Ольга Онойко

Север Москвы

Астра перестала расти.

Мы поняли это, когда забронзовели горгульи на ее аркбутанах.

Так изменялись дома. Вначале выбрасывали побеги из скверного бетона: сталактиты, полуколонны, которые крошились под пальцами. Спустя пару дней материал перерождался, становился прочней и надежней — гранит, кирпич, кафель, мрамор… Металлы внутри конструкций формировались долго: неделями, иногда месяцами. Если дому хотелось, он мог остановиться на стали и титане. Дольше всего почему-то рождалась бронза. Но если где-то на фризах или куполах проглянул ее желтоватый оттенок, значит — все, дом закончил с самоизменением и теперь успокоится. И если в нем кто-то живет, они тоже могут успокоиться. Не ждать каждую ночь внезапной перепланировки, не бояться, что дом решит поэкспериментировать с водопроводом или лифтовыми шахтами.

Астра росла очень долго. Сказать по правде, мы уже не верили, что она однажды выберет себе какой-то определенный облик. Она стала похожей на десятки и сотни слепленных вместе готических соборов. Каждый день она меняла украшения, наряжалась в башенки и шпили, галереи и витражи. За одну ночь в ней могли появиться несколько внутренних двориков с фонтанами и скульптурами, и так же за одну ночь исчезнуть… И все-таки она остановилась. Вырастила себе бронзовых горгулий и покрыла инкрустациями косоуры высоких лестниц.

То, что было деловым центром «Золотая Астра», поглотило десятки кварталов, перехлестнуло Москва-реку и слилось с Киевским вокзалом, теперь — таким же сумрачным, запутанным и вычурным многокилометровым зданием с ажурными мостами и широко раскинутыми крыльями флигелей.

* * *

Наталья позвонила мне на работу около пяти. Я выходила налить кофе и чуть не пропустила звонок.

— Вика, — сказала она, — скорей собирайся. Я нашла тебе квартиру.

В первый миг я не поверила ушам. То есть я знала, что Наталья умеет решать проблемы и что она держит слово. Она обещала, что постарается мне помочь. Но я не рассчитывала, что у нее получится. Затея-то была почти безнадежная. Поэтому я изумленно спросила:

— Правда? Дом согласен? Где?

— Тебе очень удобно, — сказала Наталья со сдержанной гордостью. — Это Веденино. До станции десять минут пешком, потом полчаса на электричке — и ты на Киевском. Дом, правда, хрущевка, почти не переродился, только мхом оброс. Но очень хороший, добрый дом, и он согласен сдавать квартиры. Вообще место хорошее. Я сейчас тут на крыльце стою.

Меня просто подбросило от радости. Я выскочила из-за стола и запрыгала по комнате, прижимая телефон к уху.

— Ура-ура! — орала я. — Наташка, ты герой! Ты меня спасла! Ты офигенная!

Наталья хрипловато смеялась в трубке. Леша-программист оторвался от монитора и показал мне два больших пальца. Катя улыбнулась.

— Слушай, это потрясающе! — я торопливо полезла под стол и начала запихивать вещи в рюкзак. Руки у меня дрожали от волнения. — Спасибо тебе огромное. Диктуй адрес.

— Поселок городского типа Веденино, улица Ленина, дом шестнадцать, второй подъезд. Там по прямой от станции, посмотри на карте.

Я уже вбивала адрес в поисковую строку.

— Ага, вижу.

— Я тебя на платформе встречу, — сказала Наталья, — дорогу покажу и хозяйке представлю. Есть еще кое-какие нюансы. На месте обговорим.

— В смысле? — опешила я. — Какие нюансы?

— Это не телефонный разговор. Давай сюда скорее. Не успеешь на шестичасовую — мне тут лишний час куковать придется. А успеешь — заодно и посидим где-нибудь. Давно не виделись.

Она говорила подчеркнуто ровно и доброжелательно. Я поняла, что она заранее старается меня успокоить. Сердце у меня упало. Мало ли что там окажется? Кажется, я поспешила обрадоваться…

— Наташа, какие еще нюансы? Не пугай меня.

Наталья вздохнула. В телефонной трубке ее вздох превратился в шуршание, но даже так в нем различалась досада.

— Вика, — голос Натальи стал холоднее, слова она произносила с расстановкой: — ты понимаешь, что такое в наше время найти квартиру? Да, все непросто. Иначе квартира бы тебя не ждала. Хочешь отказаться без обсуждений?

Я рухнула в кресло и зашипела. Откинулась назад, ударив затылком о подголовник. Кресло спружинило. Хорошо, что хотя бы у кресел в наше время нет собственной воли.

— Не хочу, — ответила я мрачно. — Собираюсь, буду.

Катя стащила наушники.

— Что-то случилось? На тебе лица нет.

— Говорят, мне нашли квартиру, — буркнула я и вернулась под стол.

— Я догадалась. А что вид такой похоронный?

— Квартиру нашли, — отозвалась я, — но есть нюансы, причем такие, что разговор не телефонный. Я боюсь этих нюансов. Что-то мне подсказывает, что жить в этой квартире на самом деле нельзя.

— Астра перестала расти, — напомнил Леша.

Я зарычала:

— Сама знаю!

Катя встала, обогнула свой стол и присела на корточки рядом со мной. Помогла мне свернуть зимнюю куртку и затолкать ее в пакет. У меня все валилось из рук. Слезы наворачивались на глаза. От того, что творилось вокруг в последние месяцы, даже мезозойский ящер превратился бы в неврастеника, а я не ящер. Теперь вот Наталья со своей помощью — сначала обнадежила, потом напугала… Раньше я жила на севере. И родители мои жили на севере. С тех пор, как город переродился и север отпал, я ночевала на работе, в Астре. Пока Астра росла, это было просто тягостно. Теперь стало опасно.

— Астра перестала расти, — повторила Катя. — Значит, она займется тем, что происходит у нее внутри. А она не жилой дом. Ей никогда не нравилось, что в ней живут. Один мой знакомый тоже жил в офисе, как ты сейчас. Пошел утром зубы чистить, а дом его кипятком обварил.

— Спасибо, Катя. Умеешь порадовать!

Катя встала.

Мне стало совестно, что я так на нее огрызнулась. Я поспешила извиниться.

— Ничего, — Катя дотронулась до моего плеча. — Я вправду боюсь, что завтра Астра уронит на тебя кирпич. Я буду кулаки держать, чтобы там твои нюансы не оказались совсем плохими.

Я вздохнула. Что-то рановато я принялась собирать вещи. Еще не факт, что я перееду сегодня. И что я вообще перееду… Мне так надоело спать в спальном мешке! Передать невозможно, как надоело.

Я подняла рюкзак.

— Спасибо. Завтра отчитаюсь, что и как.

* * *

Только кончился дождь. В лужах отражалось бледное небо.

Я спустилась на третий этаж и вышла на огромный балкон. С него Астра сбрасывала широкие лестницы до самой улицы. Балюстрады здесь были первым, что начало и закончило меняться: камень застыл в форме переплетенных драконов. Они казались живыми — исполненные в мельчайших подробностях, до последней чешуйки. Водосточные трубы тоже были драконами, только металлическими. Кирпичные стены Астры покрывал темный мох. На нем блестели капли дождя. Дальше, возле контрфорса, виднелись гроздья дикого винограда.

За улицу Астра спорила с НИИ стоматологии напротив. Астра, очевидно, считала, что улицы должны быть асфальтированными, а институт предпочитал брусчатку. Поэтому дорожное покрытие шло пятнами и выглядело лишайным.

До вокзала теперь можно было добраться, не покидая Астры. Но последний раз я ходила этим путем почти месяц назад. С тех пор внутренняя планировка наверняка изменилась, я рисковала заблудиться и опоздать. Так что я спустилась на улицу. Идти мне было несколько километров — сначала по прямой, вдоль разукрашенных стен Астры, потом по набережной, до моста. Раньше я бы поехала на метро. Но метропоезда оказались существами упрямыми и капризными, куда спесивее, чем обычные электрички. Поначалу машинистам еще удавалось уговорить их выйти на маршрут, но потом станции и туннели занялись самоизменением, и метро стало местом непредсказуемым и опасным. Людей оно видеть не хотело, и те оставили его в покое… Говорят, иногда метропоезда трогаются с места и идут куда-то — сами по себе или потому, что их кто-то упросил.

Раньше у меня был велосипед, но он остался на севере.

Я поправила на плечах рюкзак и зашагала по мокрому асфальту.

Я стараюсь не думать о том, что на севере остались люди. Много людей, которые не выбрались оттуда вовремя и которых с тех пор никто не видел. Я не одна такая. Катя не думает о своих родителях, а Леша — о жене и ребенке. Если думать, можно свихнуться.

Перерожденный город стал неописуемо красивым.

Мимо меня проехали несколько электромобилей — медленно, осторожно. Неведомо, что за нелегкая занесла сюда водителей, но они понимали, насколько рискуют, и очень старались не злить окружающие дома. Бензиновые двигатели в черте города не работали в принципе. У меня машины не было, а те, у кого была, клялись, что автомобили боятся. До кольцевой дороги довозят охотно, а дальше робеют. Кто-то из ребят ехал с дачи и умудрился просьбами и уговорами довести машину до самой Астры. У Астры-то она и заглохла навеки.

