Андрей Лазарчук, Михаил Успенский

Весь этот джакч

Книга вторая

Любовь и свобода

Все права защищены

Контактная информация lazarchuk.andrey@gmail.com

Эта цифровая книга, в том числе ее части, защищена авторским правом и не может быть воспроизведена перепродана или передана без разрешения автора.

Потому что век наш весь в чёрном…

Гийом Аполлинер

Элу Мичеду, класс 5-й «синий»

«Как я провёл лето», сочинение

Сочинение № 1 из 12

Наш город называется Верхний Бештоун. Бештоун значит «Гнездо Орла» на горском языке, а Верхний — что раньше был ещё и Нижний. Но теперь там ничего нет, даже развалин. Когда-то тут жили горцы. Потом была война с горцами. Это было двести лет назад при Инператоре Мисре. С тех пор горцы сюда не приходят, только торговцы от них. Продают железные украшения и ножи, очень красивые. Город стоит на реке Юе. Она очень быстрая и холодная, так что купаться нам не разрешают. Купаться можно на нижних озёрах. Город стоит между гор. На горах всегда лежит снег. Ещё к городу подходят две дороги, простая и железная. Дальше они ведут в Туннель, который проходит через горы в Пандею. Сейчас Туннель закрыт железными воротами. Это чтобы пандейцы не забирались к нам. По горам проходит граница, там есть пограничная застава, на заставе служит мой папа. Он не просто пограничник, а инженер пограничник. Он делает так, чтобы границу совсем нельзя было перейти.

Мама тоже служит на заставе, она переводчик. Если ловят нарушителя горца, то она с ним разговаривает. Она говорит, что горцы совсем дикие и не признают границ. Им просто ничего нельзя объяснить. Раньше всё это называлось Горный Край и было общим, а теперь поделилось. То есть не теперь, а после войны.

Посредине города протекает река Юя. Она быстрая и холодная, потому что течёт с гор. Та часть города, что на правом берегу, называется Военным городком. А та, что на левом — Шахты. Говорят, что раньше это были разные посёлки, и штатским нельзя было проходить в Военный городок без пропуска. Но это было в далёком прошлом.

Наша гимназия носит имя Гуса Счастливого. Это полководец, который победил горцев и спас Пандею от их ношествия. Если бы не мы, пандейцев давно бы не было на свете. А теперь они наши враги. Хотя и не воюют с нами. Но всегда радуются, когда у нас что-нибудь плохое.

Наша гимназия стоит на главной улице Военного городка, улице Принца Кирну. Это не потому что мы монорхисты, а потому что принц Кирну — герой войны. Ещё есть Вторая городская гимназия, в Шахтах, у них серая форма, а у нас чёрная. Во Второй городской учатся вместе мальчики и девочки. Это нелепо. Так говорит мама. У нас девочки учатся в отдельном крыле, и их классы называются «белыми». А классы мальчиков — «синими» и «зелёными». Мы носим галстуки такого цвета. Ещё есть разные реальное училище и ремесленное училище, они носят коричневую форму.

Что случилось перед экзаменами. Старшеклассники говорят, что всегда вывешивали список вопросов. А теперь вывесили просто список тем. Как хочешь, так и учи. А что и про что будут спрашивать, не твоё дело. Поэтому мы все пошли на плац и стали моршировать. Мы моршировали четыре часа. Никто нас не заставлял, мы сами. И зря Морк Бадл на себя наговаривает, он вообще потом пришёл.

Поэтому я не считаю написать двенадцать сочинений наказанием. Это будет хорошее упражнение для меня. Я пишу почти бес ошибок, но иногда плохо выражаю свои мысли.

То, что вопросы завтра вывесили, я считаю мудрым распоряжением господина директора.

Планов на лето у меня ещё нет. Если кому-нибудь маме или папе дадут отпуск, мы поедем к бабушке на ферму. Я был там четыре года назад, и мне очень-очень понравилось. Бабушка выращивает лошадей и осликов, а также еду для них — овёс, тыквы, морковку и репу. Репы могут вырасти очень большие, такие, что два человека с трудом поднимают. Я думаю, меня научат ездить на лошади — не в повозке, а как Гус Счастливый, в специальном седле на спине. Мама и папа уже давно не были в отпуске. А пока я хожу на рыбалку на Юю. Уже поймал шесть синеспинок и большого горного угря. Это не правда, они не ядовитые вовсе.

Конец сочинения № 1.

Глава первая

Лимон проснулся от звука шагов на кухне и приглушённых незнакомых голосов. Ему только что снилось, что он, разведчик, подползает к краю крыши, чтобы подсмотреть и подслушать, чем там внизу занимаются шпионы, и вдруг крыша стала скользкой и покатой, — поэтому он какое-то время лежал неподвижно, вцепившись обеими руками в матрац и пытаясь понять, где это он: всё ещё во сне или уже нет? Было душно и сумрачно, как перед грозой, и даже весёлое шум-дерево за окном замерло в полнейшей неподвижности и молчании.

Утро, осторожно подумал Лимон. Совсем раннее утро. Вчера договаривались с Сапогом идти на рыбалку. Да. Поэтому лёг не раздеваясь…

— …никакой информации, — сказал кто-то чуть громче, чем прежде. — Вообще никакой. Как будто ничего не было…

— А радиоперехват что нам говорит? Вражьи голоса?

— Клевещут, по обыкновению. Якобы вся армия вторжения сдалась на милость победителя…

— Похоже на правду, — медленно произнёс совсем другой голос, густой и тяжёлый. — Во всяком случае, раненых за эти месяцы в системе почти не прибавилось. У меня семьдесят коек пустые стоят — как приказали держать в готовности, так и держу…

— Тише, доктор, детей разбудите…

А вот этот голос Лимон узнал бы из тысячи! Из ста тысяч!

— Папка!

Скатившись с кровати, он вышиб дверь, одним прыжком слетел с лестницы, потом, держась за балясину, стремительно описал полукруг — и влетел на кухню, едва не врезавшись в подпирающего стойку корнета Кишу, старого своего друга (ну, и друга отца, конечно). Сам отец сидел за столом спиной ко входу и только начал оборачиваться на шум…

— Папка! Ты приехал!

Лимон уткнулся лицом в грубую саржу полевого мундира, выцветшего, просоленного, пахнущего потом, табаком и пылью. Не было на свете ничего лучше этого запаха… И тут же отпрянул, вытянулся во фрунт, бросил руку к воображаемому берету:

— Господин майор, рекрут Джедо Шанье к торжественной встрече построен! Больных нет, отставших нет!

— Вольно, — сказал отец. — Разойдись, оправиться.

— Так точно!

— Ну, хватит, хватит. С другими поздоровайся.

— Доброе утро, господа!

— Утро добрым не бывает, — традиционно откликнулся Кишу, остальные заулыбались.

Лимон знал всех собравшихся, просто некоторых немножко больше. Вот док Акратеон, военврач третьего ранга, он как-то раз вправлял Лимону вывихнутую руку и ещё один раз, наверное, привиделся в бреду, когда Лимон валялся в госпитале после наркоза. И ротмистры Тец и Кату, с которыми не раз хожено и езжено в горы на козью охоту. И майор танковых войск Гюд-Фарга, которого маленький Лимон по глупости смертельно обидел, но тот сумел забыть и простить…

— А чего вы так рано? — спросил Лимон.

— Могу задать тот же вопрос, — ухмыльнулся Кишу.

— Ну, мы с Сап… с Мичеду договорились идти на рыбалку, — сказал Лимон. — Поэтому… вот.

— Ну а у нас машина в город рано шла. Кстати, господа офицеры, может, и мы тоже — на рыбалку? Костерок, рошперы… а? Когда ещё такое выдастся?

— Может быть, и никогда, — сказал отец. — Нет, Кишу, времени нет. Сегодня надо всё обсудить и к вечеру подавать рапорт.

— Да что там обсуждать, и так всё ясно, — сказал Кишу и помрачнел.

— Ясно, конечно, но решение собрания должно быть, — сказал Гюд-Фарга. — А чтоб оно состоялось, мы должны его подготовить. Не полагаясь на здравый смысл остальных. Потому что здравый смысл может раз — и забуксовать. Все помнят?

— А что случилось? — спросил Лимон.

— Пока ничего, — сказал отец. — Иди умывайся. Потом поговорим.

Сказано было так, что Лимону ничего не оставалось делать, как тащиться в ванную, долго спускать воду из медного крана, чистить зубы, мыть с мылом лицо и шею, приглаживать непокорные торчащие волосы пластмассовой щёткой… Сначала он хотел обидеться, но потом понял, что тут не до обид и что происходит что-то нехорошее; слишком уж озабочен был отец.

В задумчивости Лимон стал подниматься к себе. И услышал характерный щелчок — маленьким камешком по стеклу. Лимон вбежал в комнату, лег животом на письменный стол, дотянулся до окна, толкнул незапертую створку. Под окном прямо в клумбе стоял Сапог, то есть Элу Мичеду, собственной персоной — в камуфляже и высоких ботинках, но почему-то без рюкзака и удочек.

— Я сейчас, — сказал Лимон.

— Не пойдём, — сказал Сапог и, как будто Лимон мог не услышать его, сделал запретительный жест: скрестил руки перед лицом. — Отмена. Отбой.

— Почему?

— Говорят, война завтра начнётся.

— Что?

— То самое. Перебежчика задержали. Может, и не завтра, но вот-вот.

— Опа… И что теперь?

— У меня схрон есть. Пересижу, пока пограничники отходят, а потом в тылу врага займусь диверсиями. Хочешь со мной?

— Конечно, хочу! Только у меня Шило на шее, ты же знаешь. И мать… Может, их эвакуируют. Тогда я — сразу. Ага?

— Как скажешь. Просто меня потом можешь и не найти.

— Схему оставь.

— Ну да. Чтобы тебя пандейцы захватили…

— Я её сожгу. Или съем.

— Я подумаю.

— А чем ты собираешься их взрывать?

— Бензиновыми бомбами. Помнишь кино «Истребители танков»?

— Помню. Хорошее кино.

— Ну ладно, я побежал. Надо ещё в схрон жратвы притащить. Вечером увидимся, я тебе на карте покажу, ты запомнишь.

— Подожди, — сказал Лимон. — У меня взрывпакеты есть. Если их гвоздями обвязать, классные гранаты получатся, не хуже настоящих.

— А много?

— Четыре штуки. Два мне, два тебе. Идёт?

— Давай!

— Вечером. Они у меня тоже припрятаны. Сейчас не достать — там отец и ещё другие.

— Понял. Ладно, тогда вечером всё и обсудим. Может, ещё добудешь?

— Не знаю, попробую.

— Ну, я побежал…

Лимон слез со стола. И понял, что в комнате не один.

Шило, в одних обвисших синих трусах, стоял в дверях, протирая глаза костяшками пальцев.

— Ты чего? — спросил Лимон.

— Я тоже с вами, — сказал Шило.

— Куда ещё?

— В диверсанты.

— Так, начинается. Тебе сколько лет?

— Ну, одиннадцать.

— А в диверсанты берут с тринадцати. Так что придётся тебе, братец мой, подрасти.

— Да? По-моему, ты врёшь. Пойду у отца спрошу.

— Что спросишь?

— Почему тебе в диверсанты можно, а мне нельзя.

— Не вздумай.

— Я же говорю, ты врёшь.

— Ну, вру. Даже не вру, а так. Всё равно тебе о матери надо будет заботиться. Ты же знаешь, кто-то должен.

— Тогда ты заботься, а я пойду в диверсанты.

— Нет уж, я первый сказал.

— А прав тот, кто сказал последний. В общем, тебе решать — или я с вами, или ты с матерью. А не решишь — спросим у отца. Как он скажет, так и будет. Правильно же?

— Ты маленький ушлёпок, — медленно сказал Лимон, понимая, что ничего сделать нельзя. — Ладно, пойдёшь с нами. Но смотри. Ты знаешь, что диверсанты делают со своими, если те не подчиняются приказу?

— Чьему?

— Командира группы.

— А кто у нас командир?

— Тебе это пока рано знать. Вот соберёмся все — тогда…

— А что диверсанты делают со своими?

Лимон молча провёл пальцем по горлу.

— И ты меня?.. — Шило повторил жест.

— Если командир прикажет — да.

— А если он мне прикажет?

— Тогда сам и будешь управляться. Дадут тебе пистолет с одним патроном…

— А у вас есть пистолеты?

— Есть, — соврал Лимон. И тут же отметил для себя: об этом надо подумать.

Война! Завтра! От этих слов по спине поползли восхитительные мурашки. Ну, проклятые пандейцы, только суньтесь!..

Он быстро перебрал в уме ближайших друзей. У Пороха была охотничья трёхзарядка, у Костыля — учебная мелкашка; а Маркиз как-то говорил, что знает в Шахтах слесаря, который делает маленькие пистолеты, похожие на зажигалки, и продаёт их не слишком дорого или даже меняет на всякую домашнюю технику. И это надо успеть прокачать за сегодняшний день…

— Ну что, рекрут, уже составил план мобилизации?

Лимон вздрогнул и обернулся: в дверях стоял отец.

— Никак нет!

— Ладно, сын, давай по-простому. Сам был такой, всё понимаю. Теперь слушай и мотай на ус. Есть подозрение, что пандейцы захотят в ближайшее время пощупать нас за мягкое. Возможно, на этом участке границы.

— Завтра? — спросил Лимон и почему-то сглотнул.

— Нет, не завтра — это уж точно. Но через декаду-другую — не исключено. Идёт по ту сторону подозрительная возня… А может, ничего и не будет, просто они там у себя решили отметить юбилей битвы при Канцтрёме и ритуально популять в Мировой Свет. Но мы тут посовещались и на всякий случай решили отправить всех допризывников в Старую Крепость…

— Что?!!

— На все вакации.

— Папка, но как же…

— Конечно, понадобится решение объединённого офицерского собрания, но я думаю, нас поддержат. Почти не сомневаюсь.

— А если я не захочу?

— Это не обсуждается.

— Почему?

— Во-первых, потому что это приказ. Во-вторых, туда же отправляется мать, будет работать в столовой. Так что тебе здесь одному…

— Но вот Костыль… Кай Килиах, ты его знаешь… он же подолгу живёт один, и ничего!

— Да я не сомневаюсь, что ты проживёшь один. Но смотри: я — один из инициаторов создания этого обязательного летнего лагеря, и мой же сын в него не едет. Как я буду выглядеть?

На это Лимон ничего разумного возразить не мог.

— И когда отправляться? — мрачно спросил Лимон.

— Дня через два-три, раньше подготовиться не успеем. Подумай, что с собой взять…

— Купи мне мелкашку, — сказал Лимон.

— Там же будет тир, — сказал отец.

— Тир — это одно…

Отец некоторое время молчал.

— Хорошо. Попробуем сегодня что-нибудь придумать. Но… ты понимаешь.

— Не маленький.

— А бунтовал кто?

— Там всё сложно было. Не для себя ведь — для всех.

— Для некоторых.

— Ну, это ты мне потом рассказал. А тогда я думал, что для всех.

— Да, всякое случается. Я постарше тебя был, курсант уже, а в такую же почти историю влип. Потом долго надо мной висело, что вот сейчас раз — и из пограничного училища в общеармейское… Удержался как-то. Впредь будем умнее, так ведь? И ладно, с мелкими вопросами покончено. Теперь давай о главном…

И тут Лимон испугался. Отец с матерью уже давно ссорились, едва успев увидеться…

— Нет, не то, что ты подумал. Тут пока всё остаётся, как было. Слушай. Пандейцы сейчас разведывательную активность развили — не помню такого. Два десятка шаров в день — это только которые мы замечаем…

К шарам, конечно, давно привыкли. Медленно-медленно ползёт по небу едва заметная точка. Ветер почти всегда постоянный, и ползёт она по известному маршруту — из седловины Семи дев, потом над Дикими озёрами, над старым заброшенным санаторием «Горное озеро», потом вместе с потоками воздуха чуть снижается, проходит когда рядом, а когда и над самим шахтёрским городком, — и устремляется юг, к Солёным болотам, и дальше, дальше — вдоль старой разбитой бетонки, ведущей — со многими, конечно, поворотами и всякими промежуточными городками — прямо к столице нашей Родины… Лимон как-то подсчитал, что если сесть на велосипед и ехать по восемь часов в день, то путь займёт сорок два дня из пятидесяти, положенных на вакации. Увы: во-первых, не было велосипеда; а во-вторых, на месте некоторых городков торчали вполне себе ещё радиоактивные развалины, и преодолевать эти зоны разрешалось только в закрытых спецфургонах…

Впрочем, так далеко шары вряд ли залетали. Обычно ещё когда шар только подлетал к городку, доносился тихий стрекот пулемётной очереди, и на месте точки появлялась более светлая чёрточка, несущаяся к земле. Потом, если повезёт, можно было найти смятую от удара и всю спёкшуюся внутри коробку размером со школьный ранец; поговаривали, что удавалось находить и целые, но Лимон в это не верил, уж слишком простой и безотказный был механизм самоуничтожения: стеклянная ампула с белым фосфором и термитная шашечка… А если каким-то чудом шар миновал пулемётные посты, вступала в дело ракетная установка, что охраняла станцию. Ракеты были картонные и наводились по радио вручную, но срабатывали безотказно. Ф-ш-шшш! — белый извивающийся след, потом магниевая вспышка и сноп ярчайших искр, а через несколько секунд резкий удар, как кувалдой в дно пустой бочки…

Но случалось это когда раз в декаду, когда раз в несколько дней…

— Два десятка? — переспросил Лимон. — А почему не стреляют?

— Возможно, что и больше. А не стреляют потому, что в основном они летят западнее нас, над Нижним…

— Пап, а там-то что высматривать?

— Разные есть предположения. Ну, во-первых, нет ли военной активности с нашей стороны, не подтягиваем ли мы технику. Нет, не подтягиваем. Да по нашей хилой однопутке много ли подтянешь? И подумалось мне, что таким нехитрым способом пандейцы усиленно принялись считать трафик соли. Зачем? Элементарно: во-первых, перед войной всегда запасаются солью — и армия, и население, — поэтому потребность в соли увеличивается, а значит, увеличивается и добыча. Во-вторых, собирая данные по добыче соли и анализируя их, можно узнать численность населения страны. Ну и так далее. В общем, добывается стратегическая информация огромной ценности. И вот тут есть одна маленькая тонкость… — отец замолчал и внимательно посмотрел на Лимона. — То, что я дальше скажу — исключительно между нами.

— Так точно, — сказал Лимон.

— Так вот: одной авиаразведкой здесь не обойтись. Потому что, допустим, мы хотим задурить противнику голову и начинаем гонять порожняк, или же наоборот — используем более грузоподъёмные вагоны, хотя полотно их может и не выдержать, ну а вдруг? В общем, способы дезинформации есть. И пандейцы понимают, что в случае чего мы именно к дезинформации и прибегнем. Верно?

— Нет возражений, — сказал Лимон короную фразу ротмистра Кату голосом ротмистра Кату.

— Значит, авиаразведку следует подкрепить чем?

— Наземной, а ещё лучше агентурной, господин майор!

— Верно. Где лучше всего иметь агента?

— На товарном дворе?

— Может быть. А ещё где?

— В бухгалтерии шахт. В тарном цехе. Э-э… На складе мешковины?

— Тоже неплохо. Но и этим мы можем поманипулировать: шить мешки в запас или отправлять соль не в мешках, а навалом. Про бухгалтерию вообще молчу, они и в мирное-то время… Нет, попробуй самое узкое место найти, где и шпион информацию нужную получит, и нам трудно будет незаметно подкрутить показатели?

Лимон задумался. Он задумался так, что левая рука невольно подползла к лицу, и ноготь большого пальца сам собой забрался между зубами. Отец молчал.

— Мост, — сказал Лимон. — Который около станции. Вернее, весы. Или как она там — весовая платформа?

Весовая платформа была поставлена в незапамятные времена — тогда же, когда и мост, — чтобы не выпускать со станции на мост и на дальнейший очень сложный отрезок пути перегруженные поезда. Солекопы и коммерсанты много раз пытались каким угодно способом от неё избавиться, но путевики стояли насмерть.

— Так, — сказал отец. — Самое узкое место нащупано. Но все трое контролёров многократно проверены и подозрений не вызывают. Пожилые семейные люди. У всех дети…

— Пап!

— Ты уже должен был сообразить. Подсаживается, допустим, в пивной к контролёру какой-нибудь скромный полузнакомый работяга — и вдруг тихо так говорит: мы, мол, знаем, как твоих ребятишек зовут, где они учатся и какой дорогой домой ходят. И чтобы ничего не случилось с ними, ты нам с каждого дежурства приносишь листочек: с правого берега на левый такой-то груз переброшен, а с левого на правый — такой-то. И все будут живы-здоровы… Логично?

— Логично.

— У одного из контролёров дочка уже несколько дней не ходит в школу, будто бы болеет…

— Так ведь уже вакации.

— Она в коммерческом, им ещё декаду учиться.

— Понял, пап. Проверить, да?

— Да. И не только её. Всех. Познакомиться — и внимательно смотреть, не крутится ли поблизости какой-нибудь подозрительный взрослый. Или не подозрительный.

— А сколько… э-э… объектов наблюдения?

— Три семьи. Два человека, четыре человека, и пять или шесть человек — там бабушка то приезжает, то уезжает.

— Тогда мне нужно кого-то подключить.

— Конечно. И сделать это нужно всё буквально сегодня. Информацию я тебе дам всю, какая есть. И напоследок просто-таки алмазное требование: следить, присутствовать, всё замечать, но ни во что не вмешиваться. Ни во что. Ни при каких обстоятельствах. Объяснять, почему так — не требуется?

— Нет, всё понятно. Но тогда…

— Ты сейчас быстро собираешь группу, а часа через два вы получаете от меня подробный инструктаж. Ясно?

— Так точно, господин майор! Разрешите идти?

— Сначала завтрак. И быстро, а то уже скоро подъём флага…

Глава вторая

— Штрафники, говорите? — переспросил господин Хаби, Гил Хаби, тот самый контролёр, у которого дочка без объяснения причин не ходила в школу. — Слышал, слышал о вашем геройском поступке, да. Помню, мы в старших классах и не так куражились…

— Ничего плохого мы не сделали, — сказал Лимон.

— А я и не говорю, что плохое, — усмехнулся господин Хаби. — Окна-то целы остались?

— Все до единого.

— Ну, вот. А мы бунтовали — так наоборот, ни единого стекла не осталось. Это, правда, давненько было… Так что вы конкретно хотите от нас?

— Мы должны навестить больную, — сказал Лимон.

— Больную… Больная никого не желает видеть, о чём и мне сообщила громогласно — не далее как час назад. Думаете, вы будете успешнее?

— Не знаю, — Лимон сделал вид, что растерялся. — А что с ней?

Господин Хаби поднял голову и задумчиво посмотрел на открытое окно второго этажа.

— Илли, детка, — сказал он. — Ты ведь всё слышишь?

— Я не детка, — грустным голосом отозвалось окно.

— Не детка, — согласился господин Хаби. — Бледная отважная девица, летящая в ночи… как там дальше?

— Я всё равно не выйду.

— Пожалуйста, — сказал Лимон. — Иначе нам штраф не погасят.

— Ну и пусть, мне-то что?

Господин Хаби развёл руками.

— Женщины, — сказал он. — И жить не дают, и убить нельзя. Держитесь от них подальше, пока есть возможность.

Вообще-то, наверное, можно было с чистой совестью поворачиваться и уходить, потому что ну никак этот человек не походил на несчастного отца, которого вынуждают изменять Родине, приставив нож к горлу любимой и единственной дочери. Видно было, что ситуация его искренне забавляет, и вообще держался он весело и раскованно — притом, что на первый взгляд показался мрачным угрюмцем: невысокий, широкий в плечах и поясе, с коротко стриженной круглой головой почти без шеи и с маленькими бесцветными глазками, и не сразу можно было рассмотреть множество морщинок у уголков глаз и уголков рта, какие появляются у людей, часто и охотно смеющихся, но ещё чаще вынужденных сдерживать смех; последняя книжка, которую Лимон прочитал, была «Физиогномика преступления» доктора криминалистики Б. Фарха, и теперь в форме голов и лиц, в рисунке подбородков, губ и бровей Лимон разбирался как никто до него. Да, можно было уходить, но тут из-за спины высунулся Шило и сказал:

— А давайте мы споём!

— Это ещё зачем? — спросили из окна.

— Ну мы должны хоть что-то сделать, — сказал Лимон. — Мы же не можем сказать, что навестили больную, если не навестили. И не можем не навестить, потому что нам поручили навестить.

— Коллизия, — сказал господин Хаби.

— Ладно, — сказал грустный голос из окна. — Одну песню, и всё. Только… Пап, ты им скажи, чтобы не пялились!

— Вот! — строго поднял указательный палец господин Хаби. — Пялиться не будете?

— Ни за что, — твёрдо сказал Лимон.

— А на что? — одновременно спросил Шило.

— Ни на что, — сказал господин Хаби. — Глаза в землю.

— Так точно, — ответил Лимон. Шило промолчал.

— Ну, заходите, — сказал господин Хаби и сделал приглашающий жест в сторону двери.

Дома здесь, в станционной слободке, сильно отличались от привычных городских. Во-первых, построены они были не из камня или кирпича, а из деревянных брусьев; во-вторых, не выходили фасадами на улицу, а стояли в глубине более или менее обширных дворов и двориков, где кто-то разбивал огороды, кто-то держал кур и коз — а здесь вот росли несколько плодовых деревьев и колючие кусты «змеиной ягоды». Дом окружала открытая веранда под выцветшим полотняным тентом. Слева от дома и в глубине стоял сарайчик с решетчатой дверью, за которой, ворча, ходила большая рыжая собака.

Шило быстро обогнал Лимона и шагнул в дом первым.

— Ух ты! — сказал он.

Лимон вошёл следом. В просторной прихожей — а может, гостиной, а может, столовой — было полутемно; сильно пахло печеньем. Посередине комнаты стояла будто бы светящаяся изнутри скульптура: вскинувшая руки женщина в лёгком плаще. Фигура была невелика, меньше живого человека, но почему-то казалось, что ты смотришь на неё снизу вверх.

— Кто это? — спросил Лимон.

— Семейная реликвия, — ответил господин Хаби. — Всё, что осталось.

Наверху раздались неровные шаги. Лимон посмотрел на лестницу: появились босые ноги, немного неуверенно нащупывающие ступеньки. От лодыжек и выше колыхались полы тяжёлого и явно слишком большого махрового халата. Ноги прошли примерно пол-лестницы и задумчиво остановились, но потом что-то решили про себя и уже легко и быстро сбежали вниз.

— Кхгм! — в наступившей тишине сказал господин Хаби.

Вид спустившегося сверху существа вызывал изумление: огромный халат — это ещё ладно; но вместо головы торчал серый бумажный пакет из-под хлеба, в котором были прорезаны две косые щели для глаз и одна, ещё более косая — для рта. Левая половина пакета была наспех вымазана чем-то красным.

— Илли, детка…

— Молчи, отец! — сказало существо, скрещивая руки на груди. — Ты мне не указатель! Ты дом не смог защщить* от чужаков! Они пришли, чтоб петь — так пусть поют. Иначе — горе!

И правой рукой с хищно изогнутыми пальцами существо описало в воздухе медленную дугу.

— Пойте, — сказал господин Хаби. — А то мы точно таких бед огребём…

Лимон понял, что сначала надо закрыть рот.

— На рассвете туман, туман, на рассвете шаги, шаги… — затянул было Шило, но настолько не попал в мотив, что заметил это и сам.

— О, — вскликнул господин Хаби. — Что вы, оказывается, знаете!

— Наш отец собирает старые песни, — сказал Лимон. — У него целый ящик этих… — он показал руками. — Которые вставляют…

— Одних Имперских маршев — шесть штук! — гордо добавил Шило.

— А вы, получается, братья? — догадался господин Хаби. — А почему-то совсем не похожи.

— Сводные, — сказал Лимон.

— Так вы будете петь, или я ухожу и начинаю творить несчастья? — капризно спросило существо.

— Сейчас… — Лимон откашлялся и, пощёлкивая для ритма пальцами, начал: — На рассвете туман, туман, на рассвете шаги, шаги, будет нами экзамен сдан, захлебнутся кровью враги…

— …Этот тусклый и серый свет, этот горестный мокрый лес… — подхватил господин Хаби; Лимон удивлённо на него покосился.

— …где застряла в дубах картечь… — вплёлся, наконец, Шило, — где нам выпало лечь…

Господин Хаби обхватил одной рукой за плечо Лимона, другой — Шило, и втроём они допели до конца старинную песню о курсантах-пограничниках, которых забыли на рубеже. Когда они заканчивали, Лимон увидел, что у господина Хаби в глазах навернулись слёзы.

— Молодцы, — сухо сказало существо. — Теперь мне можно вернуться к моим печалям?

— Иди уж, — вздохнул господин Хаби. — Никакого в них понимания и никакого сочувствия… Эту песню ещё мой дед пел — и это как раз про их выпуск было.

— Он был пограничник?

— Да, в самом начале… когда ещё были границы. А потом он был чистильщиком. Это императорская контрразведка так называлась. А потом его оттуда прямым ходом — в штрафники… прямо вот как вас. Ладно, братцы, я с ночи, поспать надо. Давайте ваш бегунок, я подпишу.

Лимон достал из портфеля тоненькую папку с поддельным обходным листом (труднее всего далась подпись директора) и ручку.

— Вот здесь, — показал он.

— Вижу, вижу… — господин Хаби близоруко прищурился. — А что, у Брешке тоже кто-то болеет?

Лимона пробило холодным потом. Ах, как мы лопухнулись, подумал он. Но сказал совершенно спокойно:

— Нет, больных больше нет, там кто-то отстаёт по предметам, у кого-то книги в библиотеку не сданы…

— Ну, понятно… — господин Хаби длинно и вычурно расписался, отдал папку Лимону. — Может, будет время — ещё зайдёте? Споём…

— С удовольствием, — сказал Лимон.

— Только, наверное, это уже осенью будет, — добавил Шило.

Они вышли из дома, прошли под деревьями, миновали калитку и оказались на улице — почти в другом мире.

— Фффф… — Лимон оглянулся — господина Хаби видно не было. — Я думал, что напущу в штаны.

— С чего это? — не понял Шило.

— Не знаю. Мне вдруг показалось…

— Что?

— Что он… они, вернее… настоящие шпионы.

— Брось.

— Ну, сам подумай: мы узнали то, за чем приходили?

— Ну да!

— А что, если эта, с пакетом на башке — вовсе не его дочка?

— А кто?

— Шпионка. И он всё время под её надзором. Или его вообще загипнотизировали. Представляешь…

— Если загипнотизировали, то мы с тобой тут ничего не сможем. Это надо просто отцу сказать…

— Да, наверное… Слушай, надо вернуться, только не отсюда, а обойти дом… Я вроде бы понял, где её комната — вдруг удастся заглянуть?

Заглянуть не удалось. Задней стеной все дома этой части улицы выходили на обрывистый берег Юи, были неотличимы друг от друга — а главное, совершенно неприступны. Лимон покусал кулак, но ничего не придумал — а время уже поджимало. Пришлось отправиться на место встречи, так и не добившись никаких результатов.

Разведчики собрались под Каменным мостом всемером — то есть те, до кого Лимон успел утром дотянуться: Порох, Хвост, Сапог, Костыль, Маркиз — ну, и братьев Шанье двое. Костыль притащил пакет сушёных груш и пустил его по кругу. Время было сильно после обеда.

Обсудили, кто что добыл. Побывавшие в доме другого контролёра, Ингми Шанку, Порох и Хвост ничего опасного не увидели: двое ребятишек, оба ещё дошкольники, мирно играли во дворе, и за домом наверняка никто не следил. Костыль же, Маркиз и Сапог вообще провели с тремя сёстрами Клеп, дочерьми последнего из подозреваемых, пару приятных часов на Пандейском рынке, где давно уже не торгуют, а только развлекаются, — и тоже ничего подозрительного не засекли. Потом обсудили рассказанное Лимоном и пришли к выводу, что да, дело остаётся неясным, и стоит продолжать наблюдение — только как это сделать, чтобы не привлечь к себе ненужного внимания?

Бинокль не годился: дом с улицы прикрывали деревья, с боков — соседние дома, сзади стена была глухая, без окон: наверное, чтобы не мешали спать звуки реки. Забраться ночью во двор и прицепить куда-нибудь шпионскую камеру было нереально, поскольку рыжую собаку наверняка именно на ночь выпускали побегать. Делать подкоп со стороны обрыва? — долго; а шар с камерой пустить? — во-первых, нет шара, во-вторых…

Дом, вроде бы такой простой на первый взгляд, оказывался всё более и более подозрительным.

— Так, — сказал рассудительный Порох. — Допустим, ни в дом, ни во двор мы не проникнем. Значит, нужно что? Правильно, установить постоянное наружное наблюдение: кто приходит, кто уходит…

— Я знаю, откуда дом будет хорошо видно, — сказал вдруг всё это время сосредоточенно молчавший Шило. — С фермы Стального моста. С самого верха.

— С ума сошёл? — поинтересовался Порох. — Там охрана. Кто нас туда пустит?

Лимон сосредоточился и попытался вспомнить, виден ли был мост из двора? Да, виден. Самый верх фермы — как раз над коньком соседней крыши…

— Какая там охрана, — махнул рукой Шило. — Бабушка Дацу с вязальной спицей. Я лазил, знаю.

— Когда ты лазил? — не поверил Лимон.

— Месяц назад.

— Зачем?

— Змея снимал.

На весенних ветрах в городе всегда проходили бои воздушных змеев, и да, Шило приволок с них чьего-то очень красивого и почти целого змея, изображавшего собой довоенный бомбовоз. Змей сейчас висел под потолком его комнаты.

— Не мост! — сказал Лимон. — Рискованно и всё-таки далековато. Змей с камерой!

— Точно, — сказал Порох. — Нечего сидеть, пошли делать, вечером испытаем.

— У кого будем делать? — деловито спросил Маркиз.

Все переглянулись.

— Может, Шилов используем? — предложил Порох.

— Нет, — сказал Лимон. — Слишком заметный, яркий, да и чинить его надо. Простенький: ромб или коробку, и прозрачный.

— Тогда ко мне, — сказал Костыль. — Не ромб и не коробку, а я знаю что. И у меня всё есть.

И они побежали к Костылю.

Элу Мичеду, класс 5-й «синий»

«Как я провёл лето» сочинение

Сочинение № 2 из 12

Вчера всё начиналось очень интересно. С самого раннего утра, ещё было темно совсем. Я проснулся, потому что к дому подъехала грузовая машина. Мотор работал очень громко, у нас такой двор, что из него всегда всё сильно слышно. Я проснулся. Это приехали родители. Они не знали, что я проснулся, и поэтому разговаривали не шопотом, а нормально. Так я узнал, что на заставу пришёл пандейский перебезчик, и что завтра начнётся война. Я вылез через окно и побежал предупредить моего друга. С которым мы собирались на рыбалку. Я предупредил и пошол обратно готовиться к войне. Чтобы воевать, нужны запасы, а у меня было мало запасов. А потом прибежал этот мой друг и сказал, что в городе пандейские шпионы и мы должны их выследить. И мы пошли следить. Мы следили весь день и выследили, но не живьём, а дом, где они прятались. И тогда мы пошли делать воздушный змей, чтобы через шпионскую телекамеру с него наблюдать за шпионами с верху. Змей мы сделали быстро, потому что для него было много заготовок, и если бы клей сохнул быстрее, то ещё быстрее бы сделали. Змей был совсем прозрачный, а так бы он походил на большую птицу. Чтобы клеить прозрачную плёнку, нужен специальный клей, а он медленно сохнет. Или утюгом. В общем, мы закончили делать змея вечером, когда ветер совсем стих. И пришлось испытания отложить до утра. Утром снова был хороший ветер, но наши пришли не все, а только мой друг со своим братом и тот парень, у которого мы делали змея. Мы отнесли змея с камерой на берег Юи и стали запускать. А это тот берег, где находится железнодорожная станция и товарный двор. Там большой забор. Мы запустили змея и стали смотреть, что показывает камера, но тут пришол сторож и начал нас прогонять. А мы сказали, что имеем право, потому что мы по эту сторону забора, где земля всехная. А он сказал, что приведёт собаку. И тогда тот парень, у которого мы делали змея, и говорит: приводите, если не жалко. И достаёт рогатку — настоящую, для охоты на птиц. И пули к ней. Сторож ещё построжился, но ушол и больше нам не досождал.

Со змеем мы это здорово придумали, только всё одно зря, потому что ничего подозрительного не увидели, а потом батарейка камеры закончилась, и пришлось всё сматывать и уходить. А по дороге мы встретили отца моего друга с товарищами, и он спрашивает: что вы делаете? Мы ему рассказали, он подумал и говорит: пока достаточно, вы молодцы, но больше не надо, не спугните их. Потому что враг хитёр и коварен. И вообще послезавтра все с самого утра начинают уезжать в лагерь Старая Крепость на всё лето, а мы поедем первыми, чтобы ставить палатки и вообще готовить всё. То есть завтра. Поэтому все по домам и собираем вещи, а за домом этим теперь настоящие контрразведчики будут подглядывать.

И мы пошли по домам, потому что надо вдумчиво собраться.

Конец сочинения № 2.

Глава третья

Выехали затемно, в открытом военном грузовике с высокими бортами, и уже к середине пути Лимон замёрз и начал ёрзать. Более хитрый Шило сразу натянул на себя прихваченное из дому одеяло, закутался в него и теперь крепко спал, не просыпаясь даже на ухабах. Лимон попытался отвоевать для себя хотя бы уголок тёплой мягкой ткани, но получил сонный, а потому несдерживаемый отпор — и отступился, зная по опыту, что спящего Шило победить невозможно. Он становится хуже дикой кошки.

Тогда Лимон начал, как это описывалось в «Спутнике разведчика», согреваться мелкими движениями. Но сидящая рядом костлявая тётка в скользком пластмассовом плаще недовольно проворчала: «Чего ты трясёшься?» — «Не трясусь», — сказал Лимон и согреваться перестал. Холод тут же полез под рёбра. Надо было что-то делать. Он встал и, протискиваясь между тюками, сваленными посередине кузова, и чужими коленками, стал пробираться вперёд, к кабине. Встал, прижался животом и грудью к высокому борту. Теперь ветер холодил лицо и глаза, зато тело быстро отогрелось. Поверх кабины виден был кусок дороги, выхваченный фарами, и смутный силуэт далёкого главного хребта Зартак уже проявлялся на фоне разгорающегося Мирового Света. Желтоватая ломаная линия, отделяющая горы от неба, была видимой и чёткой, а это значило, что ближайшие дни будут сухими, тёплыми и ветреными…

Потом тряхнуло, грузовик снизил скорость — и, задрав капот, с воем полез куда-то вверх. Он лез и лез, скрежеща старыми шестерёнками, всё громче воя мотором, и Лимон испугался, что вот сейчас что-нибудь оборвётся в железном нутре, и машина покатится назад, набирая скорость… но тут крутой подъём кончился, и машина с облегчением понеслась, трясясь и подпрыгивая, по нормальной дороге — нормальной, если не считать того, что справа была отвесная стена, а слева светящиеся столбики обозначали, надо полагать, обрыв. Потом свет фар упёрся в крутой склон, сплошь заросший колючими кустами, машина круто развернулась — и снова полезла вверх, вверх, вверх, цепляясь колёсами за малейшие неровности. И уже тогда, когда казалось: ну, всё, — снова началась ровная дорога, и на этот раз тянулась долго, хоть и виляла туда-сюда. Стало уже почти светло, когда машина, пыхнув тормозами, остановилась — кажется, просто в чистом поле. Фары продолжали светить, и только теперь Лимон понял, что вокруг сгустился туман, прохладный, не так чтобы совсем густой, но шагов за тридцать всё расплывается — вон ещё одна машина стоит, а дальше ещё, но её можно только угадать по оставшимся гореть габаритным огням.

А потом как-то сразу сделалось очень слышно: как пощёлкивает, остывая, мотор, как где-то течёт вода, как несколько человек ходят, невнятно переговариваются и что-то роняют на землю. Звуки странным образом искажались, то есть были громкие, но не совсем понятные, и было много таких, которые вообще ничем не могли быть вызваны… Лимон стряхнул оцепенение. С лязгом откинулся задний борт, пассажиры стали по очереди спрыгивать вниз, их там ловили. Шило встрепенулся, сел прямо.

— Что, уже? — удивился он.

— Уже, — сказал Лимон, накинул на плечи рюкзак и чёрный жёсткий футляр с новенькой мелкашкой — и, легко перекатившись через боковой борт, повис на руках, поймал ногами тугое колесо, а потом уже с колеса спрыгнул на землю.

Прибывших было человек сорок пять — пятнадцать взрослых и три десятка школьников. Из Первой гимназии Лимон насчитал двенадцать человек, ещё троих знакомых — из Второй; судя по говору, все остальные были шахтинские и учились хорошо если в коммерческом.

Впрочем, пока обходилось без стычек.

Сделать за день требовалось немало: поставить палатки, по две уборные на каждые десять палаток, умывальники и душевые, кухню и столовую. Всё остальное можно было отложить. Начальник лагеря, не знакомый Лимону отставной инженер-бригадир, распорядился: сегодня ставим две «линейки», то есть двадцать палаток, на десять человек каждая, завтра — ещё сорок; пусть лучше останутся свободные места, чем мест не хватит. Собственно жилых «линеек» должно было быть шесть, располагались они подковой, в центре образовывалась приличных размеров площадка для игр, с открытой стороны подкову замыкали навесы с обеденными столами и кухня. Всё из расчёта на шестьсот человек, распорядился бригадир, хотя кто-то ему возражал: мол, в городе и четырёхсот школьников-дошкольников не наберётся, вот списочный состав… «Считайте с матерьми*», — сказал бригадир и стал отдавать другие распоряжения: здесь будет дизель-генератор для холодильника, здесь — сам холодильник…

К обеду Лимон сбил руки до кровавых мозолей, окапывая палатки ровиками. Шило, увидев такое, присвистнул и, когда все уже усаживались за длинный стол, только что сколоченный из пахучих досок, поволок брата в белую палатку со знаком красной чаши. Там Лимону намазали ладони чем-то ядовито-оранжевым, прокололи те мозоли, которые ещё не лопнули сами, перевязали ладони клейким бинтом — и велели больше к лопате не приближаться. На этот счёт Лимон имел свои соображения, однако оставил их пока что при себе.

Накормили плотно: жгучим красным крупяным супом с рыбой и лесными грибами, и лапшой с мясной подливкой. Лимон допивал компот, когда сзади подошёл Руф Силп, гимназический учитель физкультуры и тренер девчачьей команды по мячу.

— Джедо, мне сказали, что тебя отстраняют от работ. А мне нужно человек пять — проехаться по ближайшим фермам…

— Почему отстраняют? — не понял Лимон.

Тренер показал ему раскрытые ладони. Лимон посмотрел на свои повязки так, как будто впервые их увидел.

— Из-за этого? — с величайшим изумлением спросил он.

— Что поделаешь, доктор распорядился, — сказал тренер. — Жду тебя около во-он той машины… — он показал на лёгкий грузовичок с открытым кузовом и кабиной с брезентовым верхом. — Через полчаса ровно.

Тренер сам сидел за рулём, высунув локоть в окно. Рядом с ним ехала незнакомая девчонка в очках, замотанная в рыжий платок; Лимон и ещё двое парней расположились на заднем сиденье. Парней звали Лахар и Тимбл, почти как мифологических героев-близнецов, спасших Мировой Свет от Мировой Тьмы. Они и сами были как близнецы, только одеты по-разному. Лимон, зажав между колен, небрежно держал футляр с мелкашкой. На него косились, тщательно скрывая зависть.

Лимон думал, что они поедут той же дорогой, что ехали сюда, но нет — тренер вёл машину по еле заметной колее, промятой в жёсткой и почти чёрной траве-колючке; Лимон в «Спутнике разведчика» читал, что бледные корешки этой травы съедобны весной и большую часть лета, а потом вдруг буквально в одну ночь делаются ядовитыми — когда микроскопические чёрные цветочки отцветают и становятся такими же микроскопическими чёрными ягодками. Одним только козам этот яд не страшен…

— А где же сама крепость? — спросил тренера Тимбл.

— Сегодня вряд ли увидим, — сказал тренер. — Облака всё ещё слишком низкие. Но завтра, похоже, погода будет лучше.

— Это же про эту крепость легенда, что когда её осадили горцы и там кончились все запасы, крепость исчезла в одном месте и появилась в другом?

— Про эту. Раньше она будто бы стояла в долине Зартак, больше чем в ста километрах отсюда, в Земле Племён. Вроде бы, сейчас там аномалия…

— А это что такое? — спросил Лимон.

— Это такое очень странное и опасное место, где искажаются законы природы, но где можно найти всякие интересные предметы.

— Ой, я вспомнил, — сказал Тимбл. — Только называется как-то по-другому… Очаг… нет, не очаг… Но на «О». Оазис…

— Кино «Собиратели брызг», — подсказал Лахар. — В прошлом году. Помните? Там как раз про это. Сейчас, как же…

— Область отклонений, — вспомнил Тимбл.

— Точно! — обрадовался Лахар.

— А я не видел, — сказал Лимон. — Я как раз…

Он замолчал. Как раз тогда, когда показывали этот фильм, оба они, Лимон и Шило, безотлучно были рядом с матерью, следя, чтобы она не вышла из дома или не достала откуда-нибудь из тайника припрятанную бутылочку, баночку, пузырёк якобы с лекарствами… Так длились две декады; потом она пришла в себя. Почти на год.

— …в общем, занят был.

— Смотрите, — сказала девчонка.

Вот ведь интересно: и никакого тумана не было, и горы отчётливо были видны слева и впереди, где им положено, и буро-зелёное пятнистое одеяло Солёного болота стелилось справа, и даже далёкая насыпь, по которой проходила бетонка на Столицу, и та тянулась вдали ровной длинной красноватой чертой — а этот мост, старинный коробчатый мост из чёрных толстых просмолённых деревянных балок, появился впереди близко, внезапно и как бы из ниоткуда, сгустился из воздуха, а ведь только что было пусто.

Тренер притормозил, посмотрел на часы.

— Запиши, Илли: до моста — двадцать пять минут на скорости сорок километров в час.

Девчонка начала быстро чиркать пером в блокноте.

Илли, отметил про себя Лимон. Имя не редкое, но…

Потом спрошу. Если это она, то она меня узнала, а раз молчит — значит, дразнится.

— А мы пока давайте вешку поставим, — сказал тренер.

Теперь Лимон понял, для чего на крыше машины привязаны несколько шестов с большими ядовито-жёлтыми вымпелами.

Они воткнули один из шестов в дёрн и обложили его основание камнями. Лимон подёргал, потолкал — шест стоял крепко.

— Теперь дальше, — сказал тренер.

Они расселись по своим местам, машина тронулась с места, хотя мотор и не был включён.

— Хитрое место, — сказал тренер. — Есть уклон, но глаз его почему-то не видит. Раньше думали, что вон та скала, за мостом — магнитная, машины притягивает. Но получается, что просто обман зрения…

Скала действительно была особенная — будто отлитая из чугуна, даже с какими-то блёстками. В отличие от окружающих скал, на ней не было видно ни трещин, ни расщелин.

Машина медленно выехала на мост; двигатель тихонько заработал. Плахи-перекладины, уложенные так, чтобы между ними оставались заметные щели, ритмично застучали под колёсами. Внизу была мелкая речка — вернее, множество стремительных ручейков, несущихся между мокрыми камнями. Справа, почти рядом с мостом, открылось вдруг озеро — гладкое, сине-серое. У дальнего берега, как показалось Лимону, виднелись лодки, штук пять или шесть.

Сразу за мостом дорога круто поворачивала направо и вверх; чугунная скала не просто вертикально подымалась вверх, а нависала над машиной. Вблизи было видно, что часть её отрубили достаточно грубо — наверное, взрывчаткой.

Поставили ещё две вехи: там, где закончился подъём, и где дорога пересекала глубокую оплывшую канаву.

— Здесь часто бывают туманы, — объяснил тренер. — Стелются над землёй, дороги не видно…

Лимон кивнул.

Первую ферму увидели через четверть часа, обогнув лесистый холм. Сначала появился забор из жердей, и пришлось выходить, открывать скрипучие ворота, потом закрывать их… Почти сразу по обеим сторонам дороги потянулись поля, засеянные плотной светло-зелёной щетиной, потом — поля с какими-то красноватыми широколистыми кустами, растущими ровными шеренгами, потом — длинные гряды с множеством вьющихся стеблей. Наконец появились постройки: высокие сараи, два скрипучих ветряка, жилой дом — одноэтажный, с остроконечной чёрной крышей (Лимон откуда-то знал, что печная труба в таких вот крестьянских домах выходит внутрь чердака, где вывешивают колбасы и мясо, чтобы прокоптились; заодно и доски крыши делаются водонепроницаемыми, долго не гниют, и на них не растёт мох). Дом сначала казался небольшим, но всё рос и рос, рос и рос, и когда машина остановилась, стал уже громадным, обнаружился ещё один этаж, только почти без окон, а на крышу было даже страшновато смотреть — откуда взялись такие доски? И как их затаскивали и ставили?

Тренер потрубил клаксоном, и через минуту на втором этаже открылась дверь, к которой вела довольно крутая лестница; Лимон насчитал восемнадцать ступенек. В дверях возник мужичок в меховой безрукавке, коротких штанах и древней кубической фуражке с заломленным козырьком; на месте кокарды виднелось тёмное пятно. Мужичок что-то дожёвывал.

— О, Руф! — воскликнул он. — Какими судьбами, друг?

— А что, зелёный телеграф ещё не разнёс радостную весть? Теперь мы будем часто встречаться, Валбон. Открываем детский лагерь под крепостью.

— Понятно, понятно… — Валбон стал спускаться вниз — быстро, но как-то очень неловко, и только когда он оказался на ровной земле и стремительно заковылял к машине, Лимон понял, что левая нога у него короче правой — и при этом совершенно не гнётся.

— Отдыхаем, ребята, — сказал тренер и выбрался из машины. Они обнялись с Валбоном и какое-то время так и стояли.

Лимон тоже решил потоптаться снаружи, но не потому, что устал сидеть — просто хотелось послушать, о чём будут говорить тренер и хозяин фермы. И тут же со своего сиденья вылезла Илли.

Мифологические герои-близнецы остались в машине.

— Ну, и как тебе пейзанство? — спросил тренер. — Процветаем?

— Держимся на плаву, и то довольно, — сказал Валбон. — Хозяйство велико, народу мало… Ну да ладно, чего я тебе плачусь… выкладывай.

— Сразу всё не выложишь, рассказывать долго буду — и не сейчас. Как-нибудь специально заеду на денёк-другой. Кваску попьём… Нет, с теми делами всё нормально пока — но интересно закручивается и ещё интереснее может закрутиться потом. И твоя голова будет не лишней, да. А пока два слова про насущное: нам нужны будут мясо и мука, овощи, молоко, масло… да, в общем, всё, что можно сожрать без фабричной обработки. Оплата деньгами, но можно придумать и кой-каким имуществом. Хорошая тентовая ткань, например, сапоги, ботинки…

— То, что я продам — пойдёт в счёт обязательных поставок — или сверх лимита?

— По идее в счёт, но ты же знаешь, как это муторно оформляют.

— Знаю, до будущего года провозятся… А ребятишек на покос и на прополку дашь?

— Это не я решаю — но спрошу обязательно.

— Кормлю от пуза.

— Не сомневаюсь.

— А то они у тебя какие-то совсем заморыши.

— Не скажи. Вон, Джедо сегодня кубов десять грунта поднял. Они только на вид мелкие…

— Ладно, теперь смотри: мне лимит в город так и так надо гнать, и я почти без свободного товара остаюсь. Вам продавать — хорошую цену не возьмёшь. Так?

— Ну… так. Да.

— Вот и остаётся, что попытаться производство нарастить, а для этого мне рабочие руки нужны. Ты видишь, я ведь не то чтобы торговался, я тебе говорю, как оно есть…

— А что ты имеешь в виду под хорошей ценой?

— Ну, ту, что я возьму на рынке в городе.

— Мы меньше заплатим, зато сами приедем и заберём. У тебя лишние руки освободятся.

— Ну, этот момент посчитаем, подумаем. Ладно, к собакам разговоры, давайте-ка я вас сейчас чем-нибудь покормлю-попою…

— Нет-нет-нет, никакого этого вашего фермерского гостеприимства! Знаю я тебя, до ночи не отпустишь. А мы, во-первых, пообедали, а во-вторых — хотим ещё несколько мест посетить. Кстати, может, подскажешь кого?

— На предмет продовольственных поставок?

— Ну конечно.

— Дай подумать…

Лимон сбоку рассматривал Илли. Та или не та? Как спросить? И надо ли спрашивать? И вообще…

— А обещал, что пялиться не будешь, — сказала Илли, не поворачиваясь.

— Что? — не понял Лимон. — Ах, это… Я не пялюсь, я задумался. Я, когда сильно думаю, ни на что не смотрю, а людям кажется…

— Ну, извини. Не думала, что могу быть ничем.

— Я не это имел в виду… — Лимон вдруг почувствовал, что краснеет. — Но тебя не поймёшь: то не смотри, то почему не смотришь… как-то так.

— Смотреть можно, но искоса.

— Хорошо, буду искоса. Вот так?

— Примерно. А это твоя мама в магазине Тай-Берчи торгует?

— Да. То есть раньше торговала.

— А теперь?

— Только в школьном буфете.

— Хорошая тётенька, она мне нравилась. Добрая.

— Да. Добрая…

Добрая она стала после того, как попыталась зарезать отца разбитой бутылкой, и её положили в госпиталь Горной стражи, и там доктор Барта сделал ей какой-то укол прямо в голову. После этого мать перестала пить, буянить, драться… но только это была уже не совсем она. Чужая тётка. И Лимон слышал, как отец судорожно плакал ночами.

— А вы с отцом вдвоём живёте?

— Вдвоём. Заметно?

— Не то чтобы сильно…

— Мама жива, и они не в разводе. Просто мама в Гиллемтаге осталась, чтобы место на работе не потерять, а папу сюда… перевели. И я с ним поехала, потому что ему одному было бы трудно.

— И давно?..

— Уже четыре года. Ещё год остался, даже чуть меньше.

— А где это — Гиллет… Гиллег…

— Гиллемтаг. На западе, на Каскадных озёрах. Большой город, большой порт. Там до сих пор корабли плавают, потому что вода чистая.

— Красиво, наверное.

— Очень. Город весь белый, а крыши синие. А песок на пляже чёрный. И много деревьев. И вообще…

— А я нигде ещё не был, — сказал Лимон. — Правда, здесь всё облазил…

— По машинам! — скомандовал тренер.

— Подожди, — сказал ему Валбон и заковылял к дому. Открыл маленькую дверцу под лестницей, просунулся туда, вернулся. В руках его была оплетенная травой бутыль.

— Слеза младенца, — со значением произнёс он и вручил бутыль тренеру.

— Компрометируешь меня в глазах молодёжи, — сказал тренер.

— А то они и не подозревают, — засмеялся Валбон. — Ладно, как освободишься — заезжай. Поговорим пристально.

— В одном расчёте были, — сказал тренер, когда машина тронулась. — Он первым номером, я вторым.

— Пулемётчики? — с придыханием спросил Лахар. Или Тимбл? Нет, кажется, Лахар.

— Ракетчики. Система «Огненный шквал», слышали?

— Даже видели, — сказал Лимон.

— Где же? — подозрительно спросил тренер.

«На заставе, — подумал Лимон, — где же ещё?»

Вслух ничего не сказал.

