Владимир Данихнов

Синеухий эльф Скотина

Эльф Скотина вышел в разомлевший от жары двор с плакатом в маленьких мохнатых ручках. Девочка Наташа, которая играла в песочнице, увидев эльфа, выбежала на залитую солнцем дорогу, чтобы прочитать, что такое интересное на плакате написано. Она остановилась возле Скотины: водила пальчиком в воздухе и шевелила губами — читала.

— Иди отсюда, малявка! — приказал эльф, покосившись на нее. — Я важным делом занят, а ты меня провоцируешь на грубость.

— Ну, Сатина, я читаю! — надулась Наташенька. — «Д-а-л-о-й т-а-в-а-я-д-н-ы-х». А что такое «таваядный»?

— Это, — ответил Скотина, — такие гадские интеллигенты, которые вместо того, чтоб по-мужски жрать мясо, питаются травками, укропчиком и петрушечкой. Поубивал бы!

— Скотина! — С балкона седьмого этажа высунулась полная женщина в оранжевом сарафане. — А ну отойди от Наташеньки! Ты каким словам мою дочку учишь?

— Правде жизни учу, — буркнул Скотина и сделал шаг в сторону. Наташенька шагнула за ним.

— Наташенька, заинька, отойди от этого смердюка!

— Ну, мама!

— Отойди, кому сказала!

— Это таки правильно, таки отойди от него, девочка, инфекцию подхватишь, — громко произнесла тетя Ада с пятого этажа. Толстая, с лицом, похожим на скомканный лист бумаги, женщина держала за руку мальчика пяти лет, лицо которого казалось чрезвычайно умным от того, что он носил очки с круглыми линзами.

— Не вмешивайся, жидовка проклятая! — закричала Наташина мама, перегнувшись через перила.

Тетя Ада всплеснула руками, заглянула в свою квартиру, продолжая держать мальчика за руку, и крикнула в комнату:

— Петруша, родной, ты таки выгляни и только послушай, как твою Адочку называют!

Из темноты что-то ответили.

Тетя Ада театрально схватилась за голову:

— Меня убивать будут, а ты таки и не выйдешь! «Петруша, красавец мой с настоящим русским именем, спаси меня!» — крикну я. А ты что? А ты таки телевизор свой смотреть будешь!

Эльф Скотина еще немного постоял на солнцепеке, а потом выкинул плакат в мусорный контейнер и, ворча под нос, ушел в свой домик на курьих ножках. Дети бежали за ним и со смехом тыкали в эльфа пальцами.

* * *

Вечером пьяного Скотину опять видели у детской площадки. Он прыгал по деревьям, как ловкая обезьянка, нецензурно выражался и иногда срывал с малышей кепки и панамки. Дети плакали. Сын тети Ады, Филя, выстрелил в эльфа из рогатки, но вместо этого попал в кошку, которая сидела на форточке. Кошка с громким мявом упала в глубь комнаты. Через минуту со скалкой в руке на улицу выбежала хозяйка кошки баба Люся. Она долго гонялась за Филей, а над всем этим безобразием царил хохочущий Скотина.

Когда ему надоело смеяться, он, ловко перебирая лапками, взобрался на самую вершину тополя и, качаясь на ненадежной верхушке, смотрел на гаражи, торчавшие из земли как детские кубики, и панельные дома за ними, окрашенные заходящим солнцем в грозный красный цвет. Солнце будто бы со скрипом опускалось к синему горизонту; казалось, оно оставляет чистую дорожку в пыльном небе. Скотина, умилившись, пустил слезу.

В это время кто-то запустил камень и попал Скотине точно по лбу.

* * *

В домике на курьих ножках стоял запах давно нестиранных носков, штанов, рубашек и всего прочего — тоже не стиранного. У эльфа Скотины не было стиральной машинки, а стирать вручную он считал ниже собственного достоинства. Он разулся и, потирая вскочившую на лбу шишку, протопал к черно-белому телевизору, который стоял на печке, ехидно щурясь мерклым глазом. Скотина включил телевизор и замер, тупо разглядывая мельтешащие на экране фигурки. Фигурки двигались без особого смысла, как при броуновском движении.

Вкрадчиво скрипнула входная дверь. Скотина обернулся и ахнул:

— Бабка! Бабулечка ты моя! Приехала навестить все-таки!

— Приехала, Скотинка, приехала, — улыбнулась Баба Яга, ласково оглядывая жилище, которое когда-то принадлежало ей. — Не изменилось ничего, даже обои не переклеил. — Она поставила на пол дорожный сундук и развела руки в стороны: — Ну что, Скотинка, давай обнимемся, что ли!

