Вальдемар Лысяк

Шахматист

Моему брату, Хенрику Лысяку

Вступление

В I томе Воспоминаний о Великопольске…[1], истинной «белой вороны» в настоящее время, на страницах 336–343 находится весьма, в одной своей подробности, интригующее сообщение офицера штаба прусских войск Оттона Пирха, который в двадцатых годах прошлого столетия выполнил небольшую карту окрестностей Гостыня с купола знаменитого барочного костёла. Начинается эта цитата следующим образом:

«В нескольких стаях[2] от города Гостыня, на пригорке располагается монастырь Отцов Филиппинов, по-видимому, самое красивое строение во всей округе между Позеном и Бреслау. Во многих местах хвалили мне отличное житье этих священников и их свободомыслие. Я хотел познакомиться с ними, но, имея голову, нафаршированную романами, в которых столько читал я когда-то про интриги католических священников, о хитростях монахов, об излишествах жирных аббатов, о весьма жестоких карах, налагавшихся на бедных орденских послушников, то спешил в монастырь, желая убедиться, насколько эти описания были правдивы».

Прервем в этом месте скучноватое в дальнейшем, повествование Пирха (упомянув только, что, книжные описания, как обычно и бывает, совершенно не совпали с реальностью) и перейдем к наиболее интересному фрагменту текста:

«Среди весьма доброжелательно настроенных священников в Гостыне я заметил одного, внешность которого меня крайне удивила. Многое дал бы я сейчас за то, чтобы обрисовать её. На впавшем лице монаха была некая суровая религиозность пустынника из Фиваиды первых веков христианства. Помимо будничных отношений со своими орденскими братьями в монастыре, он явно искал одиночества в келье; братья единодушно восхваляли передо мной его ученость, и рассказывали, что верховное духовенство провинции посылало его как-то в Париж, чтобы у императора Наполеона представить вопрос поддержки польской Церкви.

Я попытался познакомиться с этим святым отцом и, поскольку французским языком, как и он, владел хорошо, заговорил с ним в трапезной после обеда, и завел беседу про Париж. Я заметил, что он говорил со мной неохотно, а некоторые подробности коронации Наполеона привел как бы под принуждением. В последующей части разговора нашего, я спрашивал, не бывал ли он в Риме, не видал ли он города, столь славного когда-то, и в котором глава Церкви его сейчас восседает на троне.

— Да что бы я там увидел, — отвечал он, — людей таких, как и везде, очень и очень далеких от святости.

— Неужели Вам не было бы интересно, — продолжал я дальше, — присмотреться поближе к различным народам; ведь чуть не в каждой стране вера принимает иную форму?

— Ты молод, — перебил меня священник, — принадлежишь свету, потому так и считаешь, я же — иначе.

— Но ведь и Вы, — ответил я на это, — пребывая в Париже, молоды были.

— Был таковым, — сказал он, — но не так. Господь проявил свою милость, позволив мне отодвинуть все и посвятить себя исключительно Ему. Первая цель для человека — заботиться о том, чтобы познать Спасителя.

Сильная грудная судорога, что случилась с ним в этот момент, заставила его удалиться из трапезной».

С этим отрывком я впервые познакомился, чуть ли не пару десятков лет назад (во второй половине 60-х годов), и никак не предполагал, что мне придется когда-то к нему возвратиться. Но не прошло и двух лет, как я вспомнил про него, случайно узнав про краткую заметку, опубликованную после 1812 года в некой голландской газете[3]. Содержанием заметки был рассказ сержанта Гийсберта Бернтропа из голландской легкой кавалерии, который принимал участие в русской кампании, и после Березины, пробирался на родину через Польшу, Пруссию и германские княжества. Так вот, Бернтроп, заболев в январе 1813 года воспалением легких, срочно разыскивал священника, которому мог бы исповедаться. Ему указали такого «неподалеку от Одера, в монастыре, храм которого венчал прекрасный купол». Исповедовался он по-французски, что, возможно, и не столь существенно, гораздо важнее своего рода шок, пережитый голландцем, когда он увидал сквозь решетку исповедальни лицо человека с длинными волосами. Это было лицо Наполеона! Тогда я подумал, что Бернтроп, если и не поддался обману своего возбужденного болезнью воображения, то просто увидел человека, похожего на императора. Вполне возможно — лицо двойника. Этот случай чем-то напомнил мне то, что спустя более чем десять лет встреча с неизвестным монахом так запомнилась Пирху.

Сопоставление этих эпизодов в единую последовательность, тем не менее, было весьма случайным и только в мае 1971 года я убедился, что это было справедливым.

В мою «меблированную комнату» в Риме по адресу Виа-дель-Боскетто, 60 (пансион «Conca d'Oro») постучал человек, который представился как Гарсиа Техада и сообщил, что он испанец и занимается в Италии историческими исследованиями наполеоновской эпохи, после чего попросил помочь объяснить несколько вещей, связанных с Польшей. При этом он сказал, что узнал обо мне в редакции ежемесячного журнала История в Милане, куда я отправил статью об отношениях Мюрата с поляками.[4] В основном, его интересовало следующее: пребывание Наполеона в Познани в 1806 году, находящаяся в Шамотулах «Башня Черной Княгини» и… монастырь филлипинов в Гостыне!

Техада что-то недоговаривал, что я быстро почувствовал и сразу заявил, что, либо он расскажет в чем дело, от начала до конца, либо пусть ищет помощи в другом месте. Одновременно я дал ему понять, что если речь идет о какой-то тайной политической игре времен 1806 года, то он попал к нужному человеку, и в доказательство своих слов показал ему свои заметки по исследованиям относительно дела Робо-Реварда (Robeaud-Revard) — «Великий Джокер»[5]. Проблема двойника, а так же имя известного наполеоновского шпиона, бывшего начальника французской контрразведки Шульмайстера, его заинтересовала. Мы договорились.

Во время второго своего визита Техада принес потрепанную кожаную папку («дипломат» эпохи барокко, изготовленный в XVIII веке) с надписью на английском языке «Chess-player 1806» («Шахматист 1806»). Просмотрев ее содержимое[6], я понял, что правильнее было бы перевести это как «Операция «Шахматист» 1806 года». Читая основной документ и видя в нем многочисленные диалоги и даже цитаты из «Гамлета», я поначалу посчитал, будто это литературное произведение. На самом деле, это был отчет об одной из наиболее авантюрных политико-диверсионных акций наполеоновской эпохи, организованной в 1806 году несколькими выдающимися членами оппозиционной, в тот период, партии тори, в такой тайне, что даже лондонская Сикрет Сервис не имела о ней понятия.

Переписывание Мемориала заняло у меня несколько дней. Делал я это в присутствии Техады, который в это же время переписывал фрагменты взятых у меня книг. Когда я закончил, то отметил для него в периодике Польской Академии Наук все, что обнаружил по теме Познани, Шамотул и Гостыня, перевел все это на итальянский язык и дополнил несколькими известными мне подробностями. Все это я отдал ему вместе с несколькими адресами источников, касающихся уже других вопросов, и больше мы не виделись. В испанском посольстве мне сказали, что про Гарсиа Техада они слышат впервые. Итальянские власти дали мне понять, что визы человеку с таким именем не выдавали.

В Мемориале я в третий раз встретился с таинственным орденским братом из Гостыня, которого в письме к д'Антрегю (см. ниже) называют «монахом», а в тексте Мемориала — «монахом Стефаном», «польским монахом» или «священником». Он был одним из главных участников операции «Шахматист», для поляка интересной тем, что решающие ее этапы были разыграны на территории Польши. Для меня как историка она была примечательна еще тем, что все, за исключением одного, организаторы операции и люди, которые имели к ней какое-то отношение, в 1806–1822 годах стали жертвами таинственных смертей, причин которых, несмотря на длительные и основательные исследования я так до конца и не сумел выяснить. Мемориал, с которым я ознакомился в Риме, бросает очень любопытный свет на цепь этих таинственных и неожиданных кончин.

Кто был автором Мемориала и почему он очутился в руках испанца — это я попытаюсь объяснить в конце книги. Основой для нее стали тексты, находившиеся в папке, а так же собственные исследования, дополняющие или разъясняющие некоторые фрагменты, в основном, связанные с тогдашней военной и политической ситуацией, делами Польши, подробностями из сферы военной и гражданской техники, а так же с лицами, о которых идет речь в Мемориале.

Текст, который вы вскоре начнете читать, не является историческим трудом. Но это и не роман. Его можно назвать беллетризированным документальным рассказом о 1806 годе, или, скажем — отталкиваясь от греческого слова, которое означает более широкое раскрытие мысли какого-нибудь текста, описания, обсуждения, переработки — беллетризированным парафразом Мемориала. Беллетризация здесь не исходит из каких-либо иных, кроме конструктивных, побуждений. Соседствующие с взятыми из Мемориала подлинными диалогами, диалоги придуманные (хотя всегда основанные на документальных предпосылках) должны связывать отдельные этапы действия в цепочку там, где в Мемориале не хватает звена, или же там, где его автор оперирует сокращениями, которые были бы непонятны читателю. Такую же роль мостиков, выполняют и некоторые сцены. В целом, это мозаика из исторических камешков и осколков воображения. Их, к счастью, не так уже и много, поскольку весьма прав был Бергсон, когда говорил: «Человечество любит драмы реальные, а не выдуманные». И я считаю, что мозаика, сложенная мною, чтобы удовлетворить собственную увлеченность Ампиром и собственный кошелек (хотя, говоря по правде, не могу поклясться, что последовательность не была обратной) заинтересует и вас.

Глава I

План

Мемориал начинается с описания тайного собрания, имевшего место 20 октября 1806 года.

Для Джона Буля[7] год этот был весьма неприятным. В январе известие о разгроме под Аустерлицем нафаршированной британским золотом антинаполеоновской коалиции отправило в могилу ее великого архитектора, Уильяма Пита-Младшего. Осиротевшие тори уступили место вигам. Новый кабинет, во главе которого встал лорд Гренвилль, начал мирные переговоры с Наполеоном. Инициатором и режиссером их был министр иностранных дел Фокс. Однако, тянувшиеся несколько месяцев переговоры ничего не дали, и когда 9 августа Пруссия начала антифранцузскую мобилизацию, а Франция 12 августа ответила на это ультиматумом, было уже понятно, что мира достичь не удастся. Днем позднее, 13 августа 1806 года, Фокс умирает. Точно так же, как и Питт, он не был в состоянии пережить крах собственной политики. Тем не менее, виги продолжали править — они были такими же плохими, как и тори, так что смысла менять правительство просто не было. Обе концепции, война и мир, потерпели поражение, но, поскольку третьей не существовало, вся политика Альбиона очутилась в дрейфе.

Третьей концепции не существовало формально. Неофициально, уже Питт видел таковую и подготавливал в Европе почву для ее реализации, но шок Аустерлица вывел его из игры. Идея же его состояла в том, чтобы обезоружить Францию, лишив власти Наполеона. После смерти Питта дело взял в свои руки его близкий сотрудник и приятель, лорд Кэстлри (Castlereagh), рассчитывавший на поддержку двух других звезд тори, тоже приятелей Питта, господ Батхерста (Bathurst) и Персеваля (Perceval). Каждого из них до белого каления доводила мысль, что все нити политики на континенте держит в своих руках император французов, а Англия, благодаря этому, становится лишь второплановым болельщиком в делах, имеющих мировое значение. Причем, болельщиком, которому грозит опасность, поскольку на французском побережье Ла-Манша в полной боевой готовности находились базы для десантного броска на Острова.

Само по себе, такое раздражение не представляло ничего необычайного. Большинство англичан, шотландцев, валлийцев чувствовало то же самое. Тем не менее, Кэстлри, Батхерст и Персеваль отличались своей ненавистью к Наполеону даже среди правого крыла тори. Если бы в этой стране, уже тогда охваченной страстью всякого рода спортивных и псевдоспортивных поединков, от бокса (в том числе и женского) до петушиных, обезьяньих и собачьих боев, устроили чемпионат по ненависти к «Апокалиптической Бестии № 666» (числом, которым, непонятно по каким причинам, одарили Бонапарта), — эти три человека без труда заняли бы все призовые места. В их случае эта ненависть имела биологически-маниакальную основу.

Война Франции с Пруссией на некоторое время удержала Кэстлри от активных действий. Он (равно как и вся Англия) рассчитывал на то, что прусские обещания будут выполнены и армия Фридриха одержит победу. Утром 20 октября, прочитав доставленную депешу, он утратил всяческие иллюзии. Как нам известно из истории, пруссаки не ошиблись в своем хвастовстве, их война с Францией оказалась истинным «Блицкригом». 5 октября Великая Армия двинулась через Франконский Лес на Саксонию, а девятью днями позднее, 14 октября 1806 года, в двух одновременных битвах, под Йеной и Ауэрштадтом, могущество Пруссии рассыпалось в прах. Официально, это трагическое известие пришло в Лондон только 27 октября, но Кэстлри, среди всего прочего, был именно Кэстлри, а не мумифицированный помещик в провинциальной усадьбе, потому что о многих вещах умел узнавать намного раньше, чем официальные власти. Депеша, которую он получил, стала последней каплей. Благодаря ей, Кэстлри в тот же день вызвал на тайное собрание Батхерста и Персеваля, назначив встречу на вечер.

Роберт Стюарт, виконт Кэстлри, маркиз Лондондерри[8], родился в 1769 году, то есть, был ровесником Наполеона и Веллингтона. Карьера этого богатого англо-ирландца была даже слишком блестящей. Начинал он в компании вигов, но очень быстро предал товарищей, перейдя в ряды консервативной партии. Когда ему было всего тридцать шесть лет, он вошел в последний кабинет Питта в качестве военного министра и министра колоний. Поражение под Аустерлицем было личным поражением заядлого «ястреба». Уступая портфель вигу Уиндхему, он впервые в жизни испытал горечь политического аутсайдерства. Пассивность оппозиции, оживляемая лишь парламентскими дебатами, не было тем, что могло бы удовлетворить игрока с амбициями Кэстлри.

Способ, благодаря которому этот человек в 1794 году оказался в ирландской Палате Общин, прекрасно демонстрирует его политические методы. Ему и его отцу это стоило тридцать или шестьдесят тысяч (источники расходятся) фунтов стерлингов, сунутых в нужное время в нужные руки. Из подкупа Кэстлри сделал эффективный инструмент политической игры, и вскоре он был признан крупнейшим на Британских Островах виртуозом в данной области. Свое показательное выступление он дал в 1800 году, подкупив за миллион фунтов стерлингов голоса ирландских коллег-парламентариев в пользу союза с Англией. Лорд Корнуоллис назвал все это «презренным торгом»[9], только Кэстлри плевать хотел на это брюзжание. Самым главным для него была цель. А цель была достигнута: ирландский парламент, а вместе с ним и вся Ирландия (родина Кэстлри), теряли остатки независимости в силу договора 1801 года, образующего Соединенное Королевство. Даже критики восхищались его виртуозностью, что доказывает истинность утверждений Макиавелли. В частности того, что политическую репутацию строят не на средствах, а на результатах.

Местом их встречи был некий скромный снаружи, но достаточно изысканный внутри дом, расположенный в районе между Хай Холборн и Оксфорд Стрит. Дом этот принадлежал некой Этель Джибсон и был первым в ее жизни личным домом. Два предыдущих, в Дублине, были — пользуясь терминологией, используемой в настоящее время — абсолютно не частными. Кэстлри привез хозяйку из Ирландии вместе с дочерью и устроил в упомянутом доме, выплачивая высокое ежемесячное содержание за исключительные права на красавицу Филлис. Благодаря этому, ему не приходилось пользоваться услугами неразборчивых дамочек, с самого заката выжидавших на Странде, Хеймаркете, Ковент Гардене и Друри Лейн, а самое главное, удовлетворение он мог черпать в соответствии с собственным ритуалом, освоенным Филлис Джибсон до совершенства. Он не был гедонистом, так как тогда он не был бы хорошим политиком. Он признавал лишь один принцип: в политике и в эротике необходимо навязывать собственные правила, после чего их скрупулезно соблюдать, пока они эффективны (в первом случае) и приятны (во втором). В тот день второе он уже получил, первое его только ожидало. Был понедельник 20 октября 1806 года, семь часов вечера.

В четверть восьмого Кэстлри, с Times под мышкой, освеженный и сытый, прошел ожидать гостей в большой салон, заполненный классическими формами в стиле Роберта Адама, с большой хрустальной люстрой, свечей в которой еще не вытеснило новейшее масляное изобретение генуэзца Арганда. Стены были покрыты картинами и зеркалами, а фарфор из Дерби, Челси и Вустера и французская бронза грозили раздавить мебель своей избыточностью. Хозяйке явно не хватало вкуса, что, наверняка, раздражало бы Кэстлри, если бы младшая дама в семье была лишена красоты и некоторых других, столь же ценных женских свойств. Ожидание ему заполнило чтение «личной колонки», в которой случались довольно забавные объявления.

Первым, за несколько минут до восьми, появился граф Генрих Батхерст, барон Эпсли, перед смертью Питта — управляющий Государственного Монетного двора. Он был на семь лет старше Кэстлри, но такой же хитрый, не знающий жалости и реакционный в вопросах общества, религии и политики. Даже английский историк напишет о нем впоследствии: «Он был одним из тех странных отпрысков нашей политической системы, в обычае которой на самые высшие посты назначать величайших подлецов»[10].

Обменявшись приветствиями, Батхерст спросил:

— Зачем такая спешка?

— Терпение, Генрих, не хочу повторяться, поэтому причину скажу, когда все будут в сборе. Тогда ты сам удостоверишься, что я должен был вас пригласить. Самое подходящее время…

— А место?

— Место тоже подходящее. Кроме нас троих никто не знает, где мы встречаемся; у этих стен, по-видимому, ушей еще нет. Про Норт Крей[11] и Сент-Джеймс-Сквер[12] я этого сказать бы не мог.

— Роберт, ты серьезно?

Кэстлри указал на три удобных кресла, окружавших стол возле камина, давая этим приглашающим жестом понять, что они уже слишком долго стоят, и только когда сели ответил:

— Дорогой мой, ты удивляешься так, будто не знаешь, что Лондон буквально кишит агентами Фуше и Савари[13], которые строят из себя изгнанных из Франции роялистов. Самое смешное, что мы их поддерживаем и нянчимся с ними.

— Роберт, ты преувеличиваешь. Стоят они нам не слишком дорого, а в будущем еще могут пригодиться. Я говорю про роялистов. Наверняка среди них есть и сволочи, что работают на французскую разведку, но большинство ненавидит корсиканца точно так же, как и якобинцев. Они чудом спаслись от гильотины, у них отобрали имения, изнасиловали их дочерей. Когда они вернутся в Париж…

— Без нашей помощи им этого не удастся, — перебил его Кэстлри, — и поверь мне, когда они вернутся, то в один миг, вместе с дорожной пылью, смоют с себя память обо всем, что мы для них сделали. Это же французы, Генрих, французы до мозга костей! Впрочем, погляди — все больше их и вовсе не ожидает победы. Они возвращаются домой и поступают на службу к Бонапарту. Думаешь, что среди возвратившихся нет таких, у кого изнасиловали дочерей? Вся штука в том, что насиловали якобинцы, а Бонапарт передавил якобинцев как клопов и они об этом знают. Мне интересно, почему это до сих пор они все не поползли к нему, и когда размышляю над этим, то прихожу к выводу, что они нужны ему здесь, среди нас. Но еще больше меня интересует, с каких это доходов они подкупают наших людей: то ли из тех денег, которые берут от Парижа, то ли из тех, которые клянчат у нас. Недавно я обнаружил, что один из моих слуг копается в моих бумагах, и я даже знаю, кто это.

— Прикажи посадить его в тюрьму.

— Зачем мне делать такую глупость? Если бы я это сделал, рано или поздно перекупили бы другого, а так я могу контролировать игру, могу подсовывать ему то, что хочу, оставляя его работодателей в дураках. Кроме того, он готовит потрясающий пунш. Кстати, что выпьешь, пунша или вина?

В тот момент, когда горничная поставила на столе портвейн, пунш и бокалы, Этель Джибсон завела Персеваля. Было ровно восемь, можно было даже не смотреть на часы, достаточно было одного факта появления человека, который сам был ходячей клепсидрой. Спенсер Персеваль, второй сын герцога Эгмонта, родился в 1762 году. Следовательно, он был ровесником Батхерста, хотя выглядел старше лет, по крайней мере, на десять, что, явно, было результатом того, что он успел наплодить бесчисленное количество детей. Во время последнего правления тори Персеваль исполнял ответственную функцию генерального прокурора, являясь воплощением протестантского ханжества и слепой жестокости. Сначала он был доверенным лицом Питта, который, в перспективе поединка с Тьерни[14], видел в Персевале своего наследника. Затем отношения между ними несколько охладели, тем не менее, после смерти великого премьера он был тесно связан с правым, «питтовским», крылом тори. Когда в сентябре 1806 года, после смерти Фокса, лорд Гренвилль неожиданно обратился к Персевалю с предложением войти в правительство, тот, уже втянутый в игры Кэстлри, решительно отказался.

Он так же, видя покидающих салон женщин, начал с вопроса:

— Милорд, вы доверяете этим женщинам?

— Полностью. Они мне преданы, поскольку их судьба в моих руках. Служанка немая, а стены этой комнаты имеют двойную изоляцию и полностью звуконепроницаемы.

Батхерст усмехнулся про себя. Немая служанка весьма шустро владела пером, и за достойную плату писала донесения его личному секретарю, не забывая и пикантных подробностей, которые хранила резиденция мисс Джибсон. Десяти часов, считая от момента получения приглашения, хватило Батхерсту, чтобы получше узнать место встречи. Дело в том, что у графа имелась невинная, зато удлиняющая жизнь, привычка не ставить ноги куда попало, он любил знать, куда заходит, еще до того, как ему откроют двери.

Когда и Персеваль устроился в кресле, Кэстлри встал, подчеркивая тем самым важность слов, которые должен был произнести. А сказал он коротко:

— Господа, Пруссия вылетела из игры.

Всеобщего потрясения не было, равно как и восклицаний, поскольку оба его партнера не были рыночными торговками. Помолчав, Персеваль спокойно спросил:

— Как?

— Весьма неприятно для них, в двух битвах: под Йеной и во втором месте, названия которого не помню.

— Разбиты полностью?

— Да, настолько полностью, что полнее уже нельзя. Их армии перестали существовать.

— Когда?

— Несколько дней назад, 14 октября.

Только теперь Батхерст ругнулся под нос:

— Проклятие! Я же знал, что прусские ослы окажутся не лучше австрийских и русских!

Снова воцарилась тишина. Кэстлри переждал подходящее время, чтобы перейти к делу. Он сообщил, что в ситуации, когда Пруссия разбита, и нет никаких надежд на военную победу, необходимо реализовать замысел Питта[15], заключавшийся в похищении Наполеона и подстановке на его место двойника.

— Ужасно простая забава! — с издевкой заявил Батхерст, раздраженный известием о поражении Пруссии. — Просто, как и все идеи той сумасшедшей амазонки, что околдовала Уильяма.

— А ты видишь другую возможность схватить его за ухо? — спросил Кэстлри.

— За горло, Роберт, за горло. За ушко можно взять котенка, тигру стреляют прямо в голову! Даже это будет чрезвычайно сложно, но, все же, в сто раз легче, чем похищение.

— Но в сотню раз глупее, поскольку убийство не принесет никакой пользы, — ответил на это Кэстлри. — А если и принесет, то всего лишь сияющую легенду и нимб, что расцветает над святыми мучениками. И блеск такого посмертного нимба может еще сильнее сплотить империю. Но она рассыплется, если Бонапарта мы похитим.

— Милорд, — после раздумья отозвался Персеваль, — мы знаем, что вся мощь империи опирается исключительно на военные победы Бонапарта. Его войска, наверняка, идут сейчас на восток.

— Это правда, они сейчас идут на Одер, — подтвердил Кэстлри.

— Если так, то, самое позднее, через несколько месяцев они столкнутся с русскими. Я прав?

— Практически наверняка, — еще раз подтвердил Кэстлри.

— То есть, если бы нам удалось убить Бонапарта перед тем, как произойдет столкновение французов с русскими, лишенные своего военного гения французы были бы разбиты, и наша цель была бы достигнута.

— Относительно этого у меня совершенно противоположное мнение! — впервые Кэстлри повысил голос. — Предположим, что Бонапарт сегодня умер. Что бы произошло? Послезавтра на троне сидел бы Иосиф[16], а его войска…

— Да, но ведь это же идиот и в военном деле разбирается так же, как и в писании ариэток (Батхерст).

— И что с того?! Он и вправду не поднимется со стула, чтобы сесть на коня, но, сидя на этом стуле, он будет принимать парады победителей! Большинство французских маршалов — это тупоголовые забияки, но хватит одного хорошего, чтобы французы и далее одерживали победы. А у них имеется несколько хороших и один превосходный, который, как стратег, ни в чем не уступает Бонапарту. Это Даву.

В этот момент Батхерст подумал, что его приятель начинает бредить, ибо, исполняя в течение года функции военного министра, слишком быстро уверовал в свое знание предмета и слишком быстро забыл, каким фиаско закончились несколько его военных инициатив, в особенности же, бесславное нападение на французский десантный флот, сконцентрированный в Булони. Но мысли свои он оформил в предложение, одинаково тонкое и безопасное:

— Сомневаюсь, Роберт, чтобы военные специалисты подписались под твоим мнением.

Кэстлри подошел к прелестному пианофорте, которое вышло из рук самого Зумпе, нажал на боковую стенку и из скрытого ящичка, выскочившего словно кукушка из часов, вынул листок бумаги.

— Через несколько дней, любой специалист подпишется без каких-либо сомнений. Это депеша от одного из моих агентов[17]. Она содержит краткое описание поражения пруссаков. Французская пропаганда утверждает, что решающая битва произошла под Йеной. На самом же деле, под Йеной Бонапарт разбил только малую часть пруссаков. Настоящий разгром осуществил Даву в том, втором месте, неподалеку; исключительно с помощью трех дивизий собственного корпуса, при пятикратном численном перевесе неприятеля![18] Неужели вы считаете, господа, что этот человек не в состоянии разбить русских, тех самых русских генералов, которые сошли с ума под Аустерлицем? Сколько раз нужно убить, чтобы французы перестали побеждать? Убьем Наполеона, останется Даву; убьем Даву, останется Массена, который показал свои способности, опять же, на русских[19]. Убьем Массену, и тут окажется, что Сульт, Ланн или Ней вовсе не хуже, поскольку вышли из той же самой школы. Так может, сразу пошлем им тортик с мышьяком и пожеланием, чтобы они одновременно и обязательно его попробовали!

Кэстлри отер пот со лба, хотя забытый огонь в камине догорал и в комнате сделалось прохладно. Он сел, осушил бокал, но так и не дождавшись реакции со стороны Батхерста и Персеваля, продолжил:

— Господа, я представил вам причины, в соответствии с которыми концепцию убийства Бонапарта считаю бессмысленной. Я хочу, чтобы вы все хорошо поняли. Мое отношение к этому не связано с идеалистическими моральными принципами; уверяю вас — это чистейший рационализм. Я не считаю, что убийство этого человека было бы аморальным поступком. Человек, который, как он, подымается к Солнцу, должен быть готов разделить судьбу Икара и понимать, что его шансы на спокойную старость минимальны. Убийство Бонапарта было бы таким же естественным делом, как смерть старика, и я не вижу причин, по которым его убийца должен был бы стыдиться перед потомством. Но я не вижу и резонов, которые бы обосновывали целесообразность такого шага. Впрочем… сколько раз пытались уже его прикончить? Бомбы, ножи, ружья, яд, якобинцы, роялисты, наши агенты, австрийцы, неаполитанцы и, наверняка, кто-то от самого дьявола — и все псу под хвост, хотя мы потратили на это кучу золота! Давайте припомним. В 1800 году шуаны подняли на воздух половину парижского квартала, кровь текла по улице как после проливного дождя, а его, хотя он и был там, даже не царапнуло![20] У меня есть информация, что последнее покушение, подготовленное на Джерси[21], тоже не удалось[22]. Все это заранее обречено на провал! Савари сторожит его днем и ночью, муха не пролетит мимо корсиканца, чтобы ее не заметили. Как вы думаете, сколько жандармов лежит у него под кроватью, когда он занимается любовью с той девкой, что досталась ему от Барраса?[23] Подводя итоги: даже если бы я мог его убить, то не сделал бы этого, поскольку это противоречило бы логике.

— Противоречащим логике мне кажется то, — заметил на это Батхерст, — что ты, Роберт, настаиваешь на похищении, утверждая одновременно, что мимо него незаметно не пролетит и муха. Если так, то как будет возможно похищение?

— Оно возможно. Но лишь в том случае, если действовать умом, а не грубой силой. Против него сила не срабатывает, поскольку он сильнее. Для выполнения запланированной мною операции нужна группа людей храбрых, хорошо вооруженных и подготовленных, но которым не нужно будет атаковать Бонапарта — он сам придет им в руки. Самым лучшим их инструментом будет мой план, единственным их заданием — приготовить ловушку. Не сила, господа, но ум будет тем рычагом, который вырвет корсиканца из его окружения, причем так, что никто и не заметит подмены на двойника, а тот уже…

— Могу ли я заметить, милорд, — вмешался Персеваль, — сколько времени сможет продлиться такая мистификация, предполагая, что ее удастся осуществить? Сутки, двое, час? Неделя уже граничила бы с чудом.

— Двух суток достаточно, даже одних. Приблизительно столько времени понадобится филадельфам, чтобы парализовать французский штаб и вызвать разброд и шатания в Великой Армии.

— Филадельфы? Это название проходило мимо меня, но я считал, что это одна из групп фальшивых антибонапартистских заговорщиков, организованных французским Секретным Кабинетом, чтобы одурачить нас. Афера Мехе[24] доказывает, что это удается им удивительно легко, это заставляет проявлять исключительную осторожность. (Персеваль).

— Правильно, потому-то я и был чрезвычайно осторожным, принимая после смерти Уильяма его контакты с д'Антрагю.

— С д'Антрагю?! — воскликнул Батхерст, срываясь с места. — Да ведь это же двойной, если не тройной, агент! В последнее время он работал на русских, на австрийцев и на, один дьявол знает, кого еще! Даже если дать этому человеку два пенса в долг, заставив держать распятие в одной руке, а второй рукой подписать расписку — это совсем еще не гарантия возврата долга. Если этот человек имеет что-то общее с твоим планом, Роберт, можешь сразу же вычеркнуть меня из списка участников!

— Не горячись, Генрих, давай обсудим все спокойно. В данном случае, наши гарантии абсолютно надежные. Д'Антрагю в начале года, проведя несколько месяцев в Саксонии и прилегающих землях, по моему приказу готовил почву для операции, относительно реализации которой я и хочу с вами поговорить. Дрезден он покинул 2 августа, 3 сентября прибыл в Лондон. Он нанял дом в Барнс Террас, и мои люди глаз с него не спускают. Он контактирует с Форин Офис[25], но это хорошо, поскольку маскирует его работу на нас. Наши гарантии основаны на том, что я ему обещал. Я же твердо обещал ему две вещи: большие деньги за работу, которую он провел в Германии и Пруссии, а так же гарантию, что если хоть какая-нибудь информация о моем плане выйдет за круг лиц, которых я сам в него посвятил, то, не выясняя источник утечки, я тут же прикажу перерезать ему горло. Как ты оцениваешь это, Генрих?

Батхерст усмехнулся, дав жестом понять, что считает вопрос решенным.

— Все в порядке.

Кэстлри сделал краткий перерыв, чтобы допить вино.

— Теперь перейдем к филадельфам. Эта организация вне всяких подозрений. По словам д'Антрагю, существует несколько конспиративных обществ с таким названием: одно во Франш-Конте, другое в Италии, и еще одно, хотя не исключено, что связанное с каким-то из предыдущих, в Великой Армии[26]. Последнее нас больше интересует, поскольку его целью является военное поражение Бонапарта. Это своеобразные масоны внутри французской армии. А чтобы было еще остроумней, как утверждает д'Антрагю, в 1795 году, кажется первого сентября, корсиканец во время тайной церемонии в лесу Фонтенбло был принят в организацию Франкс-Жюгс, которая впоследствии стала одной из колыбелей филадельфов.

— Это и вправду забавный анекдот, — сказал Персеваль, — но меня больше интересует, кто руководит филадельфами, устраивающими заговор в Великой Армии?

— Роялисты, которые служат Бонапарту, но предпочли бы Людовика XVIII[27]. Во главе их стоит штабной офицер высокого ранга, полковник или генерал из непосредственного окружения корсиканца.

— Неужели, милорд, вам не известно, кто это?

— Этого не знал и сам Питт. Этот человек общался с нами посредством д'Антрагю. Связным был гражданский эмиссар. Впрочем, это не имеет значения. Важно то, что глава филадельфов берется с помощью своих людей захватить генеральный штаб Великой Армии и штабы корпусов, но при условии, что Даву, Савари и их люди[28] будут сняты в официальном порядке. В официальном порядке, это значит: их должен снять Бонапарт. Вся штука заключается в том, что оба этих господина имеют привычку ставить к стенке или вешать даже за малейший признак нарушения субординации относительно корсиканца, и очень часто — без суда. Одни их имена вызывают мороз по коже у рубак, что прошли Маренго и Аустерлиц. Даву расстреливает даже квартирмейстеров, которые вовремя не доставили бинты для раненых! Если бы император вдруг снял их со своих постов и посадил под арест под любым предлогом, филадельфы могли бы приступить к делу без таких опасений. Так вот, наша задача заключается в том, чтобы дать им такого Наполеона, который это сделает. Сразу же после подмены глава заговора обратится к двойнику и покажет знак, по которому тот его узнает. Как видите, нам даже не нужно знать имени этого человека.

— Тогда нам нужно знать имя связника, который сообщит главе филадельфов, что замена была проведена. (Персеваль)

— Правильно, — Кэстлри с откровенным восхищением поглядел на Персеваля. — Нам оно известно. То есть, оно известно д'Антрагю и мне. Третьим лицом с нашей стороны, которому будет известно это имя, будет командир оперативной группы.

— А мы не достойны? (Батхерст)

— Вы еще не приняли предложения, это во-первых. А во-вторых, господа, вы и не должны знать его имени. Могу вам лишь сказать, что, скорее всего, этот человек будет присутствовать при подмене, поскольку это конный егерь из личной охраны Бонапарта, офицер, который, чтобы находиться поближе к корсиканцу, надел мундир простого солдата. Сам факт, что филадельфам удалось поместить его на этот пост, свидетельствует, что они обладают большими возможностями.

Батхерст откинулся в кресле, недоверчиво качая головой.

— Вполне возможно, Роберт, что они и обладают такими возможностями, но с головами у них не в порядке. Глупцы! Они верят, будто им удастся вернуть трон Бурбону с помощью пистолетов! Да легче было бы заставить Землю крутиться в обратную сторону! Французы не желают восстановления белых лилий, и без вооруженной интервенции такое никогда не произойдет. Даже если бы нам и удалось осуществить свою безумную забаву, то, клянусь Богом на небесах, через пару десятков часов все эти филадельфы (Батхерст презрительно цедил слова) будут болтаться в петлях!

— Наверняка, дорогой мой, но к этому времени наши люди уже загрузят корсиканца на корабль и, самое позднее, через месяц после этого, мы примем посылку в Лондоне. Говоря иначе, мы будем иметь Наполеона в качестве заложника и будем диктовать условия. Причем — в качестве правительства, поскольку виги тут же уступят нам место, а народ засыпет нас цветами. В Париже, тем временем, сделается сплошной бардак, там все потеряют головы, Даву с Савари уже будут в могиле, а семья императора, лишенная своего мозга… Нет, мы не казним его, но и не выпустим. Посадим его, словно дикого зверя, в какую-нибудь клетку, и для него это будет хуже смерти. После чего, поторгуемся, заставим Францию отступить с некоторых территорий, и вообще, заставим делать все, что только придет нам в голову. Ценой будет его голова. Впрочем, обо всем этом говорить еще слишком рано. Имея его в руках, мы будем владеть козырной картой, которая побьет любое сопротивление французов, поскольку для них будет делом чести, священной национальной обязанностью — освободить его! Поэтому и они, и он согласятся на все. И теперь нам предстоит выбрать: решиться на эту, как ты, Генрих, выразился, забаву, или продолжать питаться иллюзией военной победы и вкладывать миллионы в эту коалицию евнухов, которых он режет словно лиса кур. Короче говоря: никакого выбора у нас не остается, только похищение.

— Ужасно просто! — повторил Батхерст.

— Генрих! — уже второй раз за вечер Кэстлри повысил голос. — До сих пор, твое участие в дискуссии ограничилось единственным предложением убийства и несколькими насмешками. Может, ты предложишь что-то лучшее?

— Пока что не могу. Но не могу понять и того, что ты столь серьезно относишься к фантазиям девчонки, которой удалось обвести вокруг пальца больного Уильяма, и вот теперь строишь мечты будто мальчишка, играющий в рыцаря спящей красавицы и убивающий драконов! Эта штука никогда не удастся, она попросту невозможна!

— Ошибаешься. Слово «невозможно» следовало бы вычеркнуть из словаря. Раз уже мы занимаемся корсиканцем, то ровно десять лет назад он сам это доказал. Когда он встал во главе банды голодных оборванцев, которую, исключительно ради шутки, назвали Итальянской армией. Все, даже люди, отдающие ему приказы, говорили, что невозможно, чтобы он изгнал австрийцев из Италии, и в категориях здравого рассудка они были правы. Только он, не прошло и года, прикрепил Италию к французскому седлу, перед тем сделав ее кладбищем для нескольких австрийских армий. Если бы Колумб поверил, что невозможно, а потом Кортес и остальные… Нет, Генрих, пускай «невозможно» идет к чертовой матери. Только те, кто не терпит этого слова, побеждают!.. Впрочем, нас здесь трое, я пригласил вас затем, чтобы мы решили…

Оба, Кэстлри и Батхерст вопросительно глянули на забытого Персеваля. Тот, с невозмутимым спокойствием, заявил:

— Это азартная игра, но игра это нечто такое, что можно или проиграть, или выиграть. Тот, кто вступил в игру, всегда должен учитывать возможность проигрыша, но тот, кто не играет, вообще никогда не выигрывает. Не знаю, сколько здесь можно проиграть, если только не считать вложенных сумм; возможно, и немного, а, может, и политическую репутацию, если слухи о проигрыше разойдутся в обществе. А вот выиграть можно очень многое. Но, чтобы иметь возможность высказать собственное мнение, мне хотелось бы ознакомиться с подробностями плана. Мне известно, что Уильям имел некого двойника, но он не знал, как осуществить подмену. Впрочем, я думаю, что он и не посвящал этому много внимания, рассчитывая на коалицию. Из твоих же слов, милорд, я делаю вывод, что план ты разработал. Каким же образом можно будет заменить Бонапарта двойником?

— С помощью «Шахматиста» фон Кемпелена, — ответил на это Кэстлри. — Полагаю, господа, что вы помните этот гениальный автомат?

Воцарилось молчание, подчеркиваемое шипением догорающих дров. Кэстлри, видя изумленные лица остальных, усмехнулся, поднялся, подошел к камину, чтобы подкинуть поленьев, после чего спросил:

— Удивил, правда?

Батхерст, которому уже начало казаться, что потомок Стюартов и Камденов[29] или сошел с ума или просто издевается, выставляя остальных в дураках, из только одному ему понятных причин, недовольно рявкнул:

— Ну да! И я уже сбился со счета, в который раз за сегодняшний вечер!

Персевалю, которого весьма сложно было вывести из равновесия, но который, все-таки, был также шокирован, слова Батхерста и предыдущее молчание дали возможность взять себя в руки. Он отозвался тем же, что и всегда, монотонным голосом, не выдающим каких-либо эмоций:

— Этот андроид я припоминаю. Его называли «Турком». Более десяти лет назад он вызвал в Лондоне огромную сенсацию, выигрывая у всех. Но я не знал, милорд, что, помимо игры в шахматы, он обладает способностями манипулировать людьми. Вот это и вправду непонятно.

— Для нас непонятно все то, чего мы точно не знаем, сэр Спенсер. Мне же, благодаря д'Антрагю, известен секрет «Шахматиста» фон Кемпелена — секрет, который поможет выиграть нашу партию. Только люди манипулируют другими людьми, автоматы — никогда.

Говоря это, Кэстлри вынул из секретного ящичка своего пианофорте и разложил на столе гравюру с изображением и двумя сечениями самого знаменитого в истории андроида.

«Шахматист» фон Кемпелена принадлежал к той категории автоматических игрушек для взрослых, которые называли «искусственными людьми»[30], и которые были известны уже древним. У греков и римлян механические куклы бегали вокруг стола, двигая головами и руками. Андроид Альберта Великого, открывавший двери входящим и приветствовавший их добрыми словами, был — как гласит легенда — уничтожен охваченным ужасом святым Фомой Аквинским, благодаря чему, из уст Альберта вырвалось знаменитое «Pertiit opus triginta annorum» («Пропали плоды тридцатилетнего труда»). Декарту приписывали создание автоматической «filie Francine» (дочурки Франсины).

Апогей популярности андроидов пришелся на XVIII век, благодаря трем механикам, настолько гениальным, что и сейчас специалистам известны не все секреты их творений. Это были: француз Вокансон (творец автоматического флейтиста и барабанщика), швейцарец Дроз (автор пишущего мальчика, девушки, играющей на клавичембало и рисующей девушки), и австриец фон Кемпелен.

Барон Вольфганг фон Кемпелен (1734–1804), советник при дворе Марии Терезии, блеснул благодаря созданию говорящего андроида (он произносил несколько фраз с помощью соединенного сложной системой тяг и клапанов меха, выполнявшего функции легких, с флейтой, имитирующей гортань), но прославился построив шахматный автомат. Это последнее создание, которое считалось истинным чудом техники, впервые было представлено фон Кемпеленом в 1769 году в Пресбурге. Автомат состоял из большого стола в форме сундука (на столешнице располагалась шахматная доска) и сидевшей за ним фигуры крупного мужчины, одетого в турецкие одежды. В правой руке он держал длинную восточную трубку, а левой передвигал фигуры.

«Турок», как его называли, с легкостью выигрывал все партии, возбуждая всеобщее обожание. Тысячи людей с понятным недоверием пытались раскрыть тайну его устройства, они искали человека, спрятанного либо в ящике стола, либо в фигуре мусульманина — но те были практически без просветов заполнены всяческой машинерией. «Шахматиста» фон Кемпелена исследовали математики, физики, техники и часовщики, но, в конце концов, каждый из них только отдавал должное изобретателю. «Турком» восхищались и монархи: императрица Мария-Терезия и император Иосиф II, который хвалился чудесным андроидом перед гостем из России, великим князем Павлом. Начатый в 1783 году вояж фон Кемпелена и его автоматического виртуоза по Европе (Базель, Лейпциг, Дрезден, Париж) стал полосой непрерывных триумфов. Точно так же было и в Лондоне в 1784 году. Потом «Турок» осел в Берлине, купленный Фридрихом II.

Именно с этого монарха Кэстлри и начал свой очередной спич:

— Похоже, старый Фриц не понимал, в чем тут дело, и потому «Турок» в его руках уже не был таким умным. А, возможно и знал, значения это уже не имеет. Для нас существенным является то, что мне известно: «Шахматист» фон Кемпелена — гениальное надувательство. Но даже то, что он является фальшивым андроидом, вовсе не уменьшает его достоинства — это шедевр!

Он погладил изображение «Шахматиста» с той нежностью, с которой ласкают зверя перед тем, как отдать ему приказ.

— …Так, так. Нужно и вправду быть феноменом и обладать терпением ювелира, чтобы сконструировать машину, в которой живой человек спрятан таким образом, что его невозможно заметить, даже заглядывая внутрь. А на самом деле вся штука весьма проста, и догадаться можно было бы и самому, без информатора и копания во внутренностях. Разве возможно такое, чтобы металл и дерево реагировали как существо, одаренное разумом? Чтобы они кланялись противнику, пожимали плечами при его неправильных ходах и обладали комбинаторным мышлением? Абсолютная ерунда! Шахматы на высоком уровне — это высочайшее искусство, а оно никак не рождается без вмешательства человека. Из хорошего инструмента можно извлечь прекрасные звуки, но даже самый замечательный инструмент музыку писать не может. Можно сконструировать такой механизм, который напишет или произнесет несколько предложений, исполнит несколько мелодий или сделает несколько рисунков, всегда одних и тех же, определенных соответствующей системой рычагов, тяг и зубчатых колес[31]. Но ведь в шахматах существуют миллионы возможных позиций. Изготовление такой системы заняло бы, не знаю, может и тысячу лет, может, десять тысяч, вполне возможно — что и вечность, стол в который ее можно было бы вместить и который сейчас обладает размерами три с половиной на два с половиной фута[32], не поместился бы на территории Лондона. Я консультировался с Дюбуше[33] и еще с одним механиком из Ноттингема… В конце концов, я пришел к выводу, что, хотя определенные действия и можно механизировать, но в шахматы, все-таки, играют не руками, но мозгами. А нам известно, что фон Кемпелен Богом не был, так что мозга сконструировать он никак не мог.

Он прервался, чтобы снова выпить, на сей раз пунша. Он говорил слишком много, но ему приходилось говорить, чтобы расшевелить воображение собеседников.

— …Это и была мысль, с которой я начал. Мысль, не чуждая всем тем, кто сталкивался с «Турком». Всякий думал: Невозможно! Но когда фон Кемпелен открывал дверки в ящике стола и показывал внутренности фигуры, а после закрывал их, заводил механизм и мусульманин начинал играть, все лишались каких-либо сомнений.

— Несложно догадаться, что человек входил внутрь ящика после того, как дверцы закрывались, через отверстие в полу или стене, — заметил Батхерст.

— Если бы все было так, Генрих, тайну давно бы раскрыли, поскольку это слишком просто. Вот только ящик всегда стоял на приличном расстоянии от стен и передвигался на роликах, отделявших его от пола. Я ознакомился с двумя описаниями, английским и немецким[34], в которых имеется достаточно подробностей, позволяющих делать выводы, даже не видя произведение фон Кемпелена собственными глазами. Я даже считаю, что непосредственный контакт с автоматом действует оглупляюще, поскольку увлеченные глаза доминируют над рассудком, что нам не грозит при чтении. Изучая упомянутые сообщения, я встретил несколько фрагментов, которые лишь усилили мои сомнения. Почему, например, фон Кемпелен охотнее всего открывал многочисленные дверцы в ящике поочередно, всякий раз закрывая предварительно открытые? А если даже и открывал их все одновременно, то в этом случае закрыта была фигура. Почему, после открытия всех дверок не везде можно было видеть навылет? Почему приближаться к ящику можно было только перед игрой? Во время игры «Турок» все время стоял за барьером, отделавшим его от толпы. Почему фон Кемпелен во время игры, время от времени, открывал задние дверцы? Для того, чтобы завести механизм, как сам утверждал, или же для того, чтобы запустить немного свежего воздуха? Зачем он предупреждал партнеров своего «Шахматиста», чтобы те ставили фигуры точно в центре полей! Таких вопросов мне пришло в голову намного больше, но мне не хотелось бы разводить дискуссии. Во всяком случае, господа, я пришел к выводу, что всякий раз внутри должен был прятаться отличный шахматист, а поскольку фон Кемпелен выступал с собственным изделием чуть ли не двадцать лет, шахматистов должно было быть несколько, причем, выдающихся, которые сотрудничали с хозяином и должны были знать секрет устройства. В марте этого года я приказал д'Антрагю пойти по этому следу. И нам повезло. Через два месяца д'Антрагю нашел одного из них в Карлсбаде с помощью Гимеля, агента роялистов, в настоящее время исполняющего функции их представителя в Альтоне[35]. Мои предположения подтвердились; внутри сундука всегда находился живой шахматист! Во время представления внутренних деталей он передвигался на небольшой дощечке с роликами, в то самое место, которое в тот момент было закрыто дверцами, если же открывали все дверцы одновременно, он прятался в корпус фигуры «Турка».

Батхерст, который уже давно присматривался к лежащей на столе гравюре, снова перебил Кэстлри вопросом:

— Но как это было возможно? Все выглядит так, что и кошка не поместилась бы у него внутри, все туловище заполнено валиками, пружинами, рычагами.

— Большая часть этой машинерии сделана из картона, и ее можно частично складывать. В этом, как раз, и заключается гений фон Кемпелена. Плотность элементов затрудняет сомневающимся более тщательно просмотреть внутреннее пространство, которое, после того, как механизм будет сложен, становится практически пустым и оставляет шахматисту свободу движений. Игрой он управляет, вставляя свою левую руку в левую руку «Турка». А ориентироваться в ситуации на шахматной доске ему помогает система магнитов и линеек. Вот вам и вся тайна[36].

Все погрузились в молчание. Кэстлри, уставший от длинной лекции, Батхерст и Персеваль — поставленные в неловкое положение раскрытием тайны, и теперь размышлявшие, каким образом Кэстлри собирается этим секретом воспользоваться. Молчание прервал Персеваль:

— Милорд, прежде чем вы перейдете к разъяснению подробностей своего плана, я хотел бы узнать, знают ли эти два человека: Гимель и найденный им шахматист, что мы собираемся похитить Бонапарта?

— Нет. Гимелю известно лишь то, что мы желаем воспользоваться автоматом для какой-то большой игры. Он будет первым человеком, с которым свяжется командир оперативной группы после высадки на континенте. Зная актуальную ситуацию, Гимель даст нашим людям указания, которые исправят уже не действительные предположения. У шахматиста, которого д'Антрагю уже перебросил в Берлин, и с которым Гимель остается в контакте, имеется всего лишь одно задание: организовать игру с корсиканцем.

— Бонапарт должен будет играть с мусульманином? (Батхерст)

— Этого исключить нельзя. Наполеон — заядлый шахматист, играл довольно часто, даже в кабаках[37]. Он и сейчас частенько играет со своими приближенными. Про автомат фон Кемпелена он должен был слышать и наверняка знает, что тот находится в королевском дворце в Берлине.

Персеваль, который, выручая хозяина, подошел к камину, чтобы поправить горящие поленья, в этот момент спросил:

— Вы сказали, милорд, что игры Бонапарта с «Турком» избежать нельзя, из чего я делаю вывод, что было бы лучше, если бы он сыграл с ним не в Берлине. Почему?

— Было бы намного удобнее, если бы нам удалось его опередить, захватить эту игрушку, вывезти и представить уже в месте, избранном нами. Только мы уже опоздали. Французы вступят в Берлин через несколько дней, мы не успеем. К счастью, нам удалось пристроить во дворец, на должность смотрителя, того самого сотрудника фон Кемпелена, о котором я уже упоминал. Старичок поможет французам, если Бонапарт пожелает сыграть, запустить «Турка», но проследит, чтобы тайна не раскрылась.

— А что с фон Кемпеленом? (Батхерст)

— Он умер пару лет назад. Вернемся к делу: если французы найдут автомат, старичок обратится к ним, и они, несомненно, воспользуются его помощью. Он им представится механиком, который может «оживить» машину. Но если Бонапарт каким-то чудом раскрыл секрет работы «Шахматиста» фон Кемпелена, весь наш план пойдет коту под хвост.

— Если для реализации данного плана будет необходим этот самый «Турок», операция может провалиться и по другой причине, — заметил Батхерст. — Достаточно будет, чтобы Наполеон влюбился в эту игрушку и пожелал отослать ее в Париж в качестве своего военного трофея.

— Это как раз я предусмотрел, — ответил на это Кэстлри. — Тогда наш старичок объявит себя владельцем автомата. А Бонапарт стариков не грабит.

— Но ведь можно будет заставить старика продать автомат.

— Это я тоже предусмотрел. Как бы там французы автоматом не овладели, в любом случае, перед отправкой в Париж он попросту исчезнет. Мы должны быть готовы к крайним мерам, поскольку именно нам нужно овладеть «Турком», вывезти его из Берлина и только потом представить его императорскому величеству (здесь в голосе Кэстлри прозвучала издевательская нотка) в месте нашего удара. Суть всего плана заключается в том, что именно мы, а не кто-то другой, раскроем ему в этом месте тайну чудесного андроида. Если же он узнает ее раньше, тогда нам можно сматывать удочки.

Впервые в уголках губ Персеваля появилась улыбка, и хотя она тут же исчезла, словно капля воды, упавшая на раскаленную сковороду, ее следы остались в глазах и в голосе:

— Я начинаю понимать, милорд. В тот самый момент, когда мы раскроем ему тайну, Бонапарт не устоит перед искушением сыграть с другой стороны и пожелает залезть в ящик, словно ребенок, которому интересно, что же находится внутри куклы… А вдруг не захочет?

— Это было бы чудом, учитывая его любопытство ко всем вещам и явлениям. Наполеон обожает шахматы, но обожает и копаться в механизмах, не зря же он является членом секции механики Французского Института. Но, на всякий случай, нужно постараться, чтобы рядом находился кто-то, кто, в случае необходимости, склонил бы его осмотреть механизм изнутри.

— А поместится? — спросил Персеваль.

— Намного легче других. Ящик рассчитан на мужчину среднего роста, поскольку фон Кемпелен прекрасно знал, что не найдет слишком много карликов, которые прекрасно играют в шахматы. Так что он войдет без труда.

— И тогда? (Батхерст)

— Тогда немного развлечется внутри и выйдет. Только уже не он — а двойник. Разве не так, милорд? (Персеваль)

— Именно так. Ящик будет стоять возле стены. Когда за корсиканцем закроются дверцы, откроются другие — со стороны стены, открывая проход в соседнее помещение, где будут находиться наши люди и двойник. В долю секунды Бонапарта введут в бессознательное состояние и вытащат из «Турка» словно буханку хлеба на лопате, его же место в ящике займет двойник, одетый точно так же. Вся замена должна занять, самое большее, полминуты. Вся сложность будет заключаться в вывозе автомата из Берлина, поиске соответствующего места и в технической подготовке западни. Поэтому в оперативной группе должен быть хороший механик, который и приспособит конструкцию ящика для наших целей. И такой человек у меня уже имеется.

— Где? (Батхерст)

— В Ноттингеме. В любой момент я могу доставить его в Лондон.

— Я спрашиваю, где можно будет осуществить подмену?

— Ах, это… Тут проблема будет намного сложнее. Д'Антрагю подготовил несколько предложений, поскольку невозможно предвидеть, где Бонапарт остановится. Некоторые из них уже не актуальны: Потсдам, Лейпциг, Дрезден, Эрфурт… Даже если бы он задержался в каждом из этих городов, мы бы все равно не успели. Это же касается и Берлина, скорее всего, наши люди там его уже не застанут. В штабе французов сейчас составляются планы похода на восток, это нам известно от эмиссара филадельфов. На выбор остается Познань, в которой Наполеон остановится обязательно, потом Варшава или Торунь, а может и Данциг — трудно сказать, скорее всего, Варшава. По многим причинам, Познань кажется мне самой лучшей, но боюсь, что мы и туда не успеем, слишком близко от Берлина…

— Черт подери! Ведь он находится еще в сотнях миль от Берлина, когда же прибудет туда, то расположится надолго, чтобы насладиться собственным триумфом, как год назад — в Вене! Так почему мы не должны успеть в Познань?! — воскликнул Батхерст.

Услышав это, Кэстлри схватил руку Батхерста, на какой-то момент делаясь совершенно не похожим на самого себя в этом взрыве детской радости:

— Генрих! Так ты согласен?! Наконец-то ты поверил, что это реально?! Пью за твое здоровье! Ваше здоровье, господа!

— Нисколечки не поверил, — ответил Батхерст, поднимая свой бокал, — но я поверил Спенсеру. Рискуем немногим, но если каким-то чертовым образом вся эта штука выгорит, мы посылаем вигов к черту и собираемся в этой же компании, чтобы делить портфели. Пью за твое здоровье, Роберт, оно тебе понадобится, если операция завалится… Чтобы скрыть все это дельце… Боюсь, что тут понадобится гораздо больше усилий, чем на подготовку…

— Не каркай.

— Не каркаю, просто пытаюсь все предусмотреть. Итак, мы должны успеть в Познань, поскольку, по твоим словам, это идеальное место…

— Я имею в виду не саму Познань, но местечко Шамотулы[38]. Оно расположено в двадцати милях на северо-запад от Познани, и для нас удобно тем, что там проживает всего лишь полторы тысячи человек, то есть, наши люди, скорее всего, не застанут там никакой власти, поскольку этот город только лет десять, как стал прусским[39]. Пруссаки сбегут, как только французы перейдут Одер, а новые власти и полиция сразу не появятся. В такую дыру корсиканец не выберется со всем двором и свитой, скорее уже, сам, с несколькими охранниками, как часто это делает….

— Простите, что перебиваю, милорд, но какие у нас есть гарантии, что Бонапарт заинтересуется этой дырой и приедет туда? — спросил Персеваль.

— То, что он туда приедет — никаких, ибо, разве можем мы гарантировать вообще какой-либо его шаг? Мы можем только предполагать. Вполне возможно, что случатся такие политические расклады, что он из Берлина направится в Париж, но вероятность такого поворота достаточно мала. Почти наверняка, он направится на восток, а тогда он обязательно остановится в Познани. Нельзя предвидеть, как надолго, это уже будет зависеть от развития военной ситуации. Вероятность же его посещения Шамотул представляет два к восьми, предполагая, что в Познани он задержится на три дня. Всякие последующие сутки увеличивают шансы практически до ста процентов. И мои расчеты подкрепляются тем фактом, что он даже и не должен интересоваться Шамотулами. Это он уже сделал когда-то, и теперь ему достаточно лишь напомнить.

Последние слова Кэстлри произнес, остановившись возле пианофорте и вынимая очередной документ из тайного отделения, скромные размеры которого оптически противоречили богатству уже извлеченного и лежащего на столе содержимого. Он просмотрел лист и, положив его обратно, вернулся к теме:

— Это связано с происхождением корсиканца. Не с истинным, но королевским, которое он желал приколоть, словно кокарду к шляпе. Льстецы быстро это поняли и нашли нечто подходящее. Здесь у меня имеется письмо, направленное Уильяму одним роялистом. Правда, оно пришло уже после смерти премьера. Могу уверить вас, господа, ничего более забавного я давно уже не читал. Так вот, эти шуты доказывают, будто бы Бонапарт по прямой линии является… ну, догадайтесь, кем?… Вы могли бы угадывать до конца своих дней. Так я вам скажу: Бурбоном! Ха-ха-ха!

Автор Мемориала написал: «От смеха у них заболели животы». Несомненно. У Батхерста с Персевалем — от неожиданного сообщения, у Кэстлри — от того, что ему нужно было дать выход усталости и от радости, что удалось провести собственный план.

— Теперь послушайте, в чем тут речь. Они, якобы, обнаружили документы, которые способны доказать, будто у брата Людовика XIV, того самого, осужденного носить железную маску, был ребенок с дочкой тюремного стражника, фамилия которого была Буонапарте, и как раз от этой связи и выводится корсиканская ветвь Бонапартов. Как вам, а?… Но штука настолько примитивная, что он сам испугался компрометации и запретил публиковать документы. Но это дело его заинтересовало и мысль он не отбросил, наоборот, вцепился в нее и создал тайную следственную комиссию, которая разыскивает по всей Европе возможные следы и документы, относящиеся к «железной маске»[40].

— По-видимому, он хочет найти более весомые доказательства игр «маски» с мадемуазель Буонапарте (Батхерст).

— Во всяком случае, у корсиканца просто мания на «железной маске» и всех остальных железных масках. Он приказал докладывать про любую, которую только удастся выкопать из архивов и легенд. На след одной из них напали, допрашивая после Ульма[41] шотландского купца из Шамотул, который направлялся в Женеву и не успел выскочить из этой крепости…

— Шотландец из Шамотул? — выразил удивление Батхерст.

— Так. И тут нет ничего удивительного, в этой прусско-польской дыре шотландцы проживают с XVI века. Когда-то там у них была крупная колония. Что же касается легенды… В Шамотулах имеется замковая башня, в которой в XVI веке один польский аристократ держал под замком неверную половину[42]. Тамошняя легенда гласит, что он надел на нее железную маску, которую не сняли даже после ее смерти. Бонапарт получил на этот счет подробное сообщение; мы, к счастью, тоже, благодаря одному из шамотульских шотландцев, который поддерживает связи со своим родственником, монахом из Глазго, Алланом Робертсоном[43], тот же является хорошим знакомым Уэлсли, хорошим приятелем которого являюсь я. Вот вам цепочка, по которой до меня дошло известие об одном до странности влюбленном в историю французе, который около года назад шастал по Шамотулам. Француза удалось напоить водкой, которую поляки гонят из ржи, и он оказался весьма болтливым… Я же сам считаю, что Бонапарт тоже проявит любопытство и захочет лично увидеть, где умерла эта самая польская леди в железном горшке на голове.

— А если он забыл? (Батхерст)

— И такое возможно, тем более, что в голове у него более срочные дела. Но тогда рядом найдется кто-нибудь, кто ему напомнит.

— А если, несмотря на все, он не пожелает поехать? (снова Батхерст)

— Тогда он вспомнит о второй забавной вещице, о втором экземпляре «Шахматиста» фон Кемпелена, укрытом в шамотульской башне.

— А вдруг он задержится во Франкфурте, а по дороге в Варшаву только промчится через Познань? (Батхерст)

— Тогда мы перевезем «Шахматиста» в Варшаву. Д'Антрагю нашел под Варшавой два дома, прекрасно соответствующие нашей цели. Но, по некоторым причинам, Шамотулы для нас были бы лучшим выбором. Во-первых, д'Антрагю уже установил контакт с проживающим там Робертсоном, который, в случае необходимости, мог бы помочь нашим людям. Во-вторых, башня идеально подходит для нашей игры, поскольку она соединена подземным переходом с ближайшим костелом. В-третьих — милях в пятидесяти к югу от Познани, проживает наш двойник.

— Хороший двойник? (Батхерст)

— Великолепный. На Бонапарта похож как две капли воды, практически ровесник, и только лишь на дюйм повыше. То, что он на нашей стороне, это заслуга Уильяма, д'Антрагю и его «Парижского приятеля»[44]. Двойником этим является монах из монастыря в Гостыне. Два года назад он прибыл в Париж с делегацией польских папистов, чтобы выпросить у корсиканца какие-то обещания. Правда, отнеслись к ним не самым лучшим образом, отправили обратно под первым же предлогом — это был весьма нервный период коронации, ни у кого не было для них времени, ни у окружения Бонапарта, ни у него самого. Зато время нашел информатор д'Антрагю, который сразу же заметил сходство монаха и Наполеона, хотя поляк носил длинные волосы, бороду и капюшон. Д'Антрагю тут же сообщил об этом Питту, которому тогда же, не без помощи Эстер, и пришла в голову идея подмены. Определенным решением тогда это еще не было, просто Уильям хотел иметь на будущее такой козырь. Привезти монаха в Англию было нельзя, поскольку это возбудило бы подозрения. Поэтому его подкупили приличным пожертвованием «на бедняков», которое вручил ему «Парижский приятель», после чего поляк возвратился к себе в монастырь с приказом отрастить волосы еще сильнее и ожидать человека, который приедет к нему и начнет беседу заранее оговоренным паролем. Это количество дней, проведенных польской делегацией в Париже. И вот человеку, который прибудет с таким паролем, монах должен будет подчиняться.

— Милорд, а ему известно, для чего мы хотим им воспользоваться? (Персеваль)

— Он знает, что для игры против Наполеона. Про подмену ему никто не говорил, он и сам ничего не спрашивал, но парень должен быть исключительным глупцом, чтобы не догадываться. Обо всем же ему сообщат только в ходе операции. В Париж он ехал совершенно безразличным к Бонапарту, возвращался — ненавидя его, поскольку узнал, не без нашей помощи, как корсиканец отнесся к папе римскому, про интриги относительно конкордата, и он своими глазами видел, как этот парвеню посмеялся над Пием, самостоятельно надев корону себе на голову. Ну и, наконец, вся их делегация с трудом пробилась к какому-то мелкому чиновнику — корсиканец не захотел их принять. Наш приятель в сутане обладает тем достоинством, что предпочитает не возлагать надежды на страшный Суд. Он сделает все, против Бонапарта.

— А вдруг за последнее время что-то в нем изменилось, и в самый последний момент он откажется? Ведь заставить его будет невозможно, милорд. (Персеваль)

— Ничего у него не поменялось. Д'Антрагю связывался с ним в июле этого года. Что же касается принуждения… Принудить можно каждого, сэр Спенсер, нужно только знать: как. Д'Антрагю, которому удалось установить место пребывания любимой племянницы монаха, весьма деликатно дал ему понять, что если бы что-то пошло не так… Так, на всякий случай, ведь в такой игре, как наша, предусмотрительность никогда бывает лишней.

Кэстлри откинулся на спинку кресла и, прикрыв глаза, отдыхал, ожидая, что скажут его приятели. Он и так уже сильно устал, а ведь сколько еще предстояло сказать: дата, средства, оперативная группа, оружие, паспорта… Он поднял веки.

— Если мы желаем успеть, то оперативная группа должна выступить, самое позднее, через две недели, в первых числах ноября. А до этого ее еще нужно будет укомплектовать и снабдить всем необходимым. У нас очень мало времени, даже принимая во внимание то, что я уже приготовил множество необходимых аксессуаров, в том числе — оригинальный мундир конных егерей французской гвардии с шляпой, орденом Почетного Легиона и лентой — полностью идентичные тем, которые всегда носит Бонапарт, а так же…

— Погоди, Роберт! — Батхерст поднял руку, останавливая поток слов Кэстлри. — Но ведь может случиться, что Бонапарт оденет другой костюм.

— Да, такое возможно. Что же, тогда подмена займет не несколько десятков секунд, а около двух-трех минут. В течение этого времени кому-то из наших людей придется сидеть в ящике и играть, чтобы не возбудить подозрений, тем временем остальные разденут его императорское величество, чтобы монах смог переодеться. Только это маловероятно, корсиканец очень редко одевается иначе, чаще всего, во время придворных церемоний, а вне Парижа — практически никогда. Для нас это огромное облегчение. Возвращаясь к подготовке… Вот уже несколько месяцев я оплачиваю и держу в готовности трех человек, абсолютно необходимых для оперативной группы. Один — превосходный механик, часовщик и оружейник, все одновременно, золотые руки. Зовут его Хейтер, родом он из Ноттингема. В Глазго находится тот самый монах, Робертсон, который обеспечит нам контакт с шамотульскими шотландцами. А в Бристоле — оплачиваемый нами польский офицер[45]. В группе он будет вторым, помимо двойника, лицом, знающим польский язык, что крайне необходимо на территориях к востоку от Одера. Думаю, что вся группа должна состоять не более чем из десяти человек. Их поиском займется командир группы.

— Кто же он? — спросил Батхерст.

— Никто, — ответил Кэстлри. — Пока такого человека у меня нет.

— У вас его нет?!

— К сожалению, Генрих, нет. Я мог заранее положить в карман несколько пешек и держать их в готовности, но в командиры нужен кто-то из породы предводителей, а такого невозможно купить за несколько золотых монет, и он не станет ожидать месяцами, пока я не соизволю дать ему знак. Такому человеку я должен был бы объяснить, в чем заключается задача, а как же я мог это сделать, не зная заранее, возьмемся ли мы за операцию? Вот и пришлось ожидать до последней минуты. Я понимаю, что сейчас это наиболее сложная проблема.

— Да, милорд, с этим у нас будут хлопоты, — согласился упавшим голосом Персеваль. — Мы не можем доверить командование операции первому встречному. Это должен быть человек необыкновенный, а таких не встречаешь на улице каждый день. Он должен быть очень умным, дерзким и предприимчивым, не знающим угрызений совести и пределов расчета, но — когда необходимо, не забывающий о границах риска, организатор со стальными нервами, лис и пантера в одном теле. К тому же, он должен обладать харизмой вождя и быть нам полностью преданным. Сможем мы найти такого?

— В Лондоне есть такой человек — Уилсон[46]. Когда месяц назад, он возвратился из Южной Америки, я подумал, что он подошел бы, как никто другой. Пока что он ничем не занят и высматривает какую-нибудь работу. (Кэстлри)

— Этот Божьей милостью виговский реформатор? — просопел Батхерст. — Роберт, неужели вы позабыли про его ереси?[47] Тогда мы не похвалили его и благодаря этому он оказался за океаном. Но ведь он не только человек вигов, но и приятель Каннинга[48]! И это он должен быть нам предан?

— Тебе и мне — нет. Но нас здесь трое. Сэр Спенсер может купить Уилсона от своего имени, не выявляя наших. Дружеские связи Уилсона здесь не играют роли, поскольку это человек полностью независимый.

Они оба поглядели на Персеваля, который несколько минут что-то обдумывал, прежде чем подать голос:

— Уилсон, это и вправду кот, что ходит сам по себе. Даже не знаю, господа, удастся ли нам его купить.

— Купить можно любого, — заметил на это Кэстлри, — нужно только знать цену и вид валюты. Вполне возможно, Уилсона не удастся купить за деньги, но его можно будет купить, дав шанс пнуть корсиканца. Ведь он же ненавидит его, каждая страница его египетской книжонки сочится ядом[49]. Я был бы весьма удивлен, если бы он отказался.

— Зато я был бы только рад, — сказал Батхерст. — Этот человек способен завалить всю операцию.

— Тогда найди лучшего, Генрих?

— Может, и найду, завтра дам тебе знать. Во всяком случае, я не советую связываться с Уилсоном. Он хороший солдат, но он сумасшедший.

— Только безумец способен реализовать наш план.

— И еще, он связан с разведкой, а мне бы не хотелось, чтобы не пронюхали про нашу игру, ведь ты же сам говорил, Роберт, что там полно двойных агентов.

— Уилсону об этом известно. Он не промолвит ни слова. Что еще?

— Но ведь Уилсон еще неопытен, слишком молод, ему нет и тридцати.

— И прекрасно, ведь это означает, что в нем полно энергии. Недостаточно опыта? Генрих, не смеши меня. Этому человеку нет еще и тридцати, но он один из немногих в Европе, кто имеет орден Марии Терезии![50]

Если Кэстлри считал, будто Батхерста будет сложно убедить, то он ошибался. Поскольку Батхерста, который слушал выпады приятеля, внезапно осенило. У него появилась идея, как добыть больший кусок пирога для планируемой игры. Он взял себя в руки и притворился совершенно спокойным.

— Ладно, я согласен, но при одном условии. Я хочу, чтобы рядом с Уилсоном находился наш контролер, который будет смотреть ему на руки. Некто полностью наш, преданный нам и телом и душой.

— У тебя имеется конкретное предложение?

— Да. Я имею в виду своего родственника, сына епископа, Бенджамена.

— Но, Генрих, у него же молоко еще под носом не обсохло, он же еще дитя! Я понимаю, его старший брат, Джеймс, офицер.

— Офицер! — взорвался Батхерст. — Таких офицеров тысячи, возьми первого встречного с улицы, будет то же самое. Прекрасно муштруют, замечательно вопят: «Боже, спаси короля!», иногда хорошо умирают, гораздо хуже мыслят. Бенджамен другой. Это исключительный щенок, поверь мне. Этому «ребенку» двадцать три года и до того, как женится, он успел провести несколько поединков, давая противникам право первого выстрела. На дуэли выходил ради женщин, и вынес из них только простреленную в нескольких местах рубашку. Это урожденный везунчик, а удача нам будет очень нужна. Сам он не убивал, только ранил, хотя стреляет превосходно, не целясь, сбивает птиц на лету. Год назад он выбрался на Тиртлтон Геп[51] и оскорбил в пивной двух чемпионов, которые в тот день выиграли. К обоим потом пришлось вызывать врача, а отец с трудом защитил его от суда. Он был бы мастером, если бы бокс был подходящим занятием для джентльмена. Помимо того, он знает французский и немного немецкий, играет в шахматы. Что еще нужно?

Кэстлри не отвечал. Он был изумлен тем, что Батхерст желает рискнуть уменьшением собственного семейства на одного человека, но еще большей неожиданностью для него было то, что под рукой имелся тот, кого он не учитывал в собственных планах, но который мог оказаться весьма полезным. Жестом он дал понять, что согласен, и перешел к оставшимся деталям:

— Мои расходы, до сегодняшнего дня, составили сумму в двадцать восемь тысяч фунтов. Вот смета, которую вы можете проверить сами. Каждому из вас придется вложить в общую кассу по пятьдесят тысяч фунтов, чего, конечно, нам не хватит, но остаток покроет Бейринг[52]. Он финансирует значительную часть наших начинаний, даже не зная, в чем дело. Ему достаточно, что мы действуем против Бонапарта. Я беру на себя переброску оперативной группы. Через десять дней в Грейт-Ярмуте наших людей будет ожидать быстроходный бриг, который перевезет их на континент. Ты, Генрих…

— Где они высадятся, милорд? — спросил Персеваль.

— В Альтоне, возле Гамбурга. Думаю, что город к этому времени еще не будет занят французами, во всяком случае, не так скоро. Если же на месте окажется, что высадка невозможна, тогда высадятся где-нибудь на побережье.

— А возвращение?

— Тот же самый корабль будет ожидать их в Кольберге. Там нашим доверенным лицом является пивовар (Кэстлри пришлось снова подойти к пиано-форте, чтобы освежить память), некий Неттельбек[53]. Кольберг — сильная крепость, но в том случае, если он будет захвачен или хотя бы осажден, тогда судно будет ожидать к западу от него, в оговоренном месте на побережье.

— Вы хотели мне что-то сказать, — припомнил Батхерст.

— Да. Ты, Генрих, должен будешь организовать в банке Ротшильда выплаты по кредиту Бейринга. Пусть нам выплатят сумму, соответствующую шестидесяти тысячам фунтов в франках, саксонской и прусской валюте, остальное — золотом. Сэр Спенсер займется Уилсоном и оформлением нашим людям саксонских паспортов с помощью д'Антрагю. Они будут выдавать себя за ирландских беженцев, разве что Гимель на месте придумает что-то другое. Так или иначе, импровизировать им придется не раз… Через два дня, не позднее, мне бы хотелось знать, согласен ли Уилсон.

Все было сказано. Только теперь, полулежа в креслах, каждый замкнувшись в себе, они начали понимать, на что замахнулись. Они все время это понимали, но сила убеждения Кэстлри, ненависть к Наполеону, вино и атмосфера этой встречи, которая, как и всякий заговор, излучала свою волшебную силу и делала из взрослых мужчин маленьких мальчиков с распаленным воображением — все это заглушало врожденный скептицизм и сомнения. Слишком легко избавлялись они во время беседы от одних и тех же мыслей, которые сейчас толпились будто табун испуганных лошадей, напирая на мозги, порождая неуверенность, близкую к страху. Камин снова пригас, одна за другой гасли и свечи, погружая комнату в прохладный полумрак, приносивший отрезвление.

Шли минуты, но никто из них не шевелился, зная, что каждый размышляет об одном и том же, и ожидая… Чего? Если бы кто-то из них, Батхерст или Персеваль, сейчас воскликнул: — Слушайте, ведь это же безумие, давайте бросим все это! — то, скорее всего, на этот раз возражать не стал бы даже Кэстлри, и он не пытался бы, как столько раз перед тем, спорить. Быть может, он сам ожидал этих слов, зная, что когда они выйдут отсюда, назад пути уже не будет. Но никто не прерывал молчания, и их неподвижные лица, на которые падал свет оставшихся свечей, становились похожими на лица упырей, неестественно выразительные, четкие, коричнево-золотистые, перечеркнутые глубокими тенями.

Персеваль очнулся первым, достал из кармана часы и сказал тихо, с какой-то едва слышимой печалью в голосе:

— Минула полночь.

Ему никто не ответил.

— Мой возница наверняка уже вымерз. Спокойной ночи, милорд.

Выходили вместе, он и Батхерст. Кэстлри решил переночевать в доме. С собеседниками он попрощался так:

— Поспешите, господа. Время теперь для нас важнее всего…

Он не закончил.

На улице Персеваль, подавая руку Батхерсту, шепнул то ли ему, то ли самому себе, в ночь:

— Самое главное — это тайна. Если Каннинг или кто-нибудь из наших врагов раскроет наши намерения, то постарается отравить наш турецкий суп, после чего донесет королю, и нам конец.

Батхерст пожал плечами и направился к карете, пробудив ударом по плечу спящего на козлах слугу. Король? Этот безумец, на котором зарабатывают французские карикатуристы[54]? Слыша последние слова Персеваля, он чуть не рявкнул: «Да в задницу такое королевское величество!» Но подавил свой порыв. Не только потому, что тем самым мог оскорбить старого обожателя трона. Это мог услышать кучер или какой-нибудь запоздавший прохожий, а говорить так было не только неприлично, но и небезопасно. Благодаря своим связям, Батхерст мог не бояться Тауэра[55], точно так же, как тот русский аристократ, который сказал по пьянке, что мол видал он царя в заднице, но вместо Сибири ему присудили штраф «за распространение неправдивых известий о местопребывании Его Величества», но он не стал оформлять своей злости в слова. И не только потому, что по природе был осторожным. В тот самый момент, когда он так подумал, до него дошло, что сам он еще больший безумец, и что когда на следующий день проснется, сегодняшний вечер покажется ему дурным сном.

Карета дернулась и покатилась. Слыша свист бича, Батхерст поднял голову и увидел в окне первого этажа неподвижный силуэт. Кэстлри не видел его — он глядел в покрытое звездами небо. Чего он там высматривал? Созвездие Шахматиста? Такого просто не было, они же желают его создать, заменив пешку на короля. Кажется, в шахматах это называют превращением пешки в фигуру?… Правильно, вот только там пешку меняют на слона или коня, и никогда на короля. Нет такого правила. Следовательно, то, что они хотят совершить, это навязывание нового правила старой игре… Новое правило… «Шахматист» фон Кемпелена… Этот город с башней… как он называется?… Безумие… спать, спать… завтра нужно будет начать действовать с рассветом и опередить Персеваля, обязательно опередить… спать…

Спал он плохо, его мучили кошмары. Батхерст проснулся, когда небо начало светлеть, и целый час лежал в постели, анализируя решение, которое принял вчера вечером — решение о том, чтобы перехватить инициативу из рук Кэстлри. Если уже он и обязан вступить в эту безумную игру, то на полную ставку. Проиграют — что же, будут вместе скрежетать зубами. Но если выиграют, тогда он обязан быть первым победителем. Одного Батхерста, члена триумвирата, мало, это всего лишь одна треть, а наибольшая слава и кресло премьера достанется автору идеи, Кэстлри. Но вот один Батхерст в триумвирате, а второй в качестве главного исполнителя акции — вот это уже будет тандем, который не перебить никакими козырями. Если бы дело увенчалось успехом, общественное мнение и история, зная, что Батхерсты были мозгом и рукой — кому присудят лавры? Батхерстам! Батхерсту! Графу Генриху Батхерсту!

Он встал с кровати и, взяв листок почтовой бумаги, сел за письменный стол, на который падали первые лучи восходящего солнца.

Глава II

Набор рекрутов

Если бы кто-то из немногочисленных в эту пору прохожих пожелал проследить утром 22 октября 1806 года за молодым человеком, шагавшим через Адельфи Террас[56] и Странд, то был бы немало удивлен. Понятно, что наблюдение было бы сильно затруднено густым туманом, который опустился ночью на Лондон, а теперь отступал крайне неохотно, цепляясь за землю и Темзу щупальцами молочно-белых испарений. Но если бы, все-таки, кто-то заупрямился, то вскоре обнаружил бы еще двоих таких же упрямых. За молодым человеком, на расстоянии не более сорока футов, плелся закутанный в длинное пальто тип, тщательно следя за тем, чтобы расстояние между ним и юношей не возрастало и не уменьшалось даже на фут. То же самое делал и другой, сгорбленный и низкорослый, который мягким, кошачьим шагом шел за хозяином длинного пальто на расстоянии, позволявшем разглядеть силуэт в тумане. Могло показаться, что этих троих связывает невидимая веревка, задающая скорость передвижения каждого из них.

Второй причиной удивления мог стать костюм молодого человека, весьма необычный для этого времени года. Создавалось впечатление, что он только что покинул свой клуб, забыв взять верхнюю одежду. Несмотря на пронизывающий холод, на нем были только фрак, шляпа, черный жилет, такого же цвета брюки и белый галстук, второй, если не считать серебряной оковки трости светлый акцент в сплошном черном тоне его одежды, которая значительно отличалась от стандартов задаваемых в моде Бруммелем[57].

Но более всего такого наблюдателя могло удивить поведение молодого человека в тот момент, когда мимо него проходил крепко сложенный угольщик, пьяный как свинья, шатающийся из стороны в сторону, почти слепой от алкогольного угара и тумана. Заметив препятствие, пьяница буркнул что-то невнятное и дернулся в бок, чтобы ее обойти, но настолько неудачно, что, зацепившись башмаком за выступающий из мостовой камень, всей тяжестью собственной туши рухнул вперед, лицом на кирпичный цоколь, столкновение с которым казалось неизбежным. Но когда его тело находилось уже в половине параболы падения, правое запястье молодого человека выполнило едва заметное движение, и трость со скоростью атакующей шпаги пронзила воздух, входя клином между двумя прутами выступающей из цоколя ограды, над самой поперечиной, где и застыла. В то же самое мгновение грудь угольщика ударилась о трость, но, поскольку та даже не дрогнула, тело подалось чуть назад, но второй раз уже не упало, поскольку юноша левой рукой придержал пьяного и посадил его на землю. Больше он не посвятил ему ни мгновения собственного внимания и отправился своей дорогой.

Молодой человек имел тонкую талию, у него были длинные ноги, руки можно было бы назвать изящными, если не видеть описанной выше сцены, во время которой они превращались в стальные рычаги.

Этот человек направлялся к дому миссис Джибсон, чтобы представиться Кэстлри и договориться о руководстве группой коммандос[58], которые должны были провести на континенте операцию «Шахматист». Но это был не Уилсон, которого ждал Кэстлри. И только потому, что Батхерст желал совершенно иного. Батхерст не дал Кэстлри шанса нанять Уилсона, поскольку лучше Кэстлри знал валюту, за которую этого человека можно было купить. Превыше всего — выше шпионажа и авантюр, выше азарта и войны — Уилсон ставил дипломатию. Великой мечтой Уилсона было сыграть значительную политическую роль, повлиять на историю, но не на малую, со стороны кулис, а на самую крупную, которую творишь, будучи министром, полномочным посланником, консулом, послом, charge d'affaires. Но для этого он годился как тигр для управления лисами, что весьма скоро было замечено, и никто — даже те, что восхищались им в качестве бескомпромиссного бойца — не желал сделать дипломатом человека, не понимающего, что в дипломатии как раз царит лисья хитрость и терпение, уводя в тень стратегию кулака[59]. Дать этому человеку поучаствовать в официальной дипломатической миссии означало купить его без остатка и полностью отвлечь от всех остальных происходящих в мире дел.

Ближайшей подобной миссией было планируемое посольство лорда Хатчинсона к прусскому двору. Хатчинсон, с какого-то времени протектор Уилсона, желал взять его с собой, что — учитывая достаточно неуравновешенный (деликатно выражаясь) характер Уилсона — вызывало возражения некоторых влиятельных вигов. Именно этим и воспользовался Батхерст. Обладая достаточно хорошими знакомствами, он в течение нескольких часов полностью ликвидировал упомянутые возражения Форин Офиса. Уже в полдень 21 октября Уилсон получил на Даунинг Стрит официальное подтверждение своего участия в миссии Хатчинсона, и поэтому, когда к нему прибыл Персеваль с предложением руководить антифранцузской диверсионной акцией на территории Пруссии, заявил, что не сможет за нее взяться, поскольку собирается именно туда в роли представителя правительства Его Королевского величества[60]. Он лишь дал слово никому не упоминать об этом предложении.

В пятнадцать тридцать Кэстлри посетил Батхерста и сообщил ему про неудачное стечение обстоятельств. Разговор, во время которого было решено, что во главе группы встанет Бенджамен Батхерст, был кратким, и проходил точно по сценарию, который был составлен Генрихом Батхерстом. Когда Батхерст проводил Кэстлри до двери, тот спросил:

— Когда ты собираешься с ним встретиться?

— Я отослал ему письмо с просьбой посетить меня как можно скорее. Он должен вот-вот прибыть.

— Когда он даст согласие, пришли его к госпоже Джибсон. В ее доме я устроил сборный пункт. Хейтер и поляк должны быть на месте уже завтра. Вот только… согласится ли он? У меня нехорошие предчувствия, мы плохо начали.

— А я совершенно не суеверен, Роберт, и думаю, что все не так и плохо, — ответил на это Батхерст. — Уилсон плохо владеет немецким, что, возможно, не так уж и существенно, зато он гораздо хуже Бенджамена владеет своими нервами. Что же касается согласия Бенджамена… это стопроцентно.

