Выбора все меньше… Но как это ни странно — и мужчины становятся все более одиноки…

А Янис уже думал об Ильзе, о себе и о третьем. «Не у всех такой маленький выбор, — думал он. — А Паула, а этот треклятый Казимир?» Мысль эту он придержал про себя и поднял стакан.

— Все равно, или мы, мужчины, перестали выполнять свои обязанности, или вы требуете от нас невозможного, все равно — мир перевернулся вверх ногами.

— Возможно… Может быть, мы недостаточно подготовлены к этому миру. — Дзинтра покрутила в руках чашку и поставила обратно. — Но ведь этот «мир» — это мы, вы, Янис, я… Еще полчаса назад, на лестнице, я вас побаивалась, а потом пошла с вами. Теперь уже не боюсь. Теперь я хочу пойти к себе. Можно подумать — дурацкая ситуация, глупее быть не может…

Янис засмеялся.

— Может быть, я вел себя не совсем по-мужски?

Дзинтра долго и задумчиво смотрела на него.

— Вы вели себя по-мужски. Все время и даже сейчас. А теперь я хочу проститься.

Янис услышал, как шлепают ее босые ноги. Слышал, как шаги эти все удаляются, как хлопнула дверь ванной, а он все стоял, свесив голову, и не мог стронуться с места, словно его пригвоздили.

И вдруг затрещал звонок. Янис взглянул на телефон, но звонок слышался с другой стороны. Короткие и долгие звонки, торопливые и настойчивые заполнили всю квартиру доверху. Дзинтра вышла из ванной все еще в Паулином халате, прислонилась к дверному косяку и, глядя на Яниса, улыбнулась.

— Вот черт!.. — сейчас Янису хотелось одного — успокоить Дзинтру, а она улыбается, и глаза ее говорят: «Надо открывать, Янис. Открывай давай…»

За дверью не унимались — звонок прыгал по комнатам, отдавался в ушах — и Янис открыл.

Паула и Крист выглядели так, будто их из бассейна вытащили. Обдавая все водой, они хохотали, и дождевые капли катились по их лицу, как в фильме про металлургов…

— Ух, здорово! — кричала Паула. — До чего хорошо, Янис, было… Такой дождь!

От обоих пахло дождем и дымом костра. Крист улыбался, как именинник. Не переступая порог, он стащил хлюпающие сапоги, стащил прилипшие носки и… Дзинтру они увидели одновременно. Улыбка на лице Криста увяла, Дзинтру он сначала и не разглядел — все внимание его было привлечено к знакомому халату.

Янис переводил взгляд с Паулы на Дзинтру.

— Здравствуйте! — кивнула Паула и рассмеялась все тем же счастливым детским смехом. — Это было здорово! Что вы, как старики, торчите в доме!.. — Паула стащила через голову пуловер, и Янису захотелось в этот миг ее расцеловать.

Увидев накрытый стол, она закричала Кристу: — Господин Церп, ужин подан! — Потом достала из буфета стакан, плеснула туда виски и жадно выпила.

— Господин Церп, живее! Сейчас копаться преступно! — похватав из гардероба одежду, она втолкнула ошеломленного Криста в ванную.

Янис чувствовал себя нашкодившим мальчишкой. Все произошло так внезапно. Он покосился на Дзинтру. А она, склонив голову, чуть заметно колыхалась в такт неслышной мелодии, и все ее существо как будто улыбалось над этим их смущением. Потом, ничего не сказав Янису, она ушла на кухню и принялась звякать посудой, и Янис понял — варит кофе.

Ужинали молча. Каждый думал о своем. Паула, закутавшись в клетчатую шаль, подтянув колени к подбородку, лежала в углу дивана и с улыбкой оглядывала всех поочередно. Крист старался вести себя непринужденно, но это ему не очень удавалось. Кофе помешивал с таким старанием, что он выплескивался на блюдечко. То и дело он поглядывал на Яниса, словно ожидая исчерпывающих объяснений. А Янис делал вид, что ничего не понимает. Дзинтра уже успела переодеться. Она намазывала хлеб, предлагала кофе, подавала кушанья и делала это с такой непринужденностью, словно она здесь свой человек, словно все они знакомы с рождения.

Крист отодвинул недопитый кофе и поглядел на свет пустую бутылку виски. Сказать ничего не сказал, но очень уж жест был выразительный. Затем принес из радиоприемника четырехгранную заграничную бутылку и наполнил стаканчики.

— Ну, так — за знакомство! — Он встал и, склонив голову в поклоне, повернулся к Дзинтре. — Я брат нашего выдающегося Яниса, Кристап.

Паула фыркнула. Дзинтра подняла стаканчик и чокнулась. — Дзинтра, — сказала она. — Очень приятно.

— Я Паула. Его невестка.

Выпили, и Крист сел. Его раздражало молчание Яниса и эта Дзинтра, которая ведет себя как дома. Никогда он эту Дзинтру раньше не видел. Ни у Яниса, ни в другом месте, и Крист решил больше не замечать эту незнакомую особу.

— Мне никто не звонил? — обратился он к брату.

— Звонили. И тебе звонили…

Паула поставила кофе и внимательно посмотрела на Яниса. Кристап откинулся в кресле. Лицо и вся фигура его выражали достоинство.

— Наверное, насчет этого подземного сооружения. В воскресенье! Вот же люди…

Янис знал, что у брата нет друзей, что в воскресенье ему могут звонить только насчет подземных сооружений, что он уже отвык от других звонков, от других голосов.

— Какой-то Грундманис…

Крист выпрямился в кресле и заморгал, как в детстве, когда предвидел порку.

— …я предложил ему выпить. Сказал, что я только что вернулся… что истосковался по людям, что у тебя дома целый склад питья, но он…

— Что он?

Янис пожал плечами: — Положил трубку…

Крист взглянул на Паулу, но Паула задумчиво смотрела на Дзинтру, и Кристу ничего не оставалось, как сказать:

— Насвинячил ты, братец. Истосковался по людям. Мы там два года работы вложили, это для нас второй дом… вторая жизнь, а ты — когда человек звонит…

— А кто он тебе, этот человек?

— Бог! — Паула вытянула длинные ноги, и шаль сползла с ее плеч.

— Бог, главный инженер, начальник, семья, жена, все… — Паула усмехнулась. Потом взяла с блюда горсть крыжовника и принялась похрустывать им, кидая в рот по ягодке. — И еще у этого универсума — рак. Об этом знает все управление, а Крист, видите ли, единственный, кто может заменить Грундманиса в строительстве подземного сооружения…

— Паула, я прошу тебя…

— Не проси, Крист. — Заметив движение Дзинтры, она протянула через стол руку. — Не уходите. Сейчас мы поговорим о чем-нибудь другом. Янис, да скажи же ты что-нибудь!

Крист встал и принялся расхаживать по комнате. Когда у человека штаны по щиколотку, шаги его кажутся мельче, нежели на самом деле, и Янис с улыбкой сказал:

— Прошу прощения, Крист. Как только этот Грундманис позвонит, я ему все скажу…

— Что ты скажешь! Неужели ты думаешь, что весь мир занимает твое несчастье? Будто ничего другого нет… Нет, вы подумайте — Янис вернулся домой, а Рига этого даже не заметила! — Крист сунул дрожащие руки в карманы, и штаны его вздернулись до самых икр.

— Прошу прощения, — поклонился он Дзинтре и закрыл за собой дверь кухни.

Паула подсела к Дзинтре.

— Мне кажется, мы где-то встречались, только не могу вспомнить…

— В троллейбусе, — улыбнулась Дзинтра. — Иногда на лестнице. Я живу этажом ниже. И еще — иногда по вечерам вы выходите на остановке на улице Свердлова…

Паула подперла кулаком подбородок и расширившимися глазами уставилась в ночное окно.

— Да, — задумчиво сказала, — там я часто выходила, но теперь… больше я туда не поеду. Наверняка не буду там сходить…

Янис внимательно вслушивался в голос Паулы, видел, как ее лицо подернулось тенью.

— Сегодня Кристу звонил какой-то Казимир…

Паула медленно повернулась к Янису, глаза у нее были пристыженные. Не страх, не мольба, а только стыд.

Дзинтра тихо встала. У двери ее догнал Янис, и вниз по лестнице они пошли вместе. Дом перед сном гудел, как улей. Ароматы ужинов уже рассеялись, остались только звуки и кошки подле радиаторов.

Когда Дзинтра открыла дверь, когда переступила порог, включила свет и растерянно взглянула на Яниса, — в соседней квартире кто-то дернул за ручку, и вода с шумом устремилась в унитаз. Янис конфузливо кашлянул.

— Спокойной ночи, — шепнул он.

Дзинтра облегченно перевела дух.

— Мгм… — не разжимая губ, кивнула она. Дверь закрылась. Янис постоял и пошел наверх.

На другой день Крист встал первым, все ходил по комнате, двигал стулья, кашлял. Вода в ванной хлестала водопадом. Янис понял: Крист хочет поговорить, объясниться — как теперь будет, что Янис решил, словом, брата терзала неясность дальнейшей жизни.

Янис поднялся с раскладушки и прошел в кухню. Крист стоял у газовой плиты и жарил яичницу. На нем был клетчатый халат, доходящий только до колен, поэтому тонкие и волосатые ноги Криста казались еще тоньше и волосатее.

Янис напился ледяной воды из крана и, потирая подбородок, пожелал брату доброго утра. Яичница была готова, и Крист принялся раскладывать ее по тарелкам. Потом разлил по чашкам кофе, поставил все на поднос и, взглянув на Яниса, словно оправдываясь, проворчал:

— У нас иногда завтраком занимаюсь я.

Янис хотел было сказать, что это баловство одно. Что женщина должна делать то, что ей положено, а мужчина… Янис не сказал об этом. Вспомнил вчерашний разговор с Казимиром и… А тут уж вспомнилась своя жизнь, Ильза, и он вновь потянулся к крану.

Разговор за столом не клеился. Паула молча ухаживала за мужчинами. Все ее вчерашнее веселье, навеянное поездкой, рассеялось. Взгляд ее сторонился Яниса, да и на Криста она не смотрела. Не доносись сверху или из-за стен звуков, можно было бы услышать стук сердца друг друга. Да, придется заговорить ему, Янису.

— Я в одиннадцать должен быть в центре, — соврал он. — Насчет работы уже все улажено…

Крист поднял голову.

— Да… и пока все уладится с разделом дома, я поживу на судне.

«На судне»… Янис слышал свой голос, и вдруг словно груз свалился с его плеч. И верно, поживет для начала на каком-нибудь судне. Все же там, в порту, свои…

— Вообще-то бы Ильзу следовало вышвырнуть из твоего дома, как приблудную собаку. Только теперь такие законы… — Крист презрительно вытянул губы, то ли не одобряя эти законы, то ли поведение Ильзы. — Теперь, видите ли, все пополам!..

— Да, все пополам… — согласился Янис и, чтобы не смотреть в глаза Пауле, привычно потер кулаком нос.

В дверях Крист вспомнил о деньгах.

— Спасибо, — сказал Янис и, чтобы не продолжать этот разговор, достал и показал пачку денег.

— Для начала хватит. Миллиона тут нет, но мне хватит.

Паула стояла в узком коридоре и грустно улыбалась.

— Ты, Янис, весь в старого Церпа пошел. Больше всех ты в него удался. — Паула улыбалась своей грустной улыбкой, и Янису вспомнились ее слова, еще до того, как Крист с Паулой поженились: «Старый Церп человек хороший, я это вижу… И все равно боюсь его…»

— Напиши отцу, что вернулся, — уже стоя в дверях, Крист заулыбался.

— Да, — кивнул Янис. — Обязательно! До свидания!

Дверь Дзинтры была такая же безмолвная, как остальные.

На дворе светило солнце. Слышались голоса, но один из них, один звучал как-то иначе, он слышался с неба, и Янис вскинул голову.

— Погодите, Янис! — в окне третьего этажа стояла Дзинтра.

Вокруг Яниса блистало и благоухало лето — тысячеголосое и многоцветное, и Янис двинулся в него. Все быстрее и быстрее.

У автостанции он столкнулся с потоком людей от центрального рынка, и ему так и захотелось смешаться с этой толчеей, идти мимо длинных рядов, перебирать цветы на длинных стеблях, взвешивать на ладони налитые солнцем помидоры, торговаться, покупать, разглядывать, протискиваться к лубяным корзиночкам с пылающей клубникой… К Ильзе он успеет, там его никто не ждет, так что Янис свернул, перешел мостик через канал, и его разом поглотил базар. Именно такой, каким Янис себе его представил.

Потом уже, захмелев от запахов и толкотни, он вернулся к автостанции, присел на скамейку возле стоянки такси, глядел, как в разогретом небе возвышаются холодные, одинокие церковные шпили, как с ревом снижаются к ближайшему аэропорту самолеты, и ни о чем не думал.

Подошел милиционер, попросил предъявить документы и, извинившись, ушел. Из очереди за такси кто-то крикнул, что его машина, но Янис все сидел, смотрел в жаркое небо, где не было уже ни башен; ни самолетов… Какое-то время спустя перед Янисом остановился человек на коричневых костылях. Одна нога его, как широкий ласт, касалась асфальта. Человек был слегка выпивший, лицо одутловатое.

— Такси ждешь? — осведомился он вполголоса. — Ставь бутылку пива — я тебе устрою. — И он побарабанил корявыми пальцами по вытершимся перекладинам костылей. — Так ты до вечера просидишь. Всего-то бутылка пива… Нам, инвалидам…

— Катись ты, инвалид…

Человек на костылях повернулся и, далеко выкидывая вперед ногу, поковылял в конец очереди. Там стояли трое в черных костюмах с венком. По их лицам и галстукам сразу можно было сказать, что они деревенские, что похороны начинаются вот-вот… И инвалид стоял уже в голове очереди. Подошла машина, инвалид сел рядом с шофером, люди с венком сзади. Машина тронулась, но вскоре остановилась — и человек с костылями вылез…

Очередь даже не особенно ругалась, только женщина с двумя детьми смотрела растерянно на рядом стоящих и твердила одно и то же: всюду так. Куда не повернись, всюду так…

Янис сел в нагретый автобус, пахнущий клубникой и бензином. Позже, когда набились женщины с корзинами и авоськами, запах клубники исчез, зато возникли уже виденные где-то лица, люди разговаривали о знакомых вещах, о мелочах, столь понятных и близких сердцу, и Янис со щемящим чувством осознал, что только теперь он приближается к дому. Съежившись, всем телом припав к окну, он вслушивался в говор, обрывки фраз, в смех… да, наконец-то он среди своих. Сколько раз он сам вот так возвращался из города, выпив с мужиками по бутылочке пивца… Много раз. И его голос в этом гаме был не из самых тихих. Казалось, полстолетия прошло с тех дней, с тех привычных и таких хороших дней, когда работа это была работа, а дом был не просто крышей над головой, и Ильза была еще той, прежней Ильзой… Янис попытался обнаружить в себе злость, попытался внушить себе, что Ильзы больше нет. Нет — и навсегда. Но Ильза приближалась с каждым километром. Вон там — за теми большими кленами… Там Ильза, и Янис мчится к ней, как во сне, когда шаги легкие и широкие, когда километр — шаг, когда до того, что за несколько километров, рукой подать…

На конечном пункте автобус описал дугу, с хрустом и шипом распахнулись все двери, и люди вывалили на асфальт. Мужчины, тихонько гудя, двинулись к магазину, женщины, словно муравьи, разбрелись по крохотным улочкам, и Янис мог бы себе пойти, если бы за спиной не послышался глуховатый, знакомый голос:

— Хорошеньким ты, однако, стал…

Янис сунул руки в карманы и, сделав вид, что ничего не слышит, закинул голову к затянутому дымкой солнцу.

— Не придуривайся, Янис. Уж коли здесь, так, значит, приехал.

Янис смял пустую пачку из-под «Элиты» и неохотно обернулся.

Кракштис не изменился — маленький, кругленький и тяжелый, как двухпудовая гиря. Голова без шеи, прямо на туловище, как у снежной бабы, глаза голубые, как у диктора на цветном телевизоре.

Поздоровавшись, они двинулись по самой середке асфальтированной улицы.

— Значит, два года прошли. — Сведя брови, Кракштис смотрел прямо вперед.

— Полтора…

— Ах, так… И теперь ты, считай, что — дома?

За оградами распускается жасмин. «Как только сирень отцветет, так и жасмин начинается, — подумал Янис. — Каждый год так».

— Если хочешь, могу тебе кое-что рассказать, — Кракштис делал полтора шага на один Янисов, поэтому говорил слегка отдуваясь.

— В другой раз, Кракштис. Как там капитан? — Янис уже знал, что на этом углу Кракштису сворачивать, поэтому остановился.

— Что? Капитан… Ничего, мерси. Заглядывай. Лучше даже сегодня приходи…

— Спасибо.

— Привет! — Кракштис свернул и исчез в кустах жасмина, как в пещере.

На другом углу над макушками липок торчала красная труба дома Яниса. Пальцы его нащупали в кармане спичечный коробок. Хотелось закурить. Очень хотелось постоять немного, здесь, под липками, и покурить… «Ничего, потом», — сказал он себе и большими шагами направился к зеленой калитке.

Раньше Янис в дверь не стучал. Смешно стучать в собственную дверь… Теперь остановился и подумал. «Надо постучать», — сказал он себе. Пока Ильза подойдет, пока откроет дверь, он еще сможет что-то придумать, подыскать нужные слова, самые важные, те слова, с которых надо начать и которые именно сейчас пропали вместе с мыслями.

Янис постучал. В доме, как в чреве огромного животного, бурчала музыка. Мелодия знакомая, только какое это имеет сейчас значение — знакомая или незнакомая? Янис постучал еще раз, но никто не отзывался, никто не шел открывать, и Янис шагнул через порог. В коридоре его охватила знакомая мелодия и запах жареной картошки. Знакомая и привычная вереница обуви под вешалкой, Ильза не разрешает лезть в комнаты в обуви… Дорожка к большой комнате с приоткрытой дверью… Янис прошел по ней к двери и смущенно остановился.

Ильза стояла посреди комнаты. От окна на нее падал широкий сноп света. Играли краски, играли ее волосы. Вся комната была залита игрой Ильзы. Цветистый нарядный костюм, какие носят в Нице, излучал удивительное сияние, и Янис чуть не зажмурился. Никогда он не видал Ильзу такую — красивая, стройная, гордая, с тихой улыбкой на приоткрытых губах. Неужели это та же Ильза, которая стояла в суде и смотрела на Яниса, как на незнакомого, будто никогда в жизни его не видала?.. Теперь глаза ее смотрели куда-то далеко и в них было ожидание близкой радости. Глаза были теплые, дыхание жаркое, наверняка жаркое, и Янис понял, что он пришел не вовремя, что сияние это не для него, и в груди так защемило, так стало больно!.. Янис сунул дрожащие пальцы в карманы. И он ушел бы. Он уже повернулся, чтобы уйти, но в этот момент смолкла музыка, и Ильза почувствовала чей-то взгляд. Повернувшись к двери, она хотела воскликнуть что-то веселое. Еще миг на лице ее трепетало ощущение близкого веселья, и вот все угасло. Цвета платья, улыбка на ее губах и в глазах, даже сноп солнечных лучей.

Если бы Янис мог в этот миг стронуться, он бы ушел. Тогда бы он, наверное, не увидел Тобиаса, а тут увидел. Только сейчас. Стоя на коленях, Тобиас своими женскими белыми пальцами возился со шнурками ее черных туфель. Помимо шнурков, там еще пуговки, а Тобиас явно не очень-то разбирается в этом деле. Он сопел и путался — и тут его насторожила установившаяся тишина. Он поднял голову и увидел Яниса.

— Здравствуй… — изумление и растерянность были так велики, что он поздоровался первый и даже повторил: — Здравствуй, Янис…

Ильза отдернула ногу в старомодной туфле и отошла в сторону. И Тобиас остался на полу посреди комнаты — один.

— Ну здравствуй, Ильза! — Янис выждал, покамест Тобиас встанет, покамест отойдет к прочному дивану у окна и сядет.

— Вот и я… Решил взглянуть, как вы тут вдвоем живете…

— Нас трое, Янис. — Ильза сняла расшитый бисером венец и заправила волосы за уши. Лицо ее вдруг заострилось и стало моложе. Почти такая же, как тогда, когда они познакомились. Но это было давно.

— Трое, говоришь? Я ведь только на минуточку, — Янис сделал вид, что ничего не понял. Где-то в подсознании затлел уголек надежды насчет третьего, но Ильза решила сказать все в самом начале. Чтобы не гадать и не надеяться ни на какие чудеса.

— У нас с Тобиасом сын.

— С Тобиасом…

Тобиас достал сигареты и закурил, глядя сквозь дым на Яниса.

— Да, — сказал он, — вчера Оскару годик исполнился…

Янис все еще смотрел на Ильзу, отчетливо понимая, что все эти годы они прожили как чужие, потому что Ильза — Тобиасова Ильза — совсем иная. Знакомая, виденная где-то, но не Янисова Ильза. Потом, повесив голову, Янис стал прикидывать. Прикидывал он долго, и когда вновь посмотрел на Ильзу, во взгляде его была такая растерянность, что Тобиасу стало даже его жаль.

— Тогда… ведь тогда выходит, Ильза…

— Да. — И для Ильзы этот разговор был нелегким, но она хотела быть сильной, и поэтому никаких препирательств здесь не должно было быть.

Янис стоял, прислонясь к косяку, и смотрел на обоих. Он действительно не мог понять, что это такое, отчего сердце грохает, как копер, загоняющий сваи, отчего светлая комната становится все сумрачнее и сумрачнее… Тогда, когда Тобиас, как угорь, вильнул к двери, тогда была ярость, кинувшая его на Тобиаса. Тогда была ярость. Может быть, еще и обида обманутого мужа, и еще что-то… Тобиас перелетел через стол, сломал стул, ударился об радиатор и сам как-то сломался — челюсть отвалилась, глаза закатились. Чистый мертвец. И никакой жалости в Янисе не было. На суде ему сказали, что Тобиаса он мог… что лишь чистая случайность… повезло… но там у него злости уже не было, тогда ему было все равно, что будет с Янисом Церпом. В мозгу его словно волчок крутился вокруг одного и того же слова — повезло… Кому же это повезло? Опять Тобиасу — Ильза досталась ему, побит, и то удачно… тогда он не думал убивать Тобиаса. Тогда он вообще ни о чем не думал, и хорошо, что он не знал тогда, что Ильза зачала ребенка от Тобиаса… От Тобиаса… От того самого Тобиаса, который сидит сейчас на его, Янисовом, диване и мусолит сигаретку. Хоть бы от кого другого, а то от Тобиаса…

Копер работал неистово, и Янис поднял голову.

— Скажи ему, чтобы вышел на минутку.

Ильза взяла стул, прошла в самый темный угол и села. Тобиас подошел к ней и бережно положил ладонь на ее светлые волосы. Рука его дрожала, уж какое там от него теперь успокоение! И все равно, это рука Тобиаса на таком знакомом затылке Ильзы… Ильза прикрыла глаза, потом взглянула на Тобиаса и улыбнулась. Глаза ее как будто сказали: «Ступай, милый, и не беспокойся. Я сильная, не беспокойся…» И Тобиас прошмыгнул мимо Яниса, вышел в коридор, и вскоре за ним захлопнулась дверь.

За окном на клубничных грядках сновали скворцы. Ильза сложила руки на коленях, и на красной юбке они были такие белые-белые.

Гул в груди немного утих, и дышать стало легче.

— Присаживайся, Янис.

А Янис смотрел на Ильзу и пытался понять, почему глаза у нее такие безразличные. Неужели и раньше были они такие же, да только он, ослепленный любовью, не замечал? Нет, не может этого быть! А Ильза сидит себе, подобрав под стул ноги в белых чулках, в старомодных туфлях с черными шнурками и на пуговках…

И Янис сказал первое, что ему пришло на ум:

— Я никогда не видал тебя в народном костюме.

— Я сейчас в хоре пою. Вместе с Тобиасом. Сегодня у нас генеральная репетиция.

«Генеральная репетиция… Пока я был там, они петь ходили. По вечерам и по воскресеньям…»

— И красивые у вас песни?

— Красивые и разные, — и Ильза бросила быстрый взгляд на часы.

— М-да. Когда человек поет, он о чем-то и думает. Обо мне когда-нибудь думала?

— Да в общем-то нет.

Ребенком надо быть, чтобы не понять, что разговор этот Ильзе уже надоел. Сидит она только потому, что ждет главного, ради чего Янис сюда явился. А Янис как назло все про эти песни.

— Вас там, певцов, много… Если каждый начнет думать да вспоминать — все пение насмарку…

Ильза вскочила.

— Давай кончим это, Янис. Тебя пение никогда не интересовало. Разве что под хмельком на судне или в забегаловке…

Янис продолжал стоять, подпирая косяк. В комнату не решался входить — его «мундир строителя» не очень гармонировал с ярким нарядом Ильзы. Так и стоял. То, что он еще хотел спросить у Ильзы, никак не облекалось в слова, а спросить надо, иначе не было смысла приходить.

— Ильза, — наконец решился он, — почему ты мне не сказала? Про Тобиаса и все остальное? Неужто судье и всем старухам, которые в зале сидели, легче было рассказать?

— Да, — ответила Ильза и принялась ходить по комнате. — Я хотела тебе обо всем сказать. Давно уже. Но ты всегда был такой… упрямый ребенок. Ты бы никогда не понял.

— Но ведь ты же была моя жена! Как бы я мог это понять?

— Вот видишь… Теперь ты сам видишь, что ничего бы ты не понял. — Ильза все ходила по комнате, и ее красная юбка плескалась и переливалась.

Яниса охватило странное чувство — до этого дня народное платье для него означало праздник. А теперь? А повесит ли Ильза его сегодня в шкаф, если разговор этот кончится?.. Но Ильза все ходит по комнате, юбка плещется, и с каждым ее шагом по комнате Янису все понятнее, что для Ильзы это платье не праздник. Что Ильза изменилась, а может быть, иной никогда и не была. Как будто с каждым шагом Ильза отдаляется от него. И в сердце его закрадывалось безразличие, холодное-холодное…

— На развод я хотела подать осенью. Никто же не думал, что тебя выпустят раньше… — Ильза подошла ближе и посмотрела такими глазами, будто ей на полчаса надо сбегать в магазин.

Янис молчал.

— Осенью Тобиас получает квартиру. — Ильза нашарила за отворотом рукава крохотный платочек и прикоснулась им ко лбу, хотя на нем не было ни капельки пота, ни случайной соринки…

Янис молчал.

— Твоя одежда в шкафу. Все в целости.

Янис вынул руки из карманов и вытер вспотевшие ладони.

Ильза уже знала, что сейчас из него напрасно вытягивать слова. Она подошла к шкафу, отыскала его сберегательную книжку и вернулась.

— Вот. Бери, там у тебя уже хорошие проценты накопились…

Вот-вот, казалось, Янис ударит ее, такой был у него вид. Но нет. Потер кулаком нос, взял книжку и сунул в карман.

— А что, он, — и Янис кивнул на дверь, — прокормить-то тебя может? И этого… Оскара вашего?

Спасибо. — Ильза испуганно спрятала руки за спину.

— Ну, так до осени… — начал Янис.

— А одежда? Я не хочу, чтобы ты каждый день сюда приходил… Возьми, что тебе надо, чтобы…

— Я не приду, — перебил ее Янис. — Осенью, когда станет холоднее… Когда приду с лова, когда вы уже переберетесь, тогда… — Янис прошел по дорожке цвета морской воды к двери. Тобиас сидел на ступеньках и курил.

— Я не хочу, чтобы твоя одежда висела у меня перед глазами, — крикнула за спиной Ильза. — Если не заберешь, я отошлю все Кристапу. Слышишь! Кристапу перешлю!

«Кристу… — подумал Янис, похрустывая гравием. — Кристу тоже не лучше».

У калитки Янис остановился.

— Это ты мальчишку Оскаром назвать решил?

Тобиас смотрел на зеленые вишенки и молчал.

— А, где тебе… А с хором ты смотри! Я слышал, что скоро туда только порядочных людей будут брать…

Улочка тихая, вся в летней зелени. Только кое-где мелькнет маковым цветом фигура. Певицы идут. И при виде этих ярких фигур Янис с грустной радостью сознает, что все же народные костюмы для него — праздник. А те двое там, в его доме, они как будто растаяли в ярком свете дня. «Ничего, — решил про себя Янис. — Придет и праздник, если среди жасминовых кустов движутся на спевку маки».

Долгого разговора с председателем в конторе рыболовецкого колхоза на следующий день не было.

При виде Яниса Зирнис встал со своего председательского кресла и, вытянув руку, пошел к Янису.

— Это ты с Кракштисом вчера в его саду орал? Песни пели хорошие, ничего не скажешь, только громковато… Садись и рассказывай!

Янис сел, но рассказ что-то не клеился. Попели они вчера всласть, кто бы подумал, что у Кракштиса такая глотка!.. И слова… слова любой песни знает. Жена Кракштиса пришла со спевки и руками развела.

«Тебе бы, дурак, плакать надо, — уставилась она на Яниса, будто и не замечая своего старика. — Ильза, такая баба, а тебя бросила… По виду и не скажешь, что у тебя не в порядке что… Как жить-то теперь будешь?»

Ха! И они затянули новую песню. Ха!..

А теперь вот Янис смотрел на Зирниса, прокашливался, но слова все что-то застревали в глотке.

— Ну, кадры у меня подобрались, — Зирнис подсел к Янису. — И чего было так орать?! Работу пришел просить или аванс?

Янис вытащил из кармана темно-серой робы сберкнижку и швырнул ее на полированный стол. Зирнис лизнул палец и раскрыл голубенькие корочки.

— Да… Значит, работать хочешь… Еще бы с полгода мог кантоваться…

Янис налил из графина воды и поверх стакана глянул на председателя.

— Ну и как — алименты тебе платить не придется?

Янис пожал плечами: — Ильза говорит, что ребенок не мой. Она-то уж знает. Приходится верить.

— Приходится… — Зирнис встал и подошел к окну. — Вот и верил все время… Лопух! А ловко она нас провела. Всех… Ну, Янис, не может быть, чтобы ты ничего не заметил?..

— Я бы хотел в дальний рейс — на большом траулере… — Янис выпалил это одним духом, и ему стало легче.

— Погоди ты со своим траулером! Я тебя спрашиваю — неужто ничего не замечал?

Янис уже сотни раз ворошил это в уме… Вспоминал — после каждой такой ночи, когда он до беспамятства любил свою Ильзу, она спустя месяц-другой собиралась в Ригу к дипломированной акушерке. «Надоели мне эти вечные аборты, сил больше нет», — говорила она, и Янис беспомощно стоял, словно ребенок, заблудившийся в темном лесу… Но о Тобиасе… О Тобиасе Янис и не подозревал. Никогда, ни одну минуту… Но этого уже никому не расскажешь, вот Янис и молчал.

— А может, ты ей это… не подходил? Для женщины это большую роль играет. — Зирнис вздернул плечи и уперся в подоконник.

— Не строй из меня дурака, председатель! — рассмеялся Янис.

— Да уж теперь строить нечего… Только нам, мужикам, кажется, что мы такие умные… Я, конечно, как председатель… не смею такое говорить, но я бы на твоем месте…

— Ничего бы ты, Зирнис, не сделал, поверь мне…

Потом поговорили о дальних рейсах, о том, что траулеры будут только через месяц, что место там для Яниса найдется, но пока что…

— Пока что не могу тебе ничего обещать. Разве что на место Озола ночным сторожем в порту, — хитро наморщив нос и прищурившись, сказал выжидательно председатель.