Но так не везде. Даже не во всех городах-миллионниках. Только там, где есть анклавы — вроде нашего севера.

В ясную погоду башни анклава видно даже из Астры. Они огромные. Кажется, одна из них раньше была Останкинской. Высотой они, наверное, в пару километров. Они похожи на острые белые иглы — совершенно гладкие, безо всяких внешних конструкций. Будто зубочистки, воткнутые в подложку вечнозеленого леса. Деревья в анклаве тоже огромные, раз в пять выше, чем им положено вырастать. Когда мы с ребятами надеялись, что кто-то еще выберется из анклава, то часто ходили к его границе. Потом перестали.

Я ускорила шаг.

Тут было неприятное место: пара сотен метров кирпичного коридора с гладкими стенами без окон и украшений. Астра и дом по соседству недолюбливали друг друга. Это чувствовалось. Напряжение билось между ними, как неслышимое эхо. Более мелкие постройки Астра поглотила или прогнала от себя. Мы видели, как отползает от нее маленький магазинчик — просто-таки с реактивной для дома скоростью, пара метров в сутки. С большими зданиями, вроде НИИ стоматологии или офиса РИА-Новости, Астра сохраняла вооруженный нейтралитет. А с этим домом она, похоже, что-то не поделила. Дом раньше был жилым, но всех выгнал и переродился во что-то непонятное.

В конце коридора я перешла на бег. Уж очень противное было чувство. Мне начало мерещиться, что стены потихоньку сходятся и норовят меня раздавить.

Но вот недруг Астры остался позади, я поравнялась с узорчатой башенкой контрфорса и выдохнула с облегчением. Посмотрела на часы и, помню, еще подумала: «Что бы ни делалось, все к лучшему». На шестичасовую электричку я успевала с запасом… Декоративную башенку обвивали плетистые розы. Они давно отцвели, но кое-где виднелись последние привядшие лепестки. Я потянулась и достала один — мягкий, бархатный на ощупь, нежно-малинового оттенка. Сладостью он уже не пах, но еще пах живыми соками. Растирая лепесток в пальцах, я обогнула башенку.

Меня увидели эльфы, пришедшие с севера.

Они очень редко выбирались так далеко на юг. Я никак не ждала, что могу напороться на эльфов, просто выйдя из Астры. Это даже звучало неправдоподобно. Но по теперешним временам только в хорошие новости веришь с трудом и после тщательной перепроверки. В плохие верится сразу.

С места я сорвалась в ту же секунду.

Рядом не было дверей. Ни одной проклятущей двери. Дом никогда не откроет дверь в сторону своего недруга. Я даже не могла сориентироваться. Астра вырастила себе слишком много украшений. Башенки, колонны, барельефы! Я понятия не имела, где среди них упрятан ближайший вход. Видела я только пышное крыльцо возле набережной, но до него оставалось еще более полукилометра.

На самом деле я не могла убежать. Хотя бы потому, что бежала на своих двоих и с рюкзаком, а эльфы были конными. Но что я должна была делать? Просто стоять и ждать, пока меня сцапают? Нет, спасибо. Я схватилась за лямки рюкзака, чтобы он меньше мотался, следила за ритмом дыхания и неслась так быстро, как позволяли ноги. Я смотрела на ступени крыльца и не оглядывалась. Перестук копыт говорил, что эльфийские кони тронулись и пошли рысью. То есть эльфы следовали за мной, но, возможно, не собирались меня ловить — и на это была единственная надежда.

Несколько секунд словно выпали из сознания. Только что меня от спасительного крыльца отделяли десятки метров, и вот я уже рву на себя тяжелую дверь… Дверь шла туго. Если бы меня хотели поймать, это было бы очень легко сделать. Но меня не поймали. Я юркнула в полутемный коридор и полетела вверх по лестнице. Были слухи о том, как эльфы искали кого-то на улицах, но я никогда не слышала, чтобы они заходили в дома.

Я даже знаю, почему. Когда дому что-то очень не нравится, это становится ясно сразу и всем. Золотой Астре очень не нравились эти эльфы. Дневной свет померк у нее внутри, будто в небе собиралась гроза. На самом деле это темнели оконные стекла. Витражи в дверях тоже перерождались: металл почернел, голубые и красные стекляшки налились сумрачно-синим… Дома очень редко меняются при дневном свете и еще реже меняются у кого-то на глазах. То, что я это видела, означало, что Астра пришла в ярость.

Я остановилась на лестничной площадке. Сердце колотилось в горле, под ребрами резало так, будто нож воткнули. С трудом переводя дыхание, я сбросила рюкзак на пол и осторожно выглянула в окно.

Эльфы остановились у крыльца, но не спешились. Наверняка они тоже чувствовали злобу Астры. В таком настроении, как сейчас, она вполне могла обрушить на них часть стены. И все-таки они не уходили. Ждали чего-то? Что я выйду? Выходить я, разумеется, не собиралась. Несколько этажей, пара переходов, и я доберусь до крытого моста над рекой, а там рукой подать до вокзала…

Я впервые видела эльфов так близко. Раньше только замечала издалека, пару раз, когда дежурила с ребятами у границы анклава. Блеклые силуэты и не больше того.

Лошади у них были странные. Высоченные — метра два в холке, стройные, как ахалтекинцы, изжелта-серой масти. По-настоящему удивительными были не стати, а то, как кони себя вели. Нормальная живая лошадь смотрит по сторонам, машет хвостом, дергает ушами, ищет, где перехватить травинку. Эльфийские лошади, неподвижные и равнодушные ко всему, казались то ли механическими, то ли мертвыми.

Сами эльфы напоминали своих же лошадей — высоченные, тощие, длиннолицые, похожие друг на друга. Даже волосы у них были того же оттенка, что лошадиная шерсть. Эльфы сидели неподвижно, глядя прямо перед собой, молча.

Я наконец отдышалась, подняла рюкзак и зашагала вверх по лестнице. Если я ничего не путала и если Астра не сильно изменила планировку, выход на мост был то ли с пятого, то ли с шестого этажа.

По пути мне подумалось, что Астра могла рассердиться из-за меня. Приятная, признаться, была мысль. Хорошо бы это оказалось правдой. Астра никогда не была жилым домом и потому действительно не хотела, чтобы в ней жили. Но в ней всегда работали. Давным-давно Астру построили как здание фабрики. Я работала в Астре и, значит, принадлежала ей. Астра встала на мою защиту… Я видела, как она успокаивается — медленно, но все-таки прямо на глазах. Стекла светлели, краска на стенах меняла оттенки.

Когда я вышла на мост, дождь пошел снова. Стеклянные перекрытия потеряли прозрачность. Мост был из стали и стекла. Издалека он напоминал хрустальную змею, перегнувшуюся над медленной рекой. Иногда он сверкал на солнце, иногда — нет. Наверно, это тоже что-то значило. Те, кто работал возле набережной, могли бы что-нибудь рассказать…

* * *

Я успела на электричку, но чуть не пропустила свою станцию. Адреналин схлынул. Я начала засыпать, привалившись к окну. Эльфы так напугали меня, что я перестала бояться квартиры с ее нюансами. Я могла думать только о том, что сниму эту квартиру — в добром доме, поросшем мхом, в десяти минутах ходьбы от платформы, — и успокоюсь наконец, и смогу отоспаться по-человечески.

Наталья стояла на платформе, заметная издалека. Высокая, полная, в зеленом дождевике, она была похожа на елку. Об этом я ей и сообщила, подойдя. Наталья засмеялась. Дождь еще моросил. Я протянула руку, собрав горсть капель, и умылась ими.

— Чуть не уснула по пути, — призналась я.

— Сейчас мы тебя кофе напоим, — пообещала Наталья. Потом она выпрямилась и глянула куда-то поверх моей головы. Я оглянулась.

— Смотри, прелесть какая, — сказала Наталья, разулыбавшись.

«Кому прелесть, а кому и не особо», — подумала я.

Электричке надоело работать, а может, ей не нравился дождь. Она закапризничала, начала пыхтеть, щелкать дверями и ездить вперед-назад: метр туда, метр обратно. Пассажиры сначала завозмущались, потом испугались. Машинист выскочил на перрон и принялся громко стыдить электричку и увещевать ее, точно лошадь. Наверно, невежливо было на него пялиться, но он так смешно разговаривал со своим поездом и так ласково его ругал. Он совсем не сердился. Смотреть на него было весело, и как-то становилось легче на душе.

Наконец, машинист запрыгнул в кабину, электричка тронулась, а мы пошли к спуску с платформы.

— Хозяйку зовут Валентина Петровна, — сказала Наталья, — она живет в двух кварталах от этого дома. А в квартире, которая сдается, раньше жила ее дочь. Она поехала на север навестить бабушку, мать хозяйки.

Наталья не закончила фразу. Я договорила про себя: «И осталась на севере». Мне не нужно было объяснять, о чем можно и нельзя говорить.

Улица так заросла, что мы шли словно через парк. Ветви деревьев почти смыкались над головами. Листья шелестели на ветру. Я заметила, как вдалеке проехала машина, и подумала, что здесь наверняка работают бензиновые двигатели. Как раньше…

— Наташа.