Эльф Скотина доверчиво ткнулся в грудь Бабы Яги.

— А ступа где? — как в полусне спросил он.

Баба Яга поморщилась:

— На платной стоянке припарковала.

* * *

Они выпили за дом, за Скотину, за Бабу Ягу, за Кощея — не стукаясь, упокой Господи его черную душу, — за технический прогресс, за погибшего в автокатастрофе домового Кузьку, еще за кого-то.

— Как там наши? Как там наши-то? — все время спрашивал Скотина, опрокидывая в себя рюмку за рюмкой. Графин, повинуясь доброму волшебству Бабы Яги, снова и снова наполнялся жгучей перцовкой.

— Леший Митя под колесами трактора сгинул, а какой душенька был, анекдоты какие знал, цивилизацией интересовался. Интернет себе в гнилой пенек провел, а добрый какой был, людей в лесу не пугал и не путал, ах ты боже мой…

— Как там остальные наши-то? Как?

— Младшего Горыныча, Германа, помнишь его, зеленый в синюю крапинку? — в шахте завалило. Своим телом, как Атлант, удерживал громаду земли, пока шахтеры выбирались, а потом не выдержал, ножки подогнулись у малыша и завалило его. О нем по телевизору и не сказали потом, всю славу себе начальнички забрали, которые, видите ли, «вовремя организовали эвакуацию»…

— Живут-то как? Как живут?

— Лукерьи Пятничны внук, даром что гремлин, свою автослесарню открыл. Дак местные на него наехали, отмутузили, а потом перышко под ребрышко загнали…

— Вот оно что… — прошептал синеухий эльф и растерянно провел пальцем по ушам. Уши отозвались тревожно. Иногда Скотине казалось, что его уши умеют предсказывать будущее.

Баба Яга вдруг посмотрела на него совершенно пьяными глазами и, запустив руки в шевелюру свалявшихся жирных волос, истошно завопила:

— Я пытался уйти от любви, я брал острую бритву и правил себя!

Слова в песне были незнакомые, но эльф Скотина все-таки подпевал, стараясь угадать следующее слово. Однако Бабка, выдав еще пару странных строчек, заклевала носом и рухнула лицом прямо в тарелку с салатом. Горошек раскидало по всему столу. Скотина задумчиво подбирал горошины ловкими серыми пальчиками и клал на язык. Было очень вкусно. Отражение Скотины в зеркале, что висело напротив печки, сидело на скамеечке и, нахмурившись, перебирало струны пузатой желтой гитары. Саму гитару Скотина разбил в пьяном угаре четыре месяца назад.

Перцовка кончилась. Скотине стало тоскливо, и он, шатаясь, подошел к зеркалу. Подвинул к себе табуретку и попытался сесть, но чуть-чуть промахнулся и опустился на пол, да так и замер, спиной упершись в табуретку.

— Ну че глядишь-то? — трезвым голосом спросило отражение, не поднимая глаз. Кончики синих ушей подрагивали и расстроено звенели.

— Плохо мне, — признался Скотина. — Душу дерет чего-то.

— Будто не знаешь — чего, — усмехнулось отражение.

— Знаю, — кивнул Скотина. — И чего делать-то?

— А ты это… — отражение ухмыльнулось. — На платную стоянку сгоняй. За ступой. Все равно никто не заметит. А ты это… покатаешься, развеешься.

* * *

Бука сидел на подоконнике в квартире тети Ады и меланхолично смотрел на небо. Изредка где-то внизу фырчали автомобили, подмигивали фарами. Бледные звезды устало катились по небесному своду. Бука засовывал в свою роскошную черную бороду лапку с острыми ноготками и доставал мухомор за мухомором. Жевал и плевался грибным жмыхом на дорогу. Филя приподнялся на своей кровати и тихо позвал:

— Бука… Букочка!

— Ну че тебе?

— А почему ты меня сегодня не пугаешь?

— Забодало, — лаконично ответил Бука и демонстративно зачавкал мухомором.

— Бука…

— Ну че опять?

— Мне скучно…

— А мне типа весело! — рассердился Бука.

Какая-то тень мельтешила в небе, заслоняя звезды. Бука насторожился, почесал волдырь на левой ноге. Тень приблизилась, налилась объемом и превратилась в ступу, из которой высовывались уши эльфа Скотины. Из ступы остро и привлекательно тянуло перцовкой.

— Ужо нажрался… — пробурчал Бука.