— Не будь таким уверенным, Генрих, чтобы нас не посетило новое разочарование. Думаешь, он так легко покинет женщину, на которой недавно женился?

— Я неплохо знаю эту породу. Что же касается его решения… Что ж, ты сам недавно говорил, что любого можно купить, нужно лишь знать — за что. Я знаю, за что можно купить Бенджамена. Достаточно будет сказать ему пару слов.

— Каких?

— Например, что эта операция невыполнима, абсолютно невозможная или что-нибудь в таком роде. Оставь это мне. Сегодня вечером или завтра утром я буду у тебя… То есть, у миссис Джибсон.

Родившийся в 1784 году Бенджамен Батхерст, родственник уже известного читателю Генриха Батхерста и сын другого Генриха Батхерста, с 1805 года епископа Норвичского, прибыл по вызову в тот же день (21 октября 1806 года) после полудня и в течение двух часов выслушал более-менее точное сообщение о встрече, описание которой я привел в предыдущей главе. Услышав предложение, он спросил:

— Почему Уилсон не согласился?

— Не знаю, по-видимому, счел все это предприятие безумным. И здесь он в чем-то прав, поскольку несколько десятков тысяч фунтов и перспектива новых чинов — это конечно мало против девяностопроцентной вероятности потерять собственную жизнь. Поэтому я и не требую, чтобы ты принимал решение сразу. У тебя имеется… ровно сорок часов на размышления, и…

— Этого не нужно, я согласен.

— Уже? Ты даже не желаешь посоветоваться с отцом и Филлис[61]? Почему?

— Давайте оставим в святом покое его святейшество, моего родителя, и ее супружеское святейшество, мою жену. Они молятся настолько рьяно, что даже не заметят моего отсутствия. Скажете им, что я… выехал с дипломатической миссией, или что-нибудь другое.

Генрих Батхерст не ошибался, говоря Кэстлри, что дело решено заранее. Пользуясь собственной хитростью и знанием характера Бенджамена, он не дал молодому человеку ни малейшего шанса для отказа. Но очень скоро ему пришлось убедиться в том, что он не знает этого характера столь хорошо, как предполагал. Заканчивая совместную трапезу с Бенджаменом, он сказал:

— Еще сегодня тебе нужно будет зайти к Кэстлри.

— Исключено, — прозвучал ответ. — Сегодня я собираюсь в Ковент Гарден[62].

— Мой Боже, Бенджамен! Неужто ты не считаешь, что теперь необходимо забросить всяческие глупости вроде театра…

— Нет, к Кэстлри я пойду завтра. А что касается театра — неразумно считать его глупостью. Знаком ли тебе тип столь же здравомыслящий, как мой приятель Гамлет?

Больше не настаивая, Генрих Батхерст еще раз доказал, что знает своего кузена все же достаточно хорошо.

Вечером того же дня, уже после спектакля, Бенджамен отправился за кулисы и через час покинул здание театра со знакомой молоденькой актрисой. Служебный выход находился со стороны темной и частенько посещаемой «дщерями Коринфа» Март Стрит[63].

Лондон в начале XIX века — театр «Ковент-Гарден»

Когда Батхерст и его спутница оказались на улице, из ниши находившейся в нескольких ярдах, до них долетели отчаянные женские крики.

— Останься здесь, — сказал Бенджамен и побежал туда. Его опередил старый нищий, которому отрезанную до паха ногу заменяла простая палка, заканчивавшаяся деревянной перекладиной под мышкой. Нищий кричал:

— Оставьте ее, оставьте ее, чудовища!.. Оставьте ее!

Эти слова были адресованы нескольким типам, которые пинали лежащую на земле женщину, пытаясь оторвать ее руки от вмурованной в стену скобы.

— Сваливай отсюда, хромой! — рявкнул один из них, рослый блондин в моряцкой куртке.

— Отпустите ее, канальи! Прочь от нее, прочь!

Нищий подскочил к бандитам и попытался ударить своим костылем, но, то ли потеряв равновесие, то ли сбитый (Бенджамен в темноте не заметил), со стоном свалился на землю. Блондин склонился над ним и вынул из-за голенища нож. Улочка взорвалась женскими воплями:

— Нет, неееет! Простите его, я пойду, сама пойду! Умоляю, неееет!

Разбойник уже приготовился ударить, и в тот же миг у него за спиной прозвучал тихий, даже вежливый вопрос:

— Приятель, ты что, не расслышал? Эта дама о чем-то попросила.

Блондин обернулся и заметил Бенджамена. И хотя он был тертый калач, и игра с огнем была для него будничным ремеслом, привыкший к воплям и оскаленным зубам, он не почувствовал, что перед ним стоит человек, который шепчет, когда превращается в зверя.

— Что, красавчик, и ты хочешь схлопотать?! — рявкнул он, выпрямляясь.

— Угадал, приятель.

— Так получи!

Эти слова прозвучали одновременно со свистом шпаги, которая, словно бич, упала на запястье бандита, рассекая кожу до кости, выбив из руки нож. В следующее мгновение шпага мелькнула над головой другого разбойника, вскрыв его щеку до самой десны и ослепив потоком крови. Узкое пространство тут же огласилось воплями удиравших бандитов, в то время как Бенджамен уже вытирал шпагу о лохмотья нищего и вставлял клинок в трость, являвшуюся ее ножнами.

Женщина, уличная проститутка, разодетая словно попугай в дешевые, но пестрые тряпки и размалеванная румянами, поднялась с земли и подала старику костыль. После этого она обратилась к Батхерсту:

— Сударь, как мы можем вас отблагодарить? Если желаете, могу пойти с вами, и ничего не возьму, исключительно из благодарности, мистер…

— Хватит, — перебил ее тот. — Чего от тебя хотели эти люди?

— Хотели затащить в собственный бордель и закрыть там. Они уже неделю хватают девушек, а потом приказывают работать на себя, а в оплату — только пожрать дают. Это все гады от Дока… ну, от Доктора, так его называют.

— Заткнись! — крикнул нищий. — Замолчи, а не то не доживешь до утра! У Пегги Джонс тоже был слишком длинный язык[64]!

— Не буду молчать! — тоже криком ответила ему девица. — Все скажу, а потом уеду в Плимут, там тоже можно заработать на жизнь — но молчать не буду! Все скажу…

— Ну замолчи же, — уже умоляюще повторил калека.

— Ты знаешь этого человека? — спросил Бенджамен, показывая на нищего.

— Это мой отец, милостивый сударь, отец…

— Папуля, не вмешивайся. — Батхерст произнес это таким тоном, что калека съежился, будто его хлестнули бичом. — А ты говори. Кто такой этот Док?

— Док?… Ну, Доктор. Никто не знает, как его зовут, никто его не видел. Но это он здесь правит… повсюду. В Сент-Жиль, в Спайтал Филдз и Сторгейте[65] все трясутся от страха перед ним. Везде у него убийцы, выручку забирают; каждый владелец пивной, каждый пон-брокер[66], каждый воришка — все должны платить, а если кто не желает, того бьют или… ну, вы сами понимаете, чик — и человека нету!

— Но ведь в двух шагах от вас полиция.

Резким движением девица откинула за спину гриву своих черных волос и расхохоталась:

— Ха-ха-ха!!! Полиция! Полиция! Сударь, здесь даже крысы знают, что Док с полицией живет по-свойски! Полиция, ха-ха-ха!!!

Тут Батхерст подумал, что этот таинственный Док для него словно подарок с неба, даже если бы он год ломал голову, то не придумал бы более подходящего случая для проверочного экзамена, без которого в предстоящем деле обойтись было невозможно.

— Те, что били тебя, это люди Дока? — спросил он.

— Да, сударь.

— Где я смогу их найти?… Ну, чего ты делаешь такие глаза? Спрашиваю: где?

— Неподалеку отсюда, сударь, в закоулке, который люди называют Лоу Лейн, в пивной «Слепой кот». Но туда лучше не заходить, сударь.

— А вы где живете?

— В «Задних слумсах»[67].

— Уматывайте домой.

Только сейчас он вспомнил, что оставил свою приятельницу одну. Уже уходящего его задержал шепот девушки:

— Ничего я сегодня не наторговала, малыш останется голодным.

— У тебя есть ребенок?

— Да, сударь, сыночек.

Бенджамен сунул руку в карман и подал ей монету.

— Сударь, но ведь это же золото!

— Знаю. Тебе хватит на несколько дней. Все это время сиди дома. Из Лондона уезжать не придется. До конца месяца ни Дока, ни его банды уже не будет. Я тебе обещаю.

И вновь, как только он хотел уйти, его задержали. На этот раз нищий, который сказал:

— Мистер, не знаю, кто вы такой, и почему делаете так, как делаете, но знаю, что за всю свою жизнь еще не видел подобного вам человека. Я знаю, что мои слова для вас ничего не значат, но я уже стар и знаю этот район с детства, так что послушайте меня. Здесь королевской власти никогда не было, вообще никакой власти, кроме власти таких, как Док. До него, еще при жизни моего родителя, здесь правил «Арфист», перед ним — Вайлд[68], а перед Вайлдом наверняка был кто-то другой, такой же. Даже целая армия, если бы вы, сударь, привели ее сюда, не справилась бы, поскольку здесь гораздо больше подземных проходов и подвалов, чем улиц. Так что не лезьте на них, сударь, ведь вы только начинаете жить.

— Закончил? — спросил у него Бенджамен.

— Да, сударь, только…

— Хватит, у меня нет времени. Я сказал — через десять дней.

Из темноты появился силуэт его приятельницы-актрисы.

— Бенджамен! Долго ты будешь тут торчать? Я замерзла! О Боже, твое пальто!

Пальто с пелериной, которое свалилось с плеч во время схватки, уже успело напитаться водой в луже и сделаться похожим на мокрую тряпку. Бенджамен махнул рукой, взял спутницу под руку, и они ушли, не обращая больше внимания на девушку и старика.

Девица, сжимая в пальцах золотую монету, глядела им вслед, на кружевное платье и золотистые, мастерски уложенные локоны актрисы, на ее блестящие ботиночки и деликатный профиль, обращенный к лицу мужчины, слышала ее щебечущий голосок, пока оба не исчезли за углом театра. Из глаз проститутки лились слезы, проделывая две тонкие канавки в толстом слое румян.

После этих, уходящих на несколько часов назад ретроспекций, мы можем вернуться к утру 22 октября 1806 года, когда Бенджамен Батхерст маршировал к своей цели с живой тенью за спиной, не избавленной и от собственной тени. На Адельфи Террас, проходя мимо дома, обозначенного номером 5, он уважительно приподнял шляпу, что — принимая во внимание, что никто мимо не проходил, и никого не было в окнах — наверняка бы удивило человека, прибывшего с континента. Но отнюдь не лондонца, ведь им было известно, что именно в этом доме умер великий Гаррик[69], так что перед Адельфи Террас, 5 приподнималась не одна шляпа.

Со Стренда Бенджамен свернул на Саутхемптон Стрит, а затем — через Ковент Гарден, Джеймс Стрит, Лонг Акр и Друри Лейн добрался до Хай Холборн. Здесь следовало бы вспомнить, что по дороге он несколько сошел с курса, чтобы отыскать тот закоулок без названия, который люди называли Лоу Лейн. На это понадобилось какое-то время. Но в тот самый момент, когда он постучал в двери дома миссис Джибсон, часы на какой-то башне как раз заканчивали отбивать девять часов.

— Невероятно! — подумал Кэстлри, видя входящего Батхерста.

Невероятным его лордству казалось то, что блондин с лицом ребенка, с румянцем, словно у стыдливой девушки, с небольшими ярко-красными губками и локонами, которые рисуют амурчикам на французском фарфоре, стройненький маменькин сынок, десять часов назад решительно расправился с опытными бандитами. Даже пяти минут разговора хватило Кэстлри, чтобы его удивление сменилось уважением, а потом — чем-то вроде страха перед этим мальчишкой, говорившим исключительно коротко, не говорившим ни единого лишнего слова, не улыбавшимся, от глаз, которого невозможно было отвести взгляд, совершенно не соответствующих умилительно красивой оправе — холодных и казавшихся мертвыми, как глазницы черепа. Хозяин приветствовал гостя улыбкой.

— Весьма рад, Бенджамен, присаживайся.

— Приветствую вас, милорд.

Это «приветствую» прозвучало как «не желаю какой-либо фамильярности», но было уже поздно, и Кэстлри, не имея возможности сменить тон, начал объясняться:

— Я помню тебя еще ребенком, кажется, это было лет восемь назад, в Оксфорде… или, погоди… в Дурхаме?

— Не знаю.

— Не помнишь? Это было, когда твой отец…

— Не помню!

Кэстлри услышал в ответе злую нотку.

— Ты не облегчаешь нашей беседы, Бенджамен.

— Я пришел сюда не для того, чтобы вспоминать о детстве.

— Ладно, давай перейдем к делу. Ты принял решение?

— Да.

— Как тебе известно, до тебя мы обратились к Уилсону, но он, к сожалению, отказался. Не стану скрывать, что меня это обеспокоило, потому что Уилсон — это мастер.

— Я лучше Уилсона.

— Ты всего лишь зазнайка, и я уже начинаю сомневаться, не следовало ли…

— Обдумайте сами свои сомнения, милорд, и если вам удастся развеять их еще сегодня, дайте мне знать, — сказал Батхерст, поднимаясь со стула. — Завтра меня в Лондоне может не быть. Прощайте, сэр.

Кэстлри почувствовал желание угостить наглеца розгами, но по некоторым причинам этого не сделал. Во-первых, розг у него под рукой не было, во-вторых, ему уже было известно, что человек, собравшийся поднять руку на этого юношу, должен перед тем написать завещание, а кроме того, ему срочно требовался некто, способный реализовать его план, человек настолько же дерзкий. Он взял себя в руки, заставил улыбнуться и задержал Батхерста возле самой двери:

— Погоди, Бенджамен, присядь, пожалуйста! Присядь, присядь. Ты и вправду слишком горяч. Я не хотел тебя оскорбить и имел в виду лишь то, что ты еще не слишком опытен, в то время как за Уилсоном уже несколько кампаний и разведывательных миссий. Он бы не позволил, как это сделал ты, безнаказанно следить за собой несколько часов. Еще со вчерашнего дня мне известно о каждом твоем шаге…

Кэстлри снизил голос, ожидая изумления, вопросов, гнева. Но ничего такого не дождался. Батхерст даже не дрогнул; он сидел, всматриваясь в своего собеседника взглядом, в котором безразличие смешивалась со скукой.

— Естественно, Бенджамен, ты понимаешь, что речь здесь не об отсутствии доверия, и, собственно говоря, это была даже не слежка, но охрана. Со вчерашнего дня ты сделался для нас весьма ценным и, поскольку шатаешься по местам, где очень легко получить нож под ребро, я послал одного из своих людей, чтобы он тебя охранял. Ночью он дал отчет о твоем благородном поступке на Март Стрит и возвратился к дому той миленькой комедианточки, чтобы утром сопровождать тебя сюда… Поверь мне, это хороший специалист, и он тебе пригодится…

— Нет.

— Почему нет? Сам же ты задания не выполнишь, тебе понадобятся хорошие люди.

— Мне нужны очень хорошие. А этот даже наполовину не хорош, совсем плохой. Позовите его, милорд.

Кэстлри подошел к окну, открыл его и глянул вниз. В редеющем тумане у основания лестницы, под оградой маячил силуэт стоящего человека.

— Степлтон!

Голова стоящего дрогнула, но тут же застыла.

— Степлтон, ко мне! — уже громче повторил Кэстлри.

Снаружи ему ответило молчание, а изнутри — голос Батхерста:

— Он не сдвинется с места, милорд.

— Почему это, черт побери?

— Он не хочет, чтобы его плечо выбили из сустава. Тот второй, что стоит за ним, вывернул ему руку.

— Второй? В этом тумане я ничего не вижу. Кто же этот второй?

— Азиат, наполовину китаец, наполовину Господь знает кто. Несколько лет назад его привез из Китая Берроу, секретарь посольства Макартни[70]. Когда он начал стареть, его выбросили на улицу, а я его приютил. Он немой, японские пираты вырвали ему язык где-то в Корее; к тому же он не молод, но до сих пор способен справиться с десятком, а то и более таких молодцов, как тот, которого вы, милорд, назначили для моей охраны. Он способен делать такие вещи, которые не снились никаким Уилсонам и им подобным, к примеру, ребром ладони перебить пару кирпичей, фрамугу окна или позвоночник. Он и меня научил немного. По-китайски это называется как-то на к…[71]

Говоря это, Батхерст подошел к окну и крикнул:

— Сий!.. Отпусти его и иди сюда.

Кэстлри упал в кресло. Он чувствовал себя униженным. Юнец, которого он собирался поучать, постепенно завоевывал перевес над ним.

Через мгновение в комнату бесшумно вошел смуглокожий, низкий мужчина с морщинистым, словно сушеная слива лицом. За ним можно было заметить перепуганное лицо миссис Джибсон. Кэстлри отослал ее движением руки.

— Вольно, — приказал Батхерст слуге. Метис уселся на корточках возле камина и, прикрыв глаза, застыл сложив руки, будто собирался молиться. Кэстлри с ужасом отметил, что ребра ладоней на этих руках неестественно большие, синие и опухшие, кожа на них напоминала ороговевший гнойник. Он перевел взгляд на руки Бенджамена и лишь сейчас заметил, что его деликатные, чуть ли не женские ладони тоже носят на ребрах зачатки подобных наростов.

— Милорд, — отозвался Батхерст, — советую вам больше не присылать ко мне шпиков, разве что вы желаете навечно избавиться от кого-нибудь из них. Могу ли я увидеть «Шахматиста»?

Кэстлри открыл тайник в пианофорте и молча положил на стол гравюру, изображавшую автомат фон Кемпелена. Через какое-то время, в течение которого Бенджамен молча изучал рисунок, он спросил:

— Как ты оцениваешь мой план, Бенджамен? Мне кажется, я предусмотрел все возможности и все принял во внимание, понятное дело, в самом общем смысле. Мелочи будешь решать сам, на месте, здесь я даю тебе полнейшую свободу.

— Прежде всего, мне нужен код Наполеона, милорд. Я имею в виду его характерные движения, высказывания, привычки, любимые блюда, возможно — действия. Все это я должен иметь перед отъездом. Ваше дело, милорд, каким образом вы это добудете, но достать это нужно обязательно, поскольку я не уверен, удастся ли мне провести этого польского монаха ко двору императора, а ведь он обязан изображать Наполеона достоверно, даже если это ему придется делать всего пару часов. Одного лица, похожей фигуры и одежды здесь недостаточно. И опять же, вы не все предусмотрели, ведь если у монаха будет какое-то родимое пятно или болячка на лице или на руках, вся операция лопнет!

И снова Кэстлри онемел. Естественно, об этом они не подумали. Этот мальчишка импонировал ему все сильнее, но все больше пугал, как пугает человека безошибочная машина, принципы функционирования которой кажутся ему непостижимыми.

— Все будет в порядке, Бенджамен. Здесь пятнадцать тысяч фунтов на первые расходы. Отчитываться будешь передо мной. Если этого не хватит, получишь еще. Сколько времени понадобиться тебе на то, чтобы собрать группу?

— Этот вопрос должен звучать по-другому, милорд. Сколько очень хороших людей удастся собрать за имеющееся в моем распоряжении время, то есть, где-то за неделю? Ответ такой: не знаю. Все будет зависеть от удачи. Пока что нас двое — я и Сий.

— Еще сегодня, самое позднее, завтра, вас будет пятеро. Не забывай, Бенджамен, что троих я уже нанял.

— Не забывайте, милорд, что это не вы, а я буду рисковать жизнью, поэтому я, и только я, буду решать, кто со мной отправится. Меня не волнует, что поляк разговаривает по-польски, а у Робертсона имеются контакты с шотландцами в Шамотулах. Если у меня должно быть десять человек, это должно быть десять моих пальцев. Предпочту иметь на три пальца меньше, чем десяток с одним искусственным, поскольку в решающий момент протез может подвести. Недели хватит, чтобы найти несколько людей, но недели весьма мало, чтобы убедиться, чего они стоят. Поэтому перед отъездом я устрою им экзамен в Сторгейте и его окрестностях — те, кто этот экзамен выдержат, будут достойны любого доверия.

— Ты что еще придумал, Бенджамен? Если какую-то авантюру, то не советую. После приключений в Сторгейте выходят либо на четвереньках, либо вообще не выходят. Ты что, собираешься брать на корабль калек?

— Калек и трупы оставлю, зато буду уверен, в тех, кого возьму, что это везунчики, а такие будут нужны мне более всего. Ибо, вопреки тому, что вы, милорд, предполагаете, а ваша идея, не спорю, весьма хитроумная, но обычные счастье и удача тоже может быть козырем в этой игре. Если же их не будет, даже сотня гениальных планов не помогут нам изменить ход истории, ведь как еще назвать похищение императора?

— Императора, императора!.. — процедил Кэстлри. — Это самозванец, корсиканский парвеню! А ты говоришь о нем тоном какого-нибудь француза.

— Я всегда, милорд, говорю таким тоном, каким желаю говорить, и если кому-нибудь этот тон не нравится, тогда этот человек и не должен со мной разговаривать. Буду откровенен и прошу правильно понять то, что я скажу. Во мне нет ненависти к Наполеону. В отличие от всех вас — я его уважаю. Если бы он не был таким, то сейчас разводил бы караулы в каком-нибудь провинциальном гарнизоне, а не потрясал половиной Европы. Вы считаете его дешевым негодяем — дело ваше. Если бы он был таким, вы не покупали бы меня за миллион фунтом для схватки с ним. Не ваши мотивы меня интересуют, но сама игра, поскольку обещает быть интересной. Думаю, на сегодня это уже все. Зайду завтра, чтобы увидеть ваших орлов, милорд. Да, еще одно. Где я должен размещать людей, которых найду?

— В этом доме. Пропуском будет пароль «шах королю». Я приготовил одну комнату для тебя, для остальных же несколько спальных мест в большом зале. Они могут здесь спать, есть, всего будет достаточно. Обслуживать их будет Степлтон.

— Прекрасно, в лакеи он годится. До свидания, милорд. Пошли, Сий!

Он и его слуга, поднялись, и в тот же момент встал с места и Кэстлри, со словами:

— Я проведу тебя, Бенджамен. Признаюсь, я не очень тебя понимаю. Ладно, в тебе нет ненависти к Бонапарту, но ведь эта шахматная партия тесно связана с политикой. Ведь ты же не скажешь, что и политика тебя не интересует.

— В данное время — она мне совершенно безразлична.

— А Англия?

— Англия у каждого своя. Для вас, милорд, Англия — это ваше министерское кресло, ради которого вы все это выдумали. А без него Англия интересует вас так же, как бедняка, который Англию видит в куске говядины. И что остается? Слова.

— Давай не будем дразнить друг друга, Бенджамен, так будет лучше для нас обоих. Если я спрашиваю это, то потому, что не понимаю твоих побуждений. И, наконец, говоря откровенно, шансы в этой игре — один к ста. Так ради чего? Ради денег? Или тебя привлекает интеллектуальная игра, или может, слава и ты мечтаешь о пьедестале? Скажи мне правду, пожалуйста, мне хотелось бы знать.

Они находились уже на половине лестницы. Батхерст остановился и, повернув лицо, поглядел хозяину дома прямо в глаза. И ответил тоном, совершенно иным, чем до тех пор. Если бы Кэстлри не был столь шокирован впечатлением, которое осталось от встречи с этим молодым человеком, он обязательно почувствовал бы певучую, меланхолическую нотку:

— Милорд, я уже сказал вам правду, только вы пропустили ее. Игра, со своим непостоянством, сердечной дрожью, напряжением и безошибочным расчетом, без которой теряется смысл существования. Меня возбуждает сама игра. В ней имеется все самое прекрасное, что можно взять от жизни. Потому я и хочу сыграть эту шахматную партию живыми фигурами. Вы понимаете меня, милорд? Это как религия. Можно проводить жизнь за письменным столом, в собственном доме, на корабле, в кузнице или на троне, но все это тюремные камеры, если в них нет радости жизни, которая существует внутри человека, а не только лишь во внешних проявлениях. Суп и бифштекс можно съесть и без соли. Политика, мудрость, доводы, причины, следствия… Милорд, да что все это стоит? Пламя свечи, тепло женского тела, моя рука на прикладе и мысль: успею или не успею, собачья преданность Сия — благодаря им жизнь стоит жизни. Политика и ваши всемирные замыслы — это пустыня, в которой песчинка ощущает рядом с собой такие же песчинки, сухие и обожженные. Меня среди них нет и не будет… Вот вам вся правда, милорд. Прошу не опасаться. Не знаю, удастся или нет, но я сделаю все, что только смогу, чтобы выиграть и привезти его вам. До свидания.

Двери закрылись, и Кэстлри остался один. Сквозь окна пробивались лучи солнца, побеждавшего туман и холл сделался светлее, но он этого не замечал — слепой с открытыми глазами. То, что он сейчас испытывал, было странной смесью ненависти и радости. Он понял, что нашелся человек, который, как никто другой на свете годится для реализации его планов. И радуясь этому, одновременно он ненавидел и завидовал, как тот, кто не верит в Бога, завидует верующим потому, что у них в душе имеются алтари.

Тем временем, Бенджамен Батхерст направлялся к дому, в котором намеревался застать Роберта Уилсона[72]. Он встретился с ним, и после краткого обмена мнениями открыл коварство своего родственника. Тогда он подумал, что следует быть осторожнее в этой стае лис, которые обманывают друг друга, поскольку не исключено, что кто-нибудь из них может оказаться провокатором, шпионом или еще Бог знает кем, но желающим, чтобы операция закончилась фиаско.

— Знаете ли вы, — спросил он Уилсона, — какое задание хотел вам доверить сэр Персеваль?

— Мне известно лишь то, что речь идет о какой-то направленной против французов акции на территории Пруссии, — ответил на это Уилсон.

— Для выполнения этой задачи, — продолжал Бенджамен, — нужно несколько опытных людей. У меня всего лишь неделя на то, чтобы их найти. Я занял место, которое было предназначено для вас, сэр.

Уилсон совсем не удивился тому, что настолько важное задание, что сам Спенсер Персеваль исполнял роль вербовщика, было доверено юноше, похожему на воспитанную девушку из хорошего дома. Сам Уилсон был всего на шесть лет старше Батхерста. Он родился в 1777 году, и играть с жизнью в азартные игры начал с 16 лет и многократные возможности заглянуть смерти в глаза научили его читать в глазах других людей. В глазах сидящего напротив него денди Уилсон отметил нечто, что даже самых больших забияк (если только у них достаточно ума) заставляет избегать задираться с подобного рода людьми, чтобы не тратить средства на очень длительное лечение. В одно мгновение между ними образовался тот магический, инстинктивный флюид, который сближает две подобные натуры, словно зверей одной породы, встретившихся в джунглях, переполненных заурядными представителями фауны. Собственно говоря, их отличали только две вещи: Уилсон был классическим пассионарием типа «a foolish Englishman»[73] и страстно интересовался политикой. Если же не считать этого, они были идентичными: тонированная экстравагантность, головокружительная бравада, не лишенная хладнокровия в самом жарком огне, откровенные реакции сердца, виртуозное владение оружием. Каждый из них принадлежал к семейству появлявшихся в любую эпоху Божьих Безумцев, наследующих или же прививающих себе гены Сирано де Бержерака и д'Артаньяна, Баярда и Дюгесклена, Кортеса и Кука — и всех им подобных с самого сотворения мира.

— Где конкретно должна состояться операция, и в чем ее цель? — спросил Уилсон.

— В чем состоит цель, вы могли узнать, если бы приняли предложение. Где конкретно, я и сам точно не знаю, это будет зависеть от развития военной ситуации. Как вы считаете, дойдут французы до Вислы?

— Легко, как если бы маршировали по Елисейским Полям. Русские не станут оказывать сопротивления, разве что уже за Вислой. А пруссаки? Даже если они создадут новую армию, в чем я сомневаюсь, то лишь затем, чтобы отметиться в истории еще одной Йеной.

— Выходит, вам уже известно о поражении пруссаков? — удивился Бенджамен.

— Я узнал об этом от сэра Персеваля, но никому не скажу и вместе с другими стану вежливо ждать официальных известий. То, что я связан с иной, чем вы, политической группировкой, еще не лишило меня таланта хранить доверенные мне секреты, мистер Батхерст.

— Если бы я в этом сомневался, мистер Уилсон, я бы не пришел сюда и не разговаривал бы с вами о своих секретах. То есть, вы утверждаете, что пруссаки вылетели из игры, даже если бы им удалось собрать еще одну армию?

— Да. Армия, в которой семидесяти процентам офицеров, даже низшего ранга, уже больше, чем по пятьдесят лет; генералы наследуют посты вместе с имениями и где половина солдат — это чужеземные отбросы, а вторая половина — это крестьяне, над которыми во время муштры издеваются словно над животными во время полевых работ; такая армия не способна выиграть у стаи голодных волков, которых ведет за собой гениальный оборотень. Так что нечего питать надежды, Пруссия долго не выдержит.

— Сколько времени понадобится французам, чтобы дойти до Вислы?

— Кто же может это знать? Месяц, два, может и три, но наверняка не больше. Сейчас они какое-то время потратят на захват крепостей, чтобы очистить себе тылы, и только это задержит их марш. Но с несколькими людьми их не задержать, мистер Батхерст.

— Это мы еще посмотрим.

— Отлично, наконец-то ответ у меня в кармане. Вы хотите убить «малыша Бони»[74], потому что, только таким образом несколько человек способны остановить его армию. Я бы за это не взялся.

— Я тоже, по тем же самым причинам, мистер Уилсон. Я не наемный убийца.

— Это меня радует.

— Как сами видите, мистер Уилсон, не каждый ответ, основанный на логических предпосылках, должен обязательно быть верным. Ладно, не будем об этом, я не могу раскрыть тайны. Теперь к делу. Я пришел к вам затем, что мне нужно несколько молодцов. Могу ли я рассчитывать на вашу помощь? Какой-нибудь контакт, адрес…

Уилсон помолчал, размышляя. Наконец ответил:

— Знаю одного моряка. С корабля он смылся[75]. Сейчас скрывается в Блекволле[76]. На судно возвращаться не желает, поскольку там его угостили «кошкой»[77]. Сейчас чем-то занимается с речными бандитами[78] или с ламперами[79], толком не знаю, но сам он мечтает о чем-нибудь другом. Если вам удастся купить его, он вам весьма пригодится.

— Что он умеет?

— Убивать, ведь вы ищете таких. К тому же, умеет спасать жизнь, как мне на Ла Плате[80]. Стреляет он неважно, паршиво держится в седле, хорошо метает нож, очень хорошо плавает, фантастически пользуется веревкой и гениально пьет.

— Относительно веревки, что это означает?

— Это означает, что из веревки он может сделать все, что угодно. Петлю, которую закинет вам на шею быстрее, чем вы нажмете на курок; веревочную лестницу, сеть; ему известны тысячи узлов. И его невозможно споить, даже если, не знаю, сколько в него влить. Я подумал о нем, поскольку он знает немецкий язык…

— Где я его могу найти?

— В Блекволле. Каждый вечер он выпивает в пабе на берегу Темзы. Достаточно войти и крикнуть: Том «Веревка»[81]! Его так зовут.

— А как называется это заведение?

— А никак не называется. Вы найдете его без труда, потому что передняя стена служит для наклеивания объявлений о наборе в Ройял Нэви[82]. Том, это единственный парень, которого могу вам рекомендовать. Будучи на вашем месте, я бы его взял… Еще могу посоветовать переговорить с одним известным мне гонцом с Боу Стрит. Очень способный тип, и наверняка у него есть несколько тузов в рукаве, вот только продаст ли он их? Понятия не имею. Во всяком случае, можете сослаться на меня.

Около часу дня Бенджамен Батхерст уже третий раз в течение дня прошел мимо театра Ковент Гарден. Так уж складывалось, что здание театра соседствовало с улицей Боу, на которой размещалось управление полиции тогдашнего Лондона. Впрочем, вся лондонская полиция, созданная в середине XVIII века мировым судьей Джонатаном Филдингом, носила свое название по этой улице, а ее служащие — достойное хвалы наименование «Боу Стрит раннерз»[83].

Полицейский, которого порекомендовал Уилсон, принял Бенджамена в ободранной и мрачной комнате с голыми стенами, единственным украшением которых было грубо намалеванное изображение какой-то битвы. Стол, за которым сидел хозяин, был засыпан кучей бумаг, множество которых валялось и на полу. Там даже не было второго стула, поэтому Батхерст вынужден был стоять, в то время как лежащий у двери бульдог не спускал внимательных глаз с его фигуры. Выслушав просьбу, полицейский лишь развел руками и сказал:

— Дорогой! У меня самого людей не хватает. Если бы у меня были средства, то я нанял бы пару сотен, вышколил и очистил от бандитов Сторгейт, Сен-Жиль и другие гнойные ямы. В Ньюгейте[84] не хватило бы места. Но нас мало, слишком мало, а самое паршивое что всего лишь некоторые, как Таусенд[85] или Бирни[86], разбираются в деле. Черт подери, ведь преступники, имен которых мы не знаем, правят целыми районами, потому что у меня нет людей для расследования и даже просто для того, чтобы дать им по морде, а вы тут приходите, словно на рынок, чтобы прикупить несколько ребят, причем — самых лучших! Идите к черту, у Уилсона с головой не в порядке, зачем он мне крутит мозги. Самых лучших! Я только что потерял самого лучшего стрелка, сержанта, за сотню ярдов попадавшего человеку туда, куда вам только будет угодно: в голову, так в голову, в ногу, так в ногу, то ли в левую, то ли в правую, захотели бы в жопу, тоже бы не промахнулся. И вот, неделю назад он тоже не промахнулся, но был вечер, видно плохо, я ошибся и указал ему не того, кого хотел. Он пришил ни в чем не виновного лавочника. И ничего ему не объяснишь. Мы уже все его уговаривали, что, мол, не его вина, а моя, но все напрасно. Что-то в голове перевернулось, службу бросил, теперь молится целыми днями, поет псалмы и даже моет полы перед мессами, кретин! Еще в монахи запишется! Я тут голову ломаю, кем бы его заменить, а вы тут…

— Где я его смогу найти?

— У Святой Марии на Стренде. Только поверьте, вам будет жаль потраченного времени. Я был там уже пару раз, и только зря бил ноги.

Бенджамен узнал про снайпера все, что хотел, отложил эти сведения в памяти и перебил полицейского вопросом:

— Вы слышали о Доке?

— Ну, слышал, и что с того?

— Знаю, что он доставляет вам неприятности, и я, если бы вы продали мне пару хороших людей, мог бы…

— Я уже сказал: не дам ни одного! Док меня не касается, это не наше дело, а людей из речной полиции[87]. Дока разрабатывает Литтлфорд. У них есть свое бюро на Уоппинг Нью Стейрз, но вам лучше было бы зайти к нему домой, на Петтикоат Лейн. Номера не знаю, но это точно напротив вылета маленькой такой улочки, что идет от Уэнтворт Стрит. Идите, только ставлю пять гиней против одной, что ничего не устроите.

— А я ставлю пятьсот, — ответил Батхерст.

При этих словах полицейский вскочил со стула.

— Что?! Вы сказали: пятьсот?

— Нет, я сказал: тысяча. Тысяча гиней, выплачивается в течение недели за каждого парня, у которого за спиной несколько лет практики, которому в этой жизни нечего терять и которого я мог бы взять с собой, скажем, в Канаду.

Сейчас они оба стояли, один неподвижный как камень, а второй дрожащий от возбуждения.

— Вы это серьезно? — выдавил из себя полицейский.

— Абсолютно. Но заплачу я, понятное дело, исключительно за первый сорт.

— Так, так, вот только… Те, которые у меня сейчас, не подходят. Имеется несколько даже неплохих, но у них семьи, к тому же вы ищете лучших… Погодите! Кое-что у меня имеется. Пару месяцев назад я прищучил Руфуса Брауна. Слыхали о нем?

— Нет.

— Старый солдат, был в Сирии со Смитом[88]. Только не в армии, а в специальном диверсионном отряде. В 1804 году отрубил голову своему начальнику, какому-то капитану, который соблазнил его дочь. Девушка покончила с собой. Мы гонялись за ним два года, и в конце концов, по чистой случайности, он попался. На дилижанс, в котором он ехал, напали бандиты, а он перестрелял их словно уток. Потом появились солдаты, стали его благодарить. Он даже чуть не получил награду, но кто-то его узнал, тут вызвали меня, и вот теперь парень проживает на Ньюгейт Стрит[89]. За дополнительную тысячу я могу сделать так, что он сбежит. Я знаю, с кем все это можно устроить, только этот кто-то даром ничего не делает. Так как?

— Нет.

— Браун — это настоящее сокровище! Ему грозит пеньковый галстук, так что он с охотой смоется с вами с Острова. Восемьсот гиней, согласны?

— Пятьсот, если это и вправду сокровище, и ни фартингом[90] больше. Когда и где я его получу?

— У меня, здесь, через две недели.

— Через пять дней, или никогда. Я зайду за этим человеком в понедельник.

Батхерст покидал дом на Боу Стрит, еще сильнее укрепившись в уверенности, что полиция состоит из людей, которых всегда можно купить, и что это ее свойство может быть весьма полезным[91].

Боу Стрит вела прямо к Стренду, но в третий раз штука не удалась. В этот раз Батхерст не застал человека, которого желал увидеть. Собор Святой Марии не был пустым, но никто из находившихся в нем никак не походил на кающегося, тем более, что это были одни женщины.

До вечера Бенджамен устроил еще одно дело: чтобы не пользоваться каретой «стейдж коч»[92], он нанял небольшую одноконную повозку того типа, который станет популярным лишь с 1814 года. На основном сидении помещалось два человека, третий сидел на козлах. Первым хозяином вожжей сделался Сий.

На следующий день (это был четверг, 23 октября 1806 года) Бенджамен перед полуднем появился в доме миссис Джибсон, где застал Кэстлри, поляка и Хейтера. Кэстлри так представил его:

— Это ваш командир. Вы должны слепо подчиняться ему.

— Ваши имена? — спросил Батхерст.

— Юзеф.

— Брайан.

Бенджамен подошел к поляку.

— Оружие при себе имеется?

— Да.

— Да, сэр.

— Да, сэр, имею. Два пистолета.

— Дай.

Батхерст взял их в руку, какое-то время примерялся, потом подал Хейтеру.

— Ты механик и оружейник, так?

— Так, сэр.

— Пистолеты плохие. Можешь сказать, почему?

Тот повертел оружием, несколько раз меняя захват.

— Они слишком тяжелые, сэр. Рукоять слишком широкая. Я бы передвинул центр тяжести на дюйм вперед.

— Хорошо. Верни их мне.

Батхерст вложил один пистолет себе за пазуху, второй положил на крышке пиано-форте, после чего встал в трех шагах от поляка и сказал:

— Когда Брайан досчитает до трех, ты хватаешь тот пистолет, что лежит тут, а я — свой. Посмотрим, кто выстрелит первым.

Кэстлри, который до сих пор с интересом наблюдал за проверкой, сейчас не выдержал и воскликнул:

— Но ведь это же несправедливо! Ты имеешь пистолет при себе, а у него он за спиной. Ты не даешь ему шансов, Бенджамен!

— На войне шансов не выбирают. Будьте добры, милорд, не вмешивайтесь. Брайан, давай.

— Раз, два, три!

Батхерст сунул руку за пазуху и, не вынимая оружия, поскольку времени на это не было, резко отшатнулся, чтобы избежать удара в грудь, но не слишком, и рука летящего в воздухе поляка зацепила его, свалив на пол. Поднялись они одновременно, тяжело дыша. Все это длилось пару мгновений.

— Отлично, — сказал Батхерст, — так и надо. Пока ты свободен.

— Простите, сэр, могу ли я кое-что предложить? — спросил поляк.

— Слушаю.

— Я знаю одного своего земляка, сэр, это простой солдат, служит в польском батальоне[93]. Думаю, нам бы он пригодился.

— Думаешь или знаешь?

— Знаю, сэр. Это храбрый человек.

Батхерст повернулся к Кэстлри:

— Милорд, сможете вы в течение трех дней вытянуть этого человека из мундира?

— Попробую.

Кэстлри с поляком вышли в соседнюю комнату. Бенджамен подождал, пока двери за ними закроются.

— Слушай, Брайан, нам понадобится хорошее оружие.

— Я знаю об этом, сэр. Еще три месяца назад его лордство приказал мне приготовиться. И я вот подготовил несколько таких игрушечек. Говоря по правде, сэр, не я их придумал, но, как бы вам это сказать… меня не совсем волнует оставить свое имя в истории, предпочитаю, чтобы еще при жизни чего-то там в карман капало. Лорд Кэстлри мне хорошо платит, вот я на него и работаю.

— С этого момента, Хейтер, ты работаешь только на меня, поскольку только от меня будет зависеть, какую ты будешь получать оплату. Хорошенько вбей это себе в голову, а про лорда Кэстлри можешь не думать. Так что у тебя там имеется?

— Лялечки, сэр, самые настоящие лялечки. Вы когда-нибудь слыхали про бутылочный замок?

— Нет.

— Бутылочный замок, сэр, это совсем новая штука. Выдумал его один шотландский попик, Форсайт[94]. Вот уже несколько месяцев бедняга пытается убедить правительство, чтобы армия оставила кремневые ружья и взяла бутылочные, только это ему не удается, поскольку в нашей доброй старой Англии не так легко что-нибудь старое заменить новым[95]. А вам, сэр, следовало бы знать, что Форсайт…

— К делу, Брайан, что там с этим оружием?!

— Так я же, сэр, о том и говорю. Так вот, хотя Форсайт хранил свою тайну, я пронюхал, что он покупает ртуть, а потом все было уже просто. Ага, из ртути делаем взрывчатую смесь[96], закладываем ее в медный капсюль, что находится рядышком с пулей, и когда…

— Короче!

— Так точно, сэр, я же так все время и делаю. Я всегда считал, что если коротко скажешь, так хорошо скажешь. Вот мой деверь однажды разболтался, так и…

— Хейтер!

— Да, да, уже говорю, сэр. Так вот, как я и говорил, придумал все это Форсайт, а у меня имеется маленький такой талантец усовершенствовать то, что изобретают другие, потому оно так скорее. Впрочем, Форсайт уцепился за ружье со своим пистонным замком, а вот я придумал пистончик, что сидит за пулькой в короткоствольном оружии. Нам же ружья и не нужны: и здоровенные и в глаза бросаются, нам нужны такие пистолетики, чтоб в карманчик спрятать.

— Правильно, только не кудахтай, чего нам нужно, а покажи, что у тебя имеется.

— Ну правильно, сэр, уже делаю…

Хейтер открыл самый малый из трех ящиков, стоявших в углу комнаты.

— Вот вам шесть пистолетиков, сэр. Малюсенькие, легенькие.

Батхерст взял один в руку.

— Поосторожнее, сэр! Они заряжены, — поспешно сказал Хейтер. — В каждом имеется барабанчик, а в нем — пять отделений с пульками и капсюлями. Так что можно выстрелить пять раз, без перезарядки; достаточно оттянуть курок и нажать на спуск, а после каждого выстрела ручкой, вот так, повернуть барабанчик на один щелчок, чтобы напротив ствола очутилась следующая пулька[97]. Тоже не мое изобретение, поскольку ружье с барабанчиком было известно уже сто лет назад, я видел рисунки[98]. Вот я и объединил то старое изобретение с новым — Форсайта, поскольку, как уже говорил…

В этот момент раздался выстрел, за ним четыре следующие. Комната заполнилась вонью сгоревшего пороха.

— Двадцать одна секунда, — сказал сам себе Батхерст.

— Как наловчитесь, сэр, можно и быстрее.

В дверях показался напуганный Кэстлри.

— Что здесь, черт подери, происходит? Вы что, хотите привлечь сюда зевак?

— Я слышал, что эта комната не пропускает звуков, милорд, — совершенно спокойно заметил ему Бенджамен. — А так ничего не случилось, ну, отбил кусочек стенки, вот тут, у самого пола. Дюймов пять, не больше, мелочь. Зато теперь, милорд, я удостоверился, что вы наняли хорошего специалиста. Неплохое оружие.

— Я рад, Бенджамен, только, ради Бога, будьте добры испытывать его где-нибудь в другом месте и не устраивать разрушений в этом доме. Я же отлучаюсь по делу того поляка.

Бенджамен с Хейтером остались одни.

— Что у тебя есть еще? — спросил Батхерст.

Оружейник вскрыл самый большой ящик.

— Гранаты, сэр. Вот они. Только с ними нужно осторожненько.

— Сколько времени горит этот фитиль? — спросил Бенджамен, внимательно рассматривая металлическую коробочку с выглядывающим изнутри хвостиком.

— Это не фитиль, сэр, обычный шнурочек. С поджиганием фитиля вечные хлопоты, а тут — никаких. Нужно только хорошенечко дернуть, внутри тогда откроется дырочка, через которую вода попадет на взрывчаточку… Только прошу этого не делать, а то от нас останутся одни башмаки, сэр!

— Вода?

— Так точно, сэр. Я уже говорил, сэр, что улучшаю то, что придумали другие. Уже в древности была известна смесь, которая взрывалась при соединении с водой, вот только, она больше горела, чем взрывалась[99]. Я немножко поменял состав, чтобы было наоборот. Прибавил немножко селитрочки, чуточку…

— Хейтер!

— Понял, сэр, уже заканчиваю. Взрыв происходит через четыре, самое большее, через пять секунд. Гранат у меня два ящика, по сорок штук, больше просто не успел сделать.

Батхерст положил гранату на место и указал на третий ящик.

— А там у тебя что?

— Пневматическая винтовка, сэр. Тоже не моя работа, купил ее у одного офицера, который привез ее из Тироля, но усовершенствовал. Стреляет тихонечко и разбирается. Запаса сжатого воздуха хватает на несколько дальних и несколько ближних выстрелов. Если бы у меня было время, сэр! Я бы изготовил парочку пневматических пистолетиков, ведь может случиться необходимость убрать кого-нибудь бесшумно, только тут штука сложная, ведь в рукоятке пистолета нельзя поместить столько воздуха, чтобы…

— Эта проблема, Брайан, уже решена. Гляди. Сий!

Метис словно пружина вскочил с пола, на котором до сих пор сидел, словно буддийская статуэтка, не обращая никакого внимания даже на выстрелы. Правую руку он сунул в глубокий карман, а когда вынул, в его пальцах был пучок серебристых клинков длиной в несколько дюймов. Он находился у одной стены комнаты, а у противоположной, напротив него, встал его хозяин, который поднял руку над головой и, растопырив пальцы, прижал их к стене. Предплечье Сия исполнило шесть коротких замахов и столько же бросков с регулярностью машины. Шесть раз раздался свист разрезающего воздух клинка, шесть раз солнце за окном поцеловало металл на лету, и все шесть клинков с интервалами в секунду вонзились в деревянную обшивку стены — четыре между пальцами и два по краям ладони.

— Замечательно, сэр, замечательно! — Хейтер изо всех сил хлопал в ладоши, в то время как Сий вынул ножи из стены и сел под ней на корточках.

— Это азиатские ножи, Брайан. Сий научился метать их в Корее. Лезвием можно бриться. Они лучше самого тихого пистолета. Сий с их помощью пробивает панцирь с расстояния двадцать ярдов. А винтовка пригодится, я уже кое-кого для нее присмотрел… Ага, ну да… панцирь! Брайан, понадобится несколько защитных жилетов, что-то типа кольчуги…

— Понял, сэр.

— И еще одно задание для тебя, уже последнее. Осмотри эту трость.

Хейтер взял трость в руки, взвесил, покрутил рукоять, вынул шпагу.

— Красивая игрушка, сэр.

— Но не стреляет. Можешь помочь?

— Не знаю, сэр, возможно… только мне нужно дней двадцать.

— Не больше недели.

— Невозможно, сэр. Вот если бы у меня был помощник — золотые руки…

— У тебя самого золотые руки, Брайан.

— Знаю, сэр, но здесь нужны как минимум, две пары таких ручек…

— А ты знаешь вторую пару?

— Да, сэр, знаком мне один оружейник из Эдинбурга, это старичок, но…

— Далеко, и старик. Кто-нибудь еще?

— Есть в Лондоне один цыган, сэр. Когда-то он работал у часовщика, потом шатался по ярмаркам и показывал разные фокусы, потом…

— Хейтер!

— Понял, сэр, я коротко, хотел только сказать, что у этого цыгана ручечки, что, дай Боже, мне бы такие, вот только он предпочел лазить ими в чужие карманы, ну и попался.

— Где сидит?

— Не знаю, сэр. Я знаю лишь то, что завтра в полдень его закуют в колодки на Чаринг-Кросс, а потом он уже будет ни к чему не годен, возможно, без глаза или без пальца, все зависит от кошек. А набросают их ему много. Поскольку наворовал он прилично, то много народу придет, чтобы отплатить парню. Да, сэр, ради него вспомнят старый обычай[100].

— Я подумаю над тем, как ему помочь. Будьте готовы с Юзефом к завтрашнему утру. Винтовку и один пистолет забираю с собой, трость оставляю тебе. Поломай голову. Пошли, Сий!

Спускаясь по лестнице, Батхерст заметил Степлтона, приготовившегося подать ему плащ и шляпу, и тут ему вспомнилось, что кузен Генрих рассказывал про «литературные» способности немой служанки.

— Приведи сюда служанку, — приказал он.

Когда девушка появилась в холле, Бенджамен подошел к ней, обнял рукой и, показывая на Сия, шепнул ей на ухо:

— Видишь этого урода, дорогуша?

Та кивнула.

— Тебе следует знать, что это страшный человек. Немой, как и ты, но, как и ты, прекрасно пользуется руками. Только вот ты любишь писать, а он — душить молоденьких девушек, чаще всего таких, что слишком много пишут и продают свои писания людям за стенами этого дома. Ты только погляди на его руки. Ужасные, так? Запомни хорошенько, потому что второй раз я повторять не стану: если сообщишь кому-либо, жестами или письменно, либо как-то иначе, хоть самую мелочь из того, что здесь увидишь, этот человек найдет тебя даже на краю света и свернет тебе головочку словно цыпленку! По моему приказу, красотка.

Девица издала не артикулированный крик и, вырвавшись из объятий, с широко выпученными глазами, сбежала.

Время после полудня Бенджамен провел за городом, осваиваясь с винтовкой. Он стрелял по веткам, два последних выстрела срезали цели словно ножом. Вечером Батхерст нанял на Чаринг-Кросс комнатку на третьем этаже, с окном, через которое можно было видеть конную статую Карла I.

В пятницу (24 октября 1806 года), утром он застал в доме миссис Джибсон очередного жильца, одетого в сутану и веселящего анекдотами своих собеседников — поляка и Хейтера.

— Это ты Робертсон? — спросил Бенджамен.

— Аккуратненько так, дитя мое. А ты, если не ошибаюсь…

Хохот поляка и Хейтера под взглядом Батхерста тут же прекратился.

— Я тот, кто сделает из тебя мученика, монах, если ты немедленно не научишься отвечать: да, сэр.

— Если спросите, сударь, ночь ли сейчас или питается ли волк травой, или же — попадет ли грешник на небо, то, клянусь святым Патриком, я аккуратненько так отвечу: нет, сэр.

Бенджамен с трудом сдержал смех, но говорил сурово:

— Если я спрошу, то ты имеешь право так ответить. Но если я скажу, что в полдень стоит ночь, и что волки питаются исключительно наглыми монахами, ты ответишь…

— Аккуратненько так отвечу: да, сэр!

— Хорошо, и пускай память тебя не подводит. Кстати, странный из тебя шотландец, ведь, насколько мне известно, святой Патрик почитается только ирландскими католиками.

— Моя мать была аккуратненько ирландкой, и святой Патрик во многом помог ей в жизни.

— Понятно… Теперь слушайте. Через два часа нам предстоит выполнить первую работу. Для вас это будет проверкой. Нужно будет посчитать ребра нескольким людям, вызвать замешательство и смыться, как только услышите…

Он дунул в небольшой свисток, извлекая из него настолько пронзительный звук, что все заткнули уши.

— Нужно ли будет стрелять? — спросил Хейтер.

— Только в самом крайнем случае, мне хотелось бы избежать трупов.

— Святой Патрик, спаси меня аккуратненько! — простонал Робертсон. — Сэр, я тоже должен буду участвовать в этом кровавом деле?!

— Тебе не придется, если сейчас же уберешься к чертовой матери. Но если желаешь остаться и заработать деньги, которые тебе обещал лорд Кэстлри, тебе придется выполнять все, что я прикажу! И аккуратненько, понял, монах?

— Аккуратненько так понял, сэр, но, святой Патрик свидетель, я не умею драться.

— И ты не умеешь пользоваться никаким оружием?

— Этого я не сказал. Слово Божье является оружием самым благородным…

— Ладно, договорились, — перебил его Бенджамен, обдумывая тут же пришедшую на ум идею. — Хорошо, отправишься с нами, но драться тебе не придется. Теперь послушайте, в чем дело…

Ровно в полдень толпа, заполнившая Чаринг-Кросс, заволновалась, шум усилился, и многочисленные руки потянулись к мешкам, откуда доносилось злобное фырканье и мяуканье.

Шериф и пара констеблей вывели высокого мужчину средних лет, одетого в странный, цветастый кафтан. Его втолкнули по ступенькам на помост высотой в полтора ярда, из которого вырастал столб, увенчанный двумя досками. Доски были наложены одна на другую и скреплены петлей, которая позволяла раскрывать их будто ножницы. На стыке досок находились три круглых отверстия. Один из констеблей раскрыл колодки и заставил осужденного вставить шею в крупное отверстие, а запястья рук в меньшие, после чего сложил доски и закрыл их на цепь с висячим замком. И в этот же момент первый кот, брошенный меткой рукой, взвился в воздух и, отчаянно мяукая, ударился в лицо закованного, царапнув его когтями. Второй кот разминулся с целью, вырвав из многочисленных глоток вопль разочарования. Гнилые фрукты и овощи разбивались на досках и руках несчастного, по щекам которого уже потекли струйки крови. Шериф и констебли хохотали, совершенно не мешая черни.

Легендарная лондонская тюрьма Ньюгейт

Еще один кот прилетел по воздуху и содрал кожу с зажатых рук, но следующих метнуть уже не успели. Парень, не старше двадцати лет, вырвав длинный шерстяной чулок из рук пялившегося на спектакль уличного торговца[101], молниеносно закинул в него булыжник и, схватив за другой конец, раскрутил над головой. Чулок завертелся в воздухе и «погладил» несколько голов, хозяева которых тут же свалились на землю. Раскручивая над головой убийственную мельницу, парень шел через воющую от ярости толпу, создавая вокруг себя пустоту. Это выглядело так, словно он перемещался в пузыре воздуха, путешествующим сквозь океанские глубины. Коты разбежались во все стороны; проклятия и стоны слились в сплошную какофонию.

Все это продолжалось пару десятков секунд и застало врасплох стоявшего у окна и целившегося из винтовки Батхерста. Храбрый мальчишка, который сам совершил то, что должны были сделать поляк, Сий и Хейтер, своей инициативой замедлил нажатие на курок. Бенджамен вновь согнул палец лишь тогда, когда кто-то длинной палкой выбил из рук парня его необычную дубину. Выстрелов никто не слышал, а вопли толпы заглушили удары пуль, перебивших цепочку колодок. Осужденный, не мешкая, вытолкнул шеей верхнюю доску, спрыгнул с помоста, подбежал к мальчишке и закрыл его собой от множества кулаков. Они стояли оба, опершись на заборчик, окружавший пьедестал с Карлом, и ожидали нападения. Шериф с пистолетом в руке приблизился к ним и крикнул:

— Отдайся в руки правосудия, каналья, иначе пристрелю как собаку!

И в тот же момент он рухнул на землю. Стоявшие ближе всего, увидели движение чьей-то руки, бьющей чиновника по затылку, но больше ничего уже заметить не могли, поскольку Сий раскинул обе руки, словно молоты, сея опустошение. На него бросились три солдата, но им было сложно добраться до него через валявшиеся под ногами тела. Хейтер с Юзефом оглушили их рукоятками тяжелых пистолетов и, точно так же, как Сий, валили вслепую — куда попало. Между памятником и помостом прошелся тайфун. Через мгновение толпа побежала, перекрывая узкие улочки, из-за чего отряд военных так и не смог пробиться на площадь. Когда Батхерст увидел, что возле осужденного и подростка появился человек в рясе, он дал сигнал свистком. Этот звук перекрыл весь шум в радиусе полусотни ярдов.

Через минуту офицер, который со своим отрядом прорвался к памятнику, мог только приводить в чувство шерифа и других пострадавших. Осужденный и те, что побили солдат, чиновников и зевак, испарились без следа.

— Вы отлично стреляете, сэр, — сказал Хейтер, смазывая лицо освобожденного какой-то вонючей мазью.

— Винтовка неплохая, Брайан. Держи, добавишь воздуха, потому что я почти все выстрелял. Вы все держались здорово. Как тебя зовут? — спросил он у поцарапанного мужчины с длинными, словно у женщины, черными волосами, из под которых поблескивала пара круглых золотых сережек.

— Мануэль Диас, сеньор.

— Ты испанец?

— Я цыган, сеньор. Мой отец родился в Андалузии.

— Робертсон уже рассказал тебе в чем здесь дело?

— Робертсон? А, священник! Да, сеньор.

— Ну и?

— Я пойду с вами на край света, сеньор!

Стоящий рядом парень отчаянно воскликнул что-то на странном языке, который не был ни испанским, ни английским, равно как и шотландским или каким-нибудь кельтским наречием, хотя все из них немного напоминал; Диас ответил ему на том же языке.

— Что это за мальчишка? — спросил Батхерст. — Похож на тебя, может…

— Да, сеньор, это мой пал.

— Что это означает, черт подери!

— Мой младший брат, по-нашему, на джибб романи «пал»[102].

— Слушай, Диас, — злобно процедил Батхерст, — в моем присутствии ты обязан говорить на понятном мне языке.

— Понял, сеньор, прошу меня простить.

— Чего хочет твой брат?

— Хочет, чтобы забрали и его, сеньор.

— Исключено, оставишь его дома.

— Его дом, сеньор, это я. Наш табор сейчас где-то далеко на севере.

— Я не могу брать детей! Пойми, парень, туда, куда мы отправимся, смерть будет ожидать на каждом шагу! Я не хочу подвергать его жизнь риску!

— Сеньор, а разве сегодня он не рисковал? Если бы не вы и ваши люди, мы бы оба висели[103]. Если вы его не возьмете, я тоже не поеду.

Батхерст повернулся к умоляюще глядящему мальчишке и, вспомнив вращающийся носок с камнем, спросил:

— Как тебя зовут?

— Хуан… Хуан Диас, сеньор.

— Сколько тебе лет, Хуан?

— Восемнадцать, сеньор.

— Сколько?

— Почти восемнадцать, сеньор.

— Не ври! Ну, сколько же?

Мальчишка спустил взгляд.

— Шестнадцать, сеньор… через несколько месяцев исполнится. Прошу меня взять, сеньор, я…

— Только не распускай тут сопли. Что умеешь?

— Готовить, сеньор, еще могу чистить ножи, и еще умею ставить силки на птиц…

Все рассмеялись, за исключением Диасов и Батхерста, который рассмеялся про себя. После чего сказал:

— Ладно, едешь с нами. Люблю жареных куропаток.

— Спасибо, спасибо, сеньор!!!

Мальчишка нагнулся к его руке, но Бенджамен, положив мальчишке руку на плечо, тихо сказал:

— Никогда не целуй мужчине руку, Хуан, никогда, даже если бы это был сам король. Запомни, никогда!

И, не обращая внимания на выпученные от изумления глаза парня[104], обратился к его брату.

— Вместе с Брайаном поработаешь над моей тростью.

— Хорошо, сеньор. У меня даже идея уже имеется.

— Отлично. И еще одно. Я слышал, ты любишь совать руку в чужие карманы. Не делай этого. Если мы выполним задание, ты будешь богат. Но если в ходе операции обворуешь меня или кого-нибудь из наших, считай, что украл сам у себя жизнь.

— Сеньор! Я ворую только у чужих!

— Святым Патриком клянусь, — воскликнул Робертсон, — вот зараза! Я тебя, браток, аккуратненько так отучу от этого!

Вечером того же дня Бенджамен нанес визит на Петтикот Лейн, тому высокому чиновнику Речной полиции, которого порекомендовал ему «гонец с Боу Стрит». Литтлфорд походил на породистого коня. Узкая, высоко посаженная голова, орлиный нос, длинные зубы, к этому еще и отличный костюм, и полные достоинства движения — все это, в соединении с благородным выражением лица, вызывало уважение и доверие, и вместе с тем, удивление, что этот человек с внешностью председателя Палаты Лордов всего лишь «гонец».

Литтлфорд, выслушав, с чем пришел к нему молодой человек, печально усмехнулся и сказал:

— Сударь, вот уже восемь лет я сражаюсь с главарем по прозвищу Док и сегодня уже твердо уверен, что воюю с тенью. Этого человека не существует, это просто миф. Мне кажется, что бандой, если это только одна банда, управляет группа мерзавцев, выдумавшая себе псевдоним «Док», чтобы обмануть всех нас. Если вы желаете побороться с ними — дело ваше. Но вы к тому же хотите взять у меня людей, причем лучших, после чего вы желаете забрать их неизвестно насколько за пределы страны. Таких людей у меня нет, растратились. Каждую неделю кто-нибудь гибнет, наша служба — это хождение по канату над могилой. А кроме того, кто, имеющий семью, захочет искать неприятностей на свой зад где-то далеко от дома?

Батхерст поднялся с места.

— Минуточку, не уходите! — задержал его Литтлфорд и продолжил своим печальным, усталым голосом: — Видите ли, я редко встречаю подобных вам людей, молодых и храбрых, которые не думают исключительно о собственном брюхе. Я бы не простил себе, если бы вам не помог. Дам вам самого лучшего человека, который у меня есть. Он холостяк и немножко лентяй, но парень — хват!

— Сколько?

— Успокойтесь. Я делаю это не ради денег. Если вы хоть немного потреплете бандитам шкуру, для меня это будет наилучшей оплатой. Я пришлю его к вам завтра. Куда ему обратиться?

Бенджамен сообщил адрес и пароль, которые тот записал. Выходя, Батхерст услышал:

— Да поможет вам Господь, молодой человек. Дай Бог, чтобы вам повезло!

В понедельник 27 октября 1806 года Батхерст уже знал, что ему удалось собрать группу, во всяком случае, желаемого количества, поскольку истинные качества этих людей ему еще были не совсем ясны. В этот день, в доме миссис Джибсон, которая вместе с дочерью перебралась в заднее крыло резиденции, уже оказалось (не считая его самого и мальчишки) девять кандидатов в коммандос, о которых мечтали он, его кузен, Кэстлри и Персеваль. А ведь это были еще не все, можно было учитывать еще двух человек.

Утром того же дня Кэстлри привез с собой второго поляка, на фамилии которого можно было поломать себе язык[105]. К нему Бенджамен обращался по имени, как, собственно, и ко всем остальным. Сам он тем же утром побывал на Боу Стрит и забрал оттуда Руфуса Брауна, выплатив часть обещанных денег (остальные он обязался уплатить после проверки). Старый вояка с мрачным лицом и злыми глазами, в которых жила ненависть ко всему миру, ему сразу же понравился. Тот ни словом не поблагодарил за освобождение, говорил мало и как бы с трудом, отвечая исключительно на вопросы — кратко, по-военному. Он соглашался на все. Правда, его следовало накормить, поскольку он давно уже прилично не ел.

После полудня все уселись за большим столом, на который Степлтон и служанка ставили блюда. За стол сели все, кроме Сия, который не дал себя уговорить сесть на стул и поэтому наслаждался едой, сидя под стеной. Бенджамен присматривался к ним и оценивал про себя каждого. Робертсон, толстяк со щеками хомяка и маленькими, похожими на бусинки глазами, наполненными хитростью и весельем — ловкач и пройдоха. Поляк Юзеф, офицер, среднего роста, хорошо сложенный шатен, спокойный, но когда нужно — скорый, сильный и решительный, молниеносная реакция, но и высокая ответственность. Второй поляк, Матеуш или же Мэтью — длинные русые волосы, несколько туповатый вид, лапы, словно хлебные буханки с воловьими жилами, кажется, ему, нет и тридцати, интересно, как справится. Брайан Хейтер, как и Юзеф, хорош в драке, правда, немного балаболка, зато как механик — истинное сокровище, чего только этот человек не способен сделать с оружием и всяческими машинами! Мануэль Диас, золотые руки, глядит с обожанием, будет верен до конца, хорошо, что кроме Сия имеется такой, вот только одевается как цирковая обезьяна, это нужно исправить. Хуан Диас, тоже будет верен, храбрый сопляк — нужно будет сделать все возможное, чтобы остался в живых. Парвис, третий цыган, которого Мануэль привел два дня назад и за которого поручился — крикливый и нахальный, интересно, может, не только за столом. Браун, мрачный тип, несправедливо обиженный, будет убивать, не моргнув глазом; он должен хорошо владеть пистолетами, если перестрелял целую банду из окна дилижанса, да и вообще должен быть неплох, ведь был в диверсионном отряде у Смита. И, наконец, Джимми Липтон, рыжеволосый тип с веснушками, полицейский из Речной полиции от Литтлфорда, прибыл в воскресенье вечером.

Когда закончили есть, Батхерст постучал ножом по тарелке, приказав замолчать.

— У вас три часа времени на то, чтобы закончить все свои дела в городе, если кому нужно. В восемнадцать все должны вернуться. Если кто желает узнать, что будет, если опоздает на полминуты, то пускай опаздывает и жалеет потом сам. Завтра вечером идем на операцию, это будет ваш экзамен. Немного побалуемся в Сторгейте. Вопросы есть?

— Да, сэр. Когда мы отплываем? — спросил Парвис.

— Узнаете в свое время.

— Сэр, завтра пойдут все? — спросил Липтон, глядя на Хуана.

— Нет. Малый, Брайан и Аллан остаются. У Брайана имеется работа на месте, ему нужно будет успеть, Робертсон будет сдавать другой экзамен. Все свободны. Робертсон, задержись ненадолго.

Когда за последним из них закрылась дверь, Бенджамен присел на стул рядом с Робертсоном и рассказал ему про полицейского с Боу Стрит, который бросил профессию и сейчас усмиряет себя в соборе Святой Марии.

— Я был там в субботу и узнал, наконец, что его можно застать рано утром, между пятью и семью, когда он там моет полы. Слушай, Робертсон, ты должен его завербовать! Понял? Обязан! Попроси святого Патрика, чтобы он тебе помог, сделай все, что хочешь, но переубеди этого типа и приведи его ко мне.

— Сэр, не смейтесь над святым Патриком, ведь он много чего может, и если он поможет, то все как раз аккуратненько и удастся!

— Если провернешь это дело, сразу же получишь сотню гиней, ну, и будем считать, что экзамен ты сдал.

— Сэр, я как раз почувствовал, что святой Патрик с нами. Завтра к полудню я аккуратненько приведу этого братика.

В шесть вечера Батхерст собрал всех и пояснил кое-какие подробности планируемой эскапады в Сторгейте.

— С этого момента, — сказал он под конец, — никто из вас не имеет права покинуть дом без моего разрешения. Никаких пьянок и разборок! Кто нарушит этот приказ, считай, поломал себе позвоночник. Понятно?

— Так точно, сэр! — раздался общий ответ. Только Сий с Брауном не раскрыли рта.

Через час Бенджамен с Юзефом и Сием ехали в сторону Блекволла. Было уже темно, когда они миновали Западно-индийский док и приблизились к Восточно-индийскому. Уже с расстояния в сотню ярдов до них донесся пьяный говор и пение из пивных. Батхерст узнал нужную по наклеенному плакату, на который падал свет висевшей над дверью лампы, и который, после крупной надписи ДОБРОВОЛЬЦЫ с королевским гербом и девизом БОЖЕ, ХРАНИ КОРОЛЯ призывал всех «благородных, ненавидящих французов и папу римского, защитить Короля и Страну от злобных республиканцев и радикалов, а так же от грязных намерений наших Вечных Врагов, желающих вторгнуться в нашу счастливую отчизну, Старую Добрую Англию, и убить нашего милостивого монарха, как поступили уже со своим, превратить наших жен и дочерей в продажных девок, ограбить нашу собственность, и не научить нас ничему иному, как только проклятому искусству взаимоубийства». Снизу было прибавлено, что лейтенант У. Д. Стивенс ждет добровольцев в Королевский Флот. Тут же указывались ставки оплаты для моряков опытных, обычных матросов и сухопутных крыс.

Бенджамен посмеялся про себя над этими напыщенными фразами, пафос которых был обратно пропорционален эффекту, вышел из повозки и приказал поляку присмотреть за ней. После этого он послал Сия внутрь, а сам прошел за ним через три минуты.

Это была гадкая забегаловка, не имеющая ничего общего со своеобразной элегантностью знаменитых приречных пабов, таких как «Олд Джордж Инн» или «Уважение Уитби», так, наскоро сколоченный сарай, уже сгнивший и покосившийся. Отбитая во многих местах штукатурка открывала внутренности стен столь же бесстыдно, как девки, сидевшие на коленях матросов или развалившиеся на кучах старых мешков и на покрывавшей пол соломе. Моряки, дезертиры, подозрительные купцы, контрабандисты и всяческой породы «грязные жаворонки»[106] занимались здесь торговлей, любовью, но, прежде всего, тем, что англичане называют «the battle against the bottle»[107]. По углам ушлые «прессовщики»[108] спаивали кого только было можно, чтобы пополнить команды линейных кораблей его королевского величества. Здешняя вонь включала в себя все возможные запахи сливной ямы, паршивого масла и мочи, а концентрация дыма из трубок и копоти от стоящих на бочках свечей была такая, что топор из поговорки долго бы не упал на доски пола, имитировавшего палубный настил.

По совету Уилсона, Бенджамен с порога крикнул:

— Том «Веревка»! Эй, есть здесь Том «Веревка»?!

Появление элегантного типчика в этом гнезде разврата само по себе не вызывало ни удивления, ни раздражения, поскольку лондонская аристократия мужского пола обожала время от времени нажраться в моряцких пивных, и здешние постоянные компании уже успели привыкнуть к их присутствию. Так что все было бы в порядке, если бы Уилсон дал Батхерсту еще один совет, а именно: ни в коем случае нельзя прерывать морских волков в их вокальных экзерсисах. Бенджамен же, переждав, пока не прозвучит строфа: «When the wine is in, the wit is out!»[109], своим криком перебил последующие, и тем самым посеял злобное молчание. В этой тишине он повторил:

— Есть тут Том «Веревка»?

— Чего ты тут ищешь, маменькин сынок? Зачем мешаешь отдыхать приличным морякам? — прохрипел рядом бородач в полосатой тельняшке.

— Это ты Том? — спросил Бенджамен.

— Нет, но молочные зубки могу выбить так же хорошо, как и он.

— Знаешь, дядя, не стой на дороге, — попросил Бенджамен.

Бородач схватил пустую бутылку, двое его дружков, сорвавшихся со своих мест, сделало то же самое. Глаза Батхерста сузились.

— Приятель, я же сказал: не мешай мне, а то пожалеешь, — прошептал он.

Эти слова были встречены таким взрывом хохота, что даже известка посыпалась с потолка. Бородатый сделал шаг вперед, поднял бутылку и уже собирался ударить, но его удержал голос другого бородача, огромный торс которого был обтянут такой же тельняшкой.

— Не советую, Джефф.

— Чего?! Это почему же?!

— Парнишка должно быть хорош, если не испугался вашего рычания. Будь осторожнее, Джефф. Опять же, мне не нравится, когда трое против одного.

— Чего?! Ты мне еще будешь тут… Что, не слыхал, как эта салонная вонючка…

Рука Батхерста с выпрямленными пальцами выстрелила словно пружина и ударила скандалиста в лоб, в результате чего бородач без сознания свалился на землю.

— А ну, сидеть! — крикнул великан бросившимся с мест собутыльникам Джеффа, после чего подошел к Бенджамену.

— Это я Том «Веревка», — сообщил он. — А ты неплохо справился, парень, вот только плохо встал. От стенки далеко, спина не прикрыта.

— За спиной мой человек, и такую стенку он голой рукой пробьет. Мой удар, по сравнению с его, это мелочь.

— Ого! Это хорошо, ты не такой зеленый, как мне сразу показалось. Чего хочешь?

— Тебя порекомендовал мне Уилсон. Вроде бы, ты желаешь подышать свежим воздухом. Через несколько дней я отправляюсь на континент поиграть с французами. Тебя бы я взял.

— Вот так, просто за доброе слово?

— Нет. Можешь заработать столько, что выпивки тебе хватит до конца жизни. Первая работа у тебя может быть уже завтра, я хочу посчитаться с бандитами со Сторегейт.

— Вот это мне уже не нравится, — буркнул моряк. — Сторегейт я люблю. На меня не рассчитывай.

Бенджамен хотел было уйти, как вдруг вспомнил слова старого нищего.

— Ты знал Пегги Джонс?[110] — спросил он.

— Еще как! Кто же тут ее не знал, отличная деваха, только что ты…

— Я узнал, что ее прикончил Док. Если хочешь отплатить ему за это с моей помощью, ожидай завтра в шесть вечера на углу Март Стрит и Джеймс Стрит. Но если решишь прийти, сначала научись обращаться ко мне «сэр». Бывай.

Бенджамен развернулся на месте и вышел, чувствуя за собой дыхание Сия. По Темзе ходили отблески луны и звезд. С моря дул соленый ветер. Из-за спины раздалось хоровое пение:

«When the wine is in…»

Глава III

Удачливый глупец

Церковь Святой Марии вырастала чуть ли не посреди улицы, разделяя широкую дорогу Странда на два неровных ответвления. Она выпячивалась вперед классическим двухуровневым фасадом, увенчанным круглым портиком, который был покрыт похожим на крышку супницы куполом и уходила вглубь пятиярусной колокольней, у которой каждый последующий ярус был меньшим параллелепипедом, чем предыдущий до самого верхнего малыша, на котором высился крест. Само здание церкви по бокам охранялось рядами трехэтажных жилых домов совершенно одинакового размера. Лишь справа Сомерсет Хаус, выделявшийся коринфскими колоннами фасада и группой муз на крыше, нарушал своей величественной тушей унылое однообразие улицы. Можно было сказать: как резной столб в простенькой ограде.

Чтобы оказаться здесь до того, как часы, размещенные над тимпаноном в самом нижнем, цокольном элементе башни, пробьют пять, Робертсону пришлось побить собственный рекорд применения поговорки «Кто рано встает…» Эта максима не принадлежала к его любимым; обычно он вставал около девяти, очень редко раньше. Но ведь он и крайне редко получал приказы от таких людей, как молодой Батхерст.

На месте он был без двадцати пять, во всяком случае, именно так он впоследствии «аккуратненько» сообщил Батхерсту. На площадке перед церковью, днем шумной, заполненной колясками и телегами торговцев, теперь было пусто и тихо. Впервые он видел Лондон таким: спящим, серым от редкого предрассветного тумана, с лампами над занимавшими первые этажи зданий лавками, освещавшими выкрашенные желтой краской выпуклые, в густую клетку витрины — и этот Лондон ему понравился. У этого Лондона был необычно чистый, отрезвлящий запах и веяло величественным покоем, поскольку сон мамонта всегда величествен. Теперь язык города можно было слышать гораздо лучше, чем в дневном, оглушающем муравейнике.

С расстояния в несколько ярдов от ворот, втиснутых перед портиком с железной оградой, Робертсон заметил, что он здесь не один, и обрадовался, ощущая, что это ожидает его добыча. Присев на корточках, под воротами неподвижно находился человек еще не старый, даже не имеющий признаков старости, но уже и не молодой, один из тех, кому дают либо двадцать восемь, либо лет на двадцать больше, не имея понятия, какая из догадок более верна. Ужасно худой, словно съедаемый чахоткой поэт из анекдота про нувориша или романа позитивиста, с восковой, прочерченной синими жилками кожей, глубокими ямами глазниц и чуть более высоким левым плечом, выдающим, что его обладатель левша, и что плечо это многократно занималось любовью с прикладом. Этого последнего Робертсон отметить не мог, поскольку с трудом отличал приклад от ствола, зато он тут же заметил, что лицо мужчины покрыто настолько глубокой и отчаянной печалью, словно это было лицо магометанского ангела гробниц Азраила.

Подойдя к воротам, Робертсон попытался толкнуть их, но те не уступили.

— Это что же, еще закрыто? — спросил он в воздух.

— Да, отче, — раздался ответ, — рано еще…

— Как это рано?! — ужаснулся монах. — Молиться, сын мой, никогда не рано. Я тут не мог спать, вот и подумал, что, вместо того, чтобы в кровати валяться, будет лучше аккуратненько святому Патрику помолиться — покровителю всех грешников, а тут на тебе — рано еще! И когда же откроют храм, а?

— Скоро, отец мой, через несколько минут, но только для меня, поскольку я здесь убираю, неф в порядок привожу, полы мою, а для верующих откроют чуточку позднее. Но вам, как лицу духовному, никаких препятствий, думаю, чинить не станут… Простите, отец, вы сказали, что святой Патрик…

— Что, святой Патрик?…

— Будто бы он — покровитель грешников…

— Ну да, сын мой, следует понимать, что так. Но только тех, кто, аккуратненько, переполнен желанием очищения, и которые от покаяния словно лисы, собаками преследуемые, не убегают. Таким вот святой Патрик аккуратненько и покровительствует, ведя к отпущению грехов. У закосневших грешников другие покровители. А зачем ты спрашиваешь, сын мой?

— Почему я… ибо, видите ли, отец… я… я…

— Ты не заикайся, но аккуратненько так выкладывай всю правду! Согрешил?

— Так, отче, но…

— Но если ты желаешь исправиться, святой Патрик аккуратненько так вырвет тебя из сатанинских — гадких, понимаешь — лап. Или ты уже закоснел?!

— Нет! Нет… Отче, я желаю… каюсь ежедневно, именно тут…

— Как же ты каешься?

— Ну… я же говорил уже, убираю, мою…

— А что же ты сделал такого, а?

— Я? Невинного человека убил, отче.

— Убил?! Невинного?! Ой, несчастный!!! За что же ты отобрал у него жизнь?

— Отче, смилуйтесь! Я… это была ошибка, не хотел я! Служил в полиции, мне приказали…

— Замолчи, братец! Думаешь, что такой грех великий смоешь, полы здесь убирая? О, несчастный!

Робертсон обратил глаза к небу, а точнее, к циферблату часов на башне; мужчина же расплакался. Но тут монах прервал каскад слез, коснувшись его плеча.

— Успокойся, сын мой. Слезы твои — видимое доказательство того, что ты аккуратненько желаешь покаяться, вот только метлой и тряпкой такой грех не смыть, о нет!

— Что же… что же мне делать, отче? — всхлипнул мужчина.

— Ты должен проявить аккуратненько так волю к истинному покаянию, это во-первых. Я вот тут думал, как тебе помочь, и с помощью святого Патрика аккуратненько так придумал — но вот найдешь ли ты в себе достаточно сил?

— Отче, я все сделаю, что прикажешь, только помоги мне, ибо такая жалость давит меня, что никак мне не выдержать с таким камнем на душе.

— Ну ладно, сын мой, слушай меня аккуратненько. Плохой поступок можно смыть хорошим, а очень плохой — очень хорошим. Ты лишил свою страну человека, и это огромная утрата. Когда страна на пороге войны стоит и в защитниках нуждается. Этой же, тобою убитой, пары рук в час нелегкий может и не хватить, ведь тяжкие испытания Британию нашу ждут, а все, как тебе ведомо, по причине дракона корсиканского, чтоб ему святой Патрик кости аккуратненько так переломал! По чистой случайности ведомо мне, что готовится против него поход храбрецов. Прими участие в этом походе, положи на алтарь жизнь свою, и поступок этот грех твой перевесит, и святому Патрику повод даст, чтобы тебя аккуратненько спасти.

— Поход? Не знаю я, отче, к кому обращаться…

— А отправишься?

— С охотой. Любую епитимью отработаю, пускай даже смертью придется заплатить, ибо жить с таким грехом на душе не могу уже.

— Я проведу тебя, сын мой, ведь вижу, что ты откровенно покаяться желаешь.

В этот самый момент часы над ними пробили пять ударов, и они услышали шаги с другой стороны калитки. Заскрежетал замок, в двери появился старый церковный служитель.

— Проходи, Лоренс, сегодня много работы после вчерашней службы, опять же, алтарь помыть нужно, поскольку…

— Мы войдем, — перебил сторожа Робертсон, — но чтобы помолиться, а не тряпкой елозить! Не она врата в Царство Небесное открывает, но молитва и покаяние аккуратненькие. Идем!

Через несколько минут они уже шли рядом по еще дремлющим, но уже светлеющим улицам. Внезапно худой остановился и обратился к шотландцу.

— Отче, но ведь церковь та не святому Патрику посвящена была! Скажите, что это за экспедиция, может это…

Монах же, почувствовав нотку сомнения и беспокойства, обнял его рукой и, потянув за собой, успокоил:

— Обо всем узнаешь аккуратненько так, когда прибудем на место. Что же касается святого Патрика, то в силу королевского указа, он уполномочен опекать любую церковь, у которой башня выше ста футов. Ты, сын мой, не беспокойся. Так меня тронуло твое желание исправиться, что, святым Патриком клянусь, да исполнится воля Божья, видно и я отправлюсь, чтобы следить аккуратненько так за ходом покаяния твоего. Вместе отправимся, то есть, я хотел сказать, вместе со святым Патриком.

К шести часам они добрались до дома миссис Джибсон. Им открыл Степлтон. В большой комнате на набитых сеном матрасах лежали избранники Батхерста и немилосердно храпели. Робертсон указал худому одно из двух свободных спальных мест и сказал:

— Поспи хорошенько, братец, ибо ты давненько уже толком не спал.

Сам же отправился в комнату Бенджамена. Он не знал, спит ли их начальник или нет, и что нужно сделать. Постучать? А вдруг тот проснется и станет злиться, что ему перебили сон? Робертсон подошел на цыпочках и приложил ухо к двери. Мертвая тишина. Он нажал на ручку и осторожненько приоткрыл дверь настолько, чтобы в щелку поместился глаз. Он поместился и уткнулся прямиком в нечто круглое, что было отверстием пистолетного ствола.

— А, это ты, Аллан. Что, жить надоело?

— Спасай меня, святой Патрик! — пискнул Робертсон. — Уберите это орудие смерти, сэр! Я только хотел посмотреть…

— Никогда не подходи ко мне украдкой, Аллан, поскольку у крадущегося редко имеются честные намерения. Я же не всегда отличаю друга от врага. Входи.

— Неужели, сэр, вы никогда не спите в такое время?

— Надо было поработать. Присаживайся. А ты что пил, монах? Тянет от тебя!

— Да самую капельку, для разогрева, сэр, утро такое зябкое…

— Я запрещаю тебе выпивать в течение нашей совместной работы. Ни капли, понятно?! А теперь рассказывай. Ты с ним говорил?

— Аккуратненько так переговорил, сэр.

— И что?

Робертсон доложил о встрече со снайпером и закончил:

— Так вот я стал богаче на сотню гиней, сэр, а ваша милость на храброго парня, разве что только несколько умом тронутого, но, думаю, что не головой ему придется добро делать, а ружьем — так тут он аккуратненько и пригодится.

— Когда он появится?

— Он уже здесь, сэр. Я приказал ему чуточку поспать.

— Хорошо. Когда он проснется, приведи его ко мне. Не позднее, чем через три часа… Я доволен тобой, Робертсон, свой экзамен ты сдал.

— Я рад, сэр, а вместе со мной и святой Патрик. Когда я получу экзаменационное свидетельство, сэр?

Впервые Робертсон увидел блеск усмешки в глазах Батхерста, когда тот открыл ящик и вытащил кошелек. После чего подал ему его со словами:

— Ты и сам поспи чуточку, Аллан.

Не прошло и трех часов, как монах влетел в комнату Батхерста в такой спешке, что можно было бы сказать: с всклокоченной лысиной.

— Сэр! — виновато выдавил он из себя, — сэр, братик уходит! Уперся и все! И мы не можем его удержать, ни я, ни святой Патрик, которого позвал я на помощь. Я уже ему еще раз аккуратненько так все объяснил, а он слушать не желает, говорит, будто я его обманул!

— Что же с ним произошло?

— Не знаю, сэр, ничего не понимаю! Хейтер говорит, будто это цыган, что спал рядом с ним, как его там… Парус, Павус… Ну, худой ему аккуратненько так выложил, а тот черный дьявол насмеялся над ним и сказал, что тут никаким покаянием и не пахнет… Святой Патрик, что же делать?

— Заткнись и не трясись будто студень. И приведи ко мне его.

— Кого, сэр? Цыгана?

— Нет, этого парня из церкви.

