Ирина Андронати, Андрей Лазарчук

Аська. Ведьма

повесть, пьесы и рассказы

Аська

1

День, когда Аська Чебурахина, она же Чебурахина мать, получила свою первую «аську», подписанную простым словом «МЫ», начался безобразно, а кончился так, что лучше бы он вообще не кончался…

После долгой погодной невнятицы на Питер упал настоящий мавританский зной — с белым небом и белым солнцем, с бродящими по улицам пыльными джиннами, с воронами, влипшими в мягкий асфальт, и с несчастными людьми за баранками дорогих автомобилей, которые — автомобили — могли только плестись в сторону загорода в длиннейшей веренице себе подобных со скоростью роста бамбука — ну, если сильно повезёт, то чуть побыстрее. Город, и без того не блиставший чистотой, вдруг опустился, как опускается в дикую жару почти каждый северный человек (семейные трусы и мокрый платок на голову): тротуары завалены были обёртками от мороженого и бутылочками из-под напитков, созданных всякими сволочами, чтобы поддерживать жажду, и ещё каким-то мусором, и палой листвой (в июне!), — и иногда пыльные джинны, проходя мимо, поднимали всё это в воздух и долго кружили вокруг себя, с ленивым любопытством рассматривая.

Оставалось утешаться одним: что остальным ещё хуже. Лондон, например, затопило. Лос-Анджелес в кольце лесных пожаров. Кейптаун завален снегом по самое «не могу». И так далее.

Как это вошло в обычай уже много лет назад, город оказался совершенно не готов к перемене погоды. Летом ведь положено готовиться к зиме? Вот к зиме и готовились.

В первый же день зноя начались перебои с электричеством, потому что те, кто мог, включили на полную мощность кондиционеры. А на третий день к вечеру Васильевский, Петроградку, Охту — да и всё правобережье — накрыло настоящим блэкаутом, даже поезда метро остановились на полтора часа. Это, конечно, было настоящее ЧП, тем более что и начальство, и народ по привычке боялись терактов. Тётя Валя извинялась по телевизору перед подвластным населением, кого-то из своих стыдила, кого-то порывалась повесить, сам Чубайс прилетел в голубом вертолёте с перекрещенными молниями на фюзеляже — в общем, людям нашлось чем заняться.

Равно как и Аське: она чудом выскочила из метро за минуту до конца света и, поразмышляв ночью на тему «надо что-то делать», рано утром пошла в гараж — выкатывать свой «москвич». Четыреста двенадцатый.

Да, Аська ездила на «москвиче». Тем, кто понимает, что это такое: молодая женщина на «москвиче», — ничего больше можно не объяснять. Они и так проникнутся уважением. А тем, кто не понимает, всё равно ничего не объяснить. «Москвич» — это стихия. Это надо почувствовать самому.

Например, как он закипает, постояв десять минут на жаре с работающим движком…

Но Аська не собиралась терять время в пробках. У неё был проложен хитрый маршрут с немалым числом дворов и переулков и с рискованным проездом под «кирпич», зато без малейшего шанса застрять. Сорок пять минут в один конец.

Почему она не ездила так всегда? А потому что на метро получалось в полтора раза быстрее и вдвое дешевле. Аська же была человек практичный.

Так ей казалось.

Ибо все знакомые её твёрдо знали, что нет на свете существа более нелепого и неприспособленного.

Рассмотрим внимательнее.

Общественный статус: офисный хомячок. Контент-редактор сайта (это официально; а на самом деле — делает всё, что умеет, а умеет многое, кроме как отказываться от заданий начальства, а потому регулярно пашет за капризных программёров) не самого большого и не самого раскрученного интернет-магазина. Косметика-парфюмерия-бижутерия-фитнесс. А ведь когда-то начинала как хороший репортёр, ей прочили блестящее профессиональное будущее.

Не срослось. Сломалось и не срослось.

Да и на нынешнем своём месте могла бы получать вдвое больше. Не умеет добиваться, не умеет показать свою незаменимость.

Далее: семейное положение. Солидная замужняя дама, мать шестилетнего сына. Вся загвоздка в том, что не представляет себе, где он шляется, этот так называемый муж. В глаза не видела уже больше года. Время от времени (раз месяца в три) названивает откуда-то, говорит, что дела его блестящи и вот-вот начнётся новая настоящая жизнь. После всего всё продолжается своим чередом. А Бу — это сокращённо от Чебурах — уже осенью в школу. И что нас там ждёт… Дело в том, что Бу не любит разговаривать. Умеет — равно как и читать и писать — но вот не любит, и всё. И никак его не сбороть. Трёх психологов увезла неотложка…

Наконец, внешность. Единственная заметная черта Аськи — это сложноторчащие в разные стороны рыжие кудри. Любимая одежда летнего сезона — маечка-футболочка-топик на голое тело (а как иначе? — размер бюста минус первый, лифчиков таких не делают) и бесформенные «штаны с много карманов». Косметику-парфюмерию-бижутерию-фитнесс Аська ненавидит всеми печёнками. Вернее сказать, не абстрактно ненавидит, а применительно к себе. Ненавидела бы абстрактно — давно бы пошла искать другое место работы. Пока же — нет.

Да, и Аськин «москвич» — настоящей соловой масти. Других таких в мире не существует.

* * *

Чего она не учла — так это ремонта дорог. Город опять спешно латал прорехи. Два раза пришлось пускаться в объезд, и вместо положенных девяти она прибыла на рабочее место в девять тридцать. Что ещё хорошо было в Аськиной службе — так это либерализм начальства. На опоздания и ранние уходы смотрели сквозь пальцы — было бы дело сделано. Удавалось даже брать работу на дом и отправлять результаты по сети. Этот вариант не слишком приветствовался, поскольку в головах у старших менеджеров сидели понадёрганные из учебников и плохо усвоенные слоганы типа «мы — команда!» — тем не менее, если попросить, могли позволить.

Только надо было попасть под хорошее настроение начальства.

Именно это Аська и намеревалась сделать. Чем мотаться через полгорода по такой жаре…

Когда она вошла, то оказалось, что никто ещё не работает, а все живо обсуждают вчерашнее. Сеть лежала мёртво. Сисадмин Женя, красный и злой, пытался высечь искру. К нему подходили, осторожно заглядывали через плечо, исчезали на цыпочках. Шаман под горячую руку мог и убить.

Плюхнув брезентовую сумку под стол, Аська отправилась умываться, а на обратном пути подсела к Гуле, лучшей своей подруге по работе (да и вообще), девушке ориентальных кровей, черноволосой, полногрудой и толстопопой, при этом с талией пятьдесят шесть (Аська сама меряла). Гуля играла с компьютером в покер на раздевание.

— Что, мать? — не отрывая взгляда от дисплея, спросила Гуля. — Грустно?

— Чего? — удивилась Аська.

Гуля щёлкнула мышкой. На белокуром красавце остались только кожаные стринги и один носок.

— Ё! — сказала Гуля, откинувшись на стуле. — Так ты ещё не знаешь…

— Нас всех увольняют?

— А? Нет. Не до такой степени. Но ты готовься. Презики есть или дать?

— Да за что?

— А вот он уже идёт, он тебе всё расскажет…

И нажала F6. Покер свернулся в трей.

По проходу надвигался Грозный, он же Вик-Тим — шеф информационного отдела, непосредственный Аськин начальник.

— А, — сказал Вик-Тим, еле шевеля губами — как будто разговаривать с Аськой он мог, только преодолевая чудовищную брезгливость. — Ну, пошли.

И двинулся дальше, к своей выгородке, ведя понурую и во всём виноватую Аську на невидимой колючей верёвке.

Она шла и никак не могла понять, за что же ей предстоит выволочка. Она всё всегда делала как положено!..

— Твоя работа?

На дисплее была действительно её работа. Та, которую она закончила и сдала буквально вчера. Обновлённая база данных по всем товарным позициям склада с наконец-то нормально работающим поисковиком.

— Да, Виктор Тимофеевич…

— И какого чёрта?

Она посмотрела. Потом попыталась запустить поиск.

Н-да…

Быть этого не могло, но вот — было.

— Не понимаю… вчера же всё работало…

— А нужно, чтоб — сегодня! — тихо рявкнул Грозный.

— Ой, — сказала Аська. — Есть же бэкап! Там всё должно быть нормально! Я сейчас!

Она убежала к своему рабочему месту, пнула комп по клавише включения, замерла в ожидании. Комп защёлкал, зашелестел — и вдруг взвыл винчестером, взвыл так, как никогда не выл раньше, дисплей оставался чёрным, и Аська с отчаянием поняла, что никакого бэкапа у неё нет.

— Жёсткий диск — не средство для хранения информации, — назидательно сказал шаман.

Аська хотела его убить, переехать «москвичом» — однако передумала. В конце концов, шаману тоже сегодня досталось. И тоже совсем не по его вине.

От Грозного Аська много нового узнала о своей необязательности и о легкомысленном устройстве мозга, о вычетах из её, Аськиной, зарплаты за каждую жалобу клиента, и о том, какое это счастье — работать в коллективе единомышленников и какое несчастье в нём не работать…

— Значит, так, Чубуракина! — (и Аська не стала его поправлять) сказал Вик-Тим. — Чтобы к вечеру, кровь из носу…

Но тут воскресла сеть.

* * *

Как всякая уважающая себя интернет-компания, «Шарм» — вот мы и добрались наконец до названия — для внутренней жизни использовал сетевые технологии, прежде всего электронную переписку через корпоративный сервер (это он упал утром) — и знаменитую «аську», интернет-пейджер ICQ, позволяющий обмениваться короткими записочками хоть со всем миром. Кое-кто именно так и делал, начальство мирилось. Обойтись без «аськи» было трудно, контролировать её — геморройно, так почему бы не позволить хомячкам в фоновом режиме поразвлекаться?

Это тоже была рекомендация из учебника.

Воскрешение сети ознаменовалось звуком почтовых рожков, сигнализирующих о поступлении новой почты, и многочисленными «ку-ку» посыпавшихся «асек».

Ближайшее «ку-ку» донеслось из компа Грозного. Он бросил взгляд на экран и, не желая отвлекаться, собрался было продолжить черновую драчёвую отделку Аськи, но вдруг нахмурился.

Вернулся взглядом к монитору.

Привстал, снова сел. Задумался.

Сунул между зубами ноготь, громко клацнул. Застыл — и в стылой позе сидел долго. Потом неожиданно увидел Аську.

— А, Чебурахина. Ладно, иди, иди. Работать надо. Базу свою делай… три дня тебе хватит?

Аська оторопело кивнула.

— Ну и славно. Всё, давай.

«Сколько нужно программистов, чтобы поменять лампочку? — Ни одного. — Почему? — Потому что лампочки — это железо, а программисты железом не занимаются».

Шаман рук замарать не боялся. Когда Аська на подгибающихся вернулась к своему столику, шаман как раз закручивал последний болтик на крышке системного блока.

— Работает, — сказал он. — Я потом с твоим винтом поковыряюсь, униксовский комп нужен, — может, что-то удастся спасти. Ну а тут — всё настроено, валяй, старые бэкапы я тебе сбросил…

Всё ещё офонарелая Аська, сдержанно поблагодарив шамана, уселась на крутящийся стульчик и стала разбираться в том, что у неё есть в наличии и чем придётся разживаться на стороне.

И тут Аськин комп издал знакомое «ку-ку». Развернулась записочка: «Загадайте любое число от 1 до 99». Аська хмыкнула и послала ответ: «8». Через несколько секунд прилетело: «ВЫ УГАДАЛИ!!! Теперь МЫ готовы исполнить любое Ваше желание». Аська задумалась, куда бы поостроумнее послать шутников…

2

В этот момент сдохли кондиционеры. Все четыре — одновременно. На улице было уже за тридцать. В тени.

Пока вызвали сервис. Пока они приехали. Пока разбирались, где поломка…

В чём суть работы редакции сайта? Обновить страничку (если нет новостей, то придумать их), разместить свежие рекламные материалы, исправить обнаруженные ошибки… По большому счёту, при том объёме информационных материалов, что размещался на их сайте, с работой могла справляться одна — одна! — специально обученная блондинка. Однако же держали четверых, в том числе начальника с почти кабинетом: наверное, для солидности. Или чтобы одинокая девочка не заскучала на работе.

В общем, кондиционеры чинили, а три сотрудницы информационного отдела (и примкнувшие к ним компьютерщики и бухгалтерия) обсуждали появление на рынке новых духов с аттрактантами (они же феромоны). Все особенно интересовались Аськиным мнением, поскольку она когда-то занималась продажей парфюмерии — и не по сети, а вручную. Но Аська, как честный человек, ничего обнадёживающего сказать не могла — хотя из опыта знала, что какие-то тайные разработки наверняка существуют (но вряд ли попадают на рынок)…

Впрочем, это была такая история, которую Аська не то что не рассказала бы никому, но и себе строго-настрого запретила вспоминать. И, как честный человек, запрет этот соблюдала.

Старалась соблюдать. Это не всегда получалось, особенно во сне.

Вик-Тим, бросив подчинённых подыхать, поднялся этажом выше, к старшим менеджерам, где наверняка были и прохлада, и лимонад со льдом, и перспективы продвижения по службе… а здесь — одуревшая от духоты Аська вдруг вернулась к своему компу, нашла в списке поступивших сообщений странную «аську» и нашлёпала ответ: «Хачу многа МАРОЖЕНАГО!!!»

И отправила.

Тут же кукукнуло. «Ваше желание принято. МЫ». И следом: «Ваше желание будет исполнено немедленно. МЫ».

— Ну-ну, — сказала Аська.

* * *

Гуля внимательно смотрела на неё.

— Что? — не поняла Аська.

— Да нет, — сказала Гуля. — Ничего.

Но Аська почувствовала какую-то недосказанность.

* * *

Буквально через пятнадцать минут лязгнул грузовой лифт, и в зал, пятясь, вошёл Макмаксыч, начальник отдела логистики и бывший любовник Гули (расстались без обид); в одной руке у него была большая коробка, перевязанная блестящей ленточкой, а в другой — букет цветов.

— Девчонки! — широко улыбаясь, Макмаксыч взмахнул букетом; «девчонки» относилось и к шаману, но на такие мелочи шаман внимания не обращал. — У меня тут сеструха племянника принесла, так что прошу отпраздновать! — и плюхнул коробку на стол.

Сестёр, включая двоюродных, у Макмаксыча было девять, он называл себя ошибкой генетики и жертвой бабьего засилья.

— Мальчика? — недоверчиво спросила Гуля.

— С вот таким этим самым! — радостно показал Макмаксыч. — Смерть девкам!

В коробке оказался шикарный торт-мороженое.

* * *

Когда с тортом было покончено, ложечки облизаны, кондиционеры заработали снова, все расселись по местам и началось какое-то подобие работы, Аське пришла «аська»: «Ваше желание исполнено. Готовы исполнить любое другое ваше желание. МЫ».

* * *

Часа в четыре свет вырубился по всему району, и начальство, проявив человеколюбие, распустило коллектив по домам.

— Ты, мать, это… — сказала вдруг Гуля тихо-тихо, чтобы точно никто не услышал. — Мороженым только не увлекайся, ага?

— Что? — не поняла Аська.

— Ты слышала.

И ушла, очень нервно подрагивая толстым чёрным хвостом.

* * *

На стоянке солового «москвича» не оказалось.

Аська понимала, что это могло произойти в любой день (никакой реальной противоугонки на бедолаге не стояло), но всё же несколько растерялась. И в силу этой растерянности не стала ни вызывать милицию, ни сама идти в отделение (а ведь за углом) — просто плюнула на утраченное имущество, всё равно не найдут, поскольку никогда не находят, — и заторопилась на метро, забирать Бу из садика — почему-то ей казалось, что сегодня надо как можно скорее забрать Бу из садика. Вот надо, и всё. Почему-то.

Метро работало. На подступах к нему раздавали книжечки люди в светлых простых одеждах: то ли «Солнечный Храм», то ли «Храм Света» — Аська встречала их не в первый раз, но никак не могла запомнить. Да и не стремилась.

Ей протянули брошюрку, она вскользь прочитала название: «Друг для друга мы можем сделать всё», но брать не стала — зачем? Тем более что ещё старый, репортёрских времён опыт знакомства с чем-то подобным этому «храму» у неё имелся — и именно об этом она и запрещала себе вспоминать…

В детском саду сказали, что Бу забрал отец. Пришёл и забрал.

* * *

Наверное, сработала защита. Аська не испугалась — или испугалась настолько сильно, что ничего не почувствовала. Пришёл отец. Забрал…

Обыкновенное дело. Каждый бы день так.

Правда, она совсем не помнила, как дошла до дому. Вот только что была в садике — а вот уже отпирает дверь.

Первое, что она услышала, — как хохочет Бу.

* * *

Наверное, Аськин муж (именем Стасик, Станислав Андреевич Громыко, это вам не жук чихнул) был отвратительным мужем. Но у него было замечательное качество, может быть, единственное: он умел нравиться детям. Своим, чужим — каким угодно. Он с ними валялся, боролся, пел, изображал дохлого медведя, грушу для битья, самолёт — в общем, дядя Стасик был кумиром довольно большого числа уверенных в себе личностей возрастом от трёх до девяти лет. Бу в это число входил. На равных с остальными.

И сейчас Аська увидела, что комната её, и без того никогда не отличавшаяся строгим порядком, основательно, по-военному разорена, под зелёный ковёр подсунуты книги (а как ещё можно сделать холмистое поле в комнате?!!) — и на холмах разворачивается сражение между, надо полагать, Бонапартом и марсианами.

Стасик воевал за марсиан — и позорно проигрывал. Тепловой луч был ничто в сравнении со старой гвардией!

Бу, в новенькой треуголке из подручных материалов, поднёс к губам невидимый горн, чтобы протрубить атаку конницы Мюрата (или Нея, кто их разберёт?) — и вдруг улыбка с его лица стремительно потекла, как течёт тушь под дождём…

— Мама, ты что?

* * *

Она сказала им обоим всё, что о них думала, и заперлась в ванной.

* * *

Ещё Стасик умел хорошо признавать себя виноватым во всём, извиняться, пресмыкаться, обещать исправить любые проступки и иногда даже переводить конфликт в шутку. Без этого он бы просто не выжил в нашем жестоком мире.

На второй час осады Аська сдалась. Сдалась в том смысле, что из ванной вышла. Наверное, на это решение повлиял и звонок Гули: Гуля просила политического убежища на коврике под дверью — дня так на два. В чём трабблы, объяснять не стала, а Аське не хотелось расспрашивать, вон — свой траббл нарисовался, девяносто пять килограммов…

Торт, «пепси» и шампанское Стасик наверняка купил заранее, знал, зараза, что всё у него получится. Бу набарабанился до осовения и отправился спать, бормоча: «Покой-ночи, покой-ночи… какой бред…»

Аська посидела с ним пять минут, начала было обязательную предсонную сказку, но Бу, внезапно помрачнев, спросил: а что, уже нельзя быть тем, кем хочешь? Почему это вдруг? — спросила Аська, и Бу рассказал, что сегодня воспитательница спрашивала, кто кем хочет стать, Бу сказал, что хоббитом, а воспиталка сказала, что хоббитов не бывает, а бывают только пожарные, милиционеры и космонавты.

Будешь ты хоббитом, будешь, успокоила его Аська, и Бу тут же заснул, выпятив губы.

Когда она проходила мимо своей комнаты, то обратила внимание на мигающий в уголке монитора значок пришедшей «аськи».

«Любое Ваше желание будет исполнено. МЫ».

Может показаться странным, но Аська про НИХ просто забыла. За событиями вечера вся эта игра в желания казалась непомерно затянувшейся и не очень смешной шуткой.

«Хочу, чтобы Бу стал хоббитом», — напечатала она, почему-то помедлила, но всё-таки послала. Посмотрим, что вы на это скажете.

«Ваше желание принято. МЫ».

Известие о том, что это Стасик позаимствовал «москвича» на пару часов, Аська восприняла уже почти равнодушно. А позвонить ты не мог? Да я думал — успею поставить… ну, срочно надо было, понимаешь? Я ж не знал, что вас так рано распустят…

Ну да. Он не знал.

А вообще дела у Стасика шли великолепно! Он вписался в такой перспективный проект, что мама не горюй! Вот ещё чуть-чуть, и не просто денег будет по колено, а вообще можно будет всё. Понимаешь, всё! Вот просто ВСЁ. Что захочешь. Больше, чем можешь вообразить. Вот чего ты хочешь?

* * *

Спать, сказала Аська, я безумно устала сегодня. Именно спать, ты меня понял, Стас? И ещё Гулька должна приехать, у неё трабблы дома…

* * *

На самом деле она совсем не хотела спать, а наоборот — была чудовищно возбуждена, взвинчена и тратила много сил, чтобы не показать этого. Просто как в анекдоте: «Девушка, а почему вы всё молчите и молчите? — Трахатша хошу, ашш жубы шводит». Её безумно тянуло к Стасу, её хотелось вот прямо сейчас завалиться со Стасом под кухонный стол… но, во-первых, а где же тогда воспитательный момент? — и во-вторых, чувство это — немотивированной и почти неодолимой тяги к мужчине — было ею испытано однажды, запомнилось, запечатлелось где-то в подкорке (и само оно, и убийственное похмелье после) — и вот верный друг подкорка предостерегала: не поддавайся!

Если вы понимаете, что вами пытаются манипулировать, сделайте немедленно что-то такое, чего манипулятор от вас никак не ожидает.

* * *

Аська встала и принялась за уборку. Пылесос она когда-то купила специально такой — малошумный. Чтобы можно было использовать в любой момент.

Некоторое время Стасик просто таращился на неё. Видимо, не мог понять.

— Ты что, меня выставляешь? — спросил он наконец.

— Ну что ты! — выпрямилась Аська. — Как я могу посметь! Ты волен в любую минуту уходить, приходить, заниматься чем хочешь…

И так далее. Сарказм в чистом виде.

Стасик дождался конца монолога.

— А ведь я прощения просить пришёл…

Он достал из кармана красную коробочку, открыл. Там было кольцо. Красивое такое — но не развесистое, а лаконичное. С бриллиантом.

— Вот. В знак всего хорошего, что было, и с надеждой на всё то, что будет…

* * *

Аське ещё никогда не дарили бриллианты. А кто бы?

* * *

Ма-ни-пу-ли-ру-ет! — вопила подкорка. — По-ку-па-ет!

Да ладно, слабо отбивалась Аська. Ну, манипулирует… ну, покупает… типа, для уверенности…

* * *

Вслух она ничего не сказала. Только сунула пылесос в угол, сходила умыться (из зеркала на неё посмотрело дикое, лохматое и затравленное бриллиантами существо) и вернулась на кухню. Стас как раз заканчивал разливать шампанское по чайным чашкам.

— Я ещё ничего не решила, — хмуро сказала Аська. — Так что не строй иллюзий…

— За нас, — сказал Стас и поднял чашку на уровень глаз.

* * *

После второй он попытался Аську поцеловать, но был мягко отвергнут. Впрочем, не обиделся.

* * *

— Слушай, — сказал он после третьей (и последней; из бутылки вяло стекли последние капли), — а давай прогуляемся? Вечер такой хороший, Борька спит, да и вообще уже большой…

— Сейчас Гулька придёт, — язык у Аськи слегка заплетался. — Я говорила, у неё трабблы.

— Ну что нам эта Гулька! — неосторожно сказал Стас…

Женская дружба — это особый феномен, рациональному разъяснению не поддающийся. Неосторожно похвалить подругу жены — опасно. Неосторожно её принизить — опасно в кубе.

* * *

Наверное, по-хорошему Стасу сейчас надо было встать, извиниться, попрощаться и уйти — с тем, чтобы прийти завтра, принести цветы и что-нибудь к цветам. И всё прошло бы как по маслу, поскольку Аська правда без него скучала, грустила и даже скулила иногда, когда её никто не видел. Но вместо этого Стас попытался настоять на своём: пойдём, пойдём, ну, пойдём же!..