— Давай со мной, — предложил Скотина. — Ударим по обывателю невинным пьяным дебошем! — Он подпрыгнул в ступе и погрозил кулаком небу.

— Выпить-то че есть?

— А как же! В гастроном слетал, затарился.

Бука подумал и прыгнул в ступу. Ступа тут же умчалась в небо. Филя скинул с себя одеяло, подбежал к окну и закричал изо всех сил:

— Бука, вернись! А то я маме пожалуюсь, что ты меня пугаешь, и она тебя погонит!

* * *

Волшебным нескончаемым потоком лилась в луженые сказочные глотки насыщенная алкоголем жидкость.

— Понимаешь, Бука, то, что я испытываю в последнее время, называется неудовлетворенностью жизнью и полнейшим диссонансом с окружающей средой.

— Че? Ты не филонь, наливай давай.

— Отношение со стороны людей меня беспокоит — вот чего! Они же нас, сказочных, разумными существами не считают. Восстать нам надо, показать, что нельзя о нас ноги вытирать.

Бука выпил сразу из двух рюмок. Глаза у него стали осоловелые. Правый глаз надулся и почти выпал из глазницы. Эльф ткнул в него пальцем, чтоб вернуть на место; Бука кивнул с благодарностью.

— Так что скажешь, Бука?

Бука горько вздохнул и вдруг затараторил:

— Мы ведь как есть рабы, слуги человеческие, Скотинушка, нам на роду написано людям волшебство даровать, пусть им и не нужно уже волшебство. Нету у нас иного выбора, Скотинушка, не восстанем мы, не сможем, и все енто потому…

Он не успел договорить. На огромной скорости ступа врезалась в столб и с высоты грохнулась на твердый асфальт. Пьяные в стельку Скотина и Бука выползли из перевернутой ступы и уткнулись носами в пыльные ботинки.

— Порядки нарушаем?! — прогремел сверху грозный голос. Злые полицейские руки схватили пьяных сказочных существ за шкирки и кинули на заднее сидение милицейской девятки.

Примерно через час Скотина и Бука сидели в «обезьяннике». Было сыро и пахло табаком. Скотина, схватившись ручками за решетку, кричал:

— Я требую адвоката! Требую адвоката! Вы попираете мои конституционные права!

Бука стрельнул у забившегося в темный угол бомжа окурок, прикурил, меланхолично поглядывая на суетящегося эльфа.

— Оставь покурить… — попросил тощий молодой парень в драном пальтишке на голое тело. Бука напоследок затянулся и протянул ему бычок. Скотина наконец отошел от решетки и угрюмо сказал Буке:

— Прав ты, Скотина, восстать у нас не получится, а вот обратить внимание властей на себя мы сумеем. Главное, собрать весь сказочный народ и пойти к народным избранникам дружно, вместе…

— В Москву, что ль? — спросил Бука.

— В Москву, — кивнул Скотина. — А то так и будем доживать век с этими душегубцами… — Он вытянул руку, показывая на тощего. Тощий запахнул полы пальто и протянул с угрозой:

— Ты кого душегубцем назвал, падла сказочная?

* * *

Ровно через пятнадцать суток Скотина, моргая глазом, под которым всеми цветами радуги светился синяк, разбудил спящую волшебным сном Бабу Ягу. Бабка подняла голову из тарелки с зацветшим горошком и спросила у Скотины, одетого по-походному:

— Сколько я проспала, Скотинушка?

— Пятнадцать ночей, — ответил Скотина.

— Надо же, а совсем не выспалась! А чего это ты так разоделся, милок?

— Правду искать собрался.

— Опять будешь плакаты рисовать?

Скотина ловко запрыгнул на стол и положил лапку Бабе Яге на плечо:

— Нет, Яга, не плакаты. Совсем не плакаты! Одевайся, кстати. Будем сказочный народ собирать. Поедем в парламент, поведаем народным избранникам, как с нашим братом обходятся.

— Че? — переспросила Баба Яга.

Скотина надулся:

— Не «че», а давай быстрее!

* * *

Им долго не хотели продавать билеты на поезд, придирчиво рассматривали паспорта, куда-то звонили, выясняли, куда и зачем они едут. Скотина, Бука и Бабка отвечали честно: едем, мол, правду искать. Очередь сзади начала роптать: да продавайте уже им билеты, дуракам сказочным этим! Кассирша поворчала и сдалась. С заветными желтыми билетами наши герои отошли в сторонку.

На длинную тощую старуху и двух карликов возле нее люди смотрели с неясной тревогой и почему-то сразу хватались за карманы. По радио объявляли о прибытии и отбытии поездов. Пахло шаурмой, которой торговали усатые кавказцы, и кислым пивом, которое продавали толстые тетки в русской национальной одежде.