До девяти оставалось еще несколько минут, когда бывший снайпер с Боу Стрит встал перед столом Бенджамена, обученный по дороге монахом, как следует «аккуратненько» себя вести.

— Имя?

— Ригби. Лоренс Ригби, сэр.

— Ты, кажется, служил в полиции?

— Да, сэр.

— Что делал?

— Стрелял на дальние расстояния, сэр.

— Я нанимаю тебя на несколько недель для того же самого и за деньги, которых ты не заработал бы и за два десятка лет.

— Меня деньги не интересуют, сэр.

— Что же тебя интересует?

— Я хочу покаяться за совершенное мною убийство.

— Там, куда я собираюсь, у тебя будет для этого самый подходящий повод.

— Неправда, сэр! Меня обманули! Теперь я уже знаю, что вам нужен был снайпер, поэтому отец Аллан меня сюда и привел. Я желаю вернуться в церковь, причем немедленно! Я поклялся никогда не брать в руки оружия.

— Никто тебя не задерживает и не заставляет — дело твое. Ты прав, тебя обманули. Но это не отец Аллан обманул тебя, поскольку мы выступаем против французов — безбожников и якобинцев, которые рушат алтари и угрожают нашему королю. Где же тебе найти лучшую оказию заслужить отпущение грехов, как не среди нас? Тебя обманул цыган, и только лишь потому, что он истинный цыган. Ты когда-нибудь слышал про цыгана, который сказал в жизни хоть слово правды? Ну, скажи.

Ригби, которого этот вопрос застал врасплох, начал рассуждать:

— Нет, сэр, не слышал. Это правда, мой дядя Лоример всегда говорил, что цыган, если хоть раз в день не соврет или не украдет, так ночью спать не может, поскольку…

— Вот видишь. В устах цыгана правдивое слово реже, чем магнолии в Сахаре. Он сказал тебе, что мне нужен хороший стрелок? Гнусная ложь. Зачем мне несколько снайперов? Хейтер исключительно стреляет, и Браун, я же вообще самый лучший стрелок в королевстве. То есть, нас трое, а хорошая винтовка всего одна. Признаюсь, что у нас есть винтовочка, о которой можно только мечтать. Держал когда-нибудь в руках пневматическое оружие?

Говоря это, Батхерст открыл деревянный футляр, вынул из него тирольскую винтовку Хейтера, сложил обе части одним движением и подошел к окну. Ригби не ответил на вопрос, но при виде винтовки глаза его наполнились восхищением, что было гораздо более важным ответом. В одно мгновение этот восторг смыл с его лица печальное выражение. Худой голодным взором ласкал приклад, замок и ствол, сглатывая слюну, которая, раздражая пересохшее горло, вызвала кашель. Тем временем Бенджамен открыл окно и что-то высматривал. Ригби, словно автомат, сделал два шага…

— Погляди, — сказал Батхерст, — за тем домом, в глубине улицы, стоит дерево. Видишь ветку, что выступает из-за трубы? Сейчас я ее перебью.

Через пять секунд из-за трубы выступал уже только обломок.

— Заметил, как тихо бьет? Хорошая винтовка, очень хорошая. И, как видишь, для нее мне уже никто не нужен. Впрочем… могу поспорить, что ты так бы не попал. Ставлю десять гиней против пенса, что ты не срежешь ту ветку у самого основания, над самой трубой. Ну как?

Ригби замялся, но работавший у него под черепом проектор, высвечивающий искушающие картинки, заставил его двинуться. Он протянул руку и взял винтовку. Какое-то время он присматривался к ней, затем приложил ее к плечу жестом влюбленного, прижимающего тело женщины, повел стволом…

— Сделай поправку на снос вправо, — шепнул Батхерст, — с такого расстояния сносит на дюйм-полтора…

Раздался тихий щелчок и сразу же — слова Бенджамена:

— Прекрасный выстрел! Держи, вот твои десять гиней. Да, стреляешь ты отлично! Если бы не твой отказ, я бы даже отдал ее тебе для исключительного пользования. Но что же… Отдай ее и прощай.

Ригби стоял неподвижно, превратившись в статую, держа винтовку и не имея сил оторваться. Продолжалось это долго. В конце концов, дрожащим голосом он произнес:

— Я вот так думаю, сэр, может вы и отец Аллан правы…

— Ясное дело, правы, а цыган тебе наврал. Сейчас сам в этом убедишься. — Батхерст открыл дверь и крикнул в коридор: — Парвис, ко мне!

На лице прибежавшего тут же цыгана был страх. От Робертсона он уже узнал, что ему светит.

— Слушаю… случаю, сэр.

— Что ты наплел Лоренсу?

— Я? Что я наплел, сэр?… Ааа, утром… ну… я так, я шутил, а он во все поверил, сэр… Да Богом клянусь, сэр! Я только так, ради шутки…

— Ты плохо поступил, Парвис, поскольку Лоренс принял все это за правду и теперь имеет претензии к Аллану. В следующий раз не ври, а теперь уматывай, болван!

Бенджамен говорил все это очень мягким, милым голосом, словно отец любимому ребенку, который напроказничал. Когда за цыганом закрылась дверь, он повернулся к Ригби:

— Сам видишь. А теперь иди, у меня много работы, а я еще не завтракал. Винтовку положи.

— Сэр…

— Слушаю.

— Сэр, думаю, я отправлюсь с вами.

— Ну нет, спасибо. Мне не нужен человек, который каждые пять минут меняет решение из-за цыганских глупостей. Если бы ты уже был членом группы, это тебе дорого бы стоило. Мои люди обязаны слепо повиноваться мне. Что касается приказов, принятия решений — для этого здесь есть я.

— Сэр!

— Что ты хочешь?

— Сэр, я буду послушным, я выполню любой приказ. Клянусь!

Ригби стоял на месте, не выпуская винтовки из рук, и глядел собачьим взглядом. Батхерст сделал вид, что размышляет.

— Ладно, Ригби, я тебе верю. С этого момента ты мой, твоей же будет только винтовка. Иди к отцу Аллану, пускай покажет тебе Хейтера, или же просто спроси механика, а тот познакомит тебя со всеми ее штучками и способом хранения.

— Благодарю, сэр! — воскликнул снайпер, выходя из комнаты, и даже не удостоив взглядом того, с кем говорил, поскольку глаза его были прикованы только к чудесной пневматической винтовке.

«Каждый влюбленный слепнет и видит лишь ее, — подумал Бенджамен, — а самые счастливые, как этот божественно стреляющий маньяк, те, кто влюбляются в неодушевленные предметы, верные, не ругающиеся и не капризничающие. Она будет дарить ему наслаждение при каждом нажатии на курок. Именно такой человек нам и нужен».

Через какое-то время он снова вызвал к себе Парвиса.

— Слушаю, сэр.

— Мануэль с Хуаном обращаются ко мне: сеньор. Ты говоришь иначе, с другим акцентом.

— Они ведь из Андалузии, сэр, а я родился в Англии. Моя семья жила тут уже издавна. С Мануэлем мы познакомились в тюряге, и с тех пор держимся вместе.

— А на каком языке вы разговариваете друг с другом?

— На романи, сэр.

— А на каком языке ты думаешь?

— Думаю?… Не понял, сэр.

— Все просто. — Говоря это, Батхерст приблизился к цыгану. — Человек всегда думает на каком-то языке. На том, который ему ближе всего. На каком же языке думаешь ты?

— Ну… на романи, сэр.

Теперь они стояли лицом к лицу. Батхерст шептал, и каждое его слово заставляло цыгана дрожать.

— Тогда, Парвис, подумай, на романи, вот что: если я хоть раз сделаю то, что сделал утром, или что-то подобное, что каким-либо образом способно повредить операции, этот человек, перед которым я стою сейчас, поочередно переломает мне все кости и прибьет как бешеную собаку. Поэтому, ради собственного же блага, никогда, пока я нахожусь под его началом, я не позволю себе подобную глупость… Подумай так и запомни. А теперь можешь идти, и если случаем не позабыл английский язык, спроси у Сия, бывало ли такое, чтобы я не сдержал слова… Да, и пришли сюда Робертсона.

Монах пришел с набитым едой ртом.

— Степлтон накрыл завтрак, сэр. Следует отдать справедливость, готовит он аккуратненько…

— Сначала отдай половину своего экзаменационного сертификата, Аллан!

Изумленный Робертсон чуть не подавился. Но протестовать не стал и, вынув кошелек, отсчитал пятьдесят гиней.

— Понял, почему? — спросил Батхерст.

— Да, сэр. Мне не удалось самому завербовать Лоренса. Я начал, а ваша милость аккуратненько закончила, так что мы это сделали вместе.

— Ничего ты не понял. Ты должен был его привести; ты это сделал, а больше ничего и не нужно было. Но не нужно было перед тем молоть языком про задание, которое получил! Откуда Парвис узнал, кто такой Ригби? Похвастался, дурак, вот я и наказываю тебя штрафом. Ровно половина заработка. В следующий раз это может быть половина языка, и даже сам святой Патрик тебе не поможет. Ты мне нужен, Робертсон, и это правда, но справиться я могу и без тебя. Прекращай молоть языком. И выпивать! Иди, жри, но перед тем передай Степлтону, чтобы принес мне завтрак сюда. Через полчаса я приду к вам, пусть все будут готовы.

Во время завтрака к нему вошел Кэстлри.

— День добрый, Бенджамен. Приятного аппетита.

— И вам того же, милорд. Позавтракаете?

— Спасибо, я уже ел. Но даже если бы и был голоден, вид этой банды отбил бы у меня аппетит. Что за типы! Откуда ты их набрал: из Ньюгейт или прибрежных забегаловок? Один вообще на комедианта похож, цветастый, словно уличная девка!

— Из многих мест, в том числе и из тюрем.

— И что, ты им доверяешь? Ведь это же волчья стая! Справляешься?

— Пока что — да.

— И не боишься, что во время операции они начнут брыкаться?

— Если кто начнет, уже не закончит. И они об этом знают. Впрочем, в большинстве своем, это приличные парни, но с самого начала я держу их очень жестко и выбиваю клыки сразу же, как только кто-либо их показывает. От одного моего вида их морозит. А мстить за это они станут тем, на кого я укажу. Это же биологический закон, милорд: каждый ищет более слабого, чтобы отомстить за то, что существуют более сильные. Отец кричит на ребенка, потому что на него наорал начальник, а ребенок терзает своего плюшевого мишку[111]. Интересно, а на кого раскрывает рот плюшевый медвежонок, как вы считаете, милорд? Так вот, за то, что я их терроризирую, они будут рвать глотки другим. И первую трепку они дадут сегодня же вечером, во время экзамена.

— Я уже говорил тебе, Бенджамен, что не одобряю твоего замысла. А вдруг ты погибнешь?

— Тогда вся эта забава уже не будет меня касаться, милорд. Я даже не узнаю будете вы меня больше жалеть или проклинать. Да, чуть не забыл… Как там с кодом императора?

— Ту небольшую часть, которую мне удалось собрать здесь, на месте, получишь перед отъездом. Остальное — от Гимеля, я выслал к нему его знакомого с зашифрованным письмом по данному вопросу[112]… Ладно, тогда до свидания завтра утром.

В десять тридцать начался очередной, предпоследний инструктаж коммандос.

— В общих чертах задание вам уже известно, — сказал Батхерст, — но со вчерашнего утра кое-что поменялось. Во-первых, я изменяю деление на группы. В первую группу входим мы с Сием. Во второй: Юзеф, Мэтью, Джимми, Руфус и Парвис. Командиром второй группы, пока она будет действовать самостоятельно, является Юзеф. Его приказ в это время имеет такую же силу как и мой. Неисполнение его приказа означает смерть! Ригби будет сдавать экзамен раньше и вернется домой вечером, когда нас еще не будет. Каждый из членов второй группы получит сейчас скорострельный барабанный пистолет, из которого можно выстрелить пять раз, не перезаряжая. Это будет ваше основное оружие — весьма эффективное и очень простое в использовании. Юзеф уже умеет им пользоваться, остальные будут тренироваться в подвале под руководством Брайана.

Еще раз повторяю самое главное: задание второй группы — запугать пару десятков человек в главном зале пивной. Никто из них не может покинуть зал без моего, или Юзефа, разрешения, вплоть до завершения операции. В случае сопротивления — не убивать, это в самом крайнем случае, лучше приложить кулаком. Это все. Вопросы есть?

— Что нам делать, сэр, если эти типы начнут стрелять? — спросил поляк Мэтью.

— Стрелять быстрее и точнее, чем они; до смерти. Что еще?

— Во сколько выходим, сэр? — спросил Липтон.

— Между восемью и девятью. Да, ужина не будет, а обед — очень скромный, после трех. Это потому, что выстрел в полное брюхо означает то же самое, что и выстрел в висок: рана смертельна, так как обязательно загниет. Что еще?… Мануэль с Брайаном участвовать в операции не будут, они остаются дома и заканчивают срочную работу с оружием. Ты, Мануэль, можешь браться за дело сразу, а ты, — указал Батхерст на Хейтера, — раздай пистолеты и начинай тренировку. Юзеф, можно тебя на пару минут?

Он провел поляка к себе в кабинет.

— Выпьешь чего-нибудь?

— Да, сэр, если можно.

Батхерст разлил вино по небольшим бокалам.

— За удачу!

— За удачу, сэр!

— Переходим к делу. Гляди, — Батхерст положил на столе рисунок с сеткой улиц. — вот тут Флит Стрит, а вот здесь — улочка…

— Прошу прощения, сэр, а Лоу Лейн?

— Это уже не актуально. Поначалу я хотел выловить в одной забегаловке кого-нибудь из банды Дока и выдавить из него, где искать их главаря. Теперь это уже не нужно. Я уже догадался, кто такой Док, и мне известно, где его искать. Смотри, на этой улочке, в том месте, где я поставил крестик, имеется пивная «Олд Вайн Хаус». Над ней — этаж, за ней — длинное здание, а потом обязательно двор и дом со второй улицы. Под пивной, скорее всего, имеются подвалы. И вот где-то там и находится берлога Дока. Это заведение только для проверенных людей, не всякий может в него зайти. Твое задание состоит в том, чтобы прижать двух парней, что охраняют вход, немедленно прорваться внутрь и поставить на уши всех, кто находится в зале. Я с Сием займусь барменом, и тот укажет нам дальнейшую дорогу. Там мы Дока и поищем.

— А если его как раз и не будет?

— Будет, наверняка будет. Он уже знает, что мы придем сегодня. Ему кажется, что мы не знаем, где его база, и вот тут он ошибается. Док предположил, будто мы поймаем кого-нибудь из его людей и выдавим из него адрес, после чего по ниточке доберемся до клубка. Так или иначе, но он понимает, что на его базу мы попадем, а поскольку ему не хочется, чтобы мы ее уничтожили, он должен был выбрать единственно возможное решение. Док приготовил ловушку, чтобы прикончить нас всех: часть там, а остальных уже здесь. Никогда Доку не грозила столь серьезная опасность, и потому я уверен, что он сам будет руководить операцией. Для него она слишком важна и он не доверит командование кому-то другому. Самое большее — он может надеть маску. Нашим самым сильным козырем в первой фазе является его уверенность, будто мы понятия не имеем о засаде, будто мы не знаем, кто он такой и ищем его втемную. Мне кажется, что он будет нас даже направлять, во всяком случае, бармен наверняка без сопротивления укажет нам дорогу, куда-то на зады забегаловки.

— И что тогда?

— Это уже мое дело. Твое задание заключается в том, чтобы держать весь зал под прицелом. Отступите только тогда, когда я дам вам знать.

— А если вы погибнете, сэр?

— Думаю, что выживу, Юзеф. Но если ты услышишь выстрелы и поймешь, что со мной плохо, устраивай здесь гранатами мясорубку и отступай домой. В свою очередь, ты сам должен будешь приготовить для него здесь ловушку. Впрочем, Брайан знает, что делать, если они сюда придут. В случае моей смерти лорд Кэстлри будет решать, что делать дальше. И еще одно… Если я и вправду погибну, еще сильнее, чем уничтожить Дока, мне хотелось бы…

— Знаю, сэр. Я ему не прощу. Если выйду живым из этой игры, и если не пришью его там, на месте, мы поищем его с Матеушем и Брайаном. Если же я умру, его поищут другие. Не вывернется! Он, видно, и не догадывается, что нам известно?

— Он не ясновидящий, а Сий способен следить за людьми так, что если бы даже у них были глаза на затылке, все равно не заметят. Он уверен, что пивная, о которой я упоминал на инструктаже, находится на Лоу Лейн, где мы должны были искать людей Дока, чтобы выдавить из них сведения… Ладно, по-моему, это уже все. Соберемся здесь снова в восемь вечера, и тогда я выдам тебе последние инструкции. Вообще-то я рассчитываю еще на одного человека, моряка, но не уверен, придет ли он. Если не придет, кто-то из твоих парней получит отдельное задание, и ему нужно будет его выполнить с Мануэлем.

В пять вечера, когда Хейтер в последний раз проверял стрелковые способности коммандос, Батхерст, Ригби и Мануэль Диас уселись в экипаж (на козлах сидел Бенджамен), и отправились в сторону Ньюгейта, чтобы рядом с мостом Черных братьев свернуть направо, к Флит Маркет. Здесь они остановились на маленькой улочке, темной даже в солнечный день. Диас остался с экипажем, а Батхерст провел Ригби через несколько дворов на зады давно уже не ремонтировавшегося дома, оплакивающего пятнами грязной зелени свою ярко-травянистую молодость. Там они поднялись по скрипучей лестнице на чердак и вошли в комнатку, где Бенджамену пришлось наклониться, чтобы не удариться головой о балки перекрытия.

— Смотри! — указал он Ригби, чуть-чуть приоткрыв окошко. — Вот это вход в нашу пивную. Отойди, а то нас еще кто-нибудь увидит. Следи из-за занавески. С того момента, когда ты увидишь, что мы вошли, а это будет около девяти вечера, тебе нельзя будет выпустить оттуда ни единого живого человека, пока не выйду я. Я или поляк Джозеф, понял? Любого другого, кто переступит порог или выскочит из окна, ты немедленно застрелишь. С видимостью проблем не будет, над входом будет гореть фонарь.

— Простите, сэр, но если я застрелю кого-нибудь, сбегутся зеваки и…

— Ничего подобного. Винтовка бьет практически бесшумно, а по ночам здесь много валяется пьяных или зарезанных. Здесь такое не в новинку. Ладно, держись и не подведи! Когда мы войдем, тебе нельзя даже глаз отвести, палец все время должен быть на курке. Только не стреляй в меня или Джозефа, если мы высунем нос. Запомни, любого другого из наших, кто выйдет перед нами, ты должен застрелить точно так же, как и чужаков.

После этого Бенджамен с Мануэлем проехали по улице, параллельной той, на которой остался снайпер (Это здесь! — сказал в какой-то момент Батхерст, указав на один из домов), и направились в Ковент Гарден. До шести вечера не хватало минуты, когда экипаж приблизился к зданию театра. Бенджамен всматривался в людей с напряженным ожиданием. С облегчением он вздохнул, когда увидал на углу бородатого великана в синей моряцкой куртке. Рядом, сунув руки в карманы, стоял другой, чуть помоложе и ниже, с рожей, столь же стойкой к ветрам, и с таким же лиловым от спиртного носом. Подъехав к ним, Батхерст сказал:

— Мануэль, выйди и немножко пройдись. А вы садитесь, переговорим в другом месте, здесь мы будем привлекать внимание.

Они отправились в окрестности Гайд Парка. Батхерст остановил экипаж и повернулся к новоприбывшим. Первые слова он адресовал знакомому уже бородачу:

— Ну как, решился?

— Скажем, что так.

— Ты уже забыл, как ко мне обращаться? Плохая у тебя память, а мне плохие не нужны. Сваливай!

Бородач встал и стиснул кулаки. Какое-то время Бенджамен ожидал нападения, глядя стоявшему моряку прямо в глаза, готовый дать отпор при малейшем агрессивном движении. Но великан упал назад на сидение и буркнул:

— Решился, сэр.

— Отчего же?

— Я порасспрашивал… так ребята говорят, что Док и вправду пришил Пегги. Только он не проигрывает, и его никто не знает…

— Со мной проиграет, поскольку мне он известен. Тебя зовут Том, а фамилия?

— Меня зовут «Веревкой», сэр, а больше и не нужно.

— А он? — указал Бенджамен на второго моряка.

— Это Ларри Брайтон, сэр, или же «Жабий Глаз», мой приятель.

В течение нескольких минут Батхерст объяснял, что им предстоит сделать. Затем вынул тот же самый план, который перед тем показывал поляку.

— Смотрите, вот тут Флит Дитч. Вот тут вход. Мы войдем сюда. Когда Док захватит меня, я заставлю его выслать ко мне домой своего человека. Скорее всего, это будет тот, кого я вам уже описал. Впрочем, мой человек, Мануэль, который будет с вами, его знает. Док не пошлет его через передние двери, наверняка через какие-то боковые, скрытые. Ваше задание и состоит в раскрытии этого тайного входа. Зал и фронтальная часть пивной будут заняты моими людьми, вы же закроите эту улочку с тыла. Когда вы захватите его, вам нужно будет как можно скорее заставить показать вам дорогу или дверь в помещение, где буду находиться я и Док. Ровно через десять минут после перехвата гонца вломитесь в эту дверь. Ни секундой раньше или позже!

— А кто нам посчитает время, сэр?

— Мануэль. Часы у него имеются, а может даже пара или две. До сих пор он занимался тем, что доставал себе часы. Все ясно?

Бородач почесал затылок и после раздумья ответил:

— Да, сэр, вот только что нам делать, если на нас нападут в этом проходе? Втроем мы, может, и не справимся…

— Что, оружия нет?

— Ножи и веревка, сэр.

— Хватит. У Мануэля есть гранаты. Так что справитесь. Он вам покажет место, где затаиться. Сейчас мы едем за ним, и я вас оставляю. Посидите где-нибудь в пабе, только много не пейте! Ровно в девять вечера вы должны быть на месте.

— Ай-Ай[113], сэр! — в один голос ответили те.

Возвратившись в дом миссис Джибсон, Бенджамен прилег на часок. Он и так уже устал, а ведь самое трудное было еще впереди. Без пяти восемь вечера Сий разбудил его. Ровно в восемь состоялось последнее совещание.

— Сейчас я выхожу с Сием, чтобы захватить одного типа, который должен мне выдать, где гнездится Док. Вы выходите через сорок пять минут под командованием Юзефа. Встречаемся на Лоу Лейн.

Батхерст сказал только это и ушел. Без пяти девять все уже были в Сторгейте.

— Пошли на Флит Дитч, — приказал Батхерст.

Не прошло и четверти часа, как они были у цели.

Флит Дитч. Эта улица, впоследствии, после расширения, называемая Флит Стрит, довольно широкая, вонючая и грязная, была королевой среди самых паршивых улиц Лондона. Старинные описания этого квартала и его артерий, таких как Флит, Чик Лейн, Филд Лейн[114] и других, переплетенных густой сетью закоулков, могут вызвать сомнения читателя, поскольку представляют картину более мрачную и более позорную, чем описания Двора Чудес[115] в средневековом Париже. Сложно поверить, что в XIX веке в Лондоне существовали такие места, где среди белого (пускай и туманного) дня срезали кошельки или перерезали горло, ночью — устраивались дикие оргии, во время которых разврат, азарт и преступление соревновались друг с другом, а утром нужен был сильный дождь, чтобы смыть подтеки крови. Ни констебль, ни «Чарли»[116], ни «Красный»[117], никто из чиновников не осмеливался зайти после наступления темноты в эту обитель беззакония. Дезертиры армии и флота, шулеры и убийцы, проститутки и украденные дети, перекупщики, воры, нищие-наводчики, бандиты всех мастей, пола и возраста, рас и национальностей устроили себе здесь вонючее логово на земле и под землей, поскольку под самой Флит Дитч и в окрестностях располагался подземный город — истинная преисподняя нор и подземелий, в которых прятали добычу, насиловали женщин, хоронили тела и пили до умора.

Только одно место в этом царстве порока и насилия пользовалось неизменным уважением: «Олд Вайн Хаус» — винный погребок, который посвященные называли «палубой Дока». Гарантией этого уважения был страх. У этого заведения имелась собственная клиентура, и здесь не любили чужаков; поэтому были такие, кто жил неподалеку от Флит Дитч с самого рождения и ежедневно проходил мимо входа с облезшей вывеской, но так и не видел, что же находится внутри. Окна всегда закрывали плотные шторы. Они не поднимали даже в полдень, поэтому даже солнце было из тех обитателей квартала, которые не были удостоены чести осмотреть таинственную «палубу Дока». Батхерст и вправду был дерзок — он осмелился совершить то, что было запрещено самому Солнцу!

В двойном круге света фонарей, висящих под кирпичным козырьком, словно призраки появились поляк Матеуш и Браун. Они обезоружили охранников и впихнули их внутрь, после того как Юзеф, Джимми Липтон, Парвис, Сий и Батхерст влетели в зал. Трое первых запрыгнули на столы, и поляк крикнул:

— Если кто шевельнется — убью! Лапы вверх и под стенки! Давай!

И в тот же момент нажал на курок: раз и другой, и Браун сделал то же самое. Не все удалось, как им хотелось. Кое-кто из присутствующих попытался вытащить оружие — таких тут же пристрелили. Еще один, закрыв голову руками, прыгнул в окно, разбил стекло, перекатился по земле, поднялся, но внезапно закрутился на месте и свалился в лужу, будто его срезали косой. Это проявил бдительность Ригби.

Все продолжалось буквально несколько секунд[118]. Пока Юзеф расставлял два десятка бандитов под стенами, а Матеуш с Парвисом обыскивали их, забирая оружие, Батхерста в зале уже не было. Еще до того, как раздался первый выстрел, он приложил бармену ствол к виску и прошипел:

— Говори, где Док, или я тебя пришью!

Движение руки в направлении занавески, закрывавшей дверь, удар рукоятью пистолета по голове и рывок с Сием в направлении дверей, в грохоте выстрелов за спиной.

Вторая комната была пуста. Высоко, чуть ли не под потолком, по стенам шла галерея, на которую вела узкая лестница. На противоположной стене было двое дверей: справа и слева. Ну, какая из них? Батхерст остановился в сомнении, и тут же услыхал за собой слова Липтона, которые ожидал услышать:

— Бросайте оружие, сэр! И оба лапки вверх. Быстро, иначе буду стрелять!

Батхерст бросил револьвер на пол. Вместе с Сием он поднял руки.

— Все нормально, Джимми! — крикнул с галереи мужчина с нацеленным вниз ружьем. — Обыщи их и проведи к шефу.

Липтон вынул нож из под рубашки Сия. У Батхерста не нашел ничего. Их подтолкнули к левым дверям. За этой дверью находилась очередная лестница, ведущая вниз. Шли они почти на ощупь. Следующая дверь, длинный, извилистый коридор, еще одна дверь — и теперь они оказались в обширном помещении, настолько изысканном, как будто оно находилось в Букингемском Дворце, а не рядом с Флит Дитч. На стенах висели картины и гравюры, восточные ковры, миниатюры и оружие; пол был покрыт роскошным ковром. Эта комната на задах «Олд Вайн Хаус» была словно жемчужина в навозной куче.

За резным столом из красного дерева, на котором царила поддерживаемая бронзовыми нимфами лампа, развалившись в кресле, сидел инспектор Литтлфорд[119]. Он играл маленьким костяным ножиком для разрезания бумаг. По обеим сторонам стола стояли два рослых типа, нацелив пистолеты на Батхерста и его слугу. Литтлфорд указал одному из них на Сия:

— Выведи его и закрой в подвале.

После этого он стал рассматривать Батхерста с любопытством ученого, наблюдающего за редким видом червяка. Через пару минут он усмехнулся и сказал:

— Приветствую вас, юноша, вот мы снова и встретились. Гарри, подай ему стул.

Батхерст сел.

— Предупреждаю, не обижайте Сия! — обратился он к Литтлфорду.

Тот подал едва заметный знак глазами, и кулак Липтона врезался в лицо сидящего. Бенджамен грохнулся на пол вместе со стулом.

Поднимаясь, он получил еще один удар, в живот. Бенджамен согнулся пополам. Он опасался, что его начнут пинать ногами, но этого не произошло. Подал голос Док:

— Помоги ему встать, Джимми. Итак, молодой человек, по предупреждениям мы сравнялись. Таким вот способом я предупредил тебя не открывать рот, когда не просят. В этой комнате или молчат, или отвечают на вопросы, которые задаю я. Платок у тебя есть? Оботри губы, не люблю вида крови. Вот, так уже лучше. Сколько тебе лет?

— Двадцать три.

— А выглядишь на меньше, но мне казался старше. Слишком быстро надоело тебе жить. Вообще-то, дорогой мой, ты из породы самоубийц. И в своей сегодняшней смерти ты не можешь обвинять меня, только самого себя, а точнее — свою собственную глупость. Понятное дело, глупость тоже может быть способом использования своих мозгов. Как и любой другой. Но этот способ наименее удачный, поскольку весьма редко его плодами становится седина. Тем более, когда глупость соединяется с дерзостью. Вот если бы…

В открытой двери показался бандит, который перед тем выводил Сия.

— Начальник! Те все еще держат ребят под прицелом. Что делать? Если пойдем напролом, многие из наших погибнут…

— Успокойся, Майк, перестань меня оскорблять, — недовольно заметил Литтлфорд. — Применение грубой силы — это привилегия таких как ты, или вот этого юнца, но почему ты меня подозреваешь в такой неразумности и непредусмотрительности?

С мягким укором он глянул на своего подручного и закончил:

— Наш юный гость через пару минут сам прикажет своим солдатикам сложить оружие, ведь правда?… Вы, юноша, наверное, удивляетесь, что я позволил вам терроризировать столько своих людей? Но если бы я их предупредил, они бы защищались лучше, и ты мог бы ускользнуть.

Он кивнул Липтону и Майку.

— Заберите его наверх, пускай прикажет своим сдаться, а потом… Прощайте, юноша, и ведите себя хорошо. Жизнь этим себе не купишь, зато убережешься от страданий. Если не будешь слушаться, я отдам тебя в руки Майка, который, как ты сам слышал, не против того, чтобы действовать силой. Так что не геройствуй. И я обещаю, что тебя не станут мучить, и ты умрешь быстро. Если ад существует, подожди меня там. Я появлюсь там лет через тридцать, не раньше.

— Там ты появишься через тридцать часов, не позже, — сквозь разбитые губы процедил Бенджамен.

Липтон подскочил было к нему, чтобы ударить, но жест Литтлфорда остановил его.

— Ох, юноша, вы неисправимы. Зачем ты меня дразнишь? Я обещал тебе быструю смерть, разве этого мало? Если я передумаю, то час или два будешь в муках проклинать собственную мать за то, что она родила тебя. Но, собственно, что ты имел в виду?

— Письмо, которое оставил дома. Если я не вернусь до полуночи, это письмо попадет в руки лорда Кэстлри.

— И можно спросить, что же в этом письме?

— Весьма любопытные сведения.

— Какие сведения? Что Док — это инспектор Литтлфорд?

— Угадал, ты и вправду умен, — издевательски сообщил Бенджамен.

Черты лица Литтлфорда застыли, взгляд изменился. Глаза сощурились и сделались более внимательными. Воцарилось молчание, которое он прервал уже совсем другим голосом:

— Врешь, и весьма неумело. Ты узнал, где меня искать, всего час назад, в «Слепом Коте» на Лоу Лейн от кого-то из моих людей. Так что узнать раньше, кто такой Док, ты просто не мог!

— Об этом я знал еще вчера, — ответил на это Батхерст, — и предполагал, что твоя берлога находится где-то здесь. Вот не предполагал только, что позволю так глупо схватить себя; мне казалось, что я вас перестреляю… Не удалось, ладно, поэтому предлагаю договор.

— Тихо, тихо, молодой человек. Ты можешь доказать сказанное?

— Могу. Первые подозрения у меня появились еще в ходе нашей предыдущей беседы. Меня удивило, каким это чудом полицейский, даже на такой должности, может держать такой богатый дом. Но это еще можно было объяснить взятками и поборами, богатой женитьбой или наследством — у меня не было времени проверить. Гораздо сложнее было бы найти ответ на вопрос: как так получилось, что человек, который уже восемь лет сражается с бандой Дока, а ты сказал именно так, все еще жив, тем более — и это тоже твои слова — что каждую неделю кто-то из ваших погибает. Вот этого говорить не следовало, это было ошибкой. Но раз уже сказал, нужно было дать мне побольше людей, и самому присоединиться к операции, нужно было расспросить у меня подробности — вот тогда, может быть, я бы и поверил, что для тебя важно покончить с Доком. И наконец, самая крупная ошибка: если уже ты и дал мне одного человека, то нужно было играть жадность и требовать за это деньги. Альтруизм это то, чего я терпеть не могу, и это скорее всего пробуждает во мне подозрения. Я успел уже научиться тому, что лишь те, кто берут деньги являются относительно честными. Все остальные, прикрывающиеся идеалами, обетами и добрыми намерениями, это шулеры!

Литтлфорд одобрительно покивал головой.

— Браво! А ты мне нравишься, мальчик. Признаюсь, я оценивал тебя низко. Ты вчера следил за Липтоном?

— За ним следил один из моих людей. Поначалу за ним, потом за вами обоими, когда вы ехали со Странда в направлении Флит. Вам удалось скрыться, но вы были переодеты, и это позволило мне понять.

Литтлфорд какое-то время раздумывал, потом сказал:

— Ты предлагаешь соглашение… Согласиться не могу, слишком велик риск. Но я повторяю свое предложение: смерть без мучений, это и так много. Джимми знает, как добраться до твоего дома, он отправится туда и заберет письмо, но перед тем ты должен сказать, по какому знаку или паролю ему этот документ отдадут…

— Начальник, — воскликнул Липтон, — но ведь там меня знают! И мне сразу свернут шею!

— Не бойся, Джимми, сейчас все устроим. Тебе ничего не будет угрожать.

Он обратился к Батхерсту, подсунув ему лист бумаги чернильницу с пером.

— Напиши, мой мальчик, что я сейчас тебе продиктую.

— Ничего я не стану писать.

— Напишешь, напишешь. И немедленно, а то я прикажу начать делать тебе ампутацию, начиная с ног. Не возражай, у тебя нет никаких шансов, так что будь разумным. У кого письмо?

Бенджамен опустил голову на грудь и закрыл глаза. Отчаяние, буквальное бьющее из его лица, было настолько видимым, что у Литтлфорда уже не было никаких сомнений.

— Ну! — рявкнул один из бандитов, — Шеф ждет! Или хочешь, чтобы тебе каминными щипчиками повырывали пальчики на ножках? Вот тогда запоешь!

Батхерст взял перо в руку и дрожащим голосом шепнул:

— Письмо у Хейтера.

— Имя?

— Брайан.

— Тогда пиши: «Брайан, отдай письмо Липтону и ничего не опасайся. Все в порядке, я с ними договорился. Ожидай, я вернусь еще до полуночи… до полуночи…» Так, хорошо. Теперь подпишись. Замечательно. А знак?

— Вот… вот этот знак, — выдавил из себя Батхерст, вынув из кармана золотой перстень с сапфиром.

— Джимми, — приказал Литтлфорд, — бери цацку и отправляйся за письмом. Но будь осторожным. Как только письмо будет у тебя, перестреляй всех, кого там застанешь.

— Есть, начальник!

Липтон подошел к высокому библиотечному шкафу, нажал на головку деревянного амура, шкаф повернулся и он исчез в отверстии, ведущем в черный провал. Бандит по имени Гарри задвинул шкаф на место.

— И как тебе это нравится, мальчик? — спросил Литтлфорд. — Видишь, я защищен массой способов, а этот выход гарантирует мне отступление в случае необходимости. Ладно, Гарри, иди с ним, пускай разоружит своих людей.

— Подождите! — воскликнул Бенджамен. — Одно слово! Я… пожалуйста… я…

— Только не теряй время на упрашивание, мальчик мой, все равно, ничего не вымолишь. Не надо унижаться. Жизнь я тебе не оставлю, все, что я могу для тебя сделать — это убить без особых мук. Если будешь хорошо себя вести… Ну, пошел!

— Подождите! — снова крикнул Бенджамен. — Я… я хочу выкупить свою жизнь!

Литтлфорд откинул голову на спинку кресла и рассмеялся.

— И сколько платишь, парень?

— Несколько миллионов золотом!

— О, это целое состояние! А конкретно?

— Не знаю. Это штабная казна прусской армии. Французы будут перевозить ее из Тюрингии в Париж.

— Ага, та самая операция на континенте, к которой ты готовился, и перед которой я должен был стать экзаменационной проверкой для твоих молодцов. Согласен, дело крупное. Думаю, вы неплохо подготовились, но мне кажется, что тут ты хочешь меня наколоть. Пока что этого золота у тебя нет, а самое паршивое — нет никаких гарантий, что тебе удастся его вырвать из рук французов. Впрочем, даже если бы гарантии у тебя были, то это ничего не меняет. Целая Темза золота для меня не так важна, как моя жизнь, так как бы я мог тебе довериться и отпустить? Но твой план меня интересует. Расскажи-ка мне о нем, сынок, только со всеми подробностями.

Давайте покинем на несколько минут беседующих джентльменов и перенесемся на узкую улочку, на которой Том «Веревка», Ларри «Жабий Глаз» и Мануэль Диас ожидали Липтона. Там не было никакого освещения, и если бы не бледные огоньки из нескольких окон, в темноте у них было бы мало шансов перехватить «полицейского». На всякий случай, они встали через несколько шагов. Первым Липтона заметил Ларри.

— Эй, ты, рыжий, куда так спешишь?

— С дороги! — рявкнул тот, пытаясь обойти моряка.

— Спокуха, есть дело! — не уступал «Жабий Глаз».

— Уматывай, я тебя не знаю!

— Меня тоже не знаешь? — раздалось у него за спиной.

Липтон резко развернулся и, увидав Мануэля, выхватил револьвер и нажал на курок. Раздался громкий щелчок. Полицейский провернул барабан, и снова вместо выстрела: клац! Он вытащил второй револьвер, отобранный у Батхерста, нажал на курок и в третий раз услышал: клац!

— Не трудись, ствол шефа тоже не был заряжен, — скаля зубы, объяснил Мануэль. — Том, за дело!

Раздался короткий свист, и на шею Липтона упала петля, которую «Веревка» затянул так, что у рыжего глаза полезли из орбит. Том слегка попустил ее и спросил:

— Сколько ваших сторожит вход? Только не ври, морда рыжая, с петлей на шее не врут!

— Один, — прохрипел Липтон.

— И как зовут этого мистера?

— Бен.

— Очень хорошее имя, — обрадовался Том. — Тогда проведи-ка нас к Бену. Когда придем, позовешь его. Если только пикнешь лишнего, тебе хана.

По дороге Диас начал ковыряться с револьвером Батхерста, бормоча при этом:

— Ну вот, рыжий нам подарил парочку стволов…

— Так они же не заряжены, — заметил Ларри.

— Как для кого. Во-первых, они заряжены холостыми. Во-вторых, мой приятель Брайан придумал такую блокировку, о которой этот рыжий дурак не знал. Но даже если бы он их и разблокировал, холостым и мышь не убьешь. А хорошие патроны у меня в кармане, и сейчас обе пукалки мы зарядим…

Они прошли через прихожую развалюхи, вышли во двор, прямо к входу в другой домик, затем по коридору к очередной двери, в которые Липтон постучал условным стуком. Дверь открылась, оттуда высунулась голова охранника.

— Кто?

— Это я, Джимми. Иди-ка сюда, Бен, тут кое-что для шефа.

— Иду. Аааа…

Мануэль повторил удар ножом, но на сей раз в шею, вытер лезвие о куртку Липтона и подтолкнул его дальше.

— Сколько еще времени? — спросил Том.

— Сейчас… — цыган повернулся в сторону входа. — Ну и темень тут… Две с половиной минуты. Пошли!

Тем временем Батхерст рассказывал свою сказку, поглядывая на стоявшие на комоде, в углу комнаты, барочные часы. До условленного времени оставалось еще две минуты, когда он сказал:

— …эти два места подходят для нападения, но самое лучшее — в Реймсе. Там будет последняя стоянка, а золото выложат в префектуре. От нашего человека в французском квартирмейстерстве мы получили точный план подвалов префектуры, а также старинного, еще средневекового погреба, которым можно в подвал попасть.

— Мне это все больше нравится, мой мальчик, — сказал Литтлфорд. — Такой план, это настоящее сокровище! И где ты его держишь, дома?

— Нет, при себе.

— Я так и подумал. Покажи мне его.

— Приведите сюда Сия.

— Кого?

— Моего слугу, которого вы закрыли.

— План у него?

— Да, на коже. Вытатуирован.

— Замечательно! — воскликнул Литтлфорд. — Ты мне начинаешь нравиться. Приведите сюда этого урода.

Они ждали. Литтлфорд совершенно расслабленный, Батхерст в страшном напряжении. До срока оставалась неполная минута, а бандит с Сием еще не возвращались… Боже, а если они опоздают, я же сам не справлюсь, — подумал он. А вдруг Мануэль не захватил Липтона? То же самое. Сколько еще секунд? Эти проклятые часы могут спешить или опаздывать. Сколько еще?… Где-то полминуты… А если меньше? Все напрасно, я ошибся. С самого начала все это не имело смысла, надуманная комбинация с несколькими последовательными ходами, вероятность которых нельзя было гарантировать… Боже, ведь он же прав, какой я дурак! Сколько людей обрек на смерть из за собственной глупости! Конец, Батхерст! Конец, конец, конец! Что там с Сием!?…

В комнату вошел метис.

— Разденься и покажи план, — приказал Бенджамен.

Сий начал снимать свой странный кафтан. Снаружи тихо — их еще нет, сколько секунд?!.. Стрелки встали ровно, прошло десять минут, конец! Но погоди! Мы же договаривались, что десять минут с момента перехвата Липтона! Может он задержался по дороге, и все сдвигается… На сколько?! Медленнее, Сий, медленнее! — умолял он слугу взглядом. Нет, все напрасно, операция и не могла удаться. Вот так жизнь и кончается, Батхерст! Я и вправду самоубийца! Я просто безумный, проклятый чертов самоубийца!..

Внезапно стенка затряслась от мощного взрыва. Вылетели стекла в библиотечном шкафу, сам он закачался, затем оторвался от стены и рухнул на ковер. Все трое, Литтлфорд и его бандиты, повернулись в том направлении, и тут Сий дважды замахнулся, и два маленьких ножа пронзили тела охранников. Док не сделал ни единого движения, поэтому рука Сия с третьим ножом повисла в воздухе. Но всего лишь на мгновение, поскольку в двери появился человек с ружьем. Взмах рукой — и лезвие вонзилось в новоприбывшего.

Через пролом в стене в комнату прошел Мануэль Диас, ведя Липтона на веревке.

— Отдай его Сию и проверь, все ли в порядке с фронта, — приказал Батхерст, поднимаясь на ноги. Затем он подошел к дыре, откуда еще сочился дым и крикнул: — Том, ты где там?

Из темноты появилось лицо бородача.

— Ты чего? — спросил Батхерст.

— Ларри! Ларри… мертв! Когда мы отпрыгивали, он споткнулся, и его разорвало на куски!

Том «Веревка» трясся от плача. Вдруг он увидел Литтлфорда и встал будто вкопанный.

— Это и есть Док?! Ну, сволочь!..

— Оставь! — приказал Бенджамен. — Заберите с Сием эту каналью!

Он указал на Липтона, который уже дрожал от страха.

— И чего с ним делать? — спросил Том.

— Повесьте на галерее.

Когда они остались с Литтлфордом одни, Батхерст поднял с пола один из пистолетов и уселся на том же стуле, на котором сидел раньше. Литтлфорд, не сменивший позы, глядел ему в лицо с той же заинтересованностью ученого, исследующего червяка. Никакого страха в этом взгляде не было. Где-то минуту они молчали.

Только лишь когда доходящие откуда-то, из-за дверей, через коридор, умоляющие вопли Липтона сменились хрипом смерти — кратким, словно ножом обрезанным, Батхерст открыл рот.

— Теперь понял, мальчик?

— Понял, только не издевайся, не следует пинать мертвеца. Я имел право так обращаться к тебе, поскольку я вдвое старше тебя. Почему ты выбрал именно меня?

— Совершенно случайно. Я освободил девушку, которую твои люди тащили в публичный дом, и пообещал ей, что освобожу город от твоего присутствия.

Ученый глянул с таким изумлением, как будто проспиртованный червяк ожил.

— Обещал! Добрый поступок, так? Неужели ты не понимаешь, что все это бессмысленно? После меня появится кто-то другой, возможно, еще хуже — тут ничего поделать нельзя. Королей можно свергнуть, гораздо реже — уничтожить королевства, но те, кто отбрасывает скипетры, как правило, заменяют их палками. Столько крови, чтобы черное поменять на угольное! А ты дал обещание! Проститутке! Нет, я не беру свои слова обратно. Ты глупец! Удачливый глупец! У тебя был один шанс из тысячи. Дуракам везет, в этом твой козырь. Так что будь поосторожнее во время экспедиции за золотым руном, и никогда не рассчитывай на столь хрупкую вероятность, как сегодня. Я устал, кончай уже. Ты не позволишь мне выпить вина? Дай-ка мне бутылку, вон ту, широкую. Благодарю.

Батхерст выполнил его просьбу. Пора было заканчивать, нельзя слишком затягивать и противостояние в зале пивной, но что-то его удерживало. Интерес к этому человеку, у которого победа, столь быстро превратившаяся в поражение, не отобрала стоического спокойствия?…

— Тебе уже не жалко, что ты не проживешь эти тридцать лет? — спросил он у Литтлфорда.

— Нет. Я прожил более сорока, но за это время пережил столько, что большинство из вас не пережило бы и за двести. Над всеми вами кто-то стоит, даже у монарха есть Бог, а надо мной никого не было, поскольку в Бога я не верю. Я был более абсолютным повелителем, чем Генрих VIII и Людовик XIV. У меня были самые старые вина, самые лучшие лошади и самые красивые женщины. Я, сынок, просто жил намного быстрее. Власть, которой обладал я, исключает ожидание, мои приказы исполнялись немедленно. Каждый из вас ухаживает за женщинами, которые ему нравятся, но не всегда с успехом, ведь так?

«Весь вкус именно в этом ухаживании», — подумал Батхерст, но ничего не сказал, поэтому Литтлфорд продолжил:

— Я же попросту указывал пальцем, и мне ее приводили. Разыскиваемая до нынешнего дня дочь одного итальянского аристократа жила со мной в этой комнате три месяца.

— И что ты с ней сделал? — спросил Бенджамен.

— Убил, когда она мне надоела. Устроенный вами взрыв должен был хорошо перетрясти ее косточки.

Батхерст почувствовал, что его любопытство перерождается в ярость.

— Тебе не следовало говорить мне об этом!

— Это почему же? — с трудом прошептал Литтлфорд, сползая по спинке кресла.

— Потому что сначала я хотел тебя пристрелить, но теперь выберу другую смерть. Вставай! — рявкнул Бенджамен.

— А вот и не выберешь, сынок, ничего… не выберешь… ты просто… удачливый… глупец. Удачливый… так… но дурак… она тоже… она тоже выпила это вино… и тоже не… не страдала… так почему же… ты… хочешь…

Его голова упала на грудь, Литтлфорд застыл. Батхерст какое-то время еще глядел на труп, потом вылил вино на ковер и вышел.

В самом зале царило напряженное молчание. Юзеф, Том, Парвис и Мануэль стояли на столах с револьверами в руках; Матеуш у входной двери; Браун на стойке, среди бутылок с араком, ирландским портером, шотландским виски и английским джином, валившим на пол быстрее самой крепкой водки, и в те времена столь же популярным, как во Франции абсент. Под стенами торчали люди Дока с поднятыми вверх руками.

— Все в порядке, ребята, уходим! — скомандовал Бенджамен. — А вы…

Он еще хотел сказать пару слов перепуганным бандитам, но, повернувшись, краем глаза увидел открывающуюся дверь и спину Матеуша. Изо всех сил он крикнул:

— Верниииись!!!

Но было поздно. Поляк переступил порог, неожиданно остановился, словно грудь его встретила невидимый барьер, после чего упал навзничь с простреленным лбом. Ригби снова не промахнулся.

— К двери не подходить! — с бешенством в глазах заорал Батхерст. — Я же говорил, что никто не может выходить раньше меня или Юзефа! Проклятие! Ну почему этот дурак не послушался?!..

Он был взбешен. Не только глупой смертью поляка, но и опасаясь того, что когда Ригби узнает, что снова случайно застрелил невинного, он снова сбежит мыть полы в церкви.

Он указал рукой на задний выход:

— Туда, Юзеф! Вытащите тело Метью, мы заберем его с собой и похороним.

Прежде чем дверь закрылась, поляк спросил:

— А что с этой бандой, сэр? Их нельзя так оставлять! Или бросятся за нами, или нападут на улице.

Батхерст обвел взглядом зал и у него родилась страшная мысль. Он хотел ее отбросить, но она все время возвращалась. Бенджамен сомневался, потрясенный ужасным замыслом, но время шло и требовало решения… Да, он поступит именно так, по-другому просто нельзя. Память, словно чуткая любовница, вовремя подсказала фрагмент монолога датского принца:

Теперь пора ночного колдовства.

Скрипят гроба и дышит ад заразой.

Сейчас я мог бы пить живую кровь,

И на дела способен, от которых

Отпряну днем…[120]

Он повернулся к поляку и с жесточайшим спокойствием, которым наполнили его слова Гамлета, сказал:

— Мы же не станем стрелять их по одному в лоб. Пускай решает судьба. Бросьте внутрь все гранаты. Если кому-то из них Провидение позволит выйти из этой мясорубки всего лишь калекой, это будет означать, что смерть на сегодня ему не была суждена.

Когда они, пройдя комнату с уснувшим навеки Литтлфордом, углубились в подземный проход и подняли тело моряка, до них долетел отзвук нескольких взрывов. Стены затряслись, затем все утихло.

Прежде чем все они вернулись домой, Батхерст послал Мануэля за Ригби, и он пообещал всем, что если кто-то из них проболтается, что смерть Матеуша была вызвана неосторожностью, то… Он не закончил, но все уже знали. Больше, чем они успели узнать о нем до того, им сказал вид мертвого короля лондонского подполья. Но помимо страха, каждый из них испытывал восхищение и влюбленность в этого юношу, с которым все должно удаться, и благодаря которому, они станут богатыми, когда вернутся. Даже каменноликий Браун глядел на Батхерста совсем иначе.

Бенджамен сказал Ригби, что Метью предал и пытался бежать.

На следующий день, 29 октября (среда) рано утром в дом госпожи Джибсон прибыли два члена организационного триумвирата: Кэстлри и Персеваль.

— Как все прошло, Бенджамен? — спросил Кэстлри.

— Хорошо, милорд. Ребята сдали экзамен.

— Все?

— Кроме тех, кто погиб. Погибло двое.

— А я слышал, что погибло много людей, — отозвался Персеваль. — Мне донесли, что в городе ходят слухи о крупной полицейской операции возле Флит Дитч. Якобы, была ликвидирована одна из бандитских шаек, но во время этого погиб высокопоставленный чиновник Морской Полиции. Даже не знаю, почему все так туманно, в газетах вообще не будет ни слова…

— Я знаю, почему, — ответил Батхерст. — Полиция не желает, чтобы в этом деле копали слишком глубоко. Впрочем, у нас нет времени на разговоры. Как с паспортами?

— Они при мне, пожалуйста.

Персеваль вынул из папки два документа и подал их Бенджамену со словами:

— Один из них настоящий, привезенный д'Антрагю из Дрездена. Второй подделали по образцу. Можете показать мне настоящий?

— Нет, — нетерпеливо ответил Батхерст, — я в этом не разбираюсь.

— Я тоже, милорд, — сказал Персеваль, — и если бы не то, что я вынул их из разных отделений папки, я тоже не имел бы понятия, что настоящий вы держите в левой руке. Д'Антрагю утверждает, что поддельные документы больше похожи на настоящие, чем подлинные. В большинстве своем, они будут содержать данные принятых Францией ирландских беженцев 1798 года, которые затем эмигрировали в Саксонию[121].

— Весьма удобно, — буркнул про себя Батхерст.

— Правда? Таким образом вы будете абсолютно чисты. Французы, вместо того, чтобы к вам цепляться, будут вам сочувствовать. Пруссаки так же не будут относиться враждебно. И для одних и для других вы будете союзниками, поскольку: перед французами вы будете изображать ирландских бунтовщиков, а перед пруссаками — жертв парижского Террора. Никто вас не тронет, опять же, такие паспорта решают языковые сложности. Можете без опасений общаться по-английски, хотя я считаю, что вам следует избегать этого при посторонних. Вы и трое-четверо из ваших людей будете иметь чисто ирландские фамилии. Для остальных можно вписать и их собственные имена, это уже не имеет значения, поскольку они будут считаться вашими слугами.

— Так, — согласился Батхерст. — Правда, мои цыгане…

Он не закончил, и заинтригованный Кэстлри спросил:

— Что же с этими цыганами?

— Ничего. Я только хотел сказать, что они мало похожи на ирландцев, — с издевкой заметил Батхерст.

— Естественно, — кивнул Персеваль, — но, во-первых, они будут, как я уже говорил, играть роль слуг, а кроме того… Господа, французы и пруссаки не так уж хорошо различают нации. Англичанина от ирокеза отличить они бы еще смогли, но вот шотландца от ирландца? Да никогда в жизни. По тому же самому принципу, негры отличаются для меня только ростом. Сотрудники пекинского посольства Макартни после возвращения рассказывали, что все китайцы похожи один на другого как пара близнецов, и по лицам их просто невозможно различить. В ирландцы выберите людей с более светлыми волосами, придумайте им имена и впишите в паспорт, но только уже на месте, в Альтоне, после согласования с Гимелем дат и других мелочей.

— Это я должен заполнять паспорта? — удивился Батхерст.

— Да, это можете сделать только вы, ни в коем случае не Гимель! По дороге может случиться, что вы кого-нибудь завербуете, нужно будет сделать паспорт и на него, а все паспорта должны быть заполнены рукой одного и того же чиновника. Вы будете таким чиновником или кто-нибудь из ваших людей — все равно, главное, чтобы рука была одна. Разве что… разве что Гимель по серьезным причинам примет другое решение. Вот пятнадцать чистых паспортов, вам должно хватить… Это все, что я должен был вам передать. Господа, позвольте попрощаться. До свидания, милорд, вам же, Батхерст, желаю удачи на континенте.

После того, как Персеваль ушел, Кэстлри спросил:

— Бенджамен, когда вы будете готовы?

— Мы уже готовы, завтра можем отплывать. Что с судном?

— Оно уже сегодня зайдет в Ярмут и будет вас ожидать. Называется «Чайка», капитана зовут Сторман, пароль: «Грейт Маут»[122]. В трюме стоят ящики со всем, что я обещал, в том числе, и мундир полковника конных егерей французской гвардии со всеми знаками отличия. Теперь, Бенджамен, послушай меня внимательно. В Альтоне отыщешь дом Траутмана и спросишь доктора Борга, от которого получишь контакт с Гимелем. Вот тебе небольшой план. Зашифруй по-своему, а листок уничтожь. Деньги получишь при прощании. С ними у нас не слишком хорошо, поскольку Баринг…

— Милорд, меня это не интересует. Тут уже дело ваше.

— На текущие расходы тебе хватает?

— Даже слишком.

— Вечером, когда я приду попрощаться, принесу тебе всю необходимую сумму.

Через час после ухода Кэстлри Бенджамен выслал Юзефа и Тома в Грейт Ярмут с гранатами и частью вещей. Всем остальным дал последнюю увольнительную и приказал вернуться до полуночи. Робертсону он отдельно приказал заняться Ригби, чтобы не подпускать того к церкви на Странде. Хейтер отправился в оружейную мастерскую, чтобы забрать сконструированные бронежилеты. Около полудня он вместе со старшим Диасом отдали Батхерсту его трость.

— Поглядите, сэр, — продемонстрировал Хейтер, манипулируя серебряной головой льва, украшавшей рукоять, — сейчас все стоит на предохранителе. Если повернуть головку на девяносто градусов влево, предохранитель снят. Достаточно теперь нажать на рукоять, пружина освободится, боечек ударит по капсюльку, и из пасти этого симпатичного зверя вылетит пулька.

— Прекрасная работа! — похвалил их Батхерст. — Спасибо вам.

— Работка она общая, сэр, но идею подал Мануэль. Я же говорил, что он…

— Как сильно бьет? — перебил его вопросом Бенджамен.

— Слабенько, сэр, но при таком размерчике… Хорошо, что вообще стреляет. Это, скорее, игрушка, чем настоящее оружие. С двадцати ярдов поставит синяк на животе.

— А с трех ярдов?

— Убьет, или ранит, зависит от того, куда попадет. Есть и другие недостатки. Заряжается долго и непросто; когда уже заряжена, ею нельзя пользоваться как тростью, поскольку при сильном ударе о чью-нибудь черепушку, капсюлек может разбиться, рукоятка разорвется, и мало того, что игрушке придет конец, так и самому можно пораниться.

— Когда мы выступаем, сеньор? — зевая, спросил Мануэль.

— Надеюсь, что завтра. Теперь выспитесь, вы же не спали несколько дней, едва на ногах стоите. За эту работу получите по хорошему кошельку. Так, теперь моя тросточка стала многофункциональной. Вечером зарядите снова, поскольку сейчас надо ее испробовать.

Вскоре после двух часов дня в кабинет Бенджамена вбежал запыхавшийся Степлтон.

— Простите, сэр!.. Простите! Какой-то человек обязательно желает с вами переговорить. Пароля он не знает, и вообще я вижу его впервые. Но он упирается. Говорит, что его зовут Уилсон, но явно лжет, ведь в Лондоне каждый пятый — это Уилсон.

— Проведи его ко мне немедленно!

Уилсон появился в костюме для верховой езды, в грязных сапогах, весь запыленный.

— Приветствую вас, мистер Батхерст, и не надо спрашивать, как я вас нашел, поскольку нельзя терять ни минуты. Час назад я узнал, что через несколько дней во Франции высадится группа британских диверсантов с особой миссией. Именно такую информацию содержит письмо, перехваченное вчера ночью нашей контрразведкой. Французского курьера выловили на побережье, между Ремсгейт и Дувром. Самые лучшие специалисты из Сикрет Сервис расшифровали сообщение за шесть часов. Они прочли то, о чем я уже сообщил, и еще разные обрывки, в том числе: фрагмент описания, которое соответствует вашему! Окруженный курьер порвал и выбросил в море письмо, выловить смогли только кусочки. Вы урожденный везунчик, Батхерст!

— Я слышал это же несколько часов назад. Якобы, дуракам всегда везет. Но в чем же состоит удача в данном случае?

— А в том, — объяснил Уилсон, — что курьера схватили, что я узнал обо всем, но прежде всего — в том, что наша контрразведка смогла прочесть недостаточный объем данных, чтобы вмешаться в ваше дело. Вашего имени там не было, даже половины письма не выловили. Только я, зная вас и зная о вашей экспедиции, понял, о ком тут речь. Вас предали, Батхерст!.. Много ли людей знают о вашем предприятии?

— Даже слишком много. Что же касается удачи или счастья, я совсем не уверен, что поимка одного курьера является доказательством этого. Можно ли быть уверенным, что с сообщением отослали только одного человека?

— К сожалению, нет. Тут вы правы.

— А не могли бы вы, мистер Уилсон, сказать мне, почему это контрразведка сразу же информировала именно вас?

— Поскольку на одном обрывке письма прочитали: «… из Грейт», что тут же связали с Грейт Ярмутом, а поскольку именно из этого порта мы с лордом Хатчинсоном отплываем на фрегате «Астрея»[123], они подумали, что речь может идти о нашей миссии, вот меня и вызвали.

— Вы сами видели курьера?

— Да, уже остывшего. Его все время пытали, к тому же он был ранен. Парень отдал Богу душу за пару часов до моего прибытия — французский эмигрант, считают, что роялист.

— И что же из него выдавили?

— Такого, что могло бы вас заинтересовать — ничего. Содержание письма ему было неизвестно. Информацию, содержавшуюся в письме, которое он должен был доставить в Кале, доставили вчера или позавчера на Чейн Уок[124]. Он сказал только это и отдал Богу душу. Если бы его допрашивали не так грубо, можно было бы узнать и точный адрес. А, мясники!..

— Адрес разыскивают?

— Вам только шутки шутить, им пришлось бы перетрясти несколько десятков домов. А для этого необходимо несколько отрядов военных, правда, эффект был бы нулевой. Понятное дело, за Чейн Уок будут следить, но дело безнадежное. Мне весьма жаль, Батхерст, даже и не знаю, что вам посоветовать. Не думаю, что стоит выступать немедленно, я бы переждал… Ладно, мне пора.

— Благодарю вас, сэр Уилсон. Этой вашей услуги я не забуду.

Двери закрылись, и теперь, когда Бенджамен остался один, его охватило странное чувство испуга, бешенства, беспомощности и чего-то еще — то редкое состояние, при котором путаются мысли в голове, не позволяя рассуждать логично. Батхерст почувствовал, что весь взмок. С огромным трудом он заставил себя собраться. Что делать? Сообщить членам триумвирата? Они начнут размышлять над тем, не следует ли прекратить операцию, хотя бы из страха потерять большие деньги. Постараться найти виновного? Глупость! Это мог быть любой, кто слышал звон, но не знает, где он, иначе не сообщал бы, что Батхерст собирается действовать во Франции. Сами французы, наверняка предполагают, что речь идет о какой-нибудь диверсии в Булони или другом порту[125]. Кто-нибудь из его коммандос? Скорее всего, нет, известие доставил кто-то, кто хорошо знал, куда его следует доставить, следовательно — это постоянно действующий французский агент. Кто-то из слуг Персеваля, Кэстлри или Генриха Батхерста? Но, возможно, и Литтлфорд, который узнал о деле от Липтона? Правда, Литтлфорд играл свою игру, и он не стал бы ею рисковать, связываясь с какой-то разведкой, но… А может, это полицейский с Боу Стрит? А ведь имеется Степлтон, сова Джибсон и ее любвеобильная доченька… Слишком много возможностей для утечки информации. Впрочем, французы и так уже могли знать, причем, весьма подробно, от д'Антрагю, от агентов Кэстлри в Пруссии или, хотя бы, от Гимеля… Если же Гимель предал, они тут же попадают в волчью яму. Но попасться они могут на любом шаге, сделанном на континенте. Так в чем же здесь дело? Принимая решение, он взвесил все. Отступить сейчас только лишь потому, что произошла утечка? Но отступления он не простил бы себе до самого конца жизни — такой случай бывает только раз, да и то, не всегда!

В четыре часа вечера он вышел из дома и отправился в Ковент Гарден, где, благодаря своей молодой приятельнице, известной нам из предыдущей главы, установил тесный контакт со служащим театрального склада. Степень контакта измерялась количеством наличных, которые Бенджамен предложил кладовщику и качеством реквизита (парик, усы и т. д.), который кладовщик предложил взамен.

Через пару часов, уже загримированный, Батхерст оказался в Челси. Он шел очень медленно, на что имел полнейшее право, поскольку сейчас был стариком: седоволосым, сгорбленным и одетым в такие же лохмотья, как и проживающая здесь беднота.

Чейн Уок изгибалась вдоль берега, со стороны реки огражденная высокими деревьями, а со стороны суши — стеной из трехэтажных, хотя и ниже деревьев, домов. Улица была длинной, поэтому Бенджамен шел долго, внимательно наблюдая по сторонам, рассчитывая на то, что он удачливый глупец. Дойдя до самого конца, он пришел к убеждению, что с удачей сегодня как-то не очень и для него остается только вторая часть определения. Мимо него не проходил никакой ежеминутно оглядывающийся мрачный тип, да и вообще кто-либо, кого он мог бы заподозрить; ни на какой из немногочисленных вывесок не было надписи «Французский разведывательный центр».

Когда он решил возвращаться, уже темнело. Редкие прохожие спешили домой; улица на глазах пустела. Сумерки скрыли тени деревьев, превратив их в спящие, мертвые столбы, в то время, как их стоящие напротив каменные и деревянные соседи оживали огоньками в окнах.

Батхерст подошел к деревянному барьеру, на котором рыбаки развешивали свои сети, оперся на него и засмотрелся в черное зеркало воды. В нем отражались остатки солнечного багрянца, а когда он снова пришел в себя — уже только золотые капельки звезд. Перед мысленным взором Бенджамена проходили лица, события, слова, женщины, деревянная лошадка от дядюшки, не гаснущая тоска по Эльсинору[126], какой-то костер, прикосновение чьей-то руки… Нет, это неправда, будто все это проходит перед тобой в мгновение смерти, ведь тогда на это просто нет времени — это все возвращается именно в такие моменты, и тебе делается так хорошо, будто ты поднес руки к огню камина, вернувшись с холода, и так хочется, чтобы все это никогда не заканчивалось… Хватит!

С другого берега доносились какие-то крики, из-за спины, от домов и садов доходил смрад вечерней жизни, кухонные запахи, крики детей, плач женщины, избиваемой мужем или любовником, кто-то насвистывал печальную, рвущую сердце мелодию, кто-то дразнил собаку… Бенджамен вернулся домой.

Грим он снял уже у порога. Дверь ему открыл Степлтон.

— Все уже вернулись? — спросил Бенджамен.

— Нет, сэр. Только начинают сходиться.

— С этого момента уже никаких отлучек, разве что я сам прикажу.

— Понял, сэр.

В день отъезда (четверг, 30 октября 1806 года) было холодно. Кэстлри, который вчера попрощался с Батхерстом еще до полуночи (когда принес деньги), неожиданно пришел еще и утром, чтобы попрощаться еще раз.

— Бенджамен, — сказал он, — выполняй план до йоты, и я обещаю, что ты выиграешь, и что…

— Милорд, я питаюсь воздухом, наполненным обещаниями. Так не откармливают даже каплунов, — ответил на это Бенджамен.

— Не понял, Бенджамен, к чему ты, — пробормотал изумленный Кэстлри. — Что означают эти слова?

— Точно так же, милорд, ответил король Гамлету на его слова о воздухе, начиненном обещаниями. Король ответил: «Не понимаю, Гамлет, эти слова меня не касаются».

— Кончай уже с этим театром, Бенджамен, будь добр! Сцена, на которую ты выходишь не имеет ничего общего с театром, но с…

— Совсем наоборот, милорд, имеет, причем, гораздо больше, чем какая-либо другая. Если бы не было так, вы бы не наняли меня, ибо что я люблю больше театра, игры? В этой пьесе успех придет лишь тогда, если твой сценарий обладает хотя бы сотой частью гения Шекспира и если я создам образ роли.

— Бенджамен, я сделал все возможное, чтобы облегчить тебе дело. В подготовку операции я вложил кучу денег и много труда, поскольку я не из тех, кто сидит под яблоней с корзиной. Я помогаю срывать яблоки! Но вот теперь все в твоих руках. Да поможет тебе Господь!

Бенджамену хотелось ответить, что это вовсе не яблоки, но раскаленные угли, которые необходимо вынуть из огня, и что если бы он был уверен в том, что в дело включится бог Кэстлри, то предпочел бы остаться дома. Но он сдержался, кивнул и сел в карету — одну из двух, которые были наняты им для себя и коммандос.

После полудня они увидели на горизонте шпиль готического собора, а вскоре после этого — огромные, подпираемые с боков двумя башнями городские ворота Грейт Ярмута. Батхерст не без труда отыскал среди леса мачт две, принадлежащие «Чайке», на которой уже располагались Юзеф с Томом. Капитан устроил коммандос в трюме, а потом закрылся с Батхерстом в своей каюте.

— Когда мы выходим и куда? — спросил он.

— Сегодня, а если можно, то прямо сейчас. В Альтону.

— Погода не самая лучшая, сэр. Надвигается шторм.

— Плохая погода — это наш союзник, капитан. Будет гораздо хуже, если мы попадем под пушки какого-нибудь французского фрегата.

Сторман расхохотался.

— Лично я пушек не боюсь, что бы там ни было, я же пушечный сын, ха-ха-ха[127]!!! Моя мать была девкой на судне Его Королевского Величества. Сам я родился под Кибероном, в сражении и шторме, ха-ха-ха[128]!!! Ну ладно, хватит шутить. Позволю высказать мнение, сэр, что в этом плане причин для опасений нет. Мы поплывем под голландским флагом, впрочем, у меня в запасе имеются и другие. Название снимем сейчас же, просто так, на всякий случай, потому что после Трафальгара французы редко высовывают нос из портов, а уж между Проливом и Балтикой их и со свечой не найдешь.

Крепкий ветер с северо-запада подгонял «Чайку» со скоростью, доходящей иногда до десятка узлов. Капитан опасался за мачты брига, но по приказу Батхерста не уменьшил паруса, так что к цели они мчались, не теряя ни секунды. Шторм нагнал их около Западно-фризских островов и отбросил к северу, так что остров Гельголанд они прошли со стороны Северофризского архипелага и в Гельголандский залив вошли чуть ли не под прямым углом к побережью, южным курсом.

Ночью с субботы на воскресенье (с 1 на 2 ноября 1806 года) практически все, за исключением Тома, Парвиса и Сия страдали от морской болезни. Батхерст спустился в капитанскую каюту и спросил:

— Когда мы доплывем? Еще немного такой болтанки, и моим людям конец!

— Тут я ничем не помогу, сэр! При таком ветре мы должны быть на месте меньше, чем через сутки, если только перед тем не треснут мачты. Это лишь для вас, сухопутных крыс, этот шторм сильный. При настоящем шторме мне бы пришлось зарифовать паруса, и тут бы вы уже ничего не сказали. Впрочем, насколько я чувствую, он уже слабеет. Еще несколько часов и…

Вдруг Сторман замолчал, вслушался в вой ветра и тут же заорал, подняв голову к палубе:

— Сто якорей в глотку! Кто там свистит? Боцман!

— В чем дело? — не понял Батхерст.

— А вы что, сэр, не слышите?

— Нет, только чертов ветер! Но в чем дело?

— Вы не знаете, что свист на корабле навлекает гнев бури? Согласно морскому закону, за это выбрасывают за борт! Боцман!!!

Не дождавшись ответа, он ринулся по лестнице, ведущей на палубу. Бенджамен поспешил за ним. Но достаточно было высунуть голову из люка в заливаемую дождем и волнами преисподнюю на палубе, чтобы понять, что свист доносится не отсюда. Они поспешили, а вернее — поползли, на другой конец судна цепляясь руками за стенки, балки и доски пола.

Вдруг Бенджамен тоже услышал. И в то же самое мгновение он вспомнил. Он догнал Стормана, схватил его за плащ и придержал.

— Сэр, этот выродок там! — крикнул ему на ухо капитан, показывая рукой направление.

— Тихо! — рявкнул Батхерст.

— Что тихо?! Я не позволю свистеть в шторм, это мой корабль! Мой, и я буду…

— Заткнись, а не то сдохнешь тут же! — услыхал он в ответ.

Глянув на лицо Бенджамена, капитан сразу же замолчал. Сейчас они оба прислушивались. Сквозь скрип балок и досок обшивки, сквозь глухое, заглушаемое бортами рычание волн, сквозь стоны вихря и сотни других звуков пробивалась мелодия, никак не соответствующая этому безумию. Зато она навевала воспоминания о запахе лугов багряным вечером, о спокойных, а не пляшущих над головой звездах, костру и женским волосам, стекающим между пальцами — печальная и завораживающая, очень трогательная. Бенджамен уже вспомнил, где ее слышал. Когда открылась калитка памяти, он чуть не завыл, и именно тогда Сторман замолк, увидав в глазах Батхерста смерть. Удачливый глупец! И вправду, — подумал Бенджамен, — ты снова прав, Литтлфорд! Ну и ладно, пускай так и остается, пускай всегда будет так, и я выиграю!

— Капитан, возвращайтесь к себе, я сам займусь этим, — сказал он. — Это мой человек. Он не знает морских обычаев, и я прошу прощения от его имени. Больше такого не повторится.

В узкой нише, рядом с дверью склада, на мотках веревок сидел человек. В темноте нельзя было разглядеть лица.

— Кто здесь? — спросил Бенджамен.

Свист, который он слышал на Чейн Уок замолк, сидящий начал подниматься.

— Это я, сэр.

— Парвис? Что ты тут делаешь?

— Да вот, нашел уголок поудобнее, сэр. Эти канаты словно колыбель, корабль болтает, но канаты держат, и ты не летаешь от стенки к стенке.

— Ты замечательно свистишь. Что это за мелодия?

— А я знаю? Это мой старик меня научил.

— Тебе она нравится?

— Нравится, сэр.

— И, видимо, ты ее частенько насвистываешь?

— Ну, она мне нравится, сэр.

— Тут капитан сердится, во время шторма свистеть нельзя.

— Нельзя? Это почему же, сэр?

— Я объясню тебе на палубе. Пошли.

Они остановились на баке, вцепившись в борт.

— Сэр! — крикнул Парвис, стараясь заглушить ветер, — сэр! Почему здесь?! Тут долго не выдержать! Так зачем же…

— Ты ошибся, парень, мы плывем не во Францию, а в Пруссию! — закричал в ответ ему на ухо Батхерст. — В Пруссию, Парвис!!!

— Не понял, сэр.

— Все ты понял! Если хочешь бежать, скатертью дорога! Но только сейчас! Ну? Скажи-ка, Парвис, сколько курьеров отправилось с твоим донесением? Кто стоит во главе сети? И адрес! Я помогу тебе, приятель! Чейн Уок!..

В этот момент рука цыгана метнулась к нему. Полуоборот, удар в желудок, поправка в шею, выкрученная назад рука, вопль боли.

— Ну, говори, говори же!!! — зарычал Батхерст, держа одной рукой выкрученное плечо Парвиса, а второй — его волосы.

— Один курьер! Один! Клянусь! Ауууу! Я контактировал с «Швейцарцем», имени не знаю. Номер дома тоже не знаю. Нет! Больнооооо! Отпусти!!! Неееет!

Темнота проглотила тело с волчьим аппетитом, только мелькнула рука с растопыренными пальцами, а может, это была только пена, и снова вой шторма.

Обернувшись, Батхерст увидел Стормана.

— Что вы наделали?! — крикнул капитан. — Вы с ума сошли! Я же не говорил серьезно про то, что выбрасывают за борт… такого… такого сейчас не делают. Боже, вы же убили его только за то, что он свистел!..

— Успокойтесь, не потому. Мне плевать на морские обычаи, я играю свою игру, и в моей партии иногда нужно сдать пешку, чтобы выиграть. Так что не вмешивайтесь, капитан.

Бенджамен спустился в трюм и позвал Диаса.

— Мануэль, пускай никто не выходит на палубу. Только что Парвиса смыло за борт.

— О Боже! — воскликнул в ужасе цыган.

— Так уж случилось… Ты давно его знал?

— Около года, сеньор. А познакомились мы на нарах. Боже! А ведь он так хотел быть с нами, сам меня просил…

— Принеси мне его вещи. И не забудь, никому нельзя выходить!

Через девять часов они вошли в устье Эльбы, а вскоре бросили якорь в Альтоне. За густой пеленой дождя порт был почти не виден. С брига спустили шлюпку. Было 2 ноября, шесть часов вечера.

Глава IV

Комедианты и коммандос

Уже упомянутый мною хроникер, бывший личный секретарь Наполеона, а в то время, о котором идет речь, его полномочный посол в Брауншвейге, Мекленбург-Шверине и ганзейских городах, мсье де Бурьенн, вспоминая свое пребывание на дипломатическом посту в Гамбурге, написал:

На расстоянии в полчетверти мили от Гамбурга располагается насчитывающий сорок тысяч душ город Альтона, бургомистр и начальник полиции которого полностью преданы англичанам[129].

Бурьенн, который по сути был всего лишь щупальцем Фуше в северной Германии, доступа в Альтону не имел, вот почему он жаловался, что для него Альтона расположена «не слишком близко»[130], прибавляя при этом, что этот город является «убежищем всех бандитов, воров и мошенников, скрывающихся от юстиции своих стран. Может потому, Гейне и назвал Альтону «Eine Merkwurdigkeit von Hamburg»[131].

Корабль Батхерст с капитаном покинули вместе. Сторман отправился оформить связанные со стоянкой формальности в администрации порта. Бенджамен без всяких хлопот разыскал дом Траутмана. Он долго лупил кулаком в дубовую дверь и уже собирался уходить, когда за стеклом блеснул огонек свечи, окно раскрылось, и в нем появилась голова старика в ночном колпаке.

— Чего надо?!

Бенджамен подошел к окну и тихо сказал:

— Я ищу доктора Борга.

Старик какое-то время присматривался к нему, после чего закрыл окно. Бенджамен услышал шаги в прихожей, и двери открылись.

— Будьте завтра в Оттензее, в церкви, у могилы поэта[132], в одиннадцать утра. В руке держите вот этот экземпляр «Гамбургского Корреспондента»[133].

Двери захлопнулись перед самым носом англичанина.

На следующий день (3 ноября 1806 года) в половине одиннадцатого, замаскированный бородой и усами Бенджамен вместе с Сием добрался до небольшой, расположенной под Альтоной деревушки Оттензее, где был чрезвычайно удивлен царящей там толкучкой. На маленькой площади возле церкви теснилось множество моряков, солдат, перекупщиков, наглых женщин легкого поведения, рыбаков, крестьян и Бог знает кого еще. Бенджамен направился к церкви, но не успел дойти, как услыхал за спиной:

— Кого-нибудь разыскиваете? Могу продать итальянские карты.

Батхерст обернулся и увидел пожилого сержанта в мундире с потертыми лацканами, с напудренной косичкой и в фуражке.

— Я не играю в карты, — ответил он на это предложение.

— А во что же?

— Только в шахматы.

— В порядке, — обрадовался сержант и тут же спросил о другом: — На кого это вы так смотрите?

— Да на того солдата, что держит меня на мушке спрятанного под плащом пистолета.

— Прошу не опасаться, — объяснил сержант. — Это моя охрана.

— Я-то не боюсь, это он боится. В его спину готов воткнуться нож человека, который прикрывает меня.

Сержант рассмеялся:

— Вот дела, нашла коса на камень! Что же, первая партия за вами. Давайте успокоим их и пойдем, здесь разговаривать не будем.

Они вошли в небольшой, ухоженный рыбацкий дом. В низкой комнате с побеленными стенами, на которых висели картинки с изображениями святых, хозяйка — великанша с волной густых волос — подала им горячую колбасу, рыбу и миску с чем-то, совершенно неизвестным Батхерсту. Он с опаской понюхал.

— Что это, черт побери?

— Замечательная штука, прибавляет аппетит и прекрасно сопровождает любое мясо. К рыбе, возможно, подходит не слишком, но я ее люблю и приказываю подавать так часто, как только возможно. Попробуйте. Делают только немцы, называется «зауэркрафт»[134]. Думаю, вам тоже понравится, мистер…

— О'Лири.

— О'Лири? Это ирландская фамилия?

— Естественно, ведь я же должен быть ирландцем. Но если у вас, мистер Гимель, имеется в запасе что-нибудь получше, могу зваться и по-другому.

— Я не Гимель, — ответил на это сержант. — Господин граф представляет в Альтоне Его королевское величество Людовика XVIII, и он рисковать не может. По его приказу делом занялся я.

Бенджамен встал из-за стола.

— Передайте представителю Его Королевского Величества, что пускай он или изменит свое отношение к опасности, или я возвращаюсь в Лондон! Об этом я сообщу еще сегодня в дом Траутмана. Прощайте!

Бенджамен был уже в дверях, когда сержант задержал его.

— Мистер… О'Лири! Вернитесь. Я — Гимель.

— И какие у вас на это доказательства?

— Черт подери, мне что, предъявлять мои аккредитации? Я Гимель и баста! Переоделся, потому что в Альтоне за мной могли следить. Мне стало известно, что эта кукла Фуше, Бурьенн, уже знает о моих контактах с Лондоном.

— И много он знает?

— Я говорю о дипломатических контактах[135]. Впрочем… Бурьенн — лиса хитрая. Формально он представляет в Гамбурге интересы Бонапарта, но вот втихую… Вы не поверите, но случается, что он даже помогает роялистам![136] Да, да, он, так же как и его начальник Фуше, желает погреться за пазухой и у Господа Бога, и у Господина дьявола. Когда корсиканец падет, он явно будет напоминать о собственных заслугах нашему делу. Сам он в Альтону ни ногой, зато там буквально роятся его агенты, равно как и агенты Фуше или, что значительно хуже, Савари… Вы уж извините меня за этот маскарад, но я должен предпринимать меры предосторожности.

— Но ведь я же подал пароль!

— Пароль! Не будьте ребенком, О'Лири! Даже в этот момент я не был уверен, что имею дело не с провокатором, равно как и вы не избавились от сомнений относительно меня! Игра остается игрой. В июле прибыл ко мне из Лондона некий Луазо[137], тоже подал пароль — от Пьюсея[138]. И знаете, что он предложил? Что поедет в Париж и убьет Бонапарта, если только я оплачу все расходы! Понятное дело, я вышвырнул его вон! Подумать только, какие бараны служат нашему делу! От этого мне прямо плохо делается! Но что тут поделать. On est souvent dans la necessite de se servir des mechants[139]. Это из Фенелона… Возвращаясь же к делу — здесь относительно безопасно. В толпе всегда безопаснее, чем на пустыре. Если хочешь прятаться, прячься под солнцем. Это уже из азиатских мудростей. Сегодня здесь ярмарка, впрочем, в Оттензее постоянно крутятся моряки, гоняющиеся за девицами. Эта хижина — одно из моих укрытий, тут у меня свой тайник. Опять же, у меня здесь прекрасное вино, давайте выпьем!

Гимель поднялся и вышел, чтобы через мгновение вернуться с покрытой паутиной бутылкой и бокалами.

— Рейнское, тридцать восьмого года. Qui ne sait boire, ne sait rien[140]. Это из Буало. За такую бутылочку на постоялом дворе вам пришлось бы заплатить флорина четыре, а то и больше.

— И сколько это в более мелкой монете? — спросил Батхерст.

— Четыре флорина? Это шестьдесят четыре гроша. Да, придется подучить вас деталям немецкой жизни. Бесплатно — это было в договоре, за все платит ваш и д'Антрагю работодатель.

— И вы, Гимель, знаете этого работодателя?

— Догадываюсь. Не знаю только, кто финансирует эту операцию и какова ее цель. Но догадываюсь и об этом. Автомат фон Кемпелена, это прекрасный футляр для кого-нибудь, кого следует безопасно вывезти с захваченной врагом территории. Кажется, машинку уже использовали для этой цели[141]. Человек, которого вы желаете вывезти, должен быть значительной фигурой, судя по тем деньгам, которые вложены в операцию. Это пленник или слуга Бонапарта, являющийся агентом Сикрет Сервис. Я угадал, правда?

— Скажем, что так, — кивнул Батхерст. — Возвращаясь к деньгам, в этих землях используются разные монеты?

— Это еще не все, майн герр. На каждом шагу монеты обладают различной стоимостью. В Гамбурге за милю пробега почтовой лошади платят в два раза меньше, чем в Берлине, поскольку, в связи с войной, в Пруссии корм стал дороже. Война изменила все. То, что я рассказываю вам сегодня, завтра уже не будет стоить и выеденного яйца. Но пойдем дальше. За так называемую смазку колес в Мекленбурге вы платите одну марку. Но марка тоже может иметь разную стоимость. Здесь, в Гольштинии, она стоит девять с четвертью риксталера, а в Мекленбурге, через который доберетесь в Берлин, уже двенадцать риксталеров. Золотые монеты у вас есть?

— Немного. Максы, соверены и пистоли.

— Жаль, что не фридрихи, их охотнее всего берут в Берлине и окрестностях. Могу вам часть поменять. Но давайте кончим с этим, позже я расскажу вам больше о здешней жизни. Перейдем к делу. Я устроил то, что должен был, за что мне заплатили — и даже больше. Начнем с обязательного. Сначала вам нужно попасть в Гамбург. С этим сложностей не будет: сейчас между Альтоной и Гамбургом, а точнее — в обратную сторону, идет постоянное нелегальное перемещение. У властей все расползается в руках, они трясутся от страха, особенно с прошлой среды, когда в Альтону привезли тяжело раненного герцога Брауншвейгского[142]. Великий вождь отправился за триумфом, обещал триумф, и вот теперь… Десять человек несли его на носилках, грязного, в каком-то тряпье, за ними шла толпа орущих подростков и бродяг… Положили его в каком-то несчастном постоялом дворе, вызвали доктора Унцера… Кошмарный вид, представляете, как это подействовало на людей?! Но еще сильнее — на сенат Гамбурга. С тех пор, как Берлин оказался в руках Бонапарта…

— Когда это произошло?

— Так вы не знаете?