— Что?

— Может, расскажешь про нюансы? Или хочешь сделать сюрприз?

Наталья вздохнула:

— Есть хороший нюанс, есть плохой. С какого начинать?

— С плохого.

Она невесело усмехнулась:

— Узнаю Вику. Хозяйка хочет фотографию.

— Какую фотографию? — я нахмурилась.

— Фотографию дома, в котором жила ее мать. На севере.

Я остановилась. Наталья не смотрела на меня, и потому прошла еще пару шагов. Обернулась через плечо. Я не собиралась ее нагонять. Наталья покачала головой, но вернулась.

— Вика, — сказала она мягко, — не сердись.

— Я зря приехала. Зря надеялась. Как я могу не сердиться?

— Вика, не все так страшно. Я тебе помогу. Я же обещала. Я уже кое-что придумала, — она тронула меня за плечо. Я дернулась.

Я слишком устала, чтобы начинать ругань. Если честно, мне вообще не хотелось с ней разговаривать. Лицо у меня, наверное, было страшное. Наталья даже побледнела. Плечи ее опустились.

— Вика.

— Я правильно понимаю, что фотографии из архива и спутниковые съемки хозяйку не устроят?

— Да, конечно.

— Тогда о чем ты думала?

У меня вообще-то замечательный рюкзак. Легкий, очень удобный, никогда не натирал. Но сейчас лямки почему-то врезались в плечи. «Начало октября», — подумала я. На дворе начало октября. Скоро придут заморозки. Скоро Астра примется разбираться с людьми, которые в ней ночуют. Все общежития города переполнены. Все дома, согласные быть жилыми, переполнены. Те, кому повезло найти койку, может, и хотели бы приютить друзей. Но этого просто нельзя делать. Опасно. Если разозлить дом, в лучшем случае он выставит жильцов на улицу.

В худшем — убьет.

Я знаю, что Наталья думала об этом.

Она снова вздохнула. Она избегала смотреть мне в глаза. Тяжело повела плечами, и ее зеленый дождевик зашуршал.

— Вика, ты же меня знаешь, — теперь слова ее звучали почти жалобно. — Я обо всем подумала… все проверила. Нужный дом — рядом со станцией метро. Я навела справки. У меня есть знакомые, которые знают человека, который умеет уговаривать метро… — она запнулась.

— Наташа, — сказала я. — Сегодня возле Астры видели эльфов.

— И… что? — она растерялась.

— Они погнались за человеком и чуть его не поймали.

Наталья помолчала. Она понимала, что я имею в виду. Я сощурилась.

— Ладно, — сказала Наталья наконец. — Вика, ты сегодня обедала?

— Нет. Думала попозже сходить и не успела.

— Давай я тебя покормлю хотя бы. В качестве извинений.

Я хмыкнула:

— Спасибо.

— Только сначала, — Наталья взяла меня за рукав, — сходим все-таки к хозяйке. Она в квартире сидит и ждет.

Я закатила глаза:

— Наташа, ну зачем?

— Я прошу.

* * *

Дом и правда весь зарос мхом. От подвала до самой крыши, все пять его этажей укрывал зеленый ковер. По углам поверх мха тянулись вьюнки и дикий виноград, а двор перед домом напоминал джунгли. В зарослях играли дети. Скрипели качели. В лиственном гроте, будто под крышей, дремала женщина с коляской — то ли немолодая мама, то ли юная бабушка.

Мне стало грустно. Это был хороший, добрый дом. В нем наверняка жилось уютно… Но почти сразу мне пришла другая мысль: а почему эту квартиру до сих пор не сдали? Квартирный вопрос нынче суров как никогда. Хозяйка здесь не живет. Почему в квартиру просто не вселились самовольно?

Чуяло мое сердце, что нюансы еще не закончились. «Ладно, — подумала я. — Зато будет о чем рассказать».

— Первый этаж, — зачем-то пояснила Наталья.

Изнутри подъезд не выглядел привлекательным. Он напоминал пещеру. Было очень темно и холодно, даже холоднее, чем на улице. И повсюду рос мох. Стоячий воздух наполняли запахи перегноя. Наталья с удивительной ловкостью скользнула в какой-то закоулок и потянула меня за собой. Я нащупала ногой ступени. Чудилось, что мы идем по подземному ходу, точно какие-то спелеологи. Я даже удивилась, увидев наконец перед собой простую дверь в облупившейся рыжей краске.

Наталья вдавила кнопку звонка.

Отворили нам тотчас, словно хозяйка дежурила у двери. Может, и дежурила.

Она выглядела старше своих лет. Седая, неровно покрашенная, в заношенной одежде. За ее спиной горел тусклый желтый свет. То ли где-то лампочки не хватало, то ли сорокаваттные ввернули. Хозяйка робко заулыбалась. Она смотрела мимо Натальи, только на меня. У нее было такое лицо, словно она меня заранее боялась. Я подумала, что у меня, наверное, очень мрачный вид.

— Это вы Вика? — выговорила она.

— Да. — Я покопалась в памяти. — Здравствуйте, Валентина Петровна.

— Здравствуйте, здравствуйте… проходите, пожалуйста, не надо разуваться, тут не очень чисто, простите…

Наталья шагнула вперед. Я вошла следом.

— Проходите на кухню, пожалуйста… Я чаю налью.

Я пожала плечами — чаю, так чаю.

А хорошая была квартира. Пускай и маленькая, как нора. Ничего не имею против нор. Хорошо было бы сейчас влезть в берлогу и впасть в спячку… Мебели здесь исполнилось, должно быть, уже полвека. Кухонный шкаф выглядел антикварным. Холодильник — «ЗиС».

— Вы меня простите, — очень тихо сказала хозяйка, разливая чай в чашки со сколами. — Наталья сказала, что вы можете… помочь.

Помочь?

Я покосилась на Наталью. Та сидела прямо, сложив руки на коленях, и смотрела королевой.

— Наталья ведь вам рассказала… про ситуацию?

Я кивнула.

— Понимаете… — хозяйка встала возле плиты, руки ее судорожно стиснули подол длинной кофты. — Этот дом строил мой отец. Потом нам дали тут квартиру. Я… мы тут с самого начала жили. И потом, когда все поменялось… дом решил, что он наш. То есть… — она потупилась, — то есть мой и моей дочки. А всех остальных жильцов он принял, потому что я попросила… Но тут такое дело…

«Нюансы», — подумала я. Мне уже становилось интересно.

— Люба к бабушке уехала, — сказала Валентина Петровна. — А там… там — север. И дом… он очень скучает по ней. Он сердится, что ее так долго нет. А там — север… Я все искала, я хотела, чтобы оттуда кто-нибудь хотя бы какую-нибудь вещь привез… Хоть фотографию. Я сама не могу, а вы девушка молодая… Вы съездите, пожалуйста, расскажите мне, что там, как… а я дому расскажу… Сфотографируйте хоть, как там теперь. Мне вместо могилки будет.

Она умолкла и низко опустила голову. Всхлипнула, вытерла глаза, прикрыла рот рукой. Я подавила вздох. Мне было ее очень жалко. Но она хотела невозможного.

— Я вас хоть бесплатно поселю, — торопливо прибавила хозяйка. — Мне денег не надо, у меня пенсия… Дом бы только успокоить…

— Я понимаю, — сказала я. — Но там — север.

— А Наталья говорила… — хозяйка замялась и посмотрела на Наталью. Я тоже на нее посмотрела. Наталья облокотилась о стол и, казалось, чего-то ждала.

— Мне ведь не жалко! — порывисто воскликнула хозяйка и снова поникла и забормотала: — Дом сердится… Я сама не могу, а вы девушка молодая… Наталья сказала, у вас пистолет есть.

Я встала.

— Наташа, — сказала я, — пойдем выйдем. На два слова.

Что меня беспокоило, так это слышимость. В таких старых домах раньше было слышно каждое слово. Но домам это не нравится. Перерождаясь, они выращивают себе отличную звукоизоляцию. Я надеялась, что этот дом не стал исключением.

Я прошла в комнату и притворила дверь за Натальей.

— Наталья, — сказала я тяжело, — ты с ума сошла?

Она смотрела на меня как ни в чем не бывало. Но я видела — притворялась. Потом Наталья притворилась удивленной:

— Вика, но ведь у тебя в самом деле есть пистолет.

— Наталья. Наталья. Ты понимаешь, что если будешь на всех углах звонить про мой пистолет, однажды его у меня просто украдут? И хорошо, если меня саму из него при этом не застрелят. Или менты за ним явятся. Они эльфов боятся, а меня чего бояться?

Наталья покачала головой:

— Ты сама сказала, что Астра тебя еле терпит, — рассудительно возразила она. — Ты мой друг. Я решила тебе помочь.

Я нашла вариант. Это еще не все. Я нашла человека, который довезет тебя до Алтуфьево. Триста метров от метро. Одна фотография. И все твои проблемы решены.

Ее железобетонная уверенность просто вымораживала.

Это Наталья. Она умеет решать проблемы. Она решит твою проблему так, что ты будешь орать благим матом и биться головой о стены. Но чисто формально не придерешься — прежняя проблема действительно решена. Теперь у тебя новые, неизведанные.

— Если мне негде жить, это не значит, что я хочу умереть.