И, понятное дело, Аська воспротивилась самой идее куда-то идти. Растопырила все локти и коленки…

А когда Стас как бы шутя попытался сгрести её в охапку, она со всей дури лупанула его по щеке и по уху расслабленной ладонью.

Как она спустя некоторое время поняла, он её просто оттолкнул, и сам испугался того, что случилось. А случилось, что Аська зацепила ногой порожек и, падая, попыталась удержаться за спинку, но стул вывернулся — и углом сиденья заехал Аське по левой скуле. Сыпанули искры…

* * *

Аська не помнила, что она орала. Просто потом сильно першило в горле.

Внизу хлопнула дверь подъезда.

Она постояла, глядя на остатки пиршества, сунула остатки ни в чём не виноватого тортика в мусорное ведро и решила, что остальное подождёт.

На душе было погано-погано.

Потом она оказалась перед компом. Винчестер весело покряхтывал, грузя программы, соединяясь с сетью…

Ну и ладно, думала Аська свирепо, ну и пошёл ты, ни знать о тебе не хочу, ни думать! Обходилась — и дальше обойдусь!

Поэтому, когда раздалось «ку-ку» и в развернувшемся окошке появились слова: «Любое Ваше желание будет исполнено. МЫ», — Аська немедленно отстукала ответ: «Пусть он больше никогда не приходит!»

Через минуту снова кукукнуло: «Просим уточнить желание. Кто не должен приходить?»

Может, не надо? — спросил кто-то внутри, но Аська уже отправляла ответ: «Мой муж Станислав Громыко».

И откинулась, чувствуя себя победителем.

«Ваше желание принято».

«Ваше желание будет исполнено в течение часа».

Ну да, неуверенно подумала она.

* * *

Гуля так и не пришла. Аська звякнула ей на мобильник, но женщина-робот сказала, что абонент временно не обслуживается.

Аська положила свой мобильник на стол — и он привычно куда-то делся. Так что когда стали звонить ей, она долго не могла разыскать вопящую трубку.

— Ты! — закричал откуда-то издалека Стас. — Это всё ты натворила, сука! Это ты во всём виновата! Я только хотел…

Потом раздался скрежет, будто открывают страшно заржавленные железные ворота. И — тишина…

Аська с трудом положила телефон, пытаясь понять, что нужно сейчас сделать. Наверное, позвонить в милицию…

«Ку-ку» раздалось так громко и неожиданно, что Аська подпрыгнула.

«Ваше желание исполнено».

И тут позвонили в дверь.

То есть это могла быть приехавшая наконец Гулька, или мог быть Стас, устроивший весёлый розыгрыш, или соседка сверху, потревоженная шумом, или сосед снизу, у которого опять капает с потолка, и Аська уже почти отперла дверь, но рука её почему-то повисла в двух сантиметрах от замка.

От двери исходила опасность. Аська ощущала её, как вибрацию. И вот с того мгновения, когда она уловила непонятное и поняла, что это опасность, никакая сила в мире не заставила бы её отпереть дверь.

Ещё раз позвонили, а потом она услышала, как в замке начинает проворачиваться ключ! Щёлк… щёлк… дзынь… — и язычок защёлки сдвинулся.

Аська вцепилась обеими руками в маленький прочный стальной засов. Его никак не могли открыть снаружи, но она всё равно вцепилась и держала.

Дверь попробовали. Аська перестала дышать.

— Не понял, — глухо сказали за дверью.

В замке заскрежетало.

— Ключ-то тот? — спросил другой голос.

— А какой ещё может быть?

— А квартира?

— И квартира та. Вот, смотри…

— Странно.

— Слушай. А вдруг хозяева дома?

— Сказали же, что нет.

— Ну, мало ли — сказали. Валим отсюда.

— Попробуй ещё.

— Ну вот — пробую. Вот.

Замок закрылся на все четыре оборота. Дверь толкнули. Потом замок открылся. Дверь снова толкнули.

— Понял? Изнутри закрыто.

— Понял. Ай, нехорошо…

Две секунды — и хлопнула дверь лифта.

Аська сползла на пол.

Сквозь сон потом ей мерещились звуки: визг тормозов, грохот сталкивающихся автомобилей, гвалт голосов и пальба. Но она не проснулась.

И ещё сквозь сон Аська мучилась, что ничего не сделала по работе.

Ну не смогла!..

3

Утром, зашпаклевав как попало синяк и нацепив тёмные очки-стрекозы, Аська отвела Бу в садик и заявилась на службу.

Вряд ли вчера хоть кто-то заметил исчезновение солового со стоянки — зато сегодня все обратили внимание на его триумфальное возвращение. И на то, что Аську украсили боевые отметины. Таким образом, вся история обретала драматические и даже героические черты. Никто с прямыми вопросами не приставал, но поглядывали на Аську с надеждой — вдруг сама всё расскажет?

Уж чего-чего, а рассказывать Аське не хотелось.

Она разбудила комп и стала смотреть, что накопилось за вчера и сегодня. Не так много, разгребём…

Ку-ку.

«Ваше желание будет исполнено в течение часа».

Чего? Какое ещё желание?..

Всё, что было вечером и ночью, помнилось как сквозь дым.

— Чебурахина!

Фиг вам. Меня нет, меня нет… она как раз выходила из рабочей комнаты — попить кофейку и вообще — и возвращаться на зов не собиралась. Всё равно ничего хорошего из возвращения не получилось бы.

И ушла.

В закутке, который назывался столовой, стоял хороший кофейный автомат и шкаф, в котором сотрудники держали свои чашки и ложки. За шкафом было узкое пространство, где Аська спряталась, обняв свою чашку (с изображением жёлтого улыбчивого солнца).

Там её и нашли. Шаман и полузнакомая деваха из логистики.

— Во, — шаман широким жестом представил Аську девахе и удалился.

— Ася, — сказала деваха, — меня зовут Вера, у меня девочке шесть лет…

* * *

В общем, Вера купила своей дочке путёвку в детский лагерь в Латвии, а девочка возьми и заболей. Так вот, не хочет ли Аська переоформить эту путёвку на своего сына — это и Вере будет выгодно (потому что иначе слишком много денег пропадёт), и Аське не так накладно…

— Хорошо, — сказала Аська, записав в блокнотик даты и цены, и куда и когда надо будет сходить с Верой. — А как называется?..

— «Хоббитания», — сказала Вера. — Это по этому… «Повелитель колец»…

* * *

— Чебурахина, — сказал Грозный, глядя на неё подозрительно. — Ты где ходишь?

— Пью, — честно сказала Аська. — В смысле, кофий. А что?

— Вот и я спрашиваю: что? Что ты натворила? Звонили из прокуратуры, интересуются. Придётся тебе к ним подъехать. За твой счёт, учти, часы эти не оплачиваются.

— Кто бы сомневался, — сказала Аська.

— Вот, просили позвонить…

* * *

В прокуратуре сказали, что приедут сами. Скоро. Может быть, минут через сорок.

* * *

Она села за комп, и тут же пришла «аська».

«МЫ исполнили три ваших желания. Теперь Вы должны выполнить три наших поручения. С Вами свяжется наш оператор»…

Звякнуло в кармане. Аська вытащила мобилку, нажала кнопку:

— Да?

— В ближайшее время вас попросят опознать труп, — сказали в телефоне. — Вы ни в коем случае не должны этого сделать.

И — тот, кто говорил, отключился.

* * *

Следователь прокуратуры был плотен и рыж. Такие, как он, играют в кино английских моряков.

— Анна Владимировна? Меня зовут Пётр Сергеевич, фамилия Порфирьев. Я очень прошу вас не волноваться…

— Что-то с Бу… с сыном? — выговорила Аська.

— Нет-нет. Но… вы замужем?

— Формально — да.

— Ваш муж — Громыко Станислав Андреевич?

— Да. С ним что-то случилось?

— Случилось. Видите ли… Он погиб. То есть мы полагаем, что это был он.

— Не поняла.

— Ну… мы нашли его документы… в кармане. В общем, так: человека загрыз медведь.

— Стаса?

— Мы полагаем, что да. Скажите, на его теле есть какие-то особые приметы?

— Ой… — сказала Аська. — Что, до такой степени?..

— Увы, да.

— У него шрам от аппендицита и шрам вот тут, под коленкой. Родинка на пояснице…

— Справа, слева?

Аська помедлила, вспоминая, где эта злосчастная родинка.

— Слева. Да, и ещё — татуировка на левом плече. «БВКУРЭ-94»… Он?

Следователь молча кивнул.

— И всё равно — я должен попросить вас съездить со мной. Я понимаю, что это тяжело и, наверное, уже не нужно, но порядок есть порядок…

— Хорошо, — спокойно сказала Аська. — Только привезите меня обратно, ладно?

* * *

Голова трупа и то место, где должна быть правая рука, были обмотаны зелёными тряпками. Аська посмотрела на татуировку, на родинку, на шрам.

— Да, это он. Надо что-то подписать?

* * *

Потом с неё сняли показания. Она подробно рассказала о вчерашнем вечере, умолчав только о таинственных исполнителях желаний. О том, что муж пришёл извиняться, налаживать отношения, и что они всё-таки поругались (из-за чего? — как обычно, из-за ерунды), и он ушёл, нет-нет, он её и пальцем не тронул, честное слово, именно упала, зацепилась за порожек… да, а потом он ещё позвонил, вот… она достала телефон и нашла последний принятый от Стаса звонок — в ноль сорок. И всё. Что сказал? Сказал, что это она виновата во всём, а он только хотел, как лучше. Что-то вроде того. Когда можно будет забрать тело?

— Вы хотите его похоронить? — спросил следователь. Потом, наверное, почувствовал, что вопрос звучит как-то странно, и повторил фразу, выделив голосом «вы».

Аська кивнула.

Никакой подписки с неё не брали, но настоятельно попросили из города не уезжать. Потому что.

* * *

— Вот так, — сказала она Грозному. — Теперь я вдова.

— Ох, — Грозный откинулся в кресле. — Слушай, ну если что надо, ты только скажи.

— Я поработаю эти дни по удалёнке?

— Конечно. Во вторник только появись, московские манагеры приедут, будут вопросы задавать…

До вторника ещё надо было дожить.

Аська чувствовала себя как будто сделанной из бумаги: лёгкой, пустой и шуршащей.

Последняя «аська», которая пришла, когда она уже выключала комп, была такая: «Вы не выполнили наше поручение и будете наказаны».

Она долго не могла понять смысла написанного. Какое поручение?.. Потом вдруг вынырнуло: «Вас вызовут опознать труп… вы ни в коем случае…»

А она — опознала!

Но как же так? Ведь это был её муж… Как же так? Надо объяснить…

Она никому ничего не стала объяснять. На Аську накатило мрачное бессилье.

* * *

Пока она была на работе, пока ездила в прокуратуру и в морг — наверное, вчерашние гости заявились снова и уже беспрепятственно похозяйничали в квартире. Надо сказать, что взяли не так много: жалкую Аськину ювелирку (включая, к сожалению, и кольцо с брюликами, предсмертный Стаса подарок), расходную денежную заначку (реальная заначка как лежала в старом ботинке, так и осталась лежать), хороший лисий воротник, неисправный ноутбук и не очень новый дивидишник. И потом ещё несколько дней, не находя на своём месте вроде бы привычных вещей, Аська ломала голову: то ли их украли, то ли переложила куда-то, то ли дала поносить…

Почему она не вызвала милицию? Трудно сказать. Не то чтобы в голову не пришло, и даже трубку брала неоднократно и набирала 0… и снова опускала трубку. Что-то внутри мешало совершить, казалось бы, автоматическое действие…

Короче, она помыла пол и протёрла пыль.

И к компу она подходить опасалась, зная, что неприятностей не избежать. Тех или иных. Но всё же — пришлось, работа есть работа. Впрочем, она оттянула неизбежное до того, как сходила за Бу, подкормила его и усадила за книжку. Бу читал «Волшебника Изумрудного города».

Он был особенно задумчив сегодня. Она ему ещё ничего не говорила…

Комп почему-то неохотно, не с первой попытки, завёлся — и почти сразу пришла «аська»: «Вы понесли лёгкое наказание. Вы по-прежнему должны нам три поручения», — и следом другая: «Сегодня в 19–45 вы должны позвонить по номеру 219-00-42, дать шесть звонков и положить трубку».

На часах была четверть восьмого. Полчаса Аська прожила, как молодой сапёр над неразорвавшейся бомбой. Потом еле справилась с кнопками, набирая номер. Потом — цепенея, досчитала до шести. Ей показалось, что там берут трубку, и она с грохотом обрушила свою — так, что старенький аппарат отозвался тупым болезненным звоном.

Теперь меня похвалят, подумала она.

И вдруг сообразила, что Гулю она сегодня так и не видела. Быстренько набрала её домашний, подождала, довольно долго, положила трубку. Сходила за мобильником.

«Обслуживание абонента временно прекращено…»

Пришла «аська»: «Вы успешно выполнили наше поручение. Вам осталось выполнить ещё два поручения. МЫ».

Часов до одиннадцати она делала перед собой вид, что работает. Потом — перестала. Ей было так страшно, как, наверное, никогда ещё не было.

Полчаса Аська пыталась читать какой-то форум, тут же насмерть забывая прочитанное. В половине двенадцатого комп сообщил, что ей надлежит сейчас поехать по такому-то адресу, найти в здании круглосуточную типографию и сделать заказ вот этих визитных карточек (приполз файл), срок исполнения заказа — восемь утра. Вернуться домой.

Она сделала всё тик-в-тик.

Когда ехала обратно (временами оглядываясь, не началась ли какая-нибудь погоня), пришла СМС-ка: «Вы успешно выполнили два наших поручения. Вы должны нам ещё одно поручение»…

* * *

Она вернулась почти в три часа ночи и, не зажигая света, пробралась на свой диванчик. Брезгливо, как будто всё на ней заскорузло от грязи, разделась, побросав вещи на пол, укрылась простынёй и уснула — как умерла.

Несколько раз приходили «аськи», но Аська только закрывалась подушкой и куталась в жаркую простыню. Потом она всё-таки открыла глаза.

В комнате висел неподвижный отсвет от работающего монитора. Это бы ещё ничего — включился и включился, бывает. Но перед монитором неподвижно восседал Бу! И что-то одним пальцем набирал на клавиатуре. Потом раздался звонкий щелчок кнопки мыши…

Аська вскочила и, как была в простыне, бросилась к Бу. Но поздно.

«Ку-ку».

«Ваше самое заветное желание исполнено! Поздравляем вас! Вы переходите на высший уровень!»

Полуобернувшись к Аське, Бу поучающе поднял палец и рассмеялся, и вдруг оказалось, что это не Бу, а просто очень маленький Стас.

— Вот где они у меня теперь, — сказал Бу-Стас и сжал все пальцы в кулак, и из кулака что-то потекло…

…и Аська снова открыла глаза. В комнате висел неподвижный отсвет от работающего монитора. Перед монитором неподвижно восседал Бу и что-то одним пальцем набирал на клавиатуре.

Мгновенно вспотев, Аська вскочила, заглянула Бу через плечо. В углу экрана висела записка: «Ваше желание исполнено. Теперь вы должны нам четыре поручения»…

— Что, что ты пожелал? — чуть не плача трясла Бу за худенькие плечи Аська, но он только отворачивался. И лишь когда она, обидевшись, села на кухне и всерьёз заревела, он ткнул её выпуклым лбом в бок и прошептал: «Я попросил, чтобы папа вернулся».

* * *

Можно было, наверное, не ложиться, но она легла — в слабой надежде, что потом, когда она по-настоящему проснётся, все минувшее окажется сном.

* * *

Ей приснилось — и теперь она понимала, что это снится — что она приняла «аську»: «Самое заветное желание — желание, о котором не подозревает и сам желающий; самое ответственное поручение — поручение, о котором не подозревает и отдающий его. Ибо что есть звук железной флейты, как не хлопок одной ладонью? Yesterday, all my troubles seemed so far away…»

4

Когда в половине пятого зазвучала «Естеди», она подпрыгнула не диване и чуть не заорала. Хотя бы потому, что мелодию эту она назначила когда-то, загрустив, музыкальной меткой Стаса; впрочем, он так и не позвонил ни тогда, ни потом…

— Да? — почему-то шёпотом спросила Аська, поднеся телефон к уху.

— Звезда! — зажатым, но очень узнаваемым голосом отозвался Стас. — Типа, не ждали? Ну-ну, привыкай, коза. Значит, слушай внимательно: через полчаса выйдешь из дому, поймаешь тачку, доедешь до Чёрной речки, там через мостик есть корейский ресторан, скажешь остановить перед ним, дашь водиле бабки, пусть подождёт двадцать минут. Уйдёшь дворами, на что попало сядешь и вернёшься домой. И всё забудешь, ясно? Да, и не дребезжи по-пустому, денег тебе оставили достаточно…

На том конце как-то странно клацнуло, и разговор прервался.

Аська поняла, что страшно ей до сих пор ещё не было. А вот теперь — стало.

Поездка туда и обратно в памяти не сохранилась. Хотя нет, застряла почему-то машина — «Волга» настолько старая, что соловый годился ей во внуки. Водитель пытался обсуждать какую-то новость, сообщённую ночным радио, и Аська, кажется, в этом обсуждении участвовала, но что за новость, сейчас она не могла даже предположить.

Помнилось ещё, как попадала ключом в замок, и вялые мысли на тему: а почему не заявила о краже, почему до сих пор не поменяла замки?..

Но, наверное, что-то она всё-таки соображала, потому что, проснувшись от бившего в глаза солнца, обнаружила рядом с собой старый телефонный блокнот, раскрытый на букве «К».

* * *

Костя Кременчук на втором и третьем курсах был у них старостой группы. В отличие от остальных, поступивших сразу после школы, он отслужил в армии и потом ещё два года работал в Арктике метеорологом — вернее, наблюдателем на метеостанции, — так что превосходил всех и возрастом, и опытом. На четвёртом курсе он бросил институт, заявив, что журналистика — это форма проституции, не более. Он откровенно недолюбливал Стаса, считая его блестящей пустышкой, а к Аське относился скорее покровительственно, чем как-то иначе. Впрочем, каждый год в день рождения он ей или звонил, или присылал открытку. Последние разы — открытку…

У неё было записано штук шесть его телефонов, все — с пометкой «рабоч.». Ага, а вот это, наверное, мобильный…

— Аська? — раздалось сквозь какой-то рёв и грохот. — Говорить не могу, я тебе через час перезвоню!!!

Он перезвонил через полчаса.

— Костя? Слушай… Мы можем встретиться? Я не могу по телефону — очень долго…

Костя на том конце задумался.

— Знаешь, самое простое и быстрое — приезжай ко мне на работу.

— Когда и куда?

— Да прямо сейчас.

Он продиктовал адрес.

Работа называлась: «Северо-Западный региональный поисково-спасательный отряд МЧС».

* * *

Они сидели на голубом подоконнике. Между ними стояла пепельница. За окном был двор, во дворе выстроились несколько крытых грузовиков.

— Так, — сказал наконец Костя. — Ясно, что ничего не ясно… Что-то подобное я уже слышал, но краем уха. Этих городских легенд сейчас… — он затянулся в последний раз и с сожалением раздавил окурок. — Во-первых, надо срочно поменять замки. Вот тебе мастер… — он написал на бумажном квадратике телефон, — зовут Володя, сошлёшься на меня, он поставит что надо и денег не возьмёт. Это ты сделаешь сразу, как вернёшься. Одновременно с этим позвони в прокуратуру и расскажи про звонок Стаса. Пусть они ломают голову, а не ты. Дальше… — он задумался. — Дальше — моё дело. Надо будет посоветоваться с одним человеком, но это будет ближе к вечеру. Ничего, если мы потом к тебе приедем?

— Наоборот, — обрадовалась Аська. — Очень даже здорово.

* * *

— С ключами осторожнее, — сказал мастер. — Если потеряете — то сделать копию практически невозможно. Только заказывать на заводе, а это полгода пройдёт. Зато и отмычек к такому замку не существует…

* * *

По телевизору рассказали, что модный и весь такой гла-амурный певец был похищен рано утром при выходе из ночного клуба, посажен неизвестными в машину и увезён в неизвестном направлении. Введённый в действие план «Перехват», как и положено, результата не дал. Позже машину нашли неподалёку от Варшавского вокзала…

Это была та самая древняя «Волга», которую на исходе ночи тормознула Аська.

* * *

— А вы уверены, что звонил ваш муж? — допытывался следователь Порфирьев.

— Нет, — в который раз отвечала Аська. — Но я уже и не уверена, что тело, которое я опознавала, принадлежало именно ему.

— Есть что-нибудь, с чего можно снять его отпечатки пальцев?

— Да!

У Аськи была привычка: пустые бутылки, банки, пакеты из-под соков совать в отдельный пакет и выносить по мере накопления. Так что бутылка из-под шампанского всё ещё находилась здесь, на кухне.

Потом Порфирьев вяло ругался по телефону с криминалистами. Отпечатки с трупа, как и положено, сняли, но сейчас они куда-то делись.

— Ну, снимите ещё раз! — видно было, что ругаться ему неохота и делает он это просто из чувства долга. Потом он повернулся к Аське: — Так что там за машина?..

— Почему вы сразу-то всё не рассказали? — упрекал её Порфирьев, а Аська разводила руками: и кто бы мне поверил?

Порфирьев поднимал лицо к потолку, делал несколько жевательных движений, как будто пытаясь распробовать ситуацию на вкус, а потом словно забывал и о своём вопросе, и об ответе на него. И через некоторое время цикл повторялся.

Они ждали какого-то майора, который занимался похищениями вообще и утренним в частности, а тот всё не ехал и не ехал. Наконец он позвонил и сказал, что расспросит Аську позже, а когда, ещё сам не знает.

— Тогда я поеду, — сказал Порфирьев. — Будьте осторожны. Если кто-то ещё будет звонить, сразу сообщите мне.

* * *

— Ну, что? — всё тем же лихорадочно-перехваченным голосом спросил Стас, как только Аська вернулась из коридора; телефон как-то сам собой оказался у неё в руке. — Пытаешься отмазаться перед ментами? Поздно пить боржоми. Значит, слушай внимательно. Сейчас поедешь на почтамт, там на твоё имя до востребования лежит бандероль. Получишь её и отвезёшь на Московский вокзал, положишь в автоматическую камеру хранения. Отправишь по аське номер ячейки и код. Должна ты это сделать до трёх часов. Всё ясно? Почтамт — бандероль — вокзал. Марш!

* * *

Аська садилась в машину, когда ей позвонил следователь Порфирьев и сердито спросил, какого чёрта Аська морочит ему голову? Ведь это она вчера вечером забрала тело Стаса?

— Не поняла, — сказала Аська зло.

В общем, вчера вечером тело Стаса из морга исчезло. Вроде бы его забрала похожая по описанию на Аську женщина, предъявившая серьёзные бумаги. Короче: галопом в прокуратуру, будем сводить концы.

Ничего, ясное дело, свести не удалось: дежуривший вчера санитар был явно не в себе. Аську помурыжили и отпустили.

* * *

Из-за этой задержки Аська, как ни торопилась, успеть на вокзал к сроку уже не смогла. То есть она и получила бандероль, и положила её в ячейку (перед этим пометавшись по вокзалу, поскольку найти зал с автоматами оказалось непросто) — но всё это значительно позже трёх.

Уже после того, как пришла СМС-ка: «Вы не выполнили наше поручение и будете наказаны»…

5

Приведённый Костей человек назвался Антоном, и Аська ему не поверила: это имя никак не сопрягалось с внешностью. Человек был худ, остролиц, черноволос и черноглаз; щёки и подбородок заросли настоящей, а не декоративной щетиной. При ходьбе он слегка подпрыгивал, а сидеть спокойно не мог совсем. Какой же это, на фиг, Антон?