— Не знаю.

— Неделю назад он въехал в Берлин. Еще раньше в город вошли отряды маршала Даву. Представляете, какую панику это вызвало?

— Представляю, только не будем терять времени на разговоры об этом.

— Это весьма важно, майн герр, поскольку доказывает, что вы можете рассчитывать на царящий повсюду бардак. В Альтоне полно прусских дезертиров, в мундирах и без. То же самое и в Гамбурге. Никто уже никого не различает, а власти Гамбурга, хотя и питаются надеждой, что Бонапарт будет уважать Старую Ганзу, считаются с тем, что такой надежды надолго не хватит[143]. Все это способно облегчить вам перемещение и, к тому же, я дам вам проводника, который доведет вас до постоялого двора «Баумхауз»… А теперь я должен сказать вам, как заполнить паспорта, дать совет относительно того, как выбрать наилучшее средство передвижения и как переодеться, вручить досье с характерными чертами Наполеона и сообщить контакт в Берлине.

— Ошибаетесь, мистер Гимель. Вы не должны, но обязаны!

— Я знаю, что обязан, майн герр. И, в соответствии с тем, что обязан, выглядит это хозяйство следующим образом. Паспорта ирландских беженцев, в настоящее время занимающихся торговлей табаком и шоколадом. Эти товары я доставлю вам в «Баумхауз». В качестве средства передвижения — дилижанс. И еще берлинский контакт с человеком фон Кемпелена, тем самым шахматным чемпионом. Это все, что я должен, и за что мне заплатили. Последствия? Вечные стычки на почтовых станциях с вагенмейстерами, возможность на каждом шагу наткнуться на французов, опять же — таможенники, хотя бы при въезде в Берлин. Им захочется сунуть нос в багаж, а если вы покажетесь им подозрительными, разденут догола. И самое главное: каким образом вы вывезете автомат из Берлина? Насколько мне известно, вам необходимо будет его вывезти. Так что: хорошенько упакуете его и на тележку, так? Вы так это представляли себе в Лондоне? Не знаю, куда вы его желаете вывезти, но ведь не в окрестности Берлина, а чуточку дальше. Интересно, как вы справитесь по пути с такими вот мелочами?

— Гимель, вам заплатили за самое лучшее решение! — буркнул Бенджамен, которого начала раздражать наглость этого человека.

— Именно такое я вам и представил. Можете им воспользоваться. Именно так мы все и планировали с д'Антрагю, а то, что по дороге могут быть какие-то неприятности… Вы же не думали, будто это всего лишь поездка на пикник? Короче говоря, свое задание я выполнил и мог бы уже голову себе не морочить. Но потом, случайно, абсолютно случайно, я додумался до решения настолько замечательного, что оно выглядит невозможным! Такое невозможно придумать, герр О'Лири, поскольку оно относится к категории звезд, что падают с неба и решают сразу же все проблемы! Честное слово, все! Вы сможете кататься со своим «Шахматистом» от Одера до Рейна сколько пожелаете, и никто вас пальцем не тронет. Правда, это уже стоит… Золотом. Но для вас это будет выгодно, поскольку это совершенно бесценная идея. Если не захотите, что же, будем реализовывать первую версию. Так как, герр О'Лири, неужели вы не спросите, что же это за идея?

На лице Батхерста не дрогнул ни единый мускул.

— Поверьте мне, О'Лири, — продолжил Гимель, — я не собираюсь вас обворовывать. Выслушав мое предложение, вы поймете, что я и в самом деле хочу вам помочь. По сути дела, майн герр, что тут выбирать? Это не выбор между худшим и лучшим планом — это уже выбор между поражением и победой, смертью и жизнью, следовательно, у вас просто нет выбора!

— В Лондоне. Гимель, вас не поблагодарят за то, что вначале вы подсунули худший план, а потом начали шантажировать надеждой на лучший, — мрачно произнес Бенджамен.

— А какие у них могут быть ко мне претензии? Наоборот, они должны меня еще и благодарить! План в черновом варианте был готов уже давно, он даже был одобрен д'Антрагю, мне оставалось лишь отполировать мелочи и я это сделал. Но плох тот план, которого нельзя изменить. Это из Публия. Я предлагаю поменять этот план на план, который дает в сто раз больше шансов. Вы были бы последним глупцом, если бы обиделись и вернулись в Лондон с жалобой, или же исключительно из экономии выбрали первый план. В этом втором случае, как мне кажется, шансы совсем малые. Как только вы начнете экономить деньги, lasciate ogni speranza![144] Это из Данте. Сейчас в вашей душе сражаются бешенство и любопытство, О'Лири. Я предлагаю для них компромисс, предлагаю вам подумать. Компромисс, майн герр, не в милости у позеров, но люди разумные вовсе не одаривают его ненавистью. Вильгельм Тель поступил бы намного разумнее, если бы пошел на компромисс с Гесслером, не рискуя жизнью своего ребенка. Выпейте еще, О'Лири. Вам нравится это вино?

— Сколько? — спросил Батхерст. — Сколько стоит этот ваш второй план?

— Не так уже и много. Вот такой вот кожаный кошелек… Ведь правда, немного? Принесите мне его сегодня, в пять вечера, наполненный золотом. Могут быть пистоли, максы или соверены, я не переборчив. Тогда я сообщу вам все детали. Пока же, чтобы вы знали — эти деньги вы не выбросите напрасно. Скажу лишь то, что путешествовать вы будете с комедиантами, в цирковых повозках. И в одном из них вы вывезете автомат… Ага, у меня тут имеется еще один кошелек, близнец первого. Если бы и он вернулся ко мне наполненным золотом, тогда могло бы оказаться, что вам не понадобится красть автоматического шахматиста, то есть, рисковать своей жизнью и жизнями своих людей, достаточно будет просто принять его, словно почтовую посылочку. Так что же, разве я не был прав, О'Лири, когда говорил, что и вправду хочу вам помочь?

В тот же день, в пять вечера Батхерст постучал в двери того же домика в Оттензее. На сей раз он был с Сием и Брауном. У него самого и у Брауна под одеждой были бронежилеты[145]. Том с Мануэлем получили задание, которое они должны были выполнить за городом. Остальные были на корабле с Юзефом в качестве главнокомандующего.

— С вашей стороны это большая неосторожность приходить сюда с молодцами, от которых за милю несет преступлением, — неодобрительно заявил Гимель.

— Гораздо меньшая, господин граф, чем таскать столько золота в одиночку, — ответил Батхерст.

Гимель заулыбался.

— О-о-о!!! Все-таки, О'Лири, вы человек разумный! Это свидетельствует о вас с лучшей стороны.

Бенджамен вынул из сумки кошельки с золотом и положил их на стол. Гимель развязал каждый из них, заглянул в средину, сунул руку вовнутрь и какое-то время перебирал золотые монеты с выражением блаженства на лице.

— Сейчас, О'Лири, вы сами убедитесь в том, что заключили превосходную сделку. Давайте присядем… А теперь прошу внимания. Как уже было договорено, паспорта вы заполните ирландскими фамилиями и будете выдавать себя за беженцев, которые с некоторого времени ездят с театрально-цирковой труппой Миреля. Для этого понадобятся печати, идентичные тем, что имеются в паспортах Миреля и его людей, по крайней мере, за последние пару месяцев. Это я беру на себя, у меня тут имеется специалист по таким делам…

— Кто такой Мирель? — спросил Батхерст.

— Итальянец, два года назад приехал из Тосканы в Вену. В течение этих двух лет он вояжировал по Австрии, Пруссии и по германским княжествам. В Гамбург прибыл из Ганновера в начале октября этого года. Здесь его задержали военные действия, и здесь же я заприметил его, что дало мне идею. Это старая лиса. Развлечение черни, все эти комедиантские штучки служат ему ширмой. Подозреваю, что он занимается контрабандой, причем, в крупных масштабах. У него есть четыре повозки, добавим ему пятую — для вас и для автомата. Повозку вам я устрою завтра же. Как сами видите, я несу расходы… Мирелю вы заплатите сам, и советую быть щедрым. Правда, в последнее время труппе его особо не везло, но за пару грошей для дальней и опасной дороги вы его никак не наймете. Ожидайте завтра на судне, Мирель должен там появиться не позднее, чем к десяти.

— Он будет знать, что за судно? Ах, правда, вы же за мной следили…

— А как иначе! С того момента, как вы постучали в дверь дома Траутмана… Ну ладно, когда вы договоритесь с Мирелем, прошу вас прибыть к часу дня в Оттензее. Оговорим последние детали, заполним паспорта и попрощаемся. В это время Мирель заберет ваших людей в Альтону, откуда уже мой человек перебросит их в Гамбург и устроит в «Баумхаузе». В дорогу выступите с этого постоялого двора.

— И это все, что вы желали сегодня сказать? — спросил Батхерст. — Если так, тогда прошу вернуть один кошелек.

— Ох! Прошу прощения, совершенно забыл. — Гимель чарующе улыбнулся. — И в самом деле, старею, старею! Прав был старик Ларошфуко: «La vieillesse est un tyran»[146]. Это из его «Максим». Так вот, в Берлине по моему приказу действует «Жан-Барт»[147]. Не знаю, как он это сделает, тем не менее, он заверил меня, что автомат из дворца достанет. Наверняка посредством бывшего сотрудника фон Кемпелена, это ясно, но этого было бы мало. У «Жан-Барта» имеются свои контакты и возможности, о которых нам ничего не известно, но, прошу мне верить, они огромны, иначе французы не охотились бы на него так настойчиво. По его словам, техническая сторона дела никаких трудностей не представляет. Вся штука в том, что нужно подождать, пока Бонапарт насытится «Турком».

— Именно это и должен был устроить шахматист, который сотрудничал с фон Кемпеленом.

— Все так, майн герр, но вот удастся ли ему это и когда? Корсиканец не выполняет его приказов. Возможно, это ему уже удалось, и, возможно, «Жан-Барт» уже вывез автомат из дворца, в чем я сомневаюсь, поскольку это стало бы мне известно. Для вас, О'Лири, существенным является то, что вы получите автомат в руки, ничего не платя дающему, поскольку только что вы заплатили мне, а я — раньше — другим. Не удивляйтесь тому, что я вложил средства заранее. Я знал, что они ко мне вернутся. Умение предусмотреть является основой в любой игре, и особенно — в шахматах, разве не так?

— Какой контакт имеется с «Жан-Бартом»? — спросил Бенджамен.

— Пивная «Португальский Король», Бургштрассе, 12. Владельцем является герр Кох. Попросите его подать жаркое из совы. Только не делайте таких глаз, О'Лири, сова на вертеле — это специальность некоторых рестораций в Пруссии. Кох должен выразить сожаление, что в данный момент не располагает данным блюдом, и предложить взамен жаркое из лебедя. После этого он направит вас в нужное место. На сегодня, кажется, все?

Но это было еще не все. Через полчаса после ухода Батхерста, Гимель покинул дом и направился в сторону побережья. Проходя мимо двух пьяных, хрипло поющих бродяг, он никак не мог предусмотреть, что те, потеряв равновесие, свалятся прямо на него. Упали все трое. Гимель вскочил на ноги первым, ругаясь про себя. Пьяницы поднимались неуклюже, помогая друг другу. Один из них, грязное, словно свинья, создание с кроличьими глазами, извиняясь, прошептал:

— Вввы уж… ик… простите… увважжаемый госпдин… капитан… ик!.. мы тут с… товварищем… ик!..

Граф с отвращением отвернулся и зашагал дальше. Только в Альтоне он заметил, что при нем остался только один кошелек.

Через час после описанных событий второй кошелек оказался в руках Батхерста.

— И что, искушение тебя не посетило? — спросил он у Диаса.

— Нет, сеньор, клянусь, что нет! — Мануэль грохнул себя кулаком в грудь. — Второй я ему, согласно приказу, оставил, а из этого не взял и монетки, можете проверить, сеньор!

На следующий день (4 ноября 1806 года), сразу же после десяти на борту «Чайки» появился человек-великан. Гигантом он был не столько ввысь, сколько вширь. Настолько толстого типа, со столькими подбородками, с руками толщиной в бедро и с пальцами толщиной с женскую руку, никто из коммандос никогда еще не видел. Это и был Мирель. Черт подери, одна повозка только под него! — подумал Батхерст. — Тут, еще следи, чтобы наше корыто не пошло на дно… Корыто на дно не пошло, но они уселись на палубе, поскольку о том, чтобы Мирель протиснулся в люк, нельзя было и мечтать.

У Миреля был тоненький, пискливый голосок кастрата.

— Я Мирель, синьоре, а на самом деле — Мирелли, поскольку так звали мой папаша, но во время турне бывает по разному, per esempio Mirellus! Adesso sono Mirel[148]…

— Господин Мирель, — перебил его Батхерст, — перестаньте разговаривать на своем родном языке, поскольку язык этот для меня столь же понятен, как и кошачий.

— Va bene, Herr O'Leary, si capisce![149] Я разговариваю на больше чем десять языках так хорошо, что в Германии меня принимают за немец, во Франции — за француз, повсюду. Всякий язык у меня владею бегло! Вы моя труппа хотел хорошо иметь? Я согласиться, если вы дать хороший деньги.

— Сколько?

— Не знаю я, синьоре. Мирель не знает, что вы желать хотели.

— Возьмешь в Берлин меня и девять моих людей. Оттуда мы возьмем груз, который необходимо будет перевезти довольно далеко, еще столько же пути.

— Сколько миль… немецкая миль, синьоре?

— Немецких? — Бенджамен быстро пересчитал про себя. — Около семидесяти, возможно, и больше, зависит от обстоятельств. Может даже и сто.

— E, va bene! Повозки, лошадь я иметь хороший. Мирель знает, что этот груз он есть тайный, и вы, синьоре, и ваши рагацци[150] скрываться должны. Тогда за это укрытие и опасная путешествие три флорина одна миля за одна человек, и еще четыре флорина одна миля за груз. Va bene?

— Что?! — крикнул Батхерст. — Столько я не заплачу! Это разбой!

Толстяк скорчил мину обиженного ребенка, покрутил пальцами и спросил:

— Сколько это господин захотеть заплатить?

— За всю дорогу из Гамбурга в Берлин дилижансом платят восемь флоринов, а это неполных сорок немецких миль! Даю половину флорина за каждую милю с головы и от груза вместе! Это или ничего!

— Это мало есть, мало деньги… Но у меня сердце к вас, синьоре. Я говорю десять флоринов один миля вместе, все голова и груз! Va bene, signore? Восемь?

Конечно, это была ужасная обдираловка. За одну только дорогу в Берлин больше трехсот флоринов, не считая расходов на содержание (это Мирель посчитал отдельно), плюс приличная сумма золотом за невозможность зарабатывать представлениями. Правда, повозки комедиантов и правда были звездой с неба. Да и сам Мирель сильно рисковал, если они попадутся. Батхерст согласился.

Через полчаса он остался на борту с Сием и Томасом. Остальных коммандос Мирель забрал в город, откуда их должны были переправить в Гамбург. Прощаясь со Сторманом, Бенджамен вручил ему зашифрованное письмо Кэстлри, в котором просил заняться «Швейцарцем»[151] с Чейн Уок. В этом письме он нарисовал улицу и обозначил территорию, на которой следовало искать (в радиусе нескольких десятков ярдов от места, где сам он услышал мелодию, которую насвистывал Парвис). В третий раз он спросил у Стормана одно и то же:

— Можно ли доверять капитану, который повезет письмо в Лондон?

— Ведь я уже говорил вам, что это мой приятель. Ему можете доверять так же, как и мне. Его лайба выходит отсюда послезавтра. Письмо я передам ему еще сегодня.

— Хорошо. Помни, Сторман, самое позднее, через месяц ты должен быть в Кольберге. Там пристроишься и будешь ждать меня. В случае неприятностей со стоянкой, поставкой провианта или чем-то другим, обратишься к пивовару Неттельбеку. Пароль: «Черный», отзыв: «Как орел», отзыв на отзыв: «И как крест». Запомнишь? Если я не появлюсь до первого февраля, можешь возвращаться.

В час дня произошла последняя встреча с Гимелем. С ним был тот самый старичок, который дал Батхерсту газету в доме Траутмана, и который оказался замечательным специалистом по подделке документов; с ним был целый арсенал печатей, помещающийся в чемоданчике. Втроем, в течение нескольких часов они работали над паспортами, и за это время старичок очень понравился Бенджамену своим умением искусственно старить документы специальной жидкостью, а так же выводить надписи с помощью другой жидкости.

В шесть вечера специалист по подделкам собрал свои приспособления и без слов исчез. Батхерсту он оставил несколько печатей, чернила и две бутылочки с чудесными составами. После этого Гимель дал англичанину лекцию относительно прусских и германских обычаев, предписаний, законодательства и способов устраивать множество дел. Мина у него была кислая, он не спешил с шутками, не угощал вином и не цитировал древних мудрецов.

— Что-то неприятное случилось? — спросил под конец Батхерст.

— Случилось, — буркнул Гимель, — но не беспокойтесь, к вам это не относится. Обворовали меня вчера.

— В дом вломились?

— Да нет, карманники. Здесь, в Оттензее. Вся Альтона и округа забиты босяками, бегущими из Пруссии. Но я как-то не остерегся, так что сам виноват.

— Неприятно. И много у вас украли?

— Много.

— Сочувствую и от всего сердца хотел бы вам помочь. Так сложилось, что со мной несколько золотых монет…

Глаза Гимеля оживились. Он повнимательнее поглядел в лицо Батхерста — агент был удивлен, но держался настороже.

— И что вы хотите купить О'Лири?

— Совершеннейшую мелочь, несколько имен. А конкретно: имена агентов, которые работали по этому делу на вас, д'Антрагю и на моих работодателей.

— Вы с ума сошли, О'Лири! Или вы надо мной смеетесь?

— Да что вы, я не осмелился бы насмехаться над послом Его Королевского величества Людовика XVIII. По соверену за фамилию, но предупреждаю, кое-что я и так знаю, и если замечу, что вы имена придумываете, не заплачу ни пфеннига!

— Вы оскорбляете меня, О'Лири! Это… это просто недопустимо!

— Абсолютно с вами согласен, господин граф. По два соверена за имя.

Воцарилось молчание, но оно было кратким, как и румянец на лице Гимеля, когда граф мягко начал:

— Впрочем… Я могу это сделать, дело их, совершенно третьеплановое, уже завершено. Большинство из них покинуло Пруссию перед вторжением французов. Правда, я не всех и знаю. Д'Антрагю ориентировался лучше, это он держал все нити…

— К делу, господин граф, к делу, — подогнал его Батхерст.

— Вы сказали, О'Лири, по пять соверенов за имя?…

— Я сказал: три.

— Excuse-mui, видимо, я ослышался. Так вот… Товене[152], через которого д'Антрагю установил контакт со мной, потом де Тилли[153], который, являясь камергером Фридриха-Вильгельма и его придворным куплетистом, обнаружил автомат. Де Тилли покинул Берлин перед самым приходом французов. Потом… де Мартанже[154], через которого, если я не ошибаюсь, д'Антрагю контактировал с Питтом и вашим начальником в Лондоне. Фоше-Борель[155], берлинская книжная лавка которого была контактным ящиком; потом его кузен Витель[156] и несколько давних партизан Агентства[157]: Ферроне, Мартиньи, Пескатино[158]…

— Хватит! — воскликнул Батхерст, — в противном случае, я выйду отсюда без гроша. Ладно, вот деньги. Еще меня интересует, кто из них знал об автомате и о проекте выкрасть его.

— Об автомате — де Тилли, о нашем плане — никто. Возможно, Фоше-Борель о чем-то догадывался, опять же, не забывайте о «Жан-Барте» и его людях.

— Пора прощаться, господин Гимель!

— Так, но я выйду отсюда первым. Вы подождите здесь до темноты, а потом мой человек переправит вас в Гамбург.

Он встал из-за стола, собрал соверены со стола и впервые за этот день улыбнулся.

— Et quelle affaire ne fait point ce bienheureux metal, makre du monde, la clef des coeurs?[159]… Это из Лафонтена, дорогой мой О'Лири. Прощайте, и не думайте обо мне плохо.

— Ты слишком грязен, чтоб я плевал на тебя! Это из Шекспира, — ответил Бенджамен, но стоящий уже в двери Гимель его, видимо, уже не услышал.

После наступления темноты проводник перевел их через границу и по тайному проходу завел в стены Гамбурга. Разместились они на постоялом дворе «Баумхауз» и договорились с Мирелем, что выступят в дорогу рано утром.

Проснулся Батхерст очень рано. Из окна своей комнаты он наблюдал приятный вид на спящий порт, настолько забитый судами, что казалось, будто все корпуса, мачты и реи сплелись в одну паутину, которую никакому Нептуну уже никогда не распутать. Чуть поближе были видны шпили церковных колоколен, а по бокам — царящие над городом ветряные мельницы. Солнце еще не взошло, когда все уселись в две повозки Миреля, украшенные цветастыми надписями, эмблемами, плакатами, шарфами и увешанные всяческими кухонными принадлежностями. Сам Мирель ехал в первой повозке со своей половиной, которая немногим уступала ему телом (черт подери, как они занимаются любовью?! — подумал Бенджамен), с двумя детьми и двумя членами труппы, канатоходцами. Остальные повозки должны были ожидать возле Ленцена, за Гамбургом.

Из города выехали без трудностей. Поначалу продвигались вдоль заполненной островками и рыбацкими лодками Эльбы, оставляя за собой городской пейзаж, разве что башни церкви святого Михаила еще спорили с расстоянием, но вот и они исчезли из виду. Река все больше удалялась и все реже отблескивала между холмами, а после полудня и она скрылась с глаз.

В тот день они доехали до Ешебурга и остановились в придорожной харчевне, заполненной усталыми и ранеными солдатами непонятно каких соединений, пьющих и проклинающих судьбу, как только могут проклинать ее разгромленные солдаты и банкроты. Вслух говорили, будто пруссаки, которым удалось уйти целыми из под Иены, желают занять Любек, и что на Гамбург идет сильный прусский корпус, чтобы закрыться в городе и защищаться от идущих за ними французов. Батхерст вспомнил, что об этом же говорили и в Гамбурге, и что много спорили о том, нарушат ли пруссаки нейтралитет города. Все это не придавало оптимизма, поскольку, хотя нараставший хаос теоретически был ему союзником, точно так же он мог оказаться в результате губительным. В отличие от своих компаньонов, в особенности же Робертсона, Миреля и его жены, Бенджамен ел немного и без аппетита, вызывая тем самым озабоченную заинтересованность хозяина харчевни.

— Ein junger Mann soli tiichtig essen und trinken, sonst wird er mager, murrisch und kranklich![160]

— E vero, signore! — просопел Мирель. — Si deve mangiare molto![161]

Расстояние более чем в семнадцать миль до места встречи они преодолели за пять дней. Несмотря на то, что Батхерст все время подгонял, за день они могли проехать всего лишь три-четыре мили. Каждую повозку тянули по два могучих булонца[162], которые шли живо, но у них не было замены, поэтому требовался отдых, так что они никак не могли сделать больше, тем более, что дорогам в северной Германии было далеко до баварских и гамбургских, а сейчас эти дороги, к тому же были забиты массами солдат.

Мирель договорился со своими, что они будут ожидать на лесной поляне неподалеку от Ленцена. Туда доехали на закате 9 ноября (воскресенье), и прежде чем они увидели костер, до них донеслись дикие вопли и плач. На поляне хозяйничали солдаты. Они грабили повозки и выпрягали лошадей. Двое обыскивали кучку стоящих на коленях комедиантов, несколько других, затягивая в повозку черноволосую женщину, уже сдирали с нее одежду. Женщина отчаянно защищалась, кусалась и царапалась. За это ее угостили кулаком, но она не переставала отбиваться. К ней подскочила маленькая девочка и начала отталкивать насильников, пронзительно крича:

— Маааамаааа!!! Маааамааа!!!

Кто-то из солдат так сильно отпихнул ребенка, что он пролетел несколько метров и затих.

Именно это наши герои и смогли увидеть, как только въехали на поляну. На какие-то секунды их появление прекратило всякое движение, как будто Господь Бог выключил проектор событий. Все замерло, но только на мгновение. Мирель с удивительным проворством спрыгнул с повозки, и в тот же самый момент стоящий посреди поляны верзила с оспинами на лице расхохотался.

— Ха-ха-ха! Ха-ха-ха!!! Еще одни!!! Добро пожаловать в компанию!!! Ха-ха-ха!!! Чего желаешь, толстячок?

Мирель подбежал к нему и, сложив руки в умоляющем жесте, заныл:

— Господа! Благородные сеньоры! Не делать может вреда нам, я прошу вас!.. Я все дать благородным господа… я предлагать вам оплата… Только не делать плохое, господа! Не делать!

— Слыхали, господа благородные?! — зарычал от смеха детина. — Он предлагать оплату!!!

Он глянул на своих, а те, уже успокоенные, засовывая пистолеты и откладывая ружья, хором загоготали.

— Ради святого Патрика, сэр, давайте-ка поможем ближним, а не то эти сукины дети им аккуратненько так наделают беды.

— Молчать! — прошипел Батхерст, глядя через окошко повозки, и жестом давая понять, чтобы его товарищи не выдали своего присутствия слишком рано.

Рябой подошел к помертвевшему от страха Мирелю и деликатно постучал согнутым пальцем в брюхо, как будто стучал в дверь.

— Поглядите только, живая бочка жира! Вы видели когда-нибудь такое чудо, благородные господа? Даже францлюстиг[163] из двенадцатого полка не смог бы с ним равняться, о нет!

— Давайте перетопим его на вертеле, капрал! Сала хватит на зиму для всей армии! — выкрикнул один из солдат, в то время как остальные ложились от смеха.

Рябой с деланной серьезностью погрозил дружку пальцем и ответил:

— У тебя, Георг, вечно гадкие мысли, видно, ты не благородный господин, как все мы!

После чего снова обратился к Мирелю:

— Не принимай серьезно, толстячок, мы вовсе не плохие люди, это другие считают нас плохими, но такие уж они злые — любого оговорят. Все, чего мы хотим — это повозочка, несколько лошадок, опять же, несколько монет, чтобы у солдат королевской армии глотки совсем не засохли. Ну, и еще вон ту черненькую, ты же знаешь, идет зима, и ночи будут холодные. Разве это много? Ну, сам скажи…

Батхерст еще раз оценил ситуацию. Женщина с ребенком куда-то исчезла, Мирель отступил на шаг, защищая рукой свое пузо… Черт! Ригби, Юзеф и Браун в той повозке, пересели на последней стоянке! Сориентируются ли они вовремя? Солдатня расслабилась, но ведь их слишком много! Хорошо еще, что желавшие насиловать стоят в куче.

— Капрала беру на себя, — шепнул он. — Начнете, когда начну я.

И он спрыгнул с повозки.

Его появление на поляне было воистину театральным — как будто бы в представлении марионеток из-под земли появилась новая кукла. Все взгляды обратились к нему, солдаты снова напряглись, руки потянулись к оружию, но как-то нерешительно, ведь он своим видом никакой опасности, вроде, и не представлял. В руке у Батхерста была только трость.

Тишину прервал капрал, громко спросив:

— А ты еще кто такой?

— Ангел-хранитель, дружок.

Рябой изумленно уставился на него.

— Чего ты сказал? И чей же хранитель?

— Вот этих комедиантов. Смотрю, чтобы никто их не обидел, не забирал повозочек, лошадок и других вещей. Злых духов отгоняю…

С этими словами Батхерст медленно, шаг за шагом, направлялся в сторону капрала. За его спиной тенью появился другой солдат и сопровождал его. Все ближе и ближе. Силуэт рябого четко вырисовывался на фоне костра.

— И чем же ты отгоняешь злых духов, вот этой палкой? — спросил капрал, презрительно глядя на трость Бенджамена.

— Именно, дружок, — Батхерст поднял трость, как бы желая ее показать и объяснить. — Видишь ли, это волшебная палочка, такая, которая…

Его движение было быстрее мысли. Конец тросточки только коснулся подбородка капрала, но с такой силой, что тот рухнул навзничь в костер, и в то же самое мгновение склоненный Батхерст выполнил полуоборот и нажал на рукоятку, прошив пулей грудь стоящего за ним солдата. Напрасно, поскольку вместе с пулей в тело солдата со свистом вонзился нож Сия.

Чудовищный вопль из костра, и тут же оглушительный взрыв гранаты, брошенной Хейтером в группу насильников: кровавые клочья на ветках, одежде, на стенках повозок, серия выстрелов в ничего не подозревающих солдат, Браун на козлах, глаза прищуренные, сам натянутый словно струна, опустошающий барабан револьвера с нечеловеческой точностью, падающие одно за другим тела…

И снова тишина, прерываемая только стонами и топотом лошади. Один из бандитов, которому ужасно повезло, вскочил на коня и поскакал по лесной тропинке.

— Ригби! — крикнул Батхерст.

Но Ригби, прижавший приклад к плечу и застывший словно статуя, приказа не ожидал и в тот же самый момент нажал на курок. Видно было очень плохо и из темноты до них долетел лишь прерывистый крик и стук тела о землю.

— Браун, проверь, кончено ли с ним и приведи коня. Хуан, возьми подсветить и помоги Руфусу!

Они убили тринадцать человек: двенадцать нападавших, из которых капрал, ужасно обгоревший, умер через несколько минут после схватки, а какой-то солдат мучился еще с четверть часа, и одного комедианта, который попал под осколок. Два других члена труппы было легко ранены. Женщины начали их перевязывать, попеременно то плача, то ругаясь. Черноволосая красотка вышла из зарослей, и теперь стояла с девочкой на руках, всматриваясь в Бенджамена. Тот же сам глядел на нее, с каким-то странным чувством. Он заставил себя отвести взгляд, подошел к умирающему солдату и склонился над ним.

— Откуда вы?

— Мы, мы… люди майора… Амейла… Он по… пошел на… Гамбург… а мы… мы… туууут…

Изо рта умирающего потекла кровавая струйка. Солдат закашлялся и закрыл глаза. Он дышал с трудом, заглатывая воздух словно рыба.

— Зачем вам были нужны лошади и повозка?

— Дляаа… золота… верховые бы… не потяну…. Оооо… Помогите… свяще… священника…

Бенджамен осмотрелся по сторонам.

— Робертсон, займись им. Юзеф, ко мне!

Поляк выбежал из-за повозки.

— Слушаю, сэр.

— Сделай факелы себе и мне, идем в лес!

После этого он подошел к женщине с ребенком, которая до сих пор тряслась от ужаса.

— С какой стороны они пришли? — спросил он.

Рта женщина не открыла, лишь шевельнула головой, указывая направление.

Вместе с поляком Батхерст обыскал приличную часть леса — безрезультатно. Когда они отошли от обоза настолько далеко, что его звуки затихли, внезапно раздался скрип несмазанной оси. Они бросились в ту сторону и вышли на тропу. Батхерст с Юзефом сделали по ней несколько шагов, и тут раздался выстрел. Пуля просвистела совсем рядом. Они отскочили за деревья. На лесной опушке, в бледном лунном свете, они увидели силуэт мужчины, с трудом тянувшего приличных размеров двуколку. Когда наши герои направились в его сторону, он выстрелил во второй раз, но на сей раз их не остановил. Еще несколько шагов, и чужак снова поднял ружье. Бенджамен выстрелил ему в грудь почти в упор.

Двумя пулями (штык сломался) он перебил замок массивного, окованного железными полосами сундука, что находился на тележке. Тот был заполнен золотом: в монетах и слитках.

— И что будем с этим делать, сэр? — спросил Юзеф. — Ведь этого нам не забрать.

— Возьмем немного монет, пригодятся. Остальное закопаем. Наверняка они украли полковую казну. Хотя нет… Здесь столько, что хватило бы и на армейскую.

— Может они напали на какую-нибудь банковскую контору или дворец, сэр. Ведь это же дезертиры.

— После Иены они все теперь дезертиры, — ответил ему Бенджамен.

Золотое руно. Он вспомнил, как рассказывал Литтлфорду сказки про прусскую армейскую казну, а так же слова полицейского. Все словно в сказке, не хватает только колдуна.

Поляк попробовал потянуть повозку.

— Господи Иисусе, ну и тяжесть! — с трудом произнес он.

— А ведь он один, — Бенджамен показал на лежащего, — тянул сам более сотни ярдов. Дружки оставили его сторожить повозку, но страх умножает силы. Ладно, хватайся за дышло, я подтолкну. Затянем ее в эти кусты, а потом вернемся. И чтобы никому ни слова!

— Что вы подумали, сэр! — возмутился поляк.

На самом краю поляны на них наскочил запыхавшийся Робертсон.

— Ваша милость, Мануэль!.. Стоял, стоял и вдруг бац, и на землю! Кто-то из тех братков успел аккуратненько так выстрелить, и никто ведь не услышал, и сам Мануэль не услышал, и сразу бух!.. О, святой Патрик!

Батхерст уже не слушал — он помчался в ту сторону, откуда доносился плач малыша Хуана. Старший Диас лежал на попоне, расстеленной возле костра. На правой стороне груди его куртки вырастало алое пятно. Хейтер с Ригби расстегнули ему рубаху, и тут же над цыганом склонилась смешная старушка в кружевном чепчике с перышком.

— Выживет, молодчик, выживет, — прочирикала она через какое-то время. — Пинио, принеси-ка мой котелок и сумку с травами. И еще чистые тряпки! И воду!

Молоденький комедиант побежал к повозке.

— Мануэль, ты меня слышишь? — спросил Батхерст.

— Слышу, сеньор. Теперь со мной вам будет сложновато, сеньор.

— Без тебя было бы труднее. — Бенджамен заставил себя улыбнуться. — Не унывай, через неделю будешь танцевать. От голода не сдохнешь, кишки на месте…

Старушка бесцеремонно отодвинула Бенджамена, промыла рану и наложила повязку.

— А разве пулю вынуть не нужно? — спросил у нее Батхерст.

— Нет. В лес пошла, по дороге потерлась о ребра. Мелочи… — буркнула старуха.

— Матушка Роза разбирается. Она вылечит вашего рагаццо, сеньоре, — пискнул Мирель.

Только сейчас Батхерст вспомнил про толстяка. Он поднялся с колен и спросил:

— Вот видишь, Мирель, что несет с собой война? Сколько флоринов платишь за каждую милю под моей защитой?

— Синьоре! — Мирель возмущенно глянул на Бенджамена. — Если бы знал я, что везу, кого и та бомба, что взрываться, то я бы требовал хотеть по один золотой за милю с человека. Si, si!.. Но я люблю вас как сын свой, и потому не возьму хотеть ни флорин больше, даже если бы синьоре заставил давать мне больше!

Чтобы не терять времени утром, Батхерст приказал немедленно похоронить мертвых.

— Лопаты у вас есть? — спросил он у Миреля.

— В доме на колесах, что едет по свет, любой инструмент обязан быть, — ответил толстяк.

Рядом с поляной выкопали могилу для циркача, а поглубже в лесу — большую яму для убитых солдат. Работали с факелами и это заняло более двух часов. За это время женщины навели порядок в лагере, отмыли повозки от крови, в большой кусок полотна собрали останки разорванных гранатами насильников.

В то время, как циркачи и люди Батхерста копали могилу для пруссаков, сам он с Юзефом отправился с лопатами к месту, где погиб охранник золота. Солдата похоронили, а рядом закопали и сундук. Небольшую часть золота поляк сложил в кожаный мешок, который затем отнес в лагерь. После его ухода Бенджамен вырезал ножом на двух ближайших деревьях глубокие знаки и затянул тележку подальше в лес.

Для погибшего комедианта провели краткую погребальную церемонию, в которой главная роль была отдана Робертсону. Батхерсту она не понравилась из-за женского плача, но еще сильнее — по причине речи шотландца, с запалом прославлявшего «аккуратненькие» заслуги и «аккуратненький» характер покойного, которого он совершенно не знал.

Спать легли уже заполночь. Первыми на стражу заступили Том и молоденький помощник матушки Розы, Пинио. Менялись через каждые полтора часа. Сам Бенджамен не мог заснуть. Долгое время он сидел в повозке, привыкая к дружному храпу Брауна и Робертсона, затем встал, оделся потеплее и вышел на поляну. Проходя, он услыхал сдавленный детский плач; Бенджамен подошел к повозке, откуда этот плач доносился и заглянул внутрь.

Внутри сидела женщина, которая понравилась ему своим сопротивлением без мольбы и криков, красотой и чем-то еще — он сам не знал, чем. Она пыталась уложить спать девочку, тихонько напевая какую-то мелодию. Малышка, сунув голову в подушку, плакала. Ее тельце спазматично дрожало, руки мяли постель. Женщина повернула голову.

— Ах, это вы, — сказала она с певучим, южным акцентом, который так сильно не подходит немецкому языку. — Я испугалась…

Какое-то время она ожидала ответа и не дождавшись, сказала:

— Спасибо.

— За что?

— За все.

Бенджамен почувствовал себя неловко. Не зная, что сказать, он спросил:

— Это ваша девочка?

— Моя. Только не обращайтесь ко мне на «вы», все называют меня Джулией.

— А ее?

— Анна.

— Где ее отец?

— Он мертв, — ответила она и тут же, с вызовом, прибавила: — Но, возможно, это был и не он.

Батхерст все сильнее смущался под ее взглядом… Каким же? Благодарным, ироничным, невинным? Или же попросту глупым? Ему хотелось уйти, но как-то не получалось.

— Что, не хочет спать? — спросил он.

— Уже не заснет. Может, днем ее усыпят колеса. За час она насмотрелась на столько гадостей, что, возможно, и за жизнь не увидит.

— Не беспокойся, увидит, иначе жизнь не была бы жизнью, — тихо сказал Бенджамен, а увидав, что девочка перестала плакать и теперь со страхом глядит на него, прибавил погромче: — Ведь все это была только сказка. Все эти люди, это были гномы, превращенные в солдат. Потом они исчезли, и вот уже везде тихо, от них ни следа — можешь сама увидеть. Это как в сказке. Любишь сказки?

Девочка ничего не ответила. Она глядела на Бенджамена широко открытыми, блестящими от слез глазами.

— Она понимает? — спросил Батхерст у Джулии.

— Плохо, но вы говорите, а я переведу.

Она повторила по-итальянски то, что сказал их ночной гость, когда же девочка спросила, кто такие гномы, Бенджамен предложил рассказать сказку про них. Он сел рядом, рассказывал, а женщина переводила:

— Когда-то, давным-давно, злой колдун превратил в карликов рыцарей, которые возвращались через этот лес со Святой Земли. Вот эти карлики и есть гномы. Каждый из них наполовину дух и наполовину человек, один раз его можно увидеть, во всех остальных случаях его можно только услышать. Живут они в глубоких пещерах или под корнями деревьев. Живя в двух мирах, видимом и невидимом, они частенько вмешиваются в людские дела. Когда-то они делали одно только добро, помогали детям, девушкам, старикам и больным. Как только случалась свадьба, крестины или какой-нибудь праздник, гномов приглашали на пир. В случае несчастий, у них спрашивали совета. Бывало, что у них брали на время посуду и щедро платили за нее. Но постепенно люди стали забывать про карликов, перестали заботиться о них, а потом и совсем забыли. Тогда рассерженные гномы превратились в злых духов и стали все делать на зло людям. Они устраивали тысячи злых шуточек, воровали новорожденных из колыбелей, портили тесто пекарям, раскидывали снопы в полях… Ну и люди поклялись им мстить. Они не могли напасть на них открыто, поэтому устраивали засады на полях, в лесах, в горах и возле воды, и как только слышали их, начинали во все стороны размахивать розгами. Тот из невидимых гномов, кто получил удар розгой, как опозоренный, уже не мог оставаться гномом и, превратившись в полевую мышку, убегал под землю. Вскоре почти все гномы превратились в мышей, многих схватили и закрыли в специально приготовленной для такого дела клетке. Те, кто остался на свободе, желая освободить собратьев, предложили людям выкупить пленников — по золотому дукату за каждого. И тогда через речку перебросили деревянный мост и поставили на нем огромную бочку…

Бенджамен заметил, что женщина уже не переводит, а только глядит на него и слушает. Девочка спала. Но он не стал прерываться и продолжал тем же самым голосом, голосом его няньки, лица которой он уже и не помнил:

— …Всю ночь слышен был на мосту топот маленьких ножек и звон золота. Под утро все утихло, а бочка была заполнена по самые края. Люди стали делить золото между собой, и так при этом рассорились, что начали драться и убивать один другого. А когда перестали — бочки не было. Это гномы забрали весь выкуп. С тех пор они ходят с ним по лесу, и легенда говорит, что если кто отберет у них это золото, то…

Батхерст не закончил, поскольку, изменив конец сказки, не мог его толком придумать. Он поглядел на ребенка, на Джулию, и молча спрыгнул на землю.

Когда в понедельник утром (10 ноября 1806 года) они выступили в дорогу, их застал врасплох вид идущих по дорогам и полям французов. Пехота как-то передвигалась по трактам, кавалерия скакала через поля. Пехотинцы, скорее, походили на мародеров, чем на войско победителей; они были навьючены курами, утками, головками сыра, подвешенными к штыкам. Некоторые солдаты махали им руками, что-то кричали. Конные офицеры заглядывали в окошки повозок. Скаля зубы, они делали женщинам непристойные предложения. Один даже повернул и, ехал рядом с повозкой, в которой находилась Джулия с дочкой, Бенджамен, Хейтер, Робертсон и раненный Мануэль, время от времени предлагая:

— Hey, la belle! Viens chez nous![164]

Бенджамен испытывал огромное желание забросить в его раскрытую пасть гранату, а Джулия, почувствовав это, шепнула:

— Не отвечайте, прошу вас. Просто не обращайте внимания.

В повозку к мужчинам она пересела, потому что Анна захотела услышать, чем закончилась сказка. Сейчас Джулия сидела и рассказывала про вояжи труппы, о том, что зимой они всегда стараются осесть в каком-нибудь крупном городе, чтобы сэкономить деньги, а летом кочуют в повозках, ночуя в деревенских сараях; о себе, про то, что сама она танцует под звуки скрипки и флейты, а ее коронный номер — это танец с завязанными глазами на столе, на котором разложены яйца, о своих товарищах. Мануэль с Хейтером значительно поглядывали один на другого, обмениваясь усмешками, которые Бенджамен чувствовал кожей спины.

— Мирель — человек честный, — рассказывала Джулия, — но хитрец, он страшно ревнует свою жену, Сандру. Ссорятся они ужасно, а иногда даже дерутся, и она ему навешивает оплеух, сколько только пожелает. Сам он выступает как силач, ломает железные штуки и рвет цепи, только все эти железяки поддельные, на самом деле, даже не знаю, может ли он разорвать шнурок. В трагедиях он всегда играет королей или судей. Вон та блондинка — это Диана, прима-наив и женщина-змея или женщина-каучук. Сандра ее ревнует, но совсем напрасно, потому что Мирель… Диана специально ее дразнит. Люция, вон та, маленькая, с кудряшками, это вольтижерка. Старая Элеонора показывает искусственные огни, а в театре играет роли сводниц или тетушек, а матушка Роза готовит, лечит всех нас и гримирует для представлений. Тот мальчишка, с которым играется Хуан, это сын Люции и Пинио. Наш Пинио — клоун, арлекин и несчастный любовник, когда играем трагедии.

— «Гамлета» играете? — перебил ее вопросом Батхерст.

— Чего? — удивилась женщина. — Что это такое?

— Шекспир… ладно. Продолжай.

— …Ну, еще есть Рикардо и Томмазо. Это братья, они ходят по канату, скачут и жонглируют тарелками, а в театре играют рыцарей и пиратов. Симон, вон тот, в очках и фраке, играет учителей, философов и врачей, а еще показывает фокусы. Признается мне в любви. Теперь, когда погиб Чако, ему придется играть и священников.

— А ты кого играешь? — спросил Бенджамен.

Джулия усмехнулась и сделала сценический поклон.

— Фатальных женщин, мсье, женщин в черном, тех самых, что приносят несчастье. Но когда предсказываю будущее за деньги, говорю только о счастье. Ворожу по картам, по руке, по кофейной гуще и даже по глазам. Еще умею раскладывать пасьянсы, и в них я пиковая дама, а рядом со мной всегда появляется крестовый валет, ха-ха-ха!

— Откуда ты?

— Из Сардинии, а точнее, с островка Сан-Антиоко, это рядом с Сардинией. Но сама я француженка, потому что ею была моя мать. Она вышла замуж за итальянца, рыбака из Сан-Антиоко, и стала жить с ним в деревушке Каласетта. Отец погиб в море, когда я была еще маленькой, а мать так и осталась в Каласетте. Дома мы всегда разговаривали по-французски, я и мой брат Антонио. Боже, как бы мне хотелось туда вернуться!

Дальнейшее продвижение сделалось весьма затруднительным. Им часто приходилось останавливаться или съезжать с дороги, чтобы пропустить воинскую колонну и обозные повозки. Темп упал до трех миль за сутки. 10 ноября, в полдень, они увидели церковную колокольню какого-то городка.

— Что это, добрый человек? — спросил Батхерст у проезжавшего крестьянина.

— Якобкирхе[165], — прокричал тот в ответ.

— Я про город спрашиваю!

— Перлеберг. Hier fangt die preussische Grenze an![166]

Прошу читателей запомнить это название. В первой и в начале второй половины XIX века этот городок был своеобразной Меккой детективов и историков, пытавшихся раскрыть тайну Бенджамена Батхерста. В Перлеберг мы еще возвратимся в самом конце этой книги.

В течение шести последующих дней, с 11 по 16 ноября, через Клечке, Киритц и Фербеллин наши герои добрались до предместий Берлина. К городу они приблизились утром, со стороны предместья Шпандау, после чего «проскочили» от «Инвалиден Хауз» до «Франкфуртер Тор»[167] вдоль арки Шпандауэр Фиртель-Кёнигштадт и «бросили якорь» (выражение Тома «Веревки») неподалеку от ворот, за Нойе Вельт. Батхерст, взяв с собой Сия, попрощался с труппой еще перед Домом Инвалидов и помчался в город через Ораниенбургер Тор[168]. Его паспорт вызвал удивление, а когда он объяснил, что желает взять разрешение на выступления театра, с которым путешествует, солдаты начали смеяться и бить браво. Никаких сложностей с въездом у них не было. Через мост Вайдендам и еще один небольшой мостик над Шпрее они попали на Шлёссплатц, где Бенджамен остановился на мгновение, разглядывая массивное здание дворца. Интересно, автомат уже вывезли или еще нет? А Наполеон? Может, он тоже уже выехал?

Берлин. Мариенкирхе

Батхерст спросил про Бургштрассе. Им снова пришлось пересечь Шпрее по Ланге Брюке[169] — и вот она, Бургштрассе, тянувшаяся бульваром вдоль реки. Номер двенадцать, трактир «Король Португалии» — элегантный, заполненный богато одетыми, надутыми от собственной значимости посетителями, богатыми купцами, французскими офицерами, где было очень шумно, все окутано хоровым пением, дымом из трубок и запахом жаркого. Бенджамен схватил за руку пробегавшего слугу и спросил хозяина. Парень указал рукой.

Когда Батхерст встал перед Кохом, тот сделал круглые глаза.

— Слушаю вас, мсье.

Бенджамен раздумывал над тем, что сказать: вокруг было полно народу. Кох, не ожидая, взял его под руку.

— Давайте-ка пройдем ко мне, здесь не поговоришь.

Они прошли в комнату на втором этаже. Кох закрыл дверь, показал на стул и спросил:

— Так я слушаю, чего изволите, мсье?

— Я… мне… Мне хотелось бы съесть жаркое из совы.

Трактирщик глядел на него жабьими, выпученными глазами и молчал.

— Вы поняли? Из совы! — повторил Батхерст.

— Вы, видимо, шутите, мсье, такого блюда у меня нет. Мне весьма жаль.

Снова молчание, снова глаза, уставившиеся в глаза. Черт подери, долго он еще будет молчать? А может… неужели… Не отвечает, может, не знает пароль?! То есть, либо это не Кох, или же Кох, который предал. Один черт, я у них в руках! Интересно, окружили они этот дом?… Нужно будет выскакивать на прикрывающую второй этаж крышу, но если окружили, то и сзади… Впрочем… Нет! Сий остался в зале! Проклятие! Остается только один выход… Ладно, приятель, не важно, Кох ты или нет, станем друг для друга могильщиками. И ты пойдешь на тот свет первым!

В тот самый момент, когда Бенджамен уже собирался вскочить, Кох открыл рот.

— Может, мсье, закажете что-нибудь другое?

— Что, например?

— У нас богатый выбор рыбы, цыплята, дичь…

— Это все?

Он сорвался с места и в мгновение был рядом с трактирщиком.

— Я ухожу, но ты выходишь со мной! Иди к заднему выходу. Эта львиная головка, — он указал на ручку своей трости, — выпускает только одну пулю, но и одной пули достаточно для предателя! Не забывай об этом, если захочешь дать кому-нибудь знак или крикнуть. Если меня будут пытаться арестовать, ты умрешь первым! Ну, Кох, веди! Чего ждешь?!

— Уже ничего больше, мсье, — спокойно ответил на этот взрыв эмоций хозяин. — Я ждал, чтобы вы поступили именно таким образом, поскольку не желаю висеть. Сейчас здесь правит генерал Гулен[170], и у него исключительно длинные руки, повсюду у него провокаторы и шпики, и он страшно не любит, когда военные суды не работают. Я как раз припомнил, мсье, что у нас еще есть жаркое из лебедя. Рекомендую заказать его.

Кох отдал в распоряжение Батхерста комнату на третьем этаже, и вместо того, чтобы сообщить о контакте, пригласил вечером в казино.

— Мы обязаны пойти туда вдвоем? — спросил Бенджамен.

— Да, без меня, мсье, вы бы туда не вошли. Всякого нового игрока должен ввести и представить постоянный посетитель.

— Почему именно туда?

— Потому что нам известен вынюхивающий там шпик Гулена, мы следим за ним. Это глупец, азартный человек, каждый день выигрывает небольшие деньги и тем счастлив. Азарт ослепляет его.

— Могу я взять туда слугу?

— Нет, такое не рекомендуется. И вообще, этот ваш слуга обращает на себя слишком большое внимание, с ним небезопасно…

— Он комедиант, а такие всегда выделяются, — ответил на это Бенджамен. — Кстати, я не знаю, что делать с труппой, меня ждут.

— Где?

— Неподалеку от Нойе Вельт.

— Нойе Вельт? Все в порядке, там неподалеку есть заброшенный дом. Я пошлю человека, который их проведет.

До полудня Батхерст шатался по Старому Берлину, Фридрихс Верде и Ное Кёльн, заходя в церкви, читая пожелтевшие театральные афиши, приглашающие на «Федру», «Тайный брак» и «Ифигению в Тавриде», наблюдая за людьми и событиями. Стоя в толпе берлинцев, он наблюдал парад императорской гвардии и впервые в жизни увидел Наполеона. Император показался ему ничем не примечательным, ни ростом, ни внешностью, и только через какое-то время он понял, что причиной стал контраст «redingote grise»[171] с павлиньими мундирами сопровождавших императора высших чиновников. Сам он стоял слишком далеко, чтобы иметь возможность разглядеть лицо. Бенджамен испытывал чувство охотника, следящего за дичью в запрещенный для охоты период.

После парада он вернулся в трактир и вздремнул. Его разбудил Сий, когда в двери постучал Кох. К казино, на Шарлоттенштрассе 31, они подъехали в начале восьмого вечера. Вокруг столиков роился многоязычный улей. Все взгляды были пьяны надеждой, страхом перед проигрышем или отчаянием после него. Бенджамен искал таких, которые бы всматривались в него, но не нашел. Кох оставил его самого и вернулся через несколько минут со словами:

— У нас карточный столик на четверых. Пойдемте.

В комнате они застали двух мужчин. Один — низенький толстяк в куцем костюме, сидел за столом. Второй, широкоплечий тип с неопределенного цвета, то ли серыми, то ли седыми волосами, присматривался к висевшей на стене гравюре и повернулся лишь тогда, когда закрылась дверь. У него было примечательное лицо, как бы вырубленное скульптором, который бьет в камень слишком сильно — с пористой кожей и прорезанное глубокими, но совсем не старческими морщинами.

— Вы от нашего знакомого из Альтоны? — спросил он, протягивая Батхерсту руку, крупную и сжимающую словно тиски.

— Да. Это вы должны были вывезти…

— Минуточку, — перебил тот по-английски, — будем говорить на вашем родном языке. Никто из них его не знает. Да, это я обещал вывезти автомат из дворца. Как правило, свои обещания я всегда выполняю, тем более, когда мне за это хорошо платят.

— Гимель уже заплатил вам.

— Я же сказал: хорошо. Гимель хорошо не заплатил. Скажем так, он дал аванс. Вы доплатите остальное.

— И не подумаю! — воскликнул Батхерст. — Это шантаж!

— Вовсе нет, это совет. Чтобы вам было ясно, должен признаться, что «Турок» уже находится в моих руках. Говоря иначе, это моя собственность, и у меня можно ее выкупить, а можно и не выкупить, как захотите. А точнее, в соответствии с ценой.

Спрятанные под столом руки Батхерста сжались в кулаки, даже хрустнули суставы, лицо же осталось бесстрастным.

— Так как? — спросил собеседник, которому не нравилось затянувшееся молчание.

— Я размышляю… — ответил Бенджамен.

— А что тут думать?

— Я думаю, почему с самого начала этой игры на каждом шагу встречаю сукиных детей, которые обязаны мне помогать, но не желают, хотя и взяли за это деньги!

— По-видимому, игра слишком грязная, dear gentleman, — с издевкой процедил сероволосый. Я этой игры не знаю, но догадываюсь. И, возможно, еще потому, что в этом прекрасном мире за крупные ставки игру ведут только сукины дети. Остальные жрут лепешки на завтрак, обед и ужин, запивая их водичкой. Если вы, мсье, об этом не знаете, дело ваше, но вы должны понимать, что здесь вы ничего сделать не можете. Вы не можете приставить мне пистолет к виску и заставить, и даже не потому, что я бы вам этого не позволил. В нынешней ситуации я ваше провидение, а провидение не убивают. Насколько вам должно быть известно, провидение милостиво и может предложить больше, если того пожелает. Так вот я, если заплатите требуемую мною сумму, прибавлю к «Турку» нечто большее, кое-что более ценное, чем он сам. Решение самой сложной проблемы — вывоза его из города, за стены. И это я сделаю задаром, исключительно из симпатии к вашей игре, мсье.

Бенджамен внимательно поглядел на него и задумался над тем, почему ему нравится этот человек, который отнесся к нему точно так же, как Гимель. Ответа он не знал.

— Если бы не черты лица, я бы подумал, что вы сын Гимеля.

— Ах, так… — собеседник усмехнулся. — Догадываюсь, что и Гимель на вас подзаработал.

— Точно так же. Продал мне нечто большее.

— Он поступил правильно. У вас, англичан, много золота, с помощью которого вы вмешиваетесь в наши дела в качестве союзников по общей борьбе против Бонапарта. Если вы сумеете меня убедить, что делаете это без всякого заднего интереса, то отдам вам «Турка» бесплатно.

В этих словах снова была издевка, но теперь уже более явная. Батхерст ответил одним предложением, после которого тот глянул иначе и больше не применял подобный тон:

— За такие игры, француз, не берутся ради денег или ради идеи, поскольку заранее известно, что, как правило, из них живыми не выходят.

Теперь уже он не дождался ответа, поэтому спросил сам:

— Когда я могу забрать автомат, и где?

— И вас не интересует, за сколько?

— Заплачу, сколько попросишь, француз. Когда и где? У меня мало времени.

— Когда пожелаете. Игрушка уже за городом, за Силезскими воротами, на мельнице неподалеку от имения вдовы Саломон. Вот этот человек, — француз указал на сидящего товарища, — проведет вас туда и выдаст товар после получения надлежащей суммы.

— На каком это берегу?

— На левом.

— Мне он нужен на правом.

— Это хуже. Там имеется мост Обер Баум, но это мост между двумя охраняемыми воротами, Силезскими и Мельничными, нет смысла рисковать. Нужно найти другой выход.

Он обратился к толстяку:

— Нужно будет перебросить товар на другой берег. Сможешь устроить?

— Почему бы и нет? — толстяк говорил сонным голосом, медленно и лениво, как будто бы думал о чем-то совершенно другом.

— Сколько тебе нужно времени?

— Дня два-три.

— Два или три?

— Три. Ночью со среды на четверг будет большая лодка. Но пускай он даст людей.

— Слышали? — обратился француз к Батхерсту. — Вам это будет стоить не слишком много, зато очередная проблема вас уже не будет касаться.

Несколько минут они обговаривали финансовые условия и детали переброски «товара» на другой берег Шпрее. Перед уходом Бенджамен кое-что вспомнил и сказал французу:

— А где человек фон Кемпелена? Тот самый шахматный мастер?

— Работает во дворце. Нам он уже не нужен.

— Он нужен мне, причем, довольно сильно. Хотя бы затем, что он должен ознакомить моих механиков с конструкцией автомата. Я хочу увидеться с ним как можно скорее.

— Ладно, послезавтра в десять будьте в церкви Святой Марии на Нойе Маркет. Он хромает на левую ногу. А мы, видно, уже не встретимся. Прощайте.

Когда же Бенджамен был почти у двери, француз громко сказал:

— Если можно, еще один вопрос.

— Слушаю.

— Сколько вам лет?

— Двадцать три года.

Удивление и еще нечто в глазах — это был последний образ «Жан-Барта», который запомнился Бенджамену.

Церковь Мариенкирхе стояла на площадке, «оградой» которой была разрезанная четырьмя улочками трапеция жилых кварталов. Готическая башня возвышалась над окружением — самые высокие дома, окружающие кирху, пятиэтажные, были в три раза ниже её.

Бенджамену до церкви было недалеко. Он добрался за несколько минут и появился раньше, чем было оговорено. В пустынном, величественном нефе, проколотом иглами разноцветных лучей из вытянутых витражей, каждый шаг отражался эхом. Слишком массивные, оскорбляющие чистый готический стиль колонны высоко несли ряды перекрестных сводов, похожих на надутые ветром латинские, косые паруса. Амвон, поросший золотой растительностью и выпученный, словно щека трактирщика, неприятно поражал мезальянсным барокко, чуждым настроению интерьера.

Бенджамен ожидал почти полчаса, сидя на скамье и всматриваясь в росписи Роде. Ждал он, не поворачиваясь, на слух. Время от времени кто-нибудь входил, один или с кем-то, но он сразу же слышал, что это не шахматист.

Ровно в десять он услыхал калеку. Батхерст позволил ему прохромать через весь неф до главного алтаря, свернуть под стену и повернуть обратно, внимательно следя за тем, не проскользнул ли кто-то в церковь за стариком. Но ничего не заметил, они были практически одни, если не считать нескольких погруженных в молитву женщин. Когда пожилой мужчина проходил мимо, Бенджамен дал знак рукой. Разговаривали они шепотом.

— Есть две вещи, которые вы можете сделать, и за которые вам заплатили, — сказал Батхерст. — Научите моих людей обращаться с «Турком», как его монтировать, как он действует и все такое.

— Согласен, майн герр, но когда?

— В четверг, за городом, в заброшенном доме возле Нойе Вельт.

— Майн герр, но ведь у меня же служба!

— Меня это не касается, к утру вы должны быть свободны. Будет лучше, если поедете с нами ночью со среды на четверг, а в Берлин возвратитесь днем. Притворитесь, будто заболели, или придумайте что-то другое. Завтра, к вечеру, подойдите в трактир «Король Португалии» на Бургштрассе и скажите хозяину, что вас ждет комедиант. Но это не все. Видите этот перстень? Отдадите его конному егерю из эскорта Наполеона, зовут его N…[172]

— Господи, но ведь это же невозможно, у меня нет доступа к егерям эскорта, я работаю в прихожей, открываю и закрываю двери!

— Но ведь это во дворце, так что вы сможете спросить этого человека!

— У кого я должен спросить?

— У кого угодно, у первого встречного офицера, нужный нам солдат может быть и вашим знакомым. Не бойтесь, никаких подозрений это не вызовет. Можете сказать, что вы должны передать ему весточку от какой-нибудь берлинской красотки, короче, причин можно придумать сотню! Идея с девицей была бы самой лучшей, поскольку, когда встретитесь с ним, вы должны сказать, что его хочет видеть маленькая Маргарита. Запомните хорошенько: Маргарита! Можете сказать это ему даже при свидетелях, но тогда сделайте соответствующую гримасу и засмейтесь. Если вы приведете его ко мне, получите кошелек.

— Куда я должен его привести, майн герр?

— Сюда. Завтра я буду здесь в начале каждого часа, с семи утра. Если он не сможет подойти, приходите вы и расскажете, что произошло, и когда он сможет со мной увидеться.

То утро, 19 ноября 1806 года (среда), для Батхерста было истинной мукой. В целях безопасности, каждый час он входил на церковную площадь по разной улице. На шестой раз, в полдень, в церкви появился шахматист и сообщил, что гвардеец обязан присутствовать на каком-то торжестве, и потому придет на встречу только между пятью и шестью вечера. Так это и случилось. Военный вошел в церковь и встал на колено в боковом нефе, под небольшим окошком. Батхерст подождал несколько минут, подошел и, коснувшись его плеча, сказал:

— Я тот, кого вы ждете. За вами никто не следил?

— Если бы это было так, я бы сюда не вошел, — ответил солдат, поднимаясь с места.

Они уселись на скамье.

— Остановится ли император в Познани? — спросил Батхерст.

— Да, вскоре мы переведем главную квартиру туда.

— Когда?

— Этого я не знаю. Скоро, но не раньше, чем через десять дней.

— Это точно?

— Что он отправится в Познань? Несомненно. Странно, что вы этого не знаете, поскольку об этом знают, видимо, все. В начале ноября он принял польских представителей[173] и поручил им написать воззвание о том, что собирается войти в польские земли. Воззвание уже напечатано[174]. Даву вошел в Познань две недели назад, и уже несколько дней город готовится к въезду Бонапарта. Сегодня состоялась аудиенция с польской делегацией[175], я при этом присутствовал.

— То есть, все складывается хорошо. А вы готовы? — спросил Бенджамен.

— Готовы.

— Это хорошо. Чтобы наша операция прошла успешно, мне будет нужна ваша помощь. Но я не знаю, что встречу в Познани, неизвестно и то, что мне удастся организовать. Поэтому, пока я не могу сказать, в чем будет заключаться ваша роль. Нам нужен контакт в Познани, но вот какой?

Он задумался.

— …Знаю. Я пошлю к вам девушку. Черноволосая, зовут Джулия. После того, как устроитесь в Познани, я прошу вас уходить со службы в город с самого начала, и так часто, как только будет возможно и хвастаться перед сослуживцами своими успехами у девиц. Когда она вас спросит, никто не станет удивляться.

Поздним вечером того же дня Том «Веревка», Брайан Хейтер и Руфус Браун, предупрежденные посланником Коха, появились на правом берегу Шпрее с повозкой, которая должна была забрать изобретение фон Кемпелена. Вся операция продолжалась менее часа. Воспользовавшись темнотой, их перевезли лодкой на левый берег, там они погрузили автомат и вскоре он очутился на правом берегу, чтобы исчезнуть в повозке. Фигура мусульманина, стол и часть внутренностей были отдельно упакованы в белое полотно. Вместе с ними поехал и старичок-шахматист.

Мирель, при виде Батхерста, которого не видел уже несколько дней, обрадовался.

— Ооо! Мирель как есть рад! Нужно уже выезжать, синьоре, тут плохое место, приходили солдат, кричали, приказывать цирк! И солдат ничего не платили, синьоре, niente. Sono i veri malandrini! I cornuti! I bastardi![176]

Бенджамен прервал этот поток ругательств и провел Миреля к повозке с «Турком».

— Гляди, Мирель, — приподнял он ткань, — это новый театральный реквизит. Понял? Передай это своим людям.

— И в он там есть бомба? — с опаской спросил Мирель, вглядываясь в фигуру мусульманина.

— Нет, в он там бомба нет, — передразнил его Батхерст, — но взорвется прямо под тобой, если ты сам и твои люди начнут слишком интересоваться, или если кто-то из вас забудет, что это ваш старый реквизит, с которым ездите уже несколько лет.

От Юзефа он узнал, что по дорогам постоянно проходят военные отряды, и что вчера к ним пришла группа солдат, которые приказали комедиантам представить свое умение.

— Я уже думал, что будет драка, сэр. Мы даже приготовили с Брайаном гранаты… А потом, потом я чуть от смеха не лопнул. Этот их фокусник, Симон, маэстро Сиромини, показывал штучки с исчезающей табакеркой, ну а тут Мануэль отклеился со своего места, подошел к нему и…. Ха-ха-ха! Прошу себе представить, что табакерка исчезла на самом деле! Ха-ха-ха! Нужно было видеть рожу этого типа! Мануэль дал ему такой урок, что в жизни не забудет! Теперь Симон его возненавидит!

— К женщинам приставали? — спросил Батхерст.

— Немножко. Эта блондинка, Диана, клеилась к ним. А мисс Джулия от них спряталась. Впрочем, напрасно: офицер держал своих солдат достойно, а потом вежливо так поблагодарил за выступление. Мисс Джулия очень приличная девушка, сэр, и…

— Про это я тебя не спрашивал! — рассердился Бенджамен и отошел.

Когда все уже легли спать, он заглянул в повозку к женщинам.

— Спит? — спросил он, хотя прекрасно знал, что девочка спит, но ничего более умного на ум не пришло.

— Спит. Она скучала по вам.

Бенджамен хотел спросить, только ли Анна скучала, но не спросил.

— Завтра утром выезжаем, — сообщил он.

— Куда?

— За Одер, в Познань.

— Никогда не была так далеко на востоке. Неужели там точно так же гадко и холодно?

— Видимо, так.

— Боже, как бы мне хотелось вернуться в Каласетта!

— Так почему ты не возвращаешься туда?

— Еще не могу. Вот когда отложу хоть немного денег, тогда и вернусь. Еще год, может, два… Боюсь, чтобы Анна не заболела, здесь так холодно… Мирель говорил, что вы привезли новый реквизит. Это ради него вы так рискуете жизнью?

— Ради него.

— Ради этой куклы? И стоит?

— По-видимому, да, иначе я бы сюда не приехал. Но теперь не жалею.

Он положил свою ладонь на ее. Она позволила ему держать их так всего несколько секунд, потом убрала руку, а когда Бенджамен вдруг приблизился к ней, сказала:

— Нет!

Они замолчали, оба чувствовали себя неловко. Бенджамен не понимал, что с ним происходит, и почему он чувствует все то, чего не испытывал в подобных ситуациях. Почему, ведя себя словно романтический болван рядом с этой танцовщицей, которая, должно быть, прошла через столько рук, он дает ей перевес над собой. Это его злило, и он не знал, что делать.

— Зачем мы едем в эту Познань? — спросила она. — Зачем мы вам нужны, и что вы хотите сделать?

Он не отвечал.

— Вы мне не доверяете?

— Я никому не доверяю. И научился этому еще до того, как научился читать. Потом узнал, что, прежде всего, нельзя доверять женщинам.

Джулия рассмеялась.

— Как глупо! Каждый мужчина так говорит, хотя среди мужчин предателей больше.

Вновь она была права. Бенджамен попрощался и ушел.

Его разбудил разговор. Уже светало. Старый шахматист, сидя в ящике автомата, объяснял склонившимся Хейтеру и Мануэлю:

— …шах же объявляют трехкратным наклоном головы «Турка».

— А каким образом, сидя в этом ящике, можно ориентироваться в ходах противника. Ведь доску не видно, — спросил Хейтер.

— Вы ее видите, только снизу, и…

— Ну а ходы?

— Я уже говорил, что для этого служат вот эти шнурки. С каждой клетки свисает шнурок, законченный металлической пуговицей. Нескольких не хватает, нужно будет сделать. Основания фигур и пешек сделаны из сильных магнитов. В исходной позиции магниты притягивают тридцать две пуговицы, остальные свисают свободно. При выполнении хода пуговица отпускается, но тут же притягивается другая, так что пуговицы говорят о ситуации.

— Но вы же видите только свисающие или притянутые пуговицы! Как сориентироваться, где стоят фигуры и какие? То же самое с пешками. Нужно помнить каждый ход с самого начала игры, а у кого может быть такая память?! — заметил Мануэль.

— Для этого служит вот эта маленькая доска, на которую переносятся все ходы, о которых сигнализируют пуговицы… Да, противника нужно предупреждать, чтобы он ставил фигуры точно в центре клеток, иначе магнит может и не сработать.

— Но ведь этого я ему не скажу, — буркнул Хейтер.

— Понятно, что нет. А говорят, будто все это нужно для того, чтобы заведенный «Турок» не сбросил какие-нибудь фигуры. И помните, перед игрой нужно убрать из правой руки трубку, а под левую положить подушечку. Да, во время игры тот, кто стоит снаружи, должен время от времени открывать дверцы, делая вид, что заводит механизм, чтобы сидящий внутри не задохнулся. Но не слишком часто.

— Не слишком часто!? Да ведь там можно задохнуться, сидя в этой тесноте, да еще и со свечкой! — воскликнул Диас.

Хейтер прикрыл ему рот рукой и прошипел:

— Тиииихо!

Все трое обернулись, чтобы увидеть, что начальник уже не спит. Старик, вылезая из внутренностей ящика, прошептал:

— А я столько лет сидел, и как-то живой…

«Да как ты живешь, бедняга», — подумал Батхерст. Старик распрямился и сказал:

— Я пойду, майн герр. Я им объяснил все, что нужно, а мне пора во дворец. Где мой кошелек?

На восток они отправились утром 20 ноября 1806 года (четверг). Поначалу повозки двигались в тумане, словно белые гуси, скрипя осями, и этот звук только усиливал призрачность тишины. Потом взошло солнце, тракт заполнился мундирами, флажками и веселыми криками солдат. Они ехали полями, среди которых часто попадались деревни и городки, и лесами, деревья в которых печально кивали, переживая собственную наготу.

— Вам погадать, синьоре? — спросила Джулия. — Дайте руку.

Бенджамен подал ей руку, злясь на то, что за его спиной Хейтер и остальные весело переглядываются. Джулия взяла его руку и молча изучала ладонь.

— О тебе думают две женщины, синьоре.

— Всего лишь двое? — напыщенно спросил Батхерст.

— Одну ты не любишь, вторую не хочешь любить. Ой!

— Что случилось?

— Линия жизни раздваивается так, как я ни у кого еще не видела. Что это значит? У тебя будут две жизни?

— Естественно! Не менее двух. Я же колдун!

— А теперь возьмите карту, синьоре. — Джулия дала ему выбрать из гадальных карт, обозначенных только номерами. Бенджамен выбрал. — Тринадцать. А теперь я выложу пасьянс.

Она разложила другую колоду, с фигурами, в сложную мозаику.

— Ты, синьоре, бубновый валет.

— А почему не вот этот, выше?

— Этот выше, это рыжий червовый валет. Это твой враг. Ты же бубновый. А теперь отсчитай тринадцать сверху. Ты же сам вытянул тринадцатый номер, синьоре.

— На счастье, или на беду, Джулия? Говорят, что он приносит неудачу.

— Одним так, другим — нет.

— И ты веришь в те глупости, которые предсказываешь?

— Нет, но иногда они верят в нас. И потому от них не всегда можно сбежать, синьоре.

Глава V

Джулия

По хорошему тракту они ехали на Мюнхеберг, через Бердорф, Махльсдорф, Фогельсдорф, Херцфельде, Лихтенов, а затем на юг, в сторону Франкфурта (Батхерст обдумывал возможность переправиться через Одер в Кюстрине, но потом решился на Франкфурт) через Хайнерсдорф, Петерсхаген, Троплин, Бооссен и Клестов. Хороший тракт здесь означал дорогу, называемую в то время «chaussee» (шоссе), на которой колеса не вязли по оси в грязи, не ломались в ямах и которая позволяла передвигаться достаточно быстро.

Во Франкфурт въехали через ворота Лебузер вечером 23 ноября (воскресенье) и решили переночевать в трактире «Золотое Солнце». Они заняли весь боковой, меньший зал и подкреплялись мясом с вином, шутя и распевая песни. Том «Веревка» возбуждал всеобщее веселье своими попытками признаться в любви золотоволосой Диане, приме-наив или женщине-змее, в которой было гораздо больше от пресмыкающегося, чем от наивной барышни, но которую Господь не обделил яркой красотой. Но сама Диана предпочитала поляка Юзефа, давая ему это понять агрессивным кокетничанием. Мирель, который во время пути просил Батхерста дать разрешение на несколько представлений во Франкфурте (Бенджамен категорически отказал), был зол как собака, ругался с женой, что правда не мешало ему, как всегда, обжираться без меры. Братья Риккардо и Томмазо, канатоходцы, забавляли своими шуточками вольтижировщицу Люцию, желая таким образом отвлечь ее внимание от Мануэля; Робертсон убеждал матушку Розу в превосходстве святого Патрика над святым Дамианом, впервые с момента отъезда из Лондона хорошенько закладывая за воротник, на что Бенджамен смотрел сквозь пальцы. Бартоломео, сын Пинио и Люции, перебрасывался огрызками костей с Хуаном, с которым давно подружился.

Сам Батхерст расслабился и совершенно не участвуя в общем веселье, оставался наедине с собственными мыслями. Впервые за долгое время у него появился аппетит. Раз за разом малышка Анна, сидящая между ним и матерью, обращалась к нему. Когда же Джулия уложила ее спать, на лавке между ними осталось свободное место, которое они, неизвестно почему, не заполняли, хотя это и выглядело более странно, чем если бы они прижались друг к другу у всех на виду.

Батхерст понимал, что все его попытки смешны, во всяком случае, он пробуждает, пусть и скрытые, насмешки всей компании, но не мог понять, почему ведет себя как мальчишка. Он не жаловался на отсутствие успеха у женщин, но еще никогда в жизни не встречал женщину, которая бы действовала на него таким образом. Он думал о ней каждую ночь, взбешенный тем, что это отвлекает его от операции. Все это он анализировал своим холодным умом, который внезапно перестал быть холодным, но не мог понять, что весь этот гипноз — это влюбленность. Но даже если где-то глубоко, подсознанием, он это понимал, то гнал от себе эти мысли. Впрочем, возможно, как раз это он бы и мог понять, но вот одного — не мог никак: почему, безотносительно к состоянию опьянения, он обязан вести себя словно влюбленный шут! Ведь это так не соответствовало тому стилю поведения, который он принял для себя и навязывал другим, и который ему был так к лицу. Чертово невезение! Именно сейчас, да еще и к ней! Ведь тип ее красоты не был из его любимых!..

И как раз во Франкфурте Батхерсту был выставлен счет за эту любовную слепоту.

Погруженный в собственные мысли, Бенджамен не заметил, что за столом не хватает иллюзиониста Симона. «Маэстро Сиромини» куда-то пропал и появился в зале где-то через час, словно кролик из шляпы в одном из своих фокусов, когда все остальные уже собирались идти спать. И сразу же после него вошел французский офицер. Его прибытие закрыло всем рты. Француз какое-то время стоял, внимательно приглядываясь к сидящим, затем направился к Батхерсту и бесцеремонно занял свободное место между ним и Джулией.

— Вы не против, если я присоединюсь к вашей компании, — сообщил он.

В воцарившейся тишине, Бенджамен вспомнил, что Мануэль Диас публично посмеялся над иллюзионистом, доказывая, будто он лучше его, а так же слова Юзефа: «Теперь Симон его возненавидит»… И еще слова Джулии: «Признается мне в любви». Молчание прервал Мирель, громко и нервно заговорив:

— Ну конечно, конечно! С радостью просим! Siamo felici, felicissimi[177]. Честь это есть большая у нас радовать господин офицер! Пожалуйста!

Француз не удостоил Миреля взглядом. Он взял кружку и, повернувшись к Батхерсту, выпил.

— Ваше здоровье, мсье…

— Но ведь этот человек, — Бенджамен указал на сидевшего, свесив голову, иллюзиониста, — сообщил вам, кто я такой.

— Да, сообщил. Вот только у меня паршивая память, мсье…

— О'Лири.

— О'Лири? Так вы англичанин?

— Ошибаетесь, капитан. Я ирландец. А это большая разница. Я ирландский революционер, сбежал с Острова после поражения восстания 1798 года.

— Браво! — хлопнул в ладоши офицер. — Мы, французы, обожаем ирландцев. В девяносто восьмом мы сражались на одной стороне, против Лондона, точно так же, как и сейчас. Предлагаю выпить за то, чтобы король Англии Георг позорно сдох вместе со своими вонючими протестантами!

Чувствуя внимательный взгляд офицера, Бенджамен широко оскалился и поднял свою кружку:

— Пускай сдохнут, и поскорее!

Они выпили. Офицер отер губы рукавом, вытянул руку с кружкой за спину, давая знак, чтобы налили еще, и, уставившись на Батхерста, продолжил расспросы:

— И вы, конечно же, мечтаете вернуться на родину, мсье О'Лири?

— Естественно.

— На цирковой повозке?

— Не понял, — удивился Бенджамен.

— Видимо, мы оба не понимаем, поскольку меня учили, что из Гамбурга в Ирландию дорога идет по морю, причем — на запад, а совсем не на восток!

— Вас прекрасно учили, капитан, но трудно требовать, чтобы я возвращался на родину, оккупированную лондонскими скотами! Сначала их нужно победить.

— Правильно. Очень верное замечание, мсье О'Лири. Что же, тогда за победу!

Они снова опорожнили кружки. Батхерст старался пить осторожно. Офицер же снова подставил кружку, чтобы ее наполнили, и напор не сбавлял.

— Кстати, мсье О'Лири, каким же образом вы сражаетесь за победу? Оружием или мисками жонглируя?

— Вы смеетесь надо мной, капитан?

— Вам так показалось? Да что вы! Я говорю очень даже серьезно. Можно сказать, смертельно серьезно, мсье О'Лири… Но я же вижу вас в компании циркачей…

— Просто, я воспользовался данным транспортным средством, капитан. Временно. Мои собственные повозки были реквизированы пруссаками. Сам я уже несколько лет занимаюсь торговлей, ведь чем-то зарабатывать на хлеб надо… Сейчас же мне хотелось бы установить торговые связи с Силезией и Австрией. Сейчас мы направляемся на юг: Глогув, Вроцлав, Прага.

— Ваша откровенность достойна похвалы, О'Лири. Вот если бы вы мне еще и документы свои показали…

— С удовольствием. — Бенджамен сунул руку за пазуху. — Вот они, пожалуйста.

Офицер внимательно просмотрел бумаги и вернул их Батхерсту.

— Они в порядке, в чем я, собственно, и не сомневался. Другое дело, что самыми настоящими документами всегда располагают английские шпионы.

— Это плохая шутка, капитан, — резко ответил на это Батхерст, — решительно протестую! В девяносто восьмом я сражался вместе с Тоном[178], чудом избежал смерти! После этого ваша родина предоставила мне опеку и гостеприимство, став моей второй родиной. К сожалению, она не предоставила мне средств на содержание, вот мне и пришлось сделаться купцом.

— Это и вправду печально, — растрогался француз с издевкой в голосе.

— Гораздо печальнее то, капитан, что вы оскорбляете меня без каких-либо оснований! Я не шпион!

— Вы в этом уверены, О'Лири?

— Повторяю, это нонсенс! Я не шпион!

— Но я и не говорил, будто вы шпион! С чего вы это взяли? В связи с этим, кто же вы?

— Я уже говорил — купец!

— Правда, правда, говорили…

Француз почесал в голове, как бы удивляясь собственной рассеянности.

— Ну да, да… Еще, О'Лири, вы говорили, будто бы направляетесь в Силезию и в Прагу. А на этом маршруте, что я уже понял, контрабанда буквально цветет.

— Ну это уже слишком, капитан! — взорвался Батхерст. — Со шпионскими штучками не удалось, так теперь вы заявляете, будто я контрабандист!

— Что-то вы разнервничались, О'Лири. И, опять же, это только ваши фантазии — я вас еще ни в чем не обвинил.

— Зато раз за разом делаете инсинуации относительно моих преступлений.

— О'Лири, хотите ценный совет. Не кричите на меня, я этого не люблю. Я разговариваю с вами вежливо. И, вопреки тому, что вы заявляете, я пока что ни в чем вас не обвиняю. Если бы я что и хотел сказать, то заметил бы, что купцы, как правило, плохо владеют оружием, а вы перестреляли полк пруссаков.

— Что?… Это вам этот придурок рассказал?! — Бенджамен глянул на иллюзиониста. — И вы, капитан, поверили?

— Говоря откровенно, в полк — не сильно. Но пару десятков… Везете с собой оружие?

— А как иначе в такое время?! Везде полно прусских дезертиров и грабителей. Не забывайте, капитан, что я со своими друзьями несколько лет сражался с англичанами за свободу. Так что оружием мы владеть умеем.

— Не сомневаюсь в этом, и прошу мне поверить, О'Лири, что я ничего не забываю. Ничего. Выпьем за ваше умение! И за здоровье императора!

Офицер встал по стойке смирно и рявкнул:

— Vive l'empereur!.. Вы не пьете, О'Лири?

— Почему же, с удовольствием. За здоровье императора, мы всегда… Но только пускай это будет последний тост, я не хочу слишком упиться…

— За императора стоит упиться, О'Лири! Но вернемся к теме. Этот человек сообщил, будто вы перевозите какой-то таинственный товар, взятый в Берлине.

— Здесь нет никаких тайн — это новая театральная декорация. Фигура мусульманина.

— И все же, что-то здесь имеется странное. Вы, О'Лири, сообщили, будто повозками этих циркачей пользуетесь лишь временно, и что вы сами купец, а не комедиант. Тогда почему же этот реквизит купили вы, а не управляющий труппой толстяк?

— Просто я ему помог, действуя по его указанию. Обычная мелкая услуга.

— Интересно, а вот этот ваш фокусник утверждает, будто все наоборот, это труппа выполняет все ваши приказы.

— Полагаю, мсье, этот фокусник не рассказал вам, как несколько дней назад один из моих людей, парень с золотыми руками, скомпрометировал его в присутствии французских солдат, которым труппа давала представление.

— Нет, об этом он мне не говорил.

— Именно в этом я не сомневался! Спросите его, говорю ли я правду.

Француз глянул на Симона, и ему даже не пришлось спрашивать, бегающие глазки фокусника сказали ему все.

— Так вот оно как! — буркнул он про себя.

— Именно так, капитан. Этот несчастный фокусник — записной лжец, оскорбленные профессиональные амбиции которого толкают к мести.

— Гммм, вот оно какие сапоги!.. Ну вот, О'Лири, сами видите, что все можно спокойно объяснить, и совсем не нужно нервничать и злиться. Правда, ваше умение так гладко объяснить любую проблему вызывает у меня истинное удивление. Итак, вы говорите, будто дали представление для французских солдат. Где же?

— В Берлине. И представление закончилось бурными аплодисментами.

— Замечательно. Во Франкфурте тоже много солдат, соскучившихся по развлечениям.

— Мне весьма жаль, капитан, но мы спешим.

— Я не спрашивал о том, спешите вы или нет, О'Лири. Труппа не ваша, и она выступит.

— Временно труппа принадлежит мне, капитан. Я арендовал повозки на все путешествие, а повозки — это их дом. Мсье капитан, прошу вас понять и простить. У меня срочное дело во Вроцлаве.

— Ваша спешка. О'Лири, начинает меня интересовать. Равно как и ваш багаж. Придется его осмотреть.

— Протестую! — заявил Батхерст. — Я буду вынужден обратиться в жандармерию.

— Тогда вам не надо далеко ходить, можете сразу обратиться ко мне. В этом городе жандармерии еще нет, полицейские функции выполняет армия. Я один из ответственных за порядок и безопасность во Франкфурте. Завтра или послезавтра жандармерия здесь уже будет[179], но ведь до завтрашнего дня еще целая ночь. Поэтому, — француз снизил голос до шепота, — предлагаю обратиться ко мне. Если я проведу обыск, то наверняка чего-нибудь да найду, а уж контрабандой могу посчитать все, что только захочу. Опять же, я могу вас арестовать на несколько дней и допросить с использованием специальных средств. Вы меня понимаете, О'Лири?… А во время такого рода допросов люди рассказывают все, даже то, чего они и не знают — за это я ручаюсь. Военное положение такие методы оправдывает. Так как? Если бы я не был настроен к вам по-дружески, О'Лири, то пришел бы сюда с солдатами, но я здесь сам. Вам это должно что-то сказать…

Слова этого человека «что-то» говорили Батхерсту. Конкретно же то, что капитан желает подзаработать, в последний раз перед приходом жандармерии, которая возьмет на себя как полицейские функции, так и взятки. Все было не так уж плохо, как он думал, а ведь еще секунду назад он полагал, что все совершенно паршиво. Бенджамена беспокоило лишь то, что француз с каждым мгновением все больше пьянел.