— Ну-ну… Ночным сторожем… Это чтобы всем на смех… А знаешь — я согласен. Хоть бы и ночным сторожем.

Янис уже открыл дверь, когда председатель крикнул ему: — Эту арестантскую одежду скинь к чертям! Не позорь колхоз! И еще — тут тебя какая-то дамочка в штанцах искала…

Янис остановился и через плечо поглядел на председателя.

— Меня?

— Да. Подъехала в своей машине, сняла темные очки, покрутила бедрышками и встала перед окном. — Зирнис кивнул на открытое окно.

— Ну и что она… эта с бедрышками? — Паула, вроде бы, не должна быть. У Паулы машины нет.

— Спросила тебя, работаешь ли ты уже, больше ничего. Сказала, что еще приедет…

— К тебе?

Зирнис, не зная, что ответить, снял трубку.

Дзинтра явилась спустя неделю.

Траулеры только что вышли на ночной лов. В порту царило безмолвие. Солнце плескалось в море и все не решалось нырнуть. Все покрылось мягкими тенями и тишиной. Даже чаек не было ни на воде, ни в воздухе. Янис сидел на свае, болтая ногами и думая, какой воздух пустой, когда улетают птицы… Помимо этих раздумий, время от времени вспыхивали обрывки каких-то воспоминаний, без всякой связи и смысла, но тут же угасали… Такое небо — без птиц — вгоняет человека в тоску, думал Янис. И именно в этот момент рядом появилась Дзинтра. Тихо подошла, незаметно, а когда Янис увидел ее, то лишь смотрел и даже ни о чем не спросил. Так они и чернели на краю темной воды — два молчаливых человека… И тьма вокруг них скоро стала жаркой, все жарче и жарче, и у Яниса перехватило дыхание. Какой-то жгучий ток исходил от Дзинтры, так что лица их все сближались, пока в голове Яниса уже не было ни мыслей, ни рассудка. Он встал, привлек к себе гибкую фигуру Дзинтры и поцеловал ее, обжигаясь ее дыханием. Целовал ее, как безумный, словно долгие годы ждал этого. Дзинтра не сопротивлялась. Она не сказала ни слова, только волосы ее горько пахли; и это делало все еще более безумным.

Когда Дзинтра поднялась с лежанки в узкой сторожке, Янис сказал:

— А знаешь, я ведь о тебе всякое могу подумать. Ты ведь ни капельки не сопротивлялась…

Бурное дыхание Дзинтры все так же обжигало в темноте его лицо.

— Тогда, у твоего брата… разве тогда мы с тобой не сопротивлялись?

Тогда все было иначе… В этот вечер птицы еще не улетели и небо еще не было пустым… Но птицы возвращаются. Всегда. Даже после самой темной ночи… И напрасно Янис отыскивал в себе прежнее одиночество. Оно осталось где-то снаружи, на свае причала, во тьме.

Когда Янис уложил Дзинтру на покрытую промасленной одеждой лежанку, его вновь опьянил горький запах ее волос.

— Янис… — шепнула она ему на ухо, — Янис, я знала, что так будет…

Жизнь началась для Яниса как будто заново. Каждый день занимался по-новому, и вечера и ночи были непохожи один на другой. Дзинтра была с ним везде — всегда, даже когда водила свой троллейбус. Янис теперь часто ездил на троллейбусе. Купил пачку билетов со спичечный коробок и ездит. И никто ничего не подозревает! А знают ли люди, толпящиеся у двери, что Дзинтра так часто поглядывает в зеркало, чтобы поймать взгляд Яниса… что она теперь видит только Яниса и светофоры на углах… Но где пассажирам это знать, вот они и жмутся у двери так, что порой взгляд Дзинтры исчезает за многоголовой стеной пассажиров.

Как-то дождливым вечером в троллейбус села Паула. Встряхивая мокрыми волосами, она стояла среди пассажиров, и нос ее дрожал, как у загнанного зверька. Уловив взгляд Яниса, она прикрыла глаза. Потом нашарила в тесноте его локоть.

Вылезли на следующей остановке. Над улицей колыхались дождливые сумерки, фонари еще не зажгли, и дождь такой же сумеречный, как вечер. Долго они шли молча, Янису это наконец надоело, и он заговорил, не пытаясь ничего скрывать:

— Ты все еще к нему ходишь… к этому Казимиру?

В такт тихому плеску дождя постукивание ее каблуков звучало молоточком по наковальне. Но вот ритм нарушился, и Паула остановилась.

— Хожу, Янис… Не хочу, но хожу.

— Не надо бы тебе это делать.

— Я пыталась… — похоже, что сейчас Паула начнет оправдываться, запираться, врать, но она, подняв голову и взглянув Янису в глаза, тихо сказала:

— Каждый раз мне кажется, что это последний.

— Ха!.. — крякнул Янис.

В голове его была какая-то чехарда. Словно далекий гром перекатывалась приближающаяся злость.

— Эх ты, Паула, Паула… Потому-то и коньяком балуешься?..

Паула грустно кивнула.

— А мне кажется, что твое несчастье с Ильзой чему-то тебя научило… — Она стронулась с места, и Янис пошел рядом.

Неожиданно Паула вновь остановилась и схватила Яниса за лацканы. Как маленький ребенок смотрела она на Яниса широко раскрытыми глазами, моля:

— Пойдем со мной, Янис. Ты сильный, он тебя испугается. — В лицо Янису ударило ее дыхание. Запах коньяка и слез. — Он трус, Янис. Когда ты сгребешь его за шиворот, он… — Сильные пальцы Паулы потянули его вперед. — Ты поможешь мне, Янис! Если ты мужчина, ты должен мне помочь! Он сразу все поймет… Тебе не придется драться, Янис, нет!.. Ну, разве что раз-другой — и он тут же заскулит.

Мигающий огонек, приближается троллейбус. Может быть, Дзинтрин. Янис снял руки Паулы со своей груди.

Словно угадав его жест, Паула припала к нему и зашептала:

— Тебе надо торопиться… Тебе же Казимир ничего плохого не сделает, а я… я же ваша, Янис… Идем!

— Нет, Паула.

Паула достала платок и вытерла мокрое лицо.

— Всего полтора года понадобилось, чтобы тебя перевоспитать… — презрительно засмеялась она. — А ты бы мог мне помочь — ты, самый сильный из Церпов… Ты не очень-то испорчен высшим образованием, мог бы и понять…

И, прощаясь, Паула ушла в дождливый вечер.

Янис стоял на троллейбусной остановке, ждал Дзинтру, а сам думал о Пауле и ее слезах. Он еще раз пытался убедить себя, что не мог пойти с Паулой, отдуть этого паршивца Казимира, что это всего лишь Паулина блажь, но какой-то голос, неслыханный раньше голос, непрестанно шептал: «Пауле ты бы мог помочь. Ты бы мог помочь, ты, самый сильный из Церпов… Если уж теперь Паула тоже относится к роду Церпов… Не может быть, Янис, чтобы ты за эти восемнадцать месяцев утратил самое главное…»

Подошел троллейбус. Дзинтра улыбнулась. Люди сошли, вышли, а дверь все открыта. Дверь ждет. Потом с хрустом закрылась и вновь открылась, и из кабины водителя вышла Дзинтра.

— Поедем, Янис.

А Янис все смотрел на дождливую улицу, по которой ушла Паула.

В троллейбусе пересмеивались, припав к окнам.

— Потом все расскажешь, Янис. Поехали.

И самый сильный из Церпов сел в троллейбус, и дверь за ним захлопнулась.

Как-то они на машине Дзинтры уехали далеко за город, расположились на усеянном ромашками лугу и были счастливы.

— Было ли у нас лучшее лето, Янис?

В эту минуту он смотрел на набухающие на небосклоне облака, впервые в жизни сознавая, что бывает и такое лето: с ромашками и облаками, с тишиной вокруг и с женщиной, лежащей рядом, в высокой полевице, — его женщиной, Яниса… Которая ни о чем не спрашивает, ничего не запрещает, жаркая и тихая, как этот летний день с такими облаками на небосклоне и ромашками вокруг…

«Долго так не может продолжаться. Долго так не будет, — непонятная тоска заныла вдруг в нем, какое-то предчувствие. — Я не могу освоиться со счастьем. Я не умею быть счастливым. Еще с детских дней, когда мне твердили: не радуйся раньше времени или: радуйся, радуйся, как бы плакать не пришлось…

Расплата за радость… Несчастье за счастье… Неужели так все в жизни устроено? И по-другому невозможно? Ни у кого?»

Янис высказал это Дзинтре. Разумеется, выраженная словами, эта мысль прозвучала по-детски, глуповато, и Янис насупился.

— Мы не приучены к радостям, — Дзинтра села, и с ее яркого купальника вспорхнули две бабочки. — Во всяком случае, я. И теперь мы побаиваемся, так ведь, Янис?

Побаиваться Янис не побаивался, но и возразить не мог, и насчет траулера, на котором он через две недели уйдет в океан, оставив Дзинтру одну в городе, об этом сейчас говорить не к месту.

— А ты не хочешь, Янис, чтобы мы поженились? — Дзинтра закинула голову, глядя в небо, и в ямочке у основания ее шеи пульсировала жизнь.

Янис засмеялся. И смутился.

— Ты хороший, Янис. Даже не знаешь, какой ты хороший. Если ты решишь иначе, я останусь с тобой столько, сколько ты захочешь… — Прижмурясь от солнца, Дзинтра продолжала смотреть в синеву неба.

Непонятные мысли кружили в его голове. Стиснув зубы, он отгонял их, а они возвращались, и избавиться от них не было мочи.

«Почему ты меня, именно меня полюбила? Почему? Кто ты такая? Неужели лучше во всем мире не нашлось? Или ты устала от всего этого хорошего, и теперь тебе надо покоя со мной? «Мы не приучены к радостям», — говоришь ты». Но то, что Янис пережил за эти немногие дни… надо быть последним дураком, чтобы назвать это иначе…»

— Не думай, Янис. Сейчас об этом не думай. Я сказала тебе об этом для того… — Дзинтра смотрела ему в глаза, смотрела просто и открыто, и сейчас это была не женщина, с которой Янис провел не одну ночь, хмелея от ее близости и ласк. Сейчас на Яниса смотрел друг. — …я должна была тебе это сказать.

Дзинтра опустилась на траву, нашарила его руку, и они замолчали, и лишь высокая полевица и ромашки колыхались между ними.

В город возвращались медленно, занятые своими мыслями.

— Тебе надо будет научиться водить машину, — сказала вдруг Дзинтра. — Когда я с тобой, я не хочу сидеть за рулем.

— Да, — согласился Янис. — Научусь. Вот вернусь из плаванья и научусь.

Дзинтра повернула голову и без всякого удивления и растерянности сказала:

— Долго же тебе придется плавать…

— Да.

— И наша сторожка уже не будет нашей. И мы скоро забудем, как нам там было хорошо.

— Черт с ней, с этой сторожкой, — усмехнулся Янис. — Когда буду уплывать, я ее спалю. Другим не оставлю.

Дзинтра остановила машину и обняла Яниса.

Подъехал трактор, остановился рядом, тракторист, выскочив из кабины, посмотрел на них и подумал бог весть что.

В порту Яниса поджидал Крист. Сидел на ступеньке сторожки, повесив голову и разглядывая носки коричневых сандалий. По причалу бродили рыбаки, раскидывали тралы… В безветренных сумерках разноголосо тарахтели моторы, но Крист ничего не видел и не слышал. Даже шагов Яниса не услышал, когда Янис остановился рядом.

— Эгей! — крикнули с траулера. — Янис, поможешь лед грузить? Мои ребята куда-то запропастились…

Только тут Крист заметил Яниса. Повернув голову, он с каким-то испугом взглянул на брата.

— Здравствуй, Крист!

Крист молча кивнул, не в силах отделаться от своих мыслей.

— Эгей, Янис!.. — крик с траулера не прекращался.

— Тебя зовут, — прислушавшись, сказал Крист. — Иди, я подожду.

И Янис ушел к заваленной опилками ледяной горе. Помогал таскать на борт ящики со льдом, отдавал швартовы, перекликался с ребятами — делал все то же, что и каждый вечер, — отпустил соленое слово, погоготал, а у самого из ума не шла унылая фигура родного братца на пороге сторожки. И когда наконец в порту стало тихо, когда над спокойной водой колыхалась лишь голубоватая вонь несгоревшей нефти, Янис пошел к сторожке. Шел медленно, отшвыривая ногой камни и сухие салачьи головы.

Крист все сидел на ступеньке. Янис присел рядом, Крист медленно перевел дух и сглотнул.

Янис молчал. Тело его еще хранило солнечное тепло и ласки Дзинтры, на плечах лежала спокойная усталость от долгого дня.

Неожиданно Крист встал, подошел к краю причала и долго смотрел на покрытую нефтью воду.

— Я сегодня заходил к Ильзе, — все так же глядя в воду, сказал он.

В грязной воде колыхались отражения первых тусклых звезд.

— Ильза… Ах, Ильза? — Что-то далекое и тяжелое вынырнуло на обочине сознания… Вроде тучи, принесшей снежную вьюгу весной.

— Да… — Крист вернулся к сторожке, присел на нагретую за день ступеньку и понурился. — Да, какая-то абстракция… Словно кто среди бела дня под живот пнул…

— Тебе?

— Чужой, никогда невиданный человек… — не слушал Яниса Крист. — Идет такой, человек как человек — и вдруг раз тебе под живот. У тебя в глазах темно, корчишься от боли, а он, этот незнакомец, идет себе дальше, будто и не пнул… — Крист с усилием сглотнул слюну и, закинув голову, взглянул на звездное небо. — Ме-ерзко…

Постукивая когтями, по дощатому причалу пробежала крыса. Непривычный человек мог принять ее за кошку, но Янис провел здесь не одну ночь, он-то знал, что это крыса.

— Мерзко, — повторил Крист. Крысы, он и не заметил. Он боролся со своими мыслями, и Янис выжидательно молчал.

— У Ильзы живет какой-то проныра, — продолжал Крист. — Живет в твоем доме! Живет с твоей Ильзой, расхаживает по твоему саду, собирает смородину. Этакий с низеньким лбом, с усами, как у шляхтича.

— Тобиас… — Янис равнодушно передвинул языком сигарету в уголке рта.

— Тобиас… И тебе все равно? У них ребенок, у твоей Ильзы! Стоит, голозадый, среди твоей смородины…

— Оскар… Я знаю…

Крист вздохнул.

— И ты на все это согласен? Оставил им дом, сад, все? Ведь он же кретин! Неужели Ильза этого не видит?

На миг Янис вспомнил Казимира, вспомнил слезы на лице Паулы в тот дождливый вечер, и странно — Ильза с ее Тобиасом как будто скрылись за плотной завесой, только Паула стоит, смотрит на Яниса и плачет. И Янис стремглав метнулся от этих воспоминаний к Дзинтре, где все светло и чисто.

Но Крист словно читал его мысли, иначе почему бы он сказал:

— А ты тут с этой троллейбусной особой… Ты ведь с нею теперь? Эх, Янис, Янис… Наш большой, сильный брат… Моряк… Что от всего этого осталось? Ночной сторож…

— Через неделю я иду в море, — Янис уже не хотел дальше слушать. Пусть брат поскорее убирается отсюда. И он сказал:

— Дзинтру ты не трогай, милый. Это я тебе как брату скажу.

Крист встал.

— Вот что… брат… Она, эта твоя Дзинтра, на своей машине ездит… Из института ее вышибли… Не слишком ли много неприятностей для нашей семьи?

Янис тоже поднялся, устал он за долгий день, и потому наверное в голосе его не было ни злости, ни упрека.

— Ступай домой, Крист. Шуруй, шуруй, старик… — Хлопнув брата по плечу, Янис прошел к себе и закрыл дверь.

Когда, спустя какое-то время, он вышел по нужде, Крист все еще стоял неподалеку от сторожки и, свесив голову, качался, как пьяный.

— Крист!.. Старик, что с тобой?

Крист ничего не слышал. Крист раскачивался всем телом — одинокий, как оторвавшаяся леска в потоке.

Когда они сидели в сторожке на ободранной лежание, Крист рассказал брату про Паулу. Рассказал то, что Янис уже знал.

— Пять месяцев это тянется. Пять месяцев…

Янис слушал брата. Пять месяцев… А если одна ночь без птиц?..

— Я не могу там оставаться. Когда я уходил, Паула не плакала. Сказала, что мне не надо никуда уходить… А я не мог там оставаться. Поехал к тебе, в твой дом, а тебя там уже нет… Только Ильза с этим кретином и голозадый парнишка. Они в твоем саду едят твою смородину…

В окошечко сторожки уже заглянул рассвет, когда Крист, припав к подушке, сморенный, самозабвенно засопел, как ребенок после долгих слез.

Утром Крист ушел. Достал из кармана электрическую бритву, побрился, протер щеки чаем и ушел.

А когда кто-то уходит, кто-то и приходит.

Пришел Тобиас. В руках у него был желтый портфель свиной кожи. Когда-то в этом портфеле Янис приносил из порта рыбу, так что был он не очень казистый. Теперь рыбу в портфеле носил Тобиас, но портфель-то был Янисов, и все равно ничего нельзя было изменить — Ильза ушла к Тобиасу, и портфель теперь в руках у Тобиаса, этот прочный, пропитавшийся рыбой портфель свиной кожи, который был новеньким и скрипучим, когда председатель Зирнис на общем собрании вручил его Янису за перевыполнение годового плана…

Тобиас поставил портфель между ног.

— Зирнис вызывает нас в контору, — сказал он и, чтобы не смотреть на Яниса, стал отковыривать с ладони налипшую чешую.

— Нас?

— Да, тебя и меня…

В первый момент Янис хотел послать к черту и председателя и Тобиаса, но передумал. Запер сторожку и пошел в контору. Где-то сзади шагал Тобиас, но Янис о нем забыл. Только позднее, когда он уже стоял в кабинете Зирниса, когда открылась дверь и вошел Тобиас, оставив портфель с рыбой в коридоре, только тогда Янис вспомнил, что разговор пойдет касательно обоих.

Линолеум в кабинете сверкал и пахнул мастикой. Зирнис, повернувшись спиной, стоял у карты с квадратами лова, словно видел ее впервые в жизни, словно не знал, что Янис с Тобиасом уже вошли…

Трудно сказать, как долго он еще стоял бы так, не зазвони телефон.

— Да, — свирепо сказал он. — Да, я сказал — да! — и положил трубку. — Тобиас, скажи секретарше, чтобы нам не мешали!

Когда Тобиас вернулся, Зирнис сел в свое председательское кресло и, глядя на Яниса, сказал:

— Вы оба подали заявление, что хотите пойти в дальний рейс…

— Да, — услышал Янис спокойный голос Тобиаса. Зирнис все смотрел на Яниса. Вовсе не ожидая ни вопросов, ни ответов. Нет, просто смотрел на Яниса, а уж что там творится в голове председателя, это было как за семью печатями. Но ведь молчание вечно длиться не может, и, все еще глядя на Яниса, Зирнис сказал:

— Помощник тралмейстера нам нужен только один… а вас двое…

Взгляд Зирниса как бы говорил: «Теперь твой черед говорить, Янис, да скажи ты что-нибудь…» Но Янис все думал о замызганном портфеле свиной кожи, в котором рыбу носит теперь Тобиас, и говорить ему явно не хотелось. Янис искоса поглядывал на Тобиаса, видел его тонкие, алые губы, черные, отвислые усы, как у шляхтича, густые, вьющиеся волосы на затылке, где трещина наверное уже давно заросла… Смотрел равнодушно и сам не мог понять, откуда тогда взялась эта неистовая ярость, когда он ударил Тобиаса так, что тот перелетел через стол, грохнулся об радиатор и свернулся на полу, этакое маленькое что-то, с закатившимися глазами, дрожащее, как студень на тарелке… Потом, когда прибежали люди, когда приехала «скорая помощь», Ильза ненавидяще смотрела на Яниса и всем рассказывала, как Янис бил, но тогда злости в Янисе уже не было, а только недоумение, ведь она же должна быть на стороне его, Яниса…

Председатель налил из графина стакан воды.

— Ну, что онемели? — Зирнис пил маленькими глоточками из запотевшего, стакана. — Может, придумали что?

Тобиас заерзал на стуле.

— Довольно странно, — усмехнулся он, отковыривая с рук чешую. — С каких это пор у нас такая демократия? Выходит, сам председатель уже не может решить…

— Я-то решил. Я только хочу послушать, что вас гонит из дому.

— Никто меня не гонит, — и Тобиас закинул ногу на ногу. — В заливе летом улова нет, это все знают. Так, чтобы не терять время… до… осени… У меня семья — сын, жена…

— Жена… — Зирнис встал и обошел вокруг стола. — По бумагам Ильза еще Янисова жена. — На шее Зирниса выступили красные пятна.

Тобиас вытянул губы, словно собирался свистнуть.

— Насчет жен не твое дело, начальник. Прошли те времена. Ты меня вызвал поговорить насчет рейса. Вот об этом и поговорим.

— Ах так. — Зирнис прошелся по натертому полу, оставляя серые следы. — Залива мало, тебе нужна Атлантика, сволочь ты этакая…

— Потише, начальник, потише, — усмехнулся Тобиас.

— Гнать таких к дьяволу надо! Влез в дом к порядочному человеку на все готовое и еще — подавай ему Атлантику, такую работу, где заработать можно… Да я тебя…

— Стареешь, председатель. Забываешь иногда, что главное слово за правлением, а то бы действительно ты отпустил Церпа Яниса в океан, хотя у него судимость, только что из заключения… — Тобиас встал и направился к двери. — Мы тебя, Зирнис, выбрали председателем, чтобы ты защищал права рыбаков, а ты про жен толкуешь… А насчет того, что влез в чужой дом… Ильза по закону имеет право на половину дома. Так что зря ты горячишься.

Зирнис побледнел.

В Янисе заработал молот, забивающий сваи. Кровь зашелестела в ушах, и Янис поднялся.

Тобиас не успел окончить. Дверь открылась, и в ней появилась голова двухпудовика Кракштиса. Он уже открыл рот, но увидел побледневшего Зирниса посреди кабинета, подавшегося вперед, будто он собрался поднять что-то тяжелое, Тобиаса… и слова застряли у него в горле.

— Кракштис! — и Зирнис указал взглядом на Тобиаса. — Возьми его за шиворот и выкинь вон. Слышишь, выбрось этого хорька отсюда! Нам с Янисом нельзя… а тебе я приказываю: вышвырни его!

— Спасибо, — тихо сказал Тобиас. — Я и сам уйду. — И, открыв дверь пошире, ушел, чавкая резиновыми сапогами по линолеуму.

Лето было в самом разгаре. Солнце целый день стояло в небе одинокое и раскаленное. Многочисленные дачники плескались в спокойных волнах, на пляже валялись апельсинные корки, водоросли и миллионы утонувших божьих коровок.

Природа и люди ждали дождя.

А Дзинтра радовалась солнцу. У нее был отпуск, так что Янис с нею уезжал так далеко от Риги, что в прибрежных кустарниках Дзинтра могла загорать голой. Сначала Яниса это смущало, но Дзинтра только смеялась и с каждым днем становилась все шоколаднее. Порой он украдкой разглядывал ее покрытое мелкими капельками пота тело, видел ее всю, и удивительное чувство обладания богатством наполняло сто.

— Ты знаешь, — как-то сказал он, глядя ей в прикрытые глаза. — Мне уже за тридцать, а такого… чтобы среди бела дня… я уже забыл, что такое может быть…

— Я знаю, — не открывая глаз, тихо улыбнулась она. — Она тебя не любила. Если любят, об этом не думают. Она наверняка гасила свет, когда вы ложились в постель… — Дзинтра не спрашивала, она утверждала это, словно она все знала о Янисе и Ильзе.

«Если любят, — подумал Янис. — Получается, что теперь у Ильзы с Тобиасом все иначе… Так, как у нас с Дзинтрой? Тьфу, черт…» Он отмахнулся от этих мыслей и сказал:

— Вчера приходил Тобиас. Ильза подала на развод. Там было написано: «Мои отношения с Тобиасом требуют, чтобы все было оформлено законно. Ребенку необходима фамилия отца и крыша над головой… Я думаю, что ты в суде сумеешь вести себя сдержанно, чтобы соседям не пришла охота судачить. Тобиас не верит, что тебя пустят в Атлантику, но если ты все же уйдешь в плавание, суд разведет и без тебя».

Янис смотрел на нагретую водную гладь, где у самого горизонта белели очертания корабля.

— Сразу видно, что под диктовку Тобиаса…

Дзинтра молчала. Коричневая грудь ее вздымалась спокойно и ритмично.

— Слушай, Дзинтра, когда вся эта катавасия кончится, как с нами будет?

Дзинтра повернула голову и, открыв глаза, с улыбкой долго смотрела на него.

— И теперь ты прикидываешься, будто ничего еще не понял? — Дзинтра села и положила прохладные ладони на горячую грудь. — Тебе бы надо быть посамостоятельнее, — задумчиво сказала она. — Потому что теперь должен решать все ты, теперь ты уже не Ильзин Янис…

Белый корабль на горизонте далеко не ушел. Прищурясь, Янис смотрел вдаль, а мыслями был здесь, с Дзинтрой, понимая, что вся его дальнейшая жизнь будет совсем иной, что теперь с ним всегда будет Дзинтра, которая угадывает и понимает любую его мысль, любое невысказанное слово, требуя за это всего, что от любимого человека можно требовать. Янис не думал сейчас, много это или мало. Так далеко он не заходил. Сердце наполнилось силой, более того, он ощущал неизведанную ранее гордость, что он мужчина, что у него есть женщина, сильная и умная женщина, которая ему доверяет, которая живет его силой и лаской, что радость и счастье, и все, все дается им обоим в одинаковых долях, каждому свое, но всегда общее, пока они ходят и живут на этой земле, под этим небом, под солнцем и в ночи…

Когда Янис склонился над Дзинтрой, она раскрыла растрескавшиеся от солнца губы и, как будто она размышляла вместе с Янисом, сказала: — Потому ты и мой, чтобы я могла тебя любить…

Янису уже тесно было в нагретой за день сторожке, мало было провожать и встречать суда. Руки его требовали дела, хотелось морской свежести, и он пошел к Зирнису.

— Пусти меня в море, — сказал он, стоя посреди кабинета и потирая ежик волос. — Не могу я больше ждать. Работать хочу!

— Вон что… А как же с дальним рейсом? Значит, пусть Тобиас идет! Нет уж, фига! Через четыре дня траулер будет дома, а ты укладывай давай мешок! — Зирнису было некогда долго разговаривать. — Да, погоди! — окликнул он Яниса, когда тот был уже у двери. — Это, может быть, она, эта с бедрышками, при машине которая, голову тебе морочит? Кто это к тебе по ночам бегает?

Улыбка на лице Яниса погасла.

— Да ладно, ладно, это я так… — Зирнис попытался превратить все в шутку. — Ты бы, как ночной сторож, должен такие дела пресекать, а ты… Скоро вас по телевизору будут показывать, какая у вас любовь… Точка. Хватит. Четыре ночи в твоем распоряжении, ночной сторож. В твоем возрасте они пройдут как одна, а работа никуда не убежит. Будь здоров, Янис Церп, собирай манатки!..

Вечером к сторожке пришли Паула с Кристом. У обоих на локте висели белые шлемы.

— Мотоцикл мы оставили у ворот, — вместо приветствия сказал Крист. Паула ничего не сказала. Сев на ступеньку, она достала сигареты, и они с Янисом закурили — серое облачко дыма недвижно висело над их головами. Вечер был тихий. Теплый и тихий. Чайки вниз головой падали в тихую воду и, вынырнув, долго приводили в порядок перья на спине. От Паулы пахло духами, и Янису припомнилось его возвращение — охапка сирени, смущенный взгляд, Паула в углу дивана, голос Казимира в трубке… И как Дзинтра в ванной выжимала промокший лифчик… Все это пробудил запах, чуть слышно струившийся от Паулы, которая молчит, которая опять со своим Кристом, с тем самым Кристом, который несколько дней назад всхлипывал здесь на лежанке. И никто ничего не сказал и не спросил, потому что жизнь продолжает идти вперед и в молчании, и это хорошо сознавать.

В дальнем углу причала шла кучка людей. Они долго сидели в буфете, но этого показалось мало, и вот они пошли на судно, и в карманах у них булькают бутылки. Ночь пройдет у них в глубокомысленных разговорах и с песнями, которые можно петь только на судне, когда жены спят дома подле детей, когда выдалась свободная ночь, такая, как эта, когда с моря находит гроза…

— Какая удивительная ночь, — сказала Паула, глядя вдаль, где над морем вспыхивали зарницы. — Если гроза придет сюда, она многое смоет… Мы сегодня не будем спать, Крист? Так давно не было настоящего дождя…

Паула встала. Поцеловав Яниса в щеку, она улыбнулась в темноте и тонкими пальцами пожала его плечо. Крист уже уходил, когда горячее дыхание Паулы тихо шепнуло Янису: — Я опять ваша, Янис Церп, можешь быть за меня спокоен…

Прощаясь у ворот, наконец-то заговорил и Крист.

— Вчера мы были у Дзинтры. Немножко повеселились… Она и сказала, что ты уходишь в море… Вот и приехали… Проститься, так сказать… — но ведь не это Крист собирался сказать, и Янис помог ему:

— Мы поженимся. Так я решил. И она даже пикнуть не посмеет.

— Такие уж мы, Церпы, и есть, чертогоны, — сказал Крист, уверенный в правоте своих слов.

— Да, — подтвердил Янис. — Так ведь, Паула?

— Да уж конечно, мальчики! Ах ты, господи, она уже тут!..

И Паула с Кристом нахлобучили шлемы. Гроза была уже рядом — с моря потянуло прохладой, приближался дождь и молнии. И ночь вокруг была темная, готовая к грозе.

Вернувшись в порт, Янис сел на привычное место на свае. Вокруг была черная тишина. И вот над темной водой и редкими траулерами пронесся какой-то вздох. Не успел он стихнуть, как во всю свою ослепительную мочь полыхнула молния, ударив в застывшую воду. Возник белый клуб пара, словно раскаленная звезда упала туда, и грохот яростной волной сшиб Яниса со сваи. В порту погасли фонари, но темноты не было — молнии прыгали и оглушительно полыхали одна за другой.

И тут в дальнем конце порта, от траулера, к которому прошла горластая кучка рыбаков, грянула песня. Грянула она одновременно с первыми потоками дождя. При свете молний на палубе стояли рыбаки и пели. Старая песня. Иной раз кажется, что забыли уже ее, что никто больше не помнит, а потом вдруг, как вот этот гром, грянет — вспомнили, запели полной грудью:

Рыбак на утлом челноке

Уходит в даль морскую,

Что ждет его там, вдалеке…

Дождь и гром норовили заглушить их, но рыбаки хорошо прополоскали сегодня глотки! Какие-то слова непогоде удавалось смыть и унести, но песня все равно не смолкала:

Неужто бури устрашась,

Бессильно руки сложим?

Все та же будет цель для нас

И все мы превозможем!

Пусть парус в клочья рвет —

И все ж рыбак плывет…

Дождь обрушился стеной, но гром хрипло громыхал уже где-то далеко за портом, все стихая и стихая. И рыбаки на палубе смолкли, полезли в светлый кубрик, и над темным портом плескался уже один грозовой ливень, теплый и сильный.

Янис вновь сел на сваю, махнув рукой на то, что он насквозь мокрый, сидел, напевал под нос песенку, которая уже не выходила из головы, и так — промокший, со спокойными мыслями — встретил серый рассвет и траулеры, медленно возвращающиеся после грозовой ночи.