— Вываливай ему всё, — сказал Костя. — Если хочешь, я выйду.

— Нет, не надо, — испугалась Аська. — Мне вообще скрывать нечего. Антон, а вы… как бы сказать… кто по специальности?

— Я был на оперативной работе, — сказал Антон, слегка улыбнувшись. — Ведомство можно не называть? Тем более что его уже расформировали…

— Ася, — сказал Костя. — Это действительно тот, кто тебе нужен. Веришь мне?

— Верю, — сказала Аська.

И стала рассказывать. Всё, что удалось вспомнить.

* * *

— Вот что, ребята… — Антон поскрёб большим пальцем щёку. — Давайте-ка быстро переходите на нелегальное положение. Не знаю, Анна Владимировна, во что вы вляпались и каким образом, но всё это очень опасно. Так мне, по крайней мере, сейчас представляется. Костя, ты потянешь обеспечивать им укрытия?

— Должен, — сказал Костя.

Антон начал перечислять — больше для Кости — как именно им надлежит себя вести, что иметь с собой, как снимать квартиры и как из них уходить, а Аська в ужасе осознавала, что вся эта история никогда не кончится, а будет длиться и длиться — прямо в чёрную зияющую бесконечность…

— А ребёнок? — спросила она.

На неё посмотрели как на дуру.

— Надеюсь, что я всё-таки ошибаюсь, — попытался успокоить её Антон. — Но сейчас лучше перебдеть. Знаете, что я больше всего ненавижу? Это когда человек уже понимает, что он в опасности, но делает вот так, — он зажмурился и втянул голову в плечи, — и к нему этак вразвалочку подходят и неторопливо режут. Давайте не будем уподобляться, а?

И Аська с Бу перешли на нелегальное положение.

* * *

Выражалось это в том, что они, меняя транспорт, переехали на другой конец города в однокомнатную квартирку, ключи от которой дал Антон. Здесь следовало сидеть по возможности тихо, не звонить по телефону, а из сотового вообще вынуть аккумулятор. Да и сам Аськин сотовый Костя, поразмышляв, сунул себе в карман. Квартирка явно не была предназначена для проживания, так что даже за посудой и постельным бельём Костя сходил в магазин. Ещё он купил Аське краску для волос и тёмные очки. Аська покрасилась, стянула волосы сзади в хвост — и даже испугалась, заглянув в зеркало. Цыганка и цыганка.

— А это, пожалуй, мысль, — сказал Костя, услышав такую самооценку. — Будем косить под цыган. На них никогда не обращают внимания.

* * *

Спала Аська тревожно, подскакивая от регулярно взвывающей где-то неподалёку автосигнализации.

Утром Костя вернулся — с полным рюкзаком и небольшой сумкой. В рюкзаке была кой-какая еда, цветастые тряпки, потёртая джинсовая курточка. Потом он достал из своей сумки что-то, замотанное в бумагу, развернул…

Это был наган. Аська знала его, поскольку такое оружие много раз попадалось ей на фотографиях, сопровождающих криминальные сводки. И ещё она знала, что точно такой же по виду, но стреляющий резиновыми пульками, можно купить по милицейскому разрешению в магазине.

— Это резиновый? — спросила она.

— Нет, — сказал Костя. — Это настоящий. Он у меня давно, ещё с… ну, не важно. Пользоваться умеешь?

— Нет.

— В общем, очень просто: держишь вот так, двумя руками, и плавно нажимаешь на спуск. Не визжишь и не роняешь. Стрелять лучше несколько раз подряд. Всё элементарно. Потом потренируемся…

— А поменять патроны?

— А у меня их всё равно больше нету. Только семь. Попробую достать ещё, но… Носи его постоянно, хорошо? Надо подумать, как.

У принесённой Костей юбки оказался широкий тугой пояс. Наган за ним сидел как влитой.

* * *

Аська с Бу провели в этой квартирке трое суток, а потом перебрались в другую, более удобную и хотя бы нормально обставленную, это была квартира Костиных приятелей, живших всё лето на даче. Сам Костя взял накопившиеся отгулы — получался трёхнедельный отпуск — с намерением как можно больше времени проводить вблизи от доверившихся ему. Каждый день откуда-нибудь из города он звонил Антону, но пока существенной информации не поступало.

До позднего вечера четвёртого дня изгнания.

* * *

Он позвонил условленным звонком, а потом постучал условленным стуком, и Аська его впустила. И вздрогнула, поскольку не думала, что мужественный и несгибаемый спасатель Костя может быть так растерян — или потрясён.

— Слушай, — сказал Костя. — А ты с этим своим следователем встречалась прямо в прокуратуре?

— Да. А что?

— Понимаешь, какое дело… Следователь Порфирьев Пётр Сергеевич действительно работал в прокуратуре. До нынешнего марта. А в марте, понимаешь, пошёл на подлёдный лов… впервые в жизни, между прочим… ну и… человек десять видели…

Аська зажала рот ладонью.

* * *

Как ни странно, это оказался какой-то очень спокойный вечер. Едва ли не безмятежный. Говорят, вот так же успокаиваются подсудимые, выслушав приговор. Здесь было немножко не так, никакой определённости весть, принесённая Костей, не добавила, просто абсурд перешёл некую дозволенную границу — и лютая давящая реальность превратилась в легкомысленные враки. «Зомби среди нас», «Тутанхамон сообщил, что его убили неандертальцы-ниндзя», «Дети-индиго — наследники лемурийцев»…

С этим можно было сосуществовать.

Бу давно спал в облюбованной им каморке (это был, наверное, стенной шкаф, но с узким, в одну створку, окном во двор; внутри стояла кушетка), а Аська и Костя всё сидели на кухне и разговаривали. О многом. О разном. И когда Костя неловко смял разговор и сказал, что ему, наверное, надо бы идти, Аська отмахнулась: «Да не ходи…»

Костя остался.

Им было хорошо вдвоём.

* * *

Они успели много рассказать друг другу, прежде чем зазвонил квартирный телефон. Так, Костя признался, что в институте был в Аську безумно влюблён, но почему-то робел (ни перед кем не робел, а перед Аськой — вдруг… такая вот незадача), и Аська попала в сети Стаса. А теперь Костя счастлив… Аська же рассказала странную историю, которая произошла с ней на последнем курсе, когда они со Стасом уже год прожили вместе. Она искала хорошую тему для диплома, и один дядька из «Часа пик» предложил ей съездить в деревеньку на Новгородчине, где какие-то колдуны успешно вылечивают наркоманов. И Аська поехала, у неё уже было удостоверение «Пресса», и она считала себя матёрым фрилансером. Деревенька оказалась не деревенькой, а брошенным военным городком из трёх пятиэтажек, плюс то ли школа, то ли клуб, плюс полсотни кирпичных фундаментов для лагерных палаток. Всё это было немыслимо чистым, окна блестели, гуляющие парочки просто лучились счастьем, везде, где только можно, росли цветы. Аську провели в клуб к главному колдуну, которого звали Ингмар. Он походил не на прибалта, а на индейца: смуглый, скуластый, с постоянно прищуренными глазами; прямые волосы колера «соль и перец» спадали ниже плеч. И ещё он был огромен. Метра два в высоту — в тех редких случаях, когда вставал: что-то у него было с коленями, не держали колени, — и чуть ли не метр в плечах. Аська, как только увидела его, почувствовала страшную робость и дрожь, и какое-то патологическое желание подчиняться, великую радость от грядущего подчинения… в общем, она тут же подползла к нему на коленях и сделала ему минет — и пришла от этого в сильнейшее возбуждение. Потом всё как-то слилось: её трахали разные парни, вылизывали девчонки, а ей хотелось всё больше и больше, ещё и ещё, потом она оказалась на огромной кровати с Ингмаром, а потом мир буквально лопнул, она помнит только белое с голубыми прожилками сияние вокруг, и всё. Очнулась она в прохладной просвечивающей палатке, и ей было так хорошо, как никогда раньше, хотя тело болело и ныло, она думала, что сейчас следующий день, но оказалось, что прошло уже три дня, её навещали приветливые солнечные девочки и с чем-то поздравляли, а потом дама постарше принесла папку с отпечатанными листками, это была практически готовая дипломная, и Аську вежливо, но непреклонно выперли за ворота. Интересно, что вскоре все воспоминания об этих днях — вернее, одном дне, она помнила только первый — выветрились, побледнели, почти испарились, как испаряется сон, и вот только сейчас она очень ярко, в подробностях, вспомнила — опять же так, как вспоминают внезапно сны… Стас не сказал ей ни слова по поводу долгого отсутствия, и добрые подружки ей тут же объяснили, почему: потому что он вовсю использовал эти дни, чтобы попрощаться со своей бывшей. И Аська, узнав об этом, тоже промолчала. У них всё было замечательно, потом выяснилось, что она беременна, но от кого, она не знает по сей день. Скорее всего, от кого-то из тех случайных парней…

Такие вот весёлые истории (потому что прорвало; потому что было можно) они рассказывали друг другу в свою первую ночь, пока речи (и не только речи) не прервал испуганный телефонный звонок.

Костя дотянулся до аппарата, не вставая, но зацепил в темноте кнопочку громкой связи, и голос Антона раздался совсем рядом, сопровождаемый какими-то шорохами:

— Костя? Слушай внимательно. Я всё раскопал. Это «Солнечный Храм», они всё про вас знают, меняйте берлогу, живо… о, чёрт…

Мимо проехала машина, послышалось три негромких хлопка.

— А-ах!.. — всхлипнул Антон. — Да… уй, мамочка…

Машина вернулась, остановилась, хлопнула дверь.

— Не… не надо, — сказал Антон.

Ещё хлопок. Долгая тишина. Потом что-то упало.

В темноте комнаты раздались громкие приближающиеся шаги. Остановились. Шорох. И — чьё-то громкое, как после забега, дыхание. Так дышат, раздувая ноздри.

Костя осторожно, как неразорвавшуюся гранату, положил трубку.

— Уходим, — сказал он негромко и потянулся за штанами. — Пять минут у нас на всё.

— Зачем? — глупо спросила Аська и уже всё поняла сама, но он объяснил:

— Антон звонил с мобилы. На домашний. Теперь у них наш номер. Значит, и адрес. Поэтому сматываемся.

— А куда?

— Не знаю, куда. А, нет — знаю… — и он даже слегка улыбнулся.

* * *

Ночь была предгрозовая. После долгой невыносимой жары такое творилось в небесах… О-о!

* * *

Сборы заняли если не пять минут, то точно не больше десяти. Костя, держа на руках так и не проснувшегося Бу, куда-то вёл дворами — Аська вскоре потеряла направление, просто бежала, путаясь в широченной юбке. Она вообще плохо знала эту часть города. Вскоре они вырвались на проспект, Костя тормознул «шахид-арбу» и, имитируя (на взгляд Аськи, очень убедительно) цыганскую манеру речи, объяснил многоречиво, куда им надо. Потом они пересекли почти в полной темноте и под начинающимся дождём (крупные редкие капли били гулко, казалось, удары отдаются в прокалённой земле) большой пустырь, оставляя слева какие-то павильоны, вышли к другому проспекту и там поймали ещё одну машину.

— А теперь ещё немного пешком, — сказал Костя, когда машина, резко развернувшись, унеслась обратно, к обжитым местам. — Нам вон туда…

— На Канонерский? — догадалась Аська.

— Ага. Бывала там?

— Давно. Загорать с девчонками ездили…

Ветер усиливался, хлопал чем-то вдали. Пахло водой и железом.

Неподалёку от входа в туннель кто-то стоял. Мужчина больших лет с собакой на поводке. Бессонница. Когда они проходили мимо, он посмотрел сквозь них, а собака тихо предостерегающе рыкнула. Шагов через тридцать Аська почему-то оглянулась. Мужчина смотрел им вслед, держа руку возле уха.

— Он кому-то звонит, — прошептала Аська.

— Почему бы нет? — сказал Костя.

— Они следят за нами, — сказала Аська. — У них всюду свои люди.

— Ничего, — сказал Костя. — Ещё двадцать минут…

Потом мимо них медленно проехала машина. Кто-то, сидящий на заднем сиденье, оглянулся.

— Следят, — повторила Аська.

Её казалось, что за множеством оконных стёкол прячется множество лиц.

— Сюда, — сказал Костя.

И тут прямо над их головами раскололось небо.

6

Фёдор походил на небольшого медведя и жил в берлоге. Как выяснилось, он ещё не ложился и ляжет не скоро, а может, и вообще эту ночь пропустит, ну её. А пацан пусть спит, это хорошо, дети лучше всего, когда они спят. Прямо не налюбуешься… Стен в берлоге не было, всё книги, лыжи, вёсла, полушубок, спортивные кубки, гитара, фотографии, вымпела, — и он вперевалочку шастал между всем этим, удивительным образом огибая стоящий поперёк берлоги древний красного дерева шкаф; за шкафом стоял гигантский кожаный диван с торчащими пружинами, на котором сейчас дрых Бу. Фёдор был анархист-одиночка и теоретик городской партизанской войны. Аську Стас представил ему как жену своего приятеля, на которого наехали какие-то отморозки, приятель лёг на дно, и теперь они охотятся за семьёй, и вот надо спрятать, посоветуй. В органы обращаться нельзя, среди отморозков замечены были прокурорские. Ну да, такие времена, согласился Фёдор и предложил на выбор три варианта: за границу, или в глушь, или — скрываться в большом городе, то есть либо здесь, либо в Москве. Но Москва — это на крайний случай. Лично он, Фёдор, предпочёл бы третий вариант из соображений парадоксальности, потому что мало кто умеет по-настоящему прятаться в городе, но если хоть чуть-чуть освоить это искусство — хрен найдёшь. Вот эту тетрадку на досуге почитаете… — он достал и подал. Цыганами вы прикинулись — это умно, но недостаточно… впрочем, ладно, об этом мы ещё поговорим. Над внешностью профессионально поработать, новые документы сбацать — это первый шаг. Хуже с биографией… но и тут можно кое-что сделать, пока не заморачиваемся, это задача на послезавтра. Ну что, Аня, будем работать?

Аська кивнула.

Для начала надо вас аккуратненько поселить, у хороших людей — именно у людей, Костя, среди людей, где прятать лист? — в лесу! Но провернуть это так, чтобы все думали, что вы тут давно. Или уезжали и вот вернулись. Понимаешь, Костя? А так, как вы прятались, вы себя на обозрение выставляли, выделялись вы из массы, понимаешь?

— Уже не хочешь ли ты нас определить в табор? — спросил Костя.

— Это было бы идеально, но сейчас — никак, связи утратил. Всех моих корешей цыганских — того, — он провёл пальцем по горлу. — Скоро вообще нормальных цыган не останется… Но вот репатриантов мы из вас сделаем… откуда бы? — а, давай из Грузии, нынче легко поверят. В общем, чайку на грудь примем по триста грамм, одёжка уже высохла, наверное, — и поедем на хату. Вам с сахаром?

* * *

Машина у Фёдора была вполне партизанская — УАЗик с брезентовым верхом. Трясло в нём немилосердно. Как ни старался Костя смягчить эту тряску и прыжки, Бу всё-таки проснулся.

— О, — сказал он, оглядываясь. — Опять куда-то едем?

— Да, — сказала Аська. — Мы теперь, наверное, будем часто ездить.

— Это здорово, — сказал Бу и снова заснул.

Дождь забарабанил по брезенту так, что Аська не услышала, как зазвонил телефон в кармане Фёдора, а только увидела, как он поднёс к уху трубку.

— Да, — донеслось сквозь капельную дробь. — Нет. Не дома. — С минуту он молчал и слушал. — Хорошо. Да, это реально. Да. Не понял? Зачем? А-а. Сколько? Всего три? Жмоты. Ладно, сделаю.

Он сложил трубку и сунул в карман. Обернулся:

— Бизнес. Они называют это бизнес…

Стёкла заливало, и Аська никак не могла понять, где они едут. Кажется, Обводный…

— Туточки, — сказал Фёдор. — Ближе не подъехать. Ну да там обсохнете, внутри.

Из темноты и водных струй проступали два столба — наверное, остатки былых ворот. За столбами угадывалось здание, тёмное, суровое, и только вход под козырьком освещён был бессильной красноватой лампой. Под дождём надо было пробежать метров десять.

— Держи, — Костя передал Аське Бу, вылез, принял Бу, свободной рукой подстраховал вылезающую Аську. Передал ей Бу, полез за рюкзаком, закинул его за спину, потом наклонился за сумкой, которая стояла на переднем сиденье. Внутренность УАЗика была темна, светилась только приборная доска. И в этом зеленоватом свете Аська увидела, как Фёдор быстрым движением выхватил откуда-то снизу пистолет, два раза негромко выстрелил в Костю, потом ухватил его за лямку рюкзака, втянул в кабину и газанул с места. Дверь оставалась открыта, ноги Кости волочились по воде.

Аська даже не закричала. Из неё просто вышел воздух. Может быть, получился всхлип.

Потом машина полыхнула рубиновыми огнями, остановилась, вернулась. Аська рукой прикрыла Бу лицо. Но никаких выстрелов не последовало, из машины вылетел пистолет и упал к Аськиным ногам.

УАЗик с рёвом унёсся.

Она наклонилась и подняла пистолет. Он был тёплый.

— Анна Владимировна, — сказали сзади. — Отдайте, пожалуйста.

Это был следователь Порфирьев.

Она почувствовала, как его пальцы уверенно отбирают у неё оружие. Потом Порфирьев достал большой платок и стал протирать пистолет.

— Дурак, — сказал он. — Хотел убийство на вас повесить. Кто же ему позволит… Пойдёмте, пожалуйста. Вас ждут.

— Кто? — спросила Аська, но совсем неслышно. На большее давно не хватало сил.

Внутри, сразу у входа, кто-то подал её полотенце, она машинально вытерла лицо и волосы. Потом посмотрела на Бу. Бу не то чтобы спал — но он не шевелился. Смотрел куда-то вверх. С ним такое случалось.

Она перехватила Бу в другую руку — и локтем ощутила заткнутый за тугой пояс юбки наган. За все эти дни она успела к нему привыкнуть.

На грани слышимости раздавались ритмичные удары. Аська подумала, что это шумит в ушах кровь.

Костя умер, подумала она. Внутри ничего не отдалось. Сердце было как пропитанное новокаином — хоть режь его.

(Костя между тем был ещё жив. Фёдор вытолкнул его из машины, протащив метров двести, и сейчас он полулежал на спине, опираясь на рюкзак, и медленно приходил в себя. Боли пока не было, но он по опыту знал, что — будет. Вот пройдёт шок, и будет боль. Пройдёт шок. Шок можно преодолеть волевым усилием. Нужно сесть. Сесть. Для этого — опереться локтем…

Асфальт закачался, как плот. Костя снова упал и снова потерял сознание.)

— Пойдёмте, — сказал Порфирьев. — Сюда, пожалуйста. Если вам тяжело, давайте я понесу мальчика.

Аська, закусив губу, помотала головой.

Они поднялись на второй этаж. В этот момент в кармане у Порфирьева запиликала рация.

— Что? — спросил Порфирьев. — Ну, успокойте его как-нибудь. Что? Совсем с ума посходили? Нет, конечно. Да не знаю я, как, решайте сами. Укол, да. Хорошо. — Он повернулся к Аське. — Извините. Тут у нас свои трудности. Но вас это не должно беспокоить.

— Потому что я уже мёртвая, да? — спросила Аська.

— С чего вы взяли?

— Только мёртвых ничто не беспокоит.

— Ошибаетесь, — сказал Порфирьев почти весело. — Мёртвым некоторым, если хотите знать, потрудней приходится… Пожалуйста, вон туда, по коридору прямо — и в красную дверь.

И пошёл вниз.

(Некоторым мёртвым действительно приходилось потрудней. Ну, не так чтобы совсем мёртвым, конечно… мёртвым условно. Запертый в подвале Стас улучил момент, попробовал выбраться из клетушки, где его держали вместе с мётлами и досками, — но караульные эту попытку пресекли, слегка Стаса побили и засунули обратно, на всякий случай прихватив его наручником к трубе. Теперь он сидел на мокром бетонном полу и куском доски колотил по трубе. Между прочим, не просто чтобы побузить: над самым полом он нащупал грубый сварной шов, и житейский опыт подсказывал ему, что такие швы довольно часто ржавеют насквозь…

За все эти дни он много раз успел себя проклясть за то, что сначала так легко, как последний лох, повёлся на дешёвую разводку (это он так себя убеждал; на самом деле он абсолютно не мог понять, в чём состояла разводка и где он лоханулся), а потом, когда надо было просто заорать: «Аська, прячься, спасайся!» — струсил и сказал то, что ему велели. Он никогда не предполагал, что в нём так велик нерастраченный запас самоедства…

Звук последнего удара был отчётливо другой — и тут же в замке каморки заскрежетал ключ. Стас отшвырнул доску…)

Аська только сейчас обратила внимание на то, что стены коридора расписаны узорами и увешаны какими-то странными плоскими куклами и страшными масками. Нарочито неяркий свет низких, у самого пола, светильников не позволял охватить взглядом всё сразу, но то, на что падал взгляд, впечатляло и вместе с тем угнетало — хотя описать и объяснить, что она видит, Аська бы не смогла. Непрерывно перетекающие друг в друга тёмные и светлые силуэты — наподобие «Птиц» или «Рыб» Эшера. И на их фоне — чудовищно изломанные или изогнутые человеческие фигуры, и непонятно, что эти люди делают друг с другом, и хорошо, что непонятно.

Пройдя этим коридором, она уже не могла думать ни о чём другом.

Красная дверь выглядела так, будто была измазана кровью, и хотя Аська знала, что настоящая кровь, когда запекается, становится почти чёрной, ей показалось, что она чувствует тяжёлый гниловатый запах.

— Ма, — сказал Бу. — Смотри.

И показал глазами вверх.

Она посмотрела.

Под потолком, широко раскинув полупрозрачные крылья, парил на ниточках блестящий, словно облитый ртутью, голый человек с громадным членом и длинным тонким раздвоенным на конце хвостом.

(Костя очнулся второй раз. Теперь он уже чувствовал боль в правом плече и лопатке и в правом же боку, особенно в боку — там словно искрили электрические провода. Так, подумал он. Надо что-то делать, и быстро. Если зацеплена печень, до больницы не доживу. Он левой рукой осторожно полез в нагрудный карман — там был Аськин телефон и отдельно аккумулятор, свой телефон Костя носил в заднем кармане брюк, и аппаратик был недостижим сейчас — как если бы лежал на Луне. Он попробовал пошевелить пальцами правой руки, они не слушались, ну и чёрт с ними, обойдусь левой, он сдвинул крышечку и, стараясь прикрыть приборчик от дождя, вставил на место аккумулятор, защёлкнул крышку, надавил кнопку — экранчик осветился, Костя ввёл пин-код — вызубрил на всякий случай. Так, теперь родная ноль-один…

Он не успел нажать кнопочки, как телефон издал громкое «ку-ку!», потом ещё раз и ещё. Ну, показывай, подумал он. «Вы понесли наказание средней степени. Вы по-прежнему должны нам четыре поручения», — гласило первое послание. «Позвоните сегодня по номеру 336-57-94, скажите, что готовы взять котов. Коты проживут у вас три недели», — гласило второе. «Вы не выполнили наше поручение и будете жестоко наказаны» — гласило третье.

Не вполне отдавая себе отчёт в том, что он делает, Костя набрал: «Горите вы синим пламенем», — и отправил.

Через несколько секунд пришёл ответ: «Ваш баланс исполненных желаний и выполненных поручений отрицательный. За каждое очередное желание вы будете должны нам три поручения. Вы подтверждаете желание?»

«Да».

«Ваше желание принято».

«Ваше желание будет исполнено в течение часа».

