Леонид Сапожников, Георгий Степанидин

Цепь

1

Докладывал Полковник.

— На улице Панфилова, дом двадцать, квартира двенадцать, обнаружен труп. Убитая — Ксения Эдуардовна Галицкая, тридцати восьми лет, бухгалтер областного Дома моделей. Убита выстрелом из пистолета системы “Вальтер”. Смерть наступила, как показала экспертиза, в воскресенье третьего июля между двадцатью одним и двадцатью двумя часами. Вероятно, преступники проникли в квартиру с помощью отмычки, на замке имеются следы. Соседи Галицкой и те сослуживцы, которых мы успели опросить, в ее квартире не бывали, она жила одна и вела замкнутый образ жизни. Поэтому пока не удалось установить, что похищено из квартиры, если предположить, что преступление совершено с целью ограбления. Квартира кооперативная, записана на бывшего мужа покойной — Галицкого Игоря Михайловича, геолога. В настоящее время он в этой квартире не проживает.

— Когда развелись Галицкие? — спросил до сих пор молчавший генерал Сегизбаев.

— Три месяца назад, — ответил Полковник — Вместе они прожили лишь год. Сейчас Галицкий живет в Красноярске. Он уехал туда сразу после развода.

— Хорошо. Продолжайте, Кирилл Борисович.

— С трудом удалось идентифицировать два отпечатка пальцев на подоконнике. По нашей картотеке не значатся.

— Все?

— Нет, Асильбек Исмакович, не все. Мы обнаружили в шкафу довольно нехитрый тайник. А в нем письмо и две газеты…

2

Убийство — ЧП № 1. Поэтому в помощь следователю областной прокуратуры Минхану Ергалиевичу Абугазину брошен весь наш отдел. Правда, в данный момент я лежу под жутким солнышком и мечтаю о тяге в одну лошадиную силу, для которой главное и основное — овес да вода, сиречь о лошади. Наш с водителем Колей Туриным “транспорт” — видавший виды “газик” — отказался везти нас в Салтановск, городишко на юге области.

А еду я туда, чтобы попытаться найти связь между письмом и газетами, обнаруженными в тайнике Галицкой, и выяснить, не написал ли это письмо ей некто Святослав Павлович Клычев, погибший не так давно в Салтановске при пожаре.

Письмо я знаю уже наизусть:

“Я всегда любил одну женщину. Эта женщина — ты. Судьбе было угодно, чтобы мы оказались по разные стороны жизни. Впрочем, не судьбе, а логике нашего поведения. У меня растет сын, у тебя — дочь. В свое время я пытался доказать тебе, что твой муж — мерзавец и подлец. Ты не поверила мне. Что ж, право последней проверки остается за тобой. Я ничего о тебе не знаю. Не получи от тебя письма, я не стал бы писать и сейчас. Ты просишь прислать мою фотографию. Зачем она тебе? К тому же мое фото было в газете”.

И все. И еще — две газеты от тридцать первого мая и седьмого июня, найденные в тайнике. То, что может понадобиться нам, уже подчеркнуто красным карандашом. Хотелось бы знать, кем подчеркнуто — Галицкой или кем-нибудь другим… Извечные для нашей профессии вопросы — КТО? ЗАЧЕМ? ПОЧЕМУ? Я прекрасно помню фразы, отчеркнутые в газетах красным карандашом.

“Указ Президиума Верховного Совета… Наградить Почетной грамотой… Клычева Святослава Павловича…”

“Партийная организация, администрация и местком средней школы № 2 г. Салтановска с глубоким прискорбием извещают о трагической смерти педагога школы, члена Коммунистической партии, участника Великой Отечественной войны Клычева Святослава Павловича…”

…Минхан Абугазин сразу и довольно категорически заявил, что письмо Галицкой написал Клычев, и только Клычев, и никто иной, а экспертиза установила, что оно написано рукой… Галицкой.

Однако Минхан стоял на своем.

“Галицкая просто-напросто сняла копию с письма Клычева. Не знаю, с какой целью она это сделала, не могу пока доказать этого, но чувствую, что именно так обстояло дело”.

“Допустим, — несколько раздраженно согласился Полковник. — Но где же тогда оригинал? Уничтожила? А какой смысл уничтожать оригинал и оставлять копию, ведь копии без оригинала грош цена”.

“Кирилл Борисович, а почему вы думаете, что Галицкая уничтожила оригинал? Ведь могла и припрятать в другом тайнике, более надежном”.

“Пусть так, — помолчав, ответил Полковник, — но дети?! Ни у нее, ни у Клычева, насколько нам известно, детей не было. Так что, Минхан Ергалиевич, при всем моем уважении к вашей интуиции разрешите мне не поверить вам на слово”.

“Вы очень точно выразились, Кирилл Борисович, — оживился Минхан. — Насколько нам известно!..”

Если Абугазин упрется, его сдвинуть с места нелегко. Правда, практика не раз показывала, что многие его версии, поначалу представлявшиеся странными, алогичными, после кропотливой работы оказывались логичными и достоверными. Вообще-то, конечно, интуиция следователя не “срабатывает” на пустом месте. Просто Минхан лучше и чаще других цеплялся за те мелочи, детали, “случайные” факты, мимо которых остальные проходили.

Но все-таки действительно детей-то этих надо как-то к версии пристраивать? Иначе… Но даже если Минхан на этот раз будет неправым, моя поездка в Салтановск все равно необходима. Мы так или иначе должны “отрабатывать” Клычева, хотя бы потому, что в тайнике Галицкой лежали две салтановские газеты “Маяк”, в которых упоминание о нем было отчеркнуто красным карандашом.

Интересно, как эти газеты попали к Галицкой? Ведь в нашем городе, областном центре, на “Маяк” подписаться нельзя. Следовательно, либо Галицкая сама была в Салтановске, купила их и захватила с собой, либо кто-то из числа ее знакомых, побывав в Салтановске, передал Ксении Эдуардовне эти газеты, ибо не мог же Клычев переслать Галицкой газету с некрологом о своей смерти!.. Неплохо бы узнать также, кто Галицкой тайничок соорудил…

“Товарищ Шигарев, вы обязательно в Салтановске поговорите с Хайруллой Жакеновичем Барманкуловым, — посоветовал мне генерал Сегизбаев. — До газеты он двенадцать лет работал заведующим Салтановским гороно. Возможно, хорошо знал Клычева…”

Клычев… Что за человек он был, этот Клычев? И какая связь существовала между ним и Галицкой? На эти вопросы v должен был найти ответы в Салтановске. Минхан уверен: Галицкая не стала бы держать в тайнике случайно две газеты, в которых — тоже случайно — оказались бы факты, связанные со случайным человеком. Так не бывает, утверждал Минхан. Просто эту связь необходимо найти. И не исключено, что найти ее можно в Салтановске. А найти должен я. Все очень просто. Надо отыскать ту самую закономерность, которая, как нас учит диалектика, прокладывает себе дорогу через толпу случайностей. Случайности есть, их сколько угодно, но закономерность — одна. Единственная…

На наши запросы по отпечаткам, оставленным на подоконнике в квартире Галицкой, из Алма-Аты и Москвы сразу пришел один и тот же лаконичный ответ: “Не значатся…”

Указательный и средний пальцы. Довольно смазанные отпечатки. “Динамические”, — заметил старший лейтенант Вениамин Бизин. Веня — мой друг. Он любит придумывать краткие, емкие определения. “Словно человек барабанил по подоконнику двумя пальцами…” А что, вполне возможно, что и барабанил. Убил, а потом подошел к подоконнику и стал барабанить. Или, наоборот, сначала побарабанил, а затем подошел и убил…

Интересно, сколько их вошло в квартиру? Один, двое, трое? Как попали? Открыли замок своим ключом, а в дальнейшем лишь “инсценировали отмычку”? “Отмычкой-то словно специально рисовали”, — хмыкнул эксперт. Правда, в заключении написал, что замок открыт с помощью отмычки. Но если вспомнить его не занесенное в протокол хмыканье, то выходит, что эксперт и сам-то не очень уверен в своем официальном заключении. Но возможен вариант, что и в самом деле отмычкой орудовали… Хотя вполне могло случиться, что Галицкая и сама отворила дверь. Кому? Да хотя бы “милиции”, “почтальону”. Знакомым, знакомому. Мало ли кому…

Неужели придется заночевать в степи? Коли Турина нет и нет. А ведь он восторженно клялся и божился, что где-то неподалеку находится совхоз и у него там тьма знакомых. Коля Турин вообще восторженный человек. У него — в двадцать два года — уже есть молодая жена Лида. И все свои разговоры Коля Турин — опять же восторженно! — начинает с фразы: “А вот моя Лида…” Мне смешно и чуть-чуть завидно. Я-то дожил до тридцати пяти, а своей Лиды так и не заимел. Коля, Коля, когда ж ты появишься? Хуже всего ждать и догонять. Мудрый человек подметил. Наверное, сам часто ждал и догонял…

Так… А что же нам известно о самой Галицкой? За два дня не так уж много можно собрать сведений с человеке, который к тому же отличался и замкнутым характером. В основном все данные, факты — из личного дела, взятого в отделе кадров Дома моделей. До замужества ее фамилий была Колесниченко. Ксения Эдуардовна Колесниченко. Родилась в 1922 году. Родителей своих не помнит. До 1932 года жила в разных детских учреждениях — сколько в те годы мыкалось по России бездомных, выкинутых из семейного круга детей! В 1932 году была определена в Киевский детдом, где жила три года. В тридцать пятом взята на воспитание в семью обнаружившегося родственника Эдуарда Тимофеевича Колесниченко. Он и дал девочке свою фамилию и отчество. Колесниченко проживал, оказывается, здесь же, в Киеве. Ксения окончила школу и поступила в Киевский кредитно-финансовый техникум. Во время войны эвакуировалась в Уфу. Затем — Казань, Новосибирск. Последние два года в нашем городе. Вышла замуж за геолога Галицкого. Через год они развелись. Галицкий уехал, а Ксения Эдуардовна осталась тут. Мы сразу, естественно, послали запросы: в Киев — в детдом, в Уфу, Казань, Новосибирск — всюду, где Галицкая проживала, училась, работала. И мужу. Бывшему мужу. Беседовали с сослуживцами, соседями. Все в один голос утверждали, что Ксения Эдуардовна одевалась очень модно, по-современному. Что ж, это естественно для такой красивой женщины. Носила драгоценности. Дорогие, старинной работы. Но ни одной драгоценной вещи в ее доме мы не обнаружили. Это наталкивает на мысль, что убита Галицкая с целью ограбления. Такую версию отрабатывает группа капитана Анбасарова.

А Веня Бизин занят “троицей”. Собственно, в своем окончательном составе в нашей схеме она появилась не сразу, а уже после второго моего разговора с Андреем Касьяновичем, дворником дома, в котором жила Галицкая. Первый разговор с ним мало что дал. Старик был замкнут, ничего путного сказать не мог, а что и пытался припомнить, никак не умел перевести на “великий и могучий”. Полковник посоветовал мне еще раз встретиться с дворником. “Тогда он был зажатый, — сказал Кирилл Борисович, все больше ахал и охал. А сейчас сам горит от нетерпения узнать, кто же убил Галицкую, и вспомнит многое…”

Андрей Касьянович снова повторил, что Галицкая жила тихо, незаметно. Об этом же говорили, кстати, и другие жильцы дома. Но старик вспомнил двоих мужчин, с которыми видел покойную, и даже, как сумел, обрисовал. Мы по этим приметам и окрестили их.

Первый в кашей схеме “Высокий”. Крупная голова, большой нос, бакенбарды. Добротно одевается. “Видный мужчина, барин!..” — заметил дворник. “Высокого” несколько раз видели и соседи.

“Седой”, Андрей Касьянович, правда, запомнил Только волосы — седые. И походку: “…походка у него, вишь, странная, так оно и понятно — старик навроде…”

Упомянул дворник и “Чернявого”. Молодой человек, лет двадцати. Волосы — черные — все время спадают на лоб, и он их часто отбрасывает назад. Что делал парень? Ничего особенного. Сидел на скамейке, курил, вроде бы ждал кого-то. И к разговору старушек — заметно было — явно прислушивался, а они, само собой, об убитой говорили. С Галицкой ни разу дворник его не встречал, нет. Когда этот молодой человек появился во дворе? Да тогда же, четвертого июля, как раз на следующий день после убийства Ксении Эдуардовны.

На следующий день… Это имеет значение Опять же на всякий случай.

Что и говорить, сведений не очень-то густо. И все же лучше, чем ничего. Нет, конечно, никакой уверенности, что кто-либо из этой “троицы” имеет хотя бы самое косвенное отношение к убийству. Но проверять придется многое и многих. Почти всех, с кем Галицкая регулярно встречалась, либо просто входила в контакт. И все для того, чтобы подтвердить или опровергнуть версию, по которой убийца — или убийцы — из числа знакомых покойной.

“Троицей” поручено заняться Вене. А бывшим мужем Ксении Эдуардовны — геологом Галицким лейтенанту Фаридову. О геологе дворник Андрей Касьянович говорил уважительно, лишь подосадовал, что тот в последнее время, по всей видимости, часто прикладывался к рюмке. “Верно, не все у них ладилось”, — со вздохом заметил он.

Мне достался Клычев. Ну что ж, Клычев так Клычев… Что известно о его смерти? Погиб трагически: сгорел в своем доме. В протоколе сказано, что пожар в доме учителя Святослава Павловича Клычева произошел из-за утечки газа. Есть и схема дома, приложенная к протоколу. Не будь ее, у нас не возникли бы кое-какие вопросы, на которые я должен найти ответы в Салтановске…

Как же хочется пить!.. Надо было захватить с собой термос, но кто же мог подумать, что уже через сто километров наш “газик”, как упрямый ишак, встанет посреди степи.

…Коля Турин появился внезапно. Как и следовало ожидать, транспорта для буксировки он не достал. Но зато догадался купить в совхозном магазине две бутылки кваса. Что ж, придется капитану милиции договариваться с кем-нибудь из шоферов, чтобы нас “подцепили”. А вот и грузовичок… За дело, капитан Шигарев! И не размахивайте своим удостоверением. Здесь нужен особый подход…

3

– Поехали, Коля! Теперь в редакцию “Маяка”…

В моих ушах все еще звучит твердый, уверенный голос Кобзевой, директора школы № 2, в которой преподавал покойный Клычев. Разговора у нас, откровенно говоря, не получилось. Был монолог Марии Сергеевны — цельный, как монолит. Между прочим, во внешности самой Кобзевой тоже есть что-то от скульптуры. Волосы, расчесанные на прямой пробор, строгий — английского фасона — темно-синий костюм (это при такой-то жаре!), высокий, наглухо закрытый ворот белой блузки, нет, право же, Мария Сергеевна Кобзева воплощала собой нечто скульптурно-официозное.

Она сразу решила поставить все точки над “i”.

— Что значит — утечка газа, неисправная колонка? У Клычева — мастера но все руки, да чтобы могла оказаться неисправной газовая колонка? Смешно, да и только! Он для школы токарный станок своими руками сделал! А вы говорите…

Я ничего не говорил. Единственное, что мне удавалось — лишь изредка вставлять вопросы, на которые Мария Сергеевна отвечала незамедлительно, решительно и безапелляционно.

— Каким Клычев был учителем? Прекрасным! Иначе педагогический коллектив не представил бы его в связи с юбилеем школы к награждению Почетной грамотой Президиума Верховного Совета республики!.. Святослав Павлович был общественным, честным, бескомпромиссным человеком, интересным и талантливым. Да, да, именно талантливым, не побоюсь этого слова! Вы знаете, он даже повесть написал. Отрывок из нее был напечатан в нашей газете “Маяк”. Буквально за два дня до его смерти… Что?! Самоубийство? Клычев — самоубийца?! Нет, нет, его убили, Виктор Николаевич, в этом я совершенно уверена. Кто? Ищите! Вы за это зарплату получаете. А меня вот от этого… от подозрений увольте. Я директор школы и не могу ни на кого бросать даже и тени подозрения. Нет, нет… Уж извините…

Я чувствовал, что она чего-то не договаривает, о чем-то умалчивает. И в то же время довольно недвусмысленно внедряла в мое сознание мысль, что смерть Клычева не случайна.

Голос Коли Турина вывел меня из задумчивости.

— Приехали, товарищ капитан!

…Я открыл дверь с табличкой “Редактор газеты “Маяк” и вошел в кабинет. Навстречу поднялся человек невысокого роста. Сразу же бросались в глаза его плотно сжатые губы, большой подбородок, широкие плечи.

— Слушаю вас. — Голос у Барманкулова был глуховатый, с характерной хрипотцой, выдававшей многолетнего курильщика.

Я протянул служебное удостоверение. Он с удивлением взглянул на него, раскрыл, прочитал и вернул мне.

— Чем могу быть полезен? — В его глазах притаилась настороженность.

— Мне рекомендовал встретиться с вами генерал Сегизбаев.

— А-а, Асильбек Исмакович?! Как же, как же… Мы с ним когда-то вместе работали здесь. Он был заведующим отделом горкома партии, а я заведующим гороно… Так что вас привело в Салтановск?

— Я сразу к делу…

— Конечно, конечно!

— Скажите, Хайрулла Жакенович, вы знали учителя Клычева Святослава Павловича?

— Ах вот оно что… Святослава Павловича… Да, я хорошо знал его. Больше пятнадцати лет. Мы дружили с ним. Еще с войны. Познакомились в январе сорок пятого года. Святослав Павлович прибыл в нашу часть в составе пополнения. Капитан, молодой… Я тоже был молодым. Ну, мы как-то сразу сошлись с ним, подружились. Он мне рассказал, что потерял жену, которую очень любил. Мать у него умерла в двадцатых годах.

— Отец Клычева жив? — перебил я.

— Нет, — покачал головой Барманкулов. — Но Святослав ничего не рассказывал об отце. Только однажды заметил: “Мой отец был замечательным человеком. Мне до него…” Ну что еще? Когда окончилась война, Святослав некоторое время колебался: возвращаться ему в Москву или уехать в другой город жить. Он ведь москвич, но у него никого из родных там не осталось. Я предложил ему поехать ко мне на родину в Салтановск. Он согласился. Сначала Клычев преподавал физику в школе, а потом решил стать историком. Заочно окончил педагогический институт, исторический факультет. Святослав, конечно, был прирожденным историком. Любил работать в архивах. Его особенно интересовало все, что было связано с годами революции и гражданской войны… Вот, собственно, лишь это я и могу о нем сказать. Если так, вкратце. Да, пожалуй, еще одна деталь. Клычев был очень добросовестным человеком, знаете ли, до фанатичности добросовестным. И эта добросовестность брала верх надо всем, надо всем личным- я имею ч виду. Помню, как-то раз я здорово обиделся на него. У меня был день рождения, я пригласил его, а он отказался. Оказывается, договорился с кем-то о встрече, и ему было неудобно уже эту встречу переносить… Но потом я понял, что на него нельзя за это обижаться. Его надо было принимать таким, каков он есть. Простите, товарищ Шигарев, ваш интерес к Клычеву… Это связано с его трагической смертью?

— Да, — кивнул я. — Однако есть и другое обстоятельство. Дело в том, Хайрулла Жакенович, что в нашем городе произошло убийство. И кое-какие ниточки потянулись в Салтановск.

— К Клычеву? — уставился на меня Барманкулов.

— Похоже.

— Святослав не мог быть замешан в преступлении! — твердо возразил редактор “Маяка”.

— В деле много неясного, Хайрулла Жакенович. Скажите, вам не доводилось когда-либо встречать эту женщину?

Барманкулов надел очки, положил фотографию Галицкой перед собой, потом встал и начал ее рассматривать стоя наклонившись. Вероятно, так же он рассматривает газетные клише.

— Нет, — ответил он. — Я эту женщину никогда не видел.

— Она убита, — сказал я, — а в квартире мы обнаружили два экземпляра вашей газеты “Маяк”. Одну — с Указом о награждении Клычева Почетной грамотой Президиума Верховного Совета, а другую — с некрологом о смерти.

— Понятно, — пробормотал Хайрулла Жакенович.

— Простите, а как к Клычеву относились в школе?

— Он пользовался большим уважением и авторитетом.

— У всех?

— Ну, у всех — так нельзя сказать. Ведь Святослав был из числа людей, которых принято называть “конфликтными”.

— А почему у него не сложилась личная жизнь?

— Я уже говорил — он очень любил свою жену, которая погибла во время войны.

— И что, у него никого не было за все эти годы? Я имею в виду женщин, конечно.

— Ну, почему же… — Барманкулову явно не хотелось говорить на эту тему.

— Это очень важно, Хайрулла Жакенович.

— Несколько лет назад он встречался с одной женщиной…

— Кто она?

— Это старая история. И притом эта женщина замужем.

— Хайрулла Жакенович!..

— Ладно, я скажу, — вздохнул Барманкулов. — Ее фамилия Пономарева. Ангелина Федоровна Пономарева. Она и сейчас работает в Салтановске. Преподавателем французского языка во второй школе. Их отношения продолжались, насколько я могу судить, несколько месяцев, потом между ними что-то произошло.

— Кто ее муж?

— Иван Алексеевич Пономарев. Он тоже одно время работал во второй школе. Преподавателем физкультуры.

— Работал?..

— Да… Это было три года назад… Пономарев только что женился на Ангелине Федоровне, а до этого давно за ней ухаживал… Ну, а на школьном вечере педагогов по случаю Восьмого марта выпил лишку, старая ревность и прорвалась наружу. И устроил сцену, даже полез драться. Скандал удалось замять, но Ивана Алексеевича решили перевести в другую школу.

— Почему именно Пономарева?

— В городе французский язык только во второй школе, поэтому Ангелину Федоровну некуда было переводить. А за Клычева горой встал педагогический коллектив.

— У Пономаревых есть дети?

— Да. Сын Павлик.

— Хайрулла Жакенович, незадолго до смерти Клычева вы опубликовали отрывок из его повести…

— Да, — кивнул Барманкулов. — Святослав Павлович написал книгу, основанную, как он сам говорил мне, на документальных материалах. К сожалению, я не читал ее полностью, он не давал мне всю рукопись. Ну, а один отрывок я с удовольствием прочитал, и мы его опубликовали. Хотели напечатать еще несколько глав, но Клычев воспротивился.

— Это его первая подобная публикация или уже что-то было раньше?

— Первая.

— Странно!.. Я думаю, что любой начинающий автор…

— Да, да, — перебил Барманкулов, — разумеется… Но Клычев часто поступал не так, как, казалось бы, следовало поступить. Первая книга.. Другой бы на его месте с превеликой радостью отдал целиком повесть, только бы публиковали! А Клычев сказал мне: “Извини, Хайрулла, но больше ни одной главы не дам. Книга еще сырая…” Я же вам говорил, что он был крайне добросовестен!

— А когда был опубликован в “Маяке” отрывок?

— Второго июня… Я уверен, что книга понравилась бы читателям. У меня нюх на “читабельные” материалы. И не случайно сразу после выхода этой газеты мне позвонил из республиканского издательства товарищ Симаков, я, правда, с ним лично не знаком. Так вот, он сказал, что был проездом в Салтановске и случайно прочитал отрывок из повести учителя Клычева. И спросил: не собираемся ли мы публиковать и другие главы? Я ответил, что с удовольствием бы, но автор не дает согласия. Симаков рассмеялся и сказал: “Может быть, его не устраивает небольшая газетная площадь, а с издательством он согласится вести переговоры?” Я посоветовал ему самому связаться с Клычевым, дал его домашний адрес и телефон Святослава…

В дверь заглянула женщина, вероятно, сотрудница редакции. Барманкулов взглянул на часы и кивнул ей.

— Вы извините, Виктор Николаевич, — сказал он, — через пять минут планерка, Если что — звоните.

Я поблагодарил и вышел.

4

Майор Сенюшкин еще три года назад был, как и я, капитаном и занимал должность старшего инспектора нашего управления. Когда в Салтановске открылась вакансия на должность начальника отдела уголовного розыска, Полковник предложил Михаилу поехать туда. Сенюшкин, давно рвавшийся на самостоятельную работу, согласился.

С тех пор мы не виделись. Визит к нему я решил нанести под конец дня.

Я поднялся на второй этаж, прошел по коридору, остановился на секунду перед дверью кабинета, обитой дерматином, прочитал надпись: “Начальник отдела уголовного розыска майор милиции М.К.Сенюшкин” — и вошел.

— Разрешите, товарищ майор?

Толстые губы Михаила растянули улыбку на поллица, а глаза почти зажмурились.

— Входи!

— Не помешаю? — спросил я, стискивая его пухлую ладонь.

— Нет. Я скоро закончу.

— Слушай, у тебя подшивка “Маяка” за июнь найдется?

— Найдется, — удивленно ответил он, — вон она на столе лежит, в углу. А тебе зачем?

— Да почитаю пока на досуге, — улыбнулся я.

— Ну давай. — Он повернулся ко мне спиной и бросил: — Продолжим, Зинаида Гавриловна.

Его слова относились уже к женщине, сидевшей за столом. На вид ей можно было дать лет пятьдесят, ее провалившиеся темные глаза почему-то испуганно смотрели на меня, Я направился к журнальному столику, сел и пододвинул подшивку к себе. Отрывок из повести Клычева был опубликован под рубрикой “Творчество наших читателей”. Под фотографией учителя была редакционная врезка: “Предлагаем вниманию читателей отрывок из документальной повести учителя салтановской школы № 2 С.П.Клычева “Раскол”. Святослав Павлович Клычев — участник Великой Отечественной войны, награжден несколькими боевыми орденами и медалями, Это первое литературное произведение С.П.Клычева”.

Я углубился в чтение…

“…Только отъехали от бородинской станции верст пять, как отряд обстреляла банда “поручика Викентия”. Бой длился недолго, минут пятнадцать. Бандиты разобрали путь и устроили засаду. Деповский рабочий Михейкин не зря предостерегал. У чекистов была одна потеря: погиб Миша Петров, двадцатилетний веселый, славный парень Захваченный в плен тяжелораненый бандит сказал, что “поручик Викентий” был предупрежден об отряде, знал, какой груз он сопровождает. Сначала он хотел напасть на станцию, но потом прибежал лазутчик и сообщил, что эшелон уже вышел в путь. Комиссар Орел спросил раненого, кто такой “поручик Викентий”. Бандит, кривя губы от боли, прошептал: “Ирод он… блаженный. На пальцы напялит…” И умер на полуслове.

До Петрограда приключений больше не было, доехали благополучно. На вокзале эшелон встречал сам Максим Горький. Подозрительно сморкаясь, заговорил басом: “Примите, дорогие мои товарищи, сердечную благодарность от имени всей петроградской интеллигенции. Вы привезли нам не только хлеб, но и свою храбрость. Низкий вам поклон!..”

Побывав а Петросовете, комиссар Орел передал слова Бонч-Бруевича, Теперь можно было возвращаться в Москву и доложить Бончу и Дзержинскому, что их задание — доставить в голодающий Петроград состав с продовольствием — выполнено.

На обратном пути комиссара Орла ошеломила весть о трагической смерти Бородина, которого схватили головорезы “поручика Викентия”. Так он отомстил начальнику станции за то, что тот пропустил большевистский продовольственный состав.

Комиссар думал о смерти Бородина, и чувство острого стыда сдавливало сердце. Как же он мог усомниться в честности этого уже немолодого человека? И все тверже вызревало в нем: он должен сделать все для того, чтобы банда “поручика” была уничтожена, а сам он понес справедливое наказание Он, комиссар Орел, никогда не будет чувствовать себя полностью спокойным, пока не сдержит этой клятвы, данной над могилой большевика Ивана Григорьевича Бородина.

В Москве комиссара Орла ожидал сюрприз да еще какой!.. Едва он вошел в квартиру, как раздался телефонный звонок, и комиссар Орел сразу же узнал резкий голос академика Лазарева. Петр Петрович попросил срочно приехать к нему.

У Лазарева комиссар Орел застал иностранца, Петр Петрович познакомил их. Оказалось, что это немецкий журналист Браун, о котором комиссар Орел уже кое-что слышал в ЧК. Академик представил комиссара Орла как своего бывшего ученика! это полностью соответствовало истине, он действительно учился у Лазарева. Академик и журналист продолжили разговор. Они спорили о положении интеллигенции в революционной России. Поначалу комиссару Орлу не хотелось вступать в их разговор, и он молчал. Когда Браун заявил, что многие писатели и ученые мечтают сбежать из России, все же решил возразить. Но его опередил сам Петр Петрович.

— Все, кому дорога честь и слава русской культуры и науки, — резко сказал он, — никуда не собираются уезжать. Я, как и большинство других ученых, раньше гордился тем, что далек от политики А теперь, представьте, горжусь тем, что целиком в ней. Мы в России — все в политике, ведь Россия строит новое, социалистическое общество.

— Но согласитесь, — воскликнул Браун, — чтобы построить социализм, нужна цивилизация! Ваше правительство и не скрывает того факта, что три четверти населения страны неграмотны. Как же вы намерены строить социализм?

— Ликвидируя неграмотность! — Комиссар Орел все-таки не выдержал.

— Это легче сказать, чем сделать, — пожав плечами, ухмыльнулся Браун, но тем не менее записал его слова в блокнот.

Комиссар Орел невольно — они сидели очень близко — заглянул в блокнот и прочитал: “Завтра быть у проф. Г.Остальского”. Комиссар Орел вздрогнул. Боже, кажется, прошла целая вечность с тех пор, как он видел Верочку Остальскую, племянницу профессора.

— Попробуйте представить себе, ну хотя бы априори, на что способен раскрепощенный человек, и вы поймете, на чем базируется наша уверенность! Диктатура пролетариата. — Но комиссар Орел не успел закончить свою мысль.

— Вот, вот, — закивал головой Браун — Диктатура!.. Не будь ее, демократическая общественность Европы с большим пониманием и сочувствием относилась бы к нынешней России!

— Скажите, — уже еле сдерживая ярость, выговорил комиссар Орел, — скажите, господин Браун, почему эта ваша “демократическая общественность Европы” с большим пониманием и сочувствием относится к зверствам адмирала Колчака и прочих “спасителей России”, а не к Советской власти, давшей крестьянам землю, рабочим — работу и школы — детям?

Браун что-то пробормотал в ответ, и на несколько секунд в комнате воцарилось молчание.

— Буду рад, господин Браун, если мы оказались вам чем-то полезны, — сказал Лазарев и встал, давая понять, что разговор окончен.

Когда за немцем захлопнулась дверь Петр Петрович, улыбаясь протянул две руки комиссару Орлу.

— Ну-с, здравствуйте еще раз дорогой мой комиссар ЧК! Сколько мы с вами не виделись-то, а?

— Да-а, — протянул комиссар Орел. — Давно не виделись, Петр Петрович.

— А я предлагаю вам встречаться почаще, — как-то странно поглядывая на комиссара Орла, многозначительно произнес академик.

Комиссар Орел, почувствовав какой-то скрытый смысл и в словах и в интонации Петра Петровича, выжидательно смотрел на Лазарева.

— Если мне не изменяет память, — продолжал между тем академик, — вы когда-то много занимались проблемами Курской магнитной аномалии. Верно ведь?

— Да, — кивнул комиссар Орел, еще не понимая, к чему этот вопрос.

— Прекрасно! — воскликнул Лазарев. — А вам известно, что мы сейчас хотим вплотную заняться этой аномалией?

— Известно, — улыбнулся комиссар Орел, — мир слухами полнится.

— Так вот, дорогой мой ученик, почему я попросил вас приехать… Как вы посмотрите из мое предложение принять участие в работе комиссии по аномалии?

— С радостью согласился бы, — вздохнул комиссар Орел — Но это невозможно, Петр Петрович. Я ведь работаю в ЧК.

— Ну и что? — удивился академик — Станете работать у нас.

— В ЧК не хватает людей. Меня не отпустят. Да я и сам не имею морального права уйти оттуда сейчас, когда вокруг столько дряни.

— Ах вот как! — вскипел Лазарев. — Вы не имеете права?! А мы имеем право не думать о железе, которое сейчас так необходимо России? В ЧК не хватает чекистов, а у нас не хватает физиков, инженеров, техников! Короче, да или нет?

— Да, — рассмеялся комиссар Орел, — но ведь мне будет не так просто уйти — сейчас, сразу…

— А я вас сразу и не приглашаю, — проворчал Лазарев и улыбнулся. — Мне нужно было получить ваше принципиальное согласие. Я лично переговорю с Дзержинским…

— И потом я должен завершить самые неотложные дела.

Комиссар Орел ушел от Лазарева в радостном смятении.

Неужели он снова займется своей любимой физикой? Неужели’! Но прежде он должен выполнить клятву данную покойному Ивану Григорьевичу Бородину.

Пока существует бандитский отряд “поручика Викентия”, ему нельзя демобилизовываться…”

…Я с сожалением отложил подшивку “Маяка” в сторону.

Меня заинтересовало, чт я прочитал, но, увы, это не имело никакого отношения к жизни и смерти учителя Клычева.

События тех лет, героические, страстные, бурные, хранились лишь в анналах истории, в документах. И в памяти тех людей… Кому удалось остаться в живых, естественно. Но та жизнь поросла травой многих лет.

Разговор Михаила Кузьмича с женщиной затянулся. И я невольно начал к нему прислушиваться. Голос Сенюшкина остался таким же: басистым и добродушным. Как и он сам. Мы в управлении над ним любили подшучивать:

“Тебе, Миша, в церкви, а не в уголовном розыске нужно бы работать! Больно задушевный ты человек…” Он не обижался:

“Нам всем у них обращению с людьми поучиться можно. В этом они артисты. И в нашем деле надо быть артистом!”

Женщина говорила о неурядицах в семье.

Да, Сенюшкин неисправим. Он и у нас все время разбирался в семейных историях. Вечно у него перед столом сидели какие-то мамаши, папаши пенсионеры. На расстоянии, что ли, они его доброту чувствуют!

— Я сначала, товарищ майор, не придавала значения тому, что Зикен — первенец мой, от первого брака — стал грубить. Думала, переходный возраст, пройдет. Возраст-то прошел, а Зикен таким же грубым и остался… Я его сейчас даже боюсь. Злой он какой-то. Пьет. Пьяным, почитай, каждый вечер домой приходит. На работах долго не задерживается — выгоняют. Шофером в таксопарке работал — выгнали. На почту устроился. И там не удержался. Где деньги достает, не знаю. А у меня еще двое, Гена и Боря. Они на него во все глаза смотрят и подражают. Вот тринадцатого июня, представляете, младший, Борька, пьяненький домой заявился. Всю ночь его рвало, а ему всего-то двенадцать годков, господи, горе-то какое!.. Спрашиваю, с кем был, — молчит. Помогите, товарищ майор! Люди говорят, что вы любите с мальчишками возиться. Уж хоть моих младшеньких-то спасите! Молиться за вас буду… — Женщина заплакала беззвучно, вздрагивая плечами.

— Не волнуйтесь, Зинаида Гавриловна, — мрачно произнес Сенюшкин, — займемся мы вашим Зикеном. Обещаю. Серьезно займемся. У вас кто участковый инспектор? Лейтенант Габибулин?

— Да…

— Ну вот и хорошо, — ободряюще произнес Сенюшкин. — Ему и поручу. Он человек ответственный.

— Только вы не говорите ради бога Зикену, что я была у вас! — испуганно попросила женщина.

— Не скажем, — пообещал Михаил Кузьмич.

Женщина поклонилась и робко выскользнула из комнаты. Михаил сделал пометку на листке перекидного календаря и встал.

— Ну, здорово! — Мы обнялись.

— А ты ничего, — заметил я. — Вроде бы и не похудел.

— Скажешь тоже! Два с половиной кило сбросил. Я ведь теперь по утрам бегаю. По немецкой системе.

— Ну, если у начальника уголовного розыска есть время бегать по утрам по немецкой системе, значит, в городе жители могут спать спокойно! Ты, главное дело, не переутомись!

Он захохотал. Потом спросил, как поживают наши. Я передал персональный привет от Вени Бизина. Михаил растрогался.

— А теперь, Михаил Кузьмич, к делу. Что там у вас получилось с учителем Клычевым, а?

— Мы же писали. — Он сразу потускнел. — И протокол присылали. И все такое. Значит, ты из-за учителя в гости пожаловал?

— Из-за него, Миша, — вздохнул я. — Так как же все случилось-то?

— В тот вечер у них банкет был, — начал Сенюшкин, — в педагогическом коллективе, По случаю награждения Клычева Почетной грамотой. Собрались они в ресторане “Весна”. Выпили, конечно, как следует. Клычев, видно, хорош был. Пришел домой и уснул. Крепко. А ночью, очевидно, проснулся. Ну, может, закурить хотел. А запаха газа-то не почувствовал спросонья. Ну и закурил… Когда машины приехали, уже ничего нельзя было сделать…

— Кра-а-си-во!..