В воскресенье вечером к Янису в сторожку пришла Ильза. Дзинтра только что привезла ужин и теперь, сидя на ступеньке, молча смотрела, как Янис ест.

Ильза вела за руку маленького Оскара. При виде Дзинтры она остановилась. Рука Яниса с ложкой замерла на полпути. Женщины смотрели друг на друга, и только они в эту затянувшуюся минуту знали, о чем они сейчас думают. Никакие объяснения или знакомство не были здесь уместны, поэтому Янис просто не знал, что можно сейчас сказать и как ему действовать…

Дзинтра встала. Она здесь была хозяйкой, поэтому собрала посуду и, перекинув через плечо полотенце, пошла к крану. Так она делала не один вечер, поэтому движения ее не были ни поспешными, ни медлительными.

Ильза смотрела на Яниса. Смотрела сердито, словно она имела здесь право высказываться, словно Янис не смеет делать то, что считает нужным и необходимым…

Оскару надоело стоять тихо. Он вырвал крохотные пальчики из руки Ильзы и мелкими, косолапыми шагами поковылял к Дзинтре. Ильза даже не заметила этого — так неотступно смотрела она на Яниса, и то, что она сейчас скажет — Янис понимал это, — будет чем-то таким, что одна Ильза знает.

— Где Тобиас?

— Тобиас?..

Ильза напряженно ждала ответа, и потому взгляд ее ни на миг не отрывался от лица Яниса.

— Тобиаса уже третью ночь нет дома… И на судне его нет, — голос у Ильзы был сухой и резкий.

— А мне какое дело до твоего Тобиаса… — словно бревно свалилось с плеч Яниса, он даже улыбнулся. — Запил наверное… Тобиас твой…

Ильза всполошилась, увидев сына, ковыляющего по самой кромке причала. Схватив ребенка на руки, она вернулась к Янису.

— Еще раз спрашиваю — где Тобиас?

Янис улыбался. У него не было ни малейшего желания продолжать этот дурацкий разговор, поэтому он сказал:

— Погань он, твой Тобиас. Слава богу, что мне с ним на одной дорожке больше не встречаться…

— Янис! — вдруг закричала Ильза и прижала Оскара к груди. — Янис! — и в глазах ее мелькнул ужас.

— Что случилось? — подошла с посудой Дзинтра. Подошла и встала между ними, недоуменно переводя взгляд с одного на другого.

— Я… Янис… я это предчувствовала… быть несчастью… — всхлипывала Ильза. Слезы катились по ее лицу. — Я весь город обегала… В ту ночь, в грозу, они на судне справляли юбилей капитана. Выпили, песни пели… люди мне сегодня рассказывали… А потом… когда гроза прошла… Тобиас к тебе пошел! К тебе!.. Так и сказал: «…Надо все же пойти объясниться с Церпом…» С тобой, Янис!.. — Ильза повернулась к Дзинтре. — И больше никто Тобиаса не видел…

Дзинтра долго смотрела на Яниса, и глаза ее наполнились такой нежностью, таким теплом и доверием, что Янис улыбнулся.

— Ну скажи что-нибудь, Янис. — И Дзинтра положила руку на его плечо.

— Да, — Янис как будто ожил. — Да, Ильза, может быть, что с твоим Тобиасом и впрямь что-то стряслось…

Ильза смотрела на склоненное лицо Дзинтры, видела в нем любовь, и ее страх и тревога стали вдвое невыносимее.

Когда Ильза ушла, Дзинтра с Янисом долго смотрели на спокойную воду.

— Не будет она счастлива… с этим Тобиасом, — задумчиво сказала Дзинтра.

И опять помолчали.

— Ты еще думаешь о ней? — тихо спросила Дзинтра.

— О Тобиасе? — недоуменно взглянул Янис.

Дзинтра засмеялась, смех ее журчал вокруг Яниса миллионом тихих ручейков. Со смехом она припала к его лицу и прошептала:

— Ах ты… большой Церп… о Тобиасе… — И смех счастливой женщины долго еще журчал вокруг Яниса.

Заржавелый и усталый океанский траулер вошел в порт под утро. Немногочисленные встречающие бегали по причалу, махали цветами и улыбались. Янис с Дзинтрой сидели на пороге сторожки. Дзинтра, ежась, сказала:

— Я думала, он белый, с разноцветными флагами… И на таком ты теперь будешь жить? Столько месяцев без меня?

Янис улыбнулся.

Траулер был большой. Словно ржавый кит, неуклюже ворочался он в узкой акватории, взбивая винтом тину и мусор. И вдруг веселый гомон встречающих на причале смолк. Люди сбились в кучку. Только чей-то резкий голос отдавал какие-то приказания.

Когда Дзинтра с Янисом подбежали к траулеру, Тобиаса уже вытащили на причал. Весь в тине, лицо иссиня-серое, глаза открытые.

Зловещая тишина стояла вокруг.

Потом за Тобиасом приехала машина. Мокрое тело укутали в брезент и увезли.

Вбежав в сторожку, Дзинтра скорчилась на скамье и заплакала.

Трудно сказать, сколько времени прошло, когда пришли председатель Зирнис и лейтенант милиции.

— Поедемте со мной, Янис Церп, — сказал лейтенант и приложил руку к фуражке. — В связи с несчастным случаем в порту…

— Нет… — прошептала Дзинтра и, словно защищая Яниса, загородила его… — нет… нет… — твердила она, слизывая слезы.

Янис гладил ее волосы, смотрел на председателя, но лейтенант уже стал терять терпение:

— Церп, пора ехать!

Янис снял руки Дзинтры с плеч.

Лейтенант и Янис сели в машину и уехали.

* * *

Прошло время.

Выписавшись из больницы, Ильза часто приходит в порт. Встретив кого-нибудь, она всегда улыбается и говорит:

— Янис, говорят, в море ушел… А я не верю. А?..

Перевод Ю. Абызова

ЗИГМУНД СКУИНЬ

БОЛЬШАЯ РЫБА

Все персонажи — литературного плана, прямого отношения к конкретным людям — живым или мертвым — не имеют.

Автор

1

Когда Магнуса Вигнера разбудил жуткий грохот, сначала в окно, и затем в какую-то из дверей, он долго не мог прийти в себя. Поспать удалось совсем немного, хотя уже светало и в окно гляделось румяное солнце. Но и спросонья он понял: что-то случилось с судном. С его судном, не иначе, и захлестнувший страх подстегивал вскочить с постели, а в то же время и сковывал. Вигнер лежал на большой двуспальной кровати, рядом, заломив руки, выкатив упругую грудь, разметалась Элфрида. Скинув скомканную простыню, он растер лицо ладонями, хотел уж подняться, но при виде своей наготы удержался. Погоди, шепнула Элфрида, я сама. И пока Вигнер клял в душе дурацкую ситуацию, теперь уже определенно зная: что-то случилось с судном! — Элфрида, грузная, гибкая, рыжая, точно львица, метнулась на середку комнаты. С пригретой перины пахнуло теплом. Прикрылась фиговым листком ладони. Ах ты, господи, глянув через плечо, усмехнулась Элфрида, подхватила полотенце со спинки стула и выбежала в коридор. Стук прекратился. Вигнер встал, надел рубашку. Он завязывал шнурки, когда вернулась Элфрида в цветастом плаще внакидку. Тебя спрашивают, сказала она, глядя на него растерянно. Судно, что ли, там перевернулось. Какое еще судно, воскликнул он, озлобляясь, и почему-то громче, чем следовало. Твое судно, ответила Элфрида, девяносто девятый.

Вчера при средней моряне тралили салаку. Во второй половине дня ветер стал крепчать, а на закате, когда Вигнер повернул свой МСТБ-99 к причалу, он услыхал по радиотелефону, что суда не выпускают в море. По правде сказать, до шторма было далеко, волну взбивал северо-западный бриз, и Вигнер считал, что ветер скоро уймется. В ту пору еще не было норм улова. Работали по принципу: как можно больше и без простоев. В порт заходили лишь для того, чтобы сдать рыбу и сменить команду. Каждый час, проведенный судном на приколе, бил по плану, кошельку и чести. Вигнер знал, что вечером на берегу их будет ждать сменный капитан Саунаг со своей командой.

Как обычно, сначала подошли к причалу приемной базы. В прозрачных июньских сумерках прожекторы отбрасывали широкие розовато-синие лучи. Чем-то это напоминало киносъемку; кстати, киношники были частыми гостями в рыбацком поселке. К запахам выхлопных дымков, рассола и влажных сетей упорно примешивался нежный аромат жасмина. Вокруг штабелей ящиков с воплями носились чайки. На привычном месте — крыше склада — возбужденно щелкал клювом аист. Из консервного цеха прибежала Элфрида: Магнус, не найдется ль у тебя судака, день рождения скоро, водкой уже запаслась, хорошо б и закуской разжиться. Он ответил, что нет, и, конечно, соврал. Был у него преотличный судак. Но Вигнер вроде бы стыдился ребят. Стыдился Элфриды. Черт его знает, может, и самого себя стыдился. Всяких баб крутилось предостаточно, но лишь в присутствии Элфриды он по-настоящему чувствовал свой мужицкий голод. И не сомневался, Элфрида учуяла это и, выпрашивая рыбину, на самом деле предлагала себя.

Сдав улов, загрузив лед и пустые ящики, девяносто девятый пришвартовался к левому пирсу. Было тесно. Суда стояли борт к борту. Подошел Саунаг со своими принимать смену. Норинь с Вилюмсоном, собрав пожитки, сошли на берег. Дайнис Круминьш вылез из кубрика совершенно заспанный. Пятнадцатилетний школьник из Свикере в судовой роли числился «учеником рыболовного промысла на время школьных каникул». Запрячь его в работу нельзя, местком зорко следил, чтобы несовершеннолетних не слишком обременяли. Ученику вменялось в обязанность ходить в рейсы и, поглядывая со стороны, пристраститься к рыбацкой профессии. За каждый такой тур ему платили четыре рубля шестьдесят копеек из культурно-массовых фондов. Для Дайниса это был первый рейс. Ну и как, поинтересовался Вигнер, не укачало. Дайнис, позевывая, натягивал пиджак. Полный порядок, о чем разговор. Улыбочка, однако, получилась вымученной. На лбу залегли морщинки. Который час? Половина двенадцатого. Плохо дело, сказал Дайнис, последний автобус в Свикере ушел. А нельзя ли до утра полежать в кубрике? Судно опять в море пойдет, ответил на это Вигнер. Дайнис кивнул своей белобрысой взлохмаченной головой. Лицо у парня вытянулось. Дома в общем-то делать нечего, сказал он, я бы с удовольствием остался на судне. Вигнер сдвинул на затылок франтоватую капитанскую фуражку, купленную в заморском порту еще в ту пору, когда ходил в дальние рыболовецкие экспедиции. Почесал лоб, переправил сигарету из одного уголка рта в другой. Дело не так просто, как кажется с первого взгляда. Парнишка занесен в его судовую роль. Но раз автобус ушел и парню некуда деться, что-то надо придумать.

Саунаг согласился. Только вот его комментарий, должно быть, обидел парня. Да и Вигнеру он показался не слишком учтивым. Впрочем, чего ждать от Саунага. У тебя, сынок, гляжу, аппетит разгорелся, сказал Саунаг, что ж, неплохо. Зачем довольствоваться четырьмя шестьюдесятью, если можно получить девять двадцать?

Домой Вигнер отправился заполночь. Как раз выпускали в море первые суда. Настроение было странное: какое-то томление, беспокойство, недовольство самим собой. Казалось, что-то важное осталось несделанным, но Вигнер никак не мог вспомнить, что именно. У склада сетей распил бутылку пива с двоюродным братом Вилисом Бриежкалном. Тебе судак не нужен, спросил он Вилиса. Эээ, ну его к черту, некогда возиться, отмахнулся Вилис, завтра поутру в Калининград за сетями ехать.

Он вышел из ворот. Под фонарем с криптоновой лампочкой лениво шелестела нежно-зеленая листва. С опушки леса доносилось верещанье земляного рака. Тишина почти осязаемая, плотная, текучая, как туман. И это еще больше будоражило. После нескончаемых окриков радиотелефона, шипенья, тиканья эхолота, после стука мотора и ритмичного плеска волн трудно было вжиться в тишину. Он все еще был перенасыщен звуками, тишина оглушила его.

На пустынной улице встретил Элфриду. В двенадцать у нее кончалась смена. А, это ты, усмехнулась Элфрида, ну подойди, возьми меня под руку, в такой вечер женщине худо одной. Шутки ради он собрался взять ее под локоть, но Элфрида, повернулась, и вышло так, что он неуклюже обнял ее спину. Ого, огромные груди Элфриды всколыхнулись от смеха. Дыхание у нее было свежее, жаркое… А знаешь, один судак все же завалился за ящики, сказал он, открывая портфель. Когда Элфрида взяла в руки судака, тот начал биться. Элфрида жила неподалеку. Он донес судака до калитки. Дальше все разыграли, как по нотам. Около трех ночи мать Элфриды, прошаркав по коридору к нужнику, на обратном пути остановилась под дверью дочериной комнаты и спросила: не спишь, дочь? Чем там занимаешься? Элфрида прикрыла ему рот ладонью и потушила свет…

…Выбежав на улицу, Вигнер машинально взглянул на часы. Пять часов тридцать четыре минуты. Щебетали птицы. У Эдвина Брузиса не заводился мотоцикл, со злостью тот пинал педаль, обзывая нехорошими словами свой капризный драндулет. Неужели впрямь перевернулся, спросил Вигнер. Да, ответил Эдвин, в квадрате 251. В чем дело, спросил Вигнер. Спроси чего полегче. Мотоцикл затарахтел, пыхнув вонючим дымом. Они помчались в порт.

2

Иногда капитан Саунаг рассуждал так: эх, если бы все тралы сшить в один, получилась бы сетка, в которой, как детский мячик, уместился шар земной. О большой рыбе мечтает каждый. В моря и океаны под разными флагами выходят все новые суда. Рыболовецкие флотилии растут не по дням, а по часам. На промысел теперь отправляются за тысячи миль. Придумывают все более хитроумные, изощренные способы лова. Гигантские плавучие фабрики без передышки перекачивают в трюмы рыбу, потрошат ее, наполняют ею консервные банки, засаливают, замораживают все, что способно плавать и двигаться в царстве Нептуна. Море — громадная кормушка, нескончаемый рог изобилия. Но чтобы подобраться к нему, нужны сноровка и находчивость. Слабаков и недоумков норовят оттеснить, тем достаются остатки да оскребки. И еще капитан Саунаг рассуждал так: эх, все это глупые россказни, будто рыбы становится меньше. Одна-единственная особь трески в каждый нерест мечет миллионы икринок. Человек вылавливает сущий пустяк в сравнении с тем, что сама рыба поедает. Чтобы молодь лучше росла, морские угодья необходимо прореживать, как прореживают сахарную свеклу.

В иерархии океанских и морских рыболовецких судов МСТБ-99, вне всяких сомнений, мелкая сошка. По правде сказать, его и судном не назовешь. Стальная моторная лодка для прибрежного лова. 19,85 регистровых тонн. Длина 13 м, ширина 4,27 м, осадка 1,7 м. Как шутят ребята: ванночка с гребным винтом.

В 2.05, когда на борту появился моринспектор Киршбаум, судно было готово к отплытию. Оба бака залиты горючим, примерно 1600 литров. В бочке бултыхалось 100 литров масла. В трюме находился следующий груз: 40 пустых ящиков для рыбы и 26 ящиков со льдом, каждый весом килограммов на пятьдесят. Кроме того, в ахтерпике лежали два запасных трала и пара запасных траловых досок от 90 до 100 кг каждая, а также кое-какая оснастка до 150 кг. Трюм закрывался обитой жестью деревянной крышкой, державшейся собственной тяжестью. На палубе было сложено примерно 30 пустых ящиков. На корме — трал для салаки и еще один трал для бельдюги. Как обычно, на своих местах находился спасательный инвентарь: плот, четыре спасательных круга и четыре пояса.

При осмотре Киршбаум в очередной раз напомнил Саунагу, что, если подойти со всей строгостью, он не имеет права выпускать в море девяносто девятый, поскольку в точке соединения траловой лебедки с двигателем мягкоплавкий штырь безопасности по-прежнему заменен стальным болтом. Саунаг в характерной для него шутливой манере ответил, что хоть он согласен, не везде тугой штырь лучше мягкого, однако лично он пока ничем помочь не может, хе-хе, коль скоро механики во время капитального ремонта нужный штырь не потрудились вставить.

Саунаг считал прибрежный лов баловством и относился к нему соответственно. Не скрывал досады, был желчен, чаще флегматичен. Велика важность — ползать по заливу! После тех уловов, что выгребали на самых знаменитых банках мира. В конце концов, никто не вправе требовать, чтобы он, капитан среднего рыболовецкого траулера, принимал всерьез эту рыбалку за третьей мелью. Тогдашнее понижение в должности, смещение с законного поста, не давало покоя Саунагу. Да и жена постоянно подзуживала. Они жили в полном довольстве в собственном доме с прекрасным садом камней, были у них две дочери, автомобиль, цветной телевизор, было все, что возможно пожелать. И у самих, и у детей. Но жену это не радовало. Ее не покидали подозрения, что у других есть что-то такое, чего у них нет или — не дай бог — лучше, чем у них. Во всем остальном они отлично понимали друг друга и только вот из-за подобных глупостей ссорились и бранились. Бывало, не успеет Саунаг порог переступить, уж она спешит сообщить: слыхал, Жейдур воротился из дальнего плавания! (И это лишний раз служило напоминанием: а тебя не пускают.) Осис в этом месяце больше всех заработал. (С тобой уже никто не считается!) Олини покупают «Жигули-люкс», старую машину, говорят, продавать не станут, обе оставят себе. (Живут же люди!)

Ленью никто его не попрекал. Даже первую пару штанов, перед тем как пойти в школу, Саунаг купил на собственные деньги. А в вечернюю школу ездил на своем мотоцикле. Это было в маленьком городке Видземе. Там-то впервые и услышал рассказы о баснословных рыбацких заработках. Нет, не настолько Саунаг был наивен, чтобы поверить, будто в дальних морях деньги волной забрасывают на палубу. Но, если не валять дурака, в море можно больше зашибать, чем на суше. И зашибал. Эх, как помнились те времена, когда за получкой отправлялся с чемоданчиком: кассирша выкладывала перед ним кипы пачек старых дореформенных купюр.

Споткнулся он на пустяке. Придрался моринспектор, его сняли со среднего, перевели на МСТБ-99. Ясное дело, был не без вины, но все это мелочи. Жизнь не партия шахмат, где можно обдумать десять ходов наперед. Хотел сделать как лучше, ан вышло наоборот. Э-эх, ангелы живут на небесах, а рыбу промышляют люди грешные!

Рыба здорово тогда шла, вкалывали почем зря. Без передыху, днем и ночью. А старичье на плавбазе тянуло резину, едва поспевали принимать половину улова. То и дело звучала команда: лов прекратить. Как будто за тридевять морей они тащились киселя хлебать. Не в силах смириться с таким разгильдяйством, он продолжал лов. Надеялся, как-то удастся сбыть рыбу. Ах ты, господи, и чего только ему не пытались пришить: засорение вод, истребление фауны, несоблюдение правил лова, пренебрежение общественными интересами. Его фамилию затаскали по разным решениям и протоколам собраний, отчетам и газетным полосам. Его не просто наказали, наказали, чтобы другим было неповадно. Ох, как он тогда загремел. Что поделаешь, такова се ля ви.

В 2 часа 30 минут судовую роль оформили и девяносто девятый в паре с флагманским МСТБ-82 вышел в море. Дул северо-западный — 2–3 метра в секунду. Видимость 4–6 километров. Сквозь грузные, рваные облака помигивали редкие звезды.

Капитан Саунаг снял китель, оставшись в тщательно отглаженной сорочке, и с мрачным видом сел перед штурвалом. На сутуловатых плечах бритая голова с блестящей, словно полированной, макушкой казалась непомерно большой, тяжелой, поскольку почти безо всякого перехода — без шеи — крепилась на туловище. Да и само туловище размеры имело внушительные; недаром о Саунаге шутили, будто он своим лбом посшибал все притолоки в конторе. Более всего на девяносто девятом он ненавидел тесноту, низкие потолки посудины. Тут он просто физически чувствовал, что его загнали, запихнули в нору. И штурвал до смешного маленький. Как ручной тормоз в трамвае. И всегда такое ощущение, будто воздуха не хватает, хотя дверь нараспашку. Отопительная установка перегревалась от мотора, не поддаваясь регулировке. Точнее, регулятор вышел из строя. При желании, конечно, можно было привести в порядок. Но по какой-то внутренней лености Саунаг не удосужился даже выяснить причину неполадки. Э, в конце концов, ненадолго, покуда не снимут с него наказание. Настоящий хозяин судна Вигнер. И раз Вигнеру любо сидеть в тепле, ну и хрен с ним, пусть жарится! Главное — вернуться на СРТ. Большое, красивое, ладное судно. Он бы отдал лет пять своей жизни, только бы снова услышать, как трубят в тумане траулеры, только бы снова увидеть, как лебедка поднимает полный кут океанского трала; как траулеры — бок о бок — ловят рыбу. И я своего добьюсь, думал Саунаг, тут я засиживаться не собираюсь.

МСТБ-99 резво скакал по волнам. Восемьдесят второй держался впереди. Дальше виднелись огни еще двух судов. Кто-то тянулся следом. Саунаг, как условились, шел курсом семьдесят градусов. Карандаш эхолота коричневой линией вычерчивал рельеф грунта. Ползущая бумажная лента попахивала йодом. Радиотелефон вперемешку со свистом и треском доносил чьи-то разговоры, которые Саунаг научился не слышать.

Жанис Карлевиц в машинном отделении присматривал за двигателем. Гравитис и Дайнис Круминьш торчали на палубе. Немного погодя в дверном проеме рубки показалась перекошенная рожа Гравитиса. Его огромный рот с обветренными губами раскрылся, сверкнув маслянистым блеском золотых зубов. Бессовестная халтура неумелого протезиста, должно быть, обошлась Гравитису в кругленькую сумму, в чем не было, однако, ни практической нужды, ни эстетического смысла. Как рассудил Саунаг, золотые челюсти служили Гравитису своеобразной визитной карточкой, на расстоянии сообщая всем и каждому, что материальное благополучие выбило человека из равновесия. В самом деле Гравитис не знал, что делать с большими заработками. Пил безбожно, в дни рождения сыновей накрывал столы на полтораста приглашенных, на могилу матери водрузил трехметровый памятник.

Слышь, Волдынь, так что будем делать, похоже, трал для салаки надо готовить, как думаешь, спросил Гравитис. Он никогда не называл Саунага ни капитаном, ни Саунагом, даже полным именем — Волдемар. А все только Волдынем. Оскорбительная фамильярность проявлялась и в другом: уж очень Гравитис кичился рыбацкой профессией, на каждом шагу демонстрируя свою независимость, которая, возможно, коренилась в его семейных традициях потомственных рыбаков. Все мы тут свои ребята, рыбари, любил повторять он, в одних водах плаваем. Что ты сказал, спросил Саунаг, пренебрежительно глянув на плюгавого мужичонку. Гравитис повторил то же самое погромче. Да-да, готовь трал для салаки, отозвался Саунаг.

Потом в рубку зашел погреться Дайнис Круминьш. Довольно долго молчали. Саунаг делал вид, будто не замечает парня, хотя на ветровом стекле четко пропечаталось его отражение. Ему очень хотелось сказать Дайнису что-то приятное. Пусть не думает, будто попал к злодеям. Должно быть, парень устал, а завалиться спать вроде неудобно, да и в кубрик спускаться через рубку. Полезай-ка в кубрик, сосни часок, сказал ему Саунаг, начнем трал выбирать, тебя разбудят. А Дайнис, как на первом свидании, морща лоб и шевеля бровями, глухим, срывающимся голосом ответил, что спать ему не хочется, но он с удовольствием почитает жутко интересную книгу. Какие же книги тебя интересуют? Разные, но эта про китов. И тогда Саунаг сказал, что мясо у китов почти как говяжье, только волокно покрупнее. А когда кита гарпунят, это больше похоже на войну, чем на промысел: громыхают пушки, рвутся гранаты, дым и кровь. Одна банка китовых консервов у меня дома завалялась, если тебя киты интересуют, я принесу. Дайнис, насупившись, смотрел в темноту, будто не расслышал слов Саунага. Если не считать людей, киты единственные на земле млекопитающие, которые умеют петь, сказал он. Саунаг громко рассмеялся: что ты говоришь, сынок, и о чем же они поют? Не знаю, ответил Дайнис. Пока еще не установлено. Но думаю, о том же, что и люди — о радостях, о горе. У китов растут борода и брови, честное слово.

Еще немного поговорили, потом Дайнис спустился в кубрик. Какой он все же мелкий, подумал Саунаг, проводив его взглядом, прямо недоросток. Позднее, когда судно подняли со дна и Дайнис Круминьш лежал в морге на столе, выяснилось, что не такой уж он был низкорослый. Механик Жанис Карлевиц оказался всего на три сантиметра выше.

3

В золотую пору рыболовства отец Жаниса Карлевица, инженер-строитель по профессии, перебрался из Риги с семьей в рыболовецкий колхоз — возглавить строительство. Мать поначалу жила дома, занималась главным образом Жанисом — тот всегда был ухожен, обласкан. В школе успевал хорошо, поведения был отличного. Учился играть на пианино. С ребятами водиться мать ему запрещала. Не оттого, что боялась дурного влияния, просто считала это пустой тратой времени. Лучше займись стоящим делом, говорила она, ну, разбери хотя бы партию шахмат, послушай пластинку, полистай географический атлас.

Одноклассники на Жаниса смотрели как на диковину. На уроках физкультуры издевались над его тщедушием. На улице потешались над его вязаной шапочкой с помпоном и черной нотной папкой с силуэтом Бетховена.

Уязвленный, разобиженный, Жанис замкнулся в себе. Хорошие отметки ему не доставляли радости, он хотел во всем походить на других ребят, чьи отцы уходили в море, а не как его — просиживал штаны в конторе. С Жанисом произошла разительная перемена: образцовый, тихий ученик на уроках стал дерзить, проказничать, а когда вызывали к доске, говорил, что ничего не знает, не понимает. И дома откалывал номера. Оказалось, под школьной курткой Жанис тайком носит тельняшку. Оказалось, Жанис вместо того чтобы ходить к учителю музыки, связался с каким-то типом, который дает ему кататься на мопеде.

Не помогли ни отцовская строгость, ни попытки матери отыскать спасительные советы в книгах всемирно известных педагогов — выправить Жаниса не удалось. Можно подумать, кто-то сглазил парня. О школе говорил с презрением, бегал с уроков, не готовил домашних заданий. Завелись дружки, то и дело исчезал с ними куда-то, домой нередко возвращался грязный, оборванный, но довольный собой, оживленный. Интересно, как ты думаешь жить дальше, при очередной стычке спросил совершенно потерянный отец. А очень просто, ответил Жанис, пойду в море, буду ловить рыбу и зарабатывать не меньше, чем ты со своим дипломом. А то и побольше.

В одиннадцатом классе Жанис влюбился. Роман развивался бурно и с самого начала обрел иной характер, чем те поверхностные увлечения, что у него бывали раньше. Темноволосая Арита, несмотря на неполные восемнадцать лет, стояла твердо на своем: все или ничего. Известную роль, несомненно, сыграло то обстоятельство, что Арита жила в уютном доме, можно сказать, одна: отец на морях и океанах гонялся за Большой рыбой, болезненная мать каталась по курортам, санаториям.

Арита решила стать филологом и сразу после выпускного вечера засобиралась в Ригу. Посадив ее в автобус и подождав, пока он отъедет, Жанис бросился домой, покидал в чемодан кое-какие вещички и со следующим рейсом отправился следом за ней. Ради Ариты он бы дал себя распилить тупой пилой, так почему бы ему тоже не пойти учиться? Да-да, он поступит учиться. Все равно куда, лишь бы находиться рядом с Аритой. На первом же экзамене он провалился, и постыднейшим образом: запас его знаний был попросту жалок. Почти месяц слонялся по Риге, пытаясь прийти в себя. Но домой вернулся, утешаясь тем, что не на веки же вечные уехала Арита.

Неудача с институтом заронила в Жанисе мысль попытаться как-то иначе проявить себя, причем немедленно. Ну погодите, я вам покажу, в душе грозил он некоему абстрактному противнику, который в его воображении то принимал многоликий образ экзаменационной комиссии, то выступал в обличье школьных учителей или сердитой отцовской физиономии.

Больших денег заработать он не успел — той же осенью призвали в армию. В общем Жанису повезло: его взяли на флот; закончил курсы мотористов-механиков, получил соответствующий диплом. Если он в течение недели не имел от Ариты писем, Жанис ходил сам не свой. Терял аппетит, то и дело заглядывал в календарь.

На третий год службы от Ариты пришло сухое письмо, извещавшее, что обстоятельства, к сожалению, сложились непредвиденным образом: на прошлой неделе она расписалась с Харием, в чем просила ее извинить. Жанис кинулся к командиру и вымолил отпуск. Была как раз метель. Два дня он просидел на чемодане на маленьком северном аэродроме, как в жутком бреду прокручивая самые дерзкие планы по возвращению Ариты.

Из рижского аэропорта сразу поехал к Арите. Дверь оказалась запертой. Часа четыре он простоял перед домом. Наконец, увидел их, Ариту и этого, как его там, — Хария. Они шли, держась за руки, не сводя друг с друга глаз. Жанису хотелось дать очередь из автомата, швырнуть противотанковую гранату, взорвать заряд в полтонны весом. Но вместо этого своим окоченевшим кулаком он превратил бесспорно симпатичную физиономию Хариса в рожу огородного пугала. Оставшуюся часть ночи просидел на подоконнике в чужом подъезде, стеная и плача, как первоклашка, опоздавший на экскурсию.

Утром Жанис отправился в рыбацкий поселок. В дровяном сарае, в сундуке, вместе со школьными учебниками, хранилась простыня. В тот раз Арита торопилась убрать ее с кровати — в любой момент могла нагрянуть мать. Арита велела ему спрятать простыню, чтобы потом выстирать и незаметно положить в шкаф. С тех пор простыня лежала в сундуке вместе с книгами. И вот теперь Жанис упаковал простыню, приложил записку, объяснявшую, что это его свадебный подарок, и в последний раз в жизни написал тот адрес, который ему снился по ночам.

После службы Жанис вернулся домой, широкоплечий, с небрежной моряцкой походкой, с ухмылкой бывалого человека на упрямо поджатых губах. Вскоре затем устроился механиком на МСТБ-99. Исход романа Жаниса с Аритой ни для кого не был секретом, а потому девицы оживились: вернувшийся из армии парень — это ж беспроигрышная лотерея. Выигрыш обеспечен, только вопрос — кому!

На деле все обернулось иначе. В первый вечер с танцами Жанис, не спеша и основательно оглядев цветущие женские кадры, направился в буфет и демонстративно подсел к Жанете. Тем самым многое было сказано, если принять во внимание обстоятельство, что Жанета, по общему мнению, была потаскушкой из Риги, которая, польстившись на тугие кошельки, уж несколько месяцев кряду якобы гостила у бабки, на самом же деле браконьерствовала в здешних водах. Когда Жанис и в последующие дни стал появляться в обществе Жанеты, прошел слух, будто парень не в своем уме. Иные остряки называли даже причину, мол, виной всему вибрация на быстроходных катерах, похоже, Жаниса там здорово порастрясло.

