Мигель де Унамуно

Авель Санчес

История одной страсти

После смерти Хоакина Монегро в бумагах покойного были обнаружены записи о темной, душераздирающей страсти, которою он терзался всю жизнь. Предлагаемая читателю история перемежается извлечениями из «Исповеди» – как озаглавил автор эти свои записи. Приводимые отрывки являются своего рода авторским комментарием Хоакина к одолевавшему его недугу. Отрывки из «Исповеди» выделены кавычками. «Исповедь» была обращена к дочери покойного.

I

Уж и не помнили Авель Санчес и Хоакин Монегро, когда они познакомились. А познакомились они в раннем детстве, почтя в колыбели, когда кормилицы их сходились посудачить и сосунки лежали рядом, не умея еще сказать ни слова. Постепенно узнавая друг друга, они научились познавать себя. Так, с младенческих лет, росли они вместе, стали закадычными друзьями, почти молочными братьями.

В играх, прогулках, любых совместных затеях заводилой и верховодом был, казалось, более волевой Хоакин? однако ж на поверку все неизменно выходило по Авелю «И случалось это так потому, что важнее ему было не подпасть под влияние, чем приказывать. Они почти никогда не ссорились. «По мне, как хочешь!..» – говорил Авель Хоакину. И это «как хочешь», пресекавшее возможные споры, порой приводило Хоакина прямо-таки в бешенство.

– Почему ты никогда не скажешь «нет»? – злился Хоакин.

– А зачем? – отвечал его друг.

Однажды, когда компания ребят собралась на прогулку, Хоакин сказал:

– Прекрасно, но он не хочет идти в лес.

– Я? Почему не хочу? – воскликнул Авель. – Раз ты хочешь… Я готов…

– Э, нет, при чем тут хочу я или не хочу! Мне надоело! Хватит с меня этих «как хочешь»! Признайся, что ты не желаешь идти!

– Отчего же? Я вовсе не против…

– Зато я против…

– Ну что ж, тогда, пожалуй, и я не пойду…

– Этак я не желаю! – не выдержав, вскипел Хоакин. – Кто хочет – пусть идет с ним, кто хочет – остается со мной!

И все отправились с Авелем, оставив Хоакина одного.

Вспоминая этот случай из детства, Хоакин писал в своей «Исповеди»: «С тех самых пор, уж не знаю почему, нее признали его милым и славным, а меня – противным и неприятным. Так я и рос в одиночестве. Товарищи избегали меня».

В институте, на подготовительных курсах, которые они посещали вместе, готовясь к сдаче экзаменов на бакалавра, Хоакин отличался усидчивостью, стремлением к наградам и похвалам – словом, был первым в аудитории. Зато за пределами аудиторий первенствовал Авель: он был первым в университетском дворе, на улицах, на прогулках, на бое быков, в кругу товарищей. Авель смешил друзей своими милыми шутками, особенным же успехом пользовались его карикатуры на профессоров. «Хоакин прилежнее, но Авель куда способнее… Если бы он не ленился…» Это общее суждение товарищей, хорошо известное Хоакину, переполняло его сердце горечью. У Хоакина даже закралось желание забросить учение и посостязаться со своим соперником на том поприще, где Авель одерживал столь блистательные победы. Однако, поразмыслив здраво – «ах, стоит ли считаться с глупцами!» – он решил твердо следовать врожденной своей склонности. К тому же, как Хоакин ни старался превзойти своего соперника в выдумках, остроумии и веселости, ничего у него не получалось. Шутки его не вызывали смеха, да и сам он продолжал слыть человеком на редкость угрюмым. «Твой юмор, – часто говаривал ему Федерико Куадрадо, – юмор висельника».

Когда оба они сдали бакалаврские экзамены, пути их разошлись. Авель решил посвятить себя живописи. Хоакин поступил на медицинский факультет. Виделись они по-прежнему часто и любили поболтать о своих успехах. Хоакин нередко пытался втолковать Авелю, что медицина – тоже искусство, и даже изящное искусство, требующее поэтического вдохновения. Порой же пускался в очернение изящных искусств, как расслабляющих разум, и восхвалял науку, которая возвышает, укрепляет и облагораживает человеческий дух истиной.

– Но ведь и медицина – сомнительная наука, – возражал тогда Авель. – Скорее это тоже искусство – искусство применять на практике выводы научных исследований.

– Но я вовсе не собираюсь заниматься лечением больных, – парировал Хоакин.

– А почему? Ведь это такое благородное и полезное занятие…

– Ты прав, конечно, но занятие это не для меня. Пусть оно будет самим благородством и самой пользой, но я презираю и это благородство, и эту пользу. Быть может, для иных щупать пульс, смотреть язык и выписывать рецепты – недурной способ зарабатывать деньги. Я же мечу на большее…

– На большее?

– Да, я надеюсь проторить новые пути. Хочу посвятить себя научным занятиям. Подлинная слава в медицине принадлежит тем, кто открывает секрет какой-нибудь болезни, а не тем, кто с большим или меньшим успехом применяет на практике это открытие…

– Мне нравится твоя одержимость.

– А ты думал, только вы, художники, живописцы, грезите о славе?

– Чудак, кто тебе сказал, что я мечтаю о славе?…

– Как кто сказал? А для чего же ты в таком случае занялся живописью?

– Видишь ли, овладей я достаточно этой профессией, она даст мне…

– Что она тебе даст?

– Приличный достаток.

– Другим рассказывай сказки, Авель. Тебя-то я знаю еще с пеленок. Меня не проведешь! Я тебя знаю.

– А разве я когда-нибудь пытался тебя обмануть?

– Нет, но можно обманывать и бессознательно. Ты ведь только делаешь вид, будто тебя ничто не касается, будто жизнь для тебя – игрушка, будто ты поплевываешь на все. На самом же деле ты чудовищно честолюбив…

– Я честолюбив?

– Да, да, честолюбив! Ты обожаешь славу, успех, похвалы… Ты сызмальства был честолюбив. Но только ты скрытничал и лицемерил.

– Послушай, Хоакин, и скажи по совести: разве я оспаривал у тебя награды? Разве ты не был всегда первым в классе? Мальчиком, подающим надежды?

– Это правда, но всеобщим любимцем, которого все готовы были на руках носить, был ты, а не я…

– А разве в этом моя вина?…

– Неужели ты хочешь заставить меня поверить, будто ты не искал популярности?…

– Уж если на то пошло, то это ты ее домогался…

– Я? Я? Я презираю людей, а потому презираю и успех!

– Ну будет, будет тебе! Давай оставим этот глупый разговор. Лучше расскажи мне о своей невесте.

– Невесте?

– Ну да, о твоей кузине, которую ты хотел бы видеть своей невестой.

Хоакин, желая овладеть сердцем Елены, вкладывал в свои домогательства весь пыл своей целеустремленной и подозрительной души. И вполне понятно, что неизбежными в таких случаях душевными излияниями он делился со своим другом Авелем.

Любовь была мучительной. Елена заставляла его так страдать!

– С каждым днем я все меньше понимаю ее, – жаловался он Авелю. – Эта девушка для меня – сфинкс…

– А знаешь, что говорил в подобных случаях Оскар Уайльд? Да, кажется, он. Всякая женщина – это сфинкс без загадки.

– А вот в Елене есть загадка. Похоже на то, что она тайно в кого-то влюблена. Убежден, что она любит другого.

– Почему ты так думаешь?

– Иначе я не могу объяснить ее поведения со мной…

– То есть только потому, что она не хочет тебя любить… любить как жениха, хотя как кузена она, быть может, и любит тебя…

Когда оба они сдали бакалаврские экзамены, пути их разошлись. Авель решил посвятить себя живописи. Хоакин поступил на медицинский факультет. Виделись они по-прежнему часто и любили поболтать о своих успехах. Хоакин нередко пытался втолковать Авелю, что медицина – тоже искусство, и даже изящное искусство, требующее поэтического вдохновения. Порой яге пускался в очернение изящных искусств, как расслабляющих разум, и восхвалял науку, которая возвышает, укрепляет и облагораживает человеческий дух истиной.

– Но ведь и медицина – сомнительная наука, – возражал тогда Авель. – Скорее это тоже искусство – искусство применять на практике выводы научных исследований.

– Но я вовсе не собираюсь заниматься лечением больных, – парировал Хоакин.

– А почему? Ведь это такое благородное и полезное занятие…

– Ты прав, конечно, но занятие это не для меня. Пусть оно будет самим благородством и самой пользой, но я презираю и это благородство, и эту пользу. Быть может, для иных щупать пульс, смотреть язык и выписывать рецепты – недурной способ зарабатывать деньги. Я же мечу на большее…

– На большее?

– Да, я надеюсь проторить новые пути. Хочу посвятить себя научным занятиям. Подлинная слава в медицине принадлежит тем, кто открывает секрет какой-нибудь болезни, а не тем, кто с большим или меньшим успехом применяет на практике это открытие…

– Мне нравится твоя одержимость.

– А ты думал, только вы, художники, живописцы, грезите о славе?

– Чудак, кто тебе сказал, что я мечтаю о славе?…

– Как кто сказал? А для чего же ты в таком случае занялся живописью?

– Видишь ли, овладей я достаточно этой профессией, она даст мне…

– Что она тебе даст?

– Приличный достаток.

– Другим рассказывай сказки, Авель. Тебя-то я знаю еще с пеленок. Меня не проведешь! Я тебя знаю.

– А разве я когда-нибудь пытался тебя обмануть?

– Нет, но можно обманывать и бессознательно. Ты ведь только делаешь вид, будто тебя ничто не касается, будто жизнь для тебя – игрушка, будто ты поплевываешь на все. На самом же деле ты чудовищно честолюбив…

– Я честолюбив?

– Да, да, честолюбив! Ты обожаешь славу, успех, похвалы… Ты сызмальства был честолюбив. Но только ты скрытничал и лицемерил.

– Послушай, Хоакин, и скажи по совести: разве я оспаривал у тебя награды? Разве ты не был всегда первым в классе? Мальчиком, подающим надежды?

– Это правда, но всеобщим любимцем, которого все готовы были на руках носить, был ты, а не я…

– А разве в этом моя вина?…

– Неужели ты хочешь заставить меня поверить, будто ты не искал популярности?…

– Уж если на то пошло, то это ты ее домогался…

– Я? Я? Я презираю людей, а потому презираю и успех!

– Ну будет, будет тебе! Давай оставим этот глупый разговор. Лучше расскажи мне о своей невесте.

– Невесте?

– Ну да, о твоей кузине, которую ты хотел бы видеть своей невестой.

Хоакин, желая овладеть сердцем Елены, вкладывал в свои домогательства весь пыл своей целеустремленной и подозрительной души. И вполне понятно, что неизбежными в таких случаях душевными излияниями он делился со своим другом Авелем.

Любовь была мучительной. Елена заставляла его так страдать!

– С каждым днем я все меньше понимаю ее, – жаловался он Авелю. – Эта девушка для меня – сфинкс…

– А знаешь, что говорил в подобных случаях Оскар Уайльд? Да, кажется, он. Всякая женщина – это сфинкс без загадки.

– А вот в Елене есть загадка. Похоже на то, что она тайно в кого-то влюблена. Убежден, что она любит другого.

– Почему ты так думаешь?

– Иначе я не могу объяснить ее поведения со мной…

– То есть только потому, что она не хочет тебя любить… любить как жениха, хотя как кузена она, быть может, и любит тебя…

– Оставь свои шуточки!

– Но рассуди сам; лишь только потому, что она не хочет полюбить тебя как жениха, или, точнее, как мужа, она непременно должна быть влюблена в кого-то другого? Хороша логика!

– Я знаю, что говорю!

– Зато я знаю тебя.

– Ты?

– Конечно! Разве ты не претендуешь на то, что знаешь меня лучше всех? Так что же удивительного, если и я думаю, что знаю тебя? Мы ведь знаем друг друга одинаково давно.

– Говорю тебе, что эта женщина сводит меня с ума, испытывает мое терпение. Она играет со мной! Если б с самого начала она сказала «нет» – ладно; но держать меня так, в неведении, говорить, что еще «видно будет», что она «подумает»… Чего тут думать?… Кокетка!

– А может, она присматривается к тебе.

– Присматривается ко мне? Она? А что, скажи на милость, во мне такого, чтобы присматриваться? К чему она может присматриваться?

– Эх, Хоакин, Хоакин, зачем ты принижаешь себя и ее!.. Или ты полагаешь, что достаточно девушке на тебя взглянуть, послушать тебя да знать, что ты ее любишь, как уж и спешить с согласием?

– Я знаю, что всегда был ей неприятен…

– Зря, Хоакин, не надо так говорить…

– Эта женщина просто играет со мной! Неблагородно играть с таким человеком, как я, искренним, правдивым, открытым… Но если б ты знал, как она красива! И чем холоднее и презрительнее она держится, тем она красивее! Временами я даже не знаю, чего у меня в сердце больше: любви или ненависти! Хочешь, я тебя познакомлю с ней?…

– Конечно, если только…

– Хорошо, я познакомлю вас.

– И если она захочет…

– Захочет – чего?

– Я напишу ее портрет.

– Конечно, ей это будет очень приятно.

Вот и еще одну ночь Хоакин плохо спал, размышляя о том, что Авель Санчес, столь обаятельный – без всяких к тому стараний, избалованный всеобщим вниманием и любовью, будет писать портрет Елены…

Чем кончатся эти сеансы? Быть может, и Елена, подобно многим другим их общим знакомым и друзьям, предпочтет Авеля? Подумал он даже отказаться от этого знакомства, но поскольку слово было дано…

II

– Ну, как тебе понравилась моя кузина? – спросил Хоакин на следующий день после того, как знакомство состоялось и Авель предложил Елене написать ее портрет, на что она, зардевшись от удовольствия, ответила согласием.

– Хочешь, чтобы я сказал правду?

– Только правду, Авель! Если бы мы всегда говорили правду, одну только правду, на земле бы уже давно наступил рай.

– Да вдобавок еще – если б каждый говорил правду самому себе…

– Итак, выкладывай правду!

– Видишь ли, твоя кузина и будущая невеста, а может быть, и жена, Елена, кажется мне королевским павлином… павой… Ты понимаешь…

– Понимаю, Авель.

– Я не сумею тебе объяснить, мне проще выразить это кистью…

– И ты напишешь ее павой, или самкой королевского павлина, с крохотной головкой…

– Лучше модели не сыщешь! Просто великолепная! Какие глаза! Какой рот! Чувственный и в то же время плотно сжатый… Глаза, которые смотрят и словно не видят тебя… Какая шея! А этот бронзовый оттенок кожи! Если ты не обидишься…

– А на что я должен обижаться?

– Можно подумать, что в жилах ее течет индейская кровь. Да, да, есть в ней что-то от непокорной индианки или, скорее, дикого, неприрученного зверя, что-то от пантеры, в лучшем смысле этого слова. И в то же время вся она – сама бесстрастность.

– И еще какая!

– Так или иначе, но я надеюсь, милый, сделать для тебя прекрасный портрет.

– Почему же для меня? Для нее!

– Нет, портрет с нее, но предназначается он тебе.

– Ни в коем случае! Пусть ее портрет ей и принадлежат!

– Хорошо, пусть он принадлежит вам обоим. Кто знает… быть может, именно он вас соединит.

– Ладно, ладно! Видно, ты из портретиста хочешь переквалифицироваться…

– В кого угодно, Хоакин, хоть в сводника! Лишь бы ты перестал мучиться. Мне больно видеть тебя в таком состоянии.

Начались сеансы, которые сводили их всех троих вместе. Елена располагалась на помосте, величавая и надменная, словно богиня, склоняющаяся перед велением рока. Гордое и холодное лицо ее, казалось, излучало презрение.

__ Можно мне разговаривать? – спросила она на первом же сеансе у Авеля.

– Да, конечно, прошу вас… И двигаться тоже можете; мне даже лучше, если вы будете двигаться и говорить – оживает ваше лицо… Я ведь не фотографией занимаюсь, да и вообще, признаюсь, мне бы ужасно не хотелось писать статую…

И она принялась болтать, болтать без умолку. Но двигалась Елена мало, боясь потерять назначенную ей позу. О чем она болтала? Друзья затруднились бы сказать. Они буквально пожирали ее глазами, но слов не слышали.

А она все болтала и болтала, полагая, вероятно, что молчание может быть сочтено за отсутствие светскости. Но, болтая, она не упускала случая поддеть Хоакина.

– Везет ли тебе на пациентов, кузен? – спрашивала она его.

– А разве тебя это интересует?…

– Почему же я не могу поинтересоваться!.. Представь, например…

– Не представляю.

– Если ты можешь интересоваться моими делами, то почему же я не могу интересоваться твоими? Да и, кроме того, кто знает…

– Как понять это «кто знает»?

– Будет вам, – прервал их пикировку Авель, – только и знаете подкусывать друг друга.

– Между родственниками так и должно быть, – сказала Елена, – Да и к тому же, говорят, что так всегда начинается…

– Что начинается? – спросил Хоакин.

– Ты начал, тебе и знать, чем это должно кончиться.

– Будь уверена, что я сумею и кончить.

– Есть разные способы кончать, кузен.

– И разные – начинать.

– Бесспорно. Скажите, Авель, а это словесное фехтование с кузеном не мешает вам работать?

– Нет, нет, напротив! Это, как вы его называете, фехтование придает вашему взгляду и вашим жестам больше живости. Но, впрочем…

Через два дня Елена и Авель говорили уже друг другу «ты» – так пожелал Хоакин, который на третий сеанс не пришел вообще.

– Посмотрим, посмотрим, как подвигается портрет, – сказала Елена, подходя к мольберту.

– Ну как, нравится?

– Сама не пойму, да и откуда мне знать – похожа я или нет?

– Как? У тебя нет зеркала? Ты никогда не гляделась в него?

– Да, но…

– Что значит «но»?

– Разве я могу судить…

– А тебе не кажется, что вот в этом зеркале ты довольно красива?.

– Оказывается, ты еще и льстец!

– Хорошо, спросим у Хоакина.

– Только не упоминай о нем, прошу тебя. Он просто невыносим!

– А я как раз хотел поговорить о нем.

– В таком случае я ухожу!

– Нет, подожди и выслушай меня. Зачем ты заставляешь беднягу страдать?

– А, так ты еще и адвокатствуешь за него? Уж не плата ли это за портрет?

– Понимаешь, Елена, может быть, ты зря так играешь с кузеном. Конечно, в нем есть…

– Что-то на редкость тяжелое!

– Нет, он просто очень замкнут, немного высокомерен, резок, слишком поглощен своими переживаниями, но он хороший, безупречно честный, талантливый. Его ждет блестящее будущее, он любит тебя до безумия…

– А если, несмотря на все, я не люблю его?

– Тогда не нужно его обнадеживать.

– Да разве я его обнадеживаю? Мне уж надоел твердить ему, что он славный малый, но именно потому что он славный малый, превосходный кузен – и это говорю серьезно, – я не желаю терпеть его в качестве поклонника и тем более жениха.

– Но Хоакин утверждает…

– Если он утверждает что-либо другое, то он лжет Авель. Ведь не могу же я запретить кузену разговаривать со мной? Вот свалился же этот кузен на мою голову!

– Не надо так, Елена!

– Все это до того опротивело мне…

– Хоакин подозревает – он просто убежден, – что раз ты его не любишь, значит, ты втайне влюблена в другого.

– Он тебе это сказал?

– Да, сказал.

Елена сердито поджала губы, смутилась и на мгновение замолчала.

– Да, он мне сказал, – повторил художник, не снимая правой руки с муштабеля, и пристально взглянул на Елену, словно желая разгадать тайные ее мысли.

– Ну, если он так твердо убежден, что я влюблена в кого-то, тогда…

– Тогда что?…

– Тогда я постараюсь оправдать его подозрения…

В тот вечер Авель уже не писал портрет. Из дому они вышли женихом и невестой.

III

Успех портрета, написанного Авелем, превзошел все ожидания. Перед стендом, где он был выставлен, всегда толпился народ. «Одним великим художником больше», – говорили в толпе. А Елена при всяком удобном случае норовила пройти мимо выставочного зала, чтобы послушать разговоры публики. Она прогуливалась по улицам города, словно ожившее изображение, словно произведение искусства, по волшебству вышедшее на прогулку. Разве не для этого она родилась?

Хоакин потерял сон.

– Она обращается со мной хуже, чем когда-либо, – жаловался он Авелю. – Играет со мной в кошки-мышки. Она хочет моей смерти!

– Еще бы! Теперь она чувствует себя профессиональной красавицей…

– Ты же ее обессмертил! Новая Джоконда!

– Но ты как медик можешь продлить ей подлинную жизнь…

– Иди приблизить ее смерть.

– Зачем же так трагично?

– Что мне делать? Авель, что мне делать?…

– Набраться терпения…

– Между прочим, из ее слов я понял, что ты рассказал ей, будто я считаю ее влюбленной в кого-то…

– Я хотел тебе помочь…

– Мне помочь?… Ах, Авель, ты с ней заодно… Вы вместе меня обманываете…

– Обманываем тебя? В чем мы тебя обманываем? Она тебе обещала что-нибудь?

– А тебе?

– Разве она твоя невеста?

– Может быть, она стала твоей?

Изменившись в лице, Авель промолчал.

– Вот видишь! – воскликнул Хоакин дрожащим голосом. – Вот Видишь!

– Что я должен видеть?

– И ты еще будешь отпираться? У тебя хватает совести смотреть мне в глаза?

– Хорошо, Хоакин, давай начистоту. Ведь мы с тобой давнишние друзья, почти братья…

– А брату – первый кинжал, не правда ли?

– Не горячись, Хоакин, наберись терпения…

– Терпения? А что такое вся моя жизнь, как не непрерывное терпение, непрерывное страдание?… Ты всем симпатичен, всеми обласкан, ты победитель, ты художник… А я…

Слезы помешали ему закончить.

– Что я мог поделать, Хоакин? Как, по-твоему, должен был я поступить?

– Не домогаться ее, раз уж ты знал про мои чувства к ней!..

– Но ведь это она, Хоакин, она сама…

– Еще бы! Ты художник, ты счастливчик, ты баловень судьбы. Конечно, все женщины тебя домогаются» Словом, ты ее покорил…

– Даю слово, это она покорила меня, а не я ее покорил.

– Да, да! Она сама покорила тебя, эта королевская пава, профессиональная красавица, Джоконда… Ты будешь ее придворным художником… Будешь писать ее во всех видах, во всех позах, при любом освещении, одетую и раздетую.

– Хоакин!

– И так обессмертишь ее! Она будет жить столько сколько будут жить твои холсты! То есть не жить, а существовать!.. Она будет существовать, как существует мрамор, из которого она сотворена. Она из камня, холодная и жестокая, как холоден и жесток ты сам. Она… Она просто кусок бездушной плоти!..

– Я прошу тебя, Хоакин, успокойся!

– И у тебя хватает совести просить меня успокоиться! Ты же поступил подло, бесчестно!

Тут Хоакин почувствовал себя обессиленным и умолк, словно раздиравшая его страсть убила способность говорить.

– Подойди сюда, послушай, – сказал Авель тем мягким тоном, который сейчас был для Хоакина всего страшнее, – послушай и подумай сам. Разве я мог бы заставить ее полюбить тебя, если она не любит? Она о тебе и слышать не хотела как о женихе…

– Я знаю, что всем противен. Я родился отверженным.

– Клянусь тебе, Хоакин…

– Не клянись!

– Клянусь, что если бы это зависело только от меня, то Елена уже сегодня была б твоей невестой, а завтра женой. Если бы я мог переуступить ее…

– Ты бы ее продал за чечевичную похлебку, не так ли?

– Нет, Хоакин, я бы не продал ее! Уступил бы безвозмездно и был бы рад видеть вас счастливыми, но если…

– Тебя она любит, а меня не любит! Это ты хотел сказать?

– Это самое!

– Она отвергла меня – меня, который так ее домогался! – и сама домогается тебя, хотя ты и отвергал ее…

– Правильно, и зря ты мне не веришь. В этом деле я был стороной пассивной.

– Противно слушать, уж помолчал бы!

– Противно?

– Именно противно. Вести себя так – куда хуже, чем быть соблазнителем. Подумаешь, несчастная жертва! Ведь бабы из-за тебя дерутся…

– Не выводи меня из терпения, Хоакин…

– Тебя? Да ведь ты совершил подлость, бесчестность, преступление… Между нами все кончено!

И вдруг, изменив тон, со слезами в голосе он проговорил:

– Пожалей меня, Авель, пожалей! Пойми, что все смотрят на меня косо, враждебно, все отворачиваются от меня… Ты молод, счастлив, избалован… Тебя обожают женщины… Оставь мне Елену… Пойми, что к другой меня никогда не потянет… Оставь мне Елену…

– Но если я и оставлю ее…

– Постарайся устроить так, чтобы она выслушала меня, чтобы узнала меня лучше; скажи, что я умираю по ней, что без нее я не проживу и дня…

– Ты не знаешь Елены…

– Знаю вас обоих! Поклянись богом, что не женишься на ней…

– Кто тебе говорил о женитьбе?

– Ах, так все это, значит, только для того, чтобы заставить меня ревновать? Если так, то она всего-навсего записная кокетка… Хуже, чем кокетка, она просто…

– Замолчи! – рявкнул Авель.

Интонация была такой, что Хоакин невольно замолк, удивленно уставившись на друга.

– Так нельзя, Хоакин, ты решительно невменяем!

И Авель ушел.

