Светлана Алешина

В пекло по собственной воле

сборник

В пекло по собственной воле

Глава первая

Никогда раньше не думала, что больница, рядом с которой я живу, будет вызывать во мне неприязненные чувства. В больничном городке прошло мое детство, как и у других девчонок и мальчишек окрестных домов. Нагромождение больничных корпусов, новых и старых, хозяйственные постройки, гаражи, вечный ремонт и вечное строительство — и все это в деревьях, за которыми никто особенно не следил, и поэтому они заросли кустарником, а кое-где даже высокой травой. Место, более подходящее для игры в войну или в прятки, чем тарасовская городская больница имени Федина, трудно придумать.

В детстве я знала каждый камень и каждое дерево в больничном дворе, а сама больница никогда не ассоциировалась у меня с болью и страданьем — только с игрой, весельем и компанией друзей. Тогда мы не знали ни о смерти, ни о боли, а самым страшным на свете казался санитар Федор из больничного морга — вечно пьяный и вечно мрачный, небритый, всегда — в темно-синем халате. Он выходил из своего подвала, куда отвозил тела умерших, садился на пустой ящик из-под молочных бутылок, курил и думал о своем, щурясь на солнце, а мы дрожали от страха, считая, что он высматривает кого-то из нас, чтобы схватить и утащить в свой подвал. Зачем? Тогда мы себе этот вопрос не задавали.

Теперь не узнаю фединскую больницу. Вернее — не узнаю своих ощущений, когда прохожу мимо. Я почти боюсь ее молчаливых корпусов, в палаты которых попадают мои друзья изломанными и израненными. Некоторые из них навсегда остаются в этих палатах, пропадают без следа. Впрочем, след, конечно, есть — в моей памяти, но… Я не вижу больше их улыбок, не слышу их смеха и не прячу при встрече свою руку от их протянутой для рукопожатия руки — мои друзья-спасатели не умеют рассчитывать силы, когда пожимают руку женщине.

Вот и сейчас в одном из корпусов «Фединки» лежит безмолвный Григорий Абрамович и смотрит в потолок долгим усталым взглядом… А я подхожу к больничной ограде, и в сердце у меня шевелится неприятный страх — неужели с моим первым командиром, нашим любимым Грэгом, мне теперь придется видеться только здесь?..

Григорий Абрамович был ранен, когда наша федеральная спасательная группа выполняла особое поручение министерской контрразведки во время тушения лесного пожара в Подмосковье. Два пулевых ранения в голову, и — вот уже скоро месяц — он лежит парализованным. А командиром Тарасовской ФСГ-1 стала я — капитан МЧС, экстремальный психолог второй категории Ольга Николаева. До сих пор не могу привыкнуть к тому, что теперь я целиком несу ответственность за действия группы и что мне подчиняются любитель головоломок и детективных повестей Игорек и стеснительно-грубоватый дядя Саша Масляков по прозвищу Кавээн — обладатель стальных мускулов и снайперского глаза. Но главное — не могу поверить теперь, что «Фединка» отдаст свою добычу, что Григорий Абрамович сумеет выбраться из нее… Хотя и хочу, очень хочу верить в это.

Я прихожу к Григорию Абрамовичу каждый день, перед тем как идти в управление к ребятам. Люблю приходить к нему рано утром, когда, кроме нянечек, в больнице все еще спят, в коридорах тихо и безлюдно — даже не похоже на больницу. Рассказываю ему все, что случилось вчера, обо всех своих радостях и неприятностях, а их у командира группы всегда хватает.

Сегодня я иду к Григорию Абрамовичу посоветоваться по очень трудному для меня вопросу.

Мне нужен именно его совет, потому что предмет, о котором я хочу посоветоваться, слишком деликатного свойства. Речь идет о задании, которое дал мне руководитель службы внутренних расследований, или контрразведки, как мы ее называем, генерал Чугунков. Дал устно, без всякого приказа, потому что доверить такое бумаге может только сумасшедший!

Я чувствую, здесь немного придется пояснить, иначе непонятно будет, какова связь между раненым Григорием Абрамовичем и моим секретным заданием…

Дело в том, что наше МЧС — Министерство чрезвычайных ситуаций — за десять лет существования, а особенно за последние годы, превратилось в реальную силу, в альтернативную силовую структуру, способную противостоять Федеральной службе безопасности, МВД, всякого рода спецслужбам и спецподразделениям. Жизнь в России по самому своему содержанию стала сплошной чрезвычайной ситуацией, поэтому нам теперь до всего есть дело — от природных катастроф до акций социального протеста. Понятно, что не всем это нравится. Наибольшее раздражение силы МЧС вызывают у людей, приспособившихся к существующему статус-кво и научившихся поддерживать нейтралитет с прежними силовиками.

Их раздражение объясняется тем, что МЧС построена на принципиально иных основах, чем все остальные силовые ведомства. Система внутренних взаимоотношений в структурах МЧС во многом определяется неписаным Кодексом первых спасателей, которые и организовывали эту службу, думая прежде всего не о централизме и единоначалии, а о том, что в чрезвычайной ситуации главная забота — жизнь людей. Главное действующее лицо — Спасатель, а не блюститель буквы закона, как милиционер или полицейский. Те, кто начинал, пытались создать структуру, заботящуюся об интересах человека, а не государства. На первое место в современной системе ценностей выходит отдельно взятый россиянин, а не вся абстрактная Россия в целом, как было прежде. МЧС — это силовая структура будущего. Похоже, что эта забота об отдельно взятом человеке кому-то стала поперек горла, что чье-то терпение наконец лопнуло и против нас, спасателей, начинают необъявленную войну — провокации, интриги, разного рода подставки, выливающиеся иной раз в откровенные диверсии. МЧС вынуждено было создать собственную секретную службу, главная задача которой — противостоять этим идущим от неизвестного адресата проискам, разрушать интриги своих безымянных пока врагов, нейтрализовать непрерывные попытки дискредитировать наши действия и всю нашу структуру вообще.

Несколько последних заданий, которые получала наша группа, убедили меня в том, что наш командир, полковник Григорий Абрамович Воротников, работает на эмчээсовскую контрразведку. Собственно говоря, ничего удивительного в этом не было, потому что генерал Чугунков — его старый друг, вместе с которым они все это начинали… А совсем недавно Грэг сам рассказал мне об этом и еще сообщил, что согласился на уговоры министра и Чугункова возглавить министерскую информационно-аналитическую службу, а руководство нашей тарасовской группой решил передать мне. И вот, пожалуйста, — он лежит в больнице!

А мне позарез нужен его совет. Сама я, возможно, даже права не имею вмешиваться во взаимоотношения людей, на которых падает тень подозрения в сотрудничестве с нашими противниками. Чугунков чуть не выматерил меня, когда я сообщила, что ко мне в руку попали сведения о том, что один из Первых Спасателей, входящий в число главного руководства МЧС, является тайным агентом некой политической группировки, о которой пока известно только, что она существует, что лидером ее является некий крупный бизнесмен, имени которого мы не знали и потому условно назвали его Конкурентом, имея в виду конкуренцию Президенту. Известно было также, что у Конкурента есть своя особая оперативная служба, что-то вроде силовой мини-структуры. У меня не было никаких доказательств того, что один из членов высшего руководства МЧС связан с людьми Конкурента, но зато имелось убедительное свидетельство, что сообщивший мне об этом агенте говорит правду — он искренне считал, что я умру, так и не успев ничего никому сообщить. Случилось так, что мы с ним поменялись ролями, — я осталась в живых, а он… Он провалился в горящий торф и унес с собой всю информацию, которой обладал…

Чугунков долго доказывал мне, что это дезинформация, что сама идея — бредовая, но я стояла на своем, и в результате мне удалось его убедить. Но, как оказалось, ненадолго. Едва он вернулся в Москву и взглянул еще раз на своих друзей, одного из которых должен был объявить предателем и шпионом, сомнения вновь взяли в нем верх. Он позвонил мне и сказал, что отменяет свой устный приказ. Это значило, что мне не нужно разрабатывать план операции по выявлению агента. Я не должна даже думать об этом, а уж говорить с кем-либо… Чугунков так и сказал: «Забудь об этом!»

Легко сказать — забудь! Я не умею отдавать приказы своей голове. Не думать об этом еще можно, конечно, попытаться, но забыть!.. Все равно — не получится. Для меня это слишком важно. Я должна верить в Первых Спасателей. Искать среди них предателя — все равно что рубить тот самый сук, на котором устроено наше гнездо. Но не могу же я согласиться с тем, что этот человек и дальше будет нас всех предавать!

Поэтому мне и нужен был совет Григория Абрамовича — что делать с мучающей меня проблемой.

Я вошла к нему в палату с надеждой, что состояние его и впрямь улучшилось, как утверждают врачи. Но Григорий Абрамович все так же разглядывал потолок, и я даже не знала, чувствует ли он мое присутствие, слышит меня или не слышит.

Я присела на стул рядом с кроватью. Помолчали.

— Как дела? — спросила я.

«Нормально, — молча ответил Григорий Абрамович. — Скучновато вот только без новостей. Я подозреваю, что ты и половины мне не рассказываешь… Что — настолько плохие новости?»

— А что рассказывать? У нас затишье, Григорий Абрамович. Вторую неделю сидим без дела. Ничего в России, слава богу, не случается. Мы тоже скучаем… Игорек с Эркюлем Пуаро соревнуется — дочитывает рассказ до половины, книжку закрывает и пытается вычислить преступника.

«Ну и как успехи?»

— По-моему, очень неплохо, — ответила я. — Раскрываемость у него — восемьдесят. Пуаро он, конечно, проигрывает, у того — все сто процентов. Но Игорек считает, что Пуаро соревнуется нечестно, он применяет интерактивные методы раскрытия преступлений, а Игорек вынужден довольствоваться наблюдениями со стороны…

Я помолчала секунду и добавила:

— Сходим, в общем, с ума потихоньку…

Григорий Абрамович, как мне показалось, вздохнул. Я посмотрела на него внимательно, но он лежал все так же неподвижно и безмолвно.

«Ну-ка, давай, выкладывай, что тебя беспокоит, — сказал Григорий Абрамович. — Не умеешь ты притворяться. Лучше и не начинай. У тебя на лице все написано. С Сергеем своим все никак решить не можете — кому первому делать шаг навстречу?»

— Нет, с Сергеем мы давно не виделись, — ответила я, смутившись от его компетентности в моих личных делах. — И разговаривать о нем не хочу…

«Тогда сама рассказывай, — сказал Григорий Абрамович и вздохнул. — Я же по глазам вижу — ты за этим ко мне и пришла».

— Чугунков звонил, — тоже вздохнула я. — Он не хочет мне верить. Не может подозревать никого из своих старых друзей.

«Я тоже не могу, — ответил Григорий Абрамович. — Этих людей я знаю с тех пор, когда мы еще не были спасателями, мы ходили в горы, вытаскивали из пропастей заблудившихся обмороженных туристов и любили друг друга искренне и бескорыстно… Я с таким же успехом могу самого себя подозревать в сотрудничестве с австралийской контрразведкой. Мы романтики, Оля, мы старые романтики, и нам трудно расставаться со своими идеалами. Я понимаю Костю Чугункова…»

— Я тоже его понимаю! — перебила я. — Не понимаю только одного — почему вы прячете головы в песок, как страусы? Страшно расставаться с добрыми милыми сказками? Страшно смотреть фактам в лицо? Среди вас нашелся человек, который предал вашу дружбу. Конечно, это горько, это — больно! Я понимаю. Предатель — это тот же убийца. Он убивает веру. Но только в тех, в ком она слаба! Если вы откажетесь искать предателя, я перестану вас уважать — и тебя, Грэг, и Чугунка!

Если бы Григорий Абрамович мог двигаться, он бы вскочил и принялся вытирать носовым платком свою лысину. Потому что он явно разволновался.

«Уважать она нас перестанет! — закричал он на меня. — Нам, между прочим, простительно! Мы свои жизни прожили. И прожили так, что не стыдно — ни за себя, ни за друзей! А вот как ты жить будешь, если сейчас отступишь? Как в зеркало на себя смотреть будешь? Мы с Чугунковым не верим? А ты сама-то веришь, что этот шпион существует на самом деле? Что ты не придумала его?»

— Верю! — упрямо кивнула я головой.

«Раз веришь — ищи его. Сама ищи! — Грэг уже успокоился и смотрел на меня мудрым взглядом человека, который знает ответы на все мои вопросы. — Не спрашивай у нас ни разрешения, ни совета. Мы все равно не дадим тебе ни того, ни другого».

Я хотела сказать ему, что была уверена в том, что он не станет отговаривать меня от моего намерения, но тут дверь в палату распахнулась настежь и на пороге появился запыхавшийся Игорек.

— Вот ты где! — сказал он и покосился на Григория Абрамовича. — Здравствуйте, Григорий Абрамович… А мы с ног сбились — тебя разыскиваем. Срочно вылетаем, самолет уже ждет в аэропорту.

— Что случилось-то? — спросила я, поправляя одеяло на груди Григория Абрамовича.

— «Ан-24» нырнул в Каспий! — выпалил Игорек. — На борту — двадцать человек. Воздуха у них часов на пятнадцать. Но это лишь в том случае, если корпус самолета не получил серьезных повреждений и в салоне вообще остался воздух… Нашу группу включили в число спасателей. Только что пришел факс из Центроспаса.

Я поняла, что счет пошел на минуты.

— Извините, Григорий Абрамович, — сказала я уже от дверей. — Сами видите. Работа есть работа. Спасибо за разговор…

Игорек посмотрел на меня диковато и вышел вслед за мной из палаты.

— Да! Еще тебе генерал Чугунков из Москвы звонил! — сообщил он моей спине, еле поспевая за мной по больничному коридору.

— Что сказал? — насторожилась я.

— Свидание тебе назначил, — съехидничал Игорек. — Сказал, через три часа встречается с тобой на борту спасательного судна «Посейдон».

— Передать мне больше ничего не просил? — спросила на всякий случай, хотя была уверена, что Чугунков ни словом не обмолвится по телефону о том, что занимает сейчас мои мысли.

— Не-ет… — протянул Игорек растерянно и в то же время подозрительно. — Он меня в ваши контрразведочные секреты не посвящал.

— Они такие же мои, как и ваши с Кавээном, — огрызнулась я в ответ.

Мы выбежали из больничного корпуса и буквально наткнулись на красно-синий спасательский «уазик», за рулем которого постукивал от нетерпения пальцами по рулевому колесу Кавээн. Едва мы с Игорем ввалились в машину, как «уазик» рванулся с места и буквально полетел по улице. Кавээн водил машину мастерски, в молодости он был автогонщиком и даже участвовал однажды в ралли Париж — Дакар в составе команды Минского автозавода, выступавшей на «БелАЗах». Первого места они тогда не взяли, но «откатались очень даже неплохо», по выражению Кавээна.

Он вырулил на один из проложенных по всему Тарасову спецмаршрутов, согласованных с ГИБДД, включил сирену с мигалкой, что-то там переключил, на что-то нажал, и «уазик», который и без того летел как стрела, понес, как пуля. Казалось, мы просто перепрыгиваем через машины, которые Кавээн обгонял. Милиционеры провожали нас плотоядными, но разочарованными взглядами.

Через четыре минуты мы бежали по летному полю к «ЯК-42», мотор которого уже работал, оглушая нас закладывающим уши ревом.

Через час с небольшим мы пролетели над устьем Волги и я увидела странную картину: река разделилась вдруг на множество маленьких речек, переплетающихся между собой, как кровеносные сосуды…

Еще через сорок минут мы уже ехали из аэропорта Красноводска на берег Каспия, чтобы прыгнуть в катер и помчаться к месту катастрофы.

В красноводском аэропорту нас встретил молодой лейтенантик-туркмен и передал мне пакет с приказами и прочими документами по катастрофе. Пока мы плыли по Каспию к месту падения самолета, я пробежала глазами все самое необходимое: координаты, глубина, метеорологический прогноз, гидрогеологическая и сейсмологическая обстановка в районе падения, предполагаемая причина катастрофы и установленное к этому часу число жертв…

Вдруг мой взгляд буквально споткнулся на одной фамилии в списке пассажиров, который в тот момент я держала в руках.

— Игорь! Дядя Саша! — крикнула я, отвлекая их от увлекательного занятия — они пытались разглядеть впереди «Посейдон», хотя до него было еще миль десять. — Идите сюда! Вам знакома фамилия Менделеев?

— Химик! — лаконично ответил Кавээн.

— Командир, издеваешься? — обиделся Игорек. — Кому она не знакома?

— Нет, ребята! — замотала я головой. — Я не про Дмитрия Ивановича спрашиваю. Вам знаком Николай Яковлевич Менделеев?

Игорек покачал головой:

— Лично я с ним, конечно, не знаком. Но человек в МЧС известный.

— Я с ним водку пил! — выпалил вдруг Кавээн. — Один раз. Когда он к Абрамычу на юбилей приезжал. Ничего, мужик крепкий.

— Тем лучше, — сказала я. — Тогда ответьте мне, кто это? А то я что-то засомневалась. Я в такие совпадения не верю.

— Как это кто? — удивился Игорек. — Руководитель спасательной службы Западноевропейского региона, заслуженный спасатель России, Первый Спасатель, после министра — второе лицо в МЧС.

— Григорий Абрамович называл его Никола Питерский, — сообщил Кавээн.

— Все это так, — сказала я. — Но в данный момент этот ваш Никола Питерский — пассажир того самого «Ан-24», что лежит сейчас на глубине тридцати метров на дне Каспийского моря…

Игорь присвистнул.

— Ни фига себе! — сказал он. — Кого нам выручать придется…

— Не свисти! — прикрикнул на него Кавээн. — Зарплату не дадут!

— Как же он в этом самолете-то оказался? — удивился Игорь.

— А нам не все равно, как? — возразил Кавээн. — Мы теперь спасать его будем, как и всех остальных, вот все дела.

— Официально он в отпуске, — сообщила я то, что узнала из списка пассажиров. — Летел в Красноводск из Питера на рейсовом самолете. С какой целью летел — не указано. Как частное лицо… Вообще — информации по катастрофе очень мало. Ясно одно — что не долетел совсем немного, километров пятьдесят.

Я посмотрела на двух своих подчиненных — весь личный состав нашей группы — и сказала:

— Можете считать это вводным инструктажем перед прибытием на место. Мне осталось сообщить вам очень немногое. Место падения самолета на расстоянии примерно пятидесяти километров к юго-юго-западу от Красноводска в точке с координатами 39 градусов 40 минут северной широты и 52 градуса восточной долготы. Причина катастрофы неизвестна, диспетчер зарегистрировал мат в эфире, после чего самолет пропал с экрана локатора. Посланные на место его исчезновения самолеты аэроразведки провели аэрофотосъемку предполагаемого места катастрофы, и на снимках он был обнаружен в указанной точке. Глубина моря в этом районе — от двадцати до двухсот метров. Самолет лежит на глубине тридцати метров на склоне подводной впадины. Над местом катастрофы сейчас стоят три спасательных судна. Мы будем работать на «Посейдоне». Сейчас монтируется аппарат для спуска спасателей к самолету.

— Как погода? — спросил Кавээн.

— Прогноз ненадежный, — ответила я. — Ветер северный, на море — среднее волнение, штормового предупреждения не передавали. Сейсмическая обстановка — устойчивая, толчков, даже отдаленных, не наблюдается. О жертвах не сообщается, возможно — все двадцать пассажиров погибли вместе с экипажем. Водолазы еще не спускались, и информации о самолете нет никакой.

Отряд мой молчал. А что говорить? Нужно своими глазами взглянуть на место катастрофы. Хотя что там смотреть — такие же волны, как и здесь, за бортом нашего катера. И пустынное море вокруг. Только три спасательских судна над невидимым под водой самолетом. Вот и все, что мы сможем увидеть на месте катастрофы.

Нет, нужно вниз спускаться, тогда хоть что-то прояснится, и только тогда мы сможем решить, успеем спасти людей, попавших в беду, или нет… Если, например, уклон дна там, где лежит самолет, большой, на наших попытках вызволить их можно поставить крест. Малейший толчок приведет к тому, что самолет соскользнет вниз, еще глубже, а при этом может еще и на отдельные части развалиться. Тогда все — конец!

Конечно, даже тогда мы будем пытаться их спасти. Но — уже без особой надежды, что кто-нибудь остался там живой…

Я так задумалась, что не сразу обратила внимание, что Игорек с дядей Сашей Кавээном сидят, уставившись в одну точку, и что-то сосредоточенно и удивленно рассматривают впереди…

— Что вы там увидели, Игорь? — спросила я и лишь потом посмотрела туда же, куда и они…

Признаюсь, что увиденное мной меня тоже поразило. Прямо на нашем пути по воде, словно посуху, двигался… железнодорожный состав! Было от чего остолбенеть. Не сразу я рассмотрела, что вагоны стоят парами и что впереди этих столь непривычных на море сугубо сухопутных транспортных средств идут два небольших спаренных катера-буксира. Они тащили несколько сцепленных между собою барж, на которых и стояли товарные вагоны.

— Товарняк пошел, — ответил на мой вопрос Игорь. — Интересно, а пассажирские, курьерские и скорые здесь тоже ходят?

Я пожала плечами:

— Нет, Игорь, наверное, только электрички…

Железнодорожный паром прополз поперек нашего пути, и мы неожиданно увидели три корабля, прежде скрытые от нас за вагонами.

— Вот мы и на месте, — сказал Кавээн. — Который тут «Посейдон»?

— Где вас черти носят? — «приветствовал» нас молодой полковник МЧС, командовавший работами на «Посейдоне». — Через час уже члены комиссии здесь будут, а у нас еще информации никакой нет. Что мне им докладывать? Что несколько часов ждал спасательную группу?

— Комиссия посидит и без информации, ничего с ней не случится. Да и с вами тоже, полковник! — резко ответила я, возмутившись тем, что он все поставил с ног на голову. — А вот людям, которые там, под водой, возможно, дышать уже нечем! У вас готов аппарат?

— Минут через сорок будет готов специальный тамбур, который можно герметично присоединить к обшивке самолета… — пробормотал он.

Я посмотрела на него уничтожающе. Вот такие, как этот полковник, «спасатели» разваливают наше МЧС! Его больше всего беспокоит, как он будет выглядеть в глазах прибывающего начальства, а о людях, находящихся в экстремальной ситуации и ждущих его помощи, он и не думает. Вот главная опасность для нас, а вовсе не происки наших противников. Самый страшный враг тот, что внутри нас самих.

— Приготовьте немедленно легкий акваланг! — сказала я полковнику. — Пока вы там будете возиться со своим аппаратом, я сама спущусь к самолету, посмотрю на все своими глазами…

— Вам нечего там делать, капитан! — резко возразил мне полковник. — Мои люди уже спускались на дно и делали рекогносцировку…

— Им удалось выяснить, живы пассажиры или нет? — перебила я.

Полковник покачал головой.

— У них было другое задание, — сказал он. — И они его выполнили. А вам, капитан, не мешало бы помнить о существенной разнице в звании и в должности, которая между нами существует!

Я разозлилась.

«Так ты мне свои погоны будешь в нос совать? — подумала я угрожающе. — Хорошо, полковник, сейчас мы всех по своим местам расставим».

У каждого человека есть какие-нибудь психологические проблемы. Это его наиболее больное и тщательно скрываемое место. Опытному психологу достаточно, однако, внимательного взгляда и нескольких фраз, чтобы в общих чертах установить суть психологической проблемы конкретного человека — они все типичны и в силу того — схожи у разных людей. Вот дальше начинается уже сфера индивидуального — у каждого конкретного человека одна и та же проблема развивается по-разному, в зависимости от частностей его жизни. Но мне и не нужно было знать о жизни этого испуганно-нагловатого полковника ничего личного и индивидуального. Он целиком укладывался в общую схему. Я заметила, что, слушая меня, он украдкой пялился на мою грудь.

— Вам, полковник, тоже не мешало бы помнить, что вы взрослый и полностью свободный в своих поступках человек, — сказала я, подойдя к нему вплотную. — Перестаньте думать о том, что и мама, и начальство очень далеко от вас на берегу и вам не у кого спросить, что делать дальше… Здесь начальник вы, и вы должны принимать решение самостоятельно, как бы страшно для вас это ни было.

Я понизила голос и перешла на громкий шепот, слышный только мне и ему, поскольку остальное касалось только нас двоих и я вовсе не хотела, чтобы Игорек и Кавээн слышали мои слова.

— И прекратите наконец грезить, как приятно и спокойно было бы уткнуться в мои груди и заснуть на них. Женская грудь предназначена для мужчин, а не для мальчиков!

Полковник покраснел и плотно сжал тонкие мальчишеские губы. Он явно хотел что-то мне ответить, но легкое покачивание палубы под ногами напоминало о том, что под ногами у нас не твердая и надежная почва, а колеблющаяся поверхность воды, скрывающая под собой неясные опасности и неизведанные глубины.

Неважно, что судовой эхолот показывал всего тридцать метров глубины, — чувственное восприятие всегда берет верх над логикой и здравым смыслом, особенно в таких неустоявшихся зависимых натурах, как этот еще не вышедший из младенческого возраста полковник. Поверхность воды он скорее всего воспринимал как бездну под ногами, а самостоятельность была для него столь же пугающей бездной.

Он оторвал наконец глаза от складок комбинезона на моей груди и посмотрел мне в глаза.

— Делайте, что хотите, — и, быстро повернувшись, ушел к себе в рубку.

Я вздохнула, с горечью убедившись в верности своего мгновенного диагноза. Я была бы рада ошибиться в своих представлениях об этом человеке, но, к сожалению, он был именно тем, кем был, — типичным представителем современных мужчин — слабых и целиком переложивших на плечи женщин всю ответственность за устройство нашей общей жизни. Такие, по-моему, сами не вполне уверены, что они — мужчины. А обилие голубого оттенка в современных сексуальных отношениях лишь утверждает меня в этом предположении.

Игорек сказал мне негромко на ухо:

— Здорово ты его отшила! Интересно, что ты ему там шептала?

— Игорь! Ты не хочешь покраснеть так же, как он? — спросила я Игорька, который постоянно пытался научиться моим профессиональным приемам. — Тогда не спрашивай о том, чего я не стремлюсь рассказывать сама. Давай-ка, быстро готовь акваланги. Спустишься со мной к самолету.

Вода в Каспийском море была не настолько теплой, чтобы получить удовольствие от купания пасмурным днем ранней осени. Поэтому мы облачились в тонкие шерстяные костюмы, натянув поверх них комбинезоны из прорезиненной ткани.

Кавээн проверил наши аппараты, убедился, что баллоны с дыхательной смесью полностью заправлены, и помог нам надеть их.

Мы спустились на специальную площадку для погружений у самой воды и прополоскали водой маски, чтоб стекла не запотели. Я помахала Кавээну рукой и спиной плюхнулась в воду.

Меня поразил контраст в ощущениях, которые я по привычке сразу же стала анализировать. Волнующаяся от довольно заметного ветра поверхность моря сменилась тишиной и спокойствием подводного мира. Только колеблющаяся над головой серебристая поверхность воды напоминала, что где-то существуют волны и ветер.

Я задрала голову и увидела фигуру Игорька, в туче серебристых воздушных пузырьков ввалившегося сквозь поблескивающую перламутром крышу. Он принялся выделывать руками и ногами бестолковые движения, привыкая к управлению своим телом под водой.

Я просигналила ему рукой — спускаемся, мол, вниз, к самолету, и мы, зашевелив ластами, повернулись головами к лежащей на дне цели нашего погружения.

Вдруг беспокойная мысль об акулах, гигантских осьминогах, электрических скатах и прочих морских чудищах пришла мне в голову. Я оглянулась по сторонам, но ничего, кроме сгущающейся метрах в тридцати от нас сероватой мглы, не увидела.

Какие-то рыбешки, очень похожие на обычных селедок, шныряли вокруг нас и вели себя совершенно спокойно. Глядя на них, я тоже успокоилась, к тому же даже вспомнила, что в Каспийском море ни акулы, ни осьминоги не водятся. Даже если это и не так, я быстро себя в этом убедила, чтобы не отвлекаться на всякие не относящиеся к работе страхи.

Дно сливалось в сплошную темную поверхность под ними, и только более темная часть этой поверхности позволяла догадаться, что там склон подводного обрыва и большая глубина. Оставленный водолазами с «Посейдона» фонарь-маячок на якоре-аккумуляторе подсказывал нам с Игорьком место расположения самолета.

Постепенно глаза начали различать огромную светлую сигару, боком лежащую на склоне дна. Одно крыло самолета вонзилось в ил и удерживало его от сползания с обрыва. Это была несомненная удача. Но глубоко ли оно вонзилось и прочно ли удерживает корпус самолета? Никто не мог ответить на эти вопросы.

Мы с Игорем опустились прямо к фонарю, прикрепленному к торчащей кверху хвостовой части самолета. Я помахала рукой, объясняя, что пойду вдоль правого борта самолета, а он должен идти вдоль левого. Игорек закивал головой — понял, мол.

Осторожно перебирая по поверхности самолета руками, я двинулась вдоль фюзеляжа, стараясь держаться ближе к иллюминаторам, почти прижатым к склону дна. Как только стало возможным, я попыталась заглянуть внутрь, но ничего, кроме своего отражения на черном фоне за стеклом, не увидела. Только тишина и неподвижность.

Я пробралась к двери и попыталась ее открыть, зная, впрочем, что без специальных инструментов сделать это совершенно невозможно. Когда я толкала дверь, мне показалось, что корпус самолета слегка качнулся, и я в испуге застыла. Я прекрасно понимала, что одной мне не под силу сдвинуть самолет даже из точки неустойчивого равновесия, но тем не менее больше не решилась искушать судьбу. Вдруг мой слабый толчок станет той последней каплей, которая свалит самолет в пропасть?

Иллюминаторы в носовой части упирались в заиленный склон дна, и мне ничего не оставалось, как сделать попытку добраться до кабины пилотов, наполовину скрытой за огромной грудой ила, которую самолет выпахал своим носом из дна при падении.

Первое, что я обнаружила, добравшись до носовой части, — разбитый фонарь кабины, полностью залитый водой. Это была плохая новость, хотя и наивно было бы ожидать, что самолет сохранит герметичность при падении в воду и ударе о дно, но я все же надеялась. Теперь оставалось надеяться только на то, что хвостовая часть осталась неразрушенной и воздух, скопившийся в ней, позволит людям продержаться хотя бы несколько часов, за которые мы должны успеть до них добраться и спасти.

Я напряженно вглядывалась в глубь пилотской кабины и вдруг увидела лицо человека, прижатое к стеклу. Глаза эти были широко раскрыты и в них явственно читались страх и боль. Рот тоже был открыт — то ли в крике, то ли в последней попытке вздохнуть. Я не могла оторвать от него взгляда.

В профессии психолога есть свои недостатки, или, если хотите, «издержки производства», как выражался преподаватель общей психологии университета, в котором я училась. Главный из этих недостатков — я всегда представляю психическое состояние человека, которого вижу перед собой. Сейчас передо мной был труп человека, умершего мучительной смертью, и я читала в его глазах все, что он пережил в последние мгновения своей жизни.

Волна ужаса, паники и страстного желания вырваться из-под воды на воздух мгновенно охватила меня, но я не могла сдвинуться с места, не в силах оторвать глаз от взгляда мертвого пилота.

Чья-то рука легла мне на плечо, и в ужасе я рванулась кверху, на воздух, на свободу из этой сдавливающей мою грудь воды…

Резкий удар головой о выступающий козырек кабины привел меня в себя. Перед глазами пошли красные круги, но страх и паника испарились.

Я огляделась и увидела Игорька, дергавшего меня за руку и в тревоге заглядывающего мне в лицо.

«Я в порядке! — показала ему жестами. — Один мертвый в кабине пилотов».

«Я не нашел никаких следов того, что пассажиры живы», — ответил мне Игорь.

«Так они все погибли, что ли?» — спросила я.

«Не знаю! Может быть! Не уверен», — пожал плечами Игорек.

«Если кто-то остался жив, то только в хвостовой части, — показала я Игорю на торчащий вверху над нами хвост самолета. — Пошли туда».

Мы перебрались к хвостовым иллюминаторам.

Внутри салона самолета было по-прежнему темно и безжизненно. Как мы ни заглядывали в иллюминаторы, ничего рассмотреть нам не удалось.

Я отцепила с пояса нож с тяжелой металлической ручкой и начала осторожно стучать по обшивке рядом со стеклом иллюминатора.

«Ответьте, кто жив! — выстукивала я азбукой Морзе букву за буквой. — Стучите по корпусу самолета! Ответьте, кто жив!»

Передав свою просьбу три раза подряд, я замерла, приложив ладони к обшивке самолета. Игорек застыл рядом в таком же напряженном ожидании.

Я ждала целую минуту. Ни малейшего колебания мои ладони не почувствовали.

Горькое чувство разочарования начало наполнять меня — я была уверена почему-то, что хоть кто-то из пассажиров останется жив и его удастся спасти.

И вот — молчание в ответ!

Ничего не поделаешь, видно, придется вытаскивать из самолета только тела погибших. В любом случае мы сделаем это, жив кто-то из них или нет. Все будут подняты на поверхность. Уважение к живым начинается с уважения к мертвым. Или по-другому, так, как эта мысль звучит в неписаном Кодексе Первых Спасателей: «Уважай бренное тело — оно носитель бессмертной души!»

«Все, ребята, — подумала я, обращаясь к еще живым для меня пассажирам самолета. — Даю вам последний шанс! Слушаю еще минуту. После чего мы с Игорьком поднимаемся с печальными для всех известиями».

Я передала свой призыв к пассажирам самолета еще три раза и прождала еще секунд сорок. И вдруг чуть не подпрыгнула от радости, хотя и не представляю себе, как можно подпрыгнуть под водой.

Мои ладони явственно ощутили слабый ответный стук. Я возбужденно махнула Игорьку рукой:

«Слушай!»

Он тоже приложил ухо к обшивке. Слабый ритмичный стук прозвучал для моих ушей слаще любой райской музыки. Я знала, что они живы! Мы спасем их! Нужно только узнать, как они и сколько еще могут продержаться.

Я попыталась сформулировать все это в одной короткой фразе, но тут начала понимать, что мне тоже отвечают азбукой Морзе, просто слышно плохо и некоторые буквы выпадают из слов…

«В результате взрыва в носовой части… пятнадцать человек. Трое погибших. Самостоятельно… не сможем. Двери заклинило. Есть раненые. Торопитесь, воздуха осталось на… часа…»

Не сговариваясь, мы с Игорем рванули к поверхности. Сколько воздуха осталось в салоне самолета? На полчаса? На полтора часа? Или на два-три часа? Мы должны исходить из самого худшего варианта, из расчета, что воздуха у пассажиров осталось всего на полчаса. А полчаса — слишком маленький срок, чтобы успеть вытащить из самолета, лежащего на дне моря, пятнадцать человек.

Глава вторая

Когда я вынырнула рядом с темным пятном корпуса «Посейдона», я буквально не узнала того моря, которое я видела только что, перед погружением. Вокруг значительно потемнело, серые клочковатые облака, застилавшие небо сплошной пеленой, сбились в кучки, потемнели и мчались над водой с устрашающей скоростью. Волнение на море увеличилось, пена забивала лицо и мешала как следует рассмотреть, что происходит над поверхностью.

«Черт! Ветер поднялся! — подумала я, раздраженно ругнув метеорологов, будто они были виноваты в том, что ветер усилился. — Этого только не хватало. Через полчаса высотный ветер спустится вниз, и тогда здесь начнется такое веселое представление, что лучше на поверхность вообще не соваться».

Рядом со мной вынырнул Игорек и тоже принялся озираться на темное небо и мчащиеся по нему облака. С «Посейдона» увидели, что мы вынырнули, что-то закричали и замахали нам руками.

Я подплыла к площадке для погружений, которая то выныривала из воды на метр-полтора над моей головой, то погружалась в такт бортовой качке судна. Главное — не сунуться под нее, когда она начнет опускаться, — запросто можно себе что-нибудь сломать или проломить голову. Я выждала момент, когда стальная площадка опустилась вниз и коснулась воды, и ухватилась за поручень.

Меня поволокло вниз, под воду, я вновь нырнула вместе с поручнем, но из рук его не выпустила. Через пару секунд движение замедлилось и меня так же неудержимо поволокло кверху. Вместе с площадкой я выскочила наверх, с меня полетели брызги и струи воды. Нужно было торопиться, если я не хотела нырнуть еще раз.

Чья-то твердая и очень уверенная рука подхватила меня и выдернула вверх с начавшей уже следующее погружение площадки.

— Зазевалась, капитан Николаева! — крикнул мне в ухо знакомый голос, перекрикивая шум ветра и грохот волн. — Или купаться понравилось?

«Чугунков! — обрадовалась я, но тут же поникла: — Сейчас он меня спросит, намерена ли я выполнять его запрет на разработку агента ФСБ. Что я ему отвечу?.. Впрочем, сначала — люди, которые ждут нашей помощи. Все остальное — потом!»

— Там, — я показала рукой на волны с белыми гребешками пены, — спокойнее, чем здесь.

Я только что поднялась с места катастрофы на поверхность и самой ситуацией была поставлена в центр внимания. И Чугунков, и полковник, руководящий работами на «Посейдоне», и вообще все остальные ждали моего доклада о результатах погружения.

Кавээн помог мне снять акваланг, и, не снимая комбинезона, я прошла в кают-компанию, потому что на воздухе разговаривать можно было, только крича друг другу на ухо, если, конечно, такой способ общения можно назвать словом «разговаривать».

— Садись, Николаева, — приказал мне Чугунков. Как старший по званию, он мог распоряжаться ситуацией. — И рассказывай — что видела? Люди живы?

Я кивнула, принимая из рук Кавээна огромную чашку чая и делая большой глоток обжигающе горячего и до терпкости крепкого напитка.

— Нам удалось установить контакт с пассажирами самолета и принять от них сообщение, — сказала я, обращаясь к Чугункову. — Кто из них передал сообщение, выяснить не удалось. На борту самолета остались в живых пятнадцать человек. Самостоятельно выбраться они не смогут, двери заклинило в результате ударов о воду и дно. Трое погибли, местонахождение еще двоих установить не удалось, есть предположение, что один из пропавших — пилот, труп которого мы обнаружили в командной рубке. По сообщению пассажиров, воздуха у них осталось немного. Минимум — на полчаса, хотя сообщение не удалось принять полностью.

Чугунков тут же поднялся.

— Полковник Свиридов, немедленно начинайте спуск тамбур-трапа для эвакуации пассажиров, — сказал он. — Сколько человек вы можете поднять за один раз?

— Шестерых, — ответил Свиридов, вытянувшись по стойке «смирно», чем вызвал едва заметную усмешку генерала Чугункова. — Разрешите идти?

— Идите! — раздраженно ответил Чугунков и добавил ему в спину: — И не забудьте проследить, чтобы спасатели взяли кислородные баллоны для тех, кто останется в самолете. Когда вы будете присоединять свой тамбур-трап, из салона могут выйти остатки воздуха…

— Так точно, господин генерал! — Свиридов чуть каблуками не щелкнул, стремясь показать, что он все помнит и сделает все правильно. — Разрешите идти?

— Да идите, черт вас возьми! — уже не скрывая раздражения, заорал Чугунков и вновь всем корпусом повернулся ко мне.

— Менделеев жив или он среди тех трех погибших? — спросил он.

— Не знаю, — ответила я. — Акустический контакт с салоном самолета был очень слабым, неустойчивым. А времени — в обрез. Мы не имели права задерживаться, чтобы выяснять это.

— Конечно, — сказал, тяжело вздохнув, Чугунков. — Вы поступили правильно…

— Константин Иванович, — сказала я, увидев, что мы остались в кают-компании одни. — Я не все сообщила из того, что передали с самолета.

Чугунков внимательно посмотрел на меня.

— Ну, что еще там стряслось? — спросил он напряженным голосом.

— Причиной катастрофы послужил взрыв в носовом отсеке самолета, — ответила я. — Однако, насколько я знаю теорию авиационных катастроф, в носовой части просто нечему взрываться…

— Кроме взрывных устройств, — перебил меня Чугунков. — Ладно. Об этом мы с тобой пока даже рассуждать не можем. Придется ждать, когда поднимут пассажиров. Гадание на кофейной гуще — не наш метод.

Чугунков замолчал. Мы оба молча сидели за столом и пили — я чай, он — кофе. Чашки приходилось держать в руках, потому что бортовая качка усилилась и на столе чашка просто не удержалась бы.

Молчание не успокаивало, а скорее наоборот — раздражало меня.

«Ну, что ты молчишь? — молча обращалась я к Чугункову, изредка отрывая взгляд от своего стремящегося выплеснуться из чашки чая и поглядывая на генерала. — За друга своего переживаешь? Ну так отдал бы приказ этому Свиридову, чтобы тот в нарушение всех наших неписаных законов первым поднял на борт твоего Менделеева. Свиридов обязательно так и сделал бы — он, судя по всему, обожает лизать задницы начальству… Интересно мне, генерал, заглянуть в твою черепушку, о чем ты сейчас думаешь?»

Чугунков словно прочитал мои мысли.

— Радиостанция «Эхо Москвы» о падении самолета сообщила через десять минут после того, как все случилось, — вдруг сказал он мне. — На пять минут раньше, чем об этом узнал я…

Я поставила чашку с недопитым чаем на стол. Кают-компания в очередной раз качнулась вместе со всем «Посейдоном», чашка съехала со стола и разбилась. Я посмотрела на осколки и спросила Чугункова:

— Почему вы сообщаете об этом мне, Константин Иванович?

Он посмотрел на меня тяжелым взглядом и сказал то, чего я никак не ожидала:

— Я думаю, если Николай Яковлевич Менделеев находился на борту этого самолета, когда произошел взрыв, ты, наверное, со спокойной совестью можешь исключить его из списка подозреваемых.

— О чем вы, Константин Иванович? — решила все же на всякий случай уточнить я, хотя прекрасно поняла, что он имеет в виду.

Он посмотрел на меня, усмехнулся:

— Даже если ты пообещаешь, что забудешь о том тайном агенте, который якобы работает среди нашего руководства, я тебе не поверю… Мы проверили канал, по которому информация о падении самолета попала на «Эхо Москвы». Угадай, на кого мы вышли?

— На человека, связанного с ФСБ? — спросила я.

Он покачал головой:

— Вовсе нет. Это было бы слишком просто, и легко можно было бы справиться со сложившейся ситуацией. Вышли на маленького, незаметного человека из предвыборного политического объединения, в которое входит около десятка политических партий и общественных движений. Маленький клерк, который ни за что не отвечает и ничего не знает, я в этом уверен. Его просто использовали как передаточное звено, чтобы сбить нас со следа. И мы пока не сможем узнать, чьих рук дело эта катастрофа. Никаких доказательств у нас нет. Нет даже информации, над которой можно было бы размышлять.

Чугунков ударил себя кулаком по колену.

— И еще — я начинаю тебе верить, — сказал он. — Кто-то из наших передает им информацию. Такую, о которой знает весьма ограниченный круг людей. Буквально — несколько человек…

— Это не может быть совпадением? — спросила я.

— Менделеев летел в Красноводск не в отпуск, — сказал Чугунков тихо и довольно туманно. — Он вообще не в Красноводск летел. Он должен был встретиться в Ашхабаде с министром МЧС Туркменистана, чтобы обсудить перспективы сотрудничества на южных границах бывшего Союза. Об этом, кроме нашего министра, знали только четыре человека. А теперь выходит, что об этом знали не только мы…

«Сам Менделеев, Чугунков, — тут же прикинула я, — кто же еще двое? Ах да — главбух министерства Елена Вениаминовна Крупнова, мне о ней Грэг говорил… И сам Григорий Абрамович? Но он уже почти месяц в больнице! Выходит, этот визит Менделеева в Туркмению был запланирован еще больше месяца назад? Что они там, интересно, затеяли? У них идет какая-то крупная игра, о которой Чугунков, конечно, ничего мне не скажет… Но, похоже, он наконец поверил, что их кто-то постоянно подставляет. Причем кто-то именно из этой первой пятерки. Но кто? На любого подумать трудно! И в то же время — можно».

— Я знаю, что у тебя творится сейчас в голове, — сказал Чугунков. — Можешь подозревать любого из нас. Я скажу только о себе, хотя мои слова нельзя, конечно, расценивать как доказательство, — я не связан ни с какой организацией, враждебно настроенной к МЧС. За остальных не ручаюсь…

Я видела, с каким трудом дались эти слова Константину Ивановичу. Ведь минуту назад он советовал мне исключить из числа подозреваемых Менделеева. Но он прав — дай ему волю, он исключит из него всех пятерых. А агент так и будет продолжать свою предательскую работу, направленную на развал МЧС.

— Почему вы решили поручить это дело мне? — спросила я Чугункова, хотя уже почти знала ответ.

— Потому, что я сам не могу этим заниматься, — ответил он с неожиданной для его сурового и даже порою мрачного лица тоской. — Я не могу подозревать никого из них. И доверить это дело не могу никому. Кроме тебя. Потому что тебя я знаю, это раз. Григорий за тебя поручился — это два. И с тебя, с твоего сообщения об этом агенте все началось — это три…

Генерал вздохнул, посмотрел на часы и встал.

— Ну все, — сказал он решительно, — время! Минут через пять должны поднять первую группу пассажиров. Пойдем на палубу… Если, конечно, все идет по плану, — добавил он, обернувшись в дверях. — И никаких взрывов больше не будет…

— Типун вам на язык, Григорий Иванович! — воскликнула я, выбежав вслед за ним на палубу.

В лицо ударил порыв ветра, и я схватилась за плечо Чугункова, вцепившегося в бортовое ограждение. Он обернулся и крикнул, улыбаясь:

— Держись, Николаева! А то тебя еще придется вылавливать!..

Он показал на внушительные в своей тупой устремленности волны, настойчиво бухающие в борт «Посейдона». Я представила себя в этом кипящем движении воды и зябко повела плечами. Нет, уж лучше спуститься пониже — под поверхность, где нет ни ветра, ни мотающих тебя из стороны в сторону мечущихся между трех «спасателей» волн неспокойного Каспия.

К нам подскочил полковник Свиридов и, бросив на меня уничтожающий взгляд, прокричал:

— Сняли шесть человек. Аппарат идет к поверхности. Поднимут через две минуты. Кислородные подушки переданы в салон самолета.

— Сколько рейсов потребуется, чтобы снять всех? — спросил Чугунков.

— Три, — ответил Свиридов. — Третьим рейсом заберем и умерших. Пока мы выгружаемся, начал спуск такой же аппарат, с «Нереиды», третий рейс опять нам придется сделать…

— Я не понял — что значит «придется»? — крикнул ему Чугунков.

Свиридов отвернулся, будто от порыва ветра, но я прекрасно поняла, что он пытается скрыть, как покраснел от стыда.

— Я имел в виду, что второй рейс мы сделать не успеем, нам достанется только третий, — принялся он объяснять, перекрикивая свист ветра.

Чугунков не стал слушать его объяснений.

— Ну так выражайтесь яснее! — крикнул генерал, перебивая Свиридова. — Чтобы я с первого раза понимал вас правильно!

— Так точно, товарищ генерал! — выпалил Свиридов. — Разрешите идти?

Чугунков только рукой на него махнул, не глядя, — проваливай, мол!

Над поверхностью воды метрах в тридцати от «Посейдона» показалось странное сооружение неправильной формы, которое тут же отчаянно закачалось на волнах, так как центр его тяжести находился довольно высоко, отчего сооружение постоянно грозило опрокинуться кверху дном.

Представляю, что сейчас творилось там внутри! Люди в этом аппарате колотились о стены и друг о друга, словно мячики, — разбивая лбы и носы друг другу. Небольшим краном аппарат подтянули к борту «Посейдона» и подняли над поверхностью воды.

Ветер раскачивал аппарат и не давал опустить его на палубу, грозя разнести в щепы палубные надстройки. Наконец, когда порывы ветра немного утихли, аппарат удалось поставить на палубу, и команда «Посейдона» тут же принялась закреплять его, чтобы он не опрокинулся от ветра.

Измученных пассажиров самолета по одному вытаскивали из аппарата и вели по каютам. Сами они шли с трудом — сил не хватало сопротивляться порывам ветра, набросившегося на нас с новой силой, словно злобствуя, что позволил людям пересилить стихию.

Среди спасенных было три женщины и трое раненых мужчин, одного из которых пришлось нести — у него оказались сломанными обе ноги. У двух других повреждения были менее серьезными. Люди валились с ног от усталости и психологической реакции на свое спасение, на то, что их мучения наконец-то закончились. Разговаривать с ними было практически невозможно. Но попытаться все же стоило.

Выбрав бодрее других державшуюся женщину, мы с Чугунковым направились в каюту, куда ее поместили, и увидели закутанную в одеяло матрону лет пятидесяти, смотрящую на нас с вызовом.

Чем вызвали мы ее негодование, я не сразу поняла, но потом мне стало ясно, что она не могла не искать виновника катастрофы, мы же просто оказались первыми, кто попался ей на глаза. Нам и досталось.

Она, прищурившись, строго посмотрела на нас близорукими глазами и заявила низким мелодичным голосом, полным возмущения:

— Имейте в виду — я подам в суд! На тех, кто все это устроил. И вы мне ответите! Вы заплатите за весь этот ужас! Я чуть не умерла от страха, когда самолет начал прыгать по волнам. Я разбила себе лицо, наконец! Мне просто — больно! Вот! Любуйтесь!

Она полностью освободила лицо от одеяла, и я увидела огромный cиняк, захвативший добрую половину ее лица. Зрелище было, конечно, малоэстетичное, но я не забывала, что женщина-то осталась жива и отделалась в конечном счете легким испугом. Ну, еще синяком… Другим повезло меньше… Хотя для нее это, не спорю, слабое утешение.

Женщина заплакала и вновь уткнулась в одеяло…

Чугунков кашлянул и сказал:

— Извините. — Он запнулся, но, заглянув в список пассажиров, продолжил: — Тамара Алексеевна. Вас ведь так зовут?

Она закивала головой, не прекращая рыдать.

— Ну вот, видите! — обрадовался Чугунков. — А меня — Константин Иванович!

Женщина перестала рыдать, подняла на него глаза и сказала всхлипывая:

— Очень приятно…

— А уж мне-то как приятно, что нам удалось вас поднять со дна морского! — воскликнул Чугунков. — Вы просто поверить не можете…

— Это такой ужас! Такой ужас! — вновь попыталась причитать женщина, но получилось у нее уже менее трагично, чем сначала.

Я знала, что судовой врач сделал ей укол — что-то из сильнодействующих транквилизаторов — и сейчас это должно было подействовать. Она действительно успокаивалась на глазах.

— Сначала этот взрыв! Потом безобразная драка в салоне, прямо рядом со мной. Эти двое никак не могли свалить огромного такого мужчину, очень высокого роста и, вероятно, очень сильного. Впрочем, это не имеет значения. Когда самолет первый раз ударился о воду, драка тут же прекратилась…

— Постойте, Тамара Алексеевна, — вмешалась я. — Вы сказали, был какой-то взрыв?

— А это, собственно, кто? — спросила она Чугункова, показывая на меня жестом недоумения.

Я чуть было не взъярилась от такой наглости, но вовремя сообразила, что вид-то у меня действительно странноватый — на прорезиненный костюм легкого водолаза я накинула только штормовку, а моя обтянутая резиной голова своим видом вызывала, наверное, мысли о неожиданных контактах с инопланетянами.

«Мне только еще ручные ласты надеть не хватало!» — подумала я.

— А это тот самый капитан спасателей, который первым обнаружил, что пассажиры самолета остались живы, — ответил Чугунков на вопрос обо мне.

— Так это вы стучались к нам в самолет? — обратилась женщина ко мне весьма учтиво, словно спрашивала у соседа, не стучался ли тот минут пятнадцать назад в дверь ее квартиры…

Мне почему-то захотелось ответить небрежно, легко, словно речь шла о приятной прогулке в загородном парке, а не о спуске под воду к попавшему в катастрофу самолету.

И я уже раскрыла рот, чтобы сказать: «Да, знаете ли, хотелось просто заглянуть к вам, узнать, как вы? Все ли в порядке?»

Но тут до меня дошло, в какое смешное положение я попала. И подставил меня Чугунков, это с его ответа обо мне началось формирование ее отношения ко мне. «…Тот самый капитан, который первым обнаружил…» Ну, спасибо большое, Чугунок!

Она же за мужчину меня принимает! Я припомнила свои ассоциации на ее слова, обращенные ко мне, и едва не рассмеялась — я же сама ощущала себя мужчиной. Вот что значит — командовать мужчинами и выполнять мужскую работу. С кем, как говорится в известной русской пословице, поведешься, от того и наберешься. Я имею в виду — мужской психологии наберешься.

Чтобы не продолжать дальше этот дешевый маскарад, я подцепила большими пальцами верх прорезиненного комбинезона и стащила его с головы.

— Ох, простите, милочка! — воскликнула женщина. — Я, кажется…

Она готова была извиниться за то, что приняла меня за мужчину, но тут же сообразила, что вслух об этом она не говорила, стало быть, и не догадался никто. Но начало фразы было уже сказано, а Тамара Алексеевна, судя по всему, была из дамочек интеллигентных и терпеть не могла глупых положений. Теперь она просто вынуждена была закончить свою начатую фразу. И она сообразила, как ей вывернуться из сложной ситуации.

— Я, кажется… — повторила она, — теперь я, кажется, вас узнала! Вы же заглядывали там, под водой, в иллюминаторы самолета!

Я кивнула. Хотя знала, что узнать она меня никак не могла хотя бы потому, что я была в плавательной маске. Да скорее всего — она меня и вообще не видела. Просто Тамара Алексеевна сообразила, что я должна была заглядывать в иллюминаторы.

— Конечно! — сказала я. — Конечно, я заглядывала. Да я и сама вас сразу узнала, Тамара Алексеевна. У вас такая примечательная внешность…

Она сначала заулыбалась, транквилизатор все же затормозил ее реакции, но секунду спустя вспомнила о своем синяке в пол-лица и позеленела от злости. Не сомневаюсь, что услышала бы в свой адрес нечто источающее тонкий женский яд, но тут вмешался Чугунков, решивший взять ситуацию на себя. Во избежание дальнейших боевых действий между двумя женщинами.

— Тамара Алексеевна, — спросил он. — А драка в салоне случилась уже после взрыва или до него? Вы, конечно, хорошо помните это, ведь драка началась, как вы сказали, рядом с вами.

— Что вы, что вы! — устало сказала она, сразу полностью переключившись на мужчину, да еще столь представительного и мужественного, как генерал Чугунков. — Они начали драться у самого прохода к кабине пилота. Этот огромный детина, он хотел ворваться туда и захватить самолет. Но пилот и еще один человек, он пропал потом куда-то, не пускали его. Но пилот был невысок ростом, этот второй — вообще худой, как… как…

Она быстро метнула в меня весьма ядовитый взгляд и продолжила:

— Ну, по крайней мере, похудее вашей бравой капитанши. Так вот… О чем это я? Ах да! А тот в кабину к пилотам хотел прорваться, я уже говорила, огромный такой, их еще шкафами называют… Или как это?.. Жлоб! Да! Огромный жлоб! Он в самолете согнувшись ходил, голова не умещалась. Я думала, он этих двоих на части сейчас разорвет! Но нет, худенький который оказался ловким очень. Он закричал как-то по-японски, встал в стойку — прямо как ниндзя из мультфильма, который моя внучка смотрит, и принялся махать ногами. И представляете, этот жлоб, который как шкаф, он отлетел прямо к моему креслу. Я еще наклонилась к нему, помню, и спрашиваю: «Вы не ушиблись?» А он такой грубый, вы себе не представляете! Он мне ответил совершенно по-хамски! Он сказал: «Уйди, тетка, зашибут тебя!» Представляете? Ну, тут я ему все высказала! Все, что я о нем думаю! Он аж покраснел весь и тут же убежал от меня, лишь бы не слушать, что я говорю!

Чугунков воспользовался паузой и, пока она переводила дух, поспешил вставить:

— А что вы, Тамара Алексеевна, думаете о пилоте, который с ним дрался?

— Вы меня, пожалуйста, не перебивайте, дорогой мой! — заявила Тамара Алексеевна. — О пилоте я ничего не думаю, потому что о нем и думать-то нечего! Он выполнял свой долг! Он защищал рулевую кабину от нападения этого злодея, который туда рвался.

— А второй? — успел вставить Чугунков. — Тот, который худой? Он откуда вообще взялся?

Мне было не совсем понятно, почему Константин Иванович ничего не расспрашивает о мужчине высокого роста, который, по утверждению женщины, рвался в кабину управления самолетом. Но я решила не вмешиваться, тем более что у меня отношения со свидетельницей происшествия с самого начала не сложились.

— Худенький? — переспросила Тамара Алексеевна. — Ниоткуда он не взялся. Он, наверное, в салоне самолета сидел, среди других пассажиров. А когда увидел, что на пилота нападают, решил помочь. И он хорошо помог, хорошо, как говорит мой внук, отмудохал этого верзилу.

— Что, простите, он сделал? — не понял Константин Иванович.

— Ну-у, это мой внук так выражается, когда хочет сказать — «сильно побил»… Я думала, так понятнее будет. Он ведь на самом деле так его ногами и норовил все по лицу, по лицу…

— И куда потом девался? — спросил Чугунков. — Вы сказали, он куда-то пропал?

Тамара Алексеевна посмотрела на него растерянно, словно вспоминала, откуда он взялся.

— Вот куда девался, я сказать не могу… — произнесла она медленно, словно прокручивая в памяти события, происшедшие в самолете. — Вот верзила этот, здоровый-то, он в самолете остался. Он еще с пилотом все выяснял что-то, когда самолет уже на дне оказался…

— Не дрался уже? — хмыкнул Чугунков.

— А вы знаете, — удивилась Тамара Алексеевна, — они помирились! Да-да, я потом видела: они сидели вместе и разговаривали о чем-то интересном — шепотом, но возбужденно.

— А худенького уже не было, когда они помирились? — спросил Чугунков.

— Послушайте, дорогой мой! — воскликнула Тамара Алексеевна, и слова «дорогой мой» прозвучали на этот раз угрожающе. — Что вы привязались ко мне с этим своим худым японцем?

— Позвольте, разве он был похож на японца? — перебил ее Чугунков.

— Да нет же! — досадливо отмахнулась женщина. — Но он махал ногами точь-в-точь как эти японцы из американских фильмов.

— Так он был американцем? — удивился Чугунков. — Что же вы сразу не сказали?

— Так! — объявила женщина решительно, никакие транквилизаторы не могли бороться с ней долго. — Это уже похоже на издевательство!

Она встала и, хватаясь за прикрученную к полу мебель, двинулась на генерала:

— А ну-ка, вон из этой каюты! Я обязательно напишу на вас и вашу капитаншу вашему начальнику, генералу Чугункову! Я уже узнала, что он здесь самый главный! А сейчас — вон отсюда!

Я рассмеялась и открыла дверь каюты. Ветер буквально вырвал ее из моих рук и грохнул о стену корабельной надстройки. Я чуть не вылетела следом за ней, но вовремя отпустила дверную ручку.

Стоять на палубе было можно, но ветер нес с собой столько воды, что одежда мгновенно стала бы мокрой насквозь. Я не раз уже успела порадоваться, что не сняла костюм водолаза и комбинезон, когда мы с Игорьком поднялись на поверхность.