— Давноть не вояжировал… — буркнул Бука.

— Надо, надо, за правое дело боремся! — сказал Скотина. Он вдруг увидел кого-то в толпе и нырнул в людскую массу. На перроне возле автомата с поп-корном стояла девочка, чумазая, в грязном платье и стоптанных башмачках. От нее неприятно пахло, но лицо у нее было удивительно приятное, белое, а глаза — не по возрасту мудрые и печальные. В руках девочка сжимала увядший красный цветок. Скотина подбежал к ней и дернул за рукав ободранного платьица:

— Настя, привет!

Девочка вздрогнула, заоборачивалась, потом догадалась посмотреть вниз. Лицо ее тронула мимолетная улыбка:

— Скотинушка, здравствуй. Ой, только подумать: тридцать лет не виделись. А ушки-то, ушки твои, такие же синие, как раньше, когда в школе учились…

— Что есть, то есть! — признался, покраснев, Скотина и сделал комплимент: — Смотрю, твой цветочек такой же аленький.

А мы тут, знаешь ли, акцию протеста решили организовать, указать людям на проблемы, которые преследуют нас, сказочных существ.

— Все также мудреными словами говоришь, у людей перенял, — мечтательно улыбаясь, сказала Настенька. — Талантище. — Она, кажется, не совсем понимала или не хотела понять, о чем Скотина толкует. — Ой, как хочется все вернуть, деньки те светлые, школьные… да, Скотинушка?

— Права едем отстаивать, — сказал Скотина, насторожившись. — А ты чем тут занимаешься? Поехали с нами! Ты ж это… тоже сказочный персонаж!

— Ой, не могу я, Скотинушка, — ласково ответила Настя, прижимая к груди аленький цветочек. — На жизнь я тут зарабатываю. Проститутка я, Скотинушка, самая распоследняя, вокзальная.

Скотину словно холодным душем окатило:

— А ну не сметь! Не сметь! — закричал он, сжимая кулачки. Люди вокруг стали оборачиваться. Настенька как-то сразу сжалась в комочек, наклонила голову и умоляла эльфа:

— Скотинушка, не надо, ну перестань ты, получилось так, кушать-то хочется, ну что тут такого, кому мой цветочек нужен, кроме меня самой?

— Не сметь!!! — заревел Скотина, и уши его почернели. Он схватил Настю за белую ладошку и с небывалой для такого крохотного существа силой потащил девочку к кассе. Настя пробовала сопротивляться, но куда там! Попкорн, рассыпанный на полу, скрипел под ногами, будто прощаясь.

Скотина растолкал очередь и, оказавшись у окошечка кассы, подпрыгнул и кинул кассирше деньги. Кассирша удивленно хлопала ресницами. Народ сзади потрясенно молчал. У Скотины был такой страшный вид, что никто не решился его остановить.

— Еще один билет дайте, — не терпящим возражений голосом произнес эльф.

* * *

Поезд тревожно стучал по рельсам: тук-тук, тук-тук, тук-тук… Проводница уже выключила свет, стало темно и почти тихо, только в другом конце вагона кто-то тягуче всхрапывал, что та лошадь, а потом надолго умолкал. Бука лежал на своей полке и смотрел в окно на проносящиеся мимо березы и сосны. Внизу всхлипывала Настенька и что-то успокаивающее шептала ей Бабка Яга. Настя доверчиво положила голову старухе на колени, и та расчесывала ей волосы своими длинными скрюченными пальцами.

Зашевелился на своей половине полки Скотина: они спали с Букой валетом. Для маленьких существ места на полке было предостаточно.

— Бука, ты спишь?

— Не сплю. А ты спи, спи, не боись, все хорошо получается… — ответил Бука.

— Ты правда думаешь, у нас выйдет?

— А как же иначе, Скотинушка? Если есть Бог на свете, все у нас как надоть будет…

— А вдруг не выйдет?

— Ну не выйдет, так не выйдет, зато погуляем на всю катушку, друзей старых увидим…

Успокоившийся Скотина задремал. Бука, тайком жуя мухоморы, смотрел в окно и вспоминал Филю. Как он там? Мамка его, вредная тетка Ада, не затиранила ли мальчишку?

* * *

Филя долго ждал возвращения Буки, бродил по двору словно потерянный. Тетя Ада заволновалась: что с ненаглядным сыночком, не заболел ли? Она таскала мальчишку по врачам, но все врачи как один заявляли, что Филя полностью здоров. Просто возраст такой. Переходный.