Глава четвёртая

Возвращались уже по темноте, усталые, но довольные. В открытом багажнике лежали два мешка земляных яблок, два мешка настоящих яблок, мешок огурцов и завёрнутый в холстину копчёный окорок. В отличие от Валбона, другие фермеры с готовностью восприняли то, что машина из лагеря будет сама приезжать, сама привозить деньги и забирать товар, сама уезжать. И все как один (с разной долей прямоты) намекали на желательность использования детского труда, который иначе пропадёт втуне, беситься будут детишки от безделья-то, всё одно их надо чем-то занимать, игрой в мяч да рукомашеством, да строевой — а так бы поработали на свежем воздухе, а потом под вечер картошечки с маслом да с парной поросятинкой, этого в городе найдёшь шиш да два шиша, какая там поросятина, сало одно: на продажу-то кормить просто — брюквы побольше, вот и всё; а вот порося для себя надо кормить вдумчиво, сначала травой, и чтобы он бегал вдоволь…

Уже миновали мост, когда по радио передали сигнал к спуску флага. Не останавливаясь, хором исполнили «Славу Отцам» (тренер выбивал ритм на баранке, Илли — на штурманской панели, с которой давно поснимали все приборы), потом — «Горную стражу». Лимон вытирал слёзы, но это были слёзы восторга. Он очень любил эти минуты — подъёма и спуска флага. Какой-то настоящий, подлинный восторг вырывался из груди, и не сам он пел — всё в нём пело. А давай ту, которую… — сказала Илли. Про курсантов песню никто не знал, и Лимон исполнил её соло. Все уже устали. Тренер вытирал рукавом пот с лица.

— Отличная песня, — сказал он. — Потом дашь списать слова?

— Обязательно, — улыбнулся Лимон. Он тоже устал.

Лагерь был тёмен, горели лишь фонари под навесом кухни да рядом с грибком часового при флаге. Лимон обратил внимание, что машин не было ни одной — наверное, ушли в город за новой партией отдыхающих. Приедут утром…

За столом сидели взрослые, о чём-то негромко разговаривали.

— Пойдёмте, — сказал тренер разведчикам (а именно разведчиком Лимон ощущал себя и остальных, кто был в рейде по тылам). — Во-первых, перекусим, во-вторых, надо же узнать, где вас поселили.

Почему-то эти последние метры дались трудно, нога цеплялась за ногу, а мелкашка оказалась удивительно тяжёлой и била сзади под коленки.

— Как успехи, Руф? — спросил инженер-бригадир.

— Нормально, — сказал тренер. — Вот, угостили…

Он с грохотом уронил на стол тяжёлый окорок, потом поставил бутыль.

— Но это пока ничего не значит. Фермеры хотят, чтобы ребятишки у них немного поработали.

— Это мы предвидели. Некоторые родители категорически против… да вы садитесь. Мьеда, насыпь фуражирам кашки. Обучаемые, быстро ешьте — и по койкам. Мьеда, посмотри по спискам, кто где будет жить…

— Спасибо, не надо каши, — сказал Лимон. — Если можно, попить.

— Мне тоже, — сказала Илли.

— А можно попробовать? — спросил Тимбл и ткнул пальцем в свёрток с окороком; Лимон наконец научился его и Лахара уверенно различать. Как выяснилось, они вовсе не братья и вообще до сегодняшнего дня друг друга не знали — в нашем-то крошечном городке. И вроде бы не похожи… но не отличить. Как хочешь, так и понимай. Загадка природы.

— Можно, — сказал тренер, развернул холстину и стал длинным тонким ножом отстругивать прозрачные ломти. Тут же протянулись руки… — Но на ночь много съедать не советую, пронесёт. До сортира не добежите.

— Добежим, — сказал Лахар с набитым ртом.

— Так вот, — продолжал бригадир. — Некоторые родители против. Делать какую-то привилегированную группу я не намерен, это значит сразу посеять в лагере раздор. А как-то хитрить и изворачиваться…

— Сделать так, чтобы право ехать на ферму надо было заслужить, — тихо сказала Илли.

— Что? — переспросил бригадир.

— Чтобы это было наградой. Вот как мы сегодня… это ведь, можно сказать, награда за доблестный труд?

— Ну… да. Отлично, девушка. Ещё две такие идеи, и пойдёте мне в помощники. Звать вас?..

— Илли Хаби.

— Вы дочка Гила?

— Да.

— Я его хорошо знаю. Бодались с ним крепко… Ну, всё. Мьеда, нашла списки?

— Я их не теряла, — сердито отозвалась Мьеда, низенькая квадратная девушка в армейской юбке и тяжёлых шнурованных ботинках до колен. — Илли Хаби — вторая палатка. Лахар Сай-Белон — третья. Тимбл Игу — третья. Джедо Шанье — пятая. Да, сдай винтовку в оружейную.

— Это где?

— В тире. Сейчас провожу.

— Всё ясно? — спросил бригадир. — Бегом — марш!

Наутро ладони Лимона стянуло так, что он с трудом держал ложку. Пришлось снова идти к врачу. Лимон боялся, что отдирать присохшие бинты будет очень больно, однако обошлось — срезанные, они легко отвалились сами, оставив на голом мясе тонкий слой жидкой белёсой кашицы. Почти нормально, сказал доктор, рассматривая раны, ещё дня два — и начнёт всё зарастать. Он положил свежие салфетки и заново перебинтовал.

— Свободен, боец, — скомандовал он. — Следующий!

Лимон убежал.

Как раз стали подъезжать машины из города. Лимон увидел Сапога, Маркиза и Пороха, выгружающих на землю какие-то длинные свёртки. Рядом с ними уже крутился Шило.

— Привет, парни!

— Здорово, калека, — потрепал его по плечу Порох.

— Что это?

— Рейки, плёнки, бумага. Решили устроить соревнование по змеям. Ну, и воздушные бои.

— Отлично!

— Шило говорит, ты яростно копал? Хотел прорыть дыру в другой Мир?

— Не дали, — сказал Лимон. — Лопату отобрали, а самого услали подальше. Но, говорят, не здесь надо рыть, а в долине Зартак. Там будто бы даже готовый ход есть. Только его предстоит ещё найти.

— Кто говорит?

— Бал-Акрад, бывший учитель физики. Помнишь такого?

— Старый совсем?

— Да.

— Помню.

— Я с ним не так давно познакомился…

Это было в первый момент не самое приятное знакомство. Лимон спасался от совершенно дурной неизвестно откуда взявшейся собаки — и перепрыгнул через забор в чей-то двор. А хозяин решил, что это покушаются на его цветник. Цветник действительно был богатый, но на кой Лимону цветы? В общем, недоразумение удалось разрешить, хотя и не сразу. Однако удалось. После чего Лимона угостили компотом из маленьких слив и подсохшим пирогом с вареньем. И разговор получился весьма интересный…

— …Вот, говорит, представь мячик, обложенный со всех сторон такими же мячиками. Если мячики одинаковые, то вокруг центрального мячика их будет двенадцать. Значит, в двенадцати точках они прилегают к нашему. И значит, в этих точках влияние других миров будет сильным и даже заметным. А что это? А это ОО, Области Отклонений, такие места, где законы природы не совсем такие, как везде. И там всякое такое находят, что можно изменить мир. «Собиратели брызг», помните? — Сам он фильм не смотрел, однако знал, что все остальные смотрели. — Но дело в том, что мячики могут быть и не одинакового размера — тогда места соприкосновений будут лежать не совсем… как это сказать?.. не совсем точно. Не в нужных местах, не в вычисленных. И, похоже, что так и есть, потому что известны три ОО, а там, где могло быть четвёртое, ничего особенного нет, просто песок и дорога. Но это коса Бергез, там океан с одной стороны, а с другой бездонные болота, и может быть… в общем, вы меня понимаете. И остальные ОО лежат или на дне океана, или на землях Островной империи…

— Интересно излагает, — сказал Сапог. — Но, боюсь, в этом году мы туда не доберёмся.

— В этом я и не собирался, — сказал Лимон. — Это готовиться надо не знаю как, а у нас даже нормальной сковородки нет.

— Но интересно, да, — сказал Маркиз. — На будущий год — стоит подумать.

— Долина Зартак — в Земле Племён, — напомнил Порох. — Там горцы. Убьют и не почешутся. А то в рабство возьмут, ещё хуже.

Все задумались. В рабство не хотелось.

— Ладно, — решил Сапог. — До будущего лета ещё дожить надо, а пока потащили всё это в мастерскую…

На сегодняшний день Лимона определили помощником к разметчику. Работа была скучная, но нужная: держать вертикально высокую полосатую рейку и по команде по рации сдвигать её вправо или влево. Что рейка вертикальна, говорили пузырьки в стеклянных чуть согнутых трубках. Разметчик, молодой парень с огненно-рыжими торчащими вихрами, сначала орал на Лимона, а потом перестал и командовал спокойно; наверное, Лимон приноровился и всё делал правильно, не особо отвлекаясь на пейзаж.

А сегодня посмотреть было на что: дымка наконец рассеялась совсем, и стала видна и крепость над головой, и первые две цепи гор — в таких мельчайших подробностях, что становилось даже страшновато, и только третья, самая далёкая и самая высокая цепь со снежными вершинами, оставалась лишь светлым силуэтом, почти сливающимся с небом; а может, то был уже океан?.. Ведь, по идее, океан можно было увидеть откуда угодно, и только дымка да низкие облака закрывали его… Ближе к обеденному перерыву разметчик подозвал Лимона к себе и спросил:

— Хочешь посмотреть?

Это значило — посмотреть в его великолепную медную трубу на треноге!

— Конечно… — выдохнул Лимон.

— Навожу вон на ту вершину… Имей в виду, картинка перевёрнутая.

— Ничего…

Лимон приник к резиновому наглазнику. Ух ты…

Даже голова чуть закружилась. Резкость была фантастическая. Снег светился. Вершина свисала с неба, как гигантский соляной сталактит. По обе стороны от неё, там, где начинались перевалы, текли быстрые струйки облаков.

— Здорово, — сказал Лимон. — Но, похоже, погода портится.

— Возможно, — сказал разметчик. — Хотя не обязательно, в целом ветер вдоль хребта, а не к нам. Завтрашний день покажет…

— Ой, а это что?

На половине склона от левого перевала к вершине стояла крошечная, но всё же заметная решётчатая башенка.

— Это ПБЗ, что ли?

— Дай посмотрю… ну у тебя и глаз. Как у орла. Похоже на ПБЗ — и, кажется, ещё не достроенная.

— Так, вроде бы, шпиль на месте.

— Неужели я не вижу? Вот ты сказал… да, точно, есть. Видишь ты лучше меня… завидую.

— Да чего там.

— Хорошее зрение, особенно в наших горах — это вещь!

— А зачем, интересно, ПБЗ с той стороны, там же океан?

— Не знаю. Может, от островитян?

— Что же они, на своих субмаринах ракеты возят? Так не бывает.

— А вдруг? Субмарины здоровенные. И потом — у них же и обычные корабли есть, не только подводные. А уж на крейсер какой-нибудь или даже на транспорт ракету установить вряд ли сложнее, чем на гусеничный тягач…

Лимон почесал нос. Разметчик был прав, но эту правоту уж очень не хотелось признавать. Потому что…

В общем, не хотелось.

— Всё равно наши патрули их раскурочат раньше, чем они смогут ракеты запустить, — твёрдо сказал Лимон. — И теперь ещё ПБЗ…

— Да я вот тоже надеюсь, — сказал разметчик.

Уверенности в его голосе было маловато.

Вечером собралась почти вся разведгруппа, за исключением Хвоста, который якобы приболел и должен был приехать с самой последней партией, а то и потом, отдельно; Лимон был почему-то уверен, что это враньё и маленький хитрый гад что-то выгадывает. Гады всегда выгадывают, в этом вся их гадская природа.

Хорошо было бы, конечно, поселиться в одной палатке, но согласно спискам классов их разбросали аж по трём, а когда Лимон сунулся с просьбой к толстой Мьеде, та сказала, что со всякими перемещениями придётся подождать до полного развёртывания лагеря, потому что иначе будет полный хаос, хуже первозданного, а потом, конечно, будет можно, если не передумаете.

Лимон не был уверен в том, что не передумает. Всё-таки быть отделённым от Шила хоть и тонкими брезентовыми, но всё-таки двумя стенками, да вдобавок ещё и тремя метрами пустого заросшего травой пространства — в этом что-то было, ребята. В этом что-то было…

Свобода в этом была, вот что. Маленькая, но настоящая.

— Ну что, передумали войну объявлять? — тихо спросил Маркиз, ни на кого специально не глядя. — Или просто перенесли?

— Не знаю, — сказал Сапог. — Мои молчат, как на допросе.

— Я тоже не знаю, — признался Лимон. — Отца не видел, а больше спросить некого. Может, и обойдётся…

— Надо быть готовым к худшему, — сказал рассудительный Порох. — Чтобы если что — не шарахаться, как попало, а знать. Я что хочу. Если всё хорошо, то пусть хорошо и будет. А если вдруг… ну, понимаете — так не раздумывая. Ясно?

— Ты не волнуйся, — сказал Лимон. — Ты когда волнуешься, так говоришь, что тебя не понять.

— Вот и я о чём, — продолжал Порох. — Надо заранее знать и наметить, чтобы потом раз —, и всё. Давайте, если вдруг… война… уходим в крепость. Дорогу все ведь помнят? Там только пролезть надо, но это кусты, ерунда.

— Я не был в крепости, — сказал Маркиз.

— Ну вот, — расстроился Порох.

— Завтра сходим, — обрадовался Шило, — я тебе всё покажу! Там просто…

— Я думаю, хорошо бы ещё кое-кого взять, — сказал вдруг Лимон.

— Зачем? — спросили хором Шило и Сапог.

— Кого? — одновременно спросил Костыль.

Лимон некоторое время молчал.

— Сходу не назову. Давайте присматриваться. Но надо, чтобы нас было человек пятнадцать. Полувзвод. Меньше… меньше просто бессмысленно. Я долго думал…

— Зачем столько? — почти закричал Шило.

— Если воевать… ведь кого-то убьют, понимаете? Ранят. Вот нас шестеро. Тебя и меня убили, Пороха и Костыля ранили. И всё, нет группы. А надо, чтобы… В общем, я своё мнение сказал.

— Разумно, — поддержал его Костыль. — Шестеро-семеро — это для игры хорошо. А так — мало. Мне один парень понравился, из Второй гимназии, Кер-Керту его фамилия…

— Солекоп?

— Нет, родители — врачи.

— Надо поговорить.

— Поговорим. И девчонка, из самых-рассамых шахтинских, но как она ножи бросает! Видели, наверное, рыжая такая — Зее Фахт.

— Я не видел, — сказал Лимон. — Завтра покажешь. Что у нас с оружием?

— Я свою козобойку привёз, — сказал Порох. — Патронов, правда, всего полсотни, больше не успел закатать.

— И я привёз, — сказал Маркиз.

— О, — обрадовался Лимон. — А что?

— Вот, — и Маркиз достал из кармана крошечный пистолет, похожий даже не на зажигалку, как Маркиз когда-то говорил, а на точилку для карандашей.

— Здорово, — это высунулся вперёд Шило. — Дай подержать! А их у тебя много?

— Пока только один, — сказал Маркиз. — Дядька, который их делал… ну, в общем, у него неприятности. Поэтому до осени точно не будет.

— Жалко, — сказал Шило. — Ну да ладно. Придется вооружаться трофейными. Как всегда диверсанты и делают.

— Костыль, а твоя? — спросил Лимон.

Костыль молча кивнул.

— И рогатки? — уточнил Лимон.

Костыль снова кивнул.

— Хорошо, — подвёл итог Лимон. — То есть не то чтобы хорошо, но сойдёт на первое время.

— Я вот думаю, — сказал Порох и замолчал.

— Что? — не дотерпел Шило.

— В тире двенадцать стволов. И патронов куча.

— И всё под замками, — сказал Костыль.

— Вот я и думаю, — закончил Порох.

Элу Мичеду, класс 5-й «синий»

«Как я провёл лето» сочинение

Сочинение № 3 из 12

Потом мы приехали в лагерь. Лагерь находится считается в горах, но на самом деле это низкое предгорье. Даже сама Старая Крепость и то выше и иногда её закрывают облака совсем. Мы туда поднялись по тропе, это заняло час или немного больше. Я уже был в крепости в прошлом году и раньше, а оказывается, что были не все, например, Шиху Ремис из четвёртого «синего», он в прошлом году с нами не ездил, и ещё трое ребят и девочка из Второй гимназии, и другая девочка из коммерческого. Тропа крутая, но идёт как бы ступеньками, поэтому подниматься легко, а когда хочется, можно сесть и смотреть вниз. Вокруг растут странные кривые деревья. Много колючек. Поэтому часть горы кажется чёрной. Потом тропа раздвояется, и широкая идёт к смотровой площадке под стеной крепости, а узкая и незаметная идёт в канаву и дальше в трубу под стеной, и мы туда пролезли. Говорят, что в крепость ходить нельзя, но на самом деле можно, только за деньги и по специальным дням. Поэтому мы прошли через канаву. Внутри крепость маленькая и похожа как большой дом с внутренним двором и балконами. Только всё очень старое. Посередине двора есть колодец но без верёвки и ведра, а воду видно, и ещё там сильное эхо. А в подвалах, куда можно спуститься, лежит огромное количество старых чугунных и каменных ядер. Много тысяч. Целые горы. Даже не представляю как их сюда привезли. Наверное, на ослах. В подвалах очень холодно, там долго нельзя. Поэтому мы пошли на башню, которая называется Две девы. Она так называется потому что, очень давно, с неё спрыгнули две девушки от нисчастной любви. Там очень высокий обрыв, и они наверное очень долго летели. Наверное успели передумать. Но вернуться не смогли. Так часто бывает.

Обратно мы спустились налегке и быстро. Уже начинался вечер. Потому что назначена была игра в мяч между нашими и фермерскими, ужин назначили на поздно, после игры, а пока дали компот и сладкие пирожки. В нашей команде играл мой друг Кий Килиах, а остальных я не знаю. Фермерские ребята все были старше, и только один тоже пятиклассник, но он играл лучше всех. Фермерские занимаются в сельской школе, там учат совсем по-другому. А этот парень ездит в реальное училище в Бештоуне, на велосипеде, каждый день полтора часа туда и обратно. Поэтому у него ноги такие быстрые. Он нам забил два мяча, а мы им четыре, но потом пропустили ещё один, но всё равно выиграли. Они сказали, что это только начало, а когда они разыграются, то нас просто растопчут. Ну а мы сказали, что топталка у них маленькая и никогда не вырастит. А потом был общий ужин и костёр и песни, особенно когда был спуск флага. Фермерские пели марш Танкистов и марш Свободного труда. Свободный труд это такая большая фермерская организация, чтобы их никто не угнетал. Но их никто ни угнетает итак.

В лагере уже живут сто восемьдесят человек, а завтра должны приехать ещё пятьдесят. Много палаток стоят пока пустые, для всех желающих. Мы всем рады.

Конец сочинения № 3.

Глава пятая

Наверное, Лимон выпил слишком много компота, и среди ночи его подняло. Он не сразу понял, где находится (это была всегдашняя его беда — очень долго привыкать к какому-то новому месту и даже пугаться, если просыпался не дома, да ещё в полной темноте), но в конце концов сообразил, что к чему, выбрался из спального мешка, нашарил у кровати резиновые тапочки и тихо, стараясь ни на что не наткнуться, добрался до полога. За пологом было прохладно, сыро — и совершено ничего не видно. Лимон знал, что лагерь должен освещаться хотя бы десятком фонарей — однако же не было ни одного: просто темнота вокруг слабо и почти равномерно то ли серела, то ли голубела, — в общем, пропускала сквозь себя что-то среднее между этими цветами.

Лимон обогнул палатку и остановился. Теперь перед ним был абсолютно чёрный непроницаемый занавес. Пахло разрытой землёй.

Уходить хоть на несколько шагов от палатки как-то совсем уже не хотелось.

На шее у Лимона, как и у всех остальных ребят, висел «маячок» — небольшой импульсный фонарик, предназначенный не столько для освещения своего пути, сколько для подачи сигнала, если вдруг потеряешься. Лимон на всякий случай потрогал, на месте ли он — и, тщательно считая шаги и стараясь выдерживать прямую, чуть-чуть отошёл, оглянулся, прислушался, потом встал на колени, оттянул резинку трусов и помочился настолько бесшумно, насколько это вообще было возможно. Хотя девчачьи палатки стояли напротив мальчишеских, то есть вообще по другую сторону «линейки» — аллеи, на которую открывались пологи палаток, где по утрам полагалось выстраиваться на поверку и подъём флага, и где завтра предстояло разбивать клумбы и ставить скамеечки и качели, — Лимон на всякий случай стеснялся: мало ли что. Вообще его стеснительность временами становилась почти болезненной, он сам себя понимал плохо.

Всё. Встал, застегнулся. Осторожно развернулся — как по команде «кругом». Глаза уже немного привыкли к туманной мути, так что впереди уверенно угадывались и тёмные горбы палаток, и ватный ком света вокруг довольно близкого фонаря. Лимон сделал шаг, другой… и вдруг понял, что за спиной его кто-то есть. Не очень близко… но есть. Слышалось сдерживаемое тяжёлое дыхание — и ещё какой-то непонятный звук, как будто воду переливают из чашки в чашку. Сразу вспомнились рассказы Гюд-Фарги, побывавшего на южных границах — о странных чудовищах, появившихся в радиоактивных пустынях, об уродливых и беспощадных людях, умеющих видеть в темноте и тумане — и безо всякого оружия буквально наизнанку выворачивающих уснувших часовых; а попробуй не усни, когда они то ли какой-то газ выделяют, то ли умеют неслышно нашептать на ухо… Но то на юге, за проклятой Голубой Змеёй — здесь же у нас тихий северо-восток, у нас сроду ничего похожего не появлялось…

Лимон сделал ещё несколько шагов к палаткам. Тот, кто был позади, тоже сделал несколько шагов и остановился, с трудом дыша. Надо было обернуться, посмотреть, сверкнуть фонариком, поднять тревогу… и внезапно Лимон обнаружил, что ничего такого он просто не в состоянии сделать. А в состоянии — только добраться до палатки, забраться с головой под одеяло и ничего не знать и не видеть.

А если это подкрадывается враг? Если Пандея напала этой ночью? И это парашютист, который…

Никакой это был не парашютист. Это было южное пустынное чудовище, каким-то невозможным способом попавшее сюда. И оно охотилось на Лимона. Оно выслеживало Лимона.

Он бросился бежать и через три шага напоролся на колышек.

Больно было невыносимо, но эта боль белым огнём на миг выжгла страх. Лимон перевернулся на спину, схватил «маячок» и пыхнул им в сторону преследователя.

Рядом, буквально в пяти шагах, стоял, широко расставив передние ноги, громадный горный лось. Лимон впервые видел лося. Но даже сейчас он понял, что со зверем что-то не в порядке. У него было не два ветвистых рога в форме Чаши Мира, как полагалось, а какая-то заросль из рогов, маленьких и больших, — и передние отростки, нависая над лбом, почти совсем закрывали ему глаза. Может быть, лось и видел что-нибудь, но только возле самых копыт. И ещё зубы. Они не помещались во рту и торчали в разные стороны — и некоторые, кажется, сквозь губы и щёки.

И ещё на нём совсем не было шерсти. Чёрная гладкая, местами потёртая, местами в коростах — кожа. Будто это не зверь вовсе, а огромный старый ботинок.

— Порох! — крикнул Лимон, уже не таясь; своего голоса он не узнал. — Порох, проснись!

— Что? — сказали совсем рядом. — Это ты, Лимон?

— Я! Возьми ружьё, патроны с пулями — и за палатку, быстро. Без света. Я услышу, дам свет.

— Сейчас…

Да, Порох был парень что надо — буквально через десять секунд Лимон услышал позади негромкие шаги и поклацывание металла о металл: Порох загонял патроны в магазин.

— Смотри… — тихо сказал Лимон, не оборачиваясь. И нажал кнопку «маячка».

Туман полыхнул в ответ. Совершенно пустой туман.

Порох присел рядом.

— Что там хоть было-то? — спросил он.

— Лось… или похожее на лося… не знаю. Слишком много рогов, голый, чёрный…

— Пойдём, — сказал Порох.

Лимон попробовал встать, но разбитая нога подломилась.

— Ой, ма… — протянул Лимон, холодея от предчувствий.

Он стянул тапочек, ожидая увидеть жуткое кровавое месиво, однако всё, вроде бы, было цело — просто до ступни не дотронуться, и как-то странно: с одной стороны, жутко больно, с другой — пальцы ничего не чувствовали.

— А-а… — опёрся на пятку, поднялся с помощью Пороха, дальше попрыгал на одной ноге, разбитую держа на весу.

Навстречу уже бежали с фонарями…

— Ну вот, — сказала медсестра, обрезая кончики бинта. — Дня три так походишь, потом придёшь, снимем. Кости целы, а ногти вырастут новые, лучше старых будут. Ну а пока — никаких игр, никакой строевой, никаких походов… Может, в город? Машина утром пойдёт…

— Нет, — сказал Лимон, — у меня тут хитроумный брат, за ним специальный надзор нужен, а в городе сейчас никого. Я лучше в мастерской поработаю, змеев поделаю.

— Как желаешь, моё дело предложить. Да, главное, костылём никого не бей, костыль казённый, денег стоит.

— Так точно!

Применится к неудобной подпорке не получилось, но до выхода из медицинского шатра Лимон кое-как добрался. Там его ждали.

— Вот теперь ты будешь Костыль, — сказал Костыль.

— Костыль-два. Костыль возвращается. Костыль против болотного чудовища, — подхватил Порох. — Давай сюда эту дурацкую железяку…

Он отобрал у Лимона костыль и подставил плечо. Костыль подставил другое. И они почти нормальным шагом направились к палатке.

— Следы нашли, — сказал Порох. — Непонятно чьи, но здоровенные. Так что ты был прав.

— Хорошо, — сказал Лимон. — А то я, честное слово, подумал уже, что башкой жёстко приложился.

— Лучше бы башкой, — сказал Порох. — Жёстко.

— Мне дядька рассказывал, что такие вот уродские звери водятся вокруг долины Зартак. По ней в войну кобальтовой бомбой шарахнули, чтобы их вывести, а они только сильней плодиться стали, — пояснил Костыль. — А теперь вот, видишь — сюда ломанулись.

— Литиевой, — сказал Порох. Он знал всё.

— Да, мать Сапога рассказывала тоже… вроде как горцы оттуда бегут… — вспомнил Лимон. — Парни, а ведь если это всё так… накрылся наш лагерь? Или какую-нибудь охрану пришлют, всё проволокой обнесут и нас выпускать не будут…

— Лучше б война, — сказал Шило.

— А ты здесь откуда? — оглянулся Лимон.

— А я за вами иду. Думаю, вдруг сзади кто будет подкрадываться — я вас и предупредю.

— Своим последним криком, — сказал Костыль.

— Размечтались, — сказал Шило. — Не дождётесь.

— Как раз твоя палатка, — сказал Лимон. — Иди, досыпай.

— Уже не хочу. Скоро и так подъём. Вы же не будете ложиться?

— Всё равно делать-то нечего, — вздохнул Лимон.

— Можно посидеть, поговорить.

— Ага. Среди палаток. Ты никого не видишь, но все тебя слышат. Думать надо, младший. Головой, — Лимон стукнул себя костяшками пальцев по лбу; получилось довольно громко.

— Вот почему когда ты себя по лбу стучишь, то как по ящику получается, а я себя — как по подушке? — спросил Шило.

— Значит, у тебя ещё башка мягкая, — сказал Порох.

— Не созрела, — добавил Костыль.

— Поэтому — никаких пока серьёзных разговоров, понял? — поднял палец Лимон. — Ни-ка-ких!

— Ну, ладно. Уговорили. А несерьёзные — можно?

— Ух. Давай не сейчас?

— Но вы же всё равно будете разговаривать?

— А может, просто так посидим.

— Ну да, знаю я вас…

Они дошли до конца линейки. Здесь лежали доски штабелем и под брезентом топорщилась тачка с какими-то инструментами. Дальше был только туман. Уже полупрозрачный, светлый.

— Скоро Мировой Свет появится, — почему-то тоненьким голоском сказал Шило.

— Кто-то хотел посидеть просто так, — задумчиво сказал Лимон в пространство.

— Ну да, ну да, — Шило первым плюхнулся на доски и заёрзал, устраиваясь. — Вы присаживайтесь. Змей нет, пауков нет…

— Ну, одна-то змея точно есть… — ещё более задумчиво сказал Лимон.

— Молчу, — сказал Шило и двумя руками зажал себе рот.

Лимону помогли сесть; Костыль и Порох разместились по сторонам.

— Парни, — сказал Лимон, — я, похоже, на пару дней отвалился. А группу надо набирать…

— Наберём, — сказал Порох.

— Я думаю, пусть пока Сапог будет за главного, — предложил Лимон.

— Я — за, — сказал Порох.

— Я не против, — одновременно с ним сказал Костыль.

— А почему? — спросил Шило.

Лимон занёс было руку, и Шило тут же прикрыл затылок.

— Потому что Сапог надёжный, — сказал Костыль. — Мы ему доверяем.

— А почему он тогда спит?

— Он не спит, — сказал Порох.

На самом деле Сапог уже спал. Предпринятый им поиск в тир, вернее, в оружейную кладовую тира, много времени не занял. Результат был самый что ни на есть обнадёживающий: кладовая представляла собой стоящую посреди палатки железную клетку, которая запиралась всего лишь на один висячий замок; сами же винтовки хранились хоть и в добротных, но деревянных ящиках; надо полагать, патроны тоже. Защита чисто символическая. Когда наступит время, достать всё это будет делом нескольких минут…

— …я ещё думаю о той девчонке, которую мы за шпионку приняли, — сказал Лимон. — Илли. Шило, скажи.

— Что сказать?

— Годится или нет?

— Ну… язва, конечно. Но — годится, да. Вполне. А сама она хочет, ты спрашивал?

— Нет, конечно. Договорились же — сначала обсуждаем между собой, только потом предлагаем.

— Я, кажется, знаю её, — сказал Костыль. — Тогда не вспомнил, а сейчас вспомнил. То есть знал маленькой… — он замолчал.

— И что? — спросил Порох.

— По деревьям хорошо лазила. Это второй класс, кажется, был… или даже первый…

— И что?

— Полезли мы с ней на одно дерево. Кто выше…

— Ну?

— Она выше забралась. А я ещё тогда… В общем, я там застрял. Меня дядька Рум снял.

— Помню, — сказал Лимон.

— Ещё бы…

— Да если бы ты сейчас не вспомнил, я бы тоже не вспомнил. И ничего такого. Мало ли кто где застревал. Я вон в колючках один раз застрял.

— В колючках — ерунда, — сказал Шило. — Я когда на заборе повис…

— Это когда задницей за гвоздь зацепился?

— Ага. А под забором собаки. Вот смеху было.

Порох разглядывал ствол своего ружья. Увидел какое-то пятнышко, подышал на него, потёр рукавом.

— Меня как-то дикие собаки в лесу окружили, — сказал он. — Я на дерево залез, сижу. А потом они как рванут куда-то с визгом… как от огня. И мне вдруг так страшно стало… как никогда раньше. Едва за этими собаками не побежал. Не знаю, каким чудом удержался на дереве…

— И что? — тихо спросил Лимон.

— Не знаю. До вечера просидел на суку, потом стало как-то всё равно. Слез и пошёл домой.

— Чего же они испугались?

— Понятия не имею. Теперь вот, после твоего лося, думаю: может, тоже какой-то звериный урод мимо проходил? Собаки учуяли…

— Может, — сказал Лимон. — Ладно, парни, давайте по койкам, через полчаса подъём.

Лимон уснул, несмотря на мерзкую распирающую боль в ступне, особенно в пальцах, и сквозь сон слышал, как кто-то негромко велел его не будить. Потом он почувствовал почти безболезненный укол в плечо, что-то пробормотал, вяло отмахнулся. Кто-то хихикнул. И почти сразу начало сниться тягучее и невнятное, как будто это вообще был чужой сон, полный совершенно неизвестных ему обстоятельств и подробностей, причём увиденный откуда-то с середины, так что следить за происходящим было скучно, но и отвернуться не получалось.

А дальше — навалилась глухая тоска.

…Он был один в целом мире — вернее, он был единственный живой. Голый, тощий, с узловатыми коленками и с пальцами, похожими на барабанные палочки. Кожа отливала тёмно-серым, почти чёрным, с графитовым блеском — как голенище сапога. Почему-то так и надо было, и Лимон даже знал во сне, почему, но не мог сосредоточиться и поймать это знание. Всё вокруг было каменное и ледяное; ветер гнал мелкий снег пополам с песком. Над головой Лимона вместо Мирового света громоздился совсем чёрный ледяной свод с какими-то мерцающими точками. Так тоже было надо. Города не было, ничего не было — скалы и мёртвый вымороженный лес. По лесу бродили мёртвые, что-то бессмысленное делали. Они были белокожие, в оборванной одежде, и обязательно держали что-нибудь в руках. Мёртвые были безмолвными и безопасными, — а то опасное, что пряталось или в глубине леса, или под водой, или в подземельях, пока не показывалось, но Лимон помнил о нём постоянно и был настороже. Он привык к этому вечному ощущению угрозы, которая всё время за спиной, иногда далеко, иногда совсем рядом. Но сегодня что-то случилось (он не мог вспомнить, что), и он просто устал, он окончательно устал. Он знал, что если это наконец подойдёт вплотную, то он ничего не сможет сделать. Не осталось ни сил, ни смысла. И ещё — он был один. Наверное, последний живой. Один. Последний. Ничего уже не сделать…

Он проснулся от удушья, хотел закричать, не смог. Из последних сил повернулся на бок, свесил голову с койки. Закашлялся.

Было полутемно и совершенно тихо. Нет, не тихо. Кто-то тихонько скулил, невидимый.

То отчаяние, которое Лимон испытал во сне, вдруг настигло его и здесь. Но здесь оно не было частью сна, а потому сдавило сильнее. Всё, всё было кончено, всё было напрасно, он один, больше никого нет, а скоро и его не будет, потому что… потому что… Он не знал, почему.

И тогда Лимон заплакал, громко и неумело, не сдерживаясь и не стыдясь — от тоски, от одиночества, от ужаса и от непонимания.

Потом долго-долго-долго ничего не происходило.

Глава шестая

Он очнулся, будто от тяжёлого сна, хотя и не спал. Это было как удушье. В позапрошлом году Лимон, добывая озёрные грибы, слишком глубоко нырнул и поэтому еле вынырнул — вынырнул, уже не помня себя, с разрывающим огнём в груди, умирая от ужаса, — и долго лежал на траве, зная умом, что только что избежал смерти, но совершенно ничего при этом не чувствуя.

Вот что-то похожее было и сейчас…

Без всякой мысли Лимон сел, нашарил костыль, не с первой попытки встал. Нога болела, но это совершенно не имело значения. Хуже было то, что он начисто не помнил, где он сейчас и что вообще происходит.

Какой-то лось, вспомнил он. Какой-то поганый лось.

Лимон откинул полотняный полог — и ничего не увидел, просто стало чуть светлее. Серый густой воняющий чем-то туман скрывал всё.

— Эй! — сказал Лимон и сам не узнал своего голоса. Как девчонка пропищала. — Есть кто?

Тишина. Нет, не совсем тишина. Что-то шипит и потрескивает. Непонятно, что это и в какой стороне.

Да что же…

И тут он вспомнил про укол. Ну да, конечно. Какое-нибудь снотворное. Как в кино про шпионов. Просыпаешься — и ничего не помнишь.

Так. Я…

Лимону на миг показалось, что сейчас он не вспомнит ни имени, ни родителей, ни дому — ничего. Но нет. Я — Джедо Шанье, мне тринадцать лет, я закончил пятый «зелёный» класс… отца зовут Личи-Доллу Шанье, он майор пограничной стражи, мать — Страта Шанье… И ещё есть брат, и он же где-то здесь, его надо найти!..

— Шило! — позвал Лимон. — Хамилль! Эй! Отзовись!

— Не кричи, — с мукой в голосе произнёс кто-то сзади. — Не надо так кричать…

Лимон оглянулся. Стоял незнакомый взрослый. В светлых брюках и сером свитере с каким-то значком. В очках. Над очками лоснилась здоровенная лысина.

— Вы кто? — спросил Лимон. — Что случилось? Где все?

— Не знаю… Тут что-то сгорело, дым… Господи, как голова болит… я вижу — медпункт…

— Да, — сказал Лимон. — Медпункт. Только тут никого нет.

— Какие-нибудь лекарства… не знаешь?

— Нет. Может, там? — он кивнул на брезентовую дверь, из которой только что вышел. — Но я не…

— Пойду посмотрю…

Лысый, пошатываясь, обошёл Лимона и скрылся в палатке.

Сгорело, подумал Лимон. Наверное, всё-таки война…

Вдруг сделалось страшно.

Он прошёл двадцать шагов — и вдруг услышал множество голосов. И тут же потянуло сырым противным дымом.

Все сгрудились вокруг штабной палатки, до безликости незнакомые, молчаливые, странные, зловещие. Как те мертвецы из сна, подумал Лимон. Он ковылял вокруг этой кучки ребят, пытаясь разглядеть хоть кого-то из своих. Наконец…

— Илли!

Девочка в рыжем платке обернулась, и у Лимона на миг почему-то остановилось сердце — ему показалось, что она должна быть или действительно мёртвая, с пустыми глазницами, или должна не узнать его, или даже не увидеть… Но она увидела и узнала.

— Джедо. Что с тобой?

— Ничего, ерунда. Ушибся. Что происходит? Мне вкололи укол, чтобы я спал…

— Никто не знает. Пойдём. Тут всё равно никого… пойдём.

— Куда?

— Элу просил всех, кто тебя увидит, привести в штаб.

— Так вот же штаб.

— Нет, в наш штаб. В настоящий штаб.

— Так всё-таки, что случилось?

— Какой-то… не знаю. Обморок, сон? Кошмары. Представляешь, бригадир Ламаш застрелился.

— Кто?!

— Ну, начальник лагеря. Инженер-бригадир. Ты его видел вчера.

— Ах, да… А почему?

— Говорю же: никто ничего не знает. Какой-то морок свалился. Я плакала, плакала… как будто никого на свете не осталось, кроме меня, представляешь?

— Да, — сказал Лимон. — И я. То же самое. Мне как будто сон приснился…

— Вот. И всем остальным. А бригадир застрелился. И ещё двое просто ушли куда-то. Доктор и Мьеда. Которая была помощница начальника, толстая такая, помнишь? Нигде нет. И кухня сгорела. В общем…

Они дошли до палатки, над пологом которой висело тёмно-красное полотенце. Это было его, Лимона, полотенце. А теперь, значит, флаг…

— Я привела, — сказала Илли.

— Это хорошо, — отозвался изнутри кто-то.

Лимон вошёл.

Здесь были все свои, включая Хвоста, и ещё человек десять сверх того; некоторых Лимон не знал. Сидели почему-то все на полу, в проходе между кроватями, и только Шило примостился на втором ярусе. В центре всего, скрестив ноги, сидел Сапог с толстой тетрадью в руках. Увидев Лимона, он поднял руку в приветствии:

— Ну, наконец…

Стараясь ни на кого не наступить, Лимон пробрался к свободной койке, сел на край, опершись на костыль.

— Ребята, — сказал он. — Мне Илли тут в двух словах… но я всё равно ничего не понимаю. Этот… обморок… — он со всеми был?

— Да, — сказал Сапог. — По разному, конечно… Шило, вон, говорит — вообще ничего не почувствовал, просто как уснул. А кто-то… ну, в общем, ничего хорошего. Мы тут, ну, ещё раньше, как ты говорил — до полувзвода…

— Я вижу, — сказал Лимон. — Всё правильно. Давайте пока с этого и начнём…

Девятнадцать человек, подумал Лимон, преодолевая какую-то липкую мозговую усталость, нехорошее число, несчастливое, надо бы кого-то выгнать или кого-то ещё принять, а лучше двоих… но если честно — не было сил. Он выбрался из палатки. Туман сдуло, небесный свод на западе набряк багровым — значит, скоро вечер. Чувство времени исчезло совсем, и даже есть не хотелось — но это, наверное, из-за тошноты. Командир, подумал он. Разведгруппа, полувзвод… Это было даже не смешно, просто противно.

Впрочем, противно было всё.

— Ты какой-то серый, — сказала Илли, незаметно возникшая рядом.

— На себя посмотри, — бессильно огрызнулся Лимон.

Илли действительно выглядела своеобразно: рыжий платок весь в складках, в каких-то тёмных пятнах, вокруг глаз чёрные круги, лоб и скулы — точно, серые и дрябло-мокрые, как жабья кожа. Свалявшиеся волосы выбиваются…

— Не красавица, да, — согласилась Илли. Потрогала лицо, махнула рукой и сняла платок.

— Ой, ма… — протянул Лимон. — Извини.

— Ты-то при чём?

Щека, часть подбородка и горла были покрыты не настоящей кожей, а тоненькой прозрачной морщинистой плёночкой, готовой вот-вот лопнуть или потрескаться.

— Обожглась, — сказала Илли. — Щёлочь. Хорошо, отшатнуться успела.

— Бывает, — сказал Лимон. — Опыты?

— Домашнее хозяйство. Ну и глупость, конечно. Ладно, наплевать…

Она встряхнула платок, пересложила его и снова замотала вокруг головы:

— Лучше?

— Сойдёт. Смотри, кто там…

— Ага.

Тяжело опираясь на полосатую рейку, шёл тренер Руф. Казалось, что ему лет семьдесят.

— Вы на ногах? — спросил он, поравнявшись с Лимоном и Илли. — Надо на кухне помочь. Малыши некормленые…

— Там же сгорело всё, — сказала Илли.

— Консервы открыть, чай какой-нибудь придумать. Помогите.

— Ага, — сказал Лимон. — Что это было, тренер?

— Не знаю… даже предположить не могу. Боюсь, какое-то оружие…

— Тогда — война?

— Тоже не знаю… потом поговорим, ладно? Когда хоть что-нибудь узнаем… И вот что: надо провести разведку.

— Куда? — спросил Лимон.

— В город.

— Сейчас?

— Скоро. Покормим малышей… Потом подходите к машине.

— К той же самой?

— Конечно.

— Тренер… — сказала Илли, когда Руф уже отошёл на пару шагов.

— Да?

— Всё же обойдётся, правда? Всё же будет хорошо, да?

Тренер помолчал. Потом покачал головой:

— Нет. Не думаю. Надо… вот… — он сжал кулак. — Держаться. Крепко держаться. А пока… Идите открывать консервы.

И пошёл дальше, тяжело опираясь на рейку.

— Группа, — не оборачиваясь и не повышая голоса, скомандовал Лимон. — Выходи строиться.

Так вот оно само собой и решилось с нехорошим числом: вышли и построились пятнадцать, а двое — так и остались в палатке, парень шипел и злился, девчонка ревела, их не уговаривали и не ругали, просто велели больше не проситься. Забрали вещи и ушли. Мы вернёмся, а вас уже нет, ясно?

Лимон построил полувзвод в шеренги по три, встал сбоку, скомандовал: «Становись. Равняйсь. Смирно. Шагом — марш…»

Шагнули плохо, почти вразнобой, но Лимон сделал вид, что не заметил.

— Песню — запевай.

И сам начал:

— На рассвете туман, туман, на рассвете шаги, шаги…

Подхватил только Шило. Остальные тупо не знали слов, и это Лимон понял с запозданием, а ведь можно было догадаться. Но он упрямо вытягивал строки, стараясь угадать под ритм шагов, и в какой-то момент услышал, как ребята подтягивают — кто наугад, кто просто «та-та-там»…

Элу Мичеду, класс 5-й «синий»

«Как я провёл лето» сочинение

Сочинение № 4 из 12

Я не знаю что произошло и не знаит ни кто. Может быть потом нам скажут, а пока я напишу что помню и как помню. Но всё равно всё это как плохой сон. Сначало Джедо Шанье ночью разбил ногу. Он говорил, что видел громадного горного лося, без шерсти как голенище. Был сильный туман, и он держался всё утро и потом. Мы ходили как в молоке, видно было совсем ничего. Джедо сделали укол от боли и он спал. Поэтому мы решили отложить окончательное формирование нашего отряда. Мы решили сделать свой отряд, чтобы тренераваться. Название отряда было или «Золотое знамя», или «Неустрашимые». «Неустрашимые» назывались отборные бойцы у Императора Цаккха и у Гуса Счастливого. Но мы ещё окончательно не решили. Потому что Джедо был наш командир, и без него было нечестно. Потом протрубили к обеду, но ничего не получилось. Я помню, что просто лёг. Мне было непонятно чего страшно, но страшно очень сильно, только бежать некуда, и хотелось зарыться. И не знаю, что делали другие. Потому что закрыл глаза и зажал уши. И так лежал. Потом мне стало казаться, что меня уже похоронили, и тогда я встал, хотя ноги не слушались. Все вокруг плакали или стонали. Я не знаю, сколько так было, потому что туман всё так и стоял, и казалось, что в тумане кто-то ходит очень громадный. А потом както стало легче, только очень пусто в голове, мне даже объяснить тяжело, но это как будто есть просо без соли, только не на языке, а вообще везде. И все стали подниматься на ноги, и всем тоже было плохо, а некоторых даже рвало. Я думаю, это пандейцы пустили какой-то газ. И столовая сгорела, точнее кухня.

Никому ничего не хотелось делать, а только лежать и сильно грустить, и поэтому я стал всех заставлять что-то делать. На меня злились, но делали. Потом пришёл Джедо. Он стал делать то же, что и я, и теперь злились на него. Несколько человек вышли из отряда, и никто о них не жалел. Мы построились и пошли помогать поварам готовить еду.

Конец сочинения № 4.

Глава седьмая

Вечером никуда не поехали, потому что просто не смогли. Тренер Руф Силп, державшийся до последнего, тоже «поплыл» и сказал, что надо дождаться завтрашнего дня, и вообще утром должна прийти помощь, и нужно сначала получить инструкции из города, а уж потом что-то делать, иначе как бы не наломать дров… Лимон понимал, что это отговорки, но с самой мыслью был согласен: в таком состоянии ехать ночью просто невозможно. Вообще взрослые выглядели хуже ребят, это Лимон ещё успел уцепить, но он тоже слишком устал, чтобы обдумать замеченное, да и верно сказано: что к ночи чёрный чугун, то утром светлое пёрышко…

Лимон зашёл в медпункт, взять обезболивающих таблеток. В медпункте сидела пропавшая утром толстая Мьеда и перебирала какие-то документы — что-то на стол, что-то на пол. Она была растрёпанная и говорила невнятно, таблеток не дала, и Лимон решил, что лучше не связываться.

Он долго не мог уснуть, ворочался. Болела нога, томило беспокойство. А вдруг в городе ещё хуже? Они ведь ближе к границе — первый удар был по ним. Главное, всё непонятно…

Он изо всех сил старался не думать о родителях — и, разумеется, только о них и думал, представлял картины вражеского вторжения, и отец с пулемётом всех побеждал, спасал мать… и вдруг эта правильная картина исчезала, и он будто сверху видел: перевёрнутая горящая машина, и несколько тел разбросаны вокруг, и кто-то маленький — кажется, он сам — ковыляет рядом и, не дотрагиваясь до трупов, пытается заглянуть в лица, узнать… а ещё лучше — не узнать…

Вся палатка была плотно наполнена стонами, всхлипами и невнятным бормотанием. Это тоже было страшно.

Всё же удалось уснуть. Скверным липким сном, который, однако, отгородил Лимона и от того, что было, и от того, что ждёт — то ли впереди, то ли просто за полотняным пологом палатки…

Лимон проснулся от боли и от холода. Одеяло сползло, а больная нога как-то неудачно заползла под здоровую. Он с трудом распрямился, потом сполз с койки, нашарил костыль, дохромал до выхода и выглянул наружу.

Как ни странно, было уже светло. Светло и настолько ясно, что вся Крепость была как на открытке. Значит, время уже позднее. Но никто не трубил подъём… впрочем, и жрать не хотелось совсем — настолько не хотелось, что одна мысль об еде вызвала тошноту. А почему подумал об еде? Наверное, по привычке: личный состав должен быть накормлен…

Его передёрнуло от презрения к себе. Вся затея с отрядом была дурацкая и совсем детская. Для первоклашек. Вот произошло что-то настоящее… и что? Что дальше-то?

Надо ехать в город, твёрдо сказал он себе. Ехать в город. Хоть что-нибудь, да узнаем.

Он растолкал Сапога, Пороха, Костыля и Маркиза. Дольше всех отбивался Маркиз.

— Парни, — сказал Лимон. — Я сейчас поеду в город. Вы здесь при оружии. Охраняйте всё, а особенно кухню и тир. Оружейку. Понятно?

— Кто на неё позарится? — пробормотал Сапог.

— Не знаю, — сказал Лимон. — Но это сейчас самое ценное. Из всего, что здесь есть.

— Я с тобой, — сунулся сверху Шило.

— Нет, — сказал Лимон. — Сегодня мы с тобой будем порознь. С братом в разведку не ходят.

— Почему?

— Не дурак, должен понимать…

— Лимон прав, — сказал Порох. — Будешь при мне. Поучу тебя обращению с ружьём.

— Не хочу, — со склочными нотками в голосе сказал Шило. — Я в город. Пусть Лимон остаётся.

— Это приказ, — сказал Лимон.

— Какой ещё приказ…

И тогда Лимон врезал брату. Прямо по свисшей с верхней койки башке.

— Ты чего?..

— Это приказ. Я командир. Ты боец. Если недоволен, можешь уходить. Мне такие не нужны.

Капнула кровь. Потом ещё, ещё и ещё. Все посмотрели вниз, на кляксы.

— Я понял, командир, — сказал Шило.

— Вот и отлично, — сказал Лимон.

— Но я…

— Что?

— Ничего.

Лимон вышел. Его трясло.

Он едва не убил маленького поганца.

Дальше было не лучше. Тренера никто не видел, толстенькая Мьеда не могла подняться с койки, одна машина ночью исчезла, а с нею двое поваров и двое воспитателей, медсестра Гента спала каким-то страшным сном (с полуприкрытыми веками — потом она несколько раз являлась Лимону в кошмарах), и только в штабной палатке Лимону попался единственный что-то соображающий взрослый — тот самый, который вчера искал медпункт. Сейчас он сидел за столом и массировал пальцами виски.

— Вы кто? — замученно спросил Лимон.

— Я? — тот приоткрыл глаза. — Теперь уже сам не знаю. Ехал сюда, чтобы организовывать досуг… старшим вожатым, что ли. Забыл, как называется. Меня зовут Дачу. Дачу Трам. А вы, молодой человек?..

— Я — Джедо. Мы ещё с вечера договаривались с тренером Силпом…

— Боюсь, что ваши договорённости… того.

— То есть?

— Я его связал и вкатил успокаивающего. До вечера он вряд ли очнётся.

— Почему? То есть зачем?

— Он пытался меня задушить. Подушкой. Говорил, что это я всех отравил. Слушай, Джедо, ты понимаешь вообще, что происходит?

— Говорят, бывает такой газ…

— Вот и я так подумал. Но что теперь делать? Ждать?

— А вы сами — как?

— Если скажу, что хорошо, ты мне поверишь?

— Но вы хоть что-то…

— Спасибо. Хотя должен сказать, что более мерзко я себя чувствовал раза два в жизни. И оба раза это было следствием… Ну, в общем, были причины. А сейчас? Газ, говоришь?

— Наверное. А что ещё?

— Не знаю. А ты сам как?

— Сейчас сносно. Ночью было… совсем плохо.

— Понятно… то есть ни черта не понятно, но… как-то так. Какие у нас планы?

— А связь с городом есть?

— Нету. Ни по проводу, ни по радио.

— Надо ехать за помощью. Мы с тренером, собственно…

— Ну да, ну да… Надо ехать. Мы с тобой? Ты умеешь водить машину?

— Только аккумобиль. С бензиновым — не умею.

— Плохо. Потому что я тоже не умею.

— Ничего себе.

— Так вот сложилось.

— Ладно. Я знаю, кто умеет. А вы знаете, у кого ключи от оружейки?

— Знаю. У меня.

— Тогда выдайте мне мою винтовку. Она там, под замком.

— Хорошо… Тогда слушай, Джедо… Мне, наверное, не следует ехать. Похоже, я тут единственный взрослый, кто хоть немного соображает. Так?

— Ну… в общем, да. Мы с Порохом смотаемся за подмогой и вернёмся. А вам я в помощь оставлю своих, годится? Ребята проверенные. Кстати, и их оружие тоже под замком хранится. Идёмте?

— Да-да. Пойдём. Проклятая голова… Так хотелось застрелиться, ты не поверишь…

Оружейная палатка снаружи была цела. Но с дверцы клетки кто-то сбил замок. Все ящики стояли грубо взломанные. Винтовки почему-то валялись на полу…

Когда Лимон поднял одну, он сразу понял, в чём тут дело. Это была воздушка. Всё, что завезли для тира — были воздушки.

Ну и, конечно, тот ящик, которому Лимон, Порох и Костыль (и наверняка кто-то ещё, потому что Лимон, когда вечером ставил свою винтовку, мельком подумал, что свободного места почти нет) неосторожно (ну, что значит неосторожно? — по требованию начальника лагеря) доверили своё оружие, был разбит и пуст.

— Проклятье, — сказал Порох; он сразу взмок и побледнел так, что порошинки на лице сделались чёткими, как чернильные точки на бумаге. — Если бы не ты со своим лосем…

— Это был не мой лось, — сказал Лимон. — Всё равно извини. Кто мог знать.

— Ладно. Я думаю, раз такие дела — мне отец свою даст. Да и вообще…

Он поводил по зубам костяшками пальцев, хотел что-то добавить, но не стал.

— Думаю, накрылся лагерь, — сказал молчавший до сих пор Маркиз. — Ещё эти звери… Заберут нас обратно, и все дела.

— Скорее всего, — сказал Лимон. — Ладно, Маркиз, ты теперь у нас основная огневая мощь, прикрывай Сапога. Держитесь плотно. Мало ли что. Мы постараемся мигом. Туда и обратно.

Народ уже вылез из палаток, бродил хмуро и пока ещё растерянно. Но кто-то же забрался ночью в оружейку… Это не давало Лимону покоя, но он себя успокаивал: скорее всего, оружие забрали сбежавшие взрослые, чтобы не допустить дурацкой пальбы… а может, они и не сбежали вовсе, а поехали на охоту, ведь еды осталось всего ничего — только то, что не успели разгрузить из машины, — да и готовить не на чем, весь запас дров сгорел вместе с кухней и кладовой…

Он даже почти поверил в это.

Для экспедиции выбрали тот же грузовичок, на котором — как давно это было! — ездили по фермам. Порох проверил бензин (хватит в одну сторону, там заправимся), попинал колёса, забрался в кабину, стал подгонять сиденье по высоте. Лимон и Костыль терпеливо ждали. Потом подошёл лысый Дачу, а следом за ним — Илли, в другом платке и одетая по-горски — как бы в нескольких тонких разноцветных платьях, надетых одно поверх другого. В руках у неё была сумка.

— Я с вами, — сказала она.

— Зачем? — пожал плечами Лимон.

— Это еда и чай, — она будто не слышала вопроса.

— Хорошо, — сказал Лимон. И повернулся к Дачу:

— Вы осторожнее тут, ладно? Кто-то же спёр оружие. Вряд ли на сувениры.

— Конечно, — сказал Дачу и приподнял свитер. Из-за пояса торчала рукоять пистолета.

— Всё равно, — сказал Лимон.

— Возвращайтесь быстрее, — сказал Дачу. — И обязательно с подмогой.

Лимон кивнул.

За спиной надрывно взвыл стартёр, мотор чихнул, подёргался — и заработал ровно.

— Садитесь, — сказал Порох.

Лимон и Костыль забрались в кузов, Илли села рядом с Порохом. Брезентовый верх кабины был убран, разговаривать можно было свободно. Только пока не хотелось.