— Вика, ты преувеличиваешь.

— На этих метрах может быть триста эльфов. Предлагаешь всех расстрелять?

— Эльфы не спускаются в метро. Если ты заметишь опасность, то сможешь просто вернуться в метро. И уехать. Тогда я попробую найти другой вариант.

Некоторое время я молчала. У меня не было слов.

— Вика? — Наталья заглянула мне в лицо.

— Офигенно, — сказала я.

* * *

Я осталась ночевать в Веденино.

Постельное белье было чистым, но сильно пахло лавандой. Хозяйка клала в шкаф саше с травами. Она, должно быть, плохо чувствовала запахи. Я принюхалась и поняла, что ночью начну задыхаться, поэтому разложила постель и отворила все окна. Пока белье проветривалось, я собралась поработать. Открыла ноутбук, подключилась к сети. Но ничего не получалось. Я не могла переключить мысли. Они снова и снова возвращались к северу и эльфам.

Я проверила, плотно ли задернуты шторы. Потом погасила свет, чтобы снаружи не было видно силуэта, и достала пистолет.

…Обедать с Натальей я не пошла. Разговаривать с ней мне было тягостно. Я не хотела обидеть ее неблагодарностью. У меня просто не осталось сил. В последней попытке убедить ее, что ни на какой север за смертью своей я не поеду, я стала жаловаться, что у меня мало патронов. Это была чистая правда. Их осталось пятьдесят две штуки — одна полная коробка и два патрона в магазине.

И на что я только рассчитывала? Я ведь знала Наталью. Она даже обрадовалась.

— Я достану тебе патроны! — бодро пообещала она.

Я помолчала.

— Девять на девятнадцать.

— Что?

— Патроны девять на девятнадцать.

— А что это значит? — полюбопытствовала Наталья.

— Неважно. Просто запомни. И еще оружейную смазку.

И запасной магазин, если найдешь. Для Ярыгина.

У меня даже смазки не было. И я не тренировалась с тех пор, как началось изменение. Не хотела тратить патроны, берегла на черный день. Я не пыталась представить, как должен выглядеть этот черный день и от кого я буду отстреливаться.

— Хорошо, — сказала Наталья, — я запомню.

— И еще. Тому человеку, который обещал довезти до Алтуфьево, ты тоже раззвонила про пистолет?

— Нет, — она замотала головой.

— И то хлеб.

В дверь заскреблась хозяйка.

Когда она услышала о моем согласии, то обрадовалась до слез. Я почувствовала себя неловко. Хозяйка плакала и улыбалась одновременно, благодарила то меня, то Наталью, бормотала какую-то чепуху. Кажется, она собиралась испечь для меня пирожки. Я села на древний продавленный диван и молчала. Как вышло, что я решилась? Большая глупость. Самоубийственная глупость. Слишком уж я устала. От сильной усталости инстинкт самосохранения начинает сбоить. В конце концов я подумала, что так выйдет гораздо веселее. Какая у меня альтернатива? Дожидаться, пока Астра уронит на меня кирпич? Безуспешно искать койку в общежитии или угол у друзей? Замерзнуть на улице? Правда, никто не знает, что эльфы делают с теми, кого изловят…

Мы попрощались. Счастливая хозяйка передала мне ключи и предупредила, что верхний замок заклинивает. Наталья излучала оптимизм. Наверно, она уже просчитывала, за какие ниточки подергает и какие комбинации построит. Это у нее в крови.

…Я вытащила магазин, отвела затвор и заглянула в патронник. Потом прицелилась в лунный блик на стене и очень медленно отжала спуск.

Хорошо бы мне вообще не пришлось стрелять.

Перед тем, как лечь спать, я снова подключилась к сети и открыла спутниковые карты. Карты были старые, снятые задолго до изменения. Вполне возможно, сейчас они уже не отражали действительности. Дома могли разрастись или передвинуться. Несколько минут я смотрела на дом, который пообещала сфотографировать. Даже провела пальцем по монитору, обозначая маршрут. Потом померила его встроенной в карту линейкой. Наталья почти не лукавила — вышло триста двадцать метров по улице.

Хорошо бы все обошлось.

Утром, собираясь на работу, я видела, как хозяйка разговаривает с домом. Она ходила под окнами, одетая в ту же затрапезную кофту, и то и дело притрагивалась ладонями к стенам. Губы ее шевелились. Неожиданно я осознала, что чувствую настроение дома. До сих пор мне казалось, что царящая здесь атмосфера покоя и уюта — это просто тишина маленького городка. Сейчас дом откликался хозяйке. Его чувства и мысли текли и вздымались вокруг теплыми волнами. Дом был добрым, скромным и ласковым, совсем не похожим на властную и суровую Астру. Дом воспринял обещание и поверил, что оно будет выполнено.

Я вздохнула.

* * *

Наталья отзвонилась мне в то же время, что и вчера, — около пяти часов. Голос ее звучал бодро и немного взбудораженно.

— Вика! — потребовала она. — Тут написано «Барнаул», но по-английски! И еще «картриджи». Такие годятся?

Я поморщилась и зашипела. Леша покосился на меня.

— Наталья, секунду.

Я вышла из комнаты и закрылась в туалете.

— Алло?

— Тут написано «Барнаул» по-английски! — повторила Наталья. Почему-то этот факт ее взволновал.

— Да, — сказала я. — Это картриджи из Барнаула. Там есть обозначение «девять на девятнадцать»?

— Такая красно-зеленая коробка. Тяжелая!

Мне захотелось удариться лбом о стену.

— Наталья. Там есть обозначение «девять на девятнадцать»?

— Сейчас посмотрю… а, да! Есть!

— Значит, годятся.

— Сколько брать?

— Сколько унесешь.

В трубке зашуршало, Наталья замялась.

— Они очень тяжелые, — сказала она наконец. — Я пять коробок возьму.

Мы поговорили еще немного и выяснили, что Наталья принесет банку чистящей смазки, а запасного магазина добыть не смогли, вернее, добыли какой-то, но он оказался бракованным. Я провела ладонью по лицу и подумала, что отделалась малой кровью.

— Вика, — сказала Наталья напоследок, — я созвонилась с Мишей. Он свободен в воскресенье и будет ждать тебя возле Боровицкой. Телефон его я тебе эсэмэской сброшу.

— Спасибо.

Раньше, до того, как все изменилось, мне нравилась фразочка «перед смертью не надышишься». Я повторяла ее к месту и не к месту. Когда Наталья отключилась, я подумала, что теперь-то прочувствую значение этой фразы сполна. Четверг, пятница, суббота — достаточно времени, чтобы сойти с ума в ожидании.

Но как-то не вышло.

Наверное, дело было в доме Валентины Петровны. Он искренне поверил мне и приютил меня с любовью и теплотой. И Астра перестала на меня сердиться. Я перевезла вещи, хорошо спала, решила пару старых рабочих проблем. У меня не получалось чувствовать опасность. Я и не стремилась о ней думать. Какой в этом смысл? Через три дня мне понадобится вся моя выдержка. Глупо было бы потратить ее заранее.

* * *

…Мишу, повелителя метропоездов, было видно издалека. Он курил возле вестибюля станции, разглядывая меня, пока я подходила быстрым шагом. Рюкзак у него оказался точно такой же, как у меня, только другого цвета: у меня — синий, а на плече Миши висел зеленый. И весь Миша был зеленый и пятнистый — в полевой форме и берцах «Англия». Выглядел он внушительно — косая сажень в плечах, почти два метра роста. Голубоглазый блондин. Он посмотрел на меня сверху вниз и поздоровался.

— Привет, — сказала я, глядя на его ботинки. — Не промокают?

— А я их влагооталкивающей, — сказал Миша.

— Это правильно.

— Ну, поехали? — Миша кинул окурок в урну.

— Ага.

Когда он развернулся, я заметила под курткой милицейскую дубинку. «Интересно, — подумалось мне, — это в метро ездить опасно или он собирается выйти вместе со мной?» Миша шел быстро, не оглядываясь. Я подумала, что я ему, похоже, не нравлюсь. Но в этот самый момент Миша присел на корточки возле запертой стеклянной двери, развернулся и подмигнул мне. Я невольно улыбнулась.

Мягким движением Миша приложил ладонь к замку — так же, как Валентина Петровна притрагивалась к стенам своего дома. Взгляд Миши расфокусировался, он приоткрыл рот и тихо-тихо зашипел. Просто выдохнул: «Ш-ш-ш-ш…» Я услышала, как щелкнул замок — так, как щелкает пистолет при холостом спуске. Миша поднялся и с видом джентльмена отворил передо мной дверь. Он выглядел донельзя довольным собой.

— Спасибо, — сказала я. — А поезда ты так же уговариваешь?

Миша хмыкнул.

— Это же просто замок, — ответил он. — Поезда все непростые. Ломаются как целки… Извини, — он ухмыльнулся.

Я пожала плечами.

В вестибюле царила полная тьма. Миша достал фонарик и посветил в сторону эскалаторов, словно приглашал в свое царство. Я пригляделась и поморщилась. Станция отрастила себе какие-то противоестественные подземные джунгли. Разве могут растения жить в такой темноте? Выгнутые, перекрученные стволы и ветви слегка покачивались под лучом фонарика. Они были мутно-белесыми и осклизлыми.