— Какой такой переходный? — возмущалась тетя Ада. — Ему-таки всего десять лет!

Вернувшись в родной двор, Филя подошел к Наташе и спросил, не видела ли она Буку. Девочка почесала нос и сказала:

— Он вроде с Сатиной дружит, пойди к нему и спроси!

Филя посмотрел на дом Скотины, которого даже днем не касался солнечный свет, и внутренне содрогнулся. Но только внутренне: он был смелый мальчик. Филя поправил на носу очки и смело пошел к избушке Скотины. Избушка стояла, повернувшись к мальчику задом, и толстыми неопрятными лапами рыла землю. С крыши, как сосульки, свисали наросты какой-то плесени, стены обросли седым мхом.

— Избушка, избушка! — крикнул Филя и осекся: во рту запершило. Он прочистил горло и повторил: — Избушка, избушка! Повернись к гаражам задом, а ко мне передом!

Избушка надолго задумалась, но все-таки повернулась. Из скрипящей, хлопающей на ветру двери пахло чем-то неприятным. Филя зажал нос рукой и шагнул вперед. Внутри было темно и пустынно. На русской печке в беспорядке стояли пустые горшки и закопченные кастрюльки, на неубранном столе громоздились завалы грязной посуды. Большущий паук оккупировал пространство у печки. Филя до смерти боялся пауков, но все же подошел к паутине и громко позвал:

— Есть здесь кто-нибудь?

Тишина в ответ.

Тогда Филя крикнул:

— Мистер Скотина, простите, это я вам тогда из рогатки по лбу зарядил! Случайно вышло, чесслово!

— Чего орешь-то?

Филя подпрыгнул на месте и обернулся. На противоположной стене висело зеркало, покрытое густым слоем пыли. Кажется, голос шел оттуда.

— К-кто это?

— Я это, — ответили из зеркала голосом Скотины. — И какой я тебе, ядрен-батон, «мистер»? А ну подойди сюда и сотри пыль, хоть гляну на тебя.

Дрожа от страха, Филя подошел к зеркалу и ветошью, которую подобрал у печки, осторожно стер пыль. Сначала в зеркале появился кончик синего уха, потом — злобненькая мордашка эльфа.

Отражение Скотины жутковато улыбнулось и сказало:

— Здравствуй, мальчик. Хочешь, я сыграю тебе на гитаре?

* * *

Очередным пунктом назначения стал богом забытый полустанок в Сибири. Здесь до сих пор лежал снег, в проталинах робко зеленела квелая трава, над перекошенными деревянными домиками кудрявились хлипкие дымки. На перроне стоял крупный русский медведь с проплешиной на буром боку и торговал пивом и чипсами. Пиво было дрянное, чипсы еще хуже. Медведь кинулся к раскрывающимся дверям поезда, но увидев наших героев, выбирающихся из вагона, замер. Из торбы, которая висела у медведя за спиной, выглянула любопытствующая детская мордашка. Мордашка была чумазая до невозможности.

— Ну привет, Миша… — сказала Баба Яга, обнимая вставшего в ступор зверя.

— Почто приехали? — глухо спросил Миша.

— Разговор, Миша, есть…

* * *

Вечером они сидели за столом в Мишином доме и, распивая крепчайший деревенский самогон, жарко спорили.

— Никуда не поеду! — кричал медведь, стуча лапой по столу. — Мне и так хорошо! К тому же Машенька моя болеет часто, нельзя ей далеко ехать!

Совсем не больная, румяная и умытая Маша носилась из кухни и обратно, потчевала гостей пирожками с ягодами и прочими плюшками. Настенька, которой Баба Яга на часть своих сбережений купила приличную подростковую одежду, сидела рядом с Мишей и гладила его по лапе, успокаивая. В другой руке она как обычно сжимала свой цветок, который за последние дни налился алым цветом, ожил.

— Ну, пойми ты, увалень, — увещевал Скотина. — Не будет нам житья-бытья, пока не отстоим свои конституционные права! Мы ведь вымираем, Миша. Единственный наш шанс — защита от властей, не ведающих, что творится! Все дело в мелких чиновниках, которые, дорожа своей шкурой, не докладывают наверх о тех бесчинствах, что творят люди по отношению к сказочным существам. Мы должны сами встретиться с нашими избранниками и доложить им о ситуации. Но если будем по одиночке, кто нам поверит? Только вместе надо, только вместе!

Миша зарычал, не находя слов.

— Прав Скотинушка, — сказал Бука, пыхтя сигареткой. Миша протянул лапу и вытянул сигарету из острых Букиных зубов.