И действительности Жанис все еще любил Ариту. Не могло быть и речи о том, чтоб кто-то сумел ее заменить. В то же время он знал совершенно точно: Арита с Харием, Арита все дальше уплывает от него. Жестокие муки, безутешная боль, схлестнувшись в точке пересечения, закрутили такую воронку, что все пошло кувырком, и он шарахался из одной крайности в другую. Жанис боялся, как бы кто не проведал истины, не подметил его слабость. Скопившаяся горечь находила отдушину в цинизме и презрении. То, перед чем Жанис некогда трепетал, благоговея, теперь при удобном случае он проделывал с холодной методичностью, получая удовольствие от постылого равнодушия, вызывавшего злорадство, а заодно иллюзию, будто ему удалось побороть чувства, унижавшие его в собственных глазах.

Вся жизнь превратилась в подготовку к некой воображаемой встрече с Аритой; рано или поздно такая встреча должна была произойти. Дома их родителей как стояли, так и остались рядом. Если даже им самим не суждено встретиться, все равно когда-нибудь Арита да спросит: как там Жанис поживает? И тут такое услышит, такое узнает! Неужто он нисколечко по мне не скучает? Жанис? По тебе? Ха, ха, ха! Знала бы ты, что Жанис выкаблучивает…

Он купил себе машину. Не новую, изрядно уже послужившую. Но именно такая и была ему нужна — со снятым для гонок глушителем, и потому грохотавшая, пестро раскрашенная. Легковых машин в поселке косой десяток, на них никто не обращал внимания. А драндулет Жаниса нельзя было не заметить. Сам он садился за руль в фирменном джинсовом костюме. На руках перчатки с дырочками. Темные очки фирмы Макартур. Спутницы частенько менялись, энтузиасток для автопрогулок хватало. Впрочем, прогулки эти не были дальними. До ресторана в райцентр или на тот же километраж в другую сторону. Ах да! — перед экскурсией Жанис притормаживал возле аптеки, где демонстративно покупал презервативы. Это тоже входило в программу, из которой он не делал тайны — ни перед теми, кто наблюдал со стороны, ни перед теми, кто сидел рядом или только зарился на это место. Все делалось именно так, как хотел Жанис. Ха, ха, ха! Знала бы ты, Арита, что Жанис выкаблучивает!

На работе он бывал собран, деловит, немногословен. Превосходный специалист. Только жаль, от частых экскурсий, недосыпаний совсем отощал. По ночам, когда Саунаг и Гравитис отдыхали в кубрике и был черед Жаниса стоять за штурвалом, его иной раз до того клонило в сон, что он, боясь задремать, кусал пальцы, бился лбом о штурвал. Однажды, надо думать, все же задремал, потому что судно вдруг оказалось на мели, брюхом забившись в песок.

И этой ночью у Жаниса было ощущение, будто ото сна его отделяет тонкий волосок, будто он зависает над туманными провалами сна, как паук на паутине. Удивляться нечему: за последние сутки спать довелось совсем немного.

Все шло в соответствии с программой. Хотя, по правде сказать, с самого начала что-то было не так. Стоило Жанису взглянуть на Эрмину, как ему становилось неловко: будто у него нос измазан или ширинка расстегнута. К тому же Эрмина далеко не красавица. Уж если быть совсем откровенным, то и мелковата тоже. В общем-то он предпочитал с большими габаритами. И чего тогда прицепился к ней в универмаге, девчонок там было навалом. Что ни прилавок, то секс-мадонна. Ему почему-то казалось, Эрмина скажет «нет». И это распалило любопытство; от этих кивающих с готовностью его уже воротило. А Эрмина перепутала все карты. Вела себя как ненормальная. Краснела, пожимала плечами. В машине сидела, забившись в угол, слова из нее не вытянешь. А разве сам он не вел себя, как помешанный? В общем — рехнулся!

Но все это пустяки по сравнению с тем, что было дальше. Когда под утро в сенном сарае на лугу Эрмина рассказывала о своей несчастливой любви и плакала, много ли не доставало, чтоб он и сам ударился в слезы. Ты извини меня, ради бога, сказала она, но я с тобой поехала только затем, чтобы досадить ему. Господи, какая я гадкая! Тебе этого не понять! И тогда Жанис сказал, что он понимает, даже очень понимает. И еще он сказал, что совсем она не гадкая, а вот он действительно мерзавец. И они принялись наперебой поверять друг другу свои горести, уже ничего не скрывая. И утешали, и жалели друг друга, — дичь какая-то!

Однако в полдень, возвращаясь домой, безмерно усталый, притихший, он вдруг осознал, что снова счастлив. Почти всю дорогу молчали, но он чувствовал на себе взгляд Эрмины. Наконец-то он свободен от Ариты. Арита перестала существовать. И разве Арита могла сравниться с Эрминой! О том, что будет дальше, он не имел ни малейшего представления. Ведь Эрмина его не любила. Эрмина любила другого, который был немного, совсем немного похож на него. И все-таки Жанис был счастлив.

Духота машинного отделения, однообразный стук мотора клонили в сон. Мысли отяжелели, загустели, замедлились. В мыслях своих Жанис видел Эрмину, видел дорогу с яркой зеленью берез по обеим сторонам, но живое изображение понемногу превращалось в застывшую фотографию, потом все затянуло молочным туманом. За его пеленой где-то мерно накатывали волны, маслянисто-блестящие, теплые. Глаза сами собой слипались, голова опускалась, ныли шейные позвонки. Сон засасывал, затягивал, обжимал и стискивал, искушал, манил, призывал. Жанис отбивался от него, стараясь удержать отяжелевшие веки, но удержать их было невозможно.

Тогда Жанис поднялся на палубу, остановился перед траловой дугой. Ночная прохлада и ветер сразу освежили голову. Было что-то около трех. На востоке занималась заря. Носились чайки, на фоне темного неба казавшиеся черными.

Подошел Гравитис. В резиновых штанах, резиновой робе. Кукла резиновая. К тому же издавал еще какой-то кукольный не то писк, не то свист, по привычке звучно втягивая воздух сквозь свои золотые челюсти. Ты гляди, как дымится вода, сказал Гравитис, возьмем нынче Большую рыбу, это точно. На такие вещи у меня есть нюх.

Жанис бросил в рот пару витаминных горошин. Гравитис презрительно поморщился. Фу ты, черт, как ты можешь глотать эту пакость! Прикончат тебя бабы, как пить дать, прикончат, сказал Гравитис. От сна имеется одно лекарство, старое, проверенное. На-ка, отхлебни из фляжки! Не хочу, сказал Жанис, да и ты бы воздержался. Капитан учует, не поздоровится тебе. Гравитис громко фыркнул. Настоящим рыбарям Волдынь ни хрена не сделает. Не он рубли нам зарабатывает, а мы ему.

В 3.48 они вдвоем зашли в штурвальную рубку. Саунаг в тот момент по радиотелефону говорил с Рупейком, капитаном восемьдесят второго. Условились, что будут тралить курсом сто тридцать три градуса.

Гравитис, сопя, покрякивая, чинил надломленную сигарету. Жанис держался вблизи открытой двери, сон опять наседал. Ну, пожалуй, пора, сказал Гравитис, сплевывая табачные крошки. Сунул в рот сигарету, повернулся к Саунагу, всем своим видом показывая, что хочет прикурить. Саунаг демонстративно отвернулся, но перекинул через плечо коробок со спичками. Послушай, механик, обратился Саунаг к Жанису, что там со штифтом безопасности, Киршбаум опять разорялся. Жанис пожал плечами. Штифт, который они требуют, сейчас нигде не достать, ответил он. И хорошо, что не достать. Не то бы вареная эта морковка полетела при первом же крупном улове. А Гравитис, довольно бессвязно мешая слова и мысли, объявил, что настало время Большой рыбы и что сегодня их лодочка будет до краев полна. Киршбаум — бумажная душонка, что он смыслит в нашем рыбацком деле. Ему самому не мешает в одно место вставить штифт безопасности. Чтобы поджилки не тряслись. Саунаг смерил Гравитиса строгим взглядом, однако ничего не сказал.

В 4.10 начали выметывать трал. Саунаг остался у штурвала. Жанис стоял у лебедки, лицом к корме. Гравитис снял с петель траловые доски; с шумом, всплеском они опрокинулись в море. Скрежеща, закрутился барабан лебедки. На двух стальных ваерах кутец тянулся теперь за судном, подобно хвосту. Ваера выпустили до отметки двести пятьдесят метров.

Когда трал был в море, круглые часы с двадцатью четырьмя делениями в штурманской рубке показывали 4.30. Те самые часы, что остановились в 5.18, обозначив момент, когда судно перевернулось. Капитан МСТБ-82 Рупейк на следствии сказал, что МСТБ-99 перевернулся в 5.15. Никаких противоречий тут не было, три минуты часы могли идти и под водой.

4

Ну вот, трал в море, начинаем лов. Подзаправившись из фляги, Гравитис облокотился на поручень. Там, где скользил под водою кутец, за судном бежал по волнам огненно-красный буй. Эта картина — по голубым волнам бегущий красный буй — всегда вызывала в Гравитисе детскую радость. Он про себя рассмеялся, даже языком прищелкнул. Поехали! Жми на всю железку. В этой радости было все: и облегчение оттого, что трал уже в море, а сеть наполняется рыбой, и удовлетворение от сделанной работы, размеренного хода судна. Еще было что-то такое, что невозможно передать словами. Приятное щекотание в груди. Красный буй — его флаг, его талисман. Гравитис выловил буй в океане в те времена, когда ходил за рыбой в далекие моря. С тех пор повсюду возил с собой грушеподобного красавца, привязывая его к каждому тралу, с которым случалось работать. Об этом знали все и называли его просто буем Гравитиса.

В семье было семеро детей, Беньямин рос последышем. Башмаки ему всегда доставались на размер-другой больше, штаны великоваты, рукава у пиджака потертые, обтрепанные. Ему ничего не покупали, приходилось донашивать, что не годилось братьям и сестрам. По ночам он иногда просыпался от голода и, глядя в окно на яркий месяц, мечтал о жирной пышке или ломте белого хлеба. И еще запомнилось: после того как молния шибанула в молельню и похожая на сарай постройка сгорела, собрания секты в поселке некоторое время проходили у них дома. Сестра матери, тетя Кристина, которой он побаивался, закатив глаза, каталась по полу, рвала на себе волосы, не своим голосом причитая, что опять ей в сиянии риз господь бог привиделся.

До школы приходилось топать шесть километров. Дети из рыбацкого поселка там были в меньшинстве. Деревенские ребята им прохода не давали, обзывали чешуей и водяными крысами. Лучшие места считались в глубине класса, подальше от учительских глаз. По давней традиции, задние парты занимали деревенские ребята. Беньямин об этом, разумеется, знал, но в первый день занятий он старчески шаркающей походкой, появившейся оттого, что обувка всегда была не по размеру велика, прошел весь класс и сел за последнюю парту. На переменке деревенские его здорово вздрючили и велели попросить разрешения учителя пересесть в первые ряды. Но Беньямин упрямо вернулся на занятое место.

Вскоре после войны он вместе с отцом и старшими братьями стал ходить в море. Сидел на веслах, тянул невод, ставил верши. Промокал, промерзал до костей, семь потов спускал. Резиновых сапог тогда было не достать, гнилые льняные сети рвались, запутывались. Рыба держалась в цене, однако жизнь рыбаков в их округе мало изменилась. Поселок стоял в стороне от дорог и городов. Рыболовные снасти приходили в негодность. Начальники попадались нерадивые. Да и уловы были невелики.

На волостных гуляньях отношение к рыбацким парням было то же, что когда-то в школе; их едва за людей считали. Девушки задирали носы, танцевали с ними с этаким обиженным выражением на лицах. Да они и сами не шибко задавались, топтались у буфетной стойки или подпирали стены в зале.

Крепость денежного ветра Беньямин Гравитис ощутил по-настоящему год-другой спустя, когда его бригада получила становой невод и появились деревянные траловые баркасы. Рыбаки еще толком не верили ни в большие уловы, ни в крупные заработки, однако торговые деятели тотчас уловили смену конъюнктуры и дважды в месяц посылали в поселок автолавку с дорогими товарами; деревенским они в ту пору были не по карману.

Переклеенные бумажными лентами пачки тогдашних большущих купюр, которые кассир раскладывал перед ним, Гравитис воспринимал не иначе, как воздаяние за перенесенные обиды. В растущих заработках он видел возросшую ценность своей персоны, и это понималось им как символическое извинение. Самодовольно похохатывая, Гравитис перебрал дорогие костюмы, ощупал шелковые сорочки, модельные штиблеты. Примерил несколько шерстяных жакетов, повертелся перед зеркалом, но под конец купил пару золотых часов, надел на каждую руку по штуке и, давясь от смеха, отправился домой.

Акции парней из рыбацкого поселка на глазах повышались. Теперь они расхаживали франтами, некоторые даже вырядились в темно-синие форменные кители с золочеными шевронами. А Гравитис на танцы нарочно являлся в длинных резиновых сапогах. Нет, он не мелочился. Когда буфетчица спрашивала, сколько у тебя сегодня в кошельке, он отвечал: на что нам, рыбарям, кошелек. И, запустив руку за отворот сапога, вытаскивал хрустящие сотенные.

Он одним из первых вызывался отправиться за моря за Большой рыбой. Что говорить, на прогулку это мало похоже. То и дело штормило, палуба в воде или в наледи, кожу на пальцах вечно саднило, будто по ней прошлись наждаком. Но тогда им было все нипочем: четыре часа работали как заводные, четыре часа спали как убитые. Столько рыбы Гравитис в жизни не видел. Рыба под ногами, рыба в руках, некуда деться от рыбы, иногда страшно становилось, как бы рыба их не засыпала, не придавила, не придушила.

Все прежние мерки казались устаревшими, представления — отжившими. Вкалывать, конечно, приходилось почем зря, — того гляди, как бы грыжу не заработать. Но вместе с тем они становились участниками увлекательного приключения. Каждый день приносил что-то новое, невиданное. Происходило чудо открытия мира. В них словно вселился, ожил дух морских бродяг, которые когда-то на утлых суденышках вдоль и поперек избороздили океаны, оставив в рыбацких поселках расцвеченные романтическими легендами воспоминания, диковинные трофеи, еще хранившиеся в некоторых домах. А когда возвращались домой, их, как героев, встречали с музыкой, цветами и флагами. Они и в самом деле чувствовали себя героями. Одно их судно за четыре месяца вылавливало столько же рыбы, сколько вся рыболовецкая артель вылавливала прежде за год.

Вот тут и началось купание в деньгах. Никто не желал знать, какой ценой достались эти деньги. Все спрашивали, сколько они получили. Гравитис появился у окошка кассы в своих единственных штанах, единственной вязаной кофте — прямо с судна. С окладистой бородой и курчавой шевелюрой. Небрежно покидав в картуз денежные пачки, рассовав их под мышки, он прямой дорогой направился в «Ветерок». Как при затяжных метелях, недели полторы, а то и две, шла сплошная круговерть. При полном оркестре. Примерно в радиусе ста километров. Затем как-то поутру, все в тех же штанах и в той же вязаной кофте, Гравитис, чуть живой, подсел к столу в одной из забегаловок и был немало удивлен, когда за отворотом сапога не нашлось ничего, кроме каких-то фотографий, бумажек с неразборчивыми адресами. К счастью, в той столовой работала кассиром Миньона, с которой они целую зиму чуть свет по глубоким сугробам брели в школу. Ну дела, сказал он Миньоне, в самый раз бы хватить чего покрепче, да вот беда, в кармане пусто. Румяные щеки Миньоны еще больше зарумянились. Нельзя так жить, сказала она, достав из верхнего кармана белоснежного халата ослепительно-белый платочек и высморкав в него свой внушительный нос. Неужто нет никого, кто бы мог тебя приструнить? Он ответил, что приструнить его в самом деле некому. Миньона подкармливала Гравитиса в продолжение нескольких дней, в общем он все время торчал в столовой. Покуда они не собрались оформить брак. Беньямин, ты спятил, что ли, издевались парни, взять в жены самую толстую девку в поселке, ведь она ж тебя своим весом придушит. Заткнитесь, со смехом огрызался Гравитис, что вы в этом деле смыслите. Вы бы лучше поглядели, какая у нее коса!

Волосы у Миньоны действительно были вне конкуренции. Коса толщиной и цветом — прямо морской канат. По самый пояс. Когда Гравитис, как на гребне горячей волны, барахтался на жене, она ему вокруг шеи обматывала косу, жарко нашептывая в ухо — никуда тебя не пущу, никуда не пущу.

Не тут-то было, Гравитиса ничто не могло удержать. Вскоре он забеспокоился и опять подался за моря рыбачить. Когда же воротился героем домой, на берегу его встречала жена с ребенком, тогда еще, правда, в зачаточном состоянии. Такое событие нельзя было не отметить, и опять пошли гулянки. С той лишь разницей, что часть денег все же досталась жене. Дом требовал капитального ремонта, предстояло множество покупок, начиная с отопительного котла, бойлера для кипячения воды и кончая детской коляской, пеленками. Так что теперь его тянула в море не только романтическая тоска, но и вполне реальная нужда в стопках денег. Болтаться без толку на берегу не имело смысла; он решил отправиться в рейс, не дожидаясь появления на свет наследника.

Он любил и жену, и детишек (позже к первенцу прибавилось еще двое парней), однако любовь его в основном проявлялась в добывании денег. Да он не представлял себе, что любовь может проявляться как-то иначе. Трудности преодолевал с мыслью: конечно, тут несладко, но когда ворочусь домой и покажу, сколько заработал, мамочка обрадуется. И у Артурчика будет всего вдоволь, и Эдвард оденется с иголочки, и Робис сможет бренчать на пианино. Такими и тому подобными мыслями долгие месяцы, перемогая тоску по дому, как перемогают закоренелый ревматизм, — да, был и ревматизм, как же без него, — Гравитис чувствовал и надобность и важность своей работы. Во время побывок на берегу он места себе не находил, его угнетала мысль, что он попросту путается у всех под ногами. В самом деле — кому он тут нужен? Все улаживала мамочка. Когда что-то требовалось, дети обращались к ней. Что ж ему еще оставалось — только водку хлестать.

Вернуться в море на первых порах представлялось спасением, пока опять не подступала тоска по дому, а это помогало работать на полную катушку. Но с каждым разом переключаться становилось труднее. На берегу он привык не считать бутылки, и строгости корабельной жизни по части алкоголя переживал болезненно. Раздражался. Донимал озноб. После вахты мучила бессонница. Казалось, пульс то скачет, то падает. С открытыми глазами Гравитис ворочался на койке, щупал пульс, и его прошибало холодным потом. Никак не мог отделаться от страха: вот сейчас что-то произойдет, сейчас должно случиться что-то ужасное, непоправимое. Пока работает на палубе, самочувствие, в общем, сносное, но стоило спуститься в кубрик, все начиналось сначала. Наперед уже знал, глаз ему не сомкнуть, опять начнутся сердцебиения. Выручала водка — все как рукой снимало. Но в дальних рейсах спиртная панацея становилась дефицитом. Гравитис хирел на глазах, пожелтел весь, скукожился, пыхтел, покрякивал. В конце концов, медкомиссия признала его для дальних рейсов непригодным, и он перешел в бригаду прибрежного лова.

Постояв у поручня, налюбовавшись бегом красного буя, Беньямин Гравитис достал из нагрудного кармана флягу и, привычным жестом отерев губы, отпил примерно треть содержимого. Его объяла, окутала нежная истома. Будто ароматным ветром повеяло с берега. Душком пивного солода. Теперь появилась надежда, что до выборки трала удастся соснуть часок. Для верности Гравитис отхлебнул еще немного. Самому себе разве жаль?

Небо уже полыхало огнями, всходило солнце. И месяц желтел ломтем брюквы. Молодой месяц светит с вечера, старый — поутру, а полный — всю ночь напролет, вслух продекламировал он. Это была отцовская шутка. А конец у нее такой: лучше быть молодым, чем старым.

Сейчас в самый раз задать храпака, подумал он. Начнем трал выбирать, придется попотеть. Сдавать стал в последнее время Гравитис. Чуть перенапрягся, появлялось желание присесть, дух перевести, дать себе роздых. Поясницу ломило, суставы ныли, ноги казались свинцовыми. Хотя в подобных слабостях он и самому себе не признавался, делал вид, что просто покурить захотелось, вытереть пот, подтянуть ремень потуже.

Вот и теперь Гравитис не мог побороть колебаний. Он прекрасно понимал, что торчать сейчас на палубе нет ни малейшего резона. В то же время упорно изыскивал хоть какой-нибудь предлог, чтобы еще покрутиться здесь. Взвинченное с помощью градусов настроение понемногу переходило в строптивость, самомнение. Он заглянул в рубку, вовсе не для того чтобы оттуда спуститься в кубрик и завалиться спать. Теперь был самый подходящий момент выяснить отношения. Гравитис поцокал языком. Когда Саунаг повернулся к нему, он подмигнул сначала одним, потом другим глазом. И, наклонившись, дыхнул на капитана. Ну-ка, Волдынь, отгадай, что за марка, а? черта с два ты отгадаешь! Восьмирублевая, пшеничная. Со знаком качества. Дать попробовать, хочешь? Саунаг поморщился, этого еще не доставало — препираться с Гравитисом! Иди-ка ты поспи, скоро трал выбирать, сказал он. Но Гравитис ответил, что спать ему неохота, и добавил, что Волдынь сам похож на сонную муху. А что, Волдынь, может, вправду соснешь чуток. Или думаешь, я эту калошу хуже тебя проведу. Да я тут каждый камешек знаю. По нюху ориентируюсь. У меня, слышь ты, компас вот здесь, в носу сидит. А ты и в жиденький туман с эхолотом впридачу в порт не войдешь. И Гравитис опять стал гримасничать, подмигивать, хихикать. Саунаг краснел от злости, переминался с ноги на ногу и уже довольно резко и презрительно повторил, чтобы Гравитис вместо того чтобы болтать ерунду, отправлялся спать.

Но Гравитис не слушал, он гнул свое. Много ли ты, сухопутный человечишка, смыслишь в салаке? Сколько тебе было лет, когда впервые увидел салаку? А меня мой батя премудростям лова обучал еще тогда, когда я толком и говорить не умел. Помяни мое слово, черпать нам сегодня рыбу большим ковшом. Идет салака, понимаешь. На нерестилищах в мае было холодно, салака и не шла. А этой ночью волна прямо дымится, это кое-что да значит, понимаешь? Салака не дура, салака поумней тебя. После зимы она идет к берегу погреться — то ледяная салака. Потом салака идет, когда лист раскрывается. То весенняя салака. Сейчас же идет гигантская салака. Сильно припоздала, но идет. Затем пойдет жирная салака, осенняя, понятно? А ты сумел бы песчанку отличить от ледяной салаки? Черта с два отличишь! Да и вообще, ты знаешь, что такое песчанка? Ею раньше как наживкой пользовались. Еще в ту пору, Волдынь, когда ты моря в глаза не видал и окучивал картошку в огороде.

Через полчаса, не раньше, когда он всласть наговорился и алкогольный допинг понемногу стал проходить, Гравитис заметно поостыл. Да, теперь он наконец, позевывая и потягиваясь, спустился в кубрик.

Под потолком светила засиженная мухами лампочка. Круминьш спал на верхней койке справа. Одна нога свесилась через край. Как в былые времена у лихача на дрожках. Не загремел бы парень, подумал Гравитис, приподнимая голую ступню и отпихивая спящего поглубже к стене. Дайнис Круминьш во сне почмокал губами. Из-под подушки выпала книжка и шлепнулась на пол.

Жанис Карлевиц распластался на койке под Дайнисом. Лежал на животе, уткнувшись головой в подушку.

Гравитис присел на нижнюю койку слева. Спустил резиновые штаны, снял резиновую робу. Стянул резиновые сапоги. Шибануло кислым запахом пота. И опять, как клопы из щелей, полезли страхи: устал я, как собака, а заснуть не смогу. За переборкой тарахтел мотор. Металлическая переборка дрожала. Не уснуть мне, подумал Гравитис. Не уснуть. Он совершенно отчетливо чувствовал, как в висках выстукивал пульс. Тревожно, торопливо, лихорадочно. Чего он боялся, ну в самом деле, чего? Громко вздохнул, опустил руки, сделал глубокий вдох. Такое ощущение, будто не хватает воздуха. Воздуха было совсем мало. И становилось все меньше. Рука сама потянулась в карман, чтобы достать флягу. Он привстал и отпил глоток.

5

В той стороне, где был берег, поднималось солнце. Как всегда, это напоминало спектакль со световыми эффектами, переливами воды. Обычно это радовало Саунага, но сейчас у него было скверно на душе. Э, к чему ныть и кукситься в расчудесный утренний час! Треп Гравитиса стоит ли принимать всерьез. Гравитисов кругом полно. Такие обормоты растут на каждой кочке, словно клюква на болоте. Что с ними сделаешь? Ничего. Капитана можно снять, понизить, а такого, как Гравитис, не тронь. Дефицитнейший товар. У него бездна преимуществ. Он внизу и ни на что не претендует. Ах, я вам не нравлюсь? Так увольте меня, скажет. А кому-то надо и на палубе вкалывать. Скоро придется их слезно молить: милые, хорошие, сделайте одолжение! И теперь уже рыбацкие артели зазывают их наперебой: идите к нам, мы платим больше, у нас перспективы лучше. Лодки и суда современная индустрия штампует как гвозди. Но без людей лодкам и судам в море делать нечего. Чушь какая-то. Выходит, прогресс работает на Гравитиса. Выходит, такие Гравитисы — продукт прогресса. Эх, что-то не в порядке! Возможно, Гравитис отчасти и прав. Да кто ж совсем не бывает прав? У каждого своя правда. И у судна своя правда. И у рыбы. Только как все эти правды соединить воедино?

Спать Саунагу не хотелось, хотя устал он порядком. Более всего бессонная ночь дает о себе знать на рассвете. Он вынул из портфеля приготовленные женой бутерброды, откусил кусок. Как только задвигались челюсти, в голове прояснилось. И мысли успокоились. С мыслями дело обстоит примерно так же, как и с рыбой. Одни мысли идут косяками, другие в одиночку ходят. Есть мысли глубокие, есть мелкие. Большие мысли приходят довольно редко. Мелкие мыслишки, к сожалению, нет смысла даже за борт выбрасывать, все равно из них ничего не вырастет.

Порассуждав о мыслях, он вернулся к своим заботам. Только бы мелочь в трал не набилась. В каждом улове молодь не должна превышать десяти процентов. Иначе премии не видать. Что делать с молодью? Малек, побывавший в сетях, уже не жилец.

Девяносто девятый вызвал напарник. Капитан Рупейк посоветовал взять лево руля, держать курс триста шестьдесят градусов. Понял тебя, отозвался Саунаг, надоело дышать перегаром солярки, хочешь, чтоб ветер бил по зубам. А про себя подумал: в сон Рупейка клонит, вот и надумал курс сменить. Повод с кем-то словом перемолвиться. В самом деле, бывают моменты, когда в крутящемся по рации клубке голосов хочется услышать хоть несколько слов, обращенных к тебе, слов, которые искали бы тебя, требовали ответа. Хочется удостовериться, что скользящее вдали судно видит и чувствует тебя. Впрочем, «вдали» и «вблизи» — понятия относительные. Временами… не здесь, конечно, кораблей вокруг бывало полным-полно, и все-таки не покидало ощущение одиночества; идут рядом, борт к борту, а на самом деле — пустота. Пустота, с которой можно столкнуться, пустота, в тралах которой можно запутаться, которой можно погудеть, посигналить огнями. А в остальном вы друг для друга не существуете. Твой ближайший сосед — чужак, собрат по ремеслу, который больше радуется, когда ты уходишь, чем подходишь. Со своими все иначе. Да будет так, Рупейк, лево руля. Ты меня слышишь? Ну и прекрасно. Скоро начнем выбирать. Отличное утро, не правда ли? Привет от «Утренней зари»!

Саунаг повесил микрофон и устроился поудобнее на своем сиденье. Кутец уже полон, и напрасно они тратят время, бороздя залив. Что бы там ни говорили, а доля удачи в нашем деле есть и будет. Потому-то всегда в нем присутствует азарт. На сей раз возьмем большой улов, подумал он. Непременно. На сей раз повезет. Думать об удаче, волоча трал, приятно. К тому ж он свято верил, что такие мысли помогают делу. Он тянул трал и думал об улове, как будущая мать думает о еще не родившемся ребенке: будет он добрым, будет умным, будет красивым. А может, и вправду они не просто тянули свои уловы, но и вынашивали! Трал — это грузное, раздувшееся брюхо…

Минут через десять Саунаг, не торопясь, начал поворачивать влево, ложась на условленный курс. Судно шло полным ходом. Ветер крепчал, — волны плескались о левый борт, качка стала ощутима. Невесть откуда налетела стая чаек. Чайки всегда прилетают невесть откуда. Когда время трал выбирать. Однако на сей раз, красавицы, вы поторопились. Не подоспело время, запаситесь терпением. Кто мечтает поживиться Большой рыбой, должен запастись терпением…

В первый момент он даже не понял, что происходит. Резанул в глаза свет солнца. Почему? Возможно ли такое? Взглянул на компас. Что-то слишком резко судно забирало влево. Ну, все ясно. Левый ваер трала зацепился за что-то. Или, что вероятней, — траловые доски… Не успел он додумать, как заметил такое, что смутило его еще больше: вода справа по борту текла в противоположном направлении! Как будто винт на задний ход переключили. Но мотор на пределе работал — полный вперед! Ну, дела! Ход потерян. Значит, все-таки зацепились.

Саунаг толкнул дверь кубрика и грохнул кулаком в стену: подъем! Жанис, Гравитис! Вставайте! Быстро! Слышите?

Судно шло по ветру. Чтобы его не сносило на трал, Саунаг взял еще левее. Сбросил обороты.

Внизу крика, должно быть, не услышали. Спят как убитые. Жанис обычно вскакивал, стоило только свистнуть. То, что Гравитис дрыхнет, это понятно. Подъем! Он дубасил по стене изо всех сил. Вроде отозвались. Похоже, Дайнис Круминьш. Буди их, крикнул Саунаг. И еще раз для верности крикнул погромче: Жанис, скорей, сели на мель!

Некогда ждать, пока они очухаются, выползут из кубрика. Саунаг привязал штурвал к сиденью и бросился на палубу. Включил лебедку. Ваера начали сматываться. Левый натянут, правый провисал. На барабан, однако, оба наматывались равномерно. Да где же эти обормоты, чего они мешкают? Саунаг готов был лопнуть от досады. Ну конечно, зацепились за что-то, обычное дело. Сейчас ваер высвободится. Не впервые. Натянется. Качнет судно. Все будет в ажуре. Но со дна души холодком потянуло — поднимался страх.

Обстановка менялась стремительно, некогда додумывать длинные мысли. До него вдруг дошло: что-то не так, не то происходит, что должно происходить, тут действует логика, понять которую он не в состоянии. Потому и все последующее оставалось загадкой. Теперь и мачта, оторвавшись от судна, могла взметнуться вверх. И волна могла расти не вверх, а вниз. И небо быть снизу, а море — сверху. Ему было знакомо это чувство. Еще с тех пор, когда трал выловил со дна морского обросшую водорослями мину. Или когда однажды в шторм отказал мотор и судно понесло на скалы.

