Богдан Иванович Сушинский

Французский поход

Часть первая

Перст судьбы

В любой стране престолонаследников, как и престолоотступников, всегда в избытке.

Вопрос лишь в том, кто в данную историческую эпоху оказывается более востребованным.

Автор

1

Неожиданный отъезд короля Владислава IV из Варшавы был похож на бегство. Да, и на бегство — тоже.

С тех пор как в королевском дворце появилась новая хозяйка, Мария-Людовика Гонзага, из святого места государства, где должны свершаться богоугодные дела и пророчески, на века, задуманные деяния, обитель эта все больше превращалась то ли в парижский театр перед легкомысленным спектаклем, то ли в загородную виллу куртизанки.

Вот почему Владислава все сильнее тянуло сюда, в Краков, в древнюю столицу Польши, к духам воинственных предков, к легендарной чистоте их помыслов и нравов.

Сочетаясь после смерти королевы Цецилии брачным союзом с Марией-Людовикой Гонзагой из королевской династии Бурбонов, Владислав IV рассчитывал, что это сблизит две могучие европейские державы и Польша наконец-то приобретет надежного союзника в извечной борьбе против Турции, Швеции и Московии. Однако король и его советники не учли одного обстоятельства, которого просто не имели права не учитывать: ко времени их священного брака Франция уже находилась в вихре кровавой круговерти.

После того как много лет назад кардинал Ришелье объявил поход против европейского католического союза, так и по сей день протестантская Франция пребывала в состоянии войны с иезуитской венской коалицией. Причем войны, совершенно не нужной Парижу, изнурительной и бессмысленной в самом своем замысле.

«Так на какие же союзнические обязательства Франции может рассчитывать в такой ситуации король Польши? — спрашивали себя политики, не опьяненные красотой Марии Гонзаги. — Это все равно, что вступать в брак с дочерью погорельцев».

А вот то, что вконец ослабленная почти двадцатипятилетней войной Франция с помощью Марии Гонзаги яростно пытается втянуть Речь Посполитую в борьбу против Испании и всего иезуитского ордена, стало очевидным уже с первых дней.

Причем новая королева-француженка принялась вовлекать Польшу в эту авантюру с такой безоглядной яростью, словно совершенно не понимала, что может погубить этим все королевство. Теперь уже… ее королевство. И что нельзя политику превращать в «танец сумасшедшей на пепелище». Еще немного, и против ее двора могло восстать все иезуитство Речи Посполитой.

Пожалуй, только самой королеве не было ясно, что святые отцы ордена давно стремятся превратить свое братство в Польше чуть ли не в меченосный призрак Тевтонского ордена. А если черная туча иезуитства окрепнет и окончательно окутает польские земли, то кто, какой пророк способен предречь, когда грянет очередная, спасительная Грюнвальдская битва, в которой на сей раз поляки будут истреблять поляков?

Советники не раз призывали короля быть осмотрительнее, не позволяя втягивать себя в авантюры «плутоватого итальяшки» Мазарини, кардинала и первого министра Франции. Но вскоре поняли, что все их предостережения бессмысленны.

— В пантеон королей? — вежливо осведомился маршалок-распорядитель королевского двора, как только король вошел в старинный краковский дворец.

Даже не сняв с себя плащ, Владислав усталой походкой прошел вслед за управителем дворца и своим секретарем в большой полукруглый зал, все окна которого выходили во внутренний дворик-сад. Не проронив ни слова, король дождался, когда секретарь и управитель оставят его, и лишь тогда вышел на середину зала. Массивные, почерневшие от времени дубовые своды, такие же массивные лавки у стен, а в конце зала, на возвышенности, — высокое кресло, которое вполне можно было бы назвать троном.

Все стены этой суровой рыцарской обители были увешаны портретами королей и оружием. А вдоль них маялся вечностью добрый десяток закованных в панцири, кольчуги и шлемы статуй. Похоже было, что тени погибших рыцарей преданно охраняли такие же тени давно забытых королей.

В сущности, это был настоящий музей, в котором часами можно осматривать мечи, сабли, кинжалы и копья, сработанные мастерами чуть ли не всех эпох и стран мира; любоваться мастерством кузнецов-панцирников, восхищаясь красотой украшений, облагораживающих рыцарские и королевские шлемы, рукояти мечей и нагрудные щиты.

В последние месяцы Владислав чувствовал себя все хуже и хуже. Еще в молодости подорванный, истощенный организм его уже почти не сопротивлялся всевозможным хворям, и они атаковали его одна за другой, оставляя на пожелтевшем морщинистом лице все более отчетливую печать.

Конечно, король уже не мог позволить себе участие в военных походах. Даже такие безобидные поездки в карете из Варшавы в Краков с частыми остановками и прогулками становились всё тягостнее для него, и Владислав IV всерьез помышлял о том, чтобы провести последние годы, а возможно, уже только месяцы, в Кракове.

Вероятно, король так и поступил бы, если бы душа его была спокойна за то, что может произойти в это время в Варшаве, где вместо него сразу же начнет править Мария Гонзага. Вернее, будет пытаться править. Ибо на самом деле она всего лишь станет выполнять то, что ей повелят канцлер и коронный гетман.

«А как она рвется к власти! Как рвется! Кто бы мог предположить такое?!» — подумал Владислав, снимая один из самых больших рыцарских мечей.

Острие его сразу же врубилось в пол, и король почти с ужасом ощутил, что ему трудно, очень трудно поднять это оружие, чтобы удерживать его на весу. Владислав даже испуганно оглянулся: не видит ли кто-нибудь? Да нет, кто осмелится? Подданные имеют право быть свидетелями величия королей, а не их бессилия.

Взявшись за меч обеими руками, правитель взмахнул им раз, второй и сразу же почувствовал, как побагровело лицо, «взбунтовались виски», выступили капельки пота на челе…

«На рыцарском поединке я не продержался бы с этим мечом и минуты, — с обреченностью сформулировал он сам себе приговор. — Даже минуты. А ведь еще не стар. Не стар же еще, черт возьми! К тому же ничего не сумел сделать для Польши. Ничего. Равно как и для собственного бессмертия».

Аккуратно водрузив меч на отведенное ему место под преисполненным истинно королевского величия портретом Стефана Батория, государственная мудрость и воинская доблесть которого вызывали у него искреннее уважение, правитель еще некоторое время с почтением всматривался в черты лица своего кумира.

Да, в этом зале все было пронизано духом рыцарства и многовековой истории Польши. Попадая в него, Владислав начинал чувствовать себя окруженным королями-предшественниками, которые — кто с интересом и надеждой, а кто с насмешкой и недоверием — ждали его очередного решения. И он старался быть достойным своих славных предков, в галерее которых, очевидно, скоро займет место и его, Владислава IV, портрет. Да, очень старался. Хотя в последнее время это удавалось все реже, и вряд ли придворные хронисты смогут скрыть сие от потомков. Тем более что слишком уж много развелось бездарных хронистов. Причем всякий норовит как можно быстрее укатить в Париж, чтобы издать там собственную «Историю Польши».

Куда лучше обстояло дело с портретом для «пантеона королей». Он был написан голландским портретистом еще год назад и теперь ждал своего часа. Увы, он уже, действительно, ждал этого рокового часа.

…То важное решение, к которому король пришел после долгих раздумий, он хотел принять именно здесь, в этом рыцарском зале, «пантеоне королей».

Прежде чем приблизиться к «норманнскому трону», чтобы, сидя на нем, еще раз спокойно все обдумать, король медленно обошел всю портретную галерею витязей-правителей Польши.

Сигизмунд III Ваза. Сигизмунд II Август. Владислав Локеток, короновавшийся в 1320 году здесь же, в Кракове, за которым навечно сохранится слава создателя единой польской державы, Великой Польши… В самом деле, разве не он в великих битвах и в не менее великих трудах собирал под свое королевское крыло разрозненные польские земли?

А рядом — Владислав II Ягайло. Победитель, или, как его еще называли, «святитель» Грюнвальдской битвы, вознесший Польшу на вершину европейской воинской славы. Разгромив тевтонцев, а вместе с ними и цвет почти всего европейского рыцарства, Ягайло на многие годы облегчил судьбы исконно польских земель — Мазовии, Добжынии, Куявлии, Хелмщины.

Именно Ягайло, ставший, уже в качестве Великого князя Литвы, мужем королевы Ядвиги, основал, укоренил и тут же возвеличил новую королевскую династию — Ягеллонов, к которой принадлежит и он, король Речи Посполитой Владислав IV.

Да, это решение он должен принять сейчас и именно здесь. Все достойное величия предков должно исходить из этого зала, освящаясь при этом все еще могучим духом Ягеллонов.

2

«…Впрочем, вся эта полуромантическая история уже принадлежит воспоминаниям, которым не время предаваться в двадцати шагах от поля боя, — решил д’Артаньян, впадая в уже привычную и всегда такую спасительную солдатскую дрему. Но едва он предался неге, как кто-то принялся тормошить его.

— Кто здесь?! Что случилось? — нервно подхватился мушкетер, которому как раз то ли снилась, то ли просто чудилась дуэль, на которую он якобы вызвал турка Гафиза.

— Тише, господин граф, тише. Это я, Серж. Я принес ключ.

— Какой еще ключ?

— Оказывается, в здании пансиона есть черный ход, со стороны глухой стены, за которой начинаются скалы. По моей просьбе ключ от него передала служанка Иллирия. Кстати, потрясающая женщина.

— Ты что, с ума сошел? Мы же приехали сюда не для того, чтобы выкрадывать баронессу Лили фон Вайнцгардт.

— Если понадобится, выкрадем, — спокойно заверил Серж. — А пока что попытаемся спасти.

— Даже так, спасти?! От кого именно, позволь узнать?

— Какая разница: от турка, от рыжего шотландца, от самой маркизы… Там узнаем. Главное — не терять времени, если только не хотим опоздать.

Сержант говорил все это столь решительно, что д'Артаньян не отважился ни подвергнуть его слова сомнению, ни терзать расспросами.

Как выяснилось, слуга все продумал. Преодолев ограду, они незаметно выбрались из усадьбы и подошли к стене, опоясывающей пансион. Там, в одном месте, к самой стене подступал большой валун. Серж быстро положил на камень и стену валявшийся неподалеку сухой ствол дерева, и через несколько минут они уже были на территории пансиона «Мария Магдалина» со стороны? черного входа.

— Основной вход охраняет шотландец, — вполголоса объяснял Серж. — Если Гафиза служанке Иллирии навязывают, то в этого варвара-северянина она сама немножко влюблена. Вот и сейчас эллинка усиленно отвлекает его.

Замок поддался с трудом, видно было, что им давно никто не пользовался. Войдя в здание, Серж вновь закрыл дверь, а ключ положил в карман.

— Оставь дверь открытой, — посоветовал д'Артаньян.

— Пусть ее откроет тот, кто пожелает войти сюда.

— Не закричала бы Лили.

— Она предупреждена. А кроме того, она — саксонка.

— Разве что, — усомнился во всех этих предосторожностях д'Артаньян. Он твердо знал, что никакие предупреждения не помешают девицам поднять шум и даже впасть в истерику, поскольку это у них в крови.

Как и было условлено, Серж остался внизу, спрятавшись под лестницей, а д’Артаньян медленно, стараясь ступать так, чтобы не скрипнула ни одна ступенька, поднялся наверх.

«Пансионесс», как обычно называла воспитанниц сама владелица пансиона, еще не спали. Из нескольких комнат доносились приглушенные голоса. В комнатке, соседствующей с той, в которую нужно было проникнуть, две девушки негромко напевали песенку о рыцаре в красном плаще, который постучит в их окно, чтобы похитить и увезти в далекое королевство.

«Он уже здесь, этот рыцарь, — ухмыльнулся в усы д'Артаньян. — Не заржала бы только лошадь под окном».

Дверь легко поддалась, но тут же предательски заскрипела. Хорошо еще, что д'Артаньян сумел проскользнуть внутрь, прежде чем какая-либо дверь успела приотвориться.

— Вы, граф?! Все-таки вы пришли, решились? Это мужественно. — Лили стояла посреди комнаты. Рядом, на столе, горели две свечи. Девушка была вся в белом: платье, туфли, белая прозрачная накидка на голове. Она казалась совершенно спокойной и улыбалась безмятежно, как ребенок, увидевший сказочного принца.

— Я ждала вас с самого утра. Даже потребовала у маман Эжен, чтобы она позволила увидеться с вами. Но она, конечно, не позволила.

— Вы похожи на невесту, Лили.

— Мне и хотелось быть похожей на нее.

«Что это ты нафантазировала себе, милая моя?!» — изумился про себя д'Артаньян. Он ожидал чего угодно, только не безмятежной улыбки этой девушки, очевидно, всерьез уверовавшей, что он явился, чтобы похитить ее.

— Как там мой брат? — Граф поднял одну из свечей и, прежде чем погасить ее, осветил лицо девушки. Хотя и так видно было, что оно озарено какой-то необычной, холодной красотой. Словно освещенный полярным солнцем айсберг.

— Свечи нам придется погасить.

— Да, конечно, — почти прошептала Лили, все еще не сводя с мушкетера восхищенных глаз.

— Но из этого ничего не следует, — предупредил граф, погасив сначала одну, затем другую свечу.

— Естественно, — так же невозмутимо согласилась Лили.

Несколько минут они стояли рядом. Д'Артаньяну чудилось, что он ощущает, как то поднимается, то опускается прекрасная, четко очерченная грудь девушки.

Идя сюда, лейтенант поклялся, что не притронется к девушке, во всяком случае, этой ночью. Он перестал бы уважать себя, если бы воспользовался сложным положением, в котором оказалась Лили.

Другое дело, что мушкетер совершенно по-иному представлял себе саму их встречу. Он ожидал увидеть испуганную, затравленную девчушку, ждущее спасения существо, к которому и притронуться-то грешно. Увидел же… Вот именно, увидел…

— Вам придется лечь в постель, баронесса.

— Да, конечно.

— Но из этого ничего не следует.

— Естественно.

— Так ложитесь же. Я отвернусь.

— Да, конечно.

— И буду стараться не смотреть на вас, лежащую.

— Естественно, — продолжала баронесса поражать мушкетера своим спокойствием и лаконизмом.

Д'Артаньян не мог разглядеть ее лица, но ему казалось, что девушка все еще продолжает так же мило, невинно улыбаться, как улыбалась, впервые увидев его в комнате.

Лили сняла туфли и, не раздеваясь, легла, набросив на себя легкое покрывало.

— Что бы ни случилось, вы не должны пугаться, Лили. И помните: я с вами.

— Да, конечно. Вы так и не сказали, как там мой брат, барон фон Вайнцгардт.

— Сражается, как истинный саксонец.

— Естественно, — тем же ровным, невозмутимым голосом согласилась Лили. — Он настоящий саксонец. Надеюсь, когда-нибудь станет королем Саксонии. Или же ее маршалом.

— Тогда уж позвольте и мне задать еще один вопрос, баронесса, после чего нам придется молчать до тех пор, пока здесь кто-нибудь не появится.

— Вопрос касается Амелии?

— Вы проницательны.

— Ее убили, — и вновь д'Артаньян был поражен тем, с каким спокойствием — не безразличием, а именно спокойствием — сообщила об этом Лили. Каким мужеством нужно было обладать, чтобы говорить так о гибели подруги, которая еще недавно спала на соседней кровати.

— И вы знаете, кто это сделал?

— Естественно. Турок Гафиз. Думаю, он придет и этой ночью. Если только вообще кто-нибудь придет.

— Тогда, возможно, вы знаете, почему ее убили? И сможете назвать причину?

— Естественно. Маркиза Дельпомас-заядлая лесбиянка. Вы знаете, что это такое?

От неожиданности д'Артаньян поперхнулся.

— Да, для мужского понимания это сложно.

— И все же посвящать меня в тонкости этого занятия прямо сейчас — не стоит, — попытался упредить ее мушкетер.

— Естественно. Так вот, однажды маркиза решила заниматься этим с Амелией. Но та учинила скандал, выскочила из спальни и даже попыталась поднять пансионесс на бунт. Из этого, правда, ничего не вышло, тем не менее такого поведения маркиза ей не простила. С моей помощью она выманила Амелию за калитку, ведущую к реке, как бы организовывая ее побег. Но я-то ничего не подозревала, естественно.

— И все? Причина убийства только в этом?

— Из нас готовят придворных дам-заговорщиц, как я понимаю. А значит, мы должны уметь молчать. При любых обстоятельствах. Амелия не умела. Разве этого недостаточно?

— Чтобы говорить как можно тише, д'Артаньян осторожно придвинул свой стул к кровати Лили, после чего оперся локтем на подушку. Теперь уже ничто не мешало ему обнять девушку, даже попытаться поцеловать, настолько она казалась предельно расслабленной и доступной.

— Действительно, не мешало ничто, кроме разве что… данной барону фон Вайнцгардту клятвы. Слова чести дворянина.

— Простите, Лили, а вы, лично вы… тоже побывали в постели маман Эжен?

— Нет. Пока еще… нет.

— Однако намерены оказаться в ней?

— Здесь никто не интересуется нашими намерениями. Конечно, вряд ли маркиза решится пригласить меня. Но, если все же пригласит, пойду, естественно.

— И даже не попытаетесь возражать, сопротивляться?

— Я хочу многое познать, чтобы стать настоящей придворной дамой. А возможно, и королевой. Значит, и это тоже нужно познать. Сначала я, конечно, поддерживала Амелию, но теперь склонна считать, что она была неправа.

— А нравственная сторона этого познания вас не пугает?

— Иногда мне хочется махнуть рукой на все условности и стать уличной девкой, чтобы все познать, всем насладиться. Но потом я вспоминаю, что я — баронесса фон Вайнцгардт, и все тут же становится на свои места. Вы еще хотите спросить о чем-то, граф д'Артаньян?

— Нет, спасибо. Мое любопытство удовлетворено. Замечу, что вы кажетесь мне взрослее, чем есть на самом деле.

— Естественно. И, пожалуйста, отодвиньтесь от кровати, в противном случае я могу подумать, что вы пытаетесь соблазнять меня.

— Конечно, — постарался он произнести это слово со свое-образным саксонским акцентом, свойственным Лили.

Д'Артаньян отодвинулся, склонился на стол и долго сидел молча, не шелохнувшись. Затихли голоса в соседней комнате. Отзвенел смех в комнате напротив. Еще через полчаса тишину пансиона прорезал визг девушки в другом конце этажа, а затем, в сопровождении шотландца, по коридору важно прошествовала леди Стеймен. С их появлением на этаже все замерло.

— Если я услышу до утра хотя бы один возглас, все вы будете наказаны! — грозно объявила англичанка.

В полном молчании прошел час, тягостно потянулся другой…

— Вы спите, баронесса?

— Нет. Но вы не должны разговаривать со мной.

— Еще через час он услышал ее ровное дыхание. Девушка безмятежно спала.

— Д'Артаньян тут же склонился над ней, убедился, что она уснула, и едва слышно прикоснулся губами к щеке. Только этот, почти отцовский поцелуй он и мог себе позволить.

— Это нечестно, граф, — так же ровно, бесстрастно заметила баронесса, повергнув д'Артаньяна в изумление. — Могу подумать, что вы не рыцарь, не человек слова. Это было бы ужасно.

— Естественно.

3

Неспешной, величественно-усталой походкой полководца, который только что вернулся из-под Грюнвальда, король Владислав подошел к похожему на трон креслу, сел в него и, ухватившись руками за подлокотники, несколько минут охватывал зал взглядом. Он всматривался в него с выражением исключительной важности принятого им решения, которое предстояло огласить перед множеством знатных людей страны, цветом ее воинства.

— И все же я должен начать эту войну! — бросил он в пустоту зала. — Начать и победить в ней!

Король прислушался к собственному голосу. Именно так, спокойно и грозно, будет звучать этот голос, когда он сообщит о своем решении сейму. Спокойно, величественно и грозно…

Поводом для объявления войны послужит, конечно же, договор Польши с Венецией. Но это скорее повод для правителей самой Венеции. Королевская дань вежливости — и не более того. На самом деле он, Владислав IV, давно вынашивал мысль об этой войне. О великой священной войне против Османской империи. Войне, которую Европа должна с благодарностью воспринять и с такой же благодарностью поддержать.

Польские рыцари, наследники славы Грюнвальда, — король наклонился и поискал глазами портрет Ягайла, — выступят против могущественной Порты, и, во славу свою, пойдут на смерть, как и подобает воинам Христа, защитникам христианства во всем мире. Они предстанут, должны предстать, перед Европой и перед Историей как избавители от «османской чумы», которая постоянно нависает над всем югом и востоком Европы, проникая все дальше и дальше в глубь ее, по Днепру, Бугу, Днестру, Дунаю, чтобы рано или поздно подступить к Варшаве, Вене, Праге, Парижу… А возможно, и к Риму.

При мысленном упоминании о Риме король весь напрягся, словно ждал, что вот-вот последует грозное возражение. Но возражать было некому. Да и кто мог бы возразить ему по этому поводу?

Он прикажет коронному и польному гетманам [1] прекратить всякие стычки с казаками, увеличить количество реестровых казачьих полков. Своим королевским указом поручит…

Кстати, кому он сможет поручить это? Тут еще, конечно, следует подумать… Тем не менее он поручит, прикажет одному из казачьих полковников-атаманов поднять на войну все казачество, которое только и мечтает о том, чтобы снова «обкурить пороховым дымом» стены турецких крепостей и ворота самого Стамбула. Ведь «обкуривали» же они их во времена гетмана Сагайдачного.

Объявив священную войну, невиданный доселе крестовый поход против Турции, он только в Украине сможет получить пятьдесят, да что там — сто, двести тысяч хорошо обученных воинов. А если присоединит к ним коронные и наемные войска, да объявит по всей Польше, Литве, Украине набор ополченцев, призовет на помощь Московию и Персию…

А ведь и в самом деле: нужно собрать войска и, выждав, когда в запорожских степях опять появится крымская орда, гнать, гнать ее до самого Бахчисарая. Весь мир оповещая при этом через своих послов, что Польша больше не желает терпеть бесконечные набеги на свои земли этих азиатских варваров. И не брать во время этого похода пленных, не соблазняться откупами, не уходить за Перекоп, за пределы ханства, пока оно не прекратит своего существования.

— Мы не должны уходить их Крыма до тех пор, пока все в нем не будет истреблено! — неожиданно для самого себя взорвался король, приподнимаясь с трона и хватаясь за легкий парадный меч. — Пока все способное взяться за оружие, все живое в нем не будет истреблено!

Ему по-прежнему никто не возражал. Однако его величество давно привык к этому. Снова усевшись в свое тронное кресло, он несколько минут мрачно смотрел перед собой.

Как только удастся покончить с Крымом — разыгралась его фантазия, — он ударит по Тягине, Очакову, Белгороду [2]. Он поднимет на войну молдаван, валахов, угров, австрийцев, болгар, хорватов; призовет на помощь полки французов, сербов и чехов…

В конце концов, каждый должен совершить то, что ему предначертано. Владислав II Ягайло в союзе с литовским князем Витовтом и русичами, словно от кары Господней, избавил Европу от орд тевтонцев и меченосцев. Он, Владислав IV, потомок Ягайла, король славной и вечной династии Ягеллонов, точно так же избавит Польшу, Украину, Молдавию, многие другие земли, веры и народы от проклятия, которое уже несколько веков дамокловым мечом висит над ними, — от орд Османской империи.

Закрыв глаза, Владислав IV несколько минут напряженно обдумывал, кого бы ему поставить во главе украинского казачества. Ясно, что командовать объединенным войском будет он сам. А во главе казаков должен оказаться полковник [3], которого он назначит, но которого в то же время приняло бы и поддержало украинское казачество. Военная мудрость и преданность Речи Посполитой — вот что требуется от этого человека.

Прошло несколько минут, прежде чем в сонме лиц и имен перед глазами короля всплыло смугловатое, аристократическое лицо Богдана Хмельницкого — удачливого казачьего старшины [4], которого он только недавно возвысил до генерального писаря войска реестрового казачества [5], осчастливив при этом чином полковника. Хотя никогда раньше ни один генеральный писарь полковничьего чина не имел.

«А что, может, действительно, Хмельницкого? Храбр, хитер, образован. Да и нравы турок знает — успел побывать у них в плену и даже изучить язык».

Было еще одно важное обстоятельство, заставлявшее короля остановить свой выбор именно на Хмельницком. Он — единственный из полковников казачьего войска, получивший воспитание в иезуитском коллегиуме. А значит, его назначение должно вызвать благосклонность даже в самых черствых душах предводителей иезуитского ордена в Польше, что тоже немаловажно. Ну и казаки, насколько ему известно, относятся к полковнику с должным уважением, многие видели его в боях.

«Так что, действительно, Хмельницкого? — развеивал последние сомнения король. — Сначала наделить его булавой наказного атамана, затем — польного гетмана, а там, даст Бог, и гетмана Украины. Если, конечно, он окажется человеком благодарным. А пока что главное — чтобы уже сейчас казачьи полки повернули свои копья в сторону Бахчисарая и Стамбула. Тогда и в польских землях дворянство будет чувствовать себя спокойнее».

«Значит, все-таки война?» — в последний раз, еще довольно нерешительно спросил себя Владислав, а, немного поколебавшись, уже более твердо прошептал:

— Да, теперь уже — только война.

Хватит бесконечно сражаться с казаками. Кем он войдет в историю Польши? Душителем восстаний своих собственных подданных? Именно такой славы ему и не хватало! Нет, в истории Польши он должен остаться Владиславом Храбрым, победителем осман. Чтобы все последующие короли Речи Посполитой вспоминали о нем как о полководце, сумевшем разгромить Османскую империю, навсегда прекратив при этом братоубийственные войны между поляками и русичами-украинцами, объединив их славой общих побед.

— Война! — крикнул он, и крик этот был похож на рычание раненого, но все еще сопротивляющегося сопернику и своей смерти, могучего тура. — Я так решил — и так будет: война! — прокричал Владислав IV. — И в этот раз своды зала зазвенели стоголосой медью набата, призывающего ко всеобщему народному ополчению. — Теперь уже только война! На главную битву ее мы пойдем под знаменами наших грюнвальдских полков!

4

Потом д'Артаньяну казалось, что он только что задремал. Слегка задремал — и все. Но, оторвав голову от стола, увидел, что комната залита свинцовой серостью рассвета. А еще до него донеслись тяжелые мужские шаги, а затем приглушенные голоса.

Долго не раздумывая, он нырнул под стол — единственное место, где, прикрытый длинной скатертью, он мог укрыться.

Дверь отворилась, и в комнату вошел мужчина с подсвечником в руке. Д'Артаньян мог видеть только его ноги, но по загнутым вверх носкам сапог, которые бросились ему в глаза еще в доме для попечителей, сразу же признал в нем турка Гафиза.

Турок отошел от двери. Судя по всему, внимательно осмотрел комнату и, оставив подсвечник на столе, вышел. Пламя нескольких свечей облагораживало теперь пристанище мушкетера и Лили почти дневным светом. Д'Артаньян уже хотел было выбраться из-под стола и погасить его, но в это время в коридоре послышались веселые голоса, шум, и еще через минуту в комнату ввалилась целая гурьба людей — радостно возбужденных и, несомненно, подшофе.

— Все, граф, вы проиграли! — задорно объявила маркиза Дельпомас, первой подходя к столу и поднимая скатерть. — Мы нашли вас, сдавайтесь!

— И выпейте с нами, граф. Вы — истинный рыцарь! — добавила одна из женщин.

— Да здравствует мужественный рыцарь д'Артаньян — спаситель пансионесс! — пьяно выкрикнул чей-то девичий голос.

Сгорая от стыда, ошеломленный, ничего не понимая, мушкетер с трудом выбрался из своего тесного укрытия и был поражен, увидев смеющуюся маркизу, леди Стеймен, пятерых девушек, турка Гафиза и, что потрясло его больше всего, красавицу-гречанку Иллирию — с распущенными черными волосами и большой, в форме розы, красной заколкой в волосах.

— Да не смущайтесь вы так, граф, не смущайтесь! Вы поступили, как истинный рыцарь! — обняла его за плечи маркиза. — Правда, при этом вы приняли нас чуть ли не за разбойников, но такова подозрительность всех странствующих рыцарей-мушкетеров.

— Я сразу же, в присутствии всех вас, должен заявить, что честь этой девушки…

— Да кто может усомниться в нетронутой чести баронессы Лили Вайнцгардт, уважаемый вы наш граф д'Артаньян?! — звонко рассмеялась маман Эжен, вновь обнимая его за плечи и даже подставив губы для поцелуя. — Кто в этом способен сомневаться?! Баронесса, вы слышите нас?!

Лили уже проснулась. Она лежала с открытыми глазами, отрешенно осматривая ввалившуюся компанию.

— Простите, я не имела чести приглашать вас, — холодно произнесла баронесса, и только тогда д'Артаньян с облегчением убедился, что все это ночное представление началось без ее ведома. — Но коль уж вы здесь… — Лили отбросила покрывало, поднялась и, сунув ноги в туфли, отошла к окну. Она выглядела так же свежо и прекрасно, как и тогда, когда д'Артаньян увидел ее впервые.

Появились служанки. Одна принесла три бутылки вина, другая — легкую закуску.

Пока они ставили все это на стол и разливали вино в бокалы, д'Артаньян успел прожечь взглядом Иллирию. Она уловила это. Глаза девушки показались мушкетеру печальными и виноватыми.

«А ведь она тоже подневольно вовлечена в сей маскарад без масок! — ужаснулся граф. — Просто маркиза переиграла нас — вот и все. И дай бог, чтобы она не догадалась, что Иллирия — наша сообщница, а значит, предательница».

— Граф, — обратилась к нему маркиза, высоко подняв бокал с вином, — постарайтесь забыть все, что вы слышали о нашем пансионе. Мы же, в свою очередь, забудем о ваших похождениях. Всегда рады видеть вас в стенах «Марии Магдалины». А если вам понравится одна из наших пансионесс — действуйте! И да помогут вам Господь и ваша благородная внешность. Панионесс! Вы ведь не против того, чтобы наш бесстрашный королевский мушкетер продемонстрировал парижские манеры ухаживания?

— За избранницу графа! — поддержала ее какая-то белокурая, слишком рано располневшая девица.

— За избранницу! — откликнулись остальные пансионесс. А тем временем в открытых дверях столпилось еще несколько разбуженных, ничего не понимающих воспитанниц.

— Как видите, здесь слишком тесно, дамы и господа! — объявила маркиза, как только бокалы были осушены. — Всех приглашаю в банкетный зал! Всех мужчин и всех воспитанниц! Сегодня репетируем бал и прием гостей. Каждая пансионесс должна выйти из нашего заведения великолепной хозяйкой, которая не растеряется ни в какой ситуации, даже когда гости нагрянут к ней столь же нежданно, как сегодня мы — к баронессе! Что скажете на это, Лили?!

— Естественно, — невозмутимо согласилась баронесса. — Можете считать, что в банкетный зал, на правах хозяйки, приглашаю вас именно я, за мой счет.

— Да здравствует Лили! — мгновенно поддержала ее все та же белокурая и располневшая.

— Виват Лили! — поддержали другие пансионесс.

Маркиза вышла первой, увлекая за собой всех остальных. И только тогда настал момент, когда на какое-то время д’Артаньян остался один на один с баронессой.

— Смею надеяться, что вы действительно не причастны к этому розыгрышу, Лили?

— Естественно.

— Тогда признайтесь, что вы готовы были убежать со мной, прямо в этом, почти подвенечном платье? Ведь так?

— Как вам могло прийти такое в голову, граф? Убежать с вами? Ни за что! В этом платье я готовилась умереть.

— Что значит: «умереть»?! Вы… собирались покончить жизнь самоубийством?! Не смею поверить в такое.

— Но лишь после того, как убью человека, пришедшего убить меня или хотя бы надругаться надо мной. — И, засунув руку за корсаж, баронесса почти торжественно извлекла оттуда небольшой женский кинжал. — Как вы понимаете, в лезвие его закапан яд. Мне бы не хотелось, чтобы он оказался предназначенным для вас, граф. Хотя вы были близки к этому.

Д'Артаньян достал платок и старательно вытер вспотевший лоб. Он чувствовал, что перестает понимать что-либо из того, что здесь происходит. Ему вдруг захотелось на фронт — под ядра, в окопы, на штурм крепостной стены. Ведь там все так очевидно и просто…

Они вместе вышли в коридор. У двери напротив, между турком и шотландцем, стоял еще один неудачник — Серж.

«Похоже, что шотландец выудил его из-под лестницы сонным, — подумалось лейтенанту, — точно так же, как и меня из-под стола. Может, действительно смыть позор пулей?»

— И все же мои усилия не напрасны, баронесса! — громко, чтобы слышали шотландец и турок, произнес д'Артаньян. — Теперь они не решатся тронуть вас. Иначе будут иметь дело с целой ротой королевских мушкетеров!

— Естественно, — невозмутимо согласилась Лили.

Провожали графа д'Артаньяна из «Лесной обители» прямо из-за стола. Все были в меру пьяны и очень веселы. Несколько слуг играло на лютнях, а кое-кто даже пробовал пританцевывать.

Прежде чем попрощаться, маркиза предложила мушкетеру еще пару деньков погостить, прозрачно намекая, что все остальные ночи могут пройти «значительно веселее, чем эта, заговорщицкая». Доверительно произнося «заговорщицкая», Эжен заливалась смехом.

Д'Артаньян понимал, что смех ее такой же притворный, как и весь этот бал. Но от этого становилось еще обиднее.

Во время их вселенского веселья только баронесса Лили оставалась трезвой, спокойной и совершенно невозмутимой. Д'Артаньян несколько раз встречался с ней взглядом, и Лили не отводила глаз. Она как бы спрашивала: ну и что дальше, граф? Что вы предлагаете? И лейтенанту казалось: спроси он сейчас Лили при всех, согласна ли она уехать с ним — и баронесса, не задумываясь, произнесла бы свое убийственно-невозмутимое: «Естественно». Даже если бы он спросил, согласна ли пансионесс стать его женой — ответ был бы тот же.

— Однако спросить мушкетер так и не решился. Хотя и не было у него сейчас ни дома своего, ни семьи. Другое дело, что ему удалось задать несколько вопросов красавице-гречанке.

— Так это вам, красавица, мы обязаны всем этим пиром? — спросил он Иллирию, как только Эжен на несколько минут отлучилась из зала.

— Просто я вынуждена была, — не стала она ни оправдываться, ни лгать. — Вам легко: сейчас вы уедете — и все, а мне придется жить в этом террариуме.

— То есть все, что вы сообщили Сержу, это?…

…Было сообщено по велению госпожи. Но при этом я добавляла кое-что такое, за что маркиза готова вырвать мне язык.

— Значит, и ключ тоже подсунула маркиза?

— Она и в самом деле непревзойденная интриганка.

— Хотите сказать, что похлеще вас?

— Что бы вы ни думали сейчас обо мне, — тряхнула смоляными кудрями Иллирия, — вы должны знать: баронесса Лили продолжает оставаться в опасности, поэтому ей лучше сегодня же уйти из пансиона. Тем более… что она влюбилась в вас.

— Лили влюблена в меня?! Эта мраморная статуя? Хватит с меня ваших розыгрышей, внебрачное дитя Эллады! — негромко, но твердо осадил ее д’Артаньян. — Все, хватит!

— Лили действительно влюблена в вас, — взглянула на него гречанка прекрасными, печальными глазами. — Неужели вы не замечаете этого? Или же не хотите замечать, усматривая в любви баронессы опасность для своей вольной жизни? Впрочем, речь сейчас идет не столько о любви, которая грозит вам, сколько об опасности, которая все еще грозит баронессе фон Вайцгардт…

5

…Там, в Каменце, графиня де Ляфер не сообщила Гяуру еще об одном письме, которое днем раньше привез другой гонец.

Впрочем, князю и не следовало знать о нем. Пришло оно из Кракова и состояло всего из двух строчек: «Удалось ли вам, графиня, выполнить мое поручение? Поторопитесь. Ангелы уже трубят. Срочно жду вас в Кракове».

Подписи под ним не было, да и написано оно были корявым, явно не писарским почерком, на обрывке старого пергамента. И все же это не помешало графине сразу же, по его смыслу, определить, что писалось оно под диктовку королевы Польши Марии-Людовики Гонзаги. «Ангелы уже трубят!». Еще бы! Это была не просто условная фраза. Так уж сложилось, что ангелы эти самые «трубили» всякий раз, когда королева оказывалась в крайне трудном положении и ей нужна была срочная помощь графини де Ляфер.

Да, речь шла о письме королевы Польши, чьей благосклонностью пренебречь графиня пока не решалась. И не только потому, что сейчас она находилась на территории Речи Посполитой. Диана всегда гордилась тем, что умела — чисто интуитивно — предугадывать поступки людей, развитие событий; умела прогнозировать свое будущее, менее всего полагаясь при этом на волю Божью, на судьбу.

Нет, пока что она не нуждалась в поддержке королевы. Однако в будущем, когда…

Впрочем, это «когда» больше волновало сейчас королеву, чем графиню де Ляфер. Именно поэтому Мария Гонзага так торопила ее. Именно поэтому примчалась вслед за королем в Краков. Как-никак до Кракова графине ближе. Да и злых ушей меньше, чем в Варшаве, где для королевы «ангелы трубят» теперь почти беспрестанно, причем вовсю.

С тех пор как графиня познакомилась с Ольгицей и Властой, она нередко жалела, что Всевышний не наделил ее такой же силой ясновидения, как этих двух полуведьм. Однако в свои двадцать пять Диана тоже успела выработать в себе какую-то особую интуицию и стать убежденной, самонадеянной фаталисткой.

Графиня де Ляфер чувствовала, что способна играть во Франции, в Польше, вообще в этом мире, куда более заметную роль, чем та, которую предопределило ее происхождение и положение в обществе. Вот почему она так упорно стремилась во что бы то ни стало войти в высшие сферы обоих государств и даже в какой-то степени влиять на их политику и взаимоотношения.

«То, на что, сотворяя мою судьбу, поскупился Господь, я сотворю сама», — бросила она когда-то сгоряча графу де Брежи, который вдруг усомнился: стоит ли ей вмешиваться в государственные дела Франции? Так вот, эта мысль: «… на что, сотворяя мою судьбу, поскупился Господь, я сотворю сама», — теперь уже стала ее девизом, который мог бы с таким же успехом стать девизом любой другой воспитанницы пансиона мадам Эжен.

— Впереди большой лес, графиня, — на ходу заглянул в карету поручик-гонец Кржижевский. Нам придется трястись по нему почти всю ночь. Благоразумнее завернуть вон в ту деревушку и заночевать.

— Трястись всю ночь я как раз и не желаю. Не из-за кочек, из-за страха.

— Тогда стоять! — скомандовал поручик. — Надо решить, что будем делать.

Кучер сразу же остановил коней. Графиня взглянула на Власту, затем на Ольгицу.

— Нам не следует останавливаться, — уверенно проговорила слепая провидица. — Они найдут нас и в деревушке. А так… под утро мы проедем мост, свернем направо и отдохнем на хуторе лесника.

— Кто это — «они»? — ошеломленно спросила графиня. — Разве нас кто-то поджидает или преследует?

— Враги королевы, — спокойно ответила Ольгица. — Они уже знают, что мы спешим в Краков. А места здесь глухие.

— Почему же вы молчали?! — возмутилась Диана, инстинктивно нашаривая висевшую у ее плеча сумку с пистолетами. — Да еще и предлагаете въезжать в лес?

— Но если ж пани Ольгица так уверена… — начала было Власта.

— Единственное, в чем я уверена, — парировала Диана, — так это в том, что вам лучше помолчать.

— Не ссорьтесь, — вмешалась Ольгица. — Не время. Все будет хорошо.

— Но у меня всего-навсего двое гусар, — напомнил поручик. — Ну, еще ваш телохранитель — татарин Кара-Батыр… Четверо вооруженных мужчин, которых в лесу можно уничтожить первыми же выстрелами из засады.

В карете воцарилось тягостное молчание. Только забившийся где-то в щели сверчок призывно играл на своей боевой свирели, словно чудом уцелевший трубач погибшей армии.

— Вы ведь слышали, что сказала госпожа Ольбрыхская, поручик, — неожиданно изменила свое решение графиня. В ней вдруг взыграла кровь прирожденной авантюристки. — Кроме того, у вас есть приказ.

— Приказ, который я получил, обязывает меня вернуться. Понимаете, графиня, вернуться? И привезти вас. Иначе все это путешествие теряет смысл. Ну а по поводу того, о чем только что говорила ваша спутница… Я со своими солдатами проезжал этот лес днем и, насколько мне помнится, по ту сторону моста никакого дома лесника не наблюдалось; все тот же мрачный лес. Еще миль пять — только лес, и никаких признаков человеческого жилья.

— Не волнуйтесь, поручик, вам суждено погибнуть не в этом лесу, — сухим резким голосом заметила Ольгица. — Но об этом поговорим в другой раз. Если эту ночь мы проведем в постели, то прибудем в Краков через три часа после того, как женщина, которая направила вас сюда, отбудет из него. Но тогда какой смысл в вашем поручении?

— Вот видите, — благодушно поддержала ее Диана.

— Уж не хотите ли вы сказать?… — кончилось терпение поручика.

— Все, что госпожа Ольгица хотела сказать, она уже сказала, — перебила его Диана. — И не рассчитывайте, что я отпущу вас с миром, освободив от приятной необходимости прокатиться с нами по этому лесу. Кучер, гони!

— Я не могу рисковать вами, ясновельможная. Не скажу, чтобы в этом лесу завелись бандиты. Но здесь водится блуд. И лешие. Это бесовские места. Не думайте, что опасаюсь за себя. Как всякий солдат, я привык встречать смерть…

— Места здесь действительно бесовские, — неожиданно согласилась с ним Ольгица, — об этом нужно помнить, — и умолкла.

— Но ведь все равно нам необходимо ехать, — с укоризной напомнила ей Диана. — Иначе опоздаем.

— Вот и я говорю: пора двигаться дальше.

— Кара-Батыр! — позвала де Ляфер, и в ту же минуту у дверцы показалась бритая голова татарина. — Всели-ка мужество в этого труса-кучера.

— Не надо, Кара-Батыр, — вмешалась Ольгица. — Он и так поедет. Езжай, — тихо, так, что кучер едва мог расслышать ее голос, произнесла слепая. — Езжай, езжай. Я отведу от тебя все страхи, все напасти.

— Тогда уж отведи их заодно и от поручика! — презрительно рассмеялась графиня.

6

…С перевязкой было покончено. Фон Вайнцгардт и д’Артаньян поднялись и, поддерживая друг друга, начали спускаться в долину. Чуть ниже по склону медленно проскрипел осипшими колесами и отстонал жаждущими голосами целый обоз санитарных кибиток. Глядя им вслед, д'Артаньян почти с благодарностью подумал о том испанском артиллеристе, который в последнее мгновение почему-то сдержал свой клинок, давая ему возможность отвести туловище в сторону. А поняв, что противник ранен, медленно попятился от него, вместо того чтобы добить, как это делали в пылу схватки многие другие.

Но еще за минуту до этого сам д'Артаньян едва удержался от соблазна пронзить клинком юношу с тоскливыми глазами. Так они и расстались, глядя в глаза и пятясь друг от друга.

Один из непостижимых эпизодов боя. Таинственный случай войны, который обоими будет именоваться отныне «волею судьбы».

— Господин лейтенант! Господин граф!

Д’Артаньян оглянулся и увидел мчащегося по склону Сержа. Буланый конь слуги был в мыле. Сам слуга — бледен от волнения и усталости. Чувствовалось, что, прежде чем Серж догнал своего господина, он успел осмотреть все окрестности Дюнкерка.

— У вас такой вид, сержант, словно вы прибыли с личным посланием короля.

— Вы бы посмотрели со стороны на себя. До меня дошел слух, что вы то ли убиты, то ли ранены. Значит, все-таки ранены!

— Можешь считать, что пока еще нет.

— Какое счастье, что вас не убили! Иначе вы так и не узнали бы, какой неописуемой красоты девушка разыскивает вас! — На ходу соскочил с коня Серж, видя, что лейтенант держится рукой за бок. — Вы все же ранены. Посидите здесь, а я поскачу в деревню и вернусь с какой-нибудь повозкой.

— Так мы говорим о повозке или о девушке? — свирепо уставился на него д'Артаньян. — Кто она? Где?

— Баронесса фон Вайнцгардт. Вот именно, Вайнцгардт, если только я сумел правильно запомнить. Эти германцы!.. Даже фамилию толковую — и то придумать не могут. Словом, вас ждет Лили! Та самая, из пансиона «Мария Магдалина»!

Офицеры переглянулись.

— Баронесса фон Вайнцгардт?! — в один голос спросили они, подаваясь к Сержу и прощая ему «германские фамилии».

Баронесса… В деревне. Постовые не пропускали ее, но, кажется, она сумела пленить их всех. Хотя и строга безмерно. Требует графа д'Артаньяна. К крепости рвалась, причем в самый разгар штурма. Еле удержали.

Офицеры снова переглянулись. То, о чем сообщал слуга, обоим казалось невероятным, хотя каждому — по только ему понятным причинам. Но оба сразу же поверили Сержу.

— Коня! — ухватился за поводья мушкетер.

— Но вам нельзя! Вы ранены в бок! При такой ране даже ходить непозволительно, не то что скакать…

— Я сказал: «Коня»! — почти прорычал д'Артаньян, вырывая из рук слуги поводья. — Это перст судьбы, барон фон Вайнцгардт! И я не упущу его! В этот раз не упущу! Клянусь пером на шляпе гасконца!

«Я поступил слишком опрометчиво, приблизив этого мушкетера к Лили, — с тоской посмотрел ему вслед барон фон Вайнцгардт. — Но трудно было предположить, что все зайдет столь далеко. А эта чертовка Лили! Как она могла оказаться здесь? Придется поговорить с ней серьезно».

— Теперь не упущу, клянусь пером на шляпе гасконца! — все еще оглашал окрестности недавнего поля боя ликующий лейтенант д'Артаньян, вряд ли догадываясь при этом, какие страхи одолевают сейчас брата прекрасной Лили.

7

У Лили были собственные воспоминания о том, что происходило в пансионе «Мария Магдалина» и во время пребывания там королевского мушкетера д’Артаньяна и сразу же после его отъезда. А происходили там события, о которых графу, в общем-то, и знать не положено было…

— …Это вы, баронесса фон Вайнцгардт?! — медленно поднималась с широкого, застеленного розоватым шелковым покрывалом ложа маркиза Дельпомас. Она отдыхала не раздеваясь. Металась и мучилась со своими неразделенными чувствами, тяжело переживая минуты томных мечтаний о том, что никогда не сбудется.

— Чему обязана в столь поздний час?

Лили подошла к туалетному столику маман Эжен, повертела в руках какой-то флакончик, вдохнула источаемый им аромат и, поставив на место, принялась осматривать золоченую, украшенную витиеватой арабеской пудреницу, изготовленную в виде медальона.

Баронесса вела себя настолько непринужденно, что у Эжен Дельпомас перехватило дух: это ж какой невозмутимой наглостью нужно обладать воспитаннице ее пансиона, чтобы, впервые попав в спальню патронессы, делать вид, будто ничего особенного не происходит!

— У вас здесь почти уютно, маркиза. Извините, общепринятое в пансионе обращение «маман Эжен» мне совершенно не нравится.

— Все это крайне интересно, — с трудом выдавила из себя Эжен, чувствуя, как от волнения у нее пересохло в горле. — Но хотелось бы поближе к цели вашего визита.

— Цель любого визита пансионесс к своей патронессе заключается в самом визите. Разве не так? Поскольку каждый визит — «еще одна ступень познания жизни двора, его нравов, правил поведения в высшем свете». Я что-то упустила?

— Вы совершенно правильно повторили слова, не раз слышанные вами от леди Стеймен. — Эжен хотела протиснуться между величественной, словно статуя, фигурой Лили и ложем, но почувствовала, что для этого ей придется основательно потеснить баронессу.

— Неоднократно внушаемые всем нам леди Стеймен, — уточнила Лили. Пудреница больше не занимала ее внимания и баронесса, поморщившись, двумя пальцами отбросила ее на край столика.

— И все же вам придется объяснить, почему вы оказались здесь. Иначе я вынуждена буду позвать слуг. Чего вы добиваетесь, баронесса?

— Своего права на урок. Или экзамен, какой обычно получали на этом «девственном» ложе другие пансионесс.

— Завтра же я исключу вас из числа воспитанниц пансиона! — побагровела Эжен. — Завтра же. Такой урок вас устраивает?

— Это будет непростительной ошибкой. И вам, и мне придется долго и не всегда убедительно объяснять множеству людей, в том числе моему брату, барону фон Вайнцгардту, и графу д'Артаньяну, почему вы так поступили. И тогда неминуемо возродится из небытия дух убиенной вами пансионесс Амелии Мюно.

— Нет, это немыслимо! Вы… вы действительно шантажируете меня! — трагическим голосом возвестила Эжен. — В таком случае, что бы вы ни говорили, завтра же я изгоню вас.

— Я помогу вам. Вы наверняка успокоитесь, услышав, что завтра я сама оставлю пансион. И никогда больше, ни при каких обстоятельствах, не намерена вспоминать о своем пребывании в нем. Не говоря уже о порядках, в нем царящих.

Маркиза подняла голову и внутренне встряхнулась. Откинувшись, она уперлась руками в постель позади себя и внимательно присмотрелась к Лили.

— Слово чести баронессы?

— Если здесь уместно вести речь о чести.

— Это мне нравится. Пришли бы вы с вашими заверениями раньше…

Не было бы спектакля, который вы со своим турком устроили во время пребывания здесь графа д'Артаньяна.

— Во всяком случае, все было бы по-иному; пока что давайте остановимся на таком варианте. — Маркиза дернула за звоночек. Почти мгновенно, словно она все это время ждала у двери, появилась леди Стеймен.

— Вина, мисс Стеймен, — приказала Эжен. — Две бутылки красного. Два бокала. И немного еды.

Вернулась леди Стеймен довольно быстро. Она сама наполнила бокалы и, подчеркнуто вежливо кланяясь, вышла. Ее пожелание спокойной ночи прозвучало двусмысленно и неуместно.

Осушив свой бокал, Лили принялась медленно раздеваться. Делая это, она незаметно наблюдала за Эжен. Глаза маркизы постепенно оживали, возгораясь огнем страсти.

«Наверное, точно так же смотрел бы на меня граф д'Артаньян, осмелься я вдруг раздеться перед ним в ту ночь, — подумала Лили. — Да, очевидно, так… Но тогда я не решилась. Тогда нет. Все это еще ожидает меня. Ведь, если вдуматься, что бы ни происходило после того, когда мы окажемся в постели, все равно Эжен — не мужчина. А значит, я по-прежнему останусь чистой и непорочной. Насколько это возможно после столь длительного пребывания в пансионе «Мария Магдалина».

8

Лес будто ждал, когда люди решатся въехать в него. Могучие кроны деревьев сразу же нависли над ними, как опавшие на землю темно-зеленые облака, а солнечные лучи растворились в косматых тенях-призраках, и над экипажем, над всадниками воцарилась напряженная гнетущая тишина, словно не в лес они углублялись, а спускались в мрачное подземелье.

— А ведь птицы в этом лесу не поют, — первой обратила внимание на причину столь странной тишины Власта. — Неужели их здесь вообще нет?

— Есть, но мало. Мертвецкий дух здешних болот отпугивает. Птенцы, которых они пробуют выводить над этими болотами, почти все гибнут, — объяснила Ольгица.

— Из зверей тоже, наверное, только волки и водятся.

— Значит, местные леса действительно бесовские, — на удивление спокойно заметила графиня. — Хорошие места для всякого сатанинства.

— Давайте и мы помолчим, — властно завершила разговор Ольгица. — Тишина небес рождается из молчания.

— Ничего себе: «тишина небес»! — Диана достала из сумки пистолет, положила рядом с собой на сиденье и, откинув голову на подзатылочную подушечку, попробовала задремать.

— Кажется, вскоре ей это удалось. Дорога оказалась мягкой, словно перина, и глушила всякую тряску и скрип колес. И все же это был не сон. Перед внутренним взором графини проплывали то бульвары Парижа, то веселая суета бала во дворце герцога Орлеанского, на который ее приглашали трижды, и чем она гордилась всю свою юность. А еще — окутанные вечерней дымкой рощи, посреди которых — то здесь, то там — отливали лунным светом плесы миниатюрных озерец, то есть все те пейзажи, которые она могла наблюдать со сторожевой башни родового замка графов Ляферов-Шварценгрюнденов. А вот и сам замок…

Треугольный дворик между тремя башнями цитадели, выстроенной из огромных камней на вершине нависшего над речным каньоном утеса. Крепостная стена с дубовыми, закованными в металл воротами, за которыми чернел уже давно не поднимавшийся подъемный мост. Древняя полуразрушенная часовенка по ту сторону моста, в которой нередко находили приют паломники, идущие в Рим или даже в Палестину. Там они не платили за ночлег, а слуги всегда старались доставлять им немного еды.

Этот полусон-полувидение захватил графиню столь стремительно и надолго, что, когда она очнулась и, отворив дверцу, выглянула из кареты, то по взошедшей над лесом луне с удивлением определила: а ведь уже около полуночи! Хотя не может такого быть: неужели она столько времени пробыла в этом нежном забытьи?

Высунувшись еще больше, графиня оглянулась по сторонам. Лес по-прежнему стоял угрюмый и молчаливый, а кучер безбожно дремал на передке, полностью полагаясь на инстинкты лошадей. Холодно поблескивали панцири клевавших носами гусар. Тревожно, и тоже, очевидно, в дреме, всхрапывали их кони.

То, что Диана видела сейчас, казалось ей продолжением некоего кошмарного сна. «Карета обреченных — в заколдованном разбойничьем лесу» — вот как должна была бы называться картина, если бы все, что происходило здесь в эти минуты, было перенесено на холст. Однако сейчас ей было не до живописных сюжетов: она нутром чувствовала, что вот-вот что-то должно произойти. Что именно — этого она знать не могла, но предчувствие, предчувствие… Еще минута — и…

— Графиня, — прошептал Кара-Батыр, неслышно приблизившись к ней. — В лесу появились люди.

— Какие еще люди? — прошептала в ответ Диана.

— Я видел двоих. Они быстро ускакали. Наверное, чтобы сообщить остальным. Я все время еду впереди и заметил их. Если они появятся снова, сразу же садитесь на коня. Попробуем уйти. Я прикрою.

— По дороге не уйдем, — усомнилась Диана. — Придется какое-то время прятаться в лесу.

— Только бы вовремя заметить их. Кстати, в вашем колчане — пятьдесят стрел. И все отравлены.

— Ядом нас обеспечила Власта? — не упустила своего момента Диана.

— Однако Власта то ли не расслышала, то ли промолчала.

— Нет, это персидский яд, который сохраняется на остриях и наконечниках довольно долго. Кроме того, у седла — два заряженных пистолета. Только что я их проверил.

— Предупреди поручика.

— Хорошо, графиня.

Хотя княгиня и татарин переговаривались шепотом, тем не менее хлынувшие в карету струи влажного лесного воздуха и голоса сумели-таки вырвать Власту из дремотного забытья.

— Какие-то странные видения посещали меня, — проговорила она, беззаботно, сонно потягиваясь. — Улицы Парижа. Ресторанчик на Монмартре. Долина с рощами. Озерца. Какой-то старинный замок с тремя башнями на утесе, обнесенный крепостной стеной, а рядом — то ли церквушка, то ли часовня…

— Что-что? — перебила ее графиня, пораженная рассказом Власты. — Только что ты все это видела?!

— А что, по-вашему, это какой-то плохой сон?

— Да сон, как сон. Дело в другом: почему ты решила, что все это «виделось» тебе в Париже? — как можно спокойнее спросила Диана, зорко всматриваясь при этом в ночную темноту. — Как ты, например, догадалась, что ресторанчик стоит не где-нибудь, а именно на Монмартре? Разве ты когда-нибудь бывала в Париже?

— А действительно, как?! — спохватилась девушка, удивленно пожимая плечами. — Ни в Париже, ни вообще во Франции я никогда не была. Но мне вдруг показалось, что все это я уже когда-то видела.

— Бред какой-то.

— Вполне согласна с вами: бред. Но чей-то голос объяснял мне: «Это Париж… Монмартр. Замок…». Постойте-постойте, вспомнила: это же был родовой замок графини… Э, да это же был ваш замок!

— Вот и мне кажется, что мой. Но с какой стати он являлся тебе? Как это могло произойти?

— Счастливицы, вы еще не разучились удивляться, — заговорила Ольгица, хранившая до сих пор таинственное молчание.

— Так, может быть, вы объясните, почему так происходит? — молвила графиня.

— Не нужно стремиться все тотчас же, немедленно объяснять, тем более что далеко не все поддается нашему земному пониманию.

— Но такого не может быть, чтобы мой замок и виды Парижа являлись человеку, который никогда не бывал в пределах Франции.

— Не нам дано определять, что должно происходить, а что не должно. К счастью, не нам. А пока что скажу вам, что сейчас будет река. Ты слышишь, Власта: та самая река, на которой, чуть ниже моста, по течению, за лесом, находится имение Ратоборово.

— Это правда? Оно здесь, на этой реке? — оживилась Власта. — На обратном пути мы обязательно заглянем туда.

— Если только доживем до утра, — заметила Диана. — В лесу появились какие-то странные люди.

С минуту в карете царило молчание: девушки напряженно ждали, как отреагирует на это провидица.

— Прикажите кучеру, чтобы у реки, шагов за двадцать от моста, остановил карету, — наконец произнесла Ольгица. — Воины пусть сойдут с коней, спрячутся за деревья и приготовят оружие.

— Значит, на нас готовится нападение? — насторожилась Диана.

— Прикажите сделать все, как я велю, графиня, — резко осадила ее Ольгица.

9

Это, конечно же, была она, Лили — прекраснейшая из женщин, которых когда-либо приходилось видеть д’Артаньяну.

Баронесса так и не сошла с коня. Красный с оранжевыми отливами плащ, непростительно скрывавший всю ее фигуру; россыпь пшеничных кудрей; невозмутимое, словно бы застывшее на прохладном северном ветру, лицо, напоминающее лик статуи, выточенной из потускневшей слоновьей кости. И огромные светло-голубые глаза, будто льдинки в чистых лазурных родниках, освещенных каким-то таинственным глубинным сиянием.

— Неужели это действительно вы, баронесса?! — отчаянно врезался д'Артаньян в гурьбу драгун. — Простите, я только что из боя.

— Главное, что вы живы, граф, — почти с нежностью произнесла Лили фон Вайнцгардт, вплотную подъезжая к нему. — Меня терзало страшное предчувствие. Даже не предчувствие. Божьим гласом сказано было мне, что найду вас, но снова потеряю. Будто бы обязательно найду, но… тотчас же потеряю, — с укоризной добавила Лили, давая понять, что он просто-напросто не дослушал ее.

— Эй, мушкетер, да вы никак ранены?! — воскликнул один из стоявших рядом офицеров. И как же некстати он сунулся с этим «ранением», как некстати! Они с Лили думали, что никого вокруг не существует. Только они вдвоем, только они. На зависть всем, кто имел неосторожность созерцать эту их встречу.

— Так вы действительно ранены? — с убийственной выдержкой поинтересовалась баронесса. Только глаза слегка опечалились да брови сошлись на изломе переносицы.

— Давно. Еще той ночью, в пансионе. Впрочем, пардон. К сведению всех, это была не та ночь, которую… — д'Артаньян вдруг умолк и, сжав зубы, огромным усилием воли сдержал стон. Он чувствовал себя так, словно его вдруг еще раз пронзили шпагой.

— Сержант Марлей, — приказал тот же офицер. — На коня! Проводите мушкетера к врачу. Он через три дома отсюда, в лазарете.

— Это не рана, это усталость, — извиняющимся тоном объяснил д'Артаньян, обращаясь к Лили и стараясь не замечать драгуна. Однако сержант уже вскочил в седло и, схватив за узду коня лейтенанта, заставил его следовать за собой.

— Что бы это ни было, я сопровождаю вас, граф, — успокоила мушкетера Лили. — У меня появился повод побеспокоиться о вас.

— Боюсь, что беспокоиться придется сразу о двух героях. Ваш брат, барон Вайнцгардт, тоже слегка…

— Как, он опять ранен?! Господи, сколько же можно?! — удивилась баронесса, забыв при этом поинтересоваться, где сейчас находится ее брат.

Сержант отпустил узду его коня и теперь старался держаться плечо в плечо, чтобы в любое мгновение поддержать мушкетера.

— Барон — саксонец. Истинного саксонца раны облагораживают, — с едва уловимой грустью рассудила баронесса, устыдившись собственной слабости, а заодно напомнив мушкетеру, что ему придется иметь дело с «истинной саксонкой».

— В таком случае барон фон Вайнцгардт, с его фронтовым невезением, держится, как подобает самому благородному рыцарю. Смею вас заверить в этом, Лили.

Пока д'Артаньяна перевязывали, баронесса не теряла времени. Найдя себе двух помощников из числа наемников-померанцев, она довольно быстро разыскала брата и помогла ему добраться до госпиталя. Однако барона, рана которого оказалась тяжелее, пришлось оставить на попечении сестер милосердия; для д'Артаньяна же она подыскала квартиру в аккуратном домике на окраине ближайшего городка. Хозяева, милые старики-фламандцы, потерявшие в войне с испанцами своего единственного сына, охотно согласились уступить раненому мушкетеру и его невесте второй этаж с мансардой, расцвеченной пучками подсушенных лечебных трав.

— И вы беретесь ухаживать за мной, Лили? — удивленно воскликнул д’Артаньян, садясь в нанятую баронессой карету, увозившую их к фламандцам.

— Что вы, граф?! Ухаживать будут старики да милосердные соседки. Сочувствие, перевязки… Я на это не способна, — честно призналась Лили. — Тем не менее всегда буду рядом.

— Вы не позволяете мне даже пофантазировать, Лили, — расстроился д'Артаньян.

— Зато начну навещать сразу же, как только вы окажетесь способны к фантазиям. — Лили и не думала кокетничать. Во всяком случае, баронессу трудно было заподозрить в этом. Что бы ни происходило, как бы ни вела себя эта девушка, она по-прежнему оставалась той «истинной саксонкой», каковую только он, гасконец, может представить себе.

9

Королева стояла перед иконой Мадонны с младенцем. Икона была огромной, ветхозаветно старой.

Мария Гонзага не молилась, а всего лишь стояла перед ликом Мадонны, замерев, затаив дыхание, словно паломница — в ожидании обещанного чуда. Но это не помешало ей уловить почти неслышные шаги фаворитки.

— Что позволило вам войти сюда, графиня д'Оранж? — сухо спросила королева, даже не оглянувшись, будто увидела отражение вошедшей в потускневшем полотне иконы.

— Только что прибыл гонец.

— Значит, пророчица вот-вот осчастливит нас своим появлением? — упавшим голосом проговорила Мария Гонзага. Сейчас она ждала приезда Ольгицы с таким же мистическим страхом, с каким боялась ее пророчеств.

— Это гонец с вестью из Каменца. Что же касается Ольгицы, то ее все еще нет.

— Вы сочли необходимым немедленно сообщить мне об этом гонце и считаете, что поступили верно?

— Вы несколько раз интересовались, добралась ли графиня де Ляфер до Каменца и как она чувствует себя в «изгнании».

— Вести гонца связаны с ней? — спросила королева.

— И с гибелью господина де Рошаля.

— Майор де Рошаль? Что-то припоминаю. Какая жалость, — даже не попыталась она вдохнуть в свои слова хотя бы некое подобие сочувствия. — От простуды, конечно?

— От укуса змеи.

Только теперь королева повернулась всем туловищем и с нескрываемым любопытством воззрилась на фаворитку.

— Вы не ослышались, ваше величество, — загадочно улыбнулась д'Оранж, и грубоватое, но довольно холеное лицо ее приобрело выражение, очень смахивающее на оскал гюрзы. — Он погиб от укуса змеи.

— И ради этого нужно было бежать вначале из Парижа, потом из Марселя и, наконец, из Варшавы, — задумчиво покачивала головой королева.

— Зато какая изысканная гибель. Хотя этот презренный трус заслуживал обычной петли или банальной секиры палача.

— Мне показалось, что вы в восторге, графиня.

— Только от того, что в Варшаве нам очень может пригодиться все, к чему с такой решительностью способна прибегать лучшая из воспитанниц маркизы Дельпомас. Как видите, ваше величество, я признаю это безо всякого восторга, повинуясь исключительно справедливости.

— Если мы внимательнее присмотримся к ней здесь, в Кракове, то, возможно, решим, что ее вообще не стоит подпускать к Варшаве, даже к ее предместьям. Дабы уж до конца следовать канонам вашей высокопреосвященной справедливости, Клавдия д’Оранж, достойнейшая из пансионесс «Марии Магдалины».

— Всего лишь от укуса какой-то гнусной змеи. Кто бы мог предположить такое! — притворно вздохнула графиня, стоически не расслышав напоминание королевы о том, кто она, д'Оранж, есть на самом деле. — Хотя стоит ли удивляться? Что может быть страшнее дворцовой змеи?

10

Услышав впереди шум реки, кучер покорно свернул с дороги в сосновую рощу, под защиту могучих старых крон. Воины отвели подальше лошадей, приготовили ружья и пистолеты и, подойдя к мосту, тоже спрятались за стволами деревьев.

Кара-Батыр вновь проверил оба пистолета графини и приготовил запасные заряды, напомнив, как с ними следует обращаться. Диана полагалась теперь только на него. Взяв лук, она притаилась вместе с татарином слева от дороги, на изгибе реки, с которого мост можно было простреливать на всю его длину. Страха она не ощущала. Позади — стена леса, и Диана почему-то была уверена, что в случае крайней опасности сумеет в нем укрыться.

Ольгицы все эти приготовления, казалось, совершенно не касались. Выйдя из кареты, она приблизилась к мосту и остановилась в нескольких шагах от него, на едва освещаемом луной холме, под ветвями огромной ели.

Шли минуты. Ольгица по-прежнему неподвижно стояла над рекой, словно к чему-то прислушивалась — то ли к приглушенному рокоту водопада, то ли к голосам леса, то ли к собственной молитве.

В трех шагах от нее, обхватив руками ствол молодой сосны, замерла Власта. Когда возник выбор: куда деваться, у кого искать защиты она не пошла ни с воинственно настроенной графиней с ее опытным телохранителем Кара-Батыром, ни с поручиком. Единственной надеждой оставалась Ольгица. Власта решила быть с ней до конца, что бы ни случилось.

— Впереди всадники! — вдруг послышался голос Кара-Батыра, единственного, кто все еще продолжал оставаться в седле. Графиня уже знала, что без коня он чувствовал себя просто беспомощным.

— Где они? — не столько с тревогой, сколько с интересом спросила Диана.

— Сейчас будут здесь. Смотрите на мост, графиня.

Всадники еще не появились, не было слышно ни голосов, ни топота копыт, но каким-то своим, особым чутьем татарин улавливал: они уже близко.

— Стрелять, только когда они въедут на мост, — негромко скомандовал поручик. — Ждать моего выстрела.

Всадники приближались медленно, как бы подкрадываясь, и первый из них осторожно въехал на настил. Мост был довольно длинным. Застучали копыта. Настороженно зафыркали лошади.

— Они уже должны были подъехать к мосту, — произнес кто-то из тех, что ехали первыми. — Не могли же они остановиться на ночлег в ночном лесу.

— Здесь, у моста, мы их и встретим. Пусть даже утром.

— Ольгица, — не выдержала Власта, — убегаем. Они схватят нас.

— Схватить нас им будет еще сложнее, чем нам — убежать. Однако твое личное спасение — в молчании.

Уже почти все всадники — на мосту. Передний вот-вот съедет с него по эту сторону. Но, прежде чем прозвучал выстрел поручика, все кони пришельцев — причем как-то все сразу — захрипели и встали на дыбы.

— Ольгица! — восторженно вскрикнула Власта. — Это твоя власть, Ольгица!

Ржание лошадей слилось с криками людей, которые не могли понять, что происходит. Один конь рванулся и, не сумев перескочить через перила, перевалился через них, упав в воду вместе со всадником. Кто-то кричал, уже лежа на настиле, буквально под копытами.

Воспользовавшись этой странной заминкой, польские гусары дружно ударили по ним из ружей. Графиня тоже разрядила свои пистолеты и взялась за лук. Даже кучер, и тот выстрелил из ружья, стоя чуть позади остальных, прямо посреди дороги.

Но самое удивительное, что ни один из нападавших так и не смог повернуть назад. Взбесившиеся кони гарцевали на мосту, сбрасывая с себя седоков, или ломали перила, оказываясь вместе со всадниками в воде. И лишь двое бандитов все же прорвались на эту сторону реки.

— Кара-Батыр, они — твои! — властно скомандовала графиня, заметив этих безумцев.

— Слушаюсь и повинуюсь.

— Один нужен живым! Мертвые тайн не выдают!

— Он будет живым, графиня.

Выскочив из-за деревьев, татарин в одно мгновение рассек первого налетчика саблей, а второго заарканил и стянул с седла.

11

Прошло две недели с той поры, как д'Артаньян оказался под незримым, но неусыпным попечительством баронессы фон Вайнцгардт. Его рана почти зажила и хотя садиться на коня врач еще не рекомендовал, при ходьбе лейтенант не ощущал никакой боли. Еще неделя — и можно было прощаться с гостеприимной семьей стариков-фламандцев, успевших привязаться к нему, словно к сыну.

Прежде чем вернуться на передовую, д'Артаньян еще мечтал побывать в Париже, по которому тосковал сейчас почти так же, как и по невесть куда запропастившейся Лили. Поэтому ни одного лишнего дня задерживаться в городишке он не собирался.

Дважды д'Артаньян получал от Лили записки. Но драгун-саксонец, привозивший их, так и не смог — или не желал — толком объяснить, где именно ему вручали эти послания, где находится баронесса. А его объяснение: «Она совсем недалеко отсюда» — приводило графа в ярость. Он с удовольствием проткнул бы гонца рапирой [6], если бы не боязнь, что с гибелью драгуна он уже никогда не дождется третьей записки.

Правда, хозяин дома как-то намекнул, что вроде бы баронесса увезла брата в Германию, считая, что после двух ранений рисковать ему уже не стоит. Однако мушкетеру слабо верилось в это. «Истинного саксонца раны облагораживают», — Лили зря слов на ветер не бросает. И если уж она встретила этими словами весть о ранении своего брата…

Но сегодня баронесса Вайнцгардт, в конце концов, объявилась. Д'Артаньян еще спал, когда заглянула хозяйка, и, мило шепелявя на своем «фламандском французском», известила:

— Ваши страдания кончились, господин граф. Она вернулась.

— Вернулась? Кто? — не понял мушкетер, сонно протирая глаза.

— Вот этого вопроса я от вас не ожидала, — почти возмутилась госпожа Хундстар. — Конечно же, баронесса фон Вайнцгардт.

Графу запомнилась улыбка старухи, когда она произнесла это имя. Она показалась почти такой же прекрасной, как улыбка самой Лили.

Баронесса ждала его, сидя в седле. У задка ее нетерпеливо гарцевал явно застоявшийся боевой конь мушкетера.

Прежде чем что-либо молвить, д'Артаньян подошел к нему и впервые после неудачной встречи с Лили взобрался в седло. Делал он это с трудом, явно сдерживая боль, побаиваясь, как бы не разошлись свежие шрамы на ране.

— Вам хотелось, чтобы все было как во время прошлой встречи, баронесса Вайнцгардт?

— Умница, догадались, — едва заметно улыбнулась Лили, все еще присматриваясь к выражению лица мушкетера. С того момента, когда она поняла, с каким трудом дается ему посадка на коня, баронесса уже сожалела, что решилась подвергнуть его этому испытанию.

— Вас слишком долго не было, Лили.

— Зато теперь вы без зазрения совести смогли употребить слово «слишком». Мне приятно слышать его, граф. Однако не буду вас терзать. И еще: совершенно очевидно, что к путешествию в седле вы пока что не готовы.

Что значит «не готов»? — возмутился д'Артаньян и с такой отчаянной решимостью вцепился в поводья, словно его собирались стащить с коня. — Куда бы вы ни приказали, баронесса фон Вайнцгардт, я — с вами.

— В самонадеянности вам не уступит только мой брат. Однако это не самый страшный из ваших грехов. Отто, Карл! — тотчас же позвала Лили.

Сходя с коня, д'Артаньян увидел, как из флигеля, в котором размещалась столовая для прислуги, вышли двое рослых парней с угрюмыми, одинаково невзрачными, прыщеватыми лицами. Они были в кирасах [7], и не оставалось сомнения, что под власть баронессы попали прямо из-под власти командира наемного полка германцев-кирасир.

— Мы готовы, госпожа баронесса, — ответил один из них, тот, что был чуть повыше ростом.

— Сегодня в роли кучера выступаешь ты, Карл.

— Это так почетно, баронесса, — искренне признал кирасир.

«Интересно, где это она высмотрела таких суровых гигантов?» — откровенно возревновал д'Артаньян.

— Ты, Отто, захвати вина и еды, — продолжала отдавать распоряжения безмятежная Лили. — В дороге эта провизия пригодится, не придется просиживать в трактирах.

— Мы захватили: корзины уже в карете.

— Как вам все это удается, Лили? — проследил д'Артаньян за тем, как неспешно занимает свое место на передке Карл. Его товарищ, поправив стоявшие в пирамиде ружья, усаживался на задке.

— В пансионе «Мария Магдалина» времени зря не теряла — это вы хотите сказать, граф? И вы действительно правы. Нет, барон Вайнцгардт здесь ни при чем. Он уже опять в отряде наемников, причем помогла ему в этом герцогиня д'Анжу. Кстати, она же выхлопотала для вас еще две недели отпуска.

— Какая непорочная христианская доброта! Я и не догадывался, что герцогиня принадлежит к благодетельному ордену кларисок [8], — столь же «благодетельно» ухмыльнулся д’Артаньян.

— В пяти милях отсюда, в сторону Арраса — замок ее тети, герцогини де Шеврез. В нем сейчас нет никого, кроме управителя. Мне сказали, что какое-то время мы можем чувствовать себя в нем хозяевами. Так что, в карету — и в путь, а, граф д'Артаньян? — впервые в словах и взгляде ее проскользнуло некое подобие кокетства.

— Клянусь пером на шляпе гасконца, — только и мог ответить мушкетер, помогая баронессе сойти с коня и взойти на ступеньку подъехавшей к ним кареты.

— Вас не пугает, что я слишком своевольно расправляюсь с вашей свободой, граф?

— Нет, Лили. Все эти дни я страдал именно от того, что обладал слишком большой свободой, на которую решительно некому было посягать.

— Что, однако, не мешало вам любезничать с соседкой мадам Хундстар, некоей мадемуазель Катрин, — спокойно, без мести и обиды, заметила Лили, вежливо махая рукой хозяйке, вышедшей на крыльцо, чтобы попрощаться с ними.

— Не более чем любезничание раненого солдата с неумелой сестрой милосердия, пытающейся перевязывать его. К тому же любому другому образу жизни эта девушка предпочитает монашеский, поскольку в монашестве, видите ли, смысл всего ее бытия! — все же не сумел скрыть своего осуждения мушкетер.

— Слишком елейно вы все это объясняете, граф, — гордо повела подбородком Лили. И д'Артаньян с ужасом подумал: «Неужели ей известны все подробности их ночной встречи с “монахиней” Катрин? Но от кого? От самой соблазнительницы? Это невозможно! Только не это!».

— Меня все время мучает давнишний вопрос, — поспешил он сменить тему разговора, садясь в карету рядом с Лили. — Как вам удалось вырваться из нежных объятий мадам Дельпомас?

— Очень точно подмечено: именно из объятий я и вырвалась.

— Мне страшно было оставлять вас. Даже не представляете себе, насколько меня пугала сама мысль о том, что вам и дальше придется оставаться в этом пансионе. К тому же одной против целой своры, с маркизой Дельпомас в роли вожака.

— Мне и самой было страшновато.

— Тем не менее вы удивительно мужественны, Лили. Я ведь отлично понимал, что то, что маман Эжен устроила в последнюю ночь, — всего лишь прекрасно задуманный фарс. В выдумке ей, конечно, не откажешь.

— Но и в подлости — тоже, — холодно процедила баронесса.

13

— А ведь там, в пансионе, я понимала, что нахожусь на краю гибели, — задумчиво молвила Лили, глядя в окошечко на трущегося о холеный бок матери взмыленного жеребенка. — Вот только выбираться из волчьей западни «Лесная обитель» пришлось в одиночку, продемонстрировав маркизе, что ее козни меня совершенно не пугают.

— И каким же образом вам это удалось? — участливо поинтересовался д’Артаньян. Я не могу рассказывать о том, что происходило в пансионе до и после вашего визита, граф. Уже хотя бы потому, что дала себе слово не вспоминать об этом.

— Тогда скажите хотя бы вот о чем: как только вы добрались до Парижа, то сразу же обратились за помощью к герцогине д'Анжу?

— Ну, не сразу… Позвольте, — вдруг спохватилась Лили, — я вообще не обращалась к ней за помощью. А почему вы спросили об этом? — насторожилась баронесса.

— Любопытно, — настала пора насторожиться теперь уже д’Артаньяну. — Тогда как же произошла ваша встреча и почему вдруг эта дама так озаботилась вашей судьбой?

— Внешне все выглядело очень просто: обстоятельства свели нас в одном из парижских салонов, причем произошло это уже дня через три после моего появления в столице. Но, кажется, только сейчас я начинаю понимать, что все-таки это была не случайная встреча. Д’Анжу явно искала меня. Да и появилась она в этом салоне только ради беседы со мной.

— Не зря же она деликатно, хотя и настойчиво, выспрашивала о причинах вашего побега из пансиона «Мария Магдалина»…

— Даже слишком настойчиво. Совершенно не деликатничая при этом в своих суждениях о маркизе Дельпомас. Хотя раньше мне казалось, что они дружны и единомышленницы. Д'Анжу ведь не раз появлялась в «Лесной обители».

— И что, вы были столь же резки и откровенны в своих суждениях о пансионе, как и герцогиня?

— Боже упаси! Я постоянно помнила о слове, которое дала себе.

— В таком случае вы — мудрейшая из женщин, Лили. Вас попросту испытывали. Проверяли, решитесь ли открывать Парижу тайны пансиона маман Эжен, причем делали это самым бесцеремонным, грубым образом.

— То есть герцогиня и маркиза все еще действуют заодно — это вы хотите сказать?

Но д'Артаньяну уже не хотелось что-либо говорить по этому поводу. Он понял, что побег Лили из пансиона вовсе не обезопасил ее, поскольку маркиза Дельпомас продолжает преследовать даже в Париже. И еще неизвестно, как будут развиваться события дальше.

— Кстати, чем закончились ваши встречи с герцогиней?

— Герцогиня ссудила мне большую сумму денег. На два года. Чтобы у меня была возможность вернуться в свое родовое имение.

— Попросту говоря, у вас купили обязательство оставить Париж и никогда больше не появляться в его окрестностях, — как бы про себя подытожил д'Артаньян. Он боялся, что Лили может обидеть такой вывод, но в то же время хотел, чтобы она понимала, что происходит на самом деле.

— Ну, почему же? — с ленцой отреагировала Лили. — Вернувшись в свое германское имение — а оно рядом с Францией, недалеко от Висбадена, — я смогу собрать необходимую сумму и вернуть герцогине долг.

— Логично, — не стал спорить д'Артаньян, грустно улыбнувшись. Он не был уверен, что из сетей герцогини вырваться будет так просто. — И что же представляют собой эти ваши владения, баронесса, если, конечно, это не тайна?

— Прежде всего, это наш родовой замок — огромный и жутко неуютный, как старая заброшенная крепость. По преданию, его построил наш далекий предок, Герман Вайнцгардт, один из древнегерманских вождей. Зато имение довольно богатое. А главное, брат полностью уступил его мне. Кстати, он объявил об этом своем решении только вчера, — просветлело лицо Лили. — Так что теперь я — владелица замка! Можете представить себе нечто подобное?

— Могу, но… пока что — с огромным трудом.

— Честно говоря, я тоже — «с огромным трудом». Но случилось то, что случилось. Брат оставил за собой только замок в самой Верхней Саксонии…

— Что еще раз убеждает нас, что барон фон Вайнцгардт — благороднейший из саксонцев.

14

Бой завершился тем, что последний из нападавших на кортеж Ольгицы, прихрамывая, убежал в лес, черневший по ту сторону моста. Вот тогда-то все подошли к человеку, плененному Кара-Батыром. Вначале трудно было понять, кто он. И лишь когда с факелом в руке прибежал кучер и осветил пленника, все увидели, что тот облачен в монашеские одежды.

— Ну, вот, нашли вояк-похитителей, — с презрением окинул его взглядом поручик. — До какой же низости нужно было пасть врагам нашим, чтобы превращать в наемных убийц жалких монахов!

«Жалкому монаху» было за сорок. Он стоял на коленях, молился и без видимого страха посматривал на Диану. Ствол пистолета графини был направлен в его голову.

Татарин взял из рук кучера факел и поднес его к лицу монаха:

— Пока что я всего лишь освещаю, чтобы ты видел, кто перед тобой, шакал. А потом выжгу глаза и стану поджаривать лицо и грудь до тех пор, пока не скажешь правду. Ну?!

— Я скажу ее, скажу! — закричал монах, отстраняясь от огня и заслоняя лицо руками. — Как только мы выберемся из этого страшного леса, я расскажу все, что знаю.

— Нет уж, рассказывай здесь и сейчас, — почти прорычал Кара-Батыр.

— Я должен был допросить графиню де Ляфер. Захватить ее и допросить. Мы не грабители. Есть среди вас графиня?

— Графиня де Ляфер перед вами, преподобный, — с вежливой иронией представилась Диана. — Зачем понадобилась засада? Мы могли познакомиться с вами в любое время, в любом из заезжих дворов.

— Люди, которых мы наняли, должны были всего лишь захватить вас. Не причиняя вам при этом никакого зла.

— Вы не объясните мне, преподобный, как можно захватить человека ночью, в лесу, вырвав его у вооруженной охраны, не причиняя при этом зла? Тем более что речь идет о женщине. Побойтесь Бога.

— И все же, мы только хотели допросить вас, — угасшим голосом бубнил монах. — И не более того!

— Ладно, не будем выяснять подробности ваших намерений. В чем заключался бы смысл вашего допроса? Что вас интересовало? — снова ткнула пистолетом ему в лицо графиня.

— Почему королева Мария-Людовика Гонзага столь неожиданно прибыла в Краков и терпеливо дожидается вас? Почему именно вас?

— Королева вправе призвать к себе любого из подданных.

— Никто и не оспаривает это ее право, никто и не оспаривает… Но каким образом этот вызов связан с предстоящей поездкой предводителей украинских казаков во Францию? Как вообще он может быть связан с ней? — уточнил монах.

— Вот это уже существенно. Люди, которые послали вас, хотят знать, какое отношение имеет графиня де Ляфер к переговорам польского правительства и казачьих предводителей с Францией. А если бы я не пожелала отвечать на ваши вопросы?

— Есть вопросы, на которые невозможно не ответить, — монах уже немного пришел в себя и голос его стал жестче, — настолько ответы на них важны для людей, которые организовали эту засаду.

— Я очень удивлю вас, если скажу, что точно так же они важны и для меня. Так, может быть, нам следует объединить свои усилия, чтобы выяснить правду у людей из окружения королевы? Извините, преподобный, но теперь вам придется выбирать, кому служить преданнее — тем, кто вас нанял, или той, что сохранила вам жизнь после неудавшегося нападения.

Монах не ответил. При свете факела видно было, что он шевелит губами, но слов его расслышать графиня не могла.

— Если вы решили молиться, преподобный, то время выбрали неудачное. Я сказала: «Вам придется выбирать».

— Я сделал свой выбор, принимая монашеский обет.

— Вот как?! И в этом обете речь шла о преследовании бедной, беззащитной графини де Ляфер? Странные нынче пошли обеты у наших монахов! — саркастически возмутилась Диана. И, не меняя тона, спросила: — Организовал нападение, конечно же, вездесущий и досточтимый орден иезуитов?

— Даже если я отвечу: «Нет», вы ведь все равно не поверите.

— Я всегда верю людям, которые, давая монашеский обет, освобождают себя от любых нравственных христианских запретов. Кто вы? Из какого монастыря?

— Лишь после того, как татарин обжег ему пламенем подбородок, монах сквозь зубы процедил:

— Хорошо, я буду откровенен. Меня зовут Игнацием.

По имени основателя ордена Игнация Лойолы?

— Очевидно. Я — из Горного монастыря Всех Святых Великомучеников.

«Всех великомучеников», говорите?! — язвительно заметила Диана. — Как трогательно! «Великомученики», которые послали вас… От кого они узнали о письме королевы?

— Разве меня, монаха, в такое посвящали?

— Тогда назовите имя хотя бы одного, главного «великомученика», затеявшего всю эту охоту.

— Он не монах. Мало того, он слишком важное лицо, чтобы те, кого отправляют в ночной лес, могли осквернять его имя, упоминая всуе.

— Но вас-то, вас самого, это интересует: почему королева вызвала меня к себе?

— Я обязан выполнить то, что приказано. Это мой долг.

Графиня внимательно осмотрела всех присутствующих. Мужчины угрюмо молчали.

— Ну что ж, тогда, из уважения к вашему монашескому сану и к вашему послушанию, я поведаю все, что знаю по поводу этого письма, королевы и моего приезда в Краков. Подчеркиваю: все, что знаю и о чем догадываюсь.

— Это еще зачем? Не вижу в этом смысла, графиня, — занервничал поручик Кржижевский. — И вообще, кому нужны сейчас, в этом ночном лесу, ваши откровения?

— Смысл есть во всем, поручик. Тем более — в желании открыть истину монаху, который ради постижения ее ударился во все тяжкие.

Еще выше взошла луна. Стало достаточно светло, чтобы погасить факел, однако татарин все еще стоял с ним за спиной монаха.

Добив по приказанию поручика трех раненых на мосту, гусары подошли к графине и пленному, чтобы попытаться понять, что здесь происходит. Но любопытство их оказалось не ко времени.

— Я прошу всех отойти. Всех-всех! — приказала Диана. — Поручик, кучер, Власта… Готовьте к поездке экипаж и лошадей. Никого из вас я надолго не задержу.

Все, кроме Кара-Батыра, попятились от кареты. Татарин считал, что его эта просьба не касается, поскольку лично он всегда слышит только то, что ему позволено слышать.

— Ну, что вы топчитесь, как стреноженный конь? Выполняйте приказ графини! — прикрикнул он на какого-то зазевавшегося гусара.

15

В течение нескольких минут графиня рассказывала все, что знала об истории письма королевы, о ее «тронных страхах», об Ольгице, об этой поездке. Монах стоял на коленях и изумленно слушал ее. О том, что королеву испугала болезнь короля, что она начала метаться по королевству в поисках знахарей и влиятельной поддержки, монаху в общих чертах уже было известно. Поэтому в правдивости исповеди француженки он не сомневался.

Не мог он понять другого — почему графиня так откровенна с ним? Что заставило ее рассказывать о том, о чем должна была бы молчать даже под пытками тайной иезуитской инквизиции? Уж он-то знал, что графине де Ляфер было уготовано одно из тайных монастырских подземелий, где ей продемонстрировали бы полный набор приспособлений и способов пытки.

— Ну, что, я удовлетворила вашу любознательность, преподобный? — наконец спросила графиня, закончив свой рассказ.

— Да-да, — заикаясь, произнес монах, — это так неожиданно для меня. В-вы святая, графиня.

— Уже пытаетесь причислить меня к лику святых? — сочувственно улыбнулась де Ляфер. — Польщена, хотя лично мне это ни к чему. Да и зачем все эти лишние хлопоты?

— Н-но я д-действительно не ожидал.

— В этом-то и заключается ваша ошибка, преподобный. Соглашаясь на такое злодейство, вы, прежде всего, обязаны были предусмотреть именно такой, плачевный для вас, исход миссии. То есть обязаны были ожидать чего угодно.

— Вы н-не поняли меня. Я хотел сказать, что не ожидал услышать столь откровенный рассказ.

— Что вы, преподобный, с монахами я всегда откровенна, как ни с кем другим.

— В любом случае, позвольте мне встать с колен. Они уже не держат меня.

— Встать?! — удивилась графиня. — Нет, этого я вам не позволю. Вам еще только предстоит опуститься на колени, преподобный. Еще только предстоит — вот в чем дело. Я поведала обо всем, что вас интересовало. Ответила на все ваши вопросы. Следовательно, вам нечего таить обиду на меня, правда?

— Хранит вас Господь. Какая может быть обида? Вы беспредельно добры, — дрожащим голосом уверял ее монах Игнаций.

Странное дело, но чем добрее и нежнее становился голос этой прелестной девушки, тем страшнее она казалась монаху. Было в ее доброте что-то от заботливости палача, трогательно поправляющего петлю на шее обреченного.

Игнаций бормотал еще что-то: о доброте и всепрощении, о своей заблудшей душе, однако графиня укоризненно прервала его:

— Пересказывая мою исповедь в аду, не упустите каких-либо подробностей, — все так же мягко, почти нежно напутствовала его де Ляфер. — А теперь прощайте, мой безгрешный. Прощайте, прощайте… — И движением руки отстранив от Игнация своего телохранителя-татарина, разрядила пистолет прямо в голову монаху.

— Эй, кто стрелял?! — всполошился поручик Кржижевский, находившийся в стороне от кареты. — Графиня?! Кара-Батыр?!

А Диана, не давая своим спутникам опомниться, скомандовала: — Все, привал окончен! По коням! Мы и так потеряли уйму времени!

Но вместо того, чтобы готовиться к дороге, поручик, кучер и гусары бросились к месту казни.

* * *

Осознав, что произошло, несколько минут все оцепенело молчали. Даже поручик, и тот пребывал в шоке.

— В-вы… — удивительная женщина, — заикался Кржижевский почти так же, как только что это делал монах. — Мне еще не приходилось встречать…

— Могли бы ограничиться первыми двумя словами: «Вы — удивительная». И запомните: если по пути к Кракову со мной еще раз произойдет нечто подобное…

— Неужели подозреваете, что это случилось по моей вине? — изумился поручик.

— Я всего лишь подозреваю, что если нечто подобное действительно произойдет, вас вздернут вместе с вашей Марией-Людовикой Гонзагой де Невер, возомнившей себя королевой Польши, — озлобленно, хотя и вполголоса, объяснила ему графиня.

— Что вы, графиня! Если в этом лесу и случится что-либо страшное, то случится оно с нами обоими.

Выстрел прозвучал совершенно неожиданно, словно лесной отзвук далекого грома. Пуля прошла над пламенем факела, по которому, очевидно, и целился стреляющий, и вырвала кусок коры у дерева, в нескольких дюймах от лица графини.

Прежде чем кто-либо успел опомниться, де Ляфер выхватила из-за пояса второй пистолет и выстрелила на звук. Восприняв это как сигнал к атаке, поручик и гусары бросились к мосту. Лишь Кара-Батыр, не решаясь оставлять графиню одну, схватил ее за предплечье и увлек за широкий ствол ближайшего дерева.

— Я вижу его, — вдруг послышался рядом с ними отрешенный голос Власты. — Он садится на коня. Он слева от моста и садится на коня. Вот он ускакал. Какая-то усадьба в лесу. Какое-то строение. Монастырь? Он стремится туда.

— Хватит демонстрировать свое божественное ясновидение, — жестко оборвала ее графиня, только теперь резко освобождаясь от крепкой руки татарина и выходя из-за дерева. — Вы могли бы появиться с ним чуть раньше, когда этот злодей еще только подкрадывался к мосту и готовился стрелять.

— Увы, это не в моей воле.

— В чьей же тогда? — прошипела графиня. — Эй, гусары, назад! Поручик — к карете. Будем считать, что одного вы все же упустили, воины и провидцы. А значит, пока дотащимся до Кракова, еще раз пять попадем в засаду.

Поручик вернулся к графине ни с чем. Стрелявший сбежал. Вместо его головы Кржижевский смог бросить к ногам де Ляфер свою собственную вину.

— Двое гусар все время будут ехать впереди. Должны же мы когда-то выбраться из этого леса, — виновато объяснил он.

— Я свое слово сказала, поручик. — Голос графини опять начал обретать нежность, которая еще несколько минут назад так очаровывала монаха. Но Кржижевский уже научился улавливать эти ее «переходы к ангельской милости».

16

— Кто-нибудь! Помогите найти дорогу к карете!

— Это еще кто? — удивилась графиня, вырывая у Кара-Батыра догорающий факел.

— Похоже, что Ольгица.

— Где вы? Я никого не вижу!

Все удивленно смотрели в сторону реки. Как ни странно, в суете они совершенно забыли о слепой старухе. Все, даже Власта, вдруг почему-то забыли об Ольгице! Словно ее и не существовало.

— Еще одна провидица! — насмешливо бросила графиня. — О, теперь она нам тоже понарасскажет, как она все видела и заранее предвидела.

— Как вы смеете, графиня?! — возмутилась Власта. — Если бы не она, все мы лежали бы у моста, вместе с убитыми монахами.

— Что именно ответила графиня, Власта уже не расслышала. Она бросилась к Ольгице, прижалась подбородком к холодному плечу, как бы прося прощения за то, что на какое-то время предала ее.

— Что с тобой? — полушепотом спросила она старуху. — Ты что, совсем ничего ни «видишь»?

— Ослабла я — вот что со мной происходит. После всего, что случилось на мосту, я слишком ослабла. Тебе следовало бы помочь мне.

— Неужели совсем ничего не «видишь»? — встревожилась Власта, понимая, что если бы Ольгица вдруг лишилась своего провидческого дара, это стало бы настоящей трагедией для них обоих.

— Но каким образом я могла помочь тебе?

— Таким же, как тогда, в трактире Ялтуровича.

— Там, у Ялтуровича, ты действительно почувствовала, что я тоже… пыталась облагоразумить этого неистового француза? — заинтригованно спросила Власта. — Никогда раньше ты об этом не говорила.

— Тогда уж признаюсь, что я только для того и решилась на конфликт с майором де Рошалем, чтобы втянуть, спровоцировать тебя на участие в этой непонятной для всех остальных схватке. Наверное, не следовало прибегать к такой авантюре, не следовало рисковать тобой. Но ведь подобный случай представляется редко.

— Так ты, Ольгица, сама заставила майора взяться за саблю?! Ну, отвечай, отвечай! Ты специально вынудила де Рошаля схватиться за оружие?

Однако ответа Власта так и не дождалась. Ольгица сделала вид, что вообще не расслышала ее вопроса.

Примчался поручик, потоптал копытами коня сухостой у подножия холма, на котором стояли женщины, убедился, что ничего страшного с ними не произошло и, ни слова не молвив, ускакал к карете.

— Ты должна объяснять мне то, чего я не способна понять.

— Никогда не требуй ответа в тех случаях, когда он тебе хорошо известен, — сухо проскрипела словами слепая провидица.