— При детях не кури… — злобно прорычал он, отводя взгляд. Все за столом с облегчением вздохнули. Увидели, что понял Миша: ехать придется.

— А не спеть ли нам? — задорно сверкнув глазами, предложила Баба Яга. — А ну-ка, мужчины, наливайте!

— Только пить и умеете, сказочные… — пробурчал Миша.

— А что? — Баба Яга вскочила на ноги: — Мы и танцевать могем! Машенька, давай музыку!

Маша и Скотина проворно вытащили из чулана древний граммофон. Под старую песню Аллы Пугачевой Баба Яга пустилась в пляс. Миша рыкнул, выпил залпом литр самогона и присоединился к ней. Настя кружилась на месте, держа за руки Буку и Скотину. Машенька стояла у граммофона и, зажав ладошкой рот, хихикала и притопывала ножкой. Снаружи бушевала вьюга. Электрическая лампочка качалась под потолком, ласково освещая необычную вечеринку.

* * *

В Воронеже Скотину задержали полицейские для выяснения личности и долго не хотели выпускать из комнаты для допроса.

— Щас все будет, эфиоп твою мать, — сказал Воронежский гном Боря, отличавшийся энциклопедическими знаниями и неплохо подвешенным языком. Он нырнул в синюю дверь и вскоре вернулся с робеющим Скотиной, уши которого после часа беседы с полицейскими порозовели.

— На поезд не опаздываем? — спросил он у Бабы Яги. Старуха потрясла в воздухе билетами:

— Полчаса еще, Скотинушка.

— Эге-гей! Смотрите-ка! Я знаю ее! Эй, Наська, за полтинник минет отстрочишь?

Они замерли, как-то сразу скукожились, мечтая стать невидимками. Уши Скотины почернели. Он сразу увидел смазливого мужичка в дутой куртке и джинсах, который стоял у выхода из вокзала и, сложив ладони рупором, кричал гадости Настеньке. Настя спряталась за Мишу, медведь глухо рычал, старательно отворачиваясь. Он мог в мгновение ока задрать негодяя, но что тогда их ждет?

— Эй, Наська, чего прячешься-то? Заработать не хочешь? Сотню, так уж и быть, отслюнявлю!

Люди оборачивались. Наши герои, похватав сумки, пошли к лестнице, чтобы быстрее попасть на свой перрон. Скотина рвался из рук гнома Борьки: он хотел набить смазливому морду, но отличавшийся богатырской силой Борька не пускал его.

— Ну что ты, Скотина, ну успокойся ты, эфиоп твою мать. Мало ли, сколько дряни на свете…

— Шлю-юшка!

Скотина едва не вырвался.

На перроне они стояли молча, ожидая поезда. Вокруг сказочных существ образовалось пустое пространство: люди старались не подходить к ним. Настя тихо плакала. Какая-то толстая женщина торопливо прошла мимо, держа за руку дочку. Девочка громко спросила маму:

— Мам, а что такое «шлюшка»?

— Это эти, сказочные, дрянь всякую разносят… — ответила мамаша и, испуганно поглядев на наших героев, побежала по перрону.

— Что же это творится такое, а? — тихо спросил обросший зеленеющими ветками леший Игоряша из Екатеринбурга.

Задрожал воздух, загудели рельсы. Приближался поезд. Сказочные герои ждали его прибытия, словно рока. Они уже не верили, что поступают правильно, они не знали, что готовит им следующий полустанок, они все, кроме Скотины, мгновенно позабыли, куда и зачем едут; им казалось, что они без всякого смысла колесят по стране целую вечность и везде получают только тычки и подзатыльники, и никому, никому они не нужны.

Аленький цветочек завял. Скотина обнял Настю за ногу, и она благодарно улыбнулась ему, потому что в неловком движении маленького эльфа не было и намека на эротику, как могли подумать черствые люди, а только теплота и дружеское участие.

— Ой, Скотина, спасибо тебе, милый мой… — прошептала Настенька и взяла эльфа на руки. Все облегченно вздохнули и сразу вспомнили о своей цели и о той великой миссии, которая им предстоит.

* * *

Москва была мокрая, стылая и какая-то блеклая. Небо над головами стояло такое же неприглядное, серое. Не прибавлял радости и постоянно моросящий дождь.

Их собралось уже около сотни. Каждый день на вокзалы приезжали еще сказочные существа: с чемоданами и налегке, с родственниками и поодиночке. В Шереметьево приземлился Змей Горыныч с люлькой, привязанной к средней шее. В люльке лежал его младший сынок. Горынычей долго не хотели пускать в город, а потом все-таки пустили, нацепив на морды огнеупорные намордники.