Перед глазами мельтешили чайки: клювы разинуты, желтые лапы растопырены, тянутся вниз, будто ищут опоры. Казалось, судно и сам Саунаг магнитом притягивают чаек, птицам приходилось преодолевать сопротивление. Слева по борту плыл буй. Саунаг впился в него глазами. Буй подплывал все ближе. Черный буй среди синих волн.

Потом судно накренилось. Может, на левый, может, на правый борт. Он уже плохо соображал. Почувствовал, как из-под ног уплывает палуба, превращается в стену, а он пытается припасть к ней, вцепиться в нее руками, распластаться на ней. Потом Саунаг увидел судно над головой — так козявка видит башмак, грозящий ее раздавить. И затем оказался в воде. Прыгнул, упал, сорвался — не смог бы объяснить.

Вынырнув, Саунаг откашлялся, вобрал побольше воздуха. Но волна накрыла его, и он подумал: надо снять башмаки. И еще почему-то подумалось, что у старшей дочери сегодня день рождения. Должно быть, он слишком рьяно молотил руками и ногами, это мало походило на плавание, в ушах звон, ломило виски. Надо же именно сегодня такому случиться. Почему сегодня?

Немного придя в себя, Саунаг метрах в трех увидел металлический островок с крутыми скатами. С его точки зрения — полупловца, полуутопленника — островок казался довольно высоким, хотя волны временами перехлестывали поверх него. Только теперь, наконец, все пережитое и свершившееся отложилось в связное умозаключение: металлический островок был днищем его судна; судно перевернулось, остальные там, внутри. Доносился слабый стук — или померещилось? Нет, работал судовой двигатель. И выступавший из воды гребной винт вращался, словно барабан лебедки, левый ваер скользил поперек днища, поверх рулевого пера. Странно, подумал он, раз наматывается правый ваер, вроде бы должен наматываться и левый, они же друг с другом связаны. А если зацепился левый ваер, почему он тянет борт под воду?

Дождавшись очередной волны, Саунаг ухватился за киль. Волна покатилась обратно, удержаться не удалось, но следующей волной его подкинуло выше, и он взобрался на скользкое днище.

Ваер все еще накручивался. Наконец показались траловые доски. На них обрывки сети. Широкая, жестью обитая створка уперлась в перо руля. С хлопком оборвался ваер. Траловые доски снова шлепнулись в воду.

Долго ли удастся продержаться на днище? Возможно, что долго. Стук мотора, до сих пор покрывавший остальные шумы, заставлявший его самого дрожать и лязгать зубами, вдруг прекратился. И — тишина, гнетущая, как темень, которая наваливается, когда гаснут огни праздничного салюта. Однообразный плеск и шелест волн о стальное днище — эти звуки показались совершенно новыми, незнакомыми. Он прислушивался к ним с настороженным интересом. И потом различил глухой, металлический гул, но происхождение его понял не сразу. Под днищем судна кто-то стучал. Леденящий ужас захлестнул его, толкнув обратно в море с такой силой, что судорожно сведенные пальцы сами отпустили киль. Саунаг разглядел в воде свое отражение. Лицо казалось черным. Это выше сил человеческих, подумал он и глянул на руки. Руки тоже были черны.

6

Дайнис Круминьш спустился в кубрик с приятной мыслью, что ему повезло. Ощущение было такое, будто он смотрит на себя со стороны. Все происходящее с ним и вокруг него представлялось в ином измерении. И поскольку пережитое за последние три дня отличалось разительно от всего предыдущего, казалось, что события разворачиваются не в действительности, а он их видит в кино.

Тем не менее все происходило на самом деле. Это можно было почувствовать даже нюхом (из всех запахов он больше всего любил особый корабельный запах, потом — свежераспиленных досок, и, наконец, запах бабушкиных настурций), даже на слух (барабанная дробь мотора, бас-гитара волн — жутко модерновый ритм), даже на ощупь (прохладная металлическая обшивка дрожит, словно трепетная конская морда). Сомнений быть не могло, он и впрямь находился на судне, плыл по морю. Пусть МСТБ-99, он же «Утренняя заря» (последнее Дайнису нравилось больше), не ахти какой великан, но уж ничуть не меньше «Снарка», на котором плавал Джек Лондон. А разве знаменитый «Джипси мот» Френсиса Чичестера поражал размерами? Тут важно другое: взойдя на корабль, Дайнис очутился в мире своей мечты. В мире Джека Лондона и Чичестера. Подобно тому, как Алиса, пройдя сквозь зеркало, очутилась в Стране Чудес, в Зазеркалье. Впрочем, это не совсем удачное сравнение. Сказками он увлекался до второго или третьего класса, что ему теперь Алисины чудеса? Мир полон куда более существенных чудес. Таинственные каменные истуканы острова Пасхи все глядят в одну сторону, на дальний горизонт или в космос. На Галапагосских островах обитают гигантские черепахи. Каждая размером со свинью. Панцирь у них с надувную лодку. Причалит пиратский корабль, загрузит трюмы сотней черепах — питание на полгода обеспечено. И сколько хочешь яиц, жарь хоть каждый день яичницу. Колоссально! А на Коморах можно попытаться изловить змея-дракона. На дне Тихого океана, где-то у берегов Южной Америки, тянется громадная трещина, которая, возможно, достигает центра земли. А огненные тарелки, что кружат в районе Бермудских островов, а до сих пор необъясненные два солнца в небе, о чем рассказывал Тур Хейердал…

С тех пор как Дайнис пяти лет от роду выучился читать, он буквально проглатывал книги. Когда в руках оказывалась книга, ему не нужны были друзья, игрушки. Примостившись в уголке, зажав ладонями уши, он мог сидеть часами, если даже вокруг стояли шум и гам.

Ненасытному чтению отчасти способствовал печальный факт: как раз в то время, когда Дайнис сдружился с книгами, у него умер отец. Они переехали в Свикере, где мать взялась заведовать интернатом. Под их новой квартирой находилась школьная библиотека.

В пятом классе задали написать сочинение — кем хочешь стать? Дайнис без раздумий написал: моряком. Сочинение не прошло незамеченным; его читали в классе, поместили в стенгазете, послали на конкурс «Любишь ли ты море?». Даже в телепередаче помянули. В сочинении имеются недостатки, говорил выступавший член жюри, литературный критик. Юный автор чересчур восторгается экзотикой и слишком мало говорит о практических аспектах морской профессии, при всем при том отрадное впечатление производят свежесть восприятия, раскованность фантазии.

С группой отличников учебы Дайниса пригласили погостить в рыболовецкий колхоз. Им показали суда и снасти, затем повели в цеха, где обрабатывается рыба. Показали на глобусе места лова.

Дайнис никогда особенно не интересовался рыбацкой профессией. Но смотрел и слушал внимательно, не пропускал ни единого слова, — речь шла о «морских богатствах», об «экспедициях», о «фауне континентального шельфа». Палец бородатого капитана широкими кругами обводил районы, где приливы сменяются отливами, где на коралловые рифы с грохотом обрушиваются тайфуны, где из воды выпархивают летучие рыбы, где дрейфуют айсберги. Рыболовный промысел в наш век приобрел глобальный характер, рассказывал капитан, вскоре рыбные косяки будут выслеживать спутники земли, а лов планировать электронно-вычислительная машина. Рыбакам останется лишь черпать рыбу из воды.

Весной, до или после Женского дня, мать на автобусной остановке встретила знакомого из рыболовецкого колхоза, и тот спросил, не хочет ли Дайнис в летние каникулы покататься на судах. Заодно бы заработал на зимнее пальто, добавила мать, из старого уже вырос. Что верно, то верно, за зиму он сантиметров на десять вымахал, старое пальто надевалось с трудом. А кроме того, парню в твоем возрасте не мешает пожить в мужской компании. К дисциплине привыкнешь. Маменькиных сынков и без того хватает. В-третьих, на корабле тебя, может, приучат к порядку, что тоже неплохо. Впрочем, не радуйся раньше времени, желающих у них хоть отбавляй.

Нет, ему в самом деле жутко повезло! С одного рейса и сразу в другой. Ну, насчет опоздания на автобус, это он, конечно, загнул. В Свикере преспокойно мог и с утра отправиться, заночевав у тети Изольды.

Дайнис замер посреди кубрика, прислушиваясь к мерному стуку мотора — чем не музыка? Вот он стоит как настоящий моряк. Скоро сюда спустятся остальные члены команды, и они вместе будут ждать, когда наступит время трал выбирать. А сейчас даже хорошо, что он в кубрике один. Можно помечтать. Кубрик есть кубрик. Чем этот отличается от кубрика подводной лодки? Тоже под водой. Вообрази, что ты в «Наутилусе», полным ходом идущем на Северный полюс, и будь здесь иллюминатор, он бы смог полюбоваться гигантским осьминогом. Или чем-нибудь еще более редкостным — грушеобразной рыбой-луной, морскими коньками или таинственными ночными сторожами с фонариком на щупальцах. А если иллюминатор вмонтировать в днище, можно любоваться затонувшими в древности судами, обросшими ракушками, опутанными водорослями.

Было слышно, как за тонкой металлической обшивкой плещутся волны. Под ногами поднимался и опускался пол. По окантованному столику каталась железная кружка.

Дайнису почему-то не давал покоя вопрос капитана — о чем поют киты? Странно, что он сам об этом не подумал. Никто, ни один человек в целом свете не знает, о чем поют киты. Возможно, они поют о чем-то очень важном. Например, о трех огромных рыбах, держащих мир на своих спинах. А может, о том, почему киты хранят верность морю, в то время как все прочие млекопитающие выбрались на сушу. Возможно, и киты пробовали жить на суше, потом опять вернулись в океан.

Надо изучить язык китов, решил он. Труднейшая, но увлекательная задача! Неужто нельзя овладеть китовым языком? В наше-то время, когда вычислительные машины разгадывают сложнейшие коды, когда человек прохаживается по Луне, примеряется к общению с далекими цивилизациями.

Здравствуй, Кит! Как тебя зовут? Меня зовут Дайнисом Круминьшем. Я хочу знать, о чем ты поешь.

Дайнис снял кеды, снял выцветшую школьную куртку, рукава ее кончались где-то между локтями и ладонями, и взобрался на верхнюю койку. Качало, как в люльке. Света достаточно, чтобы читать. Так на чем он остановился? Вот здесь, где говорится, как общаются киты.

Поскольку место обитания китов — все океаны земного шара, и они кочуют от Гренландии до Патагонии, от Калифорнии до Мадагаскара, то более чем за тридцать миллионов лет существования киты научились превосходно общаться друг с другом. Подобно самолетам в межконтинентальных рейсах или космическим кораблям в просторах Вселенной, они постоянно выходят друг с другом на связь, посылая свои позывные, обмениваясь информацией. Есть основания полагать, что по различным подводным и надводным звуковым каналам киты узнают гораздо больше, чем ученые мужи — люди по сей день теряются в догадках, каким образом киты используют океан для общения на дальних расстояниях… Все правильно, вчера он дочитал до этого места…

…Описать ее внешность трудно: как всякое чудо, ее ни с чем невозможно сравнить. То, что человек привык считать большим в природе — ну, например, слон, доисторический динозавр, рядом с нею, самым крупным из живых существ, за всю историю Земли, — показались бы попросту букашками. Своими прекрасными обтекаемыми формами она напоминала творение рук человеческих — некое подобие тридцатиметровой стальной подводной лодки. Но сходство было условным: как можно бесчувственный стальной корпус сравнивать с гибким, живым, изящным телом? Ее никто не взвешивал, но когда ее мать подняли из воды на Уолфиш-бейской китобойне и взвесили, в ней оказалось 100 тонн. Дочь была ничуть не меньше. Иногда, разыгравшись, ударами мощного хвоста она поднимала вокруг себя настоящую бурю. В случае необходимости развивала скорость до сорока километров в час. А всплывая на поверхность, с глухим шумом выбрасывала над собой на высоту пятнадцати метров целое облако влажного воздуха. Мать она потеряла вскоре после рождения и первые годы росла под присмотром «няни», той самой, что когда-то помогла принять ее при родах, — у китов это дело обычное. Однажды осенью, на обратном пути из Арктики в тропики, их выследили китобои и почти все стадо перебили. Скорей всего такая участь ожидала и ее, не появись вовремя сторожевой вертолет. Охотникам, конечно же, было известно, что бить голубых китов запрещается, и они прекратили преследование.

Юность она провела почти в полном одиночестве. Все реже на морях и океанах звучали голоса китов. На планктоновых пастбищах иной раз она прибивалась к стаду финвалов, кашалотов, но различия в образе жизни, в повадках заставляли ее выбирать свои пути.

И вот теперь, в продолжение долгих месяцев, днем и ночью, она исторгала характерный клич голубых китов. Однажды близ пустынных мексиканских берегов, когда свирепствовал тайфун, она нырнула глубже, чем обычно, достигнув слоев наилучшей слышимости, и там уловила слабый ответный сигнал. Уже не хватало воздуха, но она не покидала глубину, опасаясь, что, пока всплывет и снова нырнет, ответный зов умолкнет. Но при следующем погружении она еще отчетливей услышала далекий зов. И ее огромное сердце, как ни странно, не убавило вдвое число ударов, что случалось всегда при погружении, продолжая биться часто-часто. И она поняла: хотя ответ донесся чуть ли не с другого края океана, одиночеству пришел конец.

Год спустя в укромной тихой бухте Мексиканского залива у нее родился детеныш. В длину тот был раза в четыре меньше матери, но ужасно тощий, без привычного слоя подкожного жира. Новорожденного нежно опекали мать и две «няньки». Своими плавниками, будто на руках, мать приподнимала малыша над водой, тискала его и подталкивала, обучая дышать и плавать, управлять хвостом, удерживать равновесие. У малыша был превосходный аппетит, и мать кормила его вдосталь. Из материнских сосков струей текло сметанообразное молоко. За день китенок выпивал его с тысячу литров, он рос на глазах, быстро прибавляя в весе. Молока было много, часть проливалась в воду, иной раз китенку казалось, что он плавает в молоке. Вся бухта пропахла китовым молоком, запах его слегка отдавал мускусом.

Детеныш достиг половины размеров матери, и семья смогла вернуться к размеренному ритму жизни с постоянными кочевками и сменой пастбищ. Когда в Северное полушарие приходило лето, они отправлялись в Арктику, где обилие планктона позволяло быстро откладывать подкожный жир. Осенью, с наступлением холодов, возвращались в тропики. Киты по природе беспечны и веселы, любят резвиться, плавать по ветру, вместо паруса подняв хвосты, любят перекатываться на волнах, выпрыгивать из воды — кто выше.

Малыш плавал так же быстро, как взрослые киты, ловко нырял, подавал и принимал сигналы. Обычно он держался вблизи матери. На ночь устраивался так, чтобы чувствовать ласковый материнский бок. Иногда на китенка находила охота поозорничать, и он затевал игры, кувыркался, плескался, попискивал. Мать была терпелива, никогда на него не сердилась. Нежная, заботливая, она кружила вокруг детеныша, благодушно снося его шалости. Если ж тот начинал проказничать сверх меры, китиха опрокидывалась на спину и своими плавниками крепко держала шалуна, покуда тот не утихомирится.

Однажды синим, ясным днем, когда ветер нагнал холодного воздуха и видимость стала отличной, их заметили с небольшого быстроходного, хорошо вооруженного судна. Считалось, оно в этих водах в ограниченных количествах промышляет кашалотов, из мозга которых добывают спермацет, дорогостоящий продукт для парфюмерной промышленности. На самом же деле это было браконьерское судно, занимавшееся в запретном районе ловом ценных пород рыб. При виде голубых китов браконьеры меньше всего были настроены любоваться чудом природы. Для них киты — это горы мяса, груды жира, современная техника и химия без труда способны их превратить в деликатесы. Браконьеры от радости потирали руки, прищелкивали языками. Сомнений быть не могло: перед ними голубые киты, о чем говорили высокие, совершенно отвесные фонтаны. Вот что называется подфартило! Зарядить гарпунную пушку!

Китенок не сразу заметил судно. И поведение родителей потому показалось странным. Без видимой причины заволновались, всполошились. Уйдя на глубину, изменили направление. Потом, высунув головы из воды, стали озираться. Знаками велели китенку держаться рядом.

Затем он услышал странный шум. Как будто под водой торопливо постукивало сердце. Он тоже высунул голову и увидел, что к ним стремительно приближается крутогорбый странный кит. Ничего подобного в жизни не видел, от удивления даже позабыл на время двигать плавниками. Почему родители стараются его увести? Так хотелось остаться. Почему у чужака нет хвоста? Почему тот совсем не двигал головой, да и голова какая-то сплющенная? А может, то, что впереди, не голова вовсе, может, голова помещалась где-то в другом месте?

Сгорая от любопытства, китенок косил глаза на чужого. А глаза были величиной с апельсин и блестели от радостного возбуждения.

Чужак без труда нагнал их, потом, сделав небольшой круг, очутился впереди. Мать подала сигнал — срочно нырять. На этот раз опустились глубоко и очень долго оставались под водой — целую вечность. А когда всплыли, получилось так, что китенок оказался ближе всех к чужаку. Что за чудо-юдо такое? Его так и тянуло подплыть к загадочному незнакомцу совсем близко, потереться боком о его пятнисто-бурую кожу. Но мать рванулась наперерез. И отец повел себя странно — стал пускать высокие фонтаны, как нарочно, крутился под носом у красно-бурого чудовища.

Раздался ужасающий грохот. Китенку показалось, будто все происходит во сне: чужак, совсем как грозовое облако, метнул молнию. Китенок видел, как огненный шар угодил в отца, когда тот собирался нырнуть. А вслед затем и отец прогромыхал, подобно грозовому облаку, полыхнул пламенем.

Китенок жалобно пискнул. Теперь и он почувствовал что-то недоброе. Хотелось, не мешкая, уйти в глубину. И почему-то было страшно посмотреть туда, где отец. Закрыв глаза, малыш прижался к материнскому боку, норовя укрыться под ее плавником. По воде растекалось что-то теплое. Сначала он подумал, это молоко. Но запах был другой. Открыл глаза, увидел: не в молоке он плавал — в крови. Отец метался, дергался, будто не на жизнь, а на смерть сцепился с опутавшим его гигантским осьминогом. А из него хлестала кровища. В какой-то момент отец выскочил из воды, и китенок увидел в отцовском боку разверстую рану. Отец рвался что было мочи, а невидимый осьминог не пускал, тянул к себе.

Китенку не терпелось поскорей уплыть от этого гиблого места, ощутить себя в безопасности, только отец никак не мог освободиться, а мать не покидала его. Временами подхватывала отца своими плавниками, приподнимала из воды, как она когда-то приподнимала китенка, чтобы тот мог надышаться. И все это проделывала нежно, не щадя себя, не жалея сил, а потом опять увлекала отца под воду.

Китенок пока еще не догадывался, что судьба отца решена. Гарпун на прочном нейлоновом лине подтягивал его все ближе к борту, покуда кит, — надутым с помощью компрессора пятнистым брюхом вверх, — не замер у самого судна. Один его глаз неподвижно уставился вдаль. Глаз тоже заплыл кровью, и, казалось, кит плачет кровавыми слезами.

Но браконьеры на том не успокоились. Прожженные бестии, они делали свое дело безжалостно и методично. Настал черед матери. Опять ударила пушка. Опять громыхнула граната. Опять натянулся линь. И синее море сделалось красным. Вместе с матерью и китенок ушел в глубину. Он прижался к ней. Даже закрытыми глазами на боку у матери он увидел рану, из которой лилась кровь. Пусть это будет молоко, молил про себя китенок. Пусть будет молоко!

Настроение у гарпунера было отличное. Вот умора — китенок нырял и потешно юлил вокруг матери. Дурачок, чего ты мечешься, бубнил себе под нос гарпунер, или думаешь, промахнусь? Как бы не так, электронная пушка бьет без промаха!

Но мать была еще жива, придется повременить. Пока стрелок перезаряжал пушку, матрос на всякий случай метнул китенку в спину гарпун с линем метров десять длиной, к концу линя был привязан буй. От боли и страха малыш жалобно вскрикнул, еще крепче прижался к матери. Уплывай, приказала мать, уплывай немедленно. Я тебя догоню. Схоронись за ледяными горами. Слышишь, немедленно уплывай. И впервые в жизни мать его ударила; так огрела хвостом, что он в буквальном смысле слова отлетел от нее.

Сначала китенок неохотно отдалялся от матери, потом поплыл быстрее, все быстрее. Страх придавал силы. А вокруг растекалась красная теплая лужа. Но почему плыть стало тяжело? Позади бухнул взрыв, невдалеке взметнулся фонтан брызг. Китенку захотелось обратно к матери. Но он не знал, в какую сторону плыть.

Водяной столб теперь взметнулся совсем рядом. Его резанула боль. Пришел в себя на большой глубине, когда уже стал задыхаться. Боль была жуткая. Китенок вынырнул, набрал воздуха и опять нырнул. Но что-то мешало. Такое чувство, словно кожа зацепилась за что-то, будто бок распорот. Он кувырнулся через голову, что было сил рванувшись вглубь. Неужели это кожа порвалась с таким треском? Зато теперь плыть стало легче. Китенок уходил в глубину: дальше во тьму, дальше в тишину.

Когда он очнулся, увидел, что лежит на поверхности воды. Вблизи никого не было. Мерцали крупные, яркие звезды. Позвал мать, но ответа не дождался. И вдруг до него дошло, что больше никогда не увидит родителей. Стало так страшно, что рвавшаяся из дыхала воздушная струя пресеклась внезапно. Быстроходное страшилище, должно быть, гналось за ним. И он опять пустился в плавание.

Плыл много дней подряд, ни на что не обращая внимания. Он не чувствовал глубины, не знал, где находится. Море покрывала грязная, липкая пелена, от нее першило в дыхале, она мешала дышать. В воде плавали какие-то отбросы, пестрое тряпье. С обеих сторон подступали берега с домами, деревьями, животными. Совсем близко проплыл корабль. Китенок не успел укрыться. Опять его захлестывал страх. А плыть теперь можно было лишь в двух направлениях. В общем-то даже в одном — впереди невесть откуда появился корабль…

Под потолком кубрика потрескивала лампочка. Страницы книги, как оконные стекла на весеннем солнце, слепили глаза; небо было синее-синее, а крыша школы сверкала снегом. Под крышей выросли сосульки, тонкие, острые, как китовые зубы. Буратино, висевший рядом с койкой, сказал: мне надоел мой деревянный нос, замени его, пожалуйста, на сосульку. Ничего, что из носа будет капать, у меня есть носовой платок. Из лампочки выскочила белая коробочка и стала распускаться наподобие парашюта. Пропорхнула мимо носа Буратино и полетела дальше.

Потом тяжко прогудел звонок. Или что-то еще более тревожное. Суматошные звуки исходили от чего-то безмерно большого, и это что-то продолжало расти, бесноваться, звон ширился и в то же время становился глуше. Дайнису хотелось выяснить причину странного звука, но свет нещадно слепил глаза.

А никакого звона не было. Среди слепяще-белых айсбергов, выпростав из воды широкий хвост, плыл Кит. Дайнис так обрадовался ему, что рассмеялся раскатистым, радостным смехом. Ерунда, никакого звона не было, главное, что ты сумел спастись. Я очень за тебя боялся. Но у Кита был потерянный вид, он молотил хвостом воду. Иди ко мне, сказал Дайнис, места хватит обоим, я твой друг. А Кит смотрел на него с неприязнью, продолжая колотить хвостом воду, и Дайнис вдруг испугался. Ты опрокинешь наше судно, крикнул он Киту. О-про-ки-нешь! Я твой друг. Опомнись, я друг!

Этот долетевший из кубрика крик Дайниса и расслышал капитан Саунаг, решив, что Дайнис отозвался.

Немного погодя судно сильно накренилось, и Дайнис Круминьш слетел с койки, ударившись головой о кромку стола.

7

В 5.38 Магнус Вигнер с капитаном Зебергом выходили из порта на МСТБ-106, самом быстроходном тралботе рыболовецкого колхоза. Рядом с Вигнером на палубе стояли зампред Кикут и главный инженер Шмалковский. Полуодетым, зато со всеми причиндалами для подводного плавания на судно доставили диспетчера Крауклиса; проходя службу в армии, он закончил курсы подводников, а теперь — в общественном порядке — числился аквалангистом спасательной службы. В последний момент, когда сто шестой отваливал от пирса, подоспел и доктор колхозной амбулатории Башко.

На палубе в беспорядке навален отовсюду собранный спасательный инвентарь: трос, сварочный аппарат, багры, крюки разного калибра. Никто, однако, не имел понятия, чем придется заниматься в квадрате 251. Более того, известию о происшедшей с девяносто девятым катастрофе как-то не хотелось верить. Опыта спасательных работ у них не было, такого рода несчастья с колхозными судами случались редко. Взял и перевернулся… Абсурд. Недоразумение, и только. Скоро все объяснится, наведем порядок. Что-то неслыханное. Ну ладно б шторм навалился, но чтоб в такое утро…

Словно отгадав мысли Вигнера, Шмалковский пожал плечами, и его круглое, улыбчиво-добродушное лицо омрачилось. Хоть убейте меня, сказал он, это невозможно! Ему никто не возразил, и тогда он стал приводить свои доводы: такое судно перевернуться не может, понимаете? Не может! Исключено! Как-то мы, двадцать мужиков, на испытаниях просто так, потехи ради, пытались его раскачать. Уж как старались. Куда там! Не знаю, какие нужны перегрузки или надо додуматься так разместить груз…

Невозможно, твердил про себя и Вигнер, невозможно… Припомнилось далекое, солнечное утро, когда немцы совершили первый воздушный налет на Лиепаю. Ударили зенитки, и он, подстрекаемый мальчишеским любопытством, выбежал из дома оглядеться, что происходит. По небу красивыми тройками проносились самолеты. Внезапно от них отделились черные точки; тонкий, свистящий звук разросся до суматошного воя. Потом небо раскололось от тяжелого удара, и все, что громоздилось там, вдали, опрокинулось, рухнуло, выстлав небо дымом и пылью. А его тогда сверлила одна-единственная мысль: не может быть, такое попросту невозможно! Человеческий рассудок, что ни говори, ужасно примитивен. Слишком высоко мы ставим свои привычные представления. И слишком охотно верим тому, во что желаем верить.

Судя по разговорам в эфире, в квадрат 251 стянулись почти все находившиеся поблизости рыболовецкие суда. Капитан Рупейк уже который раз повторял одно и то же. Мы с Саунагом условились сменить курс, причем он ни словом не обмолвился ни о каких… Потом глянул — нет девяносто девятого, пусто на горизонте, будто смели его… Пригляделся — человек в море… да, Саунага подобрали… нет, сам он не способен ничего объяснить… Мы его в кубрик спровадили… Нет, медицинская помощь не потребуется, просто он должен немного очухаться. И весь в мазуте перепачкался… Нет смысла сейчас с ним разговаривать… Да, да, на всякий случай связали…

Из центра попросили уточнить, какая в том месте глубина, и Рупейк ответил, что эхолот показывает сорок четыре метра… Из носовой части перевернутого судна по-прежнему слышится стук… Сила ветра 4–5 баллов, волна 1–2 балла, сближение затруднительно…

Нет, я отказываюсь что-либо понимать, воскликнул Шмалковский, и в самом деле вид он имел растерянный. Сплошная мистика. Судно выбирает трал, а команды на палубе нет! Вы такое можете понять? Бермудский треугольник! Зеберг, вы когда-нибудь выбираете трал при спящей команде?

Из порта Н. вызвали спасательное судно. МСТБ-82 и три других тралбота получили задание с помощью тросов любой ценой удержать девяносто девятый на поверхности.

Я бы попытался подтащить его к берегу, заметил Зеберг, у которого, как всегда, имелись свои предложения. Как можно скорее на мель… Замечание Зеберга почему-то разозлило Шмалковского. Прежде чем тащить, сначала нужно закрепить как следует, повысил он голос.

Вигнеру вдруг захотелось побыть одному, подальше от нескончаемых переговоров по рации, подальше от возбужденных, повышенных голосов, лишь подтверждавших общее смятение. Клубок слов и голосов вызывал в нем странное ощущение пустоты, подобно той, что возникает при виде мелькающих крыльев вентилятора: кажется, перед тобой нет ничего реального, вращается прозрачный круг, который хочется проткнуть пальцем.

Достав сигарету, тряхнув спичечным коробком, Магнус Вигнер отделился от остальных, прошелся к брашпилю. С перевернувшимся судном связана его судьба. На сей раз за штурвалом оказался Саунаг. А если бы я? И тогда бы судно перевернулось? В чем причина? По чьей вине? Где верный путь к спасению?

Не выходил из головы стук в носовой части судна. Вигнер отчетливо слышал этот стук. И, думая о тех, кто оказался закупоренным в темной, душной ловушке, кто стучал из последних сил, прежде всего он видел белобрысого паренька, для которого это был второй выход в море. А если вопрос о перевернувшемся судне одновременно есть вопрос о моей жизни? О том, что случится завтра, послезавтра. Возможно, Велта была права, когда, уходя, кричала: не мечтай, сыновей тебе не отдам! Забьешь им головы своей морской дурью, ради их будущих жен не отдам, может, хоть они будут счастливее меня…

Ему совсем не хотелось уходить в дальние рыболовные экспедиции. Ему нравилось работать здесь, в заливе, где все привычно, известно. Приятно после хорошего лова вернуться домой, сесть в кухне за стол, налить себе тарелку супа. Взять буханку хлеба и отрезать ломти — один ломоть Велте, второй ломоть — Ивару, третий Витауту, четвертый себе. Нигде не бывало так хорошо, как дома. Неужто Велта не чувствовала, не догадывалась?

Но все повадились ходить за тридевять морей, и его бес попутал. Может, как раз потому, что очень уж Велта отговаривала. Каких глупостей по молодости не наделаешь. Да и с характером оба. Что называется — нашла коса на камень. Велта удержу не знала ни в любви, ни в злобе. Конечно, глупо было оставлять ее одну надолго. Сам себя мучил, жена мучилась, ну да ладно, еще один рейс, уж этот последний. Хотя расстались много лет назад, а сегодня, побыв с Элфридой, Вигнер лишний раз убедился, что потерял. Обманывать себя не имело смысла, в Элфриде он искал Велту. И, конечно же, не нашел.

Поздно он спохватился. Поздно получил капитанский диплом и судно. Наверное, тогда еще можно было что-то спасти. Но он был слишком уязвлен, обижен, раздосадован. А Велта не из тех, кто, раз начав, останавливаются на полдороге.

Теперь Велта носила другую фамилию. Ее муж в соседнем колхозе работал садовником. У Ивара и Витаута появилась сводная сестра Зиле. Время от времени Вигнер встречал Велту на улице, в универмаге. При встречах оба краснели. Вигнер в таких случаях думал: когда же мы перестанем краснеть? Но пока краснели.

В мыслях беседуя с морем, он пользовался теми же словами, которые когда-то говорил Велте, вслух и шепотом, которые писал ей в письмах, заставлял выстукивать по телеграфу. Нежные, озорные, терпеливо-благодушные. Слова, преисполненные восторга, удивления, веры.