— Что вы все худым мужчиной интересовались? — спросила я Чугункова, который появился рядом со мной и так же крепко ухватился за перила трапа, ведущего на верхнюю палубу. — Это что — и есть тот самый ваш Менделеев из Санкт-Петербурга?

Чугунков удивленно на меня посмотрел, а потом рассмеялся.

— Так ведь Менделеев — это высокий «жлоб»! Я думал, ты сразу это поняла, — крикнул он мне, пересиливая ветер. — Просто этот худой напомнил мне одного знакомого. Да, видно, не он — я просто ошибся… Давай-ка поднимемся на капитанский мостик…

В рулевой рубке «Посейдона» нас встретил капитан судна, он же полковник МЧС Свиридов, и тотчас засуетился, доставая надежно припрятанный термос с кофе.

— Нет, голый кофе гонять не гоже! — заявил Чугунков. — Подождите, я спущусь к себе в каюту, у меня там бутылочка хорошего коньяка имеется — очень старый, «Эверест» называется. Кофе с «Эверестом» — это вообще лучший напиток, который я пробовал за свою жизнь!

И генерал скрылся в мутных, наполненных брызгами воды и пены и грохотом волн по борту и надстройке сумерках за дверью капитанской рубки. Он едва не столкнулся в дверях с помощником капитана, который ввалился в рубку и, отфыркиваясь от воды, ручьем лившей с него, заявил:

— Капитан! Может быть, «Нереида» еще один рейс вниз сделает?

— А в чем дело? — резко спросил Свиридов, наверняка не забывший свою оговорку в разговоре с генералом Чугунковым, выдавшую нежелание лишний раз спускать аппарат с «Посейдона» на дно.

— Старший в группе водолазов, лейтенант Носов, руку сломал — волной его неудачно шибануло. Под воду его пускать нельзя. А без старшего группы — не положено. Может, связаться с «Нереидой», посоветоваться с ее капитаном, он не откажется поработать еще…

— Ты что же, предлагаешь нам за чужие спины прятаться? — набросился на него Свиридов, хорошо запомнивший направленное на него раздражение генерала. — Составленный мной план спасательных работ предусматривает повторное погружение аппарата с «Посейдона», а не с «Нереиды»! И работать будем строго по плану! Срочно найти замену Носову! Через пять минут аппарат должен начать погружение.

— Где же я ему замену найду, если один у нас из лейтенантов остался среди водолазов? — возмутился помощник. — Остальных вы сами списали на берег за незнание устава корабельной службы. Наверняка в Красноводске из портового ресторана не вылезают. Устроили людям отпуск, додумались…

— Ты мне делать замечания брось! — закричал на него Свиридов. — Станешь капитаном — тогда болтай все, что хочешь! А сейчас — выполнять мои приказы! И все! Большего от тебя не требуется…

Я не дала помощнику ответить Свиридову и опередила его реплику.

— Я могу пойти с водолазами, — заявила я. — Допуск на погружение у меня есть. Звание — подходит, я — капитан МЧС. А за знание устава корабельной службы я отчитаюсь, как только поднимусь обратно. В этом, я думаю, капитан Свиридов пойдет мне навстречу?

Свиридов сам давно уже понял, что совершил глупость, придравшись к двум лейтенантам-водолазам и оставив их на берегу за незнание устава корабельной службы, который им совершенно не нужен, поскольку они не являлись членами команды «Посейдона». Но хозяином на судне был Свиридов, и оспорить его решение было невозможно… Теперь Свиридов раскаивался в своей глупости хотя бы потому, что лейтенанты в любое время могли нажаловаться на него. Хотя бы вот этому же генералу Чугункову.

— Не возражаю, — коротко бросил Свиридов, мне даже показалось, что он ждал, когда я влезу со своим предложением спуститься еще раз.

— Тогда скорее! — поторопил меня помощник капитана и повел знакомиться с ребятами, с которыми мне предстояло спуститься на дно.

Глава третья

Как нам стало известно, на «Нереиду» подняли еще семь пассажиров. Под водой остались, таким образом, двое. Кто именно, уточнять на «Нереиде» не было времени, но я почему-то ничуть не сомневалась, что одним из них окажется Менделеев.

Тамбур-трап вообще-то предназначен для других глубин, куда доступ легкому водолазу просто закрыт. Здесь его использовали только потому, что на борту самолета оказались раненые и погибшие. К тому же погода испортилась настолько, что стало понятно — начинается шторм. «Посейдон» мотало на двух штормовых якорях, которыми он закрепился над самолетом, и грозило просто перевернуть, так как бортовая качка усилилась настолько, что судно едва не черпало каспийской воды.

Спустить аппарат в воду оказалось серьезной проблемой. Мы все прекрасно понимали, что, едва его освободят от крепежа, которым он намертво был принайтован к палубе «Посейдона», он просто скатится за борт, проломив фальшборт и порвав леера.

К тому же в нем непременно должен находиться один из спасателей — под водой герметичный трап для перехода из самолета в аппарат открывался только изнутри. Это было сделано с расчетом на так называемую «защиту от утопающего» — как ни жестока была идея обезопасить тех, кто внутри, от задыхающихся под водой без воздуха людей, но применить ее оказалось необходимым.

Я помню еще по лекциям, которые читали нам на сборах в лагере спецподготовки, что такая защита была применена в этих аппаратах после нескольких случаев, когда жертвы вскрывали аппарат, не дожидаясь полной герметизации, и в аппарат под огромным давлением врывалась вода, что приводило к гибели и самих спасателей, и тех, кого они пытались спасти от гибели.

Может быть, тогда и родились эти два неписаных правила из Кодекса Первых Спасателей: «Главный враг спасателя — потерпевший» и «Если один мешает спасти многих — не помогай ему». Жестокие, но необходимые правила. Второе из них, если учесть чрезвычайные обстоятельства, в которых приходится работать спасателям, равносильно смертному приговору. Но его нарушение тоже приводит к смерти, только большего числа людей. Вообще Кодекс рождался не из головы, а из конкретных ситуаций на спасательных работах, из смертей и увечьях людей, первыми осваивавших опасные, а часто и смертельные ловушки этой профессии…

Меня закрыли внутри аппарата, а два водолаза — Витя и Станислав — будут сопровождать аппарат снаружи. Я заранее огляделась, пока аппарат снимали с крепежа, за что цепляться, когда меня начнет мотать из стороны в сторону ветром, и от ударов о какие углы беречься.

«Кстати, когда поднимемся на поверхность, — подумала я, — нужно позвонить в Симферополь на завод „Фиолент“ конструкторам этого аппарата. Все углы внутри аппарата должны быть закругленными, это же и ребенку ясно…»

В два иллюминатора, расположенные по обеим сторонам аппарата, разглядеть что-либо было трудно, уже надвинулись сумерки и штормовое небо окончательно почернело. Поэтому я и не старалась увидеть, что творится на палубе, ориентируясь теперь лишь на поведение самого аппарата. Я слышала стук ключей по обшивке аппарата, которыми Кавээн с Игорьком откручивали гайки крепежа.

Мы договорились, что они предупредят меня о том, что через пару мгновений я вместе с аппаратом покачусь за борт. Сначала он стал немного вибрировать и дрожать под порывами ветра, затем перешел на небольшие, но очень настойчивые толчки и рывки.

Я уже приготовилась к состоянию невесомости, которое появится на секунду-две во время падения аппарата, и крепко уцепилась за стойки приборов, регистрирующих давление и температуру воды за бортом, ее химический состав и кучу каких-то параметров, совершенно ненужных для спасательных работ.

Дело в том, что эти аппараты симферопольский НИИ разрабатывал для океанологов, которые оказались не в состоянии оплатить разработку, и их срочно приспособили под спецзаказ МЧС.

Сильный двойной удар ключом по корпусу аппарата — сигнал, который подал мне Кавээн, почти совпал с последовавшим за ним ужасным звуком — то ли скрипом металла по металлу, то ли скрежетом разрывающегося металла. Я чуть не зажала уши ладонями — по металлическому корпусу аппарата звуки проходили внутрь отчетливо и оглушающе громко. Словно дядя Саша стучал по металлической кастрюле, надетой мне на голову.

Я невольно представила, как последний болт, которым аппарат крепился к металлической палубе «Посейдона» и который не успел отвернуть Игорек, вырывается из палубы вместе с лоскутом металла. Как врассыпную от аппарата бросаются все, кто стоял поблизости…

Вероятно, так оно и было, потому что непосредственно вслед за этим выворачивающим наизнанку звуком аппарат дернулся сильнее прежнего и, застыв на мгновение на одном из своих ребер, так что пол у меня под ногами встал под углом в сорок пять градусов, просто прыгнул с палубы «Посейдона», вдавив меня на мгновение спиной в приборную доску.

Я почувствовала, как какая-то чрезмерно длинная и на редкость острая ручка какого-то прибора уперлась мне под правую лопатку и словно вознамерилась проткнуть меня насквозь. Но предпринять я ничего не успела. Сила, с которой меня прижимало к приборной доске, начала быстро ослабевать, пропала совсем, и я ощутила себя легкой и невесомой, но, слава богу, не попыталась воспользоваться этой легкостью и попробовать двигаться по аппарату. Потому что в следующую секунду аппарат ударился о воду и на меня обрушилась та стена аппарата, которая была в этот момент надо мной, вернее сказать, это я на нее обрушилась.

Хорошо еще, что я не выпустила из рук стойки приборов, за которые держалась. Это смягчило удар, но все равно руки мои соскользнули с гладкого и круглого металла, и я плашмя упала на боковую стену аппарата, оказавшуюся в этот момент внизу.

Никогда мне не приходилось заниматься боксом, но теперь я, наверное, могу рассказывать, что испытывает боксер, когда соперник посылает его в нокдаун. На колени я поднялась, но глаза застилал такой туман, а в голове стоял такой оглушительный звон от удара о круглую металлическую раму иллюминатора, что я просто не соображала, что со мной происходит.

А с аппаратом происходила странная вещь. Он вдруг резко прекратил свои рывки и прыжки и начал крениться на одну сторону. Только опасность вновь упасть и приложиться еще сильнее привела меня в себя. Я сообразила, что начал заполняться специальный резервуар, который под водой придает аппарату устойчивость, и сейчас все встанет на свои места в буквальном смысле слова… И в самом деле, аппарат качнулся еще и еще раз, затем плавно перевернулся, и пол оказался там, где и должен быть, — у меня под ногами, а боковая стена, на которую я упала, — справа от меня.

Я бросилась к микрофону проверить, работает ли связь с «Посейдоном».

— Я «Скат-1», — произнесла я позывные, но дальше продолжить не смогла.

— Какого черта, Николаева, ты туда полезла? — услышала я голос, судя по вопросу и сравнительно корректной его формулировке, принадлежащий генералу Чугункову. — Что за самодеятельность!

— Оперативная необходимость, Константин Иванович, — ответила я универсальной формулой, за которую испокон века прятались все спасатели, чтобы прикрыть свои самостоятельность и даже самоуправство.

— Я тебе покажу необходимость, — твердым голосом пообещал мне Константин Иванович. — Вот только поднимись обратно!

— Я подумаю, стоит ли подниматься! — ответила я генералу и выключила микрофон, мне связь пока не нужна, а выслушивать нотации Чугункова — не вижу в этом особого удовольствия…

Легкий стук по корпусу снаружи привлек мое внимание. Я включила внешнее освещение и чуть не отпрыгнула от иллюминатора — в окно аппарата смотрела странная фигура с какой-то узкой и лысой головой и единственным огромным глазом на все лицо.

Какими все же страшными мы можем выглядеть под водой! Оказывается, существует большая разница, когда ты смотришь на одного и того же аквалангиста, сам находясь рядом с ним, и когда он в воде, а ты внутри аппарата и без акваланга и маски… Никогда раньше не предполагала такого. Может, виною тому — электрическое освещение, которое в колышущейся воде искажает изображение?

Кто это был — Виктор или Станислав, мне так и не удалось узнать. Он делал мне какие-то знаки, из которых я поняла только, что он сопровождает аппарат один и связь у него не работает.

Что там у них стряслось, не знаю, возможно, потрепало волнами, когда он погружался вслед за «Скатом». Впрочем, мы могли действовать, и не вступая в контакт друг с другом, — его задачей было только помочь мне точно пришвартовать «Скат» к тамбуру, присоединенному во время первого погружения к одному из иллюминаторов самолета. Остальное я должна делать самостоятельно.

Я включила гидрореактивный мотор и проверила, слушается ли «Скат» рулей. Он послушно покачивался, тормозил и даже пытался перевернуться вверх ногами, когда я заставляла его это делать.

Открыв нижний иллюминатор, я попыталась сориентироваться и без труда обнаружила в темноте небольшую светлую точку — фонарь-маячок, прикрепленный к хвостовым лопастям самолета.

«Прекрасно, — подумала я. — Теперь осталось только пришвартоваться удачно… Где там у нас то ли Витя, то ли Стасик?»

Я вновь включила внешнее освещение и трижды им помигала. Это был условный знак — «К швартовке готова!» В ответ прозвучал двойной удар по корпусу снаружи — «Подходи вплотную». Дальше каждый знал свою партию, как хороший музыкант в оркестре.

Я начала разворот, чтобы зайти с левого борта самолета, куда был присоединен швартовочный тамбур, но вдруг почувствовала, что «Скат» слегка закапризничал и принялся вдруг упрямо своевольничать, самостоятельно увеличивая дугу разворота.

— Это еще что такое! — воскликнула я сердито и чуть не ударила кулаком по приборной панели. — Ты должен меня слушаться!

Я прекрасно помнила, как мы водили такие аппараты на спецпрактике на Черном море и как я выделывала на своем «Коньке-Горбунке» под водой всевозможные кульбиты и фигуры высшего пилотажа, за что меня чуть не отстранили от практики…

Но «Скат» продолжал капризничать, продолжая забирать намного левее, чем я ему приказывала рулями. Я развернулась еще раз и посмотрела в нижний иллюминатор, сама не знаю зачем. Но в голове у меня сама собой складывалась стройная цепочка выводов.

Меня постоянно сносит западнее самолета. Сносить может только течение, которого тут никогда не было, если верить гидродинамическим картам вод восточного побережья Каспия. Значит, это может быть только поверхностное движение массы воды, вызванное сильным ветром. Ветер здесь практически всегда северный. Поверхностную массу воды он увлекает тоже на север. Но склон дна заметно тормозит ее с восточной стороны, и толща воды должна слегка заворачивать к западу.

— Черт возьми! — крикнула я самой себе. — Она же столкнет самолет со склона!

Я поняла, что могу не успеть. Перед глазами уже возникла картина — как самолет начинает шевелиться, слегка сдвигается с места, фонарь-маячок качается у него на хвосте, затем он срывается с места и сначала плавно, потом все убыстряя движение устремляется вниз по склону, поднимая тучи ила и грязи…

Такие картины нужно отгонять от себя, это я знала. Дело не в том, что я верила в какую-нибудь мистику или телепатию с телекинезом. Я знала, что моя мысль или мои представления никак не могли воздействовать на самолет и сдвинуть его с места. Но они могли воздействовать на меня саму, на точность моих движений. И, начав швартовку, я могла слишком сильно толкнуть корпус самолета и сделать так, что картина, которую я воображала, «нарисуется» на самом деле.

Я отогнала нежелательную картинку и представила, как точно и надежно пришвартовываюсь к самолету и он остается на месте, а не сползает неизвестно на какую глубину.

Это придало мне уверенности. Еще раз развернувшись и проверив действия рулей управления, я привыкла к сносу на запад и, погрузившись на уровень самолета, пошла на сближение с ним. Я включила передний прожектор и увидела самолет метрах в пятнадцати прямо перед собой. И сразу поняла, что мои худшие опасения могут оправдаться — самолет явно сдвинулся вниз по склону по сравнению с тем положением, в котором я видела его, когда мы ныряли вместе с Игорьком…

Около самолета я заметила аквалангиста. Он держался возле массивного сооружения, торчащего, словно бородавчатый нарост на гладком, поблескивающем в луче прожектора теле самолета. Это было похоже на огромную пиявку, присосавшуюся к громадной рыбе.

То ли Витя, то ли Стасик махал мне рукой, очевидно, поторапливая. Наверное, он тоже понял, что самолет понемногу сползает со склона и что мы можем не успеть спасти застрявших в нем людей.

Метров за семь до самолета я выключила тягу, переложила рули в обратное положение, не отклоняясь от прямолинейного движения ни на сантиметр, и включила двигатель торможения.

Струя воды из него била в сторону самолета и могла подтолкнуть его и сдвинуть с той точки, на которой он закрепился, но ничего другого мне не оставалось — любой другой способ швартовки требовал гораздо больше времени и не давал надежного результата. Вероятность промаха возросла бы в несколько раз, а промах — это толчок по корпусу самолета. Что будет после такого толчка — откуда мне знать. Я хотела действовать без ошибок, используя даже единственный шанс, если он у меня был.

Корпус самолета подошел вплотную к иллюминатору и закрыл собою всю видимость. Аквалангист, имени которого я, к сожалению, так и не успела выяснить, помог мне попасть в захваты точно и с первого раза, в этом, собственно, его задача и заключалась.

Я облегченно вздохнула.

— Ну вот, собственно, и все! — сказала я сама себе. — Карета подана! Осталось открыть двери…

Не успела я договорить эту фразу, как пол аппарата качнулся подо мной и ушел вниз. Я мгновенно схватилась за выручившие уже меня однажды стойки приборов. Еще не понимая, что произошло, я бросилась к ручке пневмосистемы открывания двери и рванула ее на себя.

Что бы ни случилось, я должна попытаться спасти людей, за которыми и спустилась под воду.

Пока шипел, вытесняя воду из переходного тамбура, воздух, я бросила быстрый взгляд в иллюминатор. Странное чувство неподвижности охватило меня. Словно на вокзале, когда твой поезд трогается одновременно со стоящим на соседнем пути в ту же сторону. Ты ясно чувствуешь, что вагон движется, а за окном все тот же неподвижный вагон соседнего поезда. Так и сейчас за иллюминатором неподвижно торчал бок самолета, в который уткнулось окно моего аппарата. Но пол рывками уходил из-под ног, и я понимала, что это движение не обещает ничего хорошего.

«Самолет ползет по склону! — мелькнуло у меня в голове. — У меня есть несколько секунд, чтобы попытаться сделать то, ради чего я здесь! Вероятно, я полностью не погасила скорость, — дошло до меня, — когда „Скат“ коснулся тамбура, закрепленного на корпусе самолета. А возможно, самолет сорвался со склона сам, а я в последнюю секунду успела пришвартоваться к тамбуру».

Воздух наконец перестал шипеть, и я рывком распахнула тяжелую, массивную металлическую плиту, служившую дверью аппарата. Узкое и тесное помещение тамбура было мокрым, но воды в нем практически не было. Я забарабанила по второй двери тамбура, ведущей в самолет.

— Эй вы, там! — кричала я, мало, впрочем, надеясь на то, что меня услышит кто-нибудь в самолете. — Быстрее! Самолет падает!

Ухватившись за массивный вентиль запора двери, я с мгновенной радостью ощутила, что он подается не только благодаря моим усилиям, изнутри тоже кто-то открывает эту дверь. Надежда на то, что нам удастся выбраться, вспыхнула во мне с новой силой. Я еще быстрее начала вращать этот проклятый вентиль.

Сильный удар сбил меня с ног. Я на мгновение потеряла ориентировку, а когда вновь вскочила на ноги, оказалось, что аппарат опять повернулся боковой стенкой вниз и дверь тамбура находится теперь не сбоку от меня, а вверху, у меня над головой.

«Господи! — мелькнуло у меня в мозгу. — Это значит, что корпус самолета над нами! Если мы не справимся за несколько секунд, самолет упадет на дно и раздавит аппарат в лепешку вместе с нами».

Я вцепилась в вентиль и принялась его вращать с такой скоростью, что мне самой стало удивительно — неужели это делаю я, слабая женщина, никогда не отличавшаяся хорошей физической подготовкой.

Не помню точно, что я делала до того мгновения, когда дверь наконец отвалилась, упав прямо на меня и придавив меня собой, а сверху на нее из иллюминатора самолета вывалились двое отчаянно матерящихся мужчин. Вслед за ними в тамбур хлынули потоки воды.

«Все! Теперь нам всем конец! — успела подумать я. — Не успеем!»

Но сильные мужские руки буквально выдернули меня из-под двери, больно разодрав мне ногу какой-то торчащей из нее железякой, и закинули вверх, в «Скат». Я ударилась головой о какой-то очень твердый и острый угол и на мгновение потеряла сознание…

…Очнулась я оттого, что оторвалась от пола и полетела куда-то. Я инстинктивно выставила вперед руки и наткнулась на спину человека, сидящего за пультом управления «Скатом». От моего удара он покачнулся и коротко простонал, но не повернулся, не отрываясь от управления аппаратом.

Я сразу же поняла, что характер движения аппарата изменился. Мы явно уже не падали, а маневрировали то плавно, то рывками.

Мужчина за пультом напряженно смотрел в иллюминатор и резко дергал то один, то другой из рычагов управления. Я проследила за его взглядом и увидела, как луч нашего прожектора скользит по нагромождению камней, заросших какими-то кустарниками очень странной формы, мелькающими прямо перед нами, в каких-нибудь двух-трех метрах.

Я поняла, что ему удалось отстыковать «Скат» на несколько секунд раньше, чем самолет достиг дна. Пусть в последнее мгновение, но все же он успел это сделать! Теперь мы спасены!

— А ты, дурочка, сопротивлялась! — вдруг закричал мужчина. — Это же совсем не страшно!

И засмеялся каким-то нервным смехом, но я против своей воли тоже начала смеяться и тут же услышала еще один голос, который смеялся как-то навзрыд, и больше было похоже, что он плачет, а не смеется. Мне стало окончательно ясно, что главная опасность миновала.

— Мы, кажется, все же выбрались! — сказала я сквозь смех, от которого никак не могла избавиться, хотя и понимала, что смеяться сейчас нам совсем не от чего.

Неизвестно еще, не получил ли наш аппарат серьезных повреждений, которые могут помешать нам выбраться с глубины на поверхность. Причем неизвестно — с какой еще глубины. Чему уж тут смеяться!

— А, очнулась наконец, спасительница! — сказал мужчина за пультом неожиданно низким и грубым голосом и повернулся ко мне.

Я только сейчас рассмотрела его при тусклом свете внутреннего освещения.

Он сидел за пультом управления боком, в странной позе, вытянув правую ногу в сторону и подогнув левую под себя. Правой рукой он изредка касался вытянутой ноги, морщился при этом и начинал ее слегка поглаживать.

«Кажется, у него — травма! — подумала я. — Интересно, кто-нибудь проверял „Скат“ перед погружением?»

Мне самой было некогда смотреть, полностью ли укомплектован спускаемый на дно аппарат, я доверилась опыту Кавээна, который готовил меня к спуску. Думаю, что он обязательно должен был посмотреть, в полном ли порядке комплект для оказания скорой медицинской помощи.

— Что у вас с ногой? — спросила я у мужчины за пультом. — Вам нужна помощь?

Мужчина взглянул на меня мрачно и ответил, усмехнувшись:

— Что бывает с ногой, застрявшей между креслами, когда самолет неожиданно переворачивается? Перелом скорее всего… Ну, это не смертельно, скорее — обидно! Болит, собака, от дела отвлекает. Посмотри у себя над головой, что там есть из анальгетиков… Да! Ты сама-то как, в порядке?

Я покрутила головой, которая слегка побаливала от удара, ощупала ее руками — вроде бы цела. Руки и ноги ощущала нормально, могла ими двигать, не испытывая боли.

— Я — в порядке! — ответила и заглянула в ящик, где хранился медицинский спецкомплект.

Пакет экстренной помощи был полностью укомплектован, и я еще раз порадовалась пунктуальности Кавээна, выработавшейся у него за годы работы спасателем. Ему, наверное, не раз приходилось сталкиваться с ситуациями, когда отсутствие какой-то мелочи создавало дополнительные трудности в и без того сложном положении.

Поковырявшись в ящике с медикаментами, я отыскала травмокомплект, нашла нужные самовсасывающиеся шприц-тюбики и спросила у мужчины, который морщился все сильнее — видно, шоковое состояние окончательно прошло, да и ситуация выровнялась и не требовала от него сильного напряжения, заглушавшего прежде боль.

— Морфин? — спросила я с некоторым сомнением.

Он молча кивнул головой.

Я передала ему шприц-тюбики гидрохлорида морфина и атропина, который рекомендуют колоть вместе с морфином, чтобы нейтрализовать побочные явления.

Пока он вводил себе лекарство, я отыскала в медкомплекте универсальную шину, которую можно подогнать практически под любой перелом, а затем помогла ему закрепить эту шину на ноге. Второй мужчина все это время продолжал нервно вздрагивать от смеха, по-прежнему забившись в угол. Мне он не пытался помочь.

Минуты через две шина была надета, мужчина у пульта управления облегченно вздохнул и выпрямился, перестав хвататься за свою сломанную ногу. Морфин начал действовать.

Боже! Каким он оказался огромным. Сидя за пультом, он был, наверное, примерно того же роста, что и я стоя. Хотя я и преувеличиваю, но совсем немного. Как говорилось в детской книжке, которую мне читала бабушка в раннем детстве: «… людей такого роста встретить запросто не просто!» А тут встреча была тем более поразительной, что произошла она при столь чрезвычайных обстоятельствах.

— Что же у тебя связь-то не работает, а, спасительница? — пробасил огромный.

Второй, в какой-то форменной одежде, все продолжал всхлипывать и, похоже, уже на самом деле плакал, вжавшись в угол между приборами.

«Обычная послестрессовая истерика, — определила я, машинально делая выводы из его поведения и по привычке ставя диагноз. — Свидетельствует о сильно развитом инстинкте самосохранения и слабости личной воли, а также об ослабленной психологической защите…»

— Я ее выключила, когда погружалась, — ответила я, справившись наконец со своим смехом и лишь изредка вздрагивая от коротких смешков, которые сами собой вырывались из меня.

— Зачем? — удивленно поинтересовался мужчина за пультом.

— Чугунков мешал своими криками, — ответила я. — Не люблю, когда кричат под руку.

— Самостоятельность любишь? — не столько спросил, сколько констатировал мужчина. — Ну что ж, давай знакомиться! Отвечай на вопросы, только быстро. Как зовут? Что наверху? На поверхности кого-нибудь подобрали?

«Начальник! — фыркнула я про себя. — Привык командовать! Что ты! Шишка!.. Кормил бы селедок сейчас, если бы не я… Со сломанной ногой далеко не уплывешь в открытом море…»

— Отвечаю быстро в порядке поступления вопросов, — фыркнула я теперь уже вслух. — Зовут меня Ольга. Наверху — шторм. На поверхности, кроме масляных пятен от вашего самолета, подбирать было нечего.

Он усмехнулся.

— Мелкая птаха, но кусачая, — сказал он.

— Теперь моя очередь, — заявила я. — Вопросов у меня на один больше. Первый. На какой глубине мы находимся? Второй. Как, по-вашему, чрезвычайные обстоятельства освобождают человека от необходимости помнить о половых различиях или вы просто считаете, что все в МЧС должны знать вас в лицо? Насколько мне не изменяет память, мужчины обычно представляются первыми. Вопрос третий. Что за истерическая личность сидит у меня за спиной и прислушивается к нашему разговору? Не та ли, с которой вы выясняли отношения в салоне самолета перед его падением в море? И вопрос четвертый. Когда все же произошел взрыв в носовой части самолета — до вашей драки или после?

Менделеев, а я ни секунды не сомневалась, что это он, почесал в затылке. Мой напор явно не понравился ему. Но выяснить, что же я собой представляю, он, конечно, захочет, а потому на вопросы мои ответит. Хотя это и не говорит, что в его ответах будет — «правда и ничего, кроме правды». А почесывание в затылке — жест скорее театральный, чем искренний. И еще — я видела совершенно ясно, что он тщательно обдумывает каждую свою фразу.

— Ну, на первый вопрос ответить не сложно, — сказал он наконец. — Над нами двести метров каспийской воды, и мы поднимаемся, но очень медленно, потому что… Не знаю, стоит ли это объяснять? Словом, чтобы избежать кессонной болезни. А вот второй вопрос был уж больно заковыристый. Не знаю, стоит ли отвечать на него. Впрочем, вы правы — я не настолько известная личность, чтобы знать меня в лицо. Поэтому считаю необходимым представиться: я генерал-майор МЧС Менделеев, зовут меня Николай Яковлевич. Остальные пункты личного дела, пожалуй, для вас не особенно существенны… За спиной у вас… — он подчеркнуто, даже как-то вызывающе произнес это обращение — «у вас» —…сидит второй пилот самолета, некто Анохин, с которым мы действительно слегка повздорили перед взрывом в носовой части самолета, как вы изволили выразиться, и поразили меня, не скрою, своей, прямо скажем, чрезмерной осведомленностью и гипертрофированной любознательностью. Но позже мы нашли с ним общий язык.

— Каким же это образом? — спросила я.

— А это наш с Анохиным секрет! — ответил Менделеев.

Он повернулся к человеку в летной, как я теперь рассмотрела, форменной рубашке и спросил его, как мне показалось, угрожающе:

— Не правда ли, Анохин?

Тот промолчал. Он уже не бился в истерике, только изредка всхлипывал, сидя на полу и изнеможенно прислонясь к стене аппарата.

— Вот видите, Ольга, — сказал Менделеев, произнеся мое имя как-то подчеркнуто жестко. — Анохин подтверждает мои слова. А на четвертый ваш вопрос я, кажется, уже ответил.

Я собиралась продолжать нашу беседу в форме допроса, но он, очевидно, собирался делать то же самое.

— Теперь вернемся все же к моим вопросам, — твердо сказал Менделеев.

Я сразу же пожалела о своем словесном демарше, предпринятом против него. Ну что у меня, в самом деле, за дурацкий характер!

Сразу кидаюсь с мужчиной в драку. Хотя стоит мне только подумать спокойно и разобраться в самой себе и своих чувствах в этот момент, как я понимаю, что просто мщу всем мужикам за поступок одного из них, принесший мне немало переживаний и даже страданий.

Но при чем тут, скажите бога ради, Менделеев? Ну разве он хоть сколько-нибудь виноват в том, что Сергей ушел от меня?

Я готова была извиниться, но Менделеев не ждал моих извинений, он действовал, сообразуясь с ситуацией, и это, должна признать, были наиболее разумные на данный момент действия.

— В ответ на вашу осведомленность хочу продемонстрировать свою. Несмотря на лаконичность вашего ответа на вопрос о себе, готов поспорить, что имею сомнительное удовольствие общаться с капитаном, кажется, Ольгой Николаевой, экстремальным психологом и командиром одной из региональных групп федерального подчинения.

Я кивнула, желая показать свою готовность к установлению между нами контакта, хотя он удивил меня, конечно, своей догадливостью.

— Рад, что не ошибся, — продолжал Менделеев, хотя в его голосе я не услышала никакой радости, скорее наоборот. — Второй ваш ответ был не менее лаконичен, но из него следуют далеко идущие выводы. И главный из них — я не уверен, что я могу всплывать на поверхность во время шторма, не подвергая свою, а впрочем, и вашу жизнь опасности. Кстати, не мешало бы уточнить, что же там, наверху, происходит на самом-то деле. Не могу согласиться, что вы слишком умно распорядились возможностями, которые предоставляла вам связь с «Посейдоном». Ваша подростковая самостоятельность может дорого мне обойтись!

С этими словами он повернулся к приборной панели и взял в руки микрофон.

— «Посейдон», ответьте «Скату»! «Посейдон», ответьте «Скату»! — несколько раз повторил он в микрофон и переключился на прием.

Эфир был девственно чист, лишь иногда прорывалось какое-то неоформленное в слова хрипение и свист. «Посейдон» упрямо молчал, не желая отвечать на наши позывные, и это серьезно обеспокоило меня. Связь должна была работать! Если, конечно, ничего не случилось там, наверху. Все-таки — шторм! Все может быть!

— «Посейдон» не отвечает! — констатировал Менделеев. — А это значит, что нам не стоит рассчитывать на беседу с генералом Чугунковым и пока придется довольствоваться обществом друг друга, не для всех из нас приятным. Итак, продолжаем разговор!

«Клоун! — подумала я, вновь на него раздражаясь. — Ты должен решение принимать, как старший по званию. А ты — „продолжаем разговор!“. Тоже мне — генерал-майор! Карлсон-переросток! Мне остается ответить только: „Ну, погоди!“ Ничего, ребята! Сейчас я вас развеселю! А то что-то мы с вами заскучали!»

— Согласитесь, с моей стороны было бы наивно верить вам на слово, — заявила я Менделееву, — что вы именно тот человек, за кого себя выдаете. С составом пассажиров самолета были всякие неожиданности. Вы можете доказать, что вы — на самом деле Николай Яковлевич Менделеев, генерал-майор МЧС?

Мой вопрос его обескуражил и еще, показалось мне, — насторожил. Говоря о неожиданностях с составом пассажиров самолета, я-то имела в виду, что в их числе совершенно неожиданно для меня оказался он, Менделеев. А вот что подумал он, услышав мой вопрос? Но мой интерес к его личности явно не понравился ему.

— Пожалуй, я был не прав, — усмехнулся он. — Вы не птаха, вы — оса, которая раздражена и жалит всех, кто под руку попадется. Но ситуация у меня сложная. Документов у меня нет. Как видите, пиджак мой остался в самолете вместе со всеми бумажками, которыми я мог бы подтвердить свою личность. Ну что ж! Придется мне довольствоваться пока званием мужчины средних лет, плотного телосложения, высокого, красивого, но… со сломанной ногой и неустановленной личностью.

«Так-то лучше! — подумала я злорадно. — А то — „я могу…“, „сомнительное удовольствие…“ Генерал-майор он, видите ли! Может быть, еще и обращаться к вам по форме прикажете?»

— А у этого якобы пилота потерпевшего катастрофу самолета есть какие-нибудь подтверждения, что он именно Анохин? — продолжала я расставлять роли в нашей тесной вынужденной компании. — Вашего утверждения, что это именно так, теперь недостаточно, поскольку вы сами — неустановленная личность.

Человек в летной рубашке вскинул голову, послал Менделееву ненавидящий взгляд и вытащил из кармана брюк бумажник. Покопавшись в нем, он достал слегка подмоченную картонку с фотографией и протянул мне. На ней было написано:

«Пропуск. Выдан Анохину Арнольду Аркадьевичу, пилоту гражданской авиации санкт-петербургского летного отряда. Действителен по…»

Дальше шли какие-то неразборчивые каракули и дата — что-то вроде «декабрь 1999 года».

— Куда пропуск? — спросила я.

— На летное поле санкт-петербургского авиаотряда, — быстро и с готовностью ответил он.

— Хорошо, Арнольд Аркадьевич, — сказала я, давая понять, что удовлетворена этим документом. — Вы можете подтвердить личность этого человека?

— Нет! — воскликнул Анохин, сверкая глазами на Менделеева. — Я его первый раз в жизни вижу!

— Позвольте, позвольте! — возразила я. — Как же в первый? А он утверждает, что вы дрались с ним в салоне самолета. Он лжет?

— Да! — крикнул Анохин, брызжа слюной. — Ни с кем я не дрался! Я вышел в салон самолета уже после взрыва, чтобы успокоить пассажиров! А он дрался не со мной, а с одним из пассажиров, причем тот ему здорово врезал, насколько я помню!

«Так, ребята! — подумала я озадаченно. — Я думала слегка развлечься с вами, а тут какая-то интрига вырисовывается. Я что-то ничего пока не понимаю!»

Менделеев неожиданно засмеялся.

— Хороший ход! — сказал он, обращаясь, впрочем, не ко мне, а к Анохину. — Но глупый! Ты в покер умеешь играть, Анохин? А в преферанс хотя бы? Блефовать хорошо, когда никто не видел, что у тебя на руках, иначе тебя просто посадят. И крупно посадят!

— Давайте без загадок! — потребовала я. — Я офицер МЧС и нахожусь при исполнении служебных обязанностей! Прекратите морочить мне голову! Я должна разобраться, что произошло в самолете непосредственно перед взрывом и сразу после взрыва!

— А почему я должен верить тебе? — накинулся вдруг на меня Анохин. — Откуда я знаю, что ты из МЧС? Мы в море, хуже того — мы под водой, где нет ни МЧС, ни МВД, ни ФСБ, ни вообще никакой власти…

Он вдруг осекся.

«Ну, насчет МЧС ты, Анохин, не прав, — подумала я. — МЧС в нашей тесной компании более чем достаточно! Две трети от числа всех присутствующих, можно сказать — абсолютное большинство, способное принимать решения!»

— И что это за допрос?! — вскинулся опять Анохин. — По какому праву мне задают все эти вопросы? Я отказываюсь отвечать неизвестно кому!

Карточка спасателя лежала у меня во внутреннем кармане водолазного костюма, и заткнуть ему пасть мне не стоило труда, но я решила, что смогу вытащить из него больше информации в том случае, если он до конца не будет уверен, что я — офицер МЧС. Он тоже, без всякого сомнения, ведет какую-то игру, так же, как и Менделеев. В чем суть этой игры, я пока понять не могу. Но если я сейчас все окончательно расставлю по своим местам, тот же Анохин сразу замкнется и не скажет больше ничего, что могло бы пролить свет на происшедшее в самолете. А мне почему-то казалось, что эта история со взрывом имеет гораздо большее значение, чем просто — причина катастрофы самолета.

Менделеев снова засмеялся.

— Вот и птаха по клюву получила! — воскликнул он. — Веселая компания подобралась! Из нас троих — один Анохин известно кто!

При этих словах он посмотрел на Анохина, и мне показалось, я прочитала в его взгляде неприкрытую угрозу. При всей его выдержке, которую я оценила сразу же, я не уверена была, что у них с Анохиным дело вновь не дойдет до мордобоя. Драка в тесном пространстве «Ската» на глубине двухсот метров — это я представляю! Увольте меня, уж пожалуйста, от таких развлечений! Да у Анохина и шансов-то никаких против Менделеева, это называется — связался черт с младенцем! Даже если учесть, что черт этот — со сломанной ногой! В самолете-то он не один дрался с Менделеевым, ему помогал кто-то из пассажиров… Вот, кстати, прекрасная возможность поменять тему разговора! Что это за таинственный пассажир, который сумел справиться со столь внушительным противником, как Менделеев?

— Брек, ребята, брек! — развела я руками, словно рефери на ринге. — Давайте лучше сообща решим один вопрос. Что это за пассажир, который участвовал в драке между вами в салоне самолета?

Увидев, как вскинулся Анохин на мой вопрос, я поспешила добавить:

— Ладно, Анохин, не кипятитесь. Можете отвечать, оставаясь в пределах своей версии: что за пассажир дрался с этим неизвестным вам человеком в салоне самолета? Давайте, вы первый и начнете отвечать.

— Позвольте-ка, спасательница! — подал голос Менделеев, и я услышала явную иронию в его голосе. — А почему это, собственно, вас интересует? Что это у вас за нездоровый интерес к дракам между мужчинами? Это что — женское любопытство?

— А вам не интересно, кто это оказал вам столь эффективное сопротивление? — спросила я Менделеева. — Или вам этот человек хорошо известен?

Менделеев заметно смутился и пробормотал:

— Я, по-вашему, знаком со всеми пассажирами этого самолета?

«Ушел от ответа, — отметила про себя. — Это само по себе уже о чем-то говорит. Или он хорошо знает того пассажира, но не хочет в этом признаваться, или он его не знает, но не хочет, чтобы я проявляла интерес к этой личности. И то и другое требует разъяснения…»

— Давайте поступим следующим образом, — предложила, обращаясь в основном к Менделееву. — Доказать друг другу, что мы именно те люди, за которых себя выдаем, мы пока не сможем. Но давайте тогда придерживаться хоть каких-нибудь версий на этот счет. Самая простая — что так оно и есть на самом деле. Но тогда мы должны объяснить свои поступки таким образом, чтобы они вписывались в эти версии. Вы с этим, надеюсь, согласны?

Менделеев секунду подумал и кивнул в знак того, что не возражает. А что еще он мог предложить? Сейчас явно проигрывал мне в активности и просто вынужден был соглашаться на мои предложения.

— Тогда логика ситуации требует, чтобы я начала с себя. В конце концов, это я без всякого приглашения ворвалась в вашу компанию и нарушила ваш приятный ли, неприятный ли, но тет-а-тет на борту затонувшего самолета…

Менделеев хмыкнул. Он явно не возражал.

— Меня эпизод с дракой интересует прежде всего с профессиональной точки зрения, — начала я свои объяснения. — В первой группе спасенных пассажиров была женщина, которая сообщила нам…

— Кому это нам? — перебил меня Менделеев.

— Чтобы задавать подобные вопросы, — отрезала я, — вы должны иметь на то полномочия, а они у вас пока еще весьма сомнительны. Но отвечу на ваш вопрос единственным возможным в данной ситуации способом — сообщила мне и моим коллегам. Вас это устроит?

Менделеев недовольно фыркнул, но промолчал.

— Итак, сообщила нам, — продолжала я, — что в салоне самолета произошла драка, в которой участвовали вы… — Я указала на Менделеева. — Причем ошибиться тут было невозможно, поскольку вашу внешность она описала очень живописно и даже экспрессивно… По ее словам, в драке участвовали три человека. Вторым были вы, Анохин…

— Она врет! — нервно перебил меня пилот. — Вы не имеете права!

— Вы тоже никаких прав тут не имеете! — перебила я в свою очередь. — Даже права на адвоката. Разве что поищете его среди каспийских селедок. Не желаете с ними пообщаться?

Анохин молчал. Видно, я производила на него довольно устрашающее впечатление.

— А раз не желаете, — продолжала я, — то и помалкивайте насчет того, кто какие права имеет. Лучше ответьте еще раз и хорошо подумав — участвовали вы в той драке или нет? Имейте в виду, что если я та, за кого себя выдаю, то мои показания будут рассматриваться в официальном расследовании причин катастрофы. От расследования вы, как пилот самолета, не отвертитесь. Тем более что есть еще второй пилот… Простите, я имела в виду — первый пилот, который тоже может дать свои показания, и они должны будут точно соответствовать вашим.

Не знаю, правильно ли я сделала, упомянув первого пилота, который так и остался скорее всего в рулевой кабине самолета и никогда не сможет дать показания. Но Анохин посмотрел на меня враждебно и как-то злорадно. Я думаю, он знал, что первый пилот мертв.

— Не думаю, что мои слова будут противоречить тому, что покажет Панов, — ответил он тихим, но каким-то интригующим, что ли, голосом, то ли намекая, то ли не умея скрыть, что знает он больше, чем говорит. — Вы, кстати, забыли еще пассажиров, из которых добрая половина видела, что я не участвовал в той драке… Ну, почти не участвовал. Я только столкнулся в проходе из салона в рулевую рубку с этим гражданином, знать которого не знаю и увидел тогда впервые. Мне показалась подозрительной стремительность, с которой он направлялся в кабину пилотов, в которой, как известно, посторонним людям делать нечего. Я, абсолютно его не трогая, просто встал у него на пути, чтобы не дать пройти и выяснить, в чем, собственно, дело. Но он грубо отшвырнул меня со своего пути. Вернее, попытался отшвырнуть. Я вцепился в рукав его пиджака, но он сбросил пиджак и оставил меня за своей спиной. Если бы не вмешался тот неизвестный мне пассажир, не знаю, чем кончилось бы все это. Ему удалось бы ворваться в салон и помешать Панову плавно посадить самолет на воду…

Менделеев слушал его молча и только изредка скептически фыркал.

— Постойте, Анохин, — прервала я. — А зачем потребовалось сажать самолет на воду? Это была вынужденная посадка? Или Панов в одиночку, самостоятельно принял решение посадить на воду исправный самолет и, таким образом, затопить его?

Анохин после моего вопроса занервничал, а Менделеев посмотрел на меня с удивлением и интересом, хотя не могу утверждать, что интерес его был доброжелательным.

— Я отказываюсь отвечать на провокационные вопросы! — заявил Анохин, ерзая в своем углу. — Самолет потерял управление в результате взрыва, устроенного им!

Он ткнул пальцем в Менделеева.

— Курам на смех, Анохин! — отозвался Менделеев. — На какой хрен мне это нужно было?

— Он знает, на какой хрен! — завизжал Анохин. — Он хотел угнать самолет в Турцию! Он угрожал взорвать нас всех! Он террорист! Он преступник! Это он взорвал самолет и утопил пассажиров. Это он убил Панова!

Выкрикнув это, Анохин осекся и посмотрел на меня с удивлением. — Что вы ко мне привязались со своими вопросами? — закричал он. — Кто вы вообще такая? Я вообще не буду больше ничего говорить! Вы не заставите меня говорить то, что я не хочу говорить! Не имеете права!

Менделеев слушал его с мрачной улыбкой, не обещающей всем остальным ничего хорошего. Но когда он начал говорить, я с удовлетворением убедилась, что мне удалось все-таки навязать ему тот стиль общения, к которому я с самого начала стремилась.

— Я не буду даже пытаться опровергнуть тот бред, который он сейчас нес, — сказал он мне, признавая тем самым мое ничем не подтвержденное право задавать вопросы и требовать ответа на них. — Если я тот, за кого себя выдаю, а вы — я все-таки в этом уверен — мало в этом сомневаетесь, у меня не может быть даже теоретических мотивов, чтобы совершить любое из тех действий, которые он мне приписывает. Я хотел угнать самолет в Турцию! Да за каким, понимаете ли… И почему именно в Турцию, почему не на Занзибар?!

Я, может быть, и была согласна насчет отсутствия у него мотивов, но одна мысль не давала мне покоя, мешая согласиться с его логикой.

«Все это было бы хорошо, — размышляла я, — если бы была уверена, что вы, генерал-майор Менделеев, не имеете никакого отношения к нашим противникам. Вы один из немногих подозреваемых в таких контактах, а устроить подобный спектакль — большого таланта не нужно. Возможно, и Анохин работает на тех же людей, что и вы, а теперь вы подставляете его, чтоб самому выйти из сложной ситуации… Мотивы? Если вы и в самом деле тот агент, которого я ищу, за пять минут я накопаю вам с десяток мотивов, которые будут мотивировать ваши действия!»

— Мы несколько отвлеклись от вопроса, который я предлагала обсудить, — мне стало скучно, — и вновь скатились на личности. Меня интересует все же — кто тот третий, что участвовал в драке? Выскажите, пожалуйста, свои мнения. Сначала вы, Анохин.

— Это один из пассажиров, случайно оказавшийся рядом, когда он… Анохин вновь возмущенно ткнул пальцем в Менделеева. — …ломился в кабину пилотов.

— И вы его не знаете, так?

— Не знаю! — отрезал Анохин. — Он помог мне справиться с этим бандитом, и это все, что я о нем знаю…

— А вы что скажете? — повернулась я к Менделееву. — Так было дело?

— Мне вообще-то начинает надоедать этот фарс! — проворчал Менделеев в ответ. — Достаточно нам подняться на поверхность, и мы будем говорить совсем по-другому. С вами обоими.

— Ну это еще неизвестно, как мы с вами будем разговаривать, — заявила я. — Даже звание генерал-майора не освобождает вас от ответственности за свои действия. А вы почему-то предпочитаете о них умалчивать! Это рождает всякие подозрения на ваш счет.

— Ну, хорошо! — устало и раздраженно вздохнул Менделеев. — Подозрения, подозрения!

Он вдруг улыбнулся, и я почувствовала, что сейчас он попытается сменить тон. И не ошиблась.

— Для генерала быть интеллигентом — тяжелый, надоедливый и совершенно ненужный груз! — заявил он. — Но избавиться от него уже невозможно — прирос! Поэтому, только ради того, чтобы меня не подозревали такие очаровательные офицеры МЧС, я расскажу, как было дело. А то, чего доброго, у меня среди личного состава спасателей сложится репутация синей бороды!

— И что же вы хотите рассказать? — продолжала я подковыривать его, не успев правильно оценить изменившуюся интонацию в его разговоре и адекватно отреагировать на это.

Он посмотрел на меня укоризненно и сказал:

— Я хочу рассказать, как все было на самом деле. Может, это освежит и его память.

Он кивнул на Анохина.

— Он сейчас наврет! — выкрикнул тот. — Он с три короба наплетет, только уши развесь!

— Заткнитесь, Анохин! — сказала я ему. — Вас мы выслушали.

— Я летел на этом самолете как частное лицо, — сказал Менделеев, поглядывая на меня как-то заговорщицки, — к своим друзьям в Красноводск, поскольку нахожусь сейчас в отпуске…

«Один раз уже соврал, — отметила я про себя. — Но извинить его, конечно, можно, не станет же он посвящать нас с Анохиным в какие-то тайные контакты между родственными министерствами на межгосударственном уровне. Ладно, послушаем дальше…»

— На подлете к Красноводску самолет начал резко снижаться, и я пошел в кабину пилотов, чтобы выяснить, что случилось. Интерес, на мой взгляд, вполне понятный для человека с моим катастрофическим опытом.

Каламбур вышел не совсем удачный, он сам это понял, слегка засмущался и принялся объяснять, чем поставил себя в еще более неловкое положение.

— Я имею в виду — для человека с моим опытом участия в катастрофах… То есть в ликвидации последствий различных катастроф.

Он окончательно запутался в двусмысленных оттенках своей фразы и умолк. Я не мешала ему собираться с мыслями. В конце концов, времени у нас достаточно, декомпрессия еще не закончилась…

— Я хотел узнать у пилотов, почему самолет снижается над морем, — сделал Менделеев еще одну попытку. — Но пройти к ним мне не дал этот вот самый фантазер, который прямо на наших глазах наплел столько небылиц… Он набросился на меня в проходе из салона к кабине пилотов, вцепился в горло сзади и принялся душить, хотя, я думаю, явно переоценил свои силы. Признаюсь, я несколько растерялся… Нападение было слишком неожиданным и каким-то бессмысленным, что ли? Ну, что я сделал? Я развернулся, отчего он оказался прижатым к какой-то переборке, которая затрещала…

— Это кости мои затрещали! — встрял Анохин.

— Я же сказала, заткнитесь! — прикрикнула я.

— Он по-прежнему был у меня за спиной, но уже со стороны салона, — продолжал Менделеев, не обратив внимания на выкрик Анохина. — Чтобы задержать меня, он действительно вцепился в рукав моего пиджака. Я сбросил пиджак и накинул его на голову этого идиота. Но тут откуда-то возник тот самый пассажир. Он был очень худой и еще — выражение его лица меня поразило. На лице у него я увидел неожиданную для меня злобу и уверенность в своих действиях. Я не умею точно передать то, что я видел, но мне показалось, что этот человек никогда ни в чем не сомневается, и еще… Наверное, ни во что не верит… Не знаю, откуда я это взял, но это так!

Он замолчал и задумался.

— А во что верите вы? — спросила я его. — Есть что-то, во что вы верите?

Это мой любимый вопрос. Если мне нужно понять, говорит человек правду или врет, я всегда задаю этот вопрос. А сейчас Менделеев сам на него меня вывел. Все зависит от того, как человек отвечает на этот вопрос. Он может говорить много и убежденно вроде бы, но я всегда внимательно смотрю за выражением его глаз. Не может человек говорить искренне о том, что ему скучно, глаза всегда выдают эту скуку. Вера — бессознательна, а вранье — слишком сознательный процесс, и поэтому разницу для опытного психолога заметить совсем не трудно…

Менделеев посмотрел на меня удивленно, словно я задала весьма бестактный вопрос. Я понимала, что он прав и вопрос мой действительно бестактен. Человека нельзя, например, спрашивать, верит ли он в Бога. Это слишком интимная сфера, чтобы вот так вот вторгаться в нее бесцеремонно и даже нагло. Верит ли человек в Бога, это он скажет только самому Богу. Если, конечно, будет в тот момент предельно честен с самим собой.

Но у меня был совершенно другой интерес. Меня, собственно говоря, не занимало, верит во что-нибудь Менделеев или не верит. Мне важна была только его реакция на этот вопрос, поскольку реакция эта очень информативна и дает возможность многое понять о человеке.

— Я верю во многие вещи, — ответил он с раздражением. — Во многие и слишком важные вещи, чтобы сейчас обсуждать с вами это… Но кое-что, пожалуй, вам все же отвечу.

Он пристально посмотрел на меня взглядом, не обещавшим ничего хорошего. — Я, например, верю, — сказал он, — что в недалеком будущем мы с вами, капитан Николаева, будем разговаривать совершенно в другом тоне, хотя скорее всего о тех же самых предметах, которые сейчас в центре нашего внимания. Возможно, тогда и меня заинтересует вопрос, на какие идеалы вы ориентируетесь в своей жизни…

— Фу, генерал, — ответила я ему, — даже если вы и в самом деле генерал… Угрожать женщине, да еще используя свое высокое звание и не менее высокое служебное положение! Это под стать только какому-нибудь лейтенантику, страдающему комплексом неполноценности, особенно при встречах с женщинами. Но вам-то, при вашем, как вы выразились, катастрофическом опыте! Наверное, это слишком мелко!

Он вновь смутился. Я давно обратила внимание — чем крупнее, больше, сильнее физически мужчина, тем легче женщине его смутить. Наверное, здесь действует какой-то компенсационный механизм. Женщина всегда находит, что противопоставить грубой силе и превосходящим ее размерам.

Надо отдать должное Менделееву, он быстро справился с собой и неожиданно для меня рассмеялся.

— Вынужден прервать нашу дискуссию, — заявил он. — Хотя для меня очевидно, что ни одна из сторон не добилась результата, на который рассчитывала. Времени прошло еще недостаточно, но попытаемся все же подняться на поверхность, где, я не сомневаюсь, нам представится возможность продолжить нашу беседу.

С этими словами он отвернулся к пульту управления и принялся маневрировать рулями глубины. «Скат» слегка закачался, но движение его относительно окружающей нас воды было почти неощутимым.

Мы начали подъем. Сломанная нога ничуть не мешала генералу Менделееву управлять аппаратом, так как оно было почти полностью ручным. Поднимались мы медленно, чтобы не подвергать себя резкому изменению давления, которое Менделеев постепенно стравливал, изредка поглядывая на нас с Анохиным, как мы там себя чувствуем. Не знаю, как Анохин, а я чувствовала себя совсем неважно. Главным образом — психологически.

«Надо же, — ругала я сама себя, — было связаться с генералом. Теперь неприятностей не оберешься. Еще и от расследования отстранят… А то и с работы выгонят. Что я тогда буду делать? Кому сейчас нужны психологи? Да еще с такой специфической специализацией, как у меня? В школу? Ну да, ничего лучше ты не придумала! — сказала я самой себе. — Школьным психологом тебе никогда не быть. Там работают люди, ничего в жизни не желающие, ни о чем не думающие, ничем не озабоченные… Тебе там останется только революцию в системе школьного образования устраивать либо руки на себя наложить. Но ни то, ни другое тебя, насколько я знаю, не привлекает. Скучно всем это. Так же скучно, как идти, например, психологом в какую-нибудь коммерческую фирму. Крупные коммерсанты любят сегодня держать у себя психологов — набор кадров, взаимоотношения в коллективе, деловые игры, умные разговоры с деловыми партнерами — чтобы пыль им в глаза пустить. Вот, мол, как у нас дело поставлено, даже психолога имеем! Тоска! Хотя деньги платят за это вполне приличные… А зачем мне деньги? Хорошо одеваться? Для кого? Для себя самой? Нарциссизмом я вроде бы не страдаю! Сережа меня бросил!..»

Слезы сами навернулись мне на глаза. Я отвернулась к стене, чтоб ни Менделеев, ни Анохин не увидели моего лица, и потихоньку утерла глаза кулаком.

«Почему это бросил? — возразила самой себе. — Он меня не бросил. Он от меня просто ушел. И то только потому, что я сама этого захотела. Если бы я повела себя по-другому, он до сих пор жил бы со мной и мы продолжали бы ругаться каждый вечер… Ну, положим, далеко не каждый вечер, каждый вечер меня просто дома не было — то на ликвидации последствий землетрясения где-нибудь в Океании, то на учениях в Подмосковье, то во Франции, на катастрофе во время авиационной выставки… А он дома. Один. А может быть, и не один. А чего я хочу? Кто согласится жить с такой женщиной? Которая дома не бывает — раз! Которая работает спасателем — два! И еще хочет, чтобы мужчина был сильнее ее, — три! Меня даже эта дура-тетка, Тамара Алексеевна, с мужиком спутала! Не хочу я быть такой! Эта работа всю меня изуродовала! Я же раньше мягче была и женственнее… Впрочем, откуда мне знать? Мне же даже сравнить не с чем. На меня никто внимания не обращает из мужиков. Видят во мне или дочку — как Григорий Абрамович, или друга, „братана“, как Кавээн, или врага, как эти два придурка…»

Я с обидой посмотрела на Менделеева и представила, какой он в постели. Наверное, это очень возбуждающее сочетание — природная грубость с искренней нежностью. Ведь он, наверное, умеет быть и нежным, этот генерал-майор?

Менделеев был целиком занят рулями глубины и двигателем, ему не до меня.

«А ведь он меня подозревает! — подумала неожиданно для себя. — Он тоже меня подозревает, как и я его, в связях с нашими врагами. И я сама натолкнула его на эти подозрения — своим интересом к драке в самолете и к третьему участнику этой драки…»

Вспомнив про того худого пассажира, так ловко дравшегося с Менделеевым, я вдруг ощутила приближение какого-то воспоминания, которое крутилось на самой поверхности памяти, но никак не проникало в сознание. Очень неприятное состояние. Тот, кто его испытывал, хорошо поймет, о чем я говорю. Уже, кажется, ухватил это слово или этот образ и он вот-вот вынырнет и отпустит тебя, снимет напряжение, но он опять ускользает и ты опять и опять роешься в памяти и настраиваешься на него, и он опять подплывает к самой поверхности и опять дразнит.

Я почти вспомнила, о ком подумала мимоходом, когда Чугунков сказал, что этот худой пассажир похож на одного его знакомого, но мои усилия прервал на этот раз возглас Менделеева.

— Вот черт! — воскликнул он, вглядываясь в иллюминатор. — Похоже, нам не удастся всплыть именно в том месте, где ты погружалась.

Поскольку фраза была адресована мне, я подобралась поближе к Менделееву и тоже заглянула через его плечо в иллюминатор.

«Скат» шел к поверхности под небольшим углом, и в тусклом, теряющемся в равномерной черноте нашем луче чувствовалось еле заметное движение водной массы. Мало того, сверху, с поверхности, изредка проникали какие-то вспышки света, рассеиваемые толщей воды, но все же хорошо заметные…

— Что это? — спросила я Менделеева. — «Посейдон» подает нам знаки?

— Если бы, — ответил он, и я не услышала в его голосе радости. — Это молнии. Там, наверху, — шторм. Всплывать в такой обстановке — равносильно самоубийству. Нас просто размолотит тут друг о друга на волнах…

Я вспомнила те недолгие секунды пребывания во власти ветра и волн при погружении и не могла не согласиться с ним…

— Что с воздухом? — спросила я. — На сколько нам еще хватит?

— Часа на четыре, — ответил Менделеев, взглянув на манометр.

— Четыре часа — слишком мало для того, чтобы шторм утих, — предположила я. — Так или иначе, но подниматься нам придется… Нужно подумать — где лучше это сделать. «Посейдон» далеко от нас?