— Понятно, Ольгица, понятно, — примирительно погладила ее предплечье Власта, извиняясь за назойливость. — Ты права: там, в трактире Ялтуровича, я действительно помогла тебе, а вот сегодня не решилась. Просто испугалась, да настолько, что не рассчитала свои силы. Ну, еще Богу молилась. Но тоже, видно, не ко времени.

— Напрасно молилась, — все так же сухо и резко отрубила Ольгица. — Надеяться нам с тобой нужно только на себя. И молиться себе самим. И еще… С этого дня, вернее, с этой ночи, ты всегда должна ощущать в себе такие же силы, какие ощущаю я. Пора передавать тебе все свои тайны и секреты, все связи с высшими силами. Причем все, а не только забавы, которыми время от времени веселила тебя в Каменце. Время мое уходит, так что…

— Графиня Ольбрыхская! — вновь приблизился к ним поручик. — Мы ждем вас. Нужна моя помощь?

— Нет, поручик, она нужна была монаху, которого вы только что убили. Не следовало торопиться. Он многое мог бы рассказать вам.

— Но таковой была воля графини де Ляфер. Она чужих откровений не любит, а своими делится только тогда, когда знает, что выслушавший уйдет с ее тайнами на тот свет.

— Это вы верно заметили, — согласилась Ольгица. — Однако действительно пора трогаться в путь.

— Но почему ты решила, что дни твои сочтены? — еле дождалась Власта, когда поручик уберется восвояси. — Почему вдруг ты заговорила об этом? — выспрашивала ее девушка, помогая сойти с холма. Она и сама понимала, что пора присоединяться к окружению графини Дианы. — Ты ведь прекрасно чувствуешь себя. Даже страшно подумать, что я, что весь этот мир может остаться без тебя.

— О, ты еще многого не знаешь. Мир этот бренный распрощается со мной с величайшим облегчением, — вслух рассмеялась Ольгица, что случалось с ней крайне редко. — Другое дело, что одна часть людей, которые знают о моем существовании, попросту не заметит этого исчезновения, другая облегченно вздохнет. Однако никто еще не подозревает, что вместо меня остаешься ты. Я позаботилась об этом. Так уж повелось, что, уходя, такие, как я, всегда… остаются.

— И ты уверена, что я полностью смогу заменить тебя? — с суеверным страхом в голосе спросила Власта.

— Не о том мы сейчас говорим. Нам следует поскорее закончить формальности, связанные с передачей имения Ратоборово, и переезжать туда. У нас слишком мало времени.

— Хорошо, Ольгица, хорошо. Решать, как всегда, тебе. Причем знай: что бы с тобой ни случилось, я всегда буду оставаться послушной и преданной.

17

Замок герцогини де Шеврез оказался не из старинных. Возводя его, мастера каменных дел даже не пытались подражать древним родовым твердыням Валуа, Конде и Гизов, больше напоминавшим пограничные крепости времен Карла Великого [9], чем приспособленные к салонной жизни аристократические замки-дворцы Парижа.

Что же касается обители герцогини Мари де Роан-Монбазон де Шеврез, упорно интриговавшей в свое время против кардинала де Ришелье, а теперь перенесшей весь свой аристократический гнев на его последователя, кардинала Мазарини, то она представлялась такой же театрально-легкомысленной, как и заговорщицкие пасьянсы ее владелицы. Кстати, настолько замысловатые, а главное, «тайные», что каждая новая интрига почти с момента ее замысла обсуждалась, пересказывалась и осмеивалась в рядах сторонников Мазарини наравне с очередным бездарным английским анекдотом.

Прежде чем войти в стены замка, лейтенант и баронесса обо-шли его, словно новые владения. Гнетущее впечатление, которое он произвел на мушкетера, Лили выразила предельно просто: «Возведя такой замок, любой саксонец сгорел бы от стыда. Бездумно-непозволительная трата камня».

— Зато какие чудные окрестности! — романтическим взором обвел мушкетер подступающее к родовому гнезду Шеврез унылое редколесье.

Он говорил это искренне, поскольку ясно представил себе серые замшелые громадины замков, милых саксонскому сердцу его Лили.

— Почти такие же, как в окрестностях замка Вайнцгардтов неподалеку от Висбадена, — Лили осматривала это уныние со смотровой площадки на крыше центрального корпуса замка.

— Надеюсь, у меня появится возможность полюбоваться этими краями.

Сразу же стало ясно, что положенного количества слуг в замке нет, а тех троих, что остались в нем, Лили сразу же постаралась отстранить от дел. Еду им приносили саксонцы Отто и Карл. Они же бдительно следили за ее приготовлением. А когда Лили и д’Артаньян пошли в спальню, их телохранители внимательно осмотрели весь замок, проследили, чтобы в нем не осталось ни души, и стали на страже у северных и южных ворот. Суровые и неприступные в своей грозной молчаливости, они вселяли в д’Артаньяна уверенность, что ему не следует опасаться здесь не только заговорщиков, но и привидений.

— Когда я стану полководцем и получу возможность формировать собственное войско, — не удержался он уже на пороге спальни, — я наберу его исключительно из саксонцев.

— Можете считать, что польстили мне, — холодно улыбнулась Лили. — Решусь признаться, что, став владелицей двух замков рода Вайнцгардтов, охрану их сразу же поручу французам, и только французам.

— Гасконцам, Лили, гасконцам. И это — существенное уточнение, — с опаской провел рукой по ее золотистым локонам мушкетер. Однако поцеловать так и не осмелился.

И вообще д'Артаньян чувствовал себя как-то странно. Он не сомневался, чем закончится поход в спальню. Но в то же время холодность саксонской красавицы настолько охлаждала его пыл, что иногда д'Артаньяну казалось, будто он готовится не к страстной любовной игре с ней, а к мрачному, гнетущему ритуалу, который можно было бы назвать ритуалом лишения невинности, если бы только речь шла не о пансионесс маркизы Дельпомас. К тому же он представления не имел, как вести себя во время его совершения.

Но, похоже, саму Лили условия этого ритуала не смущали.

Кожа Лили казалась настоянной на луговых цветах, а спадающие к талии волосы источали пряный запах восточных ароматов. Опьяненный им, д'Артаньян не решался сделать ни одного движения, даже был не в состоянии отвести взгляд от чарующих очертаний тела юной баронессы.

Лили взяла кувшин с вином и наполнила два бокала. При этом она смотрела на д'Артаньяна со снисходительным удивлением: «Чего еще вы ждете от меня, граф?!»

— Если помните, мы условились увидеться сразу же, как только окажетесь способны к фантазиям, — подала один из бокалов ему. — Надеюсь, этот день настал?

— Стоит взглянуть на вас, чтобы убедиться, что все мои фантазии оказываются слишком упрощенными, — честно признался д'Артаньян, поднимаясь.

Они выпили стоя. И потом еще несколько мгновений д'Артаньян стоял, побаиваясь прикасаться к оголенному телу Лили. Прекрасные формы его казались такими совершенными, что любое прикосновение к ним грубых, пропахших порохом и привыкших к оружию мужских рук выглядело кощунственным.

— Я понимаю: вы еще не окрепли, — как бы извиняясь проговорила Лили, и только теперь лейтенант заметил, что глаза ее полузакрыты, а губы чувственно тянутся к его губам.

— Дело вовсе не в этом, Лили. Просто вы слишком красивы, просто-таки божественны для того, чтобы представать передо мной столь доступной.

— Это не доступность. Я всего лишь хочу, чтобы все было, как тогда… — прошептала баронесса.

— Когда? — так же, полушепотом, спросил мушкетер.

— О, нет-нет, — мягко успокоила его Лили, и мушкетер так и не понял, о чем это она. Откуда ему было знать, что сегодня она все попыталась устроить таким образом, чтобы было похоже на то, ее первое грехопадение, происшедшее в спальне маркизы Делъпомас.

— Чтобы было еще лучше, чем то, что я испытала тогда… — чувственно лепетала Лили, уже лежа в постели и терпеливо выжидая, пока мужчина нервно раздевался.

Но даже эта спешка не помешала д'Артаньяну поинтересоваться:

— «Как то, что вы испытали тогда»? Когда именно? О чем вы, Лили?

— Я сама хотела этого, сама. Впрочем, нет. Ну что вы? Речь совершенно не о том, что вы себе вообразили.

— Извините, но я пока еще ничего не вообразил, — уверил ее д'Артаньян, бросая на стул подвязку с рапирой. — Поскольку не способен понять, о чем вы говорите.

— Верно, это и невозможно вообразить. Но я страстно желаю, чтобы то, что нам предстоит сейчас, было куда прелестнее и заманчивее.

Д'Артаньян на какое-то мгновение замер, завис над пленительным девичьим телом, словно коршун над поверженной, беспомощной добычей, а потом с какой-то невиданной яростью, с дикой яростью гунна, набросился на него. Набросился, презрев всякие условности, любые попытки облачить свою буйную страсть в шелка хоть какой-то нежности.

Сначала Лили восприняла это с ужасом. Еще мгновение, и она готова была оттолкнуть д'Артаньяна, вырваться из объятий. Но резкая, вспыхнувшая пламенем боль на какое-то мгновение опередила ее. И, томно закричав, яростно взбунтовавшись под телом мужчины, Лили вдруг вцепилась ему в плечи и, в исступлении сжав их, простонала:

— Бо-оль.

— Что? Ах да, потерпи, милая, потерпи, Лили.

Не в этом дело. Боль — вот чего тогда не было! Я не ощущала этой сладострастной боли. И никогда маман Эжен не убедит меня, что ощущение этого адского сладострастия не есть божественный дар.

18

Когда проезжали мост, в карете царило такое тягостное молчание, словно в ней властвовал дух только что расстрелянного графиней де Ляфер монаха-иезуита. Однако оно совершенно не угнетало Диану. Заложив ногу за ногу, графиня мурлыкала себе под нос какую-то легкомысленную песенку и, не выпуская рукояти пистолета, поглядывала в боковое окошечко, время от времени приоткрывая дверцу. Она вела себя так, будто собиралась охотиться, не выходя из кареты.

— Насколько мне помнится, вы говорили о хуторе лесника, досточтимая графиня Ольбрыхская, — вежливо нарушила Диана обет молчания как раз в ту минуту, когда, проехав еще один, теперь уже небольшой, шаткий мостик, они оказались на вершине песчаного холма, на котором колеса кареты увязали по оси.

— После всего того, что произошло, вы решитесь ночью заезжать на хутор лесника? — удивилась Власта. Хотя еще несколько минут назад графине казалось, что она умудрилась уснуть. — Не советую, не стоит. Лучше уж дотрястись до ближайшего села.

— Ваша впечатлительность способна умилить кого угодно, — умышленно громко рассмеялась француженка. Атмосфера монашеского молчания ее совершенно не устраивала. — Хотелось бы знать, где этот хутор, госпожа Ольбрыхская.

— Я ведь сказала, что на рассвете мы часок-другой отдохнем у лесника, — глухо ответила Ольгица.

— Мне бы ваше провидчество, графиня… Кстати, почему вы так уверены, что мы неминуемо станем отдыхать на этом хуторе? Стоит мне приказать, и мы проедем мимо него. Никакие архангелы не заставят меня свернуть к хутору.

— Свой вопрос вы задали только потому, что намерены были свернуть к дому лесника. Причем сделать это вопреки воле спутников.

— Вам и такое открылось?

— Разве для этого нужно быть пророчицей? — снова вмешалась Власта. Она вдруг вспомнила о Гяуре. Все, что им только что пришлось пережить, заставило девушку подумать о князе с такой душевной теплотой, словно это его ангел-хранитель спас их всех от неминуемой гибели.

Но воспоминание о Гяуре не могло не привести и к воспоминанию о том, что напротив нее сидит соперница. Власта слишком долго и настойчиво пыталась забыть об этом, чтобы действительно… забыть.

— Вам — необязательно. Любое пророчество вам только вредит. И вообще, что вам не дает покоя? Тень казненного мною монаха? Да бог с ним. Он так спешил на исповедь к Господу, что было бы страшным грехом не указать ему, заблудшему, кратчайший путь к златым вратам рая. Что же касается князя Гяура, — коротко хохотнула она, — ревновать меня к нему тоже не стоит. Он давно ваш. Ваш, ваш. Разве пани Ольгица еще не напророчила вам судьбу жены князя Одара?

Власта собиралась что-то ответить, но Ольгица сжала своими крепкими костлявыми пальцами ее запястье и почти тотчас же открыла дверцу. В следующее мгновение возле нее появился Кара-Батыр.

— Графиня де Ляфер, — негромко проговорил он, — там, впереди, опять какие-то люди. Их двое. Всадники.

— Ну и что? Вас тоже двое. Уберите их. Или без меня не справитесь?

— Я всего лишь хотел предупредить, — тяжело дышал татарин. Чувствовалось, что он только что примчался.

— Они прибыли с хутора, — заметила Ольгица. — Ждут нас, только уже в виде пленниц.

— Ах, в виде пленниц?! — мгновенно отреагировала графиня, которую это сообщение словно бы вырвало из полудремы. — Что, Кара-Батыр, вам действительно нужна моя помощь, чтобы достойно принять почести этих бродяг?

— Аллах всемогущ, графиня-улан, — мгновенно выпрямился в седле татарин. — «Почести, — коротко, зло рассмеялся он. — Принять почести»! — Он понимал и ценил шутки своей божественной графини. Разве кто-нибудь другой в этом мире смог бы с такой проницательностью ценить мудрость ее величественных шуток?

Он все еще смеялся, когда один из тех двоих, что встречали их, не сумев разобраться в темноте, с каким кортежем движется карета, крикнул:

— Ну, что, нехристи-монахи, графиня в наших руках! — голос был пьяный и нахраписто-наглый. Голос человека, для которого давно не существовало страха ни перед церковью, ни перед святыми отцами, ни перед властями, ни перед самим Богом.

— В наших, конечно! — ответил поручик Кржижевский. — Далеко ли до хутора? Кажется, мы сбились с дороги!

— Не сбились! Сейчас нужно будет свернуть вправо! Сворачивайте сразу же за поляной! Мы доведем!

— Эй, а кто эти люди? — вдруг забеспокоился другой встречавший. — Не монахи это! Кто вы такие?!

Он уже был у кареты. Это-то и заставило графиню де Ляфер подхватиться. Открыв дверцу, она ступила на подножку и, крикнув кучеру: «Останови!», выстрелила. Раненый конь вздыбился и, развернув всадника спиной к графине и стоявшему рядом поручику, осел на задние ноги. Воспользовавшись этим, Кржижевский бросился к всаднику, и в сиянии выглянувшей в разломе черно-синих туч луны едва сверкнуло лезвие сабли.

— Это не они! — невесть кому прокричал другой всадник, которого графиня узнала по пьяному, нахрапистому голосу.

— Это не они! Измена! — кричал он, очевидно, только для того, чтобы заглушить в себе страх. — Где эта сатанистка-француженка?!

Разъяренный и пьяный, он упустил те несколько секунд, которых вполне хватило бы, чтобы обратиться в бегство, но которых оказалось достаточно, чтобы Кара-Батыр заарканил его и буквально выдернул из седла.

— Это вам так не терпелось увидеть «сатанистку»? — склонилась над лежащим на земле пленником Диана де Ляфер, незаметно для всех оказавшись на его коне. — Так вот же она — перед вами. Она предстает перед каждым, кто этого возжелает. Поручик, Кара-Батыр, связать его! Кучер — помочь им! И сюда его, к седлу «сатанистки»!

19

Бросившегося им навстречу пса татарин свалил двумя стрелами, и вход во двор лесника оказался свободным. Дверь была незапертой, горелка еще коптила, а весь стол был заставлен чашами для вина и всевозможными объедками.

— Вот здесь они и пировали, перед тем как двинуться нам навстречу, — язвительно проговорила графиня, подбоченясь. Сейчас она вела себя, как командующий армией, ворвавшейся в цитадель врага. — Где этот наш сатанистоненавистник? Приволоките-ка его сюда.

Стоять на ногах пленник уже не мог. Почти половину расстояния, отделяющего место схватки от дома лесника, графиня протащила его за конем, и теперь на него страшно было смотреть. Когда кучер и татарин втащили пленника в дом, Диана увидела у своих ног жуткое месиво из грязи, крови и лохмотьев.

— Будешь отвечать сразу или же предпочитаешь пройти через пытки? — устало спросила его графиня, опустившись на стул и отпивая из чаши, которую поднес ей поручик, уже успевший выяснить, что в бочке все еще остается немало вина.

— Сразу, — едва слышно пробормотал тот, кто еще несколько минут назад громыхал своим голосом так, что слышно было за версту. — Н-не надо никаких пыток.

— Я ведь только спросила, — мягко заметила графиня-воительница. — Ты хозяин этой разбойничьей хижины?

— Хозяина, очевидно, убили. Вы убили, там, на дороге.

— Жаль, без хозяина как-то неуютно. Получается, что без приглашения. А пребывал он в этой берлоге один?

— Один.

— Но если лесник погиб, последовав вслед за монахами, тогда кто же вы? Представьтесь же наконец.

В ответ пленник промычал нечто нечленораздельное. Диана повторила свой вопрос чуть строже, но и после этого ответа не последовало.

— Вы же сами согласились отвечать без пыток, — удивилась графиня. — Кстати, кто-то сбежал с места схватки. Странно, что не вернулся сюда. Неужели страх погнал его к монастырю?

Подчиняясь ее повелительному взгляду, татарин приподнял голову пленника за волосы и поднес к его подбородку зажженный от горелки факел. Пленник зарычал от боли. Татарин повторил свой эксперимент еще и еще раз.

— Нет! Нет, я скажу! — теперь крик разбойника снова напомнил графине рычание раненого тура. — Я все скажу, пощадите!

«Пощадите» — это уже лишнее, — презрительно отвернулась графиня. Однако вслух спокойно, мягко произнесла:

— Я терпеливо слушаю. Вы что, успели забыть мой вопрос?

— Перед вами — капитан Ганжульский. Ян Ганжульский. Капитан артиллерии коронного войска. Мой отец — маршалок родового поместья Адама Киселя, если изволите знать такого…

— Не изволим. Ваша родословная, капитан Ганжульский, нас уже не интересует, — прервала Диана представление ночного знакомца. — Так что, вы были посланы, чтобы перехватить нас в пути? Кем? Я спрашиваю, кем вы были посланы?

— Паном Дембовским. Полковником Дембовским. Вы, должно быть, знаете его.

— Не лучше, чем вас.

— Я его тоже не знаю.

— Неужели для полковника так важно было разведать, почему я и мои спутницы, — кивнула она в сторону соседней комнаты, где Ольгица и Власта сидели настолько тихо, что трудно было поверить, что они действительно находятся в доме, — едем в Краков? Какой у него в этом интерес?

— Понятия не имею.

— Значит, он послал вас к настоятелю Горного монастыря, дал деньги для найма целой банды, а также для платы леснику, только ради того, чтобы удовлетворить свое любопытство? Я в это не верю. А вы, поручик?

— Я даже плохо представляю себе, кто такой этот полковник Дембовский. Существует ли он на самом деле. Хотя фамилия этого человека мне вроде бы знакома. Словом, кто такой Дембовский, мы выясним уже в Кракове.

— Тем более что нас интересует не столько сам полковник, сколько тот человек или, может быть, целый выводок шляхты, который стоит за ним и который на самом деле оплатил столь странное любопытство полковника.

— Но этого я не знаю! — закричал Ганжульский. — Я не знаю, кто стоит за Дембовским, — взмолился он. — На распятии буду кричать, что не знаю, кто повелел Дембовскому послать меня в этот распроклятый монастырь, а потом на эту лесную дорогу! Я всего лишь капитан артиллерии.

— Как много раскаявшихся в течение одной ночи, — отпила Диана из чаши. Вино было красное, старое, медово-сладкое. Вряд ли такое вино могло настояться здесь, в Польше, в подвале лесника. Откуда в этой северной глуши взяться винограду? Другое дело, что бочонок привезен монахами. А попало оно в монастырские подвалы скорее всего из Венгрии или Семиградья. — Если так пойдет и дальше, мне придется поверить, что мы пережили ночь покаяния перед Страшным судом. И тоже начать раскаиваться.

— Страшный суд — это мы пану капитану обещаем, — заверил ее Кара-Батыр. Улыбка, скользнувшая по его лицу, была заимствована у бахчисарайского палача. — Будем еще спрашивать?

— Он больше ничего не знает, — покачала головой графиня, — а коль ничего не знает, стоит ли тащить его с собой до самого Кракова? — взглянула она на поручика. — Все, что может заинтересовать королеву в истории этого ночного монашеского заговора, она узнает от полковника Дембовского. Не так ли, поручик?

— Святая правда.

— В таком случае капитан от артиллерии меня больше не интересует.

Кара-Батыр и поручик уставились на графиню, ожидая ее приговора. По их пониманию, она обязана была сказать еще что-либо, разъяснить свое намерение. Но поскольку с разъяснениями Диана не спешила, мужчины терпеливо ждали. Причем непонятно чего.

— Так вы и в самом деле ждете, чтобы я приказала найти достойное этого капитана-артиллериста орудие и выстрелить его бренными телесами в сторону Варшавы? — вежливо поинтересовалась де Ляфер, уяснив, что дальше молчать бессмысленно. — Унесите его. И чтобы к утру никто и вспомнить не мог ни о капитане, ни об этом лесном пристанище монахов-разбойников.

Когда через час Ольбрыхская и Власта сели в карету, первые проблески рассвета уже сливались с пламенем пожара. А крик брошенного в горящую сторожку капитана отчаянно и скорбно оплакивала усевшаяся на ближайшей сосне плакальщица-сова.

— Вы немыслимо жестоки, графиня, — глухо молвила Ольгица, услышав, что Диана де Ляфер приблизилась к дверце экипажа.

— Вам не стоит судить об этом, госпожа Ольбрыхская, — спокойно, не повышая голоса, отрубила Диана. — Что вас удручает, мадам? Не вы ли при каждом возможном случае твердите, что судьбы начертаны на небесах, грехи ниспосланы дьяволом, а участь каждого из нас, червей земных, предрешена? Тогда что вы хотели изменить в участи казненного злодея? Наши воины предали его очистительному Божьему огню. Лучшего он не заслуживал ни перед Богом, ни перед людьми. Разве я не права?

Ольгица вздохнула, но промолчала.

— Кстати, где находится этот их Горный монастырь?

— Он не деревянный, сжечь его будет значительно сложнее, — ответила Ольгица, избегая прямого ответа.

— Вот видите, поручик Кржижевский, — улыбнулась графиня. — Оказывается, сжечь Горный монастырь будет непросто, но ведь попробовать все-таки стоит. В нем тоже что-то способно гореть.

20

Проснувшись утром, Сирко первым делом обратил внимание на площадь перед постоялым двором. Там происходило нечто необычное: собралась толпа, появились конные стражники, из переулка вышла целая гурьба монахов, вслед за которыми потянулись калеки, юродивые и просто нищие.

— Что там творится, сотник? — спросил он. Однако из соседней комнатки, в которой должен был находиться Гуран, никто не ответил.

Полковник окликнул его еще раз, заглянул в опочивальню: Гурана не было.

«Очевидно, уже на площади», — решил Сирко, снова возвращаясь к окну. Только теперь, всмотревшись в туманную серость влажного варшавского утра, полковник разглядел, что посреди площади сооружен небольшой помост.

«Без виселицы, — отметил про себя Сирко. — Значит, под мечом или секирой… Хотя бы здесь дали отдохнуть от мечей, секир и крови!»

Через полчаса, когда Сирко уже оделся, привел себя в порядок и собрался спуститься вниз, чтобы перекусить в трактире, в комнату неожиданно заглянул хозяин постоялого двора армянин Изаарян. Во французской купеческой миссии, куда казаки обратились сразу же по прибытии, им посоветовали остановиться именно в этом, заселенном армянами, квартале, где были армянские торговые лавки, мастерские и два постоялых двора.

Тот, в котором остановились они с Хмельницким, явно был рассчитан на шляхту, богатых купцов и офицеров. Так что условия казаков вполне устраивали.

Пан ясно-очень-вельможный, полковник Хмельницкий ждет вас в трактире, — улыбнулся Изаарян. Невысокого роста, полнолицый, с густой копной черных волос, которые и в пятьдесят лет все еще не покрыл осенний туман седины, он казался воплощением здоровья и умиротворенности. — Время у вас, ясно-очень-вельможный, еще есть. Лучше посидеть за кружкой хорошего пива, чем смотреть на то, что будет происходить на площади, — кивнул он в сторону окна, у которого и застал Сирко.

— Кого это поляки на сей раз?

— Украинца, конечно. То ли разбойник, то ли бунтовщик — кто скажет правду? Говорят, схвачен был польскими драгунами после долгого боя. Все погибли, одного его взяли. Не поленились, до Варшавы довезли.

— Вот оно что. Кто бы это мог быть? Имени его, прозвища не слышал?

— Слышал, но… Фамилия такая, украинская. По правде сказать, я и свои, армянские, не всегда запоминаю. А вы что, тоже хотите пойти на площадь?

— Надо пойти, если действительно казнят казака.

— Это произойдет часа через два, когда солнце поднимется достаточно высоко и соберется побольше народа. Почему, чтобы казнить, надо народ собирать? Они думают, что, увидев казнь, народ от страха добрее станет? Но от страха народ только звереет.

— Так здесь у вас что — площадь для казни?

— Какая «площадь для казни»? Что вы говорите, пан ясно-очень-вельможный полковник? Сколько здесь живу, сколько трактир мой стоит на этом месте, никогда никого не казнили. В первый раз такое происходит. Для казней в столице сразу три площади приспособлены, однако все они далеко отсюда, в центре. На одной казнят воров и убийц, на другой — повстанцев, на третьей — провинившихся шляхтичей, которые изменили данной королю присяге. Три площади. Разве мало? А если мало, то кому? Площадь, которую вы видите, торговая. Зачем на торговой площади казнить?

— Значит, говорите, никогда раньше здесь не казнили, потому что?…

— Зачем раньше? — упредил его Изаарян. — Разве когда-нибудь раньше в моем постоялом дворе жили сразу три казачьих полковника?

— По-вашему, они устроили эту казнь специально для нас? — удивленно спросил Сирко. — Для нашего устрашения?

— Один армянин сказал бы: «Да, специально». Другой сказал бы: «Что ты, добрый человек? Так получилось». А вот Изаарян молчит. Разве Изаарян может знать, что думают те, кто устраивает подобные казни под окнами постоялого двора армянского еврея Изааряна сразу после того, как в нем поселились три казачьих полковника? Да еще и казачий сотник.

— Сотник? Да, и сотник — тоже. Но почему тогда вы говорите, что три полковника? Я думал, вы принимаете за полковника моего сотника Гурана.

— А, так, значит, пан ясно-очень-вельможный полковник пока не знает. Поздно вечером у меня поселился еще один полковник. Офицер, который сопровождал его, говорит, что он большой князь. Казачий полковник и князь. О! Никогда такого не слышал. Или князь, или казачий полковник — это да.

— Может быть, речь идет о полковнике князе Гяуре?

— Точно угадываешь: Гяур! Князь Гяур! Никогда не встречал такого имени и такого князя, но он все-таки есть.

— Как же князь Гяур оказался на вашем постоялом дворе?

— Потому что его тоже сюда направили. Только уже из канцелярии коменданта Варшавы.

— Но почему он в Варшаве? Неужели и его пригласили к канцлеру?

— О канцлере не знаю. О себе знаю. Почему всех троих сюда, к Изааряну, направили? Как думаешь?

— Потому что у Изааряна остановился полковник Хмельницкий.

— Правильно. Вот он и ждет тебя внизу, в трактире… — не стал дальше уточнять Изаарян. — А князь Гяур поселился в том, правом крыле. Его слуга уже ускакал с поручением — разыскивает одну известную в городе француженку, мадам Оранж, которой Гяур должен передать письмо. Но если у него есть письмо к этой даме — все дальнейшие дни его в Варшаве пройдут, как сон юности, можете поверить старому армянскому еврею.

— Неужели он примчался из далекого Каменца только ради свидания с дамой? — Однако никто об этом не догадывается. Все считают, что это он по службе, — хитровато улыбнулся Изаарян. — Пока что юный полковник выпил кварту хорошего вина, приняв ее из рук лучшей моей служанки, и приказал не будить.

— Счастливый он человек. Но я уверен, что настоящая дама его сердца осталась в Каменце. Что-то здесь не то, господин Изаарян, что-то не сходится.

21

В город Кафу [10] Карадаг-бей прибыл под вечер. Смертельно уставший, запыленный, он въехал в ворота дворца коменданта крепости и, приказав появившемуся слуге немедленно вызвать хозяина, не раздеваясь, а лишь отстегнув саблю, забрел в бассейн, с огромным наслаждением подставляя пылающую голову под холодные, оживляющие струи небольшого фонтана.

Хотя он очень торопился в Тавриду, однако не было ни одного лимана, озерца или речки, в которые бы не окунулся. Степняки-татары из его разведывательного чамбула, привыкшие месяцами мириться с тем, что вода выдается лишь для питья и приготовления пищи, поражались почти детскому восторгу, с которым обычно сдержанный, грозный Карадаг-бей мчался к любому встречавшемуся на их пути водоему. А затем с удивлением наблюдали, как, погрузив лицо в воду, этот воин преодолевал большие расстояния и долго обходился без воздуха.

Точно так же сам Карадаг-бей поражался тому, что татары, живущие даже на берегах моря или перекопских лиманов, относятся к ним с совершеннейшим безразличием. Если в селе и были лодки, то хозяевами их оказывались местные турки или омусульманенные славяне.

Он никогда не слышал, чтобы кто-либо из татарских юношей мечтал стать мореплавателем. А все его намеки на то, что пора создать свой, крымский, флот и напомнить миру, что Таврический Татарстан — могучая морская держава, хан встречал благодушной ухмылкой: «Нельзя одновременно сидеть в лодке и в седле. Татарин, истинный татарин, — добавлял он, окидывая начальника охраны насмешливо-подозрительным взглядом, — рождается в седле и умирает в седле. Наши предки появились в этих краях не с моря».

Это упрямство хана оставалось для Карадаг-бея загадкой. Но все же он не терял надежды уговорить правителя создать татарский флот, а его, Карадаг-бея, назначить командующим.

Замечтавшись, он не сразу заметил появление Гадаяр-Керима. Увидев в бассейне громадного воина в европейском мундире, развалившегося на мокрых камнях под фонтаном и с блаженством подставлявшего рот под жиденькие родниковые струи, комендант крепости опешил.

Оглянулся на слугу: «Кто это?!» — возопил его разъяренный взгляд.

— Это… он, — только и смог вымолвить слуга, дрожащей рукой показывая на великана с явно нетюркской внешностью. — Он приказал позвать вас.

— Что тебя так взволновало, Гадаяр-Керим? — насмешливо спросил Карадаг-бей, — блаженно разбросав руки по позеленевшим камням. — Не узнаешь начальника охраны Ислам-Гирея?

— Так это вы, почтенный Карадаг-бей?! Как вы там оказались? Вы только что прибыли? Я знаю, хан ждал вашего возвращения.

— Весь Крым ждал моего возвращения, — бравируя, произнес Карадаг-бей. Коменданту был хорошо знаком этот самоуверенный, вызывающе насмешливый тон. Любую шутку Карадаг-бей произносил так, словно зачитывал мудрейшую суру Корана. Или приговор. Самое сложное в разговоре с ним как раз и заключалось в том, чтобы понять, когда он шутит, а когда говорит всерьез. Не забывая при этом, что шутка Карадаг-бея — это шутка повелителя. — Или, может быть, в Кафе мне уже не рады? Нет, ты говори, говори, Гадаяр-Керим.

— Сегодня же город узнает, что вы почтили его своим возвращением из далекого Ляхистана.

Карадаг-бей медленно поднялся и, тяжело ступая в своем разбухшем мундире и сапогах, не спеша вышел из бассейна. Еще через несколько минут он уже лежал раздетым, на ковре, расстеленном в жиденькой тени небольшой сосны, и яркий китайский халат вбирал последние капли влаги с его могучего тела.

Я очень спешил в Бахчисарай, но мне сказали, что хан отбыл в Кафу. Это сообщение прибавило еще два дня пути к тем многим дням, которые уже отняла у меня проклятая гонка по чужим землям.

— У вас какое-то срочное донесение? — поинтересовался комендант, присаживаясь на краешек ковра.

Шербет [11], который принесли в больших кувшинах из глубоких дворцовых подвалов, был умиротворяюще прохладным и сладким, и склонял к неспешности разговора. Однако комендант чувствовал, что в гостях Карадаг-бей не задержится, а у него возникло несколько просьб к этому приближенному хана, высказывать которые самому Ислам-Гирею он, конечно, не решился бы.

— Это у хана, как я полагаю, есть несколько срочных вопросов ко мне, — вальяжно объяснил тем временем Карадаг-бей. Комендант счел ответ слишком смелым, но что поделаешь: если начальник личной охраны и советник хана позволяет себе столь уверенно демонстрировать независимость от повелителя, значит, хан окончательно смирился с этим. Очевидно, у Ислам-Гирея слишком много врагов, чтобы, теряя одного из лучших своих друзей и советников, одновременно наживать целую уйму новых недругов. — Кстати, где он сейчас — я имею в виду хана?

— В городе об этом знаю только я, — уведомил комендант начальника личной охраны хана.

Карадаг-бей воинственно оскалил пожелтевшие конские зубы:

— Хотите сказать, дорогой Гадаяр-Керим, что вам не велено сообщать кому бы то ни было, что Ислам-Гирей снова удалился в предгорье Кара-Дага?

— Не велено, — мрачно подтвердил комендант после небольшого колебания: следует ли признавать, что начальник личной охраны повелителя прав.

— …Чтобы там, разбив шатер на берегу Коктебельского залива, мрачно созерцать пепельные вершины окрестных гор и застывшую вечность вулкана с открывающимся ему божественным ликом, высеченным на склоне самим Аллахом?

— Мне неведомо, каким помыслам предается там могущественный правитель Крыма, когда…

— О, нет-нет, — иронично упредил его гость, — ни в коем случае не вздумайте раскрывать мне сию тайну, досточтимый Гадаяр-Керим, давно ставшую величайшей из тайн Крымского ханства.

22

Появился управитель замка и сообщил хозяину, что воины из чамбула Карадаг-бея и их кони накормлены и сейчас отдыхают. Однако ни хозяин, ни его гость никак не отреагировали на это сообщение.

— Вы намерены оставаться в городе день, два, три? — поинтересовался комендант у Карадаг-бея.

— Через час выступаем. К вечеру я должен прибыть в ставку хана. Было бы неблагоразумно не появиться там, предаваясь безделью в Кафе.

— Но и представать пред его очами — тоже не очень-то благоразумно, — недовольно проворчал комендант, словно бы ощущал собственную вину за то, что Карадаг-бей сумел определить, где именно скрывается от мира и от самого себя их правитель. — Пребывая в Коктебеле, хан обычно предпочитает одиночество.

Карадаг-бей поднялся, прошелся по двору и, повелев своему оруженосцу: «Мундир мне!», подошел к Гадаяр-Кериму. Тот, с опаской посматривая на гостя, тоже поднялся, однако сделал это медленно, воровато, словно ожидал, что Карадаг-бей вот-вот начнет избивать его.

— Ты так ничего и не понял, комендант. Я и есть то самое «одиночество» хана. Его глубочайшее «одиночество».

— Вы предпочитаете говорить загадками, уважаемый Карадаг-бей. Мне не понять их. Я — всего ли воин, пусть и наделенный какой-то там призрачной властью. И потом, Кафа находится столь далеко от столицы, что любая тайна, рожденная во дворце хана, доходит сюда обросшей сплетнями. Возможно, в том, что хан находится сейчас в Карадаге, для вас, Карадаг-бея, есть особый символ, знак Аллаха, возможно… — едва заметно поклонился Гадаяр-Керим, — но я по-прежнему чувствую себя хранителем его уединенности.

Ответом Карадаг-бея была все та же самоуверенная, нагловатая ухмылка, которая настолько успела надоесть Гадаяр-Кериму, что в следующий раз он предпочел бы увидеть ее на лице Карадаг-бея разве что под секирой палача.

К его удивлению, Карадаг-бей начал облачаться в мундир то ли австрийского, то ли польского офицера. Кто иной из придворных Ислам-Гирея осмелился бы появиться в нем в Крыму, да еще предстать перед своим повелителем? Похоже, что Карадаг-бей действительно стал «глубочайшим одиночеством хана» — независимо от того, какой глубинный смысл изволил вкладывать в это понятие он сам.

— Чем интересовался хан, будучи в Кафе?

Вопрос застал Гадаяр-Керима врасплох. Несколько секунд он непонимающе смотрел на гостя, пытаясь вникнуть в суть того, о чем его спрашивают.

— Видите ли, уважаемый Карадаг-бей, еще никто и никогда не осмеливался поинтересоваться, чем именно интересуется хан, появляясь в нашем благословенном городе.

— Где-то же он бывал, о чем-то спрашивал. Я обязан знать это. Я обязан знать все. Значительно больше, чем может предполагать о моих сведениях Ислам-Гирей, ибо такова моя служба.

«А ведь дело не только в мундире, — вдруг понял Гадаяр-Керим, только сейчас сообразив, что именно больше всего удивляет его в поведении гостя. — Он и ведет себя как неправоверный европеец. Его манера говорить, держаться, дерзить в разговоре со старшими, наконец, абсолютное неумение отвешивать поклоны, без чего на Востоке вообще немыслимо соблюдение обычаев, не говоря уже о придворном этикете».

— Прежде всего, Ислам-Гирей, да продлит Аллах дни его, побывал в гавани, где расспрашивал, чьи корабли стоят в ней, а также внимательно осматривал эти суда. А там как раз находились четыре галеаса [12] и один галеон [13] из Турции, несколько каравелл из Генуи и Венеции, галера из Египта. Могло бы показаться, что они специально собрались, чтобы Ислам-Гирей мог любоваться кораблями всего мира. К слову, до сих пор я даже не догадывался, что всемогущественнейший хан сумел проникнуться такой любовью к морю и кораблям. Чтобы татарин — и вдруг…

— Это как раз приятная весть, Гадаяр-Керим, — возбужденно прошелся по двору Карадаг-бей. — Вам не понять, насколько она важна и приятна. И то, что в гавани в это время оказалось много кораблей — тоже хорошая примета.

Комендант крепости удивленно смотрел на гостя, не понимая, что тот имеет в виду.

— Примета? Когда в гавани много кораблей — хорошая примета? — усиленно морщил он лоб.

— Но никто не способен истолковать, что именно она предвещает, — благодушно рассмеялся Карадаг-бей. — Видно, мне действительно нужно было родиться где-нибудь в Англии или Венеции, — бесстрастно согласился Карадаг-бей. — Вели слугам готовить коней.

— Уже уезжаете? — растерялся Гадаяр-Керим.

— Не могу я терять время, когда в нескольких милях отсюда решается судьба государства.

— Даже так — судьба? — выпучил глаза комендант крепости. Круглое прыщавое лицо его еще более округлилось и стало похожим на старую перезревшую тыкву. — А как она… решается?

— Об этом я и хочу узнать в ставке.

— Значит, сейчас вы — в ставку?

— Немедленно. А ты и в самом деле привыкай к европейским столам и одеждам, Гадаяр-Керим, нам это еще может пригодиться. Да и вообще, пора уже…

— Пригодится, когда повелителем Крыма станет человек, побывавший во многих европейских странах? — лукаво прищурил свои маслянистые глазки комендант, положив при этом голову-тыкву себе на плечо. — Я правильно понимаю?

— А что, при дворе хана уже появился такой человек? — жестко отчеканил Карадаг-бей, и комендант тут же испуганно подбросил плечом свою голову-тыкву. — Я спрашиваю: вы знаете человека, который стремится стать повелителем Крыма, дабы превратить его в окраину «мира неверных»?!

— Нет, я не знаю такого человека, уважаемый Карадаг-бей, — пересохшими губами пролепетал комендант.

«А ведь в эти минуты зарождается начало крупной придворной интриги, — смерил его презрительным взглядом Карадаг-бей. — Она начнется с доноса этого ублюдка, в котором будет все: и мое презрение к восточным одеждам, и неуважение к хану, и стремление взойти на крымский престол. Сколько придворных голов полетело в Бахчисарае из-за подобных доносов!».

Как только отряд покинул город, Карадаг-бей подозвал к себе одного из самых доверенных своих аскеров, ногайца Юлдаша.

— Когда я взял тебя к себе, ты, кажется, был дервишем [14]?

— Ты, как всегда, прав: дервишем, мой повелитель, — осклабился Юлдаш. Они оба хорошо знали, что его «дервишество» было всего лишь спасением от секиры палача, и что дервишем он стал после того, как бежал из тюрьмы. Но существа дела это не меняло.

— Возьми двоих своих людей и к вечеру вернись в Кафу. Говорят, Гадаяр-Керим неплохо подает всякому дервишу, появившемуся у ворот его дворца. В Бахчисарай прибудешь через две недели. И я не удивлюсь, если привезешь весть о том, что Гадаяр-Керим ушел от нас в мир иной. Мы все, даже хан, искренне пожалеем, что его нет больше с нами.

— Понял, мой повелитель. Надеюсь, что через двенадцать дней, среди прочих, вы услышите и такую весть.

23

Хмельницкий сидел за щедро сервированным столом. Он пребывал в одиночестве и в настолько мрачном состоянии, что даже Сирко, с которым он не виделся уже почти год, приветствовал с такой холодной вежливостью, словно это он был причиной вызова его в Варшаву.

— Видел? — спросил генеральный писарь, как только Сирко уселся напротив него. — Там, на площади?…

— Уже видел.

— Это ради нас шляхта вертеп такой устроила. Почти как представление лицедеев на базарной площади. Специально для «дорогих гостей».

— Побаиваются, как бы варшавяне не заскучали без палача, злодеев и прочих героев уже давно негреческой трагедии, — поддержал его Сирко.

— Но ведь вызвали нас, наверное, не для этого.

— Ты разве тоже не знаешь, для чего именно? — удивился Сирко.

— Знал бы, возможно, и не прибыл бы.

— Ну, уж кому-кому, а тебе нельзя не прибывать сюда по первому же зову короля, канцлера или коронного гетмана, — откровенно язвил Сирко. — К тому же после недавних переговоров с канцлером и высшей шляхтой, у тебя здесь появилась слава искусного дипломата. Да и сам король щедр по отношению к тебе. Поговаривают, даже слишком щедр.

— Мало ли что поговаривают, — незло огрызнулся Хмельницкий и пристально взглянул на Сирко. — Не время слухи пережевывать, посреди Польши сидя. — Хотел добавить еще что-то, но благоразумно промолчал. Он ждал дальнейших объяснений, не желая выслушивать ни лестных слов, ни сплетен.

Полковнику Сирко нравился этот бывший чигиринский сотник. Сдержанный, обладающий чувством такта, хорошо улавливающий характер каждого, с кем ему приходилось сталкиваться, Богдан-Зиновий сразу же приковывал к себе внимание. Он вообще обладал этой редкой способностью. Поэтому и виделось Сирко, простому казаку-рубаке, в этом человеке что-то такое, что позволяло сразу же выделять его из всей массы казачьей старшины.

Атаман понимал, что мудрый, образованный человек, которого знали во многих польских родах, Хмельницкий наверняка мог бы сделать при польском дворе большую карьеру. Однако понимал и то, что душа Богданова тянулась к Украине. И не только потому, что там, под Чигирином, находилось его поместье, не только…

— Так что же тебе известно об этом нашем варшавском походе? — напомнил о себе Хмельницкий, почувствовав, что молчание слишком затянулось.

— Слышал от одного человека, что нас могут направить во Францию. В посольство. На переговоры с первым министром, кардиналом Мазарини.

— На переговоры?! — оживился Хмельницкий. — Нас? Но от имени кого — короля Польши, канцлера Оссолинского или, может, королевы?…

— Этого я пока что не знаю. Может, от своего собственного. От имени казачества.

— При дворе что, уже не доверяют своим, польским дипломатам? — не обратил Хмельницкий внимания на это странное предположение. — Я, кстати, не дипломат, а воин. Да и вообще, эта твоя байка о посольстве в Париж… — Хмельницкий не удержался, и на лице его высветилась едва заметная улыбка. Как показалось Сирко, вполне добродушная. — Такую байку даже в самом остром на язык Корсунском запорожском курене не услышишь…

— Байка байкой, но, судя по всему, французы хотят заполучить наши казачьи сабли. Вместе с головами, понятное дело. Но только потому, что вместе с головами, — Владислав IV сразу же дал согласие на наши переговоры с французами о найме казаков.

— Если все действительно так, — оживился генеральный писарь реестрового казачества, — тогда это серьезнее, чем я предполагал. Кстати, кто сообщил тебе об этом?

— Не могу сказать. Пока не могу. Но, судя по всему, человек знающий.

— Ладно, имя можешь не называть. Для меня важно, что пригласили нас именно для этого, а не по чьему-то доносу, который был бы слишком не ко времени.

— Уверен, что нам действительно предстоит поездка во Францию. Дело в том, что в жилах особы, которая сообщила мне это, течет французская кровь. Она близка к французскому послу в Варшаве графу де Брежи и даже к польской королеве. Когда она сказала, что меня ждет вызов в Варшаву, я тоже не поверил, но, как видишь, сбылось…

— Значит, речь идет о француженке… — задумчиво подытожил Хмельницкий.

— Не о француженке, полковник, о Франции, — язвительно уточнил Сирко.

* * *

Снова появился хозяин постоялого двора. Он лично наполнил вином кубки «достойных господ ясно-очень-вельможных полковников, славных настолько, что о них знают во всем крещеном мире, от горы Араратской до морей гиспанских». Произнеся такой тост, Изаарян, чтя традицию, первым пригубил вино и потом долго причмокивал, расхваливая его, словно собирался продать «ясно-очень-вельможным господам полковникам» все свои питейные запасы.

Слушая его, Хмельницкий кивал, поддакивал и понемногу отпивал вино, терпеливо ожидая, когда бурный фонтан славословия этого человека наконец-то иссякнет.

— Ты назвал графа де Брежи, — обратился Хмельницкий к Сирко, когда трактирщик, в конце концов, удалился. — Вчера в приемной канцлера сообщили, что к полудню меня ждет посол Франции граф де Брежи. Но я решил было, что это связано с обидой, нанесенной реестровцами кому-то из французских подданных. Их теперь на службе у короля Речи Посполитой немало.

— Возможно, разговор пойдет и об этом. Послы на то и послы, чтобы вступаться за подданных своего короля. Но попомнишь мое слово: им нужны наши сабли.

— И головы, — напомнил Хмельницкий. — Тогда сколько же им может понадобиться наших сабельных голов?

— Этого я не знаю.

— Когда в 1635 году австрийский император Фердинанд II вступил в союз с Испанией, чтобы выбить французскую армию из Бельгии, он, помнится, нанял около семи тысяч казаков.

— Сотник Гуран тому свидетель, — подтвердил Сирко. — Был сформирован целый казачий корпус. Полководец Валленштайн требовал тогда от императора и короля дружественной Польши, чтобы они присылали ему именно украинских казаков, а не польских гусар.

— Собрать бы теперь всех уцелевших, что вернулись из австрийской армии. Их опыт нам очень пригодился бы.

— Чтобы использовать его, воюя уже на стороне французов?

— Зачем? Эти казаки нужны мне в Украине. Здесь они нужны мне, понимаешь, Сирко, здесь. С тобой я могу быть откровенным, — молвил он, встретившись с недоуменным взглядом Сирко. — Собрать бы несколько полков хорошо обученных казаков, да с артиллерией. И еще бы татарскую конницу.

— Которая одним видом своим, криком и жестокостью, наводит страх на польских гусар, драгун и прочих жолнеров, — охотно развил его мысль Сирко. — Вот только заполучить татар будет еще сложнее, чем собрать уцелевших воинов-казаков полководца Валленштайна.

— Украине теперь тоже нужна армия, — мрачно проговорил Хмельницкий. — Не меньше, чем Валленштайну или польскому королю Владиславу.

— Но и при армии, без легкой татарской конницы нам не обойтись. Так что, хочешь не хочешь, а придется тебе, Хмель, посылать меня в Бахчисарай.

24

В горах Крыма было немало мест, попадая в которые, Ислам-Гирей сразу же забывал о жаре и долгом пути, о выжженной степи и дворцовой суете. Оставались позади скудные пейзажи холмистого предгорья, и перед небольшой ханской кавалькадой вдруг открывался удивительный, отстраненный от всего суетного и преходящего, таинственный мир горной Тавриды.

Была одна местность, которая привлекала его — это бухта Кара-Даг с ее окрестностями. Хан обратил на нее внимание случайно, лет шесть назад, по дороге из Кафы в Карасу-Базар. Из чистого любопытства решив взглянуть, что скрывается за придорожными холмами, он был поражен пепельной серостью вулканических склонов. Он довольно долго осматривал гору, похожую на крепостной вал, не веря, что она возникла здесь сама по себе, а не насыпана жившими когда-то, еще до татар, древними племенами — настолько она действительно напоминала крепостной вал или мощную стену, подобную той, которую создали когда-то китайские императоры.

Но более всего поразил его профиль человеческого лица [15], видневшийся на склоне вулкана. Чудилось нечто демоническое в самой горе, на которой Аллаху угодно было высечь его, Ислам-Гирея, черты. Да, именно его черты. Одна из загадок влечения его к потухшему вулкану в том и заключалась, что Ислам-Гирей узнал в этом профиле самого себя.

Остаток дороги до Карасу-Базара стер из его памяти и пейзажи, и впечатления от них; казалось, что больше им не возродиться. Но он ошибся. Облики гор, окружавших Коктебельскую бухту, вновь и вновь представали перед ним в самые неожиданные и неподходящие моменты. Они возникали, словно видения заблудившегося в пустыне странника; словно символы, отчеканенные памятью из воспоминаний далекого детства. Ислам-Гирей не мог понять, почему пейзажи Кара-Дага так поразили его. Но что было в них нечто привораживающее — это он осознавал довольно ясно.

В этот раз хан не захотел останавливаться у залива, а сразу же поднялся на невысокое плато, расположенное между Кара-Дагом и горой, вершина которой напоминала островерхий колпак и которую местные жители уважительно называли «Монах со свитой». Сейчас, вновь присмотревшись к ней, Ислам-Гирей согласился: в гребне горы действительно угадывался то ли католический монах с капюшоном на голове, за которым покорно следовала его братия, то ли какой-то вельможа с небольшой свитой.

Он сошел с коня, сел на расстеленный на краю плато ковер и, упершись руками в колени, долго всматривался в вершину Кара-Дага, в вещий профиль, в морскую синеву, на грани которой постепенно вырисовывались паруса проходящего мимо корабля.

Парусник этот появился совершенно некстати. Он снова заставил хана отвлечься от ни к чему не обязывающего бездумного созерцания, вспомнить о том, что привело его в этот раз в Кафу.

Карадаг-бей прав: пора подумать о военном флоте ханства. О настоящем большом флоте, который бы надежно перекрыл подходы к полуострову донским и запорожским казакам. Сколько раз они вторгались в пределы ханства именно с моря. Достаточно появиться двум десяткам запорожских чаек — и все окрестное побережье уже пылает. Уповать приходится лишь на сторожевые корабли турок, если только они оказываются в это время где-нибудь поблизости, между Козловом и Очаковом.

«Но сколько еще можно уповать… на корабли турок? — передернулось лицо хана в презрительной улыбке. И ему ли, Ислам-Гирею, уповать на них? Разве не эти корабли высадят однажды тысяч десять азабов [16], сераскир которых поведет их на соединение с конницей султана, идущей со стороны Перекопа?

Только мысль о возможном появлении турецких кораблей с войсками наконец-то заставила Ислам-Гирея принять решение, которое вызрело в его сознании давным-давно: он действительно создаст свой флот. Он станет создавать его, ссылаясь на угрозу со стороны казаков и кавказцев. Но при этом всегда будет помнить, что только сильный флот сможет хотя бы сутки подержать вдали от берегов турецкую эскадру, давая ему возможность собрать свое войско.

— Как думаешь, это турецкий корабль? — Хан задал свой вопрос негромко, но стоявший за ним на почтительном расстоянии советник Улем мгновенно оказался рядом и, не переспрашивая, не уточняя, и даже не задумываясь над ответом, сказал:

— Нет, мой повелитель. Это флорентийская каравелла.

— Неужели у тебя такое великолепное зрение, Улем? — иронично улыбнулся хан.

— Перед вами каравелла «Сицилийская роза», которую вы, мой повелитель, видели в Кафе. Самый красивый корабль из тех, что когда-либо заходили в наши порты.

— Не назначить ли тебя флотоводцем, Улем? Разве есть в моем государстве человек, способный с такого расстояния отличить византийскую каравеллу «Сицилийская роза» от турецкого галеаса «Гнев Аллаха» или что-то в этом роде.

— Флот — давнишняя мечта Карадаг-бея, так что назначать, наверное, следует его. Чужая мечта — что чужая жена: всю жизнь придется провести между любовью и ревностью.

— Ты все-таки советуешь создать флот? — дипломатично уточнил хан.

— Мои уста слишком жалки, чтобы советовать тебе нечто подобное, мой повелитель. Зато не грешно прислушаться к совету истории. А она твердит, что многие, очень многие, правители достигли своего могущества и прославились перед потомками только потому, что вовремя сумели создать большой и сильный флот. Хотя державы их были не столь уж влиятельны. Имея флот, мы потесним казаков и овладеем Таманью. Достаточно взглянуть на карту, чтобы почувствовать, что сам Аллах дарит крымскому хану эту землю, расширяя его владения и в сторону Дона и к предгорьям Кавказа. А на Кавказе мы сумеем найти достойных союзников. Там ведь есть народы, которые тоже, как и мы, пришли с ордами монгольских ханов.

— А ты действительно далеко видишь, Улем, — хищно прищурился Ислам-Гирей, всматриваясь в едва уловимые очертания корабля. — Не глазами, а мыслями своими.

— Всего лишь пытаюсь угадать ваши мысли, повелитель, только и всего. Бесконечные набеги на сильно оскудевшие казацкие степи ни к чему не приведут. А, захватив Тамань, мы получим ключи от ворот Эль Забаша [17], чтобы потом полностью завладеть всем морем. Когда украинские казаки перестанут видеть в нас своего врага, они превратятся в наших союзников. Число подданных ваших увеличится за счет многих тысяч украинцев, берущих в жены татарок.

Чтобы владеть миром, нужно владеть подданными, способными истоптать его копытами своих коней, — согласился Ислам-Гирей.

— Монгольские ханы имели не так уж много монгольских воинов. Они составляли лишь самый надежный костяк их орд. Точно так же татарские чамбулы будут составлять всего лишь костяк крымского войска. А сам Крым нужно опоясать цепью крепостей, хорошо укрепленных замков и сторожевых башен. Особенно укрепить Перекоп и Керченский полуостров. Вся наша страна должна предстать перед миром неприступной крепостью.

Улем умолк. Хан сидел в той же позе, в которой начал разговор с советником: упершись руками в колени и нагнувшись вперед, словно усиленно пытался разглядеть контуры корабля.

— Тебе остается только стать властелином Крыма, Улем. Это входит в твои планы?

— Сказав «да», я разгневал бы не только вас, мой повелитель, но и Аллаха. А главное, это было бы неправдой. Иногда я действительно думаю над тем, как бы поступил, если бы мне ниспослано было овладеть троном. Но из этого не следует, что я стремлюсь овладеть им.

— Значит, это все же входит в твои планы, — задумчиво подытожил хан. При этом Улем не уловил в его голосе никакой жестокости, что сразу же насторожило его. Холодная, скрытная подозрительность хана пугала Улема куда больше, чем вспышки самого яростного гнева.

— Не входит, мой повелитель, — как можно тверже настоял на своем Улем. — Я был честен с вами.

Они не заметили, как на плато появился командир охраны, конники которой опоясали подножие возвышенности и никого к ней не подпускали.

— Карадаг-бей со своими воинами, повелитель, — доложил он, остановившись за несколько шагов от Ислам-Гирея. Он прибыл из Ляхистана и просит принять его. Хан оглянулся, но не в сторону командира охраны, а в сторону Улема. Их взгляды встретились. Улему показалось, что, услышав имя первого советника, хан вдруг почувствовал себя кем-то вроде заговорщика. «Ну вот, доболтались…» — источал его взгляд.

«Пора решать, — также бессловесно ответил Улем. — С флотом, с Карадаг-беем, с мечтой первого советника и волей хана. Решиться. И решить».

— Пропустите его, — повелел Ислам-Гирей командиру охраны.

— Повинуюсь, мой повелитель.

— Слушай, Улем, а почему этот корабль остановился напротив нас? Ведь он, кажется, должен был бы пройти мимо? Зачем понадобилась эта, почти незащищенная, бухта кораблю, который только что вышел из Кафы?

— Это я попросил капитана остановиться здесь, — ничуть не смутившись, признался Улем, — поскольку знал, что вы, повелитель, обязательно свернете сюда. Вот почему мне известны название каравеллы и страна, откуда она пришла.

— Тебя нужно или сразу же казнить, — рассмеялся хан, — или же немедленно назначить командующим флотом.

— …А после этого — сразу же казнить, — добавил Улем.

— Что поделаешь, такова судьба всех флотоводцев.

— Она будет таковой, если мы превратим подобное назначение в традицию.

25

— Мы снова вместе, Брежи, — она сама раздевала его, все сильнее распаляясь при этом, впиваясь пальцами в мускулистую грудь, в опоясанный точеными жгутами мышц живот, в мощные, достойные быть скопированными для античной статуи, ноги.

— Никто, да, никто не мог бы предположить, что этот, чуть выше среднего роста, широкоплечий, но не производивший особого впечатления сорокавосьмилетний мужчина обладает таким мощным тренированным телом. Иное дело, что его мощь терялась, а возможно, умышленно скрывалась под складками расточительно широких одежд, под вальяжностью аристократа, под дипломатическим добродушием.

— Мы виделись множество раз, — взволнованно, едва владея непослушными пересохшими губами, произнес де Брежи. — Провели немало ночей. Но всякий раз мне с трудом верится, что ты еще когда-либо придешь на встречу со мной, Людовика. — Он звал Марию-Людовику Гонзагу только этой частью имени — Людовика. Как не звал ее никто другой. — И если быть честным, больше всего поражает то, что ты ни разу не воспользовалась возможностью не прийти.

— Как же можно пользоваться возможностью не видеть тебя, Брежи?

— Как-никак, ты королева, Людовика.

— Время от времени ты должен, просто обязан, забывать о моем титуле.

— О том, что ты — королева, я не позволяю себе забывать, даже лаская тебя.

— А вот в постели ты не имеешь права забывать об этом. Никогда. Не зря же я очень часто терзаюсь вопросом: «Удается ли мне и в постели оставаться королевой, ее величеством»?

— Удается, Людовика, удается.

Появился слуга. Он принес дрова и щедро заполнил ими оба камина. Людовика узнала в нем того глухонемого кучера, из бывших уголовников, который привозил ее к ресторанчику Гуго. Что касается де Брежи, то он просто не обращал на него внимания, словно слуги не существовало.

За окном громыхала весенняя гроза. Шум ливневых потоков заглушался лишь раскатами грома. Но здесь, в домашнем кабинете графа де Брежи — куда слуги, как всегда, предусмотрительно внесли узкую, совсем не королевскую постель, — за плотно зашторенным окном, было тепло и уютно.

— Вроде бы не время говорить об этом, Людовика. Но я связался с кардиналом Мазарини. Он согласился вести переговоры с казаками. Понял, что это действительно единственная воинская сила, способная реально помочь Франции.

— Пусть благодарит меня. Сам он до этого не додумался бы, — простодушно заявила королева, заставив графа де Брежи удивленно взглянуть на нее. До сих пор послу казалось, что инициатива исходит от него. Но ведь на то она и королева…

— О Марии Гонзаге в Варшаве говорили всякое. Высокородная шляхта не любила молодую королеву. Польские монахи-иезуиты ненавидели и побаивались ее. Придворные дамы завидовали красоте, сдержанности и умению невозмутимо, со стоическим терпением, воспринимать зловещую коварность высшего света.

— В столице, как и в Кракове, помнили ее настоящих и мнимых любовников. Особенно много судачили о фаворите Людовикен-Марсе, казненном за заговор против кардинала Ришелье. Не могли простить того, что она так и не переродилась в польку, а, оставаясь француженкой, никогда не проявляла особых чувств к этой новой «отчизне». Не было секретом для сенаторов и то, что королева усердно помогает Анне Австрийской и кардиналу Мазарини поддерживать профранцузскую линию в политике своего супруга Владислава IV, покровительствуя при этом французской колонии в Варшаве.

О ней знали многое. Единственное, о чем не ведал пока что никто — так это о тайных посещениях королевой посла Франции — графа де Брежи. Агенты ордена иезуитов постоянно следили за особняком графа. Они всегда знали, кто, в какой день и час входил и выходил из него. Но никто из них до сих пор не обратил внимания на то, что дважды в месяц, в первое и последнее воскресение, к дому, расположенному в двух кварталах от особняка графа, подъезжает скромная дорожная карета, из которой выходит гусарский поручик со своей девицей. В этом кабачке бывали многие офицеры, и появление еще одного поручика не могло вызвать у кого-либо особого интереса.

Правда, хозяин кабачка лично встречал только эту пару. И не заводил в зал, а прямо из коридора провожал в потайную комнатушку, из которой был ход в подвал. Только он, да еще эти двое влюбленных знали, что из огромного винного подвала, пролегающего под городскими кварталами, был пробит тоннель, по которому можно легко достичь подземелья особняка графа де Брежи. Один из выходов из него оказался замаскированным под камин, находящийся в комнате рядом с кабинетом посла, который королева называла «собором распятий». Другой же выводил в закрытую часть парка.

Владелец ресторанчика был французом, давним знакомым графа. Девять лет назад Брежи спас его от виселицы — под видом слуги привез с собой на корабле в Варшаву и на свои деньги купил для него ресторанчик, за которым начиналась небольшая роща, переходящая в парк барона Зеерфольда, давнишнего приятеля посла. А уж соединить два подвала тайным ходом — особого труда не составило.

Куда исчезли потом четыре землекопа-уголовника, в течение шести месяцев подрывавшие два старинных варшавских квартала — это графа де Брежи не интересовало. Точно так же, как потом самого владельца ресторанчика, известного под кличкой Гуго, совершенно не интересовало, что это за поручик повадился к нему в подвал и что за дама появляется с ним, скрывая лицо под черной вуалью и низко опущенным капюшоном.

Он знал время их появления. Встречал и уводил в подземелье, не задавая никаких вопросов и не произнося ни слова. Карета, в которой приезжала пара, тоже принадлежала ему. А кучер — немой литовский татарин с обрезанными ушами и клейменым лбом, всегда ждал возвращения влюбленных, стоя во дворе, за высокой каменной оградой.

— Как много огня, Брежи… — Мария Гонзага подняла голову и величественным жестом откинула прядь густых вьющихся волос.

— Но ведь это же… огонь. Его не бывает много.

— Иногда его не бывает совсем. Как часто его не бывает, Брежи. Тебе этого не понять, — она закрыла глаза и склонила голову. Руки снова легли на его мощные мускулистые ноги.

Этот мужчина действительно представлял собой тугой сноп мышц. Откуда они у графа; каким трудом, какими физическими упражнениями генерал де Брежи поддерживал свое тело в такой форме — оставалось для нее загадкой. Одно она твердо знала: никому, ни одной женщине в этом городе и в голову не могло прийти, что этот плотно скроенный, в прекрасной физической форме дворянин сумел сохранить к пятидесяти годам и свое достоинство, и высокое парение духа, и состояние тела.

Правда, при этом он умудрился так и не создать семьи. Но в данном случае Гонзага склонна была отнести это скорее к его заслугам, нежели к недостаткам. Впрочем, она, королева Польши, тайно пробиравшаяся к своему мужчине через три подземелья Варшавы, многое склонна была относить к достоинствам этого человека.

— Какое счастье, что ты не король, Брежи!

— Мое личное счастье именно в этом и заключается, — покорно согласился граф.

Брежи, «греховный мужчина королевы», как называл его поручик Кржижевский, стал особым пристанищем Марии-Людовики Гонзаги, последним пристанищем в этой стране, которым она дорожила настолько, что не могла, не имела права ни рисковать им, ни разочаровываться.

— Ты права, Людовика. Мое тело — не в пример мне, стареющему, чинному послу.

Пока пламя двух каминов, словно пламя костров, озаряло измученные тела — в разные века, разными народами и всяк на свой лад распятых Иисусов. Сами распятые, искупая грехи рода человеческого, молчаливо взирали на сладострастную игру истосковавшейся по мужской силе владычицы. И стонали вместе с ней и томились от сознаниятого, как коротки минуты земного блаженства.

26

— Вот что такое верный слуга, — проговорил хан, все еще не отрывая взгляда от каравеллы «Сицилийская роза». — На краю земли не поленился найти своего повелителя, чтобы, не теряя ни минуты, доложить… Кстати, что ты стремился сообщить мне, Карадаг-бей?

— Я вернулся из казачьих земель, мой повелитель, — Карадаг-бей мельком взглянул на Улема. Ему очень не хотелось, чтобы тот присутствовал при его разговоре с ханом. Вообще не хотелось, чтобы тот когда-либо и где-либо присутствовал. Если бы Улем вдруг исчез из ханской свиты — для Карадаг-бея это было бы подарком судьбы.

Хан по-бычьи нагнул голову и взглянул на первого советника из-за плеча, словно молодой воин из-за щита.

— Тебе приказано говорить.

— Я сумел встретиться с ним… Однако подробности мне хотелось бы поведать вам наедине.

— Итак, ты встретился с князем Одар-Гяуром, — сказал хан, давая понять, что условия, которые он выдвигает, его совершенно не интересуют.

Улем тоже не двинулся с места. Только лицо его еще более ожесточилось и приобрело такой же пепельный цвет, как склон потухшего вулкана.

— Князь согласен с вашими условиями. Мало того, он обещает помнить о вашей милости. Так что мы получаем надежного союзника.

— Ты уверен в этом?

— У меня нет оснований не верить ему, повелитель, — склонил голову Карадаг-бей. — Князь — давнишний наемник. Уже несколько лет он воюет под флагом то одного правителя, то другого. Польский король значит для него не больше, чем австрийский император или персидский шах.

— Или крымский хан, — едва слышно проговорил Улем, с насмешкой взглянув на первого советника, которого уже не считал первым.

— Интересы Польши — для него тоже ничто, — Карадаг-бей хорошо расслышал сказанное Улемом, но считал унизительным замечать его змеиное шипение. — Он воюет за деньги. А наши деньги он уже получил. И еще получит, если окажется достаточно полезным для нас. Кроме того, поляки — враги украинцев. А с казаками князь успел найти общий язык довольно быстро.

— Правильно говоришь, — бесстрастно согласился хан.

Он всегда ценил холодную расчетливость своего первого советника, его убийственную логику, благодаря которой удавалось прояснять многие события из тех, что, не будь рядом Карадаг-бея, так и остались бы для Ислам-Гирея безнадежной загадкой.

— А не приходилось ли тебе встречать в степях Ляхистана следы Бохадур-бея? — вопрос прозвучал настолько неожиданно, что Карадаг-бей вздрогнул. Лицо его вытянулось. Он невольно оглянулся на Улема, словно заподозрил, что имя степного грабителя возникло по его упорному наущению.

— Приходилось, мой повелитель, — он обязан был ответить более пространно. Однако умолк, выигрывая время, нужное ему для того, чтобы продумать ответ, а главное, попытаться понять, что хану уже известно о Бохадур-бее и почему он столь внезапно заинтересовался судьбой этого, теперь уже дохлого, шакала.

Карадаг-бей даже не мог припомнить сейчас, возникало ли когда-либо в устах хана его имя. Нет, кажется, все-таки упоминал. Перед его, Карадаг-бея, отъездом в Речь Посполитую.

— Он все еще мнит себя ханом Буджацкой степи? Ему все еще хочется быть правителем ханства, раскинувшегося между Перекопом, Днестром и Кодымой?

— Он больше не мнит себя ханом, мой повелитель. Он погиб.

— Уже? Это была случайная смерть в какой-то из стычек? — спокойно поинтересовался Ислам-Гирей.

Корабль постепенно превращался в белую точку на голубовато-розовом горизонте, и хан потерял к нему всякий интерес. Зато ему вновь открылся вещий профиль на склоне вулкана.

— Бохадур-бей пал в схватке с отрядом Гяура. Князь настиг его после одного из нападений на украинское местечко, уж не припомню, какое именно.

— Проклятый Гяур. За одно только это его стоило бы четвертовать. Кто теперь возглавил шайку?

— Ее больше нет. Часть несостоявшейся орды погибла, часть разбежалась. Остальные, во главе с помощником Бохадур-бея Мамлюком, перешли к Гяуру и теперь служат в его полку.

— Служат в полку Гяура?! Странно. Хотя… они нам еще могут понадобиться.

— Сам Бохадур-бей всегда враждебно относился к крымскому престолу. Он ненавидел и боялся нас.

— Ненавидел и боялся бы до тех пор, пока не почувствовал бы силу. Как только ему удалось бы создать собственное войско, сразу же стал бы нашим союзником. Беспрерывно ослабляя польскую армию и казачьи станы между Бугом и Днестром, он со временем помог бы нам овладеть всей Украиной, а Запорожье превратить в вассальное княжество, с помощью которого мы подчинили бы себе буджацкую и ногайскую орды.

— Восстановив таким образом могущество Золотой Орды, — решился Карадаг-бей перехватить не столько мысль хана, сколько инициативу в этом разговоре. Он ощущал, как, наслаждаясь их словесным поединком, Улем в душе злорадствует.

— Поскольку эти три орды образовались после распада Золотой, почему бы, соединив их, действительно не постараться возродить былое могущество? Только назвать при этом Крымской или Таврической ордой, — задумчиво произнес хан. — Почему мы всю жизнь должны оглядываться на своего великого южного соседа? — Карадаг-бей понимал, что под «великим южным соседом» хан подразумевает Турцию, и что по поводу этого соседа он мог бы выразиться значительно резче. — Пора самим становиться «великим южным соседом» для двух других орд и Запорожской Сечи.

— В таком случае можно подыскать человека, способного заменить Бохадур-бея. И не только заменить, но и заставить действовать более решительно, не побаиваясь нас, а опираясь на нашу поддержку.

Хан снова оглянулся на Карадаг-бея, и тому показалось, что на сей раз он взглянул на него с уважением, тем уважением, к которому первый советник привык за время своего служения Ислам-Гирею и которого удостаивался после каждого мудрого совета.

— Как думаешь, Улем, сможем мы подыскать такого человека? — неожиданно прибег Ислам-Гирей к совету его давнишнего недруга.

— Он уже есть, мой повелитель. Человек, знающий украинскую степь, имеющий друзей среди поляков и казачьих полковников, владеющий языком Ляхистана…

— Почему же ты раньше не осчастливил нас своим советом, Улем? — ухмыльнулся Ислам-Гирей. — Мы давно могли бы продать Бохадур-бея на самую захудалую турецкую галеру, а вместо него провозгласить ханом украинских степей человека, чье имя ты так и не произнес.

Карадаг-бей закрыл глаза, пытаясь погасить в себе вспышку гнева и ненависти — и к хану, и к Улему. Что произошло за то время, которое он потратил, гоняясь по украинским степям за отрядом Гяура? Как Улем сумел заползти, словно облезлая старая змея, на колени к хану? Вот что значит отстраняться от жизни ханского двора! Хотя бы на неделю отстраняться от него!

— Улем всего лишь сказал то, что очевидно, — молвил он, все еще не открывая глаз и почти не расцепляя сжатые в ненависти зубы. — Этим человеком должен стать я. О чем и хотел просить вас, мой повелитель.

— Вот и прекрасно, Карадаг-бей. Корабль — дело призрачное. Появился — и сразу же исчез на горизонте. Какой от него прок? Мы «приплыли» сюда в седлах, разве не так?

— Это великая истина, мой повелитель.

— Теперь уже не повелитель, — оскалился хан. — С момента, когда ты уведешь сотню всадников и объявишь себя ханом буджацких степей, ты станешь моим врагом. Думаю, тебе нетрудно будет справиться с этой ролью, а, Карадаг-бей?

— Пусть неверные считают меня вашим врагом, мой повелитель. Только бы сбылось задуманное вами.

— Но при этом всегда должен помнить, как я обхожусь с людьми, которые решили видеть во мне врага.

— Я буду помнить. Мне это известно лучше, чем кому бы то ни было, — наконец полностью овладел собой Карадаг-бей. В эти минуты он чувствовал себя так, как может чувствовать себя лишь человек, которого помиловали буквально под секирой палача. — Для того, чтобы отобрать сотню всадников и тронуться в путь, мне понадобится не более десяти дней.

— Эти десять дней твои, Карадаг-бей, — великодушно осчастливил его хан. — Они действительно твои, — добавил Ислам-Гирей, думая уже о чем-то своем, далеком от всего того, о чем только что говорил с бывшим первым советником.

27

Они допивали вино и несколько минут молча ели, посматривая в окно. На площадь все прибывал и прибывал народ… Отсюда помост, с плахой посредине, был им не виден, но казаки догадывались, что обреченного еще не привезли. Не сговариваясь, они оба решили присутствовать на казни.

Если казнить собираются вожака восставших казаков — они просто обязаны быть там. Быть и открыться обреченному. Голос земляка, родное слово, вырвавшееся из толпы враждебных чужеземцев… Это ведь — как последний глоток казачьей свободы, глоток самой жизни.

— Исходя из описаний и рассказов, — продолжал начатую в трактире беседу Хмельницкий, — из того, что самому пришлось видеть, воюя в составе и польского, и казачьего войск, я понял: придерживаясь старой тактики наших старшин, атаманов и гетманов, нам никогда не победить польской армии. Сколько ни возникало у нас крестьянских повстанческих ватаг, в каждой из них хорошо обученные, обстрелянные казаки составляли лишь небольшое ядро.

— Остальные тысячи восставших, — согласился Сирко, — вчерашние селяне да мещанский люд; плохо вооруженные, необученные, не приученные к строю, к передвижению на поле боя испанским или шведским способом.

— То-то и оно. Завидев эту массу, какой бы большой она ни была, поляки сразу же обстреливают ее из орудий, а затем бросают в бой закованную в сталь тяжелую конницу — густой мощной лавиной, которая буквально разносит в клочья повстанческую пехоту. А вслед за ней движутся легкая кавалерия и пехота, у которых только и работы, что добивать разрозненные группы, преследуя их многие версты. И все. Дальше, как заведено: колья, плахи, виселицы…

— Но спасение от тяжелой кавалерии есть. Это окопы, лагеря — с повозками, насыпями, шанцами и редутами.

— Вот-вот, именно так мы всегда и воевали. Нас загоняли в эти лагеря, чтобы потом неспешно расстреливать из орудий, которыми немцы — а пушкарями у поляков в основном германцы — разносили наши лагеря, выбивая добрую половину их защитников. Или, в крайнем случае, осаждали их так, что не оставалось ничего другого, как выдавать своих вожаков, чтобы тем самым спасти жизни многим тысячам повстанцев. И снова на поклон к ляхам.

— На поклон, позор и казни, как эта, — кивнул Сирко в сторону площади.

— И еще… наше казачество всегда славилось сильной, возможно, лучшей, храбрейшей пехотой в мире. И на море мы тоже редко уступаем турецким эскадрам.

— Но у нас никогда не было хорошо обученной конницы, — уловил ход его мысли Сирко.

— Так уж повелось, что никогда. Я сам лишь недавно открыл это для себя. Потому и говорю: если бы нам удалось объединить казачью пехоту с легкой конницей Ислам-Гирея…

— Или хотя бы не видеть эту конницу на флангах тяжелой кавалерии поляков, — согласился Сирко. — Если уж не союзники, то, по крайней мере, не враги. Мир с Ислам-Гиреем и перекопским наместником, мурзой Тугай-беем нам нужен, как благословение Божье — тут ты прав. Но теперь говори, что надумал. Что и когда? Если уж ты считаешь, что со мной можно говорить откровенно.

— Что именно я надумал — ты уже и так прекрасно понял. Когда? На этот вопрос ответить не могу. Ибо даже Господу это пока что неведомо. Но готовиться нужно.

— Причем готовиться серьезно. Иначе еще одно такое восстание, какое подняли Павлюк и Остряница, и три последующих поколения разуверятся в возможности хоть когда-нибудь увидеть Украину государством, которое будет иметь свою власть, свои законы и церковь.

— С такими мыслями я и пойду сегодня на прием к послу Людовика XIV в Варшаве, — молвил Хмельницкий. — И не уверен, что поддержу его просьбу о найме казаков. Лучшие сабли Украины нужны сейчас здесь.

28

Мария-Людовика приподнялась на руках, потерлась лбом о грудь де Брежи и, повернувшись на спину, дотянулась до стоявшего на ночном столике бокала с вином. Темно-красное, освещаемое пламенем камина, оно источало багровый отблеск крови. Ноги королевы лежали теперь на прикроватном стульчике, почти над огнем, словно собиралась взойти на него, как только остынет пламя ее сладострастного греха.

— Настанет рассвет, слуги уберут постель, погаснут камины, и ты снова останешься наедине со своими распятиями, де Брежи.

— До следующего визита Людовики.

Гулко, словно взорвалось все нависшее над Варшавой поднебесье, прогрохотал гром. Они оба притихли. Молния прорезала мрак ночи, пробилась сквозь плотные занавеси окна и фиолетовым отражением прошлась по ликам и крестам.

— Не знаю, сможешь ли ты сама оставаться в Варшаве после того, как твой король уйдет вслед за предками. После беседы с лекарем Владислава IV я все чаще думаю об этом.

— Одна, без короля, я вряд ли смогу оставаться здесь, — дрожащим голосом проговорила княгиня де Невер. — Мне нужен король. Я так мечтала стать королевой! Франции, Нидерландов, да хотя бы Валахии. Скажи, разве я не рождена для того, чтобы обладать короной?

— Именно для этого Господь и создавал тебя, Людовика. — Он приподнялся и нежно провел рукой по ее бедру. Одну из заповедей своих тайных ночей — не говорить о делах и политике — они уже нарушили. Теперь ему страстно — даже сейчас, когда уже чувствовал себя истощенным, — хотелось нарушить еще одну.

Де Брежи страшно было признаваться себе, но за те несколько месяцев, что они встречаются здесь, между распятиями, он так ни разу и не овладел королевой, так и не познал ее.

Иногда он пугался дичайшей мысли, которая время от времени посещала его: вдруг Людовика, эта прекрасная женщина, все еще девственница? Каждый раз, когда ему приходило это на ум, он нервно хохотал. Не стесняясь того, что грубый мужицкий хохот может осквернить его чувство к этой женщине. «Последней женщине, которую я люблю» — как жертвенно определил он для себя то, что значила для него теперь Мария-Людовика Гонзага, княгиня де Невер.

— Людовика… — он попытался уложить ее в постель. — Ты прекрасна…

— Я всего лишь королева, Брежи. — свела она на нет все его усердие. — Но поскольку я все же королева, мое тело может принадлежать лишь королю. Ты даже не представляешь себе, как это важно для меня! Скоро мне понадобится король, Брежи. Если они прогонят меня из Варшавы, а они попытаются сделать это, потому что ненавидят и своего короля Владислава, и меня, власть в стране полностью перейдет в руки иезуитов. Франция получит еще одного мощного врага, который немедленно присоединится к германцам.

— В Париже понимают это, — задумчиво сказал граф, снова ложась.

Королева ждала, что он продолжит свой ответ. Но как его продолжишь, не зная, чем утешить… королеву?

— Они — эта потерявшая страх и стыд, зараженная иезуитством придворная шляхта, — неминуемо изгонят меня. Нас обоих, де Брежи.

— И в Париже это тоже понимают. Но, чтобы окончательно закрепиться в Польше, тебе нужен… король. К тому же у нас еще есть года полтора. Во всяком случае, так считает лекарь.

— Сделай что-нибудь, де Брежи, — Мария-Людовика сошла с кровати и приблизилась к камину. Она остановилась чуть в стороне от него, и огонь тускло освещал линии ног, изгибы живота, грудь, вновь распаляя в теле де Брежи уже основательно погасшую было страсть. Ты можешь это, Брежи. Это можешь только ты. Нужно подыскать кого-то из династии польского королевского рода: хоть старца, хоть младенца. Ведь правит же в Париже эта стерва Анна Австрийская! Удержалась-таки при младовозрастном Людовике XIV.

— При сыне, — безжалостно уточнил де Брежи. — Причем при сыне короля, имеющем все права наследования трона. Даст Господь, он и сам скоро взойдет на него, как полновластный правитель. Нельзя не учитывать таких нюансов, королева Мария-Людовика. В политике — нельзя. Пока что нужно подумать, как приблизить ко двору кого-либо из польских военачальников. Нам нужна надежная опора.

— Особенно из тех полководцев, которые способны поднять и привести в Варшаву казаков, — поддержала его идею Мария-Людовика. — Казаков много, они опытные воины, да к тому же никогда не ощущали жалости к солдатам короля.

— Назови его. Полковник Хмельницкий?

— Это имя мог назвать и любой другой, к кому бы я обратилась за советом, — мягко упрекнула его Мария-Людовика. — От тебя, де Брежи, требовалось большего.

— От меня требовалось назвать имя полководца, способного отречься от интересов Польши и в нужное время привести казаков? Но при этом считающегося в Варшаве «своим», заслуживающим доверия. И если другие советники готовы назвать это же имя, значит, Хмельницкий — действительно тот человек, который нам нужен. Другое дело, что ты хотела бы видеть при себе, ну, скажем, князя Одара-Гяура.

— Разве мне это непозволительно? — не стала юлить и оправдываться Мария-Людовика.

— Красивой женщине Марии-Людовике позволительно, но лишь как женщине. А королеве-француженке, которая вот-вот станет вдовой в чужой стране, где ее так и не восприняли как блюстительницу святости отечественного престола, — нет. Решительно нет!

Мария-Людовика грустно вздохнула и пошла к креслу, на котором покоилось скромное одеяние королевы-блудницы.

— Только поэтому ты и не хотел называть имя Гяура?

— Если бы признался, что из ревности, — опять услышал бы, что от посла графа де Брежи ты ожидала большего.

— Будь оно все проклято, Брежи. Мне иногда кажется, что можно быть или королевой, или женщиной. Соединять в себе эти две ипостаси совершенно невозможно.

— А может, все-таки стоит научиться соединять их? Мария Гонзага почти в отчаянии покачала головой.

— Странно. Мне-то всегда казалось, что эти две ипостаси неотъемлемы. А когда в моей жизни появилась ты, моя королева, — я окончательно убедился в этом. Тебе даже трудно представить себе, сколько раз я мысленно видел нас обоих на бульваре Кур-ля-Рен [18].

— Господи, какой же вы неисправимый фантазер, граф.

29

Уже более часа в приемной советника коронного канцлера Речи Посполитой нервно прохаживался тридцатилетний господин в мундире офицера польской пехоты.

Время от времени он останавливался напротив навечно застывшей в углу древней статуи рыцаря в заметно потускневших доспехах и подолгу рассматривал ее, заложив руку за борт кителя и размеренно покачиваясь на носках до блеска начищенных сапог.

Даже когда дверь распахнулась и наконец-то появился секретарь — полнолицый, с нездоровым румянцем на щеках, пехотный майор продолжал стоять спиной к нему, оценивающе рассматривая рыцаря, словно собирался вызвать на дуэль, но задумался: не унизительно ли связываться с ним?

— Простите, имею честь видеть майора Корецкого? — вежливо осведомился секретарь.

— С вашего позволения, — с вызовом ответил офицер, крайне неохотно поворачиваясь лицом к секретарю.

— Военный советник польского посла в Париже?

— Совершенно верно. И очень тороплюсь. Если меня вызвал к себе, как было сказано ранее, канцлер, господин Оссолинский, тогда почему я теряю время в приемной его советника? Мне пора уезжать в Гданьск. Через три дня уходит мой корабль.

— Все это господину советнику известно, — довольно равнодушно заметил секретарь, хотя и выслушал Корецкого с надлежащим почтением. — Но замечу: произошло недоразумение. Вас вызывал не канцлер, — все с той же лакейской мстительностью ухмыльнулся он.

— Кто же тогда мог вызвать меня?

Тайный советник господин Вуйцеховский. Вы находитесь в его приемной, и он готов выслушать вас.

— И чей же это тайный советник? Его величества? — уже более умиротворенно спросил Корецкий.

— Было ведь сказано: «тайный», — внушающе вознес к небу свой указующий перст секретарь. — Тайные потому и тайные, что являются таковыми даже для королей. Итак, господин советник, готов выслушать вас.

— Выслушать? — повертел головой Корецкий, заливаясь при этом багровой краской гнева. — С какой стати?! Разве я просил его об аудиенции?

— Тем не менее господин тайный советник ждет вас, — властно напомнил майору секретарь, давая понять, что секретарь тайного советника — тоже человек не случайный.

Еще несколько секунд Корецкий горделиво стоял, все так же заложив правую руку за борт кителя, потом оглянулся на статую рыцаря и лишь после этого, воинственно опустив голову, набычившись, четким шагом прошествовал мимо секретаря.

Миновав еще одну приемную, Корецкий попал в довольно просторный кабинет, посреди которого стоял человек предельно маленького, почти карликового роста, одетый во все черное, включая черный шелковый шарф, таинственно окутывающий его шею.

Появление майора не вызвало у него абсолютно никакого интереса. Словно и не заметил его. Опираясь руками о непомерно широкий, хотя и предусмотрительно низкий стол, тайный советник внимательно рассматривал карту, словно пытался разгадать очередной замысел вторгнувшегося в пределы Речи Посполитой коварного врага. Он и рассматривал эту карту с видом полководца, который не сомневается в том, что в конце концов война все же будет выиграна.

Прошла минута, вторая… Майор прокашлялся, покряхтел, переминаясь с ноги на ногу, снова прокашлялся, осторожно напоминая о себе. Конечно, он привык напоминать иначе, но секретарь свое дело сделал. Магия слова «тайный» срабатывала безотказно. Тем более что он знал, как именно следует внушать ее посетителям.

Слушаю вас, господин Корецкий, слушаю, — нетерпеливо подбодрил майора Вуйцеховский басистым, нагловатым голосом, не отрываясь при этом от карты. Он истолковал ситуацию так, словно молчание это нависло из-за робости Корецкого.

— Позвольте, господин советник, это я… был приглашен, — вовремя спохватился майор, чтобы не заявить: «…готов выслушать вас». Однако не заявил, как-то мгновенно избавился от своих непомерных и всегда таких же несвоевременных амбиций, которые извечно мешали ему — и в армии, и в светском обществе, и при дворе. Вот именно, мешали — майор и сам признавал это.

— Вы абсолютно правы, господин Корецкий. Это я… вызвал вас, — подтвердил тайный советник, и, скрестив руки на груди, долго осматривал офицера точно таким же взглядом, каким еще несколько минут назад тот осматривал бессловесную статую воина в приемной. — Вам нравится ваша служба, господин Корецкий?

— Служба?

— Не военная, естественно. Ваша служба во Франции. Теплая, денежная служба при после Польши в прекрасном Париже? — унизительно подчеркнул Вуйцеховский. — Без походов, звона клинков, крови, грязи. Без риска погибнуть где-нибудь в болотах Мазовии или в дикой степи между Днестром и Бугом. То есть я хотел спросить, мечтаете ли вы о том, чтобы и впредь время от времени вояжировать из Гданьска в Кале — это, если морем; или из Варшавы, через Прагу и Дрезден, да прямо в Париж?

— Простите, ясновельможный, я не совсем понимаю…

— Чего вы не понимаете? Что здесь так трудно поддается пониманию? — искренне удивлялся карлик-советник. — Что здесь вообще понимать?

— Извините, — пропыхтел Корецкий. — Нравится, естественно. Париж есть Париж.

— И все. И все! — жизнерадостно подбодрил его Вуйцеховский. — Вот видите: «Париж есть Париж». И этим все сказано. Зачем усложнять мой вопрос?

— Простите, я… сначала не понял.

— Ничего, это только вначале, потому что обычно я задаю очень простые вопросы. Я годами, го-да-ми, господин Корецкий, приучал себя задавать предельно простые вопросы, — остановился Вуйцеховский напротив рослого Корецкого, с вызовом заложив руки за спину. — Всем, кого хоть изредка принимаю у себя, — он с большими паузами произносил каждое слово в отдельности, чеканя его по слогам, буквально вдалбливая его, как терпеливый учитель, представший перед основательно недоразвитым учеником, — всегда задаю оч-чень простые вопросы, на которые и отвечать-то нечего. Кивни головой — и все тут.

Офицер смотрел на него, как на невесть откуда явившегося всемогущего гномика и абсолютно ни черта не понимал из того, что здесь происходит. О чем, собственно, идет речь? Чего от него хотят?

Прошло минуты две, прежде чем, вырвавшись из-под его гипнотического взгляда, майор наконец понял, что этим уточнением тайный советник парировал все его довольно смелые возражения. Никаких иных объяснений ждать не приходится. Но именно тогда, когда Корецкий окончательно убедился в этом, тайный советник вдруг добавил:

— Это вы со мной не встречались. Но я-то знаю вас давно. Подойдите к окну.

— Я всего лишь сказал: «Подойдите к окну», — рассмеялся Вуйцеховский, забавляясь изумительной непонятливостью советника посла в Париже. — К окну всего-навсего. Вам и в этом что-то не понятно? — еще более искренне рассмеялся он.

Этим смехом Вуйцеховский как бы задавался вполне естественным вопросом: с какой стати офицер с такой мизерной сообразительностью может оставаться советником посла? Да еще в Париже.

— Вы предложили мне подойти к окну? Я верно вас понял? — Подобный вопрос в этой ситуации мог задать лишь совершенно растерявшийся человек.

— Именно это я и предложил. Вон к тому.

А когда Корецкий приблизился к указанному окну, едва слышно подошел сзади и, дотянувшись до занавески, чуть-чуть отодвинул ее.

30

Граф не провожал королеву. Мария-Людовика ушла в отведенную ей комнату и, полулежа в кресле, дождалась утра. Ложиться в постель она побоялась. Была уверена: если ляжет — никакая сила уже не заставит ее встать и одеться, пока не проспит до полудня.

Граф не провожал ее, потому что после того, как королева уходила к себе, он уже не должен показываться ей на глаза. Так было всегда. Уставшая от ласк, она не могла видеть его. Два часа, как минимум два, ей нужно было для того, чтобы последними, самыми гадкими, какие только могла когда-либо слышать, словами — отругать себя за уличную несдержанность, за бабью похотливость, за то, что давным-давно должна презирать себя, но до сих пор по-настоящему не презирает.

Однако это были ее муки, ее терзания, ее покаянные тернии, к которым граф де Брежи, «греховный мужчина королевы», никакого отношения уже не имел. Мария-Людовика не могла презирать или ненавидеть его. Она даже не смела в чем-либо упрекнуть своего Брежи. Граф по-прежнему оставался для нее мудро-чистым и ангельски непогрешимым. На что бы она ни решалась, на какие бы авантюры ни толкала своего Брежи, он оставался в ее сознании только таким: ангельски чистым и мудро-непогрешимым. В этом Мария-Людовика Гонзага предпочитала быть верной себе.

… И все же она проспала. Старинные часы работы какого-то венского мастера, стоявшие на камине, показывали уже девять утра. Она же собиралась выйти в семь, чтобы к половине восьмого оказаться в особняке своей подруги, мадам Оранж. Там она обязана была еще немножко отдохнуть, привести себя в порядок и к десяти явиться в королевский дворец. Но теперь все ее временные расчеты рушились. Впрочем, рушилось в ее жизни не только это.

Когда-то Марии-Людовике казалось, что, как только она станет королевой, все земные страсти и страхи окажутся как бы вне ее жизни. Место у королевского трона представлялось ей подобным месту на Олимпе. Ей и в голову не приходило, что годы ее «королевства» станут годами постоянного страха перед заговорами и покушениями; что они будут протекать в удушающем ожидании собственной смерти или гибели мужа; в постоянном предчувствии того, что в этой проклятой полуазиатской стране вот-вот вспыхнет очередное восстание и ее просто-напросто изгонят или, что еще страшнее, под страхом иезуитской казни заставят постричься в монахини.

Кто бы ей мог объяснить, почему тысячи женщин в этой распроклятой столице ляхов так завидуют ей? Кому и чему они завидуют?

Поручик терпеливо ждал ее у входа. На нем был толстый, из грубой шерсти, плащ с капюшоном, какие обычно берут с собой в дорогу кучера. Но даже в нем он умудрился озябнуть, ибо взошедшее, но не разгоревшееся солнце казалось лишь жалким подобием того, настоящего солнца, которое должно было озарить это весеннее утро. Тем не менее поручик оставался терпеливым и мужественным.

Для Марии Гонзаги не было секретом, что этот офицер безумно влюблен в нее. Понимала также, что рано или поздно между ними произойдет то же самое, что время от времени происходит между ней и Брежи. Но пока что беспощадно, с королевской жестокостью эксплуатируя любовь и преданность поручика Кржижевского, она с такой же королевской снисходительностью оставалась недосягаемой для него: «тело королевы создано только для короля». Единственное, что позволяла ему — влюбленно, подобострастно смотреть на себя да при поцелуе задерживать руку чуть-чуть дольше, чем того требует этикет.

— Надеюсь, кучер на месте, пан поручик? — уставшим голосом спросила королева, пряча свои коричневатые мешочки под глазами — она всегда помнила о них — за густой вуалью.

— Он здесь, в саду. Сейчас позовем его.

— В саду? — резко переспросила Мария-Людовика. — Что он здесь делает? Значит, он знает, что я была в этом доме?

— Конечно, знает, — невозмутимо признал Кржижевский.

— Почему?! — изумилась королева. — Он ведь не должен был знать этого. Никто не должен знать этого, поручик. Кто его впустил сюда? Это ведь закрытый дворик.

— Да никто его и не впускал, сам вошел, — с поразившей королеву невозмутимостью объяснил Кржижевский.

— То есть как это — «сам»?

— А он никогда не спрашивает разрешения на право войти в этот двор. Позволю себе заметить, ваше величество, что он обладает почти недосягаемой для всех нас, говорящих, привилегией: ни у кого не спрашивать никакого разрешения и делать все, за что не бьют. Иногда, правда, и за то, за что готовы убить, но тут уж как сложится.

— Хватит мудрить, поручик, — устало отреагировала королева. — Это вовсе не обязательно, даже отвечая на вопросы королевы.

…И вообще, он позволяет себе никого ни о чем не спрашивать, — упрямо продолжил свою мысль Кржижевский. — А в большинстве случаев — и не выслушивать.

— Я сказала: прекратите, поручик! — властно потребовала королева. Она уже перестала быть Марией-Людовикой Гонзагой графа де Брежи и снова становилась ее величеством.

— Простите, но я вынужден был сказать это.