Порох плавно добавил газу и отпустил сцепление, и машина с каким-то облегчением, будто застоялась, покатилась вперёд.

Лимон оглянулся. Лагерь выглядел отсюда неопрятно и жалко. Конечно, ничего не успели сделать, но всё-таки… К Дачу подошли несколько ребят, о чём-то, наверное, спросили. Он ответил. Все сначала посмотрели вслед машине, потом повернулись и пошли к палаткам. Очень медленно и бессильно.

Да что же это всё-таки с нами со всеми было?..

Глава восьмая

— Ты как? — спросил вдруг Костыль. Встречный ветер трепал волосы и вроде бы бодрил.

— Бывало получше, — честно сказал Лимон.

— Голова?

— И голова тоже. Не болит, а так… будто глиной набита.

Костыль согласно кивнул.

— Я тут подумал… ночью. «Собирателей брызг» ты же видел?

— Если честно, то нет. Книжку только читал.

— Старую или новую?

— А они что, разные?

— Ага. Старая ещё при Империи была написана, там принц Прау в главных героях, ну и вообще — они там искали оружие против Синего союза. Ты хоть помнишь, что такое Синий союз? Или хотя бы Кидон?

— Союз — это Кидон с какими-то другими мелкими странами… Помню только, что первая большая война против них была. И какой-то Жёлтый ещё был союз… но про тех вообще ничего не знаю. У меня где-то учебник старый был, лет двадцать назад выпущен, только я его так положил, что давно найти не могу. Там про Кидон было несколько слов. Теперь — вообще пусто. С кем воевали? — а, так, с какими-то врагами, память о них стёрлась…

Костыль потёр нос.

— Дед мой, пока ещё жив был, всё говорил, как выпьет: да ты знаешь, мол, от чего вас тогда спасли? Пусть самой страшной ценой, говорил, но вы хоть нормальными людьми остались… Но что было бы — не говорил. Только, мол — радуйтесь и живите, а о том вам лучше и не знать ничего… Ах, да, так вот я о чём: в той старой книжке многое отличается от того, что есть в новой. Сейчас… плохо я рассказываю…

— Нормально рассказываешь. Ты ж не Маркиз. Это он — как по писаному.

— В общем, там было так: экспедиция попала в заколдованную долину. Пока они были в ней, то у них всё просто… ну, весёлые были, бодрые, сильные, как быки… В общем, благодаря этому и выбрались. И тут же свалились. И вот тут у них такое началось… в общем, кто-то встать не может, кто-то плачет, не останавливается, а один совсем ушёл и со скалы спрыгнул. Понимаешь?

— Но у нас же… мы же не в экспедиции. И Область отклонений далеко отсюда.

— Это понятно, понятно… Просто… вот Крепость там была, а стала здесь. Может, и Область так же? Ведь этот твой лось…

— Знаешь, Кий, мне сегодня что-то похожее мерещилось ночью. То ли спал, то ли не спал. Будто Бал-Акрад, физик бывший, мне заново всё объясняет, а я тупой-тупой… И вот он про эти другие миры, которые наш Мир окружают, как-то по-новому рассказывал — только я то ли не понял, то ли не запомнил. У тебя так бывает? Когда во сне что-то очень нужное понимаешь, а проснулся — и уже всё, драные тряпки вместо понимания…

Костыль помолчал.

— Такого, чтобы во сне, вроде бы не было, — но я, кажется, въезжаю. У меня так наяву случается. Вот, думаешь, сейчас-сейчас-сейчас что-то выдашь — ну, совершенно гениальное, — а потом бац — и всё рассыпалось, а то ещё хуже — вдруг доходит, какая это ерунда была на самом-то деле… А ты Бал-Акрада откуда знаешь, он ведь в старших классах преподавал?

— А он вёл кружок оптики, я в него ходил. А потом его оттуда уволили, и я перестал ходить. Второй препод, этот, как его…

— Зануда.

— Зануда, да. В общем, не зря его так прозвали… Держись!

— Вижу…

Порох, неподрассчитав, въехал в выбоину на дороге, грузовичок подбросило, потом повело юзом. Но Порох выровнял руль, притормозил, потом остановился; мотор заглох. Обернулся. Одновременно с ним обернулась Илли. Как деревянные горские куколки-игуши. Лица у обоих были остановившиеся и бледные.

— Вы видели? — спросил Порох одними губами.

— Что?

— Там, в канаве…

— Нет. А что там?

Порох привстал, вытянул шею и стал всматриваться.

— Давай подъедем, — сказал Лимон. — Продёрни назад.

Порох вдруг быстро-быстро замотал головой.

— Нет, — сказал он. — Показалось. Это просто — показалось.

Он снова завёл мотор и рывком тронулся с места.

— Илли, — спросил Лимон, — что это было?

— Я не поняла, — сказала она.

— Но что-то было?

— Наверное, свинья. Свинью сбило машиной.

— Откуда тут свиньи?

— Диких — полно, — сказал Порох. — Да, похоже на свинью. Зря я…

Днём спускаться по серпантину оказалось куда страшнее, чем карабкаться по нему же вверх ночью. Лимон как-то привык считать, что высоты не особенно и боится — во всяком случае, страх этот был совершенно подконтрольный, и вообще не страх даже, а разумные опасения… однако сейчас его пробрало. И на каком-то бессчётном повороте даже вырвало — хорошо, что успел среагировать и встал на коленки у бокового борта. Голодный желудок ничего из себя не исторг, только пену и горечь, он отплевался, а потом Костыль дал ему флягу с водой. Лимон умылся, прополоскал рот, выпил два глотка — горечь не исчезала. Надо, надо что-то принять… он стал вспоминать советы из «Спутника разведчика», но почему-то всё сливалось. Проглотить несколько остывших древесных угольков, запить проточной водой…

Но ничего этого не потребовалось — просто кончился серпантин.

— Всё, — сказал Порох, — полчаса — и мы на месте.

— Хочешь сесть? — спросила Илли.

— Да я в кузове и лечь могу, — сказал Лимон.

— Давай всё-таки поменяемся…

— Просто лезь сюда. Отсюда лучше видно, — предложил Костыль.

— Я за Джедо беспокоюсь.

— С ним точно ничего не случится. Его сделали из ста солёных жил и семи солёных кож…

— Ну, мальчики, вы и мёртвую уговорите… — и Илли, легко подтянувшись на дуге безопасности, перемахнула в кузов. Два десятка её воздушных одежд разлетелись облаком и снова собрались, но уже в другой последовательности. — В вашем распоряжении, командир…

— Рад, — сказал Лимон. — Только, Илли… ты чего так веселишься? Тебе страшно?

— Да…

— Тогда давай помолчим.

Лимон давно не чувствовал себя до такой степени непонятно. Да что значит — давно? Никогда прежде. Было дело — его избили в хлам, и тогда, конечно, был страх, была злость — и было ясное понимание, что вот возьмись сейчас откуда-нибудь граната — сорвал бы с предохранителя и поднял над головой, чтоб всех, а если и его — то и пусть, не жалко. Было другое дело — он едва не утонул, вынырнул в последнюю секунду. Было ещё и третье дело — валялся с воспалением лёгких, все думали, что он без сознания, а он слышал, как док Акратеон говорит отцу, что если парень доживёт до утреннего подъёма флага, то, может быть, и выживет; и Лимон сжал зубы и решил, что до подъёма он точно доживёт, не может он не дотянуть до подъёма, до этого момента, когда с души будто чистой водой смывает все огорчения и обиды и уходят дурные сны… Потом это долго снилось Лимону, и он не знал, что это сон, до того момента, как открывал глаза. Но тогда он — минуту за минутой — заставлял себя жить, заставлял дышать, даже сердце заставлял биться… И ведь дотянул до подъёма, почувствовал его, услышал далёкую песню — и уснул спокойно, спал больше суток, проснулся здоровым, только очень слабым и очень голодным…

В общем, сейчас всё не так, как тогда, другие ощущения, другое настроение, но почему-то тянет сравнивать именно с теми случаями… может быть, потому, что тогда всё кончилось хорошо?

— Илли…

— Что?

— У тебя было когда-нибудь… ну, чтобы вот так себя чувствовать?

— Один раз.

— Расскажи.

— Да нечего рассказывать… Возили нас со старшеклассниками на экскурсию в Старую шахту. Ну, в которой санаторий был. И вот один балбес завёл меня и ещё одну девчонку в боковую штольню, погасил фонарь и тихо смылся. И мы там почти сутки просидели, пока нас не нашли. Я-то ничего, а Ваду долго лечили. И волосы у неё выпали почти со всей головы, только сзади остались…

— Ни фига себе. А что тому гаду сделали?

— Психом признали… Ничего, в общем.

— А как его зовут?

— Тебе зачем? Мстить будешь?

— Да это и не месть. Полевая санитария и ассенизация.

— Не надо.

— Говори, говори. Вдруг пригодится.

— Ну… Рев Ко-Мипраш. Знаешь такого?

— Нет. Он из Шахт?

— Шахтинский, да. Сынок какого-то там барыги… поставщика… в общем, у него продовольственный склад. У отца, в смысле. А психа этого, кстати, я в лагере видела…

— Ну и отлично. Покажешь.

— Не хочу я, чтобы у вас были неприятности из-за какой-то крысы.

— Не будет. Работаем чисто… Стой, Порох, стой!

Но Порох уже и сам увидел.

На дороге, подняв руку, стоял тощий голый красный человек. Он пошатывался и, кажется, пытался кричать. По крайней мере, рот его был широко раскрыт.

— Оставайтесь, — сказал Лимон и, подхватив костыль, полез через борт. Чего я Костыля не послал, мельком подумал он. — Ни шагу из машины! — крикнул он, обернувшись.

Почему-то сейчас Лимон со страшной отчётливостью стал замечать всё, что было вокруг: раскрошившийся бетон на обочине, там же лепёшки асфальта; разноцветная галька, совсем мелкая; стрелы придорожника и пучки чёрной колючки, а среди них полосатая змеиная трава и красные стебли усатой пушницы, на которой нет ещё даже цветков, и всё это даже не очень запылённое… а вот на дороге след жжёной резины, кто-то резко тормозил…

Когда Лимон подошёл к человеку шагов на пять, тот вдруг упал. Мгновенно, как будто до этого висел на нитках, а теперь нитки исчезли. Раздался множественный стук, будто упали несколько поленьев.

Лимон от неожиданности отпрыгнул — назад и в сторону. Битую ногу пробило болью, — и боль подавила страх.

Он подошёл вплотную и присел. Упавший лежал в очень неудобной скрюченной позе, на боку, но вниз лицом и забросив на голову вывернутую руку. Кожа была красная, но не как обваренная — то есть набухшая, рыхлая, в пузырях, — а будто иссохшая, стянутая в стрелочки, местами лопнувшая; там сочилась кровь. Ещё страннее были ногти: блестящие и ярко-багрового цвета. Хотя грязь под ногтями была нормальной, чёрной.

Лимон костылём осторожно начал убирать руку с головы, убрал; потом подсунул костыль под плечо лежащего человека и стал его аккуратно приподнимать, орудуя костылём как рычагом; голова наконец шевельнулась, перекатилась и легла виском кверху. Глаза были широко открыты — такие же блестящие и ярко-багровые, как ногти. Из носа и рта текла кровь; собралась уже немаленькая лужица.

Но человек ещё, кажется, был жив. Рёбра его задёргались, и изо рта вдруг выдулся большой кровавый пузырь. Он приподнял голову и увидел Лимона.

— …предупредить… идут, идут… башню. Башню, слышишь? Если понял, кивни…

Лимон ошарашено кивнул.

— …хорошо… теперь беги, время, время…

Человек уронил голову, глаза закатились. А потом он издал протяжный стон, почти вскрик, дёрнулся, вытянулся — и замер. И вот теперь он был совершенно и несомненно мёртвый.

Лимон медленно встал. Он понял, что сейчас заорёт, и заставил себя сжать челюсти. Но остановиться у него уже не было сил, и он пятился, пока не упёрся задницей в холодный трясущийся бампер. Шаря позади себя руками, он добрался до подножки и залез в кабину.

— Ч-что? — спросил Порох.

Лимон посмотрел на него, не понимая. Потом сказал:

— Нужно к башне. Он сказал: предупредить на башне, что идут.

— Кто идёт?

— Не знаю. Может, они там знают. В общем, поехали, поехали!

— К башне? Не в город?

— Ну я же сказал!

— Бензина может не хватить.

— Ну у гвардейцев и попросим. У них точно есть. Быстрей, давай быстрей!

— Да-да, сейчас…

Лимон видел, что Порох весь мокрый, пот катится из-под слипшихся волос и собирается на носу и подбородке, и морда у него уже не просто бледная, а голубовато-серая… и подумал: а я? Провёл рукой по лицу. Рука была мокрой и осталась мокрой. Тогда он вытер лицо рукавом.

Порох только с третьего раза смог тронуться с места, два раза мотор глох. И он проехал, мёртво вцепившись в руль и как-то странно изогнувшись всем телом, совсем рядом с мертвецом, будто тот притягивал машину, а Порох пытался её отвести, но сил не хватало. Как та магнитная скала, подумал Лимон. Это было сто лет назад.

Башня ПБЗ стояла километрах в десяти к югу от города примерно на равном расстоянии от шоссе и от железной дороги на высоком холме со стёсанным красноватым склоном, самом крайнем отроге гряды Гуррахачи: там когда-то брали породу и дробили её в щебёнку, чтобы делать железнодорожную насыпь. Дорога к башне — вернее, к маленькому, из шести домиков и двух гаражей, посёлочку, окружённому колючей проволокой, — была грейдерная, из той же красной щебёнки, и вела от железной дороги — вернее, от технической грунтовки, вечной спутницы железных дорог. Посёлочек располагался на обратном пологом склоне холма, с шоссе невидимый; к самой же башне подъехать было невозможно — дороги от посёлка не было, только узкая извилистая тропа, обозначенная частыми полосатыми вешками; зато были проволочные заграждения, вбитые в землю куски рельс и, по слухам, минные поля…

— Не нравится мне это, — громко сказала сверху Илли.

— Что? — обернулся Лимон.

— Ворота открыты…

Ворота были открыты, и на невысокой деревянной сторожевой вышке — никого. Если вышка, должен быть часовой, ведь так? Но не было часового.

— Порох, давай не очень быстро…

Тот только посмотрел, ничего не сказал.

Ворота приближались. Лимон вдруг представил себе, что вот сейчас машина въедет, и ворота сами собой захлопнутся, и что-то начнётся… Кажется, подобное представилось и Пороху, потому что он спросил:

— Может, здесь развернёмся?

Место было подходящим — ровная площадка. Какие-то штабеля досок на краю…

— Нет, давай внутрь. Въезжай, разворачивайся, тормози, мотор не глуши. Хорошо?

— Не знаю, — сказал Порох. — По-моему, так хуже некуда…

Тем не менее он всё сделал чётко и даже как-то лихачески: развернулся с юзом, подняв пыль, тормознул резко, ручник рванул с хрустом.

— Илли, — сказал Лимон. — Остаёшься в машине, смотришь назад. Порох — смотришь вперёд. Мы с Костылём ищем людей…

— Постучи, — сказал из-за плеча Костыль. — Как-то неловко… хоть и открыто…

Лимон костяшками пальцев постучал в филёнку. Дверь ещё больше отошла от косяка. Донёсся запах жареной — вернее, подгоревшей — рыбы.

— Есть кто-нибудь? — крикнул Лимон и сам удивился, какой у него жалобный голос. — Мы входим, хорошо?

Молчание.

— Ну что, пошли? — сказал Костыль.

— Ага…

Лимон обернулся. С грузовичка на него смотрели Порох и Илли. Он зачем-то помахал им рукой и занёс ногу над порогом. Он знал, что вот сейчас переступает какую-то особую черту, навсегда отрезающую его — и их всех — от того, что было. Ещё можно повернуться и уйти, убежать… смыться. Впрочем, то, что за чертой — оно никуда не денется и всё равно догонит. Просто немного позже.

Он толкнул дверь и вошёл.

Никакой прихожей не было, входишь — и сразу попадаешь на кухню. Правда, здесь, у самой двери, стояла вешалка с какой-то сугубо гражданской одеждой. Справа к стене был приткнут стол, рядом — три стула. Стопка тарелок на столе, скомканное полотенце, фартук упал на пол. На полу — деревенские плетёные коврики из тростника и разноцветных верёвочек. Слева — кухонный стол, электроплита, стиральная машина, шкафчики на стенах, часы. Часы идут. На плите — большая сковорода с рыбой. Лимон подошёл, подержал над сковородой руку. Нет, всё остыло. Прямо напротив входа — высокий холодильник. Слышно, как работает. Значит, плиту выключили, когда уходили… или она с таймером. Точно, с таймером. Видимо, гас свет, потому что на таймере вместо цифр — прочерки.

Рядом с холодильником — дверь в комнаты, занавешена тростниковой, как и коврики, занавеской. При малейшем движении воздуха тростник шуршит. Наверное, такая специальная сторожевая занавеска. Вдруг кто попытается незаметно проникнуть…

Он уже хотел войти туда, как вдруг увидел в углу кошачью кормушку. В ней лежал рыбий хвост. Совсем нетронутый.

Это почему-то испугало сильнее, чем отсутствие людей. Хотя, казалось бы — куда ещё пугаться? Но получалось, что всегда можно больше; это чувство — остывший застойный страх — оно тут же то ли сжималось, то ли утрамбовывалось. В каком-то смысле Лимон сейчас уже ничего не боялся — просто потому, что не мог бояться сильнее, а к тому страху он уже приспособился. Или ему просто так казалось.

И вот сейчас — как-то неприятно ёкнуло внутри…

— Что? — спросил Костыль.

Лимон молча кивнул на кормушку.

— Да, — сказал Костыль. — Заметил. Ушли не в панике, забрали зверя…

Голосом он старался показать уверенность.

Лимон, не ответив, отодвинул занавеску и заглянул за неё. Большая светлая проходная комната, диван, два кресла, телевизор в углу — старый, но неубиваемый фотодиодный «Алмаз», такой же стоит у Сапога, и Сапог говорил, что покупал его ещё дед, вскоре после Революции Отцов — то есть лет двадцать назад; собственно, это был военный телеприёмник, просто одетый не в стальной, а в красивый деревянный корпус. Оружейный шкаф… ну да, конечно, гвардейцы, в отличие от пограничников и армии, держат всё оружие дома. Дверь во вторую комнату — надо полагать, спальню. Закрыта.

Наверное, именно за этой дверью их ждало самое страшное…

Совсем не чувствуя ног, Лимон подошёл к двери, взялся за ручку, медленно повернул её, потом ещё медленнее стал приоткрывать дверь. За дверью было почти темно и как-то странно пахло — стиральным порошком, что ли? Он подождал, всматриваясь в полумрак через щёлку, потом просто открыл дверь и вошёл. Кровать, тумбочка, шкаф. На кровати свален большой ком постельного белья — наверное, от него и пахнет. Створка шкафа распахнута, на полу валяется разная женская одежда: кофты, юбки…

Это всё.

И тут сзади звякнуло железо. Лимон стремительно обернулся.

Костыль стоял у оружейного шкафа и вставлял ключ в скважину.

— Ключи, — пояснил он. — На подоконнике лежали.

— Какие-нибудь другие, — сказал Лимон. — Не может быть, чтобы…

Замок щёлкнул.

— Ого, — сказал Костыль.

Лимон подошёл.

— «Гепард», — сказал он. — И «граф». И патроны…

— И гранаты, — добавил Костыль.

Они переглянулись.

— Он ушёл совсем без оружия, — сказал Костыль.

— Ну, ты же помнишь, что там с нами было. Может, тут ещё хуже…

Костыль помолчал.

— Знаешь, — сказал он, — уже почти не помню. Серое пятно какое-то…

— Ты с «гепардом» справишься? — спросил Лимон.

— Конечно.

— Тогда я возьму пистолет.

— Нам ничего не будет?

— Не знаю. В крайнем случае — объясним. Только…

— Что?

— Костыль, — сказал Лимон совсем тихо. — Ты же всё понимаешь. Зачем спрашиваешь?

— На самом деле я ничего не понимаю. Мне кажется, я сплю. Бывают такие сны…

— Не бывает. Это всё на самом деле. На самом деле. Бери автомат…

Пока Лимон подгонял портупею на себя, Костыль опустошал шкаф. Автомат, подсумок с шестью снаряжёнными магазинами, алюминиевые вакуумные коробки с патронами, четыре ручные гранаты в сумке, взрыватели в отдельной упаковке, фонарь. На дне шкафа, завёрнутая в простую газету, лежала двуствольная ракетница и восемь ракет — две дымовые, шесть осветительных. Ракетницу Лимон засунул за пояс, патроны к ней рассовал по нижним карманам штанов. Подхватил две тяжёлые коробки — и понял, что погорячился.

— В две ходки, — сказал он Костылю и направился к выходу.

— Да я заберу, — сказал Костыль. Было слышно, как он громыхает железом.

В этот момент закричала Илли.

Элу Мичеду, класс 5-й «синий»

«Как я провёл лето» сочинение

Сочинение № 5 из 12

Последний наш день в летнем лагере прошол так. Сначало наш Командир Джедо Шанье хотел ехать в город обратно за тем, чтобы вызвать подмогу и вообще узнать как дела, потомучто никто не понимал здесь что случилось. Он договаривался ехать с тренером Руфом Силпом и ещё другими ребятами из нашего отряда, но ночью Руф Силп напал на старшего вожатого и вожатый его связал. Я сказал что нужно узнать, что сделалось с Руфом Силпом, потому-что он мой двоюродный дядя или троюродный не помню. Но Руф Силп меня не узнал, он говорил что напали подземные пандейцы через туннель, переоделись нашими и теперь захватывают страну. У них клыки, а когда на них смотриш не прямо а как бы боком, то видиш и головы как у собак. Поэтому в город вместе с Командиром поехали Лей Тюнрике, мы зовём его Порохом но не потому что он нервный, а на лице у него следы пороха, взорвался патрон. Ещё на руке. Лей ходит на охоту как взрослый. Ещё он умеет водить машину, потому и поехал. Второй поехал Кий Килиах. А третьей Илли Хаби, я про неё писал раньше. И сразу как они уехали, приехали деревенские.

Они приехали на трёх грузовиках и их было человек сорок, парни и несколько взрослых и даже один совсем старый. У всех были толстые палки, у многих ружья. Они кричали чтобы мы убирались обратно в свой город и больше не возвращались потому что они думают, что это всё изза нас. То есть пока нас не было всё шло хорошо, а теперь жить невозможно. Старший вожатый Дачу Трам пытался им что то объяснить но его ударили палкой сзади и потом долго пинали, он сейчас в сознании но ему очень плохо. Вобщем нам пришлос быстро собирать свои вещи сколько можно унести и немного еды. И вот сейчас мы сидим у костра у дороги и я пишу это сочинение. У нас много избитых, девочки плачут. Завтра идти пешком ещё целый день. Если раньше за нами не приедут. Вечером будем дома.

Конец сочинения № 5.

Глава девятая

— Не ходи, — сказал Порох. — Если это был газ, то там он мог скопиться.

Лимон ещё раз посветил вдоль лестницы. Нижняя дверь была наполовину открыта, луч фонаря проходил сквозь щель и что-то там нащупывал… но невозможно было понять, что это такое. Нет, не так. Понять — можно было. Невозможно было поверить.

— На две ступеньки, — как будто попросил Лимон.

— Не надо, — сказал Порох. — Лимон. Не надо. Там никого нет.

— Да, наверное, — сказал Лимон. Его колотило. — Эй! — закричал он снова. — Есть кто живой?!!

Но не отзывалось даже эхо.

— Пойдём отсюда, — сказал Порох.

Они выбрались из бетонной будки. Снаружи было необыкновенно ярко и очень тепло. Лимон покосился на мертвеца у стены, потом посмотрел вверх. Илли стояла на вышке с винтовкой в руке и смотрела на них в бинокль. Он махнул ей: спускайся.

— Если это был газ, — сказал Лимон, — то почему они не закрыли двери? Ведь это же специальное убежище?

— Наверное, этот открыл дверь и вышел, — сказал Порох. — И убил всех.

— И сам умер, — сказал Лимон.

— А кого тогда мы на дороге встретили? Он ведь точно про башню говорил?

— Точно про башню.

— Значит, и он отсюда…

— Не понимаю, — сказал Лимон. — Эти все умерли, а он прошёл десять километров…

— Бывает, — сказал Порох.

Они вернулись к машине. Костыль ждал.

— Я думаю, все мёртвые, — сказал Лимон. — И все они там. В убежище. Наверное, они думали, что будут просто бомбить, а вместо этого — пустили газ. Наверное, и солдат с вышки умер. В общем, надо ехать, предупредить. Нашёл бензин?

Костыль кивнул.

— Тогда так: ты и Порох заправляетесь, если есть канистры — берёте с собой. Мы с Илли быстро пробежим по остальным домам…

— Начни с караулки, — сказал Костыль. — Я бы начал с караулки.

— Ага, — кивнул Лимон.

Подошла Илли.

— Я никого не увидела, — сказала она. — Никаких больше трупов.

— Хорошо, — сказал Лимон. — Пойдём поищем оружие — и в город.

— Зачем нам оружие в городе?

— Ну… лучше бы низачем, конечно…

Караулка примыкала к гаражу, и дверь у неё была такая же, как у гаража — железная, на толстых петлях. Лимон осторожно потянул за приваренную скобу, заменяющую дверную ручку — и створка тяжело, но плавно пошла на него. Прикрываясь дверью, он чуть высунулся — ничего. Достал фонарь, пустил широкий луч. Нет, пусто. Кивнул Илли — пошли.

Зачем-то сделано несколько ступенек вниз. Они бетонные с железными уголками. Само помещение небольшое: в конце его стол, очень старый, над столом календарь и какие-то графики. Скамья вдоль стены. Две выгородки для чистки и проверки оружия. За ними — пирамида. В пирамиде — три автомата и винтовка «питон», десятизарядная. В одном углу открытый стеллаж с зелёными коробками патронов, в другом…

В другом, широко раскинув ноги, сидел гвардейский корнет первого класса в парадной форме с двумя рядами орденских планок на груди. Берет его с кокардой из скрещенных молний был аккуратно засунут под погон. В левой руке корнет сжимал пистолет, в правой — сложенный лист бумаги. Остро воняло кровью и мочой. Корнет был несомненно мёртв, хотя Лимон не видел никаких повреждений на теле.

Стараясь не поворачиваться к покойнику спиной, он стянул со стеллажа две коробки патронов, не глядя, передал их Илли. Потом взял два автомата, повесил на плечи. Дотянулся до винтовки. Сообразил: к винтовкам нужны другие патроны. Ага, вот эти коробки, коричневые.

— Давай мне что-нибудь ещё, — сказала Илли.

Он подал ей винтовку, взял одну коробку. Да, эта была куда тяжелее тех, в которых хранились автоматные патрончики…

Пятясь, они вышли на свет. Порох и Костыль грузили в кузов тяжёлые канистры, а высоко над ними совершенно беззвучно ходили кругами огромные белые птицы.

Лимон опустил на землю патроны и оружие, выпрямился. Сказал: — Сейчас, — и, зачем-то махнув рукой, снова спустился в караулку.

Просто мертвец, сказал он себе. Просто мертвец.

Корнет сидел всё в той же позе, но теперь Лимону показалось, что из-под опущенных век он внимательно следит за каждым его движением — и ждёт. Лимон взял с пирамиды последний «гепард» и, держа его обеими руками за шейку приклада, потянулся стволом к рукам мертвеца. Если схватит, подумал он, я успею отпустить. Ему тут же представилось, что ремень захлёстывает его запястье — и ствол заходил ходуном. Дурак, сказал себе Лимон. Трус и дурак. Он зацепил мушкой обшлаг правого рукава, потянул к себе. Рука подалась медленно — как тяжёлая деревянная колода. Упала со стуком на пол. Лимон быстрым движением схватил записку и отскочил, тяжело дыша. Потом сунул её в карман, сжал зубы, взял с полки ещё одну коричневую коробку и только тогда попятился к выходу.

И налетел на Костыля. Просто чудо, что удалось не заорать.

— Ты что так долго? — спросил Костыль.

Лимон пожал плечами. Говорить он не мог.

— Что-нибудь ещё взять? — продолжал Костыль.

Лимон подбородком показал на коробку в своих руках.

— Что с тобой? — Костыль был настойчив.

— Но… га… — с трудом соврал Лимон.

— Понял, — сказал Костыль. — Иди сядь, мы сами всё притащим…

В записке было: «Ничего не смог. Ухожу. Ная, любимая, прости меня. Слава Отцам!»

Кстати, нога, про которую он почти забыл, сразу заболела — тяжёлой распирающей болью. Лимон снял ботинок и увидел, что носок промок кровью. Тогда он стянул и носок. Кровь проступала из-под ногтя среднего пальца. Ноготь большого был чёрный, весь палец вздулся.

— Ой-ё, — сказала Илли, заглянув сбоку. — Теперь ждать, пока слезет. У меня так было.

— У меня тоже, — сказал Лимон. — Только на руке. Вот, — он показал указательный палец с кривым ногтем. — И он не сам слез, мне его доктор сорвал. Только на ноге мы пока рвать не будем…

— Можно просверлить. Мне просверлили. Совсем не больно. И потом сразу же легче.

— Хорошо, — сказал Лимон. — Сразу, как вернёмся. У нас тут и бинта-то нет…

— Есть, — сказала Иллу.

И потянула из-под сиденья зелёную брезентовую сумку со знаком Чаши Мира.

Подошли Порох с Костылём.

— Поехали, а? — сказал Порох. Лицо у него было цвета теста.

— Две минуты, — сказала Илли. — А то Джедо скоро совсем ходить не сможет.

Она открыла сумку, достала пенал со шприцами, вынула иглу.

— Э-э… — сказал Лимон.

— Ты же ногти стрижёшь? И без наркоза?

— Понял, — сказал Лимон. — Просто почему-то страшно.

Он обхватил руками колено и изо всех сил замер.

Илли обмазала ему половину ступни йодом, потом взяла иглу двумя пальцами и стала аккуратно сверлить ноготь примерно посередине. Это был не больно, но очень противно. Потом из-под кончика иглы брызнула струйка тёмно-малиновой крови. Илли убрала иглу, смочила марлевую салфетку чем-то лиловым из бутылочки, разорвала пергаментную обёртку бинта и не очень быстро, но аккуратно прибинтовала салфетку к пальцам. Почти сразу же на бинте расплылось кровавое пятнышко.

— Легче? — спросила Илли.

Лимон потрогал ступню.

— Легче, — сказал он удивлённо.

— Вот теперь можно ехать, — сказала она.

Операция заняла минут пять. Эта маленькая задержка их спасла.

Первым идущие по шоссе машины заметил Костыль.

— О! — закричал он, показывая рукой. — Наши! Наши! Эй!!! — он сорвал с себя берет и замахал им. — Гони, Порох, гони, не успеем!..

Порох быстро взглянул на Лимона. А Лимон…

— Всё равно не успеем, — сказал он.

— У тебя ракетница! Пускай ракету! — бушевал наверху Костыль.

— Тормози, — сказал Лимон. — Илли, дай бинокль.

Он сам не знал, что его смутило. Ну, идут три грузовика из города…

Высокие борта. В городе и у пограничников были или с обычными бортами, или закрытые фургоны. А эти — как для перевозки сена…

Он приник к окулярам и долго не мог поймать машины в поле зрения. Слишком большое увеличение… Потом они появились — почти вплотную.

Первый и второй были по самый верх бортов завалены какими-то ящиками, коробками, тюками. В третьем сидели вооружённые люди. Человек семь. В штатском. Деревенские.

— Деревенские… — сказал он вслух. — Не понимаю.

— Да хоть кто! — возмущённо закричал Костыль.

— Лимон прав, — сказал Порох. — Что-то тут не так. Пусть проедут. Ну-ка, сядьте там за кабиной. И ты, командир — давай вниз.

И, подавая пример, сам улёгся на сиденье.

— Ну, вы вообще… — проворчал Костыль, но всё-таки лёг.

Лимон сполз по сиденью, упершись коленями в панель радиоприёмника — так, чтобы чужие машины кое-как виднелись поверх капота, но зато с той стороны их грузовичок будет казаться пустым. Прошло с полминуты; машины, кажется, миновали поворот к башне и теперь удалялись…

…с добычей, подумал Лимон. А это значит…

Нельзя сказать, что его застывший ужас стал сильнее. Нет. Но теперь Лимон не просто опасался, не просто догадывался, а почти знал наверняка: произошло самое страшное. И оставалось одно: не верить в это до самого конца.

Колонна уже скрылась за пологим склоном, а он всё не решался сказать Пороху: поехали. И сам Порох сидел какой-то пришибленный, вялый, безвольный, серый лицом…

— Что с тобой? — спросил Лимон.

— Плохо, — сказал Порох. — Тошнит… — он открыл свою дверь, свесился вниз и несколько раз тихонько вякнул. Потом снова сел, вытирая губы рукавом. — Но не рвёт. Да мы ведь и не ели, кажется, ничего?

— Поехали, — сказал Лимон. — Дома поедим.

— Думаешь?.. — как-то неуверенно спросил Порох, но мотор завёл и сразу тронулся — благо, под гору.

Дальше ехали молча. Совсем молча. Скоро показались высокие чернодревы, образующие густую тенистую аллею перед въездом в город. Эти деревья когда-то очень давно посадили купцы и солекопы — и для красоты, и против ветра: именно сюда зимой вырывался из ущелья Тиц ледяной тиц-конвестатль, названный так по имени горского бога злых зимних ветров; в старых книгах писали, что этот ветер за полчаса замораживал насмерть, превращая в ледяные фигуры, целые караваны — по-зимнему одетых людей и мохнатых горных буйволов. Впрочем, после войны настолько сильных и холодных ветров уже не было; не зря же долбили литиевыми — или кобальтовыми? — бомбами долину Зартак; так говорили старики.

Аллея тянулась километров на пять, немного не доходя до моста через Юю…

— Притормози, — сказал Лимон. Порох вяло остановил машину.

— Тебе опять что-то не нравится? — склочным голосом спросил Костыль. Ему было страшно, поэтому хотелось задираться.

— Да, — сказал Лимон. — На листья посмотрите.

— Массаракш, — на вдохе прошипел Костыль. Илли тихо присвистнула.

Кроны, которые должны были быть тёмно-зелёными, сейчас имели отчётливый ржавый налёт — как раз справа, со стороны, повёрнутой к ущелью. Множество листьев устилало дорожное полотно…

— Вот так, да? — сказал Порох.

— Что?

— Там же Пандея.

— Да. И что?

— Ну всё же понятно! — вдруг закричал он рвущимся голосом. — Ну всё же понятно! Они пустили газ! Газ! Нет никого в городе, все мёртвые там! Как возле башни! Нет никого! Незачем нам туда!..

— Порох, — сказал Лимон тихо. — Даже если газ. Зимний ветер проходит мимо города, потому город там и поставили — за ветром. Понимаешь? Если газ — он тоже мимо прошёл. Здесь он был, у башни был, новые шахты накрыло, наверное. А город остаётся в стороне. Поехали. Ну, может, край его зацепило. Потому и не до нас спасателям. Давай, жми. Жми. — И, обернувшись назад: — Костыль, дай мне один автомат. И сами возьмите — ты правую сторону держишь, Илли — левую. Илли, ты умеешь с автоматом обращаться, учили вас?

— Нет, у нас не было стрелковой, одна медицинская. Я только из спортивной винтовки стреляла.

— Сейчас покажу, — сказал Костыль. — Вот я тебе зарядил, поставил на одиночные, просто нажимай спуск. Отдачи никакой. Попробуй.

Гукнул негромкий выстрел.

— Вот так и стреляй. Если что…

— Если что — под ноги, — сказал Лимон. — Ну, сама сообразишь. А пока просто держи стволом кверху. Для авторитета.

Лимон, прикрыв глаза, отщёлкнул магазин, тронул пальцем шпенёк-индикатор, показывающий, что все патроны на месте, вогнал магазин в приёмную горловину, передёрнул затвор, опустил предохранитель. Выставил ствол в окошко — вперёд и вверх.

Порох порывисто вздохнул, тронул машину — и покатил вперёд, всё так же медленно и осторожно, будто не бетон был под колёсами, а ненадёжный мутный ноздреватый лёд. Листья очень слышно похрустывали: так хрустела бы яичная скорлупа. Или озёрные ракушки-кружевницы.

Было очень тихо.

Миновали поворот на новые шахты. Лимон вроде бы заметил вдали оранжевый солекопский грузовик, завалившийся в кювет. Но ничего не сказал; Костыль тоже промолчал. Может, и показалось. А если и не показалось — так ведь это, в конце концов, всего-навсего грузовик…

После поворота можно было считать, что они уже в городе, просто деревья и кусты надёжно заслоняли постройки. Справа лежал военный городок, слева — станционный посёлок. Если пешком, подумал Лимон, напрямик, то через десять минут будем дома. Если ехать — то через двадцать.

— О, джакч, — пробормотал Порох.

Въезд на перекрёсток перед мостом был перегорожен армейским пятнисто-зелёным бронетранспортёром; тонкое длинное жало пулемёта смотрело в небо; по обе стороны от машины высились кучи мешков с песком, из которых никто ничего не пытался соорудить.

Порох нажал на тормоз. Посмотрел на Лимона.

— Пойду посмотрю, — сказал Лимон.

— Сиди, ты раненый, — сказал Костыль. — Я сбегаю.

— Те грузовики как-то же проехали, — сказал Лимон. — Должна быть дырка.

— Я тоже так думаю…

Костыль неловко спрыгнул на землю. Потоптался.

— Ноги, — сказал он. — Не хотят идти.

И пошёл.

Медленно, как будто по колено в воде.

— Они могли свернуть с шахтной дороги, — сказал Порох.

— Наверное, — согласился Лимон.

Ему сейчас казалось, что и в нём самом кто-то нажал тормоз и оставил мотор на самых малых оборотах. Ничего не хотелось. Пока ехали, было сносно. А сейчас — свернуться бы в калачик и никого не видеть…

Почему-то сам себе он казался сейчас совсем маленьким. Меньше, чем Шило.

Как он там?..

Да уж с ним-то ничего не случится. Неистребимый говнюк.

Костыль с полдороги оглянулся. Развёл руками: ничего, мол, не вижу, — и хоть ещё медленнее, но двинулся дальше. Лимон хотел ему крикнуть: возвращайся, двинем в объезд! — но автомат мешал высунуться в окно. Он повернулся к Илли:

— Крикни ему, пусть возвращается.

Она сложила руки рупором:

— Ки-ий! Ки-и-ий!!!

И в этот момент Костыль испуганно подпрыгнул, повернулся вправо, пригнулся…

Вспышка была бело-лиловая, несильная, и тут же всё впереди заволокло сизым дымом. Лимон не мог бы сказать, слышал он какой-то звук или нет, просто мгновенно заложило уши. На ветровом стекле образовались две дырки, окружённые паутиной трещин.

Лимон никогда бы не подумал, что Костыль такой тяжёлый. За ним оставалась мокрая полоса. Свет мерк. Когда до машины оставалось шагов двадцать, Лимон упал сам. Потом он почувствовал, что и его тащат. Было всё так же темно, в голове звенело и гудело. Потом сквозь этот звон донеслось: «…ещё живой… в больницу… в госпиталь ближе…»

Он лежал и в то же время заваливался назад. На какой-то момент исчезло всё.

Пришёл в себя от тряски. Сел, хватаясь руками. Что-то стал понимать. Он ехал в кузове, спиной вперёд. Рядом на четвереньках стояла Илли, нависая над комом рваного тряпья. Одной рукой она опиралась на этот ком. Мимо уже проносились дома. Потом машину занесло на повороте, Лимон не удержался и упал на бок — и оказался лицом к лицу с Костылём. Половина лица Костыля была сплошной кровоподтёк, на лбу и щеках кровоточили крошечные ранки. Илли держала его за плечо — наверное, что-то там зажимая. Платка на ней не было, волосы растрепались.

Но смотрела она на Лимона, и он не мог понять её взгляд.

Раздался громкий удар, машину тряхнуло, потом она остановилась. Появился Порох.

— Понесли! — крикнул он.

— Ага, — и Лимон стал выбираться из кузова.

— Да ты лежи, опять свалишься…

— Не свалюсь…

Было муторно, но он всё же действительно не свалился.

Грузовичок стоял у короткого пандуса, ведущего к широким двустворчатым дверям. Лимон узнал это место: пограничный госпиталь, здесь ему не так давно вскрывали нарыв на локте. За этой дверью — приёмный покой, там врачи… Он побежал туда — то есть хотел побежать, на самом деле пошёл. Под конец — цепляясь за перила.

За дверью было полутемно. Стоял ряд пластиковых кресел — таких же, как в кинотеатре. Потом он увидел кресло на больших велосипедных колёсах, схватил его за ручки и выкатил наружу.

Порох и Илли уже подволокли неподвижного Костыля к самому краю кузова. Оба были перепачканы кровью.

Порох что-то сказал, Лимон то ли не расслышал, то ли не понял. Втроём они усадили тяжёлого и мягкого Костыля в кресло и покатили внутрь. Голова Костыля всё время падала то вперёд, то назад, Лимон пытался её поддерживать.

Внутри их никто не встретил. Но где-то рядом должна быть перевязочная, может быть, там…

В перевязочной на полу лежал человек в белом халате и маске. По полу были рассыпаны инструменты.

— Массаракш… — пробормотал Лимон.

Порох молча и деловито оттащил труп в сторону, чтобы кресло могло въехать внутрь. Они с Лимоном перетащили Костыля на перевязочный стол. Порох подобрал с пола большие ножницы и стал быстро разрезать рваную и обгорелую одежду, открывая голубовато-белое, перепачканное кровью, тело. Лимон увидел, что правое плечо Костыля перетянуто скрученным в жгут платком. Когда она успела? — не помню…

— Илли, — тихо сказал Лимон.

— Да, — сказала она. — Поищи марлю и воду. Должна быть вода в бутылях.

Вода была, марля тоже. Оторвав большой кусок, Илли начала быстро смывать кровь. Больших ран, вроде бы, не было. Но кровь тут же появлялась снова.

— Вот она, — вдруг сказала Илли. И Лимон тоже увидел: во впадинке, под которой было солнечное сплетение, на миг обозначилось треугольное отверстие, довольно большое, палец можно засунуть, которое тут же исчезло под чёрной кровью; кровь текла не сильно, но неотвратимо…

— Надо врача, — сказала Илли. — Я не смогу.

— Сейчас, — сказал Лимон и выскочил в коридор.

— Эй! — закричал он. — Есть кто-нибудь?

И, уже зная, что ответа не дождаться, бросился по лестнице на второй этаж.

Вот палата, в которой он тогда лежал, а вон та дверь — в ординаторскую. Там они с доктором Акратеоном гоняли чаи… или это был бред? Это был бред. А сейчас не бред.

Всем телом Лимон толкнул дверь, влетел…

Такое он уже видел. Офицер в парадной форме с медицинскими петлицами сидел в углу, раскинув ноги. Только стена за ним была сплошь залеплена красно-чёрным…

Не было мух. Окно настежь — и нет мух.

Второй врач, в халате, лежал на подоконнике. Он, наверное, и распахивал окно. Стало тяжело дышать, и он решил открыть окно, это естественно.

Третий полусидел на диване. Лимон не стал к нему даже подходить…

Помощи не будет.

Он вышел и стал спускаться вниз. Навстречу шла Илли. В крови с головы до ног.

— Всё, — сказала она. — Сердце…

Лимон коротко кивнул.

— Пойдём, — сказал он. — Тебе надо помыться. Я покажу.

Глава десятая

На листе бумаги Лимон написал печатными буквами: «Кий Килиах, Стальной переулок, 14. Первая гимназия, класс пятый „синий“. Подорвался на растяжке». Приклеил пластырем к груди. Пластырь клеился плохо. Ладно, подумал Лимон, ветром не унесёт, а кровь засохнет — вообще будет не отодрать.

Порох уже сидел на водительском месте, а Илли медленно прохаживалась перед машиной.

— Мне всё равно надо переодеться, — сказала она.

Лимон кивнул.

— Садись впереди, ты мокрая, — велел он. — Я в кузове.

— Командир, — еле слышно сказал Порох. — Мы тут решили домой не ехать. Ни к ней, ни к нам. В какой-нибудь магазин…

— Нет, — Лимона передёрнуло. — Давайте к нам. Родителей всё равно дома не было, так что… Илли, ты же поносишь пока мои вещи?

— Ну и зря, — сказал Порох.

— Наверное, — согласился Лимон. — Только я… не могу. Всё равно что раздевать покойника.

— Может быть, и придётся, — сказала Илли тихо. — Всё поменялось, Джедо.

— Посмотрим, — сказал Лимон. — Может быть… но потом.

— Я понимаю, — сказала Илли. — Хорошо. Давай как ты говоришь.

Порох выкатил грузовичок из госпитального двора и свернул налево.

— Если все мёртвые, — сказал Порох, проехав два квартала, — то почему на улицах вообще никого нет?

— Возможно, успели объявить тревогу?

— А кто у нас вообще объявляет тревогу?

Лимон задумался. Пограничники о происшествиях сообщают в штаб обороны — это в двух сотнях километров отсюда, — и в командный пункт частей прикрытия. После чего им, если ситуация серьёзная, дают приказ отступать и размещаться в тылу укрепрайона (потому что подставлять под удар опытных специалистов по наблюдению и выслеживанию шпионов — как-то не по-хозяйски); отец упоминал, что место размещения время от времени назначается новое, но всегда за городом; кстати, при эвакуации города пограничники помогают полиции… В любом случае, место это должно быть вблизи дороги, а значит, разминуться с колоннами пограничных машин сегодня было бы просто невозможно. То есть или они не покидали застав, или…

Да, тревога. Тревогу должны были дать полицейские, получив приказ из командного пункта. Командный пункт где-то в горах, на полпути к заставе. Вернее, не на полпути, а на половине расстояния. Другая дорога. Лимон её не знал. Никогда там не был.

— Ты дорогу на укрепрайон знаешь? — спросил он Пороха.

Тот молча покачал головой. Отец его, инженер-лейтенант первого класса Гай Тюнрике, служил в танкоремонтной мастерской — здесь, в городе. Здоровенный, весёлый, похожий на медведя, в танкистском несгораемом чёрном комбинезоне и почти всегда верхом на мотоцикле, наголо бритый, с короткой трубкой в белых зубах. Лимон знал его мало и жалел об этом — но невозможно же дружить со всеми, кто тебе нравится… В общем, понятно, что в укрепрайоне Порох не бывал.

— Сапог должен знать, — сказал Порох.

— Но Сапога нет среди нас, — пробормотал Лимон. — Всё, приехали, тормози.

— Я въеду во двор, — сказал Порох.

Офицерский двухэтажный дом на четыре семьи имел арку с воротами и внутренний дворик; ворота сейчас были распахнуты, да не просто распахнуты, а сорваны с петель: кто-то выехал со двора, не позаботившись открыть замок. Помогая себе всем телом крутить руль, Порох вписался в арку, ничего не задев.

— Ребята, — сказал Лимон. — Подождите меня, я проверю…

— Я с тобой, — сказала Илли.

— Не стоит…

— Ничего. Пошли.

Дверь в квартиру была заперта. Лимон почему-то на сразу смог провернуть ключ. Наконец дверь открылась.

Пусто. Слава Творцу, пусто…

— Туда, — показал Лимон на лестницу. — Комната направо. Я сейчас…

Сам он прошёл по нижнему этажу и взялся за дверную ручку материной комнаты. Родители давно ночевали порознь, тем более что отец большую часть времени проводил на заставе. Лимон был твёрдо уверен, что не разводятся они только из-за него и Шила. Он даже как-то привык к этой мысли… Немного помедлив, он повернул ручку и потянул на себя дверь. Никого. Две набитые вещами сумки. Тёплые вещи, вываленные на кровать. Всё.

Мелкими шажками Лимон подошёл к кровати, протянул руку и взял старую меховую безрукавку. Она будет великовата Илли, но не слишком…

Потом он с каким-то нехорошим облегчением вышел и плотно закрыл за собой дверь.

Илли стояла посреди его комнаты и озиралась.

— Вот, — сказал Лимон и открыл шкаф. — Штаны, рубашки, свитера — выбирай. Должны более-менее подойти.

— Спасибо, — сказала Илли. — Там, внизу — всё нормально?

— Не знаю, — сказал Лимон. — Уехать она не успела. Собралась, вещи уложила… Но и дома её нет. Так что — не знаю.

— Вот эти можно? — спросила Илли.

— Что хочешь, — сказал Лимон. — И знаешь что? Бери с запасом. Мало ли…

— Носков побольше, — сказал от двери Порох.

— Да, — сказал Лимон. — Все носки. Лей, тебе надо чего-нибудь?

Тот покачал головой.

— Тогда… — Лимон взял ещё одни полуформенные штаны, две пятнистые майки и тёмно-серый свитер с кожаными нашивками на плечах и локтях. — Пошли в машину. Илли, ты переодевайся не спеша, но постарайся побыстрее, ладно? Вот рюкзачок…

Мотор Порох не заглушал, грузовик стоял, тихонько пофыркивая. Лимон, как бы проснувшись, оглядел кузов, вернулся на кухню, достал из ящика два лохматых коврика и бросил их — один поверх засохших кровавых луж, другой — на штабель коробок с патронами. Забрался и сел, поставив автомат между колен. Тут же к нему подсел Порох.

Некоторое время они молчали.

— А вдруг так везде? — спросил Порох.

— Наверное, — сказал Лимон. — Просто… по-другому я не понимаю. Если бы только у нас — уже были бы спасатели, армия…

— Значит, всё?

— Похоже на то.

Помолчали.

— Я дурак был, — сказал Порох. — Всё мечтал о том, как было бы здорово, чтобы все на свете взяли и исчезли. И я — один…

— Так плохо было?

— Да не то чтобы плохо… Не знаю, как сказать. Не по-моему. Всё, что ни делалось — делалось не по-моему. Вот я и намечтался…

— Да брось ты.

— Ну, почему? Помнишь, проповедник приезжал… как его?.. Забыл. Ну, в общем…

— Да помню. Только не верю я во всю эту шелуху.

— Да и я тоже не верю. Другое дело, что нельзя придумать того, чего на свете быть не может. Наоборот может быть, а чтобы так — нет.

— Скажешь тоже. Вот я сколько раз придумывал, что могу летать. Даже без крыльев — так, раскинул руки и полетел. Ну, и?..

— Горцы могли.

— Сказки.

— Не сказки. В школьной фильмотеке есть вполне себе документальное кино…

— Кино — это…

Вышла Илли, переодетая, с рюкзаком на плече.

— Правильная девчонка, — сказал Порох. — Надёжная.

Он перекинул ноги через передний борт и сразу оказался на водительском месте.

— Куда теперь, командир?

Илли забралась в кузов.

— Две точки, Лей. Штаб гарнизона — просто для очистки совести. А потом — продуктовый склад. Надо в лагерь завезти… ну, сколько сможем.

Порох кивнул, не оборачиваясь.

И тут Лимону показалось, что он слышит какой-то невозможный здесь звук!

— Ребята, тихо, — сказал он. — Порох, заглуши мотор.

Тот послушно повернул ключ.

Сначала казалось, что это шумит в ушах. Но потом Лимон разобрал: «…я вышел, и дверь затворилась за мною, и скрип половиц был отчётлив и тих…»

Эту пластинку он узнал бы и будучи разбуженным посреди сна: «Голубая чаша» Игне Балло, соседка тётушка Яни крутила её хотя бы раз в декаду; вы ничего не понимаете в высокой поэзии, говорила она, а ведь потом мы будем гордиться: с этим мальчиком мы жили в одно время и в одном городке… Игне окончил Вторую гимназию и уехал в столицу, и с пор о нём было мало что известно; вроде бы поёт то ли в клубе, то ли в ресторане…

Дверь в квартиру тётушки Яни была приоткрыта, Лимон вбежал — и остановился. Автоматический проигрыватель своим суставчатым рычагом только что приподнял пластинку, перевернул и положил на карусель; раздалось несколько щелчков, карусель закрутилась, коромысло звукоснимателя приподнялось, сдвинулось, опустило иглу на край пластинки…

Шорох. Молчание. Потом начальные аккорды. Лимон знал, что сейчас будут «Горы зовут», а потом — «Два глотка чистой воды». Он волей-неволей уже всё помнил наизусть.

Проигрыватель стоял на массивной тумбочке возле дивана. На диване лежала тётушка Яни, уронив руку вниз так, как её ни за что не уронит живой. А на груди тёти Яни лежала, свернувшись, кошка Можа. Глаза её были открыты, сухи, мутны и неподвижны.

Лимона вдруг охватило холодом, по всему телу пошла «гусиная кожа», а потом хлынул пот. Он попятился, что-то зацепил прикладом — рухнуло с грохотом и звоном, — повернулся и бросился бежать. Несколько секунд выпало из его жизни. Как-то сразу он оказался около машины, вцепившийся до синевы на костяшках в поручень и изо всех сил машину трясущий; и ещё он видел бледное круглое пятно с тёмными пятнами там, где должно было быть лицо Пороха, и слышал, как Илли говорит сверху: ну, тихо, тихо, не надо, хватит…

Он сглотнул, сказал: уже всё, уже всё, — и полез в кузов. Но потом его долго ещё время от времени сотрясал озноб.

До Треугольной площади (старые люди по-прежнему называли её Императорской), где стояли здания штаба, почты и полицейского управления, было две минуты езды. Лимон чувствовал, что опять тупеет, становится как дерево или кирпич… оно и к лучшему, но всё же…

Пахло горелым. Сильно пахло. Какой-то пластмассой, что ли…

Грузовичок свернул к штабу, и стало понятно, откуда гарь. Над всеми окнами второго этажа — и над некоторыми первого — штукатурка была покрыта полосами жирной копоти; стёкла полопались и усеяли тротуар. Никто не пытался ни тушить пожар, ни что-то выносить из горящего здания…

— Едем дальше? — глухо спросил Порох.

— Да. Ты ведь знаешь, где склады?

— Кто не знает…

Все офицерские семьи получали доппаёк. Когда отцы были на рубежах, к раздаточной ходили матери и дети.

Ворота склада стояли приоткрытыми, и Лимон похлопал Пороха по плечу: стой. Сам спрыгнул, снял автомат с предохранителя, медленно подкрался вдоль забора к щели — и быстро заглянул во двор.

Никого.

Он скользнул за ворота, замер, огляделся, прислушался. Тревожил какой-то непонятный гул. Потом Лимон сообразил: это работает компрессор холодного склада. Но если работает компрессор, то и ворота должны открываться…

Открываются они вот оттуда, из проходной.

Наверняка там опять мёртвые…

Он подумал об этом почти равнодушно.

Но проходная была пуста. Что-то здесь произошло: турникет снесён, стекло в будочке охранника разбито. А, и вот ещё что: тот, кто проломился сквозь турникет, снёс по дороге и коробку рубильника, открывающего и закрывающего ворота. Она валялась отдельно, а из стенки опасно торчали оголённые концы проводов.

Лимон вернулся во двор. Попытался сдвинуть створку ворот — разумеется, без толку. Подошёл Порох. Молча осмотрелся. Сказал:

— Подсади.

Лимон помог ему забраться на крышу проходной. Напомнил:

— Там всё под током.

— Ага, — сказал Порох. — Я в мотор не полезу…

Он снял и сбросил на землю какой-то кожух, повозился немного, сказал:

— Попробуй двинуть.

Лимон налёг на ворота. Створка с трудом, но покатилась. Он откатил её ровно настолько, чтобы проехал их грузовичок.

Порох, зацепившись за край крыши, спустился; сказал: «У отца в мастерских такая же механика», — и, вытирая руки, пошёл к машине. Загнал её во двор. Лимон задвинул створку ворот. И подумал, что прежде надо было бы посмотреть, открыты ли сами хранилища.