Возможно, виновато было одиночество, но ему нравилось в характере, в норове моря угадывать черты Велты. Прекрасно понимал, что это игра, баловство, и все же со временем ему открывались все новые и новые черты сходства между морем и Велтой. Порой стыдился, поймав себя на смешных рассуждениях, пожалуй, и недостойных мужчины. Но одно бесспорно: в последние годы он глядел на море иными глазами, чем прежде. Сущность перемены трудно выразить словами. Его отношение стало другим. Даже когда он думал о море безо всяких там олицетворений. В молодости море для него было просто скопищем воды, откуда требовалось извлечь рыбу. Тогда и мысли не было, что между ним и морем могут возникнуть отношения тонкие и сложные. Прошли годы, прежде чем он понял: даже несметные богатства можно на ветер пустить, обезобразить прекрасное, замусорить чистое. И наоборот. Из маленького вырастить большое, бедность обратить в богатство. Море — все равно что женщина — существо слабое, но в то же время сильное, овладеть им можно, не навязывая свою волю. Насилием ничего не добьешься. Сила плодородия моря, по правде сказать, далеко не осознана. Как и жажда плодородия. Плодородие зависит от партнера, в любви ее корень. Акт близости — сам по себе — не имеет большого значения. Если партнер, словно гость в доме утех, думает лишь о себе, не интересуясь тем, кто рядом, ничего хорошего не получится. Кочевников сменили земледельцы. Очевидно, пришло время рыбака заменить моредельцем.

Вигнеру казалось, они плывут уже очень долго. По волне, поднимаемой судном, и по сердитому реву двигателя можно было заключить, что Зеберг выжимает из него все, что можно. А горизонт пока пуст. Синие волны да пенные гребни. Солнце вставало, вода понемногу теряла насыщенность тона, как бы тускнела. Пробив кучевые облака, солнечный свет падал прямыми, ровными столбами. Повыше, прозрачными пушинками плыл второй ряд растрепанных тучек. Хорошо, ветер держится, можно не бояться тумана. А падет туман…

Когда-то должно было это случиться, Вигнера давно томили предчувствия. Что-то назревало, нависало, собиралось по капле. С каждым недальновидным поступком, каждым непродуманным действием. Все делаем вид, что ничего не замечаем. Гнем свою линию, корыстными отговорками заглушаем доводы рассудка, становимся все уступчивей, нетребовательней, расточительней.

Их трое там, под водой. Надолго ли хватит сил стучать? Слышат ли ответный стук? Тонкая, в пять-шесть миллиметров стальная обшивка отделяла людей от света и воздуха, но этого достаточно, чтобы тотчас возникла неприспособленная для жизни среда.

А если бы вместо белобрысого паренька оказался мой сын… Рассуждая здраво, Вигнер должен был бы чувствовать радость, облегчение — оттого, что сына там не было. И не могло быть. По крайней мере до тех пор, пока его (почему в единственном числе? Ведь у него двое сыновей!) воспитывает Велта. Однако облегчения он не почувствовал. Сыновья у него были чисто теоретически. А в общем-то сыновей не было. Он аккуратно выплачивал алименты и, заполняя анкеты, вписывал их имена, даты рождения. И это все, почти все, что знал он о своих сыновьях. Поэтому мысль о том, что сыновья в безопасности, особой радости не принесла. Но смутные предчувствия, преобразующие реальность, сквозь тревоги как бы тенью надежды прорисовывая вероятное, ему нашептывали: еще ничего не потеряно. Он даже в мыслях боялся признаться себе, как велико желание рядом с собой увидеть сына. В счастье и беде. Ну хотя бы один из сыновей пошел по стопам отца. Больше он ничего не желал. Абсолютно ничего.

Вспомнил своего деда Юкума и отца Вилюма. Взвалив на плечи весла, отец шагал к морю валкой, тяжелой походкой. Он шел следом за отцом, как и тот когда-то шел следом за своим отцом. Теперь же Вигнер шагал с неуютным чувством, не смея оглянуться назад, — совсем как в услышанном от деда библейском рассказе про Содом и Гоморру. Разве он и без того не знал, что оглядываться не на кого?

Ходить по земле надо, будучи уверенным, что мир стоит прочно, что и после тебя стоять будет. Ходить по земле надо, будучи уверенным, что жизни несть конца. Костяной крючок на этом берегу так же древен, как и каменный топор.

Вигнер вернулся к остальным. Ну что, удалось закрепить, спросил он. Зеберг не ответил. Шмалковский скривился в угрюмой гримасе: я же говорил, без водолаза тут делать нечего. Кикут барабанил пальцами по распахнутой двери рубки: не время препираться. Скоро узнаем, скоро все прояснится.

На горизонте понемногу проступали контуры судов — мачты, палубы. Постепенно глазам открывались детали: кружили чайки, пенились волны. Целая флотилия стянулась к месту происшествия. Зеберг подошел к восемьдесят второму. Вигнер, стиснув поручни, вглядывался в темный, похожий на подводный камень, бугорок, о который разбивались волны. Не знай он, что это днище его судна и что под ним задыхаются люди, бугорок мог показаться малопримечательным.

Кикут переговаривался с центром и Рупейком. Облачившись в свои доспехи, Крауклис неуклюже расхаживал по палубе в ластах, точно поднявшаяся на задние лапы лягушка. Под руководством Шмалковского команда раскатала тросы. Распоряжение остается в силе, сказал Кикут, до подхода спасательного судна девяносто девятый надо попытаться удержать. Вигнер по-прежнему стоял у поручней, глаз не сводя с овального стального выступа поверх воды.

То, что произошло в последующие секунды, он видел до мельчайших подробностей. Разлившееся горючее окружило судно блестящей пеленой, на солнце она отливала зеленым, фиолетовым, кроваво-красным. Вдруг Вигнер заметил: маслянистая пленка запузырилась. И тогда он подумал: пузыри оттого, что выходит воздух, — киль судна приподнялся с одного конца. Море притихло, ветер сник, палуба не дрожала под ногами. В зловещей тишине, грохотавшей в ушах Вигнера, нос судна стал задираться вверх с поразительной быстротой и легкостью. На мгновенье показались фальшборт и мачта. Движение было настолько стремительным, можно подумать, судно сейчас оторвется от воды, взметнется в небо. Но мокрый нос судна накренился сначала в одну, потом в другую сторону и канул обратно в море. В том месте море вспучилось, водяной вал вырастал тем выше, чем глубже погружалось судно. Когда корпус исчез, водяной вал рухнул в бурлящий омут, раскатив во все стороны округлые волны.

Возможно, доносились и какие-то звуки, но Вигнеру казалось, все произошло в полной тишине. Там теперь плавало лишь несколько пустых ящиков. Но он смотрел и смотрел, не отрывая глаз, как будто ждал чуда. Немного погодя вынырнул спасательный плот; ветер погнал его прямо на них.

Алло, алло, доложите обстановку, доложите обстановку, кто-то неотступно требовал по радиотелефону. Доложите обстановку…

Часы показывали 6.51. Капитан Зеберг взял в руки микрофон, но медлил с ответом. Прищурившись, глядел на пустой, апельсинового цвета плотик, качавшийся на маслянистой воде.

8

Что касается лично меня, автора рассказа, то я впервые увидел море восьми лет от роду. Сосед по имени Пурс как-то по весне, «когда верба серая цветет», отвез меня на велосипеде в Булдури. До той поры мне море представлялось бесконечным простором. Река — это мелочь, озеро — лужа, вот когда увидишь море, говорили мне. По сей день помню, как трепетало сердце, когда поднимался на песчаную дюну, за которой должно было открыться чудо.

Признаюсь, тогда море меня разочаровало. Никакой бесконечности я не увидел. И тут тянулись берега, залив не казался таким уж бескрайним. Поразила только высота моря: яркий горизонт как будто затягивался в небо.

Теперь я знаю: море себя открывает не сразу. Море слишком глубоко, чтобы тотчас проникнуться им. На то требуются годы — штормы и безветрия, закаты и штили, млечные туманы, грусть разлук, радость новых встреч, безмятежность, нетерпение. И сколько-то историй, приключений, чтобы возникла привязанность.

Случайность ли, что жизнь сначала зародилась в море и только затем выбралась на сушу? По-моему, в морях и океанах происходят те же процессы, что на суше, лишь в более динамичной форме. У водной стихии больше темперамента. Это среда повышенной активности. Вблизи моря я всегда находил в себе непочатые силы, и это наводит меня на мысль: для того и существуют суша и вода, чтобы форма энергии, именуемая жизнью, располагала двойным аккумулятором — обычным и запасным. Подобно тому, как в древних святилищах имелись места просто святые и святейшие.

Полтора месяца спустя после гибели МСТБ-99 в газете «Ригас Балсс» я прочитал заметку о том, что на Курземском конце Рижского взморья, вблизи Каугури, волны вынесли на берег мертвого, длиною в четырнадцать метров и весом тонн в тридцать, пятнистого финвала. Голова его была сильно поранена, по левому подбрюшью тянулась глубокая ссадина со следами струпьев сурика, так что, возможно, кит пострадал при каком-то столкновении. В конце заметки специалист рассказывал репортеру о привычных местах обитания финвалов и в заключение отмечал, что появление морского гиганта в Рижском заливе следует считать случаем чрезвычайным.

Мне предстояла поездка в Талсы. Заодно решил завернуть в Каугури. Я почему-то думал, что взглянуть на кита устремятся сотни любопытных. Однако даже местные жители, у которых я спрашивал дорогу, не знали, где его искать. Наконец, один пожилой старожил сообщил мне: да, от кого-то он слышал, будто это страшилище плывет примерно в полукабельтове от конца улицы по направлению к Яункемери.

Серенький день клонился к вечеру. Низкие, дымчатые облака в безветрии силились и никак не могли пролиться настоящим дождем. По-осеннему недвижный воздух был напитан влагой, она оседала на землю, а серый туман поднимался вверх. Ветки сосен отливали перламутром, будто их только что вынули из воды. И над морем небо низкое, тяжелое, хотя видимость неплохая. Залив слегка рябили волны. Кутаясь в плащи, прячась под зонтами, по пляжу не спеша прогуливались немногие курортники. Резвилась пара собак. В море никто не глядел, никто не подумал остановиться. Примерно в полумиле от рыборазделочного цеха, за третьей мелью, лежало что-то длинное, серое, невыразительное. Лениво набегали и откатывались волны. Совершенно очевидно, для драмы не хватало внешнего эффекта. Жалкие останки крупнейшего в мире существа никого не интересовали.

Кружили, покрикивали чайки, дождь пошел сильней. Влажный песок потемнел, уплотнился. На переменчиво подвижной линии, где берег соприкасался с прибоем, мельтешили и плясали пузыри и клочья пены, невесть откуда занесенное крошево из хвоща и ситника. И среди этого сора, разодранным брюхом вверх, качалась красная пластмассовая рыбка, равнодушно посверкивая черными, незрячими глазками.

Перевод С. Цебаковского

ВИЗМА БЕЛШЕВИЦА

МОГИЛЬЩИК ЭНГА

Захлопнулась дверца неотложки.

— Умрет ведь он! — жалостливо сказала молоденькая медсестра.

— Факт, умрет, — угрюмо отозвался врач.

— В больнице, может, еще… Да ведь нету закона, чтобы человека взрослого и в здравом рассудке можно было без его согласия упечь в больницу. Не хочет…

В руках у врача щелкнула крышка портсигара. От невидимого на солнце огонька спички он прикурил сигарету и откинулся на спинку сиденья.

Под колесами сварливо хрустел гравий.

— Мне показалось, он не хочет жить, — рассуждала медсестра, глядя сбоку на мятый, с обвислыми щеками и большим крупнопористым носом профиль врача. — Да и потом разве можно спасти человека, если он сам не хочет?

— Чушь, — проворчал врач.

Жена капитана Тутара поглядела, как исчезла за поворотом дороги машина и воротилась от окна к постели больного. Она села на плетеный стул и, теребя пальцами уголок передника, опять уставилась на руки мужа.

До чего же скоро ядреный морской загар перешел в тусклую, плесенную серость и как нелепо выглядели на этой серой коже синие якоря, русалки и парусники. Они сморщились и перекосились, татуированную кожу больше не растягивали мощные мускулы… Поднять глаза на лицо мужа у нее не было сил.

Капитан Тутар в самом деле не хотел жить. Ради чего ему жить-то? Ради этой женщины, что сидит возле его кровати и скорей всего прислушивается, как за окном, в хлеву, визжит некормленый поросенок?.. Марга не любила капитана Тутара никогда. Минуло уже двадцать лет с того дня, когда она с грустной ласковостью в голосе виновато сказала: «Нет у меня любви к тебе, Артур. Какая же из меня будет жена?» Но ему ведь всегда хотелось невозможного. Надеялся, что со временем Марга полюбит его, увещевал, уговаривал и уговорил-таки. И все жители поселка убедились, что он привел на свой двор достойную хозяйку. Так оно и было. Когда он возвращался с лова, его всегда ждал дома хороший обед; на окнах в горделивом оцепенении от собственной свежести сверкали подсиненные и накрахмаленные занавеси, на подоконниках напыщенно и холодно цвели синие и белые цветы, Марга ходила в синих платьях с белыми воротничками. С каким бы завистливым пристрастием ни подглядывали за их жизнью въедливые глаза соседок, никто не мог сказать, что Марга хотя бы раз возвысила голос на своего мужа или, напротив, муж отругал ее или прибил. Какое там! Попробуй, ударь этакую ледяную деву!

Не перечесть ночи, когда он, ощущая под буйствующим своим сердцем прохладные Маргины груди, жаждал так стиснуть или встряхнуть ее, чтобы она застонала хотя бы от боли… Но и этого он не смел. Она ведь тогда сказала честно: «Нет у меня любви к тебе, Артур». И она не родила капитану ни сына, ни дочки. Двадцать лет стояла меж ними вроде бы стеклянная стена, и не мог капитан разнести эту стену татуированным своим кулачищем.

Скрипнули половицы, по лицу прокатилась прохладой волна колыхнутого дверью воздуха. Марга ушла.

Для кого жить? Для работы?

Перед глазами возник последний день в море, когда трал два раза подряд вместо рыбы выволакивал по здоровенному каменюге. Мужики молчали, но даже их спины выражали презрение и упрек: ты, капитан Тутар, отверг грунтроп новой конструкции, заявив Петеру Тайзелю, что путина — не время для испытаний. Новый грунтроп был бы легче и не сгребал со дна морского камни…

За переборкой своей капитанской рубки Тутар услышал разговор:

— Теперь весь день носа не высунет на палубу. Он всегда так, когда злой.

— Шел бы на пенсию, старый хрыч, если не соображает, что пора работать по-новому.

Откуда им знать, как Тутар корит себя, помирая тут от болезни, чего он только не передумал и не напридумывал, как работал бы впредь, кабы суждено ему было подняться с постели? Да где уж… Капут ему…

Чьи-то тяжелые, неуверенные шаги поскрипели половицами, остановились у его кровати. Капитан Тутар приоткрыл глаза. Над изголовьем плавало черное в просерь лицо с длинными, прямыми бровями, длинным, прямым носом и длинным, прямогубым ртом.

Тутар слишком хорошо знал могильщика Энгу, чтобы отнести клевание черно-сизого носа на счет своего поврежденного воображения.

— На четушку… — прошепелявил Энга, — авансом…

— За что — авансом? — у капитана дух перехватило. Он знал, что кончается, смирился с этим, но тем не менее…

— За могилку! — Энга рыгнул, обдав умирающего сивушно-луковым перегаром. — Все одно тебе помирать подошло. Вот и дай гробокопу на опохмелку.

— Проваливай отсюда к чертям, забулдыга окаянный! — голос Тутара вдруг прогремел с былой силой.

— Энга тебе не забулдыга, а честный гробокоп, — длинные губы захлопнулись, как гробовая крышка. — Энга выкопает тебе хорошую могилу, два с половиной метра, насыплет холмик как положено и цветочки сверху посадит впридачу. Вдове не надо будет руки марать. Дай на четушку… Разве я много прошу?

Капитан заскрипел зубами.

— Не дашь, значит? Ты еще об этом пожалеешь. Присыплю тебя земелькой на метр, не боле. Смерди своей скупостью на весь погост!

— Вон отсюда, гад ползучий!

— Отец мой был гробокопом, — назидательно воздел к потолку костистый палец Энга, — и дед мой был гробокопом. Энги все были первостатейные могильщики, никакие не забулдыги и не гады.

Тутар приподнялся, сел и взрычал:

— Во-он!!!

Он не слыхал, как в комнату вбежала Марга и вытурила Энгу, как схватила дрожащей рукой пузырек с лекарством, пузырек выронила, и он разбился…

Всей силой своего тела Марга вдавила его обратно в подушки, прильнула щекой к лицу мужа, бормоча бессвязные слова утешения:

— Ну не надо… все обойдется… Артур, милый… ну прошу…

Капитан чувствовал, как по щетине его бороды вьются тоненькими ручейками Маргины слезы. Марга плачет?! Марга, которая ни разу не всплакнула за все двадцать лет?

И тогда Тутар увидел себя в гробу возле неглубокой могилы, вырытой мстительным Энгой. Рядом стоит Марга в черном платке и рыдает… Глаза красные, опухшие, плечи вздрагивают.

Тутар прижался губами к уху жены:

— Не плачь, Марга. Даю слово, ты не будешь стоять в черном платке.

…Спустя несколько месяцев, окрепший и помолодевший капитан Тутар прохаживался по палубе своего тралбота и проверял, все ли ребята приготовили как надо для путины.

На причале стоял с перекошенным, длинногубым своим ртом Энга.

— Ты, капитан, нос-то не больно задирай! Раньше ли, позже ли, а помирать придется. И тогда Энга присыплет тебя земелькой не боле, как на метр…

Тутар вроде бы не слышал и залез в свою застекленную будку, потом высунул голову и с ухмылкой спросил:

— А ну как я в море утону?

— Ни черта… Не при капиталистах живем, когда рыбаки тонули почем зря. Нынче радио, катера, вертолеты… Спасут как миленького, чтобы Энга без пол-литры не остался!

Мотор затарахтел, суденышко медленно попятилось от причала и выплыло на речной простор.

Щурясь, Энга поглядел ему вслед, засунул руки в карманы и длинно сплюнул в воду.

Перевод Ю. Каппе

ЯНИС ЛАПСА

ОРАНЖЕВАЯ ШЛЮПКА

Над океаном еще висели густые сумерки, лишь на востоке проглядывала, вернее, угадывалась розовая полоска зари, когда команда «Гарши» подняла трал. На палубу высыпалось тонн восемь сельди, отчего траулер слегка накренился на бок. Рыбаки проворно сортировали и солили улов, чтобы к следующему поднятию трала большая часть рыбы была уже в бочках.

Палуба слегка вибрировала, вторя ритму двигателя, судно вовсю молотило винтом воду, но, сдерживаемое тралом, вперед продвигалось медленно, будто боролось с невидимым течением.

В сумеречной рулевой рубке лишь отсвет компаса помогал различить обожженные солнцем и ветром лица. Рулевой матрос Стидзинь, плечистый круглолицый парень с черными, под южанина, усиками всего второй раз был в море, и впервые — так далеко от берегов. Он отправился в путь, полный заманчивых надежд увидеть заморские страны, испытать незабываемые впечатления, и теперь был слегка разочарован, видя вокруг лишь бесконечную синевато-серую гладь воды, по которой бежали несчетные, до надоедливости одинаковые волны. А тут еще неистребимый рыбий запах, от него не было спасу даже в койке под одеялом. Рыбой на траулере пропахло все от рыбацких сапог до судового журнала. Работа рулевого, правду сказать, костей не ломала. Судно хорошо держалось на курсе, и вахтенному матросу лишь изредка надлежало бросить взгляд на компас да полуоборотом штурвального колеса исправить отклонение.

Стидзинь привалился спиной к переборке, за которой спал радист, пригладил усики, и большими, несколько печальными глазами уставился в серую бесконечность в надежде, не покажутся ли там огни встречного судна. Острое приключение в этой однообразной жизни было бы очень кстати. Ну почему бы, скажем, какому-нибудь подслеповатому суденышку эдак легонько не боднуть в бок их «Гаршу»? Разумеется, легонько, чтобы она могла своим ходом дойти до порта и стать на ремонт. Да, это было бы стоящее приключение, он хранил бы его в заветном уголке памяти, извлекая на свет только для достойных слушателей.

Была вахта старшего помощника капитана. Старпом взглянул на мерцающий зеленоватым диск локатора и, убедившись, что на ближайших пяти милях нет никаких препятствий, приник к эхолоту, экран которого как раз начал искриться, как костер, в который подбросили сухих дров. Шла сельдь. Роберт Цинис не отличался высоким ростом, зато был проворным и выносливым, он принадлежал к разряду штурманов, кому некое шестое чувство точнее всяких приборов подсказывает, где есть рыба. «Маленький да удаленький», добродушно подсмеивались над ним. На самом деле никакой такой особой удали он не проявил. Вот уже который год все еще ходил в старших помощниках; его сокурсники по мореходному училищу кто командовал средним морозильным траулером, а кто и того больше — утвердился на капитанском мостике большого морозильного траулера, только он по-прежнему вдыхал пары кислых щей в двухместной каюте напротив камбуза.

А как было бы хорошо самому командовать судном! Только, увы, получить нашивки капитана Цинису всегда мешало нечто. Порой казалось, вот она, удача, но в самый последний момент сущий пустяк, какая-нибудь досадная мелочь оказывались на его пути к заветной цели.

Разве плохо он вел лов? С тех пор как капитан «Гарши» слег с воспалением аппендикса и теперь, уже прооперированный, покачивался на лазаретной койке базового судна, уловы на траулере почти удвоились. Что ни говори, а на рыбу у Циниса был нюх.

Вот и сейчас он, пожалуй, единственный чуть отделился от экспедиции и забрел в этот квадрат, где под легкий вест они уже вытянули не один трал сельди.

По радиотелефону было слышно, как идут дела на других судах. Кто поднял тонну скумбрии, кто две, а большинство в первом тралении только зря снасти мочили. Зато на «Гарше» палуба полна была жирной сельди, каждая рыбина блестела, как круп хорошо ухоженного жеребца.

На горизонте показался краешек солнца, и Цинис вышел на крыло мостика оглядеть окрестности. Едва приметно темнели силуэты судов, среди которых, подобно горе, высился корпус базового корабля, тускло отражавшего утренние лучи. Полной грудью вдохнув прохладного воздуха, Цинис вернулся в рулевую рубку. Экран эхолота в этот момент засветился, будто по нему рассыпались огни праздничного салюта. Значит, «Гарша» опять наткнулась на косяк рыбы.

— Поднимаем! — приоткрыв дверь рубки, крикнул старпом.

На палубе несколько матросов сортировали и солили рыбу. Сверху они в своих желтых проолифенных куртках походили на диковинных животных. Рыбаки, как по команде, подняли головы, и стали видны их заросшие лица, которых со дня выхода из порта не касалась бритва. Желтые фигуры зашевелились и разошлись по своим местам на поднятие трала. Заскрипела лебедка, наматывая на катушку идущий из пучины стальной трос.

Мастер по обработке рыбы Пелекс с двумя матросами продолжали проворно заполнять бочки, потому что солнце начинало пригревать, и с обработкой улова надо было поторопиться.

Пелекс — мужчина плотного сложения, лет пятидесяти с лишним. За долгую жизнь, в которой хватало и радостей и забот, волосы на его голове сильно поредели, зато пышно разрослась борода, отчего на лице особенно выделялись лоб да спокойные, чуть грустные глаза. Пелекса постоянно мучили боли в пояснице и в суставах, трижды оставлял он в правлении рыболовецкого колхоза заявление с просьбой списать его с судна и перевести на более легкую работу, и трижды председатель колхоза уговаривал его еще разок, «последний», сходить в рейс, потому что Пелекс знал свое дело, и на него можно было положиться.

— Перекур! — скомандовал мастер и, откатив очередную наполненную бочку, стал снимать шершавые брезентовые рукавицы. Тыльной стороной ладони он смахнул с бровей прилипшие крупинки соли и, присев, стал шарить под курткой, нащупывая во внутреннем кармане сигареты.

Младший матрос Абеленс, цветущего здоровья парень, подававший рыбу с сортировального стола на засолку, только и ждал этого момента. Не снимая рукавиц, он повалился на брезент, покрывавший люк трюма, вытянулся на нем и уставился в небо воспаленными от усталости и недосыпания глазами.

Поммастера Швейцарс воспринял перекур равнодушно, как воспринимает пассажир постукивание колес на стыках рельсов. Таков уже который год был ритм его жизни: рыба, бочка, крышка, перекур — и опять все сначала. Могучего роста, Швейцарс в желтой спецодежде напоминал вставшего на задние лапы медведя, которого природа по ошибке выкрасила в желтый цвет. Настоящее его имя было Юкум Свейцарс, но выговорить это было труднее и поэтому все его звали просто Швейцарс. Возможно, была и другая причина: вдали от берега приятно было услаждать память воспоминаниями о некоем уютном заведении с облаченным в униформу стражем у дверей.

Швейцарс закурил сигарету, сердито сплюнул на присыпанную чешуей и рыбьей мелкотой палубу и заговорил низким голосом, шедшим, казалось, из пустых бочек.

— В первый заход вынули семь тонн, — задумчиво соображал Швейцарс, — это будет примерно по четвертаку на пай. Если сейчас вытащим еще столько, то станет по полсотни. Ого! — оживился он, пораженный результатом собственных подсчетов. — А если так пойдет до вечера?..

Пелекс ничего не ответил. Он посмотрел на пустые бочки, на кучу необработанной сельди и тихо простонал, ощутив в пояснице знакомую колику. Потом бросил окурок и так же молча стал натягивать слипшиеся от пота рукавицы. Швейцарс сделал еще пару затяжек, размахнулся было, чтобы выбросить окурок за борт, но передумал, поплевал на палец, примял дымящийся кончик сигареты, нащупал в кармане алюминиевый портсигар, бережно положил туда окурок и не спеша, вразвалку, пошел к бочкам.

Последним поднялся Абеленс. Он мрачно добрел до своего места и нехотя стал ворочать тяжелой лопатой, насыпая в ящик рыбу для сортировки.

Доска трала стукнулась о корпус судна, лебедка ненадолго затихла, и на палубе стало слышно, как в радиорубке попискивают непонятные чужому уху сигналы Морзе. Казалось, там отчаянно рвется на свободу попавшая в силки птица.

Когда показался куток трала, с правого борта раздалось многоголосое «ура» — было снова тонн пять. Невесть откуда появившиеся чайки концами крыльев почти касаясь воды, с резкими криками таскали рыбу из ячеек трала, выхватывали друг у друга еще непроглоченную добычу.

— Чтоб вам подавиться! — крикнул Швейцарс и запустил в чаек доской от бочки. Одна из птиц, кувыркаясь, свалилась в воду.

— Так вам и надо! — довольный прогудел Швейцарс и вновь принялся подсчитывать. — Если полсотни чаек что ни день станут уносить по рыбине каждая, это же сколько наберется за весь рейс? Пожалуй, по десятке с пая, точно!

— Все есть хотят, — вздохнул Пелекс, потирая поясницу, терзаемую старой болью.

— Провалился бы ты со своим паем! — неожиданно подал голос Абеленс. — Дурной, ну и дурной же я был, что подался на эту каторгу. Заработок… Да к черту заработок, если рыбьи кишки даже по ночам снятся.

— Раскис, неженка, — пробасил Швейцарс. — Лучше уж рыбьи кишки, чем патлы длинноволосых.

Удар попал в точку, и Абеленс замолчал. До ухода в рейс он работал парикмахером, а в море отправился в надежде заработать побольше денег. Парень принялся ожесточенно кидать лопатой рыбу, срывая на ней злость за мрачный поворот в своей судьбе.

Раз пять поднимали куток на палубу, и всякий раз ящики до краев наполнялись жирной, отливающей стальным блеском сельдью. Но вот на дне отмели трал за что-то зацепился, и теперь в нем зияла брешь метров пяти в длину. Тралмейстер торопливо штопал ее, поэтому ловлю пришлось приостановить.

Цинис вышел на крыло «разведать обстановку» и примерно в миле от «Гарши» неожиданно увидел траулер. Он взял бинокль и вгляделся: ну конечно — «Цирулис». У его капитана нос чуткий, соображает, что делает. Цинис по радиотелефону снесся с соседом. Да, и у того на палубе уже было тонн десять.

Матрос Стидзинь сдал рулевую вахту. Уходя, он робко заметил:

— Пока мы дрейфуем, послать бы на «Цирулис» шлюпку и обменяться фильмами. Может, у них есть что стоящее. — Что именно, он не сказал, но имел в виду фильмы о других странах или о войне.

«Почему бы и не послать», — подумал Цинис и вновь вызвал «Цирулиса».

Соседи были не прочь меняться, и Цинис велел спустить на воду оранжевую рабочую шлюпку, ту, что лежала в конце палубы кверху килем. В нее сел боцман, Стидзинь подал ему коробки с фильмами, и тот налег на весла. Лодчонка быстро удалялась, покачиваемая легким дыханием океана.

Все, кто был свободен от вахты, помогали на палубе сортировать рыбу. Цинис надел резиновую спецовку и тоже присоединился к ним. Помощник из него был не ахти, но уже то, что главный по должности на судне человек делает ту же работу, что все, придавало остальным бодрости. И опять команда погрузилась в тот железный, несколько отупляющий ритм, когда мир ограничивается пределами: ящики с рыбой — бочка, спущенная в трюм.

— Перекур, — через некоторое время объявил Пелекс и принялся стаскивать брезентовые рукавицы. Он закурил. Швейцарс тоже достал свой алюминиевый портсигар и раскочегарил припрятанный окурок. Один только Абеленс не курил и не принимал участия в разговоре. Мрачно вздохнув, он растянулся на брезенте.

Цинис всмотрелся вдаль, туда, где дрейфовал «Цирулис». Он заметил, как в оранжевую шлюпку, прилепившуюся к борту траулера, по штормовому трапу спустилась маленькая фигурка. Значит, боцман с фильмами скоро вернется.

— Ну, довольно тянуть резину, — прогудел Швейцарс. Он бросил за борт обсосанный кончик сигареты и мысленно стал прикидывать, по сколько вышло бы на пай, если бы удалось быстро заштопать трал и вытащить не меньше прежнего.

Пелекс надел рабочие рукавицы и встал на засолку рыбы, нехотя поднялся с брезента Абеленс. И вновь железный рабочий ритм возродил поток рыбы из ящиков в бочки и далее в трюмы.

Океан был спокоен, словно лесное озеро в знойный полдень, солнце обжигало спины рыбаков, как вдруг в одно мгновение траулер заволокло туманом. То был туман с континента, который настигает внезапно, как пират, и охватывает судно целиком — от носа до кормы. Туман был такой густой и вязкий, что казалось, даже выстреленное пушечное ядро увязло бы в нем, как камень, брошенный в кипу ваты.

— Пора бы уж боцману быть на месте! — бросил кто-то. Людская цепь от ящиков до трюма насторожилась и на миг замерла. Цинис сбросил брезентовые рукавицы на перемешанную с солью сельдь и поднялся в рулевую рубку.

— Почему не подаете сигналы? — строго спросил он и со злостью дернул шнур тифона. Два зычных гудка перелетели через палубу и увязли в тумане.

Вахтенный штурман включил локатор. Цинис прильнул к экрану и стал наблюдать, как стрелка антенны вращается по зеленоватому кругу, обозначая контуры ближних и дальних судов. Но локатор был не из лучших, и маленькая лодка из стеклопласта нигде не просматривалась, хотя прошло уже не меньше часа с того момента, как боцман спустился с «Цирулиса» по штормовому трапу.

Цинис подошел к радиотелефону.

— «Цирулис», вызывает «Гарша»! «Цирулис», вызывает «Гарша»! — заговорил он в микрофон.

— «Цирулис» слушает.

— Как там наш, фильмы взял?

— Конечно. Как договорились. Две коробки. Цветной вариант «Войны и мира»…

— Спасибо, — буркнул Цинис и положил трубку. Так… теперь не будет покоя, пока не отыщется боцман. Его охватило предчувствие несчастья. Наверняка в тумане боцман заблудился и шлюпку отнесло бог знает куда. Цинис с досадой рванул шнур тифона.