— Вы злоупотребляете своей близостью к королеве, драгун, гусар или кто вы там… Вас к этому тоже кто-либо принуждает? — Высокомерно-ироничный взгляд, которым она окатила растерявшегося поручика, должен был восприниматься им как истинно королевская плата за все его труды и страхи. Впрочем, за несдержанность — тоже.

Минуты молчания королевы он пережил, как минуты перед казнью. И даже вздрогнул от неожиданности, когда Мария-Людовика вдруг ровным, спокойным голосом спросила:

— Так где же он теперь этот ваш немой злодей?

32

В нескольких шагах от окна, у одной из статуй, украшающих фонтан внутреннего дворика, Корецкий увидел грузного приземистого человека, с непомерно широкой и такой же непомерно сутулой, согбенной спиной, навечно поглотившей не только шею, но и половину затылка этого крепыша. Тот стоял спиной к ним, всей своей согбенностью прикрываясь от оценивающих взглядов советников. Но как только Вуйцеховский постучал пальцем по стеклу, по-медвежьи неторопливо повернулся, снял шляпу, до того почти закрывавшую лицо, и поднял голову так, чтобы те, в кабинете, могли разглядеть его.

— А, каков молодец? — залюбовался им Вуйцеховский. — Вездесущ и незаметен, потому что всегда и везде — незаметен и вездесущ.

Боясь снова попасть впросак, Корецкий промолчал.

Постояв несколько минут с «открытым забралом», «вездесущий» вновь надвинул шляпу на нос, и тяжело, неуклюже переваливаясь с ноги на ногу, как ходят только очень неповоротливые, сильные крестьяне, направился к воротам.

— Запомнили его, господин Корецкий?

— Такую рожу трудно не запомнить.

— Рожу? Когда этот человек понадобится вам, она покажется личиком херувима. А он понадобится, господин Корецкий, не сомневайтесь: понадобится.

— Мне? Зачем? Я все же… попросил бы яснее.

— К тому же — не обращал внимания на его просьбу Вуйцеховский, — лицо его должно казаться тем более приятным, что вашего, — тайный советник внимательно осмотрел внешность Корецкого, заставив того еще раз побагроветь, — извиняюсь, лица, этот человек видеть не мог. Не мог, не мог, я проверял! Оттуда, сквозь стекло, разглядеть вас невозможно.

— Но тогда… зачем же вы показали мне этого человека?

— Ради вас, господин майор. В ваших интересах.

— Он отправится со мной в Париж?

— Как только этот красавец понадобится вам, — снова проигнорировал его вопрос Вуйцеховский, — он отзовется на кличку «Архангел». Запомните ее: «Архангел».

— Грабитель, что ли? Очень уж кличка у него какая-то бандитская. Вуйцеховский вновь изумленно посмотрел на Корецкого. Нет, он был просто потрясен невежественным непониманием советника посла самой роли тайного советника и всего того, что им задумано.

— Побойтесь Бога, Корецкий. Неужели я стал бы связываться с разбойниками? Это же Архангел. Обычный государственный служащий.

— Он?! Этот?! — не поверил майор. — На государственной службе? Да в Париже его не решились бы назначить даже смотрителем городских туалетов.

— В Варшаве, заметьте, тоже, — невозмутимо ответил тайный советник. — Обычно человека такого типа нельзя упускать из виду, отпускать на волю или позволять ему опускаться на городское дно, потому что горя потом не оберешься. Этот же одиннадцать лет честно и праведно проработал палачом.

— Ах, палачом…

— По особым, так сказать, поручениям. По особым, подчеркиваю, поручениям.

— Палач по особым поручениям? — снова выглянул в окно Корецкий. Только теперь у него проявился истинный интерес к типу, лицо которого он должен был запомнить. И очень пожалел, что Архангела во внутреннем дворике уже не оказалось. — А что это означает: «палач по особым поручениям»?…

— В государстве, господин Корецкий, никакая профессия, никакая должность не кажется лишней, — поучительно произнес Вуйцеховский. — Был бы мастер стоящий. А уж Архангел дело свое знает, можете мне поверить. Кроме того, он владеет французским, турецким и украинским языками. Вырос в такой семье, со слугами…

— Однако цените вы его не за знание языков.

— Я же сказал вам: у Архангела редкая профессия. Правда, мы решили дать ему несколько месяцев отпуска. Человек такой профессии обязан время от времени развеиваться, смотреть на мир, любоваться красотами жизни. Никто так не нуждается в познании красот жизни, как палачи.

— «…по особым поручениям», — добавил Корецкий. И впервые уловил на себе уважительный взгляд Вуйцеховского. Но тотчас же все испортил. — Однако позвольте узнать, при чем здесь я, военный советник посла?

На какое-то время Вуйцеховский буквально онемел от наглости майора. Он изумленно взглянул на Корецкого; так, не отрывая взгляда, отступил к застеленному картой столу, словно там, на карте Европы, в двух верстах от Парижа, лежал его пистолет — единственное спасение от ниспосланного ему дьяволом майора.

— Послушайте, Корецкий, — умышленно избежал он обращения «господин». — Кличку этого палача я вам назвал. Однако не заставляйте меня называть вашу кличку. И просить кого-либо из людей, ревностно заботящихся о безопасности государства, напоминать ваши обязательства перед короной.

— Мою кличку? О чем вы?!

— Вашу, Корецкий, вашу. Государственного служащего господина Ко-рец-ко-го.

— Но откуда вы можете знать ее? — несколько подавленно поинтересовался Корецкий, поверив, что Вуйцеховский действительно не блефует.

— Вам так и хочется обидеть меня. Так и хочется опять все усложнить. В свое время именно я и наградил вас этой кличкой. Правда, вы об этом не догадывались, потому что предложил, огласил ее другой человек.

Несколько мгновений они молча смотрели друг другу в глаза.

— Но тогда зачем я понадобился? — окончательно сдался Корецкий. — Если в вашем распоряжении имеется сам королевский палач по особым поручениям?

— Вот об этом, именно об этом, господин Корецкий, — доверительно объяснил советник, — а не о красотах Парижа, как бы вам этого хотелось, мы с вами сейчас и поговорим. Причем кратко и предельно понятливо. Только так, Корецкий: предельно понятливо. Но все равно присядьте.

Майор оглянулся и увидел, что единственное кресло для посетителей стоит не у стола тайного советника, а у двери. Корецкий подошел к нему, хотел перенести поближе к расстеленной на столе карте, однако не решился. Если уж хозяин определил место креслу здесь, значит, в этом тоже кроется какой-то замысел. Похоже, что этот королевский гном просто так, необдуманно, по прихоти, ничего не делает. Ничего!

31

Выждав, пока Корецкий усядется, Вуйцеховский приблизился к нему, наклонился и внимательно всмотрелся в лицо, глаза, в саму душу.

— Я не на допросе у вас, господин Вуйцеховский, — попытался возмутиться майор, но горло ему перехватили спазмы страха.

— Пока что нет. — Советник отошел к окну, оперся бедром на угол его и, сложив руки на груди, еще раз внимательно осмотрел Корецкого. — Вы правы: пока что нет. Но, знаете, привычка. Что ни говори, а почти те же двенадцать лет, что и Архангел, я проработал королевским следователем при тюрьме. По особым поручениям, как вы уже догадались. Поставляя клиентов палачу Архангелу.

Корецкий непроизвольно поднялся со своего места, но тотчас же снова сел. Однако Вуйцеховский великодушно предпочел не заметить его растерянности.

— То, что канцлер согласился на наем французами нескольких тысяч казаков — это хорошо. Это мудро, — тайный советник перешел к этой теме с такой же логичной легкостью, словно именно она была оговорена в условиях их встречи. — С одной стороны, мы помогаем своей давней союзнице. Но, заметьте, чужой кровью. С другой — высылаем за пределы Речи Посполитой почти два полка отборных воинов, ослабляя, таким образом, силы казачьего атамана Хмельницкого и других полковников, которые, по нашим сведениям, замышляют новое восстание против короля и католической веры.

— Только так я и воспринимаю сие решение.

— Какая прозорливость, господин Корецкий! Король должен будет узнать, что он со своей государственной мудростью как и канцлер слегка припоздал, — совершенно серьезно, без тени иронии заметил Вуйцеховский.

— Мне не хотелось бы, чтобы вы истолковывали мои слова именно так…

— Впрочем, мы опять отвлеклись, — не обращал на него внимания Вуйцеховский. — Пусть эти степные вампиры упиваются кровью испанцев — да-да, кровью испанцев, Корецкий; испанцев, а не поляков. Пусть помогают нам освящать дружбу с Францией и ослаблять владычицу морей Испанию. Пусть они покрывают поля этой страны — поля Франции, как вы правильно поняли, — своими телами и славой. Так или иначе, а слава все равно достанется Польше. Что же касается тленных тел, то мы великодушно дарим их Франции.

— Справедливо. Тела должны оставаться там, где они полегли.

— Вот видите: оказывается, мы умеем понимать друг друга. Но как только Сирко, в первом же большом бою, в сражении, добудет себе славу, нужно сделать все возможное, чтобы он вместе со своей славой остался во Франции. Навеки. Польше не нужен полководец, который бы вернулся в Украину, на Сечь, со славой героя Франции. Да к тому же мог рассчитывать потом на помощь французских генералов, ведь французы — люди сентиментальные…

— Атаман Сирко? Речь именно о Сирко, а не о полковнике Хмельницком? — Этого вопроса Корецкий не стеснялся. Он обязан был уточнить.

— Все идет к тому, что Хмельницкому придется остаться в Речи Посполитой, — небрежно заметил тайный советник. — Разве король Польши мало заботился о нем, разве скупо одаривал его чинами и должностями? Зачем же Хмельницкому понадобились еще и щедрости французского короля? Генеральный писарь реестровых казаков должен помнить и ценить щедрость только одного правителя — своего короля.

— Для меня очень важно было знать это.

— Но знать должны только вы, и никто больше. Да, так мы, кажется, говорили о Сирко. Предупреждаю: никаких политических интриг против него и князя Гяура.

— Кто такой князь Гяур?

— Вам объяснят. Потом, со временем. Повторяю: никаких интриг. Пусть добывают себе славу и купаются в ее лучах. Польша может быть перед ними только чистой и честной. Ваша миссия — сделать так, чтобы эти полковники остались героями Дюнкерка, Кале, Ла-Рошели или чего угодно, не превращаясь при этом в героев Польши, а тем более — Украины. Ни в коем случае не превращаясь в наших героев, майор Корецкий.

— Проясняется, господин советник, проясняется.

— Господин тайный советник, — вежливо поправил его Вуйцеховский. — Тайный, пан майор, тайный. — Вуйцеховский обладал удивительной способностью оттенять значение слов, придавать им особый смысл, высказывать с их помощью значительно больше того, чем это казалось возможным простому смертному. Он обладал особым талантом играть словами.

— Извините.

— Однако вернемся к личности Архангела, — мягко, вкрадчиво говорил Коронный Карлик. — Что такое Архангел? Архангел — всего лишь ваш возносящий (именно возносящий, заметьте, а не карающий) меч. Вы же, господин советник посла, являетесь рукой, этот меч несущей. Выбирайте политическую ситуацию, выбирайте момент, выбирайте головы. И возносите их, господин Корецкий, возносите! Да помогут вам при этом Господь, вера в короля и ваши деньги. Да, что касается денег… Вы получите их в Гданьске. С Архангелом рассчитаетесь на месте. Щедро и честно. Мастер, знаете ли, во всем, что касается злотых, болезненно точен. И с этим нужно считаться.

— Непременно буду считаться, господин тайный советник.

— И еще… О главном. Никто в королевстве не будет удивлен, если, потеряв всех своих полковников и лучших сотников, остатки казачьего отряда вернутся на родину под доблестным командованием полковника Корецкого. Гданьск, а затем Варшава и Краков, встретят его, как подобает встречать победителя.

— Но…

— Не важно, кто добывал победу. Важно, кто вернулся с ней. Так было всегда. Чествовали тех, кто приносил победу под стены своих столиц, а не тех, кто ложился за нее костьми под стенами чужих, — вдумчиво, словно нагорную проповедь, произносил Вуйцеховский. — Слава всегда освещала только мундиры живых. И грела только их. К мертвым слава безразлична, как женщина к евнухам. Вы поняли меня?

— Значит, я получаю законное право объявить себя полковником и возглавить отряд казаков вновь, — теперь уже по-настоящему, оживился майор.

— Право?! Пан Корецкий, — взмолился тайный советник, — вы меня опять убиваете. Право на лавры победителя не получают, его берут. Нагло, кроваво берут, господин Корецкий! — громогласно провозгласил тайный советник, прохаживаясь по огромному кабинету мелкими карликовыми шажками. — Причем берут вместе с жизнями многих тысяч врагов, друзей и союзников.

— Значит, сами берут? — натужил морщинистый лоб советник посла. — … Вместе с жизнями множества друзей и союзников. И все же, на всякий случай, вот вам грамота, подписанная, будем так считать, — многозначительно уточнил тайный советник, — самим канцлером. В ней говорится, — заглянул он в свиток, — что именем короля господин полковник Корецкий… Вы слышите меня, майор: «Господин полковник… — выдержал тайный советник надлежащую паузу, — назначается командующим казачьими полками наемников из верноподданных его величества короля Владислава IV. Ему надлежит командовать указанными полками в боях на территории Франции, а после окончания срока найма вернуться вместе с ними в пределы Речи Посполитой». Само собой разумеется, я зачитал кратко. Писарь изложил все это в более изысканных выражениях.

Корецкий поднялся со своего подследственного кресла и потянулся к грамоте. В душу его вдруг закралось подозрение, что дело не только в том, что Вуйцеховский решил изложить проще, чем королевский писарь. А в том, что там вообще ничего подобного не написано. Или написано совершенно иное.

Однако тайный советник вовсе не собирался удовлетворять его любопытства. Он почти перед носом Корецкого свернул свиток и демонстративно положил на стол между собой и советником посла, твердо зная, что прикоснуться к нему Корецкий не решится.

— Что вас мучает, что угнетает, майор? — насмешливо спросил он. — Пока еще… майор?

— Видите ли, — нервно потер вспотевшие ладони о полы камзола Корецкий. — Мне нужна уверенность. Хоть какая-то уверенность.

— За этим дело не станет, — охотно заверил его Вуйцеховский. Но советник посла так и не понял, что он имеет в виду, что стоит за этим заверением.

— …Уверенность в том, что в этом свитке все так и написано.

Вуйцеховский мягко, снисходительно улыбнулся и посмотрел на него, как на вывалившегося из петли приговоренного, которого теперь — поскольку палач не сумел снарядить его в вечный путь, а Господь Бог не удосужился принять — придется помиловать.

— …То есть я не то сказал… Совершенно не то.

— Еще бы.

— Просто мне хотелось быть уверенным, что король или канцлер… или хотя бы подканцлер, действительно знают о существовании этой грамоты.

32

Королева и Кржижевский прошли мимо какой-то пристройки и оказались в небольшом парке, отделенном от остальной части города и всего мира высокой мрачной стеной, выложенной из огромных замшелых камней. В дальнем углу его Мария-Людовика сразу же приметила кучера. Того самого, что вез их сюда. Он медленно поднимал большие камни, такие же, из каких была выстроена большая часть стены, и, натужно рыча, швырял их в яму.

— Что это он делает? — удивленно спросила королева поручика.

— Камни бросает. Хотите подойти поближе?

— Что значит «подойти»? — перешла она на полушепот. — Он не должен видеть меня у дома графа.

— Опасаться Кшаня не следует, — так же спокойно и довольно громко произнес поручик. — Это единственный человек в Польше, которого не нужно опасаться.

— Ладно, будет вам, поручик, — занервничала Мария-Людовика. — Пойдемте, а то он и впрямь заметит.

— Он и так заметил.

Королева внимательно, насколько это было возможно, всмотрелась в лицо поручика, потом в сероватый, облаченный утренней дымкой силуэт кучера. И не поверила поручику. Кучер был поглощен своим странным занятием и не обращал на них никакого внимания.

Огромный, горилоподобный, он медленно наклонялся, отрывал от земли очередной камень, взваливал его на грудь и, отталкивая, изо всей силы швырял подальше от себя. Камень падал на вымощенный синеватым булыжником скат, на мгновение задерживался на нем и лишь потом, громыхая, скатывался вниз.

— Там что, очень глубоко? — поинтересовалась королева, когда они остановились за огромным стволом дуба, шагах в десяти от Кшаня.

— Это называется «Тридцать три шага графа де Брежи».

— Господи, прости им эту бестактность! И что же там, внизу?

— Каменный саркофаг. В виде гроба.

— И чей же он? Кто в нем почивает?

— Хочется верить, что пока ничей. Хотя все может быть.

— Вы издеваетесь надо мной? — почти прошипела королева, не в силах скрыть ни обиды, ни желания поскорее познать тайну этой странной могилы.

— Ничуть, — покачал головой поручик. — Зачем? Да и не решился бы. Вы ведь все равно расспросите потом у самого графа.

— Езус Кристос! Поскорее идемте отсюда. Зовите его, поручик, зовите, — поспешила королева к тому месту под часовенкой, где был замаскирован второй, запасной вход в подземелье.

— Не стоит звать. Все равно не отзовется. Он заметил нас. Осталось семь-восемь камней. Забросит их и догонит. Факелы есть, я проверил.

— Но зачем он делает это? Зачем швырять камни на… гроб? Пусть даже пустой? — не удержалась королева, когда они преодолели оба подземелья и поднялись в комнатку Гуго, к двери которой, как только появится кучер, должна была подкатить карета.

— Эту казнь ему придумал граф де Брежи. Вместо виселицы, от которой спас. Вам известно, что Кшань был приговорен к казни за убийство девушки? Из ревности избил, изнасиловал, а затем ударил камнем по голове.

— Упаси Господи! — перекрестилась королева. — До каких только грехов ни доводит безбожная человеческая похоть!

Поручик едко улыбнулся, но так, чтобы не заметила королева. «Это она о себе», — язвительно подумал, предаваясь, пусть и мелкой, но все же мести. Не столько королеве, которую обожал, сколько графу. Говоря о безбожной человеческой похоти, она не могла не вспомнить похотливого графа де Брежи. Причем вспомнить с отвращением. Нет, Кржижевский не считал графа своим врагом, и тем не менее…

— Наверное, эта несчастная не любила Кшаня, поскольку он немой. Хотя, вообще-то, он недурен собой, да и силенок хватает.

Поручик удивленно взглянул на королеву.

— Неужели вы действительно считаете его немым, ваше величество?

— Хотите сказать, что, когда это случилось, немым Кшань не был?

— Он и сейчас не немой. Уж не знаю, каким образом графу удалось спасти этого негодяя от виселицы и переправить в Варшаву, но твердо знаю, что взял с него обет: три года немого молчания. Вот Кшань и молчит уже третий год. Молчит со всеми, кроме самого графа, поскольку для общения с собой посол сделал для него исключение.

— Странно. Мне и в голову не приходило, что граф способен порождать такие тайны. Значит, Кшань вовсе не немой? И уж тем более — не глухой?

— Многие считают, что раз Кшань немой, следовательно, и глухой. Это позволяет ему слышать такое, чего не удалось бы услышать любому из нас.

— То есть де Брежи использует его как шпиона? Ну и ну…

Мелькнул за окном и сразу же исчез в конюшне Кшань. Через несколько минут он снова появился напротив окна, но уже восседая на передке кареты.

— И что, каждое утро граф де Брежи заставляет его швырять камни вниз, на тридцать три шага? — решила завершить их странный разговор королева.

— По вечерам — тоже. Тридцать три.

— Утром и вечером? Каждый день? Вот уж не думала, что граф настолько жесток, пусть даже по отношению к сему отпетому злодею, — покачала головой Мария-Людовика.

— Почему жесток? Дело не в жестокости, — задумчиво проговорил Кржижевский.

— Но третий год подряд подвергать человека такому испытанию! Это же сатанинская пытка.

Поручик про себя улыбнулся. Он прекрасно понимал, что королева говорит это не из жалости к злодею Кшаню. Ее тревожит то новое, что открывается в графе де Брежи.

— Ну, шаги при этом, как вы уже могли заметить, не имеют для Кшаня никакого значения, — возразил Кржижевский. отворяя королеве дверь, ведущую во двор. — Этот уголовник может бросать их как угодно. Все равно камни скатываются к гробу, который всегда виден ему.

— Но в этом саркофаге или гробе… действительно нет чьего-либо тела? Вы опять что-то скрываете от меня, Кржижевский. Вы постоянно что-то скрываете от меня! — с возмущением повторила королева, давая понять, что он теряет доверие, и что это должно пугать ее. — Что-то скрываете, чего-то не договариваете… Неужели не знаете, чем это заканчивается для людей, пытающихся так вести себя с королевой?

— Уверяю вас, он пуст. Но поскольку вы все равно не поверите, то потребуйте заверений у самого графа де Брежи.

— Вы постоянно пытаетесь выставить графа в невыгодном для него свете. Вы давно пытаетесь сделать это, Кржижевский. Но только сегодня я по-настоящему изобличила вас, потому что убедилась.

— Граф меня совершенно не интересует.

— Уж не из ревности ли? А, поручик? — продолжала вести свою роль Мария Гонзага. — Неужели из ревности? Признайтесь! — И то, что отразилось на ее лице, было уже не улыбкой королевы, а оскалом хищницы! Видя его перед собой, Кржижевский не решился бы объясняться королеве в любви даже под пытками, на костре, когда терять действительно было бы нечего.

— Из ревности я поступал бы иначе, — собрал в кулак всю свою волю уже изрядно испугавшийся поручик. Уж он-то знал коварный нрав своей повелительницы, он знал…

— Как именно? — с чисто женским любопытством допытывалась Мария Гонзага. — Как вы поступали бы, если бы вдруг почувствовали что-то похожее на… ревность? — лишь в последнюю минуту опомнилась королева.

— …А что касается шагов, — откровенно проигнорировал поручик это любопытство уже не королевы, но женщины, — то уверен: сам Кшань вряд ли догадывается, что их тридцать три. Шаги отсчитал сам граф. Он-то всегда помнит, что их там именно тридцать три.

— То есть он решил, что Кшань, сам того не ведая, обязан пронести потом каждый из этих камней тридцать три шага, дабы поднять наверх? Не посол, а палач-иезуит. Поздравляю, поручик: создавая отрицательное мнение о де Брежи, вы все-таки добились своего.

33

На несколько мгновений Вуйцеховский застыл со свитком в руке. Он опять готов был демонстративно онеметь. Корецкий выбивал его из роли, он буквально разрушал ее своими совершенно нелепыми вопросами.

— Неужели вы действительно полагаете, что его величество обязан знать обо всем, что делается в королевстве и за его пределами, именем короля? Не будьте же наивным, майор! — сделал он ударение на слове «майор».

— Ну, хотя бы канцлер? Иначе чего стоит ваша бумага?

— Канцлер, — почти расхохотался Вуйцеховский. — Когда все сложится удачно, господин канцлер рад будет узнать, что один из его помощников столь блестяще распорядился его именем. Если же вас постигнет неудача, о, если вдруг вас постигнет неудача, а значит, в Париже, в центре Европы, разразится скандал… Он с облегчением сможет констатировать, что не имеет к этому делу абсолютно никакого отношения.

— Хотя, конечно же, имеет.

— Абсолютно никакого…

— Так имеет или не имеет? — уже более жестко поинтересовался Корецкий, заподозрив, что ему хотят всучить поддельную грамотейку, которая ровным счетом ничего не значит.

— Когда понадобится, он узнает о ней. И будет иметь удовольствие… Только это уже наша забота. А пока — берите грамоту, Корецкий, а сомнения оставьте нам. Мы знаем, как распорядиться этим товаром. Но мы также знаем, как распорядиться грамотой, которую неблагодарно отвергли, — поучительно намекнул он. — Ничто так не карается в этих стенах, майор, как обычная неблагодарность.

«Не только грамотой распорядиться, но и тем, кто неблагодарно отказался от нее, отверг, — досказал Корецкий то, что тайный советник предпочел оставить за текстом, но не за смыслом разговора. — Если грамота действительно поддельная, пусть по этому поводу объясняется тот, кто вручил ее».

— И позволю себе напомнить, господин Корецкий, что в ваших жилах течет тринадцать наперстков украинской крови.

— Какие еще «тринадцать наперстков»?! — нервно потряс кулаками Корецкий. — Я уже сто раз объяснял, что в моих жилах течет только польская кровь. Только польская, польская! Все остальное — вымысел врагов.

— Зачем так сразу отрекаться? Иногда не стоит отрекаться даже от вымыслов. Поверьте тайному советнику канцлера и короля. В государственных делах не существует более надежных источников истины и более веских аргументов, чем вымыслы. Пусть даже самые нелепые.

— Не знаю, не знаю! Мне также трудно поверить в это, как и в свои «тринадцать наперстков» украинской крови.

— Не превращайте их в тридцать, — прозрачно намекнул Вуйцеховский на библейские сребреники. — А что касается вымысла… Любой документ можно оспорить, поставить под сомнение или просто уничтожить. Но кому и когда удавалось оспорить, и тем более уничтожить, вымысел? Смешно! Тринадцать наперстков украинской крови… Да любой казачий сотник, узнав о них, утрет слезу и полезет к вам с поцелуями. А потом, во время казачьего совета, проголосует хоть за полковника, хоть за кошевого атамана, а хоть за «гетмана всея Украины» пана Корецкого.

Заглянул секретарь. Очевидно, хотел напомнить тайному советнику о каком-то важном деле, которое тот мог упустить из вида, увлекшись разговором с майором Корецким, однако тайный советник резко повел подбородком: сгинь!

— Нет, выдумают же: тринадцать наперстков украинской крови! — поспешил еще раз, теперь уже полушутя, возмутиться советник посла.

В душе он, конечно, готов был согласиться с этим «вымыслом», тем более что, если по правде, украинской крови у него наберется значительно больше, на все тридцать, как справедливо намекнул тайный советник. Но он-то всю жизнь отрицал это! Он всю жизнь, как на лютого врага, смотрел на каждого, кто осмеливался заподозрить в нем эти «тринадцать наперстков».

— Ваш корабль уходит через три дня, — избавил его от излишних эмоций Вуйцеховский. — Вы отправляетесь туда как представитель правительства. Об этом свидетельствует другая грамота, вот эта, — подал он еще один свиток, — на сей раз подписанная самим канцлером. В переговоры не вмешивайтесь, — простил ему наивную недоверчивость Вуйцеховский. — Во всяком случае, старайтесь не вмешиваться. Но присутствуйте. Вы должны присутствовать везде, даже там, где вас не будет.

— Простите, господин тайный советник? — мучительно напряг лоб майор.

— Я сказал: «Особенно там, где вас не будет и быть не может», господин Пшекруйчик, — впервые назвал его Вуйцеховский той кличкой, под которой он значился в тайной картотеке, заведенной на разбросанных по всему миру королевских агентов-должников.

34

Они сели в карету без каких-либо приключений, храня полное молчание, доехали до особняка графини д'Оранж и через черный ход вошли в здание. Поручик сразу же выглянул в окно.

— Королевская карета ждет вас, ваше величество.

— Это обнадеживает. Теперь оставьте меня одну, поручик. Два дня вы можете не показываться во дворце.

— В таком случае позвольте откланяться, ваше величество.

— Да, — вдруг вспомнила о чем-то своем королева, — погодите, поручик. Я что-то не совсем поняла… Вы говорили, что Кшань не знает, что там тридцать три шага? Но ведь граф отмерял их не случайно? Поэтому немой должен был бы знать о них, иначе зачем тогда?… Кто же их в таком случае выносит?

— Наш умудренный жизнью граф де Брежи. Собственноручно. Эти камни… эти тридцать три валуна, уж не знаю какого они веса, каждый день, утром и вечером, выносит сам граф. Тридцать три камня. По тридцать три шага. Наверх, ранним утром и поздним вечером. Каждый день.

Мария-Людовика отпустила ручку, отошла от двери, присела на небольшой диванчик и молча, по-детски разинув рот, уставилась на поручика.

— 3-за-чем же он это делает, Кржижевский? — спросила она, не употребив ни слова «господин», ни привычного «поручик». Впервые назвала его просто по фамилии.

— А вот этого я тоже пока не знаю, — продемонстрировал свои белые крепкие зубы поручик. — Этого, ваше величество, я не имею чести знать.

— Все знаете, а этого нет? Не может такого быть. Но ведь зачем-то ему понадобилась эта каторга. Искупает какие-то свои грехи? Тридцать три камня… По тридцать три шага… От каменного гроба. Мистика, господин поручик, мистика. Посол не может делать это просто так, ради развлечения. Я знаю графа. Хотя… Послушайте, поручик, а могу ли я после всего того, что услышала от вас, считать, что действительно знаю графа де Брежи?

— Вам виднее, ваше величество. Но, честно говоря, мне, по моей наивности, уже не раз хотелось поинтересоваться именно у вас: а почему это, с какой стати граф де Брежи прибегает к такой самоэкзекуции? Уж вы-то должны знать. Во всяком случае, так мне казалось, — тотчас же исправил свою ошибку поручик.

— За этим стоит какая-то тайна. У него, конечно, дьявольски крепкое тело, какое бывает разве что у камнетесов. — Мария-Людовика произнесла эти слова как бы между прочим, про себя, машинально. Однако поручику они запомнились, врезались в память. — Впрочем, не думаю, что все это затеяно лишь для того, чтобы изгнать из своего тела дворянскую лень и немощь, каковой страдает почти вся польская шляхта.

— Почему же, — осмелился возразить поручик. — Если бы я знал, что немощь моего тела может презреть сама королева.

— Вы забываетесь, поручик, — утомленно проговорила Мария-Людовика. На гнев, даже на имитацию гнева, у нее уже не хватило ни сил, ни артистизма.

— Прошу прощения, ваше величество. С вашего позволения, мне пора.

— Ничего не ответив, королева молча проследила, как поручик прошелся по комнате, ожидая позволения удалиться.

— Странно. Тридцать три камня… Тридцать три шага… И этот кабинет, этот «храм распятий»… Почему вы не рассказали мне о «пытке камнями» раньше, поручик?

— Раньше меня и самого это не очень интересовало. К тому же мой человек только недавно проследил, как все это происходит, а заодно сосчитал камни и шаги.

— Как, и вы тоже шпионите за графом?!

— Понемножку, — простодушно признался Кржижевский. — Не питая к нему никакого зла. Вы ведь знаете, как я предан вам. А теперь извините, мне пора.

— И все же я не прощу вам, поручик, что не сообщили мне о том, что Кшань неглухонемой. Я обязана была знать это. Теперь я с ужасом буду вспоминать все, что говорила в его присутствии, сидя в карете или садясь в нее. К тому же опасаюсь, что однажды он просто проболтается, и тогда о наших подземных походах узнает сам король.

Поручик взялся за саблю. Почти вынул ее, но снова резко бросил в ножны — как делал всегда, когда слишком нервничал.

— Я действительно виноват перед вами, ваше величество, — мрачно согласился он. — Можете казнить меня за это. Но не за то, что утаил от вас «разговорчивость» Кшаня. Об этом приставленный к графу человек сам узнал только две недели назад. А вот о том, что вам уже не стоит бояться короля…

— Что значит «уже не стоит бояться короля»? — нахмурилась Мария-Людовика. — Что вы говорите такое? Вы совершенно забываетесь, поручик.

— Нет, я понимаю: вы обязаны скрывать наши походы, поскольку этого требует приличие: и женское, осмелюсь заметить, и, тем более — королевское. Но все же мне не хотелось бы, чтобы вы слишком побаивались того, что король может узнать о наших путешествиях. Хотя бы потому, что король… давно знает о них.

— Знает?! — сомкнула пальцы на груди королева. — Побойтесь Бога, поручик.

— Королю хорошо ведомы наши прогулки по посольскому парку, — жестко, сурово ответил поручик. — Если до сих пор я не сообщал вам об этом, то лишь потому, что пытался уберечь от страха, от переживаний, от душевных мук. Достаточно того, что мне самому приходится терпеть в связи с этим.

— Не интересуйтесь вкусом яда, господин Кржижевский, — хищно сузились глаза королевы. — Он вовсе не такой, как вам кажется. Королю действительно все известно?

— Не все. Но то, что вы не ночуете у графини д’Оранж и не занимаетесь у нее полуночным спиритизмом — ему известно абсолютно точно. Правда, он считает, что вы находите приют в особняке Гуго.

— У Гуго? Значит, ему еще не донесли, что я бываю у графа де Брежи? — облегченно вздохнула Мария-Людовика.

— Ему такое и в голову не приходит. Король считает, что вы, уж простите, ваше величество,… что вы проводите эти ночи со мной, — грустно улыбнулся Кржижевский.

— Езус Кристос! — всплеснула руками королева, снова опускаясь на диван. — Я… провожу ночи с вами?! Господи, представляю, что в таком случае король думает обо мне! Королева, проводящая ночи с поручиком!

— Простите, ваше величество, но в данном случае мой чин его волнует менее всего. Хотя, если бы он не знал о наших прогулках, наверняка давно произвел бы меня в ротмистры. Теперь вы понимаете, что графа я недолюбливаю не только потому, что он влюблен в вас, но и потому, что из-за него мне уже трижды пришлось выдерживать аудиенции короля. А это страшнее и тяжелее, чем носить какие-то дурацкие камни, пусть даже по тридцать три шага каждый. Ибо, входя к королю, я не уверен, что не выйду от него, неся в руках собственную голову. Только Богу ведомо, почему ваш супруг до сих пор не отправил меня на виселицу.

И тут королева не выдержала. Она сорвала с головы шляпу с вуалью, разметала волосы и, откинувшись на спинку дивана, расхохоталась. Она хохотала так, что поручик побледнел, считая, что с ней случился приступ истерии.

Однако довольно скоро понял, что ничего страшного. Просто королева… хохочет. Забыв, что она королева и что находятся они в чужом доме; что во дворце ее будет ждать король, который невинно поинтересуется, как ей спалось у графини д’Оранж, где она весь вечер, конечно же, вызывала духов своих славных предков, испрашивая у них совета и познавая свою судьбу.

Королева все хохотала и хохотала. До хрипоты, до слез.

И какой же прекрасной казалась она в эти минуты поручику! Какими мизерными представлялись ему собственные страхи перед королем за свою карьеру и свою жизнь! Гнев короля, виселица?! Только-то и всего! И какими ничтожными казались обиды, нечаянно нанесенные ему де Брежи не по его, графа, воле.

А королева все смеялась и смеялась. Как может смеяться только королева.

35

Свинцовый туман медленно поднимался к крышам одноэтажных домов, к вершинам деревьев, шпилям дворцов и костелов и медленно сползал по ним к дымящейся, словно бы закипающей на северном, мазурском, ветру Висле. Однако расплавленное ядро солнца застряло в серой стене поднебесья, не взрываясь лучами, но и не остывая; чтобы висеть над столицей королевства, словно светильник правды: везде присутствуя, но никого не согревая.

Хмельницкий, Сирко, Гяур и их спутники вышли из трактира сразу же, как только трактирщик Изаарян показал пальцем в окно:

— Пора. Они уже вершат.

Эти слова казачьи офицеры восприняли, как заговорщики — сигнал к выступлению. Хотя отлично понимали, что заговор их раскрыт и обречен.

Процессия уже подходила к площади. Она двигалась по улочке, с которой был вход в их постоялый двор.

Приговоренный — рослый широкоплечий мужик с косматой седовласой головой, одетый в тряпье, которое едва прикрывало его тело, — на какое-то мгновение остановился как раз у входа в это пристанище странников. Не для того, чтобы попытаться бежать, а чтобы передохнуть, подставив лицо первым лучам разгорающегося светила. Но даже солнце в этой стране было холодным, чужим и безразличным к нему.

Пробираясь навстречу процессии, Хмельницкий обратил внимание, что внешне обреченный держится совершенно спокойно. Он шел, расправив широкие, слегка обвисавшие плечи, и осматривал всех с таким достоинством, словно восходил на амвон, с которого через несколько минут должен возвестить, что принес этому городу, этой стране, всем людям то, чего не смог принести никакой другой атаман, полководец, монарх или мудрец, — свободу и справедливость.

Именно с этим мужественно-ироничным выражением лица, с этим пронизывающим взглядом он, очевидно, и мечтал въехать когда-нибудь во главе своего войска если не в Варшаву, то, по крайней мере, в Киев, Львов или хотя бы в Каменец. И, наверное, даже в самых мрачных мечтаниях своих не предполагал, что войдет во главе такой скорбной процессии на одну из площадей Варшавы — без армии, без славы, приговоренным к казни.

«Смотри, — сказал себе Хмельницкий. — Не исключено, что этот же путь придется пройти и тебе: с поля боя — под секиру палача. Голгофа предводителя любого восстания».

По тому, как обреченный держался, с каким презрением смотрел на открывшуюся ему плаху и окружавших его стражников, Хмельницкий догадался, что вожак этот — не из крестьян или ремесленников. Такое глубокое, истинное презрение к смерти воспитывают в себе только те, кто вырастал и мужал на Сечи, и для кого походы, бой, повседневный риск давно стали неотъемлемыми атрибутами жизни.

— …За вышеозначенные преступления против подданных его величества короля Речи Посполитой, — хрипло выкрикивал глашатай, а двое помощников, стоя в толпе, повторяли каждое его слово, — сей изменник и предводитель бунтовщиков, кои учиняли погромы в землях Киевского и Брацлавского воеводств, приговаривается к казни через четвертование, которое произвести сегодня…

«Вот и вся честь предводителю бунтовщиков», — продолжил свои размышления Хмельницкий. Он и не заметил, как начал воспринимать все происходящее так, словно все это происходило с ним самим: кандалы, конвой, скучающий палач и этот полупьяный глашатай…

— Так кого собираются казнить? — негромко спросил Гяур, едва протолкавшись к Сирко через большую стаю бурсаков, толпившихся вперемешку с солдатами.

— Руководителя крестьянского восстания в Украине, — также вполголоса ответил Сирко. — Видно, добрый был вояка, раз ляхи удостоили его чести быть казненным в Варшаве.

— Но сколько их уже казнено по местечкам и крепостям Украины и Польши! — заметил Хмельницкий. — И скольких еще ожидают секиры и виселицы.

— Люди добрые! Коли есть здесь кто православного рода или с Украины пришедший, передайте, что Семен Голытьба сложил голову, как подобает казаку и православному! А вы, шляхта, — потряс обреченный кандалами, поднимая их высоко над головой, — вы еще заплачете по своей Польше кровавыми слезами!

— Слышим, казак, слышим! — громким, неожиданно могучим голосом откликнулся Сирко. — Расскажем и помолимся!

Стоявший вполоборота к ним Голытьба резко повернулся, отыскал взглядом, распознал по казачьим одеждам Хмельницкого и Сирко и снова поднял руки, потрясая кандалами. Цепной скрежет их поплыл над площадью, словно поминальный звон.

Возмущенный словами Сирко, какой-то шляхтич со шрамом на скуле схватился за саблю и рванулся к нему. Но Гяур — он был облачен в мундир и доспехи прусского офицера, поэтому никто не мог признать в нем ни казака, ни украинца, — заступив собой Сирко и Хмельницкого, перехватил руку шляхтича железной хваткой:

— Я казню тебя раньше, чем казнят приговоренного, — проговорил он по-французски, чувствуя, как шляхтич оседает под его «пожатием». — И моли Бога, что сегодня я милосердный…

Сабля шляхтича ударилась о мостовую. К нему на помощь бросились еще двое шляхтичей, но увидев, что перед ними какой-то высокородный иностранец, замялись, не зная, как вести себя дальше.

— Это, — кивнул Гяур в сторону казачьих полковников, — личные гости короля. И не смейте хвататься в их присутствии за оружие.

Оглянувшись, он увидел, что чуть позади уже встали плечом к плечу сотник Гуран и, как всегда мрачный, оруженосец Улич со своим устрашающим копье-мечом.

— Они все должны быть там, — прошептал шляхтич со шрамом, бледнея, и кивнул в сторону плахи. — Все, как один, — добавил он, уже почувствовав, что рука его свободна. — Проклятое казачье, это оно погубило Польшу.

— Оно еще только погубит ее, если государственные мужи Польши не возьмутся за ум, — как можно спокойнее ответил Гяур на ломаном польском. — Неужели вы не понимаете, что ведете себя в Украине, как варвары?

Тем временем, заметив, что казаки затеяли ссору с поляками, обреченный оттолкнул палача и бросился на стоявшего рядом офицера. Прежде чем тот успел схватиться за саблю, Голытьба придержал кандалами его руку и сильным ударом головой в лицо буквально снес его с помоста.

— Наши полки еще придут сюда! — закричал он, принимая на цепь удар сабли какого-то конвойного. — Они придут! — рванулся туда, где стояли Хмельницкий и Сирко.

Однако спрыгнуть с помоста ему не дали. Навалились, скрутили…

— Прощайте, братове! — крикнул Голытьба, когда трое дюжих конвойных тащили его к плахе. — Я не последняя сабля в Украине! Видит Бог, не последняя сабля!

— Не последняя, это святая правда! — решительно произнес Хмельницкий и, резко повернувшись, начал выходить из толпы, пробираясь сквозь гурьбу улан. Видя перед собой полковника, те почтительно расступались.

Вслед за ним, воинственно держась за рукояти сабель, протискивались Гяур, Сирко и Гуран. Последним, поведя мощным плечом перед самым носом вспыльчивого шляхтича и презрительно смерив его взглядом, ушел со своим копье-мечом Улич.

36

— Ты ведь уже не первый день в Варшаве, Богдан, — обратился Сирко к Хмельницкому, как только они оказались на какой-то узкой варшавской улочке, в конце которой их ждали карета и оседланные кони. — Наверное, знал, что атамана Голытьбу привезли в столицу и что его собираются казнить?

— Однако не знал, что казнь устроят именно здесь, в назидание нам.

— Неужели действительно ради нас?

— Не верю я в такие случайности.

— Почему же не решился попросить короля или хотя бы канцлера Оссолинского о помиловании этого рубаки? Что ни говори, а теперь ты — генеральный писарь войска реестрового казачества. Все помнят, как король принял тебя, когда ты вступился за Ивана Сулыму [19].

— Но помнят и то, — резко ответил Хмельницкий, — что спасти Сулыму, которого казнили здесь же, в Варшаве, мне так и не удалось.

— Тогда все складывалось слишком скверно для него. Говорят, король и сам не хотел отдавать его палачу. Но ничего не мог сделать: сам турецкий султан требовал его казни.

— Да и шляхта тоже простить ему не могла. Но дело даже не в этом. Злые языки твердят, что, вместо помилования Сулымы я на самом деле выпрашивал себе повышение в чине. Потому, дескать, и вознесся из безвестного полкового писаря — в генеральные писари реестровых казаков; из сотника — в полковники.

— Я и говорю: не знают на Сечи, как неудачно для Сулымы складывалась тогда ситуация в Варшаве, при дворе короля и в сейме. Коронный гетман Конецпольский, возомнивший себя после победы на Днестре, над турками, великим полководцем, сам готов был отсечь ему голову.

— А что, Конецпольский — неплохой полководец, — вмешался в их разговор сотник Гуран. Возможно, только для того, чтобы увести Хмельницкого от неприятной для него темы. — Тут нужно быть справедливым. И турки его уважают.

— Да, это по его требованию, поддержанному сенаторами сейма, турецкий султан вынужден был казнить командующего войсками, потерпевшими поражение под Хотином, — софийского беглер-бека Аббаса-пашу Эрзерумского, — мрачно согласился Хмельницкий. — Однако, выполнив это условие перемирия, султан в то же время выставил свое: казнить кого-то из видных государственных преступников Польши, кто своими действиями пролил немало турецкой крови. Так вот, Сулыма как раз и оказался таким преступником… В последние годы его одинаково ненавидели и турки, и поляки. Особенно после того, как отряд Сулымы разрушил их крепость Кодак.

— Голытьба не сумел насолить им столько, как Сулыма, — все еще не сдавался Сирко. — Он не той славы сын. Ну да, видно, так уж ему на роду написано было.

Приблизившись к карете, Хмельницкий сел в нее, движением руки приглашая других полковников последовать его примеру. Гуран, Улич и поджидавший у кареты ротмистр Хозар должны были составить их конный эскорт.

— Понимаешь, Сирко, — неожиданно вернулся к их разговору генеральный писарь, — канцлер тоже ждал, что я буду просить за Голытьбу. Еще как ждал. И я действительно чуть было не подался в ходатаи, но вовремя узнал от одного знакомого шляхтича, что, как бы я ни просил, приказ короля отменить уже никто не сможет.

— Кроме самого короля, — напомнил ему Сирко.

— Увы, даже сам король. Потому что не решится пойти против воли многих сенаторов. А значит, просьбами своими я лишь унизил бы и славного казака Семена Голытьбу, вечная ему слава, и себя, и весь люд казачий.

— Наверное, так оно и случилось бы.

— Каждому ясно, что ни мы польскую шляхту, пришедшую в Украину «с огнем и мечем», ни шляхта нас — щадить не собираемся. И продолжаться это, по всей видимости, будет до тех пор, пока Польша и Украина не станут выступать перед всей Европой, как равные государства. А ведь каким сильным был бы союз этих государств! Не страшны были бы ему ни Турция, ни крымская орда, ни все прочие недруги.

Объединить эти два государства под рукой великого киевского князя? — усомнился в возможности такой унии Сирко. — Правда, говорят, что когда-то об этом мечтал еще Северин Наливайко. Но лишь в начале своего восстания. Со временем у него появились иные замыслы, более достойные сего рыцаря.

— О, нет, — покачал головой Хмельницкий. — Оказаться под рукой, пусть даже королевской, Киева… Шляхта Польши скорее покончит жизнь массовым ритуальным самоубийством, чем согласится на это.

— А разве наше, украинское, рыцарство когда-нибудь сумеет смириться с этим?

Они молча взглянули друг на друга. В их взглядах явственно просматривались решимость воинов, но безысходность заведших себя в тупик политиков.

— Так что ж нам, так и ходить во все века друг на друга с «огнем и мечем»? — первым дрогнул Хмельницкий. — Так и будем истреблять цвет рыцарства своего, цвет европейского рыцарства [20] в бессмысленных войнах?

Сирко задумчиво помолчал, потом вдруг вынул из ножен саблю и, держа перед собой оголенный клинок, словно священник Библию, решительно и почти торжественно произнес:

— Да, полковник, так и будем. Много, бесчисленное множество раз. И не стыдиться, а гордиться будут потомки славой нашей, добытой в боях друг с другом. Они будут гордиться ею. Каждый — славой своего воинственного предка.

37

Когда полковники подъехали к зданию, в котором их должен был принять посол Франции граф де Брежи, там их поджидала открытая карета.

— Кто из в-вас п-полковник Хмельницкий? — заикаясь, поинтересовался гусарский поручик, нервно прохаживавшийся возле нее.

Хмельницкий назвал себя.

— Граф п-просит прощения. Он ж-желает принять вас в своем домашнем к-кабинете. Остальным господам граф предлагает зайти в п-посольство, где их ждет н-накрытый стол. Н-надо т-торопиться, г-господа. Нас не должны видеть здесь.

— Почему такая скрытность? — не понял Хмельницкий. — Насколько мне известно, все делается именем короля.

— К-королевы, — уточнил поручик. — Д-даже не короля, а к-королевы. Правда, сенаторы сейма решили, что в П-польше все должно происходить п-по их в-воле. Но многие шляхтичи и с ними не считаются.

— Проклятая, заблудшая в грехах столица, — только так и мог отреагировать Хмельницкий на сообщение поручика.

Он уже понял, что, независимо от исхода, поездка во Францию втянет его в придворную борьбу, в сути которой будет очень трудно разобраться. Но еще труднее будет выбраться из нее. И даже если бы он отказался ехать сейчас в Париж на переговоры, поедет кто-то другой, а посему общей ситуации это уже не изменит.

— Вот именно, «з-заблудшая», — с легким сердцем признал поручик. — Спасти эту с-страну можно, только р-разрушив до основания ее столицу и пригласив откуда-то короля. Хотя бы из н-норманнов, — излил он душу, уже обращаясь к Гяуру и Сирко.

Но те молча прошли мимо него во двор, где их ждал кто-то из дворцовых слуг графа.

Хмельницкий и поручик сели в карету, и возница, тоже солдат, взмахнул не кнутом, а длинной драгунской саблей. Размахивая ею, словно шел в бой на египетской колеснице, он погнал лошадей к дому французского посла.

— Настоящего к-кучера я отправил в х-холопскую, пусть отдохнет, — объяснил поручик появление столь странного возницы. — Он и к-кнут прихватил с собой.

— Так, значит, вы выполняете волю королевы? — попытался Хмельницкий вернуть его к личностям более важным.

— Высказанную устами ее п-подданных.

— Тогда, наверное, сможете объяснить мне, почему этот, еще только предполагаемый, «французский поход» вызывает при дворе такое противостояние?

— Куда обстоятельнее, пан п-полковник, вам сможет объяснить это граф де Брежи. К тому же вас примет и сама королева. Она оч-чень з-заинтересована, чтобы казачьи полки были направлены во Францию. П-посол действует в основном ч-через нее. Она ведь родственница принца де Конде. Ну и Людовика XIV, конечно.

Решив, что таким образом поручик-гусар отказался давать ему какие-либо дальнейшие объяснения, Хмельницкий замолчал и, отодвинув занавеску, прикрывавшую оконце, принялся рассматривать улочку, которой они проезжали.

Сообщение поручика о том, что, возможно, его примет королева Мария-Людовика Гонзага, несколько приободрило полковника. Но в то же время заставило спросить себя: а почему не король? Ясное дело, королева будет говорить от имени короля. Повелевать тоже от его имени. Она это умеет. Тем не менее напутствие он хотел бы получить из уст Владислава IV. И чувствовать себя во Франции военачальником войск польского короля, пусть даже полностью сформированных из украинцев.

«Но ведь ты поедешь туда не с войсками короны, а как наемник, — остудил свою гордыню Хмельницкий. — Что не одно и то же. Если бы польский король действительно желал помочь Франции, он послал бы туда отборные польские полки».

— Теперь, когда Владислав породнился с Людовиком XIV, такая помощь была бы воспринята во Франции как жест, достойный короля Великой Польши, а потому вряд ли когда-нибудь была бы забыта. По крайней мере, при правлении самого Владислава.

— Однако «желая помочь» и «мог помочь» — понятия неравнозначные, усложнил свою задачу Хмельницкий, вспомнив намек поручика на то, что решение о посылке казаков во Францию будет воспринято некоторыми сенаторами чуть ли не как предательство интересов Польши. Возможно, поэтому экспедицией станет заниматься только королева. Ей как француженке удобнее заботиться о снаряжении во Францию сначала парламентеров, а затем и казачьих полков.

— Даже королю Франции, пан п-полковник, не стоит с-сориться с церковью, — вдруг снова заговорил поручик.

— Да? — удивленно взглянул на него Хмельницкий и поморщил лоб: уж не произнес ли он чего-нибудь вслух. Вроде бы нет. — А почему вдруг вы заговорили об этом?

— Потому что костел П-польши выступает против войны, затеянной Францией. Объявляя войну в-венской коалиции, кардинал Ришелье тем самым пошел войной против католического союза. Наши иезуиты не м-могут простить ему этого.

— Побеждая врагов во Франции, мы будем наживать их себе в Польше, — кивнул полковник.

— Конечно, нет ничего плохого в том, что казаки помогут Парижу изгнать испанцев из Франции, укореняясь в которой, пиренейские идальго п-постараются вообще отрезать Францию от ее северных морей. Однако, появившись на берегах Сены, они сразу же окажутся втянутыми в войну п-против иезуитской коалиции европейских монархов. Это все равно, если бы они прямо здесь, находясь в пределах Речи Посполитой, объявили в-войну самой Польше.

— Так, может, с этого и начать? — Гусар ошарашенно метнул взгляд на Хмельницкого. Ему не верилось, что казак мог произнести это в шутку. Эти «казацкие» шутки полякам давно известны. — Что вы занервничали? Не такое уж невероятное предположение, как вам кажется, поручик.

— П-позвольте? — потребовал объяснений гусар, увлекшись изложением всего того, что, по его мнению, должно было бы пригодиться генеральному писарю в разговоре с французским послом, он не готов был парировать его словесные ядра.

— Говорю: если по отношению к украинскому казачеству и особенно к украинским крестьянам сейм будет проводить такую же наглую политику, какую ведет сейчас, он очень скоро доживется и до того, что казачество объявит ему войну.

— Я всего лишь поручик личной гвардии гусар коронного гетмана, пан полковник, — сдержанно напомнил поляк. — И плохо представляю себе, как ведут себя в сейме наши сенаторы. Род Кржижевских, к которому имею честь принадлежать, дал Польше более сотни офицеров. Более сотни, клянусь на родовой Библии. Но ни одного сенатора. Так что греха Кржижевских в том, что происходит в наши дни в Польше, нет.

— Ответ истинного офицера, — почувствовал себя неловко Хмельницкий. И обратил внимание, что заикаться поручик перестал. Стало понятно, что к заиканию посланник королевы прибегал только ради конспирации.

— Но заметьте, я не должен был сообщать вам того, что только что сообщил. По крайней мере, я так считаю. Королеве не хочется, чтобы вы были знакомы со всеми тайнами ее двора. Вдруг испугаетесь гнева коронного гетмана Николая Потоцкого, польного гетмана Калиновского, магнатов: Вишневецких, Корецких, Лянцкоронских, да мало ли кого…

Поручик выжидающе посмотрел на полковника: нужно ли дальше называть фамилии знатных польских родов, которые не поддерживают короля в его решении послать казаков во Францию, или же генеральный писарь и так все понял.

— Я не стану заверять вас, что гнев ни одного из шляхтичей лично меня не огорчит.

— Заверять стоило бы его величество.

— Но тогда создается впечатление, что у короля почти не осталось союзников?

— Точнее будет сказать, их очень мало. Вы знаете, что Владислав IV хотел пойти войной против Крыма и Турции?

«При этом хотел назначить меня польным гетманом казачьего войска, которое выступило бы против мусульманского союза», — вспомнилось Хмельницкому.

Он не скрывал, что с удовольствием принял бы эту высокую должность, включился в войну и сделал все возможное, чтобы татары и турки были оттеснены от границ Речи Посполитой. Другое дело, что прибегал бы он к этому, памятуя, что воюет за земли Украины, за ее будущую государственность.

Но ведь король потому и избрал его в качестве претендента на пост польного гетмана, командующего всей экспедиционной армией, что понимал, сколь удачно в этом случае сочетаются, пусть даже временно, интересы короля и казачьей старшины. Да еще потому, что надеется: гнев Потоцкого и Калиновского будет возбуждать в Хмельницком не страх, а точно такой же гнев. А как же важно сейчас для короля иметь крепкую саблю, противостоящую гордыне этих строптивых, готовых на все военачальников.

Кроме того, Владислав надеялся, что, привыкнув к титулу гетмана и всему тому, что дает этот титул его владельцу в бренной жизни, Хмельницкий никогда не окажется во главе казачьего восстания. Наоборот, будет подавлять любую попытку нереестровых казаков бунтовать против короны, да к тому же сам попытается набросить узду на Сечь. У них там, между сечевиками и городовыми казаками, особенно реестровцами, вечная вражда.

— Да, я знаю о желании короля развязать великую войну против магометанского мира, — подтвердил полковник, лишь сейчас заметив, что поручик умолк, терпеливо ожидая его ответа. — Но ведь сейм с его намерением не согласился.

— При дворе считают, что не только не согласился, но и запретил ему даже думать о войне против турок. Хотя некоторые европейские монархи очень надеялись на этот поход коронного и казачьего войск.

«Можно представить, как чувствует себя король после такого запрета. И вообще, сколь неуверенно сидит Владислав IV на троне, пока знает, что почти весь сейм против него. Да и королеве, судя по всему, не легче».

38

Пока карета, на передке которой вместо кучера восседал теперь уже поручик Кржижевский, приближалась к особняку графа де Брежи, у Хмельницкого было достаточно времени, чтобы вспомнить, как Владислав принимал его в Варшаве весной 1635 года, сразу же после завершения сейма. Узнав, что казаки Сулымы разрушили Кодакскую крепость, король остро ощутил приближение очередного крупного восстания в Украине, которое еще больше ослабило бы Речь Посполитую перед лицом и на радость ее самого могучего врага — Османской империи.

Неудивительно поэтому, что неожиданное появление во дворце чигиринского сотника Хмельницкого, одного из героев недавнего крупного сражения с турками, Владислав IV воспринял как вещий знак небес. То уважение, которое питали к Хмельницкому не только казачьи офицеры, но и некоторые польские шляхтичи, в частности, командовавший войсками в той битве Станислав Конецпольский, позволяло королю считать, что Хмельницкий сумеет наладить совершенно иные, чем до сих пор, отношения и с реестровыми казаками и с массой вольного низового казачества, подчинявшегося только своим атаманам да законам собственной вольницы.

Вот почему он произвел сотника в генеральные писари. А чтобы укрепить его положение среди казачества, не выпячивая при этом своей королевской благосклонности, повелел впредь возводить в полковничий чин всех генеральных писарей.

И друзья, и завистники Хмельницкого истолковали тогда этот прием у короля, этот достойный удивления взлет сотника как его звездный час. Все ожидали, что после этого он останется в Варшаве и, обласканный вниманием, чинами и славой, будет обживаться при дворе, заводить знакомства с сенаторами и знатной шляхтой, и, конечно же, попытается каким-то образом увеличить свои владения.

Как же они были удивлены, узнав, что Хмельницкий не задержался в столице ни одного лишнего дня. Ускакал, исчез с королевского двора; как-то буднично, незаметно, стараясь не привлекать излишнего внимания, ушел из Варшавы, ничего не добиваясь, никак не используя свое положение. Почему вдруг? Как это следовало понимать?

А со временем король еще раз удостоил генерального писаря неслыханной доселе чести. Произошло это сразу же, как только Владислав IV узнал, что завистники, желая унизить Хмельницкого и заручившись словом гетмана Потоцкого, назначили его, полковника, командовать сотней Чигиринского полка. Всего-навсего сотней. Оскорбленный этим решением, Хмельницкий решил вообще оставить службу и заняться хозяйством в своем имении в Субботове под Чигирином.

Кто знает, как сложилась бы дальнейшая судьба полковника, если бы в этом забытом Богом уголке украинской земли не появился сам подканцлер Речи Посполитой Радзиевский. Он прибыл по личному поручению короля, чтобы именем его величества отменить приказ о назначении Хмельницкого сотником и сообщить, что король назначает его генеральным есаулом реестровых казаков, то есть по существу возводит в чин генерала. Поручая при этом генеральному есаулу готовить казачьи полки к походу против турок.

Да, как бы он потом ни относился к Владиславу IV, в каких бы отношениях они ни находились, но то, что он заставил подканцлера привезти в имение казачьего полковника и вручить личный подарок короля — саблю, огласив при этом королевский указ и волю, — это было сделано с истинно королевской щедростью. Кто из казачьих полковников мог хотя бы мечтать о такой чести?

— Другое дело, как завершится его нынешнее посещение Варшавы. Ведь известно: по той же милости короля, по которой тебя возвысили, могут и низвергнуть.

— Простите великодушно, господин поручик, — прервал он затянувшееся молчание, — но мне показалось, что вы слишком хорошо осведомлены о государственных делах и событиях при дворе его величества. Слишком хорошо даже для поручика личной гвардии гусар коронного гетмана. Я уж было усомнился: соответствует ли ваш мундир тому истинному чину и положению, в коих вы пребываете при дворе.

— Не соответствует, можете не сомневаться, — иронично улыбнулся поручик. — Хотя именно в таком чине я и пребываю. Ясновельможные паны считают, что высшая награда для подчиненных заключается в том, что их не наказывают. Похвалить иногда похвалят, забывая при этом, что похвала — еще не чин и не доходная должность.

— То есть время от времени вы выполняете особые поручения королевы? — вернул его к сути вопроса Хмельницкий. — Я верно вас понял?

— Иначе зачем бы я трясся в этой карете вместе с вами? И еще могу сказать, что, несмотря на возражения сейма, король не отрекся от идеи большой войны с Турцией. И не исключено, что снова обратится к вам с предложением поднять казаков.

— Вопреки воле сейма? — удивленно покачал головой Хмельницкий. — По-моему, это было бы ошибкой.

— Для прежнего короля Владислава — да, было бы. Но теперь ему уже нет смысла дрожать за корону. Зато появился шанс увековечить свое имя, увенчав корону диамантом победителя янычар…

— Ну что ж, дожить бы… — недоверчиво вздохнул Хмельницкий. — И дай ему Бог силу воли. Как считаете, королева сможет принять меня уже сегодня?

— Вряд ли. Сейчас она в Кракове. Сам только что оттуда.

— Потому что там король? Ясно. Эй, поручик, — вдруг совершенно иным, приободренным голосом спросил Хмельницкий. — А почему это вы вдруг перестали заикаться?

Поручик впервые за все время пути оглянулся на Хмельницкого и рассмеялся.

— Совершенно забыл об этом. Но ничего. Когда сопровождавших вас полковников спросят, с кем из офицеров уехал Хмельницкий, они обязательно вспомнят, что это был поручик-заика. Пусть потом поищут его.

39

Замок герцогини де Шеврез они оставляли ранним утром.

По мере того как небольшая кавалькада всадников спускалась в низину речного ложа, серые, опоясывающие небольшую возвышенность стены родового гнезда герцогов как бы подрастали, становились мрачнее и неприступнее. У бойниц его уже чудились силуэты воинов, а болотистая равнина у подножия замкового холма возрождала из небытия своей тайной памяти воинственный рев многотысячной рати и заупокойный перезвон клинков.

У въезда на старинный арочный мост, переброшенный через узкое клокочущее ущелье, баронесса Вайнцгардт остановила своего рослого, покрытого красной попоной коня и прощально посмотрела на черные шпили башен.

— Жаль, что это не наша обитель, — с грустью произнес д'Артаньян, перехватывая ее тоскливый взгляд. — Самое обидное, что мы уже никогда больше не сможем вернуться сюда.

Словно бы не расслышав его слов, Лили еще какое-то время молча смотрела на замок. Строгое, благородное лицо ее оставалось холодно-невозмутимым и казалось настолько застывшим на северном утреннем ветру, что невозможно было уловить в ней хотя бы какие-то проблески чувств, теплившихся где-то там, в глубинах ее не по-девичьи суровой души.

— Подобные замки только для того и существуют, чтобы возвращение к ним было невозможным.

— Неужели у вас никогда не возникнет желание еще хотя бы раз побывать здесь?

— Достаточно того, что мне множество раз, возможно, до конца дней своих, придется развеивать сомнения: а существовал ли вообще этот замок? Происходило ли со мной в его стенах все то, что в них действительно происходило?

По ту сторону моста, сдерживая коней, томились верные саксонцы баронессы, кирасиры Карл и Отто. Первые лучи солнца тускло отражались в блеске их панцирей.

Предчувствуя, что у Лили и д'Артаньяна наступили минуты прощания, воины предусмотрительно отвернулись, направив свои взоры туда, где за доброй сотней миль ждала и звала их земля предков.

— Может ли случиться так, что судьба забросит в Германию и вас, граф? — Глаза Лили показались лейтенанту такими же грустными, как и тихий, слегка гортанный голос.

— С мушкетерами, как уверяют, может случаться и не такое, — попытался отшутиться д'Артаньян.

— Миновав мост через Рейн, вы, если того пожелаете, можете принять направление южнее Висбадена, и на скалистом холме вам откроется древний замок баронов фон Вайнцгардтов. На всякий случай уведомляю, что в течение двух лет я намерена пребывать в своем висбаденском замке. Затем отправлюсь в замок, что на берегу Эльбы, неподалеку от Дрездена.

— Отныне я не упущу ни одной возможности навестить всякий встретившийся мне на пути замок, возведенный древними германцами, — сурово произнес д'Артаньян. — В абсолютной уверенности, что в одном из них неминуемо встречу вас, баронесса. И клянусь пером на шляпе гасконца…

По лицу Лили проплыла едва заметная улыбка, но д'Артаньян почувствовал, что вызвана она вовсе не жалким подобием его шутки.

— Вряд ли меня станет радовать, что перед вами падет еще не один, случившийся в промежутках между военными штурмами и госпиталями, замок. Но ведь даже у вас, мушкетера его величества, должна когда-то появиться каменная твердыня, стены которой оставлять уже не захочется.

Д'Артаньян внимательно посмотрел в глаза Лили. Они встретили его взгляд настороженно, не скрывая только им понятной тревоги. Как, впрочем, и томительного ожидания чего-то такого, что должен был совершить сейчас этот рыцарь, стоя перед стенами павшего под его натиском замка, пред нежностью их первой ночи, которая, конечно же, останется в каменной памяти этих черных башен; что он неминуемо должен был бы совершить — ее рыцарь…

Д’Артаньян не готов был ни к подобным словесным излияниям баронессы Лили, ни к ответу на них. Он отвел взгляд и надолго задержал его на центральной башне замка. Столь непростительно засмотревшись, д'Артаньян даже не заметил, как баронесса направила своего коня в сторону далекой Саксонии.

— Я не показалась вам слишком доступной и сентиментальной, граф?

— Что вы, Лили! — улыбнулся д'Артаньян, до нежности удивленный ее страхами. — И потом, если в вашем понимании это называется сентиментальностью… — продолжал он в своем иронично-гасконском духе, имевшем некогда неотразимый успех в казармах королевских мушкетеров.

И вдруг осекся. Он отчетливо увидел, как задрожал подбородок девушки.

— Спасибо, граф, спасибо, я очень… — она замолчала и опустила глаза. — Понимаете, я очень боялась показаться вам сентиментальной. Что было бы крайне непристойным, не так ли, граф? — прикусила она нижнюю губу, пытаясь сдержать ее чувственное подрагивание.

— Наоборот, в моем представлении это выглядело очень даже по-человечески, — виновато отвел взгляд д'Артаньян. Он и сам вдруг почувствовал, что слезы, предательски наворачивавшиеся ему на глаза, тоже вот-вот начнут «выглядеть очень даже по-человечески». А ему не хотелось, чтобы теперь уже Лили, эта «непревзойденная саксонка», заподозрила его в столь непристойной сентиментальности.

Лили в последний раз взглянула на д'Артаньяна и вдруг, запрокинув голову, решительно, холодно повела ею из стороны в сторону, отрицая не столько слова графа, сколько всю ту сентиментальную чувственность, которой она столь непростительно поддалась только что в его присутствии.

Д'Артаньян потянулся вслед за баронессой. Он хотел объяснить, что вовсе не собирался прощаться с ней здесь, буквально у стен замка, что готов сопровождать ее еще с десяток миль, вплоть до самого Компьеня. Однако взгляд его безнадежно уперся в стройную, покрытую пурпурным плащом спину баронессы.

Копыта коня Лили мерно, подобно ударам в установленный у плахи медный бубен глашатая, отбивали по брусчатке моста последние мгновения, которые лейтенант еще мог видеть девушку. Он с надеждой и душевным мучением все еще ждал, что Лили хотя бы раз оглянется, снизойдет до того прощального взгляда, человеческое право на который имеет даже самый недостойный и ничтожный из ее поклонников. Но так и не дождался. И въехать на представший между ними, подобно Рубикону, мост тоже не посмел.

Когда баронесса достигла середины ущелья, стоявшие на том берегу по обе стороны от моста, саксонцы-кирасиры вдруг разом подняли к небу свои боевые германские трубы, и ложе реки, суровые холмы, стены оставленного ими замка и окрестные рощи неожиданно огласились звуками старинного, первобытного в своей дикой воинственности, германского рыцарского гимна.

Кирасиры все трубили и трубили. Под раздирающие душу звуки их боевых труб баронесса фон Вайнцгардт гордо уходила от него. Она уходила, предавая забвению столь тепло приютивший их замок; становящиеся чужими и неправдоподобными воспоминания; покидая и презирая все, что пришлось пережить на этом берегу реки, на этом тернистом поле своей юности; на той, кажущейся прошлым, части ее жизни.

Уходила уже далекая и чужая.

40

Плечистые всадники, восседавшие на рослых конях, преодолели последний, пробитый в гранитной скале, проход, и остановились, замерли, словно сами окаменели.

Представший перед ними большой, громоздящийся на россыпи высоких скал, замок не мог быть сотворен руками человеческими, а если он и появился здесь, то лишь потому, что восстал на нелюдимом взгорье по велению и мрачной фантазии дьявола.

Замок Шварценгрюнден, — сурово произнес всадник, к седлу которого был прикреплен небольшой рожок, и, сбросив с себя монашескую сутану с капюшоном, остался в белом плаще с красным крестом на плече, прикрывавшем дорогой, серебрящийся на солнце, панцирь и короткий, с крестообразной рукоятью, меч.

Второй монашествующий рыцарь, намного старше своего спутника, с поредевшими седыми волосами, последовал его примеру, и какое-то время оба воина, словно вернувшиеся из Крестового похода и восставшие из тлена веков крестоносцы, молча стояли перед опущенным подъемным мостом, с уважением глядя на прикрытые мощной металлической решеткой дубовые ворота, обрамленные каменными сводами башен и надстроек.

Первые «бедные рыцари Христовы» [21] собирались здесь, в этом замке, заложенном бароном Шварценгрюнденом, — произнес воин с рожком у седла. — Именно в его стенах был основан несколько веков назад рыцарский орден тамплиеров.

Всадники склонили головы в знак уважения к трудам всех тех истинных рыцарей, которые задумали и основали столь славный и воинственный орден.

— Если он где-либо и мог быть создан, то лишь в этом замке, — проговорил седовласый. — Осененные Богом мысли могут приходить только в стенах, благословенных Вечностью.

— Эти стены не благословлены Вечностью, маркиз д'Атьен. Они сами источают ее. Сравниться с ними могут разве что стены замка Тампль [22], который и был избран Великим магистром Жаком де Моле в качестве своей резиденции, сокровищницы ордена, хранилища святых трофеев и архивов.

— Лучше бы Великий магистр позаботился, чтобы резиденция была перенесена сюда, в Шварценгрюнден. Подальше от Парижа, от завистливых, златожадных глаз Филиппа Красивого [23].

— Вы правы, рыцарь д'Атьен. Однако мир устроен таким образом, что векам и предкам не прикажешь.

— Векам и предкам… — согласно кивнул маркиз.

Граф де Моле отстегнул от седла рожок, но прежде чем протрубить в него, призывая к воротам замка если не живое существо, то хотя бы одно из привидений, еще несколько минут молча рассматривал высившееся перед ним мрачное творение.

Черные четырехгранники башен были нерушимо скованы двумя цепями толстых позеленевших стен, давно переплавившихся в такой огромный монолит, словно не из камней их сложили, а вырубили из некогда неприступных скал. Поэтому-то и сам замок с теснящимися друг на друга строениями как бы произрастал из россыпи скал — и стоял он не в благословенной Франции, а где-то на краю Земли, в забытом Богом и проклятом людьми уголке ее.

— Не думаю, чтобы мои слова были восприняты вами, рыцарь де Моле как неуважение к вашему предку, достойному всяческих похвал, Великому магистру ордена Жаку де Моле, — вдруг спохватился д'Атьен, вспомнив, что рядом с ним у ворот замка тамплиеров стоит прямой потомок Великого магистра.

— Что бы вы ни говорили о Великом магистре де Моле, я всегда буду помнить, что на мой призыв воссоздать некогда могущественный орден и добиваться его признания папой римским первым откликнулись именно вы, рыцарь д'Атьен. Да, именно вы, потомок того самого великого инквизитора Франции Гийома де Ногаре, который лично арестовывал Великого магистра и лично обвинял его на суде в ереси, чернокнижии и прочих грехах [24], в коих Великий магистр никогда не погрязал.

Маркиз в замешательстве взглянул на де Моле. На располневшем, испещренном багровыми шрамами от фурункулов лице его проступила довольно заметная бледность.

— Как, вам уже известно, что я принадлежу к роду Гийома де Ногаре?! — осевшим голосом спросил он.

— Естественно.

— И вы знали об этом еще месяц назад, когда впервые обратились ко мне? Но как же вы отважились на такой шаг?

Вместо ответа де Моле зычно протрубил в рожок и потом томительно ждал, когда же появится кто-то, кто мог бы открыть ворота и встретить их, как подобает встречать знатных гостей.

— Все же меня удивляет, что вы решились довериться мне со своими замыслами, хотя знаете о вечном запрете папы римского и о том, что имеете дело с потомком великого инквизитора, — напомнил о себе д'Атьен.

Подъехали слегка поотставшие оруженосцы рыцарей. Они оказались без сутан, одетые, как обычные воины, зато вооружены так, словно собрались в поход: к воловьим поясам были прикреплены рыцарские мечи, в руках — копья, в кобурах по обе стороны седел — по два пистолета.

Граф де Моле протрубил в рожок еще раз, и лишь тогда в одной из бойниц надвратной башни показалась косматая голова привратника. Причем лицо этого человека настолько заросло волосами, что разглядеть его было просто невозможно.

— Кто такие?! — ленивым, недовольным голосом спросил он.

— Рыцари граф де Моле и маркиз д'Атьен! Немедленно позови хозяина замка или его управителя!

Прошло несколько минут. Ворота открылись, и в проеме их появился невысокого роста тучный медведеподобный всадник. Гости сразу же обратили внимание, что предстал он перед ними без оружия и на коне без седла. Однако вид у него все же был довольно воинственным.

— Это я, испепели меня молния святого Стефания, управитель замка! — зычным басом прогрохотал он. И графу показалось, что звуки эти источала не человеческая глотка, а сотни скатывающихся по крутому склону горы камней. — Шевалье де Куньяр! Но только что-то я не припоминаю, чтобы в последние два года во владения графини де Ляфер наведывался хотя бы один знатный гость! Поскольку самой графини нет даже в пределах Франции.

— То есть вы хотите сообщить нам, что владелицы этого гнезда, графини де Ляфер, в замке сейчас нет? — вплотную подъехал к управителю граф. Однако все его попытки присмотреться к лицу шевалье ни к чему не привели. Единственное, что он понял, что это заросшее до нечеловеческого облика лицо они с д'Атьеном уже имели удовольствие зреть некоторое время назад в бойнице башни.

— Святая правда, испепели меня молния святого Стефания! Но управитель здесь я. И мне решать, кого впускать в сии божественные ворота, а кого отправлять восвояси, хах-ха! — неожиданно расхохотался он, настолько широко раскрыв свой огромный красный рот, что можно было сосчитать количество оставшихся там зубов. — Восвояси или сразу в ад!

— Мы уже представились вам, рыцарь де Куньяр, — проглотил обиду граф де Моле. Ему еще не было и тридцати. Утонченное смуглое лицо его выглядело слишком молодым даже для такого возраста, а курчавые черные волосы на непокрытой голове образовывали некое подобие спартанского шлема. — И считаем, что вам куда проще и безопаснее будет впустить нас в ворота замка Шварценгрюнден, чем отказывать в гостеприимстве.

— Испепели меня молния святого Стефания! — вновь самодовольно прогрохотал своими «каменьями» шевалье, не обращая внимания на то, что по его «громыханию» заезжим рыцарям трудно было понять: приглашают их в замок или все же пытаются «отправить восвояси». — Кажется, мне пытаются угрожать, хах-ха!

41

Весь кабинет графа де Брежи оказался увешанным и заставленным большими и малыми распятиями — каменными, деревянными, глиняными, серебряными, золотыми… И представал он перед вошедшими сюда не кабинетом дипломата, а всемирным пристанищем освященных палачами мессий; некоей голгофой мученичества, всехристианским собором распятых, только теперь уже не иудеями, а мастерами-христианами, Иисусов Христов.

— Можно было лишь поражаться тому, сколько талантливейших людей мира христианского трудилось, вкладывая свой божий дар в еще одну попытку запечатлеть во всех сущих на земле материалах муки проповедника-богочеловека. Но еще больше стоило поражаться самому хозяину этого вселенского сборища распятий, проводившему среди них большую часть своей жизни.

— Я умышленно решил принять вас здесь, господин полковник, не желая устраивать прием в посольских апартаментах.

— Конечно же, здесь. Понимаю… — неопределенно то ли спросил, то ли подтвердил Хмельницкий, все еще занятый осмотром всего того непокаянного мученичества, которое подарило человечеству одно-единственное из миллиардов свершившихся на Земле предательство; один-единственный из миллионов ежегодно совершаемых на Земле иудиных поцелуев. — Сама атмосфера кабинета, как я понимаю…

— О, нет, с распятиями это не связано, — заметил де Брежи.

Он любил наблюдать, какое потрясающее впечатление оказывали стены напрочь «распятого» кабинета на тех редких посетителей, которых соизволял принимать здесь. Однако сейчас ему хотелось, чтобы Хмельницкий все же больше внимания уделил стражу этой скульптурной Голгофы.

— С чем же тогда, позвольте поинтересоваться?

— В последнее время я стал замечать, что в Варшаве есть люди, которые слишком внимательно следят за тем, кого принимает посол Франции, а потом, через слуг и секретарей, пытаются выяснить, о чем он говорит с гостями и посетителями.

— Еще бы им не следить. Особенно сейчас, когда в сейме узнали, что Франция нуждается в силе приднепровских казаков, — добавил полковник, внимательно присматриваясь к распятию, грубовато сработанному из красного дерева.

— Ваше увлечение? — кивнул он в сторону распятий, сразу же уводя де Брежи от слишком опасной темы.

— Мне довелось побывать во многих странах, и везде, где только можно было, я собирал распятия. Зная об этом пристрастии, многие мои друзья и даже настоятели монастырей охотно одаривали меня символами своей многотерпимости, словно великого грешника — индульгенциями.

Хмельницкий понимающе молчал. Муки сотен «Иисусов» призывали к смиренности и углубленному самосозерцанию.

— Не страшно ли жить среди стольких распятий?

— Пока нет. Чего страшиться человеку, давно считающему себя распятым на кресте своей службы отчизне, кресте судьбы, долга и веры? Да, полковник, согласитесь: все мы давно и жестоко распяты, каждый на кресте своей жизненной цели, своих идеалов.

— Коль уже речь зашла о распятиях… — использовал подвернувшийся момент Хмельницкий. — Только что я стал свидетелем казни атамана Голытьбы, которого специально привезли сюда, в Варшаву, для четвертования. Очевидно, я успел повидать слишком много казней, поэтому каменные и золотые распятия особого впечатления на меня не производят.

Де Брежи прошелся вдоль статуй, стоявших прямо на полу. Они казались такими же древними, как и скифские бабы, сработанные неизвестно когда и кем и навечно забытые в причерноморских степях. Однако сам граф на фоне этих распятий выглядел последним из язычников, прятавшимся от инквизиции в тайном святилище, среди спасенных им от поругания идолов.

— Что поделаешь, — задумчиво вздохнул посол. — Мне известны сложности, которые постоянно возникают во взаимоотношениях украинского казачества и польских магнатов. Предчувствую, что после нескольких мелких бунтов на ваших землях вот-вот разгорится еще одно крупное восстание. Возможно, даже настоящая крестьянская война. Я не прав?

— Это предчувствуете даже вы? — поиграл желваками Хмельницкий. — Странно, хотя… Наверное, это уже невозможно не предчувствовать.

— Разве что я воспринимаю не столь трагично, как вы.

Этот рослый, хорошо сложенный тридцатилетний воин нравился графу де Брежи все больше и больше. Человек, значительная часть жизни которого прошла в основном в поездках и посольских баталиях, происходивших вдали от полей сражений, он всегда с уважением относился к людям такого сложения, силы, закалки.

В представлении графа они как бы олицетворяли могущество государства — любого, пусть даже самого несовершенного, но все же государства — со своими властью, судом, армией и палачами, то есть всем, что способствовало законности и порядку. Возможно, это связано с тем, что видеть подобных, один к одному подобранных, молодцев ему приходилось в основном в личной гвардии королей, охране первых министров и главнокомандующих.

— Послы должны предсказывать такие события первыми. Чего стоит посланник короля, не владеющий даром предвидения? Так вот, зная ситуацию в Украине, хочу откровенно, стоя между этими распятиями, спросить: сумеете ли вы набрать две-три тысячи охочих казаков, из тех, наиболее опытных запорожцев и реестровиков, которые согласились бы помочь Франции в ее войне против Испании? Само собой разумеется, что ее величество королева-регентша Франции не забудет такой услуги и щедро вознаградит вас за труды и подвиги.

42

Впустив их в замок, управитель приказал охране, состоящей всего из двух воинов, закрыть ворота на засов и не открывать даже в том случае, если у подъемного моста протрубит сам архангел Михаил.

— Надолго ли прибыли к нам, рыц-цари? — с легкой иронией произнес он это свое «рыц-цари».

— Мы пробудем у вас три дня. Если только это не разорит вас, рыцарь де Куньяр, — довольно сухо известил о своих намерениях де Моле.

— Не разорит. Хотя принимать проезжих рыцарей уже давно не в традициях Шварценгрюндена. А что касается рыцарства, то я тоже веду свой род от рыцаря Куньяра, сложившего голову под стенами Иерусалима, во время Крестового похода.

— Воин, охраняющий замок Шварценгрюнден, не может происходить из нерыцарского рода, я так понимаю, — важно согласился граф. — А сейчас мы были бы очень признательны вам, рыцарь Куньяр, если бы вы приказали отвести нам один из покоев своего замка и предложили чего-нибудь отведать.

— После чего позволили бы нам осмотреть строения Шварценгрюндена, — добавил д'Атьен.

Шевалье задумчиво покряхтел, принял самую гордую, на какую только был способен, осанку, и, воинственно упершись руками в колени, медлительно произнес:

— Если вы уж настолько чтите традиции рыцарского ордена, да к тому же сами именуете себя не иначе, как рыцарями, так и быть, отведу вас в зал, в который уже много лет не ступала нога ни одного гостя. В тайный рыцарский зал тамплиеров.

— В «тайный рыцарский…»? — оживился граф де Моле.

— Вы сказали: «в зал тамплиеров», — не удержался и маркиз д'Атьен.

Де Куньяр снисходительно взглянул на обоих и, ничего не ответив, тронул коня.

Миновав небольшую казарму для охраны, дом для слуг и полуразрушенную сторожевую башню, всадники въехали во вторые ворота и оказались во внутреннем укрепленном дворе замка. Посреди этого двора выделялся трехэтажный замковый дворец, с массивной дубовой дверью и окнами-бойницами; высились еще четыре жилых дома-башни и небольшая исповедальня.

Здесь рыцари отдали коней оруженосцам, а Куньяр просто-напросто отпустил своего, и дальше они двинулись пешком. Обогнув по узкой улочке главный дворец, они предстали перед еще одним — широким, сложенным из громадных, плохо отесанных камней, домом — двухэтажным и настолько мрачным, что во внешнем облике его проявлялось нечто отталкивающее. В его узкую дверь-бойницу рыцари входили так, словно их вводили в специально для них построенный склеп.

Пока управитель водил гостей по комнатам, высокие стены которых были увешаны коврами, оружием и охотничьими трофеями, в зале на втором этаже слуги накрыли скромный, не делающий чести столь знатному замку, но все же довольно сытный, стол.

Обедали втроем. Молча, сосредоточенно, словно не пищей питались, а молитвами.

— Так это и есть ваш «тайный рыцарский зал тамплиеров»? — решился спросить д'Атьен, когда трапеза была завершена, и на столе осталось лишь дешевое кисловатое вино.

— Этот? — оглядел Куньяр стены зала с таким интересом, словно только сейчас припоминал: не об этом ли зале идет речь? — Нет. Но могу провести вас. Без оруженосцев. Под честное рыцарское, что никто больше не узнает о нем. То, что сам я решился сообщить о замке, — непростительная ошибка, за которую графиня, возвратись она сюда в добром здравии и с помощью Господней, неминуемо накажет меня.

Рыцари допили вино и спустились во внутренний, обнесенный деревянной галереей дворик. Пройдя его, оказались в комнатке, очень напоминающей келью, а уж из нее, по тайному ходу, о существовании которого сами никогда бы не догадались, попали в довольно просторный, хотя и окутанный мраком, зал, где не видно было ни одного окна, а воздух поступал по каким-то незримым отдушинам.

Когда шевалье зажег светильники, рыцари осмотрелись и поняли, что весь этот зал вырублен в скале и находился уже как бы за пределами замковой стены. Вот почему никому и в голову не могло прийти, что в Шварценгрюндене есть еще какое-то помещение, кроме тех, что находятся в двух его дворах.

Все в этом зале было отмечено печатью вечности: длинный дубовый стол, грубо сработанные из красного дерева кресла, два камина с пробитыми сквозь толщу скалы дымоходами; несколько ниш-келий с узкими проходами, в которых рыцари могли долго сопротивляться врагу.

— Из этой темницы существует и второй, потайной выход? — спросил граф де Моле.

— О котором вы сможете узнать лишь после того, как выясним, что привело вас сюда, — рассмеялся своей вулканической гортанью де Куньяр. — И запомните: выбраться отсюда вы сумеете только вслед за мной. Или же вслед за мной погибнете.

Граф с интересом осмотрел целый арсенал развешанного по стенам и хранящегося в специальных нишах оружия. Здесь было все: от древних луков и арбалетов — до новейших английских пистолетов и ружей. Арсенал интересовал его куда больше, чем предупредительные угрозы шевалье. Обойдя все ниши, он сел во главу стола и то же самое предложил сделать своим спутникам.

— Так вы, шевалье де Куньяр, утверждаете, что именно здесь, в этом подземелье, собирались когда-то рыцари, основавшие могущественный орден тамплиеров?

— Я еще не утверждал этого, но готов утверждать. Ибо Господу Богу нашему известно сие не хуже, чем мне, испепели меня молния святого Стефания.

— Что-то я не припоминаю такого молниеубийственного святого, — проворчал маркиз, презрительно поморщившись.

И сохранились какие-то архивы ордена, подтверждающие это? — не поддержал его теологические возражения граф.

— Мне неведомо, где хранятся пергаменты ордена. Точно так же, как неизвестно, где упрятаны его несметные богатства, от которых нам, потомкам рыцарей-тамплиеров, остались одни лишь легенды, — громоподобно басил де Куньяр. — Все это — великая тайна последнего Великого магистра ордена Жака де Моле. Но точно знаю, что несколько документов покойному графу де Ляферу, отцу графини Дианы де Ляфер, все же удалось обнаружить и сохранить. Как и некоторые реликвии ордена. Все они хранятся сейчас в тайнике замка, о котором знает только графиня.

Рыцари многозначительно переглянулись.

Несколько минут в зале царило гробовое молчание, нарушаемое разве что потрескиванием факелов. Наконец, опершись руками о стол, граф медленно, важно поднялся со своего места.

— Осмелюсь объявить, что перед вами граф Артур де Моле. Потомок последнего Великого магистра Жака де Моле, казненного, как вам известно, по несправедливому приговору суда инквизиции, якобы за всяческую ересь и сношения с нечистой силой.

— Испепели меня молния святого Стефания! — тяжело выдохнул шевалье Куньяр, тоже грузно поднимаясь со своего слишком тесного кресла. — Неужто вы действительно потомок Великого магистра?!

— Можете не сомневаться в этом, доблестные рыцари, — гордо вскинул голову граф. — Мой дед, отец, да и сам я долгое время жили за пределами Франции. Опасаясь мести инквизиции и ненависти папы, мы вынуждены были скрываться. О моем пребывании во Франции знает пока только маркиз д'Атьен, которого я разыскал в родовом поместье неподалеку от Бельфора, а теперь уже и вы, рыцарь Куньяр.

Услышав свое имя, маркиз тоже поднялся.

— Это правда, я присоединился к господину графу, решив испытать свою судьбу.

— Благодарю вас, рыцарь д’Атьен. Итак, я прибыл сюда, чтобы восстановить справедливость, а также исполнить волю Господа нашего, однажды ниспославшего предкам великую мудрость создания ордена «бедных рыцарей Христовых», а теперь повелевшего мне возродить этот орден через видение, которое явилось у храма Святого Вита.

— Но ведь папа римский упразднил орден и навеки запретил его, — несмело возразил маркиз, давая понять, что и для него решение о воссоздании ордена тоже является неожиданностью.

Папа запретил! — прохрипел-расхохотался де Куньяр. — Кто нам может запретить делать в этом замке то, что мы пожелаем? — Говорите дальше, рыцарь де Моле.

— Речь моя будет недолгой. Рыцари ордена тамплиеров никогда не отличались словоблудием и не любили произносить длинные речи.

— Мечами они владели лучше, чем словом — это уж точно, — подтвердил шевалье.

— Они видели путь, указанный Христом, и шли по нему, твердо зная, что путь этот ведет к Божьей благодати.

— И к рыцарской славе, — громыхнул де Куньяр. — Испепели меня молния святого Стефания! Что вы предлагаете, потомок Великого магистра?

— Вначале я спрашиваю вас, маркиз д'Атьен: согласны ли вы быть посвященным в рыцари ордена тамплиеров?

Маркиз внимательно посмотрел на де Моле, на де Куньяра, немного поколебался, но в конце концов вынул из ножен меч и положил его на стол перед собой, острием в сторону графа.

— Вы — истинный рыцарь, маркиз д'Атьен, в чем я, видит Бог, ни минуты не сомневался с той поры, как имел часть познакомиться с вами. А вы, шевалье де Куньяр? Согласны ли вы?…

— Какого черта? Конечно, согласен, — не дал ему договорить де Куньяр и ухватился за то место на поясе, где обычно находилась шпага. Но сейчас ее там не было. Тогда, недолго раздумывая, он сорвал со стены большой двуручный меч и так грохнул им о стол, что, не будь он сколочен из дубовых досок, просто-напросто разлетелся бы.

— В таком случае, имея на то ваше согласие, а также помня о ниспосланном мне видении Христовом, я, рыцарь де Моле, стоя здесь, в зале, в котором зарождался орден тамплиеров, объявляю: отныне орден «бедных рыцарей Христовых» вновь возрожден! — Он положил свой меч на оружие рыцарей и торжественно добавил: — И существовать ему отныне и вовеки.

— Отныне и вовеки! — повторили рыцари тайного ордена.

«Отныне и вовеки!» — таков будет наш девиз, — провозгласил граф.

43

Хмельницкий приблизился к самому большому, прислоненному к стене, распятию, на котором Христос был пригвожден к кресту, возвышавшемуся над костром, и, удивленный такой трактовкой библейского сюжета, несколько секунд озадаченно рассматривал его.

Полковник никогда не испытывал особых религиозных чувств, и ко всему, что связано с Богом, относился как к традиции. Но к традиции народа он чувствовал потребность относиться с уважением. Полковник был приучен к этому традициями казачества, сознанием того, что без традиций нет ни войска, ни народа. Тем не менее столь смелая трактовка библейского сюжета вызвала у него восхищение.

— Прежде чем ответить на ваш вопрос, я хотел бы знать: вам просто нужно какое-то количество волонтеров? Или же Франция действительно попала в такое положение, когда она не может обойтись без помощи казаков?

— Полковнику любого другого войска я сказал бы, что Франция всего лишь предлагает его воинам поле для рыцарской славы. И если они отказываются от этого предложения, мы найдем волонтеров в другой стране. Но вам, украинскому полковнику, знающему, что такое западня многолетней изнурительной войны, отвечу честно: чем скорее вы и ваши люди прибудут во Францию, тем с большей благодарностью Париж будет потом вспоминать о вас. Вспоминать даже через десятилетия. Эта война слишком затянулась, и слишком много воинов потеряли мы в боях с испанцами, чтобы можно было…

— Простите, граф, что перебиваю. Того, что вы только что сообщили, мне вполне достаточно. На переговорах с кардиналом Мазарини и принцем де Конде я, конечно же, буду настаивать на достойном жалованье для моих «вольных стрелков». Но, какую бы плату я не выторговал, воевать все же будем не за плату. Так и уведомьте короля, первого министра, де Конде — словом, всех, кого сочтете необходимым, в своих посольских депешах.

— Благодарю вас, полковник, — слегка дотронулся до плеча Хмельницкого де Брежи. — В письмах, которые я намереваюсь передать с вашим посольством кардиналу Мазарини и принцу де Конде, эта ваша мысль будет преподнесена с должным чувством такта, — и, выдержав небольшую паузу, добавил: — Можете положиться на мое слово чести, как на слово истинного воина. Кстати, о посольстве. Кроме полковника Сирко и князя Одар-Гяура, с вами могут поехать еще трое казаков — старшин-ординарцев.

— Оказывается, вам точно известно количество людей, которые находятся сейчас вместе со мной в Варшаве.

— Расходы по вашему вояжу берет на себя королевская казна Франции. И еще одно. Поскольку вы будете командовать во Франции двумя полками, вас готовы принимать как генерала.

— Я всего лишь полковник, господин де Брежи.

— Но ваше положение генерального писаря и командующего экспедиционным корпусом…

— Пока король Польши не удостоит меня чина, равного генеральскому, я предпочту оставаться полковником. Даже если это необходимо в интересах дипломатии, — упредил он дальнейшие доводы посла.

— Конечно, к вам могут обращаться, используя титул, которым Владислав IV наделит вас, исходя из званий реестрового казачества: наказной атаман или польный гетман. Но кто в Париже, привыкшем к точной европейской регламентации армейских чинов, способен истолковать, что это за чин? Впрочем, неспособны сделать этого и в Речи Посполитой. Однако все сказанное — лишь первая часть нашей беседы. Даже при вашем абсолютном согласии на поход здесь, в Варшаве, при дворе его королевского величества, возникают свои проблемы, связанные с этой экспедицией.

— Я облегчу вам жизнь, почтенный граф, — улыбнулся Хмельницкий. — Об этом мне уже все известно. Если бы меня испугала немилость Николая Потоцкого или Адама Киселя, я не прибыл бы на эту аудиенцию.

— Вы действительно облегчили мне жизнь, — благодарно улыбнулся граф-посол. — Мне бы не хотелось выглядеть перед вами заговорщиком — при чужом дворе, в чужой стране. Это не в традициях посольских миссий.

— Не в лучших традициях их миссий, — вежливо уточнил Хмельницкий. И оба рассмеялись.

— Да, — вспомнил полковник уже буквально в дверях усыпальницы распятий. — Не известна ли вам судьба мастера, который сотворил вон то каменное распятие, с несколько необычным толкованием библейской трагедии: распятие на костре?

— А, — подошел де Брежи к огромному распятию из зеленоватого, покрытого мхом камня. — Свой шедевр он сотворил в тюремном каземате крепости, будучи приговоренным к смертной казни за какое-то преступление перед святой церковью. Уж не помню, за какое именно.

— У церкви огромный реестр преступлений, за которые можно приговорить к смертной казни даже апостола Петра.

— Чьим преемником на Земле является папа римский, — продолжил его мысль де Брежи. — Единственной его просьбой было позволить ему самому изготовить себе надгробие.

— Так сказать, последняя прихоть мастера.

— Именно мастера. Только из уважения к нему судьи пошли даже на то, чтобы на семь библейских дней отложить казнь. Об этом просил сам несчастный, доказывая, что ровно столько ему понадобится, чтобы завершить свой труд. Судье понравилось то, что мастер уже успел сделать, и он согласился удовлетворить просьбу обреченного, но с одним условием: казнь через повешение, к которой он был приговорен, будет заменена на казнь через сожжение на медленном огне. — Граф снова выдержал паузу и, по-иезуитски улыбаясь, взглянул на Хмельницкого, приглашая его по достоинству оценить «благодеяние» церковного судьбовершителя.