Ворона…

Всего хранилищ было четыре: два вещевых и два продовольственных. Закрыты, разумеется, были все, но лишь дверь холодного склада запиралась на врезной замок, на остальных же висели старинные петельные — ещё, наверное, времён Лухты Благоуспешного — винтовые запоры с бронзовыми львиными мордами на фасадных крышках. Порох посмотрел на один такой, посвистывая, потом подогнал машину задом, достал трос, накинул одну петлю на замок, другую — на буксирный крюк, сказал: отошли, — и с первой же попытки замок сорвал.

Штабеля мешков и ящиков; стеллажи с коробками и банками.

Лимон нашёл выключатель. Лампы загорелись, но красноватым неровным мерцающим светом.

— Илли, оставайся снаружи, — сказал Лимон. — А мы пойдём посмотрим…

— Что ищем? — спросил Порох.

— Рационы для высокогорья, — сказал Лимон. — Такие, с оранжевой полоской. И прессованное мясо. И соль.

— Соль-то… — начал Порох — и понял, что хочет сказать глупость. — Конечно, соль. Соль, спички, керосин…

— Вот они, — сказал Лимон. — Вижу.

Упаковки были тяжеленные, из толстого провощённого картона. Тридцать рационов в каждой упаковке — из расчёта на секцию на десять дней. Таскали вдвоём, забрасывали в кузов, там Илли отволакивала упаковку подальше, освобождая место. Потом Порох забрался в кузов, и они с Илли начали составлять упаковки штабелем по борту, — а Лимон пошёл искать прессованное мясо. Он помнил эти алюминиевые прямоугольные пятикилограммовые банки, похожие на медицинские стерилизаторы. В отличие от простой тушёнки это мясо трудно есть просто так ложкой из банки; требуется как-то выковырять обёрнутый пергаментной бумагой кубик размером с четвертушку хлеба (их в банке две дюжины) и порезать его ломтями; но зато и открытая, такая банка может потом стоять на жаре дней десять не портясь, а чтобы наесться, нужно ломтика два, от силы три…

Вот они. Хорошо, что внизу.

Он хотел взять две банки, но это было неудобно, поэтому пришлось ограничиться одной. Зато по пути он заметил полезную вещь, которая пока что не попалась на глаза: небольшая складская тележка. Её не могло тут не быть, просто… ну, не подумали. Тележка была заставлена коробками с маслом. Масло тоже надо взять, подумал Лимон мимоходом.

Он вышел и увидел, что Илли и Порох не работают, а куда-то напряжённо смотрят. А потом Порох медленно потянул с плеча автомат…

Лимон сам не понял, как оказался в кузове.

— Что?.. — почти беззвучно спросил он.

— Там кто-то есть, — не оборачиваясь, сказала Илли — так же беззвучно. — Вон — жёлтая крыша…

— Вижу, — сказал Лимон. — Где же бинокль? Был ведь бинокль…

Порох перегнулся в кабину и выудил его.

Руки Лимона тряслись, он с этим ничего не мог поделать и даже перестал стесняться. Ну, трясутся. У кого бы не тряслись?.. Трудно было наводить резкость.

На жёлтой крыше распласталась чёрная обезьяна. Обычная чёрная обезьяна, можно сказать, ближайший родственник человека, как раз в этом году эволюционную теорию проходили… только она была раза в три больше обычной. Ну, не в три… но намного больше.

И никогда они в город не то что не заходили, но и не приближались, жили в своих горных лесах, мы их не трогали, они нас не трогали…

— Следи, — сказал Лимон Илли и передал ей бинокль. — Порох, давай заканчиваем погрузку и сматываемся.

— Ты только обезьяну увидел? — спросил Порох.

— Ну.

— Там дальше… он на этой обезьяне сидел, потом слез…

Лимон снова приник к биноклю. Но больше никого не увидел.

— Кто слез?

— Как будто маленький такой человечек. Только голова огромная. Весь в ремнях…

— Тебе померещилось.

— Да хотелось бы… Ладно, надо заканчивать, ты прав, командир.

Они забросили в кузов коробки с маслом и пошли за консервами.

Лимон сначала высунулся на улицу сам, осмотрелся — никого. Чёрная обезьяна по-прежнему распласталась на крыше, но вроде бы не обращала на него никакого внимания. Тогда Лимон откатил створку ворот, выпустил грузовичок, закатил створку обратно и пожалел, что её никак нельзя заклинить. Вернее, нельзя надёжно заклинить. Кое-как — можно, но это не выход.

Илли теперь сидела в кабине, Лимон залез в переполненный кузов, встал на колени на штабель коробок, покрытых толстой чёрной плёнкой, опёрся на дугу безопасности так, чтобы автомат удобно было держать в обеих руках, подумал: ничего не забыли? Вроде бы ничего…

— Той же дорогой? — спросил Порох.

— А ты знаешь другую?

— Мимо гимназии, по набережной.

— Ну, давай.

Там был дом Пороха. Лимон, кажется, понимал: Лей не хотел заходить внутрь, но не мог на него не посмотреть — может быть, в последний раз. И потом: а вдруг чудо?..

На улице, ведущей к набережной, стояли несколько очень старых купеческих домов; когда-то эта сторона была не военной, а купеческой; после войны товарный двор, например, почти без переделок приспособили под казармы горной стражи. Вот эти дома сохранились тоже, только там не жили: в одном были редакции обеих городских газет, в другом — телестудия, в третьем — профсоюз солекопов (через речку от Шахт и довольно далеко от моста — видимо, не очень ладили солекопы со своими лучшими представителями…); а в двух домах у самой реки размещались какие-то секретные службы: дома эти были обнесены с трёх сторон новыми высокими заборами с колючкой поверху, нижние окна были зарешёчены, а окна верхних этажей прикрывали стальные жалюзи. Входы охраняли суровые неразговорчивые гвардейцы…

Похоже, что и в этих домах что-то жгли, причём совсем недавно, и жгли не бумаги: воняло горелым мясом… Двери того дома, что слева, были распахнуты настежь, и Лимону показалось, что внутри он заметил странное шевеление — но машина катилась довольно быстро, а у него не было ни малейшего желания тормозить, возвращаться, идти что-то выяснять… Опять накатывала тоска и апатия.

Уже никогда ничего не будет так, как раньше. Никогда и ничего.

Война? Или что-то хуже войны?

Он произнёс эти слова про себя и ужаснулся, потому что каким-то чутьём постиг — именно хуже войны. То, про что говорил дед Костыля… то, от чего они спасли нас — пусть самой страшной ценой… так вот оно — прорвалось. Откуда-то прорвалось. Не из Кидона — того давно нет, радиоактивная пустыня там…

Потом вдруг машина остановилась — напротив выходившего на набережную переулка Незабвенных. Лимон вскинулся — но всё вокруг было тихо. Илли сидела прямо и неподвижно, вцепившись в штурманскую панель. Порох как-то странно, неловко, боком сполз с водительского сиденья и так же боком, глядя куда-то совсем в другую сторону, сделал несколько шагов по тротуару к угловому дому. Там была старая кондитерская лавочка «Дворец-леденец», в ней вечно толклись первоклашки и девочки постарше. Витрина у неё была уникальная — из толстого, цилиндрически выгнутого голубоватого стекла. Говорили, что этой витрине сто лет. Или больше.

Порох подошёл к витрине, размахнулся — и ударил в стекло прикладом автомата. Раздался глухой удар, а потом звук, как будто со стола падают и разбиваются один за другим тонкие бокалы. По стеклу поползли трещины — и вдруг оно всё разом стало матовым, совсем непрозрачным, миг пробыло таким… и обрушилось ледяным водопадом. Порох отряхнул с себя пыль, перегнулся внутрь витрины и выволок огромную стеклянную бадью, доверху полную самых разных конфет в блестящих обёртках. Сел на тротуар, поставил бадью между ног. Медленно развернул одну, самую большую, конфету. Под обёрткой была другая. Под той — третья. Потом он достал наконец пастилку — размером со школьный пенал. Цвета она была какого-то нехорошего — розовато-серого. Порох попытался её надкусить — с одной стороны, с другой. Поднёс к глазам. Отбросил. Достал следующую. Та была совершенно чёрная и точно так же не откусывалась. Третья… четвёртая…

Лимон выбрался из кузова. Тело ныло, не хотело двигаться, он сказал: надо. Волоча ноги, подошёл к Пороху. Тот обхватил бадью двумя руками, замотал головой.

— Ты что, друг? — спросил Лимон. — Думаешь, я это у тебя отобрать хочу?

Порох замотал головой ещё сильнее.

— Зачем? — спросил Лимон.

Порох помолчал. Наклонил голову, почти засунув лицо в конфеты.

— Знаешь, — сказал он глухо. — Всю жизнь мечтал…

И вдруг заплакал.

Глава одиннадцатая

Пришлось заночевать. Пороха развезло просто в кисель, он ничего не мог и мало что понимал. Лимон и Илли кое-как, отбирая друг у друга руль, сумели стронуть грузовичок с места и даже не разбили его по пути к гимназии. А также умудрились не разбить, закатывая в гараж — благо, тот был пуст, а Лимон знал, как открывается тяжёлая дверь.

Интересно, что и учебного бронетранспортёра не оказалось на месте… но Лимон отметил это вскользь и постарался поскорее забыть: мозг уже не выдерживал. Хотелось упасть и зарыться.

Держа что-то бормочущего Пороха с двух сторон, поднялись на третий этаж и свернули налево, в мужские дортуары. Там жили те, кого родители не могли забирать домой, и сироты. Сироты вообще существовали на полном пансионе. Но и тут имел место непонятный разнобой: Костыля, который подолгу жил один, в дортуары не селили, а Маркиз койку имел, хотя и жил по преимуществу у тётки, сестры его покойной матери.

Дортуары от остальной гимназии отделяла фанерная стенка и дверь из рифлёного стекла — то есть преграда, в сущности, символическая. Но и её не пришлось преодолевать: замок не был заперт.

В комнатку Маркиза и зашли — она была первая по коридору, самая маленькая, на одну койку, и здесь, бывало, велись долгие и умные беседы — разумеется, до ужина, после которого посторонние подлежали изгнанию. Потом Лимон быстро пробежал по остальным комнаткам — даже не в надежде найти живого или из опасения соседства с мертвецами, а просто так, чтобы не оставлять в тылу. Всё было открыто, убрано и голо — как и полагалось в самом начале вакаций. В торце коридора находилась служебная комната, единственная запертая из всех — и Лимон, уже без всяких колебаний, откинул штык-нож, подцепил им хлипкую задвижку и сорвал её вместе с замочком. Там были одеяла, простыни, полотенца — он взял целый ворох и вернулся.

Порох ничком лежал на голом матраце, обеими руками закрыв голову. Лимон первым делом подошёл к окну и опустил светозащитную штору, потом накинул на Пороха два одеяла, повесил на спинку кровати полотенце и поманил Илли за собой. Они вышли и притворили дверь, оставив небольшую щель.

— Наверное, надо бы караулы расписать, — сказал он. — Но я не могу. Я сейчас сдохну. Ты, по-моему, тоже. И обязательно что-то съесть…

Илли замотала головой.

— Тогда спать. Выбирай комнату, проверь окно, чем-нибудь подопри дверь. Спинка стула как раз вровень с ручкой… Туалет вон там, вода ещё течёт. Иди первой.

Сам он запер на защёлку входную дверь (ту самую, символическую), положил под неё одно свёрнутое одеяло, снял жилет, сложил пополам и пополам, лёг, примеряясь… и вдруг всё погасло. Не сразу, но очень быстро. Как будто кто-то пробежал пальцами по тумблерам…

Ночью ничего не случилось.

Наутро Порох был вроде бы обычным, только молчал и смотрел всё время вниз. Илли тоже была задумчива. Лимону же почему-то хотелось говорить, рассказать свои сны, их было много — и все безумные. Но он чувствовал, что рассказы его будут никому не интересны, да и ему самому они были бы не интересны при других обстоятельствах; просто пробивало на словесный понос. После того, как он едва не утонул, его с полгода тянуло на такого рода болтовню — надо было поделиться со всеми своими тонкими переживаниями. Но словами они не передавались, вернее, передавались неправильно и скучно…

День обещал быть прохладным и, может быть, даже дождливым.

Из города выехали без происшествий. Только один раз Лимон заметил в переулке большой серый автобус — кажется, из тех, которые возили солекопов на шахты. Что он делал на этом берегу?.. Но хуже того: ему показалось, что за стёклами, почему-то запотевшими, виднеются неподвижные силуэты.

Лимон успел промолчать. Надо было ехать в лагерь. В конце концов, разведчиков там ждали…

Когда проехали поворот к башне, Порох снизил скорость и стал неотрывно смотреть на левую обочину.

— Не отвлекайся, — сказал Лимон.

Порох сделал головой движение, будто отмахивается от назойливой мухи.

— Я смотрю внимательно, — сказал Лимон. — И Илли будет смотреть. Илли, ты направо, я налево. А ты прямо.

Порох ничего не сказал. Проехали километров пять.

— Вот он, — сказала Илли.

— Не может быть, — сказал Лимон.

Порох тормознул резко, и Лимон, не удержавшись, больно ударился грудью о дугу безопасности. Что-то глухо грохнуло под плёнкой.

Этого действительно не могло быть. Голый красный человек, который вчера умер буквально на руках Лимона вот тут, на левой обочине дороги, сегодня лежал на пригорке метрах в пятидесяти справа от дороги — лежал ничком, в позе человека, внезапно уставшего ползти.

— Я его сегодня всю ночь… — пробормотал Порох. — Я посмотрю, командир. Не слезай.

— Илли… — начал Лимон, но Порох прервал:

— Нет. Я один.

Он выбрался из кабины и как-то неуверенно, пошатываясь, двинулся через пустошь. Когда он отошёл метров на двадцать, на Лимона обрушилось вчерашнее: вот так же идущий Костыль…

— Подожди, — крикнул — хотел крикнуть, а на самом деле просипел, горло сдавило, Лимон. — Постой!

Он спрыгнул с борта — вдруг отдалось в разбитой ступне, а он про неё уже и забыл, — и бегом похромал к Пороху.

— Ты зачем?.. — обернулся тот.

— Так надо, — сказал Лимон уверенно. — Пошли. Всё равно ведь его в машину тащить…

Это был несомненно тот самый человек — только живой. И кожа его, вчера казавшаяся тоненькой прозрачной кожицей, вроде бы побледнела за ночь и стала толще. И ещё он дышал. Он ни на что не реагировал, но он дышал, хотя и очень часто, как дышат больные или запалённые бегом.

— Под руки? — спросил Лимон.

— Ну да, наверное… — неуверенно сказал Порох.

Они подхватили красного человека под локти и под мышки и поволокли к машине. Под конец Лимону казалось, что он пытается помочь им, перебирая ногами.

Они рухнули все трое в мелкий кювет.

— Тяжёлый, — выдохнул Порох.

— Так точно, тяжёлый кабан, вашсокородь, — подхватил анекдот Лимон. Пот заливал глаза. — Я вот думаю, в кабину посадим? Не заволочь нам его в кузов…

Порох молчал. Кажется, его передёрнуло.

Лимон вспомнил.

— Ты говоришь, он ночью за тобой гонялся?

— Не совсем… Я вспомнил, кто это.

— То есть?

— Это Поль.

— Какой Поль?

— Никогда не слышал?

— Не припоминаю.

— Ну да, вы же приехатые… И про дока Моорса никогда не слышал?

— Наверное, нет.

— Необразован ты, командир, как горный кабан. Ладно, подробно я тебе всё это потом в лагере расскажу… Поль, вот этот вот… его вообще дядька Чак нашёл и спас — когда уже? Лет пятнадцать назад… В общем, когда гимназию заканчивал. Только он во Второй учился, в Серой. А док Моорс… он был джакнутый на всю голову — извини, Илли, — но совершенно гениальный. Его потом куда-то в Столицу забрали, и больше о нём не слыхал никто…

— Ты начал про Поля.

— Ну да. Поль — он такой человек… странный. Сгорел однажды — ну, до костей. А потом, поверишь, только шрамы, и то если присматриваться. Док его в «Горном озере» держал, в подвалах. Исследовал. И, в общем… не знаю, как сказать. Из крови его лекарство делал — чтобы и от всех болезней, и вот так же заживало, как на кошке…

— Сделал?

— Что-то сделал. Только так и не выяснили, действует оно или нет. Там… ну, в общем, спалили его лабораторию к демонам, а самого дока только гвардейцы и спасли, так вот получилось. Нет, это надо подробно рассказывать, давай — попозже. Кстати, ещё Маркиз должен эту историю хорошо знать…

— …и он сможет рассказать, да, — подхватил Лимон. — Ладно, посадим мужика в машину, укроем… Поль! — крикнул он буквально в ухо обгоревшему. — Поль, вы слышите меня?

И красный человек медленно и осторожно, словно каждое движение вызывало у него нестерпимую боль (почему «словно»? — наверняка вызывало), кивнул.

Теперь поехали совсем медленно, чтобы трясло поменьше, но буквально через десять минут остановились: по дороге навстречу шли группы и группки людей, Лимон тут же навёл бинокль: это были свои, из лагеря. Вот вожатый Дачу Трам в окружении девчонок. А вот Шило и Маркиз. Ведут, подхватив с двух сторон… кого же это? Ничего себе: Сапога…

Элу Мичеду, класс 5-й «синий»

«Как я провёл лето» соченение

Соченение № 6 из 12

Я пешу вечером. Дома. Дом пустой. В нем нет не жывых не мертвых. Горит свет, но очень тускло. В окно виден пожар где-то далеко, я думаю это на станции, но не на самой, а где ихние мастерские. Со мной Йо Денци и Шиху Ремис, и скоро должны прийдти Окад Борка, Тойлу Детре и Эмин Цезука, ребята из нашего и «зелёного» класса. Я пригласил их ночевать потому что так лучше. И у нас ещё есть еда. Отец всегда говорил что нужно дома держать много припасов, потому что война может начаться в любой момент. Я надеюсь, что они с мамой живы и скоро нас спасут.

Когда мы шли в город из лагеря, мы встретили Джедо Шанье, Лея Тюнрике и Илли, фамилию её я забыл, она не из нашей школы. Но она очень храбрая девчонка. Они уехали вчера из лагеря в город за помощью, а когда мы их встретили, они сказали что город пустой и что скорее всего все умерли не известно отчего. С ними был полуживой человек, как будто обвареный кипетком. Лей сказал, что это наверное Поль. Но я Поля видел в прошлом году и он совсем непохож. Ничего не могу сказать.

Я не верю что в городе все умерли, потому-что ничем не пахнет. Если умерли то прошло уже два дня, я помню как два дня не работал холодильник и как пахло когда его открыли. Случилось что-то другое, чего мы пока не знаем. Наверное это похоже на того лося, которого видел Джедо, и ещё Джедо и Лей говорили что в городе на крыше видели огромную чёрную обезьяну с карликом на спине. Мне кажется это все просшествия одного ряда. И они как-то связаны с Областью отклонений что в долине Зартак.

Но все подумали что, скорее всего, люди умерли и побежали в город бегом, и многие плакали. Зря Джедо сказал это. Хотя я его не веню, командир должен быть исключительно и всегда честным, как горский судья. Их если уличат в слове неправды, сразу язык обрезают и изгоняют из племени. И они тогда уходят высоко в горы или бросаются в пропасть.

Командир не стал возвращаться в город а сказал, что они тогда уходят все и ещё с братом в лесной домик Пороха. С ним поехали ещё Зее Фахт и Гас Кер-Керту, мы их приняли в нашу разведгруппу, а в городе у них сейчас никого не было, родители Гаса уехали на юг с подвижным сан-отрядом в тот же день, когда мы только приехали в лагерь, а мать Зее была воспитательницей в нашем лагере и ищчезла, и теперь Зее собиралась её искать.

Я сижу, и думаю, как нам жыть дальше. Надо ли просто ждать спасателей или нужно начать устанавливать правильную жызнь? Я думаю припасов хватит надолго, если не кончится электричество, но Джедо сказал что видел, что из города уезжали фермерские грузовики полные награбленных вещей. Значит они ещё приедут за нашими запасами, тогда надо устанавливать оборону города, а это очень трудно, потому что у нас ничего нет и мало понастоящему обученых бойцов.

Я ходил смотреть баррикаду у которой погиб Кий. Можно попробовать перекрыть дороги, но совсем не получится перекрыть пешие пути. Или всем уйти на левый берег. Наверное так будет проще.

Конец сочинения № 6.

Глава двенадцатая

Прошло декады две. Лимон не был уверен в точности этого срока, поскольку в самом начале никто не догадался вести календарь, а потом, когда какая-то дата зачем-то понадобилась, подсчитать дни не смогли — все называли разные цифры, расходясь как минимум на день в ту или другую сторону. Лимон взял среднее и своим приказом назначил текущим днём.

В конце концов, не это было самым важным…

Дом Пороха имел одно чудесное свойство: его почти нельзя было найти. То есть — стоя в трёх шагах на тропе и глядя на него в упор, ты всё равно видел только поросшие плющом деревья, кусты, вывороченные корни давно упавших великанов… Порох говорил, что ничего специально не делал, так само получилось. Просил однако, чтобы не протаптывали дорожек, ходили каждый раз разными путями.

Основой дома, его главной стеной и потолочной балкой, было старое огромное синедрево, поваленное ураганом. Слой почвы здесь (да и вообще везде, где росли синедрева) был довольно тонкий, корни раскидывались широко и крепко вцеплялись в камни — и если уж такое дерево падало, то вырывало корнями всю землю до камней. Получалось стоящее на ребре здоровенное колесо, и когда дожди смывали почву, выходило что-то очень похожее на кидонский знак. Поэтому, наверное, и название «синедрево»: в древности Кидон назывался Царство Синь, отсюда и Синий союз… — а больше в синедреве ничего синего не было: листья очень даже зелёные, широкие, кожистые.

«Кидонский знак», использованный Порохом, был громаден: метров десять в поперечнике. А поскольку упало дерево на рощицу тонких диких яблонь, Пороху осталось только притянуть верхушки нескольких деревцев к висящему над землёй стволу, уложить поверх них непромокаемую прозрачную плёнку, прижать её ещё несколькими деревцами, пустить по ним хмель и плющ — а потом под образовавшимся шатром выкорчевать ненужные яблоньки и сделать плетёный пол.

Помещение получилось высоким, больше трёх метров, и просторным. Дождь туда не попадал, ветер не просвистывал, на случай внезапных холодов стояла армейская печь-излучатель. Ещё здесь было четыре снарядных ящика в качестве сундуков, сколоченный из досок стол, такой же шкаф без дверок, задёрнутый куском плащ-палатки, козлы для гамака… Практически в этом же шатре располагался погреб — его, конечно, Порох рыл не в одиночку, отец помогал, — а немного дальше — такая же малозаметная уборная. В общем, мечта партизана…

Труднее всего оказалось спрятать грузовик; единственное подходящее место нашлось метрах в пятистах от дома, под таким же, только поменьше, упавшим деревом. Лимон надеялся, что простая маскировочная сеть будет достаточным укрытием.

…И, само собой разумеется, многого не взяли. На чём спать, к примеру. Ну хорошо, девчонкам отдали оба имевшихся в доме гамака и оба одеяла; для парней были старые плащ-палатки, ещё более старые шинели и полушубки, много термоизолирующей плёнки… в общем, и замёрзнуть нельзя, и отдохнуть толком не удаётся; тем более, что в шинелях до поры до времени скрывались блохи…

Выручил, как обычно, «Спутник разведчика»: Лимон вспомнил, что из плащ-палатки и двух-трёх слоёв плёнки можно сделать отличный спальный мешок, что сухой древесный мох — но не чёрный, а пёстрый, с пятнами табачного цвета, — во-первых, мягок и не уминается, а во-вторых, отгоняет вредных насекомых; что ложиться в верхней одежде и обуви нельзя (то есть можно, но только в исключительных случаях, когда есть риск внезапного появления противника), потому что в конечностях нарушается кровообращение, что ведёт к преждевременной усталости личного состава… Короче, вторую ночь провели уже сносно, а третью (когда набросали мха почти по колено) — так просто с комфортом.

Недалеко протекал чистый ручей; шагах в двухстах от дома образовалась естественная запруда. Мыться целиком там было, естественно, занятием для особо закалённых (Лимон знал одного такого — и это был, как ни странно, Маркиз), но рядом имелась очень удобная площадка для костра. Посовещавшись, решили, что готовить лучше здесь, и здесь же греть воду — дров вокруг много, и по котелку на брата или сестру всегда можно сварганить. Быстро поставили кабинку для мытья: пять шестов, на которые наброшена чёрная плёнка. Там, глядишь, и баню построим, как у горцев, подумал Лимон; а кто нам запретит?..

Больше всего мешали жить перепады настроения и приступы почти физической слабости, которая не была слабостью на самом деле, а скорее отвращением организма к любой деятельности. Именно организма, не сознания, это Лимон понял довольно быстро. Он хотел, искренне хотел что-то делать, но, массаракш, как же невмоготу было себя поднять и повести! А ночью всем было трудно уснуть от сосущей, жуткой тоски; Шило искусал себе руки в кровь, пытаясь не издавать звуков; Лимон делал вид, что ничего не замечает. Пороха днём хватало когда на полчаса деятельности, когда на час; потом ему нужно было спрятаться от всех; а ночью он метался и плакал. Гас пытался по мере ума веселить народ, но скорее досаждал. Девчонки держались лучше ребят, но постоянно цапались между собой и потом ревели где-нибудь в зарослях.

Лимон сначала боялся, что с Полем будет много возни, даже не как с матерью тогда, а как с прошлом году с сестрой тётушки Яни, которая полгода умирала от опухоли мозга. Тогда тёте Яни многие помогали, потому что сестра совершенно ничего не понимала и не могла себя обихаживать, пачкала постель — ну, и тому подобное. Однако Поль оказался не таким. То есть он тоже ничего не понимал и спал сутки напролёт, раза два просыпаясь, чтобы попить воды. Он ничего не ел; Лимон первое время всё пытался его накормить, но Поль сжимал зубы. Было похоже, что он закукливается наподобие гусеницы. Кожа его стала бледно-коричневой и совершенно сухой, как обёрточная бумага. И пахло от него… Лимон не мог точно определить этот полузнакомый запах, но, во всяком случае, это не был запах больного человека — а скорее каких-то засохших растений, кожи, табака, старых газет… в общем, чего-то такого, не противного.

Ночью, когда становилось тихо, казалось, что Поль шуршит…

На первую охоту Порох отправился дней через семь после заселения, взяв с собой Шило (Лимон тихо попросил его об этом; Шилу надо было как-то переключиться). Они проходили недолго, вернулись с двумя толстыми кроликами. Выстрелов Лимон не слышал. Зее кроликов ловко ободрала и выпотрошила, потом они с Илли поссорились из-за того, как их готовить, потом помирились. Приготовили просто в котле, с травами и зелёной смородиной. Оказалось очень вкусно.

Мука была, но никто не знал, как печь хлеб. Поэтому делали пресные лепёшки. Они очень быстро высыхали.

Гас и Зее, как выяснилось, были двоюродными братом и сестрой, однако до сих пор общались мало: что-то их семьи между собой не поделили. Интересно, что друг на друга они совсем не походили: светло-рыжая Зее с узкой треугольной мордочкой, глазами слегка навыкате и губками в трубочку, худощавая и очень вёрткая — и Гас, темноволосый, с тяжёлым подбородком, глазами, почти не видимыми из глазниц, густобровый, тяжёлый, широкоплечий, сильный — почти как Порох, — но, в отличие от размашистого Пороха, медленный и осторожный — как будто его растили в тесной комнате среди хрустальных ваз и ломких падающих статуй (почему такая картина пришла Лимону в голову, он и сам не мог понять; впрочем, его донимали вообще какие-то необъяснимо сумбурные сумасшедшие сны, полные странных предметов и обстоятельств).

Чтобы не впасть в окончательную хандру, Лимон, когда мог, занимался обустройством быта личного состава. Сделал девчонкам выгородку, натаскал мха, сколотил из брёвнышек и множества тонких жердей стол и скамейки около кострища, само кострище превратил в очаг… Заготовил кучу дров. Иногда за работой удавалось забыться.

Примерно на пятнадцатый день Поль встал.

Как раз говорили про него. Был вечер, канун ночи. Из осторожности, да и из экономии тоже, жгли только одну свечку, поставленную на пол в середине большой «комнаты». Вокруг свечки и сидели — кто обхватив колени руками, кто полулёжа, опершись на локоть. В лесу орали какие-то птицы, которых не мог опознать даже Порох. Один раз вдалеке слышен был будто бы шум газующей машины, но он быстро прекратился: то ли мотор заглох, то ли машина развернулась и уехала.

— Я там мостик разобрал, если что, — сказал Порох. — Несколько досок с настила. Не проедут.

— Какой мостик? — не понял Лимон. Он не помнил никакого мостика.

— Канава дренажная, через неё мостик, — пояснил Порох. — С километр отсюда. Маленький мостик, его и не видно почти.

— Я видел, — сказал Шило. — Я ещё подумал тогда, что надо бы разобрать. И забыл.

— Я про Поля ещё вот что вспомнил, — сказал Порох. — Дядя Чаки рассказывал. Что у него ружьё было совершенно необыкновенное…

— Кто-то идёт, — сказала Зее.

Шило тут же дунул на свечку. Стало темно.

— Да никого… — шёпотом начала было Илли, но в этот момент за стеной громко хрустнула сухая ветка, проворчала собака, и чей-то незнакомый сиплый голос произнёс:

— Ну, понагородили, джакч. Спокойно, Илир, спокойно. Эй, люди, где тут у вас вход?

— Сейчас выйду, встречу, — громко сказал Лимон, встал, громко передёрнул затвор «графа». Держа пистолет в опущенной вдоль тела руке, по памяти двинулся к выходу. Он слышал, как дослали патроны в свои автоматы Порох, Гас и Илли. Зее к огнестрельному оружию относилась с непонятным презрением, предпочитая пистолету нож, а автомату — лук и стрелы. — Осветите себя. И говорите что-нибудь, чтобы я шёл на голос…

— Звуки рога

Заставили вздрогнуть

Тех, кто в лачугах не спал.

Незнакомец прекрасный

На коне прискакал,

И вот он увидел

Незнакомку прекрасную,

На коня посадил ее

И умчался с ней прочь…

И в этот момент Лимон услышал, как от тихого ложа Поля раздался шелест, треск, частое свистящее дыхание. Но сейчас было не до Поля…

— Они бежали в мрачные дали

Туда, за озеро, над которым дрожали

Зарева,

Ночь,

Плакучие ивы.

Они бежали

Через долины, поля и лесные кущи.

Но мог ли ты знать о своей легенде грядущей,

Таинственный похититель принцессы?

И плачет во мне

Вся печаль и усталость

Теней минувшего, странных теней…

А потом в темноте вспыхнул голубоватый рассеянный свет универсального фонаря, и Лимон увидел, что совсем близко перед ним стоит невысокий человек в мешковатой охотничьей одежде и противомоскитной маске; правой рукой он придерживал за загривок громадного грязно-белого пса с чёрными «очками» вокруг глаз. Что-то в фигуре человека было странным и очень знакомым, но Лимон только через секунду понял, что именно странно (голову человек держал очень криво, так что одно плечо у него получалось намного шире другого) — и кто перед ним.

Это был Тим-Гар Рашку, отставной дозер, то есть, извините, штаб-бригадир Гвардии и в прошлом окружной особоуполномоченный Департамента Общественного Здоровья… Говорят, раньше им пугали детей, но Лимон помнил его просто как желчного старика, живущего где-то за городом. Иногда он встречал его в кино. Господин Рашку очень любил кино. И в магазине «У Пёстрого». Там бывший особоуполномоченный покупал чёрную настойку горного барбариса. В больших количествах. У него болела печень. Он загружал бутылками коляску старого армейского «барсука» и уезжал с оглушительным треском, оставляя за собой синий выхлоп скверного бензина. Говорили, что и бензин он гонит сам, добывая нефть из заброшенного хранилища, и разводит чудовищных лесных собак…

Всё это вспомнилось Лимону за какой-то миг, а потом он поставил пистолет на предохранитель и сунул его за пояс.

— Пойдёмте, господин Рашку, — сказал Лимон. — Ребята, свои! Только собаку тут оставьте…

— Это не собака, — сказал Рашку. — Не совсем собака. Мой друг Поль с вами?

— Да. Только… Посветите, пожалуйста, под ноги. Он живой, но без сознания…

— Он совсем не похож на меня.

Никогда в его комнате спящей

Неведомое над изголовьем его не склонялось

И не касалось губами

Его горячего лба,

— продолжал Рашку, когда они огибали дом и приближались ко входу.

— Что это за стихи? — спросил Лимон. — Верблибен? Я никогда их не слышал.

— Это Поль. Только он говорит, что не писал их, а лишь перевёл. Врёт, наверное… Сюда?

— Сюда. Ребята, мы входим, не пальните случайно…

Он правильно сделал, что предупредил. Потому что, когда полог откинулся и голубоватый свет фонаря проник внутрь, огромный пёс вырвался у господина Рашку — и с каким-то невозможным звуком, похожим скорее на орлиный клёкот, бросился на грудь Полю! А тот, треща и хрустя, как связка хвороста, стремительно сел, обхватил пса за шею и замер…

Глава тринадцатая

— …и я не то чтобы совсем к ним переехал с имуществом, но как бы на правах постоянного гостя был… в старину, если книжки читали, знаете, что в обычае было у господ — приезжать к соседу поохотиться, там, или порыбачить, да и оставаться на год, на три, а то и побольше. А что? — развлечений вокруг мало, всё земледельцы да монахи, а тут люди твоего круга — вот и не отпускали их… Честно скажу, была у меня корысть, и сильная корысть. Хоть Моорс и оставил мне своих пилюль полный мешок, но со временем действие их ослабевало — то ли привыкание вырабатывалось, то ли вещества выдыхались. И, джакч, бывали вечера, когда я думал: а какого демона, массаракш?.. — взять «графа», дослать патрон — и в лоб, и конец мучениям. Почему-то именно вечерами… да. У ваших-то родных ни у кого болей нет? Ну так вы и не знаете ничего…

Кое-что знаем, подумал Лимон. Книги «Затаившаяся смерть» и «Змея под подушкой», кино «Найди меня и убей»… Особенно хорошо было кино — про двух братьев-выродков, один из которых стал знаменитым учёным, а второй — хонтийским шпионом.

— А Поль — он как-то умел боль снимать. Просто руками. Я и… загостился. Тана его сначала на меня косилась, потом привыкла. Я полезным пытался быть, я ведь много чего умею — ну, работу всякую делать… дрова там, и… впрочем, я не об этом. В тот день мы на охоту собирались, на коз. Коз, если знаете, брать лучше ночью, в темноте, с ночным прицелом. Это ж не для развлечения, а для мяса… Хотели три-четыре тушки взять, потом закоптить. Ну и начали неторопливо: мешки, соль, перец, травы, упряжки — мясо мы на собаках собирались везти. Вот… И вдруг меня накрыло, да так, что я сознание почти сразу потерял — с отвычки, что ли. Или удар был сильнее обычного, не знаю…

— А что вас так испугало? — хмуро спросил Порох.

— Испугало? — кажется, не сразу понял господин Рашку. — Ах, вы об этом… Дело в том, мальчики и девочки, что боли у выродков на самом-то деле бывают не от испуга или там угрызений совести. Таков побочный эффект работы башен ПБЗ…

— Что? — не понял Лимон. — Почему же тогда?..

— Потому что это — государственная тайна.

— И вы нам её выдаёте?

— Можно и так сказать. Дело в том, что теперь, надо полагать, никакой тайны больше не существует. Она умерла вместе с системой ПБЗ.

— Как это? — вскинулся Лимон. — Башни на месте…

— Башни на месте, — кивнул Рашку. — Но они не работают.

— То есть нас могут в любой момент?..

— Да. И я не исключаю, что — уже.

Стало тихо. Невозможно тихо. Лимон почувствовал, что его мелко трясёт. Не снаружи, а внутри. Как будто он совсем пустой, и там, в пустоте, что-то трепещется. Флаг на пронизывающем ветру.

Илли медленно поднялась на ноги.

— Но можно же проверить, — сказала она. Голос её был слишком спокойным. — Радио, телевидение…

— В нашей провинции ретрансляция шла всё через те же башни ПБЗ. Так сделали в своё время… вроде как временно. Оно и осталось. Видно, либо наша башня отключилась, либо где-то по цепочке. Есть ещё прямой военный кабель — телефон там и прочее. Я попытался позвонить. Сигнала нет. Совсем никакого.

— Но было бы что-то видно… слышно… — пробормотал Гас.

— Прошлый раз — не было, — сказал Рашку. — Ни видно, ни слышно. Вот так же связь отрубилась… и всё. Потом дожди пошли…

Он наклонился вперёд и уткнулся лицом в ладони.

— Но ведь дождей нет, — сказал Порох.

Не поднимая головы, Рашку кивнул. Что-то сказал, никто не понял. Он сильно потёр руками щёки и глаза. Слёзы всё равно остались.

— Да, — повторил он. — Дождей нет. На это и надежда.

— То есть, ещё может быть… — начал Лимон.

— Я дорасскажу, — сказал Рашку. — Что было в тот день.

— Конечно.

— Так вот: нас было трое взрослых и четверо ребятишек — ну, вы ребятишек Поля должны знать?

— Я знаю, — сказала Зее. — То есть я знаю, что они есть. Наша одна учительница…

— Кайме Лаар, — подхватил Рашку. — Двух её дочек — врачи от них совсем отказались, а Поль на ноги поставил… — так она с его детьми года три занималась, ни венди не взяла… Когда всё началось, мы с Полем были в гараже, а Тана с дочерью — во дворе, как раз напротив нас, развешивали бельё. Мы их хорошо видели. Поль ещё сказал что-то вроде: вот лучшее, что я сумел сделать в жизни… И тут меня долбануло. Очнулся, лежу в блевотине, сам весь как под танком побывал — и тут меня на обиду пробило, потому что друг мой Поль ко мне не подходил и помощи мне в моём положении не оказывал, а сидел рядом с жёнушкой, обнимал её — а жёнушка-то, между прочим, вполне нормальная дама, никаких болей не испытывает, ничего такого… В общем, обиделся я, как малое дитё, и даже заплакал. Такая дурная слабость накатила… Человек после такого приступа минут на пять глупенький становится и мягонький, как щеночек, что хочешь с ним делай. И как-то отвык я с Полем от подобного состояния… Но — собрался, встал, под кран залез, рубашку замызганную с себя содрал, в общем, оправился — и в армейском смысле, и в штатском. Выхожу к нему, а он всё так же с Таной сидит, и тут я начинаю понимать, что всё это мне очень не нравится. В общем, выяснилось, что все полтора часа, что я в отключке валялся, Тана тоже в отключке валялась, только в другой совсем, и было ей настолько худо, что Поль сам страшно перепугался, как бы она не умерла прямо у него на руках — ничего он сделать не мог. И потом, когда я уже вроде как отошёл, Тана всё никак прийти в себя не могла — очень перепугалась. Мне-то что: поболело — прошло. А она всё помнила, что ей намерещилось, а намерещилось ей много всего разного, тут уж и я стал вспоминать, что санаторий этот на проклятой земле поставлен. В общем, худо ей было по-чёрному. А дети ничего, быстро отошли и как-то сразу вес этот джакч забыли. Как сон забывается. У вашего брата это легко…

— Просто маленькие крепче, — сказал Шило.

— Ну да… А Тане всё хуже становится, и смотрю я — Поль запаниковал, не знает, что делать. В общем, решил он в город за доктором съездить… вернее, сначала он хотел Тану туда отвезти, да я его отговорил. И поехал Поль один — взял мой мотоцикл и поехал. А я, значит, остался присматривать за Таной и остальными… Посмотрите, как он — спит?

Лимон и Илли одновременно шагнули к лежбищу Поля, наклонились над спящим. Да, сейчас Поль был именно глубоко спящим человеком, пусть страшно худым, но, в общем, здоровым. Он дышал глубоко и ровно, страдальческие складки у губ исчезли. Собака лежала, прижавшись к нему, и сторожила. Она лишь открыла глаза и предостерегающе посмотрела — так выразительно, как будто приложила палец к губам. Лимон кивнул ей и вернулся.

— Спит, — сказал он.

— Это хорошо… Часа три прошло, наверное. Я Тане догадался пилюлю скормить, которыми меня Моорс снабдил, и её вроде как отпустило. Даже что-то по хозяйству попыталась делать… А я слышу: едут. Сначала подумал, что Поль доктора везёт, а потом соображаю — не тот мотор. Не мотоцикл и не легковушка, и даже не санитарная. А броневичок. Какой броневичок, откуда? Погнал штатских в подвал, сам ружьишко в руки — и на чердак. Смотрю — въезжает во двор «росомаха» без башни, ну, такая у нас одна — в штабе гарнизона, связничок. Тормозит — и вываливается из неё инженер-подполковник Трикс в одних подштанниках, но в портупее и с пулемётом наперевес. Помните Трикса, наверное — здоровый такой кабан, в ручной борьбе чемпион? Вываливается он — и сразу прёт с пулемётом ко мне на чердак, я даже удивиться не успел. На чердаке огляделся, меня не увидел, к северному окну бросился, пулемёт установил, приложился — ну, вот сейчас горская банда из-за ската вылезет, бренча монистами…

Рашку внезапно замолчал, будто услышав что-то далёкое, потом достал из нагрудного кармана фляжку, приложился к ней и сделал три громких глотка.

— Береги печень смолоду, — сипло сказал он. — Понятно, молодёжь? Впрочем, вы уже какие-то не такие… не пьёте, не курите…

— Это плохо? — спросил Шило.

— Да не то чтобы плохо, — сказал Рашку. — Не совсем понятно… Это как десять лет назад — вдруг тараканы исчезли. Вы и не знаете теперь, что такое тараканы. Не вывести их было, особенно в казармах, спящим солдатикам пятки до живого мяса обкусывали. Ничто их не брало, никакой яд. И вдруг за какой-то год — как и не было никогда, джакч. Спорили учёные, в чём природа феномена, но так во мнениях и не сошлись… Наподобие этого и с вами. Вроде бы всё хорошо, а почему хорошо, непонятно. Поэтому иногда страшновато.

— Я курю, — сказал вдруг Гас.

— Ну, слава Творцу, — сказал Рашку. — Ещё не всё пропало… Заканчиваю. Подошёл я к Триксу аккуратно, спрашиваю — а мы с ним знакомы и на «ты», — что ты, мол, тут делаешь? А он меня увидел — ну и как будто так и надо, хорошо, мол, Тим, что и ты со мной, а то эти сволочи всё норовят со спины зайти. И целится во что-то. Я спрашиваю, что, мол, происходит, а он — ты что, не слышал, вторжение пандейцев вкупе с немирными горцами, да ещё какие-то летающие обезьяны с ними и карлики-наездники на обезьянах…

— Мы видели, — сказал Лимон.

— Кого?

— Обезьяну с карликом-наездником.

— Летающую?

— Нет, простую. Но огромную, таких не бывает.

— Ну, хоть не летающую… Нет, ребята, я вам верю, я сам за эти дни много нового для себя открыл. Просто в тот момент всё это звучало как бред. Да и было бредом. В общем, он понёс что-то про прорыв из туннеля, про голых девок в канализации… много ещё чего. Вроде он уже который день с ними сражается. Тут я понимаю, что у него куку замкнуло и что не зря его в санаторий потянуло… вот что хотите мне говорите, а место там специфическое… А потом он говорит: но я всех их положил, я их, гадов, заманил в город и взорвал газовые мины. И теперь им полный чёрный джакч. Постой, говорю, а как же жители? А я, говорит, сигнал воздушной тревоги дал, чтобы в бомбоубежища все ушли… И тут я понял, что он говорит правду, — а он это во мне почувствовал… психи — они всё понимают куда лучше собак. Только реагируют иначе… Ты, спрашивает, кто? Ты не Рашку — и за пистолетом. Только зацепился у него пистолет… Вот, собственно, и всё.

Он помолчал.

— Бомбоубежищ, которые и от газа защитили бы, у нас в городе три штуки всего. Остальные — вентилируемого типа… Я на пятый день в город съездил — когда Тане полегче стало. Я понял уже, что Поль под газовую атаку попал. Надеялся, конечно, его найти, но мне только рассказали про вас — что это вы его подобрали…

— Кто рассказал? — жадно спросил Лимон.

— Шиху Ремис, из «чёрной» гимназии, знаете его?

— Маркиза? Конечно. Как они там?

— Тяжело. Они как будто закрепились в Военном, мосты перекрыли, но там жрать нечего, склады-то в основном на станции… В общем, там сейчас… — Рашку покачал головой. — Безнадёга. Деревенские грабят город. Дней пять ребята ещё продержатся…

— А потом?

— Пойдут на поклон к деревенским. Деревенские выкатили ультиматум: вы работаете, мы кормим. Типа, по справедливости.

— С самого начала об этом говорили, ещё до… до того дня, — сказал Лимон.

— Это верно, это верно… — покивал головой Рашку. — Дело-то всё в деталях… в отношениях…

— А что? Какие детали?

— Ну… берут в полную собственность. Могут делать, что хотят. А кто не желает в рабство — что ж, тому полная свобода. На все четыре стороны. С пустыми руками…

— Ну почему так? — вдруг с отчаянием спросила Зее. — Ну почему всегда так?..

— Деревенские, — сказал Рашку и стал смотреть куда-то мимо всех. — Я, когда совсем молодой был, вот чуть постарше вас — батрачил у фермера. И меня знаете что поразило тогда больше всего? Вот у него два десятка свиней. И каждую он знает, у каждой имя — Синеглазка там, Цветик, Кубышка… Они у него розовые все, чистые, отмытые, хоть целуй, хоть за стол с батраками сажай — батраки, те позаскорузлее будут. А потом он их режет. И никак не может понять, почему меня от этой хренотени корёжит. Ведь всё правильно, всё разумно, а я какими-то детскими глупостями маюсь. В общем, ушёл я от него. Взял окорок Синеглазки — и ушёл… Н-да. Чего это я в воспоминания-то ударился? А-а… сообразил. Как раз тогда война с Кидоном закончилась. У них такая же система ПБЗ была, как у нас сейчас, а мы их всё-таки завалили. ПБЗ ведь как действует? — сбивает боеголовки с траектории, а кроме того — не позволяет детонаторам сработать синхронно. Чтобы атомная или там термоядерная бомба взорвалась — нужно, чтобы внутри неё две сотни детонаторов сработали абсолютно одновременно. И вот излучение башен эту синхронность каким-то образом расстраивает, и бомба сама себя разрушает. Но при переходе с частоты на частоту излучение заодно зацепляет по голове некоторых особо невезучих граждан… Многие обижаются и даже преступают закон. Их тоже понять можно — хотя и не простить, всё-таки измена не прощается… Так вот, наши использовали для разрушения их системы башен обычные боеголовки, не ядерные. И добились того, что ретрансляционное поле распалось. Говорят, что и без диверсионных групп не обошлось. В общем, как только появились бреши — тут и долбанули во всю мощь… Я вот к чему, мальчики и девочки: с того дня, как нас всех прибило какой-то ненормальной депрессией, у меня полностью прошли все боли. А это может означать только одно: система ПБЗ мертва…

Элу Мичеду, класс 5-й «синий»

«Как я провёл лето» сочинение

Сочинение № 7 из 12

Я пешу черес двадцать шест дней. Это были самые трудные дни для всех нас. Мы нашли убежища и открыли их. Там были все мёртвые. Но не просто мёртвые а какие то высохшие. Говорят, горцы когда то хоронили своих вождей так что, те не сгнивали а, оставались такими как есть на много лет. Что то похожее мы увидели в убежищах. Запах был странный как будто запах старых листьев или старой травы. Мы не стали даже спускаться а, закрыли убежища и завалили их сверху, так было страшно. Но мы поняли что, почти никто живой не остался, кроме одного убежища. Оно было под новым клубом и само новое. Оттуда вышли двенадцать человек, а двое остались мёртвые, сказали что, они сошли сума. Убили друг дружку, обе женщины, одна уборщица а, другая кассир. Которые вышли тоже почти все были женщины, только директор и инструктор в тире. Мне кажется они ничего не понимают, только лежат и плачут. Я посылаю бойцов чтобы их кормить и с ними разговаривать.

Очень мало еды. Всё что собрали в домах и магазинах, уже кончилось. Кто-то захватил пограничный склад и никого туда не пускает стреляет не знаю кто. А со станции всё вывозят фермеры а, мы туда, хотели ночью, но те стали стрелять и ранели у нас господина Дачу, он был хороший человек и храбрый воин. И ещё двоих других ранели. Тогда я подполз и сжог им грузовик. У нас мало оружия и совсем мало патронов.

Вчера я встречался с Заки Робушем. Я про него уже песал. Это фермерский мальчик который ездил в город учиться на велосипеде. Деревенские его послали как парламентёра типа ты их всех знаиш. Мы с ним поговорили. Со взрослыми у них то же беда. Они или всё забросили и только пьют мёртвую, или злые и всех бьют. Это в основном молодые парни. За хозяйством приходится упираться ребятам. Поэтому они снова предлагают нашим всем перебраться на фермы и работать там и есть.

Может так и придётся сделать. И будет правильно. Но после стрельбы на станции наши боятся.

Конец сочинения № 7

Глава четырнадцатая

Лимон сидел и строгал палочку. С одной стороны, предложение Рашку было заманчивым, с другой — он уже как-то привык к лесному лагерю и только начал его обустраивать… Там комфортнее, здесь — незаметнее. Там больше народу, там нормальные взрослые, там есть пулемёт и собаки — здесь свобода и… и что-то ещё. Почему-то приходилось себя убеждать, что нужно уходить в санаторий. Что так будет лучше для всех…

Подошла собака. Её звали Илин. Или Илир? Лимон слышал про них раньше, но вот так, вплотную, общался впервые. Сначала ему было не по себе от её взгляда. Из-под тёмных бровей пристально смотрели серо-жёлтые глаза с овальными фиолетовыми зрачками. Рашку говорил, что эти собаки полностью понимают простую человеческую речь и могли бы сами говорить, если бы правильно было устроено горло. Когда-то док Моорс даже операции им делал, пытаясь сформировать говорильный аппарат — или как он там называется? Но когда пандейцы произвели налёт на лабораторию, говорящие собаки дружно сбежали…

— А ты как считаешь? — спросил Лимон. — Оставаться нам здесь или идти с вами?

Собака помотала толстой башкой: не знаю, мол. Если бы у неё был ответ, она заколотила бы лапой по земле, требуя, чтобы ей нарисовали знаки, из которых она выберет нужный.

— Вот и я тоже не могу решить… А если мы останемся, ты не хочешь остаться с нами?

Собака наклонила голову. Это означало проявление интереса.

— Будем охотиться. А если тут туго станет, поднимемся в горы, к козьим пастбищам. Там пастушьи хижины заброшенные есть, я знаю. Лето свободно проведём, а там, думаю, что-то прояснится. Не верю я, что война случилась. Уже бы пандейцы здесь были на каждом шагу, что я, пандейцев не знаю? Трое на лежачего — и ничего не боятся. Ну так как, если мы останемся — будешь с нами жить? Я знаю, у тебя там друзья, родственники — ну так это не навсегда, только на лето. Считай, вакации…

— Ты мою собаку не соблазняй, — сказал Рашку; как всегда, он приблизился беззвучно. — Она молодая, жизни не знает. Плохому научишь… Я прикинул — человек тридцать нас там может жить: озёра есть, охота есть, огородик у Поля тоже немаленький, и расширить его легко. Хотя результат, конечно, не сразу будет…

— Э-э… господин Рашку, — сказал Лимон. — А в… э-э… обычное время вы здесь на что жили?

— Ну… капало понемногу. Тане в наследство пол-лесопилки достались, так что денежки хоть небольшие, но капали постоянно. Деревенские к Полю приезжали, чтоб он им их болезни определил, они ему как-то больше доверяли, чем нашим докторам — за шамана, что ли, считали. Да и… в общем, я ему по линии ДОЗа небольшой пенсиончик выхлопотал как пострадавшему от бесчеловечных опытов доктора Моорса. Что, кстати, чистая правда… Добавим огород, охоту… В общем, не роскошествовали, но и не бедствовали. Закупались в основном у фермеров…

— Понятно, — сказал Лимон.

— Запасов сейчас, конечно, маловато — как-то неожиданно и в неудачное время всё произошло. Но, думаю, с деревенскими так или иначе придётся договариваться, и чем раньше, тем лучше. А подступиться с недобрыми целями к нам будет трудно, построено-то всё давно, тогда фактор горцев сильно учитывали. Крепость — не крепость, но этакий укреплённый лагерь, да.

— Я понимаю, — повторил Лимон. — Просто… Нет, не могу объяснить. Почему-то кажется, что если отсюда уйдём — то и отовсюду покатимся. Как-то так.

— Думаю, ты не прав, — сказал Рашку, — но не буду настаивать. В конце концов, дорогу знаете. Чуть что…

— Конечно, — сказал Лимон. — Рации бы ещё достать…

— Без ретранслятора они берут только по прямой, так что даже если бы они и были…

— Там если дальше по склону подняться метров на сто, санаторий будет виден, — сказал Лимон. — В хорошую погоду, конечно. Но раций нет…

— Раций нет, — согласился Рашку и задумался. — Могу оставить свой фонарь. Ночью можно будет сигналить. Заряжается он долго, но светит хорошо. Телеграфную азбуку кто-нибудь из вас знает?

— Все знают.

— Ну и отлично. Будем переписываться. Или всё-таки с нами?

— Пока поживём тут.

— Ну, смотрите. Что-то тревожно мне…

— И мне тоже.

— Но остаёшься при своём?

— Почему-то да.

— Интуиция… она тоже нужна. Главное, не спутать её с… чем-нибудь ещё. С тайными желаниями…

— Какие у меня тайные желания? — сказал Лимон и вдруг почувствовал, что лицо его кривится. — Если бы были… я бы…

— Извини, — сказал Рашку. — Не подумал.

— Мы ведь все так решили, — сказал Лимон. — Не я один… Едет.

Действительно — донеслось ворчание мотора. Потом из-за деревьев выполз грузовичок, Порох махнул рукой и стал разворачиваться.

— Не забудьте там машину заправить, — сказал Лимон. — А то вдруг мы действительно соберёмся — а бензина в обрез.

— Не забуду, — сказал Рашку. — Ещё с собой канистрочку выдам. С бензином у нас пока что хорошо. С удачей хреново.

Вышел Поль. Он уже неплохо двигался, но ещё не мог говорить, а только писал — и, кажется, не очень хорошо видел. Во всяком случае, пару раз в сумерках Лимон замечал, что Поль идёт неуверенно, вытянув перед собой руки. Илли, как медобязанная, осматривала его и говорила, что глаза очень сухие и мутноватые — но, в общем, в сравнении с тем, что раньше — небо и земля. Вообще, конечно, то, что произошло с Полем, выглядело чудом. Да и сам он был чудом — хотя и привычным. Однако вот поди ж ты…

Лимон и остальные подошли прощаться. Поль поочерёдно обнимал всех, гудел что-то ободряющее. В руках у него уже была какая-то сила. Рашку стоял рядом, подстраховывал, что ли. Позади к Рашку прислонилась собака — подпёрла его под колени, внимательно и безотрывно смотрела куда-то в лес. «Кто там?» — спросил Рашку; собака покачала головой. Уже несколько ночей к лагерю подходил кто-то тихий, почти незаметный — не человек. Его пытались выследить, пугнуть — безрезультатно. Он просто растворялся в темноте.

Наконец Поль забрался в кузов, Рашку сел рядом с Порохом, собака, непостижимым образом сложившись, уместилась у него в ногах; Порох ещё раз помахал рукой (лицо у него было одновременно сосредоточенное и растерянное) и, усердно газуя, пролавировал между деревьями на дорогу; там он приостановился, сдал назад, развернулся — и тут же исчез из виду.

— Ну вот… — сказал Шило, подходя к брату. — Так он ничего и не рассказал.