Опять помеха, опять это проклятое нечто! Оно возникало всякий раз, когда казалось, вот-вот будет и на его улице праздник. Ну и заваруха начнется, если боцман, чего доброго, пристанет к чужому берегу, а то и того хуже — отправится кормить акул. Хоть бы спасательный пояс взял с собой. А уж с него теперь спросят, почему отпустил в море, как на деревенскую вечеринку. И еще сотни «почему» зададут.

Оранжевая шлюпка не показывалась, и люди на палубе забеспокоились. Несмотря на то, что рядом с ними работали второй помощник капитана и старший механик, угрюмые взгляды рыбаков все чаще обращались не к ним, а к Пелексу. В этих взглядах не было ни просьбы, ни приказания, и все же старый мастер понимал, что именно он должен что-то предпринять. Пелекс не спеша стянул рукавицы, сполоснул в бочке мокрые от пота руки и поднялся в рулевую рубку.

— Выдь на минутку — надо поговорить. — Он взял Циниса за локоть.

Они вышли на шлюпочную палубу.

— Как бы это тебе сказать… — начал Пелекс, словно подбирая тон. — Надо бы начать поиски. Люди волнуются. — И мастер по привычке тыльной стороной ладони вытер лоб, хотя на нем не было ни капли пота.

Цинис закусил губу.

— Самое главное — не терять хладнокровия, — нарочито спокойно ответил он.

— Хладнокровия мы, может быть, и не потеряем, а вот боцмана — пожалуй, — сказал Пелекс, и рука его опять сама собой потянулась ко лбу.

Цинис помрачнел, но тут же широко улыбнулся и сказал почти весело:

— Успокойся, о туман пока еще никто не расшибся…

— Может, и не расшибся, но, как бы тебе сказать… заблудиться случалось, а потом — кого волной захлестнуло, кто от жажды погиб. Может, все-таки выйти на поиски?

Цинис в раздумьи наморщил лоб, но тут же энергично вскинул голову.

— А где гарантия, что мы, как раз наоборот, не уйдем от него еще дальше?

— Что верно, то верно, такой гарантии не было. Может, сообщить по радио другим судам? Чтоб следили за морем, искали.

На этот раз Цинис решительно замотал головой.

— Раньше времени поднимать панику? Ну уж нет!

И Цинис представил, какая началась бы суматоха, если бы они сообщили в эфир об исчезновении боцмана. Сигналы тревоги понеслись бы на все ближайшие суда, организовали бы поиски, и на все лады повторяли бы имя его траулера. Слух дошел бы и до берега. И опять беспощадное нечто встало бы на его пути. И когда! Как раз теперь, когда он опередил всех с уловом.

— Погоди трезвонить на весь мир, — Цинис положил руку Пелексу на плечо, — погодим немного. Ветра нет. Что тут может случиться!

Это была правда, и Пелекс, несколько успокоенный, спустился к своим бочкам.

Цинис приказал бросить якорь, траулер как бы нехотя вошел в тихое течение и застыл. Теперь по крайней мере они сами не уйдут в сторону.

Между ящиками уже проглядывала палуба, дело близилось к концу, и Швейцарс, беспокойно поглядывая на туманное море и причмокивая, опять стал что-то высчитывать. На всю палубу прогудел его бас:

— Что мы тут торчим, будто ждем святого причастия? Пора делать заход!

— Боцмана надо дождаться, — ответил Пелекс.

— Боцмана, боцмана… Такой случай, сельдь сама идет в трал, это надо быть дураками…

— Как бы это тебе сказать… — Пелекс с трудом разогнул ноющую спину и посмотрел на Швейцарса. — Ты и впрямь швейцар… плохой швейцар, из тех, кто думают только о чаевых.

— Ну и ты не за здорово живешь в море пошел, — осекшись, пробурчал Швейцарс и принялся заколачивать бочку.

После того как последняя бочка скрылась в трюме, лишь кое-кто из матросов ушел в кубрик досыпать. Большинство сидели на палубе и курили, с надеждой вглядываясь в туман, из которого должна была показаться оранжевая шлюпка с боцманом. Абеленс развалился на брезенте и равнодушно наблюдал, как с проводов антенны падают на палубу капли сгустившегося тумана. Тишину время от времени разрывала судовая сирена, но звук этот, казалось, затухает сразу же за бортом, и никто на него не отзовется.

Стидзинь, чувствуя себя виноватым, — это он ведь подал идею обменяться фильмами — ушел на верхнюю палубу, сел там на мешки с картошкой и уставился в серую бесконечность, забравшую в свои вязкие лапы оранжевую шлюпку и боцмана. Уж он-то, Стидзинь, не испугался бы, окажись он на месте боцмана. Возможно, его подобрало бы какое-нибудь судно дальнего плавания и высадило в шумном иностранном порту, возможно, течение вынесло бы одинокую лодку на дикий берег, и пока бы его искали, он жил бы там, как Робинзон.

По палубе разнесся зычный голос Швейцарса:

— Надо тралить, а не богу молиться. Подумаешь, велика беда — бывалый моряк погуляет немного по морю.

Никто ему не ответил. Тогда кто-то смачно плюнул, — и послышались тяжелые шаги в резиновых сапогах, отдаляющиеся от того места, где только что звучал голос Швейцарса.

Часа два спустя с запада подул легкий ветер, по воде пробежала мелкая рябь, и туман исчез, как исчезает пар над кипящим котлом, когда на него опускают крышку. Цинис поднялся на верхнюю палубу и приложил к глазам двенадцатикратный бинокль. Неподалеку был виден «Цирулис», там как раз опорожняли куток, дальше, у горизонта, маячило, похожее на двугорбого верблюда, базовое судно, а вокруг него, как муравьи, сновали покрытые ржавчиной селедочники. Только шлюпки, оранжевой шлюпки из стеклопласта, нигде не было видно.

Когда Цинис спустился на палубу, к нему подошел Швейцарс и, как бы извиняясь, как бы подлащиваясь, сказал:

— Капитан, ну грех сейчас стоять на якоре. Такая рыба! За пару часов — четвертак на пай.

Цинис не ответил. Швейцарс откашлялся и продолжал:

— Кому на роду написано утонуть, тот и в тазу утонет, а кому суждено быть повешенным, того уж в море никакая лихоманка не возьмет…

Цинис молчал. Он смотрел мимо говорящего, туда, где сильный бриз легонько, как бы на цыпочках, пробегал по водной глади и постепенно начинал поднимать волну. Старший помощник подумал, что действительно можно бы тралить, по ветерку, куда, может статься, снесло и шлюпку.

Когда спустя два часа подняли куток, на палубу высыпалось еще несколько тонн сельди и скумбрии. Матросы, хоть и отдохнули, и пообедали, однако разошлись по своим рабочим местам неохотно. От острого нюха старпома не укрылась перемена в настроении команды. Он взял нож, спустился на палубу и занялся разделкой скумбрии. Хотя никто не обмолвился ни словом, Пелекс вновь почувствовал на себе испытующие взгляды матросов, пронзавшие его, будто иглами.

Когда Цинис на минуту собрался было отойти от разделочного стола, Пелекс задержал его:

— Пожалуй, медлить с сообщением в эфир больше нельзя. Поднимется ветер, тогда уж беде не поможешь.

Цинис и теперь отмахнулся от него:

— Не будем спешить садиться в калошу. До ночи еще далеко.

А про себя подумал: «Если и вправду случилось самое страшное, то не все ли равно, когда сообщить — с него-то так и так шкуру снимут. А если боцман жив-здоров, никуда он не денется. И к чему лишний шум?»

Пелекс помял в руках бороду и, смущаясь, как человек, не привыкший говорить официальным тоном, продолжал:

— Видишь ли, как бы это тебе сказать… Может, созвать собрание партгруппы? Потому что я считаю, ты поступаешь неправильно.

Цинис побагровел.

— Созывай на здоровье. За судно отвечаю я. И учти, что меня на этом собрании не будет. Я беспартийный. Беспартийный большевик.

— Что ты беспартийный, это я знаю. — Пелекс кивнул головой. — А вот большевик ли?..

— Ну, не будем затевать перебранку, — сказал Цинис уступчивее, почувствовав, что на палубе уже навострили уши. — Подождем еще немного, тогда и решим, что делать.

— Капитан давно бы решил, что делать, — холодно ответил Пелекс и пошел к своим бочкам.

Цинис опять поднялся на верхнюю палубу — взглянуть на море. Что бы действительно в таком случае предпринял капитан траулера? Наверное, сообщил бы. Ему-то что не сообщить — старый морской волк с заслугами. Ну пропесочили бы его, даже выговор дали, а с капитанского мостика не спихнули бы. И он, Цинис, тоже не стал бы осторожничать, будь у него этакие надежные капитанские погоны со стажем. Эх, если бы да кабы…

Со стороны на судне все выглядело как обычно, но в мыслях люди каждый на свой лад были там, с боцманом. Стидзинь откидывал в сторону нестандартную рыбу и думал о том, что, может быть, именно в этот миг волна опрокидывает шлюпку, и вокруг боцмана начинают кружить голубые акулы, которых здесь, на отмели, было видимо-невидимо. Стидзинь часто мечтал о приключениях, но никогда не думал о смерти, и с удивлением отметил, что был бы не прочь оказаться в подобной ситуации… Он матросским ножом вспарывает брюхо первой акуле, и пока ее собратья пожирают хищницу, Стидзиня замечают с белоснежного пассажирского теплохода, спешащего на помощь к месту схватки. Под восторженные крики толпы, с ножом в зубах он по специально спущенному трапу поднимается на борт и ступает на палубу.

В самом деле, почему бы ему не отправиться на поиски боцмана? Спустить спасательную шлюпку. Там есть компас, сигнальные ракеты, неприкосновенный запас. Захваченный этой мыслью, он предложил:

— Может, спустить шлюпку и прощупать ближайший квадрат? Тут много людей не потребуется. Мы с Абеленсом легли бы на весла…

— Ну и ложись на здоровье, — буркнул в ответ розовощекий Абеленс. Он размахнулся и закинул, не глядя, попавшуюся среди сельди морскую звезду, и украдкой покосился на вожделенный брезент.

— Тоже мне, искатель, хе-хе! — прокряхтел Швейцарс, — это надо надраться чернил, чтобы от такой сельди кататься по морю, как с дамой по Киш-озеру.

— Как бы это тебе сказать… — прогудел Пелекс, и не ясно было, говорил ли он сам с собой, или хотел ответить Стидзиню.

Судно вновь шло с тралом по ветру. Последняя бочка была спущена в трюм, и палубная команда отдыхала.

Цинис отпустил штурмана, и теперь сам вел судно. Он повернул до отказа громкоговоритель радиотелефона и слушал перекличку судов. Рулевой, привалившись спиной к переборке, вяло трогал колесо, радист возился у локатора, пытаясь выжать из него невозможное. Радист траулера отличался медлительностью, и было удивительно, как этот человек, которого считали неисправимым меланхоликом, может с таким проворством действовать ключом Морзе.

Шлепая тяжелыми рыбацкими сапогами, в рулевую рубку вошел Пелекс. Он облокотился на обшивку гирокомпаса, прислушался к треску радиотелефона, к бормотанию далеких голосов, и ощущение гнетущей пустоты охватило и его. Никто не говорил об этом, но каждый с тайной надеждой ждал, не вызовут ли с какого судна «Гаршу», чтобы сообщить, что боцман вместе со шлюпкой поднят на борт. Волна заметно поднялась, было, пожалуй, балла три, траулер ощутимо покачивало.

Пелекс наблюдал, как о борт траулера разбиваются волны, а думал о маленькой шлюпке, которую такая вот волна швыряет, как скорлупку…

— Как бы это тебе сказать… только медлить больше нельзя. Надо сообщить о боцмане в эфир.

Цинис отрицательно покачал головой.

— Что ты за человек, Цинис? Скажи, ну что ты за человек? — Пелекс чувствовал, как обычное спокойствие покидает его, как в нем разгорается жгучий гнев.

— Без моего разрешения в эфир не выйдет ни единого звука, — жестко сказал Цинис, но в голосе его не было прежней уверенности.

— Ошибаешься, выйдет, — неожиданно вмешался радист. — Я сообщу через судовую радиостанцию. По всем волнам, и без твоего разрешения. Потом делай, как знаешь.

Цинис застыл, будто от внезапного удара, и обеими руками вцепился в ручки эхолота, чтобы сгоряча не сотворить какую-нибудь непоправимую глупость. В этот момент в громкоговорителе радиотелефона вдруг послышались голоса. По всей видимости, двух штурманов:

— «Звайгзне», «Звайгзне», это «Приеде». Вижу какой-то оранжевый предмет. Рядом с вами, посмотри, что там.

— А-а, — устало протянули на «Звайгзне».

— Вижу. Кажется, обычная рабочая шлюпка. Кверху дном.

— Ты бы вытащил. Она ведь совсем рядом с тобой.

— Не могу, я иду с тралом.

— И у меня не чулок на ниточке.

— А, невелика беда. Людей там наверняка нет. Кому надо, тот и подберет.

Радиотелефон умолк. Траулер немного отклонился от курса, вахтенный матрос резко повернул рулевое колесо, скрипнули его невидимые механизмы, будто раздался чей-то жалобный стон. Люди в радиорубке на миг замолкли, словно оглушенные громом.

— Цинис! — Голос Пелекса прозвучал гулко, а его сработанные руки стали сжиматься в кулаки. — Ты за все ответишь, за все…

Его перебил радиотелефон.

— «Приеде», это «Энкурс», «Приеде», это «Энкурс»… Вы что-то говорили про оранжевую шлюпку…

— Да-да, наша… Прошлой ночью потеряли… Координаты, дайте координаты… Спасибо, идем искать.

Опять простонало штурвальное колесо «Гарши», а люди в недоумении переглянулись.

Рулевой, единственный из всех не спускавший глаз с моря, вдруг радостно закричал:

— Боцман! Смотрите, вон наш боцман!

В неполной миле по курсу судна прыгала на волнах оранжевая лодчонка. Она то высоко поднималась на гребень волны, то, как в пропасть, проваливалась к ее подножию.

Цинис и Пелекс одновременно схватились за бинокли. Да, это был боцман с «Гарши». Он стоял в лодке и размахивал руками, в руках он держал коробки с фильмами.

— Ну, вот видите! — Цинис было засмеялся, по смех вышел ненастоящий, какой-то булькающий. — Ну, видите, я же говорил, нечего зря поднимать панику!

Ему никто не ответил. Радист не спеша отправился в радиорубку и хлопнул за собой дверью, за ним, тяжело шлепая рыбацкими сапогами, ушел Пелекс, и Цинис остался вдвоем с рулевым.

Его охватило такое пьянящее чувство облегчения, что он даже не сразу заметил, как мастер и радист покинули рубку. А когда заметил, то почувствовал себя незаслуженно обиженным. Оттого, что они не радуются вместе с ним. Почему? Ведь все в порядке. Сейчас боцмана поднимут на борт, и никто ни в чем их не упрекнет. Сельдь идет косяками, люди зарабатывают, как никогда. В чем же дело? Неужели опять на его пути встало это неведомое нечто?..

Перевод Р. Золотовой

АНДРИС ЯКУБАН

ПЕСНЬ О СТАРОЙ ДОБРОЙ ЗЕМЛЕ И О МОРЕ

Стариков было трое, и сидели они за одним столом. И вот Рыбачий Оскар, что с Рыбачьей улицы, сказал, что первый в эту весну гром громыхнул, когда были совсем голые ветки, без листочков и без почек.

И Корабельный Екаб, что с Корабельной улицы, ответил, что дед его в таких случаях говаривал, быть, значит, голодному лету, без хлеба, без сытой салаки в море, без пива и водки в поселковой лавке, во всяком случае, ничего хорошего это не сулит, одни неприятности.

И Ветровой Бенедикт, что с Ветровой улицы, как обычно, промолчал и ничего не сказал.

И так они сидели втроем за одним столом, у всех троих были совсем белые волосы, лица — сплошные морщины, как кора взморских сосен, руки заскорузлые и черные, как из нефти вытащенные канаты, а глаза умные и спокойные, как у совы, которая прожила тысячу лет и многое знает, самого горького уже хватила и ничем теперь ее не проймешь.

И разговор у них был неспешный, обстоятельный, потому что солнце уже клонилось к закату и старая добрая земля, по которой столько было хожено, уже кое-где выталкивала зеленые росточки. Льда уже не было ни в море, ни на реке, люди за зиму належались, надоело телевизор глядеть, старуху бранить под нос, а внуков ругать вслух, от зависти, что те носятся туда-сюда.

И хотя до следующего столетия оставалось каких-нибудь лет тридцать, никто из троих не чаял его дождаться, потому что официально считались они пенсионерами, далеко уже не уплывали, а так, удовольствия ради, тыкались между третьей и четвертой мелью, камбалу пугали. Вроде ничего такого великого за свою жизнь не совершили — море прочесывали, ребятишек на свет производили, воевали, а как неспешно подсчитали: две мировые войны в итоге, три революции, с пяток чисто голодных лет, с сотню штормов — и здесь, в заливе, и подальше, в открытом море, семь председателей рыбацкой артели, два кабатчика и пятнадцать буфетчиц в бывшем кабаке, который давно уже переименован в кафе, и еще пропасть всяких забытых событий и всяких людей. Так вот оно и получилось — поставили они как-то халупки между большими дюнами и лесом, постепенно переделали их в настоящие дома, а там возникшие улицы, словно шутки ради, напросились, чтобы назвали их по именам живущих на них, потому что честное имя — это гордость мужчины и жить оно должно вечно.

И было самое начало мая с празднеством трудящихся людей, с торжественными собраниями, торжественным вручением почетных грамот, был май, когда лодки смолят, на солнышке греются и не менее торжественно открывают Скляницу. Все было, как и каждой весной: уже прилетели скворцы, уже куры рылись в прошлогодней листве, уже коровам нечего было кинуть. И те ревели в своих хлевах так жалостно, что ни один порядочный человек, у которого есть сердце, не мог ничего делать по дому — оставалось только идти сидеть в Склянице.

И Скляница эта вовсе не была какой-то там стеклянной банкой для огурцов или, скажем, для дождевой воды. Ничего подобного. Ни с какой посудиной она никак не была связана. Так звали круглое стеклянное сооружение, пристроенное к прежнему кабаку и посещаемое только летом. Официальное название кафе было даже красивое — «Лето». И сразу надо сказать: насколько красивое, настолько и непрактичное, как и многие названия кафе. Разве скажешь: пойдем посидим в лете? Потреплемся в лете? Потанцуем в лете? Несерьезно как-то. Лето — оно лето и есть, и нечего слово это связывать только с застольем, закуской, трепотней и танцами, потому что рыбаки не какие-нибудь наезжие свистуны или стрикулисты, которые прохаживаются по бережку в белых штанах, в черных очках и с красоточкой под руку. Летом надо работать, ловить салаку и стоящую рыбу, а не на песке валяться. Вот потому кафе и прозвали Скляницей — совсем другое дело, никаких тебе недоразумений и возражений, дураки все одно не поймут, а умному и объяснять не надо.

И старикам все было вполне ясно — лед сошел, скворцы прилетели, солнышко понемногу пригревает, скоро начнется остервенелая летняя рабочая пора от солнца до солнца, так что самое время надеть белую рубаху, лучший костюм, женам накрасить губы, достать из шкафа модное платье и двигать в Скляницу потолковать о зиме и лете, разузнать в точности, не надеясь на всякие там слухи и сплетни, кто помер, кто родился, кто женился и на ком, у кого жена загуляла, у кого вдруг на тещу благодать нашла: стала прямо тебе ангел с крылышками, у кого из бывших сударушек муженек очень уж зашибать стал, и, в конце концов, надо же решить, у какой матери самые умные и хорошие дети. В конце концов, надо же и молодым девицам поплясать, чтоб не закисли, чтоб щечки розами цвели, чтобы сразу было видно, которая красивее, которая ловчее, а которая все одно замуж не выскочит, хоть так намазывайся, хоть так причесывайся, хоть всю неделю в трубочках на голове ходи, хоть самые пестрые заграничные одежки на себя натягивай — все эти нейлоны, дедероны, кашмилоны, перлоны, поролоны, шифоны с клеенкой заодно, за которые отцам пропасть денег приходится выкладывать. Такая уж отцовская планида — выкладывай знай красненькие, чтобы дочка могла краше всех вырядиться. Выкладывай красненькие, чтобы свадьбу ей сыграть, а если зятек окажется прохиндеем и сволочью, выкладывай красненькие и на детскую коляску. И все это начинается и кончается в Склянице, только не надо торопиться, погодить надо, чтобы за стеклом зашло солнце, и когда старую добрую землю осветят первые звезды, а также и искусственные спутники, все горести и радости всего поселка будут как на ладони, и окажется, что секретов больше нету.

И вот ради торжественного открытия этого летнего сезона окна в Склянице вымыты так чисто, что даже в трезвом виде можно было пройти сквозь стекло, на лампы надеты новые розовые абажуры, повешены занавески с красивыми кругляшами. Кругляшей было столько, что почти у каждого сидящего за столиком виднелся над головой этакий цветной нимб. Поэтому все немного смахивали на святых, какие бывают на старых потемневших церковных изображениях. Официантки повязали белые переднички и беспрестанно изучали себя в зеркале, потому что вот уже три дня не вылезали из парикмахерской. И сами они и вся их Скляница выглядели очень даже красиво. Повсюду слышался тихий говор — женщины говорили про свое, ради чего пришли, дочери краснели и сидели так, якобы они смущаются, а те, которые знали, что краснеть уже не могут, розовой креповой бумагой хорошенько натерли щеки; парни сыпали привычными прибауточками и деловито, словно потуже затягивая пояса, оглядывали и оценивали девичьи прелести; стариковские трубки уже дымили, как океанские пароходы, когда на возвышение взобрался давно ожидаемый оркестр.

И, как обычно, первым и торжественнее всех уселся на возвышении председатель колхозного добровольного пожарного общества Робис Ритынь с саксофоном. Уселся и, как обычно, никому не ответил на приветствия, потому как он все-таки важный начальник. А может ли начальник каждого видеть и с каждым здороваться? Начальническая голова всегда должна быть заполнена важными мыслями, даже в воскресенье начальнику приходится решать важные вопросы, как все сделать лучше, быстрее, эффективнее и как в результате всей этой бурной деятельности не лишиться должности. А посему, буде начальник с кем-то поздоровается или улыбнется, все могут подумать, что он простой смертный, и в начальники его больше никогда не назначат. Робис только дунул в саксофон гнусно и коротко — и вся Скляница сразу все уразумела.

И тут же вторым уселся с аккордеоном Зигурд Скребл, которого обычно зовут просто Рупь-Пять, потому что такую фамилию, как Скребл, ни один нормальный человек без повреждения языка выговорить не может. Ему с женой приходилось воспитывать одиннадцать детей да еще платить двум другим женам алименты. И когда человек в таком положении, то понятно, что он согласен все делать — днем матрацы перетягивать, окна вставлять, отхожие места чистить, ночью работать истопником на рыбной фабрике, а по вечерам играть в Склянице на аккордеоне.

И, как всегда немножко запаздывая, вбежав рысцой, словно он здесь мимоходом, словно бы на минуточку, уселся за барабаны Господин Спекулянт. Сел и всем благожелательно улыбнулся. У него было благородное имя Ричард и не менее благородная фамилия Аугстгодис, что понимай как «высокоблагородие». При Ульманисе он, несомненно, был чем-нибудь вроде Гарозы из романа «Сын рыбака», потому-то наверное все несколько уничижительно и звали его Господин Спекулянт, ведь по тарелкам в Склянице он колотил лишь для того, чтобы не считаться тунеядцем, и даже в будни ходил по поселку в шляпе, при галстуке и с портфелем благородной кожи. В портфеле обычно была свежая рыба, которую он продавал дачникам и прочим сухопутным обывателям. Конечно, смешно, а с другой стороны, как подумаешь, Ричард Аугстгодис был жертвой трагикомических обстоятельств: к берегу каждый день пристают лодки, полные рыбы, все селение благоухает чешуей и морем, а в поселковом магазине одна сохлая копченая салака и огромные банки с тихоокеанской селедкой. Как же тут обойдешься без Господина Спекулянта? Он же помогал продавать и покупать кошек, собак и телят, а если доверительно с ним потолковать, то в портфеле находились импортные вещички, которых не найдешь даже под прилавком, но которые видишь буквально на каждом. Словом, Ричард Аугстгодис был истинный Господин Спекулянт, которого даже милиция почему-то не тревожила. Наверное, потому, что у него имелась вполне законная справка из сумасшедшего дома, что он немножко чокнутый, а может, даже и вовсе псих. А с чокнутыми и психами никто ничего поделать не может.

И появился тут еще четвертый — на особицу чудной типчик — маленький, гладко зачесанный, с блестящими черными усиками. Он уселся с гитарой, поставил перед собой ноты и все время озадаченно взирал на них, точно надеясь обнаружить там какое-то спасение. В Склянице еще не видели такой моды, чтобы играть по нотам. Это уж что-то новое, и типчик тут же был прозван Недоучкой, и все решили, что он приехал на электричке, а не из местных.

И вот наконец все расселись, удобно устроились, начальник пожарных Робис Ритынь надул щеки и поднял палец. Рупь-Пять наклонил голову, Господин Спекулянт сонно смотрел в потолок, Недоучка укрыл свои усики за нотами, потом Робис Ритынь грозно оглядел всех, поднял второй палец, с помощью третьего пальца произвел эффектный щелчок, и все вчетвером принялись растолковывать, почему плещет Балтийское море, на берегах коего цветет ольха, и уж ежели кто у этого моря родился, тому у этого моря и помирать. Песню Раймонда Паула все знали очень хорошо, удивить она никого не могла, и тем не менее все недоуменно озирались, так как не было ни одного певца, так как нигде не было видно Шнобеля. Все было, как обычно — весна, дети уже готовятся к каникулам, всем ясно, каких дачников к себе пустить, в Склянице на каждом столике уже стоит вазочка с первыми цветочками, и они прямо тебе благоухают, — и только Шнобеля нигде нет.

И тут Рыбачий Оскар, что с Рыбачьей улицы, увидел у двери красную физиономию Жаниса и поманил его пальцем.

И Жанис был нездешний, а приезжий из Риги, где он в свое время, как сам рассказывал, был довольно, значительным лицом. В мясном павильоне Центрального рынка он возглавлял всех рубщиков мяса по правую сторону одного павильона, но вот как-то после работы его занесло в Скляницу, и здесь он пропил всю левую выручку своих подчиненных, застрял еще на день и просадил свои золотые зубы, а поелику на работу уже не вернулся, то женился на буфетчице Амалии Пипинь, каковая в результате сего обзавелась новой фамилией Кнапинь. Амалия купила Жанису новые зубы, и ему пришлось поклясться, что пить он завяжет.

Брак этот послужил темой для обстоятельных разговоров среди поселковых женщин, так как Жанис явил собой живой пример того, что умная женщина способна даже из пьяницы сделать хорошего мужа и что любовь — это такая штука, управы на которую нет; это все равно что в быка всадить хорошие вилы — тут уж хоть выдергивай их, хоть не выдергивай, конец тому быку, крути знай котлеты.

И, подойдя к стариковскому столу, Жанис с подлинным отвращением взглянул на пивные бутылки.

И Рыбачий Оскар спросил его прямо, без обиняков, без всяких там предварений насчет рыбы да погоды: «Где Шнобель?» И Жанис только махнул рукой и сказал: «Со Шнобелем пиши пропало. Вряд ли мы его увидим». Сказав это, Жанис еще раз махнул рукой, тем самым продемонстрировав, что боль его, в смысле Шнобеля, столь велика, что и говорить не хочется. Убедившись, что старики больше ничего не хотят от него узнать, он ушел обратно к двери, потому что ему здесь платили деньги как швейцару и надо было поглядывать, чтобы не явился какой-нибудь пьяница и не высадил дверь.

И Рыбачьего Оскара этот ответ Жаниса решительно не удовлетворил, потому что если один человек о чем-то просто и ясно спрашивает другого, а этот другой отвечает туманно и загадочно, то ничего путного из этого не получится.

И Корабельный Екаб, что с Корабельной улицы, тоже не мог взять в толк: то ли Шнобель откинул сандалии, то ли загудел и не просыхает, а то ли всего-навсего женился…

И только Ветровой Бенедикт, что с Ветровой улицы, не сказал ничего, потому что рот свой открывал лишь тогда, когда надо есть и пить, а разговорами себя не утруждал, ведь слова, они что ветер, слетели с языка, развеялись, и проку от них никакого. Разве кто-нибудь, рот открывая, смог правды снова добиться, когда ее уже и в помине нет, или кто-нибудь, рот открывая, мог поймать рыбу, когда она ушла из сети, или кто-нибудь, рот открывая, стал умнее — какое там, только глупость свою показал и неприятности нажил. Как убедишь кошку, что она напакостила? Словеса всякие произносить? Нет, только взять горчицы и вмазать ей под хвост. Как рыбу поймаешь? Болты болтать? Нет, надо идти в море и ловить. Между болтовней и делом, между желанием и возможностью, так же как между берегом и горизонтом — море. Надо уж быть чистым недоумком, чтобы этого не знать.

И так как Ветровой Бенедикт ничего не сказал, то Корабельный Екаб сказал, что у него на душе худо, как будто души этой вовсе не стало, потому что Шнобеля нигде не видно, и тут же присовокупил, что душа — это не то слово, да он другого не может подобрать, потому что Шнобель не какой-нибудь пустой траляляльщик и горлодер, который только вопит что есть мочи. У Шнобеля душа есть. И душу эту надо связывать не с богом и не с баптистским проповедником Теодором Маритисом, а со всем лучшим что есть в людях, ведь люди-то не только едят, пьют и говорят, а еще и поют и танцуют. А это кое-что да значит. Хорошее есть в каждом человеке, а учить отдавать лучшее людям — вот вам и искусство, вот вам и душа. Все же знают, что Шнобель не какой-нибудь там святой или ангелок с розовым ликом и голубыми очами, кое-какие этакие грешки за ним водятся, а у какого порядочного человека, если у него то, что надо, в полном порядке и при постоянной готовности, этих самых грешков нет? Шнобель — душа поселка, даже собаки это знают, потому что когда Шнобель идет по улице, собаки его не облаивают, они много понимают в человеческих делах. Посмотрит на тебя такой пес, и сразу ему ясно, трусоватый человек ты или индюк хвастливый, жуликоватый, как кот, или глупый, как гусак, или же парень что надо, с душой и сердцем в груди, вот как Шнобель. Посмотрит такой пес на человека и видит, нет, не прохвост, друга своего не обманул и вообще пакостей не делал. Собаки хорошо понимают, что хороших людей надо беречь.

И Рыбачий Оскар, у которого еще не было полной ясности в смысле Шнобеля, увидел у буфета Румбулиете и подозвал ее.