— И мастер, конечно же, согласился. Ради своего творения.

— Ради творения. Но взял у судьи слово, что оно не будет уничтожено, каким бы богохульным ни показалось церковникам. Когда он выпрашивал это слово, то имел в виду именно ту «библейскую вольность», которая вас так заинтересовала, генеральный писарь войска реестрового казачества. Под распятием, как видите, появился костер. А на голове Христа, вместо тернового венка — колпак приговоренного к сожжению.

— Явное богохульство.

— Ну, а сожженному надгробие, как вы уже догадались, не могло понадобиться. В этом была заложена инквизиторская хитрость судьи, которой он давно славился. Правда, в этот раз он перестарался. Говорят, пока дело дошло до казни, судью разбил паралич. А распятие, рискуя саном, а возможно, и головой, сохранил, а затем подарил мне один из монахов иезуитского монастыря.

44

Королева приняла их в своем дворцовом будуаре сразу же, как только они прибыли во дворец. Увидев ее посеревшее, буквально истерзанное усталостью лицо, графиня де Ляфер удовлетворенно ухмыльнулась: «Выглядит ее величество еще хуже, чем я после этой ужасной поездки».

— Где она? — первое, что спросила Мария Гонзага, даже не поздоровавшись с графиней.

— В соседней комнатке.

— Как она чувствует себя?

— Как может чувствовать себя женщина ее возраста после столь длительного…

— Собственно, я не об этом, — нетерпеливо прервала ее королева. — Она в состоянии творить свои пророчества?

— В состоянии.

— Тогда проведите ее вслед за мной. Через три часа король уезжает. Я очень боялась, что не успеете, тогда пришлось бы мчаться вслед за ним в Варшаву, а там все выглядело бы куда сложнее. Иезуиты висят над нами, словно стая коршунов. Они уже чувствуют, чувствуют…

— В том, что они как стая коршунов, я уже убедилась.

— Что-то произошло? — насторожилась королева.

— Просто убедилась. А о том, чтобы они действительно… висели, мы еще позаботимся, ваше величество.

Королева затравленно взглянула на самоуверенную графиню и ничего не сказала. Убедившись, что она так и промолчит, графиня позвала Власту. Та вошла под руку с Ольгицей.

Королева стояла в стороне от графини, однако Ольгица сразу же «отыскала» ее своими незрячими, но всевидящими глазницами.

— Вы нуждаетесь в моем совете, королева?

— Как и вы — в моем, графиня Ольбрыхская, — взволнованно ответила Мария Гонзага.

— Вы помните мой титул и мою родовую фамилию. Как это благородно с вашей стороны, ваше величество!

— И знаю, что, лишившись титула, вы предстали перед миром госпожой Ягодзинской.

— По фамилии матери.

— Все это в прошлом. Король уже распорядился, чтобы вам вернули ваш титул. Все будет сделано согласно существующим в вашем государстве, — она выразилась именно так: «в вашем государстве», — традициям. Вердикт с соответствующим решением получите прямо здесь, в Кракове. Послезавтра.

— Это будет справедливо, ваше величество.

— Я прослежу, чтобы в этот раз справедливость не оказалась отрешенной от истины Христовой. А теперь идите за мной.

Они прошли маленькую комнатку, и потом королева еще долго ступала каким-то узким полутемным коридором, который, как поняла графиня, вел к черному ходу, замаскированному где-то во флигеле, со стороны королевских конюшен.

— Сейчас он пройдет по этой дорожке, — отклонила Мария Гонзага сиреневую занавесочку на маленьком окошечке, из которого открывалась часть садовой аллеи.

— Не утруждайте себя, королева, занавесочка мне не мешает, — неожиданно заметила Ольгица.

Мария-Людовика вздрогнула, растерянно всмотрелась в лицо предсказательницы и буквально отбросила от себя ткань.

— Впрочем, отодвиньте ее, иначе не сможете проследить, когда он выйдет.

Медленно сочились томительные минуты ожидания. Королева почти неотрывно смотрела в окно, позволив себе при этом несколько раз мельком взглянуть на Власту. Эта необычная в своей красоте девушка оставалась для нее загадкой: кто она, почему оказалась рядом с провидицей?

— Вы тоже пытаетесь стать ясновидящей? — поинтересовалась Мария Гонзага, в очередной раз отвлекаясь от созерцания двора.

— Я больше, чем ясновидица, — вежливо объяснила Власта. — Я поводырь ее.

Диана еле сдержала улыбку. Королева окатила обеих высокомерным взглядом. Обычно таких дерзких шуток она не прощала.

— Это в самом деле очень трудно — быть поводырем провидицы, ваше величество, — некстати поддержала Власту слепая.

Владислав IV появился лишь тогда, когда женщины решили, что он отказался от сегодняшней прогулки. Ступил на крыльцо, постоял на нем и медленно сошел на выложенную разноцветным булыжником дорожку. Он был в черном дорожном плаще, без головного убора — беспредельно уставший, основательно состарившийся седовласый человек. Он старался идти ровно, приподнимая подбородок, даже наедине с собой пытаясь сохранять хоть какие-то остатки королевского величия. Однако походка его уже стала предательски шаркающей, стариковской.

— Это закрытый дворик. Он прогуливается здесь один. Ежедневно. В течение получаса, — вполголоса объясняла королева извиняющимся тоном, словно бы хотела оправдаться: «Разве я виновата, что королевой можно было стать, только пойдя под венец с таким вот — старым и больным?»

— Я видела, — молвила Ольгица, как только король скрылся из вида. — Видела его.

— Он появится еще раз, — заволновалась Мария Гонзага. — Дойдет до конца дворика и вернется.

— Это уже для вас важно, королева, что он еще способен дойти и вернуться. Мне же нужно спросить ИХ…

— Простите, кого спросить? — снова напряженно всматривалась ей в невидящие глаза королева.

— Высшие Силы. Нужно поговорить с ними.

— С Высшими Силами? Разве они существуют? Очевидно, вы хотели сказать: с Господом Богом?

— Бог занят сугубо земными делами, он здесь ни при чем. Но говорить с ним еще предстоит, это верно. Каждому.

— Значит, как вы сказали: «поговорить с Высшими Силами»? — растерянно уточнила богобоязненная королева.

— Иногда это удается. Когда они благосклонны ко мне, грешной.

— Простите, королева, ответ получите завтра. А пока прикажите доставить меня туда, где вы соизволите расположить нас.

— Понятно. Остановитесь в посольских палатах, — покорно смирилась с ее «вразумлением» Мария-Людовика. — Вам отдадут две уютные комнатки. Сейчас поручик отвезет вас туда, а его люди составят вашу охрану.

— Нам придется жить здесь под охраной? — удивилась Диана.

— И под покровительством королевы. Ничего не поделаешь, времена такие.

* * *

Через несколько минут Ольгица и Власта уехали, и графиня де Ляфер осталась один на один с королевой. Какое-то время они обе нервно прохаживались по залу, думая каждая о своем и не решаясь заговорить. Это был своеобразный поединок отчаянного молчания, победить в котором могла только королева. Независимо от того, какое оружие из своего полубожественно-коварного арсенала она изберет.

— Я не прочь сделать вас придворной дамой. Первой придворной дамой, — теребила платочек Мария Гонзага, не в силах сдержать свое волнение. — Вы ведь, наверное, догадываетесь, как мне не хватает в этой варварской стране нашего, парижского, окружения.

— Мне его и в Париже обычно не хватает, поэтому охотно верю.

— Бросьте, графиня, это от пресыщенности. Вы еще не знаете, что такое одиночество.

— Боюсь, что даже я не смогла бы заполнить всю ту пустоту, которая образовалась вокруг вас.

— Я и в самом деле не прочь заполнить ее, — продолжала королева, погруженная в свои мысли. — Причем с вашей помощью. Попутно мы бы подумали о богатом, титулованном партнере для вас… Но, независимо от того, какой срок накукует Владиславу IV эта ведьма — графиня Ольбрыхская, мне и так ясно: времени у него немного. Тем более что активного времени, когда с ним еще будут считаться, у него осталось совсем мало. Но как только короля не станет, жизнь моя в Варшаве окажется невозможной. Иезуиты сожгут меня на медленном огне.

— И этому тоже охотно верю. Три ночи назад сама чуть было не подверглась этому.

— О, да… Поручик доложил мне. Это ужасно.

— В таком случае я правильно поняла вас, ваше величество. Нам следует позаботиться уже не о том, как бы укорениться в Варшаве, поскольку похоже, что свое время мы упустили, а о том, как более или менее достойно вернуться в Париж.

— Именно об этом я и хотела просить вас, графиня.

— Что я должна делать?

— Возвратиться во Францию.

— Для меня это связано с определенным риском.

— Как и для меня. Королев, оставшихся без трона, принято истреблять с той же жестокостью, с какой инквизиция истребляла ведьм. Но только поэтому я и обращаюсь к вам, графиня. Немедленно отправляйтесь в Париж и, вращаясь при дворе и в великосветских салонах, готовьте условия для моего возвращения. Не надеюсь, чтобы кто-либо из моих родственников обрадовался появлению в Париже еще одной королевы без королевства. Но им придется смириться.

— Мы заставим смириться весь Париж, — ободряюще улыбнулась Диана. Просьба королевы придавала ее собственному появлению в столице на Сене особую пикантность, обещая новые авантюры.

— Это будет непросто и не столь романтично, как бы вам этого хотелось, графиня.

— Не огорчайтесь. Престолонаследников, как и престолоотступников, всегда в избытке. Мне еще нужно завершить кое-какие свои дела здесь. Прежде всего, разобраться с имением Ратоборово.

— Это ваше имение?

— Ольгицыно. И его нужно вернуть владелице, причем не исключено, что понадобится вмешательство короля. Хотя и знаю, что подвигнуть его на какой-либо решительный шаг сейчас непросто.

— Хорошо хотя бы, что вы это понимаете.

— …Ну а затем — в Париж. Надеюсь, к тому времени кардинал Мазарини получит ваше письмо с настоятельной просьбой принять участие в моей судьбе.

— Естественно, естественно. Бог и все святые помогут вам избежать печальной участи изгнанницы в собственной стране.

— Главное, чтобы помогли первый министр Мазарини и принц де Конде, — артистично потупила глазки Диана. — Я привыкла полагаться на титулованных грешников, да простят меня нетитулованные святые.

— В свою очередь я поддержу вас и финансово, и рекомендациями. Поддержу, можете быть уверены в этом.

45

Королева поднялась, давая понять, что аудиенция окончена. Графиня еще секунду помедлила и тоже поднялась, не сводя при этом глаз с Марии Гонзаги. Она отнюдь не склонна была считать, что во время этой беседы королевой было сказано все, что ей следовало бы сказать.

— Вы хотите о чем-то спросить? — перехватила ее взгляд королева.

— О сущем пустяке, ваше величество. Коль уж вы доверяете и доверяетесь мне, то я хотела бы знать… Только предельно откровенно… Каким вы видите свое возвращение в Париж? Какова его цель? Мне важно знать это. Нельзя метать карты, не зная, в какую игру играешь.

— Если уж я, француженка, сумела стать королевой Польши, то что помешает мне претендовать на престол своей Отчизны?

— Позволю себе уточнить, что здесь вы претендовали на руку короля, который уже сидел на троне. В Париже такой «руки» я не вижу. Все обладатели парижских «рук» сами нуждаются в том, чтобы кто-то помог им пробиться к короне.

— Я говорила о троне, а не о руке, — раздраженно уточнила Мария Гонзага.

Диана сочувственно посмотрела на королеву и промолчала.

— До свидания, графиня. Завтра, в десять утра, к вам явится один из офицеров охраны.

— Все тот же поручик?

— А для вас важно, чтобы явился тот же? — как бы между прочим поинтересовалась королева, поводя рукой по кожаному переплету какого-то старинного фолианта, лежащего на небольшом столике у окна.

— Для меня, ваше величество, куда важнее, чтобы вдруг не появился совершенно «не тот». Это слишком рискованно, как мы уже успели убедиться. Я даже не предполагала, что сговор иезуитов против вашего величества зашел столь далеко. И что они решатся на такую авантюру.

— Мне не хотелось бы вспоминать об этом, — листала Мария Гонзага страницы книги. — Не из страха. Риск быть убитой заговорщиками, постоянное ощущение того, что за тобой следят, ненавидят тебя, ждут твоей смерти — это обычное приложение к любой короне. В какой бы стране, на какой голове она ни сверкала.

— Но число желающих подставить под нее голову почему-то по-прежнему не уменьшается.

— Как и число подставить ее под гильотину. Что из этого вытекает? Вы не совсем поняли меня, графиня де Ляфер. Мне вообще не хотелось бы, чтобы эта история с нападением на вашу карету в лесу где-то на окраине Польши каким-то образом всплывала в Кракове или Варшаве. Ничего подобного попросту не было. Ничего не произошло. Всякое упоминание о покушении на королеву или ее приближенных лишь увеличивает риск таких покушений, ибо искушает…

— То есть я так поняла, что меня навестит другой офицер, — ушла от этой темы графиня, не желая давать никаких обещаний на сей счет.

— Поручик Кржижевский сегодня же отправляется в Варшаву. У него и там дел хватает, — вынуждена была принять ее условия Мария-Людовика.

— Ясно. Мы с вами сможем увидеться еще раз?

— Нам не стоит видеться слишком часто. Вы не должны входить в число моих «французских фавориток». Настала пора заводить их среди польских кобылиц. Хотя многие из них откровенно противны мне своим гонором и великопольскими амбициями.

— Как вам будет угодно.

— Да, пророчество этой нищей, слепой графини… — с презрением проговорила королева, — передадите через офицера. Хотя, по правде говоря, она успела разочаровать меня.

— Чем же?

— Трудно сказать. Ваша Ольгица — скорее ведьма, чем предсказательница; таких, очевидно, следует предавать огню.

— Иезуиты охотно поддержали бы вас.

— Не связывайте мое имя с иезуитами, — резко парировала королева. — Не хватало только прослыть в парижских салонах иезуиткой.

— В таком случае не следует забывать, что эта Сивилла не только умеет разочаровывать, но она же умеет потом жестоко мстить за ею же вызванное разочарование.

Королева захлопнула книгу и решительно приблизилась к графине. Взгляды их встретились. Лицо королевы стало суровым и злым, вот только злость эта неудачно вуалировалась почти материнской улыбкой и пригашенным страхом.

— Это угроза? Графиня, я вас спрашиваю: пытаетесь угрожать?

— Нет, конечно, — Диане еще хватило мужества улыбнуться, хотя сейчас ей было не до улыбок. Королеве достаточно было кликнуть охрану, и она исчезла бы в любом из краковских подземелий. Тем более что надеяться на вмешательство французского правительства не приходилось.

— В любом случае в ваших словах содержался некий намек на то, что слепая способна мстить мне, способна использовать против меня свои сатанинские силы. Пытаетесь доказать, что это не так? Тогда заставьте старуху служить мне. Если она действительно обладает хоть каким-то даром, заставьте.

— Рассчитывать на Ольгицу уже бессмысленно, а вот приручить Власту, ее приемную дочь и ученицу — над этим стоит подумать.

Королева задумчиво осмотрела свои дрожащие ладони, словно сама пыталась предсказывать, но уже по линиям руки.

— В свое время вас известят о решении принять графиню Власту Ольбрыхскую, — величественно вскинула подбородок Мария-Людовика Гонзага.

46

Тем временем в замке Шварценгрюнден, в тайном зале ордена тамплиеров, продолжали держать совет трое рыцарей-заговорщиков.

— Сегодня в полночь, — объявил граф де Моле, — мы поклянемся на крови в верности ордену, его обычаям и традициям. Помня только, что отныне он будет не монашеским, а сугубо рыцарским. Кроме того, дадим обет молчания относительно всего, что касается истории воссоздания нашего, пока еще тайного, запрещенного ордена; имен входящих в него рыцарей, а также его сокровищ. Я как Великий магистр…

— Каких сокровищ?! — невольно вырвалось у шевалье де Куньяра. — Разве у нас уже есть хоть какие-то сокровища?

Рыцарь д'Атьен осуждающе посмотрел на несдержанного брата по ордену и горделиво отвернулся. Этих нескольких слов шевалье было вполне достаточно, чтобы понять: один из рыцарей ордена уже заражен алчностью.

— Вы, граф де Моле, сказали: «Я как Великий магистр…»

— Да, я, как Великий магистр… У вас есть возражения?

— Нет, мы, то есть я и рыцарь Куньяр, рады видеть вас во главе ордена, в рыцарском сане Великого магистра… Просто сначала вас надо бы провозгласить им, ритуально ввести в эту должность.

Граф облегченно вздохнул. Ему очень не хотелось, чтобы первая тайная вечеря рыцарей ордена была омрачена выяснением его права на мантию Великого магистра.

— Будем считать, что вы, то есть высший совет ордена, уже сделали это, провозгласили.

— Коль уж ваш предок был Великим магистром, почему бы не быть Великим магистром и вам, граф, — пробубнил Куньяр. — Но все же, помнится, вы упомянули о каких-то сокровищах ордена…

— Этих сокровищ у нас пока еще нет. — Великий магистр откинулся на спинку кресла и выдержал надлежащую паузу. — У нас с вами их пока еще действительно нет! — мощно ударил он кулаком по столу. — Но они должны быть нашими. Ибо по праву принадлежат тем, кто принял рыцарский меч из рук своих предков. Кстати, рыцарь Куньяр, меч, который вы только что положили на стол, наверняка находится в замке со времен рыцарей-тамплиеров?

Шевалье рассеянно уставился на тяжелый, почерневший, уже кое-где подернутый налетом ржавчины меч. Приподнял его, взвесил на ладонях и лишь после этого признал:

— Будем считать, что со времен… Что из этого следует?

— А я не сомневаюсь, что этот меч освящен первым Великим магистром нашего ордена. И сам Господь вложил его только что в ваши руки, рыцарь Куньяр. Отныне этот меч, — граф взял клинок обеими руками и торжественно поднял над столом, — является ритуальным мечом ордена тамплиеров.

— Разве мы позволим кому-либо усомниться в этом? — воинственно передернул плечами де Куньяр.

— Это святой ритуальный меч, который будет храниться в тайном зале, на самом почетном месте, в специальных золоченых ножнах. Не сомневайтесь, со временем мы их изготовим, — уточнил де Моле как бы между прочим. — И извлекаться будет лишь для клятвы на нем в верности ордену новообращенных рыцарей. Кстати, вы, рыцарь д'Атьен, назначаетесь главным церемониймейстром ордена, а также его верховным судьей и хранителем святынь.

Маркиз приподнялся и вежливо поклонился Великому магистру. То же самое, только более небрежно, проделал и шевалье, который тут же развел руками:

— Насколько я понял, мне не остается ничего иного, как стать верховным казначеем ордена. Должен же кто-то взять на себя столь неблагодарные обязанности. Тем более что, как я слышал, речь все же шла о каких-то сокровищах. Наверное, имеются в виду те, что когда-то были припрятаны Великим магистром де Моле [25]. Или это всего лишь легенда, господа? — обратился он сразу к обоим гостям.

— Вы правы, рыцарь Куньяр. Когда Великий магистр Жак де Моле понял, что этот дикий урод Филипп Красивый ни перед чем не остановится, пока не заполучит сокровища ордена, он приказал спрятать часть из них прямо в замке, оставив Филиппу крошки с пиршества богачей. Отправляясь на костер, разведенный инквизиторами «в его честь» на островке посреди Сены, он смеялся, предвкушая, как будет разочарован король, когда ему доложат, что сокровища ордена исчезли.

Услышав это, Куньяр нервно повертел ритуальным мечом, словно под его клинком собирался заставить новоявленного Великого магистра окончательно открыть тайну сокровищ тамплиеров, наконец, не выдержал и раздраженно прошелся между стеной и стульями.

— Но если вы — действительно потомок того самого Великого магистра де Моле, значит, в вашей семье должны были сохраниться какие-то письма, предания, легенды… Испепели меня молния святого Стефания, если я лично не займусь поиском сокровищ. Как верховный казначей ордена, естественно, — тотчас же добавил он, побаиваясь, как бы его не заподозрили в злых намерениях. — Исключительно в интересах ордена.

Великий магистр проследил за нервным поведением шевалье, и в глазах его вспыхнули коварные огоньки ненависти к этому человеку, которые он, конечно же, сразу попытался погасить.

— Вы и в самом деле должны заняться этим, рыцарь де Куньяр. А мы поможем. Кое-какие соображения на этот счет у потомков Жака де Моле все же имелись, так что я поделюсь ими.

— Позвольте, Великий магистр, — вдруг озадаченно взглянул на него верховный казначей. — Но если орден основывался в этих стенах…

— Лучше сказать: «в этих скалах», — уточнил д'Атьен, старавшийся держаться подальше от ненайденных сокровищ. Что бы там ни говорил Артур де Моле относительно их братства, а уж он-то наверняка знает, что свои особые виды на сокровища ордена имел и его предок — великий инквизитор Франции Гийом де Ногаре. И наверняка он поживился, по крайней мере, из того, что Великому магистру пришлось оставить королю, дабы убедить его, что никакого огромного клада ордена не существует, все богатство — вот оно, сущий мизер.

— Вы правы: в этих скалах… — согласился шевалье. — Но, испепели меня молния святого Стефания… Почему бы последнему из Великих магистров не предположить, что сокровища должны вернуться туда, где они начали накапливаться?

— Вот теперь-то я уже не сомневаюсь, что решение назначить вас верховным казначеем ордена было правильным, — многозначительно ухмыльнулся граф де Моле. — В то же время вам становится понятным одно из влечений, которые привели меня к этому замку.

— Отныне мы должны представать перед миром единомышленниками, испепели нас обоих молния святого Стефания.

47

Наконец все дела в Варшаве были завершены. На рассвете Хмельницкий, Сирко и князь Гяур должны были уезжать из столицы, чтобы успеть к кораблю, который уходил к берегам Франции. Вечером они в последний раз собрались в комнате Хмельницкого. Благодаря усилиям посла де Брежи всяческие препятствия, возникавшие в связи с их поездкой, были вовремя устранены, и теперь их ждали Франция, Париж, переговоры с первым министром, кардиналом Мазарини, и главнокомандующим французскими войсками, принцем де Конде…

Людям, большая часть жизни которых протекала в степи, в походах, битвах и стычках с ордынцами, само ожидание таких резких перемен в жизни казалось совершенно невероятным. Даже обычно сдержанный, наиболее привычный к суете столиц Хмельницкий — и тот пребывал в предчувствии чего-то очень важного, что способно изменить весь образ его жизни.

— Карета, кони, охрана готовы? — спросил Хмельницкий, как только они уселись за стол, посреди которого стоял кувшин с привезенным из Каменца вином.

— Теперь уже ничто не способно помешать нам, други мои, добраться до Гданьска и ступить на палубу первой попавшейся каравеллы, — убежденно успокоил его Сирко.

— Хотя особого желания отправлять нас в Париж здесь, в Варшаве, не наблюдалось, — заметил Гяур. — Что это: польская гордыня? Ревность: почему приглашают казацких полковников, а не полковников коронного войска? Или, может, давняя, закоренелая неприязнь к казакам и в целом к украинцам?

— И то, и другое, — подтвердил Хмельницкий. — Но более всего — предчувствие, что наш поход может принести в Украину еще один отзвук европейской славы казачества.

Гости молча проследили, как хозяин номера разливает вино. Подавая пример, он налил себе менее половины бокала. Остальные восприняли это как дань традиции запорожцев: змеиным блудоядием в походе не грешить.

Выпили без тоста и долго молчали. Каждый думал о своем. Это было молчание людей, которые еще несколько минут назад жили в предвкушении увлекательного странствия, а теперь вдруг вспомнили, что здесь они оставляют свои дома, свою беззащитную перед степными ордами землю. И вполне возможно, что возвращаться придется на пепелища.

— Посол Франции в Варшаве стал нашим союзником — это ясно. Не ясно пока другое: не будет ли вмешиваться в наши переговоры польский посол во Франции? — нарушил молчание Хмельницкий. — Слишком уж внимательно министры Владислава IV следят за тем, как мы готовимся к вояжу.

— Мы заставим его не вмешиваться, — воинственно заверил Гяур.

— У вас есть такая возможность? — лукаво сощурил глаза генеральный писарь. На вас там работает тайная полиция, а ваш брат служит офицером королевской гвардии?

— И все же мы найдем способ ослабить его интерес к нам.

— Главное, — вмешался в их разговор Сирко, — что французам нужны казаки, а не польские… — договорить он не успел. Его заставил замолчать шум за окном: голоса, топот ног, словесная перепалка, при которой почти невозможно было расслышать слов, и которая, судя по всему, завершилась короткой схваткой.

Все это полковники слушали, уже вскочив из-за стола и отпрянув под защиту стен, ведь за окном в любое мгновение могли прогреметь выстрелы.

— Кто-то из казаков несет охрану в саду? — негромко спросил Хмельницкий, обращаясь к стоявшему рядом с ним Сирко.

— Никто. Хотя не мешало бы выставить охрану.

— Сейчас я все выясню, — бросил Гяур.

Он метнулся в свой номер, схватил копье-меч и еще через минуту оказался на улице. Однако помощь его не понадобилась. Два польских офицера уже вводили в гостиницу какого-то человека в штатском — низкорослого, худощавого, в изодранной куртке… Руки его были связаны за спиной.

— И что все это значит? — предстал перед ними Гяур.

— Объясним в присутствии вашего старшего, — сухо ответил рослый офицер с четко выделяющимися скулами, обтянутыми медной кожей. Гяур сразу же обратил внимание, что сказал он это по-украински.

— Хорошо, ведите.

К тому времени, когда князь вошел в прихожую, офицеры успели швырнуть человека в штатском к ногам сидевшего в кресле у камина Хмельницкого.

— Схватили под окнами, пан полковник, — объяснил рослый офицер, тот самый, что в коридоре отвечал на вопросы Гяура. — Подслушивал, вынюхивал. Был вооружен. Вот его пистолет, вот кинжал, — выложил на стол захваченное ими оружие. — Он следил за вами, мы — за ним. Так что никто не в обиде.

— Не казните, паны полковники, — робко пробормотал арестованный. — Не вас я выслеживал. Не вы меня интересовали. Женщину одну искал. Она должна была прибыть из Радома.

— Из Радома? — иронично переспросил Хмельницкий, закинув ногу за ногу и сцепив пальцы на коленях. — Женщина? Что ж вы так, паны офицеры? Человек рвался на свидание, а вы хватаете его и тащите ко мне?

— Какая еще женщина? Ты что, веришь ему? — не уловил Сирко шутки генерального писаря. — Сейчас мы его хорошенько допросим и узнаем, к какой женщине он шел.

Офицеры, приведшие пленного, рассмеялись. Однако недогадливость Сирко придала шпиону уверенности, и он с усиленной энергией начал доказывать, что свершилась ошибка, что он — пан Торуньский, владелец трех магазинов. Оружие прихватил потому, что опасался нападения разбойников, ведь возвращаться нужно было в полночь.

— Замолчи, сверчок костельный! — грубо прервал его словесный бред Хмельницкий. — Сейчас ты скажешь все, что мы захотим услышать. Но сначала… Да, кто вы такие, паны офицеры?

— Имена офицеров я сам потом назову, — наклонился к Хмельницкому Сирко, стоявший между креслом генерального писаря и камином. — Сначала нужно допросить этого сверчка.

— А что его допрашивать? — отмахнулся Хмельницкий. — Все равно ничего не скажет. Отведите в сад и посадите на кол. Только рот заткните, а то разбудит всех жильцов.

— Что вы, что вы?! — обхватил ногу Хмельницкого шпион. — Вы не поступите так, пан полковник Хмельницкий.

— О, да он знает мое имя.

— Да, знаю. Вы не поступите так. В чем я должен признаться? Кто меня послал? Так послал меня Архангел.

— Кто-кто? — переспросил рослый офицер. Другой, ростом пониже, отошел от двери и, очевидно, готов был преградить шпиону путь, в случае, если бы тот вздумал бежать. — Архангел? Но ведь это кличка. Как его настоящее имя?

— Не знаю, пан офицер. Архангел — и все.

— Он такой же Архангел, — ухватил его офицер за шиворот, — как ты — Торуньский.

— Но я действительно Торуньский! — взвизгнул шпион. — Это могут подтвердить тысячи варшавян. Это может подтвердить ксенз нашего костела.

— Так мы и пошли выспрашивать, — невозмутимо парировал офицер. — Пан Хмельницкий, позвольте побеседовать с ним наедине. В номере, где живет сотник. Вам не стоит терять время на выслушивание трелей этого недовылупившегося соловья.

Не ожидая разрешения Хмельницкого, он оторвал шпиона от земли и швырнул в сторону двери. Там его подхватил второй офицер и в следующее мгновение исчез вместе с ним в прихожей.

— Только без шума, — предупредил Сирко.

— Все будет шляхетно, паны полковники, — склонил голову офицер. — Все шляхетно.

— Но это не польские офицеры, — заявил Хмельницкий, когда все трое вышли из номера. — Кто они на самом деле? Особенно этот, рослый?

— Мой сотник Лаврин. Командует разведывательной сотней.

— Как он оказался в Варшаве? Почему ты не предупредил меня, что отдал приказ охранять наш табор?

— Этого я не приказывал. Сотник взялся за охрану по собственной воле. И приехал на два дня раньше. Оба приехали. Тот, другой, настоящий поляк. Но служит в сотне Лаврина. Сам Лаврин — человек непостижимый. Когда-нибудь, когда дело дойдет до… Словом, ты понимаешь… В этом человеке мы с тобой увидим такого дипломата и такого командира гетманской охраны, которому позавидует любой император.

Хмельницкий удивленно посмотрел на Сирко. Он ждал, что тот еще что-либо добавит к сказанному, но Сирко многозначительно умолк, считая, что все, что надлежит говорить в подобных случаях, он уже сказал.

— Твой Лаврин что, действительно обладает каким-то особым талантом?

— Двадцать лет учить бы нас с тобой таланту все видеть, все слышать и все знать, самому оставаясь незамеченным и неуслышанным — все равно ничего путного не получилось бы. А Лаврин рожден таким.

— Угу, рожден, говоришь? Значит, будешь просить, чтобы взял его с собой в Париж. Вместо сотника Гурила.

— Можно бы и взять. Но лучше оставить в Варшаве. Когда вернемся из Франции, будем знать обо всем, что здесь происходило в наше отсутствие: что при дворе короля говорят или хотя бы думают о нашем посольстве.

— Ты уже распорядился на этот счет?

— Лаврин не любит, когда им распоряжаются, — улыбнулся Сирко. — Он сам решает, что и когда ему следует делать, как поступать. И вообще, как я уже сказал, он знает не только то, что я хотел бы сказать ему, но и то, о чем я еще не успел подумать.

— Тогда береги его.

Прошло не менее получаса, прежде чем Лаврин снова появился в номере Хмельницкого. Гяур и Сирко потому и не уходили из него, что хотели дождаться доклада своего тайного агента.

— Ну и что? — мрачно спросил Хмельницкий, с ног до головы окидывая Лаврина оценивающим взглядом. — Как он?

— Рассказал, — спокойно ответил Лаврин. — Всю правду. Все как было.

— И где он сейчас? — не сдержал своего любопытства Гяур. — Вы казнили его?

— Казнить?! — покровительственно рассмеялся Лаврин. — Зачем? Там, где нельзя оставаться самому, нужно оставлять свои уши. Если когда-нибудь у меня появится родовой герб, я так и напишу на нем. Такого девиза дворянская геральдика еще не знала.

48

Ночью, когда маркиз д'Атьен уснул, Великий магистр поднялся и вышел во внутренний дворик дворца. Осторожно прокравшись к комнате, из которой начинался ход, ведущий к тайному залу тамплиеров, он, к своему удивлению, обнаружил, что она открыта.

В комнате царила темень, и лунный свет, едва-едва пробивавшийся сквозь окошко, не способен был осветить плиту, на которую де Моле должен был каким-то особым образом нажать, чтобы проникнуть в подземелье. Как именно это нужно сделать, Моле так и не понял. Но потому и пошел сюда, что стремился понять.

Нащупав висевший на стене светильник с тремя факелами, граф достал кресало и попытался зажечь один из них, но так и замер, услышав громыхающий смех шевалье Куньяра.

— Решили сами пройтись по тайному ходу, а, Великий магистр? Но ведь это опасно. Это оч-чень опасно!

Оцепенение Моле длилось недолго. Справившись с ним, граф все же зажег факел и лишь тогда как можно спокойнее проговорил:

— Мне нужны вы, шевалье, а не ваш тайный зал. И был уверен, что вы станете поджидать меня именно здесь.

Шевалье сидел в углу комнаты, заложенном каменной стенкой, на которую граф обратил внимание еще днем. Находясь за этой стенкой, воин чувствовал себя как бы в небольшой крепости. А стрелять из пистолета, разить из копья с коротким древком мог через бойницу.

— Всевидящий вы, Великий магистр, — не поверил ему Куньяр.

— Выбирайтесь из этой западни. Нам нужно поговорить о графине де Ляфер.

— Свататься решились? — Шевалье взошел по узким ступенькам и перемахнул через стену.

Они уселись за стол друг против друга, и шевалье положил перед собой пистолет.

— Вступив в орден тамплиеров, вы тем не менее совершенно не доверяете его Великому магистру, — осуждающе проговорил де Моле, небрежно отодвигая оружие в сторону.

— Но ведь вы прибыли сюда не один. С вами еще трое. А я обязан охранять замок и святыни его даже от сатаны, испепели меня молния святого Стефания.

— Ладно, не стоит об этом, — миролюбиво предложил де Моле. — Вы что-то там намекнули насчет сватовства. Я не имею чести быть знакомым с графиней. Она что, молода, красива и незамужем?

— Очень молода. Удивительно красива. И замужем никогда не была.

Великий магистр задумался, и было над чем.

— Если учесть, что я тоже не женат, наша беседа приобретает совершенно неожиданный оттенок. Но к амурным делам мы еще вернемся. Сейчас поговорим о другом. Я хочу, чтобы вы, шевалье, были моим союзником во всех делах. — При этом граф извлек из кармана кошелек с золотыми и положил на то место, где только что лежал пистолет. — Твердо помня при этом, что когда сокровища будут найдены, ваша доля, верховный казначей, будет более чем значительной.

Шевалье взвесил кошелек на ладони и сунул за пазуху.

— С этой минуты, Великий магистр, я ваш союзник. С этой, а не со времени той комедии с ритуальным мечом, которая, как мне показалось, была устроена специально для маркиза.

— Только для маркиза. А теперь — к сути. Знает ли графиня, что один из ее предков, граф Шварценгрюнден, был в числе основателей ордена тамплиеров?

— И даже гордится этим. Проклятия папы римского ее трогают еще меньше, чем проклятия жен ее любовников. Пардон, не при женихе будь молвлено.

— Тогда следующий вопрос: известно ли ей что-либо о сокровищах тамплиеров?

— Очевидно, ничего. Во всяком случае, я никогда ни слова не слышал об этом.

— То есть вы уверены, что графиня ничего не знает о сокровищах и до сих пор не пыталась выяснить, находится ли клад в стенах замка?

— А вы считаете, что он может находиться здесь, а не в замке Тампль?

— У меня нет уверенности, что он был оставлен в Тампле. Тем более что там его ищут уже несколько столетий. Причем основательно. Удивляюсь, почему ищейки королей не догадались разнести его по камушку. К тому же по легенде, существующей в нашем роду, Великий магистр Жак де Моле якобы приказал одному из своих приближенных вывезти сокровища из замка. Естественно, уже после его, магистра, казни. Только этот верный ордену человек и знал потом в течение многих лет, где перепрятаны драгоценности.

— Хотите сказать, что забрал эту тайну с собой в могилу?

— Или же поделился ею с одним из потомков графа Шварценгрюндена, являющегося в то же время предком графини де Ляфер.

— Вот оно как все выглядит! — поскреб ногтями поверхность стола Куньяр. — Что же мы теперь должны делать?

— Превратить графиню Диану де Ляфер в нашу союзницу. В такую попечительницу ордена тамплиеров. И с ее помощью начать поиски сокровищ не только здесь, но и в других замках Франции. Богатства эти таковы, что стоят усилий.

— Если же она не согласится, тогда?…

— Мы должны заставить ее. Любой ценой. Или же сделать так, чтобы она не смогла ни выдать нас, ни помешать нам.

— Что, — повел шевалье ладонью по горлу, — раз и навсегда?

— Мы с вами, дорогой шевалье, не стремимся ни к жестокости, ни к крайностям. Но если нас вынудят… Не так ли?

— Испепели меня молния святого Стефания! — Граф уже заметил, что «молния святого Стефания» нередко возникает как раз тогда, когда шевалье удобно оставаться между «да» и «нет». — Но зачем вам в таком случае понадобился маркиз д'Атьен?

— Мне не хотелось говорить об этом. Но коль скоро мы решили, что впредь действуем вместе… Видите ли, маркиз — потомок Великого инквизитора Франции, того самого, по чьей воле был казнен Великий магистр ордена Жак де Моле.

— Испепели меня молния!.. Будь моя воля, я бы сжигал на кострах всех потомков судей инквизиции до тысячного колена. Ведь когда-то и мои досточтимые предки имели удовольствие погреться на их кострах.

— Я представлю вам такую возможность, шевалье. Обещаю, — зловеще рассмеялся де Моле. — Но не будем торопиться. Не исключено, что, казнив Жака де Моле, великий инквизитор прибрал какую-то часть сокровищ к своим рукам, и теперь они находятся в одном из владений его потомков. Возможно, даже в имении маркиза д'Атъена, о чем он пока что не догадывается.

— Разве что. В таком случае отложим сожжение его на костре до лучших времен. Но только отложим.

— И еще. Я приехал во Францию из Швейцарии. И не хотел бы, чтобы о моем пребывании здесь узнали в Париже. Какое-то время мне нужно побыть в замке, где я буду оставаться невидимым и недосягаемым для ищеек кардинала и Анны Австрийской. Само собой разумеется, что мое пребывание здесь будет оплачено суммой, приличествующей Великому магистру.

— Еще как приличествующей!.. — не постеснялся заверить его шевалье.

49

Поздно ночью Хмельницкого поднял с постели гонец короля. Им оказался поручик Кржижевский. Словно ниспосланный Богом предвестник всех событий и перемен в жизни Хмельницкого, этот поручик появлялся тогда, когда его менее всего ожидали, а исчезал, когда этого менее всего хотели. Как он умудрялся метаться с такой быстротой между Краковом и Варшавой, между партиями короля и королевы, между иезуитами и иезуитоненавистниками — этого полковнику понять было не дано.

— Его величество просит вас, господин Хмельницкий, немедленно, сегодня утром, двинуться ему навстречу, — сообщал он сонному, еще не пришедшему в себя генеральному писарю. — Если вы выступите на рассвете — встреча может произойти, по всей вероятности, в Радоме.

— А посольство во Францию?

— В Гданьск вы отправитесь сразу же после беседы с королем, — как можно тверже объяснил ему Кржижевский. — Кораблем раньше, кораблем позже…

— Так вы сказали: в Радоме?… — Хмельницкий приподнял свечу, осветив лицо поручика, словно она могла помочь вспомнить, где именно расположен этот городишко.

— Если выступите сегодня на рассвете.

— Мы поедем вместе?

— Вас будет сопровождать поручик Ольховский. Король может быть уверен, что вы прибудете в его полевую ставку без излишних неожиданностей, — вежливо заверил полковника Кржижевский.

— Что ж, Ольховский — так Ольховский! Если я верно понял, вы твердо полагаетесь на него. Мы-то с ним не знакомы. Как чувствует себя его величество?

— Более или менее хорошо. Но если речь идет о его политическом самочувствии, то Владислав IV умиротворенно чувствует себя лишь в своем краковском дворце. Всякое возвращение в Варшаву для него губительно. Возможно, именно поэтому его величество желает увидеться с вами еще до прибытия в столицу.

Во дворе, у ворот, призывно заржали кони. Как всякий конник, Хмельницкий воспринял их ржание, как извещение о рассвете и сигнал трубача «по коням».

— Просьба… Приказ, — уточнил полковник, — Владислава IV вызван какими-то чрезвычайными обстоятельствами? — Он наконец, поставил подсвечник на стол и принялся лихорадочно одеваться.

— Все обстоятельства, заставляющие королей требовать к себе генералов и полковников, — чрезвычайны, — устало поведал Кржижевский, опускаясь в ближайшее кресло.

— В этом я не сомневаюсь, — озадаченно согласился полковник, поняв, что никаких сведений, хоть как-то объясняющих интерес к нему монарха, поручик дать не может. — Возможно, перед отъездом вы виделись с королевой?

— Рассказ об этой встрече был бы значительно интереснее другому полковнику, князю Гяуру, — уже едва слышно молвил поручик. — Ольгица, Власта… Если королева прибегает к колдуньям, это всегда не к добру…

— Простите, а кто такая Власта?

Ответа он не получил. Подойдя поближе, обнаружил, что Кржижевский спит, запрокинув голову на спинку кресла, и с каждым вдохом по-детски сонно причмокивает губами.

Спать Хмельницкий уже не ложился, это было бы бессмысленно. Одевшись и погасив свечи, он подошел к окну и, распахнув его, долго стоял, подставив грудь влажной ночной прохладе и глядя на звездное небо. Это были минуты его обычных ночных раздумий, минуты «звездных гаданий».

На рассвете полковник вышел из номера, решив, что бессмысленно будить спавшего в кресле поручика. В качестве адъютанта он решил взять с собой Лаврина Урбача. Только его. Считая, что этот человек может пригодиться ему во время поездки, как никто иной.

Лаврин охотно согласился, однако тотчас же поинтересовался:

— А кто вам посоветовал взять меня?

— В таких решениях я иногда обхожусь без советников, — несколько заносчиво осадил его генеральный писарь. Лаврин понимающе улыбнулся и промолчал, хотя разговор счел неоконченным.

— Это я к тому спросил вас о совете, что попутчик у нас будет особый, — вернулся к нему сотник, уже подводя Хмельницкому оседланного коня.

— Вы имеете в виду поручика Ольховского? Да, он, вместе с двумя другими драгунами, будет сопровождать нас.

Урбач вновь загадочно улыбнулся и не стал вдаваться ни в какие объяснения.

50

Поручик со своими драгунами действительно терпеливо дожидался их рядом с постоялым двором, на площади, где недавно казнили атамана Голытьбу и где до сих пор, на устрашение всей Польше, стояли помост и плаха.

Он встретил Хмельницкого у ворот, представился, представил своих гусар и вопросительно взглянул на стоявшую неподалеку карету.

— Это для меня? — удивился Хмельницкий. В разговоре с поручиком о карете речь не заходила.

— Затрудняюсь сказать, — ответил поручик, долгой тягостной паузой засвидетельствовав это затруднение. — Но тайному советнику, господину Вуйцеховскому, который ждет вас в карете, вы явно нужны, — объяснил он, приближаясь вместе с полковником к экипажу советника.

— Да, полковник, да, вы нужны мне, — мгновенно выкатился из кареты небольшого, почти карликового росточка человек в черном цивильном костюме с черным шарфом вокруг шеи, оба конца которого сползали с черного, нараспашку, дорожного плаща. — Тайному советнику Вуйцеховскому. Никому не известному, никем в Варшаве не узнаваемому тайному советнику.

Несмотря на довольно прохладное туманное утро, Вуйцеховский был без шляпы. Коротко стриженые волосы его, зачесанные на правую сторону, образовывали своеобразное кепи с гребнем посредине. Огромное кепи на огромной, совершенно не пропорциональной туловищу голове.

— Садитесь, господин полковник, садитесь. Я спутник недолгий и неутомительный. До пятой версты от Варшавы. Всего до пятой версты.

— Обычно предпочитаю верхом.

— Знаю, полковник, знаю: только верхом. Храбрый полковник. На коня — и в бой. — Когда Вуйцеховский говорил, все лицо его, все существо излучало какую-то особую доверительность и искренность. Он казался предельно, до глуповатой наивности, простецким, покладистым и откровенным. Всем своим видом, всем поведением, каждым словом, улыбкой — он как бы предупреждал, умолял своего собеседника: «Только не надо со мной мудрить! Будьте проще. Говорите откровенно. Излейте мне душу, как не изливали никому другому в этом мире».

— Вы прекрасный наездник — кто этого не знает? Один из лучших наездников Речи Посполитой от Гданьска до Каменца. Будь я таким же всадником, разве я стал бы утомлять вас тряской в этой мещанской карете? Правда, мой кучер уверяет, что его карета самая быстрая в Польше. Но кто ему поверит?! — расхохотался Вуйцеховский. — Кучер уверяет!.. Кучер Вуйцеховского! Нет, действительно, кто ему поверит? — похлопывал он спешенного Хмельницкого по локтю, подгоняя к подножке кареты.

«Похоже на арест? — мелькнуло в сознании Хмельницкого. И тут же полковник возмутился: — Этот? Меня? Какими силами? Драгунами поручика Ольховского?»

Он взглянул на поручика. Тот смотрел на помост, оставаясь совершенно отстраненным от того, что происходило у кареты. И уж, во всяком случае, не предвидел никакого конфликта.

— Всего пять верст от Варшавы, — продолжал вальяжно объяснять свое появление у постоялого двора Вуйцеховский, когда Хмельницкий уселся рядом с ним и дверца кареты закрылась. — Я, конечно, с удовольствием отправился бы вместе с вами навстречу кортежу короля. И королевы, — добавил он несколько поспешно. — Но дела, знаете ли. Чем дальше король от Варшавы, тем секретнее должен становиться его тайный советник.

— Так вы — тайный советник короля? — попытался вклиниться в поток его словес полковник, но Вуйцеховский принципиально не расслышал вопроса. Как потом убедился Хмельницкий, он, словно даром Божьим, обладал удивительной способностью не слышать то, чего слышать ему не хотелось. И в этом угадывался какой-то странный талант.

— Взгляните-ка на утреннюю Варшаву. Какой прекрасный город. Даже бывая в Париже, я всегда вспоминаю Варшаву, всегда. Особенно ее предместья. Но вы-то попадаете в Париж впервые. Ведь впервые же? — спросил он и, не дав полковнику возможности ответить, продолжил свой монолог: — Впервые в Париже! Господи, это ж сколько впечатлений!

— Остановитесь, тайный советник, — резко прервал его Хмельницкий. — Если уж вы пригласили меня в свой дилижанс, так будьте добры ответить, от кого вы узнали, что я отправляюсь на встречу с королем?

— Я уж испугался, думал, спросите, от кого я узнал о вашем вояже в Париж.

— Но я спросил о встрече с королем.

— Вас интересуют даже такие мелочи? Хотя, конечно, вы решили: то, что предпринимает король, может оставаться тайной даже для его тайного советника, а также советника коронного канцлера Оссолинского. Не огорчайтесь, так предполагают многие. От кого узнал? Ну, уж, во всяком случае, не от поручика Кржижевского. Так что вы, полковник, — наложил он свою маленькую ручонку на широкую руку воина, — можете по-прежнему полагаться на него. По-прежнему. Кржижевский умеет хранить тайны. О, таких людей в Варшаве теперь осталось немного. Все остальные, как правило, таинственно поисчезали вместе со своими тайнами.

«Вот это уже начало разговора, — заметил про себя полковник. — Чувствуется, что в этом болтуне заговорил тайный советник».

— Если говорить честно, господин Вуйцеховский, я кое-что слышал о вашей особе, — позволил себе солгать полковник. — И имею представление о том, с кем мне представилась честь коротать пять верст по направлению к Кракову.

— Это упрощает наше общение. Это сразу же все упрощает! — по-детски обрадовался тайный советник. — Кржижевскому вы по-прежнему можете полностью доверяться. А если он что-либо и проболтает по поводу вас, я откровенно скажу вам об этом. Теперь все в чем-то замешаны: в сговоре, заговоре, поддержке претендентов на трон, во всяческих обществах и монашеских орденах. Но вас это не касается. Вы — казаки, рыцари степей, вольные люди.

— Так что вас заинтересовало в моей поездке к королю?

— Ваши беседы с королем меня совершенно не интересуют.

— Но ведь вы только что говорили…

— …О Париже. Я говорил только о Париже. Меня информировали, что не далее как вчера у вас состоялась вторая, уже вторая, встреча с графом де Брежи. Не ошиблись?

— Не ошиблись.

— Их счастье, а то бы я оставил их без жалованья. Знаете, вокруг меня всегда крутится множество людей, которые только то и делают, что информируют меня, информируют… Всем кажется, что тайные советники только для того и существуют, чтобы все вокруг тайно информировали их обо всем на свете. В том числе о том, с кем встречаются послы дружественных Речи Посполитой королевств.

— И вам уже известно, о чем шла речь во время наших встреч с послом, графом де Брежи?

— В общих чертах. Не можете же вы требовать, чтобы я назвал имя человека, информирующего меня.

— Не могу.

— Граф де Брежи интересовался вашими отношениями с королем? Можете не отвечать, — вновь коснулся он руки Хмельницкого. — Я и так знаю, что интересовался. Водил по кабинету, показывал распятия, свезенные со всего мира… Кстати, иезуиты не одобряют увлечения этого скрытого гугенота «распятиями», не одобряют. Почему вдруг, задаются они вопросом, такое пристрастие к «распятиям»? Но бог с ними, с гугенотами.

— Вы хотели сказать: «С иезуитами», — как-то исподволь уточнил Хмельницкий.

— О, мне известно, как яростно вы ненавидите иезуитов, — мягко, доверчиво улыбнулся тайный советник, — как православно вы их ненавидите. Ну да бог с ними, с гугенотами, давайте лучше вернемся к вашей встрече с графом де Брежи. Не правда ли, он водил вас по кабинету, от «распятия» к «распятию», и все рассказывал, рассказывал. И, конечно же, расспрашивал: о короле, о королеве, об их советниках и недругах. Граф — очень чувствительный человек, он всегда чувствительно переживает каждую неудачу Марии Гонзаги. Вот что значит единородцы. Хотя его больше интересовали отношения между вами, казаками, и нами, поляками: следует ли ждать очередного восстания в Украине, и когда именно его можно ожидать. Наверное, он уже видит в вашей особе будущего вождя казачье-крестьянского восстания?

— Об этом он как раз не расспрашивал, — резко парировал полковник, не позволяя тайному советнику загонять себя в ловушку. — И рассуждениями своими по поводу будущего вождя восставших не делился.

— Вы, правы, полковник, у французов очень сильно чувство родства. У нас, поляков, редко так получается, — не придал значения его реплике советник. — Мы напрочь потеряли чувство единокровия. А, господин полковник? — вдруг жестко впился он взглядом в лицо Хмельницкого. — Ведь потеряли же мы это чувство — единокровия? Дошло до того, что польские шляхтичи, воспитанники иезуитских коллегий, становятся казаками, отрекаются от католичества, отправляются на Сечь. Бунтуют украинцев. Восстают против церкви. Все это не о вас, полковник, не о вас, — упредил его возмущение Вуйцеховский. — Вы — рыцарь степей, воин, герой Хотинской битвы, и даже спаситель сына гетмана.

— Благодарю, тайный советник. Я-то уж было решил, что обо мне, — насмешливо сказал Хмельницкий. — А я бы этого не стерпел.

— Понятное дело, не стерпели бы. Понятное дело, — охотно согласился Вуйцеховский. — Меня очень просто вызвать на дуэль. Я постоянно всем надоедаю. И совершенно не умею ни стрелять, ни фехтовать. Вот почему меня пять раз, верите: пять раз вызывали на дуэль.

Вуйцеховский вдруг умолк, выглянул в оконце и приоткрыл дверцу. Кучер, словно бы по его приказу, притормозил. И сразу же из подъезда одного из домов к карете метнулся какой-то человек в изодранных одеждах.

— Он здесь! — кричал этот человек, с лицом, изъеденным какой-то струпной хворью. — Он пришел! Сам! — вприпрыжку бежал за каретой осведомитель советника. — Все, как вы говорили!

Не дослушав его, Вуйцеховский закрыл дверцу, вмиг забыл о все еще бежавшем и что-то выкрикивавшем информаторе, и, откинувшись на спинку сиденья, прикрыл глаза.

51

С возвышенности, на которой оказалась карета, видны были черепичные крыши одноэтажного варшавского предместья, между которыми то здесь, то там возникали шпили костелов. Устремляясь к поднебесью, они как бы возвышали обитателей этих домишек в собственных глазах, поселяя надежду, что костелы приближают их души к Богу, как и души тех варшавян, которые обитают во дворцах шляхетной части столицы.

Небольшие сады и парки, островками уцелевшие среди красного моря черепицы, делали этот пригород похожим на Чигирин. Да, пожалуй, на любой другой украинский городок. Однако сознание того, что он все еще мечется между кварталами польской столицы, порождали у Хмельницкого чувство ностальгии.

— Вы сказали, что вас пять раз вызывали на дуэль, — напомнил он Вуйцеховскому. Осталась позади последняя улочка предместья, а тайный советник продолжал таинственно молчать, то ли осмысливая услышанное от человека с лицом-язвой, то ли непочтительно забыв и о сидящем рядом полковнике, и об осведомителе.

— Верно, пять. Вам это известно? Ах, да, я же сам говорил об этом. Ждете рассказа о моих рыцарских поединках? Увы, все пятеро противников погибли еще до того, как прибыли на место дуэли, — мрачно молвил Вуйцеховский. — Мне так и не посчастливилось сразиться хотя бы с одним из этих заядлых дуэлянтов. Не судьба, знаете ли.

И вновь надолго умолк.

В оставшееся время, которое им понадобилось, чтобы достичь той, самим Вуйцеховским определенной, пятой версты, они перебросились лишь несколькими ничего не значащими фразами. Постепенно Хмельницкий вообще стал терять всякий интерес к владельцу кареты, а последовав его примеру, откинулся на спинку и спокойно задремал.

— Ну, вот и пятая верста, — вывел его из дремотного состояния бодрый голос Вуйцеховского. — Здесь мы и расстанемся. А то вы уж опасались, что беседа наша будет нудной и утомительной. Напрасно, — источал свое чистосердечие Вуйцеховский, твердо знавший, что из кареты Хмельницкий сможет выйти лишь тогда, когда он его выпустит. Всем кажется, что стоит попасть в карету Вуйцеховского, как сразу же посыплются вопросы, начнется допрос. А я никогда не вел допросов. Никогда! Даже будучи королевским следователем по особым поручениям.

— За что вас и уволили со службы.

— Французы — странные люди. Они считают, что раз королевой Польши смогла стать Мария-Людовика Гонзага княгиня де Невер, то и королем Польши сможет стать любой из династии Бурбонов. Или из семейства Конде, родственного Бурбонам. В конце концов, рассуждают они, отец нынешнего короля Польши, Жигмонт III Ваза, тоже не чистых кровей поляк. Скорее вообще не поляк, поскольку является сыном шведского короля Ивана Вазы и литовки Катерины Ягайлонки. Так почему следующим королем не может стать, например, дядя нынешнего короля, Людовика XIV? Или еще кто-нибудь?

— Вы считаете, что все это интересует меня? Что я вступлю в схватку с Бурбонами за королевский престол? Стану разоблачать и изобличать великого де Конде?

— Вас это, возможно, и не интересует, хотя казацкому полковнику, генеральному писарю реестровцев, не должно быть безразлично, кто окажется на польском троне. Зато сами вы, по-моему, сумели заинтересовать Бурбонов. И полководца, принца де Конде — тоже.

— Знать бы мне раньше о такой чести. Давно был бы во Франции. Может, скажете, в чем заключается их интерес?

— Если бы вы не задали этот вопрос, вы бы меня просто огорчили. Я не знаю, в чем. Но догадываюсь. Кому-то там, в Париже, пришло в голову, что полковник Хмельницкий как раз и является человеком, способным поднять казачество и помочь одному из Бурбонов или Конде, взойти на польский престол. При очень активном содействии со стороны ныне здравствующей королевы-француженки. Нет, я понимаю, что никто в Париже с подобными предложениями к вам не обратится. Речь будет идти только о наемниках. Но ведь и наемники эти тоже вдруг могут оказаться в свите принца крови, который решит, что ему пора выступать на Варшаву. Странные люди эти французы, странные, — рассмеялся Вуйцеховский, — они решили, что полковник Хмельницкий… Что он может предать своего короля, подданным которого так давно является и по доброте которого дослужился до столь высокого чина и такой чтимой должности, — теперь уже откровенно хохотал советник, не выходя, а почти вываливаясь из кареты и давая возможность выбраться из нее Хмельницкому.

Уже стоя у кареты, Вуйцеховский продолжал смеяться над странными французами и их французскими странностями. И смех его был совершенно искренним. Таким искренним, каким бывает только смех палача, удачно пошутившего с обреченным, прежде чем набросить на него петлю.

52

— К тебе нотариус, князь, — возник на пороге Хозар в ту минуту, когда Гяур уже снял сапоги и хотел прилечь на диване. Сегодня он отказался от кареты, сбежал от своих телохранителей, мундир скрыл под дорожным плащом и почти половину дня бродил по улицам Варшавы, познавая этот город, свыкаясь с ним, сравнивая с теми европейскими столицами, в которых удалось побывать.

— Какой еще нотариус? — застыл с сапогом в руке полковник. Приучить Хозара к тому, чтобы, входя в номер, тот стучал и спрашивал разрешения, он так и не смог. Приходилось соглашаться с Уличем, что, невзирая на неплохое образование, которое ему пытались дать многие учителя, Хозар так и остался простым воином, а в поведении своем — «диким азиатом».

— Варшавский. Там, стоит. Нотариус. К тебе, князь.

— Но что ему нужно? — нервно поинтересовался Гяур и снова принялся обуваться, предчувствуя, что отдохнуть ему так и не дадут.

— Так ведь но-та-риус же… — пожал плечами Хозар, считая, что сама профессия человека, за которого он хлопочет, исключает какие-либо вопросы относительно того, почему он вдруг появился здесь.

— Радует уже хотя бы то, что тебе известно, кто такой нотариус, — проворчал Гяур. Он ценил этого парня на поле битвы. Полагался на него. Само присутствие Хозара вселяло уверенность. Однако в быту этот воин все чаще раздражал князя. — Зови, черти б его побрали вместе с тобой.

Нотариусу было уже далеко за шестьдесят. По-крестьянски грубое лицо его, с исполосованным морщинами кирпичным подбородком, не давало никакого повода причислять этого человека к польской аристократии. Как и не выдавало оно особой учености гостя. И лишь небольшой саквояж с золоченой застежкой да старательно скроенный новый сюртук упорно свидетельствовали, что старик все еще находится на государственной службе.

— Имею честь видеть перед собой полковника, князя Одар-Гяура? — тихим вкрадчивым голосом поинтересовался нотариус, приближаясь настолько близко, чтобы, поднявшись на носках, можно было рассмотреть лицо хозяина этой гостиничной обители. Маленькие, основательно потускневшие очки его едва удерживались при этом на кончике по-ястребиному загнутого мясистого носа.

— Именно так. Садитесь. Слушаю вас.

— Нотариус Горонский, вашмосць. — Он сел за столик и положил дрожащие руки на застежку выставленного перед собой саквояжа, как бы давая понять, что главное скрывается не в словах, а в кожаном нутре этого истрепанного сундучка. — Поверьте старому нотариусу: случаются в жизни моменты, когда спешить не стоит. Кроме того, вашмосць, есть два человека, повстречавшись с которыми, никогда не следует торопиться: гробовщик и нотариус. Недавно я получил письмо от каменецкого нотариуса Бежича. Он пишет, что вы, вашмосць, обращались к нему с просьбой найти какие-либо следы пребывания в Каменце и вообще в Польше вашего предка, князя Одар-Гяура, теперь уже Одар-Гяура I.

— Да, я действительно обращался к господину Бежичу с такой просьбой.

— Не сомневаюсь в этом, не сомневаюсь. Бежич ничем не смог помочь вам, зато, к его чести, он знает, к кому следует обращаться в таких случаях здесь, в Варшаве. Скажите, вам приходилось когда-нибудь видеть собственными глазами подпись князя Одар-Гяура I?

— Много раз. Прежде чем отправиться в Европу, я изучил почти все документы, которые удалось собрать в библиотеке тайного совета Острова Русов. Простите, вам, очевидно, не знакомо это название задунайской земли русичей.

— Почему же? Знакомо. Хотя считать себя знатоком ее истории мне слишком рано, — нотариус говорил сдержанно, сухо. — Значит, вы уверены, что с точностью могли бы узнать подпись князя Одар-Гяура I, а также его княжескую печать?

— Печать — тем более. Она у нас родовая. Такая же имеется сейчас у меня. — Полковник снял висевший на стене широкий ремень и извлек из прикрепленной к нему кожаной сумочки небольшую печать. Еще через минутку на листе бумаги, который достал из саквояжа нотариус, остался ее четкий оттиск.

Внимательно присмотревшись к нему, Горонский извлек два пергаментных свитка. Развернув один из них между собой и Гяуром, он выжидающе посмотрел на князя.

— Здесь написано по-латыни, — объяснил нотариус. — Я могу прочесть вам оба документа.

Полковник трепетно взял в руки один свиток, потом другой. Осмотрел подпись, печать. Да, это Гяур. Его рука. Того самого князя Гяура, который был и остается для него кумиром и чьи подвиги здесь, в Польше и в Украине, вдохновили его на этот поход.

— Даже не верится. Не ожидал.

У вас не вызывает сомнений подлинность этих документов? — вежливо поинтересовался Горонский. — Вы вряд ли догадываетесь, что свиток, который держите, делает вас обладателем особняка, построенного недалеко от Пшемысля на манер старинных рыцарских замков.

Гяур посмотрел на нотариуса. Нет, этот человек не склонен к шуткам.

— Вы сказали: «обладателем»?

— Видите ли, предъявив свою печать, вы тем самым убедили меня, что действительно являетесь наследником князя Одар-Гяура. Обратите внимание: рисунок вашей печати точно скопирован с печати князя. Кроме того, при необходимости найдутся и другие доказательства — не так ли?

— Их сколько угодно. В Турции живет мой отец. Меня сопровождают двое воинов-телохранителей, вместе с которыми я рос. У меня найдутся документы.

— Лично меня вы уже убедили, а это — главное.

— Вы говорили о каком-то особняке или замке.

— Будем называть его замком. Видеть это строение мне не довелось. Говорят, довольно мощный, но сейчас он в руинах. Время, знаете ли. Тем не менее документ свидетельствует, что поместье Грабово было куплено князем Одар-Гяуром у шляхтича Борейского, а следовательно, должно принадлежать его наследникам. Другой, не менее важный, документ утверждает, что Грабовский замок вместе с принадлежащим князю небольшим полем лесом и мельницей — все это сейчас в запустении — передан во владение дворянке Закревской. Причем обратите внимание: замок может принадлежать ей, а также ее наследникам, до тех пор пока не объявится прямой наследник князя и не востребует свои права на это достояние. Проще говоря, вашмосць, отец пани Закревской, пан Вальдемар Закревский, являлся управляющим этим имением.

— Когда это все происходило! — покачал головой Гяур. — Со времен пребывания здесь князя Гяура прошло более ста лет.

— Сто лет для имущества рода, выяснения прав на него, как и для нас, нотариусов — не время. Нам приходится иметь дело с имущественными тяжбами, которым по четыреста лет. И ничего, дела эти суды рассматривают. Были бы в сохранности хоть какие-то документы. К чести вашего предка, передавая замок в пользование пани Ядвиги Закревской, — это происходило тогда, когда отец ее уже погиб в бою, — он позаботился, чтобы бумаги были помещены на хранение в королевский архив, но под опекой моего деда, тоже нотариуса. Должен сказать, что господин, посоветовавший ему поступить таким образом, был мудрым человеком, знающим судьбу и нравы этой терзаемой врагами и огнем державы.

— Значит, сейчас в Грабове хозяйничает один из наследников тех самых Закревских? И мне тоже предстоит тяжба?

— Вашими фамильными руинами владеет сейчас некто Януш Корчак. Человек, говорят, не из достойных. Хозяйство окончательно привел в запустение. Но, к вашему счастью, наследников он не имеет. Стар. Болен. Век его, судя по всему, короток. Сегодня же подготовлю документ, которым удостоверю, что вы, вашмосць, являетесь князем Одар-Гяуром III, прямым наследником Одар-Гяура I, бывшего владельца сего поместья. И завтра же пошлю в Грабово своего курьера. В присутствии местного старосты он уведомит пана Корчака о вашем вступлении во владение всем, что там еще осталось. Вы даете мне такое поручение?

— Естественно, пан Горонский, естественно. Сейчас напишу расписку о возмещении всех ваших расходов, а также расходов курьера. Точнее, ваши расходы я готов возместить сию же минуту.

— Этим вы избавили бы меня от щекотливых напоминаний, — сухо поблагодарил нотариус. — Замечу, что руины, доставшиеся нам от предков и хранящие их следы, так же святы, как и роскошные дворцы. Извините, кажется, опять похоже на проповедь. Эти свитки я вручу вам завтра, вместе с документом, который составлю. Но только после того, как побываете в Грабове и засвидетельствуете свою власть над руинами и землей собственным присутствием. И еще: все бумаги советую хранить так же бережно, как хранил их ваш предок.

— Ради тех Одар-Гяуров, которые окажутся в Варшаве еще через сто лет, — почтительно склонил голову князь.

— Господи, куда и зачем ты уводишь времена нашей жизни? — вздохнул Горонский и, поспешно откланявшись, ушел.

* * *

Несколько минут полковник нервно прохаживался по комнате. Он, конечно же, посетит Грабово. Иначе и быть не может. Сообщение взволновало его. Правда, перспектива стать владельцем руин, среди которых доживает свои последние дни их последний хранитель, совершенно не радовала Гяура.

— Куда более трогательным казалось то, что через столько лет удалось напасть на след князя Одар-Гяура. Да еще на какой след! Он ведь даже не догадывался о существовании Грабово, которое князь зачем-то купил буквально в последние дни своего пребывания в Польше. Причем держал это в таком секрете, что весть о замке так и не дошла до Тайного Совета Острова Русов. Не дошла, иначе он, Одар-Гяур III, знал бы о его существовании.

— Жаль, что слишком мало времени… Как только представится хоть малейшая возможность… Нужно побеседовать с Корчаком. Если он является потомком той Закревской, значит, должен знать кое-что такое, о чем не может поведать ни один нотариус.

— Чего хотел от вас этот человек? — прервал его раздумья Хозар, снова неслышно появившись в комнате. — Мы уже кому-то задолжали и здесь, в Варшаве?

— Все наоборот, гнев Перуна. Оказывается, мы становимся владельцами. Пока не совсем понятно чего, но владельцами. Если так пойдет и дальше, окажется, что твой князь — самый состоятельный человек из всех, кто населяет нищенские окраины Варшавы, — рассмеялся Гяур.

Рассказывая ему о том, что удалось узнать от нотариуса, он продолжал посмеиваться над всей этой историей, в то время как Хозар все больше и больше мрачнел.

Хоть на полчаса, но Гяур все же умудрился уснуть. Помогло умение «отключать» поток сознания, отрекаясь от каких-либо мыслей, тревог, эмоций; умение, которому его обучали еще с раннего детства. Проснувшись, увидел у двери Улича и Хозара. Они стояли в полном вооружении, словно явились арестовывать его, да решили дождаться пробуждения.

— Откажись от этого поместья, князь, — безо всякого вступления ринулся в атаку Улич. — Совсем откажись. Не нужно нам наведываться в Грабово, или как его там.

— Да, ты так решил? Вы с Хозаром посоветовались и решили, что имеете право приказывать мне, что делать.

Князь протер глаза, помассажировал лицо и принялся обуваться.

Хозар и Улич угрюмо наблюдали за ним.

— Последнее слово за тобой, князь, — безропотно признал Улич. — Я лишь советую.

— Совершенно забыл, что ты — мой верховный советник, — иронично заметил князь. — Такой титул могли выдумать только старцы из нашего Тайного Совета Острова Русов. Специально для тебя. Они знали, на кого полагаться. Как считаешь, Хозар?

— Не езжай туда, князь, — еще мрачнее пробубнил тот. — Дом, земля, слуги… Ты же воин. Ты — воин, князь, а тут замок, руины; сеять нужно, косить… А ты — воин…

— Хозар правильно говорит, — поддержал своего товарища Улич.

— Ты — воин. И мы должны идти на Дунай. Не стоит тебе думать о поместье. Пока не стоит. Побываешь в этом Грабове, понравится… как-никак свое, родное, предками завещанное…

— Я — князь, други-воины мои, — саркастически осмотрел их Гяур. — А князь не может существовать на этой земле, не имея ничего, кроме коня, меча и двух верных оруженосцев. И вообще, прошу запомнить, что я — князь и полковник, гнев Перуна! Не заставляйте меня лишний раз напоминать об этом! — повелевающим жестом выставил их обоих за дверь.

53

Узнав, что король не просто принимает графиню де Ляфер по ее просьбе, но вызывает к себе, Мария-Людовика была крайне встревожена. Кто сообщил ему о появлении графини в Кракове? Кто ходатайствовал перед ним о беженке? Почему де Ляфер решила устроить для себя эту аудиенцию, ни словом не обмолвившись о встрече с королем ни с ней, ни с поручиком Кржижевским? А главное, что она собирается поведать ее мужу? Уж не желает ли графиня с милой улыбкой на устах посвятить больного короля в те гадания-предсказания, благодаря которым королева пытается сосчитать его дни, хотя считать их волен лишь Господь Бог?

— Графиня де Ляфер уже во дворце? — вызвала она к себе камердинера.

— Ее ожидают с минуты на минуту.

— Кто это ожидает ее с минуты на минуту? — раздраженно поинтересовалась королева. Из окна, у которого Мария-Людовика стояла, открывалась лишь часть двора; следить за тем, прибывают ли ко дворцу какие-либо кареты, она не могла.

— Помощник каштеляна [26].

— Да? Почему не сам каштелян? Почему не управитель королевского замка? С какой стати подобные почести?

— Простите, ваше величество, мне казалось, что вы рады появлению у нас этой дамы. Еще раз простите, что осмеливаюсь говорить это…

— Я действительно была рада ей. До тех пор, пока она была нужна, — простодушно призналась королева, — пока отвечала на мои вопросы, а не на вопросы короля. Вам трудно понять это?

— У иностранцев всегда находится много просьб. Король просто вынужден выслушивать их, — с чувством вины в голосе оправдывался седовласый камердинер, подслеповато щурясь и стараясь держаться как можно ближе к королеве, чтобы вовремя разглядеть выражение ее лица, уловить интонацию, настроение, а значит, и желание. Он вел себя так, словно вся вина за появление графини в краковской ставке короля ложится именно на него.

— Поручик Кржижевский тоже прибыл? Его тоже ждут? — О гусаре она спросила скорее по привычке. Но как только его имя вырвалось из уст, сразу же усомнилась: «А почему ты считала, что Кржижевский ничего не знает о причинах аудиенции? Только потому, что этот ловелас не сообщил о ней? Но, возможно, он и не собирается сообщать. В конце концов, несколько дней поручик провел в обществе Дианы де Ляфер. А что… — поймала она себя на страшной догадке, — закипала в ее сознании мстительная подозрительность. — и теперь решил, что в состоянии служить сразу двум королевам».

— Нет, двум королевам не служат! — вырвалось у нее то, что должно было затаиться в нервном молчании. — Двум королевам служить невозможно.

— Простите, ваше величество? — настолько приблизился к ней камердинер, что Мария Гонзага вынуждена была брезгливо отшатнуться. — Вы изволили сказать: «Двум королевам…»?

— Вас это не касается. Ступайте и немедленно разыщите поручика Кржижевского.

Поручик нашелся довольно быстро. Как оказалось, он прибыл еще раньше графини. И настороженность королевы ничуть не смутила его. Да, графиня добилась аудиенции благодаря тому, что он, Кржижевский, попросил об этом секретаря его величества. Но он обязан был попросить об этом. Потому что аудиенция — в их общих интересах. О том, что произошло с ним в пути, о монахах, об убийце-капитане, подосланном полковником Дембовским, король должен был узнать от самой графини. Только тогда все участники этого ночного похода будут ограждены от навета иезуитов. А значит, в безопасности будет и сама королева.

— Марии Гонзаге были известны все подробности заговора монахов Горного монастыря, поэтому длинных объяснений по этому поводу не понадобилось. Тем не менее рассказ поручика вовсе не успокоил ее, скорее наоборот.

— И вы уверены, что, явившись к королю с повинной, графиня де Ляфер сумеет сохранить тайну своего истинного появления здесь? Как, впрочем, и тайну появления предсказательницы Ольбрыхской? — усиленно растирала виски королева. — Вы в этом абсолютно уверены, Кржижевский?

— У графини слишком большой опыт заговорщицы, чтобы она решилась предать свою покровительницу. Это будет не допрос, а всего лишь беседа. И не король призвал ее к себе — графиня сама попросила его величество об этом снисхождении.

— Это-то меня и насторожило, — покачала головой Мария-Людовика. — Графиня слишком хорошо известна как заговорщица, чтобы ей можно было в чем-либо доверять. Вы не согласитесь со мной, поскольку вы о графине иного мнения. Похоже, у Дианы было достаточно времени, чтобы окончательно очаровать вас.

— Возможно, ей кажется, что очаровала. На самом же деле я остаюсь преданным вам. Только вам. Это на всю жизнь. Вы уже имели возможность убедиться…

— Все это действительно похоже на объяснение, поручик Кржижевский! — повысила голос Мария-Людовика, пытаясь, если не поставить его на место, то хотя бы сохранить определенную дистанцию.

Поручик хотел напомнить, что он всего лишь ответил на ее вопрос, однако сдержался. Такой ответ мог еще сильнее разгневать королеву.

— А теперь позвольте мне удалиться, — неожиданного для самого себя выпалил он.

Королева смерила его проницательным взглядом — ей не хотелось нажить себе врага еще и в образе этого преданного солдатика, — выдержала трудную паузу и движением руки отпустила поручика на все четыре стороны.

Оставшись одна, Мария Гонзага тотчас же вызвала к себе слугу, которого сама же прозвала «Ухом Королевы» и приказала подслушать и передать ей слово в слово весь разговор короля с графиней де Ляфер. Последнее уточнение, «слово в слово», было излишним. «Ухо Королевы» обладал феноменальной способностью воспроизводить любой разговор, которая являлась прекрасным дополнением к его не менее феноменальному слуху.

Королеве трудно было сознаться себе, что пугало ее не разглашение графиней цели своего приезда, а то, что она может показаться Владиславу IV слишком привлекательной. Эта ее соплеменница способна искусить своими прелестями кого угодно. Даже сейчас, когда король был основательно болен, Мария Гонзага все еще опасалась появления настоящей, серьезной соперницы.

54

Как только Вуйцеховский повернул своих коней в сторону Варшавы, Лаврин сразу же подъехал к Хмельницкому.

— Мы можем поговорить с вами откровенно, господин полковник?

— Только для того и взял тебя с собой, чтобы все наши разговоры были откровенными.

— Вы знаете, кто этот человек?

— Какой-то тайный советник. Я так и не понял: то ли самого короля, то ли коронного канцлера Оссолинского. Или сразу обоих. Человек, несомненно, мудрый и хитрый. Да только все время пытается перехитрить самого себя.

— Интересовался, как будете вести себя на переговорах с королем?

— Волнуется, как бы польский трон не достался Бурбонам или кому-то из рода Конде. Считает, что меня это должно волновать так же, как и его. Кстати, тебе что-нибудь известно об этом советнике?

— Все дни, проведенные в Варшаве, только к нему и подступался. И кое-что установить все-таки удалось. Конечно, будь у меня больше золотых, я бы покопал чуть глубже.

— К сожалению, у меня их тоже не много. Как думаешь, почему он оказался возле постоялого двора? И какие советы королю может дать после беседы со мной?

— Все дело в том, что его «советничество» — одно название. На самом деле Вуйцеховский — главный шпион королевства. Под его рукой находится вся польская агентура от Египта до Московии, от Испании до Персии.

— Вот, значит, откуда у него столько наглости.

— В прошлом — следователь королевского суда по особым поручениям. Палач из палачей. Он многого не скрывает. Этот «простачок» способен жилы вытянуть из любого мудреца.

— Похоже, что ты прав. Почему советник так заинтересовал тебя? Увлек умением плодить агентов?

— Если мы думаем когда-нибудь всерьез сразиться с Польшей, уже сейчас следует позаботиться, чтобы агентов у нас было не меньше, чем у Вуйцеховского. Еще задолго до того, как первые казачьи полки выступят против Речи Посполитой, наши осведомители уже должны появиться везде: в польском правительстве, при дворе короля, при командовании польской армии. Это они станут распускать выгодные нам слухи по всем крепостям, всем гарнизонам. Благодаря им будем знать обо всем, что замышляют в ставках коронного и польного гетманов, о чем говорят в салонах наиболее влиятельных шляхетских родов. Да и польских агентов вылавливать кому-то же надо.

— Ты говоришь так, будто Вуйцеховский уже сумел создать целый рыцарский орден агентов, и теперь поляки знают все то, о чем бы хотелось знать нам.

— Провоцируете, требуете доказательств? — раскусил прием Хмельницкого Урбач. — Разве вы не ощутили этого во время беседы с Коронным Карликом? Так его величают в варшавских дворцах.

— А что, в нем действительно просматривается нечто от «коронного карлика». Чем больше осведомителей, тем больше врагов, — задумчиво произнес Хмельницкий.

Он вдруг вспомнил намеки советника относительно претензий на польский престол со стороны принца де Конде и королевича Яна-Казимира. На связь с принцем королевы Польши. И сразу же пожалел, что воспринял появление Коронного Карлика слишком несерьезно. Будь он активнее, сумей поддержать разговор… Сейчас наверняка знал бы о нем намного больше, чем умудрился.

— Что ж ты раньше не рассказал мне о своих рысканиях вокруг Карлика? Если бы я знал то, что только что услышал от тебя, вел бы себя совершенно по-иному.

— Мне и в голову не пришло, что он решится встретиться с вами. Обычно он избегает таких встреч. Я же тем временем присматривался к людям, которые вертятся вокруг нас, пытаясь выяснить, кто еще, кроме поручика Ольховского, подослан Коронным Карликом.

— Поручик Ольховский? — посмотрел Хмельницкий в спину польскому офицеру, галопировавшему шагов за сто впереди них. — Ну что ж, допускаю. А Кржижевский?

— Кржижевский — нет. Этот предан королеве. За что неминуемо поплатится если не головой, то уж карьерой — точно.

— Причиной вашего вызова к королю он интересовался? — вырвал его из ностальгического созерцания окрестностей голос Лаврина. — Я имею в виду, вашим толкованием этих причин.

— Нет. Совершенно. И это меня удивило. Все время оглядывался на Париж. Что его так взволновало?

— Подступался к вам как к возможному польскому осведомителю. — Урбач сказал это как бы шутя, но при этом незаметно проследил за реакцией генерального писаря.

— Слушай, сотник… — поиграл желваками Хмельницкий. — Единственное, чего мне сейчас не хватает, так это славы польского осведомителя. Всякая иная у меня уже есть.

— Этой не будет. Хотя говорил я вдумчиво. Хитрит Коронный Карлик; блефует и всячески хитрит. Встреча с королем интересует его куда больше, нежели переговоры с принцем де Конде.

— Не хотел выдавать свой интерес, — согласился полковник. О слухах было забыто.

— Это ему ни к чему. Король болен, причем серьезно.

— Если этого не пытаются скрывать уже ни лекарь, ни сама королева… Да и королевич Ян-Казимир, брат Владислава IV, тоже успел проведать о его болезни, не зря же иезуиты спешно подсылают к Яну целую орду монахов. Как, впрочем, и монахинь, — скабрезно улыбнулся Урбач. — Если уж орден иезуитов ставит на королевича Казимира, над этим стоит задуматься. Вам, полковник, тоже не мешает подумать, как бы деликатнее подступиться к нему.

— Все сходится на том, что воевать-то нам придется уже не с Владиславом, а с Яном-Казимиром.

— Интересно, от кого ты узнал обо всем этом?

— Умею слушать. Умудряюсь видеть. Учусь осмысливать увиденное и услышанное.

— Гуран видел тебя на площади переодетым в нищего. Врет, наверное?

— Мог бы увидеть и на балу у Потоцких, в мундире польского ротмистра. Только не додумался заглянуть туда.

55

У ажурного каменного моста они спустились к речушке и напоили коней. За изгибом реки открывалось село с неизменным костелом на вершине шлемоподобного холма. Думать о войне, глядя на этот мирный сельский уголок, представлялось Хмельницкому кощунственным. Еще более дикой казалась мысль о том, что когда-нибудь он может прийти с войсками под стены этого костела, на сельские пепелища.

— Видишь ли, сотник, чтобы создать орден агентов, наподобие того, как у Вуйцеховского, нужно сначала создать свою державу. Да с богатой казной.

— Но для того, чтобы эту державу создать, нужно иметь большой орден агентов. И в придачу — казачий рыцарский орден, который по преданности своей не уступал бы ордену иезуитов. Как, впрочем, и по изысканности, а иногда и неразборчивости в средствах борьбы. Словом, как любил говаривать мой сосед: «Чого бидный? Бо дурный? А дурный? Бо бидный!» [27]. Так что думать надо, думать…

— Держаться при вашей свите, полковник, мне ни к чему, — прокряхтел после нескольких минут молчания Урбач. — Поскачу-порыщу вдоль дороги.

Он вброд переправился через речку и поднялся пологим берегом к небольшой рощице, у края которой чернел огромный деревянный крест.

— Постой, сотник! — вдруг озорно окликнул его Хмельницкий. И тоже пустился вброд. — Скажи, а если бы тебе предоставили такую возможность? Ну, и гетман был бы при власти, и казна государственная кое-какая имелась бы… Ты сумел бы, как этот Вуйцеховский?

— А я ждал этого вопроса, — задумчиво смотрел куда-то вдаль Урбач, — ждал. У каждого свой крест и свой перст Господний. Так вот, я свой крест знаю. Потому и говорю: сумел бы!

— Угу, — задумчиво потер подбородок Хмельницкий, так до конца и не определившись, как ему реагировать на подобное откровение.

— Понимаю, что ничего предложить вы мне пока что не можете. Не беда, главное, чтобы потом вовремя вспомнили.

— Но мы-то с тобой не иезуиты. И не из рода Вишневецких или Потоцких. Ни на Яна-Казимира, ни на другого королевича по имени Кароль ставить нам не приходится. А потому спрашиваю: на кого же ты ставишь как на будущего гетмана?

— А вот этого вопроса я никак не ожидал, — рассмеялся Лаврин. — Однако ответить могу, причем со всей искренностью. Только одного казачьего атамана вижу в образе будущего гетмана Украины — вас, полковник Хмельницкий. Не лесть это, скорее пророчество. И поддерживать буду только Хмельницкого, не при вас, полковник, будь такое сказано. И когда перст Господний укажет на крест, который суждено вам нести на Голгофу Украины, вспомните о Лаврине Урбаче, по кличке отцовской именованном Капустой. Вспомните и позовите. Ох, как я пригожусь тогда вам, ох, как пригожусь! — вздыбил коня, развернул его на задних ногах и погнал в поле. — Я не пророк, Хмельницкий! — крикнул он издали. — Но именно поэтому многие пророчества мои сбываются!

Часть вторая

Французский поход

Франция — это кладбище верований и авантюр.

Мишель Батай

1

Король принимал графиню де Ляфер в рыцарском зале. Утвердившись в решении воевать с Турцией, Владислав IV почувствовал себя воодушевленным и теперь старался больше времени проводить здесь, среди статуй и портретов, в зале, в котором витал дух великих мужественных предков. Этот дух взбадривал его, призывал к мудрости и величию, освящал каждую мысль, каждый поступок.

Наступило время возвращаться в Варшаву. В столице его ждало множество государственных дел. Однако Владиславу IV казалось, что стоит ему только оставить краковский дворец, как все его замыслы разрушатся, из властелина могучей польской державы он снова превратится в больного немощного старика.

Да, в свои сорок девять он уже считал себя стариком. Жизнь казалась ему бесконечно долгой, как утомительная дорога на горный перевал, за которым его не ждало ничего, кроме такого же бесконечно долгого, изнурительного спуска к подножию. Нет, ему нельзя было оставлять Краков. Владислав IV уже всерьез помышлял о том, чтобы остаться в нем навсегда. Перенести сюда столицу, перевезти казну и библиотеку, вызвать министров… Краков считают второй столицей Речи Посполитой? Почему, спрашивается, не первой?

Впрочем, министры и сенаторы могут оставаться в Варшаве. Чем реже они будут лицезреть его величество, тем божественнее и недоступнее он будет казаться им.

Ах, да, графиня де Ляфер… Она уже здесь. Она ждет. Как, и она тоже чего-то ждет? Но чего?

Они остались вдвоем. Король позволил графине сесть в кресло, стоявшее слева от трона, и, подперев подбородок рукой, поставленной на подлокотник, устало произнес:

— Вы можете быть исключительно откровенной, графиня. Я знаю, что вас и королеву связывает давняя, еще парижская, дружба.

«…Еще парижская дружба!» — улыбнулась про себя де Ляфер. — О, да, меня с королевой связывает именно такая, «парижская», дружба…»

Она вдруг почувствовала себя совершенно раскрепощенной. Никакого особого почтения, никакого страха перед королем она не ощущала. Зато явственно ощутила его взгляд — утомленный, не согретый страстью к ней, оскорбительно безразличный. Оскорбительно! Ей с трудом верилось, что этот взгляд принадлежит мужчине, которому нет еще и пятидесяти.

— Увы: меня привели к вам не дружеские чувства к королеве и даже не глубокое почтение к ней. Преступники, о которых мне придется рассказать вашему величеству, покушались на мою жизнь, а также на жизнь людей, которые меня сопровождали. И при этом не скрывали, что являются заговорщиками и выступают против вашего величества.

— Теперь это и не пытаются скрывать, — как бы про себя согласился король, совершенно забыв о том, что его величество не имеет права терять своего величества. По крайней мере, в глазах этой чужеземной красавицы. — Теперь уже не пытаются…

— Тем не менее это заговор, — пыталась настроить его на воинственный лад графиня. Иначе просто не было смысла раскрывать ему суть происшествия.

— Заговор… — иронично улыбнулся король. — Всего лишь очередной заговор, — все еще подпирал он кулаком щеку. — Прожило ли дворянство этой страны хотя бы один день, не плетя заговора против своего короля? Польша — без бурлящего сейма и шляхтичей-заговорщиков — это не Польша.

«Как и Франция без дворян-трононенавистников — не Франция», — уточнила про себя Диана.

— Неужели вы действительно сумели свыкнуться с этим, ваше величество? Мне казалось, что при слове «заговор» всякий владетель короны обязан хвататься за меч и призывать к оружию свою королевскую гвардию.

— Увы, графиня, заговор — такой же атрибут королевского двора, как трон, корона и пошлые романы короля с прекрасными фаворитками. Посмотрите на эти портреты, — повел он свободной рукой в пространстве над графиней. — Здесь лики всех польских королей и королев. И я не решился бы назвать хотя бы одного из монархов, кого миновала чаша сия — быть спутанным сетями заговоров. В том числе и своего отца, Жигмонта III Вазу, мир праху его и его надеждам.

— И все же я осмелюсь рассказать вам то, что произошло с нами по пути сюда, из Каменца в Краков.

— Да, конечно. Но сначала назовите имя главного заговорщика. Если только оно известно вам.

— Пока что мне известно лишь имя полковника Дембовского, ваше величество. Пока что только его.

— Что?! — приподнялся король, ухватившись руками за подлокотники. — Полковник Дембовский?! Езус Кристос! Вы не ошиблись, вам действительно назвали имя именно этого полковника?

— Назвали бы другого, — хитровато ухмыльнулась графиня, — я не стала бы тревожить вас.

— Значит, все-таки Дембовский?!

— Мне не просто назвали этого офицера, но и рассказали о целом сонме сгруппировавшихся вокруг него заговорщиков. Эта шайка каким-то образом узнала, что королева Мария-Людовика приглашает к себе слепую предсказательницу, графиню Ольбрыхскую. Правда, лишенную по какому-то поводу графского титула.

— Позвольте-позвольте, Ольбрыхская? Слепая графиня? — болезненно поморщился король, прощупывая пальцами свою увеличенную печень. — Она что, тоже связана с заговорщиками? Хотя что тут удивительного: это похоже на Ольбрыхских.

— Ну что вы?! К счастью, она настроена к вам весьма лояльно, если учесть положение, в котором она оказалась. Да и королева находит утешение в ее предсказаниях, в коих, замечу, судьба ее, как, простите, и ваша, видится достаточно счастливой.

— Предсказания меня не интересуют, — мягко улыбнулся Владислав IV. — Уже не интересуют. Во всяком случае, значительно меньше, чем планы полковника Дембовского.

— Полковником больше, полковником меньше, только-то и всего, — уже настойчивее повторила она, глядя в глаза Владиславу IV. — Король должен думать о государстве, а не о полковниках.

И король, и сама графиня почувствовали, что последнее утверждение прозвучало крайне некорректно. Тем не менее Владислав предпочел никак не реагировать на эту непозволительность. Как, на удивление графини, не отреагировал и на ее сомнительный пассаж относительно того, что, дескать, «одним полковником меньше…», очень похожим на слегка завуалированный призыв расправиться с этим смутьяном.

Кроме Дембовского был еще кто-то? — окончательно запутал ситуацию король.

— Я обязана сообщить, ваше величество, об одном крайне неприятном для меня инциденте. Сопровождавшие меня в этой поездке люди вынуждены были убить нескольких заговорщиков, подосланных Дембовским. Вам, конечно, доложат об этом, но хотелось бы, чтобы вы узнали о случившемся из моих уст. Если сегодня или завтра кто-либо заявит, что графиня виновна в их гибели, вы уже будете знать, как это произошло на самом деле.

— Ваше имя не будет осквернено ни одним судом Польши, графиня. Но коль уж вы здесь, — он поднялся, движением руки позволив гостье сидеть, и прошелся по залу. — Коль уж вы здесь, я не сомневаюсь, что буду знать правду.

2

Рассказ графини был коротким. Вернувшись к трону, король сел и, подавшись всем туловищем в сторону графини, выслушал ее с таким вниманием, словно боялся пропустить хотя бы одно слово. Да его и трудно было пропустить, графиня оказалась прекрасной, увлекающейся рассказчицей. В ее пересказе вся эта история с налетом монахов Горного монастыря напоминала главы из очередного французского рыцарского романа, которыми так увлекалась теперь королева Мария-Людовика.

— Мне очень жаль, что вам, подданной короля Франции, пришлось пережить все эти ужасы на землях нашего королевства, — без тени сочувствия или хотя бы сожаления проговорил Владислав IV. — В? се, о чем вы здесь поведали, свидетельствует, что передо мной удивительно мужественная женщина. Вашей выдержке позавидовал бы любой из моих доблестных рыцарей.

«Интересно, что бы ты сказал, если бы я поведала всю правду о гибели монаха, допросе и сожжении капитана артиллерии… — вежливо улыбнулась Диана де Ляфер, легким поклоном поблагодарив короля за лестный отзыв о своей особе. — Очень жаль, но, во имя своего и вашего спокойствия, некоторых подробностей пришлось избегать. Вы уж извините, ваше величество, но главное — это факты, а не эмоции».

— Так, значит, умирая от раны, — уточнил король, словно усомнился в причине смерти своего офицера, — этот капитан-заговорщик назвал имя полковника Дембовского? Я верно вас понял? Назвал именно он?

— Мне трудно забыть это имя после всего, что произошло в лесу.

— Но в таком случае мне трудно будет сделать вид, что я ничего не знаю о предательстве господина Дембовского, — как бы про себя проговорил король. — Я тотчас же поручу допросить полковника. Хотя… как же все это не вовремя! — поморщился он. — Как не вовремя! Полковник слишком хорошо известен в армии.

— К тому же речь идет о сыне генерала и брате сенатора, — поддержала его графиня. — А также о породненности с двумя большими, древними польскими семействами. Шесть мужчин из этих родов тоже служат офицерами в армии вашего величества. Как видите, я неплохо подготовилась к встрече с вами.

— Вы действительно хорошо информированы, графиня, — признал король, откидываясь на спинку кресла и не скрывая своего крайнего удивления.

— Я понимаю, что, упомянув имя полковника, доставила вам несколько неприятных минут. Тем более что в ближайшее время полковник мог стать командиром королевской гвардии, начальником дворцовой охраны. Он представлялся вам более надежным, чем нынешний начальник, оказавшийся ревностным иезуитом.

— Так вам известно даже это?! — пронзил ее подозрительным взглядом Владислав IV. — Но от кого?! Только не убеждайте меня, что Варшава наводнена вашими личными агентами!

— Пока что не наводнена, признаю это, — загадочно улыбнулась графиня.

— Ах, да, вы же подруга королевы. Я упустил это из виду.

— Что вы, ваше величество?! Ни о каких тайнах королевства мы с королевой никогда не говорим. Да и не такие уж мы подруги, как это может показаться. Однако не заставляйте меня называть человека, который поделился со мной этими ничтожными сведениями. Взамен я пообещаю вам, что они так и останутся нашей тайной. И еще, ваше величество… Вам не придется утруждать себя ни выяснением истины, ни наказанием столь известного в государстве влиятельного полковника, каковым является Дембовский.

Эта фраза сразу же заставила короля напрячься и даже податься туловищем в сторону француженки.

— Почему вы так считаете? — почти по складам произнес он.

— Это окажется излишним. Тем более что я вовсе не прошу вас о жестких мерах, ибо теперь уже понимаю, насколько вся эта история случилась так некстати и не вовремя, — поднялась графиня, давая понять, что никаких других новостей для короля, а также просьб к нему она не приберегла.

Владислав IV отвел взгляд и удрученно развел руками.

— Мне очень жаль, графиня. Мой трон переживает сейчас не лучшие времена.

Де Ляфер спокойно восприняла эти его слова как извинение монарха за свою беспомощность, за то, что полковник-заговорщик так и останется ненаказанным. Она прекрасно понимала: интересы двора, государства, спокойствие в сенате, в столице, в землях королевства — для Владислава сейчас важнее обид и страхов, которые пришлось пережить некоей графине-иностранке в ночном лесу.

Беспомощность короля не обидела де Ляфер. Графиня привыкла и к беспомощности «всесильных» правителей, и ко всесилию беспомощных в государственных делах придворных дам, и к презренному предательству гвардейских офицеров. Все это уже не удивляло ее.

— Я рада, что разбойничий налет капитана и монахов позволил вам открыть для себя истинное лицо человека, в чьи руки намерены были отдать всю охрану дворца, а значит, доверить ему свою судьбу. Будем считать, что в этом и заключалась цель моего визита во дворец.

— Полковник Дембовский… — покачал головой король, провожая графиню к выходу. — И Дембовский — тоже… В то время, когда мы находимся на грани войны с Турцией. — Француженка снова загадочно улыбнулась. — Простите, графиня, — почти шепотом спросил Владислав, поглядывая на дверь, — королева… очень скучает по Парижу?