— Что он мог рассказать? — пожал плечами Лимон. — Как пришёл в пустой город и чуть не умер? Так мы это и так знаем…

— Может, он видел кого…

— Кого он мог видеть…

— Как ты думаешь, наши?..

— Не знаю. Не думай об этом, понял?

— Да я стараюсь. Но отец же мог уехать на заставу?

— Мог.

— А почему они не спустились вниз, в город? Они же должны были понять, что что-то случилось.

— Должны были. Не знаю. Может, и спустились. А может, там пандейцы… ну, что-нибудь…

Произнося это, Лимон почувствовал вдруг, как ослабли у него ноги, и переступил, чтобы не задрожали и не подогнулись колени. Что-то холодное пронзило его от горла и до живота. Он вдруг словно чужими глазами увидел остановившийся вокруг него мир… стволы деревьев выступали из бесцветной травы, как потрескавшиеся кости давно вымерших великанов, и кусты висели в воздухе подобно причудливым клубам дыма; дом за спиной стал ажурным, прозрачным, почти вымышленным; ребята, стоящие рядом или чуть в отдалении, вдруг превратились в кукол из гимназического театра «Бисбауш»: белые гладкие продолговатые головы, разрезанные щелью рта, узкие плечи, мягкие руки и ноги с как бы надутыми кистями и ступнями… каждой такой куклой управляли двое актёров: один двигал руками и ногами, а второй — головой, глазами и челюстью. Вот и сейчас: как будто сдвоенные призрачные тела стояли за плечами Илли, Гаса, Зее и Шила; да и за собой он чувствовал какое-то холодноватое присутствие… Все замерли на полянке перед домом, неподвижные, расположенные в определённом, но никому не известном порядке. Лимон смотрел на это откуда-то сверху и сбоку…

— Эй! — услышал он сквозь звон. Это была Илли. Она спешила к нему — но медленно, словно сквозь воду. — Что с тобой?

Голос растягивался, искажался, плыл.

Лимон успел присесть, упереться кулаками в землю. Потом — мягко упал на бок. Он ещё мог видеть то, что происходило прямо перед ним, но почти ничего не понимал и уж подавно не мог ничего сделать сам.

Сначала всё оставалось как было. Потом от деревьев отделились две фигуры, похожие на человеческие, но с головами кузнечиков. Они шли медленно, на полусогнутых ногах, и водили вправо и влево какими-то странными трубами с решётчатыми щитками на концах. Что же это такое, какой-то задней частью мозга подумал Лимон, но ответа не получил. Люди-кузнечики прошли мимо Лимона, один со стороны ног, далеко, второй — перешагнув через его голову, и снова стало не на что смотреть. Прошло сколько-то времени. Потом ударил короткий звук взрыва, а вслед за ним — несколько заполошно-длинных автоматных очередей…

Только вечером Лимон (да и остальные) пришли в себя настолько, что сумели понять — ну, или хотя бы описать словами — то, что произошло. Потому что и после описания всё равно оставалось много тёмных мест.

Собственно, полной картиной владел только Шило. Он был единственный, кто сохранил способность соображать и как-то действовать — и этой своей способностью распорядился на все сто. Он тоже почувствовал что-то странное, какое-то изменение мира вокруг себя, — но и только. Поэтому, когда старшие вдруг непонятно с чего застыли, начали озираться, а Лимон ещё и повалился на землю, Шило тупо побежал прятаться. Он вбежал в дом и тут же стал искать щёлку, чтобы видеть то, что происходит снаружи. Он увидел, как сначала будто бы побежала куда-то, а потом упала Илли, как Зее взялась за голова руками и застыла, а Гас медленно, вперевалочку, пошёл кругами, кругами, кругами… Шило чувствовал, что и у него самого всё плывёт перед глазами, он протёр их, заодно натёр уши — почему-то жутко хотелось натереть себе уши — а когда отнял руки от лица, увидел тех двоих. Они стояли совсем недалеко, метрах в пяти, боком к Шилу и вроде бы не видя его. На головах у них было нечто вроде противогазов, только без фильтрующих коробок и с очень большими тёмными выпуклыми стёклами, а одежду было вообще не описать — такое бесформенное, туманное и струйчатое. У одного через плечо был переброшен маленький автомат неизвестной Шилу системы, и у обоих в руках были необычные ружья, которые, может быть, и не ружья вовсе: ну да, был приклад и была рукоятка, за которую держать, но всё остальное представляло собой голимый бред: продолговатая блестящая коробка, из которой торчат вверх короткие изогнутые рожки — рядов восемь или десять, а между рожками лежит толстая — кулак войдёт — труба с какой-то фигурной решёткой на дульном срезе; и видно, что эта штука бьётся в руках, и звук тоже какой-то слышен, только описать его невозможно…

Когда и как Шило добрался до автомата, он не помнил. Просто он вдруг оказался за домом, и в руках у него был «гепард» с подствольником, и он целился в спины медленно бредущих через поляну врагов — и понимал, что стрелять нельзя, потому что там же ведь и свои… Тогда он направил ствол в лес, в ту сторону, откуда они вышли — и нажал спуск подствольника. Грохнуло отменно! Потом он выпустил весь магазин поверх голов, а если бы не Гас, который как раз высунулся на линию огня — то попытался бы и зацепить бегущих. Но не получилось. Однако главное — противник смылся, и с нашей стороны потерь тоже не было… В общем, Шило был молодец, всех спас и всё такое — но оставалась непонятка: а кто же были эти враги, что у них было за оружие и чего нам ещё ожидать нового и неизвестного?

На всякий случай Лимон побродил там, где взорвалась выпущенная Шилом граната. Там были следы, там были обрубленные сучья и ветки — Лимон предположил, что это на скорую руку ладили носилки, — но не было ни пятен крови, ни использованных перевязочных материалов, ничего. Непонятный получался противник, который бесследно исчез от одной пущенной наугад гранаты и одного высаженного в Мировой Свет магазина…

— Надо уходить, — сказал Лимон, когда все всё друг другу рассказали и вдруг поняли, что ни малейшей безопасности здесь нет и уже не будет. — Жаль, не уехали сегодня… хотя бы частично.

— Многое пришлось бы бросить, — сказал хозяйственный Гас.

— Ну, не так уж многое, — сказал Лимон, озираясь. — Взяли бы только еду и оружие…

— Я бы ушла уже сегодня, — сказала Илли.

— Пешком мы много не унесём, — сказал Гас.

— И не надо, — сказала Илли. — Зато… В общем, возьмём только оружие. И… ну, немного еды. И всё.

— Я бы тоже ушла, — зябко сказала Зее. — Мне тут совсем перестало нравиться.

— Скоро ночь, — напомнил Лимон.

— Да, — сказала Илли. — И всё равно — давайте пойдём, а?

Лимон думал. Мысли ворочались плохо.

— Давайте вот что, — сказал он. — Давайте сегодня просто отойдём, станем лагерем. Ну, хотя бы возле ручья. Будем дежурить. А завтра, я думаю, Порох вернётся — тогда погрузимся и поедем в санаторий. Годится?

— А тут на ночь всё побросаем, что ли? — спросил Гас.

— Ну… чем-то придётся рискнуть. Или жратвой… или нами самими. Решайте.

— Командир прав, — авторитетно заявил Шило.

— Возражений не имею, — сказал Гас.

— Ну… видимо, всё так, — неуверенно сказала Илли. — Всё равно мне что-то не нравится. Наверное…

— Что?

— Не знаю. Что-то свербит.

— Почеши, — сказал Шило — и успел отскочить.

— Шило, — сказал Лимон. — О серьёзном речь.

— Я и так всё время молчу, — сказал Шило.

— Иди собирайся, — сказал Лимон. — Через полчаса выступаем.

Они выступили через час — тащить всё оружие на себе оказалось невозможно, но Шило придумал блестящий выход… Всяко получалось, что сегодня его день.

К ручью пришли уже с наступлением темноты.

— Костёр не разводим, — сказал Лимон негромко. — И фонарями тоже по сторонам не особенно. Дежурим по полтора часа — Зее, Шило, Гас, я, Илли. Утром… Ладно, утром и решим. Теперь быстро спать. Плёнку на землю, укрыться тоже плёнкой…

Он коротко пробежал лучом фонарика по выбранному месту — всё правильно, ровная площадка неподалёку от кострища, — распределил, кто где будет лежать, проследил, как укладываются бойцы, прошёлся вместе с Зее по тропке часового (нет ли каких препятствий? Не хрустнет ли ветка под ногами?)…

— Хватит уже, — сердито сказала Зее. — Не маленькие, справимся. Вон тебе как сегодня досталось. Дольше всех включался.

Это было так. Остальные перенесли удары непонятного оружия куда легче, а Шило так и вообще мало что почувствовал.

— Хорошо, — пробормотал Лимон, забрался под край плёнки, прижался спиной к чьим-то острым коленкам — и пропал для всего на свете.

Ему приснились отец и мать: сначала они пытались подстричь Шило наголо солдатской парикмахерской машинкой, Шило шипел, вертелся и вырывался, — а потом вдруг стали ругаться меж собой, всё страшнее и страшнее, и когда Лимон полез их разнимать и мирить, мать махнула рукой и ударила его в лоб этой самой машинкой. Полыхнуло голубоватое пламя…

Элу Мичеду, класс 5-й «синий»

«Как я провёл лето» сочинение

Сочинение № 8 из 12

Новерно, это последе сочинение. Мне кажется уже больше ничего небудит. Наша гимназия сгорела. Её сожгли. Я видил сам кто это делал. Я не знаю зачем. Я раньше сам думал: хоть бы её сжечь. А теперь так не думаю. Я даже думал что заплачу. Мы были совсем глупые и ничего не понемали.

Сейчас я закончу это сочененеие и мы пойдём в горы к пограничникам. Мы это я, Шиху Ремис, Эмин Цезука и вожатый Дачу Трам. Я боюс что, Трам не дойдёт. Но всёравно. Мне и Траму нужно уходить из города потому что деревенские говорят что нас нужно убить. То есть они не знают что мы ето мы, но нас могут выдать ребята из реального училища с которыми, мы их хотели поставить охранять мост а, они отказались. И ещё Морк Бадл, он из нашай гимназии старшего класса, выпускного, но не закончил, не сдал экзамин. Он собрал тех кто, хочет как деревенские. Но не работать на фермах а, грабить вместе с ихними. Я чуть не застрелил его и жалею что, Вожатый Трам вмешался и не дал. Я бы застрелил и не мучался. Я не знаю что, они хотят ещё грабить, ничего не осталось. Каждый день из города караван машин, до верху.

Всё. Меня зовут, мы уходем.

Конец соченения № 8

Глава пятнадцатая

Лимон очнулся и попытался вскочить, но понял, что неподвижен. Он вообще не чувствовал ни рук, ни ног, ни остального тела. Будто его придавило мягкими тяжёлыми мешками. Было абсолютно темно, но хотя бы лицо и глаза он чувствовал, и лицом и веками он сразу ощутил плотно натянутую тряпку, вонючую и заскорузлую, и это странным образом успокоило: Лимон не запаниковал, не закричал и не задёргался, а замер и стал вспоминать, что случилось, но ничего не вспомнил. Уснул… и всё. Он попытался сосредоточиться на руках, пошевелить пальцами — но добрался только до локтей, туго стянутых за спиной. Он представил себе, что будет, когда верёвку разрежут (он понял уже, что лежит на земле связанный по рукам и ногам, с мешком на голове, но вроде бы без кляпа) — и даже застонал от предчувствия той боли.

И тут же получил резкий удар по рёбрам.

Лимон дёрнулся, но промолчал.

— Ты чего, Тапа? — спросил незнакомый голос.

— Да вот… очнулся, а притворяется, джакч, — сказал другой незнакомый голос, по звучанию совсем детский.

— Очнулся — хорошо. Вон уже как раз Тич едет…

Лимон ничего не услышал, но почувствовал, что земля подрагивает. Неизвестный Тич ехал на чём-то увесистом.

Потом Лимона рывком посадили и содрали с головы мешковину. Было светло, но глаза засорились, чесались, всё кругом расплывалось. Видно было, что рядом стоят и ходят несколько человек. Зато стало нормально слышно. Подъехал трактор с бортовым прицепом. Из прицепа выпрыгнуло ещё несколько человек, потом один — огромный — выбрался из кабины.

— Ну, много вы тут наоколачивали? — жирным басом спросил он.

— Да вот, Тич, — в детском голосе кишели заискивающие нотки, — трое живых всего… тут как получилось…

— А остальные?

— Пацан убежал, не догнали, а девка… в общем, пока Мису её пялил, она у него пистоль попыталась вытащить… ну и вот. Хорошо, я вовремя заметил…

— Ты, Тапа, глазастый, — с непонятной интонацией сказал Тич. — И всё ты успеваешь заметить. Как нарочно, а?

— И ничего не нарочно! — заорал вдруг Тапа. — Ты всегда меня подозревать теперь будешь, да? Мне теперь что, обосраться и не жить? Ты так, да?!.

— Уймись, малявка, — сказал Тич. — Давайте грузите этих. Полезного чего нашли?

— Нашли, но мало, — сказал кто-то ещё — кажется, тот, кто поднял Лимона и снял с него мешок. — Четыре ствола, но патронов всего ничего… ну и жратвы чуток. А так… мелочь.

— Откуда они?

— Да из города, откуда ещё. На охоту пошли…

— Ну да, а кабаны шустрее оказались, ха. Не спрашивал, этих пандейцев не видели случаем?

— Спрашивал. Видели. И даже отогнали.

— Ну!..

— Вроде как тот пацан, что утёк, гранату успел бросить. Никого не зацепил, но спугнул.

— Интересный пацан. Надо бы его добыть всё-таки. Может, пригодится.

— Добудем, Тич. Куда он денется? Жрать захочет — придёт…

Тем временем Лимона ухватили под мышки и за ноги, подтащили к прицепу со стороны откинутого борта — и, качнув, бросили на обитый жестью настил. Он прокатился мордой по скользкому, забрыкался, повернулся на бок, даже попытался сесть. Верёвки дико впились в кожу. Трое живых, подумал он. А Шило, похоже, ушёл. Это хорошо…

Он пытался проморгаться, но становилось только хуже.

— Эй, — сказал кто-то рядом. — У парня руки уже почернели. Хрена ли так затягивать?

— Учи, падла, — и звук удара. — Хе, действительно. Кто так вяжет, овцелюбы? Ну-ка дай-ка сюда…

Лимона снова сунули мордой в скользкую вонючую жесть, но верёвки вдруг лопнули — и на локтях, и на коленях. Потом руки вообще упали по обе стороны от туловища — чужие и неживые. И ноги разъехались… Лимона рывком перевернули, посадили спиной к борту. Сам он мог только крутить головой. Сильные руки пропустили толстую верёвку у него под мышками, вокруг груди — и, похоже, закрепили где-то сзади.

— Ну, парень, молись, чтобы ничего у тебя не отвалилось, — сказал всё тот голос.

Потом борт захлопнули, мотор взревел — в прицепе тут же завоняло соляркой — и трактор неторопливо покатил куда-то.

— Ты шевели руками, шевели, — сказал кто-то рядом.

— Я не могу, — сказал Лимон. — Я их не чувствую. Вы можете протереть мне глаза?

— Нечем.

— Просто рукой.

— Не стоит. Всё грязное. Тут не на что смотреть.

— Ребята, кто со мной? Гас? Илли?

— Илли зарезали, — сказал издали кто-то хрипло.

— Ты кто? Не могу узнать.

— Я Зее.

— А Гас? Шило?

— Гас без сознания. А Шило сбежал. Сначала уснул, потом сбежал…

— Это он дежурил?

— Да.

И тут руки Лимона начали как будто оттаивать. Он знал, что будет больно, но не думал, что настолько…

Когда их выгружали, он уже мог стоять, но ещё не мог хвататься руками — пальцы были чужими.

Здесь, куда их привезли, раньше держали какую-то фермерскую технику. Об этом говорили широкие и высокие ворота сарая, характерный запах копоти и смазки, сваленные в углу грубые колёсные диски без шин… Прочее железо предусмотрительно прибрали. Под стенами кое-где была набросана солома, прикрытая каким-то тряпьём. Сильно избитых уложили туда, остальные расположились как попало.

Гас в сознание не приходил. Он тяжело дышал открытым ртом, губы запеклись, в уголках насохла жёлтая пена.

Всего в сарае было сейчас девятнадцать человек, из них один взрослый. Тоже сильно избитый, с бесформенным носом и синяками вокруг обоих глаз, он пребывал хотя бы в сознании. Впрочем, толку от этого было ноль: парень пристально смотрел перед собой и судорожно качался взад-вперёд, взад-вперёд.

Зее чистым платочком прочистила Лимону глаза от гноя; глаза продолжали слезиться, но уже можно было что-то видеть. Тут же кто-то посоветовал в глаза поплевать, а кто-то — полить мочой; мол, верный метод; Лимон подумал и отказался. В «Спутнике разведчика» про глаза почему-то ничего не говорилось — разве что о том, как вести себя ночью: никогда не смотреть в костёр и на фонари, а если хочешь что-то увидеть в темноте — то направлять взгляд в сторону от цели…

Ночные события они с Зее больше не обсуждали. Наверное, потому что наслушались чужих историй, пока ехали. Было до обидного одинаково: подкрадывались, чем попало били сонных, связывали, издевались… Это была облава, облава организованная, управляемая, имеющая цель. Разве что пандейская разведгруппа чуть было не испортила деревенским всю масть… но не испортила — как-то они просочились, не столкнулись; а жаль.

Больше половины из тех, кто сидел сейчас в сарае, были с Лимоном и Зее в лагере, а остальные собирались туда приехать — но как назло почему-то ни одного знакомого лица среди них не оказалось; город, совсем ведь небольшой, теперь, после смерти, будто всё открывал и открывал новые кармашки, складочки, закоулки. Кто раньше слышал про Горное училище? Оказалось, было в Шахтах и такое. Маленькое, на тридцать человек всего… И была ещё какая-то Арифметическая школа, тоже маленькая — но, что характерно, в Военном городке, где Лимон, как он думал, знал каждый миллиметр пространства.

Двое из Горного сидели тут уже третий день и теперь распоряжались на правах старожилов. Одного звали Радку Леф, второго — Динуат Яррик. И тут город снова стал маленьким, потому что вдруг выяснилось, что Дину — ближайший друг Пороха, только из Шахт. Семьи Пороха и Дину плотно и радостно дружили: когда-то их отцы в один день женились на подружках-неразлучницах… Радку и Дину попались деревенским ещё до облавы, они пытались украсть овцу из стада. На них спустили собак, и просто чудо, что обошлось без увечий. Радку досталось сильнее, на левую ногу он старался не наступать; Дину уже оправился. Прозвище у него было «Сынсын», что на горском языке означало «молоток», «кот», «кобель», «чирий» — и много что ещё. У горцев полно таких слов, которые имеют множество значений. Как «джакч», например. Попробуйте назвать все значения слова «джакч». Тоже, кстати, слово-то горское… Вернее, горцы говорят «чакч», но они и наши многие слова коверкают на свой лад. Не Саракш, а Саракч. Не Мировой Свет, а Яр-Чакч. А ещё чакчем они называют горный лук — который, когда цветёт, выбрасывает стебли толщиной в руку и с фиолетовой глянцевой шишкой на конце.

Понятно теперь, отчего горцы немногословны?

Окон не было; подкопаться под стену сквозь цементный пол… нет, Лимон не строил иллюзий. Отдушины между крышей и стенами? — ну, очень высоко. И они очень узкие. Пару раз через эти отдушины пробирались внутрь любопытные вороны — и видно было, что пролезают они с трудом. В общем, Лимон решил не разбрасываться силами. «Спутник разведчика» рекомендовал в подобных ситуациях ждать, когда куда-нибудь повезут или поведут: тогда шансы на успех побега резко возрастали.

Часа через два приволокли еду: большую кастрюлю мелкой варёной в мундирах картошки, миску мутного рапсового масла, серую соль, хлеб. Вместо вилок-ложек дали что-то вроде кидонских палочек для еды. Оказалось вполне приемлемо: натыкаешь на палочку картофелину, обмакиваешь в масло, посыпаешь солью, дуешь, чтобы не обварить язык… Запивали это жидким овсяным киселём из жестяных кружек.

— Нормально кормят, — заранее предупредил Дину, — не набрасывайтесь, всем хватит. Посуды может не хватить, а жратва ещё и останется.

Так оно и вышло.

К еде у Лимона как специально отошла правая рука; левая ещё слушалась плохо. Поэтому он ел попеременно то картошку, то хлеб. Кстати, чёрный хлеб, обмакнутый в масло и тоже посыпанный солью, был едва ли не вкуснее картошки.

После еды почти сразу приехали покупатели.

Ворота дёрнулись и отъехали в сторону, образуя узкую высокую пылающую щель. Лимон прикрыл глаза ладонью. По очереди вошли трое. На ярком фоне силуэты казались тонкими, но сразу же раздавались в ширину, как только вошедшие делали несколько шагов внутрь сарая.

Двое были типичными молодыми фермерами, хоть прямо сейчас лепи их на плакат: тяжёлые солдатские ботинки, заправленные в них трактористские синие лоснящиеся штаны на широких лямках и с нагрудником, яркие мягкие рубашки, клетчатые шейные платки, широкополые мятые шляпы. Они похожи — должно быть, братья-погодки. Третий вошедший был другим: в вырезанных из автопокрышки шлёпанцах на босу ногу, светлых широких штанах и длинной рубахе навыпуск, без головного убора; голова его была странной формы, но странность эта понималась не сразу, не с первого взгляда — только когда он повернулся в профиль, Лимон увидел, что у него практически нет подбородка, а лоб, наоборот, как бы надутый и выступающий и вперёд, и в стороны.

— Ну вот, пока всё, — сказал он странным высоким голосом. — Следующую партию завтра только подвезут.

— Дохлые какие-то, — сказал один из фермеров.

— Так они дохлые, потому что без понимания сидят, — сказал второй, постарше. — Тебя так опусти — тоже дохлым покажешься… Эй, город! Мне человек пять нужно на стройку. Кормлю от пуза, с мясом каженный день, и работа чистая, без напряга. Давайте, кто молотком махать умеет? А то чичас свиноводы понаедут, будете в станках со свиноматками кувыркаться да с болтушки пенки снимать. Ну, кто рубанок от рубильника отличить может?

Лимон поймал вопросительный взгляд Дину, глазами показал на Гаса. Дину понимающе кивнул.

— А я, наверное, пойду, — прошептал Радку.

— Валяй, — так же тихо ответил Дину. — А куда ехать-то? — громко спросил он фермеров.

— Хутор Весельчаки, — сказал старший, а младший почему-то заржал. — Километров полста отсюда.

— Пиши письма, — сказал Дину и протянул Радку руку. — Не теряйся.

— А то вам не всё равно, куда ехать? — спросил человек без подбородка, и Лимон узнал этот голос. Тогда он показался ему детским.

Этот человек зарезал Илли.

Глава шестнадцатая

Гас умер под утро, так и не придя в сознание. Он просто перестал дышать, и всё. Лимон долго колотил в ворота, требовал, чтобы открыли — хотя толком не знал, зачем. Просто что-то надо было делать. Наконец Зее и Дину оттащили его и не то чтобы успокоили, но — смирили.

В сарае, не считая мёртвого Гаса и погружённого в себя взрослого, осталось шесть человек. Помимо Лимона, Зее и Дину, это были два третьеклассника из «серой» гимназии и молчащая девочка примерно того же возраста. Кто она, откуда — понять было нельзя. На ней был балахон, сделанный из мучного мешка (что именно мучного, ясно было по штемпелю) и бахилы — наверное, тоже из мешка, только более грубого и толстого. Зее пыталась её разговорить, но без толку.

Остальных продали. Лимон не сомневался, что с утра продадут и их.

Весь вчерашний день, пока было светло, он обшаривал сарай в поисках хоть какого-то оружия — обрезка трубы, палки, куска арматуры… Но нет — хозяева хорошо подготовились к приёму гостей. Только бесполезные колёсные диски, веник, тряпьё. Жестяные кружки, палочки для еды.

Всё.

В туалет выводили. Питьевая вода стояла в деревянной бадейке без ручки.

Вечером, когда продали последнюю партию — кажется, действительно для ухода за свиньями, — Лимон начал подметать пол. Он тупо и аккуратно мёл, и мёл, и мёл — сначала от центра к стенам, потом вдоль стен. Кучка пыли и всяческого сора росла. Потом он сел перебирать тряпьё. Это приходилось делать уже почти исключительно на ощупь, свет мерк. Но пока он не померк окончательно, Лимон нашёл несколько вещей, которые могли пригодиться: разорванная на спине рубашка из плотной ткани, несколько здоровенных непарных носков, детские ползунки, прожжённая в нескольких местах непромокаемая накидка. Её было очень трудно порвать голыми руками, тогда Лимон заточил о цементный шершавый пол палочку для еды и с её помощью сделал несколько проколов-надрезов в неподатливой ткани; после этого она стала рваться на ленты.

— Что это будет? — тихо спросила Зее.

— Ещё не знаю, — соврал Лимон. — Рви теперь ты…

Потом, в полной уже темноте, он стал руками перебирать собранную пыль. Что-то совсем лёгкое — в основном это были щепочки и сухие листья — он отсеивал, более тяжёлый и плотный мусор ссыпал в носки, вложенные один в другой. Подливал немного воды из кружки, трамбовал, досыпал снова. Наконец получилось две увесистые колбаски. Их он засунул в оторванные рукава рубашки, завязанные узлом у манжет. Это уже стало походить на дубинки. Потом — всё так же вслепую — стал плести из матерчатых лент тугие косички. Из косичек сделал удобные ручки с петлями, чтобы дубинки не выскользнули из рук. Смочил дубинки ещё немного, чтобы не пересохли за ночь, и оставил пока. Теперь нужно было наточить как можно больше палочек для еды…

— Ты хочешь уйти прямо отсюда? — тихо, на ухо, спросил Дину.

— Нет, с дороги, — так же тихо ответил Лимон. — Не думаю, что нас станут обыскивать.

— Это да. Значит, надо попасть в одну партию…

— Ага. Типа, мы Гаса одного не оставим…

Но под утро Гас умер. А Лимон почувствовал, что больше так не может…

Сначала неразборчиво загалдели голоса, а следом раздался рёв трактора. Потом рёв снизился до нормального бормотания, а ещё немного спустя звук сдвинулся и удалился.

Охотники отправились на охоту.

С этого момента заработал основной план.

Дину подсадил Лимона, и тот забрался на балку, проходящую над воротами. Балка была узкая, чуть шире ступни, но впереди неё и на метр выше проходила стяжка стропил, так что получалось даже удобно: стоишь пятками на балке, руками упираешься в брус… Зараза, этот брус состоял из сплошных заноз! Надо было сообразить взять наверх каких-нибудь тряпок… ладно, потерпим.

Лимон пристроился над самым краем ворот — там, где образуется щель, через которую входят. И приготовился ждать.

Но ждать почти не пришлось. И даже Дину с Зее едва успели занять свои позиции: Зее перед дверью на одном колене, низко наклонившись вперёд, и Дину за спиной — делает вид, что душит её за шею; и третьеклашки не очень уверенно заголосили: «Ой, не надо, ой, не надо!..» — когда заскрипел ворот, и дверь, подёргавшись, начала отъезжать.

Она отъехала ровно настолько, чтобы человек мог протиснуться боком. Лимон глубоко вдохнул и задержал дыхание.

Сначала вдвинулась кастрюля с кашей, потом шляпа. Потом вошедший увидел Зее и Дину — и застыл.

Лимон отцепился от стяжки и, напрягши пресс, рухнул вниз, точно на шляпу. Раздался сухой хруст, потом — грохот отлетевшей кастрюли. Тёплая волна ударила Лимона в лицо, он едва успел зажмуриться. Вскочил. Дину уже отволакивал обмякшее тело в тень.

— Тихо! — скомандовала Зее, и третьеклашки тут же замолчали.

Лимон снимал с лица налипшую кашу. А ведь могла быть горячая, подумал он мельком. Дину обшаривал убитого.

— Нож, — сказал он. — И пистолет. Кому что?

— Нож, — сказала Зее.

— Ты как стреляешь? — спросил Лимон.

— Нормально. Правда, пока только по мишеням… — Дину выпрямился. — А что?

— У меня ещё руки не совсем свои, — сказал Лимон. — Так что пистолет тебе.

— Хорошо, — сказал Дину равнодушно.

Лимону не понравилось это равнодушие, но он промолчал. Подошёл к трупу. Постоял над ним. Это был незнакомый парнишка примерно его лет. Ну и всё, подумал Лимон.

Никаких чувств и ощущений не было. Просто усталость. Уже привычная.

— Кто-то идёт, — сказала Зее.

— Работаем, — сказал Лимон. — Дину, стрелять в крайнем случае, помнишь?

— Угу, — сказал Дину.

Зее метнулась к воротам, взяла конец верёвки — точнее, косицы, сплетённой из той непромокаемой накидки, — села в намеченном месте в той же позе: на колене, руками в пол, низко опустив голову — чтобы не было видно светлого пятна лица. С другой стороны от щели, взявшись за другой конец верёвки, сел Лимон. Дину отошёл на несколько шагов, встал спиной к воротам, левую руку заложил за спину, правую вытянул — то ли целясь в кого-то, то ли просто показывая.

Третьеклашки уже без команды заныли: «Ой, не надо!..»

Резко стало темно. Светлый прямоугольник на полу почти полностью заняла тень. Потом Лимон увидел ноги. Здоровенные ноги в резиновых сапогах с обрезанными голенищами.

— Что вы тут…

Ноги переступили и продвинулись чуть вперёд.

— Да что за джакч!

— Ха! — сказал Лимон; выждал полсекунды и рванул верёвку на себя и чуть вверх.

Получилось! Они с Зее дёрнули почти одновременно, и обладатель огромных резиновых сапог опрокинулся назад, звучно приложившись затылком. Лимон тут же подскочил к нему и дубинкой изо всех сил вмазал в район солнечного сплетения. Зее уже тянула за одну ногу, Лимон вцепился в другую — поволокли!

Тяжёлый, гад…

Но на три шага оттащить удалось.

— Руки вяжи!

Вдвоём быстро как смогли перемотали скрещенные запястья — тоже крестом. Крест на крест. Кидонский знак…

— Кляп!

Зее всё помнила чётко.

Лимон рывком раздвинул челюсти пленника, и Зее воткнула в рот — поглубже, поглубже! — свёрнутую тряпку.

— Ноги.

Уже спокойнее связали лодыжки. И, наконец, пропустили отдельную верёвку между путами и почти притянули лодыжки к запястьям — хоть сейчас на картинку в «Спутник разведчика». Мешал только толстый живот.

— Не порвёт? — тревожно спросила Зее.

— Не знаю, — сказал Лимон. — Но верёвка уже всё.

— Вижу…

— Дину, что снаружи?

— Пока тихо.

— Зее, нож держи наготове…

Он ощупал огромное и почему-то очень горячее тело. Ещё один пистолет и ещё один нож, на этот раз вообще какой-то кривой жабокол размером чуть поменьше кавалерийской сабли. И ещё ножичек, складной… Всё? А, нет, запасной магазин — отлично.

Вот теперь можно и присмотреться — кто таков?

— Я его помню, — сказала Зее. — Он нас вчера сгружал. Кажется, его то ли Хряком звали, то ли Кабаном…

По лицу нельзя было сказать, сколько толстяку лет. И по рукам тоже. Пухлые, обветренные, грязные. Ну и ладно. Не интересно.

— Ну что? — сказал Лимон. — Третьего не ждём?

— А этого?

— Пусть пока валяется…

И тут Лимону показалось, что глаза толстяка моргнули. То есть чуть-чуть приоткрыл их и тут же зажмурил, но зажмурил крепче, чем было.

— Эй, Кабан, — сказал он и пнул толстяка в бок. — Очнулся?

Тот сделал вид, что не слышит. Лимон со щелчком раскрыл складной нож. Толстяк распахнул глаза и замотал головой. И даже замычал через нос.

— Очнулся, — сам себе покивал Лимон. — Много вас там ещё? — он кивнул в сторону щели. — Один, два? Три, пять, двадцать?

Толстяк таращился.

Лимон присел на корточки. Поднёс нож к кончику носа толстяка.

— Слушай меня, ты. Рабовладелец. Сейчас я буду медленно называть цифры. Сколько ваших там ещё осталось. Когда надо будет, ты моргнёшь. Если моргнёшь неправильно — а я по глазам пойму, что ты врёшь, — я для начала отрежу тебе нос. Понял? Моргни. А теперь поехали. Один? Два? Три?

Толстяк судорожно сжал веки.

— Ну, молодец. Пока живи…

— Кто-то идёт, — сказал Дину.

Лимон вскочил. Передёрнул затвор пистолета. Какая-то не наша модель… Предохранитель был автоматический, как у «герцога» — срабатывал при обхвате рукояти. А вот как вынимается магазин?.. ладно, разберёмся после.

Лимон молча показал Дину и Зее, где им стоять, сам присел, прикрыл лицо локтем. В первую секунду не увидит, а потом — плевать. Дину распластался по стене, в руке — дубинка. Зее присела за спиной Лимона.

Ну же…

— Эй вы, говнорезы, чего ворота не запираете? — раздалось со двора. — Разбегутся тараканы — самих вас продам свинарям…

Из-под локтя Лимон увидел здоровенного — на этот раз не жирного, а именно по-деревенски здоровенного, жилистого и явно очень сильного парня, босого, в выцветших солдатских штанах, голого по пояс. Оружия видно не было — впрочем, это ещё ни о чём не говорило, и у этих двоих пистолеты были заткнуты за пояс сзади. Он стоял по ту сторону ворот и, приложив руку ко лбу, вглядывался в сумрак сарая.

Если сейчас не войдёт, придётся стрелять, подумал Лимон. Жаль, лучше бы ещё немножко потихариться…

И тут в глубине сарая закричала немая девочка. Это было так неожиданно и страшно, что Лимон чуть было не обернулся.

— Я кому говорил — моих девок не трогать? — и парень быстро вошёл в сарай. — Таху, у тебя ещё…

И тут Зее за спиной Лимона издала странный хакающий звук. Что-то чёрное метнулось в воздухе, а парень вдруг схватился за живот, замер, недоверчиво посмотрел вниз — потом медленно повернулся и на подгибающихся ногах двинулся к выходу. Дину ударил его дубинкой — но попал не по голове, а по плечу. Тот лишь дёрнулся…

— Держи его! — закричала Зее.

Дину прыгнул на полуголого, как защитник при игре в мяч: ударяя в корпус плечом и скрещенными руками. Удар пришёлся в бок. Парень отшатнулся, но на ногах устоял; Дину перекатился через плечо и снова принял стойку для прыжка. Лимон бросился к деревенскому, но Зее неожиданно обогнала его, прыгнула и повисла у того на плечах, вцепившись пальцами в лицо. Парень взвыл и крутнулся на месте, и только тут Лимон увидел — вернее, понял, — что из живота его торчит рукоять ножа. Парень пытался отодрать скрюченные пальцы от своего лица, и это у него наверняка получилось бы — поэтому Лимон повторил то, что сделал Дину: прыжок защитника. Но он бил в живот…

Ощущения были такие, будто Лимон врезался в кирпичную стену — и всё-таки проломил её. Парень рухнул на спину, прижав Зее, Лимон навалился на них сверху. Наверное, можно было вставать, вернее, нужно было вставать, но тело вдруг перестало слушаться. Непонятно с чего вернулись вдруг вчерашние онемение и неподвижность… Лимон наконец сумел сползти вбок, и тогда Зее тоже начала выбираться.

Потом Лимон увидел в своей руке пистолет. Так с ним и бросился. Ну… бывает.

И тут он увидел, как к ним приближается немая девочка. Она шла, странно выворачивая ступни и слегка расставив руки. Голова её была наклонена и повёрнута немного в сторону, поэтому смотрела она косо и исподлобья. Зрелище было совершенно кошмарное…

— Что, всё? — спросила она глухо.

— Не знаю, — сказала Зее, отодвигаясь. Она тоже не могла встать.

Немая девочка подошла вплотную и упала на колени — почти ткнувшись ими в голову лежачего. Лицо его было в нескольких местах разодрано до мяса. Несколько долгих секунд она смотрела на это лицо, потом подняла руки и обрушила на него свой кулачок. Потом ещё раз и ещё…

— Ты что? — спросил Лимон.

— Пусть, — сказала Зее. — Это он — Илли… ну… и её, наверное, тоже…

Ноги лежащего вдруг немного согнулись в коленях, задрожали и распрямились. Резко запахло дерьмом.

— Всё, — сказала Зее. — Ты убила его.

— Правда? — спросила девочка.

— Правда.

— Это хорошо… он больше не будет…

— Не будет. Ты посиди там ещё немного, хорошо?

— Нет, я с вами.

— А потом с нами. Не сейчас. Не сию минуту… Джедо, ты как?

— Сейчас будет нормально…

Лимон сел, потом встал. Всё тело болело. Это что, я так вложился в прыжок? Похоже на то…

— Сейчас… — только не допустить, чтобы началась дрожь. Что там надо? — запрокинуть голову, высунуть язык и подышать открытым ртом? Вдох — выдох… вдох — выдох… ну и ещё разочек… — Я готов.

Потом он понял, что только что возникла какая-то несообразность. Ведь Илли убил тот гад, который без подбородка. А Зее сказала…

— Ты сказала: «это он — Илли». Он — что?

— Он… изнасиловал её. Они и меня хотели… но Илли убили, начался скандал…

— Ясно… Тогда бери свой ножичек, и пошли. Дину, ты в норме?

— Вполне. Хотя думал, что выбил плечо. Как каменный, джакч. Извини, Зее.

— Ничего.

Лимон, держа пистолет двумя руками стволом вниз, приблизился к щели и наконец-то выглянул наружу.

Перед ним расстилался весьма обширный двор, местами засыпанный щебнем. Слева виден был высокий неряшливый забор из жердей, перед ним косо врос в грязь тракторный прицеп с каркасом для тента. Дом, большой, сложенный из шлакоблоков, двухэтажный в центре и с двумя одноэтажными пристройками по бокам, стоял справа. Прямо — открывалось пустое свободное пространство, некоторое время Лимон ничего не мог понять, потом сообразил: там, наверное, начинался обратный скат холма, дальше шла какая-то не видимая отсюда долина, а ещё дальше угадывалась лесистая невысокая гряда Гуррахачи, сейчас почти скрытая туманной дымкой и почти сливающаяся с небом. А это значит, что там, по долине, проходит шоссе, до которого отсюда самое большее десять километров…

— Дину, — позвал Лимон. — Готов?

— Вроде бы.

— Как ты думаешь, где они?

— Не знаю.

— В доме?

— Не думаю. Деревенские днём редко в доме сидят.

— Вот и я так думаю… Этот гад откуда пришёл, с какой стороны?

Дину задумался.

— Я его увидел… вон там. То есть он шёл не из дома, а скорее из-за дома. Дорожек тут нет…

— Угу… Слушай, обыщи его, а? Я что-то…

Дину внимательно посмотрел на Лимона.

— Ты совсем жёлтый, — сказал он. — Ладно. И вообще — посиди пока. Вот тут сядь и сиди. Дыши деревенским воздухом.

Лимон так и сделал. Привалившись плечом к створке ворот, он опустился на пол и стал смотреть перед собой. Объёмная картина почему-то вдруг стала плоской, чуть размытой по краям. Пейзаж… Маркиз любит рисовать такие вот пейзажи. У него вся комната ими завешена. И у Лимона над кроватью висит картина: горное озеро, деревянный причал, у причала полузатонувшая лодка.

Вернулся Дину.

— Ещё один ножик, — сказал он. — Девушка довольна?

— Девушка довольна, — подтвердила Зее.

— А ты уже не хрипишь, — сказал Лимон.

Она потрогала горло:

— Ещё болит. Но уже сносно.

— Надо идти, — сказал Лимон. — Если мы хотим выбраться.

Глава семнадцатая

Ночь они провели в придорожном винограднике, не сомкнув глаз и в буквальном смысле слова не снимая пальцев с курков. То есть младшие, конечно, спали, и Дину провалился в лихорадочный полусон-полуобморок, но ни Лимон, ни Зее не испытывали ни малейшей потребности в сне. Обоих трясло; Лимону хотелось говорить, говорить, говорить, и он только огромным усилием воли заставил себя заткнуться: ночью звук уходит далеко; Зее, напротив, впала в мрачность, несколько раз огрызнулась, потом просто замолчала. Они сидели и вслушивались в темноту, и темнота не обманывала их ожиданий: кто-то не очень крупный, но упорный ломился сквозь колючие заросли, высаженные по краю виноградника, кто-то деятельно плескался в канаве; вдали лаяли собаки — но, слава Свету, лай не приближался. Вообще-то Лимон сомневался, что за ними устроят погоню — испугаются, пойдут искать добычу полегче.

Пожар уже потух — в конце концов, дом не деревянный, огню там не разгуляться; а бочки с соляркой сгорели довольно быстро — плотный дым валил часа два, расплываясь в вышине грязно-серым грибом, потом иссяк… У вернувшихся охотников за рабами наверняка найдётся много дел на пепелище.

Но даже злорадства Лимон не испытывал. Какое-то опустошение. Почти то же самое, что было тогда, в лагере — не сразу, как накрыло, а потом, позже…

Или — когда стало понятно, что в городе нет живых.

Или…

Хорошо, что Шило сбежал, подумал Лимон. Так бы не знал сейчас, что с ним делать. Маленький мерзавец. Он вдруг вспомнил, как Шило просился в отряд. Где сейчас Сапог, интересно? Массаракш, как бы нам снова собраться… Но уже не будет Илли и Костыля. Уже не будет. Никогда не будет.

Но за Илли мы отомстили. Он вспомнил глаза этого урода… без подбородка… когда тот понял, что сейчас будет. А вот так, сказал ему Лимон. Мы вам ничего не сделали. Ничего. А теперь — не будет пощады. Сволочи. Вы нас заставили. Ну и горите огнём…

Они убегали, а тот безумный парень, что всё время качался, и качался, и качался, теперь плясал на фоне стены дымного пламени, разом охватившего бочки. И за рёвом огня не слышно было воплей урода. Нет, немного слышно… совсем чуть-чуть.

Всё правильно сделали, сказал Лимон сам себе. Прислушался. Возможно, тот, кто мог возразить, спал. Или просто не хотел возражать. Значит, всё правильно.

Жирного Кабана не убили, оставили в сарае. Сарай поджигать не стали. Против Кабана никто ничего плохого не сказал. А урода — убили. Так и надо.

И не его одного. Впрочем, других всё-таки в драке, а его уже после, но — какая разница. Уродам — уродская смерть.

Папка, сказал Лимон про себя, ты-то как считаешь? Ты ведь должен ещё где-то рядом бродить… А может, ты жив? Может, ты уехал к себе на заставу? Поэтому я тебя не слышу? Деда ведь я долго слышал, когда тот умер, а тебя — совсем не слышу, и маму тоже. Может, всё не так плохо?..

Или вы не хотите со мной таким разговаривать?

Так ведь я только сегодня таким стал. Каким? Таким.

Он замолчал и стал только слушать. Ночь по-прежнему чем-то хрустела, шуршала… Потом совсем неподалёку — наверное, сразу за шоссе — завопили лягушки. Начала одна, ответила другая — через минуту это был хор. Ещё через пять минут хотелось заткнуть уши.

Застонал Дину. Наверное, неудачно повернулся. Лимон дотянулся до него, потрогал повязку. Почти сухая. Он не знал, хорошо это или нет. Пусть будет хорошо. Ничего, завтра Дину будет у врача. Всё обойдётся. Любой ценой — всё обойдётся.

Он испытал прилив какого-то мрачного восторга.

— Что там? — прошептала Зее.

— Вроде всё путём, — сказал Лимон.

— «Всё путём», — передразнила Зее. — Ты из офицерских, а говоришь, как солекоп.

— Мы из простых, — сказал Лимон. — Родители на электростанции работали. Отец инженер, мать — техник. Пришла разнарядка… и вот. Я как раз в школу пошёл.

— Понятно, — сказала Зее.

— Из-за этих лягушек мы ничего не услышим, — сказал Лимон.

— Вряд ли нас ищут, — сказала Зее.

— И всё равно.

— Это конечно.

— Я думаю, надо отползти, — сказал Лимон. — Метров на пятьдесят. Будет обидно, если прихватят из-за лягушек.

— Давай, — согласилась Зее. — Только…

— Что?

— Да… ни демона не видно…

— Ну так и нас не видно тоже.

— Это да. Ты вперёд, я следом.

Лимон закинул двустволку за спину — по-охотничьи, стволом вниз — и на корточках, руками и отчасти головой находя проход между лозами, полез вперёд. Один ряд… второй… какая-то проволока, джакч… кстати, утром не забыть отломать кусок подлиннее… как сегодня проволоку искали, смех…

Потом несколько рядов были совсем редкими, а дальше вдруг встала стена. Ну так же не сажают виноград… выходит, сажают. Сплошняком. Что за люди, джакч… одно слово, овцелюбы.

— Всё, пришли, — сказал Лимон.

— Здравствуйте, девочки, — передразнила Зее.

— И ты знаешь?

— А кто не знает? Тссс…

Лимон прислушался. Лягушачьи вопли продолжались, но уже не заглушали другие звуки. Например, кто-то опять ломился через заросли…

— Вот это и есть ёжики, — сказала Зее. — У нас дома жил. Ужас. Особенно ночью. Еж, проходящий сквозь тумбочку… Держи.

— Что?

— Шинельку прихватила.

— Умничка.

— А то.

Лимон как мог расстелил «шинельку» — на самом деле, конечно, плащ-дождевик, прихваченный из дома в качестве трофея. Джакч, сколько мы добра спалили! — с каким-то дурным весельем подумал Лимон. И как мы его палили!

— Поместимся?

— Дык.

— А чего ты такая была примороженная?

— Замнём, а?

— Давай замнём.

— На самом деле… — и Зее замолчала. — Не могу объяснить. Знаю, а объяснить не могу. У тебя так бывает?

— Не скажу, что каждый день…

— Тебе холодно?

— Нет.

— А чего дрожишь?

— День такой.

— Слушай, Джедо…

— Давай ты меня Лимоном будешь звать? А то я долго вспоминаю, кто такой Джедо.

— А почему Лимон?

— Да… я, когда в нашу гимназию поступил, сразу подхватил желтуху. И ещё, когда нервничаю, такой вот коркой с бугорками покрываюсь. Ну — конечно, Лимон, кто же ещё?

— Вот такой коркой?

— Ага.

— А ты нервничаешь?

— Что-то вроде. Не знаю. День тяжёлый. Ты тоже была…

— Лучше не вспоминать.

— Вот.

— А… Лимон…

— Что?

— Я хочу спросить… ты не обидишься, нет?

— Не знаю.

— А, всё равно. Ты и Илли… вы были как?

Лимон вдруг почувствовал, что его пробивает потом.

— Мы… не знаю, как правильно… ну, дружили, что ли. Она мне… очень нравилась. Только не подумай, что…

— Я ничего не думаю.

— Вот как с парнями. Илли была свой парень. Если ты понимаешь…

— Конечно.

— Но вот такого…

— Что?

— Вот как с тобой сейчас…

— Лимон…

— Да.

— Наверное…

— Что?

— До утра мы доживём. А до вечера?

— Не знаю. Воля Света.

— Или командира.

— Не смейся. Какой из меня командир…

— Самый лучший. Даже не думала, что такие бывают.

— Зее…

— Что?

— Ты сама — как?

— Я… как-то. Я будто падаю с какой-то башни… или выше башни… что бывает выше башни?

— Запускают шары.

— С шара. От самого Мирового света.

— Ты не падаешь, ты летишь.

— Как скажешь, командир. Есть не падать. Есть лететь.

— Слушай, а…

— Что?

— Тебе удобно?

— Слегка.

— Ложись вот так.

— Ага.

— Лучше?

— Смеёшься?

— Тихо!..

Что-то громко сломалось совсем рядом.

— Это я ногой, извини.

— Понял.

— Лимон…

— Что?

— Не знаю. Просто… просто… только не… если ты меня не поцелуешь, я умру…

— Зее…

— Ага. То, что ты думаешь…

— Я сейчас… ни о чём…

— Тссс… Дай руку…

— Зее…

— Не говори ничего… лучше ничего не говори…

Лимона охватил жар. Жар распирал. Рука, ведомая тонкими, но сильными пальцами Зее, ощутила под ладонью сначала мягкое и шелковистое, с чем-то маленьким горячим торчащим, потом прохладное и податливое, потом снова горячее, но уже бешено вжимающееся и мокрое…

— Да… да… да… — шептала Зее. — Трогай… я хочу, чтобы ты меня трогал…

— Зее…

— Ты знаешь, что делать…

— Я никогда…

— Всё ерунда… вот так… да расстегни же пряжку, джакч… вот так, вот так… о-о-о…

— Зее…

— Молчи, дурак, только молчи… Молчи!

И Лимон молчал.

И потом, когда они отвалились друг от друга, ничего не видя, но всё чувствуя, не нуждаясь в словах, а только в прикосновениях, Лимон всё-таки сказал:

— …так не бывает…

Элу Мичеду, класс 5-й «синий»

«Как я провёл лето» сочинение

Сочинение № 9 из 12

Я решил что, буду продолжать песать пока могу. Иначе вообще не понятно зачем. Это на зло. В горах холодно и дуит ветер. Мы ушли мало. Вожатый Трамп задыхается и падает. Он говорит что, у него, ещё и сломаны реббра. Мы ушли так что, станцию было видно ещё. Сверху. Там мы нашли пустой домик. Он сложен ис камней а щели забиты глиной, и крыша каменная плита. Старая чугунная печка бес трубы. Я нашол дрова и мы разожгли печ. Дым уходил вщель. Было тепло. Трамп сказал что, это такой дом были на тропах горцев чтобы, зимой когда ветер, было где укрытся. Я удивился что, горцы так рядом с городом и Трамп сказал что, да, ни чего страного потому, что они всегда. Где то рядом их древнее кладбище и, они туда ходят много лет. Когда он был как мы то, встречал в горах здесь горцев с дарами ихним мертвецам. И что после войны когда, сделали границу и всё, стало нельзя ходить, на кладбище всегда продолжали ходить и их убивали, а по мести горцы напали на санаторий и зарезали там всех кто был и, больше санаторий не работал и всё. Я не знаю правда, ли эта эстория. Но похоже правда. Потому что всякие страшилки расказывают странные а, правда всегда простая. Утром мы попробовали итти дальше но, вожатый Трамп не смок. Он сказал что бы мы оставили его в доме дали немного еды а, сами шли к пограничникам. И мы пошли бегом. Мы шли восемь часов. Когда мы пришли то, застава была пустая. То есть там были только собаки в клетках почти все мёртвые, но не все. От голода. Эмин нашол собачью еду и стал давать тем которые, ещё ели. Я сказал чтобы, он не открывал клетки, опасно. Но он не понял или не поверил. Я не видел, видел только Шиху Ремис. Он открыл и две собаки бросились на него и задушили. Шиху не успел. Он их убил но, не успел. У него не было оружия толко труба. Он их убивал трубой долго. Потом я пробовал звонить по телефону и рацию, ни не там, не там. Наверное мы всё таки одстались тут одни а, убиваем друг друга, зачем это неправильно. Я не знаю куда делись пограничники хотя, можетбыть их захватили пандейцы. На плацу я нашол непонятные гильзы но, немного. Не наш калибр и длина и, написано не по нашему. Гильз было мало восем штук и я решил что, это не расстреливали а стреляли в вверх.

Мы обыскали всю заставу чтобы, найти оружие хоть какое. Всё обыскали до нас но, мы нашли. На кухне. В поварской в сундуке лежали два охотничьи ружья старые, и патроны. И ещё порох и капсуля. И там же нож потом топорик-лопатка потом старый штык от шкендера это, такая императорская винтовка даже с гербом на ложе. Штык очень хороший. Жалко что один штык я, давно хотел шкендер себе. В гараже не осталось машин а должны. И лыжы пропали все. И мы похоронили Эмина и пошли обратно.

На ночь пришлос разбить палатку. Деревья тут низкие и широкие называются стланцы. Очень сильный запах. Потому что на этой высоте только идёт весна и растут шишки. Я проснулса сильно болела голова ещё, было темно. Рядом кто то шол какие то звери. Очень тижело. Всё хрустело и дрожжало. Я сидел с ружьём не уснул до утра. Когда зажогся Мировой Свет я вылес и увидил что, все кусты и деревья вокруг изломанные но, ни кого нет. Кто ходил? Не знаю. Потом мы сняли палатку побежали в нис. Нашли домик. В нём была кровь и рвота. Вожатого Трампа не было ни где. И следов. Я не знаю что, могло случитса. Маркис сказал что, что угодно. Я с ним, согласный. Мы долго сидели у домика и думали куда, теперь итти. Маркис сказал надо итти к Пороху. Но не через город. А если не через город то, по горам через речки к санаторию потом дальше. И мы пошли.

Конец соченения № 9

Глава восемнадцатая

Первую машину пришлось пропустить, над кабиной торчали головы, и когда она поехала мимо, Лимон насчитал в ней семь человек, а Зее — восемь. Зато вторая была небольшим пикапом, в котором явно ехали только двое. Лимон махнул рукой, и молчаливая девочка — Эрта, — волоча за собой обоих третьеклассников, выбежала на дорогу. Они кричали и размахивали руками. Пикап притормозил и пополз небыстро, однако не останавливаясь совсем; водитель и пассажир энергично озирались, не без основания предполагая засаду, да где там — Лимон кое-что смыслил в маскировке. Наконец машина остановилась на самой осевой напротив детишек, пассажирская дверь приоткрылась, там завязался какой-то разговор. Лимон не слушал — он считал до десяти.

На счёт «восемь» один из третьеклассников — это был полный джакч, но Лимон так и не мог запомнить их имена: Прек и Резар? Перт и Ренор? — в общем, что-то из древней истории… — и уж тем более научиться различать их (вы что, братья? — нет, раньше даже не знали друг друга…) — так вот, один из Прека-Ренора завопил, показывая рукой вверх по склону. Конечно, оба в машине уставились на невидимую угрозу…

Девять… десять.

Лимон выскользнул из-под травяной накидки, метнулся к кабине и сунул ствол ружья под рёбра пассажиру. Тут же раздался глухой удар: Зее стволом своего ружья пробила боковое стекло со стороны водителя, прохрипела:

— Руки!

— Вылезай! — в свою очередь рявкнул Лимон.

Пассажир — костлявый прыщавый парнишка лет шестнадцати, одетый в слишком просторную для него дорогую жёлтую кожаную куртку, — посмотрел на водителя — водительницу — и начал медленно выбираться наружу.

— На колени, потом мордой вниз, — сказал Лимон.

— Что вы делаете? — воскликнула водительница. Лимон мельком взглянул не неё. Взрослая тётка в очках, цветастом платке и меховой жилетке, светлые волосы стянуты назад в косичку или хвостик…

— Руки! — повторила Зее. — Руки на руль, джакч, смотреть перед собой, не шевелиться. Я психованная, поняла?! И молчать!

Лимон наскоро ощупал парнишку. Вроде бы пустой.

— Лежать, — повторил он. — Народ, быстро помогли Дину.

Дину уже плёлся, болтаясь вокруг толстого дрына.

Ребятня бросилась помогать.

— Отполз в кювет, — сказал Лимон парнишке. — Лёг, руки на голову, замер. Имей в виду — мне тебя пристрелить легче, чем так оставлять. Понял?

Тот ухитрился кивнуть.

Лимон не сдвигаясь с места, проследил, чтобы Дину погрузили в кузов. Туда же забрались и третьеклассники.

— Эрта!

Молчаливая девочка выросла перед ним.

— Гранату. Положи ему на спину.

Гранат у них, конечно, не было, но у Эрты в карманах была припасена пара булыжников — ровно на этот случай. Она наклонилась над лежащим, примостила булыжник у него между лопаток, выбралась из кювета.