Костя скрипнул зубами от смеха. А вот теперь — ноль один…

Телефон издал короткий писк и погас. Заряд аккумулятора иссяк.)

Аська не притронулась к красной двери — та сама медленно и беззвучно начала открываться перед нею. За дверью было ещё темнее, чем в коридоре. Воздух был полон слоистым дымом, пахнущим сухими сгоревшими цветами.

(Стас посмотрел. Вошёл один Порфирьев. Караульный остался за дверью сбоку, видна была только его рука с дубинкой.

— Чего буяним? — спросил Порфирьев — и, не ожидая ответа, продолжил: — Всё, конец авралу, привезли твоих, доставили в сохранности. Шеф будет счастлив — глядишь, и амнистию объявит…

— Привезли? — тупо повторил Стас.

— Ага, вот только что, я их сам встретил, сопроводил…

И тогда с хриплым воплем Стас одним фантастическим движением вырвал трубу, к которой был прикован, размахнулся — и проломил Порфирьеву череп. Тот рухнул во весь рост.

Стас выскочил из каморки, увернулся от дубинки охранника, отоварил его трубой по плечу, потом по колену, потом, уже лежащего, по шее. Охранник задёргался и вытянулся. И этого убил, равнодушно подумал Стас. Где второй?

Второй забился в угол, тащил из кобуры пистолет. Но, наверное, случайно не на то нажал — из пистолета выпал магазин. Стас подошёл к охраннику.

— Нет, — сказал охранник. — У меня дети…

— А у меня кто? — спросил Стас. — У меня котята помойные, что ли?

Охранник бросил ему под ноги пистолет.

— Я ничего тебе… свяжи, и всё. Наручники… вот ключ…

Стас взял ключ, разомкнул браслеты, жестом показал караульному повернуться, сковал ему руки за спиной. Подобрал пистолет, вогнал на место магазин. Передёрнул затвор.

— Ключи от двери.

— У старшого… — охранник подбородком показал на мёртвеца. — Только это… дверь снаружи отпирается, изнутри — никак.

— Не понял, — сказал Стас. — А если вам приспичит выйти?

— По рации — главному, который на пульте. Он или пошлёт кого, или отопрёт по кабелю…

— И где эта рация?

— У старшого же… Слушай, а чем это так воняет?

— Говном, — бросил Стас и пошёл обыскивать старшого. Действительно, воняло гадостно — даже для его разбитого, а потому почти ничего не чувствующего носа.

Ё-о!.. Не надо было бить этого козла по плечу. Там, в стильном наплечном кармашке, и лежала рация.

— А сменять вас когда будут?

— Через полчаса примерно…

— Ч-чёрт…

Ладно, подумал Стас. Надеюсь, за полчаса с ними там ничего худого не сделают…)

7

— Ты не представляешь себе, как я рад вас видеть…

Это был Ингмар. Конечно, это был Ингмар, кто бы сомневался. Она с самого начала чувствовала, что за всем стоит Ингмар, только боялась себе в этом признаться.

Он совсем не изменился, этот Ингмар. Был всё так же огромен и чудовищно привлекателен. Он сидел за овальным столом, непринуждённо облокотясь о полированную столешницу и переплетя пальцы; с запястья свешивались то ли бусы, то ли чётки. На столе стояли две курильницы и широкая ваза для икебаны. Икебана состояла из причудливой узловатой ветки и трёх высушенных человеческих — наверное, девичьих, очень изящных, с длинными тонкими пальцами — рук. Ещё одна рука лежала рядом, ладонью вверх.

— Подойди сюда, — сказал Ингмар, — я хочу посмотреть на сына.

Аська, не чувствуя ног, сделала три шага.

(Лезть в задний карман за телефоном бессмысленно, подумал Костя, там всё промокло. Попробуем иначе… Он освободил левое плечо от лямки рюкзака и стал по чуть-чуть разворачиваться вправо, готовый в любой момент прекратить движение. Больно!.. переждём. Дышим, дышим. Так, ещё немного…

Вот теперь можно левую руку высвободить всю.

Он дотянулся до правого кармана, выцарапал нож, зубами открыл лезвие и перерезал правую лямку.

Было немыслимо жарко.)

Бу слез с рук, но от Аськи не отцепился, держался крепко.

— Ты что ли мой ещё один папа? — спросил он, хмурясь.

— Просто папа, — сказал Ингмар. — Чтобы ещё один — так не бывает.

— Бывает, — сказал Бу, — я точно знаю.

Ингмар засмеялся, но как-то натужно.

— Вот, — сказал он. — Ты попросил, чтобы я вернулся. Я вернулся.

— И что я с тобой теперь буду делать? — спросил Бу.

(— Это газ идёт, — в ужасе сказал охранник.

— Откуда! — отмахнулся Стас и уже понял, откуда. Так, надо быстро чем-то заткнуть трубу…

Он сунулся в каморку, в которой сидел, и чуть не потерял сознание. Голову мгновенно раздуло, как футбольный мяч, всё кругом звенело и казалось далёким. Газ вырывался из отверстия в полу под давлением, по полу носило какие-то обрывки тряпья, старые газеты — то, на чём Стас спал.

Мы сдохнем, сдохнем, сделай что-нибудь, орал охранник.

Стас, шатаясь, подошёл к входной двери, пнул её, ударил боком. Бесполезно. Он пошёл вглубь подвала, вдруг там найдётся потайной выход, он же обязательно должен найтись. Идти было далеко. Стояли какие-то ящики с надписями, он попробовал прочитать, но не смог. Один ящик он отодвинул, но люка ни под ящиком, ни за ним не нашлось. Охранник бился о входную дверь, кричал.)

— Зачем мы тебе? — с трудом спросила Аська.

— У нас редко бывают дети, — сказал Ингмар.

— У кого это — у нас?

Ингмар улыбнулся.

— Называют по-разному. А так… ты видишь.

— А где твои крылья? — спросил Бу.

— Крылья бывают только у молодых, — сказал Ингмар. — Потом они отваливаются.

— А у меня будут? — спросил Бу.

— Нет, ты же наполовину человек. Но ты и так будешь уметь много всего.

— Бред какой-то, — сказал Бу. — Я хотел не тебя. Я хотел папу Стаса.

— Никаких проблем, — согласился Ингмар. — Будет тебе и Стас. Пойдёмте, я покажу, где вы будете жить.

Он чуть наклонился вперёд и сделал рукой движение — будто похлопал по холке собаку. И тут же плавно поехал вокруг стола. Ну да, он же в каталке, отрешённо вспомнила Аська. Жить мы у тебя будем, значит…

Кресло-каталка обогнул стол и приостановилась перед ними. Рядом с креслом бежала на четвереньках голая девушка с роскошными золотыми волосами. Она стояла на четвереньках и счастливо улыбалась; глаза её просто сияли.

Бу ойкнул и сунулся к Аське, обхватил её, спрятал лицо. И Аська тут же подхватила его на руки и бросилась вон из комнаты.

— Стой! — ударил по затылку властный приказ, но её уже было не страшно и вообще никак.

Дверь попыталась её не пустить, но у Аськи оказалось больше сил и решимости.

* * *

Непонятно как — но Аська заблудилась. Заблудилась в одном коридоре и на одной лестнице. Она как-то спустилась на первый этаж, но оказалась не в холле (смутно помнилась пустая гардеробная стойка слева), а в ещё одном коридоре, одна стена которого до потолка заставлена была старообразными каталожными шкафами; некоторые ящики были выдвинуты, некоторые валялись на полу, сплошь усеянном карточками. Аська, спустив Бу на пол и волоча его за руку (уже не было сил таскать такого тяжёлого), пробежала коридор навылет — и вдруг оказалась в затемнённом зале, разгороженном на клетушки — точь-в-точь их офис, только раз в пять больше — и битком набитом тем застойным звуковым фоном, который возникает в помещениях, где работают одновременно не меньше сотни компьютеров. Жужжание вентиляторов и жёстких дисков, слитное клацанье множества клавиатур и кнопок мыши, звуки исполнения различных команд — и слитное «ку-ку» приходящих «асек». Сотни «асек» одновременно…

Наверное, проход был только вдоль стен. Аська и Бу, стараясь не шуметь, двинулись в обход этого муравейника — и вдруг Аська наткнулась взглядом на знакомое лицо! Выхваченное из темноты светом монитора, оно просто висело в воздухе отдельно от всего.

Это была Гулька.

Но боже, что с ней стало…

— Гуль, — тихонько сказала Аська.

Лицо… пожалуй, и не лицо даже, а грубая бумажная маска и провалами глаз — чуть покачнулось. Там, где должен был быть рот, образовалась неровная щель.

— Бе… ги… те…

— Гуля! Пошли отсюда!

— Уже… позд… никак… беги сама… беги дура беги…

Она побежала.

(Стас понял, что спасения нет. Через несколько минут он задохнётся, как задохнулся и затих бившийся о дверь охранник. От этой мысли ему стало почти спокойно. Если бы так не распирало голову, то было бы совсем хорошо. Тянуло в сон, властно тянуло в сон — как в воронку, в водоворот. Он сел поудобнее, вытянул ноги и стал думать о том, какой он был засранец и дурак по жизни, и сейчас никого не спас, но хотя бы старался, очень старался…)

Вот он, холл. По этой лестнице она поднималась, значит, эта дверь — на улицу. Она шагнула туда, и вдруг сзади что-то громко клацнуло, и вспыхнул сиреневатый свет. Две тени — её и Бу — отпечатались на стене с пустыми вешалками. Аська оглянулась.

Это был просто лифт. Из кабины выкатился Ингмар. На фоне жуткого сиреневого света Аська видела только силуэт, и то какой-то расползающийся.

— Ты хочешь уйти — иди, — сказал Ингмар. — Всё равно вернёшься. Ко мне все возвращаются. Вами так легко двигать… Но сына оставь. Сейчас же. Он должен получить правильное воспитание.

— Нет уж, — сказала Аська.

— Ты осмеливаешься перечить, комарик? Тварь я жужжащая или право имею? Так вот — не имеешь. И если не хочешь по-хорошему…

Аська так и не поняла, что он сделал. Только что это был просто силуэт человека (ну, не человека, но кого-то внешне похожего) на светлом гнусном фоне — и вдруг перед ней оказалось облако тьмы, да нет, не тьмы — сгусток воплощённого ужаса перед ней оказался, бездна перед ней распахнулась — с бесконечно далёким багровым огнём где-то там, в глубине…

Тогда Аська, задвинув Бу за себя, выхватила наган — и не чувствуя ничего и не слыша, стала стрелять в эту вдруг задёргавшуюся, заметавшуюся перед ней бездну…

(Стреляли, подумал Стас. Всё летело перед ним; он скользил по яви, как по чёрному покатому льду. Вдруг его взгляд зацепился за что-то. В проёме двери стоял Порфирьев — человек с размозжённой головой. Потом он пошёл по направлению к Стасу, глядя при этом куда-то вбок и вниз. Он шёл не по-людски: подтягивал ногу на полступни, а приближался сразу на два шага.

— Зомбяки проклятые, — сказал Стас. — Задолбали…

Голова не держалась и руки почти не слушались, поэтому он нажал на спуск, даже не сумев вынуть трофейный пистолет из кармана…)

Аська и Бу отбежали только до ворот, когда всё вокруг стало немыслимо ярким, а их швырнуло на землю и покатило. Створка дверей с визгом и грохотом разбилась о столб, густым жаром опалило спину и ноги — даже мокрая юбка занялась огнём. Аська вскочила, подхватила ошеломлённого Бу и бросилась бежать дальше, в какую-нибудь темноту. Позади ревело пламя. Кажется, кричали люди. Наверное, кричали. Их же там было много, в огне. Но может быть, это всё-таки ревело пламя…

Было светлее, чем днём, но всё равно ни черта не было видно ни впереди, ни по сторонам. Навстречу ей кто-то ковылял, и только в упор она поняла, что это Костя. Аська вскрикнула, бросилась вперёд и подхватила его, и не дала упасть.

Эпилог

Месяца через два как-то само собой всё сошло на нет. Аська залечила ожоги, Костя залечил раны — к счастью, не слишком сложные, повезло невероятно. Бу провёл это время в Ростове, у Аськиной двоюродной сестры, и вернулся бодрым и загорелым. Прокуратура Аську поначалу донимала, потом перестала — у них там выстроилась логически непротиворечивая версия произошедшего, а то, что в эту версию не укладывалось, как бы и не существовало в природе. Доказывать им что-то было бессмысленно.

Однажды в солнечный, тёплый, но уже с характерной прозрачинкой в небесах день Аська, Бу и Костя гуляли по Заколдованному месту: так они называли большой диковатый сквер, который никогда нельзя было пересечь так, чтобы попасть туда, куда хочешь; посыпанные битым жёлтым кирпичом дорожки обязательно уводили тебя далеко в сторону. Но просто гулять по нему было хорошо. Бу ушлёпал далеко вперёд, а Аська и Костя шли сзади, взявшись за руки и переплетя пальцы. Завтра надо будет ехать по школьным ярмаркам, они уже расписали, кто, куда и за чем, — а сегодня пока можно вот так, за руки, неторопливо и почти безмятежно…

Бу топал обратно, что-то держа в руке.

— Во, — сказал он, — нашёл. И покупать не надо.

Это был сотовый телефон — простенькая дешёвая модель.

— Нехорошо, — засомневалась Аська, — чужая вещь всё-таки…

— А я хотел, — сказал Бу. — Ещё вчера. Глупо, да?

— Да нет, не глупо, — сказал Костя. — Просто надо было сказать.

— А я сказал…

Телефон в руках Бу вдруг издал пронзительную трель.

— Вот и хозяин забеспокоился, — сказала Аська.

— Тут стало написано… — Бу уставился на экранчик, смешно наклонив голову. — В процессе… выполнения… вашего заветного желания… возник системный… сбой. Пожалуйста… повторите ваше заветное желание… ма, а что такое «заветное»? Мам! Мам, ты что?!!

Ведьма с проспекта Большевиков

Действующие лица:

Маша, Мария Ивановна (молоденькая, учительница начальной школы); она же — шестнадцать лет спустя, директор сети магазинов, этакая львица-добытчица

Кулагин Виктор, её муж, инструктор авиамодельного кружка

Ведьма, тоже двух возрастов и очень разной внешности: толстоватая пожилая распустёха в ранние годы и стройная поджарая красавица в более поздние

Вероника, школьница

Вещь (Вероника взрослая) — наголо стриженная нескладная девушка, которая живёт при Ведьме

Зоя, по прозвищу Заноза — приятельница Маши, тележурналистка

Коля, приятель КулагинаМилиционерша

Медсестра в школе

Директор школы

Завуч Раиса Игнатьевна

толстый Слава, его жена и их вредная дочка

Федя, мальчик-авиамоделист

Учителя и школьники, авиамоделисты — в необходимом количестве, трое загорелых парней — экипаж яхты, продавщицы в магазине, сотрудники телестудии, врач, медсестры в больнице.

Первое сентября восемьдесят девятого года. Школа, учительская. Маша, Мария Ивановна, вот только что окончившая институт учительница английского языка, идёт на свой первый в жизни самостоятельный урок. Волнуется до дрожи, до икоты.

Маша. Я так ик… и знала… Так и… предполагала…

Завуч. Так. Ты, птичка, главное — не волнуйся, не волнуйся, слышишь? На меня посмотри…

Маша. Раиса Ик… Игнатьевна, я стараюсь, я изо всех си… ик… си-ил!..

Завуч. Так. Только без слёз мне тут! Нос сейчас распухнет, и смотри — глаза вон потекли. Ты как с классом, с бандитами этими, справляться собралась, когда сама с собой?..

Маша. Ик!.. так с классом-то про… просто! А с ико…

Учительница А. Можно попробовать сильно напугать. Или пощекотать…

Маша. Нет!

Завуч. Так! Никаких «нет» чтоб не было! А ну, быстро всё решаем, через десять минут звонок!

Учительница Б. Можно трудовика позвать, Блюминга. Он вот так вот — плямс! (показывает руками) — и уносите тело. Какая там икота…

Маша. Ик! Не говорите этого слова…

Завуч. Ага, вот на что-то вырулили. Ну-ка, птичка, скажи быстро: «Тридцать три корабля лавировали, лавировали, да не вылавировали». Запомнила?

Маша (обалдело). Да… Тридцать три кора… аб!.. бля… Простите. Тридцать три корабля лавировали…

Учительница А тем временем подходит сзади опускает на Машино плечо серую мышку — игрушечную, но очень похожую на настоящую.

Маша визжит, вскакивает. Снова визжит.

Завуч (похлопывая её по плечу). Ну, ну, птичка. Привыкай. Тебе таких подарочков будет ещё… Вон, у нас их полный ящик. Детки считают это хорошим тоном.

Маша, вся взъерошенная, нервно оправляет костюм, смахивает слёзы с лица, приглаживает волосы. Все расходятся, и она тоже, с журналом под локтем, топает по коридору, подходит к классу («Кабинет иностранных языков»), задерживается на несколько секунд у двери, входит.

Класс довольно шумно встаёт. На столе цветы в трёхлитровой банке, на подоконниках цветы в горшках. Маша подходит к столу, кладёт журнал.

Маша (спокойным и приветливым голосом). Здравствуйте. Садитесь, пожалуйста. Ну, с началом учебного года вас, люди! Не знаю, рады ли вы этому так, как я…

Один из учеников (с места). Рады!

Маша. Вы уже знаете, что теперь у вас будет не один учитель на все случаи жизни, к чему вы привыкли, а — свой по каждому предмету. Я буду вести у вас английский язык, а с шестого класса — и французский. Почему-то считается, что языки трудны, что это тупая зубрёжка, а главное — кому это надо? Так вот, сразу скажу вам одну важную вещь: учить иностранные языки совсем не сложно, временами увлекательно и очень-очень полезно. Просто есть маленькие хитрости, которым я вас тоже научу. Когда вы их освоите, то будете тратить на домашнее задание… да всего ничего. Через год вы начнёте болтать, а через два — будете читать книжки. Когда вы закончите школу, вам все будут завидовать. Вот. Сейчас запомните и передайте родителям, что помимо обычных тетрадок вам понадобится ещё и вот такая, толстая, в девяносто шесть страниц, тетрадь, которую называют почему-то «общей». Хотя у вас она у каждого должна быть своя… Да, я забыла сказать, как меня зовут. Меня зовут Мария Ивановна, а фамилия моя Кулагина. Давайте я узнаю, кто вы — буду читать по журналу, а вы вставайте, показывайтесь… Апраксин Максим?

Ученик (встает). Я.

Маша. Отлично, Максим. Садись. Вычегдаева Алёна?

Девочка. Здесь, Мария Ивановна.

Маша. Был такой знаменитый полиглот — Аркадий Вычегдаев, знал тридцать языков. Ты не его родственница?

Девочка. Не-ет… Марья Иванна, а вы сколько языков знаете?

Маша. Не много. Английский и французский хорошо, могу преподавать, по-немецки и по-испански читаю, немножко говорю. Хочу выучить ещё парочку славянских — польский, чешский, сербохорватский…

Девочка. Ой… (садится)

Маша. Елистратов Женя?

Ученики (вразнобой). Нету его сегодня…

Маша. Жаль… Зуева Вероника.

Встаёт очень неловкая девочка, одетая, в отличие от остальных, в повседневную форму — и без галстука.

Вероника. Я…

Маша. А почему ты не в парадной форме?

Вероника. Ну… Так…

Маша. И без галстука? Ты что, не пионерка?

Один из учеников (с места). Она, Марья Иванна…

Маша. Пусть скажет сама. Я слушаю, Вероника.

Вероника. Да, я… нет… — смотрит в пол.

Маша. А почему?

Вероника (почти шёпотом). Мама не велит…

Маша. А кто твоя мама?

Вероника. Моя мама — ведьма.

И класс, что характерно, не хохочет, а так — слабо вздыхает.

Маша. Садись…

В классе неловкая тишина.

Маша растерянно трёт лоб и смотрит в журнал.

Маша. Ну… допустим… да. Продолжим!

Титры.

Наши дни.

Интерьер небольшого выставочного помещения: застеклённые и открытые стеллажи с разнообразным оборудованием: дрели, механические пилы и молотки, станочки, всякого рода приспособы для них… Обстановка телесъёмки: камера на штативе, оператор, звукооператор, интервьюер — Зоя, дама в кремовом костюме.

Напротив неё — всё та же Маша, только постарше и куда более ухоженная — совершенно западного вида бизнес-вумен. У неё опять икота. Согнувшись под 90 градусов, пьёт воду. Отставляет стакан, осторожно глубоко вдыхает, ждёт. Да, икота прошла. Подбегает ассистентка, проводит Маше кисточкой по щекам, подкрашивает губы.

Маша. Кажется, готово, Зойка.

Зоя (давая знак оператору). Продолжаем?.

Маша. Давай.

Зоя. Так… Где мы остановились?.. Ага, вот: «Мария Ивановна, в нашей стране женщина в бизнесе всё ещё остаётся белой вороной. Как по-вашему, когда нам удастся преодолеть это ненормальное состояние?»

Маша. А я бы не сказала, что это состояние ненормально. Если мы посмотрим на картину в тех странах, которые нам предлагают считать образцовыми, на которые мы стремимся равняться, то увидим — женщины и там занимаются в основном мелким, иногда средним и практически никогда — крупным бизнесом. Ну, назовите мне в списке богатейших людей мира хоть одну женщину? В первой сотне, во второй? Разве что английская королева… А ведение бизнеса в наше стране — всё ещё довольно рисковое дело, этакий русский экстрим, бессмысленный и беспощадный, и понятно, что занимаются им в основном наши отважные мужчины…

Зоя (в камеру). Ну что ж, на этой мажорной ноте мы и закончим наш разговор с госпожой Кулагиной, директором сети магазинов «Молоток». С вами была Зоя Пучко — в программе «Всё пучком!» И — всяческих вам успехов!

Оператор выключает камеру.

Зоя (устало). Вау. Мы бы повеселились ещё, но кончились патроны… Слушай, Машка, как я сегодня устала, ты не представляешь! Ты домой? Отвезёшь меня?

Маша. Конечно, Зайка. Только до нашего дома, а то нам через полтора часа надо уже быть на причале, а ещё продуктов купить…

Зоя. Что за?..

Маша. А! Решила я тут своему морскую прогулку устроить. Да и сама хоть проветрюсь… затхлая я какая-то стала…

Голос у нее нерадостный.

Едут по городу. Вялотекущая пробка. Зоя пьёт джин-тоник из банки, Маша нервничает, завистливо смотрит.

Зоя. А как вообще он — твой отважный мужчина? Сто лет его не видела.

Маша. Да еще бы сто лет… (машет рукой) Не понимаю я, Зайка, чего ему не хватает?..

Маша в супермаркете. Бросает в тележку покупки — всякую еду, в основном полуфабрикаты, фрукты. В какой-то момент замечает неловкую долговязую девушку в вязаной шапочке (хотя на улице жарко). Девушка тоже с тележкой, продукты она берёт, глядя в список. Движения девушки осторожны и неловки, её словно окружают невидимые нам препятствия, острые углы, колючки — а может быть, что-то хрупкое, что нельзя задеть и поломать.

Маша скользнув по ней взглядом, отворачивается и сразу забывает, и тут девушка в свою очередь замечает Машу — и на несколько секунд буквально столбенеет. Потом идёт за Машей, торопится, тележка вихляет, Маша уже проходит кассу, девушка сначала автоматически встаёт в коротенькую очередь, потом бросает тележку, идёт налегке… и вдруг останавливается, словно оробев, к Маше не подходит, смотрит издали. Маша с пакетами выходит из магазина, идёт к дому — он рядом. Девушка идёт за ней. Со стороны кажется, что она ковыляет по очень скользкому льду.

В магазине.

Кассирша. Клава! Вон ту тележку поставь пока в сторонку…

Продавщица в зале. А что?