И правильно сделал. Потому что Румбулиете была поселковой ходячей газетой. Она знала все, в особенности то, что связано со всякими страстями и ужасами. Она часами могла рассказывать, как кого-то там переехала машина, в которой сидел третий свояк тестя дочки директора промтоварного магазина, кто-то там порезал ногу в море о бутылку, потом перевязал ее, опять пошел купаться и утонул-таки наконец, а кто-то там шел по улице, на него упала сосулька, пробила ему череп, вот он испугался и умер. Послушать ее дольше пяти минут — и ничего больше на этом свете не осталось, одни смертоубийства, насилия и отравления газом на почве несчастной любви. Все Румбулиете знала, все Румбулиете разумела, одного понять не могла: отчего ее муж повесился? Каждому встречному она говорила одно и то же: «Ну зачем ему надо было вешаться? Зачем, я вас спрашиваю! Чем ему было не житье? Ведь такой хороший человек был, работящий. Полы у меня мыл. Сам для всей семьи готовил завтрак, обед и ужин. Ни пылесоса, ни стиральную машину не дал мне купить, сам все делал, мои вещи гладил в таком аккурате, что ни одному женскому полу так не сделать. Ну, какое ему было огорчение жить? Не пил, не курил. Ну, зачем ему надо было вешаться?»

И вот Рыбачий Оскар передал ей, что сказал Жанис: со Шнобелем пиши пропало.

И тут лицо у Румбулиете вытянулось вдвое длиннее, глаза переместились куда-то в середку лба, потому что она о Шнобеле действительно кое-что могла сказать. «Что-о? Ну да? Так я и думала. А как же. Иду вчера в магазин и встречаю его. Идет Шнобель какой-то тоскливый, на землю даже не смотрит, только кверху… на ветки… В точности, как мой покойный муж, перед тем как удавиться, на деревья одни глядел, будто сук себе покрепче выбирал. Естественно, разумеется, что я не вытерпела и в упор его спрашиваю: «Уж не удавиться ли ты задумал, все на ветки глядишь?» И что вы думаете, он мне ответил? А то и ответил, что, пожалуй, оно и лучше, ведь он так в жизни запутался, что и распутаться не может. А сам весь из себя тоскливый, чуть не слезы на глазах, такой тоскливый, как мой муж перед петлей. Господи, ну на что ему это надо было? Ведь он же так красиво мог петь, чисто опера. Я вам скажу, только вы никому не говорите: во всем виновата буфетчица Амалия, у нее со Шнобелем был роман, а она возьми и выйди за Жаниса. Какой ужасный этот мир, прямо-таки кошмарный, человек так прелестно, как чудесная опера, пел, зачем ему надо было идти на эти сучья смотреть? Я же говорила: не смотри, не смотри, но разве меня кто слушает?» И Румбулиете зарыдала, достала сразу два платка, долго сморкалась и вытирала слезы, оплакивая Шнобеля, и своего мужа, и всех погибших, а также всех, кого ждет явно печальный удел, если он не будет внимать ее советам, но потом увидела, что старики не плачут вместе с нею, что совместного задушевного оплакивания не происходит, и ушла искать более чувствительное сердце, дабы донести до него эту горестную весть.

И надо же — опера! Корабельный Екаб был об опере совсем иного мнения, чем Румбулиете. Он эту оперу чисто случайно повидал как-то по своему телевизору. Сначала сухопарая гражданка рассказывала, какое сейчас будет великое искусство, как все замечательно и превосходно будет, у нее лично каждый раз сердце заходится, она даже усидеть на месте не может, когда такое видит и слышит, и она надеется, что уважаемые телезрители будут в ужасном восторге. Через минутку все это чудесное и ужасно прекрасное стали показывать. На экране появились два толстяка и одна дородная дама, уже в годах, и стали они вовсе не по-людски визжать про любовь, что она всех троих может погубить и всем троим, с дамой во главе угла, предстоит помереть от чахотки. Визжали они столь истошно, что несчастный телевизор не выдержал и треснул так надежно, что даже рижские мастера полгода не могли починить. С того раза Корабельный Екаб настрого запретил в своем доме смотреть телевизор, когда предстоят оперы, и своим друзьям наказал поступать так же, потому что Шнобель во сто раз лучше всяких опер, он хоть живой человек, свой парень и никогда не орет так истошно, как в опере.

И надо сказать прямо, что сообщение Румбулиете стариков глубоко потрясло. Пусть в операх они ничего не смыслят и особенно верить этой ходячей сплетне тоже нельзя, но какой-то резон в ее россказнях всегда есть, совсем уж пустое никогда не городит. Муж у нее действительно повесился, и везде, где речь заходит о страхах, ужасах, тут она свое дело знает, будто сам Вельзевул из преисподней. И будь Шнобель жив, уж он непременно был бы в Склянице и пел бы, а его здесь нет. Одно это уже означает, что со Шнобелем что-то стряслось.

И старики поняли: какой бы конец ни постиг Шнобеля, похороны ему надо устроить пышные и знатные, и на похоронах этих ни в коем разе не плакать, а все петь те песни, которые Шнобель особенно любил, которые он всегда пел в Склянице, когда бывал в хорошем настроении. И надо на этих похоронах сказать хорошие слова, сказать действительно то, что думаешь, потому что Шнобель такой человек, на похоронах которого можно себе это позволить.

И хотя еще не было ясности, когда и какой смертью помер Шнобель и помер ли он вообще, Рыбачий Оскар уже подумал, что надо бы заранее позаботиться о надгробном слове. В этом деле у него был большой опыт: не одного своего друга он уже похоронил и всегда говорил слово. В похоронах ничего страшного нет — собираются вместе оставшиеся жить дальше, добрым словом поминают ушедшего и в очередной раз усваивают самую простую вещь на этой старой доброй земле: ничто не вечно.

И Рыбачий Оскар, как следует прокашлявшись, сказал, что хорошее надгробное слово надо хорошенько продумать и предварительно прорепетировать. Хорошее надгробное слово должно звучать, как старая песня, оно должно быть такое, чтобы все старухи рыдали, а старики передумывали свою жизнь и приходили к выводу, что и они не обсевки какие-нибудь, вместе с ушедшим сделали кое-что доброе и дальше еще сделают, а молодые чтобы поняли, что до их смертного часа еще далеко, а поэтому жить надо так, чтобы и на их могиле сказали хоть что-то путное. Выслушав такое хорошо сложенное надгробное слово, человек усваивает главное — жизнь чертовски хорошая штука, только не надо человеку проживать ее пакостно.

И Рыбачий Оскар уже представил себе, как Шнобель лежит в гробу и весь поселок понуро стоит вокруг него. «Сегодня мы стоим у твоей могилы, а ты вот лежишь перед нами, и никогда мы больше не сможем с тобой поговорить. Мне и вправду жалко, и всем вправду жалко, что мы тебя звали Шнобелем за твой нос, а не настоящим твоим именем — Юрка Раскорякис! Фамилия у тебя была не очень красивая, и нос у тебя был, прямо скажем, длинноват, чтобы считать его коротким и красивым, потому наверное ты и не обижался, когда мы тебя звали Шнобелем, потому что это по-доброму было. Разве бывало у нас такое, чтобы кто-то женился, а ты не пел на свадьбе? Хоть тебя и не звали, а ты все равно шел и пел. Что ты сделал в своей жизни? Да ничего, пожалуй, такого особенного, вот только пел, прямо как отчаянный магнитофон, какое там, куда лучше и отчаяннее магнитофона! И хоть верь, хоть не верь, а нам было очень хорошо, когда ты пел вот эту самую песню про море, которое будто девушка в синем платье, про то, что берегу нужны дюны сыпучие, а морю — мужики могучие. Мы, как дурные, подпевали тебе, и вовсе не потому, что водка иной раз в горле играла, а потому, что песня хорошая и ты был человек хороший. Так споемте же эту песню, чтобы почтить и вспомянуть тебя и всегда вспоминать, покуда мы живы!»

И старики запели эту песню. За соседним столиком услышали и стали вторить, потому что это действительно хорошая песня. Оркестр стал подыгрывать, и вся Скляница, как одна семья, запела про море, которое словно девушка в синем платье, про то, что берегу нужны дюны сыпучие, а морю — мужики могучие. И все пели и действительно думали, что старое, малость уже поднадоевшее море, будто молодая своенравная девчонка, которую можно только любить, но никогда нельзя понять; что все они тут те настоящие люди, которые рождены на земле для того, чтобы всегда любить море, потому что без любви жить нельзя, можно лишь зашибать деньгу на прожиток и понемножку готовиться к смерти.

И вот, когда песня смолкла и надо было немного передохнуть после столь красивого исполнения, Корабельный Екаб тоже принялся откашливаться, потому что и он собрался сказать. Он сложил такое надгробное слово: «Ха! Я говорю — ха! Прилипла ко мне эта присказка, как зараза какая, так что я в надгробном слове без нее не обойдусь. Юрка Раскорякис, в этот день, когда мы укладываем тебя, так сказать, в лоно старой земли, позволь вспомнить день, когда ты нас, отрывных ребят, спас от большого конфуза. Было это давно, когда мы в первый раз ходили в Атлантику за селедкой. Теперь-то это каждый мальчишка может, у которого еще борода не растет, а нам довелось первым. Меня никто не хотел брать, старый гриб, говорили — ха! А я сказал — ха! — и все одно поплыл. Разве в ту пору у рыбаков были хорошие сапоги и рукавицы, не будем говорить про сети! Руки у нас были сырые, ноги мокли в воде больше, чем сама рыба, когда она плавает, а в голове у нас была одна только мысль — ха! — вот вернемся на берег и за все наши страдания-мучения оторвем большую деньгу — дом или «Волгу» за наличные. Борода у нас тогда была по колено, не мылись мы, почитай, полгода, потому как в море только ненормальный может мыться, а уж как домой повернули, так развеселились, что только держись — ха! — и решили мы тут, что, как на берег сойдем, непременно что-нибудь отчудим; ведь на берегу тоже без нас истосковались, загрустили, и надо их всех развеселить. Все уже знали, что решили мы вырядиться пиратами: платки на голову повязали, в нос — кольца, а в зубы или в руки шкерочные ножики — на любом маскараде первые места наши. Но те, кто нас встречал, надумали речи говорить, даже специально трибуну ради нас поставили — как с палубы сошел, так прямым ходом на трибуну и толкай во-от такую речу, в море-то ведь долго не поговоришь, а на берегу можно молоть сколько влезет. И когда все это большое начальство увидело наши страшенные бороды, ножи, кольца в ушах и в носах, все сразу онемели, и никто таких страхолюдин не решался на трибуну впустить. И как раз ты спас нас тогда. Может, ты должен был исполнить какую-нибудь там кантату хвалебную, в которой бы нас, яко героев каких, величали, но ты был парень отрывной, не стоял, как другие, рот раззявив от изумления, а взял, да и затянул: «Ах, ты парень непутевый!» Вот, Шнобель, какие дела, я ведь прямо плакал тогда, ведь песня это прямо как кулаком в глаз звезданула. Моя старуха глядит, все мои ребята глядят, а мне прямо неловко хныкать, будто я младенец грудной; я же мог бы сказать — ха! — я всю Атлантику избороздил и со всеми молодыми наравне держался. Дружки дорогие, споем же в эту минуту, когда Шнобеля земля принимает, ту самую хорошую песню, которой он спас нас от конфуза. Коль на то пошло, так это тебе бы, Шнобель, надо стоять над моей могилой, а вот гляди, как получилось — ты скоро будешь в земле, а я еще похожу по ней, и, стало быть, мне приходится подбивать людей, чтобы затянули: «Ах, ты парень непутевый!»

И Рыбачий Оскар похвалил Корабельного Екаба за такое прекрасное слово и попросил, чтобы, если получится, он так же красиво сказал бы и на похоронах своего друга. После этого старики торжественно затянули предложенную Екабом песню. За соседним столиком сейчас же услышали, подхватили, потому что это действительно хорошая песня. И оркестр стал подыгрывать, и вся Скляница, как одна семья, запела про то, что все старики были когда-то молодыми и лихими парнями, норовистыми и вздорными, как молодые бычки на весеннем солнышке, что старики — это вовсе не гниющие в камышах мостки и не ржавеющие на берегу корабли, они все еще живые и нужные люди и еще кое-что могут спроворить. И озорная эта песня была как бы прямым подтверждением сему.

И когда песня кончилась, когда все перевели дух после столь прекрасного исполнения, к Корабельному Екабу подошел его внук Оскар.

И имя это было дано парню отнюдь не случайно: Корабельный Екаб назвал внука Оскаром, а Рыбачий Оскар своего внука назвал Екабом, такой был у них дружеский уговор: ведь не только фамилия порядочного человека должна быть вечной, но и имя. Именно по этой причине Ветровой Бенедикт обычно пребывал в грусти и печали, потому что у него сыновей и внуков не было, а были только дочери и внучки, и друзей никак нельзя было уговорить наречь своих внуков Бенедиктами по той причине, что каждое порядочное имя значится в календаре, определенного числа есть именины у Екабов, Оскаров, Андрисов и всех прочих, только у Бенедиктов нету. Нет — и шабаш. Ветровой Бенедикт по сему случаю написал единственную в жизни жалобу в календарную редакцию, но оттуда пришел ответ, что Бенедикт имя вымершее, никто не желает больше его носить, так как оно заставляет думать о католической вере и напитке, каковой зовется бенедиктин, и никто в нынешние, современные времена таким именем сына не назовет. Так что Ветровому Бенедикту пришлось смириться, потому что и у дочерей рождались только девчонки, и он с завистью смотрел на внука Корабельного Екаба Оскара, который уже норовил разговаривать с дедом, как взрослый: «Ну, чего вы, дед, шумите? Нам с Анитой потанцевать хочется, а оркестр только вам подыгрывает, какие же тут танцы!»

И Ветровой Бенедикт хотел уже открыть рот и пообещать, что они больше не будут петь, пусть молодые потанцуют, ведь Анита его внучка, и притом очень послушная. И буде они поженятся, то весьма возможно, что появится хотя бы правнук, которого можно назвать Бенедиктом.

И тут Корабельный Екаб стукнул кулаком так, что даже рюмочки зазвякали: «Ха! И еще раз скажу — ха! А ну, закройся, сосунок! Закройся, хоть ты мне и внук! Тут человек помер, а у вас одни только танцы на уме!»

И так как сказал он это довольно громко, то вся Скляница, услышала его, и все стали спрашивать: «Что? Кто? Кто помер?»

И Корабельный Екаб ответил: «Шнобель помер».

И все в Склянице затихли, не звякали тарелки и рюмки, не скрипели стулья. Только слышно было, как на сквозняке полощутся новые занавески с красивыми кругляшами, которых было столько, что почти у каждого над головой был нимб, и все выглядели как святые, в точности такие, как на старых церковных изображениях.

И тихо-тихо, не издав ни звука, за буфетной стойкой упала в обморок буфетчица Амалия Кнапинь.

И в этой тишине был слышен только голос Корабельного Екаба. Он сказал, что хотя сегодня пришли сюда повеселиться, но лучше бы не надо никаких шуточек и прибауточек, а надо помянуть Шнобеля со всем почтением. Он сказал, что в связи с этим скорбным событием надо бы говорить слова и петь те песни, которые Шнобель любил, а кому нечего сказать, пусть лучше молчит и вспоминает ушедшего по своим способностям, пониманию, разумению и совести.

И каждый в Склянице понял, что случилось нечто ужасное, что эту страшную беду невозможно устранить, как поломку в лодочном моторе.

И саксофонист — председатель добровольного пожарного общества Робис Ритынь — хотел было уже встать, чтобы сказать несколько слов, но, взглянув на трех стариков, понял, что ничего правдивого сказать не сможет, потому что Шнобель его всегда обижал, обвинял его в том, что он не столько интересуется, как пожар потушить, сколько тем, как начальство ублажить, и всегда исполнял «Песнь моя, лети с мольбою тихо в час ночной» с такими словами: «Среди дня, красив собою, с согнутой спиной», а дальше шли такие неприличности, что песню почти нельзя было петь. И Робис Ритынь не сказал ни единого слова, честно говоря, он немножко радовался, что Шнобеля не видно в день открытия Скляницы, но, когда узнал, что Шнобель умер, ему стало немного грустно, потому что Шнобель был действительно славный парень, никогда не унывал, не боялся пустяков, говорил, что думает, — и это были именно те качества, которых недоставало самому Робису Ритыню, и ему стало даже грустно, что он никогда таким стать не сможет.

И аккордеонист Рупь-Пять также хотел сказать слово, потому что Шнобель считал его своим лучшим другом. Прошлой весной у обоих было туговато с деньгами и оба ходили по интеллигентным домам, чистили отхожие места. За пару часов можно было управиться с ямой и зашибить вполне приличные деньги. Потом они пришли домой, чтобы вымыться и разделить деньги. Естественно, жена тут же наскочила ведьма ведьмой: отдавай деньги, ребятишкам одежду надо, ребятишкам есть надо, мне самой пальто надо, опять все уйдет на алименты, и все такое прочее, и все в этом же роде. Шнобель послушал-послушал, сказал, что лично он никогда не женится, и отдал обе доли его жене. Естественно, жена тут же засияла, что ее муж один столько заработал, давай мясо жарить, за вином в лавку побежала. Рупь-Пять чувствовал себя тогда неловко, не зная, как отдать Шнобелю его долю, но Шнобель его успокоил, сказав, что он не мелочный, что хорошо чувствует себя только, когда люди вокруг улыбаются и радуются. Это для него величайшая награда, и такое за деньги никогда не купишь. И Шнобель в тот же вечер пел песню о старом капитане Крише, который никогда не унывал, как бы ему худо ни приходилось, жил весело и радостно, даже пел об этом, что, дескать, какие бы ветры ни дули, все равно уймутся, и уж если любишь девчонку, то люби ее с жаром, потому что, какие бы ветры ни дули, все равно уймутся, и если даже смерть явится и придется лежать в гробу, то и тогда унывать не стоит, потому что, какие бы ветры ни дули, все равно уймутся. Всем ребятишкам, как большим, так и маленьким, эта песня ужас как понравилась, все пели ее взахлеб, даже стерва жена.

И аккордеонист Рупь-Пять уже хотел встать, чтобы сказать несколько слов, чтобы рассказать об этом замечательном вечере со Шнобелем и предложить всем спеть песню о ветрах, которые все равно уймутся, если неприятности не очень принимать к сердцу, но ему неудобно было рассказывать насчет отхожих мест, потому что чистить их ему очень не нравилось, и если все узнают, что Рупь-Пять и такими делами прирабатывает, то каждый станет просить, чтобы Рупь-Пять зашел и к нему, а он никогда не может отказать, если его просят тихо и вежливо. Именно поэтому у него одиннадцать детей и двум прежним женам приходится платить алименты, и вот, чтобы не влезть в еще большие неприятности, он промолчал.

И ударник — Господин Спекулянт — не захотел сказать ничего хорошего о Шнобеле, потому что Шнобель у него всегда занимал деньги и никогда не хотел отдавать, даже когда Господин Спекулянт очень тактично и подчеркнуто вежливо просил вернуть долг. Шнобель всегда удивлялся, как это Господин Спекулянт со всеми может быть таким сиропно-любезным, и тут же объяснял данное обстоятельство тем, что маменька Господина Спекулянта, нося своего сыночка, наверняка ела слишком много сладостей, в особенности сиропа; лично ему, когда он слышит сладкие любезности, тут же хочется кислой капусты, а это ему противопоказано по причине повышенной кислотности; в заключение он советовал Господину Спекулянту не очень беспокоиться насчет денег, потому что они нажиты довольно нечестным путем и будет вполне честно, если он и лишится их таким же нечестным путем. И Господин Спекулянт лишь сделал скорбное лицо, чтобы люди все же видели, что и он переживает смерть Шнобеля.

И странный типчик с черными усиками и гитарой, коего посетители Скляницы успели прозвать Недоучкой, не понимал, что здесь происходит. Он с удивлением взирал на скорбные лица посетителей и приглаживал свои усики, потому что если даже человек глуп, то это еще не резон, чтобы ему быть и некрасивым.

И Жанис Кнапинь стоял у двери Скляницы, как застывший. Кто-то дергал дверь и просил впустить его, но Жанис стоял, как вмерзший, и все на свете ему было безразлично. Он понимал только одно, что никогда больше не услышит, как Шнобель поет его любимую песню «Я верю, что буду в блаженном саду, где розы растут и душа не болит». С ранних лет Жанис работал рубщиком мяса и даже хорошо зарабатывал, но работа эта очень ему не нравилась, потому что каждый день бедные крестьяне просили его разделать их единственного подсвинка или теленка по возможности лучше, даже совали в карман шуршащие бумажки. Он старался делать все по совести, но те же самые крестьяне, которые совали ему в карман деньги, за спиной обзывали его хапугой и горлохватом. Он чувствовал себя неловко, как может чувствовать себя человек, который старается делать другому добро, но которого все считают проходимцем. Так он проживал долгое время, на темени его уже почти не было волос, как вдруг жизнь в Склянице превратилась в одну сплошную песню. Шнобель пел: «Нам вместе по жизни шагать», — и Жанис счастливо пошагал житейским путем с Амалией. Шнобель пел: «Я люблю тебя, жизнь!» — Жанис стоял у двери Скляницы и пел вместе со всеми о том, что он действительно любит эту жизнь, и радовался, видя веселые лица посетителей. Шнобель пел: «Я верю, что буду в блаженном саду, где розы растут и душа не болит», — и Жанис помогал Амалии ухаживать за ее садом и, помимо роз, выращивал морковь, огурцы, картошку, десять кур, овцу и даже корову и никак не мог понять, как это он некогда на Центральном рынке мог кромсать столь чудесных животных, но счастье кратковременная штука, это он понял, когда вчера встретил Шнобеля и Шнобель сказал ему, что больше в Склянице он петь не будет, а известие, что Шнобель умер, заставило его окончательно оцепенеть и предаться размышлениям о том, что ничто на этой земле не вечно. И Жанис вздыхал долго и скорбно, но потом услышал стук в дверь и отпер ее.

И вот в открытой двери возник Шнобель, живой и невредимый, улыбаясь так безмятежно, что даже Жанис не мог счесть его призраком, ибо никакой призрак не может так безмятежно и весело улыбаться, как улыбается Шнобель.

И была на Шнобеле новая рубашка с попугаями всех цветов, и черное кружевное жабо, волосы длинные, как у какого-нибудь хиппушника, и благоухал он, как выращенная Амалией цветочная клумба, так как обильно окропил себя одеколоном.

И в этот момент в Склянице поднялся высокий человек со встрепанными волосами и заплаканным лицом и сказал следующие слова: «Бога нет, и Шнобеля у нас тоже нет. Мир понемногу рушится».

И этот долговязый человек с плаксивым лицом был бывший баптистский проповедник Теодор Маритис. Последнее время вся его жизнь состояла из попеременных отрицаний и признаний бога. Признание и отрицание сменяли друг друга и никогда не прекращались. В период признания он старался внушить всем молодым девушкам, что бог все же есть, но получалось как-то так, что слушали его одни только старые старухи, а со старухами ничего нельзя делать, кроме как собирать с них лепту на восстановление молитвенного дома, дабы спокойнее было ожидать судного дня. Собрав деньги на молитвенный дом, Теодор Маритис сидел в Склянице до тех пор, пока не начинал понимать, что нет ни бога, ни рая, ни ада и все, на что можно надеяться, надо успевать заполучить в этой греховной юдоли.

И вся Скляница увидела в дверях Шнобеля, и все в один голос воскликнули: «Шнобель! Живой!»

И Теодор Маритис тоже увидел Шнобеля и сказал: «Шнобель есть, а бога все же нет! (В данный момент у него был период отрицания бога.) И это означает одно, что Шнобель куда более велик, чем бог, потому что бог иной раз есть, иной раз его нет, а Шнобель, он-то уж точно всегда есть. А посему пусть Шнобель будет нашим богом, ведь он же наша радость, и молитвенный дом у него тоже есть — Скляница!» И тут поднялся Рыбачий Оскар, только он не стал прославлять Шнобеля, а спросил его в упор: «Где ты пропадал, идол? А мы тебя уже похоронили».

И Шнобель попросил у старика прощения и рассказал, что он теперь уже настоящий артист, поет в столичном ресторане, а сегодня выдался свободный вечер, вот он и решил навестить старых знакомых.

И Корабельный Екаб спросил, зачем Шнобель это сделал.

И Шнобель ответил, что мир такой большой и ему захотелось попытать счастья в столице, ведь ему уже сорок лет и пора начать думать о пенсии, здесь жалованье маленькое, и если продолжать работать в Склянице, то будет и маленькая пенсия.

И Корабельный Екаб рявкнул на него: «Да что ты хреновину городишь, идол!»

И Шнобель признался, что действительно городит эту самую хреновину, что всему виной сердечные дела, а именно: особа, уязвившая его сердце, воспылала гневом и не возжелала больше его.

И старики взмолились не принимать все эти неприятности к сердцу, а лучше что-нибудь спеть.

И ведь известно, что Шнобеля просить петь не надо.

И он взял микрофон и запел песню Иманта Калныня «Ты и радость, ты и горе, ты — вся жизнь».

И буфетчица Амалия очнулась от обморока и ничего не могла понять. Она только видела, что Шнобель опять в Склянице и, веселый, припрыгивает среди оркестрантов и поет только ей — это она его радость, она его горе, она вся его жизнь, солнце его, алмаз, и у Шнобеля была такая божественно красивая рубаха с попугаями всех цветов радуги и черное кружевное жабо, и ей поневоле вспомнились те ночи, которые Шнобель проводил с нею, ужас как любя ее, но категорически отказываясь сочетаться с нею браком, и ей поневоле вспомнилось, что она уже назло ему вышла замуж за Жаниса и сделала из этого жалкого пьянчуги настоящего человека, лишь бы доказать Шнобелю, что и из него мог бы получиться порядочный человек, и невольно ей вспомнилось, что после этой женитьбы ей пришлось стойко отказывать Шнобелю и изображать честную и порядочную супругу. И Амалия поняла, что поступила совершенно неправильно.

И Амалия сказала мужу своему: «Что ты мне за муж, если даже не видел, что твоя законная супруга в обмороке?»

И Жанис ответил, что не заметил этого, и спросил, неужто она и впрямь была в обмороке?

И Амалия зашипела на своего законного супруга, что он бесчувственный, будто камень, и грубый, будто мясник, а сама смотрела только на Шнобеля и чувствовала, что просто умирает от любви.

И Жанис тоже был не слепой. Он видел, что его супруга беспощадно смотрит на Шнобеля, и понимал, что добра тут не жди. Он сделал последнее, чтобы спасти свое семейное счастье, — извлек изо рта свои искусственные зубы и положил их на буфетную стойку, а Шнобель тем временем пел как одержимый, и вся Скляница пела вместе с ним, как одна счастливая семья, в лоно которой вернулся любимый блудный сын. Казалось, песне этой не будет конца. Шнобель начинал ее снова и снова, потому что хорошая песня бесконечна, как жизнь. Казалось, ее можно петь всю ночь, весь следующий день, весь год, до самого последнего часа, о котором не хочется думать, а хочется только петь, петь, петь.

И Амалия не видела на буфетной стойке вставных зубов Жаниса, хотя сама же подарила их на свадьбу, она видела только Шнобеля.

И саксофонист Робис Ритынь дудел как одержимый, потому что он был не только начальник добровольного пожарного общества, но и хороший человек, ведь музыка делает человека стойким, свободным и могучим. И если бы не возможность играть по вечерам на саксофоне, наверняка жить было бы очень трудно.

И аккордеонист Рупь-Пять понимал, что это второй счастливый день в его жизни. Когда он состарится, он будет рассказывать своим внукам об этом вечере, как о чуде: ведь всем казалось, что Шнобель умер, а оказалось — жив.

И Господин Спекулянт как-то сник, он все не мог понять, почему это дурных и шальных всегда любят больше, чем рассудительных, практичных и предприимчивых.

И типчик с черными усиками, ошеломленный всем окружающим, даже забыл о том, что надо бы и на гитаре тренькать. Шнобель пел как одержимый: «Вон как музыканты жизнь мою играют», — и типчик понял, что он еще совсем молод, что вся жизнь у него впереди и что не красивость в жизни главное. Главное, чтобы и его когда-нибудь стали любить, уважать, чтобы и он был необходим, как Шнобель.

И Жанис видел, что подруга его жизни Амалия не видит ни его самого, ни его зубов на буфетной стойке, и поэтому спросил: «Муж я тебе или не муж?»

И Амалия, даже не оглянувшись, ответила: «Коли спрашиваешь, стало быть, не муж».

И Жанис открыл дверь отнюдь не для того, чтобы кого-то впустить, а чтобы самому уйти из Скляницы и от Амалии если не навсегда, то хотя бы на какое-то время.

И увидел он, что перед Скляницей стоят три собаки и виновато машут хвостами. Это были дворовые псы Рыбачьего Оскара, Корабельного Екаба и Ветрового Бенедикта. Жены послали псов за стариками, чтобы те, возвращаясь домой, не сбились с пути, чтобы легче нашли свои улицы.

И, уходя прочь, Жанис впустил псов в Скляницу.

И старики увидели своих полканов и поняли, что пора домой к женам, потому что собака порой умнее хорошего человека и не слушать ее нельзя.

И еще они вспомнили неудачное предприятие, когда они, все трое, поссорились со своими женами и решили бежать в Швецию, чтобы не платить старухам алиментов, чтобы те изревелись, извылись и избранились без них. Это было еще до создания артели, зимой. Запрягли они лошадь, взяли с собой компас и три ящика водки, чтобы не замерзнуть. Когда по дороге хорошенько согрелись, стало их клонить ко сну, а когда проснулись, видят, вокруг всякие люди. Рыбачий Оскар, как самый умный, говорит по-английски: «Хау ду ю ду!» И слышит, как жена ему на чистом латышском языке отвечает: «Ага, приволокся, наконец, домой», — потому что даже лошадь, как оказалось, знает дорогу к дому.

И три старика встали из-за столика и вышли из Скляницы. Настроение у них было довольно унылое, казалось, что там осталось что-то дорогое, бог знает, доведется ли им еще когда встретиться и посидеть опять за одним столом.

И добрая старая земля была столь заботлива, что несла их так осторожно, как море несет лодку в восьмибальный шторм, и качала их так мастерски, что старики этого даже не замечали.

И старая добрая земля благоухала, как чертовски молодая девчонка, и казалось, все охвачено любовным неистовством. Птички сидели на ветках по двое и чирикали так прекрасно, что хотелось плакать. Коты гонялись за кошками, кошки — за котами, и такая была ярмарка, что хоть уши ватой затыкай. Все кусты были полны любящими парами, парни ласкали девичьи груди и любили так крепко, что дети непременно должны были появиться.

И старики шли, беседуя со своими псами, и делились с ними своими соображениями о весне, даже пели песни и понемногу приближались к улицам, которые были названы их именами, понемногу приближались к дому.

И старая добрая земля, не только неистовая в своей любви, но и мудрая и рассудительная, сказала морю так: «Ты хоть завтра не буйствуй, прошу тебя, утихомирься, люди сегодня повеселились, а завтра с утра им будет тяжеловато».

И море ответило так: «Будь спокойна, сестрица! Не впервой!»

И стало ждать рыбачьи лодки и рыбаков.

Перевод Ю. Абызова

1

Перевод Г. Горского

Content

Ладейная кукла

ВИЛИС ЛАЦИС ЧЕТЫРЕ ПОЕЗДКИ

ЖАН ГРИВА ДАЛЬНЯЯ ДОРОГА

ХАРИЙ ГАЛИНЬ ЛАДЕЙНАЯ КУКЛА

ЭГОН ЛИВ НОЧЬ БЕЗ ПТИЦ

ЗИГМУНД СКУИНЬ БОЛЬШАЯ РЫБА

ВИЗМА БЕЛШЕВИЦА МОГИЛЬЩИК ЭНГА

ЯНИС ЛАПСА ОРАНЖЕВАЯ ШЛЮПКА

АНДРИС ЯКУБАН ПЕСНЬ О СТАРОЙ ДОБРОЙ ЗЕМЛЕ И О МОРЕ

1