— Я понял вас, капитан, — шепнул он, — все мы должны как-то жить. Думаю, что мы договоримся, и вы останетесь довольны.

— Я всегда верил в то, что ирландец с французом способны договориться. Давайте выпьем за братскую дружбу между нашими народами!.. Ииик! Пардон… Так как… sante![180]

— Сколько? — спросил Бенджамен, — отставляя полную кружку. Француз поглядел на него сквозь щелочки век, почесал краснеющий нос и рявкнул:

— Эй, О'Лири, почему не пьешь? Я все вижу, sacre nom de nom![181]

Батхерст послушно сделал несколько глотков и повторил:

— Сколько, капитан?

Тот ничего не сказал и начал разглядывать лица окружающих, молчаливых и напряженных, и взгляд француза заставлял прикрывать веки или отводить перепуганные глаза. Джулия хотела было встать из-за стола, но офицер грубо дернул ее за руку и вернул на место, так что даже лавка хрустнула.

— Куда это ты, ma petite?[182]

— Ребенок спит, мне надо за ним присмотреть, — ответила та, глядя в сторону.

— Успеешь! Пускай спит, не мешай. Я прав, ирландец?

— Конечно, капитан. Так сколько?

— А тебя, О'Лири, на мякине не проведешь, а я… иикк! Пардон… Сколько? У нас еще время есть. Деньги это… иккк! Это еще не все, счастья они не дарят. Не хотите выступить для солдат великой армии его императорского величества, тогда выступите для… иккк!.. для представителя этой армии… передо мной выступите… Фокусы, скачки, хождение по канату — мне это не интересно. А вот дамочка, — обратился он к Джулии, которую уже обнимал рукой, — чем занимается?

— Танцую.

— Si, si, signor capitano, — вмешался Мирель, — она есть чудесно танцевать может, a meraviglia[183], она уметь танцевать на яйца! Джулия, давай, станцуй, per favore![184]

— На яйцах?… Иккк!.. И что это значит? — спросил офицер, широко раскрыв пьяные глаза.

— С завязанными глазами, между яйцами, раскиданными по столу. И ни одного не разобьет, — объяснил Батхерст.

— А ты, ирландец, не вмешивайся, не с тобой говорят… икк!.. И как тебя зовут, красотка?

— Джулия.

— Mademoiselle Julie… pour moi Juliette… иккк!.. Eh bien… Toi, petite crapule![185] — указал капитан на Хуана. — Тебе говорю. Бегом к хозяину за яйцами, vite![186]

Батхерст перевел приказ, и цыган выбежал из зала.

Через мгновение Джулия уже кружила на столе, с которого убрали все, заменив бутылки и тарелки регулярно разложенными Мирелем яйцами. Оборка ее длинной юбки поднималась вверх, обнажая ноги до бедер и касалась лиц сидящих, поднимала ветер, который мигал огнями свечей. Все это пробуждало страстные желания. Кастаньеты щелкали, вторя дроби каблучков, сбивавших соломины с дубовой столешницы, под мелодию фламенко, которую наяривали на гитарах Пинио с Рикардо. Француз вскочил с лавки и теперь бегал вокруг стола, перекосив от страсти усатое и мокрое лицо, отбивая ритм хлопками в ладони. Представление было громким и красочным, но казалось, будто в зале царит кладбищенская тишина; сам танец был словно перенесен с ведьминого шабаша.

Засмотревшийся на волну черных волос, что закрывала глаза и щеки Джулии так плотно, что не нужно было и повязки, Батхерст услышал вдруг рядом голос Юзефа:

— Сэр!

— Что такое?

— Он хочет ее, сэр.

— Вижу. Но, возможно, этого удастся избежать — он пьян. Пил еще до того, как пришел.

— Не удастся, сэр. Это гарнизонный солдат, голодный… Я в этом разбираюсь, много лет торчал в гарнизоне и потому с такой охотой согласился идти с вами.

— Только лишь поэтому? А я думал, что тебе нужны деньги.

— Это тоже, сэр. Но это было до того, сейчас же иду с вами по другой причине. Потому что узнал вас… Ведь я даже не знаю, какая ставка в этой игре! Но вас, сэр, я полюбил.

— Ладно, не распускай сопли.

— Не распускаю, сэр. Но потому, что испытываю к вам то, что испытываю, и поскольку продался вам весь, как грешник сатане, не за деньги… потому имею право напомнить вам, сэр, что и вы не должны распускать сопли. Иначе мы все тут сдохнем, а наше дело пойдет псу под хвост!

Поляку дорого стоило выдавить это из себя, и когда он закончил, то в испуге замолчал. Батхерст же, не веря собственным ушам, забыл на мгновение о пытке фламенко, повернулся к Юзефу и прошипел:

— Что ты сказал?!

— Прошу простить мою смелость, сэр. Я понимаю, что она для вас, и потому молю… Молю вас, если он пожелает ее, не пробуйте сопротивляться, отдайте ее! Убрать его легко, но убивая его, мы убили бы самих себя и погубили всю операцию. Как далеко убежали бы мы на этих повозках, где бы могли укрыться? Куча людей в зале видела, как он входил. У нас нет ни малейшего шанса, сэр! Я понимаю, что его сейчас не купить, он возьмет и золото и ее, но нам придется ему все отдать!.. Есть много женщин, сэр, да и эта, впрочем, не девственница, так что не будет…

Батхерст перебил поляка, пронзая его взглядом:

— Заткнись! Я сам знаю, что мне делать! Уматывай, ну!..

Но он еще не знал, как отреагирует француз, прекрасно понимая, как он должен был отреагировать. Тем не менее, Бенджамен еще питал надежду, что капитан искусится золотом.

Француз все еще бегал вокруг стола, требуя, чтобы Джулия не прерывала танца, но когда бросил гаденькую шуточку про яйца, между которыми девушка кружила, и загоготал, танцовщица, то ли от стыда, то ли от усталости, наступила на одно из них и, поскользнувшись, упала прямо в его объятия. Капитан сорвал повязку с глаз Джулии и попытался поцеловать. Та вырывалась, отчаянно царапаясь. Взбешенный ее неуступчивостью, капитан ударил женщину, сбив ее на пол. Тут вскочил с места Браун. Оскалив зубы, он сунул руку за пазуху, но поляк с Хейтером зажали его на месте.

— Nom du chien![187] — рявкнул офицер. — Бунт?! Сопротивление властям?! Я арестовываю эту женщину! Вставай, проститутка, ты идешь со мной!

Он силой потянул Джулию за руку. В этот же миг рядом появился Батхерст.

— Капитан, я дам за нее выкуп.

— Выкуп будешь давать за себя, ирландец, иначе я раздавлю тебя как вошь! Comprenez?![188] Сотня золотых монет, причем — немедленно, или я возьму своих людей и перетряхну ваши телеги, а потом, уже в каталажке, перетрясу ваши кишки! Не бойся, девку тебе верну, — издевательски осклабился он, — завтра утром. Ну, пошла!

Бенджамен поднимался по лестнице в свою комнату — медленно, ступенька за ступенькой, воспринимая их скрип словно уколы клинка. Затем он спускался, и чувствовал себя при этом так, словно спускался в ад. Он не был пьян вином, но был пьян ненавистью, в той ее наивысшей концентрации, которая соседствует с бессилием. Перед глазами все время мелькали кровавые картинки: вот он подходит к каналье и вместо того, чтобы отдать золото, всаживает ему пулю в брюхо, нет, мало, бьет ножом, тоже мало, ломает ему кости, вырывает из его глотки вопль боли, вытаскивает наружу кишки — все красное, стены, потолок, пол, лавки, кровь, кровь, кровь на руках и на одежде! Боже!!! Временами он просто ненавидел. Так он ненавидел Литтлфорда. Но ему еще не известна была истинная ненависть, как до сей поры ему не была известна любовь… Если отдать ее, то мы уже никогда не сможем посмотреть друг другу в глаза, не говоря уже про совесть. А что такое совесть? Кучка риторического дерьма. На самом деле считается только» твое-мое»! Ну, именно, она моя! А не отдать, это означает провалить операцию. «Мы все тут сдохнем, наше дело пойдет псу под хвост… у нас нет ни малейшего шанса, сэр! Ни малейшего! Умоляю, сэр!». Кэстлри так рассчитывал на его хладнокровие, на уверенность в себе. Да к чертовой матери Кэстлри! И поляка к чертовой матери! И всю операцию! «Умоляю, сэр! Вы не должны распускать сопли!.. Мы убьем сами себя и погубим всю операцию, сэр!» Да к черту операцию, я не отдам ее, не позволю ее коснуться, чтобы эта пьяная свинья… Он встал перед французом и вручил ему кошелек с деньгами, избегая взгляда Джулии.

— Сотня? — спросил офицер. — Ты не ошибся в подсчете, ирландец?

— До гроша.

— Если соврал, я приду в гости еще раз.

Француз потянул девушку к выходу и уже на пороге обернулся, чтобы, поклонившись, сказать:

— Adieu, mes amis! Ииккк! Merci a tout le monde![189]

Двери закрылись, и десяток рук протянулись к сжавшемуся иллюзионисту.

— Оставьте его! — крикнул Батхерст. — Всем спать!

Он подошел к поляку.

— Проследи за дверью в их комнату. И за окнами, чтобы этот фокусник не улизнул. Головой отвечаешь!

Джулия вернулась на рассвете и закрылась в комнате женщин. Оттуда доносились крики Дианы, Люции, Элеоноры, только ее голоса не было слышно.

В восемь утра к Батхерсту пришел Юзеф.

— Все готово, сэр. Выезжаем?

— Нет, остаемся.

— Зачем?

Батхерст не спал всю ночь. Впервые в жизни на столь долгое время он превратился в комок нервов. Услышав вопрос, он вскочил с кровати и схватил поляка за лацканы сюртука.

— Слишком много вопросов задаешь! И вмешиваешься слишком часто! На будущее — придержи язык, потому что я за себя не ручаюсь. В последний раз предупреждаю! А теперь иди и скажи Мирелю, что выезжаем завтра или послезавтра, пока что не знаю. И пускай не беспокоится, за постой плачу я.

Успокоился он лишь к обеду, после встречи с Джулией. Она уставилась в стену и не желала отвечать на вопросы Бенджамена.

— Джулия, — настаивал он, — ты должна мне сказать, иначе я бессилен… Прошу, всего несколько деталей, как туда идти, где он живет?… Только это… Почему ты не отвечаешь?! — Он склонился над девушкой. — Рассказывай, чтоб я на крыльях мог со скоростью мечты иль страстной мысли пустится к мести…

— Не понимаю, синьоре, — ответила она. — Это на твоем языке.

— Не на моем, но на языке бога сцены, Джулия. Пожалуйста, скажи, я должен узнать!

— Зачем вы меня мучаете?

— Чем быстрее ты ответишь, тем скорее я перестану. Куда он тебя отвел? Говори же!

— Разве это так важно? — еле слышно ответила она вопросом на вопрос.

— Важно, иначе не спрашивал бы. Ну ради Бога, отвечай же!

— В дом, где он стоит на квартире.

— Вход общий или отдельный?

— Общий.

— Первый или второй этаж?

— Первый.

— Окно с улицы?

— Сзади, со стороны сада.

— Какая это улица, номер?

— Не знаю.

— А вспомнишь?

— Да, это неподалеку от церкви святого… по-моему, святого Николая… Он говорил так. Говорил, что если захочу, то могу прийти снова.

— Тогда придешь, сегодня вечером.

— Как хотите, синьоре, как хотите… — глядя в окно, прошептала Джулия.

— Но ведь я же не для того, чтобы… я…

— Уйди! — закричала она.

Бенджамен ушел. И с этого времени он уже был спокоен. Сердце перестало бешено биться, мозг работал холодно, без каких-либо эмоций. Батхерст вызвал поляка.

— Вечером я выйду с Джулией, Сием и Томом. Если не вернусь до утра, или если ты услышишь, что в городе что-то происходит, и поймешь, что дело касается меня, собирай людей и постарайся выехать из города. В самом крайнем случае — всех распустишь.

— Так что, сэр, мы заканчиваем игру?

— Еще утром я тебе говорил, что ты слишком много задаешь вопросов!

— Помню, сэр! Можете меня убить, но рот мне не закроете. Я считаю, что мстить сейчас — это безумие!

Когда Батхерст подошел к нему, поляк подумал, что повторится утренняя сцена, а то и что-нибудь похуже. Но англичанин обнял его рукой, провел к окну, и какое-то время они вместе глядели на крыши домов и плывущие по небу облака. Потом Бенджамен мягким голосом сказал:

— Послушай, Джозеф. Цель нашего путешествия, хоть я и желаю ее достичь, для меня менее важна, чем путь к ней, сам результат зависит для меня от способа его достижения. И месть является частью этого. Знаю, что ты этого не поймешь, не важно… У каждого имеется своя страсть, некий наркотик, который его возбуждает; у каждого есть какой-то голод, который необходимо утолить. Для Миреля это жратва, лишь бы было много и жирно; для Хейтера — возможность мастерить, для Ригби — оружие, для Мануэля — цветастые тряпки и женщины. У каждого имеется что-то такое, и у тебя тоже, хотя твоей страсти я не знаю. Сам я люблю театр, актерство, игру и несколько других вещей, среди которых присутствует и месть. Я не ищу ее, но когда она приходит и говорит: я твоя, полюби меня, соверши меня, я слушаюсь, как слушаются женщину, когда она просит ночью. Понимаешь? Если бы я не послушал, то предпочел бы и не просыпаться, потому что днем солнце сожгло бы меня стыдом. Вот теперь сам скажи, мог бы я жить после того, что случилось, если бы не отомстил?

Последние разговоры перед тем, как отправиться на дело, Батхерст имел с Томом. Он застал его за постоялым двором, на небольшом склоне, неподалеку от выгребной ямы. Гнильем тянуло на несколько ярдов, но моряку это как-то особо и не мешало. Не мешало это и Хуану. Том жевал табак и учил мальчишку метать нож. Раз за разом клинок свистел в воздухе и вонзался в доску, когда метал учитель, и отскакивал от нее, когда бросал ученик.

— Убирайся, Хуан, мне нужно поговорить с Томом, — сказал Батхерст.

Цыганенок исчез, а Бенджамен подтолкнул Тома в сторону сада.

— Давай-ка пройдем дальше, за те деревья, потому что тут от вони сдохнуть можно. Вечером идем на дело: я, Сий и ты. Все в бронежилетах. Через два часа будь готов. И чтобы ни капельки, понял?

— Ай-ай, сэр, — процедил моряк сквозь табачную жвачку.

— Это не все. Выходим с тыла и направляемся к этим деревьям. Здесь переоденемся в мирелевы лохмотья и парики, а также возьмем тележку из дровяного сарая. Перед тем погрузи на нее сундук, тот самый, коричневый. И не забудь про висячий замок.

— Ай-ай, сэр! У меня вопрос, сэр.

— Говори.

— Если нас остановят на улице, то паспорта не будут соответствовать парикам. Что тогда?

— Тогда наверняка идем на дно. Что-то еще?

Моряк слегка покачался на ногах, как будто под ними все еще была палуба, и бесстрастно ответил, продолжая жевать свою коричневую дрянь:

— Ничего, сэр.

— Тогда слушай дальше. Я хочу, чтобы ты накинул человеку петлю на шею и стиснул так, чтобы он и моргнуть не успел. Это возможно?

— Возможно, сэр. Есть у меня одна такая петелька из индийской веревки. Я привез ее из Бомбея. Там такими пользуются бандиты. За несколько секунд они способны задушить несколько человек, и никто не рыпнется[190].

— Здесь дело не в том, чтобы убить. Том, его нужно вытащить из дома в полной тишине, чтобы никто не заметил. Самым главным должен стать первый момент — ты должен его придушить до того, как он сможет крикнуть. Конечно, можно было бы его оглушить, но тут есть риск, что ударишь слабо, и тогда будет шум, или слишком сильно, и тогда у нас на руках будет труп. А он мне нужен живым, Том, обязательно живым!

— Это та усатая сволочь, что вчера забрала Джулию?

— Именно.

Моряк раскачался еще сильнее, сплюнул свою табачную жвачку и ответил медленно и тихо, с ненавистью в голосе:

— Ай-а-ай, сэр!

Часом позже, в шесть вечера, он постучал в комнату Батхерста.

— Тележка и сундук готовы, сэр.

— Прекрасно. Встречаемся через два часа у этой ведьмы Розы. Она нас загримирует.

— Сэр, она, вероятно, делает это теми же мазями, которыми и лечит! Мальчишки, Рикардо и тот второй, как его там?… Пинио… Так они смеются…

— Ну и ничего страшного не случится, если тебя раскрасят, а при случае, возможно, вылечат от пьянства. Иди, отдохни.

— Еще одно, сэр.

— Слушаю.

— Руфус хочет идти с нами.

— Проболтался?

— Нет, сэр, но ведь он не дурак. Пронюхал, что кое-что готовится и догадался. Всю ночь бурчал будто раненый кашалот, а когда уже сполз с кровати…

— Нет, и речи быть не может.

— Он может пригодиться, сэр.

— Я же сказал: нет! Я и так вытащил его из камеры. Знаешь, за что он сидел?

— Нет, сэр.

— Зарубил начальника, какого-то офицера, который соблазнил или изнасиловал его дочку. Теперь понял? Он бы все испортил — взял бы и оторвал башку нашему приятелю-французу. Джозеф с Хейтером едва удержали его вчера. Нужно сказать поляку, чтобы он проследил, и не дал ему идти за нами.

Вышли они в девять вечера. На узкой улочке, неподалеку от центра Франкфурта, они пробрались в сад, куда выходили задние окна двухэтажного дома с фасадом из «прусской стенки». В одном из окон первого этажа горел огонь, но это было не то окно. Во втором пламя свечи замерцало где-то через час. Батхерст заглянул внутрь и увидел капитана с другим офицером. Они ссорились, потом играли в карты, затем снова ругались. Нужно было ждать до полуночи. Откуда-то появился пес и начал лаять на них. Сий убил его своим ножом-стрелой. К полуночи дружок капитана проиграл свои часы и вышел, хватаясь за стенки. Подождали еще четверть часа, и Джулия постучала в окно. Раз, другой — без результата.

— Черт, заснул, скотина! Целый дом разбудим, только не его! Чертов сукин сын! — ругнулся Том.

Наконец после очередного удара в стекло француз пришел в себя и приподнял голову со стола. Увидав руку за окном, он схватил пистолет и приоткрыл форточку.

— Qui vive?![191]

— Это я, Джулия, синьоре капитан.

— Аааа! Джульетта! Я так и знал, что ты вернешься к своему Августу, ха-ха-ха… J'aime beaucoup ramoner une poule avant de me coucher! Viens, ma chere![192]

— Я не могу подтянуться, синьоре капитан, помогите мне, пожалуйста.

— Viens, ma chere![193]

Отложив пистолет, француз высунулся из окна и протянул руки. Свистнула петля и вырвала из горла едва слышимый и краткий хрип. Француза вытащили наружу. Батхерст сунул ему под нос тряпку, пропитанную раствором, который получил от матушки Розы, после чего они подтащили добычу к спрятанной в кустах тележке, сунули в сундук, закрыли на ключ и начали отход. Бенджамен не забыл погасить свечу в комнате и забрать все ценное, включая и свой кошелек. Зато забыл про собаку. О ней он вспомнил только на улице, обозвал себя дураком и послал за ней Тома.

Пса и все, что забрали из комнаты француза, до рассвета закопали в саду. Было еще темно, когда Батхерст разбудил Миреля.

— Мирель, где ты прячешь контрабанду? — спросил он. — В какой повозке?

Толстяк скорчил мину обиженного ребенка.

— Что ви говорить? Мирель есть порядочный, честный attore! Это есть оскорблений, синьоре. Мирель не делать контрабанда товар, mai, signore, mai![194]

Батхерст притянул его к себе.

— Слушай, дурак! Мне плевать на то, что, когда и сколько ты незаконно перевозишь, главное — как? Я должен знать это скрытое место и спрятать в нем человека. Это дело жизни и смерти! Если не скажешь, будем висеть оба.

— О, Мадонна! — простонал Мирель.

— Так как? Наверняка в какой-то из повозок двойное дно.

— Так, синьоре.

— В какой?

— В каждой, синьоре. Но это узкий место, синьоре. Там никакой человек не спрятать!

Пришлось Батхерсту выходить из ситуации по-другому. Он приказал сбрить спящему капитану усы и волосы на голове, после чего заполнил паспорт на имя Челотто.

Утром 25 ноября Бенджамен отправился в участок новообразованной жандармерии. Его принял толстый майор, развалившийся за столом в прибранном до блеска кабинете. Рядом сидел молоденький лейтенант.

— Господин майор, — начал Батхерст, — меня зовут О'Лири. Вот мои документы. Сам я ирландец, в девяносто восьмом, после поражения восстания в Ирландии сбежал во Францию. Теперь я езжу по Европе и зарабатываю на жизнь торговлей. Сейчас направляюсь во Вроцлав и Прагу.

— Так что с того, — нетерпеливо буркнул офицер. — В чем дело?

— А дело в том, господин майор, что позавчера вечером ко мне, на постоялый двор «Золотое Солнце», пришел французский капитан и сказал, что представляет в городе полицейскую власть, после чего начал угрожать мне арестом и пытками, если не уплачу ему выкуп. В результате, он отобрал у меня всю наличность. Он был пьян и…

Майор побагровел и поднялся со стула.

— Что такое?

— Я говорю, как было, господин майор. Сейчас я остался без гроша, а у меня контракт во Вроцлаве. Молю вас о помощи.

— Как зовут этого капитана?

— Я не знаю, господин майор. Но его имя — Август.

— Как он выглядел?

— Среднего роста, усатый, длинные волосы до плеч. Ага, возле левого уха шрам, как будто от удара саблей.

Майор обратился к лейтенанту.

— Слышишь, Боншамп?! Это тот самый, что сдал нам вчера службу! Немедленно приведи его сюда! Погоди, сейчас получишь письменный приказ.

Он нацарапал на листке несколько предложений.

— Я забыл, как его фамилия, узнаешь а потом впишешь! И поспеши, парень!

Лейтенант вышел.

— А вы, мсье?…

— О'Лири, господин майор… К вашим услугам.

— Если соврал, О'Лири, то пожалеешь! Ведь ты обвинил в грабеже французского офицера.

— Прошу простить, господин майор, я же не ради шутки. Я просто в трагической ситуации!

— Посмотрим, посмотрим… Обождите в коридоре.

Через минут сорок майор вызвал Батхерста к себе.

— Мсье О'Лири, я тут подумал над вашей жалобой, и меня удивило, что вы обратились с ней только через тридцать шесть часов.

— Поймите, господин майор, я не совсем в курсе административных процедур в этом городе, я здесь проездом. Я был уверен, что тот офицер представляет единственную власть в городе, и не мог обратиться к нему с жалобой на него же. Только сегодня я случайно узнал, что во Франкфурте была образована бригада жандармерии, и потому пришел к вам. Вы моя последняя надежда!

— Ну ладно, ладно, — буркнул майор. — Поглядим, что можно будет сделать. Подождите в коридоре.

Внезапно дверь распахнулась. Это был лейтенант.

— Мсье майор! Его нет!

— Как это — нет? С ума сошел, Боншамп?!

— Вот так — нет, господин майор! Собрал вещички и смылся! Я уже сообщил в штаб его полка. Один из офицеров рассказал, что этот разбойник хитростью выманил у него золотые часы.

— Черт подери! Выходит, у него было с чем смываться. Это уже третий случай дезертирства за месяц. Этих уродов из линейной службы на галеры надо высылать!..

— Но ведь это они победили под Йеной, — заметил лейтенант.

— Ta geule[195], Боншамп. Я тебя не спрашиваю. Сам только что пришел из линейной службы, вот и защищаешь своих, но я то знаю…

Тут до него дошло, что рядом стоит иностранец, который знает французский, и перед которым не стоит вываливать грязное белье. Свое замешательство он покрыл грубым голосом:

— Ну что же, мсье О'Лири, пока что дело ваше безнадежное. Можете у кого-нибудь пока одолжиться?

— Ну… вообще-то, могу. Я езжу с труппой комедиантов, поскольку мои повозки отобрали пруссаки, но вот брать в долг у этих паяцев!..

— Боюсь, другого выхода у вас нет, О'Лири. Как только мы схватим нашего бандита, дадим вам знать. Вы можете оставить нам какой-нибудь адрес?

— Какой? — изумленно воскликнул Батхерст. — Я же все время в дороге. Впрочем, даже если вы его и схватите, все равно, от моих денег не будет и следа.

— Тоже правильно, — покачал головой майор. — Сочувствую, О'Лири, но больше ничего сделать для вас не могу. И не забывайте, это только одна паршивая овца. Французская армия — это армия рыцарей!

— Понимаю, господин майор… Что же, не везет… Благодарю за то, что вы занялись этим делом. До свидания.

В десять утра повозки с комедиантами добрались к мосту на Одере, вдоль берегов которого шли люди, которые тянули лодки против течения. Повозка Миреля остановилась возле военного поста. Молодой унтер-офицер с парой солдат прошел в конец линии и начал осматривать содержимое повозок. От него Батхерст узнал про новые таможенные предписания, касающиеся уничтожения запрещенных товаров — это была Континентальная блокада[196]. В повозке Бенджамена унтер обратил внимание на лежащего без движения человека, клоуна, лицо которого было размалевано яркими полосами и спиралями, с громадным ярко-красным ртом от уха до уха.

— А этот лысый? — спросил он.

— Это наш клоун, Челотто, господин сержант, — объяснил Батхерст. — Пьяница, нажрался после вчерашнего выступления и даже не умылся. До полудня теперь его и пушками не разбудишь. Хуан, возьми у него из кармана паспорт.

Через полчаса они получили разрешение на проезд. Посреди моста им пришлось остановиться минут на пятнадцать, поскольку одно из перекрытий моста поднимали, чтобы пропустить парусную барку. За рекой они проехали еще несколько километров на юг, а потом съехали с тракта и полевой дорогой направились к северу. В лесу между Кунерсдорфом и Дренцигом Батхерст остановил повозку, приказал, чтобы фокусник пересел на нее, а Мирель — ехал с остальными дальше и подождал их на опушке. Вместе с Мирелем поехали Хуан, Робертсон и Юзеф.

Когда мерный скрип осей замолк вдали, можно было слышать только пение птиц и порывы ветра в кронах деревьев. Солнце, которого не было вот уже несколько дней, теперь прогрело внутренности повозки. Коммандос вышли на поляну, чтобы размять кости. Фокусник выскочил с ними, и Батхерст остался сам с «клоуном» и раненым Мануэлем. Погруженный в свои мысли он время от времени бросал взгляд на лицо спящего француза.

Через час тот дрогнул и перевернулся на другой бок, и тогда Бенджамен встал и позвал Тома с Руфусом.

— Вытащите его и облейте водой. А этому, — указал он на иллюзиониста, — дайте лопату, пусть копает могилу.

Фокусник Симон разрыдался. Но после того, как моряк пару раз врезал ему по морде, он взялся за дело, не переставая отчаянно всхлипывать.

Когда размалеванный и лысый француз очнулся, сел и начал удивленно оглядываться, Батхерст подошел и склонился над ним.

— Ты говорил, приятель, что раздавишь меня как вошь и вытряхнешь всем нам кишки. Сейчас я докажу, что ты сильно ошибался. Я буду терпеливо следить за тем, как ты сдыхаешь, и длиться это будет долго…

— Что?! — рявкнул офицер. — Что это должно означать!? Где я!?… Боже, где мои усы, мои волосы!? Что вы со мной сделали, сволочи?! Что это у меня на лице!.. Спасите, помогите!.. Это насилие, оскорбление мундира!.. На помощь, au secours, au secours!!!..

Он сорвался с места, но Батхерст одним ударом отправил его на землю.

— Насилие, говоришь? Но ведь ты любишь насиловать, приятель. Ramoner une poule, сам так говорил.

— Оставьте меня, я французский офицер!

— Ты каналья, приятель, недостойная какого-либо мундира.

— Вы еще заплатите за это, дорого заплатите!

— Ты прав, приятель, заплатим, причем — немедленно. Именно затем я и привез тебя сюда, чтобы расплатиться. Хотя, сказать по правде, полностью расплатиться мне будет сложно, поскольку за сделанное тобой достаточного наказания нет.

Он присел рядом с французом и шепнул ему на ухо.

— И даже не за то, приятель, что ты забрал ее у меня, но потому, что из-за тебя я впервые в жизни заплакал. Это останется нашей тайной, хорошо?… Я должен был тебе это сказать, чтобы ты знал, за что так долго и мучительно будешь сдыхать. Я долго размышлял над тем, какую смерть для тебя выбрать, и предпочел обычную петлю на ветке. Ты повиснешь, но со свободными руками и сможешь держаться за веревку. И будешь держаться так долго, сколько сумеешь. Этими своими руками купишь себе несколько минут жизни. Но перед тем…

Бенджамен не стал заканчивать. Он встал и крикнул:

— Браун, ты хотел его. Бери! Отдаю его тебе на пару минут. Только не убей и не переломай ему руки!

Браун бить умел. Сначала, двумя ударами он выбил зубы и превратил губы француза в бесформенную кровоточащую массу, прекратив его отчаянные вопли. Потом перешел к ребрам и диафрагме. Он бил обеими руками-молотами, методично и регулярно словно машина. У него были отсутствующие глаза безумца, он издевался над французом, наслаждаясь его муками. Ригби хотел подскочить и оттянуть англичанина, но на пути встал Сий и остановил его одним взглядом. Француз падал, но Браун поднимал его и, придерживая одной рукой, продолжал уродовать другой.

Батхерст глядел на бойню с каменным спокойствием, и только время от времени поглядывал на часы. Две минуты уже прошли, но избиения он не прекратил. Внезапно за спиной он услышал голос:

— Прекратите это зверство!

Не повернувшись, Бенджамен рявкнул:

— Молчать!

И только потом до него дошло, чей это голос; он повернулся. Она стояла рядом, в шаге от него. Они поглядели друг другу в глаза. И она, с презрением, бросила:

— Мясник!

Браун, уже ничего не слышавший, продолжал наносить удары.

— Хватит! — крикнул Батхерст, но видя, что Браун ко всему глух, подскочил и оторвал его от жертвы.

Француз упал рядом с ямой, которую выкопал фокусник. Все застыли, будто марионетки. Женщина сделала шаг вперед и спросила:

— Для кого эта яма?

Ответа она не дождалась.

— Если коснешься его хотя бы пальцем, — указала Джулия на Симона, умолявшего залитыми слезами глазами, то уже ни словом со мной не обмолвишься; просто перестанешь для меня существовать, а Анне скажу, что ты бандит!

Она повернулась и по тропинке, которой пришла, пошла вглубь леса. Бенджамен стоял и будто загипнотизированный смотрел ей вслед. Он не дрогнул даже тогда, когда из горла Тома вырвалось запоздалое предупреждение:

— Сэр! Берегитесь!

Засмотревшись на Джулию, все слишком поздно заметили поднимающееся с земли подобие человека. На залитом кровью лице демонично горел один глаз, и казалось, что эта развалина не удержится на ногах даже мгновение. Но француз нашел в себе некую сверхчеловеческую, не отбитую Брауном силу, вырвал у Симона лопату и замахнулся. Только этот момент все и заметили. Крик Тома опередил свист лопаты, падающей на голову Батхерста, буквально на долю секунды. Только Браун оказался быстрее. Инстинктивно, словно автомат, он сделал шаг и заслонил Бенджамена, приняв удар на себя. Острие раскроило его череп до подбородка, и в то же мгновение нож Сия прикончил француза.

Все длилось пару-тройку секунд. Бенджамен все глядел в спину Джулии. Она не обернулась.

Брауна и капитана похоронили отдельно. Хейтер вырезал из ветки два креста, а Робертсон прочитал краткую мессу, в которой Батхерст не принимал участия.

Ночью исчез Ригби. Его даже не пробовали искать. Да и как, на ломовых лошадях? Он забрал все свои вещи, но духовое ружье оставил[197]. Батхерст разругал монаха:

— Идиот, ты должен был следить за ним! Накажу тебя при выплате!

Робертсон, совсем другой, чем обычно, спустил глаза и тихо сказал:

— Хорошо, за разные вещи нужно платить в жизни. Лишь бы меня святой Патрик не покинул и охранял аккуратненько, так я и жаловаться не стану, сэр. Но у братишки мягкое сердце было, вот и не выдержал он того, что увидел. Возможно, другие, небесные дары он пожелал сохранить… Я видел, он один плакал, когда я молился за их грешные души.

Поляк тоже опускал глаза и старался не попадаться Батхерсту. Джулия, закрывшись в своей повозке, не показалась в течение следующих двух суток вплоть до того, как они проехали Зилентциг (Суленцин)[198]. Там они провели ночь с 26 на 27 ноября. Утром Батхерст купил у местного еврея трех коней. Одного он передал Юзефу со словами:

— Я еду с Робертсоном в Шамтер (Шамотулы), чтобы ознакомится с ситуацией. Карта у тебя имеется. Как мы и решили, поедете через Мезеритц (Мендзыржеч) и Пинне (Пневы). Удерживай темп. В Шамотулы ты должен прибыть не позднее, чем через пять дней, первого декабря.

— Сэр, так ведь дождь. Через пару часов все дороги превратятся в болото.

— Знаю, но постарайся. Если будут какие-то хлопоты, оставляй Миреля и едь только на нашей повозке, потому что вы будете мне нужны. Оставишь кого-то одного, чтобы присматривал за толстяком. Меня можешь и не застать, потому что, если все будет в порядке, я уеду из Шамотул на пару дней. Вас примет Робертсон и передаст все мои приказы. Все ясно?

— Так точно, сэр.

Батхерст с Робертсоном сели на лошадей и направились вдоль каравана. Когда проезжали вторую спереди повозку, и Батхерст увидел машущую ему рукой девочку, он подъехал поближе. За Анной он увидел смотревшую на него Джулию. И заметил, что под глазами у нее были круги от усталости.

— Спрячься, Анна, а то промокнешь! — крикнул Бенджамен и поднял коня в галоп.

Монах оказался неплохим наездником, хотя дорога была нелегкой. Ветер бил им в лицо струями дождя, пронизывающий холод пробирался под одежду. Ехали сгорбившись, касаясь подбородками застежек на воротниках. Мимо них проходили печальные, мертвые пейзажи, все чаще обозначаемые соломенными крышами, которые, как казалось, лежали прямо на земле, и которых в Германии они почти не видели. Через Шермейснель (Ржемешно Любуске?), Грохув[199] и Темпель (Темплево) Батхерст с Робертсоном доехали до Мендзыржеча. Сразу за мостом их нагнал заглушаемый ветром крик:

— С дороги! Пропустите Его императорское Величество! С дороги!

Они съехали на обочину. Мимо них промчался конный гвардеец с обнаженной саблей в руке, а через несколько секунд — целая кавалькада, разбрызгивающая фонтаны грязи. Внутри отряда конных егерей двигалась карета с императорской монограммой на дверцах. Мелькнул белый тюрбан сидящего на козлах мамелюка[200], затем еще несколько карет, и вот уже все исчезли за стеной дождя, будто призраки. Батхерст успел заметить, что через открытое на мгновение окошко императорской кареты вылетел какой-то предмет. Он сошел с коня и поднял тонущую в грязи книжку[201] — том из собрания сочинений Макиавелли. Opere di Nic. Machiavelli cittadino e secretario fiorentino; Discorsi sopra prima Deca di T. Livio[202], гаагское издание 1726 года. На полях десятки замечаний и подчеркиваний[203], сейчас испачканных грязью и расплывающихся в воде. Бенджамен укрылся под деревом и попытался оттереть страницы платком, но только размазал записи еще сильнее. Он отряхнул книжку, завернул в платок и спрятал в седельную сумку, после чего крикнул шотландцу:

— Робертсон! Мне нужно вернуться. Едь в Шамотулы сам, найди там своего кузена и узнай, кто живет в той башне женщины из легенды.

— Когда вы приедете, сэр?

— Скоро. Жди нас! — ответил Батхерст, вскочил в седло и не оглядываясь помчал в направлении Мендзыржеча. В нескольких километрах за Темплевом он увидел стоящие повозки. Том, Хейтер, Юзеф, Хуан и несколько комедиантов подкладывали под колеса фашины. Он спрыгнул с коня возле повозки женщин и постучал. Ему открыла Диана.

— Приветствую вождя! — усмехнулась та.

— Я хочу переговорить с Джулией.

— Тихо, рыцарь, девочка спит!

Джулия отодвинула Диану и взглянула вопросительно. Бенджамен попросил, чтобы она прошлась к ним до последней повозки, в которой лежал, из лени все еще притворяющийся серьезно больным Мануэль. Там он спросил:

— Ты умеешь ездить верхом?

— Умею, — ответила она.

— Послушай, Джулия. Я хочу, чтобы ты поехала со мной в Познань. Мне нужна твоя помощь.

— И что я должна сделать? — спросила она тихим, охрипшим голосом.

— Встретиться с одним солдатом, французом, и договориться, чтобы он встретился со мной.

— И когда вы хотите ехать, синьоре?

— Переждем этот дождь. Возможно, завтра утром. Поедешь?

— Не знаю… Нет, ребенок…

— Что ребенок?

Джулия подняла голос:

— Все ваши дела и все, что вы делаете, синьоре, приносят смерть! Смерти я не боюсь, но беспокоюсь за Анну. Что будет с ней, если случится несчастье?

Бенджамен помолчал какое-то время и только потом ответил:

— Вот увидишь, ничего плохого не произойдет. А если что, за малышкой присмотрит труппа. Я оставлю для нее деньги, столько, что ей не придется работать до конца жизни. Если же я переживу несчастье, которое ты можешь накаркать, и в которое я не верю, тогда… тогда я ее удочерю.

Джулия подняла голову и поглядела ему прямо в глаза. Бенджамен прервал молчание, когда оно уже стало невыносимо долгим.

— Так как, поедешь? Для меня это очень важно, ведь в противном случае…

— Ничего не говори, — шепнула она, — поеду. Утром буду готова.

Тем же днем, к вечеру, они еле-еле дотащились до Темплева. Переночевали по крестьянским домам. На следующий день (в пятницу, 28 ноября), ближе к обеду, когда небо чуть прояснилось, от какого-то села, крыши которого и колокольня маячили за лесом[204], Батхерст с Джулией отправились в Познань. Туда они доехали к вечеру и остановились на постоялом дворе на улице Вронецкой. Бенджамен тут же отправился в город, чтобы разузнать о месте нахождения Наполеона и зарегистрироваться в полицейском директорате, без чего никому не разрешалось провести в Познани даже одну ночь[205].

В субботу, ближе к полудню, Бенджамен провел Джулию на Иезуитскую улицу.

— Это здесь, — протянул он руку в направлении зданий, оставшихся от иезуитов. — Видишь того болвана? Подойдешь к нему. Что делать, ты знаешь.

Из-за угла Батхерст глядел, как девушка разговаривала с часовым. Тот осклабился и что-то крикнул в глубину сторожки. Джулию впустили внутрь, и она исчезла с поля зрения Батхерста. Вернулась через несколько минут.

— Ну что, застала его?

— Да.

— Когда он придет?

— Сегодня, в восемь вечера.

— Как все прошло?

— Смеялись, и надо мной, и над ним. Смотрели на меня как на…

— Понимаю, Джулия, но по-другому было нельзя.

В восемь вечера он встретился с N… в темном словно пещера, нефе монастырского костела босых кармелитов гигантскими формами перерастающего из барокко в маньеризм. Костел вместе с монастырем сидели как гриб на широком пригорке, с входных ступеней было видно всю округу. Батхерст именно потому и выбрал это место. Здесь было спокойней, чем в центре города, который после прибытия Наполеона превратился в шумный улей и со дня на день мог удвоить численность обитателей.

В нефе было прохладно и пусто, только монастырский служка мыл главный алтарь. В воздухе чувствовался чад горящих свечей и запах ладана. Оба уселись за толстым столбом на резной лавке.

— Я не ожидал вас так скоро, мсье, — сказал гвардеец.

— А я не ожидал, что он еще позавчера въедет в город. Мне казалось, я буду иметь еще несколько дней.

— Въезд у него был паршивый. Господь вылил по ведру воды на него и на каждого из тех, кто желал его приветствовать при всем параде. Пришлось отменить все приветственные торжества.

— Полякам это как-то не помешало, — заметил Батхерст. — С утра до вечера кричат в его честь. Все счастье, что уже не лето, иначе трудно было бы выдержать в комнате с закрытыми окнами. Эти постоянные вопли толпы… Они его любят.

Гвардеец внимательно поглядел на Батхерста и процедил:

— Это все чернь! Толпа вечно кричит «ура» победителю. Когда победим мы, толпа будет приветствовать нас. Когда мы сбросим его с трона…

— Вы!? — со злостью в голосе перебил его Батхерст.

— А кто же еще, позвольте спросить?

— Кто еще!? Мне казалось, милорд, что это я должен снять короля на этой шахматной доске, и отдать вам взамен пешку на троне. Вы этого ждете. С каких это пор ожидающий становится победителем? Если же вы способны сделать это сами, тогда почему до сих пор не сделали? Пожалуйста, я еще могу выйти из игры и освободить вам место для геройства.

Повисло тяжелое молчание. Батхерст понял, что погорячился и излишне обострил ситуацию. Поэтому он примирительно сказал:

— Не будем ссориться, мы же встретились не для этого. Нам следует сотрудничать, поскольку каждый из нас без помощи другого ничего не сделает. Я потребовал встречи, так как не знаю, насколько долго он задержится Познани, и не знаю, то ли организовывать удар в Шамотулах, то ли мчаться в Варшаву.

— Во всяком случае, у вас есть две недели, — ответил на это гвардеец.

— Вы ручаетесь за это?

— Я могу ручаться лишь за то, что сейчас вечер, а не утро. Ему случалось менять все планы в течение одной ночи, ничего нельзя предвидеть.

В его голосе была слышна ехидная нотка. Бенджамен снова подавил гнев и спросил:

— Зачем тогда вы упоминали про две недели?

— Потому что сейчас ничто не указывает на то, чтобы он желал или даже смог выехать раньше. Сложившаяся обстановка заставляет ждать. В штабе преобладает мнение, что армия слишком разделилась и действует на слишком большой территории. Все ждут подкреплений, организации польских сил в форме ополчения. А это требует времени. Из Франции идут новые контингенты, но они не слишком спешат, что вгоняет его в плохое настроение.

— Чем же он занимается сейчас?

— Он концентрирует вокруг Познани армейскую группу из корпусов Сульта, Нея, Бернадотта и части вспомогательной кавалерии. Эти силы он хочет перебросить через Вислу, но, хотя Мюрат и занял вчера Варшаву[206], переправы там нет, поскольку мост разрушен. Его нужно будет восстановить, а это потребует времени. И восстановить его будет нелегко. К Висле уже подошли русские форпосты Беннигсена, прикрывающие отступление пруссаков[207]. Так обстоят дела. Думаю, что у вас есть не менее двух недель. Вчера он сказал Констану[208]: «Поживем здесь, мой дорогой, найди мне что-нибудь приятное».

— Что приятное?

— Девку. Повсюду, где он останавливается надолго, ему нужно свежее мясо. Это извращенец!

Батхерст же подумал о своем собеседнике: «Это кретин!», но сказал:

— Интересно. А вы не думали о том, чтобы подсунуть ему свою?

— Думали, только это не так легко. Во-первых, он меняет их как перчатки, ни с одной не спит больше, чем пару раз, а кроме того, Савари[209] и Шульмайстер стараются проверять этих красоток до четвертого поколения. Малейшее подозрение, и у девицы нет ни малейшего шанса. Нам удалось лишь раз, в Вене, но через несколько дней рыжий эльзасский пес что-то пронюхал и сцапал графиню[210].

— О ком вы говорите? — спросил Бенджамен.

— Разве это важно. Эта женщина…

— Я спрашиваю не про женщину. Кто такой этот рыжий эльзасский пес?

— Шульмайстер[211].

Гвардеец произнес это тоном, в котором соединялась безграничная ненависть и едва чувствуемый страх. Но у Батхерста был хороший слух, и он ухватил эту вторую нотку. И тут же вспомнил червового валета из пасьянса Джулии.

— Что это за человек? — спросил он.

— Это агент номер один, правая рука Савари, его заместитель и практически шеф охраны императора, хотя формально занимается только разведкой.

— То есть, ваш начальник?

— Теоретически нет, поскольку егеря составляют полевой эскорт, а он занимается тайной охраной. Зато на практике он имеет право приказывать любому. Другое дело, что в наши дела он не вмешивается. Впрочем… один черт знает, во что он вмешивается, а во что нет. Это сущий дьявол!

Батхерст почувствовал, что дрожит, тело покрылось гусиной кожей. Не от страха — от бешенства. Боже! Кэстлри понятия не имеет о подобном человеке, и организовывает похищение Наполеона! Ну, идиот! И почему этот сукин сын, д'Антрагю…

— Почему д'Антрагю не сообщил нам о нем?

— Потому что не знал. Я так думаю. До недавнего времени Шульмайстер действовал в Австрии как простой шпион, и никто не предполагал, что он подпрыгнет столь высоко. Но после Ульма Бонапарт влюбился в него и назвал «императором шпионов». Теперь он сделался крупной фигурой, и все трясутся от страха перед ним.

— Вы тоже?

— Мы нет, наш заговор без изъянов!

Батхерст подумал: «Не смеши меня!» и спросил:

— И что же он сделал в Ульме?

— Он захватил его. Официально, год назад Бонапарт молниеносным маневром окружил ульмскую крепость и вынудил капитулировать окруженную там армию Мака[212]. В действительности это была победа исключительно одного Шульмайстера. Рыжая скотина перекупила нескольких чинов австрийской разведки[213], и те, только представьте себе, поставили его во главе штабной разведки главной австрийской армии! Даже самые молниеносные маневры Бонапарта никак бы не помогли, потому что Мак хотел отвести свою армию на восток и соединиться с русскими. Великая Армия была далеко, шла маршем от Булони, так что Мак мог бы спокойно провести отступление. Но Шульмайстер уговорил его закрепиться в Ульме, когда же штабные офицеры начали протестовать, видя, что это самоубийство, знаете, что Шульмайстер сделал? Он послал сообщение в наш штаб и там в течение ночи в полевой типографии напечатали фальшивую парижскую газету, ее перебросили в крепость, и он показал ее фельдмаршалу. В газете была информация, будто бы Бонапарт свергнут генералами, желающими заключить мир с Австрией[214]. Мак поверил и остался в Ульме словно баран, ожидающий, когда его забьют. Через несколько дней Великая Армия окружила крепость, и австрийцы, оказавшись в безнадежной ситуации, сдались.

Батхерст покачал головой с признанием:

— Такой номер не удавалось провернуть никому от того времени, как вообще родился шпионаж! Похоже, что этот ваш Шульмайстер — это истинный гений. Он сейчас в Познани?

— Не знаю, возможно, — ответил гвардеец.

— Ну так узнайте! И что значит: возможно?!

— Он носит сотни масок. Как-то раз он вошел в кабинет Бонапарта, переодевшись нищим. Корсиканец не узнал его и выкинул за дверь с какой-то милостыней. Никогда не известно, где он — возможно, рядом? Потому-то его и сложно убрать. И поэтому, если удастся подставить двойника на место корсиканца, в первую очередь он должен ликвидировать Шульмайстера, и только потом — Савари и Даву. Рыжий наиболее опасен.

— Вы думаете, он может представлять опасность для нашей операции?

— Не знаю. Наверное, нет. Про филадельфов ему ничего не известно, в противном случае я давно бы уже висел, а если Кэстлри в Лондоне, а вы здесь были осторожны, опасаться нечего.

«Кретин!», — уже во второй раз подумал Батхерст.

Они снова замолчали, потому что мывший алтарь человек прошел по нефу рядом с ними; они подождали, пока тот не скроется в дверях, ведущих на хоры.

— У меня есть несколько поручений, — сообщил Бенджамен. — Соберите как можно больше сведений о Шульмайстере. Все, что только удастся добыть. Важна любая мелочь, даже то: что он ест и во сколько встает с постели — все! Кроме того, распорядок дня императора, манера поведения, любимые словечки, список лиц, которые окружают его в Познани, от слуг до генералитета: имена, особые приметы, позволяющие это лицо узнать и другие подробности. Это для двойника. И прошу передать своему начальнику, чтобы он старался воспользоваться собственным влиянием с целью как можно дольше удержать императора в городе. Две недели мне должно хватить.

— Хорошо. Связь через девушку?

— Нет. Суньте руку под крышку, вот сюда, в это углубление, — показал Батхерст. — Сейчас я сделаю тут ножом дырочку, в которую и положу записку, если вы мне срочно потребуетесь. Можете ли вы быть здесь ежедневно, в определенный час, чтобы проверить, не вызываю ли я вас?

— Исключено, — покачал головой гвардеец. — Но это не имеет значения. Нас много, и даже если не я, то проверить придет кто-то другой. Я не согласен на определенное время, ведь тогда вы могли бы проследить за проверяющим, а только я получил разрешение открыться перед вами, остальные филадельфы не имеют для вас лица.

— Если бы я был предателем… — попытался настоять на своем Батхерст.

— Я же сказал: нет! — Гвардеец покачал головой, давая этим знак, что говорить не о чем.

— Так что вы предлагаете?

— Проверять тайник мы будем в разное время дня, и если заметим, что за нами кто-либо следит, мы тут же разрываем контакт!

— Вы что, и вправду не понимаете, — спросил его Батхерст, — что если бы я был предателем, провокатором, слугой Савари, Даву или Шульмайстера, мне было бы достаточно арестовать вас…

— Приказ открыться, который я получил от своих начальников, считается потенциальным смертным приговором. Мною пожертвовали. Говоря иначе, я как бы обречен и считаюсь со смертью. Но мне нельзя подвергнуть такой же опасности другого филадельфа.

— Парень, — усмехнулся Бенджамен, — здесь есть только две возможности. Либо я твой враг, либо союзник. Если бы я был вашим врагом, то есть, если бы работал на французскую контрразведку — зная, что вы принадлежите к заговору филадельфов, я бы просто приказал круглые сутки следить за вами, и в течение недели мне были бы известны все люди, с которыми вы контактируете. Зато в качестве союзника, я не должен следить за вами, поскольку у нас одна цель. Давайте уже покончим со всеми этими подозрениями и вновь будем говорить серьезно. Встречаться будем здесь, разве что по каким-то причинам место придется сменить.

— Хорошо. Тогда я предлагаю встречаться в один и тот же оговоренный час. Скажем: в семь утра на следующий день после получения вызова. Или же в семь утра последующего дня, если кто-то из нас по какой-то причине не смог появиться в первый раз.

— Слишком рано, — ответил на это Бенджамен. — Я не успею добраться.

— Я, в свою очередь, не смогу позже, — объяснил филадельф. — Мы почти весь день должны находиться в готовности.

— Ладно, пусть будет семь утра. Что же, до свидания.

На постоялый двор он вернулся поздно вечером. Джулия ожидала его с ужином, который приказала подать в комнату. Когда он закончил есть, она спросила:

— Я еще буду тебе нужна? Беспокоюсь за Анну…

— Ты увидишь ее завтра.

— Мы возвращаемся к Мирелю? — обрадовалась Джулия.

— Нет, я привезу ее сюда.

— Сюда? Зачем?

— Ты сама сказала: то, что я делаю, приносит смерть. Это правда, но я считал, будто пока что опасности нет, и что ты еще сможешь мне помочь в контактах с тем солдатом. Я ошибался, не зная, с кем буду иметь дело. Теперь мне известно, что это опасный противник. Мне не известно, где он находится, возможно, что в сотне миль отсюда, тогда его как бы и нет, но, возможно, и за этой вот стеной… Моя игра, Джулия, сделалась для тебя слишком рискованной.

Она глядела на него глазами, переполненными беспокойства и любви, зная, что ни в чем его не убедит.

— Бенджамен, к чему ты стремишься, зачем приехал сюда? Знаю, что ты мне не скажешь, но понимаю, что это нечто ужасное. Что это за противник?

— Лично я его еще не видел, и еще вчера понятия не имел, что он существует. Это умный и хитрый человек.

— Тогда, почему ты не бросишь все, раз он настолько опасен?

— Не могу. Но даже если бы мог, не сделал бы этого. Именно потому, что он такой опасный.

— Понимаю, ты как мальчишка, который обязательно должен превзойти другого. Но ведь это глупо!

— Возможно.

— И ты не сможешь простить себе этой глупости. Отступи, раз еще есть время! Умоляю тебя!

— Нет, Джулия.

— Боже, насколько же все мужчины глупы! Он же убьет тебя!

— Если ему удастся воскреснуть — тогда, возможно. Потому что я собираюсь убить его, как только он встанет у меня на пути.

— И перед тем, как убьешь, скажешь: «Приятель…» Почему ты всегда называешь «приятелями» тех, кого ненавидишь, и кого убиваешь?

— Потому что других приятелей у меня нет. Те, которых я отдаю смерти — это мои братья, ведь сам я играю для них роль руки судьбы. Только кровь скрепляет дружбу, как у дикарей. Понимаешь?

— Нет!!!

— Тише! Не кричи, Бога ради, здесь не каменные стены!

— Все, что ты говоришь, это ужасно! Убиваешь людей, словно они звери!

Бенджамен удивленно глянул на женщину и процитировал:

Меня не мучит совесть. Их конец —

Награда за пронырство. Подчиненный

Не суйся между высшими в момент,

Когда они друг с другом сводят счеты.

— Снова ты говоришь этими чужими стихами. Я не знаю твоего языка, не понимаю… Что ты сказал?

— Что ты ошибаешься, поскольку те, что гибнут от моей руки, виноваты сами, поскольку встали у меня на пути. Это слова Гамлета, Джулия. Но сейчас это неважно… Послушай, я же помню, как ты сказала, что мечтаешь о возвращении на свой остров, с деньгами. Сколько лет ты так просто мечтаешь и обещаешь себе, что нынешнее состояние продлится всего лишь год или два? До конца своей жизни ты не соберешь у Миреля больше, чем нужно будет для поездки! Идет зима, причем суровая, а девочка…

— Девочка пережила уже несколько зим.

— Это означает лишь то, что тебе везло. Пока что…

— Зачем ты мне все это говоришь?

— Потому что хочу, чтобы завтра ты уехала домой. Здесь идет война, но на юг дилижансы ходят. Я дам тебе денег, на них ты купишь всю свою деревню.

— Я не возьму от тебя денег! — выкрикнула женщина. — За что ты хочешь заплатить, за вчерашнее или за эту ночь?!

— Джулия! Я хочу, чтобы ты стала счастливой, чтобы тебе не приходилось шататься всю жизнь в голоде и холоде, в повозках Миреля и им подобных. Чтобы тебя не насиловали на первой же стоянке.

— Я буду счастлива, если у меня будешь ты! Живой! Понял: живой!!!

Бенджамен подошел к Джулии и обнял ее.

— Если я выживу, то приеду туда, куда ты скажешь, и заберу вас с собой в рай… Не плачь, прошу тебя, не надо плакать…

Утром в воскресенье (30 ноября) Бенджамен нанял легкую двуконную повозку и выехал из города. Девочку он мог бы забрать с собой и в седле, но Джулия заявила, что никуда не тронется без матушки Розы. Она сама обещала ей это.

Он хорошо рассчитал время. Труппу они встретили возле Пнев и он забрал девочку со старухой, не обращая внимания на вопли Миреля, потом развернулся, приказав Юзефу поспешить.

В понедельник, еще до полудня он провел всю троицу на почтовую станцию, поцеловал Анну и, улыбнувшись Джулии, вскочил на коня. Она подбежала и схватила его за руку.

— Не умирай! Обещай мне, что не погибнешь!

— Возвращайся в дилижанс, уже отъезжают.

— Обещай!

— Обещаю.

Бенджамен вырвал руку и ударил коня каблуками. Через несколько минут он уже летел по деревенским дорогам через Кекрж и Памёнтково на Шамотулы. Только лишь на полдороги он заметил нечто бьющее его по бедру. С металлической пуговицы седла на золотой цепочке свисал медальон с Девой Марией.

Глава VI

Монах

Дочитав Мемориал до этого места, я считал что влюбленный Батхерст удалил Джулию от себя только лишь из опасения за нее. Это наивность, которая также является всего лишь одним из способов использования разума, равно как мудрость и глупость. Прежде всего, Батхерст сделал это, опасаясь за себя.

Повозки Миреля добрались до Шамотул 2-го декабря (вторник), к полудню. Увидев Бенджамена, Мирель тут же начал вопить:

— Где Сиромини он есть?! Где, синьоре?! У меня уже не иметь половина труппы, не иметь Джулия, не иметь матушка Роза, не есть Чако. Не иметь маэстро Сиромини! Что сделал маэстро Сиромини тот marinaio?![215] О Мадонна, Мадонна! Зачем я согласиться, зачем взять деньги у синьоре?! Я не ехать дальше дорога с синьоре. Баста, баста, я еду сам! Basta![216]

— Останешься так долго, как я тебе прикажу! — коротко приказал ему Батхерст.

— Не останусь, синьоре, баста! — пискнул Мирель. — Бог у Миреля свидетель, что Мирель не оставаться!

Бенджамен склонился к уху толстяка и тихо произнес:

— Останешься, Мирель, иначе я отошлю тебя к богу предателей, туда же, где поселился маэстро Сиромини! И передай это своим людям, это их тоже касается. Вы обязаны провести со мной еще несколько дней.

Он уже хотел повернуться и уйти, оставляя Миреля один на один с его испугом, как вдруг кое-что вспомнил и прибавил:

— Еще одно. Если ты хочешь пережить эти несколько дней, приятель, никогда уже не поднимай на меня голос!

Это уже был тот Батхерст, с которым мы познакомились в Лондоне. Любовь к танцовщице превратила его в клубок нервов, расстроила и размягчила. Но и влюбленный Батхерст не перестал быть Батхерстом настолько, чтобы утратить инстинкт самосохранения, то есть — безопасности. Он вовремя понял, что если не удалит от себя эту женщину, то будет совершать все больше ошибок, будет становиться все более мягким и неспособным на концентрацию, и в результате проиграет свою шахматную партию. И что самое плохое — в самом худшем из стилей. Сообщение, касающееся Шульмайстера, было последним предупреждением, и поэтому приказ убить иллюзиониста Батхерст отдал Тому уже тогда, когда забирал в Познань девочку и матушку Розу. Правильно заметил Морис Дрюон: «Сильных людей отличает не отсутствие сомнений и колебаний, но то, что они скорее их преодолевают».

Процитировав диалог Бенджамена с Мирелем, мы несколько перескочили в изложении событий — на одни сутки. Так что, давайте вернемся на сутки назад.

Прибыв в Шамотулы (понедельник, 1 декабря 1806 года), Батхерст поначалу осмотрелся. Городок был маленьким и грязным. Среди нескольких сотен домов не более пары десятков каменных, все остальные — из дерева, крытые соломой или деревянными дощечками, которые местные называли гонтом. Зато главные улицы были мощеными. Правда, они казались вымершими. Очень редко когда проскочит под стенкой человек, гораздо чаще попадались собаки. Ветер гулял над речушкой Самой и в голых зарослях под внешней стеной замка. «Кладбище», — подумал Бенджамен.

Вечером, в иезуитской коллегии он встретился с Робертсоном. Перед тем каждые два часа Бенджамен заходил в готический неф и ожидал в окружении ренессансных и барочных алтарей. Монах появился только в шесть вечера.

— Слава святому Патрику! — воскликнул Робертсон, не обращая внимание на то, как громкий голос отражается покрытым нарисованными звездами сводом. — А я уже думал, что ваша милость пропала в этой метели. Я был здесь еще утром, в десять.

— Значит, должен был прийти сюда в двенадцать, в два или в четыре.

— Так точно, сэр, только вот Иоганн, мой родич, тоже Робертсон, хотя и онемечил наше родовое имя на Робертзон, аккуратненько так угостил меня таким пивком, что даже сам святой Патрик не…

— И ты этим пивом нажрался как свинья!

— Ну почему же, сэр! Ну минуточку вздремнул, поскольку непривычен к коню, и такую, аккуратненько, усталость почувствовал…

— Накажу при расплате, кабан, а если такое повторится, просто получишь десяток плетей по голому заду. Запомни это, а теперь веди.

— Не нужно, сэр, поскольку мы, аккуратненько, вместе прибыли. Иоганн ждет перед костелом, сейчас я его…

За спинами их тихо прозвучало:

— Gelobt sei Jesus Christus[217].

— О, вот как раз и Иоганн, — обрадовался Робертсон.

— Мы что, должны здесь разговаривать? — спросил Батхерст, перед тем внимательно приглядевшись к сморщенному, будто сушеная слива, человечку в очках.

— Нет, герр О'Лири, пойдемте ко мне. Это близко. Я только помолюсь минутку.

Он встал на колено, уставившись на деревянное распятие, и начал что-то шептать бедненькому готическому Спасителю. Батхерст с монахом, услыхав тихое: «In Namen des Vaters…»[218], вышли из костела и подождали под вязами, возле которых Бенджамен оставил коня.

Дом суконщика Робертзона был одним из немногих в городе, построенных из камня. Немногочисленные уже шамотульские шотландцы[219], а точнее, их онемеченные потомки, прекрасно устроились, получая хорошие доходы от производства и торговли водкой и пивом. Царящий в доме достаток говорил сам за себя. Путешественников приветствовал визг нескольких детей и бесплодные просьбы жены Робертзона: «Ruhe, ruhe!»[220]. Суконщик схватил одного из своих сыновей за ухо и раздраженно рявкнул:

— Klaus, warum bist du so unartig?! Fort mit dir![221]

«Из него такой же шотландец, как из меня негр», — подумал Батхерст.

Когда же молчаливая, покорная супруга хозяина внесла горячее жаркое и пиво (Бенджамен был этим пивом восхищен) и закрыла за собой дверь, они приступили к еде и разговорам. На вопрос, почему улицы выглядят вымершими, Робертзон объяснил, что часть пруссаков сбежала, опасаясь французов, а молодые поляки помчались в Познань, чтобы записаться в польско-французские войска. В городе хаос, французы заскакивают сюда редко и тут же уезжают; время от времени пройдет через город какой-нибудь отряд; действующих органов власти нет, полнейший Unordnung[222].

«Это хорошо», — подумал Батхерст.

— А что с владельцами замка[223], — спросил он, — сидят на месте?

— Где там, — ответил Робертзон. — Имеется управляющий, немного слуг…

— И как зовут этого управляющего? Что это за человек?

— Насколько знаю, жадина и пьяница. Сам я никаких дел с ним не имел, но знакомые говорят о нем именно так. Берет взятки за право поставок в замок. А как его зовут?… Бенсик или Бенсак, как-то так. Точно не знаю, я же должен был выяснить лишь то, что касается башни.

— Именно. Только я должен распоряжаться ею.

— На какое время, герр О'Лири?

— Две недели, считая с сегодняшнего дня.

— Это можно устроить, герр О'Лири. В настоящее время в башне никто не живет, она служит складом для всякого хлама. Этот Бенсик или как его там обрадуется возможности подзаработать.

— Ладно. А где в коллегии иезуитов находится выход туннеля?

— Понятия не имею. Про подземный переход между «Башней Черной Княгини» и коллегией здесь говорят, сколько себя помню, сам слыхал от отца еще в детстве, но вот точно узнать никак невозможно. Я пытался расспрашивать у ксендзов, но те быстро тебя отправляют ни с чем. Но ведь я не мог и слишком настаивать, чтобы не возбудить подозрений. Думаю, когда вы уже устроитесь в башне, достаточно будет войти в туннель и выяснить самому.

Бенджамен закончил с едой, вытер губы салфеткой и сделал несколько глотков пива.

— Пиво у вас превосходное!.. Башня той самой пленницы это, конечно, та, что с левой стороны ворот? Потому что справа я видел другую, поменьше, и не уверен…

— Все правильно, герр О'Лири, это та, что побольше. Именно в ней магнат и держал Черную Княгиню. Судьба у нее была не слишком веселая.

— Кое-что я уже слышал об этом в Лондоне, но хотелось бы узнать больше. Почему эту женщину назвали Черной Княгиней?

— Относительно этого есть разные легенды, но все это глупости. Одни говорят, что у тогдашнего князя Шамотул родилась дочка с черным, словно у негритянки, лицом, и отец со стыда приказал на всю жизнь закрыть ее в подвале. Другие рассказывают, что все это произошло еще до основания города и происходило совсем иначе. А было так: владелец всех здешних земель разозлился, когда ему донесли, будто его дочка влюбилась в юношу низкого состояния. Девушка сбежала из дома и долго в нужде ходила по деревням, пока папуля ее не нашел и в маске из черного полотна не посадил в башню на всю оставшуюся жизнь. И вот, согласно этой легенде, и должно было появиться название города[224].

— Я слышал про железную маску, — заметил Батхерст.

— И правильно слышали, потому что там и вправду была железная маска[225]. Я уже говорил, герр О'Лири, что все это глупости и бабские сказки. Правда выглядела так — здешний польский князь закрыл в башне свою жену, которая сбежала с другим. Князь их догнал, того убил, а ее в железной маске посадил в башню[226]. Якобы, он приказал сделать для нее подземную галерею, по которой она могла переходить из башни в костел, и там, в небольшой нише за решеткой слушать святую мессу, прося у Господа прощения за то, что нарушила супружескую клятву.

— Как раз эта галерея меня и интересует! Завтра я должен попасть в башню.

— Хорошо, герр О'Лири. В замок пойдем где-то к полудню, потому что раньше этот пьяный кабан не проснется. Голову даю на отсечение, что сейчас он, как и каждый вечер, пьет с какой-то девкой.

— А какая она была, красивая? — спросил Батхерст.

— Кто, девка управляющего?

— Да нет, жена этого князя…

— А… Вроде была красавица. На большом алтаре коллегии имеется фигурка какой-то дамы. Народ считает, что это именно она…

Бенджамен поднялся со стула, поблагодарил за ужин и спросил:

— Где я буду спать?

— В комнате рядом, герр О'Лири, кровать уже готова.

— Значит, до завтра.

— До завтра, герр О'Лири, спокойной вам ночи.

Утром (2 декабря) он пошел в костел. Мастерски вырезанное лицо женщины в нише тройного алтаря было темным и мертвым. Напротив нее виднелся какой-то герб[227] и таинственные буквы M.B.P.S. Бенджамен стоял там довольно долго, а когда, услыхав чьи-то шаги в боковом нефе, хотел уйти, луч солнца нашел просвет в тучах и заглянув в окно церкви, упал на скульптуру. Лицо дрогнуло, губы как будто пошевелились, и в то же мгновение англичанину показалось, что женщина похожа на Джулию. «Отступи, время еще есть, молю тебя, Бенджамен! Бенджамен…»

Дрожащее солнечное пятнышко побледнело и погасло, закрытое новой тучей, и лицо вновь застыло в неподвижности. Бенджамен прикоснулся к нему — холодное как лед.

В одиннадцать утра он выслал Робертсона на тракт из Оторова на Пневы, навстречу Мирелю, а сам с Робертзоном отправился к управляющему.

До замка они дошли за несколько минут[228]. Въездные ворота и пространство перед ними мало чем напоминали о давнем величии: стены были облупленные, покрытые лишайниками и подтеками, с одной лишь створкой ворот, державшейся на нижней петле[229]. По обеим сторонам ворот стояли две башни, меньшая из которых напоминала человека в агонии, лишенная вершины, разрушающаяся, равно как и стена, идущая от обеих башен по низкому обрыву вдоль заполненного водой рва. Зубцы крепостной стены время и людская небрежность выщербили как крепкий кулак — зубы[230]. Внутри замка был обширный, прямоугольный двор, на котором с краю находилось жилое здание — одноэтажный дом с остроконечной крышей, искривленный буквой L и подпираемый маленькой башенкой, прилепленной к лицевой стене. К стене, окружавшей внутренний двор, прижимались ряды деревянных домиков, сараев и пустых конюшен. Тут же стояли две телеги и здоровенная четырехколесная повозка с будкой. С северной стороны находилось имение при замке.

Замковый комплекс в Шамотулах с башней Черной Княгини (рисунок Констанции Потоцкой, первая половина XIX века)

Навстречу им вылетела стая оголодавшей домашней птицы. Кудахтавшие куры и шипящие гуси, тянули свои клювы к их сапогам. Батхерст и Робертзон отыскали батрака и через него добрались до управляющего, громко храпевшего на мятой постели. Пришлось подождать, пока толстый («Хотя куда ему до Миреля!» — подумал Бенджамен), небритый тип, возбуждающий отвращение одним своим видом, нечистоплотностью и запахом, натянет грязные штаны, сорочку и кафтан, напьется из стоящего рядом с кроватью жбана и проорет в глубину коридора, чтобы подавали жрать. Только лишь потом они приступили к делу. Робертзон объяснил, что труппа комедиантов после долгого пути желает разместиться в замке на несколько дней и подготовить новую программу, с которым затем выступит в Познани, на что управляющий заявил, что во дворце нет места.

— А в башне Княгини? — спросил Робертзон.

Управляющий икнул и ответил воплями:

— И в башне тоже нет! Я тут управляющий, так что выматывайтесь!

У Батхерста чесались руки при виде этой рожи, но он сделал то, что должен был сделать — рукой воспользовался для того, чтобы вытащить кошелек с золотом и потрясти его, поглядев на толстяка с многозначительным видом. Тот выпучил глаза, сделал шаг вперед, и вдруг на лиловом мешке его лица прорезалась широкая улыбка, открывающая желтые зубы. После нескольких минут торга, башня была сдана в аренду. За несколько дополнительных монет Батхерст снял и пару сараев, что тулились возле стены замка, под повозки Миреля.

Получив ключи от управляющего, который тут же перестал интересоваться новоприбывшими и исчез, чтобы перепрятать свои сокровища, Бенджамен с Робертзоном отправились в башню Гальшки. Это было мощное, укрепленное по углам и прямоугольное в плане строение из кирпича[231]. На высокий цоколь опирались три этажа. Верхний, увенчанный высокой, двухскатной крышей, которая царила над всей округой, слегка нависал над остальными и от нижних этажей его отделял аркадный фриз, скрывающий махикулы[232]. С северной стороны стены по всей высоте башни шла округлая пристройка с лестницей, а с южной — каменный ризалит.

Они открыли скрипучие, проржавевшие двери и начали подниматься по спиральной лестнице. Поднялись до самого верха и через небольшую дверь, прямо напротив последней ступени лестницы, вошли в узкую прихожую, а из нее — в обширную комнату. Со стен и потолка свисали занавеси паутины. Запыленные окна, словно закрытые плотными шторами, практически не пропускали света. Через разбитые стекла тянуло сквозняком, но он был слишком слаб, чтобы побороть царящий запах гниения. На полу валялась поломанная мебель и какие-то не поддающиеся опознанию вещи. Под стеной стояли две старые лежанки и стул, единственный целый предмет мебели, хотя и с совершенно протершейся обивкой. К тому же, оказалось, что одна из махикул не была заткнута тряпками. Батхерст глянул через отверстие вниз, оценивая радиус поражения у основания башни. После краткого осмотра они вышли.

Два нижних этажа ничем особым не отличались. В подвале, сырой мрак которого не мог разогнать свет, попадающий сюда через круглые бойницы, стояли какие-то сундуки, валялись старинные копья и четыре пушки без лафетов. Батхерст уже в пятый раз обходил помещение по кругу, когда снаружи до него донесся крик:

— Мы на месте, сэр!.. Эй, аккуратненько так уже приехали, мы здесь! Клянусь святым Патриком, сэр!.. Мы приехали!..

После скандальных объяснений с Мирелем Бенджамен приказал комедиантам завезти повозки в сараи, и отдал в их распоряжение два верхних этажа башни. Когда те взялись за наведение порядка, он забрал своих коммандос в подвал и приказал им передвинуть сундуки и пушки. Это давалось нелегко, ему самому приходилось помогать, чтобы сдвинуть тяжелые стволы. Том «Веревка» через слово повторял:

— Тут, клянусь сотней бочек соленой селедки, нужен был бы Руфус, — пока Батхерст наконец не накричал на него. После этого они начали копать землю под стенами. Это продолжалось несколько часов и закончилось полнейшим фиаско: они полностью счесали лопатами утоптанную землю, наделали дырок в стенах, но туннеля не было и следа[233]. Бенджамен поглядел на Робертзона, но тот лишь пожал плечами:

— Я и не говорил, что туннель существует, герр О'Лири. Я говорил лишь то, что так говорят в городе.

«Что говорят!» Еще один веселый номер со стороны д'Антрагю и Кэстлри — уроды, даже местность не могли толком исследовать! Батхерст почувствовал, как снова его охватывает холодная ярость при воспоминании переговоров в Лондоне. Одно дело, что Кэстлри можно было простить неуверенностью относительно места — Шамотулы принимались во внимание лишь как одна из многих версий. Но ведь и самая серьезная из них! А д'Антрагю скормил им то, «что говорится», обычные бабушкины сказки, выдавая их за точнейшую информацию! Ничего, я еще поговорю с ним после возвращения!..

Бенджамен хотел поставить «Турка» в центре комнаты на первом этаже, над самым отверстием, пробитым в своде подвала, и провести замену через это отверстие, а потом вынести добычу через подземный ход в коллегию, под которой уже ждали бы лошади. Теперь ему стало ясно, что с этим планом ничего не выйдет. Правда, он мог бы придержать Наполеона в подвале до того момента, когда фальшивый император уедет со своим эскортом, но понимал при этом, что все предприятие является настолько безумной затеей, что даже в случае удачного похищения, потом, на дороге Шамотулы — Кольберг, решать будут уже даже не минуты, но секунды. Он не мог позволить себе потерять хотя бы одну из них, поскольку эта одна секунда могла стать решающей. Добычу необходимо вывозить сразу и тут же пускать лошадей в галоп. Так что же делать?!

Мысленно он еще раз просмотрел все этажи здания, которое перед тем прошел вместе с Робертзоном, и тут его осенило. Он потянул местного шотландца за собой, остальные потянулись за ними. На первом этаже, прямо с лестницы он направился к левому углу. Из-за разбитого комода выступал верхний фрагмент какой-то двери.

— Куда ведут эти двери? — спросил он у Робертзона.

— Куда ведут? Кажется… кажется к воротам, герр О'Лири, мне так кажется.

Батхерсту казалось точно так же. Он приказал отодвинуть шкаф и вскрыть двери. Те вели на идущую по вершине стены и над привратным сводом галерею для стражников, соединяющую обе башни. По этой галерее можно было пройти в меньшую башню и дальше, прикрываясь деревянной, уже сильно постаревшей надстройкой с навесом. У Бенджамена было то, чего он хотел, и в его воображении выстроился весь план действий.

— Хейтер!

— Да, сэр!

— Идиот, вы не должны называть меня «сэр» при чужих.

— Но ведь здесь нет чужих, сэр.

— Не важно! И вообще, избегайте громко говорить, тем более — по-английски. Паспорта у нас хорошие, но…

— Но береженого и святой Патрик бережет, — закончил Робертсон.

«Скорее уже, дьявол», — подумал Батхерст и обратился к механику.

— Слушай, Брайан. Именно в этом месте встанет ящик Шахматиста, в стык с этой дверью, а точнее — с дверным проемом; еще точнее — с панелью, которая прикроет верхнюю часть отверстия.

— Боюсь, сэр, что вы не внесете ящичка по этой лестнице, тем более, через входные двери внизу.

— Знаю, я уже думал об этом. Придется разобрать «Турка» и собрать его уже здесь. Займешься этим с Мануэлем, в помощь можешь брать любого, кого захочешь… Что там с Мануэлем? — обратился он к Юзефу.

— С Диасом? Здоров как бык! — мрачно процедил поляк.

— Тогда почему он лежит в повозке?

— Потому что ему нравится корчить из себя больного. Его Диана лечит.

— А не тебя, браток, потому что ты ей аккуратненько уже надоел. Зависть тебя гложет, вот что! — вмешался с усмешкой Робертсон.

— Хуан! — крикнул Батхерст. — Беги к брату и передай: или он сам встает или я его подниму!

Младший Диас вылетел как ошпаренный, а Бенджамен повернулся к Робертсону:

— Ты, Аллан, останешься здесь с Сием, чтобы убрать весь этот балаган, потому что тут мы будем жить. Вам поможет Хуан. Как только появится Мануэль, отошли его в ту башню. Вас же, Робертзон, благодарю; в случае чего я вас вызову. До свидания. Остальные, за мной.

По галерее они перешли в меньшую башню. Верхняя ее часть была разрушена, бойницы забиты досками, вся крыша в дырах. Два помещения пониже находились в лучшем состоянии. В одном из них, в котором Батхерст приказал устроить для себя спальню, они расселись на мешках и ящиках.

— А теперь слушайте внимательно, узнаете, в какую игру мы играем, — сказал Батхерст, и наступила каменная, голодная тишина. — Наше задание состоит в поимке предателя, офицера французской разведки, который работает сразу на две стороны.

— Это уже второй, — буркнул Том.

— Какой второй?

— Ну, второй француз, одного ведь мы уже похитили.

— Тот был исключительно для тренировки, а поскольку тот экзамен ты сдал, то и на сей раз сыграешь главную роль в нашей пьесе.

— Польщен, сэр, — ответил моряк весело, сунув в рот очередную порцию табака.

Вошел цыган. Батхерст жестом приказал ему сесть и продолжил:

— Этот офицер заядлый шахматист. Я заманю его сюда и покажу автомат, после чего открою, что это фальшивый андроид, и покажу ему внутренности. Нет никаких сомнений, что он сам захочет поиграться «Турком» и залезет внутрь. Но оттуда он уже не вылезет.

— Он прибудет сюда сам? — спросил поляк.

— Нет, с охраной.

— Выходит, это кто-то важный…

— Правильно, это высокий чин, всегда ездит с эскортом.

— Тогда, каким образом…

— Сейчас узнаете, только не перебивайте, я еще не закончил. Прежде, чем он появится в Шамотулах, я привезу сюда его двойника, и это именно двойник выйдет из сундука. Все дело в том, чтобы его эскорт не заметил замены. Кто такой двойник, где я его нашел — не ваше дело. Одежду и остальные детали я беру на себя. Вы же должны приготовить мышеловку… Брайан, слушай внимательно. Сундук поставишь боком стенкой впритык к двери, но сами двери никто не должен видеть. Закроете стену, в которой она находится, панелями.

— Всю стену? — спросил Хейтер.

— Всю, до самого потолка.

— Прошу прощения, что прерываю, сэр, но я вот тут кое о чем подумал…

— Так говори, если это важно.

— Наверное, важно, сэр. Все здесь старое и прогнившее. Заново положенные панели будут слишком отличаться…

— Хейтер, — злым голосом перебил его Бенджамен, — ты и вправду идиот или только притворяешься? Это уже твоя забота, сделать так, чтобы ничего не отличалось. Возьмешь старые, грязные доски… Впрочем, я не собираюсь тебя учить, а то вскоре ты придешь ко мне с вопросом, как тебе ковыряться в носу, так? Слушай дальше. В панели внизу будет отверстие, соответствующее отверстию в боковой стенке сундука мусульманина. Через эту дырку мы и вытащим француза. Большую часть машинерии сундука, все эти шестеренки и рычажки, нужно будет убрать, чтобы внутри турок сделался практически пустым.

— Но ведь тогда он перестанет работать, — заметил Мануэль.

— Естественно, об этом я уже подумал. Вначале я хотел разрешить французу сыграть, и только после того, как тайна будет раскрыта, убрать механизмы. Но над этим пришлось бы долго ломать голову, и не знаю, как удалось бы все это осуществить. У нас мало времени, самое большее — две недели, а то и меньше. Потому я решил, что игры не будет, разве что пара ходов, когда он влезет внутрь…

— Простите, сеньор, — еще раз вмешался Мануэль, — но каким образом мы заинтересуем его внутренностями, не давая перед тем возможности сыграть?

— Нам и не надо давать ему никаких возможностей, поскольку он уже играл с «Турком», считая, будто играет с машиной. Достаточно будет сказать, что его обманули. Все ясно?

— Ясно, сэр, — ответил Хейтер. — Постараемся прижать игрушечку к стенке словно щечку к щечке. Сколько у нас времени?

— Неделя.

— Должно хватить, сэр.

— Обязано хватить, Брайан!.. Да, еще одно. Робертсону ничего не говорите, потому что он болтун. Хотя, каждый из вас тоже может сколько угодно болтать про план, но пусть предварительно напишет завещание. Я понятно выразился?

— Понятно, только совершенно напрасно, — ответил за всех Том. В его голосе можно было услышать нотку обиды.

— Ладно. Завтра утром я уезжаю. Когда вернусь, мне еще не известно. Если через две недели меня не будет, собирайтесь и как можно скорее убирайтесь в Кольберг. Там свяжетесь с пивоваром Неттельбеком и сядете на «Чайку». Запомните это имя — Неттельбек, хозяин пивоварни. Пароль: «Черный», отзыв: «Как орел», отзыв на отзыв: «И как крест». Запомните? Командование передаю Джозефу. Ты уже познакомился с управляющим?

Поляк, к которому был направлен вопрос, покачал головой отрицательно.

— Тогда сейчас его узнаешь. Понять друг друга вам будет легко, потому что он говорит по-польски. Пошли, надо купить у него мясо, птицу, овощи и все остальное для жратвы. И еще какие-нибудь теплые вещи, потому что становится холодно. Если таких вещей у него не окажется, Робертсон найдет их у своего родственника.

Рано утром 3 декабря (среда) Бенджамен еще раз предупредил Юзефа о необходимости сохранять бдительность и осторожность:

— За багажом присматривай днем и ночью. Не забывай ставить стражу. Даже на секунду нельзя оставлять место без надзора. Следи за Мирелем и его людьми, им нельзя выходить в город. Держи себя с ними твердо!

После этого он сел на коня и направился в сторону Познани. Город объехал с запада, выскочив по полевой дороге на тракт, ведущий к Стеншеву, а уже по нему, через Костен (Кошцян), без всяческих хлопот проехал Гостин (Гостынь)[234]. Когда он добрался до монастыря, был бледный, сумрачный полдень. Дорогу и не нужно было спрашивать — зеленоватый купол самой точной в Европе копии венецианского собора Санта Мария делла Салюте[235] был виден на много миль. Направляясь в сторону священного холма[236], барочные строения которого царили над огромным участком земли, раскинувшимся до самого горизонта, он объехал городок по мелкому овражку, после чего начал подниматься по тропке среди полей, спускавшихся к остававшимся все дальше внизу крышам домов. Тропа была изрыта следами копыт и сапог. Это заставило Бенджамена задуматься. Он представлял, что должен находиться в оазисе тишины и покоя, в пропитанном молитвами и ладаном святилище. Откуда было ему знать, что он подъезжает к преисподней?

С расстояния в сотню ярдов ветер донес дикие вопли и хоровое пение. Бенджамен подумал, не будет ли лучше повернуть назад, но когда мимо проехала, не обращая на него ни малейшего внимания, группа кавалеристов в странных мундирах, которых до сих пор ему не приходилось видеть, он решил не отступать. Проехавшие мимо военные разговаривали по-немецки, и это тоже было странным. Батхерст не понимал этого и, хочешь — не хочешь, доверился судьбе, но та, как известно, не всегда оказывается надежным поверенным.

Возле высокой стены, окружавшей собор и монастырь, под деревьями стояли многочисленные палатки, ящики, повозки, ружья в козлах, на веревках сушились солдатские сорочки и кальсоны, отовсюду доносились потоки ругани и неприличных шуточек, из палаток раздавалось пьяное пение и визг проституток, и над всем этим подымался единственный в своем роде запашок — смесь пота, мочи, заплесневелых сухарей, грязного или мокрого белья, пороха, спиртного, смазки для осей и горячей воды, в которой вымачивают кур, чтобы их было легче ощипать перед тем, как нанизать на вертел.

Бенджамен осмотрелся с высоты седла и отметил, что возле ворот, ведущих на двор монастыря, стоит часовой, зато ворота, ведущие во двор собора свободны. На него все так же никто не обращал внимания. Он въехал в неохраняемые ворота и тут же увидел, что двор собора отделен от монастырского двора внутренней стеной с калиткой, возле которой стояла стража. После этого он отъехал на другую сторону двора, снял седельную сумку и, привязав коня за низко свисающую ветку дерева, поднялся на ступени собора.

Он оказался в восьмиугольном нефе, наполненном светом и гигантскими формами, которые подавляли, если только не стараться избегать смотреть вверх. Стоя в проходе между рядами скамеек, он все-таки поднял голову. Восьмиугольная поверхность купола показалась ему вращающимся небом, у него даже закружилась голова[237]. Бенджамен прошел под одной из шести аркад, опиравшихся на гигантские колонны, и начал поход вдоль боковых часовен и резных исповедален. В одной из них он увидел священника, читавшего книжицу, оправленную в пурпурный сафьян. Англичанин встал на колено на боковой ступеньке и постучал. Священник повернул голову и что-то спросил по-польски, после чего Батхерст рискнул:

— Vingt et un… Vingt et un jours![238]

Тот выпучил глаза сквозь переплетение ветвей, заменяющих решетку, после чего неуверенно ответил по-немецки:

— Я не знаю французского, сын мой, но, возможно…

— А знаете ли вы отца Стивена?