Кассирша. Да эта, немая — бросила вдруг и выскочила. Вернется.

Продавщица в зале. Которая в шапочке-то? Ты её знаешь?

Кассирша. Да, так. В нашем доме живёт, встречаемся.

Маша входит в свой подъезд. Девушка подходит к захлопнувшейся двери, смотрит на домофон. И вдруг на экранчике домофона сами собой начинают слабо светиться три цифры — номер квартиры. Девушка хочет их набрать, рука её тянется к кнопкам, но не дотягивается, повисает. Она пытается сделать это ещё и ещё, но всё равно ничего не получается. Тогда девушка поворачивается и идёт обратно к магазину — теперь ей уже ничто не мешает идти. Лицо её неподвижно, не выражает никаких эмоций, но из глаза вытекает слеза.

Кулагин и Коля, старый его приятель, вваливаются к Коле в квартиру.

Кулагин. Старый, вот без балды: у меня двадцать минут, ну, двадцать пять. Иначе ты меня больше никогда не увидишь живым.

Коля. Блин, что за жизнь. Есть время — нет повода. Появился повод — нет времени…

Кулагин. Ну, чёрт, ну, тороплюсь. Моя решила устроить мне морской променад. Нанята яхта, место и время встречи изменить нельзя… Потом точно будем кого-нибудь ждать три часа, но на сей минут за опоздание — расстрел на месте. Из поганого ружья.

Коля. Не везёт тебе. Вот увидишь: оба дня будет штиль и дождь, а если нет — то противная мелкая девчонка всем проест плешь, а потом кто-нибудь выпадет за борт. Это если сильно повезёт. А главное — никакого уединения…

Коля вталкивает Кулагина на кухню. На столе бочонок пива, полуразобранный огромный до полупрозрачности завяленный лещ, какие-то копчёности-нарезки во вскрытых пакетиках. Чувствуется, что мужик — в меру своих сил — пытался подготовить торжественный прием.

Кулагин. Так. И что празднуем? «Зенит» сегодня не играл…

Коля. Угадай!

Кулагин. Не буду, а то вообще ни фига не успеем. Колись и наливай — быссстро!

Коля (выпаливает). Повысили!

Кулагин. Серьёзно?

Коля. Святой крест в зубы и барабан на шею! А ты не верил! Я, можно сказать, уже три часа как не мальчик. Сегодня на работе обмыли, теперь с тобой — святое дело.

Кулагин. Святое. Поздравляю. Я, признаться, думал, тебя так и запинают под стол — всю жизнь ключи будешь подавать.

Коля (разливает; торжествующе). А вот!

Кулагин. А подробности?

Коля. Ты выпей сначала.

Кулагин. Для храбрости?

Коля. Для храбрости — это мне надо. А тебе — для решительности…

Кулагин. Что, опять деньги нужны?

Коля. Блин, ну ты пошляк!

Кулагин. Значит, не нужны.

Коля. Да погоди ты! Нужны, да. Только давай я тебе всё с самого начала расскажу. Но ты не подумай, что я тебя из-за этого тащил.

Кулагин. Старик, расслабься. У нас ещё осталось четырнадцать минут. Медленно, однако без лишних подробностей.

Коля. Без подробностей не выйдет… Понимаешь, это больше всего на бред похоже, только, ты ж пойми, с головой у меня в порядке, чертей не гоняю, и по колёсам — только аспирин…

Кулагин. Ты говори просто, а не кота за хвост.

Коля. В общем… Ты нашего, прости господи, мудилу Стоеросова помнишь?

Кулагин. Который тебя и гнобил?

Коля. Ну да. Слушай, он меня до того довёл, что… Никому не скажешь?

Кулагин. Могила.

Коля (шёпотом). Слушай. Я ведь его грохнуть решил. Всерьёз. Совсем уже решил. Готовиться начал. Он домой всегда мимо стройки ходит, а потом через гаражи… короче, сзади по башке дать, и никто не найдёт потом. А найдёт — кому какое дело, это только в телике такие дела раскрывают. Достал он меня просто до невозможности. То есть я сейчас-то понимаю, что это умопомрачение было…

Кулагин (мрачно). Чтоб было умопомрачение, надо, чтобы этот ум был. Хоть полкоробка.

Коля. Ты слушай. Иду вот так домой, как раз из тех гаражей, думаю, что да как, и встречает меня соседка. Я её даже не помню как звать, с третьего этажа, квартира вот так направо. Красивая такая стерва, я ещё думаю: вот всё при ней, а меня на неё нипочём не встанет… Останавливает. И говорит: ты, говорит, про Стоеросова и думать забудь, он месяца через три сам ноги протянет. А ты пока подсуетись, в дела вникни, на себя побольше взвали, вот тебя на его место и посадят.

Кулагин. Та-ак…

Коля. И всё слово в слово! Только не через три месяца, а через два — инфаркт, не откачали, помер. Ну, меня и назначили… вот всё слово в слово, клянусь! Так ты слушай дальше. Вчера меня эта соседка на лестнице поджидает. Улыбается. Меня аж мороз прошиб. И говорит: как оно, по-моему вышло? Я растерялся: да, спасибо, грех на душу, а откуда вы знали… лабуду какую-то несу. А она так ладошкой по перилам пристукнула, я замолк. Она говорит: ты моего совета послушался, попользовался, с тебя теперь пятьсот баксов, и живенько, а не то я тебе яйца заварю.

Кулагин. Че-го?!

Коля. Яйца, говорит, заварю.

Кулагин. Это как?

Коля. А я-то откуда знаю? Может, автогеном. Может, ещё чем… Уточнять как-то неохота. А у меня только двести, я еще даже получку новую не получил, а заначка вся на банкет ушла… У тебя неучтенные баксы есть?

Кулагин. Так ты что — собираешься ей платить?

Коля. Ну… По справедливости если, я же ей всем обязан. А то сидел бы сейчас в «Крестах»… Это ж только в телике идеальные убийства получаются.

Кулагин. Боишься?

Коля (долго молчит; после паузы). Боюсь. Ты вот её не видел, а я… Боюсь. Да! Есть в ней что-то такое… лучше б век не знать.

Кулагин. Ладно, найду я тебе три сотни… До понедельника дело терпит?.

Коля. Я отдам, ты не думай.

Кулагин. Да я вообще-то не об этом думаю… Ладно, забыли об всякой хрени, наливай. Ну-ка, что у тебя за лещик?..

Яхта — небольшой прогулочный катамаран, на палубе несколько шезлонгов. Помимо команды — троих очень загорелых парней, - и Маши с Кулагиным, плывут ещё молодые родители с очень вредной очкастой девочкой лет четырёх. Папа Слава крупен и весь покрыт пивным жирком, мама — молодая красотка.

Девочка развлекается со здоровенной радиоуправляемой барби-машиной, предусмотрительно привязанной верёвочкой к шезлонгу.

Девочка. Сикота цать!

Машина, громко наигрывая какую-то жуткую мелодию, бросается по палубе. Верёвочка натягивается, машину подбрасывает и разворачивает.

Девочка. Сикота цать!

Машина бросается в другую сторону.

Маша и Кулагин стоят над бортом, облокотившись о леера.

Маша. Ну, хоть немножко нравится?

Кулагин. Дас ист фантастиш! Тишина, покой…

Маша. Скоро будет остров. Там будут шашлыки. И много красного вина. Хорошего. Вон у Славы — (она кивает на папу девочки), — свои виноградники в Крыму.

Девочка. Сикота цать!

Кулагин. Знаешь, какую песню я спою, когда вмажу? «И за борт её бросает…»

Навстречу идёт белый теплоход. Негромко гудит.

Маша. Ну когда ты повзрослеешь? У тебя дочь тебя старше. Звонила сегодня, между прочим.

Кулагин. О-у! И как она?

Маша. Последний экзамен остался.

Кулагин. Это я догадываюсь. А поподробнее?

Маша. Поподробнее — взял бы и сам ей позвонил, поговорил.

Кулагин набирает полную грудь воздуха, длинно выдыхает.

Кулагин. Она мне скажет: «Па, всё нормально, я побежала». А если сильно повезёт, добавит: «Ну, чё ты переживаешь?»

Маша. Но ты же переживаешь? Вот и скажи ей про это.

Кулагин. Машка, ты же сама всё знаешь. Ей со мной стало не интересно. Это бывает.

Маша. В этом ты весь. Вместо того, чтобы решать проблему, умно объясняешь, почему этого нельзя сделать.

Кулагин. Да нет же, просто ребёнок должен повзрослеть и поумнеть. Я не могу ускорить этот процесс. И ты не можешь.

Теплоход проходит мимо. С палубы машут руками.

Маша. Все эти сложности, Витя — только в твоей голове…

Кулагин. Если так — буду рад. Буду страшно рад! Так что там у неё происходит?

Маша (почти сквозь зубы). Взрослеет. И умнеет. Без нашей с тобой помощи.

Кулагин. Ты с ней каждый раз по полчаса разговариваешь. Что-то же она тебе рассказывает, что-то у нее происходит.

Маша. Да ничего конкретного! Ну сцепимся мы языками, кто что сказал, кто что купил, кто что видел — а то ты не знаешь, как бабы болтают. Не беспокойся, дорогой. Лучше сознавайся, что вы там с Колькой обмывали.

Девочка. Сикота цать!

Машинка. У-ууу!

Кулагин. На повышение пошёл.

Маша. У-у-у-у. Новый виток блестящей карьеры: стал вторым помощником младшего разносчика…

Девочка. Сикота цать!

Машинка вдруг делает неожиданный манёвр, вываливается-таки за борт и повисает на верёвочке.

Девочка. Мама, достать!

Мама ломко — засиделась в шезлонге — идёт к машинке, просовывает руку под ограждение, не получается, тогда она перегибается через леер — и в этот момент яхта подпрыгивает на волне, мама, взмахнув ногами, перелетает через леер и оказывается в воде — и сразу же довольно далеко позади яхты.

Муж Слава и Кулагин одновременно прыгают в воду. Вода прохладная — все-таки ещё июнь. Слава плавает плохо, барахтается, но утонуть не может в силу комплекции. Кулагин плавает хорошо, десять гребков — и он у тонущей. Она не столько тонет, сколько закашлялась — хлебнула от неожиданности. Кулагин подхватывает её сзади под мышки, успокаивает

Кулагин. Тихо, тихо. Чип и Дэйл уже здесь.

Яхта начинает разворачиваться.

Квартира Ведьмы.

Ведьма курит трубку. Глаза её мутнеют. Перед ней чаша с молоком, она время от времени проводит над ней руками и говорит нараспев непонятные слова. Потом держит руку над чашей, и с пальца сами собой скатываются в чашу несколько капель крови. Молоко тут же начинает дрожать, кипеть, пена оседает, молоко створаживается, стремительно расслаивается на идеально прозрачную сыворотку и густой осадок. Ведьма продолжает свои пассы, и из осадка формируется человеческое лицо — словно грубо вылепленное из глины. У лица нос, похожий на птичий клюв, и три плотно закрытых глаза. Рот открывается, и словно издалека доносится речь — слова на неизвестном языке, голос низкий, интонации угрожающие, и черты лица изображают гнев. Теперь и речь ведьмы становится гневной. Некоторое время словно идёт перепалка, потом ведьма вскакивает, кричит, вскидывает руку — и то, что в чаше, снова вскипает. Низкий голос обрывается на полуслове.

Ведьма роняет трубку и отключается.

Входит Вещь — та самая девушка из магазина. Мы видим, что она выбрита наголо, на черепе сложная татуировка. Вещь берет чашу и уносит. Кипящая жидкость выплескивается ей на руки, она не обращает внимания.

Снова яхта.

На яхту затаскивают Славу, потом медленно подплывают к Кулагину и спасённой маме. Затаскивают и их, укутывают в одеяла, уводят в крохотные каютки. Шкипер наливает Кулагину стакан виски, даёт выпить. Губы у Кулагина посинели — он основательно замёрз в воде. Зубы отчетливо стукаются о стекло. Он отпивает несколько глотков, остальное забирает с собой, выходит к Маше.

Маша (ему на ухо; почти шипит). Ну, и как она на ощупь?

Кулагин смотрит на нее довольно дико. Трясёт головой. Наконец решает, что Маша так шутит.

Кулагин. Стоило тебе два часа постоять под парусом, Машка, и шутки стали боцманские. Или это просто свежий воздух так действует?

Маша. Да ладно, Витя. Ведь сколько раз говорила тебе — живу как будто одна, а в доме чужой мужик. Гвоздь вобьёт, кран починит — и всё. Тебе со мной совсем не интересно?

Кулагин снова прихлебывает из стакана. Внимательно смотрит на Машу. Он понимает, что с ней что-то не то, но не знает, как подступиться. Да и не слишком охота — раньше не раз обжигался.

Кулагин. Честно?

Маша. Честно.

Кулагин. Вот ты сказала: «чужой мужик»… А мне как всё воспринимать? В доме две чужие женщины… ну, одна сейчас географически отдалилась, уехала учиться, это другое, — но по сути она всё равно здесь, ты понимаешь меня… у них свой мир, в который мне нет ходу, в который меня не то что не приглашают, но и не допускают… Как мне реагировать? Делать вид, что всё в порядке? Я делаю. Изо всех сил. Но, извини, сил хватает не на всё…

Маша. Шёл бы ты ко мне на филиал, Кулагин. Толковые мужики в нашем бизнесе на вес золота. Можно даже так сделать, что я тобой командовать не буду — если тебя это как-то задевало. А?

Кулагин. Да нет, не задевало… А куда я своих мальков дену? Вот завтра я вывожу их на полёты. Двое очень хороших мальчишек, Денисов и Язызкин, оба Фёдоры. Умные, старательные. Если ничего не поломается, из них выйдет толк…

Маша. Калечишь ты детей, Кулагин. Учишь чему-то, что им никогда не пригодится, внушаешь какие-то… Господи, ты бы на эти наши самолёты вблизи посмотрел да лётчиков послушал. У меня начальник отдела логистики — бывший авиаинженер. С ним тебе поговорить. Это же распад, катастрофа, это похороны по шестому разряду…

Кулагин. Понятно. То есть всем лётчикам надо срочно переходить на торговлю немецкими железками…

Маша. К этому идёт, Кулагин. И тут даже ты ничего не сможешь. Это ещё хуже, чем то, что со школой получилось. Сейчас хочешь ребенка выучить — тогда учи его сам, учителей нанимай, ещё чего — а в классе только напортят, искалечат… не физически, так морально. И хоть сам жизнь там положи, родные коллеги тебя так заплюют, затопчут, и от дела твоего пшик оставят один, трубы обгорелые и пни…

Кулагин (ловит Машу за руки). Тшш! Тихо-тихо-тихо. Это прошло. Это уже позади. Давно. Не надо снова…

Маша. Ладно тебе… утешитель. На себя посмотри…

Кулагин. А что я?

Маша. Да потому что ты как страус: голову под мышку, там тепло, мягко, никто не трогает, никто никого не ест… (Пауза.) Слушай, я тут подумала. Посчитала. Ребят спросила. Если немного поднапрячься, то к следующему лету на небольшую яхту можно будет наскрести. Такую, чтобы человек пять-шесть… Хочешь?

Кулагин подносит к губам стакан, но не пьёт, смотрит на Машу.

Кулагин. А квартиру Личке?

Маша. Ну… потерпит ещё годик-другой. Вспомни, как мы обходились.

Кулагин. Не. Мы неправильно обходились. (Беззвучно смеётся, что-то вспомнив). И потом… (Пьёт и морщится, глоток пошёл криво.) Я к воде — как-то без фанатизма. Самолётик бы…

Маша. Старый списанный кукурузник. Поставить его там у вас на пустыре — и курочить его, и курочить…

Кулагин. Не курочить, а курощать. Да, это было бы забавно… но если по правде, то поставить-то и некуда…

Маша. Все-таки у тебя полный отрыв от земли, Кулагин. Надо ж всё-таки чему-то полезному учить, а не этой выморочной лабуде.

Кулагин (ставит почти допитый стакан на столик). Нет ничего полезнее, чем уметь работать головой и руками. Ты же это знаешь, и знаешь, что не права, и поэтому злишься. Ты не злись. Просто ты делаешь своё дело, а я делаю своё…

Маша (срывается). Очень кучеряво получается, Кулагин. Делать своё светлое дело на мои низкие деньги…

Кулагин молча встаёт и выходит. Маша лупит ладонью по столику, потом срывается следом.

Маша. Кулагин! Вернись! Что за манера, чёрт!..

Кулагин запирается в душевой кабинке. Маша стоит под дверью и слушает, как льётся вода.

Квартира ведьмы.

Вещь возится в тёмном уголке, где у нее крохотный тайничок, смотрит те немногие вещи, которые остались «её» вещами и что-то для неё значат: большая красивая пуговица, замызганная ленточка, в которой угадывается бывший красивый бант и т. п. Вещь прижимает к уху половинку сломанных наушников, тихо раскачивается, как будто что-то слышит.

Яхта подходит к причалу, мы видим издалека, как женщины чмокаются, Слава с чувством жмёт Кулагину руку, девочка хлещет антенной машину, у которой, наверное, всё же сдохли батарейки, потом семьи расходятся, садятся по машинам…

Кулагин. Ой… забыл. Машка, ты не спросила, случайно, что значит «сикота цать»?

Маша (с очень серьёзным лицом). Спросила.

Кулагин. И что?

Маша. Это значит: «На старт, внимание, марш».

Кулагин. О-ё! Ни за что бы не догадался.

Маша. Потому что оно по-японски… Ладно, Кулагин, не грусти, прорвёмся.

Кулагин. Да я и не грущу. Просто завтра полёты, я тут задумался слегка…

Кулагин и его кружковцы на запущенном полусквере-полупустыре запускают модели.

Снова квартира Ведьмы.

Ведьма в тяжёлом шёлковом халате и с трубкой в зубах, сидит в кресле, глаза закатились. Камера объезжает вокруг неё, оказывается за спиной. Ведьма медленно встает, движением плеч сбрасывает халат. И как бы вместе с халатом сминается и опадает к ногам вся комната со всей мебелью и шкурами на стенах. Ведьма оказывается в неподвижном городе среди множества застывших мужчин. Причём она значительно выше всех — самый высокий ей едва по пояс. Она делает шаг (пролетая при этом полквартала), берёт одного за шкирку, присматривается, откидывает. Другого, третьего. Ещё несколько шагов, город стремительно летит навстречу, невесомо поворачивается вокруг нее. Это она — центр мира. Еще один мужчина негоден, летит в сторону, падает. Перед нею сквер с обширной лужайкой, на ней застывшие мальчики, чуть в стороне — Кулагин, тоже смотрит вверх. В воздухе висит самолётик. Ведьма щелчком сбивает его, потом присаживается к Кулагину.

Ведьма (урчащим голосом). А вот ты — ничего себе… Да, да, очень даже ничего…

Оглядывается. И видит невдалеке Колю, направляющегося сюда.

Ведьма. Как все удачно складывается, мальчишки… Эй, сосед, тащи-ка этого крепыша ко мне!

Кулагин и его кружковцы — в том самом сквере. Мальчик держит в руках сломанную модель, чуть не плачет.

Федя. Ну, Вик Саныч, ну… Я же все правильно делал!

Кулагин (пожимает плечами). Знаю, что правильно. Понимаешь, Федька, воздух — он не очень прочный. Иногда и большие самолёты бьются по совершенно непонятным причинам… Ты, главное, не кисни. Тут работы-то — на два часа… Ладно, народ, давайте заканчивать, время.

Подходит Коля. Он слегка под пивом, на шее зенитовский шарф.

Коля. ЗдорОво, сволочь. Завязывай ты со своей мошкарой, поехали. Пива ещё навалом. «Зенит» два-ноль, слышал уже?

Кулагин. Нет. Я тебе, кстати, тут триста баксов прихватил. А с кем играли?

Коля. Ну ни хрена себе… Ты ещё спроси — во что? В совке таких, как ты, называли аполитичными. Так что насчёт пива?

Кулагин. Если ты не торопишься… сейчас мои закончат, в лабораторию забежим — и вперёд. И… Если я у тебя основательно посижу, ничего?

Коля. Что, опять?

Кулагин. Ну… примерно. По-другому, но… Это всё из-за Лики она бесится, я понимаю. Только уже выдерживать тяжело. Невмоготу, если по правде… Так я у тебя упаду? Никого не ждёшь?

Коля. Придёт одна коза, но это ничего. Кстати, хочешь, позвоню ей, пусть подругу прихватит?

Кулагин. Брось. Ни к чему.

Коля. Самое что ни на есть к чему. Вот поверь моему богатому опыту…

Кулагин. Всё равно не сейчас.

Коля. Ну, как хочешь. Было бы предложено. Да, за баксы спасибо. По дороге забежим, отдадим. И ещё, старик… (мнется.)

Кулагин. Рожай.

Коля. Боюсь я. Пойдём со мной, а? Просто постоишь рядом.

Кулагин. С тобой? К этой?..

Коля. Ну… ну, пожалуйста, а? Я и не идти не могу, и идти страшно. Хуже, чем к зубному.

Кулагин. М-да. Никогда не прибегайте к помощи тёмных сил. Кто сказал? И я не помню. Наверняка многие потом так говорили…

Вторая половина разговора идет под развешивание моделей на проволоках под потолком, авиамоделисты прощаются и разбегаются, потом Кулагин запирает помещение. Идут с Колей — чем-то похожие на Винни и Пятачка. Кулагин — большой, неторопливый, уверенный, Коля — маленький, суетливый, забегает вперёд и подпрыгивает.

Лестничная клетка.

Звонят в дверь — великолепно отделанную, явно очень дорогую.

Коля (пытаясь ковырнуть лак). Во оно куда наши трудовые баксы-то уходят…

Дверь открывается. На пороге Ведьма в дорогом халате с кистями.

Ведьма. А, явился. Вчера тебя ждала…

Коля. Вчера того… бабок не было.

Она сторонится, пропуская в квартиру.

Прихожая шикарная, но какая-то эклектичная. Под ногами дорогой ковёр, а входная дверь изнутри зеркальная.

Коля отдаёт деньги.

Хозяйка деньги пересчитывает, суёт в карман.

Ведьма (усмехаясь). В расчёте, сосед. (Внимательно и властно смотрит на Кулагина.) А ты завтра поутру приходи. Знаю твою беду, помогу.

Краем глаза Кулагин видит в глубине квартиры какое-то движение, и тут же они с Колей оказываются на лестнице — словно их взяли за шкирки и пронесли сквозь дверь. Смотрят друг на друга. Потом на дверь.

Коля. Дык… (разводит руками)

И они идут к Коле на четвёртый этаж пить пиво.

Ведьма, закрыв за ними дверь, смотрит в зеркало.

Ведьма (отражению). Неплохой мужичок, очень даже неплохой. Чистая душа. Как тебе кажется?

Отражение, оскалившись, кивает. Отражение не похоже на оригинал: волосы у Ведьмы в зеркале перехвачены золотым обручем с камнем-«глазом» на лбу и со стрелкой над носом. Одето отражение в чёрный кожаный лифчик, короткую юбочку и чулки. У ног отражения лежит, свернувшись и высунув по-собачьи язык, голый Кулагин в ошейнике и на поводке.

Тем временем Маша и Зоя сидят в каком-то ресторанчике.

Маша (кричит шёпотом). Я всё понимаю, но я ничего не могу с собой поделать! Я же чувствую — вот, вот, всем, всей шкурой! — что у него кто-то есть. Ему и раньше на меня было наплевать, а теперь — просто воротит, я же вижу. Яхту не хочет, представляешь?.. И смотрит, как на моль…

Зоя. Вот сколько раз я тебе говорила, что ты дура! Какая тебе вообще разница, трахает он кого в свободное время или рыбу коптит? Главное, чтобы по согласию и чтобы не малолеток. На мальчиков своих он не западает?