— В кузов, — сказал Лимон.

Сам он достал из-за пояса пистолет, демонстративно передёрнул затвор, забрался в кабину, поставил ружьё между колен, сунул пистолетный ствол в бок водительнице.

— Зее, заходи с моей стороны.

Дождался, пока она села и захлопнула дверь.

— Поехали.

— Я никуда!.. — в голосе водительницы попёрли истерические нотки. — Без сына я никуда!..

— Ничего с ним не случится, — сказал Лимон. — Это просто камень. Поехали — быстро. У нас раненый. Или я пристрелю тебя и поведу сам. Доступно? До трёх. Раз… два…

Тётка газанула. От нервов — чересчур сильно, завизжали покрышки.

— Полегче. Раненого везёшь.

— Куда мы едем? Нигде никого… никаких врачей…

— Молча — вперёд. Когда надо будет, я скажу, что делать.

На самом деле он по-настоящему не знал, что будет дальше. Нельзя «засвечивать» санаторий. И что? Убить потом эту дурную тётку? Или высадить её где-то возле города, а дальше постараться вести машину самому? Не по ровному шоссе, а по крутому горному серпантину?

— Давай её здесь выкинем, — сказала Зее. — Я поведу.

— Нет, — сказал Лимон, поняв смысл сказанного. — Подальше. Около поворота на башню.

— Почему?

— Да просто так. Час топать обратно…

— Твоё слово, командир.

Некоторое время ехали молча.

— Дети, — сказала наконец тётка. — Почему вы такие жестокие?

— Э-э… — подавился словами Лимон.

— Подожди, — сказала ему Зее. — Жестокие. Потому что. За нас некому заступиться, кроме нас самих. Это жестокость? Мы жили и никого не трогали. Это жестокость? Нас захватили, связали, избили. Кого-то изнасиловали, кого-то убили. Просто так. Но это ведь не жестокость, потому что это же ваши сделали, не мы…

— Какие ещё наши? — испуганно спросила тётка.

— Деревенские. Ваши — это деревенские.

— Но мы никакие не деревенские! Я работаю в Передвижной школе, преподаю…

— Всё равно, — сказал Лимон. — Живёте среди них… Зачем едете в город, а?

Тётка испуганно посмотрела на него и промолчала.

— Вот и всё, — сказал Лимон. — Главное сказано.

— Но ведь…

— Там наши дома, — медленно и как-то в сторону сказала Зее. — Наши вещи. Наши родные. Наши, понимаете? Наши мёртвые. Вы ведь едете, чтобы пограбить нас? Порыться в могилах? Думаете, это легко и безопасно, да?

— Не пугай её, — попросил Лимон.

— Как скажешь, — и Зее, отвернувшись, стала смотреть в окно. — Только…

— Что?

— Мародёров всегда ставили к стенке, — сказала Зее.

— Хорошо, — сказал Лимон и ткнул тётку стволом в рёбра. — Останови.

Он никогда не видел, чтобы человек бледнел настолько быстро и до такой степени. Даже тот, без подбородка… впрочем, он, кажется, так до конца и не поверил…

Машина остановилась.

— Выходи, — сказал Лимон.

Тётка, не попадая по скобе замка, пыталась открыть дверь. Наконец открыла, выбралась. Застыла, зачарованно глядя на пистолет в руке Лимона.

— Садись на её место, — сказал Лимон Зее. Она кивнула, быстро перелезла на водительское сиденье, захлопнула дверь, поёрзала, дотянулась до педалей…

— Как тут всё противно, — сказала он. — Захватано…

— Поехали уж.

Зее ещё раз посмотрела на тётку, потом решительно нажала педаль. Машина прыгнула вперёд и понеслась, подпрыгивая.

Некоторое время ехали молча. Потом Лимон сказал:

— Спасибо.

Зее только дёрнула плечом.

Настоящая проблема возникла тогда, когда начало казаться, что всё уже позади. Лимон и забыл, что хорошая бетонка ведёт до Новых шахт, а дальше, к дамбе и к санаторию, дорога резко сужается, да и покрытие там не чинили лет… ну, давно не чинили; а зачем? Специально для семейства Поля и примкнувшего к ним старика Рашку? Какое дело городу до этих отшельников?..

Потряслись немного по колдобинам и ямам, а потом пришлось машину остановить: впереди лежало несколько валунов и плоских каменных плит, полностью исключающих проезд. Лимон вылез, подошёл к камням. Если подцепить тросом… можно убрать этот и вон тот. А остальные… крайне сомнительно. Лимон посмотрел вверх. Да, похоже, камни не сами упали с невысокого обрывчика, а привезены откуда-то и аккуратно выгружены. В любом случае…

В любом случае идти километра три. Не меньше.

Он вернулся к машине. Дину сидел, опершись спиной о заднее колесо. Молчаливая девочка Эрта обмахивала его куском картона.

— А где Зее? — спросил Лимон.

— Пошла с пацанами за водой, — сказал Дину и показал вниз; в колючих кустах виден был проход. — Ну что, дороги не будет?

— Не будет, — сказал Лимон. — Придётся пешком.

— Я так и знал. Джакч…

— Как себя чувствуешь?

— Не думал, что будет так хреново. Вы ведь меня не донесёте…

— Донесём, не суть. Другое дело, что… Наверняка должна быть другая дорога. Порох с Рашку где-то же проехали?

— Может, завалило уже после их проезда?

— Камни спецом привезли. На грузовике. С той стороны. И просто выгрузили.

— Забавно, — сказал Дину, хотя уж чего-чего, а забавного в происходящем не просматривалось. — То есть они изнутри заперлись… а как самим ездить, не подумали? А им ведь ездить надо…

— Мотоцикл пройдёт, — сказал Лимон. — Тютелька в тютельку.

— Не тот размерчик, мотоциклом много не навозишь… Я вот вспоминаю: на великах мы обычно этой дорогой ездили, но к озёрам была тропа и поверху… постой-постой…

Он закрыл глаза. Лицо у него было совсем серое, в мелких бисеринках пота.

— Должна быть другая дорога, — сказал Дину, не открывая глаз. — Через Старые шахты. Точно. Не могли ставить шахты без дорог…

— Старые шахты — это которые бункер или которые санаторий?

— Бункер, конечно. И ведь там могут солдаты оставаться, как я не подумал…

— Там давно нет солдат, так, пара сторожей…

— А вдруг? В городе есть электричество, вода. Откуда берётся? Потому что пульт — в бункере…

— Ты бредишь.

— Нет-нет. Я тоже кое-что помню. Кто-то говорил… что этот бункер — типа резервного командного пункта… только он замаскирован, сильно замаскирован, поэтому…

Раздалось шуршание. Из кустов по одному выбрались Зее и третьеклашки — каждый с большой бутылью в руках.

— Хватит? — спросила Зее.

— Не знаю, механик, вам виднее, — отозвался Лимон. — Может, и вообще не понадобится. Дину говорит, что должна быть дорога через Старые шахты. Не которые санаторий, а которые старый военный бункер. Ты там бывала когда-нибудь?

— Нет, — покачала головой Зее. — По логике вещей — дорога там может быть… но я тех мест не знаю совсем.

— Ясно, — сказал Лимон и задумался. Потом решил: — Давай так. Машину под откос — и пошли. Искать объезд… рискованно. Нет?

— Слушай, — сказала Зее. — Ты решаешь — я делаю. Потому что… иначе… я боюсь, что…

— Я понял, — сказал Лимон. — Давай столкнём машину и пойдём в санаторий пешком. Всё.

— Поможешь?

— Конечно. Дину, мы тебя малость потревожим…

— Зря, — сказал Дину. — Поехали бы через старые…

— Уже всё, — сказал Лимон. — Решение принято. Даже если оно неверное, отвечать мне.

— Понял, командир, — сказал Дину и протянул руки — чтобы ему помогли встать.

Потом, когда пикап подтолкнули с горки, и он исчез под обрывом, Лимон и Зее подхватили Дину с двух сторон, третьеклашки важно перебросили через плечи двустволки и подсумки с патронами, а молчаливая девочка Эрта теперь уже с настоящей гранатой в руке ушла вперёд и вскоре скрылась из виду. Дорога была чрезвычайно извилистая…

Дину держался неплохо, но всё же выдохся быстрее, чем хотелось бы. Он скрипел зубами, подстанывал, потом начинал издеваться над собой и над теми, кто его тащил, ругаться, требовать, чтобы его пристрелили, или требовал пить, или декламировал что-то, чего Лимон опознать не мог. Пить ему давали, и это минуты на две облегчало ситуацию; потом всё начиналось заново.

И поэтому, когда Эрта появилась снова — неподвижная, посреди дороги — её не сразу заметили.

Она стояла, держа правую руку на отлёте, абсолютно неподвижная, а напротив неё, точно такая же неподвижная, стояла, припав на передние лапы, большеголовая собака…

— Илир! — позвал кто-то сверху. — Илир, это свои!

Посыпались камешки, и по заросшему стелющимся можжевельником склону соскользнул незнакомый мальчишка лет двенадцати — в коротких штанах и безрукавой майке, весь ободранный, с короткими белёсыми волосами и необычными светлыми глазами. Лимон никогда его не видел раньше…

— Привет, — сказал он. — Это ведь вы — друзья Лея? Я вас сразу узнал. Ты — Джедо, а ты — Илли, правильно? И… не знаю…

— Не совсем, — сказал Лимон. — Но если ты поможешь нам дотащить этого парня до санатория, то будет просто замечательно. Кстати, мой брательник у вас? Хом, Хоммиль. Он же Шило.

— У нас, да. Так, а вам… вас… что-то серьёзное? А то я сбегаю за повозкой.

— Далеко ещё?

— Нормальным шагом — минут десять.

— Тогда понесли так. Подмени девушку, и вперёд.

— Меня зовут Брюан.

— Ты сын Поля?

— Да. Младший. Вы не представляете, как здорово, что вы его спасли…

— Ну, почему же не представляем, — сказал Лимон. — Очень даже представляем…

Глава девятнадцатая

Прошло дня четыре. Или пять. Или семь. Лимон вдруг не то чтобы потерял ощущение времени — но оно для него размылось, утратило важность и чёткость. Он засыпал когда попало и когда попало просыпался, что-то ел, не задумываясь о том, откуда бралась еда и где её взять завтра…

Из Дину вытащили дюжину крупных дробин и ввели лошадиную дозу микроцида; оперировал аптекарь Пщщь, в прошлом армейский фельдшер, гость этого дома; ему помогал Эдон, старший сын Поля. После операции Пщщь сказал, что несколько дробин так и останутся в теле, но это уже не так опасно — опаснее будет пытаться их достать. Он как-то не очень был похож на врача, скорее на пожилого рыболова с плаката про бдительность: это где рыболов вроде бы смотрит на поплавок, но видит и вражеского пловца-незаметчика… Неплохие были плакаты, Лимону они нравились; о серьёзных вещах в них говорилось с хорошей порцией юмора.

После операции Дину тоже по преимуществу спал, а когда не спал, с ним сидел Порох. Пороха было просто не оттащить от друга; Лимону казалось, что Порох и сам испытывает неловкость от такого своего поведения, но сделать с собой ничего не может. Ничего, сказал Эдон, когда Лимон поделился с ним наблюдением, это нормальная реакция… ну вот представь: сейчас появится твоя мать; ты ведь от неё ни на сантиметр не отойдёшь?

Про мать он сказал зря. А вот Шило… Шило два дня прятался, потом пришёл с повинной. Его спасло только то, что он не оправдывался и не врал. Лимон так и сказал: о прощении не меня просить надо, а Илли и Гаса. Это потом, когда всё кончится, найдёшь жреца, он тебе объяснит, что делать и как дальше жить. А сейчас просто запомни, что доверия к тебе нет — но это вовсе не значит, что надо бежать и вешаться на первом же суку. Просто я тебя не буду ставить на ответственные места. Смирись. Перевари это в себе. Любой мог уснуть. Выпало тебе. Обычно за такое пристреливают — другим в острастку. Но мне стращать некого…

Не Зее же?

— Давай так: будто ничего не было, — сказала она.

— Почему? — довольно глупо спросил Лимон.

— Мне… надо понять, — сказала она. — Это займёт… время.

Она странно выговаривала слова.

— У тебя кто-то?.. — Лимон не закончил, потому что боялся выбрать между «был» и «есть».

— Да, но не в этом дело. И вообще не в этом. Я даже не знаю… — и она повернулась и ушла.

Больше Лимон к ней с вопросами не приставал.

Поль захотел его увидеть на третий день. Лимон почему-то заволновался. Хотя, конечно, нервы что у него, что у остальных были просто никуда, всех бросало из жара в холод, из депрессии в возбуждение — как говорил отец, «мотыляло». Мотылёк, если кто не знает, это такая здоровенная ночная бабочка, которая летает по совершенно шальной непредсказуемой траектории, кидаясь из стороны в сторону. На подобные случаи Эдон держал два термоса с отварами сухих грибочков и трав: одни отвары успокаивали, другие, точно такие же на вкус — возвращали охоту жить. Лимон каждый раз на всякий случай пил из обоих.

Он сидел и на пару с Рашку набивал пулемётные ленты; пустых, ещё в заводской смазке, лент было много, патронов тоже немало, а припеки вдруг — и готовых лент на полчаса не хватит. Набить ленту — это тебе не автоматный магазин натыкать, тут не торопливость нужна, а обстоятельность. Неразработанные звенья ленты принимают патрон туго, неохотно, и иной раз приходится помогать себе лёгкими ударами деревянного молотка. И потом ещё раз проверить, чтобы донышки гильз все были в одну линию, ни одно не выступало… Мало смазки — плохо, много смазки — гораздо хуже, к ней прилипает пыль и песок, а значит — повышается вероятность отказа или задержки. Единый пулемёт П-96 «Огневал», возможных отказов — одиннадцать, возможных задержек — тридцать девять. Отказ отличается от задержки тем, что не может быть устранён силами боевого расчёта. Итак, отказы: первое: прогар гильзы газового двигателя; второе: прогар поршня газового двигателя; третье: чрезмерный износ боевой личинки затвора; четвёртое…

— …Джедо, мальчик мой, очнись, — услышал он голос Рашку.

— Да? — вскинулся Лимон. — Что?

— К тебе пришли.

Лимон оглянулся. У входа в «арсенал» стояла госпожа Тана, жена Поля. Она редко показывалась — наверное, так же, как и Порох, сидела со своим больным, не могла заставить себя отойти. Да если вдуматься, то и зачем, раз жизнь в санатории движется как бы сама собой, без чьих-то малейших видимых усилий?

Это как в старой сказке про домовых гномов, которые выполняли за людей любую работу по дому, пока тем не приспичило посмотреть — а как же это они всё так хитро делают? Посмотрели. Узнали. Теперь всю домашнюю работу делают сами…

Госпожа Тана здорово походила на собственных сыновей — высокая, худощавая, с белёсыми торчащими во все стороны волосами; Лимон даже сказал бы, что она похожа на постаревшую, но совсем не повзрослевшую девочку из Шахт, было там немало таких, которые проходили по категории «свой парень». Просто другие шахтинские девочки всё-таки взрослели, приобретали какие-то неприятные взрослые черты и привычки, а эта — нет. Вот в Военном городке таких девочек почему-то не было не то что совсем, но — почти совсем; воспитание, что ли, такое… военгоровские были подчёркнуто девочковые, бантиковые и платьичные, и с ранних лет их готовили для одного: быть добрыми жёнами для господ офицеров. А в Шахтах… там было что-то другое. Не так. Или не совсем так.

— Я вас не слишком отвлеку от воинских приготовлений, почтенные ровены? — с едва заметной насмешкой сказала она.

Ровенами — «святыми копьями» — издавна назывались монастырские ополченцы, вооружённые, как правило, обожжённой с одного конца и заострённой оглоблей.

— Думаю, нет, — сказал Рашку и сделал Лимону знак рукой: вали, мол. — Мы сейчас в равновесной ситуации: для мира у нас всего избыток, для войны — ничего нет. Думаю, мы ещё долго будем так вот болтаться.

— Просто Поль сейчас начал наконец говорить…

— Конечно, — сказал Лимон.

Он выбрался из-за стола и потопал следом за госпожой Таной. Ноги после долгого сиденья затекли — сильнее, чем затекали раньше, в гимназии, например, всё-таки эти гады что-то там повредили, когда связывали, — и надо бы наконец начать бегать кроссы, но постоянно что-то мешает…

— Он просил, чтобы я привела тебя, потому что считает, что ты главный среди ребят…

— Это ребята так считают, — сказал Лимон. — Вообще-то главным у нас должен был быть Са… Элу Мичеду, но он сейчас в городе, поэтому…

— Ты всё это ему расскажешь. Только пожалуйста, не нагружай его сверх меры, он всё ещё очень слабый. И — я говорила? — спасибо вам, что спасли его и выходили, это просто…

— Чем могли, — сказал Лимон.

Поль стоял у окна, по-птичьи подогнув одну ногу и рукой опершись о подоконник. Он уже походил на человека — пусть страшно худого, измождённого, но вполне живого; и даже лысая блестящая голова и совершенно безволосое и безморщинистое лицо — не как у младенца, конечно, но как у актёров-трансформаторов из театра «Манчолиа» — они приезжали в прошлом году, и город потом долго стоял на ушах от восторга, — даже это казалось не следствием долгой болезни, а просто стилем: ну, нравится человеку брить голову и брови, что с того?

Собака Илир лежала посреди комнаты, уронив тяжёлую башку на вытянутые лапы.

— Садись, — Поль показал на лёгкое плетёное кресло, одно из трёх, стоящее у такого же плетёного столика. Голос у него был тот ещё. Как у закипающего чайника. — Я буду ходить и стоять, не обращай внимания. Мне так удобнее. Сейчас принесут чай. Придёт Лей. У меня будет просьба к вам обоим. Причём совершенно секретная… просьба…

Он замолчал, явно отдыхая.

— Я попросил Рашку, чтобы он вам потом рассказал обо мне. Он знает больше. У меня… не полная память. Многое удалено. Так вышло. Поэтому я не знаю точно… кто я такой. Могу только предполагать.

— Человек из будущего, — сказал Лимон. — Так думает Дину. А ему сказал отец. Который…

— …спас меня в самый первый раз, — подхватил Поль. — Да, они тогда выдвинули эту гипотезу… остроумную, конечно… и вроде бы всё объясняющую. Но ведь это значит, что рядом могут быть и наверняка есть и другие люди из будущего…

— Да, — сказал Лимон. — Тогда получается…

— Ещё ничего не получается, но варианты какие-то начинают мерещиться. Только я не совсем об этом. Вернее, совсем о другом.

Вошла девушка, которую Лимон раньше не видел. Но без тени сомнения можно было сказать, что это дочь Поля и Таны — настолько она была похожа на обоих. Лимон помнил — кто-то сказал — что у Поля два сына и две дочери, сыновья старший и младший, дочери средние. И это точно была одна из них… В руках у неё был поднос, уставленный глиняными кружками, чайниками, кувшинчиками и вазочками.

— Элера, — сказал Поль. — А это Джедо. Чай? Какой, с чем?

— Любой, — сказал Лимон. — Дома мы пили только холодный с мёдом. Поэтому любой.

— Я могу сделать и холодный с мёдом, — сказала Элера.

— Нет, — сказал Лимон. Наверное, слишком резко.

Он налил себе наугад из первого попавшегося чайничка, взял печенье с кусочком домашнего мармелада, откусил, запил — всё это совершенно не чувствуя вкуса.

— Здорово, — сказал он и поставил чашку на стол.

— Я делала сама, — сказала Элера.

— Просто зашибись, — сказал Лимон.

Он не мог понять, чем ему вдруг так не понравилась Элера. Или надо было хлебнуть тех целебных травок?..

Поль дождался, пока Элера уйдёт, обошёл вокруг стола, присел на свободное кресло — на самый краешек. Налил себе чаю, выпил залпом, налил ещё.

— Много нельзя, — сказал он. — Но очень хочется… Давай поговорим о наших делах. Извини, буду прям. Судя по всему, из тех, кто оставался в городе на час «ноль», уцелели единицы.

— Час «ноль»? — не понял Лимон. Точнее, понял, но каким боком?..

— Самое вероятное, что мы можем предположить, исходя из характера и последовательности событий — что в Столице произошёл переворот и кто-то — действовавшее правительство или заговорщики, это не важно — уничтожили центр управления так называемой противобаллистической защиты. Я говорю «так называемой»… извини…

Поль закашлялся, встал, отошёл к окну, открыл его, сплюнул. Вернулся.

— Название, на мой взгляд, откровенно издевательское. Наши противоракетные комплексы работают вне всякой связи с этой сетью. Сеть, как нам с Рашку кажется, предназначена для других задач. То, что ПБЗ сбивают с курса боеголовки и потом не позволяют им взорваться, лично мне кажется бредом — хотя Рашку в этом почему-то не сомневается. Но доказать мы с ним друг другу, разумеется, ничего не можем. Как проверить?.. Но другой эффект, который у этой системы то ли основной, то ли побочный, мы вычислили и по всяким косвенным данным подтвердили. Это эффект воздействия на восприятие действительности. Я считаю, что когда систему только начали сооружать, задача была одна: в нужный момент вызвать панику и депрессию в рядах противника. Потом выяснилось, что можно буквально нажатием кнопки подымать боевой дух своих войск. Заодно оказалось, что в этот момент шпионы врага просто сами себя связывают и приводят в контрразведку: все вокруг, видите ли, поют «Славу Отцам», а они — «Расцветай, Пандея моя, страна цветов… без тебя мне жизни нет, ла-ла…» И тогда кому-то пришло в голову распространить этот эффект на всё население страны. Для поддержания уже не боевого духа, а гражданского правосознания…

— Ничего себе, — сказал Лимон. — И ради этого — столько всего понастроено?

— Обыкновенное дело, когда касается военных, — сказал Поль. — Слова «достаточно» для них не существует… Ну так вот, предполагаемую историю вопроса я тебе рассказал. Теперь смотри: нас здесь полтора десятка человек, хотя я надеюсь, что будет несколько больше. Нас пока не трогают, потому что у этого места очень недобрая слава, а город всё ещё довольно лакомый кусочек. Но рано или поздно сюда кто-нибудь нагрянет. Обычным оружием нам не отбиться — совсем заваливать дороги мы не можем, минировать нечем, драться особо некому. Поэтому мы с Рашку пораскинули остатками наших потёртых мозгов… а вот, кстати, и он. А почему?..

— Всё нормально, — сказал Рашку, входя, — не вскакивай. Посадил на своё место твоего младшего, пусть пальчики потренирует. И… штрафника, — Рашку кинул взгляд на Лимона. — Ничего?

Лимон кивнул.

— А за Порохом я ещё раз послал и теперь велел его гнать дубьём, — продолжал Рашку. — Ты уже всё рассказал?

— Ну, можно ли вообще рассказать всё? — пожал плечами Поль. — Наши предположения по поводу слабых полей я не выкладывал — поскольку бездоказательно и не слишком логично.

— В общем, да, — согласился Рашку. — Хотя что-то там есть…

— Чёрная кошка, да, — сказал Поль. — В тёмной комнате. То ли жива, то ли…

Он снова налил себе чаю и выпил теперь уже медленно, маленькими глотками.

Лимон попробовал тоже. Теперь, когда чай немножко остыл, можно было почувствовать и запах, и приятную горечь. Он доел печенье и взял ещё.

— За первыми сердечниками для излучателей ходили в долину Зартак, — сказал Рашку. — Назывались эти штуки «верблюжьими подковами» и доставались очень недёшево… немало старателей так там и осталось. А потом оказалось, что эти подковы при определённых условиях способны делиться. Буквально как амёбы. Проходили про амёб?

— Конечно.

— Вот и эти… В результате удалось усеять ими всю страну, и ведь никому не приходило в голову: а вдруг именно это хозяевам Зартака и нужно?

— Это уже твоя контровская паранойя, — сказал Поль.

— Но ведь даже вопрос такой задать было нельзя — сразу в кабаний угол. И служи, Рашку, как булатный каблук…

— В любом случае, тебе повезло. А потом мне. А потом опять тебе… — и Поль засмеялся жутким хриплым смехом.

— Это да… А вот идёт наш второй боец, — сказал Рашку.

Появился Порох. Лимон вдруг понял, что с того момента, как они расстались, Порох изменился очень сильно. Он будто бы сделался меньше и смотрел всё время куда-то в сторону.

— Лей Тюнрике, сын инженер-лейтенанта первого класса Гая Тюнрике? — строго спросил Рашку.

— Так точно!

— С отцом в мастерских пропадал?

— Когда была такая возможность, господин штаб-бригадир.

— В отставке, добавь. Танковый генератор переберёшь?

— М-м… Нужен толковый и сильный помощник, там части статора за тридцать килограммов…

— А рацию?

— Рацию? — и Порох украдкой взглянул на Лимона. — Ну, рацию…

— С рацией бы я разобрался, — сказал Лимон. — Телепередатчики тоже…

— Твоя работа была в прошлом году? — спросил Рашку.

— Исполнение. Вообще-то я такой джакч ни за что бы сам не придумал.

— А кто?

— Его здесь нет… и не знаю, жив ли.

— Вот вы шутками баловались, молодые люди, а ведь нынешнему дозеру это могло так сверкнуть… хотя… хотя с Полем мы в один котелок угодили как раз под очень похожий аккомпанемент. Хе, как всё плотно ложится… Был в гвардии — а тогда у нас стояло подразделение охраны тыла, это потом уже эту службу погранцам передали — такой вот электронный гений-злодей. Всего-то капралишко, но руки — вот по тут золотые, а вот по тут — шаловливые. Приспособился, гад, телеприёмники переделывать так, что они без видимой антенны прямо через горы ловили Пандею, особенно по ночам. Всякие там развлекательные каналы. А пандейцы ночами как развлекаются? Это не то что у нас — политинформации, лекции, народные песни и мяч, кто днём не посмотрел. Там или скотоложество сплошное, или девки без ничего в грязи бьются, или кино с такой кровищей, что непонятно, как они там в ней ходят, выше колен… И вот — а я, Поль, уже тогда заподозрил, что слабое поле как-то на неокрепшие мозги влияет, — стали у нас гвардейцы с прямого пути сворачивать. То с гражданскими схватятся в баре, то девок деревенских украдут и запрут… а там и сам капрал… как его… забыл гада, ну да и джакч с ним, — буквально напоказ за границу шасть, и контрабанду везёт — типа, нет на меня, самого крутого, ваших законов, что хочу, то и моё. И пересекаются его пути, представьте себе, с твоим названным дядькой, Порох — с Чаком Ярриком, да при таких обстоятельствах, что Чаки чудом жив остаётся — ловкость да находчивость спасли парня… ну и ещё там двоих. В общем, благодаря Чаку вывел я на чистую воду мерзавцев переродившихся… и… о, нет, ребята, разболтался я и залез в дела по сю пору секретные, там с контрабанды да убийств ниточка только начала разматываться. Э-э… к чему это я? А, вспомнил. Удалось мне тебя в прошлом году втихую отмазать у дозера, так что не беспокойся. И, видишь, не зря…

— Ничего не понимаю, — сказал Лимон. Порох вообще сидел приоткрыв рот.

— Я объясню, — сказал Поль. — Надо подняться на башню ПБЗ. Там наверху где-то среди аппаратуры просто обязан находится блок с клеймом Департамента специальных исследований: вот так три сплетённых ромба и буквы ДСИ. Скорее всего, окрашен в жёлтый цвет. Этот блок надо снять и притащить сюда. Он вряд ли тяжёлый. Здесь, я думаю, мы сможем из него сделать генератор паники…

— И вот тогда у нас появится шанс отсидеться, — сказал Рашку.

Рашку подошёл к снаряжаемому грузовичку — тому самому, на котором Порох увёз Поля в санаторий, постучал по низкому бортику.

— Джедо, — позвал он. — Отойдём на пару слов?

Лимон спрыгнул с дуги безопасности — к ней он прикручивал звено пожарной лестницы, которое вполне могло пригодиться там, на башне, — и, вытирая пот, пошёл к курилке: двум садовым скамеечкам, стоящим возле керамической кадушки с песком. Кадушка, возможно, была джакч какой древней и исторической; на боках её угадывались какие-то полустёртые картинки.

— Хочешь покурить? — спросил Рашку.

— Нет, хочу посидеть, — сказал Лимон. — Всё никак не могу разработать ноги.

— Надо бы тебя настоящему доктору показать, — сказал Рашку, раскуривая свою сигарку. — Кстати, возьми, — он протянул Лимону открытую пачку. — Сразу располагает собеседника к тебе. Может быть, придётся разговаривать с… э-э… посторонними.

— Спасибо, — Лимон спрятал пачку в нагрудный карман. — Так о чём у нас пара слов?

— Я тут пораскинул мозгами и решил, что вдвоём вам ехать слишком рискованно. Возьмите ещё человек двух-трёх. И пулемёт. Ты же сумеешь обойтись с пулемётом?

— Учили, — сказал Лимон. — Но…

— Один пулемёт здесь бесполезен, куда не поставь, — сказал Рашку. — Обходится с тыла на счёт раз. Сегодня начнём строить вышку позади старого бассейна — вот оттуда действительно можно будет простреливать всё пространство. Но это займёт время. Неделю, а то и две. А пока — пусть лучше будет подвижная огневая точка… на ней и выехать не так опасно, и здесь в случае чего она полезнее окажется.

— То есть нам ещё повозиться?

— Ага. Кстати, тут среди старого автохлама я раскопал два бронированных «Акатона». Кто-то из совсем уж джакнутых психов на них раскатывал. Восстановлению не подлежат, а вот керамопластины да стёкла из дверей повынимать да на ваш грузовичок поставить — дело полезное.

— Сможем ли? — Лимон посмотрел на Рашку.

— Сможем, — кивнул старый дозер. — Всей артелью, да не смочь…

Это действительно заняло часа три.

Только сейчас Лимон сумел увидеть всех обитателей санатория одновременно. Ну, хозяева, то есть семейство Поля и примкнувший к ним Рашку — семеро. Привезённые Лимоном младшеклассники: Эрта, Прек и Резарт (наконец-то выучил: герои Горской войны, это же как раз про них песня: «На рассвете туман, туман, на рассвете шаги, шаги…»), к ним побратимы Порох и Дину, Шило, Зее и сам Лимон — ещё восемь ртов. Семейство Пщщь (папа и мама — аптекари или как их там теперь называют? — в общем, которые умеют делать лекарства) и их совершеннейший оболтус-сыночек, в предвыпускном классе «серой», но туп-тупарём. Чему их там вообще учат, в «серой»? Бойка от ударника не отличает. Это ещё трое. Приехали в гости к госпоже Тане… и вот — уцелели. Теперь санаторский персонал, если так можно назвать: слесарь-водитель-истопник и вообще всё на свете в одном лице — Ингджел Пирек, или просто Ин-Пи, — бывший механик сначала на шахте, потом на лесопилке, якобы потерявший то ли там, то ли там полруки; но в наличии руки вроде бы как обе, просто одна вся словно целиком из рубцов и шрамов. И прачка-повариха-домоправительница госпожа Арлинда…

Итого — двадцать человек.

Совершенно случайно Лимон знал, что еды в лучшем случае осталось на неделю…

— Нарекается «Неустрашимым»! — произнёс Ин-Пи, взмахивая горящим веником из специально отобранных веток и трав. Это был такой старый обычай спускать на воду корабли: окуривать их дымом тех растений, из которых их сделали: тогда корабли будет тянуть к дому или что-то в этом роде. Лимон подумал, что броневик, сделанный в санатории, следовало бы окурить дымом тех грибочков, что растут в подвалах — но промолчал. Про грибочки как-то не принято было говорить.

«Неустрашимый» получился ничего себе: кабина сплошь прикрыта спереди и частью с боков, пулемётная установка… ну, в общем, тоже местами прикрыта. Сектор обстрела неплох, жалко, что ствол не развернуть совсем назад, но тут уж ничего не поделать: у нас не завод, у нас гараж. Зато борта кузова тоже забронированы, где керамопластинами, где бордюрным камнем, так что если лечь, то тебя уже не достанут.

На вылазку пошли: Лимон, Порох, Зее и Брюан — младший сын Поля. Очень просился Дину, но Эдон просто раскинул руки крестом: ещё дней пять в постели как минимум, пока глубоко засевшие картечины не закапсулируются по-настоящему и не перестанут угрожать сосудам и нервам.

— В случае чего, — сказал Брюан, — на меня это излучение не действует. Имейте в виду.

— Что, совсем? — удивился Лимон.

— Ну… чуть-чуть. На отца не действует совсем, а на нас — совсем немножко. Можно терпеть.

— Это когда подавляет? — уточнил Лимон.

— Ну да. Репрессивное или как там его дядя Рашку назвал… Я помню, как ему худо было, он даже воды выпить не мог. А мы — так… будто очень скучно. Но и всё.

— Хорошо, будем знать, — сказал Лимон.

Уже расселись и завели мотор, когда подошёл Рашку.

— Парни, — сказал он. — Там может быть так устроено, что… ну, на неизвлекаемость, на самоуничтожение… понимаете, да? Не рискуйте. При малейшем подозрении… джакч с ним. Вы важнее. Понятно? Вы — важнее.

— Хорошо, — сказал Лимон. — Будем иметь в виду.

И помахал рукой.

Дорога действительно шла через Старые шахты — и, наверное, они правильно сделали, что тогда не поехали здесь. Такой лабиринт…

— А мы обратную дорогу найдём? — спросил Лимон у Брюана.

— Да, конечно! — закричал тот, перекрывая ворчание мотора. — Тут всё помечено!

Лимон посмотрел назад. Ну, если только помечено… Сам он никаких ориентиров не увидел.

Старые шахты, конечно, производили впечатление. Эти гигантские бетонные купола… как не над шахтой всё равно, а над стадионом. Ажурные — и когда-то, наверное, остеклённые — башни, соединённые между собой такими же ажурными переходами. Остовы двух десятков ветряков…

— Вот ведь строили, — сказала Зее. — По-нашему спросить бы: а зачем? Не-а, не спрашивается. Красиво, джакч…

Они ехали при пулемёте, Лимон первым номером, Зее вторым. Роль турели удачно исполняла комнатная детская карусель — переделывать почти ничего не пришлось. Оранжевые стеклопластиковые сиденья были, конечно, уже не того размера…

— Дай руку, — попросил Лимон.

Зее медленно подала руку. Лимон взял её одной ладонью, другую положил сверху. Ладошка Зее была твёрдой и шершавой.

«…в саду звенели карусели, в саду цветы полиловели…»

— Я тебя совсем не знаю, — сказал он.

Элу Мичеду, класс 5-й «синий»

«Как я провёл лето» сочинение

Сочинение № 10 из 12

Я пешу уже в санаторее. Мы опоздали совсем ничего. Если бы на пол часа раньше. Нас по дороге стало шесть человек. Один рядовой первого класа пограничник. Расказал что, был в потруле когда случилось то что у всех. Из ихней секции один рядовой бросил всё и ушол в горы и пропал. А Тулан и другой рядовой заняли НП на перевале Куджергдеж и сколько то дней были там потому, что думали что, началась война. Связи то не было ни с кем. А потом ночью на них напали какие то звери второго, рядового, убили а, Тулан сумел отстреляться и уйти. Он говорит как собаки только больше и, в темноте, светятся глаза.

Мы вышли к санаторею с заду, от котельной. А потому что тропа идёт по ращелине ничего не слышали. И только когда прошли далеко услышали крик потом, выстрелы, потом увидели. Женшина убегала в неё стреляли из ружей. Тулан сразу начал стрелять в тех но не успел, женщину уже убили. И тут же ранили Тулана стрелял с крыши. Я приказал рассыпаться но, Шиху Ремис не послушался, у него была винтовка питон и он стрелял стоя как в тире. Он снял снайпера а потом ещё одного с автоматом. Остальные начали убегать. Мы их прогнали и сожгли одну машину, уехали на остальной. У противника было три убитых и несколько раненых, у нас один раненый, неопасно. Это всё были деревенские бандиты. Потом вернулись несколько кто прятался. Один был брат Джедо Шанье, нашего командира, Хомилль. С ним была девочка Элера. И ещё одна девочка нашлась, Эрта. Она сидела с ножом в чулане. Было много убитых. Хомилль сказал что, непонятно почему так убивали, ведь обычно бандиты захватывают людей продавать. Он сказал что, они кого-то боялись. Наверное. Среди убитых я узнал господина Рашку и городского аптекаря, имени не знаю. И ещё дети. Хомилль сказал что знает всех по иминам я велел ему составить список. Но он сказал что, вдруг ещё какие-то незнакомые, не видел раньше. И ещё он сказал что, всё так внезапно, потому что бандитов привёл Йо Денци из нашей гимназии и даже из нашей компании. И его знал и Поль, и Рашку, и Хомилль, и поэтому бандиты сумели войти. Я знаю что, увезли захватили Поля его сына и наверное дочь. А женщина которую убили при нас была, его жена.

В санаторей ведут две дороги но проехать можно только по одной, и ещё та тропа по которой мы пришли. И ещё дорога на озеро но она короткая и дальше никуда. С другой стороны озера тоже была когда то дорога но её закрыло обвалом. Давно.

Я знаю что, Йо Денци обязательно умрёт.

Конец сочиненения № 10.

Глава двадцатая

До башни добрались быстро, никого не встретив по дороге. Один раз услышали недолгую перестрелку со стороны города; потом там занялся пожар.

— Ответят, — пробормотала Зее. — За всё…

Они пересекли шоссе и поехали вдоль железнодорожной насыпи. Виден стал Стальной мост, и Лимон вспомнил, что там, совсем рядом с мостом, остался дом Илли. Они пришли тогда, потому что искали шпионов… Массаракш, как же давно это было. Лимон уже догадался, что отец их тогда… разыграл? обманул?.. в общем, сделал так, чтобы, узнав о возможной войне, ребята не свинтили в лес, в диверсанты. А толку?

Почему-то так остро вспомнилось то утро, когда отец с другими офицерами приехал домой совсем рано утром, а Лимон услышал… Это было так давно и так безвозвратно.

— Когда всё кончится, — спросил он, — что ты будешь делать?

— Лежать где-нибудь, — сказала Зее. — Если повезёт, то чуть прикопанная. Если не повезёт, то так.

Лимон помолчал. Подумал.

— И никаких родственников?..

— Не знаю. В столице остался дед, но писем от него давно не было. Они с отцом… ну, не дружили, что ли. Дед — это мамин отец, — пояснила Зее. — Они из старого купеческого рода. А папка — простой строитель. Мезальянс… Вообще-то я думаю, мать вполне может выжить. У неё приспособляемость, как у снежной ящерицы. Я тут немножко в неё…

— А что, у тебя какая-то особая приспособляемость?

— Ну, посмотри: с кем я замутила? С командиром…

— Это не считается.

— Это всё считается… Ладно, замнём. Только имей в виду: девушки — совсем не то, чем кажутся. Они очень себе на уме, только не всегда об этом догадываются. В них такой маленький человечек сидит, который ими управлять может, а отчитываться не обязан. Я вот своего вроде как контролирую… но, может быть, он просто хитрит, поддаётся и заманивает.

Лимон посмотрел на неё.

— Даже не знаю, что сказать…

— Тогда просто болтай. Это лучше, чем молчать. От молчания дурные мысли заводятся… Вон то не наш поворот?

— Ещё нет, этот просто к карьеру.

— Смотри, вон там, видишь, в тени?..

— Где? Ага… Порох, притормози! Давай вперёд медленно, но будь готов к полному газу…

— Сцепление пожжём… — не оборачиваясь, отозвался Порох.

— Как-нибудь…

— Джакч…

На всякий случай Лимон развернул пулемёт. Карусель жалобно скрипнула.

В тени, образованной углублением дороги, стояла виселица, на которой болталось пять тел с завязанными лицами и стянутыми за спинами руками. Ещё один труп валялся у них в ногах — наверное, не выдержала верёвка.

— А ведь это деревенские, — тихо сказала Зее, и Лимон понял, что она права: характерные фермерские штаны с нагрудниками, резиновые сапоги…

— Значит, есть ещё какие-то наши, — сказал Лимон. — Ещё кто-то держится.

— Там какая-то бумажка, — сказал глазастый Порох. — Эх, бинокль бы…

— Я посмотрю, — сказал Брюан и открыл дверь.

— С-сидеть! — свирепо рявкнул Лимон.

— Ну, что там может быть, — сказала Зее. — «Мародёрам — смерть на месте»…

— Там вполне может быть смерть на месте, — сказал Лимон. — Я бы точно поставил пару мин. А чего там точно нет, то это как найти этих ребят… Поехали.

Похоже было, что в посёлочек при башне никто не наведывался — возможно, деревенские просто не догадывались о его существовании. Всё было в точности таким, каким они оставили это место… когда? Лимон совершенно сбился со счёта дней.

Было как-то нереально тихо. Лимон посмотрел вверх. Башня нависала над ними — то ли мёртвая, то ли спящая. До неё было метров сто по крутому склону, и ещё метров восемьдесят или больше составляла высота самой башни. Ничего не поделаешь, надо лезть…

— Так, — сказал Лимон. — Мы с Порохом пошли. Вы тут не расслабляйтесь. Зее, ни на шаг от пулемёта. Брюан, пройдись по домам, посмотри что-нибудь полезное. Обувь, оружие, инструменты… сообразишь. Мёртвым это уже ни к чему…

Они с Порохом взвалили на спины вещмешки с разнообразным инструментом — мало ли что может понадобиться — и двинулись по протоптанной и провешенной тропе.

— Вон там, — Порох показал куда-то влево. — Видишь?

— Что?

— Нога.

— О, джакч… — Лимон присмотрелся. Из бурьяна метрах в десяти от тропы торчала нога в солдатском ботинке. — Похоже, там мины.

— Тут везде должны быть мины.

— Кроме этой тропы.

— Да уж… Как солдата занесло на мины?

— Вспомни, какие мы сами были. А взрослым… я думаю, было тяжелее. В сто раз. Я как представлю себе…

— Смотри под ноги.

— Смотрю…

Они смотрели под ноги и едва не проскочили мимо блиндажа.

— Ого, — сказал Лимон, глядя на экраны. — Круговой обзор…

— И толку? — вздохнул Порох.

— Это верно… Так, теперь давай с питанием разбираться. Джакч, почему ничего не подписано?

— Секретная информация… Ага, вот, — Порох выдвинул очередной железный ящик и достал замызганную тетрадь. — Чем секретнее инструкция, тем ближе лежит шпаргалка… Хм. Можно вырубить систему наблюдения, телевизионный ретранслятор, радиоретранслятор… Слушай, командир, а можешь ты из всего этого сделать передатчик и сообщить куда-нибудь: мы, мол, тут ещё живы? Что-то мне мерещится, что про нас просто забыли. Не знают. И вообще не было никакой войны, а просто какая-то катастрофа…

— Надо подумать, — сказал Лимон. — Только это долгая история, а сейчас надо снять эту джакнутый джакч наверху…

— Я не вижу тут больше никаких выключателей.

— Я тоже. Но давай рассуждать логически: питание здесь чисто автономное, от реактора. Он где-то под землёй, но силовой кабель — вот. И вот он на схеме. Трансформаторы… и дальше разводка на блоки: радио, телевизионный, специальный. Нас интересует именно он. Вот блок управления им… вот так вот, я думаю, можно переключится на ручное управление… но отключения просто не предусмотрено! Ты видишь где-нибудь рубильник? И я не вижу. Но ведь иногда нужно бывает ставить его на профилактику… помнишь, в позапрошлом году приезжали — бронетранспортёр, автобусы, такая дура с антенной… А, тебя же не было тогда. То есть способ отключить есть. Но где и как? Тут напряжение тысяча двести триксов, если схеме верить… пара косточек останется, и всё.

— Значит, должен быть специальный щит, бронированный, со спецзамком… чтобы только доверенные монтёры…

— Именно так. Слушай. А если у реактора пробивает силовой кабель — то что тогда?

— Аварийный останов. Начинается перегрев, магнит, который удерживает рабочие кассеты, магнитные свойства теряет, кассеты вываливаются из зоны торможения, реакция постепенно прекращается. Если магнит почему-то не размагничивается или там что-то заклинивает, просто сгорают тросы. Это на танковых реакторах так, здесь вряд ли иначе. А ты хочешь?..

— А что остаётся?

— Тогда мы не сделаем передатчик.

— Я думаю, нам не передатчик нужен. А экспедиция. Но это чуть попозже. Когда сбацаем генератор паники.

— Ага… Думаешь, можно просто прострелить кабель? Он реально бронированный.

— Нет. Но я там, в санатории, немножко вспомнил детство…

Лимон вынул из вещмешка пакет с грязно-коричневой пастой.

— Термит с силиконом, — пояснил он. — Думал, придётся замки вскрывать, то, сё…

Он проделал в пакете дырочку, выдавил на силовой кабель, идущий по полу, примерно половину содержимого, воткнул в массу капсюль-воспламенитель с коротким отрезком шнура.

— Больше нам тут ничего не понадобится? — спросил он. — Шпаргалку возьми на всякий случай…

— О! — сказал Порох, запуская руку в ящик стола. — И ещё револьверчик нашёлся. Какая-то не наша система…

— Покажи, — попросил Лимон.

Порох показал.

— «Ибойка», — сказал Лимон. — Наверное, ещё довоенный. Калибр шесть и два, теперь таких патронов не делают. Жалко…

— Ну, тут ещё что-то осталось, — сказал Порох и вытащил эбонитовую коробку — похожую на ту, в которых хранят фигурки «четырёх королей». — Полсотни наберётся…

— Старые, — сказал Лимон. — Ладно, подсушим, протрясём, а там посмотрим.

— Можно будет и переснарядить, — сказал Порох. — Машинку сбацать — как подтереться.

— У нас ведь оружия, — сказал Лимон. — Как грязи.

— Не в этом дело, — сказал Порох. — Тут вон что-то написано… «Убей врага, вернись к той, что тебе дорога. Бартику от Лиле…» Можно, я его себе заберу? Чья-то память всё-таки.

— Будем звать тебя Бартиком… Ну, теперь всё?

— Теперь, похоже, всё. Хотя…

— Что?

— Почему здесь никого нет? Человека два точно должны были здесь сидеть непрерывно.

— Может, потому, что самый верх горы? Газ не дошёл…

— Может, — неуверенно сказал Порох. — Тогда где-то поблизости должен быть хоть один нормальный офицер.

— Вряд ли поблизости, — сказал Лимон. — Что тут нормальному человеку делать…

Или он это забрёл на минное поле, подумал Лимон про себя, но промолчал.

Он поджёг шнур, и оба выскочили из блиндажа. Снаружи почему-то было темновато. Над башней туго и грозно закручивались спиралью тёмно-синие в белёсых прожилках тучи…

Зашипело, и внутренность блиндажа осветилась ослепительным белым, чуть лиловатым светом — как от электросварки. Потом вспыхнули и погасли красные лампы, и так же на миг взвыла сирена — и замолчала. А потом резко шарахнуло над головой.

Лимон вскинул голову. Верхушка башни — всё, что выше круговой галереи — окуталась сизым дымом; что-то мелкое стало падать сверху, отскакивая от склонов; потом сверкнула ещё одна вспышка, похожая на короткую молнию…

— Не получилось, — сказал Порох. Его было еле слышно. Треск на вершине башни был совсем тихий, но странным образом покрывал всё.

Призрачный огонь, еле видимый в свете дня, пожирал металл…

— Констатируем, что экспедиция закончилась полным провалом, добыть агрегат не удалось и, по всей видимости, не удастся и впредь… — Лимон прошёлся вдоль личного состава, рассевшегося на подножках «Неустрашимого». — Где-то должны быть передвижные излучатели, но мы даже не представляем, где. Я помню, что их привозили на платформах… В общем, нам остаётся только вернуться в санаторий, доложить о неудаче — и думать дальше. Напомню, что шляются ещё странные разведгруппы с ручными излучателями — может быть, удастся накрыть какую-нибудь из них. Хотя я не думаю, что это задача номер один. Мы с Порохом, кажется, сегодня сгенерировали эту самую задачу номер один — собрать хорошо вооружённый и хорошо моторизованный отряд — и пробиваться в центр страны. Там мы по крайней мере будем знать, что происходит…

Зее подняла руку.

— Да?

— Я думаю, стоит попробовать воспользоваться железной дорогой, — сказала она. — Во-первых, ехать ближе: до Гиллемтага примерно семьсот километров, до Столицы — больше тысячи. Локомотивами управлять легче…

— Подумаем, — сказал Лимон. — Какую-то разведку по железке обязательно надо будет послать. Я почему за автомобили? Всё-таки не одна нитка пути, а сеть дорог, пусть и просёлков. Всё не перекроешь…

— Это так, — сказала Зее. — Но на поезде поместится гораздо больше народа.

— По-моему, мы рано начали строить планы, — тускло сказал Порох.

— Что?.. — Лимон резко обернулся — но ничего нового не увидел.

— Нет-нет, я просто вспомнил… Продовольствия в санатории осталось на несколько дней. Сначала надо будет решить эту задачу, а уж потом…

— Джакч, — сказал Лимон. — Ты прав, конечно. Кстати, надо бы нам посетить наш старый лагерь. Вдруг деревенские не докопались до подвалов?

— Не сегодня, — сказал Порох.

— Почему?

— Бензина в обрез.

— А здесь всё осмотрели? — Лимон перевёл взгляд на Брюана.

— Две бочки дизельного топлива, — сказал Брюан. — В баках машин почти пусто — я хотел было слить, но… это слёзы.

— Может, соляр погрузим? — задумчиво сказал Порох. — Что ему тут делать? А так… полезная жидкость.

— Я думал, — сказал Брюан, — но нам самим бочки в кузов не закатить. Они очень тяжёлые.

— А где бы взять бензин? — спросил Лимон.

— В городе, — сказал Порох. — На товарном дворе. Хотя, я думаю… там уже всё растащили.

— Скорее всего, — сказала Зее, — товарный двор и в частности бензин уже кто-то контролирует, и скорее всего это не деревенские бандиты.

— Почему ты так думаешь?

— Ну… я же знаю станционных. Не те ребята, которые вот так возьмут и всё отдадут.

— Нам от этого ни жарко ни холодно, — мрачно сказал Лимон.

— А вот не уверена, — сказала Зее.

— И что, сейчас? — спросил Лимон.

— Почему нет? А то получится, что зря мотались…

Зее ошиблась.

Ворота товарного двора были снесены бульдозером, брошенным тут же поблизости; всю территорию усеивали обломки ящиков, пустые коробки, упаковочная плёнка и тряпьё. Было безлюдно, только справа в тупичке два паренька пытались прикрутить к трактору огромную поливочную бочку на колёсах.

— Бензин, кстати, там, — сказала Зее.

«Неустрашимый» повернул к трактору, притормозил рядом.

— Помощь не нужна? — высунулся из окошка Порох.

— Езжай себе, — буркнул один из парней, косясь на пулемёт. — Помощнички из вас, как из пысалки дождик…

— Чего это ты хвост поднимаешь? — удивился Порох. — Это, кстати, бензин у тебя? А то у нас зажигательных знаешь сколько?

— У самих гранаты найдутся, — буркнул парень, впрочем, почти примирительным тоном. — Ну помогите, раз такие добрые…

— Так, спрашиваю, бензин?

— Ну, бензин. Если надо — вон помпа, бери и качай.

— Да накачаем, конечно — нам-то бак всего нужен. Много там ещё, в хранилище?

— А джакч его знает. Треть, может, побольше. А вы кто такие?

— А мы санитарный патруль, борцы с тупыми отбросами, — сказала Зее, встав во весть рост. Рука её стремительно распрямилась, и в груди парня вдруг возникла рукоять ножа. Он упал на колени и тут же повалился под колёса трактора.

Второй в растерянности замер, как будто хотел броситься во все стороны сразу.

— На колени, — сказал Порох, выскакивая из машины. — Руки за голову.

— Вы что?.. — испуганно бормотал парень, пока Порох куском проволоки стягивал его запястья. — Зачем? Мы же заплатили…

— Разберёмся, — сказал Порох. — Раз заплатили — значит, всё в порядке, пойдёшь домой. Кому платили-то? И чем? И сколько?

— Фатракчу, как положено… две туши, картохи пять мешков…

— Что, самому Фатракчу, в собственные руки?

— Нет, зачем, его ребятам…

— Врёшь ты всё, — сказало Зее. — Или развели тебя, как курочку. Фатракч только сам берёт, нет у него никаких доверенных ребят.

— Но так? Всегда же…

— Никогда. Всё, заткнись.

Порох тем временем осматривал узел сцепки.

— Как вы могли так трактор-то засрать?

— Да он не наш…

— Оно и видно… — он забрался на высокое сиденье, запустил мотор, отогнал трактор на несколько метров. Вернулся.

— Лимон, следи за округой.

— Понял.

Порох развернул «Неустрашимого», подогнал его задом к бочке, остановил. Вдвоём с Брюаном они накинули дышло на буксировочный крюк, за неимением контровочного костыля забили и загнули найденный кусок арматуры; оставшийся деревенский смотрел на всё происходящее с понятным ужасом.

— Куда этого? — спросил Порох. — С собой?

Лимон подумал.

— А давай. Рашку будет рад. Хоть что-нибудь узнаем…

Деревенскому заткнули рот, связали колени и лодыжки, прихватили за пояс к штырю, проходящему вдоль борта — благо проволоки под ногами было более чем достаточно, — и прикрыли куском брезента.

— Бак не залили, козлы! — вспомнил Порох.

В две минуты они накачали полный бак. За всё это время никто на территории так и не появился.

— Вообще, конечно, странно… — сказала Зее, когда тронулись в обратный путь. — Как-то не вяжется.

— А что вяжется? — риторически спросил Лимон.

— Ну, удавки вон неплохо у кого-то получились…

Порох в воротах товарного двора остановил «Неустрашимого». Повернулся к Лимону.

— А не рвануть ли нам через город? — спросил он.

— Зачем?

— Тут что-то изменилось, Лимон, — сказал он. — Я не могу понять…

— Ну, если бы не бочка с бензином сзади…

— Да, ты прав. Не будем рисковать.

И свернул вправо — к Каменному мосту.

Баррикады были разобраны, бронетранспортёр откатили в сторону. А вот здесь подорвался Костыль. Ни малейшего следа…

— Очень мало машин, — сказала Зее. — Они что, всё добро повывезли?

— Я думаю, их что-то напугало, — сказал Лимон. — И мне даже не хочется выяснять, что.

— Аналогично, — сказала Зее и как-то странно захихикала.

Глава двадцать первая

Если бы не Шило на этот раз, то, глядишь, и покрошили бы друг друга. А так вот вышла хоть какая-то польза от этого поганца…

Убитых снесли в одно место, прикрыли плёнкой и начали рыть могилу. Всего убитых оказалось одиннадцать человек: Рашку, госпожа Тана, её старшая дочь Сами (может быть; как-то так получилось, что Сами никто раньше не видел вблизи; в общем, хорошо одетая девушка, предположительно Сами), третьеклассник Прек (пытался стрелять из охотничьего ружья, не смог перезарядить), аптекарь Пщщь (никто не помнил его имени; похоже, он голыми руками пытался защитить своё семейство: был весь изрезан, но умер от выстрела в грудь), трое очевидных бандитов — и трое никому не знакомых людей в старой и замызганной, но тёплой зимней одежде… К раненому Дину прибавились раненый Ин-Пи (два удара ножом в живот — однако то ли широкий и крепкий ремень монтажника, который Ин-Пи носил почти беспрерывно, спас его, то ли толстый слой сала: раны оказались хоть и глубокими, но слепыми) — и пограничник Тулан, и как раз его-то рана могла оказаться самой опасной, хотя поначалу казалась лёгкой: пуля вошла ниже правой ключицы и застряла под лопаткой, там её можно было даже нащупать. Пограничнику становилось всё хуже, он стал серым, дышал часто и неглубоко; а иногда его бил очень болезненный кашель, и на губах появлялась розовая пена.