— Нас здесь не съедят? — спросила я.

— Не должны, — весело отозвался Миша. — Осторожно на ступеньках. Очень скользкие.

По соседнему эскалатору струился ручей. Часть плафонов раздавили лианы. Я вдохнула сырой воздух. Что-то здесь казалось мне странным. «Офигенно, — подумала я с сарказмом. — Здесь же все странное, вообще все». Но что-то было неестественным даже в контексте. Спустя минуту я поняла. В мрачном подземелье должно пахнуть гнилью и затхлостью. А пахло в метро так же, как всегда пахло в метро. В смысле, так же, как раньше.

Мы прошли уже половину эскалатора, почти на ощупь. В густой темноте впереди прыгал луч Мишиного фонарика. Я потянулась в сторону и потрогала скользкий побег.

— Миша, — окликнула я, — а что это за лианы? Это ведь не растения. Это такие грибы?

Он остановился и посветил фонариком в мою сторону. Я увидела, что он улыбается.

— Нет, — сказал Миша. — Ни то, ни другое. Это пластик. И резина.

— Офигенно! — Я почувствовала что-то вроде восхищения. — Само метро настолько изменилось?

— Да. Пошли быстрее. Ты сейчас еще раз удивишься.

— Куда уж дальше-то?

Миша засмеялся.

Я успела решить, что пластиковые джунгли заполняют метро целиком. Но они быстро закончились. Миша объяснил, что для огромного организма метро они — что-то вроде ресничек для беспозвоночных. С их помощью метро прислушивается и принюхивается к тому, что происходит снаружи. Из-за того, что с виду эти выросты похожи на щупальца, ходят слухи, будто они могут кого-то схватить и утащить. Но это чистейшее вранье и выдумки. Если метро захочет убить, то поступит так же, как дома наверху, — обрушит своды. Может ударить током. А реснички у него нежные.

Внизу, на станции, было сухо. Я потянула носом воздух: похоже, вентиляция работала.

— А теперь, — сказал Миша, — сюрприз. Фонарь сейчас выключу, не пугайся.

— Ага.

Стало темно. Я улыбнулась. Миша явно гордился своими умениями и радовался, что их есть кому показать. Меня и правда одолевало любопытство. Почему-то было совсем не страшно.

Я услышала шаги: Миша удалялся. Потом он вдруг заорал во всю глотку:

— Э-э-эй! Лапа-а-а! Я пришел!..

И вспыхнул свет. Я зажмурилась от неожиданности. Свет показался слишком ярким, я даже заслонила глаза рукой. Проморгавшись, я увидела счастливого Мишу: он стоял впереди, широко раскинув руки. Он снова заорал, окликая «лапу», и в ответ донесся далекий вой и негромкий перестук колес. Я вспомнила, как машинист в Веденино уговаривал электричку, и подумала: «Вот, значит, кто — лапа». Миша оглянулся, и я подмигнула ему.

— На самом деле, — сказал он, расплывшись в улыбке, — я вчера прогнался на ней.

— Что?

— Я вчера подготовил все. Лапа не любит далеко от кольца уезжать. Я ее долго уговаривал.

— Спасибо.

Станция изменилась, но не сильно. Переродились только материалы. Пол, кажется, стал металлическим и чуть ли не золотым. Его покрывал тонкий и отчетливый орнаментальный узор. Бронза, вроде, должна была окислиться? Золотой пол ясно мерцал, отражая свет. Я подняла взгляд: барельеф на дальней стене стал смутным, лица исчезли. Стилизованное дерево выглядело теперь просто деревом, темно-алым на золоте. Опоры арок истончились и вытянулись, овалы проходов сильнее прогнулись внутрь. Белый потолок остался белым, но цвет его приобрел глубину и радужный отлив, как у лунного камня.

Подъехавшая Лапа фыркала и сопела на Мишу. Миша хлопал ее по синим бокам, приговаривая: «Ну ты моя хорошая, ну ты красавица». Потом позвал меня.

— Поговори с ней, — посоветовал он.

Лапа вздохнула, как умеют вздыхать поезда, и открыла двери.

— Я не умею, — сказала я смущенно. — У меня никогда не получалось с ними разговаривать.

— Да что тут уметь? Ну представь, что с собакой говоришь.

Я помотала головой. Так непривычно! Астру я никогда не сравнила бы с животным, и дом Валентины Петровны тоже. Дома были существами самодостаточными и самоуверенными — даже те из них, кто хорошо относился к людям. А Лапа, похоже, хотела общаться.

— Лапа, — сказала я, — Лапа…

Я осторожно дотронулась до стекла в окне. Свет внутри вагона загорелся ярче.

— Привет, Лапа. Поедем на север?

Электричка щелкнула половинками дверей.

— Поедем, — радостно перевел Миша, — поедем!

Я улыбнулась.

— Ты же сам сказал, — напомнила я Мише, — что они капризные. И метро не работает, потому что их невозможно уговорить. Как же у тебя получается?

Миша смешно сморщил нос.

— Уговорить ее работать нельзя, — ответил он. — Они не хотят работать. Но мы и не работаем. Я сказал Лапе, что это приключение.

Приключение. Вот как.

Я вспомнила эльфов на крыльце Астры. Их одинаковые невыразительные лица и прямые спины. Их неподвижных лошадей. На душе стало скверно. Я зябко повела плечами.

Да что это я. Для Миши это действительно приключение. Тем более — для Лапы.

— Миша, — сказала я, — ты когда-нибудь видел эльфов?

— Нет, — откликнулся он. — Как думаешь, удастся увидеть?

Я не ответила.

Лапа здорово разогналась. Миша время от времени стучал по стеклам костяшками пальцев, и она отвечала ему звериным воем. Мне стало интересно, в каких отношениях находятся поезда с самим телом метрополитена. У Лапы есть какой-то разум. Может, он невелик, но она умеет выходить на контакт и ей нравится общаться. А тоннели, станции, эскалаторы? У них есть органы чувств, есть желания и предпочтения. Лапа — паразит? Симбионт? Или, может, составная часть, полуавтономный орган? Пройдет несколько лет, все успокоится, и тогда непременно должна возникнуть новая наука. Интересно, как ее назовут. Необиология?

Главное — чтобы нам сегодня удалось не увидеть эльфов.

И тогда я это все увижу сама. И все будет хорошо.

Я достала из рюкзака фотоаппарат и сфотографировала Мишу. Он заулыбался. Лапа с радостным кличем пронеслась мимо очередной станции. На станции вспыхнул и погас свет. Кажется, это была Менделеевская.

— Она сама свет включила? — спросила я. — Или это такое «здравствуйте»?

— Не знаю. Слушай, а как ты с Наташкой познакомилась?

— В интернете. Зацепились где-то языками случайно.

— А я в магазине. В военторге. Она камуфляж покупала, — Миша фыркнул. — Такая тетушка! Но она классная.

— Это верно.

Миша помолчал.

— А где ты живешь?

— Пока не знаю.

— То есть как?

— До сих пор жила на работе, — объяснила я. — Деловой центр «Золотая Астра». Но Астра сердится. Не хочет, чтобы в ней жили. Если получится сейчас сфотографировать, что заказывали, буду жить в Веденино. Это за городом.

Миша замялся. Я видела, что он ищет тему для разговора, и решила помочь.

— А как ты понял, что умеешь разговаривать с поездами?

Он улыбнулся и пересел поближе ко мне: Лапа сильно шумела, приходилось ее перекрикивать.

— Да как и все, — сказал он, — случайно. Тогда метро еще работало, но плохо. Толпа народу на платформе стояла, полчаса поезда не было, все матерились. Я заглянул в тоннель и как заору: «Эй там, выходи уже!» Чисто в шутку. Ну, он и выехал.

— Это Лапа была?

— Нет, это на другой ветке было. Пацан выехал. Я его Мурзиком назвал.

Я подняла брови.

— А как ты отличаешь — пацан или девка?

Миша почесал в затылке:

— Не знаю. Они как-то сами говорят.

Вслед за ним и я призадумалась. Я поймала себя на том, что всегда считала Астру женщиной, просто потому, что она — Астра. А вот дом Валентины Петровны мне показался мужчиной. Верней, дедушкой. Интересно. А вдруг все наоборот? Дом в Веденино — бабушка, а Астра — хозяйственный и властный мужик.

— …а я говорю ему: «Ты чё, Мурзик? Ты рамсы попутал, Мурзик!» — смеясь, продолжал Миша. — Ничего! Нормально доехали.

* * *

Доехали мы нормально. Разве что слишком быстро. Я только начала собираться с духом, а Лапа уже тормозила. Остановившись, она подала замысловатый сигнал — словно пропела что-то. За окнами было темно, хоть глаз выколи. Свет в вагоне тоже стал угасать. Миша снова включил фонарик.

— Она нас подождет, — уверенно сказал он. — Ей очень интересно, что мы расскажем.

Я помолчала.

— А ты собираешься со мной?

Миша отвел полу своей куртки и посветил фонариком на дубинку.

— Что неясно? — самодовольно бросил он.

Я улыбнулась.