— Чего? — не понял Михаил.

— Рассказываешь ты красиво, Михаил Кузьмич. Сам-то хоть веришь в то, о чем так красиво говоришь?

Сенюшкин заерзал по стулу и виновато посмотрел на меня:

— Ты на что намекаешь?

— А разве я намекаю, Миша? Я думаю. Думаю вслух…

— Вам хорошо… сомневаться… оттуда…

— Э-э, Кузьмич, я тебя не узнаю! Ты что, обиделся?

— С чего ты взял? — возразил он. — Поверь, Витя, это — дело мертвое. Пожар, понимаешь? Пожар, он на то и пожар, что пожар.

— Все ясно, — усмехнулся я. — Вот теперь все ясно Поэтому давай-ка еще разочек посмотрим протокол осмотра и схему. Не возражаешь?

Не отвечая, он тяжело поднялся со стула, подошел к сейфу, открыл его и достал документы: протокол, схему, фотографии. Я отложил в сторону протокол, и мы склонились над схемой, составленной экспертами.

“Не вяжется, — сказал Минхан, когда мы у себя рассматривали такую же схему. — Несуразица получается”.

— Вот этим крестом обозначен труп Клычева, верно?

— Точнее сказать, то, что осталось от трупа, — проворчал Сенюшкин.

— Здесь большая комната? — ткнул пальцем.

— Да.

— А как в ней была расположена мебель?

— Мы эту работу провели, — обрадовался он. — Опросили всех, кто раньше бывал в доме учителя.

— Что было здесь?

— Ясно же, что было! — раздраженно отозвался Михаил. — Кресло-диван, написано же…

— Вот именно, — подтвердил я. — Скажи, если бы, не дай бог, ты оказался в положении Клычева…

— Не фантазируй, Виктор, — устало перебил Сенюшкин. — Клычев был под градусом. Это уже установлено. На банкете ему стало плохо с сердцем. Пожар случился ночью… Со сна, пока очухался… Во-первых, он мог растеряться, во-вторых, могло стать еще хуже с сердцем. Вообще парализовать…

В его словах была логика. О банкете мы не знали, об этом в протоколе ни слова. И что Клычеву на банкете ста/io плохо с сердцем, тоже не знали. Это, разумеется, кое-что меняло.

Но Минхан совсем о другом говорил. О центре комнаты,.

— Подожди, Миша, давай по порядку. Предположим, с сердцем Клычева, когда он вернулся домой, все было нормально. Отпустило. Вдруг пожар. Он вскакивает с постели и что делает?

— Не знаю, я там не был.

— Вместо того, чтобы ринуться из горящего дома, он садится на диван и ждет, когда огонь сожрет его?

Сенюшкин курил, полузакрыв глаза. Но я знал, что он внимательно слушает меня.

— Второй вариант рассмотрим. Клычев был настолько пьян, что вообще не мог двинуть ни ногой, ни рукой… Скажи, он был настолько пьян?

— Нет, — покачал головой Михаил. — Свидетели показали, что Клычев домой шел без посторонней помощи.

— Так-так… А теперь вернемся к тому, что ему совсем худо стало с сердцем. Допустим. Парализовало его. И он остался лежать там, где лежал, то есть на диване. Согласно протоколу, пожар возник на кухне, верно?

— Да.

— Почему же она меньше всего пострадала от него?

— Потому что там было меньше мягких вещей, дерева; железа больше — газовая плита, ванна рядом и так далее.

— Но из кухни в большую комнату ведет коридор, заставленный книжными полками, и они почему-то не догорели до конца, хотя, казалось бы, дерево, бумага. Это, Михаил Кузьмич, на основании протокола.

Он тяжело запыхтел.

— Дальше… Комната. Тоже вокруг много дерева. И что же? Кресло-диван, стоящее ближе к центру комнаты, сгорает дотла, а вместе с ним и Клычев. Короче, центр комнаты прогорает до черноты, если угодно, в то время как остальное лишь обгорает. Значительно, правда, но все-таки обгорает. Кстати, а был взрыв?

— Какой взрыв? — переспросил Михаил.

— Обыкновенный. Если была большая утечка и скопление газа, должно было рвануть. А взрыва-то не было. Во всяком случае, по протоколу… Так не было?

Сенюшкин сидел нахохлившись и гримасничал, это у него такая привычка, когда он усиленно размышляет.

— Не было… Это точно.

— У вас эксперты-то как?

— А что?..

— Тогда объясни, пожалуйста, что означает на этой фотографии сие? (Между прочим, почему мы не получили фотографий?

— Есть у нас один парнишечка, — махнул он рукой — Ничего поручить нельзя. Не знаю, как от него избавиться, хотел его в ОБХСС спихнуть, но там тоже не пижоны сидят. Не вышел номер… — Он напряженно рассматривал фотографию. — Что, спрашиваешь, обозначает?.. Это… это… ключ крана на стояке, что еще? Стой!.. Черт возьми!..

— Вот так вот, Михаил Кузьмич, Не было взрыва, потому что его и не могло быть. Положение риски на кране показывает, что Клычев, придя домой, перекрыл газ на ночь. А щель ниже крана. Ты не переживай… Фотография плохого качества, руки бы этому фотографу… Я сам случайно, машинально, пожалуй, обратил снимание. Значит, Миша, будем мы все это дело разворачивать в обратном направлении. Правильно?

— Убийство, думаешь?

— Боюсь, да. С дальнейшей инсценировкой. Но ведь мы с тобой недоверчивые, а? Мало ли что мы думаем.

Помолчали, покурили.

— Просьба к тебе, — сказал я после паузы. — Надо выяснить точную дату рождения Пономарева Павла Ивановича, родившегося в Салтановске, насколько я понял. Родители — Пономаревы Иван Алексеевич и Ангелина Федоровна.

— Педагоги, что ли?

— Знаешь их?

— Мы здесь все друг друга знаем. Ладно, выясню.

Он направился к двери.

— Вэче — этот телефон? — вдогонку спросил я.

— Да, звони. Я скоро вернусь.

Я набрал номер телефона Полковника. Тот оказался на месте. Выслушав мой краткий доклад, он поинтересовался:

— За этим только и звонишь? Или еще чего-нибудь нужно?

— Нужно, Кирилл Борисович, — ответил я. — Надо узнать, кто такой Симаков в республиканском издательстве и чем закончились его переговоры с Клычевым по поводу рукописи.

— Ты думаешь, Шигарев, я что-нибудь понял? — проворчал Полковник.

Но раздражения в его тоне я не почувствовал. Когда он раздражается, то обязательно добавляет словечко “деятель”.

Надо сказать, из-за этого слова мы в отделе и стали Кирилла Борисовича Полковником с большой буквы называть. Само собой, он об этом не знает. А все благодаря фантазии Вени Бизина. Он как-то сказал: “Братцы, наш полковник Кирилл Борисович Хазаров — заслуженный юрист республики. Жаль, конечно, что нет звания “заслуженный деятель милиции”, особенно если учесть, что Хазаров слово “деятель” любит употреблять, когда на “ковер” вызывает. А как вы посмотрите на то, чтобы считать его Заслуженным Полковником?..” Постепенно “Заслуженный” отпало, а “Полковник” осталось. Клички — они ведь просто так не возникают!..

— Думаешь, я что-нибудь понял? — снова ворчливо повторил по телефону Кирилл Борисович.

— Да я пока и сам мало что понимаю, Кирилл Борисович.

— Хорошо, — сказал он. — Наведем справки.

Я положил трубку, и тут же вернулся Сенюшкин.

— Тебя кто интересует-то — сын или его родители?

Я подробно рассказал о разговоре с Кобзевой и Барманкуловым, ну, естественно, об убийстве Галицкой.

— Ладно, вызову участкового инспектора по их улице, лейтенанта Габибулина. Заодно он займется семьей Хромовых.

Увидев, что для меня эта фамилия — пустой звук, добавил:

— Женщина у меня сидела, помнишь?

— А-а, Зикен и его братья7

— Во-во! Память у тебя еще ничего. Паспортистки на обеде, придут, я тебе скажу, когда сын Пономаревых родился. Лады?

— Лады-лады… Да-а, насчет банкета в “Весне” мы ничего не знали… Слушай, Миша, а может, между ними — между Пономаревым и Клычевым — там что-то произошло, а?

Он пожал плечами.

— Городской телефон? — Я потянулся к аппарату.

— Да. Параллельный. Люблю параллельные.

— Странный у тебя вкус, — заметил я, набирая номер телефона Барманкулова, — возьми трубочку. Послушаешь…

Барманкулов был у себя.

— Между Пономаревым и Клычевым? — переспросил он. — Но позвольте, ведь ни Ивана Алексеевича, ни Ангелины Федоровны на банкете не было!

— А как прошел тот вечер? Как вел себя Клычев?

— Он был остроумен, шутил, много танцевал. Может быть, даже чересчур много, потому что у него заболело сердце.

— Он не был пьян?

— Ну что вы! Навеселе — да. Но не более того.

— Он ушел домой один?

— Мы ушли вместе. Я с женой, Ряхшиевы и он. Они жили рядом со Святославом Павловичем, а мы через три квартала.

— Словом, ничего странного в тот вечер вы не заметили за ним?

— Нет, не заметил.

— Благодарю вас, Хайрулла Жакенович.

Сенюшкин мрачно слушал наш разговор. Что и говорить, ему не очень-то хотелось оказаться с нераскрытым убийством. А мы к загадке с Галицкой получили дополнительно еще одну — с Клычевым.

— У тебя сколько сотрудников?

— А!.. — отмахнулся он от меня, как от комара-кровопийцы.

— Миша, вызывай этого Пономарева. Пощупаем его.

— Сейчас Габибулин его приведет, если он дома.

5

Пономарева дома не было, но лейтенант Габибулин видимо, отличался завидной самостоятельностью мышления. Не застав Пономарева он привез в горотдел его жену. И вот перед нами, заметно рассерженная, стоит изящная брюнетка.

— Я что, арестована? — хмуря брови, резко спросила она.

— Почему вы так решили? — удивился я.

— Ваш бравый лейтенант был настолько категоричен, что ничего кроме своего “Следуйте за мной гражданка Пономарева!”, не объяснил. Вот я и решила, что арестована.

— Он у нас… шутник, — хмуро заметил Сенюшкин. — Верно, товарищ Габибулин?

Габибулин был смущен. Он помялся немного и спросил:

— Я свободен товарищ майор?

— Побудьте в другой комнате, — строго ответил Михаил. — Я вас вызову.

Озадаченный лейтенант вышел осторожно закрыв дверь.

— Ангелина Федоровна, конечно, нелепо все получилось. Вы уж нас извините, пожалуйста. Но раз мы встретились мне хотелось бы задать вам несколько вопросов. Если вы не возражаете.

Она настороженно переводила взгляд с меня на Михаила.

— Скажите, вам понравился тот вечер в ресторане “Весна”?

— Какой вечер? — вздрогнула она.

— Ну, банкет педагогов, — уточнил Сенюшкин.

— Я там не была, — поспешно ответила она.

— Зачем же так волноваться, — добродушно заметил я. — А почему вы не пошли на банкет? Клычев ведь приглашал вас?

Тут мог получиться прокол, если Клычев ее не приглашал. Она опустила голову, и мы с Михаилом переглянулись. Я угадал.

— Я себя неважно чувствовала, — тихо произнесла женщина.

— Веская причина, — кивнул я. — А другой не было?

Ее взгляд выражал откровенный испуг.

— Скажите когда родился ваш сын?

— Мой сын? — Она побледнела. — В июле тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года. А зачем вам это?

— Если вы не возражаете, я потом отвечу на ваши вопросы.

И тут случилось то, чего мы с Сенюшкиным не ожидали. Она расплакалась. Я дал ей воды. Она наконец успокоилась.

— Вы меня арестовали? — Ее голос слегка дрожал.

— Я уже сказал, что ничего подобного.

— Но ваши вопросы напоминают допрос!

— Всего лишь беседа.

— Ах, беседа!.. Так вот беседовать с вами у меня нет ни малейшего желания!

Хуже всего в нашем деле разговаривать с женщиной!..

— Напрасно, Ангелина Федоровна.

— Что вам от меня нужно?

— Скажите, где был ваш муж в ночь с четвертого на пятое июня?

Она молчала, уставясь куда-то поверх меня.

— Молчание тоже ответ. Мы должны его понимать так, что вы не знаете, где он был? Другими словами, его не было дома?

Молчание. Неужели она уже избрала своей тактикой молчание? Только этого недоставало.

— Ну что ж… Я вынужден сказать вам неприятную вещь. Это касается вашего мужа, Ивана Алексеевича Пономарева.

— Что? — выдохнула она, вся напрягаясь.

— У нас появились некоторые основания подозревать его в совершении одного преступления.

— Нет! — Пономарева вскочила. Глаза ее расширились от ужаса.

Не знаю как сложился бы наш разговор дальше, не вмешайся в него Сенюшкин. Он ласково дотронулся до руки женщины.

— Милая Ангелина Федоровна, мы же вам не хотим ничего плохого. Слово даю. Но помогите нам разобраться.

Нет, никогда я не умел так разговаривать. Терпения не хватало. Или умения. Городского во мне много, железобетонного, ритмы, ритмы. А Сенюшкин от земли. А земля любит терпение, и ласку, и добрые руки. Поэтому к нему и приходят разные папаши-мамаши и душу перед ним раскрывают.

— Все что угодно, — почти выкрикнула Пономарева, — но только не это… Я же догадываюсь, о чем вы думаете! Вы считаете, что дом Клычева поджег он? Нет! Нет! Да, он не переносил Клычева. И виной тому я, понимаете! Но Иван не мог пойти на это!

— Простите, вы были в интимных отношениях с Клычевым?

— Да…

— Сколько времени они продолжалась?

— Немного.

— Помните я спросил вас о сыне?

— Да, да! Пашенька — сын Клычева! Вы это хотели из меня вытянуть?!

Ну вот… Откровенно говоря, после встречи с Барманкуловым я предполагал, что сын Пономаревых — это сын Клычева. Мысленно я еще раз пожал руку Минхану Абугазину, который был уверен, что у Клычева есть сын и что именно учитель написал письмо Галицкой. Мы, правда, пока не знали, какие отношения были между Клычевым и Галицкой. Однако время, время…

— Но Святослав не знал о сыне!..

Ушат холодной воды. Рушилась вся версия, по которой письмо Галицкой написал Клычев. Мне вдруг стало тоскливо.

— Значит, вы, извините, обманули и Клычева и мужа?

— Я никого не обманывала. Святослав, когда мы расстались, не знал о том что я в положении. А Иван знает все.

— Но ведь он мог сказать Клычеву?

— Нет… Он сам запретил мне что-либо говорить Клычеву.

— Да-а… Но ваши коллеги по работе?

— Никто ничего не знает.

— Почему вы расстались с Клычевым?

— Я не хочу отвечать на этот вопрос.

— Клычев хотел потом возобновить отношения?

— Нет. Он и раньше не хотел их. Я сама, понимаете, сама хотела иметь от Клычева ребенка!

— Значит ли это, что у вашего мужа не было прямых оснований ненавидеть Святослава Павловича?

— У него были основания ненавидеть меня. Потому что я искалечила ему жизнь. Я всегда любила только Клычева. И не скрывала этого от Ивана…

— Когда вы узнали о смерти Клычева?

— Пятого июня. Утром.

— А ваш муж?

— Не знаю.

— Почему вы не хотите сказать, где он был в ночь пожара? Вам известно, что такое алиби?

— Да.

— Где же ваш муж был в ночь с четвертого на пятое июня?

— Я же сказала, что не знаю.

— Он, случалось, и раньше не приходил домой ночевать?

— Такого не бывало.

— Где ваш муж в настоящее время?

— Он уехал. В санаторий.

— В какой? Куда?

— Не помню. Я устала. Отпустите меня домой. Пожалуйста…

— Хорошо. У вас есть домашний телефон?

— Два–восемьдесят–шестнадцать.

Она ушла.

— Что скажешь, Кузьмич?

— Если Пономарев и вправду уехал в санаторий, это легко выяснить. Через горком профсоюза.

— Выясни, Миша.

Зазвонил местный телефон. Сенюшкин поднял трубку.

— Что? Нет, буду занят… Габибулин у вас? Пусть зайдет.

Лейтенант неуверенно остановился в дверях.

— Габибулин, — начал Михаил, — ты сколько лет в милиции?

— Четыре года, товарищ майор, — ответил тот.

— Что ж ты так ведешь себя?

Лейтенант вертел в руках фуражку.

— Кто вам дал право, — загремел вдруг Сенюшкин, — почти силком тащить к нам человека?! Я вам велел привести Пономарева, а не его жену.

— Так ведь…

— Вот тебе и “так ведь”! — оборвал Михаил. — Еще раз повторится, будешь строго наказан. Ясно?

— Ясно, — обескураженно пробормотал Габибулин.

— Теперь слушай, что я скажу. Ты семью Хромовых знаешь?

— Зинаиду Гавриловну с ее пацанами? — перевел дух лейтенант. — На моем участке…

— А ты знаешь, что старший сын Хромовой, Зикен, уже месяц болтается без дела, пьет?

— Говорил я с ним, — вздохнул Габибулин, — это он на любовной почве. Работал на почте и влюбился там в Мендыгуль Оразбаеву, он с ней еще в школе учился, а она…

— Погоди! — поднял руку Михаил. — Даю тебе три дня сроку, чтобы этот Зикен устроился на работу. Понял?

— Понял, товарищ майор.

— Проведи с ним беседу, чтобы к матери изменил отношение. Но учти: Зикен не должен знать, что она приходила к нам.

— Это, конечно, ни к чему ему знать, — солидно согласился Габибулин.

— И братьями его займись — Геннадием и Борисом. Тринадцатого июня Борька пришел домой пьяный. Выясни, кто спаивает малолеток. И доложи мне. Ясно? Иди…

Лейтенант ушел. А я подумал, что майору Сенюшкину здесь и в самом деле хорошо живется. Он быстро приспособился к неторопливому салтановскому ритму жизни.

— Ну, — произнес Михаил, — давай, брат, дуй в гостиницу, а я здесь в темпе узнаю, куда уехал Пономарев, в какой санаторий, и к тебе… Годится?..

…Я успел принять душ, побриться, а Сенюшкина все не было. Неожиданно и очень громко начал звонить телефон.

— Это я, Виктор. — В трубке гудел голос друга. — Новости, я тебе скажу, закачаешься. Минут через пятнадцать я у тебя.

— Ты хотя бы намекнул, что ли, — попросил я.

— Пожалуйста, — охотно согласился Михаил. — Он получил путевку в Кисловодск, в санаторий имени Орджоникидзе. Путевка с шестого июня, но в санаторий он не прибыл!..

— Очень интересно, — пробормотал я. — Приезжай. Будем думать, как дальше жить.

Вскоре Сенюшкин, возбужденный, как петух перед боевой схваткой, уже деловито расхаживал по номеру.

— Ошибка исключается?

— Исключается, Витя. Я звонил в санаторий. Его там нет.

— Смотри, — заметил я, — ты хоть и толстый, да шустрый.

— А ты думал, я тут закис уже, что ли? Помнишь, как бывало…

— Помню, помню, Миша… Что делать-то? Первым делом, конечно, надо бы снова к Ангелине Федоровне сходить.

— На ночь глядя? — У Сенюшкина были явно другие планы на вечер. — Нет уж, посидим у тебя. Я кое-что прихватил…

— Эх, товарищ майор, товарищ майор! Ну да ладно!..

6

Мы, работники уголовного розыска, похожи на бухгалтеров: у тех если одна копейка затеряется — баланс не сойдется. А мы, если не отыщем на первый взгляд самый незначительный фактик — дело не раскрутим. Мы, как и бухгалтеры, должны обладать терпением — редчайшим человеческим качеством. Терпение в нашем деле — залог успеха. И еще встречи с людьми. С разными. И разговоры, разговоры, разговоры. А потом сопоставление. Рано или поздно факты соединятся в одну цепочку, и круг замыкается. Конечно же, мчаться на автомобиле или мотоцикле, преследовать преступника, хвататься за пистолет, призмы самбо… Нет, нет, я не иронизирую. Уж хотя бы потому, что мало кому из сотрудников уголовного розыска этого не пришлось пережить. Такова жизнь, таковы, как говорится, законы жанра. Но чаще всего обходимся без погони и перестрелок. Чаще всего ходишь от одного человека к другому, пытаешься узнать что-нибудь новенькое. Факт. Линию. Чаще всего это новое открывается с большим трудом и совсем неохотно. И мучительно болит голова от всякого рода комбинаций, гипотез, установок, перестановок, определения и выбора новых маршрутов поиска…

…Утром я позвонил Пономаревой и договорился — несмотря на ее нежелание — о встрече. Встретились через сорок минут. В сквере у памятника Джамбулу.

Она очень изменилась за эти часы. Глаза припухли, видимо, много плакала. Поздоровались.

— Ангелина Федоровна, вы так и не вспомнили, в какой санаторий уехал ваш муж?

— Нет. Я и не думала даже об этом.

— Я могу вам сказать. В санаторий имени Орджоникидзе. Что в Кисловодске.

Пономарева молчала.

— Но он, между прочим, почему-то не доехал до Кисловодска…

— Не доехал?!

Нет, она не играла. Без сомнения, она знала и была уверена в том, что муж поехал в санаторий, и в первый раз услышала, что он туда почему-то не добрался.

— Не доехал… Почему не доехал? Где он?

— А ответы на эти вопросы мы не могли бы получить от вас?.. Поймите, Ангелина Федоровна, ваше молчание может только все осложнить. Мы будем попусту терять время на выяснение…

— Хорошо. Спрашивайте. Я буду отвечать. Но поверьте, я не знала, что Иван… не доехал до санатория…

— Или вообще не поехал туда, — ввернул я. — Я вам верю, Ангелина Федоровна. Вы что, поссорились с ним в тот день, четвертого июня?

— Да.

— Расскажите, как все произошло. Поподробнее.

— Да ничего особенного… Я сказала, что нас пригласили в “Весну”. Иван отказался, тогда я стала одеваться и сказала, что пойду одна. Он больно схватил меня за руку и крикнул, что не пустит. Я вырвала руку, а он… ударил меня…

Она замолчала, а потом попросила сигарету. Я протянул пачку. У нее дрожали пальцы, когда она вытаскивала сигарету.

— И вы не пошли на банкет?

— Мне казалось, что у меня горит не только щека, что я вся горю. Меня в жизни никто не бил. Странно. В тот момент я почему-то стала даже уважать Ивана. Странно… — Женщина зло усмехнулась.

— Что было потом?

— Иван ушел, а я бросилась на постель и разрыдалась.

— И ваш муж не вернулся домой ночевать?

— Я молила бога, чтобы он не возвращался. Очевидно, Иван переночевал у своего приятеля…

— У какого? Вы можете предположить?

— Наверное, у Автандила. Извините. Гагуа Автандил Георгиевич. Заведующий гаражом деревообрабатывающей фабрики.

— И утром Иван Алексеевич не позвонил?

— Пятого он должен был улететь.

— У вас есть машина?

— Машина? — удивилась она. — Да. А почему вы спрашиваете?

Я и сам не мог понять, почему спросил ее об этом. Вопрос для нее был столь же неожиданным, как и для меня. Но вот он сорвался, и внезапно я отчетливо понял, зачем спрашиваю о машине. Более того, теперь я заторопился.

— Где она стоит?

— В гараже, — сказала Пономарева, — около рыночной площади.

— Сколько ключей от гаража?

— Два. Один у мужа, а другой хранится дома.

— Поехали!

— Куда?

— К вам домой. Вы возьмете ключ, и мы поедем в гараж.

Она пожала плечами. В машине я достал фотографию Галицкой.

— Взгляните на эту фотографию. Вам не приходилось прежде видеть эту женщину или встречаться с ней?

Она неохотно взяла фотографию и произнесла:

— Нет, не приходилось… Впрочем, кажется, фотографию этой женщины я где-то видела.

— Вы не ошиблись? — Мне с трудом удавалось по-прежнему оставаться спокойным,

— У меня хорошая зрительная память. Сейчас я вам скажу точно… Только сосредоточусь.

Секунды показались мне часами.

— Да, я видела фотографию этой женщины… У Святослава Павловича… Клычева…

— Он вам сам ее показывал? В связи с чем?

— Да нет же! Однажды, это было в самом начале… ну… наших отношений, я пришла к нему домой. Он куда-то отлучился, и я от нечего делать стала листать альбом, который лежал у него в секретере. Секретер был открыт, и я увидела альбом.

— И среди остальных фотографий вы увидели эту?

— Нет, фотография была другая. Но этой женщины. Да, этой.

— Вы не могли бы вспомнить, как выглядела женщина на той фотографии?

— Прошло уже три года… Но на фотографии женщина выглядела моложе. Это же естественно.

— Да, наверное.

— Другое платье… Высокая прическа… Такой башней… Но это была она. — Пономарева мягко постучала пальцем по фотографии. — Кто эта женщина?

— Ксения Эдуардовна Галицкая. Клычев никогда не упоминал в разговоре о ней?

— Нет, не припомню…

По идее мне нужно было сказать Коле Турину, чтобы он завернул на почту, где я смог бы отправить телеграмму Минхану. Он все-таки оказался прав: Клычев знал Галицкую, и письмо, которое мы нашли в ее тайнике, судя по всему, принадлежало ему; а из этого могло следовать и другое: их пути пересекались не только в жизни, но и в смерти.

— Остановите, пожалуйста, здесь, — попросила Ангелина Федоровна. — Я сейчас, быстро.

Через несколько минут наш “газик” уже мчался в другом направлении. Гаражей было десять.

— Наш третий слева, — показала Пономарева.

— Откройте его.

Я смотрел, как она неумело копается в замке… Машины Пономарева в гараже не было.

7

Ладно, — согласился я, — пойдем сначала пообедаем.

По молчаливому уговору, во время обеда мы с Михаилом ни разу не заговорили о деле: ни о моем визите к Ряхшиевым, которые сообщили, что последним видел Клычева в ту ночь их сосед Мелкумов; ни о Гагуа, который, может быть, скажет нам о Пономареве что-либо существенное. Мы молча, сосредоточенно пережевывали пищу и не глядели друг на друга.

— Весело, — процедил Сенюшкин, когда мы вернулись к нему. — Выходит, Пономарев… Значит, искать его надо.

— Ты молодец, Миша. Открытие сделал почти гениальное.

Легко сказать — искать… Где? Союз большой. Номер автомобиля Пономарева мы, конечно, уже сообщили в ГАИ, но пока он станет известным всем постам… Время-то уходит.

— Давай так, Миша… Ты встретишься с Гагуа и Мелкумовым, а я созвонюсь с Кириллом Борисовичем и съезжу на почту, попробую выяснить насчет корреспонденции Пономарева. Какое почтовое отделение, кстати, было у Клычева? Не помнишь?

— То же, что и у Пономарева. А-88. Думаешь, они тебе сообщат, где сейчас пребывает Иван Алексеевич? — съязвил он.

— Я думаю, Кузьмич, мы с тобой в приличный тупик попали — вот что я думаю!

…Итак, можно подвести кое-какие итоги. Я твердо знаю на данный момент лишь один факт: Клычев не убивал Галицкую. Не убивал, потому что умер — скажем так — раньше. Все остальное — уравнение со многими неизвестными. И решается оно практически без меня, потому что я занят другим уравнением: кто убил Клычева? Кто его мог убить? Да кто угодно! В том числе и Галицкая. Она ушла из жизни позже Клычева. И Галицкая знала учителя: Пономарева видела ее фото в семейном альбоме, который лежал в секретере Клычева. Между Святославом Павловичем и Ксенией Эдуардовной что-то было, потом произошел разрыв, и они много лет не встречались. Во всяком случае, не меньше трех, если иметь в виду, что сын Клычева — Павлик — родился в 1957 году. Ангелина Федоровна говорит, что Клычев не знал о сыне. Почему? Потому что она сама скрыла. А почему скрыла? Так велел муж. Можно этому верить? Можно, особенно если муж хочет чужого ребенка считать своим. А вот поверить, что любящая женщина однажды не “сломается”, сомнительно. Доказать я это пока не могу. Помочь может лишь сама Пономарева.

Когда Галицкая написала письмо Клычеву? Вероятно, в тот день, когда увидела в газете “Маяк” эго фотографию и прочитала Указ. Откуда она достала газеты? Это любопытный вопрос. Если Галицкая не приезжала в Салтановск, то кто из числа ее знакомых был здесь? И почему передал газеты? Значит, этому человеку было известно о ее знакомстве с Клычевым? Очень занятно, очень… В нашем областном городе несколько гот тысяч жителей. Попробуй узнать кто из них был в июне в Салтановске!.. А узнать между тем придется, и в наикратчайшие сроки. Придется справляться о всех командированных в этот период в Салтановск. Кому-то из наших парней достанется “веселая” работа, если учесть, что у нас довольно крупный, как говорится, промышленный, научный и культурный центр. А потом “фильтровать” до тех пор, пока пути этого “командированного” не пересекутся где-нибудь с Галицкой. Но ведь может так быть, что этот “командированный” вовсе и не из нашего города, а был проездом, передел газеты Галицкой и, ищи ветра в поле!

Я могу предполагать что угодно, только все равно обязан порекомендовать Полковнику включить в нашу схему “Командированного”.

Так, Галицкая написала письмо, а Клычев ответил резко, не пошел на компромисс: “…В свое время я пытался доказать тебе, что твой муж — мерзавец и подлец. Ты не поверила мне. Что ж, право последней проверки остается за тобой…” А ведь это очень важно! Как же я раньше не подумал? Именно потому, что Клычев оказался прав, она и начинала ему письмо. Ведь они же развелись с Игорем Михайловичем! И газета дала повод написать. Но Галицкая, очевидно, была гордая женщина. Она не могла сразу же признаться Клычеву в том, что он был справедлив в оценке ее мужа. Она попробовала для начала восстановить их отношения хотя бы в переписке. И получила жесткую отповедь. Что она должна была предпринять? Есть два варианта. Первый: пересилив себя, она решает ему больше не писать. Второй: она пишет Клычеву еще раз! А вот это я обязан проверить. Немедленно! Спокойнее, не надо суетиться… Я успею проверить, если вообще это возможно проверить. Письмо могло быть простым, и тогда его никак не проверишь. А если заказное? Галицкая должна была быть уверенной в том, что письмо дойдет до Клычева и он прочитает его. Думаю., оно было заказным. Если было, естественно. А заказные письма фиксируются. Еще один неясный момент. Почему письмо Клычева написано рукой Галицкой? На этот вопрос она смогла бы ответить лучше, но, увы… остается предположить, что все дело в эмоциях. Галицкая, получив отповедь Клычева, в ярости разрывает письмо. Но так как эмоции уступили потом место разуму, она пытается восстановить письмо. Да, да, восстановить и написать Клычеву новое письмо, в котором, может быть, откровенно признаться в своей ошибке и его правоте. К сожалению, мы пока ничего не знаем о жизни, характере Галицкой. На что она способна и на что не способна? Это там, дома, выясняет капитан Садыков. Нам надо уповать на бывшего мужа… А заодно не забыть поинтересоваться у Игоря Михайловича, откуда его знал Клычев и почему был о нем такого нелестного мнения. Правда, эта идея принадлежит не мне, а Минхану. Он сразу же сказал: “Чтобы понять это письмо, надо разыскать Галицкого. О нем ведь письмо…” И верно, получается, что о нем. Да-а, все бы славно, не будь строчки: “…У меня растет сын, у тебя — дочь…” С сыном более или менее понятно, а вот с дочерью Галицкой — полный туман. В ее паспорте дочь не вписана. Была у Галицкой дочь или нет? Не будь этой маленькой закавыки, все идет как по маслу. А если Галицкая была раньше замужем, носила другую фамилию и суд лишил ее по каким-то мотивам материнства? Может быть? Все может быть, хотя это уже из области фантастики. Но почему бы не пофантазировать? Да, но в таком случае Клычев имел в виду вовсе не Игоря Михайловича Галицкого, с которым у нее не было детей, а кого-то другого, бывшего мужа, если он… был! Начинать надо с загса, хотя Галицкая могла скрыть свое первое замужество. Первое, а если второе или третье?.. Такая женщина, такая красивая женщина могла себе позволить многократный брачный эксперимент Вот странно, я знаю нескольких очень красивых женщин, и все они почему-то несчастны в личной жизни… Так-так… А что же дальше? А вдруг эта красивая женщина взяла да и убила? Человека, которого любила, которого любит. Ангелина Федоровна — тоже красивая женщина. И тоже любила Клычева. А почему бы и нет? Почему бы не предположить такой же вариант и с Ангелиной Федоровной? У нее есть запасной ключ от квартиры Клычева; она заранее к нему приходит домой, пока он веселится в “Весне”; сидит, ждет, вся в расстроенных чувствах, свет, естественно, не зажигает. Клычев возвращается домой навеселе. Это ее еще больше злит — дополнительный раздражитель. Объяснение. Она сообщает Клычеву, что Павлик его сын. Клычев и слышать не хочет о том, чтобы завести семью, тем более разбивая чью-то. Он не хочет и огласки их бывших отношений, он вообще ничего не хочет и требует, чтобы его оставили в покое. Ангелина Федоровна понимает, что и здесь не может рассчитывать на поддержку. Это уж слишком: два человека, с которыми она связана интимными узами, обижают ее. И тогда она, быть может, в состоянии аффекта идет на убийство. У нее, кстати, есть ключ от гаража, где хранится канистра с бензином, а мужа дома нет… Э-э, бросьте, капитан Шигарев, лавры зарубежных детективных авторов не дают вам покоя!

А вот и дорогой друг, майор Сенюшкин!..

— Виктор, считай, что дуплетом!

— А если пояснее?

— Во-первых, Мелкумов, ну, тот, сосед Клычева…

— Миша, не тяни!

— Так вот, он видел Пономарева ночью около дома Клычева! У калитки.

— В ночь пожара?!

— Да. И, во-вторых, виделись очи, Гагуа с Пономаревым, вечером четвертого. Гагуа говорит, что Пономарев расстроенный был. Злой. Ни о чем не стал говорить, только автоген попросил.

— Что? Автоген?!

— Автоген! Гагуа дал ему автоген. Обижается, что до сих пор Пономарев так и не вернул его Очень обижен Гагуа. Говорит, что мужчины, друзья так не поступают,

Итак, неужели все-таки Пономарев?.. Иван Алексеевич Пономарев. Против него все больше и больше улик, Много косвенных, а одна — серьезная. Автоген, который он взял у Гагуа. Им можно было прорезать щель в стояке и инсценировать утечку газа Преступник, конечно, предполагал, что мы наткнемся на эту щель, даже рассчитывал на это. Щель очень тонкая, под гайкой, там, где нарезка. Мало ли по какой причине возникает такая щель. На редкость аккуратно прорезана… Но куда же исчез Пономарев?..

8

Коля Турин уже прекрасно ориентировался в городе. Он нырял из переулка в переулок и, наконец, остановил “газик” перед одноэтажным зданием. Это и было почтовое отделение А–88.

За окошком “Заказная корреспонденция” сидела девушка, как будто сошедшая со страниц сказок “Тысячи и одной ночи”.

— Простите, девушка… — Я чуть не заикался от смущения, со мной подобное бывает, когда я вижу такие создания. — Могу ли я посмотреть журнал с отметками о заказной почте?

Она не удостоила меня даже взглядом.

— Если разрешит товарищ Шарипов. Кабинет рядом с отделом доставки.

Я открываю дверь с табличкой “Шарипов М.X.” и вхожу.

— Что? — не говорит, а стреляет мужчина в гимнастерке, не отрываясь от бумаг, лежащих перед ним на столе.

Я представляюсь и тычу ему под нос удостоверение. Какая метаморфоза! Шарипов М.X. тут же вскакивает и тянет мне свою руку. На его лице сияет улыбка. В двух словах я излагаю суть просьбы. Он поднимает телефонную трубку.

— Пришлите ко мне Мендыгуль! — тоном приказа говорит он. Шарипов М.X., наверное, из отставников, в нем чувствуется военная косточка.

Мы молчим. Через несколько минут входит Мендыгуль, та самая девушка за окошком. Мендыгуль… Имя-то какое! В нем что-то таинственное, и я про себя подпеваю. “Мендыгуль, Мендыгуль..”

Мои покойные родители мечтали, что я буду музыкантом, а я стал старшим инспектором уголовного розыска. Музыкант из меня и не мог получиться, потому что, играя гаммы и “Этюды” Черни, я думал о том, как наша улица обыграет наконец в футбол соседнюю. Это был предел моих мечтаний.

— Вызывали, Мурад Хасанович?

— Да, — кивает он. — Помогите, пожалуйста, разобраться товарищу с заказной почтой, поступившей в наше отделение в конце мая и в начале июня.