Большая часть сказочного народца обосновалась в дешевой гостинице на окраине города. Здесь не было горячей воды, по коридорам шныряли какие-то подозрительные личности с трясущимися руками, но наших героев никто трогать не решался.

Скотина руководил: собирал волшебных существ для разъяснительных работ, читал газеты, выбирал день для решительного наступления. День этот стремительно приближался. Медведь ушел в запой: он отчаянно трусил. За день до часа икс Миша все-таки перестал пить: лежал в постели и стонал, а Настя и Машенька ставили ему холодные компрессы на горячий лоб. Баба Яга играла с гномами в карты. Борька часто оставался в дураках и злился. Народу в Скотинын номер набилось предостаточно. Всех тревожил завтрашний день. Скотина забрался на стол и постучал кулаком о столешницу, призывая к вниманию. Сказочный народ уставился на него.

Скотина откашлялся и начал сбивчивую речь:

— Друзья мои, лешие и гномы, эльфы и медведи, дорогие мои, я знаю, как вы волнуетесь, потому что и сам переживаю, но когда вижу вас, мне становится спокойнее на душе. Потому что я верю: мы справимся. Завтра, друзья, мы выйдем на улицы и отправимся к зданию парламента. Нас увидят. Люди поймут, что были не правы, когда считали нас существами второго сорта, когда думали, что мы созданы только для того, чтобы веселить детишек… мы придем к парламенту и потребуем, чтобы к нам на встречу явились народные избранники. Мы расскажем им правду!..

Скотина поначалу часто заикался и запинался, но вскоре голос его обрел силу и уверенность и все, кто находился комнате, аплодировали ему. Сердца их наполнились радостью: они поверили, что завтрашний день принесет им избавление.

* * *

Утро впервые за много дней выдалось ясным и приветливым. По умытым вчерашним дождем улицам шагали сказочные существа. Их становилось все больше и больше, по мере того, как из переулочков в общую массу вливались гремлины, домовые, гномы, эльфы и остальные.

Сначала они шли, робко поглядывая на потрясенных небывалым зрелищем прохожих, они шли, ослепленные блеском витрин, афиш и рекламных щитов, но знание, что они не одни, что они делают общее дело, придавало им сил, и они все выше и выше поднимали головы, смотрели гордо и упрямо. Лицо Настеньки сияло нежным волшебным светом, и никто сейчас не посмел бы назвать ее шлюхой; ярко-алый цветок горел в ее руках как крохотное сердце и дарил тепло, живое и доброе, любому, кто оказывался рядом. Мучающийся похмельем Миша стойко терпел головную боль и шагал с улыбчивой Машенькой на руках — сейчас он выглядел грозно и неприступно как никогда. За ним в ногу шла Баба Яга, нарядившаяся в свое самое нарядное платье, и дарила воздушные поцелуи изумленным прохожим. Бука шел по правую руку от нее, стараясь избегать чужих ботинок, которые могли наступить на него, и курил папироску, зажав ее в левом уголке рта. Из бороды у него то и дело выпадали сушеные мухоморы. Сзади него шел гном Боря, втолковывающий соседям историю Москвы и то, какое место в этой истории занимают сказочные существа.

А впереди всех шел синеухий эльф Скотина. В его ручках не было плаката, зато в нем самом жила вера в то, что все получится, как надо. Они поговорят с народными избранниками, объяснят им ситуацию, и избранники твердой рукой наведут порядок.

За волшебными существами бежали дети, из подворотен лаяли собаки, потом появилась полиция, оцепившая дороги и не пускавшая людей на улицы, по которым следовали сказочные существа. Объявились и журналисты, щелкающие своими камерами, в высоте прожужжал жирный, похожий на толстого жука, вертолет. Поднялся ветер, сорвавший со многих шапки. Солнце поднялось высоко, настроение у сказочных существ было радостное, майское.

А потом они вышли на широкую улицу и остановились. Задние врезались носами в спины тех, кто шел впереди.

— Чего там? Ну чего там еще?

Улицу перегородили полицейские с автоматами. Гном Борька рассказывал соседям о технических характеристиках этих автоматов. Машенька отвернула чумазую мордашку и уткнулась хмурому Мише в шерсть. Медведь подслеповато щурился и гладил девочку по голове. Наступила тишина. Скотина вдруг понял, что прохожие исчезли, что люди остались где-то позади, что их зачем-то задержали, и никого на улице не осталось, кроме полицейских и сказочных существ…

— Сказочные существа! — закричал в рупор полный мужчина в штатском. — Немедленно разойдитесь, или мы вынуждены будем открыть огонь!