Менделеев усмехнулся.

— Хотел бы я сам это знать, — ответил он. — Нас снесло значительно южнее того района, где произошло падение самолета. Определить наше местоположение я не могу даже приблизительно. Половина приборов на «Скате» не работает, повреждены во время падения вместе с самолетом на дно.

— Что будем делать?

Не могу даже ответить, кто из нас произнес этот вопрос. Я посмотрела на Менделеева, потом на Анохина. И у того и у другого на лицах было написано одно и то же. Наверное, то же, что и на моем:

— Что будем делать?

Глава четвертая

Вопрос повис без ответа. На меня навалилась какая-то апатия. Со мной это бывает, когда я лишена возможности действовать активно и вынуждена просто чего-то ждать. Ненавижу ожидание!

Думать не хотелось. Ничего не хотелось. Руки и ноги ломило, как от долгой и трудной ходьбы, в груди почему-то тоже началось странное покалывание. А в довершение ко всему сильно стали чесаться руки и шея. Я уже растерла себе горло до красноты, а зуд все не проходил. Поглядывая на Менделеева, я заметила, что он часто расправляет плечи, словно от сильной усталости, и тоже расчесывает себе спину и сломанную правую ногу.

«Что за чесотка на нас свалилась? — подумала я. — Может быть, кто-то из них заразил меня этой дрянью?»

Я оглянулась на Анохина. Тот прислонился к стене, закатил глаза и тихо постанывал. Вид у него был совершенно больной.

— Николай Яковлевич! — сказала я Менделееву вполголоса. — А этот Анохин, он здоров? Вид у него что-то неважный…

Менделеев повернулся, посмотрел на меня, потом на Анохина. Затем улыбнулся:

— Да не бойся, Николаева, это не заразно. Легкие симптомы кессонной болезни. Как только полностью выровняем давление — само пройдет через пару часов. Я в молодости водолазом работал, можешь мне поверить.

— Я бы рада вам поверить, — неожиданно для себя брякнула я. — И не только в этом, но не могу…

— Что такое? — Он снова повернулся ко мне. — Опять начинаешь нашу странную словесную игру?

— Это не игра, Николай Яковлевич, — возразила я. — Григорий Абрамович, которого вы не можете не знать, из-за этой «игры» уже месяц лежит в больнице… Если это и игра, то начала ее не я. Это жестокая игра. Я не люблю играть в такие игры.

Менделеев хлопнул себя ладонью по лбу.

— Ну да! Вспомнил! — воскликнул он. — Ты же из группы Воротникова. Знаменитый тарасовский психолог, про которого он все уши прожужжал. Вот уж не думал встретиться с тобой при таких обстоятельствах.

Наверное, мое состояние было тому причиной, но я совершенно не обратила внимания, что он уже вспомнил один раз, гораздо раньше, кто я такая, — и фамилию мою, и даже специальность. Сам же мне об этом сказал! А теперь он попросту валяет Ваньку! Или — тоже забыл, что уже говорил это.

— Так вы, значит, не сомневаетесь, что я та, за кого себя выдаю?

— Так же, как и ты не сомневаешься, думаю, что я именно Николай Яковлевич Менделеев, — улыбнулся он мне в ответ.

— А кто это? — спросила я, кивнув на Анохина, который, казалось, задремал в своем углу.

— А вот это и меня интересует больше всего остального, пожалуй, — сказал Менделеев.

— Может быть, вы расскажете, что произошло в самолете? Как это было на самом деле? — попросила я со всей вежливостью и доброжелательностью, на какие была способна в этот момент. — Мне показалось, что вы рассказали далеко не все…

Он посмотрел на меня снисходительно, но на этот раз — добродушно.

— Ты мне сначала объясни, в чем меня-то подозреваешь? В том, что я взорвал этот самолет? Или в том, что я хотел угнать его в Турцию? Кстати, почему именно в Турцию? Глупость какая-то!

— Давайте так, Николай Яковлевич, — предложила я. — Вы рассказываете мне, что там у вас произошло на борту самолета, а я раскрываю свои карты — в чем вас подозреваю и почему. Так пойдет? Но только вы — первый!

Он посмотрел на меня еще раз и улыбнулся, на этот раз удивленно. «Что за девчонки становятся офицерами МЧС!» — прочла я в его взгляде.

— Ну что ж! — вздохнул он. — Мне скрывать-то, собственно говоря, от тебя нечего. Я и в самом деле летел в этом самолете как частное лицо, хотя и не в отпуск, и не к друзьям, и даже не в Красноводск. Со мной был один мой старый товарищ…

Он помрачнел.

— …Чином не вышел, жизнь у него как-то не так сложилась, как у меня, но человек был надежный. Не то чтобы телохранителем при мне он был, специальной подготовки для этого он не имел, а вот чутье у него на разные гадости хорошее. Ну и полетел со мной, так, на всякий случай. Если, говорит, что — так я первый почую… Ну и почуял…

Менделеев помолчал пару секунд.

— Нам минут пятнадцать до посадки в Красноводске осталось. Там бы, вероятно, и застряли. Прогноз паршивый, можно ли дальше лететь — неизвестно. Сижу, нервничаю. Встреча может сорваться, а встреча важная. Теперь-то уж точно — сорвалась. Ну да ладно, теперь другие дела пошли, надо сперва с ними разобраться… Нервничаю, значит. Тут Леня меня за плечо трогает и говорит: «Посмотри на того, вон, худого, словно мощи, придурка, что в первом ряду сидит». Я, конечно, посмотрел. Ну, сидит, ну, головой туда-сюда крутит. Ну и что с того? «Что-то он слишком нервничает», — говорит тут Леня и встает с кресла. Представляешь, в этот же момент встает и этот, с первого ряда кресел. Встает и — шмыг в кабину к пилотам. Леня в два прыжка — за ним. Я за Леней. «Что за х… за ерунда такая?» — думаю. А тут этот козел в проходе встречает и ну за меня цепляться. Еле отбился. Только хотел за Леней к пилотам протиснуться — оттуда этот пассажир худой выскакивает и в стойку против меня встает… Дерется он, конечно, профессионально, могу подтвердить. Съездил меня так, что я в салон улетел, к тетке какой-то под ноги. Только вскочил я на ноги и хотел его приласкать по-настоящему, — уж поверь, я это умею, когда меня разозлить, — как самолет начал резко высоту терять, ну, прямо нырять стал. Мы все с катушек сразу же покатились — и я, и тот костлявый хмырь, что ногами махал, и этот козел тоже…

Он кивнул на сопящего в углу Анохина.

— Я уж почти ползком к кабине пилотов пробираться начал. Что там происходило — ума не приложу… Тут вот и раздался взрыв. Где-то впереди. Что там могло взорваться? Ты, если не двоечница, должна знать, что впереди у самолета ничего взрывоопасного нет… Значит — бомба. Сейчас, думаю, как пиз… как звезданемся об воду! Но к тому времени скорость мы уже потеряли почти, так, больше планировали… Короче, самолет плашмя на воду спланировал и стал тонуть… Знаешь, я дольше слова эти произношу, чем все это длилось на самом деле. Мгновенно ко дну пошли. Что тут началось — я просто не знаю! Пассажиры все в хвост ломанулись, потому что самолет носом вниз накренился и со стороны носа вода хлещет. Друг через друга лезут, топчут друг друга… Зрелище не из приятных, мягко выражаясь. Погружались мы, наверное, секунд тридцать. Не знаю точно, может — меньше, может — больше… Потом удар! Я еще удивился, я-то думал, Каспийское море значительно глубже! Потом опять будто провалились куда-то, еще удар. И застряли — уже прочно. Воздух в хвостовой части скопился. Самолет носом уткнулся в дно, градусов так под пятьдесят, если судить по полу салона. Пассажиры, как куры на нашесте, на креслах верхом сидят, повцеплялись, кто как может. А снизу, со стороны носа самолета, — вода! Представляешь? И даже селедка какая-то плавает. Прямо какой-то колокол водолазный получился. Сначала — визг, вопли… Потом поняли, что остается только сидеть и ждать, когда спасатели до нас доберутся, притихли все…

Он замолчал, посмотрел на меня устало:

— Вот, собственно, и все, что там произошло…

— А этот, худой пассажир, что дрался с вами? — напомнила я. — Куда он делся потом?

— Вот этого я не знаю. — Менделеев тяжело вздохнул. — Я пытался нырнуть, посмотреть — нельзя ли Лешку вытащить из кабины пилотов… Но там все двери перекорежило, не пробьешься. Остался Лешка там, под водой… Жизнь у него непутевая была, и погиб как-то ни из-за чего…

Я вдруг разозлилась на него. До чего же иногда бывают высокомерны наши начальники-командиры, когда речь идет не об их жизнях, а о жизнях их подчиненных или даже друзей! Этот самый Лешка, про которого он рассказывал, погиб, пытаясь спасти самолет от опасности, которую он очень точно почуял. Пусть это ему не удалось! Пусть противник оказался опытнее или хитрее его. Но никто не дает Менделееву права говорить о его смерти столь снисходительно…

Лешка, которого я не знала, но которого почему-то уважаю, несмотря на то, что его прежняя жизнь, может, и не заслуживала уважения, погиб и за него, за Менделеева. Может, именно его вмешательство в план преступников помогло самолету не разбиться, а всего лишь затонуть? Надо уметь уважать человека не только за его жизнь, но и за смерть. Потому что есть люди, для которых смерть — самое главное событие в их жизни. Самое важное из того, что они сумели сделать за все годы своего существования на земле — умереть ради других…

Наверное, я была слишком раздражена на Менделеева за его пренебрежительное отношение к человеку, который погиб почти у него на глазах, и поэтому заговорила не столь доброжелательно, как он:

— Я выполню свое обещание. Хотя это и не слишком разумный шаг с моей стороны. Гораздо умнее было бы продолжать морочить вам мозги и выпытывать информацию, которая поможет мне прийти к окончательному решению.

Менделеев посмотрел на меня как-то недоуменно, но промолчал. Он явно не понял, чем вызвал во мне раздражение. Но остановиться я уже не могла.

— Да, я подозреваю вас! — продолжала. — Подозреваю в преступлении против одной из ценностей моей жизни. Против дружбы и верности. Верности друзьям и самому себе. Я слишком люблю своих учителей — Григория Абрамовича и Константина Ивановича, чтобы на все закрыть глаза и оставить вас в покое.

Я видела, как округляются глаза Менделеева, но продолжала. Что-то несло меня, словно с горы на лыжах, и я не могла ни притормозить, ни остановиться, ни свернуть куда-нибудь в сторону.

— Предательство — самая гнусная вещь из всех, которые мне известны на свете. Все равно, кто его совершает и кого предает. Тот, кого предали, — теряет больше, чем жизнь. Он теряет веру в жизнь и в самого себя. Ему остается только доживать свой век по инерции, не глядя людям в глаза. Он ведь не может поверить, что люди искренни с ним, и, одновременно, не может поверить, что мир устроен так, как устроен, и в основе всего лежат ложь и предательство. Он уходит от мира в себя, в свою скорлупу и начинает исподтишка презирать весь мир и всех, кто встречается на его пути. Ему ничего не стоит представить себе, что они — такие же гнусные и циничные предатели, как тот человек, с которого началось его разочарование в этом мире. Подумайте об этом, генерал, подумайте, когда выпадет свободная минута. Вам станет тошно и от своих государственных дел, от всех этих ваших переговоров с министрами и президентами, от далеко идущих планов, когда вы сами у себя будете вызывать отвращение. Неужели у вас никогда не было таких минут? Вы спрашивали меня — во что верю я?.. Или нет — это я, кажется, вас спрашивала. Ну да все равно. Какая разница! Так вот, я верю, что предателя рано или поздно настигает возмездие! Его предательство к нему же самому и возвращается, и он понимает, что в конечном итоге предал самого себя! Предательство — это самоубийство, Менделеев, поверьте мне… Я ненавижу вас, Менделеев, потому что… Потому что я не могу поверить, что… Что вы можете быть предателем…

Не знаю, что со мной случилось, наверное, виной всему была кессонная болезнь, пусть и в самой легкой форме, но я разревелась, как какая-нибудь дурочка-школьница. Да, собственно, и монолог мой был настолько перенасыщен романтикой и максимализмом, что я сама потом удивлялась, вспоминая, куда подевались в тот момент мой рационализм и моя выдержка, мое понимание людей и внимательность к их психологическим реакциям.

Но самое удивительное, что и на Менделеева скорее всего действовала та же самая кессонная болезнь. Потому что он сделал удивительную для меня вещь. Он обнял меня за плечи. Прижал мою голову к своей груди, поцеловал в макушку и прошептал:

— Бедная девочка, как же тебе тяжело! Попадется мне когда-нибудь тот гад, который тебя обидел!

Мне стало удивительно хорошо. Так спокойно и защищенно я никогда еще себя не чувствовала. Со мной рядом был настоящий мужчина, готовый защищать и оберегать. А я была беззащитной маленькой девочкой, которой захотелось зарыться в крепкие надежные мужские руки, прижаться к пахнущей потом и силой мужской груди и не думать ни о чем — ни о предательстве, ни о том, что наверху штормит Каспийское море, ни о том, что нас унесло далеко на юг и неизвестно, чем все это закончится и закончится ли когда-нибудь вообще. Мне ни о чем не хотелось думать. Хотелось только, чтобы состояние покоя в кольце крепких рук длилось бесконечно, давая возможность чувствовать себя слабой, беззащитной женщиной, которая надеется не на свои силы, а на крепкого мужчину рядом с собой.

Мне очень хотелось спать, и я заснула в объятиях Менделеева, который еще что-то тихо и ласково бормотал мне на ухо, но что — я уже не слышала, а лишь улыбалась во сне…

Насколько бывает неприятным неожиданное пробуждение, я узнала, едва сильный толчок встряхнул наш «Скат» и буквально подбросил меня кверху. Я грохнулась на пол и застонала — не столько от боли, сколько от необходимости возвращаться из сладкого и спокойного сна в жизнь, полную проблем и неразгаданных загадок.

Наш аппарат трепало и крутило из стороны в сторону так, что он вертелся, будто волчок. В иллюминаторы пробивался слабый свет встающего низко над гористым берегом солнца. Ветер стал значительно слабее, но все еще гнал волну, которая бросала наш «Скат», плохо приспособленный к надводному плаванию, из стороны в сторону и то и дело пыталась перевернуть нас вверх дном. Только балластные камеры, полностью заполненные водой, придавали нашему аппарату устойчивость ваньки-встаньки, и мы не переворачивались. Но болтало нас немилосердно! Хуже всех, конечно, приходилось Менделееву с его сломанной ногой.

— Немедленно ответьте, что это за берег? — потребовал Анохин, которого тоже разбудил толчок, настигший наш аппарат, едва Менделеев вывел его на поверхность. — Куда вы меня завезли? Я протестую! Это произвол! Я требую, чтобы меня высадили в Красноводске! Я буду жаловаться на вас Генеральному прокурору! Я…

— Ты сейчас заткнешься, — перебил Менделеев. — Или я высажу тебя прямо здесь, и добирайся тогда вплавь до своего Красноводска!

Анохин примолк, хотя и продолжал возмущенно сопеть. Я обратила внимание, что он ни разу так и не вылез из своего угла между приборами, будто яйцо там высиживал или прятал что-то под задницей.

Однако меня тоже чрезвычайно интересовал вопрос — что это за берег мелькает в иллюминаторе?

— Где мы, Николай Яковлевич? — спросила я, испытывая почему-то неловкость.

О том, как я заснула и вообще чем закончился наш недавний с ним разговор, как ни старалась, вспомнить я не могла. Но чувство неловкости как-то с этим было связано.

Он посмотрел на меня через плечо, и я уловила, что и он смущен чем-то, но спросить напрямую — чем, я, конечно, не могла…

— Насколько понимаю, ветер не менял своего направления… — ответил он на мой вопрос.

— Ветер все время дул северный! Я хорошо это помню! — подал голос Анохин. — Мы должны были оказаться намного южнее Красноводска. Тогда что это за горы на горизонте? Насколько мне известно, в Туркменистане есть только Копетдаг, но его невозможно увидеть с моря.

— Так это и не Копетдаг, — подтвердил Менделеев. — Да и не Туркмения вовсе. Это Эльбурс.

— Вы меня за дурака не держите! — возмутился Анохин. — Это не может быть Эльбрус. Он слишком далеко от Каспийского моря.

— Я сказал Эльбурс, а не Эльбрус, — возразил Менделеев. — А самая высокая гора, что посередине хребта, — вулкан Домавенд… А теперь заткнитесь, Анохин. Нам придется открыть верхний люк, поскольку дышать здесь уже практически нечем.

После его слов я почувствовала, что и в самом деле почти задыхаюсь. Кислорода у нас в аппарате почти не осталось, а от перенасыщенности углекислым газом отчаянно болела голова.

«Но если мы откроем верхний люк, нас при такой качке и волнении на море просто начнет заливать. И через некоторое время „Скат“ пойдет ко дну! А до берега придется добираться вплавь… Сколько тут примерно? О господи! Километров десять, не меньше! Я же столько просто не осилю! Да и Менделеев со своей сломанной ногой — как он доберется до берега?»

— Анохин, вы умеете плавать? — спросила я.

— Какое это имеет значение? — вновь начал скандалить тот. — Вы что, хотите выбросить меня за борт? Это вам не удастся! Я буду сопротивляться! Вы не имеете права! Вам это даром не пройдет! Решили от меня избавиться? Не выйдет! Я никуда отсюда не уйду!

— Вы сами первым выскочите наружу, как только «Скат» начнет тонуть, — отозвался Менделеев. — И хватит базарить, как лоточница, у которой украли пачку сигарет! Тоже мне — пилот второго класса! Не позорьте Санкт-Петербург! Помолчите хотя бы!

Он встал во весь рост на одной ноге, слегка опираясь на сломанную правую для равновесия, и, пригибая голову, не помещавшуюся под потолком аппарата, принялся отвинчивать люк. Анохин что-то возмущенно бормотал себе под нос, но старался не помешать Менделееву.

Наконец Менделеев отбросил крышку люка в сторону, и в аппарат ворвался свежий воздух вместе с солеными брызгами и пробирающей насквозь утренней прохладой. Аппарат продолжал вертеться и накреняться почти до уреза воды, заставляя нас цепляться за все, что попадется…

Вода, которая заливалась порциями по пять-семь ведер за раз, уже стояла на полу аппарата, заливая нас по колени. Я заметила, что вода почему-то теплее воздуха, просто обжигавшего своей прохладой наши распаренные в замкнутой атмосфере лица.

Стало ясно, что аппарат пора оставлять, если мы не хотим нырнуть с ним вглубь еще раз, но теперь уже — без запасов кислорода.

— Николай Яковлевич, — сказала я расстроенно. — Я до берега не дотяну…

— Я, пожалуй, тоже. Но нам и не придется плыть до самого берега, как я понимаю, — туманно ответил он. — Достаточно будет, если продержимся на поверхности полчаса.

«Что у него, крыша совсем, что ли, поехала? — подумала я. — Или он пешком по воде намеревается ковылять на своей сломанной ноге?.. Так на иранцев это не подействует. Если ветер не менял направления, значит, нас снесло к южному побережью Каспийского моря и берег — это Иран! У иранцев свои мифы об Аллахе и пророке его Мухаммеде. Не знаю, есть ли в Коране упоминание, что Мухаммед ходил по воде „аки по суху“…»

Я уже хотела поинтересоваться, почему он так считает, но тут новая порция каспийской воды хлынула в верхний люк, окатив нас с головы до ног. Мы стояли по пояс в воде, и дальше тянуть нельзя — надо срочно выбираться из «Ската», иначе придется делать это уже под водой.

Первым наверх бросился Анохин. Он тащил за собой какую-то сумку небольших размеров. Она лишь на мгновение привлекла мое внимание, и то лишь тем, что я подумала: «А ведь он на дно пойдет с этой своей сумкой, пока мы доберемся до берега…»

И тут же забыла об Анохине. Меня вновь окатило водой, и я, не дожидаясь предложения Менделеева, полезла в люк. Анохина я не увидела. Он, вероятно, был где-то поблизости, но среди волн в белых барашках головы его невозможно было разглядеть. Оттолкнувшись от аппарата обеими ногами, я прыгнула в воду.

И только вынырнув, попыталась оглядеться по сторонам. Как ни ограничена была волнами видимость, все же, когда меня поднимало на гребень, я старалась увидеть как можно больше. Сразу же мне стала понятна причина уверенности Менделеева в том, что нам не придется добираться до берега, — метрах уже в трехстах от нас, можно сказать, совсем рядом, в волнах мелькал какой-то катер, совершенно не похожий на российские катера, которые мы не раз видели в районе Красноводска. Я все еще продолжала надеяться, что это российские или туркменские рыбаки, хотя и понимала, что наши рыбаки не могут ловить рыбу в чужих территориальных водах.

Встреча с иранцами не представлялась мне очень уж приятной, но это все же избавляло от необходимости добираться до берега вплавь. Я побыстрее отгребла подальше от погружающегося под воду «Ската», чтобы меня не потащило вслед за ним вниз, и принялась махать руками, привлекая к себе внимание людей на катере.

Как выяснилось, это было совершенно излишне. Катер шел прямо к нам, вернее сказать, ко мне, поскольку ни Менделеева, ни Анохина я за волнами увидеть не могла. Катер подошел вплотную, и я увидела на палубе двух солдат с автоматами и офицера с мегафоном. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что к России они никакого отношения не имеют. Типично восточные лица не оставляли сомнения. А форма, совершенно не похожая на форму туркменской армии, говорила о том, что и к Туркменистану — тоже.

Офицер что-то закричал в мегафон, и хотя я хорошо расслышала его фразу, не поняла ни слова. Наставленные на меня автоматы красноречиво свидетельствовали о том, что мне, без всякого сомнения, предлагали подняться на борт. У меня других намерений и не было. Уж лучше — в Иран, чем на дно.

С катера мне бросили веревку, и мне удалось за нее схватиться с пятой попытки, поскольку волны постоянно сносили меня мимо катера, и не успевала я ухватиться за веревку, как меня проносило мимо. Но наконец мокрый веревочный конец оказался в моих руках. Я намотала его на правую руку, ухватилась за веревку левой, и солдаты начали меня вытаскивать. Никогда не думала, что это очень неприятное занятие — забираться в катер по веревке при сильном волнении на море. Меня колотило о борт катера, и плечи мои и бедра просто гудели от ударов о металлический борт. Солдаты подтянули меня над водой повыше и, ухватив за руки, перевалили через борт. Не дав мне даже встать, меня поволокли по палубе в какое-то помещение и довольно грубо бросили на пол.

Я села и принялась распутывать веревку, намотанную на руку. Солдаты молча наблюдали за мной, не спуская с меня глаз и держа под прицелом своих автоматов.

Вошел офицер, которого я видела на палубе, и опять закричал мне что-то на незнакомом мне языке. Я напрягла свою память, стараясь припомнить, кто же по национальности эти люди и на каком вообще языке говорят в Иране. Но в голову почему-то настойчиво лез Грибоедов с его «Горе от ума», пока я не сообразила, что это подсказка. Ну, конечно же — персы! И язык, наверное, — персидский. Впрочем, я тут же засомневалась — ковры персидские есть точно, а насчет языка я как-то не уверена, может быть, он как-то по-другому называется?

Вопрос для меня был скорее чисто теоретический, поскольку ни персидского, если такой есть в самом деле, никакого другого восточного языка я не знала. Мне пришлось однажды провести несколько дней в Афганистане, в горах Гиндукуша, но я за те дни практиковалась скорее в знании английского, поскольку мы с моими спутниками говорили исключительно на нем, хотя, как позже выяснилось, с одним из них, кого я принимала за французского офицера, вполне можно было разговаривать и по-русски, поскольку он оказался-таки офицером, но не французским, а российским…

Мгновенная догадка мелькнула у меня в голове и напрочь отвлекла от иранского офицера, который приставал ко мне с совершенно непонятными для меня фразами.

«Ну, конечно! — воскликнула я про себя. — Чугунков навел обо мне справки и знает все мои дела лучше меня самой. Ему, без всякого сомнения, известно, что с капитаном ФСБ Поляковым, с мнимым французом Полем, мы продолжали общение и в Москве… И весьма приятное, надо сказать, общение… Правда, уезжая после нашего короткого, но бурного романа, телефон свой я ему так и не дала и адрес не сообщила. Я тогда думала — если очень захочет увидеть меня еще раз — сам найдет. Он же в ФСБ работает, для него это будет несложно. Но, видно, с тех пор такого желания у него не возникло… Тоже — только изображал из себя влюбленного, чтобы покрутить с молоденькой дурочкой из МЧС и расстаться спокойно и навсегда. Воспользовался моментом. Я, что ли, ему была нужна? Только мое тело, и больше ничего… А теперь меня могут подозревать в связях с ФСБ. Господи, да у меня только сексуальная связь с ФСБ была, и больше ничего! И то — всего несколько дней… И Менделееву это скорее всего тоже известно. Чугунков, я думаю, посвятил его в прошлое офицера, который собирается искать тайного агента среди Первых Спасателей. Поэтому Менделеев так настороженно ко мне и отнесся…»

Чувствительный удар прикладом в спину вывел меня из задумчивости.

«Так! — подумала я, — начинаются неприятности. Нельзя сказать, чтобы они вежливо обходились с дамой…»

Судя по жестам офицера, он хотел, чтобы я поднялась на ноги. Я встала. Он вновь что-то сказал мне, и опять я ничего не поняла.

— Айм нот андестенд! — сказала я ему.

При звуках моего голоса офицер посмотрел на меня как-то странно и замолчал. Я недоумевала, что его так поразило. Я увидела все происходящее его глазами. Стоит перед ним женщина в облегающем водолазном костюме, молчит, на вопросы не отвечает. Ничего у меня с собой нет, поскольку карманов у моего костюма не имеется, а нож и фонарик я отцепила от пояса еще в «Скате». Поэтому меня, наверное, и не пытаются обыскать… Странное, должно быть, я произвожу впечатление на этих азиатов…

«Постой-ка! — вдруг сообразила я. — А почему я решила, что он догадался, что я — женщина? Ведь в этом костюме меня уже приняли однажды за мужчину! Ну, конечно, его поразил мой совершенно не мужской голос!»

Я медленно подняла руки, не надеясь на вежливость и выдержку стоящих рядом солдат и не желая получить еще один удар прикладом. Подцепив края комбинезона на голове большими пальцами, я стащила с головы прорезиненную ткань и встряхнула волосы.

Не могу сказать точно, какой реакции со стороны офицера я ожидала, но только не той, которая последовала. Его губы скривились в презрительной усмешке, и он что-то сказал своим солдатам. Те засмеялись, очень грубо и тоже презрительно. Я бы даже сказала, не засмеялись, а заржали, как стоялые жеребцы.

Не понимая, что происходит, я сказала офицеру по-русски:

— Я российский офицер. Нас унесло штормом, когда мы поднимали людей с самолета, упавшего в море у Красноводска. Я прошу сообщить обо мне в Министерство чрезвычайных ситуаций России.

Мои слова не произвели на него абсолютно никакого впечатления. Он словно забыл обо мне и о чем-то разговаривал с подошедшим к нему вторым офицером, как я поняла, младшим по званию.

Такое невнимание меня несколько начало раздражать. Я ведь не обязана знать языки всех государств, с которыми граничит Россия или бывшие союзные республики, а вот пограничникам не мешало бы понимать хотя бы язык страны, на границе с которой они служат.

Я повторила то же самое по-английски и опять не добилась никакого внимания к себе. Тогда я очень напрягла свою память и начала повторять ту же самую фразу уже по-французски, познания в котором у меня были весьма и весьма плачевные…

Эта попытка закончилась еще одним грубым окриком. Офицер повернулся ко мне спиной и вышел на палубу, бросив что-то двум охранявшим меня солдатам. Один из солдат посмотрел на меня с нескрываемой злостью и что-то произнес свистящим шепотом. Потом сплюнул в мою сторону и тоже вышел на палубу.

Я недоумевала.

«Что вообще происходит? — думала я. — Имею я хоть какое-то право на их внимание к себе? Конечно, имею. Почему же никто не хочет даже смотреть на меня? Или я просто чего-то не понимаю в этих людях? А что я могу не понимать? Люди как люди — обычные мужики, только другой национальности… Что же они к женщине так относятся?.. Я даже сформулировать не могу — как? С презрением, что ли? Чем я могла вызвать их презрение? Я же не предприняла ни одного действия, которое могло бы сформировать такое ко мне отношение. Стою как дура в этом комбинезоне, который мне уже надоел до чертиков! Поневоле начнешь мечтать о какой-нибудь чадре, в которую кутаются их бабы!..»

И тут до меня дошло. Я же выгляжу совершенно неприлично, с их точки зрения. Персы они или не персы, но женщина в их стране должна носить чадру и даже лицо свое не показывать мужчине, не говоря уже о фигуре. Я же одета, как какая-нибудь проститутка из подпольного публичного дома. Кажется, ислам запрещает проституцию… Но мужики — везде мужики и часто нарушают запреты, даже если они исходят от самого Аллаха. Проституткой можно пользоваться, но только тайно и уж ни в коем случае не общаться с нею на улице при других правоверных мусульманах. Все! Я, таким образом, сразу же оказалась для них вне закона. Женщина, так думала я, без чадры для истинного мусульманина просто не существует…

Следующие два часа я провела в обществе своего охранника, который не проронил за это время ни слова и даже, по-моему, ни разу не посмотрел в мою сторону. Мне было тоскливо и безмерно скучно. Единственное, на что я надеялась, это на то, что Менделеева тоже поднимут на борт этого катера и уж он-то сумеет объяснить, кто мы такие и что подданным иностранных государств позволительно появляться в обществе мусульман без чадры. Я опять надеялась на мужчину и ждала от него помощи.

Однако прошло два часа, в течение которых я слышала только, как изредка начинал работать двигатель катера и вновь замолкал, да иногда до меня доносились крики все на том же непонятном для меня языке. За два часа я перерыла всю свою память, но мне удалось вспомнить лишь, что персидский язык правильнее называть — «фарси», отчего легче мне не стало. Еще мне в голову лезли какие-то сельджуки, но кто они такие и какое вообще отношение имеют к Ирану, вспомнить я так не смогла.

Часа через два двигатель заработал ровно и постоянно и катер явно куда-то направился из района, где подобрали меня. Я заволновалась. А как же Менделеев? Его подобрали? И что случилось с Анохиным? Его тоже подняли на борт? Почему их не привели в ту же каморку, где сижу я? Что, меня так и будут держать отдельно от мужчин? Но это же глупо, в конце концов!

Я попробовала подняться с небольшого топчана, на котором сидела, и подойти к двери. Но мой охранник тут же пришел в движение, обнаружив признаки жизни, о которых я начала уже забывать, привыкнув за два часа к его неподвижной фигуре с автоматом.

Он грубо толкнул меня от двери на топчан, затем воровато оглянулся и что-то тихо заговорил таким похотливым голосом, что у меня не возникло никаких сомнений в смысле его слов. Он коснулся моих волос и посмотрел на меня таким масляным взглядом, что у меня просто мурашки пошли по коже от омерзения.

Охранник прислонил свой автомат к переборке и вдруг упал на меня, больно придавив меня своим упитанным телом. Его руки скользили по прорезиненной ткани моего комбинезона и больно сдавливали мне груди.

Я выставила вперед руки и уперлась ему в грудь, но он оказался слишком тяжелым, чтобы мне удалось столкнуть его с себя. Толстый иранец уперся коленом мне в лобок и сделал очень больно, у меня даже в глазах потемнело и руки подломились в локтях. Он, видимо, подумал, что я прекратила сопротивляться и смирилась.

Его правая рука нащупала «молнию» моего комбинезона и принялась ее дергать и тянуть вниз, обнажая тонкий шерстяной костюм, надетый мною под комбинезон.

«Ну, и что ты лежишь? — спросила я саму себя. — Ждешь, когда тебя изнасилуют? А чего ждать-то? Если ты думаешь, что тебе это понравится, так помоги ему сама! Размазня чертова! Нужно было приемы учить, а не дурака валять на занятиях по самообороне! Чтобы справиться с этим толстяком, не нужно быть супервумен, достаточно пары отработанных движений и одного точно рассчитанного удара. А ты вот теперь выкручивайся, как умеешь…»

Пока я рассуждала сама с собой, похотливый охранник уже умудрился расстегнуть не только прорезиненный костюм водолаза, но и шерстяной костюм, который был под ним. Его грубая жадная рука хватала мое тело и шарила по нему, словно он не мог решить, за что ухватиться в первую очередь. Но вот он, воспользовавшись моей неподвижностью, рывком раздвинул мне ноги, и рука, скользнув вниз, проворно проползла по моему животу и, нырнув еще ниже, угнездилась на лобке, а толстые пальцы принялись копошиться у меня между ног, пытаясь протиснуться внутрь меня.

«Ах ты, скотина! — подумала я. — Сейчас ты получишь от женщины такое удовольствие, о котором и не мечтал никогда!»

Возмущение и обида словно взорвали меня изнутри. Я резко согнула ноги в коленях и, прежде чем он успел понять, зачем я это сделала, изо всех сил ударила его коленями по ушам. Он вскрикнул и выпрямился, стоя на коленях передо мной. Я уперлась ногами ему в грудь и резко выпрямила их. Не знаю, откуда у меня появились силы, но он просто отлетел от меня и с грохотом врезался в переборку.

Я застегнула шерстяной костюм и вдруг увидела, что он встал и уже находится в двух шагах от меня, а правая его рука угрожающе поднята и сжата в кулак. Я сразу поняла, что сейчас он будет меня учить, как женщина должна обращаться с восточным мужчиной. Сообразив, что, пока я буду застегивать комбинезон, он успеет меня просто изуродовать своими кулачищами, лихорадочно искала выход из ситуации.

«Пожалуй, в порядок я себя привести успею и потом, — решила я. — А сейчас нужно позаботиться о своей безопасности, иначе я как минимум буду похожа на ту самую Тамару Алексеевну, которую мы с Чугунковым расспрашивали. А заодно попробую объяснить этому восточному мужчине, как нужно обращаться с европейской женщиной…»

Вскочив ему навстречу, я скользнула под его уже опускающейся рукой и оказалась у автомата, который отлетел в угол, сбитый его хозяином при падении. Прежде чем он успел обернуться, я схватила автомат и передернула затвор. И чуть не взвыла от досады — его магазин был пуст.

Охранник повернулся наконец ко мне, увидел автомат в моих руках, и его полное тело заколыхалось от смеха. Он шагнул ко мне без всякого опасения, он-то хорошо знал, что автомат не заряжен.

— Ну, давай, сука! — крикнула я, держа автомат обеими руками перед собой. — Иди! Трахни меня, козел, если сумеешь!

В этот момент я видела перед собой врага. На меня нападали, мне приходилось защищаться. Включился какой-то древнейший психофизиологический механизм, концентрирующий силы существа, подвергшегося нападению, и увеличивающий его силы вдвое, втрое, а то и больше, причем совершенно неожиданно для нападающего, который считает, что уже победил.

Охранник сделал еще шаг, и в этот момент я его ударила. Не знаю, как у меня это получилось, я никогда не отрабатывала такие удары, но получилось у меня классически, не хуже, чем у американских коммандос. Вскинув автомат на вытянутых руках, я резко согнула левую, а на правую перенесла всю тяжесть своего тела. Приклад автомата с лязгом врезался в скулу охранника, отчего он отшатнулся назад и вскинул голову кверху, так как я ударила его снизу из-за разницы в росте. Затем я сделала противоположное движение — я согнула правую руку, а на вытянутую левую перенесла тяжесть своего поворачивающегося вправо тела. Ствол автомата резко ударил его прямо по горлу. Охранник отшатнулся еще сильнее и, завалившись назад, грузно упал на спину, со стуком грохнув головой о железный пол.

Я поняла, что он уже не встанет, по крайней мере — самостоятельно. Швырнув в него ненужный мне больше автомат, я застегнула наконец комбинезон и присела на свой топчан. Плечи мои затряслись, и рыдания сами начали вырываться из моей тяжело поднимавшейся груди. Я прекрасно понимала, что это закономерная реакция после бурного расхода психической энергии и чрезмерного возбуждения, но успокоить себя мне удалось далеко не сразу.

От охранника, валявшегося на полу, шел сильный запах пота и какого-то чеснока. Мне от этого становилось почему-то еще тоскливее.

Рыдания перешли наконец в тихие всхлипывания, и я почувствовала, что успокоилась и вновь могу думать.

Забившись в угол на замызганном топчане и обхватив плечи руками, я плакала и думала о том, что меня ждет в руках этих пограничников, и в голову мне не пришло ни одной более или менее обнадеживающей мысли.

Единственное, на что я надеялась, что удастся встретить среди них хотя бы одного человека более или менее европейских взглядов, которого я попытаюсь убедить сообщить обо мне российским дипломатам.

Впрочем, я даже не помню, есть ли у России дипломатические отношения с Ираном. В голову начали лезть мрачные картинки с экрана телевизора, которые я видела когда-то еще очень давно, — аятолла Хомейни с устрашающей бородой злодея, озлобленные лица фанатиков-мусульман и лозунги, написанные на плакатах в их руках: «Убей русского!»…

Под эти малообнадеживающие картинки-воспоминания я задремала.

Проснулась оттого, что качка прекратилась и двигатель катера заглох. Охранник, пока я спала, успел-таки прийти в себя, но на ноги так и не поднялся. Он сидел, прислонившись спиной к переборке, и с нескрываемым страхом смотрел на меня.

Я чувствовала себя совершенно разбитой и поняла, что в таком состоянии я не в силах не только убедить кого-то мне помочь, просто разговаривать не могу нормально. Непривычное, но известное мне состояние истерики начало подкрадываться ко мне, пугая своими последствиями. Я поняла, что, если меня так и оставят на этом катере сидеть на проклятом топчане, я просто с ума сойду от невозможности предпринять что-нибудь для своего спасения.

Дверь каморки отворилась, и на пороге появился еще один солдат с автоматом, а за ним офицер, они удивленно посмотрели на сидящего на полу охранника. Тот пробормотал что-то неразборчивое, хотя мне послышалось, что он употребил слово «шайтан». Офицер засмеялся, недоверчиво покрутил головой и сказал что-то для меня непонятное, показав кивком, что я должна выйти на палубу. Я обрадовалась просто несказанно, хотя радоваться-то было нечему. Но хоть из этой осточертевшей каморки меня выпустили, и на том спасибо.

Меня вывели на палубу, потом по трапу перевели на берег и посадили в старый облезлый джип, который тем не менее резво рванул с места и помчал нас с сопровождавшими меня двумя охранниками в небольшой городок, видневшийся неподалеку от берега моря.

Было довольно прохладно, несмотря на то, что небо над головой было совершенно чистое и ярко-голубое, а солнце светило ярко и обнадеживающе. Я ежилась на ветру и холодела при мысли, что мне придется неизвестно еще сколько времени носить этот прорезиненный комбинезон, который я просто уже мечтала содрать с себя и облачиться во что угодно, хоть в монашескую рясу.

Меня привезли в какое-то полицейское, наверное, управление, где мое появление вызвало настоящий ажиотаж, впрочем, больше неофициального характера. Мужчины в коридорах, по которым меня вели, демонстративно отворачивались от меня, но я всегда ловила их взгляды, которыми они тем не менее провожали меня.

Как ни странно, среди них я чувствовала себя просто голой — они шарили глазами по моей фигуре, и я понимала, что комбинезон — слишком слабая защита от их проникающих сквозь одежду взглядов. Идя по коридору, я сделала для себя открытие из области этнографии. Меня не волновало нисколько, что оно скорее всего не имеет никакого отношения к истине, главное, оно принесло мне некоторое утешение под этими похотливыми взглядами иранских полицейских.

«Чадра и появилась на иранских женщинах скорее всего из-за гипертрофированной сексуальности их мужчин, — подумала я. — Я столько раз появлялась в этом комбинезоне среди наших российских мужиков и ни разу не заметила у них признаков повышенной из-за этого возбудимости. На востоке женщина просто вынуждена закутывать свое тело в непроницаемую ткань, чтобы избежать элементарного изнасилования. Как это шутят наши российские мужики по поводу чрезмерной любвеобильности? „Трахает все, что движется“? Так это, наверное, очень подходит к местным мужчинам…»

К моему удивлению, меня повели не на допрос или беседу, как я предполагала, а втолкнули в просторную камеру с решетчатой дверью, где уже находилось два человека, разглядеть которых я сразу не смогла, потому что в коридоре горел свет, а в камере было полутемно. Я споткнулась о порог и упала ничком от толчка в спину. Проехав по скользкому металлическому полу, почти ткнулась носом в чей-то ботинок.

Я порядком ушиблась и негромко застонала. Тут же меня подхватил с пола один из находившихся в камере и помог встать на ноги.

— Наконец-то все в сборе! — услышала я знакомый голос и сама встрепенулась от радости.

«Менделеев! — пронеслось у меня в голове. — Слава богу! Уж он-то придумает, как нам отсюда выбраться…»

Это был и в самом деле он. Он сидел на металлическом, привинченном к полу табурете и смотрел на меня. Я сразу же обратила внимание, что на ноге у него — не наша шина из медицинского комплекта, а вполне профессионально наложенный гипс.

— А ну-ка, хватит киснуть! — приказал Менделеев и улыбнулся добро и ободряюще. — У меня тут появилась идея, как нам отсюда выбраться. Хотя, надо признаться, в ситуацию мы попали сложную… Я-то думал, они тебя не подобрали и ты пошла ко дну! Ты ж сама ныла, что не доплывешь до берега. Когда нас расспрашивали с Анохиным, то порознь, то вместе, я пытался задать вопрос о тебе, но только по морде получил, когда проявил излишнюю настойчивость.

— Николай Яковлевич! — прошептала я. — Я тоже думала, что я одна здесь оказалась…

— Ну-ка, рассказывай, о чем они тебя спрашивали? — сказал он. — Мне они такое наплели, что у меня просто глаза на лоб полезли, когда я все это услышал…

— А они со мной вообще не разговаривали, — смутившись почему-то, ответила я. — Даже не пытались. Я же нечистое существо, по их понятиям, да еще в таком виде — распутница, да и только…

Менделеев посмотрел на меня, окинув взглядом с ног до головы, и присвистнул.

— Да-а! — сказал он. — Видок у тебя вызывающий! Женщины у них выглядят по-другому… Тебя просто необходимо переодеть.

Он проковылял к решетке, заменявшей одну из стен камеры, и принялся в нее колотить. Через минуту к решетке подошел охранник и что-то резко ему крикнул.

— Позови офицера! — сказал Менделеев по-английски и добавил, с трудом выговаривая непривычные слова, что-то по-ихнему.

К моему удивлению, солдат ушел и вскоре появился в сопровождении молодого подтянутого офицера, наверное, кого-то вроде лейтенанта, если судить по нашим представлениям об офицерских званиях.

— Господин лейтенант, — сказал Менделеев на хорошем, насколько я смогла оценить, английском. — Я согласен ответить на интересующие вас вопросы, но только при одном условии.

Лейтенант посмотрел на него с интересом, потом бросил быстрый взгляд на меня и усмехнулся.

— Что вы хотите? — спросил, безбожно коверкая английские слова. — Вы вспомнили, почему вы есть сейчас в Иране?

— Я вспомнил, вспомнил! — закивал Менделеев. — Но отвечать буду только в том случае, если вы выполните два моих условия. Первое — переведете нас в нормальные условия европейской тюрьмы. И второе — дадите ей…

Он кивнул в мою сторону.

— … женскую одежду.

— О\'кей! — произнес иранский лейтенант с такой интонацией, словно сказал что-то вроде «Аллах акбар!» — английский, как я поняла, был для него слишком экзотическим языком. — Только — что есть европейская тюрьма?

Тут, насколько я поняла, Менделеев обнаглел. Не знаю, что он собирался предложить взамен, но условия он потребовал просто курортные, в моем представлении, если, конечно, говорить о тюрьме.

— Переводите нас из этой металлической клетки в обычный дом. Раз. Там должен быть туалет. Два. Три кровати. Стол. Три стула. Есть мы должны три раза в день. Нормальную еду, которой нельзя отравиться, как вашими помоями, от которых у меня уже обострилась язва. Это — три. Телевизор. Четыре. Свежие газеты каждый день. Пять. Возможность связаться по телефону с моим адвокатом — шесть. И еще — можете поставить там хоть по три решетки на каждом окне и приставить к нам хоть по десять охранников к каждому, но каждый день ваши люди должны делать у нас уборку. Это седьмое и последнее. Если вы не выполните мои требования, я вам ничего не скажу по интересующему вас вопросу. Офицер выслушал его молча, потом кивнул, повернулся и ушел.

— Вы с ума сошли, наверное, Николай Яковлевич? — спросила я. — Вы думаете, они выполнят хоть одно из ваших требований?

— Выполнят, Николаева, выполнят, — уверенно сказал он. — И не одно, а все! Ну, или — почти все. По телефону они мне разговаривать не разрешат — это верно. А все остальное — почему бы и не выполнить? Они думают, что мне деваться некуда, раз я у них в руках, а сами и не заметили, как на крючке у меня оказались… Я вообще начал сомневаться в общепринятом мнении о чрезмерной восточной хитрости и коварстве. Их обмануть, по-моему, гораздо проще, чем любого из европейцев. Они сами рады обмануться!

— Чем же вы таким их подцепили? — поинтересовалась я совершенно искренне.

— Это долго рассказывать. В двух словах — помог мне этот вот хмырь…

Он кивнул на Анохина, который лежал пластом на жиденьком матрасе и прислушивался к нашему разговору.

— Эта сволочь, оказывается, прихватила с собой из самолета «черный ящик», куда записывается все, что произошло в воздухе — все акустические, электрические и гидродинамические каналы, которые только поддаются записи. По ним можно восстановить довольно точно картину того, что произошло на самом деле.

— А зачем он ему нужен? — недоумевала я.

— Так он тайник в нем устроил! — воскликнул Менделеев.

— Ты врешь, свинья! — заорал на него Анохин. — Это не мой тайник. Я нашел его, когда проверял техническое состояние самолета! Это не мой тайник!

— Это ты врешь, Анохин! — ответил ему Менделеев. — Техническое состояние проверяет перед вылетом специальная команда техников, а ты даже и подходить не должен был к «черному ящику», не то что проверять его. Это прямое нарушение твоих служебных обязанностей и превышение твоих весьма ограниченных полномочий! Дай только попасть в Россию, там я быстро с тобой разберусь!

— Откуда ты можешь знать, что входит в мои обязанности, а что… — начал было спорить Анохин, но его прервало появление того же офицера, которого сопровождал старый иранец в гражданском. Старик нес какой-то узел. Офицер приказал охраннику открыть решетку. Старик распахнул дверь и бросил на пол свой узел. Охранник вновь закрыл нас, а офицер сказал перед тем, как уйти:

— Через половину одного часа вас переведут в другую тюрьму. Тогда… — Он ткнул пальцем в сторону Менделеева. — … ты скажешь, где есть ваш самолет, и покажешь это на карте…

— Я обещал, — ответил Менделеев. — И сделаю, как обещал.

Офицер ушел. Менделеев подобрал с пола узел, брошенный стариком, и протянул его мне.

— Это, без всякого сомнения, женская одежда. Переодевайся!

Я бросилась сдирать с себя прорезиненную ткань. Это было просто наслаждение. Оставшись в шерстяном костюме, который тоже весь пропитался потом и вызывал у меня лишь чувство отвращения, я посмотрела, что мне принесли, секунду помедлила и без всякого смущения принялась снимать и его. Под ним на мне были лишь трусики, которые давно уже не мешало бы постирать, и я решила избавиться и от них. Я оказалась совершенно обнаженной в компании двух мужчин, но только один из них повел себя как мужчина. Менделеев отвернулся к решетке и принялся рассматривать прутья, из которых она была сделана. А вот Анохин уставился прямо на меня, и глаза его бегали вверх-вниз — он бросал взгляды то на мои груди, то на лобок.

«Да пошел ты, козел!» — подумала я и повернулась к нему спиной, пусть рассматривает мою задницу, если уж ему так интересно лишний раз взглянуть на обнаженную женщину. В моем представлении, если у мужчины возникает такое желание, он не пользуется для этого удобным случаем, а раздевает ее сам. Он испытывает от этого настоящее удовольствие, а не просто пускает похотливые слюни…

В узле оказалась рубаха из какой-то серой и довольно плотной ткани, которая прикрыла мою фигуру почти до колен, свободные штаны из полосатого шелка, кофта тонкой шерсти и короткая плиссированная юбка.

Когда я все это надела и представила, как теперь выгляжу, просто ужас охватил от одной мысли, что Менделеев сейчас повернется и увидит меня в таком идиотском облачении. Я, оказывается, настолько привыкла к европейской традиции в одежде, что восточные фасоны казались мне дикими.

Я быстренько подхватила с пола широченные черные шаровары и напялила их на себя. Осталась огромная черная накидка, которую я кое-как на себе пристроила. И оказалась одета, как настоящая иранская женщина — только из накидки торчала моя светло-русая голова с разбросанными по плечам волосами…

Менделеев обернулся и… рассмеялся, чем меня немало смутил.

— Ну, ты просто как с картины Махмуда Малек ош-Шоара! — воскликнул он. — Не хватает заключительного штриха, чтобы ты была неотличима от настоящей персиянки. А ну-ка, подойди ко мне.

Я подошла. Он расправил накидку и набросил мне ее на голову, а на лицо повязал белую полупрозрачную легкую косынку — чуть выше лба, так, что она полностью закрыла мне все лицо.

Он заставил меня отойти на пару шагов, окинул критическим взглядом и сказал удовлетворенно:

— Совсем другое дело!

Странно, но я почувствовала себя в относительной безопасности, как только легкая ткань коснулась моего лица и скрыла его от взглядов окружающих. Мне все было видно сквозь прозрачную ткань, но я почему-то была уверена, что моего лица Менделеев не видит. Не знаю, почему, но я покраснела под своей защитой из ткани, словно девчонка, впервые надевшая взрослое женское платье и вышедшая в нем на улицу под взгляды мужчин.

Не успела я как следует освоиться в новом наряде, как вновь появился офицер с двумя охранниками и коротко приказал:

— Вы все! Идите!

Он бросил на меня внимательный взгляд, потом повернулся к Менделееву и спросил его:

— Это есть твоя женщина?

Менделеев посмотрел на него совершенно серьезно и ответил таким тоном, словно ему задали совершенно бестактный вопрос:

— Да, эта женщина принадлежит мне!

«Однако! — подумала я. — Из него получился бы хозяин гарема!»

Менделееву принесли палку, опираясь на которую, он мог передвигаться довольно сносно без посторонней помощи, не подпрыгивая при этом на одной ноге.

Мы вышли из камеры и последовали за офицером в сопровождении охранников. Нас вывели во двор, Менделеева усадили в небольшие носилки, которые несли два перса крупного телосложения с непроницаемыми лицами. Вся наша процессия вышла за низкие глухие ворота, и нас повели по узкой улице, состоящей из одного нескончаемого глиняного забора. Пройдя метров триста, мы остановились по приказу офицера перед другими воротами, как две капли воды похожими на те, из которых нас вывели, и подождали, пока офицер возился с запором.

Я никак не ожидала, что авантюра Менделеева удастся, но мне пришлось признать, что я плохо знаю то ли жизнь, то ли людей. Особенно — персов.

Нас провели — а Менделеева пронесли — в помещение, вполне европейское внутри, если не считать странной формы окон — низких и широких. Да еще потолок, пожалуй, был низковат. В остальном — комната как комната, разве что стульев в ней не было. Но по раcпоряжению офицера в комнату тотчас внесли три стула, явно позаимствованных из какой-то конторы, потому что на них я разглядела таблички с инвентарными номерами. Офицер что-то сказал охранникам, и они вышли из комнаты.

Менделеев повернулся к лейтенанту.

— Итак, — сказал он, — где мы можем поговорить, чтобы никто не помешал и не подслушал?

Офицер замотал головой.

— Нет! — сказал он. — Не сейчас. Это есть мой дом. Коран велит мне принять гостей и отнестись к ним с уважением, даже если они — мои враги. А я не уверен в том, что они не станут моими друзьями.

Даже Менделеев был, по-моему, удивлен тем, как начали развиваться события, хотя сам все это и организовал. Он покрутил головой, словно ему шею сдавливал тугой воротничок, и почесал в затылке.

— Она… — Лейтенант указал пальцем на меня. — …пойдет на женскую половину.

Менделеев на секунду задумался, что-то там, у себя в голове, взвесил, нахмурился, но потом кивнул и ответил, как я поняла, скорее для меня, чем для хозяина дома:

— Конечно! Гости не должны нарушать обычаев хозяев.

И меня выставили из комнаты! Охранник привел меня на женскую половину и встал у дверей со своим автоматом. Я вошла в просторную комнату, которая никак не походила на европейское жилище хотя бы уже потому, что все, что можно, было в ней застлано коврами — и полы, и невысокие стены, и даже окна были занавешены коврами. В комнате царил полумрак, а три женщины, сидевшие на корточках перед ворохом какой-то материи с иголками в руках, уставились на меня с напряженным интересом.

Головы их были непокрыты, и я рассмотрела лица — слишком подчеркнутые брови, слишком длинные ресницы, слишком черные волосы. Это и есть восточные красавицы, шемаханские царицы, знакомые мне с младенческих лет по сказкам? Я, честно говоря, была удивлена. Они были больше похожи на индианок — в моем представлении. Хотя я тут же призналась себе, что о персиянках у меня вообще нет абсолютно никакого представления. Одна из них была явно постарше, и я даже засомневалась — кем она приходится нашему лейтенанту? Женой? Но она же в матери ему годится! А может быть, это и есть его мать? Кто их поймет, этих персов, как у них семейные отношения строятся! Может быть, это жена старшего брата, который умер, и она теперь перешла к его младшему брату и стала его женой? Я где-то читала, что у восточных народов существует, кажется, такой обычай. Как у нас младшие донашивают вещи старших, так у них младший брат «доживает» с женами старшего… Впрочем, может быть, я что-то напутала?

Старшая встала, отложив иголку, и подошла ко мне. Я молчала, не зная, как мне себя вести. Она подняла руки и сняла с моей головы чадру. Волосы рассыпались по моим плечам. Женщина отступила от меня и посмотрела на мои волосы с каким-то, как мне показалось, ужасом.

«Ну, конечно! — решила я. — Они принимают меня за новую жену своего мужа! Как же мне им объяснить, что я не его жена, что я — вообще ничья не жена? Впрочем, стоит ли объяснять так много? Достаточно будет, если они поймут, что я в их доме временно и у меня есть другой муж. Менделеев, например. Он же сказал лейтенанту, что я — его женщина… может, это их успокоит?»

— Извините, — сказала я по-английски, — я в вашем доме — гостья… Вернее, гостья не я. Гость — мой муж, он сейчас разговаривает с вашим…

Я замялась, не зная, как назвать их мужа, чтобы не попасть впросак.

— … с нашим господином! — продолжила мою фразу одна из женщин помоложе. — Слава Аллаху! А то мы было подумали, что он купил новую жену и теперь все внимание будет уделять только ей. Да еще европейку! Я решила, что у нашего Мизандара в голове джинны устроили пляску!

Она вскочила и принялась что-то объяснять по-персидски двум другим женщинам. Те слушали сначала недоверчиво, а потом неожиданно развеселились и стали откровенно и облегченно хохотать, причем у меня было некоторое подозрение, что часть этого хохота адресована и мне лично.

Меня, конечно, заинтересовало, откуда Зухра, которая тут же сообщила мне, как ее зовут, так хорошо знает английский. Она рассказала, что росла в Тегеране и воспитывалась в доме бывшего посланника Ирана в Великобритании, но потом он попал в немилость к аятолле и пропал в тюрьме. Родные его тоже постепенно исчезли один за другим, и Зухру купил у ее дяди, единственного ее родственника, лейтенант Мизандар, который попал в Тегеран с каким-то поручением и тут же вернулся на побережье, где у него уже был свой дом, доставшийся в наследство от отца, владельца ткацкой фабрики, и две жены — Зейнаб и Лейла. Лейла старшая, а Зейнаб сейчас пошла на базар за хорошим рисом для плова. Мизандар сказал, что сегодня будут важные гости и Лейла должна приготовить плов. За стряпню всегда отвечает старшая жена. А они с Зейнаб — за чистоту и одежду Мизандара.

Заметив мой недоуменный взгляд, брошенный на старшую женщину, Зухра рассмеялась и сообщила, что это не жена Мизандара, а его сестра. Она строгая, конечно, но зря не ругается и не злится по пустякам. Но ее слово на женской половине — закон. Это она послала Зейнаб на базар, потому что Лейла еще должна замочить в молоке баранину, чтобы она поспела к плову, а приготовление пищи — это, как она уже говорила, обязанность старшей жены. А вообще Хабиба, так зовут сестру Мизандара, главная не только на женской половине, но и во всем доме. Когда Мизандар на работе — а он работает офицером, ловит врагов ислама, — Хабиба всем управляет и ведет весь дом. И как Хабиба скажет, так и будет, она умеет убедить Мизандара во всем, что ей нужно. Вот бы и ей, Зухре, научиться этому…

Она на секунду задумалась и прервала наконец поток своего красноречия. Я воспользовалась этой передышкой и задала ей самый естественный вопрос для женщины, которая уже больше суток не видела мыла и косметики, а из воды общалась только с соленой морской. Я чувствовала себя грязной, словно… У меня даже сравнения нет, чтобы адекватно передать это ощущение. А, вот! Словно мусульманин, отведавший свинины!

Я не успела еще договорить до конца, как Хабиба по моей интонации все поняла и сообразила, в чем заключается моя просьба, гораздо быстрее Зухры. Она взяла меня за руку и отвела куда-то в глубь женской половины.

Мы прошли какими-то низкими коридорами сквозь тесные комнаты и оказались в настоящей парной! Хабиба все так же молча показала мне, как пользоваться газовой горелкой, нагревающей воду, как добавлять пару, где лежит мыло и прочие принадлежности женского туалета, необходимые для бани, и оставила меня одну.

Не успела я раздеться, как вновь появилась Зухра и принялась посвящать меня во все остальные подробности и тайны дома Мизандара. Она тоже разделась и помогла мне освоиться с управлением парной.

Я уселась в огромный чан с теплой водой, ласковые руки Зухры мылили мои плечи, руки, нежно прикасаясь к синякам и ссадинам.

Меня охватило такое блаженство, что я напрочь забыла, где нахожусь, кто рядом со мной, как нам выбираться из этого треклятого Ирана, и все остальные свои неприятности. Горячая вода — это было что-то ни с чем не сравнимое. Несмотря на то, что меня долго убеждали, что человек произошел от обезьяны, и я сама в это искренне верила, сейчас я готова была утверждать, что женщина, по крайней мере, произошла от лягушки, рыбы или, на крайний случай, от какой-нибудь приморской ящерицы…

Глава пятая

После бани я окончательно пришла в себя, когда женщины подарили мне новое лицевое покрывало и новенькие туфли без задников, точно такие, какие носили сами.