— Хорошо, Мурад Хасанович.

Шарипов М.X. смотрит на меня, и вновь улыбка заполняет его круглое, до синевы выбритое лицо.

Мендыгуль… Мендыгуль…

Мы выходим с ней из комнаты. Навстречу — парень в ковбойке.

— Оразбаева! — говорит он — Ты не забыла о вечере? Ты читаешь Маяковского!

— Помню!

Ну вот, я и вспомнил. Лейтенант Габибулин говорил о том что сын Хромовой Зикен Бейсеев пьет от неразделенной любви к Мендыгуль Оразбаевой, работающей на почте. Мир все-таки тесен, особенно если он ограничен рамками Салтановска.

Мы идем молча. И вдруг я неожиданно для самого себя говорю.

— А я вас знаю, Мендыгуль.

— Вы — меня? — улыбается она. — Откуда?

— Вы уже помирились с Зикеном?

Ее глаза сразу становятся злыми.

— С Зикеном? Вы его знакомый?

— А что?

— А то, — резко отвечает она, — что если вы его знакомый…

Черт меня дернул за язык! Она отворачивается от меня, и я вижу, как начинает пульсировать у ее правого уха тоненькая синяя жилочка… Еще несколько секунд тягостного молчания — мы пришли.

Я листаю “амбарную книгу”. На имя Клычева заказная почта не поступала. Ни в мае, ни в июне. Я уже хочу закрыть “амбарную книгу”, когда мои глаза натыкаются на знакомую фамилию.

Пономареву И.А., улица Фрунзе, 6 — письмо из Заейска. От Маланиной А.И. Дата поступления — 4 июня 1960 года.

Я прыгаю от радости — мысленно — и закрываю книгу.

— Спасибо, — говорю я Мендыгуль.

Она молчит.

— Скажите, Мендыгуль, а где у вас междугородная телефонная станция? Есть такая?

— Рядом с нашим домом.

— До свидания, Мендыгуль Оразбаева! А Зикена я вовсе не знаю. — И я улыбаюсь.

Она растерянно хлопает длинными, загибающимися ресницами.

…Междугородная телефонная станция.

— С вашим городом у нас автоматическая связь. С Алма-Атой нет. Для того, чтобы позвонить из Алма-Аты в Салтановск, разговор нужно заказать, — объясняет начальник станции, милая русоголовая женщина с усталым взглядом.

Через несколько минут я уже внимательно изучаю список телефонных номеров. Собственно, меня интересует лишь один телефон в Салтановске — 2–54–67. Это номер домашнего телефона покойного учителя Клычева. Кто и откуда ему звонил в конце мая или в начале июня?.. Из Алма-Аты Клычеву не звонили. На всякий случай я проверяю весь май. И даже апрель, хотя это уже для перестраховки. А вот из нашего города Клычеву звонили 3 июня.

Абонент 26–45–75 — абоненту 2–54–67.

Абонент 26–45–75 — это Галицкая Ксения Эдуардовна.

Круг замкнулся. Минхан Ергалиевич Абугазин может быть доволен. Кое-что я привезу ему из Салтановска.

Мы едем на улицу Фрунзе. Короткая остановка у телефона-автомата.

— Ангелина Федоровна? Шигарев беспокоит. Вы не будете возражать, если я к вам на несколько секунд заскочу? Что? Хорошо, давайте опять у памятника Джамбулу.

Когда-то в школе мы учили стихи великого акына. Интересно, а как Мендыгуль Оразбаева читает стихи Маяковского?..

Я замечаю Ангелину Федоровну. Она идет торопливо Все-таки это удивительное зрелище: торопливый мелкий шажок изящной женщины. Неужели Пономарев из-за нее стал убийцей? Ах, страсти человеческие… Сколько из-за вас оказалось загубленных жизней?!

— Я отниму у вас совсем немного времени.

— Да уж, пожалуйста…

— Кто такая Маланина А.И.?

— Анастасия Ивановна? — ее глаза широко смотрят на меня. — Это бабушка моего мужа. Она живет в Заейске. А что?

— Когда пришло от нее последнее письмо?

— Не помню… Простите, вы что-нибудь узнали о нем?

— Пока нет. Вы могли бы показать мне письма Маланиной?

— Да.

— Я подвезу вас.

Она не приглашает меня в дом. Салтановск — маленький городишко. Здесь все друг о друге знают всё. Я понимаю, ей не хочется давать лишних поводов для сплетен, боится, что дойдет до мужа. Значит, она верит, что он вернется? А если Пономарев уже четвертого июня решил сжечь за собой все мосты и для этого поджег дом на улице Мосягина?

— Вот. — Она протягивает пачечку писем в конвертах.

— Коля, поехали!

У дома, на котором висит вывеска “Ателье”, Ангелина Федоровна просит остановиться. Она молчит, пока я читаю. Письма как письма. Письма старого человека. “Ванечка”… “Ангелочек”… “Милые”… На каждом конверте крупным почерком выведено: “г. Заейск, В-22, ул. Красных Партизан, дом 7”.

Я возвращаю письма.

— Я выйду здесь, — говорит Ангелина Федоровна — Умоляющий взгляд. — Я понимаю… Но я прошу сообщить мне, если… — она не заканчивает, но я все понимаю. Мне ее искренне жаль. Представляю, каково ей будет потом. Ей, наверное, придется уехать “Муж убил любовника. Слыхали?!” Доказать еще нужно. Нельзя человека называть преступником, пока не доказано, что он им стал.

Я возвращаюсь в горотдел. И кладу перед Сенюшкиным листок, на котором написан адрес Маланиной

— Что это? — спрашивает Михаил.

— Может быть, Пономарев…

У него приоткрывается рот, и он ошарашенно хлопает белесыми ресницами.

— Кузьмич, быстренько свяжись с Заейском. Пусть установят наблюдение за домом Маланиной. Пономарева, если он там, брать пока не надо. Лишь в крайнем случае. Ты звони, а я вылетаю.

Заейск — местная линия. Триста километров. Час лету. И “болтанка”. Ненавижу летать на местных авиалиниях. Когда самолет отрывается от полосы, я внезапно думаю о том, что Мендыгуль Оразбаева должна хорошо смотреться на сцене Тоненькая девушка с распущенными черными волосами. Одна на огромной сцене, сопровождаемая лучом прожектора…

В Заейском аэропорту — слишком звучное слово для небольшого, неровного поля — меня встречает плечистый мужчина. Я никогда не видел его, а он меня. Но мы почему-то сразу узнаем друг друга.

— Товарищ Шигарев? — на всякий случай спрашивает он.

— Да.

— У выхода — машина.

— Сенюшкин давно звонил?

— Полтора часа назад.

Молодец Михаил, оперативно сработал.

— Дом взят под наблюдение.

— Он там?

— Да, — кивает мой спутник. — Здоровый мужик. Похоже, штангой и борьбой занимался. У него на шее бугры и уши примяты.

Это известие меня не радует. Я не хотел бы, чтобы кто-нибудь выжимал или ставил в “партер” мои семьдесят пять кэгэ.

В машине сидят еще двое молодых людей. Обычных. В рубашках с расстегнутыми воротниками — жарко.

Здороваемся, знакомимся.

Мне хочется спросить, смогу ли я улететь сегодня обратно, но я не спрашиваю. Назад, в Салтановск, по идее, я должен улететь вместе с Пономаревым. А его еще нужно взять. А в таком деле бывает, что бабушка и надвое скажет. Кстати, о бабушке. Надо сделать гак, чтобы Маланина ничего не поняла. Черт возьми, если бы кто-нибудь знал, как нам мало радости доставляет кого-то брать…

…Машина остановилась около забора.

— В дом пойду я.

— Лучше вдвоем, товарищ капитан!

— Нет, я один пойду. А вы тут разберитесь, кто что

— Все путем…

Хорошие парни. Спокойные. Веселые. Мне такие нравятся. За все время, что ехали, ни одного вопроса. А зачем спрашивать? Сегодня я их гость, они мне помогают. Основная задача ясна: нужно задержать человека, который в настоящее время находится в доме номер семь по улице Красных Партизан. Его фамилия Пономарев. Вот и все.

Я поднимаюсь на крыльцо и стучу в дверь. Ее открывает высокий мужчина.

— Вы Пономарев? — спокойно спрашиваю я. — Иван Алек…

— Да, — настороженно перебивает он. — А в чем дело?

— Я из уголовного розыска.

— Да?.. Очень приятно…

Он хорошо держится, но в глазах мелькает испуг.

— Проходите в дом. — Пономарев делает шаг в сторону. У меня неважнецкая позиция: он остается за спиной.

Я вхожу. Сзади тяжелое дыхание. На всякий случай рука у меня в кармане, но ничего не происходит. С моей стороны по обыкновению просто мера предосторожности,

В доме никого нет. Тем лучше.

— Объясните, — улыбается через силу Пономарев, — почему мною заинтересовался уголовный розыск?

— Объясню, — улыбаюсь я. — Не здесь. Прошу вас одеться и пройти со мной для выяснения некоторых обстоятельств.

Он пожимает плечами. А плечи!.. Наверное, пятьдесят шестой размер! Одному из сотрудников приходится выйти, потому что Пономарев сразу занимает полсалона машины. Представляю, что такой выдающийся экземпляр может натворить, если разбушуется.

За всю дорогу от дома и до Заейского горотдела внутренних дел никто в машине не произносит ни слова. Пономарев попросил разрешения закурить и теперь часто и нервно затягивается.

В горотделе нам находят свободную комнату. Я достаю бумагу и ручку.

— За что я арестован? — глухо спрашивает Пономарев.

— Иван Алексеевич, где вы были четвертого июня сего года?

— Как где? — он смотрит на меня исподлобья. — В Салтановске.

— А где вы должны были быть шестого июня?

— Ах вот оно что! — усмехается он. — Милиция проявляет заботу о моем здоровье?

— Ну, скажем, так…

— Я должен был поехать в санаторий, в Кисловодск. И передумал. Надеюсь, это мое право?

— Конечно. Вам известно, что произошло в Салтановске?

— Что? Что случилось? Что-нибудь с моей женой?

— А что могло случиться с вашей женой?

— Не знаю…

— Разве все это время вы не писали ей?

— Послушайте, объясните же мне наконец что все это значит?

— Где вы были в ночь с четвертого на пятое июня?

— До тех пор, пока вы не скажете, почему я арестован или задержан, я разговаривать с вами не стану.

— Ультиматум? — усмехаюсь я.

— Считайте как вам угодно!..

— Хорошо. В ночь с четвертого на пятое июня, — я выдерживаю паузу. Он весь сжался. — В эту ночь, погиб учитель Клычев. Вам этот человек знаком?

— Да, — он начинает бледнеть, на лбу выступает испарина.

— Он сгорел в своем доме.

— Да, но я…

— Что вы делали у дома Клычева вечером, почти ночью четвертого июня?

Он молчит, уставившись взглядом в одну точку.

— Вы брали у своего приятеля Гагуа автоген?

— Да, брал, — невнятно, чуть ли не шепотом отвечает он.

— Зачем?

— Для одного знакомого.

— Фамилия, имя, отчество вашего знакомого? Адрес?

— Болотов Сергей Герасимович. Пионерская, десять.

— Когда он попросил у вас автоген?

— Че… четвертого июня.

— И вы передали ему автоген?

— Да.

— Он вернул его вам?

— Вернул. Через два часа.

— Ночью вас видели у дома Клычева…

Молчание.

— Вы случайно оказались у дома Клычева?

Молчание.

— Иван Алексеевич, так дело не пойдет!..

— Вы что же, — тихо произносит он, глядя мне в глаза, — вы думаете, что это я поджег его дом?

— Помогите мне думать иначе. Расскажите все, что произошло с вами в тот вечер.

— Вы уже разговаривали с моей женой?

— Разумеется. Но мне важно услышать ваше объяснение.

— Да, я ее ударил. Я не хотел, чтобы она пошла на банкет к Клычеву. А потом, когда ударил, понял, что потерял Ангелину. Я выбежал из дому, мне попался навстречу Болотов. Оказалось, что он шел ко мне. Спросил, не смогу ли я одолжить ему на пару часов автоген. Сначала я даже не понял, что ему от меня нужно, настолько я был не в себе. Потом я сказал, что у меня нет автогена, но могу достать его. И мы пошли к Гагуа. Понимаете, мне нужно было куда-нибудь пойти…

— Значит, выйдя от Гагуа, вы еще были уверены, что поедете в санаторий?

— Да, естественно…

— Что же заставило вас изменить свое решение?

— Что?.. Я не находил себе места. В тот момент я и в самом деле, наверное, готов был убить Клычева. Я его ненавидел. Это долгая история. Мне не хотелось бы ее сейчас рассказывать.

— Не надо.

— Благодарю. Я вернулся домой.

— Вы были дома?

— Да. Но жены не было. И тогда я пошел в “Весну”.

— Вы входили в ресторан?

— Нет. Окна не были задернуты занавесками, и я видел все, что происходило в зале. Я заметил Клычева. Он что-то говорил и смеялся… Знаете, я был, как сумасшедший.. Я все время искал глазами Ангелину, Но в зале ее не было. Сначала я очень обрадовался, а после испугался, потому что мне пришло в голову, будто она у Клычева дома и ждет его. И я помчался туда.

— В котором часу это было?

— Не помню точно. Часов в одиннадцать. Калитка была заперта Я перемахнул через штакетник. Дверь в дом тоже была закрыта, а свет не горел. Я снова перелез через забор, но уже в другом месте. Понимаете, я вдруг испугался, что меня увидят.

— А раньше вам эта мысль не приходила?

— Нет. После того как я не обнаружив Ангелину у Клычева, я сразу же успокоился.

— Где вы оставили свой автомобиль?

— Автомобиль?.. Но я… был без машины… Подождите, подождите… Вас интересует автомобиль? Я видел какую-то автомашину. Она стояла на углу улицы Чапаева и Мосягина. Ну да, крытый “Москвич”. Для почтовых перевозок..

— Это вы точно помните?

— Да, так как я вспомнил о письме бабушки. Я взял его из ящика, но потом… скандал с женой, и я его так и не прочитал.

— И вы вскрыли письмо?

— Нет. Я побежал домой, но и там Ангелины не было. В это время вышел сосед и сказал, что приходил Болотов и принес автоген. Но мне было не до него Я ответил: “Хорошо, пусть у вас полежит, потом возьму”. Понимаете, меня очень напугало, что жены нет дома. Я вдруг подумал, что она решила что-то сделать с собой. Я побежал к гаражу, вывел машину и стал ездить по городу, чтобы найти ее. Где я только не был — и в парке и на озере… Не найдя жену, я снова вернулся домой. И увидел ее. Ангелина шла, опустив голову, по другой стороне улицы.

— А вы стояли около дома?

— На углу Я догадался, что она просто бродила по городу. На ней было ее обычное платье. В нем она не могла пойти ни в ресторан, ни к Клычеву…

— Почему же вы не подошли к ней?

— Вы не знаете Ангелину!.. Я решил, что не вернусь домой. По крайней мере пока не буду возвращаться. Пусть пройдет время.

— Где же вы ночевали?

— Я не ночевал. Я уехал в машине. Встретив жену, я почувствовал полное безразличие. Достал письмо бабушки. Она писала, что плохо себя чувствует, и просила приехать. Я заправился на бензоколонке и поехал в Заейск.

— Ночью?

— Я люблю иногда ездить ночью. Знаете, это успокаивает. Понимаете, я не мог ехать в санаторий. Мне были противны все люди. Я хотел забраться куда-нибудь, чтобы никто меня не видел. А бабушка… Она в тот момент была для меня как раз тем человеком, который мог помочь. Она добрая!.. Она вынянчила меня, и я к ней сильно привязан. Вы не верите мне? Я вижу!

— Иван Алексеевич, вас видели ночью у дома Клычева, а около трех часов ночи дом сгорел. Возможно, у вас были основания не любить, мягко выражаясь, Клычева… Вы взяли у Гагуа автоген, а стояк газовой колонки на кухне Клычева пробит. Не исключено, что с помощью автогена. Вы не ночевали дома. Мне нужно ваше алиби, понимаете, для того, чтобы я мог поверить.

— Все, что я рассказал, правда. Ночью я ехал в машине.

— Да-а… Что же мы будем делать, Иван Алексеевич?

— Не знаю.

— Номер почтового “Москвича” вы, конечно, не запомнили?

— Не запомнил…

— В нем кто-нибудь находился?

— Я не обратил внимания. Единственное, на что я…

— Ну-ну?

— У него разные противотуманные фары. Одна круглая, а другая — квадратная.

— Вот что, Иван Алексеевич, поедемте-ка в Салтановск!

— Как, вдвоем?

— А вы что, возражаете? Не устраивает компания?

— Да нет… Я… ведь думал, что вы меня арестуете…

— Так уж сразу? Поедем, на месте попробуем разобраться.

— Скажите… уже… все знают, что меня подозревают, а?

— Нет, разумеется. Пришлось лишь намекнуть вашей жене.

— И она поверила?!

— Нет… Я не люблю давать рецептов в супружеской жизни. Но поговорите вы со своей женой раз и навсегда начистоту. Что было, то было, а что будет, от вас двоих зависит. У вас ведь сын растет!

— Я все время о Павлике думал. Хороший мальчуган.

— А вы с Клычевым никогда не говорили.

— О чем? — насторожился он. — О жене?

— Да.

— Однажды был разговор. Я вел себя тогда по-хамски Я многое понял за этот месяц… Да, моя жена была близка с Клычевым. Но до меня. Я не могу ее обвинить в неверности все те годы, что мы прожили с ней Но я не мальчик. Я же видел, что она по-прежнему любит Клычева. И понял, что мне остается завидовать ему и презирать себя А еще я понял, что ревность-это страшно. Она может свести с ума…

Мы условились, что встретимся около горотдела часа через полтора Пономареву нужно было собраться, подготовить машину Я позвонил Сенюшкину, рассказал ему обо всем, попросил проверить Сергея Герасимовича Болотова и всю историю с автогеном, сообщил о почтовом автофургоне, у которого разные противотуманные фары. Он обещал все выяснить и проверить. Правда, тут же добавил, что Сергей Герасимович Болотов-депутат горсовета.

…Попрощавшись с сотрудниками Заейского горотдела, — они, кажется, удивились, узнав, что я возвращаюсь в Салтановск в автомобиле Пономарева, — я вышел на улицу.

Пономарев ждал меня в своем “Москвиче”.

Шоссе было хорошим, и мы катились легко. Неожиданно Пономарев резко затормозил, и я едва не врезался в лобовое стекло.

— Что за шуточки? — буркнул я, растирая руку.

— Вспомнил! — заорал Пономарев. — Я вспомнил!!

— Что вы вспомнили?

— Вот…

Он полез во внутренний карман пиджака, достал водительское удостоверение и раскрыл его. Внутри удостоверения лежал талон за штраф.

— В ту ночь меня остановил инспектор ГАИ на мотоцикле!

— За что?

— Я вылетел на полосу встречного движения. Он хотел сделать “дырку”, но пожалел и взял штраф.

— Где это произошло?

— Недалеко от поста ГАИ. Я покажу вам. На шоссе.

— Сколько было времени?

— Часа два ночи.

— Максимальная скорость вашего “Москвича”?

— Смотрите сами!

Он полностью выжал педаль газа. Стрелка на спидометре не перескакивала за шестьдесят километров,

— У него движок слабенький, — радостно говорил Пономарев, — и карбюратор барахлит. Насос ускорителя плохо работает.

Когда мы подъехали к посту ГАИ, о котором говорил Пономарев, я попросил его остановиться и пошел к инспектору.

— Вы из Салтановска? — спросил я, представившись.

— Да, — кивнул он.

— Сколько километров от улицы Фрунзе до вашего поста?

— Чуть больше ста километров.

— Ночью за сколько времени можно проехать это расстояние?

— Какая машина?

— “Москвич-402”. Старый, изношенный.

— Часа за два с половиной, а то и за три.

— А от улицы Мосягина?

— Примерно за столько же.

— Вы здесь постоянно находитесь?

— Нет, я патрулирую на мотоцикле по трассе. Друг просил подменить на полчасика.

— Вы можете вспомнить, кто патрулировал в ночь с четвертого на пятое июня?

— Попробую… Сейчас… А-а, лейтенант Фатьянов!..

— Он тоже живет в Салтановске’

— Да.

— У него есть домашний телефон?

— Есть… Три–пятьдесят четыре–одиннадцать. Фатьянов Николай Маркович.

— Спасибо, друг. Счастливо отдежурить.

Все возвращается на круги своя… Звонить Фатьянову я буду утром, не сейчас же, ночью.

Пономарев завез меня в гостиницу, мы пожали друг другу руки, и неожиданно для себя я хлопнул его по могучему плечу. Он растерянно улыбался.

Коля Турин проснулся и хриплым со сна голосом промычал:

— Поздно же вы, Виктор Николаевич…

— Коля, вы хотели сказать, что я пришел рано? Через несколько часов должно было наступить утро моего четвертого дня в Салтановске. По всем объективным показателям я встречал его у разбитого корыта.

9

Инспектор ГАИ лейтенант Фатьянов подтвердил слова Пономарева. Алиби Ивана Алексеевича было установлено. При всем желании он не мог оказаться в один и тот же час на 112-м километре шоссе и на улице Мосягина, около дома Клычева. Что же касается Болотова, в тот день, как установил Сенюшкин, Сергей Герасимович готовился к свадьбе сына, мастерил какой-то “хитрый” подарок, и для этого ему требовался автоген. Круг замкнулся, но лишь для того, чтобы вновь оказаться разорванным.

Не успел я положить телефонную трубку после разговора с лейтенантом Фатьяновым, как меня позвали к аппарату спецсвязи. Звонил Полковник.

— Где тебя черти носят? — послышался знакомый голос.

— Да вот забавные шарады решаю, — бодренько проинформировал я.

— А-а!.. Тогда я тебе еще одну подброшу. Симаков — это старший редактор издательства. Но никакого телефонного разговора с Салтановском у него не было. О Клычеве слышит впервые в жизни. — Полковник откровенно нервничал. — Ну, что скажешь? Деятель…

— А что тут скажешь? — пробормотал я. — Сюрприз… Кстати, у Клычева был сын. Внебрачный. Я думаю, Абугазин был прав, считая, что это Клычев написал письмо Галицкой…

— То, что ты думаешь, — жестко перебил Полковник, — ты по возвращении письменно в рапорте изложишь. Поручения есть?

— Проверьте, кто у нас в городе был командирован в июне месяце в Салтановск.

— Опоздал. Капитан Садыков уже проверяет. Все?

— С вашего разрешения я еще задержусь здесь.

— Влюбился, что ли?

Он почти попал пальцем в точку.

— Да, Кирилл Борисович. Без памяти.

То, что сообщил шеф, ставило все с ног на голову. Итак? Солгал Барманкулов? Это отпадало. Следовательно, кто-то мистифицировал его?.. Но кто? До тех пор, пока мы не получим ответа на этот вопрос, ничего не прояснится до конца в смерти Клычева и, возможно, Галицкой. Ниточка, за которую мы потянули, оказывалась длинной.

И тут мне пришла в голову мысль, которая, честно говоря, должна была бы прийти раньше!..

Я выскочил из комнаты и бросился вниз по лестнице.

— Коля! В редакцию “Маяка”!

Барманкулов удивился, увидев меня.

— Что с вами, Виктор Николаевич?

— Хайрулла Жакенович, отрывок из повести Клычева в вашей газете был опубликован второго июня?

— Совершенно верно.

— А когда вам звонил Симаков? Ну, из Алма-Аты?

— Гм… Сейчас, сейчас… Да, на следующий день. Третьего.

Из редакции мы помчались с Колей Туриным на междугородную телефонную станцию. Абонент 5–29–79 разговаривал с абонентом 26–45–75. По автоматической связи.

5–29–79 — номер телефона редактора “Маяка” Барманкулова.

26–45–75 — номер домашнего телефона Галицкой.

Мне осталось выяснить последнюю деталь. Я вышел на улицу и нашел газетный стенд. На четвертой странице “Маяка”, под фамилией редактора газеты, были указаны номера телефонов отделов редакции, в том числе, номер телефона Барманкулова.

Значит, Галицкая, несомненно, была замешана в убийстве Клычева. Может быть, она была даже соучастницей. А потом ее за что-то решили убрать. Теперь я был уверен и еще в одном. Третьего июня Клычеву звонила не Галицкая, а мужчина, который звонил и Барманкулову Этот загадочный пока для нас мужчина очень хотел встретиться с Клычевым, но не знал, как до него добраться. Разумеется, можно было просто приехать в Салтановск и в справочном бюро выяснить адрес. Однако его не устраивала даже мимолетная встреча с работником справочного бюро. Наконец можно было выйти на Клычева через школу № 2: ведь в редакционной врезке, представлявшей Святослава Павловича читателям, указывалось, что он работает преподавателем в этой школе. Но человек, интересовавшийся Клычевым, предпочел другой путь, пожалуй, наиболее безопасный. Он выдал себя за работника издательства и позвонил редактору газеты, напечатавшей отрывок из книги Клычева… Логично…

Одни вопросы всегда тянут за собой другие. Откуда этот человек знал фамилию Симакова? И наконец зачем ему потребовалось встречаться с Клычевым? Почему был убит учитель и за что убили Галицкую?

Следующим, кто огорошил, оказался лейтенант Габибулин. Выполняя распоряжение майора Сенюшкина, он побывал в доме Хромовой, познакомился с ее младшими сыновьями — Генкой и Борькой. Ребята были тощими и хмурыми. Они сидели на земле и мрачно играли в “ножички”. Лейтенант подсел к ним и заметил, что в его время в “ножички” играли лучше. И показал класс. Ребята пришли в восторг. Генка спросил, а сможет ли лейтенант попасть ножом в дерево с расстояния в десять шагов. Габибулин и в этом испытании оказался на высоте положения. А затем он предложил ребятам попробовать вдвоем свалить его с ног. Как они ни старались, у них ничего не вышло. И тогда лейтенант Габибулин, проявив недюжинные педагогические способности, сказал, что готов походатайствовать перед тренером детской спортивной секции борьбы самбо, чтобы их, Генку и Борьку, приняли туда. Ребята закричали “ура”, но Габибулин охладил их пыл, заявив, что пьяниц в секцию не берут. Генка расстроился и погрозил кулаком Борьке: “Это все из-за тебя!..” Борька стал оправдываться, что никогда не стал бы пить эту гадость, но его заставил дружок Зикена. Лейтенант попросил рассказать, как было дело. Оказалось, что тринадцатого июня к Зикену пришел его товарищ, веселый такой, пьяный-пьяный и говорит Зикену: “Чего ты дома сидишь? Пойдем в парк!..” И Борьку с собой взяли. По дороге они зашли в магазин, и приятель Зикена купил бутылку водки. В парке они ушли в рощу, приятель Зикена откупорил бутылку и дал ее Борьке. Тот сначала отказывался, но Зикен велел выпить прямо из горлышка. Борька выпил и чуть не задохнулся, а Зикен со своим другом стали хохотать. Потом тот протянул бутылку Зикену и сказал: “Давай, Зикен, помянем душу раба божьего…” А Зикен ему что-то ответил, и между ними случилась драка. Борька испугался и убежал домой. А дома его тошнило и рвало. Вот и все.

Габибулин все выслушал, не перебивая, и пообещал переговорить с тренером секции, поручившись за ребят. Сперва он решил побеседовать с Зикеном, “оправить ему мозги”, но не дождался его и пришел в горотдел, чтобы поговорить с майором, как ему дальше быть.

Все это лейтенант Габибулин рассказал подробно. Я поначалу слушал его, что называется, вполуха. Однако стоило ему заговорить о Зикене, как я насторожился. Что-то слишком часто произносит. ся это имя…

Габибулин, побеседовав с Сенюшкиным, ушел А тот встал и уставился на меня так, будто впервые увидел. В этот момент он мне напомнил артиста Горюнова Такой же толстый, как “Карасик”, и такие же добрые, детские глаза.

— Виктор, — тихо сказал Михаил, — слушай сюда… А ведь тринадцатого был девятый день…

Сначала я не понял, а потом меня словно электрическим током ударило. По старому, церковному обычаю поминки бывают после похорон, на девятый день и на сороковой после смерти. Клычев погиб в ночь с четвертого на пятое июня, то есть пятого. Выходит, тринадцатое июня как раз и было девятым днем. “…Давай, Зикен, помянем душу раба божьего…” Это сказал пьяный молодой человек, ни в бога, ни в черта не верящий А те, кто после похорон пьет, они разве верят? По привычке, по традиции. Как пасху или масленицу празднуют. Одним словом, был бы предлог… Но у этого молодого человека, приятеля Зикена, получается, предлог-то был — девятый день. Чью же душу хотел он помянуть? И почему испугался Зикен? Почему он бросился с кулаками на своего приятеля? Почему?..

— Как насчет почтового “Москвича”’ — спросил я, вроде бы и не реагируя на слова Михаила.

Однако мы довольно долго сидели с ним рядом в одной комнате и научились понимать друг друга с полуслова И теперь понимали, хотя и не встречались три года.

— Скоро лейтенант Гришаков должен вернуться. Я его послал.

Мы сидели молча и ждали лейтенанта Гришакова Он пришел, когда мы, кажется, уже перестали надеяться.

— Вас только за смертью посылать! — проворчал Сенюшкин. — Понял?

— Понял, — улыбнулся Гришаков. — Все узнал, товарищ майор.

— А если узнал, то говори…

— Почтовый фургон “Москвич-402” Номер КС–41–27. Водитель — Дмитрий Угаров. Он мне пожаловался, что плохо работает тормоз. Сменщик уволился в мае.

— Кто был сменщиком?

— Сейчас скажу…

Он долго мусолил свою затертую записную книжку, отыскивая нужную запись. Я машинально щелкал зажигалкой. Весело вспыхивало и гасло маленькое пламя.

— Вот, нашел… Зикен Бейсеев.

Мы с Михаилом не шелохнулись.

— Вы свободны, Гришаков, — махнул он рукой.

— Миша, кто у тебя самый шустрый в отделе? — спросил я, когда мы остались одни.

— Самый шустрый сейчас у меня в отделе — это ты, — усмехнулся Сенюшкин. — А если обычно, то младший лейтенант Филипок.

— Хорошая фамилия, — заметил я. — С такой только и шустрить. Значит, так, Михаил Кузьмич, смотрим за Зикеном и Угаровым И устанавливаем приятеля Зикена, того, из парка. Как?

— Организую, — кивнул он, — в лучшем виде.

Новые заботы не зачеркивали старых; я постоянно думал о загадочном “Симакове”. И незаметно возникла мысль: а нет ли связи между его звонками Барманкулову и Клычеву и теми молодыми людьми, которые на девятый день после смерти Клычева пошли в парк пить водку?.. Минул еще день.

10

— Мендыгуль? Здравствуйте! Кто говорит? Как вам сказать, кто говорит… Так и сказать? Говорит Шигарев, ну, тот товарищ, которому вы по поручению товарища Шарипова М.X., помогли… Вспомнили? Слава богу!.. Мендыгуль, а как был воспринят благодарной публикой Владимир Владимирович Маяковский? Здорово? Я был уверен. Знаете, Мендыгуль, я вдруг представил вас на сцене, вы, по-моему, очень хорошо на ней смотритесь… Вы одна на всей сцене, и луч прожектора сопровождает каждый ваш шаг… Так не было? Ну и зря… Послушайте, Мендыгуль, у меня к вам просьба. Мне необходимо сегодня увидеться с вами вечером. Я вам все объясню при встрече… Спасибо, Мендыгуль. Еще просьба. У вас есть подруга? Отлично! Вы не станете возражать, если мы встретимся вчетвером’ Вы, ваша подруга, мой товарищ и я… Куда пойдем? А куда вы хотите пойти? Вам все равно? Мне тоже Поэтому мы встретимся около вашей работы, скажем, в семь вечера, а на месте обсудим маршрут. Устраивает? Договорились. До свидания, Мендыгуль.

— Ну ты и бабник! — восхищенно воскликнул Сенюшкин, когда я положил трубку. — Я всегда говорил, что ты бабник. Почему до сих пор на тебя ни одного дела по ’“аморалке” не было, удивляюсь!..

— И сам удивляюсь, — поддакнул я. — Никаких новостей?

— Есть новости! — сказал Михаил. — Угарова нужно вычеркнуть В ночь с четвертого на пятое он был дома.

— Ясно. Что с Зикеном и его дружком?

— Второго еще не установили. Зикен — трезвый. Сегодня и вчера весь день дома. И к нему никто не приходил.

— Удалось выяснить, ночевал ли Зикен в ту ночь дома?

— Мать не знает, потому что всю неделю работала в ночь.

— Где она работает?

— На элеваторе. В охране. Ну, а братья Зикена спали.

— Ладно, посмотрим, как дальше пойдет. Парня этого надо искать, приятеля Зикена…

— Найдем, куда он денется!

— А ты, Михаил Кузьмич, наверное, ждешь не дождешься, когда я умотаю от вас?

— Еще бы!..

…В ресторане “Весна” играл оркестр. Последний раз я был в ресторане лет пять назад.

К нашему столику небрежным, раскачивающимся шагом подошла дебелая женщина и многозначительно постучала карандашом по блокнотику. Я весело сказал ей:

— Все на ваш вкус!.. — И посмотрел на Мендыгуль и ее подругу: — Не возражаете, девушки?

Мендыгуль пожала плечиками, а ее подруга — остроглазая девушка пет двадцати, кажется, ее звали Нина или Лина, убей меня бог, не помню, почему-то хихикнула, чем повергла в страшное смущение Колю Турина. Надо сказать, Коля чувствовал себя здесь не в своей тарелке. Он постоянно поглядывал на дверь, словно боялся, что она сейчас откроется и s зал войдет его молодая жена Лида. Бедный Коля Турин! Я втянул его в это дело, даже не просветив, в чем же должна заключаться его роль. А его роль заключалась в том, что ее просто не было. Мне хотелось поговорить с Мендыгуль Оразбаевой, и я счел, что в компании это будет удобнее сделать, нежели тет-а-тет.

Официантка — воплощение радушия — ставила на стол бутылки, блюда, салатницы. А я машинально прикидывал, во что мне все это обойдется: официантка обнаружила хороший, а главное, дорогой вкус.

Через пятнадцать минут уже улыбалась не только Нина-Лина — она, похоже, начала улыбаться еще со вчерашнего дня, — но и Мендыгуль. И мне было приятно, что она улыбается.

Оркестр играл танго, старое, как чучело медведя, застывшее у входа в зал.

Мы танцевали с Мендыгуль, и я тоже ощущал себя таким же старым, как это танго и пыльное чучело.

— Я хочу сказать тост! — возвестил Коля Турин.

Ба, что делается с милым Колей Туриным!.. Он раскраснелся, глаза сверкают, галстук чуть-чуть съехал в сторону, и Нина-Лина нежно поправляет его. Господи, мне только не хватало письма в партийную организацию управления: “…Ваш капитан Шигарев в служебной командировке спаивал моего молодого мужа, неопытного в жизни человека, сводил его с женщинами и тем самым разрушил нашу молодую, дружную советскую семью…” Нина-Лина смотрит на Колю Турина повлажневшими и плывущими глазами.

— Да, Колечка, — лепечет она, — скажи тост. Ой, мне здесь так нравится!..

Это прекрасно, что Нине-Лине здесь нравится. А мне совсем не нравится. Мне больше понравилось бы очутиться сейчас в своей четырнадцатиметровой комнате в общей трехкомнатной квартире, в которой живут еще две чудесные старушки, зашторить окна, включить проигрыватель и впустить в комнату звуки музыки Вивальди. И чтобы рядом со мной сидела тоненькая черноволосая девушка по имени Мендыгуль.

— Я хочу сказать тост, — настаивает упорный Коля Турин. — Могу я сказать тост или не могу?

— А это мы сейчас узнаем, — улыбается Мендыгуль.

— Я хочу сказать, что… Ну вот, вы меня сбили с мысли.

— Ей надо было занять стойку самбиста, — замечаю я.

— Кому? — не понимает Коля Турин.

— Вашей мысли, Коля, — отвечаю я.

Он краснеет, а Мендыгуль вдруг хмурится. Видимо, ей не понравился мой сарказм.

— Что с вами, Мендыгуль? — шепчу я.

— Ничего. — Она нервно поводит плечами.

Она опускает голову. Я приглашаю ее снова танцевать, и девушка неохотно поднимается. Мы с трудом протискиваемся на площадку. Оркестр играет на совесть. Музыканты уже мокрые, но не сдаются. Идет жаркий бой, и неизвестно, кто в нем победит — музыканты или танцующие пары. Оркестр играет вальс. С одинаковым успехом можно было играть и мазурку. В зале так тесно, что все равно каждому отведены лишь его “законные” квадратные сантиметры. Для топтания на одном месте. Меня вполне устраивает это топтание.