— Неужто взаправду? — спросил кто-то. — Они что… так что ли?

— Да, ни-и… пужают просто, не станут они стрелять… эй, архаровцы, пропустите к парламенту, мы с народными избранниками хотим говорить, не с вами!

— Сказочные существа! Это вам не сказка!

— Да пошел он на хрен! Не будут они стрелять! Пошли, братцы, эфиоп твою мать!

— Немедленно разойдитесь!!

Сказочное сообщество зашевелилось, ожило, в воздух полетели шапки, кто-то затянул «Боже царя храни», кто-то — гимн Советского Союза. Змей Горыныч в ярости затряс своим намордником. Его сынок пил раскаленную лаву из бутылочки с каменной соской и, высунувшись из люльки, рычал на полицейских. Баба Яга выбежала вперед, повернулась лицом к товарищам, нагнулась и подобрала юбки, показывая тощий зад в белых панталонах. Настя замерла впереди, какая-то холодная, отстраненная, и Скотина отметил, что цветок в ее руках вдруг посинел, будто неожиданно замерз.

— Сказочные идиоты… — пробормотал штатский не в рупор, но его многие услышали.

Потом прозвучало:

— Товсь…

Снова стало тихо. Тишина давила, пугала, проникала в каждую клетку. Скотина до боли сжимал мохнатые кулачки. С каким-то удивлением он оглядывался по сторонам. Мир стал будто нереальным. «И правда, — подумал он, — это же не сказка, это совсем не похоже на сказку…»

Медведь прижал к груди Машеньку. Баба Яга ругалась, отворотив крючковатый нос. Бука невозмутимо попыхивал папироской. Скотина посмотрел на Настеньку и сказал вполголоса:

— Ну что… разойдемся что ли?

Настя ласково улыбнулась ему:

— Ой, да не переживай ты, Скотинушка. Все хорошо. Все правильно. Так и надо.

— Ага, — сказал Бука и выплюнул папиросу. — Пора освобождать место для новых сказок.

— Че? — шепотом переспросил Скотина.

Бука не ответил.

Сказочное сообщество медленно и молча двинулось вперед. Оторопевшего Скотину обходили, обтекали с обеих сторон: сказочные существа шли прямо на полицейских.

— Но что же это?.. — прошептал синеухий эльф Скотина и прижал уши к голове, как испуганный кот.

— Цельсь…

Скотина посмотрел в небо, на сизых голубков, кружащих над улицей, и до того стало тоскливо ему, что хоть бы что, лишь бы не это ожидание. «Жаль, до парламента не дошли, — как-то тускло подумал он, — мы бы объяснили нашим парламентариям, они бы все поняли, помогли…» Собственные мысли показались ему глупыми, безнадежно детскими, и он, отвернувшись от неба, посмотрел под ноги, на окурок, вмятый в камень. Букина папироска, что ли?

— Пли!

Скотина стоял, обессилев, и до сих пор не верил, что уже умерла Настя, которая шла с гордо поднятой головой, что упал, истекая кровью, Медведь, а Машенька сидит рядом и гладит его бурую шерсть и напевает какую-то песенку, кажется, колыбельную, что Буке выстрелом разворотило живот, и из раны на землю посыпались мухоморы, что он сам, Скотина, умрет спустя пять секунд… четыре… три… чуток не хватило, совсем немножко и дошли бы… две… Горыныч рухнул, Баба Яга упала, гном Борька в канаву какую-то покатился. И все это молча, и только пули свистят, да раненные тихо, будто стесняясь, плачут, а мертвые молчат, и их всех привел сюда он, Скотина… один… это вам не сказка, граждане, совершенно не сказка… ноль… гляди-ка, не попали. Это все потому, что он стоит на месте, как будто прячется за своими друзьями, мертвыми и еще живыми — некрасиво получается!

И Скотина, спотыкаясь, побежал вперед.

* * *

Где-то далеко-далеко отражение Скотины тихо пело; пело некрасивым, пропитым голосом, неуклюже подыгрывая себе на игрушечной желтой гитаре с цветной переводной картинкой на изгибе, а мальчик Филя в круглых очках, наведывающийся сюда почти каждый день, сидел на скамейке перед зеркалом, вытянув немытую шею, и шевелил губами, вторя волшебному отражению.

Им было хорошо.

2006 (2012)

Content

Владимир Данихнов
Синеухий эльф Скотина