В «Исповеди» у Хоакина записано: «Я провел ужасную ночь, ворочаясь с боку на бок, кусая подушку, поминутно вскакивая пить, – вода была в кувшине на умывальном столике. Меня трясла лихорадка. Временами я забывался, погружаясь в кошмарные сны. Я хотел убить их обоих и обдумывал это убийство, словно схему новой пьесы или романа, изобретая все новые детали ужасной, кровавой своей мести, разговаривая со своими жертвами. Временами мне казалось, что Елена просто хотела насолить мне и вскружила голову Авелю, чтобы посмеяться надо мной, а в действительности она никого не могла любить. Ведь она была всего-навсего куском бездушной, самовлюбленной плоти. И я мечтал о ней более чем когда-либо, с большей страстностью и вожделением, чем когда-либо, В одном из кошмаров мне приснилось, что я овладел ею, а рядом лежало распростертое, бездыханное тело Авеля. Ночь превратилась в нескончаемый ураган кровавых замыслов, бессильной ярости, грязных вожделений. Под утро, измучившись вконец, я принялся рассуждать и понял, что на Елену не имею никаких прав, но Авеля возненавидел всей душой, решив, однако, что буду таить эту ненависть в себе, лелеять ее, пестовать, растить. Ненависть? Тогда я еще не решался дать название этому чувству, не хотел признаться, что оно родилось вместе со мною, что оно было предопределено… Той ночью я породил в своей душе ад».

IV

– Елена, – говорил Авель, – мне не дает покоя мысль о Хоакине.

– А что такое?

– Когда я сообщу ему, что мы собираемся поженить-: ся, не знаю, что он станет делать. Хоть сейчас и кажется, что он успокоился и как будто примирился с нашими отношениями…

– Спасибо ему и на том.

– Но ведь, по правде говоря, с нашей стороны это было не совсем хорошо.

– Как? И ты тоже? Да разве мы, женщины, должны превращаться в покорных животных, которых можно брать и одалживать, нанимать и продавать?

– Нет, но…

– Что – но?

– Ведь это он познакомил меня с тобой, чтобы я на-», писал твой портрет, и вот выходит, что я воспользовался…

– И очень хорошо, что так случилось! Разве у меня были какие-то обязательства по отношению к нему?; А даже если б и были! Каждый стремится к своей цели.

– Да, по…

– Как? Ты жалеешь? Послушай… Даже если теперь ты бросишь меня, теперь, когда все знают, что ты ухаживаешь sa мной, что мы почти жених и невеста и что со дня на день ты должен просить моей руки, я все равно не пойду за Хоакина. Ни за что! Он мне противен более чем когда-либо! У меня хватит искателей – их уменя вот столько, сколько пальцев на обеих руках. – И с этими словами она воздела крупные свои руки о удлиненными, веретенообразными пальцами, те самые руки, которые с такой любовью писал Авель, и потрясла ими перед его лицом.

Авель взял эти руки своими жесткими ладонями, поднес их к губам и приник к ним долгим поцелуем. Затем поцеловал ее в губы…

– Успокойся, Авель!

– Ты права, Елена, не будем омрачать наше счастье мыслями о том, что чувствует и из-за чего страдает несчастный Хоакин.

– Несчастный! Он всего лишь завистник! – Но есть сорт зависти, Елена…

– Ничего, пусть погрустит!

И после минутного недоброго молчания она добавила:

– Утешим его тем, что позовем на свадьбу…

– Елена!

– А чего же тут плохого? Он мой кузен и твой ближайший приятель, друг детства; ему мы обязаны нашим знакомством. Если ты его не пригласишь, приглашу я. Если он не придет – хорошо. Если придет? Тем лучше!..

Когда Авель сообщил Хоакину о своей женитьбе, тот ответил:

– Так и должно было случиться. Другого я не ожидал.

– Ты ведь хорошо понимаешь…

– Да, да, я понимаю, уж не считаешь ли ты меня безумцем или завистником? Я все понимаю и желаю вам счастья… Сам уж я не смогу быть счастлив…

– Ради бога, Хоакин, только не об этом…

– Ладно, поставим точку. Сделай Елену счастливой, и пусть она сделает счастливым тебя. Я вам уже простил…

– Правда?

– Святая правда. Хочу вас простить. Попробую как-нибудь устроить свою жизнь иначе.

– А если я отважусь пригласить тебя на свадьбу от своего…

– И от ее имени, не правда ли?

– Да, и от ее тоже.

– Понимаю. Я приду умножить ваше счастье. Приду непременно.

В день свадьбы Хоакин прислал Авелю в подарок пару великолепных пистолетов с богатой золотой насечкой. Прислал как художнику.

– Он прислал их для того, чтобы ты мог пристрелить меня, когда я тебе надоем, – заметила Елена будущему своему супругу.

– Что ты говоришь, Елена?

– Кто разгадает его мысли! Он всю жизнь что-то замышляет…

«В дни, которые последовали за днем, когда он сообщил о женитьбе, – записал в своей «Исповеди» Хоакин, – я себя чувствовал так, словно душа моя превратилась в лед. И лед сковывал сердце. Меня сжигали языки ледяного пламени. Я с трудом дышал. Ненависть, холодная ненависть к Елене и в особенности к Авелю каменила меня, холодная ненависть, корни которой обвивали мою душу. Она выросла во мне, эта ненависть, как злой плевел, и корни ее оплели мою душу. Но нет, даже не плевелом была она во мне: она вошла в мою душу, холодная и огромная, как айсберг, или, вернее, моя душа вмерзла в этот айсберг ненависти. И был тот айсберг настолько кристально чистым, что я видел все сквозь его жуткую прозрачность. Я полностью, например, сознавал, что по-своему они совершенно правы, в том смысле по крайней мере, в каком люди понимают свою правоту; я понимал, что никаких прав на нее не имел; что не позволено и невозможно силой расположить к себе женщину; что раз они любят друг друга, они должны пожениться. Но в то же время я очень хорошо ощущал, что это именно я их подвигнул не только на знакомство, но и на любовь; что именно презрение ко мне толкнуло их в объятия друг друга, что решение Елены во многом объяснялось желанием заставить меня пояриться и пострадать, вызвать во мне зависть, унизить меня до Авеля – до удивительного его эгоизма, который никогда не позволял ему взволноваться чужими страданиями. Непроизвольно п незаметно для самого себя он просто не отдавал себе отчета в том, что существовали другие люди. Все мы существовали для него в лучшем случае на правах модели. Он даже и ненавидеть-то не умел – настолько был полон самим собой.

На свадьбе душу мою сжигала ненависть, сердце обратилось в лед, да и весь я был охвачен смертельным страхом в ожидании, что, услышав «да» новобрачных, лед расколется на тысячу кусков, сердце мое разорвется к я паду мертвым или сойду с ума. Я шел на свадьбу, как осужденный – на эшафот. И то, что там произошло со мной, было ужаснее самой смерти; нет, лучше, куда лучше было бы умереть!

Она была прекрасна. Когда она поклонилась мне, я почувствовал, как ледяной клинок – ледяной даже по сравнению со льдом, в который превратилось мое сердце, – пронзил меня; это была ее улыбка, улыбка презрительного сострадания. «Спасибо», – сказала она. Для меня это звучало как «бедный Хоакин!». Что касается Авеля, то даже не знаю, заметил ли он меня. «Я ценю твою жертву», – продолжала она, чтобы хоть что-то сказать еще. «Нет, жертва тут ни при чем, – ответил я, – я сказал, что приду, и пришел. Видишь, я человек здравомыслящий, не мог же я отказать старому моему другу, моему брату». Вероятно, ей показалась забавной эта моя новая и, увы, не слишком-то завидная позиция. Скорее всего я походил там на Каменного гостя.

Церемония приближалась к фатальному моменту, п я считал секунды. «Сейчас для меня все кончится», – говорил я себе. Мне казалось, что сердце мое остановилось. Я услыхал их ясные и отчетливые «да» – ее и его. Произнося «да», она смотрела на меня. Я чувствовал, как холод сковывал меня все сильнее, но я не вздрогнул, не сказал ни слова, будто не слышал ничего такого, что бы меня касалось. И это наполнило все мое существо адским страхом. Я ощутил себя хуже любого чудовища, мне показалось, будто я перестал существовать, будто я окончательно превратился в глыбу льда. Тогда я начал щипать себя, ощупывать, считать пульс. «Но ведь я жив!» – «подумал я.

Не хочу вспоминать все, что произошло в тот день. Они попрощались со мной и уехали в свадебное путешествие – справлять свой медовый месяц. Я погрузился в книги, опыты, занялся пациентами, которых к тому времени у меня появилось достаточно. Умственное раскрепощение, которое принес мне этот удар, уже непоправимый, открытие в себе самом отсутствия души побудили меня искать в научных занятиях не утешения – в утешении я не нуждался, да и не желал его, – но возможности для достижения беспредельных своих честолюбивых замыслов. Я желал славой своего имени затмить поднимающуюся славу Авеля; мои научные открытия, шедевры врачебного искусства, плоды подлинного вдохновения, должны были затмить холсты Авеля. Пусть однажды Елена поймет, что именно я, медик, такой антипатичный, мог дать ей настоящую славу, а вовсе не он художник. Я погрузился в науку «Мне стало казаться даже, что я начинаю их забывать! Я пожелал сделать из науки наркотик и одновременно стимулирующее средство!»

VI

Вскоре после возвращения молодоженов из свадебного путешествия Авель захворал какой-то непонятной тяжелой болезнью, и тогда позвали Хоакина, чтобы он осмотрел его и взялся лечить.

– Я очень боюсь, Хоакин, – сказала Елена, – всю ночь он бредил и в бреду все время звал тебя.

Хоакин осмотрел своего друга со всевозможным тщанием, а затем, взглянув кузине в глаза, сказал:

– Положение серьезно, но думаю, что спасу его. Вот для меня спасения нет…

– Спаси его! – воскликнула Елена. – Знаешь…

– Я все знаю! – ответил Хоакин и вышел.

Елена подошла к постели мужа, положила ладонь на его пылавший от жара лоб; ее самое колотила лихорадка. «Хоакин, Хоакин! – восклицал в бреду Авель. – Прости нас, прости меня!»

– Успокойся, – прошептала ему на ухо Елена, – успокойся; он приходил осмотреть тебя и сказал, что вылечит… Сказал, чтобы ты успокоился…

– Сказал, что вылечит меня?… – машинально переспросил больной.

Хоакин вернулся домой; его тоже била лихорадка, по это была какая-то леденящая лихорадка. «А что, если он умрет?…» – размышлял он. Хоакин, не раздеваясь, бросился на кровать. В его воспаленном воображении проносились картины того, что произошло бы в случае смерти Авеля: траур Елены, свидания с вдовой, ее угрызения совести и неожиданное открытие, которое она совершит однажды, когда вдруг откроет, кто такой он, Хоакин, какое безысходное отчаяние владеет им и как сильно нуждается он в возмещении утраченного счастья, нуждается в ней, Елене, и как она в конце концов бросится ему в объятия и признает, что тот, другой, был лишь случайной изменой, мимолетным увлечением, минутным капризом кокетки, что на самом деле она всегда любила только его, Хоакина, и никого другого. «Но он не умрет! Я не допущу, чтобы он умер, не должен допустить, здесь поставлена на карту моя честь, и, кроме того… мне нужно, чтобы он жил!..»

При этих словах: «Мне нужно, чтобы он жил!» – душа его затрепетала, как трепещет листва дуба, сотрясаемого бурей.

«То были ужасные дни, дни болезни Авеля, – записывал в своей «Исповеди» Хоакин, – дни, исполненные невыразимых мучений. Жизнь его была в моих руках. Я мог просто оставить его умирать, а моги ускорить его смерть, причем ни одна живая душа не заподозрила бы меня, да я бы и не оставил следов, по которым можно было бы меня уличить. В своей медицинской практике я знавал случаи странных, подозрительных смертей, причины которых освещались для меня трагическим светом последующих событий – например, поспешной свадьбы вдовы и другими подобными фактами. Я начал бороться, как еще никогда не боролся с самим собой – с этой ядовитой гидрой, которая отравляла и омрачала мне жизнь. Здесь были замешаны моя честь врача, честь человека, мое умственное здоровье, мой разум. Я понял, что меня терзают когти подкравшегося безумия; я уже чувствовал его жало, вонзившееся в мое сердце. Но я победил. Я спас Авеля от смерти. Никогда еще не был я так счастлив, так душевно спокоен. Избыток несчастья обернулся к моей же пользе. Успех сделал меня счастливейшим человеком».

– Он… твой муж… вне опасности, – объявил в один прекрасный день Хоакин.

– Спасибо, Хоакин, спасибо тебе, – и она взяла его за руку, которую он оставил в ее ладонях. – Ты даже не подозреваешь, как мы тебе обязаны…

– Вы тоже не знаете, скольким я вам обязан…

– Ради бога, не надо, Хоакин… Теперь, когда мы так тебе признательны, не надо ворошить прошлое…

– Да я и не ворошу его. Я очень обязан вам. Болезнь Авеля многому меня научила…

– Ах, так ты рассматриваешь ее как особо интересный случай!

– Нет, Елена, нет, – только как случай со мной!

– Не понимаю тебя.

– Я и сам не понимаю. Просто я хотел сказать, что борясь эти дни за жизнь твоего мужа…

– Называй его лучше Авелем!

– Хорошо. Так вот, борясь с его болезнью, я одновременно изучал свою. И, глядя на ваше счастье, решил… жениться!

– У тебя есть невеста?

– Нет, пока еще нет, но я решил искать. Мне нужно свое гнездо. Поэтому я хочу жениться. Или ты считаешь Елена, что я не найду женщины, которая бы меня полюбила?

– Конечно, найдешь; почему же не найти?…

– Я имею в виду женщину, которая бы меня полюбила…

– Конечно, я так и поняла, конечно, – женщину, которая бы тебя любила…

– Видишь ли, как партия…

– Ну, разумеется, ты очень хорошая партия… молодой, с достатком, впереди у тебя хорошая карьера, скоро ты станешь знаменитостью, ты добр…

– Добр… Но при этом не слишком симпатичен, верно, Елена?

– Почему же, Хоакин?… Откуда ты взял, что несимпатичен?

– Ах, Елена, Елена, где мне найти такую женщину?…

– Которая бы тебя полюбила?

– Нет, хотя бы такую, которая не обманывала меня, говорила мне правду, не смеялась надо мной, Елена, не смеялась бы надо мной… Которая вышла бы за меня с отчаяния, чтобы я ее содержал, и она сама бы это понимала…

– Ты и в самом деле болен, Хоакин. Женись!

– А ты думаешь, Елена, что найдется какой-нибудь человек, который смог бы полюбить меня?

– На свете нет ничего такого, чего нельзя было бы добиться. Каждый человек может найти кого-то, кто его полюбит.

– А я буду любить свою жену? Смогу я ее полюбить? Скажи…

– Странный ты человек, еще бы не хватало…

– Видишь ли, Елена, не быть любимым или не уметь добиться любви – это еще не самое страшное, самое страшное – не уметь любить.

– Вот и дон Матео, наш приходский священник, говорит, что дьявол не умеет любить.

– А дьявол, как известно, бродит по земле, Едена.

– Замолчи, не говори мне об этом.

– Хуже, что я постоянно твержу об этом себе.

– Замолчи, Хоакин!

VII

Пытаясь найти убежище, спастись от терзавшей его страсти, Хоакин отдался поискам жены, заботливой супруги, в чьих материнских нежных объятиях он наглел бы защиту от бушевавшей в нем самом ненависти и на чьей груди он, как ребенок, испугавшийся буки, мог бы спрятать голову, чтобы не видеть адских, леденящих глаз дракона.

Бедная Антония!

Антония, казалось, родилась для материнства: была она самой нежностью, самим состраданием. Каким-то непостижимым чутьем она угадала в Хоакине страждущего, душевного инвалида, одержимого и безотчетно полюбила Хоакина за несчастливую его долю. Она чувствовала какую-то таинственную притягательность в острых, обжигающих холодом словах этого медика, не верившего в человеческую добродетель.

Антония была единственной дочерью вдовы, которую пользовал Хоакин.

– Вы думаете, она сумеет выкарабкаться? – спрашивала Антония у Хоакина.

– Мало шансов, очень мало. Бедняжка слишком измучена, совсем измождена… Видно, ей много пришлось перестрадать… Уж очень слабое у нее сердце…

– Спасите ее, дон Хоакин, спасите ее, ради бога! Если бы я только могла, я бы жизнь отдала за нее!

– Увы, такие вещи невозможны. Да и, кроме того, кто знает? Быть может, ваша жизнь, Антония, кому-то кажется еще нужнее…

– Моя жизнь? Кому? Зачем?

– Кто знает!..

Вскоре несчастная больная умерла.

– Так должно было случиться, Антония, – сказал Хоакин, – наука тут бессильна!

– Да, видно, так судил господь!

– Господь?

– Ах! – И глаза Антонии, наполненные слезами, впились в глаза Хоакина, сухие и жесткие. – Как, разве вы не верите в бога?

– Я?… Не знаю!..

Чувство благочестивого сострадания к врачу, которое возникло в этот момент в душе Антонии, заставило ее на минуту забыть о смерти матери.

– Что сталось бы теперь со мной, если бы я не верила в бога?

– Жизнь всемогуща, Антония.

– Думаю, что смерть еще более могущественна! Вот теперь… совсем одна… без близких…

– Я тебя понимаю, Антония, одиночество ужасно. Но у тебя хоть осталось святое воспоминание о матери, ты можешь молить за нее господа… А ведь есть одиночество другого рода, куда более страшное!

– Какое же?

– Одиночество человека, которого все презирают, над которым все потешаются… Одиночество человека, которому никто никогда не скажет слова правды…

– А какую правду вы хотели бы услышать?

– Вот ты можешь сказать мне правду, здесь, рядом с еще не остывшим телом твоей матери? Ты клянешься сказать мне правду?

– Конечно, скажу.

– Отлично. Скажи, я ведь малоприятный человек, правда?

– Нет, неправда!

– Правда, Антония…

– Нет, неправда!

– Так какой Же я человек в таком случае?…

– Вы? Вы несчастный человек, страдалец…

Лед в душе Хоакина растопился, и на глаза навернулись слезы. Душа его будто встряхнулась, радостно затрепетав.

Вскоре Хоакин и сирота решили узаконить свои отношения и пожениться, когда пройдет срок траура.

«Несчастная моя женушка, – записывал много лет спустя Хоакин в своей «Исповеди», – должна была не только любить меня и лечить, но и бороться с отвращением, которое я, без сомнения, ей внушал. Она никогда не жаловалась, никогда не давала мне это понять. Но как я мог не вызывать у нее отвращения, особенно после того, как я признался в зачумленности своей души, в гангрене своей ненависти? Она вышла за меня, как вышла бы за прокаженного – я в этом не сомневаюсь, – только по велению божественной своей благостности христианской жертвенности и духа самоотречения. Она жаждала спасти мою душу, а тем самым и свою через героизм святости. И она поистине была святой! И тем не менее она не излечила меня ни от Елены, ни от Авеля! Мало того – ее святость обернулась для меня новым поводом для угрызений совести, стала для меня вечным укором.

Ее кротость выводила меня из себя. Иной раз – да простит мне бог! – я предпочел бы видеть ее злой, разгневанной, презирающей».

VIII

Между тем слава Авеля продолжала расти и распространяться. Он стал одним из самых почитаемых художников Испании, молва о нем перешагнула границы. И эта растущая слава отзывалась в душе Хоакина острой болью. «Да, Авель очень рассудочный художник, отлично владеет техникой, эрудит, превосходно знает свое ремесло», – говаривал он о своем друге тоном, смахивавшим на змеиное шипение. Восхваляя Авеля, он стремился опорочить его.

Хоакин считал себя художником, настоящим поэтом в медицине, гениальным экспериментатором, творцом, человеком редчайшей интуиции и потому мечтал оставить клиентуру, чтобы всецело отдаться чистой науке – теоретической патологии, исследованию. Но ведь клиентура давала ему столько денег!..

«И тем не менее вовсе не заработки, – говорится в «Исповеди», – были главным препятствием на пути к научному исследованию. К науке тянуло меня желание славы и почета, стремление завоевать имя ученого, которое бы затмило имя художника Авеля! В сущности, мной руководило стремление наказать Елену, отомстить за себя, отомстить им обоим, а заодно и всем прочим; так завязался узел самых безумных моих мечтаний. Но, с другой стороны, эта нечистая страсть, избыток злобы и ненависти лишали меня спокойствия духа. Нет, душа моя не была подготовлена для научных штудий, которые требуют ее всю целиком, чистой и уравновешенной. Клиентура отвлекала меня.

Клиентура отвлекала меня, но подчас я вздрагивал при мысли о том, что состояние рассеяния и беспокойства, в котором держала меня моя страсть, помешает мне оказать должную помощь моим несчастным пациентам. Как-то произошел со мной случай, который буквально перевернул мне душу. Я лечил одну даму, заболевшую серьезной болезнью, далеко, однако, не смертельной. По какому-то совпадению вышло так, что с этой дамы Авель сделал портрет, портрет превосходный, одни из лучших его портретов – из тех, что наверняка войдут в число самых удачных его вещей. Так вот, портрет этот был первым, что бросилось мне в глаза, едва я вошел в дом этой дамы. На портрете она была совершенно живой – куда более живой, чем та страдающая плоть, что лежала в постели. Портрет, казалось, говорил мне: «Взгляни? Он дал мне жизнь. А вот посмотрим, сумеешь ли ты продлить жизнь моего двойника, там внизу, подо мною». И, сидя рядом с больной, выслушивая ее и считая пульс, я видел перед собой только другую – ту, что на портрете. Я был глух и слеп ко всему, и больная вскоре умерла; я позволил ей умереть; всему виной была моя слепота, моя преступная невнимательность. Я почувствовал ужас и отвращение к самому себе, к своему ничтожеству.

Через несколько дней после смерти этой дамы я отправился с визитом в тот же дом, к другому больному. Я вошел, заранее решив не смотреть на портрет. Но все было напрасно, ибо портрет сам смотрел на меня и притягивал мой взор. Распрощавшись, я направился домой. До дверей меня пошел проводить вдовец, хозяин дома. Возле портрета мы задержались, и я, словно подталкиваемый какой-то непреодолимой силой, воскликнул:

– Какой портрет! Это лучшее из того, что написал Авель!

– Да, – ответил вдовец, – этот портрет – величайшее мое утешение. Я провожу долгие часы, разглядывая его. И мне кажется, что она вот-вот заговорит со мной.

– Да, да, – прибавил я, – Авель – удивительный художник.

По выходе я сказал себе: «Я позволил ей умереть, а вот он воскресил ее!»

Мучился Хоакин всякий раз, когда умирал кто-либо из его больных, особенно детей, но смерть чужих пациентов оставляла его почти равнодушным. «Да и зачем, собственно, было ему жить?… – говаривал он в таких случаях. – Ведь смерть для него – настоящее благодеяние…»

Собственное душевное состояние до того обострило его способности психолога-наблюдателя, что он легко мог распознавать самые потаенные нравственные недуги. Маска внешней благопристойности вовсе не мешала Хоакину разглядеть, что мужья без особой печали – если не без восторга – предвкушают смерть своих жен, а жены ждут не дождутся смерти своих мужей, лишь бы побыстрее заполучить заранее намеченного избранника. Когда в годовщину смерти его пациента Альвареса вдова вышла замуж за Менендеса, ближайшего друга усопшего, Хоакин подумал: «То-то странной мне показалась эта смерть… Теперь понятно… Вряд ли на земле есть животное более омерзительное, чем человек! Взять, к примеру, эту добродетельную госпожу. Такая благородная дама!..»

– Доктор, – сказал ему однажды один из его больных, – прикончите меня, ради бога, прикончите меня, я больше не могу… Дайте чего-нибудь такого, что разом прекратило бы мои страдания…

«А почему бы и в самом деле не сделать того, что просит этот несчастный, – размышлял Хоакин, – если он только мучится? Мне жаль его! Ну и свински же устроен мир!»

И нередко случалось, что в судьбах больных он узнавал самого себя.

Однажды явилась к нему соседка, бедная женщина, сломленная годами и заботами, муж которой на двадцать пятом году совместной жизни вдруг спутался с какой-то уличной девкой. Покинутая жена пришла поведать ему свои горести.

– Дон Хоакин! – умоляла она. – Ведь вы, говорят, знаете все: можете ли вы дать средство, чтобы излечить бедного моего мужа от зелья, которым опоила его эта вертихвостка?

– О каком зелье ты говоришь?

– Да раз он бросил меня, прожив целых двадцать пять лет, и перебрался к ней, то рассудите сами…

– Знаешь, ведь куда хуже было бы, если б он бросил тебя, когда вы только поженились и ты была молода…

– Ах, нет, господин доктор! Она наверняка опоила его каким-то приворотным зельем, которое вскружило ему голову; иначе ничего подобного не могло бы случиться… не могло бы быть…

– Зельем… зельем… – пробормотал Хоакин.

– Именно, дон Хоакин, именно зельем… Вы же человек ученый; дайте мне средство против этого зелья!

– Эх, милая! Еще далекие наши предки тщетно пытались отыскать живительную влагу, которая бы возвращала молодость.

И когда несчастная ушла, погруженная в свое горе, Хоакин подумал; «Неужели бедняжке не придет в голову хотя бы разок взглянуть на себя в зеркало? То-то бы она увидела, что сделали из нее долгие годы тяжких трудов! Простонародье, оно все приписывает колдовскому зелью, дурному глазу, зависти… Работы не найдут – виновата зависть… Случается что-то дурное? Зависть. Тот, кто все свои неудачи приписывает чужой зависти, сам завистник. А разве мы все не завистники? Разве меня, например, не опоили зельем?»