— По телефону вы сказали, — вдруг поднимает на меня глаза Мендыгуль, — что вы мне что-то объясните?

Она хочет серьезного разговора. Увы, я тоже его хочу

— Мендыгуль, расскажите мне о Зикене Бейсееве!

— Послушайте, а ведь вы меня из-за него и пригласили!

— А если и так?

— Скажите, кто вы?

— Вы счастливый человек, Мендыгуль. Когда вам исполнится, скажем, сорок, вы сначала постараетесь собрать сведения о человеке, а потом уж придете к нему на свидание. А в двадцать лет вы идете на свидание, а уж потом интересуетесь этим человеком.

— Это мой недостаток?

— К сожалению, быстро проходящий, Мендыгуль. Я работник уголовного розыска.

Музыка продолжается. И танцы тоже. Для всех, кроме нас.

Мендыгуль стоит на моей ноге и испуганно смотрит мне в глаза

— Надеюсь, вам удобно стоять? — улыбаюсь я.

Она уже пришла в себя, и мы снова топчемся на отведенных нам квадратных сантиметрах.

— Что вы хотите узнать от меня о Зикене?

— Он вам нравится?

— А вы его видели?

— Нет. А что?

— Ничего… Я не выйду замуж за хулигана.

— Он предлагал вам выйти за него замуж?

— Сколько раз!..

— Вы вместе с Зикеном учились в школе?

— Да.

— Кто у вас преподавал историю?

— Святослав Павлович Клычев.

— Это тот Клычев, который погиб?

— Да. Какой ужас — сгорел в собственном доме!..

— Вы любили своего преподавателя?

— Конечно! Он так рассказывал!.. Девчонки даже плакали…

— Как он учился? Зикен, конечно. По истории?

— Очень хорошо. Святослав Павлович его часто хвалил.

— Вы бывали дома у своего учителя?

— Да. Очень часто. Он нас угощал яблоками, вишней. И кормил бешбармаком. Он варил его, как настоящий казах. А Зикен помогал.

— Вы знаете всех друзей Зикена?

— У него нет друзей. Собутыльники только.

— Можете мне их назвать?

— Всех?!

— Кого знаете…

— А зачем? Вы меня все время спрашиваете, но я тоже хочу знать, почему вы спрашиваете?

— Хорошо. Давайте лучше выйдем отсюда. Тут душно. А? Вам не хочется?

— Давайте! — с каким-то вызовом произнесла Мендыгуль.

Мы протискиваемся к выходу На улице после ресторанной духоты прохладно. “Весна” спряталась под защиту больших деревьев. На одной скамейке целуется парочка, на другой — вот-вот начнут целоваться..

Мы идем по дорожке, находим свободную скамейку и садимся.

— Вам холодно, Мендыгуль?

— Да, что-то знобит.

— Накиньте на плечи мой пиджак…

— Спасибо.

— Мендыгуль, я думаю, что наш разговор останется втайне?

— Если так нужно..

— Да, Мендыгуль, так нужно. Скажите, скажите, когда вы узнали о смерти Святослава Павловича?

— Когда?.. Пятого июня. Рано утром. У нас был воскресник Я прихожу, а он уже сидит на ступеньках.

— Кто “он”?

— Как кто? Зикен же! Увидел меня, вскочил и как закричит: “Все, Мендыгуль! Все!..” Я его спрашиваю, что значит “все”, а он руками машет и кричит: “Все! Погиб Святослав Павлович…” Я увидела, что он уже с утра выпил, и прогнала его.

— Мендыгуль, а почему вы считаете Зикена хулиганом?

— Да потому, что он следит за мной и дерется с каждым кто за мной ухаживает… Знаете, я очень боюсь.

Чего она боится, я не успел узнать. Сильный удар по голове обрушился на меня, и последнее, что я запомнил были широко раскрытый в крике рот Мендыгуль и ее огромные глаза…

…Я открываю глаза и не могу понять где я и что со мной. Качаются верхушки деревьев. Склонились чьи-то лица. Уши заложило так, словно я лечу на большой высоте в самолете. Мой взгляд натыкается на что-то ослепительно красное. Я вдруг понимаю, что это рука человека с зияющей раной. Я перевожу глаза и вижу Колю Турина, который стоит около меня и правой рукой поддерживает свою левую руку.

Около него хлопочет женщина в белом халате, а Коля Турин сконфуженно улыбается.

Через несколько минут мне уже все известно. На меня напали. Двое. Одному удалось скрыться. Другого задержали. Сейчас его крепко держат за руки ребята Сенюшкина из комсомольского оперативного отряда.

Но почему у Коли Турина ранена рука?..

…Кажется, я окончательно пришел в себя. Ага, мы едем в машине. Я провожу рукой и натыкаюсь на чью-то руку.

— Лежите, лежите, — слышится ласковый голос.

Голос Мендыгуль Оразбаевой…

— Мы едем в рай? — весело кричу я.

— Что вы говорите, Виктор Николаевич? — склоняется она.

Ясно, это мне кажется, что я весело кричу, на самом деле я еле произношу что-то невнятное вслух.

— Что, Виктор Николаевич?

— Почему у Коли ранена рука? — шепчу я.

— Он выскочил первым из ресторана, когда я закричала… Его ударили ножом.

Вот вам и Коля Турин!.. Выходит, теперь я обязан ему по гроб жизнью? А ведь нож мог попасть и не в руку…

Врачи настаивают на нашей госпитализации. Я настаиваю на том, чтобы меня отвезли в гостиницу, Коля Турин, которого уже перевязали, согласен со мной. Нас двое против всех Но мы берем верх. А где Нина-Лина? Испугалась и убежала? Врачи сдаются. Через час мы с Колей Туриным и Мендыгуль уже в своем номере.

Еще через полчаса в номер вваливается майор Сенюшкин и говорит, что задержанный парень — это Зикен Бейсеев.

Мендыгуль Оразбаева краснеет и опускает голову…

11

— Я ведь и не хотела потому выходить, — виновато говорит Мендыгуль, — что видела Зикена и его приятеля. Они сидели за столиком по диагонали от нас. Слева.

Так, по диагонали, слева… Справа веселились офицеры, слева… Слева сидели два парня. Один — с копной рыжих волос — в пиджаке и ярком галстуке. Другой — черноволосый, в белой рубашке с расстегнутым воротником. Зикен Бейсеев,

— А как они вышли вслед за вами, это вы тоже видели? — раздраженно уточняет Сенюшкин.

Безусловно, он мало огорчится, когда я наконец уеду из Салтановска. Ему только недоставало. Чтобы меня и Колю Турина прикончили здесь!..

— Нет, — отрицательно качает головой Мендыгуль, — не видела. Но я чувствовала, что Зикен что-то замышляет. Я хотела предупредить Виктора Николаевича, но не успела.

— Хорошо что крикнуть хотя бы успела, — ворчит Михаил.

Коля Турин лежит в постели и пытается улыбаться, но я понимаю, что ему вовсе не хочется улыбаться. Вообще наш небольшой номер как-то сразу превратился в больничную палату.

— Ну вот что, — я смотрю на Михаила, перевожу взгляд на девушку, — спасибо вам, Мендыгуль. А сейчас идите домой. Не боитесь? Кстати, вы приятеля Зикена не знаете? Этого, рыжего?

— Нет. — Она выходит, и я спрашиваю у Сенюшкина:

— Машину не отпустил?

— Нет. А что?

— Где сейчас Зикен Бейсеев?

— В горотделе. Мать его уже прибегала.

— Мать на то и мать!..

— Всыпать бы ему, мерзавцу! Ты что, хочешь с ним встретиться сейчас?

Он правильно меня понял. С Зикеном необходимо говорить немедленно, пока он “тепленький”. Кто с ним был — тот, второй? Его нужно задержать. Вряд ли он, предполагая, что Зикен арестован, вернется домой и станет дожидаться нас Постарается исчезнуть. Может быть, укроется здесь же, в Салтановске. Не исключено, что уедет из города. Следовательно, от информации Бейсеева зависит очень много.

— Миша, — говорю я, — перекинемся вопросиками? — Я уже почти одет, осталось только взять пиджак — Коля, не скучайте, — бросаю я, и мы выходим из номера.

— Нет, — говорит Сенюшкин, семеня рядом со мной по коридору, — ночью он никуда не денется.

Как приятно разговаривать с майором Сенюшкиным: ну, читает человек мои мысли!..

— Ночью через Салтановск поезда не ходят и самолеты не летают, — продолжает Михаил. — А в машине он не рискнет. У нас посты ГАИ кругом. Где-нибудь здесь будет ночь отсиживать…

12

Допрос начал Сенюшкин.

— Фамилия, имя, отчество?

— Бейсеев Зикен Халилович.

— Год рождения, месяц, число?

— Тысяча девятьсот сорок первый, пятнадцатое января.

— Образование?

— Девять классов.

— Профессия?

— Шофер.

— Где вы работали последнее время водителем?

— В таксопарке и на почте.

— Сколько времени таксистом?

— Месяц.

— На почте?

— Месяц.

— Почему так мало?

— Не устраивала работа. Мало платили.

Сенюшкин бросает на меня взгляд. Мы договорились в машине, что по анкетным данным спрашивает он, а потом и я включаюсь в допрос. Мне хотелось со стороны понаблюдать за Зикеном, увидеть, как держится, как говорит, как реагирует на вопросы. На меня Зикен не обращал внимания, отвечал спокойно. И если бы не кадык, дергавшийся у него перед каждым ответом, можно было и в самом деле подумать, что он спокоен. Нет, Зикен нервничает, но пока держится… Мы с Михаилом догадываемся, почему он “спокоен”. Доской меня ударил не он. Другой человек, которого он, разумеется, не знает. Познакомились за столиком в ресторане. Где этот человек сейчас — тоже не знает. Как зовут? Не помнит… Вот примерно такой пасьянс мы разложили, готовясь к встрече с Зикеном, пока машина везла нас от гостиницы в горотдел. Я был Сенюшкиным, он — Зикеном. Мы еще кое о чем договорились с Михаилом.

СЕНЮШКИН. Бейсеев, с кем вы распивали водку в парке тринадцатого июня сего года?

ЗИКЕН (вздрогнул). Какую водку?

Я. А чью “душу раба божьего” вы помянули?

ЗИКЕН. Это не я!..

Я. Что не вы?

ЗИКЕН. Я… я… я…

СЕНЮШКИН. Кто был с вами в парке? Фамилия, имя, адрес?!

Я. Зикен, это вы подожгли дом учителя Клычева?

ЗИКЕН (вскочил со стула, рванул ворот рубашки). Не-е-е-ет!..

СЕНЮШКИН. Тот, кто был с вами в парке?

ЗИКЕН. Я… не знаю..

Я. Зикен, сейчас все складывается так, что вы убили Клычева и подожгли его дом. Если это сделал кто-то другой, зачем его прятать за своей спиной? Он ведь убежал, бросил вас.

СЕНЮШКИН. Послушай, паренек, поджог дома, убийство учителя, нападение на работника милиции…

Я. Зикен, вы попали в серьезную ситуацию. Или вы преступник, или из вас хотят сделать подставную фигуру. Кстати, чем было вызвано нападение на меня? Тем, что мы занимаемся расследованием поджога или вашей ревностью к Мендыгуль Оразбаевой?

Он молчит. У него крупная, красивой формы голова. Прямой нос, узкое, нервное лицо, стремительный разлет бровей и четко очерченные полные губы. Красивый парень — первенец Зинаиды Гавриловны Хромовой и Халила Бейсеева, павшего в боях за Сталинград…

Зикен поднимает голову, быстрым движением поправляет черную прядь волос, сбившуюся на лоб. На мгновение перед моими глазами встает лицо дворника из дома Галицкой, а в голову приходит вопрос, который мы не обговаривали с Сенюшкиным. Я спрашиваю Зикена, был ли он в моем городе.

— Был, — тихо отвечает Бейсеев.

— А четвертого июля вам сразу удалось найти улицу Панфилова? Дом номер двадцать?..

Он бледнеет, на лбу выступает маленькая капелька пота и начинает медленно катиться к носу.

— Значит, в двенадцатую квартиру, в квартиру Галицкой, вы не рискнули подняться? — продолжаю я, не спуская с него глаз — Решили просто потолкаться среди старушек? Или перед вами поставили какую-нибудь другую задачу? Кто поставил?!

Перехватываю недоумевающий взгляд Сенюшкина. Чаще всего, когда говорят об интуиции работников уголовного розыска, это вызывает ироническую усмешечку.

А она ведь существует, интуиция, и порой срабатывает.

— Почему же вы меня раньше не арестовали? — Он всхлипнул.

Это уже почти признание.

— Кто убил Галицкую и Клычева? Вы?

— Что вы!.. Я все скажу… Все, что знаю..

— Хорошо. Успокойтесь. Давайте по порядку. Кто сегодня с вами был в ресторане “Весна”?

— Ковальчук… Федор…

— И он же был с вами в парке?

— Да.

— И дом Клычева он поджигал?

— Не знаю!.. Наверное… Да…

— Его адрес?

— Улица Молодежная, восемь, квартира четыре…

Он называет еще четыре адреса, где может быть в настоящий момент Федор Ковальчук, адреса его приятелей и приятельниц. Ни по одному адресу Ковальчука нет: проверку сделали мгновенно. Вокзал и аэропорт были перекрыты, посты ГАИ оповещены. Судя по всему, Ковальчук все-таки решил исчезнуть из города, если уже не исчез. Утром станет яснее. Мы проводим обыски в доме Зикена и в квартире Ковальчука. У Ковальчука в письменном столе обнаружено незначительное количество наркотика — гашиша.

Очень любопытно!

Раннее утро. Небольшой аэропорт. Уже ушли два полупустых самолета, но я терпеливо жду. А что мне еще остается делать? Только надеяться: быть может, Ковальчук все-таки по каким-то причинам не успел выбраться из Салтановска. Если он вообще решил уехать, а не отлежаться “на дне”… Слишком много в нашей работе “если…”, “быть может…”, “в том случае…”.

Третий — и последний сегодня — рейс на Дарьинск. Он наиболее заполненный. Ну, слава тебе! Вот и “мы”… Кассир показала глазами на молодого человека, только что купившего билет. Собственно, эта немудреная “сигнализация” и не нужна была. Мы бы его и так не прозевали, лишь бы он сам решился улететь либо уехать из города. У всех предупрежденных сотрудников милиции — размноженные фотографии Ковальчука.

Вот он идет мне навстречу — здоровый, плечистый. Смотрит злобно: узнал и все понял, конечно. Тем более, что около него — впритирку — двое наших сотрудников.

Наверное, он посчитал, что мы будем ждать его на двух первых рейсах, а потом решим, что он уже ускользнул…

Впрочем, у меня нет ни малейшего желания гадать, о чем он думал, когда рискнул улететь дарьинским рейсом.

Ну что ж, сведем их вместе с Зикеном. Может, что-нибудь выясним сразу, по горячим следам, во время “свидания”. Я не ошибся в своих предположениях…

Через несколько часов, закончив все формальности, я готовлюсь к отъезду.

Да, пора уезжать. Прощаясь, мы обнимаемся с Мишей Сенюшкиным.

— Ты вроде бы еще пару килограммов сбавил в весе! — говорю я ему.

— Приезжай почаще, изящным стану, — отвечает он.

Откровенно говоря, нам грустно расставаться.

Коля Турин занимает мое место — в качестве пассажира. Рука у него добротно упакована. Я разворачиваю “газик” и медленно выезжаю из ворот Салтановского горотдела внутренних дел.

Позади остается почтовое отделение А–88. Можно, конечно, забежать на несколько минут туда, где за окошком “Заказная корреспонденция” сидит девушка по имени Мендыгуль, и сказать ей на прощание что-нибудь шутливое или… серьезное., Нет, серьезного мне нечего ей сказать, а шутить почему-то тоже не хочется. Наверное, можно просто попрощаться. Но я не делаю этого. Я мимолетно, но довольно шумно вошел в ее жизнь — с хрипом драки и ранением человека, с арестом парня, который из-за нее натворил кучу глупостей. Ну, а что касается моего отношения к ней?.. Да, да, все правильно, нет никакого отношения…

А вот здесь я, пожалуй, остановлю машину.

— Коля, я на несколько минут покину вас.

Я застаю их дома обоих. Увидев меня, Ангелина Федоровна бледнеет, а Пономарев медленно встает с дивана.

Черт возьми, а зачем я пришел к ним? Я вовсе не убежден, что им хочется видеть меня. Мое вторжение в их жизнь ничего радостного не принесло этой чете.

Впрочем, как знать?..

— Вот, — говорю я, — проезжал мимо и решил зайти. Я сегодня уезжаю. От души желаю вам счастья.

Господи, неужели я становлюсь сентиментальным? Я вижу, как кровь медленно приливает к щекам Ангелины Федоровны.

Пономарев протягивает мне руку. Ого, вот это пожатие!..

Около телефона-автомата я снова торможу.

К сожалению, Барманкулова в редакции нет. Его вызвали в горком партии.

— А что передать Хайрулле Жакеновичу, когда он вернется? — строго спрашивает женский голос.

— Передайте, что звонил Шигарев и велел кланяться…

Прощай, Салтановск!..

Зикена Бейсеева и Федора Ковальчука доставят в наш город под конвоем, поездом…

На повторном допросе Зикен Бейсеев сказал, что в ночь пожара в машине, кроме Ковальчука, сидел еще третий человек, которого Ковальчук назвал “Махмуд-ака”. Махмуд-ака… Зикен его не знает и до этого никогда не видел. Приезжий? Возможно… Тем более, что в ту ночь Зикен отвез его прямо на вокзал!

Ковальчук вообще отказался что-либо говорить — и о себе и об этом третьем.

Имею право подбить итоги. Пусть даже не окончательные.

Что известно? Клычева убили. Пономаревы ни при чем. Клычев знал Галицкую. Галицкую в Салтановске никто не видел и не знал. Никто — разумеется, условно. Во-первых, потому что я не имел возможности опросить весь Салтановск. И, во-вторых, Ангелина Федоровна Пономарева видела Галицкую — правда, не саму, а лишь ее фотографию — в альбоме Клычева. Видела фотографию, но ничего не знает о ней и фамилию “Галицкая” никогда не слышала. Как попали к Галицкой две газеты “Маяк” — остается пока загадкой. И все же я, кажется, выполнил свою главную задачу: вместе с ребятами Миши Сенюшкина нашел двух людей, которые непосредственно замешаны в убийстве Клычева и, по всей вероятности, в убийстве Галицкой.

Но, увы, неизвестного гораздо больше, чем известного. Кто передал Галицкой два экземпляра салтановской газеты “Маяк”? Почему погибли Клычев и Галицкая? Кто такой “Симаков” и где он скрывается? Кто такой “Махмуд-ака” и какова его роль в этом деле?..

Расследование продолжается…

13

…Я пришел в управление рано. Дежурный сказал мне, что Кирилл Борисович просил сразу же зайти к нему в кабинет. Полковник и Минхан Абугазин, как оказалось, уже прибыли и вызвали на допрос доставленных ночью Зикена Бейсеева и Федора Ковальчука. Я вошел в кабинет и бодро произнес:

— Здравия желаю!

— Садитесь, товарищ капитан, — официально пригласил Полковник.

Минхан при моем появлении чуть заметно улыбнулся одними глазами. А вот Зикен Бейсеев и Федор Ковальчук вовсе проигнорировали мое появление, даже головы не подняли.

— Продолжим, — сказал Полковник. — Значит, вы, гражданин Ковальчук, находясь на очной ставке с Зикеном Бейсеевым, не хотите отвечать на наши вопросы? Я правильно вас понял?

— Я вообще не хочу отвечать ни на какие вопросы! — нахально ответил Ковальчук, приглаживая рукой свою рыжую шевелюру. — Желаю сделать заявление!..

Он мне в этот момент представился похожим на дореволюционного купчика, во всяком случае, какими обычно показывают их в кино: лицо сытое, пышные рыжие волосы разделил пробор, не хватает только жилета под пиджаком.

— Заявление? — переспросил Полковник и взглянул на Минхана. — Вы не возражаете, Минхан Ергалиевич?

— Пожалуйста, — усмехнулся Абугазин.

Ковальчук встал, одернул пиджак и произнес:

— Я, Ковальчук Федор Романович, тысяча девятьсот тридцать седьмого года рождения, проживающий по адресу — город Салтановск, улица Молодежная, дом восемь, квартира четыре, по существу заданных мне вопросов гражданином полковником и гражданином следователем могу сказать, что все вопросы есть клевета на меня, а показания Зикена Бейсеева, которого я знаю по совместному проживанию в городе Салтановске, есть злобная брехня на почве личной ревности, так как я сказал, что могу на спор отбить его девушку Мендыгуль Оразбаеву. Что же касается какого-то Клычева, я его не знаю. Ни на кого я не набрасывался с доской в руке, а также не бил ножом. Арестован я незаконно, и я буду жаловаться гражданину прокурору области…

Все это он выговорил на одном дыхании и снова сел на стул, вперив взгляд в стену.

— Лихо, Ковальчук, — сказал Полковник. — А вы, видно, с большими артистическими задатками. Насколько я понял, хотите ваньку валять? Интересно, на что рассчитываете?

Ковальчук безмолвствовал Я подумал, что Минхану придется долго повозиться с этим парнем

— Послушайте, Ковальчук, — спросил Абугазин, — а вы прежде не привлекались к уголовной ответственности?

— А это вы гражданин следователь, сами проверьте!

— Обязательно проверим, — успокоил Минхан.

— И напрасно будете стараться, — хмыкнул Ковальчук — Не привлекался.

— Ну что ж, Минхан Ергалиевич, — вмешался Полковник, — я думаю, мы! пока дадим отдохнуть нашему “артисту” Пусть посидит в камере, подумает

— Ага, — кивнул Ковальчук. — Только мне думать не о чем. Это вы скоро думать начнете, когда я голодовку объявлю.

— Ты смотри, что делается! — рассмеялся Полковник. — Ну, ладно, Ковальчук, вам скоро обед принесут. Для начала вы его съешьте, сил наберитесь.. И еще раз советую — подумайте! Не ту тактику вы избрали, не ту.

Кирилл Борисович нажал кнопку на столе и приказал вошедшему конвоиру увести Ковальчука Теперь предстояло заняться Зикеном Бейсеевым За прошедшее время он заметно осунулся

— Гражданин Бейсеев, вы, надеюсь, не собираетесь объявлять голодовку? — обратился к нему Полковник.

— Нет, — тихо ответил Зикен. — Я все скажу, все, что знаю.

— Вот и хорошо, — кивнул Полковник. — Я хотел бы сначала, Зикен, чтобы вы поняли и уяснили для себя одну вещь…

— Какую вещь? — поднял на него глаза Зикен.

— Любой из нас троих, сидящих в этой комнате, будет рад, если вы окажетесь на свободе, а не в заключении. Понимаете?

— Понимаю…

— Вас втянули в очень неприятную историю. И вы должны помочь нам разобраться в самом главном для вас — какова степень вашей виновности во всех этих трагических событиях. И в чем вы невиновны вовсе. Это первое. И второе. Вы можете помочь нам установить и найти всех, повторяю, всех людей, виновных в совершении двух страшных преступлений.

— Я расскажу все, что знаю, — вновь повторил Зикен. — Но поверьте мне, что я никого не убивал. Честное слово.

И он заплакал.

— Так дело не пойдет, — Полковник подошел к нему, положил руку на плечо. — Ты же мужчина, Зикен! Никто тебя и не подозревает в убийстве. Успокоился?

— Да-а…

— Скажи, ты давно знаком с Ковальчуком?

— В прошлом году познакомился. На танцплощадке. Я пришел с одной девчонкой, а ее подруга привела Федора. Мы распили бутылку водки, а после поехали к нему.

— Он что, один жил? — спросил Минхан.

— Его родители находились на курорте.

— Чем тебя привлекал Ковальчук? — спросил Полковник.

— Он веселый парень. Мне такие по душе.

— И всякий раз, встречаясь, вы выпивали?

— Да. А чего еще делать? Потом в кино шли. На танцы…

— Скажите, Бейсеев, — вмешался Минхан, — а наркотики он вам не предлагал попробовать?

— Наркотики?.. — встрепенулся Зикен. — Однажды он дал мне какую-то сигарету и сказал, что после нее весело станет. Почему не попробовать, если предлагают?.. Но только мне не понравилось. Тошнило, голова кружилась. Федька рассмеялся и сказал, что я еще молокосос и дурак.

— Больше он не предлагал вам таких сигарет?

— Предлагал, но я отказывался. Он и отстал.

— А вы не поинтересовались, где он достает эти сигареты?

— Мне это было ни к чему.

Получалось, что вопросы задает только один Минхан, но Полковник, судя по всему, был не прочь отдать полностью инициативу в руки следователя прокуратуры.

— Он просил вас чем-нибудь помочь ему?

— Бывало… Вот, помню, один раз пришел ко мне в гараж, я тогда еще работал на такси, и попросил меня подбросить его к аэропорту Я сказал, мол, не могу, потому что должен сдать машину своему напарнику. Я как раз увольнялся с работы. Но он начал упрашивать, чтобы я чего-нибудь придумал. Ну, я и повез его. В аэропорт.

— Когда это было?

— Шестнадцатого мая. Это я точно помню, потому что со следующего дня больше не должен был работать.

— А почему Ковальчук просил вас подбросить его к аэропорту? Он что, собирался улетать?

— Да нет же, он, наоборот, встречал кого-то из Дарьинска!

— И кого же он встретил?

— Не знаю. — Зикен пожал плечами. — Мы приехали в аэропорт, а Ковальчук мне говорит: “Все, Зикен. Спасибо. Ты мне больше не нужен” А на следующий день он снова ко мне пришел и дал сто рублей Он опять веселый был, и мы вечером пошли на танцплощадку.

— Понятно. А теперь расскажите поподробнее, как вы согласились угнать машину четвертого июня?

— Я же не знал…

— Хорошо, хорошо… Рассказывайте.

— Я сидел дома. Денег не было С матерью поссорился и с Мендыгуль тоже. Настроение было плохое. А тут приходит Федор и говорит: “Хочешь заработать?” Я ответил, кто же не хочет Он снова говорит: “Много заработаешь, если одно дело поможешь сварганить” И спрашивает: “Можешь машину на сегодняшнюю ночь достать?” Я сразу подумал о “Москвиче”, на котором я до конца мая на почте работал…

— Минуточку! — остановил его Минхан. — Вы же сказали, что в мае работали в таксопарке?

— Правильно, — покраснел Зикен. — Работал. До семнадцатого числа. А потом устроился на почту.

— Сколько же вы там-то проработали?

— До тридцать первого мая, — пробормотал Зикен.

— Стало быть, две недели? — спросил я — А нам, мне и майору Сенюшкину, вы сказали, что работали месяц на почте…

— Да неудобно было говорить, что всего две недели, — тихо ответил Зикен, не поднимая головы

— Ну, ладно, — нарушил паузу Минхан, — продолжайте! Вы сказали, что сразу подумали о “Москвиче”, на котором раньше работали. Почему?

— Потому что его легко было угнать. С тех пор как я ушел из гаража, мой сменщик работал на машине один: не могли найти второго водителя.

— И ваш сменщик работал все эти дни в две смены?

— Да. Поэтому начальник и разрешил ему машину ставить не в гараж, а около своего дома…

— А как же с путевым листом?

— Не знаю… Думаю, он Угарову накануне путевку выписывал.

— Но машина была ведь закрыта?

— А у меня вторые ключи были. Угаров мне сам предложил их сделать. Мало ведь что, потеряться могут.

— Таким образом, вы сказали Ковальчуку, что сможете достать машину?

— Сказал.

— А не подумали, что у товарища неприятности будут?

— Я не хотел плохого Димке Угарову. Ковальчук же сказал, что машина понадобится ночью и всего на несколько часов. Я подумал, что успею ее поставить назад, на место.

— Вы завели машину и уехали?

— Нет, что вы!.. Я тихо открыл ее, снял с ручника, и мы с Федькой, не заводя двигателя, откатили ее в конец улицы. Ее легко было увести. Дом-то Угарова — на склоне, а машину он вечером всегда задом наверх подает, чтобы утром не разворачиваться…

— В котором часу вы угнали машину?

— Уже темно очень было, все спали.

— Ковальчук назвал вам адрес, куда ехать?

— Нет. Он говорил: поезжай прямо, сверни направо, снова прямо… Но я Салтановск-то знаю! Когда доехали до угла улицы Мосягина, я ему говорю: “А здесь недалеко Клычев живет”. Он спрашивает: “Это кто?” “Мой учитель, — отвечаю, — истории”. А он зевнул и говорит: “А-а! Твой учитель?” И велел мне остановиться и ждать. И сказал, чтобы я погасил все огни и габариты тоже.

— Вы сразу же поехали к улице Мосягина?

— Сначала заехали на бензоколонку. Ковальчук сказал, что должен залить канистру бензином, обещал какому-то инвалиду…

— И вы поверили, что ночью он кому-то везет бензин?

— А какое мне дело? Я тогда ни о чем не думал!..

— В котором часу вы были на улице Мосягина?

— Часов в одиннадцать.

— Ковальчук взял полную канистру и пошел к дому Клычева?

— Я не видел, куда он пошел. Частное слово!..

— Сколько времени отсутствовал Ковальчук?

— Не знаю точно, я уснул. Я проснулся оттого, что хлопнула дверца и Федор крикнул: “Давай заводи, и — на вокзал!” Я видел через зеркальце, что в машине сидит еще человек.

— Опишите его!

— Ну, человек как человек. Пожилой.

— Ковальчук как-нибудь называл его?

— Один раз назвал… Махмуд-ака…

— О чем они говорили?

— Я слышал, как старик сказал Ковальчуку: “Учти, Федя, один ты в Салтановска знаешь, где найти меня. Понял?..” А Ковальчук ответил: “Не маленький…”

— Где вышел Махмуд-ака?

— На вокзальной площади. Потом я отвез Федора домой.

— А канистра у него была с собой?

— Не помню.

— Пожар вы видели?

— Да… Мы проезжали по улице, и я заметил, что горит чей-то дом. И люди бегают. Я хотел остановиться, но Ковальчук крикнул: “Быстрее!..” Когда мы с ним прощались, он сказал: “Все, Зикен, теперь мы одной ниточкой повязаны. Если что — с нами пойдешь!” И дал мне пачку денег. Но я отказался их брать. А Федька сказал, что я дурак, что теперь уже все равно… Но я не убийца! Мне такие деньги не нужны. Поверьте, я не знал тогда, что они убили Святослава Павловича и дом сожгли. Только когда он мне деньги начал совать, я сообразил…

— Успокойтесь, Бейсеев. Что вы сделали дальше?

— Отвез машину к дому, где живет Угаров, и поставил так, будто она сама съехала вниз. Только ручник чуть-чуть отпустил, чтобы Димка ничего не заподозрил. А сам побежал к дому учителя. Там было много народу. Пожарные машины… Если бы я знал…

— Почему вы не пришли в милицию и не рассказали обо всем сами?

— Я боялся Ковальчука.

— Когда вы увидели его после всего этого?

— Утром. Он пришел, принес бутылку водки. А сам уже выпивший был. Он смеялся, хлопал меня по плечу и говорил, что не надо ничего бояться. Я спросил, за что убили Клычева, а он меня ударил по лицу и сказал, что если я не буду держать язык за зубами, со мной, моими братьями и матерью так же поступят. Потом он позвал меня в кафе. Я как во сне жил. Ковальчук ко мне каждый день приходил, и мы каждый день пили, где-то всякий раз ночевали. Тринадцатого июня он снова пришел — пьяный — и предложил пойти в парк. По дороге мы купили бутылку водки, выпили. Борьку заставили тоже, мы его с собой взяли, и сам не знаю, зачем… А Ковальчук: “Вот видишь, сегодня уже девятый день, а никто и не чухнулся, а ты боялся!” И говорит: “Помянем душу раба божьего…” Тут я не выдержал, испугался, что Борька услышит имя учителя, и бросился на Ковальчука. Но он здоровый, врезал мне, и я упал.

— Расскажите про нападение на капитана Шигарева.

— Ковальчук пришел однажды, испуганный, и заявляет, что в Салтановск приехал какой-то важный оперативник из областного центра и раскапывает дело о поджоге. И надо, мол, сделать так, чтобы он ничего не пронюхал. А мне ребята как раз сказали, что видели Мендыгуль с каким-то фраером. Я передал это Ковальчуку, он засмеялся и говорит: “Дурак! Этот фраер и есть оперативник — капитан Шигарев, я уж все узнал. Смотри, Зикен, он не только все разнюхает про тебя, но и Мендыгуль твою уведет”. И надо, мол, сделать так… драку устроить и этого Шигарева в нее затянуть. А в драке всякое бывает. Я разозлился на Шигарева за Мендыгуль и пообещал Ковальчуку сделать все, как он скажет.

— Как же вы узнали, что Шигарев будет в ресторане “Весна”?

— А мы не знали. Ковальчук сказал, что нужно следить за Мендыгуль. Мне следить. А он будет следить за оперативником. Так мы их проследили до “Весны”…

В этот момент, слушая Зикена, я подумал, что мы иногда недооцениваем своих “подшефных”…

— Рассказывайте, Зикен, рассказывайте, — поторопил Минхан.

— Ну, когда я увидел, как Шигарев танцует с Мендыгуль, а она смеется, во мне что-то перевернулось… Потом они вышли из ресторана. Мы с Федькой за ними. Он посмотрел на меня и говорит: “Ты — слабак! Я сам, а девчонке скажи, что, мол, трое пьяных на них напали. А если другое скажет — прибью ее, как собаку! Ты меня знаешь…” Он подкрался сзади к этому… Шигареву и ударил его куском доски по голове.

— Она что, ему под руку попалась? — уточнил Минхан.

— Нет, — покачал головой Зикен, — мы когда еще к ресторану подходили, Ковальчук ее заприметил и сказал, что доска может пригодиться. А когда мы вышли, он и взял ее. Ну вот… Только все не так получилось, как Ковальчук задумал. Шигарев не упал со скамейки, а встал, Мендыгуль оттолкнула меня и закричала…

Вот уж это для меня был сюрприз, оказывается, я не упал, а даже встал.

Но, честное слово, мне-то чудилось, что я сразу же потерял сознание. Возможно, эти доли секунды и спасли мне жизнь, вызвав замешательство Ковальчука, который тоже вряд ли ожидал, нанося удар, такой “прыти” от меня!..

— Знаете, — продолжал Зикен, — это все произошло быстро. Из ресторана выскочил парень, который сидел с Шигаревым за столиком, и бросился на Ковальчука. Тот выхватил нож. В это время еще люди набежали. Ковальчук нырнул в кусты и скрылся, а я как стоял рядом с Мендыгуль, так и остался стоять… Вот…

— Ну, ладно… Теперь о другом, Бейсеев. Расскажите, что вам известно, вам лично, об убийстве Галицкой?

— Я ничего не знаю об этом. Слово даю. Ко мне пришел Ковальчук и сказал, что в вашем городе убили человека. И я должен поехать туда, адрес дал…

— Зачем поехать? Цепь поездки?

— Просто поехать, побывать в том дворе и послушать, что говорят об убийстве.

— Он назвал вам имя и фамилию убитого человека?

— Да. Галицкая Ксения Эдуардовна.

— Когда это было? Когда к вам пришел Ковальчук?

— Третьего июля, Ночью, разбудил меня.

— А второго июля вы с ним где-нибудь встречались?

— Нет. Он с утра куда-то уехал.

— И вы тогда же согласились по его просьбе поехать?

— Да.

— Что же вам удалось узнать во дворе, где жила Галицкая?

— Да ничего особенного. Одна старуха сказала, что Галицкую убил за измену бывший муж. А другая с ней спорила: мол, Галицкая была воровкой и ей отомстили бандиты. Потом я заметил, что на меня подозрительно смотрит дворник, и поскорее ушел. Приехал в Салтановск и все выложил Ковальчуку.

— Вы нам все рассказали? — внезапно строго спросил Минхан.

— Все! — испуганно ответил Зикен. — Честное слово…

Его увели.

В кабинете на некоторое время воцарилось молчание.

Первым заговорил Кирилл Борисович.

— Шигарев, — сказал он, — ты отгуливать за салтановские дни станешь или сразу в работу?

Мы с Минханом переглянулись и улыбнулись друг другу.

— Чего ты веселишься, Шигарев? — удивился Полковник. — Веселый какой!.. Ты учти, работы навалом.

Это уже было сказано вполне серьезно…

Спросив позволения, я отправился на поиски Вени.