Во мне проснулось любопытство, имевшее конкретную прагматическую цель, которая сама как-то сформулировалась у меня в голове, пока я сидела в чане с горячей водой и нежилась под ласковыми руками Зухры. Мне нужно было ее еще кое о чем расспросить, но тут в дверь постучал охранник и крикнул, что женщину-гостя требует ее господин в отведенную ему комнату. Это было очень кстати, так как мне не терпелось обсудить с Менделеевым свой план.

Меня вновь привели на мужскую половину и поставили перед Менделеевым. Он сделал мне знак рукой, означавший: «Сядь и молча жди!»

Я так и сделала. Что ж, в положении восточной женщины есть свои преимущества. Прежде всего это двусмысленность ее положения. Традиционно она считается рабыней и забитым существом, но ведь Зухра сообщила мне, кто на самом деле в доме Мизандара хозяин. Подчиняться мужчине не такая уж трудная наука, если ты сама умеешь его подчинить исподволь, по-женски.

Менделеев, сидя на кровати с замурованной в гипс ногой, цветисто рассыпался в уверениях своей преданности хозяину, и я просто поразилась, как быстро он перенял восточный стиль слащавого красноречия, когда на собеседника выливается поток красивых, но пустых слов, из которых нет ни слова правды.

Наконец хозяин дома ушел, Менделеев устало вздохнул и сказал мне:

— Разрешаю тебе открыть лицо передо мной, о, неразумная женщина!

— У вас, Николай Яковлевич, совсем крыша съедет, если вы еще в таких речах попрактикуетесь, — ответила я ему. — Может, вы объясните, наконец, что за тысяча и одна ночь вокруг нас разыгрывается? Только учтите, я ведь в сказки не верю. Все должно иметь свое рациональное объяснение…

— Какие уж тут сказки, Николаева! — воскликнул Менделеев. — Тут торг как на базаре идет, даже покруче. Мне только вот этот мешок с дерьмом мешает!

Он махнул рукой на Анохина.

— Даже с тобой вот поговорить толком не могу! Развесил уши, как локаторы! Если ты, Анохин, надеешься, что подслушаешь что-нибудь такое, что можно будет продать иранцам в обмен на твою свободу, то ты просто придурок!

— От придурка слышу! — огрызнулся Анохин, развалясь на кровати и перелистывая газеты на английском языке, который знал весьма приблизительно, как выяснил уже Менделеев на совместных с ним допросах.

— Можно было бы поговорить по-английски, но меня уже тошнит от него с непривычки, — сказал Менделеев.

— Давайте сделаем проще, — предложила я. — Где тут ваш обещанный телевизор?

— С телевизором облом, — признался Менделеев. — Вместо него притащили радиоприемник.

— Сойдет и радио, — сказала я и, включив приемник, нашла какую-то восточную мелодию.

Сделав звук погромче, я пригласила Менделеева сесть у самого приемника, так, что друг друга мы могли слышать, не особенно повышая голос, но Анохину, кроме традиционных восточных завываний под какую-нибудь зурну, или как там у них называют эти дудки, ничего слышно не будет…

— Ну, — сказала я, — если вы сейчас же не объясните мне все, я перестану вам верить и начну действовать самостоятельно.

— Смотри-ка, — сказал он. — Она уже к действию готова и даже угрожает мне! Давно ли киселем по полу растекалась?

— Николай Яковлевич! — возмутилась я. — Вы что, нарочно меня дразните?

— Да нет, нет! — засмеялся он. — Просто приятно смотреть на молодую женщину, когда она бодрая и энергичная, да еще и злая!

Он лукаво усмехнулся и добавил:

— Особенно когда она в столь непривычной для офицера МЧС форме!

Я возмущенно вскочила:

— Сейчас же прекратите надо мной издеваться! Вы об этом пожалеете!

Он дернул меня за широкие шаровары, и я плюхнулась обратно на стул.

— Ладно, не горячись! — сказал он снисходительно. — Не в постели!

— Я жду! — напомнила ему сердито.

— Я тебе сказал уже, что Анохин утащил с самолета «черный ящик», — прекратил он наконец испытывать мое терпение. — Но договорить мне тогда не дали…

Он оглянулся на Анохина, который лежал, уткнувшись в газету, и, казалось, не обращал на нас с Менделеевым никакого внимания.

— Ты помнишь, что в воду он прыгнул с какой-то сумкой, в которой у него и был этот самый ящик? Когда его иранцы выловили, сумку, конечно, отобрали. Ящик обнаружили. Что делают нормальные люди, когда находят «черный ящик», как ты полагаешь?

— Как что? — удивилась я. — Передают тем, кто расследует причину катастрофы. Ну, или на худой конец сами снимают все записи и расшифровывают…

— Ну, так это нормальные! — воскликнул Менделеев. — На нормальных этот подлец и рассчитывал вместе с теми, кому он вез этот ящик. А эти восточные мудрецы, знаешь, до чего додумались? Они попросту вскрыли этот ящик, нисколько не поинтересовавшись содержимым записей приборов! Зато их заинтересовало содержимое самого ящика. И они ведь не ошиблись, вот что самое для меня удивительное и непонятное. Они вытряхнули всю записывающую аппаратуру и нашли в ящике тайник! А в нем — килограмм героина!

У меня голова слегка пошла кругом от такой фантастики. У Анохина — героин! Впрочем, он уже отказался от этого тайника и будет валить теперь вину на кого угодно. И прежде всего — на Менделеева или на меня! Влипли мы с генералом крепко!

Но Менделеев удивил меня еще больше следующей своей фразой:

— Когда меня начали допрашивать и принялись настойчиво выпытывать о том, что в этом «черном ящике», я, еще не зная, о чем речь, просто интуитивно сказал, что все, что там находится, принадлежит мне!

— Зачем? — вырвалось у меня.

— А вот затем! — усмехнулся он. — Из дальнейших вопросов ясно стало, что речь идет о наркотиках. Это же Восток, Николаева! Здесь все цену героину знают — и седобородые старцы, и сопливые мальчишки. А большинство, из мужчин, по крайней мере, не считают большим преступлением ни принимать наркотики, ни покупать, ни продавать их. А уж тем более — бизнес на них делать! Они принялись выпытывать у меня, много ли такого груза было у меня в самолете, который потерпел катастрофу. Не надо было иметь много ума, чтобы ответить на этот вопрос. Я и ответил первое, что в голову пришло. «Триста килограммов!» — говорю. У них аж рты раскрылись настежь, а языки вывалились, как у собак, и слюна закапала! Представляешь, какие это деньги — триста килограммов героина! Да на них можно самого аятоллу поменять в их засраном Иране!

— Ну вы и авантюрист, Николай Яковлевич! — покрутила я головой.

Он даже обиделся.

— А ты знаешь, что мы ни в одних документах, ни в одних сводках у них не числимся? — воскликнул он. — Ты знаешь, что они тут же на моих глазах рапорт о нашем задержании уничтожили? И пока они надеются с моей помощью добраться до этого героина, мы — в безопасности. Да и нога у меня подзарастет, пока они будут с нами возиться. Как только они распрощаются с надеждой выманить из меня сведения о героине, то просто отвезут подальше в море и утопят, как котят. Я в гипсе очень даже хорошо пойду ко дну! Им на крайний случай и одного килограмма героина хватит. Тоже навар не хилый, между прочим!! Им-то он, считай, с неба свалился, вернее — из-под воды к ним вынырнул вместе с нами…

— И когда они поймут, что вы их обманываете? — спросила я. — Что будет тогда? Опять — как котят в море? Или, может быть, другим каким способом? Как щенков, например, или как… Кто у них тут водится? Как верблюжат, например? Или еще проще — бритвой по горлу — и в колодец? Так вот простенько и со вкусом, как говорил один мой знакомый.

Но мой напор пропал даром. Менделеева не так-то легко было сбить с выбранной им линии поведения. Он и сам был мастером словесных баталий и четко отличал обычные психологические наезды от толковых аргументов.

— Ты что, правда была знакома с Евгением Леоновым? — спросил он с таким искренним интересом, что я даже пожалела о своей дурацкой привычке называть литературных и киношных персонажей своими «знакомыми», я-то имела в виду вовсе не Леонова, а его героя…

— Это я была с ним знакома, — неуклюже вывернулась я из дурацкого положения. — Я же не говорила, что он тоже был знаком со мной!

Менделеев сразу смягчил тон, показывая, что увидел мой промах и обыграл его, но на этом — все, военные действия прекратили. Я облегченно вздохнула.

— А я и не собираюсь отдавать им эти триста килограммов героина, которых не существует в действительности, — сообщил он мне заговорщицким тоном. — Хватит с них и одного. А пока будем долго торговаться о цене. Я, конечно, не один знаю, где самолет. Но им известно, что я — генерал МЧС, и они понимают, что без моей помощи они героин не получат, даже если им и удастся самим поднять самолет, лежащий в нейтральных водах… А пока мы будем торговаться, я, конечно, успею что-нибудь придумать и встать на ноги. Я же не зря выбил для тебя восточную одежду и отправил на женскую половину. Ты должна найти возможность выбраться отсюда и передать Чугункову, что я — в Иране.

«Какая самоуверенная личность! — подумала я. — „Я успею!.. Я — в Иране!“ Словно он один здесь! А я — слуга его, что ли?!»

Я почувствовала, что пора и мне проявить активность на полную катушку.

— Не стоит ломать голову! — сказала Менделееву. — Я уже знаю, как отсюда уйти, нужно только уточнить некоторые детали…

Но договорить мне не дал Анохин. Он неожиданно вскочил на кровати и, перекрикивая завывания восточного певца, заорал:

— Вы только посмотрите, что эти гады пишут!

Он размахивал газетой, и не было сомнения, что слово «гады» относится к журналистам.

Менделеев, опираясь на палку, подошел к нему и выхватил английскую газету из его рук.

— Вот! Вот смотрите! — суетился Анохин, тыча в газету пальцем. — Я плохо английский знаю, но это и до меня дошло! Это же просто черт знает что такое!

Менделеев нашел наконец сообщение, о котором говорил Анохин, и начал переводить:

— «Агентство Би-би-си сообщает, — прочитал он, — что от российских официальных кругов стали известны новые подробности о катастрофе, случившейся в Каспийском море с самолетом гражданской авиации России „Ан-24“. Все 56 пассажиров, находящиеся на его борту, погибли…»

— Сколько? — воскликнула я. — По списку же пассажиров — двадцать!

— Тут ясно сказано, — усмехнулся Менделеев. — Пятьдесят шесть. Черным по белому!

— Да там и не поместилось бы столько! Половина салона грузом была занята! — выкрикнул Анохин, явно противореча здравому смыслу, ведь груза можно было взять и меньше, а пассажиров — больше.

— Дальше что написано? — спросила я.

— А дальше — еще интереснее, — усмехнулся Менделеев и стал читать дальше: — «Как стало известно нашему корреспонденту, в Генеральной прокуратуре рассматривается версия о том, что катастрофа самолета была устроена высшими чиновниками из Министерства чрезвычайных ситуаций с целью продемонстрировать безупречность работы их ведомства и доказать необходимость увеличения бюджетного финансирования их министерства. На вопрос корреспондента, кто автор такой версии, источник в Генеральной прокуратуре ответить отказался, лишь туманно намекнул на ее происхождение из среды политических противников нынешнего Президента России. Падение самолета в Каспийское море, согласно рассматриваемой версии, должно было стать „образцовой“ катастрофой, к ней МЧС готовилось заранее и накапливало силы спасателей в заранее запланированном районе. Источник в Генпрокуратуре сообщил также, что в распоряжении упомянутой выше политической группы находится „черный ящик“ с упавшего в море самолета, в котором содержатся записи, изобличающие МЧС в заранее запланированном теракте. Пассажиры, несомненно, все были бы спасены и история никак не выплыла бы наружу, если бы начавшийся внезапно шторм не смешал все планы заговорщиков. Сильная штормовая волна перевернула спасательное судно „Посейдон“, и победный спектакль, подготовленный МЧС для миллионов россиян, обернулся настоящей трагедией. В пользу распространяемой версии говорит и тот факт, что министр МЧС на вопросы корреспондентов отвечать отказывается. Начальник секретной службы, которая существует в МЧС, скрывается в районе Каспийского моря, а находившийся в момент катастрофы в том же районе, по данным, полученным неофициальным путем, генерал-майор Менделеев, который упоминается как непосредственный организатор и автор сценария провалившегося „спектакля“, скрылся в неизвестном направлении. Поиски затонувшего самолета ведутся международной группой спасателей, в которой силы российского МЧС находятся лишь в качестве наблюдателей. Такое решение принято Правительством России, которое на ближайшем своем заседании должно заслушать отчет министра о положении в МЧС. С запросом по аналогичному вопросу обратился спикер Государственной думы России Геннадий Селезнев. Джон Харви, спецкор Би-би-си, Москва».

— Вот это да! — только и смогла сказать я.

— Да уж! — мрачно подтвердил Менделеев, почесывая затылок.

Он был растерян, расстроен и сильно разозлен одновременно.

— Но там же нет ни слова правды, Николай Яковлевич! — возмутилась я. — Сплошное вранье!

— А ты что, не знаешь, сколько в этой жизни на вранье держится? — неожиданно возмутился Менделеев. — Кто доказывать-то будет, что это вранье? Пассажиры, которых Чугунков спас? Кто теперь поручится за их жизнь? Костя там один с министром остался. Им только от Правительства да от Думы успевай отбиваться, а тут еще Президент подключится! Размажут напрочь! Ликвидируют министерство! Есть люди, которые давно об этом мечтают!

— Николай Яковлевич! — хотела предложить я свой план, как можно попытаться спасти ситуацию, но он даже договорить мне не дал. — Что Николай Яковлевич? — крикнул он мне в крайнем раздражении. — Мы тут с тобой в игрушки играем, с иранцами забавляемся, тряпки их меряем. Шахерезада, мать твою, нашлась! А там судьба всего министерства решается! Я — единственный свидетель, который может всю эту чушь опровергнуть, понимаешь ты это? А я тут сижу лясы точу с какими-то идиотами! Я там должен быть! С Костей! С министром! А я…

Он махнул рукой и замолчал.

«Вот и у этого — истерика! — подумала я. — А я-то его сильным мужиком считала! Ошиблась, как всегда, милочка. Если на кого и можно в этой жизни надеяться, то только на женщину. То есть на саму себя! Ладно, Николай Яковлевич! Переживайте, переживайте! Вместо того, чтобы дело делать! Обойдусь как-нибудь и без вас!»

Я подошла к двери и открыла ее, но путь мне преградил охранник с автоматом на груди. Я повернулась к Менделееву и приказала:

— А ну-ка, быстро скажите ему, чтобы он отвел меня на женскую половину!

Менделеев взглянул на меня покрасневшими глазами и махнул рукой. Я накинула покрывало на голову, показала охраннику рукой на Менделеева, потом, сложив руки на груди ладонями друг к другу, присела перед охранником и тихо проскользнула мимо него во двор. Тому ничего не оставалось делать, как идти за мной к женской половине. Он, готова спорить, не понял абсолютно ничего.

Нырнув на половину к женщинам, я попросила у Лейлы чашечку кофе и решила несколько минут подумать спокойно. Кофе был крепкий и такой ароматный, что я чуть не принялась разыскивать Зухру, чтобы та написала мне рецепт его приготовления, но вовремя спохватилась — не до рецептов сейчас, дело надо делать!

Менделеев, конечно, прав, если бы он был в России, а не сидел взаперти в доме этого, неизвестно на кого работающего Мизандара, ситуация не выглядела бы столь катастрофической. Одному Чугункову там, конечно, туго приходится. Он же, ко всему прочему, продолжает нас искать в Каспийском море, эти же скоты иранские не сообщили ему, что подобрали нас и держат у себя. Интересно, откуда они узнали, что в «черном ящике», который утащил с самолета Анохин, есть тайник и в нем спрятан героин?

И тут все факты встали неожиданно в одну стройную цепочку, стоило только мне еще раз повторить про себя фразу Зухры: «Мизандар работает офицером. Он борется с врагами ислама!» Так, кажется, она сказала? Но ведь это же иранская служба безопасности!

Это же иранская контрразведка, черт ее возьми! Вот они откуда узнали про героин. У них наверняка есть связь и с российскими криминальными структурами, и с оппозиционными политическими движениями экстремистского толка, конечно, и контакты отработаны. Они не только про героин узнали с подачи наших «друзей», устроивших эту катастрофу, они нас специально скорее всего поджидали, потому что какие бы случайности с нами ни происходили, все равно за нами должен был кто-то наблюдать, и как только стало ясно, что начался шторм и на поверхность мы подняться не сможем, тут же рассчитали наш возможный путь и уперлись в иранский берег! Вот пограничники во главе с этим Мизандаром, или как его там, нас специально и искали!

Если же контакты между этими гадами, что взорвали самолет, и иранской службой безопасности хорошо законспирированы, Менделеев может о них и не знать. Я-то об этом догадалась лишь после того, как Зухра сообщила мне, кем работает Мизандар. Менделеев ситуацию воспринимает неадекватно, надо бы сообщить ему, что Мизандар не пограничник, а «борец с врагами ислама», как выразилась его жена Зухра…

Впрочем, нет, не буду я ничего ему сообщать! Он слишком высокомерен и слишком иронично ко мне относится. Он сам все знает, сам со всем справится, и ничьи советы ему не нужны! Он же — генерал! Даже — генерал-майор! Вот и пусть сидит «в гостях» у этого Мизандара и морочит ему голову своим мифическим героином! А я в это время доберусь до Чугункова и сообщу ему, где застрял заместитель министра МЧС со своей сломанной ногой. Пусть знает, что самостоятельность провинциальной капитанши из МЧС способна не только неприятности создавать, как тогда — с радиосвязью. Да и при чем здесь я? Я, что ли, виновата, что связь совсем прервалась? Я-то ее просто выключила, когда она мне не нужна была. Да если бы не моя самостоятельность, я бы так и не догадалась, что мы попали в лапы иранской контрразведки, у которой такие интересные контакты с российскими криминально-политическими структурами!

А теперь еще интереснее получается! Ну и талантливые ребята против нас работают! Им бы повести писать на приключенческие сюжеты, а они на политических собраниях штаны протирают. Теперь, если мы каким-то образом все же вырвемся из лап этих иранцев, у них есть килограмм героина, который мы фактически привезли с собой в Иран с затонувшего самолета. Мы этого отрицать не станем, да и попробуй теперь отпереться, что ты не вез на борту самолета наркотики! Это я, конечно, про генерала, ему в первую очередь шить все это будут. Неспроста, наверное, и рейс выбрали, которым он летел, а не какой-нибудь другой. Это же хорошо cпланированная крупномасштабная провокация, направленная на дискредитацию всего МЧС и конкретно — генерал-майора Менделеева!

Если Чугунков не узнает, что мы живы и находимся в руках иранской службы безопасности, он так и будет тратить драгоценное время на совершенно бесплодные поиски нас с Менделеевым по всему Каспийскому морю. Может быть, и к берегам Ирана его занесет в наших поисках.

Но нам-то что от этого? Никакого толку! Сам он в территориальные воды прибрежной полосы не сунется, а если и сунется, и сделает запрос, разве наши «стражи» во главе с Мизандаром скажут ему правду, когда перед ними маячит соблазнительный жирный кусок в виде мифических трехсот килограммов героина.

Они же и Чугункова расценят лишь как своего конкурента, охотящегося за тем же героином, а не как спасателя! Надо отдать должное тем ребятам, что все это придумали, — ловко они вывели из игры одну из ключевых фигур противника — генерала контрразведки МЧС Константина Ивановича Чугункова. Нет, Константин Иванович! Наверное, вы слишком еще романтик, чтоб с этими ребятами состязаться…

Решение, которое я искала, пришло сразу, оно лишь подтвердило мой план, родившийся в гостеприимной бане женщин Мизандара. Нужно бежать! Кому, как не мне, это сделать проще всего? На мое счастье, ислам запрещает женщине показывать мужчинам свое лицо. Жаль, правда, что я не знаю ни слова по-персидски и если со мной кто-то заговорит, я вынуждена буду притвориться немой. Или глухой. Но рта раскрывать мне ни в коем случае нельзя…

Ну, хорошо, убегу я, дальше что? Как что? Дальше я каким-нибудь образом связываюсь с генералом Чугунковым и сообщаю ему не только, что Менделеев жив, но и где он находится. Он нажимает на все каналы, которые ему доступны, и освобождает Менделеева. Тот прихватывает с собой Анохина, который признается на допросе, что он участвовал в заговоре, и все — интрига врагов МЧС разрушена…

Мои несложные логические построения так вдохновили меня на действие, что я просто уже места себе не находила. Мне нужно было немедленно приступать к осуществлению своего плана. Но для этого мне была необходима Зухра, единственная из всех женщин, владевшая английским, а мне нужно было ее кое о чем расспросить и кое о чем попросить…

Я выпила уже три чашки кофе, и меня просто распирало от энергии и жажды деятельности. Я дважды спрашивала, как умела, у Лейлы, где Зухра, но та отвечала что-то по-персидски и лишь приветливо мне улыбалась.

Наконец появилась Зухра, которую Лейла сразу же послала ко мне, видя мое нетерпение. Мало ли, о чем могут говорить две молодые женщины и почему им не терпится друг друга увидеть. Тем более что, кроме Зухры, меня никто вообще в доме Мизандара не понимал.

Зухра тут же принялась сообщать мне все городские новости, и количество рожденных за последний месяц ее подружками детей обрушилось на меня, как струя порядочных размеров водопада. Я не нашла ничего умнее, как просто прикрыть ей рот ладонью.

Она засмеялась и поцеловала меня в ладонь. Эта персияночка просто влюбилась в меня, я почувствовала это еще в бане, когда она мыла мои плечи и спину. Ее руки задержались пару раз на моих грудях, но я не придала тогда этому никакого значения. Теперь ее чувства представлялись мне иначе.

Я никогда не думала о том, как же уживаются в одном доме несколько женщин, принадлежащих одному мужчине? Как же избегают скандалов и диких сцен ревности, когда он предпочитает одну из них всем остальным и проводит с ней несколько часов в своей спальне? Как же ее потом встречают остальные? Улыбкой подруги, знающей, какие ласки она дарила сейчас их общему мужчине, или гримасой ярости, рожденной ревностью обойденной вниманием женщины?

Наверное, случаются в гаремах и скандалы, наверное. Но Зухра подсказала мне одно из решений проблемы взаимоотношений между несколькими женами восточного мужчины. Они просто любят друг друга. Нет, вовсе не так, как сестры. Любят по-настоящему, искренней чувственной любовью, со всей ее плотской страстью и душевной привязанностью. Наверное, это многим помогает избавиться от зависимости от мнения мужчины о них. Я думаю, что бисексуальность в восточных гаремах — самое распространенное явление, и поддерживают такую традицию, конечно же, старшие, ведь им с годами достается все меньше мужской ласки, зато все больше — женской!

«Нужно уважать чужие традиции!» — сказала я самой себе и поцеловала украдкой Зухру в ее густо накрашенные помадой губы. Я почувствовала, как задрожало все ее тело от неподдельного желания. Она даже закатила свои черные глаза и тихо простонала.

«Какая чувственная девочка! — подумала я о ней с еще большей симпатией. — Это очень хорошо, что я ей так нравлюсь, значит, она не сможет отказать мне в маленькой просьбе».

Я знаю, как нужно просить женщин. Это с мужчиной можно торговаться, даже с тем, который к тебе очень хорошо относится. Мужчина плохо различает нюансы взаимоотношений. Там, где он видит всего два цвета — черный или белый, «да» или «нет», согласие или отказ, — женщина различит с добрый десяток… Женщина готова сделать для вас что-то, не получив взамен ничего конкретного, — просто нечто такое, до чего мужчина может просто никогда не додуматься. Например, ваш восхищенный взгляд, брошенный мимоходом на ее платье. Это уже — немалая плата для многих женщин.

Я слегка отстранилась от Зухры, так как Хабиба поглядывала на нас издалека и ей могло не понравиться, что мы среди бела дня, когда остальные работают, принялись любезничать друг с дружкой. Да и вообще — я была не из их гарема, мало ли, как посмотрит на такую связь одной из жен брата хранительница дома. И потом, откуда мне известно — может быть, в их представлении — это уже разврат? Вот если с другой женой своего же мужа — пожалуйста, никаких возражений, а на стороне…

— Зухра, — сказала я как можно ласковее моей потенциальной черноглазой любовнице, — нельзя ли так устроить, чтобы я немного погуляла и посмотрела ваш город? Я ужасно любопытна, и мне нравится рассматривать все новое и неизвестное. У вас в городе есть мечеть? Я никогда не видела мечеть? Ты можешь мне это показать?

Озабоченная складка прорезала ее прелестный глупый лобик. Зухра всем сердцем пыталась угодить предмету своей страсти, то есть мне. Я уже не сомневалась, что, окажись мы с ней в постели, а к этому все и пришло бы, если бы я несколько дней еще оставалась в доме Мизандара, Зухра приняла бы на себя роль мужчины…

— Любовь моя! — ответила Зухра. — Женщинам не везде у нас можно появляться, ты знаешь об этом? Я не хочу, чтобы тебя отвели в шариатскую полицию и наказали плетьми за то, например, что ты войдешь в ресторан или кино одна, без мужчины…

— Я не хочу в ресторан! — возразила я. — Лучше скажи мне — есть у вас здесь железная дорога? Я хотела бы взглянуть на поезда, мне нравится, как вагоны мчатся один за другим, прицепившись друг к другу, а впереди их тянет маленький паровозик. В детстве у меня была такая игрушка…

Не знаю, за кого меня принимала эта молоденькая персиянка, может быть, за полную дуру, но ей в таком случае я нравилась еще больше. Я хорошо чувствую, в какую сторону подыгрывать, чтобы усилить чувство человека к себе…

Зухра с горечью покачала головой.

— Я знаю, о чем ты говоришь, — сообщила мне она. — Я видела такую в Тегеране. Это правда очень интересно, но у нас нет такой… У нас есть только обычная дорога вдоль моря, но по ней ездят только автомобили…

«Это уже кое-что! — решила я. — Осталось выяснить еще некоторые правила поведения».

— А ваши женщины тоже ездят на автомобилях? — спросила я. — Или это позволено только мужчинам?

— Коран запрещает женщине осквернять коня, — сообщила мне Зухра, — а насчет автомобиля в нем ничего не сказано, значит, можно.

«Да я и не собиралась осквернять! Да еще коня! — чуть не выпалила я, но вовремя спохватилась. — Не забывай, милочка, где ты находишься и с кем разговариваешь! Иначе у тебя ничего не получится».

Так мы с ней побеседовали еще примерно с полчаса, и я узнала очень много полезных для себя вещей. Оказывается, женщине не только можно ездить на автомобиле, ей еще и правила при необходимости можно нарушать — мужчины не хотят обращать на нее внимание — ни водители, ни полицейские. А женщины этим пользуются. Если женщина не хочет — она запросто может не разговаривать на улице ни с кем. Традиция запрещает женщине подавать голос в присутствии мужчины, когда у нее приходят месячные. Многие женщины, сказала мне Зухра, прячутся за это правило, когда не хотят отвечать на вопросы, обращенные к ним на улице.

Вывести меня из дома оказалось совсем просто. Зухра просто дала мне старую чадру Зейнаб и велела ее надеть. На мой взгляд, все эти накидки были совершенно одинаковыми, но когда я сказала об этом Зухре, она надо мной посмеялась и показала и особые складки и оттенки черного, которые на первый взгляд в глаза не бросаются, и особенности общего покроя… Оказалось, что почти каждая чадра индивидуальна, словно платье европейской женщины.

Из дома мы выскользнули тихо и спокойно, как будто у двери и не стоял охранник с автоматом. Я вообще не понимаю, зачем его поставили, если женщине все равно нельзя показывать ему свое лицо. Просто так — для устрашения глупых женщин. На востоке многое так устроено — на чистой формальности, которую мужчины продолжают соблюдать, а женщины привыкли ловко обходить…

Мы шли по улице, состоящей из сплошного забора, и я все не верила, что мне удалось так просто выбраться из дома Мизандара. Но там в любую минуту могут хватиться меня и выяснить, что я просто сбежала. Тогда — погоня! Мне нужно побыстрее уносить ноги из этого городишки.

Наконец, когда я уже думала, что длинные глиняные заборы, вдоль которых мы шли, никогда не кончатся, Зухра свернула в какой-то проулок и перед нами открылась широкая площадь с высокой мечетью посередине.

Я, конечно, обманула Зухру, что никогда не видела мечети. Не только видела, но и была на самом верху, на минарете, с которого муэдзин призывает мусульман на молитву. Не по своей, правда, воле, меня там держал в заложницах один то ли американский, то ли пакистанский авантюрист, но к чему было наивной Зухре знать такие подробности моей биографии? Тем более что и мечеть там была намного меньше, и минарет — пониже.

Я честно делала вид, что восхищаюсь мечетью, украшенной цветной мозаикой, а сама исподтишка оглядывала площадь. Мне определенно не везло. Я заметила двух ишаков, привязанных возле какого-то, судя по всему, питейного заведения, и все — больше ничего похожего на транспорт.

Я представила себя верхом на ишаке и даже рассмеялась от такой картинки. Зухра услышала мой смех и тоже закатилась тихим приглушенным смехом, чтобы не привлекать к себе ничьего внимания. Впрочем, на нас и так никто внимания не обращал. Мы были не единственные женщины на площади, и это было очень кстати.

Вдруг до моих ушей дошел звук, которого я ждала, как какой-то просто райской музыки. Я услышала отдаленный рокот мотора, который постепенно приближался к площади. Я молила бога, чтобы он не позволил автомобилю проехать мимо площади. Пусть он только покажется на площади, а дальше я уже соображу, что делать!

На мою удачу, бог прислушался к моим мольбам или просто случай оказался ко мне благосклонным — какое это имеет значение! Так или иначе, но автомобиль выехал на площадь и оказался тем самым джипом, который вез нас с катера в полицейский участок. Если и не тем же самым, то очень на него похожим. Он был точно таким же облезлым и потертым. Я подумала, что в городе, похоже, всего один автомобиль — этот самый джип. Очень скоро мне пришлось убедиться, что это вовсе не так.

Джип подъехал к питейному заведению, у которого скучали два ишака на привязи, и остановился, спровоцировав ишаков на приветственные, а может быть, и возмущенные крики в свой адрес. Из машины вышли двое полицейских и направились в чайхану.

Не могу сказать, чтобы момент для бегства был самым благоприятным, но лучшего я вряд ли дождалась бы. А мое исчезновение из дома Мизандара вот-вот должно уже быть обнаружено. Скоро меня начнут искать. А может быть, эти солдаты меня и разыскивают. Но почему в чайхане? Мне же туда нельзя одной, без мужчины… Может быть, Менделееву тоже удалось удрать и они думают, что мы сбежали вместе? Хотя — куда он побежит со сломанной ногой?! Скорее всего полицейские зашли в чайхану только для того, чтобы выпить по стаканчику какого-нибудь местного пойла? Как бы ни было на самом деле, мне нужно спешить, если я не хочу возвращаться туда, откуда только что сбежала.

Мы с Зухрой находились метрах в тридцати от автомобиля. Я схватила ее за руку и сказала:

— Прости меня, Зухра! Ты очень красивая! Я люблю тебя! Прощай!

Подобрав полы своей чадры, я бросилась к автомобилю. Зрелище, конечно, было самое идиотское, если смотреть со стороны. Мне оно идиотским не казалось, мне было не до того, чтобы комплексовать из-за того, как я выгляжу. Наоборот, чем необычней выглядела ситуация в глазах окружающих, тем больше шансов на успех мне это давало.

Мне осталось добежать всего метров пять, когда из чайханы вышел один из полицейских и тоже направился к автомобилю. Это меня, конечно, не смутило. Я продолжала бежать и оказалась у автомобиля прежде, чем он сообразил, что мчащаяся по площади женщина в чадре ему не снится.

Но едва я коснулась дверцы джипа, как он очнулся и набросился на меня сзади, быстро обежав машину. Его руки схватили мою одежду, и я поняла, что через мгновение будет поздно даже сопротивляться. Сейчас появится второй полицейский, и меня вновь отправят к Мизандару или еще куда похуже!

Мне стало совершенно ясно, что придется драться с этим полицейским. Драться я не умею. Я, конечно, знаю несколько приемов, помогающих освободиться от захвата, но скорее — теоретически, чем практически. Не могу похвастаться, чтобы мне часто приходилось их применять.

Но это был как раз тот случай, когда поздно сожалеть о том, что не научился чему-то заранее. Освобождаться мне нужно было в любом случае, если я не хотела проиграть затеянную мной партию в самом начале.

Воспользовавшись тем, что полицейский вцепился в мою чадру, я, как ящерица, извернулась у него в руках и выскользнула из своего одеяния. Он закричал что-то на своем персидском языке, и я поняла, что на его крик выбежит из чайханы второй полицейский. Дальше медлить было нельзя. И я воспользовалась древнейшим приемом, который применяли женщины против мужчин в безвыходных ситуациях. Я резко ударила его ногой в пах и тут же бросилась к машине.

Завести джип с еще горячим двигателем было секундным делом, благо ключ торчал в замке зажигания.

Я дала задний ход и, слегка вывернув руль, сбила разинувшего от боли рот, но все же сумевшего вскинуть автомат полицейского в пыль перед чайханой. Затем надавила на газ и помчалась по площади, распугивая стягивающихся на вечернюю молитву жителей городка. Сзади раздалась автоматная очередь, но я не стала оглядываться, чтобы узнать, кто стреляет — второй охранник, который выбежал на шум из чайханы, или тот, которого я сбила машиной.

Меня занимала только одна мысль — как мне вырулить на дорогу, которая шла вдоль побережья на запад. Передо мной мелькали какие-то похожие друг на друга заборы, и я на миг даже испугалась, что не найду выезда из этого лабиринта, когда передо мной блеснуло наконец Каспийское море и я даже радостно вскрикнула.

Полицейский пост со шлагбаумом на выезде из городка оказался для меня неприятным сюрпризом. Шлагбаум был опущен, возможно, постовых уже предупредили, что в их сторону движется джип, угнанный у полицейских какой-то сумасшедшей женщиной. Я видела стоящих у шлагбаума полицейских с автоматами, но раздумывать мне было уже некогда.

На полном ходу я сшибла высоким бампером полосатый шлагбаум и успела заметить, как округлились глаза у одного из полицейских, который не мог оторвать взгляда от покрывала на моем лице.

«К черту эти тряпки! — подумала я. — Из-за них дорогу плохо видно!»

И принялась на ходу избавляться от лишней одежды. Проехав еще километров пять по совершенно пустынной прибрежной дороге, я избавилась от сковывающих движение широченных черных шаровар, а также от юбки, оставшись в одних полосатых штанах и плотной серой рубахе.

На указателе топлива красовался какой-то незнакомый мне значок, который я, повертев его в уме и так и этак, расценила как — «полный бак». Это было очень приятное открытие.

Дорога плавно поворачивала вместе с побережьем к северу, и это было еще одно приятное открытие. Оно означало только одно — граница с каждым километром становится все ближе, хотя я и не совсем была уверена — какая граница? По-моему, ирано-азербайджанская… А может быть, ирано-армянская? Да нет, Армения не выходит к Каспийскому морю. Ну что ж! Азербайджан — это тоже неплохо! По крайней мере, гораздо лучше, чем республика Иран…

Раздавшаяся сзади автоматная очередь и свист обгоняющих меня пуль заставили меня пригнуться за рулем и еще сильнее надавить на газ. По моим расчетам, мне нужно было проехать до границы километров тридцать. Это, конечно, если дорога идет до самой границы…

Там будет еще один сложный момент. Я засомневалась, что мне так же с лету удастся преодолеть пограничную заставу, как я раскидала полицейский пост на выезде из города, в котором держал нас в плену Мизандар.

Я внимательно пригляделась в зеркальце заднего вида, кто меня преследует. Оказалось, за мной гнались два таких же джипа. Значит, шансы наши равны! Если не считать того, что у меня оружия нет совсем, а у моих преследователей — автомат у каждого. Я посмотрела еще раз и только в одной машине насчитала приблизительно четыре человека. Или три. Но уж никак не меньше. Итого, самое малое, шестеро! Неплохой расклад! Что делать?

Второй раз за прошедшие сутки вставал передо мной этот вопрос, и я опять не знала, как на него ответить. Тем более что джип мой начал потихоньку чихать и терять скорость. Меня явно догоняли. Это видно было хотя бы по тому, что выстрелы стали прицельнее, точнее. В переднем стекле моего джипа появились две круглые дыры с разбегом извилистых трещинок от каждой.

— Черт! Подстрелят же, как куропатку! — пробормотала я, с надеждой вглядываясь в дорогу впереди.

Когда меня уже почти догнали и пули уже полностью выбили лобовое стекло, я с радостью заметила, что дорога резко сворачивает в горы… Я, кстати, недоумевала: если им так хочется меня убить, почему они не стреляют по колесам? Достаточно пары точных выстрелов — и меня вынесло бы на скорости на каменистую обочину, что неизбежно закончилось бы немыслимым кульбитом джипа вместе со мной. Я разбилась бы в лепешку, и машина — тоже.

«Господи! — даже простонала я от столь простой догадки. — Им же машину жалко! Они разозлились только из-за того, что я угнала их машину. А в этом городишке, как мне показалось, машин вообще немного…»

Это было уже кое-что в борьбе против вооруженных, но обиженных на меня полицейских.

«Ах, вам очень жалко свой драндулет? — подумала я. — Сейчас вы получите возможность полюбоваться его последним полетом…»

Мой расчет был очень прост — я хотела использовать инерцию психологического чувства. Какое чувство движет сейчас всеми этими людьми, которые гонятся за мной? Скорее всего — стремление вернуть принадлежащую им машину. Что они будут делать, увидев, как эта машина летит в пропасть? Переживать будут! По инерции будут думать о машине, а уже потом, когда пройдет первая реакция, вспомнят и обо мне. Значит, у меня есть по крайней мере несколько минут, чтобы уйти от дороги как можно дальше. Уверена, что в горах они преследовать меня не станут. Иранцы, как я успела заметить, ленивы и склонны больше к сибаритству, чем к фанатической агрессии.

Дорога забралась уже довольно высоко над уровнем моря, и ущелье с левой стороны от дороги становилось все глубже. Преследователи уже висели у меня на самом хвосте. Выбрав издалека крутой с виду поворот, я слегка перед ним притормозила и, вывалившись из машины вправо, предоставила ей полную свободу действий.

Укрывшись за большим камнем и прижавшись к каменистой дороге, я услышала, как одна за другой мимо меня промчались две машины. Не дожидаясь продолжения, я тут же вскочила и побежала обратно, за тот поворот, из-за которого мы все только что выскочили. Метров через пять скалы скрыли меня от глаз полицейских, которые, впрочем, и не смотрели назад, все поглощенные одной-единственной картинкой — как джип переваливается через край дороги, летит в неглубокую пропасть и подпрыгивает несколько раз на камнях, подскакивая кверху, словно игрушечный. Затем раздается взрыв…

Я и в самом деле услышала взрыв где-то сзади и внизу. Значит, все так и произошло, как я себе представляла. Я лихорадочно искала какую-нибудь расщелину, по которой можно было бы забраться наверх, подальше от дороги. Если я не сумею этого сделать, полицейские на обратном пути обязательно меня заметят и уж отыграются на мне вволю!

Мне удалось протиснуться в какую-то узкую и тесную щель, в которой я еле-еле поместилась. Единственным ее достоинством было то, что меня практически не видно было со стороны дороги. Ну что ж, именно это я и искала.

Я подождала, пока джипы с расстроенными полицейскими вернутся обратно, и вздохнула облегченно. Все-таки я молодец! Я сумела выбраться из-под ареста в доме иранского контрразведчика, сумела убежать из города без оружия, в немыслимой одежде, угнала машину и обманула своих преследователей. Теперь они доложат, что я разбилась в пропасти вместе с машиной, и на границе меня специально ловить никто не станет. Это, правда, не говорит, что перейти границу окажется очень легко. Впереди у меня еще немало и километров, и препятствий.

Вот, кстати, препятствие первое. Нужно найти ответ на вопрос — куда идти? В какую сторону? Дорога ведет на запад. Мне нужно — на север. Если идти на запад и искать какую-нибудь тропу, ведущую на север, можно настолько углубиться опять на иранскую территорию, что потом снова начнутся проблемы. Из-за чего? Да стоит только кому-нибудь увидеть меня в этой одежде, которая у иранцев считается нижней, вот тебе и проблема!

Нет! Самое лучшее — идти на север сразу же, по горам, которые, слава богу, здесь не особенно высоки. Я осмотрела внимательно, что там, в верху расщелины, в которую я забилась, и, к своей радости, обнаружила, что по ней можно, хоть и с некоторыми усилиями, взобраться наверх.

Я начала карабкаться по скале. Пока расщелина была узкой, я продвигалась довольно быстро, но вот стенки ее разошлись, и пришлось ползти по одной из стенок. Я никогда не занималась скалолазанием и просто не представляла себе, насколько это трудное и опасное занятие. Особенно так вот — без страховки, в одиночку, рискуя каждую минуту сорваться вниз и не дождаться никаких спасателей. Никто и никогда не узнает, где закончились дни экстремального психолога второй категории капитана МЧС Ольги Николаевой.

Напоминание самой себе о том, что я имею отношение к МЧС, заставило меня двинуться вперед с прежней энергией. Я выкарабкалась из расщелины на небольшую площадку и огляделась.

Передо мной расстилалась с виду ровная местность, что-то вроде плато, но вся она была изрезана небольшими трещинами, которые издалека казались еле заметными черточками… Надежда на то, что мне удастся быстро идти по этому плато, шевельнулась в моей груди, но тут же и погасла, едва я подошла к первой трещине.

Она была всего метра три шириной, но вниз уходила метров на десять. Спускаться вниз, а потом подниматься наверх было полным идиотизмом. Обходить эту трещину — еще большей глупостью, поскольку следом за первой виднелась вторая трещина, затем третья, еще и еще одна. Если я каждую буду обходить, мне придется пройти километров пятьдесят, а вперед я продвинусь всего метров на пятьсот.

Оставалось только прыгать. Я разбежалась, подбежала к краю трещины и…

И остановилась. Случайный взгляд вниз — и все мои усилия пропали даром — я испугалась.

Я посидела на краю трещины, поболтала ногами в пустоте, привыкая к ее виду, потом легла на ее край и долго смотрела вниз на дно трещины. Я уже хотела встать и попробовать еще раз ее перепрыгнуть, как вдруг заметила на дне что-то белое. Теперь мне просто необходимо было рассмотреть — что это. Не знаю зачем, может быть, лишь потому, что это оттягивало момент, когда мне вновь надо было разбегаться и заставлять себя прыгать? Но я припала снова к краю трещины и начала очень внимательно приглядываться.

Минут через пять я уже не сомневалась, что там, на дне этой трещины, лежит скелет. Ничего точнее я рассмотреть не могла, но этого было более чем достаточно. Я живо представила, как, охваченная страхом перед этой трещиной, я не могу ее перепрыгнуть и сваливаюсь в нее, прямо на этот белеющий среди камней скелет.

Что-то непонятное мне подняло меня на ноги и заставило отбежать от трещины. Не страх, нет. Это была какая-то энергия, которая возникла во мне неизвестно откуда. Она подхватила меня и понесла прямо к трещине.

Вот и край!

Я отталкиваюсь правой ногой от острого края трещины, мои туфли без задников слетают с моих ног, и я лечу на ту сторону, спокойно, даже не глядя, а просто регистрируя, как приближается ко мне обрыв. Я спотыкаюсь голыми ногами о камни, больно ударяюсь большим пальцем и падаю на бок. Но не в трещину, а уже на другой ее стороне. Потом долго сижу без мыслей и без каких-либо чувств, просто выравнивая дыхание. Затем встаю, разбегаюсь и прыгаю через следующую трещину, даже не посмотрев предварительно, какой она ширины. Я заранее знаю, что перепрыгну…

Я не могу теперь вспомнить, сколько трещин пришлось мне преодолеть таким образом и сколько на это ушло времени. Я знала только, что ноги мои разбиты в кровь, и, когда я наступаю на камни, за мной остается кровавый след.

Но трещины кончились. Я шла еще какое-то время, уже почти в полной темноте, рискуя свалиться в незамеченную мною трещину. Но ничего не случилось.

Окончательно выбившись из сил, я просто упала на камни и, несмотря на ночной холод, заснула, подложив под голову разбитые тоже до крови руки…

Глава шестая

Проснулась я от прикосновения чего-то холодного и твердого. Я машинально схватила рукой этот предмет и открыла глаза.

Надо мной стояли двое солдат, и один из них тыкал мне в плечо стволом автомата. В глаза мне светило яркое солнце, и я не могла как следует их рассмотреть.

Один из них сказал что-то другому на незнакомом мне языке, и сердце, забившееся было во мне от вида яркого горного солнца, вновь чуть было не остановилось.

— О! — простонала я. — Опять Иран!

Солдат засмеялся, и я возненавидела его всей душой.

— Э, жэнщина! Да ты живой! Что плачэшь? — вдруг сказал он по-русски с сильным акцентом.

Сердце вновь застучало во мне сильно и равномерно.

— Где я? — спросила плохо слушающимся языком. — Ради бога, скажите, где я?

— Как гдэ? — удивился он. — В горах!

— В каких горах? — начала я на него злиться. — Ты скажи, где я? И вы — откуда?

— Смэшной женщина! — сказал солдат. — В каких горах! В Талышских горах. А мы из Лерика, с заставы. Только вот тэбя мы нэ видели, хотя давно тут на посту стоим.

Он махнул рукой куда-то на север.

— Ты откуда взялся?

— Я из Ирана! С юга пришла, — еле выдавила я из себя. — Там…

И показала рукой за свою спину.

— Э-э! — укоризненно покачал головой солдат. — Какой смэшной женщин! Там нельзя пройти! Там дороги нэт! Там никто нэ ходит. Только козы!

Он приставил к своему лбу два растопыренных пальца, изображая козу.

— Сам ты — козел! — пробормотала я и провалилась в безразличное состояние, когда не хочется ни двигаться, ни говорить, даже дышать и то приходится себя заставлять. Мне стало совершенно безразлично, что со мной будет дальше. Одно я поняла четко — из Ирана я выбралась. Остальное меня в данный момент не интересовало.

Солдаты подняли меня и поставили на ноги. Я застонала и, поджав ноги, повисла у них на плечах. Тот, что со мной разговаривал, выругался и что-то сказал своему товарищу, я не поняла, что.

Меня снова положили на камни, первый солдат ушел, а второй остался со мной. Он сидел рядом, изредка поглядывая на меня с удивлением и качая головой.

«Он сказал — Лерик? — вспомнила я. — Что это за Лерик?»

— Слушай, — спросила я солдата, сидящего рядом. — Где этот ваш Лерик находится?

— Лерик? — переспросил он. — Лерик там!

И махнул рукой куда-то на север.

«Вот черт! — подумала я с досадой. — Что за бестолковый мужик!»

— Ну, начальник ваш где находится? Генерал? — опять спросила я.

— Генерал в Ленкоран сидит, — сказал солдат. — А самый большой генерал — в Баку!

«Фу! — вздохнула я. — Азербайджан!»

Остальное помню плохо. Кажется, меня несли по каким-то камням на носилках и чей-то знакомый голос ругался на незнакомом мне языке. Потом меня куда-то везли на машине и прямо в глаза мне светило ослепительное солнце, а я все пыталась и не могла себя заставить попросить кого-нибудь, чтобы его убрали. Потом помню ровный потолок, который я совершенно бездумно рассматривала. Здесь я и начала понемногу приходить в себя.

«Что это такое со мной было? — думала я. — Я много рассуждала о резервах человеческой психики, но ни разу не испытывала на себе ничего, что можно было бы назвать психофизиологической мобилизацией организма в экстремальной ситуации, о чем написала целую диссертацию. Ну что? Довольна? Твои теоретические выводы полностью подтверждены на практике тобой самой. Об этом, правда, не напишешь научную статью, но признайся, это тебе теперь и не интересно. Практика, которую ты только что пережила, гораздо интереснее и важнее любой оторванной от жизни науки. Ты сделала правильный выбор, когда тебе предлагали остаться в научно-исследовательском институте, который писал внешний отзыв на твою диссертацию. Отказалась и теперь, по-моему, нисколько не жалеешь. Давай-ка, скорее приходи в норму, цель-то еще не достигнута, это только так, промежуточный финиш…»

Мне принесли завтрак, который меня очень удивил и сильно порадовал. Фрукты, восточные сладости и стакан очень вкусного молока. Завтрак принесла очень симпатичная девушка, лицо которой наполовину было завязано платком, а то, наверное, я назвала бы ее просто красавицей.

Мои попытки с ней заговорить никакого результата не дали, но через полчаса после завтрака ко мне заявился какой-то тип в очках и потертом пиджаке, очень похожий на бухгалтера. Он уселся рядом с моей постелью и начал задавать мне совершенно идиотские вопросы — хорошо ли я себя чувствую, могу ли я ходить, не болит ли у меня голова и прочую чушь.

На первый вопрос я ответила, что вполне сносно, на последний — что с головой у меня все в порядке, а вот второй из его вопросов меня просто разозлил. Я лежу совершенно, как я обнаружила вскоре после пробуждения, голая под простыней, а он меня спрашивает, могу ли я ходить! Ну, просто наглец какой-то!

— Ходить? — переспросила я его. — Не знаю. Сейчас попробую.

Он и глазом не успел моргнуть, как я отбросила с себя простыню и встала с кровати. Он тоже вскочил, но тут я пошатнулась, так как разбитые ноги еще не привыкли твердо меня на себе держать, и я упала прямо ему на грудь. Он подхватил меня, покраснев, как стручок горького перца, осторожно высвободил свой нос из-под моих грудей и помог мне лечь в постель, затем аккуратно прикрыл меня простыней и мгновенно исчез.

Но вместо него появился мужчина в белом халате с закатанными до локтей рукавами и небрежно надетой набекрень белой беретке. Именно таким я себе и представляла опытных, знающих свое дело хирургов. Он откинул простыню с моих ног, взял в руки одну ступню, потом вторую, что-то помурлыкал в свои пышные усы и сказал:

— Это — ерунда! Через три часа будешь сам ходить!

Я, честно говоря, ему не поверила, но когда следом за ним появилась все та же симпатичная девушка с платком на лице и, улыбаясь мне глазами, начала мазать мои ступни и пальцы какой-то мазью, я сразу же почувствовала, что он не соврал.

На ноги я встала через полтора часа, хотя все еще и морщилась от неприятного ощущения, но боли уже совсем не было.

«Что за чудеса? — не могла я понять. — За кого они меня принимают? За иранскую принцессу, сбежавшую от своего папаши? Впрочем, не знаю, бывают ли в Иране принцессы? А если не за нее, то за кого? Не за Ольгу же Николаеву, капитана МЧС! Той такого внимания вовек бы не дождаться…»

Все разъяснилось очень скоро, и это разъяснение поначалу меня очень удивило, а затем заставило исполниться благодарности к одному известному мне человеку.

Едва я попыталась подойти к окну моей то ли комнаты, то ли палаты и выглянуть на улицу, как в окне тут же показалась фигура солдата с автоматом.

«Вот тебе и гостеприимство с завтраком из фруктов! — удивилась я. — Значит, я все же арестантка? Неужели и отсюда бежать придется?»

На допрос меня повели на открытую веранду с роскошным видом на море и горы одновременно. В кресле-качалке сидел седой пышноусый майор и просматривал какую-то папочку с документами. Увидев, что меня привели, он встал, предложил мне сесть напротив и вежливо сказал:

— Просто не верю своей удаче! Вы — и вдруг у нас! Об этом можно было только мечтать!

Я посмотрела на него с удивлением:

— Простите, я вас не понимаю, за кого вы меня принимаете?

Майор улыбнулся мне мудро, понимающе. Он прищурил глаза и покачал головой.

— Ах, молодость, молодость! — сказал он. — Никогда она не верит в мудрость старости, пытается везде идти своей дорогой. Что ж? И мы когда-то были такими же! Конечно, вы именно та, за кого я вас принял. Вы капитан МЧС России психолог Ольга Николаева, никакой ошибки быть не может.

Он продолжал слащаво улыбаться мне и смотрел на меня, как кот на рыбу в аквариуме, — соблазнительно, очень соблазнительно, но недоступно! А он не дурак, чтобы просто совать в аквариум лапу и пытаться подцепить юркую рыбу когтями. Это чужая рыба! Он это признал и пытался рыбе понравиться. Мне, то есть. Только вот чья я рыба — ума не приложу!

— Вы правы, я капитан МЧС Ольга Николаева, — сказала я удивленно. — Но не понимаю, право, чем обязана вашему гостеприимству.

Я вспомнила охранника у моего окна и добавила:

— Хотя и оно, как видно, имеет свои границы.

Он внимательно склонил голову, прислушиваясь к моим словам, и, мгновенно сообразив, о чем я говорю, тут же воскликнул:

— Ну что вы! Эти люди приставлены к вам исключительно в целях вашей личной безопасности. Мы знаем, что ваша жизнь постоянно подвергается опасности. Простите, если мои люди охраняют вас слишком уж навязчиво, я тут же отдам соответствующие распоряжения, чтобы подобная нетактичность не повторилась впредь…

— Да бог с ними, с вашими охранниками! — Его чрезмерная вежливость меня даже смутила. — Я только не пойму, я арестована вами или в гостях у вас?

— Ах, как молодость настойчива! Ах, как старость терпелива! — ответила мне эта хитрая лиса, вернее сказать, увильнула от ответа.

— Ну ладно, — вздохнула я. — Скажите тогда хотя бы, что вы от меня вообще хотите?

— Что может хотеть седой мужчина от молодой женщины? — усмехнулся он в свои усы. — Только уважения к своим сединам!

— Ну уж — только! — возразила я, чувствуя, что наконец-то мы начинаем подбираться к сути беседы.

— Конечно, конечно! Не только уважения желает получить мужчина от женщины, но еще хотя бы чуточку искренности… Скажу вам прямо, уважаемая, я не буду задавать вам никаких вопросов. Но вам их зададут другие люди. Со всем уважением, какое только возможно проявить к женщине в Азербайджане. О, поверьте мне! К вам же всего лишь одна нижайшая и совсем небольшая просьба…

Он замолчал.

— Ну! — вынуждена была я его подтолкнуть.

— Ответить на вопросы, которые вам зададут, со всей искренностью, на какую вы способны. Потому что задавать вам их будет сам господин Президент…

Конец фразы он произнес шепотом и даже по сторонам посмотрел — нет ли лишних ушей. Но ушей вообще никаких не было. Ближайший к нам охранник находился метров за тридцать от нас и никак не мог ничего услышать.

«Вот черти! — подумала я озадаченно. — С президентами мне еще не приходилось беседовать. А что? Пусть спрашивает! Соображу, надеюсь, что ответить!»

— И все же я не понимаю! — сказала я ему. — Где же в таком случае сам господин Президент и почему вместо его вопросов я слышу лишь ваши увертки от моих ответов?

— Готов тысячу раз извиниться перед вами и две тысячи раз целовать вашу прекрасную руку, если вы, конечно, позволите!

Он явно заболтался от волнения и понес уже откровенную чушь. Я решила его не прощать.

— Конечно, не позволю! Две тысячи раз! Вы с ума сошли. У меня руки отвалятся!

Он вконец смутился и, понизив голос до еле слышного шепота, произнес:

— Надеюсь, вы засвидетельствуете мое глубочайшее почтение своему высокочтимому жениху и расскажете о том уважении, с которым я к вам отнесся.

— Не-пре-менно… — сказала я с некоторой опаской, подумав, что совсем, похоже, сбрендил старикашка, какого-то жениха мне присочинил!

— А теперь, когда вы обо всем предупреждены, — сказал он, вновь почувствовав прилив энергии, — к господину Президенту.

Я настроилась на довольно длительную дорогу, но, к моему изумлению, мы даже машиной не воспользовались. Майор вывел меня из комнаты, в которой мы беседовали, и, проведя несколькими лестницами и крытыми коридорами, впустил в роскошно обставленный зал, в глубине которого лицом к окну стояло кресло с высокой спинкой. Было достаточно далеко, но я все же рассмотрела, что на одном из подлокотников лежит рука, держащая яблоко.

У самого входа меня встретил серьезный человек средних лет с умными, глубоко посаженными глазами.

— Алескеров, директор Службы безопасности Азербайджана, — сказал он и кивнул головой.

Я ответила ему столь же светским кивком.

— Прошу сюда, госпожа Николаева! — пригласил он меня на широкий диван, перед которым стояла ваза с фруктами и изящная бутылка белого вина с двумя фужерами.

Алескеров усадил меня на диван, потом подошел к креслу у окна и тут же вернулся ко мне:

— Господин Президент приносит вам свои искренние извинения, но он заболел гриппом и не хочет подвергать вас опасности такого же заболевания.

«Вот как! — подумала я. — Что-то странная манера дам принимать. Можно подумать, что я чем-то скомпрометировать его могу. Интересно все же, за чью невесту меня принимают? И откуда эта сплетня про меня пошла? Неужели опять наши „друзья“ постарались? Но зачем им это нужно?»

— Господин Президент желал бы узнать, госпожа Николаева, понравилось ли вам у нас в Азербайджане?

— О, конечно, понравилось! — совершенно искренне воскликнула я, помня об обещании, данном мной майору. — Меня просто поразило гостеприимство вашего…

Я слегка споткнулась.

— …вашего народа! Это просто поразительный контраст, если сравнивать с тем, как меня принимали в Иране…

Яблоко вместе с рукой исчезло за спинкой кресла, раздался характерный хруст, и рука вновь легла на ручку кресла. На яблоке был хорошо заметный след укуса.

— Не сможет ли госпожа Николаева хотя бы приблизительно назвать сроки неофициального визита господина министра МЧС России в Баку?

«Чего? Чего? — пробормотала я про себя. — За кого они меня принимают?!»

— Должна огорчить господина Президента, но в обозримом будущем такой визит вряд ли может состояться, — сказала я только то, что думала сама, ни капли не привирая. — В России, а еще конкретнее — в МЧС, сейчас такая сложная ситуация, что для министра было бы просто преступлением перед своими людьми покинуть Россию в такой момент. Даже с краткосрочным визитом.

Рука с яблоком вновь поднялась, вновь раздался хруст, она вновь опустилась. Яблоко заметно уменьшилось.

«Крепкие, однако, зубы у господина Президента!» — подумала я.

— Однако я думаю, — поспешила почему-то добавить, — что больше всего министр заинтересован в том, чтобы ситуации, подобные нынешней на юге России, в будущем не повторялись! И он, да и я тоже, надеется на плодотворное сотрудничество МЧС с СБА и другими вашими структурами, поддерживающими мир и стабильность в этом регионе.

«Ловко я завернула! — похвалила саму себя. — И, между прочим, все правда! Разве министр будет против, если такие провокации больше не будут повторяться? Конечно, не будет!»

— Мы несколько злоупотребляем вашим вниманием, госпожа Николаева, — сказал Алескеров, подливая мне вина в фужер, — но господина Президента очень интересует еще один небольшой, но важный вопрос.

Я насторожилась, предполагая, что для окончания разговора они оставили что-нибудь уж очень заковыристое. И, надо сказать, не ошиблась в своем предположении.