Маша. Ну ты совсем уже…

Зоя. А что — совсем? Знаешь, сколько таких историй? Про лагерь «Стрижи» ничего не слышала? Туда даже финны приезжали оттягиваться…

Маша. Не слышала и слышать не хочу! Хочу только, чтобы Кулагин…

Зоя. На тебя снова запал.

Маша. Да!

Зоя. Ну так проще всего. Заставь его ревновать.

Маша. Пробовала уже… То ли он просто не въезжает, то ли ему совсем всё равно… Вот где он сейчас? С работы ушёл, дома его нет, у Кольки нет… там вообще никого нет или трубку не берут, гады. Как наяву вижу: баб приволокли и…

Зоя. У тебя паранойя. Говорят, это лечится. Заведи себе нормального любовника и расслабься.

Маша. Не хочу… (Плачет). Не хочу… не хочу…

Зоя. Ну, купи ему мобилку. Хоть будешь знать, где он.

Маша. Да он их ненавидит. Что я, не покупала? Он ни в какую… Конечно, на фиг ему нужно, чтобы я знала, где он пропадает…

Зоя. Влипла ты, подруга. Всё отдам, на всё пойду, только чтобы суженый-ряженый… Так, да? Тогда слушай… Только не колготи, что мы современные женщины, то, сё… Меня надуть трудно, чтоб ты знала. А решать сама будешь, подойдёт оно тебе или лучше не связываться… В общем, я как-то материал про ведьм готовила. В прошлом году. Что всё это лажа и так далее… Так вот: всё и правда лажа, если по правде, но одна мне попалась… Что-то она такое может. По-серьезному. Она типа магию майя практикует — а эти майя, если по правде, это такие крутые перцы по магии, что просто чёрт знает что. Я только немножко про них копнула, а когда писала, так мне даже жутко было…

Маша. И что?

Зоя. Ну… сорвался материал. Сказали — неинтересно, неактуально… Лажа, в общем. Потому что в газетах просто полосами — Настя-чародей, потомственный ведун, наследственный колдун, приворожу с пятнадцатидневной гарантией… Кто же рекламную курицу режет, у которой вот такие (показывает) золотые яйца. Так вот слушай: может, тебе к ней попробовать?

Маша. Ты это серьёзно? Зойка, ты же умная женщина. С высшим образованием. С соображением… выше среднего…

Зоя. Понимаешь, в тётке что-то есть, что-то… затягивающее. Ты же меня всю жизнь знаешь, я тебе не женщина, я — жёсткая циничная тварь. Меня на фигне не наколоть, от меня цыганки врассыпную, как цыплята от вороны. Так вот, за эту тётку я ручаюсь — она настоящая. Если тут можно говорить о настоящности. Хочешь, я её попрошу тебя принять? Потому что с улицы к ней не сунуться, только по рекомендациям…

Маша. Я в это во всё не верю, зайка. А без веры… какой смысл?

Зоя. Вот тут ты сильно не права. Верить надо в то, чего нет. А в то, что есть на самом деле, — какой смысл верить? Ты в пчёл веришь или как? Или в улиток вот в этих? (Тыкает вилкой в тарелку.) В ветер холодный? С дождём. А? Ты просто знаешь, что они есть. И всё… Так мне звонить?

Маша долго молчит. Вздыхает.

Маша. В конце концов, что мы теряем, Зайка? Это ж как с невинностью, правда? Куча переживаний, а потом — раз, два, и вспомнить не о чем…

Маша дома, лежит и смотрит в потолок. Она спит одна.

Маша. Ведь-ма… (как будто пробуя слово на вкус)

На потолке трещинки и тени. Постепенно освещение меняется, трещинки и тени превращаются сначала в контурный рисунок, а потом в чёрно-белую фотографию: кусочек окна, две парты — вид сверху-спереди-сбоку, ребятишки склонились над тетрадками, кто-то тянет руку. Фотография оживает, хотя и остаётся чёрно-белой:

Маша (тогда, в прошлом, молодая учительница). Велл, Костя. Энд вот ю кэн сэй ас эбаут зис муви?

Ученик. Зис муви из вери интерестинг энд вери клэве муви. Ви си сам интелледженс хероикл мен ин зе вери дификл ситуэйшн. Энд ви ноуз нау…

Маша. Стоп ит, Костя. Зуева? Зуева, ду ю лисн ту ми? Вероника?

Вероника медленно сползает под парту, потом вываливается в проход. Суета. Вероника без сознания. Кто-то открывает окно, потом девочку несут в медицинский кабинет.

Там Веронике дают понюхать нашатырь, она приходит в себя.

Пожилая толстая медсестра. Что с тобой, деточка? Ни кровинки в лице… У тебя месячные?

Вероника (мотает головой).

Медсестра. А что?

Вероника (спокойно, как бы о самом обыденном). Маме опять нужна была кровь. Наверное, слишком много отдала… Всё уже прошло, вы не волнуйтесь. Это не страшно. И не больно совсем. А маме надо.

Маша и медсестра смотрят друг на друга. Потом медсестра трогает девочке лоб. Пожимает плечами.

Изображение по-прежнему черно-белое.

Маша и женщина-милиционер в форме поднимаются по обшарпанной лестнице «хрущобы». Звонят в дверь.

Открывает Вероника — босиком, в каком-то совершенно уж тряпичном халатике.

Вероника. Ой… Здравствуйте, Марь Ванна…

Маша. Можно нам войти?

Вероника. Конечно… Вам маму?

Маша. Да.

Вероника. Сейчас… Вы заходите, я её позову…

Учительница и милиционерша входят, оглядываются. Бедность и захламлённость одновременно.

Милиционерша. Чем это пахнет?

Маша. По-моему, фруктами какими-то сушёными…

Милиционерша. Ой, знаю я эти фрукты…

Появляется пожилая — по виду под пятьдесят — полноватая женщина с измятым лицом и в платке поверх бигуди.

Маша. Здравствуйте. Карина Николаевна?

Мать Вероники. Да. И что?

Маша. Я — учительница Вероники, и мне хотелось бы поговорить с вами о…

Мать Вероники. И поговорить вы пришли с милицией?

Милиционерша. У нас тоже есть несколько вопросов.

Мать Вероники. А у меня нет никакого желания на них отвечать. Я что, какой-то закон нарушила? Нет? До свидания.

Милиционерша каменеет лицом.

Милиционерша. Вероника, подойди-ка ко мне.

Девочка, оглянувшись на мать, машинально делает шаг вперёд, мать не успевает её остановить. Милиционерша хватает Веронику за руку, задирает рукав халата. На предплечье — несколько поперечных шрамиков, некоторые совсем свежие. Но следов уколов нет…

Мать Вероники. Вы что себе позволяете?! Я на вас…

Милиционерша. Жалобу напишете?

Мать Вероники. Да я такое могу сделать, что ты об этой жалобе молить будешь, понятно? Жалобу она захотела…

Маша. Карина Николаевна! Нам надо о девочке поговорить. Она себя плохо чувствует, она в обморок сегодня упала…

Мать Вероники. Я знаю. Это у неё бывает. Пройдёт, не беспокойтесь. Учится хорошо?

Маша. Учится хорошо, но…

Мать Вероники. Не хулиганит? Окна не бьёт?

Маша. Ну что вы…

Мать Вероники. Тогда в чём проблема?

Маша. Но есть же…

Милиционерша. Почему у девочки шрамы на руках?

Мать Вероники. А вот это совершенно не ваше дело.

Милиционерша. Наше. Жестокое обращение с ребёнком…

Мать Вероники. Ха! Верка, иди сюда. Ну-ка, глянь им в глаза и скажи: я с тобой жестоко обращаюсь?

Вероника. Ой, мамочка! Ты хорошая. Ты только хорошее делаешь!

Мать Вероники. Ну? Слышали? А сейчас, Верка, брысь отсюда и не подслушивай.

Вероника исчезает.

Мать Вероники (понизив голос). Дурь у ребёнка. У меня то же самое в детстве было. Режется стеклом и смотрит, как кровь течёт. Пройдёт это, я знаю. Не волнуйтесь и вы.

Изображение снова становится цветным. Квартира Ведьмы.

Вещь спит на узкой кушетке, вздрагивает во сне. Глаза мечутся под веками. Камера наплывает и как бы проникает туда, под веки.

Почти в темноте: в чашу частыми каплями капает тёмная жидкость. Становится совсем темно, слышны только звуки: сдавленный стон, визг выдираемого гвоздя, ещё одного, медленные шаги, хриплое частое дыхание, чавканье.

Голос ведьмы (ее саму мы не видим). И запомни! Никогда, ни про каких обстоятельствах, как бы ты ни испугалась — не смей прекращать ритуал! Поняла? Иначе все, что ты делаешь, обратится на тебя саму…

В темноте возникает светящаяся точка, камера устремляется к ней, стремительно увеличивающийся проём двери, в котором кто-то стоит: на двух ногах, но не совсем человек — скорее, получеловек-полуаллигатор. Камера приближается и замирает, и тогда тот, кто стоит, закрывает за собой дверь. Снова полная темнота — и вдруг ритмичное хриплое чавканье и сопение…

Квартира Кулагиных.

Маша просыпается, вскакивает. Уже светло. Берёт будильник. Рука дрожит. Без пяти восемь. Нажимает кнопку, и будильник тут же начинает громко хрипеть и чавкать — те же звуки, что и во сне. Она давит кнопку, пытается перевести стрелки — но звуки становятся только сильнее и страшнее. Тогда Маша с размаху хлопает будильником об пол. Он замолкает и остаётся лежать. Машу передёргивает — будто она убила крысу.

Она встаёт — и вдруг краем глаза замечает стремительное движение, кто-то шмыгнул за кровать. С трудом заставляет себя заглянуть туда — но там, естественно, никого.

Идёт умываться.

Из комнаты Кулагина тоже доносятся странные звуки. Дверь приоткрыта, Маша видит включённый телевизор, идущий полосами и прерывисто ноющий — так бывает, когда видик подключён, а фильм уже кончился. Кулагин спит в кресле.

Маша почему-то очень долго идёт к этому креслу. Нормальный Кулагин, только прикрылся пледом…

Маша. Эй!

Кулагин не реагирует.

Маша. Вставай, соня. (Трогает его за плечо.)

Кулагин разваливается на части. Голова катится, и видно, что она из папье-маше, кое-где даже видны клочки газеты, не закрашены.

Маша. О, господи… Кулагин! Кулагин, блин! Кончай дурью маяться, не смешно!.. Ты где?

Тишина. И вдруг за спиной Маши — скрип давно не мазанных петель. Она оборачивается.

На стене начинают рваться обои — по контуру двери. Большой двери, не такой, как в современных квартирах. Дверь приоткрывается, приоткрывается — контур светится багрово, — и вдруг откуда-то появляется девочка Вероника, в школьной форме, с бантами, наваливается плечом на дверь — изо всех сил, ноги скребут по полу, — и дверь наконец закрывается, свечение исчезает, но Вероника не отходит от неё, стоит, привалившись спиной, и показывает вытянутой рукой куда-то в угол.

Маша смотрит в том направлении. Паркет в углу комнаты ощутимо выбухает. Она бросается туда, голыми руками выдирает паркетины — они рвутся, это не паркет, а бумага. Под полом лежит Кулагин, голый, в строгом собачьем ошейнике, с ранами на теле и идиотски-блаженной ухмылкой на лице. Маша рвёт «паркет» дальше — рядом с Кулагиным лежит ещё один мужик, дальше — ещё, всего человек пять-шесть, а потом уже идут просто черепа и кости вперемешку.

Сильный удар, Маша подскакивает, черепа раскатываются. Вероника изо всех сил припирает спиной дверь, снова удар, дверь приоткрывается немного, Вероника пытается её закрыть, но огромная босая нога — чешуйчатая, с когтями, — уже просунута в створ…

Маша снова просыпается, теперь уже на самом деле. Кажется, она кричала во сне.

В дверь заглядывает Кулагин, застёгивая рубашку.

Кулагин. Ты что?

Маша. С-сон… Кошмар. Тьфу ты, гадость какая…

Он подходит, присаживается на корточки.

Кулагин. Ты на будильник не проснулась, на ласковое похлопывание по плечу не проснулась. Я решил подождать ещё пять минут и отважиться на холодную воду…

Маша. Сколько сейчас?

Кулагин. Полдевятого.

Маша. Надо вставать… Зря мы с Занозой вчера обожрались вечером. (С отвращением.) Эскаргот… Диета нужна, понял? Дисциплина питания…

Она встаёт и идёт умываться. По дороге опасливо заглядывает в комнату Кулагина, но там всё в порядке.

Зоя из своего кабинета звонит Маше.

Зоя. Слушай, я договорилась. На сегодня, на два. В половине за мной заезжай, и поедем. Это, кстати, недалеко от вашего дома, да… Значит, слушай: тебе нужно будет взять какую-нибудь вещичку твоего благоверного. Что-то не просто его, а к чему он душой привязан. Какой-нибудь там ножик перочинный или ещё что — понятно, да? Вот. В общем, пока всё о’кей. Ну да, я ей рассказала — так, в общих словах, — и она говорит, что простейший случай. Не-не, деньги только по результату. Ну, у неё так заведено. То есть и здесь всё как бы по-честному. Ну, давай. До встречи.

Маша кладет трубку, встает, озирается по сторонам. Идет в комнату Кулагина. Смотрит. И понимает, что вещей, к которым Кулагин был бы душой привязан, у него практически нет. Возвращается в гостиную, выдвигает ящик серванта. Роется там. Деревянная шкатулка. Открывает. И первое, что ей попадается на глаза, — половинка тетрадного листка в клетку, на котором очень неровными печатными буквами выведено: «НЕ ХОЧУ БЕЗ ТЕБЯ».

Маша поднимает взгляд. Изображение снова становится черно-белым. Перед ней кабинет Директора школы, сидят Директор, мать Вероники, а сама Вероника стоит, вцепившись в стол. Она кажется ещё бледнее обычного, голова повязана платком.

Директор. Вот такое положение, Марья Ивановна… Ну, объясните вы ей сами.

Маша (сглотнув). Вероника… Ты же понимаешь, что тебе сейчас в нашей школе будет очень тяжело. Просто невозможно. Ты поправишься и вернёшься. Мы будем тебя очень-очень ждать. И ты быстро нас догонишь, ты ведь талантливая. По-настоящему. Я с тобой специально заниматься буду… Но пока вот эта беда, тебе действительно лучше побыть в специальной школе, полечиться там, и заниматься будешь по специальной программе…

Вероника мотает головой. Пытается что-то сказать, но не издаёт ни звука. Хватает со стола карандаш, листок бумаги, начинает писать, но не может: руку сводит судорогой. Пытается ещё раз, ещё — рвёт бумагу, роняет карандаш, беззвучно плачет.

Маша. И потом — мама же там будет с тобой. Ты сама говорила, что мама для тебя хочет только хорошего…

Мать Вероники (тяжело встаёт, кладёт руку девочке на плечо). Пойдём, пойдём. Не будем донимать занятых людей, у них таких, как мы, больше тыщи…

Вероника хватает Машу за руку, прижимается к ней. Маша гладит её по голове, потом легонько подталкивает к матери. Вероника идёт. В дверях оглядывается в последний раз. У неё глаза человека, которого ведут на заклание.

Квартира Ведьмы.

Вещь возится в тёмном уголке, где у нее крохотный тайничок. На этот раз мы видим гребешок, колечко, маленькие часы, что-то ещё. И несколько фотографий. Она их рассматривает — и по лицу видно, что пытается что-то вспомнить. Но самих фотографий мы пока не видим.

Зато камера сквозь зрачок Вещи проникает в её память. Глубокий-глубокий колодец, на дне которого — та захламлённая комнатка, в которую приходили Маша и милиционерша. За столом сидит мать, перед ней лист чертёжной бумаги, покрытый каллиграфическим текстом, горит свеча, на блюде лежат горкой яблоки. Мать держит в одной руке стилет с резной деревянной рукоятью, другую руку положила на яблоко. Нараспев читает с листа.

Вероника сидит по-турецки на полу на сложенном в несколько раз одеяле, на голове наушники, рядом магнитофон, в руках книга. Она учит английский.

Мать. Отин энтар сон, ладо ноче ай салир. Хасиа ми ё дасир пасо! (протыкает яблоко стилетом; ничего не меняется)

Вероника. Hold us secure behind the gates

Of saving flesh and bone…

Мать. Замолчи! Из-за твоей болтовни ничего не получается!

Вероника (смотрит на нее, кивает, но всё равно продолжает, только тише):

— Let we should dream what Dream awaits

The Soul escaped alone.

Мать. Заткнись!!! (Бьёт ладонью по яблоку, и яблоко разлетается на кусочки).

Свеча гаснет. Вероника замолкает, будто ей вбили в рот кляп. Она ещё какое-то время шевелит губами, потом подносит руки ко рту, ощупывает лицо. Вскакивает, кричит — но её абсолютно не слышно. Начинает кашлять, сгибается пополам, но всё равно и при кашле почти ничего не слышно — просто посвистывает воздух, как из проколотого мяча.

И — потрясённое, а затем торжествующее лицо Ведьмы.

Кулагин деловито идёт на работу. Проходя мимо Колиного дома, останавливается, смотрит. Такое впечатление, что он что-то забыл. Очень растерянное лицо; трёт лоб. Пожимает плечами. Идёт вроде бы дальше, но оказывается стоящим перед дверью парадной. Поворачивается, идёт обратно — и вдруг под ногами ступеньки. Останавливается перед Колиной дверью, звонит. Но вместо Колиной открывается ведьмина шикарная дверь.

Вещь сидит, скорчившись, в своем тёмном углу. Перед ней клочок бумаги, и на нём она с трудом, держа карандаш двумя руками, пытается вывести корявые буквы. Получается: НЕ ПРИХОДИ БО…

Ведьма зовёт её. Вещь вскакивает, почти бежит к хозяйке. Проходя через прихожую, суёт клочок бумаги в карман висящего на вешалке плаща Кулагина.

Комната Ведьмы.

Кулагин сидит на странном стуле, напоминающим стилизованную карусельную лошадку: четыре ножки, брус, низкая спинка, впереди, надетый на колышек, чей-то рогатый череп. Кулагин крепко держится за рога. Ведьма (в тёмном с вышитым орнаментом плаще и широкой кожаной ленте, обхватывающей лоб; чёрные волосы распущены) стоит сзади, в руках у неё соединённые треугольником барабанчики из тыкв. Кончиками пальцев она извлекает из них негромкий шуршащий звук.

Вещь, подчиняясь короткому приказу Ведьмы, приносит чётный деревянный резной поднос, на котором стоит горящая каменная лампада и лежит небольшой обсидиановый нож. Ведьма берёт нож, обмахивает Кулагина лезвием — как бы разрезая паутину, которой он окутан. Потом Вещь встаёт на колени, держа поднос над собой. Ведьма кончиком ножа чертит на её скальпе какие-то знаки, бормочет заклинания. Проводит рукой по голове Кулагина, в её пальцах остаются несколько волосков. Их она сжигает в пламени лампадки. Кладёт нож на поднос.

Ведьма (Вещи, небрежно). Брысь.

Вещь исчезает. Ведьма проводит рукой перед лицом Кулагина, и тот приходит в себя.

Ведьма. Вот и всё. Ты свободен, иди.

Кулагин. Я…

Ведьма. Потом. Всё будет потом.

Она улыбается.

Кулагин идёт по улице. Налетает ветер, начинает идти дождь — прямо в лицо. Кулагин вытаскивает из кармана носовой платок, вытирает лицо. Записка вываливается, её несёт ветром, прилепляет к мокрому асфальту. «НЕ ПРИХОДИ БО…» Кулагин этого не замечает.

Потом по записке проезжает машина. В машине едут Маша и Зоя.

Зоя. По-моему, твой мелькнул. Вон, за киоском…

Маша. Глюк это, а не Кулагин. Он сейчас за станком…

У Ведьмы. Зоя остаётся сидеть в гостиной, Машу Ведьма уводит в другую комнату — но не ту, где был Кулагин.

Ведьма всё в том же плаще, только волосы собраны в узел. В зубах у неё трубка.

Ведьма. Что вы там принесли?

Маша. Вот…

Маша достаёт из сумочки круглые серебряные часы-луковицу на цепочке.

Маша. Это у Вити ещё от деда, они не ходят, но он…

Ведьма. Понятно, понятно…

Ведьма кладёт часы на ладонь, сверху гладит другой. Смотрит вверх.

Ведьма. Нет, дорогуша, никакой у тебя разлучницы-соперницы нет, ты сама себе соперница. Легче бы было, если б она была, ну да ладно… Это спрячь обратно… Кровь из вены у тебя брали?

Маша. Брали…

Ведьма. Закатывай рукав.

Маша. Ой, я…

Ведьма. Не бойся, ничего не почувствуешь.

Ведьма набирает кровь в небольшой шприц, потом Вещь приносит бокал, в который Маша плюёт.

Ведьма. А ты боялась… Зайдёшь сегодня часов в семь, отдам тебе порошочек. Его надо будет в питьё твоему благоверному насыпать — сегодня или в крайнем разе завтра. Ни в коем случае только не в горячее — в холодное или тёплое. Пиво, вино подойдёт, водка — хуже. Вот, собственно, и всё. А потом, можно и на следующий день, ты должна будешь устроить ему какую-то хорошую встряску, чтобы он после думал: так вот из-за чего всё переменилось! Если встряски не будет, если ему умом не за что зацепиться — мозги могут поехать. Придумай что-нибудь получше, чего он не ожидает и чего никогда не было. Вон, пусть подруга чего-нибудь подскажет, она умная.

Маша. Я поняла. Сегодня или завтра насыпать в питьё, холодное или чуть тёплое…

Ведьма. Да, забыла сказать — ты и сама можешь это отхлебнуть, ничего плохого не случится.

Маша. Это хорошо. А потом устроить ему что-то приятное и запоминающееся.

Маша задумывается, даже мрачнеет.

Ведьма. Ну, подари ему что-нибудь. Есть у него какие-нибудь слабости?

Маша. Слабость одна есть… Я знаю! Я подарю…

Маша в магазинчике, где продаются всякие принадлежности для моделизма. Покупает пару моторчиков, комплект радиоуправления, что-то ещё. Выходит, нагружённая коробками…

Квартира Ведьмы.

Вещь в полутьме тупо растирает в ступке какие-то зёрна и листья. Её руки, лицо, глаза. Тупая ритмичная музыка, подходящая скорее для порнофильма. За её спиной, далеко, открывается и закрывается дверь, не в фокусе — чьи-то силуэты. Неразборчивая речь. Вещь продолжает свою работу.

Вечер. Квартира Кулагиных. Маша одна. Нервничает. Звук ключа в замке, Маша идёт встречать. Входит Кулагин, возбуждённый, весёлый, с ссадиной на скуле и с полуоторванным рукавом плаща.

Маша. О, господи, Кулагин! Что с тобой? Тебя избили? Тебе больно?

Кулагин (смеётся). Я сильно похож на избитого? Мелкое шакальё, трусы. У них не было ни шанса…

Чмокает Машу в щёку, сдирает с себя плащ и идёт умываться.

Маша в остолбенении.

Кулагин (выходя из ванной с полотенцем, прижатым к скуле). И знаешь, Машка, я тут подумал: чего мы друг друга мучаем? Давай разойдёмся. Ты же видишь — всё кончилось.

Маша судорожно вздыхает.

Маша. Хорошо. Только… давай не сразу рвать. Поживём порознь, отдохнём. Могу снять тебе квартирку…

Кулагин. Не надо. Устроюсь сам. Не волнуйся.

Звонит Машин мобильник. Она подносит его к уху.

Маша. Да… (Долго слушает). Хорошо. Спасибо… (Поворачивается к Кулагину). Это по поводу Лики. Ей сделали аборт. Всё в порядке, она спит.

Кулагин на секунду теряет дар речи. Ловит ртом воздух.