Полковник предупредил, чтобы “на дно” мы не уходили: в скором времени можем понадобиться. Оба…

14

Вениамин страшно обрадовался, увидев меня. Он уже обо всем знал, о всех моих “подвигах” в Салтановске. По правде сказать, я тоже обрадовался. Мне все эти дни не хватало его здорового скептического “оптимизма”.

— Здорово провернул! — Веня хлопнул меня по плечу.

— Это они сами провернулись, — скромно ответил я — Тебе привет от толстяка.

— Как он там? Акклиматизировался?

— Ему заместитель нужен. Может, поедешь?

— Нет, я скоро кандидатскую защищу и в науку подамся, — ответил Веня и рассмеялся.

Мы вышли из отдела и зашагали по длинному коридору.

— Что новенького о “Высоком” и “Седом”?

— А-а! — воскликнул он. — Давай здесь постоим, покурим.

— Шеф просил не уходить “на дно” Сказал, можем понадобиться…

— Да нет, — покачал головой Веня. — Они теперь надолго засели с Абугазиным. Им сейчас есть о чем поговорить. Без свидетелей.

Бизин редко ошибается, если речь идет о Полковнике. Он “читал” его мысли. До Кирилла Борисовича как-то доползли эти слухи, и он взял Веню в оборот: “Ты, значит, меня читаешь, Вениамин, да?” “Читаю, Кирилл Борисович, а что?” “Ну и что ты во мне прочитал?” “Я пока еще на середине. Путано все!..” Кирилл Борисович посмотрел на него и погрозил пальцем. Полковник сам привел Веню в уголовный розыск. Мы-то знаем, что Вениамин — сын его старого друга, погибшего в период коллективизации в Сибири.

— Начал я, естественно, с “Высокого”, — заговорил Веня. — О нем хоть что-то известно: высокий, вальяжный, опять же бакенбарды. Но только что это все без имени-фамилии, а? Опять по соседям Галицкой пошел. Ну, немного повезло. Один из соседей припомнил, что Галицкая как-то раз назвала “Высокого” Всеволодом Константиновичем. Ну, и стал я его по картотеке вычислять…

— Да, повезло тебе, — посочувствовал я.

— Будь здоров!.. Двести тысяч мужчин в городе! И всех я их вручную перебрал. Карточку за карточкой. Спина деревянная. Пожалуйста, вместо мольберта теперь можно использовать. Ноги? Нет ног! Пыли — сколько угодно! Работенка попалась, а?

— Прими, друг мой, соболезнования!

— Принял. Одно время дошел. Все, думаю, сейчас стану на стенку кидаться, а тут они, миленькие, появились. Сначала одного отыскал, потом, ба, поперли! На жилу, значит, вышел. Только успевай записывать. Семьдесят восемь Всеволодов Константиновичей проживают в нашем городе, в возрасте от тридцати пяти до пятидесяти. Именно от тридцати пяти до пятидесяти, ибо сосед-то Галицкой твердо заявил, что нашему “Высокому” лет поболее сорока, но не больше пятидесяти. И началась сортировочка. Так сказать, второй этап моей славной деятельности. Впрочем, не началась…

— Как не началась? — удивился я.

— А очень просто, — занервничал Веня. — Пока я его высчитывал, он сам объявился! Типчик! Позвонил Кириллу Борисовичу и предупредил, что будет сегодня у нас. Так и сказал: “Меня зовут Всеволод Константинович Лютенко. Я хочу с вами встретиться по поводу смерти Ксении Эдуардовны Галицкой”. Подумать только, я на него столько времени ухлопал, а он сам объявился Ну, не свинство ли с его стороны, а? Ведь мог же раньше обозначиться, я бы тогда “Седым” занялся… Ну, ладно, а что…

Веня не успел спросить, а я, естественно, — ответить. По коридору мчалась секретарша Ирочка.

— А-а-а! — крикнула она. — Курите? А я телефоны обрываю!

— Ирина Виссарионовна, — поморщился Веня, — ну зачем же так? Здесь мы. А что случилось?

— Что случилось?! — Она всплеснула руками. — И он еще спрашивает! Кирилл Борисович всех созывает на совещание…

Ловко обогнув Ирочку, мы ринулись вниз по лестнице.

В кабинете Полковника собрались все сотрудники, занимающиеся расследованием дела. Минхан сидел в углу, у окна.

— Садитесь! — кивнул нам Полковник. — Товарищи, совещание будет коротким. С момента начала расследования убийства бухгалтера Галицкой и учителя Клычева прошла неделя. Что нами сделано за это время и что предстоит сделать? Так как все занятые в этом деле сотрудники были либо в командировках, либо в разъездах по городу, мне хотелось бы суммировать факты, данные, которыми мы располагаем. Итак… Получены ответы на наши запросы по линии Галицкой и Клычева. Арестованы два человека, которые непосредственно замешаны в преступлениях. Это Федор Ковальчук и Зикен Бейсеев, оба жители города Салтановска. Взяты показания у бывшего мужа Галицкой — геолога Галицкого Игоря Михайловича, установлено также его алиби, в момент смерти Ксении Эдуардовны и учителя Клычева геолог Галицкий находился в экспедиции в районе таймырской тундры. Я не случайно “привязываю” его к этим двум преступлениям. Дело в том, что возникли основания, можно сказать, неопровержимые основания считать, что оба преступления взаимосвязаны. Из показаний Галицкого следует также, что брак их был фиктивным… В нашей схеме появились новые фигуры. Кроме того, капитану Шигареву удалось установить, что Галицкая и Клычев знали друг друга. Теперь по поводу новых фигур… Некто “Симаков”. Неизвестный человек, назвавшийся фамилией работника республиканского издательства и интересовавшийся Клычевым. “Махмуд-ака”. По показаниям Зикена Бейсеева, он вез этого человека вместе с Ковальчуком в машине — угнанной машине — в ночь пожара в доме учителя. Родилась версия, что “Махмуд-ака” и Федор Ковальчук и совершили убийство Клычева и подожгли его дом. Тот же Бейсеев показал, что по заданию Ковальчука четвертого июля он побывал во дворе дома, где жила и была убита Галицкая. Удалось выяснить, кто такой “Высокий”. Это работник областной филармонии Лютенко Всеволод Константинович. Кстати, “Чернявый” и Зикен Бейсеев — одно и то же лицо. Таким образом, из “троицы” нам пока неизвестен лишь один человек — “Седой”. Новый квадратик в схеме — “Командированный”, Мы должны выяснить, кто из жителей нашего города был в командировке в Салтановске в конце мая и в июне сего года. Получен ответ на запрос из детского дома, где в течение трех лет, с тридцать второго года по тридцать пятый, воспитывалась Галицкая. В тридцать пятом году ее взял из детского дома родственник — Колесниченко Эдуард Тимофеевич, о котором тоже пока никаких сведений. Задание: “Седым” по-прежнему занимается старший лейтенант Бизин; “Симаковым” и “Махмудом-ака” — капитан Шигарев; “Командированным” — капитан Садыков; “Колесниченко” — капитан Анбасаров. Кстати, товарищ Садыков, сколько предприятий на сегодняшний день вы уже проверили?

— Десять, Кирилл Борисович. Шесть фабрик и четыре завода. Ни одного работника этих предприятий в мае и в июне в Салтановске не было, — ответил Садыков.

— Хорошо… Все, товарищи, свободны. Шигарев и Бизин, задержитесь.

Вполголоса переговариваясь, сотрудники отдела покинули кабинет.

— Вениамин, — сказал Полковник, — через несколько минут должен подойти твой “Высокий”. Он будет ждать в приемной. Посиди-ка и ты там. Присмотрись к нему. А мы пока втроем побалакаем. Не возражаешь?

Он сказал это с иронией, но глаза его тепло улыбались. Нет, ей-богу, он даже и не скрывал расположения к Вене. Но Бизин никогда этим не пользовался, и поэтому мы все любили его. Это, наверное, трудно — ходить в любимчиках у шефа и не задирать носа перед другими.

Веня вышел из комнаты.

— Прошу вас, Минхан Ергалиевич, — сказал Полковник.

— Виктор, — Минхан смотрел на меня задумчиво, — твои предположения подтвердились. Экспертиза установила, что Ковальчук употреблял наркотики

Я не понял, почему он так вдруг заговорил именно об этом.

— Меня крайне заинтересовал твой рапорт по Салтановску.

— Очень рад, что угодил прокуратуре, — пробормотал я.

— Особенно то место, где ты указываешь, что Ковальчук хотел улететь дарьинским рейсом. Давай рассуждать. В маленьком Салтановске всего три рейса. Один из них — на Дарьинск. Через день. Так?

— Так…

— С билетами на него было туго?

— Да.

— К тому же этот рейс — последний по счету из салтановского аэропорта?

— Правильно.

— Остальные были едва заполненные, верно?

Я молча кивнул.

— По логике-то, — задумчиво продолжал Минхан, — Ковальчук, наверняка убежденный, что его уже ищут, должен был рвануться на первый же рейс и улететь куда угодно, тем более что билеты на все рейсы, кроме дарьинского, свободно продавались..

— А если он хотел сбить нас с толку? — перебил я.

— Допустим, — охотно согласился Минхан. — Тогда уж лучше было бы отсидеться до следующего дня, надеясь, что не будете же вы его караулить бесконечно. Это по его логике!. Но весь фокус в том, что на следующий день рейса на Дарьинск нет. Это все по твоему рапорту. Хорошо, что ты за такие детали уцепился. Дальше идем. Мог он уехать в Дарьинск поездом или нет? Не мог, потому что этот поезд останавливается в Салтановске только рано утром и тоже через день. В гот день поезда не было. Кроме того, поезд следует гораздо дольше, чем самолет, стало быть, опасность ареста возрастает Ковальчук не дурак, он это тоже учел. Но… но Ковальчук — наркоман!.. А “горючее” вы с Сенюшкиным конфисковали при обыске Так что, думаю, кроме страха, боязни попасться, им, видимо, двигала еще и болезнь — болезненное желание. Ведь наркоманы в таких ситуациях становятся неуправляемыми. Чувствую я, что Ковальчуку очень хотелось улететь именно в Дарьинск. Вот он и рискнул все-таки попытаться вырваться из Салтановска этим рейсом…

— Почему? — упрямо спросил я, хотя уже пони, мал, к чему клонит Минхан. Я в попытке Ковальчука увидел лишь стремление вырваться из Салтановска, а Минхан разглядел желание вырваться именно в Дарьинск. Все ясно. Я уже знал — по опыту работы с ним, — новая версия следователя Абугазина непременно влечет за собой всякие непредвиденные командировки.

— Видишь ли, Виктор, — произнес Минхан. — не потому ли Ковальчук рвался именно в Дарьинск, что как раз оттуда привозил ему наркотик таинственный “Махмуд-ака”?

— Гм! — гмыкнул я. — Он же и дом поджег, он же и наркотик привозил?

— А почему бы и нет? — вмешался Полковник. — Искать этого “Махмуда” все равно надо. А не гадать!..

— В Дарьинске искать? — Я попытался быть ироничным. — Насколько я уже смог догадаться…

— Правильно догадался, Шигарев! — холодно оборвал меня Полковник. — Заодно передашь мой большой привет подполковнику Рустамову.

Я понял, что вопрос о моей командировке был уже решен. Однако же быстро в этом доме дела делаются.

— Когда выезжать? — спросил я у Полковника.

— Это мы обговорим.

— Я свободен?

— А ты разве не хочешь познакомиться с “Высоким”? — удивился Полковник. Он вызвал Ирочку. — Лютенко пришел?

— Да, уже десять минут сидит в приемной, — ответила Ирочка.

— Пригласите его, пожалуйста. И Бизин пусть войдет.

Через несколько секунд в комнату вошел мужчина атлетического сложения. У него была высокая прическа, густые бакенбарды. Лютенко выглядел лет на сеток пять. За ним — бочком — скромно протиснулся Веня.

— Садитесь, пожалуйста, Всеволод Константинович, — пригласил Полковник. — Итак, вы…

— Я, — поспешил закончить гость, — очень хорошо знал Ксению Эдуардовну Галицкую, как вам и сказал, товарищ полковник, по телефону.

— Понятно, — кивнул тот, — кстати, когда вы узнали о ее смерти?

— Сегодня, — торопливо ответил Лютенко. — Я уезжал в командировку. И сегодня вернулся.

— Всеволод Константинович, — заговорил Минхан, — а в каких отношениях вы находились с покойной Галицкой?

— Гм… Видите ли… Я был близок с ней… Гм… Видите ли, товарищи, у меня на работе… никто… конечно, не догадывался о наших отношениях…

— Вы женаты? — вдруг спросил Полковник.

— Да, — покраснел Всеволод Константинович И твердо произнес: — Ладно, чего уж там! Извините, товарищи, но я солгал вам. Я никуда не уезжал все это время… Я долго не решался приходить. Понимаете, я состою в браке. Формально. Мы с женой не живем уже два года. У нее своя жизнь, у меня — своя. Но ведь вам хорошо известно, что такое женские языки!.. Как говорится, страшнее пистолета… Мне, видите ли… понимаете, не хотелось ставить Ксению в щекотливое положение, и поэтому мы от всех скрывали наши отношения. И от моей жены тоже.

— А вы понимаете, — внезапно повысил голос Полковник, — что из-за вас, из-за поисков вашей персоны мы потеряли несколько дней?

— Да, конечно… понимаю, — пролепетал Лютенко.

— И оторвали от другой работы сотрудника. Почему бы вам все-таки не прийти к нам сразу, а? Ну, предположим, вы заботились о репутации живого человека. Но ведь Галицкая погибла…

— Гм. Н-да… Дело в том, что меня, кажется, собираются послать в заграничную поездку, и я… — Он заискивающе заглядывал нам в глаза.

— И вы испугались, что, если раскроется ваша связь с покойной Галицкой, вас не пошлют, так?

— Да. — Лютенко опустил голову.

— Когда вы последний раз встречались с Галицкой?

— Двадцать девятого июня.

— А когда узнали о ее смерти? — Минхан в упор смотрел на него. — Ведь не сегодня же, верно?

— Да, не сегодня, — прошептал Лютенко, — третьего июля.

Это была ошеломляющая новость!..

— Время? — чуть ли не крикнул Полковник.

— Я пришел в десять часов вечера. У меня был свой ключ. Я вошел в комнату и увидел ее. Господи, я чувствовал, что сойду с ума. Ксения лежала лицом к двери. Сначала я подумал, будто ей плохо, и приподнял… тело. И только тогда я понял что она убита. Под ней натекла лужа крови. Я зачем-то попытался перенести ее на диван, но потом опустил и увидел, что мои руки в крови. Я почти ничего не соображал и все делал машинально. Меня жгла мысль что сейчас кто-нибудь войдет и застанет меня и ее. Я побежал в ванную комнату, вымыл руки, потом намочил тряпку и вытер на полу кровь, у дверей. Мне казалось, что я уже коснулся всех вещей, и начал тряпкой протирать мебель.

— Этой же тряпкой? — уточнил Минхан.

— Нет, что вы. Я взял другую, белую. Мне стало дурно, я подошел к окну, но испугался, что меня увидят с улицы.

— Вы опирались руками на подоконник?

— Не помню… Возможно… А что?

— Нам придется снять у вас отпечатки пальцев.

— Зачем? — в ужасе крикнул Лютенко. — Разве я преступник?

— На подоконнике остались следы. Важно узнать, чьи они.

— А-а…

— В каком состоянии вы нашли квартиру? — спросил Веня.

— Как обычно. Все находилось на своих местах.

— Но вы осмотрели хотя бы, не исчезло ли что-нибудь из вещей? — спросил Полковник.

— Не-ет, — промямлил Лютенко. — Мне это не пришло в голову.

— Но вы помните, какие вещи находились в квартире?

— Да, разумеется.

— И поможете нам установить что похищено?

— Конечно, конечно!

— Да-а, — удрученно протянул Минхан, — удружили вы нам.

— Но я же… Я так растерялся… Товарищи!..

— Вы любили Галицкую? — неожиданно спросил Веня.

— Она была для меня самым дорогим и близким человеком?

— Почему же вы не развелись с женой, с которой, по вашим словам, порвали отношения.

— И не женился на Галицкой? — грустно перебил Лютенко. — Я три раза делал ей предложение, но Ксения отказывалась.

— Почему?

— Не знаю, — развел руками Лютенко — Однажды она сказала: “Сева, не всегда, к сожалению, можно сделать то, что, казалось бы, следует сделать”.

— Когда она так сказала? — заинтересовался я.

— В декабре прошлого года…

— А при каких обстоятельствах вы познакомились с Галицкой и когда?

— Два года тому назад. Мы гастролировали в Новосибирске. Познакомились… случайно, пожалуй После концерта. Начали переписываться. Я предлагал Ксении переехать к нам, но она не соглашалась. И вдруг однажды позвонила и сообщила, что вышла замуж и будет теперь жить здесь.

— Вы, знали ее мужа? — спросил Полковник.

— Видел один раз, — ответил Лютенко. — Она пригласила меня к себе, он был дома. Ксения сказала: “Игорь, это мой старый друг”. Он что-то пробормотал и. вскоре ушел. Знаете, меня поразило то, что она даже не представила меня, ну, не назвала ни по имени, ни фамилии… По-моему, у них был фиктивный брак. Ксения не раз мне намекала на это. После развода он оставил ей квартиру, не требуя никаких денег в компенсацию.

Мы все переглянулись, но Лютенко ничего не заметил.

— Я хотел бы сказать еще вот о чем… Сначала не хотел говорить, но, думаю, лучше будет, если скажу. — Он закурил. Мы молчали, выжидательно поглядывая на него. — Я сказал, что пришел к Ксении третьего июля. Так и было. Но я не упомянул, что незадолго до этого… дня мы поссорились..

Полковник потянулся к пачке, которую достал из кармана Минхан, вытащил сигарету и начал разминать в пальцах. Полгода назад Кирилл Борисович бросил курить. Неужели закурит?..

— Да, — словно подстегнул себя Лютенко, — мы поссорились. Последний раз я ночевал у нее двадцать девятого июня… Вот. Я случайно увидел на туалетном столике Ксении записку, которую взял. — Он вынул из кармана аккуратно сложенный листочек и протянул Полковнику. Тот развернул его и вслух прочитал:

— “Последний раз предупреждаю — верни! И знай: или мы вместе, или… С.”

— Когда я сказал Ксении, что прочитал записку, она испугалась и потребовала, чтобы я немедленно вернул ее. Я ответил, что верну, если она скажет, кто такой “С.” и что он от нее требует. Ксения крикнула. “Ничего я тебе не собираюсь говорить! Не нравится, убирайся ко всем чертям!.” Я ушел. В тот же вечер она сама позвонила мне, чего никогда не делала прежде, и начала извиняться. Я снова стал настаивать, чтобы она сказала, кто ей написал записку. Ксения опять разозлилась и закричала в трубку “Всеволод! Не будь ребенком. В этой записке вовсе не то, о чем ты думаешь. С тебя довольно? Твоя ревность — это уже какое-то безумие…” Но ее слова меня не успокоили. Скорее “завели” еще больше. Когда вам под пятьдесят, это все не так просто

— У вас были основания ревновать Галицкую? — спросил я.

— Особых, наверное, не было.

— Скажите, — подал голос Веня, — Ксения Эдуардовна легко сходилась с людьми?

— Нет, — покачал головой Лютенко, — Ксения была замкнутым человеком. Правда, иногда на нее нападали приступы безудержного веселья. Она дурачилась, мистифицировала… Знаете, таких минут в ее настроении я почему-то боялся. Все это напоминало какой-то приступ.

— И часто с ней подобное случалось? — спросил Минхан.

— При мне раз пять было, — подумав, ответил Лютенко. — Должен сказать, — продолжал Всеволод Константинович, — в последнее время в ней что-то изменилось, это бесспорно. Понимаете, она не хотела выходить из дома. Два раза подряд она брала бюллетень, хотя была скорее всего здорова, Я предлагал ей пойти в ресторан, в кино, на ипподром, но Ксения всегда отказывалась.

— На ипподром? — переспросил Полковник. Он встал и начал медленно расхаживать по кабинету.

Лютенко как зачарованный следил за каждым его движением.

— Да, — наконец, ответил он. — Я с ней даже сам один раз съездил. Ксения часто любила там бывать.

— Не понимаю, — Полковник удивленно взглянул на него. — Значит, она обычно без вас бывала на ипподроме?

— Да… — пробормотал Лютенко.

— Простите, — вмешался Веня, — а вы откуда знаете, что она там бывала, если сами с ней не ездили, кроме одного раза?

Всеволод Константинович смущенно вертел в пальцах спичечный коробок.

— Вы что же, следили за ней? — догадался Веня.

— Да, да! — вдруг выкрикнул Лютенко. — Я подсматривал за ней! И видел, как она дважды садилась на площади Свободы в такси. Ну… Я тоже сел… в другое такси… И поехал за ней. За ними, — неожиданно поправился он. — Понимаете, она не одна ездила на ипподром, а с мужчиной…

— Оба раза с одним и тем же? — уточнил я.

— Да.

— Вы обратили на него внимание? — спросил Полковник — Ну, на какие-либо отличительные приметы в его внешности? Маленький или высокий? Размахивает руками?.. Что-нибудь в этом роде..

— Так, постойте, ведь он хромает, — удивленно сказал Лютенко, — конечно же, хромает! Знаете, волочит правую ногу. Я много лет работаю на сцене Я привык обращать внимание, как люди ходят. Вот вы, например, идете, прижимая левую руку к боку, Верно?

Полковник действительно так ходит..

— Всеволод Константинович, — сказал я, — вы думаете, что Галицкая обманывала вас с этим человеком?

— Вы имеете в виду нечто интимное? — уточнил он, краснея. — Нет, что вы! Он же совсем старый, седой!..

Здрасьте вам! Седой… Вот уж большая рыба в маленькую сетку!

— Ну, если ревность вас не мучила, — равнодушно протянул я, — вы могли бы и поинтересоваться у Ксении Эдуардовны, кто был этот человек и почему она предпочитает ездить на ипподром с ним, а не с вами?

— Нет, — вздохнул Лютенко. — Ксения тогда подумала бы, что я слежу за ней.

Гм… странная логика… Как будто так не было на самом деле.

— А вы не могли ошибиться?

— На ней был клетчатый плащ, — помолчав, грустно ответил он.

— Ну и что? — возразил я.

— Видите ли, этот плащ я сам подарил ей. Такого больше я ни разу не видел у нас в городе. Я привез его из Москвы, купил в комиссионном магазине.

— Всеволод Константинович, — заговорил Полковник. Он уже вернулся к столу, сел. — В квартире Галицкой мы обнаружили тайник…

— А-а, — небрежно перебил он, — в шкафу?

— Да.

— Я его сам сделал! Я же вам говорил, что Ксения отличалась некоторыми странностями в поведении. Однажды она пристала ко мне: “Сделай мне тайник! У каждой женщины должен быть свой тайник”. Я и сделал, я вообще люблю делать всякие там пустячки своими руками Ксения знала об этом, вот я и сработал ей этот тайник. Но он такой простой, элементарный! Разве это тайник? Так, действительно для пустяков, для всяких женских дел. Крупную вещь туда положить нельзя было, даже книга большая вряд ли уместилась бы!..

— Как вы считаете, Ксении Эдуардовне и в самом деле мог понадобиться тайник для каких-то целей? — спросил Минхан.

— Не знаю, — пожал плечами Лютенко. — Как-то я пришел к ней, открыл дверь своим ключом, она не слышала, как я вошел. Увидела меня и что-то быстро спрятала под подушку, помню, рассердилась и даже прогнала, заставила уйти на кухню. Верно, ей что-то не хотелось показывать мне. Не знаю… Честно говоря, я этому не придал значения, мы с ней тогда не ссорились. Я и не вспомнил бы, не спросите вы меня.

— А когда этот случай был?

— Примерно месяц назад…

— Всеволод Константинович, — снова вступил я, — а с Клычевым Ксения Эдуардовна разговаривала по телефону при вас?

— С кем? — удивился он. — Какой Клычев?

— Клычев — родственник Галицкой, — не моргнув соврал я.

— Нет, — недоверчиво покачал он головой, — у нее не было родственников. Она же сирота!,

Мы все же знали больше, чем он. Нам было известно, что у Галицкой имелся родственник, которого звали Эдуардом Тимофеевичем Колесниченко Впрочем, за прошедшие двадцать пять лет с того дня, когда он взял малолетнюю Ксению из детского дома, много воды утекло — Эдуард Тимофеевич мог и умереть, И поэтому ничего удивительного в том, что Галицкая вообще не говорила о нем Лютенко. С какой стати?.

Разговор окончился сам собой. Конечно, Лютенко “здорово” нам помог, побывав третьего июля в квартире Галицкой…

— Склероз! Я же хотел показать вам вот это!., — неожиданно воскликнул Лютенко. Он протягивал небольшую фотографию, на которой был запечатлен с устремленным вдаль взглядом — Карточка стояла на туалетном столике… Я взял ее… Ну, тогда, третьего июля… Сначала я не обратил внимания, а дома увидел на обратной стороне фотографии три цифры, записанные карандашом. Я хорошо помню их,. Четыре — шестьдесят семь Я стер цифры, а теперь вот думаю, может, они пригодятся вам.

— Спасибо, Всеволод Константинович, — передавая мне фотографию, сказал Полковник. — А сейчас пройдите, пожалуйста, с капитаном Шигаревым…

Мы прошли в лабораторию, где у Лютенко сняли отпечатки со среднего и указательного пальцев правой руки, Я оставил фотографию, попросив немедленно попытаться восстановить цифры

Я проводил Лютенко к выходу, забежал в буфет и выпил бутылку лимонада, а потом пошел в лабораторию. Тут нас ждал очередной сюрприз.

— Это не его отпечатки, — уверенно сказал начальник лаборатории, — совершенно иная фактура линий.

Он говорил об отпечатках, идентифицированных в квартире Галицкой. Следовательно, отпечатки оставил не Лютенко, а кто-то другой.

На фотографии же действительно ранее были написаны карандашом цифры “4–67”. И написала их Галицкая — в характерной для нее манере писать семерку с длинным хвостиком и поперечной черточкой по стеблю цифры.

Я вернулся в кабинет и сообщил обо всем Полковнику.

— Что ж, — пробормотал он, — будем искать того, кто оставил отпечатки… “Седой”.. После встречи с Лютенко этот “Седой” становится особенно любопытной фигурой… Вот что, Вениамин, побывать тебе надо на ипподроме, потолкаться, познакомиться с людьми. Если этот “Седой” завсегдатай ипподрома, его могут и знать. Опять же хромает, это уже существенно!..

— Хорошо, Кирилл Борисович, — ответил Веня. — Все понял.

— Что-то ты, брат, медлительным стал, совсем перестал ловить мышей? “Высокого” тебе на блюдечке преподнесли… Ну, надо думать, что дальше-то делать…

— Между прочим, — вставил я, — цифры на фотографии — это три последних цифры номера телефона Клычева.

— Между прочим, — сощурился Полковник, — это я тоже помню. Но почему тогда Галицкая не спрятала фотографию в тайник, если действительно не хотела “потерять” эти цифры?

— А если не успела? — заметил я. — Или забыла о фотографии?

— Я другого не понимаю, — задумчиво протянул Минхан, — зачем ей надо было записывать неполный номер телефона? Неужели она так не могла запомнить?

— Зачем, почему… Гадаем на кофейной гуще! — сердито кинул Полковник. — Раскручивать нужно, раскручивать. Время-то идет!.. А ты, Шигарев, готовься к командировке. Ясно?

— Так точно, товарищ полковник!

— Бизин, останься. Давай еще раз помозгуем над тем, как нам на этого “Седого” почетче выходить.

Я вышел из кабинета.

…Через час позвонила Ирочка и сказала, что генерал Сегизбаев подписал мою командировку.

В этот момент вошел Вениамин, я как раз трубку положил.

— Иди оформляйся, — сказал он, — генерал…

— Уже информирован, — перебил я. — Слушай, Веня, у меня одна идейка возникла. Может, ей грош цена, а может, и сто рублей.

— Давай выкладывай! — оживился он.

— Нет, Венечка, сначала я пойду получу командировочное удостоверение, проездные, суточные и прочее, потом мы с тобой пообедаем…

— Любишь ты резину тянуть, Витя! — заметил Веня

— Есть такое! — кивнул я. — Жди!

Я быстро оформил командировку, но, вернувшись в отдел, Веню уже не застал: его куда-то послал Полковник

В Дарьинск я должен был вылететь через два часа.

Веня не появлялся. Я, конечно, своей идеей, пришедшей в голову, мог поделиться с кем-нибудь другим из сотрудников, но так как идея была малореальная, я подумал, что лучше сказать о ней своему другу.

Через полтора часа я уже был в аэропорте. На всякий случай решил позвонить еще раз Вене, тем более что рейс задерживался.

— Бизин слушает!

— Очень рад, что Бизин слушает, — сказал я. — Значит, так, товарищ Бизин. Вот тебе моя идея. Не дают мне покоя эти цифирки с фотографии. А что если это номер ячейки камеры хранения на вокзале, а?

— Гммм… — протянул Веня.

— Нет, серьезно, Веня!, Галицкая — при ее страсти к тайникам — могла ведь иметь еще один, более надежный. Вообще ты поинтересуйся этим. Ну, как, гады?

— Я всегда говорил, Виктор Николаевич, что в вас есть что-то от Шерлока Холмса. Он, как и вы, музыку любил. Счастливо долететь.

— Не скучай!..

15

Начальник дарьинского угрозыска подполковник Рустамов энергично потряс мою руку и показал на папки.

— Вот, трудитесь!

— Спасибо, Арафат Рашидович. — Я прижал руку к груди.

— Как поживает Кирилл Борисович? — спросил Рустамов.

— Хорошо. Велел вам кланяться.

— Спасибо!..

Рустамов вышел, и я стал знакомиться с материалами. Рассчитывать на помощь Рустамова можно было. В свое время он работал под началом Полковника и считал себя его учеником. Договариваясь с ним по телефону о встрече, я попросил подготовить материалы, которые помогли бы мне хоть как-то в розыске таинственного “Махмуда-ака” и Ковальчука. Ведь Ковальчук явный наркоман. И “Махмуд-ака”, если он был из Дарьинска, сумел, вероятно, именно наркотиками так накрепко привязать к себе этого парня. В этой идее Минхана, безусловно, содержалось рациональное зерно.

И вот поднятые из архивов папки… В них ни одного документа, свидетельствующего о том, что узбекским товарищам известен человек по имени Махмуд-ака, так же, как и Федор Ковальчук… А это может означать, что, во-первых, мы допускаем ошибку, предполагая, будто второй пассажир Зикена Бейсеева был не только убийцей Клычева, но и тем, кто снабжал Ковальчука наркотиком; во-вторых, у опытного преступника, наверное, существовало несколько имен, под которыми его знали остальные; а в-третьих, что этот человек коварен, изворотлив и предусмотрителен В связи с этим по-новому выглядело поведение Ковальчука, настойчиво отрицавшего свое знакомство с ним: Ковальчук был убежден, что мы не доберемся до “Махмуда”

Я вновь и вновь перечитываю документы — протоколы допросов, осмотров, справки, акты экспертиз, письма, ходатайства… Живые люди были за всеми этими бумагами, люди, чьи судьбы оказались искалеченными из-за преступлений.

Мне довелось однажды видеть наркомана. “Дойдя до ручки”, он пошел на ограбление аптеки в поисках ампул с морфием. У меня до сих пор стоит перед глазами его искаженное лицо, а в ушах — хриплый крик, похожий на вой: “Начальник! Ну дай уколоться, дай!.. Все скажу, только дай уколоться, да-а-ай!..” Мы немедленно его госпитализировали…

…Я сижу уже несколько часов, не разгибая спины.

— Все-таки это письмо любопытно! — вдруг говорю я сам себе.

Пишет некто Абдурахман Султанов подполковнику Рустамову. Письмо трехлетней давности. “…Колония, конечно, не сахар, дорогой и уважаемый Арафат Рашидович. Это вы правильно говорили. Но жить мне здесь лучше, чем на воле. Да и какая у меня была соля на свободе? Проклятый Тургай сделал из меня тряпку, теперь-то я понимаю. Я готов был на все пойти, лишь бы он дал мне гашиш. Я все потерял из-за него — мать, жену и ребенка. Я знаю, если бы был жив отец, он проклял бы меня и имя мое. Я не скулю, потому что сам виноват, никого, кроме себя и Тургая, не виню. А вам, Арафат Рашидович, спасибо за то, что посадили меня. Я еще буду человеком…”

“Капитан Шигарев! — мысленно кричу я. — Вы же гений! Ну, ясно же, надо, чтобы они, документы эти, заходили и заговорили… Черт возьми, как эта простая мысль не пришла раньше?. Я иду от поиска преступника, а идти надо от тех, кто стал его жертвами! И начать надо хотя бы с этого Абдурахмана Султанова…”

В комнату входит Рустамов.

— На сегодня все? — Глаза-щелки, улыбка, застрявшая в губах.

Все понятно: где-то уже стынет плов, который на должен остывать. И к нему, разумеется, знаменитое узбекское вино.

— Арафат Рашидович, — я протягиваю письмо Султанова, — ваш “крестник”?

Он мельком смотрит на письмо и, усмехаясь, кивает головой.

— Пришлось с ним помучиться. Не возьми его тогда.

— Он где сейчас?

— Освободился. Досрочно. Хорошо работал, дисциплина в порядке. Он ко мне заходил. Мать у него умерла. Не выдержала позора. Жена простила. Теперь с ним все хорошо.

— Что он сейчас делает? Чем занимается? — спрашиваю я.

— Работает на машиностроительном заводе. Сначала не брали, пришлось обращаться к помощи райкома партии. А вы что, хотите с Султановым встретиться?

— Да.

— У меня есть его телефон.

— Он пишет о каком-то Тургае. Это…

— Бандит! — сурово перебивает Рустамов. — Басмач… Ему уже лет семьдесят. В двадцатых годах был в банде Юсуф-Бека. Его судили, приговорили к расстрелу, потом заменили высшую меру тюрьмой. Накануне войны вышел, поселился в Бухаре. Во время войны куда-то исчез. Ходили слухи, что он служил у немцев, но проверка ничего не дала. Он действительно находился на оккупированной территории, на Украине, однако не нашлось ни одного свидетеля, который показал бы против него. В сорок восьмом Тургай появился в Дарьинске, устроился работать ночным сторожем на складе. Есть предположение, что он в свое время был связан с наркотиком, но поймать его с поличным так и не удалось. Султанов на суде показал на него, но этого оказалось мало, чтобы убедить суд. Старик твердил, что Султанов его с кем-то путает и, мол, он старый, больной человек, у которого давно сведены все счеты с прошлым. Ну вот, учитывая его возраст, а также отсутствие прямых улик, отпустили его с миром.

— А Султанов давно освободился?

— Четыре месяца назад. Э-э, соловья баснями не кормят! Собирайтесь, Виктор-джан! Рабочий день тоже имеет свой конец. Сейчас заедем в гостиницу, все оформим, а потом махнем ко мне.

В этот момент нетерпеливо начал звонить междугородный…

— Алло, — недовольно сказал Рустамов, — да, я… Кто? А-а! Кирилл Борисович, вот не ожидал… У меня… Что? Когда? Ясно… ясно… Хорошо, конечно, передам и поможем… Все сделаем…

Я вопросительно смотрел на Рустамова.

— Сдается мне, — хмуро проронил он, кладя трубку;- не удастся нам сегодня плов кушать.

— Что случилось, Арафат Рашидович?

— Ваш Ковальчук бежал из-под стражи. Есть предположение, что он может появиться в Дарьинске. Завтра прилетит ставший лейтенант Бизин. Хотел вас, Виктор Николаевич, в одноместном номере поселить, придется в двухместном. Не обидитесь?

— Бизин — мой друг, — улыбнулся я.

— А-а, тем лучше… Что ж, теперь вы главные, его в лицо знаете. Значит, так… Сейчас собираем “оперативку”.

События приняли неожиданный оборот. Совещание у Рустамова было коротким. Я сделал подробное описание внешности Ковальчука, это было необходимо для словесного портрета. Каждый из присутствующих получил задание.

…С семи вечера были блокированы вокзал, аэропорт, автостанция. Постам ГАИ передали приказ проверять все машины при въезде в город. Ночь прошла беспокойно для нас, но ничего не дала: Ковальчук в Дарьинске не появился.

Утром прилетел Вениамин и привез фотографии преступника. Он рассказал, как бежал Ковальчук. Преступник заявил, что по-прежнему не считает себя виновным и поэтому просит доставить его в прокуратуру. Ковальчука сопровождали два наших сотрудника. Перед ними шли грузный мужчина и женщина. Ковальчук неожиданно ударом кулака сбил с ног одного из конвоиров, нырнул под мужчину, тот упал, началась паника, и, воспользовавшись ею, Ковальчук сумел скрыться. Сразу же были взяты под наблюдение все места, где он мог появиться, но Ковальчук словно сквозь землю провалился. Абугазин придерживался мнения, что Ковальчук попытается добраться до Дарьинска. И поэтому Полковник послал мне в помощь Веню.