— Больше, чем следовало бы в ее положении, — неожиданно сухо подтвердила Диана. — Как вы понимаете, лично я этого не одобряю. Королевы-парижанки не должны тосковать по Парижу. Они должны делать так, чтобы любая провинциальная европейская столица постепенно превращалась в… маленький Париж. Будь на месте королевы я, — озарила она игривой улыбкой короля, — именно так все и произошло бы. В Варшаве уже давно трудились бы лучшие парижские зодчие. А римские, флорентийские, стамбульские — да-да, и стамбульские тоже — архитекторы соревновались бы не где-нибудь, а здесь, на берегах Вислы.

— Понимаю-понимаю, — нервно пробубнил король, осознавая, что тема, на которую он спровоцировал свою гостью, оказалась слишком невыгодной для него. — Проводите графиню, — сказал он появившемуся в дверях секретарю. — И срочно разыщите полковника Дембовского. Помнится, вы докладывали, что он успел прибыть в Краков.

— Прибыл и давно ждет соизволения предстать пред вами.

«Кажется, я вовремя явилась сюда, — подумала графиня, чувствуя себя довольной своей прозорливостью. — Теперь дело за Кара-Батыром и Кржижевским».

3

Явившись к королю с традиционным вечерним докладом о событиях, свершившихся в королевстве в течение дня, секретарь начал с сообщения о том, что в Краков прибыл вернувшийся три дня назад из Парижа посол Франции граф де Брежи.

— Он уже прибыл сюда? — насторожился король. — Странно.

— Просит аудиенции по важному государственному делу.

— Важному не столько для Речи Посполитой, сколько для Франции, — осторожно прокомментировал это сообщение король. Но сразу же добавил: — Я готов буду принять его завтра после полудня. Ближе к вечеру, — уточнил он мгновение спустя. «Пусть потомится с весточкой от парижского свояка».

— Графу будет доложено. — Секретарь — седовласый пятидесятилетний вояка, лишь недавно сменивший саблю на ливрею канцеляриста, — выдержал основательную паузу, прокашлялся и приличествующим случаю голосом продолжал: — Прискорбная весть, ваше величество: полковник Дембовский, прибывший в Краков и ожидавший решения о своем назначении… — секретарь оторвался от листа бумаги, на котором были записаны все самые важные сообщения, еще раз продемонстрировал свое умение держать паузу и грустно посмотрел на Владислава IV. — Простите, ваше величество. Только что мне сообщили, что полковник Дембовский убит в саду своего родственника, барона Швиндта, в доме которого он остановился. Убит и ограблен. Грабители-убийцы скрылись.

Секретарь хотел добавить еще что-то, но резким жестом руки король остановил его.

— Значит, вам доложили, что он ограблен?

— И убит, ваше величество. Ограблен и убит, — взволнованно уточнял секретарь, не понимая, почему известие об ограблении полковника заинтересовало и даже поразило короля куда больше, чем известие о его гибели.

— Отвечайте на мои вопросы! — опять взорвался король. — Для скорби и панихиды существуют другие места. А здесь, — указал он пальцем на пол перед собой, — здесь нужна истина и государственная мудрость.

— Мне сообщили именно так: убитый полковник был ограблен. Исчезли перстень и… еще кое-что.

— В него стреляли?

— Полковник был задушен. Веревкой. Возможно, арканом.

— Значит, его убили, чтобы ограбить, — нервно прошелся король по кабинету. — Какая мерзость. Какая несправедливость: полковник, храбрый воин — и вдруг погиб от руки грабителя. Кстати, это очень важно, чтобы Варшава знала: он погиб не от руки наемного убийцы, а от руки грабителя. Вы поняли меня?

— Я уже понял это, ваше величество. Так и будет сообщено. Барон Швиндт и краковский каштелян наняли нескольких сыщиков, которые поклялись, что распутают это дело и разыщут злоумышленников.

— Да поможет им в этом Бог, — скользнула по лицу короля снисходительная блудливая улыбка. — Что там у нас дальше?

— Посол Испании намерен просить вас…

— Говорят, будто бы в свите графини де Ляфер завелся какой-то татарин, возможно, из литовских татар [28], — прервал его король. — Это правда?

— Не могу знать, ваше величество. Но если он действительно есть… Татары большие мастаки арканить людей.

— Я имел в виду совершенно не это, — резко осадил его король. — В данном случае графиня и ее люди остаются вне подозрений.

4

С главным церемониймейстером ордена маркизом д'Атьеном Великий магистр и шевалье Куньяр прощались через два дня. Великий магистр даже снизошел до того, что лично проводил его до окраины ближайшей деревни.

— Уверен, что мы довольно скоро увидимся с вами, рыцарь д’Атьен. Тем временем постарайтесь найти хотя бы одного воина, достойного стать рыцарем ордена. Притом что тайна возрождения нашего братства откроется ему лишь после того, как я лично побеседую с ним и состоится посвящение.

— Постараюсь быть предельно осторожным, — пообещал д'Атьен. — Жизнь научила меня этому.

— Я слышал, что после того, как ваш кузен был обвинен в заговоре против Людовик казнен, вы тоже едва не оказались в тюрьме. Очевидно, имеется в виду именно этот мрачный урок жизни?

— И этот тоже. Хотя я не догадывался, что вам известны такие подробности.

— Во всем том, что касается потомков великого инквизитора, для нас, графов де Моле, тайны не существует, — довольно зловеще объяснил ему Великий магистр. — Если я вдруг понадоблюсь вам, рыцарь д’Атьен, то в течение месяца вы сможете найти меня здесь, в замке графини. Однако никто, кроме вас, не должен знать о моем пребывании в Шварценгрюндене. И вообще о моем существовании.

— Я понимаю: тайный визит есть тайный визит.

Они остановились на вершине пологого холма и какое-то время любовались его окрестностями. Изгиб реки, зеленые долины по обе стороны возвышенности; залитая солнцем деревушка, растворяющаяся в зелени садов; виноградники на склоне возвышенности, что открывалась сразу за небольшой рощицей…

Видя все это, трудно было поверить, что в каком-нибудь лье отсюда находится мрачный замок, возведенный среди, почти неприступных скал и что все это вместе кажется владением дьявола, основанным на краю Земли.

— Ну, что ж, счастливой вам дороги, рыцарь д'Атьен, — решил попрощаться Артур де Моле. — Мне не стоит лишний раз показываться в деревушке. До поры до времени, конечно.

Однако сам д’Атьен прощаться не спешил. Сдержал гарцующего коня, оглянулся на скалы, среди которых едва просматривались две башни замка.

— Я понимаю, что вы умышленно не ответили на вопрос, заданный мною еще до того, как перед нами открылись ворота замка Шверценгрюнден. Но теперь, когда мы стали рыцарями одного ордена и настала пора прощаться…

— Вас все еще интригует, почему вдруг граф де Моле, потомок Великого магистра, обратился за помощью и дружбой именно к вам, потомку великого инквизитора? — рассмеялся граф.

— Меня это действительно интригует.

— Согласен. Ситуация в самом деле необычная. Так и быть, маркиз, признаюсь вам: к этому меня подтолкнули две идеи. Первая — показать всей Франции, что за возрождение ордена взялись: потомок Великого магистра, укреплявшего могущество ордена, и потомок великого инквизитора Франции, чьими усилиями орден был низвержен с вершины славы и доведен до гибели. Это ли не аргумент против всевозможных доводов королевы, кардинала, принца де Конде, как, впрочем, и самого папы римского, которому рано или поздно придется отменить решение своего предшественника, папы Климента V.

— Я тоже уверен, что такое соединение мыслей и усилий потомков двух смертельных врагов должно заставить Францию по-иному взглянуть на давно развеявшуюся вражду, а также решение папы, принятое под натиском французского короля и весьма неблагоприятных для них обоих обстоятельств.

— Ну, а второй мой замысел, судя по словам, которые вы, рыцарь д'Атьен, только что произнесли, уже осуществился. Если бы я создал орден без вас, то до конца дней своих вы, дети и внуки ваши, несли бы на своей совести тяжесть неправедных деяний великого инквизитора Гийома де Ногаре. Тем более что инквизиторов нынче люто ненавидит вся Европа. Протянув руку дружбы, я тем самым предоставил вам возможность искупить вину вашего предка, а значит, всего рода перед орденом тамплиеров. Правда, всего лишь в какой-то степени, но искупить.

— Благодарю вас, Великий магистр, за такую возможность, — отвесил поклон маркиз, приложив руку к груди. — И да хранит вас Господь!

Глядя, как осторожно, придерживая коня, маркиз спускается по сыпучему склону холма к пролегающей у его подножия дороге, граф де Моле презрительно ухмыльнулся.

«Пока что я не сказал вам главного, маркиз д'Атьен, — мысленно произнес он. — Заставив вас стать одним из высших сановников запрещенного ордена, подтолкнув к неповиновению папе римскому, королеве и кардиналу Мазарини, я тем самым уже отомстил Великому магистру Гийому де Ногаре и всему его роду. А придет время, — надеюсь, оно настанет довольно скоро, — и эта месть будет еще более жестокой. В чем вы неминуемо сумеете убедиться, доблестный рыцарь д'Атьен».

5

Ее схватили прямо у дома графини д'Оранж.

Вскрикнул сброшенный с передка кучер, резко открылись дверцы, и в карету втиснулись двое пропахших вином, потом и табаком мужчин. Один из них уселся рядом с Дианой, прижав ее к стенке кареты, другой, обдавая зловонным дыханием, расположился напротив, нагло упираясь коленками в ее колени.

Оказавшись в экипаже, они, не опасаясь быть узнанными, откинули с голов капюшоны. И еще Диана обратила внимание, что под их монашескими сутанами топорщилась гражданская одежда.

— Ну и кто же вы такие? — неспешно, с поразительным спокойствием, спросила графиня. — Опять монахи? — саркастически ухмыльнулась Диана, понимающе кивая головой. — И опять из Горного монастыря?

— Из какого такого, Горного? — пренебрежительно переспросил тот, что нагло протискивал колено между ее коленок.

— Значит, никакие вы не монахи. Немедленно остановите карету и выпустите меня.

— Можешь кричать, это тебе не поможет, — поднес кинжал к горлу графини «монах», сидевший напротив. По-французски он говорил отменно.

— Зачем кричать? — понемногу приходила в себя графиня, проследив, что карета разворачивается и едет в обратном направлении. — Кричать будете вы. Долго и безнадежно.

— Ну, ты! — подался к ней монах. В это время карету резко качнуло. Отклоняясь к спинке, Диана перехватила его руку, слегка вывернула кисть и с ненавистью провела острием по шее второго монаха.

Крик отчаяния застыл в его глотке кровавым ужасом. Но графине было не до эмоций. Вцепившись пятерней в лицо монаха с кинжалом, запустив коготки в его глазницы, она другой рукой изо всей силы ударила его в висок и, почти уложив на сиденье, рванула дверцу кареты.

Однако вырваться из западни, устроенной «монахами», оказалось не так-то просто. Как только Диана выскочила на мостовую, на нее сразу же набросился верзила, стоявший на задке, где обычно устраивался ее верный Кара-Батыр. На помощь ему тотчас же подоспел кучер, а затем и пришедший в себя наемник с кинжалом.

— Не убивать! — хрипло выкрикнул кто-то из них. — Не убивать! — И это было последнее, что Диана успела запомнить, прежде чем, оглушенную, ее затащили в карету «монахов».

Она не смогла понять, как долго оставалась без сознания. Но, придя в себя, ощутила, что карета едва пробирается между какими-то рытвинами и камнями. Кони оступаются, а кучер зло ругает и их, и дорогу.

«Мы за городом», — догадалась графиня. А рядом — опять какой-то монах.

— До чего же вы дошли: связывать руки даме!

— Не даме, а убийце, — заметил сидящий рядом верзила.

— Следующим будешь ты, — бросила Диана в лицо сидящему перед ней «зловонному». — Только смерть твоя будет куда страшнее. Это я тебе обещаю.

— Лучше подумай о своей смерти, — огрызнулся «монах». — Она придет скорее, чем ты думаешь.

Вновь рванула руки. Нет, связали умело. Только сейчас графиня поняла, какую ошибку совершила, решившись отправиться к д'Оранж без Кара-Батыра, поручика Кржижевского, вообще без слуг. Случайный экипаж. Неизвестный кучер. Предвечерняя Варшава…

В столицу она прибыла только сегодня к обеду. Тайно. И это был ее первый визит. Кто мог знать о нем? Неужели иезуиты следят за каждым ее шагом? Нападать по пути в Варшаву они уже не решились. Или, может быть, не успели опомниться. Зато здесь… А вдруг это уже не те «горные» монахи? Вдруг к ней дотянулись из Парижа?

— Куда вы везете меня? Я требую объяснений.

— В одно надежное местечко. Где твои кости не найдут и через десять лет, — все еще мстил ей тот, чьим кинжалом она убила другого наемника.

— Прекрати, сержант, — проворчал «монах», сидевший рядом с ней. Этот был помоложе и вел себя смирнее, деликатнее.

— Но ведь эта же стерва убила Войтека! Она убила его!

— Глупая смерть, согласен, — рассудительно успокоил его сидящий рядом. — Но нужно довезти ее. Живой. Иначе какого черта охотились? А уж на месте поговорим, не будь я капитаном пехотного полка.

По тому, как свободно они переговариваются, графиня поняла: эти двое твердо убеждены, что отвозить ее назад, в город, не придется. Все, что с ней происходит сейчас, вместе с ней уйдет в могилу. Но так уж была устроена эта женщина: всякая опасность вызывала у нее не страх, а ненависть. Ко всему окружающему. В том числе и к самой себе, к страху за собственную жизнь.

— И все же: кто вас послал? И куда вы меня везете? — усиленно вертела кистями рук, пытаясь освободиться.

— Сейчас тебе все объяснят.

Рука сержанта вцепилась ей в грудь. Графиня попыталась увернуться, но поняв, что это не удастся, приподнялась и головой ударила в его потное, прокуренное лицо.

— А, сволочь! — заорал тот, прикрывая рукой разбитые губы. Однако ударить графиню капитан ему не позволил.

— Я же сказал: оставь ее в покое! — крикнул он, перехватывая руку сержанта. — Поговорим с ней потом! А ты угомонись! Не то я сам тебя!..

Он железной хваткой сжал плечо графини, усадил на место и несколько минут держал, ожидая, пока она успокоится.

— Кто тебя обучил этому?

— Жизнь. Такие скоты, как вы.

— Работа этого чертового татарина, — почти прорычал сержант. — Жаль, что сегодня его не оказалось вместе с ней. Но ничего, его тоже возьмут. И повесят вместе с тобой, гра-фи-ня-заго-вор-щица.

«Только бы этого не произошло! — взмолилась про себя Диана. — Только бы не схватили Кара-Батыра!».

За жизнь слуги-татарина она опасалась теперь больше, чем за свою собственную. Графиня прекрасно понимала: пока этот азиат на свободе, у нее еще есть хоть какой-то шанс уцелеть. Она еще может держать наемников в страхе перед местью. Но что будет, когда и его бросят в монастырский подвал?

Удар, которым она осадила наглеца, разбередил рану на голове. Диана ощущала, как волосы ее слипаются от крови. Боль пронизывала весь череп и расплывалась по телу, словно пронзивший ее заряд молнии.

«За жестокость платят жестокостью, — простонала она, вспоминая, как совсем недавно приказала казнить виконта де Винсента, выдававшего себя в Польше за майора де Рошаля. — За жестокость платят только жестокостью, порождая при этом новую волну жестокости».

Карета остановилась.

— Прошу, мадемуазель, прошу, — оскалился сержант, отвешивая некое подобие реверанса. Придерживая дверцу, он в то же время хотел поддержать ее за локоть связанной руки. Но Диана не позволила ему этого.

«Уж не собирается ли это ничтожество отомстить мне тем, что попытается изнасиловать? — с омерзением подумала она. И от одной этой мысли содрогнулась. — Однако следует быть готовой и к такому ходу событий. Эти ничтожества способны на все».

Пройдя через калитку у ворот, Диана осмотрелась. Обычный двухэтажный особняк, расположенный в глубине большого парка. Окна затемнены. Только на втором этаже, в одном окне, тусклый отблеск пламени горящих свечей.

— Чей это дом, капитан? — тихо спросила она, воспользовавшись тем, что сержант пошел стучать в дверь.

— Загородный дом графини… — и осекся на полуслове, вспомнив, что называть свое имя владелица строго-настрого запретила.

— Я не выдам вас, говорите, — потерлась плечом о его плечо Диана. — Говорите же, не бойтесь, — едва слышно прошептала она. — Ведь вы, кажется, старший среди них.

— Да, вроде бы старший, но только тут не армия.

— Как будто я была здесь.

— Значит, имя этой особы мне известно, — продолжала провоцировать его графиня.

— Должно быть.

— И вы назовете его.

— Какого черта?! — несмазанными дверными петлями проскрипел чей-то грубый, пропитый голос.

— Привезли.

— Кого? Ах, эту! Заводите ее сюда. Утром надо сообщить хозяйке. Она просила. Видно, желает повидаться. Напоследок.

— Это имя принадлежит графине? Я не ослышалась? — почти шепотом допытывалась Диана.

— Графине, ваша светлость.

— Какой именно?

— Этого вы не должны знать, даже уходя в мир иной.

6

Проснулся Гяур от ясного, почти физического ощущения опасности. Откуда она исходила — полковник понять не мог, однако вновь закрыть глаза уже не решился. Резко приподнявшись, князь увидел у двери какого-то человека. Лица его он так сразу рассмотреть не сумел, но, что тут же бросилось в глаза, — это огромная, гладковыбритая голова, похожая на перевернутый вверх дном потускневший медный котел.

Прежде чем что-либо сообразить, Гяур машинально схватился одной рукой за лежащий на столике у кровати пистолет, другой — за упрятанный в инкрустированные ножны кинжал, который, по привычке, положил под подушку и лишь тогда грозно спросил:

— Кто такой?!

— Оружие, князь, вам не понадобится, — утренний гость, непонятно как проникший в комнату, ступил два шага и, остановившись почти у его ног, повторил: — Оружие вам не понадобится, господин полковник. Сейчас важнее ваш ум.

— Так это ты, Кара-Батыр? — присмотрелся к нему Гяур.

— Я, князь. Простите, вынужден был забраться через окно, — Гяур оглянулся и, к своему удивлению, увидел, что оно полураскрыто. — Вы неосторожно оставили его всего лишь прикрытым. Похитили графиню де Ляфер.

— Что?! — мгновенно сорвался с постели Гяур. — Как это «похитили»? Кто?

— Этого я не знаю, — развел руками татарин. — К счастью, кучер, который вез графиню, запомнил меня. Нам повезло, что его не убили, а всего лишь вышвырнули с передка. Он оказался настолько честным человеком, что решился помочь несчастной графине.

— Где она? Кто ее мог похитить?

— С виду похитившие ее были похожи на монахов. Сутаны, капюшоны. Но кучер уверен, что это всего лишь маскарад. Подозревает, что на самом деле они военные.

— Какие-то военные похитили графиню де Ляфер! — пожал плечами Гяур, подозрительно присматриваясь к Кара-Батыру. Он понимал, что уж кто-кто, а татарин совершенно не склонен к шуткам. Но в то же время ему никак не верилось, что такое могло произойти на самом деле, причем почти в центре Варшавы. — Абсурд! В качестве кого же ее похитили? В качестве невесты?

— Для невесты слишком грубо.

— Где это произошло?

— Судя по всему, графиня направлялась к мадам д'Оранж. Во всяком случае, кучер утверждает, что похищение произошло неподалеку от ее дома.

— Д'Оранж? Да ведь у меня письмо Дианы, которое я так и не удосужился вручить графине д'Оранж! — вдруг вспомнил Гяур. — А может быть, именно потому и похитили, что я не вручил его? Черт, где оно, это письмо?!

Полковник бросился к столу, нашел небольшой запечатанный сургучом пакет, повертел его в руках, но распечатывать не решился.

— Неужели это действительно произошло только потому, что я не вручил его?

Прибыв в Варшаву, Гяур в первый же день отправился по записанному для него Дианой адресу. Но, выяснив, что добираться до особняка графини довольно далековато, решил не торопиться и посвятить этот день знакомству со столицей Польши. А потом попросту забыл об этом поручении. Теперь князь сожалел, что повел себя столь легкомысленно. Было бы лучше, если бы к сегодняшнему дню он уже чувствовал себя хорошим знакомым мадам д'Оранж.

— Вы помните, где особняк этой графини? Говорят, она довольно богата и знатна.

— Как всякая фаворитка королевы. Она ведь тоже француженка. Однажды мне пришлось побывать у ее дома, скорее небольшого дворца.

— Сейчас же отправляемся туда. Сколько у вас людей?

Кара-Батыр недоуменно уставился на князя. У него не было людей. Вообще. Он прибыл сюда один.

Можно было бы еще обратиться за помощью к поручику Кржижевскому, но где его искать?

Поручик оказался бы как нельзя кстати.

— Есть двое, — вдруг вспомнил Кара-Батыр. Он не стал объяснять Гяуру, что эти двое — Янек и Войцех — люди, которым графиня не доверяла и которых по ее намеку-подсказке он сегодня намеревался отправить на тот свет. Приговоренные к «паломничеству к вратам рая» самой графиней, они теперь должны будут ее саму возвращать с дороги к райским воротам. Что поделаешь, судьба иногда складывается и таким вот подлым образом.

— У меня тоже двое. Они в соседнем номере. Хозар и Улич. Поднимайте их, Кара-Батыр.

— А Сирко и Хмельницкого? — напомнил татарин, уже находясь по ту сторону порога.

— Сирко вмешивать в эту историю пока не будем. Как и Хмельницкого. Они еще могут понадобиться нам в роли просителей у трона королевы.

7

— Так вы привезли меня в загородный дом графини д'Оранж? — насмешливо спросила де Ляфер, как только ей было приказано выйти из кареты. — Это сразу же кое-что проясняет.

— Но это здание не принадлежит графине, как вы там назвали ее, — вдруг спохватился капитан. — Мы — в усадьбе одного из моих людей.

— Лучше скажите, сколько эта змея заплатила вам за похищение. И зачем оно понадобилось вам? Кстати, она здесь?

Капитан в упор, вожделенно, ничуть не смущаясь, рассматривал графиню, не желая давать никаких разъяснений. Высокого роста, плотно скроенный; грубое, кирпичного цвета лицо, на котором если что-либо и выделялось, так это багровый, еще довольно свежий шрам на правой, нервно подергивающейся щеке.

— Я вас спрашиваю, капитан: графиня д'Оранж здесь? Она знает, в какое стойло вы превратили ее загородный дом?

Диане еще не хотелось верить, что в этой афере замешана и ее подруга-пансионесс графиня д'Оранж. Но коль злодейство совершается по ее повелению, тогда за похитителями стоят вовсе не монахи-иезуиты Горного монастыря, а сама королева Мария Гонзага. И, возможно, еще кто-то из близкого окружения герцогини д'Анжу или принца де Конде, который сам до подобных авантюр не опускался, но и не препятствовал заниматься ими от своего имени.

— Я ведь уже объяснил вам, что этот дом графине д'Оранж не принадлежит. И вообще, к нашей с вами милой загородной встрече графиня никакого отношения не имеет, не будь я пехотным капитаном.

Диана прошла между капитаном и детиной-сержантом, облаченным теперь лишь в расстегнутую до живота рубашку, под которой хорошо просматривался неимоверно толстый, почти обезьяний волосяной покров. От этого субъекта неимоверно разило потом, а рубашка представлялась совершеннейшим излишеством, наброшенным на его горило-овечью шерсть исключительно ради дамы.

Она прошла между наемниками, буквально растолкав их локтями, и с независимым видом направилась по аллее к подъезду. Собрав в кулак всю свою волю, всю выдержку, Диана все еще пыталась представлять ситуацию так, будто хозяйкой положения является она. Как и хозяйкой этого имения.

— Почему ты терпишь ее, капитан? — процедил вслед графине сержант-волосатик. — Не хочешь возиться? Так отдай мне.

— Сначала мы должны допросить ее, — проворчал Кодьяр, кисло улыбаясь вслед грациозно вышагивающей графине. — Допросить, сержант, а уж потом — все остальное. Платят-то нам не за ласки графини.

— Я бы предпочел сначала «все остальное». Пока она, — сплюнул на кончик своего сапога сержант, — еще свежа и благоуханна.

— Свежей и благоуханной она должна оставаться до тех пор, пока сюда не прибудет графиня д'Оранж, — невнятно, чтобы не услышала Диана, пробормотал капитан, — и лично не допросит ее. Уже после того, как заставим пленницу разговориться.

— Тогда в чем дело? — поймал его на слове сержант. — Развлекаясь с графиней, я заставлю ее признаться даже в том, чего она никогда не совершала и о чем не ведала.

— Повесить перед строем, сержант, точнее, бывший сержант, вас, кажется, должны были за изнасилование двух девочек-близнецов, дочерей маркиза де Лондвиля? Но вы бежали под крыло графини д'Оранж.

— Кто вам сказал об этом? — свирепо взглянул на Кодьяра сержант.

— Разве я ошибся? Или, может быть, ошиблись те, кто намеревался отдать вас в мои руки еще там, в Париже?

— В каком-таком Париже? Графиня, эта ведьма, разболтала? Де Ляфер права: как только вы начинаете врать, шрам ваш отплясывает иудину пляску.

— Следовательно, я не ошибся, — спокойно констатировал капитан, давая понять, что на самом деле никто ничего ему не говорил. Просто он догадался, с кем имеет дело, основываясь при этом на рассказах о беглом сержанте-насильнике, прижившемся в Пьмонтском пехотном полку.

— Каждого, кому посчастливится узнать во мне «приговоренного сержанта», я, с Божьей помощью, отправлю на тот свет, — прохрипел сержант, уже не скрываясь от графини.

— То же самое должен был сделать и я: отправить вас. По просьбе наших общих знакомых. Но решил не делать этого. Мы расстанемся с вами до лучших времен, сержант. Тем более что, убив меня, вы не сможете получить свой куш. А он солидный.

Пока графиня шла длинной, ведущей к крыльцу аллеей, до нее все время долетали обрывки фраз. Уловить весь смысл разговора она не могла, но то, что судьба швырнула ее в объятия отъявленных негодяев, ей уже было понятно. И тем не менее она решила крепиться, играть роль железной заговорщицы-графини до конца.

Диана всегда старалась выглядеть предельно мужественной, когда понимала, что опасность серьезная и шансов на спасение почти нет. «Уйти» она должна была такой, какой представала в воображении многих людей, сочинявших о ней всяческие легенды по парижским и варшавским салонам.

— Что за свинюшник вы здесь устроили?! — остановила она сугубо женским вопросом другого поляка, сонная рожа которого открылась ей из ближайшей двери. — Какое из стойбищ вы отвели здесь мне? Где оно?

Ее комнату на втором этаже Диане указал сам капитан. Войдя в нее, графиня оглянулась и увидела, что, вслед за Кодьяром, в комнате очутились сержант, Кшысь и еще два поляка — они молча, внимательно следили за каждым ее движением, и глаза их горели алчным огнем вожделенного обладания женщиной.

«Неужели набросятся?! — ужаснулась графиня. — Не может быть, не решатся!».

— Вы свободны, капитан. Комната меня вполне устраивает, — графиня пыталась вести себя как можно естественнее. Только в этом она видела свое спасение. Что бы эти мужланы ни замыслили, она должна оставаться для них не пленницей, а властной, своенравной графиней и прелестной женщиной. — Вы не расслышали моих слов, капитан?

— Расслышал, — небрежно обронил Кодьяр, показывая, что хозяин положения все же он. И не двинулся с места.

Графиня остановилась у окна и посмотрела вниз. Крона молодого клена почти достигала подоконника. В ее тени — какой-то куст. Рядом — тропинка, ведущая, очевидно, к задней калитке. А ведь если выброситься на эту крону и скатиться на куст, можно оказаться на земле. И даже обойтись без переломов. Что ж, она может решиться и на такой побег, готова и к такому исходу. Но не выбрасываться же из окна при этих негодяях!

— Вы задержитесь здесь ненадолго, мадемуазель, — дышал ей в затылок капитан. — Но думать о побеге не советую. По беглым у нас в полку обычно стреляют. А поймав, как правило, вешают. Я прав, сержант?

— Бывало, что и ловили, — двусмысленно процедил тот.

— Так вы что, так и будете все топтаться в комнате дамы? — сурово спросила графиня, все еще глядя в окно. — Кто-то есть среди вас старший? Возможно, вы, монсеньор, именующий себя капитаном?

Графиня подошла к высокой кровати и, взгромоздившись на нее, уперлась плечами в стенку.

— Прикажите остальным удалиться. И откройте окно, здесь невыносимый мужской дух.

— Выйдите, — резко бросил капитан. Он только и ждал повода выставить их.

— Графиня, наверное, считает, что мы похищали ее только для того, чтобы отдыхала и мутила нам мозги, — осклабился сержант.

— Пошел вон, — с той же небрежностью бросил капитан. — Мне нужно допросить графиню.

— «Допросить», — демонстрировал свои желтые лошадиные зубы сержант. — Любой бы не отказался допросить эту фуфу. Но, поскольку все равно никто из нас не первый… Так и быть, по старшинству чина. Но вторым «допрашивать» буду я.

Он вновь заржал, сгреб в охапку двух поляков и вместе с ними вышел из комнаты.

8

— Вы только что из Украины, полковник?

— Можно считать — да, ваше величество.

— Как ведут себя турки? Мне доложили, что османы усиливают гарнизоны в Молдавии и в Причерноморье.

Король принимал Хмельницкого в особняке какого-то местного графа. В небольшом кабинете, один-на-один. Землистое лицо пятидесятилетнего монарха было сурово безучастным. А каждое слово, обращенное к генеральному писарю реестрового казачества, он произносил так, словно объявлял сейму указ, провозглашавший начало величайшей из войн — «во имя славы Христовой и спасения мира славянского».

— У меня такие же сведения. Они явно готовятся к войне, причем делают это осмотрительнее, чем раньше.

— Вы сказали: «осмотрительнее»? Что за этим скрывается?

— После битвы под Хотином [29], когда султан Осман II «освятил» свое оружие позором невиданного поражения, турки действительно стали вести себя осторожнее и дальновиднее. Они понимают, что, имея сильные гарнизоны в Хотине, Сороках и в других крепостях на севере Молдавии и в Украине, способны держать в страхе всю Южную Подолию, постоянно заставляя нас оттягивать свои войска от Белгорода, Очакова и Перекопа.

Говоря все это, Хмельницкий даже позволил себе пройтись по залу. И король не мог не заметить, что в его присутствии полковник держится слишком спокойно и непринужденно. Очевидно, потому, что понимает: не ему нужен король, он — королю.

Владислав IV поднялся и тоже решительно прошествовал мимо Хмельницкого. Поняв, что он направляется к двери, полковник удивленно смотрел ему вслед. Обиделся? Прерывает аудиенцию? Но тогда король не сам должен был бы уходить, а выставить его.

— Вам случалось бывать в Турции. Вы жили там, владеете турецким, — король остановился у самой двери и теперь медленно возвращался по ковровой дорожке к креслу, поставленному, подобно трону, в центре комнаты. Для Хмельницкого не было секретом, что многие польские шляхтичи пытались подражать королю и даже обставляли у себя собственные тронные залы. — Поэтому вы, наверное, лучше любого из военачальников Польши понимаете, что именно происходит сейчас в Турции, на что султан рассчитывает, и чего реально стоит ожидать от него.

Король замолчал и, взявшись руками за спинку кресла, уставился на Хмельницкого.

— Вы правы: я почти два года провел в турецком плену — это так. Но прошло слишком много времени.

— И все же, как вы считаете: сейчас Турция готова к великой, серьезной войне? — Владислав не желал никаких объяснений и размышлений. Ему нужен был четкий, лаконичный ответ. Он нуждался в ясности, которую способен был внести только этот казачий предводитель. Во всяком случае, король так считал.

Вот только Хмельницкий с ответом не спешил. Полковник понимал, что король хочет услышать не поддакивание верноподданного, а доводы воина, полководца. И еще, он отдавал себе отчет в том, что в данном случае без зазрения совести мог произнести хоть «да», хоть «нет». И в обоих случаях был бы прав. Все зависело от того, что иметь в виду под «великой, серьезной войной». Какие силы должны быть вовлечены в нее, насколько готова к ней сама Речь Посполитая, и на кого она может рассчитывать в данный момент как на союзника?

Кому неизвестно, что Польша уже не раз поднималась на «великую войну» с Турцией? Но «великой» она была только для Польши. По ее меркам и представлениям. Высокой Порте она стоила всего лишь очередного экспедиционного корпуса, направленного в помощь Крымской и Буджацкой ордам, действовавшим в соединении с местными турецкими гарнизонами. Да и то состоял этот корпус из инородцев-янычар [30] и всякого нахватанного по вассальным землям вооруженного люда.

— У Турции было достаточно времени, чтобы прийти в себя после поражения под Хотином, — наконец молвил Хмельницкий. — И, похоже, Польша упустила возможность окончательно вытеснить турок, если не за Дунай, то, по крайней мере, за Днестр, а возможно, и за Прут.

— Можем ли мы осуждать за это короля Жигмонта III Вазу? — смиренно склонил голову Владислав IV, напоминая Хмельницкому, что в данном случае речь идет не только о короле Польши, но и об его отце. — Ситуация в стране была такова, что ему трудно было рассчитывать на большое войско, способное выиграть еще несколько битв.

«Тем более что и Хотинскую битву ваши жолнеры выиграли, по существу, благодаря казакам, — заметил про себя Хмельницкий. — Не слава польских гетманов в ней, а талант Сагайдачного [31]. Но стоит ли вспоминать об этом?»

— И все же он не удержался, чтобы не заметить.

— К тому же не следует забывать, что над королем Жигмонтом III, словно камень над Сизифом, вечно нависала тень Швеции. — Это он тоже произнес с должным смирением. Но скрытый смысл сказанного не остался незамеченным Владиславом.

— Тень, до конца дней омрачавшая жизнь Жигмонта Вазы, — довольно сухо согласился король.

— Однако не будем освещать свечами грешников ни тени великих предков наших, ни тени, которые очерняли их могучие профили, — поспешил увести Владислава от этой неприятной ему темы Хмельницкий. И король едва заметно улыбнулся. Наконец-то он узнал в Хмельницком того мудрого политика, которого, собственно, и приглашал сюда из Варшавы перед его поездкой во Францию.

— Теперь вам, полковник, хорошо известно, что я не только задумываю великую войну, но и готовлюсь к ней. — Король сел в свое кресло; другое, о правую руку, предложил Хмельницкому. — И хочу, чтобы вы приняли в этом участие.

— Если уж позволите быть откровенным, ваше величество, в Варшаве ходят слухи, что вы усиленно вооружаете наиболее преданные вам полки, не жалея для этого щедрого приданого [32] ее величества королевы Гонзаги.

«Не жалея щедрого приданого»?! — неожиданно рассмеялся король. — Разнюхали-таки. Эти слухи правдивы, полковник. Можете им верить. Другое дело, что распускают их отнюдь не из сожаления по поводу растраченного приданого. Некоторые сенаторы очень побаиваются усиления полков, о которых вы только что говорили. Они понимают: имея сильное войско, я быстро сумею укротить буйный нрав и необузданный гонор любого из этих мелкопоместных «королевчиков».

— Их опасения тем более усиливаются, что полки эти сформированы в основном из наемников. И находятся под командованием наиболее надежных, преданных вам офицеров.

— Среди которых видят и вас, полковник, подозревая, что вскоре Владислав IV получит целую казачью армию, — все еще смеясь, дополнил его предположение король. А ведь еще несколько минут назад он выглядел мрачным и задерганным. — Вот и получается, что шляхте спешно приходится искать в своей среде нового Станислава Жолкевского [33].

— Не думаю, чтобы эти поиски увенчались успехом. История не может сводиться к примитивному повторению минувших трагедий, — улыбнулся Хмельницкий. Коль уж король считает возможным посмеиваться, говоря о таких сложных проблемах, ему позволено улыбнуться даже при упоминании о столь чтимом при польском дворе гетмане Жолкевском.

9

Как только все, кроме Кодьяра, удалились, графиня тотчас же отказалась от роли соблазнительницы и, соскользнув с кровати, вновь приблизилась к окну.

— А теперь, капитан, потрудитесь объяснить мне, что все это значит. Почему вы напали на меня, привезли сюда, на каком основании содержите в этом сарае, словно арестованную. Неужели не понимаете, что друзья уже разыскивают меня? И что в любом случае с вами расправятся. Все ваши наемники — пьяницы и трусы. Поэтому не надо создавать впечатление, будто за вами стоит еще какая-то сила. Те, что послали вас, тоже постараются избавиться от капитана Кодьяра при первой же возможности. Что, я не права? Так будете отвечать на мои вопросы?

— На ваши? — мрачно улыбнулся капитан. — Не будь я пехотным капитаном… Но хочу, чтобы вы знали, графиня де Ляфер: все значительно серьезнее, чем вам представляется. Меня послали сюда из Парижа.

— Об этом я могла бы и догадаться без вашей подсказки. И, пожалуйста, не распаляйтесь, капитан, — предупредила Диана. — Ночи любви у нас с вами не получится. Продолжайте.

— А послали для того, чтобы схватить вас и выяснить, что произошло, почему вы решились предать своих друзей, хотя вместе со всеми клялись клятвой, нарушить которую не вправе никто. Даже вы.

— Позвольте, а с чего вдруг я должна верить, что вас послали именно мои друзья, пусть даже считающие меня предательницей? Что именно они, а не враги, то есть те, от кого мне приходится скрываться здесь?

— Свои полномочия я представил графине д'Оранж.

— Значит, все-таки д'Оранж? — победно рассмеялась Диана. — Дальше, дальше, капитан.

— Не будь этих доказательств, графиня не предоставила бы нам свой загородный дворец, очень напоминающий дворовую конюшню. Уж графиню д'Оранж вам не придет в голову подозревать в том, что она служит Анне Австрийской или ее новому любовнику, кардиналу Мазарини.

— Не такой уж он и новый, как вам кажется, — обронила Диана. — А подозревать я имею право кого угодно. Тем более, вашу распутную графиню д'Оранж.

— Мы никогда раньше не были знакомы с этой мадам, а посему давайте покончим с подозрениями. И вообще, к делу. Итак, кого еще, кроме вас, Диана де Ляфер, люди, пославшие меня сюда, могут считать предателем? И заметьте: если бы я служил вашим врагам, а не друзьям, я спрашивал бы о соучастниках заговора, а не о заговорщиках-предателях.

— Вы правы. Да, в какой-то степени правы, — капитан потянулся к подолу ее платья, но графиня оттолкнула его руки и, резко повернувшись, уперлась обеими руками в его подбородок. — Хотя, согласитесь, сейчас мне крайне трудно выяснить, кто теперь мои враги, кто друзья, — напрягшись, она с силой отбросила капитана от себя и отошла к двери.

— А кто виноват, что вы совершенно погрязли в ваших преступных интригах? Что и дня прожить не можете, не участвуя в заговорах, сплетнях?

— Вы говорите так, как имеет право говорить лишь генерал парижской полиции.

— Или священник, принимая исповедь заблудшей и обреченной, — неудача явно обозлила капитана. Взаимный допрос с объятиями его вполне устраивал. — Такое сравнение вам в голову не приходило? Итак, почему вы предали? Кто вас подкупил?

— Предала не я, предали меня. И моим друзьям это уже должно быть известно. Напрасно вы вмешиваетесь в эту страшную историю, в которой вам все равно ни черта не понять.

— Как видите, им ничего не известно.

— Вам сказали, откуда я прибыла в Варшаву?

— Из Кракова. А в Краков — из Каменца. Понятия не имею, где находится этот польский городишко.

— Так вот, в этот польский городишко я попала потому, что там скрывался истинный предатель — виконт де Винсент, известный здесь как майор де Рошаль. И графиня д'Оранж уже знает, что я лично, слышите, лично, казнила его. Офицер, который должен был доставить ей это сообщение, в высшей степени не заинтересован во лжи. Он — князь, полковник, человек чести. Но главное — он лично был свидетелем казни. И готов подтвердить это клятвой на Библии.

Капитан прошелся по комнате, остановился возле канделябра и долго, задумчиво смотрел на свечи, как бы решая: стоит их зажигать сейчас или дождаться окончательной темноты. Страсть его понемногу остывала. Дело принимало неожиданный оборот.

— В таком случае я ничего не понимаю. Я виделся с графиней за два часа до того, как похитил вас. Она абсолютно ничего не знала о казни. Точно так же, как ни слова не говорила о самом майоре де Рошале.

— Или не желала говорить.

— Нет, похоже, она просто не знала о его пребывании в Польше.

— А может, хотела продемонстрировать вам свое незнание, давая тем самым согласие на издевательства, которым я сейчас подвергаюсь? — стояла на своем графиня.

— Это еще не издевательства, — заверил ее капитан. — Не сказал бы, чтобы д'Оранж относилась к вам враждебно. И почти уверен, что она не знает ни о майоре, ни о князе, прибывшем в Варшаву с вашим письмом.

— Ни о том, что я побывала в Каменце?

— О том, что вы оказались в Каменце, тоже узнала недавно. Раньше считала, что вы вернулись во Францию. Тайно, естественно. Или же пытаетесь найти пристанище в Моравии, поскольку пошел слух, что вроде бы отправились на юг Польши, в сторону Кракова. Так что, как видите, никакой вражды…

— Знайте и передайте это своим… и моим, — добавила Диана после некоторой паузы, — друзьям: предатель был один — виконт де Винсент. Только он. Вся кровь, все страдания наших единомышленников — на его совести. Поняв, что его предательство будет раскрыто, виконт бежал в Польшу и выдавал себя здесь за майора де Рошаля, француза, находящегося на службе у польского короля. Он попал к нему на службу. Но право жить под чужой фамилией оплачивал предательством по отношению к польским офицерам, проявлявшим недовольство своим королем.

— Постойте, постойте, виконт де Винсент? Кажется, я кое-что слышал об этом человеке. Знаком не был, но слышал. Если мне не изменяет память, он служил офицером в охране короля?

— Оказывается, у вас чудесная память, капитан! — облегченно воскликнула графиня. — Только потому, что он офицер охраны, я и решилась ввести его в круг моих друзей. Да еще потому, что он был влюблен в меня — уж простите за женские секреты, и я рассчитывала на его чувства, честность, порядочность. А не потому, что была его сообщницей.

— Но почему же ничего этого не знали люди, посылавшие меня сюда?

— Для того, чтобы они узнали это, мне нужно было разыскать мерзавца виконта. Выяснить, чем он здесь занимается, и казнить. Без всего этого, те, кто вас послал, не поверили бы мне. Никакие доводы убедить их не смогли бы.

— Справедливо, не будь я пехотным капитаном, справедливо. Но почему тогда вы решили, что они должны будут поверить мне? Только потому, что мне выпала честь похищать вас в каких-то варшавских закоулках?

— Вам тоже не поверят, — миролюбиво согласилась графиня. Даже несмотря на то, что вы пехотный капитан. Однако я не собираюсь делать вас своим адвокатом. Я сама в состоянии представить такие доказательства, которые заставят моих друзей-врагов согласиться с ними. Тем более что у меня будут свидетели. А факт гибели майора де Рошаля довольно легко проверить. Через два-три дня о ней будет знать чуть ли не вся Варшава.

— Следовательно, вам нужно?…

— Мне нужно, чтобы вы немедленно выпустили меня отсюда. Дали возможность встретиться с графиней д'Оранж и разыскать человека, который, вместо того чтобы своевременно явиться к графине с моим письмом, шляется по варшавским пивным. Но что поделаешь, капитан, в его возрасте только то и делают, что бродят в поисках пивных и девиц, — в словах ее прозвучала горечь, скрыть которую графиня так и не смогла. А возможно, и не желала.

— Просите, чтобы я выпустил вас? — прошелся по комнате капитан. — Просить о таком легко. А как это сделать? Как объяснить сержанту, другим?

— Не хитрите, капитан. В конечном итоге все зависит от вашего решения.

— Сейчас вы пребываете в наших руках. И мы не имеем права упустить вас, иначе мне самому придется выпить свою долю яда. Заговорщикам ведь терять нечего.

10

…После этой загадочной улыбки полковника Хмельницкого и наступило молчание — долгое, для обоих изнурительное, из которого обычно трудно найти выход.

— У меня уже была возможность удостовериться, что наши беседы остаются сугубо между нами, — наконец решился заговорить король, считая, что молчание достаточно четко отделило исторические экскурсы-шутки от неминуемого трагического будущего. — И все же хотел бы особо предупредить вас, полковник, об исключительной конфиденциальности того, что сейчас будет сказано между нами.

— Можете в этом не сомневаться. Ни под какими пытками.

— То, что я желал бы видеть вас не только во главе выступающего против турок казачьего войска, но и вообще во главе всей польской армии — вам прекрасно известно. И понятно.

Хмельницкий скромно промолчал. Не знал, но, конечно, догадывался, предполагал. И хотелось верить, что так оно и есть на самом деле. Во время предыдущих бесед король говорил об этом общепринятыми в таких случаях намеками. Теперь это высказано со всей возможной прямотой.

— Однако может случиться так, что мне не удастся убедить сейм начать эту войну. — «Не удастся победить сейм!», — уточнил Хмельницкий, внимательно слушая при этом короля. — И я не смогу повести свои войска в украинские степи. Тогда возможен особый вариант.

Король вновь выдержал паузу и пристально всмотрелся в лицо Хмельницкого, как бы спрашивая: «Стоит ли открывать тебе все свои карты? Готов ли ты к этому? Достоин ли?»

Хмельницкому же показалось, что по лицу самого короля пробежала едва заметная, хитроватая ухмылка ростовщика, который решился дать взаймы, прекрасно понимая, что не только не спасет этим человека, а еще основательнее закабалит.

— Могу я узнать, что это за «особый вариант», ваше величество? Чтобы не прибегать к сомнительным догадкам.

— Он возможен лишь при условии, что оба мы будем верны своему рыцарскому слову и рыцарской чести. Абсолютно доверяя при этом друг другу.

— Само собой разумеется, ваше величество.

— Этот «особый вариант» заключается в том, что вы соберете реестровых и нереестровых казаков — и как можно больше, несколько полков, — и сделаете вид, будто готовите восстание против Польши [34]. Думаю, что создать такую видимость вам будет нетрудно. Насколько мне известно, недовольных мною в Украине всегда хватало. Впрочем, сами вы тоже не против сформировать войско и пойти с ним войной на поляков, на своего короля. Разве не так, полковник?

— Во всяком случае, до сих пор я не предпринимал ничего такого, что давало бы вам повод…

— Согласен, не предпринимали, — нетерпеливо перебил его король. — Но есть немало казачьих старшин, хоть сейчас готовых взбунтовать чернь, чтобы избавиться от влияния польской короны. Поэтому слушайте меня внимательно, полковник. Если мои планы здесь, в Варшаве, будут сорваны, я извещу вас об этом. И тогда вы сразу же приступите к созданию повстанческих отрядов. При моей тайной поддержке, естественно. Это немедленно поднимет вас в глазах украинского казачества до величия нового вождя, несмотря на то, что в бой рваться вы не станете, а ваши отряды будут долго гарцевать у крымских границ. Тем временем появление ваших неплохо вооруженных полков позволит мне увеличивать свое войско. Сформировав его вокруг верных мне отрядов наемников, я поведу всю эту рать в Украину. И только мы с вами будем знать, что в эти дни мы выступаем как союзники.

— Но, собрав отряды, я вряд ли смогу достаточно долго удерживать их от восстания. Они начнут громить все окрестные владения польской шляхты.

Король хмыкнул и вновь загадочно улыбнулся.

— Если к тому времени, пока мои войска войдут в границы земель Запорожского казачества, вы успеете разорить нескольких зазнавшихся польских князьков, я, не беря большого греха на душу, смогу простить вам это. В крайнем случае, прикажу казнить предводителей двух-трех небольших отрядов.

— Зато войска окажутся почти у границ Крымского ханства, не вызвав при этом ни особых приготовлений ордынцев, ни резких протестов Стамбула, — продемонстрировал полковник полное понимание замыслов короля. И в то же время давая понять, что предводители мелких отрядов и местных бунтов для того и существуют, чтобы в нужное время их головы становились платой за нервы короля.

— Татары, конечно же, с нетерпением будут ждать, когда мы перебьем друг друга, чтобы окончательно разорить наши земли. Но я потому и король, что умею быть великодушным. Не вступая в битву, я официально вызову вас на переговоры. А вы, к тому времени уже будучи польным гетманом моих войск, столь же великодушно примете королевский вызов. Мы быстро, в течение ночи, договоримся, а на рассвете двинем наши объединенные войска на Перекоп, Козлов, Бахчисарай, Кафу, — возбужденно излагал свой план король. Увлекшись, он встал и почти пробежался по залу. — Мы огнем и мечом пройдемся по Крыму, блокировав вашими казацкими чайками все его побережье. И не уйдем с полуострова до тех пор, пока окончательно не уничтожим орду, не сбросим татар в море. Пока, — потряс он крепко сжатыми кулаками, — не очистим Крым настолько, чтобы весь мир снова признал его славянской землей. И чтобы впредь полуостров оставался таковым, славянским, во веки веков!

Какое-то время они молча смотрели друг на друга. Оба понимали: с этих минут пути к отступлению, к традиционной польско-украинской розни, к вражде, у них нет. Ибо сказано и услышано.

— Я верно понял вас: истинность замысла заключается не в том, чтобы начать войну с Турцией, которую мы пока что вряд ли победим сейчас, а в том, чтобы предать огню и мечу магометанский Крым? Повергнуть его, истребить все, что способно держать в руках саблю и лук и выйти к берегам Черного моря, не опасаясь удара в спину?

— Именно так все и задумано, полковник, — обнял его за плечи король. — Если наш молниеносный поход удастся, сейм охотно выставит в три раза большую армию, чем обычно. Нас поддержит множество других стран, так что Турция не посмеет пойти против нас, против всех. А коль посмеет, устроим ей Грюнвальд где-нибудь в окрестностях Белгорода-на-Днестре, Измаила или Килии. Как только почувствуем силу — сами спровоцируем наступление турецких войск, чтобы не дать им вместе с татарами собраться в огромную орду. Под этим знаменем борьбы с магометанами поднимем болгар, валахов, молдаван, угров, германцев, казачий Дон…

11

День медленно переходил в тихий летний вечер. Вместе с последним угасанием солнечного света, лилово возгоралась луна, и сияние ее постепенно разливалось по аллеям и лужайкам парка. Даже листья клена, росшего под окном, отсвечивали так, словно его крона превратилась в большой, сияющий шар.

Шло время. Угрюмое молчание, вдруг снизошедшее на графиню и капитана, становилось все напряженнее и напряженнее. Оба понимали, что нужно что-то предпринимать, на что-то решиться. И, как бы они ни противились этой необходимости, развязка должна наступить уже сейчас.

— Так что же вы собираетесь делать со мной?

Капитану очень не хотелось отвечать на этот вопрос графини де Ляфер. Его вновь пьянила близость женщины. Дурманил голову весь ее облик, манили очертания плеч и талии. Были минуты, когда он с большим трудом сдерживал себя, чтобы не наброситься на Диану. Схватить ее, повалить, силой взять то, что принадлежало ему по праву победителя. Он уже не раз говорил себе: «Ты будешь выглядеть последним идиотом, если не укротишь ее. Тебя засмеют. Впрочем, ты и сам не простишь себе этого».

И все же что-то мешало капитану Кодьяру пасть столь низко. Очевидно, прежде всего, то, что разговор их пошел совершенно по иному руслу, чем он предполагал, увозя графиню из города. Кодьяр ожидал, что графиня сразу же расплачется, сознается. Раскаиваясь, станет молить о снисхождении, пощаде. И он готов был обещать ей это снисхождение. Всего лишь обещать. За плату, которую сам установит.

— Упорно не желаете отвечать на мой вопрос? — резко напомнила о себе графиня.

— А что туг отвечать? И так все ясно. Узнав правду, мы должны убить вас. — Он сказал это, стоя рядом с Дианой и задумчиво глядя в окно, совершенно спокойным, невыразительным голосом, не запугивая, не стараясь вызвать у нее какие-либо эмоции. — Из-за вашей измены десятки достойнейших людей Франции или погибли, или до сих пор томятся в подземельях крепостных тюрем.

— Вот видите: вы обязаны обвинять, а вместо этого оправдываетесь. Еще до убийства. Это потому, что отлично понимаете: вы не вправе убивать меня. Посягая на мою жизнь, вы совершаете злодейство.

— Но ведь вы же считали себя вправе убить виконта де Винсента? Буквально только что вы с гордостью сообщили о его казни.

Графиня потянулась рукой к корсажу, но уже в который раз вспомнила, что кинжал у нее изъяли еще в карете, пока она приходила в себя. А самое время было извлечь его. Диана понимала, что оказалась в ловушке, которую сама себе устроила. Она-то считала, что рассказ о мести виконту — спасительная веревочная лестница. Оказалось — петля.

— Во всяком случае, у меня для этого было значительно больше прав и оснований. В конце концов, я, а не вы участвовала в этом заговоре. Я, а не вы потеряла из-за предательства виконта своих лучших друзей, свой замок и теперь вынуждена скитаться по чужим столицам. Наконец, только я абсолютно точно знаю, что предал нас не кто иной, как виконт де Винсент. И он сам признался мне в этом.

Капитан опять положил руки ей на плечи. А дальше они уже сами поползли вниз, испытывая терпение девушки, прокладывая путь к совершенно иным отношениям между ними, которые, как должна была считать Диана де Ляфер, давали ей новый, неожиданный шанс на спасение. Однако резким движением обеих рук графиня и в этот раз остановила его на полпути.

— Вы хотите сообщить еще что-то, что могло бы позволить мне пренебречь замыслом людей, пославших меня сюда? — почти рассвирепел Кодьяр.

— Я и так сказала значительно больше, чем вы того заслуживаете. А теперь требую свести меня с владелицей этого разбойничьего гнезда. Без разговора с ней вы совершите не акт возмездия, а подлое убийство абсолютно невинного человека. Если вы еще не забыли, что вы — офицер, да к тому же капитан пехотного полка, то понимаете, какую разницу между этими понятиями я подразумеваю.

Снизу донесся визг женщины. Так визжать и кричать женщина может, отбиваясь от мужчины. Диана вопросительно взглянула на Кодьяра.

— Со служанкой развлекаются, — объяснил тот, скабрезно улыбаясь.

— Так прекратите же это свинство. Неужели и мне уготовано то же самое?

— Вам — нет. Не будь я капитаном пехотного полка, мадемуазель.

— В таком случае надеюсь, что, по крайней мере до утра вы оставите меня в покое.

Капитан вздохнул, отошел к двери, постоял там какое-то время, и, уже держась за дверную ручку, возвестил:

— Ну что ж, оставлю. Но только до утра. До того времени, пока здесь не покажется графиня д'Оранж, которая ровным счетом ничего не сможет изменить в вашей судьбе. Да и я не смогу уехать из Варшавы, не исполнив приговор.

— А вы отдаете себе отчет в том, что графиня д'Оранж вообще может не захотеть приехать сюда? Не пожелает или побоится посмотреть мне в глаза. Что тогда?

— Такое тоже возможно. Но я буду настаивать.

— Не настаивать, капитан, не настаивать. Вы должны привезти ее сюда, точно так же, как привезли меня. Коль уж она решилась участвовать в авантюре, так пусть явится в это пристанище и берет на себя всю ответственность, весь грех за то, что здесь происходит. Ибо, случись со мной что-нибудь страшное, она будет казнена так же, как будете казнены вы, капитан Кодьяр. Сообщите ей об этом. Вас обоих казнят, не будь я графиней де Ляфер.

— Я знаю, какому риску подвергаюсь. Но не потерплю, чтобы мне лишний раз напоминали об этом. Тем более — устами дамы.

— Ах, вы обиделись? Напрасно. Но слова мои запомните.

— Не пытайтесь растрогать меня. Я ухожу, однако закрыться вы не сможете. Окно, если вы обратили внимание мы заколотили гвоздями. У двери всю ночь будет стоять часовой. Кстати, ради вашей же безопасности, — добавил он, мстительно улыбаясь. — Не будь я капитаном пехотного полка.

— Хочу надеяться, что часовой получит приказ не пропускать сюда ночью даже вас. Прежде всего — вас. Потрудись отдать ему именно такой приказ.

12

Графиня д'Оранж встретила Гяура в маленьком летнем садике, стоя на берегу миниатюрного пруда, берега которого были усеяны розоватыми валунами, а плес буквально вскипал рыбьими стаями.

— Так кем вы назвали себя? — томно спросила она, стоя к Гяуру в профиль. В руке у нее синела небольшая чашечка с кормом для рыбок. — Вы уж извините, слуга доложил слишком невнятно.

Гяур представился еще раз и, подойдя поближе, протянул д'Оранж письмо.

— От хорошо известной вам графини де Ляфер.

— От очень хорошо известной, — двусмысленно повторила владелица пруда. — Она еще жива?

Рука Гяура слегка вздрогнула. И это не осталось незамеченным.

— А почему вы решили, что к этому времени она должна была погибнуть?

— Да нет же, — рассмеялась мадам д'Оранж. И смех ее показался Гяуру совершенно естественным. — Это я к тому, что графиня вдруг неожиданно исчезла из Варшавы. И долгое время мы гадали, куда она могла деваться. В одно время даже пошел слух, что… Тем более что из Парижа прибыли люди… Впрочем, это неважно. В сплетни варшавского двора вас посвятят другие женщины.

— Но вы не договариваете слишком многое. И вряд ли кто-либо знает больше вас.

— Поэтому и недоговариваю, — поучительно напомнила д'Оранж.

Молчание Гяура было признанием того, что эту дуэль он проиграл.

— Я только что прибыл из Каменца. Ко дню моего отъезда графиня находилась там. Неужели вам неизвестно было это? — Гяур говорил довольно резко, готовя д'Оранж к тому главному вопросу, ради которого прибыл сюда.

— Уже известно. Благодаря вам, — графиня поставила чашечку на ближайший камень и, похлопывая письмом по ладони, принялась внимательно изучать внешность полковника. — Но если быть точнее, известие о затворнице Каменца дошло до меня несколько дней назад. Вы удовлетворены?

— Вполне.

— А графине, я вижу, по-прежнему везет на посыльных: князь, полковник и все такое прочее…

— Полнеющая мадам д'Оранж все еще могла бы сойти за довольно молодую женщину, если бы не печать вселенской усталости на лице и не грубовато-сусальное выражение самого лица, какого-то полумужского-полуженского: приторно-изысканного в своих округленных формах, прыщевато-лоснящегося и самодовольно-глуповатого.

Было что-то отталкивающее в ее внешности. Что-то совершенно отталкивающее — вот что больше всего поразило Гяура. Хотя и понимал, что, возможно, его восприятие д'Оранж связано с трагедией, постигшей графиню де Ляфер; с предположением, что эта сусально-вежливая, улыбчивая мадам д'Оранж может быть связана с варварским похищением Дианы.

— Сейчас не время спорить о вкусах де Ляфер.

— О вкусах мадемуазель де Ляфер, господин князь, можно говорить бесконечно. И это всегда будет ко времени.

— Возможно, — согласился Гяур, едва сдерживая раздражение. — Но я просил бы вас как можно скорее обратиться к письму.

— Там что-то важное? — повертела им графиня.

— Не могу знать. Именно это и заставляет поторапливать вас. Уж извините.

— Да вы, кажется, чем-то встревожены? — грубо рванула печать графиня д'Оранж.

Гяур попытался отмолчаться, однако графиня упорно не сводила с него взгляда, решительно требуя ответа.

— Прежде чем говорить о своих тревогах, попросил бы все же прочесть послание графини.

— Это несложно, — улыбнулась д'Оранж.

* * *

Письмо она читала на ходу, медленно поднимаясь мраморной лестницей на невысокую террасу, где стояло несколько скамеек. Гяур молча следовал за ней.

Словно бы не замечая его, д'Оранж прислонилась к перилам, спиной к мужчине, и он еще раз вынужден был обратить внимание, что формы ее далеко не идеальны. Грубоватость и какая-то безбожная небрежность их очертаний еще были бы простительны, если бы принадлежали мужчине средних лет. Но уж никак не известной в Варшаве — как убеждала его в этом графиня де Ляфер — фрейлине королевы.

Покончив с чтением, графиня озабоченно взглянула на гонца и, запрокинув голову, несколько минут всматривалась в туманное поднебесье.

— Вам действительно неведом смысл сего письма? — наконец вспомнила о своем госте д'Оранж, бегло пробежав текст послания во второй раз.

— К сожалению.

— Если в нем есть что-либо, касающееся лично меня, можете не обращать на это внимания. Похоже, я слишком задержался с письмом. Явись я к вам хотя бы вчера, наша встреча выглядела бы иначе. А сегодня вынужден просить о помощи.

— Значит, графиня де Ляфер не зря предвидела такую возможность, — вновь совершенно искренне и непринужденно улыбнулась д'Оранж. — Вам понадобилась моя помощь. Она нужна графине. Не знаю, в каких вы отношениях с мадемуазель де Ляфер…

— Считайте, что ни в каких, — поспешно прояснила ситуацию д'Оранж. — Совершенно ни в каких. Вас это устраивает? А теперь говорите, что произошло?

— Графиня похищена. На нее совершено нападение. Какие-то вооруженные люди, облаченные в одежды монахов, остановили ее карету, напали и увезли графиню в неизвестном направлении.

— Это произошло уже здесь, в Варшаве?

— Здесь, и вам это хорошо известно.

— Но вы же утверждали, что она все еще в Каменце.

— Потому что ко времени моего отъезда из этого городка графиня действительно оставалась в нем.

— Ах да, вчера мне сказали, что она уже объявилась в Кракове. И вроде бы имела аудиенцию у короля. Никакие слухи, как видите, за графиней не поспевают.

— По пути в Краков она тоже подверглась вооруженному нападению. Правда, тогда воинам, сопровождавшим графиню, удалось часть нападающих перебить, часть развеять.

— Кто же были эти люди? Грабители?

— Нет, конечно. Не знаю, кем они были посланы, но то, что к разбойникам не принадлежали — это уж точно. Вот все, что я знаю со слов Кара-Батыра, слуги графини.

Д'Оранж нервно, глядя себе под ноги, прошлась по террасе.

— Итак, второе нападение подряд, в течение нескольких дней; Краков, затем Варшава… — рассуждала она вслух.

— Возможно, они и не связаны между собой, — заметил Гяур. — Но в любом случае я просил бы никому, решительно никому не сообщать подробности нашего разговора о нападении на графиню.

— Естественно, естественно, — заверила д'Оранж. Но, взглянув на князя, вдруг насторожилась: — Постойте. Если все это столь секретно, почему тогда вы решились рассказать мне? Только потому, что графиня де Ляфер назвала мое имя?

— И еще потому, что графиня направлялась к вам. Именно к вам. И схватили ее в какой-нибудь сотне шагов от вашего особняка. Об этом сообщил кучер, которому удалось бежать. То есть люди, устраивавшие эту засаду, знали, что, прибыв в столицу, графиня в первую очередь направится к вам. Несмотря на то, что, как вы изволили выразиться, отношения между вами были «никакими».

— Разве кто-то способен усомниться в этом? Кроме разве что вас, мой милый князь.

— И еще одно. Некоторые нападавшие разговаривали между собой и с графиней по-французски. Это предполагает, что речь идет о ваших земляках, графиня.

— А также о земляках мадемуазель де Ляфер, — сухо напомнила д'Оранж, останавливаясь напротив Гяура.

— Это способно каким-то образом изменить ход ваших рассуждений?

Д'Оранж окинула Гяура холодным усталым взглядом, однако полковник заметил, что его слова все же задели ее за живое.

— А почему это должно менять их?

— У нас не получится разговора, пока не ответите, причем довольно ясно: вы заинтересованы в том, чтобы спасти графиню де Ляфер, или же не заинтересованы? Я не знаю и не могу знать всех тонкостей ваших взаимоотношений. Хотя тот же Кара-Батыр, слуга графини… утверждает, что с Дианой вы познакомились давным-давно, еще во Франции. Поэтому я верю, что поможете.

Д'Оранж еще раз внимательно присмотрелась к лицу Гяура, словно решала для себя, стоит ли в самом деле помогать этому человеку в его поисках графини и согласно кивнула головой.

— Пойдемте со мной, — бросила она уже на ходу, — очевидно, нам стоит поговорить.

«Значит, я все же правильно поступил, что примчался именно к ней», — облегченно вздохнул Гяур, входя вслед за графиней в танцевальный зал.

13

Такого поворота переговоров с королем Хмельницкий не ожидал. Он подошел к окну и уже оттуда какое-то время наблюдал, как, воинственно держа руку на эфесе легкой парадной сабли, король вышагивает, почти марширует, по ковровой дорожке просторного зала.

Этот марш его мог бы показаться комическим, если бы Хмельницкий не понимал, какое огромное нервное напряжение выдерживает сейчас Владислав IV, раскрывая ему все тайны своих замыслов. И каковы могут быть последствия, если в сейме узнают о предмете их переговоров. Владислав еще не забыл, что отец и предшественник нынешнего короля Жигмонт III Ваза был свергнут протестантским дворянством со шведского престола как раз за то, что позволял себе принимать решения, не согласовывая их с придворной элитой; что многое пытался решать втайне от нее.

— Итак, — уже совершенно официальным тоном произнес полковник, — вы предлагаете собирать казачье войско, якобы для восстания против Польши. Не без сомнений, но я все же принимаю это предложение. Но тогда возникает вопрос: я могу приступать к формированию первых отрядов прямо сейчас, немедленно?

— Сразу же после возвращения из Франции, — напомнил ему король. — Это и мне даст некоторое время для необходимых приготовлений, в том числе и для сбора средств.

— Вооружать казачьи отряды за деньги короля и говорить при этом казакам, что они должны быть готовыми выступить против этого короля, конечно, не самое рыцарское занятие.

— Но это — в крайнем случае. При более благоприятных обстоятельствах вы получите мой универсал на право формировать отряды непосредственно для борьбы против мусульман. И потом, казаки ведь не будут знать, что деньги и вооружение поступают с благословения самого короля. Мы подумаем, как это сделать, через чьи руки. А уж потом, когда избавим украинские земли от вечного страха перед крымской ордой, кто посмеет осудить нас?

— Тогда уже никто. Во всяком случае, в Украине.

— К тому же наши войска и люди будут сдружены общим врагом и общими победами. Ничто так не укрепляет империю, как сильный общий враг — это известно еще со времен Аттилы и Древнего Рима. И ничто не помешает потом королю Польши благословить польного гетмана Хмельницкого на булаву гетмана всей Украины, — воинственно оскалился король. А, выдержав небольшую паузу, неожиданно спросил: — Теперь, после всего услышанного, вас все еще что-то смущает в моем плане, полковник?

— В подобных планах всегда что-то смущает. Прежде всего, их авантюризм.

— Меня он тоже смущает, — остановился напротив него Владислав IV. — Тем не менее я окончательно утвердился в нем. Точно так же советую поступить и вам. Успокаивайте себя хотя бы тем, что я, король, рискую короной. А вам, казаку, рисковать особо нечем.

— Вы забыли о моей голове, ваше величество. И моей чести.

— Вот видите, я рискую своей короной, а вы — всего лишь головой! — почти расхохотался король. — А что касается чести, то мы с вами воины и знаем: потерять или добыть ее можно только в бою. Но разве мы избегаем боя? Наоборот, требуем, чтобы нам позволили сразиться с врагом. Нашим общим врагом. Так что завидую: за неимением короны вы рискуете всего лишь головой.

14

В столицу Хмельницкий намеревался вернуться вместе со свитой короля. Каково же было его удивление, когда поручик Ольховский сообщил, что неожиданно для всех Владислав IV решил вернуться в Краков.

— В Краков? — не поверил полковник. — Отсюда, из-под Варшавы? Но ведь не ехал же он сюда специально для встречи со мной?

— При дворе это сочли бы слишком большой честью, — как можно деликатнее согласился поручик, — все-таки король есть король. Но и другого объяснения тоже пока что не находят. Все знали, что король возвращается в Варшаву. Встреча с вами, господин полковник, держалась в тайне.

— И что же говорят сейчас о нашей встрече?

Их беседа происходила в графской усадьбе, и Хмельницкий уже мог видеть, что слуги, охрана и немногочисленная свита действительно готовятся к отъезду, ставка вот-вот должна быть свернута.

— В основном пожимают плечами. Король молчалив и задумчив. Все пытаются понять, о чем он говорил с вами, — Ольховский умолк и выжидающие уставился на полковника.

«Ох и многое же отдал бы этот осведомитель Коронного Карлика, чтобы узнать, о чем шла речь во время нашей встречи, — ухмыльнулся про себя Хмельницкий. — А куда ему деваться: ради этого поручик и был послан сюда».

— Вы что, в самом деле ожидаете, что я начну выкладывать вам суть беседы с его величеством? — прямо поинтересовался полковник у Ольховского.

— Иначе нам не понять причину возвращения короля в Краков, в то время, когда сотни государственных людей и тысячи важных дел ждут его в столице.

Хмельницкий метнул взгляд на появившегося рядом Лаврина Урбача. Тот все слышал, но делал вид, что интересуют его лишь состояние подков полковничьего коня да надежность его подпруг.

— Вы сказали: «иначе нам не понять», — обратился Хмельницкий к поручику. — Имели в виду кого-то конкретно? За вами стоит человек, для которого крайне важно выяснить причины такого непостоянства короля?

— Да нет, обычный интерес. Я ведь объяснил, что…

— Вы еще ничего не объяснили, Ольховский. А если бы я знал, кого кроме вас это интересует, возможно, поделился бы кое-какими предположениями относительно решения короля.

— Но это интересует даже королеву.

— Только вряд ли ее величество стала бы обращаться за помощью к вам.

— Это уж точно, — как бы про себя проворчал Урбач, давая Хмельницкому понять, что рассуждения его верны.

Ольховский бросил на сотника разгневанный взгляд и задумчиво прикусил по-детски припухшую нижнюю губу. Розовощекое, почти по-юношески нежное личико его зарделось ангельским румянцем.

— Тогда у меня создается впечатление, что вам, господин полковник, прекрасно известно, кто стоит за мной, а следовательно, для кого такие сведения представляют интерес.

— Понятия не имею. И не заставляйте меня ломать голову над кругом ваших знакомств, поручик. Не такая уж вы знаменитость, чтобы позволять себе нечто подобное.

— Прошу прощения, господин полковник, — вежливо склонил голову Ольховский и, сославшись на важные дела, связанные с подготовкой к отъезду, поспешил удалиться.

Урбач посмотрел ему вслед и, ничего не говоря, продолжал осматривать лошадей. Он делал это на каждом привале, никому при этом не доверяя, поражая Хмельницкого своей недоверчивость и подозрительностью.

— По-моему, Ольховский на этом не успокоится, — подошел к нему Хмельницкий.

— Придется Коронному Карлику кланяться своему второму осведомителю, — лукаво рассмеялся Лаврин.

— Считаешь, что он сумел обзавестись и вторым? — мрачно ощетинился на него полковник.

— А что вас удивляет? Конечно, сумел. Вы не задавались вопросом, почему Вуйцеховский оказался вчера у постоялого двора. От кого он узнал многое другое о вас, ну, хотя бы о ваших беседах с послом де Брежи.

— Действительно, от кого?

— Во всяком случае, не от поручика Ольховского, — дипломатично уклонился от прямого ответа Лаврин.

— Но если Коронный Карлик получает такие сведения, значит, его осведомитель где-то рядом с нами.

— О чем нетрудно догадаться.

Хмельницкий ухмыльнулся какой-то своей догадке, но тут же недовольно покряхтел и резко повел подбородком, как бы отгоняя от себя некую странную догадку.

— Ты, сотник, ведешь себя так, — жестко сказал он, — словно уже знаешь его имя.

— Знать — еще не значит произносить его вслух.

— Уж не ты ли сам оказался в соглядатаях и доносчиках Коронного Карлика?

Лаврин метнул взгляд сначала на полковника, затем мечтательно перевел его куда-то в поднебесье.

— Если бы мне удалось по-настоящему втереться к нему в доверие, мы сумели бы сэкономить сразу на нескольких агентах. Ибо всегда важно не то, что именно противнику удалось узнать о наших планах, а что нам самим удалось ему подсунуть, какими сведениями спутать его карты, в каких ложных действиях убедить.

— Так этим осведомителем действительно стал ты, сотник? — еще более суровым голосом поинтересовался Хмельницкий. И Лаврин понял: еще немного, и полковник взорвется ревом, которым множество атаманов умудрилось погубить такое же великое множество тайных замыслов его, начальника разведки, коллег — «Измена!». Может быть, поэтому ответ его по-прежнему оставался уклончивым.

— Получив в вашем окружении, полковник, такого агента, как я, поляки отказались бы подсылать к вам другого. И на этом разговор о Коронном Карлике и его агентах мы пока что завершим.

15

— Так вы утверждаете, что люди, захватившие графиню де Ляфер, были французами?

— Во всяком случае, они довольно свободно говорили по-французски. Одеты же были как монахи. Хотя кучер божится, что на монахов они похожи не более, чем я — на Великого визиря Турции.

Комнатка, в которую они вошли, мало напоминала обычный будуар. Скорее всего она была рассчитана на тайные свидания. Тем более что находилась в дальнем уголке особняка, на первом этаже просторной, облепленной всяческими пристройками башни, из которой вело сразу три выхода: один — вовнутрь здания, другой — во двор и третий — в узенький переулок. Обставлена же комнатка тоже была так, словно предназначалась для тайных вечерь заговорщиков: грубо сработанный дубовый стол, высокие, такой же грубой работы, стулья и серые, не знавшие ковров, стены, увешанные пистолетами, саблями и кинжалами.

— Когда вы прибыли в Варшаву, князь? — довольно строго поинтересовалась д'Оранж.

— Это имеет какое-то отношение к судьбе графини де Ляфер? Мои откровения помогут вам сосредоточиться, поразмыслить, кто из ваших французских друзей решился устроить эту подлую засаду?

— Уж не знаю, помогут или нет, — с легким раздражением ответила д'Оранж. — Поэтому интересуюсь всем, что связано с Дианой и вами. Пытаюсь понять, давно ли вы знакомы. Посвящала ли вас графиня в свои тайны, в интриги парижского двора, к которым, как вы прекрасно понимаете, она имела совершенно определенное отношение.

Не посвящала. Вообще ни в какие тайны и интриги.

Значит, еще посвятит, — махнула рукой д'Оранж. — Де Ляфер без этого не может. Она мгновенно затягивает в водоворот своих интриг каждого, кто попадает в сферу ее влияния. Так что по этому поводу можете быть спокойны, или же, наоборот, держитесь от нее подальше. Кстати, что вас вообще, в принципе, сближает с этой особой?

— Она нравится мне как женщина. Такое объяснение вас устраивает?

— Оно облегчает мою задачу, — задумчиво, совсем по-мужски потерла пальцами подбородок д'Оранж. — Начинаю подозревать, что если бы вы появились у меня с этим письмом раньше, этого похищения могло бы и не случиться.

— Иными словами, вы знаете, кто к нему причастен? — подхватился Гяур. — Тогда чего мы тянем? Кто эти люди? Куда они могли упрятать Диану? Говорите, графиня, говорите, дорога каждая минута. Ее похитили прошлым вечером. Теперь почти полдень.

— Я не сказала, что мне известно это, — горячность князя не произвела на хозяйку дома абсолютно никакого впечатления. Лицо ее оставалось таким же безучастным, каким он увидел его впервые. — Но, кажется, догадываюсь.

— Хорошо, в таком случае посвятите меня в свои догадки и скажите, о чем идет речь в этом злополучном письме?

Графиня долго, нестерпимо долго рассматривала бокал. Казалось, для д'Оранж не существует сейчас ничего такого, что могло бы отвлечь ее от созерцания розоватого венского стекла, из которого он сотворен. Ее медлительность начинала бесить Гяура. Он не мог понять, какого черта она тянет, а главное — кто она: враг его или союзник? Но в чем он оставался совершенно убежденным — нить, способная привести его к «монахам», начинается где-то здесь. Она в руках фаворитки королевы.

— Вам о чем-нибудь говорит такое имя, — наконец нарушила молчание д'Оранж, — де Рошаль?

— Речь идет о майоре де Рошале, квартирмейстере каменецкого гарнизона?

— О нем. Вы были знакомы?

— Графиня сообщает о майоре, его гибели?

— Об убийстве. Да-да, об убийстве, мой юный князь, — так, видимо, обращалась к вам графиня де Ляфер.

— Неужели она сообщила вам об истории с майором?

— Чтобы у вас не возникало на сей счет никаких сомнений, — д’Оранж добыла из-за обшлага письмо, развернула его и сугубо по-мужски припечатала ладонью к столу.

«Уважаемая графиня, — жадно впивался взглядом в неровные строчки письма Гяур. — То, ради чего я прибыла в Польшу, свершилось. Известный вам Виконт де Винсент, предатель, представавший перед поляками под именем майора де Рошаля, квартирмейстера каменецкого гарнизона, казнен. Спешу сообщить это в письме, которое будет вручено вам абсолютно надежным человеком, полковником, князем Одар-Гяуром, так как не знаю, когда смогу прибыть в Варшаву лично. Возможно, прямо отсюда попытаюсь уехать в Германию, чтобы находиться поближе к границам Франции. Но когда это произойдет, не ведаю.

— Очень надеюсь, что вы найдете возможность сообщить нашим общим знакомым, что предатель казнен, дабы у них больше не оставалось сомнений относительно человека, который ввел виконта в круг наших единомышленников. Сделайте это как можно скорее. Вы знаете, как это важно для меня. Накануне возвращения во Францию письмо сразу же уничтожьте.

Искренне ваша графиня Л.»

— Вы удовлетворены? — высокомерно поинтересовалась д'Оранж, как только Гяур оторвался от письма. — Вполне допускаю, что не имела права посвящать вас в его смысл. Но обстоятельства, не так ли?

— Не волнуйтесь, графиня об этом не узнает. К тому же ничего нового для меня письмо сие не содержит. Мне давно известны все подробности «казни» майора де Рошаля. Случилось так, что я стал невольным свидетелем расследования этого убийства. Подробности вам, думаю, ни к чему. Отмечу только, что графиня де Ляфер оказалась храброй и жестокой мстительницей.

Д'Оранж оставила в покое бокал, сняла со стены кривой турецкий кинжал и принялась рассматривать его золоченую рукоять. Руки ее постоянно должны были быть чем-то заняты.

— Это потому, что у Дианы не было выбора. Ей и так повезло, что виконт оказался в Польше и что она напала на его след, который считался утерянным навсегда.

— Вернемся к вашим словам о том, что я опоздал с письмом. Если бы я представил его раньше, люди, которые были посланы кем-то из главарей заговорщиков, возможно, из самого Парижа, были бы извещены вами и вынуждены были бы передать своему патрону, что Диана не виновна, что измена исходит не от нее, а человек, предавший, в первую очередь, ее саму, достойно наказан? Я правильно понимаю?

— Вы не по возрасту мудры, князь.

— Не льстите мне, — отблагодарил ее Гяур. — Сколько их здесь, этих наемных убийц?

— Кажется, семеро. — Графиня поняла, что проговорилась.

— Всего семеро?

— Но я ничего… Я ни слова не сказала вам! — Вот теперь на ее лице отразился испуг, который должен был запечатлеться на нем еще в минуты его появления здесь. — Вы не имеете права использовать мою неосторожность против меня же.

— Естественно. Итак, их семеро. Они посланы сюда из Парижа. Двое из них — французы или все семеро? Смелее, смелее, графиня, не испытывайте мое терпение.

— Французов трое, но только один из них недавно прибыл из Парижа, специально по делу графини.

— Я вижу, вы и сами побаиваетесь этих людей. Ведь боитесь же?

— Потому что не уверена, что после графини де Ляфер не последует очередь графини д'Оранж.

— Я в этом тоже не уверен. Так выдайте их нам. Сейчас же, немедленно. Мои люди уже ищут их, но трудно искать, не зная, кого ищешь. Помогите, подскажите. Наемники получили приказ убить графиню или всего лишь увезти во Францию? По этому поводу вам что-либо известно?

Д'Оранж нервно комкала в руке письмо и молчала; Гяура это пугало. Имей он дело с мужчиной — быстро нашел бы способ заставить его говорить. Но как можно заставить говорить правду эту завравшуюся мадам, полковник пока что себе не представлял. Тем более что в роли дознавателя он чувствовал себя крайне неуверенно и гнусно.

— Так что намерены делать похитители: убить или же куда-либо увезти? Что им было приказано? Поймите, это очень важно!

— Неужели вы считаете, что они раскрыли мне все свои планы? — нервно вспыхнула д'Оранж. — Тогда вы просто не представляете себе, кого этот проклятый принц натравил на нас.

— Принц? Какой еще принц? Речь идет о принце де Конде?

— Не он сам, конечно. Он до этого не опускается. Возможно, и не знает об этих «гонцах смерти». Но есть люди, которые пытаются действовать от его имени. Причем делают это умело и подло.

— Как вы считаете, что они могут предпринять?

— Думаю, что для начала они должны допросить ее. Узнать все, что только можно, о причинах провала заговора. Узнать имя предателя и понять многое другое, — мрачно бубнила д'Оранж. — А если уж графиня расскажет обо всем, что их интересует, какой смысл везти ее через всю Европу?

— Освобождать — тем более.

— Боюсь, что бедняжка Диана понимает это. Она ведь прошла школу пансиона «Марии Магдалины».

— Как вы сказали, какую школу?

Д'Оранж удивленно взглянула на князя.

— Графиня разве не говорила, что она — воспитанница пансиона «Мария Магдалина», частного приюта маркизы Дельпомас? Что мы обе — воспитанницы маркизы?

Гяур отчаянно повертел головой.

Где-то вверху, над дверью, зазвенел негромкий колокольчик. Они оба повернули головы, переглянулись.

— Кто посмел? — хриплым, почти мужским голосом спросила графиня.

Дверь открылась, и на пороге возникла старуха-служанка.

— Татарин, прости Господи, — перекрестилась она, — сюда войти хочет. Господина видеть желает, — шамкала старуха по-французски, но с сильным польским акцентом.

— Это Кара-Батыр, — успокоил графиню Гяур. — Пригласите его сюда.

— Один из тех, кто ищет графиню? — спросила д'Оранж, пока старуха звала татарина.

Гяур молча кивнул. Появился Кара-Батыр. Поклонился, исподлобья метнув взгляд на графиню, доложил:

— Я обратился к своим соплеменникам из эскадрона литовских татар. Они считают, что графиня может находиться в загородном доме графини д'Оранж. Дело в том, что французы пытались нанять нескольких татар.

Гяур сначала вопрошающе уставился на Кара-Батыра: знает ли он, что называет фамилию женщины, которая стоит рядом с ними, потом на графиню. Они оба заметили, как поблекло и побледнело лицо д'Оранж.

16

Диана не видела, кого именно поставил на пост у ее двери капитан. Однако присутствие за дверью мужчины чувствовала постоянно: он то курил, то что-то бормотал про себя, то время от времени ударял по полу донышком бутылки. Вначале графиня вздрагивала при каждом его шаге, ожидая, что он вот-вот войдет в комнату. Но потом постепенно свыклась с его хождением и бормотанием как с неминуемым неудобством этого вынужденного ночлега.

Куда больше настораживало ее, что внизу, на первом этаже, разгоралась настоящая пьянка. Целый вечер Диана слышала, как наемники произносили тосты, перебранивались, пели и снова принимались за тосты: за великую Францию и не менее великую Польшу.

«Если они всего лишь передерутся между собой — это еще полбеды, — рассуждала она, глядя в освещенное бледнеющей луной окно и прислушиваясь к шуму солдатского пира. — Куда страшнее будет, если им вздумается ворваться сюда. А ведь может наступить момент, когда даже капитан уже не в состоянии будет сдерживать их. Если только ему вообще захочется сдерживать кого-либо».

Чтобы как-то отвлечься от кошмарных предчувствий, графиня мысленно возвращалась к своим последним дням в Париже, заново переживала кратковременную, всего на одну ночь, остановку в родовом замке. Наконец, вояж в Каменец и схватку с отрядом Бохадур-бея; знакомство с князем Гяуром…

И ничто не радовало ее в этих воспоминаниях, ничто не заставляло грустить о прожитом и пережитом. Разве что свидания с Гяуром все еще навевали нежную теплоту, но и они постепенно остывали, оставляя взамен томные вздохи. Потому что даже они воспринимались сейчас как нечто временное, неопределенное, а значит, облаченное в тогу извечной женской безысходности. Так способен вспоминать нищий, которого кто-то когда-то, сжалясь, осчастливил луидором.

Еще вчера, нет, даже сегодня утром, Диане казалось, что, казнив виконта, она окончательно расплатилась по всем старым долгам, отягощавшим ее бытие как перед друзьями, так и перед врагами, и теперь спокойно можно возвращаться во Францию. Еще несколько часов назад она считала, что с прошлым покончено. И была уверена, что никто никогда не сможет заманить ее ни в один круг заговорщиков, ни в одну авантюру.

Пребывание при дворе Владислава IV окончательно убедило графиню, что в представлении знати, не говоря уже о черни, хороших королей вообще не бывает. И быть не может. Поскольку не бывает и быть не может королей, которые сумели бы всех облагодетельствовать, ко всем быть одинаково благосклонными, в состоянии уберечь страну от войн и напастей, коварных министров и алчных наследников престола.

Так стоит ли рисковать ради того, чтобы, свергнув одного короля, посадить на трон другого, не менее официально чтимого и в то же время тайно презираемого?

«Чтимого и презираемого», — последнее, что запомнилось Диане из всего потока обрушившихся на нее мыслей. Внизу на какое-то время притихли. Очевидно, тюремщики всей гурьбой вышли на улицу проветриться и подышать свежим воздухом. Этих нескольких минут тишины и хватило Диане, чтобы забыться совершенно необъяснимым в ее положении, безмятежным крепким сном.

Ей снился Гяур.

Они лежали в густой траве, где-то неподалеку от крепости, башни которой время от времени являлись графине, словно далекие видения. Диана позволила парню положить голову себе на грудь. Так же покорно позволила раздеть себя, ласкать, осыпать поцелуями. И лишь когда все ее женское естество вдруг ощутило яростную сладость мужской плоти, она, еще не проснувшись, с радостью поняла: «А ведь все это наяву!»

Гяур внезапно исчез. Она же проснулась, действительно обожженная огнем входящей в нее мужской плоти, тем самым, который заставил Диану опомниться еще во сне. Так до конца и не сообразив, как это на самом деле произошло, графиня явственно осознала себя лежащей поперек постели, с беспомощно свисавшими с постели ногами. А в такой позе она бессильна была предпринять что-либо для своего освобождения.

— Кто? Кто ты?! — в ужасе спросила графиня, упираясь руками в грудь насильника. Однако справиться с ним не могла. На каждое ее движение мужчина отвечал яростным рычанием, вместе с которым еще упрямее подминал под себя, все больше надвигаясь на нее и жадно, по-удавьи, поглощая.

Тем временем графиня вспомнила, где она. И хотела крикнуть, поднять на ноги всех, кто был сейчас в этом проклятом доме. Но именно потому, что она вспомнила, кто кроме нее находится сейчас в доме, как она в нем оказалась… — не стала звать на помощь.

— Не кричи, графиня, растерзают, — дохнул ей спиртным в лицо насильник. Он говорил по-польски, и был это не Кодьяр и не сержант, а кто-то из наемников-поляков.

Как бы Диана ни относилась к нему, то, что он сказал, было не угрозой, а советом. Мудрым советом. И девушка притихла. Она чувствовала, что и сама уже увлеклась той страстью, которой проникся ее партнер, ясно ощущая, что как бы там ни было, а владеет ею по-настоящему сильный мужчина, которого, происходи все это в иной ситуации, она не стала бы отталкивать от себя до самого утра. Вот именно, не стала бы, но…

В чувство ее привела острая боль, которую Диана ощутила в правом боку. Там что-то больно царапало ее при каждом движении мужчины. Делая вид, что полностью отдалась страсти, графиня обняла мужчину за плечи, за талию, провела руками по затянутым в толстое сукно бедрам и наткнулась сначала на ножны, а затем и на рукоять небольшого кинжала.

— Милый… — почти простонала она, представляя в своем воображении Гяура. Рванулась вниз, уперлась ногами в пол и, приподнявшись, томно простонала еще раз. Очевидно, в эти мгновения она подарила мужчине наивысшее сладострастие. Но их хватило графине, чтобы выхватить кинжал и изо всей силы ударить его в подреберье.

Крик, которым сраженный ею насильник разорвал ночную тишину дома, буквально потряс графиню. Она никогда в жизни не слышала такого рычания, с которым могло бы сравниться рычание огромного раненого зверя. Но даже оно не удержало Диану от второго удара, в страхе нанесенного мужчине, уже осевшему перед ней на колени.

Графиня столкнула его на пол, схватила высвеченный луной пистолет, оставленный наемником на столе, и, все еще не выпуская из рук кинжала, бросилась вон из комнаты. Она стремилась прорваться вниз, к двери. Однако стоны поляка-наемника успели разбудить остальных захмелевших похитителей. Захлопали двери, раздавались сонные голоса и топот ног. И над всем — громоподобный голос капитана Кодьяра:

— Что здесь происходит?! Не будь я пехотным капитаном, если не сумею всех вас обрзумить!..

— Кричали наверху, на втором этаже! — ответил ему кто-то из поляков.

— Кричал часовой! — узнала она голос сержанта. — Наверное, эта сволочь убила его!

— Всем наверх! Взять ее! — скомандовал капитан.

«Поздно, — поняла графиня, стоя на площадке. — Хотя бы еще пять минут…».

Вначале она отступила к своей комнате. Однако, поняв, что спасения там не найдет, бросилась по небольшому коридору в конец мансардного этажа, туда, где серело едва освещенное луной окошко. Графиня решила, что попробует выбраться через него на крышу. Но оказалось, что расположено оно слишком высоко. Зато рядом чернела крутая, ведущая на чердак, лестница.

Диана метнулась к ней. Поднялась, уперлась плечами и руками в дверцу. В какое-то мгновение девушке показалось, что она заперта. Но, слегка поднатужившись, обнаружила, что дверца все же поддается. И пока пьяные охранники зажигали свечи в ее спальне, пока выясняли, что произошло с часовым и куда могла деваться «эта стерва графиня», Диана сумела приподнять дверцу настолько, чтобы проскользнуть на чердак. Причем проникнуть наверх она успела в ту минуту, когда сержант обнаружил ее и даже ступил на лесенку. Вскрикнув, графиня захлопнула тяжелую дубовую дверцу и бросилась на нее, налегла всем телом.

Несколько минут она с ужасом ощущала, как, упираясь плечом, сержант то приподнимал дверцу, то бросал ее вместе с ней, подзывая при этом остальных. Но когда подбежал еще кто-то, оказалось, что вдвоем поместиться на ступеньке они не могут. Тем временем, немного привыкнув к темноте, графиня обнаружила, что у двери есть широкий железный засов, что рядом лежит какой-то брус, а ноги упираются во что-то громадное, что оказалось потом большим кованым сундуком.

«Господи, неужели я спасена? — взмолилась Диана. — Хоть на какое-то время, но спасена! Пусть хоть на какое-то время…»

17

Повтори, что ты сказал, Кара-Батыр, — потребовал Гяур, не сводя глаз с графини д'Оранж.

— Может быть, графиня де Ляфер действительно находится…

— Не надо, — упредила его д'Оранж. Одна рука ее все еще была занята кинжалом, другая лихорадочно блуждала по столу, словно он был последним спасением. Вот только ухватиться за него все не удавалось.

— Так вы знали, что наемные убийцы остановились в вашем загородном доме и что именно туда они привезут Диану де Ляфер? — положил Гяур руку на эфес сабли. — Почему вы сразу же не сказали мне об этом? — подался к ней Гяур, нервно передергивая клинок. — Какого черта мы убили столько времени? А если бы Кара-Батыр не пришел сюда с этим известием, вы бы так и молчали?

— Не удивляйтесь, так и молчала бы, — неожиданно, с каким-то обреченным спокойствием, согласилась графиня. — И если вы человек чести, то сможете, когда это понадобится, подтвердить, что я не выдавала этих людей. Их выдал ваш чужеземец.

— Перед кем я буду подтверждать это? — едко улыбнулся князь. Подойдя к графине, вежливо отобрал у нее кинжал и повесил на то место, на котором он висел. — Так перед кем это я должен буду подтверждать? Уж не перед принцем ли де Конде?

— Перед кем бы то ни было, и не упоминайте святое имя принца.

— Вы сейчас же поедете с нами и покажете, где находится этот ваш загородный дом. Тогда мы оставим в покое не только принца, но и весь королевский род.

— Нет, я не сделаю этого. Можете изрубить меня на куски.

Гяур и Кара-Батыр опять переглянулись. Князь — растерянно, татарин — с суровой решительностью: «Приказывай, полковник».

— Не заставляйте нас вести себя с вами так, как повели себя наемные убийцы с графиней де Ляфер, — процедил сквозь зубы татарин. — И ничто не остановит меня перед тем, чтобы привезти вас туда силой. Я сделаю это даже вопреки воле князя. Мы, татары, умеем «уговаривать» несговорчивых европейцев.

— Где находится ваш дом, мы можем узнать и без вас, графиня, — все еще пытался сдерживаться Гяур. — Но тогда нам придется отдать вас в руки палача вместе с теми из наемников, которые уцелеют в схватке.

— В руки палача меня можно отдать только вместе с графиней де Ляфер, — горделиво повела вздернутым подбородком д'Оранж. — Вам бы уже пора было понять это. Я подскажу вам, как добраться до моего дома. Понятия не имею, пребывает ли там кто-нибудь из моих французских знакомых.

— На всякий случай дайте нам ключ от черного входа, — предложил Кара-Батыр.

— Вы проникните в подвал, а уж по нему — в дом. Не исключено, что графиню они содержат именно в этом подвале. Только вводили ее туда из дома. Я подробно опишу вам, как лучше проникнуть в парк и здание, но… — Графиня прошлась по комнате, остановилась у стола и решительно обвела их обоих взглядом. — Вы должны поклясться, что ни один из французов в живых не останется. А значит, не сможет добраться до Парижа. Это в интересах самой графини де Ляфер. А у? ж я позабочусь, чтобы известие о мести графини майору де Рошалю как можно скорее оказалось во Франции.

— То, что ни один из них не уйдет от нас живым, это мы вам обещаем, — сжал кулаки Кара-Батыр.

— Даже если бы вы просили об обратном, — вежливо добавил князь.

В течение нескольких минут графиня подробно описывала, как побыстрее найти ту часть пригорода, где находится ее дом, вручила ключи и подсказала, как попасть в комнату, наверняка занимаемую главарем наемников, бывшим пехотным капитаном Франсуа Кодьяром.