Эскалатора здесь не было, но были длинные подземные коридоры. Они сплошь заросли пластиковыми джунглями. Пробраться через них оказалось намного сложнее, чем спуститься по длинному эскалатору Боровицкой. Несколько раз мы останавливались, подолгу распутывали скрученные плети, протискивались сквозь резиновую упругую сеть. Миша объяснял, что рубить живой пластик, как в кино с мачете прорубаются через джунгли, ни в коем случае нельзя. Это самый верный способ получить от метро жесточайшего пинка.

— Уж наверно, — поддакнула я. — Если оно ими чувствует, ему же наверняка больно.

— Один мужик, — сообщил Миша, — бензином их облил и поджег. Выплавил проход и поперся прямо внутрь.

— Завалило?

— В кашу размололо.

Мы дружно согласились, что нельзя быть таким идиотом, и что это премия Дарвина. Потом Миша выпрямился, разминая спину, тряхнул головой и сказал:

— Слушай! А ведь мы же сейчас эльфийскую страну увидим.

У него горели глаза.

Я вздохнула.

— Миша, эти эльфы — совсем не эльфы. Их просто так называют. Потому что длинные и бледные. И… по некоторым другим причинам. И я очень надеюсь, что никаких эльфов мы не увидим.

— Фу, какая ты неромантичная.

— Что есть, то есть.

Миша шагнул ко мне и взял меня за плечо. Лицо его светилось. Рука была крепкой и горячей.

— Ну, хватит бояться, — сказал он. — Я же с тобой.

— Я думаю, их вообще зря так боятся, — со знанием дела говорил он, пока мы выбирались на свет. — Метро вот тоже боятся до усрачки. А чего его бояться? Ты его только топором не руби и бензином не обливай, оно тебя не тронет. Я думаю, что какой-нибудь идиот какого-нибудь эльфа успел прикончить со страху. Вот они и озверели.

Мне очень хотелось ответить что-нибудь язвительное, но не хотелось ссориться с Мишей. В конце концов, он шел вместе со мной и собирался меня защищать. Мог бы и не ходить.

Он так меня заболтал, что я потеряла концентрацию. Вокруг постепенно становилось светлее. Мне казалось, впереди еще несколько метров сплошных зарослей. Вдруг Миша подпрыгнул на месте и бегом метнулся в облако золотистого сияния, выкрикнув: «Йи-ха!» Я напряглась.

Но это были не эльфы, а просто солнце. Тучи разошлись, пока мы ехали. Или, может, эльфы приказали небу над анклавом оставаться чистым. Осеннее солнце озаряло полузатопленную улицу с разбитым асфальтом, перерожденные дома и аномальный эльфийский лес. Ветер свистел меж колоссальных стволов. Деревья были очень стройными для своего роста и росли с ровным интервалом, как в лесополосах. Если смотреть понизу, то их ряды еще выглядели, как подобало, могучими колоннадами. Но стоило поднять взгляд, и они становились похожи на струны арфы. Стометровой арфы.

Может, Миша и не был так уж неправ. Эльфийская страна…

Потом я подумала, что если нам в самом деле придется спасаться от эльфов в метро, это будет непросто. Джунгли-реснички слишком густые. Успеем ли мы забраться в них достаточно глубоко, чтобы нас не достали?

За пределами анклава здания перерождались кто во что горазд и предпочитали что повычурнее. Эльфы, вероятно, не одобряли такого поведения. Здесь дома были похожи друг на друга. Как и деревья, они вытянулись к небу. Железобетон превратился в странный полупрозрачный камень, похожий на камень сводов Боровицкой. Там, где на него падали солнечные лучи, он словно сгущался, из белого становился золотистым, а кое-где — цвета топленого молока. Казалось, что дома, как аккумуляторы, собирают тепловую энергию. Почти наверняка так и было.

Улица пустовала. Вокруг царила тишина.

Улыбаясь, Миша указал вперед:

— Пошли.

Сначала я попросила его подождать. Я открыла распечатку карты и сверила маршрут. Судя по всему, дома не стали переползать с места на место. Это радовало. Больше того: с того места, где мы стояли, уже различим был край нужного дома. Едва заметный уголок, часть крыши — но это уже было что-то. Я выхватила фотоаппарат и несколько раз щелкнула. Конечно, для Валентины Петровны этого бы не хватило. Но меня успокаивала мысль о том, что у нас есть какой-то промежуточный итог, мы съездили не совсем впустую.

А вот тишина казалась подозрительной.

«Здесь столько домов, — прикидывала я, шагая за Мишей. — Неужели все нежилые?» Окна нижних этажей наглухо заросли. Не осталось ни следа. Но окна были — они начинались приблизительно на высоте двадцатого этажа. Смотрел ли в них кто-нибудь? Какой-нибудь эльф — бледный, равнодушный, похожий на силуэт из некрашеной бумаги. О чем думают эльфы? Они никогда не пытались разговаривать с людьми. Никто не видел, чтобы они хотя бы между собой разговаривали. «Может, они вообще неживые сами по себе, — вдруг подумала я. — Как их лошади. Может, они просто чьи-то органы. Пальцы Севера, как джунгли — нервы метро». Мысль показалась мне неприятно логичной. Если разумна колоссальная Астра, почему не может быть разумен анклав?

Мы успели пройти метров двести.

— Твою мать! — сквозь зубы произнес Миша. Я выглянула из-за его плеча и беззвучно повторила за ним.

…Раньше это было собакой.

Оно и сейчас напоминало собаку. Кого-то вроде крупной борзой. Или, возможно, гепарда. Но движения оставались собачьими. Собака угрожающе наклонила голову и шла к нам. Солнечные лучи бликовали на ее чешуе. Шерсть превратилась в чешую — гладкую, молочно-белую.

Собака была не одна. Похоже, целая стая бездомных псов переродилась. Первым мы заметили вожака. За ним шли другие.

— Мы влезли на их территорию, — сказал Миша. — Стой тихо.

Я окаменела. Пока на глаза нам показались четыре пса. Я настороженно огляделась. По крайней мере, нас не окружили. Или я просто не видела? Нас могли выслеживать от самой станции. Меня охватила злость. Нам осталось пройти совсем немного. Но отсюда дом заслоняли деревья. Я могла сфотографировать только угол, немногим больше того, что уже сняла. Я сознавала, что этого не хватит.

Вожак остановился.

Миша очень медленно сделал шаг в сторону.

Пес разинул измененную пасть. Лаять он не мог, зато попытался зарычать: из глотки вырвались тошнотворный скрежет и шипение. Налитые кровью глаза тяжело смотрели из дыр в белом черепе. Клыки отросли, будто у древнего смилодона. С двух сторон подтягивалась его стая. Я насчитала больше десятка измененных собак, одинаково белых, чешуйчатых.

Вожак немного подождал и снова пошел на нас.

Миша вытянул на свет дубинку и выпрямился, держа ее на отлете. Он заслонял меня собой. Я понимала: есть шанс, что собака не станет связываться с большим, сильным и вооруженным человеком. Или наоборот. Угроза могла разозлить ее еще сильнее. Пес был здесь не один, он вел стаю. Пятьдесят на пятьдесят.

— Если прибить вожака, — сказал Миша, — они разбегутся.

Он не оборачивался ко мне, потому что смотрел в глаза вожаку, рассчитывая «переглядеть» его. Вожак снова заскрежетал измененным горлом. Его сородичи подбирались ближе. Они молчали, но смотрели так же исподлобья, со злобой. У некоторых чешуя на затылке и плечах разрослась шипами и гребнями, как у динозавров, у других тела остались гладкими. «Здесь где-то логово со щенками? — предположила я. — Или стаю кто-то гонит?» Я не могла понять, отчего собаки так себя ведут.

Миша похлопал дубинкой по ладони.

Вожак рванулся к нему, но отскочил, когда Миша отмахнулся дубинкой. Миша прошипел что-то нецензурное.

Я посмотрела в сторону метро. На здание станции падали солнечные лучи. Деревья мирно шумели. В лужах плыли опавшие листья. Я была готова спасаться от эльфов. Но бросить все из-за собачьей стаи?

Вожак снова прыгнул. На этот раз он вцепился зубами в дубинку. Миша ударил его ногой, вырывая оружие из пасти. Сдавленный скрежещущий рык подхватила вся стая. Псы приближались. Их клыки влажно блестели. Миша выматерился в голос и крикнул мне:

— Беги!

Я сняла рюкзак, достала пистолет, приняла стойку, глубоко вдохнула, прицелилась и выстрелила.

Удар пули отшвырнул вожака. Он дико закричал. Вой резанул по ушам. Я целилась в сердце и попала. Я неплохо стреляю. Соображаю, к несчастью, хуже. Чешуя оказалась очень прочной. Вероятно, это была не измененная шерсть, а костяные выросты. Пуля застряла в мощных пластинах на груди собаки. Пластина раскололась, побежала струйка крови. Но рана не выглядела серьезной.

Сейчас вожак стоял ко мне боком. На боках чешуя была мельче и наверняка тоньше. Я выстрелила еще раз. Вожак пошатнулся, поджал заднюю лапу и захрипел. Несколько собак сорвались с места и сбежали, но остальные не шелохнулись. Я молча выругалась. Череп у эльфийской собаки уж точно непробиваемый. Я что, должна в глаз попасть? В цель размером с квадратный сантиметр? Я такого и по неподвижной мишени не отработаю.