Фотографии Ковальчука, привезенные им, немедленно были размножены и розданы работникам милиции.

Теперь розыск “Махмуда” приобретал особое значение: Ковальчук мог направиться именно к нему.

Так и не поговорив с Веней, который сейчас работал с сотрудниками Рустамова, я отправился к Абдурахману Султанову домой. На эту встречу я возлагал большие надежды.

16

Абдурахман Султанов оказался сухопарым молодым человеком лет двадцати пяти. Высокий лоб, под которым глубоко спрятались печальные темные глаза; у рта залегла жесткая складка, кажущаяся незаживающей раной. Но когда он улыбнулся, лицо его преобразилось и стало почти юным. А улыбнулся Абдурахман потому, что я сделал “козу” его пятилетнему сынишке, который тут же залился счастливым смехом.

В комнату вошла жена Абдурахмана — худенькая женщина в национальном платье — и пригласила ужинать.

Абдурахман строго следил за тем, как жена ставит и убирает тарелки.

После того, как мы остались одни — жена пошла укладывать сына спать, — Абдурахман, наклонив голову, сказал:

— Вы принесли мне привет от Рустамова. Это большая радость и честь для моего дома. Он сделал для меня не меньше, чем сделал бы родной отец. Он спас меня от самого себя. Чем я могу быть полезным для вас?

— Мне хотелось бы посоветоваться с вами, Абдурахман. Вы не обидитесь, если я начну ворошить вашу прошлую жизнь?

На мгновение его лицо заволокла хмурь, дернулись на щеках желваки.

— Пожалуйста, спрашивайте.

— Ответьте, Абдурахман, кто вам давал гашиш?

— Человек Тургая. Я все рассказал Рустамову и суду.

— Значит, лично Тургай вам не передавал гашиш?

— Нет.

— Все люди Тургая были арестованы?

— Думаю, что нет. Я назвал того, кто передавал гашиш мне. Его арестовали и судили, как и меня. Но на суде он ничего не сказал о Тургае. Когда я вернулся домой, ко мне пришел его дружок — Рахман Икрамов — и сказал, что я продался “лягавым” и за это буду убит. Я ответил: “Я никому не продавался. Только я теперь на все своими глазами смотрю”. Взял со стола нож и говорю: “А тебя, вошь, я прирежу!..” Рахман посмотрел на меня и ушел. Я решил встретиться с Тургаем. Пришел к нему. Мне сказали, что он в мечети. Я направился туда, дождался, когда он вышел. Рядом с ним было два человека. Они сначала не хотели меня подпускать к нему, но он сделал им знак, и они отошли в сторону. “Что тебе нужно, Абдурахман?” — спросил он меня. И тогда я сказал: “Слушай меня, старый пес, ты думал меня запугать и прислал своего раба. Запомни: убьешь меня или пальцем тронешь мою жену и сына, ты будешь жить после этого неделю. Клянусь памятью отца и матери! Ты забыл Сардара Султанова? А сейчас я плюю на тебя, старый шакал!..” Я плюнул на него, повернулся и ушел.

— Понимаю, вы сами решили его припугнуть?

— Нет, — покачал он головой. — Когда я отсидел, ко мне пришли мои родственники. Я обещал им, что больше не буду курить отраву. И каждый из них протянул мне руку. Потом я сказал, что Тургай, наверное, будет мне мстить, и если он убьет меня, то я прошу взять под защиту мою жену и сына и помочь им жить. Мой дядя, который когда-то был басмачом в банде Юсуф-Бека, сказал: “Абдурахман, ты пойдешь к Тургаю и скажешь ему, что если он тронет тебя или твою семью пальцем, он будет иметь дело со мной, Сардаром Султановым, который бил его плеткой еще до того, как бежал эмир бухарский. А если с ним и его людьми не справятся мои старые руки, ему отомстят мои дети и внуки. Клянусь аллахом”. И все мужчины поклялись, что так и будет. Когда я назвал Тургаю имя Сардара, он даже позеленел от злости и страха. Вечером ко мне снова явился Рахман Икрамов. Он вошел в дом, снял сапоги и поставил на пол кувшин с водой и сказал: “Тургай не ищет ссоры”. Я ответил, что тоже не ищу, но чтобы ноги тургаевских шакалов больше не было в моем доме. Вот и все. Уже прошло четыре месяца, и я живу спокойно.

— Вы никогда не встречали этого человека? — Я вынул из кармана фотографию Ковальчука.

— Нет, — помолчав, ответил Абдурахман.

— А вам не приходилось когда-нибудь слышать имя Махмуд-ака?

— Так зовут моего деда. Но ему сто лет, и он слепой.

— А-а… Скажите, Тургай был самым главным?

— Я раньше тоже так думал, но однажды пришел к Тургаю домой и услышал, как кто-то громко и сердито по-русски кричит на него. Я хотел открыть дверь и войти в комнату, но в это время Тургай сам вышел. Он был без тюбетейки и весь красный. Он увидел меня и закричал: “Что ты здесь делаешь?!” Замахал на меня руками и велел немедленно уйти. Я выскочил за калитку и спрятался за деревом. Мне очень хотелось взглянуть на того человека, осмелившегося кричать на Тургая, который казался мне тогда могущественным, как сам аллах… Через полчаса или меньше из дома вышел большой человек в плаще. А за ним чуть ли не бегом шел Тургай и все время кланялся ему в спину.

— Вы не запомнили каких-нибудь примет того человека?

— Он сильно хромал на правую ногу. Больше я ни разу не видел его, не встречал.

— Значит, он говорил по-русски?

— Да. Это я хорошо помню.

— А как сложилась судьба вашего дяди?

— Он встал на сторону Советской власти. Во время войны дядя Сердар воевал и получил орден Красного Знамени. А сейчас он на пенсии.

…Я вернулся в гостиницу поздно вечером. Веня еще не спал. На мой молчаливый взгляд он отрицательно покачал головой: Ковальчук в Дарьинске не объявился. И Веня сразу заснул.

Я еще долго не мог уснуть. Мешали мысли о “Хромом”, о котором сказал Абдурахман Султанов. Этот “образ” словно поставил перед собой цель всякий раз появляться на нашем пути. Хромающий “Седой”, которого с Галицкой видел дворник Андрей Касьянович. Хромающий “Седой”, которого с Галицкой видел Лютенко. Теперь, в моих поисках “Махмуда”, возможно, имеющего прямое отношение к убийству Клычева и Галицкой, вновь возник “хромающий человек”. Правда, у меня не было ни малейшего представления, существует ли связь между “Махмудом” и Тургаем, к которому в свое время приходил этот “хромающий человек”. А если существует? Тогда может существовать и связь между тремя “высокими хромающими на правую ногу мужчинами”?.. Ладно, пора спать, завтра будет напряженный день…

17

Утром я созвонился с Абдурахманом Султановым и договорился, что мы пойдем к его дяде, Сардару Султанову.

Сардар Султанов довольно подробно рассказал мне о том, что представляла из себя банда Юсуф-Бека, о самом Юсуфе, о Тургае. Что же касается “Махмуда”, людей с таким именем он, конечно, встречал в своей жизни и не раз. В банде Юсуфа тоже были три Махмуда, но они погибли. А “Махмуда”, который мог бы нас заинтересовать, он не знает, потому что с подобными людьми вообще не знается. Я мог бы считать свой визит к Сардару Султанову не очень удачным, если бы не одна информация, полученная от него. Оказывается, в далеких двадцатых годах Сардар Султанов и еще несколько басмачей сдались в плен отряду красноармейцев, которым командовал… комиссар Орел. Сардар твердо повторил: “Комиссар Орел, сынок. Его так называли. Я помню”.

В этот же день, предупредив Рустамова, я выехал в Ташкент. Утром я уже был в архиве и попросил дать мне материал, относящийся к истории басмачества. По зверствам банды Юсуфа в архиве хранился обширный материал. Страшный материал. Юсуф был беспощаден ко всем, даже к своим союзникам; при нем до самого последнего момента в качестве советников находились несколько белогвардейских офицеров. Все они, особенно некий Маркелов, отличались такой же бесчеловечностью и жестокостью, как и их владыка. Юсуф отплатил им чермой неблагодарностью: перед сдачей своих отрядов он отдал приказ палачам уничтожить белогвардейцев. Избежать расправы Юсуфа удалось только двоим из них — Маркелову и Маринкевичу. К сожалению, больше никаких сведений о них в архиве не имелось.

Наконец я нашел упоминание об отряде, которым командовал комиссар Орел. Это был чекистский отряд, прибывший из Москвы,.

Я тщательно перечитывал пожелтевшие листы и думал, какая все-таки удивительная штука — связь времен Жил когда-то на свете комиссар Орел, наверное, много славных дел успел совершить. Прошли годы, а он остался в истории. И еще я думал о том, что повесть учителя Клычева, вероятно, действительно написана на основе подлинных событий, что она не плод авторской фантазии, не художественный вымысел, в ней реальные люди и документы. Комиссар Орел существовал. Но кто же был этот человек?..

В архивных материалах по басмачеству я искал упоминание имен Тургая, Махмуда. Видимо, они были мелкими сошками. Увы, ни строчки… Все-таки мы зашли в тупик. Никаких следов “Махмуда-аки”. Собственно, это ведь было только мое предположение, что он тоже каким-то образом связан с басмачеством. Моя гипотеза не выдержала испытания. Если “Махмуд-ака” даже и был басмачом, то не той фигурой, о которой может сообщить архив…

Вернувшись в Дарьинск, я сразу же поехал в управление посоветоваться с подполковником Рустамовым насчет дальнейших планов.

— А может, Ковальчук и не уезжал из вашего города? — высказал предположение Рустамов. — Почему он должен поступать именно так, как нам с вами хочется? Вдруг отсиживается где-нибудь, ждет, когда первая горячка спадет… И почему обязательно Дарьинск?

Вот-вот, почему действительно Дарьинск? “По логике”, — сказал Минхан. Может быть, только по его логике?

— Вот что, Виктор Николаевич, — задумчиво произнес Рустамов, — есть у меня один знакомый — Умаров. Работает в парке, при аттракционах. Съездим к нему вместе. А?

— А чем этот Умаров может помочь?

— Умаров — человек уважаемый, особенно среди стариков. И он много знает. Люди к нему приходят, делятся с ним. Завтра поедем…

Да, это была счастливая идея подполковника Рустамова. В тот момент, когда он высказал ее, нам с Веней и присниться не могло бы, что через два дня мы со спокойной совестью покинем Дарьинск и вскоре наш дорогой шеф будет внимательно читать мой рапорт.

18

…Мы сидели в кабинете Кирилла Борисовича и ждали, когда он прочтет рапорт по дарьинской операции Рапорт был написан подробно и занимал несколько листов. Ну, а если коротко изложить, суть заключалась в следующем.

Служитель аттракционов Умаров сказал, что банщик Рахман Икрамов — о нем как раз говорил мне Абдурахман Султанов — связан с двумя “темными личностями”: Тургаем Кадыровым и неким “Махмудом”, о котором Умаров не раз слышал от разных людей нелестные слова. В результате операции, какую предложил подполковник Рустамов, Рахман Икрамов вывел нас на этого “Махмуда”. Им оказался газетный киоскер Раимджан Ходжаев, мужчина пятидесяти пяти лет. Во время обысков, проведенных у Рахмана Икрамова, Тургая Кадырова и Раимджана Ходжаева, были обнаружены крупные суммы денег. Но главное для нас заключалось в том, что отпечатки пальцев, идентифицированные в квартире покойной Галицкой, и отпечатки пальцев, взятые у Раимджана Ходжаева, совпали. Следовательно, Минхан Абугазин получил очень важную улику против Раимджана Ходжаева — “Махмуда”. На предварительном допросе тот отказался отвечать на вопросы, отрицая все: и свое знакомство с Ковальчуком и передачу ему наркотиков. На допросе, естественно, не было ни слова сказано с Галиикой. Зачем гак легко выкладывать на стол козырные карты? К тому же у нас имелся еще и Зикен Бейсеев, который подтвердил, что именно этого человека он вез в угнанной машине в ночь пожара у учителя Клычева. Словом, теперь дело было за Минханом Абугазичым, мы свое сделали.

Учитывая, что Раимджан Ходжаев подозревался в участии в двух убийствах на территории Казахстана, по согласованию с прокурором Дарьинска он был этапирован в наш город…

…Кирилл Борисович читал долго, потом молча отодвинул от себя листы, встал и подошел к сейфу. Открыв, вынул из него зеленую папку.

Мы с Веней переглянулись: в этой папке Кирилл Борисович хранил лишь те документы, которым придавал особое значение. Мы так и прозвали эту папку: “ОЗП” — особая зеленая папка!

Велико же было мое удивление, когда Полковник извлек из нее экземпляр салтановской газеты “Маяк” за второе июня, где был опубликован отрывок из повести Клычева. Собственно, эту газету я сам привез из Салтановска. Взял ее из подшивки горотдела милиции — с любезного разрешения майора Сенюшкина — и подколол к рапорту. Но тогда Полковник, как и Минхан Абугазин, не уделил этому отрывку должного внимания — я увидел это по их реакции. Почему же салтановская газета вдруг оказалась в зеленой папке?

Полковник положил перед собой газету и усмехнулся:

— Удивлены? Сейчас еще больше удивитесь. Вениамин, ты чем намерен заниматься в самое ближайшее время?

— “Седым”, — изумленно ответил Веня. — Чем же еще?

— Ага, — изрек Полковник. — А ты, Шигарев?

— Чем прикажете, Кирилл Борисович, — ответил я.

— Характер у тебя вредный, Шигарев, — заметил Полковник, — никогда не поймешь, что ты вкладываешь в свой ответ

— Это у меня от отца осталось, — пояснил я, — генетическое.

— А вообще-то ты верно выразился, — продолжал Полковник, словно и не слыша моих слов, — “чем прикажу…”. Так вот, друзья, приказываю я вам с сегодняшнего дня заниматься только вот этой тетрадочкой!

Он вынул из “ОЗП” общую тетрадь и подал мне.

На титульном листе тетради было написано: “Дневник комиссара Орла”.

Я прочитал надпись и протянул тетрадку Вене. Мы переглянулись. Видимо, наши с Веней физиономии выглядели в эту минуту довольно глуповато, ибо Полковник усмехнулся и неожиданно продекламировал:

— Предстали мне, когда я в полночь лег.

Четыре всадника. “Вставай! — сказали. —

Мы знак дадим, когда настанет срок.

Внимай, смотри, запоминай!” — сказали.

Ну, чьи стихи, джигиты?

Мы напряженно смотрели в лицо шефа.

— Не напрягайтесь понапрасну… Это великий туркменский поэт Махтумкули.

Мне почудилось, что Веня даже вздрогнул. Вздрогнешь, если твой строжайший шеф вдруг начинает читать наизусть стихи восточных поэтов… А Полковник добавил:

— Вы думаете, что я, кроме ваших рапортов и протоколов, больше ничего и не читаю да? Эх вы, птенчики родимые,

Да, таким Кирилла Борисовича Хазарова никто у нас не видел, в этом я могу чистосердечно поклясться!

И Веня, тот самый Веня, который прославился в управлении тем, что “читал” шефа, — этот Веня смотрел сейчас во все глаза на Кирилла Борисовича, переводил взгляд на меня, и стыла в его ярко-синих глазах мука недоумения

Вдоволь насладившись смятением, явственно читавшимся на наших лицах, Полковник сказал.

— Ребята, а это что? — Он выхватил из “ОЗП” листочек.

Это была записка, которую мы обнаружили в тайнике в квартире покойной Ксении Эдуардовны Галицкой. Я ее сразу узнал: записку, написанную ее рукой, но от лица мужчины. Минхан считал, что эту записку написал не кто иной, как покойный учитель Клычев, и не кому-нибудь, а самой Галицкой. И я после своей командировки в Салтановск полностью с ним согласился.

— А теперь, Виктор, открой последнюю страницу дневника и читай! — приказал Полковник. — Кстати, и ты, Вениамин, поплотнее к своему другу подсаживайся. Что ты сидишь, как в гостях у богатой тетушки?

Веня, по-прежнему поглядывая на своего любимого шефа, пересел ко мне. Я, открыв тетрадь, нашел последнюю страницу. Она была пожелтевшей от времени и исписана ровным, мелким почерком. Если верить тому, что почерк может дать представление о характере человека, то автор этого дневника, должно быть, обладал характером стойким и целеустремленным. Мы буквально проглотили эту страницу. И снова — в который раз за эти удивительные минуты — недоумевающе переглянулись. Мы… все это уже читали; правда, первые строки нам были неизвестны…

“…Сначала я не поверил, получив письмо от Веры. Она писала, что находится в Москве, приехала в качестве переводчицы немецкой делегации инженеров. Она писала, что ее первый муж — Глеб Саулов — умер, и у нее осталась от него дочь. Он снова вышла замуж — за Владимира Петровича Жука. Этому прохвосту все-таки удалось скрыться о ареста в свое время, и он бежал за границу. Вера хотела со мной встретиться, просила мою фотографию. Я написал ей письмо: “Я всегда любил одну женщину. Эта женщина — ты…”

А далее слово в слово шел текст записки, найденной в тайнике Галицкой. Значит, письмо написал вовсе не учитель Клычев, а комиссар Орел?! И не Галицкой, а Вере Остальской, племяннице профессора Остальского, о них я уже знал из отрывка повести Святослава Павловича, опубликованного в “Маяке”. Ну и ну!.. Черт возьми, кто такой комиссар Орел и как попал его дневник в руки Клычева? Как он, наконец, оказался в “ОЗП” Кирилла Борисовича? Кто такие Остальские? Почему Галицкая набело переписала письмо комиссара Орла, адресованное Вере Остальской?.. Вопросы, как цепная реакция, вызывали следующие вопросы…

— Дочитали до конца? — спросил Полковник. — Обратите внимание на последние строки дневника. — И он с удовольствием прочитал наизусть: — “Я хотел отослать ей письмо, но потом решил не делать этого. Это моя последняя запись в дневнике…” А Галицкая между тем именно это письмо и переписала. Почему? Как вы думаете, молодые люди? К сожалению, я тоже пока не знаю.

Мы молчали. Да, мы не были, как и наш шеф, готовы к ответу на этот, по всей вероятности, один из главных вопросов загадочной истории с которой столкнулись и в которой обязаны были разобраться до конца.

— Ну, обо всем в свое время, — сказал Полковник.

— Кирилл Борисович, — выдавил Веня, — скажите, откуда взялся этот дневник?

— Да, — подхватил я, — откуда?

Полковник рассмеялся.

— Все гораздо проще, чем вы себе сейчас начнете придумывать, — ответил он, — и заслуга целиком нашего уважаемого Минхана Ергалиевича. Ему все эти дни не давали покоя те цифирки: четыре–шестьдесят семь. Помните?

Конечно, мы помнили эти цифры, написанные Галицкой на оборотной стороне фотографии Всеволода Константиновича Лютенко. Написанные, а затем стертые… Я о них особенно хорошо помнил, даже Вене говорил накануне отлета в Дарьинск!

— Так вот, — продолжал Полковник, — Абугазин предположил, что они могут означать шифр ячейки камеры хранения на железнодорожном вокзале. Он проверил сводки происшествий по области за июнь–июль. Тут и выяснилось, что служащие камеры хранения вокзала вместе с сотрудниками транспортной милиции вскрыли — по акту — за просрочку платежа абонентом одну из ячеек. Три последние цифры этой ячейки были четыре–шестьдесят семь. И обнаружили они там старую хозяйственную сумку, а в ней лежал этот самый дневник. И лежал он у транспортников до тех пор, пока Минхан не взял его.

— Черт те что… — пробормотал Веня — Кто бы мог подумать?

Он старательно избегал моего взгляда.

— Во-во! — кивнул Полковник. — Короче, когда я его прочитал, тут же вспомнил о газете… А теперь, — резко меняя тон, заговорил наш шеф, — этот дневник надо как следует проштудировать. Вам. Не из-за него ли и вся карусель-то закручена? Забирайте вы все материалы, которые мы здесь насобирали за время вашего отсутствия, тетрадь эту. И читайте. Анализируйте. Думайте. Предполагайте. Предлагайте. Сколько вам нужно времени, чтобы все это “переварить”?

Мы с Веней, не сговариваясь, пожали плечами.

— Сутки, — пробормотал не очень уверенно я, зная, что Полковник не любит этого слова.

— Хорошо, — неожиданно охотно согласился он. — Завтра к вечеру все подготовьте. Я чувствую, в этом деле многое алогично. Хотя… В общем, мы уже почти у цели. Бейсеев — у нас; Ковальчука найдем, куда он денется; Раимджан Ходжаев “при деле”. Но кто-то есть еще… “Симаков”, “Седой” — старая, хитрая лиса тут работает… Не будет же просто так человек переписывать страницы из чужого дневника, а сам дневник, словно драгоценность какую-то, хранить далеко от дома… Что-то здесь есть… Ну, идите, Пинкертоны!..

19

Веня шел, не поднимая на меня глаза. Он, конечно, оценил мое благородство; то, что я ненароком, по простоте душевной, не ляпнул Кириллу Борисовичу: “Как, разве Бизин не сказал вам, что я просил его заняться поисками тайника на вокзале?” Но если говорить серьезно, то старший лейтенант милиции Вениамин Александрович Бизин был не на высоте. Мягко говоря… Когда я позвонил ему из аэропорта и посоветовал “прозондировать” камеру хранения, исходя из того, что “4–67” могут оказаться цифрами шифра, я, разумеется, не был уверен, что Галицкая и действительно что-нибудь хранила на вокзале. Но в нашем деле, как в клубке ниток: если появляется “ниточка”, ее вытягивают до конца и выдергивают. Проверить все, что может обернуться фактом, — это принцип. Веня нарушил его. И сейчас — я же видел — мучительно переживал. Я молчал, ждал…

— Понимаешь, — пробормотал он, — замотался я… Конечно, поступил, как последний лопух.

Я по-прежнему молчал. А что говорить? Сочувствовать или, наоборот, выговаривать? Неожиданно мне в голову пришло: закономерно, пожалуй, не то, что Вениамин позабыл “прокрутить” версию, а другое. То, что Минхан своим путем, но тоже дошел до этих цифирок. В этом, наверное, и сказался профессионализм в нашей коллективной работе. Не один, так другой. Не одной дорожкой, так другой тропинкой, но мы доберемся до него, до преступника. Только иной раз путь наш бывает тернистым, времени много уходит, силы отнимает. Бывает, что добираемся к цели и с потерями.

…Взяв все вновь поступившие за время нашего отсутствия документы, мы вернулись в отдел.

— Давай так, — предложил я Вене, — ты пока читай справки, ответы на запросы, а я примусь за дневник. Потом обменяемся. Хорошо?

— Ладно, — кивнул он.

Я открыл тетрадь. Дневник начинался маем 1919 года, но иной раз комиссар Орел не прикасался к нему целыми месяцами.

Дневник комиссара Орла

“…Генерал Юденич рвется к Петрограду. Положение города с каждым днем становится все более угрожающим…

…Сегодня Владимир Ильич и Дзержинский подписали Обращение Совета Рабоче-Крестьянской Обороны: “Смерть шпионам! Наступление белогвардейцев на Петроград с очевидностью доказало, что во всей прифронтовой полосе, в каждом крупном городе у белых есть широкая организация шпионажа, предательства, взрывов мостов, устройства восстаний в тылу, убийства коммунистов и выдающихся членов рабочих организаций. Все должны быть на посту…”

…Население Петрограда сократилось с двух миллионов примерно вдвое. Что же будет дальше?

Назавтра вызван к управляющему делами Совнаркома Бонч-Бруевичу…

…Был у Владимира Дмитриевича Бонч-Бруевича. Разговор врезался в память, но все равно его нужно записать. Когда у меня будет сын, я обязательно должен ему рассказать о том, в какое время мы жили, как жили и зачем жили. Почему сын? А если дочь? Дочь — это тоже прекрасно, но я хочу сына. Наивный ты человек, комиссар Орел! Хочешь сына, а боишься сказать Вере, что любишь ее. Эх ты, несгибаемый и железный!.. Бонч плохо выглядит. За то время, что мы не виделись, он очень сдал. Под глазами синяки, нос заострился.

Он сразу приступил к делу, едва я вошел.

— Мы получили письмо от академика Павлова, — сказал он. — Павлов хочет уехать из России! Отъезд Павлова — удар по нашему престижу, удар по российской науке. Уедет он, нас начнут покидать и другие ученые; и мы не сможем их удержать. А мы должны заставить их поверить в нас, большевиков… Делами заставить, а не словами. Комиссар Орел, для вас есть очень серьезное поручение. Завтра с отрядом вы отправитесь в Петроград. Будете сопровождать специальный поезд с продуктами для петроградской интеллигенции. Он выделен по личному указанию Ленина. В Петрограде позвоните Максиму Горькому. Он в курсе дела. Распределение продуктов будет проходить под его личным контролем. И к вам еще одно поручение, Орел… Вы передадите академику Павлову личную просьбу Владимира Ильича остаться в России. И зайдите, пожалуйста, в Петросовет, передайте Зиновьеву, что он должен в ближайшее же время обеспечить академика Павлова и его сотрудников всем необходимым для работы.

Бонч-Бруевич подошел к сейфу, вынул из него бумагу:

— Вот мандат, который дает вам самые широкие полномочия. Всего хорошего, комиссар Орел!

Ну вот, еду в Петроград. Давно я там не был, ох как давно! Так… Нужно самому отобрать людей для отряда, в таком деле никому нельзя доверять…

…Все-таки доехали!

Честно говоря, поездка была не из числа прогулочных. Сначала все шло хорошо. В Москве быстро погрузились, а как доехали до узловой станции — началось. Несмотря на все мои уговоры и протесты, начальник станции Бородин велел отогнать в тупик наш состав. Эх, Бородин, Бородин!.. Меня, естественно, такой оборот дела никак не мог устроить. Я догнал его. Мы пошли по платформе. Боже мой, что же на ней творилось — настоящий муравейник. Старики, дети, женщины, инвалиды, мешочники! Мы с трудом пробирались через эту копошащуюся, гудящую, кричащую человеческую массу. “Подождите, — дергаю я Бородина за руку, — надо же нам наконец все уладить, как-то договориться”. Он руку вырывает и дальше ходу. Я его спрашиваю: “Неужели мало мандата, подписанного управляющим делами Совнаркома и председателем ВЧК?” А он отвечает: “У меня имеется распоряжение пропускать сначала воинские составы, а уж потом все остальные поезда. У меня станция особого назначения, и за порядок движения я отвечаю!”

Нервы у меня совсем ни к черту… Сорвался, стал кричать на него, грозить, что расстреляю за саботаж. А он чуть ли не смеется: “Давайте, командуйте, расстреливайте. Тогда уж точно с места не сдвинетесь. Без моего распоряжения ни одна паровозная бригада вас не повезет Может, вы и их к стенке поставите? Смотрите, товарищ чекист, так и без людей и без патронов остаться можно!..” И злюсь и понимаю: не сломаю я его. “Сволочь вы, Бородин — говорю я, — настоящая старорежимная сволочь! Мы сопровождаем поезд, отправленный Лениным! Этот состав первостепенной государственной важности”. “Сейчас все поезда — государственной важности. Других и нет”, — отвечает. В этот момент откуда-то появляется разбитной парень в замасленной телогрейке. И к нам. И начинается у них торг по поводу того, кто у кого в прошлый раз махорку занимал. Ну, думаю, не вовремя появился этот парень, Михейкин, так его Бородин называл. А этот Михейкин озорно стрельнул в меня глазами и спрашивает Бородина: “За горло берет столичный гражданин, а, Иван Григорьевич? Состав требует пропустить, да? А может, пропустить и в самом деле? Воинские-то запаздывают. Глядишь, и успеют столичные проскочить’” “А ежели не успеют, тогда как? Затор? Поезд-то, Михейкин, не лошадь, не свернет, где захочется”. “Какой поезд-то?” “На Питер… Продовольственный…” — это уже Бородин сказал. Я забыл предупредить его о том, что никто не должен знать, куда и что мы везем, не до того было во время спора с ним. Я наступил Бородину на ногу, однако уже поздно было — Михейкин это заметил и хохотнул: “Смотрите, не отдавите ногу нашему начальнику. Вы зря меня-то опасаетесь, я свой брат-рабочий. А вот поручика Викентия с его бандой поостерегитесь! Он аккурат в этих местах шастает. Слушай, Иван Григорьевич, пропускать их надо, никак не иначе. В Петрограде-то, слышно, люди мрут как мухи!” А Бородин внезапно рассвирепел и начал кричать на Михейкина, чтобы тот не совался не в свое дело. И со мной стал говорить уже без прежнего благодушия. Я спросил, откуда могу позвонить в Москву или в Петроград. Оказалось, что линия повреждена все той же бандой “поручика Викентия”. Кстати, что это за банда тут объявилась? Ее необходимо уничтожить, ибо бандиты, хозяйничая на железной дороге между Москвой и Питером, тем самым оказывают великолепную услугу Юденичу. Но в тот момент для меня более страшного врага, чем Бородин, не было. Не представляя уже себе, как сломить упорство этого служаки, я в полном отчаянии, не владея собой, выкрикнул ему в лицо: “Убийца! Ты убийца, Бородин! Мы людям жизнь везем, а ты ее не пускаешь! И в кармане, наверное, партийный билет коммуниста носишь. Сам сытый, и дети у тебя, видимо, сытые дома сидят! И не…” — закончить я не успел. Бородин так резко бросился на меня, что я даже не смог увернуться. Не знаю, чем бы это кончилось, если бы не Михейкин, который с трудом разнял нас. “Слушай ты… чекист! — Бородин так жег меня своим взглядом, что мне стало не по себе. — Ты меня поноси, как хочешь. Но мой партийный билет и детей моих не трожь! Не трожь, говорю я тебе!..” И ушел. А тут на меня уже Михейкин навалился: “Что ж ты, дорогой товарищ, делаешь, а? Бородин ночей не спит, на ногах еле держится, зато движение на дороге не стоит. Бойцы едут, оружие едет, он же все для революции делает, все, понимаешь? Он, между прочим, в партии с девятьсот десятого года. А ты югдй о революции, верно, и понятия-то не имел!.. Эх ты, мандат в кармане, маузер на боку, а заместо головы задница! Вот ты о детях его сказал… А детей-то Бородина вместе с женой, с Галиной Васильевной, поручик Викентий на суку повесил’ Вон видишь, дерево стоит’” И показал на голый ствол, стоявший чуть в стороне от железнодорожных путей. “Этот сук Ивану Григорьевичу теперь вроде как памятник. Он же один на всем белом свете остался…” Михейкин ушел. Мне было стыдно. Я жестоко казнил себя. Хотелось немедленно найти Бородина и попросить у него прощения, но он куда-то исчез. А через полчаса прибежал от него человек и сказал, что можно готовить эшелон к отправлению. Еще через десять минут нас выпустили со станции. Я стоял на подножке и вертел головой. Мне хотелось увидеть Бородина. Поезд, набирая скорость, все дальше и дальше мчал нас. К цели — к Питеру!..

На обратном пути я обязательно приду к Бородину, протяну руку и скажу: “Прости, товарищ!..”

…Ага, вот об этом — о нападении бандитской шайки “поручика Викентия” на чекистский отряд — я уже читал б салтановском “Маяке”. Учитель Клычев, видимо, старался как можно полнее использовать документальный материал дневника в своей повести.

А с этой записи — новое… Описание смерти Бородина…

“…Избитого в кровь, разутого, в порванной рубахе, Бородина поставили под то самое дерево, на котором раньше бандиты “поручика Викентия” повесили всю семью Бородина. По бокам стояли два вооруженных бандита. А с дерева свисала толстая веревка, заканчивающаяся петлей. Другой конец веревки держал в руках здоровенный бандюга. (Михейкин, рассказывая обо всем этом, не выдержал, всхлипнул.) Перед Бородиным стоял поручик. Несколько минут немигающе он смотрел на Ивана Григорьевича, а потом негромко сказал: “Я же предупреждал вас, Бородин. Почему вы меня не послушались?” Начальник станции стоял, переминаясь на колкой земле и повернув голову в сторону. “Помните, я предупреждал вас, Бородин, — продолжал изверг, — в тот раз, когда вы пропустили для большевиков эшелон с оружием и не поставили меня в известность? И я вас тогда простил… А вы ничего не поняли, хотя и получили мое уведомление. Разве не так?” “Кончай, гад, кончай, Викентий, — ответил Бородин. — Чего волынку тянуть?” “Не Викентий, — возразил тот, улыбаясь, — а Викентий Модестович. Ах, какая ты неразумная скотина! Я приказал повесить твою семью, думал, наконец-то ты образумишься, поймешь, что тебе лучше будет служить мне, а не затевать со мной рискованные игры… А ты… Что сделал ты, а? Снова пропустил большевистский эшелон; теперь мой отряд, мои орлы будут голодать. Нехорошо, голубчик, очень нехорошо. Но я великодушный человек. И еще раз простил., И что же? Ай-яй-яй-яй!.. Вы снова пропускаете к красным эшелон с провиантом… Право, господин Бородин, вы дурне поступили. Вот и пришел ваш черед, голубчик. Извините, но на войне, как на войне”. “Ничего, Викентий, — ответил Бородин, — за все тебе отквитается, за все твои злодеяния. Помяни мое слово!” “Помяну, Бородин, помяну. Обязательно. Орать-то будете, когда вздергивать станем?” “Не знаю. Посмотрим…” “Что ж, посмотрим, — кивнул поручик и приказал: — Кончайте с ним. Пожалуйста…”

Вежливый. Ни разу, как говорит Михейкин, голоса не повысил. Подлец!.. Убийца!.. А дальше было так: бандиты набросили петлю на Бородина. Один из них взялся двумя руками за конец веревки и начал медленно тянуть его к земле. Страшная, должно быть, сила была в тех бандитских руках. Тело Бородина оторвалось от земли и повисло… Так и держал бандит веревку, пока последняя судорога не вышла из тела Ивана Григорьевича. И только после этого он отпустил конец Мертвое тело Бородина гулко ударилось о землю…

Рассказ Михейкина потряс меня до глубины души. На царской каторге, на фронте мне не раз приходилось видеть, как умирают люди, Но, представив последние минуты жизни Бородина. Мне стало жутко — Какой силой воли, верой в себя и в свое дело нужно обладать, чтобы так героически и стоически принять мучительную смерть! А я., Я усомнился в честности этого человека, не разобрался в нем, не увидел героя. Я должен сделать все, чтобы банда “поручика Викентия” была уничтожена, а сам он попал в руки революционного правосудия и был справедливо наказан им. Я никогда не буду чувствовать себя полностью счастливым и спокойным, пока не сделаю этого, не выполню клятву, данную сейчас над могилой настоящего большевика Ивана Григорьевича Бородина…”

…И вновь знакомая запись: о встрече комиссара Орла с академиком Лазаревым, спор с немецким журналистом Брауном Об этом я тоже читал в отрывке из повести Клычева Интересно… Святослав Павлович выбрал для публикации в газете два совершенно разных фрагмента но своей книги и почему-то объединил их…,

“…Сегодня был у Дзержинского. Ведь я его “крестник”.

В январе восемнадцатого года я вернулся с фронта и пришел в Московский комитет партии, чтобы узнать, куда определяться на работу. Во время разговора с секретарем МК в кабинет, постучав, вошел высокий человек в шинели до пят Он протянул руку секретарю, молча кивнул мне и отрывисто спросил: “Я не помешал?” Секретарь ответил: “Нет, Феликс Эдмундович, наоборот, даже можете помочь. Комиссар Орел вернулся с фронта, и вот решаем, куда его направить на работу” Дзержинский быстрым взглядом оглядел меня, сунул руки в карманы шинели и сел на стул, у стола “С какого года вы в партии, товарищЯ?” — спросил он. Я ответил. Откровенно говоря, я, представлял себе Дзержинского другим. Старше, что ли… А здесь, рядом со мной, сидел молодой еще человек. “Кто вы по профессии?” — снова спросил Дзержинский. “Физик”. “Прекрасная профессия!..” В его голосе прозвучала грусть. Он вынул руки, положил на колени. “Я могу предложить вам работу, — сказал он. — В ЧК”. “У меня нет сыскного опыта”. “У вас есть другое, более ценное, — усмехнулся Дзержинский, — окопный опыт, опыт каторги, — он уже держал в руках мою анкету, — и шесть лет в рядах партии. В двенадцатом году не многие вступали в РСДРП большевиков. Ну как, согласны?..”