Впрочем, и Дину, который вроде бы уже выздоравливал и даже порывался ходить, после перестрелки, беготни по лестницам и комнатам, приседаний и падений — почувствовал себя сильно хуже, лёг, стал серый, покрылся испариной. Повязки его обильно промокли сукровицей и, похоже, жидким гноем.

Шило, сумевший спрятаться сам и спрятавший Элеру, видел через щель в ставнях, как в машину забросили Поля и Эдона, потом госпожу Тану — и вроде бы всё. Ни в живых, ни в мёртвых, получается, не числились ни третьеклассник Резарт, ни жена и сын аптекаря. Может, их увезли, может, прячутся где-нибудь…

— И собака! — вспомнил вдруг Лимон. — Как её?.. Илир! И где вообще собаки? Тут же было собак — как собак…

— Сейчас проверю! — вскочил Шило.

— Иди с ним, — бросил Лимон Маркизу. — Прикрывай.

— Есть, командир, — Маркиз встал и посмотрел на Сапога. Тот кивнул.

Когда бойцы вышли, Лимон спросил Сапога:

— Как мы решим?

— Ты, — сказал Сапог.

— Почему?

— Не потяну. То ли устал, то ли… не знаю. Лучше ты. Всё время боюсь ошибиться…

А уж я-то как боюсь, подумал Лимон.

— Хорошо, — сказал он вслух. — Только… сам понимаешь.

— Я им объясню.

— И надо нам хотя бы по секциям разобраться.

— Сделаю.

— И… я вот что подумал… карты нет, но я так набросаю… — он схватил с полки какой-то серый от пыли медицинский журнал, раскрыл его на чистых страницах «для заметок» и начал быстро чертить: — Вот мы, вот проезжая дорога к Старым шахтам, вот заваленная. Вот тут они сходятся, дальше дорога одна почти до самого города, там раздваивается, эта вокруг города к шоссе и железке, эта через мост в город. Ехали мы так, — он показал, — и прибыли минут через пятнадцать после того, как бандиты смылись. То есть мы с ними как-то ухитрились не встретиться. А должны были, потому что…

— Если только они не поехали к Новым шахтам, — Сапог пальцем показал на перекрёсток. — Тогда вы разминулись буквально на пару минут.

— Вот! — сказал Лимон. — И это ведь логично: не каждый день им мотаться на пятьдесят-сто километров, а сделать базу рядом с городом…

— Именно, — сказал Сапог. — Теперь только не горячиться. Без разведки мы туда ни ногой.

— Но разведку надо произвести сегодня. Потому что завтра Поля и Эдона могут увезти на пастбища, и джакч мы их там найдём. А у нас раненые. То есть врач нужен вообще-то уже сегодня, ну ладно, ночь протянем на микроцидах… а дальше? Эдон, конечно, ещё тот врач, но хоть какая-то подготовка у него есть…

— Вообще-то можно не нападать на базу, — сказал Сапог. — Можно сделать засаду вот здесь. Вот тут поставить наш броневик…

— «Неустрашимый», — подсказал Лимон.

— Угу, — согласился Сапог. — А вот тут уронить дерево. И…

Лимон долго смотрел на исчерканный карандашами лист.

— Что-то мне не нравится, — сказал он. — Одна машина пойдёт, две, три? Может, у них тоже пулемёты стоят? То есть покрошить-то мы их покрошим, я уверен, но нам же нужно наших добыть в сохранности. А под таким огнём…

Теперь задумался Сапог.

Вернулся Шило.

— Ребята, — сказал он дрожащим голосом. — Собаки это… мёртвые все. И я не знаю…

— Думаешь, отравили? — спросил Лимон.

— Думаю, задушили. Руками. Всех. А некоторых… пополам…

— Джакч… — выдохнул Лимон и сел. Сапог громко и фальшиво что-то высвистал.

— То-то в городе сегодня было так безлюдно, — сказала Зее, до этого сидевшая молча.

— Так, — сказал Лимон. — Шило, где Маркиз?

— Поднялся к раненым.

— Зее, ты с Шилом. Собирайте всех… да, в коридоре возле палаты. С оружием. По одному не ходить категорически! Через пять минут…

Его слова прервала длинная, на расплав ствола, пулемётная очередь.

Случилось так: Порох решил спарить пулемёт на «Неустрашимом» с прожектором, чтобы ночью или в сумерках не терять времени на прицеливание. С ним были Агон и Лека — шахтинские ребята, в горах приставшие к Сапогу и Маркизу. Ещё один из их группы, Ксимилл, в технике не разбирался вовсе, а потому был отправлен на кухню — придумать что-нибудь съестное. Прожектор соорудили из четырёх ксеноновых фар, снятых с тех же лимузинов, с которых поснимали бронепластины и стёкла. Богатеи старых времён, похоже, любили кататься, не заботясь о встречных водителях. Фары свели сразу и закрепили, а потом долго возились с тяжёлым аккумулятором, которому не находилось места в кузове, и длинным кабелем, который норовил за всё зацепиться. Наконец вроде бы всё встало на свои места, Порох сел за пулемёт, покрутил турель туда-сюда, наугад навёл куда-то в тёмный угол сада и включил свет. И тут же чисто рефлекторно — или со страху — изо всех сил вдавил предохранитель и гашетку. Всё звено ленты — семьдесят пять патронов — ушло в подбирающуюся тварь…

Это была громадная голая обезьяна, перепоясанная ремнями; несколько пуль — очевидно, рикошетом от толстенного черепа — попали и в наездника.

И только после этого Порох обратил внимание, что под брезентом в кузове кто-то мычит и бьётся.

Пленного вытащили из кузова, и от тут же, отпрыгнув метра на два, оросил землю долгой тугой струёй. Кляп ему пока не стали вынимать — мало ли. Потом его снова прицепили к кузову, чтобы не убежал.

К этому времени собрались почти все, и даже Ин-Пи, туго затянув брюхо толстым полотенечным бинтом, которым обычно фиксируют раненых к носилкам или буйных психов к койкам, вышел вместе со всеми и помог наладить свет. Теперь и в саду всё было видно, и с крыш били четыре прожектора.

— Не пальни, — сказал Лимон Пороху и пошёл к убитому монстру.

— Дурак, — сказал ему в спину Порох.

Лимон шёл и чувствовал, что идти ему не хочется совсем. Вот чем дальше, тем больше. И ноги об этом говорили, и живот. Тянуло как следует блевануть. Вот только не это, сказал он себе. Просто большая гнусная обезьяна.

Но воняло от неё гадостно — даже против ветра…

Света было, пожалуй, в избытке, хотелось прикрыться рукой. Множество пуль ободрало морду, обнажив сокрушительные челюсти с клыками побольше львиных. Вот из чего мы будем делать ордена, подумал Лимон ни с того ни с сего. Пороху — вон тот клык… Шестнадцать клыков, джакч, что за зверь, где это видано? Потом он вспомнил голого лося. Да… природа беспощадна.

Лоб, однако, голый костяной лоб, был только глубоко изборождён. Если пули и прошли в мозг, то через глазницы. Ну и танк, массаракш… Лимон обошёл голову и протянутую вперёд лапу чудовища. Наверное, всё-таки по-настоящему смертельные ранения пришлись даже не в голову, а вон туда, между шеей и плечом. Дыра, в которую войдёт средних размеров полено. Вытекает густая чёрная глянцевая кровь. Но, но, но… Что-то его заинтересовало. Он вернулся взглядом…

Ремень через плечо. Широкий, в две ладони, и толщиной, наверное, в палец. Рядом с этой дырой, с провалом, созданным сосредоточенной очередью очень хорошего, очень кучного пулемёта. Но всё-таки не идеального. Вон и голову ошкурило, как пескоструйкой… Так вот, в ремне пробоин не было. Ни одной. Вот ещё раны, в плече, по другую сторону от ремня…

Хороший материальчик, однако.

— Порох! — крикнул Лимон. — Пригаси пару ламп, слишком ярко!

Тот гасить не стал, направил свет на крону дерева. Теперь стало нормально видно. Лимон показал два пальца колечком.

И включил свой фонарь.

Наездник…

Это был не человек. Даже не карлик, как когда-то ему показалось в городе. Большеголовое существо, одетое в серый пупырчатый комбинезон, перетянутое ремнями, похожими на парашютную подвеску. И шестипалые перчатки: на руках и на ногах.

Одна пуля пробила ему лоб, вторая — снесла скулу и часть левой глазницы вместе с глазом. Второй глаз был открыт и смотрел вверх и в сторону. Он был почти без век, выпуклый, голубовато-белый, с небольшим круглым зрачком.

Нос и рот были похожи на нос и рот серой каменной жабы…

А потом Лимон увидел оружие.

Во-первых, это был меч — короткий, слегка изогнутый, похожий на те, что в кино были у архи. Архи ими рубили головы рабам и пленным. А во-вторых, это был карабин, только почему-то двуствольный… нет: ствол один, но с довольно широкой продольной прорезью. Что за джакч? И как они крепятся за спиной?

Лимон склонился над убитым… и тут опять накатило, почти так же, как тогда, возле лесного дома, но только почти — потому что сейчас эти слабость и муть подкреплялись командой: «Ляг!!!» — не словесной командой, а как бы адресованной сразу к мышцам, к частям тела, но немножко другого тела, и только поэтому Лимон хоть и сунулся на четвереньки, но устоял, опершись как раз на покойника, и правой рукой даже сделал попытку схватиться за рукоять меча…

Всё прошло мгновенно, в голове плыл звон — как после выстрела над ухом, и он еле слышал голоса и что-то ещё кроме голосов, а потом действительно раздались выстрелы… и стихли. Лимон осмотрелся. Все были неподалёку, все были живы, только он видел их сейчас плоскими и чёрно-белыми, как на экране в стареньком кинотеатре — ещё в том, передвижном, когда они с другими дошкольниками забирались в пыльную закулису по обратную сторону экрана и смотрели фильмы на просвет…

Лимон встряхнул головой, сгоняя одурь. Присмотрелся. Ножны крепились к ременной подвеске небольшими пружинными пряжками: вот так нажал — и снял. Очень удобно. А карабин висел просто на ремне. Сумки, сумочки, патронташи — разберёмся позже. Кстати, вся подвеска, похоже, держится вот на этой центральной пряжке… удобно. Так, а это?

Это была кобура не на боку наездника, а на боку… как её назвать, эту обезьяну?.. на боку носителя. Под левую руку. Из кобуры торчала отполированная изогнутая рукоять чего-то… Лимон потянул… чего-то с толстенным стволом и длинным револьверным барабаном на пять гнёзд. Лимон вернул оружие на место. И там же, рядом, нащупал здоровенную кожаную сумку, даже не сумку, а чемодан какой-то, только швами наружу…

— Вот он, снова! — закричала Зее, Лимон распрямился — и успел увидеть стремительное движение на границе света и тьмы. Но теперь не было никакого угнетения и мути, а наоборот — азарт, гон, стремление выследить, настичь, повалить, убить… Рукоять меча, которую Лимон так и не отпускал всё это время, нетерпеливо и радостно дрожала. Не совсем понимая, что он делает, Лимон встал, выпрямился…

— Не стреляйте! — крикнул кто-то сзади.

Он медленно пошёл вперёд, держа меч — всё ещё в ножнах — на отлёте. Так держат, пожалуй, не меч, а хлыст…

То, что выползло ему навстречу, было просто порождением кошмара.

Оно состояло из иглозубой морды с огромными, продолговатыми, утянутыми куда-то за виски глазами, тонких, но чудовищно сильных лап с чёрно-блестящими кривыми когтями, напоминающих не лапы живого существа, а неимоверно сложные сочленения стальных шарниров, тяг и рычагов, такого же гибкого хребта с бритвенно-острыми гребнями поверху — и, наконец, тонкого хвоста с легкомысленным розовым помпончиком на конце…

Меч вибрировал в руке всё сильнее, и Лимон взмахнул им, сбрасывая ножны.

Клинок был почти прозрачен. Кажется, он даже струился, как поток воды.

Лимон опустил клинок вниз, и чудовище приникло к земле, подрагивая от готовности услужить…

Серо-чёрная молния молча метнулась сбоку, раздался страшный звук раздираемых сухожилий и крошащихся костей… Чудовище билось на земле, взметая песок и клочья травы, а Илир отскочила в сторону, развернулась, примерилась — и атаковала снова. На миг взметённая земля и песок заволокли всё, а потом Илир снова отскочила, держа в пасти оторванную голову чудовища…

И тут же меч перестал содрогаться. Лимон сделал два шага вбок и присел на траву.

Он видел ещё краем глаза, как Зее, сгорбившись, мелкими шажками идёт к бешено бьющемуся обезглавленному телу, а в руках у неё обыкновенный кирпич — ими тут выложены все дорожки… но потом в глазах потемнело, и он повалился лицом вниз.

— Ты весь зелёный, — сказал Маркиз. — Лучше отлежись.

— Нишего, — сказал Лимон. — Кафтый… чееек… нащету.

Ко всему прочему, падая, он прикусил язык.

Полчаса назад вернулась разведка с Новых шахт. В разведку ходили Зее и собака Илир. Сходили тихо и с толком. На территории шахт, на погрузочной площадке, стояли шесть грузовиков. Похоже, там же, в складском помещении, держали пленников — Зее видела, как кто-то из бандитов отпер дверь, прежде чем войти, а через десять минут вышел и запер дверь за собой. Всего бандитов было человек двадцать, но караульных постов она увидела всего два, да и те ни к чему не приспособлены, даже к нормальному наблюдению. Подобраться к ним можно было совершенно незаметно.

Пленный в свою очередь тоже довольно много всего рассказал — даже того, о чём его не спрашивали. Он просто-таки жаждал всё выложить. Прежде всего потому, что своими глазами увидел расправу с Охотником — так бандиты прозвали наездника на обезьяне.

По его словам выходило, что Охотник появился в этих местах давно, месяца за два до катастрофы. Его встречали пастухи-козопасы в горах и артельщики, моющие золото и платину в «хвостах» старых приисков. С кем-то он пытался разговаривать, почти не зная слов, кому-то угрожал своим страшным стеклянным мечом, легко рассекающим каменные глыбы и старинные железные балки толщиной в обхват; впрочем, тогда он вроде бы никого не убил. Откуда-то стало известно, что он разыскивает Поля, причём не то чтобы он не знал, где Поль живёт — а ему нужно было застать его при каких-то особых обстоятельствах; что это за обстоятельства, никто не знал. Пару недель назад Охотник объявился в городе и попытался заговорить с кем-то из отряда Одноглазого Шпенда; тот ничего не понял, счёл себя оскорблённым и пырнул Охотника ножом — ну, или хотел пырнуть. Охотник сначала просто отобрал у него нож, тогда бандит заорал, что наших бьют… Короче, Охотник положил весь отряд, семь человек, и только сам Шпенд сумел смыться… После этого ходить и ездить по городу стало опасно: этот собачий скелет, который Охотника повсюду сопровождал, бросался и прокусывал насквозь руки и ноги всем, кто ему чем-то не нравился. Но скоро нашёлся человек, который с Охотником сумел договориться и под это дело занял весь город. Звали его Морк Бадл…

У самого Морка был отряд человек в сорок из старшеклассников-горожан, деревенских он к себе не брал. Но несколько отрядов деревенских — бойцов по восемь-двенадцать — ходило под ним — в частности, отряд упомянутого Фатракча; через него велась меновая торговля между городскими и деревенскими. С теми, кто хотел покрысятничать, минуя Фатракча или, хуже того, Ачима-Осьминога, поступали не по-хорошему.

И вот теперь, когда Охотник мёртв, всё может перевернуться с ног на голову…

— Фшё аафно, — подвёл итог Лимон, — нашо вышащшить Поля и ефо стаффшего… Это глаффное. Там пофмотфим.

Глава двадцать вторая

Карабин Охотника был не очень ухватист, всё-таки рука человека устроена чуть иначе, чем у этого четверорукого-шестипалого, — однако управлялся вполне логично и, что называется, интуитивно. Непонятно было одно: как он стреляет? Единственное, что могло сойти за патроны или хотя бы за пули, представляло собой медные диски размером с ноготь мизинца и толщиной миллиметра три. Ими был набит трубчатый пластмассовый магазин, который вставлялся снизу в рукоять — примерно как у «удава». Какая сила выбрасывала диск из ствола, Лимон понять не мог. Судя по значкам на переводчике огня, стрелять можно было одиночными и очередью, а также регулировать силу выстрела. Лимон выставил стрельбу одиночными и самую малую силу, прицелился в труп обезьяны и выстрелил. Отдача ощутимо, но мягко толкнула в плечо, раздался короткий резкий свист. Была вспышка, но не обычная пороховая на дульном срезе — а как будто мгновенно вспыхнула и рассыпалась искрами тончайшая проволочка, натянутая между оружием и целью. Труп обезьяны слегка подбросило и развернуло, и Лимон восхитился силе удара — сравнимом, наверное, с ударом пули тяжёлого пулемёта. Пробовать, что будет на максимуме, он пока не стал.

Разбираться с огромным револьвером было некогда. Это Лимон отложил на потом.

Выехали за два часа до рассвета, с трудом разместившись в тесном кузове «Неустрашимого». С ранеными остались Элера — хотя она со страшной силой рвалась в дело по освобождению отца и брата, но здесь от неё было куда больше пользы, — и Шило: на него пал жребий. Реально бросали жребий: свёрнутая бумажка в шлеме. Шилу было и страшно оставаться практически единственным вооружённым бойцом (раненый Дину был нехорош, и в случае чего рассчитывать на него особо не приходилось, а Ин-Пи непонятным для жителя приграничья образом совершенно не владел огнестрельным оружием), и дико досадно, что в настоящий бой пойдут без него…

«Неустрашимый» оставили почти у самого перекрёстка, за рулём был Порох, а при пулемёте один Сапог, он сказал, что справится; броневик должен был выдвинуться к воротам шахтного двора при сигнальной ракете или первом выстреле. Ударных группы сделали две: одну под командой Лимона, вторую — под командой Зее. Лимон вёл своих справа от дороги, Зее — слева. Через несколько минут движения почти вслепую глаза наконец стали что-то различать.

Лимон знал, что вокруг территории шахт есть проволочный забор, но он почти не настоящий, символический — ну, положено обозначать территорию, вот и поставили колья и натянули несколько ниток проволоки, поблизости от ворот — колючки, а дальше — самой обыкновенной. Когда для каких-то целей требовалась стальная проволока, гимназисты садились на велосипеды, прихватывали кусачки и ехали к шахтам — как правило, к Старым, просто из вежливости. Сейчас он увидел колья забора на фоне начинающего сереть неба и два раза щёлкнул пальцами: стоп.

Шорох позади него прекратился.

В группу Лимона вошли Брюан, Агон и Лека, в группу Зее — Маркиз и Эрта; если бы Лимон мог, он бы, наверное, поменялся с ней бойцами. Хотя нет… В общем, он был недоволен. Бойцы изрядно шуршали за спиной.

Начинался утренний дождик. Это означало, что они идут медленнее, чем нужно. Правильнее было бы встретить дождь уже на территории Шахт. Просто потому, что сейчас основная надежда была на слух, звук же капель заглушал всё.

Лимон щёлкнул пальцами три раза и, надеясь, что его будет видно на фоне неба, показал скрещенные над головой руки. Это означало — строго за мной. После чего опустился на четвереньки и пополз. Ползти по-настоящему, на животе, пока что не было резона. Но и идти в рост было опасно.

Вскоре он оказался у кольев. Нижней нитки проволоки не было вовсе, проход был свободен. Он дождался, когда и справа, и слева кто-то задышит, и пополз дальше.

Сразу после забора должна была начаться свалка металлолома. Но она почему-то всё не начиналась. Наконец Лимон увидел перед собой какую-то решётчатую конструкцию. Сразу же запахло ржавчиной. Под руками и коленями ощущалась накатанная земля — здесь много ездили на чём-то тяжёлом. Лимон снова дождался, когда подтянутся бойцы, и двинулся по накатанному, забирая влево. Вскоре он увидел просвет между кучами металлического старья, и двинулся туда. Потом по обе стороны от него возникли невысокие бетонные стены. Это были боксы для техники. Вдоль стен стояли пустые железные бочки. Воняло соляркой. Наконец, впереди открылось пустое пространство, а дальше силуэтом обозначилось низкое здание, решётчатая вышка подъёмника, треугольник террикона…

Лимон снова щёлкнул дважды и стал ждать. Свои бойцы тихо сопели за спиной, и Лимон был почти доволен.

Буквально через минуту он услышал переливчатый птичий свист.

Тогда он привстал и два раза махнул левой рукой.

Мимо него на четвереньках и почти бесшумно прокрались Агон и Лека. Их задачей было добраться до бульдозера, который стоял метрах в пятидесяти отсюда, и там занять позицию для стрельбы.

Рядом в плечо дышал Брюан. Лимон повернулся к нему и несколько раз провел себе пальцем по распухшим губам.

Брюан всё понял и переливчато засвистел. Лимону показалось, что это получилось у него слишком фальшиво и громко.

Теперь надо было подождать.

Дождь усиливался. Стало шумно капать с крыши бокса. Из-за дождя сумерки сгустились, всё вокруг сделалось размытым.

Крик совы донёсся еле слышно. Зее сняла своего часового.

Лимон встал. Брюан присел, подставил плечо. Лимон как мог неслышно вскарабкался на крышу бокса, распластался на мокром гудроне. Впереди неясно громоздилась пирамида из шпал — гнездо часового. До пирамиды было метров пятнадцать. Не разобрать было, то ли там торчат голова и плечи караульного, то ли необрезанные концы шпал. Лимон медленно пополз, постоянно останавливаясь и прислушиваясь. Ничего не менялось. Наконец он оказался вплотную к пирамиде. К запаху старого мокрого гудрона добавилась вонь озёрной тины — так пах состав, которым пропитывали дерево от грибка. Лимон почувствовал, что его трясёт, что ещё вот-вот, и он застучит зубами. Хотелось глубоко вздохнуть, но он боялся, что получится очень громко. Он привстал, потянул из ножен стеклянный меч. Руки не дрожали и слушались, но казались чужими. Вообще всё, что сейчас происходило, происходило с кем-то другим. И то, что произойдёт, произойдёт не с ним.

Он стоял на корточках, касаясь крыши пальцами левой руки. Меч сделался продолжением правой. Лимон уже понял, что то, что издали казалось головой и плечами, было перевёрнутым котелком, стоящем на небольшом мешке с песком. То ли это была хитрость, то ли так получилось случайно. Медленно выпрямившись, Лимон заглянул внутрь гнезда. Там было абсолютно темно. Даже привычным к темноте глазам такая тьма оказалась не по силам. Он подождал ещё несколько секунд, потом осторожно снял котелок, чтобы тот не загремел случайно, и перевалился через край гнезда. Под ногами спружинило, и Лимон вонзил меч прямо себе под ноги. Там со страшной силой изогнулось, Лимон не удержался и сел на задницу, ударившись головой о шпалу. Меч он не выпустил просто чудом. Вокруг что-то происходило; через миг Лимон понял, что это кто-то ещё выбирается из-под плащ-палатки. Ясно, что тут был не один человек. Лимон попытался встать, но из-под ног выдернули ткань, и он снова упал, на этот раз выпустив меч. На него кто-то навалился сверху, беспорядочно нанося удары. Лимон ударил в ответ, кулак прошёл вскользь. Следующий удар пришёлся в какое-то тесто. Потом Лимон попытался бить коленями, и тоже никуда не попадал. Тот, кто навалился на него, стал шарить руками где-то внизу, Лимон вдруг испугался, что его сейчас схватят за яйца, и резко повернулся на бок, подтянув колени. Это его спасло: нож противника лишь зацепил плечо и возился в гудрон, застряв. Лимон вслепую перехватил чужое толстое запястье и тут же впился в него зубами — изо всех сил, до багрового тумана в глазах. Противник почему-то не закричал, а только зашипел и откатился. Лимон откатился в другую сторону, и тут под левую руку ему попала рукоять меча. Он перехватил меч и вслепую несколько раз махнул им перед собой — так машут палкой, отгоняя собак. Раздался неприятный булькающий звук. На руку и лицо плеснуло горячим. Лимон попятился, упёрся спиной в шпалы, встал. Ног не было. Потом, стараясь не поворачиваться спиной к тем, кто остались в гнезде, он перевалился через край…

Встал. Сейчас он был совсем пустой. Ходячая оболочка.

Дождь превратился в ливень, почти в водопад. Лимон постоял под струями. Наконец что-то начал ощущать. Надо было сделать… ах, да.

Он поднёс кулак ко рту и постарался изобразить утиный кряк. Так договаривались. Получилось мало похоже на утку, кроме того, он был совсем не уверен, что его услышат. Тогда он стал просто громко кашлять в кулак.

Дождь прекратился мгновенно, как всегда кончаются утренние дожди — если, конечно, на дворе не осень. Сразу стало светлее. Лимон увидел, как по ту сторону двора вдоль боксов крадётся Зее, а по крыше боксов — Маркиз. Лимон видел только смутные силуэты, но понимал, что больше никто это не может быть. Зее остановилась у нужной двери, замерла, прислушиваясь. Потёрла рукавом замок, положила на него термитную колбаску, подожгла шнур. Отошла на несколько шагов назад, встала на колено, взяла автомат наизготовку. Маркиз уже исчез.

Лимон сообразил, что сам он сейчас маячит просто в качестве мишени, и лёг. Приложился к карабину Охотника, выбирая сектор обстрела. Если Зее ничего не пропустила, то все бандиты спят вон в том доме — где была солекопская столовая и комната отдыха. Если они услышат что-то и начнут выбегать, то попадут под фланговый огонь Агона и Леки с одной стороны и Маркиза и Зее — с другой. Дело Лимона — фронтальным огнём отвлекать внимание врагов на себя. Брюан и Эрта должны выводить пленников, если те растеряются…

Ослепительно вспыхнул термит. Зее подбежала к двери, прикладом автомата сбила замок, распахнула дверь. Исчезла внутри.

Пока всё было тихо. Лимона снова пробила внутренняя дрожь, сдавило желудок. Именно желудок. Омерзительно-жгучий комок толкнулся в горло. Лимон сплюнул. Хотел глотнуть воды, но сообразил, что фляжку не взял: маленьких не нашлось, а большая за всё цеплялась. Потерпим…

Посреди двора стояла здоровенная лужа. Уже настолько рассвело, что в ней отразились и бульдозер, и солекопская столовая. Было пронзительно, неимоверно тихо.

Потом из двери бокса показалась Зее, подняла руку. Отступила в сторону. Стали по одному появляться люди. Лимону показалось, что он узнал Поля. Все они тихо, пригнувшись, пошли вдоль боксов к выходу со двора. Их было больше, чем Лимон ожидал. Шесть человек… восемь… двенадцать… Последними шли двое, волоча под руки третьего. Пятнадцать… как мы их повезём? Лимон уже знал, как. Потом он увидел какое-то движение за окном столовой. Он приложился к карабину и взял на прицел дверь. Но никто не показывался. В столовой загорелся свет. Ого, и тут электричество… впрочем, почему нет? Шахта; значит, должна быть резервная мощность на случай аварии… Зажгли свет — это хорошо. Из помещения они ничего не увидят, что делается снаружи.

Он скосил глаза. Пленники были на полпути к углу боксов, там ждала Эрта. Эрта выведет их на дорогу, минуя ворота. Зее уже забралась на крышу и пробиралась к тому месту, где залёг Маркиз.

Лимон начал считать: двадцать один, двадцать два, двадцать три… Дойдя до восьмидесяти, он вынул из нагрудного кармана сигнальную ракетницу, направил её вверх и немного в сторону дороги — и нажал на спусковой крючок. Раздался щелчок, потом долгое затихающее шипение. Запал не сработал.

Проклятый дождь…

Ладно, будем считать, что парни всё услышат.

Он снова взял на прицел дверь — только передвинул переводчик огня на две риски вверх. Всего их было шесть. Выдохнул. Нажал спуск.

Он ожидал более сильной отдачи — и не такого разрушительного эффекта. Дверь взорвалась в ослепительной лиловой вспышке, после которой осталась овальная чёрная дыра, окаймлённая жёлто-оранжевым дымным кольцом. Лимон стиснул зубы, прицелился по окнам и выстрелил ещё раз. Окна вылетели, погас свет, но внутри помещения что-то вспыхнуло и начало стремительно разгораться. Раздались пронзительные крики.

На фоне багрово-дымных внутренностей дома возник чёрный силуэт — и тут же ударили несколько автоматов. Силуэт сломался и пропал, но на его месте возникли два новых. И снова ударили автоматы…

Лимон, не зная, зачем это делает, передвинул переводчик огня вперёд до упора — и выстрелил.

Отдачей его откинуло на полметра, плечо отсохло от удара. Внутренности столовой вспыхнули все сразу, крыша приподнялась, потом рухнула. Взметнулся чудовищный столб искр…

Элу Мичеду, класс 5-й «синий»

«Как я провёл лето» сочинение

Сочинение № 11 из 12

Я пешу это сочинение в большом горе. Потомучто всё хорошо наченалось. Мы отправились высвобождать пленников захваченных деревенскими бандитами. Командир повёл пеший отряд а, я и Лей Тюнрике, перекрыли дорогу с пулемётом. Чтобы не могли ни сбежать ни ударить стылу.

Командир и ребята сделали всё очень тихо и только под конец началась стрельба и сразу стихла. Мы растревожились но, скоро появилась юный боец Эрта и сказала что, вот, пленники свободны. И к нам стали выходить знакомые и не знакомые люди. Среди них был Поль и старший сын Эдон. Всего вышло пятнадцать человек. Мы столько не ждали. Потом пришол боец Брюан младший сын Поля. Он сказал что, всех бандитов перебили и, что сейчас надо будет вести машину и пусть это будет Эдон. Он не сказал Полю что, его жена убитая. И наверное доч. Мы не знаем. Убитая лежит, а мы её живую в лицо не видели ни кто.

Потом приехала машина с Эдоном. Она была пустая и в неё стали грузиться пленники. Эдону Брюан сказал. Но среди пленников был один раненый в обе ноги и, Поля посадили к нам в «Неустрашимый». «Неустрашимый» — это наш броневик с пулемётом мы его сами сделали. И господин Рашку, которого тоже убили. Последними пришли командир, Зее Фахт и Шиху Ремис, они там всё подожгли сказали шесть машин награбленного и ещё в гараже.

Мы с Леем так и не учавстсвовали в схватке. Прикрывали тыл. Это тоже почётно но, не так достойно. А наши бойцы герои я так счетаю.

И все мы поехали обратно.

Мы вернулис и легли спать потому, что уже не было сил никаких. Легли где, кто упал. Я проснулся от жажды пошол пить и, встретил Лея. Он сказал что, не может спать уже давно, несколько дней или больше. Что у него от этого всякие мысли, особенно плохие. Было уже светло. Мы с ним стояли и курили когда, увидели что, Поль. Он подошол к убитому шестипалому и долго на него смотрел. Потом вернулся и сел рядом с нами. Он сказал что, шестипалого тоже нужно похоронить и обезьяну. Только не в землю а, сжечь, я не понял почему. Дров много и сделать костёр. Я спросил кто это, а он сказал: гость из прошлого. И ещё сказал что, плохо помнит, как будто было не сним, и всё забыл. Будто, сказал он, из старого кино, видел когда-то в детстве.

Пока мы спали Поль и Эдон лечили раненых. Он сказал что, всё нормально только у Ин-Пи, всех остальных нужно, или, оперировать в настоящем госпитале, или, готовить шаманское зелье, так он сам сказал, а он не знает справится ли Эдон. А главное когда деревенские напали, они бросили гранату в лабораторию потому, что там был господин Рашку и стрелял. Мы с Леем сказали что, любую помощь от нас. Тогда, он сказал что, нужно съездить в город в госпиталь и привезти целое, он покажет что. Мы пошли в лабораторию. Там всё было перебитое, потому что из стекла. Он показал какая нужна центрифуга и какие пробирки. Мы сказали что, да, разбудили Маркиза и Шило и поехали. Мы съездили в госпиталь взяли что, надо и, вернулись. Уже начались похороны. Командир спросил где мы были и почему без приказа, я сказал что, пожалел его будить. Он сказал что бы мы больше так небыло. У нас не банда. Я сказал есть, командир. И мы занялись похоронами, а Поль и Эдон тутже ушли на полчаса, потом Поль вернулся. Среди убитых действительно была его старшая дочь Сами. Поль стоял как совершенно бесчувственный. Такой же был отец когда, умерли от лихорадки, мои сёстры ещё маленькие. Мама страшно плакала а он нет и, ничего не говорил совсем. А потом снова стал как обычно, только другой.

После этих похорон мы сложили дрова целую поленницу, на верёвках затащили наверх обезьяну и, рядом положили шестипалого. Всё облили соляркой и Поль поджог факелом. И сказал что то не понятное, я стоял рядом не понял.

А потом пришол Эдон и сказал что, ничего не получилось. Что Поль сам только что восстановился и поэтому внутри у него всё истощённое. Я понял что, кровь. Что они из крови Поля что-то хотели сделать. Потому что Поль поправлялся от таких ран которые, вообразить человеку нельзя.

Потом Поль надолго задумался и ушол. Я думал он ушол чтобы, никого не видеть а, он на самом деле ходил к раненным. Потом он вернулся и сказал командиру чтобы, съездить тут недалеко, а тем временем ращистить площадку перед домом.

Мы поехали на мотоцикле господина Рашку потому, что дорога не настоящая и машина не пройдёт.

Мотоцикл водит хорошо Маркиз он и сел за руль. Я за ним а, Поль в коляску с собакой. Это старый армейский мотоцикл «Барсук» он, жрёт любое горючее и, едет где хочет. Только медленно как трактор. Говорят что, после войны на них фермеры пахали землю. Ни чего странного. У него сзаду крюк, а впереди шкворень для пулемёта. Но мы пулемёт не взяли. Потомучто в коляске ехал Поль а, он оружия в руки не берёт это все знают. Поэтому за него приходится стражаться другим. Это не в укор а, просто, к слову.

Мы долго ехали вдоль берега озера до причала километра три и потом от берега через бугры. Это где старый причал немного подальше. Там такое место что, людей мало ходит. Просто там нечего делать. Мокрый лес ходить трудно и противно. Есть змеи. Нет ни ягод ни грибов ни зверья. Раньше такие леса называли ведьмиными. Это когда верили в ведьм. Потом перестали.

А перед поездкой Поль долго разговаривал с командиром. Наверное пол часа.

Сейчас он показывал куда, ехать. Мы нашли нужную лощину. Она нас привила на странную поляну. Вокруг был хилый полу мёртвый лес. Потому что, казалось холоднее чем, обычно и, везде. Поль сказал остановиться и остановились. Маркиз не стал глушить мотор он сказал ему так спокойнее. Мне Поль сказал за ним не ходить а, сам пошёл. Медленно и как бы что то ища. Потом он остановился немного дальше от нас. И тут получилось что то чего, я не понял.

Потому, что перед Полем как будто раздвинули занавес как в театре. И я увидел большой чёрный треугольник высотой в дом и шириной примерно тоже. А потом мне показалось это был не треугольник а, конус, как шатёр горцев, но у них шатры цветные а, этот был совсем чёрный. И я вспомнил страшилки про чёрный шатёр в который, нельзя войти. Ты к нему идёшь идёшь идёшь а, он к себе не подпускает. И путешественник изнемогает и падает и, тогда шатёр его пожирает. Не знаю правда это или, нет. Но вот сейчас я сам увидел как, Поль подошёл. И он знал где, его искать. И может быть он смог бы в него войти. Командир потом сказал что, Поль мог перенести этот шатёр перед домом и в нём вылечить раненных.

Но тут вспыхнула вспышка такая же как, у карабина командира. Который раньше был у шестипалого. Вспышка была от дерева к Полю. Очень сильная. Мы стали стрелять в дерево но, там никого не оказалось. А Поля разорвало на части. Мы нашли только целую руку и часть головы и всё. Очень сильный был взрыв. И чёрный шатёр сразу исчез. А на том дереве мы нашли второй такой же карабин привязанный. Горцы ставят такие самострелы на горных тропах. Только там старые ружья или даже арбалеты. И тонкие верёвки. А здесь верёвки не было а, какой то приборчик с линзами. Я его сразу снял.

Мы сложили что, осталось от Поля, в мою куртку. И поехали на зад.

Да, и собака пропала. Она была недалеко от Поля когда, это случилось. А от взрыва мы не сразу начали видеть. Мы её звали и искали. Но пришлось ехать одним.

Вот так плохо закончился день который, начинался очень хорошо.

Конец сочинения 11.

Глава двадцать третья

— Мы тут посовещались…

Лимон открыл глаза. Вернее, постарался открыть глаза. Веки будто слиплись, пришлось их тереть и приподнимать пальцами. Ещё немного, мрачно подумал он, и будут меня звать Лысаком… как там у Верблибена: «младые девы, вздымающие веки Столь старому отродью, что даже борода его… брада его…» Забыл.

Это была Элера. Младая дева. За ней толпились братья, числом два: Эдон с Брюаном, с сумкой чрез плечо. Смеркались сумерки…

— Да, — сказал Лимон. — Вы говорите, я, если не пойму, переспрошу.

— По поводу раненых, — сказала Элера.

— Что именно?

Язык всё ещё был распухший, но Лимон как-то приспособился, и речь получалась почти внятная. Надо было только не торопиться…

— Отец рассказывал… он же почти ничего не помнил, совсем какие-то обрывки… что когда он был молодым, ещё до мамы — из его крови выделяли плазму и вводили смертельно раненым, и те выживали. Вот сейчас попробовали повторить, но не получилось…

— Дальше.

— Но мы же — его дети! Может, у нас такая же кровь?

— Так, — Лимон понял, что очнулся. — А вы можете так же, как он?..

— Не проверяли, — сказал Брюан, — не пришлось. Но всякие порезы затягиваются моментально и никогда не гноятся.

— Всё ясно, — сказал Лимон. — С кого начнём?

— С меня, — сказал Брюан. Только сейчас Лимон увидел, что он бледный как бумага. — Брат всё-таки опытнее меня во всех этих опытах, а Элька… она больше в маму…

— Сколько времени понадобится? — спросил Лимон.

— Да… мы первую дозу уже отогнали, можно уже вводить…

— Тогда пошли!

Раненые лежали по двое: Дину с Ин-Пи, оба не слишком тяжёлые, и пограничник Тулан с Фитором, пареньком из станционного посёлка, который был с ними в лагере (Сапог его вспомнил) и у которого сейчас гнили обе ноги: он пытался бежать, и деревенские влепили ему с двух стволов дробью пополам с крупной солью. И Тулан, и Фитор приходили в сознание изредка и были откровенно плохи.

Госпиталь разместился в обихоженном крыле главного корпуса — то есть, по сути дела, в квартире Поля. Это получилось само собой, как будто так и надо. Но всё время на глаза попадались какие-то очень личные вещи, вроде фотографий на стене или застеклённых полок с тряпичными куклами в неизвестных науке костюмах.

И так получалось, что Лимон сейчас разгуливает по этой квартире как хозяин, а настоящие хозяева держатся за ним, подобно свите… Они вошли в проходной зал, откуда был вход в обе палаты, и сидевший в кресле с книжкой аптекарский сынок (как его?.. забыл) вскочил им навстречу.

— Как они? — спросил Лимон.

Тот только покачал головой.

Лимон поколебался несколько секунд, потом направился в палату тяжёлых.

Госпожа Тана и госпожа Илутера, жена аптекаря, обеспечили раненым весь возможный уход, так что в комнате даже не воняло; но видно было, что оба раненых уже доходят. Лимон постоял, держась за спинки кроватей, как будто получая через них какую-то информацию. Дети Поля мялись за его спиной.

Лимон обернулся.

— Первому — Тулану, — сказал он. И для верности показал: — Вот этому.

Эдон молча кивнул. Присел рядом с раненым пограничником на корточки, закатал рукав. Не глядя, протянул руку. Брюан вложил в неё длинную резиновую трубку. Эдон наложил жгут раненому повыше локтя, снова протянул руку. Брюан достал из сумки большой — реально большой, Лимон раньше таких не видел — шприц, наполненный прозрачной жидкостью, и подал брату. Потом подал ватку со спиртом. Тот стал тереть бледную влажную кожу на сгибе локтя. Появилась лёгкая краснота. Эдон несколько раз примеривался, наконец воткнул иглу, потянул поршень — в шприце заклубилась чёрная кровь. Сними, сказал Эдон. Брюан осторожно снял жгут. Эдон начал вводить содержимое шприца в вену. Лимон видел, как в иглу медленно втянулись завитки крови. Шла минута за минутой. Наконец Эдон ввёл всё до конца, вынул шприц и, подложив ватку, согнул локоть.

— Всё понял? — спросил он брата. Тот, почему-то бледный и потный, кивнул.

— Пойдём делать вторую дозу, — сказал Эдон. — Завтра, если понадобится, повторим…

— Я могу колоть, — сказала Элера. Элька. — Хоть колоть-то я могу?

— Наверное, — сказал Эдон. — Завтра и решим.

Лимон посмотрел на лежащих. Ничего не изменилось.

— А когда?.. — начал он.

— Не знаю, — сказал Эдон.

В дверь заглянул Ин-Пи. Он держался одной рукой за брюхо, но в целом выглядел ничего себе. Пожалуй, подумал Лимон, получше, чем я или Брюан…

— Вот ведь, — сказал он. — Папка ваш. Сколько людей ему всем обязано… и так…

Он вдруг взрыднул, закрылся рукавом и исчез.

Лимон застыл в непонятном испуге. Осторожно оглянулся. Дети Поля стояли с каменными лицами. Даже Элька. Ни слезинки. Просто закушенные губы.

— Я загляну к Дину, — сказал он. — Вы идите пока.

— Мы через полчаса… ну, или чуть больше, — сказал Эдон. — Можешь тут подождать.

— А я нужен? — спросил Лимон.

— Ну… а кому вводить?

Лимон кивнул. Конечно, он командир…

— Ему, — он показал на Фитора.

— Командир, — сказал Эдон нерешительно. — Вообще-то военная медицина предписывает…

— Я знаю, — сказал Лимон. — Но мы сделаем, как я сказал.

Он дождался, пока дети Поля уйдут (держась чуть плотнее, чем обычно держатся друг к другу люди, даже самые близкие друзья), и вошёл к палату к Дину.

Тот лежал с открытыми глазами, совершенно неподвижно. Услышав Лимона, он скосил глаза, но ничего не сказал.

— Не спишь? — спросил Лимон, просто чтобы с чего-то начать.

— Нет, — равнодушно сказал Дину. — Просто лежу.

— Больно?

— Почти нет. Так… распирает.

Они помолчали.

— Эдон делает какое-то зелье, — сказал Лимон.

— Знаю, — сказал Дину. — Это я подсказал.

— Ты?

— Ну. Так получилось. Бред был, наверное.

— Может, и не бред. Может, получится.

— Бред — в прямом смысле. Сейчас пропотел, так ничего. А когда жар, такое мерещится… Слушай, командир. Только не перебивай, ладно? И не говори, что… в общем, лучше ничего не говори. Так вот: я знаю, что запасы на нуле. Почти на нуле. Что мы тут можем просидеть несколько дней — и всё. Нужно будет или ехать грабить, или сматываться отсюда всем кочевьем. Поэтому… в общем, я не хочу, чтобы вы из-за меня, из-за нас… неправильно решили. Чтобы мы не… не влияли, что ли. Дай мне какую-нибудь пукалку — под подушку засунуть.

— Не говори глупостей, — сказал Лимон.

— Это не глупость, — сказал Дину. — Нельзя отряду гибнуть из-за одного-двух. Ну, трёх.

— О гибели пока речи нет. Так, небольшие трудности. Мы ещё на наш лесной склад не заглядывали, может, деревенские его не унюхали. Да и вообще… Ладно, слово даю: если действительно трудности какие возникнут, я сделаю всё, что ты просишь. Согласен?

— Ну, крыть-то мне нечем… Но слово ты дал.

— Дал.

— Тогда, может быть…

— Что?

— Попробуешь вскрыть мне гнойники?

— Ты с ума сошёл?

— Нет. Тут наверняка прорва книжек по медицине. Поищи, а? Это ведь не труднее, чем козу разделать. Сделай, а? Джедо, друг. Если честно, мне как-то ссыкливо помирать от трёх дробинок.

— Картечин. И явно не трёх.

— Да какая это картечь… Вон в Музее Стражи картечь — это картечь. А тут… сволота мелкая. Разрежь, а? Я не буду орать… ну, я постараюсь не орать. Тут у Рашку какое-то обезболивающее должно быть. Он же на таблетках сидел. Поищешь?

— Таблетки поищу, а… резать… Пусть лучше Эдон, он всё-таки учился.

— Да вот что-то у них не получилось с первого раза. Он боится, понимаешь? А это ведь просто шкуру разрезать, и всё! Гной вытечет…

— Я подумаю. Всё равно не сегодня. Мне хоть чуть-чуть поспать надо. Слушай, а давай Зее попросим? Она с ножом обращается, знаешь…

— Нет уж. Вот кому я свой стручок ни за что не покажу…

— Почему?

— А у меня там татуировка. В прошлом году, было дело, проспорил… ну, нашему одному…

— И что у тебя там изображено?

— Написано.

— Что?

— «Зее». Это не про неё, но всё равно…

— А про кого?

— Да была у нас в гимназии вожатая. Зее Фрафшери. Из «отчичей». Тогда же и уехала — кажется, в Столицу. Её с одним нашим застукали в шкафу… ну и пришлось вот…

— С тобой, что ли?

— Нет, со мной не застукали.

Лимон нащупал за собой табурет и сел.

— Хорошая у вас там жизнь была, в «серой»…

— В горном.

— Ах, да.

— Ну, не жаловались. Слушай, командир…

— Что?

— Чего-то меня эти ребята здешние пугают.

— Которые Поля?

— Ну да. Как-то странно себя ведут, не по-людски. Отца ещё не похоронили даже…

— И что?

— В том-то и дело, что — ничего. Морды у всех рыбьи, голоса как из бумаги…

— Ну, держатся, стараются. Ты себя вспомни, когда… понял.

— Тут другое. Мы всё-таки не сразу. У нас время было подготовиться. Успели… перебояться, что ли. А эти… не знаю.

— А меня Порох больше беспокоит. Он что-то в себе держит, никому не говорит, а я вижу, что уже край. Давай я его сюда пришлю, пусть он с тобой посидит. А ты его попробуешь прокачать.

— Да не смогу я. Сейчас опять жар попрёт, и всё.

— Ну, тем более. Он говорит, что спать не может, вот и пусть бессонным делом займётся.

— Ну, как скажешь. Отказываться не стану. Так как ты решил насчёт в меня ножиком потыкать?

— Найду самоучитель, посмотрю, какие там картинки…

— Ну и отлично… Слушай, а почему ты решил эту вакцину не на мне испытать?

Лимон задумался.

— Не знаю, — сказал он. — Хотел. Но что-то ткнуло…

— Тогда иди ищи книжку.

— Порох!

Тот молча повернулся. В руках у него была толстая доска и нож с узким клинком.

— Что, командир?

— Хотел тебя попросить… Что это ты делаешь?

— Да вот… хотел вырезать форму для памятника. Но, кажется, не с того начал.

— В смысле, отлить? Из чего?

— Там в гараже подшипникового сплава полно, я его думал применить.

— А дерево не сгорит?

— Так это наоборот. Отпечатываешь в глине, а потом металл льёшь в глину.

— Ага, понял. Слушай, тут такое… в общем, есть более неотложное дело. Не посидишь с Дину? Ну, там, температуру мерить, разговаривать с ним, пока он в сознании…

— А что, сильно плохо?

— Не знаю. Но он боится терять сознание. Понимаешь, да? Его надо всё время держать на плаву…

— Ага… А сам-то ты как?

— Не знаю, старик. Голова, наверное, скоро лопнет. Тогда командиром будет Сапог. Не возражаешь?

— Ты всерьёз или?..

— А что?

— Да джакч… не знаю. Тебе не кажется, что мы все уже не мы все? Понимаешь, что я хочу сказать? Что нас всех подменили, пока мы не знали… вот тебя — нет, ты какой был. И меня вроде бы нет. Но я не уверен. А вот Сапога — да. И Маркиза. И Шило… ты уж извини, но он точно подменыш. Он совсем другой, от него даже пахнет по-другому…

— И что теперь?

— Да без понятия я… Опять же, думаю — вдруг наоборот это я с ума схожу? У меня тётка в дурке… если жива ещё, конечно… Ты её помнить должен, высокая такая, всё время волосы в белый цвет красила… а потом раз, и в дурку. Отец ментограммы смотрел, говорит — ещё чуть-чуть, и нам бы всем кранты.

— Тут в подвале ментоскоп стоит.

— Думаешь, пора?

— Но не работает.

— Ну вот, как всегда.

Они через силу посмеялись.

— И ещё, — сказал Лимон. — Не хочу тебя грузить, но больше просто некого. Зее ещё разве… В общем, что ты думаешь про ребятишек Поля?

— В смысле?

— Ну… как они себя ведут. Как-то не по-людски. Или тебе не кажется?

— Да и мы такие же были. Брось. У нас, смотри, были мы — и это была какая-то поддержка. А у них — они трое. Ты хочешь, чтобы они ревели по углам?

— Да я не знаю, чего я хочу.

— Будут они ещё реветь, не сомневайся. Только, знаешь… я за них как-то совсем не волнуюсь.

— Но думаешь?

— Я сейчас про всё думаю. Остановиться не могу. В голове какой-то… не знаю… пять телевизоров, и все на разных каналах, и на всех каналах спор-баталии… Не знаю, что делать, спать не могу.

— Напиться? — предложил Лимон.

— Боюсь, — сказал Порох. — Как папку вспомню…

— Ладно, — сказал Лимон. — Ты ещё пару дней продержись, а? Там точно что-нибудь придумаем. Ты сейчас, главное, Дину поддержи.

— Как скажешь, командир, — козырнул Порох. — Но ты всё равно к нам туда потом загляни, идёт?

— Идёт, — сказал Лимон.

Сапог с Маркизом сидели на подножке «Неустрашимого», курили. Зее с огромным морским биноклем в руках забралась к пулемёту и высматривала что-то в горах.

Сапог при приближении Лимона медленно встал, козырнул. Лимон махнул рукой — то ли «вольно», то ли «иди в жопу».

— Пока спокойно, командир, — сказал Сапог. — Посты на обеих дорогах, на тропе. Маркиз там сигнализацию устроил. В общем, незаметно подойти к нам можно, но только ночью и поодиночке. Да и то…

— Джедо, — сказал Маркиз, — мы тут вообще-то другой вопрос обсуждали. Ты как, в состоянии думать?

— Не знаю, ещё не пробовал, — сказал Лимон. — Грузите — если что, я закричу.

— Я расскажу? — Маркиз посмотрел на Сапога. — Просто я смогу быстрее.

— Валяй, — сказал Сапог.

— Деревенский, который в подвале сидит, сказал, что у них уже была налажена торговля с городскими — то есть с ребятами Морка. Морк чистит квартиры, склады, деревенские подвозят продукты — и все довольны. Власть Морка держалась на том, что его почему-то поддержал Охотник. Почему поддержал — мы не знаем и не узнаем. И наплевать, потому что Охотника мы завалили. Порох завалил. И оружие Охотника теперь наше. А значит, Морка мы должны или взять под крыло, или грохнуть и занять его место. Что касается меня, я за второе. Не перебивай.

— И не думал.

— Значит, показалось. Теперь дальше. У нас сразу появляется ресурс для манёвра. Либо мы, как ты предлагал, грузимся на машины, заливаемся горючим по ноздри — и марш-марш по шоссе до Столицы… ну, по крайней мере, до центральных провинций. Один броневичок у нас есть, второй можно из «росомахи» сделать, Ин-Пи сказал, что умеет такие водить. Да и чего там не уметь, два рычага… Где-то тысяча километров на колёсах и поначалу по бандитским землям… да, может, и потом. Мы же не знаем, какая там обстановка. Может, у нас тут рай. Но этот вариант мы оставляем пока как основой. Вариант второй: взять власть над городом и в городе остаться, наладить отношения с деревенскими, мародёрствовать помаленьку, торговать награбленным — и ждать, когда о нас вспомнят. Технически он самый простой, этот вариант, но, боюсь, самый опасный. Потому что… — Маркиз вдруг замялся.

— Можешь не объяснять, — сказал Лимон. — Понятно. А третий?

— Взять город под контроль. Это, как ты понимаешь, неизбежно. Дальше — с помощью твоего карабина или с помощью той здоровенной дуры, которая была у обезьяны, — пробить ворота туннеля. И уйти в Пандею.

— Джакч… — пробормотал Лимон. — Но это же… измена?

— Формально — нет, — сказал Маркиз. — Мы с ними не воюем, мы гражданские лица, мы, джакч, почти все несовершеннолетние. И называться это будет «действия в условиях крайней необходимости»…

— Ладно, — сказал Лимон, — обдумаем. Только не говорите пока никому больше. А то мало ли…

— Я их вижу, — сказала вдруг сверху Зее. — Человек пять или шесть. Идут вдоль склона.

— Думаешь, это те же? Что и вас тогда? — спросил Маркиз.

— Лиц не разглядеть, — сухо и язвительно сказала Зее. — Рук и ног тоже. Они просто вышли на снег в лесном камуфле.

— Вот так вот мы с ними и не воюем, — сказал Лимон.

— Ну, они с нами пока тоже… вроде бы трупов нет. Собирают информацию, это понятно.

— Вот ещё интересно, — сказал Сапог. — Помните, с чего вообще началось? Со слухов, что Пандея готовит вторжение. А теперь приходи, бери нас голыми руками… и что?

— Может, у них такой же джакч, что и у нас?

— Чтобы всех накрыло газовыми минами? Не бывает. И, кстати, шары не летают. Я уже несколько дней специально смотрю.

Массаракш, подумал Лимон, холодея внутри, а ведь наверное это действительно вторжение, и оно было успешным. Просто Пандея маленькая, оккупировать они могут разве что столичный округ… да-да-да, два-три города, основные дороги, военные базы, и всё, — а на нас хватает пары разведгрупп, которые пришли, посмотрели, ушли. И даже шары пускать не надо…

— Ладно, это пока нас не…

Лимон вдруг понял, что Сапог, Маркиз и Зее смотрят не на него, а куда-то за него и вверх. Тут же донёсся упругий хлопок и резкий свист, и Лимон, оборачиваясь, уже знал, что увидит: оранжевый след сигнальной ракеты.

Он ошибся: след был синий.

И тут же засвистел Сапог, сзывая всех на построение. Потом на поясе его запищала рация (и где они её только нашли?)…

— Да! — заорал Сапог сквозь хрип и шум. — Да, понял. Всё, сваливайте оттуда! Быстро!

Он повесил рацию обратно и повернулся к Лимону.

— Это Морк, командир. С ним два грузовика с бойцами. Я так думаю, прибыл на переговоры.

Глава двадцать четвёртая

— Почему так? — тихо спросила Зее.

Лимон помолчал. Мимо вели небольшими группками уже разоружённых бойцов Морка. Трупы самого Морка и его ближайших клевретов пока валялись посреди дороги.

— Понял, что… если заговорю с ним… то, может быть, не смогу. Лучше так. Потому что… В общем, не хочу я об этом.

— Я поняла.

— И больше ни слова, хорошо?

— Ни за что, — сказала Зее.

Подошёл Маркиз.

— Там это… Сапог Хвоста нашёл. Под брезентом.

— Живого?

— Нашёл живого…

— Скажи, пусть просто пристрелит, и всё.

— Точно? — спросил Маркиз. — И ни о чём не спросим?

— А что он может сказать?

— Не знаю. Мало ли… Всё-таки он из нашей группы…

— Он предатель, Маркиз.

Маркиз козырнул и быстро пошёл обратно.

— Хотя подожди, — сказал Лимон ему вслед. — Я сам.