— Возможно, вы все же поедете с нами? — в последний раз попытался уговорить ее Гяур. — Это помогло бы обезопасить Диану. Вы бы вошли первой. Что странного в том, что хозяйка навестила свое загородное владение? Вы хотите спасти свою подругу. Неужели вам безразлично, как сложится ее судьба? Тем более что…

— Не безразлично, не безразлично, — нетерпеливо прервала полковника графиня д'Оранж. — Но и особого желания спасать вашу графиню у меня тоже нет. Ибо я уверена: не появись она в нашем кругу, наши планы не стали бы известны королю, а значит, многие из моих друзей и покровителей были бы сейчас живы. Да и сама я не влачила бы жалкое существование в вашей болотной Славянии.

«Цинично, зато откровенно», — признал Гяур. И, уже совершенно успокоившись, искренне поблагодарил графиню. Прежде всего, за откровенность.

18

Усадьба графини д'Оранж охватывала большой старый парк, разбитый между небольшими рощами и поэтому казавшийся слегка облагороженным перелеском. Дорога к огромным кованым воротам выползала из-за густого сосняка настолько неожиданно, что путнику они открывались в последнюю минуту. Но, открывшись, тут же поражала своей массивностью, ажурным литьем поперечин и высотой двух сторожевых башен, больше приличествующих хорошо укрепленному замку, нежели этому приземистому, расползающемуся во все стороны всевозможными бытовыми пристройками и незамысловатыми флигелями загородному дому, с мансардной надстройкой вместо второго этажа.

Оставив лошадей и экипаж во дворе ближайшего крестьянского дома, Гяур со своими оруженосцами Хозаром и Уличем засел в этом сосняке. А Кара-Батыра направил к потайной калитке. Вместе с двумя своими единородцами-татарами из драгунского полка он должен был следить, чтобы ни одна живая душа не вышла за ограду незамеченной.

Уже начало вечереть, когда Гяур и его воины остановили крестьянскую повозку. Оказалось, что рядом с возницей сидела служанка, которую наемники послали в деревню за хлебом, мясом и вином. Ничего путного эта насмерть испуганная женщина сказать им не смогла. Да, в доме находится несколько пьяных мужчин. Сколько именно — она не знает, приблизительно человек восемь. В имении сейчас две служанки, но в дом наемники их не впускают, а держат в пристройке для прислуги. Ее, старшую, послали в деревню за продуктами, а с молодой развлекаются в ожидании ужина.

— А с графиней, с графиней что? — нетерпеливо прервал ее рассказ Гяур.

— С какой еще графиней? — удивилась служанка.

— Разве, кроме вас двоих, никакой женщины в доме нет? Они никого не привозили с собой из Варшавы?

— Сегодня не привозили. Возможно, вчера, когда мы обе были у хозяйки в Варшаве. Мы появились здесь только сегодня к обеду. Да и то нас держали во флигеле для слуг.

— Странно, — помрачнел Гяур. — Так, говорите, они ждут ужина? Пусть считают, что настало время Великого поста. Отберите у нее все припасы и отправьте на повозке назад в деревню, — приказал он своим воинам.

— Может, лучше пропустим ее, пусть предупредит графиню, что мы уже здесь, — предложил Улич.

— Если она до сих пор не знает о появлении графини, то вряд ли сможет увидеться с ней. Да и здесь ли де Ляфер? В любом случае пусть наемники поголодают, понервничают. Возможно, кого-то из них удастся выманить за ограду.

— Ворота охраняет поляк невысокого, детского какого-то росточка, — предупредила служанка в благодарность за то, что ее отпускают. — Он сидит вон в той башенке, что справа. Возможно, и сейчас там. Когда я уходила, он был пьян.

— Что, в доме вообще нет никаких запасов? — поинтересовался Хозар.

— Были. Но ведь там целый табун, и жрут они так, словно их только что выпустили из темницы, где держали на хлебе и воде.

— Ясно. Отправляйтесь в деревню и никому ни слова. Постойте, — вдруг вспомнил Гяур. — Когда эти люди появились в имении графини д’Оранж?

— Пять дней назад.

* * *

Как только повозка скрылась за сосняком, все трое тотчас же уселись на траву и, поглядывая в сторону ворот, принялись пировать. Если бы служанка видела их сейчас, она поняла бы, что эти трое благородных воинов расправляются с едой и двумя огромными кувшинами вина с не меньшей жадностью, чем те, что остались в особняке мадам д'Оранж.

Пиршество на траве было в самом разгаре, когда на дорожке, ведущей к воротам, появился рослый детина, одетый в мундир польского офицера.

— Эй, Кшысь! — рявкнул он по-польски.

— Я, господин капитан, — ответил ему кто-то невидимый для них, выглядывая из дверей башни.

— О, да это сам капитан Кодьяр, — улыбнулся князь, осторожно приподнимаясь и перебегая к сосне, стоящей у края рощи.

— Где же эта неподжаренная ведьма с вином и мясом? — капитан говорил по-польски, но с явным французским произношением. Впрочем, в Варшаве это мало кого удивило бы. Для польских дворян Париж до сих пор оставался Меккой, в которой только и можно было поклониться настоящей европейской культуре. Немало из них провело свои лучшие годы если не в столице Франции, то в Кале, Бордо или в Марселе.

— До сих пор не появлялась. Пусть вымрут все мои враги, если она не сбежала. И, возможно, варшавская полиция уже знает, что графиня здесь, у нас.

— Но старуха-то о ней не знает, — благодушно возразил капитан, — а молодая только догадывается, но она в доме.

Гяур оглянулся на Хозара. Ротмистр стоял в двух шагах от него, с пистолетом в руке. Капитан был недалеко и, вполне возможно, что Хозар сумел бы попасть в него. Однако Гяур полушепотом, но довольно строго предупредил:

— Не вздумай стрелять.

— Подождем еще. Графиня заявила, что спустится, когда приедет д'Оранж.

— Я же предлагал: по крыше к ней надо было…

— До ночи потерпим, — проворчал капитан, приближаясь к воротам.

Ухватившись руками за прутья, он внимательно присмотрелся к изгибу дороги у зарослей сосняка. Предвечерье выдалось пасмурным, и заросли представали перед французом сплошным черно-синим занавесом, за которым вряд ли что-либо можно было разглядеть. И все же князю показалось, что капитан заподозрил что-то неладное.

— А что будет ночью? — появился рядом с Кодьяром Кшысь. Это действительно был приземистый, почти карликового роста, крепыш с широкими обвисшими плечами и небольшой, теряющейся где-то в шейных складках, головой. Ноги его были толстыми и бочкообразными. Не будь они такими короткими, могли бы сойти за ноги отменного кавалериста.

— Ночью отвезешь ее вместе с тем, убитым.

— Это ж надо было: взобраться на девку и полениться снять кинжал! Второй убитый ею — вот сатана так сатана. Пусть вымрут все мои враги, если она не сатана.

— Видит Бог, она еще жива, — подался к Гяуру Хозар. — Говорят, как о живой.

Улич сидел на пеньке чуть позади них. На коленях его лежало два пистолета. Рядом, прислоненное к стволу молодого деревца, стояло ружье. То, что происходило сейчас у ворот, не вызывало у него никакого интереса. Он ждал сигнала полковника, пребывая в глубинах своих извечных философских размышлений.

— Так она ничего толком и не сказала? — поинтересовался Кшысь.

— Скажет, — процедил капитан и, в последний раз подозрительно осмотрев дорогу и кустарник, отвернулся. — Ты вот что, садись на коня и гони в деревню. Если найдешь служанку, приведи ее привязанной к седлу. Но в любом случае привези мяса и вина.

Через несколько минут конь Кшыся остановился, упершись грудью в острие копье-меча. Еще через мгновение Хозар вырвал конника из седла и швырнул в кусты, где его тотчас же подхватил Улич.

Он подтащил пленника к сдвоенным стволам осины. Раздвинув их, они с Хозаром вложили между них ноги Кшыся, и тот сразу же взвыл от боли. Однако Гяур считал, что никакая боль не помешает этому негодяю удовлетворить их любознательность. Даже наоборот, будет освежать его память.

— Сколько вас в доме? Быстро, — накрутил он на руку волосы Кшыся.

— Осталось семеро. Без меня шестеро.

— Одного убила графиня?

— А в Варшаве еще одного. Капитан может подтвердить.

— Что вы сделали с графиней де Ляфер? — еще сильнее рванул его за волосы Гяур.

— Это она с нами вытворяет, что хочет. А все потому, что капитан взял ее под свою защиту.

— Почему он это сделал?

— Потому что решил, что переспать с ней достоин только он один. Мы же хотели пропустить ее через всех, — скалил желтые зубы Кшысь. Несмотря ни на что, у него хватало мужества не терять чувства юмора. Правда, это был юмор насильника.

— И капитан что, добился своего?… — Гяур поймал на себе взгляд Хозара и прикусил язык. То, что его интересовало, не должно было достигать ушей оруженосцев.

— Сумел, конечно, — понял смысл его вопроса Кшысь. — Лучше бы эта белокурая ведьма его убила, чем Зденека. Такого парня!

— Чтобы как-то сдержать себя, Гяур на несколько мгновений закрыл глаза и на всякий случай отдернул руку от эфеса сабли.

— Где она сейчас?

— Забаррикадировалась на чердаке. Дверца прочная, лестница узкая. Очевидно, надвинула на дверцу что-то тяжелое: то ли бочку, то ли сундук. У нее пистолет и нож. Голодная сидит, но девке поститься всегда проще.

Гяур облегченно вздохнул. О том, что капитан все же «сумел», он постарался забыть. Вспомнит, когда в руки ему попадется сам Кодьяр.

— Освободите его, — приказал воинам. А как только Хозар извлек наемника и положил на траву у ног Гяура, поскольку стоять тот не мог, произнес: — А теперь ответь на мой главный вопрос: почему вы решили схватить графиню?

— Ты что?! — поморщился Кшысь, хватаясь за израненные ноги. — Откуда ж нам знать? Там двое французов. Вроде из самого Парижа. Капитан и этот, как его, сержант Люмьер. Мы что? Мы — всего лишь наемники. За что нам платят, то и делаем.

— Ключ от ворот у тебя?

— У меня.

— Хозар, Улич, под руки его — и быстро к воротам. Постарайтесь попасть в башню незамеченными.

19

Прошло около часа с того момента, когда Гяур, вместе с Хозаром и Кшысем вошел в башню, в которой до поездки в деревню коротышка нес охрану. Улич на это же время затаился в башне по другую сторону ворот.

Из дома до сих пор так никто и не показался. Голосов тоже почему-то не слышно было, словно в усадьбе все вымерло.

— Интересно, что там делает сейчас Кара-Батыр со своими ордынцами? — вслух размышлял Хозар, стоя у приоткрытой двери. Кшысь в это время полулежал на дощатой лежанке. Он мог понадобиться лишь в том случае, когда сюда вновь пожалует капитан.

— К этому времени они должны были проникнуть в подвал, — ответил Гяур. — Но я предупредил Кара-Батыра, чтобы не начинали, пока…

Договорить он не успел. Выстрел, прозвучавший в доме, заставил его осечься на полуслове.

— Татары уже там, — распахнул дверь Хозар. — Ждать больше нечего.

— Спокойно, — осадил его князь, ухватив за рукав. — В доме их шестеро. Дверь наверняка заперта. На окнах — решетки. Штурмом мы его втроем не возьмем.

И опять пистолетный выстрел прервал его на полуслове. Потом прогрохотали еще два выстрела.

— На перестрелку это не похоже, — прислушивался к ним полковник. — По-моему, стреляет один и тот же человек. Почти с равными интервалами. Обычно так стреляют ради развлечения.

— Или в мишень, — простонал Кшысь. — Сам люблю поразвлечься. И интервал длится ровно столько времени, сколько нужно, чтобы перезарядить пистолет.

— А ты — парень смышленый, — заметил полковник. — Боюсь, что стреляют по живой мишени. Скорее всего пытаются выгнать затаившуюся на чердаке графиню. Ну, что, Кшысь, ноги твои немного отошли? Устоять на ногах, пока капитан откроет нам, сможешь? — полковник говорил с палачом как можно вежливее, давая понять, что рассматривает его уже как союзника.

— Смогу. Что я должен делать, что говорить?

— Позовешь капитана. Начнешь объяснять ему, что в деревне не нашлось ни вина, ни мяса. Все остальное договорим мы. Сделаешь все как надо, не тронем. Ты единственный, кто останется в живых. С условием, что все происходившее здесь уйдет с тобой в могилу. Слово чести офицера и дворянина.

Через несколько минут все четверо стояли у входной двери.

— Господин капитан, откройте, я вернулся! — прокричал Кшысь. — Это я, Кшысь!

Какой-то наемник немножко повозился с запором, открыл дверь и ступил на крыльцо. Лицо у него было опухшим, а щека — в свежих царапинах. Зажав рот рукой, Хозар ударил его кинжалом, и, поддержав, тихо уложил на пол. Так же тихо все четверо вошли в вестибюль.

Одна из дверей распахнулась, и показался полуоголенный до пояса детина, обросший волосами так, словно на нем был вывернутый наизнанку овечий тулуп. Как оказалось, он был без оружия. Увидев перед собой вооруженных людей, мигом сообразил, что это по его голову, и с криком: «На нас напали!» метнулся в глубь коридора.

Гяур бросился за ним и чуть было не наткнулся на клинок другого наемника. Приняв удар на рукоять копья, он готовился следующим ударом пронзить нападающего, но тот отскочил на середину комнаты и, метнув в него канделябр, схватился за пистолет. От гибели князя спасла только осечка. Но она же стоила наемнику жизни.

Пока длилась эта схватка, зазвенели клинки в левом крыле здания. По тому, что оттуда доносился боевой клич «Алла! Алла!», полковник понял: в здание сумели проникнуть татары во главе с Кара-Батыром.

— Графиня! Де Ляфер, где вы? — крикнул он во всю мощь своих легких.

— Я здесь! — донеслось откуда-то сверху. Голос был слабый и дрожащий. Голос женщины, потерявшей всякую веру в спасение. — Освободите меня! Я здесь!

Выстрел, прозвучавший, как показалось Гяуру, в соседней комнате, вспорол потолок. И было ясно, что пуля эта предназначалась графине.

Гяур рванулся на звук выстрела. Одна комната, вторая…

— А вот и жених! — остановил его густой резкий бас, долетевший откуда-то из-за камина.

Гяур оглянулся и увидел, что рядом с камином чернеет дверь потайного входа. Из нее-то и появился рослый черноволосый офицер в расстегнутом кителе, со шпагой в руке. — Брось свой дурацкий крюк, сразимся как офицер с офицером.

За спиной у Гяура вырос Хозар, но полковник остановил его:

— Прорывайся к графине. Кажется, по той лестнице, что в конце коридора.

Первый же удар капитана оказался настолько сильным, что Гяур едва не остался без сабли. Вместе со вторым ударом Кодьяр прыгнул и ударил полковника ногой в бок. Он все время перемещался по комнате, демонстрируя удивительную гибкость тела, уходя от ударов и в то же время, при первой же возможности, нанося удары ногами.

— Это называется честной схваткой офицеров? — насмешливо спросил его Гяур.

— Можете отвечать тем же, если сумеете, — почти прорычал Кодьяр. И, задержав саблю князя, свободной рукой вцепился в его запястье. Только мощный удар кулаком в переносицу заставил француза разомкнуть руку. Но у Гяура хватило рыцарства не воспользоваться его минутным замешательством и не врубиться саблей в открывшуюся шею противника.

— Благородно, — заметил это капитан, вновь делая выпад клинком. — У вас восточный стиль фехтования. Я бы даже сказал, турецкая школа.

— Можете уточнить: стамбульская. Я воевал в Арабии. Пришлось кое-чему поучиться.

— Копье у вас странное. Им вы владеете куда лучше, чем саблей. Согласны?

— Во всяком случае, наша встреча была бы намного короче, — теперь уже Гяур вовремя сумел остановить левую руку капитана, отбить ее и, перехватив правую, вывернуть так, что сабля упала на стоящий посреди комнаты низкий карточный столик.

20

— Князь! — это был голос графини. — Где вы, князь?!

Всего мгновение понадобилось Гяуру, чтобы, оглянувшись, заметить в проеме двери Диану де Ляфер. Но Кодьяр сумел воспользоваться этим подарком судьбы. Сильным ударом ноги в бок он отшвырнул Гяура к стене и, схватив свою саблю, метнулся к черному ходу.

— Задержите его! — бросилась вслед за Кодьяром графиня. Она даже успела упереться руками в дверь, которую капитан закрывал перед ней. Но, пока подбежал Хозар, француз все-таки сумел задвинуть засов.

Еще несколько минут графиня, осыпая капитана угрозами и проклятиями, колотила кулаками в дверь. Но в ответ доносились смех и проклятия.

— Он ушел, — опустилась на пол графиня. — Этот изверг сумел уйти.

— Куда ведет подземелье?! — спросил ее Хозар.

— Не знаю, — отрешенно покачала головой графиня.

— Все равно я схвачу его! — поспешил он в коридор.

Гяур наклонился над графиней, почти силой поднял ее с пола, всмотрелся в лицо.

— Не смотри на меня… такую, — еле слышно пролепетала Диана.

Лицо, грудь и плечи, которые едва прикрывали куски изорванного платья, были в ссадинах. В какое-то мгновение Гяуру даже показалось, что девушка постарела и в волосах ее блеснула седина. Однако тотчас же убедил себя, что это действительно всего лишь показалось.

— Вы по-прежнему прекрасны, графиня, — потерся он щекой о ее щеку; нежно, осторожно, словно боясь причинить ей боль, привлек к себе, и несколько минут они стояли так, ничего не говоря, не двигаясь, замерев. И это не было объятием влюбленных. В их нежности проявлялось нечто более возвышенное, святое.

Вырваться из оцепенения и оглянуться на дверь Гяура заставил шум в коридоре.

Отбиваясь от наседавших татар, в комнату вскочил по пояс оголенный, заросший волосами наемник, которому уже однажды удалось убежать от него. Стоящую за углом камина, у черного входа, пару он в спешке попросту не заметил, быстро взял дверь на засов, оглянулся и, лишь тогда увидев Гяура, заорал:

— Вон! Дайте пройти к подземному ходу!

К лежавшему на полу копье-мечу они бросились почти одновременно и схватили его с разных концов.

Первая попытка князя завладеть оружием ни к чему не привела: противник оказался довольно сильным. Несколько секунд они вырывали копье друг у друга, и поединок их явно угрожал затянуться. Поняв, что в любом случае он проиграет, ибо дверь уже вышибали воины Гяура, наемник отпустил копье, перепрыгнул через стол и, выхватив саблю, бросился к графине.

Резко отклонив туловище, пропустив клинок мимо бедра, графиня ударила сержанта кинжалом в бок. Отпустив саблю, раненный наемник попытался вцепиться графине в шею, но времени, которое Диана подарила Гяуру, оказалось вполне достаточно, чтобы тот сумел совладать с собой и приготовить оружие.

Каким-то чудом сержант все же успел перехватить копье, но удержать его уже не смог.

— А вот и плата за подлость. Помолись там за меня, — зло напутствовала его графиня, когда, пригвожденный к двери наемник застыл с раскрытым ртом и маской ужаса на лице.

Пошатываясь, она подошла к двери, отодвинула засов и, ничего не сказав Гяуру, вышла.

Князь догнал ее во дворе, однако, пресекая попытку заговорить с ней, Диана покачала головой, и тоном, который не допускал никаких возражений, а уж тем более — вопросов, произнесла:

— Больше не могу, князь. Теперь мне нужно побыть одной, только одной. Хотя бы два-три дня — одной. Не видя перед собой никого и ничего, кроме картины «Кающаяся Мария Магдалина».

— О кающемся воине у тебя картины не найдется?

— Капитан все-таки сумел уйти, — предстал перед ними Кара-Батыр. — Я так и не смог обнаружить вход в чертово подземелье.

— Люди, ставшие нашими с тобой врагами, Кара-Батыр, но не сумевшие убить нас, должны уходить только на небеса. Неужели ты так и не понял этого, мой верный Кара-Батыр? Они должны уходить только на небеса. Но даже там не имеют права обретать покой. До тех пор, пока считают себя нашими врагами. Я права, князь? — обратилась она к Гяуру.

— Не хотелось бы говорить сейчас о мести, — провел он рукой по распущенным волосам графини, пытаясь успокоить ее.

— Но в том-то и дело, что она оставалась спокойной. Она была потрясающе спокойной, эта непостижимая женщина.

— А вот тут вы, как всегда, неправы, мой благодушный князь. Вся наша жизнь — это месть. Врагам, друзьям, судьбе, самому себе… Вся жизнь — нескончаемый, огненный поток яростной мести, который подхватывает нас с первых минут нашего сознания и приводит к гибели.

— Похоже на проповедь, — растерянно улыбнулся князь. Его смущало то, что графиня позволяла себе высказываться столь кровожадно. Он больше ценил в ней нежность и незащищенность, хотя и понимал, что в восприятии самой Дианы де Ляфер женские слабости достойны лишь презрения. Не говоря уже о мужских.

— Можете считать, что присутствуете при зарождении новой религии, в основе которой — культ мести.

— Не должно быть такой варварской религии.

— Все религии варварские. Лишите людей возможности мстить, и вы лишите их самого смысла этой проклятой, но такой вожделенной жизни. Нет, вы, как всегда, неправы, монсеньор.

Князь промолчал. Ему показалось, что сейчас графиня беседовала с собой, только с собой, несмотря на то, что обращалась к нему. Гяуру не хотелось вмешиваться в этот исповедальный диалог с собственной ненавистью. Если люди, живущие такой жаждой мести, как Диана, объединятся, в мире действительно может появиться новое вероученье.

— Хозар, остался кто-нибудь из наемников в живых? — спросил он появившегося на крыльце ротмистра.

— Никого. Кроме капитана да Кшыся. Один из людей Кара-Батыра тоже убит. Улич легко ранен в ногу. Его перевязывает татарин. И еще… капитан и его наемники почти замучили служанку. Она побрела куда-то в рощу. Боюсь, что сойдет с ума.

— Пора оставлять это разбойничье гнездо.

— Не раньше, чем увижу охватившее его пламя, — сурово произнесла графиня. И лишь теперь князь понял, зачем Диане понадобилось провозглашать целую проповедь о мести. — Кара-Батыр! Сжечь! Чтобы и следа от него не осталось!

— Не нужно этого делать, графиня.

— Не вмешивайтесь, полковник! Это уже наши, французские дела. Наши ссоры и долги. Я приказала: «сжечь!» — сурово глянула графиня на Кара-Батыра.

— Как прикажете, графиня.

— Пусть только я немного приду в себя после этого похищения, сразу же отправимся в Горный монастырь. Монахов перевешаем, а сам монастырь сожжем.

— Как прикажете, графиня.

Коня ей подвел невесть откуда появившийся Кшысь, о котором все на время забыли. Ногами он пока еще передвигал с трудом, однако на поясе вновь висела сабля.

— Я превращу в пепелище половину этой проклятой страны, — чуть не растоптала она конем зазевавшегося коротышку. — Ты что, решил пощадить этого ублюдка-наемника? — метнула она презрительный взгляд на Гяура.

— Кшысь помог нам.

— Я бы его не пощадила. Впрочем, слушай, ты, — обратилась к поляку, — согласен быть моим слугой?

— Согласен, — не задумываясь, ответил Кшысь, чем очень удивил полковника.

— Тогда служи. Но знай: я превращу в пепелище половину твоей распроклятой страны.

— Хуже будет, если она уцелеет, а я погибну. Без меня Польша мне не нужна.

— Вот он — ответ истинного наемника. Кара-Батыр — огненную весть моей подруге и благодетельнице графине д'Оранж! И пусть никто не смеет сопровождать меня! — крикнула Диана уже от ворот, чуть было не растоптав конем Кшыся, бросившегося открывать их.

* * *

Усадьбу графини д'Оранж князь Гяур и его воины оставляли уже затемно. Рощи и перелески сливались в черную молчаливую стену, представавшую перед ними чужим нелюдимым краем. Никакой радости победа над наемниками Кодьяра полковнику не принесла. И лишь спасение графини де Ляфер как-то скрашивало угрюмое впечатление, которое оставила на его душе вся эта страшная, замешанная на крови и злодействе, история.

— Сегодня, может, как никогда раньше, он вдруг почувствовал себя совершенно чужим в этой стране. И все, что он здесь делает, все его порывы и старания, тоже никому не нужны.

Поднявшись на вершину холма, Гяур оглянулся. Хозар, как всегда, не отставал от него. Но Улич и татарин, что перевязывал его, а теперь опекал, еще только поднимались по склону. И уж совсем отстал от них Кшысь, который с молчаливого согласия князя тоже присоединился к его свите.

Гяур поискал взглядом ту местность в долине, где осталось имение графини д'Оранж, и увидел поднимающееся ввысь и медленно расползающееся зарево.

Несмотря на его запрет Кара-Батыр все же остался у дома и исполнил приказ своей повелительницы. Не мог не исполнить.

21

До Гданьска оставалось не более десяти верст, когда казачье посольство, уставшее не столько от дороги, сколько от пейзажного уныния, остановилось у придорожного каменного креста, из-под основания которого бил «святой — как следовало из высеченной на нем надписи, — родник, осененный крестом настоятеля иезуитского монастыря Иоанна Великомученика».

Даже этот громадный серый крест казался маленьким чудом, возникающим перед всяким путником, истощенным угрюмой монотонностью дороги. Все в этом краю — подернутые тиной озерца, болотное редколесье, ветер и даже солнце — дышало холодом чужой северной земли. Неуютной, неприветливой и скупой.

Пока посланники наслаждались студеной, слегка солоноватой водой, вспоминая добрыми словами всех великомучеников, Лаврин Урбач поднялся на вершину единственного на всю округу холма и оттуда осмотрел ползущую между небольшими рощицами дорогу. Она по-прежнему оставалась безлюдной и уныло безликой, и ничто не приковало бы к ней внимание разведчика, если бы не тоненькая струйка дыма, едва пробивавшаяся из синевы лесной кроны.

— Я разведаю, кто это в жаркий полдень греется в лесу у костра! — предупредил он Гурана.

— Подожди, поедем вместе!

— Не стоит: встретят выстрелами! — стегнул нагайкой коня. — Одному договориться будет легче!

Урбач не ошибся. Как только он приблизился к изгибу рощи, у которого дымил этот невидимый с дороги костер, навстречу ему выехало двое всадников. Старые изодранные жупаны и присыпанные пожелтевшей хвоей овечьи шапки, да еще рваные, обвязанные бечевкой сапоги одного из них не давали повода для долгих размышлений о роде занятия этих людей.

— Вы — местные гайдуки, я правильно истолковал ваше появление? — Ничуть не стушевался Урбач. Повод он набросил на левую руку, в которой держал пистолет, правая же лежала на эфесе сабли.

— Ну и что? — багрово набычился тот, с прохудившимися сапогами.

— Те самые, которые три дня тому ограбили дом старосты из Вуйников?

Разбойники молча, все так же набыченно, переглянулись.

— И тебя ограбим. Ну и что?

— А то, что в Вуйниках находится сейчас отряд надворных казаков. Через час он выступает, чтобы переловить вас и перевешать.

Гайдуки по-волчьи, поворачиваясь всем туловищем, уставились друг на друга, потом, словно по команде, оглянулись на ближайшие заросли. Оттуда, вразвалочку, напролом, ломая кусты, выходили еще двое. Один из них — высокого роста, с непомерно огромным, выпирающим, словно куль с мукой, животом, был, судя по всему, старшим в этой шайке.

— Отряд, говоришь-калякаешь, появился? — сразу же подключился он к разговору, давая понять, что с этой минуты нужно отвечать только на его вопросы. — А сам-то ты кто такой? Не из этого ли отряда подосланный?

— Сотник я, из охраны королевского посольства, направляющегося в Гданьск, а оттуда — в Швецию.

— Посольство, говоришь-калякаешь? — атаман вынул из-за пояса длинный кинжал без ножен и рукоятью его долго, с наслаждением, почесывал свое подбрюшье. — При деньгах, при золотишке?

— Это посольство казачье. По два злотых на дорогу. Взять с них нечего, а брать придется только кровью.

— И много их там?

— Небольшой отряд.

Атаман с таким усердием тер металлической рукоятью о подбрюшье, словно задался целью надраить ее до серебристого блеска. И никакого иного оружия при нем не было.

— Может, ты из надворных казаков старосты Гульцевича — кто тебя знает? — мрачно сеял подозрение гайдук, подошедший вместе с атаманом, но державшийся чуть позади него. Роль в этой стае у него могла быть только одна — джура атамана.

— Я знаю, что вы поджидаете Гульцевича, — уже откровенно блефовал Урбач. — Но ведь и он тоже знает об этом.

— А как это он мог узнать? — пробасил атаман. — От какой сороки?

— А от кого я знаю, что староста Гульцевич с самого утра тырлуется в Вуйниках, чтобы после обеда выступить вместе с отрядом?

Атаман долго, мучительно чесал живот, шевелил челюстями и усиленно двигал густыми косматыми бровями.

— А черт тебя знает? — наконец философски преподнес плод своих умственных мучений. — Возьмите его, хлопцы, на стволы, — обратился к своим гайдукам. — Если окажется, что на самом деле за ним едет Гульцевич, застрелим. Если не Гульцевич, но скажет этим проезжим, кто мы, тоже застрелим. И вообще… На всякий случай, застрелим. Одним меньше будет.

— А вот и отряд, — ткнул стволом пистолета в сторону появившихся из-за холма кареты и всадников один из братьев.

Джура метнулся за кусты и вышел оттуда с каким-то тяжелым старинным ружьем, напоминающим легкое орудие.

— Давай его сюда. Раз пальну — и все кони в округе посдыхают, — похвастался атаман, с нежностью похлопывая ложе своего «фальконета». А вы, братья-мазурики, спрячьтесь и держите их всех на стволах.

Братья повернули коней и углубились в рощу. Джура отошел за ближайшее дерево и приготовил пистолет.

— Кто такие?! — первым примчался к ним Хозар. — Что за сброд?

— Местные, — спокойно объяснил Урбач. — Из отряда надворных казаков старосты Гульцевича.

— Что-то они мало похожи на надворных казаков, — скептически осмотрел Хозар пристроенный к животу атамана «фальконет».

— Главное, что расстанемся с ними мирно, — со смыслом молвил Урбач.

Они проследили, как карета в сопровождении Гурана и Улича прокатила мимо. Даже кучер и тот держал повод в зубах, потому что руки были заняты ружьем.

— Догоняй, — спокойно сказал ротмистру Лаврин, подъезжая при этом к атаману. — Я сейчас. Только попрощаюсь с людьми.

— Если посмеете тронуть — перевешаю, — грозно осмотрел гайдуков Хозар.

А стоило ему отъехать, как Урбач ударом ноги вышиб из рук атамана «фальконет», выстрелил в грудь зазевавшемуся джуре, жадно смотревшему вслед карете, и, пригнувшись, с гиком помчался вслед за своими.

Два запоздалых выстрела, прогремевших ему вдогонку, изменить что-либо в этой истории не могли.

22

Поняв, что произошло, Хмельницкий оставил карету, предпочтя ей привычное седло. Его примеру тотчас же последовали Гяур и Сирко.

— Так это что, по наши души засада стояла? — поинтересовался полковник, подождав Урбача, семенившего на своем выносливом татарском коньке последним.

— Ждали не нас, но пули могли быть нашими, — нехотя ответил сотник, давая понять, что все происшедшее не стоит долгих расспросов.

— Казак ты, Лаврин, стоящий, и талант в тебе какой-то такой, особенный. Это ты уже доказал.

— Чего же мне не хватает? — миролюбиво улыбнулся Урбач.

Хмельницкий оглянулся. Двое всадников-гайдуков медленно тащились вслед за ними, словно отощавшие волки, ожидающие, когда их добыча окончательно выбьется из сил.

— Однако ты пока что не сумел выяснить, кто еще, кроме поручика Ольховского, связан с тайным советником Вуйцеховским. Страшно грешить на кого бы то ни было из этих парней-русичей. Но сдается мне, что как раз на кого-то из них Вуйцуховский и рассчитывает. То, что он знал о нашей поездке во Францию, о встрече с графом де Брежи — пришло от кого-то из людей Гяура.

— Поручика Кржижевского подозревать отказываетесь?

— Я вообще не привык подозревать кого-либо. Война ведь тоже должна вестись по рыцарским канонам. Впрочем, готов был заподозрить и его, если бы… — развел руками Хмельницкий. — Видишь ли, штука какая: Вуйцеховский знал то, чего Кржижевский знать не мог.

— Согласен, полковник, — задумчиво произнес Урбач, подозрительно осматривая склон желтеющей впереди возвышенности. — Он знал значительно больше. И К? ржижевский здесь ни при чем. На этого гусара можно положиться. Несмотря на то, что он лях.

— Кому же нельзя доверять? Хозару? Уличу? Сотнику Гурану?

Урбач не ответил, однако Хмельницкий чувствовал, что ответ все же последует. Коль уж Лаврин знал, что в его, Хмельницкого, окружении завелся осведомитель тайного советника, он не мог не попытаться выяснить, кто именно подрабатывает таким подлым способом.

До самой возвышенности они ехали молча. Полковнику уже казалось, что Лаврин так и отмолчится.

Поднявшись на невысокий песчаный перевал, напоминающий огромную затвердевшую дюну, они увидели вдали, по ту сторону долины, предместье большого города. И, плененные открывавшейся картиной, остановились.

— Да, так вы спросили об осведомителе, — словно бы очнулся от длительного молчания Урбач.

— Можешь назвать имя? — оживился Хмельницкий.

— …Тем более что сделать это совершенно нетрудно. Вы ведь прекрасно понимаете, что Вуйцеховскому вряд ли удалось бы найти более подходящего осведомителя, чем… сотник Урбач.

Хмельницкий недоверчиво взглянул на Лаврина: шутит? Вроде бы нет.

— Это ты о себе? — растерянно спросил он.

— О себе, конечно.

— То есть в прошлый раз ты не шутил? Ты действительно стал осведомителем этого несчастного Коронного Карлика? — уточнил полковник.

— Напрасно вы так о нем. Такого противника надо уважать.

— Мразь! — взорвался Хмельницкий. И Лаврин решил, что это в одинаковой мере относится и к нему, и к Коронному Карлику.

Полковник рванул повод, преградил своим конем путь коню Урбача, и тот заметил, как задрожала на эфесе его широкая, жилистая рука.

— Так, значит, это в самом деле ты, сотник?! — угрожающе спросил Хмельницкий. — Думаешь, что, признавшись, дождешься моего помилования?

— Если вы решили сразиться со мной, то вынужден предупредить: это связано с определенным риском, — мягко улыбнулся Урбач. — С риском для вас, — вежливо уточнил он.

— Сирко! — позвал Хмельницкий. — Останови карету! Все подъедьте сюда! Почему ты решил, что я буду сражаться с тобой? — зло прищурился Хмельницкий, все еще преграждая путь Урбачу. — Я просто-напросто прикажу арестовать тебя.

Все, кроме кучера, подъехали к Хмельницкому и к Урбачу и, совершенно не понимая, что между ними произошло, молча окружили их.

— Чего звал, Хмель? — обратился к нему Сирко так, как обычно обращались казаки.

— Твой сотник, — оглянулся на него Хмельницкий, — только что сознался, что это, оказывается, он доносил на нас Вуйцеховскому — есть у них там, при варшавском дворе, советник такой, «тайный», видите ли. Так вот, благодаря твоему советнику, поляки знают о каждом нашем шаге. Он еще несколько дней назад намекнул мне на это предательство, но тогда я решил, что таким образом он отшучивается. Хорошего сотника ты мне подсунул, Сирко, надежного.

— И только? — разочарованно хмыкнул Сирко. — Я-то думал, случилось что-нибудь действительно серьезное.

— Измена, по-твоему, — уже ничто? Это уже несерьезно? Арестовать его! — приказал полковник Гурану и Хозару, стоявшим рядом. — Вам сказано: арестовать!

— И что потом? — замялся Хозар. — Ну, арестуем, сдадим полякам? Так, что ли?

— И казним!

— Не выполняй этот приказ, Гуран, — вмешался Сирко, оголив саблю. — Тебе, ротмистр Хозар, тоже не стоит вмешиваться.

— Как скажешь, атаман, — спокойно ответил сотник. — С какого черта я стану арестовывать Лаврина?

Поняв, что ситуация складывается не в его пользу, генеральный писарь, помнящий, что все же рангом он выше всех присутствующих, гневно осмотрел своих спутников. Однако это ничего не изменило.

— Я же предупреждал, что вся ваша затея, полковник, связана с определенным риском, — рассудительно улыбнулся Лаврин. — Да и зачем арестовывать сотника, который сам признался, никуда убегать не собирается, скорее наоборот… А не далее как полчаса назад спас вас от нападения гайдуков.

— Что же касается Вуйцеховского, — как бы между прочим добавил Сирко, — то для меня это и не было секретом.

— Так вы заодно?

— Не знаю, заодно ли. Но связаться с моим давним знакомым поручиком Ольховским помог сотнику я. А уже через него Лаврин добрался и до этого, как его там называют?… — нахмурился Сирко, глядя на Урбача.

— Коронного Карлика, — подсказал тот.

— Истинно так, истин-но! Полковник Гяур, вы, ротмистры, отъезжайте. Об остальном Хмельницкий и Урбач договорятся без нас, — решительно разряжал обстановку Сирко.

Так и не уяснив толком, почему Сирко столь беспечно воспринял предательство Урбача, полковник Хмельницкий удрученно посмотрел вслед оставлявшим его воинам. Затем так же недоуменно взглянул на сотника Лаврина, как бы ища у него сочувствия.

— А вот народ созывать не следовало, — слегка пожурил его Урбач. — Ни мне, ни вам это ни к чему. Хотя все равно никто, кроме Сирко, не знает, кто такой Вуйцеховский.

— Что вы здесь дурака из меня делаете? Почему ты согласился на это? — уже более миролюбиво, однако все еще растерянно, проворчал Хмельницкий, не зная, как вести себя теперь с этим беззаботно признавшимся изменником.

— Потому, что очень уж приглянулись мы друг другу: я и пан тайный советник. Вуйцеховский решил, что лучше меня осведомителя ему не найти. Я же решил, что пусть лучше он получает все сведения от меня, чем найдет среди нас человека, который действительно станет служить ему. А уж как преподнести ему все то, что я вижу и слышу, — мое дело.

— Словом, вы друг друга стоите.

— Главное не в этом. — Урбач спокойно объехал Хмельницкого, и тот вынужден был потащиться вслед за ним. Чувствовал себя при этом полковник прескверно. — Мне нужно было поближе познакомиться с Вуйцеховским, войти в доверие, узнать, как он готовит своих агентов. Я ведь только-только начинаю этим заниматься, а у Коронного Карлика опыт и опыт.

— Нашу с ним встречу тоже ты организовал?

— Конечно, я, — улыбнулся Урбач. — За что господин тайный советник был мне премного благодарен. А вы разве остались недовольны? Неужели Коронный Карлик умудрился разочаровать вас? Обычно он производит неизгладимое впечатление на каждого, кто встречается с ним впервые.

— И все же лучше бы ты сказал, сотник, что и на этот раз ты пошутил.

— Как-нибудь при случае я скажу об этом Вуйцеховскому.

23

Целую неделю томились казачьи послы в Гданьске, ожидая, когда же можно будет подняться на борт судна, идущего к французским берегам. И вот наконец это свершилось. Капитаном посланной им богом старой, истрепанной штормами каравеллы оказался молодой тучный швед, пришедший в Гданьск за грузом льняной мануфактуры.

Несмотря на то, что агент графа де Брежи предварительно встретился с ним и неплохо оплатил путешествие казаков, капитан принял их холодно и довольно надменно. И каюты — одну для полковников, другую для их адъютантов — выделил вовсе не такие, какие хотелось бы видеть Хмельницкому. Но, даже отводя им эти грязные, пропахшие рыбой и гнилыми водорослями пристанища, всячески давал понять, что у него была возможность поместить в них куда более выгодных пассажиров — голландских и датских купцов.

— Вообще-то, я не уверен, что поведу свой корабль в порт Кале, — сказал капитан, не вынимая изо рта трубку с тонким изжеванным мундштуком.

— Почему вы не уверены в этом? — грубо поинтересовался Хмельницкий, столкнувшись с ним в тесном проходе.

— Торговые дела есть торговые дела. Тут, знаете ли, никогда не угадаешь, в чем тебя ждет выгода.

— Деньги вы получали только потому, что идете к берегам Франции. И только попробуйте изменить свое решение, — кончилось терпение полковника.

— Это угроза?

— Дружеский совет.

— Судя по всему, у капитана успели побывать и люди графа Потоцкого, заплатившие ему не меньше, чем посол де Брежи. Как бы он не превратил наше путешествие в исход через раскаленную пустыню, — мрачно подводил Хмельницкий итог первого этапа своего странствия, оставшись наедине с Сирко. — Впрочем, каждый, кто отважился на далекое путешествие, должен быть готовым к любым лишениям. Это мне тоже известно.

— Но до поры до времени мы будем делать вид, что ничего не произошло: все прекрасно, мы всем довольны.

— Надо только выяснить, перед кем мы должны делать этот самый «вид», кого послали по нашему следу.

— Это выяснится очень скоро. Не зря же мы взяли с собой вездесущего сотника Лаврина.

24

Поздно вечером, когда уже совсем стемнело, к посольскому двору подъехала карета. Из нее вышел ротмистр литовских драгун и, зайдя во двор, поинтересовался, где он может видеть татарина, приехавшего с двумя молодыми женщинами и слепой седовласой старухой.

Слуга присмотрелся к лицу ротмистра. Не оставалось сомнений, что перед ним — то ли турок, то ли татарин. Однако он знал, что в литовских войсках служит немало татар. Некоторые из них давно отреклись от своей веры и дослужились до офицеров. Тем более ничего удивительного не было в том, что татарин-офицер желает повидаться с прибывшим в столицу земляком.

— Вам трудно будет найти его. Я позову, — подставил слуга руку для причитающейся ему монетки.

— И как можно скорее, — предупредил офицер.

Прошло почти полчаса. Слуга заглянул везде, куда только можно было заглянуть, опросил всех, кто попался ему на глаза. Но Кара-Батыр исчез, хотя одна из приехавших женщин — пани Власта, к которой они обратились, — была уверена, что слуга графини де Ляфер где-то здесь. Он никуда не собирался уходить.

Решив, что встретиться сегодня с Кара-Батыром не удастся, ротмистр вернулся к карете, еще немного подождал у передка и, прорычав какое-то проклятие, решил, что свидеться сегодня им действительно не суждено. Но как только сел в экипаж, почувствовал, что там, забившись в угол, кто-то поджидает его.

— Мне показалось, что ты хотел видеть меня, мусульманский брат, — уткнул ему в бок дуло пистолета Кара-Батыр. — Так я здесь и внимательно слушаю тебя.

— Я должен убедиться, что ты действительно Кара-Батыр.

— Пистолет у твоего ребра — не доказательство?

Ротмистр помолчал. Никакого иного способа проверить у него не было — незнакомец прав.

— У меня поручение от самого великого хана, да продлит Аллах дни царствования его.

От Ислам-Гирея? — не спешил отводить пистолет Кара-Батыр. — Неужели он еще помнит о моем существовании?

— Помнит, как видишь!

— У нынешнего хана так мало забот, что он вдруг заинтересовался судьбой всеми забытого воина Кара-Батыра?

— Заинтересовался. И ты прав: судьбой воина, а не слуги.

— На что намекаешь?

— Как произошло, что ты вдруг оказался слугой какой-то продажной чужеземной девки?

— Я служу графине де Ляфер, — невозмутимо уточнил Кара-Батыр. — «Продажная чужеземка» — это о ком-то другом. И не испытывай мою гордость.

— Впрочем, хана интересует не она, а ты. И ему трудно будет объяснить, почему ты, высокородный мусульманин, превратился в слугу этой кяфирки [35].

— А все остальное ему смогут объяснить? Когда хану перескажут события из моей жизни — тогда он поймет меня?

— Ислам-Гирей знает о тебе не все. Но многое. Например, что ты — из ханского рода, из рода уланов. Что ненавидишь турок, которые когда-то причинили твоей семье большое горе. Что долго и верно служил Шагин-Гирею, когда тот боролся за крымский престол, восставая против турецкого султана, не желавшего видеть его во главе вассального Крыма, а также против Кантемира и Джанибек-Гирея.

— Так оно и было, — подтвердил Кара-Батыр.

— Ты оказался опытным лазутчиком. Нам известно, что Кара-Батыр был глазами и ушами Шагин-Гирея, что ты умеешь быть преданным, владеешь несколькими языками. Знаем также, что военное обучение прошел в Турции, в школе, которая готовит гвардейцев султана, и что первый свой бой принял в войсках хана, затем командовал отрядом татар, воевавшим вместе с казаками. Каким именно образом ты оказался в войске Великого князя Литовского, известно только Аллаху, как и то, почему ты решился служить полякам.

Кара-Батыр убрал пистолет. Того, что он услышал, было достаточно, чтобы понять: человеку, пришедшему на встречу с ним, известна почти вся его жизнь. От кого он все это узнал, как собирал сведения — это уже не важно.

— Как я должен обращаться к тебе?

— Ротмистр Осман. Кучер, трогай, нам не следует долго стоять здесь. Я командую эскадроном литовских татар, которые служат в составе Литовского драгунского полка. Он расположен здесь, недалеко от Варшавы. Это все, что я пока что могу сказать о себе.

— Не все. Ты еще обязан сообщить, кто тебя послал. Оставив при этом в покое хана.

— В турецком посольстве в Варшаве есть человек, который интересуется каждым, кто способен хорошо видеть и слышать, знает несколько языков, имеет доступ к высокопоставленным особам в Польше и в других странах, а главное, не забыл, что родился мусульманином. Независимо оттого, какую религию исповедует в данный момент.

— Оказывается, мной заинтересовалось турецкое посольство. Приятная новость. А ты все «хан да хан…»

— Хочу доверительно предупредить: из донесений, которые будут поступать турецкому султану, кое-какие сведения куда больше могут заинтересовать нашего бахчисарайского правителя. А некоторые вообще не должны попадать на пергаменты, регулярно отсылаемые турецким послом в Стамбул. Этого тебе достаточно?

— Я не желаю быть связанным какими бы то ни было обязательствами с Высокой Портой.

— Очаковский наместник султана Ибрагим-паша убил твоего отца, довел до сумасшествия мать и взял в наложницы двух сестер. Это давняя вражда. Не будем разгребать погасшие угли этого костра.

— Я говорил о Высокой Порте, а не об Ибрагиме-паше и бедах нашего рода. Но понимаю, что вспомнил ты об этом евнухе не случайно.

— Хотел обрадовать: сейчас Ибрагим-паша не пользуется у султана теми привилегиями, которыми обычно пользовался любой другой очаковский наместник.

— Я найду способ отомстить ему, даже если бы он был объявлен наследником османского престола.

— Это всего лишь слова или за ними что-то последует? До сих пор ты не пытался мстить ему.

— Наступает новый месяц — и восходит молодая луна. Всему свое время.

— Так вот, ни султан, ни правитель Бахчисарая не собираются угрожать страшной местью тому, кто сам вынужден был мстить.

«А ведь они «отдают» мне Ибрагима-пашу, — понял Кара-Батыр. — Они откровенно отдают его мне в награду за верность, которую я еще только должен продемонстрировать. Осталось выяснить, когда и каким образом «преподнесут его мне».

— Тебя хорошо подготовили к переговорам со мной, Осман, — осклабился Кара-Батыр.

— Турки всегда ценили обстоятельность.

— Кроме того, я хотел бы и дальше преданно служить графине. Меня устраивает жизнь странствующего рыцаря. Это по мне.

«Служить графине»? — рассмеялся ротмистр. — А знаешь ли, достопочтенный Кара-Батыр, как ты стал рыцарем графини де Ляфер? Ты никогда не задумывался над тем, почему вдруг именно ты оказался ее рыцарем и телохранителем?

— Что ты хочешь этим сказать? — набычился Кара-Батыр.

— Неужели думаешь, что мы заинтересовались тобой только сейчас? Просто не спешили со встречей — это другое дело. Но именно мы «подставили» тебя графине, зная, как близко связана она с королевой Польши, послом Франции де Брежи и всей французской колонией в Варшаве.

— Неправда, наше знакомство с графиней было чисто случайным, — возмущенно парировал Кара-Батыр. Все, что связано с графиней, было для него свято.

— Ну, если тебе так хочется… — примирительно проворковал Осман. — Пусть будет случайным.

Карета въехала в какой-то двор и остановилась. Ее сразу же окружили вооруженные люди.

— Это мои драгуны, — успокоил его Осман. — Двое из них доставят тебя, только уже в другой карете, туда, откуда мы приехали. Если, конечно, мы сумеем договориться, — добавил он, выдержав надлежащую в таких случаях паузу.

— Что конкретно интересует человека, который послал тебя, Осман? Говори прямо.

Ротмистр извлек из внутреннего кармана кошелек и положил его на колено Кара-Батыра.

— Уж кто-кто, а я хорошо знаю, как трудно приходится странствующему рыцарю без золота.

— Но здесь его немало, — взвесил кошелек в руке Кара-Батыр. — Обычно начинают с того, что приставляют к горлу кинжал. Очевидно, вы этим заканчиваете?

— Сейчас мы зайдем в трактирчик. Хозяин его — тоже литовский татарин. Там, за едой и вином, да простит нам Аллах наши слабости, ты расскажешь мне все, что знаешь о Хмельницком, Сирко и Гяуре, об их поездке во Францию. Все, что ты видел, слышал, о чем догадываешься. Нас интересует решительно все.

25

Возвращаясь через два часа в центр Кракова, Кара-Батыр подумал о том, что, сложись его беседа с Османом иначе, в этой же, грубо сработанной старой карете, его тело отвезли бы на еще более дальнюю окраину города и сбросили где-нибудь в овраге. Никто потом даже не стал бы выяснять, что это за татарин и кто его отправил на суд к Аллаху.

Но этого не произошло. Он спасен. Смерть — уже в который раз — миновала его. Надолго ли?

На Запорожье Кара-Батыр попал, когда ему едва исполнилось шестнадцать. Он бежал из «школы иностранных мальчиков», и один знакомый крымский татарин, которого судьба занесла в Стамбул, помог ему присоединиться к свите Александра Яхии, объявившего тогда, что он претендует на престол Османской империи и намерен во что бы то ни стало взойти на него.

Мать Яхии была гречанкой, причем далеко не знатного рода, зато отцом, как уверяла сына и всех вокруг эта беспутная, но прекрасная женщина, был внебрачный сын самого турецкого султана. Чего вроде бы не отрицал и сам светлейший.

Тем не менее все понимали, что шансы Александра взойти на турецкий престол были еще более призрачными, чем мираж в горах Анатолии. Таких претендентов в Турции нашлось бы не менее сотни.

И все же, когда, прибыв на Сечь, «принц» Яхия объявил, что собирается организовать войско из украинских и донских казаков, а также из крымских татар, его приняли там на удивление благосклонно. Мало того, новоявленного авантюриста сразу же поддержал киевский митрополит Иов Борецкий. У него, как и у казаков, существовал свой интерес к этому проходимцу.

Восхождение на престол воспитанного гречанкой полутурка сулило принести свободу Греции, а значит, обеспечивало поддержку греческой православной веры в Украине.

Ну а на Сечи рассуждали еще проще: претендент он наверняка липовый, но какую-никакую силу турецкую, так или иначе, соберет. И на том спасибо. Уж они, казаки, да вкупе с крымчаками, ему помогут. Даже если и не удастся посадить Яхию на престол, все равно Турция будет ослаблена. К тому же появится повод для новых походов. А это — главное.

Гетман обещал послать вместе с Яхией на Стамбул не менее восемнадцати тысяч казаков. Однако Кара-Батыр не сомневался: если бы Яхии действительно удалось сколотить свой антисултанский союз, казаков пошло бы с ним вдвое больше. А за ними потянулись бы молдаване, валахи…

Но самое поразительное, что именно в то же время на Сечь прибыл еще один претендент, только уже на бахчисарайский престол — принц ханской крови Шагин-Гирей.

Узнав о планах Яхии, он решил, что в них просматривается и его интерес, его шанс. Шагин-Гирей попросил казаков помочь ему стать ханом Крыма, а после этого он с целой ордой, вместе с запорожцами, пойдет против султана, чтобы возвести на престол Яхию. Тогда уж с облегчением вздохнет не только Украина, но и Крым.

Шагин-Гирей упорно не желал, чтоб Крымское ханство оставалось вассалом Высокой Порты, а лучший повод предъявить Стамбулу свои претензии, чем поход Яхии, уже вряд ли представится.

В эти дни метаний и сомнений ему и подвернулся Кара-Батыр. Случилось так, что Шагин-Гирей сам обратил на него внимание. Улучив момент, расспросил, кто он, откуда. А узнав, что скиталец — сын мурзы Бартабаш-бея и происходит из ханского рода, сразу же предложил присоединиться к его свите, клятвенно пообещав, что, когда станет ханом, назначит Кара-Батыра перекопским мурзой и своим наместником на землях Перекопа.

Выбора у Кара-Батыра не было. Предложение престолонаследника придавало его жизни хоть какой-то смысл, позволяло на что-то надеяться. И странствующий воин доверился ему.

Поступив на службу к Шагин-Гирею, он с первых дней начал готовиться к тому, чтобы стать достойным наместником хана: постигал тонкости дипломатии, изучал боевую тактику казаков, войска Речи Посполитой, литовцев и московитов. Очень помогло ему то, что вместе с Шагин-Гиреем удалось побывать в Варшаве и в Литве, в Московии и на Дону. Причем везде, уже как приближенный Шагин-Гирея, он спешно заводил знакомства с полковниками, атаманами и послами, старался познавать язык, нравы, обычаи…

Очень скоро Шагин-Гирей понял, что Аллах послал ему преданнейшего слугу, умелого воина и талантливого дипломата. Он доверял своему молодому ординарцу такие задания, посвящал в такие дела, в которых уже не мог положиться ни на кого другого из своего окружения. И не ошибся.

Когда Шагин-Гирей со своими сторонниками оказался осажденным в Бахчисарае войсками еще одного претендента на престол — Джанибек-Гирея, то именно Кара-Батыр сумел выйти из осажденной столицы и вместе с двумя другими воинами-телохранителями пройти через весь Крым, чтобы пасть к ногам запорожского гетмана Михаила Дорошенко и молить о помощи.

Каким-то образом Джанибек-Гирею стало известно, что послам ненавистного ему Шагин-Гирея удалось добраться до Сечи. Однако это вызвало у него лишь саркастическую улыбку.

«Кара-Батыр приведет этому шакалу два десятка изгнанных из Сечи пьяниц, — успокоил он командиров своих чамбулов во время короткого военного совета прямо у стен осажденного города, — которые разбегутся после первой же атаки ваших воинов».

И не только мурза Кантемир, командовавший осадой Бахчисарая и тоже рассчитывавший на престол, но и сам Шагин-Гирей был потрясен, узнав, что, прорвавшись через Перекоп, под стены ханской столицы подошла многотысячная армия казаков во главе с самим гетманом Дорошенко и бывшим гетманом Олифиром Голубом.

В битве, которая произошла тогда под Бахчисараем, погибло более тысячи казаков. Сложили головы Дорошенко, Голуб и несколько прославленных кошевых атаманов. Но казаков это уже не остановило.

Смяв осаду, они объединились с отрядом Шагин-Гирея и преследовали чамбулы Кантемира вплоть до Кафы. На холмистой равнине неподалеку от этого города Кантемир потерпел еще одно поражение. Но вскоре выяснилось, что и казаки потеряли слишком много людей для того, чтобы с ходу взять мощную крепость. Немудрено, что осада Кафы затянулась на целых полтора месяца.

Этого оказалось достаточно, чтобы турецкий султан успел снарядить на помощь Джанибек-Гирею и Кантемиру большой флот и целую сухопутную армию. Не мог он допустить, чтобы на крымском престоле каким-то образом оказался его яростный враг Шагин-Гирей, не мог!

Как только весть об этой грозной помощи долетела до Крыма, несколько мурз и мелких беев вместе со своими людьми немедленно покинули стан Шагин-Гирея и подло перешли на сторону Джанибека.

Но это было только началом распада его войска. Очень скоро в лагере Шагин-Гирея узнали, как приветливо встретил Джанибек перебежчиков, и в нем начала зреть еще более страшная измена. Теперь уже претенденту нужно было думать не о ханском троне — о спасении. И последней надеждой Шагин-Гирея были казаки.

Кончилось все тем, что остаткам казачьего отряда с трудом, непрерывно отбиваясь от войск Джанибек-Гирея, удалось уйти из полуострова. Они-то и спасли Шагин-Гирея. При этом несостоявшийся хан сумел увести с собой не более двух сотен воинов. Но и среди этих, наиболее преданных, как считал Шагин-Гирей, его сторонников, большинство готово было оставить его в любую минуту. Лишь бы представилась возможность почетно переметнуться к врагам, не потеряв при этом головы.

Только Кара-Батыр не просто оставался преданным Шагин-Гирею, но, используя весь свой талант разведчика, пытался всячески помогать ему. Это он, постоянно рискуя головой, добывал самые важные сведения, позволявшие претенденту на престол оценить ту или иную ситуацию, в которой он оказывался. Это Кара-Батыр приводил пленных, делал вылазки в стан врага, убирал с пути своего повелителя наиболее влиятельных противников и недоброжелателей.

Достаточно хорошо владея украинским языком, Кара-Батыр сумел однажды подслушать разговор, в котором писарь и казацкие старшины обсуждали текст секретного письма, отправленного новым гетманом Сечи Григорием Черным польскому королю Сигизмунду III. В нем сообщалось, что, хотя Джанибек-Гирей и стал ханом Крыма, однако положение его очень шаткое. В крымских степях продолжаются вооруженные стычки между крымскими татарами и ногайцами, причем давняя вражда их разрастается. А на престол претендует теперь уже не только Кантемир, но и другой мурза, Девлет-Гирей. Совместно стремясь изгнать из Бахчисарая нового хана, они в то же время люто ненавидят друг друга. И нет за Перекопом соперников непримиримее.

Учитывая все это, гетман просил короля помочь ему войсками, считая, что теперь «наступило самое удачное время для абсолютного разрушения Крымского ханства».

— «Абсолютного разрушения»?! — вскипел Шагин-Гирей, выслушав донесение своего разведчика. — Коварные гяуры! Нам нечего оставаться здесь!

— Но и уходить нам тоже некуда, — мягко напомнил Кара-Батыр.

— Лучше жить в степи, в землянках, чем ждать удара в спину здесь, на Сечи.

— Позволь мне сказать, повелитель. Есть план. Даже коварство врага иногда способно становиться нашим оружием.

Совет показался Шагин-Гирею дельным. Вместе с послами, которые везли письмо в Варшаву, он отрядил и своего посла. Сделав при этом вид, что даже не догадывается о смысле письма гетмана. В то же время приказал своему послу тайно уведомить Сигизмунда III, что он, Шагин-Гирей, полностью отдает себя «под крыло польской короны», клятвенно заверяя, что и сам он, и его воины готовы служить там, где король сочтет необходимым. А как только придет к власти, подчинит весь Крым Речи Посполитой. Если же это не удастся, он готов сражаться против войск хана и турок даже в составе войска Запорожского.

И снова послом, которому вверялась судьба письма, а значит, и судьба Шагин-Гирея, был молодой Кара-Батыр, теперь уже мурза Кара-Батыр Гирей. И не его вина, что польский король, хотя и пообещал поддержку, однако не послал на помощь Шагин-Гирею ни сотни своих гусар.

— По-видимому, Сигизмунд опасался, что, захватив престол, Шагин-Гирей вступит в тесный союз с гетманом Запорожской Сечи, и вместе они обрушатся сначала на Речь Посполитую, а уж потом на Порту. К тому же не стоило в это смутное для Польско-Литовской унии время осложнять отношения с султаном.

— Нет, не он, Кара-Батыр, виновен в том, что Шагин-Гирею не суждено было стать ханом. Он сделал все, что мог. Он до конца оставался преданным воином и дипломатом. Не оказалось в окружении Шагин-Гирея человека преданнее и деятельнее, чем он. Кара-Батыр готов был подтвердить это с клятвой на Коране даже на том свете, перед судом Аллаха.

* * *

Карета остановилась. Кара-Батыр открыл дверцу и выглянул.

— Вы приехали, Кара-Батыр Гирей, — проговорил сопровождавший его солдат-татарин и вежливо, с почтением, открыл перед ним дверцу.

— Где это мы?

— Всегда рады видеть вас в трактире Ибрагима.

— В трактире Ибрагима? Странно. Впрочем, все может быть.

Прежде чем выйти, Кара-Батыр нащупал в кармане бумажку. Там было одиннадцать адресов — в Польше, в Украине, в Литве, в Крыму, в Молдавии, — по которым он мог найти приют, получить небольшую сумму денег, оставив при этом нужную хану информацию.

Два последних адреса приводили его во Францию, куда предписано было попасть во что бы то ни стало. Вместе с графиней де Ляфер, естественно.

26

Как только Кара-Батыр вошел в здание посольского постоялого двора, ему тотчас же набросили на голову мешок, скрутили руки, обезоружили, а записку изъяли.

По знакомым духам, окутывавшим комнату, в которую его ввели, татарин сразу же определил, что его поставили на колени перед самой графиней де Ляфер. И что опять, как и в трактире Ибрагима, в его распоряжении, между жизнью и смертью, остается всего несколько минут. Несколько последних минут.

— Записку — мне, — потребовала графиня у кого-то из тех, кто его захватил. — Что там в ней?

— Чьи-то адреса, — ответил незнакомый Кара-Батыру, грубый, неприятный голос. — Объяснить, кто их ему дал и почему их столько, сможет только сам этот азиат.

— Хорошо. Выйдите. Вы не должны слышать наш разговор.

— Люди, которые привели его, вышли, громко шлепая подошвами, чтобы графиня не сомневалась, что они не подслушивают, а покорно удалились.

— Наконец-то ты завладел всем моим вниманием, мой верный рыцарь, — властно произнесла графиня. — Ты ведь спешил сюда, чтобы сообщить мне что-то очень важное. Я не ошиблась?

— Прикажи убить меня, графиня. Меня вынудили предать тебя. Вынудили.

— Всего-навсего предать? Меня это не удручает. Все вокруг только то и делают, что предают.

— Но я не должен был предавать. Только не я.

— Можешь считать, что уже покаялся. А теперь к делу. Что это были за люди и чего они требовали? Только честно. До сих пор мы вели с тобой исключительно откровенные беседы.

Кара-Батыр и не собирался что-либо скрывать. Он коротко пересказал, что с ним произошло с того момента, когда здесь, на посольском дворе, появился ротмистр-татарин. Не утаив при этом ни одной подробности.

— И больше тебе нечего добавить? — грозно спросила графиня, когда он замолчал.

— Больше нечего, графиня. Мне не с жизнью жаль расставаться, страшно, что никогда больше не увижу тебя.

Кара-Батыр так и не смог привыкнуть к обращению на «вы». Впрочем, до сих пор графиню это не шокировало. Тем более что иногда он все же пытался переходить на «вы», но хватало его ненадолго.

— Можешь считать, что твой рассказ растрогал меня, — рассмеялась Диана. И К? ара-Батыр четко представил, каким мраморно-холодным и прекрасно-жестоким выглядит в эти мгновения ее лицо.

Он был влюблен в эту женщину. Влюблен настолько, что даже в самых греховных помыслах своих не мечтал о близости с ней. Татарин действительно служил ей преданно, по-рыцарски. Не за плату, а преклоняясь перед красотой графини, ее разумом и даже коварством.

Если бы судьбе было угодно, чтобы он возвысился до хана Крыма, он на коленях молил бы эту женщину стать его женой. Вдвоем они не только удержали бы в руках Крым — в чем Кара-Батыр ничуть не сомневался, — но со временем взошли бы и на стамбульский престол. Однако мог ли он высказать все это графине? И разве такое можно высказать?

— Я не рассчитывал на это, — как можно тверже проговорил татарин, отвечая уже не столько на ее вопрос, сколько подводя итоги своим чувствам и размышлениям.

— Тогда я скажу тебе вот что. Я не королева. И не командующий армией. Мне нет смысла бороться за польский престол, сражаться под стенами Бахчисарая или мечтать о славе первой жены султана.

— Напрасно, моя королева. Вы имеете право рассчитывать на любой трон.

— Я могу воспринимать эти слова всего лишь как проявление лести, — графиня слегка оттянула мешковину и резко прорезала ее кинжалом, чуть не лишив при этом Кара-Батыра глаз. Но кинжал так и оставила на уровне его переносицы, — которой, как тебе известно, не терплю.

— Не щадите меня, — как можно тверже проговорил татарин.

— Не поражай мое воображение своим дикарским геройством. Его не так-то просто поразить. Лучше слушай меня внимательно. Мне совершенно безразлично, что какие-то сведения ты будешь передавать своим хозяевам. Главное, чтобы всегда оставался преданным мне. Я сама буду давать такие сведения, за какие тебе готовы будут платить бриллиантами и слитками золота. А когда придет время, помогу стать мурзой и, возможно, даже выступить в роли претендента на крымский престол.

— Ты — богиня, графиня-улан.

— Но только при одном условии: ты до конца должен быть преданным мне, не делая ничего, что могло бы навредить лично мне. Ты понял меня?

— Я у твоих ног, графиня-улан. Именно так я и буду служить тебе. Всю жизнь. Клянусь Аллахом и честью своего рода.

— Тогда сделай так, чтобы все люди, к которым могут привести тебя указанные в бумажке адреса, особенно те, кто должен помогать тебе во Франции, служили нам не хуже абиссинских рабов. Служили, заметь, нам обоим.

— Именно так они и будут служить тебе, графиня-улан.

— И еще одно обстоятельство, как я понимаю, очень важное для тебя, мой бескорыстный рыцарь, — графиня несколько раз нервно прошлась мимо Кара-Батыра, затем остановилась чуть в сторонке от него, чтобы слуга не видел ее лица, и снова прошлась. — Я знаю, что ты… мечтаешь оказаться в одной постели со мной.

— Что вы, графиня?! — в страхе пробормотал Кара-Батыр.

— Не пытайся лгать.

— Но разве найдется в мире мужчина, который, увидев вас, не мечтал бы об этом?

— Честно говоря… — она подошла к двери и выглянула: тех двоих, что привели Кара-Батыра, поблизости не оказалось. Это удивило графиню. — Честно говоря, мне и самой это было бы интересно. Но пока что ты не получишь этой награды. Только потому не получишь, что после этого я стану для тебя обычной женщиной, а должна оставаться недосягаемой богиней.

— Ты для меня больше, чем богиня, графиня-улан, — поклонился ей до пола Кара-Батыр.

— Зато у тебя будут другие, не менее красивые женщины. Очень красивые женщины, Кара-Батыр. Из богатых семей. Страсть и женское любопытство будут швырять к твоим ногам даже прелестных богатых француженок. Об этом я позабочусь. А пока что… — несколькими ударами кинжала она разрезала веревки и сорвала с Кара-Батыра мешок, — слушай меня внимательно. Пока что ты должен позаботиться, чтобы те двое, которые привели тебя ко мне — сейчас ты увидишь их, — никогда не смогли поддаться соблазну рассказать кому-либо о том, что здесь произошло.

Кара-Батыр молчал. Ему показалось, что он не понял графиню. Побоялся, что понял не так.

— Почему молчишь? Не решаешься? Не знаешь, как бы получше исполнить это?

— Постараюсь придумать. Они должны исчезнуть сегодня же?

— До завтрашнего утра. Ты не знаешь, Кара-Батыр, почему все палачи любят казнить на рассвете?

— Я не палач, — вспыхнул татарин.

— Прикажу — будешь и палачом. А с этими ублюдками все будет выглядеть так. Один из них убьет кинжалом другого. Но он совершит это коварство, уже поняв, что тот подсыпал ему в бокал яд. Ну, что скажешь, Кара-Батыр?

— Слушаюсь и повинуюсь, графиня-улан.

27

«Святая Жозефина» оставляла гавань Гданьска ранним утром, когда солнце еще только-только восходило, и Хмельницкий обратил внимание, что берег растаял в легком тумане как-то сразу, не маня своими очертаниями, не вызывая жгучей потребности хвататься за него прощальным взором. Да и то сказать — там, за бортом, оставалась чужая земля.

«Чужая земля», — поймал себя на этой мысли полковник. Служить польскому королю, защищать эту землю от турок и татар, представлять ее во Франции — и в то же время считать ее чужой. Сколько так может продолжаться?

Иногда Хмельницкий завидовал Сирко, Сулиме, последнему из гетманов — Дмитрию Гуне. У них не было вопроса: кому служить, к какому народу принадлежать, какую веру исповедовать. Есть православный украинец и есть католик, лях. Все просто и ясно.

Но он-то — шляхтич, воспитанник иезуитской коллегии. Чины и владения дарованы ему польским королем. В польской столице его воспринимают как истинного католика, шляхтича, патриота Польши. Ему верят. Да и сам он тянется к дворянским салонам, к родному, по сути, польскому языку, к древней, довольно развитой польской культуре.

«…И были поляне единым племенем. Но настали трудные времена. И надо было добывать новые земли. И тогда часть племени полянского, которую называем теперь «восточными полянами», основала город Киев, княжество Киевское, и собрала вокруг него земли сиврские, древлянские… Другая же часть, которую называем «западными полянами», ушла за Вислу, основав там свое княжество, объединившее окрестные племена. И потому земля их стала называться Полянией, Полонией, Польшей. А люди ее и по сей день нарекают себя поляками…».

Вычитано это было в какой-то из книг, еще в детстве. А вспоминается все чаще, как святая истина. И хочется возвестить гласом праведника: «Так ведь мы же один народ, от одного корня сущие! Поляне мы! Русичи! Славяне!».

Как было бы славно, если бы эти два народа стали одним. В одной державе от Балтийского моря до Черного. А силы, которые идут нынче на истребление друг друга, направить бы против истинных врагов Матери-Славянии, на охрану растерзанного порубежья!

«А ведь сейчас ты рассуждаешь, как польский шляхтич, как истинный поляк, для которого превыше всего — «велька Польша от можа до можа» [36]. Попытался бы ты рассуждать так, стоя перед запорожским кошем, перед полком реестровых казаков. Смог бы? Смог. Но мудрствование твое наверняка оказалось бы последним. Любой уважающий себя запорожец счел бы святым долгом своим, Божьим прозрением, повеленьем небесным — снести с твоих плеч «задурманенную ляхами голову».

И вновь вспомнилась ему схватка с запорожскими казаками у брода через Южный Буг. С какой ненавистью казаки, вчерашние однополчане, швыряли ему в лицо обвинение в том, что слишком преданно служит польскому королю, что неустанно выпрашивает чины и маетности, и даже в предательстве казачьей вольности и православной веры. Спорить с ними? Оправдываться? Доказывать? Пробовал. Один из сопровождавших его реестровых казаков был убит. Другого, тяжелораненого, пришлось оставить в селе по ту сторону Буга. А сам? спасся только чудом, благодаря вмешательству надворных казаков из личной охраны князя Вишневецкого, сопровождавших кого-то из княжеского рода.

Быстро разнеслась черная весть о его «нечистом» вознесении в генеральные писари реестровцев с присвоением полковничьего чина — первого за всю историю существования этой должности. И плата за это «вознесение» — такая же скорая и неправая.

…Как только «Святая Жозефина» вышла в открытое море, сразу же усилился ветер, который им, не привыкшим к морским походам, показался чуть ли не штормом. Он словно бы пытался вернуть каравеллу назад, или, по крайней мере, извести путешественников безбожной качкой до такой степени, чтобы прокляли свой вояж и молили Господа о возвращении.

— Видно, не ко времени двинулись мы в свой французский поход, братове, — первым не удержался Сирко, стоявший у борта вместе с Хмельницким и Гяуром. — Не приемлет варяжское море души казачьи, не приемлет.

— Стоит ли огорчаться? — успокоил его Гяур. — Было бы хуже, если бы оно сподобилось тотчас же принять наши души.

— Как человек, выросший на берегу моря и привыкший к длительным плаваниям, он чувствовал себя наиболее уверенно среди них.

— Этот бы корабль, да с тысячей запорожцев, да к анатолийским берегам Турции… — совершенно по-иному воспринял замечание Сирко полковник Хмельницкий.

— Хотя бы полтысячи, — мечтательно вздохнул Сирко. — Остальных набрали бы из турецких невольников.

— Однако же интересы державы требуют, чтобы время от времени казацкая старшина совершала и такие вот походы ко дворам европейских властителей.

— «Интересы державы»? Но какой? Свои державные интересы Польша защитит и без нас. Все те дни, пока мы готовились к вояжу, я как раз и терзался вопросом: какие такие интересы Украины будем отстаивать и утверждать во Франции мы с вами? Хорошо, договоримся с кардиналом, продадимся ему почти с тремя тысячами войска отборного… Храбрейшая часть которого, как водится, сложит головы под Дюнкерком, Кале или где-то там еще. И тем самым осиротим и ослабим украинское воинство. А дальше что? Стоять перед всем запорожским кошем с покаянными головами: простите, братове, своих старшин славолюбивых, что не во славу земли своей погубили столько лучших сынов Украины? Хмельницкий вынул трубку изо рта, какое-то время задумчиво смотрел в ту сторону, где впереди по курсу открывалась выступающая далеко в море коса.

— Разве, проявляя истинное рыцарство во Франции, наши казаки не будут тем самым добывать славу Украине? Разве мы прибудем в Париж не как полковники украинского казачества? Европе пора знать об Украине. Вы, господин Одар-Гяур, точно с такими же мыслями ступили на этот? корабль, словно каторжник на галеру?

— Видите ли, у меня свой, особый интерес к Франции и к этой поездке.

— …И еще какой интерес! В образе графини де Ляфер, — мрачновато заметил Сирко. — Пока она в Польше, князь желает присмотреться к ее владениям.

— В Париже я должен встретиться с одним образованнейшим человеком, — проигнорировал его выпад Гяур. — Выходцем из Греции, предки которого тоже жили на Острове Русов. Хотя он и грек, чистокровный эллин, однако идея возрождения Острова Русов ему так же близка, как и мне.

— Как ни чужда любая идея, направленная на ослабление Османской империи, а значит, освобождение Византии, — заметил Хмельницкий.

— Справедливо. Через него я надеюсь связаться и с другими потомками ромеев, то есть византийцев. Когда придет время идти за Дунай, — а я рассчитываю при этом на вашу помощь, господа полковники, на помощь казачества, — эти люди могли бы посодействовать нам: кто золотом, кто оружием, кто замолвленным словцом перед французскими министрами или послами некоторых европейских стран в Париже.

— Значит, вы серьезно считаете, что поход на Остров Русов возможен?

— Только с надеждой на его организацию я и прибыл сюда, насобирав русичей по ромейским, валашским и венгерским землям. Но окончательно освободить от турок низовье Дуная мы сможем только тогда, когда освободим Украину. Когда придунайские города, поставленные там князьями галицкими и киевскими, превратятся в пограничные города украинской казачьей державы.

— Потому и пришел со своей дружиной в Украину, господин полковник, а не в Болгарию или Валахию. Правда, у меня не было возможности наняться на службу королю или великому князю Украины. Но это уже не моя вина.

— Так вот, Сирко, я не забыл о твоих словах, — проговорил Хмельницкий, внимательно выслушав Гяура. — Но должен заметить: оказав помощь Франции, мы тем самым поможем и Украине. Века пройдут, а французы будет помнить, что когда-то ее города, ее земли освобождали украинские войска. И, кто знает, возможно, когда-нибудь французские полки точно так же помогут Украине. Так что не наемников мы повезем во Францию, если разобраться, а знамение казачьей славы.

— И все же, — задумчиво стоял на своем Сирко, — именно тех трех тысяч сабель, которые мы увезли на чужбину, может не хватить казакам, оставшимся здесь, чтобы защищать свою землю от басурман.

28

У входа в спальню располневшая служанка попыталась молча преградить Диане дорогу, но графиня оттолкнула ее с такой силой, что та отлетела в сторону, плюхнулась на розовую банкетку и чуть было не закатилась вместе с ней под высокое венецианское трюмо.

Открыв дверь, гостья увидела, что ничего не подозревавшая графиня д'Оранж — сонная, с распущенными волосами — лежит ничком на скомканной перине посреди огромного ложа. Короткая ночная сорочка ее была измята и закатана за неширокие бедра, бесстыдно оголяя ее слегка расплывшиеся, по-мужски бесформенные ляжки.

Взглянув на них, Диана поморщилась. Она понимала: это были минуты между сном и трудным пробуждением; между стремлением вновь завалиться спать и необходимостью во что бы то ни стало через несколько минут оказаться на ногах; между страстным, вожделенным желанием ощущать тело мужчины и брезгливым порицанием собственной похоти.

— Что, графиня, сладостные минуты греховных бредней и всяческих женских мечтаний?

Д'Оранж содрогнулась, вскрикнула и, повернувшись лицом к Диане, испуганно попятилась, заползая за подушки. И дело даже не в том, что она не заметила, когда де Ляфер вошла в спальню. Само появление здесь Дианы было для нее чем-то совершенно непостижимым.

— Что вас так удивило, графиня? Что я жива? Вы-то рассчитывали, что с графиней де Ляфер уже покончено.

— Почему? О чем вы? — бубнила д'Оранж, испуганно одергивая подол сорочки. При этом она с ужасом всматривалась в лицо графини. Избитое, в ссадинах и синюшных кровоподтеках, оно не знало ни грима, ни пудры.

— Можете перекреститься, но только вряд ли я исчезну после этого. Если я и привидение, то из тех, которые преследуют злодеев всю жизнь.

Появление графини в ее спальне д'Оранж действительно восприняла как явление с того света. Она готова была неистово креститься, если бы не понимала, что, коль уж де Ляфер явилась, от нее не спастись, даже будь она бестелесным духом.

— Ну-ка, одевайтесь, великосветская дрянь! Сейчас с вами поразвлекаются мои слуги-татары. Я швырну вас им, словно обглоданную кость. Как недавно вы швырнули вонючим мерзавцам, засевшим в вашем загородном доме, меня.

— Что вы, Диана? Что вы?! В каком доме?!

— В том самом, который принадлежал вам. Только сразу же предупреждаю: нежность моих азиатов будет поизысканнее, чем ваших провансальских ублюдков.

— Не делайте этого! — встала на колени Клавдия. — Умоляю вас: не делайте! Не опускайтесь до этого!

— Вот именно: «не опускайтесь». Это и есть те слова, которые вы, досточтимая дрянь, должны были произнести, стоя на коленях перед собственным отражением в зеркале. Но вы не произнесли их. А посему позволю себе пасть до самой грубой мести. В день своего воскрешения я могу позволить себе даже такое. Но прежде вы должны рассказать, кто наслал на меня этого кретина капитана?

— Кто-то из людей принца де Конде, — поспешно ответила Клавдия, молитвенно сцепив руки на груди. — Но кто именно, этого я не знаю.

— Так все-таки: кто был заинтересован в моей гибели? Понятно, что сам принц не сколачивал эту шайку наемников, он мог делать это чьими-то стараниями. Но для меня важно знать, кто стоит на вершине моих ненавистников — Конде собственной персоной или же кто-то из его приближенных, рангом пониже?

— Принц де Конде — свят.

— Кто бы мог предположить такое?! Они должны были убить меня?

— Нет. Я не знаю. Клянусь, не знаю.

— Все ты знаешь. Они прибыли, чтобы убить меня в отместку за разоблачение заговора?

— Да, — машинально подтвердила д'Оранж и тотчас же прикрыла рот ладонью.

— Вот видишь, как просто все вспоминается, когда над твоей головой зависает петля. Почему ты не остановила их?

— Не могла. Это было не в моих силах. Они и меня тоже убили бы.

— Опять лжешь.

— Но я ведь не знала, действительно ли вы, графиня, оказались…

— Чего вы не знали? — опять перешла де Ляфер на «вы», хотя гнев ее не уменьшился. — Что не я была предательницей? Что предал заговорщиков виконт де Винсент? Да вы же узнали об этом раньше, чем я.

— Не раньше, никак не раньше, — отчаянно повертела та головой. — Я попросту не могла знать этого.

— Почему же вы хотя бы не засомневались? Не встретились со мной, не поговорили?

— Я ничего не смогла бы сделать! Ничего, понимаете?

Диана брезгливо поморщилась. Ей жаль было потраченного времени. Но, по крайней мере, еще одно обстоятельство она все же должна была выяснить.

— Вы получили мое письмо, графиня?

— Конечно, получила, — неожиданно появилась в глазах Клавдии искра надежды. — Оно там, в моем кабинете. — Графиня хотела сойти с постели, но Диана сразу же прервала эту хитрость: «Сидеть!» И д'Оранж вновь покорно забилась между подушек.

— Но ведь там все объяснено.

— Вот ваш князь-гонец передал его слишком поздно, — вдруг посуровел голос хозяйки обители. Чувствовалось, что самообладание постепенно возвращается к ней. — Слишком… Гонца нужно было выбирать расторопнее, нежели этот разленившийся красавчик!

Диана поняла, что в их словесной дуэли наступает некий перелом; постепенно инициативу перехватывает д’Оранж.

— В конце концов, письмо предназначалось не вам, а людям принца де Конде, — уже более спокойно произнесла она. — То, о чем там идет речь, лично для вас ничего не меняло. Впрочем, и это сейчас тоже не важно. Главное, что вы назовете мне имя человека, который нанял капитана и приказал вам приютить его. С чьим письмом эти подонки явились к вам?

— Не было никакого письма, не было, — действительно начала приходить в себя д'Оранж. Лицо ее вдруг стало твердым, взгляд остекленел. — Вообще никакого письма. И никого я вам не назову.

— Кара-Батыр! Кара-Батыр!!

— Я здесь, графиня, — возник на пороге татарин. За его спиной стояли еще двое рослых, с рассвирепевшими лицами, литовских татар.

— С прислугой разобрались?

— Согнали в чулан. Кроме нас, в комнатах никого.

— Эту прелестную белокожую француженку отдаю вам ровно на два часа.

— Нет! — завопила д'Оранж. — Что вы себе позволяете? Вы не смеете!

— Что вы будете делать с ней, меня не интересует. Единственное, что для меня важно — имя человека, направившего ко мне убийц и давшего рекомендательное письмо капитану Кодьяру.

— Будет исполнено, графиня.

29

Появившись в доме д'Оранж через два часа, де Ляфер увидела, что Клавдия, совершенно нагая, лежит возле постели, прильнув распухшей щекой к ковру и конвульсивно поджав ноги.

Глядя на нее, Диана осенила свое лицо лучезарной улыбкой. Вид поверженной «великосветской дряни» приводил ее в восторг.

Багряно-кровавые следы от плети, ритуально украшавшие плечи графини, свидетельствовали, что жизнь этой женщины, низверженной до состояния дворняги, потеряла для нее смысл.

— Я хочу услышать это имя из ваших уст, — сказала Диана.

— Да я бы и так сказала. Зачем же вы, графиня?

— Не слышу имени, — прервала ее стенания де Ляфер.

Клавдия уткнулась лбом в ковер и болезненно простонала:

— Анжу. Герцогиня д'Анжу, — едва сумела она произнести это имя.

Губы ее распухли так, что трудно было понять, как Клавдия вообще умудряется шевелить ими. Они представляли собой что-то похожее на два кровавых слепка.

— Значит, герцогиня д'Анжу, — задумчиво повторила Диана. — Догадывалась, но обязана была услышать. Пусть вас утешит то, что завидовать герцогине вам уже не придется. Ей больше никто не позавидует.

— Представляю себе, — попыталась улыбнуться Клавдия, с усилием отрывая голову от ковра. — Я думала, что ваши азиаты убьют меня. Это было бы куда проще.

— Не проще, а справедливее, — жестко уточнила де Ляфер. — Но прежде, чем эти варвары развлекутся с герцогиней, вы передадите ей мое послание. Сопроводив его письмом, в котором подтвердите, что всех нас действительно предал виконт де Винсент. И месть, достойная этого предательства, его уже постигла.

— Постигла, свидетельствую, — клятвенно произнесла Клавдия. Она теперь стояла на четвереньках, и голова ее терялась в распущенных, слипшихся от пота, волосах.

— Чтобы окончательно умиротворить вас, д'Оранж, признаюсь: если бы вы не назвали имени герцогини, этот дворец сгорел бы завтра ночью так же неожиданно, как и ваш загородный дом в Голембке.

— Что?! Мой дом сгорел?! — приподняла голову Клавдия. — Вы сказали: «сгорел»?

— Сгорел, сгорел, — благодушно подтвердила Диана. — Что вас так удивляет? Мало ли домов сгорает каждое лето по окрестным селам. Почему это не может случиться с вашим? Но этот, — она обвела рукой вокруг себя, — я думаю, уцелеет. При условии, что вы пообрезаете языки своим служанкам и что в течение ближайших трех лет нога ваша в пределы Франции не ступит.

— В течение целых трех лет? Но почему?!

— Всякое злодеяние должно быть наказуемым.

— А если я все же решусь?

— Каждый дом во Франции, в котором вы попытаетесь найти приют, будет превращаться в пепелище так же, как превратился ваш загородный дом под Варшавой. Советую смириться с этим, как с Господним наваждением. А теперь позвольте откланяться.

Медленно проходя через предпокой, Диана слышала, как поверженная в бездну бесчестья графиня д'Оранж била кулаками по полу и отчаянно скулила. Однако это не вызывало у де Ляфер ни раскаяния, ни сочувствия.

В прихожей она брезгливо взглянула на развалившихся в креслах самодовольных верзил-татар. Они были горды собой, как бывают горды мастера, прекрасно справившиеся с заказанной им работой.

«Ты, конечно, можешь презирать их, но упрекнуть тебе их не в чем, — усовестила себя де Ляфер. — Они старались, как умели, и, судя по всему, мастера они неплохие!».

Лишь Кара-Батыр стоял с виновато опущенной головой, предпочитая не встречаться взглядом со своей прелестной повелительницей.

— Разве я не обещала, что у твоих ног, мой храбрый воин, будут валяться самые изысканные, великосветские парижские шлюхи?

— Верю, что такое тоже будет случаться, повелительница, — подобострастно поклонился татарин; что-что, а играть преданного, коленопреклоненного слугу он умудрялся с сугубо азиатским самоунижением.

— Как видишь, графиня де Ляфер никогда не отрекается от своих обещаний, мой храбрый воин…

30

На палубе появился рослый худощавый матрос с серебряной серьгой в ухе. Осмотревшись, он несмело подступил к полковникам.

— Капитан просит быть его гостями, господа. Просит разделить завтрак старого моряка.

Полковники мрачно переглянулись. Что-то не похоже, чтобы в порту капитан настроен был приглашать их в гости. Разве что решил подчиниться старой морской традиции. Да и матрос этот красноречием своим больше напоминал опытного дворецкого, нежели огрубевшего в походах морского бродягу.

— Весьма вежливо с его стороны, — обронил Гяур, которому капитан тоже основательно не понравился.

— Предоставляет возможность поднять бокалы за счастливое плавание, — сразу же поспешил объяснить этот жест вежливости вестовой. — Причем сделать это вместе с господином советником посла Польши во Франции. Словом, он ждет вас в капитанской каюте.

— Вместе с советником посла? — переспросил Хмельницкий. — Это что за советник такой? Откуда он выискался? Имя его?

— Это господин Корецкий, — вспыхнуло в глазах матроса удивление. — Разве вы не знали, что он тоже на борту?

Не знал, — процедил полковник. — Ладно, Корецкий так Корецкий, хорошо хоть не тайный советник Вуйцеховский.

— Ну вот, теперь все стало на свои места, — иронично улыбнулся Сирко. — На галере появился надсмотрщик.

— Чтобы во Франции, не доведи Господь, не подумали, что с украинскими казаками можно вести переговоры, минуя короля Польши. И чтобы в них не были обойдены интересы Речи Посполитой, — ожесточенно прокомментировал эту неприятную для себя новость Хмельницкий.

Теперь он начал по-иному трактовать прежнюю неприветливость капитана. Как, впрочем, и неожиданное проявление его гостеприимства. Видно, пан Корецкий решил, что пора поближе познакомиться с полковниками. За кубком вина они станут более откровенными и доступными.

— Когда вернемся, я приглашу его на Запорожскую Сечь, — продолжал улыбаться Сирко. — Вдруг окажется, что и там кто-то обходит интересы Речи Посполитой.

— Считаете, что пану советнику стоит возвратиться в Польшу вместе с нами? — попытался уточнить Гяур, посматривая в сторону стоявших неподалеку Улича и Хозара. — И вообще… возвратиться?

— Сначала надо присмотреться, что за птица.

— Решать, конечно, вам, — согласился князь. — Но я хотел бы знать окончательное решение.

И снова все трое переглянулись. В этот раз менее мрачно, но более загадочно.

Тучный швед-капитан не стал ни сдержаннее, ни приветливее. Представив им Корецкого — явно невыспавшегося, с посеревшим лицом, очевидно, сказывались последствия морской болезни, проявившейся еще во время стоянки в гавани, — он, не вынимая изо рта трубки, предложил полковникам поднять кружки с вином и выпить за успешное плаванье. Казалось, он и вино будет поглощать, попыхивая при этом своей негасимой трубкой. Закусывая жареной говядиной, казаки ждали, что капитан произнесет еще что-либо, но он, позабыв на время о символе своей корабельной власти, пил, закусывал и снова пил, предоставляя возможность матросу подливать себе и гостям из высокой греческой амфоры.

— А теперь самое время выпить за успех наших переговоров, — молвил Корецкий, решив, что настала его пора возобновить общение с казаками. — Помня при этом, что успешными они могут быть только тогда, когда мы с вами будем придерживаться единой линии.

— В чем ваш интерес в этих переговорах? — поинтересовался Хмельницкий. — Станете уговаривать французов, чтобы они нанимали не украинских казаков, а польских «крылатых» гусар?

— Во Франции своих интересов у меня нет, есть интересы Отчизны. А вот у французского двора проявляется все больший интерес к польскому двору. И хотелось бы знать, как далеко это все у них зашло, и кто готовится выступить в роли претендентов. Впрочем, — мельком взглянул он на угрюмо смотревшего перед собой капитана, — это разговор незастольный. А что касается выбора между казаками и «крылатыми» гусарами, то главнокомандующий французскими войсками принц де Конде уже сделал свой окончательный выбор, прислушавшись к советам посла в Варшаве графа генерала де Брежи.

— Так чего вы ожидаете от нас? — сухо поинтересовался Сирко.

— Понимания. Только-то и всего.

31

После завтрака Иван Сирко тотчас же оставил своих попутчиков у каюты и отправился осматривать корабль.

Приметив его, какой-то матрос спросил на польском, что он ищет. Сирко ответил, что интересуется самим кораблем, талантом мастеров и сразу же взял его себе в провожатые.

Матрос оказался поляком, почти вся жизнь которого прошла во Франции. По-польски он тоже говорил с вызывающе французским акцентом, тем не менее о корабле своем отзывался с гонором, свойственным только истинным полякам.

— Вы — тоже моряк? — поинтересовался Кшиштоф, так звали этого офранцуженного поляка. — Нет? Но бродили под парусами?

— Воевал на море, — сдержанно ответил Сирко.

— Значит, все-таки бродили. Совет моряка: возвращайтесь на море. Того, кто попробовал соленого ветра, береговая жизнь уже не радует.

— Верю. Но… поздно. Придется так и остаться степным казаком.

Кшиштофа ответ разочаровал.

— Почему тогда говорите, что воевали на море?

— С турками. Только они были на кораблях, а мы на лодках.

— На лодках — это не плавание, — согласился моряк. Ему не раз приходилось слышать о казаках, поэтому знал, что «плавания» свои эти степняки совершают разве что по полынным степям Дикого Поля.

Сирко действительно никогда не грезил дальними странствиями. Однако ему пришлось выдержать уже четыре морских похода, пересекая Черное и Азовское моря на примитивнейших по своему строению, но довольно устойчивых казацких чайках. Из последнего такого похода он вернулся как раз перед переходом в Каменец, всего несколько месяцев назад. Да, всего несколько месяцев…

Достигнув крымских берегов, казаки разделились тогда на два отряда и ночью высадились недалеко от Козлова [37]. Штурм оказался неожиданным и на редкость удачным. Узнав, что в пригороде появились запорожцы, около двухсот казаков-пленников, которых на следующий день должны были садить на корабль и увозить в Турцию, восстали, перебили охрану и присоединились к своим.

Там, в Крыму, все складывалось как нельзя лучше. Казаки уже было поверили в свою счастливую звезду, в свою удачу, но при подходе к устью Днепра неожиданно наткнулись на турецкую эскадру, противостоять которой чайки не смогли. Отряд чаек был загнан на прибрежное мелководье, где маневрировать было почти невозможно, и турецкие пушкари буквально растерзали чаечную флотилию, словно коршуны — стаю голубей. Правда, благодаря мелководью и близости берега более сотни казаков все же удалось спастись. Да только это было слишком слабым утешением.

Вернувшись из похода, Сирко впервые серьезно задумался над тем, что казакам, всем украинцам, нужно решительнее осваивать устья Днепра и Буга, которые, впадая в море, сливаются, образуя огромный Днепро-Бугский лиман. Он понял, что пора добывать штурмом Очаков, строить на Днепре большие корабли и с помощью флота, казачьих застав и приморских крепостей навечно утвердить свое государственное право на эту часть причерноморской степи.

Украине нужно опять пробиваться к морям и укрепляться на их берегах, а не отступать все дальше и дальше на север — вот мысль, в которой он утвердился во время этого неудачного похода! Если же она не сумеет сделать этого сейчас, не завладеет всем побережьем, турки начнут еще нахрапистее оттеснять казачество к Киеву и Карпатам. Они и так уже не раз — когда силой, а когда дипломатическими хитростями — пытались провести свою северную границу по линии Каменец — Черкассы.

Сейчас он, степняк из степняков, стоя на чужестранном корабле, мечтал о том дне, когда в Украине появится морское казачество и когда Украина спустит на воду свои первые корабли. И не только для того, чтобы воевать, но и налаживать торговлю со всеми странами на всех берегах Азовского и Черного морей, а со временем, установив мирные отношения с Турцией, освятить парусами украинского флота Грецию, Египет, Сирию, Венецию.

Пан полковник явно хитрит. Очевидно, он все же мечтает стать капитаном точно такой же каравеллы, — попытался разгадать его сосредоточенное молчание Кшиштоф, когда, осмотрев пороховые погреба, трюмы и надстройки, они остановились на баке «Святой Джозефины».

— Если понадобится, стану, — угрюмо подтвердил Сирко.

— Но ведь в Украине это невозможно. Совет моряка: оставайтесь во Франции. Вы еще довольно молоды. Я помогу вам наняться на корабль.

— Я не наниматься на корабли хочу. Мечтаю строить их.

— Во Франции? — совершенно не удивился матрос. — Тоже дело. Кстати, во Франции несколько верфей. Совет моряка…

— Почему во Франции? — перебил его Сирко. — В Украине.

— Матка боска! Неужели пан не ведает, что Украина не имеет своих морских портов, и никогда не будет иметь их?