Вожак упал.

Медленно, один за другим, псы разошлись. Все они молчали и, казалось, напоследок окидывали нас испытующими взглядами.

Я перевела дыхание и выпрямилась. Хотелось потереть лицо, но я боялась разомкнуть хват на рукояти пистолета. Наконец я сняла его с боевого взвода, потрясла головой и обернулась к Мише.

Он смотрел на меня, открыв рот.

— Я думал, ты…

— Что?

— Сдурела со страху, — честно признался он, — и бежать не можешь.

Он не спросил, умею ли я стрелять. Это он понял сразу.

Я оценила.

— А смысл? — я пожала плечами.

— Откуда у тебя пистолет?

— Из клуба. Он спортивный. Разрешения у меня нет.

— Это как?

Я вздохнула. Не люблю вспоминать тот день.

— Когда все началось, — объяснила я, — мы с друзьями были на тренировке. На севере. Отовсюду полезла дрянь. Но у нас было оружие. И классный инструктор. Так что мы спаслись.

— Какая дрянь? — Миша все еще выглядел растерянным. — Эльфы?

— Нет. Никого живого. Только камень вроде этого, — я махнула рукой в сторону измененных домов. — Белый, полупрозрачный. Он рос очень быстро, по метру в секунду. Такими толстыми шипами. Пули его хорошо разбивали.

— Ясно… — выговорил Миша. Удивление не отпускало его. — А где они теперь? Твои друзья?

— Нас было четверо. Одну девушку выгнал ее дом. Она улетела в Новосибирск, к родителям. Сейчас у нее все в порядке, мы переписываемся. А еще два парня пошли на север. Уже после того, как сформировался анклав. В разведку и, может, забрать свои вещи из квартир, если получится.

Я умолкла. Миша понял и кивнул:

— Они не вернулись.

— Да, — сказала я. — Поэтому я боюсь эльфов.

Миша подобрал свою дубинку и внимательно изучил следы, которые оставили на ней зубы эльфийской собаки. Я тоже пригляделась. Похоже, собака не перекусила ее напополам только случайно. «Неудивительно», — подумалось мне. Если грудные пластины брони держат пулю из «Ярыгина» с семи метров, то клыки должны быть еще крепче. Усилие челюстей даже представить страшно.

— Ладно, — вслух подумал Миша. Лицо у него было странное. — Пошли дальше. Совсем недалеко осталось.

Я наклонилась к рюкзаку — достать фотоаппарат.

— Ты это! — вскинулся Миша. — Пистолет держи!

«Что-то одно я должна была забыть», — подумала я безнадежно, глядя в раскрытое нутро рюкзака. Я забыла ремень для фотоаппарата. А еще стоило бы попросить Наталью достать для меня кобуру. Об этом я тоже забыла. Признаться, больше всего сейчас мне хотелось рвануть бегом к дому Валентины Петровны, отщелкать его раз сто и побежать к метро еще быстрее.

Миша понял причину моих страданий и засмеялся.

— Давай сюда свой фотик, — сказал он, — я отщелкаю.

А ты будешь артиллерия. Бди. Чувствуй себя гаубицей.

— А ты умеешь стрелять?

— В армии служил, — сообщил Миша. — Но пистолет твой не возьму. Ты умеешь попадать. Пошли.

Я улыбнулась:

— Подожди минуту. У меня запасного магазина нет.

— Понял, — сказал Миша и забрал у меня фотоаппарат. Он еще раз сфотографировал угол дома и положил фотоаппарат в карман куртки, а потом присел на корточки рядом со мной и смотрел, как я снаряжаю магазин. «Правильная мысль, — вполголоса заметил он. — Кто их знает, этих эльфов. Лишние два выстрела могут решить». Я молча согласилась.

Когда мы выпрямились, возникла секунда неловкости. Миша задумчиво пошевелил челюстью и ухмыльнулся.

— Иди сзади, как раньше, — велел он. — Снайпер должен находиться в безопасном месте.

— Миша, я не снайпер.

— Да, ты милая скромница! — фыркнул он.

За следующие пятнадцать минут ничего плохого не случилось.

Мы добрались к дому, и Миша отщелкал его с двух сторон — с тех, что выходили на дорогу. Он хотел обойти дом кругом, но я упросила его не соваться. Во дворах густо разрослись эльфийские рощи. Кто его знал, что там росло, кроме кустов и деревьев? Там могли оказаться и другие собаки. Миша не стал долго спорить.

Зайти внутрь мы не могли, потому что дом избавился от подъездов. Крыльца оплыли как свечи, а на месте дверей белел чистый гладкий камень. Окон, как и повсюду окрест, не было до самых верхних этажей.

Миша зашел мне за спину, открыл мой рюкзак и аккуратно положил фотоаппарат внутрь. Застегнув молнию, он похлопал меня по плечу и сказал:

— Ну все. Поехали домой. Облегчение, правда?

— Передать не могу, какое.

— Аналогично.

Я глянула на него, вывернув шею. Пистолет я держала перед собой в хвате, обеими руками, и чувствовала себя довольно глупо. Но облегчение действительно было невероятным. Меня переполняла благодарность.

— Спасибо, Миша.

Миша раскинул руки и глубоко, с удовольствием вдохнул свежий ветер.

— Слушай, — сказал он, — а как насчет… Ну, я не знаю. В кино сходим как-нибудь?

Я сделала вид, что задумалась.

— Почему бы и нет?

…Цокот копыт мы услышали одновременно.

Сердце мое рухнуло в пятки.

— Эльфы, — сказал Миша.

С таким выражением, наверное, наши прадеды говорили: «Танки». Я прислушалась.

— Лошадь одна. Идет галопом.

— Ты еще и в лошадях разбираешься?

— Нет. Чуть-чуть разве…

Конечно, лошадь была под седлом. Слишком уж ровно шла. Мне вспомнилось, что лошадям вообще-то не рекомендуется скакать по асфальту. Но эльфийские, наверно, это проделывают без проблем… Миша обогнул меня и вышел к краю тротуара. Он пригнул голову и ненадолго замер. Потом выругался свистящим шепотом. Я закусила губу. Здесь было слишком тихо и пусто. Шанс, что эльф просто скачет по своим делам, выглядел призрачным. Оставалось надеяться только на то, что намерения у него мирные.

— Приближается, — сказал Миша, возвращаясь. — Сейчас покажется. Готовьсь.

Я глубоко вдохнула. Когда стреляешь, нельзя задерживать дыхание.

Но, может, все-таки не придется стрелять? Все-таки эльф — не собака.

— Может, он ничего плохого не хочет.

— Эльф-то? — уточнил Миша с сарказмом. — Ты же сама сказала…

Кажется, он радикально изменил свое мнение об эльфах.

— Ты тоже сам сказал, — напомнила я. — Про идиота, который прикончил эльфа со страху.

Миша выругался. Несколько мгновений мы слушали приближающийся топот. Потом Миша тяжело бросил:

— О’кей. Но если что — стреляй.

— Выстрелю.

Несколько секунд показались бесконечными. Потом конный эльф вылетел из-за поворота. Я вздрогнула. Палец помимо воли соскользнул на спуск. Хорошо, что курок был не взведен.

Я могла бы выстрелить просто от испуга. Эльфийская лошадь развернулась посередине дороги ровно, как по циркулю. Ее движения были четкими, скупыми и совершенно одинаковыми. Так скачут нарисованные лошади в закольцованной анимации.

Сам эльф был похож на тех, что я видел возле Астры, как близнец. Бледный, костлявый, с длинными изжелта-серыми волосами. Чем ближе он оказывался, тем ясней становилось, насколько огромна его лошадь и насколько высок он сам. И уже нельзя было сомневаться, что он смотрит на нас и скачет тоже — прямо на нас.

— Не тормозит, с-сука, — процедил Миша и приказал мне: — Стреляй в воздух!

Я зашипела от досады. Мне очень не нравилась идея тратить патрон впустую. Но эльф был уже близко. И он действительно, похоже, не собирался тормозить. У меня не осталось времени на рассуждения. Страх был сильнее меня.

Я выстрелила в небо над головой эльфа.

И… эльф выпал из седла. Легко, как будто его сдуло ветром. У меня мороз подрал по коже. Эльфийская лошадь проделала еще несколько тактов галопа и остановилась, спокойная как механизм. Миша довольно крякнул.

— Попала?

— Нет.

— Но он упал.

— Я точно знаю, что стреляла мимо. Ой, блин!..

— Что?

— Гадство.

— Что?! — Миша встревоженно обернулся.

— Гильза в затворе застряла.

Когда это случается, я всегда пугаюсь до дрожи. Как в первый раз. Пытаясь успокоиться и собраться, я торопливо выщелкнула гильзу и перехватила пистолет крепче.

Этих мгновений эльфу оказалось достаточно.

Должно быть, он мог свернуть нам шеи голыми руками — за то время, пока я передергивала затвор. И не сделал этого только потому, что не хотел. Значит, хотел чего-то другого? И скакал сюда во весь опор не затем, чтобы нас прикончить? «Кто его знает», — подумала я мрачно. Как бы то ни было, сейчас я целилась в эльфа, и курок у меня был взведен.