Еще много дней он думал только о зелье. И в конце концов заключил: «Это и есть первородный грех!»

IX

Хоакин женился на Антонии в надежде обрести тихую гавань, и бедняжка сразу же поняла свое место и назначение в сердце супруга. Она должна была стать щитом, возможным утешением. Антония получила в мужья человека больного, неизлечимого душевного инвалида. Ее судьба – быть сиделкой при нем. И она смиренно согласилась на это, движимая состраданием, преисполненная жалостливой любви к тому, кто пожелал соединить с ней свою жизнь.

Антония и сама чувствовала, что между нею и ее Хоакином воздвигнута как бы незримая перегородка, как бы кристально прозрачная ледяная стена. Этот человек не мог принадлежать своей жене, ибо этот безумец, этот одержимый не принадлежал даже самому себе. Вдруг в самых интимных порывах супружеской жизни какая-то незримая тень возникала между ними. Ей казалось, что она похищает у него поцелуи или отбирает силой.

При жене Хоакин избегал говорить об Елене, и Антония, заметив это, словно нарочно поминала ее при каждом удобном случае в разговорах за столом.

Но так было только вначале; впоследствии она избегала заговаривать об Елене.

Как-то раз Елене понадобились услуги Хоакина как врача. Осмотрев ее, Хоакин убедился, что Елена зачала. Мысль о том, что собственная его супруга, Антония, все еще бесплодна, привела беднягу в отчаяние, и он пережил минуту постыднейшего унижения, вогнавшего его в краску, ибо искушающий голос дьявола нашептывал ему: «Вот видишь? Он и как мужчина-то не чета тебе! Он, он, который своим искусством может воскресить и обессмертить тех, кому ты позволил умереть из-за твоей преступной глупости, он вскоре будет иметь сына, подарит миру нового живого человека, плоть от плоти и кровь от крови своей, а ты… Быть может, ты и неспособен на это… Он и как мужчина-то не чета тебе!»

Грустный и мрачный вернулся Хоакин в тихую гавань своего домашнего очага.

– Ты был у Авеля? – спросила жена.

– Да. А как это ты догадалась?

– По выражению твоего лица. Этот дом – сущее мучение для тебя. Ты не должен был туда ходить…

– А что я мог сделать?

– Извиниться и сказать, что не можешь! Пойми, что главное – это твое здоровье и спокойствие…

– Тебе просто мерещится…

– Нет, Хоакин, зачем ты скрываешь от меня?… – Слезы помешали ей говорить.

Несчастная Антония опустилась на стул. Рыдания сотрясали ее.

– Что с тобой, Антония, чего ты?…

– Лучше сам скажи, что с тобой происходит, Хоакин, откройся, расскажи мне…

– Мне не в чем себя винить…

– Уж будто, Хоакин! Признайся, расскажи мне всю правду!

Хоакин некоторое время колебался, словно борясь с каким-то невидимым врагом, какой-то нечистой силой, стоящей за его спиной, затем прерывистым голосом, с отчаянием, срываясь на крик, выговорил:

– Да, я расскажу тебе всю правду, одну лишь правду!

– Ты любишь Елену, ты все еще влюблен в Елену!

– Нет, я вовсе не влюблен! Вовсе не влюблен! Я был влюблен, но теперь уже не влюблен! Нет! Нет!

– Так в чем же дело?…

– В чем дело?

– Я спрашиваю, в чем же тогда причина всех твоих страданий? Я же вижу, что этот дом, дом Едены, – единственная причина мрачного твоего настроения, этот дом не дает тебе спокойно жить, значит, Елена…

– При чем тут Елена! Все дело в Авеле!

– Ты ревнуешь ее к Авелю?

– Да, я ревную к Авелю, я ненавижу его, ненавижу, ненавижу, – сквозь зубы выдавил Хоакин, потрясая кулаками.

– Ты ревнуешь к Авелю… Значит, ты любишь Елену.

– Нет, я не люблю Елену. Если бы она вышла замуж за другого, я бы ее не ревновал. Нет, я вовсе не люблю Елену, я презираю ее, презираю эту королевскую паву, эту профессиональную красавицу, эту натурщицу модного художника, эту возлюбленную Авеля…

– О, боже, Хоакин, подумай, что ты говоришь!..

– Да, да, возлюбленную… пусть признанную законом. Неужели ты воображаешь, будто благословение священника что-нибудь меняет в существе брака?

– Но посуди сам, Хоакин, ведь и мы с тобой поженились, как они…

– Нет, вовсе не как они, Антония, вовсе не как они! Они поженились для того, чтобы унизить меня, втоптать в грязь, плюнуть мне в лицо, чтобы ославить меня, они женились только для того, чтобы насмеяться надо мной… Словом, они женились, только чтоб мне насолить…

И Хоакин разразился рыданиями, которые душили его и не давали говорить. Ему показалось, что он умирает.

– Антония… Антония… – едва слышно прошептал он.

– Бедный мой мальчик! – воскликнула Антония, обнимая его.

И она прижала его к себе, словно больного ребенка, приговаривая:

– Успокойся, мой Хоакин, успокойся… Я здесь, твоя женушка, твоя и только твоя. Теперь, когда я все знаю, я еще больше твоя, чем раньше, и люблю тебя больше, чем раньше… Забудь их… Не обращай на них внимания, они не стоят того… Было бы куда хуже, если бы подобная женщина полюбила тебя…

– Да ведь дело в нем, а не в ней, Антония…

– Забудь и его!

– Не могу я забыть его… Он преследует меня… Его слава, его громкое имя преследует меня по пятам…

– Работай, и такая же слава и имя придут к тебе, ведь ты стоишь не меньшего! Брось своих пациентов, мы в них не нуждаемся, уедем в Ренаду, поселимся в доме моих родителей, и там ты отдашься любимому своему делу, науке, займешься открытиями, которые заставят о тебе говорить… Я буду тебе помогать во всем, в чем смогу… Я сделаю так, что никто не будет тебе мешать… И ты станешь еще более знаменитым, чем он…

– Не могу, Антония, не могу, его успехи лишают меня сна и все равно не дадут работать спокойно… Призрак его удивительных холстов будет стоять перед моим взором, между моими глазами и микроскопом, и не даст мне увидеть того, чего не видели бы до меня другие… Не могу, не могу…

И, понизив голос до шепота, как ребенок, поверяющий свою тайну, запинаясь, словно оглушенный унижением, в бездну которого он был низвергнут, Хоакин всхлипнул:

– А еще у них будет ребенок, Антония…

– И у нас тоже когда-нибудь будет ребенок, – шепнула она ему на ухо, запечатав свои слова поцелуем. – Пречистая дева не откажет мне в этом: ведь тому, кто просит каждодневно… Да к тому же святая лурдская вода…

– Неужто и ты веришь в приворотные зелья да святую воду, Антония?

– Я верю во всемогущество господа нашего!

«Господа! – повторил Хоакин, оставшись один – один на один со своим вторым я. – Что значит верить в бога? Где он, бог? А что, если попробовать его найти?»

X

«Когда у Авеля родился сын, – записывал в своей «Исповеди» Хоакин, – я почувствовал, что ненависть моя достигла предела. Авель позвал меня помочь при родах Елены, но я извинился под предлогом того, что мне никогда не приходилось принимать – что, кстати, соответствовало истине, – и потому я не сумею сохранить надлежащее хладнокровие (я мог бы сказать: холодность моего заледенелого сердца) при виде опасности, которая может угрожать моей кузине. Однако дьявол, стоящий за моей спиной, стал внушать мне дикое искушение пойти и не «заметно удушить младенца. Но я поборол эту чудовищную мысль.

Новый триумф Авеля – на этот раз уже мужчины, а не художника, – ребенок был образцом красоты, шедевром здоровья и силы, сущий ангелочек, как называли его все, – сильнее привязал меня к моей Антонии, от которой я ждал своего ребенка. Я жаждал, чтобы несчастная жертва моей слепой ненависти – а этой жертвой была моя супруга – стала матерью моих детей, моей собственной плоти, раздираемой демоном. Антония должна была стать матерью моих детей, и уже только поэтому она должна была стать выше всех других матерей. Ведь бедняжка предпочла меня, такого антипатичного, всеми презираемого, отверженного; она взяла то, что та, другая, отбросила с презрением и насмешкой. И при этом Антония еще говорила о них с теплотой!

Сын Авеля, Авелин – ему дали имя отца, словно нарочно для того, чтобы он продолжил род и славу отца, – так вот, этот сын Авеля, которому предстояло со времен нем стать орудием моей мести, был просто чудо-ребенком. И я нуждался в таком же, только еще более красивом и милом».

XI

Однажды Хоакин пришел навестить сына Авеля, Встретившись в мастерской с его отцом, Хоакин спросил?

– Над чем ты сейчас работаешь?

– Собираюсь писать картину на исторический сюжет, или, лучше сказать, на сюжет Ветхого завета, и вот сейчас собираю материалы…

– Что? Ты разыскиваешь модели, относящиеся к той эпохе?

– Нет, я просто читаю Библию и комментарии к ней.

– Вот видишь, я же говорил, что ты рассудочный художник…

– А ты врач-художник, не правда ли?

– Нет, ты хуже, чем рассудочный художник… Ты литератор! Смотри, как бы твоя кисть не превратилась в перо!

– Спасибо за предостережение.

– И какой же именно сюжет ты выбрал?

– Смерть Авеля от руки Каина, первого братоубийцы.

Хоакин побледнел и, пристально глядя на своего лучшего друга, спросил вполголоса:

– Почему тебе пришло это в голову?

– Очень просто, – ответил Авель, не обратив внимания на волнение друга, – совпадение имен. Ведь и меня зовут Авелем… Два эскиза обнаженной натуры…

– Просто два обнаженных тела?…

– Нет, прежде всего мне бы хотелось обнажить их души…

– Ты что – думаешь написать их души?

– Конечно! Душу Каина – зависть, и душу Авеля…

– А что же будет выражать его душа?

– Вот над этим я и бьюсь сейчас. У меня еще нет определенного решения. Я хочу написать его умирающим, повергнутым наземь родным братом. Вот тут, под рукой у меня, книга Бытие и «Каин» лорда Байрона. Читал?

– Нет, «Каина» лорда Байрона я не читал. А что ты выудил из Библии?.

– Очень немного… Суди сам. – И, взяв со стола книгу, он прочел: – «Адам познал Еву, жену свою; и она зачала, и родила Каина, и сказала: приобрела я человека от господа. И еще родила брата его, Авеля. И был Авель пастырь овец; а Каин был земледелец. Спустя несколько времени Каин принес от плодов земли дар господу. И Авель также принес от первородных стада своего и от тука их. И призрел господь на Авеля и на дар его. А на Каина и на дар его не призрел…»

– А это почему? – прервал его Хоакин. – Почему господь одобрительно взглянул на дар Авеля и с пренебрежением – на дар Каина?

– Здесь не объясняется…

– А тебя самого это не заинтересовало, раз уж ты принялся за свою картину?

– Да как-то нет… Ну, может, оттого, что господь сразу увидел в Каине будущего убийцу Авеля… увидел завистника…

– Так, значит, это он сам создал его завистником, значит, он сам опоил его каким-то зельем… Ну, читай дальше.

– «И сказал господь Каину: почему ты огорчился? И отчего поникло лицо твое? Если делаешь доброе, то не поднимешь ли лица? А если не делаешь доброго, то у дверей грех лежит; он влечет тебя к себе, но ты господствуй над ним…»

– И грех победил, – прервал его Хоакин, – ибо Господь сам попустил это. Читай дальше!

– «И сказал Каин Авелю, брату своему: пойдем поле. И когда они были в поле, восстал Каин на Авеля брата своего, и убил его. И сказал господь Каину…»

– Хватит! Дальше не продолжай. Меня не интересует, что сказал Иегова Каину после того, как было уже поздно.

Хоакин положил локти на стол, подпер руками голову и, пристально глядя своим ледяным, сверлящим взором в глаза почему-то встревожившегося Авеля, сказал:

– Ты знаешь шутку, которую проделывают над школьниками, зазубривающими наизусть Священную историю? Их спрашивают: «Кто убил Каина?»

– Нет, не знаю!

– Так вот, когда их так спрашивают, дети без запинки отвечают: «Его брат Авель».

– Первый раз слышу.

– Так вот, знай теперь. И скажи сам, раз уж ты вознамерился писать эту библейскую сцену… Тебе не приходило в голову, что если бы Каин не убил Авеля, то, вполне возможно, Авель убил бы Каина?

– Что за чепуха!

– Ягнята Авеля были угодны богу, и тем самым Авель, пастырь овец, попал к всевышнему в милость, но плоды земли, которые возделывал Каин, землепашец, не пришлись ему по душе, и Каину нечего было рассчитывать на милость всевышнего. Обласканным, приближенным был у бога Авель… Лишенный милости – Каин…

– А разве Авель виноват в этом?

– Так ты полагаешь, что счастливчики, взысканные судьбой любимчики совсем в этом неповинны? Они повинны уже в том, что не скрывают своего незаслуженного успеха, своего преимущества, не подтвержденного собственными заслугами. Мало того, что они не скрывают ниспосланных им милостей – а их нужно было бы скрывать, как самый тяжкий позор, – они еще хвастают ими, выставляют их напоказ. Я, например, лично не сомневаюсь в том, что Авель здорово намозолил Каину глаза, похваляясь перед ним милостью божьей, дразнил его дымом костров, когда приносил ягнят в жертву господу. Тот, кто полагает себя добродетельным и справедливым, на поверку оказывается высокомерным и нетерпимым. Показной свой добродетелью он стремится посрамить других. Кто-то уже сказал, что нет больших каналий, чем так называемые порядочные люди…

– А ты уверен, – спросил его Авель, захваченный серьезностью разговора, – что Авель похвалялся своим успехом, милостью, в которую он попал?

– Ни на минуту не сомневаюсь! Он никогда не выказывал требуемого почтения к старшему своему брату, никогда не просил у господа милости для него. Мало того, все эти последователи Авеля, все эти маленькие авельчики, выдумали ад и адские мучения для маленьких каинчиков только потому, что без этого их собственная слава казалась им бессмысленной. Высшая радость авельчиков, свободных от страданий, заключается в созерцании того, как страдают другие…

– Ах, Хоакин, Хоакин, какой же ты, право, жестокий!.

– Ну, от подобного недуга, как и от всякого другого, сам себя никто исцелить не может. А теперь дай мне этого байроновского «Каина», я хочу его прочитать.

– Вот, возьми!

– А между прочим, Авель, твоя жена ничего тебе не подсказывает для этой картины? Не пробуждает в тебе никаких ассоциаций?

– Моя жена? Но ведь в этой трагедии женщина не участвовала.

– Она участвует в любой трагедии, Авель.

– Ну, разве Ева…

– Вот именно… Ева, которая вскормила их своим молоком. Зельем…

XII

Хоакин прочитал «Каина» лорда Байрона, и в «Исповеди» его появилась такая запись:

«Впечатление от этой книги было жутким. Я почувствовал настоятельную потребность излить свою душу и тогда же сделал некоторые записи, которые я сохранил, и вот сейчас они здесь, передо мной. Впрочем, только ли излить душу? Нет, я сделал эти записи с целью воспользоваться ими впоследствии, полагая, что они смогут послужить мне материалом для какого-нибудь замечательного произведения. Все мы снедаемы тщеславием. Самые сокровенные и постыдные наши язвы мы готовы выставлять на всеобщее обозрение, Я убежден, что легко может найтись человек, который пожелал бы покрыться самыми чудовищными струпьями, каких еще никто не видывал лишь бы обратить на себя внимание. Да, впрочем, разве сама эта «Исповедь» не есть нечто большее, чем простое желание излить душу?

Иной раз я подумывал разорвать свою «Исповедь», освободиться от нее. Но разве это освободило бы меня? Нет! Сто раз нет! Уж лучше выставить себя на всеобщее обозрение, взобраться на подмостки, чем мучиться от неудовлетворенного тщеславия. Ведь в конце-то концов вся наша жизнь – это подмостки, спектакль.

Байроновский «Каин» потряс меня. Подумать только с какой правотой Каин обвинял своих родителей в том, что они вкусили плода от древа познания, вместо того чтобы вкусить плода от древа жизни! Что касается меня, например, то научные занятия лишь еще сильнее разбередили мою рану.

– Да, по мне бы, хоть и вовсе не родиться на свет! – восклицаю я вместе с Каином. – Зачем они меня породили? Зачем мне жить? А вот чего я не могу понять – как это Каин не отважился на самоубийство? Это было бы самым подходящим началом для истории человеческого рода. Впрочем, почему же после грехопадения не покончили-с собой Адам и Ева? По крайней мере не было бы ни Каина, ни Авеля!.. Ах, все равно Иегова создал бы тогда другого Каина и другого Авеля! Интересно, не повторится ли эта трагедия в иных мирах, на других планетах других звездных систем? Быть может, трагедия эта имеет и другие постановки, отличные от земной? Да, впрочем, постановкой ли это было?

Когда я дошел до места, где Люцифер объясняет Каину, что он, Каин, бессмертен, я с ужасом подумал, что вот если и я буду бессмертным, то будет ли бессмертной во мне моя ненависть? «Неужели у меня есть душа, – сказал я себе, – и неужели этой душой является моя ненависть?» И тогда я подумал, что иначе и быть не может, что подобная ненависть не простая функция тела. То, чего я не смог обнаружить в других с помощью скальпеля, теперь я обнаруживал в самом себе. Бренный организм не мог бы ненавидеть так, как ненавидел я. Люцифер хотел свергнуть бога и занять его престол, а я, разве не стремился я еще с самых младенческих лет к первенству среда своих сверстников? И как мог бы я стать таким несчастным, если бы не воля всевышнего, создателя всякого несчастья?

Насколько легко и просто было Авелю пасти своих овец, настолько же легко и просто было нынешнему Авелю писать своп картины. А мне? Мне недешево обходились диагнозы недугов моих больных.

Каин сетовал, что даже Ада, столь любезная его сердцу моя Ада, моя бедная Ада, понимала душевные мои муки. И это потому, что она была верующей. Но, подобно Каину, не находил и я в сердце жены созвучия своим страстям.

Пока я, видевший столько предсмертных судорог и столько смертей, не прочитал и не перечитал байроновского «Каина», до тех пор я никогда не думал о смерти, никогда не понимал ее. А вот теперь я думал: умрет ли вместе со мною моя ненависть или переживет меня; думал о том, может ли пережить ненависть носителя этой ненависти, есть ли в пей что-нибудь субстанциальное, что передается потомству; я спрашивал себя: быть может, ненависть – это и есть душа, самая сущность души? И я начал верить и в ад, и в то, что смерть есть некое существо, есть Демон, есть олицетворенная Ненависть, есть бог души. Всему, чему не научило меня знание, научила меня страшная поэма этого величайшего ненавистника, лорда Байрона.

И моя Ада тоже нежно упрекала меня, когда я не работал, когда я не мог работать. И Люцифер так же стоял между мной и моей Адой. «Нет, не ходи за ним, за этим Духом!» – восклицала моя Ада. Бедная Антония! И она тоже просила, чтобы я уберег ее от этого Духа. Бедная моя Ада так и не научилась ненавидеть их с тою же силою, с какой ненавидел их я. Но вот стал ли я любить мою Антонию по-настоящему? Ах, если б я был способен на это, я был бы спасен! Но я видел в ней всего-навсего орудие мести. Я любил ее только как будущую мать моего сына или дочери, которые отомстят за меня, А ведь я, безумец, надеялся, что, став отцом, я смогу излечиться от ненависти. Но, быть может, я и женился лишь только затем, чтобы стать отцом подобных же ненавистников, чтобы передать им свою ненависть, обессмертить ее?

Сцена эта между Каином и Люцифером, происходившая в бездне пространства, опалила мою душу, словно огнем. Неожиданно наука, которой я занимался, представилась мне в свете моего греха, и я понял всю тщету спасения жизни тех, кто все равно обречен на страдание и гибель. Понял я и то, что бессмертная ненависть терзавшая меня, и была, в сущности, моей душой. Ненависть эта, которая, как я был убежден, наверняка предшествовала моему рождению, переживет меня и после смерти. Я холодел при мысли о бессмертии, которое бы сопровождалось вечной ненавистью. Ведь это и был ад! А я-то столько потешался над верой в него! Ведь это и был ад!

Когда я прочитал разговор Ады и Каина об их сыне Енохе, я подумал о будущем своем сыне или о будущей своей дочери. Подумал о тебе, дочь моя, мое искупление, мое единственное утешение; подумал о том, что однажды ты появишься на свет, чтобы спасти меня. А читая то, что Каин говорил спящему невинному сыну, не ведавшему своей наготы, я подумал: уж не преступление ли я совершаю, зачав тебя, несчастная моя дочь! Простишь ли ты меня за то, что я породил тебя? А прочитав то, что Ада говорила своему Каину, я вспомнил блаженные годы, когда я еще не гнался за наградами, когда я еще не стремился превзойти всех своих сверстников. Нет, дочь моя, нет, я не поверг своп научные искания к стопам всевышнего с чистым сердцем; я не искал правды и знания, но искал славы и наград и стремился превзойти его, Авеля.

Он, Авель, любил свое искусство и лелеял его, руководствуясь самыми чистыми помыслами, никогда не стремясь с помощью своего искусства вознестись надо мной. Нет, это не он отнял у меня славу, нет! А я-то, безумец, возмечтал поколебать алтарь Авеля! Боже, как я ошибался! И все оттого, что никогда не думал ни о ком, кроме себя.

Рассказ о смерти Авеля в байроновском изложении меня ошеломил. Все перевернулось во мне. И с того самого дня благодаря безбожному Байрону я обрел веру».

XIII

Антония родила Хоакину дочь. «Дочь, – сказал он себе, – а у него – сын!» Но тут же отогнал от себя дурные мысли, которые принялся нашептывать ему злокозненный дух. И Хоакин. возлюбил свою дочь со всей силой присущей ему страсти, а с дочерью вместе и мать. «Она отомстит за меня», – решил он, вначале даже не зная, кому, собственно, должна она будет мстить, но затем передумал: «Нет, поможет духовному моему обновлению».

«Впоследствии я начал записывать все это, – рассказано в «Исповеди», – для моей дочери, чтобы после моей смерти она могла узнать правду о несчастном своем отце, могла пожалеть его и полюбить его. Глядя, как она спит в колыбели, такая невинная и безгрешная, я размышлял о том, чтобы вырастить ее незапятнанно чистой. А для этого мне надо самому очиститься от своей скверны, излечить зачумленную свою душу. И вот я решил сделать так, чтобы она любила всех и прежде всего их. Тут-то, над безгрешною ее колыбелью, я поклялся освободиться от адских своих цепей… Я должен был стать глашатаем славы Авеля».

Закончив свою картину, Авель Санчес отнес ее на выставку, где она завоевала всеобщее признание и где ею восторгались как великим произведением. Авелю была присуждена медаль.

Хоакин ходил на выставку и подолгу простаивал перед картиной. Он смотрел на нее, словно гляделся в зеркало, стремясь перехватить пытливые взоры посетителей, которые, как ему казалось, злорадно смаковали сходство между ним, Хоакином, и тем Каином, что был изображен на холсте.

«Меня мучило подозрение, – записал он в своей «Исповеди», – что, создавая своего Каина, Авель Санчес думал обо мне, припоминал самые неуловимые оттенки давнего нашего разговора, состоявшегося в его мастерской, когда он поведал мне о своем желании писать эту, картину и когда он прочел мне отрывки из книги Бытие, а я, забыв про библейского Каина, настолько погрузился в себя, что обнажил перед ним свою больную душу. Но нет! Не было в Авелевом Каине даже малейшего сходства со мной, он вовсе не думал обо мне, когда работал! А значит, он вовсе и не презирал меня, не писал его, презирая меня, и Елена тоже ничего не говорила ему обо мне. G них довольно было и того, что они заранее предвкушали триумф. Они и думать-то не думали обо мне!

И мысль о том, что они даже не думали обо мне, даже не ненавидели меня, всего более заставляла меня страдать. Я бы предпочел, чтобы он ненавидел меня с той же силой, с какой ненавидел его я. Это уже было бы что-то. И это «что-то» даже могло стать моим спасением».

После мучительных раздумий Хоакин измыслил наконец хитроумный план. Он предложил почтить триумф Авеля банкетом. На правах стариннейшего друга все хлопоты по его устройству Хоакин взял на себя.

Как оратор Хоакин пользовался некоторой славой. В медицинской академии он превосходил всех своих коллег острым, рассудочным словом, точным и, как правило, саркастическим. Его выступления нередко бывали для увлекающихся неофитов холодным душем, запоминающимся уроком пессимистического скептицизма. Обычно он развивал ту мысль, что в медицине нет ничего точного, что все в ней построено на одних лишь гипотезах, более или менее остроумных догадках, что единственно серьезный подход – это сомнение. И потому, когда разнесся слух, что устроителем банкета будет Хоакин, большинство ожидало услышать язвительную, двусмысленную речь, саркастическое восхваление сухой, рассудочной живописи, заранее предвкушая удовольствие от того, какому безжалостному, хотя и облеченному в лестную форму, анатомированию эта живопись подвергнется. И какая-то ехидная ухмылка появлялась на лицах тех, кто хоть однажды слышал отзыв Хоакина о живописи Авеля. О возможной опасности дали понять Авелю.