— Зато у нее есть большие реки и прекрасные судоходные лиманы. А значит, появится и флот. Возможно, это произойдет не скоро, но произойдет.

— Если не скоро, то зачем думать об этом сейчас? — философски попыхивал маленькой, инкрустированной трубочкой Кшиштоф. Ему было лет двадцать пять. Загорелые руки выдавали в нем молодость и силу, но лицо, обветренное, выжженное солнцем и дубленое морскими волнами, казалось старым и дряблым.

— Мы, украинцы, и так многое потеряли от того, что старались жить днем сегодняшним, не думая о дне грядущем. Не только о своем собственном, но и своего народа, своего государства.

— Совет моряка: зачем морочить себе всем этим голову? Мне, пан казак, безразлично, какого я народа, какой веры. Поступлю на службу к венецианцам, буду называть себя венецианцем; поступлю к туркам — стану мусульманином. А занесут черти в Африку — и там приживусь. Все моря — мои: по любому ходи, к любому берегу приставай, для вида, какому угодно богу молись, ни в одного из них не веря. Скоро все люди так и будут жить. Попомните мое слово.

— Мне бы так жить не хотелось. Каждая птица, каждый зверь — и те знают свое племя, свой род и свою родину. Но спасибо, что показал корабль. Жалею, что не являюсь корабельных дел мастером. Вижу, что «Святая Жозефина» ваша построена со знанием дела, было бы чему поучиться.

31

Спускаясь с палубы, Сирко столкнулся на трапе с Корецким. Полнолицый, розовощекий, физически сильный, он заносчиво оттолкнул полковника плечом и, стараясь не уступать ему дорогу, буквально пробился наверх с такой напористостью, словно там, внизу, уже бурлила вода и судно вот-вот должно было затонуть.

Сочтя подобное поведение оскорбительным для себя, Сирко почти инстинктивно подался вслед за поляком, но тот хлопнул перед ним дверью, делая вид, что вообще не заметил его. Тогда полковник схитрил. Он задержался на несколько минут, и когда Корецкий уже решил, что казак просто-напросто смирился, дабы не устраивать ссору, осторожно вышел на палубу.

— О чем только что говорил с тобой этот казак-полковник? — услышал он голос Корецкого. Тот стоял спиной к Сирко и не видел его.

— О корабле, господин офицер, — спокойно, не высказывая ни тени удивления, ответил Кшиштоф. — Почему это вас интересует?

— Что именно он говорил о корабле? — проигнорировал его любопытство Корецкий.

— Что крепкий, надежный. То, что обычно говорит о «Святой Жозефине» всякий мудрый, знающий человек.

— И все? — скептически уточнил Корецкий. — Не может такого быть. Лучше говори правду, если хочешь дойти на этом корабле до порта.

— Полковник мечтает о тех временах, когда такие же корабли будут строить на украинских верфях.

— На украинских верфях? Корабли? И ты, поляк, спокойно выслушивал это?

— Я, поляк, привык слушать все, что мне говорят.

— Но ты же знаешь, что Украина никогда не видела моря. Тебя что, не учили, что все земли в этой части Европы, от Балтийского моря до Черного, принадлежат польской короне? Конечно, и на Черном, и на Азовском море могут появиться настоящие боевые корабли, такие, как у французов, испанцев, англичан. Однако ходить-то они будут под флагом Речи Посполитой.

— На любом море могут ходить любые корабли, господин офицер, — спокойно заметил моряк. — Для того они и создаются по воле Господней.

— Идиот! В тебе не осталось ни капли польской крови. А кто-то говорил мне, что ты истинный поляк. Запомни: если и дальше хочешь плавать на «Святой Жозефине», рассказывай мне обо всем, что услышишь от этого казачьего полковника. И от двух других. Я покажу их тебе.

— Только за право остаться на корабле? — хитровато сощурился Кшиштоф. — За что такая неслыханная щедрость?

— И за право получить свой злотый за каждое важное для меня сообщение.

— Это уже другая коммерция.

— Следи за каждым их шагом. Ты — моряк, тебе удобнее крутиться возле них. Особенно вон возле того, черноусого, — кивнул в сторону стоявшей на баке группы казачьих старшин, — что ближе к нам. Это полковник Хмельницкий. Рядом с ним — полковник Гяур. И сотник Гуран. А с полковником Сирко ты только что разговаривал. Все понял?

— Пока что я понял только то, что вы до сих пор не дали мне ни злотого задатка.

— Слезы девы Марии! Вот тебе злотый. Но знай: в тебе нет ни капли польской крови, — прошипел ротмистр.

— Если бы она была, разве я брал бы у вас эти сребреники? Но я — вольный человек, не признающий ни наций, ни веры, ни королей. Единственное, что я признаю, это деньги.

Поняв, что разговор закончен, Сирко незаметно отошел назад, на трап, и поспешно спустился вниз.

Он не сомневался, что по их следу обязательно кого-то пустят. С этой минуты ему известны были уже двое.

32

Франция встретила их густым туманом. Тяжелые серые клубы его волна за волной, будто колесницы неисчислимой армии, накатывались с пролива Па-де-Кале, постепенно поглощая прибрежье, порт, город и сливая воедино промозглое небо с продрогшей влажной землей. Даже булыжник припортовых улочек казался настолько разбухшим, что стоит ступить на него, как он тотчас же раскрошится и разверзнется, словно хрупкие осенние льдины.

— Опять эта Англия с ее идиотскими туманами, — вальяжно проворчал встречавший послов полковник д'Ордэн.

Маленького росточка, располневший и округлившийся до такого состояния, что никакой мундир уже не в состоянии был придать его фигуре хоть какое-либо подобие воинской выправки, полковник, тем не менее слыл храбрецом и любимцем кардинала Мазарини. И с этим вынужден был считаться даже главнокомандующий, принц де Конде.

Впрочем, в Кале д'Ордэн прибыл не из ставки главнокомандующего, а прямо из Парижа. Поскольку при полковнике был лишь слуга-ординарец, кардинал приказал прикомандировать к нему для сопровождения послов шестерых мушкетеров. Случайно или нет, но выбор при этом пал на оказавшегося в этот раз под рукой лейтенанта д'Артаньяна.

— Все туманы Франции приходят из Англии. И мы не знаем, чем отомстить англичанам, из-за которых французы по несколько дней в году не видят солнца, — прояснил недовольство полковника д'Артаньян. Когда Гяур перевел его слова своим спутникам, все понимающе рассмеялись.

Выходя из порта, Сирко осмотрелся. Он пытался понять, куда девался майор Корецкий. Пока они высаживались с корабля и в кабинете коменданта порта ждали прибытия полковника д'Ордэна, о появлении которого в городе Кале комендант уже знал, майор куда-то таинственно исчез. Ничего не сказав, не попрощавшись.

«Поспешил в Париж, — терялся в догадках полковник, — готовить нужных ему людей к переговорам? Все-таки спокойнее, когда видишь этого человека при себе».

В узкой припортовой улочке их ждали кареты и оседланные лошади. Полковник д'Ордэн как вежливый хозяин подошел к первому из экипажей, своему, и жестом пригласил Хмельницкого.

— Через несколько миль от Кале мы оставим английские туманы англичанам и будем наслаждаться виноградным французским солнцем, — заверил он, давая понять, что путешествие должно быть вовсе не таким мрачным, каким может показаться в погребенном под клубами туманов северном порту.

Засмотревшись на эту церемонию, Сирко не сразу обратил внимание на появившихся из ближайшей подворотни двух плечистых субъектов: то ли бродяг, то ли прокутившихся портовых грузчиков.

— Эй, ты, позолоти на похмелье, — сипловато прохрипел один из них, преграждая путь полковнику. Однако д Артаньян вежливо, но решительно придержал его рукой, открывая Сирко путь к задней карете.

— Мы сами разберемся, — заверил его мушкетер, безбожно искажая польские слова.

Вот только взяться за рапиру этот детина ему не дал. Ухватив огромным кулачищем за лацканы, он подтянул худощавого мушкетера к себе и пробормотал что-то злое и по-хамски обидное.

— Я вызываю на дуэль! — крикнул д'Артаньян, ударом кулака в грудь заставив грабителя отпустить его. — Сотник! — обратился по-польски к Гурану, — дайте ему саблю.

— Саблю? — удивленно спросил Гуран. Он шел последним и понимал, что все будет зависеть от того, сколь быстро они вдвоем с мушкетером уладят эту ссору. — Ему? Для дуэли?!

Решив, что повод для драки уже есть, бродяга выхватил нож, но Гуран перехватил его руку, завел себе за спину и, поднырнув под него, с поразительной силой швырнул через себя на мостовую.

Второй, более смирный, бродяга попятился, но Гуран успел захватить его одной рукой за грудки, другой за штанину между ногами, и, приподняв над собой, сбил им того, что пытался подняться.

— А ты сразу: «Саблю ему, дуэль», — похлопал сотник мушкетера по плечу и, не позволяя даже оглянуться на бандитов, погнал их впереди себя к уже оголившим оружие мушкетерам и казакам.

— Но он должен ответить мне на дуэли. У нас так принято.

Гуран через плечо бросил взгляд на бродяг. С трудом поднявшись с земли, они растерянно мялись, так и не поняв толком, что произошло. Но не их самочувствие интересовало сейчас сотника. Он успел заметить, что в подворотне, из которой вышли эти двое бродяг-драчунов, стояли еще несколько таких же любителей кровавых приключений. И уж совершенно не удивился после этого, когда из двора, что напротив их кареты, как-то несмело, воровато, с конем на поводу, вышел майор Корецкий.

— Отправляясь в Польшу, я всегда оставляю здесь своего скакуна, — объяснил он, так же воровато улыбаясь Гурану и д'Артаньяну, — у знакомых.

— Знакомые, значит, завелись? — кивнул Гуран, красноречиво посматривая на ватагу бродяг. — Могли бы подобрать более ловких наемников, господин майор.

— Неужели вы решили, что я имею в виду этих полупьяных голодранцев? — побагровел Корецкий. — Я, майор, советник посла…

— Только не хватайся за саблю, — перехватил его руку Гуран.

И мушкетер поневоле вздрогнул, представив себе, как через несколько мгновений на мостовую шлепнется еще и тело польского офицера.

— Ах, эти изысканные по своему ритуалу казачьи дуэли, — задержал он Гурана за предплечье. — В Париже вы бы прослыли первым дуэлянтом, господин сотник. Клянусь пером на шляпе гасконца.

33

— Решено, господин Хмельницкий, — устало вздохнул первый министр Франции кардинал Мазарини. — С вашего позволения, мы занесем в договор пункт о том, что командование армии его величества нанимает на службу тысячу восемьсот пеших и восемьсот конных казаков.

Мазарини вопросительно посмотрел на Конде. Но молодой полководец почему-то не сводил взгляда с Гяура. Очевидно, принцу, как и ему, Мазарини, пока что не совсем понятна была роль этого полковника в делегации, на переговорах, да и там, у него на родине. Кроме того, завораживали его невозмутимое молчание и атлетическая, невероятной мощи фигура. Все время переговоров князь горделиво, с королевским величием, восседал за столом — мужественный и молчаливый, словно смирившийся с отведенной ему судьбой атлант.

— Можете не сомневаться, что две тысячи шестьсот казаков будут в распоряжении главнокомандующего войсками Франции, — с готовностью ответил Хмельницкий.

— Истинно так, — важно подтвердил Сирко.

— Но сколько времени понадобится вам, чтобы набрать такое количество желающих в своих краях?

— Через месяц после нашего возвращения в Украину все пешие и конные воины будут готовы для отправки из Гданьска в порт…

Мазарини опять выжидающе посмотрел на принца.

— Кале, — спохватился командующий, все еще искоса, ревниво посматривая на князя Одар-Гяура, почти своего ровесника. — Они нужны нам в порту Кале. Прямо оттуда мы двинемся на Дюнкерк, предоставив казакам два-три дня отдыха, естественно.

Мазарини одобрительно кивнул: Кале — так Кале.

— И еще одно условие, господа, — продолжил главнокомандующий. — Мы ценим доблесть польских воинов, особенно гусар личной гвардии коронного гетмана. Однако нам бы хотелось, чтобы в составе наемных войск были исключительно украинские казаки.

— Это непременное условие, ваша светлость?

— Непременное.

— Оно полностью совпадает с нашим желанием, — победно улыбнулся Хмельницкий, и, пока переводчик переводил эти слова французам, с наслаждением прислушивался, как недовольно ерзал и что-то бормотал сидевший чуть позади казачьих послов советник Корецкий. Эта оговорка явно оскорбляла его шляхетские чувства.

Однако принца Конде они интересовали еще меньше, чем украинских полковников.

— Не будете ли так добры сообщить, кто предоставит нам корабли: Франция или Польша? — взял инициативу в свои руки Хмельницкий.

Теперь уже принц де Конде с ленцой на пухловатом лице взглянул на Мазарини, давая полковнику понять, что решение этого вопроса всецело вверяет первому министру. В свою очередь Мазарини обменялся взглядами с Корецким: нет ли у него соответствующих указаний от польского канцлера.

— Я сегодня же посоветуюсь с послом, — поднялся со своего места Корецкий. — А до этого нам нужно прервать переговоры.

— Вы тоже так считаете? — обратился Мазарини к Хмельницкому.

С какой стати прерывать их? — пожал тот плечами. — Зачем терять время?

— Но что мы можем решить сейчас? Если речь идет о польских кораблях, нужно советоваться с канцлером Польши и с коронным гетманом.

Корабли должны быть французскими, — твердо заявил Хмельницкий, уловив замешательство кардинала. — Только тогда будет уверенность, что мы отплывем вовремя. Польское правительство — уверен — станет затягивать предоставление нам кораблей… Само собой разумеется, из-за трудностей, которые переживает сейчас Польша, — уточнил Хмельницкий, дабы соблюсти этику дипломатических переговоров.

— Вы правы, господин полковник, — согласился с ним принц де Конде. — В конце концов, мы больше заинтересованы в прибытии ваших воинов, нежели польский канцлер Оссолинский — в их отправке.

— Правительство Франции выделит необходимое количество кораблей, — добавил Мазарини. — Наш посол в Варшаве граф де Брежи сообщит вам, когда они прибудут. Но просим учесть: все казаки должны быть со своим вооружением и с таким запасом пороха, какой вы обычно имеете, собираясь в поход. Конные, кроме того, погружаются на корабли со своими лошадьми.

— Справедливо, — согласился Хмельницкий. — Если Франция обеспечит нас кораблями, то я не вижу больше никаких преград, которые помешали бы казакам отправиться в Кале, Фландрию или куда укажет Его Величество король Людовик XIV.

— Но мы еще не договорились о жалованье! — вполголоса напомнил ему Сирко, явно занервничав от того, что не услышал из уст переводчика ни слова о деньгах.

Сирко чувствовал себя наиболее неуютно на этих переговорах. Князь Гяур великолепно владел французским. Хмельницкий, хотя и не мог свободно общаться с французами, однако хорошо понимал их, поскольку отлично знал латынь. Только он вынужден был ловить каждое слово, молвленное по-польски переводчиком — молодым офицером, чье детство, как оказалось, прошло недалеко от Варшавы, где его отец проектировал и строил мосты.

— Не торопись, полковник, это ведь переговоры, а не сватанье, — так же, вполголоса, остудил его пыл Хмельницкий.

— А мне почему-то сдается, что нас уже засватали. Как бедную вдову — в разгар косовицы.

Мазарини и де Конде так и не поняли, о чем говорят между собой казачьи полковники. Переводчик не расслышал их слов, а Гяур, вместо того, чтобы дословно перевести смысл диалога, объяснил ситуацию довольно просто:

— Господина Хмельницкого интересует размер жалованья офицерам и рядовым казакам. А также срок пребывания казачьих полков во Франции и условия их содержания между походами. Когда он вернется в Украину, казаки потребуют от него ясности во всех этих вопросах.

— О, да-да, конечно. Это естественно, — согласился Мазарини. — Передайте полковнику, что мы нанимаем его казаков на два года. Пока на два, — уточнил он, подняв вверх указательный палец. — При этом жалованье будет… довольно высоким, — кардинал прокашлялся и заглянул в лежащую перед ним бумагу, в которой были наброски договора. — По десять талеров каждому казаку и по сто талеров полковникам. — Уверен, что такие условия удовлетворят всех.

* * *

Выслушав переводчика, Хмельницкий несколько мгновений нарочито внимательно смотрел на него, потом, обращаясь к Гяуру, извиняющимся тоном попросил:

— Переведи-ка ты, полковник. Переводчик, очевидно, не совсем точно перевел суммы жалованья. Он сказал: по десять талеров на казака и по сто — на полковника. Что, действительно так?

— Прошу прощения, перевод был правильным, — поджал губы Мазарини, узнав от своего переводчика, что именно смутило полковника.

Такой выпад Хмельницкого показался ему даже оскорбительным.

— Мне не хотелось бы осложнять наши переговоры базарными торгами, ваше высокопреосвященство, — жестко улыбнулся Хмельницкий. — Но позволю себе заметить, что мы сразу же сошлись бы в цене, если бы вы предложили по пятнадцать талеров каждому казаку и по сто сорок — каждому полковнику и сотнику.

— И сотникам?! — воскликнул Мазарини.

— Истинно так, — даже приподнялся со своего кресла Сирко, — истинно. Во время переговоров он вообще предпочитал изъясняться с помощью одной этой фразы.

— То есть речь идет о жалованье младшим офицерам: капитанам и лейтенантам, — по-своему уточнил де Конде. — Мы действительно забыли о них. Но когда речь идет о младших офицерах, о названных вами суммах не может быть и речи.

— Сотники тоже не должны чувствовать себя обиженными его величеством королем Франции, — возразил Хмельницкий. — Они хотят знать, что их жизнь и раны ценятся надлежащим образом.

— Побоялись бы вы Бога, — по-французски возмутился Корецкий. — За эту голытьбу, сотников, платить по сто сорок талеров!

— За опытнейших наших воинов, лучших воинов Европы, — не оборачиваясь, уточнил Хмельницкий по-латыни, вполне понятной Мазарини. — И прошу вас не вмешиваться в наши переговоры, майор. Иначе мы вынуждены будем прервать их и продолжить уже без вас.

— Я понимаю, полковник, понимаю… Но сейчас французская казна просто-напросто не в состоянии так высоко оценивать храбрость ваших солдат и офицеров, — опустил глаза Мазарини, значительным усилием воли сдерживая свое раздражение.

— Тем более что никто из французских генералов ни разу не видел их в бою, — добавил главнокомандующий.

— Лично вы как еще, простите, довольно молодой полководец, конечно, вряд ли могли видеть их на поле боя. Но разве во Франции не осталось ни одного из тех генералов, которые испытали на себе натиск казачьих полков под Ивром, Ландау, под стенами крепостей Корби, Руа, Модилие, когда казаки воевали под знаменами австрийского императора? Неужели все они уже вложили свои шпаги в ножны?

— Если французская сторона станет настаивать на столь мизерной плате, мой конный полк вынужден будет наняться к испанскому королю. Не далее как накануне отплытия сюда из Гданьска я уже получил такое предложение. Только мое уважение к королеве Речи Посполитой Марии-Людовике Гонзаге графине де Невер не позволило принять условие испанских агентов, — резко произнес он, снова удивляя всех присутствующих французов чистотой своего французского. — Извините, но я не могу разочаровывать своих воинов, которые уже настроены на то, чтобы прогуляться по землям европейских правителей.

— Да и сама весть о том, что казаки не пошли на службу к принцу де Конде из-за мизерности платы, которую Франция предлагала им, тоже не прибавит чести ни командованию французской армии, ни двору Бурбонов, — ненавязчиво напомнил Хмельницкий. Он не пытался брать этим французов за горло. Но они должны были понимать, что коль уж казачьи полковники прибыли в Париж, исход переговоров скрыть не удастся.

— Ис-тин-но так, истинно, — со всей возможной важностью подтвердил Сирко, очевидно, твердо решив, что вся его миссия в переговорах состоит именно в том, чтобы как можно важнее произносить эту одну-единственную фразу, которую, впрочем, переводчик уже давно счел возможным не переводить.

Корецкий вновь что-то проворчал, однако все три полковника взглянули на него так, что майор предпочел промолчать.

34

На какое-то время за столом переговоров воцарилось тягостное молчание. Мазарини сидел, откинувшись на спинку кресла и опустив подбородок себе на грудь: то ли закрыл глаза, то ли перевел взгляд куда-то под стол.

Хмельницкому казалось, что он просто-напросто задремал.

— Слезы девы Марии. Ваш гонор, господин Хмельницкий, и ваше, прошу пана, упрямство могут сорвать переговоры, — вполголоса, но довольно резко бросал в спину Хмельницкого советник Корецкий.

Как этот поляк мешал им сейчас! Как он им мешал!

К чести переводчика, он не стал переводить слова майора первому министру Мазарини и принцу де Конде, очевидно, сочтя неэтичным хвататься за каждое слово, брошенное кем-либо из польских подданных в пылу полемики. Послы имеют право посовещаться, прежде чем обратятся непосредственно к кардиналу и принцу.

— Пятнадцать талеров на каждого вашего оборванца! — все еще не мог угомониться Корецкий. — Кто и когда платил им такие деньги?! Кто там, в степи, вообще платит им?!

— Если вы имеете в виду польскую казну, — парировал Хмельницкий, — то, по бедности и жадности своей, реестровых казаков, состоящих на службе у короны, она, действительно, содержит в убожестве — что правда, то правда. Но казаки, — те, вольные казаки, что из Сечи, добывают себе за один удачный поход столько, что им вполне хватает на целый год.

— Это вы говорите о службе реестровцев?! — изумился Корецкий. — Это они служат польской короне? Да они спят и видят, как бы эту корону, вашмосць, исполосовать саблями. За такую службу, будучи королем Польши, я вообще не платил бы им ни злотого.

— Чтобы не разочаровывать вас, господа полковники, — тихо, неожиданно тихо, заговорил Мазарини, — мы согласны уступить. За каждого солдата мы готовы платить не по десять, а по двенадцать талеров. А за каждого полковника и сотника, или как вы там называете своих офицеров, по сто двадцать талеров.

Мазарини бросил взгляд сначала на де Конде, который тотчас же согласно кинул, затем на Гяура, явственно ища у него поддержки, и лишь потом — снова на Хмельницкого. Но вместо ясного ответа генеральный писарь лишь разочарованно хмыкнул.

— Поверьте, это все, что я как первый министр правительства его королевского величества, могу предложить вам. Хотя и так рискую вызвать гнев наших министров и банки — ров, не говоря уж о генералах, которые не устают заявлять, что проигрывают войну из-за постоянной нехватки денег на закупку оружия, провианта и оплату жалованья французским солдатам.

Мазарини и Хмельницкий посмотрели друг другу в глаза. Это были мгновения искренности, переступать через которую полковник не мог. Полковник понял: пойти на большую уступку кардинал просто не имеет права, а ставить его в положение дипломата, вынужденного сорвать им же затеянные переговоры с казаками, не имеет морального права уже он, Хмельницкий. Тем более что сотни казаков надеются, что он вернется в Украину с добрыми вестями.

Кроме того, Хмельницкий не забывал о славе казачества, его престиже в Европе, которому вовсе не помешает весть о найме этого войска правительством Франции. Да, ситуация складывается так, что он тоже должен пойти на уступки. Это будет оправданно. Кроме всего прочего, полковнику очень не хотелось доставлять удовольствие майору Корецкому и тем, кто за ним стоял, открывая при этом путь во Францию польским гусарам и прочим наемникам.

Немного помолчав, Хмельницкий поднялся. Еще не зная, на что он решился, вслед за ним поднялись Сирко и Гяур.

Мазарини побледнел. Все еще сидя, он поднял голову и, упершись руками в ребро стола, напряженно всматривался в лицо Хмельницкого. Он прекрасно понимал: если сейчас этот казачий предводитель повернется и, извинившись, уйдет из зала переговоров, скрыть это от газетчиков, от недругов, от всей Европы, уже действительно будет невозможно. Не завтра, так через две-три недели об этом будут судачить при дворах всех европейских монархов… Даже евнухи в гареме турецкого султана будут ржать, услышав эту сногсшибательную новость.

«Даже евнухи в гареме турецкого султана, — повторил про себя Мазарини. — Не говоря уже о редакторе «Газетт де Франс», журналист которой крутится у ворот дворца с самого утра и который не упустит случая расписать скандальный провал переговоров. Причем расписать именно теми красками, которые выгодны многим, кто не желал бы видеть в кресле первого министра итальянца Мазарини. Кардинала-католика Мазарини. Впрочем, как и во главе Франции — королеву-регентшу испанку Анну Австрийскую».

Все так же молча Хмельницкий взял один из стоявших чуть в стороне кубков с бургундским вином, припасенным именно на случай удачного завершения переговоров, и осмотрел всех сидящих за столом.

— Я был бы несправедлив по отношению к вам, господин кардинал, и к вам, ваша светлость принц, если бы не согласился, что размеры жалованья, которые только что были определены моим офицерам и казакам, находятся в пределах сумм, вызывающих уважение и к тому, кто их платит, и к тому, кто их получает.

Из уст Мазарини вырвался то ли громкий вздох, то ли приглушенный стон. И в том, и в другом случае это был знак душевного облегчения. Лицо его просветлело.

Кардинал поднялся. Мгновенно откуда-то появился слуга, который вложил в его раскрытую ладонь кубок с вином. Другой кубок проплыл к главнокомандующему.

— Я тоже рад, — сказал Мазарини, — что звон монет и блеск металла не отвлекли от понимания сути того, что привело нас к этому столу. Мы с вами понимаем: решается судьба не только двух тысяч наемников, но и судьба Франции, ее народа, ее истории. А разве общая борьба украинских казаков и французских солдат не станет фактом нашей общей истории?

— Об этом мы тоже думали, — признал Хмельницкий.

— В таком случае выпьем за храбрость и мужество славных воинов Франции и Украины.

— Польши, господа, Польши, — нервно поправил кардинала Корецкий, — поскольку казаки, как вам известно, являются подданными польской короны.

Однако замечание его как бы повисло в воздухе. Никто не придавал ему значения. На сей раз казачьи полковники даже не взглянули в его сторону, да и слуга забыл вовремя поднести ему кубок.

Пили они за тост, произнесенный Мазарини; с гордым чувством людей, честно выполнивших свой долг.

— Что же касается вас, принц, — обратился Хмельницкий к де Конде, когда кубки снова оказались на столе, — то как главнокомандующий французскими войсками вы будете иметь возможность лично убедиться в храбрости степных рыцарей Украины.

— Надеюсь, что они меня не разочаруют.

— Точно так же, как совершенно недавно в этом убедился наш доблестный полковник князь Одар-Гяур, прошедший до этого с боями чуть ли не всю Европу. Я прав, князь?

— Ис-тин-но так, истинно, — невозмутимо подтвердил вместо него Сирко.

35

До этой поездки Гяур успел побывать в Париже лишь однажды, — вместе с дядей, когда юному князю было не более шестнадцати. С утра до полудня они колесили по улицам города в своем скромном, запыленном экипаже, и все это время дядя угрюмо молчал, а на все вопросы юноши отвечал одними и теми же словами: «Ты смотри, смотри. Этот город для того и создан, чтобы, любуясь, весь мир смотрел на него. А тебе выпало такое счастье».

На одной из улиц Одар-Строитель, как называли дядю в роду Одаров, зашел к какому-то инженеру, чтобы пригласить его к себе, в провинцию, для строительства большой виллы, которая должна была, по его замыслу, стать своеобразным Афоном для разбросанных по всей Европе русичей с Острова Русов. Но даже перед этим визитом он приказал извозчику не ждать его, а, не теряя ни минуты, провезти юного княжича по близлежащим улочкам.

И, лишь покидая Париж, Одар-Строитель, оглянувшись на его последние роскошные кварталы с невысокого холма в предместье, сказал: «Все князья Одары, Божедары и Велемиры во всех поколениях воевали. А нужно было строить. Строить! Если бы на Острове Русов или на Днепре, в низовьях Днестра или Дуная, или где-либо, куда судьба забрасывала наше племя, мы создали хотя бы жалкое подобие того, что сумели создать за это же время французы, возводя Париж, Марсель, Тулон, никто бы не посмел недоуменно пожимать плечами при воспоминании о некогда могучем племени уличей или их стране — О? строве Русов. И сами мы никогда бы не исчезли с карты Европы, из сонма его языков и народов. Нам нужно было строить, а мы воевали — вот в чем роковая ошибка княжеского рода Одаров».

Гяур знал, что в Тайном совете Острова Русов об Одаре-Строителе были невысокого мнения. Они понимали, что у этого физически очень сильного, как и все в роду Одаров, плечистого человека, рука никогда не тянулась к сабле, а мысли — к судьбе Острова Русов. Как-то так сложилось, что руки и мысли его вечно были заняты только тем, чтобы выдумать и начертить очередной проект дома, замка, крепости или просто загородной виллы, которые, возможно, никогда и никем не будут построены. Именно поэтому, считали вожди русов, этот князь не может быть полноценно полезным для них, для рода, для всего дела их жизни, а значит, и для идеи возрождения Острова Русов.

Они понимали, что этот князь потерян для них, упущен ими, однако старались не отталкивать его окончательно, не мстить. В совете спокойно восприняли бегство Одара-Строителя во Францию. Ему позволили укорениться в этой стране.

Таким образом, для всех окружающих он становился просто богатым владельцем замка, решившим заняться торговлей и сдачей в наем жилья. Но для Тайного совета оставался агентом, создающим некое подобие славянской фактории на французской земле; сотворяющим гнездо, в которое они могли бы слетаться, когда дела их при дворе султана в Стамбуле пойдут совсем плохо.

Однако Одар-Гяура III они отправили туда не для того, чтобы юный князь приобщался к коммерческим делам дяди. Ими руководило опасение, что Гяур может погибнуть в одной из «случайных» схваток с подосланным кем-то из правителей Стамбула убийцей. Как уже погиб к тому времени его старший брат.

А чтобы княжич чувствовал себя увереннее, туда же были направлены Улич и Хозар — двое юношей, чуть старше Гяура возрастом, чуть опытнее, способные стать его телохранителями. Какое-то время оба эти русичи обучались вместе с Гяуром искусству фехтования и приемам восточного безоружного боя, преуспели в учебе и поэтому на них возлагали большие надежды…

…Впрочем, все это осталось в прошлом, в воспоминаниях. А вчера их посольство разместили в этом довольно пышном особняке, в одном из окраинных районов Парижа.

Отдохнув после утомительной дороги, Гяур готовился к встрече с городом, как со своей юностью — тем более, что принц де Конде подарил им этот день, уговорив кардинала Мазарини перенести визит к королеве-регентше Анне Австрийской на завтра.

«Так даже лучше, — согласился кардинал. — У меня будет больше времени для того, чтобы обсудить условия найма казаков с банкирами и владельцем мануфактуры, который вызвался заняться обмундированием наемников».

Что же касается князя Гяура, то он воспринял это сообщение как улыбку судьбы; ему так хотелось поскорее побыть наедине… с Парижем.

36

Спустившись на первый этаж, князь увидел в прихожей уже знакомого ему лейтенанта мушкетеров.

— Честь имею приветствовать вас, господин полковник, — сразу же подхватился тот. — Лейтенант серых [38] мушкетеров граф д’Артаньян.

— Я запомнил вас, лейтенант, — сдержанно ответил Гяур и попытался пройти вместе со своими спутниками, Уличем и Хозаром, мимо него, чтобы предоставить мушкетера обществу Хмельницкого и Сирко. Однако у графа были иные намерения.

— Хотел бы остаться с вами тет-а-тет. Обязан кое-что сообщить. Весьма важное.

— Мои офицеры крайне плохо владеют французским.

— Именно это всегда настораживает, — загадочно молвил мушкетер.

— Да-а? — удивленно посмотрел Гяур сначала на д’Артаньяна, затем на своих телохранителей. Те истолковали его взгляд по-своему и покорно направились в ресторанчик, из-за двери которого доносились запахи только что поджаренного мяса.

— На окраине города, князь, есть одно небогатое поместье. Я хотел бы, чтоб вы отправились туда вместе со мной. Желательно сейчас же, если только это возможно.

— Поместье? Приглашаете в гости, лейтенант? Холостяцкая вечеринка? Извините, вынужден буду отказаться. Сегодня мне хотелось бы посвятить себя Парижу. Или Париж себе… А также встретиться с нужными мне людьми, — сухо добавил Гяур. Он терпеть не мог подобных намеков.

— «С нужными людьми»? Имеете в виду грека, который вчера весь день не спускал глаз с этого особняка, поджидая вас.

— Вы-то откуда об этом знаете, лейтенант?

— Видите ли, мне и моим людям поручено не спускать глаз с тех, кто предпочитает не спускать их с весьма уважаемых нами досточтимых полковников-послов. Извините, что так, прямо, без обиняков. Ну а с нужным вам человеком вы встретитесь в поместье. С наиболее нужным, князь Одар-Гяур.

— А если без загадок?

— Лучше было бы, если бы кое-какие тайны все же остались. Тайна скорее принудит вас согласиться. Но, поскольку вы — иностранец и чувствуете себя в Париже неуверенно, то вряд ли решитесь ехать, пока она не раскроется. Хотя меня и просили не раскрывать ее…

— Смелее, лейтенант, смелее.

— В этом имении вас ждет графиня де Ляфер, — вполголоса, слегка наклонившись, доверился ему мушкетер.

— Графиня де Ляфер?! Она что, уже в Париже?!

— Эмоции, эмоции, господин полковник, — оглянулся по сторонам лейтенант. — Не советовал бы столь громко произносить здесь это имя. Еще не время.

— Господи, так, значит, она действительно здесь?

— Но почему… «не время»? — спросил Гяур, тоже понизив голос. — Разве она еще не прощена?

— Пока что власти не знают о ее возвращении во Францию, а тем более о появлении в Париже. Графиня прибыла сюда только вчера. Инкогнито.

— Но вам-то кто сообщил об этом? Вы давно знакомы с графиней?

— Естественно, — благодушно подтвердил д'Артаньян, но, наткнувшись на настороженный взгляд русича, понял, что несколько поспешил с ответом. «И вы — тоже?» — как бы спрашивали глаза молодого князя.

— Что, очень давно и близко знакомы?

Д'Артаньян умиленно посмотрел на князя и ухмыльнулся себе в усы. Князь безбожно ревнует — с этим все ясно. И все же… Спрашивать его, графа д'Артаньяна, давно ли он знаком с Дианой де Ляфер, да еще изображать при этом искреннее удивление? Это уж слишком. Ведь хватает же ему, д'Артаньяну, мужества не удивляться, что с графиней знаком некий полковник, прибывший в Париж откуда-то из глубин дикой Скифии.

— Я бы не сказал, что с детства. Зато могу заверить, что наше знакомство обходилось без свиданий. Это должно успокоить вас, не правда ли?

— В какой-то степени.

— Я ведь говорил о греке, который весь день опекал вас. Усерд-но опекал.

— Значит ли это, что он выбирал момент, чтобы сообщить о возвращении графини?

— Наоборот, стремился увести вас к другому греку, более знатному и образованному, который и прислал его сюда. И не видать бы вам тогда графини. Но, что поделаешь, именно помощью знатного грека и воспользовался гонец, посланный Дианой.

— Значит, так велит судьба?

— По-моему, теперь вы уже знаете больше меня. Я готов подождать. Час для завтрака — этого вам хватит, господин полковник?

— Какой еще завтрак?! Издеваетесь?

— В таком случае признаю, что ошибся, — теперь уже открыто улыбнулся д'Артаньян. — Никакая неизвестность такого рвения у вас не вызвала бы. Откровения иногда впечатляют больше тайн. Во дворе нас ждут четверо оседланных коней и присланный графиней слуга Мишель, который будет проводником.

37

Проскакав несколько минут вдоль старинной, украшенной статуэтками ограды парка, Гяур и его спутники вдруг обнаружили, что впереди, сразу же за речушкой, начинается настоящий лес, который как бы вклинивается в предместье Парижа.

Слуга Мишель первым преодолел небольшой каменный мост, однако тотчас же свернул с рассекавшей этот лес дороги на почти неприметную, прикрытую ветками тропу.

Еще немного попетляв между миниатюрными озерцами и столетними дубами, тропа вывела их на склон невысокого холма. И вот оттуда д'Артаньян, опередивший слугу, вдруг заметил, что на некотором расстоянии от группы движется еще один всадник.

На всякий случай д'Артаньян даже пересчитал своих медленно поднимавшихся друг за другом спутников. Нет, все здесь. К тому же всадник был весь в черном.

В эти минуты сам всадник не мог видеть д'Артаньяна. Зато притаившийся лейтенант мушкетеров, отклонив ветку клена, спокойно мог наблюдать, как он остановился на развилке троп и по следам пытался определить, по какой из них поскакали чужеземцы.

«Неужели это опять тот самый грек?! — удивился д'Артаньян. — Но какой смысл в подобном тайном преследовании? Мы ведь договорились, что я постараюсь убедить Гяура встретиться с его хозяином».

— Вас что-то заинтересовало? — спросил Гяур, тоже останавливаясь на плоской, обрамленной кленами, возвышенности.

— Кажется, по нашим следам пустили шпиона. Но теперь это уже не грек. Во всяком случае, не тот, известный нам.

— Сейчас мы это выясним, — угрожающе пообещал князь. — Для начала мои люди задержат его.

— Ни в коем случае. Вы — иностранец, а здесь, извините, не украинские степи.

— Шпионы — и во Франции шпионы.

— Это верно. Мишель, ведите гостей дальше. Мне вдруг захотелось посплетничать с этим любопытствующим господином о последних новостях из круга парижских куртизанок.

— Понял, господин лейтенант. Следуйте за мной, господа. Сейчас мы свернем на еще более неприметную тропку, — негромко проговорил слуга, так и не увидев господина, с которым мушкетер собирался «посплетничать».

— Хозар! — обронил князь, как только они спустились с холма и, несколько минут проскакав по пологому склону другой возвышенности, перешли вброд широкий, мелководный ручей. — Останься, напои коня. Дальше найдешь нас по следам.

— О-дар! — с готовностью ответил тот, потрясая копье-мечом, с которым здесь, в Париже, не расставался, кажется, никогда, даже когда ложился спать.

Несколько минут д'Артаньян медленно двигался вслед за группой, все больше и больше отставая от нее. Потом, выбрав место, где заросли подступают к спускающейся к ручью тропе, а сама тропа изгибается, остановился, спрятавшись под кроной дуба. А заслышав топот копыт, снова вернулся на тропу, перегораживая путь преследователю.

— Что случилось, сударь? Вы чуть было не снесли меня с седла! — возмущенно воскликнул он, захватив рукой узду коня шпиона — рано располневшего багрянощекого субъекта лет тридцати пяти, черное одеяние которого дополняла тоже черная, почти закрывающая лицо шляпа, с непомерно широкими полями.

— Приношу свои извинения, — довольно сухо и высокомерно ответил толстяк. — Не заметил. К тому же очень тороплюсь.

Дернув повод, он тотчас же попытался протиснуться между конем мушкетера и стволом дерева, пригибаясь под его ветками, но д’Артаньян удерживал его лошадь.

— Мало того, что вы неосторожны, так вы еще и крайне невежливы, сударь. Возможно, вы и произнесли нечто подобное «извините», но, во-первых, я этого не расслышал. А во-вторых, из этого не следует, что я решил простить вашу неосторожность.

— В любом случае не советовал бы задерживать меня, лейтенант, — слегка повысил голос толстяк, отбрасывая полу плаща и берясь за шпагу. — Если хотите знать…

Не договорив, он засмотрелся куда-то туда, вниз, куда сбегала тропа. Повернув голову, д’Артаньян увидел медленно возвращавшегося к ним Хозара. Этот богатырь, который и здесь, в Париже, разъезжал в кольчуге, с навешанным на ней красным нагрудным щитом, приближался открыто, размахивая своим странным копьем, словно пастушок хворостинкой.

— Но вы не имеете права задерживать меня! — Еще больше занервничал толстячок. — У меня особые полномочия, удостоверенные самим!.. — запнулся он на полуслове, решив, что произносить всуе имя человека, удостоверившего его полномочия, просто непозволительно.

— «Самим»? Вы имеете в виду нотариуса из местечка Шалонсюр-Марн? Говорят, он всем заверяет за два су.

— Прекратите издеваться!

— Надеюсь, этих полномочий хватит для того, чтобы уделить оскорбленному вашей неосторожностью мушкетеру пять минут? — выхватил рапиру д'Артаньян, освободив узду.

— Обещаю уделить вам значительно больше времени, граф д'Артаньян, — прошипел агент в черном, с трудом разворачивая своего коня. Теперь у него было только одно желание: поскорее вернуться в Париж. Однако это не помешало ему разгневанно прорычать. — Не здесь, естественно, а в крепостных казематах.

— Не убеждайте меня, что это угроза, мсье.

38

— Это почти невероятно, что я снова вижу вас, графиня, — прошептал Гяур, нежно проводя пальцами по лицу Дианы де Ляфер. Ни одна женщина никогда не вызывала в нем столько нежности и такой привязанности. Ни одна. — Это почти невероятно.

— Что вы, князь, — потянулась к нему губами графиня. — Было бы невероятно, если бы я не сумела организовать нашу встречу.

Они все еще стояли посреди маленькой, едва освещенной угасающей свечой комнатки, в большом особняке, возведенном на опушке пригородного леса. Сразу за окружавшим его со всех сторон садом начиналась улочка то ли дальнего предместья Парижа, то ли небольшого городка.

— Но как вам удалось так быстро добраться сюда? Господи, стоя на палубе корабля, я сотни раз вспоминал…

— На палубе этой старой развалюхи «Святая Джозефина»… — тотчас же подхватила графиня, не замечая удивления, которым князь отметил ее осведомленность. — И как только капитан сумел довести ее до берегов Франции?!

— …Так вот, на ее борту я сотни раз вспоминал Каменец, Варшаву… Спрашивая себя и Бога, как вы, графиня, там поживаете, как развиваются вокруг вас события.

— Увы, князь, без вас я в Каменце не «поживала». Выехала из него в один день с вами. Только на час-другой раньше.

— Даже раньше? Этого я не знал.

— Этого не знал никто, кроме управителя дворца Потоцких. Но он человек молчаливый.

— Ты обладаешь удивительной способностью окружать себя молчаливыми людьми.

— Это невозможно. В природе их почти не существует. Мне приходится перерождать их в молчаливых.

— У тебя это получается.

— Ни поцелуй, ни те нежности, которым они, все еще стоя, осыпали сейчас друг друга, не имели ничего общего со смыслом их разговора. Слова зарождались как бы сами по себе. Каждый раз, когда эта остроумная, порой язвительная графиня начинала говорить, перед Гяуром словно бы представала совершенно иная, незнакомая ему женщина, которую он просто не способен был полюбить. Но как только князь пытался задумываться над этим, он тотчас же вспоминал, что, кроме пропитанного едким сарказмом языка Дианы, существуют еще обворожительная улыбка, ее излучающие голубизну глаза, прекрасное тело, над которым любовно трудился Создатель.

— Насколько я понял, это не ваше имение? — полушепотом спросил Гяур. — Не ваш дом?

— Что вы, князь. Он слишком скромен, чтобы служить родовым гнездом графов де Ляфер.

— Зато достаточно роскошен, чтобы служить пристанищем для влюбленных, — решил извиниться Гяур.

— Мне бы не хотелось уточнять, для кого обычно служит пристанищем эта забытая Богом усадьба. Но, в общем-то, вы правы. Когда-нибудь я приглашу вас в свой родовой замок. Он всего лишь в семидесяти милях отсюда. Приглашение последует сразу же, как только представится такая возможность.

— Я начинаю любить замки. Раньше они воспринимались мною исключительно как военные крепости, а не место для жизни целого рода.

— Еще бы. После того как неожиданно сами оказались владельцем сиятельных руин где-то на задворках Речи Посполитой. Нет-нет, князь, я не хотела осквернить лукавством то, что досталось в наследство от вашего странствующего предка.

— Вы-то откуда знаете, что мне достались эти руины?

— Вам пора смириться с тем, что мне известно многое. В том числе и то, что, в общем-то, не должно достигать моих ушей. Так стоит ли без конца удивляться?

В течение нескольких минут они молча, почти по-детски невинно, целовались. Им не хотелось, чтобы разговор, которого, как оказалось, не избежать, хоть в какой-то степени охлаждал их чувства и страсти.

— Мне сказали, что во Францию вы прибыли все еще тайно. Меня это поразило.

Графиня приложила палец к его губам.

— Т-с-с. Не будем об этом. Неужели вам хочется терять время на такие вопросы? — И, не дождавшись ответа, нежно, едва прикасаясь, поцеловала его в губы. Еще и еще раз, все призывнее и призывнее…

Но все же графиня немного растерялась, когда вдруг почувствовала, что не руки, а какая-то неведомая сила отрывает ее от земли.

Однако и после того, как она ощутила упругую мягкость ложа, эта сила продолжала обволакивать ее своим магнетизмом, окутывать гипнотическим оцепенением страха и яростной жаждой обладания.

И не решилась она в этот раз ни посмеиваться над неуклюжестью юного князя, ни подтрунивать над его скованностью. Ибо то, что происходило сейчас, не имело ничего общего с юношескими ласками, с которыми подступался к ней Гяур там, в мансарде каменецкого лавочника. Теперь их захватила любовная ярость, которая сводила на нет все остальные чувства и желания, кроме чувства жажды и стремления к еще более испепеляющему обладанию.

39

— Скажите, князь, вы бы согласились взять меня в жены? — Это к графине вдруг пришло отрезвление, которого Гяур с почти детской стыдливостью опасался.

Графиня стояла у зеркала и осматривала свое плотно обхватывающее стан платье.

— Что вы сказали? — повертел головой Гяур, все так же стыдливо дотягиваясь до разбросанной полу одежды. Но тут же спохватился и, приподнявшись на локте, очумело посмотрел на графиню. — Вы предлагаете?… То есть я хотел сказать… — поспешно одевался Гяур, — что мне послышалось, будто вы согласны стать моей женой?

— Я так сказала? Стать вашей женой? Вот что делают с женщинами страсти.

— Значит, это была шутка?

— А вы, конечно, мечтаете видеть меня своей женой, мой кроткий князь? По крайней мере, мечтали до этой постели?

— Если говорить честно… Если честно, то нет, не мечтал.

— Да-а? — игриво и немного растерянно произнесла Диана, не ожидавшая такой прямоты. — Нет ничего страшнее в любовных делах, чем откровенность. Теперь я начинаю понимать, что добиваются ее от любимых мужчин только глупые женщины.

— Не смейте так. «Глупая» — это не о вас. А не мечтал, потому что даже мечтать боялся.

— Опять вы все испортили, монсеньор, — это ее «монсеньор» было тем ее словцом, которое всегда свидетельствовало, что настроение графини действительно испорчено. Для Гяура оно было не в новинку. — «Боялся мечтать». В устах рыцаря и воина такие слова звучат еще пошлее, чем в устах придворного лакея-повесы, с которыми нам, скучающим без мужей и кавалеров, графиням, увы, тоже нередко приходится грешить. Но вы-то, вы-то… — князь, полковник; молодой, сильный, достаточно красивый и благоразумно невоспитанный. Правда, основательно беден, насколько я могла понять.

— Вы правы, сударыня: благоразумно беден, — холодно подтвердил Гяур. Он не желал, чтобы кто-либо решался обсуждать с ним проблемы, связанные с его состоянием, даже графиня де Ляфер.

— Но вы находитесь на службе короля Польши. Да и здесь, во Франции, надеюсь, у вас будет неплохое жалованье…

Гяур не ответил. Пора было заняться одеждой.

«Сапоги есть, камзол есть. Сабля?… Хоть бы Диана помолчала. Где же эта чертова сабля? Господи, как же она оказалась за трюмо?»

— Нет, вы правы, мой юный князь, — вдруг согласилась графиня, почувствовав, что предоставлена в этом странном диалоге сама себе. — Я, конечно же, не собираюсь снисходить до роли вашей жены. Да это и невозможно.

— Почему же невозможно? — приободрился Гяур, ощутив наконец на поясе вес длинной драгунской сабли, без которой в последнее время он чувствовал себя все неувереннее, даже в пропахшей французскими пряностями постели.

— Это невозможно, монсеньор, по такому количеству причин, что мне даже не хочется перечислять их.

Сложив руки на груди, Гяур прошелся по комнате и остановился напротив графини.

— Да в этом и нет необходимости, — подавленно проговорил он. Однако, не желая выглядеть жалким, все же добавил: — Достаточно вашего приговора: «Невозможно».

— Но стоит ли отчаиваться? — по-матерински улыбнулась графиня, гладя его по щеке. — Украина и Франция не так уж далеки друг от друга, как мне казалось раньше. Надеюсь, вы понимаете меня? — И, усевшись в кресло, уже совершенно иным, сухим деловым тоном произнесла: — А теперь присаживайтесь, князь, и поговорим о том, ради чего вас, собственно, и пригласили сюда.

— Простите… Я-то считал, что приехал сюда ради тех нескольких минут, которые мы только что пережили.

Диана громко, и, что самое страшное, совершенно неподдельно рассмеялась.

— Как же вы милы, мой неискушенный в интригах князь. Мне бы так не хотелось разочаровывать вас! Но такова жизнь, се ля ви. Поэтому — о деле. Прежде, чем отбыть сюда, я оказала вам одну мелкую услугу. Прелестная нищенка Власта, она же Власта Ольбрыхская, поскольку пани Ольгица Ольбрыхская, кстати, вовсе не нищенка по своему происхождению, а особа весьма знатного польского рода…Так вот, графиня Ольбрыхская удочерила ее. И сейчас Власта находится в моем небольшом имении Ратоборово. Это в Украине, недалеко от города Самбора. Власта отправилась туда с заверенным двумя нотариусами письмом, в котором говорится, что моей волей досточтимая госпожа Ольбрыхская назначается полноправной управительницей имения. Кроме того, Власта увезла с собой купчую, в которой утверждается, что после Рождества Христова, якобы после выплаты мне чисто символической суммы злотых, в которых, как вы понимаете, я совершенно не нуждаюсь, она становится полноправной владелицей этого имения. За исключением небольшого особнячка. Его я, так, на всякий случай, — улыбнулась она обворожительной улыбкой, — пока оставляю в своем владении. Вдруг во Франции мне опять не повезет.

— В любом случае это неслыханная щедрость с вашей стороны, графиня.

— Не такая уж неслыханная, если учесть, по крайней мере, два обстоятельства. Во-первых, по такой же щедрости это имение досталось мне самой. От одного из влиятельных покровителей, который вскоре, — снова повернулась к нему лицом графиня, все остальное время она предпочла говорить, стоя спиной, — погиб при каких-то странных обстоятельства. Кажется, на дуэли.

— И вы до сих пор ужасно «сожалеете» об этом?

— Еще бы! Ведь он погиб, так и не востребовав от бедной де Ляфер то, что ему причиталось бы как щедрому, бескорыстному покровителю. А как он рассчитывал на это!

«Значит, речь идет не о графе де Брежи, — с облегчением отметил про себя Гяур, — поскольку тот еще не исчез «при странных обстоятельствах, кажется, на дуэли». А ему очень не хотелось, чтобы в этой истории был замешан посол. Хотя какое это имеет значение?»

— Во-вторых, я не зря говорила, что она вступит во владение только после Рождества. То есть в том случае, если я смогу вернуться в свой замок, не опасаясь плахи или подземелья.

— Неужели такая опасность все еще существует?

— И, в-третьих, если лично вы, мой суженый, окажете мне столь же несущественную услугу. Только уже здесь, во Франции.

— Услугу? Я?! Позвольте, какую же услугу я способен оказать вам в этой чужой для меня стране? — медленно поднимался Гяур.

— Сидите, сидите, мой нетерпеливый князь. Мне удобнее говорить с вами, созерцая сверху, нежели все время смотреть на вас, как гном на великана. И к черту условности, придворные этикеты. Я не стану утверждать, что за меня уж совершенно некому похлопотать перед королевой или первым министром. Рыцари в этом благословенном королевстве, слава богу, пока еще не перевелись. Тем не менее…

— Говорите, говорите. Я готов слушать вас.

— Завтра Хмельницкого, Сирко и вас принимает королева-регентша Анна Австрийская. Это так? Мои люди ничего не напутали?

— Если за то время, пока мы добирались до вашего пристанища, при дворе короля Людовика XIV ничего не изменилось.

— Здесь столетиями ничего не меняется, монсеньор. Я уже говорила, что перед кардиналом, принцем Конде, да и перед самой королевой, за меня есть кому похлопотать, и это правда. Но вы — иностранец. В вашем расположении, как и в ваших войсках, королева сейчас крайне заинтересована. Поэтому ваше прошение может куда больше повлиять на способ мышления этой кастильской сумасбродки, чем прошения некоторых наших ходатаев. Разве не так, монсеньор?

— Иностранному послу отказывать, очевидно, будет труднее, — согласился князь.

Графиня решительно открыла стоящий на столике ларец и извлекла из него небольшой пакет.

— Здесь письмо. Оно написано моим адвокатом, но от вашего имени — вы уж извините. В противном случае вам пришлось бы писать его самому, со всеми теми ошибками и драгунскими фразами, которые вы бы налепили в нем.

— Не могу же я тягаться с адвокатом, — безропотно проглотил и эту пилюлю Гяур.

— В нем вы просите королеву издать вердикт о прощении графини де Ляфер всех ее проступков, что даст ей возможность спокойно вернуться на родину.

— Об этом должен просить я?! Согласитесь, это действительно неожиданно.

— Если вы спросите, почему я обратилась именно к вам, разговор будет прекращен.

— Я не спрошу этого.

— Попробовали бы. Итак, вердикт о прощении. В этом весь смысл письма. На словах же попытайтесь объяснить королеве, что, будучи в Варшаве, графиня — и в этом нет лукавства — немало сделала для того, чтобы правительство Польши разрешило вам отбыть на переговоры и собрать полки наемников. Это более весомый аргумент, чем может показаться на первый взгляд.

— Главное, что в этом заключена святая правда.

— Нет, главное — в другом: Франция терпит поражение в войне с Испанией, а королева-регентша — по крови испанка [39] или же испанка-полукровок. Король еще не достиг возраста полноправного монарха. Есть люди, готовые воспользоваться этим. Причем их немало, и довольно влиятельных. Вот почему вы и ваши воины столь нужны сейчас королеве. Как, кстати, и кардиналу Мазарини, любимцу папы Урбана VIII [40]. Точнее, первому министру Мазарини, который буквально задавил французов непомерными налогами, вызывая у них все большую неприязнь. Как, впрочем, нужны и принцу де Конде, он же — Луи де Бурбон, герцог Энгиенский…

— Это понятно: де Конде нужны войска.

— Войска? Дело не в войсках. Принцу очень не хочется из-за нынешних неудач на севере Франции лишиться славы талантливого полководца, добытой ему воинами ценой огромных жертв в битве под Рокруа. Добытой, да будет вам известно, когда принцу было всего лишь двадцать два года от роду. Понимая все это, Анна Австрийская вряд ли решится отказать иностранному посольству в столь незначительной услуге, как прошение графини де Ляфер, доставившей несколько неприятных дней ее покойному супругу. Тем более что королеве передадут также и мои личные письма с самыми искренними раскаяниями и заверениями. Вы слышите меня, князь: с моими самыми искренними, — саркастически рассмеялась графиня, — признаниями. Так что она не будет стеснена никакими дополнительными обстоятельствами, которые помешали бы проявить снисхождение. Однако личными письмами займутся другие.

Гяур взял в руки пакет, повертел им.

— Очевидно, я должен буду решиться на такую просьбу, только оставшись с королевой один на один?

— О, королева даже не догадывается, какой опасности подвергнет себя, решись она остаться с вами тет-а-тет, — съехидничала графиня. Просто не смогла отказать себе в таком удовольствии.

— Или хотя бы в присутствии Хмельницкого, — простил ей этот выпад Гяур, — который может весьма неодобрительно отнестись к моему прошению. И этим все испортить.

— Понимаю: Хмельницкий, ваши личные отношения… — задумалась графиня. — Однако не предупреждать же его заранее. Ибо тогда действительно можно все испортить.

— Уверен, что он не согласится на вручение прошения. Для него это слишком несерьезно.

— И все же, в крайнем случае, передать прошение позволительно и в присутствии ваших друзей. Хотя лучше всего поступить таким образом: из зала, где будет происходить прием, вы станете выходить последним. Сопровождающий вас секретарь королевы уже предупрежден, поэтому он не станет препятствовать вашей личной аудиенции. Только смотрите, не упустите своего шанса. Другой возможности попасть на прием к Анне Австрийской ни вам, ни мне в ближайшее время не представится.

— Сделаю все, что в моих силах.

— Я так и знала, мой преданный князь. Если пожелаете, я могу отблагодарить вас, подарив вам имение Ратоборово вместе с его владелицей Властой.

Гяур попытался как-то отреагировать на ее жест щедрости, но так и застыл с полуоткрытым ртом.

— Не торопитесь с ответом, — спокойно молвила графиня. — На такие предложения никогда не стоит реагировать сгоряча. Настоящий, мудрый житейский ответ… вам подскажет сама жизнь, так что наберитесь терпения. А теперь вскройте пакет, прочтите и подпишите письмо.

40

Гяур решительно вскрыл пакет, взял предусмотрительно положенную на столик ручку и, не читая содержания письма, оставил свою подпись.

— Господи, не так поспешно, — спохватилась графиня. — Вы ведь читаете по-французски? Я предполагала, что сначала вы хотя бы пробежитесь по этому прошению взглядом.

— Я верю вашему адвокату. Лучше я все равно не составлю.

— Дело вовсе не в адвокате, монсеньор, — прошлась она по комнате, нервно теребя пальцы. — Вовсе не в адвокате. Просто я не успела вам сказать, хотя и должна была. А в этом, заметьте, вся соль…

Гяур удивленно смотрел то на графиню, то на прошение, которое успел снова положить в пакет. Он решительно ничего не понимал. Его попросили подписать — он подписал. Тогда что же так взволновало графиню?

— Видите ли… когда я просила вас обратить внимание королевы на то, что графиня де Ляфер помогала посланнику короля при дворе Владислава IV улаживать вопрос о вашем посольстве и наемниках, то имела в виду, что это лишь один из аргументов.

— Но есть и другой, причем более веский. С одной стороны, он заставляет вас искать любые пути к трону королевы. С другой же, совершенно в ином, более благородном, свете преподносит сам этот ваш решительный шаг, монсеньор.

— Ничего не понимаю. О каком аргументе идет речь? — кончилось терпение князя.

— О самом убедительном, монсеньор. Самом-самом, — остановилась графиня напротив Гяура, в смятении выламывая себе пальцы. — В прошении говорится, что графиня де Ляфер, то есть я, монсеньор, что будто бы я предстаю перед обществом вашей невестой. — Она замолчала и посмотрела на князя с таким ужасом, словно чувствовала, что с ним вот-вот случится обморок. «Нет, устоял, странно!».

— Вы? Моя?… Вы сказали?…

— Именно это обстоятельство, — уже более смело продолжала Диана, воспользовавшись исключительным мужеством юного князя и его столь же исключительной сообразительностью, — и заставляет вас быть столь настойчивым в своем прошении. Надеюсь, такой поворот событий вас не очень огорчает?

— Нет. Он скорее смущает меня. Вспомните: совершенно недавно вы заявили, что никогда не станете моей женой. Что это вообще невозможно.

— Потому что это действительно невозможно, — окатила его лучезарной голубизной своих глаз графиня. — Разве сейчас я пытаюсь убеждать вас в обратном? Тогда зачем бы я затевала всю эту историю с имением в Ратоборово, которое собираюсь подарить вам вместе с Властой — т? о ли в роли супруги, то ли наложницы?

— То есть мы просто обманем королеву?

— Ее величество королеву-регентшу уже столько раз обманывали, полковник, что этот случай ей очень скоро забудется.

— Но столь откровенно, в присутствии стольких людей… Лгать. Самой королеве…

— Князь, — разочарованно вздохнула графиня. — Я понимаю, что не всем дано было родиться дипломатами. Но чтобы… такая дипломатическая дремучесть…

— Да не дремучесть это! — вдруг взорвался Гяур. — Я всего лишь требую, чтобы о столь важном деле со мной говорили нормальным человеческим языком. Только и всего. Я желаю знать, что здесь происходит, на что я иду. В конце концов, это вопрос чести, вопрос моего имени, княжеского имени Одаров.

— Успокойтесь, милый, — обеими руками погладила его по груди графиня. — Успокойтесь. Поверьте, я с удовольствием поговорю с вами на «человеческом языке».

Несколько мгновений Гяур растерянно глядел на графиню.

— Но здесь не требуется никакого объяснения, — тихо и предельно вежливо проговорил он. — Тем более при вашем «далеко не походно-бивуачном» воспитании…

— Эй, кто здесь хозяин?! — спасительно прервал его беспомощное оправдание властный голос. И сразу же послышалось, как в ворота начали колотить чем-то металлическим. — Немедленно откройте! Именем короля! Немедленно откройте ворота!

Гяур и Диана де Ляфер снова переглянулись.

Графиня подошла к окну, уперлась лбом в стекло, пытаясь высмотреть, что там происходит, кто это так напористо врывается в их обитель. Однако ворота оставались где-то слева, и ни она, ни Гяур разглядеть что-либо отсюда не могли.

— Именем короля! — закричали во дворе уже в три или четыре глотки. — Мы требуем немедленно открыть ворота!

— А вот и люди, с которыми вам и вашим воинам представляется возможность пообщаться на том самом «нормальном человеческом языке», — с леденящей душу холодностью процедила графиня, с нескрываемым презрением глядя на Гяура. Князь был поражен тем, как мгновенно изменилось отношение к нему. — Правда, не забывайте, что, пользуясь им, вам придется усиленно жестикулировать своей драгунской саблей.

41

После объяснений с «человеком в черном» лейтенант д'Артаньян и Хозар подъехали к дому, где застали Мишеля и Улича уже сидящими в зале за большим, неплохо сервированным столом. Мишель вовсю расхваливал Уличу бургундское вино. Улич же не менее внимательно, хотя и мрачно, рассматривал содержимое своего бокала, не спеша выпить его, а терпеливо поджидая, когда первым осушит свой бокал сам слуга.

Неплохо зная латынь, Улич отлично понимал, о чем Мишель ведет речь, но еще лучше он помнил о своем долге и напутствии руководителя нынешнего Тайного Совета Острова Русов, отца Гяура, великого князя Одара-Властителя: «Страшнее битвы бойся пира».

Свое «Христово зелье», благодаря которому (с помощью нескольких растворенных в нем капель) он мог бы распознать «всяк сущий в вине и еде яд», Улич, увы, так и не изобрел. Единственное, что он после многих трудов сумел сотворить, так это «Ядовишник» — своеобразную летопись, в которой поведал грядущим лекарям все услышанное им о наиболее опасных ядах, а также о способах «душетравления».

Этот фолиант, который Улич оставил сейчас в Каменце своему ученику-русичу из княжеской дружины, со временем должен был стать, по замыслу его создателя, «книгой книг для всемирного иудства». Именно так он и написал на обложке «Ядовишника», сразу под названием.

А по этому писанию его получалось, что во все века вся Европа только тем и занимается в свободное от войн и разврата время, что травит друг друга. Всеми возможными методами и средствами.

Они оба настолько увлеклись, — один похвалой бургундскому вину, другой — подозрением в отношении этого напитка, что даже появление д’Артаньяна и Хозара восприняли так, словно те не преграждали путь тайному королевскому агенту, а вошли после небольшой прогулки аллеями парка.

— Похоже, нас все-таки выследили, господа, — молвил д'Артаньян, едва разобравшись, в чем причина их «диалога глухого с немым», и сразу же осушил два стоящих на столе наполненных бокала. — Мы, конечно, прищемили хвост этой ищейке. Но ведь он не откажется от своего гнусного ремесла. Вскоре этот шпион появится здесь, притом не один, клянусь пером на шляпе гасконца. Где полковник Гяур?

— Вы правы, пора уходить, — сразу же всполошился Мишель. — Позвать господина князя?

— Немедленно. Хотя… стой, — упредил он подхватившегося слугу. — Где именно он находится сейчас?

— Там, — указал Мишель вверх, имея в виду, что Гяур пребывает на втором этаже. — Графиня прибыла на несколько минут раньше нас.

— В таком случае — не сметь.

— Но ведь они нагрянут сюда и могут схватить Диану и вас.

— Вот когда они приедут, господа, — с видом хозяина уселся за стол д'Артаньян, — тогда мы и позовем полковника. Но при этом я лично заставлю черношляпника закусить собственной шляпой. Если, конечно, в этом появится надобность. Клянусь пером на шляпе гасконца.

В ту минуту раздался стук в ворота. Били чем-то металлическим, очевидно, рукоятью шпаги. И кто-то охрипшим голосом орал:

— Эй, именем короля! Кто здесь хозяин? Немедленно открыть!

Мишель мигом поставил бокал на стол, выхватил из-за пояса пистолет и направился к двери.

— Назад, Мишель, — спокойно упредил его д'Артаньян. — Не люблю, когда меня перебивают. Это невежливо. Вернемся к тосту. Предлагаю выпить за рыцарство. Где бы, в какой части света, оно ни проявлялось, дух его не должен потерять свое величие, ибо это дух рыцарства. А также за рыцарей, какие бы народы и армии они ни представляли. И через много столетий человечество будет сверять по ним свои символы рыцарства, доблести, чести; сверять свои поступки.

42

Когда они вышли на крыльцо, в ворота стучали уже в четыре руки и в четыре глотки возвещали:

— Именем его величества! Мы требуем немедленно открыть ворота!

— А кто их закрывал? — поинтересовался д'Артаньян, спокойно наблюдая за тем, что происходит у ворот. — Мы ведь въезжали в настежь открытые.

— Это я взял их на запор, — появился откуда-то из темноты коридора камердинер — сухонький семидесятилетний старик. — Времена такие. По всей Франции бунты и шайки грабителей бродят.

— Понятно. Скажите им, что откроете, как только найдете ключ. А его унес слуга. Или придумайте что-то в этом роде. Я тем временем поговорю с вашими гостями.

У двери, на которую указал Мишель, путь им преградил Кара-Батыр.

— Это слуга графини де Ляфер, — предупредил мушкетера гвардейский лейтенант.

— У графини давнее пристрастие ко всему экзотическому, — согласился граф и, почтительно отстранив татарина от двери, постучал.

Дверь открыла сама Диана.

— Тысяча извинений, графиня. Подъехали еще какие-то гости. Если так пойдет и дальше, вам придется переодеваться в бальное платье. Среди четверых ищеек, тявкающих от нетерпения у ворот, есть и тот, что шел по нашим следам.

В таком случае придется сразиться с ними, — схватился за саблю Гяур.

— Только не вам, — взяла его под руку графиня. — Сейчас вы не имеете права рисковать собой, а главное, репутацией благочинного законопослушного иностранца. Вам суждено уехать отсюда вместе со мной, так что смиритесь. Кара-Батыр!

— Я здесь, графиня-улан!

— Я уже показал вашему слуге тайный ход, — предупредил ее Мишель.

— Вы трогательно преданны, это незабываемо. Да, господин граф, мы уходим потайным ходом, в конце которого нас ждет карета. Надеюсь, об этом ходе они еще не знают. Прикажите управляющему открыть. И постарайтесь обойтись без кровопускания.

— Как прикажете, графиня. В любом случае наши шпаги и рапиры будут источать елей вежливости, — почтительно приподнял шляпу д'Артаньян. — Клянусь пером на шляпе гасконца.

43

Кара-Батыр спускался в подземелье первым, освещая дорогу себе и своим спутникам двумя факелами.

— Извините, лейтенант, что не смогу принять участия в сражении рядом с вами, — проговорил на прощание Гяур, идя вслед за графиней.

— Вам еще представится такая возможность. Мы прощаемся ненадолго, — помахал ему рукой д'Артаньян. — С удовольствием составил бы вам компанию. С детства люблю таинственные подземелья. Но служба кардиналу есть служба кардиналу. Клянусь пером на шляпе гасконца.

Подождав еще немного, он аккуратно задвинул дверь, замаскированную тонкими каменными плитами под часть старой стены чулана, однако ключа от самого чулана у него не оказалось. Нужно было искать старика.

— Господа, что же вы опаздываете? — с распростертыми объятиями встретил д'Артаньян четверых вооруженных гвардейцев, которые въезжали в открытые управляющим ворота. — Давно ждем вас. Извините, к несчастью, где-то затерялся ключ. Эти слуги, знаете ли… — отвесил он щедрый подзатыльник «слуге» Мишелю.

— Перестаньте разыгрывать водевили, господин д'Артаньян, — побагровел возглавлявший группу гвардейский лейтенант.

— Шутить будете в том месте, которое укажет вам суд, — желчно добавил человек в черном, въехавший во двор последним.

— О, это опять вы, сеньор, — недовольно поморщился д'Артаньян. — И опять в гости? Вы и так уже порядком надоели. Тем не менее я не смогу простить вам очередного оскорбления.

— Прекратите! — властно вмешался гвардейский лейтенант. — Неужели не понимаете, что сейчас не до ссор.

— Да нет уж. Все вы слышали, как нелестно напророчил этот господин мое будущее! — громогласно возвестил о своем праве на дуэль лейтенант мушкетеров. — Я уж не говорю о том, что сегодня утром этот господин дважды оскорбил меня и сбежал, не приняв вызова на дуэль.

— Я не сбежал, а отбыл по делам тайной государственной службы. Лейтенант гвардейцев может подтвердить это.

— Да, господа, да. Ради бога, прекратите. Господин Шатрон, — обратился он к агенту полиции, — займитесь тем делом, ради которого притащили нас сюда.

— Человек, трусливо убегающий с места дуэли, лейтенант, — обратился к гвардейцу д’Артаньян, — не имеет права состоять на службе у короля, ибо тем самым он позорит честь королевской службы. Уж теперь-то вы не откажете в любезности скрестить со мной клинок?

— Еще раз заявляю: никакой дуэли, — предпринял лейтенант последнюю отчаянную попытку предотвратить то неминуемое, что предотвратить уже было невозможно. — Мы прибыли сюда по государственному делу. Кто хозяин дома?

— Я представляю здесь интересы хозяйки, — боязливо вышел камердинер из-за спин стоявших в двери плечо в плечо Улича и Хозара. Все это время трое других гвардейцев с нескрываемым любопытством рассматривали странное оружие, которое держал в руке один из великанов. Ничто иное, казалось, их сейчас не интересовало, и никакого желания оголять шпаги против закованных в кольчуги воинов они не выказывали. Уже хотя бы в виду бессмысленности этой затеи. — Но предупреждаю: сама хозяйка в отъезде.

— Это не имеет значения.

— Но, видите ли, герцогиня д'Анжу не позволяет…

— Да меня не интересует, — вскричал лейтенант, — что позволяет, а чего не позволяет герцогиня… Простите, как вы сказали? — внезапно осекся он на самой высокой ноте.

— Герцогиня д'Анжу, — значительно увереннее назвал имя своей благодетельницы управляющий, приободряясь.

— О, господи, в таком случае — мое почтение герцогине, — смутился лейтенант. — Жаль, что не имею возможности засвидетельствовать его лично.

— Уже хотя бы потому, что герцогиня тоже замешана в заговоре. И скрывается. На всякий случай, — желчно заметил тайный агент.

— А вот это, господин Шатрон, меня не интересует! — огрызнулся лейтенант гвардейцев. — Я знаю герцогиню д'Анжу как одну из достойнейших женщин Парижа.

— Вы правы, господин лейтенант, — снова появился из коридора «слуга» Мишель, незаметно исчезнувший несколько минут назад. Теперь он был вооружен коротким палашом и заткнутыми за пояс двумя пистолетами. — Из достойнейших.

— А вы, собственно, кто? — уставился на него лейтенант, не желая выслушивать комплименты. — Что-то мне знакомо ваше лицо. Оно выглядит слишком благородным для слуги. Пусть даже герцогини Элен д'Анжу.

— Очевидно, вам запомнилось лицо моего брата-близнеца, который, как и вы, является лейтенантом гвардии личной охраны короля. Нас часто путают.

— Вот так вот, не хватало только заполучить врага среди гвардейцев личной охраны его величества, — пробормотал лейтенант, вытирая платком вспотевший лоб.

— Тем более что у хозяйки этого дома никогда раньше не было такого слуги, — заявил Шатрон, все еще не решаясь сойти с коня.

— Значит, старший в доме вы? — ткнул гвардейский лейтенант пальцем в грудь старика.

— Совершенно справедливо.

— Вы и будете отвечать на все вопросы, которые я задам именем закона. Находится ли в данную минуту в вашем доме графиня Диана де Ляфер?

— Впервые слышу это имя, сударь, — пробормотал старик, отступая от лейтенанта и испуганно крестясь. — Небось какая-то заговорщица или просто государственная преступница? У нас в доме есть только три служанки.

— Но, может быть, в доме пребывает какая-то незнакомая или малознакомая вам женщина? — допытывался лейтенант у камердинера.

— Только служанки, мсье, только служанки.

— Тогда объясните мне, кто эти воины. Откуда они появились здесь? — махнул он шпагой в сторону Улича и Хозара.

И в ту же минуту зазвенели клинки дуэлянтов. Лейтенант и управляющий лишь мельком взглянули на них, демонстрируя совершеннейшее безразличие к исходу этого поединка.

— Перед вами иностранцы, мсье! Это польские рыцари. Они прибыли во Францию, сопровождая высоких послов, участвующих в переговорах с кардиналом Мазарини! — крикнул Шатрон, считая, что дуэль не освобождает его от обязанности тайного агента знать все и обо всех.

— По-французски они не понимают ни слова, — счел нужным добавить д'Артаньян. — Зато оружием владеют еще более искусно, чем когда-то им владел известный всему Парижу дуэлянт господин Атос. Не приходилось слышать о нем?

— В таком случае они меня не интересуют, — заявил лейтенант камердинеру, решительно ступив к двери и пытаясь обойти стражников-иностранцев, которые, очевидно, плохо понимали, что здесь происходит.

Неизвестно, удалось бы ему протиснуться к двери или нет. Ситуацию, а возможно, и гордость лейтенанта спасло то, что в это время противник д'Артаньяна вскрикнул и, опустив шпагу, схватился за бок.

— Вы живы? — спросил его лейтенант.

— Я ранен, — простонал тайный агент. — Очевидно, смертельно.

— Занесите его в дом, — приказал лейтенант гвардейцам.

— Дверь потайного чулана успели закрыть на ключ? — вполголоса поинтересовался д'Артаньян, бросаясь к управляющему.

— Не успел.

— Тогда быстро за ключом, — воспользовался замешательством мушкетер. — Закрыть. Скажите, что ключа у вас просто нет. Старый заброшенный чулан — только и всего.

44

Гвардейцы подняли раненого и осторожно заносили в дом. Улич и Хозар не препятствовали им, но и помочь тоже не стремились. Зато вход в дом свободен. И лейтенант-гвардеец облегченно вздохнул.

— Надеюсь, лейтенант, вы не сомневаетесь в том, что дуэль прошла честно? — спросил д'Артаньян.

— Нисколько, — нервно отмахнулся лейтенант. — Только окажите любезность: прикажите этим иностранцам не препятствовать мне и вообще убраться с дороги, не то им придется сразиться со мной.

— Думаю, до этого дело не дойдет. Они всего лишь интересовались, что здесь происходит. Кстати, вы упомянули имя какой-то графини.

— Дианы де Ляфер. Не верю, что это имя незнакомо вам, граф.

— О да, здесь действительно пребывала какая-то дама. Да-да, конечно. Камердинер Мишель, ведь здесь гостила какая-то дама?

— Здесь, как всегда, было несколько дам, — задумчиво произнес Мишель, любуясь розовыми облаками.

— Но та, о которой я говорю, — дополнил его содержательный ответ д'Артаньян, — уехала сразу же после нашего прибытия. Остальные сопровождали ее. Отбыла она, помнится, с каким-то офицером. Правда, мне сказали, что это известная парижская куртизанка из салона мадам Верже.

— Графиня де Ляфер вполне могла сойти и за куртизанку. Тем более из салона мадам Верже, — кивнул лейтенант, — значит, вы даете слово офицера, что эта дама уехала отсюда?

— Ах, эти гвардейские офицеры! Они недоверчивы, как новопостриженные монашки. Но-но, лейтенант, я говорю об офицерах вообще. И мой вам совет: не ввязывайтесь в эту придворную интригу. Ведь, судя по всему, вы в этой истории человек случайный. Впрочем, как и я.

45

Прием происходил в одном из небольших залов, в котором Людовик обычно принимал послов, выслушивал жалобы высокопоставленных подданных, а также советы министров и полководцев. Это было довольно скромно убранное помещение, единственными украшениями которого оставались два старинных гобелена с изображением сцен королевской охоты да висевший между ними набор рыцарского оружия, прикрытый щедро исполосованным стальными шрамами щитом.

По всей видимости, это были отметины, оставленные рыцарями, которым посчастливилось когда-то сразиться с самим королем Франции. Именно они должны были засвидетельствовать, что висящее в этом зале оружие вовсе не парадное и что владелец его в любую минуту готов выступить во главе своего войска.

Было что-то сурово рыцарское и в грубо сколоченном, ничем не покрытом дубовом столе, окруженном такими же грубыми, сработанными из черного дерева, креслами. Он стоял в правом крыле зала, пребывая под охраной двух закованных в панцири статуи рыцарей, словно бы явившихся сюда на традиционный сбор за круглым столом.

— Господин кардинал доложил нам, что переговоры с вами, господин Хмельницкий, прошли успешно.

Анна Австрийская, полнеющая сорокапятилетняя женщина, восседала в высоком троноподобном кресле, под щитом и мечами. Однако Гяуру, которому никогда раньше не приходилось бывать в королевских дворцах, показалось, что голос ее долетал из-под сводов «рыцарского зала», словно голос ангела в святом храме.

— Это так, — слегка склонил голову Хмельницкий. Он помнил, что Анна Австрийская — всего лишь королева-регентша, и считал возможным для себя воздержаться от отдания ей истинно королевских почестей. — Казаки готовы помочь Франции не за плату, а за благосклонность ее королевского величества. — А, чуть помедлив, добавил то, что обычно не принято было добавлять в подобных случаях: — И за добрую память ее подданных.

Кардинал Мазарини и принц де Конде, стоявшие справа от королевы, переглянулись и оба согласно кивнули. Они были довольны тем, что Хмельницкий не пытается ни добиваться каких-либо дополнительных, неоговоренных договором, привилегий, ни выдвигать какие-то условия.

— Скажите, генерал, — королеве он был представлен кардиналом как генерал, и Хмельницкий смирился с этим, — это правда, что большинство казаков никому не служат, не получают никакого жалованья и живут где-то на островах посреди большой реки?

— Так оно и есть, ваше величество. Лишь некоторая часть казаков состоит на службе у короля. Хотя нельзя утверждать, что они вообще никому не служат, поскольку служат они нашей истерзанной врагами земле, своему народу. Поэтому-то и вся жизнь казаков проходит в походах и войнах.

— Истинно так, — важно подтвердил Сирко, — истинно.

— Воины не могут служить народу, генерал, — переводчик переводил сказанное Анной Австрийской значительно высокопарнее, чем она это произносила. — Они могут и должны служить только своему королю. Народ — всего лишь подданные короля.

— В Украине короля никогда не было.

— Странная какая-то страна, — простодушно заметила королева-регентша.

— А большинство из тех украинцев, которых польский король считает своими подданными, не считают его своим королем. К тому же появление в Украине польских войск воспринимается ими приблизительно так же, как появление испанских — в пределах королевства его величества короля Франции.

— Это ужасно, — помрачнела Анна Австрийская, начиная подозревать, что перед ней противники польской короны.

— Мы слышали, что казаки часто восстают против своего короля, — с укоризной произнесла она. — Так или иначе, они являются его подданными, а потому восставать против него… Поверьте, мне бы хотелось, чтобы в вашем королевстве воцарился мир. Тем более что мне непонятны причины этих восстаний.

Хмельницкий задумался. Он решал для себя: продолжать объяснения или же не стоит?

— Самое простое и понятное каждому иностранцу толкование этому: поляки и украинцы — разные народы; а Польша и Украина — разные страны. К тому же у них разные веры. В свое время Польша захватила Украину, и до сих пор король и польское дворянство ведут себя на нашей земле, как завоеватели.

— Но почему же тогда у украинцев нет своего собственного короля, который правил бы в пределах той территории, которую контролируют казаки? Или же временно находился бы в изгнании, за пределами вашей страны? Вы ведь наслышаны, как это бывает в других государствах. Если для создания королевства вам нужен представитель королевской династии, то мы готовы помочь вам, — мило улыбнулась Анна Австрийская.

— Я понял, что вы клоните именно к этому, — ответил ей такой же открытой, искренней улыбкой полковник, давая понять, что воспринимает предложение королевы в виде «коронной» шутки.

— Кто же командует казаками, кто ими правит?

— Гетманы. То есть главнокомандующие, полководцы. Запорожские казаки избирают их из наиболее достойных воинов. Извините за столь пространное объяснение. Но коль уж судьбе было угодно, чтобы казачьи полки сражались вместе с вашими войсками против врагов Франции, то для нас важно, чтобы при дворе его величества лучше представляли себе, кто мы, какой народ стоит за нами и каковы наши отношения с польской короной. Это тем более важно, что, как нам известно, королева Польши принадлежит к королевскому роду Франции.

— Истинно так, — чинно поддакнул Сирко, нисколько не заботясь о том, доводит ли переводчик его мнение до слуха королевы, — истинно…

Анна Австрийская хотела то ли возразить, то ли о чем-то спросить, но неожиданно запнулась и, слегка наклонившись, чтобы получше видеть лицо Мазарини и де Конде, выжидающе посмотрела в их сторону.

«Я решительно ничего не понимаю», — говорил ее взгляд. Она готовилась к приему подданных польского короля Владислава IV и королевы Марии Гонзаги. Но оказалось, что перед ней предстали враги короны или просто заговорщики. Хотя, как докладывал ей принц де Конде, Хмельницкий является одним из лучших казачьих полководцев Польши, проявлял себя в боях и всячески обласкан королем.

Немало порассказал ей и кардинал Мазарини. Однако после всего, что королева услышала из уст польского генерала, а ныне командующего казачьим корпусом во Франции, получалось, будто бы она совершенно не готова к беседе с ним. Хотя и стремилась подготовиться. Во всяком случае, успела немало наслышаться об этих степных воинах, уже названных при дворе «степными рыцарями кардинала».

— Господин Хмельницкий всего лишь объясняет общую ситуацию в Украине, — пришел ей на помощь Мазарини. — Казаки, не находящиеся на службе у польского короля, действительно считают себя независимыми и часто выступают против польских войск с не меньшим рвением, чем против войск Порты или крымского хана. — Кардинал встретился взглядом с Хмельницким, как бы предупреждая его: «Если понадобится — поддержи», и добавил: — К тому же многие польские аристократы, имеющие большие владения в Украине, пытаются править так, как им заблагорассудится. Не согласуя свою волю ни с законами, ни с волей польского короля.

— Совсем как у нас во Франции, — резко бросил де Конде, подбоченясь и глядя в сторону рыцарского стола. — И с этим пора кончать.

— Принц, — укоризненно молвила Анна Австрийская, возвращая его к условностям аудиенции.

— Согласен, главное для нас — получить испытанных в боях, не изнеженных казармами и домашними перинами воинов, — неохотно подчинился главнокомандующий. — Все остальное пока оставим политикам.

— Вы правы, господа, — уже более уверенно подтвердила Анна Австрийская. — Не будем выяснять все сложности политической жизни столь дружественного нам государства, как Речь Посполитая. — Не время.

46

Объяснения Мазарини пришлись королеве по душе. Они освобождали ее от сомнений в том, кто же перед ней на самом деле. Стало ясно, что она имеет дело с командующим казачьими войсками, нанятыми в Речи Посполитой. Ни Мария-Людовика Гонзага, ни ее супруг не смогут обвинить ее в том, что она не отреагировала должным образом на речи клятвоотступников короны. Об остальном пусть заботятся главнокомандующий и первый министр.

Да, объяснения Мазарини пришлись ей по душе, как и реплика принца. Что случается крайне редко. Обычно его реплики прямолинейны, громогласны и по-варварски безжалостны, словно приказы на поле брани. Но он прав: стоит ли удивляться неповиновению казаков-украинцев, если свои, французские, герцоги и графы в любую минуту готовы выставить против Парижа целую армию?

— А вы, князь Одар, как нам сказали, не украинец и не поляк. Однако тоже стали полковником казачьего войска.

— Очевидно, стану им, — вежливо уточнил Гяур. — Мои предки с Украины-Руси. В моих жилах течет кровь князей из племени уличей. Одного из тех племен, из которых формировался украинский народ и которые стали частью этого народа, как во времена древней Франции галлы стали частью французского народа.

— Племя сие — уличи — нам неведомо, — вновь простодушно и холодно призналась Анна Австрийская, почувствовав, что ее опять пытаются втянуть в какие-то исторические экскурсы. — Однако же замечу, что вы прекрасно владеете французским.

Стоявший рядом с переводчиком секретарь ее величества приблизился к королеве и что-то прошептал.

— Вот как? — все с тем же простодушием удивилась Анна Австрийская. — Вы получали образование во Франции?

— Считаю эту землю второй своей родиной.

— Мы рады слышать это. Быть может, она действительно станет для вас второй родиной, а, господа? — улыбнувшись, посмотрела она на кардинала и принца.

— У князя будет возможность подумать над своим будущим, воюя во Франции, — заверил королеву кардинал.

— Кстати, полковник холост, а посему его решение может зависеть от настойчивости французских дам, — с присущей ему грубоватой прямотой вставил принц де Конде.

И сам же рассмеялся своей шутке. Хотя в данном случае она прозвучала довольно двусмысленно.

— «Теперь я понимаю, что именно графиня де Ляфер называет «походно-бивуачным воспитанием», — мстительно взглянул на него Гяур. Но тотчас же спохватился: Господи, да ведь, заведя разговор о второй родине и дамах, королева и главнокомандующий предоставили ему тот самый, возможно, единственный шанс!..

— То, о чем вы соизволили сказать, ваше величество, очень близко и моему желанию. Я готов добывать себе славу на полях Франции. Позволю себе заметить, что и невеста моя — француженка.

— Ну, что я говорил? А все решили, что я неправ! — снова хохотнул де Конде.

— Хотя она и вынуждена пребывать сейчас за пределами Франции, — продолжал Гяур, делая вид, что ничего не слышал. — Позвольте, воспользовавшись вашей милостью, передать прошение о вашем королевском снисхождении к ней. А если это возможно, то и о покровительстве.

Хмельницкий, который до сих пор терпеливо выслушивал весь этот разговор, оглянулся и удивленно уставился на Гяура. Он даже предположить не мог, что князь способен обратиться к королеве с подобной просьбой, и теперь растерялся, не зная, как ему реагировать.

— К тому же он не мог понять, с какой стати князь скрывал, что у него есть невеста. И что она француженка, вынужденная искать убежища где-то за пределами Франции. Ведь всю эту историю можно было бы предварительно обсудить с Мазарини и принцем. Только так и следовало поступать. А уж они…

«Да он и поехал-то сюда только ради этого прошения королеве! — вдруг открыл для себя Хмельницкий и, прозрев, сразу же почувствовал себя грубо обманутым. — Интересно, кого я должен благодарить за этого жениха-полковника: Сирко, де Брежи? Нет? Неужели королеву Польши? Тогда это меняет дело. Но все равно, князь всех нас поставил в глупейшее положение. Всех!»

Сирко, стоявший все это время с совершенно невозмутимым, почти каменным лицом, так и не понял до конца, о чем это вдруг разговорился Гяур.

Но даже его абсолютного незнания французского хватило для того, чтобы сообразить: происходит нечто невероятное. Он уловил это уже хотя бы по поведению королевы, не говоря уже о поведении Мазарини и де Конде. Те просто-напросто опешили.

Однако Гяур ни на кого из них не обращал внимания. Он приблизился к королеве, преклонил колено и подал ей свиток.

Секретарь попытался перехватить его, но Гяур успел ткнуть письмо прямо в руку тоже слегка растерявшейся королевы. Правда, Анна Австрийская не стала читать прошение, а сразу же передала его секретарю, однако Гяур покорно смирился с этим. Для него важен был сам факт: письмо вручено лично королеве. И тому есть свидетели.

Князь поднялся с колена и отступил на свое место чуть позади Хмельницкого.

— И кто же эта пылкая француженка, покорившая сердце столь доблестного юного князя? — это спрашивала уже не королева, а женщина. Спрашивала с чисто женским любопытством, которое даже не считала нужным скрывать. — Но самое главное: что заставило ее покинуть Францию? — почти осуждающе посмотрела она на Мазарини.

— Уж он-то, по ее разумению, должен был знать о невесте князя и, конечно же, предупредить. А еще лучше — не доводить дело до прошения на имя королевы, а разрешить возникшее у князя-посланника затруднение, исходя из полномочий, которые даны ему как первому министру Франции.

— Не томите нас, полковник, — вполголоса посоветовал Мазарини, давая понять, что, в принципе, он союзник.

— Речь идет об известной вам графине де Ляфер. Диане де Ляфер.

Глаза королевы округлились. Она уставилась на Гяура с полураскрытым ртом. Точно так же, как только что уставился Мазарини. Она хотела что-то сказать, или, возможно, воскликнуть. Но, схватив ртом воздух, запнулась на полуслове.

«И вы, вы, князь, назвали эту… своей невестой?!» — так и кричали ее глаза. — Да к тому же посмели?…»

И только вспомнив, что она не просто обычная женщина, а королева, Анна Австрийская неимоверным усилием воли сумела погасить в себе весь тот костер чувств, то пламя ненависти, что внезапно охватили ее.

— Мне неведомо, почему графиня впала в немилость королевского двора Франции, — поспешил объяснить Гяур, понимая, что имя графини вызвало у королевы совершенно иную реакцию, нежели та, на которую он смел рассчитывать.

— Однако позволю себе заметить, — продолжал Гяур, — что у нее уже появились известные заслуги перед Францией. Находясь в Польше, при дворе короля Владислава IV, она многое сделала для того, чтобы канцлер, да и сам король согласились послать нас сюда и разрешили наем казаков для участия в войне с иезуитской венской коалицией, с католическим союзом.

— Вот как? — сузились глаза королевы. — Она и в Варшаве оказалась «у дел»? Мы не успеваем следить за ее перемещением от одного королевского двора к другому.

— Замечу, что хлопоты графини де Ляфер, ее настойчивость, были встречены могущественным орденом иезуитов в Польше, католической церковью и всеми, кто эту церковь ревностно поддерживает, весьма неодобрительно.

— Что правда, то правда, ваше величество, — решил воспользоваться замешательством королевы и кардинал Мазарини. — Наш посол в Польше граф де Брежи подтверждает: участие графини де Ляфер в этом важном государственном событии — самое непосредственное. Несмотря на то, что по известным причинам она вынуждена была скрываться…

— Мне хорошо известны причины, побудившие эту особу покинуть пределы нашего королевства, — сухо, почти резко прервала его Анна Австрийская. — Независимо от того, что вам сообщает досточтимый граф де Брежи. Жаль, что ситуация такова, что… Словом, надеюсь, что у вас, господин Мазарини, как у первого министра, достаточно полномочий для того, чтобы графиня могла вернуться во Францию, не побаиваясь за свою безопасность, но и не создавая своим возвращением каких-либо дипломатических осложнений?

— Вполне достаточно, ваше величество.

— Хотя, — иронично улыбнулась королева, — у меня создалось впечатление, что графиня уже давным-давно находится в пределах не только Франции, но и Парижа. И для этого ей не понадобилось наше позволение.

Замечание было прямо адресовано Гяуру. Королева даже выжидающе посмотрела в его сторону, очевидно, рассчитывая, что полковник подтвердит или опровергнет ее предположение. И была удивлена, что Гяур сделал вид, будто бы не понял сути сказанного.

— Но это уже наши внутренние проблемы, не так ли, ваше высокопреосвященство? — обратилась Анна Австрийская к кардиналу.

— Только наши, — поспешно подтвердил тот.

Королева несколько мгновений стояла, почти запрокинув голову и закрыв глаза. Гяур мог поклясться, что сейчас она молит Господа дать ей силы и мужество не сорваться, не унизиться до постыдного гнева, до банальной женской истерики. И какое бы решение она ни приняла, оно будет стоить ей нервов.

— Можете считать, князь Одар, что ваша просьба удовлетворена, — сухо, с ненавистью, чеканя каждое слово, произнесла Анна Австрийская. — Не смею вас больше задерживать, господин Хмельницкий. С нетерпением буду ждать сообщений о подвигах ваших воинов на полях Франции. — И, поднявшись, не прощаясь, вышла из зала.

47

Решительный уход королевы вызвал замешательство у всех, кроме принца де Конде. Пока все остальные с чувством неловкости переглядывались, пытаясь понять, что здесь только что произошло, он небрежной походкой подошел к сидящему за отдельным столиком секретарю и заглянул в толстую пергаментную книгу. Его просто распирало от любопытства, от желания узнать, как летописец преподнесет потомкам весь этот «королевский конфуз».

Кардинал давно заметил, что де Конде всегда интересовало, в каком виде то или иное событие предстает перед будущими поколениями. Таким образом, он пытался как бы подсмотреть будущее через щелочку, прорубленную летописцем.

«Интересно, какими все мы предстаем в его личных записках? — подумал Мазарини. — Ведь ведет же принц какой-то дневник. Этот не может не вести».

— Не ко времени ты, князь, со своей невестой. Явно не ко времени, — проворчал Хмельницкий. — Ну да что уж тут? Что сказано, то сказано, — и, поклонившись то ли кардиналу и принцу, то ли опустевшему троноподобному креслу, прошел между Гяуром и Сирко к выходу.

— Но другого такого случая не представилось бы, — твердо ответил Гяур, давая понять, что не собирается оправдываться перед ним и всеми остальными.

— Как рыцарь я не мог отказать в этом Диане де Ляфер, — добавил он уже вполголоса, исключительно для Хмельницкого, ступая вслед за ним.

— По отношению к графине это, может, и по-рыцарски. А как по отношению к королеве? Надо же еще выяснить, что заставило эту твою графиню бежать из Польши.

— Об этом с Анной Австрийской лучше не говорить, — объяснил Гяур.

— Сам-то ты хоть знаешь?

— Так, по намекам, догадываюсь.

— А следовало бы знать, — отрубил Хмельницкий. Он привык чтить ритуалы переговоров и приемов. Поведение князя его откровенно раздражало.

— Я всего лишь вступился за даму, — наконец не выдержал полковник. — На моем месте вы поступили бы точно так же.

— Но как бы он ни объяснял сейчас своим спутникам, никакие слова его не могли развеять того чувства неловкости и растерянности, которое воцарилось только что в зале. С этим чувством участники аудиенции и покидали его. Исключение составлял разве что Сирко. Поняв наконец, что здесь происходит, он единственный, не задумываясь, одобрил рьщарско-дипломатический демарш Гяура. Правда, получилось у него это несколько своеобразно.