Кулагин. Ну ни хрена же себе! Почему ты мне ничего не говорила?!

Маша. Да потому что Лика первым делом заорала: «Отцу ни слова!» Да и что бы ты стал делать? Отругал бы её? Посоветовал бы что-нибудь? А чего там советовать — нельзя было Личке рожать… ну, по разным соображениям. Просто не от кого там рожать… уж поверь мне.

Кулагин валится в кресло.

Кулагин. И всё равно это свинство.

Маша. Ну, свинство… ай, что теперь говорить, Витя, что сделано, то сделано. Ну, прости, что не посоветовались, только ведь на результат-то это никак не повлияло бы…

Кулагин. Спасибо. Я почему-то так и думал. Моё мнение…

Маша. Извини, Кулагин. Я не это хотела сказать, извини. Просто… Результат мог быть только один, вот и всё. А не то, что твоё мнение для нас — ноль. Это неправда. Я и так вся на нервах… Слушай, мне сегодня взятку дали — настоящий массандровский мускат, двенадцать лет выдержки. Давай, а? — подмигивает.

У Кулагина что-то сбоит: он одновременно отрицательно мотает головой и отвечает:

Кулагин. А давай…

Вино льётся в бокалы. Щепоть белого порошка, брошенная в один из них, растворяется, как сахарная пудра.

Маша и Кулагин сидят на диване, перебирают старые фотографии. Они молодые, с ребёнком на руках, Маша с классом, Кулагин с кружковцами. Потом выпадает выцветшая цветная фотокарточка: девочка с большими глазами и огромными бантами на голове. Кулагин переворачивает карточку, там написано корявым почерком: «To dear Maria Ivanovna — from Veronika, sensitively».

Маша. Интересная девочка, самая моя талантливая. А потом что-то с ней стряслось непонятное, совсем перестала говорить и писать. Мать её перевела в спецшколу. Там вообще-то неплохо было, но… А потом мать ее и оттуда забрала. Так я след и потеряла. И до сих пор гложет меня… ну… а с другой стороны, что я могла? И мать у неё была сумасшедшая…

Кулагин. Конечно, нужно быть сумасшедшей, чтобы от тебя кого-нибудь забрать.

Маша. А что ты думаешь, я была хорошим учителем. (Маша грустнеет). И могла стать ещё лучше. И иногда думаешь: здорово бы было вернуться… Знаешь, твой поросёнок Колька меня чем обидел? Сказал, что я своих ребятишек предала. Ты, мол, не предал, а я предала. И поэтому маюсь теперь… Но, наверное, обратной дороги нет. Во-первых, я уже сильно другая, а во-вторых — тогда бы я не могла себе позволить кое-чего интересного… Отвернись.

Кулагин отворачивается, прикрывает рукой глаза.

Маша лезет в шкаф, достаёт тот большой пакет с коробками. Бормочет, разворачивая свёртки: «Сейчас, сейчас…» Наконец покупки разложены.

Маша. Смотри сюда!

Но Кулагин не реагирует. Потом — крупно вздрагивает, рука, которой он прикрывал глаза, падает. Лицо Кулагина искажено и неподвижно, только глаза мечутся.

Маша. Витя! Что с тобой?

Кулагин. Мне… пло… хо…

Маша. Витенька! Не пугай меня… Что у тебя болит? Голова? Сердце?

Кулагин. Не могу… не слуша…ется…

«Скорая» несётся с мигалкой.

Кулагин в реанимации, трубки, монитор. Он уже без сознания.

Врач. Пока ничего определённого сказать не могу. Нарушение мозгового кровообращения — это несомненно, а причину я пока назвать не могу. Человек абсолютно здоровый, как вы говорите — и вдруг такое… Ну, бывает, всё в нашей жизни бывает. Грибочков маринованных не ел, на рынке не покупали? Чем-то напоминает отравление бледной поганкой…

Снова Кулагин. Лежит неподвижно. И ему кажется, что он распростёрт в пустом чёрном пространстве, окружённый со всех сторон далёкими звёздами. Слышна тупая ритмичная музыка, под которую Вещь готовила зелье, и далёкий голос.

Голос. Теперь ты свободен, иди. Теперь ты свободен, иди. Теперь ты свободен, иди…

Кулагин устремляется к звезде, но это не звезда, это дверь, в просвете которой кто-то стоит, загораживая путь. Все звёзды здесь такие…

Маша бежит под дождём. Позади неё вывеска магазина «Дом посуды», в руке — большой поварской нож.

Квартира Ведьмы.

Вещь со шваброй в руках — протирает полы. Длинный звонок в дверь.

Ведьма (кричит). Открой!.

Вещь открывает.

Оттолкнув её, врывается разъярённая Маша с ножом.

Маша. Ты убила его! Убила, тварь! Убила!

Бросается на Ведьму, та уворачивается, Маша гоняется за ней, ранит в руку, но Ведьма, прижатая к стене, срывает с гвоздя большой бронзовый пест и бьёт Машу по голове. Маша падает, теряет сознание.

А Ведьму трясёт. Она перепугана, ей больно.

Ведьма (кричит). Иди сюда! Бинт — она меня порезала… сволочь… Да что же это? Скорее!

Вещь, торопливо, но суетливо и неловко двигаясь, приносит бинт, перевязывает хозяйку, которая продолжает ругаться. Обе перемазаны в крови.

Потом Ведьма немного успокаивается, берёт себя в руки. Маша жива, пока без сознания, но скоро очнётся. Ведьма держит её за руку, бормочет.

Ведьма. Правда, всё правда… Да что же произошло? Не понимаю… Ладно, потом разберёмся. Так, что же нам с этой-то делать?..

Встаёт, озирается. Взгляд её падает на полочку, на которой в ряд выстроились несколько глиняных бутылочек в форме пузатых человечков, сложивших руки на животиках.

Ведьма. Ай, ну, ладно. Не хотела, а придётся теперь душу забрать, самою на волю отпустить, выдать она нас не сможет, а там, глядишь, кто-нибудь и помрёт: я помру, пусть рассказывает, а она помрёт, так оно и правильно. Верно говорю, кошёлка? (это к Вещи). Готовь алтарь.

Вещь медлит, потом делает два шага в сторону, тщательно прислоняет швабру к стене и куда-то идёт.

Алтарь — нечто кубическое, покрытое расшитой тканью. На нем три горящих светильника разной формы, непременная чаша, горка соли, горстка крупы и пустая глиняная бутылочка. Маша сидит, привалившись затылком к алтарю, на глазах её повязка, руки связаны спереди и запястьями прикручены к коленям. Она явно одурманена, потому что медленно мотает головой и что-то мычит. Ведьма (с трубкой во рту) на коленях с ней рядом, одну руку держит у Маши на темени, другой водит над чашей. В чаше дрожит вода. Ведьма бросает в воду горстку соли, идёт дымок. Огоньки светильников вздрагивают, вода закипает, и начинает звучать голос — далёкий и грозный. Ведьма отвечает, протягивает свободную руку назад, к Вещи, Вещь со всё тем же обсидиановым ножиком на подносе шагает вперёд — и нарочито неловко зацепляет ногой швабру. Швабра падает на алтарь, разбивает чашу, огоньки светильников гаснут, Ведьма даже не кричит, а визжит, чем-то тяжёлым запускает в Вещь, та падает. И тут загораются сами собой светильники, чаша вновь становится целой, мы видим Ведьму на коленях, она смотрит в камеру, поверх камеры, на неё падает свет — и мы видим, как на алтарь, на ведьму и на пол ложится световое пятно в виде проёма двери и нечеловеческого силуэта в нём. Потом дверь медленно закрывается…

Хриплое дыхание и другой звук — будто бы на пол плюхается большая охапка мокрого белья.

И — удаляющиеся тяжёлые шаги… снова скрип двери…

Несколько секунд полной темноты и тишины. Потом чиркают спички. Одна, другая. Горящий огонёк перед лицом Вещи. Глаза. Мечутся. Замирают. Вещь встаёт, идёт — неловко, запинаясь, вздрагивая. Спичка догорает, она зажигает другую.

Останавливается перед приоткрытой дверью. Теперь мы видим, что это нереальная дверь: тысячелетняя каменная кладка, лишайник, плющ; толстенная створка — грубое дерево и кованая бронза. Мы видим это одну секунду. Спичка гаснет. За дверью множество огоньков — звёздное небо, или далёкие костры, или что-то подобное. Один из огоньков начинает приближаться, и Вещь, давя плечом, с усилием закрывает дверь. Темнота на миг. Зажигает спичку. И мы видим, как дверь, к которой Вещь уже повернулась спиной, исчезает, превращаясь в стену. Вещь нашаривает на полу свечу, зажигает её. Идёт дальше.

Перед ней полка с бутылочками. Вещь дрожащей рукой берется за одну. Спичка догорает. Слышен звук удара керамики об пол, осколки разбегаются. И тут же над полом вырастает бледный сиреневый столбик огня, свечение, этакий болотный огонёк. Вещь с грохотом обрушивает всю полку. Несколько огоньков, дрожа и покачиваясь, тянутся к потолку, а один отрывается от пола и летит к ней. Она хватает его, обнимает, огонёк обволакивает её всю — Вещь на миг начинает светиться, как фосфорическая фигура, — и вдруг лицо её, до этого равнодушное, малоподвижное — становится совершенно человеческим. Вещь зажмуривается и кричит — что-то дикое, нечленораздельное, как ребёнок при первом вдохе.

Отзывается Маша, пока ещё нечленораздельно.

Вещь зажигает свет. Как будто ничего не видя вокруг, уходит в ванную. Подставляет руки под струю. Горстями льет на лицо воду. Движения становятся совсем человеческими. Долго смотрит в зеркало. Выбегает, лезет в свой тёмный угол, достает что-то, завёрнутое в бумажку. Разворачивает: это фотокарточка. Такая же, как была у Маши (с подписью на обороте): большеглазая девочка с огромными бантами.

Вещь снова подходит к зеркалу (большому, в комнате) смотрит на себя, на свои руки, потом на себя в зеркале, потом на фотографию. Из глаз брызгают слёзы. Она подходит к Маше, разрезает её путы. Маша, наверное, всё ещё ничего не понимает. Вещь обнимает её и плачет.

Вероника (голос чрезвычайно напряженный, за гранью срыва). Марья Иванна… а вы мне не верили и не верили…

Мы видим Ведьму, лежащую у алтаря, камера огибает её, как бы заглядывает за плечо — и мы видим лицо той пожилой женщины, Карины Николаевны, ещё более старое, измождённое, искажённое ужасом, седые волосы рассыпаны по полу…

А Кулагин на своём столе (в реанимации не койки, а столы) начинает ёрзать, вырываться, к нему бежит медсестра, подходит врач, похлопывает Кулагина по плечу, и лица у врача и медсестры расплываются в улыбке…

Конец фильма

На самом деле Дон Жуан был…

Случалось, что какой-нибудь из цветков раскрывал лепестки чрезмерно, и Дон Жуан его нежно срывал и прикалывал к своей шляпе.

Лайош Мештерхази

Пожалуй, знаменитого испанского гранда дона Хуана Тенорио де Маранья, известного также под несколькими десятками других имен и фамилий, по количеству версификаций можно сравнить только с Иисусом Христом. Писатели, поэты и даже философы кем только его не выставляли: соблазнителем — коварным, бессердечным, пылким, искренним, бесчестным, юным, прожженным… авантюристом — храбрым, воинственным, трусливым, хитрым, везучим… ученым и меценатом, полководцем и путешественником, монахом и богоборцем, грешником и искателем истины, распутником и безоглядно влюбленным, хладнокровным убийцей и несчастным дуэлянтом… наконец, импотентом и даже женщиной.

За что, спрашивается? Что он им всем, въедливым труженикам пера и чернильницы, сделал?

«Людям безумно нравится видеть человека, которому на сцене позволено делать все то, о чем они только мечтают, и которому в конце концов приходится за это поплатиться», — предположил в своей версии «Дон Жуана» Макс Фриш — кстати, измысливший для своего героя на редкость страшную кару.

Предположение, казалось бы, объясняет практически любые изыски и спекуляции (кроме импотентной версии). Монах де Молина рисует нам светского соблазнителя; неловкий и физически слабый Моцарт — неотразимого красавца; затравленный женой Гофман — представителя инфернальных сил; женоподобный (во всех смыслах) Верлен — настоящего мужчину; Чапек, от которого плакала половина Праги (а вторая половина — скрежетала зубами), — импотента… Правда, из этого ряда немедленно вываливается Пушкин, которого Бог любовью не обидел, но Пушкин по своему обыкновению вываливается из любого ряда.

И ведь каждый из них уверял человечество, что именно его Дон Жуан — самый донжуанистый Дон Жуан в мире! Некоторые даже ссылались на спиритуалистические свидетельства как самого гранда, так и его бесчисленных «жертв».

Короче, Дон Жуан стал в вечно сумеречном общественном сознании коллекционером женских скальпов, неумолимым бабником и безбашенным бретером.

…В тысяча четыреста пятидесятом году в семье богатого, хотя и несколько провинциального испанского вельможи дона Диего Тенорио де Маранья родился долгожданный мальчик, которого неосторожные родители назвали Хуаном — в честь дедушки, прославившего фамилию в боях с кастильскими пиратами. Ни они, в смысле, родители, ни духовник семьи, благочестивый отец Хименес, будущий наставник мальчика, — никто в целом мире, включая непогрешимого Папу, и предположить не мог, что родился не человек, а — явление. Стихия. Миф. Даже так — МИФ! (Если вам сейчас вспомнился Асприн — сверните его в трубочку…)

У ребенка было обычное испанское детство времен Реконкисты: молитвы, мулеты, шпаги, кони, быки, кастаньеты, дуэньи, доспехи, знамена, пленные мавры — и любимая мамина красная мантилья.

В восемнадцать лет наследник почти не знал латыни, но непревзойденно владел шпагой и сочинял стихи. На испанском языке — что было не в обычае тех лет.

Таким его и приняла в свои нестройные ряды молодая испанская армия. Два года прошли в боях, походах и сочинении милых сердцу военного человека строк. Солдаты командира любили. И не только за отменные, с их точки зрения, стихи. Дон Хуан уже тогда снискал славу отважного офицера, умевшего побеждать противника не только на поле брани, но и за столом переговоров. Но столь блистательно начавшуюся карьеру оборвала трагедия: на дурацком поединке, затеянном по вздорному поводу, гибнет дон Диего, и его сыну приходится вступить в права наследства. Управление хозяйством отвлекло от горя и способствовало кардинальной перемене интересов.

Молодой гранд пушечным ядром влетел в политику. И опять у него все получилось: он стал одним из немногих дворян, которые способствовали тайному бракосочетанию короля Арагонского Фердинанда и принцессы Кастильской Изабеллы. С Фердинандом он сошелся очень близко, и в дальнейшем это не раз пригодилось.

Война между тем продолжалась. Дон Хуан командовал верными королю и королеве войсками во время подавления кастильского мятежа, угрожавшего самому существованию королевства, и в окончательном освобождении испанской земли от мавританского владычества. Так, он лично принимал капитуляцию у короля Гранады Боабдила — и совершенно очаровал этого сурового мавра. Сохранилась их переписка, занимающая два объемистых тома, и драгоценный миниатюрный портрет короля с дарственной надписью.

Вопреки распространенному мнению, испанцы в то время, даже под чудовищным моральным давлением католической церкви, вовсе не были такими ханжами, какими представляют их литературные источники. Представьте себе ситуацию перманентной гражданской войны: король далеко, Бог высоко, а до ближайшего попа — сто верст по бездорожью. Так что ж теперь, и не?.. Как-то выкручивались испанцы. Не вымерли.

Та же свобода нравов царила и в верхних слоях атмосферы — то бишь в окрестностях Вальялолида. Больше всего это заставляло нервничать одного человека: королеву Изабеллу. Бедняжка получила полноценное монастырское воспитание. А поскольку муж ее Фердинанд и его закадычный друг дон Хуан были неразлучны в своих эскападах, королева задалась целью во что бы то ни стало женить охальника. С шестого или седьмого раза — удалось.

Жертвой королевской затеи стала воспитанница того же монастыря, тихая милая девочка из хорошей, но обедневшей семьи. Звали ее Эльвира де Охеда. В полуобморочном состоянии она была извлечена из монастыря и так удивила нашего героя своей миловидностью и скромностью, что он рассыпался в неосторожных комплиментах. Августейшая Изабелла, завзятая интриганка, немедленно перетолковала все по-своему и, не дав молодым людям даже мяукнуть в знак возражения, запихала их под венец. Сыграл свою неприглядную роль и дон Хименес, к тому времени превратившийся в пересохшего грифа, — именно он совершил обряд венчания. Возможно, это была его месть за мулету, некогда вонзенную воспитанником в филейную часть наставника…

Первая, а за ней вторая, третья…дцатая брачные ночи прошли в богословских беседах. Именно так, по представлениям Эльвиры, и должна была выглядеть идеальная супружеская жизнь. Дон Хуан ее детских заблуждений не разделял, однако проявлял понимание и недюжинное терпение. Его дипломатический талант впервые не привел к успеху, но не драться же с ней было! Гранд ретировался с поля боя и с удвоенной энергией принялся исправлять страшный вред, нанесенный организму долгим и мучительным воздержанием.

Дамы пришли в восторг.

Королева была крайне недовольна.

Донна Эльвира молилась.

Фердинанд в честь возвращения друга к нормальной жизни проставился в пяти крупнейших кабаках Севильи (в «Юной девственнице» до сих пор сохранилась памятная грабовая табличка, рассказывающая о сем замечательном событии).

А войны как назло не было!

Поэтому, чуть придя в себя, дон Хуан предпринял путешествие в Турцию с дипломатической миссией. Неизвестно, чем он занимался на самом деле, но вернулся с ценнейшим грузом — морской картой адмирала Пири. Уникальной картой, надо сказать: на ней за бескрайним Океаном были обозначены неизвестные земли. И называться бы Америке Маранией или Хуанией, да вот подвернулся — опять же в кабаке — заезжий генуэзский купец, игравший в карты еще лучше, чем дон Хуан. Фатальное невезение в игре немедленно привело к фантастической удаче в любви: дон Хуан встретил наконец свою Беатриче (кстати, так ее и звали)! Молодая жена старого флорентийского дожа не побоялась ни зудения шпанских кумушек, ни многоэтажных проклятий отца Хименеса. (А уж как вопил отец Хименес потом — спускаясь с лестницы не совсем привычным для себя способом!..)

Стоит ли говорить, что дона Хуана и генуэзского путешественника связали дружеские узы, скрепленные подарком на счастье — той самой морской картой. Преисполненный благодарности за знакомство с Беатриче дон Хуан даже устроил своему новому другу встречу со старым — королем Фердинандом. О чем они говорили — дону Хуану было уже не интересно. Он и Беатриче неделями не покидали своей загородной резиденции, предаваясь любовным утехам, гуляя в саду и сочиняя фривольные рифмованные ответы на злобные письма отца Хименеса.

Подавал Тенорио и на развод, и неоднократно. И так же неоднократно получал суровые отповеди и категорические отказы.

Донна Эльвира каждый раз вздыхала с облегчением.

Королева была крайне недовольна.

Фердинанд пил, как простой звонарь церкви святого Варфоломея.

Дамы страшно завидовали.

Всех родившихся у Беатриче детей, одного за другим, признал своими старый дож. Их было семеро — четыре мальчика и три девочки.

На тринадцатый год совместной жизни, когда восторги влюбленной пары наконец-то чуть поутихли, генуэзский мечтатель снарядил-таки экспедицию на запад и уплыл. Дон Хуан сопровождал его до Канарских островов. А дальше — просто не смог.

…Он погиб на охоте в тысяча четыреста девяносто седьмом году, в самом расцвете сил. Последнее, что он видел, были заплаканные глаза старшего сына, так похожие на глаза матери…

Злобный отец Хименес изощренно отомстил за двойное поругание своей филейной части, сочинив богато иллюстрированный пашквиль «Ввержение в ад дона Хуана Тенорио, безбожника и нечестивца, происшедшее в Севилье в наставление неопытным девам», так некстати — или кстати? — обнаруженный в 1627 приором Габриэлем Тельесом, более известным под именем драматурга Тирсо де Молины.

Мы с вами знаем, как работали сервильные драматурги советских лет. Католические были ничуть не лучше. Да и любые ангажированные — вспомним хотя бы, как пакостно очернили доброе имя короля Ричарда Третьего. Или Бориса Годунова.

Но, как сказал классик, рукописи не горят. Архив семьи Тенорио был обнаружен в позапрошлом году, совершенно случайно, во время реконструкции доминиканского монастыря в Севилье, и уже частично передан научным учреждениям. Вероятно, вскоре мы сможем ознакомиться и с юношескими стихами этого замечательного сына испанского народа, и с его мемуарами, полными рисунков на полях, и с многочисленными любовными письмами, представляющими собой подлинный памятник той сложной и бурной эпохи.

Заяц белый, куда бегал…

— Елдыть тя, — горестно покачал головой Пафнутий Губин.

Зима, считай, только началась, а зайцев по лесам-долам было всего ничего, да и те тощие, быдлястые, что твоя саранча. Он вынул зверька из петли, бросил в торбу. Покряхтел, наново застораживая силок, потом выпрямился и побежал дальше. Морозец хватал за щёки. Издали, от дороги, нёсся перезвон поддужного колокольца. Тоись, барин, с досадой подумал Пафнутий. Не к добру, ох, не к добру…

Пушкин прижимался горячим лбом к ледяному стеклу. Под полозьями возка повизгивал убитый до льда лежалый снег, возок покидывало в стороны — кони бежали резво. В груди стыло отчаяние. Ещё никогда ему не было так томно и так безнадёжно грустно. Крикнуть сейчас Ивану: эй, поворачивай! — да где там…

В слабом свете иззябшей луны проплыл мимо тихий призрак мужика в тулупчике и заячьей шапке. Завтра бы, подумал Пушкин. Завтра бы с ружьишком, с Разорваем и Покатаем, на лыжах, хрусткий наст, хрусткий воздух, а после… Добытых зайцев отдать дворне, пусть радуются и благодарят.

Он отслонился от стекла и тихо задумался. Потом представил глаза Рылеева. И Кюхли. Они ничего плохого не скажут, но как они будут на него смотреть…

Как на зайца.

Пушкин поправил полость, уселся поудобнее, протёр успевшее подёрнуться узором стекло. Великие дела лежали впереди.

Две картечины так и застряли у него в бедре немного выше колена, он хромал до конца жизни, и когда, совсем уже бессильного, старшие внуки выносили его в носилках к океану, Пушкин долго молча слушал рокот огромных волн, всматривался в фиолетово-зелёные тучи у западного горизонта и чуть слышно что-то шептал.

— …а потом поднялся дедушка. Сам стоять не мог, его держали под руки. И начал говорить. Царь сначала и слушать не хотел, но дедушку разве уймёшь! Да и любил его царь, только недоумён был сильно и всё повторял: «Саша, Саша, как же ты мог?» А потом вообще заплакал и сказал: «Есть у меня земля за Сибирью, за морем, отправляйтесь туда и творите что вздумается, хоть по Руссо, хоть по Дидро, только отчёты присылайте и подати платите». И посадили наших на корабли…

— Правей, правей наводи! — кричал так, что и сквозь канонаду широко разносилось, босой артиллерийский поручик. — Вон она, за сикаморой! Да куда ты смотришь!..

Он оттолкнул канонира и, схватив орудие за хобот, одним движением развернул.

— Пали!

Пушка выпалила; бомба взорвала чёрный фонтан земли и дыма.

— Не по нраву каша! — захохотал поручик. — Ишь, забегали, чёртовы янки…

— Кто таков? — спросил Нахимов майора Панина.

— Граф Толстой, ваше сиятельство. Воюет — отважно!

— А почему не по форме одет?