Эльф стоял неподвижно и смотрел на нас невыразительными блеклыми глазами. Он оказался настолько же выше двухметрового Миши, насколько Миша был выше меня. Одет он был в изжелта-серую длинную хламиду вроде летнего пальто. Туго затянутый тканевый пояс позволял видеть, насколько эльф тощий. Как скелет.

В подробностях я его рассмотреть не могла. Я смотрела на мушку в целике.

Очень медленно эльф развел руки в стороны и приподнял пустые ладони. Вероятно, ждал, что я в ответ опущу ствол. Но я уже знала, насколько быстро он двигается. И он не мог этого не понимать.

Эльф мог попытаться выбить оружие у меня из рук. У него бы получилось. Но все же оставалась вероятность, что я успею отжать спуск, и что дуло в этот момент будет смотреть в его сторону.

Тишину нарушил Миша.

— Чего тебе? — почти равнодушно бросил он.

Эльф перевел взгляд на него. Широкий рот приоткрылся. Он открывался как-то слишком медленно, очень долго. Во рту жутковато белели зубы — частые, иглоподобные. Ни резцов, ни клыков. Я вдруг подумала, что белые башни эльфов — это не башни. И не иглы. Это их зубы. Зубы, нацеленные в небо.

Говорить эльфу было трудно. Мешали зубы. Наверняка изменилось строение гортани, как у тех собак. «Изменилось? — я удивилась этой мысли. — Значит, раньше было другим?..» Несколько раз эльф пытался заговорить в голос, но ему не удалось. Тогда он перешел на шепот.

— Меня зовут Люба, — услышала я. — Валентина Петровна — моя мама.

* * *

— Я знала, что вы придете, — сказала эльфийка.

— Откуда? — подозрительно спросил Миша.

— Отовсюду.

Мы сидели на том, что осталось от крыльца. Это уже не было ни камнем, ни бетоном: материал странно прогибался и пружинил. Любина лошадь так и стояла посреди улицы, будто припаркованная машина. Сама Люба приняла странную позу, напоминавшую полукольцо: она села, поджав ноги, и вывернулась набок, головой к стопам. То ли так ей было удобней сидеть, то ли ее просто выламывало от мучительных попыток произносить слова. Даже шепот ее то и дело сбивался на свист и шипение.

— Я хочу передать, — сказала она. — Маме.

— Мы передадим, — откликнулась я.

Люба покопалась в складках своей хламиды и достала детскую расческу, деревянную, любовно разрисованную шариковой ручкой.

— Мама помнит, — пояснила она.

Я кивнула, приняв расческу.

— Валентине Петровне что-нибудь рассказать о тебе?

Люба подумала. По иглоподобным зубам скользнул бледный язык.

— Нет, — сказала она. — Я же не вернусь. Зачем. Скажи, дом дал расческу.

— Хорошо.

— Люба, — сказал Миша, — а ты случайно… А вы, эльфы, вообще что-нибудь знаете о том, что происходит? Что это вообще такое — анклавы, изменение? Почему оно так?

Рот Любы растянулся в стороны, она посмотрела на Мишу из-под прядей упавших на лицо волос.

— Ялийфирр, — поправила она. — Ялийфирр.

Похоже, ей нравилось произносить это слово. Оно было естественным для эльфийской гортани. Миша попытался повторить за Любой, и у него не получилось. У меня тоже. На самом деле слово звучало еще невозможней, почти без гласных. «А ведь если пытаться это выговорить, — пришло мне в голову, — то само собой сократится до „эльфов“. Как так вышло? Просто совпадение? Или когда-то с кем-то ялийфирр все-таки говорили?..» Любу насмешили наши усилия, и она захихикала. Лучше бы она этого не делала. И выглядело, и звучало это кошмарно.

— Мы знаем, — наконец сипло выдавила она. — Трудно говорить. Подождите.

— Чего подождать?

Люба молча отмахнулась и выпрямила спину. Несколько секунд она прислушивалась к чему-то, стоя на четвереньках и запрокинув голову — словно волчица, собравшаяся завыть. Потом действительно открыла зубастую пасть, но не завыла, а зашипела. Шипение было очень тихим и невозможно долгим. Она не переводила дыхания. Ее легких хватило минут на пять. Немного помолчав, Люба повторила.

Я вспомнила, как Миша открывал замок на двери вестибюля: он тоже тихонько шипел на него. Я покосилась на Мишу. Тот понял, о чем я думаю, и брезгливо покривился. Сравнение явно ему не нравилось.

С одной из эльфийских стометровых сосен соскользнула белка. Обычная, серая городская белка, никак не измененная, со скромным хвостом. Она проскакала к Любе, забавно спотыкаясь, и замерла у ее колен. Люба посмотрела на белку, взяла ее поперек тельца и засунула в пасть.

Я отвела взгляд. Миша тихо выругался. Люба съела белку вместе с шерстью. Некоторое время она сидела неподвижно, будто прислушиваясь к тому, что происходит у нее внутри.

Потом заговорила.

Больше всего это похоже на совмещение слоев в фоторедакторе. Два полупрозрачных слоя с разными изображениями. Они склеиваются. Так возникает что-то новое, по отношению к исходникам искаженное, но в то же время — более целостное. Одним из таких слоев стала наша обыденность. Что стало вторым, Люба пыталась объяснить несколько раз, но мы так и не сумели понять ее. Она сбивалась на слова из языка ялийфирр и не могла перевести. Я усвоила немногое. Слои склеились на равных правах. То, что нас окружает, иное ровно настолько же, насколько наше. И еще: многих элементов второго, чуждого слоя мы пока не воспринимаем. У нас нет привычки к восприятию и — иногда — нет нужных органов.

— Но появятся, — пообещала Люба и умолкла.

Что-то шевелилось под кожей ее горла. Любе не требовалось переводить дыхание: у ялийфирр чудовищный объем легких. Но ее выматывала необходимость произносить гласные. Она часто делала паузы.

— Это как? — спросил Миша.

— Все совместились. Не только мы. Дома. Метро. Вы тоже. Вы только не поняли.

— Мы что, тоже эльфы? — в голосе Миши звучало плохо скрытое отвращение.

Рот Любы выгнулся. Это была не усмешка, а другая, непонятная гримаса.

— Много существ, — ответила она. — Есть много разных. Ты… не ялийфирр. А Вика — да.

В первый момент я не то что не поверила ушам — я просто этого не услышала. Слова прошли мимо сознания. Я увидела, как Миша уставился на меня круглыми глазами. Я заметила подобие усмешки на лице Любы. Я спросила:

— Что такое?

— Ялийфирр, — прошелестела Люба. — Вика, ты — ялийфирр.

Я помотала головой:

— Ну и шутки у вас.

— Ты — ялийфирр, — повторила Люба. — И ты изменишься, когда совместишься.

Я обиделась и разозлилась. По-моему, это была плохая шутка. Мне не понравилось.

— Вранье, — сказала я. — Все, кому положено, уже изменились. Даже Астра перестала расти.

— Нет, — Люба смотрела мне в глаза. Если бы у стоматологического бура был взгляд, он был бы именно таким. — Нет. Дома изменились раньше, потому что в них раньше… никого не было. Никто не сопротивлялся. Люди будут сопротивляться. Долго.

Я пожала плечами.

— Я тебе не верю.

— Это глупо, — сказала Люба.

— Если бы я была эльфом, я бы как-нибудь это чувствовала.

— Сопротивлялась, — лицо Любы исказилось в зубастой ухмылке.

— Вика, — вдруг сказал Миша.

Голос его звучал странно. У меня мурашки по коже побежали. Я быстро обернулась к нему. Вид у Миши был виноватый. Нервными механическими движениями он достал сигарету и стиснул так, что она раскрошилась.

— Вика, — сказал он, — ты… Вообще-то ты правда эльф.

Я хотела ответить «и ты туда же!», но ответила только:

— Что?

— Мне Лапа сказала, — жалобно выговорил Миша. — Я сначала решил, она напутала чего-то.

— Миша, что ты несешь?

Он вздохнул и повесил голову.

— Вика, — сказал он. — У тебя даже взгляд такой же.

Тут меня осенило.

— А те двое, — спросила я, — которые приезжали к Астре. Они за мной приезжали?

Люба едва слышно просвистела что-то на своем языке. Потом ответила:

— Посмотреть.

— Ясно.

Я поднялась и вскинула на плечо рюкзак.

— Я думаю, что вы все ошиблись, — сказала я. — И Лапа что-то напутала. Люба, расческу я отдам Валентине Петровне и скажу все так, как ты просила. Миша, пошли. Лапа нас ждет.

— Пошли, — грустно согласился Миша.

Он запалил мятую сигарету и встал. Люба тоже встала, выпрямившись во весь колоссальный рост. Ее тень упала на меня. Из горла ялийфирр вырвался едва слышный короткий скрежет. Послышался цокот копыт: равнодушная лошадь тронулась с места и подошла к хозяйке.

Люба пыталась говорить в голос. Я слышала, как это ей трудно: на свист и шипение срывался каждый слог.

— Ты… вер-р-р… неш-ш-шь… с-с-ся…

Я пожала плечами.

23.10.12

Content

Ольга Онойко
Север Москвы