— Президент был очень озабочен прогнозом, который дал господин министр МЧС России в своем интервью перед юбилеем создания МЧС России. Особенную тревогу вызвало его предположение о массовых беспорядках в Баку во время предстоящего якобы в будущем году государственного переворота в Азербайджане. Мы понимаем, что вам, возможно, трудно будет ответить на вопрос о достоверности этого прогноза, но господина Президента все же интересует ваше личное мнение по этой проблеме.

Я слегка опьянела от двух фужеров прекрасного вина с труднозапоминающимся азербайджанским названием и задумалась, услышав столь неординарный, на мой взгляд, вопрос.

«Мое личное мнение? — удивилась я прежде всего. — А зачем оно им? И когда это наш министр давал такие прогнозы? Да, что-то в этом роде было, но ведь это так, почти шутка… Возможно, с легким намеком, конечно. А если не шутка? Откуда у него такие сведения? Что, агентура у Чугункова есть в Азербайджане? Или это опять какая-нибудь дезинформация с чужой подачи? Вполне, кстати, может быть… Однако пора отвечать…»

— Госпожа Николаева? — склонился ко мне Алескеров, намекая, что моего ответа ждут.

«Была не была!» — решилась я и тронула свой бокал. Алескеров тут же вновь наполнил его вином. Я подняла бокал, встала сама и сказала:

— Вы правы, говоря о моих затруднениях, связанных с вопросом о достоверности источников информации, послуживших основой для такого, не скрою, взволновавшего и меня прогноза. Что же касается моего личного мнения, позволю себе поднять бокал этого прекрасного вина за то, чтобы взаимопонимание между людьми, заинтересованными в сохранении стабильности и спокойствия в наших странах, выросло и окрепло до взаимоподдержки и взаимопомощи. За процветание России и Азербайджана!

Я выпила вино и отдала бокал Алескерову. Тот молча поставил его на столик и показал мне жестом, что предлагает мне выйти из-за столика.

— Господин Президент благодарит вас за оказанную ему честь и обаяние, проявленное вами в беседе с ним. Не откажитесь принять от него в дар этот небольшой ковер с его портретом работы лучших мастеров Шемахи.

И он указал на висящий на стене огромный ковер размером, наверное, три на четыре, с которого на меня смотрел улыбающийся господин Президент, так и не появившийся передо мной из-за спинки своего кресла.

Я посмотрела на его руку, лежащую на подлокотнике. Яблока в ней не было.

«Съел! — подумала я. — Аудиенция окончена!»

Я легким кивком головы поблагодарила Алескерова и направилась к выходу.

У входа я остановилась и, наклонившись к Алескерову, сказала вполголоса:

— Надеюсь, вы поставили в известность о моей встрече с господином Президентом нашего главного советника по безопасности, заместителя министра МЧС России генерала Константина Чугункова?

— Не волнуйтесь, госпожа Николаева, — ответил Алескеров, поблескивая на меня своими проницательными глазами. — Мы все сделали в соответствии с регламентом.

«С каким еще регламентом?» — спросила я саму себя, но ответить мне было некому, поскольку ответа на свой вопрос я не знала.

Совершенно растерянную и слегка опьяневшую от вина, меня посадили в самолет, погрузили вслед за мной огромный ковер, и мы взлетели.

«Я что вам, почтовая посылка? — разъярилась я, поняв, что никто мне не удосужился даже объяснить — куда мы летим и зачем. — Вы меня, как ковер этот дурацкий, погрузили в самолет. Еще бы адрес на лбу написали — доставить туда-то, вручить тому-то! Азиаты чертовы!»

Я решительно поднялась со своего кресла и огляделась. В самолете я была совершенно одна. Лишь на первом сиденье дремал охранник, но его, по-моему, совершенно не интересовал ни вопрос моей безопасности, ни вообще что-либо другое. Он мирно спал.

Я прошла в кабину пилотов, и девушка-стюардесса только улыбнулась мне, а не встала грудью у меня на пути. Удивленная, я влезла в саму пилотскую кабину и задала самый естественный в моем положении вопрос:

— Куда мы летим?

Второй пилот повернулся ко мне и ответил очень, как мне показалось, почтительно:

— У нас приказ — срочно доставить вас в Красноводск на базу объединенного туркмено-российского отряда спасателей.

Я задохнулась от радости.

«Домой!»

Глава седьмая

Конечно, на глаза у меня навернулись слезы, когда я обняла наконец Игорька и сама попала в медвежью хватку Кавээна. Но это были слезы радости.

А вот с Константином Ивановичем разговор получился трудный. Он сразу же начал на меня орать. Кто мне позволил? Как я смею нарушать приказы? Мне надоело в спасателях работать?

Я вяло отбрыкивалась. Да, никто мне не позволял спускаться под воду в «Скате» в том последнем его рейсе. Но ведь никто и не запрещал… И приказов никаких я не нарушала! Потому что просто некому было мне приказывать… А в спасателях мне работать, конечно, не надоело, хотя я недавно вполне серьезно обдумывала возможность работы школьным психологом.

После этого моего сообщения Константин Иванович посмотрел на меня укоризненно и сказал:

— С ума сошла девка! Какой из тебя школьный психолог? Ты же контрразведчик с международным именем!

— Что такое? — подняла я опущенную было голову, сразу заподозрив подвох с его стороны.

— Тебя же сам Президент Азербайджана лично принимал, — хитро сощурившись, сказал Чугунков, — да еще и подарки тебе дарил!

«Так! Значит, это он мне устроил эту аудиенцию! — вознегодовала я на Чугункова. — Спасибо, Константин Иванович! Удружили!»

— Да вы хоть знаете, что я ему там наговорила? — спросила я его.

— Как не знать? — ответил он. — У меня должность такая — все знать.

— Одного только не пойму, — сказала я растерянно. — За кого они меня принимали?

— Ну, об этом могла бы и догадаться по контексту вопросов, — съехидничал Чугунков. — Тоже мне — контрразведчик.

— Знаете что, Константин Иванович! — возмутилась я. — Или вы мне все сейчас рассказываете, или… Или я всю жизнь в чадре ходить буду!

— О, это страшная угроза, — улыбнулся Чугунков. — Придется рассказать… Хотя тут и рассказывать, в общем-то, нечего. Когда «Посейдон» перевернулся из-за непрофессиональных действий капитана Свиридова и полковника, закрепившего его на двух якорях, как на растяжке, — с кормы и с носа, что допускается только при малом волнении, тогда ясно уже было, что подняться в такой шторм вы не сможете — самоубийство! Я заранее попросил штурманов рассчитать, куда вас вынесет. Получилось несколько вариантов. Все они упирались в основном в иранский берег. Но был один вариант, что вас относит далеко на запад, к Азербайджану. Что вы растеряете друг друга, если сами на берег решите высаживаться, это младенцу ясно было. Ну, за Колю я мало волновался, он человек не только опытный, но и известный, его сразу бы в Россию доставили. А вот за тебя беспокоился… Сидели мы тут с твоими ребятами, думали, что можно сделать, чтобы тебе помочь, если ты в Азербайджане окажешься… Я им сказал, что есть у нас хороший контакт со Службой безопасности тамошней, с Алескеровым. Он сам бывший спасатель, просто отошел однажды от нашего дела, а связи с нами не теряет. Игорек твой и предлагает: «Давайте, — говорит, — сообщим вашему Алескерову, что на их территорию может выйти со сложного задания капитан Ольга Николаева, а чтобы они еще и сами ее искать начали — намекните осторожно, что это, мол, любовница нашего министра». Я сначала посмеялся, а потом вспомнил их интересы, расклад политический и — согласился. Видишь, что из этого вышло!

— Дурак вы старый, Константин Иванович! — сказала я ему, слегка надувшись. — Опозорили честную женщину в глазах соседнего государства. А Игорьку я это еще припомню! Зря вы его заложили!

— Да он и сам бы похвастал, он же страшно горд был этой идеей, — возразил Чугунков.

Разговор происходил на борту самолета, принадлежащего Международному Красному Кресту, над акваторией Каспийского моря.

Мы с Чугунковым летели в Кувейт вызволять Николая Яковлевича Менделеева и Анохина. Как только я сообщила Чугункову о том, где именно в Иране находится Менделеев, тот нажал на одному только ему известные пружины, с кем-то долго говорил по телефону, потом отдавал совершенно непонятные мне распоряжения, и в результате, как он мне потом рассказал, на дом Мизандара в городке, который называется Решт, что я элементарно выяснила по карте, напали какие-то сунниты-традиционалисты, дом его сожгли, самого убили, а Менделеева с Анохиным увезли с собой и передали крупному торговцу шелком в Исфахане, который и заплатил им за это за все. У торговца шелком их выкупила крупная иранская нефтяная компания, которая работала на российском оборудовании и уже десятки лет не могла расплатиться с Россией за это оборудование. А оттуда Менделеев и Анохин попали уже в Абаданское отделение Международного Красного Креста на берег Персидского залива, откуда при первом удобном случае их переправили на танкере в Эль-Кувейт и сообщили оттуда Чугункову — все в порядке. Осталось только прилететь и забрать их домой.

Чугунков чуть не улетел один, но я настояла на том, чтобы он взял и меня не прогулки, конечно, ради, но прежде всего потому, что у меня накопилось несколько вопросов к Менделееву, а если я не задам их сейчас — потом случая может и не представиться.

Визы в Кувейт не было ни у Чугункова, ни у меня, и мы с ним сидели в самолете, наблюдая в иллюминатор, как по летному полю идут Менделеев и Анохин. Первый хромал со своей палкой, и даже в походке его чувствовалось раздражение. Анохин шел, постоянно оглядываясь по сторонам и ежась под жгучим кувейтским солнцем…

Мне Чугунков посоветовал посидеть в закутке у стюардессы, пока он будет вводить Менделеева в курс последних событий в России, о которых Николай Яковлевич имел, конечно, самое туманное представление. Потом он, мол, меня пригласит, втроем и побеседуем.

Я пожала плечами и согласилась. А что мне было делать?

Менделеев был, конечно, возмущен до крайности. Но я чуть не подпрыгнула на своем стульчике в закутке у стюардессы, когда услышала, что возмущен он главным образом моими действиями и провокациями со стороны наших врагов. Причем обо мне он говорил, от этих врагов не отделяя. Тихий голос Чугункова журчал ровно и совершенно неразборчиво, а вот Менделеев бухал своим басом, ничуть не заботясь о том, что его могут услышать, и я слушала, слушала, как он расписывает Константину Ивановичу мою хитрость и умение втираться в доверие, и в конце концов не выдержала.

Я спокойно вышла в салон и направилась прямо к ним. Чугунков сидел ко мне лицом, Менделеев — напротив. Константин Иванович, когда увидел, что я к ним подхожу, только вздохнул и замолчал, отвернувшись к иллюминатору. А Менделеев продолжал бубнить на весь салон:

— Такая, понимаешь, скользкая личность! Выспрашивала меня обо всем! Что в самолете случилось, да с кем дрался, да кто где стоял? Ну я крутил тоже, осторожничал. Так ведь — без мыла в задницу залезет, змея! Пришлось рассказать ей, что и как, очень близко к тому, как на самом деле было. Естественно, без ненужных ей подробностей. Например — куда я летел и зачем? И про это чертово сборище политиков-террористов, которые под нас копают, я ей тоже ничего говорить не стал. Если она с ними не связана — знать ей о том, что они руку к этому делу приложили, незачем, а если работает на них — значит, и сама в курсе. Ты как хочешь, Костя, а я почти уверен, что она на них работает! Слишком много знает. И потом — исчезла в самый нужный момент! И меня подставила! После того как она смылась, мне сразу верить перестали. Этот, лейтенант их, обвинил меня в том, что это я приказал ей бежать, чтобы героин, значит, со дна достать и перепрятать. Ох, намучился я с этим героином! Сто раз уже проклял ту минуту, когда мне в голову пришла эта идея. Даже эта Николаева, которая, как я вижу, и тебе все мозги запудрила, меня раскритиковала. Ну да ладно, хватит про нее, о чертях на ночь глядя не вспоминают. Такая чертовка! Скользкая, как… Ну, знаешь, как что… Я же тебе говорю — в любую дыру без всякого мыла!..

Мне показалось, Чугунков специально отвернулся, чтобы скрыть от меня свою хитрую усмешку, которую никак не мог сдержать.

Я положила руку на плечо Менделееву, отчего он вздрогнул сначала, а потом медленно повернулся и посмотрел на меня, словно на привидение.

— Вы, Николай Яковлевич, я слышу, жалуетесь на то, что я вас будто бы изнасиловала, да еще извращенным способом, через анальное отверстие? — спросила я его, намеренно стараясь смутить и заставить растеряться.

Мне это, кажется, удалось.

— Я разве жалуюсь, а, Костя? — спросил он, беспомощно глядя на Чугункова.

Тот только рукой махнул, потом встал и ушел в кабину к пилотам, предоставив нам самим разбираться, кто кем обижен и кто кого в чем подозревает…

— Давайте в открытую, генерал! — предложила я, зная, что игра начистоту невозможна по определению, и если человек начинает врать, это сразу становится заметно хотя бы по простейшим психологическим реакциям.

Я когда-то сделала самое банальное, на мой взгляд, открытие — самый лучший детектор лжи — это внимательный человек. Нужно только хорошо представлять себе, как реагирует человек, с которым разговариваешь, на простейшие психологические раздражители — ложь, юмор, доброжелательность, агрессивность и тому подобное. Дальше — уже дело техники, лишь наблюдай внимательно и сразу увидишь, где он начинает играть. Там и ищи элементарное вранье.

Тот, кто нечист перед тобой и достаточно умен, чтобы не быть самонадеянным, или сразу откажется говорить начистоту, или врать не станет.

— Я давно ждал этого момента! — пробасил Менделеев в ответ на мое предложение, но неуверенность уже сквозила в его голосе. Я успела уже привыкнуть к его упрямой воле в достижении своей цели, и сейчас малейшее сомнение с его стороны просто бросалось в глаза.

— Тогда признайтесь, — выложила я свой козырь, — вы намеренно застряли в этом чертовом Реште, чтобы дать возможность своим друзьям, а вернее сказать, криминальным коллегам, поднять всю эту мерзкую кампанию против МЧС?

Он даже задохнулся от возмущения.

— Да ты… Ты что говоришь? Ты отдаешь себе отчет, что говоришь? Может быть, я и ногу себе нарочно сломал?

— Прекрасно отдаю! — отрезала я. — Я без особого труда сумела уйти из дома Мизандара и вообще — из Ирана. Неужели это так сложно было сделать вам? С вашим опытом и знанием людей и обстановки? Даже со сломанной ногой. И потом, откуда я могу быть уверена, что нога у вас действительно сломана?

Он беспомощно оглянулся в поисках поддержки, но Чугункова звать все же не стал, и это позволило в моих глазах набрать ему очки.

— Ладно, оставим мою ногу в покое, зарастет быстрее. Но ты хотя бы представляешь себе, сколько раз ты рисковала жизнью? — наконец спросил он. — Извини, конечно, за сравнение, но если бы ты до Алескерова не добралась, отряд, как говорится, не заметил бы потери бойца! А если бы они уложили меня? Они, сволочи, этого только и добивались. Я бы сам им подыграл, и тогда ты имела бы веские основания подозревать меня в сговоре с ними. А что? Я позволяю себя где-то убить, причем в каком-то непонятном для россиян месте, в Иране, а потом на меня вешать можно абсолютно все, что угодно, возразить я уже не смогу.

«С логикой у него в порядке, — отметила я про себя. — Надо почаще менять интонацию, не давать ему возможности собраться».

— Ладно, убедили! — попыталась я продолжить свою тактику, но он меня перебил.

— А вот ты меня, извини, не убедила! Какого черта ты удрала, ни слова не сказав мне? Что это за самодеятельность такая?

«Агрессивность в норме, — отметила я. — Попробуем с другой стороны».

— А вы сами поймете, Николай Яковлевич, — сказала я тихо и очень сочувственно, — если вспомните, в каком вы были состоянии, когда узнали об этой провокации…

Я легко протянула руку и погладила его по черным с проседью волосам. Он опешил и смотрел на меня как-то даже испуганно. Как мальчишка, которого впервые поцеловала взрослая женщина.

«Вот черт! — подумала я. — Он, похоже, не врет! Но это еще не все…»

Я улыбнулась, очень открыто и смело глядя ему прямо в глаза:

— А помните, как вы объявили: «Эта женщина принадлежит мне!» Я тогда подумала, что, если бы это было правдой, это была бы самая счастливая минута в моей жизни…

И тут он меня убедил окончательно. Если бы он рассмеялся, или продолжил бы в тон мне, или перевел бы все в шутку, я бы не поверила ему. А он вдруг мгновенно превратился из мальчишки в очень взрослого и сильного мужчину, обнял меня и сказал:

— Да брось ты, Ольга! Ты красивая, умная и смелая женщина… Будь я помоложе, влюбился бы в тебя, честное слово. Да я, наверное, и сейчас… Но в нашем с Костей возрасте это все по-другому… У тебя еще все будет! И любовь, и семья, и дети… Поверь мне, я очень много женщин видел на своем веку…

И я ему поверила. Нет, не тому, что он говорил, это к делу не относится, хоть мне и больно стало от его слов. Я поверила, что он, Николай Яковлевич Менделеев, говорит правду.

Он никогда не вступал с нашими противниками в тайные отношения, направленные на подрыв авторитета МЧС. Число моих подозреваемых сократилось на одного человека…

Чугунков как-то незаметно появился в салоне и, подойдя к нам, развел руками.

— А я-то думал, что вы до самой Москвы будете выяснять, кто из вас шпион и диверсант, — улыбнулся он. — Так, может, и меня примете в свою компанию, раз все уже выяснили?

— А я вспомнила, кого напомнил мне тот ваш старый знакомый, Константин Иванович, — сказала я Чугункову, — который помог Анохину задержать Менделеева в салоне и не пустил в кабину к пилотам. Я думаю, это он устроил взрыв в самолете, он и первого пилота убил, оттого самолет и потерял управление. — Я повернулась к Менделееву и добавила: — Скорее всего на нем и смерть вашего старого приятеля, Леши, с которым вы летели в Красноводск и который первым заподозрил неладное.

— Я давно его вспомнил, — подтвердил Чугунков. — Его, кстати, не обнаружили ни среди спасенных, ни среди погибших, когда подняли самолет…

— Постойте, — перебил его Менделеев. — Объясните мне, о ком вы говорите? О том тощем, как жердь, хмыре, который ботинком мне по физиономии съездил? Вы его знаете, что ли?

— О нем, — подтвердила я. — О полковнике ФСБ Краевском. Он автор всей этой провокации. И у меня такое чувство, что нам еще придется с ним встретиться.

Мы все задумались и надолго замолчали…

…Рассказать об этой моей каспийской одиссее осталось совсем немного.

Анохин, за которым Менделеев следил во время своих иранских скитаний, как ревнивый муж за любимой женщиной, так и не смог от него улизнуть, хотя и пытался не раз. Его привезли в Москву, за него взялись опытные в допросах следователи из ведомства Чугункова и в итоге заставили рассказать все как было.

Он сдал всех — и Краевского, и первого пилота, которого, как оказалось, тоже купил Краевский, а потом просто убил, признался, что хотел сбежать в Иран, а героин украл у своих же питерских наркодельцов, на которых работал, привозя в город на Неве наркотики из Туркмении и Казахстана, приспособив для этой цели «черный ящик» своего самолета. Министр выступил на закрытом заседании правительства, изложил ситуацию, сообщил не только о бездействии ФСБ, но и о том, что среди служащих в ней офицеров есть такие, что вступают в сговор с силами, стремящимися к дестабилизации обстановки в России. Что он там конкретно рассказывал и какие именно фамилии называл, мне осталось неизвестно, но некоторые головы в ФСБ полетели, правда, из среднего звена. К нашему с Чугунковым удивлению, нигде не фигурировала фамилия «Краевский». Но мы не могли даже проверить, действительно ли человек с такой фамилией работает в ФСБ. Эмчеэсовцев после выступления нашего министра они на пушечный выстрел к себе не подпускали, обиделись…

Я поняла, что предчувствие не обмануло меня. В его смерть я не верила, а это значило только одно — еще пересекутся наши с ним дороги…

Я редко вспоминаю эту историю, но иногда, когда до моих ушей долетает магический напев восточной песни, на меня наваливаются грусть и горечь от того, что я никогда уже не увижу наивного лица Зухры и не услышу ее страстного голоса, шепотом произносящего английские слова с таким истинно восточным, ласкающим слух смыслом: — Любовь моя!..

Большая волна

Глава первая

Я просто голову сломала над проблемой, которая периодически возникает в жизни каждой женщины — что подарить мужчине, которого любишь и уважаешь?

Ладно бы еще речь шла о простом пятидесятилетнем юбилее, хотя для мужчины этот возраст никак не назовешь обычным — мужчина в пятьдесят лет словно переходит какую-то черту и из Героя превращается в Мудреца, если, конечно, речь идет о настоящих мужчинах. Но моя проблема была совершенно особенной. Мужчина, которому мне надо было выбрать подарок, лежал в госпитале, парализованный после серьезного ранения в голову. Сколько он еще будет оставаться в таком состоянии — было неизвестно ни врачам, ни его жене и уж тем более — мне.

Григорий Абрамович уже больше месяца не мог двигаться — пуля задела какие-то важные нервные центры, и врачи перепробовали уже все, что знали и умели сами, все, что смогли достать им друзья Григория Абрамовича, и твердо обещали, что вот-вот должен проявиться результат их усилий — лечащий врач рассчитывал, что восстановится способность говорить и двигаться, но… только для верхней части тела, ноги еще на неопределенное время останутся парализованными. Ходить он сможет еще не скоро.

Я обежала все тарасовские магазины, внимательно обследовала все наши самые оживленные торговые ряды в надежде, что неизвестная вещь, которую ищу, сама попадется мне на глаза и я тут же ее узнаю. Однако ничего похожего не произошло. Я пыталась представить, что у меня у самой, как у Григория Абрамовича, из всех органов чувств осталось только зрение, а из всех способностей — только способность мыслить, и никак не могла психологически войти в такое состояние даже с моим опытом применения метода психологического резонанса. Я просто не могла представить себя неподвижной и беспомощной!

Наконец я решила отнестись к этой проблеме чисто логически — ведь ничего другого мне не оставалось. Раз Григорий Абрамович может только видеть и думать, решила я, значит, ему нужно подарить какую-нибудь картину, смотреть на которую ему было бы приятно.

И я отправилась в художественную галерею под названием «Анима», которая специализировалась главным образом на изображениях животных. Ее директором был Севка Франкенштейн, который два года учился вместе со мной на психологическом, но ушел, чтобы зарабатывать себе мировое имя, рисуя собак. Несмотря на мрачную фамилию, он был добрейшим малым и со своим литературным тезкой был схож только в одном — творения и того и другого вызывали у тех, кто их видел, панический ужас.

Мировая художественная общественность так и не узнала о невспыхнувшей звезде таланта художника-анималиста Всеволода Франкенштейна. Поняв, что знаменитого художника из него не получится, Севка оставил попытки создавать художественные произведения и попробовал заняться их продажей. Пока я защищала сначала диплом, потом — диссертацию, мотаясь между делом по горячим точкам планеты в составе федеральной группы спасателей, куда меня завербовали еще на третьем курсе университета, Севка проявлял чудеса предприимчивости, сколачивая себе, как он выражался, «капиталец» на перепродаже того, что рисовали другие.

И сегодня, когда я стала командиром ФГС-1 вместо раненого Григория Абрамовича, Севка имел в Тарасове несколько магазинов и художественную галерею, вокруг которой концентрировались все городские анималисты. Севка довел уже свой «капиталец» до того размера, когда деньги приобретают способность к размножению и сами начинают производить деньги, если им не мешать в этом своими коммерческими идеями, и утратил интерес к бизнесу. Он решил вновь заняться рисованием и в небольшой мастерской, которую сделал себе при галерее, просиживал сутками перед листом ватмана с куском угля в правой руке и бутылкой пива в левой. Я по старой памяти забегала к нему поболтать о пустяках и полюбопытствовать о его успехах.

Севка ценил мой интерес к его «творчеству» и отвечал мне взаимным интересом ко всему, что связано со спасательством. Он сообщал мне свое мнение о работе спасателей в надежде услышать мое о его работах.

Правда, от моего замечания по поводу того, что его галерея названа как-то неправильно, потому что «anima» — это по-латыни «душа» и к анимализму не имеет никакого отношения, Севка отмахнулся, поскольку это непосредственно не касалось его творений. Выслушав меня, он спросил только, как же тогда правильно, и, секунду подумав, заявил, что «animal» ему не нравится, звучит как-то не очень благозвучно. Да и кто сказал, что у животных нет души, возразил он. Мне пришлось с ним согласиться, мне тоже кажется, что у тех же любимых мною собак душа намного тоньше и чувствительнее, чем у иных людей.

К Севке я отправилась потому, что после долгих размышлений решила подарить Григорию Абрамовичу картину и повесить над его кроватью так, чтобы ему было хорошо ее видно. Мне хотелось подарить ему что-то, что выражало бы мое к нему отношение.

Я обожаю собак и уважаю собачью преданность, хотя у самой у меня никогда не было собаки. Не могу я поселить вместе с собой друга, а потом оставлять его одного, когда уезжаю на спасательные работы, просить приятелей присмотреть за ним и знать, что он отчаянно тоскует в пустой квартире, пока я мотаюсь по свету.

Но собак я люблю и уважаю. Может быть, потому, что они не способны на предательство, в отличие от мужчин.

…Я побродила по выставочному залу севкиной галереи, рассматривая медведей, лосей, кошек, ящериц, горных козлов, тигров, сайгаков, змей и даже пауков. Как нарочно, не было ни одной картины с изображением собаки!

Спросив у дежурного продавца-искусствоведа, у себя ли Всеволод Моисеевич, я поднялась на второй этаж и без стука вошла в мастерскую. Севка никогда не обижался, когда я приходила без звонка и входила без стука — он всегда рад был отдохнуть от своих творческих мучений.

— Оленька! Ты, как всегда, в самый нужный момент! — воскликнул Севка, обернувшись на звук моих шагов. — Мне отчаянно скучно, и я только что вспоминал о тебе, что-то ты долго не заходила. Забываешь потихоньку старого приятеля?

— Работа, Севыч! — развела я руками. — Только что вернулась из круиза по Каспийскому морю — Туркмения, Иран, Азербайджан…

— Отдыхала? — спросил он, протягивая мне открытую бутылку «портера».

— Что-то вроде того, — ответила я, отхлебывая глоток из горлышка. Единственное, на что обижался добрейший Севка, — это когда отказывались поддержать компанию и выпить с ним пивка, хоть чисто символически. — Этнографией интересовалась, знаешь, персидские гаремы, азербайджанское красноречие… Коврик из Шемахи привезла с портретом их президента…

Севка посмотрел на меня недоверчиво. Ну не стану же я подробно рассказывать ему, как меня держали под домашним арестом в Иране на женской половине хозяина дома — лейтенанта иранской службы безопасности и как в Азербайджане приняли за любовницу нашего министра и подарили этот дурацкий огромный ковер с портретом ухмыляющегося президента Азербайджана!

— Я тоже решил портретами заняться, — сообщил мне Севка, предвкушая мое внимательное отношение к его бесплодным усилиям воскресить на бумаге живую природу. — Вспомнил, как я собачек рисовал.

Он поставил передо мной мольберт и один за другим начал ставить на него свои этюдные наброски. Я рассматривала их очень внимательно, старательно скрывая свои затруднения в определении видовой принадлежности изображаемых им животных. Севка тем временем болтал без умолку, чтобы скрыть свое смущение и естественное авторское волнение перед первым зрителем.

Я не особенно прислушивалась к его словам, но одна фраза привлекла мое внимание, и я начала вникать в смысл того, что он говорит.

— …поэтому идея с предсказаниями мне не особенно понравилась, — уловила я конец фразы, пропустив мимо ушей начало. — Что это он, в самом деле, какой-то Кассандрой представляется. И главное — непонятно совершенно, откуда он это все взял, все эти прогнозы? Очень неубедительно прозвучало.

— О чем ты, Сева? — спросила я. — Извини, я засмотрелась на твои работы.

— А ты не помнишь, министр ваш интервью давал перед юбилеем вашей службы? — спросил Севка. — Ну, обещал еще всяческие беды в последнем году века? Так вот — несерьезно это как-то в его положении.

— А что он говорил-то? — спросила я, потому что тоже совершенно несерьезно отнеслась тогда к выступлению министра, сочтя все, что он сказал, не очень-то оригинальной шуткой.

— Ну, я точно-то сейчас уже и не вспомню, — почесал Севка свой испачканный углем нос. — Если в общем — число всяческих бед, которые и до того щедро посещали российскую землю, в этом году резко возрастет. Всякие там землетрясения, наводнения, пожары, обвалы, цунами даже, на Камчатке где-то. Договорился до того, что метеорит из космоса пообещал — не меньше Тунгусского. Главное, непонятно — почему вдруг, как-то ни с того ни с сего? Хотя, конечно… Если приврал, то понятно — зачем. Ведь вся надежда-то тогда — на вас, на спасателей. А он — главный Спасатель. А глядишь — и Спасителем станет…

Я с изумлением посмотрела на Севку. Он сейчас фактически повторил мою мысль, которая совершенно по другому поводу пришла мне в голову месяца два назад, причем даже почти в той же форме.

Не помню точно, в чем она заключалась, но каламбур «спасатель — спаситель» и я тогда обыгрывала… Но тогда я сама себе сказала, что это — «просто бред» и выбросила все из головы. И вот, пожалуйста! Может быть, у этой мысли есть все же какие-то рациональные основания, раз она витает в воздухе?

— Слушай, а там у него ничего про Азербайджан не было? — спросила я, вспомнив вопросы, которые задавал мне перед тем, как подарить этот дурацкий ковер, который я не знала теперь, куда деть, Президент Азербайджана.

— Да там не только про Азербайджан, там про весь Кавказ было, — усмехнулся Севка. — Он им всем пообещал государственные перевороты, массовые волнения, правда, в разное время.

— То-то, я смотрю, странные какие-то они там, перепуганные, — сказала я только для того, чтобы объяснить Севке свой вопрос про Азербайджан. — Поверили, наверное, прогнозу!

Севка иронически улыбнулся.

— Ну, говори честно, — потребовал он. — Понравилось что-нибудь?

Я в замешательстве посмотрела на мольберт и вдруг увидела последний лист ватмана, который я поставила не глядя, занятая разговором.

С него на меня смотрела грустная собачья морда. Именно — грустная, хотя в глазах собаки светилась неискоренимая надежда и готовность умереть за друга. Я глазам своим не поверила. Это был просто маленький шедевр! Вопрос: «Неужели это ты нарисовал?» — чуть не сорвался у меня с губ, но я вовремя прикусила губу.

— Ты чего губы кусаешь? — с грубоватым смущением спросил Севка. — Что? Совсем плохо?

Я покачала головой.

— Нет, Севыч, совсем неплохо, — ответила я, — особенно вот это…

Я показала на грустную морду собаки.

— Правда? — недоверчиво спросил Севка. — Знаешь, если понравилось, я тебя прошу — возьми в подарок! И давай — без разговоров и всяких там вежливых отказов! Если тебе нравится — бери! Хоть одна моя работа будет висеть не у меня дома… Для меня — это лучше всякой похвалы, честное слово…

Пока я допивала пиво, Севка разыскал деревянную рамку, вырезал из ватмана свой этюд и закрепил на рамке. Он так радовался, делая мне подарок, что я просто не могла отказаться, хотя и понимала, что этот этюд — его первый успех, а может быть, и последний. И тут же решила, что эту собаку я и повешу в больнице у Григория Абрамовича. Об этом я Севке не сказала, но уверена, что, если бы стала с ним советоваться, он был бы только рад.

…Моя проблема с подарком была решена.

А в день своего юбилея Григорий Абрамович преподнес мне и всем своим друзьям сюрприз. Я обычно заходила к нему рано утром, до того как идти на работу в управление МЧС. Так собиралась сделать и в этот наполненный пронзительным октябрьским солнцем день.

Сигнал телефона застал меня в ванной с зубной щеткой в руках.

— Алло! Кто это? — спросила я, недовольная ранним до бестактности звонком, и услышала в трубке знакомый и так давно не слышанный мной голос, с трудом выговаривающий мое имя.

— О-ля…

— Григорий Абрамович! — взвизгнула я от мгновенно охватившей меня радости, но сказать ничего больше не смогла, чувствовала — комок в горле не даст мне сказать в ответ ни слова.

— О-ля, — по слогам говорил Григорий Абрамович, а у меня уже и слезы по щекам ползли. — Ве-че-ром при-хо-ди…

Весь день я провела как на иголках, не в силах дождаться, когда наконец увижу своего командира и учителя не с застывшим парализованным лицом, а смотрящего именно на меня, мне в глаза своим таким знакомым взглядом — заботливым и укоризненным.

Эмчээсовский красно-синий «уазик» у корпуса, в котором находилась палата Григория Абрамовича, меня несколько озадачил.

Игорек с Кавээном тоже собирались прийти, но они сказали, что зайдут позже, им нужно было оформить документы на одного странного типа, которого сняли только что с крыши тарасовского городского управления МВД. Он забрался на высоченный шпиль старинного здания, в котором располагалось управление, и требовал три бутылки пива «Балтика» четвертый номер, иначе он спрыгнет вниз. Высота там приличная, разбился бы в лепешку. Лейтенанты из управления попытались снять его сами, но мужчина начал нервничать и делать резкие движения на мокрой и скользкой после небольшого дождя крыше. Позвонили нам.

Игорек с Кавээном купили у нас в управлении «Балтику» в буфете, и мы поехали. Я думала, мне придется работать непосредственно по своей специальности — экстремального психолога, — уговаривать этого шантажиста не прыгать, а слезть со шпиля, но мне не пришлось с ним даже словом обмолвиться. Все сделал Кавээн. Он поднялся на крышу к самому основанию шпиля, поговорил о чем-то с этим человеком и спустился опять к нам.

Оказалось, тот и в самом деле просто хочет пива и больше не требует ничего. Как только ему дадут спокойно выпить три бутылки на этом самом шпиле, он слезет сам, хотя Кавээн совершенно не представлял, как он сможет это сделать без нашей помощи.

С помощью длинного шеста мужчине передали сначала пиво, потом открывалку, потом приняли одну за другой пустые бутылки — кидать их вниз он постеснялся. Потом мужчина попытался слезть сам, чуть не сорвался и испугался. Он начал кричать совсем как небезызвестный отец Федор: «Снимите меня отсюда!»

Кавээн с третьей попытки взобрался-таки к ему и, обвязав его веревкой, спустил вниз. Врач осмотрел его и посоветовал показать специалистам из известной в Тарасове клиники профессора Тулупова, крупного специалиста по душевным болезням.

Таким образом, Игорек с Кавээном никак не могли приехать к Григорию Абрамовичу на нашем «уазике», они сейчас были заняты.

«Кто бы это мог быть?» — ломала я голову, поднимаясь на второй этаж к палате Григория Абрамовича.

Знакомый бас помог мне найти ответ прежде, чем я открыла дверь. Конечно же! Этот голос мог принадлежать только генерал-майору МЧС Менделееву, заместителю министра, старому другу Григория Абрамовича! Тому самому Менделееву, с которым мы совсем недавно пережили немало опасных и трудных минут сначала на дне Каспийского моря, а затем в Иране, в руках лейтенанта тайной полиции Мизандара.

Я открыла дверь палаты и остановилась, пораженная открывшейся мне картиной.

Менделеев стоял у окна и открывал бутылку шампанского, а рядом с кроватью Григория Абрамовича стоял еще один его старый товарищ, тоже из Первых Спасателей, с которых вообще все МЧС начиналось, генерал Чугунков, мой непосредственный начальник, руководитель министерской контрразведки и службы внутренней безопасности. Он держал в руках пустой бокал и смотрел, как очень симпатичная женщина лет сорока пяти, склонившись над Григорием Абрамовичем и выгнув спину, словно кошка, целует его в щеку.

Я тут же поняла, что это и есть та самая Елена Вениаминовна Крупнова, начальник финансового управления нашего министерства, о которой я уже не раз слышала от Григория Абрамовича. Она тоже была в МЧС с самого начала и входила в высшее руководство нашего министерства.

Как ни странно, из всех присутствующих в палате она первой меня заметила. Оторвавшись от Григория Абрамовича, она посмотрела на меня, склонив голову немного набок, и сказала, сделав шаг мне навстречу:

— А вот и Оля, о которой я уже слышала столько восхищенных слов от моих мужчин! Здравствуй, поросль молодая, незнакомая!

Слова «от моих мужчин» несколько покоробили меня. Это она что, войну мне объявляет, сразу же предъявляет права на свою собственность?

Во-первых, я никогда не претендовала серьезно на этих мужчин, хотя испытываю к ним иногда вполне определенные чувства, нечто вроде психологической близости. Но это только высоко характеризует их мужские качества, не больше того. А во-вторых, если не помнишь точно, как у Пушкина сказано, лучше вообще не цитировать.

А слово «поросль» вообще мне слух резануло. Это я, что ли, «поросль» какая-то? Я, между прочим, конкретная живая женщина, а не абстрактная поросль! Терпеть не могу, когда меня так вот обобщают и растворяют в безликой массе.

— Здравствуйте, ребята! — произнесла я «дедморозовскую» фразу, а эти седоватые уже мужики и впрямь начали суетиться вокруг меня, как пацаны.

Меня усадили на стул рядом с Григорием Абрамовичем, вручили бокал с шампанским, и Чугунков сказал, что, используя служебное положение в личных целях, приказывает мне сейчас же, при них, поздравить Григория Абрамовича, а также доставать свой подарок и вручать его юбиляру. Все внимание было приковано теперь ко мне, Крупнова сразу же отошла на второй, даже на третий план.

— Не знаю, Григорий Абрамович, — начала я, — какие слова подобрать, чтобы вы поняли, как я вас люблю… Скажу только, что, если бы вы предложили мне выйти за вас замуж, я бы согласилась. — Тут я вздохнула и продолжила: — Но я точно знаю, что вы никогда этого не сделаете, и потому мне грустно. Совсем как вот этой собаке, ждущей друга.

С этими словами я достала из пакета рамку с севкиным рисунком, молоток и гвоздь.

— Смотри-ка, — пробасил Менделеев, — как похожа на Гришу!

Он имел в виду, конечно, собаку на Севкином рисунке, а не меня. Я пригляделась к собачьей морде и с удивлением обнаружила, что она и впрямь очень похожа на Григория Абрамовича.

Смущенная, я поправила одеяло у него на его груди и, погладив Грэга по шершавой щеке, сказала:

— А я очень люблю собак.

Григорий Абрамович хотел что-то сказать, но губы его слушались еще плохо, и он только посмотрел на меня грустным взглядом, отчего стал еще больше похож на нарисованный Севкой «портрет» пса.

— Ну, знаете, сравнивать Гришу с какой-то дворнягой! — слишком громко, чтоб не быть услышанной другими, проворчала вроде бы «про себя» Крупнова.

Менделеев тут же подхватил ее под руку и отвел к окну, что-то рокоча вполголоса своим басом, а меня взял за локоть Чугунков и тоже заставил сделать пару шагов, но в другую сторону от Григория Абрамовича.

«Как боксеров на ринге развели!» — фыркнула я про себя.

— Не хочу, чтоб Гриша слышал наш с тобой разговор, — сказал мне Константин Иванович и посмотрел мне в глаза очень внимательно и пристально. — Надеюсь, ты умеешь собираться быстро?

— Конечно! — ответила я ему, не отводя взгляда. — Особенно — с мыслями.

— И с мыслями придется собраться, — усмехнулся Константин Иванович, — но уже по дороге. Сегодня вылетаешь со мной в Южно-Курильск.

Я открыла было рот, но он даже не позволил мне задать вопрос, сразу ответил, догадавшись, о чем я хотела его спросить:

— Твои ребята улетят на два часа позже, их заберет московская группа, которой придется садиться в Тарасове на дозаправку.

Я почему-то сразу вспомнила Севкину фразу: «…цунами на Камчатке где-то…» и спросила:

— А дальше куда? На Камчатку?

— Почему на Камчатку? — удивился Константин Иванович и продолжил как-то странно: — Если бы — на Камчатку! А то ведь — на Южные Курилы! Вот в чем фокус! Основной удар большой волны принял Шикотан, Южно-Курильск почти не пострадал, до Итурупа только отголоски докатились, а вот японцев слегка зацепило. Но только слегка. Сильных разрушений тоже нет. Японский порт Немуро не пострадал совсем. Досталось только нескольким поселкам на северной оконечности острова Хоккайдо.

— А что случилось-то? — решила я все-таки уточнить, хотя и догадалась уже, что речь идет именно о том стихийном бедствии, которое предсказал пару месяцев назад наш министр.

— Как что? — переспросил Чугунков. — В Крабозаводском на Шикотане смыло вообще все постройки, все суда разбросало по острову, кое-где волна даже через остров перемахнула.

— Погибших сколько? — спросила я.

— Данных нет, — ответил Константин Иванович. — Сейчас уточняют. Там уже работают группы из Владивостока и Хабаровска. Может, и читинцы уже подтянулись. За ними новосибирцы подъедут, а затем уже москвичи. Но нам туда нужно раньше попасть. У меня есть задание для тебя… Не все просто с этим цунами… Наш самолет… — Он посмотрел на часы. — …через сорок минут. Я отсюда — прямо на аэродром. Тебя домой забросить могу и подождать, если ты за десять минут успеешь собраться.

Я прикинула: на то, чтобы принять душ и переодеться десяти минут мне хватит вполне. А что долго-то собираться? Прощаться не с кем, только с пустой после ухода Сергея квартирой да с соседями по лестничной площадке, старушками-пенсионерками..

— Договорились! — кивнула я. — Значит, минут двадцать мы еще здесь с Григорием Абрамовичем вполне можем посидеть?

— Мочь-то можем, — сказал как-то неуверенно Чугунков. — Только я тебя прошу… Не цепляйся ты к Лене. Глупо это. Она же Гришку с детства знает. Мы втроем в одном дворе росли…

Что-то не понравилось мне в этой просьбе Чугункова. Он будто извинялся за Крупнову, а мне непонятно было, почему он-то извиняется, он тут вообще причем? Друзья детства! В одном дворе росли! На одном горшке сидели! Так и будете теперь за ней этот горшок носить?

— Ладно, дядя Костя! — сказала я, посмотрев на него не то чтобы недобро, но без уважения. — Не трону я твою подружку детства.

— Вот и ладненько! — обрадованно сказал Чугунков, не обратив внимания на мой взгляд. — Вот и договорились! Я и не сомневался, что ты человек миролюбивый и по пустякам ни на кого нападать не будешь!

Не знаю, что уж там говорил Крупновой Менделеев, наверное, тоже пытался отвлечь ее внимание от меня, но она вдруг воскликнула: — Господи! Гриша! Я же совсем забыла! Министр тебе письмо прислал!

Крупнова подошла к постели Григория Абрамовича и начала рыться в своей сумочке.

— Вот! — достала из сумочки аудиокассету. — Он просил извиниться перед тобой. Никак не может вырваться, даже на пару часов. Он все здесь записал. Поставить? Или ты один потом послушаешь?

Григорий Абрамович с трудом приподнял руку и сделал движение, словно собирался махнуть ей, но сил ему на это, кажется, не хватило. — Вклю-чай… — сказал он.

Крупнова сунула кассету в магнитофон, стоявший на окне, и перенесла его на тумбочку, поближе к кровати.

— Ну так включать? — спросила Григория Абрамовича, выразительно посмотрев при этом в мою сторону, словно говоря: «Ты при ней будешь слушать письмо друга? Не знаю, не знаю…»

Григорий Абрамович только молча опустил веки, разрешая включить, но мне показалось, что я уловила все же на его лице тень раздражения. Или просто мне очень хотелось ее увидеть?

Крупнова щелкнула клавишей магнитофона.

Раздалось какое-то шипение, затем негромкое покашливание, потом я услышала очень ровный, спокойный голос жестко уверенного в себе человека.

Для меня вообще очень большое значение имеют интонации, звучащие в голосе человека. По ним иногда можно понять гораздо больше, чем по словам, которые он произносит. Так просто сказать слово, наполненное ложью, но так трудно при этом избежать искусственности в тонах.

Слушая голос министра, я ловила себя на том, что не могу упрекнуть его в неискренности. Я совершенно не знаю этого человека, но тому, что слышала, я верила. Не могла почему-то не верить.

— «Привет, Гриша! — раздалось из магнитофона. — Я не буду извиняться за то, что не приехал. Мы с тобой мужики и знаем, что если не смог что-то сделать, значит, только ты в этом сам и виноват… Ну, ничего, увидимся, тогда ты и посмотришь на меня как на свинью. А потом хлопнем по полстакана и забудем обиды? Верно? Всякое у нас бывало, переживем и это… Жду тебя, как только сможешь, у себя. Сам знаешь, о чем я. Кроме тебя, никому доверить это дело не смогу. Тут нужен человек, которому я верю, надежный. Скорее давай выкарабкивайся. Дело закручивается большое. Да, можно сказать, закрутилось уже. Я уже вылез в центр внимания. Начало сбываться. Назад теперь не нырнешь, в тине не спрячешься. Вам же в глаза смотреть стыдно будет. Я долго думал, прежде чем идти на такое…»

Крупнова обеспокоенно заерзала, закрутила головой на Менделеева с Чугунковым. Я очень хорошо поняла, что она хочет этим сказать. Можно ли, мол, этой наглой девчонке слушать, что говорит министр о своих планах? С какой стати вы все ей доверяете? Но Чугунков-то с Менделеевым знали — с какой стати. И, конечно, молчали. Они давно уже числили меня в своей команде.

«Что? — подумала я злорадно. — Съела?»

— «А потом понял, — продолжал министр, — что мы, Гриша, выросли. Это в спасателей мы все еще только играли, как пацаны во дворе, только двором вся страна стала. А теперь выросли — и мы с тобой, и Колька с Костей. Даже Ленка — и та повзрослела. Она, кстати, может, даже раньше нас повзрослела…»

«Хорошенький комплимент женщине!» — подумала я и посмотрела на Крупнову иронически. Ей тоже, кажется, слова министра не очень по душе пришлись.

— «И то, что нам с вами надо сделать, — продолжал голос министра, — уже далеко не игра. Это вполне взрослая жизнь. И законы ее совсем не похожи на наш с вами неписаный Кодекс Первых Спасателей. Я иногда сомневаюсь, можно ли эту жизнь, эту страну сделать такой, как мы с вами хотим… Плохо мне от этого становится. Понимаю, что если буду сомневаться — ни черта у меня не получится… Обязательно нарвусь на какую-нибудь предательскую подножку и разобью морду об асфальт. Ведь политика — такая вещь, в которой подножка — самое безобидное из средств, которые в ходу. Но и отказаться не могу. Если откажусь — сам себя уважать перестану. И вы меня уважать не будете… Да что я, в конце-то концов! Получилось же у нас с вами — создали такую силу, как МЧС! Я горжусь, когда понимаю, что мы с вами сделать сумели! Это немногие люди в России понимают. Это — будущее, и создано оно — нашими руками… От этого и рождается у меня надежда! И еще от того, что твердо знаю — вы всегда будете рядом, что бы ни случилось! И ты, и Костя с Колей, и Леночка… Вам верю, как самому себе!»

Крупнова посмотрела на меня торжествующе.

«Дура!» — подумала я раздраженно и отвернулась, чтобы ее не видеть.

— «Короче, Гриша! — голос министра, как мне показалось, наполнился какой-то энергией, которая требовала ответной энергии и заставляла что-то немедленно делать. — Времени нет долго болеть. Вставай! Я тебя жду! Дело ждет! Вспомни, как мы себя пересиливали, когда люди в беде оказывались. А теперь вся Россия в беде! И нам с тобой ее спасать. Это — наша работа! Помни об этом…»

Раздался щелчок, вслед за ним шипение, Чугунков поднялся со стула и выключил магнитофон.

— Все, Гриша! — сказал он. — Извини, меня самолет ждет. Мы с Олей тебя покидаем… Я, между прочим, тоже на тебя надеюсь. На Курилы с собой не зову… — Он улыбнулся. — Но за советом иногда к тебе обращаться буду, имей в виду.

Я тоже встала.

— До свидания, Григорий Абрамович, — сказала я. — Не знаю, на сколько улетаю, но надеюсь, что встречать вы меня придете на аэродром…

— Конечно, конечно, Гришенька, — тут же влезла Крупнова, — ты отлежишься и встанешь, только не торопись, не насилуй себя, а то снова что-нибудь случится… Береги себя, нам всем за тебя очень больно!

«Вот дура! — вновь подумала я с негодованием. — Разве нужна ему сейчас твоя жалость?»

— Я позвоню, Грэг, — сказала я, вспомнив кличку, которой называли мы Григория Абрамовича между собой в группе и которую не знали его старые друзья. — Будешь на улицу выходить, бери телефон с собой…

И вышла из палаты. Последнее, что я видела, — слабую улыбку на непослушных губах Григория Абрамовича, адресованную мне.

Только мне одной.

Глава вторая

Почти всю дорогу до Южно-Курильска я полупроспала. Нужно было хорошо выспаться и отдохнуть впрок перед работой, которая потребует многих сил и напряжения. Мне не давали заснуть как следует письмо министра, которое просто не шло из головы, и странное задание, полученное только что от генерала Чугункова.

Я никак не могла понять, что имел в виду министр, когда говорил о том, на что он должен решиться. Что за большое дело закрутилось и причем вообще здесь политика и его, министра, уважение к себе?

Что он хотел предложить Григорию Абрамовичу, это я, конечно, знала. Грэг сам мне об этом сказал. Его уговорили возглавить новое ведомство в МЧС — управление пропаганды и связи с общественностью, при нем же теперь будет и информационно-аналитический центр МЧС. Грэг согласился, но ранение помешало ему уехать в Москву, чтобы приступить к новым обязанностям.

В конце концов я решила не загружать свою голову тем, что не касается меня непосредственно, и не проявлять излишнего любопытства. У меня ведь есть и свои дела.

И прежде всего — задание, полученное от генерала МЧС, начальника контрразведки Чугункова. Не прошло и двух месяцев с того момента, когда Грэг сообщил нашей группе, что мы передаемся в непосредственное подчинение Чугункову и будем теперь выполнять его секретные задания, оставаясь, как и прежде, в числе федеральных спасательных групп и принимая участие в спасработах.

Задание, в общем-то, с виду было самым обычным — детально разобраться с причинами катастрофы. Но как разбираться, скажите на милость, если, насколько мне известно, причина цунами — подводное землетрясение, происходящее где-то в океане на черт знает каких глубинах? Да и что в этом разбираться-то!

Я была в полнейшем недоумении, но Чугунков не захотел обсуждать со мной этот вопрос, ограничился очень формальным приказом и ушел в кабину пилотов, оставив меня наедине с моими сомнениями.

А сомнения касались прежде всего так и не решенной проблемы, от которой Чугунков то активно отмахивался, то сам предлагал ее заново обдумать.

Дело в том, что в ходе одного из заданий мне удалось получить сведения, что среди высшего руководства МЧС работает человек, связанный со стремящейся к власти политической группировкой некоего Конкурента (как мы его называли), о котором не было известно почти ничего. У него есть своя оперативная силовая структура, нечто вроде сил быстрого реагирования. Сам Конкурент и его люди испытывали патологическую ненависть к МЧС, о причинах которой я могла пока только гадать, так как информацией мы обладали мизерной. О силе этой ненависти можно было судить по участившимся в последнее время провокациям против МЧС. Нас пытались активно дискредитировать в глазах общественности и президента, показать нашу несостоятельность как силовой структуры. Кому и зачем это было нужно, я, честно говоря, понимала плохо.

Буквально недавно Менделеев чуть было не стал жертвой одной из таких провокаций, организованных МЧС. Не хочу преувеличивать свою роль, но мое никем из начальства не санкционированное вмешательство помогло разрушить планы наших недоброжелателей. Кстати, я тогда же окончательно убедила себя в том, что Менделеев не может быть агентом ФСБ.

Но с другой стороны — а кто может? Грэг? Мало того, что мне трудно в это поверить, но он уже месяц лежит в больнице и никак не мог быть причастен к провокации с самолетом, упавшим в Каспийское море.

Но и Чугункова мне заподозрить столь же трудно. Его я знаю не хуже, чем Григория Абрамовича. Чугунок был моим первым инструктором в лагере спецподготовки, где я проходила сборы еще совсем зеленой студенткой-психологом, и учил меня, правда, с не очень-то большим успехом, стрелять, уходить от выстрела, прятаться и преследовать, управлять всеми видами транспортных средств, в том числе подводными и воздушными аппаратами, разбирать завалы и выкарабкиваться из них самостоятельно, находить пищу в тайге и в пустыне, ориентироваться по звездам, по деревьям и по мхам, прыгать с парашютом и без него, последнему, правда, лишь теоретически, без практических занятий, за что ему большое спасибо…

А самое главное — от Чугункова я впервые узнала о существовании неписаного Кодекса Первых Спасателей — этой «нагорной проповеди» МЧС. Заподозрить этого человека в предательстве? Ну, не знаю… Тогда, пожалуй, я поверю, что и Солнце вращается вокруг Земли, а не наоборот.

А если не Грэг, не Менделеев, не Чугунков, то кто же остается?

Сам министр, в чем я не вижу абсолютно никакой логики, или «Леночка» Крупнова? Конечно, для меня самое удобное — заподозрить именно ее. Но я знаю, как легко ошибиться, увлекшись самой удобной для себя версией, которая на самом-то деле, может, к истине не иметь никакого отношения… Ну, просто не понравились мы с ней друг другу, но это же не повод сводить с нею счеты и обвинять в предательстве друзей.

Я вновь вспомнила, как Чугунков пытался защитить ее от меня, и на меня вновь накатило неприятное чувство, словно Константин Иванович Чугунков, или «майор Чугунок», как мы звали его еще в лагере, не имеет никакого отношения к тому генералу Чугункову, который руководит сегодня контрразведкой МЧС.

С этим неприятным чувством я и заснула.

Проснулась уже в Южно-Курильске. Мы с Чугунковым перешли в огромный «Ми-8» и продолжили путь к Шикотану уже на вертолете.

Судя по южнокурильскому аэропорту, тут вообще не было никакого цунами, и всю дорогу я старательно высматривала в иллюминатор хоть какие-то признаки его разрушительной деятельности. Но ничего, кроме рябоватой поверхности океана, не видела.

Мы приземлились на западном побережье Шикотана, этого небольшого островка, на единственной уцелевшей от бедствия ровной площадке, отгороженной с востока господствующей над островом невысокой горой Лысой. Ее верхушка и впрямь была голой, но вовсе не потому, что с нее снесло водой все деревья, просто, как объяснил мне Семен, водитель вездехода, предоставленного в наше распоряжение, ветер с океана, дующий практически всю весну, все лето и всю осень, сдувает с нее все. Я пожала плечами, хотя и не очень-то поверила его словам.

Семен привез нас в Крабозаводское, вернее на то место, где оно раньше находилось…

В поселке не осталось ни одного целого здания. Корпуса консервного завода, стоящего на самом берегу уютной бухты, угадывались по фундаментам зданий и редким завалам кирпичей. Кругом торчали какие-то обрывки и обрезки труб, создающие непроходимый лабиринт.

Меня поразило отсутствие завалов, которые я ожидала увидеть. Я помнила землетрясение в афганском Файзабаде и ждала чего-нибудь подобного, но тут оставалось впечатление, что завод просто срезали с лица земли какими-то огромными тупыми ножницами, которые плохо резали металл, а только рвали его.

Мы с Чугунковым походили по берегу и решили не смотреть на жилые дома поселка. Там уже работали спасатели. Самое общее представление о силе, обрушившейся на остров, мы уже получили.

Чугунков приказал Семену ехать в штаб спасательных работ, расположившийся в огромной палатке, поставленной на окраине поселка по дороге к островному Совету. Шел ровный, мелкий, просто какой-то нескончаемый дождь. Вездеход пробирался между лужами воды, больше похожими на небольшие озера.

— Смотри, Ольга, — сказал Семен, указывая рукой на какое-то животное, плавающее в луже воды размером с хорошую городскую площадь.

— Кто это? — спросила я удивленно.

— Котик, наверное, — пожал плечами Семен. — Да это ладно… Говорят, на склоне Лысой кита нашли. Сейчас его вертолетом цепляют, чтобы в воду выпустить.

Мы проехали через поселок, где жили рабочие завода. Здесь завалы были побольше, бревна и щиты — все, что осталось от бараков, — прикрыли собой корпуса завода, и волна шла уже не ножом, а ломилась какой-то тупой кувалдой, по крайней мере такое впечатление производили стены одинаково разрушенных жилых зданий поселка пограничников. С восточной стороны торчали обломы стен с совершенно голой землей перед ними, а с западной за каждой стеной виднелись завалы, идущие почти вровень с ней.

Спасатели в красных и голубых куртках растаскивали обломки щитовых стен, трубы, доски. Уже работали два небольших подъемных крана, осторожно поднимавших крупные железобетонные и металлические конструкции.

Штабная палатка стояла на пологом склоне небольшого холма, на котором сиротливо торчали в пустое небо метра на полтора пеньки сосен со свежими мокрыми сломами стволов.

Метрах в тридцати от палатки, прямо на склоне холма, виднелся внушительных размеров катер, завалившийся на один бок и упиравшийся бортом в обломки стволов. На его носу я увидела гарпунную пушку, укрепленную на вынесенной над носом вперед металлической консоли.

«Китобои, — подумала я, прикидывая, сколько веса будет в этом судне. — Ни фига себе… Постой, но ведь охота на китов запрещена?!»

Мутная, парализующая мысль о слепой природной силе, сметающей на своем пути абсолютно все, возведенное ничтожными, по сравнению с ней, людьми, мелькнула у меня в голове, но я тотчас отогнала ее. Нужно работать, а не размышлять о превосходстве природы над человеком. Об этом еще в Кодексе Первых Спасателей говорится: «Природа сильнее, но человек — упорней!»

Едва появившись в палатке, Чугунков произвел переполох, так как был первым членом государственной комиссии по ликвидации последствий стихийного бедствия, появившимся на острове. Он тут же устроил совещание, заставив меня присутствовать на нем. Впрочем, я об этом не пожалела, поскольку мне тоже необходимо было понять картину происшедшего во всех подробностях.

Первым все порывался высказаться начальник островного отдела внутренних дел, который очень напомнил мне участкового из фильма «Хозяин тайги» — та же живая непосредственность и наивная уверенность, что его работа — самая важная. Чугунков заткнул ему рот и жестом посадил на место — в палатке успели соорудить к приезду начальства лавки и столы, за которыми и расположились все начальники служб и отрядов спасателей.

Чугунков поднял геофизика из Владивостока, долговязого очкарика с рыжей бородой, на котором штормовка висела мешком и вообще казалась вещью инородной. Голос у него оказался слишком слабым для того, чтобы владеть палаточной аудиторией, и она скоро начала потихоньку жужжать — каждому было чем поделиться с соседом. Мне приходилось напрягать слух, чтобы расслышать подробности, и в конце концов я перебралась поближе к очкарику. Он говорил о причинах стихийного бедствия, а это меня очень интересовало.