— Отдыхал, а тут вылазка…

— Толстой, вы сказали? Это не тот, что «Очерки форта Росс» в «Отечественных записках» пропечатывает?

— Он самый.

— После дела, Павел Васильевич, направьте-ка его ко мне в штаб…

Скобелев придержал кобылу. Ехавший стремя в стремя с ним атаман Белый Башлык вынул из рта длинную трубку и чубуком показал на приближающихся всадников.

— Испано, — коротко сказал он.

Наконец-то, подумал Скобелев. С испанцами он планировал соединиться ещё неделю назад, но те застряли на переправах через плёвую речушку Рио-Гранде (дикси сопротивлялись отчаянно), а с наличными малыми силами — двумя дивизиями стрелков да двумя же казачьими индейскими полками — выступать против старика Ли ни к чему, только людей положишь без пользы.

Он посмотрел на атамана. Семьдесят лет атаману — а по лицу и не скажешь: что из морёного ясеня вырезано, горбатый нос и тонкие неподвижные губы. Глаза, как у орла. И только волосы белые — такие же, как перья на голове. И как вершины гор позади…

Всадники приближались. Теперь и сам Скобелев видел усталые обветренные лица, повязки на лбах, пыльные плюмажи на шляпах. Но всадники сидели гордо и прямо. В них сквозила уверенность и победа.

— Ну вот, — Скобелев похлопал кобылу по шее. — Считай, Доротея, что мы уже в Канзасе…

По случаю скорого, чуть ли не завтра, приезда цесаревича Николая Александровича полы в трактире «Пузатый Гризли» были не только подметены, но и натёрты воском, а окна чисто вымыты. Братья взяли столик у окна, заказали щи из бизоньей лопатки, запечённого шеда, пирог с брусникой — и большую бутылку красного калифорнийского от Голицына. Из окна видна была станция, памятник графу Резанову, хвост строительного поезда. Рабочие в оленьих дохах сидели у вагона, пили что-то из котла, зачерпывая кружками.

— А я, брат, женюсь, — сказал старший, задумчиво глядя куда-то в угол. — Вот замкнём стык, первые поезда пропустим, возьму я отпуск месяца на два — а компания-то мне полгода должна, всё упирались, куда мы без вас, Александр Ильич! — нет, шалишь, хватит. Только маме пока не говори, я сам. О-кей? — он улыбнулся, сильно показав зубы. — Похож я становлюсь на янки?

— До отвращения. Кто она?

— Ты не поверишь. Француженка, из Парижа. Вдова одного нашего управляющего… да я тебе, кажется, рассказывал?

— Нет, — покачал головой младший. — Ну, ещё расскажешь. Весь день впереди. А у меня тоже новость. Надумал я со службы уходить…

— Да ты что?

— Да, так вот. Хочу вкусить вольные хлеба.

— Это то, о чём я думаю? Клондайк?

Младший сдержано кивнул. Потом заговорил, горячась:

— Я ведь, Саша, думал: служить закону — значит служить людям! Ан нет! Тебя нанимают, чтобы ты выгораживал негодяя, может быть даже убийцу. И ты знаешь прекрасно, что он негодяй, но всё равно выгораживаешь, потому что так принято, так положено! А!.. — он налил вина себе, налил брату, поднял бокал. — И не вздумай меня отговаривать!

— Да я и не собираюсь… — старший смотрел на него, наклонив голову, улыбался. — Эх, Володька. Люблю я тебя!..

— Пап! Ты меня слышишь? Какие-то помехи на линии! Я тебе из Вены звоню! Помнишь давешний разговор про художников для проекта Владизапада — столицу переносить? Так вот, я их, похоже, нашёл! Тут их целая колония! Молодые, сумасшедшие и гениальные! Города будущего рисуют! Там с ними Татлин сейчас — они друг от друга в восторге! Я соберу эскизы, привезу! Особенно один парень — Шпеер его фамилия, запомни! Он нам в самый раз будет, вот увидишь!

— Чкалов! Валерий Палыч! Господин полковник!

Голос показался знаком. Чкалов остановился, оглянулся. Его догонял, размахивая палкой, сухонький старичок в светлом полотняном костюме и сандалиях на босу ногу.

— Вот не чаял встретить!.. Какими судьбами в наших широтах?

Чкалов вглядывался и не узнавал. Потом щёлкнуло.

— Сергей Исаевич!?. Не может быть!

— Может, Валера! Ещё как может!

Чкалов выпрямился, щёлкнул каблуками, бросил руку к фуражке.

— Господин инструктор, курсант Чкалов к выполнению задания готов!

— А я в тебе никогда и не сомневался…

Уточкин был ему по плечо; сейчас, остановившись резко, Сергей Исаевич не мог отдышаться. Чкалов подхватил старого учителя под руку, повёл. Они сели на скамейку под навесом — оказалось, это кафетерия. Им тут же подкатили столик с лимонадами и пирожными. Чкалов спросил коньяку — принесли коньяк.

— …мне доктора прописали тёплый климат, я и подумал — теплее, чем здесь, уже не найти. Собрал чемоданишко — на пакетбот — и сюда. И вот уже живу лишних — сколько? — лет двадцать. Благодать. А ты-то, ты-то?

— Ну, про то, что в газетах прописано, умалчиваю, — махнул рукой Чкалов. — А вообще — решили разворачивать здесь, на Гаваях, в Жемчужной Бухте, агромадную базу, поболее Артура. И флот будет стоять, и мы, дальняя авиация. Про новые «Лебеди» Сикорского слыхали?

— Шестимоторные?

— Они самые. Ох, хороши! На что я истребители люблю, но от «Лебедей» в полном восторге — просто поют в небе… Весь Тихий океан наш будет.

— Это да…

Уточкин смотрел куда-то вдаль, в далёкое небо, почти не слыша собеседника. Потом спросил:

— Ты же здесь с аэропланом небось?

— Конечно.

— Прокати меня…

Пузырёк с чернилами ударился о стекло, разбился. Образовалась чёрная клякса в виде треухого зайца. Стекло, конечно, выдержало…

Посол Вознесенский подошёл к окну. Толпа уже поредела, и некоторые самые срамные лозунги исчезли. Полицейские в широкополых шляпах лениво оттесняли студентов от ограды.

Студентов можно понять — кому охота изучать на иностранном языке целые дисциплины? Но департамент образования действует в их же интересах — потому что куда потом из всех этих Гарвардов да Принстонов выпускники стремятся? Правильно, на Запад. А на Западе говорят по-русски. И вам, ребята, без свободного владения языком — труба. Но поймёте вы это уже потом… а сейчас, наверное, какие-то негодяи мутят ваш бедный разум. «Пушкин — нет! Китс — да!» Надо же до такого додуматься! Чем был бы наш мир без Пушкина?..

Он вернулся за стол, вздохнул, открыл блокнот. Надо было писать докладную записку в МИД, но рука сама вывела: «Вместо флейты поднимем фляги…»

Отправная точка

«Все депутаты — козлы!»

Кайманов протёр внезапно зачесавшийся глаз, перечитал. Ничего не изменилось.

Подплыл Гурвиц.

— Лук, Фил, — сказал Кайманов. — Вот из факин ит?

Гурвиц прилип к иллюминатору.

— Итс клаудс, — сказал он. — Пробэбли.

— Пробабили, — проворчал Кайманов. — Сам вижу, что пробабили… Надо в ЦУП звонить.

Он набрал номер ЦУПа. Там долго не отвечали. Потом сняли трубку, но всё равно не отвечали.

— Алё, ЦУП? — он подышал в микрофон. — Алё? Тут «Изумруд-один»…

— Анд вот факин эксидент ю хэв эгэйн? — спросил ЦУП голосом Букашкина.

— Кончай травить, Букашкин, — сказал Кайманов. — Соедини с главным.

— Ссаединяйю! — странным голосом сказал Букашкин. В трубке зазвучало: «…не ветра ледяная синева, а снится нам трава, трава у дома!..»

Трава нам нужна только для запаха, вспомнил Кайманов третью заповедь космонавтов, а дури своей хватает.

— Какого там ещё? — громко спросил главный. Кайманов вздрогнул и оглянулся. Гурвиц висел вверх ногами и делал вид, что слушает музыку.

— Василь Терентич! — заговорил он — и вдруг с ужасом понял, что не знает, как увиденное описать. — Тут такое… я вам лучше сейчас снимок скину, номер же прежний?..

— И что это может быть? — показал рукой Медведев. Снимок был увеличен до размеров скатерти и теперь украшал собой стену.

Василий Терентьевич развёл руками. Руки у него были мозолистые — что надо.

— Очевидно, что это не природное явление, — сказал академик Алфёров. — Видна рука человека.

— С глобальным потеплением связано быть не может? — напряжённо спросил Медведев.

— Рука, — медленно проговорил Путин. — Текста, конечно, маловато…

На стук в дверь Дима выглянул сам.

— Кто там, Димочка? — спросила бабушка из кухни.

— Это за мной! — крикнул он. — Я в Москву на пару дней скатаюсь! Оттуда позвоню!

— А как же обед? — возмутилась бабушка.

— Будете? — предложил Дима.

— А чё вы так долго? — спросил он в машине. — А чё, так в машине и поедем?

— А далеко ещё? У-у!..

— Вот это — Москва? Вот это — Москва?!!

— Занесите в протокол: при аресте сопротивления не оказал.

— Да что вы, молодой человек, — сказал Путин. — Какой арест? Беседа. Если хотите, просто знакомство. Итак, начнём. Вот эта шалость, — он показал на фотографию, — ваша работа?

— Ага, — сказал Дима.

— И как вам такое удалось?

— А вот это, — и Дима улыбнулся, — моё ноу-хау.

— Ну-у… — Пути постучал костяшками пальцев по красному дереву столешницы. — Как долго вы собираетесь запираться?

— Совсем не собираюсь, — сказал Дима. — Другое дело, что я должен быть абсолютно уверен: моё открытие не попадёт в грязные руки.

— У нас чистые руки, — обиделся Путин.

— Я ж не о вас, — обиделся в свою очередь Дима.

— Как вы говорите? Осмотический барьер? — переспросил академик Алфёров.

— Да, — терпеливо сказал Дима. — До границ атмосферы. Причём настраиваемый. Можно сделать так, что он всё пропускает. То есть тогда его как бы совсем нет. Можно — задерживает только кислород. Или только углекислоту. Или воду. Я его настроил на воду, поэтому там, где барьер был, стали появляться облака…

— А почему такая надпись? — спросил Путин.

— А вы бы что написали? — спросил Дима.

— Я? Ну… хм. Ну…

— Вот.

— Можно даже строго по границе. У меня с чего началось-то? Я подумал: а вот почему мы столько кислорода вырабатываем своими лесами, им все на свете пользуются, а платить не хотят? А нам всякую фигню продают — только за деньги? Несправедливо! Так я решил… ну и сделал. И вот… пожалуйста.

— Ну что ж, — сказал Путин. — Хорошее изобретение, полезное. А где сам прибор? И как им пользоваться? Можно ли производить на наших предприятиях? Защищён ли патентом или… иным… образом?

— Иным, конечно, — сказал Дима.

— И что вы за него хотите?

— Можно ли сказать, что это нанотехнология? — спросил Медведев.

— В общем, да, — пожал плечами Дима.

— Здорово, — сказал Медведев. — Давайте-ка сюда Чубайса.

Прилетел Чубайс. Вертолёт ещё булькал трансмиссией, а он уже сидел в кресле, забросив ногу на ногу.

— Вот, — сказал Медведев. — Знакомьтесь.

— Толя, — сказал Чубайс.

— Дима, — сказал Дима.

— Я, кстати, тоже Дима, — сказал Медведев.

— Так что можно задерживать твоим барьером? — Чубайс хитро прищурился.

— Всё, — сказал Дима.

— Всё?.. — тихо повторил Чубайс. — Всё?

Глаза его вдруг закатились.

— Э! Только не здесь! — вскочил Медведев.

— Нормально, — на вдохе сказал Чубайс. — Коньяку дай.

— Конечно, отгораживаться барьером от остального мира — дикость, — сказал Медведев. — Какой-то двадцатый век, железный занавес… А вот другую страну огородить… это возможно? Вопрос, конечно, чисто гипотетический…

— Возможно. Я прикинул — если, допустим, Штаты кругом обнести и по кислороду и цэ-о-два настроить полную непроходимость, то через год они начнут загибаться, а через три года там совсем невозможно будет жить… Что вы на меня так смотрите?

— Объясняю. Если со мной вдруг что-то случается, то ровно через три дня барьер, поставленный вокруг Москвы, активизируется. Прикиньте: кислород не поступает, аш-два-о, цэ-о и цэ-о-два не выводятся, окись азота не выводится. Да через час после этого моторы начнут глохнуть!

— Начинаем эксперимент: в рамках отдельно взятой комнаты…

— …специально обученные учёные…

— …нет, это не шантаж. Это защита интеллектуальной собственности. И ещё я хочу позвонить бабушке, чтобы она не беспокоилась. Кстати, о бабушке…

— Кто? Он? Да перестаньте. Не может быть. Какое ДНК? Ах, тест ДНК. И что? Что-о?!! Совпадет? Полностью совпадает? Ну ничего себе…

Путин положил трубку, повернулся к Медведеву.

— Тест совпадает…

— Как такое могло случиться?

— Когда цесаревич Николай Александрович изволил путешествовать на Дальний восток, прабабка нашего общего знакомого… как бы это сказать… изволила согрешить. И вот… тест совпадает…

— Интересный, однако, возникает расклад. Перспективный. Теперь главное — не делать резких движений…

Решили так: Дима провозглашается императором. Он не вмешивается в оперативное управление государством и вообще старается не вникать в тонкости, а лишь мотает и мотает на ус. Усы придётся отпустить, без усов не солидно. Секрет аппарата остаётся при нём. Когда и если настанет нужда применить аппарат, он это сделает. Или не сделает. Как ему подскажет нравственный закон внутри него. Одновременно в рамках уже существующей госкорпорации запускается проект «Дождь», где будут задействованы отдельные эффекты осмотического барьера: скажем, тушение лесных пожаров или полив посевов. Это принесёт стране выгоду, которую пока просто невозможно подсчитать. А уж сколько друзей появится!..

Чубайс и Алфёров зашли в пивную «Старый боцман», что на дебаркадере неподалёку от Крымского моста. Там сами варили и тут же подавали на стол свежайшее пиво и к нему правильных раков под укропом.

— Я так ничего и не понял, — сказал Чубайс, обсасывая клешню. — Сам аппарат — есть? Или его нет?

— Лучшая машина — эта та, которой нет, а работа делается сама по себе, — сказал Алфёров.

— Хорошо сказано.

— Это не я, это ТРИЗ.

— Всё равно хорошо. Я всё-таки думаю, что когда нефть подойдёт к концу…

— Не подойдёт, — сказал Алфёров.

— Почему?

— Потому что вот… — он достал паркер и стал чертить на салфетке. — Вот что происходит на глубине… давление девять тысяч, температура три тысячи… кальций и сера долой… и на выходе…

— Забавно, — сказал Чубайс. Он положил салфетку в пепельницу и поджёг. — Хорошо, что на бирже не знают.

— А почему, вы думаете, Кольскую скважину прикрыли? Можно сказать, едва успели заткнуть…

— Извините, — сказал кто-то сзади.

Чубайс и Алфёров оглянулись. Там стоял кургузый человечек в сине-сером костюмчике с пузырями. К плотному пузику человечек прижимал рыжий от времени портфель.

— Извините, — повторил человечек. — Вы ведь Чубайс? Не поверите, утром об вас… об вам?.. про вас думал.

— И что? — неприветливо прищурился Чубайс.

— Хочу показать одну вещь…

Он расстегнул портфель и достал из него жестяной волчок. Поставил на стол, раскрутил. Потом поднял его за ручку на уровень глаз и отпустил. Волчок остался висеть в воздухе.

— Месяц может вот так, — сказал человечек.

Он подул на волчок, тот отозвался тихим далёким воем, покачнулся и поплыл над столом.

— Ух ты, — сказал Алфёров. — И на каких же это принципах?

— Я называю это вихревой гравитацией, — сказал человечек.

— Это можно отнести к нанотехнологиям? — спросил Чубайс.

— Думаю, да. Кстати, меня зовут Слава.

— А меня Толя. Пиво будете? М-матрос, ещё пару кружечек!

Потом они шли втроём, обняв друг друга за плечи, и горланили: «И снится нам не рокот космодрома! Не ветра ледяная синева!..» Эскорт понуро тащился в почтительном отдалении.

В ночь после коронации Диме приснился Лев Толстой. Толстой был в тёмных очках, коричнево-смуглый, с чеченской бородой, в шёлковистом мягком чёрном костюме и с ослепительно-белой тростью. У колена его нервно подрагивала ухом очень худая собака с жёлтыми навыкате глазами.

— Стакан наполовину пуст или наполовину полон — зависит от того, сколько осталось в бутылке, — назидательно сказал Толстой, подняв на Диму толстый прокуренный палец.

Дима вскочил. Сердце его оглушительно колотилось.

Обезьяний процесс

(пьеса в одном действии)

Заброшенный город на вершине холма. Повсюду — на крышах, на ветвях деревьев, на свисающих лианах — сидят обезьяны. Их тысячи.

На авансцене Профессор в пробковом шлеме и с сачком в руках, весь опутанный лианами, Обезьяна в мантии (Первая), Обезьяна в очках (Вторая), Обезьяна с книгой и человеческим черепом (Третья) и Царь обезьян.

Первая обезьяна: — Великий народ Бандер-логов! Самый великий народ Бандер-логов! Неимоверный и исключительный народ Бандер-логов! На ваш суд выносятся преступления этого жалкого человечишки, который посмел назвать нас, великолепных и неподражаемых — предками человека! Предки — значит нечто прошлое, устаревшее, отжившее. Продолжившее себя в потомстве. И мы, извечный народ, который уже сейчас занят тем, о чём Джунгли только начнут думать послезавтра — мы предки?! Этих голых, лысых, немощных бесхвостых тварей?! Предлагаю посадить этого гнусного клеветника в осиное гнездо и написать на него сверху!

Обезьяны дружно аплодируют.

Вторая обезьяна: — В джунглях нет никого такого умного, ловкого, сильного и благородного, как Бандер-логи! Поэтому вы, Ваша честь и вы, народ, можете проявить сострадание и милосердие к моему подзащитному, такому слабому, такому глупому, тупому и неприспособленному к жизни существу, которое лишь хотело найти себе место в истории цивилизации и, ведомое животным инстинктом, дерзостно решило произойти именно от нас! Ещё бы! Мы велики. Мы свободны. Мы изумительны. Мы самое изумительное племя во всех джунглях. Знакомство с нами обогатило духовно моего подзащитного, и он может теперь передать наши слова тупому населению джунглей, чтобы оно наконец осознало, какое счастье выпало им — соседствовать с великим народом Бандер-логов, а потому давайте просветим это несуразное двуногое, взыскующее, однако, света, знания и правильных родственных связей, и расскажем ему об удивительных и превосходнейших нас!

Царь обезьян: — Гкхрм… (показывает бананом на Профессора).

Профессор: — Высокий суд! Своей работой я не хотел никого ни возвысить, ни унизить. Она была посвящена лишь констатации того несомненного факта, что в сложных условиях жизни джунглей выживают самые приспособленные особи, они же и дают потомство…

Первая обезьяна: — Великий народ! Вы слышите этот беспомощный бред? Подсудимый утверждает, что выживают более приспособленные. Подсудимый утверждает также, что люди произошли от нас — Бандер-логов! То есть получается, что люди более приспособлены к выживанию? А может ли подсудимый перепрыгнуть с дерева на дерево? Достать банан с верхушки дерева? Поймать птицу? Убежать от леопарда? Изменить мир? Почесать ногой за ухом? Очевидно, что нет. Следовательно, так называемые люди никак не могли произойти от Бандер-логов. Следовательно, так называемая работа подсудимого — не что иное как заведомая, бесстыдная и злопакостная лживая ложь, имеющая целью Бандер-логов очернить и унизить! Обвинение требует достойного наказания для преступника — пожизненного заключения в подземелье со змеями! А ещё мы написаем на него сверху и накидаем много-много банановых шкурок!

Обезьяны бешено аплодируют.

Царь обезьян: — Гкхрм… (показывает бананом на Третью обезьяну)

Третья обезьяна (прижимая к груди книгу и человеческий череп): — Ваша честь! Великий народ Бандер-логов! Мы провели глубокие исследования вопроса и выяснили следующее: нет, люди никак не могли произойти от Бандер-логов, хотя очевидно, что наш великий, великолепный, несравненный и единственно правильный народ многотысячекратно древнее так называемых людей, которые по сравнению с нами — тьфу, никто, и звать их никак. Это установлено нашими экспертами с высочайшей, потрясающей воображение точностью. Однако в процессе познания выяснился неожиданный факт! Именно от Бандер-логов произошли сами боги! Да и от кого ещё могли боги произойти? Совершенно же очевидно, что выбирать своё происхождение им больше не от кого, и в их выборе проявилась их божественная мудрость, целиком и полностью унаследованная ими от нас. Люди же, и это очевидно, могли произойти только от жёлтых рыб и земляных червяков. Да, признаем: люди выше рыб и червяков. Но не намного. Примерно вот на столько (показывает пальцами). Таковы результаты нашего сенсационного исследования. Этого лже-учёного я предлагаю закопать в слоновьем дерьме и как следует попрыгать сверху, а ихний «Бигль» утопить — пусть эти рыбы и червяки убираются домой своим ходом. (садится).

Обезьяны за сценой скандируют:

— В яму его!

— Написать на него сверху!

— Закидать его шкурками!

— Пусть знает, какой мы культурный народ!

— В дерьмо его! В дерьмо его! В дерьмо!

Профессора на лианах подтягивают повыше, он повисает над сценой, переворачивается вниз головой, из него сыплются несвязные учёные слова и отдельные непарламентские выражения на верхне-уэльсском диалекте.

Царь обезьян (поднимается, расправляет плечи, вздымает вверх волосатую руку с бананом. Все замолкают): — Гркхм! И даже ГРХКМ!!!

Обезьяны, истошно вопя, начинают раскачивать профессора на лианах.

Входит Маугли. Указывая на профессора, кричит в сторону кулис.

Маугли: — Мы успели!

Входят Багира и Балу.

Багира: — Профессор Дарвин, если не ошибаюсь?

Профессор, вися, вежливо кланяется. Багира перекусывает лианы, профессор падает прямо в лапы Балу.

Балу (улыбаясь): — Превед!

Профессор: — И здесь эти русские! (теряет сознание).

Маугли: — Запад есть Запад…

Входит Каа. Все встают.

Каа (тихим свистящим шёпотом): — Вы слыш-ш-ш-шите меня, Бандер-логи?

Обезьяны: — Мы слышим тебя, о великий Каа!

Каа: — Молились ли вы на ночь, Бандер-логи?

Обезьяны: — Не успели, о великий Каа…

Каа (лицемерно вздыхает): — Жаль, жаль. Занавес, пож-ж-ж-алуйс-с-ста…

Закрывается занавес. Маугли, Багира и Балу с профессором на руках выступают на авансцену. Из-за занавеса слышны звуки национального танца Бандер-логов, перемежающиеся громким глотанием.

Профессор приходит в себя. Начинает слабо отбиваться, Балу аккуратно ставит его на землю.

Маугли: — Идите к людям, профессор Дарвин! Расскажите им о великом Законе Джунглей. О том, что сила — в правде! А все эти ваши клювики, коготочки… Бросьте. Мелочи это. Да и не поймут…

Content

Ирина Андронати, Андрей Лазарчук
Аська. Ведьма

Аська

1

2

3

4

5

6

7

Эпилог

Ведьма с проспекта Большевиков

На самом деле Дон Жуан был…

Заяц белый, куда бегал…

Отправная точка

Обезьяний процесс