— Стифен? Ааа, отец Стефан?

— Да, того, кто был в Париже.

— Да, да, знаю. Сын мой, ты найдешь его в монастыре. Иди и обратись к…

— Отец, у меня к вам просьба. Не могли бы вы привести отца Стефана сюда? Если я начну ходить здесь сам…

— Тебе что-то угрожает с их стороны, сын мой?

— В жизни нам всегда что-то угрожает, отче.

— Ты прав, сын мой, тем более, со стороны таких, как эти!

Последние слова священник произнес значащим тоном, настолько доверительно, как будто они были знакомы много лет. После этого он с трудом поднялся, открыл дверцы, вышел из исповедальни, внимательно глянул на лицо Бенджамена, засеменил в сторону главного алтаря и исчез за столбом.

Через четверть часа, из-за того же столба возник силуэт бородатого монаха. С первого же взгляда Бенджамен начал искать в его лице сходство с императорским. И оно имелось, даже густая растительность не могла скрыть его, но очевидно это сходство было только для такого же как он, посвященного — для чужаков и не предупрежденных оно было неуловимо. Батхерст обладал воображением художника — он подрисовал прядку волос, блестящий, бритый подбородок, более грозный и резкий взгляд, вместо монашеской рясы — мундир. Прекрасный образец Его Императорского Величества, уже тут д'Антрагю ничего не наврал.

Батхерст подошел к монаху и шепотом приветствовал его:

— Bonjour… Je suis O'Leary, de Londres[239].

Монах поглядел на него из-под полуприкрытых век и так же шепотом ответил:

— De Londres?… Cest une longue route…[240]

Батхерст хотел произнести пароль, но услышал шаги за спиной и промолчал. Мимо них прошел углубленный в молитву священник. Монах погладил бороду рукой и спросил:

— Pourriez-vous m'expliquer, monsieur, pour ąuelle raison vous ćtes arrive ici[241]?

— Pour me rencontrer avec vous[242]…

— Je ne vous connais pas[243]! — тут же отреагировал монах.

— … et pour vous dire deux mots[244].

— Et quoi donc[245]?

— Vingt et un!

Монах вздрогнул, осмотрелся по сторонам и отступил на шаг, в темную нишу. Батхерст сделал шаг за ним.

— Как мне обращаться к вам, священник? — спросил он.

— Меня называют Стефан, брат Стефан, отец Стефан.

— Тогда и я буду так обращаться к вам. Но мы же не обязательно должны стоять, я устал.

— Не здесь, сын мой. Вскоре сюда придут братья готовить храм к торжеству Непорочного Зачатия Святейшей Девы Марии. Праздник состоится через несколько дней. Давай пройдем в монастырь.

— Там стража!

— Мы пройдем через костел. Внутри, в коридоре, стражи нет… Их здесь полно, по костелу тоже ходят, но уже не следят так внимательно, как у ворот. Монастырь занят штабом, но, думаю, возле колодца нам будет безопасно.

Колодец занимал самый центр обширного двора внутри монастыря, то есть, он представлял собой пуп всего комплекса. Это был не обычный колодец. Над небольшим верхним креплением на несколько метров возвышалась деревянная часовенка с луковичным куполом совершенно византийского стиля, стоящая на навесе с козырьком и восьми столбах, вокруг шли низкие поперечные балки, способные выполнять роль сидений[246]. Вокруг все заросло высокими кустами, образующими ограду для нежелательных глаз, но не для шума, которым монастырь был переполнен. Из окон, регулярно размещенных между пилястрами, доносились возгласы: на французском языке пореже, на немецком — почаще.

— Что это за армия? — спросил Батхерст.

— Армия Сатаны, сын мой. Баварцы! Неделю назад имел честь приехать и устроить для себя в монастыре квартиру его императорское высочество принц Жером, брат Его императорского величества Наполеона[247].

Монах говорил все это с глубочайшей ненавистью в голосе. Произнеся имя Наполеона, он пугливо оглянулся и только потом резко выбросил из себя:

— Если антихрист ходит по земле, сын мой, то он выбрал для себя тело этого князя и окружил его отрядом адских слуг. Уже в первую ночь они превратили монастырь в вонючий бордель! Они навезли сюда девок и начали паскудить наш дом, который является домом Божьим, но теперь и этого им мало, они похищают девушек из города и насилуют их в кельях! А князь первым в этих противоестественных утехах выступает, с тремя проститутками за раз спит, днем и ночью оскорбляя Господа нашего[248]. Пьют с самого прибытия, ни одного часа еще трезвыми не были; стены измазали гадкими словами и рисунками, о которых грех даже подумать! В погребок с церковным вином ворвались силой, брата ключника избив перед тем преизрядно, после чего князь купался в вине этом с девицей легкого поведения, сам голый по образу Адамову[249]. Мало того, они уничтожают все, что только попадется им под руку, окна бьют, мебель ломают, вотивные дары раскрадывают, даже бутылок в покое не оставили: сжигают их ночью на дворе и танцуют вокруг них словно ведьмы на шабаше![250] Воистину шабаш это, сын мой!

Он вознес глаза к верху и простонал:

— О Господи, Наисвятейшая Мария Дева, смилуйся над нами, освободи место святое от этой напасти библейской, от саранчи этой, описанной в Откровении святого Иоанна, от этих Люциферов и Вельзевулов, от…

— Тише, отче!!! — прошипел Батхерст.

Монах закрыл лицо руками и замолчал.

— Послушайте, отче. Время пришло, мы выезжаем в Познань. Вы должны как можно скорее найти себе гражданскую одежду. Вы умеете ездить верхом?

— Умею, сын мой, учился еще с молодым графом Потоцким.

— Это хорошо. Когда вы будете готовы, отче?

— Погоди, сын мой, все не так просто. Вначале я должен попросить разрешения у отца настоятеля, а ведь я совсем не знаю, в чем тут дело.

— На месте узнаете! Речь идет о борьбе с этими антихристами. А теперь идите и поговорите с настоятелем. Нам нужно выехать, самое позднее, завтра. Время не ждет!

— Но, сын мой…

— Это приказ, поп!

Монах разочарованно покачал головой и, спрятав руки в широкие рукава рясы, посеменил в сторону монастыря. Бенджамен остался сам, но ненадолго. Он услышал шаги и подумал, что это возвращается монах. Но вместо него он увидел офицера в зеленом мундире. Тот, увидав незнакомца, остановился как вкопанный. Батхерст поднялся с поперечины и совершенно напрасно, инстинктивно, отступил назад.

— Halt![251] — крикнул офицер.

Бенджамен остановился, изобразив глазами театральное изумление. Офицер подскочил к нему.

— Кто такой? Что тут делаешь?

— Монастырь посещаю, господин майор.

— Я не майор, хотя давно уже должен им быть. А ты кто такой?

— Я купец.

— Купец? С каких это пор купцы посещают монастыри? Тем более, занятые армией? Как ты сюда вошел?

— Через ворота.

— Интересно, ведь стража гражданских не пропускает. А дальше?

— А дальше через собор, по коридору, на этот двор, — отвечал Батхерст, при этом сделал несколько шагов вперед и легким пинком затолкнул свой мешок за столб.

— Через церковь? Еще интереснее. Видать, тебе это было очень нужно. А самый интересный тут твой акцент, весьма странный, как на мой вкус.

— Потому что я ирландец.

— Ooooo! So ein englischer Spion![252]

— Вовсе я не английский шпион, а честный ирландец.

— Englischer, irischer, das ist mir egal! Wenn das so ist, dann…[253]

— Протестую! — возмущенно воскликнул Батхерст.

— Молчать! — услышал он в ответ.

Офицер всматривался в Бенджамена из под прищуренных век, размышляя о чем-то. Батхерст сделал еще один шаг вперед, но тот вырвал из кобуры пистолет и, направив ствол в грудь англичанину, рявкнул:

— Лапы вверх! Иди вперед, ирландец, и не пытайся сбежать! Пули не перегонишь!

Баварец завел Бенджамена на первый этаж, в обширную комнату, где размещался французский капитан.

— Герр капитан! — пролаял он, обращая внимание на себя и пленника.

— Чего тебе надо, Лотар? — удивился хозяин.

— Докладываю, что привел некоего фрукта, господин капитан. Обманул наших часовых и прошел в монастырь через церковь. Говорит, что пришел посетить. Во время войны!

— Наверняка, он хотел посетить наш штаб, — отметил капитан с издевкой.

— Я так и подумал, господин капитан. Потому и взял на себя роль проводника и сразу же привел его сюда, чтобы он, бедняжечка, не заблудился и не слишком устал.

— Ты хорошо сделал, Лотар, наконец-то тебе удалось совершить добрый поступок. Правда, это твой первый добрый поступок за всю жизнь, но лучше поздно, чем никогда.

Оба расхохотались. Капитан выпил стакан вина и спросил:

— Наш гость, случаем, не представился?

— Так точно, господин капитан. Сказал, что он ирландец.

— Так и сказал? И чего это ему нужно так далеко от своей родины! И чего только люди не делают, чтобы умереть!

Капитан встал со стула и подошел поближе, поигрывая серебряной фигуркой, изображавшей какого-то святого.

— Ирландец… Замечательно, браво… Лотар, обыщи его.

Через мгновение капитан уже держал в руках документы Батхерста.

— Ага, вот и бумажечек…

Капитан просмотрел их и спросил у Бенджамена:

— Фамилия?

— О'Лири.

— Сходится. Это доказывает, что у ирландцев хорошая память, не забывают свои фамилии. Что тут еще?… Купец, во Франции пребывает несколько лет.

— Наверняка там шпионил, — вмешался баварец.

— Ничего подобного! — возмутился Бенджамен. — Я ирландец, эмигрант, сбежал во Францию, чтобы…

— Закрой пасть! Говорить будешь, когда тебя спросят. Поищи получше, Лотар, больше там ничего нет? Денег там?… Mille tonneres[254]! Кто тебя завел сюда, ирландец, кто-то из священников, так?

Батхерст не ответил.

— Только не надо меня дразнить, ирландец! Сам покажешь нам попа, что привел тебя?

— Меня никто не приводил, я сам зашел. Ходил по собору, зашел в какие-то двери, прошел по коридору и очутился возле колодца.

— А сюда как приехал?

— На коляске какого-то офицера, который подобрал меня по дороге.

— Выходит, ты у нас купец, что ходит по земле пешком и без гроша в кармане? Ты что, за дураков нас принимаешь?

— А разве шпионы ходят пешком и без гроша в кармане, капитан? Вчера на меня напали возле Примента[255] и ограбили до последнего. Хорошо еще, подштанники оставили! Я ехал по делам в Глогов, а сюда пришел вымолить у Господа, чтобы несчастья закончились. Только одежда и осталась!

— Почему тебе оставили трость с такой красивой головкой. Странные разбойники…

— Это были солдаты.

— Какие солдаты?

— Не знаю, я не разбираюсь в мундирах. Говорили по-немецки.

— Не разбираешься? Зато мы разбираемся в таких, как ты, типах! Тебя будет судить военный суд! Лотар, в подвал его и прикажи хорошенько охранять. Вечером будет суд.

— Еще раз протестую! — закричал Бенджамен. — Никакой я не шпион!

— А мне насрать на твои протесты. Если не сможешь доказать свою личность и намерения с помощью чего-нибудь более существенного, чем эти бумажонки, еще этим вечером будешь иметь возможность подать протест самой верховной власти.

Француз указал пальцем в потолок, и снова они с дружком расхохотались. Бенджамен понял, что они уже не шутят, и что сам он очутился на самом краю могилы. Тут ему в голову пришла еще одна идея.

— Я могу доказать свою личность по-другому, — заявил он решительно. — Ее может засвидетельствовать начальник жандармерии во Франкфурте. Это мой знакомый, я оказал ему ценные услуги. Он прекрасно знает, что я был ирландским повстанцем, сражался против Лондона и в девяносто восьмом был вынужден бежать во Францию. Если вы меня убьете, господа, это вам дорого будет стоить, очень дорого.

Капитан уже было открыл рот, чтобы крикнуть на Бенджамена, но передумал. Явно, слова Батхерста смутили его.

— Слушай, Лотар, — неуверенно обратился он к немцу, — черт его знает. Может лучше подождать, пока майор не возвратиться из Познани? Впрочем, такие дела он и обязан решать…

— А может доложить полковнику? — подкинул идею баварец.

— Полковник пьет с Ингрид. Если войдешь в неподходящий момент, он тебе и кишки выпустит. Шпионами занимается майор, не будем брать ответственность на себя. Посадим этого типа под замок и подождем. А возле дверей в церкви надо поставить стражу, чтобы не шатались тут всякие!

В тот момент, когда Батхерста бросили в подвал, монах снова пришел к колодцу. Он уже знал, что произошло, слышал, как солдаты в коридоре говорили про «купца, которого схватил Лотар». Он нашел мешок, занес его в свою келью и просмотрел его содержимое. Нашел револьвер, несколько патронов, кошелек с золотом, грязную книжку с заметками на полях, какие-то дорожные принадлежности и медальон с Девой Марией. Затем он отыскал и спрятал в сарае возле кладбища коня Батхерста, после чего вновь отправился к настоятелю[256].

— Простите, отче, что снова вас беспокою, но произошло ужасное. Того человека, с которым я должен был ехать, арестовали!

— Кто его арестовал?

— Тот самый капитан, что ограбил винный погреб. Самый худший из всех!

— А за что, брат Стефан?

— Его обвинили в шпионаже. Помогите, отче!

— И в чем я могу тут помочь, брат? Разве они кого-то слушают?

— Прошу совета, отче. В мешке этого человека я нашел много золота, может удастся…

— Боже упаси, брат Стефан! И так уже достаточно несчастий пало на Конгрегацию! Если же захочешь выкупить пленника, на всех братьев падет подозрение в сотрудничестве со шпионом. Эти обитатели преисподней только и ждут повода, чтобы прижать нас до последнего.

— Что же делать, отче? Смилуйтесь, посоветуйте чего-нибудь!

Шпетковский задумался, молчание длилось долго. Наконец он поднял голову и сказал:

— Брат Стефан, нечистый это способ, но пусть кара Господня падет на меня, другого пути не вижу. Тебе нужно идти в город и переговорить с арендатором Шмерлем.

— Отец настоятель! С тем ростовщиком, плутом, рвачом безбожным?! И в чем может помочь нам этот еврей?

— Если ему удастся на этом заработать, то поможет. Хватит ли золота, не знаю, но устроить все можно будет только через него, это последняя наша надежда. С первого же дня, как военные тут остановились, майор, начальник капитана, устраивает дела со Шмерлем. Они видятся чуть ли не каждый день. Это ему он продал вотивные дары, что забрали у нас.

— Ему?!

— А ты не знал об этом, брат Стефан? Ему, за наличные деньги и за дочку Шмерля, Лаю. Это та самая девица, что приходит к майору по вечерам, разодетая словно попугай. Тебе придется подкупить арендатора, чтобы он сказал майору, будто знает ирландца как купца, что вел с ним дела. Словом, пускай поручится за него, и тогда, может, его и отпустят. Майору важны хорошие отношения со Шмерлем, он на этом хорошо имеет…

— Но ведь майора нет в Гостыне, он в Познань уехал!

— Надолго?

— Не знаю, отец настоятель, на несколько дней.

— Что же, придется вооружиться терпением и ждать, когда он вернется. Другого выхода я не вижу, брат Стефан.

Совет оказался хорошим. Батхерста освободили через три дня, в ночь с 6 на 7 декабря 1806 года. Ему отдали трость, документы и приказали убираться прочь[257].

Той же ночью Бенджамен с монахом сели на лошадей (коня для монаха предоставил арендатор) и отъехали от города настолько быстро, насколько это было возможно. Только ночью далеко уехать было никак нельзя. Переночевали в крестьянской хате. Утром в воскресенье (7 декабря) они направились в Познань по дороге, обсыпанной быстро тающим снегом. В городе переждали несколько часов, поскольку постоянно идущие службы не позволили англичанину сразу же оставить письмо-вызов («Буду во вторник»). До Шамотул добрались к вечеру. Им навстречу вышел Юзеф.

— Все в порядке? — спросил Бенджамен.

— Почти, сэр. Я только приказал посадить Робертсона в подвал.

— Что он сделал?

— Нажрался. Могут быть неприятности.

— Какие неприятности? То, что упился, это еще нормально, он за это получит.

— Он нажрался с управляющим, сэр!

— Что-то выболтал?

— Мы не знаем. Но он с ним разговаривал, а по пьянке…

— Слишком много он и не знал, — совершенно бессмысленно утешил себя Бенджамен.

— Достаточно уже того, что он упомянул про Лондон, сэр, — вмешался стоящий рядом Хейтер.

— Ты прав, этого достаточно. Будем надеяться, что таким уж кретином он не был. Ладно, утром посмотрим.

Бенджамен повернулся к монаху, который молча стоял у него за спиной.

— Джозеф, это отец Стефан. Приготовь ему постель, он будет спать рядом с Сием.

— Так точно, сэр.

Юзеф с монахом ушли, а Батхерст обратился к Хейтеру:

— Вас беспокоили?

— Нет, сэр.

— Никаких солдат, французов…

— В замке были лишь пара поляков, но никаких подозрений у них не возникло.

— Что за поляки? Зачем они здесь?

— Не знаю, сэр, но с нами это никак не связано. Поляки организовывают в городе какую-то свою власть, потому они и приходили.

— То есть, все в порядке?

— Почти в порядке, сэр.

— Ты про Робертсона? Я его накажу, как и обещал, но не думаю, чтобы…

— Я имею в виду Джозефа, сэр!

— Джозефа?

— Да, сэр, он как-то странно изменился. Это не он посадил Робертсона под замок, это я с Томом и Мануэлем заставили его сделать это.

— Ты с ума сошел, Брайан? Что ты имеешь в виду?

— Мы говорили об этом. Я, Мануэль и Том. Они тоже заметили.

— Да что заметили, черт подери!

— Трудно объяснить, сэр, но присмотритесь к нему, пожалуйста. Ходит мрачный, косится, ворчит или же задумывается целыми часами и тогда как бы глохнет.

«Проклятые девки», — подумал Батхерст, а сам сказал:

— По-моему, я знаю, что произошло, сам заметил еще раньше. Все потому, что Мануэль отбил у него женщину.

— Сейчас она с Томом, сэр.

— Чтоооо?! Сто чертей, ну и шустрая. И когда твоя очередь?

— Сэр, это не шутки, и речь идет не про Диану. С Джозефом происходит что-то нехорошее, а про Диану он уже забыл. Как смотрю на него, мне просто страшно становится, сам не знаю почему.

— Я скажу тебе, почему, Хейтер. Вы завидуете, потому что его я сделал своим заместителем, и когда меня здесь нет, вы обязаны его слушаться. Иди спать, завтра покажешь свою работу.

Утром он вместе с Томом и Мануэлем спустился в подвал, где разбудили Робертсона.

— Оооо, день добрый, сэр! Этот братишка Джозеф плохо со мной поступил, сэр. Так нельзя! — жалобно простонал шотландец, выбираясь из под тряпок, которыми был накрыт.

— Что же такого он тебе сделал? — спросил Бенджамен.

— Закрыл меня как зверя и держал в этой темнице, сэр!

— То есть, сделал именно то, что от него и требовалось. Сейчас же, браток, я сделаю тебе кое-что похуже. Помнишь, что я обещал тебе за пьянку?

— Клянусь святым Патриком, сэр! С тем братиком я выпил, чтобы разогреться, оно ж холодно так, что костенеешь! А еще для того, чтобы его аккуратненько к нам привлечь, ведь он же волком смотрит, а как выпьет — так душа человек.

— Том! — приказал Батхерст.

Том «Веревка» и старший Диас схватили Робертсона за руки, бросили на сундук, заткнули рот тряпкой, так что шотландец не успел и вскрикнуть, и стащили с него штаны, несмотря на отчаянное сопротивление. Моряк уселся сверху и держал, в то время как цыган угостил Робертсона десятком не слишком сильных ударов палкой. Когда его отпустили и вынули тряпку, монах остался в том же положении и только тихо плакал. Батхерст поднял его, посадил и сказал:

— На следующий раз, Робертсон, сам понимаешь?… То, что ты вытворяешь, грозит всем нам смертью, поскольку пьяный не знает, чего говорит. Я люблю тебя, гад, но предпочту, чтобы ты был мертвым, чем пьяным. Осталось несколько дней, мы уже близки к концу, потом можешь весь свой заработок пропить. Чем ближе к концу, тем опаснее, и потому я убью любого, кто сделает ошибку хотя бы даже случайно, потому что нам уже нельзя совершать ошибок, даже самых малых! Ладно, возьми себя в руки!

Из подвала он отправился на первый этаж, чтобы осмотреть работу Хейтера и Диаса. Угол, в котором те работали, был закрыт шкафом и занавеской. Стенные панели были почти готовы, но за «Турка» еще и не брались.

— Брайан, если будешь так медлить, то не успеешь!

— Хлопоты, сэр. Мне не хватало клея, но я уже достал. Сегодня стенку закончим.

— Что с автоматом?

— Разобрать цацку было не сложно, сэр, а вот сложить! Мы с Мануэлем почти что не спим. И мне нужна краска…

— Какой цвет?

— Коричневый.

— Скажи Робертсону, чтобы еще сегодня устроил со своим родичем. Через три дня ты должен закончить, или мы все проиграем!

— Уже через три дня, сэр?

— Не знаю, возможно, и через неделю, но мы должны быть готовы в любой момент. Это зависит не только от меня. Поспешите!

Он оставил Хейтера с Диасом и вместе с Томом отправился во двор. Когда они остановились возле повозок Миреля, из дома вышел мужчина в кожухе с огромным воротником и в лохматой меховой шапке на голове. Он коротко глянул на Батхерста и прошел к воротам.

— Что это за тип?

— Понятия не имею, сэр.

— Когда он здесь появился?

— Вчера. Наверное, у него какие-то дела с управляющим.

— Слишком много здесь крутится незнакомцев!

— Не можем же мы останавливать и проверять каждого, кто здесь шатается, сэр!

— Не можем, но когда кто-то шатается, вы на двор не выходите, — ответил Батхерст, глядя на силуэт мужчины, уже исчезающий в воротах.

Сразу после этого он закрылся со священником и разговаривал с ним несколько часов. Член ордена филиппинов не был удивлен тем, чего от него потребовали. Без тени аффектации он согласно кивнул и сосредоточенно выслушал объяснения Батхерста, очень редко перебивая каким-нибудь замечанием или вопросом. Они согласовали множество проблем, и только одно беспокоило Бенджамена — что этот человек слишком мягкий, он не владеет властным голосом, у него нет абсолютно необходимой царственной надменности. Он приказал священнику произнести несколько фраз нужным тоном, но результат был мизерным. Нет, эту проблему обязательно необходимо решить! — подумал он. Зато он был восхищен памятью монаха. Всего лишь раз услышав какое-нибудь имя, какую-нибудь деталь, чье-либо описание, число или слово, ксендз Стефан безошибочно запоминал это и мог, не раздумывая, повторить в любой момент.

Батхерст достал из багажа пачку бумаг и подал священнику со словами:

— Вот код Наполеона. Все время читайте его, отец, и спите с ним, чтобы любая мелочь впечаталась в вашу память, словно собственное имя.

Монах, сомневаясь, покачал головой.

— Достаточно ли будет этого, сын мой? Как можно полностью воплотиться в другого человека, лишь читая о нем, но не увидев его хотя бы раз?

— Вы правы, отец, я думал об этом…

Он задумался и улыбнулся собственным воспоминаниям:

Обдумаем полней,

Какие могут ждать нас вероятья.

Допустим, план наш белой ниткой шит

И рухнет или выйдет весь наружу.

Как быть тогда? Нам надобно взамен

Иметь другое что-нибудь в запасе.

— Чьи это слова, сын мой, которых я не понимаю, но которые столь красиво звучат? — спросил священник.

— Шекспира, монах… Бога мы тоже во всей полноте не понимаем, как и его слов, хотя они звучат для нас так красиво… Шекспир мой Бог, возвышающийся над всеми земными божками, а его сын — Гамлет, мой единственный брат. Как же я люблю его, отец мой! Он приходит ко мне, когда у меня неприятности, или же когда мне плохо, это он делает так, что мне уже не так тяжело…

— Стихами, сын мой, ты убираешь неприятности?

— Я питаюсь стихами, отче, получая в них совет или силу, а неприятности убираю пинками. Бывает, что это пинок прямо по совести, но бывает, что другого способа и нет. Именно так со мной и сейчас. — Он замолчал, впав в свойственное ему иногда состояние задумчивости. А потом вдруг опять обратился к священнику: — То есть, необходимо обдумать нечто такое, что даст нам гарантию результата. Недостаточно, чтобы вы выучили всю эту писанину наизусть, даже если бы вы запомнили ее столь же хорошо, как я — каждое слово из «Гамлета». Но я знаю, что нам следует сделать. Приготовьтесь к выезду, отец Стефан. Мы отправимся в Познань.

Утром 9 декабря (вторник), разбуженный Сием пораньше, Бенджамен помчался в Познань один. Филадельф уже ожидал его, но их обоих ждала неожиданность — двери в собор кармелитов были закрыты. Тогда они пошли дальше и уселись у бернардинов, в соборе возле монастыря, под стенами которого уже начали устраиваться шумные торговки. Гвардеец осмотрелся еще раз и вынул из-за пазухи свернутые бумаги.

— Ознакомьтесь с этим и как можно скорее уничтожьте, — сказал он. — Это список лиц, из которых состоит ближайшее окружение узурпатора. Слуги, секретари, охрана, министры, штаб, военные, которые сейчас пребывают в Познани — с описаниями лиц и характерных признаков. Не думаю, чтобы все это было нужно двойнику больше, чем на несколько часов, так как затем мы перехватим все нити и будем ими дергать. А вот здесь досье на Шульмайстера…

Пока тот говорил, Батхерст просматривал отдельные листки. Услышав фамилию Шульмайстера, он буркнул:

— Убогое это досье…

— Это все, что мы успели собрать.

— …но занимательное… Ну вот, сын пастора, вот оно как…

Он хотел сказать: «как и я сам», но вовремя сдержался.

После этого он перелистывал страницы одну за другой, читая некоторые сведения тихо вслух, как будто разговаривал сам с собой:

— Псевдонимы: «Господин Карл», «Рыжий Карл», «Почтмейстер»… Мания величия… Ясное дело, без нее он был бы мальчиком на посылках, как и всякий, кто ее лишен… Везунчик! Много раз вырывался из лап австрийцев. Жестокий и не знающий сомнений. Следовательно — умный… Ооо, любит театр! И еще… что здесь написано?… Любит детей! Замечательная смесь![258]

Увлеченный таким сходством между собой и Шульмайстером, Батхерст впал в некий транс, он читал и комментировал вполголоса, все время в стиле беседы с самим собой, пока филадельф не перебил его:

— У нас нет времени, вы прочитаете это потом! И вообще, не понимаю, какое это вообще может иметь значение! Сами мы Шульмайстером заниматься не будем и, конечно, не потому, что знаем его как любителя театра! Нас же он тоже не тронет, поскольку не имеет о нас понятия!

— Вот в этом никогда нельзя быть уверенным, — заметил Бенджамен.

— Мы в этом уверены. Доказательством является то, что мы до сих пор живы. Если бы он хоть что-то о нас знал, мы все уже делили бы общую могилу! Пока что он ничего не знает. А узнает, когда будет стоять перед расстрельным взводом! Поэтому я и не понимаю, зачем все это…

«Ты и не должен», — подумал Бенджамен. Даже если бы он и хотел, то не объяснил бы этому человеку, что ему доставляет буквально физическое наслаждение иметь такого противника, как Шульмайстер, соль всей этой игры, брата-близнеца по другую сторону баррикады, и чтобы иметь возможность обмануть его с помощью прекрасной, словно симфония Бетховена, комбинации, он хочет знать о нем все — как мужчина желает познать любимую женщину. Ну как бы он мог все это объяснить?

— Сколько у нас времени? — спросил он.

— Не знаю, — ответил агент филадельфов. — Но несколько дней — наверняка. Раньше, чем к концу недели он отсюда не тронется. Все ускорилось…

— И от чего это зависит?

— От захвата постоянных переправ на Висле, Буге и Нареве. Наши войска, переправляющиеся через Вислу, попадают в тесный угол между австрийской границей, Наревом и Вислой. Чтобы получить свободу маневра, необходимо овладеть переправами на Нареве или Буге, а вот этого пока не удалось[259]. Русские Беннингсена крепко удерживают противоположный берег, а от Белостока подходит новая русская армия Буксгевдена. Развитие событий на этом участке, естественно, будет иметь свое значение, но главную роль играет мост на Висле, который сейчас восстанавливает Мюрат. Можно сказать практически наверняка: как только этот мост будет готов, Бонапарт выедет из Познани через двадцать четыре часа.

— Имеются ли какие-нибудь донесения, на основании которых можно было бы определить, сколько времени займет восстановление этого моста?

— Как я уже говорил, дня четыре… или пять. И это все наше время. На большее лучше не рассчитывать, потому что можно и поскользнуться. Там, в Варшаве, они рвут все жилы, работают день и ночь… Вы готовы, О'Лири?

— Почти. Послезавтра буду готов наверняка.

— То есть, даже в самом худшем случае, это будет еще перед планируемым отъездом. Но мне кажется, все не так уж и плохо. Я думаю — у нас есть пять дней. Когда мы должны начать действовать?

— Послезавтра. Вам нужно будет напомнить ему про «железную маску», а если этого будет мало, упомяните еще и про «Шахматиста» фон Кемпелена.

— Хорошо, это будет несложно. Почти каждый день он куда-нибудь выезжает и часами шастает по округе.

— В мундире полковника конных егерей?

— Всегда. Плюс плащ и шляпа.

— Какая охрана?

— Около тридцати человек. В основном, польские гвардейцы, от нас — с десяток человек. Но два раза он был только с нами и с тремя поляками, всего двенадцать человек. Так что, бывает по-разному[260].

— Во сколько он выезжает?

— Утром или до полудня. Очень редко — позднее одиннадцати. Точного времени я сообщить не могу, точно на него положиться нельзя. Несколько дней назад он играл в Гарун-аль-Рашида: бродил по городу вечером в гражданском платье и наблюдал. Его сопровождало трое наших и один поляк, переводчик. Он обожает подобные штучки, в Париже частенько так делает.

— Зачем?

— Говорит, что таким образом, инкогнито, может слышать глас народа без посредников.

— Когда вы мне сообщите? — спросил Батхерст.

— О чем?

— О дне приезда императора в Шамотулы.

— Мне трудно сказать заранее. Может, за час, а может — за трое суток. Мы кого-нибудь пришлем. От часа ноль, о котором сообщит вам наш посланник, вы должны быть готовы постоянно, вплоть до приезда корсиканца.

— Кто, месье, будет контролером замены с вашей стороны?

— Я. Постараюсь быть в эскорте. Но этого мало. Чтобы мы поверили, то есть, чтобы я был совершенно уверен и мог донести начальнику, что замена все-таки совершилась, кто-то из наших будет и вместе с вами, чтобы следить за операцией с вашей стороны. И еще одно: перед тем мы должны увидеть двойника.

— Очень хорошо складывается, — сказал Бенджамен, — поскольку я как раз хотел просить, чтобы вы провели двойника ко двору, на час или на два, как можно дольше. Затем, чтобы он как можно лучше присмотрелся к Наполеону.

— Что?! — отшатнулся филадельф. — Это невозможно!

— Это обязательное условие.

— Повторяю, это невозможно!

— Ах, так? Для вас это невозможно?… Я боюсь, месье, что невозможно, чтобы организация, для которой такая мелочь невозможна, была способна перехватить власть! И только не стройте оскорбленных мин, ибо — либо все это просто комедия, и тогда я выхожу из игры, либо мы играем серьезно, и я знаю, что у меня имеются надежные партнеры, которые сотрудничают со мной, и которые не пустят все сделанное мною псу под хвост уже через час после моего отъезда!.. Так как?! Вы же, вроде бы, контролируете и штаб и двор!..

Гвардеец молчал, но на его лице рисовалось бешенство.

— Прошу понять, — продолжал Батхерст, — просто необходимо, чтобы двойник не выдал себя еще до того, как перехватит власть! Он обязан увидеть императора вблизи, присмотреться, как Бонапарт разговаривает, как он движется, как держит руки, как глядит на людей, как выговаривает слова. Этого не заменить никаким описанием!

Он долго ожидал ответа. Филадельф насупился и молчал, уставившись в картину на алтаре. Затем он обернулся и, цедя слова сквозь зубы, произнес:

— Слушай, англичанин… Ты бросаешься словами, за которые у меня в стране…

Бенджамен чуть не рявкнул: Только не пугай, ничтожество! Но он сдержался, а француз продолжил:

— … Но ты нам нужен, и ты знаешь об этом, потому такой наглый! Мы сильнее, чем тебе кажется, а отказался я лишь затем, чтобы всего не испортить. Провести двойника ко двору для нас это сущая мелочь, но что будет, если его случайно узнают?

— Сейчас он носит бороду, и может надеть рясу. Так что нет и речи, чтобы его узнали.

— Ладно, ты сам этого захотел. На днях состоится сборная аудиенция, и мы проведем двойника на нее. За ним придет человек, который представится как «приятель Морис». Тот же самый человек отвезет его к вам и останется, чтобы следить за заменой. Есть ли еще какие-то проблемы, которых мы не обсудили?

— Пока что это все, — ответил Батхерст.

Француз поднялся и ушел, не попрощавшись.

Работавший по двадцать часов в сутки Хейтер был готов к утру 11 декабря (четверг). Механизм западни работал как следует: человека, находящегося в сундуке шахматного автомата, можно было вытащить на платформе, что перемещалась на роликах, одним рывком в соседнее помещение, а именно — на галерею над воротами, где Том должен был сразу же набросить петлю. Механик, хотя он и падал с ног от усталости, тут же получил новое задание: изготовить для похищенного «коляску» с такой подвеской, что бы ее могли нести между собой две лошади.

А вот лошадей им и не хватало. Робертзон купил для них шесть лошадей, итого, их было девять, но Батхерст хотел, чтобы у каждого была еще и сменная.

— Герр О'Лири, — объяснял Робертзон, — ну поймите же, сейчас война, все поляки просто с ума посходили, потому что война для них — это как девочка в постели. Все побежали к Наполеону. Генерал Домбровский организовывает вспомогательные польские легионы для французов, а ко всему прочему еще и реквизиции! Бонапарт готовит какое-то новое наступление, и ему нужны пополнения. И они не в бирюльки играют, забирают лошадь, дают тебе квиток и конец. От всего сердца советую вам спрятать своих. Я и вправду ничего сделать не могу, во всей округе ни одного приличного коня не осталось, одни дохлые клячи. А если даже и остался, то хозяин не продаст его ни за что на свете. Я уже расспрашивал, где только мог…

Батхерст поглядел ему прямо в глаза и сказал, выговаривая слог за слогом:

— Робертзон. Мне нужно больше лошадей. Можешь достать их из-под земли, родить, сотворить. Делай, что хочешь, но ты обязан мне их доставить. Это мое последнее слово.

Тот только пожал плечами:

— Герр О'Лири, я уже говорил…

— Да пошел ты к чертям со своими разговорами! Не верю, что во всей округе нет приличных лошадей!

— Ну… парочка имеется, но они краденые.

— Если хорошие, я их беру!

— Не советую, герр О'Лири. Они у одного дезертира, пруссака, который прячет их в имении неподалеку от Оборника (Оборников), но его явно ищет полиция и жандармерия. Это опасно…[261]

— Берите этих лошадей! — решительно заявил Батхерст. — Только осторожно, как-нибудь ночью.

Тем же утром в башне объявился «приятель Морис», старый сержант с глуповатой рожей, но с очень хитрыми глазками, и сообщил, что на следующий день, после обеда, заберет двойника на аудиенцию, а привезет вечером, и что «час ноль» — это шесть утра в субботу, 13 декабря. И вот тут появилась новая проблема…

Бенджамен предполагал, что между аудиенцией и «часом ноль» будет больший временной промежуток. Тем временем, оказалось — что у них не больше пары десятков часов. Сама же проблема состояла в том, что монах не должен был брить бороду и обрезать волосы в самый последний момент, поскольку это сразу же бросилось бы в глаза. Кожа должна привыкнуть, недавно бритые места будут светлыми… Но раньше щетину тоже нельзя было сбривать, поскольку борода была необходима для камуфляжа во время аудиенции. Подумав, Бенджамен попросил посланника, чтобы тот задержался у них на часок, после чего отправился к отцу Стефану. Он застал его перелистывающим полученные ранее бумаги.

— Отец, завтра вы отправитесь в Познань, чтобы приглядеться к Наполеону, — сообщил Батхерст. — Но не со своей бородой, а с искусственной. Эту необходимо немедленно сбрить, а волосы срезать.

Парикмахерская операция заняла у сержанта и Мануэля почти час. «Приятель Морис» уложил знаменитую прядку Бонапарте как следует и воскликнул:

— Mon Dieu! Cest vraiment lui![262]

Удовлетворенный таким восхищением Батхерст попрощался с сержантом, после чего выбрал из своих запасов подходящую бороду и парик для отца Стефана. Еще утром 12 декабря (пятница) он осмотрел «коляску», изготовленную Хейтером и Мануэлем, оговорил с коммандос последние подробности операции, определил, где утром должны стоять лошади, следить за которыми он назначил Хуана, и приказал всем прийти к нему в шесть вечера, сразу же после ужина. Затем он поел сам, после чего еще раз просмотрел карты. Наконец он вытянулся на кровати и вздремнул. Сий разбудил его после полудня, когда «приятель Морис» приехал за священником.

Ровно в шесть вечера все собрались в комнате Батхерста. Он начал без вступлений:

— Как я и говорил, завтра с пяти утра — боевая готовность. Если все удастся, вы станете богачами, получите намного больше, чем вам обещали. Если только нам удастся довезти до Лондона… императора Наполеона Бонапарта, парни!

Все сорвались с места. Кто-то даже воскликнул: О, Боже! а потом стало тихо. Батхерст продолжил:

— Я обязан был сказать вам об этом, чтобы вы не повели себя точно так же завтра, когда увидите его. Да не тряситесь вы, словно старые бабы! Охрана замены не заметит, потому что наш поп — его чистая копия, они похожи как две капли воды. А через пару часов власть уже будет в руках у других людей. Вы же станете народными героями, причем — героями, сидящими на мешках с золотом!

— Сэр, — обратился к нему Хейтер, — лично мне все равно. Если нас зацапают, то что за офицера, что за императора — смерть одна и та же. Но вот чувствую я себя как-то по-дурацки, что самого Наполеона, за шкирку, словно котенка…

— Вся наша слава, как раз в том, что не котенка, но императора.

Хейтер покачал головой и усмехнулся.

— Мне это даже начинает нравиться, сэр. Моя малая полюбит меня, как узнает, что я прилапал Наполеона!

Том «Веревка» и Мануэль Диас расхохотались, и атмосфера разрядилась до состояния нормального напряжения перед делом. Впервые за несколько дней улыбнулся даже Робертсон:

— А ты, браток, скажешь, что это ты один его так аккуратненько прилапал. Я же знаю…

В двенадцать с минутами «приятель Морис» привез монаха. Отец Стефан вошел в комнату твердым шагом, словно выбивая ритм сапогами, сорвал бороду и парик, откинул волосы, одну руку отвел за спину, вторую же, с оттопыренным большим пальцем, поместил на границе живота и грудной клетки, делая вид, будто сует ее в разрез жилета, после чего начал мерным шагом прохаживаться от стены к стене.

— Superbe![263] — шепнул сержант, который не мог оторвать взгляда. Батхерст рассмеялся.

— Вижу, отче, что вы отличный актер. Когда вы уже станете императором, не забудьте о своем покорном слуге, который мечтает о чине маршала.

Наполеон в виде шахматной фигуры. Рисунок Вальдемара Анджеевского

Монах остановился, сделал резкий разворот, вонзил пронзительный взгляд в лицо англичанина и убедительным тоном процедил:

— Soit![264]

— Браво! — прокомментировал Бенджамен. — А теперь всем спать.

Он обратился к сержанту:

— Ваш сенник лежит возле постели монаха. Спите спокойно, мой слуга вас разбудит.

Сам же он не мог заснуть еще несколько часов. Он лежал и думал. О Джулии, о пройденном пути, снова о Джулии, а еще — о человеке, носящем фамилию Шульмайстер, и понятия не имеющем, что завтра он будет скомпрометирован, а самое позднее послезавтра — расстрелян. Завтра 13 декабря 1806 года. Это будет историческая дата, как день победы под Ла Гуг[265]. Дети в школах будут заучивать ее на память… Тринадцатое… Ему вспомнилось, как он вытащил чертову дюжину из колоды, которую подсунула ему Джулия. «На счастье или на несчастье?… Для одних так, для других — нет… Ты веришь в эти глупости?… Нет, но иногда они верят в нас». Невозможно убежать, нельзя, нельзя…

К полуночи его сморил беспокойный сон. Ему снился мужчина с пухлым лицом, с умным издевательским взглядом. У мужчины были гладкие рыжие волосы, и он смеялся во весь голос, оскалив зубы: ха, ха, ха, ха, ха, ха!!!.. Смех его набирал сил, и эхо его, словно в нефе собора, грохотало и усиливалось, пока не превратилось в гром.

Глава VII

Королевский гамбит

Очнулся Бенджамен внезапно, когда его резко потрясли за плечо. Он лежал на полу, весь в поту. Над собой, в отсвете свечного огарка, он увидал обеспокоенное лицо Сия.

— Который час?… Посвети мне… Начало четвертого… Можешь идти к себе, только тихо, не разбуди монаха.

Метис сделал движение головой и свободной рукой.

— Что? Поп не спал?

Они спустились этажом ниже.

— Плохо, отче, что вы не спите, — шепнул Бенджамен.

— Немного поспал, — пробормотал тот.

— Этого мало. Вы бледны и охрипли. Не простудились?

— Нет, хотя здесь и не слишком тепло.

— Попробуйте поспать еще несколько часов. Ты, Сий, тоже ложись.

Бенджамен вернулся к себе, но и сам не смог заснуть. Он оделся, взял трость и спустился во двор. Небо было синим, щеки пощипывал морозец. Над землей по колено лежал туман. Луна и звезды отбрасывали бледный свет на покрытые инеем стены и деревья. Батхерст прошел мимо большой башни и направился в сторону сараев, перед которыми маячили призраками повозки. Он дошел до конюшни и уже хотел повернуть, как вдруг до него дошло, что часового нет! Чья же сейчас смена? Тома или Мануэля, разве что Юзеф решил по-другому. Но ведь кто-то должен быть!

Он услышал какое-то движение внутри конюшни и прижал глаз к щели в досках. В самой глубине мерцал огонек. Бенджамен прошел ко входу и увидел, что и дверь открыта. Он вошел. Вид человека, поспешно седлающего коня, застал Бенджамена врасплох. В полутьме, которую одинокий огонек масляной лампы никак не мог победить, он не мог понять, чья это спина.

— Собираешься куда-то? — спросил англичанин.

Мужчина резко обернулся — в руке его был револьвер.

— Ты не ответил на вопрос, Джозеф.

— Да, сэр, я уезжаю в Познань.

Бенджамен сделал шаг вперед, но тут же услышал:

— Оставайтесь на месте, сэр, и обе руки держите на трости! Да, так. Предупреждаю, если вы освободите хотя бы одну руку, я выстрелю.

Батхерст понимающе покачал головой.

— Нехорошо ты со мной поступаешь, приятель. Раньше ты бывал и повежливей.

— Я и сейчас вежливый, сэр. Я же не приказал вам держать руки вверх, поскольку это мучительно.

— Ну раз уж ты так великодушен, позволь мне присесть на этом бочонке, я устал.

— Присаживайтесь, сэр.

Батхерст смахнул рукой пыль с крышки и сел.

— Значит, покидаешь нас, Джозеф?

— Да, сэр.

— Можно узнать, почему?

— Я вам скажу, сэр. Я даже рад, что появилась такая оказия. Тогда во Франкфурте вы, сэр, сказали, что у каждого имеется какой-нибудь наркотик, какое-то зелье, которое такого человека спаивает; какой-то голод, который такой человек обязательно должен утолить. Я это запомнил, сэр. И это правда. Еще вы сказали, что и у меня тоже есть что-то такое, просто, должно быть. И это тоже правда. Для меня, сэр, это любовь к отчизне. Не знаю, понимаете ли вы это, но такое если уже имеется в человеке, то имеется, и даже если оно долго спало, то когда-нибудь да проснется. Эта война была мне безразлична, а с вами я пошел лишь для того, чтобы выжить и подзаработать. Не знал я, сэр, что это будет война за свободу Польши, и потому…

— Насколько я помню, Джозеф, ты говорил, будто идешь со мной не ради денег, но ради меня, поскольку всей душой мне продался.

— Я сказал так, сэр, но моя память чуточку лучше, ведь я помню, как сказал точно. Тогда я сказал, что продался вам словно грешник дьяволу. И хотя все это тогда были только слова, потом я понял, что следует их понимать дословно.

— Даже так? — усмехнулся Батхерст. — Выходит, я дьявол?

— Для меня — так, сэр, и для всех поляков. Вы хотите уничтожить единственного человека, который может вернуть нам свободу и независимость, человека, который желает это сделать! Я узнал об этом от чиновников из Познани, что были здесь в Шамотулах неделю назад. Они рассказывали про воззвание к народу[266].

— Про какое еще воззвание?

— Про воззвание, подписанное генералами Домбровским и Выбицким[267]. В нем говорится, что Наполеон воскрешает Польшу! Когда-то я ненавидел Бонапарта, поскольку он погубил наши легионы за океаном, но сейчас… Как бы я мог его ненавидеть и желать ему зла? Я стал бы изменником, и на мать бы наплевал, ведь в Польше, сэр, родину матерью называют! И я не позволю вам коснуться его!

— Означает ли это, что ты желаешь меня убить, приятель?

— Нет, сэр. Я думал об этом, но не смогу, никак не смогу. Я не обманывал, когда говорил во Франкфурте, что испытываю к вам что-то такое, чего сам не понимаю. Я и сейчас это чувствую — восхищение и ненависть, все одновременно. Я вас только оглушу, суну кляп в рот и свяжу. В пять придет Мануэль и вас освободят, сэр. Но тогда немедленно удирайте, сэр, потому что я уже буду в Познани и ровно в шесть, обещаю, что не раньше, обо всем сообщу французам. Я не позволю вам коснуться императора, сэр, ведь это так же, как будто я отдал бы свою честь за кучку серебряников.

— То, что ты делаешь сейчас, это тоже измена! Ведь ты давал присягу!

— Только не поднимайте шум, сэр! Я знаю, что таким образом вы хотите позвать на помощь, но если кто-нибудь здесь появится, я начну стрелять, и вы погибнете первым. Так что будет лучше, если наша беседа будет тихой. Впрочем, у меня уже нет времени. Я помню, сэр, о той клятве, но иногда необходимо совершить малое предательство, чтобы спастись от большего. К счастью, у меня достаточно хорошая память, чтобы помнить о том, о чем мне помнить нужно прежде всего, как поляку!

Батхерст, наклонившись вперед и держа руки на рукояти трости, глянул ему в глаза и тихо произнес:

— Плохая у тебя память, приятель. Тогда, во Франкфурте, я сказал тебе, что мой наркотик — это месть.

— Я не боюсь вашей мести, сэр. Вам еще повезет, если вы вообще сможете добраться до Лондона. А теперь повернитесь! Ну! Только не заставляйте, чтобы я…

— Плохая все-таки память у тебя, приятель! — с сожалением в голосе повторил Батхерст. — Ты забыл еще кое о чем!

И в тот самый момент, когда поляк находился от него в паре шагов, англичанин резким движением провернул рукоять и нажал на нее. Раздался сухой треск, и Батхерст, вместо того, чтобы увидеть Юзефа с пулей в животе, почувствовал адскую боль. Заряд разорвал рукоятку трости и поранил ему ладонь. Он глянул на свои окровавленные пальцы, и в тот же миг получил по голове рукоятью револьвера.

Очнулся он, благодаря воде, которую плеснули ему в лицо. Над ним стоял Сий. Батхерст глубоко вздохнул и попытался встать. Метис склонился и поднял его с земли.

Ладонь сильно кровоточила. Бенджамен осмотрелся — не было ни поляка, ни его коня. «Конец!» — с отчаянием подумал англичанин. «Нужно уходить!» Здоровой рукой он потянулся к часам и онемел: без двадцати четыре, то есть, все случилось только что, сам он был без сознания пару минут. Может поляка еще удастся догнать, нужно разбудить Тома!..

Он метнулся к выходу и споткнулся о лежащее на земле тело. Юзеф лежал навзничь, беспомощно раскинув руки. Рядом, беспокойно вздрагивая, стоял конь. В темноте глаза трупа отсвечивали вывороченными белками. Батхерст почувствовал, что покрылся гусиной кожей. Он присел и закрыл убитому глаза, а потом, не отводя ладони от лица, провел ею по еще теплой щеке: медленно, осторожно, как бы опасаясь оскорбить.

— Прощай, приятель, — шепнул он с какой-то невысказанной нежностью, — нас обоих подвела память. Мы забыли про Сия.

Он разбудил своих коммандос раньше, чем намеревался; в нескольких словах описал им все случившееся и приказал похоронить поляка. Закопали его возле стены, под деревом, на котором Том вырезал небольшой крест. Было еще темно, хотя небо уже серело, теряя свою сочную синеву.

Разошлись молча, а Батхерст остался под деревом, мрачный и погруженный в собственные мысли. Повернувшись, он увидал Хейтера, стоящего с тростью в руках.

— Это не моя вина, сэр! Отверстие в стволе было забито землей.

— Знаю, Брайан, это я виноват. У меня забрали трость на несколько дней, а после этого я лишь проверил, есть ли патрон в камере, а в ствол не заглянул. Отдай.

В половине пятого Батхерст и «приятель Морис» одели священника в мундир полковника конных егерей гвардии и подгримировали лицо. К шести часам Мирелю и его людям было приказано перебраться в повозки и не высовывать из них носа, комнаты в большой башне были убраны, все заняли заранее определенные места. Лошадей под надзором Хуана собрали за поворотом стены, со стороны небольшого озерца. Теперь оставалось лишь ждать.

В четверть девятого они увидали конный эскорт, подъезжающий со стороны города. Батхерст узнал филадельфа, который контактировал с ним. Во главе гарцевал мужчина в сером плаще и треуголке, известной от Атлантического океана до Урала.

Всадники остановили лошадей у ворот. Через мгновение на лестнице раздались шаги и голос, доходящий из подвала:

— Именно здесь, сир, держали эту женщину в железной маске.

А несколькими минутами позже Наполеон уже стоял перед автоматическим шахматистом барона фон Кемпелена.

— Откуда он здесь взялся? — спросил Бонапарт. — Ведь только что он находился в Берлине!

Бенджамен протиснулся сквозь группу военных, окружавших монарха.

— Было изготовлено три экземпляра, сир. Один сгорел, другой Кемпелен оставил себе, а третий получила от него в подарок Мария-Терезия[268]. Это как раз тот, третий.

Бонапарт просверлил его взглядом и спросил:

— А вы кто такой?

— Купец, сир, и понемногу опекаю цирковую труппу. Короче говоря, я деловой человек. «Турок» же служит нам в качестве реквизита.

— Каким образом ты его приобрел?

— Купил у бегущего в Кенигсберг прусского генерала, сир.

Наполеон кивнул, Батхерст уже перестал его интересовать. Он подошел к ящику автомата и положил руку на столешницу с шахматной доской.

— С удовольствием сыграю с ним, это забавно. Он функционирует?

— Да, сир, — ответил Батхерст.

— Тогда заведите его.

— Минуточку, сир, сейчас я залезу внутрь, только переоденусь.

— Зачем? — удивился император. — Просто заведите его, чтобы играл.

— Нет, сир, это не поможет. Я должен войти вовнутрь.

— Зачем, черт подери?!

— Чтобы играть, сир! Сам он играть не может.

— Что?!

— То есть как? Ваше императорское величество не знает?

— О чем я должен знать?!

Внезапно до Бонапарта дошло, и он широко раскрыл глаза.

— Что?! Неужели…

— Вашему императорскому величеству в Берлине ничего не рассказали? — удивился Батхерст.

— Выходит, это фальшивый андроид?

— Естественно, сир. Сам я узнал об этом от того прусского генерала. Ведь машина не может мыслить!

Воцарилось молчание, нарушаемое лишь тяжелым дыханием группы людей.

— Обманули меня, сачки! — буркнул Наполеон. — Обманули, ха-ха-ха!!!

Ему вторил льстивый смех. В течение нескольких минут Бенджамен объяснял монарху принципы тайного управления «Турком».

— Фантастика! — воскликнул император. — Все-таки, этот фон Кемпелен был гениальным человеком, я наградил бы его Почетным Легионом! Я никак не мог понять…

Он присматривался к «Турку» с еще большим вниманием, чем раньше. Наконец спросил:

— А тяжело играть там, в середине?

— Почему же, сир, это большое удовольствие. Попробуйте сами, сир!

— Что?! Попробовать?! А это неплохая идея. Рустам!

Наполеон сбросил плащ на руки мамелюка и склонился к открытой дверце. Бенджамен стоял как вкопанный — он и не предполагал, что все пойдет столь гладко, и теперь пытался сдержать радостную дрожь.

— Наклоните голову пониже, сир, — посоветовал он, — и подтяните колени. Вот так, уже хорошо. Левую руку вложите в руку фигуры мусульманина. Нет, не сейчас! Потом! Потом, когда я закрою дверцу и подам знак. Так, сейчас зажжем свечку. Вам удобно?

— Сносно, — буркнул император.

— Можно закрывать, сир?

— Закрывайте.

— Когда я закрою дверцу, ваше императорское величество сможет сесть поудобнее. И не забывайте про веревочки с грузиками — здесь важно их не перепутать. Когда ваше императорское величество будет уже готово совсем, постучите в стенку два раза, а когда захотите выйти — трижды. Я закрываю!

Через мгновение после того, как дверца захлопнулась, в ящике раздались глухие отзвуки перемещения, потом все затихло. Группа егерей и остальные члены свиты напряженно всматривались в фигуру турка. У Батхерста мурашки поползли по коже. Удастся или нет?! Кажется, он уже у них. Сейчас Том усыпил Наполеона тампоном с микстурой матушки Розы. Так, теперь его уже должны перенести по галерее над воротами и дальше, к лошадям. Ну почему монах не подает знака? Ведь он уже должен находиться в сундуке! Черт! Наверное, Хейтер заметил, что крест Почетного Легиона висел выше, и поправил, и это заняло несколько секунд. Ага, еще же сапоги! Их нужно было снять и надеть на священника. Долго все это тянется, ой, долго, через пару секунд его прислужники начнут ворчать…

Когда струны нервов натянулись уже до крайности, Бенджамен услышал двойной удар в стенку и облегченно вздохнул. Он уселся перед доской и сделал первый ход. После пятого раздалось три удара. Переодетый Наполеоном монах выкарабкался наружу.

— Черт подери, там задохнуться можно! — буркнул он. — Я же не крыса! Рустам!

Мамелюк подал «императору» плащ и треуголку. «Бонапарт» оделся и бросил на стол кошелек, после чего обратился к Бенджамену:

— Это тебе и твоей труппе. Играйтесь сами! Жаль, что теперь я знаю. В тайне все прелести света, узнать ее секрет — это все равно, что поиметь женщину, которую желаешь, но которую не любишь. После этого она уже делается чем-то банальным и уже тебя не притягивает. Пошли!

«Он прекрасно играет!» — подумал Бенджамен и глянул на филадельфа. Их глаза встретились и сказали друг другу: Victoire![269] И тут же прибавили: Adieu er bonne chance![270]

Все это, от приезда до отъезда, продолжалось всего лишь двадцать шесть минут. Бенджамен глянул на часы. Восемь сорок три. Он подождал, пока всадники не удалятся от башни на несколько десятков ярдов, и выбежал во двор.

— Мирель! — крикнул он толстяку. — Вы свободны! Бери этот кошелек и уматывай! И держи язык за зубами, чтобы мне не пришлось искать тебя и вырывать его!

Сий уже ждал его с тремя лошадями. Они направились галопом на север и догнали коммандос возле Вронек, в тот самый момент, когда с неба начали сыпаться первые снежинки.

— Как прошло? — заорал Бенджамен на ухо Тому, скачущему рядом с двумя жеребцами, между которыми была подвешена «колыбель» с тюком, содержащим повелителя половины Европы.

— Переобували сапоги, сэр! — крикнул в ответ тот.

— Знаю!

— Он и не вякнул!

— Надеюсь, вы его не повредили!

— Нет, сэр! Заснул как дитя, проснется через несколько часов!

— Сворачивай! Остановимся в этом лесу и переоденем его, пока не сильно сыплет!

На покрытой свежим снегом лесной поляне между Филене (Велень) и Гросс Коетн (Коцень Вельки) они раздели Бонапарта до подштанников и сорочки, переодели его в гражданскую одежду, натянули парик и приклеили бороду, и отправились дальше рысью, переходящей в галоп, время от времени бросая беспокойные взгляды за спину. Каждые полчаса они пересаживались на запасных лошадей и форсировали темп, так что брызги смешанной со снегом грязи оседали на стволах придорожных деревьев. Они избегали наезженных трактов, полагаясь больше на полевые дороги, только эта осторожность не сработала.

Их остановили между Каллиеш (Калишем Поморским) и Маркиш (Мирославицами), в деревушке Альт Лобитц (Лобич Валецкий), практически на середине дороги. Стоявшие в деревне французы были первыми, которые встретились нашим героям после выезда из Шамотул[271]. Батхерст какое-то мгновение размышлял над тем, а не выпалить ли в лоб офицеру, схватившему его коня за узду, но сдержался.

— Кто вы такие? — прозвучал вопрос.

— Купцы, — прозвучал ответ.

Офицер подошел к колыбели и развернул тряпье. Внутри он увидел свернутый ковер. Тогда он заглянул в отверстие на конце и сунул туда руку.

— Что, людьми торгуете? — с злобным блеском в глазах спросил он.

— Нет, это наш больной товарищ, мы везем его к врачу. А в ковре — потому что холодно, опять же, снег…

— Прекрасно, — заметил на это офицер. — Дальше ехать не нужно, его осмотрит наш полковой лекарь. Слезайте с лошадей!

— А этот лекарь чудеса может творить? — спросил у него Бенджамен.

— Что? — удивился француз.

— Может ли он оживлять покойников?! Например, тебя…

Еще перед тем, как произнести весь этот бред, Батхерст знал, что произойдет, и пожалел о первоначальной сдержанности. Говоря последние слова, он выхватил револьвер. Офицер открыл рот, чтобы крикнуть, но голоса подать не успел. Выстрел прямо в глаз разнес ему череп. Через мгновение были убиты и два стоявших рядом солдата. Тут в дверях развалюхи появились другие, но тогда на порог упала граната, брошенная Хейтером по высокой дуге. Взрыв обрызгал лошадей и одежду кровавыми ошметками.

Когда они ударили лошадей, чтобы скакать дальше, Хейтер бросил еще пару гранат назад, в направлении сарая, из которого высыпали очередные солдаты. Деревушку они пролетели в мгновение ока. На самом краю путь им заступило четверо французов. Они встали по всей ширине дороги, словно расстрельный взвод, и целились из ружей. Пуля пролетела мимо уха Батхерста. Он услышал за собой отчаянное: «Святой Патрииии…», опорожнил барабан в отскакивающие в стороны силуэты и только после этого повернул голову. Он увидал, как Сий мечет нож в спину убегавшего солдата, как Том с Мануэлем отстреливаются из револьверов, как Хуан управляет лошадьми с «колыбелью», а Робертсон… Робертсон, еще в седле, откинувшийся на круп лошади, с разбросанными в стороны руками и закинутой назад головой, так что был виден только подбородок, умирал или уже был мертв.

Погоня, замеченная ими возле Якобсдорфа (Студница, Сенница?), какое-то время держалась сзади на расстоянии в три сотни ярдов. Потом расстояние уменьшилось наполовину, и раздались выстрелы. Они скакали вдоль берега замерзающего озера[272], все медленнее, не имея даже времени пересесть на запасных лошадей, из которых пара так и пропала в Альт Лобитц. Батхерст понял, что долго они так не продержатся. Он оглянулся на Хейтера, лошади которого, нагруженные гранатами, скакали в самом конце. Он увидел, что механик упал лицом в гриву коня, который уже терял скорость. Запасной лошади рядом уже не было. Тогда Бенджамен крикнул моряку:

— Том!.. Том!!!

— Что, сэр?!

— Как я и говорил, скачите в Кольберг, к Неттельбеку! Пароль ты знаешь! Садись на «Чайку», императора сдашь лорду Кэстлри или моему родственнику, Генриху Батхерсту! Запомни, Батхерсту!

Он придержал коня и завернул, чтобы через мгновение оказаться рядом с Хейтером.

— Брайан, что с тобой?

Хейтер с трудом поднял голову. Глаза у него были сонные.

— Плохо, сэр. Я ранен. И лошадь тоже.

— Выдержишь?

— Выдержу, но…

— Тогда остановимся вон там, за поворотом, возле тех деревьев, и остановим их.

Они спрыгнули с лошадей за укрытием из нескольких верб. Хейтер начал собирать оставшиеся у него гранаты в связку, а Бенджамен уложил ствол ружья в изгиб ствола и прижал щеку к прикладу. Левая, забинтованная рука дрожала. Заболело, когда он заставил ее замереть. Трижды он нажал на курок, и два солдата, вырвавшихся веред, слетели со своих лошадей. «Боже, дай нам этих лошадей!» — вздохнул он про себя, но животные закружили возле мертвецов. Еще два француза разбросали руки и вылетели из седел. Одна из французских лошадей, волочащая за стремя убитого офицера, промчалась мимо Батхерста так быстро, что ее никак нельзя было остановить.

Солдаты из следующей группы спрыгнули с лошадей возле трупов своих товарищей и спрятались за деревья. Они ожидали остальную часть отряда, около двух десятков человек, которые подъезжали галопом. Этот минутный, а может и двухминутный, перерыв между соединением обеих групп Бенджамен хотел использовать для того, чтобы оторваться. Он вскочил на коня и крикнул:

— Брайан!

Но Хейтер сидел, опершись о дерево; он тяжело дышал, изо рта сочилась кровавая струйка, капли стекали ему на грудь и в снег. Его конь упал на колени и пытался встать, пока не свалился на бок.

— Брайан, — повторил Батхерст, — садись ко мне за спину, доберемся до леса!

— Благодарю, сэр, но я… лучше я останусь.

— С ума сошел!

— Сэр, в Ноттингеме у меня женщина… Сара Лутон, швея… Прощайте, сэр!..

— Брайан, ради Бога, давай! — заорал Батхерст.

Он хотел спрыгнуть с коня, но Хейтер пригвоздил его к седлу взглядом, который на одно мгновение обрел резкость, и словами, столь храбрыми, что только любовь и смерть вместе взятые могли вырвать из его горла:

— Вали отсюда и немедленно! Чего ждешь, дурак?! Хочешь, чтобы нас двоих тут пришили?!

Бенджамен ударил коня каблуками и услышал за спиной голос Хейтера, еще не заглушенный стуком приближавшихся копыт:

— Сара Лутон!.. Ноттингем!!!.. Не забууудь!!!!!

Уже приближаясь к лесу, Бенджамен обернулся. Он увидал Хейтера, лежащего посреди дороги, вокруг него несколько спешившихся солдат, и других, которые хотели проскакать рядом. Не успели. Внезапно Хейтер поднял вверх руку, отягощенную тяжелой черной гроздью, из которой ударил вверх гигантский подсолнечник взрыва. На мгновение Бенджамен ослеп. Настигнутый взрывной волной конь встал дыбом, а потом все утихло, лишь скулеж разорванного человека продолжал песню уничтожения. В том месте, где только что лежал Хейтер, громоздилась куча людей и лошадей, настолько смешавшихся в кровавой, дергающейся пульпе, что с расстояния в несколько десятков ярдов невозможно было разобрать целой руки, ноги или головы.

Бенджамен долго нагонял своих людей. Соединился он с ними только возле деревни Фулцков (Вильчкув?) возле Шиффельбайна (Швидвина).

До Кольберга они добрались вечером, уже совершенно обессиленные, со стороны Форштадт Гельдерн. На въезде их остановили и хотели обыскать, но Батхерст сослался на Неттельбека. Пруссаки тут же сделались вежливыми[273]. Имя Неттельбека, пускай еще и не заставляло шеи пригибаться, как несколько месяцев позднее, уже обладало определенной силой, и на сей раз Бенджамен вспомнил про Кэстлри и д'Антрагю с большей теплотой. Человек, которого те выбрали в этом городе, и вправду был «the rightest man in the right place»[274].

Ожидая возле стражников, когда прибудет Неттельбек, Бенджамен размышлял о ситуации в Познани. Интересно, захватили филадельфы власть? Если так, то на сколько? На час, два, на неделю? Безумцы! А Шульмайстер? Может, он уже мертв? Жаль, что они не обменялись хотя бы парой слов. Если же его пришили, то узнал ли он обо мне перед казнью? Ведь даже если ему ничего не сказали, он должен был понять, что имеется некто, кто его обыграл… И наверняка, даже не зная меня, он обо мне думал. Как? С ненавистью или восхищением? Наверняка, и с тем, и с другим. А может, он жив?… Черт, никто ничего не знает! Важно, что здесь, за этими стенами, меня уже не достанут. Правда, они могут попробовать сделать это в море, но это мало правдоподобно. «Я выиграл!» — внезапно дошло до него, поскольку раньше он не осознавал этого из-за напряжения и усталости. Он у меня, я и вправду выиграл!

Пламя свечи приблизилось к его щеке, желтый отсвет проник под веки. Бенджамен отвел голову и увидел перед собой внимательные, прищуренные глаза обычнейшего старичка с лицом, хорошенько пропаханным жизнью, с глубокими рытвинами морщин, в которых тени обретали абсолютную темноту.

— Я Неттельбек, — прошептал старик, вопросительно снизив голос.

— А я О'Лири.

— Гораздо больше вашего имени меня интересует, знаете ли вы пароль, — сказал Неттельбек.

— Черный.

— Как орел.

— И как крест.

Неттельбек кивнул.

— Хорошо. Идемте со мной.

Они вышли из будки стражников. Неттельбека сопровождала пятерка мрачных типов, одежда которых выдавала наличие твердых предметов за пазухами.

— Куда мы идем? — спросил Бенджамен, ведя коня за узду.

— В небольшой дом за Кирхофс Шанце. Можете там ночевать и располагаться так долго, как захотите.

— Если капитан Сторман меня ожидает, то завтра на рассвете я уплыву, — ответил Бенджамен.

— Ожидает. «Чайка» стоит на якоре неподалеку от устья реки, под защитой пушек форта Мюнде. Еще сегодня ночью вы получите свежий провиант.

— Мне хотелось бы немедленно встретиться со Сторманом.

— Я уже послал за ним, герр О'Лири. Ваша операция удалась?

— Удалась.

— Это хорошо, хотя нам это вряд ли поможет. Наша армия отступает, в ней полно изменников и дезертиров. Вскоре Кольберг будет в осаде, разве что русские…

— Герр Неттельбек, — перебил его Батхерст, — если удалась и операция моих партнеров в Познани, то русские вам могут и не понадобиться, потому что никакой осады Кольберга не будет. Гарантировать этого я не могу, но такое возможно. Только не спрашивайте, в чем тут дело.

В полночь, уже поев и отдохнув, Бенджамен переговорил с капитаном и собирался лечь в чистенькой, но низкой комнате дома, искушающей давно забытым теплом и периной, когда Том доложил, что похищенный пришел в себя. Бенджамен тут же отправился в чулан, где на развернутом ковре сидел помятый Бонапарт. Какое-то время они молча глядели друг на друга.

— Приветствую ваше императорское величество, — с уважением сказал Батхерст. — Вы проиграли эту партию, сир, что является событием исключительным, и мне льстит, что это я вызвал его, а мне известно, что до сих пор вы никому не проигрывали, и что те, кто до сей поры занимали место в сундуке, тоже никогда не проигрывали.

Ему ответило молчание и какое-то ласковое спокойствие в усталых глазах монарха. Бенджамен почувствовал себя не в своей тарелке и, не зная, что еще сказать, спросил:

— Может вы голодны, сир?

Наполеон кивнул.

— Сейчас вам принесут поесть и подушку. Прошу выспаться, поскольку вас ожидает дальнее путешествие по морю.

Бенджамен вышел из чулана и наткнулся на младшего Диаса.

— Иди к Тому, — приказал он, — пускай возьмет у хозяйки еду, питье и принесет сюда.

— Я сам принесу, сеньор.

— Хорошо, но поспеши.

— И это самый настоящий Наполеон, правда, сеньор?

— Правда, парень.

— Настоящий император?

— Настоящий.

— И мы его похитили?

— Да, сынок, нам удалось. Ты тоже в этом участвовал и вел себя храбро.

— Да ну, чего там! Я ничего и не сделал, сеньор. Когда подрасту, я хочу быть таким как вы, сеньор!

— Беги за едой, парень, а то император умрет с голоду.

— А я всегда представлял, сеньор, что император такой здоровенный, как гора, и все его боятся. А когда мы его переодевали, он в подштанниках был такой смешной, ну совсем как до того, монах.

— Потому что они очень похожи. Ладно, иди уже.

— Уже иду, сеньор. В жизни не видел двух настолько похожих людей, даже бородавка за ухом у них на том же месте, хи-хи-хи!

Мальчишка побежал через сени, но на полдороги его догнал крик Батхерста:

— Верниииись!!!

Хуан замер на месте. Повернулся он медленно, на подгибающихся ногах, испуганный этим криком, в котором было что-то отчаянное, чего он никогда до сих пор не слышал от своего идола.

— Слушаю… слушаю, сеньор… Что-то случилось?

Батхерст оттер со лба капельки ледяного пота и спросил:

— О какой это бородавке ты говорил, парень?!

— Ну, за ухом, кажется, левым… И у того была такая же самая, сеньор. Я заметил в лесу, когда мы его переодевали.

— Божжжеееее!..

Батхерст согнулся, словно его ударили в солнечное сплетение и сполз по стене. Дергая волосы, он стонал:

— Божжже! Божжже…

— Сеньор! — испуганно вскрикнул Хуан. — Сеньор, да что с вами?! Мануэль… на помощь!

Том, Сий и старший Диас прибежали с оружием и увидели держащегося за голову Батхерста, шатающегося от стены к стене, давящегося мрачным скрежещущим смехом безумца. Бенджамен водил глазами по потолку и хохотал как сумасшедший беспрерывно, казалось, ему некогда даже воздуха набрать в легкие, как будто кто-то запустил чудовищный «перпетуум мобиле» смеха. Сий подскочил к нему, схватил обеими руками и резко тряхнул пару раз, и смех неожиданно прервался, уступая тяжелому дыханию. Во взгляде Батхерста появилось нечто осмысленное.

— Что случилось, сэр? — спросил моряк.

— Ничего… ничего не случилось… уже все. Идите спать… Хуан, ты принеси все-таки еду!.. Все… все… уже ничего!..

С места они сдвинулись, когда Батхерст подогнал их криком:

— Ну, чего ждете?!.. Идите к чертовой матери, пока я вам головы не отвернул! Все!..

Они ушли, поглядывая друг на друга с мрачным беспокойством. Бенджамен остался один. Он уперся в стену, глядя прямо перед собой, словно слепец, и молчал. Снаружи и внутри его была абсолютная пустота. Ноги превратились в свинцовые трубы, и он чувствовал себя сонным, вялым, обессиленным. Бенджамен понимал, что сломался, во что никогда бы не поверил, только это все доходило до него издалека, через туман спутавшихся образов и слов. Он чувствовал себя настолько измученным, будто три дня таскал камни. Неожиданно все утратило смысл… Стольких людей он погубил только лишь для того, чтобы дать себя обмануть как ребенка! Все его декларации, будто не цель для него главное, но только сама игра, ее ритм и движение, ее напряжение и мистика, что только это является важным — вдруг сделались глупыми и ненастоящими. Нужно было проиграть, чтобы до него дошло, что на самом деле важна была только цель, она одна могла принести ему удовлетворение и наполнить радостью победы. Но он вынул из колоды не ту карту и своей цели не достиг. И теперь вся мистика игры расплавилась в бессмысленности, отвращении, горечи и беспомощном бешенстве зазнавшегося импотента. Проиграл! И что с того, что проиграл в красивой игре, если игрой этой дирижировал кто-то другой, и кто-то другой создавал эту красоту? Красоту победы, поскольку красив только триумф. И с этим он уже ничего не мог поделать, ничего нельзя переиграть, и никакими, даже самыми умными словами ничего уже не изменить. Он проиграл в игре, в которой реванш не был предусмотрен. Проиграл!!!

Бенджамен закрыл глаза и услышал, как Гамлет говорит Розенкранцу и Гильденстерну:

«…Мне так не по себе, что этот цветник мирозданья, земля, кажется мне бесплодною скалою, а этот необъятный шатер воздуха с неприступно вознесшейся твердью, этот, видите ли, царственный свод, выложенный золотою искрой, на мой взгляд — просто-напросто скопленье вонючих и вредных паров…»

Его посетила безумная мысль: вернуться, найти того, кто стал причиной его поражения, кем бы тот ни был: маршалом или шефом французской контрразведки, Шульмайстером или Богом, и отплатить! Идиотизм, самоубийство, еще более бессмысленное, чем это поражение… «Что, смерти боишься, — с издевкой произнес он про себя, — проклятый, обманутый дурак!» Шекспир был прав. Быть — вот чего хочешь, когда проигрываешь. Всего лишь быть, как зверь! Он снова порылся в памяти:

Кто бы согласился

Кряхтя под ношей жизненной плестись,

Когда б не неизвестность после смерти,

Боязнь страны, откуда ни один

Не возвращался, не склоняла воли

Мириться лучше со знакомым злом,

Чем бегством к незнакомому стремиться.

Так всех нас в трусов превращает мысль.

Так блекнет цвет решимости природной

При тусклом свете бледного ума,

И замыслы с размахом и почином

Меняют путь и терпят неуспех

У самой цели…

Он обращался к самому себе словами, напитанными едкой горечью: Литтлфорд говорил, будто ты удачливый глупец. Ты поверил в то, что правдой является первое, но теперь осталось лишь второе! А ты даже не можешь принять проигрыша, как он, не моргнув глазом. Устраиваешь жалкий цирк перед своими людьми! Паяц! Паяц с Гамлетом на языке! Успокойся, соберись, хватит скулить!

Постепенно Бенджамен успокаивался. Пришел Хуан с подносом, полным еды. Он взял его из рук мальчишки и открыл дверь в чулан. Стоя на пороге, сказал:

— Вставайте, отче, пойдем ко мне.

Батхерст, не говоря ни слова, ждал, пока монах закончит есть, всматриваясь в его лицо с таким любопытством, словно увидал его впервые. Филиппин едва нарушил содержимое тарелок, вытер лоб и губы салфеткой, и с тем же невозмутимым спокойствием, с каким-то пугающим в его ситуации расположением духа поудобнее уселся и ждал. Бенджамен приготовил несколько вопросов, но сейчас, когда их следовало задать, они куда-то пропали, и потому он лишь сказал:

— Ты выиграл, монах.

— Не я, сын мой, выиграла справедливость, являющаяся служанкой Провидения. Я же был обычным предметом, орудием этой служанки.

— Врешь! Ты был орудием французов. С каких это пор Франция означает справедливость?

Монах не отвечал. Бенджамен подошел поближе и спросил:

— Ты не боишься смерти?

— А с чего бы мне ее бояться? Рождения я тоже не боялся. Почему человек должен бояться приговора Спасителя?

— Ну да! Ты мечтаешь стать мучеником! — съязвил Батхерст.

— Нет, сын мой, во мне нет столько гордыни.

— Кто нас предал? Ты?

— Я.

— Зачем ты это сделал?

— Чтобы не предать самого себя.

Бенджамену вспомнились слова Юзефа: «… иногда необходимо совершить малое предательство, чтобы спастись от большего». Он спросил:

— Ты имел в виду Польшу, которой французы, якобы, несут свободу? Те самые, которые обгадили ваш монастырь? Ты же сам говорил, что это плохие люди. Сам сказал: армия сатаны…

— То были не французы, сын мой, а баварцы. Но дело даже не в том. Плохих людей много, я и сам не из хороших. Гораздо хуже те, которые желают убивать невинных младенцев ради собственной выгоды. Человек, который нанял меня для сотрудничества с вами, угрожал убить мою племянницу, если я не стану вас слушать. Так как же я мог быть вам верен?

Бенджамен с ненавистью подумал о глупости Кэстлри и д'Антрагю.

— С какого времени ты играл против нас? — спросил он. — С момента моего прибытия в монастырь?…

— Намного раньше, сын мой.

— И за сколько же тебя купили французы?

— Никто меня не покупал. Я сам пришел к ним и позволил использовать против вас.

— Ага, вот почему ты спас меня в Гостыне, я был вам нужен. Но, ради Бога, почему? Ведь я был в ваших руках, меня арестовали.

Монах лишь развел руками, свидетельствуя собственное неведение.

— Это не мои дела, сын мой, но, возможно, все объяснит письмо, которое передали для тебя.

— Письмо? От кого?

— От господина Шульмайстера. Он просил передать его до того, как ты меня убьешь.

Ошеломленный этими словами, Батхерст, бессознательно, повторил последнюю фразу:

— До того, как я тебя убью… Где это письмо?

— Здесь, оно зашито в воротнике сорочки.

Воротник распороли ножом для разделки мяса, и Бенджамен развернул листок, плотно заполненный мелкими, старательно написанными строчками. Часть букв размыла влага, скорее всего, когда на воротник попал снег, но все можно было прочитать без особого труда:

«Приветствую тебя, англичанин. Не знаю твоего имени, но мне известна раса, которую ты представляешь, поскольку я сам принадлежу к ней. И это позволяет мне обращаться к тебе на «ты». Мы уже виделись. Помнишь то утро, когда ты возвратился из Гостыня? Мы разминулись во дворе, на мне была меховая шуба и смешная польская шапка, спасающая от мороза.

Поражения не стыдись. Все мы когда-нибудь проигрываем; разве может быть иначе среди таких как мы поэтов тайны? Поэт, как должно быть тебе известно, это человек, который постоянно вовлечен в заговоры, особенно — против самого себя, и тем самым он обречен. Как твой Гамлет. Такой приговор ничем не отменить, месяцем раньше, месяцем позже…

Ты проиграл на шахматной доске, и это тоже естественно, ибо в шахматах, как и в любой игре, как правило, кто-то проигрывает. Уже не столь естественно, что ты воспользовался шахматной машиной. Ты сделал это, чтобы обмануть меня, но при этом сам себя обвел вокруг пальца. Признаюсь, мне это доставило удовольствие, поскольку было забавно. Говорят, что ты цитируешь «Гамлета» на память? Помнишь, что он сказал королеве-матери: Забавно будет, если сам подрывник взлетит на воздух». Но в этой игре речь шла не о моем удовлетворении, и даже не о голове императора, хотя его безопасность является моей обязанностью, более того, призванием[275]. Я не мог допустить и не допущу того, чтобы его свергли!

А теперь ты узнаешь, как проиграл. Ты хотел подсунуть мне монаха вместо монарха, пешку вместо короля. Своеобразный гамбит. Но я эту задумку перевернул — ты отдал короля за пешку. Последнюю ночь Наполеон был в твоих руках. Знаю, что это было безумием, но мне никаким способом не удалось преодолеть упрямство императора. Он вбил себе в голову, что лично примет участие в этой игре, хотя у меня под рукой было два двойника. Он поменялся местами с монахом сразу же после аудиенции, не без труда, поскольку мне нужно было отвлечь внимание двух изменников, следивших за орденским братом. Так что в пятницу вечером в Шамотулы приехал император, а в субботу утром, в сопровождении эскорта — твой монах, которого ты принял за Наполеона[276]. Это был мой гамбит, англичанин. Я подставил под бой пешку, чтобы в результате забрать короля. Королевский гамбит. Может, ты назовешь это лучше?

Не удивляйся тому, что я не приказал тебя арестовать. Если бы я так поступил, то проиграл бы. Ты был моей самой сильной фигурой на шахматной доске, фигурой бесценной, с помощью которой я мог достичь своей основной цели — расшифровать организацию. Сейчас, когда я это пишу, мне еще не известны ее возможности, сила и влияние; я знаю мало, всего лишь какие-то слухи. Мне известно лишь то, что организация существует и действует. Но теперь, когда ты это читаешь, она моя! Благодаря тебе! Вот уже несколько месяцев все свои усилия я посвятил ее разработке, но все это было напрасно! И тут ты падаешь с неба и открываешь двери, через которые я пройду на другую сторону по коврику. Когда ты будешь читать эти строки, знай: я уже прошел!

Первым следом был д'Антрагю, гордец и дурак — как вообще вы можете использовать таких людей?! Нет, вас он не предал, просто, он не знает искусства конспирации. Твой любимый Шекспир писал: «Лис, когда он желает украсть ягненка, не лает». За д'Антрагю в Дрездене давно уже следил наш человек, который понял, что нечто готовится[277]. Я начал догадываться, что это, когда д'Антрагю насел на монаха, угрожая ему. Это было ошибкой. Монах пришел к нам, и я начал ждать тебя, я мечтал о тебе, ты мне был ужасно нужен. Начиная с Гостыня, ты уже находился под постоянным наблюдением. Случайный арест в монастыре мог нам все испортить, но еще до того, как я успел принять меры, монах проявил достойную похвалы инициативу и освободил тебя. Случай этот был нам весьма полезен, поскольку, в результате ты поверил, будто монах ваш друг. Но на этом замечательном свете как правило, тот из наших врагов самый опасный, кто становится нашим другом. Или ты об этом не знал?

После подмены я тоже не мог тебя арестовать, поскольку спугнул бы каналий, которые устроили заговор в ближайшем окружении императора. Для меня будет наслаждением присутствовать на их казни…»

Бенджамен отложил письмо и закрыл глаза. Он мог представить себе эту сцену: в Познань возвращается фальшивый Наполеон, извещенное о подмене командование филадельфов раскрывается, желая приступить к действиям, и вдруг с изумлением узнает, что перед ними император настоящий! Чьи-то руки ложатся им на плечи, заговорщиков связывают, бросают в подвал, а там пытками извлекают самую тайную правду, имена, псевдонимы, схему организации — все[278]. И это он, Батхерст, послужил Шульмайстеру ключом для того, чтобы открыть эти двери. Где же конец унижениям от этого поражения?! Он вернулся к чтению:

«Среди всего прочего, именно поэтому ты уедешь свободным. Конечно, я мог послать погоню и убить тебя без особого шума, где-нибудь в лесу или по дороге. Но я даже не пытался сделать это, и даже не потому, что об этом просил отец Стефан. Это романтик, фанатичный католик. Он увидел у тебя медальон с Девой Марией. Этим ты его подкупил. Но я бы не послушал его, если бы хотел тебя убить. Но не захотел, поскольку ты подкупил и меня. За тебя одного я отдал бы многих своих людей. Опять же, членов семьи не убивают. Такие как ты и я рождаются раз в столетие и образуют нечто вроде клана, который сам сеет смерть, но члены которого обязаны щадить друг друга, чтобы вид преждевременно не погиб. Но, несмотря на это, прошу, не переходи мне дорогу во второй раз, поскольку тогда мне пришлось бы тебя убить, или ты должен был бы убить меня, что мне тоже было бы неприятно.

И, наконец, последняя вещь, ради которой я это письмо и пишу. Игра закончена, так какой смысл убивать дальше? Если ты это уже сделал, тогда я тебя презираю и беру назад все то, что написал о тебе. Видимо, я ошибся, а ты вовсе не член клана. Но если ты так не поступил, а, думаю, что нет, ведь монах должен показать тебе это письмо до того, как ты пожелаешь ему мстить, тогда сдержись. Ты проиграл, но сражался красиво и мудро, так что не надо уничтожать эту красоту. Хотя бы затем, чтобы когда-то забрать в могилу хорошие воспоминания, ведь что другое можно туда взять?

«Forsitan et haec olim meminisse iuvabit»[279].

PS. Будь осторожен, когда вернешься домой. Те, что тебя послали, не поблагодарят тебя за проигрыш. Они постараются замести следы, особенно — убрать свидетелей и исполнителей. В этом я обладаю кое-каким опытом, и потому прошу: берегись!»