И вот сегодня Дзержинский вызвал меня. Едва я вошел, как он тут же спросил:

— Почему за вас ходатайствует академик Лазарев? Почему вы сами не написали рапорт с просьбой отпустить вас к нему!

— Потому что, дав ему принципиальное согласие, я до сих пор не убежден, должен ли это делать.

— Скажу вам откровенно, лично я против. Но в данном случае, наверное, прав академик Лазарев. Вы нужны нам, но еще больше нужны сегодня науке, Петру Петровичу Лазареву и Ивану Михайловичу Губкину.

Он замолчал. И внезапно заговорил совершенно о другом:

— По поводу вашего рапорта. Я не возражаю против того, чтобы вы возглавили операцию по ликвидации банды “поручика Викентия”. Он нам очень мешает. Далее. Меня заинтересовало ваше сообщение о журналисте Брауне. Из других источников нам уже известно, что он пытается проникнуть в круг крупных московских ученых. Теперь в орбите его внимания — профессор Остальский…

— Феликс Эдмундович, я хорошо знаю Генриха Петровича..

— Мне известно об этом… Дело в том, что он работает в Госплане, — заметил Дзержинский, — а там постоянно происходит утечка информации. Наши товарищи вышли на инженера Жука, Владимира Петровича. Кстати, он тоже, кажется, часто бывает в доме Остальского. Вы хотите что-то сказать?

— Я знаю и инженера Жука. И мне известно почему он бывает в доме профессора Остальского.

— Почему же?

— On влюблен в племянницу профессора в Веру Васильевну Остальскую. Видите ли, Феликс Эдмундович, на инженера Жука еще три месяца назад вышел именно я. А потом передал все материалы в отдел с просьбой поручить другому сотруднику заниматься Жуком.

— Почему вы так поступили? — строго спросил Дзержинский.

— Я… люблю Веру Остальскую. И потому я не чувствовал для себя возможности заниматься дальше делом инженера Жука.

— А-а, — улыбнулся Дзержинский. — Следовательно, вы уже не любите Веру Васильевну Остальскую?

— Нет… почему же… — Я смутился и не знал, что ответить.

— Любите?.. В гаком случае обязательно побывайте у Остальских И решайте: или — или… В любви, как и в нашем деле, должна быть полная определенность. И на прощание. Прошу вас помнить, где бы вы ни работали, вы остаетесь чекистом. Желаю успеха!..”

“…Вот и все! Мы, кажется, объяснились Прощай, Верочка Остальская! Как же я мог так ошибиться в ней? Бедный профессор… Он был крайне расстроен всем происшедшим. Генрих Петрович — порядочный человек, он просто слишком слаб для наших дней. Он хочет чтобы все было мягко, нежно, без насилия и крови. Я бы тоже хотел этого, но в революцию так не бывает…

Попытаюсь как можно тщательнее восстановить все события вечера. Но я уже должен, обязан забыть, что еще вчера любил эту женщину, что и сейчас люблю ее и буду, наверное, любить ее всегда. Но между нами все кончено.

Итак, что же произошло? Что?.. Я пришел к ним вечером. Я хотел видеть Верочку. Но пришел еще и потому, что случайно прочитал в блокноте Брауна, что он будет у профессора. А Феликс Эдмундович сказал, что этот господин пытается проникнуть в московские научные круги. Профессор Остальский работает в Госплане, а там происходит утечка информации. И еще Жук… Инженер Жук — давний поклонник Верочки. Она сама, смеясь, как-то сказала мне: “Господи, он же пять лет объясняется мне в любви. Он такой смешной…). Он совсем не смешной, а хитрый и опасный враг, негодяй и мерзавец, и я пытался осторожно намекнуть однажды Верочке на это. Но, увы, сам же испугался, что она расценит мои слова как “клевету” на соперника. Это, видимо, и не давало мне морального права заниматься Жуком по долгу службы, как чекисту. Я опасался, что мои чувства могли взять верх над разумом… И вот в конце концов выяснилось: и я и Жук безразличны Верочке, ибо она любит Глеба Саулова, о существовании которого я в этот вечер впервые услышал.

В гостиной сидели Верочка, Браун, Жук и Генрих Петрович. Я сразу же заметил, что Верочка слишком возбуждена. И вот когда Жук попросил Верочку сыграть “Ноктюрн” Шопена, она почему-то вспыхнула и ответила: “Хорошо! Я сыграю Шопена, но только не “Ноктюрн”, а траурный марш!” Генрих Петрович сел за рояль, а Верочка на миг прислонила голову к грифу виолончели и заиграла. Боже мой, как она играла! Я в жизни до этого дня не слыхал такой игры. Но вдруг она резко опустила смычок, и аккорд рояля тоскливо повис в воздухе. В комнате наступила неловкая тишина. Никто не решался аплодировать, потому что Верочка играла так, словно здесь, рядом, лежал покойник. “Вы чудесно играли, фройлен Вера, — громко и одобрительно сказал Браун, как будто он только что съел порцию сосисок и запил их баварским пивом. “Фройлен Вера, — чуть слышно произнесла Верочка, — Как это непривычно звучит”. “Да, — почему-то обрадовался немец, — в моем языке действительно довольно много резкости и твердости”. “Сегодня стояла в очереди за селедкой, — уже громче и с каким-то надрывом продолжала Верочка, — столько народу… Холодно было… Шел дождь. Ужасно… А одна старушка сказала мне: “Что, девка, уж и чемодан собрала? К Юденичу хочешь драпать?” Сначала я не поняла, о чем это она, о каком чемодане, а после догадалась, что она говорит о футляре для виолончели. Футляр для виолончели — чемодан! Господи, какие же мы разные… А жить должны вместе!..” “Не надо! — В голосе Генриха Петровича прозвучали испуганные нотки. — Не надо обращать на это внимание, девочка!” Она взглянула на него и забормотала: “Фройлен Вера… Девка… Девочка… Да кто же я?” “Простите, но я, — попытался что-то сказать Браун, — я не хотел…” “Да вы-то здесь при чем! — резко оборвала его Верочка. — Что вы вообще туг делаете, в России?” “Я… Собственно, я журналист”. “А-а-а, журналист!.. Понимаю., Наблюдаете жизнь, да?” Генрих Петрович встал и, чтобы как -то разрядить обстановку, пригласил всех пройти в другую комнату, к столу. “Да, да, — закричала Верочка, и на ее щеках стали явственно выступать красные пятна. — К столу! К столу! На пир во время чумы!.. Прошу вас, мой воздыхатель господин Жук! И вас, господин журналист, и вас, товарищ большевик, вы ведь тоже мой ухажер, да? Господи, каким успехом я пользуюсь! У белых, у красных, у черных!..” “Верочка! — испуганно воскликнул профессор. — Ты, кажется, переходишь все границы…” Верочка же закричала в голос: “Какие границы, дядя? О чем ты? Скоро вообще не будет никаких границ! Ты что, дядя! При мировом коммунизме не будет никаких границ. Никаких!”

Все мы сидели, опустив глаза. Нам было не по себе. И только Браун с удовольствием наблюдал за происходящим. У него даже ноздри стали раздуваться, как у зверя. Отвратительные, заросшие рыжими волосами ноздри большого, мясистого носа. Может быть, у него в голове уже зарождался замысел будущей статьи о скандале в доме известного русского профессора химии. “Госпожа Вера, — Браун, очевидно, решил еще больше подлить масла в огонь, — а что плохого в том, что я нахожусь в это время в России? Вы с таким… ммм… неудовольствием сказали “наблюдаете жизнь”, что мне, право…” “Вы наблюдаете жизнь? Вы? — воскликнула Верочка — Ну, разумеется, вы наблюдаете жизнь, а почему бы вам ее и не наблюдать? Это хорошая профессия — наблюдатель жизни… Когда мы с Глебом были в Петрограде, познакомились там с одним иностранным журналистом, Он тоже наблюдал жизнь. Он был американцем…” Она опустила голову и исподлобья взглянула на меня. Ее взгляд излучал ненависть. Я ничего не мог понять, ничего… И потом-какой Глеб? Я слышал о нем впервые… “Да, — повторила Вера, — он был американцем. Его имя Джон Рид. Вы знаете его, господин Браун.’” “О-о! — зачмокал губами немец. — Большой репортер! Блестящее перо!..” “Такой же негодяй, как и все красные’” — злобно выкрикнула Вера. Профессор вскочил со стула, бледный. Как он испугался! Он наверное, вообразил, что я сейчас же, немедленно выхвачу маузер и всех арестую. “Вера! — кричал он, — Прошу тебя. Ну что ты говоришь?.. Опомнись!. Господа! Товарищи!. Не обращайте на нее внимания Она очень утомлена…” Я пытался успокоить его, но во мне что-то оборвалось. Я решил уйти и начал прощаться. Здесь мне больше нечего было делать А Вера кричала мне вдогонку; “Уходите! И вы. Жук убирайтесь вон! Вы оба не стоите — слышите! — не стоите и мизинца моего Глеба!..”

В дверях меня догнал Генрих Петрович, в накинутом на плечи пальто, без шляпы. “Не сердитесь на нее, — бормотал он, — понимаете, я не хотел вам говорить раньше… Давайте постоим немного в подъезде Я боюсь простудиться”. “Генрих Петрович, — сказав я, — что случилось сегодня с Верой, почему она такая?” “Ад, да, разумеется… Я должен был сказать вам раньше… Дело в том, что несколько лет назад Верочка была помолвлена с Глебом Сауловым, старшим сыном моего друга, профессора Саулова Сергея Викторовича. Он живет в Петрограде…” (“Почему же вы говорите об этом только сегодня’ Вы знаете, что я люблю Верочку”. “Вера просила не говорить. Она любит нравиться, любит, когда у нее много поклонников, понимаете?” “Понимаю, — горько усмехнулся я — Значит, мне была отведена роль пажа?” “Простите, но она… действительно любит Глеба. Он славный человек, умница, талантлив. Может быть, вам это и неприятно слышать”. “Где он сейчас?” — перебил я. “Во время войны попал в немецкий плен. Ом и сейчас в Германии”. “Он что же, забыл вернуться на родину?” — Я чувствовал что не могу сдержать раздражения и обиды. “Он серьезно болен, у него туберкулез. А сегодня утром к нам пришел его бывший сослуживец Лавр Зигмунтович Маринкевич и сказал, что Глеб очень плох и просит Верочку во что бы то ни стало приехать к нему в Берлин” “Откуда этот Маринкевич узнал о Глебе Саулове?” “Не знаю. Верочка ходила сегодня в Комиссариат иностранных дел… или ВЧК, право, не знаю точно, куда именно. Просила разрешить ей выезд в Германию, но ей отказали. Если ее не выпустят.” Он внезапно вцепился в мой рукав и горячо зашептал: “Послушайте, послушайте, вы же влиятельный человек, и я прошу вас…” “Что? Вы хотите, чтобы я сам ходатайствовал?!” “Да! — выдохнул он. — Если вы любите Верочку, вы должны это сделать.”

Я ушел, не ответив ему. Что ж мне делать?..”

“…Я попросился на прием к Дзержинскому и все ему рассказал.

— Вы полагаете, что мы можем отпустить ее? — спросил он.

— Думаю, что можем, Феликс Эдмундович… Остальская не враг. Сейчас она на грани… необдуманного поступка.

Дзержинский быстрыми шагами ходил по кабинету.

— Что вы успели узнать о Глебе Саулове?

— Не многое, Феликс Эдмундович. Глеб Сергеевич Саулов, поручик царской армии, награжден георгиевским крестом за личную храбрость. Отец его…

— Об отце я знаю, — перебил Дзержинский. — Вот прочитайте, это получено от него.

Он протянул мне листок бумаги, исписанный бисерным почерком: “Уважаемый Феликс Эдмундович! Я знаю наверное, что мой сын Глеб, попав в немецкий плен, заболел туберкулезом и временно — по моему настоянию — остался в Германии, так как нуждается в серьезном медицинском лечении и хорошем питании. Мой сын — Глеб Сергеевич Саулов — честный русский офицер, не запятнал своих рук кровью невинных людей. Я уверен, что до конца жизни он останется патриотом своей родины. Именно таким мы и воспитывали Глеба: его дед и я. По выздоровлении мой сын сразу и непременно вернется в Россию для службы своему отечеству и своему народу. Я консультировался с несколькими видными специалистами, и они считают, что приезд в Германию к моему сыну его невесты Веры Васильевны Остальской может благотворно сказаться на здоровье Глеба, Поэтому я нижайше прошу Вас и соответствующие учреждения проявить в этом вопросе душевную доброту. Что же касается меня, я жил, живу и буду жить в Советской России и постараюсь принести ей пользу, поелико возможно и покуда хватит сил моих С уважением, С.Саулов профессор”.

— Что скажете? — спросил Дзержинский.

— Я присоединяюсь к просьбе профессора Саулова. Сам Сергей Викторович с первых дней революции стал сочувствовать нам, вы это знаете, Феликс Эдмундович. У него есть еще сын, Сергей. Почти мальчик. Несчастный ребенок, он в детстве попал под пролетку и остался калекой на всю жизнь.

— Что вам удалось выяснить о сослуживце Глеба Саулова — Маринкевиче, передавшем Остальской просьбу жениха?

— Бывший офицер. Настроен явно антисоветски. Но не был замешан ни в одном из выступлений против Советской власти. Уверяет, что просьбу Глеба насчет Остальской передал ему совсем недавно бывший ротмистр Гарин, сослуживец Саулова и Маринкевича.

— А Гарин? Это что за фигура? — спросил Дзержинский.

— Участник контрреволюционной организации офицеров. К сожалению, проверить правильность показаний Маринкевича не удалось: Гарин недавно в перестрелке с чекистами был убит.

— Может быть, Маринкевичу это тоже известно и поэтому он сослался как раз на Гарина? Может быть, и сам Маринкевич не такой уж “мирный”, тем более настроен антисоветски…

— Я понял, Феликс Эдмундович. Мы еще раз его проверим.

— Хорошо, — кивнул Дзержинский. — Как обстоит дело с ликвидацией банды “поручика Викентия”?

— В среду начинаем, Мы знаем все места, где базируется банда и где бандиты скрываются после налета.

— Итак, в среду, — повторил Дзержинский. — Хорошо, Орел!..”

“…Прощай, любовь моя несостоявшаяся!.. Я последний раз видел Веру. И сказал ей, что вопрос с ее выездом, в Германию решен положительно. Пожелал ей счастья. “Вы, верно, думаете, что я декабристка’ — спросила она тихо. — Простите меня, но я люблю его”. Я ответил, что не считаю ее декабристкой, хотя бы уже потому, что те русские женщины ехали в каторжную Сибирь, но могу понять ее чувства. Она подошла ко мне, обняла и поцеловала в щеку. “Храни вас бог. Вы добрый человек. А за мою глупость… тогда… вы понимаете… простите великодушно… Мужу станет легче, мы вернемся, и вы станете друзьями. Он славный человек, он похож на своего отца…” Вот и все. Послезавтра Вера отбывает. А я завтра выезжаю а отряд. Ликвидируем банду, и я вернусь к своей физике. Я буду работать с академиком Лазаревым!..”

“…Был бой. Короткий и беспощадный. Прямо как на поединке: мы встретились лицом к лицу с ним, с “поручиком Викентием”. Красивый человек. С холодным, надменным лицом. Я стрелял в упор и промахнулся. Нервы. Он выстрелил и зацепил мое плечо. А у меня уже не было патронов. Тогда я швырнул гранату. От взрыва и его и моя лошади понесли в разные стороны, но я успел увидеть, как “поручик Викентий” повис на шее лошади. Все. Банды больше не существует. Спи спокойно, Иван Григорьевич Бородин…”

“…Странно, но мне больше на хочется вести дневник. Впрочем, дневник ли это был? Обычно человек начинает вести дневник в самом начале, в юности Я же, увы, далеко не гимназист. Просто у человека бывают такие минуты, когда ему хочется с кем-то поделиться, кому-то доверить го сокровенное, что лежит на душе. Таким другом стал для меня дневник. Но, случается, друзей теряют. Я почему-то не хочу больше писать. Следовательно, я потерял своего друга…”

И все же комиссар Орел еще раз открыл эту тетрадь.

В 1928 году он записал:

“…Сначала я не поверил, получив письмо от Веры О.на писала, что находится в Москве, приехала в качестве переводчицы немецкой делегации инженеров,.”

И далее — та самая “записка из тайника”. Первое звено в цепи…

Веня тем временем уже давно прочитал все документы, которые мы захватили, и с нетерпением поглядывал на меня.

Я молча протянул ему тетрадь, а он мне — стопочку листов.

Новых материалов оказалось не так уж много. Была справка из архива Министерства обороны СССР, свидетельствующая, что “…капитан запаса Клычев Святослав Павлович награжден двумя орденами Красного Знамени, Отечественной войны II степени, Красной Звезды, медалями “За боевые заслуги”, “За взятие Кенигсберга”..”

В справке из Московского высшего технического училища имени И.Э.Баумана говорилось, что “…Клычев С.П. поступил в 1940 году в училище и в 1941 году ушел со II курса на фронт добровольно…”

Справка из Центрального адресного бюро сообщала, что “…Клычев Святослав Павлович проживал с 1925 года по 1942 год включительно по адресу: г. Москва, ул. 1-я Мещанская, дом 28, кв. 5. Вместе с ним проживали: жена — Клычева Анна Андреевна, 1922 года рождения, и до 1940 года в указанной квартире также проживал отец Клычева — Павел Егорович Клычев…”

Эти документы мало давали каких-то новых сведений о жизни учителя Клычева.

Значительно больше новых документов оказалось по Галицкой.

Я перечитывал справки, подтверждавшие, что она жила и работала в Уфе, в Казани, в Новосибирске. Поступила справка и из Киевского кредитно-финансового техникума, даже с копией ведомости об успеваемости учащейся Ксении Эдуардовны Колесниченко.

— Ты обрати внимание на киевский период жизни Галицкой, — буркнул Веня, — связанный с ее пребыванием в детском доме.

Ага, вот она, справка из Киевского детского дома… Так что же интересного нашел в ней Веня? В 1932 году десятилетняя девочка Ксения принята в детский дом… В 1935 году взята на воспитание родственником Эдуардом Тимофеевичем Колесниченко. Но это нам уже известно.. А вот и то новое, что удалось раздобыть капитану Анбасарову. Он побывал в Киеве и обнаружил в архивах весьма любопытный документ.

Ах, Веня-Веня, так скромно о таком важном документе!..

Это было заявление Эдуарда Тимофеевича Колесниченко о том, что он хочет воспитать девочку, готов… обязуется и пр. и пр. Заявление написано им. Собственноручно.

Но главное-то было в другом документе. Прочитав его, я ошарашенно уставился на Веню и пробормотал:

— Ты понимаешь, что это такое?

— Естественно, — хмыкнул Веня. — Я все понимаю. И терпеливо ждал, когда ты наконец прочитаешь дневник. Я только одного не понимаю, зачем шеф заставил нас читать этот дневник, если мы, кажется, вышли наконец на главного!..

Я ничего не ответил, я думал о заключении экспертизы, которая гласила, что почерк человека, написавшего записку Галицкой: “Последний раз предупреждаю — верни! И знай, или мы вместе, или… С.” — и почерк Эдуарда Тимофеевича Колесниченко, взявшего на воспитание тринадцатилетнюю Ксению, — оказались идентичными. А это значило, что таинственный “С.” и Э.Т.Колесниченко — одно и то же лицо. И, следовательно, именно его в первую очередь надо искать. В чем и был абсолютно прав Вениамин Бизин. А между тем Полковник ни словом не обмолвился об этом документе, словно проверял нас на элементарную наблюдательность и сообразительность. И главным-то документом Кирилл Борисович почему-то посчитал все-таки дневник комиссара Орла… Что же этакого, сверхважного вычитал он в нем? Я был уверен: он сделал это не случайно. Нет, я хорошо знал нашего шефа.

— Вот что, Веня, — помолчав, сказал я, — давай-ка забудем про все.

— Про что? — удивился он.

— Про все! — повторил я — И про записку, которую принес Лютенко, и про заключение экспертов.. Нет у нас всего этого. Вспомни, что сказал Полковник…

20

В  комнату вошел Минхан Абугазин.

— Штудируете? — улыбнулся он, кивая на лежащие в беспорядке бумаги.

— Минхан, — горячо заговорил Веня, — может, ты объяснишь, зачем весь этот цирк с дневником? Есть Колесниченко, есть “С”. Надо искать одного из них, найдем обоих! Зачем же усложнять? Теперь, кажется, все прояснилось…

— Веня, — отозвался тихо Минхан, — у нас нет ничего конкретного. Это на первый взгляд все вроде бы прояснилось, а если иначе взглянуть, так ведь еще больше запуталось. Мы думали: кто такой “Симаков”? “Седой”? “Хромой”?.. А теперь “С.” — еще к тому же и Колесниченко. Просто?.. Ну-ну… А кого из них искать? И кто есть кто? И, наконец, где их всех искать?

— Судя по тому, что вертится вокруг нашей области, — ответил я, — и искать нужно здесь.

— А он окажется в Дарьинске, как Раимджан, — возразил Минхан. — Или в Гомеле. Или в Риге… Или…

— Кто “он”? — бросил Веня.

— Любой из них может быть “он”, если уже не “он”! — вздохнул Минхан. — Сознаюсь: грешен. Поначалу я тоже не придал значения отрывку из повести Клычева. А кто из нас придал? Шигарев? Кирилл Борисович? Генерал Сегизбаев? Прокурор области Докаев?.. Никто не придал. До тех пор, пока не выяснилось, что тетрадочка пряталась в железнодорожной камере хранения. Не в домашнем тайнике, не среди книг, не в чемодане с вещами, а в камере хранения. Одна тетрадочка в старой сумке лежала там, больше ничего! Слушайте, надо быть полным идиотом, чтобы не придать этому факту особого значения.

— Считайте, Минхан Ергалиевич, — огрызнулся Веня, — что я полный идиот!

— Нет, Вениамин Александрович, — ласково заулыбался Минхан, — вы не идиот. Вы хороший оперативный работник. Но… — Он многозначительно поднял вверх палец. — Но в данном случае эти ваши качества уже бесполезны для дела.

— Спасибо! — обиженно кивнул Веня.

— Больше того, — продолжал невозмутимо Минхан, — они даже начинают вредить и вам и делу. Вы все еще в погоне за Рахманом Икрамовым и Раимджаном Ходжаевым. Успокойтесь и остановитесь: они уже сидят. А теперь поразмышляйте…

Ничего ласкового в голосе Минхана и в помине не было. Он сидел, ссутулившись, и буравил нас своими черными глазами.

— “С.” требует от Галицкой, чтобы она ему что-то вернула. Так? Так! Угрожает? Верно? Верно!..

Он сам себе ставил вопросы, сам и отвечал на них. Казалось, что про нас Минхан вовсе забыл.

— А может быть, именно этот дневник он от нее требовал? Почему бы и нет? Возразите же мне, что он требовал от нее нечто другое. Не можете. Правильно. Не можете, потому что не знаете, как этот днезник попал к Галицкой. И я не знаю. Но построить версию я могу? Могу! И я ее строю. Пожалуйста. А вы ее рушьте, ради бога! Но разрушьте аргументированно. Так вот, каким образом днев-нлк комиссара Орла попал в руки Галицкой?.. Я задал себе этот вопрос. И знаете, что сделал? Отправился в Салтановск!..

— Ты был в Салтановске? — выдавил я из себя.

— Да, Виктор Николаевич, — кивнул Минхан, — я был в Салтановске. И сделал там то, чего не сделал ты, друг мой! Я облазил весь Салтановск.

Это, конечно, громко сказано, но все-таки я побывал в аэропорте, на вокзале, на автобусной станции — во всех выходах из города. И всюду разным людям показывал фотографии Галицкой, Ковальчука и Раимджана.

— И что же? — пробормотал Веня.

— Все прекрасно! — воскликнул Минхан. — Галицкая была в Салтановске. В ночь на пятое июня. Сидела на скамейке в зале ожидания в местном аэропорте. Ее опознал по фотографии дежуривший в ту ночь сотрудник милиции Жакенов. Был там же, в аэропорте, и Раимджан Ходжаев и передал ей — Галицкой — портфель. Его же опознал не только Жакенов, но и кассир. Ходжаев брал в кассе билет на Дарьинск. Ковальчука же никто не видел. Кстати, Раимджан был в Салтановске и шестнадцатого мая, его опознала по фотографии бортпроводница рейса Дарьикск–Салтановск… Так что же мог передать Галицкой в ту ночь Раимджан? Думаю, все, что было связано с публикацией отрывка из повести учителя Клычева в местной газете “Маяк”. Я не уверен, что рукопись его книги сгорела во время пожара. Просто эту рукопись Галицкая — заметь, Веня, не Раимджан, не Ковальчук, не Зикен Бейсеев, а Галицкая! — отдала “С”. А дневник по какой-то причине оставила у себя.

— Ты так говоришь, будто все уже доказал! — возразил я, несколько задетый его словами.

— Что ты! Что ты! — замахал руками Минхан. — Это всего лишь моя фантазия взыграла. Но почему бы и не пофантазировать немного, а? Смотрите, что получается… — Минхан взял чистый лист бумаги и достал из кармана ручку. — Сделаем “разметку”. Сначала по Клычеву. Тридцать первого мая был опубликован Указ Президиума Верховного Совета республики о награждении Святослава Павловича. Через день в “Маяке” — отрывок из его повести. Третьего июня — Барманкулову звонит “Симаков” и просит свести его с Клычевым. Кстати, я посмотрел в библиотеке последние книги, выпущенные издательством. Одну из них редактировал П.Симаков. Поэтому можно представить, что преступник воспользовался фамилией, просто-напросто прочитав эту фамилию в той же книге. Между прочим, это говорит и о том, что “Симаков” действительно живет где-то здесь, в Казахстане. Я навел справку: почти весь тираж этой книги был распространен в нашей республике. Ну, ладно… Третьего же июня, вероятно, “Симаков” снова звонит в Салтановск, на этот раз Клычеву. Телефонный звонок из квартиры Галицкой в квартиру Клычева, во всяком случае, зафиксирован. Так?

— Так, — киваю я.

— Четвертого июня банкет в ресторане “Весна”. В ночь на пятое июня — пожар в доме Клычова. Шестого июня —понедельник. В понедельник, замечу, Раимджан Ходжаев не работает, его газетный киоск закрыт. Это из вашего рапорта. Правильно?

— Правильно, — подтвердил Веня.

— Вы не забудьте, пожалуйста, о тяжелом дне — понедельнике, — со значением сказал Минхан. — Он нам еще пригодится. И не раз. А теперь давайте вернемся ко второму июня. Вместе с отрывком в газете были опубликованы фотография Клычева и его краткие биографические данные. Могли ли эти данные и фотография заинтересовать того, кто почему-то опасался учителя Клычева? Может быть, того же “Симакова”? А может быть, “Симаков” — это и есть “С”, он же “Колесниченко”…

— При таком пасьянсе он имеет право быть и “Седым”! — ехидно ввернул Веня.

— Совершенно справедливо! — охотно согласился Минхан.

— Но уж ни в коем случае не Ковальчуком! — закончил свою мысль Веня.

— Если моя версия окажется плодотворной, — улыбнулся Минхан, — то “Симаков” поможет нам установить, где находится Ковальчук!..

— Минхан, не крути! — перебил я. — Выкладывай!

— Понимаете, по моим расчетам получается, что Раимджан Ходжаев уже в день побега Ковальчука узнал о случившемся. Когда сбежал Ковальчук? Восемнадцатого июля… Это был понедельник. Опять понедельник. Я читал ваш рапорт о встрече с женой Раимджана в больнице. Ее ведь увезли тоже в понедельник, с сердечным приступом. Чем он был вызван? Жена Раимджана объяснила вам. Она испугалась. Оказывается, между нею и Раимджаном произошел бурный скандал по поводу денег. Тогда Раимджан собрал чемодан и ушел из дома. И вот пожилая женщина испугалась, что муж реимл бросить ее на старости лет. А что же Раимджан? На следующий день вернулся домой. Где он был в ту ночь?

— Да где угодно! — пожал плечами Веня.

— Согласен, — кивнул Минхан. — Но лично я полагаю, что восемнадцатого июля Раимджан Ходжаев должен был встретиться с Ковальчуком и передать ему что-то, то, что находилось у него в чемодане. Возможно вполне, наркотик. И встреча у них была запланирована.

— Это несерьезно! — возразил я. — Не поверю, чтобы Раимджан при его осторожности сам повез наркотик Ковальчуку. Нет, это нереально!..

— Очень даже реально! — воскликнул упрямо Минхан. — Да именно потому, что Раимджан Ходжаев — осторожный человек, он и не мог доверить никому встречи с Ковальчуком. Не забывайте, чем они повязаны: двойным преступлением. Если принять мою версию за истину, то больше не будет вызывать удивления тот факт, что Ковальчука по фотографии никто из людей Раимджана и Тургая Кадырова не мог опознать. Либо он вообще ни разу не был в Дарьинске, либо имел выход только на Раимджана, а тот себя надежно законспирировал… Так вот, допустим, Ковальчук не пришел на встречу, чем сильно напугал Раимджана. Лететь в Салтановск он не хочет, там его могут случайно опознать. Звонить Ковальчуку некуда. Посылать телеграмму он не станет, потому что она может долететь “с хвостом”. И тогда он должен был встретиться еще с кем-то. С человеком, который сообщил бы ему о Ковальчуке или, наоборот, которому Раимджан обязан был сказать, что Ковальчук на встречу не явился.

— “Симакову” или…

— Может быть, может быть, — не дослушав, перебил Минхан, — а может быть, есть еще кто-то — третий, четвертый, пятый… Назовем его “Икс”, так будет точнее. Я думаю, что Раимджан восемнадцатого июля встретился с “Иксом”, и тот сообщил ему о побеге Ковальчука. Они договорились, как себя вести Раимджану в случае ареста…

— Минуточку! — поднял руку Веня. — Если следовать твоей логике, то надо прийти к тому, что “Икс” и укрыл Ковальчука? Или помог ему скрыться?

— Значит, “Икс” — главарь? И полное подчинение ему со стороны Раимджана и Ковальчука? — сказал я. — Допустим. Но тогда что их связывает? Почему они пошли на убийство Галицкой и Клычева?

— Все правильно, Виктор! — заметил Минхан. — Хорошие вопросы. Но прежде надо выяснить, кто кому подчиняется и что в самом деле связывает их… К примеру, Ковальчук полностью зависим от Раимджана, ибо тот снабжает его наркотиком. А почему Раимджан зависит от “Икса”? Этого мы пока не знаем. Раимджан, уже уверенный в том, что у нас нет Ковальчука и что мы пока не вышли на “Икса”, ничего сам не скажет В этом, к сожалению, сомневаться не приходится. Я такую категорию людей знаю Значит, один-единственный у нас выход — найти “Икса”. Вот так, ребята..

— А “пальцы” Раимджана в квартире Галицкой? — произнес Веня — Если его на этом “поймать”? Он же убежден, что “не наследил”.

— Э-э, — небрежно отмахнулся Минхан. — Знаете, что я бы сделал на его месте, предъяви мне такую улику? Немедленно признался бы, что был в квартире Галицкой. Больше того, сказал бы, что был ее любовником и так далее. Словом, выдал бы “на-гор” романтическую историю. Чем он рискует, пока у нас нет Ковальчука и “Икса”? Галицкая мертва, она ничего не опровергнет. Раимджан Ходжаев не мальчик, его на такие крючки не поймаешь!..

Минхан потянулся к графину, налил воды, выпил.

— Давайте суммировать, — сказал он, поставив стакан. — Естественно — по этой версии, с точки зрения реальной фантастики. Если допустить, что Клычев написал повесть на основе документального материала и “высветил” того, кто хотел бы остаться в тени; если допустить, что Раимджан Ходжаев передал рукопись Галицкой, а также дневник комиссара Орла, и та не отдала дневник “Иксу” чтобы иметь возможность его держать в руках, за что и поплатилась жизнью; если допустить, что Раимджан и Ковальчук были всего лишь рядовыми исполнителями, значит, надо искать ответ на вопросы: чем газетный отрывок и дневник комиссара Орла могли испугать “Икса” и кто такой “Икс”? И где он скрывается, хотя это уже более проблематично, как говорится, если иметь в виду, что последняя запись в дневнике сделана в двадцать восьмом году. Однако прежде чем ответить на все эти вопросы, мы должны получить исчерпывающий ответ на один вопрос — кто такой комиссар Орел? Мы должны узнать все подробности его жизни и смерти, если он умер. Не надо исключать того, что комиссар Орел жив…

21

…Мы ждали ответы на наши запросы. Розыск как бы затормозился. Но так могло показаться лишь человеку, не очень искушенному в наших делах, ибо каждый день шла незаметная, кропотливая работа по нашей операции, условно названной “Цепь” Множество людей было втянуто в нее — и те, кто участвовал в объявленном всесоюзном розыске сбежавшего из-под стражи Федора Ковальчука; и те, кто сейчас собирал информацию в Москве по нашим запросам о комиссаре Орле, чекисте Дзержинского, научном сотруднике академика Лазарева, командире отряда, принимавшем участие в разгроме басмаческих шаек в Средней Азии; и те, кто должен был прояснить для нас фигуры белогвардейских офицеров Маркелова и Маринкевича, а также инженера Жука, активно боровшихся с Советской властью в первые годы ее становления (а может быть, и не только в первые годы!..).

Полковник и Минхан согласились с моим мнением, что мы должны получить сведения по всем неизвестным нам лицам, так или иначе упоминавшимся в дневнике комиссара Орла.

Да, много людей оказались причастными к нашему розыску.

…Первый же поступивший ответ — из Центрального партийного архива — дал серьезнейшую информацию. Нам сообщали: “…“Комиссар Орел” партийный псевдоним члена РСДРП(б) с 1912 года Клычева Павла Егоровича, доктора физико-математических наук, профессора. Во время гражданской войны т. Клычев П.Е. был награжден орденом Красного Знамени. В 1940 году, будучи руководителем крупного научно-исследовательского института, награжден орденом Ленина за активное и выдающееся участие в создании оборонной техники…” Далее в справке говорилось, что Павел Егорович Клычев в том же 1940 году во время отдыха в Одессе погиб от рук врагов.

В конце ответа была фраза “…рекомендуем связаться с ленинградским пенсионером Куликом Зиновием Михайловичем, занимающимся составлением биографий первых русских советских ученых…” И прилагался адрес Кулика.

Поступали ответы и о Маркелове, Маринкевиче и инженере Жуке.

Оказалось, что Маркелов и Маринкевич входили в группу, которой руководил Маркелов,

В частности, группа совершила убийство профессора Клычева в 1940 году в Одессе, при этом его сыну Святославу — свидетелю нападения на отца — чудом удалось остаться в живых. Были арестованы трое участников покушения, в том числе Лавр Зигмунтович Маринкевич (впоследствии расстрелянный по приговору военного трибунала). Сам же Маркелов скрылся, несмотря на то, что были приняты меры к его розыску и задержанию Никто из арестованных участников группы не знал подлинной фамилии Маркелова, в то же самое время они утверждали, что Маркелов — это кличка преступника. Они сообщили приметы Маркелова: рост высокий, лицо длинное, глаза голубые, нос прямой, на правой щеке — небольшой шрам, вероятно, осколочного происхождения, заметно хромает на правую ногу.

Эти приметы полностью совпали с описанием, которое сделал сын покойного профессора Клычева — Клычев Святослав Павлович

Нам сообщили и о том, что следы Маркелова прослеживались и в годы войны, когда он действовал как агент гитлеровцев.

Нам переслали также копию рапорта курсанта Клычева Святослава Павловича на имя начальника особого отдела дивизии, ведшей оборонительные бои в районе Киева. Из этого рапорта следовало, что Клычев случайно в самом начале войны столкнулся на Крещатике с мужчиной, в котором узнал террориста, принимавшего участие в убийстве его, Клычева, отца.

Этот человек известен ему под фамилией Маркелова, так называл его сотрудник НКВД, который вел следствие в 1940 году.

В связи с внезапным налетом немецких самолетов Клычеву не удалось задержать Маркелова, но к прежним приметам он добавил еще одну: у преступника совершенно седые волосы.