Маркиз остановился. Медленно обернулся. Лимон поравнялся с ним, хлопнул по плечу и пошёл дальше — вдоль второго грузовика.

Грузовик был какой-то бесконечный.

У заднего борта, где был трап, стояли Сапог, Шило — и совершенно неузнаваемый Хвост. Он был одет в тёмно-зелёный полувоенный, а на самом деле чисто декоративный костюмчик из тяжёлого шёлка. Волосы по сторонам головы были сострижены, а оставшийся валик покрашен в ярко-оранжевый цвет. В ушах краснели здоровенные горские серьги не то с гранатом, не то с рубином, на шее висела толстенная цепь из серого металла. Лицо Хвоста уже было разбито, кровь текла из разорванной губы и из носа.

— Постой, — сказал Лимон.

Сапог опустил правую руку, продолжая левой прижимать Хвоста к борту.

Зря я пошёл, подумал Лимон. Он достал из кобуры пистолет и дослал патрон.

— За что? — прошептал Хвост. — Я ничего…

— Ты предатель, — сказал Лимон. — Ты провёл бандитов в наше расположение. Достаточно?

— Я не предатель, — ещё тише сказал Хвост. — Вы все куда-то делись… а там тоже наши, из класса, и Морк из нашей гимназии…

— Действительно из нашего класса? — спросил Лимон подошедшего Маркиза.

— Да, — тот кивнул. — Братцы-акробатцы и Угорь.

— Хорошая компания, — хмыкнул Лимон. — Два идиота и кошкодав.

— А что… мне… было… делать?.. Вас никого. Почему вас никого?

— Ты врёшь, — сказал Маркиз. — Мы ещё были в городе, когда ты смылся к Морку.

— Мне сказали, что вас убили. Вас не было нигде. Я искал…

— Если бы искал — нашёл бы. А ты просто пошёл к Морку.

— Он у Морка сосал, — сказал Сапог тяжело.

— Что? — Лимона передёрнуло.

— Это Морк такое правило завёл. Все, кто пришёл проситься в отряд, должны у него отсосать. Кто отказывается — тех в рабы.

— А ты… откуда знаешь? — спросил Лимон.

— Да всё тот же деревенский рассказал. А сейчас Угорь подтвердил. Я с ним парой слов перекинулся.

— Что, и Угорь тоже?

— Нет, говорит, это началось, когда мы в горы ушли, а наши, которые остались, решили двинуть к Морку. Вот он и решил покуражиться.

— Джакч… И что же ты, тварь, не пошёл в рабы?

— Там, думаешь, лучше? — Хвост совсем опустил голову. — Деревенские — они тоже… такие же… И вот что. Пристрелите меня сейчас. Потому что иначе… я вас убью. Застрелю, отравлю, битого стекла подсыплю… никогда не прощу, что вы меня бросили одного…

Лимон начал поднимать пистолет.

Хвост вдруг выскользнул из захвата Сапога, упал на колени и пополз на коленях к Лимону.

— Джедо, миленький, не надо, пожалуйста, ты не слушай, что я говорю, я ни за что, никогда… меня нельзя убивать, пожалуйста, у меня мамка, может быть, жива…

— Что? — спросил Лимон. Маркиз, стоявший за его плечом, опустился на корточки и спросил то же самое: — Что?

Захлёбываясь, Хвост заговорил:

— Я домой… заглянул домой, думал, она как все, а там прибрано и записка… что телеграмма от бабушки, надо срочно ехать… и чемодана нет, и вещей дорожных… это значит, мы только в лагерь уехали, а тут телеграмма, я же не знал… а машины утром часто ходят…

— Посмотри на меня, — сказал Маркиз. Лимон видел, как Хвост с трудом поднимает голову и таращится на Маркиза, а слёзы и сопли текут, не капают, а текут…

— Врёшь, — сказал Маркиз. — Только что придумал.

— Не-е-ет!!! — заорал Хвост. — Не вру!!! Честное стражницкое, не вру! Можно сходить и посмотреть! И записка… — он стал расстёгивать нагрудный карман, не смог, рванул и вырвал клапан вместе с пуговицей. — Вот! Я что, её специально…

— Дай, — сказал Лимон.

Он развернул листок. Тетрадный, в клеточку. Чёткий учительский почерк.

«Сын! Мне нужно срочно съездить к бабушке. Пришла телеграмма. Я думаю, мне понадобится неделя или чуть больше. Почти наверняка я вернусь оттуда раньше, чем ты из лагеря. Но на всякий случай, если вас отпустят раньше срока или я задержусь, будь умницей. Деньги в комоде. Обедать ходи в столовую, не ешь всухомятку. Если будут какие-то трудности, обратись к тёте Адарке или к Тюнрике, я с ними договорилась. Не забудь сменить постельное бельё. Обнимаю. Мама.»

— Правда, — сказал Лимон и протянул записку Маркизу. Услышал, как тот зашипел. Адарка Ремис, незамужняя тётка, у которой Маркиз жил…

А ведь у Маркиза отец и дед тоже могли уцелеть, подумал Лимон. Если их не расстреляли по горячке, то — вполне… Дед и отец Ремисы сидели в специальном лагере на западе, это был не каторжный, а довольно благоустроенный лагерь, и вообще они не считались заключёнными, а назывались «временно интернированными» — потому что Маркиз был не только по прозвищу Маркиз, но и по титулу. Старый аристократ. Дед так вообще был когда-то адъютантом последнего императора…

— Из-за тебя погиб Поль, его жена и дочь. Из-за тебя погиб Рашку, который хоть что-то понимал в происходящем. Ещё несколько человек, которых ты не знал. Из-за тебя умрут, наверное, наши раненые, потому что врачей нет, а все лекарства вы выгребли. И теперь из-за того, что твоя мать жива…

— А зачем ты велел лекарства сжечь?! — рыдая, выкрикнул Хвост.

— Я? — не понял Лимон. — Когда?

— Ночью! На шахтах! Я, между прочим, вас тогда не выдал! Узнал, но не выдал! А мог! В трёх шагах от тебя стоял, ты меня не видел! И сказал, чтобы машины сожгли! И стали жечь! А мы, между прочим, за лекарствами приезжали! Потому что у деревенских какая-то болезнь!..

— То есть ты и своих сдал, — сказал устало Лимон. — А знаешь что? Живи. Я скажу, чтобы тебя не трогали. И даже жрать давали. Только говорить с тобой нельзя будет. И когда всё наладится — убирайся. Матери что-нибудь соврёшь.

— Надо его пометить, — сказал Сапог.

— Как?

— Я сделаю.

— Только не уродуй.

— Куда уж больше.

— Ладно, задержались мы тут, — сказал Лимон. — Давайте через десять минут в штабе. Надо решать, что делать дальше.

— Теперь ваш командир — я, — сказал Лимон и немного прошёлся вдоль строя. — Кто с этим не согласен — тому ничего не будет, просто пойдёте к деревенским. Если кто-то хочет остаться, сразу предупреждаю: у нас дисциплина, и у нас устав. Мы армия, а не банда. За нарушение устава — наказание, вплоть до расстрела. А теперь желающие уйти — шаг вперёд.

Строй шелохнулся, вышли двое, потом ещё двое.

— Все? — спросил Лимон. — Остальные решили остаться?

Поднялась рука.

— Слушаю.

— Мы тут обсудили, — прогудел низкий голос из второго ряда. — Ребята тебя знают, поручились…

Я сам себя не знаю, подумал Лимон.

— Хорошо. Вы четверо — пошли вон. Теперь так: каждая наша секция пополняется до отделения, командир секции становится командиром отделения и назначает подчинённых ему командиров секций. Каждый взвод пока будет состоять из двух отделений. Представляю вам командиров взводов: первый взвод — Элу Мичеду, второй взвод — Агон Арди, третий взвод — Лека Ноа. Бронетанковый взвод — командир Лей Тюнрике. Подразделение связи — Хомилль Шанье. Разведотделение — командир Зее Фахт. Она имеет право брать к себе в отделение любого бойца — на время или совсем, по её усмотрению. Начальник тыла — Ингджел Прек, сейчас в госпитале, но скоро выпишется. Начальник медслужбы — Эдон Гнедых. Мой заместитель — Шиху Ремис. Я, командир роты имени Бессмертных Курсантов — Джедо Шанье. Командирам отделений — приступить к формированию отделений…

Всё это они придумали и расписали втроём — он, Маркиз и Зее — буквально полчаса назад; получилось правдоподобно и внушительно. Массаракш, подумал Лимон, а ведь так, наверное, всё и делается… Он стоял в кузове «Неустрашимого», одной рукой опираясь на спинку сиденья второго номера пулемётного расчёта, и смотрел, как его «комоды», которых он не всех ещё помнил по именам, набирают личный состав. Это было похоже на разбиение класса по командам при игре в мяч. Только класс обычно разбивали на четыре команды, а здесь приходится на шесть…

Потом он увидел Хвоста. Хвост стоял по ту сторону «плаца», у входа в полуразрушенную оранжерею. Сапог поступил с ним жёстко: обрил наголо и выкрасил череп, лицо, шею и плечи фиолетовой штемпельной краской. Эту не отмоешь, сойдёт только вместе с кожей недели через две… Вид Хвоста что-то напомнил ему, но голова сейчас была как тряпьём набита.

Из главного корпуса показалась Элера, подбежала к Эдону. Тот посмотрел на Лимона, понял, что его видят, показал рукой: я — туда. Лимон кивнул. Джакч, что-то случилось?

— Маркиз, — позвал он. — Последи здесь, я сейчас.

Маркиз запрыгнул наверх, а Лимон пошёл, потом побежал мимо сбившегося строя. Бежать было почему-то очень трудно.

В большом холле было прохладнее. Он поднялся по короткой лестнице в коридор, свернул в проходную комнату… Эдон и Элера были в палате тяжёлых. Там же стояла, прижавшись к стене, госпожа Илутера, вдова аптекаря. Лимон, сдерживая одышку, прислонился к косяку.

— Что? — спросил он.

Эдон медленно повернулся. Покачал головой.

— Оба? — прошептал Лимон.

— Оба…

— Значит, не получилось…

Он повернулся и пошёл в палату к Дину. В глазах вдруг потемнело, но Лимон ухватился за спинку стула и устоял. Эдон подскочил сзади, обхватил, хотел посадить.

— Отвяжись.

— Но командир…

— Не сейчас.

Порох, о чудо, дремал в кресле. Дину смотрел в потолок.

— Ну, как ты? — спросил Лимон.

— Надо резать, — сказал Дину. — Распирает. Сможешь сегодня?

Лимон оглянулся на Эдона.

— Инструмент есть, — понял тот. — И всякие простыни. Да, и ты говорил — поискать в комнате у Рашку. Вот, я нашёл… — он достал из кармана серебряную коробку, напоминающую портсигар… тьфу ты, подумал Лимон, что со мной — это же и есть портсигар. Крышка отскочила; под ней обнаружилось штук шесть-семь бумажных цилиндриков, закрученных с торцов на манер конфет; один цилиндрик был неполон. — Он говорил, что у него этого много, в запаянных банках, но… может, он их где-то в другом месте держал. Да и этого должно хватить, я думаю…

— И найди мне какую-нибудь книжку, лучше с картинками. «Операции своими руками»… что-нибудь в этом духе.

— Уже нашёл, отложил.

— Я буду делать, ты — помогать. Смотреть, чтобы я не напахал.

— Командир. Ты на ногах не держишься.

— Точно. Надо меня чем-то подпитать. Спроси у госпожи Илутеры, она должна в этом немножко разбираться…

Маркиз выслушал, кивнул. И не просто кивнул, подчиняясь, а — соглашаясь с мнением командира. Лимон такие тонкости уже научился подмечать.

Город нельзя было оставлять без защиты, среди деревенских попадаются совершенно дивные отморозки. А ещё там остались сколько-то вооружённых пацанов, которых Морк не взял с собой в налёт на санаторий. И небольшие, но крепко сбитые отряды Фатракча, Ачима-Осьминога и какого-то Князя, появившегося недавно, буквально день-два назад, но уже Морку предъявившего. Князя никто не видел, но говорили, что это взрослый дядька и даже офицер. Поэтому Маркиз крикнул «По машинам!», и маленькая колонна, ведомая мотоциклом, а прикрываемая «Неустрашимым», тронулась в путь. Начинало смеркаться.

При Лимоне осталось только разведотделение и штатские.

Кружка густого приторного горько-сладкого сиропа, остро пахнущего какими-то цветами, привела Лимона в состояние почти нормальное. «Ой, мальчики, что вы с собой делаете», — всхлипнула госпожа Илутера, глядя на то, как Лимон давится, но пьёт. Лимон ничего не сказал, только развёл руками. Минут через десять слипавшиеся глаза распахнулись.

Эдон уже оборудовал что-то вроде перевязочной, и Дину лежал на столе голый, привязанный и обильно намазанный йодом.

Лимон положил ему на язык пилюлю из запасов Рашку. Дину покатал её во рту.

— Как думаешь, разжёвывать или так глотать? — спросил он.

— Я бы разжевал, — хмуро сказал Лимон. Вместе с новыми силами пришла мрачная раздражительность, нужно было себя контролировать.

— Ой, да это… она пустая, что ли? — Дину удивлённо шарил в рту языком. — Интересно…

Глаза его затуманились, на губах появилась улыбка.

— Ну, вообще, — сказал он.

— Поехали? — спросил Эдон.

Лимон на всякий случай крепко ущипнул Дину за руку. Тот не обратил внимания, с любопытством наблюдая что-то на потолке.

— Поехали, — согласился Лимон.

Больше всего пострадало левое бедро Дину — в него попало с десяток самодельных картечин. В правое попало две, одну вытащили сразу, ранка уже затянулась. Точно так же затянулась дырка в мошонке, из-за которой Дину сильно переживал. А вот левое бедро… бревно, а не бедро. Сообразуясь с картинкой в книжке, Лимон простой чернильной ручкой нарисовал на натянутой коже те места, куда соваться нельзя ни при каких обстоятельствах. Слава Свету, дыры лежат чуть в стороне. Резать можно вдоль, нельзя поперёк. Ну…

Он сполоснул руки спиртом, потом йодом. Взял зонд. Заставил себя забыть, что перед ним друг и вообще живой человек. Муляж. Или собака. Этой весной на уроках выживания пришлось зашивать живот собаке…

Осторожно, но уверенно Лимон погрузил зонд в дырку на правом бедре. Лопались какие-то плёночки… Дину даже не вздрогнул. Потом из-под зонда выплеснулась тонкая струйка липкой чёрной крови, а следом — выползло немного густого белого гноя.

— Что? — Лимон понял, что к нему обращаются, но ничего не расслышал.

Это был Эдон. Он протягивал что-то вроде ножниц с загнутыми краями. Ах, да.

Пулевые щипцы.

Но сначала проверить пальцем… Да вот она, картечина. Если это можно назвать картечью. Острый на скусах кусок толстой проволоки.

Держим пальцем… берём щипцами…

Есть.

Вытекло ещё немного гноя, более жидкого. Эдон протянул красную резиновую грушу. Промыть.

Повалила пена. Конечно. Это же перекись. Убрать салфеткой. Ещё раз то же самое. Достаточно.

Да, в рану надо вставить вот эту трубочку. Чтобы края сами не закрывались. Отлично. Всё с правой ногой? Всё с правой ногой.

Переходим к левой.

Лимон чувствовал себя странно. Очень походило на то ощущение, когда он попал под удар ручных излучателей. Время, пространство, ты сам — всё как-то перестало быть. Тело при этом совершало какие-то действия и даже поступки, а сознание то ли просто отмечало их, то ли руководило — понять это было невозможно.

Зонд… ох ты, сколько гноя. Это буквально из-под кожи. Вот она, картечина, засела неглубоко, так, прихватили щипцами… а она не тянется. Что там может быть?.. Суки. Другого слова не подберу. Это железная цепочка, несколько звеньев. Так… пальцем, аккуратно… ага. Если подцепить здесь… Пошло. Ф-фу, какая гадость… а как воняет… Перекись. Тут мой — не мой… это потом придётся на такую глубину запихивать мазь. Значит, так тому и быть. Дальше. Это просто картечина, убрали… а это тоже кусок цепи. Правильно мы вас спалили, падлы. Вот правильно — и всё. Достаём… хлынуло. Ну, массаракш-и-массаракш, тут литр гноя, не иначе. Широкий разрез. Кровь… ага, Эдон, хорошо. Ничего важного не порезали? Кажется, нет. Рекомендуется обследовать пальцем, это мы помним. Снова какие-то плёнки… Перекись. Ага, вот ещё картечина, выплыла, можно сказать. Так. А ведь, наверное, всё. Больше дырок не видно. Что? Затёк гноя? Вот здесь? Проверим… Да, есть. Отлично, Эдон. (И куда же ты, доктор, джакч-джакч-джакч, прошлый раз смотрел?) Ещё раз промоем, трубки… что? Потолще? Давай потолще. Ага, и дырки сбоку, понял. Мазь — она вон в том здоровенном шприце…

— …Чики-чики-ча, чики-ча, чики-ча… — громко пел Дину.

Помочь перевязать? Сам? С девушками? Конечно, конечно…

Наверное, действие снадобья заканчивалось. Лимон чувствовал, как его ведут. Здесь ступенька…

Потом был душ. На несколько секунд Лимон будто пришёл в себя. Тёплые хлещущие с разных сторон струи. Кто-то растирает его губкой…

Полотенце. Или простыня?

Простыня. Запутался и упал.

Спать.

И это снится: синие глазищи Зее, в которых — бесконечное восхищение.

Что? Да. Конечно. Со мной…

Глава двадцать пятая

Перед пробуждением и несколько минут после него Лимон испытал вдруг настоящее счастье — впервые за множество дней… Он даже не торопился открывать глаза и вообще шевелиться, потому что малейшее движение могло это счастье спугнуть, а то и смести. Заменив чем-то другим.

И всё же он приоткрыл один глаз и потянулся, раскидывая руки… но рядом никого не оказалось. Он повернул голову. Примятая подушка и скомканная простыня… то есть не приснилось! Тогда, в винограднике, было что-то другое — как бы продолжение побега. А сейчас… нет, сейчас всё было по-настоящему. Моя девушка, произнёс он про себя. Моя женщина…

Массаракш, хорошо-то как!

И она вошла. В каком-то смешном халатике, с мокрыми волосами.

— Выспался, командир?

— Не знаю, — сказал Лимон. — Кажется, всё ещё сплю…

— Не хотела тебя будить. Но там Дину…

— Что с ним?!

— О, нет, всё прекрасно. Он просто вспомнил одну вещь. Важную. Поэтому нам надо ехать.

Лимон сел и понял, что он голый. Но это почему-то было не страшно. Как первые люди на первом плоту, подумал он.

— Дай мне во что-нибудь одеться, — попросил он. — Так что вспомнил Дину?

— Что в шахте должна была остаться хотя бы одна смена.

— Но раз они не выбрались…

— Могло что-то сломаться.

— Но тогда… Сколько они без еды?

— Там есть еда. Там много еды. Может, поэтому бандиты заняли под базу именно новую шахту, а не старую. Одежда вот, на стуле.

— Это не моё…

— Пусть теперь будет твоё. Так вот, еда там есть, и очень много. Дину его отец рассказывал, а он же был старшим проходчиком и всё там знал. В одной выработке ещё задолго до войны сделали храм — то ли Творца, то ли Хранителя, не помню. А после войны, когда в храмы ходить перестали, в этой пещере оборудовали склад продовольствия…

— Погоди, — сказал Лимон, натягивая хрустящие неразмятые стражницкие штаны. — Я что-то краем уха слышал. Но это же вроде как раз на Старых шахтах?

— Да нет же. На Старых — подземный санаторий, а храм — на Новых. Это точно. И даже если солекопы не могут подняться, то пробраться в склад они могут вполне…

— Пошли к Дину.

С первого взгляда было видно, что Дину лучше. Оказывается, его уже перевязали с утра, промыли раны, и сейчас он полусидел в кровати, довольный, хотя и осунувшийся. Работал моторчик насоса, вытягивающего гной, в литровой бутылке его собралось где-то с четверть или чуть побольше. Лимон не знал, хорошо это или плохо и сколько должно быть, но вид и общее состояние больного обнадёживали.

— …ну, не все знали, но многие. И ход туда точно был. Отец время от времени тушёнку тягал и шнапс. Часто нельзя было, да и зачем? Тушёнка старая, плохая, шнапс тоже так себе. Просто из принципа…

— Слушай, — сказал Лимон. — А не могло быть, что он… ну… тоже там?

— Если бы, — сказал Дину и стал смотреть в сторону. — Он как раз отпуск взял, и они с мамой и Люлой — это сестрёнка моя — поехали к друзьям на ферму. Я же их искать бросился, ну меня сразу и того…

— А ты знаешь эту ферму?

— Конечно. Хутор Корона, ферма Бака Лидона… в общем, и место я знаю, и дорогу, да только… ну, после всего, что они стали с городскими выделывать… отец бы не потерпел, да и мама…

— Ну, если они были у друзей…

— Да я тоже на это надеюсь. Но всё равно… иногда думаю — лучше бы уж знать точно, а иногда — лучше бы так и не узнать…

— Я ведь тоже не знаю про своих, — сказал Лимон. — И Зее не знает. Ладно, делаем так: сейчас все отсюда перебираемся в город. Потому что тебя и женщин я одних оставить не могу. И оттуда сразу едем на шахты, будем разбираться. Почему не поднялись и можно ли что-то исправить. Так что собирайся, сейчас тебя потащим…

Снаружи донёсся шум мотора, потом неразборчивая речь. Лимон схватил автомат, подскочил к окну. Там, пыля, разворачивался «Неустрашимый». За пулемётом сидел Сапог и махал рукой, а из кабины вдруг на ходу выскочил и бросился ко входу в корпус гвардейский офицер.

— Гости, — спокойно сказал Лимон. — Похоже, добрые.

Офицер — штаб-майор, если быть точным, — на плечах которого повисли Эрта и госпожа Арлинда, ворвался в палату. У него было узкое бледное лицо и совершенно седые волосы.

— Дину, собачий сын!..

— Дядя Ди?!!

— Ты жив? Ты в порядке?

— Я — да, я нормально. Я совсем нормально! Вы моих не видели?

— Нет, дружище, — штаб-майор покачал головой. — Дом пуст, а убежища мы разобрали ещё не все. Надейся. Что нам ещё остаётся, кроме надежды?

— Вот, познакомься, — сказал Дину-Сынсын. — Наш командир Джедо Шанье. Джедо, это Динуат Лобату, мамин брат. И лучший друг моего отца.

— Рад знакомству, — Лимон щёлкнул каблуками и отдал честь.

Штаб-майор протянул руку. Лимон подал свою.

— Меня уже ознакомили со здешней иерархией, — сказал Дину-старший. — Так что разрешите повторно представиться: командир иррегулярного отряда Князь.

— Так это вы! — радостно воскликнул Лимон.

— Так точно. Господин комендант города, прошу позволения присоединиться своим отрядом к вашей роте на правах отделения.

— Позволяю, — сказал Лимон. — Только, если можно… вы не могли бы возглавить всю роту?

— Обсудим, — сказал Князь. — Но, мне кажется, сейчас это нецелесообразно. По нескольким причинам…

— Дядя Дину, — перебил его Сынсын. — А как ты остался жив? Ребята были на горе, всё видели…

— Выкарабкался как-то, — сказал Князь. — Хватил газу, как и все… но выкарабкался. Не знаю, сколько дней лежал, сколько потом бродил без ума. Я и сейчас-то ещё не совсем…

— Ничего, — сказал Дину, — мы все джакнутые. Забыли, что в шахте внизу целая смена застряла.

— Так ведь… — Князь замер, уставившись на племянника. — Они ведь там, наверное, уже…

— Жратва внизу есть, — сказал Дину. — И вода. Только подняться почему-то не могут.

— Так чего мы ждём?

— Уже ничего, — сказал Лимон.

Во дворе шахт Князь окинул взглядом остовы сгоревших грузовиков, дёрнул глазом, когда ветер принёс запашок от развалин столовой, но промолчал.

На всякий случай сюда приехали все, кто ещё оставался в санатории. Ехать было тесно и не слишком удобно, но Лимон распорядился никого не оставлять.

Вообще-то, у Новых шахт было два ствола на расстоянии примерно километр друг от друга, — но дальним не пользовались уже лет пять, и он стоял законсервированный; надствольный корпус был закрыт и неприступен — вплоть до того, что окна замуровали бетоном. Главный же ствол был вот он, рельсы вели из ворот к элеватору, и вся погрузочная площадка ярко блестела. Было тихо, и как-то не по-хорошему тихо. Поэтому Лимон оставил Сапога и Пороха при машине, штатских и раненом (Ин-Пи таковым уже не считался), а сам в сопровождении Князя, Зее, Лауна, Эрты и Ин-Пи направился внутрь корпуса. Расстояния здесь были обманчивые, здание приближалось медленно. По мере приближения становилось видно, какое оно обшарпанное. Ну да, соль разъедает всё… и только люди крепчают.

Тронутые ржавчиной ворота, в которых могли разъехаться два большегрузных аккумобиля, были раздвинуты во всю ширь и зачем-то ещё подпёрты камнями. Лимон вошёл внутрь и, держа руку на автомате, стал ждать, когда глаза привыкнут к полумраку. Он уже почему-то не сомневался, что внутри кто-то есть. Хотя не раздалось ни шороха, ни стука, и мягкий свет из застеклённого шатрового фонаря на крыше падал вертикально вниз, освещая какую-то выгородку с опущенным полосатым шлагбаумом.

Вот там, позади этой выгородки, точно кто-то был. Никакого движения, никакого звука… но Лимон поднял автомат, передёрнул затвор и прицелился.

— Кто там? — спросил Князь.

— Ещё не знаю… Эй! Выходи с поднятыми руками! Стреляю, потом бросаю гранату! Считаю до трёх…

А вот теперь что-то шевельнулось… скользнуло… и Лимон вдруг увидел буквально в двух шагах от себя грязно-белого пса с чёрными очками вокруг глаз…

— Илир! — воскликнул он.

Пёс кивнул, развернулся и потрусил обратно.

— Кто это? — ошеломлённо спросил Князь.

— Собака Рашку. Их Поль разводил, только всех поубивали… а этот как-то уцелел.

Позади шлагбаума на бетоном полу лежала массивная ребристая стальная плита; от четырёх колец по углам её к кран-балке тянулись провисшие тросы.

— Ох ты, — сказал подошедший Ин-Пи. — Это же водяной затвор. На случай затопления. То есть наоборот… ну, если дамбу прорвёт.

— Или взорвут, — сказал Князь раздумчиво.

— А так клеть вот тут и была, на этом месте. То есть лестница на нижний ярус, а там уже клеть… — продолжал Ин-Пи. — Я помню.

— Вон там — пульт управления, — показала Зее.

— Странно, что верхняя бригада куда-то делась, — сказал Князь. — То есть они закупорили ствол, а сами…

— Они могли спуститься в храм, — сказал Лимон. — Ну, в склад. Сколько их должно было быть? — спросил он Зее.

— Пять человек, — сказала она. — Иногда четыре. Если нет отгрузки.

— Там отдельный лифт? — спросил Князь, обращаясь к Зее. — Я там был всего один раз, — пояснил он, как бы оправдываясь, — не запомнил…

— Вон, слева, — показала она. — Такая труба…

— А пульт управления?

— Там же, рядом…

Они подошли к пульту. Два чёрных старообразных экрана с закруглёнными углами, множество циферблатов — больших, маленьких, круглых, полукруглых, секторных, — кнопки, тумблёры, рычажки…

— Ин-Пи, вы что-нибудь понимаете? — спросил Лимон.

— Только то, что тут всё обесточено, — медленно сказал тот, водя перед мёртвым пультом толстым искалеченным пальцем. — И реактор заглушен. Боюсь, что…

— Когда мы брали бандитов, в столовой горело электричество, — сказал Лимон.

— Могла быть аварийка, а скорее всего, бытовые помещения запитаны от местной линии, от ГЭС.

— От той, что на верхней дамбе? — спросил Князь. — Она что, всё ещё работает?

— А что с ней сделается? Санаторий-то она питает, потом проложена линия в горы — наверное, к заставе, не знаю, — и другая линия сюда и дальше — тоже точно не знаю куда, думаю, что к ближайшим фермам…

— Но мощности, чтобы запустить кран и клеть — там хватит или нет?

— А вот не знаю, надо разбираться — да и повспоминать. Я лет шесть как с шахты ушёл… Вы меня пока не отвлекайте, я тут полазаю.

— Пойдёмте посмотрим на лифт, — сказал Лимон.

Лифт, ведущий в подземный храм то ли Творца, то ли Хранителя, сохранил какой-то намёк на парадность: шахта его снаружи была облицована листами полированной бронзы. Бронзу с одного края пытались оторвать, но у воров что-то не заладилось. Дверь шахты была обычная, раздвижная. Лимон сунул клинок ножа в щель, повернул. Для виду посопротивлявшись, створки начали разъезжаться — а потом поддались и распахнулись. Он вовремя раскинул руки. Из шахты потянуло знакомой трупной вонью — причём сильно, резко, аж заслезились глаза.

Увы, ничего не было видно. Темно.

— У меня есть фонарик, — сказал Князь. Лимон охотно отодвинулся.

— Лифт вижу, до него метров десять, — сказал Князь. — И… двое… нет, трое мёртвых на крыше.

— Спрыгнули неудачно? — предположила Зее.

— Не знаю, — сказал Князь. — Скорее наоборот — пытались выбраться, но сорвались. Тут джакч уцепишься…

— А лестницы разве нет? Положена, вроде.

— Да вон она, как раз по ту сторону кабины…

Теперь Лимон разглядел скобы.

— Они поднялись по скобам, а потом пытались изнутри открыть дверь, — сказал он. — И свалились… по очереди…

— Наверное, так, — согласился Князь. — По крайней мере, это был не газ.

Подошёл Ин-Ти.

— Бытовую линию мы не приспособим, — сказал он. — Там переменный ток, а на всех машинах постоянный. Надо запускать реактор.

— Вы сможете? — спросил Лимон.

— Дурацкое дело не хитрое. Но займёт время, — сказал Ин-Ти. — Часов десять.

— Помощь нужна?

— Да неплохо бы. Хотя бы один соображающий.

— Можно я? — из-под локтя Лимона выскочил Хвост. — У меня по физике…

— Да тут не в физике… ладно, годишься, — сказал Ин-Ти. — И, командир, распорядитесь, чтобы сюда к утру жратвы привезли горячей и чистой воды.

— Думаете, к утру?

— Ну, если ничего не поломается…

— Будет, — сказал Лимон.

Так, теперь надо разделить отряд… выделить охрану…

— Я знаю, о чём ты думаешь, — сказала Зее. — Хочешь сюрприз? Думала приберечь до момента, но…

— Что?

— Возможно, он наступил.

Она повела его наружу, к длинным рядам боксов для техники. Точно, подумал Лимон, надо ехать на бульдозере.

Зее подошла к неприметному в ряду прочих боксу, пошарила по карманам, достала ключ. Отперла замок.

— Помоги…

Вдвоём они оттянули скрипучую дверь. Потом Лимон ахнул.

— Ну? — довольно улыбнулась Зее.

Внутри тускло сиял запылённым хромом бамперов, решёток и фар древний «Импер-классика». Лимон почувствовал, как задрожали колени.

— Забирайся, — скомандовала Зее. — Нет-нет, на пассажирское.

— А ты что, умеешь водить?

— Это же имперских времён. Полный автомат. Даже автопилот есть.

Дверь была тяжёлая, а сиденье — слишком мягкое.

Зее повозилась с клавишами на приборной доске, раздалось мягкое рычание, автомобиль не то чтобы задрожал — скорее, шевельнулся где-то внутри и вдруг стал живым. Зее улыбнулась, тронула руль — нержавейка и какое-то красивое дерево, — и машина совершенно беззвучно, если не считать шуршания щебня под шинами, — выкатилась из бокса.

— Чуть-чуть постоим, — сказала Зее. — Пусть прогреется.

— Откуда ты знала, что он там есть?

— Это наш, — сказала она. — Мой отец был главным инженером на шахте. А может, он и… Не знаю.

— Думаешь, он внизу?

— Нет, он должен был уехать в Столицу. Вагон, ты помнишь, уходил накануне… ну… того дня. Но на шахте начались какие-то проблемы, и он мог задержаться… В общем, я не знаю. Стараюсь не думать. Кого возьмём?

— Дину, Эдона и Брюана. Эрта поместится?

— Ещё бы.

— Ну, тогда и её. Прочие остаются здесь под охраной всей нашей бронетанковой мощи…

— Джедо, — тихо сказала Зее. — Можно, я тут побуду? За руль Порох сядет. Он разберётся, тут совсем просто… А я вместо него — на броневике. Ну, пожалуйста…

— Конечно, — сказал Лимон.

Появился Князь. Он подошёл тихо, не хрустнув ни камешком.

— О! — воскликнул он. — Какой осколок Империи! Неужели на ходу?

— Ещё как! — сказала Зее, проскользнула мимо него и побежала к «Неустрашимому».

— Комендант, — сказал Князь, посмотрев Зее вслед. — Имею просьбу. Если в городе всё спокойно, то я прошу отправить сюда мой отряд. Вот записка для моего заместителя, его зовут Бессарт. Такой нос на ножках и в очках. Пусть прихватят два грузовика и побольше чистой воды. Впрочем, если отряд вам вдруг понадобится, то он полностью в вашем распоряжении. Об этом я тоже написал.

— Ясно, — сказал Лимон. — Займусь этим сразу.

Он сунул записку в нагрудный карман.

Вскоре появился Порох. Он со странным лицом обошёл «Импер», попинал колёса и сел за руль. Кажется, ему было страшновато прикасаться к дорогому резному дереву и пупырчатой коже.

— Вот так возьмём и поедем? — спросил он.

— А как ещё? — не понял Лимон.

— Да я не знаю…

Лимон поднял вверх ствол карабина Охотника, перевёл на самый малый… и почему-то не выстрелил. Вместо этого он сказал:

— Пух!

Порох изобразил, что смеётся.

Они подъехали к «Неустрашимому», переложили Дину на заднее сиденье «Импера», Лимон подозвал Эдона и Брюана, махнул Эрте.

— Командир, разрешите обратиться, — вытянулся Брюан.

— Слушаю.

— Мы можем взять с собой Элеру?

— Можем, но не возьмём, — сказал Лимон.

— Почему?

— Потому что я так сказал, — Лимон постарался произнести это ровно. — Брюан, одно из двух: или ты обращаешься ко мне по-дружески, или по службе. Одно из двух, ясно?

— Так то…

— Будем считать, что обратился по-дружески. Мы не знаем, что в городе, и ещё меньше знаем, что на дороге. Здесь безопаснее. Ясно?

— Ясно, — сказал Брюан. — Спасибо, Джедо.

— Не за что. Расселись быстро — и поехали. Дину, ты как?

— Не знаю. Болит, но… Ты меня долго ковырял?

— Не смотрел на часы.

— Полтора часа, — сказал Эдон.

— Ничего себе, — сказал Лимон.

— Ничего себе… — одновременно с ним протянул Дину. — А от этих пилюль, ребята, такие глюки! Думаю, господин Рашку не просто так ими баловался.

— Он же был выродок, — сказал Лимон. — Это обезболивающие.

— Ну да! Дозер — и выродок? — не поверил Дину.

— Угу, — подтвердил появившийся — и вновь бесшумно — Князь. — Выродок, клейма поставить некуда. Я его давно знаю, лет двадцать… Ну да ладно. Счастливой дороги. Поаккуратнее там, пожалуйста. Народ всё-таки джакнутый.

Машина уже тронулась, когда через открытое окно в салон запрыгнула собака Илир, с какой-то невесомой грацией, никого не задев, улеглась в ногах — и шумно задышала.

Что это отряд Князя, Лимон понял как-то сразу, не усомнившись: уж слишком точно командир соответствовал описанию. Нос на ножках. В очках. На голове чёрный гвардейский берет как сиротская лепёшка… Грузовик перегородил дорогу, над бортом, блиндированным деревянными шпалами, виднелись головы стрелков и стволы винтовок и автоматов. Бессарт вышагивал смело и решительно.

— Господин комендант, если не ошибаюсь?

— Заместитель командира отряда Бессарт, если не ошибаюсь?

— Так точно. Разрешите обратиться, господин комендант!

— Без званий. Слушаю. Кстати, вам письмо от вашего командира.

Лимон вынул конверт, подал его Бессарту.

— Прочтите сразу.

Тот достал листок, пробежал глазами.

— Извините, господин комендант, но тогда… — он оглянулся, — мне нужно отправить в город хотя бы двоих бойцов — за вторым грузовиком и водой…

— Езжайте как есть, — сказал Лимон. — Скажете штаб-майору, что это моё распоряжение. Грузовик, воду и людей я пришлю. Что в городе?

— Так о том и речь! Сработал автосемафор на станции…

— И что это значит?

— Что какой-то поезд прошёл через разъезд на пятьдесят шестом километре…

Как оказалось, в городе была медсестра: та самая Гента из лагеря, которая несколько раз являлась Лимону в кошмарах. Она вернулась в город вместе со всеми и пережила здесь и первые грабежи, и схватки между отрядом Сапога с одной стороны и деревенскими бандитами с другой, и недолгую, но мерзкую власть Морка… Что-то у неё, конечно, в мозгах сдвинулось, она всё время смотрела в сторону и чуть вниз, но дело своё делала отлично. Больничка её была оборудована в маленькой городской амбулатории в Шахтах (на ней сохранилась древняя, ещё довоенная, вывеска: «Зубодёр и глазник доктор Кехевакайр-Тафт. Столичное качество!»). Дину уложили в свежую постель, и он мгновенно уснул; микроцид вводили уже спящему. Всё это заняло буквально несколько минут.

Во дворе больнички играли в траве с десяток совсем мелких ребятишек, и Лимон отметил себе: сегодня же заняться мелкими. Хотя бы сосчитать их…

Маркиз к тому времени уже стянул к штабу гарнизона все подчинившиеся новому командованию силы. Где-то — скорее всего, в Шахтах — прятались со своими группками Фатракч и Ачим-Осьминог, но это сейчас значения почти не имело. На всякий случай Лимон отправил одно отделение на чердаки штаба и гимназии — как раз для того, чтобы прикрывать тылы. Остальных разместили в укреплённых первых этажах и полуподвалах домов, выходящих окнами на железнодорожный мост; Сапог в своё время неплохо подготовился к обороне… Впрочем, тогда до настоящей стрельбы не дошло — а вот что будет сейчас? Наверное, ничего не будет. В конце концов, с кем воевать? Свои же! И всё же, всё же…

Ах, да! Эдон, возьми кого-нибудь из бойцов, пару грузовиков — и везите чистую воду на шахты! Найди канистры, бутыли — что угодно. Литров двести хватит на первый момент, остальное довезём. Так, дальше…

Маркиз с одним из карабинов Охотника — тем, из которого был убит Поль — засел на ферме моста; свой карабин Лимон отдал Пороху, и тот, прихватив секцию Ксимилла, побежал через мост, чтобы найти позицию где-нибудь позади поезда — когда тот остановится перед мостом. А перед мостом он остановится неизбежно, потому что въезд на мост может открыть лишь контролёр весовой платформы, а никаких контролёров в природе не осталось.

Сам Лимон сел на шлагбаум, положил на колени полосатый сигнальный флаг — и стал ждать поезда. Минут пять его мысли по инерции стремительно метались по привычным траекториям: что забыл? чего не сделал? о чём не распорядился? — а потом вдруг стало легко. Потому что, даже если чего-то не сделал и о чём-то забыл, уже поздно метаться. Будет то, что будет.

Откуда-то пришла уверенность, что какое-то громадное колесо судьбы провернулось, скрипя, и теперь та его спица, к которой прилепился сам Лимон и все люди, ставшие ему близкими — теперь эта спица будет только подниматься, вытаскивая их всех из горя, грязи и крови… и будут живы солекопы, целая смена, и у многих бойцов или мелких ребятишек снова появятся отцы. У многих, да… Про себя и Шило он знал твёрдо: ни малейшего шанса. Впрочем, отец всегда говорил, что дети горных стражников в случае чего первыми становятся сиротами — так что готовьтесь. Они и готовились…

Поезд как-то незаметно соткался из дымки: знакомый чёрный мотовоз, пять или шесть светло-серых товарных вагонов, прицепной зелёный пассажирский… нет, сейчас зелёных было два, а перед мотовозом обозначилась платформа — кажется, с орудием… Ну и ладно, подумал Лимон, просто сейчас так принято ездить: в броне и с пушками. Он встал и, высоко подняв над головой оранжево-чёрный флаг аварийного сигнала, медленно пошёл навстречу поезду.

Элу Мичеду, класс 5-й «синий»

«Как я провёл лето» сочинение

Сочинение № 12 из 12

Я заканчеваю своё последнее ис заданых и наверное канчается тут наше всё. А казалось прошло так мало времени.

Потомучто последнее постараюс по порядку.

Мы ещё были в Санатории когда туда прехал Морк Бадл с половиной своего отряда. Морк был выпускник нашей гимназии чего я теперь сильно стыжус. Я не знаю как в гимназии могли воспитать такого скота. И извиняюс перет настоящим скотом что сравнил. И я когда то щитал его хорошим смелым дерским парнем. Я ошибался.

Когда Морк приехал и со своими парнями пошол к нам типа я щас с вами расберусь, командир просто взял и положил их одной очередью, никто сразу и не понял. А потом командир сказал остальным из его отряда что теперь у них новый командир и вообще мы армия поэтому, ничего такого. Дисциплина или расстрел. Они резко поверили хотя, раньше никаких расстрелов не было это, командир на месте придумал. Он вообще всю нашу армию на месте придумал потому, что иначе нас оказывалось меньше чем один на десять а, когда он типа ими нас пополнил то, стало нормально.

А потом командир сам сделал хирургическую операцию нашему бойцу Дину Яррику которому, деревенские засадили картечь. И получилось. А которых командир не успел про оперировать умерли.

И когда Дину пришол в ум он вспомнил что, в шахте могут быть живые солекопы. Мы поехали к шахте. С нами был ещё штаб майор с башни ПБЗ который выжил чудом. Там все остальные погибли от газа. Шахта была запечатана как бы от наводнения. Надо было запустить реактор чтобы, убрать затвор и поднять клеть. Пока мы это делали командир поехал в город чтобы, привести к порядку остальной отряд, там люди всякие. Потом к нам приехали из отряда штаб майора Лобату и сказали что, к городу приближается поезд. Ну и здорово. Потом приехали грузовики с бочками с водой мы думали что, солекопы будут хотеть пить хорошую воду потому, что в шахте вода есть всегда только грязная.

Нам сильно помог Ингджел Пирек который когда то был механик на шахте. Он запустил реактор и запустил машины шахты. Сначало мы подняли гидрозатвор и, оказалось, что клеть поднята. В неё погрузились штаб майор Лобату с фонарями и с ним ещё двое его бойцов и стали спускаться. Клеть спускается почти двадцать минут. Мы ждали очень сильно. Потом она начала подниматься. Поднялась она полная сто двадцать пять человек, все солекопы. Они выбрались и действительно начали много пить. Как был прав командир! У них там внизу было много консервов и сухих галет а, воды было просто мало. Хватало едва едва. Потому что кто то наверху пытался перекрыть вентиляцию и дренаж. Он не смог потому, что механизмы давно не чистили. Благодаря чего солекопы могли кое как дышать внизу и немного воды. По две трети кружки на человека. Потом поднялись ещё сорок и наши кто спускались. И сразу кто мог пошли пешком а остальные на машинах в город. Я зобыл сказать что, у госпожи Арлинды сын был в шахте и вот он вышел. И у некоторых бойцов вышли отцы или братья, только мало потому, что у нас сдесь бойцы дети военных а, военные погибли почти все. Но для шахтинских сегодня большой праздник второе деньрожденье. И ещё Зее Фахт ждала своего отца знала что, не будет но, всёравно ждала. Потом она была очень мужественная. Я горжусь что знаю её. Хотя она из шахтинских. Говорят раньше в шахтах гибли чаще чем на границе или войне. Теперь вышло наоборот.

И мы все отправились в город как можно быстрее.

В городе уже были те которые, приехали на поезде. Комиссар Мемо Грамену и с ним солдаты. Ещё были врачи и другие, а так же продовольствие и еда. Это был спосательный поезд. Мы приехали когда комиссар уже закончил митинг он сказал что, Неизвестные Отцы низвергнуты и теперь можно не петь Славу Отцам на поверках а, мы и не пели. Мы пели Горную Стражу. Я не знаю почему не надо петь Горную Стражу на поверках это классная песня. Теперь у нас не Страна Отцов а Республика Ода. Не знаю лучше это или хуже. Комиссар сказал что, все вопросы к нему, больше никто. И даже хотел нас розоружить. Особенно жаловались деревенские которые успели. Но комиссар сказал что будет разбираться с каждым случаем, когда мы сказали, что не дадим. Ещё он хотел найти господина Рашку и расстроилса когда, узнал. Спрашивал точно ли и кто видел его труп. Я сказал что я видел и сам хоронил. Он очень расстроилса.

Весь день в городе особенно в Шахтах был плач и торжество. А в Военном просто собрались и помянули наших родителей. Мы теперь точно оставались одни хотя, комиссар пришол и говорил что, Республика нас не оставит. Что мы будем учиться и служить и что на нас надежда. Не знаю. Я бы его в отряд не взял хотя, он давний подпольщик и партизан. Но я бы не взял.

Ещё мы долго сидели у Дину. Ему намного лутше он сам встаёт и ходит пока на костылях. К нему все приходят и говорят какой он молодец всех спас а, я вижу, ему грустно. Его отец тоже мог быть в шахте а он взял отпуск и уехал с матерью и сестрёнкой. И теперь надо узнавать всё заново. Но я говорю что, тогда они может быть живы все вместе, а так был бы он один а, остальные умерли, как у всех. Но Дину это не успокаивает.

Штаб майор не осталса в городе а, ушол в лес. Он сказал из осторожности. Я тоже бы так поступил.

Врачиха Нолу которая вместе с поездом, говорит что, командир молодец, сделал очень грубо но, правильно. Что многие полевые хирурги и так не могут. Она оказывается тоже из наших шахтинских. И когда узнала фомилию Дину очень восхитилась. Что они с его отцом были друзья, и ещё один парень из военных. А потом они разговаривали и Дину сел а из под подушки выпал револьвер. И она его попросила прочитала что, написано и, спросила где взяли. Я сказал что, его нашол Порох в ящике мёртвого гвардейского офицера. А Дину сказал, что выпросил его у Пороха на случай если, пойдёт гангрена. И врачиха сказала, что теперь она просит его у Дину потому, что это память. И заплакала.

Дину конечно револьвер отдал. Всёравно к нему патроны старые.

Конец сочинения № 12. Всё!

Эпилог

Ушли под утро и в моросящий дождь. Вечером Шило обежал всех и сообщил, где и когда встречаться, а ещё — что на всякий случай лучше ночевать в Шахтах или на Станции, потому что мосты могут перекрыть. Мосты действительно перекрыли, Лимон через прицел видел, что там расположилась комиссарская милиция. Прицел у карабина Охотника был хорош, просто надо было сообразить, как им пользоваться. И теперь целиться можно было и в полной темноте, и в тумане, и сквозь дождь, и даже сквозь нетолстые стены.

Лимон проснулся первым и тихонько разбудил Зее. Они быстро оделись, не включая света, подхватили рюкзаки и оружие — и ушли через чёрный ход. Квартира главного инженера Фахта располагалась в роскошном трёхэтажном доме прямо напротив шахтоуправления, где теперь была ставка комиссара Грамену, охраняемая двумя десятками солдат и милиционеров. Пулемёты торчали с крыши, из заложенных окон, из бойниц приволоченных откуда-то бронеколпаков. Поэтому и пришлось уходить чёрным ходом, через двор, спортплощадку и Пандейский рынок.

Днём отсюда, с рынка, с пригорка, был хорошо виден станционный посёлок — и дом Илли в частности. Однажды, проверяя патрули, Лимон проехал мимо него и увидел, что одно окно светится. Кто-то ему сказал потом, что господин Хаби жив, что его как раз накануне катастрофы срочно отправили на тот самый разъезд на пятьдесят каком-то километре — что-то там надо было чинить или регулировать. Лимон несколько раз порывался зайти, но так и не смог.

Зее спросила тогда: ты всё её помнишь? Помню, сказал Лимон. А ты её любил? Лимон задумался и сказал: не знаю. Но я почему-то вспоминаю её чаще, чем… ну… Костыля хотя бы, или Гаса, или Поля… Не знаю, почему так. Зее долго молчала, потом сказала: кажется, я тебя понимаю… Больше они об этом не говорили.

На рынке их ждал Шило с собакой.

Шило приютила госпожа Арлинда; у неё же жили дети Поля — и Хвост! Причём госпожа Арлинда знала про него всё. Знала, и тем не менее… Этого Лимон понять не мог. Какие там были отношения между Элерой, Брюаном и Эдоном с одной стороны — и предателем Хвостом с другой, — Лимон не знал и знать не хотел. Впрочем, Эдон почти всё время проводил в больничке. Доктор Нолу считала его хорошим фельдшером, а он старался изо всех сил.

— Порядок? — спросил Лимон брата. Тот кивнул.

Они прошли рынок, некоторое время посидели в кустах, ожидая, когда появится и скроется патруль, пересекли перекрёсток и пошли по тропе вдоль аллеи чернодревов — прочь от города.

Дождь, наконец, кончился. Осталась мокрая липкая взвесь, предвещающая туман. Это хорошо, подумал Лимон.

Минут через двадцать их окликнули:

— Пароль?

— Идите в жопу, мальчики, — сказала Зее. — Отзыв?

— Джакч, джакч и джакч, — отозвалась темнота голосом Дину. Шелохнулись кусты, и появился он сам, опираясь на палку, и с ним Маркиз и Сапог.

— А Порох? — спросил Лимон.

— Будет ждать нас на выезде из леса, — сказал Сапог. — У него мотоцикл. И эта… Эрта.

— Массаракш, — сказал Лимон. — Зачем?

— Ну… она же от него ни на шаг. Привязалась. А чего, отчаянная девчонка…

— Отчаянная… ладно, теперь уже ничего не… — он втянул воздух. — Маркиз. Может, объяснишь?

— Пойдёмте. Тут пройти метров сто осталось.

— И что?

— И сразу будет проще объяснять.

— Давай, пока идём — хотя бы в общих чертах.

— Хорошо. Во-первых, завтра нас всех собирались арестовать. Вот то собрание утреннее, где быть надлежало обязательно…

— Откуда знаешь?

— Извини. Но источник надёжный. Очень надёжный.

— А причина?

— Ну я же говорю: давай дойдём…

Лимон знал: иногда Маркиза не переспорить.

Пройти пришлось не сто метров, а раз в пять больше — но наконец из предутреннего тумана возникли три силуэта, а за ними обозначилось что-то массивное и угрожающее.

Одного из встречавших Лимон узнал сразу — это был Князь. Двое других, в одинаковых широких плащах, явно штатские — были ему не знакомы.

Князь приложил руку к берету. Лимон ответил тем же. А потом вперёд шагнул один из штатских… и Маркиз метнулся ему навстречу, обнял, как-то жалко пискнул, отстранился…

— Какой ты… — сказал штатский. — Ну, а теперь деда обними…

И Маркиз неловко обнял второго.

— Господа, — сказал Князь. — Прошу прощения, но время не позволяет…

— Да, — сказал отец Маркиза. — Позвольте представить моего отца: маркиз Эгон Ремис. Старший Хранитель императорских регалий и Глава тайного Совета Блюстителей. Я — маркиз Кшиссел Ремис, председатель Генеалогического Совета. Позвольте ещё раз удостовериться: господин Динуат Яррик присутствует здесь?

— Да, это я, — сказал Дину, чуть выдвинувшись вперёд. — А в чём, собственно?..

— Ваши родители — Чак Яррик и Лайта Лобату?

— Да. Вы что-то знаете о них?

— Знаем. Сейчас они в безопасности. Ваш отец немного… пострадал… но он жив и поправится. Ваши мать и сестра в полном здравии. Но главное в другом…

— Кстати, я подтверждаю личность Динуата Яррика, — сказал штаб-майор слегка охрипшим голосом. — Я знаю его с рождения.

— Отлично, — сказал маркиз-председатель. — Отец, прошу вас.

Самый старший из собравшихся на тропе маркизов подошёл к Дину вплотную.

— Властью, данной мне Советом Блюстителей, и по праву Старшего хранителя императорских регалий объявляю вам, господин Динуат Яррик, что вы являетесь единственным оставшимся в живых законнорожденным потомком по женской линии императора Эрана Артиана Двенадцатого, и вручаю вам знак Волка-Артиана, покровителя династии… Вы — наследник престола, принц Динуат Артиан.

Что-то звякнуло, Дину машинально наклонил голову — и на плечи ему легла тяжёлая плоская цепь, хорошо видная даже в сумерках.

После чего все три маркиза и штаб-майор опустились на одно колено и склонили головы.

— Постойте… — растерянно сказал Дину и оглянулся. Впрочем, Лимон был не то что растерян — потрясён. Как и остальные. Одна только собака Илир вдруг просунулась вперёд и легла у ног Дину. — Подождите. Почему единственный? А как же принц Арду?

— Принц Арду, — сказал маркиз-дед, поднимаясь с колена, — был убит во время волнений в Столице в начале лета. Впрочем, вряд ли он мог бы быть с нами после всего того, что с ним вытворяли в ДОЗе. Ещё двоих спрятанных наследников контрразведка выследила несколько лет назад…

— Тогда… — Лимон снял рюкзак, откинул клапан, нашарил свёрток. Вытянул. Это был стеклянный меч, завёрнутый в небольшую старинную скатерть с имперскими гербами по углам; Зее нашла её на дне бельевого ящика. — Дину, твоё высочество… на. Прими. Пусть будет как символ…

— Господа! — сказал Князь. — Ваше высочество! Времени нет. Прошу грузиться. Извините, будет тесно…

Стало чуть светлее, и теперь Лимон смог различить то, что стояло на тропе — разведывательно-боевая «Саламандра», почему-то в пустынном камуфляже.

— Не привыкать, — сказал маркиз-дед.

Content

Андрей Лазарчук, Михаил Успенский
Весь этот джакч
Книга вторая
Любовь и свобода

Элу Мичеду, класс 5-й «синий» «Как я провёл лето», сочинение Сочинение № 1 из 12

Глава первая

Глава вторая

Элу Мичеду, класс 5-й «синий» «Как я провёл лето» сочинение Сочинение № 2 из 12

Глава третья

Глава четвёртая

Элу Мичеду, класс 5-й «синий» «Как я провёл лето» сочинение Сочинение № 3 из 12

Глава пятая

Глава шестая

Элу Мичеду, класс 5-й «синий» «Как я провёл лето» сочинение Сочинение № 4 из 12

Глава седьмая

Глава восьмая

Элу Мичеду, класс 5-й «синий» «Как я провёл лето» сочинение Сочинение № 5 из 12

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Элу Мичеду, класс 5-й «синий» «Как я провёл лето» соченение Соченение № 6 из 12

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Элу Мичеду, класс 5-й «синий» «Как я провёл лето» сочинение Сочинение № 7 из 12

Глава четырнадцатая

Элу Мичеду, класс 5-й «синий» «Как я провёл лето» сочинение Сочинение № 8 из 12

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Элу Мичеду, класс 5-й «синий» «Как я провёл лето» сочинение Сочинение № 9 из 12

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Элу Мичеду, класс 5-й «синий» «Как я провёл лето» сочинение Сочинение № 10 из 12

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Элу Мичеду, класс 5-й «синий» «Как я провёл лето» сочинение Сочинение № 11 из 12

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвёртая

Глава двадцать пятая

Элу Мичеду, класс 5-й «синий» «Как я провёл лето» сочинение Сочинение № 12 из 12

Эпилог