Бенджамен сложил письмо и сунул его в карман. Он забыл о священнике, возможно — они оба забыли друг о друге. В себя он пришел, когда погасла свеча, и он глянул на филиппина. Тот не спал. За окном серело.

— Оденьтесь потеплее, отче, — сказал он, — мы выходим. Но перед этим я вас загримирую, наденьте бороду и парик.

Вместе они отправились домой к Неттельбеку. Им пришлось подождать, пока разбуженный хозяин оденется и спустится на первый этаж. Пивовар был сонный и злой.

— В чем дело, герр О'Лири, какие-то неприятности? У вас, британцев, имеется неприятный обычай все дела устраивать ночью! Странная привычка, но это, наверняка, привилегия ранней молодости, очень ранней. Есть ли у Лондона агенты старше двадцати лет? Не сердитесь, герр О'Лири, но вы столь же молоды, как и предыдущий эмиссар — ну совсем дети! У нас людям в таком возрасте не доверяют тайных миссий, а вы только не обижайтесь, позволяют разве что лошадей подержать.

Предыдущий эмиссар? Бенджамен, когда услышал об этом, совсем забыл грубо ответить немцу, что ум и предприимчивость с какого-то возраста уменьшаются из года в год, пока не доходят до нуля… О ком же говорил старик? И какое это имеет отношение к операции «Шахматист»? Неужели Кэстлри высылал сюда контролера? Или это был просто связник, с помощью которого он контактировал с Неттельбеком?[280] Он спросил:

— О каком эмиссаре вы говорите, герр Неттельбек?

— Не ваше дело, герр О'Лири. Что привело сюда вас?

— Просьба и приказ. Вот этого человека, — Бенджамен указал на священника — необходимо немедленно отправить в Познань с такими бумагами, чтобы по дороге у него не было никаких неприятностей. Это мой связник, он должен переправить важные сведения. Для этого мне нужны бумага, перо и чернила, я хочу написать письмо.

— Через пару часов все будет готово, — ответил на это пивовар. — Конь нужен?

— Спасибо. Есть свои. Я вам их оставлю, поскольку мне они уже не нужны. Так как с бумагой?

— Уже несу, подождите минутку. Вы голодны?

— С охотой чего-нибудь перекусим.

После завтрака Бенджамен уселся за секретер и написал:

«Француз, ты узурпировал право судить, кто принадлежит к клану, а кто не принадлежит, словно ты сам в нем патриарх. Если бы ты и вправду был им, то не оскорблял бы меня предположением, будто я могу убить этого священника; ведь тебе должна быть близка мудрость, свойственная вождям, а именно: что в нашей профессии, которая одновременно является и нашей религией, не убивают просто так, разве что ради мести. А что же это за месть на беззащитном орудии, которое осталось у тебя в руках, да еще после того, как занавес опустился? Я не палач. Если бы я мог тебя достать, тогда наша раса уменьшилась бы на одного представителя, и такая месть доставила бы мне удовольствие, поскольку обладала бы достойным меня уровнем. Но не бойся, я не стану пытаться, потому что устал.

Разница между тобой и мной, француз, только одна, но ее невозможно устранить каким-либо успехом, даже таким громадным, как этот. Ты слуга, ходишь в упряжи. Я — нет. Я сам, даже окруженный тучей помощников и реализующий чей-то план, дерусь сам и за себя. За тобой стояла вся машина империи, маленьким винтиком которой ты являешься; у меня же есть только мой ум и моя воля, и отвечал я только перед собой. Те, кто меня нанял, не имеют надо мной власти. Если я взялся за реализацию их плана, то лишь потому, что меня привлекает человек, вставший против стихий, человек, рассчитывающий исключительно на себя перед лицом молоха, словно убийца, который, совершив преступление, один становится против всего общества; как капитан корабля, который, несмотря на свой экипаж, один вызывает океан на поединок; великий одиночка в стиле Гамлета. Ты понимаешь? Я вызвал на поединок разведку, контрразведку и полицию Империи! И проиграл. Но почему? Ты сам это признал — по причине глупости и подлости тех, кто меня нанял. Если бы они не оскорбили монаха, ты бы ничего не узнал, а теперь бы кусал от бешенства собственные руки, если бы их не связали тебе за спиной. Сам я не совершил ни единой ошибки, это они выслали меня с ошибкой в кармане!

Признаюсь, француз, что ты неплохой адепт нашей религии. Многих своих людей я отдал бы за тебя одного. Если когда-нибудь я вновь предприму такую же игру, то обращусь к тебе. Место для тебя рядом со мной гарантировано, в качестве слуги ты гениален. Но сам уже не переходи мне дорогу, ибо, как я уже говорил, наша раса тогда уменьшится на одного победителя. Повторяю это, поскольку ущерб был бы почти неисправим, среди нас не так много рыжеволосых. А ведь это, вроде бы, цвет счастья.

О'Лири.

PS. Твоя карта — это червовый валет. Об этом я узнал случайно, когда мне гадали. Держи ее в рукаве, поскольку, при игре на чужом столе, ты рискуешь тем, что ее побьет бубновый валет. Это уже моя карта. А на моей земле за тобой уже не будет империи червового короля!»

Батхерст прочитал написанное, и перечеркнул текст крест-накрест так энергично, что перо сломалось. Он взял другое и начал снова[281].

Выходя, он задержался в дверях и поглядел на монаха, и во взгляде этом была улыбка. И это было бы прощанием без слов, если бы филиппин не сказал:

— Да сжалится над тобой милосердный Господь, сын мой, и выправит пути твоей жизни!

— Какой, монах? У меня, кажется, их две, — ответил Батхерст и закрыл за собой дверь.

В доме его уже ожидал Сторман. Без слова приветствия, Батхерст обратился к нему:

— Выплываем немедленно, капитан! Вы готовы?

— Как я уже докладывал, полностью.

— Как выглядит ситуация на море?

— Трудно сказать на все сто, но, кажется, дорога безопасна. Французов вымели с морей. Я слышал, наши линейные корабли вошли в Балтику[282].

— Тогда в дорогу!

Обратный путь оказалась сложнее, чем они предполагали. Погода была ужасная, все время налетали штормы. Только 16 декабря (вторник) вечером они вышли из Зунда на Каттегат, направляясь на маяк Анхольт. У выхода из Скагеррака их атаковал французский корсар, но тут же отстал, когда Батхерст метким выстрелом уложил капитана. Это был последний выстрел из духового ружья Хейтера в операции «Шахматист».

В Грейт Ярмут они добрались в понедельник 29 декабря утром. В тот же день, вечером, после двух месяцев отсутствия в Лондоне, они в доме госпожи Джибсон встретились с Кэстлри, Генрихом Батхерстом и Персевалем. Когда эти трое услышали о поражении, они побледнели, и Бенджамен увидел страх в их глазах. Он коротко объяснил, что французская контрразведка, которая знала о всей операции, подсунула им двойника.

— И что ты с ним сделал? — дрожащим голосом спросил Кэстлри.

— Убил, — ответил Батхерст.

— Это хорошо.

Кэстлри взял в руку небольшой колокольчик и позвонил. Бесшумно раздвинулись стенные панели, и в появившемся отверстии боковой стены встали д'Антрагю и другой, не известный Бенджамену человек. Оба держали в руках по паре пистолетов. Д'Антрагю выстрелил из двух стволов одновременно, уложив Тома и Хуана на месте. Второй мужчина через мгновение выстрелил в Сия и завыл от боли, выпуская пистолеты и хватаясь за плечо, в которое вонзился нож. «Впервые ты промахнулся, Сий, — мелькнула мысль у Бенджамена, — и в последний раз». В тот момент, когда истекающий кровью метис падал на пол, старший Диас метнулся к закрытому окну, пробил его, закрывая голову локтями, и исчез. Кэстлри с пистолетом в руке выглянул и воскликнул:

— Goddam! Спрыгнул со второго этажа и не убился!

Все это время Бенджамен стоял, не шелохнувшись. Он видел прыжок Мануэля, но за перемещениями Кэстлри уже не следил, поскольку смотрел в гаснущие глаза Сия. Это продолжалось пару десятков секунд. Только лишь после того, как метис перевернулся на бок и застыл, Бенджамен спросил у Кэстлри:

— Меня тоже, милорд?

— Не шути, мой мальчик, не время! Ты наш, а этих нужно было убрать, чтобы никто не узнал о нашей неудачной операции.

— Естественно, милорд, я и сам об этом думал.

— Этого последнего необходимо обязательно найти, обязательно! И как можно скорее! Займешься этим, Бенджамен?

— Незамедлительно, милорд. Я его найду, даже если бы он спрятался под землей. Впрочем, я знаю, где его искать.

Он бросил еще один взгляд на скорченное тело Сия, потом на Хуана, с лица которого смерть не могла стереть выражения детской нежности, и почувствовал, что если немедленно не выйдет отсюда, то либо разрыдается словно женщина, либо сделает что-то такое, о чем потом будет ужасно жалеть. Он отвесил поклон и покинул комнату, пообещав, что вскоре даст знать о результатах поисков.

На лестнице он задержался и вернулся.

— Милорд, прошу не закапывать мальчишку. Его тело понадобится мне для приманки. Завтра я приду за ним.

Мануэля он нашел спустя пару дней. Щедро разбрасывая золото, он установил контакт с цыганами, которые договорились встретиться с ним за городом и привезли с завязанными глазами в неизвестное место под Лондоном. С собой Бенджамен взял гроб с телом мальчика.

Когда с его глаз сняли повязку, он увидал внутренности какого-то сарая из неошкуренных досок, где царили запахи копченого мяса и сыров. С балок под потолком свисали окорока и связки сушеной рыбы, под стенами были навалены корзины и глиняные миски. Мрак разгоняли две лучины. На полу из утоптанной глины сидело десятка два цыган, всматриваясь в Батхерста холодными глазами. Затем из соседнего помещения, хромая, вышел Мануэль. Рука висела на повязке, голова в бинтах. Второй рукой он опирался на костыль. Его взгляд, направленный на Бенджамена был переполнен ненавистью.

— Buenas dias, seňor! Что, моя очередь? Вы не стесняйтесь, сеньор, стреляйте! Ну, сеньор, почему же вы не стреляете?

Он выговаривал эти слова с издевкой, вызывающе, скаля белые зубы и приближаясь к Батхерсту рывками костыля. Открылась дверь, и два человека внесли гроб. Диас подскочил к нему, встал на колени и открыл крышку. Не говоря ни слова, он глядел, как будто до него только что дошло, что брат мертв, потом свалился на грудь убитого, обнял, прижался лицом и зашелся в чудовищных рыданиях, которые, через какое-то время, перешли в стоны. Батхерст подошел к цыгану и положил ему руку на плече.

— Его уже не разбудить, Мануэль. Жизни мы ему не вернем. Мы уже ничего не можем сделать, разве что отплатить им!

Мануэль поднял слезящиеся глаза.

— Я и сам это знаю, сеньор! И я это сделаю! Завтра мои братья придут к его лордству и отплатят! La vida co-mienza maňana, seňor[283]!

Батхерст отрицательно покачал головой:

— Послушай, Мануэль, мы сделаем это вместе. Но не завтра…

— Вы уже не можете мне приказывать, сеньор, не можете! Хорошо еще будет, если вы вообще выйдете отсюда живым!

Бенджамен резко тряхнул его за плечи.

— Ты что, идиот, не понимаешь, что все, что ты хочешь сделать — это самоубийство?! Вас бы окружили в городе и перестреляли! А даже если бы вам и удалось убить Кэстлри, то вам, цыганам, потом пришлось бы превратиться, разве что, в духов, потому что в ответ всех вас бы изгнали! Ни в одном таборе за сотни миль от Лондона не осталось бы ни одного живого человека! Ты этого хочешь?

Диас глядел на него и, остолбенев, слушал. В конце, видимо, до него дошло, потому что он спрятал лицо в ладонях и беззвучно заплакал, трясясь всем телом. Бенджамен обнял его рукой.

— Не плачь, Мануэль, не надо…

— Я не плачу, не плачу, сеньор! Это мое сердце… оно, сеньор, изливает последние капли доброты! О, Иисусе! Я… я не плачу! Не плачу!!!

— Думаешь, я сам не страдаю и не желаю мести? — спросил Батхерст, хватая цыгана за руки и отводя их от лица. — Только все это нужно сделать по-другому, спокойно и не сейчас. Клянусь, чем только хочешь: крестом, ранами Спасителя, что я отплачу ему за Хуана, за Тома и за Сия! Еще не знаю, как, но знаю, что на это мне понадобится время, возможно, даже много времени, но я не умру спокойно, пока не сделаю этого! Оставь это мне и верь. Знаешь, какой девиз на моем гербе? «Tien ta foy», что означает: «Keep the faith»[284]. Я же тебя не подведу!

Сейчас он обращался, скорее, к себе, чем к Мануэлю:

— Я разыграю еще одну шахматную партию, неспешно и хладнокровно. И я его не убью, ведь этого было бы мало, но затравлю, доведу его до такого ада, что он будет проклинать тот день, когда его отец влил свое семя в его мать, жизнь свою он отберет сам и сдохнет словно паршивый пес, в позоре! Клянусь тебе в этом, Мануэль!

Он поднялся и отряхнул одежду.

— Похороните Хуана, ты же сам лечись. Через несколько дней я свяжусь с тобой и передам, что делать дальше. Увидимся!

Вновь они встретились 2 января 1807 года.

— Тебе нужно сматываться, — сообщил Батхерст. — Кэстлри поверил, что я покончил с тобой, но д'Антрагю, похоже, нет. Тебе нужно убираться на Континент, причем, как можно скорее, потому что здесь, раньше или позже, ты попадешь в их лапы. Они убивают всех, кто имел хоть какое-то отношение к операции, меня защищает, видимо, лишь то, что я кузен Генриха. Только я совсем не уверен, не захотят ли они пришить и меня. Понятно, через какое-то время.

— Кто, сеньор? Кэстлри и д'Антрагю?

— И еще де Тилли. Это тот, кто убил Сия.

— А те, что сидели рядом с Кэстлри?

— Генрих и Персеваль? Они не знали, что так случится. Кэстлри, убивая Хуана, Тома и Сия, поставил их перед фактом. Теперь, будучи сообщниками, они должны молчать. На их месте я тоже оглядывался бы, поскольку Кэстлри не шутит. Я узнал, что он начал убивать еще до нашего возвращения. Первым отправился в могилу Боннет де Мартанже[285]. Его отравили, когда он стал не нужен. Вчера исчезли Степлтон, госпожа Джибсон и ее дочка. Кажется, они хотят убить и Баринга, который финансировал операцию. Они спешат. Так что, сеньор Диас, вокруг нас ширится кладбище! Они будут закрывать рты всем, кто что-либо знает и этого остановить нельзя. Поэтому, тебе нужно удирать.

— Хорошо, сеньор.

— Тебе есть куда выехать?

— Есть, сеньор. Я уеду в Андалузию, к своим. Вот только как?

— Об этом не беспокойся, переброску я организую. Через неделю будь готов и приходи в это же место. А до тех пор и носа не высовывай из своей норы!

Они прощались в пятницу, 9 января 1807 года, на набережной Портсмута.

— Жди известий, Мануэль. И не вспоминай обо мне плохо.

— Jamas, seňor![286]

— Там, в Андалузии, тоже будь осторожнее, поскольку у наших врагов весьма длинные лапы. Мир для нас становится маленьким!

— А что же с вами? Вам грозит большая опасность, а вы здесь остаетесь! Ведь они не забудут, сеньор…

— Я тоже не забуду! Обо мне не беспокойся, я буду осторожен. Идея, похоже, у меня уже имеется, но мне не хочется действовать поспешно. Вооружись терпением. Время придет, но ты доживешь.

— Что же вы будете делать сейчас, сеньор?

— Пока что уйду с их глаз. Уеду в какое-нибудь дипломатическое представительство, скорее всего, далеко. Генрих мне это устроит. Но перед тем, как только потеплеет, устрою себе экскурсию на Сардинию.

— La mujer?[287] — Диас усмехнулся, впервые со смерти брата.

— Я ей обещал. Мне нужно отдохнуть, прежде чем я начну расчеты с нашим приятелем. Мне нужно успокоиться, а она мне в этом поможет. Вчера мне снилось, что я держу ее за руку, и мы идем по пляжу, босиком, в одних рубашках, по воде, по горячему песку и по раковинам[288]. Смешно, правда? Такого ты меня еще не знал, но после того, что мы пережили там, в Германии и Польше, мне такой пляж просто необходим. Ты понимаешь?

— Да, сеньор.

— Тебе пора. Прощай, амиго.

Они обнялись, и Диас направился к трапу.

Письмо

В папке, содержащей Мемориал, находилось еще несколько писем, из которых самые важные я уже процитировал в тексте книги. Осталось только одно, письмо Бенджамена Батхерста Мануэлю Диасу, хронологически последний документ, относящийся к операции «Шахматист»[289].

«Дорогой Мануэль.

Только что я приехал в Вену, а уже нужно выезжать. Австрия падает на колени перед Францией, так что самое время собирать вещи. На сей раз я собираю их окончательно. У меня имеется прекрасный повод — буду ехать через оккупированные территории, а кроме того, в Вене встретил старого приятеля, который предложил мне помощь, и который в этих делах сильнее обоих императоров и царя вместе взятых. Знаю, что это известие застанет тебя врасплох, но мне пришлось ускорить реализацию нашего плана, поскольку в создавшейся ситуации, я не уверен, что прожил бы в Лондоне хотя бы час. Я тебе уже писал, что Гимеля прикончили[290]. То же самое сделали с некоторыми другими, в том числе, с Робертзоном и старым немцем[291]. Знаю, что разыскивают «Жан-Барта»[292]. Баринг тяжело заболел, и сейчас подыхает. Чудом будет, если он проживет хотя бы полгода, скорее всего, его систематически травят[293]. Супруга Питта уже знает, что ей грозит. Я ей сообщил и посоветовал, чтобы она, как можно скорее, уехала, причем, не только из Англии, но и из Европы, лучше всего — на край света.

Для себя же я зарезервировал самую замечательную идею — бегство в вечность. Они могут достать любого, даже на вершинах Тибета, но не в могиле. Если мне это удастся, тогда тебе придется признать, что Джулия самая лучшая ворожея в мире. Несколько лет назад она предсказала мне две жизни. Если же мне не удастся, тогда прощай, и действуй самостоятельно. Тебе поможет Уилсон. Надеюсь, ты его помнишь; это тот самый, которому ты доставил пустотелые фигурки из слоновой кости[294]. Связывайся с ним через Колхауна Гранта[295]. С Грантом, в свою очередь, свяжется «Калиф»[296]. Насколько мне известно, «Калиф» сейчас находится в Сеговии и пробудет там несколько месяцев. Если же вдруг «Калиф» и Грант погибнут, ищи связь в Лондоне, у хозяина зеленой пивной. Пароль: «Поздний восход Солнца».

Пакет, который я тебе пересылаю, сбереги со всем тщанием, если же тебе будет грозить опасность, передай его одному из вышеуказанных, Гранту или Уилсону. Лучше всего, второму, он будет знать, как использовать содержимое. Оно состоит из нескольких документов и моих воспоминаний о нашем путешествии, которые я разрешаю тебе прочитать[297]. Там ты обнаружишь массу подробностей, о которых до сих пор не имел понятия, хотя бы о Парвисе — каждый наш шаг, наши беседы и даже мои мысли. Все это я высылаю через сеньора де Азара, посла хунты, который вскоре покинет Вену, поскольку и он становится здесь персоной нон грата[298]. Этому человеку можно доверять. Я устроил ему закупку и доставку в Испанию партии ружей для ваших повстанцев, так что он мне предан и с радостью согласился оказать услугу[299].

Прощай, Мануэль, а вернее, до свидания. Надеюсь, что до свидания.

Бенджамен.

PS. Если меня прикончат, уже не играйтесь в какие-либо комбинации. Просто пальните ему в лоб при первой же возможности, а потом д'Антрагю и де Тилли, если он сам не прикончит их раньше. И поосторожнее! Сразу же после расшифровки этого письма сожги и оригинал, и копию[300].

Чуть не забыл! Сообщи Уилсону и Гранту, что два господина «S»[301] воспользовались Ваграмом, чтобы окончательно рассчитаться с филадельфами. Весь их штаб перебили во время битвы.»

Комментарии

Родившийся 14 марта (астрологический знак Рыб) 1784 года Бенджамен Батхерст погиб 25 ноября 1809 года при таинственных обстоятельствах неподалеку от Перлеберга. В энциклопедиях в качестве даты его смерти указывают именно эту. Вопрос его исчезновения был признан одной из двух крупнейших загадок первой половины XIX века, равным афере таинственного найденыша и, якобы, незаконного потомка Бонапарта, Каспара Хаузера. Мне кажется, что в свете Мемориала и, тем более, письма к Диасу, с содержанием которого я ознакомил читателей, загадка исчезновения Батхерста перестает быть столь таинственной, и ее можно объяснить логическим путем.

Вопреки официальной версии историографов, я утверждаю, что Бенджамен Батхерст не умер в 1809 году, но очень хитрым образом «поменял шкуру», чтобы избежать смертельного удара от рук наемников Кэстлри, совершить месть и вести иную, более подходящую для него жизнь. Но, прежде чем я перейду к обстоятельствам исчезновения Батхерста, я должен дать читателю объяснения и комментарии, касающиеся нескольких других дел, связанных с операцией «Шахматист».

1. Двойник из Гостыня

Понятное дело, что, ознакомившись с сообщениями Пирха, Бернтропа и содержанием Мемориала, во время написания книги, в июне 1975 года, я осуществил поездку в гостыньский монастырь, чтобы идентифицировать двойника в монашеской рясе, того самого «монаха Стефана». Это оказалось легче, чем я предполагал, по причине буквально сказочно гостеприимных и готовых прийти на помощь отцов филиппинов. Принимая меня в гостях по-старопольски (такого грибного супа, не говоря уже о телятине, я не ел никогда в жизни), они предоставили в мое распоряжение специальный кабинет для работы, весь свой архив и бесценные манускрипты[302]. Два из них оказались для меня особенно ценными[303]. На их основании я узнал, что «пешку Шульмайстера» звали Стефан Блажевский.

Он родился в деревне Зайончково недалеко от Умани 3 августа 1773 года, следовательно, был на четыре года моложе Наполеона. Первоначальное образование получил в школе отцов-василианцев в Шарогродзе, в Подольской губернии. Завершил образование он у отцов пияров в Немравицах.

Из сообщения Пирха я знал, что Блажевский пребывал в Париже в качестве делегата польского клира у Наполеона, но мне казалось странным, что уже после одного пребывания он «хорошо владел французским языком» (Пирх). Только лишь пересматривая гостыньские архивы, я узнал, что Блажевский был в Париже раньше, во время путешествия по Западной Европе. Он выезжал с Франциском Потоцким и его матерью, Анной из Мыцельских, супругой подкомория Потоцкого, будучи гувернером юного графского сына.

В Париже Блажевский должен был пережить какое-то серьезное потрясение, поскольку после какой-то ночи, заполненной внутренней борьбой («Разве в этом конец жизни людской, — говорил он сам себе, — чтобы забавляться, а потом что?…)[304], утром заявил, что немедленно покидает Францию. В гостыньскую Конгрегацию его приняли в светском состоянии 18 ноября 1801 года. В священники Блажевского рукоположил познаньский епископ Игнацый Рачиньский 21 января 1804 года.

Для меня было очевидным, что после завершения операции «Шахматист» и освобождения Батхерстом, ксендз Блажевский, передав письмо Батхерста Шульмайстеру, будет последним спрятан. Во всяком случае, ас и один из руководителей французской разведки и контрразведки должен был, в качестве последствия собственного предложения, сделанного в постскриптуме письма к Батхерсту, склонить Блажевского на какое-то время удалиться из монастыря, чтобы его не достали руки мстящих за измену организаторов операции. Эти предположения полностью подтвердились. На несколько лет, по разрешению конгрегации, отец Стефан удалился из монастыря и осел в Хоцешевицах, где обучал сыновей старосты Мыцельского.

В 1811 году он возвратился в Гостынь, но продолжал проявлять крайнюю осторожность, «раза два или три в течение жизни видели его в трехстах шагах за воротами, да и то он сразу же возвращался; из кельи своей не выходил, разве что в церковь и трапезную» (ксендз Бржезинский). До самой своей смерти Блажевский жил в келье на втором этаже, с окном на север и видом на расположенное возле монастыря кладбище. Занимался он чтением «книг, посвященных церкви и аскезе», в самом конце исполняя функции Сеньора и Секретаря Конгрегации. «Весьма милостивый к убогим, в тихости подавал крупные милостыни; хороший наставник младших священников и кандидатов в монахи, от него они впитывали дух аскетизма» (Пирх даже обвинил его в фанатизме, поскольку они не сошлись в мнениях о Лютере).

Тяжелая легочная болезнь, скорее всего, туберкулез, которую Пирх заметил у отца Стефана уже в 1826 году, заставила ксендза Блажевского под конец жизни отказаться от исполнения обязанностей священника. Освобожденный конгрегацией, он отдался научным трудам и перевел с латыни книгу Paedagogus Christiansus[305]. Умер он 2 марта 1849 года, а имя его еще долгое время вспоминали с глубочайшим уважением.

Хотя граф Эдвард Рачиньский в своих Воспоминаниях о Великопольске…[306], цитируя сообщение прусского офицера, которого заинтриговало лицо монаха, не сообщил, в каком году это происходило, во вступлении я написал, что это было в двадцатые годы XIX века. Особо уверен я в этом не был, но воспользовался логикой. Ведь в 30-е и 40-е годы лицо Блажевского было бы уже слишком постаревшим, чтобы вызывать связь с лицом Наполеона, который умер в возрасте 52 лет, в 1821 году. Только лишь из материалов монастырского архива я узнал, что работа Оттона Пирха, которой воспользовался Рачиньский, называлась Воспоминания о путешествии 1826 года. Таким образом, я получил очередное подтверждение.

2. Филадельфы

Россиянин Ефим Черняк в своей посвященной поединкам разведок в мировой истории книге, называющейся Пять столетий тайной войны, написал:

«Когда Наполеон пал, и начался период бурбонской Реставрации, много шума наделала мистификация популярного французского писателя Шарля Нодье, в книге «История тайных обществ и военных заговоров с целью низвержения Бонапарте» (Париж, 1815 г.). Нодье публично заявил, что в армии Наполеона существовала сильная роялистская организация филадельфов, состоявшая из офицеров-героев, романтических рыцарей правого дела Бурбонов. Сообщение Нодье содержало всего одну, зато существенную, ошибку. Такой подпольной организации, которую изобразил автор, вообще не существовало. Истинными филадельфами была небольшая группа молодежи, к которой присоединилось несколько офицеров…»

Представленное выше заявление содержит всего одну, зато существенную, ошибку. Оно абсолютно неверное. В нем Черняк представил мнение, широко распространенное несколько десятков лет назад, но сегодня уже совершенно не актуальное.

В прошлом веке, как правило, Нодье верили и писали о филадельфах как о факте. Но как только появилось несколько трудов[307], доказывающих, что Нодье лжец, который по заказу двора состряпал мистификацию с целью подретушировать образ практически бездействовавших в наполеоновскую эпоху роялистов, в энциклопедиях появился уже новый тон: филадельфы были малозначительной организацией масонского[308] или реформаторского характера в духе наивного романтизма и не имели ничего общего с внутриармейским заговором против императора. Как раз это мнение и повторил Черняк, причем, в тот самый момент, когда серьезная историография признала его ошибочным. Просто-напросто, Черняк воспользовался устаревшими источниками[309].

То, что Нодье был в определенной степени лгуном и выдумщиком — сомнению не подлежит. Свою книгу он нафаршировал сведениями, преувеличивающими роль филадельфов, приписал им имена людей и события, с которыми те, скорее всего, не могли иметь ничего общего. Тем не менее, сейчас уже не подлежит никаким сомнениям, что филадельфы действовали внутри Великой Армии как грозная антинаполеоновская организация, а драматичный поединок между ней и французской контрразведкой завершился весьма кроваво. Это признали в качестве факта известнейшие французские историки во главе с такими мэтрами, как профессора Луи Маделин[310] или Жорж Лефевр[311], автор одной из лучших биографий Наполеона. Но, хотя они опирались на документальные источники[312] и мемуары[313], все равно не могли прояснить вопроса о возникновении и деятельности филадельфов. Они и до нашего времени в значительной степени остаются загадкой. Все те сведения, которые читатель найдет ниже, это, собственно, все (понятно, очень сокращенно), в чем можно быть уверенным на сто процентов; и этого очень и очень немного.

Истинный военный заговор под названием «Philadelphes» (Филадельфы) появился из объединения нескольких более ранних секретных организаций. Одной из них были «Олимпийцы» (Olimpiens). Им целую главу в своих мемуарах посвятил первый детектив в истории, бывший галерник, а затем — создатель французской уголовной полиции (Сюрте — Surete), Франсуа Эжен Видок[314]. Организация олимпийцев, состоявшая из офицеров (сначала только флота, но затем и армии), была образована в 1804 году в Булонь-сюр-Мер[315] по инициативе юного Кромбе де Намюра и провозглашала лозунги равенства, братства и ненависти к тирану. На то, какой тиран имелся в виду, указывал символ-герб олимпийцев. Это была появляющаяся из облаков рука, которая вздымала кинжал над бюстом Цезаря. В начале 1806 года в среду олимпийцев проникли идеи филадельфов.

Зарождение первых филадельфов произошло раньше, но здесь вопрос весьма запутан. Название было дано приятелем Робеспьера, Филиппом Буонаротти, демагогом и лжецом, который выдавал себя за потомка Микеланджело. В эпоху Революции он получил от Конвента гражданство Французской республики и звание правительственного комиссара. За злоупотребления на этом посту Буонаротти попал в тюрьму, где познакомился с якобинским террористом (и одновременно идеалистом), Франсуа Бабёфом, впоследствии — редактором газеты «Народный Трибун». За участие в заговоре Бабёфа, Директория приговорила итальянца к изгнанию. Тогда Буонаротти, якобы вдохновленный философией своего казненного приятеля[316], где любовь к народу смешивалась с ненавистью к классам собственников, начал создавать новые заговорщические организации, только нет никакой уверенности в том, имел ли он какое-либо отношение к появлению филадельфов.

Во времена Директории во Франции уже существовало несколько организаций (или региональных ячеек) филадельфов, в основном, во Франш-Конте и Бретани. В эпоху Консульства начались первые контакты филадельфов с олимпийцами. Очень скоро у полиции и разведки появились первые данные и более-менее верное понимание деятельности этих сообществ, были приняты и первые репрессивные меры[317]. Но император и правительство пренебрежительно относились к этим донесениям, считая филадельфов подобными самым разным анемичным группкам более или менее наивной оппозиции. До 1806 года такое отношение было оправданным, поскольку, как олимпийцы, так и филадельфы, пропитанные наивным идеализмом и масонством, никакой угрозы не представляли и поединка не стоили (рука с кинжалом у олимпийцев была всего лишь символом и ничем более). Но именно из-за такого пренебрежительного отношения был упущен момент их превращения в готовую идти на все подпольную организацию внутри Великой Армии.

По мнению Нодье и Видока, вдохновителем этих перемен был полковник Жак Оде (Oudet). Был ли он организатором объединения двух организаций, нам не известно. Более вероятно, что военный заговор филадельфов был образован группами отчаянных офицеров из более ранних организаций, покинувших своих товарищей-теоретиков, и имевших различные программы действий. Зато программа армейских филадельфов содержала только один пункт: свергнуть Бонапарта путем вооруженного переворота. Это, по крайней мере, имело смысл, поскольку пустой болтовней свергнуть Наполеона было невозможно.

Нелегко сориентироваться, действительно ли, как утверждал Кэстлри (это подтверждается и сообщением Нодье), филадельфы имели роялистскую ориентацию, или же они были республиканцами. Лично я, учитывая Мемориал, уверен, что филадельфы были заговором роялистов, хотя и не отбрасываю полностью возможности, что в их рядах сочетались самые различные, и даже противоположные, течения, связанные лишь ненавистью к Наполеону. Сам Оде, сын зажиточного крестьянина из Юры и убежденный революционер 1793 года, считался якобинцем. Но это ничего не меняет, поскольку известно, что многие якобинцы в эпоху Империи работали на Бурбонов.

Так или иначе, организация появилась и начала готовиться к покушению и захвату контроля над Великой Армией. По сведениям некоторых источников, главой заговора был полковник Оде (его филадельфийский псевдоним был «Филопоймен», от имени знаменитого греческого полководца, победителя спартанцев). Но возможно ли, чтобы во главе столь серьезного заговора стояла личность, столь мало значащая и столь низкого ранга? Лично я склонен предполагать, что за Оде, выступавшим для младших заговорщиков в качестве шефа, стоял некий «мозг» или группа влиятельных офицеров, желавших до времени скрывать свою принадлежность к филадельфам. Нодье упомянул генералов Моро (Moreau)[318] и Мале (Malet)[319], упоминали и про Бернадотта[320], но уверенности никакой нет. До настоящего времени мы так и не знаем, кто был истинный глава филадельфов[321]. Если бы мне пришлось указать на кого-то, я бы поставил на Мале, который неутомимо подсиживал императора и попытался совершить государственный переворот в 1812 году. Даже если он и не возглавлял их, то наверняка был в главном штабе филадельфов.

Зато нам известно, почему филадельфы не были разгромлены сразу, в самом начале своей деятельности, хотя с 1806 года разведке было известно про их тайные собрания. Здесь все дело в двойственности разведки. В тогдашней Франции функционировали две конкурирующие одна с другой организации разведки и контрразведки, одна — министра полиции Фуше, а другая — шефа жандармерии и охраны императора, генерала Савари, заместителем которого был Шульмайстер. Человеком, который первым напал на след, был Фуше[322]. Но министр полиции ненавидел (взаимно) Савари и к Наполеону относился с прохладцей, хотя формально служил ему. Неформально же министр сотрудничал с английской и австрийской разведкой, одновременно являясь рядовым агентом разведки русской[323]. В такой ситуации нельзя удивляться тому, что Фуше, хотя и поручил разрабатывать олимпийцев графу де L…, а филадельфов — другим своим агентам, ничего заговорщикам не делал. А вот Савари с Шульмайстером напали на след позднее, причем, как на это указывает Мемориал, только в связи с операцией «Шахматист».

Очередной вопрос: позволил ли «королевский гамбит» Шульмайстера идентифицировать и ликвидировать штаб филадельфов в 1806 году? Из хода операции «Шахматист» следует, что так оно и должно было быть. Но, видимо, не все удалось Шульмайстеру так, как он планировал, поскольку филадельфы выжили, по крайней мере, до 1809 года, а Мале действовал еще в 1812 году. Официально принято, что членов организации выявили и арестовали в 1809 году, после битвы под Ваграмом. Это событие связывается со смертью полковника Оде.

Битва под Ваграмом, в которой Наполеон разгромил австрийцев, закончилась 6 июля 1809 года. По сведениям Гуильона, командир 9-го линейного полка, полковник Жак Жозеф Оде (1773–1809), был ранен в сражении неприятельской пулей и умер 8 июля в предместьях Вены[324]. Гуильон, вообще не верящий в военный заговор филадельфов, не учел другой версии событий. Но эта вторая версия была, все же, признана (благодаря Маделину) истинной. Из многих французских печатных источников (например, Деланден де Сен-Эсприт, История Империи, Париж, 1863) становится известным, что казнь выявленных филадельфов была проведена особым способом. Репутации Великой Армии могло повредить то, что внутри нее действовали изменники и саботажники и поэтому их ликвидации не стали придавать публичности. Вместо того, чтобы ставить их перед расстрельными взводами, их выставляли на первые позиции во время боя. А после битвы уже никто не проверял, получили они смертельные ранения спереди или сзади[325]. Как там было с верхушкой филадельфов, подробно не известно. Вполне возможно, что вечером после битвы полковника Оде с его товарищами по организации французская контрразведка завела в засаду, где их перестреляли, а гибель записали в счет сражения. Этот окончательный удар филадельфам нанес императорский «Агент № 1», Карл Шульмайстер, наверняка не без помощи Савари и, быть может, Даву.

Подводя итоги: невозможно ответить на вопрос, повлек ли (и в какой степени) крупный провал 1806 года разгром организации, а в 1809 году лишь добили выживших, либо в 1806 году филадельфы каким-то чудом избежали разгрома, и только спустя три года пошли под нож. Одно кажется очевидным: выявлять и арестовывать членов организации начали в 1806 году, в результате операции «Шахматист», а закончилось все после Ваграма резней, которую Бенджамен Батхерст в зашифрованном письме Диасу назвал «окончательным расчетом».

3. Андроид фон Кемпелена

Объяснения, касавшиеся первоначальной судьбы автоматического шахматиста барона фон Кемпелена, я поместил в первой главе, в форме краткого «zwischenrede» (резюме) беседы Кэстлри, Персеваля и Генриха Батхерста. Остальное читатель узнал из слов Кэстлри, которые я сам взял из Мемориала и дополнил кое-какими деталями. Теперь же хочу добавить, как сложилась судьба «Турка» после шамотульской операции Бенджамена Батхерста.

Начнем с цитаты из мемуаров знаменитого, хотя и не слишком сильного умом камердинера Наполеона, Констана. Описанная здесь сцена имела место в сентябре 1809 года.

«Во дворце в Шёнбрунне можно было встретить всех знаменитых германских ученых. Не было такой новой книги или изобретения, чтобы Император не приказал представить себе его автора. Вот и господин Мальцл, известный механик, изобретатель метронома, имел честь продемонстрировать Императору пару собственных изобретений. Император с интересом ознакомился с искусственными ногами, которая намного лучше, чем деревянные, способны заменить настоящие, оторванные пушечным ядром.

Господин Мальцл построил так же автомат, известный во всей Европе под названием «Шахматист». Он привез его в Шёнбрунн, чтобы показать Императору, и поставил в апартаментах князя де Невшатель[326](…)

Автомат сидел за столом с шахматной доской, на которой уже были расставлены фигуры. Император взял стул, сел напротив автомата и со смехом сказал:

— Ну, коллега, поглядим, кто сильнее?

Автомат склонился и жестом руки как бы пригласил Императора начать партию. Через два-три хода Император сознательно поставил фигуру на неправильную клетку. Автомат поклонился, взял фигуру и поставил ее на правильное место. Император обманул его и во второй раз. Автомат снова поклонился, но на этот раз фигуру забрал.

— Верно, — ответил на это Император.

И в третий раз он сделал неверный ход. Тогда автомат покачал головой и, передвинув рукой по доске, смел все фигуры. Император горячо поздравил изобретателя[327].

Приведенная выше цитата лишь подтверждает то, что известно Читателю — Бонапарт после операции «Шахматист» прекрасно знал тайну изобретения барона фон Кемпелена, и он вовсе не собирался играть с автоматом (проверяя, «кто сильнее»), а только посмеялся над ним.

Констан написал очевидную глупость. Прежде всего, изобретателем «Турка» не был австрийский механик Иоганн Непомуцен Мальцл (1772–1838). Автомат, представленный Наполеону в Вене Мальцлом, был тем самым фальшивым андроидом фон Кемпелена, за судьбой которого мы проследили от Берлина до Шамотул. Историкам известен факт, что Мальцл стал хозяином «Турка» (якобы, он купил его) после 1806 года, привел в пригодное к использованию состояние и зарабатывал с его помощью на жизнь.

Второй нонсенс в сообщении Констана заключается в том, что из него можно сделать вывод, будто бы император впервые в жизни столкнулся с «Турком» именно в Вене в 1809 году. Удивительное дело — почему это камердинер, который много лет буквально не отходил от Наполеона, не знал, что император интересовался шахматным автоматом еще в Берлине, осенью 1806 года, и, как сообщают некоторые источники, даже выиграл у него партию! Может, Констан тогда выполнял какое-то поручение или был болен? Но тогда, почему Наполеон сделал вид, будто не узнает уже известное ему изобретение? И вот тут мы доходим до сути дела.

Если бы автомат фон Кемпелена не был связан с какой-то тайной политической игрой, ломал бы комедию Наполеон для своего ближайшего окружения? К тому моменту, когда Мальцл продемонстрировал ему «Турка», прошло всего два месяца от резни филадельфов, в результате которой погиб Оде. Быть может, ответ следует искать именно здесь? Скорее всего, французская контрразведка по каким-то причинам была не намерена открывать проведение операции «Шахматист», и потому Наполеон не вспомнил про Берлин и Шамотулы[328].

Второй существенный момент. Большинство людей, которые тогда видели «Турка», свято верили, что это самостоятельно играющая машина, то есть, классический андроид. И Констан тоже. Это уверенность была настолько сильной, что она затмила разум у всех непосвященных свидетелей представления в Вене. Ведь вовсе не нужно было знать секретов операции «Шахматист», чтобы понять, что с автоматом что-то не в порядке. Достаточно было проследить за поведением императора и сделать логические выводы. Наполеон был заядлым шахматистом[329], то есть, он должен был рьяно взяться за игру и попытаться выиграть. А что сделал он?

«Через два-три хода» игра перестала его интересовать, он начал дразнить спрятанного внутри игрока, доводя того до бешенства[330]. Более того, император не только делал «обманные ходы», но и дал понять (Мальцлу и игроку), что ему прекрасно известна система ориентирования, с помощью магнитов, спрятанного в сундуке шахматиста — в какой-то момент он начал водить по шахматной доске магнитом, «ослепляя» таким маневром противника[331]. Ничего удивительного, что закрытый в ящике австрийский гроссмейстер Аллгайер начал нервничать.

Имеется версия, будто Наполеон приступал к игре с «Турком» в Вене трижды. До настоящего времени в некоторых работах публикуют якобы подлинную запись партии, в которой андроид поставил Бонапарту мат на восемнадцатом ходу. Эта партия взята из воспоминаний Мальцла, который к тому же утверждал, будто не автомат, а сам Наполеон в гневе после проигранной партии смел фигуры с шахматной доски. Зная, что Мальцл был лжецом (в частности, он выдавал себя за изобретателя автоматического шахматиста), и помня, что Наполеон издевался над ним в Вене с помощью магнита, следует считать сообщения австрийца сказкой. Но даже если и правда, будто Наполеон сыграл какую-то партию с автоматом до конца, это вовсе не отрицает того факта, что своим поведением в первой игре он явно продемонстрировал свое знание тайны. Констан не процитировал слов «поздравления», но несложно догадаться, что в нем Бонапарт остроумно дал понять, что тот может обманывать камердинеров, но не монархов.

Вскоре после презентации в Вене Мальцл продал «Турка» вице-королю Италии, пасынку Наполеона, Эжену де Богарне, за тридцать тысяч франков. Сумма приличная, но это меньше, чем он мог заработать андроидом, представлявшим настоящую курицу, несущую золотые яйца. Вне всякого сомнения, австрийца заставили продать машину семейству Бонапартов, а конкретно — Наполеону, который пожелал владеть этим сувениром после покушения в Шамотулах. По вполне очевидным причинам император не мог выступить в качестве непосредственного покупателя, вот он и подставил сына своей первой жены[332].

После завершения наполеоновской эпопеи автомат пребывал в «Каса Буонапарте» в Милане, после чего его перевезли на баварский королевский двор[333]. Никому из князей он не был нужен (они не умели им пользоваться, поскольку не знали, что «Турок» — это фальшивый андроид), и уж менее всего, свергнутому и сосланному на Святую Елену императору. Зато Мальцлу он был нужен, и в 1817 году без особых хлопот австриец «Турка» выкупил. После этого он представлял его в европейских столицах, получая приличные доходы. С ним тайно сотрудничали несколько выдающихся шахматистов, которых Мальцл засовывал в сундук. Один из них, знаменитый Море, нанятый в 1820 году, доставил Мальцлу множество хлопот. В одном германском городке местный знахарь, у которого успех австрийца временно отобрал клиентов, из зависти крикнул во время игры: «Пожар!». Перепуганный Море начал вылезать из ящика, но сохранивший хладнокровие австриец набросил на сундук тяжелый занавес, так что тайна «Турка» не открылась. Но это не сильно помогло, потому что через несколько лет Море, рассчитанный Мальцлом за постоянное пьянство, проболтался, благодаря чему один французский журнал открыл публике секрет, до тех пор известный лишь небольшому числу посвященных. И таким образом, представление было сведено к банальному цирковому фокусу.

Мальцла, правда, это особо не коснулось, поскольку, уже с 1826 года, он пребывал с «Турком» в Америке, где имел успех, используя талант сидевшего в сундуке, прекрасного шахматиста Вильгельма Шлумберга. В 1836 году секрет автомата разгадал и публично объявил его знаменитый американский писатель Эдгар Аллан По. Через несколько месяцев Мальцл умер, а «Турок» начал переходить из рук в руки, пока наконец, 8 июля 1854 года, не сгорел во время пожара в Филадельфии[334].

Во всей этой необычной истории машины, которая чуть было не сыграла ключевую роль в истории континента, имеется какая-то «филадельфийская» последовательность. Первыми в истории настоящими андроидами владел Птоломей ФИЛАДЕЛЬФ. Самый знаменитый (и что с того, что фальшивый) андроид в истории стал причиной уничтожения общества ФИЛАДЕЛЬФОВ. И в заключение — в ФИЛАДЕЛЬФИИ Шахматист обрел смерть в огне.

4. «Реинкарнация» Бенджамена Батхерста

Но давайте вернемся к нашему герою и в 1809 год. Официальная версия (ее можно найти чуть ли не в каждой энциклопедии) таинственного исчезновения Батхерста гласит: убит по дороге между Берлином и Гамбургом. Но у этой версии имеется один маленький изъян — никаких доказательств в ее поддержку нет, так как тело якобы убитого не было найдено, не были обнаружены преступники и т. д. Теперь версия, которую выдвигаю я, ознакомившись с письмом Батхерста к Диасу, и которую считаю единственно правдивой: Батхерст осуществил своеобразную «реинкарнацию», воскрешение в новом теле, исчез и начал вторую жизнь.

Библиография, касающаяся вопроса исчезновения Батхерста, насчитывает не так уж много позиций[335]. Синтез всех этих работ был осуществлен Томпсоном и Падовером, которые собрали все обнаруженные факты в небольшом очерке[336]. Я процитирую его полностью, прерываясь в нескольких местах, чтобы снабдить комментарием или поспорить.

«Афера Батхерста является одной из самых запутанных тайн, оставленных нам историей. Она приковывала внимание двух поколений исследователей. Незадолго до поражения австрийцев под Ваграмом, Бенджамен Батхерст был назначен послом Великобритании в Вене[337]. К моменту его прибытия на место службы Франция вынудила Австрию отказаться от британского союзника и подписать мир. В этой ситуации Батхерсту не оставалось ничего иного, как только упаковать вещи и выехать. Он направился на север, в сторону Пруссии[338]. Ехал он в сопровождении всего одного слуги и курьера по фамилии Краузе, все время демонстрируя испуг, достигающий границ паники».

Здесь я прерываюсь в первый раз. Образ Бенджамена Батхерста, трясущегося от страха и паникующего всю дорогу, может лишь насмешить. Знакомство с Мемориалом здесь не при чем, дело, скорее, в логике. С каких это пор англичане давали чины полковников и ранг посла в столицах крупных держав (причем, на театре военных действий!) людям с психикой нервных девиц? Зато если принять, что Батхерст запланировал свое неожиданное исчезновение, здесь уже ничего удивлять не может. Он не мог бы лучше выстроить атмосферу угрозы, страха перед грозящей опасностью, чем не слишком сложными для воспроизведения воем перепуганного щенка. Давайте возвратимся к Томпсону и Падоверу:

«Это его душевное состояние непонятно, поскольку Батхерст путешествовал в роли купца из Гамбурга, Коха».

Снова прервемся, поскольку здесь появился крайне важный элемент. Дело даже не в роли (как мы знаем, игра ему удавалась превосходно) — просто это было частью того «ужастика», который был представлен Бенджаменом. А вот фальшивое имя имеет принципиальное значение. Если кто-то желает на время взять себе чужое имя, он никогда не «склеивает» его из буквочек, но берет какое-то известное ему, услышанное или прочитанное. Прошу читателей вспомнить, как звали хозяина берлинского постоялого двора, где Батхерст проживал в ноябре 1806 года.

Пошли дальше:

«Совершенно ничего не известно о первой части его путешествия, продолжавшегося две-три недели. 25 ноября после полудня трясущийся от страха Батхерст появился на почтовой станции в Перлеберге, небольшом мекленбургском городке, и тут же начал умолять местного коменданта, капитана фон Клитцинга, дать ему охрану. Объявил ли он Клитцингу причины своего испуга? Не известно. Известно зато, что он получил сопровождение в виде двух стражников. На следующее утро, за час до назначенного срока выезда, Батхерст отослал обоих стражников и отправился на конюшню осмотреть лошадей. Больше его никто не видел».

Странно. Трясущийся на каждом шагу от страха Батхерст внезапно отсылает своих «горилл». Но если принять версию о намеренной «реинкарнации», происшествие перестает казаться странным. Давайте проследим дальше текст Томпсона и Падовера.

«Узнав об исчезновении Батхерста, Клитцинг тут же задержал слугу и курьера. Был ли это в отношении них акт защиты, или акт репрессии? Этого мы тоже не знаем. На следующий день фон Клитцинг выехал в Берлин, чтобы связаться с правительством; после возвращения он вручил курьеру паспорт на фамилию Крюгер и берлинскую визу. Точно так же, как и его хозяин, Крюгер бесследно исчез. Через три недели, 16 декабря, две молодые женщины нашли мужские штаны в лесу недалеко от Перлеберга; в кармане находилось письмо Батхерста жене. В этом письме он говорил о грозящей лично ему опасности, и ответственным за свою возможную смерть делал проживавшего в Лондоне французского авантюриста, графа д'Антрагю. Весь лес тщательно обыскали, но никаких других следов молодого посла не нашли. В связи с трудностями сообщения между континентом и Великобританией, информация об исчезновении Батхерста добралась до Лондона в начале января 1810 года. «Morning Post» тут же сообщила, что французы убили Батхерста между Берлином и Гамбургом»[339].

Представленный выше абзац дает нам самый богатый доказательный или, если кто желает, косвенный материал. Во-первых, Батхерст выбрал дорогу для возвращения идентичную той, которой вел в 1806 году своих коммандос. Во-вторых, он исчез в окрестностях Перлеберга, и след его остался в лесу, в котором — как мы знаем из Мемориала — он закопал в ночь с 9 на 10 ноября 1806 года сундук с прусским золотом (имеется в виду лесная полоса между Ленценом и Перлебергом). Сразу же в голову приходит предположение, что наш герой выкопал сокровище, с помощью которого намеревался устроить для себя новую жизнь.

Теперь вопрос: что следует сделать, если хочешь, чтобы мир поверил, что кого-то убили, хотя тела убитого нет? Естественно, подбросить в укромное местечко пару запасных штанов, снабженных говорящим все письмом[340]. Этим письмом Батхерст убил сразу несколько зайцев: он попрощался с женой (джентльмен был обязан это сделать), скомпрометировал д'Антрагю и известил заинтересованных в своей смерти. Правда, в качестве убийцы он указал на француза, но связанного с англичанами. В выдвинутую «Morning Post» версию про убийство, совершенное солдатами Великой Армии никто, впрочем, и не поверил, что было отражено в работе Томпсона и Падовера:

«Гипотеза о совершенном французами убийстве была совершенно безосновательной, не имелось даже тени доказательств в ее пользу. Это был просто политический маневр. Хотя прусское правительство и назначило крупную награду за обнаружение тела, все поиски закончились фиаско.

На следующий год, миссис Батхерст[341], располагая специальным паспортом, полученным от Наполеона, поехала вместе с братом Бенджамена в Перлеберг. Французский посол, Сен-Марсан, предоставил им максимально возможную помощь в поисках, таких же безрезультатных, как и предыдущие. Тогда миссис Батхерст, считая, будто французы что-то знают, отправилась в Париж, где была принята министром иностранных дел Шампаньи и министром полиции Савари, но им тоже ничего не было известно. В связи с этим, она обратилась к самому императору, который дал ей слово чести, что понятия не имеет о судьбе ее мужа. Французы были уверены в том, что только английское правительство может сказать что-либо по данному поводу, и, похоже, они были правы».

Лично мне, все-таки, кажется нечто иное. Конкретно, что ни одно из правительств в деле не ориентировалось, а единственным французом, который мог бы что-то сказать относительно исчезновения Бенджамена Батхерста, был Карл Шульмайстер. Ведь кем был тот «старый приятель», о котором Бенджамен упоминал в письме к Диасу, будто бы предложивший ему в Вене помощь, и который «в таких делах могущественнее обоих императоров и царя вместе взятых»? Единственным таким человеком в Европе был наполеоновский «Агент № 1», который в захваченной французами Вене в 1809 году исполнял функции генерального комиссара полиции. Оба «члена клана», хотя и разыграли в 1806 году яростный поединок, а потом в письмах обменивались уколами, испытывали друг к другу симпатию (это прекрасно читается между строк этих писем), поэтому нет ничего удивительного в их договоренности, тем более, что эта договоренность была направлена против Кэстлри. Без помощи или, по крайней мере, разрешения Шульмайстера, у Батхерста были бы слишком ограниченные возможности перемещения на континенте и подготовки мести.

Снова возвращаемся к Томпсону и Падоверу:

«Через сорок с лишним лет, в 1852 году, сестра Батхерста, мисс Тистлетвейт, поехала в Перлеберг, и в фундаменте одного из старых домов нашла скелет, который со всей решительностью идентифицировала в качестве останков брата. Приняв во внимание большой отрезок времени, вероятность того, что она не ошиблась, крайне мала. Так что же случилось с Батхерстом? Эта загадка, скорее всего, так никогда и не будет выяснена, но можно позволить себе некоторые предположения. Политическое преступление — это наверняка. Скорее всего — преступление совершенное прусскими патриотами.

Кулисы аферы тонут во мраке. Тильзитский мир свел Пруссию к рангу французской провинции, поэтому многие прусские патриоты решили начать ответную войну, войну за независимость. В 1809 году полковник фон Кляйст предложил Каннингу план восстания в северной Германии и просил, чтобы английский флот посодействовал в устье Эльбы. Лондон выслал к Кляйсту некоего немца по фамилии Майнбург. Этот агент, который вез с собой 30 тысяч фунтов стерлингов, получил указание прозондировать настроения прусского правительства. Когда же это правительство выразило одобрение планам Кляйста, Англия была готова дать гарантии «своей доброй воли и помощи». Майнбург сообщил Каннингу, что Кляйста поддерживает большое число офицеров высшего ранга, таких как Блюхер и Гнейзенау, а так же король Фридрих Вильгельм III, который, правда, старается излишне это не афишировать. В то же самое время Майнбург выразил свои сомнения относительно самого Кляйста: по его словам сам полковник был всего лишь напыщенным и драчливым игроком.

И в этот момент на сцене появляется Батхерст. По пути в Вену он установил в Берлине контакт с офицерами, принадлежавшими к заговору, и именно от него Майнбург получил дополнительные инструкции. Следовательно, нити аферы Батхерста были растянуты между Берлином и Лондоном. Следует предполагать, что Лондон знал много, если не все, о судьбе Батхерста.

Во время миссии Майнбурга, по его рекомендации, консулом Великобритании в Берлине был назначен член Парламента, Джордж Гелвей Миллс. Весьма интересно, что корреспонденция Миллса за период с декабря 1809 по январь 1810 годов, то есть, относящаяся ко времени непосредственного исчезновения Батхерста и первых поисков — из британских архивов исчезла!»

Здесь Томпсон и Падовер правы. Характерным для крупных политико-шпионских и диверсионных афер является не только исчезновение документов из архивов, но так же и жонглирование ими достигающим артистических высот способом[342]. А так же продолжение этой игры через десятки и даже сотни лет, когда сложно даже представить, почему запыленные дела до сих пор пробуждают страх и страсти? Техада знал, что я опубликую содержание Мемориала, или говоря иначе, он решился отдать его мне. Почему лишь сейчас? Почему он не сделал этого сам? Почему сохранил инкогнито? Почему ни на мгновение не оставил меня с документом один на один?[343]

Но давайте снова вернемся к тексту Томпсона и Падовера:

«Осталось всего одно личное письмо Миллса, содержащее существенные для дела детали. За пять дней перед прибытием в Перлеберг Батхерст провел какое-то время в Берлине, но Миллса не посетил, хотя он этого визита ожидал. Сам Миллс искал объяснения этого факта в ужасном состоянии здоровья и психики Батхерста».

Лично я бы искал объяснение этого факта в чем-то другом. Как я уже написал: доверять наиболее важные дипломатические посты психически больным, неуравновешенным и трусливым истерикам не было в моде в Англии. Миллс был дипломатом и человеком умным, а кроме того, наверняка, знал своего коллегу. Так что сложно было бы при личной встрече, обмануть его комедией преследования и испуга. Батхерст предпочел не рисковать.

Откуда Миллсу стало известно про «тревожащее» состояние здоровья Батхерста, мы узнаем из продолжения статьи Томпсона и Падовера:

«Про ужасное состояние здоровья своего хозяина Миллсу и одному прусскому врачу, сообщил Краузе, который исчез вскоре после прибытия в Берлин».

По моему мнению, Краузе был агентом Шульмайстера, направленным в помощь Батхерсту. Он отвез англичанина в Перлеберг, помог в исчезновении, после чего возвратился в Берлин, нарассказывал всяких глупостей про страхи и истерии своего хозяина (ведь практически все сведения на эту тему даны Краузе!), и на этом его роль была закончена. Поэтому он исчез, и больше его не видели.

«Расспросив Краузе, Миллс отправился в Перлеберг, и 20 декабря выслал Майнбурга с рапортом в Лондон. Только после этого рапорта «Morning Post» информировала публику про убийство Батхерста французами[344]. По причинам, известным, наверняка, лишь Министерству иностранных дел, этот рапорт, равно как и признания Краузе, исчезли. Скорее всего, правительства Англии и Пруссии кого-то покрывали таким способом. Когда один из тайных британских агентов, приятель Батхерста, отправился в Перлеберг, чтобы провести частное расследование, Миллс запретил ему это делать и приказал вернуться.

Сомнительно, чтобы Батхерст был убит из-за депеш, которые вез его курьер Краузе. Самоубийство тоже необходимо отбросить — ведь тело найдено не было. Это не французы принимали участие в данной афере, поскольку не они, но британцы старались ее скрыть[345]. На ум приходит только одно объяснение: молодой дипломат был убит по приказу прусского «Бунда» Кляйста. Может быть, Батхерст был членом этой организации и участвовал в ее заседаниях? Заговорщики, видя его физическое состояние, имели право опасаться, что он не уследит за своим языком и, выдав тайну, обречет их на смерть. Было понятно, что, узнав про заговор, Наполеон заставит дорого за него заплатить пруссаков. Если данная гипотеза правдива, то нет ничего удивительного, что Берлин попросил Лондон хранить тайну. Другое объяснение этой загадки сложно найти».

Вот и все, что говорят нам Томпсон и Падовер. Вначале они тщательно изложили нам состояние сведений на тему исчезновения Батхерста, но под конец дали волю фантазии и заплыли в мутные воды, желая обязательно найти хоть какое-нибудь объяснение. При этом они выдвинули совершенно инфантильную гипотезу. Нет никаких предпосылок, позволяющих предполагать, будто бы Батхерст участвовал в прусском заговоре. Британский посол в Вене — участник одного из молодежно-офицерских прусских «Бундов», пропитанных националистическим и идеалистическим романтизмом, которые столь усердно подавлялись полицией и контрразведкой Империи?! Не смешите! Это звучит совершенно безвкусной шуткой из дешевого кабаре![346]

А реальными представляются только две возможности. Либо Батхерста убил Кэстлри ликвидируя участников операции «Шахматист», либо Батхерст произвел «автореинкарнацию» для того, чтобы усыпить подозрения Кэстлри и уже без хлопот конструировать механизм мести. У меня нет ни малейших сомнений относительно того, что правдива именно вторая версия, и это она является ответом на тот громадный вопросительный знак, который историки поставили на тайне исчезновения Батхерста. Я соглашаюсь с Наполеоном в том, что уничтожение тайны — это уничтожение красоты, но я не мог не опубликовать содержания Мемориала, раз уже мне была дана возможность ознакомиться с ним. Томпсон, Падовер и множество других ошибались, когда писали: «Скорее всего, эта загадка так и останется не раскрытой».

5. Цепь смертей

Нам не известны все звенья цепи смертей, растянутой Кэстлри в результате фиаско операции «Шахматист».

Поочередно убирались люди, которые хоть что-нибудь знали относительно операции; исчезали подлинные документы, появлялись фальшивые, поочередно исчезли Боннет де Мартанже, Степлтон, миссис и мисс Джибсон, Гимель, Робертзон и другие, имена которых мы не знаем.

После исчезновения Батхерста ситуация сделалась настолько напряженной, что даже самые наивные поняли, что им угрожает. «Жан-Барт» сбежал в Швецию. Только не все сумели сбежать или хоть как-то защититься. В 1810 году умер Баринг. В том же году Эстер Питт-Стенхоп наконец-то послушалась совета Бенджамена и сбежала «на край света», в Сирию, где до конца жизни осела в укрепленном, охраняемом днем и ночью замке на горе Шкиф (Дахр-Джун в горах Ливана). В 1812 году, в течение двух месяцев в Лондоне были убиты Персеваль и д'Антрагю. Эти смерти, каждая по отдельности, вызвали колоссальную сенсацию.

11 мая 1812 года премьер британского правительства Спенсер Персеваль, входя в Палату Общин, был убит на месте выстрелом из пистолета неким Беллингхемом, бывшим чиновником департамента финансов. Убийцу схватили, судили и казнили, но так никогда и не выяснили, зачем он совершил это преступление. Сам Беллингхем в качестве причины указал ненависть к премьеру, на которого он возлагал вину за собственные несчастья. Скорее всего, он был психически неуравновешенной личностью, следовательно — идеальным потенциальным убийцей, которого следовало лишь умело направить. Это единственное, до тех пор, убийство первого министра Альбиона было признано современниками и потомками «абсолютно бессмысленным»[347]. Но если знать про операцию «Шахматист», с подобным мнением вряд ли можно согласиться. Данное убийство было очень даже осмысленным и не последним звеном цепи смертей.

Устранение Персеваля, вне всяких сомнений, аранжировал д'Антрагю[348]. До сих пор я не успел представить этого человека.

Людовик Эммануэль де Лоне, граф д'Антрагю, появился на свет в 1753 году в качестве урожденного интригана и шпиона. В эпоху Революции и Империи он прославился бесчисленным количеством афер, в которых принял участие, неустанно работая на несколько разведок. В Лондоне, как нам известно, он осел в 1806 году и прожил шесть лет, получая деньги от Каннинга, Кэстлри, русских и австрийцев, то есть — справа и слева, от кого только было возможно. Тайны операции «Chess-Player» он не раскрыл, поскольку прекрасно понимал, чем это грозит. Тем не менее, не спасся, поскольку от судьбы не уйдешь.

В одной из лучших биографий д'Антрагю мы читаем, как во время путешествия графа по Египту в 1779 году какой-то восточный гадальщик предсказал ему: «Будешь опозорен на этом свете, твои женщины будут тебе неверны, а твои незаконные ублюдки убьют тебя»[349]. Версия этого же пророчества, но данная герцогом де Кастрие, звучит короче: «На этом свете ты будешь опозорен и тебя убьют»[350].

22 июня 1812 года семейство д'Антрагю выезжало из своего пригородного имения Бернз Террас в Лондон. Жена уже сидела в кабриолете, граф спускался по лестнице, чтобы присоединиться к ней. В этот момент принятый три месяца назад, и уволенный накануне самим д'Антрагю слуга, итальянец по имени Лоренцо выстрелил бывшему хозяину в голову с расстояния в несколько шагов, и промахнулся — пуля только зацепила волосы. Воспользовавшись шоком графа, Лоренцо забежал в свою комнату, взял там стилет и вонзил его в сердце жертвы. Но д'Антрагю не умер на месте. Он еще сумел добраться до своего кабинета, чтобы уничтожить какие-то бумаги, после чего свалился на кровать и через двадцать минут скончался.

И снова, как и в случае с Персевалем, сначала была выдвинута версия: убийство, совершенное безумцем из чувства мести. Но только на сей раз в нее никто не поверил, поскольку никто не желал выглядеть смешным. Лоренцо нашли с простреленной головой и лежащим рядом пистолетом, поэтому его признали самоубийцей, вот только никто собственно самоубийства не видел. А как всем известно, выстрел в голову не всегда производится владельцем этой головы. Бывает так, что стреляет и кто-то другой.

В историографии известно несколько правдоподобных версий смерти д'Антрагю: месть какой-то из обманутых им разведок (английской, австрийской, русской или французской); акция роялистских эмигрантов по приказу Людовика XVIII, которого компрометировали давние связи с д'Антрагю; месть какой-то секретной, возможно, и масонской, организации, членом которой состоял граф[351] и т. д.

Для меня же существует только один вопрос: Батхерст, действующий из мести, или Кэстлри, ликвидирующий слишком уж много знающее орудие?

Первая версия возможна (Лоренцо был дезертиром французской армии в Испании!), но мне она кажется маловероятной. Думаю, что убийство организовал Кэстлри, который, вне всяких сомнений, опасался «лояльности» графа, а более всего, того, что д'Антрагю оставит какой-то след операции «Шахматист» в своих бумагах. Раскрытие этого секрета могло раз и навсегда сломать для Кэстлри политическую карьеру. Несколько раз «воры» проникали в дом д'Антрагю (как сообщает Пинго, первый раз — уже в июле 1807 года), разыскивая какие-то документы. Кто-то даже устроил пожар в его кабинете и только по случайности его приятель, журналист Пелтье, спас находившиеся там бумаги. Это все, что можно сказать про д'Антрагю.

«Жан-Барт», тот самый «опаснейший авантюрист Европы», имя которого нам даже не известно, тоже не избежал судьбы. Бернадотт вышвырнул его из Швеции за заговорщическую деятельность. Судно, на котором беглец пересекал Зунд, было захвачено английским фрегатом. «Жан-Барту» удалось вывернуться или же его освободили, когда он доказал, что является агентом роялистов. Но самого факта, что его опознали, хватило, чтобы преследователи уже не теряли его. Последний раз его видели в штабе некого шведского генерала в Померании в 1813 году, после чего его след пропал навсегда. Либо его убили палачи Кэстлри, либо же он совершил «самореинкарнацию» в стиле Батхерста. Мне по данному вопросу больше ничего не известно, но я бы не удивился, если бы мне кто-нибудь сказал, что «Жан-Барт» и Батхерст связались друг с другом (возможно, при посредничестве Шульмайстера), и что первый получил от второго урок того, как исчезнуть бесследно (не считая соответствующего письма в штанах).

Де Тилли[352], после жизни, наполненной различными темными делами, 23 декабря 1816 года покончил с собой в Брюсселе, когда было доказано его нечистоплотное поведение. Вот здесь я уже склонен видеть руку Батхерста, который обещал Диасу, что будет мстить именно таким образом — вынуждая к самоубийству.

Предпоследняя смерть, являющаяся последствием операции «Шахматист», это убийство «Калифа». Связанный с Батхерстом и Диасом Бадиа Кастильо и Лейблих должен был знать, что ему угрожает, и потому, среди всего прочего, настойчиво старался получить миссию за пределами Европы. В 1817 году он получил такую от бурбонского правительства и выехал в Аравию. В августе 1818 года, по пути в Мекку, он тяжело заболел. Бадиа умер в ночь с 30 на 31 августа в Келаат эль Белка в сирийской пустыне. Перед смертью он сжег имевшиеся у него бумаги и заявил слугам, что его отравили. Из его письма (с датой 23 августа 1818 г.) французскому консулу Регно следует, что непосредственным отравителем был «здоровенный испанский монах», приятель «мегеры», то есть жены врача Шабосо, который лечил Лейблиха. Леди Стенхоп, с которой он находился в контакте (явно с помощью Батхерста), была уверена, что его отравили англичане, и пыталась это доказать,[353] но безрезультатно. Все дело интересовало ее еще и потому, что ей самой грозила смерть от тех же рук — ведь это она придумала идею похитить Наполеона.

На ум приходит еще один вопрос: почему же из всей этой гекатомбы в живых остался третий организатор операции «Chess-Player», Генрих Батхерст, в 1812–1827 годах министр по вопросам поселений, а до 1830 года — председатель Тайного совета, умерший только в 1834 году? Кэстлри, убив Персеваля, доказал, что не щадит никого. Ответ здесь может быть лишь один: после смерти Персеваля Генрих Батхерст понял, что ему грозит, и при первом же случае сказал своему компаньону приблизительно следующее:

— Дорогой мой Роберт, если бы со мной что-то произошло, ну знаешь, несчастный случай, неожиданная болезнь, пистолет безумца или банальная инфлюэнца, то через двадцать четыре часа после моей смерти описание нашего грандиозного политического заговора и операции, проведенной совершенно незаконно, за спиной правительства Его Королевского Величества, попадет туда-то и туда-то, дополненное различными мелочами, касающимися… Твое здоровье, Роберт!

По-другому я этого объяснить не могу, разве что Кэстлри попросту не успел ликвидировать коллегу по кабинету, поскольку в 1822 году его настигла месть младшего Батхерста.

И была это месть воистину потрясающая, обладающая признаками вендетты, характерной для Средиземноморья, в том числе — для Сардинии, то есть, тех мест, откуда была родом любовница Бенджамена. Выстрелить в человека или отравить его легко, но то, что сделал Бенджамен Батхерст, было шедевром жесточайшей мести. Шедевром, подготовка которого должна была потребовать множество времени и усилий, но финал которой был настолько сатанинским и невероятным, что, если бы я не сослался на официальные британские публикации, читатель мне бы не поверил.

6. Вендетта

Приготовить и реализовать свою месть сам Батхерст не мог. Для этого она была слишком сложной. В его распоряжении был Диас, возможно, «Жан-Барт» и Колхаун Грант, весьма вероятно, что Уилсон[354]. Я бы не исключал и помощи Шульмайстера, хотя все это только спекуляции. И, как часто бывает в такого рода делах, сложнее всего было придумать идею, которая в каждом из видов искусств, от литературы до власти, является самым главным. Батхерст долго размышлял и искал случая, целых шестнадцать лет! В течение этого времени Роберт Стюарт, второй маркиз Лондондерри, увековечивал свое место в истории в качестве великого лорда Кэстлри.

Вскоре после операции «Шахматист», в 1807, тори вернулись к власти. Кэстлри получил в правительстве герцога Портланда портфель военного министра и министра колоний. В 1809 году, после поединка с Каннингом, он вышел в отставку, чтобы вернуться в 1812 году и занять в кабинете графа Ливерпуля пост министра иностранных дел. Одновременно он выполнял функции главы своей партии и завоевывал все большее влияние, став главным двигателем всей британской политики. Эрве так характеризовал этого человека в своем труде, посвященном Ирландии: «Он был предусмотрительный, осторожный, стойкий, но ему не хватало возвышенных взглядов и достойных чувств»[355]. Правильно, об этом нам уже известно.

Кэстлри ненавидел Наполеона (о чем мы тоже знаем) и сделал все, чтобы его окончательно уничтожить. В значительной степени именно по его инициативе Бонапарт был обречен на ссылку и пожизненное заключение на острове Святой Елены. Там имело место странное событие, которое сейчас может представлять интерес для оккультистов и парапсихологов всех мастей. Перед самой своей кончиной в 1821 году Наполеон сообщил английскому врачу, доктору Арнотту, будто ему известно, что вскоре он будет отомщен, то есть, его палач, лорд Кэстлри, вскоре погибнет нехорошей смертью. Через несколько месяцев эти слова стали реальностью. Военный медик, генерал и историк, Б. Брайс, посчитал эти слова одним из доказательств ясновидения Наполеона[356]. Для меня же это, скорее, одно из доказательств гипотезы, что Уилсон контактировал со Святой Еленой, принимая участие в заговоре, цель которого состояла в освобождении императора. Скорее всего, это он с Батхерстом, посредством некой английской семьи, выслали на остров план побега, спрятанный в пустотелых шахматных фигурках. И через этот канал, Наполеон мог что-то узнать о грядущей судьбе Кэстлри.

На Венском Конгрессе Кэстлри оказался врагом малых стран и либеральных идей, он был одним из создателей Священного Союза, и в конце концов — как я уже говорил — посадил императора в грязную, населенную крысами клетку на затерянном в океане островке, не обращая внимания на критику даже в собственной стране. Там его тоже ненавидели: за кровавое подавление ирландского восстания (это — ирландцы!), за бойню в Питерлоо[357], за так называемые «Сикс-акты», вводившие слишком суровые наказания для низших классов. Так что не удивительно, что когда Кэстлри покончил с собой, в одном из лондонских соборов от радости начали бить в колокола и виновных в этой демонстрации суд присяжных после оправдал.

Эрве так описал смерть Кэстлри:

«В начале августа, через несколько дней после завершения парламентских заседаний, в лондонских кругах разошлась трагическая весть: Кэстлри в приступе горячки перерезал себе горло, хотя семья[358], врач и приятели, тщательно следившие за этим, убирали от него огнестрельное оружие, ножи и бритвы. К несчастью, кто-то забыл на столе перочинный нож, и всего нескольких минут одиночества хватило для того, чтобы с жизнью распрощался счастливейший из государственных мужей Британии, всемогущий министр, который на Венском Конгрессе стоял наравне с самим царем России».

И такую версию можно найти во всех энциклопедиях, исторических работах или школьных учебниках: господин министр иностранных дел как раз должен был отправиться на конгресс в Верону, как вдруг, в приступе безумия, покончил с собой. Я мог бы процитировать любое из множества подобных сообщений, но не случайно выбрал книгу Эрве, поскольку в ней речь идет об Ирландии. Дело в том, что месть Батхерста, к которой мы сейчас перейдем, одновременно была местью рока за Ирландию. Это проявилось в орудии самоубийства, на выбор которого Батхерст ни в какой степени не мог повлиять. Так вот: Кэстлри был ирландцем, он предал свою отчизну и отобрал у нее независимость, о чем я писал в главе I. Вождем утопленного в море крови ирландского восстания 1798 года был Тиболд Тон. Когда его схватили, в тюрьме он попросил милости: расстрелять его, а не повесить. Когда ему в этом отказали, он со стоическим спокойствием перерезал себе горло перочинным ножом. Некоторые утверждают, что История не может быть язвительной. Может, еще как может, особенно тогда, когда повторяется.

Но вернемся к Батхерсту и к истинной причине смерти Кэстлри. Долгое время она была известно только лишь специалистам, его биографам и т. д., а толпе представляли специально подготовленную жвачку, типа французского «Гвардия умирает, но не сдается!» вместо «Дерьмо!». Но времена меняются, и в 1973 году одна из английских газет выложила правду на стол. Прежде чем ее процитировать, попытаемся воспроизвести последовательность действий Батхерста.

Наверняка идея пришла ему (или кому-то из его людей) в голову, когда он вспомнил сладкую госпожу Джибсон и прелестное гнездышко между Хай Холборн и Оксфорд Стрит. Потом месяцы, а то и годы наблюдений, которые позволили убедиться, что неформальный лидер правительства чрезмерно слаб к дамочкам — будем деликатными — не самого достойного поведения, включая и уличных. В эпоху Регентства (1811–1820) Кэстлри был постоянным посетителем привлекательной брюнетки Гарриетт Уилсон[359]. Эта, так называемая «горизонтальная дама» была хозяйкой и первой звездой самого эксклюзивного в Лондоне публичного дома, который в тайне посещала вся правительственная и парламентарская элита Великобритании, в том числе, и герцог Веллингтон. Но этого ему было мало. Теперь я процитирую «Обсервер» за 27 мая 1973 года:

«Гарриетт Уилсон не была единственной «call-girl» — «девицей по вызову», пользовавшейся благосклонностью министра иностранных дел. По вечерам, возвращаясь из Палаты Общин, Кэстлри по дороге собирал проституток, которых приглашал в дом на площади Сент-Джеймс».

И как раз этим решил воспользоваться Батхерст. Но дело было простым лишь на первый взгляд. Он должен был укомплектовать «банду подлых шантажистов», разучить с ними роли, поиграть в гримера (в этом, как мы знаем, навыки у него имелись), найти соответствующее место, подобрать время и т. д. А потом… Передаю слово газете, которая так описала конец Кэстлри:

«К несчастью, его слабости не ушли от внимания банды шантажистов, которая расставила на него ловушку, накрыв его с неким типом, которого Кэстлри принял за женщину, но который оказался мужчиной, переодетым в женское платье. Шантажисты пригрозили министру тем, что все раскроют, и обвинением в педерастии, которая тогда каралась смертью. Интрига была самая грязная, поскольку Кэстлри ну никак не был гомосексуалистом Все закончилось трагически, министр поддался шантажу, а поскольку не мог вынести такой ситуации, выехал в свое деревенское имение в Кент и там перерезал себе горло».

Если отбросить мотив мести, представленная выше реляция поражает отсутствием логики. Все прекрасно понимают, что шантажисты всегда имеют то общее, что если уже и организовывают «грязную» и гнусную интригу, то лишь затем, чтобы заработать, и ничего более. Кэстлри прекрасно знал об этом, то есть, он знал, что обычным шантажистам мог бы заткнуть рот деньгами и продолжать свою карьеру дальше. Тогда почему же он испугался и психически сломался? Ведь это был человек жесткий, неуступчивый «fighter», как в политических, так и личных вопросах — кровавый поединок на пистолетах с Каннингом является достаточным доказательством. Кроме того, он был могуществен как царь России, и обычные шантажисты были бы просто безумцами, если не понимали того, что переходить дорогу такому человеку, это все равно, что бросаться с палкой на тигра. Но дело выглядит совершенно иначе, если это были не обыкновенные шантажисты, но такие, которые вместо альтернативы: донос или деньги, предоставили ему совершенно другое: донос или смерть! Кто мог поставить его перед подобным выбором? Только лишь мститель или желающий убрать его навсегда политический противник. А кто из политических противников был бы таким идиотом, чтобы рискнуть организовать подобную аферу? Если бы суть дела стала известна публике, что вовсе не сложно, он сам должен был бы покончить с собой. Остается только мститель.

Теперь мы выяснили почти все. Остается лишь объяснение последней в этом деле издевки истории. Кэстлри, самый рьяный враг Наполеона, больше всего сделал, чтобы победившая коалиция так подло обошлась с «Богом войны». Так вот, вся штука заключается в том, что именно Наполеон в качестве первого законодателя в истории в 1810 году отменил уголовное наказание за педерастию, утверждая, что подобной аномалией должны заниматься медицина и психология, но не право. В Англии же смертная кара за гомосексуализм была отменена лишь в 1861 году, поэтому в 1822 году ею можно было министра с успехом шантажировать.

Окончание

Первое прочтение Мемориала Бенджамена Батхерста не было для меня каким-либо удовольствием, поскольку мне пришлось переписывать текст в ужасном темпе, чуть ли не «вслепую», без перевода. Удовольствие пришло, когда я начал его литературно обрабатывать. Со своим «Шахматистом» я прошел длинный путь от Лондона до Шамотул, проплыл на «Чайке» и проехал на цирковой повозке Миреля, влюблялся в Джулию и спал у костра рядом с Томом, Сием, Юзефом, Брайаном Хейтером, Руфусом Брауном, Ригби и братьями Диасами. Я больше был там, с ними, чем за своим столом с копией Мемориала.

Раз уж мы вернулись к Мемориалу, стоит задуматься над тем, почему он находится в руках испанца. Первая догадка ведет к Мануэлю Диасу и быть может, в этом и заключается объяснение. Вполне возможно, что так случилось из-за Уилсона, который в свои последние годы был губернатором Гибралтара (с 1842 года)? Множество тропок операций «Шахматист», начавшихся после покушения, пересеклось на территории Испании («Калиф», Колхаун Грант, Бардахи-Азара и т. д.). Техада дал мне уклончивый ответ. Впрочем, он даже не существенен.

Гораздо больше я бы отдал за ответ на вопрос: какой была дальнейшая (после 1809 года) судьба Бенджамена Батхерста? Где он жил, с кем жил и когда умер? Возможно, после прочтения этой книги отзовется кто-то, кто знает об этом хоть что-нибудь. Я буду весьма благодарен.

Хотелось бы закончить поэффектнее. И я не могу это сделать лучше, чем словами Гамлета, которого Бенджамен так полюбил:

Бог с тобой… (…)

Будь другом мне и поступись блаженством.

Дыши тяжелым воздухом земли.

Останься в этом мире и поведай

Про жизнь мою.

Он сказал это мне. А я его услышал.

Варшава, 1975

Дополняющие комментарии

Прошло более десятка лет с момента, как я закончил писать «Шахматиста», и неполных десять лет с первого книжного издания[360]. За это время я не добыл никаких новых документов или же сведений, которые бы могли принципиально дополнили мои знания про операцию «Chess-Player». Зато в мои руки попало несколько книжек, которые во время написания «Шахматиста» мне были не известны (некоторые к тому времени даже еще не были изданы), содержащих детали, которые дополняют или же объясняют некоторые аспекты темы. Взятые из этих работ подробности я представляю ниже в форме дополнений к первоначальным КОММЕНТАРИЯМ, сохраняя их последовательность и нумерацию.

1. Двойник из Гостыня

Относительно Стефана Блажевского ничего нового я сказать не могу.

2. Филадельфы

В работе самого выдающегося польского «масоноведа» послевоенной эпохи, Людовика Хасса, Франкмасонство в восточно-центральной Европе XVIII и XIX веков (Вроцлав, 1982), я нашел интересное замечание относительно связей филадельфов с русскими, в основном, офицерскими кругами эпохи царизма. Между прочим, уже в 1803 году в парижский Centre Orientale des Philadelphes (Восточный Центр Филадельфов) входил сотрудник русского посольства, Петр Дивов (кстати, существовал кружок и настроенных против Наполеона польских офицеров, которые действовали вместе с филадельфами; здесь главную роль играл полковник Феликс Потоцкий).

Сам Людовик Хасс стоит на «радикально-республиканском» профиле заговорщиков-филадельфов, хотя идейным документам филадельфов приписывает «буржуазно-демократические и буржуазно-националистические» мотивы. В другой же своей работе, Секта варшавских фармазонов, (Варшава, 1980), он прямо называет филадельфов «французским антиимператорским заговором левого направления франкмасонства». Сам я все так же буду отстаивать роялистскую ориентацию заговора филадельфов, что, впрочем, никак не обязано конфликтовать с якобинскими корнями его участников, ибо — как я подчеркивал ранее — многие бывшие якобинцы работали тогда в пользу бурбонской эмиграции и этой эмиграцией финансировались.

3. Андроид фон Кемпелена

В книге Ежи Гижицкого, С шахматами через века и страны (Варшава, 1972)[361], наряду с интересными мелочами, взятыми из энциклопедии Ларусса относительно спрятанного в автомате польского беглеца (Вороньский, Вноровский, Воровский — я упоминаю про него в сноске 137), который, якобы, был офицером полка, поднявшего бунт в Риге в 1776 году, находится и информация, имеющая капитальное значение:

«Много лет царило мнение, будто не сохранился не только оригинальный автомат Кемпелена-Мальцла, но и какое-либо из его повторений. Тем временем, в 1945 году, один из французских солдат союзных оккупационных войск, бродя с группой приятелей по уничтоженным бомбардировкой районам Вены, в подвале старого дома случайно обнаружил фигуру «Турка-шахматиста» и ящик с машинерией.

Автомат восстановлению практически не подлежал, не хватало многих фрагментов конструкции, одежды, не сохранился какой-либо дополнительный реквизит. Француз перевез фигуру «Турка» в Париж, где после капитального ремонта автомат появился на антикварном рынке. В восстановленном виде «Шахматист» напомнил про свое легендарное прошлое. Происхождение этой фигуры «Турка» не было точно определено, но с большой долей вероятности можно предположить, что это был один их вариантов автомата фон Кемпелена, выполненный не известным нам последователем».

С гораздо большей долей вероятности можно предполагать, что это экземпляр, автором которого был сам Кемпелен (никто никогда не слышал, чтобы кто-то изготавливал его имитации или копии). И, следовательно, можно предполагать, что «Жан-Барт» продал в Берлине Батхерсту именно эту авторскую копию (или же vice versa; в ситуации, когда дубликат не отличался от первого образца, один только фон Кемпелен мог определить, какой из экземпляров имеет первенство или же право на название оригинала).