Итак, “Седой” — Маркелов?.. Но какова его настоящая фамилия? И где он скрывается? Судя по всему, действительно где-то рядом… Если, конечно, “Седой” — это и есть Маркелов, Допустим это — и сразу становится понятным, почему погиб учитель Клычев — верной оказывалась версия Минхана. Маркелов случайно прочитал в “Маяке” Указ Президиума Верховного Совета республики о награждении Клычева Почетной грамотой. Указ его насторожил. И вот, почти сразу, — отрывок из повести Клычева и фотография Святослава Павловича Маркелов, вероятно, узнал сына убитого комиссара Орла. Но что могло заставить Маркелова действовать, что испугало? Разумеется, и сам факт существования где-то поблизости человека, знающего его. мог насторожить, а подтолкнуть к решительному шагу… отрывок из повести. Отрывок?.. В таком случае, что могло испугать в этом отрывке преступника? Клычев упоминал в нем какие-то фамилии, имена. Начальник станции — Бородин Иван Григорьевич… рабочий Михейкин… “Поручик Викентий”… Стоп!.. В дневнике комиссара Орла есть и отчество поручика — Викентий Модестович… Был еще инженер Жук, второй муж Веры Остальской, племянницы профессора Остальского. Правда, он упоминался не в газетной публикации, а в дневнике комиссара Орла.

Но все равно интересно знать, какова судьба этого Жука?

Ответ мы тоже вскоре получили: в 1945 году после занятия советскими войсками Берлина инженер Жук, незаконно покинувший Советский Союз в середине двадцатых годов и в течение многих лет проводивший активную антисоветскую деятельность, был арестован и судим.

В 1952 году он умер.

Все, кто принимал самое непосредственное участие в расследовании “Цепи”, на девяносто девять процентов склонялись к мысли, что теперь искать мы должны одного человека — “поручика Викентия”

И тогда найдем всех остальных ибо они — все остальные — и есть вероятнее всего, некто “поручик Викентий Модестович”.

А тогда найдется и Ковальчук, и станет понятной роль в этом деле покойной Ксении Эдуардовны Галицкой.

Но был, был этот проклятый один процент из ста, что все может оказаться совпадением. В это никто не верил и не хотел верить. Но мы по роду своей профессии обязаны играть в “веселую” игру: “веришь — не веришь”

…Вечером меня вызвал Полковник.

— Виктор Николаевич, завтра утром вы должны вылететь в Ленинград.

— К пенсионеру Кулику? — без большого энтузиазма в голосе уточнил я.

— Совершенно верно, Виктор Николаевич, — доброжелательно улыбнулся Полковник.

Конечно, я понимал, что он прекрасно видит, как вымотали меня эти командировки, иначе не было бы этого “Виктор Николаевич” и “вы”. Мне больше нравится, когда Полковник называет меня “Шигарев” и обращается на “ты”.

Ну что ж, в Ленинград, значит, в Ленинград…

22

…Голову Зиновия Михайловича Кулика венчает шевелюра курчавых медно-красных волос, на носу озорно и как-то понарошку блестят кругляшки очков в металлической оправе. И всякий раз, когда я задаю свой очередной вопрос, эти кругляшки вздрагивают у него на носу и начинают искриться. Наверное, из-за блеска живых карих глаз этого человека, которого никак не назовешь стариком, хотя он уже успел сообщить мне, что недавно ему “стукнуло что-то около семидесяти”.

Я уже подробнейшим образом расспросил его о профессоре Клычеве.

И теперь он мне рассказывает о Генрихе Петровиче Остальском Я узнаю, что у профессора Остальского был брат-неудачник Василий Петрович от которого ушла жена, Алина Симеоновна Ферапонтова.

Собственно, она не ушла, а самым настоящие образом сбежала с богатым купцом Гордеевым оставив на попечение мужа двухлетнюю дочь Beрочку.

Василий Петрович, не выдержав измены жены захворал, слег и вскоре умер. И профессор Остальский взял к себе племянницу, а так как он был холостяком, то и посвятил всю жизнь ей и науке…

Кулик время от времени подходит к полкам, вытаскивает го одну, то другую папку.

Сейчас он собирает по моей просьбе материал о семье Сауловых: о Глебе, первом муже Веры Остальской, о его отце…

Все папки в образцовом порядке — позавидуешь такому делопроизводству!.. Не удержавшись, я делаю ему комплимент:

— У вас прекрасный архив, Зиновий Михайлович!

— Да, — соглашается он, — у меня классифицированный архив. Но если посвятил многие годы такому непростому делу, как составление биографий ученых…

— Но ведь не всех же ученых? — перебиваю я.

— Безусловно! — откликается он. — На это не хватило бы многих жизней таких чудаков, как я Нет, голубчик, меня интересуют только те ученые, которые, порвав со своими сословными предрассудками, встали на сторону революции, на сторону большевиков.

— А как же профессор Клычев? — возражаю я. — Его ведь не отнесешь в разряд дореволюционных ученых?

— Тут особый случай, — улыбается Кулик. — Во-первых, он был вхож в дом профессора Остальского и, во-вторых, принимал самое непосредственное участие в спасении старой интеллигенции во время голодных дней Петрограда. Вы знаете, что такое Цекубу?

— Нет…

— Разумеется! Откуда вам знать, вы же совсем молодой человек. Цекубу — это Центральная комиссия улучшения быта ученых. Она была создана по указанию Владимира Ильича Ленина вскоре после революции. А возглавил эту комиссию Горький. Так вот, ваш покорный слуга — как и Павел Егорович Клычев — когда-то, много лет назад, с оружием в руках сопровождал продовольственные эшелоны для ученых, умиравших от голода. И вот, когда прошло время, я решил выяснить для себя, почему одни ученые, как, например, Тимирязев, с первых же дней стали защитниками дела революции; другие отрицали революцию, боролись против нее; а третьи — долго сомневались, выбирали, ворчали, да тот же Генрих Петрович Остальский. В то же время профессор Саулов, который вас тоже интересует, друг Остальского, — ученый с европейским именем, бывший царский генерал — без колебаний перешел на сторону рабоче-крестьянской диктатуры. Да, таким он был, Сергей Викторович Саулов. Ах, какую личную трагедию он пережил! Я вам расскажу, — поднял руку Кулик. — Я вам все расскажу, если вам это интересно знать. Итак, с чего начнем?.. Гм.. Сергей Викторович Саулов из разночинцев. У него была большая родня, но никто, как говорится, не достиг того, что удалось ему. Были среди Сауловых и физики — Михаил, Андрей; и военные — капитан первого ранга Ярослав; и модный петербургский парикмахер Модест Саулов, который страдал из-за того, что его единственный сын Викентий тратит все деньги на огромную коллекцию тряпичных “петрушек”; и землемер Александр Саулов, которого уважали крестьяне за доброту…

Я уже почти ничего не слышу, ибо поглощен одной мыслью: я знаю его подлинную фамилию… я знаю его фамилию… Модный парикмахер Модест Саулов и его единственный сын Викентий… Викентий Модестович Саулов… “поручик Викентий”…

Внезапно в памяти всплывают строчки из повести учителя Клычева, а вернее сказать, строчки из дневника его отца — комиссара Орла: “…Комиссар Орел спросил раненого, кто такой “поручик Викентий”. Бандит, кривя губы от боли, прошептал: “Ирод он… блаженный… На пальцы напялит…” И умер на полуслове…”

Этот бандит хотел сказать, что “поручик Викентий” напяливал на пальцы тряпичную куклу, ну да, он же коллекционировал “петрушек”!..

Собственно, теперь мне надо весь наш разговор с Куликом сводить только к одному — к Викентию Модестовичу Саулову, так как он и есть тот человек, кто нас интересует.

Я с трудом удерживаюсь от искушения: свернуть разговор в этом направлении. Нет, нет, я должен- насколько удастся — определить ценность источника информации Кулика, откуда ему так хорошо известно все о родне Сауловых?

Черт возьми, прав майор Сенюшкин, в нашей работе надо быть артистом!

Я изображаю на лице почти подобострастное удивление:

— Поразительно, Зиновий Михайлович! Вы все знаете об огромной родне Сауловых?! И вот так о каждом ученом, о котором собираете материал?

— Ну что вы! — Кулик явно польщен моей наивностью и восторгом. — Конечно же, нет. В данном случае мне просто повезло. Дело в том, что жив еще младший сын профессора Саулова — Сергей Сергеевич. Он-то и рассказал мне многое. Несчастный человек… Сережа почти всю свою жизнь прикован к постели. Но какой оптимизм, какое удивительное чувство веры в Человека, в его силы, в его дух!..

— Вы дадите его адрес?

— Конечно! Он живет в старой петербургской квартире отца.

…Я ушел от Зиновия Михайловича под вечер. И тут же отправился звонить Полковнику.

23

Сергей Сергеевич Саулов жил на Крюковом канале, недалеко от Театральной площади. Я шел по тротуару и размышлял о том, как странно сплетаются нити человеческих судеб. Я думал о том, сколь коротка оказалась жизнь отца и сына Клычевых и сколь несправедливо долго живет на белом свете человек по имени Викентий Модестович Саулов. Еще в 1919 году его банда активно сражалась с Советской властью. Комиссар Орел — отец учителя Клычева — написал в своем дневнике, что уничтожил “поручика Викентия”, швырнул в него гранату. Увы, не всегда наша уверенность — истина.

Викентий Саулов остался жив и, вероятно, именно после взрыва гранаты и начал хромать. Потом их пути снова пересеклись, в 1940 году. И комиссар Орел погиб. Но жив был его сын, он видел убийцу отца, и мог — даже через двадцать лет — узнать его при личной встрече. И по этой причине тоже погиб.

Конечно же, Саулов живет под какой-нибудь вымышленной фамилией, как жил долгие годы, называясь Маркеловым. Видимо, он позаботился о других фальшивых документах. Ничего, теперь мы знаем, кого искать!..

…Я пытаюсь унять предательскую дрожь в теле, когда подхожу к дверям, на которых висит позеленевшая от времени медная табличка: “Профессоръ С.В.Саулов”.

Сын в память об отце не снял старинную табличку.

…Сергею Сергеевичу недавно исполнилось шестьдесят лет. У него высокий лоб, живые глаза и полный рот своих зубов. И это после ленинградской блокады, которую он перенес!

Какой сильный организм…

Меня занимает, по существу, один лишь родственник Сергея Сергеевича — Викентий Модестович. Я же пока и не заикнулся о нем. Собственно, я пришел по рекомендации Зиновия Михайловича Кулика.

Я — журналист. Меня заинтересовала судьба семьи Сауловых. Правдоподобно?

А почему бы и нет, почему бы журналисту не заинтересоваться судьбой семьи бывшего царского генерала, без колебаний перешедшего на сторону большевиков?..

Мы беседуем уже несколько часов, я старательно записываю сведения о семье Сауловых, об отце, о старшем брате Сергея Сергеевича — Глебе, почти сорок лет тому назад умершем в Берлине от туберкулеза.

Сергей Сергеевич рассказывает о жене Глеба — Вере Остальской, говорит о ней с нежностью. Она тоже умерла в 1928 году. Один раз была в Советском Союзе, а он, как назло, в то время находился в Крыму. И они не встретились. Вера Васильевна после смерти Глеба вышла замуж вторично, но это не повлияло на ее взаимоотношения с Сергеем Сергеевичем. Они по-прежнему поддерживали дружескую переписку. Да, Сергей Сергеевич и сам прекрасно понимал, что Верочка должна была выйти снова замуж: она ведь осталась с дочерью Алиной на руках. К сожалению, ему ничего не известно о судьбе его племянницы Алины. Как в воду канула, все следы затерялись в жизненном море. Да, имя и в самом деле редкое — Алина. Верочка решила так назвать свою дочь в честь бабушки, то есть своей матери. Кто бабушка? Алина Симеоновна Ферапонтова… Вообще-то непутевая была женщина. И мужа бросила и дочь. И конец ее был страшен. Дело в том, что и ее и человека, ради которого она покинула свою семью — русского богача-эмигранта Гордеева, — зверски убили в Берлине в 1932 году и ограбили квартиру.

— Полиция нашла убийц? — спросил я.

— Нет, — покачал он головой. — Подозревали, что это преступление совершили тоже эмигранты из числа белогвардейских офицеров. Даже привлекали к ответственности какого-то Маркелова, но он сумел доказать свое алиби. Я узнал об этом из газет. Мне любезно приносили немецкие и французские газеты мои юные друзья пионеры.

— Значит, Вера Васильевна и ее мать встречались, будучи в Берлине?

— Да, правда, очень редко. Я полагаю, Верочка и назвала-то дочь именем своей матери по той причине, что надеялась сблизиться с ней. Но Алина Симеоновна, судя по всему, была сверх меры занята собой… Н-да… Бедняжка Верочка… Спасибо Викентию…

Я едва не вздрагиваю, так неожиданно он заговорил о человеке, ради которого я и пришел к нему.

— Кто такой Викентий? — равнодушно спрашиваю я.

— Это мой двоюродный брат — Викентий Модестович Саулов…

И Сергей Сергеевич начинает с подробностями рассказывать о семье модного петербургского парикмахера Модеста Саулова. Я напрягаю всю свою память, чтобы не забыть ничего из этого рассказа. Я отключаю себя от всего, я, как губка, впитываю в себя каждое слово…

Так вот он какой был — Викентий Саулов!.. Улыбчивый, добрый, мягкий, нежный — в семье. Главное увлечение в жизни — кукольный театр. Словом, мирный человек, с содроганием смотревший на оружие. И какая нелепость! Именно его — пацифиста! — призвали на фронт в 1917 году, определили при каком-то генерал-квартирмейстере и даже дали небольшой офицерский чин.

Да, он сразу признал Советскую власть и не раз говорил Сергею Сергеевичу, что служил в каком-то наркомате. Они виделись редко, потому что Викентий часто разъезжал по командировкам. В двадцатых годах он работал в Средней Азии, потом его направили в Германию. И он встретил там Верочку Остальскую. Викентий Модестович очень много сделал для нее, но все-таки не советовал ей возвращаться в Советский Союз. Он буквально опекал Верочку все те годы, что жил в Германии. Потом он на много лет исчез и, как объяснил впоследствии Сергею Сергеевичу… Когда? Да уж после войны… Так вот, все эти годы, когда они ничего не знали друг о друге, Викентий Модестович выполнял какое-то важное государственное задание. Ну, что-то там секретное…

…А мне хотелось вскочить на ноги и крикнуть этому бесхитростному, доброму человеку: “Это же все ложь, Сергей Сергеевич!.. Его командировки в Среднюю Азию — это кровь невинных людей! Все те годы, когда вы о нем ничего не слышали, — это годы его прислужничества фашизму, жизнь убийцы и провокатора!..” Но нам нельзя проявлять свои эмоции, как это трудно ни бывает…

— Вы понимаете, конечно, — продолжал Сергей Сергеевич, — что я никогда не расспрашивал Викентия о его работе. Я просто всегда рад и счастлив, когда он навещает меня. Ведь из всей нашей большой родни мы остались вдвоем — он и я.

— И часто он навещает вас? — спрашиваю я.

— Нет, он занятой человек. Но раз пять за последние годы бывал. И за это большое спасибо. Ведь с годами у него стала сохнуть нога…

— Сохнуть нога? От чего же?

— Еще в годы гражданской войны он получил ранение в бедро. И вот, кроме хромоты, нога стала еще и сохнуть…

— Понятно…

— Но каждый праздник Викентий обязательно присылает поздравительную телеграмму или письмецо.

— А где он живет? — спросил я, еще не до конца веря в удачу.

— Последнее время он жил в Новосибирске, но вот уже два года в Казахстане. Он работает преподавателем в институте. На кафедре радиотехники.

И Сергей Сергеевич назвал наш город.

— Как вы считаете, ему не покажется бестактным, если я при случае приду к нему? — спросил я.

— Ну что вы? — возразил Сергей Сергеевич. — Викентий — очень радушный человек. Хотите, я напишу вам сопроводительное письмо?

— Буду вам крайне признателен. И адрес, пожалуйста.

— Да, да, разумеется…

…Я иду по вечернему Ленинграду. Ни о чем думать не хочется. Я устал. И мечтаю об одном — войти в свою комнату, включить бра и, прислонившись к стене, закрыть глаза.

…Я уже позвонил Кириллу Борисовичу.

Он, не перебивая, выслушал меня и сдержанно похвалил, а в конце разговора сказал, что они тоже вышли на Саулова. Он не стал объяснять, каким образом.

Саулова арестуют, наверное, сегодня, если он, разумеется, не скрылся. Да куда ему скрыться? Теперь уже некуда!..

Что ж, у него был по-своему верный расчет: он жил под своей настоящей фамилией. Потому что, по существу, настоящая фамилия сделалась для него очередной кличкой: он часто менял ее на другие.

Итак, возьмем “одного”, найдем “всех”. Но Галицкая? Какова была ее роль во всем этом клубке преступления? Кто она — жертва или преступница?..

24

…Веня Бизин потом рассказал мне, что, когда пришли за Сауловым, он, кажется, и не удивился; попросил позволения переодеться. И тут наши едва не допустили роковой ошибки: ему разрешили подойти к письменному столу. Но Веня все-таки оказался проворнее, он успел подскочить и выбить из рук Саулова коробочку, как выяснилось, с цианистым калием.

Нет, господин Саулов, так легко вам не позволят уйти из жизни. Сначала вас будут судить. От лица тех людей, которых уже нет в живых, которых убили вы, которых убили по вашему приказанию.

Дело передано в КГБ, но нам с Веней разрешили присутствовать на первом допросе.

Вот его вводят в кабинет следователя.

Высокий, седовласый, красивый человек с умными, проницательными глазами.

Он довольно заметно хромает.

Саулову шестьдесят два года, но выглядит он моложе своих лет: ухоженное гладкое лицо, аккуратно подстриженные волосы, подтянутая фигура.

Они разные бывают, преступники. Некоторые из них могут показаться учеными или артистами в амплуа “положительных героев”.

Они разные бывают…

Но суть их одна. Преступная.

— Садитесь! — говорит следователь.

— Благодарю вас, — с достоинством отвечает Саулов.

— Фамилия, имя, отчество?

— Саулов Викентий Модестович.

— Год рождения? Число, месяц?

— Тысяча восемьсот девяносто восьмой. Двенадцатое января.

— Место рождения?

— Петербург.

— Хочу предупредить вас, что за…

— Простите, — мягко перебивает Саулов, — не надо меня ни о чем предупреждать. У меня вопрос.

— Да, слушаю вас.

— Что будет с моей женой и моим сыном? Они будут привлекаться, будут репрессироваться?

— Если будет установлено, что они не знали о вашем преступном прошлом и настоящем, они не будут привлекаться к уголовной ответственности.

— Благодарю вас. Они ничего не знали.

— Гражданин Саулов, вы признаете себя виновным в том, что…

— Гражданин следователь, — снова перебивает Саулов, — я достиг того возраста, когда для человека… моего плана уже не имеет никакого значения признание чего-либо или отрицание чего-либо. Самых очевидных фактов и самой ужасной лжи. Все это мне совершенно безразлично: ваши слова, ваши факты, ваше решение, ваш суд. С девятнадцатого года по сорок пятый год я боролся против вашего строя всеми доступными мне средствами, в чем ни в малейшей степени не раскаиваюсь. Последние пятнадцать лет я не причинил урона Советскому Союзу.

— А убийство Святослава Павловича Клычева и Ксении Эдуардовны Галицкой?

— Это частные лица…

— За что вы приказали убить Клычева и Галицкую?

— Учитель мог опознать меня, а ее… Она попыталась меня шантажировать, заявив, что у нее в руках дневник комиссара Орла и что она не отдаст его мне. Я предупредил, что это плохо кончится для нее.

— Галицкая все знала о вас?

— Практически ничего. Так, самую малость, конечно…

— Кто такая Галицкая?

— Моя племянница — урожденная Алина Глебовна Саулова.

— Дочь вашего двоюродного брата Глеба Сергеевича Саулова и Веры Васильевны Сауловой, урожденной Остальской?

— Да.

— Но об этом-то она знала, надеюсь?

— Разумеется… После того, как умерли ее родители, она осталась с отчимом…

— Владимиром Петровичем Жуком?

— Да, — кивнул Саулов. — Я взял ее к себе и относился, как к дочери. Алина была славной и послушной девочкой…

— Вы хотите сказать, что когда в тридцать втором году вы тайно, через “окно” на границе привезли ее с собой в Советский Союз, она послушно согласилась забыть, кто были ее родители? И согласилась жить, как сирота, три года в детском доме?

— Совершенно справедливо, — кивнул Саулов. — Вы позволите закурить?

— Пожалуйста, — следователь подвинул к Саулову пепельницу. — Скажите, а чем вы занимались эти три года — с тридцать второго по тридцать пятый?

— Устраивал свои дела, скажем так. Большего я вам говорить не намерен. О моей племяннице Алине- сделайте одолжение, поговорим. О моих делах — увольте. Это неинтересно.

— Значит, вы всю жизнь возили ее с собой?

— Да, по возможности. Мы слишком тесно были связаны друг с другом. Как говорится, кровными узами. К тому же она долгие годы зависела от меня: я помогал ей советами, деньгами, многое покупал — и кооперативную квартиру и мебель. Собственно, она и в фиктивный брак с этим… Галицким вступила по моему настоянию. Мне нужна была квартира… И я дарил племяннице драгоценности. Да, те драгоценности, которые она так любила, принадлежали мне…

— Кстати, по поводу драгоценностей, — перебил следователь, — у вас они оказались после того, как вы ограбили и убили чету Гордеевых в Берлине, не правда ли? Очевидно, тоже не своими руками?

Саулов метнул на следователя злобный взгляд и промолчал.

— Ну, ладно, — усмехнулся следователь, — продолжим об Алине Сауловой-Галицкой. Вы сказали, что она была послушным ребенком. А став взрослой, она тоже беспрекословно подчинялась вам?

— Да, — кивнул Саулов. — Когда же она проявила серьезное непослушание, ее не стало…

Все это говорилось им бесстрастно, как будто не живой человек, а бездушный механический робот-убийца сидел перед нами. Мне приходилось в своей жизни видеть убийц — циничных, разбитных, нахальных, — такого я видел впервые.

— Насколько я вас понял, — сказал следователь, — Алина Саулова–Галицкая, прочитав дневник, впервые поняла, кто вы и что вы за человек, верно?

— Да, вероятно, она что-то поняла. Я пришел к ней… накануне, в пятницу… Принес две газеты “Маяк”…

— Как у вас оказались эти газеты?

— Их привез мой студент Гусев. Он месяц находился на практике в Салтановске. Меня заинтересовал кроссворд на последней странице. Ну, а потом я увидел Указ… Н-да… В другом же номере был опубликован отрывок из повести Клычева…

— А номер “Маяка”, — сурово перебил следователь, — в котором был помещен некролог о смерти Клычева, вам кто привез? Раимджан Ходжаев или Федор Ковальчук?

Саулов не ответил. Он сидел все так же прямо, спокойно положив руки на колени.

Веня уже рассказал мне, что именно через версию “Командированный” капитан Садыков и вышел на Саулова. Сначала их было двенадцать человек — жителей нашего города, находящихся в командировке или на практике в Салтановске. Постепенно одиннадцать отпали, пока не остался студент Гусев, И он отпал. Вернее, почти отпал, потому что рассказал Садыкову, что привез из Салтановска несколько экземпляров “Маяка”, и их у него взял преподаватель Викентий Модестович Саулов — любитель кроссвордов и занимательного юмора.

Вот так — параллельно — мы с капитаном Садыковым и вышли на него.

— Не хотите говорить, что ж, — пожал плечами следователь, — странная позиция. Сказав “А”, гражданин Саулов, надо говорить и “Б”.

— Благодарю за совет, гражданин следователь.

— Итак, вы прочитали отрывок из книги учителя Клычева, поняли, что находитесь на краю пропасти, пришли к вашей племяннице и сказали, что Клычев опасен для вас? Так было?

— Примерно так, — ответил Саулов. — Правда, я добавил, что Клычев может быть опасен и для нее. Она удивилась и начала расспрашивать, чем он может быть опасен для нее. Алина с годами становилась все более эгоистичной… Я ответил, что со временем расскажу ей подробнее. Конечно, я допустил большую оплошность, когда позвонил из ее квартиры в Салтановск. Это я уже потом понял. Да, разумеется, не стоило звонить ни редактору “Маяка”, ни самому Клычеву… К сожалению, я растерялся. Что поделаешь, старость… Н-да, старость… Думаю, что моя сегодняшняя болтливость тоже вызвана именно этим обстоятельством.

— А вы полагаете, что вы болтливы? — улыбнулся следователь. — Сегодня?

— Приятно иметь дело с профессионалом, — усмехнулся Саулов. — Ну-с, что еще?.. В ту ночь, с четвертого на пятое июня, Алина должна была быть в Салтановске и взять для меня в аэропорте портфель…

— У кого? — перебил следователь.

— Это не имеет значения. Я же сказал вам все, что касается моей племянницы… и без имен, конечно…

— Хорошо… Ей переданы были все материалы книги Клычева?

— Да.

— Разумеется, вы уничтожили их?

— Разумеется.

— А каким образом у Алины остался дневник комиссара Орла?

— Думаю, женское любопытство заставило ее открыть портфель. И дневник заинтересовал Алину, скажем так, ведь там говорилось о ее матери. Она узнала кое-что из того, о чем не должна была знать. Захотела, естественно, узнать все, потребовала от меня объяснений… Кстати, гражданин следователь, вы дадите мне возможность ознакомиться с дневником комиссара Орла? В повести Клычева я нашел некоторые неточности… Впрочем, он имел право на домысливание. Так-так… Словом, я попросил Алину вернуть мне дневник. Она отказалась. Видит бог, я уговаривал ее. Потом пригрозил. Вообще я тогда разгорячился, это со мной редко бывает, стал кричать на Алину, размахивал у нее перед носом газетами. Она выхватила в пылу ссоры эти газеты и сказала, что если я немедленно не уйду, она поднимет крик на весь дом. Мне оставалось только одно — убрать ее. На следующий день она умерла. К сожалению, мои люди не нашли этих двух газет. Насколько я понимаю, газеты и дали вам какую-то ниточку…

— Разве у вас было только две газеты?

— Ах да, вы имеете в виду газету, где был опубликован отрывок из повести? Ну, ту я уничтожил сразу, потому что не люблю заводить архивы на самого себя.

— Саулову–Галицкую, как и учителя Клычева, убили Раимджан Ходжаев и Федор Ковальчук?

— Я уже сказал вам, гражданин следователь, тут я вам не помощник.

— Где в настоящее время Ковальчук?

— Извините, но зачем задавать подобный вопрос?

— Вы и его убрали? Вы убили Ковальчука?

— Я никого не убивал.

— Ковальчук был наркоманом, Саулов. Так что рано или поздно, но он выползет из норы, в какую бы вы его ни засунули. Если он жив, конечно… Ну, ладно… А в каких отношениях вы находились с Раимджаном Ходжаевым и Тургаем Кадыровым?

— Вас все время интересуют какие-то частности, детали. Разве все это теперь столь уж и важно?

— Я жду, гражданин Саулов.

— Хорошо, я и это скажу вам. В годы войны они были моими помощниками. Но к чему все это? Ни одного документа, подтверждающего мое прошлое, мои связи, не сохранилось. Ни одного человека, который лично бы показал против меня, тоже не осталось в живых. А Ходжаев и Кадыров?.. Не переоценивайте, они будут подтверждать лишь то, что я скажу. Им нет никакого смысла вести себя иначе. Мы всегда ненавидели друг друга и всегда заботливо охраняли друг друга. Не правда ли, забавный альянс! И мы всегда заботились о том, чтобы не было свидетелей. Да, вот еще что, гражданин следователь… Видите ли, от всего того, что я вам рассказываю, разумеется, я откажусь во время суда. Два этих молодых человека, — Саулов кивнул в сторону Вени и меня, — не в счет. Это же инсценировка, не правда ли? Вы, очевидно, включили магнитофон. Что ж, пишите себе на здоровье. Для суда эта пленка не явится документом. Верно ведь?

— Я не записываю ваш допрос на пленку, — отозвался следователь, — я предупредил бы вас об этом.

— Тем лучше! — насмешливо воскликнул Саулов. — Так вот, перед вами Саулов, Викентий Модестович Саулов. Он хороший человек, честный, добропорядочный. Мухи не обидит. Немножко со странностями- любит, например, тряпичные куклы. Но скажите, у кого их нет, странностей-то? А гадости всякие проделывали другие — поручик Викентий, Маркелов, Колесниченко… Господи, сколько же их было — разных-то!.. Но ни в одном вашем архиве не хранится ни моих фотографий, ни такой, например, пустяковины, как отпечатки пальцев. Нет у вас отпечатков пальцев Викентия Модестовича Саулова, нет!.. Поэтому все улики, все доказательства, которые вы предъявите суду, — это блеф. Единственное, в чем я признаюсь, запомните, только в том, что незаконно перешел в тысяча девятьсот тридцать втором году границу Советского Союза вместе с десятилетней племянницей. Но кто же меня осудит за любовь к родине и желание вернуться на родину, в Россию. А?.. Безусловно, вы сможете осудить меня на смерть. Это в ваших силах, и к этому я готов…

— Судить вас будет суд, — тихо возразил следователь.

— Да, да… Все равно… Но в памяти людей, которые знали меня, я останусь честным русским человеком, добрым, мягким, прекрасным преподавателем. Запомните!.. Все мертвы — и Юсуф-Бек, и комиссар Орел, и Бородин, и учитель Клычев, и Алина… Все… И те, кто знал меня в девятнадцатом году, и в сороковом, и в сорок третьем… Все! Больше вы от меня не услышите ничего, ни одного слова, ни одного признания, ни одной фамилии. Ищите, докапывайтесь, а я посмотрю!.. Прошу отправить меня в камеру…

Сознаюсь, этот взрыв выглядел весьма эффектным, даже для нас с Веней, людей, достаточно повидавших на своем веку преступников разных мастей и рангов.

Следователь внимательно посмотрел на Саулова.

— Прежде чем вас уведут в камеру, — заговорил он, — я хотел бы сказать вам, гражданин Саулов, вот что… На этом стуле, на котором вы сейчас сидите, в разное время сиживали разные государственные преступники. Одни говорили еще “складнее” вас, другие юлили, изворачивались, закатывали истерики, умоляли. Но все они в конце концов признавались в своих преступлениях. Они вынуждены были признаваться. Им, как и вам сейчас, казалось, что прошлое осталось в прошлом, что им удалось уничтожить всех свидетелей, скрыть все факты, замести все следы своих преступлений. Нет, это не было их самоуверенностью или заблуждением. Это была их надежда!.. И они хотели эту надежду сохранить. Ведь она давала им силы юлить, изворачиваться, лгать. Вы не оригинальны, гражданин Саулов. Сейчас вы играете в свою неуязвимость, ибо она дает вам хоть какую-то надежду. Но вы не мышка, а мы не кошки. И здесь не играют в игры. Мы работаем, гражданин Саулов. И, можете быть уверены, работаем не за страх, а за совесть. Для всех нас было самым трудным разыскать вас. Разыскать, понимаете? И это удалось сделать, а остальное… Стоит ли мне уверять вас, что вы все расскажете? Вы и сами в глубине души это осознаете. Вам хочется покуражиться? Бога ради!.. Мы терпеливые люди, нас хватит на ваш кураж! И еще… Вам хочется остаться в глазах вашей семьи и тех, кто вас знал, “чистеньким”, “жертвой”? Вот этот фокус у вас не выйдет. Мы постараемся раскрыть все ваши преступления, день за днем, месяц за месяцем мы пройдем по следам, оставленным вами в жизни. Их много, этих следов, и далеко не все вы их стерли. Остались люди — они вас будут обвинять. В архивах остались документы — мы их найдем, ведь вы недаром так ненавидите эти самые архивы! Остались родные, близкие тех людей, которые были уничтожены вами или по вашему приказу, и их память окажется самым страшным и главным вашим обвинением на процессе. Ваша семья… Возможно, они и в самом деле честные люди…

— Да, — глухо обронил Саулов. — Честные… Да!..

— Мы заканчиваем нашу предварительную беседу… Но я все-таки хочу задать вам еще несколько вопросов.

Саулов, опустив голову, молчал. На висках у него набухли жилы. Руки судорожно обхватили колено.

Следователь достал из стола фотографию. На ней была изображена Ксения Эдуардовна Галицкая, то есть Алина Глебовна Саулова: высокая прическа, высокий стоячий воротник глухо застегнутого платья.

Очевидно, эту фотографию Галицкой и видела в свое время Ангелина Федоровна Пономарева, достав из секретера Клычева семейный альбом. Странно, каким образом эта фотография могла попасть к учителю Клычеву: ведь он не знал Галицкой, как теперь выяснилось.

— Скажите, гражданин Саулов, — произнес следователь, — когда была сделана эта фотография?

Саулов долго и внимательно рассматривал фотографию, потом, возвращая ее следователю, ответил:

— Наверное, в двадцатых годах. А что?

— Но ведь Алина Саулова родилась в…

— При чем здесь Алина, — пожал плечами Саулов, — это же Вера Васильевна Остальская, мать Алины! А-а, да-да, они были поразительно похожи… Я часто смотрел на Алину и вспоминал Верочку… Да-да…

Ну вот, и еще одна загадка разрешилась. Кажется, последняя. Именно фотография этой женщины и хранилась в семейном альбоме покойного учителя Клычева, в альбоме, который, видимо, принадлежал еще отцу Клычева — комиссару Орлу.

— Ответьте, — продолжал следователь, — зачем вы возили с собой Алину Саулову? Кстати, во время оккупации она жила в Киеве вместе с вами?

— Нет. Вместе со своим учреждением она эвакуировалась в Уфу. Мы встретились уже после войны. Я нашел ее. Почему возил?.. Когда Алина была ребенком, она служила мне хорошим прикрытием. Ну, уже немолодой человек с девочкой-подростком. Это вызывает у людей расположение. Так, во всяком случае, было задумано. А потом я как-то привязался к ней. Она ведь была последним звеном в цепи моей старой жизни, как-то связывала меня с другой Россией, старой. Россией Остальских и Сауловых…

— Да, но Сауловы и Остальские продолжали жить и в новой России!

— Для меня единственной Россией была та, что осталась до Октября.

— А ваш двоюродный брат? Сергей Сергеевич Саулов?

— Не трогайте калеку! — вдруг закричал Саулов, его лицо покрылось красноватыми пятнами. — Господи! Как же я ненавижу вас!.. Я вас всю жизнь ненавидел!.. Всю жизнь!..

— Это нам известно, — усмехнулся следователь. — Воды дать?

— Что?.. — Саулов бессильно опустился на стул. — Нет, не надо воды…

— И еще, почему вы остались в Советском Союзе? Не попытались уйти с отступающими немецко-фашистскими частями? Или не удалось? Насколько нам известно, вы под фамилией Маркелова служили преподавателем в одной из разведшкол абвера. Что же, вас так мало ценили, что даже не предложили уехать, не взяли с собой?

Саулов долго молчал, потом поднял глаза на следователя, усмехнулся.

— Да нет, думаю, что ценили. Я мог уехать…

— Что, ностальгия? — спросил следователь.

— Какая там к черту ностальгия! — махнул рукой Саулов. — Это для слабонервных и нытиков. А я всегда был человеком действия. Просто в Киеве у меня были запрятаны кое-какие драгоценности, я не мог их бросить. Кроме того, там жила женщина, от которой у меня был сын. Потом она стала моей женой.

— Вашей нынешней женой? — уточнил следователь.

— Да.

— А в наш город зачем вы приехали? Заметали следы?

— Естественно. Но было и еще одно обстоятельство. Я знал, что здесь находится гордеевский клад.

— Клад купца Гордеева?

— Да… Но меня, кажется, провели… Ну, а потом я как-то привык к городу…

— Клад — это ваша новая “легенда”? — в упор глядя на Саулова, спросил следователь. — Ваши бывшие хозяева вряд ли вас забыли. Вернее сказать, они передали вас новым, не так ли, гражданин Саулов?

— Что вы хотите этим сказать? — пробормотал он.

— Во время обыска у вас найдена вот эта шифровальная тетрадь. Таких тетрадей не было во время войны, во всяком случае, абвер ими не пользовался. Я думаю, что не гордеевский клад час интересовал, а некоторые предприятия в нашем городе… Ну, ладно, для первого знакомства достаточно.

Следователь вызвал конвоира, и Саулова увели.

…В автобусе, в который мы с Веней с трудом втиснулись, много народа. Впереди плачет ребенок. Рядом с нами раздраженно пререкается супружеская пара. Мы с Веней молча держимся за поскрипывающий поручень.

Мы свое дело сделали. Теперь пусть Сауловым занимается следствие.

Но я думаю о Галицкой, о том, кто же она все-таки — преступница или жертва? Наверное, преступница, скорее соучастница в преступлении. Но и жертва!.. Представляю, каково ей было прочитать дневник комиссара Орла, человека, который всю жизнь любил ее мать. Прочитать и внезапно осознать, что она — Алина Саулова–Галицкая — из тридцати восьми лет своей жизни двадцать восемь лет жила обманутой…

________________________________________

“Юность”, №№ 8–9, 1978 год.

Content

Леонид Сапожников, Георгий Степанидин
Цепь

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24