– Вы ошибаетесь, – ответил Авель. – Я знаю Хоакина и не верю, что он способен на гадость. Знаю некоторые его чудачества, но у него настоящее художественное чутье, и он скажет такое, что стоит послушать. Кстати, я собираюсь написать его портрет.

– Портрет?

– Да, да, вы ведь не знаете его так, как я. У Хоакина огненная, мятущаяся душа.

– Более холодного человека…

– Так только кажется. И под холодным покровом может полыхать такой внутренний огонь, который сжигает…

Суждение Авеля дошло до ушей Хоакина и внесло в его душу еще больше сомнений и колебаний. «Действительно, каково его мнение обо мне? – рассуждал Хоакин. – Неужто и вправду он принимает меня за человека с огненной, мятущейся душой? Быть может, он и впрямь считает меня жертвой капризов судьбы?»

И тут он совершил то, что заставило его впоследствии глубоко устыдиться. Произошло это так: к ним в дом поступила прислуга, ранее служившая у Авеля. Хоакин стал обхаживать ее, делать какие-то двусмысленные намеки – впрочем, не компрометирующие его, – и все это только для того, чтобы выведать у нее, что говорили о нем, Хоакине, в доме Авеля.

– Ну не стесняйся, скажи: разве ты не слышала, что они там говорили обо мне?

– Ничего не слышала, хозяин.

– Неужели они никогда обо мне не говорили?

– Да нет, упоминать-то, кажется, упоминали, но ничего особенного не говорили.

– Так-таки ничего и не говорили?

– Я по крайней мере ничего не слыхала. За столом они разговаривают мало, а если и говорят, так все обыкновенное… Да еще про картины хозяина…

– Понятно. Так, значит, обо мне ни слова?

– Я по крайней мере не вспоминаю.

Расставшись со служанкой, Хоакин почувствовал к себе непреодолимое отвращение. «Должно быть, я выгляжу совершенным идиотом, – решил он. – Что подумает обо мне эта девчонка?» И так стала его угнетать эта мысль, что он настоял на том, чтобы под первым же благовидным предлогом служанка была уволена. «А что, если, – спохватился Хоакин вскоре после того, как ее уволили, – она вернется к Авелю и все расскажет?» И он уже готов был просить жену, чтобы она вернула служанку. Но так и не решился. И теперь он с опаской выходил на улицу, боясь ее повстречать.

XIV

Наступил день банкета. Накануне Хоакин не спал всю ночь.

– Иду давать бой, Антония, – сказал он жене, прощаясь.

– Да просветит тебя господь, и да не оставит он тебя советом, Хоакин.

– Только взгляну на дочку, на бедную мою Хоакиниту…

– Да, да, пойди взгляни на нее. Она спит…

– Бедняжка! Она еще не знает, что значит быть одержимым! Но я клянусь тебе, Антония, что сумею изгнать беса, вселившегося в меня. Я его вырву, задушу и брошу к ногам Авеля… С какой радостью я поцеловал бы ее если б не боялся разбудить…

– Не бойся, Хоакин! Поцелуй ee!

Отец наклонился и поцеловал спящую дочь, а она ответила ему во сне сладкой улыбкой.

– Видишь, Хоакин, она тоже благословляет тебя.

– До свидания, жена! – И он поцеловал ее долгим-долгим поцелуем.

А когда он ушел, Антония опустилась на колени перед изображением богоматери.

За обычной банкетной болтовней угадывалось злорадное ожидание. Хоакин, сидевший по правую руку от Авеля, был очень бледен. Он почти не ел и все время молчал. Сам Авель начал мало-помалу чего-то опасаться.

После десерта послышалось шиканье, и начала устанавливаться тишина. Кто-то сказал: «Пусть скажет речь!» Хоакин поднялся. Он начал дрожащим, глухим голосом, но постепенно голос окреп и зазвучал с какой-то совершенно новой, неожиданной интонацией. В тишине, заполнившей зал, был слышен только его голос. Удивление было всеобщим. Еще никогда не произносилась хвала столь зажигательная, столь пылкая, преисполненная такой восторженности и тепла к произведению и его автору. Когда же Хоакин стал вспоминать о годах детства, проведенных вместе с Авелем, о годах, когда еще ни тот, ни другой не подозревали, что им сулит грядущее, многие почувствовали, как на глаза у них навертываются слезы…

– Никто не знает его лучше, чем я, – говорил Хоакин. – Мне кажется, что тебя, Авель, я постиг глубже, чем самого себя, во всяком случае – объективнее, а тем самым и чище, ибо, копаясь в себе, мы замечаем лишь грязь, прах, из которого мы сотворены. Только в других мы способны заметить то лучшее, что заключено в нас самих, способны полюбить его. И способность эта выражается в преклонении и восторге. В своем искусстве он достиг того, чего я хотел достигнуть в своем. Уже по одному этому он для меня великий образец; его слава служит мне стимулом в работе и утешает меня, когда я думаю о той славе, которой сам я добиться не смог. Он принадлежит нам всем; но мне – больше других, и я, восторгаясь его картиной, тем самым присваиваю ее себе, делаю ее настолько же своей, насколько она принадлежит ему, ее создателю. И в этом я нахожу утешение для своей посредственности.

Его голос временами звучал как стон. Присутствующие были подавлены, смутно прозревая гигантскую драму этой души, пребывающей в борении с демоном.

– Взгляните на фигуру Каина, – продолжал Хоакин, как бы по капле роняя рдеющие от жара слова, – трагического Каина, странствующего землепашца, первого градостроителя, отца всякого ремесла, прародителя зависти и гражданского общежития! Взгляните на эту фигуру! Взгляните, с какой нежностью, с каким состраданием с какой любовью к несчастному написана эта картина. Бедный Каин! Наш Авель Санчес любуется Каином, подобно тому как Мильтон любовался Сатаной, он влюблен в своего Каина, как Мильтон был влюблен в своего Сатану, ибо любование означает любовь, а любовь означает сострадание. Наш Авель проникся пониманием катастрофы, незаслуженного несчастья того, кто убил первого Авеля. А ведь, согласно библейской легенде, с убийством Авеля на землю ступила смерть. Наш Авель дает нам понять вину Каина – ибо он был виновен, – но в то же время он вызывает сочувствие к нему, заставляет его полюбить… Эта картина – акт великой любви!

Когда Хоакин кончил, в зале воцарилось молчание, которое сменилось шквалом аплодисментов. И тогда поднялся Авель и, бледный, смущенный, взволнованный, со слезами на глазах, сказал своему другу:

– Хоакин, то, что ты сейчас сказал, куда выше моей картины, всех картин, которые я написал, всех, которые я напишу… Твоя речь – вот, вот подлинное произведение искусства, творение великой души. А ведь до сих пор я и сам не подозревал, что у меня вышло. Не я, а ты истинный создатель этой картины, только ты!

Закадычные друзья, зарыдав, обнялись под грохот аплодисментов и приветственные возгласы собравшихся, которые от избытка чувств повскакали со своих мест. И пока они обнимались, дьявол шептал Хоакину: «Если бы ты мог задушить его в своих объятиях…»

– Изумительно! – раздавалось со всех сторон. – Какой оратор! Какая речь! Кто бы мог ожидать? Как жаль, что никто не догадался пригласить стенографов.

– Это необыкновенно! – восклицал один из гостей. – Наверное, мне уже никогда не доведется услышать ничего подобного.

– У меня, – восклицал другой, – по телу, мурашки бегали!

– Но смотрите, смотрите, как он, однако, побледнел!

И это была правда. Хоакин почувствовал себя после победы побежденным, почувствовал, как погружается в бездну грусти. Нет, дьявол его не покинул. Эта речь была таким успехом, какого он никогда не испытывал и какого он никогда не испытает. Успех пробудил в нем искушение целиком отдаться ораторскому искусству, чтобы на этом поприще снискать славу, которая бы затмила славу Авеля-живописца.

– Ты видел, как плакал Авель? – спрашивал уже при выходе один из присутствовавших.

– Это оттого, что речь Хоакина стоит всех его картин. Своей речью он создал эту картину. Надо будет так и назвать ее: «Картина на мотив речи…» Отбрось речь – и что останется от картины? Ровнехонько ничего, за исключением первой премии!

Когда Хоакин вернулся домой, Антония поспешила ему навстречу и обняла его.

– Мне уже все известно, мне рассказали. Вот видишь! Теперь ты убедился, кто стоит большего! Пусть знает, что если его картина чего-нибудь да стоит, то только благодаря твоей речи.

– Верно, Антония, верно, но…

– Какое же «но»? И ты все еще…

– Да, я все еще… Не хочу рассказывать вещи, которые злой демон нашептывал мне, пока мы обнимались…

– Нет, нет, лучше не рассказывай, молчи!

– Так закрой мне рот.

И Антония закрыла ему рот долгим, жадным, влажным поцелуем; глаза ее были затуманены слезами.

– Что же, может быть, так тебе и удастся изгнать злого демона, выпить его из меня поцелуями…

– Чтобы он вселился в меня, не так ли? – попыталась отшутиться бедняжка.

– Да, попробуй высосать его из меня, тебе он не принесет. – вреда, в тебе он наверняка умрет – утонет в твоей крови, как в святой воде.

Когда же Авель, вернувшись домой, остался наедине с Еленой, она сказала:

– Ко мне заходили и рассказывали о речи Хоакина. Он чуть было не испортил твое торжество… чуть было не затмил тебя!..

– Не говори так, жена, раз ты сама не слышала.

– Какая разница? Мне же все рассказали.

– Он говорил от чистого сердца. Он потряс меня.

Даю слово, что я сам не подозревал, что я пишу, пока не услышал его объяснений.

– Не верь Хоакину… Не верь ему… Если он хвалит, значит, он что-то задумал…

– А почему он не мог сказать то, что чувствует?

– Ты сам знаешь, что он просто лопается от зависти к тебе…

– Замолчи!

– Да, да, лопается, подыхает от зависти…

– Замолчи, немедленно замолчи, Елена!

– И это вовсе не из ревности – он меня уже не любит, если только он вообще когда-нибудь меня любил… а из простой зависти… зависти…

– Замолчи! Немедленно замолчи! – прорычал Авель.

– Хорошо, я замолчу, но ты сам увидишь…

– Я уже видел, слышал, и хватит с меня. Замолчи, говорю я тебе!

XV

Но увы! Героическое усилие на банкете не излечило несчастного Хоакина.

«Я начал раскаиваться в своей речи, – записал он в «Исповеди», – сожалеть о том, что не дал выхода затаенной своей страсти и не попытался таким образом от нее избавиться, – сожалеть, что не решился покончить с ним как художником, обнажив всю фальшивую нарочитость его искусства, его подражательность, его холодную, рассудочную технику, отсутствие в нем подлинной души и человеческого тепла. Одним словом, я раскаивался в том, что не убил его славу художника. Сказав правду, определив его заслуги по справедливой цене, я бы мог избавиться от снедающей меня ненависти. Кто знает, быть может, Каин – тот, библейский, убивший другого Авеля, – быть может, он даже возлюбил своего брата, когда увидел его поверженным. Но, так или иначе, речь на банкете послужила причиной моего обращения. С того времени я обрел веру».

То, что Хоакин назвал в своей «Исповеди» обращением, было вот чем: Антония, его супруга, видя, что речь на банкете, исцеления не принесла, и опасаясь, что исцеление тут вообще невозможно, стала склонять Хоакина к религии предков, к собственной ее религии, к религии его дочери, к молитве.

– Ты должен сходить на исповедь…

– Ты же знаешь, что вот уже много лет я не бывал в церкви…

– Тем более.

– Но если я не верю во все это…

– Так тебе кажется. Святой отец говорил мне, что все вы, люди науки, воображаете, будто не верите, а на самом деле верите. Я знаю, что вера, которой тебя обучала мать, которой я обучу нашу дочь…

– Хорошо, хорошо, оставь меня!

– Нет, не оставлю. Сходи на исповедь, прошу тебя.

– А что скажут те, кто знает мой образ мыслей?

– Ах, вот в чем дело! Давно ли ты стал считаться с чужим мнением?

Разговор этот, однако, запал Хоакину в душу, и он стал вопрошать себя, действительно ли он не верит, а если и не верит, то не попробовать ли все же обратиться за исцелением к церкви. И он начал посещать храм, подчас даже демонстративно, как бы бравируя перед теми, кто знал его далеко не религиозные настроения. Так в конце концов отправился он к исповеднику. И там, в исповедальне, он обнажил свою душу.

– Я ненавижу его, отец, ненавижу всей душой, и, не верь я, как верю, не желай я верить, как хочу верить, я убил бы его…

– Но согласитесь, сын мой, это не есть ненависть: это же зависть…

– Всякая ненависть есть зависть, отец; всякая ненависть есть зависть.

– Вот и надо вместо нее воспитать в себе дух благородного соревнования, попытаться достичь совершенства в своей профессии и, служа господу, служить ей как можно лучше…

– Не могу, не могу я работать! Его слава не дает мне покоя.

– Надо сделать над собой усилие… Для этого-то и дарована человеку свобода…

– Я не. верю в свободу воли, отец. Я врач.

– Однако…

– В чем провинился я, что бог создал меня таким злобным, завистливым, скверным? Что за отравленную кровь передал мне отец!

– Сын мой… сын мой…

– Нет, не верю я в человеческую свободу, а тот, кто не верит в свободу, не бывает свободен. Нет, я не свободен! Быть свободным – значит верить в то, что ты свободен!

– Вы злой, потому что не верите в бога.

– А разве неверие в бога есть злоба, отец?

– Я не хочу этого сказать, но то, что ваша злобная страсть проистекает от неверия в бога…

– Но тогда я снова могу спросить: разве неверие в бога есть злоба?

– Да, злоба.

– Но я ведь разочаровался в боге потом, оттого что ов сотворил меня злым, подобно тому как он сотворил злым и Каина. Сам бог сотворил меня неверующим…

– Он сотворил вас свободным…

– Да, свободным для зла.

– Но и для добра!

– Зачем я родился, отец?

– Спросите-ка лучше, для чего вы живете…

XVI

Авель написал деву Марию с ребенком. Это был точный портрет Елены с маленьким Авелем на руках. Картина имела успех, с нее были сделаны фоторепродукции, и вот перед одной из таких роскошных фоторепродукций стоял на коленях Хоакин и восклицал, обращаясь к богородице:

– Спаси и помилуй мя!

Но в то время как он так молился, бормоча вполголоса какие-то слова, словно прислушиваясь к ним, другой голос, более глубокий, шедший откуда-то изнутри, нашептывал ему: «Если бы он умер! Если бы он оставил ее свободной!» И слова молитвы не могли заглушить этот голос.

– Ты что, решил заделаться мракобесом? – однажды спросил Хоакина Авель.

– Я?

– Да, да, ты! Я слышал, будто ты бросился в объятия церкви, ходишь ежедневно к обедне… Ну, а поскольку ты никогда не верил ни в бога, ни в черта, да и вообще так просто обращения не совершаются, то вот я и решил, что ты заделался мракобесом!

– А тебе что?

– Ничего, я вовсе не требую отчета, но… скажи, ты действительно веришь?

– Мне необходимо верить.

– Тогда другое дело. Но веришь ли ты в самом деле?

– Я тебе ответил, что мне необходимо верить, а потому лучше не спрашивай.

– А вот мне так хватает своего искусства; в нем и заключается моя вера.

– То-то ты пишешь пречистых дев…

– Да, я написал Елену.

– Ну, такой, пожалуй, ее не назовешь…

– Для меня она именно такая. Она мать моего сына…

– И только?

– Всякая мать – пречистая дева, поскольку она мать.

– Ты, кажется, ударился в теологию?

– Черт его знает, но я ненавижу мракобесие и ханжество. Мне сдается, что все это – порождение зависти, и меня, признаться, очень удивляет, что и ты вырядился в общий мундир, ты, которым так отличаешься от толпы жалких посредственностей.

– Интересно, интересно, объясни-ка это получше Авель!

– Все очень просто. Умы примитивные, вульгарные, не могущие возвыситься над посредственностью, не переносят успеха других и стремятся поэтому напялить и на них мундир общепринятой догмы, скроенный по единому образцу, лишь бы те ничем не выделялись. В основе всякой ортодоксии – поверь, будь то в религии, будь то в искусстве – лежит зависть. Все мы имеем возможность одеваться как нам заблагорассудится, но один шьет себе наряд, оттеняющий природное изящество фигуры его владельца, и таким образом привлекает к себе внимание женщин, другому же человеку, вульгарному и безвкусному, вздумай он подражать, тот же костюм пошел бы как корове седло. Потому-то люди вульгарные, бездарные и безвкусные – а это все завистники – и измыслили некое подобие мундира, некую единообразную моду, а мода – один из видов ортодоксии. Не обманывайся, Хоакин, то, что именуют опасными, безбожными, неправедными идеями, это лишь те идеи, которые не подходят для нищих разумом, для тех, кто не имеет ничего своего, ни капли оригинальности, а разве только обычный так называемый здравый смысл да запас общепринятых суждений. Всего больше ненавидят они воображение, ибо сами отродясь его не имели.

– А даже если бы так оно и было на самом деле, – воскликнул Хоакин, – разве те, кого презрительно называют вульгарными, примитивными посредственностями, разве не имеют они права на самозащиту?

– А ты помнишь, как в прошлый раз ты защищал в моем доме Каина, этого великого завистника, а потом еще в своей незабываемой речи, которую я и умирая буду помнить, в той речи, которой я так обязан своей репутацией, разве ты не учил нас, не учил меня понимать душу Каина? Но ведь Каин уж ни в коем случае не был примитивным, не был вульгарным, не был посредственностью…

– Зато он был отцом всех завистников…

– Да, но это была совсем иная зависть, ничего не имеющая общего с завистью этих людишек… В зависти Каина было величие; зависть же фанатичного инквизитора – нечто ублюдочно жалкое, ничтожное. И мне грустно видеть тебя среди подобных инквизиторов.

«А ведь он, – размышлял по его уходе Хоакин, – просто читает в моей душе! И притом, кажется, вовсе не подозревает того, что происходит во мне. Он размышляет и говорит, как рисует, не зная, что говорит и что рисует. Он весь – интуиция, хоть я и пытаюсь усмотреть в нем рассудочного ремесленника…»

XVII

Хоакину стало известно, что Авель завел интрижку с одной своей натурщицей, и это еще больше утвердило его в прежнем мнении, что женился он на Елене вовсе не по любви. «Они поженились, – рассуждал Хоакин, – нарочно, чтобы унизить меня. Ведь совершенно очевидно, – продолжал он рассуждать, – что Елена не любит его и не может любить… Она никого не любит, она неспособна на нежные чувства; она всего лишь красивый футлярчик для тщеславия… Только из тщеславия и презрения ко мне она вышла за него замуж, из тщеславия или просто из каприза она способна и изменить мужу… Пожалуй, даже со мной, Хоакином, руку которого она когда-то отвергла…» И в нем снова вспыхнуло прежнее чувство к Елене, которое, казалось, и не тлело уже под слоем давно остывшего пепла, которое, казалось, давно заморозил лед ненависти. Да, да, несмотря на все, он продолжал оставаться влюбленным в эту королевскую паву, кокетку, натурщицу своего мужа. Конечно, Антония была во всех отношениях достойнее ее, но Елена осталась Еленой… К тому же месть… Что может быть сладостней мести? Ничто так не согрело бы заледенелое сердце!

И как-то, улучив час, когда Авель отсутствовал, Хоакин отправился к нему домой. Его встретила Елена, та самая Елена, перед божественным ликом которой он столь тщетно молил о защите и спасении.

– Авель мне говорил, – сказала ему кузина, – что ты ударился в религию. Это Антония склонила тебя к религии, или, наоборот, религия помогает тебе избегать Антонии?

– Не понимаю.

– Дело в том, что мужчины часто становятся благочестивыми либо по наущению своих супруг, либо стремясь под любым предлогом видеться с ними пореже…

– Есть и такие, которые бегут от своих супруг вовсе не для того, чтобы посещать церковь.

– Есть и такие.

– Да, есть, 'Впрочем, твой муж, который наболтал тебе обо мне, кое-что мог бы по этому поводу порассказать… Да и, кроме того, молюсь я не только в церкви…

– Еще бы! Всякий благочестивый человек должен молиться прежде всего дома.

– Я и молюсь дома. Главные свои молитвы я обращаю к пресвятой деве, которую прошу защитить и спасти меня.

– Мне очень нравится это твое благочестие.

– А ты знаешь, перед чьим образом я возношу свои молитвы?

– Откуда же мне знать…

– Перед образом, который написал твой муж…

Зардевшись, Елена как-то беспокойно взглянула на сына, спавшего в углу кабинета. Внезапность атаки обескуражила ее. Но, несколько оправившись от своего смущения, Елена ответила:

– Знаешь, Хоакин, поступок твой кажется мне бесстыдным и лишь доказывает, что все твое благочестие – всего-навсего непристойный фарс, а может быть, и хуже…

– Клянусь богом, Елена…

– Вторая заповедь гласит: не произноси имя господне всуе.

– И тем не менее я клянусь, Елена, что мое обращение было истинным, я искренне пожелал верить, пожелал защитить себя верой от пожирающей меня страсти…

– Знаю я твою страсть!

– Нет, ты не знаешь ее!

– Отлично знаю. Ты просто ненавидишь Авеля.

– Почему же ненавижу?

– Тебе лучше знать. Ты всегда его терпеть не мог, даже еще до того, как познакомил нас.

– Неправда!.. Неправда!

– Нет, правда, святая правда!

– Но все же почему я должен был его ненавидеть?

– Потому что у него имя, успех… А разве у тебя нет клиентуры? Разве ты мало зарабатываешь на ней?

– Видишь ли, Елена, я открою тебе всю правду, без утайки. Мне этого мало! Я мечтал о настоящей славе, о науке, о том, чтобы имя мое было связано с каким-нибудь необычайным научным открытием…

– Так займись наукой! Чего-чего, а таланта тебе не занимать.

– Займись наукой… займись наукой… Да, Елена, я бы занялся наукой, если бы свою славу я смог сложить к твоим ногам…

– А почему не к ногам Антонии?

– Не будем говорить о ней.

– А, так вот до чего ты докатился! Ты подстерегал, пока мой Авель, – Елена сделала особое ударение на слове мой, – уйдет из дому, чтобы прийти сюда с гнусными объяснениями?

– Твой Авель… твой Авель… Да твой Авель на тебя плюет, если хочешь знать!

– Как? Вдобавок ко всему ты еще и сплетник, наушник, соглядатай?

– У твоего Авеля есть и другие натурщицы, кроме тебя.

– Ну и что из этого? – взорвалась Елена. – Что из того, что у него есть другие? Значит, он умеет их завоевать! Может, ты и в этом завидуешь ему? Уж не оттого ли, что ничего другого тебе не остается, кроме как довольствоваться своей Антонией? А, теперь я понимаю! Только потому, что он сумел найти другую, ты тоже поспешил сюда в надежде получить другую? И ты явился сюда с грязными сплетнями? Тебе не стыдно, Хоакин? Уходи, уходи прочь, Хоакин, меня тошнит от одного твоего вида!

– Ради бога, Елена, пожалей меня… не обрекай на смерть!

– Уходи, уходи, отправляйся в церковь, лицемер жалкий завистник! Иди, пусть Антония полечит тебя, если тебе так плохо!

– Елена, Елена, ты одна можешь меня вылечить! Поступай как знаешь, Елена, но подумай только, что ты навсегда теряешь человека…

– Неужели ты хочешь, чтобы ради твоего спасения я навсегда потеряла мужа?

– Ну, его тебе нечего терять; его ты уже потеряла. От тебя ему ничего не нужно. Он неспособен тебя любить, Я, только я один, люблю тебя, люблю всей душой, люблю с нежностью, о какой ты даже не могла мечтать.

Елена поднялась, подошла к сыну и, разбудив его, взяла на руки; затем, обращаясь к Хоакину, сказала:

– Уходи! Сын Авеля приказывает тебе уйти! Убирайся!

XVIII

Хоакин захандрил еще пуще. Злость на то, что он обнажил свою душу перед Еленой, позор, который довелось ему претерпеть в доме Елены, когда его просто выставили за дверь, из чего он с очевидностью усмотрел, что она всегда его презирала, еще больше разбередили ему душу. Но и тут он сумел взять себя в руки, стремясь обрести в супруге и дочери утешение и поддержку. Однако домашняя жизнь стала казаться ему еще более мрачной, да и сам он стал более желчным и раздражительным.

В то время служила у них в доме горничной одна очень богобоязненная женщина, которая старалась не пропустить ни одной обедни, а все свободное от работы время проводила за молитвой у себя в комнате. Ходила она всегда, не поднимая глаз, и отвечала на все вопросы с необычной кротостью, каким-то чуть гнусавым голосом, Хоакин не переносил ее и старался выговаривать ей всякий раз, едва представлялся к тому случай. «Вы правы, хозяин», – отвечала она, по обыкновению.

– Как это я прав? – воскликнул однажды потерявший терпение хозяин. – Вот уж на этот раз я вовсе не прав!

– Хорошо, хорошо не сердитесь, значит, вы не правы.

– И все?

– Не понимаю вас.

– Как это не понимаешь, лицемерка, ханжа ты этакая? Почему ты не защищаешься? Почему не возразишь мне? Почему не бунтуешь?

– Бунтовать? Господь и пречистая дева запрещают мне это.

– Ты хочешь большего, – вмешалась в разговор Антония, – чем просто признания в своих ошибках!

– Нет, она не признает. Она преисполнена гордыни!

– Я преисполнена гордыни?