Впрочем, все это мало существенно по сравнению с кое-чем другим. Когда я читал Мемориал, у меня имелись существенные сомнения относительно упомянутой там кражи автомата «Жан-Бартом» из королевского дворца в Берлине после того, как «Бонапарт насытился «Турком» (слова Гимеля), но данное сообщение мне приходилось принимать на веру, равно как и весь Мемориал, многочисленных фрагментов которого я не мог, и до сих пор не могу, проверить на предмет точного соответствия с истиной. Этот же момент потому показался мне сомнительным, что если бы даже императору и надоели берлинские забавы с андроидом (но «Турок» никак не мог успеть наскучить ему за время пребывания во дворце), то этим «чудесным автоматом» могли забавляться его маршалы, адъютанты и придворные. В подобной ситуации кража, то есть исчезновение автомата, должна была вызвать большой шум. Эти сомнения при написании «Шахматиста» я успокоил следующим образом: поскольку Шульмайстер, с согласия Наполеона, контролировал всю операцию «Chess-Player» и прямо направлял Батхерста, французы посмотрели сквозь пальцы на то, что «Жан-Барт» забрал автомат, делая вид, будто совершенно этого не заметили. Но ведь это могли заметить и немецкие работники дворцовой службы, которых весьма много оставалось во дворце после бегства королевской семьи. Вполне возможно, что начинания (в том числе, и реквизиции) французов их мало интересовали и их занимали более важные, чем «Турок» вещи, они жили в страхе перед победителем, и поэтому никто из них не почесался после исчезновения автоматического шахматиста — так я все это себе объяснял. Но все эти спекуляции становятся совершенно ненужными, если информация, взятая из книги Гижицкого, правдива: видимо, «Жан-Барт» продал Батхерсту добытый ранее экземпляр «Турка», а второй экземпляр оставался во дворце.

4. «Реинкарнация»

«Реинкарнация» Бенджамена Батхерста началась — как мы помним — его выездом из Вены, где в течение короткого времени в 1809 году он исполнял обязанности британского посла. Из главы «Покушение на Наполеона в 1809 году» в Исторических исследованиях и эскизах (Вроцлав, 1959 г.) Эмиля Кипы, я узнал, что тогда англичане желали возобновить попытки похищения «бога войны». Пользуясь ранее не исследованными рукописными источниками в венском Haus-Hof- und Staatsarchiv (Дворцовый и Государственный архив), Кипа обнаружил проект, о котором историки не имели понятия (точно так же, как и относительно операции «Шахматист»).

В этот заговор были вовлечены французы (внутриармейская оппозиция, вероятно, из филадельфийских кругов; это предположение подтверждает всплывшее имя генерала Моро, который, как свидетельствует Е. Гуильон в Les complots militaires sous le Cansulat et l'Empire (Военные заговоры во времена Консульства и Империи) был одним из руководителей филадельфов), австрийцы (штаб императора Франца и разведка), а так же, в качестве посредников, несколько неординарных личностей, двойных агентов, а именно поляки — бельский князь Ян Сулковский (сотрудник французской тайной полиции и австрийской разведки; Кипа верно называет его «темной и авантюрной личностью») и Кароль Главе-Колыбельский (бывший советник короля Станислава-Августа по вопросам финансов, царский агент и мошенник). Кипа просмотрел в указанном архиве документы, касающиеся Кольбельского, и написал:

«В соответствии с этими проектами, Наполеона должны были перевезти через Венгрию в Фиуме, где его предполагалось передать англичанам. Дело продвинулось настолько далеко, что Колыбельский вел переговоры об этом у Сулковского с каким-то французским генералом, «связанным с генералом Моро». Император Франц был информирован об этом Бубной[362] с целью возможного получения согласия на перевозку Наполеона через Венгрию».

Идея пошла псу под хвост. Кипа:

«Колыбельский наверняка этому не удивился, зная, что в Вене действует сам Шульмайстер, начальник тайной полиции Наполеона, непревзойденный гений разведки и информации, с которым соперничать было не легко (…) Кроме того, было множество подтверждений того, что французы сразу же узнавали о том, что происходит в окружении австрийского императора (…) Было ясно, что там должен был находиться некто, причем, не на самом низком посту, кто, имея доступ к секретам, тут же сообщал их французам…»

Шульмайстер повсюду имел своих агентов, и нет сомнения, что и эту игру он контролировал с самого начала. Вопрос: был ли связан с этой аферой Бенджамен Батхерст? Вспомним испанские отступления письма Батхерста Диасу: («Калиф», Азара и, среди прочего, фрагмент: Я устроил ему закупку и доставку в Испанию партии ружей…). Так вот, у Кипы, в самом конце его эскиза есть два не развернутые (а жаль!) предложения, касающиеся Колыбельского: «Он как раз ввязался в испанские аферы. От него нужно было избавиться любой ценой…» Избавились пожизненно. Но перед тем, как австрийская полиция допрашивала Колыбельского и дошла до этого заговора, протокол признаний перестали записывать! «Иначе и не могло быть», — прокомментировал это Кипа. Именно потому, среди всего прочего, мы так мало теперь знаем. Куча вопросительных знаков, и никаких ответов.

5. Цепь смертей

По данному пункту я должен прибавить подробность, весьма характерную, касающуюся Эстер Стенхоп, которую Бенджамен предупредил (в письме к Диасу: Я ей сообщил и посоветовал, чтобы она, как можно скорее, уехала, причем, не только из Англии, но и из Европы, лучше всего — на край света). Леди Стенхоп сбежала в Сирию, где скрывалась в труднодоступных и уединенных местах (см. об этом главу в моем Ампирном пасьянсе), и там же умерла. Она остерегалась настолько, что доступ к ней был предельно затруднен; в качестве гостей она принимала (крайне редко) только тех людей, которых знала и которым полностью доверяла, а так же людей с рекомендательными письмами, предоставленными ее доверенными друзьями — и никого более. У этого правила не было никаких исключений. В первом томе изданного в Варшаве Литературного Разнообразия за 1825 год я нашел сообщение английского путешественника, который убедился в этом на себе. Путешествуя по Аравии, он обязательно желал встретиться с леди Стенхоп, которая тогда проживала в одной из своих «крепостей», в доме, построенном на развалинах старинного монастыря Мар-Элияс (англизированная форма: Мерилиус — Marilius). Но это ему не удалось, о чем он вспоминал следующим образом:

«Имея два рекомендательных письма к Леди, одно из которых было написано ее наиболее доверенным приятелем, я нисколько не сомневался, что смогу ее видеть и с ней разговаривать. Но, к несчастью, мой слуга это наиболее важное письмо оставил в Сидоне в моем жилище, а второе было бесполезным (…) Госпожа В…, единственная англичанка, которую Леди оставила при себе, извинилась от имени Леди, и сама весьма сожалела, что невозможно изменить раз и навсегда принятого правила относительно посещений английских путешественников».

6. La vendetta

Что же касается самоубийства Кэстлри, то могу прибавить нечто весьма интересное, Эпиграммы великого Байрона, который был одним из немногих приличных англичан, и так прокомментировал «по горячим следам» (1822) эту смерть:

1

О Кэстлри! Ты — истый патриот.

Герой Катон погиб за свой народ,

А ты отчизну спас не подвигом, не битвой —

Ты злейшего ее врага изрезал бритвой.

2

Что? Перерезал глотку он намедни?

Жаль, что свою он полоснул последней!

3

Зарезался он бритвой, но заранее,

Он перерезал глотку всей Британии.

(перевод С. Маршака)

Чуть-чуть от переводчика

С романом, в его первой, журнальной редакции, я познакомился еще в далеком 1980 году. Герои книги уже добрались до Германии, «Жан-Барт» продал им «Турка»… — и тут, вследствие польских политических событий, в СССР перестали продавать любую польскую прессу, в том числе и журнал «Панорама», где печатали «Операцию «Шахматист».

Находясь во время единственного своего визита в Польше, в 1989 году, я напрасно разыскивал «Шахматиста» в книжных магазинах, зато, по совету одной молодой продавщицы, стал разыскивать «MW» и чудом нашел эту книгу. Так началась неослабевающая любовь к Вальдемару Лысяку и его книгам. Благодаря ей, я сделал перевод «MW», «Ампирного пасьянса» и вот теперь — «Шахматиста». В связи с этим хочу еще раз поблагодарить Мишу Шамрая, нашедшего кучу книг Лысяка в электронной форме, а так же Сережу Тарадейку и мою Люду, которые постоянно поддерживали меня в намерениях осуществить перевод.

Большую работу по дополнению комментариев сделал Игорь Райский — «Высокий Гость», которому я тоже выражаю огромную благодарность.

MW, 04.03.2007 г.

17.01.08 г.

Примечания

1

Воспоминания о Великопольске, то есть, о воеводствах Познаньском, Калишском и Гнезненском, Эдуарда графа Рачиньского, бывшего депутата от Познаньского повята на сеймах Великого Герцогства Варшавского, в настоящее время, избранного депутатом от Шремского повята Великого Герцогства Познаньского, Познань, 1842–43 (все примечания в этой книге принадлежат автору, за исключением особо выделенных, сделанных переводчиком).

2

Стая, стае (staje) — ист.; единица длины равная 1067 м; мера земельной площади от 1,2 до 1,5 га — Примечание переводчика.

3

Тогда у меня был в руках французский перевод, сделанный «на ходу», без указания источника, только лишь с упоминанием, что речь идет о голландской газете. Владелец нашел его (перевод) в купленной у букиниста книжке. Вполне возможно, что этой газетой была популярная тогда Opregte Donderdagsche Haarlemsche Courant? Следовало бы проверить.

4

Публикация эта была помещена в декабрьском (168) номере за 1971 год под названием Gioacchino Murate i Polacchi.

5

Имеется в виду таинственная смерть двойника императора в 1823 году в Шенбрунне и тайная бонапартистская организация, пытавшаяся в период Реставрации освободить вначале Наполеона, а потом и Орленка. Все свои исследования я свел в главе Смерть двойника книги Ампирный пасьянс (1977) (имеется и русский перевод Владимира Марченко).

6

Содержимое представляло собой несколько писем, которые я цитирую в тексте книги и 143-страничный манускрипт на английском языке под названием Мемориал.

7

Джон Бык — прозвище, данное англичанам, точно так же, как Дядя Сэм — американцам.

8

Точнее, этот титул он наследует только в 1821 году, после смерти отца.

9

E. Herve, Ирландия с конца восемнадцатого века до новейших времен, Варшава, 1886.

10

Lord Rosebery, Наполеон — последняя фаза, T. Nelson Sons Ltd.

11

Норт Крей Плейс (Кент) — деревенское имение Кэстлри.

12

На площади Сент-Джеймс находился лондонский дом Кэстлри.

13

Жозеф Фуше (1759–1820), министр наполеоновской полиции. Жан Савари (1774–1833), в 1806 году начальник французской контрразведки.

14

Георг Тьерни (1761–1830), английский политический деятель, виг.

15

В тексте Мемориала на полях имеется дописка: «Идея Эстер». Имеется в виду Эстер Люси Стенхоп (1776–1839), племянница и «серый кардинал» Питта, которая обладала заметным влиянием на действия дяди как во внешней, так и во внутренней политике.

16

Иосиф Бонапарт (1768–1844), старший брат Наполеона.

17

На полях Мемориала дописка: «C. D.». Быть может, этим агентом был в последующем генерал Габриэль Доннадье. Буква «С» точно так же может означать сокращение от «captain» (капитан) или «colonel» (полковник). За участие в заговоре против Наполеона, Доннадье был заключен в замке Лурд (1801 г.). Амнистированный в 1806 году, он прошел германскую кампанию, но через три года его выгнали из армии за контакты с англичанами.

18

Скорее всего, Кэстлри здесь сознательно преувеличил, чтобы подкрепить аргументацию. В битве под Ауэрштадтом маршал Даву (1770–1823) одержал победу над двукратно превосходящим его противником. Зато оценка стратегических талантов Даву совершенно верная.

19

Кэстлри имеет в виду сражение под Цюрихом (1799), где Андрэ Массена (1758–1817) разгромил русский корпус Римского-Корсакова.

20

Имеется в виду покушение, устроенное роялистами с помощью «адской машины» на парижской улочке Сен-Никез 24 декабря 1800 года.

21

На острове Джерси размещался один из диверсионных центров британской разведки и роялистов.

22

С этим делом многое неясно и его невозможно точно определить по причине многочисленности покушений на Наполеона. Скорее всего, речь идет о двух фальшивомонетчиках, Лесемплю и Бонаре, которых английская разведка в конце 1805 года послала с заданием убить императора. Бонар предал, сообщив обо всем французской полиции, но свою голову этим не спас. Оба террориста были арестованы в Гамбурге в 1806 году и расстреляны во Франции.

23

В момент знакомства с Наполеоном (во времена Директории), его будущая супруга, Жозефина де Богарне, была содержанкой одного из самых влиятельных членов Директории, Барраса.

24

Персеваль упоминает о прекрасно проведенной провокации французской разведки, агент которой Мехе де ля Туше (Mehee de la Touche), смог в 1803 году убедить представителей британского правительства, что является посланником «тайного комитета парижских якобинцев», планирующих свергнуть Наполеона. Выманив у англичан крупные суммы в пользу «заговора», французы в едком тоне опубликовали все документы, касающиеся этой акции (один из уникальных экземпляров находится в Отделе редких печатных изданий московской Библиотеки Общественных Наук Академии Наук СССР), компрометируя нескольких британских политиков. Подобного рода блеф, финал которого наступил как раз осенью 1806 года, удался французам с фальшивой организацией эльзасских антибонапартистов. Получив 65 тысяч франков золотом, французская разведка опубликовала все относящиеся к делу материалы в парижской прессе (опять же, не жалея насмешек), положив конец карьере знаменитого дипломата и шпиона Френсиса Дрейка.

25

Министерство иностранных дел, которому подчинялась разведка.

26

Информацию и источники, касающиеся филадельфов, читатель найдет в конце этой книги.

27

Людовик де Бурбон, граф Прованский (1755–1824). Изгнанный революцией в эмиграцию, он ездил по Европе, собирая вокруг себя роялистские силы.

28

Даву располагал собственной армейской полицией, Савари же контролировал работу личной охраны Наполеона.

29

Мать Кэстлри была дочерью 5-го графа Камдена.

30

Слово «андроид» происходит от греческих слов «aner, andros» (человек) и «eidos» (фигура).

31

Рассуждения Каслеро верны. К примеру: знаменитый рисующий андроид выполнял только семь механически запрограммированных сценок с фигурами людей и животных. То же самое было и со всеми остальными автоматами (не считая фальшивых) — Вокансона, Дроза, Майлардета, Энслена, Зигмайера, Мираля и Мальцла.

32

Принимая во внимание, что различные источники указывают различные размеры, причем, в футах, которых было несколько разновидностей, сложно установить реальную величину. Размеры эти наверняка не превышали 1,5 метров в длину, 1 метра в ширину и 1 метра по высоте.

33

Имеется в виду швейцарский часовщик, который осел в Лондоне. Его дочь, Гарриетт, одна из знаменитейших куртизанок в истории Лондона, владелица наиболее изысканного в городе публичного дома (в эпоху Регентства), появится в заключительных главах этой книги.

34

В первом случае, наверняка это было описание Филиппа Тикнесса (Philip Thikness), The speaking figure and the automatem Chess-player exposed and detected, Лондон, 1785 г. Со вторым сложнее. Кэстлри мог иметь под рукой книгу К.Г. фон Виндиша, Briefe uber den Schachspieler des Herrn von Kempelen, Базель, 1783 г. или же сообщение, опубликованное в 1784 г. в Leipziger Magazin fur Naturkunde, либо другое из многих, которые появлялись в 80-х годах XVIII века.

35

О тайных связях графа Гимеля с англичанами в своих 10-томных мемуарах, изданных в Париже в 1829 году (тома 6 и 7) вспоминает Людовик Антуан Фовель (Бурьенн).

36

Официально принято считать, будто тайна автомата фон Кемпелена была открыта в 1834 году одним из французских журналов, а потом в Соединенных Штатах — Эдгаром Алланом По. С этим можно согласиться лишь настолько, что тогда впервые узнало, что произведение фон Кемпелена не является автоматическим андроидом, лишь широкая публика. Мемориал, которым я пользуюсь, показывает, что разгадка была известна и раньше, что, впрочем, не должно нас удивлять, поскольку и сам изобретатель, и его пользующиеся «Турком» наследники сотрудничали с многими шахматистами (например, Аллгаиром, Александером, Бонкуром, Льюисом, Уильямсом, Муре и Шлумбергером). Имени шахматиста, обнаруженного Гимелем, в Мемориале не сообщается.

37

Не слишком умная насмешка Кэстлри или Батхерста, которые сообщили о ходе собрания отсутствовавшему на нем автору Мемориала. На самом же деле, Наполеон играл в шахматы в знаменитом «Cafe de la Regence», в котором время за шахматной доской проводили, к примеру, Руссо, Робеспьер, Вольтер, Дидро и величайший французский шахматист XVIII века, Филидор. В течение многих лет кафе было центром парижской шахматной жизни.

38

В тексте Мемориала: Шамтер (Samter), что является наименованием Шамотул на немецком языке. И вообще, большую часть названий автор дает в немецком написании.

39

Точнее, тринадцать лет, с 1793 года.

40

Большая часть из того, что Кэстлри сообщил относительно «железной маски», это плоды роялистской пропаганды, окрашенной злобными переиначиваниями и ошибками. Семья Буонапарте происходила из итальянских дворян. Все подсовываемые ему блестящие генеалогии Наполеон бросал в огонь и запрещал публиковать подобные глупости.

Об упомянутой генеалогии с «железной маской» в биографиях Наполеона упоминают различные авторы (Шатобриан, Пейре и др.). Это была инициатива какого-то рассчитывавшего на быструю карьеру хитреца, который пытался убедить Бонапарта в том, что заключенный на острове Сен-Маргерет и носивший железную маску брат Людовика XIV женился на дочери начальника тюрьмы. Дети от этой связи, якобы, получили фамилию матери, Буонапарт, после чего осели на Корсике, давая начало семейству Буонапарте. Как можно убедиться из Мемориала со Святой Елены Лас Казеса (первое издание 1823 года), Наполеон посчитал это глупостями, высмеял и отправил подателя ни с чем. Самое смешное здесь то, что поначалу активнее всего версию о таком происхождении генерала Бонапарта распространяли… роялисты, в собственной наивности считая что, если он почувствует себя Бурбоном, то тут же возвратит трон Людовику XVIII!

Но фактом остается то, что специальная следственная комиссия, действовавшая по приказу Наполеона, пыталась разгадать тайну «железной маски», и что самого Бонапарта активно интересовали все исторические лица, носившие железные маски.

41

В октябре 1805 года, после заставшего всех врасплох маневра, французская армия окружила у крепости Ульм и взяла в плен 30-тысячную австрийскую армию Мака.

42

Имеется в виду Галышка из Острога и ее муж, магнат Лукаш Гурка, который владел Шамотулами. Упомянутая жилая башня издавна называлась «Башней Галышки» или «Башней Черной Княгини». Первым историю этой несчастной женщины описал Лукаш Гурницкий, после него — Оржельский, Коятович, Рачиньский и другие.

43

Скорее всего, это был брат или кузен другого шотландского монаха, Джеймса Робертсона, который работал на английскую разведку под псевдонимом «Рорауэр», и которому удалось в 1808 году склонить к предательству союзника французов, испанский корпус маркиза Ла Романа.

44

Не известно, кто был агентом д'Антрагю, который подписывался «Парижский приятель» («L'Ami de Paris»). Французские историки предполагают, что под этим псевдонимом скрывались два высоких чина французского военного интендантства, Ноэль Дарю, а после его смерти в 1804 году — его сын, Пьер Дарю, генеральный интендант Великой Армии.

45

В Мемориале этот поляк упоминается под именем Юзеф. Быть может, это был служивший в Бристоле в иностранном полку молодой Теппер (по-видимому, один из сыновей варшавского банкира Петра Фергюссона Теппера), о которых Й. У. Немцевич пишет в своих Воспоминаниях, Лейпциг, 1868.

46

Сэр Роберт Томас Уилсон (1777–1849), впоследствии — генерал, многолетний «enfant terrible» английской дипломатии и разведки, считавшийся одним из наиболее опасных людей в Европе. Он принимал участи во многих кампаниях наполеоновской эпохи и в сражениях на четырех континентах, и помимо того, был участником бесчисленных политико-шпионских операций.

47

В 1804 году Уилсон предложил реорганизовать британскую армию, критикуя ее отсталость (Inquiry into the State of British Army, with a View to its Reorganisation), что возбудило бешенство правящих кругов.

48

Батхерст был ярым врагом предводителя либерального крыла тори — Георга Каннинга (1770–1827), но в этом он не мог сравниться с Кэстлри, ненависть которого к Каннингу стала просто легендарной. Какое-то время она находила выход в словесных поединках, пока, наконец, оба господина не решили обменяться мнениями с помощью пистолетов. Во время поединка пролилась кровь, но оба участника дуэли остались живы.

49

После египетской кампании Наполеона Уилсон издал в 1802 году Историю британской экспедиции в Египет (он сам был ее участником), поливая в этой книге Наполеона грязью. Среди всего прочего, он запустил в оборот лживое свидетельство об отравлении больных французских солдат и представил фальшивое объяснение так называемой «Резни в Яффе».

50

15 апреля 1794 года, Уилсон, вместе с семью другими английскими офицерами, во главе трех сотен драгун осуществил знаменитую атаку под Вилье-эн-Куше, спасая отрезанного французами австрийского императора Франца II. В этот момент Уилсону было 17 лет! Через четыре года Франц II приказал выбить девять золотых медалей (одну он оставил для себя), наградив остальными отличившихся офицеров. Еще через два года (в 1800) он наградил каждого из них орденом Марии Терезии и титулом барона Священной Римской Империи.

51

Тиртлтон Геп в графстве Рутланд — местность, известная своими боксерскими боями.

52

Френсис Бейринг, рьяный сторонник Питта, бывший директор Ост-Индской Компании, соучредитель одного из крупнейших торговых домов в Англии («Baring Brothers Company»). Он ворочал миллионами и его называли «первым купцом Европы».

53

Иоахим Неттльбек (1738–1824), был владельцем пивоварни, сделал очень многое для обороны Кольберга от французов в 1807 году.

54

Король Георг III страдал психическим заболеванием, усиление которого привело к тому, что в 1810 году он передал власть регенту, принцу Уэльскому, впоследствии (с 1820 года) Георгу IV.

55

Лондонская государственная тюрьма (до 1820 года) в старом королевском замке.

56

Сейчас — Набережная Виктории (Victoria Embankment).

57

Георг Бруммель (George Brummel) (1778–1840), знаменитый лондонский денди и король моды.

58

Термин «коммандос», которого в то время, естественно, не существовало, я применяю потому, что его сложно в данной ситуации, заменить более подходящим и кратким определением.

59

Уилсон уже имел дипломатические миссии в Вене и Италии. Английские дипломаты так писали о нем: «Сэр Роберт — замечательный парень, но слишком шалапут, чтобы стать дипломатом. В качестве военного агента он превосходен, но было бы абсолютной глупостью доверить ему любое задание, имеющее политическое значение» (Jackson, Bath Archives, London, 1873); «Уилсон — это легковерный, мчащийся сломя голову, человек» (Harris, Diaries and Correspondence, London, 1844).

60

Миссия Хатчинсона выехала в первые дни ноября и добралась до Восточной Пруссии. Там Уилсон развил энергичную дипломатическую и разведывательную деятельность. (Поступил волонтером в русскую армию. Участвовал в сражениях под Эйлау, Гейльсбергом, Фридландом. Награжден орденом св. Георгия 4-ой степени. После Тильзитского мира жил в Петербурге). Материалы по данной теме находятся в Государственном архиве Великобритании (Add/ MS. 30098). Так же смотри: R. Wilson, Brief Remarks on the Character and Composition of the Russian Army and Sketch of the Campaign in Poland in the years 1806 and 1807 (Краткие замечания относительно характера и состава русской армии и обзор кампании в Польше в 1806–1807 гг.), London, 1810

61

Дочь Уильяма Прена Колла. Бенджамен женился на ней в 1805 году.

62

Один из наиболее знаменитых в то время лондонских театров, впоследствии (с 1847 года) — Опера.

63

Сейчас это Флорал Стрит (Floral Street).

64

Пегги Джонс — черноволосая красотка, во второй половине XVIII века — эксклюзивная куртизанка, впоследствии оказалась на улицах подозрительных кварталов Лондона, занялась мелкой торговлей и проституцией. Она была одной из наиболее популярных фигур преступного мира; в 1805 году исчезла при загадочных обстоятельствах.

65

Районы тогдашнего Лондона, где процветала преступность.

66

Пон-брокеры, ростовщики, зарабатывавшие на том, что давали деньги в долг под высокий процент.

67

«Задние слумсы» («back slums»), называемые еще «Святой землей», в квартале Сен-Жиль. В 1806 году это уже были лишь остатки одного из главных мест проживания лондонских проституток, нищих, бродяг и других отбросов общества.

68

Джонатан Вайлд (Jonathan Wild). Поставлял на суда схваченных им самим бандитов (он называл себя генеральным охотником за ворами Великобритании и Ирландии), но только тех, кто ему не подчинялся, в действительности же стоял во главе крупной преступной организации в Лондоне. Казнен в 1725 году, когда был уже очень знаменит. По «Арфисту» мне не удалось найти никаких сведений.

69

Дэвид Гаррик (1717–1779), один из величайших актеров в истории английской сцены, несравненно игравший шекспировские роли, знаменитость и владелец театра Друри Лейн, а так же автор комедийных пьес. Оба его дома, лондонский и загородный (Хэмптон Хаус), много лет почитались любителями театра и это почитание доходило до культового.

70

Имеется в виду неудачная миссия британского посланника Макартни в Пекин, в 1793 году.

71

Батхерст имеет в виду либо изобретенное в Индии три тысячи лет назад и перенесенное в Китай буддийскими монахами кемпо, либо (что более вероятно) кунг-фу, наиболее жестокий и эффективный метод боя с помощью рук и ног, который в Японии сделался мягче и принял название «карате».

72

Адрес этого дома в Мемориале не сообщается, но там написано: «очень близко», так что, возможно, речь шла о доме семьи Уилсона, стоявшем на Грейт Рассел Стрит, действительно очень близко от резиденции миссис Джибсон.

73

Англосаксонская поговорка, дословно: сумасшедший англичанин.

74

Little Boney — насмешливое прозвище Бонапарта, присвоенное ему англичанами.

75

В то время на улицах регулярно хватали мужчин, чтобы пополнить флотские экипажи. Дезертирство было широко распространено, хотя за это грозила смерть.

76

Сейчас Блекволл — часть Лондона возле впадения реки Лиа в Темзу. В начале XIX века здесь еще находились лондонские корабельные пристани, впоследствии замененные доками.

77

«Кошка», «кошка с пятью хвостами» — на морском жаргоне, 5-хвостая плетка, которой производили наказания на кораблях английского военного флота.

78

Речные пираты, которых еще называли ночными грабителями, были истинной казнью египетской для Темзы. Они грабили товары с судов, стоявших на якоре в Блекволле.

79

Ламперы (the lumpers) — докеры, занимающиеся грабежом товаров.

80

В 1806 году Уилсон принял участие в экспедиции коммодора Попхема на Ла Плату (цель состояла в захвате Буэнос-Айреса). Там он командовал кавалерией. Возможно, что упомянутое им спасение было связано со случаем, который произошел с ним в июне, когда он уже отплывал в Англию. Переходя с судна на судно, он упал в море, и чуть не погиб.

81

Rope — по-английски, веревка, шнурок.

82

Королевский Военно-Морской Флот.

83

Гонцы (или курьеры) с Боу Стрит. Скотланд Ярд (название так же было взято от улицы) был создан только в 1829 году.

84

Олд Ньюгейт Прайсон, лондонская тюрьма, в которой исполнялись смертные приговоры.

85

Знаменитый гонец с Боу Стрит, Питер Таусенд, впоследствии — охранник короля Георга IV.

86

Еще один знаменитый «гонец с Боу Стрит» того времени, Ричард Бирни (около 1760–1832).

87

Имеется в виду созданная в 1798 году Патриком Колхауном Marino Police (в настоящее время — Thames Division) — Полиция Темзы, следившая за порядком на реке и берегах.

88

Уильям Сидней-Смит (1764–1840), впоследствии адмирал. В 1799 году не дал Наполеону возможности захватить Акку.

89

То есть, в тюрьме Ньюгейт.

90

Самая мелкая монета, ходившая в то время в Англии.

91

Один из самых знаменитых «Гонцов с Боу Стрит» накопил почти двадцать тысяч фунтов стерлингов, и все прекрасно знали, что не из жалования.

92

Дилижансы на шесть человек, обслуживающие центр Лондона и связывающие его с предместьями.

93

В английской армии наполеоновских времен было несколько батальонов, в которых служили только польские солдаты. Наиболее давние вербовки поляков начались в 1801 году из Германии (скорее всего, из Наддунайского Легиона Князевича); в 1802–1803 годах — с Мальты, и в 1806 году — из Мессины (из Легиона Домбровского). См. книгу М. Хейман Польские следы в Америке, Чикаго, 1938 г.

«Польские дезертиры из английских соединений в 1811 году в Испании рассказывали, что в британском экспедиционном корпусе имеется батальон, когда-то называвшийся французским, сейчас состоящий из одних только поляков» (см. книгу З. Л. Сулимы (В. Пшиборовского) Поляки в Испании 1808–1812, Варшава, 1888 г).

94

Пастор Александр Айен Форсайт (1769–1843), изобретатель ударного (капсюльного) замка. Первые экземпляры он презентовал лорду Морзе весной 1806 года в Лондоне.

95

Изобретение Форсайта было принято в английской армии незадолго перед его смертью.

96

Гремучая ртуть (фульминат ртути), Hg(CNO).

97

Таким образом, это был пока еще примитивный, но револьвер (пистонный).

98

На самом деле, ружье револьверного типа было известно уже в XVII веке. Короткоствольные револьверы стали появляться только в начале XIX века.

99

Взрывчатая смесь Хейтера должна была иметь нечто общее с так называемым «греческим огнем» (гашеная известь, сера, уголь, смола, нефть, селитра), изобретенным Каллиником из Гелиополиса где-то в 665 году и применяемым, в частности, во времена крестовых походов. Хейтер, без сомнения, в качестве основного компонента прибавил порох, уменьшая количество зажигательных средств, чтобы смесь инициировала взрыв.

100

На Чаринг-Кросс преступников заковывали в колодки, а толпа закидывала кошек на зажатые лица и руки осужденных.

101

Stocking-sellers, уличные продавцы чулок; они были характерным элементом пейзажа Чаринг-Кросс.

102

Диас пользовался смесью цыганского языка и канта — жаргона английских преступников, в котором было много выражений из цыганского языка, только с другим значением. В частности, «романи» (по-цыгански: слово) на кате означало: цыганский язык; «пал» (по-цыгански: брат») на канте означало: отец. Первый словарь канта во времена королевы Елизаветы составил Томас Херман. К XIX веку оба эти языка уже перемешались.

103

В то время обычным было, когда за кражу вешали даже двенадцатилетних детей.

104

Батхерст явно не был знаком с законами, существующими у цыган, которые целовали руку своих баронов.

105

В Мемориале — Мэттью Керстель (Matthew Querstel). Явно не так, тогда бы Батхерст не «ломал» язык. Может, Хрущель (Chruściel)?

106

Mud larks — мошенники, бродяги.

107

Нажирались (буквально: «сражение против бутылки»).

108

«Press masters» — вербовщики, которые спаивали легковерных типов, чтобы потом, в полуобморочном состоянии затащить их на судно; такое спаивание потому и называлось: «impress» (в свободном переводе: «ошеломить до потери пульса»).

109

«Когда винцо внутри, мозги наружу лезут»…

110

Пегги Джонс — черноволосая красотка, во второй половине XVIII века — эксклюзивная куртизанка, впоследствии оказалась на улицах подозрительных кварталов Лондона, занялась мелкой торговлей и проституцией. Она была одной из наиболее популярных фигур преступного мира; в 1805 году исчезла при загадочных обстоятельствах.

111

Тут автор допустил неточность. Плюшевые мишки стали любимыми детскими игрушками значительно позже, где-то в 80-х годах XIX века, а знаменитыми — только после выхода произведений А. Милна в 1926–28 гг.

112

Две информации, одна из Мемориала (см. сноску 154), вторая из Мемуаров Бурьенна (см. сноску 124), позволяют предполагать, что таинственным «знакомым», который доставил письмо Кэстлри Гимелю, был прекрасно известный полиции Фуше агент роялистов Пьер Людовик Август Феррон, граф де ля Ферроней (1777–1842), адъютант герцога Беррийского, впоследствии (с 1827 года) министр иностранных дел Франции. Как сообщает Бурьенн, в конце октября 1806 года Ферроней прибыл из Лондона в Альтону, где Гимель вел свои дела. О контактах Ферроннея с англичанами свидетельствует факт, что он выбрался из Гамбурга через Альтону в Лондон (в то время его преследовала имперская полиция) в качестве секретаря лорда Киннерда.

113

Морское: так точно!

114

Фрагменты Флит Дитч еще существуют в Лондоне (Флит Стрит). Филд Лейн и Чик Лейн были разрушены в 1844 году. На их месте сейчас находятся Нью Бридж Стрит, Кинг Эдвард Стрит и другие.

115

Двор Чудес (Cour des Miracles) — парижское гнездо отбросов общества, средневековое царство нищих и преступников.

116

Прозвище тогдашних стражей порядка, ночных сторожей, в обязанности которых входило патрулирование лондонских улиц.

117

Redbreats — конные полицейские, действующие в Лондоне с 1805 года как «Bow Street Hoese Patrol» (Конный Патруль с Боу Стрит).

118

Автор Мемориала написал так: «Я дольше пишу это предложение, чем все это продолжалось».

119

Для удобства я пользуюсь термином «инспектор» вместо фигурирующего в Мемориале определения: «влиятельный офицер речной полиции». Вполне возможно, что Литтлфорд (интересно, это его настоящее имя?) был попросту «headborough», квартальным комиссаром.

120

Все взятые из Мемориала фрагменты «Гамлета» даются в переводе Бориса Пастернака.

121

В 1798 году в Ирландии вспыхнуло антибританское восстание. После нескольких месяцев весьма кровавых боев оно было подавлено. Франция выслала на помощь восставшим две очень слабые вспомогательные экспедиции, которые были разбиты английской армией и флотом, после чего предоставила убежище немногочисленным эмигрантам.

122

Грейт Маут (Great Mouth), в буквальном переводе: Большой рот или Большой вход в порт. Скорее всего, Кэстлри придумал пароль по названию порта Грейт Ярмут (Great Yarmouth).

123

Уилсон присоединился к штабу Хатчинсона 3 ноября 1806 года.

124

Улица, идущая вдоль берега Темзы в квартале Челси.

125

В Булони в период I Империи находилась оперативная база подготовки нападения на Англию. Там были собраны в значительных количествах транспортные средства (в основном, барки и десантные суда) и боеприпасы.

126

Замок Гамлета. В Мемориале на каждом шагу встречаются следы увлечения Батхерста Шекспиром, а более всего — «Гамлетом».

127

Так называли людей, родившихся на корабле, потому что, желая облегчить матери роды, капитаны приказывали стрелять из пушек.

128

То есть, в 1759 году. Британский флот под командованием адмирала Хоука разбил тогда в заливе Киберон французский флот.

129

Мемуары Бурьенна, Париж, 1829, том VI.

130

Название Альтона произошло от «alzu-nahe» (слишком близко) — таким именем жители Гамбурга в XVI веке назвали расположенный, по их мнению, слишком близко от города и пользующийся дурной славой постоялый двор, колыбель будущей Альтоны. В 1806 году Альтона располагалась на южных рубежах Гольштинского Герцогства, и была отделена от Гамбурга, собственно, только пограничными столбами.

131

Гамбургская диковина.

132

Вне всякого сомнения, речь шла о гробнице знаменитого немецкого поэта, умершего в 1803 году в Гамбурге, Фридриха Готлиба Клопштока.

133

Так в Мемориале. Конкретно же, это была Staats und Gelehrte Zeitung des Hamburgischen Unpartheyischen Korrespondenten.

134

Квашеная капуста.

135

На самом деле Бурьенн знал не только про дипломатические контакты Гимеля. Летом 1806 года прусский посол, граф де Гроте, в беседе с Бурьенном так сказал о Гимеле: «Можете быть уверены, что когда-нибудь он вернется в Гамбург в чине британского полковника».

136

Среди всего прочего, Бурьенн помог вырваться из Гамбурга графу де ля Ферроннею (см. сноску 107), предупредив его в самый последний момент про арест, тем самым обведя вокруг пальца агента Фуше, Шефно (документы по данному делу находятся в парижском Национальном Архиве, досье Ferronnays, F7, 6458).

137

Здесь я изменил указанное в Мемориале имя Лотте, которое, несомненно, являлось ошибкой автора. Роялистский агент, Луи Луазо, в Гамбурге попал в руки французской полиции, после чего его перевезли в Париж.

138

Граф Жозеф де Пьюсей (1754–1827), партизан и роялистский шпион; с 1803 года один из самых активных деятелей Агентства Джерси. Публикация в 1807 году перехваченных французской разведкой бумаг де Пьюсея, вскрывающих бандитский характер его деятельности, была настолько компрометирующей для роялистов, что те стали от графа отказываться. Разъяренный де Пьюсей ответил публикацией документов, направленных в самое близкое окружение Людовика XVIII, а в качестве арбитра выбрал Форин Офис. Битву свою он проиграл и умер в бедности.

139

Неоднократно я вынужден был пользоваться услугами сволочей. (В Мемориале цитата была подана в авторском переводе, но с указанием на то, что Гимель использовал оригинал, поэтому я ввел в текст фрагмент из Приключений Телемака Фенелона — французского поэта XVIII века. Точно так же будет и нескольких других случаях).

140

«Кто хорошо пьет — мудрец, кто пить не умеет — тот ничего не знает» (Chanson a boire Boileau).

141

Это подтверждало бы считающуюся легендой информацию о вывозе в автоматическом шахматисте фон Кемпелена из Польши на Запад (через Австрию?) во второй половине XVIII века польского повстанца, которому грозил арест. Самый знаменитый французский иллюзионист XIX века, Робер Гуден, сообщал, что это был молодой поляк по фамилии Ворлуский, за которым охотилась царская полиция (возможно, в период Барской конфедерации). По другой версии, этим поляком был поручик Вороньский, у которого были ампутированы ноги.

142

Главнокомандующий прусской армии, герцог Карл Брауншвейгский, был смертельно ранен в битве под Ауэрштадтом (14 октября 1806 года); он скончался в Альтоне 10 ноября.

143

Французы (маршал Мортье) заняли Гамбург 19 ноября.

144

«Lasciate ogni speranza voi ch'entrate» («Оставь надежду всяк, сюда входящий») — надпись над вратами ада в Божественной Комедии Данте.

145

Автор Мемориала не описывал этих жилетов, упомянул лишь то, что они были удивительно легкие, и что только выстрел с расстояния в три ярда мог их пробить.

146

Старость — это тиран.

147

Псевдоним взят от имени знаменитого французского адмирала XVII века. Человека, который скрывался под этим псевдонимом, и настоящее имя которого так никогда и не было установлено, императорская полиция называла в своих рапортах «опаснейшим авантюристом Европы». Предполагают, что это был бывший офицер инженерных войск, который во времена Революции действовал в эмигрантской армии принца де Конде, а после — поступил на службу к англичанам и в качестве тайного агента действовал в Германии и Австрии.

148

Например, Миреллюс. Сейчас же меня зовут Мирель.

149

Хорошо, господин О'Лири, я понял.

150

Парни.

151

Судя по всему, «Швейцарца» так и не выявили, во всяком случае, в Мемориале о нем больше не упоминается. Не исключено, что Парвис солгал, выдумав в последнюю минуту имя своего начальника. Нам не известно о каком-либо французском шпионе, носившем такой псевдоним. Здесь можно выставить несколько гипотез относительно агентов Фуше, действовавших в Лондоне. «Швейцарцем» могли быть: Баярд, поначалу британский шпион, затем французский и вновь британский; Леклерк де Нуази, секретарь одного из английских министров; Ривуар, бывший шуан, высланный Фуше на «чернила и две бутылочки берега Темзы», или же, что более вероятно, Дюбушет, который, проживая в Лондоне, выдал множество роялистов, и который — как сообщает замечательный биограф Фуше, Людовик Мадлен — «погорев в Лондоне, стал служить полиции Германии и Польши».

152

Товене (Thauvenay), бывший генеральный откупщик финансов. В 1790 году эмигрировал в Гамбург, где в течение пятнадцати лет исполнял функции шефа шпионской сети графа Прованского (Людовика XVIII).

153

Александр де Тилли (de Tilly), один из самых циничных и аморальных авантюристов эпохи, страстных бабник (из-за него несколько женщин покончили самоубийством), шантажист, автор пьес, которые ставились в «Комеди Франсез», и роялистский агент. Неоднократно проводил деловые операции в Гамбурге.

154

Боннет де Мартанже (Bonnet de Martanges), бывший профессор философии в Сорбонне, перед революцией — служил в саксонской армии, впоследствии шпион графа д'Артуа и агент роялистов в Лондоне.

155

Людовик Фоше-Борель (Fauche-Borel) (1762–1829), швейцарский книготорговец, многолетний агент Бурбонов, связанный с многими аферами того времени.

156

Эдуард или Карл (источники расходятся) Витель, благодаря которому Фоше-Борелю удалось в эпоху Консульства сбежать из парижской тюрьмы Темпль (в восковой маске, изображавшей лицо Вителя).

157

Имеется в виду так называемое Agence de Souabe, шпионский центр Людовика XVIII на территории Германии, который полиция Фуше разгромила в самом начале Консульства.

158

Август Феррон, граф де ля Ферроней (1777–1842), адъютант герцога Беррийского, впоследствии (с 1827 года) министр иностранных дел Франции. Остальные имена неизвестны. Скорее всего, в этот момент Гимель начал фантазировать, чтобы вытащить побольше денег, и что Батхерст сразу же понял.

159

Чего только не делает этот благословенный металл, повелитель мира, ключ к сердцам? (Лафонтен Новые басни, книга III).

160

Молодой человек должен хорошенько есть и пить, иначе будет худой и болезненный.

161

Это правда, мой господин, нужно много есть!

162

Французская порода лошадей, способных возить большие грузы.

163

Так в Германии в те времена называли полковых шутов.

164

Эй, красотка, иди к нам!

165

Церковь святого Иакова.

166

Здесь начинается граница Пруссии.

167

Франкфуртские Ворота.

168

Ораниенбургские ворота.

169

Длинный Мост.

170

Генерал Пьер Огюст Гулен (1758–1841), знаменитый своей суровостью; в ноябре 1806 года был губернатором Берлина.

171

Знаменитый серый плащ Наполеона.

172

Так в Мемориале.

173

Генерала Генриха Домбровского и Юзефа Выбицкого. Любопытно, что берлинская квартира Домбровского находилась неподалеку от трактира «Король Португалии», на Бургштрассе 25.

174

3 ноября 1806 года.

175

Это была делегация великопольского дворянства.

176

Это истинные разбойники, рогачи и выродки!

177

Мы счастливы, очень-очень счастливы.

178

Адвокат Тиболд Уолф Тон, вдохновитель восстания в Ирландии, схваченный англичанами в 1798 году и осужденный на повешение, покончил с собой, перерезав горло.

179

Бригада жандармерии была образована французами во Франкфурте 24 ноября 1806 года.

180

Твое здоровье.

181

Проклятие.

182

Малышка.

183

Чудесно.

184

Пожалуйста.

185

… для меня, Юлечка… Замечательно… Эй, ты, босяк малый!..

186

И бегом.

187

Грубое ругательство.

188

Понял?

189

До свидания, приятели. Всем большое спасибо.

190

Том «Веревка» имел в виду тхугов, членов индийской секты «thagu, thugi». Это, существующее с раннего средневековья, объединение профессиональных убийц, почитателей богини преступлений Дурги или же Дэви, и «по ее приказу» они грабили купеческие караваны и путешественников, особенно в северной Индии, мастерски и беспощадно убивая с помощью удавки (romal). Тхуги никогда не оставляли в живых свидетелей своих нападений. На европейцев они никогда не нападали. Разгромлены они были только в 1828–35 годах британской администрацией по инициативе генерал-губернатора Уильяма Бентинка (William Bentinck).

191

Вопрос, соответствующий нашему запросу часового: «Кто идет?». Здесь: «Кто там?»

192

Люблю ощипать курочку перед сном! Иди сюда, дорогая.

193

Иди скорее, мой цыпленок!

194

Никогда, синьоре, никогда.

195

Заткнись.

196

В силу изданного 21 ноября 1806 года в Берлине декрета Наполеона о Континентальной блокаде, берега Европы были закрыты для товаров английского происхождения. Все подобные товары, обнаруженные на континенте, тут же конфисковали и сжигали.

197

Ригби пропал окончательно и, скорее всего, в Лондон ему вернуться не удалось, поскольку автор Мемориала больше о нем не упоминает.

198

Zielentzig (Sulęcin). Названия местностей, за исключением основных, таких как Познань, я даю сначала в немецкой версии, поскольку именно так они были указаны в Мемориале.

199

Такой местности, Грохув (?), на современных картах нет.

200

Это был Рустам Раза (1780–1845), приближенный к Наполеону мамелюк, которого он привез из Египта.

201

Эта сцена может вызвать удивление, но только не у знатоков эпохи. Наполеон имел привычку читать во время дороги книжку за книжкой, и выбрасывать прочитанное за окно кареты. Дороги после его проездов были усеяны книгами и документами.

202

Собрание сочинений Николо Макиавелли, секретаря во Флоренции. Комментарии к первой декаде Тита Ливия.

203

Макиавелли был любимым автором Бонапарта, который даже перевел Государя на французский язык. Как сообщает императорский посол в Варшаве, епископ Прадт в своей Histoire de l'ambassade dans le Grand Duche de Varsnvie en 1812 (История посольства в Великом герцогстве Варшавском в 1812 году), Париж, 1815 г., Наполеон, якобы сказал: «Макиавелли — это единственное, что стоит читать». В 1816 году в Париже была издана книга Machiavelli commente par Napoleon Buonaparte, Manuscrit trouve dans le carosse de Buonaparte apres la bataille de Mont-Saint-Jean le 18 juin 1815 (Комментарии Наполеона Бонапарта к Макиавелли. Рукопись, найденная в карете Бонапарта после битвы под Мон-Сен-Жан 18 июня 1815 года). Мон-Сен-Жан — первоначальное французское название битвы при Ватерлоо.

204

Скорее всего, Курско (Кыриц).

205

Про обязанность немедленной регистрации всех приезжих в Познани извещало объявление от 13 ноября 1806 года.

206

И правда, Мюрат торжественно вступил в Варшаву 28 ноября, но французский кавалерийский авангард занял город днем раньше.

207

27 ноября западнее Варшавы французские войска имели первую стычку с русскими. Беннигсен не стал принимать бой и отвел войска на север, уничтожив переправы на Висле и Нареве. 30 ноября в Петербурге был опубликован манифест о вступлении России в войну.

208

Людовик Вайри Констан (1778–1845), в то время главный камердинер Наполеона.

209

Жан Савари (1774–1833), в 1806 году начальник французской контрразведки.

210

Здесь речь наверняка идет о малоизвестной, одной из наиболее кратковременных любовниц Наполеона, 28-летней Еве Виктории Краус фон Мюльфельд, которую подсунули Бонапарту в 1805 году в захваченной Вене. Хотя против нее не было никаких улик, французская контрразведка чувствовала себя раздраженной тем, что император позволил ей сопровождать себя на маневрах, переодетой в военный мундир. Генерал Гурго вспоминает в своих мемуарах что, по мнению Савари, эта красивая блондинка должна была сыграть рядом с Наполеоном ту же роль, что и Юдифь при Олоферне. Еву убрали, самому же императору сообщили обо всем только в 1809 году (кстати, сам Наполеон посчитал подозрения контрразведки сказкой). Сам факт, что это было сделано только через четыре года после романтической связи, тесно связан с судьбой заговора филадельфов, описание которого читатель найдет в завершающих книгу Комментариях.

211

Эльзасец Карл Людовик Шульмайстер (1770–1853), в 1805 году начальник полиции и шеф разведки в захваченной Вене, до 1815 заместитель шефа французского Кабинет Секрет, специалистами признан самым выдающимся шпионом и асом контрразведки всех времен и народов.

212

В октябре 1805 года, после заставшего всех врасплох маневра, французская армия окружила у крепости Ульм и взяла в плен 30-тысячную австрийскую армию Мака.

213

Информация N… была не совсем точной. Два высокопоставленных офицера австрийской разведки, Венд и Рульцки, получали жалование от французов задолго до того, как Наполеон и Савари выслали Шульмайстера в Австрию.

214

Здесь уже N… совершенно запутался, чему нельзя удивляться, поскольку все дело тогда представляло собой супер тайну, известную лишь немногим за пределами Кабинет Секрет, да и то, в виде неточных слухов. Упомянутая газета, а точнее — чрезвычайное приложение к газете, содержала информацию, будто в Париже вспыхнуло антибонапартистское восстание и британская армия высадилась в Булони. Ведущий эксперт США по вопросам шпионской деятельности, полковник Элиссон Инд, начальник разведки в штабе генерала Макартура назвал ульмскую игру Шульмайстера самым великолепным достижением в истории стратегической разведки.

215

Моряк.

216

Хватит!

217

Слава Иисусу Христу.

218

Во имя Отца…

219

Шотландские протестанты начали оседать в Шамотулах в XVI веке, в те времена, когда северная часть города перешла в руки магнатов из рода Гурков. Шотландцы в значительной мере помогли развитию города, основав здесь крупные торговые дома.

220

Тихо, тихо!

221

Клаус, ты почему себя так гадко ведешь? А ну-ка, убирайся отсюда!

222

Беспорядок, бардак.

223

Автор Мемориала не сообщает имени владельцев замка. Из того, что известно мне — это, по-видимому, была семья Мыцельских, которые стали владельцами замка в 1720 году. Директор Музея Шамотульской Земли, магистр Януш Лопата, сообщил мне, правда, что в 1806 году замок принадлежал какому-то немецкому семейству, но из других источников стало известно, что в род фон Саксен-Готов Шамотулы перешли только в 1837 году. При случае хочу поблагодарить известного мастера художественной фотографии, пана Мариана Ружаньского, за помощь в поисках на территории Шамотул.

224

От samotula (та, что ходит по углам, бедствует) — Шамотулы. О легенде, известной в этих землях в XVIII–XIX веках, вспоминает граф Эдвард Рачиньский в книге Воспоминания о Великопольске… На самом же деле название Шамотулы пошло от рода Наленчев-Шамотульских, владевших (в XIII веке) торговым поселением, которое впоследствии выросло в город.

225

В случае самой знаменитой «железной маски», якобы брата-близнеца Людовика XIV, сама маска на голове не была железной, только внизу был обруч на шее. Вполне возможно, что то же самое было и в случае шамотульской «железной маски».

226

«Галышка была дочерью князя Илии Острожского и Беаты Кошцельской, внебрачной дочки Зигмунда Старого. Руки рано оставшейся сиротой Галышки просили польские господа, которых, помимо красоты, привлекали большие земельные имения княжны. Дядя Галышки, князь Василь Констант Сангушко, являясь ее опекуном, не желал, чтобы литовские имения попали в руки польских магнатов, и согласился на то, чтобы Галышку в 1553 г. похитил молодой Дмитрий Сангушко. Беата внесла жалобу, и король вместе с польскими сенаторами, находясь в Кнышине, осудили Дмитрия на лишение чести. Исполнителем приговора стал Марцин Зборовский, который желал выдать девушку за своего сына. Он направился по следу молодой пары, бегущей в Чехию, и убив Дмитрия, привез Галышку в Польшу. Теперь начались новые торги за руку несчастной вдовы. Король, будучи ее опекуном по закону выдает Галышку за гораздо более старого, по сравнению с ней, Лукаша Гурку (Лукаш Гурка III — примечание автора), познаньского воеводу и владельца Шамотул. Но Галышка после богатой свадьбы, устроенной королем в варшавском замке, осталась в окружении королевы Боны, поскольку не хотела жить с навязанным ей стариком. Свое поведение она объясняла недостатком супружеского опыта. Через год ей все-таки пришлось отправиться в замок Гурки. В ходе этого «супружеского отпуска» Галышка с матерью сбежала во Львов, и там они поселились в одном из монастырей. Король уговаривал Галышку вернуться к мужу и, в конце концов, приказал львовскому воеводе, чтобы тот силой доставил девицу в замок Гурки. Дело даже дошло до осады монастыря, во время которой князь Семен Олелькович, находясь в сговоре с Беатой, под видом нищего прокрался в монастырь и женился на Галышке. Гурка посадил неверную жену — после того, как убил и этого соперника — в одну из башен шамотульского замка, где она находилась вплоть до смерти Лукаша. Тяжелые переживания привели к тому, что через несколько лет она умерла от душевной болезни. Легенда гласит, что Гурка наложил на лицо Галышки железную маску, которую она не могла снять до конца жизни (Ромуальд Крыгер Земля Шамотульская, Познань, 1972).

227

Граф Рачиньский сообщает, что это был герб «Роза».

228

Замок был построен Шамотульскими в XV веке на Вронецком предместье. В 1511 (или 1513) году он стал, в качестве приданого Катаржины Шамотульской, собственностью познаньского каштеляна Лукаша Гурки. Гурки значительно перестроили замок в XVI веке в резиденцию в стиле ренессанс.

229

Автор Мемориала весьма бегло описывает вид ворот, но из «представлений» замка XVIII века, сделанных в 1719 и 1720 годах (Государственный Архив города Познань и Познаньского Воеводства), видно, что предвратное пространство было очень интересным с архитектурной стороны. Это был, как показывают археологические исследования, длинный, окруженный стенами въезд.

230

Первоначально замок был окружен куртинной стеной с четырьмя башнями по углам, из которых до нынешнего времени дожила только башня Галышки. Остатки куртинной стены были открыты во время археологических раскопок, проводимых в 1971–72 годах под управлением магистра Януша Лопаты. Из неточного описания, содержащегося в Мемориале трудно понять, какие фрагменты стены еще существовали в 1806 году. Точно известно, что она сохранялась с южной и западной сторон, в фрагментах, идущих от угла, в котором стояла башня Галышки.

231

8,25 на 10,75 м.

232

Средневековая система поражения противника сверху через отверстие (махикулу), располагающееся в нависающем фрагменте здания, например, в полу выступающей башни. В шамотульской башне косые махикулы находились в самой стене.

233

Магистр Януш Лопата, который проводил археологические раскопки вокруг башни, уверял меня (сентябрь 1975 года), что не обнаружил следов туннеля, и что, по его мнению, подобный туннель вообще не мог существовать. Не исключено, правда, что туннель проходил очень глубоко, а его выход в полу подвала был давно засыпан и затерт временем, так что Батхерст и не мог его обнаружить. Здесь нужны более тщательные исследования, в том числе — в коллегии и ее окрестностях.

234

В данном случае автор Мемориала не воспользовался немецким названием, но английской фонетической транскрипцией польского названия.

235

Строительство собора филипинов (Конгрегация Оратории Святого Филиппа Нери) в Гостыне было начато в 1677 году по указанию основательницы, Софии из Опалиньских Конашевской, которая перед тем посетила Италию и буквально влюбилась в церковь Санта Мария делла Салюте. Здание собора было возведено братьями Джованни и Джорджио Катеначчи в соответствии с планами творца венецианского собора, Бальтазара Лонгхени. В 1726–28 годах Помпео Феррари достроил купол и завершил пресвитерию, а потом, в 1732–36 годах, построил рядом монастырь, окончательно завершенный в 1748 году.

236

Холм под Гостынем, на котором был возведен барочный соборно-монастырский комплекс, уже в средневековье был местом поклонения Деве Марии (в XV веке здесь стояла деревянная часовня); его называли Святой Горой. Название это сохранилось до нынешнего времени.

237

Внутренняя поверхность купола гостыньского собора украшена восемью фресками работы Вильгельма Георга Нойенхертца 1746 года, представляющими житие святого Филиппа Нери.

238

Двадцать один… двадцать один день!

239

Добрый день… Я О'Лири, из Лондона.

240

Из Лондона?… Дальняя дорога…

241

Вы можете объяснить, зачем приехали сюда?

242

Чтобы встретиться с вами.

243

Я вас не знаю.

244

И чтобы сказать пару слов.

245

Что же конкретно?

246

Колодец этот до нынешнего времени существует в неизменной, как меня заверяли в монастыре, форме. Вершину луковичного купола венчает шпиль с флажком, на котором видна дата: 1657. Из этого видно, что колодец — это единственный сохранившийся фрагмент более раннего, деревянного монастыря. Дата на флажке указывает и на то, что колодец существовал еще перед образованием Конгрегации Оратории (1668), то есть, первоначально он служил деревянному костелу Девы Марии, возведенному в 1512 году шремским каштеляном Мацеем Борком Гостыньским.

247

В гостыньском монастыре принц Жером Бонапарт (1784–1869), впоследствии король Вестфалии, остановился со своим штабом и несколькими отрядами баварцев 26 ноября 1806 года. Монастырь был оккупирован ими более двух месяцев.

248

Когда во время моего путешествия по следу «Шахматиста» я добрался до Гостыня, милые священники, угостив предварительно замечательным обедом, предоставили мне доступ к монастырским архивам. В находящемся там манускрипте, своеобразном дневнике, который писал отец Каспар Доминиковский (Собрание сообщений о Святой Горе под Гостынем, населенной Конгрегацией Оратории Святого Филиппа Нерия, завершенное в четырех частях в сентябре 1846 года), в части III, на стр. 297, я обнаружил такую запись, касавшуюся Жерома:

«Сам же князь этот навсегда останется знаменит недостойным своим поведением. Весь его штаб — это дети ужасной Французской Революции (…) Может показаться, что армия их должна была прибыть из страны, где нет никакой цивилизации, а главными ее приметами являются грубость, неуважение и развязность».

249

Содержащееся в Мемориале сообщение на эту тему, хотя и шокирующее, несомненно, является истинным. Принятие ванн, весьма часто, ежедневное, из вина, молока и одеколона было любимым, если не сказать ритуальным времяпровождением развратного принца. Во время его пребывания в Варшаве в апреле 1812 года сенсацию вызвало известие, что вино, которое Жером получил от городских властей чуть ли не в качестве военной контрибуции, после купаний скупается у дворцовых слуг купцами, заново разливается по бочкам и продается. В результате этого спрос на вино упал тогда в столице чуть ли не до нуля.

250

Некоторые из фактов, представленных в Мемориале, находят свое подтверждение в уже упомянутой рукописи ксендза Доминиковского. На стр. 298 (Часть III) имеется описание нападения, совершенного солдатами на «склад с французским вином». Заведующий им брат забаррикадировался, был вызван офицер, но тот поддержал солдат, и они все же ворвались внутрь, чтобы потом пить до смерти. В конце концов, солдаты начали сжигать пустые бутылки во дворе, и делали так два дня и две ночи, пока стекло не расплавилось в жидкую массу.

251

Стоять!

252

Так ты еще и английский шпион!

253

Английский, ирландский, мне все равно. Даже если и так, то…

254

Тысяча чертей!

255

Пржемент? (Przemęt) Местность сложно идентифицировать.

256

В 1800–1827 годах настоятелем Конгрегации был ксёндз Каспер Шпетковский.

257

В этом месте в Мемориале не было половины листа, оборванного сверху. В первой версии книги я заполнил этот пробел разговором монаха с арендатором, но теперь отказался от него, поскольку то была чистая литературная фантазия, не слишком существенная для последующего развития событий.

258

Сведения, сообщенные Батхерсту агентом филадельфов можно проверить. Шульмайстер, как и Батхерст, был сыном протестантского священника. Его побеги из тюрем были своеобразными шедеврами. Он удочерил двух девочек-сирот и воспитал их. По его инициативе в Вене поставили пьесу Анахореты.

259

Пехота маршала Даву форсировала Нарев через несколько часов после разговора Батхерста с филадельфом, ночью с 9 на 10 декабря 1806 года.

260

Эти рейды Наполеона по окрестностям Познани очень интересно описал в своих воспоминаниях (Путем Легионов) генерал Дезидерий Хлаповский, который сам участвовал в них и завоевал симпатию императора.

261

Все указывает на то, что речь шла о Фридерике Омере, лакее, который украл двух лошадей. Правда, познаньский Директорат Полиции опубликовал сообщение о поиске Омера только 20 декабря 1806 года (в «Газете Познаньской, № 108 — номер вышел с датой 17 декабря), но тогда это не было чем-то необычным. Полиция публично обращалась за помощью лишь тогда, когда не могла найти преступника сама. Например, объявление об исчезновении 11-летнего Юзефа Зейдля, который сбежал из дома 1 декабря, было напечатано только 27 декабря.

262

Богом клянусь! Это и вправду он!

263

Великолепно!

264

Согласен, договорились, пускай так и будет (любимый способ выражения согласия у Наполеона).

265

Победа англо-голландского флота над французским 4 июня 1692 года. Считалось, что она сорвала планируемую высадку на Островах войск сторонников претендента на английский престол Иакова II Стюарта.

266

Имеется в виду знаменитое берлинское воззвание Выбицкого и Домбровского от 3 ноября 1806 года.

267

Автор Мемориала здесь ошибается, Выбицкий не был генералом.

268

Пояснения Батхерста, прекрасно ознакомленного с историей фальшивого андроида, звучали весьма достоверно, поскольку фон Кемпелен представил свое изобретение в 1770 году при дворе в Вене, возбудив живой интерес Марии-Терезии.

269

Победа!

270

Прощай и удачи!

271

Невозможно выяснить, что это было за подразделение. 13 декабря на этой территории не действовали какие-либо крупные французские группировки. Скорее всего, это был небольшой отряд из наиболее выдвинутого к этому времени на север VI корпуса маршала Нея.

272

Озеро Любич.

273

Иоахим Неттельбек был в то время самым влиятельным горожанином Кольберга. Вскоре после описанных здесь событий, он одним письмом королю смог лишить командования гарнизоном полковника Лукаду, с которым перед тем поссорился.

274

Самый подходящий человек в нужном месте.

275

Шульмайстер неоднократно в самый последний момент предотвращал покушения на Наполеона (например, покушение снайпера Вольфа в Абенсберге). Именно ему в 1809 году доверили руководство службы безопасности съезда монархов в Эрфурте. Тогда он предотвратил покушение Арнольда Апфеля из организации Тугенбунд.

276

Интересно, написал ли Шульмайстер правду? Азарт подобного рода был присущ Наполеону, но из мемуаров Хлаповского (Путем легионов) нам известно, что 13 декабря 1806 года Бонапарт с большой свитой устроил поездку в Виняры, Радоев и Овириск, но подобные официальные «рейды» никогда не начинались раньше, десяти утра, до этого времени Наполеон (если он и вправду был в Шамотулах) успевал вернуться в Познань. Но гораздо более вероятным мне кажется, что Шульмайстер в письме блефовал, чтобы усилить горечь поражения противника. Думаю, что для операции в Шамотулах французская контрразведка воспользовалась одним из двойников, которыми она располагала на то время, Вполне возможно, что им был находившийся тогда на территории Великопольши капитан Ахиллес де Туше.

277

Опять же, по вполне очевидным причинам, нельзя бесспорно утверждать, кем был этот агент. Вполне возможно, им мог быть полковник Саго (Sagot), который по приказу Фуше следил за д'Антрагю в Дрездене уже в конце 1804 года, но, возможно, это был поляк Забелло (Zabiello), знакомый Саго, или же кто-то иной.

278

Нет никакой уверенности, были ли филадельфы разгромлены в результате операции «Шахматист» — по этому вопросу я отсылаю читателя к Комментариям.

279

«Быть может, когда-нибудь и эти воспоминания будут нам милы» (из 1-й книги Энеиды Вергилия).

280

Весьма вероятно, что агентом, о котором упомянул Неттельбек, был сэр Джордж Джексон (1785–1861), на полтора года моложе Бенджамена Батхерста и которого в шестнадцать лет приняли на дипломатическую службу. Во второй половине 1806 года Джексона выслали с тайной миссией в северную Пруссию, так что в декабре он действовал на балтийском побережье (в том числе, в Мемеле /ныне Клайпеда/). Формально, его миссия состояла в сборе информации, а в его корреспонденции (собрания в Public Record Office — Государственном Архиве Великобритании) не было ни слова о контактах с Неттельбеком или про участие в операции «Шахматист, но ведь об этой операции нет ни слова ни в одном из известных историкам документах. Можно было бы принять практически 100-процентно, что Джексон был связником или контролером от имени Кэстлри, если бы не факт, что он дожил до преклонного возраста, что, если предположить, будто бы ему было известно об операции «Шахматист», является — как сам читатель убедится из Комментариев — чрезвычайно удивительно.

281

Текста письма в Мемориале нет. Я воспользовался перечеркнутой первоначальной версией, которая сохранилась в пакете документов, приложенном к Мемориалу. Могу предположить, что в отосланной версии письма Батхерст несколько смягчил тон, отказавшись от кое-каких издевок. Но могло быть и наоборот.

282

2 декабря 1806 года десять британских линейных кораблей и семь бомбардирских судов вышли в Северное море и в Балтику.

283

Жизнь начнется завтра, господин!

284

Будь верен, храни веру.

285

Князь де Кастрие в своей работе, посвященной бурбонской эмиграции в Англии, написал коротко: «Взявшись за службу тайного агента, де Мартанже умер в Лондоне, в 1806 году».

286

Никогда, сеньор!

287

Женщина?

288

Это дословная цитата из Мемориала. Отправился ли Батхерст на Сардинию, нашел ли там Джулию, мне неизвестно, поскольку Мемориал в этом месте обрывается.

289

Это написанное в Вене письмо не датировано, но можно принять, что оно было написано в течение недели, предшествующей 14 ноября 1809 года, когда в Шенбрунне был подписан мирный договор между Францией и Австрией.

290

В Мемуарах Бурьенна, в VII томе, имеется одно лапидарное предложение: «После краткого вояжа в Англию, он (Гимель — примечание автора) умер в начале 1807 года».

291

Явно, имеется в виду сотрудник фон Кемпелена, тот самый старик, который научил Хейтера работать с автоматом.

292

Псевдоним взят от имени знаменитого французского адмирала XVII века. Человека, который скрывался под этим псевдонимом, и настоящее имя которого так никогда и не было установлено, императорская полиция называла в своих рапортах «опаснейшим авантюристом Европы». Предполагают, что это был бывший офицер инженерных войск, который во времена Революции действовал в эмигрантской армии принца де Конде, а после — поступил на службу к англичанам и в качестве тайного агента действовал в Германии и Австрии.

293

Систематическое отравление по методу маркизы де Бринвилье, технологию которого я описал в Ампирном пасьянсе, в то время было весьма популярным способом избавляться от нежелательных лиц. Именно таким образом, к примеру, убили Наполеона.

294

После падения Империи Уилсон принимал участие в заговорах, цель которых заключалась в освобождении наполеоновских офицеров, находившихся в плену у Бурбонов. Крупнейшим его успехом была организация побега экс-министра почт, Лавалетта; зато ему не удалось, несмотря на все усилия, освободить маршала Нея. Предполагается участие Уилсона в попытках освобождения Наполеона с острова Святой Елены.

Что же касается «фигурок из слоновой кости», то наверняка имеются в виду пустотелые шахматные фигуры из слоновой кости, служившие для контрабанды тайной корреспонденции. Вполне возможно, что тот же комплект фигур несколько лет спустя был использован во время попытки освобождения Наполеона со Святой Елены. Известно, что заговорщики, собиравшиеся освободить Бонапарта, послали ему на остров шахматный набор, изготовленный из перламутра и слоновой кости. Внутри пустотелых фигурок находились листки очень тонкой бумаги, на которых был расписан очень подробный план бегства. Доставку доверили офицеру, который должен был передать комплект Наполеону в виде подарка и рассказать его секреты. Только этот офицер таинственным образом умер на борту корабля, плывшего на Святую Елену. Шахматы императору вручил его коллега, который, правда, не был посвящен в тайну. Наполеон играл в эти шахматы, не зная, что они содержат внутри. Перед смертью он завещал их своему сыну. Судьба этих шахмат точно не известна. Долгое время они находились во владении княгини Палеолог в Афинах. В 1933 году ее потомки передали их в распоряжение дирекции наполеоновской выставки в Аустерлице.

295

В английской армии тех времен было два офицера по имени Колхаун (Колкухаун) Грант (Colqhoun — Colquhoun Grant). В нашем случае речь, несомненно, идет о майоре (впоследствии, полковнике) Колхауне Гранте, офицере разведки экспедиционной армии Веллингтона. Этот человек принимал участие во множестве секретных операций и был окружен своеобразной робингудовской легендой.

296

Речь идет об одном из самых таинственных шпионов своего времени, каталонце, связанном с испанской и французской разведкой, Бадии Кастильо-и-Леблихе (Badia Castillo y Leblich) (1766–1818). В 1803–1805 годах он, по поручению Мадрида, провел серьезную диверсионно-шпионскую операцию в Марокко, выдавая себя за потомка Абассидов Али-Бея из рода калифов, ведущих род от Магомета (отсюда и псевдоним). Бадия, прекрасно знающий языки и обычаи Востока, действовал так же под именем Хаджи Абу-Али Отман. С 26 сентября 1809 года он исполнял обязанности интенданта в Сеговии от имени брата Наполеона, короля Испании Иосифа Бонапарта. По мнению генерала Шпильмана (Наполеон и Ислам, Париж, 1969), эту должность ему предложили для того, чтобы иметь под рукой на случай неожиданной шпионской необходимости, и в опасении, чтобы, будучи безработным, он не предложил свои услуги английской разведке. Это были последствия выявления каких-то его контактов с англичанами, скорее всего, с Колхауном Грантом. (Про Бадию можно прочитать еще в одной книге Вальдемара Лысяка — MW, глава Тендер)

297

Читатель, конечно, уже мог догадаться, что автором Мемориала был Бенджамен Батхерст. Я посчитал необходимым не открывать этого в начале книги. Трудно сказать, вел ли Батхерст дневник во время операции «Chess-Player» или впоследствии описал события по памяти. Скорее всего, реален второй вариант, но, несомненно, какими-то заметками, сделанными в 1806 году, он должен был располагать, поскольку по памяти просто невозможно воспроизвести столько названий, имен, дат и других подробностей.

298

Сеньор де Бардахи-Азара был чрезвычайным послом и полномочным министром в Австрии от имени сражавшейся с Иосифом Бонапартом повстанческой Наивысшей Центральной Правящей Хунты и его католического величества Фердинанда VII. После вручения Меттерниху прощального письма 30 октября 1809 года, Бардахи-Азара покинул Австрию, отправляясь в обратный путь, в Испанию.

299

У Бардахи-Азара с этим были огромные сложности. Известно, что в письме от 22 августа 1809 года он Богом заклинал Гуделиста (сотрудника министра иностранных дел Австрии, Штадиона), чтобы тот устроил ему разрешение на перевозку через Фиуме нескольких тысяч единиц стрелкового оружия, но получил отказ.

300

Из этого замечания и другого почерка следует, что цитируемый документ является сделанной Мануэлем Диасом расшифровкой письма Батхерста, которую цыган по какой-то причине не уничтожил.

301

Шульмайстер (Schulmeister) и Савари (Savary).

302

В этом месте я хочу от всего сердца поблагодарить всех отцов-филиппинов, которые мне помогали, а более всего — ксендза-министра Мариана Госю и архивариуса, ксендза Збигнева Старчевского.

303

Liber Defunctori (Книга Умерших) Святогорского Собрания, которая велась непрерывно от самого основания конгрегации (1668 год) до настоящего дня, и Собрание сведений о Святой Горе… ксендза Доминиковского.

304

Цитирую в соответствии с ксендзом Антони Бржезинским из его Памятки 200-летнего юбилея Конгрегации отцов-филиппинов на Святой Гостыньской Горе, Познань, 1869 г. В этой цитате слово «конец» следует понимать как «смысл».

305

Христианский педагог. Этот перевод был издан в Лешно в 1848 году.

306

Воспоминания о Великопольске, то есть, о воеводствах Познаньском, Калишском и Гнезненском, Эдуарда графа Рачиньского, бывшего депутата от Познаньского повята на сеймах Великого Герцогства Варшавского, в настоящее время, избранного депутатом от Шремского повята Великого Герцогства Познаньского, Познань, 1842–43.

307

Вершиной литературы по этой теме была книга E. Guillona Les cotnplots militaires sous Le Consulat et L'Empire (Военные заговоры во времена Консульства и Империи), Париж, 1894. Гуильон прямо обвинил Нодье во лжи.

308

Например, L. Pingaud, Lajeunesse de Ch. Nodier. Les philadelphes (Юность Шарля Нодье. Филадельфы), Париж, 1919.

309

Вопрос с Черняком я поясняю столь подробно лишь потому, что книга его очень популярна, а я не хочу, чтобы содержащееся в ней ошибочное мнение о филадельфах вызвало у читателей сомнения.

310

Louis Madelin, Fouche (Фуше), Париж.

311

G. Lefebvre, Napoleon, Париж, 1969. Говоря по правде, все же следует признать, что до нынешнего дня некоторые плохо информированные в вопросе историки повторяют версию о «более масонском, чем политическом характере филадельфов» (цитата из работы J. P. Bertaud, Бонапарт и герцог Энгиенский. Дуэль двух Франций, Париж, 1972 г.)

312

Документы из Национального Архива, F.7.D.6331, 6499 и другие.

313

Историю филадельфов описал, между прочим, придворный фармацевт Наполеона, Каде-де Гассикурт в книге Путешествие в Моравию, 1809 г.

314

Мемуары Видока, Париж, 1828–29 гг.

315

Сборным пунктом и местом встреч было кафе некоего Эрве (Hervieux) в Булони.

316

Бабёфу отрубили голову на гильотине 27 мая 1797 года.

317

Среди прочего, был, арестован, например, бывший депутат Конвента от округа Вар, журналист Жак Ригомер Базен (1771–1820) из Монса.

318

Жан Виктор Моро (1763–1813), победитель в битве при Гогенлиндене (1800), многолетний соперник Бонапарта, приговоренный в 1804 году к изгнанию за участие в заговоре Кадудаля-Пишегрю. Сложно предполагать, чтобы он руководил филадельфами из Соединенных Штатов.

319

Клод Франсуа де Мале (1754–1812), заядлый и известный заговорщик. В 1812 году, во время отсутствия Наполеона (кампания в России), он совершил государственный переворот и ненадолго захватил несколько центральных учреждений в Париже. Переворот закончился безуспешно и Савари немедленно расстрелял Мале вместе с его сообщниками. Мале среди филадельфов носил псевдоним «Леонидас».

320

Жан Батист Бернадотт (1763–1844), маршал Франции, князь Понте-Корво, с 1810 года — наследник шведского престола и, наконец, с 1818 года — король Швеции Карл XIV Юхан. Хотя Наполеон и осыпал его милостями, Бернадотт вечно участвовал в заговорах против него. Он был связан с конспираторами Бретани (возможно, что и с олимпийцами), и из своей штаб-квартиры в Ренне рассылал по французским армейским штабам антинаполеоновские листовки. Но вот стал бы он рисковать, возглавляя вооруженный заговор?

321

Упомянутые Маделин и Лефевр шефом филадельфов считают Оде, но, как мне кажется, исключительно по недостатку кого-то получше.

322

По словам Видока, Фуше получил сведения, касающиеся олимпийцев, от генерального комиссара полиции в Булони Девилье.

323

В русской разведке Фуше был известен под псевдонимом «Наташа».

324

Про Оде см. книги: B. d’Aussy, Le colonel Oudet (Полковник Оде), Ванн, 1889 и Sh. Thurict, Le colonel Oudet (Полковник Оде), Безансон, 1901.

325

Очень сомнительная версия автора. Даже если считать косвенным подтверждением ее то, что 9-ый линейный полк входил в состав дивизии Брусье V корпуса Макдональда Итальянской армии, а в первой линии «колонны Макдональда» при прорыве австрийских позиций шли именно дивизии Брусье и Ламарка, понесшие тяжелые потери. Таким способом можно истребить целую ненадежную часть, но было бы крайне неразумно в разгар напряженного сражения маневрировать соединениями, имея целью избавиться от нескольких офицеров. Еще более сомнительной представляется организация запланированного убийства во время сражения неугодных лиц (в том числе и с чисто технической стороны, из-за чрезвычайного риска для исполнителей такой акции; нет необходимости пояснять, например, чтобы с ними сделали солдаты, заметив, что в разгар боя кто-то убивает в спину их командиров, не говоря уже о возможной огласке…).

326

Маршал Луи Бертье.

327

Луи Вайри Констан Мемуары камердинера императора Наполеона I, Варшава, 1972.

328

Не трудно, по-видимому, расшифровать основную причину. Разглашение того, что в Великой Армии существовал заговор против императора, было бы весьма компрометирующим и полностью противоречило бы утверждениям французской пропаганды, что французская армия полностью предана монарху.

329

Наполеон играл в шахматы в знаменитом «Cafe de la Regence», в котором время за шахматной доской проводили, к примеру, Руссо, Робеспьер, Вольтер, Дидро и величайший французский шахматист XVIII века, Филидор. В течение многих лет кафе было центром парижской шахматной жизни.

330

Этим игроком был отличный австрийский шахматист Аллгайер.

331

Алекс Белл Машина играет в шахматы?, Оксфорд. В этой работе множество ошибок.

332

Эжен де Богарне был сыном императрицы Жозефины от ее первого брака с генералом Александром де Богарне.

333

После падения Наполеона Эжен пользовался гостеприимством своего тестя, короля Баварии Максимилиана I Иосифа.

334

После смерти Мальцла автомат был куплен на аукционе неким жителем Филадельфии за 400 долларов. В 1840 году его приобрел д-р Дж. К. Митчелл. В самом конце «Турок» в качестве технического курьеза очутился в Китайском Музее в Филадельфии, где и сгорел вместе с помещением в возрасте 85 лет. Автомат притворялся человеком и прожил не дольше, чем человек.

335

В основном это: Baring-Gould, The disappearance of Mr Bathurst (Исчезновение г-на Батхерста) в «Cornhill Magazine» LV 1867; W. Cali, The search for the lost Mr Bathurst (Поиски исчезнувшего г-на Батхерста) в «Westminster Review» CXXXIV 1890; J. Hali, The strange story of mr Bathurst (Странная история г-на Батхерста) в Four Famous Mysteries (Четырех знаменитых тайнах); Mrs Thistlethwayet, Memoirs and Correspondence of dr Henry Bathurst (Мемуары и корреспонденция д-ра Генриха Батхерста), 1853.

336

Дж. У. Томпсон и С. К. Падовер из Университета Беркли в Калифорнии, Секретная дипломатия — политический шпионаж в Европе 1500–1815. Не имея доступа к оригиналу, я воспользовался французским переводом Адриана Вошеля, La diplomatie secrete, L'espionnage polhique en Europe de 1500 a 1815, Paris, 1938.

337

Свою политическую карьеру Батхерст начинал в ранге секретаря посольства в Лиссабоне. По сведениям Томпсона и Падовера, в Вену он прибыл в чине полковника.

338

У Батхерста имелся прусский паспорт и, по мнению британских источников, он вез важные документы.

339

Конкретно же обвинялись французские дезертиры. Тогда между французской и британской прессой разгорелась нешуточная полемика. Англичане утверждали, будто Батхерст погиб от рук французских разбойников в мундирах. Французы утверждали, что Батхерст был сумасшедшим и покончил жизнь самоубийством.

340

В свою очередь, следует согласиться с тем, что Батхерст не слишком ломал здесь голову, хотя мог все устроить немного хитрее. В те времена, как, впрочем, и сейчас, писем в карманах штанов никто не носил. По-видимому, он спешил, а может, ему стало жалко верхней части гардероба или сумки.

341

Дочь Уильяма Прена Колла. Бенджамен женился на ней в 1805 году.

342

Шедевром подобного рода была такая препарация Кэстлри, Персевалем и Генрихом Батхерстом документов, относящихся к жизни Бенджамена Батхерста в период с октября 1806 года по январь 1807 года, так что даже британская разведка не имела понятия про его миссию, и сегодня можно было бы без труда «доказать», что Бенджамен в операции «Chess-Player» участия не принимал, поскольку в это самое время находился совершенно в другом месте.

343

Я переписывал их в сумасшедшем темпе, в течение нескольких дней, по 3–4 часа ежедневно, рядом с Техадой, который, сидя за тем же столом, переписывал фрагменты каких-то работ XIX века.

344

В январе 1810 года.

345

Здесь чувствуется лапа Кэстлри, старшего Батхерста и Персеваля. Правда, когда «скрывали аферу», Кэстлри в правительстве уже не было (его и Каннинга убрали за компрометирующую дуэль), но Персеваль стоял тогда во главе кабинета, являясь первой политической фигурой Великобритании. Раскрытие аферы Батхерста грозило не только раскрытием операции «Шахматист», но и тем, что могло бросить тень подозрения в ликвидации Бенджамена на ее организаторов.

346

Зато какие-то контакты с прусскими заговорщиками Батхерст мог иметь по приказу Лондона! И не исключено, что пруссаки желали убить его, предполагая, что Батхерст связан с Шульмайстером — самым ярым преследователем «Бундов». Здесь можно рассуждать и далее: Шульмейстер, наверняка не даром помог Батхерсту — возможно, взамен он потребовал от него информацию относительно прусских секретных обществ? Вырастающие из этого ствола гипотезы размножаются уже самостоятельно.

347

Цитата из великолепного научного труда доктора Франклина Л. Форда из Гарвардского Университета Европа 1780–1830, Лондон, 1970.

348

Нетрудно догадаться, что д'Антрагю был щупальцем Кэстлри на территории Англии, в то время как ту же роль на Континенте играл де Тилли.

349

Леонс Пинго, Секретный агент Революции и Империи — граф д'Антрагю, Париж, 1894.

350

Де Кастрие, Будничная жизнь эмиграции, Париж, 1966.

351

В Мемуарах барона де Дама можно прочесть: «Я уверен, что у графа имелись контакты с подпольными организациями, и что именно они направили преступление».

352

Александр де Тилли (de Tilly), один из самых циничных и аморальных авантюристов эпохи, страстных бабник (из-за него несколько женщин покончили самоубийством), шантажист, автор пьес, которые ставились в «Комеди Франсез», и роялистский агент. Неоднократно проводил деловые операции в Гамбурге.

353

Для нее это был уже не первый случай. В 1816 году английский майор Миссе убил в Ливане руками асассинов ее друга, лучшего наполеоновского шпиона на Востоке, полковника Бутена.

354

Весьма красноречивым является факт, что за год до своей смерти Кэстлри выбросил Уилсона из армии (1821 год), не дав ему возможности подать апелляцию или же оправдаться. Среди всего прочего, это было вызвано и бонапартистскими симпатиями Уилсона, который в ходе наполеоновских войн был заклятым врагом императора и вечно поливал его грязью, но когда увидел, какой канальей (Священным Союзом) заменили Бонапарта в Европе, сменил фронт и начал принимать участие в самых ярых бонапартистских заговорах.

355

Эдуард Эрве, Ирландия с конца восемнадцатого века до новейших времен, Варшава, 1886.

356

Р. Брайс, Тайна Наполеона, Париж, 1936.

357

Кровавый разгон войсками и полицией 80-тысячного митинга на Питерсфильде, вблизи Манчестера, в августе 1819 года. В демократической прессе это было названо «битвой под Питерлоо» по аналогии со сражением при Ватерлоо.

358

С 1794 г. он был женат на леди Эмили, дочери 2-го графа Бекингема. Детей у них не было и титул, после смерти Кэстлри, наследовал его младший брат Чарльз, к тому времени — 1-ый барон Стюарт, сделавший военную карьеру во время наполеоновских войн.

359

Родилась в 1789 году, швейцарка по происхождению. Осела в Лондоне и вела собственное дело с помощью трех сестер. Оставила скандальные мемуары, бестселлер, многочисленные издания которого, били рекорды читательского интереса. С генералом Робертом Уилсоном не имела ничего общего (просто однофамилица).

360

Первое издание «Шахматиста» было выпущено в Варшаве в 1980 г., данные дополнения были сделаны для краковского издания 1989 г.

361

Имеются и замечательные советские издания этой книги.

362

Граф Бубна фон Литтиц — австрийский фельдцехмейстер, в 1809 году — начальник Военного департамента Гофкригсрата.

Content

Вальдемар Лысяк
Шахматист

Вступление

Глава I План

Глава II Набор рекрутов

Глава III Удачливый глупец

Глава IV Комедианты и коммандос

Глава V Джулия

Глава VI Монах

Глава VII Королевский гамбит

Письмо

Комментарии

1. Двойник из Гостыня

2. Филадельфы

3. Андроид фон Кемпелена

4. «Реинкарнация» Бенджамена Батхерста

5. Цепь смертей

6. Вендетта

Окончание

Дополняющие комментарии

1. Двойник из Гостыня

2. Филадельфы

3. Андроид фон Кемпелена

4. «Реинкарнация»

5. Цепь смертей

6. La vendetta

Чуть-чуть от переводчика

Примечания