— А что… Я видел эту греховодницу, — известил он всех по-украински, обращаясь при этом главным образом к де Конде и Мазарини. — Гарна дивка, гарна [41].

Абсолютно ничего не поняв из того, что он сказал, первый министр и главнокомандующий тем не менее вежливо и со всей возможной в этой ситуации мужской солидарностью улыбнулись ему.

— Графиня де Ляфер — невеста! — вновь по-солдафонски хохотнул де Конде, как только казаки вышли из салона. — Уму непостижимо!

— Тем не менее принц, — предостерег его Мазарини, — Вы слышали решение королевы, которое, конечно же, будет подтверждено соответствующим вердиктом, и с которым я вполне согласен. Кто казнен — тот казнен. Но кто избежал этой участи, должен быть помилован. Во избежание новых заговоров.

— Нет, вы только представьте себе, кардинал: графиня де Ляфер — невеста этого непорочного юноши! Ум-му непостижимо!

— Ах, ваша светлость, — недовольно поморщился Мазарини. — Зачем все так усложнять? Врагов у Франции и так в избытке. Не обязательно множить их еще и в рядах собственной знати.

— Разве после вашего прощения де Ляфер станет союзницей трона? Хоть когда-нибудь станет лояльной ему?

— Графиня должна беспрепятственно вернуться во Францию, не опасаясь за свою жизнь — только-то и всего. К чему все эти мудрствования?

— Знать бы раньше, что она в Польше, — бросил де Конде, с силой вырвав и вновь загнав шпагу в ножны. — Она и ее сообщники-предатели. Ум-му непостижимо!

«А если бы ты еще знал, что она уже давно в Париже и находится за три мили отсюда…» — заметил про себя Мазарини, ухмыляясь вслед ему.

48

Лужайку у ограды старинного парка они избрали местом дуэли только потому, что искать более удобного уголка здесь, почти в центре Парижа, было бессмысленно. Тем более что в этой части парка, на его задворках, ограда делала изгиб, обходя небольшой садовый пруд, оказавшийся между двумя усадьбами.

— Прелестное место для могилки, не правда ли, виконт?

— Не надейтесь, что вас похоронят именно здесь, граф. Земля в Париже ценится слишком дорого.

Экипажи в этом городском закоулке не проносились, зеваки не собирались, трава была недавно скошенной и изумрудно свежей. Любой из дуэлянтов с удовольствием полежал бы на ней, прежде чем его проткнет клинок противника. Однако долг чести требовал, чтобы сначала была выполнена эта пустяковая формальность.

— Не поскользнитесь, виконт. Я мушкетер, а не костоправ.

— Я сомневаюсь даже в том, что вы мушкетер, граф.

— И все же… Это не лужайка, а какой-то божественно-райский ковер посреди Парижа, восхищался д’Артаньян. Знать бы о ней раньше.

— Почему в прошлый раз вы не признались, виконт, что впервые в жизни деретесь на дуэли? Я бы хоть немного подучил вас.

— Через несколько минут я пожалею, что оставил Париж без такого учителя, — огрызнулся виконт.

Совсем юный мушкетер виконт де Морель сражался упрямо, напористо, ожесточенно, отлично понимая, что слава храбреца и дуэлянта может прийти к нему именно сегодня, здесь. Один-единственный удачный выпад. Всего один-единственный — во имя «храбреца и дуэлянта»!

Вызвать на поединок самого д'Артаньяна, известного в Париже яростного гасконца, первого дуэлянта Парижа, и выйти из него победителем! Такую славу не смогут бросить к его ногам никакие сражения, никакие крепости. А ведь где-то там, на задворках происшествия, будет просматриваться еще и задетая честь дворянина, аристократа.

— Вы не устали, виконт? По-моему, вам пора переложить рапиру в левую руку. С правой у вас явно не ладится.

— Я сразу понял, что вы левша, граф. Это заметно.

Думать о том, что точно такой же, единственный выпад д'Артаньяна может навсегда уложить его на эту прелестную лужайку, виконту почему-то не хотелось. Самое грустное, что он позволил себе загадать в связи с таким финалом дуэли, чтобы его телу дали как можно дольше полежать на траве. Лужайка казалась ему куда предпочтительнее могилы. Вот только предупредить об этом д'Артаньяна постеснялся.

Чувства, обуревавшие сейчас виконта, были очень хорошо знакомы и д’Артаньяну. В конце концов, в свое время его, никому неведомого юношу из Гаскони, привела в Париж именно жажда быстрой и громкой славы. И как мало он пока что по-настоящему сражался за короля и отечество, зато через какое бесконечное множество ссор и дуэлей, интриг и похождений пришлось пройти ему, добывая печальную, но скандально-громкую славу… дуэлянта.

— Если вы запаслись посмертным письмом, виконт, лучше вручите его мне сейчас. Потом это будет неудобно, — продолжил он словесную дуэль со своим соперником.

— Вы свое можете продиктовать, я старательно запомню его, граф, — попытался де Морель оставаться достойным противником и в этой части дуэли. — Только поторапливайтесь, у меня слишком мало времени.

«Сколько сил бесчисленного множества гвардейцев, мушкетеров и просто армейских офицеров было отдано этой погоне за тенью, за миражом величия, — продолжил свои размышления лейтенант д’Артаньян. — Сколько крови пролито. Сколько прекрасных юношей легло в землю во время тысяч и тысяч совершенно бессмысленных дуэлей!

Но даже теперь, когда враг теснит французские войска из Фландрии, когда его десанты высаживаются чуть ли не на всем северном побережье, а с юга и востока границам угрожают союзники Испании по венской коалиции… Когда все труднее заполнять бреши в рядах измотанных боями полков, а необученные новобранцы, оказывающиеся под орудийным огнем, имеют весьма смутное представление о законах войны и владении оружием… количество дуэлей не уменьшается. Наоборот, схватки стали ожесточеннее, поскольку закаленные в боях дуэлянты все чаще отказываются сражаться «до первой крови». Их устраивает только смертельный исход».

— Что вы так побледнели, виконт? Как вы заметили, только что я мог проткнуть вас.

— Почему же не сделали этого? — не стал отрицать очевидный факт де Морель.

— Вы же знаете, что даже в Париже трудно теперь найти хорошего портного и как дорожают их услуги.

— Пусть дороговизна вас не огорчает, граф; все равно портной вам уже не понадобится.

…Да, в то же время здесь, в столице, во многих других городах и замках благословенной Франции ежедневно гибнут или оказываются в госпиталях сотни лучших витязей Шампани, Гаскони, Бургундии, Нормандии. Дуэли, интриги, любовные похождения и… по любому пустячному поводу «затронутая честь».

— Кажется, вы уронили рапиру, виконт? Подберите, подберите.

— Проклятая трава, — потянулся за своим клинком юный дуэлянт, стараясь при этом не смотреть на графа. — Не думал, что она такая скользкая.

…Впрочем, довольно часто честь эта действительно оказывается затронутой. С этим д'Артаньян тоже не мог не согласиться. Однако годы службы, война и жизненный опыт все чаще заставляли его задумываться над тем, как прожиты лучшие годы его жизни, к чему он должен стремиться в будущем и поддерживает ли его «незатронутую» честь репутация повесы-мушкетера и дуэлянта.

— Я не ранил вас, виконт?

— Не надейтесь, что все обойдется «первой кровью».

Может быть, вовсе не случайно боевые офицеры, прошедшие через десятки битв этой многолетней войны, не раз отмечали в нем командирский талант и предрекали будущее полководца? Предрекали ту карьеру, к которой в душе, — само собой разумеется, скрывая это, — он стремился уже давно.

— Если вдруг раню, не судите строго, виконт, иногда даже я бываю неловким.

— Что-то я слишком увлекся фехтованием, граф. Пора отдохнуть. Вы уж извините.

— А ведь, оказывается, виконт неплохой фехтовальщик. Впрочем, они не на уроке фехтования. Спасая жизнь этому нагловатому юноше, он и так уже несколько раз демонстративно упускал возможность пронзить его рапирой.

Но замечает ли это, черт возьми, сам виконт? Или же он настолько ослеплен яростью поединка, что и рану на теле противника заметит лишь после того, как тот упадет в траву после третьего укола? Если все же замечает, то почему не ищет способа помириться?

«Вот только легкость, с которой ты фехтуешь сейчас, дается тебе все труднее и труднее, — предупредил себя д'Артаньян. — Поэтому решай…».

Да, он и в самом деле устал. Устал в стычках с испанцами в армии де Конде, устал от пути, который пришлось проделать из-под Дюнкерка до Парижа в качестве гонца; от всей той суеты, которая порождена появлением посольства из Украины.

— Осторожно, виконт, лягушка. Не оступитесь!

— Как же вы мне надоели, граф!

Другое дело, что беседы с Хмельницким, и особенно с полковником Одар-Гяуром, не проходили для него бесследно. Его приятно поражало, что даже здесь, в центре Европы, в Париже, эти люди с волнением думали о том, что происходит в Украине. Что их искренне волновала судьба своего народа, своей державы.

Волновала ли его, д'Артаньяна, когда-нибудь по-настоящему судьба Франции? Конечно, он был патриотом. И если бы в его присутствии какой-либо иностранец осмелился неуважительно выразиться по поводу Франции или ее короля, он, конечно же, схватился бы за клинок. Но вообще… Вообще он никогда не ощущал ни способности, ни готовности по-настоящему служить Франции.

Другое дело — казаки, эти степные рыцари, обрекшие себя на жизнь без дома, без крыши над головой, без семьи, без состояния, в вечных боях и походах… Они казались людьми из иного мира. Д'Артаньяну еще только предстояло понять философию их бытия, обычаи, нравы, кодекс казацкой рыцарской чести…

Граф д'Артаньян редко прибегал к подобным душеочистительным размышлениям по поводу своего бытия. А еще недавно просто-напросто начал бы презирать себя, если бы вдруг пал до подобного философствования, простительного разве что студентам да монахам.

Но, очевидно, в жизни каждого мыслящего человека наступает пора и таких грустных размышлений-исповедей. И сейчас они тем более сладостны, поскольку в любое мгновение могут быть прерваны. Навсегда. Как и сама его жизнь.

Он с силой отбил в сторону рапиру виконта, сделал выпад, но, едва прикоснувшись к куртке де Мореля, тотчас отдернул клинок и, проделав нечто подобное легкому реверансу, снова отступил к ограде, давая юному тщеславцу возможность прийти в себя.

— Граф, это оскорбительно! — не выдержал наконец де Морель. — Вы уже трижды имели возможность проткнуть меня.

«Пять раз, виконт, пять…» — про себя уточнил д’Артаньян, изображая на лице легкомысленную ухмылку.

— У нас честный поединок, — горячился виконт. — Он должен быть исключительно честным.

— Но если бы я пронзил вас при первой же возможности, мой дорогой виконт, каким образом вы смогли бы убедиться, что наш поединок проходит «исключительно честно»?

— В любом случае учтите: я своего шанса не упущу.

— Кто бы в этом мог усомниться, виконт?!

— Я не упущу ни малейшей возможности сразить вас — будьте в этом уверены.

— Могу воспринять ваши слова как угрозу, виконт, — процедил д’Артаньян, с усилием отбивая коварный и совершенно неожиданный выпад Мореля.

— И что тогда? — запыхавшись, спросил виконт.

— Тогда придется вызвать вас… на дуэль. Но уже по-настоящему, клянусь пером на шляпе гасконца.

«Ну что ж… это последний твой выпад. Все, что я смог сделать для того, чтобы спасти не очень ценимую тобой жизнь, виконт, я уже сделал, — сузились глаза д'Артаньяна. Меняя позицию, он внимательно следил за тем, как виконт, словно молодой барс, вытаптывает траву у небольшого пня, рассчитывая в нужный момент вскочить на него и оттуда, сверху вниз, с очень выгодной позиции, нанести противнику удар. — В конце концов, лично я добывал себе славу благодаря клинку, а не благодаря снисходительной жалости завистников».

49

— Прекратить дуэль! — неожиданно, словно ангелы-хранители, появились из-за угла ограды два всадника-гвардейца. — Именем короля, — крикнул офицер, — приказываю прекратить дуэль!

— Слышите, виконт, вам приказывают, — иронично улыбнулся д'Артаньян. — И, как всегда, именем короля. Любой гвардейский лейтенантишко — и обязательно именем его величества. Что поделаешь: Франция, мой виконт.

— Я выполню его приказ не раньше, чем проткну того, кто оскорбил меня, — пытался отдышаться де Морель.

— Это вы и есть — господин д'Артаньян? — обратился гвардейский офицер к графу, буквально вклиниваясь своим конем между остриями рапир.

— К вашим услугам, лейтенант. О, да это вы, «слуга Мишель»?! В мундире гвардейского лейтенанта вы смотритесь куда внушительнее, клянусь пером на шляпе гасконца.

— Когда увижу вас в одежде своего слуги, граф, попробую сравнить. Позвольте полюбопытствовать: что здесь происходит? Опять дуэль?

— Кстати, как себя чувствует этот тайный агент всех полиций и жандармерий мира?

— Великолепно, граф. Как и тогда, когда идиоты-гвардейцы вносили его в дом.

Д'Артаньян вопросительно посмотрел на гвардейца, пытаясь понять, что он имеет в виду.

— Ранен-то наш агент не был. Этот хитрый барсук, тайный агент, как вы изволили выразиться, всех полиций мира, попросту притворился, чтобы всех нас одурачить.

— То есть как это «не был»? Все происходило на ваших глазах.

Рапира хоть и проткнула его одежды, но прошла мимо тела.

— Притворился, значит?! Не может такого быть?! — расхохотался д'Артаньян. — Что, в самом деле притворился? Браво! Все было в моей дуэлянтской практике. Учитесь, виконт, как нужно жертвовать одеянием, чтобы не вспотеть, фехтуя с мушкетером, которого трижды в течение дня пытались оскорбить. А вы — все всерьез, все норовите нарваться на мой клинок.

— Не смейте так обращаться со мной, граф! — взвизгнул худощавый долгообразый виконт, обходя лошадь гвардейца. — Не сметь!

— Извините, господа, — решительно вмешался лейтенант. — Выяснение отношений придется отложить. Господин д'Артаньян, вас срочно требует к себе его высокопреосвященство кардинал Мазарини. — Именно срочно.

Виконт попытался обойти его лошадь, но лейтенант вновь вклинился между ним и д'Артаньяном. Его гвардеец тоже приблизился и, на всякий случай, обнажил оружие.

— Извините, виконт, — вежливо произнес д'Артаньян. — Похоже, нам опять суждено отложить сей бескомпромиссный поединок. Или забаву, это как вам удобнее произносить. Меня, как вы слышали, ждут более важные, государственные дела.

— Однако я протестую, господин лейтенант! — попытался апеллировать виконт к гвардейцу. — В конце концов, — нервно постукивал он кончиком клинка по валявшемуся возле его ноги камню, — это уже четвертая попытка дуэли, которую мы никак не можем завершить.

— Четвертая попытка дуэли?! — изумился гвардеец.

— Представьте себе, — еле сдерживал ярость де Морель. — Четвертая в течение двух недель.

— И вы оба до сих пор целы? — улыбнулся в усы толстяк-лейтенант. — Вы когда-либо слышали нечто подобное, Шале? — обратился он к своему солдату. — Такое возможно только тогда, когда за оружие берутся мушкетеры.

— Все бывает, мой лейтенант, — рассмеялся в ответ гвардеец.

— Но-но, господа! — возмутился теперь уже д’Артаньян. — Мы можем прервать свою дуэль лишь для того, чтобы научить вас манерам, принятым в нашей благословенной Гаскони. Клянусь пером на шляпе гасконца.

— Но тогда, по крайней мере, один из вас не сможет насладиться пятой дуэлью, — снял шляпу лейтенант. — Впрочем, я беру все свои слова обратно, господа мушкетеры. Как и мой друг Шале. Кардинал Мазарини предпочитает лицезреть нас в седлах, а не на катафалках.

— И все же позвольте узнать причину ваших столь жестоких дуэлей, — не удержался Шале, полнолицый рыжеволосый северянин, чьи черты лица явно указывали на его то ли английское, то ли скандинавское происхождение.

Он спросил об этом, убедившись, что мушкетеры наконец вложили рапиры в ножны и направились к стоявшим неподалеку лошадям.

— Действительно, виконт, — с улыбкой обратился д'Артаньян к виконту де Морелю, — не напомните ли вы нам, с чего, собственно, все это началось? Клянусь пером на шляпе гасконца, я никак не могу вспомнить этот прискорбный эпизод.

— С того, что вы имели наглость заявить, что, даже после перевода в мушкетеры я будто бы так и остался сержантом Пьемонтского пехотного полка, — по-мальчишески клюнул на эту словесную приманку де Морель.

— Вот видите, господа, я имел наглость заявить, что этот пылкий юноша так и остался сержантом Пьемонтского пехотного полка. Коим он действительно до недавнего времени являлся.

Гвардейцы недоуменно переглянулись. И так же недоуменно пожали плечами.

— Так вы все же являлись сержантом этого самого… пехотного полка? — тоном судьи, наконец-то сумевшим нащупать нить истины, попытался уточнить гвардейский лейтенант.

— Да, в свое время я был определен именно туда, в Пьемонтский пехотный полк. Это произошло по настоянию моего отца, который служил капитаном этого полка, — мрачно признал виконт. — Но из этого еще ничего не следует.

— Не спорю, на вашем месте, господин де Морель, любой обиделся бы, — поддержал виконта Шале. — Назвать мушкетера не гвардейцем, а сержантом какого-то там Пьемонтского полка.

— Вы, господа, наверное, удивитесь, что в свое время именно из-за дуэли и непослушания я был изгнан из роты «черных» мушкетеров, — горделиво заявил гвардейский лейтенант. — Однако подтвердите, Шале: не было случая, чтобы я обиделся, когда кто-либо вдруг напоминает мне, что когда-то, по ошибке молодости, я имел неосторожность целый год проходить в плаще мушкетера.

— Подтверждаю: никогда, — торжественно проговорил Шале, на всякий случай вытянув руку так, словно клялся на Библии.

— Вот видите, виконт. А вы стесняетесь своей «пьемонтской родословной». Объявляю вам обоим об акте вашего окончательного примирения. А теперь по коням, господа!

50

Уже дважды Гяур встречался с греком Озарисом, торговцем и врачевателем, который держал несколько лавок и аптеку в одном из богатых районов Парижа, недалеко от замка Тюильри.

Как оказалось, грек был хорошо знаком с отцом Гяура, причем в последний раз они виделись буквально месяц назад. И теперь Озарис охотно рассказывал, как живется Одар-Гяуру II на Крите, куда он уехал по настоянию Тайного Совета Острова Русов, но еще охотнее расспрашивал самого Гяура о его походе в Украину, о ситуации в Речи Посполитой, об отношениях казаков с татарами.

Гяура даже удивило, сколь основательно, со всеми подробностями, Озарис пытался выяснить, что представляет собой Богдан Хмельницкий, есть ли у него шансы на гетманскую булаву или какой-либо высокий государственный пост в Варшаве. В каких он отношениях с Сирко. Способен ли полковник Хмельницкий возглавить, если не всю Украину, то хотя бы запорожское войско. И сможет ли заменить его, в случае гибели или тяжелого ранения, полковник Сирко.

Как выяснилось, полковник Сирко вообще неизвестен был Озарису и людям, которых он представлял. Судя по вопросам, они не могли взять в толк, откуда он появился, каким образом очутился во Франции в составе посольства.

Гяур понимал, что грек расспрашивает его не из любопытства. Как понимал и то, что интерес его не был вызван всего лишь желанием при случае пересказать все услышанное Одар-Гяуру II. За Озарисом, несомненно, стояли влиятельные византийцы, которые, оставшись без государства, с надеждой взирали именно на Украину как на землю, сохранившую их, греческую, веру; а следовательно, и на украинцев как на своих будущих союзников.

— М? не хотелось бы передать отцу письмо, — сказал Гяур, улучив момент между очередными вопросами. — Оно со мной.

— Охотно передал бы лично, однако есть человек, который сделает это значительно быстрее. Важный для нас человек. Тем более что ваше письмо станет для него хорошим поводом для знакомства с вашим отцом, а значит, и с другими членами Тайного совета Острова Русов. В том числе и с вами, полковник.

— С членами Тайного совета? В связи с чем они могут интересовать этого вашего «важного человека»? — насторожился Гяур. Он знал, что даже само существование Совета сохранялось в тайне, не говоря уже о его составе.

— О, нет-нет, если уж я рекомендую, то лишь абсолютно надежных людей. Человек, с которым я вас сведу, еще много раз понадобится; он будет очень полезен делу, которому вы служите.

— Вы меня заинтриговали! — шутливо воскликнул Гяур. — Кто же этот человек? Где я могу встретиться с ним?

— Зовите его просто «Греком». — Но у него должно быть…

Я — грек Озарис; мой аптекарь — грек Афанасопуло. Человек, который придет к вам сегодня вечером, будет зваться просто Грек. Таковыми будут его фамилия и имя. — О чем бы ни говорил Озарис, он говорил с улыбкой торговца, который даже сейчас, сидя в углу небольшого ресторанчика, расположившегося между его магазином и аптекой, пытается что-то сбыть долгожданному покупателю.

— Он тоже торговец? — сделал Гяур последнюю попытку заполучить хоть какие-либо сведения о Греке [42].

— Можно согласиться и с этим утверждением, — коварно улыбнулся Озарис. — Вопрос в том, что считать товаром. Замечу, что он так же молод, как и вы. Так же мудр и честолюбив.

— Хотите сказать, что у меня появился двойник-соперник?

— Точнее будет сказать: единомышленник-союзник. Он не настолько знатен, чтобы рассчитывать на высокий пост при каком-либо дворе. Но достаточно талантлив и коварен, чтобы со временем стать отличным дипломатом. Сами сможете убедиться, что Грек — прирожденный посол и посредник.

— Он где-то обучался?

— Скорее всего у него будет сан священника. Только потому, что священникам чаще всего доверяют самые сложные дипломатические миссии. Кстати, несмотря на свою молодость, Даниил Грек уже имеет опыт миссионерства. К тому же его включали в состав шведского посольства в Константинополь. А еще утверждают, что он пришелся по душе правящей шведской королеве Христине, которая, как вам известно, владеет греческим языком и буквально пленена историей Эллады, ее культурой.

Гяур вежливо промолчал. До сих пор он считал, что в Швеции правит король. Но то, что королева принимала Грека, уже возвышало его в глазах Гяура.

— Вечером, в назначенное время, Грек на встречу не явился. Однако на следующий день Озарис сам разыскал Гяура, извинился и, назначив новое время и место встречи, как бы между прочим заметил, что было бы намного лучше, если бы на этой встрече присутствовал Богдан Хмельницкий.

— С чем это связано? — удивился князь.

— Мне трудно объяснить. Но знаю, что это желание не только Грека. Хотя идея такой встречи исходит именно от него.

— Все, что вы делаете, уважаемый Озарис, окутано романтической завесой таинственности, — заметил Гяур. — Стоит увидеть вас, как я сам себе начинаю казаться рыцарем какого-то таинственного ордена.

— Причем участвующим в заговоре против всех королевских тронов Европы, — с неизменной улыбкой ответил Озарис. — Если только вас устроит репутация бунтаря.

— Репутация храброго воина, в моем понимании, предпочтительнее. Впрочем, все может быть…

Приземистый, с крупной, совершенно лысой головой и крючковатым серпообразным носом, этот пятидесятилетний торговец напоминал старого, потерявшего оперение коршуна, который, хотя и не был способен взлетать, однако добычи своей не упустит.

«Не упустит — это уж точно», — утвердился в своей мысли князь Гяур.

51

Хмельницкий встретил его предложение довольно охотно. Вообще Гяур заметил, что полковник ценит любые парижские знакомства и как мудрый политик в каждом из своих новых знакомых ищет будущего союзника. Очевидно, с такой же меркой и таким же настроением подошел Хмельницкий и к предложению Озариса.

— Будущий дипломат — это хорошо. Особенно хорошо, что будущий, — философски рассудил он и сразу же поинтересовался, когда и где они могут встретиться.

— И время для этого нашел без каких-либо оговорок.

— Почему «особенно хорошо, что будущий»? — несколько запоздало не удержался Гяур. Вот уже полчаса они прохаживались аллеями скверика, прилегающего к резиденции, которую им отвели.

— Потому что не знаю, как для Франции, но для Украины очень скоро настанет такое время, когда ей понадобится много дипломатов. Способных, талантливых, умеющих завоевывать симпатии министров и королей любой державы. Кроме того, нужна будет помощь сведущих в дипломатии чужестранцев — молодых, по-новому относящихся к истории Речи Посполитой и той части государства, которую мы называем теперь кто Русью, кто Малороссией или Украиной. Потому что подходить к ней с теми взглядами, которые бытуют сейчас, уже невозможно.

Рядом с калиткой, ведущей в сквер, остановилась карета. Из нее вышел сутулый монах и шаркающей походкой подошел к аллее.

Гяур и Хмельницкий заинтригованно присмотрелись к нему, но, помня, что Грек должен быть молодым, разочарованно переглянулись: опять не он. Решив, что и на сей раз встреча не состоялась, полковники повернулись и угрюмо побрели назад, к особняку.

Но как только они свернули в ту часть аллеи, где на небольшом пятачке стояли друг против друга две лавочки, монах вдруг обогнал их и, отбросив капюшон, распрямил спину. Перед ними стоял рослый, худощавый эллин, с почти идеально правильными, греческими чертами лица и золотисто-русыми, слегка вьющимися волосами.

— Князь Одар-Гяур? Полковник Хмельницкий?

— Да, это мы, — ответил Гяур после некоторой заминки. Он не сразу смог справиться с удивлением, которое было вызвано странным перевоплощением монаха.

— А я, как вы уже догадались, Даниил Грек. Свои извинения готов принести в том виде, что буду крайне немногословен и отниму у вас предельно мало времени.

— К чему такая таинственность? — взглядом указал Хмельницкий на его монашеское одеяние. — За вами кто-то следит?

— За мной? Никто, — почти горделиво повел головой Грек, оставаясь явно довольным собой. — И это хорошо, господа. Но мы всегда должны быть готовы к слежке. Как и к тому, чтобы научиться следить за людьми, которым кажется, что они следят за нами. Присядем?

Он сел и жестом хозяина пригласил полковников занять скамейку напротив. Прежде чем принять предложение, Гяур настороженно осмотрелся. Незаметно для себя он уже входил в роль.

— Мне специально пришлось перетащить ночью одну из этих садовых скамеек сюда, чтобы мы могли смотреть друг другу в лицо, — признался Грек. — Удобно, не правда ли?

— Похвальная предусмотрительность, господин Грек, — согласился Хмельницкий.

— К любой, даже, казалось бы, самой незначительной, встрече нужно готовиться. Я прав, князь Гяур? Прав. Подтверждением этого тезиса могут служить деньги, переданные вашим отцом, — извлек из-под своих одежд довольно увесистый мешочек с монетами.

— Отцом? — удивленно переспросил Гяур, принимая мешочек. — Но Озарис говорил…

— Он говорил то же самое, — упредил его Грек, внимательно глядя в глаза Гяура.

«Значит, все-таки не отец», — отметил про себя князь. Он пока еще не мог понять, какую игру затеял их новый знакомый, но уже почувствовал, что силы в ней задействованы далекие и властные. А Грек тем временем продолжал:

— Отец всегда рад помочь вам, стоит только попросить о помощи. Он отлично понимал, что часть золота обязательно будет использована в интересах вашей родины и нашей общей христианской, греческого толка, веры. Не так ли, господин Хмельницкий?

Даниил Грек говорил предельно вежливо, и каждое слово его звучало, подобно слову проповедника: доверительно, мудро и внушающе. Будущий дипломат словно бы не произносил свои слова, а высевал их в заранее вспаханную ниву души своего собеседника. Вот почему этому человеку хотелось верить с первых же молвленных им слов, убеждая себя при этом, что на него можно положиться.

В какое-то мгновение Гяуру даже показалось, что, подобно заклинателю, Грек действительно обладает особым, гипнотическим даром внушения.

— Надеюсь, что именно так оно и будет использовано, — согласился Хмельницкий, который тоже пока еще не сумел справиться с удивлением.

— А ради этого святого дела мы, то есть греки-византийцы, как и ваши соплеменники, господа полковники, не будем жалеть ни золота, ни усилий, ни самой жизни.

— Но эти деньги?… — все еще сомневался Гяур. — Они действительно переданы отцом?

— Одар-Гяуром II. Великим князем. Что вас смущает? Неужели вы решили, что это я сам разъезжаю по Европе и раздаю мешочки с золотыми? Вынужден разочаровать: я всего лишь бедный странник. Однако оставим эту тему. Ничтожное содержание мешочка не стоит ваших сомнений. Да, господин Хмельницкий, — поспешил он изменить предмет разговора. — Извините, но мне известно о вас почти все, что должно быть известно.

— Очень смелое заявление, — поползли вверх брови Хмельницкого. — После него я должен был бы немедленно откланяться и поскорее оставить Париж.

— Отличная шутка. Но я сам дал повод для нее. Тем не менее обязан был известить вас об этом, дабы облегчить наше общение. Понимаю, что в настоящий момент никакого особого интереса для вас не представляю, но убежден: существует страна, которая способна помочь Украине значительно больше и серьезнее, чем беспомощная, распятая на кресте своей судьбы Греция или слишком занятая собой и враждой со своими соседями Франция. Не говоря уже о Московии, которая видит в Украине отнюдь не союзницу, а поле соперничества с Польшей за право владения.

Он выдержал паузу, чтобы определить реакцию Хмельницкого.

— Что это за страна? — спросил полковник, скорее из вежливости, отлично понимая, что Грек все равно вынужден будет назвать эту державу.

— Швеция. Да-да, я не оговорился, речь идет о Швеции, мощной державе, у правителей и генералов которой большие планы.

— Странно. И в чем же заключается ее конкретный интерес?

— … О той самой Швеции, которая имеет давнюю историю дипломатических и иных государственных связей с Киевом, — ушел от прямого ответа Грек. — Разве не об этом свидетельствует вся история нормандского влияния на жизнь Киевской Руси?

— Как и влияния Руси — на жизнь страны викингов.

— У меня наладились очень доверительные отношения с королевой Швеции Кристиной, некоторыми ее министрами и шведскими послами. То есть занимаюсь я этим целеустремленно. Как, впрочем, и всем остальным, что согласуется с идеей, которой служу.

— Важно, что она у вас есть, эта идея, — отметил Хмельницкий, чувствуя, что Гяур умышленно отмалчивается, дабы дать ему возможность подольше пообщаться с Греком. — Я правильно понимаю, преподобный отец: многотрудный мессианский путь священника вас уже не прельщает; воином становиться вы тоже не собираетесь? Готовитесь быть дипломатом, послом, поскольку прельщает вас именно эта нива?

— Каждый из нас должен избрать свой собственный путь, предначертанный ему судьбой. Я избрал для себя этот.

— Похвально. Хотя… — пожал плечами Хмельницкий, — до сих пор мне казалось, что дипломат, посол — это не путь, не судьба. На какое-то время, в силу сложившихся обстоятельств, послами обычно становятся те, кто наиболее прославился в ратных или государственных делах. Только-то и всего.

— На какое-то время, в зависимости от тех же обстоятельств, которые вы имеете в виду, уважаемый полковник, воинами становятся тысячи людей, никогда ранее не стремившихся к ратной славе и, более того, ничего не смыслящих в ратном деле. Но ведь из этого не следует, что армия не должна основываться на опыте и мастерстве истинных воинов, которые считают себя воинами в пятом, шестом, десятом поколениях; чьи родовые воинские традиции составляют основу традиции войска любого государства.

Гяур взглянул на Хмельницкого и едва заметно улыбнулся. Князь вынужден был согласиться, что Даниил Грек абсолютно прав. Другое дело, что открытым подтверждением правоты будущего дипломата он лишь усугубил бы положение полковника.

— Согласен: ваш пример убеждает, — счел необходимым признать логичность суждений будущего дипломата Хмельницкий. — В диспутах нам с вами тягаться трудно.

— И потом, почему то, что я хочу посвятить свою жизнь дипломатии, удивляет вас, человека, которому именно талант дипломата спас в свое время жизнь?

— Не пойму, о чем вы, преподобный? — сухо спросил полковник. Он всегда остерегался людей, хорошо знавших его жизненный путь, а главное, интересующихся камнями и терниями, устилавшими эту «дорогу в грешное небытие».

— О той битве на Днестре, во время которой вы вместе с Яном Жолкевским сыном коронного гетмана Речи Посполитой Станислава Жолкевского, попали в плен к туркам.

— Стоит ли вспоминать об этом? Даже я пытаюсь как можно реже обращаться к тем дням.

— Но речь идет не о самом пленении. Нас интересует другое. Тогда произошел любопытный случай. В начале этой схватки коронный гетман послал вас в числе трех гонцов к главнокомандующему турецкими войсками Искандеру-паше с предложением предотвратить битву, уладив все спорные вопросы мирным путем. Однако Искандер-паша не снизошел до того, чтобы давать письменный ответ или вступать в переговоры. В этот раз он тоже остался верен себе: приказал отрубить двум гонцам головы и поднять их на копья у своего шатра. Было такое, меня верно информировали?

— Об этой расправе знают теперь многие, — развел руками полковник. — Такие факты грубого попрания вековых военных традиций скрывать не принято.

— А вот третьего посланника, то есть вас, человека, владеющего и турецким языком, и дипломатическим тактом, он пощадил — отправил к Жолкевскому сообщить о его, главнокомандующего, «дальновидном, угодном Аллаху» решении.

Гяуру показалось, что, услышав это, Хмельницкий вздрогнул — то ли удивленный осведомленностью Даниила Грека, то ли от воспоминания о тех кошмарных минутах, которые ему пришлось пережить тогда.

— Лично я давно постарался забыть об этом страшном посольстве к Искандеру-паше, — сурово произнес Хмельницкий. Напоминания о тех событиях были неприятны ему настолько, что он даже не выразил удивления по поводу того, каким образом, из каких источников византийцу Даниилу стали известны все эти подробности.

— Вряд ли стоит забывать о тех событиях в жизни, которые составили отдельную строчку в донесении Искандера-паши султану, а, следовательно, вошли в летопись Османской империи. В историю нашего века.

— Но вы сами заметили: Искандер-паша спас мне жизнь только потому, что я владел турецким. Просто со мной ему легче было говорить, о чем в донесении могло быть и не сказано. Мои дипломатические способности не играли при этом никакой роли.

— Теперь вы понимаете, почему я с таким старанием изучаю язык вашей Руси-Украины, — ответил Даниил Грек на украинском языке, с едва заметным акцентом.

52

Хмельницкий и Гяур снова, уже в который раз, переглянулись. Этот человек не переставал поражать их.

— Браво, господин Грек! — не удержался Гяур. — Прекрасный ход! Достойный настоящего дипломата. Будь вы в составе посольства к Искандеру-паше, вместо господина полковника, турецкий командующий просил бы вас стать его советником.

— Достаточно было бы того, что не отрубил бы голову.

— Нижайший поклон вам за то, что здесь, в Париже, дали возможность услышать украинскую речь, — сдержанно расчувствовался Хмельницкий. — Но зачем вам понадобился язык, которого даже в Украине многие образованные люди просто-напросто гнушаются? Достаточно знать польский, «панский», как у нас говорят.

— Как видите, он уже понадобился, чтобы зародить ваше расположение ко мне. А я ведь умею смотреть в будущее. Когда вы начнете свою большую войну с Речью Посполитой, господин Хмельницкий, то очень скоро поймете, что лучше вступать в союз, пусть не с очень могущественным, но дальним союзником, чем заручаться узами дружбы слишком близких и слишком могущественных южного и северо-восточного соседей. Причем настолько могущественных, что и Украине, и этим соседям трудно будет считать ваш военный союз равноправным. И вот тогда вы неминуемо обратите свои взоры к Швеции, от навязчивой опеки которой в нужное время всегда сможете избавиться.

— Но я не гетман. Не я определяю судьбу этой земли.

— Пока что не гетман, и судьбу пока что действительно определяете не вы, — невозмутимо согласился византиец. — Однако речь ведь идет о будущем.

«Он ведет себя, словно пророк», — подумалось Гяуру. Неужели всего лишь самоуверенно блефует?»

— … И вот тогда, — продолжил свою мысль Грек, — в Киеве, или на Запорожье, — в зависимости от того, где будет располагаться ваша ставка, — появлюсь я, ваш дипломат, посол при шведском дворе, священник Даниил Грек. И могу голову дать на отсечение, что более изворотливого и подготовленного дипломата, имеющего к тому же доступ к шведской правительнице, вы у себя в Украине, не владеющей опытом европейской дипломатии, не сыщете. Только, пожалуйста, не сочтите это за бахвальство.

Несколько мгновений Хмельницкий ошарашенно смотрел на Грека. Такого натиска он не ожидал. Точно так же, как не ожидал и такого подхода.

Нетрудно было понять, что под «южным» и «северо-восточным» соседями византиец подразумевал Турцию с Крымом и Московию. В то же время Хмельницкий сразу же мысленно согласился, что Швеция — именно тот союзник, который при определенных обстоятельствах охотно включится в войну с Польшей. Шведской короне давно хочется расширить свои владения до южного берега Балтики, вплоть до верховий Вислы.

…И что избавиться от опеки Швеции будет значительно легче, чем от опеки Турции или Московии — тоже верно. Союзники в борьбе с ней всегда найдутся. Общих границ нет. К тому же Польша и Литва будут всемерно истощать ее.

?Единственное, что Хмельницкому было не совсем понятно: почему этот грек с такой преданностью берется служить Украине, казачеству? Только ли ради веры? Или же втайне надеется, что после освобождения Украины сразу же будет облегчена участь Византии?

— … В Украине, как я уже сказал, Греция всегда, со времен Киевской Руси, видела надежного союзника, — тотчас же поддержал его мысленные терзания Даниил Грек, не ожидая вопросов. — Могучая независимая Украина была бы достойным соперником Турции, а главное — сильным и непримиримым.

— Это несомненно.

— Значит, убедил? — без тени улыбки поинтересовался священник. — Уже могу рассчитывать на должность посла?

— Но учтите, если вы окажетесь не самым надежным, расторопным, изворотливым послом, я вынужден буду воспользоваться правом взять вами же отданную на отсечение голову, — поднялся вслед за ним Хмельницкий.

— Это останется единственным случаем в моей дипломатической практике, когда в качестве аргумента и залога я использовал свою собственную голову, — все так же сдержанно заметил Грек. — Во всех остальных случаях буду подставлять чужие головы. Этим мастерством я уже овладел.

Все трое сдержанно рассмеялись, отдавая себе отчет в том, что, возможно, это самое искреннее из всего, что здесь было сказано.

— Вы намеревались передать письмо отцу, князь Одар-Гяур III, — протянул он руку.

— Признателен, что не забыли о нем, — словно бы вырвался полковник из гипнотического влияния его словес.

— А вот ваша забывчивость непростительна, князь. Отец все-таки.

Взяв письмо, мигом поместил его между складками своего монашеского балахона и откланялся.

Еще через минуту оба полковника с удивлением смотрели вслед медленно, шаркающей походкой удалявшемуся от них согбенному старику-монаху.

53

Передав лошадей подбежавшим слугам, д'Артаньян, гвардейский лейтенант и их спутники направились к входу во дворец, у которого уже стояла наготове роскошная, известная всему Парижу, «венская» карета Мазарини.

— Каждый раз, когда возникает надобность видеть вас, лейтенант д'Артаньян, — с легким раздражением проговорил кардинал, выйдя из дворца, — мне приходится поднимать на ноги весь Париж.

— Обстоятельства, ваше высокопреосвященство. Довелось заниматься судьбой этого юноши, — кивнул он в сторону оставшегося чуть позади виконта де Мореля, который, однако, вполне мог слышать то, о чем они говорят. — Моего лучшего друга да к тому же земляка, гасконца.

— Мне хотелось бы, чтобы вы больше занимались своей собственной судьбой и подчиненными вам мушкетерами, которые — Бог и парижане тому свидетели — вконец распоясались.

— О, меня это тоже возмущает, ваше высокопреосвященство. Но что поделаешь: мушкетеры — они и есть мушкетеры.

— Однако перейдем к делу. Вам придется отправиться в? Польшу, мой гасконец. Мне доложили, что вы сдружились с господином Хмельницким и другими украинскими офицерами.

— Если об этом уже говорят и даже докладывают вашему высокопреосвященству…

— Убедительный аргумент. Так вот, пока полковники будут собирать со всей Польши и доставлять в порт Гданьска свое воинство, вам вместе с послом господином де Брежи как человеку военному надлежит заниматься всеми вопросами, связанными с отправкой наемников к берегам Франции. От имени короля и моего, конечно. — Ах, эта вежливая улыбка кардинала, подкрепленная не менее вежливым склонением головы! Кому она была не знакома в высшем свете Парижа!

— Я готов, ваше высокопреосвященство, — д'Артаньяну стоило больших усилий скрыть охватившую его в эти минуты радость. В последние месяцы ему так все опостылело и на войне, и в столице, что он рад был любому изменению в своей жизни. А тут вдруг — поездка в Польшу.

— В моей канцелярии, граф д'Артаньян, вы получите документ, подтверждающий ваши права посланника его величества по особым поручениям. Выезжать нужно будет через три дня. У вас есть причины просить меня об изменении срока выезда?

— Что вы, ваше высокопреосвященство! Наоборот. Готов отправиться сию же минуту.

— Характер вашего поручения — инструкции вам будут даны полковником д'Эрвилем из военного министерства — должен держаться в тайне.

— Париж сойдет с ума, теряясь в догадках относительно того, куда исчез лучший мушкетер его величества.

Гвардейский лейтенант, стоявший чуть позади и справа от д'Артаньяна, незаметно подступил поближе к нему и, звякнув шпорами, выразительно кашлянул, напоминая о себе. Он имел все основания предполагать, что в столь трудном деле посланнику по особым поручениям неминуемо понадобится помощник.

— Вы все еще здесь, Морсмери, — пробормотал мушкетер себе в усы, не сводя благодарных глаз с его высокопреосвященства.

— Но ведь приказа уходить не было, — точно так же пробормотал гвардеец.

— Что касается де Мореля, то после истории с дуэлью он даже не смел предположить, что его земляк-лейтенант соизволит вспомнить о нем. А если и вспомнит, то лишь для того, чтобы продолжить дуэль.

— Кстати, лейтенант, — вдруг оживился кардинал, — вы, наверное, будете настаивать, чтобы вместе с вами в это путешествие отправился и ваш друг граф д’Атос, держащий в страхе всех дуэлянтов Парижа и его окрестностей?

— Благодарю вас, ваше высокопреосвященство, за столь уместное упоминание о моем друге Атосе. Я действительно настаивал бы на его поездке, если бы не одно прискорбное для парижских дуэлянтов происшествие: несколько месяцев назад граф погиб во время единственной своей неудачной дуэли — случается и такое.

— Рано или поздно, — с прискорбием согласился кардинал, думая при этом о чем-то своем. Возможно, об одной из тех дуэлей, которые ему приходится выдерживать каждый день. Тяжелых дуэлей, несмотря на то что обходится без шпаг и пистолетов, и в одной из которых он неминуемо падет.

— Его тело нашли у рва близ рынка Пре-о-Клерк.

— Чье тело? — поползли вверх брови кардинала. — Ах да… Пре-о-Клерк, излюбленное место дуэлянтов, — только и смог сказать Мазарини. — Припоминаю, припоминаю. И весьма сожалею. Утверждают, что граф д’Атос был одним из лучших фехтовальщиков Франции. Вам, конечно, трудно будет признать это…

— Почему же? Лучший. Признавал это и при его жизни. Говорить о превосходстве Атоса имеют удовольствие все, кому посчастливилось не скрещивать свой клинок с его клинком. Те же, кто скрестил, возразить уже не смогут.

Мазарини устало посмотрел на д'Артаньяна и направился к карете.

— В таком случае можете взять с собой любого из двух уцелевших во время ваших дуэлянтских игрищ друзей-мушкетеров.

— Это тоже невозможно, ваша светлость. Недавно шевалье д'Эрбле Арамиц, если вы имеете в виду именно его; известный так же, как мушкетер роты серых мушкетеров Арамис, — осуществил мечту своей юности: вернулся в лоно церкви. Теперь он — боголюбивый аббат д'Эрбле.

— Ну?! Страсти господни! Вот уже не подумал бы…

— А между тем прихожане находят его идеальным слугой Божьим.

— Ах, да-да, припоминаю, — остановился Мазарини, не дойдя нескольких шагов до кареты. — Аббат д'Эрбле. Так, оказывается, это и есть тот самый Арамис?

— Другого Франция попросту не знает.

— Вот почему его посвящение в сан вызвало бурные протесты со стороны некоторых пастырей нашей церкви. Они выражали такое яростное неприятие его в качестве будущего слуги Господня, что появилось опасение, как бы наши служители культа не взбунтовались. Во всяком случае, была опасность, что некоторые из епископов обратятся с жалобой к самому папе и даже к коллегии кардиналов. Слишком уж этот человек казался им далеким от дел Христовых.

— Теперь они могут убедиться, как глубоко и не по-пастырски заблуждались.

Мазарини деликатно промолчал; у него на сей счет было другое мнение.

— Третий тоже пал жертвой церкви? — поинтересовался он, решив, что с Арамисом уже все ясно.

— Что же касается Портоса, то сейчас шевалье Исаак де Порто — таково настоящее имя этого бравого мушкетера — любуется видом цветочных клумб, выпестованных им в родовом имении, кажется, где-то неподалеку от Руана.

— Тот самый, неукротимый Портос? Любуется цветочками? Непостижимо!

— Поэтому, с вашего позволения, нелегкий путь до Варшавы со мной разделит мой юный друг виконт де Морель, — вежливо указал он шляпой на опешившего от такой всемилостивейшей доброты гасконца.

— Я? Вы избрали меня? — пробубнил виконт, совершенно забыв об элементарном приличии и сдержанности.

— Если в излюбленном месте варшавских повес вы желаете оставить тело именно этого юноши, — бросил Мазарини, даже не взглянув в сторону де Мореля, — то я не возражаю. Еще двоих спутников подберете без моего ведома. Сообщите о них секретарю. Он знает, как поступать в таких случаях.

— Но они уже перед вами. Этот гвардейский лейтенант и его солдат.

— Да? Лейтенант мушкетеров берет себе в спутники гвардейского офицера? Что-то неслыханное. Очевидно, Франция и ее королевский двор действительно приходят в упадок, как в этом пытаются убедить нас парижские газетчики. Однако вы не против, лейтенант гвардии?

— Лейтенант Морсмери, — поспешил представиться гвардеец. — Как прикажете, ваше высокопреосвященство, — вытянулся тот в струнку.

— Приказываю, — все так же устало махнул рукой Мазарини. — С этой минуты подчиняетесь лейтенанту первой роты мушкетеров господину д'Артаньяну.

— Вы, как всегда, удивительно добры, монсеньер, — отвесил легкий реверанс своей широкополой шляпой д'Артаньян.

Мазарини подошел к карете. Слуга открыл дверцу и помог ему сесть. Но прежде чем дверца закрылась, кардинал высунулся и присмотрелся к приблизившемуся де Морелю.

— Позвольте, так это вы и есть виконт де Морель?

— Так точно, ваше высокопреосвященство.

— Сын погибшего при осаде Ла-Рошели капитана де Мореля?

— Вы правы, ваша светлость. Капитан Жорж де Морель был моим отцом.

— Я хорошо знал его. Очень хорошо, — задумчиво произнес кардинал, вспоминая о чем-то своем, только ему ведомом. — Но, позвольте, насколько мне помнится, по настоянию вашего умирающего от ран отца вы, тогда еще совсем юным, были зачислены в его роту.

— В-вы правы, — почти пролепетал де Морель, стараясь не встречаться взглядом со своими спутниками.

— И зачислили вас тогда сержантом Пьемонтского пехотного полка. Ну, конечно же, сержантом Пьемонтского! Как оказалось…

Договорить Мазарини не успел. Он был потрясен смехом, которым вдруг разразились оба офицера и рядовой. Побагровев, он удивленно посмотрел сначала на лица лейтенантов, которые мгновенно сумели сдержать себя и приняли вид смиренной исполнительности, потом — на застывшего с поникшей головой виконта.

— Что происходит? Я что, неверно назвал полк?

— Как раз наоборот, — успокоил его д’Артаньян. — Очень правильно. И, словно на плацу, доложил: — Перед вами и есть тот самый сержант Пьемонтского пехотного полка виконт де Морель. Пардон, теперь уже бывший сержант.

— Так ничего и не поняв, кардинал прикрикнул:

— Если узнаю, что во время поездки вы затеяли хотя бы одну дуэль — все четверо окажетесь в казематах крепости! Все четверо! Вы поняли меня? Трогай, трогай! — раздраженно приказал он кучеру.

— И все же вы непомерно добры к нам, ваше высокопреосвященство! — успел крикнуть вслед уходящей карете д'Артаньян.

— Как понять ваше намерение взять меня в спутники, граф? — сразу же поинтересовался де Морель. — Как примирение?

— Как заговор.

— Конкретнее?

— Да не огорчайтесь вы так, виконт. Даю слово: если после очередной дуэли меня разжалуют, я сам попрошусь в сержанты Пьемонтского пехотного полка. Исключительно из-за уважения к храбрости вашего отца, которого, к сожалению, не имел чести знать. И не стану скрывать при этом, что в свое время снизошел до лейтенанта мушкетеров.

54

— Прошу прощения, господин полковник, за то, что, пригласив сюда, в ставку, отнял у вас столь много времени. Я понимаю, вам куда приятнее было бы провести его в? Париже. Или в Кале. Отбываете вы, насколько мне известно, именно оттуда.

— Только понимание того, как сильно вы заняты армией и войной, не позволило мне самому просить вас об этой встрече. Думаю, сейчас, когда стол, за которым сидим, уже не является столом переговоров, мы сможем намного больше поведать друг другу. Кроме того, я со своими полковниками успел осмотреть некоторые позиции ваших войск, ознакомиться с артиллерией и новейшими скорострельными ружьями, которыми вооружены ныне испанцы.

— Они неплохо вооружены, вы это верно подметили. Но оружие — это еще не все.

— Важны дух и цели, — согласился Хмельницкий. — Была бы возможность, мы пошли бы в наступление вместе с вашими драгунами или мушкетерами. Если только вам будет угодно.

— Рисковать послами? Ни при каких обстоятельствах. Для нас важно, чтобы вы вернулись сюда с казаками.

Ставка главнокомандующего размещалась в небольшом, затаившемся посреди старинного парка особняке, в шестидесяти милях от Дюнкерка. Хмельницкий и его товарищи прибыли сюда утром, а завтра уже должны были двинуться по направлению к порту Кале.

Приехав сюда ради встречи с принцем и узнав, что главнокомандующего в ставке нет, чтобы не терять напрасно время, Хмельницкий отправился осматривать передовые позиции войск, готовившихся к боям с новыми десантами, под страхом высадки которых испанцы продолжали держать почти все северное побережье страны.

А позиции французов они просто-напросто обстреливали с корабельных орудий, что приводило командиров французских полков в ярость. Бомбардиры, расстреливавшие их с курсировавших вдоль побережья кораблей, оставались совершенно недосягаемыми. Да и сам этот способ ведения войны был неведом французам. Куда привычнее знать, что флот воюет с флотом. К тому же потрепав их передовые отряды, испанские десантники очень часто снова отходили к берегу и на лодках переправлялись на свои суда, что вообще казалось французам пределом нерыцарского ведения войны.

«А ведь своими десантами мы в таком же страхе можем держать побережье Крымского ханства, — извлекал для себя уроки Хмельницкий. — Поэтому очень важно изучить тактику испанцев, особенно тактику обстрела с моря и отход десантов на суда».

«Но у запорожских казаков нет таких больших судов, как у испанцев или французов, — возразил Сирко, с которым он поделился своими размышлениями. — У нас нет судов, которые могли бы нести на своих палубах и мощные орудия, и большие десанты, и даже лодки для них. Нет и быть не может, поскольку в наших руках нет ни одного морского порта».

«Согласен, пока что нет. Значит, будем высаживать десанты с чаек, при поддержке наших орудий-фальконетов. Ведь высаживали же мы их время от времени на турецких берегах, и даже в пригородах Стамбула».

«А со временем нужно очистить от турок и татар низовья Днепра, — поддержал его Сирко. — Тогда татары меньше думали бы о походах за «живым товаром», а больше заботились бы об охране своих берегов.

— Извините, что позволяю себе задавать такие вопросы, господин Хмельницкий, — вернул его к реальности принц де Конде. — Но обычно воины не видят ничего зазорного в том, чтобы похвастаться своим оружием. Это верно, что саблю, которую вы носите сейчас, подарил король Владислав IV?

Хмельницкий молча оголил клинок и, поднявшись, передал его де Конде.

Принц тоже поднялся, осмотрел украшенную золотым литьем саблю, взвесил ее в руке и лихо рубанул воздух.

— Дамасская сталь, — прислушался к свисту клинка, рубанув еще раз. — Чистая дамасская сталь. Золотые украшения рукояти — это для балов, для дам, а в бою ценится качество стали.

— Только качество стали и личная храбрость.

— Говорят, вам привез ее посланник короля, а точнее, секретарь королевы Марии Гонзаги, некий Иероним Радзиевский. Прямо в ваше очень далекое от Варшавы имение, где-то в центре Украины?

— Все было именно так.

— Чтобы демонстративно поддержать вас.

— Еще раз убеждаюсь, что посол де Брежи постарался собрать обо мне все сведения, какие только возможно, — улыбнулся Хмельницкий.

— А также о короле Владиславе, позаботившись при этом о вашей репутации.

— Чем это вызвано?

— Нам не хотелось, чтобы переговоры вел никому не известный полковник, о котором никогда не слышал даже его собственный король, — вернул де Конде саблю Хмельницкому. — И еще замечу, что вы переоцениваете осведомленность нашего посла. При такой массе всяческих подробностей, которые граф сумел сообщить нам, он все же умудрился упустить главное: наделил ли вас король или, в крайнем случае, королева, вместе с этим оружием и чинами, какими-либо особыми полномочиями?

— Речь идет о полномочиях в Украине?

— Здесь, во Франции, на время переговоров.

Хмельницкий настороженно посмотрел на принца де Конде: «Меня уже в чем-то подозревают? Неужели в желании вести секретные переговоры? Но с кем: с королевой-регентшей, с первым министром или с ним самим, как с принцем и главнокомандующим?»

Точнее всего будет ответить: «И да, и нет», — проговорил он вслух.

— Иногда это важнее, чем откровенное, ясное «да». Значит, кое-какие поручения вы все же имели?

— Я пытался говорить о них с кардиналом Мазарини. Но разговор получился как бы невзначай, вскользь. А не решился продолжить его только потому, что узнал о вашем приглашении.

— В таком случае его можно считать продолжением того самого «разговора вскользь», — поднял принц свой кубок с вином, — начало которому было заложено вашим общением с кардиналом.

55

Несколько минут прошло в каком-то странном, непонятном Хмельницкому молчании. Принц де Конде то ли ушел в себя, в какие-то воспоминания, то ли просто разочаровался в собеседнике и в самой идее подобной встречи. В то время как украинскому полковнику этот воин нравился. В нем не было или почти не было ничего такого, что должно быть присуще принцу, наследнику престола, получившему отменное королевское воспитание.

Молодой, худощавый, жилистый, он держался совершенно непринужденно, с присущей каждому храброму воину лихостью и бесшабашностью. И в то же время обнаруживал достаточно гибкий ум и дипломатическую хитринку. Что было — то было. Как считал полковник, именно это сразу же выдавало в нем государственного мужа.

— Насколько мне известно, — наконец прервал молчание принц де Конде, — польский король замышляет что-то серьезное. — Вам что-нибудь известно по этому поводу?

— Уже ни для кого при варшавском дворе не секрет, что он замышляет большую войну с Турцией, а следовательно, и с Крымским ханством, — подтвердил Хмельницкий. — Владислав мечтает собрать в кулак все имеющиеся польские, литовские и казачьи войска, пригласить пару полков наемников, созвать ополчение и решительно отбросить турок и татар от границ Речи Посполитой. Отбросить с такой силой, чтобы впредь не Польша, а турки и татары жили под постоянной угрозой нападения, теперь уже со стороны польской армии и казаков. Чтобы не их, а польские крепости охраняли переправы на Днепре, Буге, Днестре, Дунае. Не османские, а польские и украинские корабли держали под контролем порты и устья рек в Северном Причерноморье.

— Ради таких планов действительно стоит начинать любую войну. Они достойны жертв Грюнвальда. Но вот вопрос: как относятся к этому при дворе?

— Король Владислав готовится к этой войне, невзирая на то, что многие видные шляхтичи, в том числе коронный гетман Николай Потоцкий, а также заместитель гетмана, сенаторы сейма, решительно выступают против войны с турками. И даже запретили королю объявлять эту войну.

— Вот почему Владислав IV с таким вниманием относится к полковнику Хмельницкому, — едва заметно улыбнулся де Конде. — Вот почему он так подчеркнуто поддерживает его авторитет среди реестровых казаков, запорожцев и польских генералов. Судя по всему, он уже видит в лице полковника будущего главнокомандующего казачьими войсками в войне против турок.

— Подобное предположение мне приходится слышать впервые.

— Даже само предложение возглавить войска вы услышите из уст короля Польши последним. Но у варшавского трона есть наши надежные люди. Я иногда лучше знаю о том, что происходит при дворе Владислава, чем о том, что творится при дворе Людовика. Конечно, назначить вас коронным гетманом или, как это у вас называется, всех объединенных войск, король Польши не решится только из страха кровно обидеть многих военачальников-шляхтичей, а то бы… Разве не так?

— Возможно, вы недалеки от истинного положения вещей.

— Если сейм и впредь будет выступать против войны, то ее может начать украинское казачество, поставив тем самым сейм перед самоубийственным выбором: как вести себя дальше?

— Король не делился со мной такими предположениями, — дипломатично воздержался от комментария Хмельницкий.

— Переговоры в Париже, а затем и сам поход во Францию, еще больше возвысят ваш авторитет, а значит, подтвердят правильность выбора короля. Так что поднимаю этот бокал за успех французского похода казаков.

Они выпили. В то же мгновение Хмельницкий заметил, что в двери стоит кто-то из французских офицеров, очевидно, адъютантов принца.

— Поступайте, как вам приказано, Жеранди, — оглянулся де Конде, по взгляду Хмельницкого поняв, что происходит.

— Слушаюсь, ваша светлость.

— Появление этого офицера означает, что наш разговор услышан?

— Вряд ли.

Но он слушал его, достаточно долго стоя у двери.

— Не волнуйтесь, господин полковник, это мой офицер. Абсолютно надежен. Считайте, что о разговоре знаем только мы. И хотелось бы, чтобы он был предельно откровенен. Мы остановились на том, что Владислав IV желает обезопасить рубежи Речи Посполитой от мусульман.

— Поэтому хотел бы заручиться поддержкой французской короны, — вновь взглянул на дверь Хмельницкий. У него вдруг зародилось какое-то гадкое предчувствие. — Причем надежной поддержкой. И не только дипломатической. Война с Испанией, не без помощи казаков, к тому времени, очевидно, успешно завершится. Воинские силы Франции будут свободны в выборе достойного противника. Но это потом. А пока что поддержку Франции король видит, прежде всего, в поддержке идеи войны против мусульман лично вами, господин главнокомандующий, и кардиналом Мазарини.

— Тем более что война с Турцией очень кстати пришлась бы и Венеции, — обронил де Конде.

И снова Хмельницкий, сидевший лицом к двери, заметил, как на пороге неслышно появился офицер. На этот раз — адъютант главнокомандующего. Полковник уже знал его.

— Господин главнокомандующий, — обратился он к де Конде. — Иностранный офицер — он представится сам — просит принять его. Иностранец прибыл сюда с посольской миссией.

— Передайте ему, что сегодня у главнокомандующего нет возможности принимать иностранных дипломатов. Помогите ему с ночлегом, пусть подождет до завтра или же письменно сообщит о своей просьбе. И впредь прошу не тревожить меня, — повысил голос де Конде.

— Слушаюсь, ваша светлость.

— Что это за иностранный офицер? — насторожился Хмельницкий. — Да еще и «прибывший с посольской миссией»?…

— Больше нас отвлекать не будут, — попытался успокоить его де Конде. Хотя это заверение вовсе не успокаивало Хмельницкого. Он почему-то подумал сейчас о Корецком, так неожиданно исчезнувшем из его поля зрения. Правда, после переговоров с Мазарини майор передал через Гяура, что остальные дни проведет в польской миссии в Париже. Это, дескать, позволит ему выполнить важное поручение. Но все же, все же… Не верилось Хмельницкому, что Корецкий, польское посольство, иезуитский орден могут оставить его без присмотра. Не верилось…

Но уже через несколько минут принц де Конде и полковник Хмельницкий вновь пили бургундское вино и молчали. Мимо ставки проходил конный полк. Стук копыт сливался в сплошной гул, смешивался с тысячью голосов и возносился к поднебесью стоном исстрадавшейся земли.

— Я тоже хотел бы оставаться предельно откровенным с вами, полковник, — нарушил молчание главнокомандующий, как только стон этот растворился в небесах. — Речь пойдет о нашем будущем сотрудничестве, поскольку надеюсь, что с завершением экспедиции казаков во Францию наше знакомство не закончится. Королевой Польши, с Божьей помощью, наконец-то стала фаворитка французского двора из рода князей де Неверов. Однако я, да и не только я, — с едва заметной улыбкой подчеркнул принц, — думаю, что Польша значительно выиграла бы, если бы и королем ее стал один из принцев династии Бурбонов.

— История знает множество подобных примеров, — откликнулся на его вопросительную паузу полковник.

— Польша, это огромное государство, объединяющее столько земель, буквально погрязла в дворянских распрях. Если так пойдет и дальше, королевская власть будет сведена там к чисто символической, а всем будут править иезуиты, которые неминуемо ввергнут эту страну во мрак средневековой инквизиции.

— Они сделают для этого все возможное, ни перед чем не останавливаясь.

Опять наступило неловкое молчание. Хмельницкий чувствовал, что беседа эта, в силу деликатности темы, дается принцу де Конде с большим трудом.

— Вы правы, полковник: история знает множество примеров того, как на престоле оказывались принцы из соседних королевских династий. При этом они верно служили или все еще продолжают служить новой короне, ревностно заботясь о своих подданных. Думаю, что при определенных условиях, особенно при поддержке казачества, — встретился командующий со взглядом Хмельницкого, — польский сенат тоже мог бы высказаться за то, чтобы на престол Речи Посполитой взошел кто-либо из принцев, которым здесь, во Франции, рассчитывать на престол трудно.

— Считаю, что в этом нет ничего невозможного или необычного, — кротко заметил Хмельницкий. Он был поражен совершенно неожиданным для него поворотом их разговора, но старался не выдавать своей растерянности.

— То, что нам удалось усадить у польского престола Марию Гонзагу, как вы понимаете, всего лишь первый шаг и первый успех нашей миссии. Теперь уже нашей общей миссии, господин полковник, не так ли?

«С сообщником тебе явно повезло», — иронично подтрунивал над собой Хмельницкий, хотя тема беседы не располагала к иронии.

— А что касается Украины, то новый король Польши предпочитал бы видеть ее во главе с гетманом или собственным королем могучей христианской державой, союзной польской короне. Такой подход принес бы значительно больше пользы и Речи Посполитой, и Украине, а главное — всему христианскому миру, чем непрерывные войны с казаками и восставшими украинскими крестьянами. Ведь всем уже ясно, что, разобщенные, они не способны противостоять даже крымскому ханству, этому азиатскому скопищу грабителей.

Полковник сразу же обратил внимание, что Конде упорно избегает признавать деление этого «христианского мира» на католический, православный и протестантский. Но подумал: «А может быть, он и прав, что не делит его?».

Де Конде выжидающе посмотрел на Хмельницкого. Он буквально гипнотизировал его взглядом, как бы мысленно заставляя принять условия их будущего союза, загореться той же идеей, которая уже давно владеет им, де Конде, и кардиналом Мазарини. Владеет с тех пор, как после смерти супруги Владислава IV, королевы Цецилии, им, вопреки яростному сопротивлению польских иезуитов, удалось украсить корону Ляхистана «французским диамантом». Даже если этот диамант кое-кому не только в Варшаве, но и здесь, в Париже, кажется весьма сомнительной чистоты.

Впрочем, этот нюанс они оставляют на суд придворных дам. Дело сделано: королева Польши Мария Гонзага — их общий с Мазарини успех. И пусть задумаются над ним те, кто считает, что они с кардиналом недолюбливают друг друга. Другое дело, что Мазарини не хочется вести по этому поводу переговоры с Хмельницким, полагая, что полководцу с полководцем легче найти общий язык.

— Над всем, что вы только что сказали, стоит основательно подумать, — сдержанно ответил Хмельницкий, чем слегка разочаровал де Конде. — Но замечу, что замысел очень смелый.

?Если бы Конде знал, как ему, полковнику реестрового казачества Речи Посполитой, мешает присутствие здесь этого юного прыщеватого переводчика.

— Я понимаю, что вы рискуете значительно больше, чем я или кто бы то ни был здесь, в Париже, кто посвящен в эти замыслы. Тем не менее ваш ответ можно считать утвердительным, не правда ли? И еще… — не дал ему времени для подтверждения своей уверенности де Конде. — Мне кажется, что, зная о ситуации в Польше и в Украине, вы колеблетесь: стоит ли вам лично вести казаков во Францию или же поручить это полковнику Сирко.

Хмельницкий улыбнулся и качнул головой.

— Вы действительно прозорливы, принц. Я склоняюсь к тому, что в Украине я сейчас нужнее. Тем более что и вы тоже заинтересованы видеть меня в ближайшее время в Варшаве, поближе к польскому трону, а не где-то под стенами Дюнкерка.

Принц понимающе помолчал.

— Как поступить — это вы решите сами. Я лишь хочу заверить вас, полковник, что если обусловленные договором два года найма вы используете для более нужной вам… и нам, — выдержал Конде довольно внушительную паузу, наполняя особым смыслом это подчеркнутое «нам», — деятельности в пределах Речи Посполитой, мы воспримем это с должным пониманием.

— Вот за это я признателен вам, господин главнокомандующий, — оживился Хмельницкий. — Ваше заверение лишь утверждает меня в мысли, что сейчас я действительно больше нужен Украине, чем Франции.

— Но история запомнит, что переговоры об участии казаков в войне против врагов Франции казачье посольство вело под главенством господина Хмельницкого. И Франция действительно будет благодарна вам.

— При всей традиционной неблагодарности ее величества императрицы-истории к своим грешникам-воинам, — завершил его мысль Хмельницкий, поднявшись вслед за принцем де Конде из-за стола.

56

Небольшой кортеж из четырех карет — каждому из полковников была предоставлена отдельная карета, а в четвертой должны были ехать их адъютанты — в сопровождении полусотни мушкетеров оставлял ставку главнокомандующего французскими войсками принца де Конде ранним солнечным утром.

Вспыхнувшая в нескольких милях от них артиллерийская перестрелка наконец утихла. Два пехотных полка резерва, в смотре которых вчера вечером де Конде пригласил принять участие и украинских полковников, сегодня на рассвете оставили окрестности поселка. И вся широкая, расшитая, словно бисером, рощицами и озерцами, долина, еще вчера превращенная в военный лагерь, теперь казалась идиллически мирной, взывающей к покою и вселенской благодати.

— Господа, — салютовал своей мушкетерской шляпой небу и лугам д'Артаньян, решивший добираться до порта в седле, вместе со своими мушкетерами. — Это изумительное утро Франция дарит вам, степным рыцарям! Какие бы ураганы ни встречали нас на пути к польским берегам, все равно нам с вами будет светить изумительное солнце Фландрии.

— Оказывается, под звон клинков мушкетерам хорошо рифмуется, — мрачно заметил гвардейский лейтенант, не упустив возможности высказать свое отношение к бывшим собратьям по плащу и клинку… — А главнокомандующий никак не может понять, почему воинская слава этого воинства так быстро приходит в упадок.

— Клянусь пером на шляпе гасконца, мсье, вы к нам несправедливы, — улыбнулся д'Артаньян. — Очередная неудачная шутка в сугубо гвардейской манере. Извините, вызова на дуэль не приму. В Кале у нас очередная схватка с юным виконтом де Моралем.

— Она должна произойти в Кале? — удивленно уточнил виконт, озаряя обоих лейтенантов белозубой юношеской улыбкой. — Я-то предполагал, что мне придется оплакивать вас уже в Варшаве, где-нибудь на берегу Вислы.

— В Варшаве у нас намечаются другие развлечения, виконт.

Хмельницкий выслушал этот обмен шутливыми дерзостями с улыбкой наставника, давно уставшего от словесных вольностей своих собственных учеников.

— С ужасом думаю, — произнес он, садясь в отведенную ему карету: — «Не доведи Господь, наши казаки заразятся европейской чумой дуэлянтства».

— Тогда уж Сечь точно изрубит саму себя, — согласился стоявший рядом Сирко. — Татары растеряются: всю Украину проскачешь, а сразиться не с кем. Если же серьезно, смотрю на эту землю и завидую французам: у них есть армия, есть свое государство, свои старинные университеты, своя церковь и свой флот, своя история. А ведь по территории Франция, пожалуй, не больше Украины. И народа столько же наберется. Чем же так провинилась перед Господом Богом наша земля, что она до сих пор вынуждена пребывать в падчерицах чужой короны?

— Мы с тобой этого не поймем, — ответил Хмельницкий, уже сидя в карете. — Не поймем и не осознаем до тех пор, пока над этим же и с такой же болью, как ты, не задумается каждый казак, каждый ученый муж, каждый сущий в Украине.

Проведя кортеж три мили, почетный эскорт драгун, возглавляемый полковником д'Ордэном, возвращался в ставку. После теплого прощания с ним Хмельницкий и все остальные почувствовали, что праздник воинского гостеприимства завершен, дальше начинается долгая утомительная дорога.

Солнце постепенно нагревало воздух, наполняя его ароматами леса и луговых трав, которые проникали даже через открытые дверцы экипажей. Покрытые густой росистой травой склоны долин под красноватыми лучами солнца напоминали яркие витражи огромного храма, а птичьи хоры пели так, как полагалось петь слаженным церковным хорам.

— Впереди группа вооруженных всадников!

— Пятеро вооруженных всадников и карета, — уточнил тот же мушкетер несколькими минутами позже. Повторив его сообщение, чтобы могли расслышать в конце кортежа, д'Артаньян и де Морель помчались к авангарду, пытаясь выяснить, кого это послал им Бог на безлюдной в это время дороге.

Прошло еще несколько минут. Карета, двигавшаяся им навстречу, остановилась в небольшом перелеске, а в одном из сопровождавших ее воинов д'Артаньян сразу же узнал Кара-Батыра.

— В карете графиня де Ляфер?! — еще издали спросил он татарина.

— Да, французский воин, графиня. Она хочет видеть полковника Гяура. Он с вами?

— Гяур! Полковник Гяур! — тотчас же огласил д'Артаньян весь перелесок таким криком, словно возвещал о победе над врагом. — Вас опять разыскивает целая дюжина парижанок!

Отвязав шедшего за каретой коня, удивленный Гяур помчался туда, где его «опять разыскивали» парижанки.

— Слава богу, что успела перехватить вас, прежде чем вы достигли порта, — возбужденно проговорила графиня. — Но для этого нам пришлось гнать лошадей всю ночь.

— Что-то случилось? — взволнованно спросил Гяур, заключая руки графини в свои ладони. — Хотите сказать, что никакого указа королевы, никакого распоряжения первого министра не последовало?

— Что вы, князь?! Распоряжение позволить мне вернуться во Францию, избавив от любых преследований и каких-либо подозрений, последовало в тот же день, когда вы передали ей нашу общую просьбу. Через сутки гонец доставил королевскую охранную грамоту в замок моих предков. К тому времени я уже была там. Правда, ночью, уже после того, как прочла грамоту, меня вновь пытались убить. — Графиня мило улыбнулась и замолчала.

Несмотря на то, что на лице ее лежала печать бессонной ночи и дорожной усталости, она выглядела такой же прекрасной, какой Гяур привык видеть ее всегда.

— И спас вас, конечно же, Кара-Батыр? — нетерпеливо поинтересовался полковник.

— С четверкой своих воинов.

— Следует предположить, что у вас здесь появилась большая, надежная охрана.

?Докапываться до подробностей покушения Гяуру не хотелось. Понимал, что Диане будет неприятно пересказывать всю эту историю. К тому же у них не так много времени.

Кара-Батыру удалось разыскать троих литовских татар, которых судьба забросила сюда несколько лет назад, в составе наемного отряда литовцев. А те помогли ему связаться с еще тремя крымчаками, работавшими по найму на виноградниках у одного винодела. Кончилось тем, что я всех их наняла к себе, так что теперь у меня целая орда работников и воинов.

Таким образом, на полях Франции неожиданно появилась личная орда графини де Ляфер! Французы даже не догадываются, чем это может кончиться для них.

Будем надеяться, что воины этой орды вас не предадут.

— Эти люди неподкупны. Во всяком случае, мне так кажется.

57

Кортеж миновал их убежище, и графиня велела кучеру-татарину пристроиться к нему.

— Я не смогу проводить вас до Кале, князь, — мило улыбнулась графиня, воспринимая страстный поцелуй, которым Гяур прервал ее грустный рассказ, как напоминание о том, что они наконец-то снова встретились. — Однако успею сообщить весьма приятную новость.

— У нас будет сын? — само собой вырвалось у Гяура.

— Что? Сын?! — сомкнула графиня руки на затылке Гяура.

— Извините, я, очевидно, не имел права, — карету немилосердно трясло и раскачивало, поэтому объятия их порой напоминали танец африканских аборигенов. — Господи, а ведь я никогда не задумывалась над этим. Нет, простите, князь, но до такого я не додумывалась даже в самых смелых своих планах. Для меня это слишком необычно — задумываться о продолжении рода, нежный чадолюбивый князь, — извиняющимся тоном произнесла Диана.

— В таком случае мне просто в голову не может прийти, какие еще приятные новости ты можешь сообщить мне, — пытался скрыть свое смущение Гяур.

— Какая чарующая забывчивость! Неужели не помните о драгоценностях Бохадур-бея, некогда добытых вами в бою?

— Гнев Перуна! Какие еще драгоценности? Мы ведь еще тогда условились, что они ваши, поэтому просил бы не напоминать о них.

— Именно потому, что они мои, я и распоряжаюсь ими. Причем так, как считаю нужным. И наша договоренность не лишает меня права ставить вас в известность о своих решениях.

— Спорить с вами почти невозможно, — улыбнулся Гяур.

— А главное, бессмысленно. Так вот, рядом с моим родовым замком, недалеко от подножия возвышенности, на котором он находится, расположено имение землевладельца, со старинным особняком на берегу небольшого озера. Его хозяйка, старуха-вдова, вконец разорилась и решила продать владение. Вот я и подумала: почему бы не купить его от вашего имени, князь, как будущего владельца? И от вашего же имени назначила управляющим Кара-Батыра. Он будет хозяйничать там до тех пор, пока вы не решитесь осесть в наших краях.

— Или пока судьба не сложится так, что в Польше и Украине мое пребывание станет невозможным. В то время как в Высокой Порте меня будут встречать с палачом, а воспетый в грезах Остров Русов по-прежнему останется недосягаемым для коней моих воинов.

— И тогда вы вспомните о бедной графине в своем скромном имении во Франции, в восьмидесяти верстах от Парижа.

Князь молчал, удивленно глядя на графиню. Она настолько просто и убедительно объяснила свой поступок, что у Гяура не хватало решительности хоть как-то опротестовать его. Диана права: жизнь может сложиться именно таким образом, что на склоне лет, — если только воинская фортуна помилует его, — придется искать убежище на земле, не принадлежащей ни королю Польши, ни султану Османской империи.

— А знаете, оказалось, — восторженно отчитывалась перед ним графиня, — что Кара-Батыр немного смыслит в виноделии. Это очень кстати, поскольку в имении можно разводить отличный виноград, и даже возникает соблазн построить небольшой винодельческий заводик. Словом, прибыль от этого предприятия, а также немалую долю денег, оставшихся от продажи остальных драгоценностей, Бохадур-бей сможет использовать или на развитие вашего владения, или на закупку столь необходимых вам английских ружей и пистолетов.

— Вы даже решили, чьих именно.

— Перестаньте издеваться надо мной, князь. Я не поленилась узнать, что у англичан они сейчас лучшие в Европе, да простят меня все англоненавистники.

— Вы ли это, графиня? Мне и в голову не могло прийти, что в вашей голове томится настоящий талант промышленника.

— Поиздевайтесь, князь, поиздевайтесь. Однако о деле. Две трети всего этого достояния я действительно использую для того, чтобы привести в порядок свой замок и позаботиться о доходах от земли, доставшейся мне в наследие от покойных родителей. Вы даже не представляете себе, какими богатствами владел убиенный вашими воинами Бохадур-бей. Так что это не я облагодетельствовала вас, Гяур, а вы сделали меня богатой. Шести камней из коллекции этого грабителя оказалось бы, как объяснил знакомый ювелир, вполне достаточно, чтобы купить замок, подобный моему.

— Теперь я тоже начинаю с уважением относиться к убиенному грабителю.

— Кстати, оказалось, что в мешочке, в той доле, которую я оставила себе, таких камушков насчитывается тридцать девять. Не волнуйтесь, ровно столько же досталось и вам. Как видите, я не алчная.

— Графиня, — покачал головой Гяур, — давайте договоримся: это наш последний разговор о драгоценностях и богатстве. Все это ваше и распоряжайтесь, как хотите.

— Именно так я и делаю, мой непрактичный, жаждущий умереть в нищете, князь.

58

— Испанцы! — прервал беседу графини и князя крик какого-то мушкетера из охраны кортежа.

— Где они? — встревожился д'Артаньян.

— Вон там, у рощи. Я узнал их по шлемам! Это испанцы! Их человек тридцать! Очевидно, отряд разведки!

Графиня опомнилась раньше Гяура. Не прошло и минуты, как она остановила карету и пересела на коня, где, как всегда, ее ждали привязанные к седлу лук, колчан со стрелами и два пистолета.

— Вам лучше остаться в карете, — попытался остановить ее князь.

Но графиня взглянула на него с таким высокомерным презрением, словно это он сам решил отсидеться за дверцей экипажа.

— В любом случае не отдаляйтесь от нее, — уже извиняющимся голосом посоветовал Гяур, вскакивая в седло.

Первые всадники в сверкающих на солнце гребнистых шлемах появились на склоне небольшого холма всего метрах в сорока от? авангарда кортежа. Встреча оказалась неожиданной для испанцев, и атаковать они не спешили. Зато почти сразу же прогремели выстрелы. Кто-то из мушкетеров вскрикнул и, раненный в руку, уронил рапиру. В ответ тоже последовало несколько выстрелов. И ни испанцы, ни французы не заметили, как сопровождавшие графиню татары, пригнувшись к гривам коней, проскочили в подступающий к холму лесок.

Первая пятерка испанцев вначале увидела только две выезжавшие из рощи кареты. И решила, что больше их не будет. Когда же разведчики поняли, что движется целый кортеж в сопровождении более полусотни вооруженных всадников, замялись в нерешительности.

Зато появившиеся на гребне вслед за ними всадники быстро оценили ситуацию и начали поворачивать коней. Разведчики тоже последовали их примеру. И они сумели бы скрыться из виду раньше, чем французы бросились в атаку на них. Однако, выскочив из леска, татары понеслись на перехват, отрезая этот разъезд от остального отряда испанцев и на ходу осыпая стрелами тех и других.

Сраженные ими, трое идальго упали, одному удалось исчезнуть за вершиной холма, и лишь последний, тот, что оказался ближе всех к каретам, пытался сопротивляться. Он почти в упор выстрелил в Кара-Батыра, и, хотя промахнулся, пуля все же попала в голову коня. Но, уже падая, татарин сумел-таки метнуть аркан и вырвать испанца из седла.

Пока ордынцы преследовали основной отряд врага, Кара-Батыр успел обезоружить пленного и, связав его, подвести к д'Артаньяну как командиру отряда охраны.

— Каким образом вы оказались в здешних местах? — сурово спросил лейтенант, старательно припоминая испанские слова. — Сколько вас всего?

— Нет, сеньор, я не буду отвечать — вдруг обнаружил испанец знание французского, — вообще ни на какие вопросы.

— Отдайте пленника татарину, лейтенант, — посоветовал кто-то из мушкетеров. — Он с удовольствием повесит его.

— Почему «повесит»? — горделиво подбоченился идальго. — Я пленный. За меня дадут хороший выкуп.

— На ваш суд, графиня, — великодушно изрек д'Артаньян, подождав, пока Диана приблизится к ним, а также вернутся слегка увлекшиеся погоней Хмельницкий, Сирко и Гяур, которые привели второго пленного, совсем юного солдата, с ярко выраженными арабскими чертами лица. Конь его тоже был убит и, падая, прижал ему ногу. Теперь он заметно прихрамывал. — Допрашивать его бессмысленно. Как решите, так и будет.

— Вы действительно отдаете этого человека на мой суд? — засомневалась графиня, тряхнув рассыпавшимися по плечам золотистыми кудрями.

— Тем более что пленили-то их ваши воины. Как солдат, нападавший на гражданские кареты, он заслуживает того, чтобы быть вздернутым. Но в вашей воле казнить или миловать.

Несколько минут графиня в нерешительности молчала. Испанец неплохо владел французским и понимал, о чем идет речь между мушкетером и этой красавицей. Его судьбу офицер-мушкетер почему-то пытался вверить этой прелестной француженке. Значит, он спасен.

Растирая раненую шею, благородный идальго попытался соблазнительно улыбнуться графине:

— Вы божественны, сеньорита.

— У вас будет возможность убедиться в этом, — охладила его Диана.

— У нас мало времени, — напомнил Морсмери. — Ваше решение, «божественная сеньорита».

— Вы правы, — словно бы встрепенулась графиня. — С вашего позволения, д'Артаньян, я использую оба своих права: и право казнить, и право помиловать, — улыбнулась она странной, леденящей душу улыбкой, не обращая при этом внимания на романтический огонь в глазах пленника.

Д'Артаньян вежливо кивнул: дескать, действуйте.

— Кара-Батыр!

— Слушаюсь и повинуюсь.

Никто, кроме Гяура, не понял, что графиня прокричала своим воинам, ибо, ко всеобщему удивлению, прокричала она по-татарски. Точно так же никто не понял, что, оскалившись, прорычал, обращаясь к своим соплеменникам, сам Кара-Батыр. Но приказ его был выполнен с непостижимой быстротой: испанец мгновенно был сбит на землю, ноги его заарканены и два татарина рванули лошадей в разные стороны.

Душераздирающий вопль казнимого настолько потряс всех, а сам вид этой варварской казни, ее последствия оказались такими страшными, что после того как все кончилось, воины еще несколько минут молчали, замерев от удивления и ужаса. Закаленные в боях, повидавшие смерть во всех ее проявлениях, они буквально оцепенели при виде представшего перед ними зрелища.

— А этого привести в чувство! — невозмутимо указала графиня концом своей короткой сабли на опустившегося на колени и тотчас же потерявшего сознание другого, юного пленника, решившего, что его ждет та же участь. — Да-да, приведите его в чувство и отпустите. Думаю, его пылкое воображение поможет внушить тысячам благородных идальго, что разбойничать на дорогах в тылу у французских войск — это не проявление высшего благородства. Вы довольны, граф? — полюбопытствовала она у д'Артаньяна. — Я рассудительно использовала данное мне право?

— Бог мой, графиня!.. — растерянно пробормотал мушкетер. — Ведь он сказал: «Вы божественны, сеньорита».

— Разве он был не прав? — жестоко улыбнулась Диана де Ляфер. И от одной этой улыбки у д 'Артаньяна мороз пошел по шее.

— Но, бог мой, графиня… — еще более ошарашенно пролепетал мушкетер, с ужасом глядя на то, что осталось от еще недавно такого горделивого красавца-идальго. — Клянусь пером на шляпе гасконца…

— Ну и прелестно, граф, прелестно, ваша клятва принимается. Ну, что вы все застыли? — обратилась она к мужчинам. — Не будем терять времени, господа, все — Нас ждут омытые морями берега Франции.

1

«Гетман» происходит от германского «гауптман». «Коронными гетманами» в Речи Посполитой именовались главнокомандующие войсками, а «польными гетманами» — заместители главнокомандующих. В Украине гетман был командующим казачьими или казацко-повстанческими войсками, а начиная с Богдана Хмельницкого гетман был еще и главой (военным правителем, обладающим всей полнотой военной, административной и судебной власти) украинского государства.

2

Тягиня — современный молдавский город Бендеры; Белгород — современный украинский город Белгород-Днестровский Одесской области.

3

В украинском казачестве чин полковника был самым высоким. Отсутствие генеральских чинов сбивало иностранцев-европейцев (как и многих современных читателей) с толку относительно тех казачьих полководцев, которые командовали корпусами и большими соединениями полков. Как их следует воспринимать? Как генералов? Выше был только гетман, но это уже не столько чин, сколько должность. Еще больше сбивало с толку то, что кроме армейских полковников в Украине существовали также административные полковники, которые, говоря современным языком, являлись военными губернаторами отдельных краев (областей, регионов).

4

Все представители офицерского корпуса украинского казачества именовались «казачьими старшинами».

5

Должность генерального писаря сопоставима с современной должностью начальника штаба армии. То есть Хмельницкий был начальником генштаба реестровых казачьих войск, находившихся на службе (на содержании) у польского короля.

6

Довожу до сведения читающей публики, что, вопреки нашим традиционным представлениям, королевские мушкетеры Франции были вооружены не шпагами, а… рапирами. Это исторически засвидетельствованный факт. Впрочем, если кому-то, подобно А. Дюма, очень хочется видеть их со шпагами в руке, то стоит ли огорчаться?! Продолжайте видеть…

7

Металлический панцирь, защищающий грудь и спину. Отсюда и род тяжелой кавалерии — кирасирские полки.

8

Орден кларисок — женское ответвление монашеского ордена францисканцев. Монахини ордена проповедовали евангельскую любовь к ближнему, и часто становились сестрами милосердия.

9

Карл Великий (742–814) — король Франконии, император Запада — то есть государственного образования на части Западной Европы, в которое входила и Франция. Герой известной поэмы «Песнь о Роланде».

10

Татарское название города Феодосии.

11

Фруктовый напиток, изготавливаемый на Востоке.

12

Галеас — трехмачтовый корабль, как правило, военный, принимавший на борт (кроме команды) до трехсот солдат.

13

Галеон (галион) — тип наиболее крупного боевого корабля Турции и других стран того времени.

14

Дервиш — нищенствующий монах.

15

Из некоторых точек Коктебельской бухты этот «профиль» до сих пор виден на склоне потухшего вулкана Кара-Даг.

16

«Азабами» турки называли воинов специальных подразделений, которые составляли охрану судов, а также были обучены основам высадки морских десантов. То есть, по существу, эти подразделения были прообразами подразделений современной морской пехоты.

17

Эль Забаш — древнее название Азовского моря.

18

В описываемое время парижский бульвар Кур-ля-Рен, созданный в 1616 году по воле королевы-регентши Марии Медичи, был местом прогулок великосветского общества, символом красивой, праздной жизни.

19

Иван Сулыма — гетман запорожских казаков. За походы в Крым и борьбу с турками награжден был Золотой медалью Папы римского Павла V. Казнен в 1635 году в Варшаве как руководитель восстания против Польши.

20

Упоминание о рыцарстве здесь не случайное. Хмельницкий, Сирко, многие другие гетманы и атаманы приравнивали Запорожское казачество к рыцарскому ордену. В своих обращениях к сейму Речи Посполитой, польскому королю, монархам других государств они требовали официально признавать за ними право рыцарской чести, а также право на дворянско-рыцарские привилегии.

21

Так назывались рыцари ордена тамплиеров, выступавшего одним из организаторов Крестовых походов.

22

Тампль — один из самых мощных замков Франции, расположенный в пригороде Парижа. С 1306 года, в течение непродолжительного времени, являлся последней резиденцией Великого магистра ордена тамплиеров, а затем был превращен в тюрьму.

23

По приказу короля Франции Филиппа Красивого, Великий магистр Жак де Моле был арестован и казнен. По его же настоянию Папа Климентий V навечно упразднил орден тамплиеров, обвинив его рыцарей в связях с нечистой силой.

24

Исторический факт: Великий магистр ордена Жак де Моле действительно был арестован великим инквизитором Франции Гийомом де Ногаре.

25

Речь идет об историческом факте, породившем множество легенд. Великий магистр ордена тамплиеров Жак де Моле спрятал основную часть сокровищ, добытых рыцарями во время Крестового похода на Иерусалим, и король Франции Филипп IV Красивый, по чьему приказу были казнены руководители ордена, так и не сумел обнаружить их. Над тайной сокровищ ордена тамплиеров исследователи и авантюристы ломают головы уже в течение многих столетий.

26

Каштелян — управитель, комендант замка или крепости.

27

Почему беден? Потому что дурак. А почему дурак? Потому что беден (укр.).

28

«Литовскими татарами» называли татар, которые остались на территории Великого княжества Литовского еще со времен татаро-монгольского владычества. К тому же литовские князья, всегда ощущавшие нехватку опытных воинов, охотно принимали на военную службу пленных и беглых татар. Многие представители «литовских татар» достигали довольно высокого положения как, собственно, в Литве, так и в Польско-Литовском королевстве.

29

Речь идет о Хотинской битве (1621 год под г. Хотином, ныне райцентр Черновицкой обл. Украины), в ходе которой турецкий султан Осман II, шедший на Польшу во главе 300-тысячной армии, потерпел сокрушительное поражение. Владислав участвовал в этой битве в статусе королевича. Известно, что после первого же натиска турок на польский лагерь он от страха сказался больным и пролежал в своей палатке до конца битвы. Всякое упоминание об этой битве было затем крайне неприятно королю Владиславу IV.

30

Янычары — отборная, регулярная турецкая пехота, отличавшаяся особой стойкостью в боях и жестокостью по отношению к мирному населению противника. Корпуса янычар поначалу формировались из добровольцев-военнопленных, а затем — из выпускников спецшкол, в которых обучались мальчишки-христиане, взятые в плен в 7–12 лет и воспитывавшиеся в турецких семьях.

31

Гетман украинского казачества Петр Конашевич-Сагайдачный. Организатор нескольких больших походов на турок и татар. Командующий казачьими войсками в битве под Хотином, во время которой был смертельно ранен. Общепризнанно (и это признают многие польские источники), что Хотинскую битву польско-украинские войска выиграли в значительной мере благодаря его полководческому таланту и личному мужеству.

32

Исторический факт, который использовался оппозицией в борьбе против короля Владислава.

33

Речь идет о польском гетмане и канцлере, влиятельном магнате Станиславе Жолкевском, который в 1597 году подавил большое казачье-крестьянское восстание, возглавляемое Северином Наливайко.

34

Здесь автор обращается к малоизвестным, а для многих наших современников и малоприятным фактам. Уже упоминаемый мною Пьер Шевалье в своем исследовании «История войны казаков против Польши» сообщает: «Кое-кто убежден, и не без основания, что король Владислав, желая вернуться к своему плану войны против татар, поддерживал с Хмельницким тайные связи и помог казакам восстать с тем, чтобы Речь Посполитая была вынуждена дать королю войска для умиротворения казаков». В данном случае под «Речью Посполитой» Пьер Шевалье имел в виду сейм, сенат, часть высшей шляхты, резко выступавшей против подготовки к войне с татарами и Турцией.

И тут напрашивается сенсационный вопрос: так что, восстание Б. Хмельницкого было инспирировано самим королем? И вывод: не исключено, что в какой-то степени — да! Собственно, не восстание как таковое, а действия Хмельницкого, его усилия по подготовке к нему. Во всяком случае, есть все основания предполагать, что первые отряды восставших казаков были вооружены за счет короля Владислава, надеявшегося, что воевать-то они будут не против Польши, а вместе с поляками — против татар и турок. Подтверждение того, что король и Хмельницкий вели между собой тайные переговоры, историки находят в донесениях, посланных своим правительствам послом Венеции в Польше господином Тьеполо и гонцом русского царя, господином Кунаковым. Упоминания о них имеются в известной украинской «Летописи Самовидца» и в ряде польских источников.

Но самое любопытное и достоверное подтверждение этой версии находим в знаменитом «белоцерковском универсале», то есть в послании королю самого Б. Хмельницкого, написанного им 28 мая 1648 года в ставке под Белой Церковью. Называя причины, приведшие к боевым действиям против поляков, гетман здесь прямо ссылается на то, что война была начата с согласия короля, и выражает уверенность, что, помня об этом, король не пойдет на восставших большой войной. «Мы должны были начать с поляками это военное дело, — говорится в послании, — за которое, надеемся, Его Королевское Величество не пойдет на нас войной, так как начали мы эту войну с поляками с его королевского разрешения, поскольку поляки, не считаясь с его королевской персоной, мандатам и приказам его не подчинялись и совершали в отношении Малороссии непрерывные притеснения». То есть в данном случае Хмельницкий пытается представать в роли командующего отрядами народной милиции, помогающей королю совладать с распоясавшимися магнатами.

35

Кяфирка — неправоверная, немусульманка.

36

«Великая Польша от моря до моря» — девиз, воодушевлявший десятки поколений польских патриотов (или националистов — кому как угодно).

37

Старинное славянское название Евпатории.

38

По масти коней и цвету плащей мушкетеры делились на «серых» и «черных».

39

Анна Австрийская (1601–1667), жена французского короля Людовика ХIII и королева-регентша при малолетнем сыне-короле Людовике ХIV, была дочерью испанского короля Филиппа III и сестрой испанского короля Филиппа IV. Поэтому во время войны с Испанией недоброжелатели нередко называли ее «испанкой» и намекали на то, что она действует в интересах Испании, пренебрегая интересами Франции. Официальное наименование «Австрийская» появилось только потому, что она принадлежала к австрийской династии Габсбургов.

40

В 1644 году, после смерти папы Урбана XVIII, протекционировавшего кардиналу Мазарини, на папский престол под именем Иннокентия Х был возведен давний знакомый кардинала, бывший папский нунций (представитель, посол) во Франции Джамбатисто Памфили. Получив такого покровителя, Мазарини почувствовал еще большую поддержку Ватикана.

41

Красивая девка, красивая (укр.).

42

В основу этого художественного образа легли некоторые факты из жизни Даниила Грека (он же, по различным источникам, — Илья Грек, Даниил Калугер; Даниил Оливеберг де Грекани) — известного дипломата, посла Украины времен Богдана Хмельницкого в Швеции, а затем дипломата, находившегося на службе у шведского короля Карла Х.

Content

Богдан Иванович Сушинский
Французский поход

Часть первая Перст судьбы

1

2

3

4

5

6

7

8

9

9

10

11

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

32

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

Часть вторая Французский поход

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

1