— Как известно, вдоль Курильских островов, — начал геофизик, — проходит западный край ложа Тихого океана. Земная кора океанического типа сменяется здесь континентальной, и это — самая сейсмически активная полоса на земном шаре. На окраинах Тихого океана выделяется девяносто процентов суммарной энергии землетрясений, происходящих на земле. Если, например, в молодом горном районе материка Евразия, на Памире, землетрясения происходят примерно раз в месяц, то в прибрежных зонах Тихого океана они случаются по нескольку раз на дню…

— Молодой человек, — перебил его Чугунков, чем вызвал, между прочим, мое раздражение, потому что все, что говорил очкарик, имело непосредственное отношение к заданию, которое дал мне тот же Чугунков, — не устраивайте нам тут популярную лекцию о землетрясениях. Мы не в университете. Ближе к делу…

— Хорошо, — пожал тот плечами. — Я только хотел сказать, что землетрясения в этом районе — вещь обычная, а вот цунами случаются достаточно редко, такой силы, как вчерашнее, — чрезвычайно редко. Все зависит от расположения очага землетрясения, от его интенсивности и рельефа дна… Наша владивостокская сейсмостанция зарегистрировала усиление сейсмической активности вчера в пятнадцать тридцать. За час результаты были обработаны, подтверждены новыми наблюдениями. По прогнозу выходило, что возможность возникновения мощного цунами превышает семьдесят процентов. Это очень высокая вероятность цунами. Мы сразу же послали предупреждение в Южно-Курильск. Затем, когда детально просчитали направление волны, сообщили, что она пройдет точно по острову Шикотан. Из-за того что очаг землетрясения находится в Курило-Камчатском океаническом желобе на глубине восемь с половиной километров и сейсмическая волна поднимается к поверхности, отражаясь от стенок желоба, на выходе она имеет сегментарное строение. Другими словами, сейсмический удар по приповерхностной массе воды, который и вызвал цунами, имел очень короткий, почти точечный фронт, что вызвало и волну достаточно непродолжительной фронтальной протяженности. Но в силу тех же самых причин — весьма интенсивную по амплитуде…

Чугунков вздохнул и поднял руку, призывая публику к тишине.

— Я понимаю, — сказал он, — что все хотят высказаться, разойтись по своим отрядам и заняться делом. А вот молодой человек…

Он показал рукой на очкастого геофизика.

— …этого не понимает. Я переведу то, что он сказал, на обычный язык. Волна была очень высокой, но длиной — всего чуть больше юго-восточного побережья острова Шикотан. Поэтому, кроме него, другие острова не пострадали. Слегка зацепило южным краем волны самую восточную часть японского острова Хоккайдо. Расположенный западнее Шикотана остров Итуруп фактически не пострадал, так как волна израсходовала почти всю энергию на Шикотан. Ее подводная часть разбилась об основание Шикотана, а надводный вал без подпитывающей его подводной части истощился… — Генерал замолчал и сказал геофизику: — Продолжайте, пожалуйста, но попроще и только по существу.

Геофизик пожал плечами и продолжил:

— Предупреждение, таким образом, было передано за четыре часа до расчетного прохождения цунами через остров. Наша группа обработала материалы в нормативное время, передала сигнал предусмотренным инструкцией способом, вряд ли к нам могут быть какие-то претензии, тем более что мы давали долгосрочный прогноз еще за…

— Достаточно! — перебил его Чугунков, не дав договорить.

Мне показалось, он сделал это нарочно, чтобы заткнуть рот геофизику. Чугунков явно поспешил остановить его, он не хотел, чтобы все слышали то, что геофизик собирался сказать о долгосрочном прогнозе.

«Надо будет непременно встретиться с этим долговязым! — подумала я. — Мне кажется, у него я смогу узнать немало из того, что меня интересует».

Чугунков тем временем поднял главу островной администрации, плотного коренастого мужчину с пышными усами и лысой головой. Он был мрачен и неразговорчив. Видно, случившееся его сильно потрясло. Все, чем он управлял, было фактически разрушено.

Лысый сообщил, что предупреждение из Южно-Курильска получили за три часа пятьдесят минут до прохождения волны, на острове объявили чрезвычайное положение и начали срочную эвакуацию. Эвакуировались в рекордно короткие сроки. За десять минут до прохождения волны на острове не оставалось ни одного человека. Успели даже вывезти с консервного завода часть готовой продукции.

Погибло, вернее пропало без вести, трое — двое мужчин и женщина, ушедшие на охоту на склоны Лысой горы. Они пока не обнаружены. Вероятно, их унесло в пролив между Шикотаном и Кунаширом.

Рабочие завода, бессемейные, завербованные по контракту, размещены в общежитии южнокурильского рыбного техникума. Решается вопрос с их трудоустройством и выплатой среднего заработка за дни, оставшиеся до окончания сроков по контракту. Мужчинам предложено принять участие в восстановительных работах. Из ста восьмидесяти человек рабочих-мужчин согласились тридцать. Сейчас они помогают спасателям, расчищающим завалы в жилом поселке…

Чугунков поднял руку, и все замолчали.

— Вы наверняка знаете, что в жилом поселке не оставалось ни одного человека, когда подошла волна? — спросил он жестко.

— Точно, — ответил на его вопрос лысый негромко, но очень уверенно.

— А на самой территории консервного завода?

— Я сам проверял корпуса и опечатывал двери, — ответил островной начальник.

— Сядьте! — сказал Чугунков и резко спросил, обращаясь ко всем собравшимся: — Руководитель спасательных работ здесь?

— Я здесь, Константин Иванович! — недоуменно отозвался молодой мужчина в форме полковника МЧС, сидящий за столом рядом с Чугунковым, справа от него.

— Чем сейчас заняты спасатели, поступившие в ваше распоряжение? — резко спросил Чугунков.

— Завалы разбирают… — недоуменно произнес полковник и густо покраснел.

— Я отстраняю вас от руководства работами, — заявил Чугунков. — Передадите дела вашему заместителю, подполковнику Сорокину. Вы вернетесь в Москву в распоряжение главного штаба МЧС. Приказ получите в Южно-Курильске при посадке в самолет.

— Есть отправляться в Москву, — уныло пробормотал полковник. Его карьеру в МЧС можно было считать законченной. — Разрешите идти?

Но Чугунков уже не замечал его.

— Подполковник Сорокин! — назвал он фамилию только что назначенного нового руководителя спасательных работ, и из первого ряда поднялся пожилой полноватый мужчина с усталым лицом. — Сколько спасателей работает сейчас на Шикотане?

— Семьдесят пять человек, — ответил Сорокин. — Из них пятьдесят на разборе завалов в поселке, десять отправлены на рекогносцировочный обход берега для определения размеров причиненного ущерба, пятнадцать прочесывают склоны горы Лысой в поисках троих пропавших местных жителей.

— Людей с завалов немедленно снять, — приказал ему Чугунков, — и направить на поиски пропавших. Мы спасатели, а не ремонтно-восстановительная бригада. Подъемные краны оставить в распоряжении островной администрации, нашими вертолетами помочь им доставить сюда пять бульдозеров. Под завалами людей нет. Работы можно вести интенсивнее, грести все подряд, использовать бульдозеры, взрывать, наконец! И вообще — это уже не наше дело… Выполняйте.

Подполковник повернулся, чтобы выйти из палатки.

— Подождите, Сорокин, — вернул его Чугунков. — Сообщите в Южно-Курильск, чтобы самолет с московской группой спасателей заправили и вернули обратно в Москву. Здесь уже и так наших людей в избытке. Мешать друг другу будем… Идите.

Сорокин вышел.

«Круто развернулся! — подумала я. — Только мне тоже что-то непонятно — он сам-то лишь сейчас узнал, что предупреждение было получено за четыре часа до цунами и что людей успели вывезти? Ему не передали информацию о приближении цунами? Никогда в это не поверю! Тогда что же это сейчас было? Спектакль? Но сыграно, конечно, эффектно! Не подозревала, что Чугунков такой артист… Интересно, зачем ему все это?»

— Давайте теперь вы, Никаноров! — вызвал он наконец измаявшегося уже окончательно начальника островного отдела милиции.

— Докладываю, товарищ генерал! — оживился тот. — На острове постоянно проживают триста пятнадцать человек. Это по данным нашего паспортного стола. Двести десять из них — рабочие и руководители консервного завода. Трое, ушедшие на охоту на гору Лысую, — из постоянно проживающих. Остальных, в том числе контрактников, взял на борт сухогруз «Охотник» и доставил на Сахалин.

— Меня интересуют только трое пропавших на острове, — отрезал Чугунков. — С остальными разбирайтесь сами. Всех вы предупреждали?

Милицейский начальник замялся:

— Тут дело такое… Предупреждение мы им передали, конечно… Женщин и детей вывезли. Но мужчины в это время ушли в море.

— Выражайтесь точнее, майор, — сказал Чугунков. — Что значит — «в море»? В Кунаширский пролив или в сторону океана.

— В океан ушли, на восток, — ответил, потупившись, милиционер.

— Та-к! — крякнул Чугунков. — Сколько человек?

— Восемь, — ответил майор, — шесть взрослых и два подростка.

— Что о них известно с тех пор? — мрачно спросил Чугунков.

— Ничего, — помотал головой милицейский майор. — Некого послать на поиски…

— Как это некого, мать вашу? — взорвался Чугунков. — Срочно передать радиограмму во Владивосток, командующему Тихоокеанским флотом. От моего имени. Просим помощи. Координаты квадратов поиска. Ответ передадите мне. Идите! Стойте! С японцами контакт установлен?

Майор пожал плечами.

— Так это — пограничники должны… — неуверенно сказал он.

— Разрешите, товарищ генерал? — поднялся человек в форме морского пограничника. — Капитан-лейтенант Евграфов, заместитель начальника отряда.

Чугунков глянул на него вопросительно.

— К нам обратились японцы с просьбой помочь в поиске группы охотников, японцев, унесенных в океан откатной волной. Я думаю, речь идет об одних и тех же людях, потому что в сообщении японских пограничников была какая-то путаница — охотники назывались то японцами, то русскими, то вообще — рыбаками. Мы решили, что разберемся с этим вопросом после, когда найдем их. Поиски ведутся.

— Откуда о них стало известно японцам? — спросил Чугунков.

— Они утверждают, что подобрали одного из унесенных, его заметил самолет береговой охраны и сообщил на их заставу. Сейчас в поисках участвуют пять наших, восемь японских пограничных катеров и три вертолета японских спасателей.

Я видела, что Чугунков разозлен до последней степени. Наши, российские, спасатели выглядели бестолковыми и беспомощными, в их действиях не было ни элементарной логики, ни хотя бы минимальной ответственности за жизнь потерпевших бедствие людей.

— Капитан Николаева! — сказал Чугунков.

Я встала и вопросительно уставилась на него.

— Отправитесь к пограничникам. Разберитесь там с этими охотниками-рыбаками и унесенными в океан японцами. И учтите, Николаева, я предпочитаю, чтобы это оказались разные люди… Не хватало только, чтоб японцы сообщали нам, что в открытый океан унесло граждан России! И самыми последними почему-то об этом узнаем мы, спасатели!

— Разберемся, — пообещала я. — Но прежде я хотела бы…

— Вы поняли приказ, капитан Николаева? — жестко перебил меня Чугунков. — Выполняйте!

Я молча повернулась и вышла из палатки. Следом за мной выбрался капитан-пограничник. Он поглядывал на меня с интересом, уловив, видимо, некоторую неофициальность нашего с Чугунковым общения.

— Идемте, капитан, — сказал он мне. — Я получил от Чугункова жесткую «просьбу» — помочь вам в выполнении вашего задания.

«Точно выразился! — продумала я. — Просьбы у Чугункова сегодня — как приказы, а приказы — как приговоры… Что с ним? Нервный какой-то. И потом — что это за фраза — „я предпочитаю, чтобы это оказались…“. Тут уж предпочитай не предпочитай, как есть, так и есть. Или он это специально сказал — для меня? Подсказывал, что ему доложить — независимо от того, как будет на самом деле? Не узнаю сегодня Чугункова. Неужели его так разозлили промахи этого полковника, которого он в Москву отправил?»

— Везите меня, капитан, на заставу, — сказала я пограничнику, продолжая думать о Чугункове.

«Но он же должен был сам знать о том, что остров заранее готов к бедствию, что люди вывезены, — не давала мне покоя одна и та же мысль. — И не за четыре часа… Что там хотел сказать геофизик о долгосрочном прогнозе? Чугунков просто рот ему заткнул! Но если он знал обо всем хотя бы за несколько дней, он должен был сам проследить за всем! Чугунков не такой человек, чтобы не удостовериться в том, что все сделано правильно, все готово к отражению стихии. Или по крайней мере — к ее встрече. И тем не менее он не возражает, когда в район бедствия летят отряды спасателей и только из Южно-Курильска отправляет их обратно… Я просто ничего не понимаю в его поведении».

Вдруг меня осенила конструктивная идея, связанная со сбором необходимой информации. «Геофизики, — подумала я, — не могли не выслать в район цунами, в район этого землетрясения своих наблюдательных отрядов или какой-нибудь срочной экспедиции. Они должны быть или здесь, на острове, или в океане. И в том, и в другом случае пограничники должны знать, где они находятся…»

— Послушайте, капитан, — сказала я, забираясь в его вездеход. — Где-то здесь должна быть геофизическая экспедиция…

— А откуда это вам известно? — спокойно, но совершенно серьезно спросил он. — Они только сегодня прибыли к нам на заставу. Ждут, когда «Витязь» заберет экспедицию на борт…

— Что это за «Витязь»? — не поняла я. — Это ваш катер?

— Странно, капитан, что вы в курсе того, что дальневосточные геофизики находятся в районе государственной границы, — сказал пограничник, — а что «Витязь» уже десятки лет работает на Академию наук и Институт океанографии, вам неизвестно…

— Вы что, все шпионов ловите, капитан? — спросила я. — Хотите самому себе доказать, что вы — вовсе не неудачник и способны на большее, чем быть заместителем начальника заставы?

— Шпионы не только в книжках бывают, капитан, — сказал он, внимательно на меня глядя. — А насчет того, что я считаю себя неудачником, вы, пожалуй, ошиблись… Не считаю…

«А вот и не ошиблась, дорогой мой, — подумала я. — Если бы ты не считал себя им, ты не стал бы сейчас возражать».

— Хотите совет? — спросила я, не обращая внимания на его возражение. — Пока вы будете так агрессивно реагировать на ни в чем не повинных перед вами женщин, вы никогда не почувствуете уверенности в себе.

— А что, собственно?.. — растерялся он.

— Поймите прежде всего простую вещь, капитан. Женщины — не враги мужчинам. Нас нужно просто любить, а не считать всех проститутками и шпионами. Вас обманула всего лишь одна женщина, и нельзя по ней судить обо всех остальных.

Он густо, как мальчишка, покраснел, и я поняла, что попала в точку.

— Простите, что я учу вас, как относиться к женщинам, но я устала от мужской слабости и одновременно агрессивности. Кстати, вам не надоело называть меня этим мужским званием — капитан. Что это мы с вами, как два бесполых существа, называем друг друга одним и тем же словом — «капитан»?

— Хорошо, — улыбнулся он, — давайте по фамилиям. Вы — Николаева, я — Евграфов.

«Фамилию ты мою запомнил, а вот я твою — нет, — подумала я. — Хотя это, в общем-то, само по себе ни о чем не говорит. Но в сочетании с направленной на меня агрессивностью…»

— Я предпочитаю по именам, — ответила я. — Меня зовут Оля.

— Тогда просто называйте меня Сергеем, — рассмеялся он. — Или еще лучше — Сережей!

«А случай-то вроде бы и не клинический», — подумала я, но имя «Сергей» вдруг вынырнуло из памяти и заслонило собой и пограничника, и дождь, шуршащий по крыше вездехода, и Чугункова с его странностями…

— Поехали на заставу, Евграфов! — сказала я, стараясь, чтобы он не заметил, что его имя вызвало у меня воспоминания, причинившие боль, — он ведь в этом совсем не виноват…

Глава третья

Первым, кого я увидела на заставе, оказался человек, которого уж никак не предполагала встретить на Шикотане, впрочем, только потому, что напрочь забыла о его существовании.

А между тем специальный корреспондент газеты «Мир катастроф» Ефим Шаблин встречался мне в районах бедствий достаточно часто, так как был, пожалуй, самым активным и легким на подъем корреспондентом в редакции не только нашей эмчээсовской газеты, но и «Известий», с которыми он тоже сотрудничал. Он не раз помогал мне добывать необходимую информацию, хотя не однажды становился и причиной неожиданных неприятностей.

В общем, это была незаурядная личность в смысле привлечения к себе событий — как хороших, так и плохих. Мы с ним дружили уже немало лет, встречаясь, как правило, вот так же случайно в самых неожиданных местах, и его отношение ко мне уже давно устоялось на уровне «хороший друг» ввиду невозможности никакого другого более высокого или близкого уровня.

Встреча с Фимкой меня обрадовала прежде всего потому, что из моей головы тут же вылетели все неприятные воспоминания о Сергее, с которым я рассталась не так уж давно, чтобы не испытывать уже боли от этого. Ефим бросился мне навстречу и затараторил:

— Ольга! Ты не представляешь, как я рад! Пошли сейчас же со мной. Я уже разведал, где у них тут столовая, и договорился об обеде… Там такая симпатичненькая повариха! Я на нее полпленки истратил — аппетитная деваха. А кормить нас с тобой будут, знаешь, чем? Жаркое из зайчатины, соленая горбуша, крабы, рябчики…

— Фима, — остановила я его, — боюсь, если с тобой приду я, тебя отправят несолоно хлебавши…

— Да? — растерянно спросил Фимка. — Об этом я как-то не подумал…

— Ну что вы, Оля! — вмешался Евграфов. — Вас приглашаю я… Меню от этого будет не хуже. Даже медвежатиной угощу.

— Послушайте, Сережа! — сказала я, испытывая удовлетворение от того, что произношу это имя без малейшего душевного замирания. — Можно подумать, что ваша застава не на Шикотане находится. Или что цунами обошло вас стороной и ничего у вас не разрушено.

— Да нет же! — удивился Сергей, — просто геофизики нас об этом цунами еще за месяц предупредили. Мы все постройки свои демонтировали и вывезли на Итуруп. Вместе со всем имуществом. А часть на катерах в океан отослали — навстречу волне.

— Как это, навстречу волне? — удивилась я. — А это разве не опасно?

Евграфов улыбнулся.

— Конечно — нет! В открытом океане цунами можно и не заметить, если достаточно далеко находишься от берега. Просто поднимет тебя немного на очень пологой волне и опустит. Она только у берега кверху задирается и катится валом, все сметая на пути…

— Оленька! — не выдержал Шаблин. — Про цунами я тебе сам все расскажу. Я тут нашел такого классного парня, геофизика, он мне все объяснил про эти волны. Хочешь познакомлю?

— Конечно! — обрадовалась я. — Я сюда за тем и приехала, чтобы с геофизиками поговорить.

— А мне показалось, вы получили другой приказ от своего генерала, — вполголоса сказал Сергей. — Что-то по поводу пропавших японцев…

— Сереженька! — воскликнула я и потрепала его по щеке. — По-моему, вы ко мне просто неравнодушны? Что? С женщинами на Шикотане совсем плохо? Одна повариха? И все? Или дело все же в том, что именно я вам очень понравилась?

— Нет… — окончательно смутился капитан Евграфов. — То есть — да! То есть — нет… Поварих-то двое. Но обе — замужем…

— Как это — замужем? — возмутился Фимка. — При чем здесь — замужем? Я ничего не обещал! Я на ней жениться и не собирался!

К Евграфову подбежал совсем юный лейтенант и, козырнув, доложил:

— Прибыл майор Турсунов из штаба округа.

— В самом деле? — удивился Евграфов. — Кто это еще такой? Чего он хочет?

— Он требует доставить его на катер, ведущий поиски пропавших японцев, — ответил лейтенант и, подумав, добавил: — Ругается.

— А вы что, ругаться не умеете? — спросил Евграфов. — Передайте ему, что требовать он будет у себя в штабе. А здесь будет сидеть на берегу и ждать, когда я получу подтверждение его полномочий.

— Он уже показывал приказ, подписанный полковником Краевским! — доложил лейтенант. — Но я сказал ему, пусть засунет этот приказ себе в…

Лейтенант посмотрел на меня и сказал:

— …в карман. Я не знаю никакого Краевского. Но я обещал доложить.

— Вот и я не знаю, — сказал Евграфов. — По крайней мере среди своих непосредственных начальников. Пусть сидит на берегу. В океан не пускать. Будет проявлять излишнюю самостоятельность — погрузить в вертолет и — в Южно-Курильск.

Одна из фамилий, произнесенных Евграфовым, словно ножом меня резанула.

— Как ты сказал, Сережа? Краевский? — я даже за руку пограничника схватила. — Кто это? — Откуда я знаю? — пожал тот плечами. — В штабе округа столько народа тусуется. Если я приказам каждого полковника подчиняться буду, у меня бойцы разбегутся все. У них же как? Штабные одного хотят, хозяйственники — другого, а служба безопасности — третьего. Так в стороны и тянут, как в басне…

— Какая служба безопасности? — перебила я его, очень встревоженная. — Федеральная, что ли? Они разве в вашу систему входят?

— Они — в нашу? — скептически усмехнулся Евграфов. — Скорее мы — в их. Хотя у нас свой директор. Кстати, этот Турсунов — скорее всего и есть ФСБ!

— А Краевский? — спросила я.

— Не знаю никакого Краевского и не собираюсь подчиняться его приказам, — раздраженно ответил Евграфов. — На катер его отправь! А может быть, водолазный костюм напялить и сразу — на дно океанского желоба? Тут глубины подходящие. А еще лучше — к чертовой бабушке вместе со всеми его просьбами, приказами и майорами Турсуновыми! Приказывать они мне будут!..

Но я уже не слушала его ворчания. Фамилия Краевский просто выбила меня из колеи!

Я не раз уже сталкивалась с этим человеком и каждый раз из-за него попадала в серьезные переделки. Краевский был главным исполнителем всех авантюр и провокаций, затеваемых против МЧС. Долгое время мы считали, что он полковник ФСБ, но недавние события посеяли некоторые сомнения на этот счет. ФСБ вполне могла быть и легендой, которой он прикрывался, чтобы беспрепятственно творить свои дела. Короче, наверняка мы этого не знали, но вот что точно о нем было известно… По крайней мере мне. Это был хитрый, расчетливый, жестокий и весьма изощренный человек, судя по всему, с громадным опытом оперативной работы. Он неожиданно возникал на нашем пути, словно фантом какой-нибудь, мгновенно создавая угрозу, от которой нам долго и трудно приходилось отбиваться, и исчезал, прежде чем мы могли серьезно ему противостоять.

Я убежденно, отдавая себе полный отчет в своих чувствах, ненавидела этого человека. Я не сомневалась, что это по его приказу в объятом пожаром подмосковном лесу выследили Григория Абрамовича и предательски расстреляли его в упор. Грэг чудом тогда остался жив. Он неминуемо сгорел бы в надвигающейся горящей полосе пожара, не найди его Кавээн и не вытащи в безопасное место…

И вот этот Краевский присылает какого-то Турсунова и, похоже, с тем же заданием, которое мне дал Чугунков. Совпадение?

Когда речь заходит о Краевском, я в совпадения не верю. Опять против нас затевается какая-то интрига, если уже не затеялась и не разворачивается полным ходом!

А если интрига и впрямь есть — Чугунков не мог о ней не знать. Значит, оба его приказа, мне отданные, связаны именно с ней. И первый — разобраться с причинами бедствия. И второй — выяснить ситуацию с пропавшими на охоте.

Кстати, кто они?

Черт! Молодец вообще этот Чугунков! Дал два задания, а ребят моих велел с полдороги отправить обратно — в Тарасов.

Они же летели с московской группой, вдруг вспомнила я. Да какое там — с полдороги! Они же в Южно-Курильск прилетают. А если рвануть сейчас в Южно-Курильск и попытаться вытащить их из самолета? Втроем работать все же намного легче, чем в одиночку!

Не меньше минуты я обдумывала эту мысль, пока не поняла, что не смогу потратить на это несколько часов. Пока я буду мотаться по южнокурильскому аэродрому, ситуация может развернуться здесь самым неожиданным образом. Там, куда вмешался Краевский, жди неожиданностей и неприятностей! Нет, я сейчас никак не могу покинуть остров, потерпевший бедствие…

— Так вы идете с нами обедать, Оля? — дернул меня за рукав капитан Евграфов, поскольку я не обращала внимания на его слова уже пару минут.

— Конечно! Но с одним условием. Меня вы все же отправите на один из катеров, ведущих поиск пропавших в океане людей.

— Договорились! — улыбнулся Евграфов. — Приказ руководителя спасательных работ или просьбу председателя чрезвычайной комиссии не могу не выполнить. Лучше сразу самому рапорт об отставке подавать. Обязательно отправлю. Но вертолет полетит в эти квадраты только… — Он глянул на часы. — … через сорок пять минут. Времени у нас вполне достаточно.

…Обед был просто изумителен.

И не только, вернее даже будет сказать, не столько из-за обилия экзотических блюд из рыбы и морепродуктов, многие из которых я ела впервые в жизни, не только из-за приготовленной особым образом медвежатины, которую по вкусу нельзя отличить от свинины, не только из-за того, что Евграфов напропалую ухаживал за мной, и мне это даже понравилось в конце концов, сколько из-за спектакля, который нам устроил Фима Шаблин. Я давно знала его «страсть» к смазливым женским мордашкам, даже видела некоторых из его пассий, но ни разу не видела Фиму в деле.

На это стоило посмотреть. Главной темой для общения служила гастрономия. Помимо любвеобильности, Фима обладал еще одним несомненным, на его взгляд, достоинством. Он был большим любителем хорошей кухни и искренне считал себя гурманом, может быть, и не без оснований. По крайней мере, в ресторан с ним ходить было одно удовольствие. Он всегда предпочитал из меню все самое лучшее и тонко подбирал спиртное к блюдам.

Тут, на заставе, где спиртного не было, Фиме с успехом заменила его и впрямь очень симпатичная повариха, которая поглядывала на Фиму с восхищением, на Евграфова — с опаской, а на меня — с любопытством.

А Фима взвивался под самый потолок только утром этого дня построенного барака, в котором расположилась столовая, и начинал с этой господствующей высоты восхвалять то, чем его, и нас вместе с ним, угощала смущенная повариха Оксана. Он сыпал французскими и немецкими названиями блюд, причем такими, о которых я, например, никогда и не слышала, но Фима не только слышал, он знал, как их приготовить, и даже рассказывал об этом Оксане, тут же признавая, что ее стряпня — не в пример лучше всех этих шедевров западноевропейского кулинарного искусства.

Так, с небес знатока европейской кулинарной экзотики он постепенно спускался до уровня стоящих перед ним блюд и затем расстилался в ногах у Оксаны, признавая ее мастерство и не забывая, как бы мимоходом, отметить и ее женские прелести…

Оксана, как мне показалось, уже готова была на все и только слишком уж настороженно поглядывала на капитана Евграфова, непосредственного начальника своего мужа… Он однажды за спиной у Фимки погрозил ей кулаком и этим, по-моему, уничтожил все Фимкины шансы…

Когда до вылета вертолета оставалось уже минут десять и мы встали из-за стола, я с облегчением, поскольку есть уже просто не могла, а Фимка с сожалением, отвела Шаблина в сторонку и сказала ему:

— Фима! Только ты сможешь меня серьезно выручить! Я знаю твою способность собирать информацию и делать выводы! Ты журналист от бога, а это значит, из тебя вышел бы отличный контрразведчик! Мне нужна твоя помощь! Я сейчас должна заняться другим делом, а мне нужно срочно выяснить — что стало причиной возникновения цунами? Только не в общих фразах — землетрясение, мол, или извержение подводного вулкана… Это я уже слышала. Нужно абсолютно точно, где находился эпицентр координаты точки. Глубина дна под ней, глубина, на которой произошло землетрясение, путь сейсмической волны, вызвавшей цунами, и все остальные подробности, даже если их будет вагон и маленькая тележка! Именно подробности меня и интересуют. Детали! Ты говорил, что познакомился с очень толковым геофизиком. Я сама хотела отправиться на этот самый «Витязь», но в упор не поспеваю. Сделай это для меня, Фимочка!

Фимка мотнул головой. Он не умел мне отказывать, даже если это грозило ему лишними хлопотами, а то и неприятностями. На этот же раз просьба не представлялась ему особо сложной.

— И еще, — добавила я, — выясни, пожалуйста, что это за долгосрочный прогноз, о котором я слышу уже третий, по-моему, раз! Мне это очень важно!

Я рассталась с Фимкой в полной уверенности, что он выполнит просьбу. Фимка всегда рад был помочь, может, эта готовность была каким-то видом сублимации его направленной на меня сексуальной энергии? Другой-то возможности израсходовать ее именно на меня у него не было даже теоретически, я совсем не воспринимала его как мужчину, хотя ничего и не имела против дружеских с ним отношений. Совершенно бесполых, конечно.

Фимка сунул мне в руку свежий номер «Мира катастроф», и мы, пригибаясь от ветра, поспешили к вертолету, ходовой винт которого уже работал, нагоняя крупную рябь в стоящих вокруг лужах морской воды.

Разговаривать в вертолете было невозможно, ларингофоном меня не снабдили, поэтому я лишь головой вертела, поглядывая то в один иллюминатор, то в другой. Но поскольку ничего, кроме серой поверхности океана, морщинистой от поднятых ветром волн, я увидеть так и не смогла, пришлось успокоиться и достать из кармана брезентовой штормовки газету, которую мне сунул Фимка Шаблин.

«Мир катастроф» — наша профессиональная газета. Появилась она совсем недавно и еще не успела дискредитировать себя, подобно другим российским изданиям, а потому пользовалась большой популярностью не только у спасателей, но и у самых широких слоев населения.

Катастрофы — вне социальных и даже национальных различий, они интересуют всех и всегда. Газета быстро шла в гору, набирая тираж и увеличивая штат сотрудников.

Ефим Шаблин был в «Мире катастроф» старожилом и в редакции имел неоспоримое влияние на более молодых сотрудников, особенно сотрудниц. Я сама не раз присутствовала при его телефонных разговорах с какими-то секретаршами, корреспондентками и корректоршами, и каждый раз он, по моей просьбе, добивался от них, казалось бы, невозможного — например, нарушения режима секретности в отношении документов, хранящихся в сейфе редактора газеты, разглашения источника скандальной информации или какого-нибудь другого нарушения журналистской этики.

Я постоянно в такие моменты испытывала недоумение — чем он все же берет? А иной раз даже легкое сомнение в себе — что же я-то на него никак не реагирую? Может, со мной что-то не совсем в порядке? Но тут же отметала эту мысль — скорее уж не в порядке все эти девицы, которых коллекционирует Фима.

Я привыкла к тому, что «Мир катастроф» всегда работает очень оперативно и из него можно узнать много подробностей о том самом стихийном бедствии, на ликвидации последствий которого ты сейчас работаешь. Стоило чему-нибудь случиться, уже на следующий день выходила газета с описанием и самого бедствия, и с живописными картинками о том, как на место происшествия спешат спасатели и начинают первые спасательные работы. Как добывала редакция информацию из мест, удаленных от Москвы порой на десятки тысяч километров, буквально за несколько часов, для меня, например, всегда было и сейчас остается загадкой. Но читать газету всегда интересно.

Не разочаровала она меня и на сей раз. Говорю об этом с некоторой иронией, поскольку в этом номере, вышедшем — я специально посмотрела в выходных данных время подписания в свет — через два часа после того, как через Шикотан прокатилась большая океанская волна, не было ни слова о Шикотане. О том, что на Южных Курилах случилась беда, газета сообщила, но только для того, чтобы продемонстрировать точность прогноза, сделанного нашим министром в своем примечательном интервью.

С первой страницы на меня смотрело лицо нашего широкоскулого, неулыбчивого министра. Его портрет занимал всю первую полосу и выглядел ни больше ни меньше как предвыборный плакат.

Да он, собственно, и был предвыборным плакатом. Потому что вся газета посвящена была исключительно нашему министру. И конечно же, не обошлось без тривиального каламбура, который первым приходил на ум, едва речь заходила о грядущих бедах, предреченных министром России. На первой странице он был напечатан аршинными буквами прямо под портретом не улыбающегося, но отнюдь не мрачного министра: «Я спасу Россию от бед!» На остальных шестнадцати полосах газеты эта мысль варьировалась так или иначе в каждом заголовке.

Я отложила газету в сторону и взглянула на Евграфова круглыми глазами.

— Оленька, вам плохо? — встревожился он, посмотрев на меня.

Я покачала головой и отвернулась к иллюминатору. Мне нужно было привести мысли в порядок. Хотя бы — в относительный.

Многое мне стало понятно сразу же, едва только до меня дошло, о каком таком важном деле говорил министр в письме Григорию Абрамовичу. Ни много ни мало он собирается участвовать в борьбе за кресло Президента России! Хороши амбиции у нашего министра!

Я представила опять его серьезное, но удивительно спокойное лицо и подумала, что имидж выбран совершенно правильно — в сегодняшней российской жизни, когда никто не может быть уверен, что завтра, да что там завтра! — сегодня вечером не станет жертвой или стихийного бедствия, или какой-нибудь техногенной катастрофы, не превратится ни в заложника, ни в потерпевшего, ни в покойника, спокойствие и уверенность — самые главные козыри в предвыборной борьбе за симпатии избирателей.

Предложить миллионам россиян выбирать себя в президенты — было тонким расчетом со стороны нашего министра. За десять лет существования МЧС наше ведомство и он лично, поскольку руководил им с самого первого дня, успело приобрести немалое уважение в народе, особенно среди тех, кто сам когда-либо становился жертвой или свидетелем трагедии и сталкивался с работой спасателей. А таких людей с каждым годом становилось все больше и больше. Их число растет пропорционально числу катастроф.

Я с удивлением подумала, что и в самом деле последний год всякие бедствия заметно участились — если раньше мы могли месяц просидеть без важной работы, то сейчас выезжаем на катастрофы чуть ли не каждую неделю. И тут же мне вспомнилось то самое интервью, которое я сочла неудачной шуткой нашего министра.

Он отнюдь не шутил, поняла я, говоря о том, что последний год века станет самым страшным годом России, если не противостоять природной и человеческой стихии. И что только решительные, энергичные действия опытных и бескорыстных спасателей могут помешать концу века превратиться в конец России.

Слова «Спаситель России!» сами просились на язык, несмотря на всю их тривиальность. Механизм психологического внушения был запущен. Как психолог я очень хорошо увидела его суть и сразу же поняла, что следующим этапом станет психическое заражение — традиционный прием ораторов и пропагандистов. В средствах массовой информации поднимется истерическая пропагандистская кампания в поддержку нашего министра, и очень скоро он приобретет черты личности, которой занимаемое им положение просто мало и необходимо поставить его на подобающее ему место. А такое место будет только одно — место Президента России, который вот-вот должен был закончить свои полномочия и уступить ключевой пост кому-то другому.

Кому?

Решение этого вопроса становилось на ближайшие месяцы одной из самых важных российских внутриполитических проблем. И наш министр предлагал очень оригинальный ответ на этот вопрос!

Я никогда не увлекалась политикой, предоставляя мужчинам решать вопрос о том, какой быть России и как устраивать в ней жизнь. Если женщины начнут заниматься еще и этим, зачем тогда вообще нужны мужики! И так на наши хрупкие плечи свалилось очень много за последнее столетие! Может быть, кому-то из женщин это и нравится, а я не хочу в этом участвовать!

Я, в конце концов, предпочитаю оставаться слабой женщиной. Мне слишком хорошо известно, как складывается судьба женщин сильных — мужчины от них уходят, не желая бороться за лидерство, что принадлежит им от природы. И оставляют их, как оставил меня мой Сергей. Хотя иногда я и утешаю себя мыслью о том, что сама его выгнала, но легче от этого почему-то не становится…

Раз наш министр принял такое решение, значит, посчитал, что у него хватит сил добиться цели. Да он сам, собственно говоря, и сказал об этом Григорию Абрамовичу, а заодно и все нам, кто присутствовал в больничной палате.

Я вдруг поняла, что хочу я того или нет, но я уже втянута в борьбу за то, кто станет будущим Президентом России. Провокации Конкурента и его группы против МЧС обрели для меня вдруг вполне определенный смысл. Они не могут не знать о планах нашего министра, и все их усилия направлены на то, чтобы помешать ему в достижении поставленной цели. Вопрос об агенте, работающем на них в высшем руководстве МЧС, приобретал совершенно новую окраску. Я могла утешить себя только тем, что из числа подозреваемых могу теперь исключить самого министра. Было бы слишком оригинально устраивать провокации против самого себя. Разве что все эти провокации — тонко продуманный спектакль?

Сомнения опять заполонили мою голову. Кто же работает на сторону? Чугунков? Грэг? Крупнова? Или же все-таки сам министр? Но никакого ответа у меня по-прежнему не было…

Нет! Нужно подходить к этой проблеме постепенно, рассматривая действия каждого в отдельности и ища в них противоречия. Но для этого просто необходимо целое море информации, которой я попросту не обладаю.

Например, откуда министр взял все эти свои прогнозы? Разве можно предугадать или просчитать стихийные бедствия? Ведь ответ заложен уже в их названии — стихийные, случайные, непредвиденные! Как же можно их предвидеть? Это же нонсенс!

«Постой-ка, — сказала я сама себе. — Чугунков дал тебе задание разобраться с причинами катастрофы на Шикотане. Зачем? Не с той ли самой целью? Может, и он тоже хочет понять, можно ли предвидеть такие случаи и сделать вывод о прогнозах, сделанных министром? Значит, он тоже подозревает министра в нечестной игре? А это может означать только сотрудничество с Конкурентом. Но ведь Чугунков может преследовать и противоположные цели, если, например, с Конкурентом сотрудничает не министр, а сам Чугунков. Дядя Костя — шпион? Бред какой-то…»

Но несмотря на то что я назвала эту мысль бредом, я теперь не была уверена ни в ком, кроме Менделеева. Психологические доказательства для меня — самые убедительные. Я, можно сказать, провела самостоятельную психологическую экспертизу по собственной оригинальной методике и пришла к однозначному выводу — Менделеев не может сотрудничать с противником, это противоречит реальным психологическим фактам.

В отношении всех остальных я этого сказать не могла.

«Достаточно ломать голову над неразрешимыми пока загадками, — сказала я самой себе. — Нужно четко определить задачи и набирать информацию, которая позволит сделать точный вывод, а не очередное предположение. Фимку я попросила разобраться с геофизиками, и это очень верный шаг. Но только теперь нужно смотреть на то, что ему удастся узнать с точки зрения достоверности прогноза министра, а не по частному вопросу, касающемуся только Шикотана. Это первое. Второе. Чугунков ведет себя как-то странно. Это достоверный факт, требующий объяснения. И пока не пойму, зачем он послал меня разбираться с этими то ли японскими, то ли российскими охотниками-рыбаками, я не смогу двинуться дальше в своем анализе. Может, он просто хотел отправить меня куда-нибудь подальше, чтобы я нос не совала куда не положено. Например, к тем же геофизикам? А может, там есть какая-то другая, более важная причина? Надо и в самом деле разобраться во всем этом, как я пообещала генералу Чугункову».

Из задумчивости меня вывел изменившийся характер шума, создаваемого вращением винта. Я выглянула в иллюминатор и увидела, что вертолет садится на какое-то судно. В первый момент я не могла определить его размеры — большое оно или маленькое, сравнить на фоне океанской воды было не с чем. Но вертолет продолжал опускаться, судно росло и росло на моих глазах, пока не превратилось в настоящий большой корабль. А когда на его палубе различила маленькие фигурки в военной форме, я сильно засомневалась, что это тот самый катер, куда обещал меня доставить Евграфов.

— Куда вы меня привезли? — прокричала я в ухо сидевшему рядом капитану.

Тот только успокоительно помахал ладонью — не беспокойся, мол, все в порядке, прибыли по тому адресу, который нужен.

На авианосце Тихоокеанского военно-морского флота «Стремительный», которым оказался огромный при детальном рассмотрении корабль, мы пробыли совсем недолго. Галантный морской офицер поцеловал мне руку, чем вызвал гримасу неудовольствия на лице Евграфова, и сообщил, что в квадрате 22/46-Е подобран человек в национальной одежде, привязанный ремнями к обломкам лодки. Он был без сознания. Судовой врач привел его в чувство, но говорить толком он еще не может, сказал только, что его лодку перевернула и разбила «большая волна». Поняв, что это один из тех, кого ищут спасатели и пограничники, военные моряки связались с пограничной заставой, а оттуда их сообщение передали Евграфову, и он решил сразу же забрать потерпевшего крушение и доставить его на берег.

Я не обратила внимания на слова офицера — «в национальной одежде». Ясное дело — в японской, решила я, какая еще национальность может жить в непосредственной близости к японской границе?

Однако, когда матросы пронесли на носилках в самолет подобранного в океане человека, я сильно засомневалась, что он — японец. Это был человек уже, как мне показалось, очень зрелого возраста. Прежде всего меня смутила его совершенно белая широкая окладистая борода и такие же белые усы. Почему-то я очень плохо представляла себе японцев бородатыми.

Да и лицо у него было очень мало похожим на те лица, которые мы привыкли считать традиционно японскими — густые темные брови, острый, выдающийся вперед прямой нос и овальные, почти европейские глаза могли бы принадлежать скорее какому-нибудь римлянину, чем жителю Токио или Киото.

Одежда на нем и впрямь была национальной, но вовсе не кимоно, как можно было предположить, а какой-то распашной халат с узкими рукавами, на котором был вышит прямоугольный узор — белыми нитками и какими-то не то стекляшками, не то камушками с отверстиями. Вместо традиционного японского оби — узкого пояса — халат был подвязан наборным набедренным поясом из кусочков сыромятной кожи, также отделанных каким-то прямоугольным узором. Матросы принесли и какую-то длинную палку с острым крючком на конце, изготовленным, судя по всему, из кости какого-то животного. Палка, как они объяснили, была привязана к правой руке старика, когда его подобрали в океане.

Старик молча смотрел на нас неподвижным взглядом и не делал никаких попыток ни заговорить, ни спросить у нас что-либо.

— Кто он, японец? — спросила я у Евграфова, пока мы не взлетели и двигатель работал на полуоборотах.

— Нет! — улыбнулся Евграфов. — Таких, как он, у них очень мало, это одно из старинных племен, айны. Их в Японии всего тысяч пятнадцать-двадцать. И все почти живут напротив нас, через пролив с японской стороны, на Хоккайдо. У нас, на Шикотане, всего одно селение было — человек тридцать. Их уже кто только не уговаривал перебраться на Итуруп или на Сахалин, но они ни в какую не соглашались. Промышляли охотой на котика и на тюленя. Китов давно перестали гарпунить, все равно на берег вытянуть не смогут, смысла нет охотиться. Люди чудные какие-то! Поклоняются океану, и хоронят их в океане. Сам, правда, не видел, но рассказывали ребята-сверхсрочники…

Вертолет взлетел. Евграфов еще пытался что-то мне говорить, но я уже ничего не могла разобрать за шумом двигателя. Он махнул рукой — потом, мол.

Со стариком-айном не удалось поговорить и на заставе, куда доставил нас вертолет. Врачи сразу же оттеснили его от меня и после беглого осмотра заявили, что он сильно переохлажден, не способен адекватно реагировать на окружающее, и вообще ему требуется срочная медицинская помощь, иначе может начаться жесточайший воспалительный процесс.

Я слегка поскандалила, но в конце концов отступилась, общаться с этим стариком и в самом деле сейчас затруднительно, он смотрел не мигая в пространство и на вопросы не реагировал. Мне, правда, показалось, что переохлаждение тут ни при чем, что причина в чем-то совсем другом, но в чем — я понять не могла.

Глава четвертая

Выспросив у врачей, сколько, по их мнению, времени потребуется, чтобы привести старика в нормальное состояние, я поспешила на поиски Фимки, который, как мне сказали, уже вернулся от геофизиков и пропадал теперь где-то на острове.

Шаблина я нашла в жилом поселке, где вовсю уже трудилась тяжелая техника — бульдозеры с огромными ножами, за один заход сдвигающими обломки сразу всего здания. Поселок уже был практически расчищен от обломков бараков и прочего мусора. Под ногами хлюпала глинистая, напитанная океанской и дождевой водой почва, кругом валялись обломки каких-то камней — от небольших, размером с кулак, до солидных глыб величиной с автомашину.

Фима снимал на пленку экскаватор, уже роющий фундамент под новое здание консервного завода, который, как выяснилось, решили восстановить в кратчайшие сроки. Я удивилась, увидев у котлована наших спасателей из Владивостока. На вопрос, почему они здесь, ведь Чугунков приказал снять спасателей с восстановительных работ, их старший, средних лет мужчина, кутавшийся в штормовку под моросящим нудным дождем, сплюнул в заполняющийся вслед за ковшом экскаватора водой котлован и заворчал раздраженно:

— У него семь пятниц на неделе, у твоего Чугункова. Мы по лесу полазили на горе часа четыре, а потом — всех срочно сюда, на восстановление рыбзавода. А я строителем не нанимался! В гробу я это видел — грязь тут месить под дождем, пусть вербуют сезонников, те и построят им все что хочешь — хоть черта лысого!

Я оставила его у котлована и подошла к Фимке, только что вылезшему из ковша экскаватора, куда он забрался в поисках наиболее эффектной точки съемки.

— О! Наконец-то я нашел тебя! — нагло заявил Ефим, хватая сразу же меня за руку и таща куда-то в сторону от котлована.

Он впихнул меня в вездеход, стоящий неподалеку, и принялся сразу же тараторить как сорока.

— Оленька, я все твои просьбы выполнил! — заявил он, слегка озадачив меня множественным числом слова «просьба», я его просила, насколько мне помнится, только об одном: связаться с геофизиками и выяснить у них все, что можно, о причинах цунами и возможности их прогнозировать.

— Ты представляешь, меня там чуть не арестовали! — продолжал Фимка. — Какой-то козел с майорскими погонами и генеральскими замашками. Столкнулся со мной около палатки геофизиков, они катер с «Витязя» ждали, и начал сразу орать — кто я, видите ли, такой, да что я тут делаю, да есть ли у меня допуск в пограничную зону? Хотел мою фотокамеру отобрать, представляешь? Я его чуть не убил на месте, спасибо ему вот, оттащил меня от этого дурака, а то не знаю, что было бы…

Ефим показал рукой на молчаливого человека, зябко кутавшегося в штормовку, которого я в тусклом полумраке сначала не заметила. К моему удивлению, им оказался тот самый очкарик, который докладывал на совещании, проводимом Чугунковым, первым и вызвал неудовольствие генерала своими научными речами. Он, как мне показалось, тоже узнал меня.

— Нашли своих японцев в океане? — спросил очкарик, протягивая мне руку. — Моя фамилия Финкельштейн. Самуил Моисеевич Финкельштейн, хотя чаще меня называют Семеном Михайловичем, как Буденного.

— Кого? — переспросила я.

Очкарик пожал плечами.

— Буденного, — ответил он недоуменно. — Был такой деятель… Я думал, его еще помнят.

— Ах, этот! — рассмеялась я. — Простите меня за такую реакцию! Я просто не сразу вас поняла. Дело в том, что нашего министра тоже зовут Семен Михайлович, и это тоже кличка или прозвище, что ли… Настоящее имя у него сложнее и не очень удобно для произношения.

Я давно заметила, что когда сообщаешь людям об этом факте, они как-то просто машинально спрашивают: «А как же его зовут?» Но этот, к моему удивлению, такого вопроса не задал.

— Ефим сообщил мне, что вы интересуетесь процессами образования и распространения динамического возмущения в больших массах воды, — сказал вдруг он, слегка огорошив терминологией, сквозь которую я с трудом продралась до смысла сказанного.

«А Чугунков-то был, пожалуй, прав, — подумала я, — когда просил его разговаривать на простом, общедоступном языке, а не читать лекции».

— Вы не ошиблись, — ответила я с живейшим интересом. — Именно я интересовалась этой информацией. Правда, для себя я сформулировала область моих интересов несколько проще… Я хотела бы выяснить поточнее причины цунами, обрушившегося на Шикотан, и возможности их раннего прогнозирования.

Пока мы говорили, Фимка крутил головой то на меня, то на него, потом тяжело вздохнул и заявил:

— Ну, третий, как говорится, лишний. Я надеюсь, вы и без меня тут прекрасно поворкуете, тем более на таком труднодоступном для меня языке. Я как-то привык в своих материалах попроще выражаться, чтобы понятно было абсолютно всем…

Вылезая из вездехода, он поманил меня пальцем и, когда я высунула голову наружу, сказал извиняющимся шепотом:

— Оля, я ни черта не понял, что он там мне объяснял! Потому и приволок с собой. Он, знаешь, кто? Сотрудник какой-то хитрой лаборатории во Владивостоке, они как раз прогнозами занимаются. Его наблюдателем сюда послали…

— Слушай, Фима, — перебила я его. — Кто это тебя арестовать хотел? Только давай без всякой пурги, я же понимаю, что тебя очкарик у майора отбил, а не наоборот, как ты сказал…

— Да я — ничего… — пробормотал смущенный Ефим. — Я откуда знаю, кто это такой. Он мне документы не показывал. Рожа не русская какая-то — то ли казах, то ли киргиз, черт его знает!

«Рожа нерусская должна и фамилию иметь нерусскую, — подумала я, — например, Турсунов, майор то ли ФСБ, то ли вообще диверсант из группы Конкурента. Час от часу не легче. Он меня по пятам преследует. Или, наоборот, — опередить хочет. Вот бы Фима перетрусил, если бы узнал, что его чуть ФСБ не арестовала… Пожалуй, еще не поверил бы, да и правильно, в сущности, сделал бы. Я тоже не верю, что этот Турсунов и в самом деле из ФСБ».

— Ладно, — пожалела я его. — Наверняка придурок какой-нибудь наехал! Просто ты ему под руку попался. Ерунда. Я могу подсказать тебе кое-что для материала в газету.

По Фимкиным глазам я увидела, что он тут же сделал собачью стойку.

— Только что на заставу привезли одного из охотников, унесенных в океан. Его подобрал авианосец «Стремительный». Сейчас у врачей на заставе, они над ним колдуют. Говорить, правда, пока не может почему-то…

Последнюю фразу я договаривала в пустоту — Фимка уже несся к ближайшей машине. Я усмехнулась и нырнула в вездеход.

— Извините, Семен Михайлович, — бросила очкастому геофизику. — Я в вашем полном распоряжении.

— Знаете, — сказал он вдруг, — я не люблю двусмысленностей. Оттого, возможно, и выражаюсь наукообразно. Но это затем, чтобы мои слова нельзя было истолковать иначе, чем в соответствии с тем смыслом, который я в них вкладываю.

Я чуть не покраснела, сообразив, на что он намекает. Мою последнюю фразу и в самом деле можно было истолковать по-другому. Но какое для этого нужно иметь буйное воображение! Вместо того чтобы покраснеть, я разозлилась.

«Да он же просто по носу меня щелкнул! Никакое у него не буйное воображение. Он роли между нами распределяет! Привык, наверное, что ему в рот смотрят там у них, в лаборатории! Кстати, что за лаборатория такая?»

— Семен Михайлович! — подавила я свое раздражение, по крайней мере внешне. — Полностью согласна с вашей сокровенной мыслью о том, что мужчины несравненно умнее женщин и гораздо более пригодны к занятиям наукой, чем пол, им противоположный.

— Я этого не говорил, — пробормотал он, отводя глаза в сторону.

— Вы этого даже не думали! — согласилась я. — Это у вас в крови, вернее — этим вы себя утешаете…

— Что вы несете?.. — начал он, но я его перебила:

— Я несу вам истину, от которой вы старательно отворачиваетесь, чтобы не видеть самого себя таким, какой вы есть на самом деле. Дайте мне, пожалуйста, вашу руку.

Он нерешительно протянул мне левую руку, но потом вдруг резко ее отдернул и посмотрел на меня презрительно.

Я рассмеялась:

— Да нет! Я не собиралась по руке читать ваш характер, просто хотела убедиться, что вы женаты, посмотреть, есть ли у вас на пальце обручальное кольцо. Столь педантичный, как вы, человек обязательно должен носить кольцо, раз уж существует такая традиция. Я тоже не верю ни в какую мистику. Но в то, что женились вы неудачно и теперь мстите своей жене таким вот закамуфлированным образом, презирая женщин вообще и считая их существами низшими по сравнению с мужчинами, я верю. Вернее сказать — я это знаю. Вы не любите свою жену. Не любите скорее всего оттого, что она не любит вас. Но признаться в этом самому себе вам страшно, а главное — стыдно, не правда ли?

Он взглянул на меня, и сразу же я пожалела обо всем. В его глазах стояли слезы! Очки увеличивали их, и они казались несоразмерно с глазами большими.

«Скотина ты все же, Ольга! — сказала я самой себе. — Размахалась кулаками! Когда только ты сама-то перестанешь мстить мужикам?»

Очкарик отвернулся, и мы минуты три сидели молча. Потом одновременно сказали:

— Извините…

И оба рассмеялись.

— Все! Забыли! — заявила я и увидела на его лице полную готовность пойти навстречу и поддержать мое предложение.

— Если из двух человек один нуждается в помощи, а другой может помочь, они всегда найдут общий язык, если только не будут жестко распределять роли, — сказала я. — Коль скоро я сейчас нуждаюсь в помощи, это вовсе не значит, что через секунду мы не поменяемся ролями. Верно?

Он смущенно улыбнулся. Такие заковыристые фразы он понимал с лета. Как же нам найти для общения нечто среднее, не столь наукообразное?

— Знаете, Семен! Давайте поступим самым примитивным образом. Я буду спрашивать, а вы — отвечать на вопросы. Если я чего-то не пойму, перебью и спрошу снова. Я думаю, так нам все же удастся помочь друг другу.

Он кивнул, продолжая улыбаться.

— Первое, что меня интересует, было ли причиной только что происшедшего стихийного бедствия, цунами, подводное землетрясение?

— Несомненно, — ответил геофизик.

«Неплохо! — подумала я. — Продолжим».

— Вы можете назвать координаты точки, где расположен апогей землетрясения? — был следующий вопрос.

Геофизик поднял глаза кверху, упершись взглядом в металлическую крышу вездехода, и, секунду подумав, четко ответил:

— Сорок три градуса пятьдесят восемь минут северной широты и сто сорок шесть градусов восточной долготы. Но эти данные мало информативны, так как землетрясение произошло…

Он споткнулся на этом слове:

— Впрочем, оно и сейчас продолжается на глубине восьми с половиной километров в ложе Курило-Камчатского желоба. Для этого района подобные явления не представляют собой ничего необычного.

— Простите? — остановила я его. — Как это — продолжается?

— Да, — ответил он. — Продолжается и сейчас. Наша сейсмическая станция регистрирует постоянные, хотя и нерегулярные отголоски толчков силой в семь-восемь баллов по шкале Рихтера.

— Это очень сильное землетрясение, как мне кажется, — сказала я с некоторым сомнением.

— Да, — ответил он. — Если бы очаг располагался не на столь большой глубине, оно вызвало бы целую серию идущих одна за другой волн. Но в данном случае нам не стоит опасаться, что цунами повторится.

— Почему? — недоумевала я. — Ведь первый толчок имел катастрофические для острова последствия.

— Первый — да! — согласился геофизик. — Но в результате того же самого толчка условия прохождения сейсмической волны нарушились, изменилась конфигурация стенок желоба и, значит, условия отражения волны от них. Волна гасится где-то на глубине пяти километров в самом желобе и почти не достигает поверхности океана. Это явление довольно обычное для землетрясений, происходящих на больших глубинах.

Признаюсь, он меня несколько озадачил. Оказывается, причины бедствия продолжают действовать! Вот и разберись с ними, как того требовал от меня Чугунков.

— Что же явилось причиной самого землетрясения, которое, как вы утверждаете, продолжается и сейчас? — спросила я.

— Это утверждают приборы, — улыбнулся геофизик. — А насчет причин — тут начинается область более или менее достоверных предположений. Наиболее распространенная версия — участки земной коры как бы наползают друг на друга и заставляют содрогаться многокилометровые пласты гранита или базальта. Сдвигаясь по разломам, те порождают сильнейшие землетрясения. Есть еще версия о постоянных, хотя и непериодических колебаниях жидкого земного ядра, но это пока скорее из области фантастики.

— Еще один очень важный для меня вопрос, — сказала я. — С какой точностью и за сколько времени до начала можно предсказывать подобные землетрясения?

Семен Михайлович посмотрел на меня как-то очень странно и, слегка задумавшись, пробормотал:

— В этом нет никакого особого секрета, тем более для вашего ведомства. Я думал, вы полностью владеете такой информацией.

Теперь растерялась уже я. Он на что-то намекал, а на что — я не могла понять.

— Почему вы так решили, Семен? — спросила я напрямик.

— Да потому, что я сам, лично, передавал все данные по этому вопросу вашему представителю… — ответил он мрачно. — Что-нибудь не так с нашей информацией?

— Не знаю… Кому вы ее передавали? Вы уверены, что это человек из нашего ведомства?

— Я сегодня уже разговаривал с этим человеком, — ответил он и, помолчав, добавил: — Причем при вас беседовал…

«При мне? — оторопела я. — При мне он только докладывал на совещании, которое Чугун… Ну, конечно же! Он Чугункова имеет в виду! Но если это так, то я вообще ничего не понимаю! В чем же тогда смысл задания, которое дал мне Чугунков? Чтобы я прошла по его следу? Зачем?»

— Странный у нас разговор, — сказала я. — Вместо того чтобы давать ответы на вопросы, он порождает новые.

— Оля! — неожиданно оживился геофизик. — У меня тоже есть один вопрос, на который я никак не могу найти ответ. Хотя, может быть, этот вопрос вовсе и не касается меня. Но с другой стороны, там была использована именно наша информация, в этом у меня нет ни малейших сомнений.

— Где там? — думая о своем, спросила я машинально, просто из привычки уточнять неясные мне места в любом разговоре.

— Я имею в виду — в том прогнозе, который дал по Курильскому региону ваш министр в своем интервью, — ответил геофизик.

Я чуть не подпрыгнула, но не двинулась с места лишь потому, что постоянно контролировала свое поведение, чтоб не давать никакой лишней информации о себе. Это вошло у меня в привычку, ведь я прекрасно знаю, как красноречиво свидетельствует о душевном состоянии человека непроизвольная динамика тела.

— Вы уверены, что прогноз был составлен именно по вашим материалам? — спросила я.

— Как же я могу быть не уверен, когда Семен Михайлович… — Он посмотрел на меня и добавил: — Ваш Семен Михайлович сам просил нас об этом и даже организовал финансирование наших работ из бюджета МЧС. Единственно, что мне непонятно, — как могли появиться такие грубые ошибки, которые прозвучали в его прогнозе? Если это результат уже вашей министерской обработки полученных данных, я просто отказываюсь работать над этим проектом дальше!

— Какие ошибки, Семен Михайлович? — спросила я спокойно, но это вовсе не значило, что внутри у меня все столь же спокойно, как снаружи.

— Как это — какие? — переспросил он раздраженно. — Будто вы не знаете!

— Какие ошибки? — повторила я, и невесть откуда взявшийся металл прозвучал в моем голосе.

Он растерялся и посмотрел на меня с удивлением.