– Вот видишь? Это и есть гордыня, и притом самая лицемерная, – не признавать ее. Тебе хочется упражняться в долготерпении и кротости. И ты решила проделывать это за мой счет? Ведь ты каждый мой дристун раздражительности и гнева принимаешь как некую власяницу, которая дает тебе удобную возможность поупражняться в собственной добродетели и смирении. Но за мой счет – спасибо! Нет, нет и нет! За мой счет – слуга покорный! Напрасно ты думаешь, что я буду для тебя лестницей, по которой ты сможешь взобраться на небо! Это и есть ханжество!

Бедная служанка рыдала, бормоча между всхлипываниями какие-то молитвы.

– Но что же делать, Хоакин, – сказала Антония, – если она и в самом деле такая безответная… Зачем же ей восставать? Если бы она восстала, ты бы осердился еще сильнее.

– Нет! Ни за что на свете! Ведь это же бесчестно – использовать слабости своего ближнего с целью поупражняться в собственной добродетели. Пусть спорит, пусть не будет покорной, пусть будет человеком… а не рабой…

– Я же говорю, Хоакин, что это привело бы тебя в еще большее раздражение.

– Нет, что и в самом деле меня раздражает, так это претензии на высшее совершенство.

– Вы ошибаетесь, хозяин, – сказала служанка, не подымая глаз, – я не считаю себя лучше кого бы то ни было.

– Нет? А я вот считаю себя лучше! И тот, кто не считает себя лучше других, – просто безмозглый тупица. Скажи, вот ты согласилась бы, например, считать себя самой большой грешницей среди женщин? Ответь-ка, пожалуйста!

– Таких вещей не спрашивают.

– Нет, изволь ответить; говорят же, что даже святой Луиджи Гонзага считал себя величайшим грешником среди мужчин. Так что не увиливай и отвечай: считаешь ли ты себя самой большой грешницей среди женщин?

– Грехи других меня не касаются.

– Идиотка, хуже, чем идиотка! Убирайся отсюда вон!

– Да простит вам бог, как я вам прощаю.

– Прощаешь? Скажи, в чем ты меня прощаешь? За что меня должен прощать господь? Скажи-ка!

– Что же, хозяин, мне очень жаль покидать вас, но я не могу служить в вашем доме.

– Вот с этого ты и должна была начать, – заключил Хоакин.

Оставшись наедине с женой, Хоакин сказал:

– А разве эта ханжа не будет теперь повсюду рассказывать, что я рехнулся? А может быть, я и в самом деле рехнулся, Антония? Скажи, я сошел с ума или нет?

– Ради бога, Хоакин, прекратим этот разговор…

– Да, да! Я сам чувствую, что рехнулся… Запри меня. Ведь я непременно сойду с ума!

– Возьми себя в руки, Хоакин!

XIX

Он сосредоточил все свои помыслы на единственной дочери, на ее воспитании и обучении, на ограждении ее от грязи и пороков человеческого рода.

– Гляди, – нередко говаривал он жене, – ведь это счастье, что она у нас одна, что больше у нас нет детей.

– А разве тебе не хотелось бы сына?

– Нет, нет, лучше дочь: ведь ее куда легче держать в стороне от дрязг и непристойностей этого мира. Да и потом, будь у нас двое, непременно явилась бы между ними зависть…

– Ну нет!

– Да, да, непременно явилась бы! Ведь никак невозможно поделить между ними ласку поровну: то, что дается одному, неизбежно отнимается от другого. Каждый просит все для себя, и только для себя. Нет, нет, я бы нипочем не хотел очутиться в положении господа бога…

– В каком положении?

– Иметь такое количество детей. Разве не говорят, что все мы божьи дети?

– Пожалуйста, не богохульствуй, Хоакин…

– Одни здоровы только для того, чтобы другие были больны… Стоило бы присмотреться к распределению недугов!

Хоакин не пожелал, чтобы его дочь училась вместе с другими детьми. Поэтому он пригласил учительницу домой а иногда и сам в свободные минуты занимался с дочерью.

Бедняжка Хоакинита быстро угадала в своем отце страдальца. От него же она восприняла горькую концепцию жизни и мироустройства.

– Говорю тебе, – твердил Хоакин жене, – что, имея одного ребенка, нам не нужно распылять ласку…

– А говорят, что чем больше распылять, тем лучше урожай…

– Пустые россказни! Помнишь этого несчастного Рамиреса, того, что занимал должность прокурадора? Так вот, отец его имел двух сыновей, двух дочерей и почти пустой карман. В доме – хоть шаром покати, второго блюда за обедом не знали; только Рамирес-отец получал второе, от которого он иной раз давал отведать одному из сыновей и одной из дочерей, и при этом всегда одним и тем же. Иногда же, по праздничным дням, давали две порции второго на всех и еще одну – специально для него, главы дома, который должен же был чем-то отличаться от остальных. Иерархию нужно соблюдать. Вечером, отходя ко сну, Рамирес-отец всегда целовал одного сына и одну дочь, но никогда не двух других.

– Какой ужас! И почему же?

– Откуда я знаю?… Видно, они казались ему красивее, лучше…

– Вроде как Карвахаль, который не переносит даже вида своей младшей дочери…

– Это потому, что она родилась поздно, через шесть лет после предыдущей, когда дела его пошатнулись. И вот вдруг новая обуза, да к тому же еще и неожиданная. Поэтому-то ее и называют втирушей.

– Боже, какой ужас!

– Такова жизнь, Антония, рассадник всевозможных ужасов. Так восславим господа, что он ниспослал нам только одного ребенка.

– Замолчи!

– Заставь меня замолчать.

И она заставила его замолчать,

XX

Сын Авеля пошел по медицинской части, и отец его часто рассказывал Хоакину об успехах молодого человека. Иногда беседовал Хоакин и с самим юношей и даже проникся к нему известной симпатией: настолько ничтожным показался ему этот юноша.

– И как это ты решил пустить его по медицине, а не приохотил к живописи? – спросил он Авеля.

– Не я решил пустить его по медицине, он сам этого захотел. К искусству у него нет склонности.

– Понятно, для занятий медициной, конечно, не требуется никакой склонности…

– Я этого не сказал. Уж больно ты любишь все выворачивать наизнанку. К живописи у него нет не только склонности, но даже простого любопытства. Хорошо, если он на секунду задержится, чтобы хоть краешком глаза взглянуть на мою работу. Он даже не спрашивает, над чем я работаю.

– А может, это и лучше, что он не интересуется живописью…

– Почему?

– Представь себе, что он занялся живописью, и тогда одно из двух: или он будет писать лучше тебя, или хуже. Если хуже, то это значит быть Авелем Санчесом-сыном, которого все будут называть Авелем Санчесом Плохим, или просто Санчесом Плохим, или, наконец, Авелем Плохим. А ведь согласись, что попасть в такое положение и в самом деле не слишком приятно…

– А если бы он превзошел меня?

– Тогда бы ты этого не потерпел.

– Не нужно мерить на свой аршин.

– Кому-кому, а мне-то уж не рассказывай эти бредни. Ни один художник не переносит славы другого, особенно когда дело касается сына или брата. Уж лучше пусть это будет посторонний. Одна мысль о том, что кто-то твоей же собственной крови превосходит тебя… Только не это! Чем это объяснить? Нет, ты разумно сделал, что пустил его по медицинской части.

– Да, пожалуй, это и выгоднее в смысле денег.

– Уж не хочешь ли ты меня уверить, что живопись тебя плохо кормит?

– Да нет, кое-что она, конечно, дает.

– А славу ты ни в грош не ставишь?

– Славу? Пока она держится…

– Деньги еще меньше держатся.

– Но все же они надежнее.

– Брось комедию ломать, Авель, не прикидывайся безразличным к славе.

– Даю тебе слово, что сейчас меня заботит одно – оставить сыну наследство.

– Ты оставишь ему громкое имя.

– В наше время это небольшая ценность.

– Твое имя – ценность!

– Моя подпись, пожалуй… «Санчес»! Хорошо еще, что не надо подписываться «Авель С. Пуиг», чтобы все принимали его за маркиза из дома Санчесов. Да и, кроме того, имя Авель снимает двусмысленность с фамилии Санчес. Авель Санчес – звучит неплохо.

XXI

Стремясь бежать от самого себя, изгнать из своих мыслей вечно присутствовавшего в них Авеля и тем самым освободить свое сознание от всего мучительного и больного, что было в нем, Хоакин зачастил в одну компанию, постоянно собиравшуюся в казино. Ему казалось, что царившая там атмосфера беспечности и непринужденной беседы послужит ему чем-то вроде наркотика, будет пьянить его. Разве не бывает людей, которые в вине ищут забвения от иссушающей страсти, топят в нем безнадежную любовь? Вот и он, Хоакин, решил потопить свою страсть в застольных разговорах, предпочитая, правда, больше слушать, чем принимать в них активное участие. Но оказалось, что лекарство было хуже самой болезни.

Шел он туда всегда с твердой решимостью не давать воле скверному настроению, смеяться, шутить, словно невзначай вставлять свои замечания, разыгрывать незаинтересованного стороннего наблюдателя жизни, добродушного, как и всякий профессиональный скептик, и вполне согласного с тем, что понимать – это и значит прощать; во всяком случае, Хоакин собирался и виду не подавать, что душу и волю его подтачивает рак. И тем не менее болезнь срывалась, можно сказать, у него прямо с языка, она обнаруживалась в словах его в момент, когда этого меньше всего можно было бы ожидать, и все присутствующие мигом улавливали в них гнилостный запах тяжелого недуга. А Хоакин возвращался домой раздраженный самим собою, упрекал себя в трусости, в неумении владеть собой и решал, что никогда в жизни он больше не пойдет в эту компанию. «Нет, – твердил себе Хоакин, – нет, больше я туда ни ногой, я не должен туда ходите эти разговоры только ухудшают мое самочувствие, заставляют больше страдать, подливают масла в огонь. Атмосфера там ядовитая, насквозь пропитанная всякими темными страстями и страстишками; нет, эти сборища не для меня! Единственно, в чем я нуждаюсь, – это в одиночестве, и только в одиночестве! Благодатном одиночестве!»

И Хоакин снова и снова возвращался в казино.

Возвращался оттого, что не мог снести одиночества, Ведь, оставаясь один, он никогда не оставался наедине с собой, неизменно присутствовал и тот, другой. Другой! Однажды Хоакин даже поймал себя на том, что ведет самый настоящий диалог с тем, другим! И вот тот, другой, в этих одиночных диалогах, в этих диалогизированных монологах, говорил ему вещи безразличные или необязательные, не выказывал никакого недружелюбия. «Интересно, почему он не ненавидит меня, боже ты мой! – спрашивал себя Хоакин. – Почему он не ненавидит меня?»

Однажды он сам поймал себя на том, что в какой-то гнусной, дьявольской молитве просил бога вселить в душу Авеля ненависть к нему, Хоакину. Как-то в другой раз у него вырвалось: «Ах, если бы он стал завидовать мне… Если бы он стал завидовать мне!..» И при этой мысли, которая, подобно белой молнии, прорезала сумрак его души, он почувствовал радость, словно в душе его все потеплело и оттаяло… радость, которая заставила трепетать все его существо, до мозга костей. «Внушать зависть!.. Внушать зависть!..»

«А вдруг дело совсем не в этом, – тут же подумал Хоакин, – вдруг я ненавижу самого себя, завидую самому себе?» Он подошел к двери, запер ее на ключ, огляделся вокруг и, убедившись, что никого нет, опустился на колени и сквозь слезы забормотал жаркую молитву, «Господи, господи! Ты же сам говорил: возлюби своего ближнего, как самого себя! А я не люблю своего ближнего, не могу, его любить, ибо не люблю самого себя, не умею любить себя, не могу любить себя. Что ты сотворил со мной, господи?»

Затем он взял Библию и раскрыл ее на том месте, где сказано: «И сказал господь Каину: где твой брат Авель?». Затем медленно закрыл ее, пробормотав: «А где я?» Вдруг снаружи он услышал какой-то шум и поспешил отпереть дверь. «Папа, папочка!» – защебетала его дочка вбегая в комнату. Ее чистый детский голосочек, казалось, вернул его к жизни. Хоакин поцеловал девочку и, склонившись к ней, прошептал на ухо: «Молись за своего отца!»

– Папа! Папа! – жалобно воскликнула девочка, крепко обнимая его за шею.

Уткнувшись головой в плечо дочери, Хоакин зарыдал.

– Что с тобой, папа, ты болен?

– Да, я болен. Но лучше оставь меня в покое и не спрашивай.

XXII

И Хоакин снова вернулся в казино. Упорствовать было бесполезно. Каждый раз он измысливал всевозможные предлоги, чтобы пойти туда. И мельница этой компании продолжала перемалывать его.

Наведывался туда и язвительный Федерико Куадрадо, который, слыша, например, что кто-то кого-то хвалит, неизменно спрашивал:

– А интересно, против кого направлена эта хвала? Я, например; твердо знаю, – говорил он своим бесстрастным, режущим голосом, – ведь стреляного воробья на мякине не проведешь, что, если хвалят одного, значит, непременно имеют в виду другого, кого хотят этой хвалой унизить. Это еще в том случае, когда восхваляют без недобрых намерений… С чистыми помыслами никто не хвалит.

– Ну, как сказать! – подхватил Леон Гомес, которому нравилось подыгрывать цинику Куадрадо. – Вот здесь, среди нас, находится дон Леовихильдо, из уст которого еще никто не слышал хулы по адресу ближнего…

– Эка невидаль! – вмешался депутат местной провинции. – Все дело в том, что дон Леовихильдо – политик, а политики вынуждены со всеми поддерживать добрые отношения. А ты что скажешь, Федерико?

– Скажу, что дон Леовихильдо хотя ни о ком и не говорит плохо, зато обо всех плохо думает… Разумеется он никогда не столкнет ближнего своего в яму, более того – не подтолкнет его к ней даже в том случае, если этого никто не увидит, ибо дон Леовихильдо не только боится уголовного кодекса, но и сильно побаивается ада. Но если кто-нибудь упадет в эту яму сам и проломит себе череп, дон Леовихильдо будет визжать от восторга. А чтобы в полной мере насладиться зрелищем проломанного черепа, он первым явится выразить свое соболезнование и «искреннее» сочувствие.

– Не понимаю, как можно жить с такими воззрениями, – сказал Хоакин.

– С какими воззрениями? – немедленно отпарировал Федерико. – Какие есть у Леовихильдо, у меня и у тебя?

– Обо мне никто не говорил! И мне не хотелось бы подливать масла в огонь.

– Но зато наговорю, сын мой, ведь здесь мы все знаем друг друга отлично…

Хоакин почувствовал, что бледнеет. Это «сын мой», которое употребил Федерико, его черный ангел, и которое он всегда употреблял, когда собирался наложить на кого-нибудь лапу, пронзило Хоакина, словно ледяной кинжал.

– Не пойму, откуда у тебя такая ненависть к дону Леовихильдо, – прибавил Хоакин, впрочем, тут же раскаявшись, едва он это произнес, ибо почувствовал, что сам способствует обострению спора.

– Ненависть? У меня к нему ненависть? Ненависть к этому ничтожеству?

– Да, да, не понимаю, чего он тебе дался…

– Во-первых, сын мой, возненавидеть человека можно и без того, чтобы он причинил тебе зло. В сущности, стоит человека возненавидеть, как ты уже без всякого труда можешь вообразить все то зло, которое он мог бы тебе причинить… Я вовсе не питаю к дону Леовихильдо ненависти больше, чем к кому-либо другому. Он человек, и этого довольно. К тому же еще порядочный человек!

– Ну, знаешь, для тебя, профессионального человеконенавистника… – начал было депутат местной провинции.

– Я уже сотню раз имел случай заметить вам, что человек – это самое непристойное и испорченное животное на свете. А порядочный человек – это худший из людей.

– Ну, сел на своего конька! А ты что скажешь, ты, который прошлый раз разглагольствовал тут о честном политике и приводил в пример дона Леовихильдо – обратился Леон Гомес к депутату.

– О честном политике! – взорвался Федерико. – Вот уж чего не бывает!

– Почему это? – разом спросили три голоса.

– Как почему? Да он же сам ответил на этот вопрос. Ведь он сам в своей речи имел нахальство назвать себя честным. Разве это честно давать такие эпитеты самому себе? Ибо сказано в Евангелии, что Христос, господь наш…

– Прошу, хоть Христа-то не приплетай сюда! – оборвал его Хоакин.

– Как? Тебе и имя Христа тоже неприятно, сын мой?

На миг установилась тишина, мрачная и холодная.

– Иисус Христос, – отчеканил Федерико, – наказал, чтобы его не называли милосердным, ибо милосерден один только предвечный. А вот среди христиан встречаются свиньи, которые имеют нахальство сами себя величать порядочными и благородными.

– Но ведь порядочность и благородство – это не то же, что милосердие, – вставил словечко дон Висенте, чиновник местного самоуправления.

– Браво, дон Висенте. Счастлив слышать от должностного лица хоть одно справедливое и разумное суждение.

– Следовательно, – заметил Хоакин, – никто не должен признаваться в своей порядочности и благородстве. А в бесчестности?

– Нет нужды, это и так очевидно.

– А нашему Куадрадо хотелось бы, – сказал дон Висенте, – чтобы люди признавали свою подлость, но не думали меняться в лучшую сторону, не правда ли?

– Точнее не выразишь! – воскликнул депутат.

– А я вам скажу, сын мой, – протянул Федерико, выгадывая время на ответ. – Вы должны знать, чем замечательно таинство исповеди в нашей благомудрой матери церкви…

– Обычная дикость, – прервал его чиновник.

– Почему же дикость? Напротив, весьма мудрое учреждение. Исповедь дает возможность грешить безбоязненно, поскольку любой согрешивший заранее знает, что грех ему будет прощен. Разве не так, Хоакин?

– Понятно, если человек не покается, то и не…

– Да, да, сын мой, человек покается, затем согрешит, снова покается и снова согрешит, а так как он знает, что, согрешив, покается и, покаявшись, снова согрешит, то вот он и начинает каяться и грешить одновременно. Правильно?

– Человеческая душа – потемки, – наставительно произнес Леон Гомес.

– Сделай милость, не говори пошлости! – перебил его Федерико.

– Почему же я говорю пошлости?

– Всякая философическая сентенция, всякая аксиома, всякое напыщенное обобщение, да еще облеченное в форму афоризма, – пошлость.

– А что же в таком случае представляет собой сама философия?

– Нет никакой философии, кроме той, что мы тут разводим…

– И заключается она в перемывании косточек своего ближнего.

– Правильно. Зато ничто другое и не идет ему так на пользу.

Когда пришла пора расходиться, Федерико подошел к Хоакину и спросил, не собирается ли тот домой, потому что он с удовольствием бы его проводил хотя бы часть пути. Когда же Хоакин ответил, что ему еще нужно нанести визит тут, совсем неподалеку, Федерико сказал:

– Понятно, ты просто хочешь отделаться от меня, Хочешь остаться один. Понимаю тебя.

– Что же тут понятного?

– Одиночество – это лучшее, что может быть на свете. Но когда одиночество станет тебе невмоготу, приходи ко мне. Никто не сумеет отвлечь тебя от твоих горестей лучше меня.

– А как же собственные твои горести? – поддел его Хоакин.

– Вздор! Кого они могут интересовать?…

И они расстались.

XXIII

Бродил по городу один бедный-пребедный человек, родом из Арагона, отец пятерых детей; зарабатывал он на жизнь чем мог, когда – перепиской, когда – чем придется. Бедняга частенько обращался к своим друзьям и знакомым – если, конечно, предположить, что таковые могут быть у подобного человека, – выклянчивая у них под различными предлогами два-три дуро в долг. Или, что было самое грустное, досылал кого-нибудь из своих сыновей, а то и жену с просительными записочками. Хоакин иной раз оказывал ему помощь, чаще всего тогда когда его просили осмотреть кого-либо из заболевших членов этого семейства. Хоакин получал какое-то особенное удовольствие, оказывая помощь этому несчастному человеку. Он угадывал в нем жертву человеческой несправедливости.

Однажды он заговорил о нем с Авелем.

– Да, я знаю его, – ответил Авель, – некоторое время я даже давал ему работу. Но ведь он лодырь, бездельник. Под предлогом того, что ему необходимо отвлечься от своих горестей, он ежедневно шляется в кафе, хотя дома в это время нет ни крошки. Он не может отказать себе даже в ежедневной коробочке сигар. Горести свои он превращает в сигарный дым и выпускает кольцами к потолку.

– Это еще ничего не значит, Авель. На это дело нужно взглянуть поглубже, вникнуть в самую суть…

– Все это одни красивые слова. Надоело постоянное его вранье и кривлянье – берет деньги и непременно добавит: «При первом же удобном случае верну…» Уж лучше просить милостыню. Это куда честнее и благороднее. Прошлый раз он попросил у меня три дуро в долг; я дал ему три песеты и сказал: «Отдавать не нужно!» Нет, что ни говори, а он просто бездельник!

– Но разве он виноват?

– Ну, начинается: в чем виноват да его ли это вина…

– Вот именно. Кто первопричина всякой вины?

– Лучше бросим этот разговор. Если хочешь помогать ему – помогай, я не возражаю. Да, пожалуй, я и сам при случае дам ему денег.

– Это-то я знаю, ибо внутренне ты…

– Что мы такое внутренне – говорить не будем. Я художник и мало интересуюсь тем, что там у человека внутри. Более того, скажу тебе прямо, я убежден в том, что внешность любого человека – это точный сколок того, что человек являет собой внутренне.

– Ну еще бы! Давно известно, что для тебя человек – всего лишь натура, модель…

– Тебе кажется, этого мало? А для тебя каждый человек – всего лишь клинический случай. Тебе приходится изучать, выслушивать, выстукивать людей, пытаясь проникнуть к ним внутрь.

– Незавидное занятие…

– Почему?

– Потому что, привыкнув разбираться во внутренней сути других людей, понемногу начинаешь прислушиваться к самому себе, ощупывать, изучать себя…

– Рассматривай это как преимущество. По мне, так и простого зеркала достаточно…

– А ты и правда смотришься иногда в зеркало?

– Конечно! А разве ты не знаешь, что я написал автопортрет?

– Разумеется, настоящий шедевр…

– Он и в самом деле недурен… А ты, ты хорошо изучил себя изнутри?

На следующий день после этого разговора Хоакин вышел из казино вместе с Федерико, которого он хотел расспросить об этом бесстыдном нищем попрошайке.

– Только скажи мне правду и, прошу тебя, на время оставь свой цинизм – ведь нас никто не слышит.

– Видишь ли, этому беспорточнику место в тюрьме – там по крайней мере он бы и питался лучше, да и жил бы куда спокойнее.

– А чего он такого натворил?

– Ничего не натворил; но должен был бы натворить, потому я и говорю, что место его в тюрьме.

– А что он должен был бы натворить?

– Убить своего брата.

– Ну, опять ты сел на своего конька!

– Обожди, сейчас поясню. Этот бедняга, как ты знаешь, родом из Арагона. А там, в Арагоне, существует полнейшая свобода в праве наследования. Он имел несчастье родиться первенцем, быть главным наследником, а затем еще имел несчастье полюбить одну девицу, бедную, красивую и, по-видимому, порядочную. Отец воспротивился браку всеми силами и пригрозил сыну лишением наследства, если тот женится на своей возлюбленной. А сын, ослепленный любовью, сперва сильно скомпрометировал свою зазнобу, полагая таким образом вынудить отца дать согласие на брак и заодно отделиться от дома. И так продолжал он жить в селе, работал у тестя и тещи, надеясь со временем умаслить отца. А этот, как истый твердолобый арагонец, даже и ухом не повел. Так и умер старик, оставив все свое состояние младшему сыну, а состояньице вполне приличное. Когда же умерли родители жены нашего попрошайки, то побежал он к брату своему просить работы и помощи, а братец-то ему откажи наотрез! Так вот, чтобы не убить своего братца, как того требовало сердце, он и переселился сюда клянчить милостыню да подаяние. История, как видишь, куда как поучительная.

– Да, тут есть над чем задуматься!

– Если бы он убил своего братца, эту разновидность Иакова, было бы плохо, но то, что он его не убил, тоже, как видишь, не лучше…

– А быть может, и хуже…

– Да, да, именно так! Ведь дело не только в том, что он живет презренной, позорной жизнью попрошайки, но он живет, ненавидя своего брата.

– А если бы он убил его?

– Тогда по крайней мере он излечился бы от ненависти, и теперь, раскаявшись в своем преступлении, он бы боготворил его память. Действие излечивает от дурных чувств, а ведь именно дурные чувства отравляют душу. Поверь мне, Хоакин, я-то знаю это очень хорошо…

Хоакин пронзительно взглянул на него и спросил:

– Уж не по собственному ли опыту?

– Знаешь, дорогой, лучше не спрашивай о том, что тебя не касается. Довольно будет с тебя, если я скажу, что весь мой цинизм – вещь чисто оборонительная. Я вовсе не сын того, кого вы все считаете моим отцом; я появился на свет от любовной связи моей матери и никого в мире не ненавижу так, как своего отца – отца по крови, который был настоящим палачом того, другого, чье имя из подлости и трусости было передано мне… Проклятое имя, которое я ношу и поныне…

– Но ведь отец не тот, кто зачинает, а тот, кто воспитывает…

– Тот, который, как ты полагаешь, воспитал меня, вовсе меня не воспитал, но лишь заразил ядом ненависти к зачавшему меня – тому, кто заставил его жениться на моей матери.

XXIV

Когда Авель завершил свое образование, отец попросил Хоакина взять сына ассистентом, дабы тот работал с ним бок о бок. Хоакин согласился.