— Хорошо, — сказал он, — я напомню вам, какие ошибки, хоть и не вижу в этом никакого смысла. Мы дали абсолютно точный прогноз — и об очаге землетрясения, и о его последствиях. Наша лаборатория пользуется самыми точными датчиками, установленными на дне Курило-Камчатского желоба. Отслеживаются многомесячные пространственные перемещения реперных участков земной коры, моделируется их поведение во времени. Мы близки к тому, чтобы совместно с американскими и австралийскими учеными создать обобщенную модель поведения тихоокеанского ложа на много лет вперед и составить просто-напросто расписание землетрясений, что позволит избежать многих совершенно ненужных и бессмысленных жертв и материальных затрат. И вот, когда я передаю вашему генералу детально выверенные данные о предстоящем землетрясении за месяц — вы слышите! — за месяц до его возникновения, я вдруг слышу в интервью человека, который сам заказывал мне этот прогноз, что землетрясение произойдет в районе острова Парамушир у берегов Камчатки. У меня просто… Я просто… дара речи лишился! Я не хочу больше иметь дело с этим человеком! Я не знаю, как можно было перепутать Южные Курилы с Северными! Это полнейшая безответственность! И этот человек еще имеет наглость рассчитывать стать Президентом России!

Он замолчал, но сидел, раскаленный своим негодованием, как пустой чайник на огне.

Признаюсь, он меня озадачил. Безответственность? Не-ет! Это не могло быть безответственностью. Это могло быть только провокацией! В этом я уже просто была уверена. И кто был ее заказчиком, тоже нетрудно было догадаться. Но вот кто исполнитель? Кто сумел подменить данные на пути от лаборатории до кабинета нашего министра настолько, что Южные Курилы превратились в Северные? В этом мне и предстояло разобраться.

— И все же, Семен, — сказала я, хоть и понимала, что мой вопрос вызовет его раздражение. — Вы уверены, что отдали генералу Чугункову абсолютно точные данные?

— Да, я уверен! — ответил он резко.

— Мне жаль, что так случилось! — сказала я и вздохнула.

На душе у меня было очень погано. Передо мной сидел человек, который добросовестно выполнил свою работу с искренним желанием помочь нам, спасателям. И мы распорядились его информацией так, что навсегда отбили у него желание сотрудничать с нами! Не могу же я объяснить ему, что где-то среди высшего руководства МЧС сидит человек, который намеренно исказил его информацию и поставил наше ведомство в глупейшее положение. Особенно перед этими людьми, сотрудничество с которыми очень много для нас значит.

— Мы постараемся разобраться, каким образом в прогнозе землетрясение переползло на другой конец Курил, — пообещала я. — Возможно, тогда мы сможем объясниться и с вами. Пока же я могу сказать только одно — мне очень жаль, что так случилось.

На этой кислой ноте мы с очкастым геофизиком и расстались. Я уже вылезала из вездехода, когда меня вдруг поразила одна мысль. Я вновь сунула голову в кабину и спросила:

— Простите, Семен, вы сказали, что сотрудничаете с американскими учеными… А японские геофизики тоже сотрудничают с вами?

Он скривился в усмешке.

— Японские геофизики придерживаются слишком оригинальных взглядов на процессы возникновения землетрясений, — сказал он. — В связи с этим у нас часто возникают очень напряженные отношения. Говорить о полноценном сотрудничестве в такой обстановке не приходится. Дело доходит даже до того, что нашего «Витязя» и, например, «Академика Курчатова», когда в этом возникает необходимость, не пускают в их порты, а от нас утаивают, как я полагаю, значительную часть тех данных, что получает «Риофу мару».

Я кивнула, подтверждая, что поняла, а про себя подумала:

«Черт возьми, что такое „Риофу мару“?»

Однако вслух я задала более важный для себя вопрос:

— И последнее, Семен. В чем главная, на ваш взгляд, оригинальность взглядов японских ученых?

— В чем? — усмехнулся он. — Хотя бы в том, что они допускают, что землетрясения в Курило-Камчатском желобе можно вызвать искусственно…

— Как это? — удивилась я.

— Очень просто, — ответил Семен. — С помощью атомного заряда небольшой мощности можно разбалансировать равновесие участков земной коры и ее отдельные зоны спровоцировать на подвижки…

— До свидания, Семен, — пробормотала я и выдернула голову из вездехода.

Все! С меня довольно. Я чувствовала, что перегрузилась этими абсолютно новыми для меня сведениями и возможностями. Думать уже не могла ни о чем. Да и не хотела. Пусть информация сама уляжется в голове. Если голове не мешать, она часто и сама может выдать правильный результат, без малейших усилий с моей стороны. Вот и пусть поработает без меня, решила я. А мне пора отдохнуть.

Я лишь сейчас заметила, что стою под звездным небом и сверху на мою голову не капает. Дождь кончился. Я поправила отвороты моих сапог с очень высокими голенищами (которыми снабдил меня Евграфов) и пешком направилась к нему на заставу, обходя большие лужи и смело переходя вброд те, которые поменьше и неглубокие.

Теперь меня интересовали японцы — те самые, унесенные волной в океан.

Глава пятая

Как ни старалась я освободить свою голову от только что услышанного от очкастого геофизика, одна мысль все же выплыла на поверхность и не давала мне покоя до самой заставы, которая находилась на южной оконечности острова, на самом берегу океана.

Я не могла понять, как людям Конкурента удалось вклиниться в столь тесную цепочку передачи информации о прогнозе: геофизики — Чугунков — министр. Семен Финкельштейн утверждает, что передал информацию о прогнозе лично в руки генералу Чугункову. И там, в этой информации, все было абсолютно точно, и Южные Курилы стояли на своем месте, а о Северных речь вообще не шла.

Хорошо. Это означает только одно: Чугунков располагал верной информацией, и на этапе передачи ее от геофизиков искажения случиться не могло. В то же время, я не сомневаюсь, что Чугунков сам передал все полученные от геофизиков данные лично в руки министру. Сделать это вместо себя он никому бы не доверил. Но что же тогда получается?

Получается, данные мог изменить только сам Чугунков. Или сам министр… Но это только в том случае, если он клинический идиот… Нет, министр здесь ни при чем. Тут только Чугунков и никто другой.

Мне стало окончательно плохо. Как же так? Дядя Костя, который учил меня спасать людей и приходить на помощь попавшим в беду, — предатель? Это не укладывалось в моей голове. Этого просто быть не могло. И в то же время факты упрямо твердили, что это есть! И нельзя от этого смущенно отворачиваться или прятать голову в песок, будто перепуганный страус.

Конечно, мои умозаключения — еще не доказательства, нужно что-то повесомее. Иначе мне просто никто не поверит. Чугунков всегда может сказать, что получил от геофизиков искаженные данные, и тогда уже никто ни в чем не разберется. Когда нет возможности доказать точно, люди лгут без особой для себя опасности.

Кому поверят министр, Менделеев, Григорий Абрамович — старые друзья Чугункова — ему, которого знают с детства, или мне и какому-то очкастому геофизику? Конечно — ему! А я лишь отрежу себе пути дальнейшего поиска этого агента, если подниму скандал и вылезу, не имея никаких доказательств.

Но и разрабатывать версию о Чугункове я тоже не могу, не заручившись поддержкой. Он — мой непосредственный начальник. При первом подозрении, что я ищу доказательства его причастности к сотрудничеству с Конкурентом, он просто отстранит меня от работы, безвылазно засадит в Тарасове, и я никогда не раскрою эту тайну.

Я просто не знала, что мне делать. Даже излюбленный мой прием — представить, как поступил бы в этом случае Григорий Абрамович, — не сработал. Я с ним уже говорила о том, что среди его близких друзей есть предатель. Не знаю, поверил ли он, но мне не ответил ничего. Для него эта проблема, наверное, была намного сложнее, чем для меня. Он промолчал и предоставил мне право решать самой.

Правда, тогда у меня не было не только прямых, но даже и косвенных доказательств. А теперь? Эта история с землетрясением, переместившимся с юга на север, красноречиво свидетельствует о причастности Чугункова к искажению данных геофизических исследований. Что сейчас сказал бы Григорий Абрамович, если бы знал об этом?

Стоп! Я же могу позвонить ему и спросить об этом прямо. Правда… По телефону такие вещи обсуждать опасно — линия наверняка прослушивается. И все же стоит попробовать. Мы с Григорием Абрамовичем всегда понимали друг друга с полуслова.

Придя на заставу и разыскав Евграфова, я потребовала у него телефон. Он привел меня в кабинет начальника заставы, уже третий день то находящегося в штабе округа, то облетающего пограничные катера, то ведущего какие-то сложные переговоры с японцами в Южно-Курильске и Немуро.

У нас на Шикотане дело близилось к рассвету, значит, в Москве ранняя ночь, разница во времени — восемь часов. Наверняка Григорий Абрамович сейчас в палате один и никто не помешает ему говорить со мной совершенно свободно. Если, конечно, не учитывать посторонних и очень внимательных «ушей».

Я чуть не отчаялась в своей затее, слушая ровный сигнал в телефонной трубке, свидетельствующий о том, что абонент отсутствует. Нехорошие мысли начали лезть в голову. Вдруг с Григорием Абрамовичем что-то случилось, пока мы тут на Шикотане…

Я успокаивала себя только тем, что двигался он пока еще очень плохо и для того, чтобы взять в руку телефонную трубку и поднести ее к уху, ему требовалось намного больше времени, чем здоровому человеку.

Наконец в трубке раздался легкий щелчок и знакомый глуховатый голос произнес слегка замедленно, но ровно и уверенно:

— Алло! Полковник Воротников слушает.

Его голос раздавался так четко и громко, словно он был в соседней комнате, а не на другом конце России.

— Григорий Абрамович! — воскликнула я. — Здравствуйте! Не разбудила?

«Запомни! — сказала я себе. — Никаких вопросов о здоровье и никаких просьб беречь себя! Разговаривай, как с абсолютно здоровым человеком. Здравствовать ты ему уже пожелала. Этим и должно все ограничиться».

— Нет, Оля, — сказал Грэг. — Я рад, что ты позвонила. У тебя все в порядке?

«Чувствует, — подумала я, — что у меня далеко не все в порядке…»

— Почти, Григорий Абрамович, есть небольшая проблемка. Мне очень хотелось бы услышать ваше мнение о ней.

— Какая? — спросил он.

— Все та же самая, — ответила я, внутренне злорадствуя по поводу тех, кто прослушивал наш разговор, но наверняка ничего не понимал. — Из-за которой мы с вами чуть не поссорились. Я, кажется, нашла ответ, но знаю, что вам он не понравится.

— Когда кажется — креститься нужно! — сказал Григорий Абрамович очень раздраженным голосом. — Я уже говорил тебе, что я в этом деле — не советчик. И больше даже не спрашивай меня об этом.

— Да я и не об этом, Григорий Абрамович, — поторопилась я вставить, испугавшись, что он сейчас отключится. — Я думала, вы подскажете мне, что делать? Кроме мыслей в голове, я ничем не располагаю. Мне нужно что-то реальное. А руки у меня связаны. Вы же знаете моего шефа. Если ему станет что-то известно… Он засунет меня в такую дыру, из которой я до пенсии не выберусь и уж точно ничего не смогу.

Я сделала паузу. Он молчал.

— Так что вы мне посоветуете, Григорий Абрамович? — спросила я еще раз.

— Если бы я был на твоем месте, я бы бросил все это, — сказал он наконец. — Но я здесь, хоть это и не самое лучшее место, которое я считаю для себя подходящим… Тебе нужно поговорить с Колей, он сейчас в Питере, звонил сегодня. Запиши его телефон…

Григорий Абрамович медленно продиктовал мне несколько цифр.

— С ним можно говорить более свободно, чем со мной, — сказал Грэг, тоже явно, как я поняла, дразня телефонистов, сидящих на подслушке. — У него аппаратура получше. Расскажи все ему. Он фигура — не меньше твоего начальника. Сумеешь его убедить, значит, получишь от него приказ. Не сумеешь — заранее предупреждаю — заткни уши… А меня извини! Я ничего не могу сказать…

— Спасибо, Григорий Абрамович! — с трудом удержалась я, чтобы не ляпнуть что-нибудь по поводу надежд на его быстрое выздоровление.

— Звони! — сказал он. — Я рад всегда тебя слышать, независимо ни от чего. Пока!

Он положил трубку, а я бросилась набирать диспетчера пограничной связи, чтобы тот соединил меня с Санкт-Петербургом.

Ожидая ответа диспетчера, я бросила взгляд в окно и увидела очень странную, обеспокоившую меня картину. Уже рассвело, но солнце еще не встало и над островом висели утренние сумерки, проясняющиеся с каждой минутой. Видно было не очень отчетливо, но я сразу же разглядела понурую фигуру Фимы Шаблина, бредущую к стоявшему рядом с заставой вездеходу под конвоем какого-то человека в форме, которого я разглядеть не сумела.

— Что за черт! — ни секунды не раздумывая, я бросилась к выходу.

По пути чуть не сшибла с ног капитана Евграфова, который шел мне навстречу с пачкой каких-то документов в руках.

— Оля! — только и успел он крикнуть, когда я оттолкнула его со своего пути. — Что с вами?

Объяснять было некогда. Я уже слышала, что мотор вездехода заработал и стал набирать обороты.

— Что у вас есть из транспорта? — бросилась я опять к Евграфову. — Быстрее! У нас ни секунды в запасе!

— Вертолет! — ответил он машинально. — А что, собственно…

— Быстро! — крикнула я, устремляясь к двери. — Летим!

— Куда?! — закричал он почти возмущенно, но тем не менее бросился за мной.

Пока он включал двигатель и разгонял винт, я сидела рядом с ним в кабине как на иголках. Единственное, что меня утешало, — солнце уже встало и видно становилось очень хорошо. С воздуха мы успеем засечь, в какую сторону повезли Шаблина. А уж догнать вездеход по воздуху — не проблема.

Евграфов поднял наконец машину в воздух, и мы сделали небольшой круг над окрестностями заставы.

— Вон они! — закричала я, показывая на вездеход, пробиравшийся между камней к бухте, в которой около берега стояли два катера.

— Да кто они, мать твою? — не выдержал Евграфов. — Это наряд сменяться едет. Сейчас катера на патрулирование пойдут.

Я растерялась.

— Фимку Шаблина на вездеходе увезли! — крикнула я. — Сереженька, найди их, они Фимку убьют! Его уже второй раз арестовывают.

— Кто это его арестовывает? — спросил Евграфов, разворачиваясь в сторону горы Лысой. — Ты видела, кто его увез?

— Пограничник какой-то! — сказала я. — Или кто-то в форме пограничника.

— Понял! — буркнул Евграфов и нахмурился.

Вертолет быстро шел по направлению к горе. Как ни вглядывалась я в нагромождение скал под нами, заметить ничего не могла. Никаких следов машины не было. Я расстроилась.

— Куда ты летишь? — с досадой крикнула я. — Мы так совсем их потеряем!

— Не потеряем! — мрачно ответил Евграфов. — На острове есть только одно место, где можно спрятаться, — лес на склонах Лысой горы. Все остальное просматривается как на ладони!

— Кому из ваших мог понадобиться Шаблин? — спросила я капитана.

— Из наших — никому! — ответил он. — Это точно. Ефим утром меня донимал, просил пустить к тому старику, что моряки подобрали. Да что там просил — требовал. Ты, наверное, знаешь, как он это умеет делать!

— Знаю! — вставила я.

— Я сначала отказывал, потом сдался, — продолжал Евграфов. — Сам отвел его к начальнику внутреннего караула, приказал пропускать везде, ну, почти везде, так скажем. Но даже если бы он запоролся на стратегический объект, его не арестовали бы, просто прогнали бы, и все! Да он и не смог бы туда проникнуть…

— Какой еще стратегический объект? — спросила я.

— А откуда я знаю — какой? — ухмыльнулся капитан. — Мне об этом и знать не положено. — Он вдруг звонко хлопнул себя левой рукой по лбу и воскликнул: — Ну и заморочила ты мне мозги со своим Шаблиным! Я же нес документы, которые тебе из Москвы по факсу передали! Сейчас, подожди, они где-то у меня в кармане должны быть…

И он начал расстегивать нагрудный карман пятнистого комбинезона. Но тут я схватила его за руку, державшую штурвал, и заорала:

— Вон они! Смотри! Вон! У того обрыва горы, в соснах! Видишь вездеход?

Евграфов стряхнул мою руку со своей, потому что вертолет дернулся и сделал вираж, потом выровнял машину, поднял кверху дверь кабины и, перегнувшись из кресла пилота вниз, стал вглядываться в сосны с обломанными вершинами, торчащие на склоне горы.

— Да вон же! Там! Вон они! — не унималась я, потому что не теряла из вида вездеход, просто впившись в него глазами.

— Вижу! У границы камней! — крикнул наконец Евграфов. — Садимся!

Вертолет заложил крутой вираж и понесся навстречу горе. У самых сосен «вертушка» резко замедлила движение и стала опускаться рядом с вездеходом. Евграфов сел прямо позади машины, на которой везли Шаблина, на единственный ровный участок, на который можно было приземлиться.

Я выскочила из вертолета, едва он коснулся земли. Несколько секунд спустя за мной выскочил и капитан Евграфов. Я уже успела добежать до машины и резко распахнула дверцу вездехода.

— Что? — крикнул, подбегая ко мне, Евграфов. — Пусто? Я так и знал!

У меня было опустились руки, но капитан схватил меня и поволок за собой по склону горы. Я спотыкалась на камнях, перепрыгивая с одного обломка на другой, но не отставала.

— Скорее! Скорее! — подгонял меня на бегу Евграфов. — Не успеем!

— Куда не успеем? — еле сумела выговорить я, задыхаясь от быстрого бега.

— Прилив начинается! — бросил Евграфов, полагая, что все объяснил, хотя я совершенно не поняла, при чем здесь прилив.

Наконец мы выскочили на ровную площадку, на которой не было ни одной сосны, да и вообще ни одного дерева. Я сообразила, что это — вершина горы Лысой, та самая ее «лысина», из-за которой она и получила свое красноречивое название.

Гора, оказывается, одним своим склоном выходила прямо на берег океана, и на уступах, которыми она спускалась к воде, я увидела огромное количество каких-то птиц. Они с резкими, пронзительными криками носились над небольшим ущельем, огораживающим такую же небольшую бухту внизу. Резко пахло птичьим навозом, в глазах рябило от мельтешащих в воздухе птиц. Их тут были, наверное, тысячи!

— Птичье ущелье! — пояснил мне Евграфов. — В ту бухту, внизу, можно только с воды попасть или сверху — отсюда. Больше им некуда было его тащить. Это самое укромное место на острове, люди сюда редко ходят, чайки не любят посетителей. А сейчас — и ходить некому… Нам надо успеть спуститься до прилива. Если его просто избили и бросили здесь, он утонет, берег бухты затопляется каждым приливом…

— Фима! — крикнула я.

Тучи чаек взвились вверх с ближайших к нам утесов. Раздался такой крик встревоженных появлением чужаков птиц, что у меня барабанные перепонки чуть не лопнули, а в голове зазвенело от их визгливых криков.

— Тише, дура! Что ты орешь? — набросился на меня Евграфов.

— Спускаемся, Сергей! — крикнула я, стараясь перекричать птичий ор, стоявший над ущельем. — Скорее! Мы должны ему помочь!

— Поклюют нам спины, — сказал Евграфов и неожиданно спросил: — Кто он тебе? Муж?

— Кто? Фимка? — не удержалась я от улыбки. — Просто — хороший человек. Друг.

— Ясно! — повеселел вдруг Сергей и, оглядев скалистые уступы, на которые уже усаживались поднятые нами чайки, приказал: — Пойдешь за мной. Я тут не раз бывал, спуск хорошо знаю. Точно по моему пути пойдешь. Тут очень просто принять за надежный выступ скалы кучу птичьего, извини, дерьма. А падать отсюда… — он осторожно заглянул за край скалы, на которой мы с ним сидели, — не советую.

Я даже и заглядывать не стала, высоко там или нет. Вообще-то я высоты не боюсь, но иногда меня тянет сделать шаг в пустоту и устремиться навстречу огромному пространству, которое расстилается передо мной. Я очень хорошо запомнила это ощущение, когда мы в горах Гиндукуша уходили по узкому карнизу от преследовавших нас талибов. Вновь испытывать это ощущение, а вместе с ним и судьбу, я не очень-то хотела. Я знала, что это — совершенно бессознательное желание, которому очень трудно противостоять, а потому — лучше уж и не пробовать.

Мы начали спуск. Самое большое мое впечатление от этого — непереносимая вонь, которая становилась все сильнее и сильнее, пока мы спускались к воде. Нам предстояло преодолеть вниз почти по вертикали пару сотен метров, не меньше. Птичий базар был наиболее густо населен где-то на середине спуска.

Чайки неистово орали и кружились над нами отрядами по десять-пятнадцать штук. Я натянула на голову комбинезон, ежилась от колотых ударов крепких клювов чаек в толстый брезент моей штормовки и кое-как отмахивалась от нападавших птиц руками.

— Глаза береги! — крикнул мне Евграфов, улучив момент, когда птицы ослабили свои атаки. — На остальное — не обращай внимания.

К счастью, чем ближе становилась вода, тем меньшее раздражение мы вызывали у чаек. На самых нижних уступах чайки вовсе не делали своих гнезд, а только бродили по берегу или ныряли с разлету в волны за рыбой.

Фимку я увидела, когда мы спустились к самой воде, начавшей уже прибывать с ужасающей скоростью. Прямо на глазах вода ползла по моим ногам все выше и выше от щиколотки к коленям…

— Фимка! — крикнула я, устремляясь к лежащему уже в воде Шаблину. — Как ты?

Он посмотрел на меня совершенно бессмысленным взглядом. На лице были кровоподтеки, под глазом красовался огромный синяк.

— В порядке… — с трудом пробормотал он и выплюнул себе на ладонь сломанный зуб. — Скоты!

— Быстрей! — закричал мне Евграфов. — Мы должны подняться метров на десять, пока вода не прибыла. Сейчас начнутся приливные волны и тут будет мясорубка, нас разобьет о скалы.

Уже по пояс в воде мы вдвоем подхватили Шаблина под руки и затащили на первый из уступов.

— Давай выше! — приказал Евграфов. — Этот тоже под воду уйдет.

— Подожди, я поднимусь повыше, а ты подашь мне его, — сказала я и полезла на следующий уступ.

Мне не было видно, что там, сверху. Следующая площадка, уже не затопляемая приливом, что хорошо было видно по цвету скал, была пошире и снизу невозможно было разглядеть, что на ней творится. Я схватилась за край скалы, чтобы подтянуться наверх, и вдруг почувствовала, как что-то тяжелое прищемило мне пальцы.

Вскрикнув, я сумела выдернуть левую руку, но дикая боль в пальцах правой заставила меня застонать и сжаться в нервный комок.

— Сергей! — сдавленно крикнула я. — Помоги!

Словно в ответ сверху раздался ядовитый смех, и крепкая мужская рука, появившись из-за края уступа, схватила меня за руку и потащила наверх.

— Сережа! — завопила я. — Се-ре-жа!

В ответ на мой крик сверху раздалась автоматная очередь, гулким эхом простучавшая по скалам ущелья. Тысячи птиц поднялись вверх одновременно. Человек, тащивший меня вверх, выдернул меня до половины на уступ скалы и заглянул в лицо.

Острый нос и впалые щеки сразу заставили вспомнить, при каких обстоятельствах я видела это лицо.

— Краевский! — вскрикнула я. — Ты же убил их, сволочь!

Он смотрел на меня высокомерно, словно на козявку, ползающую у него под ногами. Что-то сказал, но я ничего не услышала за истошными криками чаек, беснующихся над ущельем. Я только вспомнила его неприятный скрипучий и какой-то мрачный голос, но и без того уже знала, что ничего хорошего от него не услышу.

Краевский медленно поднимал пистолет, и я поняла, что сейчас он выстрелит и надеяться мне абсолютно не на что. Сказать я ничего не могу, мне и своего-то голоса не слышно за птичьими криками, а уж он-то моих слов точно не расслышит.

Если бы не птицы! Я могла бы заговорить с ним и каким-то образом отвлечь его от мысли стрелять немедленно. Я выиграла бы время, а потом, возможно, сумела бы как-то обмануть его. Но, лишенная голоса, я была абсолютно беспомощна перед его пистолетом. Если бы не эти крикливые птицы!

Лишь спустя несколько минут я поняла, что если бы не эти птицы, меня било бы сейчас о скалы с простреленной головой. Вернее, даже не меня, а уже мой труп.

За секунду до выстрела огромный белый ком разъяренных чаек врезался в спину Краевского и сбил его с обрыва. Я видела, как расширились его глаза от испуга и удивления, как исказилось злобной гримасой тонкое худое лицо. Он отпустил мою руку, и я тяжело упала обратно на нижний уступ. Краевский пролетел над моей головой и, очевидно, упал в воду, но всплеска за криками чаек я не слышала.

Посмотрела вниз, на бесившиеся уже подо мной волны, и никого среди них не увидела, но меня вдруг затрясло. Я стояла на своем уступе, не в силах подняться наверх, и дрожала всем телом, едва сдерживая рыдания.

Да, я испугалась. Испугалась, что вот так неожиданно и глупо оборвется и моя жизнь и я так и не успею доделать все то, что я в жизни не доделала… А что, собственно, останется после меня незавершенного? Мое дело? Нераскрытый агент в руководстве МЧС? И все?

Я вдруг разозлилась. Нет, черт возьми! Останется незавершенным нечто большее! Жизнь моя останется незавершенной! Моя женская судьба, которая постоянно складывается как-то наперекосяк. Я, в конце концов, хочу почувствовать, что я нужна кому-то очень сильно, так, что этот человек просто не может жить без меня спокойно, а всюду ищет меня и хочет постоянно быть рядом. И не кто-то, а мужчина, на которого я буду надеяться в любой ситуации и в любую секунду. Мой мужчина, который только меня будет называть своей женщиной.

Дрожь, бившая меня, прошла сама собой, зато слезы также сами собой потекли из глаз, смешиваясь на щеках с солеными брызгами океанской воды. Волны бились о скалу уже у самых моих ног.

Если я промедлю еще минуту, меня просто сбросит с уступа и начнет швырять о скалы, если я не отважусь выбираться вплавь на середину бухты.

А как мне выбираться вплавь, если плыть придется против прилива, а плаваю я примерно так же, как кусок пористой губки — какое-то время она неплохо держится на воде, а потом плавно идет ко дну. Не умею я, честно говоря, плавать. Совсем не умею…

Я уже начала карабкаться вновь на возвышающийся надо мной уступ скалы, как вдруг кто-то схватил меня за ногу, и я чудом удержалась на своей скале. Я завизжала и с ужасом посмотрела вниз. На меня с надеждой смотрела разбитая физиономия Шаблина с огромным синяком под глазом.

— Фимка! — заорала я. — Ты жив, скотина!

Не знаю, откуда взялись у меня силы, чтобы ухитриться не только самой не свалиться с узкого скального выступа, но и помочь вскарабкаться на него Фимке. Он дышал, как насмерть загнанная лошадь, и постанывал, хватаясь за висевшую плетью левую руку.

— Ты ранен? — крикнула я, но он только мотнул головой вверх — лезем, мол, а то сейчас опять в воде окажемся, теперь уже вдвоем.

Я и сама понимала, что медлить нельзя. С дрожью в руках я опять зацепилась за верхнюю площадку, с ужасом ожидая, что кто-то наступит мне на пальцы, хотя и понимала, что этого не может быть.

— Оля! — донесся вдруг знакомый голос Сергея. — Слава богу!

Его руки подхватили меня и вытащили на площадку. Сергей был весь мокрый, с него все еще текла вода, и я поняла, что он только что поднялся наверх по скалам тоже оттуда, из заполняющейся приливом бухты.

Вдвоем мы с трудом вытащили наверх неожиданно потяжелевшего Шаблина. Я поняла, что одной мне это оказалось бы не под силу. Рассказав Сергею, что произошло, я увидела, что он стал тревожно озираться по сторонам, всматриваясь в верхние уступы скал.

Я спросила, чем он обеспокоен. Он объяснил, что человека, который стрелял из автомата в них с Ефимом, он увидел за мгновение до выстрела, и это не был Краевский. Лица Сергей толком не рассмотрел, но ему показалось, что это японец. И уж вовсе он не был худым, заявил Сергей. Просто их было двое. И если один из них, Краевский, которого чайки столкнули в воду, внизу, то второй явно остался наверху. И чего ждать от него — неизвестно.

— Все равно! — сказала я, — мы должны идти вверх. Что нам еще остается?

Пока мы с Сергеем обсуждали положение, Фимка лежал на скале в двух шагах от нас и стонал.

— Ты можешь идти, Фима? — спросила я, повернув к нему голову.

— Не знаю, — ответил он еле слышно.

Почему-то я не поверила ему. Рука у него была прострелена, конечно, но не очень опасно, как я думаю. Руку я уже осмотрела ему и перетянула — высоко, у cамого плеча. Пуля пробила мягкие ткани предплечья, в верхней части бицепса. Ну или того, что у Фимки носит название бицепса, поскольку находится именно на этом месте. Впрочем, что это я над ним иронизирую? Атлетом он никогда не был, ну и что? В любом случае ему по-настоящему больно!

Однако поразмыслив несколько секунд, я пришла к другому мнению. Если мы сейчас начнем страдать от боли и охать от наших синяков и ушибов, мы никогда не выберемся из этой передряги. У меня тоже, в конце концов, болят пальцы, отдавленные ботинком Краевского, особенно на правой руке. И что? Сидеть и дуть на каждый пальчик, как в детстве? Детство-то давно кончилось, девочка! Ты давно играешь во взрослые игры, причем мужские.

Я уже хотела резко сказать Фимке: «Хватит ныть, размазня! Если хочешь выбраться отсюда — лезь наверх и не стони!» — но вдруг подумала — а чего я добьюсь своей резкостью? Того, что Фимка почувствует свою ущербность по сравнению со мной? Что я вновь окажусь сильной женщиной, а он — слабым мужчиной? Это увеличит его силы и поможет быстрее добраться до верха? Вряд ли! Лучше сделать по-другому…

Фимка сам артист и любит спектакли. Только играть нужно так, чтоб в той пьесе, которую ты играешь, не было заметно грима и бутафории. Ну, это — не самая сложная для меня часть программы.

Я подползла к нему и, с тревогой заглянув в глаза, спросила обеспокоенно:

— Как ты, Фима? Идти сможешь?

— Не знаю… — сказал он на этот раз очень тихо, почти прошептал.

Мы словно переигрывали с ним начало сцены, которое было забраковано режиссером.

— Держись, Фима, мы скоро выберемся отсюда! — сказала я, стараясь, чтобы в моем голосе прозвучала твердая уверенность.

В ответ Фимка снова простонал. Я погладила его по мокрым волосам и горестно вздохнула, чтобы он услышал, как жалко мне его.

Я часто просто поражаюсь, насколько некоторым мужчинам бывает необходима жалость женщины. Вот он лежит стонущий и беспомощный, но стоит мне его пожалеть, как в нем откуда ни возьмись появятся силы и уверенность в себе. Он встанет, прекратит стонать и будет упорно ползти вверх, пока не выберется из этого ущелья. Я, конечно, понимаю весь психологический механизм, работающий в этом процессе, — превращении женской жалости в мужскую силу. Мужчина воспринимает женщину как мать, в жалости ее видит проявление любви, чувствует, что он не одинок, раз его любят, и это рождает в нем энергию сопротивления жизненным трудностям, которая совсем было иссякла в нем. Но при всем моем понимании, не устаю каждый раз поражаться тому, как эффективно это действует, несмотря на откровенность и банальность. Меня утешает лишь то, что действует это не на всех мужчин, некоторые как-то умеют обходиться и без женской жалости. Но встречаются такие редко.

— Больно, Фимочка? — спросила я.

Он, сморщившись, кивнул головой. Я еще раз, погорестней, вздохнула:

— Потерпи, Фимочка, сейчас мы выберемся отсюда, доедем до заставы и там тебе быстро заклеют твою…

Честное слово, чуть не сказала — «царапину». Потому что, когда наигрываешь какое-то чувство, надо постоянно следить за собой и не отвлекаться. Чувство — это не текст, машинально его не изобразишь, нужен постоянный контроль со стороны сознания.

— …рану, — закончила я фразу, обращенную к Фимке. Но, честное слово, уже готова была просто убить его на месте.

Потому что увидела, что Евграфов снял с себя рубаху, разодрал ее на несколько полос и перетягивает себе правое бедро, чуть выше колена. Увидев мой взгляд, он смущенно улыбнулся и пробормотал:

— Зацепило вот… Так, ничего серьезного.

«Ничего серьезного! — повторила я, глядя, как его белая рубашка пропитывается кровью. — Его же минут пятнадцать, как ранили! Сколько он крови потерял!»

— Ну-ка, дай сюда! — сказала я ему категорически и, отобрав ленты материи, очень туго перетянула ногу. При этом я ворчала и слегка его поругивала: — Тоже мне — герой! Ты еще свались! Я вас обоих, что ли, на себе тащить буду?

Старая истина психологов-практиков — сколько людей, столько и лекарств! Одного нужно пожалеть, другого — пристыдить, третьего — поцеловать… Но третьего, к сожалению, здесь не было…

Наверх мы поднимались гораздо дольше, чем спускались. Оба мои раненые мужчины карабкались молча, без стонов и разговоров. Евграфов отчаянно хромал, но поднимался быстрее Фимки, который к концу совершенно выбился из сил, и мне пришлось ему помогать.

По склону горы спускаться оказалось гораздо легче и быстрее. Автоматчика-японца мы так и не встретили, несмотря на то, что Сергей очень внимательно смотрел по сторонам, просто шею, наверное, себе вывернул. Никого абсолютно! Голые безлюдные скалы.

Вездеход стоял на том же месте, где мы его видели, за ним свесил свои стрекозиные винты вертолет, в целости и сохранности, хотя я очень боялась, что мы найдем его непригодным к полету. Если вообще — найдем. Но после нас, как видно, никто здесь побывать не успел.

— Лететь сможешь? — спросила я Сергея.

Тот молча кивнул, хотя я слышала, как скрипел он зубами, делая очередной шаг.

Фимка совсем расклеился и впал в какое-то забытье, едва только залез с моей помощью в вертолет. Я так и не успела выяснить — кто его привез в это ущелье, почему оставил в бухте и что вообще от него хотели?

Евграфов поднял вертолет в воздух, мы сделали разворот над горой, как вдруг Сергей закричал, указывая мне вниз, на склон горы, совсем недалеко от того места, где стоял наш вертолет:

— Вон где его машина стояла! Видишь?

Я выглянула вниз, крепко вцепившись в поручни возле двери. На участке глинистой почвы четко выделялись следы вездехода. Свежие следы, они еще не успели заполниться водой в отличие от тех, которые простоят хотя бы пару часов. След был, но самого вездехода нигде не было. Да и след терялся на камнях, на которые вырулил вездеход. Вырулил — и пропал.

— На нем японец и уехал! — убежденно сказал Сергей. — Тот, что ранил нас с Фимой.

— Самое интересное — куда уехал? — хмыкнула я. — Не в Японию же!

— Будем искать? — спросил Сергей. — Как ты думаешь, Оля?

Я посмотрела на Фимку и покачала головой:

— Давай-ка лучше на заставу! Ему врач нужен.

«Да и тебе тоже! — прибавила про себя. — Кстати, кажется, ты обещал мне какие-то документы!»

— Давай свои бумажки, что мне по факсу передали, — напомнила Сергею.

Он молча порылся в карманах комбинезона и достал из нагрудного насквозь промокшие и слипшиеся, расползающиеся в руках листы бумаги.

Я посмотрела на него с возмущением. Как мне читать?

— Факс ты принимал? — спросила его.

Он молча кивнул головой.

— Тогда вспоминай, что там было.

Сергей некоторое время помолчал, потом вздохнул:

— Всего точно не помню — японец из головы не выходит. Самое главное всегда вначале пишется — так вот, там было сообщение о том, что японский консул в Москве вручил нашему министру иностранных дел ноту протеста…

— Постой! — прервала я его. — А я-то тут при чем?

— Вот и я подумал — ты-то тут при чем? Тем не менее тебе лично сообщают не только об этом факте, но и содержание самой ноты тоже. Японское правительство заявляет нашему правительству решительный протест против проведения в глубоководной части Курило-Камчатского желоба любых работ, связанных с использованием ядерных зарядов, с какими бы целями — научными, практическими, производственными, военными или пропагандистскими — такие работы ни производились. Японское правительство обращает внимание российского правительства на катастрофические последствия таких взрывов, выражающиеся в возникновении на поверхности океана такого явления, как цунами. Российскому правительству известно, во что обошлись уже эти опыты и сколько затрат потребуют еще восстановительные работы на острове Шикотан. Японская сторона возмущена действиями российской стороны, результаты которых привели к человеческим жертвам. Сейчас японская сторона принимает все возможные меры по розыску унесенных в океан рыбаков. Из восьми пропавших подобрано пока только двое. Японская сторона выражает надежду, что российские спасатели и другие силовые структуры примут все возможные меры к тому, чтобы люди, пропавшие в океане, японцы по национальности, были найдены…

— Что, так и написано — «спасатели и другие силовые структуры»? — засомневалась я.

— Ну, не знаю! — пожал он плечами. — Может, я и ошибся. Но мне помнится именно так.

— А ты сам, — спросила я, — что-нибудь слышал о том, что в районе глубоководного желоба ведутся какие-нибудь взрывы, ядерные?

— Слышать-то я не слышал, — сказал он задумчиво, — но так называемый стратегический объект на Шикотане все же есть…

— А причем здесь этот ваш стратегический объект? — спросила я.

— Откуда мне знать — причем? — пожал плечами Сергей.

Я посмотрела на него внимательно и заявила:

— Ты знаешь, что там, на этом объекте!

Он молчал.

«Как же заставить его сказать мне это?» — ломала я голову.

— Если ты мне сейчас этого не скажешь — я сама туда проникну и все равно все узнаю сама!

— Хорошо! — сказал он с досадой. — Судя по факсам, которые ты получаешь, тебе можно знать, наверное, и это. На Шикотане находятся три подземные шахты. В них — ракеты с ядерными боеголовками…

«Этого мне только не хватало! — с досадой подумала я. — Теперь — ядерные боеголовки… Что за напасти на мою голову?»

Глава шестая

Признаюсь, информация о пусковых установках на Шикотане выбила меня из колеи. А тут еще японцы со своим протестом. Есть от чего голове кругом пойти. Я чувствовала, что просто перестаю понимать, что происходит. И за что мне хвататься в первую очередь — за Чугункова, чтобы проверить мои подозрения насчет него, за пропавших ли в море айнов или за совершенно дикую, на мой взгляд, идею о возможности вызвать землетрясение взрывом ядерного заряда, на чем настаивают японцы?! Или за историю с Фимкой, чуть не окончившуюся трагически для всех нас?

В конце концов я решила схватиться все же за телефонную трубку и дозвониться в Питер к Менделееву. Как бы то ни было, кто-то должен определить приоритетное направление моей работы. Не могу же я сделать это сама, не имея информации, до которой меня просто не допускают. А пока я сама буду состыковывать концы с концами, пройдет столько времени, что просто станет уже поздно что-либо предпринимать. Поезд, как говорится, уйдет.

Выгрузив Фимку из вертолета и отправив его вместе с Евграфовым к врачам заставы, я отправилась в кабинет начальника заставы и насела на диспетчера связи. Не сразу, но все же мне удалось заставить его соединиться с питерским штабом спасательных работ, и я просто потребовала немедленной связи с Менделеевым, ссылаясь и на Чугункова, и на самого министра, и даже придумав приказ самого Менделеева, предписывающий мне якобы немедленно с ним связываться, если того требует обстановка.

Не знаю, где, но все же его разыскали. Голос, ответивший мне в трубке, был спокойным, но я чувствовала напряжение, легко угадывающееся за раскатами гулкого менделеевского баса.

— Это опять ты, Николаева? — пророкотал он. — Если бы я не поплавал с тобой вместе по Каспийскому морю, тебе даром не прошли бы такие фортеля!

— Фортели, Николай Яковлевич, — поправила я его совершенно машинально.

— Ты что, разыскала меня, чтобы русскому языку учить? — голос его почти не изменился, но я почувствовала его раздражение.

— И слово это вовсе не русское! — вдруг неожиданно для самой себя выпалила я.

— Ну, знаешь! — буркнул он и пропал.

Его голос сменился короткими сигналами отбоя.

— Дура! — воскликнула я вслух. — Вот дура!

«Ну черт меня за язык дернул, — чуть не плакала я от досады на саму себя. — Сиди теперь вот, ломай голову, пока совсем не сломаешь… Но и он тоже хорош! Хоть бы представил, каких трудов мне стоило его разыскать! Хоть бы подумал, что просто ради легкого трепа я этого делать не стану! Тоже мне — психолог! И я фрукт — не могла за собой проследить, в руки себя взять! Тут проблем — вагон и еще вагон, а я какой-то филологический флирт с генерал-майором МЧС затеваю. Кто я после этого? Психолог? Обычная среднестатистическая дура!»

Мое самобичевание прервал крик дежурного радиста из комнаты связи, расположенной рядом с кабинетом начальника заставы:

— Капитана Николаеву к аппарату ЗАС!

Секунды через три я уже стояла в комнате связи перед радистом.

— Вас вызывает Ленинградское погрануправление по закрытому кодированному каналу.

Произнес он это с таким трепетом, что мне стало ясно: разговор по этому самому каналу — для него событие вообще невероятное. Наверное, о каждом подобном разговоре годами рассказывают друг другу радисты, как о том, чего вообще-то быть не может, однако вот — случилось.

Радист передал мне телефон, и я услышала голос, который не узнала:

— Николаева? Извини, что так с тобой поговорил. Но есть у меня подозрение, что все мои обычные разговоры кто-то прослушивает.

Голос был каким-то металлическим, неживым и вовсе не басового тембра, а какой-то низкий баритон.

Позже радист объяснил мне, что сигнал телефона разлагается на отдельные, очень короткие отрезки, каждый из них получает кодированный номер, причем для кода выбирается произвольный набор цифр, который передается отдельным независимым каналом. Затем отрезки перемешиваются произвольным образом, накладываются на телевизионный сигнал первой попавшейся в это время в эфире станции в виде помех, отправляется на спутник связи и попадает уже к нам, на Шикотан. Передачу можно принимать на обычный телевизор, а разговор будет виден на экране в виде характерного «снега» — помех очень распространенного типа, на который никто не обращает внимания. Однако специальной аппаратурой сама передача стирается фильтрами, поскольку она-то и выполняет в данном случае роль помех, а «снег» попадает в дешифратор, который одновременно по другому каналу, даже через другой спутник получает постоянно меняющийся ключ, или набор цифр. В дешифраторе происходит обратный процесс — определяется номер каждого элементарного участка радиосигнала, они выстраиваются в нужном порядке, в соответствии со своими номерами, и акустический сигнал восстанавливается. Естественно, при этом теряются все обертоны, и голоса получают какой-то металлический оттенок, как у роботов.

— Николай Яковлевич? — воскликнула я. — Извините меня…

— Николаева? Ты отлично мне подыграла, я даже не ожидал, — ответил голос, и я уже не сомневалась, что я опять говорю с Менделеевым. — Давай, что там у тебя, только постарайся покороче, времени очень мало.

— Я хочу напомнить вам тот разговор в самолете, когда мы с Чугунковым везли вас из Кувейта. Помните, о чем мы говорили?

— Помню, — сказал он уверенно. Я не сомневалась, что помнит.

— У меня появились основания подозревать третьего участника того разговора, — сказала я, не доверяя все же кодированному каналу и предпочитая не называть вещи и людей своими именами.

— Ты хочешь проверить Чугункова? — спросил Менделеев, который, очевидно, не сомневался в надежности кода. — Так-так, понимаю твои проблемы. Но это не самое сейчас главное. Хотя, конечно… Нет, все же в первую очередь займись японскими обвинениями в наш адрес. Это главное. Если ты не успеешь найти доказательств, что японцы либо подтасовывают факты, либо введены в заблуждение, либо просто врут, нас обвинят во всех смертных грехах сразу и одновременно. Со временем, мы, возможно, отмоемся, но от идеи увидеть министра на месте нынешнего президента придется отказаться. Так что работай в первую очередь над этим. Если тебе удастся найти такие доказательства — считай полдела в шляпе. Мы сделаем ответный ход, используем телевидение, прессу и покажем всем истинное лицо наших противников. Вот хорошо бы еще выяснить поподробнее, кто они такие. А то воюем с тенью какой-то.

— А как же с Чугунковым? — спросила я, когда он замолчал. — Если он узнает, что я под него копаю, собираю о нем информацию…

— Если узнает, — перебил меня Менделеев, — скажешь — по моему приказу. Я подтвержу… А теперь все, извини, мне пора…

Его голос пропал, и в наушниках воцарилась мертвая тишина.

Я вздохнула с облегчением. Ну наконец-то я хоть приблизительно представляю ситуацию в целом. Японцы, значит? Хорошо, пусть будут японцы.

Немного подумав, я поняла, что единственный пока доступный мне путь поиска доказательств — разобраться с унесенными в океан охотниками-айнами. И прежде всего — поговорить с тем стариком, которого мы с Евграфовым привезли со «Стремительного».

Старика держали в одном из кубриков, где жили пограничники. Почти все они были сейчас пусты, так как поиски пропавших продолжались и все пограничные катера были в океане.

Я без труда разыскала жилые помещения личного состава и увидела у дверей одного из кубриков пограничника с автоматом.

— Сюда нельзя! — преградил он мне путь.

— А в чем, собственно, дело? — спросила я. — Почему нельзя?

— Здесь задержанный сидит! — пояснил он.

— Во-первых, не задержанный, а спасенный, — сказала я, беря его за пуговицу гимнастерки. — Во-вторых, вы его не сторожите, а охраняете. В-третьих, вы забыли приказ заместителя начальника заставы капитана Евграфова, который разрешил мне доступ во все помещения на заставе, включая кабинет начальника заставы и комнату спецсвязи. И в-четвертых, вы не по форме одеты.

Он посмотрел на меня удивленно и недоверчиво. Я протянула ему на ладони только что открученную от гимнастерки пуговицу. Солдат уставился на пуговицу, словно впервые ее видел. Я взяла его руку, вложила в нее пуговицу и вошла в комнату, больше не обращая на него внимания.

Первое, что я увидела, был тревожный взгляд старика в синем узорчатом халате, устремленный на меня. Он был явно напуган. Перед ним, спиной ко мне, сидел офицер в форме пограничника и что-то вполголоса ему говорил. Я не слышала, что именно он говорит, слова сливались в неразборчивое бормотание, но я уверена была, что говорит он не по-русски. От двери я увидела в двух просветах на погонах пограничника по одной звездочке. «Майор!» — шевельнулось во мне какое-то воспоминание, но какое — я так и не сообразила.

Майор услышал легкий скрип половиц под моими ботинками и резко обернулся. Его узкие глаза смотрели зло и настороженно.

— Немедленно покиньте помещение! — прокаркал он резким, неприятным голосом, хотя я только что слышала мягкие вкрадчивые интонации в его словах, обращенных к старику. — Вы мешаете мне вести допрос важного свидетеля!

Я молча подошла ближе к нему. Его узкие глаза подтолкнули меня к странной мысли — уж не тот ли это «японец», который стрелял в бухте в Евграфова и Фимку?

— Кто вы? — спросила я резко и требовательно, я знала, что именно такой тон необходим, когда тебе нужно что-то, на что у тебя нет никаких полномочий.

— По какому праву вы задаете мне этот вопрос? — возмутился майор очень искренне, так, что я чуть было ему не поверила. — Что вы себе позволяете, капитан? Это не лагерь спасателей, а пограничная застава. Я доложу о вашем самоуправстве вашему начальству. Ваша фамилия?

— Капитан МЧС Николаева! — ответила я с некоторой угрозой в голосе. — Можете докладывать хоть министру МЧС — я выполняю приказ своего командира!

Узкоглазый растерялся. Я ясно видела это по его забегавшим по сторонам глазам, по тому, как дрогнули его напряженно сжатые в кулаки руки.

Я не могла понять — что на него так подействовало? Неужели легкая угроза, прозвучавшая в моей последней фразе? Но это противоречило здравому смыслу! А что же еще? Только моя фамилия!

Или я становлюсь на Шикотане слишком известной личностью, хотя я не видела к тому никаких оснований, или… Или этот узкоглазый знает мою фамилию уже давно!

Он смотрел на меня теперь уже с открытой ненавистью. Но мне нужно было выяснить подробности о том, как были унесены в океан охотники на котика. Я отстранила рукой вскочившего мне навстречу майора и сама села напротив старика.

Он смотрел на меня недоверчиво и как-то очень неспокойно.

— Вы говорите по-русски? — спросила я его.

Майор тут же оказался рядом и заявил:

— Я буду переводить, он очень плохо понимает русский язык, разговаривает только по-своему, по-японски.

Я даже головы не повернула в сторону майора.

— Переводить будете пенсию по инвалидности на свой счет в банке, если сейчас не заткнетесь, — пообещала я ему многозначительно. — Вы понимаете, что я говорю? — вновь спросила я старика.

Он кивнул головой, что вышло у него как-то очень сдержанно и с большим достоинством. Вообще старик совсем не походил на японца, он напоминал мне гораздо больше Омара Шарифа из какого-то известного фильма. Лишь слегка зауженный разрез глаз намекал на его принадлежность к японской нации.

— Вас вместе с другими охотниками унесло во время цунами в океан? — спросила я.

Он выслушал меня очень внимательно, слегка наклоняя голову направо, и я не сомневалась, что он ответит утвердительно. Я задала этот вопрос чисто формально, лишь для того, чтобы постепенно войти с ним в контакт, но старик совершенно неожиданно для меня медленно покачал головой из стороны в сторону.

Я даже растерялась. Как? Неужели военные моряки ошиблись и старик совсем не имеет отношения к тем, пропавшим во время цунами охотникам? Тогда — кто же он?

Нет, видно придется начинать с самого начала. Скорее всего происходит самая обычная вещь — мы с ним не понимаем друг друга, так как вкладываем в одинаковые слова различный смысл. Или смысловые акценты расставляем по-разному. В результате один и тот же вопрос может получать противоположные ответы.

— Я же говорил, что он не понимает по-русски! — воскликнул узкоглазый майор-пограничник и что-то залопотал на совершенно незнакомом мне языке, и впрямь очень похожем на японский.

В его интонациях я не услышала ничего угрожающего, но старик еще больше насторожился и как-то весь подобрался, поглядев на меня почти враждебно.

«Что это он ему говорит? — подумала я. — Так у меня ничего не получится, это ясно!»

— Вы не поняли, что я вам обещала, майор? — очень резким тоном сказала я и не менее резко вскочила.

Я прекрасно знала, что не произвожу впечатления женщины сильной физически, хорошо владеющей различными приемами всевозможных систем самозащиты и боевых искусств. Знала я и другое — чем сильнее проявляет свою агрессивность человек, внешне совершенно не опасный, тем более устрашающее впечатление он производит. Нужно только ни секунды не сомневаться, что тебе удастся достичь того, чего ты хочешь, и все получится. Мне же сейчас хотелось единственной вещи — выставить этого узкоглазого майора из комнаты, чтобы поговорить со стариком без его дезориентирующих переводческих услуг.

Однако я все же не предполагала, что достигну столь впечатляющего результата. Майор бросился к двери, свалив по пути тумбочку и даже не замедлив свое движение, когда споткнулся о нее и едва не угодил головой в косяк. Он меня, признаться, озадачил. Я на такой эффект не рассчитывала, хотя и предполагала, что мне удастся вытеснить его из кубрика…

Я вновь повернулась к старику. Не могу сказать, чтобы он улыбался, но какая-то тень улыбки играла на его полускрытых бородой и усами губах.

— Кито ты, зеньсина? — спросил он неожиданно тихим и довольно высоким голосом, хотя я ожидала услышать нечто вроде менделеевского баса.

— Я — спасатель! — ответила я, не очень, правда, веря, что он поймет, что я имею в виду, поэтому добавила: — Я помогаю тем, кто попал в беду. Таким, как ты.

— Зятем? — спросил он.

— Как зачем? — не поняла я. — Чтобы они жили…

— Зили? — переспросил он. — Зидесь?

Мне вдруг стало стыдно.

«А ведь старик-то делает то, что должна была в первую очередь сделать я! — подумалось мне. — Он пытается найти со мной общую точку отсчета, основываясь на которой строить уже всю систему понятий. Иначе я не пойму его, а он — меня. У нас слишком разные миры. То, что в моем является ценностью, в его может оказаться абсолютно ничтожным и, соответственно, наоборот…»

— Вы жили на берегу в деревне? — спросила я его и, к моей радости, он активно закивал головой.

— Зили! Зили! — повторял он.

— Вы отправились в океан на охоту? — спросила я, ободренная первым успехом в разговоре. — Охотиться на котика?

Однако он вновь принялся крутить головой из стороны в сторону.

— Нет! Котики — нет, — лопотал он при этом.

«Так! — сказала я сама себе. — Где-то здесь находится точка нашего расхождения».

— Вы сели в лодки и отплыли от берега. Так?

Он закивал головой.

— Но охотиться на котика вы не хотели? — спросила я.

— Не хотели, — подтвердил он, качая головой.

— А что же вы собирались делать в океане? — продолжала я пробиваться к взаимопониманию.

Он посмотрел на меня в явном затруднении. Его руки, лежавшие на коленях, напряглись, а лицо отразило напряженную работу мысли. Но как ее выразить, он не знал, видимо, тут уже русских слов ему было мало.

— Вы хотели кого-то другого встретить в океане? — попробовала зайти с другой стороны, стараясь задавать самые простые, требующие односложного ответа вопросы.

Он вновь обрадованно закивал головой:

— Хотели, сапасатель-сан! Хотели!

— Кого? — спросила я, не зная, как выйти из этого семантического тупика.

— Цунами, сапасатель-сан! — ответил старик.

— Цунами? — растерянно переспросила я его. — Зачем же?

Старик вновь напрягся, но объяснить не смог.

— Вы же могли утонуть! — воскликнула я, не ожидая даже ответа на это восклицание.

Но старик вдруг обрадованно закивал и даже заулыбался.

— Хотели! Хотели! — сказал он, смотря на меня с какой-то надеждой.

— Вы хотели утонуть? — спросила я, глядя на него недоверчиво.

Старик приосанился и посмотрел на меня совершенно серьезно. Теперь в его лице не было никакой суетливой радости, только какая-то торжественность.

— Я хотели! — сказал он. — Балисой кита, цунами, позивал меня.

— Большой кит? — уточнила я. — Вы называете цунами — большой кит?

— Балисой кита! — подтвердил он, кивая головой.

— Вы хотели, чтобы большой кит забрал вас к себе? — попыталась я уточнить, но старик застыл неподвижно, и глаза его как-то потускнели.

Он словно погрузился в какой-то транс, перестал замечать меня и, кажется, забыл, где он находится. Губы его беззвучно шевелились. Изредка он чуть-чуть наклонялся вперед и слегка кивал головой, затем опять выпрямлялся и вновь начинал шевелить губами.

Я почувствовала, что большего сейчас от него не добьюсь. Однако мне очень не хотелось, чтобы сюда вновь вернулся узкоглазый майор-пограничник и говорил с ним на его языке. Откуда я знаю, что он говорит? Может быть — запугивает? Старик как-то слишком странно реагировал на слова этого майора.

Да и разговаривать с ним по-русски было одно мучение. Раз недалеко отсюда была деревня айнов, подумала я, может быть, кто-то на заставе, кроме этого майора, знает их язык? Сергей скорее всего сможет подсказать, кто у него на заставе в состоянии общаться с айнами на их языке. Опять мне не обойтись без помощи Евграфова. Надо признаться, он становится слишком популярным гостем моих мыслей. Что бы это могло означать? Что я испытываю к нему какой-то бессознательный и тем более сильный интерес? Или — постоянно надеюсь на его помощь? «Уж не влюбилась ли ты, дорогая моя? — строго спросила я себя. — Этого еще только не хватало! Опять — Сергей! Это — плохая примета».

Но внимательно в себе покопавшись, я вынуждена была признать, что до этого, пожалуй, не дошло, хотя интерес к капитану-пограничнику у меня действительно был, и немалый.

Мне почему-то стало немного грустно.

«Вот и влюбляться ты уже разучилась! — подумала я, хотя и понимала, что скорее всего утрирую ситуацию. — Скоро совсем старухой станешь!»

Продолжая расстраивать себя столь несоответствующими действительности мыслями, я вышла из комнаты, оставив старика наедине с его высшими силами, которым он, судя по всему, и возносил молитву.

Солдат все так же стоял в коридоре. Увидев меня, он отошел несколько в сторону, опасаясь, очевидно, за сохранность оставшихся на его гимнастерке пуговиц.

— Тебе очень долго служить осталось? — спросила я его.

— Восемь месяцев и четыре дня, — ответил он после легкой заминки, очевидно, соображал, зачем я задаю ему этот вопрос, но так и не сообразил, да, впрочем, сообразить и не мог бы.

— Если не хочешь восемь месяцев провести на губе, — сказала я совершенно серьезно, — постарайся не пускать сюда того майора, который недавно отсюда выскочил. Кстати, как его фамилия?

— Не знаю, — растерялся солдат. — Я его вообще только сегодня ночью первый раз увидел, когда меня тут охранять поставили…

— Не знаешь?.. — переспросила я в задумчивости. — Странно… Увидишь его — сразу сообщи Евграфову, понял?

— Так точно, товарищ капитан! — ответил он. — Есть доложить!

— Это просьба, а не приказ, — возразила я на его официальный тон. — Так что не стоит отвечать по форме… Доложишь?

— Так… — начал он и споткнулся. — Доложу, — выдохнул наконец.

Я поспешила к врачам. Фимка был очень горд, что левая рука его на перевязи, а лицо обклеено кусочками пластыря. Он, наверное, чувствовал себя настоящим мужчиной и самозабвенно заигрывал с молоденькой медсестрой, которая уже смотрела на него с нескрываемой бабьей жалостью.

Я подумала, что Фимка ведь так и жениться наконец может. Как только повстречает женщину, которая будет жалеть его сильнее, чем любая другая, так и женится. И прощай тогда мой друг Фима, которого я встречала в самых отдаленных точках России. Не отпустят его больше в командировку. Зная его характер и любвеобильность, ни одна женщина не рискнет.

Однако он был пока еще холост и как раз находился в командировке. Признаюсь, я с удовольствием видела, что он совершенно ожил и стал даже чрезмерно активен в контактах с противоположным полом. Нужно наконец выяснить, что с ним случилось.

Едва меня увидев, Фимка бросился ко мне с криком:

— Майор Турсунов! Оля, это был майор Турсунов!

— Что значит «это был»? — спросила я. — А сейчас его уже нет?

— Майор Турсунов! — упрямо повторял Фимка, не замечая моей иронии. — Это он мне зуб выбил, скотина! И рожу разукрасил — тоже он.

— Объясни мне, Фимка, что это было? — потребовала я. — Или ты работаешь на какую-нибудь монгольскую мафию и просто не поделил с Турсуновым прибыль от продажи контрабандного конского навоза?

— Фу, Оля! — возмутился Шаблин. — Ну почему именно навоза?! Что же ты думаешь, в Монголии нормальному мафиози нечем больше заняться? Разве там мало симпатичных таких монголочек?