«Я взял его, – записывал позднее Хоакин в своей «Исповеди», обращенной к дочери, – из странной смеси любопытства, отвращения к отцу, симпатии к юноше который казался мне тогда посредственностью, из желания разделаться таким образом с сжигавшей меня скверной. Где-то в тайниках души злой дух нашептывал мне, что поражение сына с лихвой оплатит непомерную славу отца. Мне хотелось, с одной стороны, вниманием к сыну искупить свою ненависть к отцу, а с другой – я заранее предвкушал удовольствие видеть поражение Авеля Санчеса младшего в медицине, поражение, которое было бы равно триумфу, одержанному в живописи его отцом, Тогда я еще не мог предположить в себе глубочайшей нежности к сыну того, кто всегда омрачал и отравлял жизнь моего сердца».

Случилось же так, что Хоакин и сын Авеля почувствовали друг к другу необыкновенное влечение. Авелин оказался на редкость сообразительным, проявил глубокий интерес к занятиям с Хоакином, которого он вскоре стал называть учителем. И вот учитель вознамерился воспитать из Авелина превосходного медика, передать ему весь огромный опыт, накопленный им в клиниках. «Помогу ему, – размышлял Хоакин, – сделать те открытия, которые проклятая моя душевная смятенность помешала сделать самому».

– Учитель, – спросил его однажды Авелин, – почему вы не соберете воедино все эти разрозненные наблюдения, все эти данные и заметки, которые вы мне показывали, и не напишете книгу? Это была бы интереснейшая и полезнейшая книга. Ведь там есть вещи почти гениальные, необычайные по своей научной прозорливости.

– Видишь ли, сынок, – ответил Хоакин, – я просто не могу, не могу… Для этого мне недостает спокойствия духа, не хватает целеустремленности, мужества, выдержки, уж не знаю, чего еще…

– Надо погрузиться в работу с головой…

– Да, да, сынок. – С некоторых пор Хоакин стал называть Авелина сыном. – Конечно, надо погрузиться в нее с головой; сколько раз я и сам уже думал об этом, но вce как-то не решусь. Засесть за книгу… У нас, в Испании… О медицине!.. Пустое дело! Ничего путного из этого не выйдет…

– Нет, учитель, у кого-кого, а у вас-то получится наверняка, я вам ручаюсь, учитель.

– То, что должен был сделать я, сделаешь ты: надо бросить эту несносную клиентуру и посвятить себя чистому исследованию, настоящей науке, физиологии, гистологии, патологии, а не ставить диагнозы за плату. У тебя есть кое-какое состояние – ведь отцовские картины, несомненно, должны были принести доход, – посвяти себя целиком науке.

– Возможно, вы и правы, учитель; но ведь это вовсе не отменяет того, что вы сами обязаны обобщить опыт своей работы в клинике.

– Послушай, если хочешь, мы можем сделать так: я отдам тебе все свои заметки, дополню их некоторыми объяснениями. Я буду помогать тебе всем, чем смогу, и ты опубликуешь книгу. Согласен?

– Прекрасно, учитель! С тех пор как вы стали моим руководителем, я записываю все ваши слова, все ваши замечания.

– Вот и отлично, сынок, отлично! – И взволнованный Хоакин обнял юношу.

После этого разговора Хоакин подумал: «Вот, вот кто явится подлинным моим творением! Моим, и только моим, а вовсе не своего родного отца. Он станет боготворить меня и в конце концов поймет, насколько большего я стою, чем его отец, и насколько больше искусства в моей медицинской практике, чем в живописи его отца. А в довершение всего я отниму у Авеля сына: он отнял у меня Елену, а я у него – сына. Он будет моим, и кто знает, быть моя «ет, он даже и вовсе отвернется от своего отца, когда хорошенько узнает его и поймет его губительную роль в моей судьбе».

XXV

– Скажи, пожалуйста, – спросил однажды Хоакин своего ученика, – почему ты решил заняться медициной?

– Да, в общем, я и сам не знаю…

– Было бы куда естественнее, если бы ты обнаружил склонность к живописи. Дети часто испытывают тягу к профессии своих отцов; тут сказывается дух подражания и среда…

– А вот меня живопись никогда не интересовала учитель.

– Знаю, знаю, еще твой отец жаловался…

– И менее всего – отцовская живопись.

– Вот это странно! Почему же?

– Я не чувствую ее и не убежден, что сам он ее чувствует…

– Интересно, интересно! Объясни-ка почему.

– Мы тут вдвоем, никто нас не слышит… Вы, учитель, для меня как бы второй отец… второй… Ну так вот. Кроме того, вы ведь самый старый друг отца, я часто слышал от него, что вы всегда, всю жизнь были его другом, еще с пеленок… как родные братья.

– Да, да, мы с Авелем – братья… Продолжай, продолжай.

– Сегодня мне хочется открыть вам свое сердце, учитель.

– Все, что бы ты ни сказал, канет в бездонный колодец. Никто не узнает о нашем разговоре!

– Ну так вот, я сомневаюсь, чтобы отец чувствовал живопись или вообще искусство. Он пишет словно машина, просто у него природный дар… Но чувствовать – дело другое!

– Я всегда это подозревал.

– Кроме того, как говорят, громкой своей славой отец обязан именно вам, учитель, вашей знаменитой речи, о которой все еще продолжают вспоминать.

– А что я мог еще сказать?

– Не знаю, но, так или иначе, мой отец решительно ничего не чувствует – ни в живописи, ни в чем-либо другом! Иногда мне начинает казаться, учитель, что отец сделан из каменного дуба.

– Ну, это уж ты слишком!

– Да, да, именно из каменного дуба! Слава – это единственное, что его прельщает в жизни. При этом он прикидывается, что терпеть не может славы, однако это все притворство, чистое притворство… На самом же деле он ищет только рукоплесканий. Он эгоист, законченный эгоист. Никого он не любит…

– Будто уж никого?…

– Никого, никого на свете, даю вам слово, учитель! И до сих пор не понимаю, как это он женился на матери. Сомневаюсь, что это было по любви.

Хоакин побледнел.

– Да, – продолжал Авелин, – у него были всякие там интрижки с натурщицами; но и это все одна сплошная прихоть, отчасти рисовка… Никого он не любит.

– Но мне кажется, что именно тебе следовало бы…

– На меня он никогда не обращал внимания. Он содержал меня, платил за обучение, никогда не жалел денег, да не жалеет их и теперь, но если говорить всерьез, то я едва ли для него даже существую… Когда, бывало, я задавал ему какой-нибудь вопрос, связанный с живописью ли, историей, наукой или собственными его путешествиями, он неизменно отвечал: «Оставь меня в покое!» А однажды он даже прикрикнул на меня: «Учись по книгам, как это делал я!» Какая большая разница между ним и вами, учитель!

– А быть может, ему просто нечего было ответить. Видишь ли, случается иной раз так, что отцы грубо отталкивают своих детей, лишь бы только не обнаружить перед ними своего невежества, не выставить себя в смешном свете.

– Нет, вы ошибаетесь. За этим стоит кое-что похуже.

– Похуже? Интересно, что же может быть хуже?

– Хуже, куда хуже. Он, например, никогда не выговаривал мне, что бы я ни вытворял. Я не кутила и не вертопрах какой-нибудь и никогда не был кутилой и вертопрахом, но с кем из нас не приключалось ошибок и падений? Так вот он никогда не замечал моих провинностей, а если даже и замечал, то никогда о них не заикался.

– Но ведь это можно рассматривать и как знак уважения к твоей личности, знак доверия к тебе… Быть может, полное доверие – это и есть наиболее великодушный и благородный способ воспитания сына…

– Нет, учитель, дело тут не в великодушии и благородстве, а в самом обыкновенном безразличии к людям.

– А по-моему, не стоит преувеличивать, Авелин… Да и что, собственно, он мог тебе сказать, чего бы ты сам не знал? Ведь отец не должен быть судьей…

– Но товарищем, советником, другом, наставником, как вы, например, он должен быть!

– Однако есть вещи, о которых стыд мешает разговаривать даже отцу с сыном.

– Я понимаю, конечно, что вы, стариннейший и самый близкий друг отца, почти брат его, берете его под защиту, хотя…

– Что – хотя?

– Могу я ничего не скрывать?

– Конечно, говори, не бойся.

– Так вот, о вас, например, я слышал его высказывания только самые хорошие, даже чрезмерно хорошие и вместе с тем…

– Что – вместе с тем?

– Он всегда говорил о вас даже чрезмерно хорошо.

– Что значит «чрезмерно хорошо»?

– Дело в том, что до того, как я познакомился с вами, я думал о вас совсем иначе.

– Поясни свою мысль.

– Для моего отца вы какой-то трагический персонаж, раздираемый глубоко сокрытыми страстями… «Ах, если бы я мог написать душу Хоакина!» – часто восклицал он. Он говорил о вас всегда в таком тоне, будто между вами существует какая-то тайна…

– Просто тебе так показалось…

– Нет, мне не показалось.

– А твоя мать?

– Мать…

XXVI

– Знаешь, Хоакин, – сказала однажды Антония мужу, – мне кажется, что в один прекрасный день дочка покинет нас или кто-нибудь ее похитит…

– Хоакина? Нас покинет?

– Да, уйдет в монастырь!

– Ну, этого быть не может!

– Очень даже может. Ты настолько погрузился в свои дела, столько возишься с этим Авелином, которого ты вроде как усыновил… Можно подумать, что его ты любишь больше, чем родную дочь…

– Это оттого, что я хочу спасти Авелина, избавить от дурного влияния его домашних…

– Нет, ты озабочен только тем, как отомстить. Ты такой мстительный! Ничего-то ты не можешь забыть и простить! Боюсь, что господь накажет тебя, накажет всех вас…

– А, так уж не потому ли Хоакина решила уйти в монастырь?

– Я этого не сказала.

– Зато я говорю. Уж не из ревности ли к Авелину собралась она в монастырь? Неужели она боится, что его я полюблю больше, чем ее? Если так…

– Нет, нет.

– Так в чем же дело?

– Почем я знаю? Уверяет, что таково ее призвание, предназначение свыше…

– Предназначение свыше… Господня воля… Наверное, это все штучки ее исповедника. Кто ее исповедник?

– Отец Эчеварриа.

– Тот, что и меня исповедовал?

– Тот самый!

После этого разговора Хоакин еще долго сидел печальный, понурив голову, а на следующий день он позвал жену и с глазу на глаз сказал ей:

– Я как будто доискался причины, почему Хоакина хочет уйти в монастырь, вернее – понял, почему отец Эчеварриа настаивает на ее монашеском призвании. Помнишь, как я искал в религии утешения и помощи против проклятого наваждения, которое опутало мою душу, против того отчаяния, которое с годами все черствело, становилось неподатливым, непреодолимым, и как, несмотря на все мои страдания, так ничего из этого и не вышло. Нет, не дал мне утешения отец Эчеварриа, не мог мне его дать. Против подобного зла лишь одно средство, одно-единственное.

На минуту Хоакин остановился, как бы выжидая, но, так как жена молчала, он продолжал:

– Против этого зла есть только одно средство – смерть. Кто знает… возможно, я с ним и родился, с ним и умру. А этот жалкий исповедничек, который не смог помочь мне и даже не смог облегчить мои страдания, теперь – я в этом убежден – толкает мою дочь, твою дочь, нашу дочь в монастырь, чтобы там она молилась за меня, чтобы своим самопожертвованием спасла меня…

– Но при чем же тут самопожертвование… Она говорит, что в этом заключается ее призвание…

– Это ложь, Антония, уверяю тебя, чистейшая ложь. Большинство из тех, кто идет в монашки, идет туда, чтобы не работать и вести жизнь хотя и бедную, но беспечную, предаваться отдохновению и мистическим грезам… Есть и такие, которые стремятся туда, чтобы вы«, рваться из опостылевшего им дома. И вот наша дочь тоже бежит, бежит от нас.

– От тебя бежит…

– Да, бежит от меня! Она разгадала мою душу!

– К тому же теперь, когда у тебя появилась новая привязанность, этот…

– Ты хочешь сказать, что она бежит от него?

– Нет, просто от твоего очередного каприза…

– Каприза? Каприза, говоришь? Обо мне можно сказать все, что угодно, кроме того, что я капризен, Антония. Я все принимаю всерьез, Антония, все – абсолютно всерьез!

– Да и, может быть, даже слишком всерьез, – прибавила его жена, заливаясь слезами.

– Будет, не надо плакать, Антония, святая моя, мои добрый гений… Прости, если я что-нибудь сказал не так…

– Нет, нет, Хоакин, во сто крат хуже, когда ты просто молчишь.

– Ради бога, Антония, ради всего святого, сделай так, чтобы дочь не покидала нас; если она уйдет в монастырь, это меня убьет, наверняка убьет. Если она останется, я сделаю все, что она пожелает… Если она захочет, чтобы я расстался с Авелином, я расстанусь с ним.

– Я помню, как ты радовался, что у нас всего одна дочь и что нам не надо распылять свою любовь…

– Да ведь я и не распыляю ее!

– Тогда еще хуже…

– Да, Антония, наша дочь хочет пожертвовать собой ради меня и не знает, что, если она уйдет в монастырь, она доведет меня до отчаяния, погубит меня. Ее монастырь – 8десь, в этом доме!

XXVII

Два дня спустя в кабинете Хоакина состоялся разговор с женой и дочерью.

– Отец, так хочет господь! – решительно воскликнула дочь, прямо глядя в глаза Хоакину.

– Неправда! Вовсе не господь, а этот твой исповедничек, – ответил отец. – Откуда тебе, желторотому цыпленку, знать, чего хочет или не хочет господь? Когда это ты успела побеседовать с ним?

– Я причащаюсь, отец, каждую неделю.

– За господние откровения ты принимаешь фантазии, которые приходят тебе в голову оттого, что твой желудок иссушен постом.

– Когда постом иссушено сердце, то приходят фантазии и похуже.

– Нет, нет, этого не может быть; этого господь не требует и не может требовать… Говорю тебе – не может требовать!

– Странно. Выходит, что я, отец, не знаю, чего желает господь, а ты знаешь, чего он не может желать! Как же это получается? Во всем, что касается вещей, связанных с плотью, ты, отец, разбираешься отлично, но как только речь заходит о боге, о душе…

– Душе? Так, значит, ты полагаешь, что я ничего не смыслю в человеческой душе?

– Как тебе сказать, но, быть может, для тебя было бы лучше вовсе не разбираться в ней.

– Ты в чем-то обвиняешь меня?

– Нет, отец, это ты сам обвиняешь себя.

– Видишь, Антония, видишь? Разве я тебе не говорил?

– А что он тебе говорил, мама?

– Ничего, дочка, ровным счетом ничего; просто мнительность, душевные колебания твоего отца…

– Отлично! – воскликнул Хоакин, как человек, на что-то наконец решившийся. – Ты уходишь в монастырь, чтобы спасти меня, разве не так?

– Возможно.

– От чего же ты хочешь спасти меня?

– Я и сама еще хорошо не знаю.

– Давай выясним! От чего? От кого?

– От кого, отец, от кого? Да от твоего же злого гения, от тебя самого, наконец.

– Что ты можешь об этом знать?

– Ради бога, Хоакина, ради бога! – взмолилась со слезами на глазах Антония, которую взгляд и тон ее супруга преисполнили страха.

– Оставь нас, Антония, мы сами решим этот спор. Тебя он не касается!

– Как это – не касается? Кажется, она моя дочь…

– Прежде всего моя дочь! Оставь нас вдвоем! Она Монегро, и я Монегро. Ты не разбираешься и не можешь разбираться в подобных вещах…

– Отец, если ты будешь при мне так обращаться о матерью, я уйду. Не плачь, мама!

– Однако скажи, дочка, ты и в самом деле веришь?

– Сейчас я верю только в одно – в то, что я настолько же твоя дочь, насколько и ее.

– Настолько же?

– Нет, пожалуй, больше ее, чем твоя.

– Ради бога, не смей так говорить, – воскликнула мать, заливаясь слезами, – иначе я уйду!

– Это было бы самое лучшее, – поддержала ее Хоакина. – С глазу на глаз нам, Монегро, легче разговаривать друг с другом, легче понять друг друга.

Мать поцеловала дочь и вышла из кабинета.

– Ну-с, – холодно начал отец, как только они остались' наедине, – так от чего или от кого ты собираешься меня спасать в своем монастыре?

– Видишь, отец, я не знаю точно, от чего или от кого, но знаю, что тебя нужно спасти. Я не знаю, что происходит у нас тут в доме, что происходит между тобой и матерью, не знаю, что происходит в тебе самом, знаю только, что происходит что-то плохое…

– Это тебе нашептал твой исповедничек?…

– Нет, исповедничек тут ни при чем, он даже не заикался об этом; мне вообще никто ничего не говорил, но я с самого рождения чувствовала, что происходит что-то неладное. Здесь, в этом доме, бродишь, как в духовных потемках!

– Все эти бредни ты вычитала из своих книг…

– Равно и ты свои бредни почерпнул из своих книг. Неужели ты думаешь, что только книги, которые говорят о том, что происходит в нашем теле, под бренной человеческой оболочкой, эти твои книги с такими уродливыми картинками, разными там скелетами, костями да кишками способны научить истине?

– Нет, прежде скажи, что ты называешь духовными потемками?

– Ты это знаешь лучше, чем я, отец; ты ведь не будешь отрицать, что в доме у нас что-то происходит, что здесь как бы сгустился какой-то туман, какая-то грусть, которая заполнила все, расползлась по всем щелям, что ты никогда не бываешь доволен, что ты страдаешь, словно над тобой тяготеет тяжкий грех…

– Первородный грех! – саркастически добавил Хоакин.

– Вот, вот, – воскликнула дочь, – он самый, от которого ты так и не избавился!

– Но ведь раз меня крестили!..

– Это не имеет значения.

– И для того чтобы излечить меня, ты собираешься постричься в монахини, не так ли? Так вот, прежде чем давать лекарство, нужно поставить точный диагноз, установить происхождение болезни…

– Да избавит меня господь от этого, отец, меньше всего бы я хотела быть твоим судьей.

– Однако осуждать меня можно? Разве не так?

– Осуждать тебя?

– Да, да! Осуждать… Вот так взять и уйти в монастырь – это и значит осудить меня…

– Ну, а если бы я вышла замуж? Если бы я бросила тебя ради мужа?…

– Смотря ради какого мужа.

Наступила короткая пауза.

– Так вот, дочка, – продолжал Хоакин, – со мной и в самом деле творится что-то неладное; я страдаю, страдаю уже давно, почти всю свою жизнь. Многое из того, о чем ты догадалась, – правда. Но своим решением постричься в монахини ты прикончишь меня, доведешь меня до отчаяния. Имей сострадание в своему отцу, несчастному отцу…

– Именно из сострадания…

– Нет, из чистого эгоизма. Ты видишь, как я страдаю, и тем не менее бежишь. Желание ничего не видеть и не слышать влечет тебя в монастырь. Разве это не есть чистейший эгоизм? Представь себе, что я заболел тяжелой, затяжной болезнью – ну, к примеру, проказой, что ли; разве ты ушла бы от меня в монастырь под предлогом вымолить мне у бога здоровья? Ответь, бросила бы ты меня?

– Нет, конечно, я бы тебя не бросила. Ведь я твоя единственная дочь.

– Так вот считай, что я болен проказой. Останься ухаживать зa мной. Я перейду под твою опеку, буду делать все, что ты пожелаешь.

– Ну, если так…

Отец поднялся и, глядя на дочь увлажнившимися от слез глазами, обнял ее и прошептал на ухо:

– Хочешь вылечить меня?

– Конечно, отец.

– Выйди замуж sa Авелина.

– Что? – воскликнула Хоакина, высвобождаясь из отцовских объятий и оторопело глядя на Хоакина.

– А что… что, собственно, тебя удивляет? – несколько смущенно пробормотал отец.

– За Авелина? За сына твоего врага?

– Кто тебе сказал, что его отец – мой враг?

– Твое упорное молчание на протяжении многих лет.

– Так вот именно потому, что он сын того, кого ты называешь моим врагом…

– Я не знаю, что происходит между вами, и не хочу знать, но последнее время ты так обхаживаешь его сына, что меня обуял страх… Я боюсь… даже сама не знаю, чего боюсь. Твоя привязанность к Авелину показалась мне чудовищной, какой-то зловещей.

– Да нет же, Хоакина, нет! В Авелине я думал найти искупление. И поверь, что если бы тебе удалось навсегда привести его в наш дом, если бы удалось сделать его моим сыном, для меня это было бы спасением, обновлением души.

– Неужели ты, мой отец, хочешь, чтобы я искала его любви, стремилась завлечь его?

– Нет, я вовсе не это имел, в виду.

– А что же?

– Ну, если он сам, например…

– Уж не сговорились ли вы оба за моей спиной, даже не потрудившись справиться о моих чувствах?

– Нет, нет, это только я, твой несчастный отец, посмел подумать…

– Мне очень жаль, отец.

– Мне тоже. Все теперь оборачивается против меня… Но разве ты не хотела пожертвовать собой ради моего спасения?

– Конечно, ради тебя я готова на любую жертву! Располагай мною как хочешь!

Отец хотел поцеловать ее, но она, высвободившись из его объятий, воскликнула:

– Нет, только не теперь! Тогда, когда ты этого заслужишь. Или, быть может, ты хочешь, чтобы и я тоже заставила тебя замолчать своими поцелуями?

– Откуда ты этому научилась дочка?

– И стены имеют уши, отец.

– И обвиняют!

XXVIII

– Эх, если б я мог стать вами, дон Хоакин, – сказал однажды, получив от Хоакина очередную денежную подачку, бедняга арагонец, тот самый, которого лишили наследства, отец пятерых детей.

– Неужели моя судьба так завидна?

– Да я отдал бы все на свете, чтобы очутиться на вашем месте, дон Хоакин.

– Ну, что бы, например, вы отдали, чтобы очутиться на моем месте?

– Все, что у меня есть.

– А что у вас есть?

– Жизнь!

– Отдать свою жизнь, чтобы стать мною! – А сам про себя Хоакин. добавил: «Быть может, и я бы отдал свою, чтобы перевоплотиться кое в кого!»

– Да, я отдал бы жизнь, чтобы стать вами.

– В ваших словах я не понимаю одного, друг мой! не понимаю того, как человек может отдать жизнь за то, чтобы превратиться в другого; еще менее понимаю я, как это человек может пожелать расстаться с самим собой; превратиться в другого – значит перестать быть самим собой, отказаться от себя.

– Конечно.

– А это значит – перестать существовать.

– Бесспорно.

– Но не для того, чтобы стать другим…

– Правильно. Я хочу сказать, дон Хоакин, что я охотно перестал бы существовать или, скажу яснее, всадил бы себе пулю в лоб либо утопился в реке, если б точно знал, что дети мои, которые одни только и привязывают меня к этой собачьей жизни, одни только и удерживают меня от самоубийства, найдут в вас второго отца. Теперь понятно?

– Понятно. Так, значит…

– Значит, мне осточертела эта жизнь, и я с радостью бы с ней расчелся и навсегда избавился от тяжких своих воспоминаний, когда б не мои близкие. Да, пожалуй, удерживает меня и еще одна вещь.

– Какая?

– Боязнь того, что воспоминания о пережитом будут преследовать меня и после смерти. Эх, если бы я мог стать вами, дон Хоакин!

– А что, друг мой, если меня привязывают к жизни причины того же сорта, что и вас?

– Не может этого быть! Вы же человек богатый.

– Богатый… богатый…

– А человек богатый никогда не имеет причин, жаловаться. Ваша жизнь – полная чаша. У вас есть все: жена, дочь, хорошая клиентура, громкое имя… Чего еще желать? Отец не лишал вас наследства, родной брат не вышвыривал вас из отчего дома и не вынуждал просить милостыню… Никто не доводил вас до необходимости протягивать руку за подаянием. Да, если бы я мог стать вами, дон Хоакин!

Оставшись один, Хоакин подумал: «Если бы он мог стать мною. Этот человек завидует мне, завидует! А я, кем бы я хотел стать?»

XXIX

Вскоре состоялась помолвка Авелина и Хоакины, В «Исповеди», обращенной к дочери, имеется по этому случаю такая запись:

«Теперь мне боязно объяснить, каким образом удалось мне склонить Авеля, ставшего ныне твоим супругом, на то, чтобы он попросил твоей руки. Пришлось дать ему понять, что ты влюблена в него или по меньшей мере что тебе было бы приятно видеть его у своих ног; при этом я ни словом не выдал нашего с тобой разговора с глазу на глаз, который произошел у нас после того, как Антония открыла, что из-за меня ты собираешься уйти в монастырь. В этом ты видела мое спасение. Я же надеялся обрести спасение, только соединив твою судьбу с судьбой единственного отпрыска того, кто отравил мне самый источник жизни, только породнившись и смешав нашу кровь с их кровью. Я думал, что, быть может, однажды твои дети, мои внуки, дети его сына, тем самым и его внуки, унаследовав мою и его кровь, окажутся в борении с самими собой, столкнутся с ненавистью к самим себе. Разве ненависть к себе, к собственной своей крови не есть единственное средство против ненависти к другим? В Писании сказано, что Исав начал свою распрю с Иаковом еще во чреве Ревекки. Кто знает, не зачнешь ли ты однажды близнецов, в жилах одного из которых будет течь моя кровь, а в жилах другого – его кровь, и вот эти близнецы станут драться и ненавидеть друг друга еще в твоем чреве, еще до того, как родятся на свет и обретут сознание? Ибо это и есть человеческая трагедия, и всякий человек, подобно Иову, всего лишь порождение противоречия.

Я содрогался при мысли, что вдруг я соединил вас вовсе не для того, чтобы слить враждующую кровь воедино, но, напротив, еще больше разделить ее, увековечить ненависть. Прости меня! Я брежу.

Нет, не только нашу кровь, его и мою, – еще и ее кровь, кровь Елены! Кровь Елены! Вот что более всего смущает меня: кровь, которая окрашивает ее щеки, лоб, губы, кровь, сияние которой ослепило меня.

И еще кровь Антонии – многострадальной Антонии, твоей святой матери. Ее кровь – как вода для крещения, кровь искупительная. Лишь кровь твоей матери, Хоакина, может спасти твоих детей, наших внуков. Только эта незапятнанная кровь и может, принести искупление.

И пусть Антония никогда не увидит этой «Исповеди», никогда! И если ей суждено пережить меня, пусть покинет этот мир, так и не узнав всей правды о нашей постыдной тайне…»

Молодые люди быстро поняли друг друга и прониклись взаимной симпатией. В задушевных беседах выяснили они, что оба стали жертвами домашнего своего воспитания: он – легкомысленного бесстрастия, она – глубоко упрятанной, леденящей душу страсти. У Антонии молодые нашли полную поддержку. Они призваны были возжечь настоящий домашний очаг, свить гнездо безмятежной, чистой любви, живущей в себе самой, никому не завидующей и никому не мешающей, построить замок любовного уединения, в котором бы нашли приют и покой два несчастных дотоле семейства.

Авелю должны они были доказать, что интимная домашняя жизнь всегда будет ценностью непреходящей, а искусство – всего лишь тусклым ее отблеском, если не тенью. Елене – что вечная молодость заключена в душе, умеющей самозабвенно отдаваться семье, погружаться в ее радости и заботы. Хоакину – что имя наше исчезает со смертью, для того, однако, чтобы возродиться в именах и жизнях наших потомков. Антонии же ничего не нужно было доказывать, ибо она сама словно родилась для сладостной семейной жизни, уюта и домашнего тепла.

Хоакин чувствовал, что возрождается к жизни. О своем закадычном друге Авеле говорил он теперь с нежностью а однажды даже признался в том, что сейчас он просто счастлив, что из-за Авеля он не связал свою жизнь с Еленой.

– Ну вот, – сказал как-то Хоакин своей дочери оставшись с ней наедине, – теперь, когда все приняло другой оборот, я могу тебе признаться. Я был влюблен в Елену или по крайней мере думал, что влюблен, даже домогался взаимности – правда, без всякого успеха, Справедливость требует заметить, что она никогда не давала поводов для малейшей надежды. И вот тогда-то я познакомил ее с Авелем, будущим твоим свекром… твоим вторым отцом… и они мигом столковались. Я воспринял это как оскорбление, как пренебрежение к себе… А какое, собственно, право я имел на нее?

– Верно, отец, но ведь вы, мужчины, так уж устроены.

– Правда твоя, дочка, правда. С тех пор я жил словно в бреду, все пережевывая и передумывая то, что казалось мне личным оскорблением, предательством…

– И это все, отец?

– Как – все?

– И больше ничего не было, только это?

– Сколько знаю… больше ничего!

Однако, произнося эти слова, бедняга как-то странно зажмурился и не мог сдержать сердцебиения.

– Теперь вы поженитесь, – продолжал он, – и будете жить со мной… Да, да… Будете жить со мной, и из твоего мужа, нового моего сына, я сделаю великого медика, мастера врачевального искусства, настоящего художника, который наверняка сравняется славой со своим отцом.

– И он допишет твой труд, отец, он мне сам сказал.

– Да, тот самый труд, который я так и не сумел написать…

– Он говорил мне, что ты в своей медицинской практике сделал гениальные находки, что твои открытия…

– Ну, уж это ты приукрашиваешь…

– Нет, нет, он мне именно так и сказал. Он считает, что ты заслуживаешь большей известности, что надо рассказать о твоей работе, и тогда тебя оценят по достоинству. Он говорит, что напишет книгу, которая принесет тебе всеобщее признание.

– Теперь уже поздно…

– Никогда не бывает поздно.

– Ах, дочка, дочка, если б вместо того чтобы заниматься этой своей дурацкой клиентурой, этой отупляющей практикой, которая не оставляет времени ни поразмыслить, ни позаниматься… если б вместо этого я всецело посвятил бы себя чистой науке, исследованию!.. То, что открыл доктор Альварес-и-Гарсиа – а смотри, как за это его превозносят! – я, твой отец, мог открыть куда раньше, я бы мог легко сделать это открытие, я ведь стоял на пороге его… Но мне приходилось трудиться, чтобы зарабатывать на жизнь…

– А разве мы так уж нуждались в деньгах?

– Нет, конечно… Но видишь ли… Однако теперь уж все это безвозвратно миновало, и начинается новая жизнь… Теперь-то уж я брошу свою клиентуру.

– Правда, отец?

– Да, когда вы поженитесь, я передам всю практику твоему будущему мужу. Конечно, на первых порах он будет работать под моим руководством. Я буду его направлять и заниматься своим делом! И мы будем жить все вместе, и у нас наступит совсем новая жизнь… совсем новая… Теперь-то я только и начну жить по-настоящему! И я буду совсем другим… другим…

– Ах, отец, как бы это было чудесно! Как я рада слышать от тебя такие слова! Наконец-то!

XXX

– Ты даже не представляешь, зачем я к тебе пришел, – сказал Хоакину Авель, появившись в дверях его кабинета.

– Представляю. Твой сын уже известил меня о твоем визите.

– Не только мой, но скоро и твой тоже. Ты не представляешь, как я рад! Именно так и должна была увенчаться наша дружба! Мой сын теперь уже почти твой сын; он уже и сейчас любит тебя как отца, а не только как учителя. Я бы даже сказал, что тебя он любит больше, чем меня…

– Ну, это уж ты хватил!.. Нет… нет… не говори так.

– Почему? Неужели ты думаешь, я ревную? Нет, я не ревнив. Видишь ли, Хоакин, если между нами и пробежало что-то…

– Не будем об этом, Авель, заклинаю тебя, не надо…

– Нет, Хоакин, надо. Именно теперь, когда мы должны породниться, теперь, когда мой сын станет твоим сыном, а твоя дочь станет моей дочерью, именно теперь мы должны совершенно искренне и откровенно объясниться друг с другом.

– Нет, ни в коем случае! Если ты только заговоришь об этом, я немедленно ухожу!

– Ну ладно, будь по-твоему! Не думай только, что я забыл или когда-нибудь забуду ту твою речь на банкете о моей картине.

– Не хочу, чтобы ты и об этом вспоминал.

– Почему же, Хоакин?

– Я так хочу уйти от прошлого! Давай говорить только о будущем…

– Но если в нашем возрасте не говорить о прошлом – о чем же тогда говорить? Ведь у нас с тобой, кроме прошлого, ничего не осталось!

– Ты не прав! – почти выкрикнул Хоакин.

– Нет, теперь мы можем жить только воспоминаниями!

– Замолчи, Авель, замолчи!

– А если правду тебе сказать, уж лучше жить воспоминаниями, чем надеждами. То, что было, то было, а что должно быть, еще сбудется ли?

– Нет, нет, никаких воспоминаний!

– В таком случае поговорим о наших детях; в них вся паша надежда.

– Вот о них – с радостью!

– Он получит в тебе разом отца и учителя…

– Да, я думаю передать ему свою клиентуру, по крайней мере ту ее часть, которая пожелает у него лечиться и которую я уже подготовил к этому. В самых тяжелых случаях я буду ему помогать.

– Спасибо, Хоакин, спасибо.

– В сущности, это и есть приданое, которое я могу дать за своей дочерью. Но жить они будут со мной.

– Сын уже сказал мне об этом. И тем не менее я думаю, что они должны обзавестись своим домом? знаешь поговорку: женился – отделился.

– Нет, с дочерью я не могу расстаться.

– Но ведь и нам не хотелось бы расставаться с сыном, как ты думаешь?

– Однако вы же так редко с ним виделись… Сам знаешь мужчина не очень-то сидит дома, а женщина почти всегда. Дочь мне необходима.

– Пусть будет по-твоему. Видишь, я человек покладистый.

– Нечего и говорить, дом этот, конечно, будет и твоим домом… твоим и Елены…

– Спасибо, Хоакин. Иного я и не ожидал.

После длительных переговоров, в ходе которых было обговорено все, что касалось будущего устройства детей, уже расставаясь, Авель посмотрел на Хоакина открытым, искренним взглядом, протянул ему руку и задушевным голосом, звучащим как эхо их далеких детских лет, прошептал: «Хоакин!» Хоакин пожал протянутую руку, и на глаза его навернулись слезы неподдельного волнения.

– Я знаю тебя с колыбели и еще ни разу не видел, чтобы ты плакал.

– Больше мы уже не будем детьми, Авель.

– Да, и это самое грустное.

На этом они расстались.

XXXI

Казалось, что с замужеством дочери когда-то такой пронзительно холодный домашний очаг Хоакина начало согревать запоздалое осеннее солнце и Хоакин зажил настоящей жизнью. Он передал врачебную практику зятю, приходя в особо тяжелых случаях на помощь ему в качестве консультанта. Впрочем, он охотно давал понять, что зять работает под его руководством.

Авелин, пользуясь записями тестя, которого он уже величал отцом и называл на ты, а также некоторыми устными его разъяснениями и указаниями, работал над книгой, обобщающей медицинскую практику доктора Хоакина Монегро. В свою книгу Авелин вносил оттенок восторженного преклонения перед учителем, чего, разумеется, не было бы в ней, если бы книгу написал сам Хоакин. «Быть может, оно и лучше, – размышлял иногда Хоакин, – гораздо лучше, что книгу пишет другой. Ведь в конце концов именно Платону, а не самому Сократу удалось так исчерпывающе убедительно изложить сократовское учение». И в самом деле, не ему же со всей надлежащей свободой – тут всегда есть риск оказаться претенциозным и нескромным – браться за такое труд: ведь не мог же он сам восхвалять собственный опыт и знания. Свой писательский дар он берег для иного труда. Именно в ту пору он и засел за написание своей «Исповеди», как он ее называл, обращенной к дочери. Дочь должна была вскрыть рукопись только после его смерти. Эта «Исповедь» должна была стать повестью о том непрерывном борении со страстью, которым была вся его жизнь, борении с тем демоном, с которым он сражался почти с малолетства и вплоть до момента когда приступил к работе над «Исповедью». Хоакин писал «Исповедь» для своей дочери, но он был глубоко проникнут сознанием высокого трагического смысла Собственной жизни, прожитой им под знаком одной страсти, страсти, ставшей единственным содержанием его жизни, и это сознание заставляло его лелеять надежду что однажды дочь или внуки предадут «Исповедь» печатному станку, дабы читатель преисполнился восхищения и ужаса перед ее многострадальным героем, этим мрачным страстотерпцем, который не был достаточно распознан своими современниками. Хоакин полагал себя личностью исключительной, а потому и более подверженной мукам и страданиям, душой, от рождения отмеченной божественной печатью высокого предопределения.

«Вся моя жизнь, – писал он в «Исповеди», обращаясь к дочери, – была одним непрестанно сжигавшим меня огнем, но я не променял бы ее ни на чью другую. Я ненавидел, как никто другой не сумел бы ненавидеть, и это потому только, что я, как никто другой, чувствовал высшую несправедливость мирской славы и милостей, раздаваемых судьбой. Нет, пет, то, что причинили мне родители твоего супруга, не было ни гуманно, ни благородно, это было подло; но еще стократ хуже было то, что причиняли мне другие, с чем я столкнулся уже в детстве, когда, будучи доверчивым ребенком, я искал поддержки и любви у своих сверстников. Почему они отворачивались от меня, избегали, гнали меня? Почему они так холодно меня встречали, будто кто-то их к тому принуждал? Почему они предпочитали мне мальчишку легковесного, непостоянного, эгоистичного? Все, все они отравляли мне жизнь. И тогда я понял, что мир несправедлив по изначальной своей природе и что родился я среди людей мне чуждых. В этом – в невозможности родиться среди своих – и заключалось мое несчастье. Пресмыкательство, неприкрытая грубость окружающих сгубили меня».

Одновременно с «Исповедью» Хоакин подготавливал другое сочинение – на случай, если «Исповедь» не удалась бы, – которое могло бы открыть ему двери в пантеон бессмертных его соотечественников. Труд этот должен был называться «Воспоминания старого врача» и служить сгустком знания мира, его будней, открытых и скрытых преступлений, людских радостей и горестей – словом, всего того, что в изобилии поставляла ему долголетняя медицинская практика. «Воспоминания» должны были явиться зеркалом жизни, отражающим сокровенные ее глубины, да при этом еще наиболее темные, исследованием человеческой подлости. Это должна была быть книга высокой литературы и одновременно самой горькой философии. В нее он вложит всю свою душу, нигде не говоря о себе прямо. Но чтобы обнажить души других, он обнажит и свою душу. Он отомстит подлому миру, в котором вынужден был жить. Люди, увидев себя изображенными без всяких прикрас, сначала придут в изумление, а затем станут благодарить того, кто сумел так обнажить их. Он навсегда – разумеется, под вымышленными именами – запечатлеет Елену и Авеля. Его портреты превзойдут все портреты, написанные самим 'Авелем. И Хоакин упивался мыслью о том, что, сумей он завершить литературный портрет Авеля Санчеса, он обессмертит его больше, чем обессмертили бы Авеля все собственные его творения, ибо несомненно, что будущие комментаторы и исследователи откроют под легким покровом вымысла подлинный исторический прототип. «Да, да, Авель, – рассуждал сам с собой Хоакин, – тебе просто повезло, ведь это самое верное средство достичь того, чего ты так домогался всю жизнь, того, чего, в сущности, ты единственно домогался, что единственно тебя занимало и почему ты всегда презирал меня пли, еще хуже, попросту не замечал; да, самое верное для тебя средство утвердить свою славу в веках вовсе не твои полотна, дорогой, а именно моя попытка написать подлинный твой портрет. И я сумею его написать, ибо хорошо знаю тебя, ибо из-за тебя настрадался, ибо всю жизнь ты стоял у меня поперек дороги. Я тебя увековечу, не волнуйся, но будешь ты славен уже не под именем Авеля Санчеса, но под тем именем, которое я тебе дам. И даже когда о тебе будут говорить как об авторе тех или иных картин, люди будут неизменно прибавлять: «Ах, это тот, которого изобразил Хоакин Монегро!» Будь спокоен, тебя будут воспринимать на мой манер, и таким ты будешь жить в веках, покуда будет жива моя книга, и твое имя будет влачиться по земле, по грязи, вслед за моим… подобно тому как за Данте влачились имена тех, которыми он населил ад. И превратишься ты в символ зависти!»

Зависти!.. Хоакин уверил себя в том, что истинной страстью, которой руководился Авель, несмотря на покров эгоистической бесстрастности, была зависть, зависть к нему, Хоакину, и что, именно руководимый завистью, он еще в детстве старался оттолкнуть от Хоакина товарищей, а потом из-за одной только зависти отнял у него Елену. «Но как же в таком случае Авель решился отдать мне сына?» – «Ах, да, – говорил себе Хоакин, – это все оттого, что он вовсе не озабочен своим сыном, его заботит лишь молва, собственная слава; он не верит, что жизнь его будет продолжена в потомках, и полагает истинными своими наследниками тех, кто будет восторгаться его холстами! Он отдает мне сына, чтобы безмятежнее упиваться своей славой! Но я выставлю его перед людьми во всей его наготе!»

Сперва Хоакина несколько смущал возраст, в котором он засел за написание своих записок, – ему стукнуло уже пятьдесят пять… Но разве Сервантес не принялся за своего «Дон Кихота» в пятьдесят семь? И тогда он стал искать подтверждений тому, что величайшие произведения авторы создавали в возрасте после пятидесяти пяти лет. Отыскав их, он почувствовал уверенность в своих силах, основанную на богатстве опыта и зрелости суждений и к тому же одушевленную бурной страстью, которая вызревала в нем столько лет подспудно.

Теперь, чтобы завершить книгу, он приложит все усилия. Бедный Авель! Его ожидала такая книга!.. И Хоакин даже начал испытывать к Авелю сострадание, смешанное с презрением. Он стал относиться к нему как к модели, как к жертве, наблюдать за ним, изучать его. Правда, не так часто, как того бы хотелось, ибо Авель не баловал сыновний дом посещениями.

– Видно, твой отец слишком занят, – говаривал Хоакин зятю, – он почти не заходит. Быть может, он чем-то обижен? Может, я, или Антония, или дочь обидели его? Если это так, то я очень сожалею…

– Нет, нет, отец, – так называл его Авелин, – ничего подобного! Он и домой-то является редко! Разве я не говорил тебе, что его заботят только собственные дела? Кроме живописи, он ничего…

– Нет, сынок, нет. Это уж ты зря… Думаю, что, кроме живописи, и еще что-нибудь…

– Ровнехонько ничего.

Но Хоакин продолжал настаивать на своем, однако для того только, чтобы еще раз насладиться негодующим протестом сына.

– А почему нас совсем забыл Авель? – спрашивал он у Елены.

– Да он так со всеми поступает! – отвечала Елена. Сама она часто навещала молодых.

XXXII

– Скажи, – спросил Хоакин зятя, – как это случилось, что отец не пожелал приохотить тебя к живописи?

– Меня к ней никогда не тянуло.

– Неважно; было бы так естественно, чтобы он пожелал приобщить тебя к своему искусству…

– Вовсе нет, даже наоборот: когда я в детстве пытался рисовать, его это раздражало. Он никогда не поощрял меня, когда я, как и полагается всякому ребенку, лепил фигурки или пачкал бумагу…

– Странно… странно… Впрочем…

Авелин почувствовал какую-то тревогу при виде выражения лица тестя, зловещего блеска его глаз. Он почувствовал, что Хоакина что-то подтачивает изнутри, переполняет что-то зловредное, что он хотел бы выплеснуть наружу, – какой-то тайный яд. Наступило тягостное молчание. Нарушил его Хоакин:

– И все-таки я не могу понять, почему он не пожелал приобщить тебя к живописи…

– Он не хотел, чтобы я занимался тем, чем занимается он…

И снова воцарилось молчание, которое, как п в прошлый раз, нарушил Хоакин. Как человек, вдруг решившийся на. исповедь, он воскликнул:

– Знаешь, я понимаю его!

Уловив выражение, с которым были произнесены эти слова, Авелин испуганно вздрогнул.

– Понимаешь? – с удивлением переспросил он.

– Да нет… я так просто… – Хоакин снова замкнулся в себе.

– Нет, ты скажи! – умоляюще произнес зять, который по просьбе Хоакина давно уже говорил ему «ты», как другу-отцу, «другу и единомышленнику». – Скажи! – настаивал молодой человек, хотя и трепетал при мысли о возможном ответе.

– Нет, нет! Мне бы не хотелось, чтобы ты думал потом, будто я…

– А мне кажется, отец, что уж лучше сказать прямо, пусть самое страшное, чем вот так намекать… Впрочем, кажется, я догадываюсь…

– О чем ты догадываешься? – спросил тесть, сверля его взглядом.

– Быть может, он боялся, что со временем я смогу затмить его славу…

– Ты угадал, – обрадованно подтвердил Хоакин, – в этом все дело! Авель Санчес-сын или Авель Санчес-младший? Подумать только! А вдруг люди будут говорить о нем лишь только как о твоем отце? В семьях уже не раз случались подобные трагедии. И все оттого, что сыновья подчас затмевали своих отцов…

– В этом-то все и дело… – робко согласился Авелин, чтобы хоть что-нибудь сказать.

– Это называется завистью, сынок, самой обыкновенной завистью.

– Странно, однако, как это отец может завидовать сыну!..

– Может, и к тому же зависть эта самая естественная. Между людьми, которые едва знают друг друга, зависти быть не может. Никогда не завидуют ни другим землям, ни другим временам. Не завидуют чужестранцам, но лишь своим землякам; не завидуют другим поколениям, но лишь своим сверстникам, своим товарищам. Однако величайшая зависть существует между братьями. Не случайно возникла легенда об Авеле и Каине… Самая ужасная ревность, поверь, возникает тогда, когда один из братьев вообразит, будто брат покушается на его жену. Да еще, пожалуй, между отцами и детьми…

– Ну, а как быть с разницей в возрасте в этом случае?

– Здесь это не имеет значения! Тут уж возникает недоброжелательство к тому, кого мы сами породили…

– А между учителем и учеником? – спросил Авелин.

Хоакин замолчал на мгновение, уставился в землю затем, словно обращаясь к ней, произнес:

– Без сомнения, зависть – это одна из форм существования родства. – И затем: – Давай поговорим о чем-нибудь другом, а о нашем разговоре забудь, как если бы обо всем этом ничего не было сказано вовсе. Хорошо?

– Конечно…

– Что – конечно?…

– Я ничего не слышал, ты мне ничего не говорил…

– Я тоже! – Голос Хоакина дрогнул.

XXXIII

Елена часто навещала детей. Она старалась благо-«устроить дом, где жил теперь ее сын, внести в этот незатейливый буржуазный домашний очаг недостающее ему изящество, придать ему элегантность. Словом, желала исподволь влиять на Хоакину, которая, как она считала, была дурно воспитана отцом, исполненным неоправданной гордыни, и несчастной, забитой матерью, вынужденной терпеть человека, которым когда-то сама Елена пренебрегла. В каждое свое посещение она преподносила урок хорошего тона и изящных манер.

– Хорошо, пусть будет так, – обычно соглашалась Антония.

А Хоакина, хотя и недовольная, тоже подчинялась. Но однажды ее чуть было не прорвало, и, если бы не уговоры мужа, она наверняка устроила бы скандал.

– Вам виднее, – сказала Хоакина, делая особое ударение на обращении «вам», отказаться от которого ее не могли заставить никакие уговоры, – в этом я ничего не смыслю, да, впрочем, мне все равно. Достаточно того, что это соответствует вашему вкусу…

– При чем тут мой вкус? Это вкус…

– Какая разница! Меня воспитали в доме врача и во всем, что касается гигиены, здоровья и того, что нужно будет, когда у нас родится ребенок, я отлично разбираюсь; но в том, что вы называете вкусом, изяществом и благородством манер, я всецело готова подчиниться тому, кто провел всю свою жизнь в доме художника, артиста.

– Не нужно сердиться, дочка…

– Да я не сержусь. Только зачем вы попрекаете пас тем, что и то не так, и се не так… А ведь мы не собираемся устраивать ни раутов, ни вечерних приемов.

– Не понимаю, откуда у тебя, дочка, это деланное презрение… Да, да, именно деланное…

– Но ведь я же ничего такого не сказала…

– Деланное презрение к изяществу, к светским условностям, без которых нам было бы куда как трудно, без которых в жизни не обойдешься.

Отец и муж настояли, чтобы Хоакина больше гуляла как можно больше дышала свежим воздухом, грелась на солнышке. Они считали это необходимым для будущего ребенка. Но поскольку сами они не всегда могли сопровождать ее в этих прогулках, а Антония вообще не любила выходить из дому, то чаще всего случалось так, что Хоакину сопровождала Елена, свекровь. Елене нравилось прогуливаться с невесткой, словно с младшей сестрой – а прохожие неизменно принимали их за сестер, – затмевать ее зрелым великолепием своей красоты, почти не тронутой годами. Рядом с ней в глазах прохожих невестка меркла. В красоте Хоакины не было ничего броского, обаяние молодой женщины раскрывалось лишь пристальному и внимательному взгляду, между тем как у Елены самый наряд уже был рассчитан на то, чтобы привлекать к ней взоры всех и каждого. «Я бы предпочел мать!» – услышала она однажды игривое восклицание какого-то молодого повесы, отпущенное им, когда, проходя мимо, он услыхал, как Елена назвала Хоакину дочерью. При этом замечании Елена даже задышала чаще и кончиком языка увлажнила губы.

– Послушай, дочка, – не раз говаривала она Хоакине, – старайся скрывать свое положение. Молоденькая женщина не должна выставлять свою беременность напоказ… Это выглядит вызывающе нескромно…

– Скромно или нескромно, но я забочусь только о том, чтобы мне было удобно, а что обо мне подумают – меня не волнует… Находясь в положении, которое люди называют «интересным», я вовсе не намерена, подобно некоторым, скрывать то, что есть. Поверьте, все это нисколько меня не занимает.

– А надо бы, чтоб занимало! Ведь мы живем в обществе…

– Ну и что из того? Пусть люди знают… Вы, например, разве так уж боитесь стать бабушкой? – прибавила она не без ехидства.

Елену даже передернуло при этом неприятном слове «бабушка»; тем не менее она сдержалась.

– Видишь ли, по возрасту я… – сказала она, вспыхнув.

– Конечно, по возрасту вы вполне могли бы стать матерью еще разок, – съязвила невестка.

– Конечно, конечно, – растерянно пробормотала Елена обезоруженная столь неожиданной атакой. – Я ведь только потому так сказала, что на тебя все смотрят…

– Нет, уж будьте спокойны, если и смотрят, то на вас. Вероятно, вспоминают тот великолепный портрет, то великое произведение искусства…

– Я бы на твоем месте… – начала было свекровь.

– Вы на моем месте, мама? То есть если бы вы были в таком положении? Так что же тогда?

– Если ты будешь, дочка, продолжать в том же духе, то лучше давай вернемся домой, и я больше никогда не буду ни гулять с тобой, ни даже посещать твой дом… вернее – дом твоего отца.

– Именно мой дом, мой и моего мужа, хотя, между прочим, это и ваш дом тоже…

– Интересно, с каких это пор ты стала так умничать?

– Умничать? Ах, да, настоящим умом наделены, конечно, другие!

– Какова тихоня! А еще в монахини собиралась, покамест отец не выловил для нее моего сына…

– Я уже просила вас не касаться этой темы. Мне лучше знать, как мы поженились.

– Но мой сын тоже об этом кое-что знает.

– Да, он тоже знает. И впредь, прошу, об этом ни слова.

XXXIV

У Авелина и Хоакины родился сын, в жилах которого смешалась кровь Авеля Санчеса и Хоакина Монегро.

Первая же распря разгорелась из-за имени, которым надлежало его наречь; молодая мать хотела, чтобы он звался Хоакином, Елена настаивала, чтобы его назвали Авелем, а Авель, Авелин и Антония решили в выборе имени положиться на решение Хоакина. И в душе Монегро разгорелась борьба. Столь простое, казалось бы, дело, как выбор имени новому человеку, разрослось у Хоакина до размеров какого-то таинства, какой-то вещей ворожбы, словно речь шла о будущей судьбе новорожденного, о его душе.

«Если назвать его Хоакином, – рассуждал он. – Хоакином, как я, затем он будет называться просто Хоакином С. Монегро, а потом постепенно исчезнет и эта буква «С», к которой сведется. ненавистная фамилия Санчес… Затем, уже у его сына, имя это и вовсе исчезнет, и потомство Авеля Санчеса растворится в моем… Но, быть может, лучше назвать его Авелем Монегро, Авелем С. Монегро и таким образом окончательно искупить имя Авеля? Его деда, врага моего, зовут Авель, но ведь Авелем зовут и отца ребенка, моего зятя, моего сына, и это уже новый, дорогой мне Авель, теперь целиком принадлежащий мне, созданный моими руками… Что из того, что он будет называться Авелем, если тот, другой, его дед, уже не будет Авелем, по крайней мере никто не будет его знать под этим именем, а будут знать лишь только под тем, под которым я выведу его в своих записках, под тем, которое я запечатлею на его лбу огненными письменами? Однако, с другой стороны…»

И вот пока он так колебался, не кто иной, как сам Авель Санчес, художник, неожиданно разрешил этот вопрос. Он сказал:

– Наречем его Хоакином. Авель – дед, Авель —. отец, Авель – сын… Целых три Авеля… Это слишком. Да и, помимо всего, мне не нравится это имя… Это имя жертвы…

– Почему же ты разрешил дать его своему сыну? – запротестовала Елена.

– Это было твое желание, и я, чтобы не спорить… – Хотя, представь себе, например, что, вместо того чтобы посвятить себя медицине, он вдруг занялся бы живописью… И были бы Авель Санчес-отец и Авель Санчес-сын…

– В то время как может быть только один Авель Санчес, – добавил с едва заметной издевкой Хоакин.

– По мне, так пусть будет их целая сотня, – ответил художник. – Я всегда останусь самим собой.

– Кто же в этом сомневается! – отозвался его друг.

– Да, да, назовем его Хоакином и покончим с этим.

– И пусть только не посвящает себя живописи, не правда ли?

– Или медицине, – заключил Авель, делая вид, что подхватывает шутку.

И мальчика нарекли Хоакином.

XXXV

Первое время ребенка выхаживала Антония. Она часто брала его на руки, горячо прижимала к груди, словно стремясь защитить его от какой-то неведомой напасти, которую она будто предчувствовала, и приговаривала:

– Спи, мой маленький, спи. Чем больше ты будешь спать, тем лучше. Вырастешь сильным и здоровым. Да и всегда лучше спать, чем бодрствовать, особенно в этом доме. Что-то сулит тебе жизнь? Дай бог, чтобы в тебе не взыграла кровь родителей, не стали в тебе бороться Санчесы и Монегро!

И, даже когда ребенок засыпал, она продолжала держать его на руках и молилась, молилась.

И ребенок poc, по мере того как росли «Исповедь» и «Воспоминания» его деда с материнской стороны и слава его второго деда – художника. А слава Авеля еще никогда не была столь громкой, как в ту пору. Казалось, что Авель Санчес очень мало интересовался всем, что не было связано с его репутацией художника.

Но однажды он вгляделся внимательнее в своего внука. Как-то утром, увидев его спящим, Авель воскликнул:

– Какая прелесть! – И, схватив альбом, начал делать набросок со спящего ребенка. – Как жалко, что со мной нет палитры и красок! Чего стоит только эта игра света на его щечке, так похожей на персик! А цвет волос! Локончики – прямо как лучики солнца!

– Скажи, – спросил его Хоакин, – как бы ты назвал свое полотно? «Невинность»?

– Пусть названия картинам дают критики, подобно тому как медики дают названия болезням, впрочем, не излечивая их.

– А кто тебе сказал. Авель, что делом медицины является лечение болезней?

– Так в чем же тогда заключается ее дело?

– Знать их. Целью любой науки является знание.

– А я-то полагал, что знание это только и нужно для того, чтобы лечить. Для чего же нужно было нам отведывать от плода познания добра и зла, если не для освобождения от зла?

– А в чем заключается конечная цель искусства? Какова цель этого наброска с нашего внука, который ты сейчас закончил?

– Конечная цель заключена в себе. Достаточно того что это красиво.

– Что красиво? Рисунок или наш внук?

– И тот и другой!

– Ты, быть может, воображаешь, что твой рисунок красивее нашего Хоакинито?

– Опять ты за свое! Эх, Хоакин, Хоакин!

В этот момент вошла Антония, бабушка, вынула ребенка из колыбельки, прижала его к груди, словно желая защитить от дедов, и запричитала:

– Ах ты мой сыночек, сынуленька, миленький ты мой ягненочек, солнышко этого дома, безвинный ангелочек! Пусть тебя не рисуют, пусть тебя не лечат, не для портретов и лечения ты родился… Брось, брось их с их искусством и с их наукой и пойдем со мной, твоей бабуленькой, жизнь моя, радость моя, котеночек мой! Ты моя жизнь, ты наша жизнь, ты солнышко этого дома! Я научу тебя молиться sa твоих дедов, и господь услышит тебя. Пойдем со мной, жизнь ты моя, невинный ягненочек, ягненочек божий! – И Антония даже не пожелала взглянуть на рисунок Авеля.

XXXVI

Хоакин следил с болезненной тревогой за телесным и духовным развитием своего внука Хоакинито. Что из него выйдет? На кого он будет похож? Чья кровь возьмет верх? Особенно стал он пристально следить за ним, когда тот начал лепетать.

Тревожило Хоакина и то, что другой дед, Авель, с тех пор как родился внук, зачастил к ним в дом и даже нередко забирал малыша к себе. Этот величайший эгоист – а именно таковым считали его собственный сын и Хоакин, – казалось, смягчился сердцем и в присутствии внука, играя с ним, сам делался похож на ребенка. Он часто рисовал внуку картинки, чем приводил того в неописуемый восторг. «Авелито, нарисуй что-нибудь!» – клянчил он. И Авель без устали рисовал ему собак, кошек, лошадей, быков на арене, человечков. То он просил деда нарисовать человечка на лошади, то дерущихся ребятишек, то собачку, которая гонится за мальчишкой, и так без конца.

– Никогда в жизни не рисовал с таким удовольствием – признавался Авель. – Вот это и есть чистое искусство, а все остальное – тлен!

– Ты можешь издать целый альбом рисунков для детей, – заметил Хоакин.

– Нет, если для альбома – тогда это неинтересно! Вот еще, стану я рисовать альбом для детей! Это уже будет не искусством, а…

– Педагогикой.

– Педагогикой или чем другим – не знаю, но только не искусством. Искусство – вот оно, в этих рисунках, которые через полчаса наш внук изорвет в клочья.

– А если я сохраню эти рисунки? – спросил Хоакин.

– Сохранишь? Чего ради?

– Ради твоей славы. Мне доводилось слышать, уж не помню о каком знаменитом художнике, что, когда опубликовали рисунки, которые он делал своим детям так, для забавы, это оказалось лучшим из всего, что он оставил.

– Я их делаю не для того, чтобы потом их публиковали, понятно? Что же касается славы, к которой, судя по твоим постоянным намекам, я будто бы стремлюсь, то знай, Хоакин, я за нее ломаного гроша не дам.

– Лицемер! Что же еще, кроме славы, тебя заботит?…

– Что меня заботит?… То, что ты сейчас говоришь, – просто невероятная нелепость. Теперь меня интересует только этот малыш. Поверь мне, он станет великим художником!

– Конечно, унаследовав твою гениальность, не так ли?

– И твою тоже!

Ребенок непонимающе посматривал на кипятящихся дедов, лишь смутно, по их внешнему виду, догадываясь о какой-то размолвке.

– Не цойму, что происходит с отцом, – сказал однажды Хоакину зять, – он так нянчится с внуком, он, который не обращал на меня почти никакого внимания. Когда я был ребенком, я не помню, чтобы он сделал для меня хотя бы один рисунок…

– Просто дело идет к старости, сынок, – отвечал Хоакин, – а старость многому научает.

– Вот вчера, например – уж и не знаю, какой вопрос задал ему Хоакинито, – он вдруг расплакался. На глазах у него выступили слезы. Первые слезы, которые я у него видел.

– Похоже что у него что-то не в порядке с сердцем.

– Не может быть!

– Увы, организм твоего отца подточен годами, работой, понятно, что все это, вместо взятое, очень повлияло на работу сердечной мышцы, и однажды, совсем неожиданно…

– Что – совсем неожиданно?

– Это может принести вам, вернее – всем нам, большие огорчения. Я рад, что подвернулся случай сказать тебе об этом, я уже не раз подумывал… Предупреди мать.

– Теперь понятно. То-то он часто жалуется на усталость, на одышку. Так, значит, это…

– Именно это. Он попросил осмотреть его, но тебе ничего не говорить. Ему требуются полный покой и уход.

И теперь часто случалось так, что, когда портилась погода, Авель не выходил из дому и требовал внука к себе. А это на весь день портило настроение другому деду. «Он хочет отучить его от меня, – размышлял Хоакин, – хочет отнять его любовь, хочет быть первым в его сердце, хочет отомстить за сына. Да, да, все это только из мести, только из мести. Он хочет отнять последнее мое утешение. Он снова становится тем Авелем, который еще в детстве отбивал у меня всех друзей».

А в это время Авель не уставал повторять внучонку, чтобы тот любил своего дедушку Хоакина.

– А я все равно люблю тебя больше, – сказал ему однажды внук.

– Вот уж нехорошо! Ты не должен любить меня больше других: надо всех любить одинаково. Прежде всего папу и маму, а потом дедушек и бабушек, и всех их одинаково. Твой дедушка Хоакин очень хороший, он тебя любит, покупает столько игрушек…

– Ты тоже покупаешь…

– Он рассказывает тебе сказки…

– А я люблю больше твои рисунки, чем его сказки. Ладно, нарисуй-ка мне лучше быка, лошадку и на ней пикадора!

XXXVII

– Послушай, Авель, – торжественно начал Хоакин, когда они как-то остались наедине, – я хочу поговорить с тобой об одной важной, очень важной вещи… Это вопрос жизни и смерти.

– Хочешь поговорить о моей болезни?

– Нет, но если угодно, о своей.

– Твоей?

– Да, моей! Хочу поговорить о нашем внуке. И чтобы не бродить вокруг да около, скажу: прошу, умоляю тебя, уходи отсюда, не возвращайся, забудь нас!

– Я? Да ты с ума сошел, Хоакин? С чего вдруг?

– Ребенок тебя любит больше, чем меня. Это ясно.

Я не знаю, как ты этого добился… и не желаю знать…

– Считай, что я приворожил его или опоил каким-нибудь зельем…

– Не знаю. Ты делаешь для него рисунки – эти проклятые рисунки! – искусно завлекаешь его с помощью своего дьявольского искусства…

– А что ж тут плохого? Нет, Хоакин, ты больной, больной человек!

– Быть может, я и больной человек, но не в этом сейчас дело. Мне уже поздно лечиться. Но если я и в самом деле больной, как ты говоришь, ты должен пожалеть меня. Ведь это ты, Авель, отравил мне детство, ты преследовал меня всю жизнь…

– Я?

– Да, да, ты, и никто другой.

– А я и не подозревал об этом.

– Не притворяйся. Ты всегда меня презирал.

– Послушай, Хоакин, если ты будешь продолжать, я и в самом деле уйду, потому что ты делаешь мне больно. Ты знаешь лучше всякого другого, что я не из тех, кто способен выслушивать подобные сумасбродные речи. Сходи в психиатрическую лечебницу, подлечись, а пока оставь нас в покое.

– Вспомни, Авель, ты отнял у меня Елену только для того, чтобы унизить меня, оскорбить…

– А разве ты не женился на Антонии?…

– Нет, дело не в этом! Ты женился на Елене, чтобы унизить меня, оскорбить, насмеяться надо мной.

– Ты болен, Хоакин, говорю тебе, ты болен…

– Но ты еще хуже.

– Да, здоровьем я куда хуже. Я знаю, что мне осталось жить совсем недолго.

– Достаточно…

– Значит, ты желаешь моей смерти?

– Нет, Авель, нет, я вовсе не то хотел сказать… – И переходя на жалобно-просительный тон: – Уходи, уезжай отсюда, поселись где-нибудь в другом месте, оставь меня с ним… Не разлучай нас… Ведь тебе остается еще…

– Вот на тот небольшой срок, который мне еще отпущен, оставь меня с ним.

– Нет, ты отравляешь его своим лукавством, отучаешь от меня, учишь презирать меня…

– Ложь, ложь, чистая ложь! Никогда он не слыхал и не услышит от меня ни одного дурного слова о тебе.

– Довольно и того, что ты опутал его своей лестью.

– И ты думаешь, что, если я уйду, перестану его видеть, он станет больше тебя любить? Нет, Хоакин, даже если кто и захотел бы – никогда бы не смог тебя полюбить… Ты отталкиваешь людей…

– Вот видишь, видишь…

– И если ребенок не любит тебя так, как тебе бы хотелось – а тебе хотелось бы, чтобы, кроме тебя, он никого не признавал, – это значит, что он что-то чувствует, чего-то боится…

– Чего он может бояться? – спросил Хоакин, побледнев.

– Заразиться твоей отравленной кровью.

Тогда Хоакин поднялся, бледный, дрожащий, подошел к Авелю и обеими руками, словно двумя когтистыми лапами, схватил его за горло, прорычав:

– Негодяй!

Но ему тут же пришлось разжать пальцы: Авель вскрикнул, схватился руками за грудь и, едва успев прошептать; «Я умираю», испустил дух. Хоакин автоматически поставил диагноз: «Приступ грудной жабы, спасти невозможно, он уже кончился!»

И в этот момент он услыхал голос внука: «Дедушка. Дедушка!»

Хоакин обернулся:

– Кого ты? Какого дедушку? Меня?

И, поскольку ребенок молчал, пораженный увиденным таинством, Хоакин продолжал допытываться:

– Так какого же дедушку? Меня?

– Нет, дедушку Авеля.

– Авеля? Вот он… мертвый. Ты знаешь, что значит – мертвый?

Устроив безгласное тело Авеля в кресле, Хоакин снова повернулся к внуку и замогильным голосом сказал:

– Он умер! И убил его я. Твой дед Каин убил Авеля. Теперь, если хочешь, можешь убить меня. Он хотел похитить тебя у меня, хотел отнять твою любовь. И отнял ее у меня. Это он во всем виноват. – И, зарыдав, добавил: – Он хотел похитить тебя, тебя, единственное утешение, которое еще оставалось несчастному Каину! Неужели Каину ничего не останется? Подойди обними меня.

Ребенок убежал, ничего не поняв, как убегают от умалишенных. На бегу он звал Елену:

– Бабушка, бабушка!

– Да, я убил его, – бормотал в каком-то бреду Хоакин, – но ведь он сам… вот уже более сорока лет он медленно убивал меня… Он отравил мне жизнь своим счастьем, своими успехами. Он хотел отнять у меня внука…

Заслышав поспешные шаги, Хоакин очнулся. Вошла Елена.

– Что случилось?… Что тут происходит?… О чем это ребенок?…

– О том, что болезнь твоего мужа привела к фатальной развязке, – холодно произнес Хоакин.

– И ты?…

– Помочь я уже не мог. В таких случаях помощь всегда запаздывает.

Елена пристально посмотрела на него и сказала:

– Ты… ты виноват…

И затем, бледная, подавленная, но не теряя горделивой осанки, она склонилась над телом мужа.

XXXVIII

Прошел год, как Хоакин впал в глубокую меланхолию. Он забросил свои «Записки» и избегал видеться с людьми, не исключая собственных детей. Смерть Авеля казалась естественным разрешением его душевного недуга, известного дочери. Однако густая завеса тайны опустилась на дом. Елена вскоре убедилась, что траурное платье очень ей к лицу, и деловито принялась за распродажу мужниных работ. Казалось, что к внуку она не только охладела, но даже стала испытывать какое-то отвращение. Между тем у мальчика появилась и маленькая сестренка.

Наконец непонятная, таинственная болезнь уложила Хоакина в постель. Почувствовав приближение смерти, он вызвал однажды детей, жену и Елену.

– Ребенок сказал вам правду, – начал Хоакин, – это я убил его деда.

– Не говори таких вещей, отец, – умоляюще перебил его Авель-зять.

– Сейчас не время для споров, пора вам знать правду. Я убил его. Или все равно что убил, ибо умер он в моих руках…

– Это совсем другое дело.

– Он умер в тот момент, когда я схватил его за горло. Произошло это как во сне. Да и вся моя жизнь была сплошным сном, каким-то ужасным кошмаром, которые иногда одолевают нас незадолго до пробуждения, на рассвете, между сном и бодрствованием. Я не жил и не спал… Увы! Но нет мне и пробуждения. Я не помню своих родителей, не хочу их вспоминать и верю, что, умерев, и они забыли меня. Интересно, забудет ли меня господь? Быть может, вечное забвение было бы лучшим исходом. Забудьте меня, дети!

– Никогда! – воскликнул Авель, целуя ему руку.

– Брось руку! Она сжимала горло твоего отца в минуту его смерти. Брось ее! Но меня не бросайте. Молитесь за меня.

– Отец, отец! – горестно шептала дочь.

– Почему я был таким завистливым, таким злым? В чем я провинился? Каким молоком был вскормлен? Уж не было ли оно эликсиром ненависти? Кровавым зельем? Кто догадал меня родиться на земле ненависти? На земле, девизом которой является: «Возненавидь ближнего своего, как самого себя». Я жил, вечно ненавидя самого себя; здесь мы все ненавидим друг друга. Однако… Позовите ребенка.

– Отец!

– Позовите ребенка!

Когда прибежал внук, умирающий попросил его подойти поближе.

– Ты прощаешь меня? – спросил Хоакин.

– Не за что тебя прощать, – вмешался Авель.

– Подойди к дедушке и скажи «да», – приказала мать.

– Да, – прошептал ребенок.

– Скажи ясно, отчетливо, прощаешь ли ты меня?

– Прощаю.

– Только твое, одно твое – хоть ты и не знаешь пока, что такое разум, – только твое прощение мне и нужно, прощение невинного существа. И никогда не задавай своего дедушку Авеля, который делал тебе столько рисунков. Не забудешь его?

– Нет!

– Никогда не забывай его, сынок, никогда. А ты, Елена.

Елена, потупив глаза, молчала.

– А ты, Елена?…

– Я, Хоакин, уже давно простила тебя.

– Я не об этом. Я только хотел посмотреть на тебя рядом с Антонией. Антония…

Несчастная женщина с мокрыми от слез глазами обняла мужа, словно желая защитить его.

– Во всей этой истории ты была главной жертвой «Ты не могла меня излечить, не могла сделать меня добрым…

– Но ведь ты был добрым, Хоакин… Ты столько перенес!..

– Да, перенес чахотку души. Но ты не могла сделать меня добрым, потому что я не любил тебя.

– Не надо, Хоакин, умоляю тебя!

– Нет, я скажу, я должен сказать и скажу здесь, перед всеми: я не любил тебя. Если бы я любил тебя, я излечился бы. Но я не любил тебя. И теперь мне очень жаль, что не любил. Ах, если бы можно было начать все сначала…

– Хоакин, Хоакин! – причитала убитая горем жена. – Не говори так. Пожалей меня, пожалей детей, внука, который слышит тебя… Сейчас он вроде не понимает, но, наверное, завтра уже…

– Именно жалея вас всех, я и говорю. Да, я не любил тебя, не захотел полюбить. Если бы можно было начать все сначала! Но теперь, теперь, когда…

Жена не дала ему закончить, прильнув устами к устам умирающего, словно хотела вдохнуть в него свое дыхание.

– Желание начать все сначала спасет тебя, Хоакин!

– Спасет! Что ты называешь спасением?

– Если ты захочешь, ты сможешь прожить еще несколько лет.

– Чего ради? Чтобы превратиться в развалину? Впасть в старческий маразм? Нет, только не старость! Эгоистическая старость подобна детству, в котором присутствует сознание обреченности. Старик – всего лишь ребенок, знающий, что умрет. Нет, не хочу я дожидаться старости. Чего доброго, начну по пустякам ссориться с внуками, возненавижу их… Нет, нет и нет… Хватит ненависти! Я мог тебя полюбить, должен был полюбить, – в этом заключалось единственное мое спасение, которое я сам отверг.

Хоакин умолк. Продолжать он не захотел или не смог. По очереди расцеловался с родными. Через несколько часов истомленная душа его отлетела вместе с последним усталым вздохом.

СУДИТЕ САМИ!

Комментарии

Библейская легенда о Каине и Авеле составляет одну из центральных тем творчества Унамуно, одни из тех мифов, в которых писатель видел прообраз судьбы отдельного человека и всего человечества, разгадку движущих сил человеческой истории. Первые обращения писателя к ветхозаветной истории относятся еще к началу 900-х годов (книга «Пейзажи»; статья «Город и поле», 1902). Затем писатель неоднократно возвращался к легенде о Каине и Авеле в стихах трагедии «Другой» (1926), в эссе «О трагическом чувстве жизни» и статьях. Всякий раз история первого братоубийства, лишившего человечество бессмертия, оборачивалась новыми гранями. Наиболее разителен перепад от прославления «каинизма» как движущей силы развития человечества к тревожному предчувствию будущего братоубийственного кровопролития, охватившему писателя на рубеже 20 – 30-х годов. Повесть «Авель Санчес. История одной страсти», впервые опубликованная в 1917 году, основана на интерпретации каннского мифа, которую Унамуно сжато изложил в прологе к пьесе «Брат Хуан, или Весь мир – театр» (1929): «Каин-земледелец убил Авеля, пастыря овечьих стад, потому, что Иегова, владыка, призрел приношения Авеля, а дары Каина не призрел, то есть окинул добрым взором одного и не взглянул на другого. Каин убил Авеля из чувства зависти. В основе лежит борьба за личность, за самовыражение. Здесь играет роль не материальный инстинкт – жажда сохранения или воспроизводства, но психическая или духовная потребность проявить себя, остаться в вечности, потребность выставить свою жизнь на театр человеческой истории. Или, как в этом библейском случае, стремление запечатлеться в сознании и памяти творца». В «Авеле Санчесе» Унамуно переходит от вневременной интерпретации библейской легенды к человеческому документу, к исповеди. «В моем романе, – писал он об «Авеле Санчесе» в прологе к роману «Тетя Тула» (1921), – мне хотелось добраться до таких подвалов и тайников человеческого сердца, спуститься в такие катакомбы души, в которые большинство людей боится войти» (перевод А. Шадрина). «Вечный миф» оказался в «Авеле Санчесе» выросшим из «трагической повседневной жизни… маленьких городков», из которой Унамуно, по его признанию в одном из писем 1917 года, «извлек материал для создания образа Хоакина Монегро, современного Каина-мученика». В статье «Испанская зависть» (1909) (см. т. 2 настоящего издания) Унамуно подробно говорит о зависти – этой самоубийственной страсти, которая испепелила душу Хоакина, – Как о социальном явлении, как о «национальной проказе». Анатомия зависти, данная в этой статье, соответствует основным чертам характера Хоакина Монегро, но в образе Хоакина зависть перевоплотилась в трагическую страсть, оказалась облагороженной пафосом страдания. И здесь Хоакин-Каин имеет предшественника – Каина из одноименной трагедии Байрона, о которой идет речь и в самой повести Унамуно. Критики нередко связывают замысел «Авеля Санчеса» с байроновским «Каином». Сам Унамуно в прологе ко второму изданию «Авеля Санчеса» решительно отверг существование какого-либо литературного прототипа его повести. Действительно, образ байроновского Каина-богоборца весьма отличается от Каина-мученика Унамуно. Но существует и важная точка, в которой произведения Байрона и Унамуно соприкасаются: это проблема бессмертия, затронутая в трагедии Байрона и составляющая центральный нерв Повести Унамуно. Испанский писатель устами героя сам выделил ту сцену из первого акта «Каина», в которой Люцифер – ангел зла, – угадывая тайные помыслы героя, сулит человеку бессмертие:

…Но ты живешь и будешь жить: не думай,

Что прах земной, что плоть твоя есть сущность.

Прах твой умрет, а ты вовек пребудешь…

(Перевод И. Бунина)

Content

Мигель де Унамуно
Авель Санчес
История одной страсти

I

II

III

IV

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

Комментарии