— Нет, Фима! — сказала я. — Там много несимпатичных монгольчиков, потомков Чингизхана, очень, как я думаю, ревнивых. Я беспокоюсь за тебя, Фима. Сегодня тебя уже чуть не убили! И опять — из-за женщины. Ты, наверное, приставал к жене этого Турсунова?

Фимка сразу стух и уныло махнул рукой:

— Не в женщинах дело, — заявил он. — Ни из-за одной женщины так не отметелят, пожалуй…

Он вдруг засмеялся совсем невеселым смехом и добавил с ухмылкой:

— Да, это первый случай, когда я получил по морде, и по другим частям тела тоже, из-за мужчины!

— Ты что, сменил ориентацию? — спросила я в притворном ужасе.

Фима только махнул рукой, осторожно потрогал пальцами синяк под глазом и вздохнул.

— Разукрасил, гад!.. Ничего я не менял. Меня купить хотели, а не продаюсь я, как оказалось. Вот он и рассердился слегка.

— А ну-ка, давай подробности! — потребовала я.

Фимка принялся рассказывать. Говорил он неохотно, фразы комкал, но я поняла то, что он хотел как-то замаскировать, увести от моего внимания.

Он, оказывается, был одним из основных журналистов, на которых была рассчитана предвыборная кампания министра. Купили его элементарно, не знаю уж, кто конкретно этим занимался — Чугунков, Менделеев или сам министр. Фимке пообещали, что в случае избрания министра президентом, его сделают редактором «Мира катастроф». И это помимо немалых гонораров за материалы, напичканные политической рекламой. Фима, конечно, ухватился за эту возможность обеими руками. Он давно уже чувствовал, что перерос свое место в газете. Авторитет, конечно, и уважение молодых сотрудников и особенно сотрудниц, но самому-то ему уже хотелось большего — важного и престижного.

Да и что такое, в конце концов, специальный корреспондент? Вечные разъезды и вообще на побегушках — «смотайся туда», «съезди сюда», «срочно в номер», «отдохнешь в следующий раз» и тому подобные прелести жизни главного журналистского пера газеты. Да и денег, которые платили ему за всю эту суетень, Фиме хватать перестало. Его старенькая холостяцкая квартирка на Арбате стала раздражать вечной облезлостью стен и обшарпанностью мебели, а главное, тем, что вызывала кривую усмешку у девушек, которых он приводил в нее. То ли сам он постарел, то ли девушки теперь пошли какие-то другие, Фимка понять не мог, ведь квартира-то оставалась все та же.

В общем, предложение поработать на министра в его предвыборной кампании пришлось Фиме как нельзя кстати. Но обо всем этом я догадалась сама, поскольку знала немного реалии его жизни. Фимка же больше напирал на свое спасательское самосознание и развивал геополитические идеи, связанные с его надеждами на будущую деятельность министра в качестве Президента России.

Слежку за собой, по его утверждению, он почувствовал еще в Москве, в аэропорту. Но пара бутылок пива и вечное Фимкино: «А, ерунда!» — помогли ему забыть такие мелкие неприятности, как ощущение чьих-то глаз, сверлящих тебе спину. А тут в салон самолета вошла стюардесса с вполне профессиональной внешностью и фигурой, и Фима вообще забыл, куда летит.

Первый раз майор в пограничной форме налетел на него у палатки геофизиков. Он представился начальником охраны секретной зоны майором Турсуновым и потребовал у Фимы документы.

Фима показал ему свое редакционное удостоверение, обеспечивающее ему допуск практически на все территории в районе любого бедствия при проведении спасательных работ. С подписью самого Чугункова. Фима всегда чувствовал себя с этим удостоверением, как на вездеходе среди болота милицейских кордонов.

Турсунов, однако, сунул его удостоверение к себе в карман и объявил, что задерживает его за нарушение режима посещения закрытой зоны стратегического значения. Фима растерялся и наверняка дал бы себя увести, если бы его не выручил вовремя вышедший из палатки на шум очкастый геофизик. Того обмануть было не так просто. Он хорошо знал и все секретные объекты, и кто, и что должен охранять, и всех офицеров на заставе.

Он потребовал документы у Турсунова, тот вынужден был предъявить удостоверение офицера ФСБ, после чего Финкельштейн чуть ли не силой забрал у него Фимкино удостоверение и самого Фимку. Об этом Фимка мне и рассказывал, когда знакомил меня с геофизиком.

На заставе Фимка фактически сам вновь нарвался на Турсунова. Он по моей просьбе вломился-таки после долгих переговоров с Евграфовым в комнату, где держали старика-айна, и столкнулся нос к носу с Турсуновым. Тот очень обрадовался.

Прямо при старике, ничуть не смущаясь его присутствием, Турсунов сделал Фимке следующее предложение: Шаблин продолжает работать на министра, но все материалы, которые он будет готовить в номер, должны проходить через людей, на которых работает он, Турсунов, но так и не назвал — на кого именно. И там в них будут добавлять некоторую информацию — совсем небольшие изменения авторского текста, не касающиеся авторских оценок, исключительно фактические. Фимка в очень грубой форме, используя ненормативную лексику, отказался. Вот тогда Турсунов и поставил ему синяк под глазом. И вновь принялся говорить в том же спокойном тоне делового предложения. А Фимка присмирел и только упрямо мотал головой, когда Турсунов в очередной раз спрашивал его согласия тайно работать против министра.

В конце концов Турсунов рассвирепел и принялся просто избивать Фиму, а потом сказал, что согласие — это единственная для него возможность остаться в живых. Альтернативы — нет.

Не знаю почему, но Фимка не согласился и под угрозой, что будет убит. Спросить его об этом я не могла. Он бы все равно ответил мне совершенно однозначно: он, мол, не мог предать министра и всех своих друзей среди спасателей, в том числе и меня.

И сколько в этом правды, определить я не смогла бы. Хотя на самом деле он, возможно, боялся того же Чугункова, прикинув, что отказываться от предательства все же менее опасно для его жизни, чем соглашаться на него. Но все это так теперь и останется, так сказать, «тайной личности». Я давно уже обратила внимание, что все «тайны личности» состоят из чего-то в этом роде — из каких-то пограничных размышлений в ситуации выбора — переступать через себя или нет, а главное, что и выбор-то, сделанный в каждом таком случае, аргументирован, как правило, столь же непривлекательно выглядящими соображениями.

Но как бы там ни было, а работать против министра Фимка отказался. Турсунов рассвирепел еще больше и сказал Фимке, что дальше они будут разговаривать в другом месте. Он погрузил его в вездеход. Этот момент я, на Фимкино счастье, увидела в окно. Турсунов повез его на Лысую гору. Там они спустились к берегу бухты по склонам Птичьего ущелья, и Турсунов еще раз Фимку избил.

Фима думал, что уже все и выкарабкаться ему не удастся, но упрямо не соглашался на предложение Турсунова. И что меня совсем уж поразило, Фимка отказался, по его словам, даже когда узкоглазый иезуит пообещал ему то же самое место редактора «Мира катастроф» и большую сумму денег за согласие, в случае, конечно, если президентом станет не наш министр, а другой человек.

— Кто? — тут же спросила я.

— Не знаю, — покачал головой Шаблин. — Фамилию он не назвал.

Потом Турсунов объявил Фимке, что с ним поговорит еще один человек, и если Фимка и в этот раз не согласится, то он останется здесь, в этом ущелье, а через полчаса начнется прибой.

Чем это должно закончиться, Фимка хорошо понял. Турсунов поднялся наверх и куда-то исчез. Вода начала прибывать, и тут появились мы с Евграфовым. Что было дальше, мне известно.

Мы с ним помолчали. Один вопрос не давал мне покоя, и я никак не решалась его задать, поскольку не уверена была, что Фимка ответит правду. Но даже если он соврет, то я это тут же пойму. Так что я ничего в принципе не теряю. Как не знала ответа на свой вопрос, так и знать не буду. Так почему бы и не попробовать?

— Мне одно непонятно, Ефим, — сказала я, и такое несколько отстраненное обращение к Фимке само слетело с моих уст. — Ты же не мог знать, что я случайно увижу, как Турсунов ведет тебя к вездеходу. То есть ты не мог рассчитывать, что мы с Евграфовым придем тебе на помощь. Ты не знал об этом.

— Да, — подтвердил Фимка, — я на это и не рассчитывал.

— Вот и я о том же, — сказала я. — Рассчитывать тебе было, в сущности, не на что… Избили тебя крепко, это я сама видела, выплыть из бухты во время прилива ты вряд ли смог бы, даже если плаваешь очень хорошо, в чем я, конечно, сомневаюсь…

Фимка отвернулся от меня и уставился в пол.

— Подняться наверх тебе не дал бы Турсунов, — продолжала я. — Ведь он пообещал тебе, что вернется, и не один, чтобы продолжить разговор…

Фимка упрямо молчал. Мне оставалось только сформулировать сам вопрос, раз уж он сам не хотел проявить инициативу и ответить, хотя я видела, что он прекрасно понимает, что я сейчас спрошу.

— Почему же ты все-таки не согласился, Ефим? — негромко спросила я, глядя в его выставленную в мою сторону макушку.

— Почему? — он посмотрел на меня со страхом и даже с некоторой долей ненависти. — Спроси об этом тех, на кого ты работаешь!

— Что-о? — заорала я на него. — На что ты намекаешь? Меня-то ты в чем обвиняешь?

— А ты думаешь, я поверил, что ты случайно увидела, как меня Турсунов увез? — прорвало наконец Фимку свистящим шепотом. — Даже если случайно! Как вы с Евграфовым нашли нас на другом конце острова?

Он вскочил, схватился за раненую руку и возмущенно бросил мне в лицо:

— Ты знала, где меня искать!

Я села и схватилась за голову. Слов у меня не было. Я просто не верила, что весь этот бред несет Фимка и говорит он мне!

— Дурак! Ну и дурак! — повторяла я, в отчаянии качая головой.

— Сама — дура! — буркнул он, сел и как-то испуганно примолк.

«Да что же это происходит-то? — задавала я сама себе вопрос. — Это у него просто бред какой-то! Но необходимо понять, откуда этот бред! Что-то очень странное скрывается за его словами. Как он сказал? „Спроси у тех, на кого ты работаешь!“ А на кого я работаю, в его представлении? На ФСБ, что ли? Опять-таки — бред! С какой, собственно, стати? Или на Турсунова? В чем же тогда он меня подозревает? В том, что я участвую в спектакле, который для него разыграли: злой Турсунов его давит и почти уничтожает, а тут появляется добрая спасительница Николаева и завоевывает окончательно Фимино доверие. А что потом? А потом я его пытаюсь завербовать, то есть сделать то, что не удалось Турсунову? Это я-то, офицер МЧС, работающий в контрразведке? Ерунда! А кстати, знает ли Фимка, что я работаю в контрразведке, или нет? Сама я никогда об этом ему не говорила…»

— Детство! — сказала я Фимке, слегка улыбнувшись. — Сплошное детство и детские фантазии! Я никогда не работала ни на ФСБ, ни на какую другую структуру, кроме МЧС, и не буду никогда работать! Уж поверь мне, Фимочка, на слово!

— При чем тут ФСБ? — все так же зло буркнул он, искоса взглянув на меня.

«Так! Сработало! — обрадовалась я. — В связях с ФСБ он меня не подозревает… И то — слава богу! Тогда что же? Ну, давай, Фима, колись дальше!»

Я молчала, глядя на него неопределенно и даже с некоторой усмешкой, чтобы помочь ему остаться в том же эмоциональном состоянии, которое заставило его произнести предыдущую фразу.

— Это у тебя что? Девичья забывчивость или старушечий склероз? — зло набросился на меня Фимка. — Ты забыла своего непосредственного начальника? Того, что отдает тебе приказы?

«Откуда же он знает о Чугункове? — удивилась я. — Приказы мне только Чугунков отдает».

Я взяла его рукой за подбородок, подняла голову и заставила посмотреть мне в глаза.

— Так, Фима! — сказала я сурово. — Теперь поиграем с тобой в сцену допроса советского разведчика из старого фильма «Мертвый сезон». Отвечай: откуда ты узнал, что я работаю на Чугункова?

Он молчал, со страхом глядя на меня. Чего только не видела я в этих его испуганных глазах. И это прославленный в любовных стычках сердцеед Ефим Шаблин! Видели бы его сейчас его пассии! Сколько страха перед женщиной, сколько растерянности передо мной, словно я не к слабой половине рода человеческого отношусь, а к каким-то мифическим и тем самым еще более ужасным чудовищам. Но страх — это самое сильное для Фимки чувство. Извини уж, Фима, но я доведу до конца то, что начала.

— Откуда ты знаешь про Чугункова? — еще жестче спросила я, не выпуская его подбородка из своих ставших вдруг стальными тонких пальцев.

Он молчал, только левая щека начала немного дергаться, а губы слегка задрожали.

— Кто тебе сказал, что я работаю на Чугункова? — настаивала я, не смягчая голоса.

Право, тот советский шпион, был, кажется, намного крепче, чем Фимка. Его испуганная физиономия скривилась, он оттолкнул мою руку и, спрятав лицо в ладонях, уткнулся себе в колени и зарыдал.

— Чу… Чу…гун…ков, — выдавил он из себя сквозь душившие его рыдания.

— Чугунков? — растерялась я, и голос мой сразу утратил всю свою жесткость. — Зачем?

Глупее вопроса я, конечно, не могла придумать. Это насмерть перепуганный Фимка будет объяснять мне — зачем? Но Фима уже совсем не видел ничего вокруг себя и не соображал, что происходит. Он никак не мог выбраться из своего переполнившего душу страха, который бился в нем попавшей в силки птицей.

— Он… Он сказал мне, что я… — кидался Фимка сквозь рыдания обрывками фраз, из которых я кое-что начала понимать. — Что если я… Он будет знать обо мне все. Где я нахожусь… Что делаю. Даже — о чем думаю… И он будет всегда рядом. Или его люди… Он сказал, что давно уже следит за мной. И все про меня знает… Он мне назвал твое имя… И я поверил. Потому что я почти всегда тебя встречаю, куда бы я ни поехал… Он знает про меня все. Понимаешь? Все! Ты хочешь, чтобы я рассказал тебе, что он мне пообещал, если я сделаю шаг в сторону от того пути, который он для меня выбрал? Да? Ты же знаешь прекрасно, чем он меня запугивает. Он знает! И ты знаешь! Я не хотел заниматься политикой… Он пригрозил мне, что если я… Если откажусь, то он передаст все материалы обо мне в прокуратуру! Ты знаешь, о чем я! Конечно, ты знаешь! Но я еще раз тебе расскажу! Слушай! Ведь вы получаете удовольствие от таких историй! Это было год назад, и тогда вы уже искали, как бы меня подцепить! Теперь я это хорошо понимаю. Но тогда… Тогда я этого не понимал. Тогда я просто влюбился в Наташу, в это маленькое чистое создание с огромными прозрачными голубыми глазами…

Мне вдруг стало просто не по себе от того, что происходит. Зачем он это все мне рассказывает? Это же мой друг Фимка! Я же его люблю искренне и без всякого расчета! Зачем мне знать тайные истории из его жизни, которые навсегда разведут нас по разным краям пропасти? Я теряю сейчас Фимку, он никогда уже не будет относиться ко мне так тепло и доверчиво, как относился прежде. Не хочу! Не-хо-чу!

Я схватила Фимку за плечи и закричала:

— Замолчи! Не хочу ничего слышать про тебя! Замолчи! Слышишь? Замолчи!

Я нащупала рукой его губы и попыталась зажать их ладонью. Но Фимка уже полностью залез в истерику. Он мотал головой и продолжал говорить. Я слышала против своей воли, что Наташе было всего четырнадцать лет, когда Фимка в нее влюбился, что она тоже его любит, что…

Отпустив Фимкину голову, я заткнула уши пальцами с такой силой, словно собиралась проткнуть ими свою голову. Но Фимка, оторвав мою правую руку от уха, все равно прокричал то, чего я слышать не хотела. Наташа родила ему сына, орал мне в ухо, и Чугунков показывал ему фотографию Ванюшки и спрашивал, знает ли Фимка, сколько получит за это? А он не хочет, чтобы Наташа знала, что он сидит в тюрьме из-за того, что любит ее, пусть лучше ей скажут, что он пропал без вести на этом чертовом Шикотане, что его унесло в океан, что его съели акулы, что его…

Я взяла его голову и прижала к своей груди. Он как маленький уткнулся в мягкое и постепенно затих, всхлипывая и вздрагивая всем телом…

А я говорила что-то ласковое и гладила его по голове, просила успокоиться и поверить мне, что все будет хорошо, все обязательно образуется и все когда-нибудь встанет на свои места…

Глава седьмая

Успокоив Фимку и оставив его совершенно подавленным и растерянным, я поспешила к Евграфову. Только на его помощь я могла рассчитывать, чтобы справиться с Турсуновым. А ведь есть еще и Краевский, который наверняка не утонул во время прилива, когда чайки столкнули его со скалы в воду. Я с содроганием представляла, что он может встретиться мне на пути в самый неожиданный момент.

Мне просто необходима была поддержка, и я рассчитывала найти ее у Сергея.

Евграфова в лазарете я уже не застала. Врач сказал, что он наотрез отказался лежать, что у него дел по горло, что он не может оставить заставу без присмотра, короче — встал и ушел, хоть силой держи…

Я рассчитывала найти Сергея в кабинете начальника заставы (раненая нога-то ему все-таки мешала много ходить). И я прямиком направилась туда. Но едва переступив порог кабинета, я увидела человека, которого меньше всего хотела видеть сейчас.

За столом начальника заставы сидел генерал Чугунков и в упор смотрел на меня.

Евграфов тоже был здесь, он сидел у окна и сосредоточенно разглядывал обломанные волной сосны на склоне берегового холма.

— Оставьте нас! — ровным безжизненным голосом сказал Чугунков, обращаясь к Евграфову.

Тот посмотрел на меня извиняющимся взглядом и прошел к выходу, заметно прихрамывая.

— Встань сюда, Николаева! — сказал мне Чугунков, указывая на пол прямо напротив себя. — Я буду с тобой говорить.

«Что эта за странная манера разговора у него появилась? — подумала я. — Кажется, это не обещает мне ничего хорошего».

— Вы розги уже замочили, Константин Иванович? — спросила я.

— А ты не ерничай, деточка, — сказал он мрачно. — Думаешь, тебе опять все с рук сойдет? И еще… Мне не нравится слово «замочили», какие-то оно неприятные ассоциации вызывает…

— Я что, не выполнила какой-нибудь ваш приказ, Константин Иванович? — спросила я. — Чем вы так раздражены?

— Твоей наглостью, Николаева, — ответил Чугунков. — Ты, кажется, поверила окончательно в свою безнаказанность? Не ошибись, Оленька, когда врагов себе выбираешь. Тебе неизвестно такое правило из неписаного кодекса контрразведчиков?

Он неожиданно резко ударил по столу раскрытой ладонью и закричал:

— Кто дал тебе право собирать обо мне информацию? Ты не выполняешь своих прямых обязанностей, а занимаешься черт знает чем! Или ты думаешь, мне трудно будет выпереть тебя к едреной матери из МЧС с волчьим билетом? Тебя тогда даже в школу не возьмут. Пойдешь в лоточницы — сигаретами торговать! Мне нужны доказательства, что японцы врут, утверждая, что цунами явилось результатом наших ядерных взрывов. Ты хоть пальцем шевельнула, чтобы добыть наконец такую информацию?

— Я работаю над этим! — ответила я.

Меня вдруг возмутило — что это он поставил меня перед собой и орет, как на провинившуюся школьницу! Да еще намеки какие-то! Какого черта ему надо?

Я отошла к окну и села на подоконник, сложив ногу на ногу и слегка покачивая ими. Чугунков молча смотрел на меня, и я думала, он сейчас разорется еще сильнее. Но генерал поднялся сам, подошел поближе к окну и встал передо мной, скрестив руки на груди.

— Поговорим спокойно, Николаева, — сказал он. — Мне очень не нравится все то, что ты делаешь последнее время. Начиная с этого идиотского звонка Менделееву! Какого черта? Ты что, заигрываешь с ним? Тогда тебе не в контрразведке место, а на Невском, в Питере, на панели. Если тебя умыть и приодеть, клиент пойдет, можешь не сомневаться… Но у меня тут не панель, смею тебя заверить. Что ты себе позволяешь? Не терпится рапорт написать? Я тебе устрою такое удовольствие!

— Константин Иванович, вы хорошо себя чувствуете? — спросила я, понимая, что нормально, серьезно с ним сейчас поговорить не удастся, возможна только такая вот агрессивно-диссонансная манера диалога. — Вы не падали, пока сюда шли? Или, может быть, сильно головой о крышу вездехода ударились?

— С головой у меня пока что все в порядке, — сказал он раздраженно. — На это ты даже не надейся! На пенсию я не собираюсь, и даже министр не сумеет меня в отставку отправить. Так что напрасно думаешь, что мое место скоро освободится!

— Ну вот! — сказала я с досадой. — Опять! А говорите — с головой в порядке!

— Не твое это дело — голову мою обсуждать! — мрачно заявил Чугунков. — Ты о своей лучше побеспокойся. Целее будет.

«Интересно, это угроза или так, ради красного словца? — подумала я. — Один раз меня сегодня уже пытались убить. Теперь — угрожают! Веселенькое дельце!»

— Оставим эти глупости! — сказала я Чугункову примирительно. — Разберемся со временем, кто из нас куда метит. А сейчас предлагаю не углублять тему — завязнем по уши… Давайте лучше поговорим о наших старых знакомых. Я сегодня видела одного. Знаете, о ком я? Я сегодня Краевского видела. Того самого, нашего старого знакомого. Полковника Краевского!

— А чертиков зеленых ты еще не видела, а, Николаева? — издевательским тоном спросил Чугунков. — По моим данным, Краевский находится в Москве, в спецгоспитале МВД, его сильно потрепало в Каспийском море о камни, когда он выбирался из идущего на дно самолета. Пятый корпус, хирургический, третий этаж, отделение интенсивной терапии, палата шестнадцать, лечащий врач — полковник медицинской службы Василий Федорович Тимофеев. Поэтому забудь о том, что ты видела какого-то мифического Краевского. Его здесь нет и быть не может. Он лежит в растяжках, под присмотром санитаров. Моих санитаров.

«Ах, мне, значит, показалось? — разозлилась я. — Это у меня, наверное, галлюцинация была, а заодно и у Сергея с Фимкой. В них другая узкоглазая галлюцинация всадила по пуле в каждого и в воздухе растаяла, а пули остались почему-то!»

— А Ефим Шаблин, мой друг, которого вы натравили на меня, запугали почти до морального уничтожения, — это тоже мне показалось? — напала я на Чугункова в свою очередь. — Не знала, что у вас такие методы работы, Константин Иванович! Вы знаете, во что вы его превратили? В больного человека, в невротика!

Чугунков неожиданно успокоился и спросил, с интересом на меня глядя:

— Что, и до Шаблина уже добралась? Прямо на пятки наступает! И что же тебе не понравилось в моих методах работы? Шаблин совершил что-нибудь такое, о чем теперь жалеет? Не знаю когда, но на него обязательно выйдет ФСБ. Так вот я не хочу иметь у себя в кармане мину с дистанционным управлением, пульт от которой — у противника. Я просто заранее вынул из этой мины взрыватель и надежно его спрятал. Теперь мина тысячу раз подумает, стоит ли ей взрываться, и все равно — откажет в итоге. Я ведь тоже в некотором роде психолог, Николаева. Пусть я иногда могу показаться излишне жестким, даже, может быть, порой и жестоким. Но это мелочи, поверь мне, по сравнению с тем, ради чего я это делаю…

— Я никогда не была поклонницей Никколо Маккиавелли! — сказала я. — И не считаю, что цель всегда оправдывает средства. Вы Шаблина сломали, Григорий Иванович. И я вам этого никогда не прощу. Я не стремлюсь занять ваше место. Если вы знаете меня достаточно хорошо, вы поймете, что я говорю правду. Я не стремлюсь столкнуть вас с вашего места. Меньше всего меня интересует место, которое я занимаю в жизни! Вернее, не так — не само место, а высоко ли оно находится над жизнью обычных людей. Я не стремлюсь на самый верх. И спасительницей России стать не мечтаю. Я только хочу всегда оставаться человеком, который может себя уважать, которому перед самим собой краснеть не придется ни в какой ситуации.

Я решила высказать ему все, что я думаю о нем. И не видела в этом особого риска. Ведь он и раньше знал, что я веду поиск ниточек, по которым можно выйти на агента ФСБ, знал, однако позволял мне спокойно работать. Ничего нового, по сути, я ему не скажу.

— Да, Константин Иванович, вы правы! — сказала я. — Я собираю на вас информацию. И вы прекрасно знаете, почему я это делаю. Потому что вы нервничаете, отдаете противоречивые приказы, часто меняете свои решения. Все это может быть результатом расшатанных нервов, а может объясняться и другим. Например, тем, что вы специально вносите неразбериху в работу спасателей, намеренно искажаете информацию и вообще — работаете на ФСБ. Разве я могу отмахиваться от такой возможности? Если бы я закрыла на это глаза, вы сами сочли бы меня непрофессиональной дурочкой, случайно затесавшейся в ряды контрразведки. Так что дайте уж мне спокойно завершить то, что я начала… А что касается японцев — я ищу доказательства. И будьте уверены — я обязательно найду их, даже если вы станете мешать мне в два раза активнее, чем делали это прежде.

Чугунков смотрел на меня спокойно, но с насмешкой. Губы его слегка кривились, готовые вот-вот сложиться в скептическую гримасу. Он вернулся вновь за стол начальника заставы, взял с него листок бумаги и, прочитав, что на нем написано, сказал мне:

— Вот приказ, который я написал за пять минут до твоего прихода. Приказ о твоем отстранении от работы на Шикотане в связи с профессиональной непригодностью. Мне уже пришлось отправить отсюда трех человек с таким диагнозом. Если ты мне до… — Он посмотрел на часы, усмехнулся и продолжил: — Если через десять часов, ровно в полночь, ты не предоставишь доказательств, которых я от тебя жду, я подпишу этот приказ и отправлю его в Москву, а тебя — в твой родной Тарасов торговать сигаретами.

Он сделал паузу. Я молчала, не в силах ему возразить. Формально он имел на это право.

— Надеюсь, ты хорошо меня поняла, Николаева, — сказал Чугунков. — Теперь иди и приступай наконец к выполнению задания, которое ты получила уже больше суток назад. У тебя осталось… — он вновь посмотрел на часы, — … девять часов пятьдесят девять минут.

Не сказав ему ни слова, я вышла из кабинета и остановилась. Возмущение переполняло меня до последней степени. Вот старый козел! Сводит со мной счеты! Решил отделаться от меня — причем очень простым способом, простым и надежным. Никто не станет серьезно слушать человека с диагнозом «профессиональное несоответствие», поставленным самим генералом Чугунковым. Я вылечу из спасателей как пробка и вылечу навсегда!

Но у меня осталось еще десять часов, за которые я могу изменить ситуацию в свою пользу и раскопать доказательства того, что Чугунков просто сводит со мной счеты. Доказать, что он — агент Конкурента! Доказать, что это он исказил информацию о месте землетрясения, переданную из Владивостока в наше министерство.

«Стоп! — сказала я сама себе. — Но у тебя есть приказ, который ты должна выполнить во что бы то ни стало. Даже если ты десять раз докажешь, что Чугунков работает на Конкурента, свое задание ты не выполнишь, а получила ты его не только от Чугункова. Вспомни: Менделеев приказал тебе то же самое. Значит, в данный момент это важнее, чем выявить тайного агента. С мифическими ядерными взрывами нужно разбираться срочно, время не терпит. Откуда мне знать, в самом деле, почему Чугунков дал мне именно десять часов, а не одиннадцать, скажем? Может быть, и он — в цейтноте, а потому и нервничает. И весь этот неприятный разговор с ним — следствие напряженной ситуации, и только?»

Как бы то ни было, а сейчас прежде всего — японцы и их ложные обвинения, решила я. У меня есть еще десять часов, а это немало. Нужно только сосредоточиться. Впрочем, уже не десять, а меньше. Уже — девять часов пятьдесят минут! Нет! Хватит сосредоточиваться, пора действовать, иначе я не успею — и проиграю!

План действий мгновенно сложился у меня в голове. Все казалось мне даже не столь и сложным, как на первый взгляд. Главное, я поняла теперь путь, по которому нужно идти.

Сначала узнать аргументы японской стороны, затем проверить их через независимый от японцев источник информации и сделать вывод. Противоречия в их аргументах и будут доказательствами их вранья. Очень просто.

Я вновь бросилась искать Евграфова. Он сидел в комнате связи, проверяя устойчивость радиоконтакта с пограничными катерами.

— Сергей! — бросилась я к нему. — У тебя остались копии того факса, который ты вспоминал по памяти? Там должна быть очень важная информация для меня. Кстати, кем он был подписан?

— Генерал-майором Менделеевым, насколько мне память не изменяет, — ответил Евграфов. — А копии у меня, конечно, остались, сейчас разыщем.

Минуту спустя он положил передо мной на стол три листка машинописного формата, заполненные мелким шрифтом. Я лихорадочно пробегала глазами знакомые уже фразы, которые Евграфов передал мне на удивление точно. От канцелярских фраз официального сообщения у меня зубы ломило, терпеть не могу слов, за которыми люди прячут свои настоящие мысли. От них за версту несет ложью.

«Японская сторона… Российская сторона… последствия действий, направленных…» — читала я, не вникая особенно в смысл написанного.

Где же то, что я ищу? Неужели Менделеев не понял, что аргументы японской стороны — это самая важная для меня информация?

Ага! Вот! Слова перестали прыгать перед глазами и выстроились в стройные осмысленные предложения.

«Японский консул утверждает, что Национальной береговой охраной подобраны пять человек, которые, по их словам, накануне бедствия вышли в океан на небольших моторных лодках с целью охоты на котика. Спасенные японскими пограничниками охотники-промысловики постоянно проживают на острове Шикотан в деревне на южной оконечности острова. Они утверждают, что находились в квадрате, очень близко расположенном к эпицентру землетрясения».

Отрывок стенограммы допроса, предоставленный нам японской стороной:

«— Что произошло с вами в двадцать часов сорок восемь минут?

— Не могу сказать, что это было именно в это время, на часы никто в нашей лодке не смотрел. Мы догоняли стадо котиков, ушедшее от нас в океан от самого берега. Стадо мы догнали уже в сумерках и приготовились к отстрелу. Внезапно километрах в двух от нас вода стала подниматься огромным пузырем, словно из-под воды всплывал невероятных размеров шар. Мы побросали винтовки и начали заводить моторы. Океан продолжал вспучиваться, мы поняли, что не успеем уйти от вала воды, который подхватил наши лодки и буквально подбросил их кверху. Наша лодка тут же перевернулась. Я успел ухватиться за нее и сбросить с себя тяжелый брезентовый плащ, который тянул меня вниз. Водяной вал понес меня на своем хребте, но не к берегу, а в открытый океан, в сторону Японии. Вскоре наступила темнота, и я ничего не видел, даже звезд. Сколько времени я провел в воде, не знаю. Когда меня подобрали японские моряки, я был в бессознательном состоянии. С остальными своими товарищами я встретился уже только на борту японского судна.

— Видели ли вы какие-нибудь вспышки, слышали ли шум, напоминающий взрыв, или что-то в этом роде?

— Вспышек я не видел, а шум от вспучивающейся воды стоял такой, что ничего расслышать было невозможно, мы все словно оглохли.

— Видели ли вы какие-нибудь суда до того момента, как начала вспучиваться вода?

— Примерно за полтора часа до того момента, как начала вспучиваться вода, километрах в пяти от нас прошло судно „Витязь“ в сопровождении какого-то военного корабля, название которого мы прочитать не смогли…»

Показания подобранных в океане людей идентичны по содержащейся в них информации.

Японская береговая служба провела дозиметрический контроль одежды охотников и установила аномально высокий уровень радиации, что является главным аргументом в поддержку версии об атомном заряде, взорванном нашим министерством на дне океана.

— Но это же явная неправда, Сережа! — воскликнула я. — Ведь цунами, как мне объяснил геофизик, имело локальный фронт волны. А по этим рассказам выходит, что у волны, поднятой взрывом, должен быть круговой фронт. Это же можно доказать!

— К сожалению, этого-то как раз и нельзя доказать, — со вздохом возразил мне Евграфов. — Я, конечно, не геофизик, но я понимаю, что отсутствие измерений оставляет громадное поле для всякого рода домыслов и ложных утверждений. То, что цунами зарегистрировали только на Шикотане, не доказывает, что его не было в других местах. Тебе всегда могут возразить, что волна ослабла, сгладилась и прошла почти незаметно. И опровергнуть это невозможно.

— Но ведь там написано о радиации! — возразила я. — Вы проверяли одежду старика-айна на радиацию?

— Специально не проверяли, — ответил Сергей. — Но радиационный контроль у нас автоматический. Датчики четко зафиксируют, если кто-то из личного состава схватит дозу. Я уверен, что старик чист абсолютно.

— Так это и есть доказательство! — воскликнула я. — Только вот я не поняла из его ответов почти ничего, он очень плохо говорит по-русски. У вас кто-нибудь на заставе знает язык айнов?

— Я знаю, — улыбнулся Сергей. — Я чуть было не женился на девушке из их деревни, когда первый год служил на этой заставе. О-Кари ее звали… Пришлось выучить язык, на котором она говорила.

— А почему же не женился все-таки? — улыбнулась и я тоже.

— Целая история, — ответил Сергей, — расскажу потом как-нибудь.

Однако в комнате, где находился старик, нас ожидал неприятный сюрприз. Во-первых, солдата с автоматом около дверей не оказалось, и это сразу же показалось мне странным. Стоило нам вбежать в комнату, как стало ясно, что нас кто-то опередил. И я даже поняла кто — наверняка этот узкоглазый майор Турсунов.

Солдат лежал в комнате прямо рядом с дверью, и в спине у него торчал нож. Евграфов перевернул его лицом вверх и выругался. Глаза у солдата были открыты, но это были уже глаза мертвого человека.

Старика в комнате не было. Турсунов просто увез его с заставы. Я потеряла свое доказательство, не успев воспользоваться им.

Евграфов поднял на ноги всю заставу, опросил всех, кто что видел, и выяснил, что минут пятнадцать назад старика в синем халате увел с собой какой-то майор, предъявивший дежурному по заставе подписанный Евграфовым приказ о доставке старика в Южно-Курильск.

Мы вновь бросились к вертолету. Подняв машину в воздух, Евграфов облетел заставу сначала по узкому кругу, потом взял радиус пошире — нигде не было видно ни одной машины, идущей в направлении от заставы.

— По воде! — вдруг закричал мне Евграфов. — Он увез старика по воде! Вот только — куда?

— В Японию! — догадалась я. — Ему больше некуда его везти, чтобы скрыться от нас. Ты же сам говорил, что спрятаться на острове, кроме как на Лысой горе, негде. В Птичье ущелье он больше не сунется, знает, что там мы его будем искать. Но мы не будем искать его в Птичьем ущелье. Разворачивай к океану!

Евграфов и так уже развернул вертолет, с первых моих слов поняв, что нужно делать. Под нами мелькнула полоса прибоя и потянулись однообразные грязно-серые волны. Я напряженно всматривалась в горизонт. Наконец там показалась ускользающая от нас точка.

— Я вижу его, Сережа! — закричала я. — Мы его догоняем.

Сергей молча сжимал штурвал управления. Точка у горизонта начала приближаться, и вскоре я различила, что это не одна, а две точки.

— Оля, это не он! — крикнул мне Сергей. — Там два катера.

— Догоняй! — упрямо махнула я рукой. — Больше ему некуда было убегать.

Вертолет шел значительно быстрее катеров. Они держались настолько близко друг к другу, что я не могла сначала различить, где кончается корма первого катера и начинается нос второго.

— Что он делает? — крикнул Сергей. — Он же врежется в первый катер!

— Ниже! Ниже давай! — я даже жестами показывала Сергею, что нужно спуститься пониже.

Мы висели уже над концами мачт второго катера. Катера шли борт в борт, первый из них опережал второй на полкорпуса.

«Что у них, состязание на скорость, что ли?»

Вдруг я увидела, что из рубки второго катера выскочил человек и, пробежав по палубе на нос, прыгнул на второй катер. Он упал, прокатился по палубе и остался лежать неподвижно, то ли сильно ударившись обо что-то, то ли скрываясь от кого-то.

Первый катер резко сбросил скорость. Второй быстро опередил его и продолжал идти вперед, не снижая хода. Мы с Сергеем тоже проскочили, и Евграфов начал разворот, чтобы опять зайти с кормы по ходу движения. Пока он разворачивался, я просто шею себе вывернула, стараясь разглядеть, что происходит на палубе.

Я четко увидела, что из рубки выскочил человек и принялся стрелять в направлении кормы. Самих выстрелов я за ревом двигателя не слышала, но ясно было, что на катере идет перестрелка.

Тут вертолет развернулся, и я потеряла катер из вида. Когда я вновь отыскала его взглядом, на палубе уже никого не было. Но когда мы подлетели ближе, я увидела лежащее на палубе тело. Но был ли это человек со второго катера или тот, что выскочил из рубки первого, я различить так и не смогла, как ни старалась.

Сергей посмотрел на меня вопросительно.

— Уйдет в Японию! — крикнула я. — Нужно его остановить!

— Как? — крикнул Сергей.

Действительно — как? Посадить вертолет на катер явно не удастся, несмотря даже на то, что Сергей классно управлял этой верткой стрекозой. На катере просто места нет, чтобы уместилась машина.

Заставить катер остановиться нам тоже не удастся. Обстрелять мы его не могли — пулемета на вертолете не было. У Сергея имелся «макаров» — личное оружие, но что можно сделать с пистолетом, стреляя с воздуха по движущейся цели? Не говоря уже о том, что человек у штурвала в рубке был практически недосягаем для выстрелов с вертолета.

Оставалось только одному из нас высадиться на катер и заставить того, кто им управлял, заглушить мотор.

Я решила этот вопрос в одно мгновение. Стоило только мне представить, что я держу в руках штурвал вертолета, мне сразу же сделалось дурно, и я поняла, что высаживаться на катер буду я.

Я подняла вверх дверь кабины и выбросила вниз веревочную лестницу. Сергей понял все без слов. Он секунду подумал и сунул мне свой пистолет. Я взяла «макаров» в правую руку и попыталась выбраться из кабины на верхние ступеньки лестницы. Меня обдало струей воздуха, идущей от винта, и чуть не сбросило вниз. Я вцепилась в дюралевые перекладины веревочной лестницы и зажмурила глаза.

Ничего особенного со мной не произошло. Я привыкла к тому, что ветер давил на меня и сверху, и спереди, так как вертолет шел с приличной скоростью, зависнув чуть сзади катера.

Я открыла глаза и посмотрела вниз. Подо мной с бешеной скоростью пролетали волны, сливаясь в сплошную серую поверхность.

Переведя взгляд на катер, я поняла, что на палубу смотреть гораздо удобнее. Она была практически неподвижна и только уплывала иногда то вправо, то влево, когда катер от удара волны слегка менял направление движения.

«Давай! — скомандовала сама себе. — Хватит трястись от страха. Но помни, если ты хоть на секунду засомневаешься, представишь, как срываешься и летишь в воду, поверь мне — так и случится. Ты же сама знаешь, это называется психологическим моделированием поведения. Представляй только то, чего хочешь добиться. Например, как ты прыгаешь на палубу с лестницы и даже не падаешь. Это гораздо полезнее в твоей ситуации…»

Я начала потихоньку, ступенька за ступенькой сползать вниз. Очень скоро я поняла, что чем ниже я спущусь, тем труднее мне будет попасть точно на палубу катера. Порывы ветра стали раскачивать меня на веревочной лестнице, сначала даже голова слегка закружилась, но я постаралась быстро взять себя в руки. Едва справилась с головокружением, как на меня свалилась новая неприятность — ветер растрепал волосы, которые были заколоты у меня сзади в пучок, и они залепили мне лицо. В то же время я понимала, что долго висеть на этой лестнице не смогу. Руки начали слабеть, и в них появилась противная, грозящая мне серьезными неприятностями — а именно падением в воду — дрожь.

«Неужто ты решила и в самом деле свалиться в воду? — спросила сама себя. — А ну, быстро спускайся и прыгай на палубу, пока руки еще слушаются тебя!»

Я преодолела еще несколько ступенек и стояла теперь на нижней. Сергей, по-видимому, внимательно следил за моими действиями. Как только я достигла нижней ступеньки, вертолет еще чуть спустился, и я повисла метрах в трех над палубой катера.

Уже отдав себе внутренний приказ через секунду разжать руки и прыгнуть на палубу, я вдруг увидела, что из рубки вновь выскочил человек и, мгновенно оценив ситуацию, вскинул пистолет.

Сергей тоже, как я поняла, его увидел, потому что меня резко дернуло вверх и катер пропал где-то внизу. Звук выстрела, приглушенный воем моторов, прозвучал одновременно с коротким свистом пролетевшей где-то совсем рядом с моей головой пули.

«Отличная мишень! — подумала я о себе. — Просто тренироваться в стрельбе можно. А ты даже пистолет не можешь в руке вытянуть — боишься уронить. Чему только учил тебя Чугунков! Первый выстрел — промах, но с какого выстрела он попадет, как ты думаешь?»

Между тем человека на катере я отлично разглядела. Он щурил на меня свои и без того узкие глаза.

«Турсунов!» — мелькнуло в голове, хотя и до того я не сомневалась, что ведет катер именно он.

Катер шел на юго-восток, и солнце стояло как раз у меня за спиной, что, наверное, и помешало Турсунову стрелять прицельно. Он успел сделать еще один выстрел и вновь промахнулся.

Руки у меня просто отваливались, но, к моему удивлению, не разжимались. Я продолжала держаться на веревочной лестнице, хотя сама уже с трудом верила в это. И Турсунов все еще в меня не попал. И это казалось мне совсем невероятным.

Третьего выстрела Турсунову не дал сделать Сергей. Я увидела, что вдруг от вертолета отделилась какая-то огненная полоса, вроде короткой молнии, и ударила в нос катера. Из носовой переборки тут же повалил густой дым, который заворачивался клубами, ветер сносил его назад, но новые и новые клубы дыма совершенно скрыли от меня катер.

Конечно, я сообразила, что поскольку мне не видно палубу, то и Турсунову меня не видно. Я с облегчением вздохнула. Теперь он в меня не попадет.

Однако тут же я почувствовала, что катер вновь начал приближаться снизу ко мне и поняла, что вертолет вновь опускается. Ориентируясь только по источнику дыма, Сергей пытался высадить меня на палубу. Это привело меня в ужас, но мне пришлось это сделать, поскольку выбора просто не было.

Дождавшись, когда ветер на мгновение отнес дым чуть в сторону, я заметила, что подо мной не волны океана, а палуба, и просто шагнула вниз, разжав левую руку и отцепив от лестницы правую, сжимавшую пистолет.

Удар снизу по ногам был такой, что мне показалось, будто меня огрели по пяткам здоровой резиновой дубинкой. У меня аж в глазах потемнело. Я инстинктивно схватилась за первое, что попалось мне под руку, это оказалась растяжка от мачты, и с изумлением убедилась, что стою на ногах! Я не упала! Все произошло именно так, как я себе и представляла!

Этот факт чрезвычайно меня вдохновил. Перетерпев острую боль в пятках, я начала потихоньку пробираться к носу катера, вернее к рубке, где, как я полагала, должен был находиться Турсунов. Вероятно, там же и старик, которого он похитил с заставы.

«Если я не смогу справиться с Турсуновым, — рассуждала я, — попробую вместе со стариком вывалиться за борт, в воду. Катер проскочит вперед, а Сергей заметит нас и подберет».

Насколько реален был такой план действий, я не могла, конечно, оценить. Но не могла я в тот момент предположить и того, что произошло далее.

Дым, который валил с носа катера, прекратился как-то внезапно, видимо, выработалась дымовая шашка, которой Сергей выстрелил по катеру. Я увидела себя стоящей прямо перед входом в рубку катера, а напротив — ухмыляющегося Турсунова. Его пистолет был нацелен мне в живот, а мой — позорно разглядывал палубу.

Турсунов сделал шаг в мою сторону, резко взмахнул ногой, и мой «макаров» полетел за борт, выбитый ударом его ботинка. Я осталась перед ним безоружной.

Глядя на меня, Турсунов засмеялся и сказал что-то не по-русски.

«Да он же японец! — догадалась я. — На кого же работает? На Конкурента? Или на Страну восходящего солнца?»

Я поймала взгляд Турсунова, направленный на палубу куда-то мне за спину, и обернулась, чтобы посмотреть, на что он смотрит.

На палубе, в двух шагах у меня за спиной, лежал Константин Иванович Чугунков. Не раздумывая и не обращая внимания на пистолет Турсунова, я бросилась к Чугункову. Он был без сознания. Я лихорадочно пыталась нащупать его пульс, но это удалось мне не сразу.

«Жив, Чугунок!» — обрадовалась я, хотя и не могла бы ответить, чему можно радоваться в нашей ситуации.

Что произошло дальше, я помню только какими-то фрагментами отдельных картин, возникавших перед моими глазами. Позже я с помощью Сергея восстановила всю последовательность событий, но в первое мгновение ничего не поняла. Я была ошеломлена и действовала исключительно инстинктивно.

Когда, нащупав пульс у Чугункова, я подняла голову, то увидела, что в дверях будки Турсунов борется со стариком-айном, который пытается выйти из рубки, а японец старается не выпустить его.

Одновременно над головой оглушительно взвыла сирена, от которой по телу поползли мурашки, а плечи передернулись, как от скрежета стали по стеклу.

Я подняла голову кверху и увидела, что Сергей машет мне рукой, высунувшись из кабины, и кричит что-то неразборчиво. Мне показалось, что он очень хочет обратить на что-то мое внимание.

«Наверное на то, что происходит в дверях рубки, — решила я, — он думает, что я просто не замечаю драки у рубки».

— Сейчас, Сереженька! — пробормотала я, поднимаясь на ноги. — Сейчас я ему помогу…

Чем могла я, безоружная женщина, помочь старику, пытавшемуся оттолкнуть с дороги вооруженного мужчину? Наверное, ничем. Я и не смогла помочь.

Я видела, как Турсунов выдернул откуда-то у себя из-за пояса нож и дважды ударил старика в правый бок. Старик упал на палубу, а Турсунов повернулся лицом ко мне и сделал шаг навстречу, сжимая в руке нож.

Наверное, он медлил только потому, что считал меня опасным противником. Еще бы! Мне удалось уйти от Краевского! Мне удалось выбраться из Птичьего ущелья! Да и вообще, у меня репутация (со слов, наверное, того же Краевского) человека, с которым нужно вести себя очень внимательно, ведь я столько раз вставала на пути полковника Краевского и разрушала его планы и хитроумные комбинации. Наверное, медлительность Турсунова или чисто национальное его изуверство, желание насладиться моей беспомощностью и моим страхом помешали ему достичь цели. Он уже не успел сделать следующий шаг в мою сторону.

Сирена вертолета вновь взревела, я подняла глаза, посмотрела за спину Турсунова и увидела несущийся нам навстречу катер, оставленный Чугунковым без управления. Руль, болтающийся без контроля, ветер и волны развернули его и направили почти точно в нас. До столкновения оставалось не больше двух секунд.

Единственное, что я успела сделать, — упасть назад и вцепиться обеими руками в Чугункова. Дальше раздался страшный удар. Нас с Чугунковым что-то подбросило кверху и просто выстрелило нами, словно из катапульты.

Я так и не выпустила из рук спецкомбинезон Константина Ивановича. Рванув клапан пневмопояса, вмонтированного в комбинезон спасателя, сначала у себя, затем у Чугункова, я с удовлетворением почувствовала, как с глубины, на которую мы успели погрузиться, нас с ним потащило вверх и выбросило на поверхность.

Катеров уже не было. Мне было удивительно, как быстро они исчезли под водой! Впрочем, возможно, они просто разлетелись на куски от взрыва, которым нас выбросило с палубы. Вертолет кружил над нами. Сергею не составляло особого труда заметить мой ярко-голубой спасательский комбинезон. Единственное, что беспокоило меня, как бы не захлебнулся Чугунков, который все время был без сознания и так и не пришел в себя.

Вертолет завис над нами, и сверху спустилась крепкая проволочная петля, соединенная коротким поводком с тупым крюком, наподобие гарпунного. Я закрепила крюк за ременный пояс Чугункова, сама зацепилась ногами за петлю и махнула рукой Сергею. Он поднял немного вверх сам вертолет, чтобы выдернуть нас из воды, а затем включил лебедку, и мы потихоньку поползли вверх.

Сергей помог забраться в вертолет мне, затем мы вместе с ним втащили в кабину Чугункова. Быстро осмотрев его, я нашла входное отверстие в груди справа, заклеила его пластырем, вколола ему стимулятор сердечной деятельности, обезболивающее и еще что-то, что рекомендуют применять при огнестрельных ранениях. Чугунков открыл глаза, посмотрел на меня вполне осмысленно, но тут же вновь отключился, голова его безжизненно повисла..

Вертолет тем временем совершал какие-то сложные виражи, и я поняла, что Сергей высматривает среди волн старика-айна и Турсунова. Впрочем, возможно, что и они остались живы, может, их тоже взрывной волной выбросило с катера в воду?

Чугунков застонал и перевернулся на бок.

Забеспокоившись, что у него вновь пойдет кровь, остановившаяся от морской воды, я еще раз проверила его рану. Все было в порядке. Расстегивая ему комбинезон ниже груди, чтобы ткань не мешала дыханию, я вдруг обнаружила, что во внутреннем кармане лежит какой-то конверт. Он вместе с тканью комбинезона был пробит пулей Турсунова. Я вытащила конверт и увидела, что он размок и бумага внутри — тоже. Надписи на конверте никакой не было. Я осторожно вытащила бумагу и развернула, стараясь не порвать.

«Конечно, то, что я сейчас делаю, не назовешь высокоморальным поступком, — подумала я. — Но меня, наверное, извиняет то, что делаю я это только ради того, чтобы разоблачить агента в рядах МЧС. Или, наоборот, снять свои подозрения с человека, которого хочу уважать и любить. Конечно, если это личная переписка, читать не буду, но вдруг это — как раз то, что я ищу?»

Едва я развернула мокрый лист бумаги, в глаза мне бросился кусок текста, который я не могла не прочесть уже потому, что на него упал мой взгляд, и я прочитала то, что увидела, автоматически.

«Любимый мой! — прочитала я с изумлением. — Остались, наверное, считанные месяцы до того дня, когда мы сможем быть с тобой вместе постоянно, не считаясь с косыми взглядами наших родственников и нетактичным изумлением старых друзей. Единственно, кого мне становится жаль, когда я думаю о тебе, моя надежда, это Гришу, которому, наверное, будет трудно правильно понять мой выбор…»

Дальше я читать не стала. Письмо было слишком интимное, и мне вообще не следовало бы его трогать. Но что сделано, то уже сделано.

Я уже собиралась сунуть лист бумаги обратно в конверт, как вдруг меня разобрало неистовое любопытство, кто же автор этого письма. Что-то подсказывало мне, что я должна это узнать, что в этом, возможно, будет содержаться разгадка многих, мучающих меня вопросов. Стыдясь саму себя, я перевернула лист бумаги и с еще большим изумлением прочитала:

«Все, любимый! Целую! Твоя Леночка!»

«Так это же Крупнова! — подумала я ошеломленно. — Вот так номер!»

Мое изумление разрушил торжествующий крик Сергея:

— Ах ты, сволочь! Ну, сейчас я тебя!

Я быстро сунула письмо в конверт, конверт в карман Чугункова и повернулась к Сергею.

— Что там, Сережа?

— Так он же ныряет, сволочь, чтобы я его не заметил! — ответил Сергей со злостью. — Я узнал его — это та самая сволочь, что ранил меня в Птичьем ущелье.

— Мне показалось, что он японец, — сказала я.

— Конечно, японец, — убежденно подтвердил Сергей. — У меня на них глаз наметан.

— Сережа! — вцепилась я в его руку. — Его обязательно нужно привезти на Шикотан. Теперь он единственный может подтвердить, что вся шумиха с ядерным взрывом — спектакль. Мало того, он поможет нам выяснить, кто устроил этот спектакль!

— Он мне ногу прострелил, сволочь! — отозвался Сергей. — И я его возьму.

Он нажал какую-то кнопку, и под воду ушла осветительная ракета. Поверхность воды под нами стала на минуту светлее, под водой расплывался какой-то огненный шар диаметром метров десять. Я увидела, как в стороне от шара вынырнула фигурка в пятнистой форме пограничника и отчаянно замахала руками.

— А! Не нравится! — закричал обрадованно Сергей. — Сам, сволочь, к нам запросился!

Сергей завис над плавающим внизу японцем и сказал мне:

— Брось ему петлю.

Я подняла дверь и швырнула вниз петлю, на которой Сергей поднимал меня.

— Осторожно, Сергей, у него может быть нож! — сказала я. — Старика он дважды ножом ударил.

— Это он пусть себя осторожно ведет, — проворчал Сергей. — В то, что он самурай и сделает себе харакири, я не верю, значит, сам будет осторожность соблюдать, без наших напоминаний.

Увидев, что японец закрепил на себе петлю, Сергей поднял вертолет, выдернув японца из воды, и сказал мне:

— Смотай трос до половины и на тормоз поставь.

Через минуту мы начали набирать высоту. Когда поднялись уже прилично, Сергей попросил меня:

— Посмотри, что там, внизу.

Я выглянула вниз. Японец что-то кричал и махал руками. У меня в душе не шевельнулось к нему абсолютно ничего. Ни капли жалости, ни грамма сострадания не могла я в себе отыскать.

Сергей включил крейсерскую скорость, и вертолет помчался к заставе с максимальной скоростью, на которую был способен. Японец уже не кричал и не дергался, он застыл на петле и не делал попыток покончить жизнь самоубийством, как и предполагал Сергей.

Мы неслись над океаном вслед за склоняющимся к горизонту солнцем, и мне иногда казалось, что я вижу среди волн клочок синего цвета. Я каждый раз порывалась схватить Сергея за руку и заставить спуститься пониже, чтобы подобрать старика-айна в его синем халате, расшитом белыми прямоугольными узорами.

Но в следующее мгновение убеждалась, что это лишь отсвет солнца от синей в белых барашках пены вод Тихого океана.

Глава восьмая

Чугункова мы даже не стали выгружать из вертолета. Приставили к нему врача и прямым ходом отправили в Южно-Курильск.

Турсунова вытащили из петли. Он окоченел и не мог двигаться самостоятельно. Его отнесли на заставу, согнули не слушающиеся руки и надели на них наручники.

Я не сторонница силовых методов ведения допросов и вообще силового давления на противника, который находится в твоих руках. Об избиении арестованных на допросах вообще речи и быть не может. Я считаю, что любой самый сильный удар кулака можно заменить фразой, которая пошлет твоего противника в нокаут и принесет тебе победу, нужно только быть очень внимательным.

Но я не могла себе не признаться, что после полета над океаном «под вертолетом», который устроил Турсунову Сергей, тот стал намного мягче в общении и гораздо сговорчивее.

Мне не стоило большого труда заставить его признаться, что он работал на Шикотане вместе с Краевским, который осуществлял общее руководство операцией и контакты с японской стороной. Кто был заказчиком всей операции, Турсунов не знал, по крайней мере утверждал, что не знает. Контакты высшего уровня шли через Краевского. Лодки охотников-айнов были расстреляны двумя торпедами самим Краевским, упустившим из виду только одного старика, которому удалось выплыть и не попасться на глаза наблюдателя с катера Краевского.

В задачу Турсунова входило выкрасть старика и передать его японской стороне. В случае если старик откажется ехать в Японию, уничтожить его. Все «подобранные» в океане японцами охотники-айны были подставными лицами, и старик должен был подтвердить их показания. Но старый айн почему-то заупрямился. Турсунов не смог толком объяснить, что за проблема у него возникла, почему он не смог договориться с ним.

О судьбе упавшего со скалы Краевского ему ничего не было известно, и как я ни билась, он на этом настаивал. Пришлось поверить. Впрочем, Турсунов был уверен, что Краевский сумел выбраться невредимым.

Записав на пленку показания в присутствии свидетелей, я отправила его под надежной охраной в Южно-Курильск и передала все материалы допроса в Питер Менделееву.

Моя работа на Шикотане была, в общем, завершена. Оставалось только составить формальный отчет о своих действиях и можно отправляться домой. Но что-то меня словно тормозило, не давало сесть в вертолет и, бросив на Шикотан последний взгляд с воздуха, растаять в голубом осеннем небе Курил.

Прощаясь с Сергеем, я поняла, что меня задерживало на этом крохотном клочке российской земли на краю великого океана.

— Что же случилось с той девушкой из деревни айнов, на которой ты едва не женился? — спросила я Евграфова, когда мы стояли с ним у взлетной площадки.

Вертолет уже раскручивал лопасти винта, и времени у нас оставалось совсем немного.

Евграфов посмотрел на меня грустными глазами и сказал просто и доверчиво:

— О-Кари ушла в океан к большой волне…

— Ушла? — не поняла я.

— У айнов есть поверие, что большая волна, цунами, забирает их в царство Большого кита, покровителя их рода, — пояснил Сергей. — Старик-отец не разрешил ей выйти замуж за русского, он давно присмотрел ей жениха из Японии, из деревни на Хоккайдо. Она должна была уехать в Японию. Я хотел просто увезти ее от отца, подать рапорт об отставке и уехать с ней в Россию, но она не смогла нарушить обычаи своего рода. По их традиции, девушка, которая не хочет выходить замуж за мужчину, которого присмотрели ей родители, имеет право отказаться и выйти замуж за Большого кита. О-Кари уплыла в океан и не вернулась. Так у них поступают и старики, которые чувствуют приближение смерти, — они сами уходят в страну Большого кита.

Мы помолчали. Мне ничего не хотелось говорить, просто было грустно, не хотелось улетать с Шикотана.

Сергей посмотрел мне в глаза, положил руки на плечи и сказал:

— Вот и ты от меня уходишь…

Мне стало очень жарко, и глаза сами собой наполнились слезами.

— Сережа, — прошептала я. — Ты…

Я обняла его руками за шею и поцеловала.

— Я буду ждать тебя, Сережа! — крикнула я уже из двери вертолета, в котором сидел Фимка Шаблин и смотрел на нас с нескрываемым изумлением.

Дверь захлопнулась, и вертолет поднялся в небо, оставив Сергея внизу, на Шикотане, вместе с моими надеждами на то, что моя одинокая жизнь будет разрушена этим мужчиной.

Я почему-то была уверена, что он никогда не встретится со мной больше. И от этого было так грустно, что хотелось плакать.

Фимка смотрел на меня такими же грустными сочувствующими глазами и пытался что-то говорить, чтобы меня отвлечь. Но мне не хотелось ничего слушать.

Я уткнулась в Фимкину штормовку, прижала лицо к его руке и по-настоящему горько и свободно заплакала. Фимка гладил меня по голове и говорил тихо:

— Все будет хорошо, Оленька! Все обязательно встанет на свои места!

Content

Светлана Алешина
В пекло по собственной воле

В пекло по собственной воле

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Большая волна

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая