Карен Мари Монинг

В оковах льда

Алексу, моему герою

ЧАСТЬ 1

Музыка — космическая сила. Представьте мир, абсолютно лишенный мелодий. Без пения птиц. Без треска сверчков. Без смещения тектонических плит.

Все дело в песне толстой леди.

Если она прекратится…

Книга Дождя

ПРОЛОГ

Дублин, любовь с первого взгляда

Представьте мир, который не знает правил собственного существования. Без мобильных телефонов. Без Интернета. Без фондовых рынков. Без денег. Без системы правосудия. За одну ночь была уничтожена треть населения планеты, и с каждым днем счет потерь увеличивается на миллионы. Человеческая раса оказалась на грани вымирания.

Давным-давно Феи уничтожили собственный мир и решили захватить наш. История утверждает, что они пришли к нам между десятым и шестым тысячелетием до Рождества Христова, но историки во многом ошибаются. Иерихон Бэрронс говорит, что они были здесь с рассвета времен. А ему лучше знать, потому что, я совершенно уверена, он в это время тоже тут был.

Очень долго наши миры разделяла стена. И, за исключением нескольких трещин, это была надежная баррикада, особо прочная вокруг тюрьмы, которая сдерживала Невидимых.

Сейчас баррикады нет, а стены тюрьмы рассыпались в пыль.

Все Феи на свободе: смертоносный Темный Двор и величественный Светлый, который ничуть не менее опасен, просто выглядит красивее. Феи — это Феи. Никогда не доверяйте никому из них. На нас охотятся прожорливые монстры, которых практически невозможно убить. Их любимая еда? Люди.

И, словно нам мало одной беды, появились еще фрагменты реальности Фей, которые дрейфуют повсюду и проглатывают все, что попадается им на пути. Их непросто заметить — если не проявить достаточной осторожности, вы можете просто влететь в один из них. В ночь, когда рухнули стены, мир Фейри рассыпался на части. Некоторые говорят, что даже враждебный Холл Всех Дней изменился и открыл новые порталы в наш мир. Больше всего меня бесит, что части дрейфуют. Вы можете заснуть в собственной постели, а проснуться в совершенно другой реальности. Если вам повезет, климат не убьет вас немедленно, а обитатели не съедят. Если вам очень повезет, вы даже найдете дорогу домой. Когда-нибудь. Если вам супер как повезет, время, пока вас не будет, продолжит двигаться с нормальной скоростью. Но таких везунчиков не бывает. Люди пропадают постоянно. Просто исчезают, и больше никто никогда их не увидит.

А еще есть бесформенные Тени, которые рыщут в темноте и пожирают все живое на своем пути, вплоть до питательных веществ почвы. После них остается только бесплодная грязь, в которой не выживают даже дождевые черви — хотя их Тени тоже выедают подчистую. За дверью вас ждет минное поле. Не торопитесь. Родительские правила здесь больше не работают. Бойтесь темноты. Если вам кажется, что под вашей кроватью или в шкафу затаился монстр, он вполне может там оказаться. Вставайте и проверяйте.

Добро пожаловать на планету Земля.

Таков теперь наш мир — тот, что не знает собственных правил. А когда вы живете в мире, который не знает собственных правил, все темное и стремное, которое раньше сидело тихо, выползает из всех углов и пробует свои силы. Тут полный беспредел. Мы снова стали пещерными жителями. С правом сильного. Обладание — это девять десятых закона. Чем вы больше и страшнее, тем выше ваши шансы на выживание. Ищите себе пистолет или учитесь убегать. Быстро. А лучше и то, и другое.

Добро пожаловать в Дублин ППС — После Падения Стен — где все мы боремся за обладание тем, что осталось от нашей планеты.

У Фей нет ни короля, ни королевы — никого главного. Два бессмертных психованных принца Невидимых бьются за власть над обеими расами. У людей нет правительства. А если бы и было, сомневаюсь, что его стали бы слушать. Тут у нас полнейший хаос.

Я Дэни «Мега» О’Мелли.

Мне четырнадцать.

И в год, который официально назвали первым ППС, улицы Дублина стали моим домом. Тут у нас зона военных действий. Ни один день не похож на предыдущий.

И мне тут чертовски нравится.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

«Динь-дон! Ведьма мертва!»[1]

Какая такая Ровена?

— А я говорю, что нужно принять предложение Мак и залить эту комнату бетоном, — говорит Вэл.

Я вздрагиваю. От одного звука ее имени у меня начинает болеть живот. Мы с Мак были двумя горошинками в Мегакотле, мы были близки, как сестры. А теперь она убьет меня в мгновение ока.

Ну, попытается.

Я быстрее.

— И как, по-твоему, мы должны загнать бетономешалки в катакомбы, расположенные под аббатством? — осведомляется Кэт. — Не говоря уж о том, сколько понадобится раствора, чтобы залить всю ту комнату. Она размером с три тренировочных поля инспектора Джайна, а потолок в ней высотой с кафедральный собор!

Я чуть-чуть меняю позу — подтягиваю колени к груди, стараясь не издать ни звука. Ноги затекли от сидения по-турецки. Я сижу в кафетерии над аббатством, высоко на балке перекрытия, где никто не может меня увидеть, жую «Сникерс» и подслушиваю. Это один из моих любимых насестов для сбора деталей. Я хороший верхолаз, быстрый и ловкий. Поскольку, по мнению большинства других людей, я еще ребенок, со мной редко делятся информацией. Ну и ладно. Я уже не первый год как профи в делах проникновения и выведывания.

— И что ты предлагаешь нам сделать, Кэт? — говорит Марджери. — Оставить самого могущественного принца Темных вмерзшим в маленький ледяной кубик прямо под нашим домом? Это безумие! — В кафетерии полно ши-видящих. Большинство согласно бормочет, но они всегда такие. Кто на данный момент громче орет, с тем они и соглашаются. Овцы. Мне почти все время зверски хочется спрыгнуть туда, затрясти задом, проблеять «Бэ-э-э» и посмотреть, поймет ли хоть кто-нибудь мой посыл.

Большую часть ночи я провела в аббатстве, ждала, пока народ проснется и соберется на завтрак, во время которого те, кто не спал всю ночь, как и я, сообщат остальным новости и начнут их обсуждать. Мне нужно меньше сна, чем обычным людям, но когда я наконец падаю, то сплю трупом. Опасно настолько полно терять сознание, поэтому я всегда осторожно подбираю места для сна — за множеством закрытых дверей, с ловушками наготове. Я знаю, как о себе позаботиться. С восьми лет делаю это сама.

— Это едва ли просто ледяной куб, — говорит Кэт. — Сам Король Невидимых заточил Крууса. Вы видели, как вокруг него из пола поднялись решетки.

У меня нет семьи. Когда убили мою маму, Ро заставила меня переехать в аббатство к другим ши-видящим — тем, кто может видеть Фей и мог делать это еще до Падения Стен. У некоторых вдобавок есть уникальный дар. Мы всегда думали о себе как об особых, отделяя себя от людей и Фей, а однажды узнали, что давным-давно Король Невидимых изменил нас, смешав свою кровь с кровью шести древних ирландских домов. Кто-то считает, что мы запятнаны, что внутри у нас живет враг. А я считаю так: что делает тебя сильнее, то, блин, делает тебя сильнее.

— Сигнализация не работает, — продолжила Марджери. — И никто из нас не знает, как восстановить чары, не допускающие людей в комнату. А хуже всего то, что мы даже дверь не можем закрыть. Мак несколько часов пыталась это сделать.

Я почти давлюсь куском шоколада с орешками, пытаясь его проглотить. Нужно перестать реагировать так на ее имя. Каждый раз, когда я его слышу, мне вспоминается выражение ее лица в тот миг, когда она узнала правду обо мне.

На фиг! Я знала, что случится, если она выяснит, кто убил ее сестру. Так что нечего грузиться по этому поводу. Если ты знаешь, что случится, и ничего не делаешь, чтобы этому помешать, у тебя нет права удивляться и злиться, когда дерьмо влетит на вентилятор. Правило № 1 во вселенной: дерьмо всегда попадает на вентилятор. Такова природа дерьма. Его к вентилятору тянет.

— Она сказала, что та ей не поддается, — говорит Марджери. — Она думает, что это Король что-то с ней сделал. Бэрронс и его люди пытались вручную закрыть дверь, но не смогли. Ее заклинило.

— И кто угодно может туда войти, — подхватывает Колин. — Сегодня утром там стояли близняшки Михан — вцепились в решетку и глазели на него, как на короля ангелов!

— А что ты делала там сегодня утром? — спрашивает Кэт у Колин. Та отводит взгляд.

Порченая у меня кровь или нет, а насчет дара ши-видящей я не жалуюсь. У меня лучший в мире дар. Никто из остальных ши-видящих не знает, как со мной совладать. Я супербыстрая, суперсильная, у меня суперслух, супернюх и обалденное ночное зрение. Не знаю, как со вкусом. Чужим языком ничего не попробуешь, так что я никогда и не узнаю. Но лучше всего — суперскорость. Я могу промчаться по комнате, а меня даже не заметят. Если людей обдает воздухом от моего движения, они списывают это на сквозняк из открытого окна. А окна я открываю везде, где бываю. Это мое прикрытие. Если вы заходите в комнату, где много открытых окон, следите за сквозняками.

— Это потому что он выглядит как ангел, — говорит Тара.

— Тара Линн, не смей ходить туда ни на секунду, — резко отвечает Кэт. — Круус уничтожил бы нас всех, если бы решил, что это принесет ему какую-то выгоду, причем мог бы сделать это даже до того, как прочитал Книгу и впитал ее силу. Теперь он сам стал Синсар Дабх — самой темной и самой извращенной магической силой фейской расы. Ты уже забыла, что он сделал с Барб? Ты не помнишь, сколько людей уничтожила Книга, когда у нее не было тела? А теперь оно у нее есть. Оно под нашим аббатством. И ты считаешь, что оно выглядит как ангел? Что оно красиво? Ты с ума сошла?

Я прошлой ночью не была в катакомбах, так что своими глазами случившегося не видела. Потому что держалась как можно дальше от той, чье имя не называю. Но я слышала о том, что произошло. Все только об этом и говорят.

Чуваки, В’лейн оказался Круусом!

Он не Светлый. Он худший из всех принцев Невидимых.

Я просто не могу поверить. Я же в него втрескалась по уши! Я думала, что он тот, кто нас всех спасет, кто ведет собственный бой заодно с человеческой расой. А оказалось, что он был войной — в буквальном смысле, как один из Четырех Всадников Апокалипсиса, заодно с тремя своими братьями: Смертью, Гладом и Мором. Оказалось, что наши мифы были правдой. Когда они скачут по миру, все летит к чертям. А никто и не знал, что он жив. Крууса вроде как убили три четверти миллиона лет назад. Но все это время он притворялся В’лейном, прятался под гламуром, проник в Светлый Двор, манипулировал событиями, чтобы получить желаемое — власть над обеими расами.

У Фейри терпения, как песка на пляже. Наверное, когда живешь целую хренову вечность, терпеть становится проще.

А еще я слышала, что он один из тех четверых, кто изнасиловал М… ту, чье имя я даже мысленно не называю… в тот день в церкви, когда Гроссмейстер спустил на нее принцев.

А я еще говорила ему, что однажды подарю ему свою девственность! Он носил мне шоколадки и флиртовал со мной!

В’лейн — это Круус. Блин. Иногда просто слов не остается.

Тара дерзко выдерживает взгляд Кэт.

— Это не значит, что я хочу выпустить его на свободу. Я просто говорю, что он красив. И с этим никто не может поспорить. И крылья у него, как у ангела.

Он правда красив. И у нас большие, очень большие проблемы. Вчера, когда все оттуда наконец-то вымелись, я спустилась в катакомбы. Пробралась по подземному лабиринту и нашла комнату, в которой когда-то держали Синсар Дабх. И до сих пор держат — только уже в другой оболочке.

В’лейн больше не выглядит как В’лейн. Он запечатан в центре большого ледяного куба, окруженного клеткой из сияющих прутьев. Его голова запрокинута, глаза сияют радужным огнем, он ревет, и его огромные бархатно-черные крылья широко распахнуты. Яркие татуировки змеятся под кожей, блестящей, как золотая пыль. И он голый. Если бы я не видела других пенисов в фильмах, я бы заволновалась о потере своей девственности.

— Черные крылья, Тара, — говорит Кэт. — Как черная магия — такие же смертоносные. Он был опасен и раньше. Теперь же он в тысячу раз опаснее. Король не должен был позволять ему дочитывать всю Книгу. Он должен был его остановить.

— Мак сказала, что Король не хотел оставлять Синсар Дабх расколотой, — говорит Колин. — Он беспокоился, что мы не сможем хранить ее запертой в двух местах.

Я копаюсь в кармане рюкзака, который всегда ношу на плече — никогда ведь не знаешь, что и когда тебе понадобится, а я все время на ходу, — и вытаскиваю еще один «Сникерс». Опять это чертово имя. Еда успокаивает боль в животе, которая просыпается от каждого повтора ее имени.

— Мы не могли ее удержать, даже когда она лежала в одном месте.

— Потому что Ровена ее выпустила, — говорит Вэл.

Эту часть истории я узнала утром, подслушивая ши-видящих в душевых. Когда Синсар Дабх завладела Ровеной вчера ночью, та, кого я не называю, ее убила. Но не раньше, чем Ро выболтала, что сама выпустила Синсар Дабх на свободу. И все равно некоторые до сих пор треплются, что старая коза достойна хороших похорон! А я говорю, что Грандмистрисс ши-овечек мертва. Урра! Тащите торт и праздничные колпачки!

— Книга ослабила Ровену.

Ровена родилась слабой. Ведьма с жаждой силы.

— Возможно, Круус ослабит нас, — говорит Кэт.

Я вздыхаю с батончиком в зубах и проглатываю вздох. Новый временный лидер аббатства и временно исполняющая обязанности Грандмистрисс ши-видящих всего мира только что допустила большую ошибку. Я кое-чему научилась у той неназываемой личности, с которой некоторое время зависала. Ши-овцам нужна сильная рука. Не такая, как у Ро, которая запугивала, унижала и тиранила, а такая, как у пастуха, который не позволяет стаду разбежаться. Страх и сомнения — главные причины панического бегства. Кэт должна была сказать нечто вроде «хорошо, что все вместе мы сильнее Ровены». Да ребенку же ясно, что там внизу происходит. Ши-видящие напуганы: Ровена мертва, Дублин превратился в руины с бешеными обитателями и толпами монстров, один из хороших парней оказался плохим. Их жизнь слишком быстро изменилась по стольким пунктам сразу, что они не знают, как с этим справиться. И для самого сильного, самого уверенного лидера они легкая добыча, а значит, Кэт придется очень быстро стать таковым.

Пока кто-нибудь куда менее способный и добрый не занял ее место.

Кто-то типа Марджери, которая даже сейчас, сузив глаза, наблюдает за толпой, как термометр в заднице, оценивая накал страстей. Она на год старше Кэт и при жизни старой ведьмы входила во внутренний круг доверенных лиц Ро. Она не станет мириться со сменой начальства, если туда не включат ее. И будет создавать проблемы на каждом шагу. Надеюсь, Кэт знает, насколько опасной может быть Мардж. Все, кто близко общался с Ро дольше… ну, скажем, секунды, чуял в ней нечто действительно страшное. Уж я-то знаю. Я была к ней ближе всех. Ши-овечья политика. Чуваки, я ее ненавижу. Она опутывает тебя, как липкая паутина. Я люблю жить сама по себе!

И все же я то и дело скучаю по аббатству. Особенно когда думаю о том, как они там готовят печенье и все такое. Ну и засыпать под звук чужих голосов тоже здорово. Даже если тебя не понимают, неплохо знать, что ты в этом мире не один.

Кэт права: Синсар Дабх, которая раньше была заперта под нашим аббатством, нельзя сравнить с тем, что оказалось под полом сейчас.

Проблема в том, что она больше не выглядит как Синсар Дабх.

Вся темнейшая магическая сила расы Фей больше не скрыта между листами книжного переплета. Она теперь находится в теле принца Фей, в его обнаженной крылатой красоте. И если вы никогда раньше не видели принца Фей, то уточняю: от такой красоты отваливается челюсть, сами собой выпучиваются глаза и закипает мозг.

Его кто-то выпустит, это лишь вопрос времени.

Кэт еще не поняла одного убийственно важного фактора: множество людей знает, что он теперь там, внизу, по самую макушку нафаршированный самой жуткой магией фейской расы.

Я знаю людей. Я видела их, всяких-разных. Кто-то окажется настолько глуп, что поверит, будто способен его контролировать. Кто-то найдет способ разбить этот лед.

Иерихон Бэрронс — только один из многих, кто охотился за Синсар Дабх тысячелетиями. Никто из них не знал, где находится книга. Если бы знали, они разгромили бы наше аббатство еще в темные века, когда вход в подземный город защищала одна-единственная круглая каменная башня. И они разобрали бы эту башню по камешку, чтобы добраться до цели.

А теперь куча людей и Фей знает, где именно хранится самое мощное из когда-либо существовавшего оружия.

Народ болтает.

Скоро весь мир будет знать, что оно здесь.

Я фыркаю, представляя орды злобного народа, которые ломятся к нам, потрясая оружием и угрожая расправой. А ши-овечки слишком заняты болтовней по поводу того, как лучше обороняться, чтобы выйти и просто начать оборону.

Я вздыхаю.

Кэт смотрит вверх.

Я перестаю дышать, обнимаю колени, плотно подтягиваю их к груди и замираю.

Миг спустя Кэт качает головой и возвращается к разговору.

Я вздыхаю еще раз, но тише.

Она только что совершила вторую ошибку.

Столкнувшись с тем, чего не смогла объяснить, Кэт притворилась, что этого просто нет. Чуваки, ну не страус, а?

О да. Вопрос времени.

Я жду несколько минут, чтобы внизу опять распалились, а потом под прикрытием шума выскакиваю наружу.

Я люблю двигаться своим способом.

И не могу представить себе другой жизни.

Когда меня что-то беспокоит, достаточно только промчаться по городу, пошпионить за медленными черепашками, которые там возятся, — и я уже чувствую себя в миллион раз лучше.

У меня самый крутой в мире дар.

Я супергерой.

До недавних пор я была такой единственной.

По словам мамы, я перешла от ползанья к ходьбе не так, как делают это нормальные дети. От лежания на спине, подсчета погремушек над постелью и счастливого агуканья, когда она меняла мне подгузники (никогда не видела смысла плакать, когда кто-то счищает с тебя какашки), я перешла к тому, что мама некоторое время считала телепортацией. Однажды я лежала на полу в гостиной, а в следующую секунду исчезла. Она испугалась, что меня украли Феи — они делают такое с ши-видящими, которых находят, — но тут же услышала, как я вожусь в кладовке, пытаясь открыть баночку с детским питанием. Это была кукуруза в белом соусе. Я помню. И до сих пор ее люблю. Хотя в кукурузе мало энергии. Да и сахар я сжигаю в мгновение ока.

В школу я так и не пошла.

Думаю, вы не хотите знать, как она не позволяла мне выйти из дома. Не так уж много способов удержать ребенка, который движется быстрее, чем вы моргаете. И правилам разумного родительства эти способы не отвечают.

Итак, нынче я не единственный супергерой Дублина, что бесит меня до чертиков, но я потихоньку начинаю осознавать, что это, может быть, и неплохо.

А то я стала слишком самоуверенной. Это может плохо кончиться, если не быть осторожной. А еще это скучно. Не так уж здорово всегда и повсюду быть самой лучшей и самой быстрой. Капля конкуренции заставляет тебя тянуться выше, стараться лучше и жить полнее.

Я обожаю жить на полную.

И хочу уйти на пике славы, пока я еще молодая. Не хочу ломаться по кусочкам, терять разум и умирать старой и морщинистой. Хотя, учитывая нынешнее состояние мира, не факт, что о подобном стоит волноваться.

Список тех, кого мне нужно победить, возглавляют Иерихон Бэрронс и его люди. Они, как и я, сверхсильные и супербыстрые. То есть, как ни отвратно мне это признавать, они быстрее. Но я работаю над устранением этого досадного недоразумения.

Бэрронс может выхватить меня из ниоткуда (словно можно выхватить из «откуда» — ну и глупая поговорка!), когда я в стоп-кадре, как я называю свой способ передвигаться. Я начинаю в точке А, делаю ментальный снимок всего, что вокруг, жму на газ и в мгновение ока появляюсь в точке Б. Есть, правда, некоторые недостатки. Во-первых, я постоянно в синяках, так как на полном ходу врезаюсь в объекты, которые портят всю картину, потому что не стоят на месте, например в людей, животных и Фей. Во-вторых, кадрирование требует уймы еды в качестве топлива. Есть приходится постоянно. Находить и носить с собой такое количество еды напряжно. Но если я ем недостаточно, я слабею и шатаюсь. Это выглядит жалко. Я как бак для бензина, который либо пустой, либо полный. Половины бака не бывает. Видели, в фильмах народ носит на себе кучу оружия? Я ношу протеиновые батончики и «Сникерсы».

Как минимум раз за ночь я проскакиваю мимо Честерса, дублинского подземного клуба для вечеринок, где можно получить любого рода наслаждения и где царит жажда бессмертия. Владеет им и ведет там дела приятель Бэрронса Риодан. Я же начала убивать любых Фей, которые болтаются снаружи. Людям Риодана, чтобы появиться, обычно требуется около пяти секунд, а за пять секунд я могу успеть многое.

Честерс — безопасная зона. Там запрещено убивать Фей, и неважно, что они делают. А делают они всякие мерзости.

Зато убивать людей в Честерсе не запрещают. Это для меня является главной проблемой, так что я, в свою очередь, продолжаю создавать проблемы Риодану и не собираюсь останавливаться.

В одну из таких ночей я окажусь быстрее их всех.

И тогда я уничтожу всех Фей в Честерсе.

Да, следующими в списке моих конкурентов идут Феи. Некоторые из них могут телепортироваться. Они называют это «просеиванием». Я не понимаю этого процесса. Просто знаю, что это быстрее стоп-кадров. Что волновало бы меня куда больше, не владей я Мечом Света — одним из двух орудий, которые могут уничтожить их бессмертные задницы, благодаря чему большую часть времени Феи меня не трогают. У той-кого-я-не-собираюсь-называть имеется второе орудие — копье.

Живот снова болит. Я распечатываю протеиновый батончик и решаю думать о ней как о «Той Личности», сокращенно ТЛ. Тогда, возможно, мое сознание проскочит мимо мыслей о ней и не будет каждый раз так немилосердно бить меня в живот.

А напоследок — принцы Невидимых. Раньше их было четверо. Круус пока что вне игры. В Дублине осталось максимум двое, но без власти Гроссмейстера они стали еще опаснее. Они начали драться между собой и действуют теперь поодиночке. От этих двоих исходит основная угроза. Они могут не только просеиваться — от одного взгляда на них начинаешь плакать кровью. А если у вас с ними случится секс… в общем, не стоит! Реально не стоит. Вокруг них уже формируются культы. Овцы всегда ищут нового пастуха, если на пастбище становится трудновато.

Я пока не пробую свои силы в борьбе с принцами. Я держусь на расстоянии. Сплю с мечом в руке. И душ принимаю с ним же. И никогда не позволю никому другому к нему прикоснуться. Я люблю свой меч. Он мой лучший друг.

Я уже убила принца Невидимых. Я единственная, кому удалось подобное. Дэни Мега О’Мелли уничтожила Темного принца! Обалдеть. Единственная проблема в том, что оставшиеся двое теперь меня ненавидят. Я надеюсь только, что они слишком заняты борьбой друг против друга, чтобы охотиться за мной.

Моя жизнь в основном посвящена приглядыванию за городом. Я фиксирую все, что изменяется. Люблю узнавать детали и распространять важные новости. Не знаю, что бы Дублин без меня делал.

Я выпускаю газету под названием «Дэни дейли», она выходит три раза в неделю. Иногда, если происходит нечто важное, я делаю дополнительный выпуск. Собираю сообщения в том месте, которое осталось от центрального отделения почты, от ребят, имеющих проблемы с Феями. Мне нравится появляться там и спасать положение. Я серьезно подхожу к вопросу — как инспектор Джайн и его Хранители, которые патрулируют улицы по ночам. Я нужна Дублину. И не подведу свой город.

А еще я только что закончила свою первую книгу «Дэни покоряет Дублин: от А до Я в мире ППС». Танцор помогает мне печатать ее и распространять. Отзывы отличные. Единственная проблема в том, что, как только я узнаю что-то новое (а это случается каждый день), приходится добавлять это в исправленное и дополненное издание. Сейчас я работаю над пятым.

Некоторые из ребят, которым я помогаю, — настоящие тепличные растения, напуганные собственной тенью. Один раз взглянув, я уже понимаю, что долго они не протянут. Мне от этого грустно, но я делаю, что могу.

Я решаю заскочить на почту, посмотреть, не оставил ли кто для меня сообщений.

Заглотив в два укуса очередной протеиновый батончик, я комкаю обертку и сую ее в карман. Не знаю, почему я не могу заставить себя мусорить, ведь улицы все равно покрыты обломками после волнений в Дублине в ту ночь, когда город пал. Но добавлять туда мусор кажется мне неправильным.

Я щурюсь, оценивая уличный пейзаж, насколько хватает взгляда, располагаю каждое препятствие на мысленном снимке маршрута, пока все не становится на места: брошенные машины с открытыми дверцами, в которые я непременно врежусь, если отклонюсь хоть на дюйм; фонари, вырванные из мостовой вместе с бетонными основаниями, откуда торчит арматура, о которую я запросто могу повредить голени, если не буду осторожна; столики, вышвырнутые из пабов и теперь блокирующие тротуары… Ну, вы поняли.

Я глубоко вдыхаю и концентрируюсь, выпускаю на свободу ши-видящий участок в моей голове и соскальзываю в другое состояние существования. Ро пыталась заставить меня объяснить это ей, да так, словно сама могла подобному научиться, если как следует постарается. Лучшее объяснение, что у меня получилось, звучало так: ты полностью собираешься мысленно и проталкиваешься, раскачиваясь, пока внезапно… не оказываешься в другом месте. Я «просеиваюсь» методом Дэни, судя по всему. Скорость на мегапределе. Я не могу представить себе жизни без нее, такая жизнь для меня просто не существует.

И я делаю это сейчас — раскачиваюсь быстро и сильно, становясь цельной и идеальной. Ветер в волосах! Стоп-кадрирование! Я даже ног своих не чувствую, потому что у меня на них крылья! Я сосредоточенно морщусь и выкладываюсь полнее, двигаюсь быстрее, ведь каждая наносекунда идет в счет, если я собираюсь победить…

Я врезаюсь в стену.

Откуда тут взялась стена?

Как я могла пропустить ее на своем снимке?

Лицо немеет, я ничего не вижу. Столкновение выбило меня из системы стоп-кадрирования и швырнуло кувырком. И даже восстановив равновесие, я не могу сосредоточиться. Я с такой силой влетела в стену, что удар временно ослепил меня. Лицо несколько дней будет черно-синим, а глаза — опухшими. Как стыдно! Ненавижу, когда мои ошибки отпечатываются на лице, где видны каждому встречному!

Я трачу драгоценные секунды, пытаясь прийти в себя, и в голове у меня только одна мысль: как хорошо, что это была стена, а не враг. Я сейчас — готовая мишень и виновата в этом только сама. Нужно было думать, прежде чем нестись головой вперед. Так и убиться недолго. Тело выдерживает удары большей силы, чем может выдержать лицо. Если не проявлять осторожность, можно впечатать нос в свои же мозги.

— Неуклюжая ты, Мега, — бормочу я. Видеть я все еще не могу. Вытираю рукавом кровь с разбитого носа и тянусь к тому, во что влетела.

— Это мой член, — произносит Риодан.

Я отдергиваю руку.

— Фу! — кашляю я. И снова ощущаю свое лицо — потому что оно, похоже, просто горит. Ну как меня угораздило попасть прямо на член?

А потом я вспоминаю, что это Риодан, и морщусь.

— Ты специально это сделал! — обвиняю я. — Ты видел, куда я тянусь, и нарочно подставился!

— И зачем бы я это сделал, детка.

У Риодана мерзкая привычка задавать вопросы с неправильной интонацией. Голос он совсем не повышает. Не знаю, почему это меня так бесит. Просто бесит, и все.

— Чтобы мне было стыдно и я почувствовала себя глупо! Ты не упустишь ни единой возможности, правда? — Риодан просто сводит меня с ума. Терпеть его не могу!

— Неуклюжая — это преуменьшение, — говорит Риодан. — Я мог убить тебя. Оторвать тебе голову, детка. Смотри, куда мчишься.

Я поднимаю взгляд и смотрю на него. Чувак он высокий. Единственный рабочий фонарь торчит у него за головой, так что лицо прячется в тени, но ему это нравится. Клянусь, он всякий раз организовывает сцену своего появления так, чтобы источник света находился сзади. И он, как всегда, слабо улыбается, словно ничтожные смертные не перестают его забавлять.

— Я не ничтожная смертная, — сердито говорю я.

— Я и не утверждал обратного. К слову, ты на моем радаре именно по этой причине.

— Ну так убери меня с радара.

— Не могу.

У меня появляется плохое предчувствие. Недавно Риодан выследил меня на верхушке моей любимой водонапорной башни и сказал, что у него для меня есть работа. Я, конечно же, отказалась. С тех пор я повторяла себе, что он наверняка нашел кого-то другого на ту вакансию.

Я не хочу связываться с Риоданом и его людьми. Потому что чувствую — развязаться с ними не получится. Это будет навсегда.

Что, естественно, не мешает мне рыскать вокруг Честерса. Потому что своих конкурентов нужно знать и быть в курсе насчет того, что они задумали. Этот чувак чего-то от меня хочет, а я желаю знать, чего именно. На прошлой неделе я нашла черный ход в его клуб, о котором наверняка неизвестно никому, кроме меня и его людей. Наверное, они думали, будто он хорошо спрятан и защищать его не стоит. Я там такого насмотрелась! Лицо опять горит от воспоминаний.

— Я ждал твоего доклада о проделанной работе, Дэни. Наверное, у тебя возникли сложности, о которых я не знаю.

Доклада о работе, блин. Я ни перед кем не отчитываюсь. А его манера говорить, особенно последняя фраза, звучит так, словно он считает себя моим начальником и прекрасно осведомлен о сложностях, которые у меня есть и которых нет.

— Ну так я повторю еще раз. Такого не будет.

— Ты не понимаешь. Я не даю тебе выбора.

— Ты не понимаешь. Я выбираю сама. Ты мне не начальник.

— Лучше бы мне им быть, потому что для моего города ты — риск. А с неподконтрольными переменными я разбираюсь двумя возможными способами. Один из них — предложить тебе работу.

Взгляд у него такой, что я ясно понимаю: о втором способе мне лучше не знать. Я вытираю кровь из-под носа и фыркаю.

— Я думала, это город Бэрронса.

Он не обращает внимания на мою браваду.

— Я не приемлю нелепого риска. Ты слишком быстрая, слишком сильная и слишком глупая.

— И ничего я не глупая. Хотя я реально сильная и быстрая. — Я довольно расправляю плечи. — Лучшая из лучших. Дэни Мега О’Мелли. Так меня называют. Мега. И никто ничего против меня не имеет.

— Еще как имеет. Существует мудрость. Здравый смысл. Способность отличать битву, которую стоит принять, от подросткового гормонального кича.

Блин! Я ничем не кичусь! Мне не надо! Я такая и есть, я на сто процентов супергерой! Риодан знает, как меня достать, но я не собираюсь этого показывать, фиг ему, а не такое удовольствие.

— Гормоны не вмешиваются в мой мыслительный процесс, — холодно говорю я. — И будто мои «подростковые гормоны» чем-то отличаются от твоих. Прям-таки чайник обзывает котелок чумазым.

После моего тайного визита на этой неделе я кое-что знаю о гормонах Риодана.

— Ты человек. Гормоны дергают тебя на каждом шагу. И ты еще слишком юная, чтобы что-то знать обо мне.

— Ничего подобного. Я знаю, что ты и остальные чуваки только и думаете о сексе. Я видела женщин, которых вы держите… — Я захлопываю рот.

— Ты видела.

— Ничего. Ничего я не видела. — Я не так уж часто прокалываюсь. То есть раньше нечасто. Но в последнее время все кувырком. Мое настроение меняется, как хамелеон в калейдоскопе. Я слишком эмоционально на все реагирую и иногда говорю то, чего не стоило бы. Особенно когда меня называют «деткой» и пытаются мною командовать. Я непредсказуема, даже для самой себя. Это фигово.

— Ты была на четвертом ярусе. — Взгляду него становится страшным. Хотя это все-таки Риодан. Взгляд у него всегда страшный.

— На каком четвертом ярусе? — невинно спрашиваю я, но он ни на секунду на это не покупается.

То, что происходило на четвертом ярусе, было похоже на порнофильм. Я-то знаю. Я много таких смотрела в последнее время, до тех пор пока кое-кто, кому на меня плевать, не сделал мне строгий выговор, вроде как ей не все равно. Глупо думать, что если кто-то орет на тебя, словно волнуется о твоем взрослении, то этому кому-то действительно на тебя не плевать.

Он улыбается. Ненавижу, когда он улыбается.

— Ребенок, ты флиртуешь со смертью.

— Тебе придется сначала меня поймать.

Мы оба знаем, что это пустая бравада. Он может.

И он смотрит мне прямо в глаза. Я отказываюсь отводить взгляд, пусть даже от этого кажется, словно он перебирает мою зрительную память, выковыривая из сетчатки все образы, которые я видела. Секунды тянутся долго-долго. Я вздергиваю подбородок, сую руку в карман джинсов и почесываю бедро. Небрежная, дерзкая, скучающая — говорит мое тело. На случай, если он не прочтет того же на моем лице.

— На прошлой неделе я внезапно ощутил сквозняк в приватной части моего клуба, — говорит он наконец. — Кто-то очень быстро там прошел. Вначале я решил, что это Фэйд, который по каким-то причинам не хочет, чтобы его видели, но это был не он. Это была ты. Это не офигительно, Дэни. Абсолютно не офигительно. Я достаточно хорошо говорю на твоем языке, чтобы пробиться к твоей каменной, самоубийственной, подростковой башке.

Я закатываю глаза.

— Блин, старик, я тебя умоляю, не пытайся говорить, как я! У меня от этого уши вянут! — Я сверкаю наглой, сто-мегаваттной улыбкой. — Я не виновата, что ты не можешь сфокусироваться на мне, когда я бегу. Что за упор на подростковость? Я знаю, сколько мне лет. Так что, напоминание нужно тебе? Ты поэтому повторяешь и повторяешь, вроде как я должна на это обидеться? Так не обижусь, знаешь ли. Четырнадцать лет — это круто.

И тут он вдруг оказывается очень близко, разом проглотив все мое личное пространство. Места едва хватает, чтобы вдохнуть. И я не собираюсь так этого оставлять.

Я стоп-кадрирую в обход.

Точнее, пытаюсь.

Я врезаюсь в него всем телом, лбом попадая по его подбородку. Не сильно. Влети я в него на полной скорости, была бы трещина в черепе, а не простой удар.

Я врубаю Мега-задний ход.

Мне удается отыграть несчастные пару футов. Я все равно на расстоянии вытянутой руки.

Какого фига?

Облом настолько сбивает меня с толку, что я застываю на месте, как идиотка. До нынешнего момента я вообще не знала, как говорить то самое слово на букву «х», и уж тем более не говорила. А теперь самая что ни на есть х…ня, с заглавной жирной X. Со мной.

Он хватает меня за плечи и тянет к себе. Я не знаю, что он себе думает, но ни за что не собираюсь оказываться близко к Риодану. Поэтому взрываюсь Дэни-гранатой из кулаков, зубов и прочих аргументов типа «ты же не хочешь держать меня с выдернутой чекой».

По крайней мере, я пытаюсь.

Один слабый удар мне удается, а потом я останавливаю себя, чтобы не открывать катастрофическую новость чуваку, который ничего не упускает и не станет медлить перед использованием моих слабостей против меня же.

Что, блин, со мной не так?

Неужели тот удар сломал меня?

Сверхскорость пропала.

Суперсила тоже.

Я слабая, как обычный человек и… фу! Я застряла в руках Риодана. Близко. Словно мы собираемся танцевать медленный танец или целоваться.

— Чувак, я тебе нравлюсь или что? Отвали от меня!

Он смотрит на меня сверху вниз. Я вижу по его глазам, как быстро работает его мозг. И мне не нравится, как он работает, когда Риодан на меня смотрит.

— Борись, детка.

Я задираю нос под наглым углом и выпячиваю подбородок в стиле «да пошел ты».

— А может, мне не хочется. Ты сам сказал, что смысла нет. Ты все показываешь, что ты большой и самый важный.

— Раньше тебя это не останавливало.

— Может, я не хочу сломать ноготь, — ляпаю я с безразличием, пытаясь скрыть, что просто устала бороться. И бегать. И что я впервые… вообще впервые… обычн…

Слова застревают в горле комком с иголками. Я не могу его выкашлять. Не могу проглотить.

Это нормально. Мне не нужно такое говорить. Это неправда. Я никогда такой не буду.

И никогда не была. Ни единой частичкой моей реальности. Может, я забыла нормально поесть? Я быстро мысленно подсчитываю калории, поглощенные мною за последние несколько часов: одиннадцать протеиновых батончиков, три банки тунца, пять банок черной фасоли, семь «Сникерсов». Ладно, меню легковато, но не настолько, чтобы мой бензобак опустел. Я снова жму на педаль стоп-кадра.

И снова не двигаюсь. Неподвижность — нынче мое второе имя. И меня это пугает.

Он берет меня за руку, смотрит на мои короткие ногти, которые ТЛ покрасила черным лаком в ту ночь, когда узнала обо мне правду. Я не знаю, почему до сих пор его не смыла. Лак облупляется со скоростью звука при том количестве драк, что я веду.

— Тебе нечего ломать. Попробуй еще раз.

— Отпусти мою руку.

— Заставь меня.

И прежде чем я выдаю искрометный краткий ответ, моя спина выгибается как лук, а лицо Риодана оказывается у моей шеи.

Он кусает меня.

Этот козел кусает меня!

Прямо в шею!

Клыки сжимают мою сонную артерию. Я их чувствую — они острые и глубоко проникают в меня. Это больно.

У Риодана правда есть клыки! Мне не показалось в ту ночь, на крыше, когда он говорил, что у него для меня есть работа!

— Какого фига ты делаешь? Ты вампир, что ли? Решил меня обратить? — Я в ужасе. И мне… интересно. Насколько сильнее я могу стать? Вампиры реальны? Феи же настоящие. Что, по-моему, делает реальными и другие вероятности. В наш мир что угодно пролезет. А ТЛ об этом знает? Бэрронс тоже вампир? Что тут происходит? Чуваки, мой мир только что стал в разы интереснее!

Внезапно я теряю опору, мне ничто не сопротивляется, и все вокруг кажется пьяной каруселью. Меня бесит, что Риодан заставляет меня казаться неуклюжей. Я вытираю ручеек крови с шеи и таращусь на руку. Когда мне в последний раз пускали кровь? Да никогда. Ну я себя порой ранила. Но никто другой не мог. До нынешнего момента.

С кровью? Неуклюжая? Медленная? Кто — я?!

— Я теперь знаю твой вкус, детка. Я знаю твой запах, как свой собственный. Ты никогда больше не сможешь пройти мимо без моего ведома. И если я когда-нибудь поймаю тебя на нижних этажах Честерса… Или где угодно в моем клубе…

Я резко перевожу взгляд со своей руки на его лицо.

Он улыбается мне. Показывая окровавленные зубы.

Факт: это неправильно — видеть кого-то, кто улыбается тебе с твоей же кровью на зубах. Это пробирает до костей. Где были его клыки? У него есть клыки? Настоящие или косметические имплантаты? Время такое, что сразу и не скажешь. Они не втянулись с едва слышным щелчком, как по телевизору показывают, иначе я бы слышала. У меня ведь суперслух. Ну, чаще всего. Когда у меня есть еще и суперскорость, и суперсила. Как было всегда. До теперешнего момента.

— …Не позволишь мне…

Его взгляд странно мерцает, как с ним иногда бывает. Наверное, оттого, что он быстро осматривает меня с ног до головы, так быстро, что я не могу уследить за сменой направления его взгляда, я вижу только легкую дрожь его глаз. Интересно, могу ли я сделать также, суперскорость ведь часть меня. Может, это как быстро-быстро постучать пальцем? Нужно попрактиковаться. Если, конечно, я верну себе суперскорость. Какого черта со мной не так? У меня срыв? Как у меня может быть срыв? Я не срываюсь!

— …Если только ты не будешь работать на меня и появляться там по моему указанию. Таков уговор. — Он холодный. Как лед. И я без лишних слов знаю, что второй вариант — смерть. Работай на меня или умри. Это бесит меня просто невероятно.

— Ты ставишь мне ультиматум? Это вообще не круто. — Я не изображаю отвращения. Я становлюсь отвращением. И сверкаю в его сторону номером семнадцать из моих тридцати пяти Взглядов Смерти. Взрослые! Они видят подростка, которому дано больше того, с чем они могут справиться, и пытаются его ограничить, закрыть в коробочке, заставить чувствовать себя виноватым за то, чем он является. Словно я могу что-то с этим поделать. Танцор прав: взрослые боятся детей, которых сами растят.

— Если вырасти означает стать похожей на тебя, я никогда не вырасту. Я знаю, кто я, и мне это нравится. Я не собираюсь меняться ради кого бы то ни было.

— Однажды, девочка, ты захочешь пожертвовать своей гребаной душой ради кого-то.

— Не думаю, что тебе стоит при мне произносить слово «гребаный». На случай, если ты забыл — мне только четырнадцать. И, в качестве блиц-новостей, чувак, души у меня нет[2]. Нет банков — нет валюты. Следовательно. Такого. Никогда. Не будет.

— Не думаю, что твоей самоуверенности есть куда расти.

Я меряю его надменным взглядом.

— Я попытаюсь ее вырастить.

Риодан смеется. И как только он начинает, у меня возникает видение событий на четвертом ярусе в ту ночь. Он тогда тоже смеялся. А у той женщины было такое выражение лица, она издавала такие звуки, когда он делал то, что делал… Фу! Старые… Боже! Да что со мной не так?

Он пристально на меня смотрит.

Отчего мне хочется провалиться на месте.

Риодан смотрит на людей так, как никто другой из моих знакомых. Словно у него рентген в глазах или что-то такое, отчего он четко знает, что происходит в чужих головах.

— Это не тайна, детка. Если живешь достаточно долго, начинаешь легко узнавать, о чем вы думаете, — говорит он. — Люди предсказуемы, вырезаны по шаблону. Мало кто может выделиться.

Что? Он не мог только что ответить на мои мысли. Ни за что.

— Я знаю твой секрет, Дэни.

— У меня нет секретов.

— Несмотря на всю свою браваду, ты не хочешь, чтобы кто-то увидел тебя. Действительно увидел тебя. Девочка-невидимка. Вот кем ты хочешь быть. Интересно почему.

Я отталкиваюсь от него двумя ладонями и стоп-кадрирую изо всех сил.

И в этот раз срабатывает! Ааа-фигеть, как здорово быть мной! Ветер в волосах! Мега на ходу! Перепрыгивает высокие здания одним скачком!

Хотя последнее может быть легким преувеличением, но все равно…

Вжууууууух! Я стоп-кадрирую по улицам Дублина.

И когда врезаюсь в очередную стену, теряю сознание.

ГЛАВА ВТОРАЯ

«Ice Ice Baby»[3]

Поскольку я сплю как убитая, приходить в себя мне сложно. Неважно, заснула ли я или меня вырубили. Я всегда поначалу подавленная, потому что не могу стряхнуть сонливость так же быстро, как остальные. Сны у меня путаются с реальностью и тают медленно, как сосульки под утренним солнцем.

Но не в этот раз.

Я выныриваю из обморока как провод под напряжением: в первую секунду лежу на спине, в следующую — уже на четвереньках, а потом упираю меч Риодану в горло.

Он отбивает его в сторону. Меч вылетает у меня из рук и врезается в стену.

Я рвусь за ним и сама врезаюсь в стену, но какая разница? Меч снова в моей руке. Я прижимаюсь спиной к стене, вытянув перед собой клинок, и не свожу с Риодана глаз, жду, что он попытается снова забрать у меня оружие. Если попробует, я воткну меч ему в сердце.

— Можем продолжать так весь день, если хочешь, — говорит он.

— Ты меня вырубил, — цежу я сквозь стиснутые зубы. Он взбесил меня до крайности, лицо пульсирует болью, а зубы… Интересно, сколько их осталось.

— Поправка. Я встал у тебя на пути. Ты сама себя вырубила. Я говорил тебе смотреть, куда мчишься.

— Ты быстрее меня. Это значит, что ты должен был уступить мне путь.

— Правила дорожного движения. Мило. Но я не уступаю. Никогда. — Он подцепляет ногой стул и посылает его в мою сторону. — Сядь.

— Фиг тебе.

— Я сильнее тебя, быстрее тебя, и, в отличие от тебя, мне не мешают человеческие эмоции. Это делает меня худшим из твоих кошмаров. Сядь. Или я заставлю тебя сесть.

— Я могу придумать и похуже, — бормочу я.

— Ты хочешь играть в игры. Я не думаю, что тебе понравится моя.

Я размышляю, волнуясь из-за того, что случилось раньше, когда я застыла. Что, если это произойдет снова, а он узнает? Еще больше меня беспокоит то, что он вырубил меня на середине стоп-кадра. Кристально ясно, что я не смогу сбежать, пока он не захочет меня отпустить. Я в Честерсе, на его земле, и все его люди поблизости. Даже если Бэрронс тут, он не станет мне помогать. Я совершенно уверена, что ТЛ и его заставила меня ненавидеть.

Я осматриваю комнату. Никогда раньше не была в его кабинете. Жидкокристаллические экраны свисают по всему периметру помещения от потолка до пола, показывая одну зону клуба за другой. Отсюда Риодан за всем наблюдает. Я в самом сердце его клуба.

— Как я сюда попала? — Ответ на это может быть только один. Я просто пытаюсь выиграть немного времени, чтобы сориентироваться. Осторожно трогаю свой нос, самый кончик. Он подозрительно опухший и мягкий.

— Я принес тебя.

Это бесит меня до потери дыхания. Он меня вырубил, поднял, как мешок с картошкой, протащил по улицам Дублина и приволок в самую гущу отвратительного народу и Фейри, которые зависают в Честерсе. И все, наверное, таращились на меня и ухмылялись. Я уже очень давно не была беспомощной.

Факт: он может сделать это снова, если захочет. И снова, и снова. Чувак, который стоит передо мной, может связать меня похуже, чем мама и Ро.

Я решаю, что мудрее будет не злить его, пока он не позволит мне уйти. А потом я съем все, до чего смогу дотянуться, проверю себя насчет правильного функционирования, залягу в безопасную нору и затаюсь на некоторое время. И, прячась, буду работать над тем, чтобы стать быстрее и сильнее, так что сегодняшнее больше никогда не повторится. А я-то думала, что такие дни уже благополучно закончились.

Я сажусь.

Он смотрит на меня не так самодовольно, как смотрела бы я. Он смотрит… вроде бы даже с одобрением, что ли.

— Мне не нужно твое одобрение, — раздраженно говорю я. — И ничье не нужно.

— Так и продолжай.

Я скалюсь. Совсем не понимаю Риодана.

— Почему я здесь? Зачем ты принес меня в Честерс? Давай к делу. Мне есть чем заняться. Плотный график, знаешь ли. Я нарасхват.

Я оглядываюсь. Кабинет целиком сделан из стекла — стены, пол и потолок. Никто не может нас видеть, но отсюда видно все. Ходить по стеклянному полу странно. Словно у мира с каждым твоим шагом отваливается дно. Даже в положении сидя чувствуется головокружение.

Я смотрю вниз. Подо мной целые акры танцполов. Клуб состоит из множества ярусов, на которых расположены сотни зон, и каждая со своей собственной темой. Светлые, Темные и люди зависают вместе, занимаясь бог знает какими вещами. Здесь, в Дублине после Падения Стен, а именно в Честерсе, можно найти все, что захочешь, — за определенную цену. На секунду я забываю о том, что он здесь, и завороженно рассматриваю то, что вижу в просвет между своими высокими ботинками. Я могла бы сидеть здесь много дней, изучать это все, становиться умнее. Описывать каждую касту Фей, распространять по городу информацию о том, что они собой представляют и как их можно победить. Или удержать, пока я не доберусь куда нужно и не убью их мечом. Или хотя бы сбежать. Большей частью именно поэтому я так отчаянно пробиралась в Честерс. Как мне защищать свой город, если я не могу предупредить людей обо всех его опасностях? У меня есть работа. И мне нужны все знания, которые я могу получить.

Вон на танцполе Светлый, золотоволосый и прекрасный, как В’лейн (до того как сбросил гламур и выдал себя как Невидимого). А в следующем помещении кто-то из Фей низшей касты Темных, я таких раньше не видела, он влажно блестит и состоит из… Фу! Множество сегментов тараканами рассыпаются в сотне разных направлений! Ненавижу тараканов. Они начинают исчезать, забираясь под штанины людей. Я подбираю ноги с пола и усаживаюсь на стуле по-турецки.

— Ты все видишь.

Это не вопрос, так что я не отвечаю. Я смотрю на него, скрестив руки, и жду.

И опять эта улыбка.

Я дерзко выпячиваю губу.

— Я тебе что? Ходячий анекдот? Почему ты всегда улыбаешься, когда смотришь на меня?

— Ты поймешь. — Он подходит к столу, открывает ящик, вытаскивает оттуда лист бумаги и протягивает его мне. — Заполни и подпиши это.

Я беру и изучаю лист. Это заявление о приеме на работу. Я смотрю на Риодана.

— Блин. Постапокалиптический мир. Кому нужны такие заявления?

— Мне.

Я кошусь на лист, потом снова на Риодана.

— И сколько ты мне платишь? — интересуюсь я.

— Блин. Постапокалиптический мир. Кому нужны деньги?

Я хихикаю. Первый признак чувства юмора, который он вообще выказал. А потом я вспоминаю, где я и зачем. Комкаю лист и бросаю ему. Бумажка отскакивает от его груди.

— Ты тратишь время, детка. Чем раньше ты сделаешь то, что я скажу, тем быстрее сможешь выйти отсюда. — Он нагибается к столу, достает еще один лист и протягивает его мне вместе с ручкой.

Я расслабляюсь. Он собирается дать мне уйти. Может быть, даже скоро.

Я просматриваю заявление. Там обычные дела: имя, адрес, дата рождения, образование, послужной список, дата и подпись. Но при этом самое вычурное из всех оформлений, что мне попадались: поверху название «Честерс» вписано в причудливый орнамент, который идет по периметру листа.

Когда мир разваливается на части, все стараются за что-то зацепиться. Наверное, Риодану нравится вести свой бизнес в строгом порядке, вне зависимости от хаоса на пороге. Я не умру от того, что подпишу эту глупую штуку, соглашусь сделать то, что он от меня хочет, а потом сбегу отсюда и надежно спрячусь. Я вздыхаю. Спрячусь. Как мне не хватает дней, когда я была единственным супергероем в городе.

— Если я это заполню, ты меня выпустишь?

Он наклоняет голову.

— Но мне придется выполнить для тебя кое-какую работу…

Он снова наклоняет голову.

— И если я ее выполню, мы закончим? Честно? Одно дело, и все, да? — Мне нужно, чтобы это звучало убедительно, иначе он поймет, что я собираюсь исчезнуть.

Он снова отвечает величественным кивком, который почти не кивок, словно он снисходит до моего ничтожного существования.

Я не спрашиваю его, что это за работа, потому что вообще не собираюсь за нее браться. Я больше никогда не буду решением чужих проблем. Этого я нахлебалась у Ро. Досыта. Она мертва. Я свободна. Жизнь начинается с нынешнего момента. Я изучаю его. Он совершенно неподвижен, а свет, как всегда, падает на него сзади — черты лица теряются в тени.

Так замирают кошки. Перед прыжком.

Что-то тут происходит, что-то большее, чем я могу увидеть.

У меня болит лицо. Глаза опухли, а левый уже пытается заплыть.

— У тебя есть лед? — Мне нужно выиграть время, чтобы выяснить, что происходит. Плюс, если он выйдет за льдом, я смогу обшарить его кабинет.

Взгляд, которым он отвечает, я уже видела, особенно у мужчин, которые смотрят на женщин: подбородок опущен, взгляд из-под бровей и слегка издевательская улыбка. Что-то есть в этом взгляде, чего я не опознаю, но вызов я не спутаю ни с чем.

— Иди сюда, — говорит он. — Я тебя исцелю.

Он сидит за столом, наблюдает за мной. Неподвижный, совершенно неподвижный. Кажется, что он даже не дышит.

Я смотрю на него. И не знаю, что подумать. Часть меня хочет встать, обойти стол и выяснить, о чем он говорит.

— Ты это можешь? Просто убрать все мои синяки и порезы? — Я всегда обо все ударяюсь, и мышцы постоянно напряжены от перегрузок. Иногда я протираю обувь до дыр, и даже кожа на ступнях стирается. Это надоедает.

— Я могу заставить тебя почувствовать себя лучше, чем ты когда-либо чувствовала себя в жизни.

— Как?

— Есть секреты, Дэни О’Мелли, которые можно узнать лишь при личном участии.

Я обдумываю это.

— Ну. У тебя есть лед?

Он смеется и нажимает кнопку на столе.

— Фэйд. Лед. Быстро.

— Понял, босс.

Через несколько минут я сижу с пакетом льда, прижатым к половине лица, и кошусь мимо него, чтобы заполнить глупое заявление. Я почти заканчиваю и готовлюсь поставить подпись, когда в моей руке, сжимающей лист, появляется странное ощущение.

Это моя левая рука, та, которой я сжимаю меч, рука, что почернела не так давно, в ночь, когда я пробила Охотнику сердце и убила его. Или, точнее, в ночь, когда я решила, что убила Охотника. По правде говоря, я не уверена, что убила, но не собираюсь печатать опровержение. Есть вещи, в которые публике нужно верить. Когда я вернулась туда, чтобы сделать фото для «Дэни дейли», он полностью исчез. Ни следа не осталось. Ни единой капли черной крови. Нигде. Бэрронс говорит, что их нельзя убить. После того инцидента я думала, что потеряю руку. Вены стали черными, а кисть была холодной, как кусок льда. Пришлось несколько дней носить перчатки. Сказала ши-овцам, что влезла в ядовитый плющ. Он у нас редко, но все же встречается. Не знаю, едят ли его Тени. И если едят, то не чешется ли у них потом в животе.

А теперь в руке странное подергивание. Я изучаю ее, думаю, каких странностей еще ожидать. Возможно, удар по Охотнику что-то со мной сделал. Может, поэтому я сегодня застыла. И, возможно, на горизонте уже маячат вещи похуже.

Но это так на меня не похоже! Мое дело — оптимизм. Завтра будет мой день. Никогда не знаешь, какие великие приключения ждут тебя за следующим углом!

— Ребенок, ты собираешься сидеть и мечтать целый день или подпишешь эту хренову штуку?

Вот тогда я это и увидела. И так удивилась, что челюсть у меня отвисла на целую минуту.

Я же чуть не подписала это!

Он наверняка сидел и ржал до упаду, поздравляя себя.

Я рывком вскидываю голову.

— Ну и на что конкретно направлено заклинание, которое вписано в окантовку этой штуки? — Я никогда ничего подобного не видела. А я встречала множество заклятий. Ро была в них профи. Некоторые были реально мерзкими. Теперь, когда вижу его, не могу поверить, что проглядела поначалу. Умело запрятанное в черном орнаменте, оно мерцало формами и символами, скользило и постоянно двигалось. Один из символов пытался сползти со страницы мне на колени.

Я комкаю лист и бросаю в него.

— Хорошая попытка. Нет.

— Ну и ладно. Существовала вероятность, что ты подпишешь. Это было бы простейшим решением.

Он совершенно не взволнован. Интересно, хоть что-нибудь может его встряхнуть, заставить потерять эту холодность, может он вообще разозлиться, завопить, наорать? Не могу себе представить. Мне кажется, Риодан скользит по жизни с неизменным холодным сарказмом.

— И что бы оно сделало со мной, если бы я подписала? — спрашиваю я. Любопытство. У меня его тонны. Мама клялась, что однажды оно меня погубит. Что-то точно погубит. Есть вещи и похуже.

— Существуют секреты…

— Да, да, бла-бла, и все такое. Поняла.

— Хорошо.

— Не очень-то и хотелось знать.

— Хотелось. Ты терпеть не можешь чего-то не знать.

— Ну и что теперь? — Мы в тупике, он и я. Подозреваю, его «заявление» на самом деле было контрактом. Контрактом, который связывает, сковывает душу и кладет ее в чей-то карман. Я слышала о таких, но не верила, что они существуют. Если кто-то и мог запечатать душу в бизнес-контракт, то только Риодан. Иерихон Бэрронс — животное. Чистокровное дикое чудовище. Риодан не такой. Этот чувак больше похож на машину.

— Поздравляю, детка, — говорит он. — Ты прошла мое первое испытание. И все еще можешь получить работу.

Я вздыхаю.

— Это будет долгий день, верно? У тебя тут обедами кормят? А еще мне опять нужен лед.

Дверь в стеклянной стене его кабинета, о существовании которой я даже не подозревала, открылась в стеклянную кабину лифта.

Честерс оказался больше, чем я думала. И пока мы ехали вниз, я фиксировала виды.

И слегка волновалась.

То, что он позволяет мне увидеть так много, означает: подписала я его дурацкое заявление или нет — он считает меня пойманной.

Стеклянный кабинет Риодана не единственное место, откуда он может за всем наблюдать. Там только вершина айсберга, и, чуваки, я правда имею в виду айсберг, с мегатоннами скрытой информации. Центральная клубная зона Честерса — внутренняя половина в двенадцать этажей, которые видит публика, — это едва ли десятая часть. Основная же часть, где зависают, танцуют и заключают сделки с дьяволом, заключена внутри куда большей структуры. Риодан и его люди живут за стенами клуба, в том, что начинает казаться мне огромным подземным городом. Все стены тут из двустороннего стекла. Эти парни могут быстро попадать на любой этаж, добираться туда на эскалаторах или на лифте, могут в любое время наблюдать за любым участком. Кто-то серьезно продумал дизайн этого места. И никак они не могли построить все это после того, как на Хэллоуин рухнули стены. Интересно, как давно все это здесь торчит — под лощеным, гламурным, пафосным Честерсом, горячей точкой для кинозвезд, моделей и богачей. Я размышляю о том, что этот подземный мир может, как и наше аббатство, прятаться под изменчивым внешним прикрытием уже несколько тысяч лет.

Впечатлить меня сильнее просто невозможно. Тут так здорово, что я даже завидую. Желание все пронюхать вырастает до совершенно нового, высокотехнологичного уровня.

— Нравится то, что ты видишь, детка.

Я принимаюсь обкусывать заусенцы, делая вид, что мне скучно.

Лифт останавливается, и двери с шипением раздвигаются. Судя по моим подсчетам, мы сейчас в полумиле под Дублином.

Первое, что меня изумляет, — это холод. Я закутываюсь в плащ, но это мало чем помогает. Мне нравится, как выглядит кожа. Но я терпеть не могу ее теплоизоляцию.

Второе, что изумляет, — тишина. В большинстве зон Честерса слышны тонкие обрывки музыки или разговоров двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. Хоть какой-то белый шум. На этом этаже тихо, как по ту сторону смерти.

А третье, что меня поражает, — темнота.

Риодан ждет меня на выходе из лифта.

— Ты там и правда что-то видишь? — У него есть сверхспособности, которых нет у меня? Я хорошо вижу в темноте, но не в такой же непроглядной.

Он кивает.

Я ненавижу Риодана.

— Ну а я нет. Так что включи какой-то хренов свет. Кстати, Теней тут много?

— Меня они не беспокоят.

Тени его не беспокоят. Тени едят все. Без всякой дискриминации.

— Здорово. Но они беспокоят меня. Свет. Быстро.

— Лампы здесь не работают.

И раньше, чем я успеваю достать фонарик, он достает из кармана свой и протягивает его мне. Самый классный фонарик из всех, что я видела, — в форме пули. Маленький, гладкий, серебристый, и, когда я включаю, луч бьет в коридор так, словно в лифте взошло солнце.

— Обалдеть! — восхищенно говорю я. — У тебя самые лучшие игрушки.

— Выходи из лифта, детка. Нас ждет работа.

Я следую за ним, и мое дыхание замерзает в воздухе.

Раньше я думала, что под Честерсом только шесть этажей. Теперь знаю, что их как минимум двадцать, — я считала по пути вниз. Тот, на котором мы оказались, разделен на три сектора. Я мельком смотрю сквозь открытые двери в те залы, которые четырнадцатилетним видеть не надо. Ну и ладно, вся моя жизнь проходит под грифом «Не для детей».

Чем дальше мы шагаем по коридору, направляясь к высокой двойной двери, тем сильнее становится холод. Он проникает сквозь плащ, лезвиями полосует мне кожу. Я дрожу, и зубы начинают стучать.

Риодан смотрит на меня.

— Сколько холода ты можешь выдержать до того, как умрешь.

Грубо и сразу к делу. В этом весь Риодан.

— Не знаю. Я скажу, когда пойму, что на грани.

— Но больше, чем большинство людей.

Как обычно у него, это не вопрос, но я все равно киваю. Я всего могу выдержать больше, чем большинство людей.

И все же к тому времени, когда мы останавливаемся перед закрытыми дверями в конце коридора, мне уже больно. Я уже пятьдесят ярдов как вовсю притопываю ногами. А теперь начинаю бежать на месте, чтобы кровь не замерзла в венах. Горло и легкие горят с каждым вздохом. Я чувствую, что холод давит на эти двери изнутри, словно какая-то плотная материя. Я смотрю на Риодана. Его лицо покрыто льдом. Когда он приподнимает бровь, лед трескается и осыпается на пол.

Я качаю головой.

— Не смогу.

Ни за что я туда не отправлюсь.

— Я думаю, что сможешь.

— Чувак, я крутая. Иногда даже Самая Крутая. Но и у меня есть пределы. У меня там сердце заледенеет.

В следующий момент его рука оказывается на моей груди, словно он пытается ко мне приставать.

— Отвали! — говорю я, но вторая его рука наручником смыкается на моем запястье. Я трясу головой и отворачиваюсь, словно не могу вытерпеть его вида. Я не в силах его остановить. Ни словами, ни делом. С тем же успехом я могу ему это позволить, просто смириться.

— Ты достаточно сильна. — Он опускает руку.

— Нет. — Это было трудное утро. Иногда мне нравится себя испытывать. Но не в этот раз. Не после того, как я внезапно застыла.

— Ты выживешь.

Я смотрю на него снизу вверх. Странно, несмотря на то как он меня бесит, несмотря на всю его непредсказуемость, я ему верю. Если Риодан считает, что я справлюсь, то кто я такая, чтобы с ним спорить? Он ведь вообще ни в чем не ошибается. Выходит, я больше верю в дьявола, чем в любого бога.

— Но тебе придется двигаться на максимальной скорости.

— Зачем?

— Увидишь.

Двойные двери высокие и украшены резьбой. Выглядят тяжелыми. Когда он берется за ручку и толчком открывает дверь, его пальцы тут же покрываются коркой льда. А когда он отводит руку, на ручке остаются куски примерзшей кожи.

— Не останавливайся, когда войдешь. Ни на секунду. Твое сердце сможет работать, только пока ты движешься. Остановишься — и сразу умрешь.

И все это он узнал, положив руку мне на грудь?

— И почему мне нужно туда идти? — Я не вижу ни малейшей причины так рисковать. Я люблю жизнь. Очень люблю.

— Детка, Бэтмену нужен Робин.

Блин. Я прямо таю, размягчаюсь внутри и проглатываю мечтательный вздох. Робин для него, Бэтмена! Супергерои-напарники. Есть много версий, в которых Робин оказывается сильнее. Скажи он мне такое сразу, я бы за ним сама побежала.

— Ты не хочешь, чтобы я на тебя работала. Ты хочешь напарника-супергероя. Это совсем другая история. Почему ты сразу не сказал?

Он шагает в комнату, и, как ни противно мне признаваться, я восхищаюсь тем, что он смог это сделать. Я не могу, я это знаю. От порыва убийственного холода из открытых дверей мне хочется завопить, развернуться и бежать отсюда изо всех сил, но он шагает дальше. Только двигается не так текуче, как раньше. Он словно проталкивается сквозь цементный раствор на чистой силе воли. Интересно, почему он не двигается так быстро, как советовал мне. Он ведь может.

Все это меня провоцирует. Я что, струшу? Позволю себя победить? Это же Риодан. Если я когда-нибудь собираюсь его одолеть, придется рискнуть.

— Что я ищу? — спрашиваю я, стуча зубами и заставляя себя собраться для стоп-кадра. Я правда не хочу туда идти.

— Ничего и сразу все. Собирай все детали. Ищи любые улики. Мне нужно знать, кто сделал это с клиентами моего клуба. Я гарантирую защиту. Я сам ее предоставляю. Но если хоть слово об этом просочится наружу…

Он не заканчивает предложение. Ему и не нужно. Выдавать такое нельзя. Честерс должен быть безопасным, без исключений, иначе он потеряет свой бизнес. А Риодан не из тех парней, которые способны смириться с потерей собственности по какой угодно причине.

— Ты хочешь, чтобы я сыграла для тебя в детектива.

Он оглядывается на меня. Его лицо покрыто льдом. Лед трескается по контуру губ, когда он произносит:

— Да.

Я не могу не спросить.

— Почему я?

— Потому что ты все видишь. Ты не боишься делать то, что нужно, и никому об этом не расскажешь.

— Говоришь так, словно и правда кое-что обо мне знаешь.

— Я знаю о тебе все.

Мороз, которым меня пробирает от этих тихих слов, почти хуже того, что царит вокруг. Я знаю людей. Риодан не болтун. Он не пускает пыль в глаза, не блефует. Но он не может и правда знать все. Ни фига он не может знать все.

— Хватит болтать. Мне нужно сосредоточиться, если ты хочешь, чтобы мои супертело и супермозг работали одновременно. Весь Мега-набор.

Он, кажется, смеется. Звук плоский и дребезжащий, словно у него в горле тоже лед.

Я свечу фонариком в темноту клуба. Там сотня или больше людей, замерзших в движении, во время секса, и среди них Невидимые из касты, представителей которой я видела только пару раз, — касты, которая служила Гроссмейстеру королевской стражей. Зал оформлен в их честь: красным и черным. Замерзшие занавеси из красного бархата, заиндевевшие кресла из черного, красные кожаные диваны и обитые бархатом скамьи, куча цепей на каждом предмете мебели. Кожаные ремни. Острые лезвия. Лужи черного льда на полу. Кровь.

Пытки. Убийства. Человеческая бойня.

Меня пробирает, и я пару секунд просто смотрю, пытаясь справиться с эмоциями.

— Ты позволил этому случиться. Ты позволяешь людям погибать от лап монстров!

— Они приходят сюда по собственному желанию. Очередь к моему клубу вчера растянулась на два квартала.

— Они запутались! Их мир только что рухнул!

— Ты говоришь, как Мак. Это не ново, детка. Слабые всегда были пищей для сильных.

Ее имя для меня как удар в живот.

— Ага, а меня мама учила не играть с едой, прежде чем ее есть. Чувак, ты хренов психопат.

— Осторожнее, Дэни. Ты сама живешь в стеклянном доме.

— Мой дом не похож на Честерс.

— Это была известная цитата.

— Не такая уж известная, раз уж я ее не знаю.

— Люди, живущие в стеклянных домах, не должны швыряться камнями. Возможно, ты хочешь поговорить о своей матери.

Я отворачиваюсь. И временно прячу свои камни в карман. По крайней мере, пока не выясню, что ему обо мне известно.

Я снова возвращаюсь к осмотру комнаты, напряжение отпускает, на смену ему приходит охотничий азарт. Я люблю загадки. Отличный способ потренировать мозг. Мы с Танцором разбираем логические задачки. Он иногда меня побеждает. Танцор единственный из моих знакомых, кто порой кажется умнее меня.

Что с этим местом? Что случилось?

— У тебя здесь есть камеры? — говорю я.

— Они перестали работать, когда все еще было нормальным.

Словно в этой камере пыток могло быть «нормально». Но теперь еще более странно.

Каждый в этом зале застыл, превратившись в твердую, тихую, белую статую. У некоторых из ноздрей торчат двойные веера бриллиантовых ледяных кристаллов — замерзший выдох. В отличие от Крууса, который очутился в цельном ледяном блоке, эти ребята выглядят так, словно замерзли на месте. Интересно, если я щелкну по этому Фейри, он рассыплется?

— Ты считаешь, что это сделал Король Невидимых?

— Я не вижу для этого причин, — говорит Риодан. — Он не стал бы тратить время на такую мелочь. Торопись, детка. Мне тут тоже не пикник.

— Так зачем ты тут стоишь?

— Я ничего не принимаю на веру.

Он хочет сказать, что считает, будто один из них может быть не полностью заморожен.

— Ты прикрываешь мне спину.

— Я прикрываю спину всем своим сотрудникам.

— Напарникам, — поправляю я, и мне это уже не нравится. Мне польстило, когда он назвал меня Робином для Бэтмена, но с этим я уже справилась. Потому что на самом деле он кто? Владелец места, где людей убивают для развлечения Фей.

Я спасаю их. Он обрекает. Между нами пролив, над которым не хватит мостов. Я выясню, что тут было. Но не ради него. Ради людей. Нужно выбирать сторону. И я знаю, на чьей стороне я.

Я совершенно успокаиваюсь, размышляя о том, скольким ребятам в Дублине нужно помочь выжить, и становлюсь цельной, идеальной, горящей и свободной. Я раскачиваюсь в стоп-кадрирование, словно соскальзываю в сон.

При таком способе передвижения рассмотреть вещи довольно сложно. Вот почему я стояла в дверях, так долго разглядывая зал, изучая все с расстояния. Даже при стоп-кадрировании холод пробирает меня до костей, до боли. Проскакивая мимо Риодана, я спрашиваю:

— Какая тут температура? — и собираюсь получить ответ по пути назад.

— Ни один термометр не выдерживает, — говорит он мне в ухо, и я понимаю, что он тоже стоп-кадрирует. Он рядом со мной.

— Ничего не трогай. Слишком холодно, чтобы рисковать.

Я на максимальной скорости обхожу Фей. Кругами, кругами, в поисках зацепок. Если это сделал Король Невидимых, почему он выбрал это место? Зачем морозить собственную стражу?

— Т-только этот к-клуб з-замерз? — я заикаюсь от холода.

— Да.

— К-когда? — Я топаю ногой на полном ходу, разозлившись на заикание. Неважно, что это от холода, я все равно звучу жалко. Не хватает еще засюсюкать.

— Восемь дней назад.

Через несколько дней после этого Риодан поймал меня на водонапорной башне. Я наклоняю голову. Я только что услышала звук в полностью замерзшей комнате. Быстро возвращаюсь туда, откуда он шел, и сужаю круги, тщательно вслушиваясь.

Тишина.

— Т-ты эт-т-то сл-лышал? — Мне с большим трудом даются слова. Лицо совершенно онемело, и шевелить губами все сложнее. Я облетаю вокруг женщины, замерзшей во время полового акта. Белая она не от инея. Ее покрывает тонкая корка льда, вроде гололеда, который бывает в холодную туманную ночь. А поверх этой белой корки слой прозрачного льда почти в дюйм толщиной.

— Да. — Риодан проносится мимо меня. Мы осторожно кружим по комнате с разных сторон, очень внимательно все рассматривая.

Сложно прислушиваться, когда в ушах так шумит ветер от собственного движения. Мы с Риоданом практически кричали, когда разговаривали.

— К-как в-высоко-ч-частотный визг, — говорю я. Долго я в этой комнате не продержусь.

И вот снова! Откуда же этот звук? Я двигаюсь все быстрее и быстрее. Мы с Риоданом выписываем восьмерки между ледяными фигурами, пытаясь определить источник.

— Ты ч-чувствуешь? — спрашиваю я. Что-то происходит… Я ощущаю вибрацию, словно пол под ногами дрожит, словно все… изменяется.

— М-мать! — взрывается Риодан. Его руки оказываются на моей талии, и он опять забрасывает меня на плечо, как дурацкий мешок с картошкой, и движется быстрее, чем мне за всю жизнь удавалось.

В этот момент они начинают лопаться, как петарды. Феи и люди взрываются, испещряя пространство ледяной шрапнелью цвета свежего мяса.

Один за другим они жутко взрываются, с каждым разом все сильнее. И мебель тоже. Диваны разлетаются ледяными щепками дерева и твердокаменными кусками набивки. Рамы — металлическими осколками. Звук такой, словно в комнате палят из тысячи пулеметов.

Мимо пролетает пара ножей, за ними десяток ледяных щепок.

Я утыкаюсь носом в спину Риодана. Моему лицу сегодня уже хватило ударов. Я не в настроении получить еще и порезы. Что-то бьет меня по затылку, и я закрываю голову руками. Ненавижу висеть у него на плече, но он быстрее меня. Я напрягаюсь под градом осколков и жду, что один из тех жутких ножей или щепка вот-вот в меня воткнется.

Мы уже на середине коридора, почти у лифта. И тут начинают взрываться оставшиеся два сектора. Я слышу оглушительный грохот снизу и понимаю, что под нами ломается пол.

Начинают сыпаться куски с потолка.

У лифта Риодан сдергивает меня с плеча и одним плавным движением отправляет в кабину.

Я рвусь обратно.

— Эта хрень собирается взорваться, а ты хочешь засунуть меня внутрь?

— Ее хватит на то, чтобы вытащить тебя отсюда.

— Фигня фиговая! Шансы пятьдесят на пятьдесят.

— Я рискну.

И я снова оказываюсь в воздухе, над его плечом, а потом врезаюсь спиной в кабину лифта. Сейчас осыпается уже весь потолок, молдинги под ним, стальные балки… Его раздавит. Хотя мне-то что.

— А как же ты?

У него клыкастая улыбка. Это меня пугает.

— Что, детка, тебе не все равно?

Он голыми руками захлопывает дверь и, клянусь, толкает лифт вверх.

Меня пулей выносит в Честерс.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

«Кот из дома…»[4]

При нормальных обстоятельствах я бы обшарила кабинет Риодана, но день был совершенно ненормальным, а я нынче в поганом настроении.

И в голове у меня только две мысли: убраться как можно дальше от Риодана, пока он занят, умирая (надеюсь), и убить по пути наружу столько Фей, сколько смогу.

Клуб, в узком значении этого слова, не защищен. Ура, блин!

Его люди со свистом проносятся мимо меня, так быстро, что мои волосы взлетают в воздух пять, шесть, семь раз. Но Бэрронс не отходит от ТЛ. Очевидно, они несутся вниз, на замороженный этаж, чтобы спасти своего босса. Чтоб его не раздавило. Если повезет, весь клуб рухнет кучей обломков и погребет их всех.

Но почему-то я в этом сомневаюсь.

Они такие же, как Бэрронс. Я вообще не уверена, что их можно убить. Если можно, то наверняка одним-единственным оружием, спрятанным в невидимом ящике на невидимой планете, с атмосферой, которая мгновенно испепеляет все живое, на расстоянии в триллионы световых лет от нас.

Но я знаю, кого тут можно убить.

И моя левая рука зудит от предвкушения.

Истребление Невидимых — драйв для меня почти такой же мощный, как стоп-кадрирование. Не хватает только ТЛ, чтобы прикрыть мне спину, но я знаю, что если она когда-нибудь снова окажется у меня за спиной, то попытается ударить копьем мне в сердце.

Перекачанная адреналином и яростью, я прорубаю себе путь к зоне, которая больше всего меня бесит, — той, где официантки одеты как школьницы, в складчатые короткие юбки из шотландки, крахмальные белые блузки с воротничками и белые носочки.

Школьники. Дети. Первые жертвы нынешнего времени. Множество детей сейчас прячется на улицах, не зная, как выжить.

В Честерсе взрослые женщины одеваются как девочки, чтобы продать услуги за кусочек мяса Невидимых — новейший наркотик на рынке. У мяса потрясающая сила исцеления, и оно временно придает людям огромную мощь и выносливость. Я слышала, что секс от него тоже становится круче. И ради этого люди готовы на что угодно, лишь бы получить быстрый кайф. Съесть куски плоти наших врагов! Мне от этого хочется как следует столкнуть их головами.

Что я и делаю.

Официанток я тоже пару раз бью локтями. Половина из них — глупые курицы. «Увидимся-в-Фейри» — эту фразу они кудахчут каждый раз при расставании, словно страна Фей представляет собой то, к чему стоит стремиться, а не то, чего нужно избегать как десятка штаммов бубонной чумы.

Они должны быть на улицах, помогать нам драться и отстраивать наш мир. А вместо этого они здесь, прислуживают врагам, продавая себя за дозу бессмертия. Я на эту ерунду не покупаюсь. Мне кажется, Невидимые выдумали эту фишку — мол, если ты съешь достаточно плоти Невидимых, со временем тоже станешь бессмертным и сможешь зависать с ними в Фейри как равный.

В зоне Школьниц я уничтожаю всех Фей до единой, игнорируя официанток, которые вопят, чтобы я прекратила. Некоторые люди сами не понимают, что им во благо.

Черная кровь заливает мне руки, в волосах что-то вязкое, а глаза так опухли от предыдущих ударов, что я почти ничего не вижу, но смотреть мне особо и не нужно. Когда дело касается Фей, у меня система самонаведения. Я чую Невидимых. И уничтожаю.

За спиной вдруг чувствуется кто-то большой и плохой — хуже всех, кого я до сих пор убивала. От него фонит всеми оттенками силы. Я заношу меч для смертельного удара, разворачиваюсь, придавая лезвию скорость, бью…

И промахиваюсь!

Невидимый уклоняется, перекатывается и легко вскакивает на ноги через пять столиков от меня. Перебрасывает длинные черные волосы за мускулистое плечо, покрытое татуировками, и шипит на меня.

Я бросаюсь на него, не раздумывая, и уже готова в него врезаться, как вдруг до меня доходит, что он такое.

В середине прыжка я меняю направление и сдаю назад, молотя ногами по воздуху. Черт, черт, черт, принцы Невидимых меня нашли!

Это бой, к которому я сегодня не готова! Я не ожидала этого, потому что никогда не слышала, чтобы принцы ходили в Честерс!

Я врезаюсь в стол, перелетаю через него спиной, перекатываюсь на четвереньки и прыгаю в сторону. Вот-вот придется выяснить, могу ли я стоп-кадрировать быстрее, чем он телепортируется. Я разрываю обертку батончика, откусываю половину, выжимаю сцепление, и тут Невидимый принц произносит:

— Милая, какого хрена ты делаешь? Ты по сторонам посмотрела?

Я смотрю сквозь узкие щелки опухших глаз — зрение слегка затуманено, но я все равно быстро оглядываю пространство. Все движение в клубе прекратилось. Феи и люди выстроились на балконах и таращатся на меня с разных ярусов.

Я прислушиваюсь к тому, что они говорят.

— Сумасшедшая. Эта девка свихнулась.

— Кто-то должен усмирить эту суку.

— Я к ней близко не подойду. Ты видишь, как она двигается? Видишь, что она держит?

— Меч Света, — ледяным тоном говорит Фея. — Наш меч.

— Отнимите его у нее!

— Как она смеет?

— Убейте ее немедленно.

— Спорим, я перемещаюсь быстрее, чем она бьет, — рычит кто-то.

Я отбрасываю волосы с глаз, все также стоя на четвереньках, и каждый мой мускул напрягается в ожидании. Офигеть, как мы сейчас это выясним.

— Кто позволил этой… отвратительной… человеческой… твари сюда войти? Где наш хозяин? Это нейтральная территория!

— Он дал нам клятву. Он нас подвел!

Не могу не усмехнуться. Если Риодан выживет в той разрухе, он будет очень-очень зол. Я только что устроила то самое, чего он пытался избежать, «нанимая» меня. Подмочила его репутацию. Весь клуб теперь знает, что Риодан не может гарантировать безопасность в Честерсе. Через час новость разлетится по всему Дублину. А еще я могу сделать специальный выпуск «Дэни дейли», посвященный этому событию. Отлично. Чем меньше народу будет ходить в Честерс, тем меньше будет смертей.

Я оглядываюсь на того чувака, который показался мне принцем Невидимых. Когда он заговорил, я расслабилась. Теперь, снова замедлившись, я вижу разницу.

Я чуть не убила человека. Ну, человека в процессе трансформации в нечто другое. Если бы он не заговорил, я бы еще сомневалась, но я никогда раньше не слышала, чтобы Феи называли кого-то «милая». Не думаю, что они смогут это выговорить, даже если притворятся кем-то другим.

Это шотландец, который испортил вечеринку на водонапорной башне в ту ночь, когда туда явился Риодан.

Они тогда столкнулись друг с другом, излучая враждебность, что дало мне время сбежать. Казалось, он был там либо для того, чтобы помочь мне, либо для того, чтобы пободаться с Риоданом. Без разницы — мне подходило.

Проблемы у него размером с мои, а то и побольше. Я размышляю о нем. Он не любит Риодана. И обладает вполне серьезной силой. Я чувствую, как вокруг него дрожит воздух. Он может стать неплохим козырем в моей игре. Если ему можно доверять.

— Ты МакКелтар, верно?

— Кристиан, — говорит он.

— А твои дядюшки вроде как чернокнижники? Они помогали охотиться на Синсар Дабх.

— Друиды, милая. Не чернокнижники.

— Ты умеешь драться?

Он насмешливо смотрит на меня.

— Мне не нужно. Я могу вывести тебя отсюда, не шевельнув и пальцем.

Хвастается. Но я дам ему попробовать.

Он подходит сбоку, и мы направляемся к двери. Учитывая его вид и мой меч, все до единого посетители Честерса пятятся от нас по пути. Я не могу сдержаться и слегка выделываюсь.

Нас провожают шипением, насмешками, угрозами.

Но никто даже не шевелится в нашу сторону.

К такому можно и привыкнуть. Кому нужна ТЛ? Теперь рядом со мной тот, кто выглядит как принц Невидимых, а никто — даже Невидимые — не смеет задираться с принцами. О да, этот парень станет главным плюсом моей колонки. Я искоса смотрю на него.

Если бы только смириться с тем, что он выглядит как самый жуткий из всех Невидимых.

За его спиной — зеркало, в котором я мельком вижу свое отражение. С учетом синяков, заплывших глаз, порезов и крови всех оттенков я сама выгляжу совсем не круто.

Не опуская меч, я щурю опухшие глаза и запоминаю лица, мимо которых прохожу.

На улицах, в гуще битвы, иногда приходится принимать тяжелые решения. Порой просто невозможно спасти всех.

Люди, которые посещают Честерс, никогда не окажутся в верхних строчках моего списка.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

«Мне нужна девушка, чей разум как алмаз»[5]

Меня к ней тянет.

Ей четырнадцать. И меня к ней тянет.

Я на восемь лет ее старше. На одиннадцать, если считать три года, которые я провел, пытаясь вырваться из плена Зеркал. Восемь или одиннадцать — какая разница? Эта тяга все равно означает, что я серьезно сдвинутый горец.

Или кто я там теперь.

Она в буквальном смысле кровавое месиво. Покрыта обрывками кишок и слизью от убийств, на носу корка запекшейся крови, она вся в синяках, и еще до заката у нее появятся два огромных фингала. Слишком поздно прикладывать лед: такую опухоль уже не убрать.

И она вся горит.

Ее тонкое избитое лицо светится изнутри, яркие зеленые глаза просто сияют. У нее кудрявые рыжие волосы, спадающие до середины спины. Все в ней ярко и как-то по-особенному сильно выражено. Она настороже и вкладывается в этот мир так, как большинству взрослых никогда не вложиться. Я знаю. Я сам таким был. Давно, когда считал, что способность слышать правду во всеобщем вранье — самая большая моя проблема. Она все делает на сто десять процентов, от всего сердца.

Это меня и цепляет.

Влечение не всегда связано с сексом. Иногда оно касается вещей куда более тонких и куда более важных.

Я наблюдаю за ее боем.

И просыпается то, что я давно считал мертвым.

Нет, не член. Он-то работает отлично. Лучше, чем когда-либо. Всегда готов, всегда на страже.

А то, что проснулось, похоже на мягкий дождь летним днем. Тепло. Нежность. То, каким я был. С моим кланом. С моими племянницами и племянниками.

Она напоминает мне о горах, в которые мне никогда не вернуться.

Я отлично знаю, какой она станет со временем. Сногсшибательной.

Ее. Стоит. Ждать.

Жаль, что меня тогда уже не будет.

Возьми ее сейчас.

— Четырнадцать, — рычу я. Натренировался спорить с голосом в моей голове. Практики было достаточно. Принц Невидимых ни на миг не задумался бы о ее возрасте. Он заметил бы только, что у нее есть нужные части тела и трудный характер. А чем крепче драка, тем слаще пир.

— Какого фига все это повторяют, словно какое-то оскорбление? Решили, что я вдруг об этом забыла? — раздраженно произносит она. — Боже! Никогда столько народу так не цеплялось к моему возрасту!

Ощетинившаяся Дэни — потрясающее зрелище. Я улыбаюсь.

Она настороженно отступает на шаг.

— Чувак, ты собираешься меня съесть или что?

Моя улыбка исчезает. Я отвожу взгляд.

Я ношу маску. Лицо, которое мне не принадлежит.

Раньше женщины называли мою улыбку убийственной.

Теперь у меня улыбка убийцы.

— Потому что Риодан меня сегодня уже укусил. И я не в настроении еще раз знакомиться с чужими зубами.

Риодан укусил ее? Еще один повод его убить. Я снова смотрю на нее, мое лицо лишено какого бы то ни было выражения. Нет смысла пытаться ее подбодрить. Мое новое лицо не способно выразить подобное.

— Никаких укусов. Обещаю.

Она подозрительно косится на меня.

— Чувак, ты кто? Невидимый или человек? Что с тобой случилось?

— Мак со мной случилась. — Она вздрагивает при этих словах, и мне интересно почему. Иерихона Бэрронса я тоже виню. Если я выживу после завершения трансформации, я убью их обоих. Меня трясет от ненависти — плотной, темной, удушающей. Если бы не они, я остался бы самим собой. Хотя, если бы Мак не сделала то, что сделала, меня бы здесь не было. Но если бы Бэрронс не сделал то, что сделал, точнее, пытался сделать, то Мак, возможно, не превратила бы меня в это. Бэрронс не проверил мои татуировки перед исполнением опасного друидского ритуала, а потом бросил умирать в Зеркалах. Когда Мак нашла меня там, она накормила меня мясом Невидимых, чтобы спасти мне жизнь. Невозможно определить, кого из них я виню больше. Так что я виню обоих, с каждым днем все сильнее.

Я видел Мак пару ночей назад напротив Честерса — она была светловолосой, красивой и счастливой. Я хотел схватить эту сияющую золотом гриву, скрутить в гарроту[6] и задушить ее. Услышать ее мольбы и все равно убить, наслаждаясь каждой секундой.

Позже, той же ночью, я долго смотрел на себя в зеркало. Закинув руку за голову и почесывая спину ножом — она теперь постоянно зудит, — пуская тонкую струйку теплой крови сбегать по коже вниз, под джинсы. Раньше я ненавидел кровь. Теперь я могу в ней купаться. Материнское молоко.

— Ага, она это может, — со вздохом соглашается Дэни. — Со мной она тоже случилась.

— Что она тебе сделала?

— Важнее, что она со мной сделает, если поймает. Не хочу об этом говорить. А ты?

— Не хочу об этом говорить.

— У нас есть темы и получше. Так что ты делал в Честерсе?

Хороший вопрос. Понятия не имею. Наверное, огромное скопление Невидимых воззвало к чему-то в моей крови. Я теперь не знаю, почему и зачем прихожу в половину тех мест, где оказываюсь. Иногда даже не помню часов, которые этому предшествовали. Я просто вдруг осознаю, что нахожусь в незнакомом месте и не помню, как и когда пришел.

— Хотелось пива. А в Дублине осталось слишком мало мест, где оно есть.

— Натурально, — соглашается она. — Не только пиво, вообще все. На чьей ты стороне? — спрашивает она прямо. — Людей или Фей?

Очень хороший вопрос. На который у меня нет хорошего ответа.

Я не могу сказать ей, что не делаю различий. Мне отвратительны все. Ну, почти. Кроме рыжей четырнадцатилетней девочки с разумом, подобным бриллианту.

— Если ты хочешь знать, прикрою ли я тебе спину, ответ «да».

Она щурится, вглядываясь в меня. Мы стоим в озерце света рядом с фасадом Честерса. Небо так затянуто тучами, что три часа дня кажутся вечером. Я внезапно вижу нас сверху: тоненькая юная девушка с нежным лицом, одетая в длинный кожаный плащ, стоит, уперев руки в бедра, и смотрит снизу вверх на горца, который находится на полпути к превращению в принца Невидимых. От этого образа становится больно. Я должен был быть симпатичным студентом колледжа, двадцати двух лет от роду, с убийственной улыбкой и ярким будущим впереди. Мы могли бы продумывать, планировать, драться вместе. Та версия меня присматривала бы за ней. Гарантировала бы, что никто не сделает с ней того, о чем говорит голос в моей голове, того, что сделает с ней первый же Невидимый, если поймает ее без меча. Того, что часть меня тоже хочет с ней сделать. Меня заполняет ярость. На них. На себя. На всех.

— Ты никогда не расстаешься с мечом, верно?

Она отступает на шаг и закрывает ладонями уши.

— Чувак, у меня отличный слух. Не надо орать.

Я не знал, что кричу. Но теперь для меня многие вещи работают по-другому.

— Прости. Я просто хотел сказать, ты же понимаешь, что случится с тобой, если тебя поймает Невидимый. Так ведь?

— Никогда такого не будет, — самоуверенно заявляет она.

— С таким отношением будет. Бояться нормально. Страх полезен. Он не дает расслабляться.

— Правда? А я считаю его пустой тратой времени. Ты вот наверняка ничего не боишься, — восхищенно добавляет она.

Я боюсь каждый раз, глядя в зеркало.

— Конечно боюсь. Того, что ты слишком задерешь нос, оступишься, и один из них тебя схватит. И освежует.

Она склоняет голову к плечу и щурится, глядя мне в лицо. Мало кто из людей может так прямо на меня смотреть. И так долго.

— Ты ведь пока не полностью принц Невидимых. Может, мы заключим с тобой что-то вроде сделки.

— Что у тебя на уме?

— Я хочу убрать Честерс. Сжечь его. Уничтожить.

— Почему?

Она смотрит на меня с презрением и недоверием.

— Ты же видел, что там! Они же поганые монстры! Они едят людей. Используют их, убивают. И Риодан с его шайкой позволяет!

— Скажем, у нас получится закрыть этот клуб, даже сжечь его дотла. Люди просто найдут другое место для сборов.

— Нет, не найдут, — настаивает она. — Они вытащат головы из задницы. Прочухаются, как от крепкого кофе, и поймут, что мы их спасли!

Поток эмоций, приторно-сладкий, как погребальные лилии, захлестывает меня, оседает знакомым тошнотворным привкусом на языке. Она сильная, умная, одаренная, она ледяная убийца, когда это требуется.

И такая чертовски наивная.

— Они в Честерсе потому, что они хотят быть в Честерсе. Не сомневайся, милая.

— Ни фига.

— Фига-фига.

— Они просто запутались!

— Они отлично знают, что делают.

— Я думала, ты другой, а ты!.. Ты такой же, как Риодан! Как все остальные. Готовые всех списать со счетов. Ты не видишь, что некоторых людей просто нужно спасти.

— Ты не видишь, что большинство людей спасать уже поздно.

— Не бывает такого! Никого! Никогда! Не поздно!

— Дэни. — Ее имя я произношу с нежностью, наслаждаясь болью, которую она мне причиняет.

Я отворачиваюсь и ухожу. Мне здесь нечего делать.

— Ах вот как, да?! — кричит она мне в спину. — Ты тоже не поможешь мне драться? Тьфу! Овца! Все вы толстозадые овцы, которые трясут своими толстыми дурацкими овечьими задницами!

Она слишком юная. Слишком невинная.

И слишком человек. Для того, чем я стал.

ГЛАВА ПЯТАЯ

«Наш дом — очень-очень-очень хороший дом»[7]

— Голодная? — говорит Танцор, когда я грохаю дверью и швыряю на диван свой рюкзак и МакОреол.

— Умираю от голода.

— Здорово. Как раз сегодня ходил по магазинам.

Мы с Танцором любим «ходить по магазинам», то есть мародерствовать. Когда я была ребенком, я мечтала о том, что меня забудут в продуктовом магазине после закрытия и никого вокруг не будет, а я выберу себе все, что только пожелаю.

Теперь весь мир такой. Если ты достаточно крут, чтобы выбраться на улицы, и у тебя хватает смелости, чтобы ходить в темные магазины, — то, что утащишь, то и твое. Первым делом после Падения Стен я отправилась в магазин спортивных товаров и набила туристический рюкзак высокими кедами. Я слишком быстро их прожигаю.

— Нашел консервированные фрукты, — говорит он.

— Чувак, ты крут! — Их все сложнее найти. Полки забиты всякой дрянью. — Персики? — с надеждой спрашиваю я.

— Те странные маленькие апельсины.

— Мандарины. — Я их не особо люблю, но это лучше, чем ничего.

— И топпинги для мороженого тоже нашел.

Мой рот моментально заполняется слюной.

Молоко и все, что из него делают, — в списке продуктов, которых мне больше всего не хватает. Некоторое время назад, в паре округов к западу, у каких-то ребят имелись три молочные коровы, до которых не добрались Тени, но потом люди попытались их украсть, и они там друг друга перестреляли. И коров. Этого я так и не поняла. Ну в коров-то зачем стрелять? Все молоко, масло и мороженое у-му-у-удрились убрать из нашего мира навсегда! Я фыркаю и приободряюсь. А потом вижу стол и уйму еды на нем, отчего приободряюсь еще больше.

— Ты тут армию ждал?

— Из одного воина. Я знаю, сколько ты ешь.

И он этим восхищается. Иногда он просто сидит и смотрит, как я ем. Раньше меня это бесило, теперь уже не так.

Я истребляю еду, а потом мы падаем на диван и смотрим фильмы. Танцор тут все электрифицировал, подключив к самым тихим генераторам из всех, что мне попадались. Он умный. Он пережил Падение без единой суперсилы, без семьи и без друзей. Ему семнадцать, и он совершенно один в этом мире. Ну, теоретически у него есть семья, где-то в Австралии, но, учитывая, что по миру рассекают Феи, самолеты не летают и корабли не плавают, с тем же успехом его родных можно считать мертвыми.

А может, они и правда мертвы.

Как почти половина мира. Я знаю, что он считает их погибшими. Мы об этом не говорим. Я знаю это по тому, как он молчит на определенные темы.

Танцор приехал в Дублин, чтобы посмотреть кафедру физики в Тринити-колледже и решить, хочет ли туда поступать. Но тут рухнули стены, оставив его отрезанным от всего и одиноким. Он учился дома с разными учителями, и он умнее всех, кого я знаю. Полгода назад он окончил колледж, бегло говорит на четырех языках и может читать еще на трех или четырех. Его родители гуманитарии, чертовски богатые по старым меркам. Его папа работает или работал каким-то послом, мама — врач, она проводила все время, организуя бесплатную медицинскую помощь в странах третьего мира. Танцор рос, разъезжая по свету. Мне сложно представить себе такую семью. И поверить, что он так круто адаптировался. Он меня впечатляет.

Иногда я наблюдаю за ним, когда он не смотрит. Сейчас он ловит меня на этом.

— Думаешь, какой я горячий парень, а, Мега? — дразнится он. Я закатываю глаза. Между нами ничего такого нет. Мы просто тусуемся вместе. — Кстати о горячем…

Я еще больше закатываю глаза, потому что если он наконец что-то скажет о том, насколько круче я выгляжу после того, как Серая Женщина украла мою внешность, а потом вернула с процентами, то я отсюда свалю. До сих пор он был крут и не комментировал. Мне это нравилось. Танцор, он… Танцор. Моя зона безопасности. Никакого давления. Мы просто двое ребят в развалившемся мире.

— …Воспользуйся горячей водой. Мега, ты жутко выглядишь. А я снова наладил душ. Так что иди прими.

— Всего лишь немного крови…

— Ведро. А то и два.

— …И пара синяков.

— Которые выглядят так, словно тебя сшиб грузовик. А еще ты воняешь.

— Неправда! — возмущенно говорю я. — Я бы знала. У меня супернюх.

Он внимательно на меня смотрит.

— Мега, мне кажется, у тебя кишки в волосах.

Я беспокойно тянусь к волосам. А ведь я думала, что выбрала все по пути сюда. Копаюсь в кудряшках, вытаскиваю длинный скользкий кусок.

Я смотрю на него с отвращением, размышляю о том, что стоит, наверное, коротко постричься или носить бейсболку не снимая, потом смотрю на Танцора, а он смотрит на меня так, словно его сейчас стошнит, и вдруг нас обоих прорывает.

Мы хохочем до потери дыхания. Валяемся на полу и держимся за бока.

Кишки в моих волосах. В каком мире я живу? Даже при том, что я всегда была непохожа на других и видела вещи, недоступные людям, я никогда не думала, что буду сидеть на диване в настоящем подземном бомбоубежище, где повсюду натыканы камеры наблюдения, потайные ходы и ловушки, и тусоваться с семнадцатилетним (классным!) гением, который заботится о том, чтобы я ела не только шоколадные батончики (он говорит, что я не получаю нужных витаминов и минералов для здоровья костей), и знает, как устроить работающий душ в Дублине После Падения Стен.

А еще он здорово играет в шахматы.

Когда я иду в душ, он ставит фильм на паузу. По пути я хватаю сменную одежду.

Это убежище Танцора, не мое. Но он держит для меня запас нужных вещей на случай, если я заскочу. У него, как и у меня, много других нор. В этом городе нужно постоянно перемещаться, чтобы увеличить свои шансы на выживание, а после ухода все очень тщательно обрабатывать, чтобы знать, был ли кто у тебя в твое отсутствие. В этом мире все друг другу волки. Люди убивают друг друга за молоко.

Горячей воды хватает на четыре потрясающих минуты. Я вытираю волосы, накручиваю на них полотенце и изучаю свое лицо в запотевшем зеркале. Сплошные синяки. Я знаю, что будет: черное превратится в пурпурное, пурпурное сменится зеленым, а потом через некоторое время становишься словно желтушным. Но я смотрю глубже, под синяки. Сцепляюсь взглядом со своим отражением и не отвожу глаз. В день, когда ты отворачиваешься от себя, начинаешь себя терять. Я никогда себя не потеряю. Ты то, что ты есть. Смирись или изменись.

Я сбрасываю полотенце, расчесываю волосы пальцами, натягиваю джинсы, футболку и размышляю о паре военных сапог. Танцор подобрал их мне. Сказал, что эти подошвы я так быстро не протру. И я решаю попробовать.

По дороге обратно к дивану я цапаю еще одну жестянку крошечных оранжевых долек, открываю банку с зефирным кремом, размазываю его толстым слоем по мандаринам и сверху засыпаю шоколадом.

Мы с Танцором возвращаемся к делу. Он снова запускает фильм, а я достаю игральную доску. В прошлый раз он несколько часов кряду обставлял меня в гомоку[8], но сегодня я чувствую, что мне повезет. И даже великодушно разрешаю ему запрещенный второй ход, после того как побеждаю в первой партии.

Я делаю то, чего уже очень давно себе не позволяла. Я ослабляю бдительность. Я опьянела от фруктов и зефирного крема, от радости, что выиграла в гомоку. Прошлую ночь я совсем не спала, а день выдался длинный и загруженный.

К тому же у Танцора повсюду натыканы ловушки, которые почти не хуже моих.

Так что я сталкиваю рюкзак и падаю спать на его диване, сунув кулак под щеку и не выпуская меча.

Не знаю, что меня будит, но что-то будит, и я приподнимаю голову на пару дюймов, приоткрываю щелки глаз и оглядываюсь.

Меня окружают большие и страшные люди.

Я моргаю, пытаясь прочистить зрение. Это довольно сложно, потому что глаза заплыли еще больше.

Я смутно осознаю, что нахожусь в центре круга из автоматных дул.

Рывком сажусь, чтобы уйти в стоп-кадр, но чужая рука бьет меня по спине с такой силой, что деревянная рама дивана трескается под моими лопатками.

Я рвусь вверх, а меня снова сбивают обратно.

Один из мужчин смеется.

— Детка просто не знает, когда нужно перестать дергаться.

— Научится.

— Ставлю что угодно. Если он позволит ей выжить.

— А ни хрена бы не должен. После того, что она сделала.

— Дэни, Дэни, Дэни…

Я вздрагиваю. Никогда не слышала, чтобы мое имя произносили так мягко. Пугает это просто до жути.

Он возвышается надо мной, скрестив на груди руки, — покрытые шрамами запястья кажутся темными по сравнению с белизной закатанных рукавов рубашки. На обоих запястьях блестят тяжелые серебряные браслеты. Свет, как всегда, падает на него сзади.

— Ты ведь не думала, что я спущу тебе это с рук, — говорит Риодан.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

«Я порву эти цепи, что сковали меня»[9]

— Боль — забавная штука, — говорит Риодан.

Я не отвечаю. Все силы уходят на то, чтобы стоять, несмотря не удерживающие меня цепи. Я где-то в Честерсе, в комнате с каменными стенами. Я чувствую далекий ритм басов, ощущаю его коленями. Не будь у меня суперчувств, я бы его вообще не уловила. По тому, насколько слабое это ощущение, я понимаю, что нахожусь глубоко, пожалуй, в самом низу клуба. А это значит, что нижние этажи не так пострадали от вчерашнего взрыва, как мне бы того хотелось.

По дороге сюда они надели мне на голову мешок. Так что, куда бы меня ни принесли, они не хотели, чтобы я могла найти дорогу назад. Из чего следует, что они собираются оставить меня в живых. Тем, кого собираются больше никогда не увидеть, мешки на голову не натягивают. Одинокая тусклая лампочка освещает комнату за его спиной — точнее, пытается осветить. Света едва хватает, чтобы различить его, стоящего в десятке футов от меня.

— Некоторые люди от боли рассыпаются на части, — говорит он. — Растекаются лужей апатии и отчаянья и никогда не приходят в себя. Они всю жизнь ждут, когда появится кто-то, кто их спасет.

Он движется странным текучим образом — не стоп-кадрирование, но и не походка обычного человека. Рябь мускулов и каскад ветра. И вдруг он оказывается передо мной.

— Но другие… что ж, они не переходят от боли к страданиям. Они перескакивают от удара к ярости. И сносят все на своем пути, что, как правило, уничтожает причину их боли. Но и приводит к сопутствующему ущербу.

Я опускаю голову, чтобы он не видел выражения моих глаз.

— Чувак. Скучно. Если бы мне причинили боль, я бы это знала. Но такого не было.

Он обеими руками убирает волосы с моего лица, проводит ладонями по щекам. Все мои силы уходят на то, чтобы скрыть дрожь. Он заставляет меня поднять подбородок. И я сверкаю своей лучшей Мегаваттной улыбкой.

Наши взгляды встречаются. И я не собираюсь отворачиваться первой.

— И тебе не было больно, когда твоя мать оставляла тебя в клетке, как собаку, и забывала на несколько дней, уходя развлекаться с бесконечной чередой приятелей.

— У тебя реально богатое воображение.

Он хватает меня за волосы, близко к голове, и держит, чтобы я не отвернулась. А то я, блин, собиралась. Когда он сует руку в один из карманов моего плаща и достает «Сникерс», мой рот наполняется слюной. Я так бешено сопротивлялась ему и его людям в ночлежке Танцора, что полностью вымоталась. Приходится притворяться, что вместо спины у меня рукоятка метлы, иначе я обвисну на цепях, которыми меня приковали к стене. Притворяться я умею замечательно.

Он зубами срывает обертку. Я чувствую запах шоколада, и у меня болит живот.

— Сколько раз ты сворачивалась клубком в той клетке, в ошейнике, на цепи, и ждала, гадая, вспомнит ли она о тебе на этот раз. И думала, что убьет тебя первым — голод или обезвоживание. На сколько она тебя там бросала… Иногда дней на пять. Без еды и воды. Ты спала в своем собственном…

— Тебе бы лучше заткнуться.

— А когда тебе было восемь, она умерла, оставив тебя в клетке. Ровена искала тебя неделю.

Ну да, такое вот дело. Я ничего не говорю. Нечего тут сказать. В той клетке все было очень просто. В жизни есть только одна вещь, о которой стоит волноваться: свободен ты или нет. Если свободен, беспокоиться не о чем. Если нет, бейся насмерть со всем вокруг, пока не освободишься.

— Иногда с тобой играли ее любовники.

Но не так. Никогда в том самом смысле. Я девственница и серьезно к этому отношусь. И однажды, когда буду готова, расстанусь со своей девственностью совершенно потрясающим образом. Я собираюсь насладиться офигительным опытом, чтобы компенсировать то дерьмо, что было со мной раньше, в детстве. Вот почему я хотела отдаться В’лейну или, может быть, Бэрронсу, когда вырасту. Кому-то выдающемуся. Я хотела быть с кем-то, кто сделает ночь просто незабываемой.

— Мы что, обмениваемся философскими воззрениями, Риодан? Если так, то вот ответ: фиг тебе. Прошлое — это прошлое.

— Оно оставляет шрамы.

— Которые исчезают. И ничего не значат, — говорю я.

— Тебе не обогнать свое прошлое.

— Я могу обогнать ветер.

— Рана, которую ты отказываешься перевязать, никогда не заживает. Ты истекаешь кровью, не понимая почему. Она сделает тебя слабой в критический момент. Когда тебе понадобится быть сильной.

— Ладно, ладно, я поняла. Ты собираешься запытать меня до смерти своей болтовней. Убей меня сразу. И покончим с этим. Только используй что-то быстрое и чистое. Вроде бензопилы. Или, может, гранаты.

Он касается моей щеки.

— Дэни.

— Это что, жалость, Риодан? Так она мне не нужна. Я думала, ты круче.

Он проводит большим пальцем по моим губам и смотрит на меня с выражением, которого я не понимаю. Я мотаю головой.

— Ты думаешь, что прикуешь меня к стене и будешь стоять тут и рассказывать, почему это нормально — быть такой, какая я есть? Что я стала такой потому, что в детстве со мной хреново обращались плохие люди? Чувак, у меня нет проблем с тем, какой я стала. Я себе нравлюсь.

— Когда тебе было девять, Ровена заставила тебя убить первого человека.

Да как, на фиг, он об этом узнал? Она превратила все в игру. Сказала, что хочет знать, могу ли я подскочить и долить молока в кашу Мэгги так, чтобы та меня не заметила. Конечно, я могла. Мэгги умерла за завтраком. Ро сказала мне, что это совпадение, что она была старой и у нее отказало сердце. Когда мне исполнилось одиннадцать, я узнала правду. Ро ненавидела Мэгги за то, что та подбивала ши-видящих выбрать другую Грандмистрисс. Я нашла дневники старой ведьмы. Она записывала все, что делала, будто считала, что люди захотят прочесть ее личные мемуары и это дарует ей бессмертие. Теперь все эти дневники у меня, спрятаны в безопасном месте. Я отравила Мэгги в тот день, «молоком», которое долила в ее миску. И еще много чего делала, сама того не понимая.

— Ключевое слово — заставила. С этим я давно уже разобралась.

— Забавно, у тебя изменилась манера речи, детка. Теперь ты говоришь как взрослая.

— Чувак, — добавляю я.

— Тебя будет сложно сломать.

— Дай намекну: стоит заменить слово «сложно» на «невозможно».

Он стаскивает со «Сникерса» обертку. Протягивает его мне, предлагая откусить.

Я отворачиваюсь. Я не стану есть, как животное, на цепи.

— Когда мы найдем твоего парня, ты передумаешь.

В животе развязывается тугой узел, и я едва не повисаю на цепях от облегчения, но напрягаю ноги, чтобы не упасть. Он сказал «когда», значит, они его пока не нашли. И я ничего ему не выдам, если буду осторожной. Я боялась, что они поймали Танцора. Но он наверняка ушел, пока я спала. У него странный режим дня, и иногда он уходит надолго, не появляясь до тех пор, пока ему не захочется вернуться. Я не всегда могу его найти. Иногда я не вижу его по нескольку дней. Хорошо знать, что Танцор где-то в безопасности. Они до него не добрались. Поймали только меня. А с этим я справлюсь. Я сжимаю зубы. Танцор… До Падения Стен он жил в сказке. И мне хочется, чтобы он никогда не встречался с этими людьми.

— Он не мой парень.

— Сколько мне придется продержать тебя здесь, Дэни?

— Пока не поймешь, что все равно ничего не добьешься.

Он слабо улыбается и уходит. У двери он медлит и кладет руку на выключатель, словно давая мне выбор. Все, что мне нужно сделать, это посмотреть на него взглядом «Пожалуйста, не оставляй меня в темноте», и он не станет.

Обеими руками, скованными над головой, я показываю ему большой красивый…

Он оставляет меня без меча, в темноте.

Я не волнуюсь.

Я знаю Риодана. Если кто и убьет меня, то только он сам. А значит, он защитил это место от Теней и Фей, иначе ни за что бы меня тут не оставил.

Я голодная и уставшая. Я закрываю глаза и играю сама с собой в старую игру, которой научилась в детстве.

Я представляю, что в желудке у меня большая пышная подушка, она мягко наполняет живот, впитывая кислоту, которая кипит там от жуткого голода. Притворяюсь, что лежу на мягкой кровати в совершенно безопасном месте, где никто меня не обидит.

Я обвисаю на цепях, держащих запястья, и засыпаю.

* * *

— О чем ты только думала, Дэни? — говорит Мак.

Я со стоном приоткрываю глаза. ТЛ здесь, стоит прямо передо мной.

Я быстро оглядываюсь. Я не вижу ее копья, но знаю, что оно у нее. Она без него никуда не ходит.

— Нечестно, — говорю я. — Ты не можешь убить меня, пока я в цепях. Слушай, ты должна дать мне хоть шанс на драку. Отпусти меня. — Я не буду с ней драться. Я убегу. ТЛ я могу обгонять до конца света.

— Я не понимаю, Дэни, — отвечает она. — Ты должна была знать, что, убивая Фей на глазах у тысяч свидетелей, ты ставишь себя во главу черного списка всех людей и Фей в городе, начиная с Риодана и его команды. Ты хотела стать самым разыскиваемым преступником Дублина?

— Ты сама такой долго была, и ты выжила.

— Мою спину прикрывал Бэрронс. А ты разозлила свою потенциальную версию Бэрронса.

Я старательно туплю.

— Кристиана МакКелтара? Он на меня не злится.

— Риодана.

— Риодан не Бэрронс и никогда им не будет!

— Согласна. Но он мог бы тебя прикрывать, если бы ты позволила. Однако вместо этого ты глупо нажила себе врага, поставив его в условия, в которых он просто должен тебя наказать. Ты бросила ему вызов перед всем городом. Дэни, Дэни.

— А ты, блин, на чьей стороне? Почему не пытаешься меня убить?

— Мне и не нужно. Весь город ждет, когда сможет до тебя добраться. Дэни! Дэни!

— Сначала им придется меня поймать. Почему ты так повторяешь мое имя?

— Очнись. Тебя поймали, — говорит ТЛ. — Я знаю, что ты не дура. Что же ты делаешь? Дэни! Дэни!

— То же, что всегда делала ты. Стою на своем. Не отступая. Пусть у меня нет всех ответов и я не могу предсказать, как выберусь из этого, я все равно выберусь.

Я все еще жду удара копьем в живот. Но вместо этого ТЛ улыбается и говорит:

— Так держать.

— Проснись, Дэни!

Лицо горит, словно кто-то меня ударил. Я открываю глаза, хотя думала, что они уже открыты.

Передо мной стоит Джо. Щеки мои горят. Я бы потерла их, но руки скованы.

— Куда делась ТЛ? — запутавшись, спрашиваю я.

— Что? — удивляется Джо.

Я облизываю губы, точнее, пытаюсь. Рот так пересох, что толку от языка просто нет. Нижняя губа лопнула и покрылась коркой засохшей крови. Основание черепа болит. Наверное, я сильно ударилась, когда отключалась, или поймала хорошенькую плюху, когда дралась с людьми Риодана.

— Прости, что ударила, мне показалось, что ты… ох, Дэни! Что он с тобой сделал? Он тебя избил! А потом еще я! — Она выглядит так, словно вот-вот заплачет. Нежно касается моего лица, и я дергаюсь.

— Отвали от меня!

— Я убью его, — шепчет она, и что-то в этих тихих словах меня удивляет. Словно она становится кровожадной, становится такой, как я.

Я пытаюсь понять, ТЛ мне привиделась, или Джо, или они обе — галлюцинации. Будто ТЛ стала бы на самом деле беспокоиться и давать советы. Я должна была понять, что это сон, сразу же, ведь она меня не убила.

— Я сама в него влетела, — говорю я ей. — Мы столкнулись. Дважды. Вот почему у меня все лицо в синяках.

Ну, в основном поэтому.

— Ты защищаешь Риодана? Посмотри, что он с тобой сделал! Дэни, он что, промыл тебе мозги? У тебя стокгольмский синдром?

— Да при чем тут, на фиг, Стокгольм? Этот город вообще где-то в Швеции, так ведь?

Она обнимает меня, полностью лишая личного пространства. Это странно, когда мои руки связаны над головой, а лодыжки прикованы к полу. Она меня обнимает, а я не могу ее оттолкнуть, потому что не могу пошевелиться.

— Блин! — Я ерзаю всем телом, пытаясь от нее отделаться. Она липнет ко мне, как привязанная. — Что ты делаешь?

Когда она отстраняется, я вижу, что она плачет. Наверное, я совсем плохо выгляжу.

— Зачем ты это сделала? — Джо шмыгает носом и вытирает его тыльной стороной ладони. — Мы об этом говорили и говорили, но так и не поняли. Ты же пошла с красной тряпкой на быка. Подошла, пнула его по носу и попыталась потанцевать на его рогах. Дэни, о чем ты только думала?

Я вздыхаю. Люди задают дурацкие вопросы. Иногда ты не думаешь. Просто действуешь. Некоторые моменты слишком ценны, чтобы тратить их на размышления. Ты играешь, потом платишь. У меня никогда не было с этим никаких проблем.

Я подозрительно на нее смотрю. Джо не может быть здесь. Не в самом центре Честерса.

— Ты не настоящая, — говорю я.

Она трогает мой лоб.

— У тебя лихорадка.

Я знаю. Меня трясет от холода, и я вся в поту. Меня всегда лихорадит, если я опасно проголодаюсь. Еще одна чертова слабость. Так много суперсил. И так много ограничений. Я обычно никому о них не говорю.

— Простудилась, наверное, — отвечаю я ей. У меня еда во всех карманах, но со скованными над головой руками мне до нее не добраться. — Достань у меня из кармана протеиновый батончик и скорми его мне. — Если все это происходит на самом деле, я снова наберусь сил и температура тела спадет до нормальной. Если это сон, я, по крайней мере, почувствую вкус еды. В любом случае я ничего не теряю, только приобрету.

— Не думаю, что ты видела ключ от этих наручников где-то в доступном месте, — безнадежно говорю я. Риодан не настолько беспечный.

Четыре протеиновых батончика спустя я понимаю, что мне это не снится. В голове все еще пульсирует боль, но мысли начинают проясняться. ТЛ была ненастоящей.

Зато Джо реальная.

Она говорит мне, что повсюду болтают, как я в одиночку уничтожила уйму Фей в Честерсе, а потом нахально вышла оттуда под ручку с принцем Невидимых. Марджери настаивает на версии, что принц Невидимых убил меня, и уже успела убедить стайку ши-овец списать меня со счетов, продолжая то, что начала Ровена, — марать мое имя.

Кэт смотрит на вещи иначе. Она провела небольшое расследование и только потом приняла решение. По словам очевидцев, принц, который меня провожал, не имел ошейника. Все Невидимые принцы носят на шеях серебряные ошейники-ожерелья, и эти штуки светятся как радиоактивные. Ошейники кажутся неотделимой частью их тел, как татуировки и крылья. Эта деталь подсказала Кэт именно то, что она хотела знать: раз на принце не было ошейника, тот, кто вывел меня из клуба, был Кристианом.

Не знаю, как она додумалась до следующего умозаключения, но я рада этому. Она отправила в Честерс группу девчонок — искать меня, потому что была уверена: Риодан за мной охотился, и он меня поймал.

Мне нравится скорость ее действий. Может, Кэт и справится с ши-видящими.

— Как она так быстро поняла, что меня поймали?

— Дэни, тебя не было три дня кряду.

Я в шоке. Я вишу здесь на цепях уже три дня? Неудивительно, что я умираю с голоду.

— Но как ты вообще меня нашла? Я же вроде как в местном замковом подземелье под Честерсом.

— Так и есть. Я увидела, как Риодан выходит из потайного лифта в стене за ретро-зоной. Дверь не закрылась до конца, и я проскользнула сюда никем не замеченная.

Я прикрываю глаза и вздыхаю.

В ее предложении целых три ошибки. 1) Риодана ни за что не увидишь, если он этого не хочет. 2) Двери в этом месте не оставляют слегка приоткрытыми. 3) Никто не проскальзывает в них незамеченным.

Джо могла увидеть Риодана выходящим из лифта только в одном-единственном случае: если он сам позволил ей это.

А значит, за прошедшие три дня он не смог найти «моего парня». Зато нашел кое-кого другого, с чьей помощью можно мною манипулировать.

На внутренней стороне моих век я вижу Джо, скованную и избитую.

Риодану не понадобилось даже выходить из клуба. Он просто сидел и ждал того, кто первым явится за мной.

Я открываю глаза.

— Уходи отсюда, Джо. Сейчас же.

— Никто из вас никуда не идет, — говорит Риодан, выходя из тени.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

«Я рассыпаюсь на части»[10]

Меня до абсурда легко сломать, если знать, на какие кнопки нажать.

Если вы когда-нибудь читали комиксы, то знаете, что у супергероев есть критическая уязвимость: общество, которое они защищают.

Джо — часть моего общества. На самом деле любая ши-овца, которую приковали бы рядом со мной, заставила бы меня петь другую песню. Кроме разве что Марджери.

Хотя, возможно, и она тоже.

Мне тяжело от осознания того, что я могу выдержать куда больше, чем остальные. Как глупый кролик из рекламы, я продолжаю барабанить, пинаться и дышать.

Но другие слишком легко умирают.

К тому же я не боюсь Великого сна. Я считаю смерть еще одним приключением.

Я пытаюсь отговорить Риодана от идеи приковать Джо.

Он меня не слушает.

Джо буквально взрывается, когда он ее хватает. Кричит, вопит, дерется. Меня, честно говоря, впечатляет ее отпор.

Я думаю об уничтожении Дублина на Хэллоуин, о том, как нашу подругу Барб захватила Синсар Дабх и превратила ее в механизм с автоматами; как она уничтожила многих из нас; как мы очутились в мире, где нужно вытряхивать обувь, прежде чем ее надевать, чтобы Тень не проглотила тебя раньше, чем ты успеешь сказать «о черт»; как это все повлияло на Джо.

Она раньше была уравновешенная и осторожная, как Кэт, всегда тщательно продумывала решения и никогда никому не говорила резкого слова.

— Я убью тебя, ублюдок, тебе это с рук не сойдет! — вопит она. — Отпусти меня! Убери руки, сукин ты сын!

Риодан приковывает ее рядом со мной. Она сопротивляется и со стороны смотрится как муха, бьющаяся в стекло в попытке улететь. Все знают, что толку не будет.

Она яростно дергает цепи. Но они прикручены к болтам в каменной стене.

— Удачи. — Если уж я со своей суперсилой не смогла их порвать, то у Джо шансов меньше, чем у снежка в адском пламени. Мне кажется, что металл заговорен. И все тут заговорено. Хотела бы я знать, где он учился заклятиям, чтобы записаться туда же на экспресс-курс. Если бы я провела тут три дня, я была бы грязнее, чем есть. Как он продержал меня без сознания трое суток? Поместил в какой-то режим замедления? Мне жутко хочется писать.

— Я пыталась помочь, — говорит Джо.

— Ну так врезала бы мне бейсбольной битой по голове. Избавила бы от страданий. — Я могла бы продержаться целую вечность, но она сама явилась сюда и преподнесла себя Риодану на блюдечке, став его оружием против меня.

Риодан стоит перед нами, расставив ноги и скрестив руки на груди. Он здоровенный чувак. Интересно, знает ли Джо, что у него есть клыки. И что он вообще из себя представляет. Почему она так на него смотрит? Она его ненавидит.

Я отсекаю ненужный интерес и перехожу к делу. Прокрастинация[11] — третий пункт в моем Списке Глупостей. В конце концов все равно оказываешься там, где не хотел, делая именно то, чего не собирался, и в итоге единственное отличие заключается в том, что ты потратил на прокрастинацию время, которое мог бы использовать для чего-то полезного. Хуже того, время, которое тянешь, избегая чего-то, ты проводишь в отвратном настроении. Если знаешь, что это неизбежно, просто сделай и покончи с этим. Двигайся дальше. Жизнь коротка.

Если он будет пытать Джо, я сломаюсь.

Я это знаю.

Он это знает.

Следовательно, пытки будут пустой и глупой тратой времени. Его. Моего. Ее.

— Чего ты хочешь от меня, Риодан? — спрашиваю я.

— Пришло время решать, Дэни.

— Ты оглох? Я уже спросила, чего ты от меня хочешь.

— Ты задолжала мне компенсацию.

— Чувак, вода из ступы уже испарилась, а ты все еще толчешь. Пестик не ухайдокал?

— Детка, я давно живу, но никогда не слышал, чтобы над языком издевались так, как это делаешь ты.

— Как давно? — спрашивает Джо.

Я зеваю, широко и демонстративно.

— И все толчешь…

Он щурится на меня, словно размышляя. Словно еще не решил, что именно ему от меня нужно. Это меня беспокоит. Все должно быть реально просто: он хочет, чтобы я выполнила для него работу. Я знаю, что он не такой умный, как я, так что решаю помочь.

— Я разгадаю твою маленькую ледяную загадку, Риодан. Поставлю ее во главе своего списка. Сними цепи.

— Теперь все не настолько просто. Ты охрененно все усложнила, когда решила публично мне противостоять. Никто не может позволить себе такого и выжить при этом.

— Я же еще дышу, — говорю я.

— Тебе обязательно при ней ругаться? Ей всего тринадцать, — говорит Джо.

— Четырнадцать, — раздраженно поправляю я.

— Мои люди хотят твоей смерти. Требуют показательной казни в клубе. Говорят, что это единственный способ успокоить нашу клиентуру.

— Всегда хотела закончить с помпой, — отвечаю я. — Может, ты и фейерверки запустишь? Кажется, они еще остались на старой бензозаправке О’Клера.

— Никто никого казнить не будет, — говорит Джо. — Она же ребенок.

— Ни фига я не ребенок. Я родилась уже взрослой.

— Я сказал им, что считаю тебя полезной, — говорит Риодан. — Что могу тебя контролировать.

Я фыркаю и грохочу цепями. Никто меня не контролирует. Больше никто.

— Они говорят, что ты никогда не будешь никому подчиняться. Даже Бэрронс не на моей стороне.

Неудивительно, потому что ТЛ нашептала Бэрронсу, чтобы тот велел Риодану меня убить. Или позволить ей это сделать.

— Это восемь против одного, — говорит он.

— Это восемь против двоих, — отвечает Джо. — А если считать ее сестер ши-видящих — а их лучше не сбрасывать со счетов, — то восемь против тысяч.

— Ваше число значительно сократили, — замечает Риодан.

— По всему миру нас больше двадцати тысяч.

— Я этого не знала, — говорю я Джо. — Почему я этого не знала?

А Риодану я говорю:

— Чувак, убей меня или отпусти.

— Если ты убьешь ее, — заявляет Джо, — ты столкнешься с яростью всех без исключения ши-видящих мира. Они откроют на тебя охоту. Среди нас Дэни — легенда. Мы ее не потеряем.

— Если я решу убить ее, — говорит Риодан, — никто никогда не узнает, что произошло с вами обеими.

Я моргаю, мысленно повторяя слова Джо снова и снова, но мне этого мало.

— Правда? Я легенда? То есть меня знают во всем мире? Повтори! — Я сияю. Я понятия не имела. Похоже, в моем теле еще остались силы на дерзость. Я нагло выгибаю бедро.

— Отпусти ее, — говорит Риодану Джо. — Вместо нее останусь я.

— Ни фига ты не останешься! — рявкаю я.

— Ты хочешь остаться здесь. В цепях. Со мной. В обмен на нее. — На его губах играет улыбка.

— Пока я у тебя в заложниках, она будет вести себя хорошо.

— Ни фига ты не останешься! — повторяю я, но никто не реагирует как надо, то есть не слушает. И вообще не обращает на меня внимания.

— Я не забыл, что ты сделала с моей камерой, ши-видящая, — говорит Риодан.

— Ты делал фото на нашей территории. В частных владениях, — отвечает Джо.

— Сейчас ты в моих частных владениях. На моей территории.

— Я не делаю фотографий. Я пришла забрать то, что принадлежит нам. То, что ты не имел права забирать.

— Я не «что-то». И не ребенок, — говорю я.

— Она не имела права убивать посетителей моего клуба. Ее предупреждали. Неоднократно.

— Ты знаешь, как она относится к таким предупреждениям. И ты не должен был приводить ее в клуб и оставлять одну с мечом в руках. Как ты мог так сглупить?

— Чуваки, прекратите говорить обо мне так, словно меня тут нет.

— Ши-видящая, осторожнее, — говорит он Джо, и его голос становится очень мягким. Это плохой признак.

— Позволь мне остаться вместо нее. Она еще ребенок.

— Я не ребенок! И она тут ни фига не останется. Никто здесь не останется! Кроме меня!

— Ты не понимаешь, о чем говоришь, — отвечает он Джо, словно я не бьюсь, громко и отчаянно, четырьмя цепями о стену. — Если она оступится хоть немного, ты умрешь.

Я чувствую, как вся кровь отливает от лица. Я оступаюсь. Я не могу не оступаться. У меня же есть ноги.

— Я поняла.

— Она не это имеет в виду! — кричу я. — Она даже не знает, о чем говорит! Понятия не имеет, что вы, чуваки, из себя представляете. К тому же мне на нее на самом деле плевать. Можешь ее убить. И с тем же успехом отпустить.

— Заткнись, Дэни, — говорит Джо.

— Тебе придется подписать заявление о поступлении на работу, — говорит Риодан Джо.

— Не подписывай, Джо! У него там какое-то заклятие.

— Я буду заложницей или работницей? — спрашивает она.

— Мне не хватает нескольких официанток. Недавно некоторые получили… — Риодан смотрит на меня, — кое-какие повреждения.

— Я не убивала людей.

— Двое из них съели достаточно Невидимых, чтобы ты не смогла их отличить, — говорит Риодан.

Я убила людей? Сколько же фейского мяса они съели?

— Ты хочешь, чтобы я была официанткой? — В словах Джо звучит такой ужас, словно подобная судьба для нее хуже смерти. — Я пыталась обслуживать столики в старшей школе. Я не смогла. Я роняю тарелки. Проливаю напитки. Я исследователь. Лингвист. Я живу внутри своей головы. И не обслуживаю столики.

— У меня очень кстати есть два заявления о приеме, — Риодан вытаскивает из кармана сложенные листы.

— Почему два? Я-то уж точно не обслуживаю столики, — воинственно говорю я.

— Мне придется обслуживать Фей? Принимать у них заказы и выполнять их? — Джо, похоже, не может это осознать. Кажется, она скорее бы осталась прикованной к стене, чем подошла к тем столикам.

— И моих людей. Время от времени, возможно, даже меня. С улыбкой. — Он медленно оглядывает ее с ног до головы. — Тебе пойдет униформа. Так мы договорились. — Как всегда с Риоданом, вопрос не звучит как вопрос. Он знает, что они договорились. Он читает Джо как книгу с прозрачной обложкой.

Мои цепи звенят, когда я налегаю на них изо всех сил. Он не заставит Джо работать в зоне Школьниц. У нее такое лицо, тонкое и красивое, что даже с короткой стрижкой, как сейчас, она выглядит потрясающе. И те глупые очки, которые она надевает для чтения, только подчеркивают тонкий контур лица, отчего она кажется вообще крошечной. Что-то в ней есть почти эфемерное. Она не будет носить короткую юбку из шотландки, обтягивающую белую блузку, носочки и пошлые шпильки. Она не будет обслуживать его самого и его людей! Честерс проглотит ее, не жуя, и выплюнет кровь и хрящики.

— Нет, Джо, — без выражения говорю я. — Не смей.

— Мы договорились, — произносит Джо.

Он снимает с нее цепи, протягивает ей «заявление» и ручку.

Джо прижимает листок к стене и подписывает его, не читая.

Он складывает листок и возвращает его ей.

— Садись в лифт, на котором приехала, и возвращайся туда же. Там тебя ждет Лор. Он выдаст тебе униформу. Единственный твой приоритет — удовольствие моих клиентов.

— Меня ждет Лор, — говорит Джо. Ерошит пальцами свои короткие темные волосы и смотрит на него так, что я удивляюсь — столько в этом взгляде скрыто силы. — Кажется, ты говорил, что твои люди ждут, когда ты убьешь нас.

— Если не протянешь ему подписанное заявление, он и убьет. Предлагаю убедиться, что заявление будет первым, что он увидит, когда ты выйдешь из лифта.

— Что насчет Дэни?

— Она скоро поднимется.

— Она пойдет со мной сразу, — говорит Джо.

— Никогда. Не указывай. Мне. Что. Делать. — Риодан снова говорит тихо и мягко. Не знаю, как у Джо, а у меня от этого мурашки по коже.

— Убирайся отсюда, ты, глупая ши-овца! — говорю я. — Со мной все будет в порядке. Было бы еще лучше, если б ты не появилась! — Теперь она принадлежит ему. Он наложил на нее какое-то заклятие. Это бесит меня до такой степени, что меня трясет.

Когда Джо уходит, Риодан скользит ко мне своим странным текучим образом. При Джо он так не двигался. Когда она была здесь, он ходил медленно.

Я вижу блеск серебряного ножа у него в руке.

— Чувак, не надо меня резать. Я подпишу твое дурацкое заявление. Просто дай мне ручку. — Мне нужно выбраться отсюда. Я должна спасти Джо. Она подставилась из-за меня. Я такого не выношу.

— Ребенок, когда же ты научишься.

— Ты удивишься тому, сколько я знаю.

— Ты смогла отбрыкаться от паутины, но с зыбучим песком такой номер не пройдет. Чем сильнее ты борешься, тем глубже ты вязнешь. Борьба лишь ускоряет твое неминуемое поражение.

— Я никогда не проигрываю. И не проиграю.

— Ровена была паутиной. — Он касается моей щеки той рукой, в которой держит нож. Серебро блестит в дюйме от моего глаза. — Ты знаешь, кто я.

— Огромная занудная заноза в моей заднице.

— Зыбучий песок. И ты на нем танцуешь.

— Чувак, что за дела с ножом?

— Мне больше не интересны чернила. Ты подпишешь контракт со мной своей кровью.

— Ты вроде бы говорил про заявление, — злобно говорю я.

— Так и есть, Дэни. В эксклюзивный клуб под названием «МОЕ», то есть принадлежащее мне.

— Я никому не принадлежу.

— Подписывай.

— Ты меня не заставишь.

— Иначе Джо умрет. Медленно и болезненно.

— Чувак, почему ты все еще треплешься? Сними цепи и давай мне свой поганый контракт.

Над моей шеей зависло лезвие гильотины. Я прямо слышу, как оно свистит, разрезая воздух. На сияющем лезвии вырезано имя: ДЖО. Я вижу его краем глаза при каждом новом шаге. Это сведет меня с ума.

После того как я подписала его гадский контракт — у меня бумажное полотенце в кулаке, потому что ладонь все еще кровит там, где Риодан меня порезал, — он меня отпустил. Просто отпустил. Снял цепи с моих рук и ног, предложил исцелить меня, на что я фыркнула и послала его, а потом проводил меня к лифту и сказал, что я могу отправляться в свою текущую версию того, что считаю домом.

Я ожидала, что он прикажет мне переехать в Честерс, чтобы он мог наблюдать за каждым моим шагом, как Бэрронс сделал с М… с ТЛ.

Я ждала, что он окажется свихнутым на контроле.

И совсем не ожидала, что он отдаст мне меч и отправит меня гулять, просто упомянув, что я должна явиться на «работу» завтра в восемь вечера. Сказал, что хочет мне кое-что еще показать.

Ненавижу это.

Он не заматывает меня в кокон из тысячи и одного приказа, как я себе представляла.

Риодан дает мне моток веревки, на которой я сама могу повеситься. И я завязываю на ней узлы. Очень быстро. Я неизбежно запутаюсь в ней, поймав две или три петли себе на шею.

Как мне вытащить из этого Джо?

Четверо его больших, покрытых шрамами чуваков ждут меня на выходе из лифта. Я настороженно оглядываюсь в поисках Бэрронса и ТЛ, размахивая контрактом как можно заметнее, чтоб Риодановы люди меня не трогали. В конце концов они забирают лист и уносят его туда, где Риодан собирается его держать и откуда я со временем собираюсь его украсть. У меня закончились протеиновые батончики, и я не в настроении меряться с ними пиписками. К счастью, ТЛ нигде не видно.

Под охраной я посещаю туалет. Что они себе думают? Что я собираюсь взорвать это место? Я не могу. У меня при себе нет рюкзака. И МакОреола. Они не захватили их с собой, когда утаскивали меня из ночлежки Танцора. Я ищу окна, но в клубе их нет. Чутье подсказывает, что сейчас ночь. Я не справлюсь с Тенями. И отказываюсь глупо умирать.

— Мне нужны фонарики, — говорю я, нажимая на слив унитаза.

Один из чуваков хрюкает и уходит. Остальные сопровождают меня сквозь бесконечные зоны. Встречные Феи таращатся на меня. Из их глаз смотрит смерть.

По пути наружу со мной случается нечто странное.

Обычно, стоп-кадрируя, я собираюсь мысленно, раскачиваю себя в другое состояние бытия, и… мне это нравится.

Сейчас, когда я иду прочь и вижу вокруг злобные лица людей и Фей, совершенно чуждая часть меня собирается и раскачивается без малейшего участия с моей стороны — на самом деле я даже сопротивляюсь, — и мне это никак не нравится, потому что внезапно я вижу мир словно чужими глазами.

И эти глаза мне не по душе. Они неправильно видят.

Фейри ненавидят меня. И множество людей тоже.

Люди Риодана хотят моей смерти, и я понятия не имею, почему он меня не убил.

ТЛ — ой, да ну на фиг — Мак, лучшая подруга из всех, что у меня были, Мак, которая сделала мне торт на день рождения, зависала со мной и хорошо ко мне относилась, которая продала часть души Серой Женщине, чтобы меня спасти, — Мак тоже меня ненавидит. Она хочет убить меня, потому что я убила ее сестру по приказу Ровены, когда еще не знала, что Мак существует на свете.

Жизнь Джо висит на волоске, который сжимают мои ненадежные руки.

И у меня возникает мысль, которая не появлялась за все четырнадцать лет моей жизни (а мыслей у меня было очень много!), она слегка приглушенная (возможно, потому что я предпочла бы ее не слышать) и звучит примерно так: «Блин, Дэни, что за фигню ты натворила?»

Я всегда была скоростным катером, который летит по белым гребешкам волн, наслаждаясь ощущениями, ветром в волосах, солеными брызгами на лице, самой жизнью в ее полноте. Никогда не оглядывалась. Не смотрела, что происходит вокруг или позади.

Эти новые глаза видят кильватерную струю. Видят, что я оставила за собой, проносясь мимо.

Перевернутые лодки. Люди, болтающиеся в волнах.

Люди, которые мне небезразличны. Я не говорю о Дублине — к моему городу я отношусь спокойно и отстраненно, у него нет лица. У этих людей лица есть.

Мы проходим мимо Джо. Она уже оделась и теперь красуется на новом рабочем месте, в паре с другой официанткой, которая ее обучает. Ей реально идет форма. Когда я прохожу мимо, она смотрит на меня, отчасти с гневом, отчасти с просьбой хорошо себя вести. У ее наставницы взгляд острый как нож. Наверное, официантки, которых я убила, были ее подругами.

— Не стоило есть столько Невидимых, — бормочу я в свою защиту.

И пытаюсь вернуться назад, к той себе, которой была до лифта, к Дэни «Мега», которой на все плевать.

Ничего не получается.

Я пытаюсь снова.

И все равно чувствую ветерок от гильотины.

Один из людей Риодана, Лор, протягивает мне фонарик.

— Хе, — говорю я, — спасибо. Аж один фонарик против целого города Теней.

— Они ушли отсюда. Почти все.

Я закатываю глаза.

— «Почти» может сработать в твоем случае, потому что они не едят таких, как вы, чуваки. Кстати, почему?

Лор мне не отвечает, да я и не жду.

Как только мы доходим до двери, я стоп-кадрирую.

Я могу перегнать кого угодно.

Даже себя.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

«И я голоден, как волк»[12]

Я включаю фонарик и направляюсь в ближайший магазин: помню, что там на полках валяются «Сникерсы», которыми можно пополнить запас. У меня бездонный желудок, и он болит от голода. А чувства вроде боли я стараюсь избегать. Голова все еще пульсирует от ударов. Я бы приложила лед, но прошло уже три дня — толку не будет. Лед помогает, если только прикладывать его сразу. Я порылась в волосах, нашла вздувшуюся ободранную шишку, которая причиняла мне такие неудобства, и со вздохом попыталась вспомнить, обо что ударилась и когда. Некоторые считают, что я всегда отмечена следами побоев и мне нравится боль. Это не так. Просто такова моя жизнь.

Как я и думала, сейчас ночь, так что улицы практически опустели. Те, кто «ходит по магазинам», выползают при свете дня. Те, кто охотится по ночам, занимаются именно этим — охотой. Они выходят стаями, вооружены до зубов, и им нужны все Невидимые, которых они могут поймать.

Во многих ночных охотниках сильно желание смерти. Они не знают, как жить в теперешнем мире, и рискуют, как сумасшедшие. Мне пришлось отказаться от идеи набирать добровольцев прямо с улицы. Иногда они напарывались на Джайна, и, прежде чем кто-нибудь успевал сказать «не стреляйте, мы люди», случались инциденты. У всех нервно дергались пальцы на курках.

Ситуация изменилась с тех пор, как в конце октября рухнули стены. Семь месяцев назад на улицах было просто. Выходи в ночь, убивай Фей, убивай еще. Невидимых было легко застать врасплох, потому что они слишком плохо думали о людях. Не считали нас серьезной угрозой.

Сейчас считают.

Они настороже, они стали опаснее, их сложнее поймать и невозможно убить, если только вы не я, Мак или Тень. Тени — каннибалы. Им все равно, кого есть. Жизнь — это жизнь. Теперь у нас люди воюют с Фейри, люди воюют с людьми, Феи воюют друг с другом, и все мы пытаемся избавиться от Теней.

Я замедляюсь до человеческой скорости, потому что заканчиваются силы. Мне срочно нужна еда. Я уже съела все, что было рассовано по карманам. Три дня голода не прошли незамеченными. Я раскручиваю меч вокруг запястья (у меня несколько месяцев ушло на оттачивание этого движения, и теперь оно — глааадкое!) и ныряю в магазин у заправки, где выбиты окна, разбросаны полки, открыта и перевернута касса. Понятия не имею, кому и зачем понадобилось красть деньги. За них ничего не получишь. У людей наконец-то открылись глаза, деньги оказались бесполезными, какими, в общем-то, и были всегда. Раньше, когда я была маленькой, меня удивляло, как все вокруг носятся с кусочками бумаги, которые по совместному уговору решили считать важными, хотя все знают, что на самом деле бумажки ничего не значат. Это был первый взрослый заговор, о котором я узнала. Отчего, наверное, и решила, что взрослые мной командовать не будут. Я самая умная из всех, кого я знаю. Кроме, может, Танцора. Я не хвастаюсь. Ведь большую часть времени это чертовски неудобно.

«Покупка» сегодня зависит от чего-то важного и реального: бартерная система. Риодан приучил официанток Честерса брать определенные вещи, которые он либо хочет иметь, либо может обменять на то, что ему нужно. Если у вас есть большая штука, в которой он заинтересован, он может даже открыть кредит. Я слышала, что он получает услуги от Фей в обмен на то, что держит для них место, где они могут охотиться на людей. При том, что мне жутко не нравится новое место работы Джо, я отчасти даже рада, потому что теперь смогу больше узнать о тамошних делах. Выяснить, какие у Риодана мотивы и слабости. Чувак просто обязан иметь какую-то прореху в доспехах. У всех есть свой криптонит[13].

Я обхожу пустую кучу одежды (гадские Тени, ненавижу их!) и шагаю к стойке со сладостями.

Пусто.

Ни одного «Сникерса».

Ни единого — вообще ничего.

Я иду к стойке для крекеров.

Полки пусты.

Я настраиваю фонарик на широкий луч и обшариваю им магазин.

Это место полностью вычистили.

Я бы драматически вздохнула, но это лишняя трата энергии, которую я нынче не могу себе позволить. Я больше не кручу мечом и не прыгаю с ноги на ногу, как обычно. Я пальцем не пошевелю без веской причины. Моя жизнь только что стала сложнее. Когда ты супермашина, как я, тебе нужен либо огромный бензобак, что нереально при моем росте и телосложении, либо полный город бензозаправок.

Мою бензозаправку выдоили досуха.

Это нормально. Я знала, что так будет. Танцор тоже знал. Несколько месяцев я, как белка, собирала запасы еды, воды и лекарств, делая заначки по всему Дублину. Мы с Танцором последние пять недель в свободное время создавали себе запасы. Он не знает, где мои нычки, а я не знаю, где он держит свои. Так, если кто-то задумает нас пытать, мы не сможем полностью друг друга выдать. Я пыталась намекнуть ши-овцам, чтобы занялись тем же, но они решили, что я сумасшедшая. Сказали, что когда больше половины населения мертво, запасов в магазинах хватит на очень долгое время. Я возразила, мол, кто-то попытается монополизировать распространение еды. Они сказали, что все слишком заняты попытками выжить. Я ответила, что это ненадолго, они что, не читали «Страсти по Лейбовицу»[14], не знают, как это будет? А они спросили, какое отношение «Страсти по Лейбовицу» имеют к запасам еды? Может, их начать называть ши-упрощенками[15] вместо ши-овец? И читать им по слогам? Они вообще метафоры понимают?

Ненавижу всегда быть правой, бормочу я у себя в голове. Разговор вслух требует дополнительного дыхания, а дыхание требует сил, которых у меня сейчас нет.

Я по-человечески выхожу из магазина и чуть не получаю на фиг инфаркт, когда вижу принца Невидимых, стоящего снаружи в тени. Его наполовину освещает луна, но она теперь светит не так, как до прихода Фей. От ночи к ночи цвет лунного света меняется. Сегодня он серебристо-пурпурный, отчего половина принца темная, а вторая — лавандово-металлическая. Он покрыт татуировками, он красив, он жуткий и необычный, и сердце мое колотится при нем совсем не от страха.

Я поднимаю меч. Острие длинное и снежно-белое. Поддерживаю локоть, чтобы рука не дрожала.

— Спокойнее, милая.

— Прекрати, блин, ныкаться от меня вот так! — Как я могла его не услышать? Он и Риодан могут выскочить на меня словно из ниоткуда. Это сводит меня с ума. Блин, у меня такой тонкий слух, что я слышу, как движется воздух при перемещении других людей. Никто не может на меня выскочить внезапно. Но они оба сумели в ту ночь на водонапорной башне, и только что Кристиан повторил тот же фокус. Подобрался ко мне на пять футов, а я не заметила.

— Меч. Опусти.

— Да зачем бы?

Он становится сексуальным, как остальные НП. Моя бывшая лучшая подруга Мак называла их убивающими сексом, потому что они именно это и делают. В лучшем случае. В худшем? Превращают в при-йа, как они это сделали с Мак. Оставляют тебя в живых, но наделяют зависимостью от секса, ненасытной и сумасшедшей. Другие НП однажды окружили меня, держали внутри своего круга и делали вещи, о которых я не люблю думать. Я не хочу, чтобы секс был таким. Я в своей жизни досыта наелась положения беспомощного животного. Кристиан сейчас излучает десятую часть того, что есть в других НП, но мне хватает и этого.

— Я никогда не причиню тебе вреда, милая.

— Сказал Невидимый принц. — Но я опускаю меч, прислоняю его к ноге. Все равно я не уверена, что мне удалось бы продержать его долго.

Мускулы на его лице движутся, словно не зная, в какое выражение сложиться. В итоге побеждает ярость, и я вдруг понимаю, что называть его принцем Невидимых было с моей стороны ошибкой. Что-то я часто ошибаюсь в последнее время.

— Назови мое имя, милая.

Я прикрываю уши и смотрю на него с выражением «ну какого?». Его голос внезапно становится оглушающим.

— Назови мое хреново имя! — В небе отзывается гром. Я обхватываю голову руками, чтобы заглушить его голос. В такие моменты я ненавижу свой суперслух. Я смотрю вверх. Грозы не видно. Это он. Влияет на погоду, как все Феи королевского рода. Я опускаю взгляд. Брусчатку перед ним покрывает лед, кристаллы инея сверкают на его черных сапогах и поднимаются до середины одетых в джинсы ног.

— Кристиан, — говорю я.

Он резко вдыхает, словно ему больно оттого, что я произношу его имя, и закрывает глаза. Его лицо становится гладким, как разглаженный пластилин, а потом снова рябит. Интересно, если я к нему прикоснусь, я смогу что-то вылепить, например смешную фигурку из газетных комиксов? Опять ерундой страдаю!

— Повтори, милая.

Если это не даст ему превратиться в НП прямо тут, то пожалуйста.

— Кристиан. Кристиан. Кристиан.

Он слабо улыбается. Кажется. Ни фига я не могу понять, что происходит у него на лице. И не могу понять, как он продолжает так незаметно…

— Да твои же пассатижи! — Доходит до меня. — Ты телепортируешься! Ты правда превращаешься в полного НП. Со всеми их суперсилами. Чувак! А что ты еще получил?

Если он и улыбался, сейчас улыбка исчезла. Он не выглядит и наполовину таким же радостным, какой выглядела бы я, получи вот такую начинку. Кажется, в его бензобаке горючее не заканчивается. Я завидую так, что плеваться хочется. Но на плевки тоже требуется энергия.

Он двигается вперед, выходит из тени, и я вижу, что под мышкой он держит коробку.

— Я убью Риодана, — говорит он.

Я убираю руки с ушей. Мы снова перешли на нормальную громкость. Я прячу меч под плащом.

— Удачи. Выяснишь, как это можно сделать, дай знать, хорошо?

— Вот, держи. — Он сует мне коробку.

Я тянусь к ней, неуклюже от голода. Коробка скользкая от инея. Я ловлю ее у самой земли. Неуклюже! Но я узнаю цвет и форму того, что попало мне в руки, и сияю, как рождественские огоньки.

— Кристиан! — улыбаюсь я. Я буду повторять его имя столько, сколько ему захочется. Орать буду с вершин водонапорных башен. Да я сложу о нем песенку и буду петь, проносясь по городу.

Он только что отдал мне целую коробку «Сникерсов»! Я разрываю обертку, ломаю батончик пополам и засовываю за щеку.

А когда отбрасываю волосы с лица и поднимаю глаза, чтобы с полным ртом сказать «спасибо», его уже нет.

После трех батончиков до меня начинает доходить, что случилось.

Я сажусь на тротуар, рассовываю «Сникерсы» по карманам и говорю:

— Вот гадство.

Кристиан знал, насколько мне нужна еда. Он следит за мной. Интересно почему. И как часто. И не наблюдает ли он за мной сейчас из места, о котором я не знаю. Чуваки, за мной шпионит принц Невидимых. Круто.

Наполнив бак, я лечу в Дублинский замок. Трех дней простоя более чем достаточно. У меня есть работа. У супергероя работа никогда не заканчивается. Патрулирование города, печать и распространение «Дейли», уничтожение Невидимых, приглядывание за Джо и другими ши-овцами — а теперь добавилась еще и полная ночная смена у Риодана каждую ночь, — мне просто не хватит времени в сутках!

— Где тебя черти носили? — только увидев меня, спрашивает инспектор Джайн. — У меня все клетки забиты Невидимыми. Мы договорились, что ты будешь приходить три раза в неделю и убивать их мечом — и этого нам едва хватало. Я не видел тебя пять дней! Пять чертовых дней! Если ты будешь так несерьезно относиться к своим обязанностям, мои люди избавят тебя от этого оружия.

Он смотрит на складку плаща, туда, где под длинной кожаной полой, которая доходит до шнурков на моих высоких кедах, спрятан меч. Сейчас май, и уже почти слишком жарко, чтобы продолжать носить мою любимую черную кожу. Скоро придется таскать меч за спиной и мириться с тем, что все на него таращатся и хотят забрать. Это сейчас мало кто знает, что меч у меня. Хотя моя репутация реально начинает меня опережать. Джо сказала, что я легенда!

— Только попробуй, чувак — Я нахально выхожу на тренировочное поле, между ним и его людьми. Там их пара десятков, все вооружены до зубов, все потеют, и над ними тучей поднимается вонь. Тонкий нюх иногда просто жуть как неудобен. Джайн гоняет их без жалости. Интересно почему. Сейчас ночь. Обычно ночью они охотятся, патрулируют, делают улицы безопаснее.

Мы смотрим друг на друга.

Он смягчается. Как всегда. Ему сложно смотреть на меня и продолжать злиться. Глядя на меня, он будто видит своих детей. У Джайна пунктик насчет детей. Они с женой подбирают сирот направо и налево. Не знаю, как он всех их кормит. Но Джайн не дурак. Подозреваю, он тоже запасся содержимым парочки магазинов. До сегодняшнего дня казалось, что мы играем по одним правилам. Бери много, но оставляй и другим.

Больше правил нет. Кто-то подчистую опустошает полки. Это не цивилизованно.

— Проклятье, Дэни, я за тебя волновался!

— Перестань, Джайн. Я могу о себе позаботиться. Всегда могла.

Он смотрит на меня так, что мне становится неудобно, он словно готов обнять меня по-отечески и вытереть струйку крови с моей щеки. Я вздрагиваю. Моя боевая рука зудит, и я хочу ее почесать.

— Теперь я здесь. Хватит тянуть время. Какого Невидимого мне убить первым?

— Знаешь, почему мы сегодня не охотимся?

Мне не нравится болтовня, поэтому я просто смотрю на него.

— В клетках нет места. Иди почисти их для меня. И не уходи, пока не закончишь.

Он снова смотрит на меч, оттопыривающий мне плащ, а потом делает то, к чему я уже привыкла. Он смотрит на своих людей, потом снова на меня, спокойно и оценивающе. В такие моменты он не видит во мне ребенка. Он видит помеху.

Я хорошо знаю Джайна. Лучше, чем он сам себя знает.

Сейчас он думает, смогут ли они отнять мой меч. Позволит ли он своим людям убить меня, чтобы им завладеть. Если я скажу это вслух, он будет до последнего все отрицать. Он верит, что правда беспокоится обо мне. Он бы забрал меня к себе домой, к своей жене, сделал частью своей семьи, дал мне то, чего, по его мнению, мне не хватает.

Но между нами — блестящая проблема в четыре фута огромной мощи. Она все меняет. Я не ребенок. Я — то, что стоит между ним и тем, что он хочет заполучить любой ценой. И он далеко не уверен, что не сделает чего-то очень плохого во имя благих целей.

Мой меч и копье Мак — это единственные орудия, которыми можно убивать Фей. Что превращает их в самый дорогостоящий товар не только в Дублине — во всем мире. В этом Джайн похож на Бэрронса. Он хочет убивать Фей, а у меня есть оружие, которое для этого нужно. Он ничего не может с собой поделать. Он лидер. Причем хороший. Каждый раз, когда видит меня, Джайн инстинктивно тянется к тому, что, как он думает, может у меня забрать. Однажды он, пожалуй, даже попытается.

Я ничего не имею против.

Я такая же.

Я замечаю момент, когда Джайн решает, что рисковать пока не стоит, потому что он все еще не уверен, что я не убью кого-то из его людей, а то и его самого. Я поддерживаю эти его сомнения — в его подсознании, откуда подобные и берутся.

Он говорит что-то милое, но я не вникаю. Джайн хороший человек, в прямом смысле этого слова. Но менее опасным он от этого не становится. Некоторые считают, что я немножко шизанутая со всеми своими суперсилами. Это не так. Я просто вижу, как люди выдают себя. Вижу мелочи, на которые другие не обращают внимания, к примеру, какие мускулы напрягаются в пальцах, когда они смотрят на меч и представляют, каково это — сжимать его в руке, или как отводят глаза, когда говорят, будто их радует, что это моя ответственность, а не их. Забавно, как сознание и подсознание разделяются, словно вообще друг с другом не контачат. Чуваки, они постоянно контачат. Я эмоциональный теннисный мячик между двумя ракетками: то я не могу дождаться секса, то считаю сперму самой отвратной в мире вещью. В понедельник я схожу с ума по Танцору, во вторник ненавижу его за то, что мне на него не плевать. Я просто мирюсь с этим, концентрируюсь на том чувстве, которое испытываю чаще всего, и держу рот на замке с остальными. Но у большинства людей Ид[16] и Эго[17] живут на разных этажах сознания, в разных квартирах, и двери между ними заколочены фанерой, будто между кровными врагами, которые ни за что не хотят встречаться.

Ро считала, что все эти подсознательно-сознательные дела имеют какое-то отношение к тому, какой я стала. Она говорила, что у меня какая-то синестезия и все отделы моего мозга контактируют друг с другом. Старая ведьма всегда играла со мной в психоаналитика (ну да, она была психом, а я аналитиком). Она говорила, что мои Ид и Эго — лучшие друзья, они не просто живут на одном этаже, они спят в одной постели.

И мне это нравится. Освобождает кучу места для других вещей.

Я стартую, настраиваюсь и делаю то, в чем я профи.

Убиваю.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

«И все бум, чика бум, бум-бум, чика бум»[18]

— Что это за место? — спрашиваю я у Риодана.

— У тебя же много тайников в городе, детка.

Я не говорю «да». Все равно в последнее время мне кажется, что тут все и всё обо мне знают. И он не говорит: «Вот и у меня тоже». Когда Риодан становится разговорчивым, это не к добру. Его тянет на философию. От этого я зеваю. Есть наблюдения и факты, которые помогают выжить, например умение «прочесть» Джайна, а есть философия. Совершенно другое дело. Меня от нее тошнит.

Мы стоим на бетонной погрузочной эстакаде под дверями промышленного склада на северной окраине Дублина. Риодан привез нас сюда на «хамви»[19]. Он припаркован за нами и почти невидим в темноте — черный на черном, у него даже колеса и окна черные. Такую штуку я бы водила. Если б нашла. Но я не нашла. Офигенная штука. А я думала, что это у Бэрронса классные тачки.

Я начинаю свое расследование. Снаружи здания фонарей нет.

— Чувак, у тебя есть защита от Теней?

— Не нужна. Внутри нет ничего живого.

— А как насчет ребят, которые приходят и уходят?

— Только днем.

— Чувак. Ночь. Я здесь.

Он смотрит на меня, смотрит на мою голову, и его губы дрожат, словно он пытается не расхохотаться.

— Тебе не нужно это… Чем бы оно на хрен ни было.

— Не собираюсь умирать из-за Теней. А это — МакОреол. — Первым делом сегодня утром я вернулась к Танцору и забрала свои вещи.

МакОреол — гениальное изобретение. В одном только Дублине оно спасло тысячи жизней. Его назвали в честь моей бывшей лучшей подруги Мак, которая изобрела велосипедный шлем, покрытый лампочками по бокам и сзади. Я добавила к своему пару кронштейнов, чтобы свет лучше прикрывал меня на быстром ходу. (Хотя мне всегда было интересно, смогу ли я промчаться сквозь Тень на сверхскорости без него.) Ореол дает полную защиту от Теней. Я слышала, что эти твари рассыпались по всему миру. В Дублине у всех есть МакОреолы. Я долгое время каждый день делала их и доставляла выжившим. Некоторые говорят, что Тени ушли из Дублина. Отправились искать более тучные пастбища. Но Тени подлые, и, чтоб убить тебя за доли секунды, достаточно и одной. Я не хочу рисковать.

— Что общего у этого места с твоим клубом? — говорю я.

Он смотрит на меня взглядом, в котором читается: «Чувиха, если б я знал, стал бы я обращаться за твоей жалкой помощью?»

Я хихикаю.

— Что тут забавного.

— Ты. Весь такой злой и колючий, потому что чего-то не знаешь. И приходится обращаться за помощью к малютке Мега.

— Тебе никогда не приходило в голову, что я могу использовать тебя по причинам, которые твой неполноценный человеческий мозг воспринять не в силах.

Опять вопрос, который не звучит как вопрос. Эта тактика так бесит, что я жалею, что сама ее не придумала. Теперь, если я начну ею пользоваться, буду выглядеть как подражала. Естественно, я понимала, что у него есть скрытые мотивы. У всех они есть. Теперь уже я чувствую себя злой и колючей. Перехожу в режим наблюдения, разглаживаю перышки, чтобы в случае чего закрякать, а не зашипеть. Чувство юмора — лучший друг девушки. А мир — забавное место.

Я оцениваю двойную дверь склада: высота тридцать футов и почти столько же в ширину, если открыть все четыре дверные панели. Гофрированный металл излучает такой ледяной холод, что дыхание практически замерзает у лица, повисая в воздухе маленькими ледяными облачками. Я бью одно из них кулаком, и оно осыпается на землю инеем, отчего мой мозг накладывает картинку на картинку: я вижу иней на джинсах Кристиана. Размышляю над этим пару секунд и решаю, что не может этого быть. Феи королевских кровей способны незначительно влиять на погоду. Ключевое слово «незначительно». А здешнее дело значительно дальше некуда. И Кристиан пока еще не полностью принц.

Двери покрыты коркой льда. Я тянусь за мечом.

Риодан оказывается вплотную ко мне, у меня за спиной, его рука сжимает мою на рукояти меча раньше, чем я понимаю, что он движется. Я замираю и даже не дышу. Он ко мне прикасается. Я не могу думать, когда он так близко. В голове замирает все, кроме мысли о том, что нужно сбежать как можно скорее. Ехать с ним в машине тоже было погано. Замкнутое пространство. Банка с сардинами под напряжением. И открытые окна не помогали. А сейчас все в до фига раз хуже.

— Чувак, — выдавливаю я сквозь помехи от статического электричества.

— Что ты делаешь, Дэни?

Чувствуется, что его лицо почти рядом с моей шеей. Если он снова меня укусит, я надеру ему задницу.

— Я думала попробовать лед, посмотреть, какой он толщины.

— Два и одна шестнадцатая дюйма.

— Отвали от меня.

— Оставь меч в покое. Или я не позволю тебе носить его.

Этот гад может забрать у меня меч, да так, как Джайну и не снилось. Как только НП умеют. Еще одна причина, по которой я не выношу Риодана.

— Не могу отпустить меч, пока ты меня держишь. Нервный, да? — нажимаю я.

Мы опускаем руки одновременно. Я смотрю туда, где он стоял, но его там уже нет. Он в дюжине футов от меня, у маленькой двери для нормальных людей. Он открывает ее. И его лицо тут же замерзает.

— Готова? — говорит он.

— Перед Джо ты так не двигался.

— Тебя не касается, что я делаю с Джо.

— Тебе лучше ничего с ней не делать. Я остаюсь в строю, как хороший солдатик. — И черта с два мне это нравится. На работу ровно в восемь. Фу. Работа. Словно у меня нет своих дел. Словно я не искала Танцора, не выпустила две «Дэни дейли» и не провела уйму времени, колдуя над следующим выпуском, сначала смотавшись в аббатство, чтобы проверить, в порядке ли Джо. Она собрала для меня реально тошнотные детали о новом, сегментированном Невидимом, но, кроме этого, особо ничего не говорила. Кажется, она серьезно на меня злится. Ничего нового. Если бы ши-овечки на меня не злились, я бы засомневалась, что я — это все еще я, а Земля вращается вокруг Солнца.

— Я хорошо себя веду. Она в безопасности. Так что оставь ее в покое.

Он слабо улыбается.

— Или что, детка.

— Знаешь что, чувак, если ты не будешь ставить вопросительный знак в конце вопросов, я не буду на них отвечать. Это грубо.

Он смеется. Ненавижу, когда он смеется. От этого я словно возвращаюсь на порно-этаж Честерса, от которого меня тошнит, и в голове опять гудит статическое электричество.

Я стоп-кадрирую мимо него так, что у него волосы становятся дыбом. И старательно поднимаю тучу пыли, добавив разворот на каблуке, так, чтоб эта пыль наверняка попала ему в нос (этот трюк я довела до совершенства еще в аббатстве!). Он чихает. Почти как настоящий человек. Меня, похоже, удивляет, что он вообще дышит.

Холод врезается в меня как кирпичная стена, и я секунду не могу вдохнуть.

А потом чувствую, что он сзади, в дюйме от моего воображаемого заднего бампера, словно его затянуло в поток воздуха от моего стоп-кадрирования. Это заставляет меня сжать зубы от злости, отчего тут же становится легче дышать.

Как и тогда, все пространство залито морозной тишиной, как бывает утром после первого снега, по которому еще никто не ходил, и мир кажется неподвижным и беззвучным, пока не сделаешь первый шаг и снег не заскрипит под ногами. Мне всегда хотелось поиграть в такое утро в снежки, но никто не мог сыграть со мной на равных. Бросать в людей снежки было все равно что сбивать с забора жестянки из пневматики.

Я проношусь по складу, проверяя все, — это захватывает, несмотря на то, что меня заставили сюда явиться и пытаются командовать мною. Я люблю хорошие загадки. Каким образом и почему замораживаются эти места?

Пара десятков Невидимых застыли недалеко от входа.

Риодан нанял на работы низшие касты. Вот множество Носорогов застыли в движении. Как и в той зоне Честерса, тут убийственно холодно. У меня сердце сбивается с ритма и ноет. Я не прекращаю двигаться, ни за что не остановлюсь.

Носороги застыли во время разгрузки контейнеров — серая кожа побелела от инея, а сверху покрылась коркой прозрачного льда. Что бы ни произошло, случилось это очень быстро. Без предупреждения. Замороженные выражения морд совершенно нормальны.

Ну… насколько они могут быть нормальными у Невидимых. Кажется.

Я проношусь мимо двух самых мясистых, изучаю бородавчатые носорожьи морды, искривленные торчащими клыками пасти, анализирую пришедшую мысль.

Нет, кажется, выражения их морд ненормальны. Ведь я основываюсь на знании человеческих реакций. Кристиан — доказательство того, что у Фей все по-другому. Я даже не могу понять, когда Кристиан улыбается.

Логика требует, чтобы я отказалась от предположения о том, что Носорогов застали врасплох. Может Носорог выглядеть испуганным? Я не знаю. Наверное, они показывают страх как-то едва заметно и странно по-фейски, может, радужным бликом в крошечных глазках, а белый иней это скрывает. Я никогда не обращаю внимания на выражение их лиц, когда убиваю. Обычно я слишком занята поисками, куда бы еще ударить. Мне внезапно хочется найти одного сегодня и проверить. Любой повод убить Невидимого кажется классным.

Но кто мог устроить все это?

И почему?

Это должен быть Фейри, потому что я не представляю себе человека, который смог бы сконструировать себе ледомет ради того, чтобы стать рейнджером-одиночкой.

Хотя… отрицать подобную возможность тоже нельзя.

Оба места, которые я видела замороженными, относятся как раз к тем, которые я бы заморозила и сама. Будь у меня такая крутая пушка.

Большинство людей не поверили бы, что может существовать кто-то, способный двигаться, как я, драться и слышать, как я. Но я не могу отмахнуться от возможности существования умника, который понял, как построить замораживающую пушку, способную в отдельно взятых местах понижать температуру до космических величин. Думаю, если б у Танцора было достаточно времени, он бы как раз додумался. Да, он настолько умный!

Черт. У меня есть факты, но никаких связок. Я ничего не могу вычислить. Пока.

Внезапно я вижу больше, чем просто замороженные фигуры.

Склад буквально набит коробками, ящиками, поддонами. В нем стоит замороженная электронная аппаратура, которая выглядит как что-то вроде аудиосистемы. Для клуба, наверное. Ящики и контейнеры поднимаются до самого потолка: заморозка случилась как раз во время новой поставки.

Дедукция приносит первый результат: это Риодан опустошает магазины! Охотится на людей, совсем как Невидимые. Крадет у нас возможность выжить, чтобы потом продавать ее нам по установленной им цене.

И все это заморожено. До последнего кусочка.

Интересно, можно ли разморозить и спасти съедобную часть запасов. Из-за этой жадной свиньи могут погибнуть люди.

Я так злюсь, что пинком открываю ящик, мимо которого проношусь.

— Упс, — говорю я, словно это было совершено нечаянно. Ледяные осколки досок, два на четыре дюйма, разлетаются во все стороны.

Автоматы вылетают из ящика и рассыпаются по заледеневшему полу, врезаются в замерзших Невидимых, и те бьются, как маленькие стеклянные гоблины.

Ладно, в этом ящике было оружие. Значит, я открыла не тот ящик. Я так уверена, что он прячет краденую еду, что пинаю еще один, уже даже не притворяясь, что нечаянно. Снова оружие.

Я превращаюсь в ходячее разрушение. И каждый раз, находя оружие или снаряды, я злюсь все больше. Похоже, он спрятал еду еще до моего прихода. Я собираюсь разбить пятый ящик, но тут Риодан перехватывает меня в воздухе, хватает за шиворот, забрасывает на плечо, на суперскорости выносит из дверей, бросает спиной на телефонный столб и говорит:

— Какого хрена с тобой не так.

И именно в этот момент весь склад взрывается.

* * *

— Чувак, ты заминировал эти места? — говорю я на обратном пути в Честерс. — Это еще один глупый тест? Мне нужно разгадать твою маленькую тайну за три секунды, пока все не взлетело в небеса?

Склад вынесло наружу, засыпав обломками целый квартал. Мы едва успели стоп-кадрировать прочь от разлета шрапнели.

— Оба взрыва стоили мне значительной части собственности. Я не жертвую ничем, что принадлежит мне и способно принести прибыль.

— Иными словами, пока я полезна и ты считаешь меня своей, меня не… — Я провожу пальцем по шее.

— Детка, ты вполне можешь надоесть мне до такой степени, что я приму решение тебя убить.

— Так же как вы мне, босс.

Он улыбается, я чувствую, что начинаю улыбаться в ответ, и это злит меня, так что я отворачиваюсь к окну и пытаюсь разобрать что-то в розоватом лунном свете. Смотреть особо не на что, потому что почти все сожрали Тени. По дороге мы проезжаем мимо трех моих нор и одного склада. Не знала, что Риодан тоже тут устроился. Придется бросить этот округ, как только я найду время для переезда.

— Наблюдения, — говорит он.

— Единственной общей чертой, присущей местам осмотра, является наличие четырех королевских Стражей Невидимых. — Они стояли там у дверей, полностью вооруженные, наблюдали за поставкой.

Он искоса смотрит на меня.

— Ого. Это было целое предложение. С существительными, прилагательными и соединительной тканью. «Наличие». Какое умное слово.

— Невнимательный чувак. Ты, кажется, пропустил всю «соединительную ткань».

— Что-то еще.

Я смотрю на него. Ненавижу эти утверждения-вопросы. Я на них больше не отвечаю.

Он смеется.

— Что-то еще.

На этот раз слово «еще» звучит на тысячную долю выше, чем слово «что-то», но без такого суперслуха, как у меня, этого не уловить. И все равно это уступка. Со стороны Риодана. Встречается реже воды в пустыне.

— Мерзлые слои были расположены одинаково: сначала белый налет льда, а сверху прозрачный лед. Что странно, так это налет. Белый лед получается при замерзании тумана. Откуда в обоих зданиях взяться туману?

— Как взорвалось это место?

Я вспоминаю. Все случилось так быстро. Мы были уже снаружи, он закрывал мне обзор, а я была занята попытками отделаться от него. Мерзко, но приходится признать:

— Учитывая обстоятельства, мне сложно прийти к заключению.

Он снова косится на меня.

— Выражаюсь как ты, чувак, может, теперь ты перестанешь вести себя, как зануда. Коммуникации — сложная штука, даже когда обе стороны стараются.

— Это неправда. Протяни руку.

— Нет.

— Быстро.

Ни за что я не протяну ему руку.

Он говорит что-то тихое на языке, которого я не знаю, и моя рука дергается вперед. Я с ужасом смотрю, как она тянется к нему, ладонью вверх.

Он роняет мне на ладонь «Сникерс», бормочет что-то, и мои руки снова принадлежат мне. Интересно, как, когда и почему мой аппетит вдруг стал темой всеобщей заботы.

— Ешь.

Я думаю о том, чтобы бросить батончик ему в лицо или выбросить из окна. Я даже пальцы вокруг него отказываюсь сжимать.

Но шоколадка мне наверняка пойдет на пользу.

Он жмет на тормоза, останавливается посреди дороги, поворачивается ко мне, хватает за воротник, притягивает к себе и наклоняется. Смотрит мне в глаза. Между нами около восьми дюймов, и мой нос не трется о его нос только благодаря кронштейнам МакОреола, которые упираются ему в лоб. Мой зад больше не касается сиденья.

Я никогда не видела таких прозрачных глаз, как у Риодана. У большинства людей глаза доверху наполнены эмоциями, а вокруг глаз морщины, похожие на боевые шрамы. Глядя на взрослых, я могу сразу определить, как они жили: смеялись, плакали или с отвращением морщились, глядя на наш мир. Я слышала, как мамы говорят детям, когда те корчат рожицы: «Осторожнее, а то навсегда таким останешься». Так оно и есть. К среднему возрасту большинство людей имеют на лице отпечаток тех выражений, с которыми смотрели на мир, и всем это видно. Чуваки, вам было бы не по себе, увидь вы себя со стороны! Вот почему я так много смеюсь. Если мое лицо и застынет, я хочу, чтобы оно все так же мне нравилось.

А смотреть на Риодана — это все равно что смотреть в лицо дьяволу. Совершенно ясно, что он чаще всего чувствует: ничего. Безжалостный. Холодный чувак.

— Я никогда не причиню тебе вреда, Дэни, если ты сама меня не заставишь.

— И только ты решаешь, что отвечает определению «заставишь». До фига места для маневра.

— Мне не нужно место для маневра.

— Потому что ты все аннигилируешь.

— Снова умные словечки.

— Чувак. Вот что ты только что со мной сделал?

— Дал тебе то, что твое упрямство не позволяло тебе взять. — Он сжимает мои пальцы своими поверх шоколадного батончика. Я не успеваю их вовремя стряхнуть. — Ешь, Дэни.

Он роняет меня обратно на сиденье, заводит «Хамви» и трогает с места.

Я жую батончик, несмотря на кислый привкус во рту, и вспоминаю те времена, когда была невидимой.

— Супергерои не бывают невидимыми, — говорит он. — Они просто хорошо прячутся.

Я отворачиваюсь, гляжу на мелькающие за окном дома, морщусь и показываю язык.

Он смеется.

— У меня есть боковые зеркала, детка. И осторожнее. А то личико таким и останется.

Как только выдается свободная минута, я отправляюсь на улицы с коробками только что отпечатанных газет (как же я люблю запах свежих чернил!) в покореженной магазинной тележке. Я могу бежать с ней и прихлопывать листки на фонарные столбы, опережая грохот ее колес. Велосипед у меня имелся для удовольствия, для веселых поездок с ветерком, когда на меня еще не давило ничего такого, вроде задач по спасению мира. Сейчас я почти не езжу на нем.

Риодан напомнил мне, что я должна являться на работу ежедневно в восемь вечера, ровно, и это предупреждение до сих пор звенит у меня в ушах, что сводит с ума. Какого черта ему нужно так мучить меня каждую ночь? Или он сам замораживает те дурацкие сценки, чтобы получить возможность издеваться надо мной?

Я отправляюсь на запад и принимаюсь за обычную рутину. Сейчас едва за полночь. На газеты уйдет всего несколько часов, а потом я смогу снова начать поиски Танцора. В основном, когда он уходит куда-то, не сказав мне, он пропадает на несколько дней. Я не знаю всех его тайников, как и он не знает всех моих, но известные я проверяю.

У меня есть определенные столбы и скамьи, к которым народ приходит чаще всего, к примеру обычные стенды для газет, куда обязательно нужно прикрепить свежие выпуски. Народ наверняка начал немного волноваться, потому что выпуск запоздал. Сегодня у меня для них важная информация.

Я с гордостью смотрю на свою листовку. Чернила свежие, буквы четкие, и выглядит все очень профессионально.

ДЭНИ ДЕЙЛИ

21 мая, 1 ППС

Новая каста Невидимых!

Обновите свой мануал ДДД!

Эксклюзивная информация от «ДД»

Ваш единственный источник самых свежих новостей Дублина и окраин!

Чуваки, я обнаружила в Честерсе совершенно новый вид Невидимых!

Называю его Папа Таракан, не путайте с группой! Записывайте от трех до четырех футов в высоту, блестящее коричнево-красное сегментированное тело, шесть рук, две ноги, крошечная голова размером с грецкий орех, маленькие, как рыбья икра, глазки. Он может распадаться на сегменты размером с тараканов, которые забираются под одежду и — буквально — ПОД КОЖУ!

Если вы видите, что эта штука к вам приближается, бегите со всех ног, потому что я пока не знаю, как ее прикончить. Можно носить с собой флакон лака для волос или баллончик с газом, и всегда держите под рукой спички (у меня вот газовая горелка). Таким образом, если вас загонят в угол, можете эту штуку обрызгать и поджечь. Не знаю, убивает ли их огонь, но в любом случае у вас появится время сбежать.

Дублин, я буду держать тебя в курсе!

До связи!

Дэни

Я не делюсь с ними худшим из того, что рассказала мне Джо сегодня утром: некоторые официантки Честерса приглашали тараканов к себе под кожу. Я не хочу подавать людям таких идей. Оказывается, у этой касты Невидимых своя особенность: они питаются человеческим жиром. Раз — и тонкая талия! Привет, таракан, — прощай, целлюлит! Не нравятся бугристые бедра? Заведи таракана. Стены упали не так давно, чтобы люди успели дойти до дистрофии, а с этой всеобщей сексуальностью, подстегнутой разгуливающими повсюду Феями королевских кровей и обещанием потенциального бессмертия, внимание как никогда раньше сосредоточилось на моде и красоте.

Джо говорила мне, что несколько официанток гордятся своими тараканами. Они стали символом статуса, вроде наращивания волос или увеличения груди. Джо говорила, что официантки заявляют, будто те не убивают людей, а всего лишь едят жир и под кожей практически не ощущаются.

Я считаю, что это бред. И что тараканы расплодились так потому, что от людей они получают гораздо больше, чем просто жир. Я думаю, они ощущают все, что ощущает их «носитель»: удовольствие, боль — что угодно. Невидимые нас дурят, а мы позволяем. Они пробираются в наши тела и собирают знания изнутри, а потом докладывают Папе, который, возможно, отчитывается перед Невидимыми принцами, чтобы те знали, как на нас лучше охотиться. О чем только думают эти идиотки-официантки? Что таракан со временем вернется в собственное тело и оставит их красивыми и стройными, без вреда и последствий?

Чуваки, это же Невидимые! Всегда есть подвох.

Я проскакиваю мимо первого столба, тележка гремит.

И когда я вижу свой листок с прошлой недели все еще висящим на месте в свете розовой луны, я удивляюсь. Народ обычно снимает их и относит домой, где бы этот дом ни находился. Почти никогда ничего не остается.

Подходя ближе, я понимаю, что это не мой листок.

Какого черта? Что это на моем столбе? Люди оставляют мне записки на почтамте.

Я перехожу на скоростное движение и почти утыкаюсь в листок носом.

И изумляюсь так, что чуть не роняю челюсть на тротуар.

ДУБЛИН ДЕЙЛИ

20 мая, 1 ППС

ВАШ ЕДИНСТВЕННЫЙ ИСТОЧНИК ДОСТОВЕРНЫХ НОВОСТЕЙ НОВОГО ДУБЛИНА И ЕГО ОКРАИН

ИЗДАЕТСЯ НЕРАВНОДУШНЫМИ

МЫ ПРЕДОСТАВИМ ВАМ ТОЛЬКО ВАЖНЫЕ НОВОСТИ.

МЫ ПОМОЖЕМ ВАМ ВЫЖИТЬ!

НЕРАВНОДУШНЫЕ

— Блин, чуваки! Ни фига себе плагиат! — Я срываю наглый листок со своего столба и едва не роняю, тараща глаза.

«Дублин дейли» вместо «Дэни дейли»? У них вроде как прорезалось оригинальное мышление? Обезьяны, они стянули мое название! Даже слова, блин, не поменяли!

Я быстро просматриваю его.

Не верьте ПОДДЕЛЬНЫМ ежедневникам. Дублин дейли ЕДИНСТВЕННАЯ листовка, которая вам нужна. Мы можем помочь вам ВЕРНУТЬ ЭЛЕКТРИЧЕСТВО И ВОДОСНАБЖЕНИЕ!

Присоединяйтесь к нам!

В отличие от распространителя поддельных листовок, Неравнодушные доставят важные новости прямо к вашей двери, и неважно, насколько сложно будет добраться к вам.

НЕ ПОДВЕРГАЙТЕСЬ ужасной опасности на улицах, чтобы прочитать ПУСТОПОРОЖНЕЕ ДЕТСКОЕ ХВАСТОВСТВО, советующее вам использовать ОПАСНЫЕ фейерверки и бутылки!

Неравнодушные придут к ВАМ. НЕРАВНОДУШНЫЕ будут драться ЗА ВАС и ВМЕСТО вас. НЕРАВНОДУШНЫЕ дадут вам безопасность и СВЕТ.

Кто позаботится о вас? МЫ.

НЕРАВНОДУШНЫЕ

— Пф… — У меня просто нет слов. — Пф! — говорю я снова. Я не могу это даже перечитать. Я комкаю их поганый листок в шарик, а потом в тугой крошечный комок. И наконец выдавливаю: — Поддельные? — Я даже выругаться не могу. Я едва могу говорить. — Пустопорожнее? Кто написал эту лажу?

Я с конца октября сохраняла Дублин в безопасности и со светом! Месяцами доставляла еду и необходимые вещи ребятам, которые слишком боялись выходить из своих тайных нор. Месяцами дралась с монстрами, находила и собирала детей, которые осиротели на Хэллоуин, когда родители вышли праздновать и не вернулись, попавшись Теням или другим Невидимым. Месяцами собирала людей, отводила их к инспектору Джайну, чтобы он научил их драться.

Никто другой не удосужился выйти вперед и помочь людям выжить.

А теперь — это?

Меня оскорбляет бумажка, с помощью которой кто-то отваживается заявить, будто я притворщица.

— Ох и надеру я кому-то задницу, — бормочу я. Как только выясню, кто такие эти неравно, блин, душные.

Несколько часов я ношусь по городу, срывая глупые листовки с моих столбов и заменяя их на «Дэни дейли».

Раньше это были мои столбы. Эти… не смогли даже найти собственного места под свои листки.

Они вылезли на МОЙ рынок, заняв МОИ столбы. Дурацкие обезьяноподобные повторялки. Я буквально киплю от злости. Если кто-то смотрит на меня сверху, он увидит только размытое движение с двумя фонтанами злобного пара из ушей.

Кажется, завтра для контраста должен быть хороший день.

Хотя в последнее время все, что мне кажется, оказывается неправдой.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

«Лихорадка от кошачьих царапин»[20]

Четыре ночи он приходит ко мне, бормоча мое имя.

Кэт, говорит он, превращая единственную гласную в чудесную мелодию, с которой не сравнится даже божественный хор всех ангелов господних.

Он звенит моим именем на языке Невидимых, и звон отдается у меня в ушах до тех пор, пока из сознания не вылетают все мысли. Теперь мои глаза способны смотреть только на него. Он так прекрасен, что по моим щекам текут слезы, и, когда я вытираю их, руки мои оказываются в крови.

Он будит меня, но я не просыпаюсь.

Он уносит меня в место настолько чудесное, идеальное, спокойное и лишенное всяческих забот, что я хочу остаться там навсегда.

Кэт, говорит он, меня зовут Круус. Не В’лейн. Я так устал носить его золотую сияющую маску. Он и наполовину не был таким Фейри, как я. Я принес тебя в Страну Снов, разве она не прекрасна? Разве не чудесно быть здесь, со мной? Тебе не нужно меня бояться. Я не то, чем кажусь.

Я в опасности.

В ужасной опасности.

И я никому не могу сказать об этом, потому что все хотят видеть во мне лидера, сильную личность, которая покажет им нужный путь.

Я их надежда.

И я боюсь, что у «их надежды» скоро не останется надежды как таковой.

Как яростно они осуждали Ровену! Они понятия не имели, с чем она столкнулась. Бог знает сколько лет она противостояла такой же пытке, пока не сдалась! Кто знает, какого масштаба личностью она была до того, как Синсар Дабх вмешалась в ее разум. Случалось ли это с ней каждую ночь, как со мной? Поднималась ли тьма из-под нашей крепости прямо к ее голове, к ее сердцу, к ее постели, в тот самый миг, когда она пыталась отдохнуть хоть несколько часов от тяжести своего правления?

Я не могу не думать, что это продолжалось тысячелетиями. Знал ли Король Невидимых, когда оставлял свое альтер-эго под нашей святой землей, какой ад на земле он создает? Жизни скольких женщин разрушит… Скольких людей погубит…

Я думаю о тех тысячах женщин, что вступали на мою нынешнюю должность, брали на себя правление Орденом и внезапно сталкивались с худшей из возможных проверок: постоянной внутренней осадой Синсар Дабх.

Возьми меня, освободи меня, стань неуязвимой, спаси мир.

Песня сирен, песня силы. Даже я, при всем своем равнодушии к власти, оказалась уязвимой.

Я не верю, что внизу когда-нибудь было тихо. Ни на миг!

Я не верю, что она пощадила хотя бы одну Грандмистрисс.

Чудо, что мы так долго продержали ее скрытой.

Он пришел ко мне в ту первую ночь, когда Король Невидимых пленил его под нашим домом. Я спала, и, пока я была уязвима, он пришел ко мне в моих снах. И с тех пор приходит каждую ночь.

Я пробовала принимать снотворное, но таблетки только одурманили, сделали меня податливой для удовольствий.

Он явился мне во всей славе своей. Показал, насколько прекраснее он как Круус. В’лейн был всего лишь бледной копией его настоящего. Круус состоит из черного и белого, он тверд, силен и идеален Он обнимает меня бархатными крыльями и заставляет ощущать то, чего я даже не представляла.

Я согласна с Мак.

Я хочу залить ту комнату бетоном или обшить железом, сотворить что угодно, лишь бы между ним и мной была преграда.

Я не знаю и десятой части заклятий, которые знала Ровена. А ведь она не устояла.

Я даже дверь не могу закрыть!

В ночь, когда Книгу упокоили, я вышла из той залы радостно, и на сердце у меня было намного легче, чем долгое время до этого. Синсар Дабх наконец-то убрали с улиц, и пусть способ ее заключения оказался не таким, как я надеялась, мне казалось, что это отсрочка. Время на то, чтобы отдохнуть, отстроиться, — драгоценное, так необходимое нам время, чтобы разобраться с изменениями в наших жизнях, оправиться от бесконечных убийств, отгоревать по нашим погибшим сестрам.

Отсрочки не было.

Он пришел ко мне со своими посулами и ложью, со своей красотой и безудержными желаниями, и он говорит, что я — все, что ему нужно. Он говорит, что я и только я достойна править вместе с ним, что мой особый дар эмоциональной эмпатии делает меня единственной женщиной, способной понять его до глубины его существа, только я способна на тот редкий и ни с чем не сравнимый уровень эмоциональной связи, который необходим принцу Невидимых, чтобы не поддаться безумию. Он говорит, что я единственная возможная пара ему, что он ждал меня целую вечность.

Он заявляет, что его ложно осудили, что всех нас обманули. Что он не Синсар Дабх. Что в миг, когда он оказался заперт в ледяном кубе, Король вынул ее из него.

Он говорит, что его обыграл умный, коварный, сумасшедший правитель, которому безразличны его собственные дети, который никогда о них не заботился, который любил лишь свою фаворитку и теперь, снова заполучив ее, вернул себе и полную мощь Синсар Дабх. Он говорит, что фаворитка до сих пор не превратилась в Фею, и Король вернулся к заклятиям, чтобы закончить свою работу; что все в ту ночь в подземелье было разыграно по его плану.

Он говорит мне, что его снова выставили злодеем, чтобы мы отвлеклись от поисков Короля и переключились на мысли о том, как сдержать под землей единственного принца, способного остановить Короля, когда тот решит — а Круус уверен, что Король решит, и скорее рано, чем поздно, — пожертвовать этим миром.

Он говорит мне, что я должна стать спасителем человечества. Когда я буду готова, он покажет способ его освободить. Он говорит, что только у меня достаточно силы и рассудительности, чтобы увидеть правду, и достаточно мудрости, чтобы принять сложное решение.

Он говорит это раздвоенным языком змея-искусителя, я это знаю!

Но все равно проигрываю битву.

Я просыпаюсь по утрам и ощущаю его запах. У меня во рту его вкус, а на коже ощущение прикосновений его языка. Я наполнена им так, как никогда ни одному мужчине не удавалось меня наполнить: телом, разумом и душой. Он занимается со мной любовью, я сопротивляюсь, но как-то так выходит, что… не сопротивляюсь. В моих снах я говорю ему «нет», но все равно делаю это и наслаждаюсь каждым невероятным обжигающим моментом. Я просыпаюсь, испытывая оргазм за оргазмом в руках моего невидимого любовника. Содрогаясь от страсти.

Желания.

И стыда.

Мои сестры на меня рассчитывают. Я их лидер.

Как мне пережить это? Как помешать ему приходить ко мне? Должны же быть заклинания, которые его заблокируют, защитные чары, руны, которыми можно окружить кровать! Возможно, я должна съехать из аббатства сейчас, пока еще не поздно. Смогу ли я оставить моих сестер? Посмею ли я оставить моих сестер? Если я не уеду сейчас, хватит ли мне сил решиться на это в будущем или однажды я очнусь там, внизу, схватившись дрожащими руками за прутья его решетки, готовая на все, только бы освободить Крууса?

Сколько погибло в ту ночь, когда Ровена выпустила Синсар Дабх, сколько убийств на ее совести? Осталась ли у нее совесть или сила Книги развратила ее полностью?

Кого я оставлю вместо себя, если уйду?

Нет никаких гарантий, что следующая окажется более сильной или более способной сопротивляться его соблазну. Сколько продержится Марджери, если встретится с таким искушением? Насколько жестокой она может стать, если сила Синсар Дабх очернит ее сердце?

Боже, помоги мне, я должна остаться.

Я должна победить в этой тихой невидимой войне, у меня нет выбора.

Помоги мне, Боже.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

«Беда впереди, беда позади»[21]

— Вот ты где, — говорит Джо, когда я неторопливо прохожу мимо зоны Школьниц. — Уже почти восемь тридцать. Я думала, ты должна появляться здесь в восемь.

Она сделала макияж. А ведь до этого никогда не красилась. А еще она добавила что-то блестящее на веки и между грудей. Это меня бесит. Я не знаю, зачем она изменилась. Она раньше отлично выглядела такой, как есть.

Слова «должна появляться» злят меня до чертиков. Проходятся по больному. У меня был поганый день. И почти все мои запасы самоконтроля уходят на то, чтобы не показать, насколько мне больно видеть Джо официанткой, обслуживающей Фей в короткой развевающейся юбке. Но я проглатываю это, потому что стоит мне показать хоть чуточку — кто знает, что вытворит Риодан? Этот чувак предсказуем примерно как Многомерные Порталы Фей, куски их разорванной реальности, которые дрейфуют повсюду, и никогда не знаешь, что у них внутри, пока не окажешься по самую задницу в аллигаторах.

— Тебя искала Мак, — говорит она.

Я дико озираюсь, пытаясь рассмотреть все секторы Честерса одновременно.

— Она здесь?

— Что? — Джо беспомощно на меня смотрит, и я понимаю, что заговорила в ускоренном режиме. Это иногда случается, если я волнуюсь. Я начинаю вибрировать, и, кажется, люди вокруг воспринимают это как тонкое зудение комара.

— Она здесь? — Я замедляюсь на секунду, а потом опять начинаю вертеть головой.

— Нет. Она полчаса назад ушла с Бэрронсом. Ты себе шею свернешь, если не замедлишься, Дэни. Жутко, когда ты так делаешь. Вы едва разминулись. Если бы ты пришла вовремя, ты бы ее застала. Что не так? Ты только что побледнела как полотно.

Если бы я пришла вовремя.

Мак приходила меня искать? Она за мной охотится? Она знает, что я должна появляться на «работе» в восемь?

У меня кружится голова. Нужно возобновить приток крови к мозгу. Иногда мне кажется, что мое сердце и вены переходят в скоростной режим без ведома остальных частей тела, готовят меня к бою или побегу независимо от мозга. Только так можно объяснить глупость, с которой я себя веду, если нервничаю или злюсь. Но, опять же, у парней та же беда с их членами, но они не могут переходить на сверхскорость, так что, наверное, это общечеловеческая ошибка в дизайне. Сильные чувства? Ха! Моментальная смерть мозга.

— Эй, сучка, где моя хренова выпивка? Тебе нужен кусок моей плоти или что? — рычит Невидимый из-за ближайшего столика. Он имеет в виду именно то, что сказал.

— Скажи мне, что ты не ешь Невидимых, — говорю я.

— Фу! Никогда! — отвечает Джо так, словно не может поверить, что я об этом спросила.

— Ты сделала мелирование?

Она касается волос и самодовольно улыбается.

— Чуть-чуть.

— Ты никогда такого не делала. И не красилась.

— Иногда красилась.

— Ни разу за то время, что я тебя знаю. И я никогда не видела тебя с блестками на груди.

Она начинает что-то говорить, но потом качает головой.

— Ты одеваешься для этих уродов?

— Сучка, я спросил, где моя выпивка?

Я смотрю на Невидимого. Он оглядывает Джо с головы до ног и облизывает тонкие мерзкие губы так, словно хочет ее сожрать. Слишком лично.

Невидимый назвал Джо сучкой. Давление в моей груди нарастает. Рука тянется к рукояти меча. Но раньше, чем я успеваю сжать пальцы, меня окружает горная гряда людей, разозленных хуже лавины. Оказаться между четырьмя чуваками Риодана — это все равно что стоять на леднике, схватившись за оголенный электропровод. Никогда ничего такого не чувствовала, разве что рядом с ним самим или Бэрронсом.

— Этот Невидимый назвал Джо сучкой, — говорю я. — Он определенно заслуживает смерти.

— Босс сказал, что, если ты убьешь Фею на территории, которую он защищает, официантка умрет у тебя на глазах, очень медленно, — говорит Лор. — А потом мы убьем тебя. Мы больше не будем тебе об этом напоминать. Мы больше никогда не вмешаемся. Все в твоей голове, малявка. Контролируй себя, или ты ее убьешь. Ты. Мы всего лишь оружие. И мы охрененно изобретательны, когда дело касается медленной смерти.

У Джо огромные глаза. Она видит их лица. И знает, насколько разозлилась я.

Я вздыхаю и отпускаю меч.

— Вау, чувак, никогда не слышала, чтоб ты произносил столько законченных предложений кряду. Вообще никогда. Ты сегодня прям фонтан красноречия.

Лор обычно действует только грубой силой. Его идея соблазнения: хватай и тащи. Ему лучше на глаза не попадаться. Иначе закончишь в его постели, хочешь того или нет. Я награждаю его злобным взглядом. Он советует мне контролировать себя, но в Честерсе, похоже, единственный для меня способ это сделать — пару раз ударить саму себя по голове полицейской дубинкой и вышвырнуть вон.

— Сучка, я спросил, где моя выпивка?

Моя голова чуть не взрывается от ярости. В мозгу становится пусто. Мою боевую руку сводит от жажды крови.

Джо смотрит на меня и отворачивается.

А потом шагает играть в собаку и палку с Невидимым. Который ее не уважает. Я этого не переживу.

Но ей приходится.

И я должна.

Я отворачиваюсь, плечом расталкиваю чуваков, на ходу прицельно попадая локтем по Лору.

Он рычит.

Я хлопаю на него ресницами.

Он говорит:

— Детка, тебе нужно стать взрослее, и быстро.

— Забавно, а все остальные только и делают, что пытаются стать моложе.

— Тебя, милая, кто-то объездит, как норовистую лошадку.

— Этого. Никогда. Не. Будет.

Я сижу в кабинете Риодана и зеленею от скуки. Я думала, мы с ним отправимся на расследование, будем искать зацепки по поводу замороженных мест. На данный момент все эти места связаны между собой только Риоданом. Оба замерзших места принадлежали ему, словно кто-то нацелился на него и подонков общества, которое я защищаю, — Фей и феелюбивых людей. Мне очевидно, что, если замерзнет достаточно мест, об этом разойдутся слухи и народ начнет избегать Честерс. Клуб без посетителей подохнет.

— Надеяться не запретишь, — злобно говорю я.

Риодан даже не замечает, что я заговорила. Я ерзаю на стуле и смотрю на его затылок.

Он возится с бумагами.

Он возится с бумагами уже больше часа. Какие бумаги и зачем нужно заполнять в этом раздолбанном мире?!

Он ничего не сказал, когда я вошла, так что и я ничего не сказала.

Мы просидели в полной тишине один час, семь минут и тридцать две секунды.

Я стучу ручкой по краю его стола.

И не собираюсь первой начинать разговор.

— Так какого черта я снова тут? — говорю я.

— Потому что я так сказал, — отвечает он, не поднимая головы от той глупой работы, которой занят.

— Ты собираешься заставить меня разбираться с бумагами? Я Робин, а ты Бэтмен, или я дурацкий временный помощник, который нужен тут, чтобы точить тебе карандаши? Нам нечем больше заняться? К примеру, разгадать твою загадку? Ты хочешь, чтобы заморозили еще больше мест? Мы будем зависать тут и ждать, пока это случится?

— И Робин, и дурацкий временный помощник пришли бы вовремя.

Я выпрямляю спину, которая ссутулилась от скуки, и начинаю стучать быстрее.

— Так вот в чем дело? Ты наказываешь меня за опоздание?

— Умная девочка. Прекрати стучать. Ты меня злишь.

Я стучу быстрее. Он меня тоже злит.

— Так что, если в следующий раз я приду вовремя, мне не придется сидеть и смотреть на твою дурацкую писанину? Кстати, я не верю, что ты действительно ею занят.

Половина ручки — которая торчала ниже моего кулака — внезапно осыпается пластиковым порошком. Я моргаю, глядя на него.

Я не видела, как Риодан двигался, как он ее сломал. Но теперь вижу маленькие крошки синего пластика на ребре его ладони, вижу чернила, которые он размазывает по бумаге, с которой работает. Я сажусь еще прямее. Придется хорошо потрудиться, если я хочу когда-нибудь стать такой же быстрой.

— Я делаю то, что делаю, Дэни, потому что рутина движет миром. Кто контролирует трудовые будни, тот властен над чужой реальностью.

— Ты поэтому крадешь всю еду?

— А, так вот почему ты сорвалась и разбила мои ящики. Нет. Я собираю оружие. Кто-то другой запасается едой. Это слишком приземленно даже для меня. Я вооружаю массы. Кто-то другой готовится уморить их голодом.

Я не хочу, но все равно восхищенно гляжу на него.

— Ты знал, что это происходит.

Он знает об этом дольше, чем я.

— Кто-то уже давно вычищает магазины. Где ты была?

— Да так, висела прикованная в чьей-то темнице. Чувак, пожалуйста, давай что-то сделаем, пока я не подохла от скуки? У нас есть загадка, которую нужно разгадать!

Он смотрит на меня. И почему я думала, что у него бесстрастное лицо? Оно сейчас говорит полными предложениями.

Я закатываю глаза.

— Да ты, наверное, издеваешься.

Он склоняет голову и ждет.

— Ты правда хочешь, чтоб я это сказала?

Он скрещивает руки на груди.

Я едва не давлюсь языком, пытаясь это выговорить. Но я готова на что угодно, лишь бы не сидеть всю ночь в его кабинете. Мне надоело наблюдать за Невидимыми под моими ногами. Мысленных пометок я уже наделалась до озверения. Мое молодое тело жаждет действий. Во мне, под самой кожей, поют высоковольтные провода. Если я не разряжусь, то умру. Зажжем эту ночь! Там, снаружи, куча всего происходит, а я тут застряла!

— В следующий раз. Я. Буду. Вовремя.

— Хорошо. В следующий раз тебе не придется сидеть в моем кабинете всю ночь.

Я вскакиваю со стула.

— Отлично, пойдем!

Он усаживает меня обратно.

— Но сегодня ты облажалась. Так что сегодня сидеть придется.

Семь часов спустя мне становится ясно, что Лор, возможно, был прав. Я могу сломаться. Семь часов скуки — и я превратилась в лужу безволия, готовая практически на все, лишь бы гарантированно сменить сценарий. С цепями я еще могла мириться. Со скукой — ни за что. Мой мозг опережает мои ноги, и мне не нравится думать, куда я иду. Я просто иду.

В шесть часов утра Риодан поднимает взгляд и говорит:

— Сегодня в восемь вечера, Дэни.

Я злобно смотрю на него и направляюсь к двери. Она не открывается. Я злобно смотрю и на нее. Вся ночь коту под хвост. И новые секунды утекают, пока я жду, чтобы мой тюремщик меня выпустил.

Не так уж много вещей я считаю преступлениями. И грехами тоже.

Но во главе обоих списков стоит убийство времени. Это время можно прожить весело, сделать что-то крутое, можно играть в игры или работать в поте лица, если возникнет такое желание, главное — делать что-то. Убийство времени — это аборт, жизнь, которая не становится жизнью, она просто уходит, теряется. Клетка с ошейником и так убили достаточно моего времени.

Я уже готова взорваться, но он делает что-то с дверью, и гладкое стекло втягивают стены.

Я выскакиваю наружу и слышу вслед:

— Ты потратила мое время, Дэни. Я потратил твое.

Разворачиваюсь и упираю руки в бедра.

— Что за фигня! Оно же даже непропорционально!

— И редко будет.

— Тридцать несчастных минут стоили мне девяти с половиной часов?

— Как ты относишься ко мне, так и я к тебе. И раз уж я старше и больше, мой ответ будет хуже.

— Ага, теперь, значит, пропорционально. Если ты собираешься говнить мне жизнь из расчета на все свои годы, чувак, то это будет сильно круто. И нечестно. Ты не можешь то выдавать совершенно непропорциональный ответ, то вдруг требовать услуги за услугу.

— Я могу делать все, что захочу.

— Да что за идиотизм? — взрываюсь я. — Это моя фраза!

Он смеется, и его лицо меняется. Внезапно он перестает казаться старым. Он выглядит счастливым. Свободным. Совсем другим. Я вижу морщинки от смеха у его глаз, морщинки, которых раньше не замечала. Я мысленно возвращаюсь назад в ту ночь, на четвертый ярус, и снова вижу его за той женщиной, он стонет, а потом смеется, и меня тошнит от воспоминаний. Не знаю, что со мной не так. Я вообще жалею, что пошла на тот дурацкий четвертый ярус! Я стою и таращусь на него.

А дверь закрывается перед моим лицом.

— Ты рано.

Я отвечаю вызывающим взглядом. Он, конечно же, думает, что я пришла рано из-за него. Это не так. Вчера в восемь в Честерсе была Мак. Я думаю, она за мной охотится. И раз уж мне нельзя опаздывать, чтобы не встретиться с ней, придется приходить раньше.

— Часы сломались. Я думала, что я вовремя.

— Ты не носишь часы.

— Вот видишь. Я знала, что у меня есть проблема. Так что пойду и найду себе часы. Вернусь завтра. Вовремя.

Украшения в бою только цепляются за все. Единственное исключение я сделала для браслета, который подарил мне Танцор, но браслет я ношу туго натянутым на руку. К тому же, когда Риодана не будет рядом, чтобы доставать меня приказами, я смогу продвинуться в нашем расследовании.

— Даже не думай.

Я падаю на стул в его кабинете, забрасываю ногу так, чтоб висела сбоку.

— Чем сегодня занимаемся, — говорю я почти как он. Вопрос не похож на вопрос.

— Ах, Дэни, если бы ты во всем следовала инструкциям, все было бы хорошо.

— Тебе стало бы скучно.

— Тебе тоже. В Дублине еще три замороженных места.

— Три! — Я сажусь прямо. — И все принадлежат тебе?

— Просто местные участки. Никак со мной не связанные.

Черт, это портит мое предположение о том, что их цель — он, и убивает надежду на то, что Честерс умрет медленной смертью.

— Потери?

— Около пятидесяти во всех трех.

— Люди или Феи?

— Люди.

— Все люди?

Он кивает.

Я протяжно присвистываю. Еще пятьдесят человек погибло. Человечество получает удар за ударом.

— Так, а тебе какое дело? Это случилось не на твоей территории. Твою собственность не повредили и не уничтожили.

— У меня другие причины желать прекращения этого.

— К примеру? Ты двигаешься также быстро, как я. Можешь перегнать что угодно. Можешь натырить еще запасов взамен тех, которые замерзли. Так в чем же дело?

— Стены между нашими реальностями были уничтожены на Хэллоуин. С тех пор многое изменилось. Человеческие законы физики больше не законы, они всего лишь приятные воспоминания. Возможно, части реальности Фей спонтанно проявляются, просачиваются в нашу реальность. Возможно, это происходит случайным образом, мгновенно и без предупреждения. Я не видел удивления на лицах своих замерзших. Сведи фрагменты картины воедино. Как тебе? Даже для тех, кто способен двигаться, как ты и я.

Я выпрямляюсь, как натянутая струна, обе мои ноги на полу, я вся внимание, и мне чертовски не нравится вывод.

— Ты хочешь сказать, что если это случится на том месте, где я стою, то я умру за долю секунды. Даже не успев осознать. Просто умру! — Я сжимаю кулаки. Я так испугана, что меня тянет подраться с кем-то прямо сейчас.

— Именно. Мгновенная смерть. Без предупреждений. Без осознания. Не знаю, как тебе, а мне это противно до охренения.

Никакой вспышки славы, никаких великих битв! Я умру совершенно бессмысленной смертью. Хуже того, я даже не пойму, что происходит. Ну и фигня же получится: всю жизнь ждать смерти и даже не понять, что она пришла! Мне кажется, Смерть — это как последний уровень в компьютерной игре. И если то, что говорит Риодан, правда, я замерзну, так его и не пройдя. Я хочу пройти последний уровень, когда до него доберусь. Я хочу испытать все на полную — даже умирание.

Я на сто десять процентов включаюсь в процесс решения этой загадки. Еще пятьдесят погибших в сочетании с вероятностью совершенно бессмысленной смерти — мощная мотивация. Тебе никогда не попасть на страницы истории, если не уйдешь громко и ярко. Я размышляю и перекраиваю соображения.

— Ну, прежде всего, люди в твоем клубе были заняты. Их пытали, их убивали, так что понятно, как они могли не заметить, что умирают неожиданным и странным образом, а во-вторых, я не могу сказать наверняка, как выглядит удивление на лицах Невидимых. Но у меня есть идея: я сейчас спущусь, убью парочку, и мы соберем эмпирические данные.

Я не собираюсь говорить ему, что утром, выйдя отсюда, уже отловила и убила десяток разных видов, чтобы проверить, как они удивляются. Лица у них работают совсем не по-человечески.

Поскольку он отказывается снисходить до ответа, я говорю:

— Еще три места? Что, если этот чертов процесс ускоряется? Скоро могут возникнуть десятки ледяных точек. Учитывая, как это происходит, каким фигом нам это остановить?

— Все, что замерзло вчера, находится в нескольких часах езды друг от друга. Два места уже взорвались.

Я вскакиваю на ноги.

— Чувак, нужно добраться до третьего, пока и оно не взлетело на воздух!

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

«Жизнь — это шоссе, я хочу мчаться по ней ночь напролет»[22]

Я в медленном режиме шагаю по мосту Хафпенни.

На последней ледяной выставке мы не заметили ничего нового. И, как другие, то место взорвалось вскоре после нашего приезда. Я стоп-кадрировала оттуда сквозь шрапнель телесного цвета, притворяясь, что это вовсе не осколки пальцев и лиц тех, кого я не смогла спасти.

Новые замороженные места на первый взгляд тоже не имеют между собой ничего общего. Два подвальных паба, из тех, что раньше были разбросаны по всему городу, и фитнесс-центр, где три человека замерзли во время занятий йогой — так и застыли над хрустальными чашами. Странно, правда? Люди занимаются йогой даже в такие времена!

Итак, к этому моменту я видела подземный клуб в Честерсе, склад на окраине города, два крошечных паба в самом городе и фитнесс-центр. Люди, Невидимые, Королевские стражи встречались в одних местах и не встречались в других, так что происходящее не нацелено на определенную личность вроде Риодана и вообще определенную группу жертв. С каждым новым местом все это больше похоже на случайность, спонтанность.

Я волочу ноги, чего обычно не делаю, — я напряженно думаю, а когда я глубоко задумываюсь в скоростном режиме, то много на что натыкаюсь. Синяки уже блекнут, и иногда я стараюсь хоть денек походить с кожей нормального телесного цвета. Я слишком на взводе, чтобы спать. Иногда такое случается, и ничего с этим не поделаешь, остается только выработаться в ноль. Нужно что-то делать, иначе я просто сведу себя с ума.

Я нахожу Танцора в его любимом угловом пентхаусе на южном берегу реки Лиффи. Две внешние стены полностью стеклянные, от пола до потолка, и выходят на улицы. Когда я туда добираюсь, он лежит на спине, сняв рубашку и растянувшись на ковре, и греется на солнышке. Глаза у него закрыты, очки лежат на полу рядом.

Танцор однажды превратится в крупного парня, если наберет вес. В последний раз, когда мы мерили друг друга, он был на четырнадцать дюймов выше меня, тощий и жилистый. Он забывает поесть. У него темные, слегка волнистые волосы, которые он не стрижет, пока они не начинают мешать, а потом просит меня их подрезать. Они мягкие. Мне нравится, когда они длиной ему до подбородка, как сейчас, и убраны с его лица. Когда Танцор носит очки, то есть почти все время, когда не спит, у него же близорукость (он терпеть не может свои очки и до Падения Стен собирался сделать лазерную коррекцию зрения), он выглядит типичным гиком. Но я ему этого не скажу! Мне нравятся его руки. И ноги у него длиннющие! А глаза у Танцора не зеленые и не голубые, они аквамариновые, как что-то из страны Фей. И ресницы у него красивее моих.

Когда я вижу его, я не говорю: «Чувак, где ты был, я начала волноваться», потому что мы с Танцором никогда такого не говорим. Он в одиночку выжил после Падения Стен. Я тоже. И я не говорю: «Что случилось в ту ночь, когда Риодан пришел и забрал меня, куда ты тогда исчез?» Это неважно. Сейчас мы здесь. Мы подсознательно чуем, что рано или поздно друг к другу вернемся.

Он привстает на локте, когда я закрываю дверь. Он знает, что это я, потому что мне пришлось разрядить десять ловушек по пути сюда. Никто другой не смог бы справиться и с одной, не врубив систему сигнализации. Кроме Риодана, который, похоже, исключение из всех правил вообще.

Сердце слегка сжимается, когда я на него смотрю. У меня нет родственников, но я считаю, что он мне как брат. Я с нетерпением жду встречи с ним, чтобы рассказать, какие у меня возникли идеи, что я видела, и выслушать его. Иногда при встрече мы можем говорить часами и так волнуемся, что начинаем запинаться, пытаясь сказать все слишком быстро и одновременно. Я размышляю, стоит ли рассказывать ему о замороженных местах и тайне, которую я пытаюсь разгадать, но я не хочу, чтобы Танцор светился на радаре Риодана сильнее, чем сейчас. Одно то, что Риодан в курсе о его существовании, сводит меня с ума. Я хочу, чтобы Танцор был в безопасности. Я его знаю. Если дать ему малейший намек на большую загадку вроде этой, он начнет шарить по всем возможным местам и вполне может погибнуть. Неважно, насколько он умен и как он меня впечатляет. Риодан хуже Падения Стен и рассыпающегося мира. Если он не захочет, никто не выживет.

— Мега, я тут думал…

— Стоп! Мне нужно будет печатать экстренный выпуск «Дэни дейли»?

— Возможно.

Он улыбается, и я улыбаюсь в ответ. Танцор, когда думает, выдает потрясающие результаты. Вы не поверите, какие бомбы он делает. Мы иногда просто для развлечения что-то взрываем. Ну, знаете, места, которые все равно надо взорвать, вроде убежища Теней или норы, куда они обязательно однажды вернутся, как перелетные птицы в свое гнездо, если его оставить на месте.

— Ты подала мне идею насчет детишек Папы Таракана, — говорит он.

— Ага? — Я вытягиваюсь на солнышке рядом с ним и тоже приподнимаюсь на локте, чтобы лучше его видеть. Мне нравится рассматривать его глаза без очков. Это редкое удовольствие.

— Ты знаешь, сколько они могут прожить вне тела, Папы или человека?

— He-а. Танцор, я наконец нашла «Крик-4». Хочешь сегодня глянуть?

— Вчера его смотрел, — отсутствующе бормочет он, ероша пальцами волосы, так что они встают дыбом, придавая ему забавный и классный вид. По его расфокусированным глазам я вижу, что он полностью ушел в свои мысли и не обращает внимания на происходящее. С ним такое часто бывает.

— Смотрел его без меня? — Мне обидно. Мы с Танцором любим фильмы ужасов. Мы тоннами их смотрим, потому что нам от них смешно. И можно глянуть на мир отстраненно. Мы уже давно охотились за «Криком-4». Танцор обычно не смотрит кино без меня, по крайней мере я такого не помню.

— Но я пересмотрю. Он классный.

— Здорово. — Мне все равно обидно, хотя причин для обиды нет. Он ведь посмотрит фильм сегодня со мной. Ну и что, что не в первый раз? Ну и что, если он вдруг смотрел этот фильм с кем-то другим? Мне же это неважно. То, что происходит, когда меня нет, не мое дело.

— Что насчет Папы Таракана?

— Взрывать их бесполезно. Сжигать тоже. Но что, если мы не позволим им вернуться в тело? В любое тело. Человеческое или их собственное. Разве это не решит проблему? Наша цель: не дать им забраться внутрь множества людей. Они бессмертны, а твое время слишком ценно, чтобы гоняться за тысячами тараканов с мечом наперевес. Так что я подумал: а как насчет плотного, совершенно непроницаемого пластикового спрея? Залить их пластиком со всех сторон и не давать ни с чем соединиться. Я уже начал работать над формулой. Как только закончу, мы можем наполнить те маленькие распылители для удобрений, которые свистнули из хозяйственного магазина, и проверить. Я уже прикрутил подходящие насадки.

Так вот где он был. А когда закончил работу, просто посмотрел фильм, чтобы расслабиться. И никаких проблем.

— У меня есть смесь, которая застывает толщиной в четверть дюйма. Я все еще пытаюсь довести ее до состояния геля с идеальной прочностью затвердевания. Кажется, я выяснил способ добавить в нее железа, не делая слишком плотной. Как сегменты крепятся к Папе? Щупальцами? Присосками? Как они пробираются под человеческую кожу? Можешь поймать мне парочку для экспериментов?

— Ты крут, так и знай, — говорю я.

— Нет, это ты крута, — отвечает он и улыбается, и мы еще несколько минут препираемся, кто из нас круче. Он считает меня крутой, потому что я реально могу их поймать. Я родилась со своими способностями. А Танцор всегда думает, пытается найти способ все улучшить. Он выжил осенью без всяких особых сил и без друзей, что меня, честно говоря, восхищает.

Мы расслабляемся на полу, потому что солнце в Дублине редкость, и говорим обо всем, кроме того, где я была и где был он. Я не говорю ему, что почти четыре дня провела в темнице, а он не спрашивает. Это мне в нем и нравится. Друзья не строят друг другу клеток.

Мы смотрим, как солнце движется по небу, иногда он поднимается и приносит мне еду. Рассказывает, что проверял магазины и почти все они были вычищены до пустых полок. Мне трижды приходится спохватываться, чтоб не проговориться по поводу заледеневших ребят, которых я видела.

Когда время подходит к семи, я начинаю ерзать, и это меня бесит, потому что я не хочу уходить, но кто-то тянет меня за поводок, и я просто должна. Мне нужно добраться до Честерса пораньше, чтобы не столкнуться с Мак, но не слишком рано, чтобы Риодан не начал по этому поводу выступать.

Я вздыхаю.

— Мега, тебя что-то беспокоит? — спрашивает Танцор.

— Просто нужно кое с чем разобраться.

— Я думал, мы с тобой посмотрим фильм. В аэропорту я нашел коробку «Скиттлз». И вяленое мясо. Круто же.

Я хлопаю себя по лбу. «Скиттлз», мясо, кино. Ну о чем я думала, говоря: «Эй, давай посмотрим фильм». Мои ночи больше мне не принадлежат. Кто-то другой теперь ими правит. Это не просто горькая пилюля. Для меня, с моим характером, это просто капсула с ядом в зубной пломбе. Неважно, хочу ли я работать над ледяной загадкой и спасать невинных людей от смерти. Я просто не могу терпеть Риодана, диктующего мне, когда, как и где я буду работать. От этого вообще не хочется ничего делать. Я ненавижу, когда меня контролируют.

Я не могу не пойти в Честерс: я не знаю, что Риодан сделает с Джо, если я не покажусь там сегодня, и не собираюсь рисковать, чтоб это проверить. Он ведь вполне может вломиться сюда, разбить телевизор и DVD-плеер, схватить Танцора и утащить его в темницу. Мне не угадать, как этот чувак себя поведет.

Но я совершенно точно знаю, что одно он будет делать наверняка.

Портить мне жизнь.

Я влетаю в кабинет Риодана.

— В моей жизни уже хватило клеток, — выпаливаю я. Всю дорогу сюда я репетировала, проговаривая в голове все, что думаю о том, как это нечестно. — Он поднимает глаза от бумаг. — Бумаги! Чертовы эти пачки! Ты только этим и занят? Неудивительно, что тебе так хочется меня видеть. Твоя скучная жизнь прямо расцветает с появлением обалденной Мега. — Я так злюсь, что начинаю вибрировать, и бумага взлетает с его стола от поднятого мной сквозняка. Когда я сильно злюсь, я вроде как смещаю воздух. Как Феи, но только чуть-чуть, и на температуру я не влияю. Иногда это пугает людей, выводит из равновесия. Раньше пугало до жути и Ро.

Он ловит листок налету.

— Что-то не так.

Ну как он это делает? Как задает вопросы, которые не звучат как вопросы? Я пробовала, но это не так-то просто. Голосовые связки автоматически меняют интонацию. Я даже пыталась себя перепрограммировать. Не потому что собираюсь вести себя, как он (и уж точно не тогда, когда он рядом). Но ведь неплохо же себя испытать, справиться с собой. Научиться самоконтролю.

Волосы облаком взлетают вокруг моей головы, лезут в глаза. Я обеими руками их убираю и жалею, что не осталась с Танцором — есть мясо и оттягиваться за фильмом.

— Ага! Например, у меня может быть своя жизнь! У меня могут быть планы, которые не стыкуются с твоим дурацким правилом «будь на работе ровно в восемь»! Никто же не работает все ночи напролет! Может, я хочу пару отгулов, чтобы заняться тем, чего я хочу. Я что, о многом прошу, что ли?

— У тебя свидание.

Еще один не-вопрос, но слово «свидание» и последующая мысль о Танцоре заставляют меня выпалить:

— А?

Риодан поднимается и нависает надо мной. Я живу в мире, где все люди выше меня, но Джо говорит, что я еще вырасту. Я часто меряю свой рост. Не хочу застыть на пяти футах с двумя четвертями дюйма.

— Ты упомянула о планах. Не уточнив.

— Тебя, блин, не касается.

— Меня все касается.

— Не моя личная жизнь. Она потому и называется личной.

— Дело в твоем маленьком бойфренде.

— Не говори о нем. Даже не думай. И он не маленький. Прекрати его так называть. Он однажды будет больше тебя. Вот подожди, и увидишь.

— Сейчас не время играть в домик и жаться по поводу пацана, который не знает даже, что делать с собственным членом.

Он только что заставил меня подумать о члене Танцора. И от мысли этой мне настолько неуютно, что я начинаю перепрыгивать с ноги на ногу.

— Кто тут говорит о членах? Я просто хотела посмотреть сегодня фильм!

— Который.

— Да какая вообще разница?

Он смотрит на меня.

— «Крик-4». Доволен?

— Не особо хорош.

— Танцор сказал, что неплохой, — возражаю я. Все, что ли, уже смотрели, кроме меня?

— Ему виднее.

— У тебя проблемы с Танцором?

— Да. Он причина, по которой ты сегодня в дерьмовом настроении, а мне приходится иметь с тобой дело. Так что разберись с дерьмовым настроением, или я разберусь с Танцором.

Моя рука тянется к рукояти меча.

— Даже не думай пытаться отнять у меня что-то мое.

— Не заставляй меня.

У него выдвигаются клыки. Я качаю головой и присвистываю.

— Чувак, что ты такое?

Он долго и внимательно на меня смотрит, и я замечаю в его глазах что-то… Я почти понимаю, но оно ускользает. Это вроде бы знакомый взгляд, но я просто не могу уловить его суть. В маленьком закрытом кабинете сквозняка больше, чем могла бы сделать я одна, и я понимаю, что он тоже вибрирует. Мне начинает надоедать. Есть хоть что-то, что я умею, а он нет? Когда я смотрю на стеклянный пол, я понимаю, что все под нами движутся в замедленном режиме. Мы оба стоп-кадрируем. Я не осознавала, что разогналась в быстрый режим.

Он замедляется первым.

Мне, чтобы справиться с характером, требуется еще секунда. Когда я замедляюсь, я падаю на стул и свешиваю одну ногу. И объявляю военное положение на языке, известном всему человечеству. Язык жестов мне родной.

Риодан напоминает океан. Он то, что он есть. И не собирается меняться. Бесполезно драться с прибоем. Он накатывает. И отступает. На нем можно кататься. Он держит меня за шкирку и не собирается отпускать.

— Так чем сегодня займемся? Босс. — Последнее слово я произношу как можно противнее.

Опять этот взгляд. Загадка. Иногда я читаю его как открытую книгу, иногда же вижу только лицо: два глаза, нос и рот.

Я закатываю глаза.

— Что?

— Что-то появится. Я тебе сообщу. — Он возвращается к бумагам, игнорируя меня. — Можешь идти.

Я выпрямляюсь на стуле.

— Правда? Ты серьезно?

— Брысь из моего кабинета, детка. Иди смотри свой фильм.

Я рвусь к двери. Распахиваю ее.

— Но берегись ледяных точек. Я слышал, они смертельно опасны.

Я замираю на пороге и снова злюсь на все на свете. У меня на секунду возникло счастливое чувство, и тут же он это чувство пришиб.

— Ты просто не мог этого не сказать. Не мог сдержаться, да? Ты не можешь видеть парад и не устроить над ним дождя. Знаешь, чувак, некоторые люди умеют наслаждаться парадом, несмотря на всякие там дожди.

— Мудрый человек вначале устраивает свою жизнь, а потом наслаждается ею. А дурак умирает, наслаждаясь.

«Скиттлз», мясо, Танцор, называющий меня по имени… Я распечатываю шоколадный батончик, перепрыгивая с ноги на ногу.

— А что, если мудрый человек так и не добирается до части с удовольствиями? — Меня впереди ждет много чего. Но иногда я хочу просто быть собой. Четырнадцатилетней и свободной.

— Возможно, мудрый человек знает, что быть живым и есть удовольствие.

— С прошлой ночи что-то еще замерзло? — Я должна была промолчать. Не должна была спрашивать. Груз ответственности падает мне на плечи, когда Риодан кивает.

И он втирает соль в мою рану.

— Но, возможно, тебе повезет, ты посмотришь фильм со своим маленьким бойфрендом, и ничего с тобой не случится. Плюс ситуации в том, что, даже если случится, ты этого не узнаешь.

Потому что мгновенно умру. Плюс, блин. Риодан знает, на какие кнопки жать.

Я закатываю глаза, закрываю дверь и сажусь обратно. Четырнадцать лет мне будет попозже. В следующем году, наверное. Когда мне исполнится пятнадцать.

Не поднимая глаз, он говорит:

— Я же сказал, брысь отсюда, ребенок.

— Отменяй свои планы, чувак. Люди умирают. У нас есть работа.

Фиговое оказывается место — далеко за южной окраиной Дублина, там, где начинается сельская местность.

За хибаркой (непонятно, как она не рушится) с покосившимся крыльцом и крышей, которая скалится, как беззубый рот, замерзли мужчина, женщина и маленький мальчик. Они стирали тем старым способом, который использовала Ро, когда стирала свои мантии. Говорила, что так она воспитывает смирение. В свинячьем теле старой ведьмы не было ни капли смирения, и ни единого доброго волоска не было на нем.

Руки мужчины примерзли к древней стиральной доске, а на плечах заледенела странная железная штука, словно корсет, которым поддерживают голову при сломанной шее. Ребенок застыл, колотя ложкой по дну разбитого горшка. Я не позволяю себе долго на него смотреть. Мне жутко больно оттого, что они умирают. Он ведь даже пожить не успел. Женщина замерзла, поднимая рубашку из ведра с мыльной водой. Я стою на краю лужайки, дрожу, впитываю детали, которые могу рассмотреть с расстояния, и готовлюсь стоп-кадрировать внутрь. Если эта картинка поведет себя как остальные, скоро тут все взорвется.

— Как ты об этом услышал? — Пабы, я понимаю, даже фитнесс-центр, потому что они в Дублине, а Риодан знает обо всем, что происходит в городе. Но это же просто фермеры, которые стирают в своей деревеньке.

— Я слышу все.

— Да, но как?

— Моя предыдущая реплика должна была оборвать поток твоих вопросов.

— Чувак, свежие новости: «должно было» со мной не работает.

— Наблюдения.

— Они осознали, что происходит, чем бы это ни было. — Отчего я чувствую себя намного лучше. Можно не беспокоиться о том, что я умру без предупреждения. Мальчишка с ужасом смотрит на горшок, который держит, у взрослых открыты рты, искажены лица. — Они заметили это и закричали. Но почему не побежали? Почему она не уронила рубашку, которую стирала? Не понимаю. Их заморозило сначала слегка, а потом насмерть? Они могли только среагировать, но не двигаться? Оно подкрадывается сзади?

— Мне нужны ответы, детка, а не вопросы.

Я выдыхаю. Изо рта идет пар, но не замерзает.

— Тут не так холодно, как в других местах.

— Это место заморожено раньше. Оно тает.

— Откуда ты знаешь?

— На кончике носа у мужчины собралась капля конденсата, которая вот-вот упадет.

Я щурюсь.

— Не вижу я твою вонючую каплю. И ты не можешь видеть с такого расстояния. — У меня суперзрение, но я ее не вижу.

— Завидуешь, детка. — Последнее слово он произносит чуть выше, чем первое, как делает иногда, чтобы меня повеселить. И в его голосе улыбка. Она бесит меня еще больше.

— Да никак ты, блин, не можешь отсюда увидеть каплю воды!

— А вторая скользит между грудей женщины. Прямо над родинкой на ее левой груди.

— Чувак, ты не можешь видеть настолько лучше меня!

— Я все могу намного лучше тебя. — Он смотрит на меня с выражением, которое я часто вижу в зеркале.

И я оказываюсь в полном дерьме.

— Тогда, наверное, тебе не нужна моя помощь, и я просто трачу здесь время. — Я разворачиваюсь и топаю обратно к «Хамви». Но не успеваю сделать и пяти шагов, как он загораживает мне путь и нависает надо мной, скрестив руки на груди и странно на меня глядя. — Не в настроении, Риодан. Уйди с дороги!

— Чужая потребность в тебе отравляет.

— Быть нужной здорово. Это значит, что ты важен.

— Это значит, что существует дисбаланс силы. До Падения Стен вокруг полно было паразитов. Не ты отвечаешь за то, что мир становится всего лишь более жизнеспособным.

— Конечно я. Это участь самых одаренных.

— Ты можешь попросить меня тебя обучать.

— Чего? — Ночь быстро становится жутко странной. — Обучать — типа давать уроки или что? Как называется курс? «Ты Тоже Можешь Стать Социопатом»?

— Больше похоже на занятия выпускного класса.

Я начинаю хихикать. Его чувство юмора подкупает. Но потом я вспоминаю, с кем говорю, и прекращаю.

— Ты хочешь быть быстрее, сильнее, умнее. Попроси меня научить тебя.

— Я не буду тебя ни о чем просить. И да, ты можешь быть быстрее и сильнее. Пока. Но не умнее.

— Выбор за тобой. Но разворачивайся, потому что ты не уходишь. Сейчас ночь, а ты знаешь, что это значит.

— Что вокруг темно?

— Что ты со мной до рассвета.

— Почему до рассвета? Ты вампир, или зомби, или еще что-то такое, что солнца не любит?

Он стоп-кадрирует прочь и двигается по замороженной сцене.

— Мне нравится секс на завтрак, детка. Я ем рано и часто.

Я, блин, прокручиваю в голове нормальные мысли о замороженных людях и том, как он меня бесит, и тут он прямо впечатывает мне в мозг секс на завтрак и все такое, отчего мои гормоны сходят с ума, как с ними иногда бывает, и начинают проигрывать в моей голове образы — один хуже другого. Но я не собираюсь закрывать свои внутренние глаза, потому что на самом деле этого не существует, а гормоны штука непредсказуемая и упрямая. Еще хуже меня.

Я жалею, что смотрела порнофильмы и видела Риодана «за завтраком», потому что картинки очень живые и избавиться от них сложно.

Я вижу его во всех графических деталях, потому что отлично знаю, как он выглядит без одежды, — я его видела. Я знаю, как двигается его тело. У него много мускулов. И шрамов тоже. Я знаю, что, когда он занимается сексом, он смеется — так, словно мир идеальное место. И когда он так смеется, у меня руки сжимаются в кулаки, потому что мне хочется прикоснуться к его лицу — его радость настолько живая и плотная, что ее можно собрать в горсти. Там, на четвертом ярусе, у меня была куча дурацких, странных, поганых мыслей. Я бы отлупила себя по заднице за то, что смотрела. Не понимаю гормонов. Не понимаю, почему эти вредные мелкие гады вообще реагируют на такого старого чувака.

— Ты идешь?

Я мысленно встряхиваюсь, собираюсь и раскачиваюсь.

Ничего не происходит.

— Да вы издеваетесь, — бормочу я.

— Детка, почему ты все еще там? — Он стоп-кадрирует от ледяной троицы. — Это может взорваться в любую секунду.

Я не двигаюсь, надеясь, что бабахнет прямо сейчас, чтобы он не заметил, как я опять потеряла свои суперсилы.

— Мне нужно, хм, сходить в… ну… — Я указываю на кусты за спиной. — Слегка уединиться. Скоро приду.

Как я и надеялась, стирающие люди взорвались, пока я в кустах притворялась, что писаю.

Поездка обратно в Дублин была долгой и прошла в молчании.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

«Я самая худшая часть тебя»[23]

Я на крыше дома, через улицу от груды бетона, искореженного металла и битого стекла, которая раньше была Честерсом. Теперь клуб находится глубоко под землей. Обычно туда выстраивается очередь в пару кварталов, но сейчас четыре часа утра, и все, кто хотел, попали внутрь около часа назад. Наверное, это значит, что внутри погибло достаточно людей. Я не видел, чтобы оттуда выходили.

Подъезжает черный «Хамви».

Его я и ждал.

Раньше я ненавидел высоту, что смешно, поскольку сам-то я горец. Точнее, был им.

Я привыкаю к высоте. Вид лучше, видно дальше, а сам ты все равно что невидим. Люди редко смотрят вверх, даже в такие времена, когда должны бы поглядывать, потому что никогда не знаешь, кто над тобой в небе готовится подкрепиться. Охотник. Или Тень. Или я.

Я смотрю, как она выходит из «Хамви». Перепрыгивает с ноги на ногу на ходу, двигается одновременно в стороны и вперед, ест на ходу батончик. Никогда не видел никого с подобным количеством энергии. Ее волосы сияют рыжим пламенем под луной. И кожа почти что светится. У нее тело подростка и длинные ноги. Ее лицо как тонкий фарфор, выражения на нем меняются, как татуировки Невидимых под моей кожей.

Но что меня цепляет, так это сердце девочки.

Он большой и нависает над ней. Твердое лицо. Твердое тело. Твердый шаг. Они не смотрятся вместе. Они говорят. Она все время смотрит на него так, словно он играет на остатках ее терпения. Хорошо. Ее рука парит над рукоятью меча, и я знаю, о чем она думает. Честерс ей отвратителен. Она с трудом выносит необходимость находиться в одном месте с Феями и не убивать их. Она их ненавидит. Всех.

К этой категории скоро буду относиться и я.

Владелец Честерса смотрит вверх.

Я стою глубоко в тени крыши, набросив легкий гламур, — новая способность, которую я пока еще только тестирую, пытаясь сделать свое лицо более терпимым для нее.

Я сосредоточенно проецирую сюда абсолютное полотно ночи и пустоты, чтобы он меня не увидел.

Он смотрит прямо на меня, и лицо его принимает надменно-наглое выражение, но он выглядит так практически всегда. Я уже прихожу к выводу, что он мог ощутить возмущение на крыше, но не мог увидеть меня, и тут эта сволочь высокомерно мне кивает.

Волна ярости омывает меня — густой, насыщенной, обволакивающей ярости, и на несколько секунд я оказываюсь в темном месте, где только лед, злоба и запустение, и мне там нравится. Я рад, что становлюсь принцем Невидимых. Я рад открывшейся силе.

Я говорю: да будет война.

Запрокидываю голову и перебрасываю гриву волос через плечо. Обрезать их бесполезно. Я сплю, просыпаюсь, и вся шерсть снова на месте. Я поднимаю лицо к луне и жадно вдыхаю. Мне хочется упасть на четвереньки и завыть, как воет дикий зверь, пьяный от голода и силы, зверь, который может трахаться дни напролет без передышки, если сумеет найти кого-то достаточно выносливого для такого марафона. Я хочу зазвенеть луне, как Невидимый, и услышать в ответ ее звон. Я чую запах желания, секса и голода, и все это так чертовски сладко — человечество, которое созрело для жатвы, для игры и для еды! Я поправляю член в джинсах. Болезненно твердый. Ага, а Земля круглая.

Снова смотрю вниз, и мои глаза сужаются. Сапоги покрываются инеем. По крыше расползается белый круг — радиусом футов пятнадцать. Я широкими шагами иду к краю крыши, и снег хрустит под ногами. Я следую за ними вокруг здания. Все будет намного проще, когда мне не придется идти пешком.

Он совсем не тот, кем притворяется рядом с ней.

Я все время за ним наблюдаю. Я буду рядом, когда он перестанет притворяться. Я буду ее бронежилетом, ее щитом, ее гребаным падшим ангелом, хочет она того или нет. Он притворяется почти человеком. Человек он не больше, чем я. Он притворяется милым, словно с ним безопасно находиться рядом, словно клыки у него просто так, для виду. Ровно до того момента, когда это становится не так.

Дьявол в деловом костюме, он пользуется своим временем, собирает информацию, обдумывает ее, а когда принимает решение, молоток опускается, и все, кто раздражал его, противостоял или просто не так дышал, — умирают.

Ее не минует такая судьба. Он никого не пощадит. Его волнуют только он сам и ему подобные.

Она считает, что он не зверь, как Бэрронс. Что он более цивилизован. Она права, лоска у него больше. Но от этого он становится только опаснее. С Бэрронсом ты ожидаешь большой подставы. С Риоданом не понимаешь, чего и ждать.

Он ведет себя с ней так, словно ей четырнадцать, а он нормальный взрослый, который взял ее под крылышко. Словно ему нужны ее навыки детектива, как Бэрронсу нужна была Мак, и она, как и Мак, на это ведется. Он выкладывает костяшки домино так, чтобы они легко посыпались, когда он решит их толкнуть, он бережет энергию, чтобы не пришлось охотиться за ней, когда он решит ее убить.

У таких ублюдков для женщин отведена лишь одна роль. А она еще недостаточно взрослая. Пока. Я не могу решить, что хуже — то, что он убьет ее, пока она не выросла, или дождется и сделает ее одной из бесконечного ряда своих любовниц.

Она не из тех, кому место в этом бесконечном ряду. Такую, как она, можно встретить единственный раз в жизни. И если облажаешься с ней, тебя ждет особое место в аду.

Она вдруг уносится от него далеко вперед. Она злится. Я улыбаюсь.

Вытаскиваю нож, завожу руку за плечо и чешу им спину. Кровь щекочется. Я вздыхаю с облегчением, но это ненадолго. И спать хреново. Спина зудит все время, а человеческие лекарства на меня не действуют. Я выгибаюсь, чтобы удобнее было чесаться.

Нож с глухим звуком натыкается на кость. Я пилю ее зазубренным лезвием, но не могу добиться нужного угла. У меня нет друзей, которые были бы мне рады, нет никого, кто предложил бы помощь. Я пытался уговорить папу отрезать их с моей спины. Он сказал, что они соединяются с позвоночником и это меня убьет. Я не верю. Ничто меня не убьет. А они зудят. И я хочу отделаться от них почти так же сильно, как начинаю хотеть ими пользоваться.

Хреновы крылья.

Как все забавно вышло. Дэни убила принца Невидимых, чтобы спасти Мак, а я превращаюсь в его замену. Но это не ее вина. Мак виновата. В том, что ее нужно было спасать. Позже она заставила меня съесть то, к чему я в своем уме ни за что не прикоснулся бы.

Интересно, будут ли мои крылья такими же огромными, как у Крууса. И каково это будет — лететь в ночном небе с ним и двумя остальными. Иногда ко мне приходят видения о том, как мы, четверо, кружим над городом, черные крылья взбивают воздух, заполняют небо, окутывают мир. Я слышу звук, который издаем мы четверо, звон из глубины наших тел. Есть особая песнь принцев Невидимых, от которой стынет кровь, иногда она звучит у меня в голове, когда я сплю. Зов Дикой Охоты горит в моей крови.

Я возвращаюсь к углу маленького кирпичного здания, на крыше которого стоят тепловые насосы, и трусь спиной об угол, чешусь, наблюдая, как они движутся в направлении металлической двери прямо в земле.

Он поравнялся с ней, и теперь они идут рядом.

Она скользит сквозь ночь. Он пробивается, как боксерская перчатка с лезвиями на костяшках. Там, где проходит она, мир становится лучше. Он же оставляет кровавые следы и кладбища костей.

Он поднимает дверь, свет рвется из дыры в земле, и она спускается — мой ангел спускается в грязный ад.

Он приседает на корточки на краю и смотрит ей вслед. На секунду мне становится видно настоящее выражение его лица.

От которого мороз пробирает даже такую ледяную тварь, как я.

Мне знакомо это выражение. Я видел его на собственном лице.

А потом этот сукин сын смотрит вверх, на меня, и в этот раз я не сомневаюсь в том, что он меня видит. Он смотрит прямо на меня и с издевательской улыбкой склоняет голову. Я отвечаю холодным кивком, который говорит: «Да, да, я тоже тебя вижу. Берегись».

Я не могу понять, настоящее ли то, что он мне показал, или это одна из его игр. Его не зря называют мастером манипуляций. Бэрронс проламывает головы. Риодан выворачивает их наизнанку.

Бэрронс тебя выпотрошит. Риодан заставит выпотрошиться самостоятельно. Он нажимает на кнопки и тянет за ниточки, дирижируя ситуацией по личному, холодному плану социопата.

Мне больше нравилось думать, что он собирается просто убить ее.

Я прекращаю чесаться.

Мне нужны эти крылья. С ними будет удобнее принять бой.

Риодан теперь ходячий мертвец.

Если он не всерьез показал мне то, что показал, если он играет со мной — он выбрал не того принца Невидимых. Я убью его задолго до того, как он соберется убить ее. Я знаю, как ведут себя такие, как он. Я сам становлюсь таким.

Если он был серьезен, то тем более обратился не по адресу. Потому что, если это правда, он видит в ней то же, что вижу я.

Он знает, что ее стоит ждать.

И когда придет время, он собирается стать для нее единственным. Вот почему он держит ее при себе. Для тех, кто живет вечно, пара лет не слишком долгий срок.

Если речь идет о том, кого действительно стоит ждать. О девушке, которую можно встретить лишь один раз в жизни.

Пара лет для таких, как мы, — мгновение ока. Женщины сдаются нам, ломаются с легкостью гнилых тыкв после Хэллоуина. Секс для меня перестал быть чем-то легким. Я всегда сдерживаюсь. Человеческие женщины слишком хрупкие.

Но не эта.

Он видит ее так же, как я: в семнадцать, двадцать, тридцать. Поверх нее четырнадцатилетней он видит женщину, в которую она превратится.

И собирается ее получить.

Через. Мой. Хренов. Труп.

А я не могу умереть.

Но я знаю, что один подобный ему недавно умер, и знаю как.

Я слышал, что в небе над ночным городом летает Охотник, который любит элиту Невидимых.

Скоро у меня будут крылья, чтобы его найти.

Мои суперсилы возвращаются в трех кварталах от Честерса. Я знаю, потому что всю дорогу назад пыталась стучать пальцем по бедру — на суперскорости. И наконец получилось. У меня пока что не выходит двигать только глазами, как делает Риодан, но я тренируюсь, и определенные части тела удается ненадолго ускорить. Единственная проблема в том, что в месте соединения ускоренного элемента с телом все сводит, словно я перенапрягаю мышцы и они начинают возмущаться, типа «что за фигню мы тут делаем», конфликтуя друг с другом.

Но я не рискую ехать в «Хамви» с чуваком, который будет счастлив узнать, что иногда я становлюсь беспомощной, и при этом практиковаться в стоп-кадрировании всем телом. Если он резко затормозит, я вылечу через ветровое стекло и к обычным моим синякам на несколько дней добавятся порезы.

Я с раздражением смотрю на него.

— Почему на тебе никогда нет синяков? — Что же он такое? Исключение по всем пунктам? Если так, то к чему отнести меня? Я не узнаю ответа, потому что не вхожу в его внутренний круг. И ладно. Вот уж куда мне не хочется.

— У тебя какой-то волшебный бальзам, а, чувак? Если так, было бы честно им поделиться.

Он останавливается у обочины перед Честерсом. Я выпрыгиваю из «Хамви» в тот же миг и тут же начинаю перескакивать с ноги на ногу и в стороны между каждым шагом, убеждаясь, что снова нормально функционирую. Ни за что не войду в Честерс без своих суперсил. Я разворачиваю шоколадку, проглатываю и тут же сжевываю еще три, набираясь энергии про запас.

— Мы разве на сегодня не закончили? Что тебе еще от меня нужно? — Я только что провела целый час в электрифицированной жестянке с Риоданом. После того, как потеряла свои силы. Он заполняет собой замкнутые пространства, словно в его шкуру засунули десяток человек. И злится на меня за то, что я не осмотрела то место до взрыва. Я тоже на себя злюсь, но у меня просто не было выбора. Без своих сил я и близко к замороженным не подойду. Поездка была мерзкая. Я хочу побыть немного одна или с Танцором. С ним я подзаряжаюсь. Зависать с ним просто и почти что идеально.

Риодан не отвечает, и я смотрю на него. Он смотрит на крышу соседнего здания, и на лице у него довольное и высокомерное выражение. Я вглядываюсь в тени на крыше, но не вижу, на что он уставился. Там ничего нет.

— Чувак, ты меня слышишь? Ау! Ты вообще в курсе, что я здесь?

Он продолжает смотреть на крышу, словно там есть что-то, чего не вижу я. Вроде той дурацкой капли конденсата, в которую мне до сих пор не верится.

— Я всегда знаю, что ты рядом, Дэни. Я пробовал твою кровь. Я все время тебя ощущаю.

Это стремно.

— То есть когда я рядом, — уточняю я.

— Как, по-твоему, я нашел квартиру твоего маленького бойфренда.

— Если ты считаешь его маленьким, присмотрись получше.

— И уязвимым.

— Прекрати о нем говорить. Он вообще не твое дело. О чем ты там начинал? Что ты, типа, можешь найти меня где угодно и когда угодно? — На этот вопрос есть правильный и неправильный ответ.

— Да.

Это неправильный ответ. Я злюсь до потери дыхания.

— Фигня. Врешь.

Он смеется и смотрит на меня.

— Хочешь поиграть в прятки, девочка? — Он мурлычет это таким голосом, которого я у него еще не слышала, и вопрос правда звучит как вопрос.

И клыки у него вылезли.

— Чувак, ну ты и странный… кто ты там есть. — Я почти растеряла слова.

Он снова смеется, и я даже смотреть на него не могу, так что отправляюсь к двери в земле, которая служит Честерсу новым входом.

Он придерживает мне дверь. Я громко вздыхаю и спускаюсь. Ненавижу Риодана.

Я иду по танцполу, кратчайшим путем направляясь к лестнице в кабинет Риодана, чтобы заняться тем, что ему там от меня надо, и тут вижу ее.

Она шагает по главной танцплощадке, Бэрронс следует за ней, и выглядят они так, словно направляются в один из тематических секторов, хотя что бы им там понадобилось? Мак все это нравится не больше, чем мне.

Я замираю.

Мне больно ее видеть. Отвратно не знать, что происходит в ее жизни. Я ненавижу то, что сделала. Но этого не изменишь, так что смысла нет все это чувствовать.

Риодан врезается мне в спину, отчего я влетаю в толпу.

— Ослеп, что ли? — огрызаюсь я, пугая попутно неуклюжих Носорогов, которые скалят на меня желтые клыки.

Как обычно, он не ведется. Его глаза снова странно дрожат, разглядывая мое лицо.

— Я думал, вы с Мак друзья.

— Мы друзья, — вру я.

— Так пойди поздоровайся.

Дерьмо, как меня бесит его наблюдательность.

— У нас вышла небольшая размолвка.

— Ни хрена себе «небольшая».

— Прекрати соваться в мои дела.

— Научись не делать такое лицо, детка. Кроме как наедине, когда тебя вижу только я. Тебе нужны серьезные тренировки. Телеграфируя вот так свои чувства, ты рано или поздно накличешь на свою голову кого-то, кто намотает твои кишки на лебедку.

— Чувак, ну кто пользуется такими словами? «Накличу»?

— Расскажи, что случилось.

Я упираю руки в бока.

— Не твое дело, и на этом беседа заканчивается. В некоторые вещи ты можешь влезть. В некоторые нет. От этой темы держись, к херам, подальше.

Он странно на меня смотрит.

— Ты сказала «хер». Не «фиг».

— Ты только это услышал из всего сказанного?

— Ты хочешь в этом деле приватности. Я тебе ее дам. Видишь, как просто. Ты хочешь чего-то, ты просишь меня. И выясняешь, что я щедр. Если со мной хорошо себя вести. Если ты вообще знаешь, как это делать.

Он проходит мимо меня к себе в кабинет.

А я не могу сдержаться и снова смотрю на Мак. Улыбаюсь и отвешиваю себе мысленный пинок за то, что это делаю. Но было же время, когда мне нравилось просыпаться в Дублине, не так, как сейчас, потому что я знала: она будет в «Книгах и Сувенирах Бэрронса», и мы снова придумаем что-то клевое. А однажды она испекла мне торт на день рождения и выбрала мне подарки, и мы смотрели фильмы и дрались спиной к спине, и у меня никогда раньше такого не было. Иногда я кажусь себе бездомной собакой под дождем и громом. Грязная и мокрая, я смотрю в окно на красивую колли, которая спит на собачьей лежанке у камина, рядом стоит миска с ее именем, и мне хочется знать, каково это…

— Блин! Возьми себя в руки, тряпчонка! — У меня зубы большой собаки и сила больших челюстей, и я знаю правила игры: останешься внутри, на тебя наденут ошейник и стерилизуют. Я беру себя в руки и начинаю стоп-кадрировать за Риоданом, но тут массовое движение в направлении Мак заставляет меня остановиться, замедлиться и посмотреть назад.

Сегодня в Честерсе наблюдается новый тип Невидимых, которые словно вылезли из фильма ужасов. Они выглядят как анорексичные личи, которые шастают по кладбищам, разбивают гробы и жрут гниющие трупы. Они укутаны в черные плащи с капюшонами, скрывающими лица, и они не ходят — они парят, скользят над полом. Я вижу проблески костей в рукавах. Под капюшонами мельком видно бледную бескровную кожу и что-то черное. Их примерно двадцать в той зоне, куда только что вошли Бэрронс и Мак. И они напоминают мне черных воронов, которые чуют приближающийся шторм и рассаживаются на деревьях в ожидании разрушений, чтобы можно было спуститься к умирающим и начать отрывать мясо от костей длинными острыми клювами. Приходит внезапная уверенность, что нормальных ртов у них нет. И такая же уверенность, что я не хочу видеть, что у них вместо рта.

Они разворачиваются к Мак как единое существо, что довольно-таки жутко, и начинают издавать чирикающий звук, от которого дрожит каждый нерв в моем теле. В Ирландии нет змей. Не потому что святой Патрик изгнал их, как некоторые болтают, а потому что это остров и тут проблемы с климатом. Когда я была маленькой, змеи меня восхищали, потому что я никогда ни одной не видела. Так что после смерти мамы, когда Ро меня освободила, но еще не начала контролировать, я взяла выходной и отправилась по музеям и зоопаркам. Я увидела гремучую змею. Когда она трясла своим хвостом, впечатление у меня было примерно такое же, как сейчас от чириканья этих тварей в капюшонах. Сухой, будто бы пыльный, треск словно будил во мне древний ответ и заставлял думать, что генетическая память существует, поэтому от определенных звуков хочется удирать, как заяц.

Что это? Почему я никогда раньше их не видела? Какова их любимая добыча? Как они питаются? Как их можно убить? И еще интереснее: почему они шарахаются от Мак, словно у нее версия бубонной чумы специально для Невидимых?

Между нами на танцполах много народу. Я не могу как следует все рассмотреть. Поэтому раскачиваюсь в ускоренный режим, проношусь мимо Лора и Фэйда, которые охраняют лестницу, не забыв ткнуть Лора локтем и захихикав, когда он хрюкает, а потом останавливаюсь на верхней площадке и смотрю вниз.

Личи чирикают громче, отплывая от Мак и Бэрронса, но именно к ней повернуты все темные капюшоны.

— Интересно, — говорит мне на ухо Риодан. — Заставляет задуматься, почему они не могут быстро свалить с ее пути. Никогда не видел, чтобы они так себя вели.

Риодан не любит Мак. Никогда не любил. Она встала между ним и его лучшим приятелем.

Я кошусь на него.

— Открою тайну, Риодан. Полезешь к ней, и Бэрронс тебя убьет. — Я чиркаю пальцем по горлу. — Вот так просто. Ты не так уж крут. Бэрронс надерет тебе зад, даже не напрягаясь.

Он слабо улыбается.

— Да чтоб меня. Ты запала на Бэрронса.

— Да ничего я не…

— Еще как да. У тебя все на лице написано. Кто угодно может увидеть.

— Иногда, босс, ты просто ошибаешься.

— Я никогда не ошибаюсь. С тем же успехом ты можешь поднять плакат «Дэни О’Мелли считает Иерихона Бэрронса классным». Мое предложение об учебе все еще в силе. Избавь себя от дальнейшего стыда. Если я вижу это у тебя на лице, он тоже может.

— Раньше он этого не замечал, — бурчу я, а потом понимаю, что сама только что призналась. У Риодана подлая привычка так вести разговор, что ты выдаешь ему все, чего не собирался говорить. — Может, я попрошу Бэрронса меня обучать, — бормочу я и отворачиваюсь от лестницы, направляясь в кабинет. Но налетаю на его грудь.

— Чувак, отвали. Я пытаюсь дойти до двери.

— Тебя не будет учить никто, кроме меня, Дэни.

Он прикасается ко мне раньше, чем я это осознаю, берет за подбородок и поднимает мое лицо вверх. Меня тут же пробирает неконтролируемая дрожь.

— Это не обсуждается. Ты подписала со мной контракт, который дает мне эксклюзивные права. И тебе не понравится результат попыток его нарушить.

Я смотрю на него и гадаю, что же за фигню на самом деле подписала. И надеюсь никогда этого не узнать.

— Мы зачем сюда пришли? Разговоры разговаривать или работать? У тебя есть для меня другое задание или нет? — И я снова оглядываюсь через плечо, проходя мимо него. Бэрронс стоит перед Мак, как щит, и я позволяю себе быструю улыбку. Риодан прав, мне нужно учиться скрывать свои чувства. Она в безопасности. Она всегда будет в безопасности, пока рядом есть Бэрронс. Мне не нужно волноваться за Мак. Разве что о том, что она может однажды сделать со мной. Но лучше волноваться об этом, а не о ней самой, так что, как по мне, все в порядке.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

«Тук, тук, стучу в двери рая»[24]

Ни фига — как оказалось, у Риодана не было для меня занятий. Не было новых замерзших мест, нуждающихся в осмотре, так что он просто заставил меня сидеть вместе с ним в кабинете.

Я хотела вернуться и исследовать обломки склада, который взорвался раньше, тщательно просеять их на предмет улик (ну и перенести мои тайники заодно), но он велел мне изучать сквозь стеклянный пол всех людей и Фей — не покажется ли мне кто-нибудь ответственным за происходящее.

Я сказала, чувак, ты же мне сам говорил, что, типа, это все происходит спонтанно, словно часть реальности Фей просачивается к нам. А теперь хочешь, чтобы я присматривалась к личностям и искала, кто на это способен? Так что мы вообще проверяем?

Он сказал — обе версии и вернулся к бумагам. Кажется, моего нетерпения он не чувствует, потому что в последнее время замерзают только люди и притом не на его территории. Если он не докажет делом, что действительно это расследует, мне придется работать над этим в личное время, а туда уже мало что втискивается.

Мак уходит довольно быстро. Похоже, ее сильно нервирует то, что происходит с ЖЗЛ. Жрущие Зомби Личи — именно так они выглядят. У них грязь и паутина на плащах — намек на то, где они прячутся. Я расслабляюсь, когда она выходит. А потом опять напрягаюсь, потому что мне приходится смотреть, как Джо работает, показывая Невидимым слишком голые ноги, что им определенно нравится. Мне бы хотелось однажды похвастаться такими же ногами, как у Джо, — стройными, с гладкой кожей, красивыми.

Без синяков!

Она все время странно поглядывает на кабинет Риодана, с тоской, словно знает, что я там. Я и не знала, что она так по мне скучает! От этого мне становится стыдно за то, что я проводила с ней так мало времени. Иногда она внимательно смотрит на лестницу, словно ждет, что я спущусь.

Я наблюдаю, и у меня зудит боевая рука, потому что слишком много тварей в этом клубе охотится на людей, и этих тварей нужно убить. К рассвету я завязываюсь в тугой узел подавленных самоубийственных мыслей ши-видящей и ни на шаг не приближаюсь к разгадке жутких событий.

За те часы, что я там просидела, пока Риодан наконец меня не отпустил, произошли только две хорошие вещи. Я узнала о четырех новых типах Невидимых и набросала следующий выпуск «Дэни дейли». Я планирую вычистить его визуально, чтобы до печати придать ему самый профессиональный вид.

И вот теперь я сижу на своем любимом насесте — водонапорной башне и перечитываю рукописный вариант в последний раз, заверяя его перед печатью.

ДЭНИ ДЕЙЛИ

24 мая, 1 ППС

ПОСТАВЛЯЕТСЯ ВАМ ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО

ДЭНИ МЕГА О’МЕЛЛИ

известной также как

ПЛЕВАТЬ МНЕ НА ПОДДЕЛКИ

новичков

Я всегда была

ВАШИМ ЕДИНСТВЕННЫМ ИСТОЧНИКОМ

ДОСТОВЕРНЫХ НОВОСТЕЙ

ДУБЛИНА И ОКРАИН!

Кто приносит вам факты с тех самых пор, как упали стены? Я.

Кто искал вас, приносил еду и новости в ваши укрытия, когда вы слишком боялись выходить в мир? Я. Кто разносил сообщения, искал пропавших членов семей и приводил их к вам домой, если находил живыми? Дэни Мега О’Мелли.

Кто рылся в обломках, искал кошельки с документами и передавал вам вещи родных, чтобы вы могли их оплакать? Уж никак не новоявленная теневая организация, которая в первом же выпуске своих «новостей» наехала на меня. Это не новости. Это клевета. Я даю вам факты, которые вам пригодятся.

Кто все прошедшие семь месяцев убивал ваших врагов и учил вас драться? Кто собирал детей и отводил их в безопасное место? Вы знаете правду, так не забывайте ее только потому, что вдруг выскочил кто-то другой, имитируя МОЮ газету, и начал делать сумасшедшие и нечестные заявления. Я не видела ни электричества, ни воды в этом городе, кроме тех, что работают от генераторов, и, ребята, таких душей вам могу навесить и я.

Я ЗАБОЧУСЬ О ТЕБЕ, ДУБЛИН

И ВСЕГДА БУДУ

До связи!

Дэни

Я не привожу опровержений, и теплых слов для них у меня тоже нет, так что сойдет и так. Когда я отпечатаю и развешу листовки, уйду в убежище и просплю там трупом часов десять. Я уже два или три дня на ногах. Всегда забываю об отдыхе, пока не начинаю валиться с ног.

Я сидела на своей водонапорной башне и смотрела на город, на то, как поднимается солнце. Воздух чистый, он никогда таким не был до Падения Стен. Туманно, но привычного смога нет. Мне нравится жить в городе с портом. Когда-то давно, когда мне было девять, я пробралась на рыбацкую лодку. Они не могли избавиться от меня до самого вечера, потому что им нужен был весь дневной улов. Так что мне в итоге позволили сидеть на носу лодки, с ветром в волосах и солеными брызгами на лице. В доках меня всегда восхищали огромные корабли, которые приплывали и уплывали в далекие страны; их корпуса, как днища водорослями, обрастали сказками о восхитительных приключениях! А теперь они просто стоят на воде, мертвые, как большая часть всего остального. В одном из кораблей я устроила себе шикарное убежище. И я решаю, что давно уже там не была, так что сегодняшние сны буду смотреть в каюте.

Небо платиновое, море как слюда, а река Лиффи, скользящая сквозь мой город, кажется металлической. Туман вьется над ней серебряными кружевами. А-фигенно красиво!

Я могу любоваться на город часами, но у меня есть работа.

У людей короткая память. Они слепнут от страха и легко сбиваются с пути. Особенно во время войны, когда мир начинает казаться темным и страшным, отчего блестящие штучки выглядят еще более блестящими. Мне придется напоминать им о том, что все им известное — правда.

Мы с Дублином варимся в одном Мегакотле. Это мой город, моя газета, и я не отдам без боя ничего, что принадлежит мне.

А бой я еще никогда не проигрывала.

Разве что гаду Риодану. А он ну никак не может стоять за Неравнодушными. Он полная противоположность Неравнодушным. Он, скорее, «Мы до фига равнодушные» в обертке с надписью «А вы — наш обед».

Но у меня опять портится настроение. От такой мелочи. От одной только мысли о нем. Сегодня вечером я опять должна идти на «работу», как хренов серый труженик, который плетется в толпе таких же, и это чертовски нечестно, потому что мир рассыпался и никто больше не ходит на работу.

Кроме меня.

Я злюсь, потому что понимаю — мне нельзя засыпать мертвым сном, когда закончу с листовками. Мне придется ставить будильник. Мне. Мне придется вставать к определенному времени!

Я никогда не обращала внимания на время. Танцор говорит, что это роскошь, которая большинству людей недоступна. Он ненавидит часы, и будильники, и все, что относится к измерению времени. Говорит, что люди и без того потеряли слишком много дней, что большинство живет прошлым или будущим, но не настоящим, и люди всегда говорят: «Мне плохо, потому что со мной вчера случилось „А“», или: «Я буду счастлив, после того как завтра со мной случится „Б“». Он говорит, что время — наш главный враг. Я не особо его понимала до этого самого момента, потому что мне никогда не приходилось сверяться с часами. Я просыпалась, когда хотела. Отправлялась спать, когда хотела.

Если мне повезет, до «работы» удастся поспать часов пять.

Меня тошнит от происходящей мерзости. Стрелки часов отсчитывают мою жизнь по чужой указке.

Это совершенно неправильно.

Я просыпаюсь медленно и осторожно, даже не потягиваюсь. Лежу неподвижно и чувствую, как корабль плавно покачивается на волнах. Я люблю спать на моем корабле. Он начинен ловушками от и до. Я сама сегодня в одну попалась, так что они хороши! Я не открываю глаза, потому что не сразу могу пошевелиться. Иногда на раскачку уходит до получаса. Вот почему я поставила будильник на семь вместо половины восьмого.

Мой будильник.

А что же меня разбудило?

Я не помню, как выключала его.

Копошусь в поисках телефона. Сети нет, но в мобильнике остаются музыка и игры. И этот дурацкий будильник.

Между мной и телефоном я нащупываю преграду, которая ощущается как…

— Ай-и-и-и-и-и-и! — Я не знала, что способна издавать такие звуки — то ли аханье, то ли визг, но у меня получается, и я взлетаю с кровати, распахивая глаза. Звук, который я только что издала, такой перепуганно-девчачий, что я хватаюсь за меч и размахиваюсь.

Он выбивает меч из моей руки, и тот отлетает на пол.

Я даже выговорить ничего не могу пару секс. То есть пару сек.

Это худший кошмар из всех возможных в мире! Хуже всех ЖЗЛ, которые могли прийти за мной вместе с дьяволом и всеми Невидимыми принцами!

Рядом со мной в постели Риодан!

Сидит, спокойный, как задница! Мы вместе в кровати! Он выдает эту свою слабую улыбочку и издевательский взгляд. Кажется, он смотрел, как я сплю. Я храпела? Я лежала на спине с раскрытым ртом? Понятия не имею, сколько он тут сидит! Как он пролез? Как этот гад прошел все мои ловушки? Совершенно ясно, что придется придумывать новые!

Я пытаюсь столкнуть его с кровати. Это все равно что толкать гору. Я бью его. Как девчонка. Даже не пользуясь суперсилами. Если они у меня вообще есть в этот момент — подлые предательские штуки. Что хорошего в том, что ты супергерой только время от времени, и никак не определишь, когда?

Он ловит мой кулак и держит.

А я не могу высвободить руку из его хватки.

— Чувак, уйди отсюда, дай мне место! Мне нужно место, когда я просыпаюсь! Я не могу дышать! Уйди!

Он смеется, и я хочу заползти под одеяло и спрятаться под подушкой, притворяясь, что это кошмар, который скоро закончится.

— Свали с моей кровати!

Когда он отпускает мою руку и встает, матрас с его стороны поднимается дюйма на четыре. Поверить не могу, что не почувствовала, как он сел. Нет, могу. Я крепко сплю.

— Ты опоздала на работу, детка.

— Который час? — Я дико озираюсь в поисках телефона. Я со сна такая окосевшая, что едва функционирую. Телефон я нахожу на столике у кровати. Он разбит на очень мелкие кусочки.

— Ты сломал мой телефон!

— Он был разбит, когда я сюда пришел. Ты наверняка сделала это, когда включился будильник.

— Ну, тут я не виновата, — оскорбленно заявляю я, обеими руками убирая волосы с лица. — Я никогда раньше не пользовалась будильником.

— А какое мне дело.

— Ну так ты же здесь.

— Потому что ты опоздала на работу, детка. Одевайся.

Мне в грудь ударяется стопка одежды.

И я понимаю, что на мне моя любимая пижама. Фланелевая с уточками. Может, он не заметил. Меня это бесит. Это мое место. Пространство, блин, которое должно быть личным.

— Капитанская каюта. Отличный выбор. Собирайся. У нас есть работа. — Он подходит к двери и собирается выйти на палубу. — Милая пижама, детка.

Риодан привозит меня к церкви.

Церкви я не люблю. Они, как и деньги, — всеобщий заговор. Словно все сговорились верить, что Бог не только есть — он спускается и проверяет, как у народа дела, пока этот народ зависает в определенных местах, водружает алтари, жжет кучу свечей и благовоний и исполняет «сели-встали» и другие дурацкие ритуалы, от которых ковен ведьм начинает казаться не таким уж сборищем психов. А затем, чтоб еще больше все усложнить, некоторые ребята исполняют ритуалы «А», другие исполняют ритуалы «Б», «В» и «Г», и так далее до бесконечности. И те, и другие отрицают чужое право на рай только потому, что ритуалы их названы разными буквами. Чуваки. Ну странно же. Насколько я понимаю, если Бог есть, то он или она не обращает внимания на то, что мы тут строим, следуем ли мы запутанным правилам, он скорее сидит у нас на плечах и смотрит, чем мы каждый день заняты. Смотрит, принимаем ли мы от него отличное приключение под названием «жизнь» или воротим нос и никак этот подарок не используем. Я знаю ребят, которые наверняка отправятся в рай. То есть, если б я была Богом, я бы хотела, чтобы они там со мной были. А еще я думаю, что вечное счастье бывает вечно скучным, так что я всего лишь пытаюсь не быть слишком уж интересной, хоть это мне и сложно. Лучше я буду супергероем в аду, гоняя по нему все виды демонов, чем стану ангелочком в раю и буду порхать с дебильной улыбкой на лице, весь день бренькая на арфочке. Чуваки, дайте мне барабан и большие тарелки! Мне нравится лупить и колотить.

Так что, когда Риодан приводит меня к церкви, я торможу снаружи.

Я мысленно перебираю места, которые до сих пор видела замороженными: сектор Честерса, склад на окраине города, два небольших подвальных паба, фитнесс-центр, деревенское семейство «полоскунов» и теперь вот маленькое собрание в церкви.

Я маячу у высоких двустворчатых ворот и рассматриваю детали, потому как точно не тороплюсь внутрь. Холод, который идет оттуда, просто жуткий, хуже, чем в предыдущих местах. Воздух обжигает горло до самых легких, хотя передо мной целых пятьдесят ярдов до двери в церковь, где ребята собрались у алтаря в ледяном варианте рождественской постановки. Там восемь мужчин, три женщины, священник, стоящая рядом с ним собака и старик, сидящий за органом. Я слышала, что на Хэллоуин выжило больше мужчин, чем женщин, и что в деревнях женщины стали товаром, мужчины с ног сбиваются, за ними бегая. Трубы органа за алтарем покрылись сосульками, с потолка свисают огромные ледяные сталактиты. Во всем помещении висит замерзший туман. Священник стоит за алтарем, лицом к остальным, его руки подняты, словно он в разгаре проповеди.

— Тут холоднее, чем в любом из предыдущих мест, следовательно, это случилось совсем недавно, учитывая температуру окружающей среды и прочие факторы, — говорю я, и, когда говорю, дыхание кристаллизуется маленькими облачками, которые зависают в воздухе. Меня трясет. — Блин, как холодно!

— Слишком холодно для тебя.

Я смотрю на него. У него почти получился вопросительный знак в конце фразы.

— Чувак, ты обо мне беспокоишься? Я неразрушимая. Когда ты узнал об этом месте?

— Фэйд нашел его сорок минут назад Он проходил мимо церкви на десять минут раньше, она не была замерзшей. Когда он возвращался, уже была.

— Так что это действительно самое свежее из всего, что мы до сих пор видели. — Я замечаю, что он шагает к церкви не так медленно, как шел в предыдущие места. Наверное, тут холодно даже для него.

Я вдыхаю и выдыхаю, быстро и глубоко, наполняю легкие, накачиваюсь адреналином.

— Пошли посмотрим.

Я мысленно собираюсь, жму на газ и стоп-кадрирую.

Есть холод, а есть кое-что похуже. Этот мороз ножами врезается в меня и проворачивает их, захватывая хрящи и кости. Режет мышцы и сухожилия, лезвиями проходится по нервам. Но это место действительно самое «свежее», так что, если я собираюсь найти улики, их нужно искать здесь раньше, чем температура начнет подниматься и все изменится. Если изменится. Я пока слишком мало знаю.

Я, трясясь, обхожу маленькое собрание по кругу. Меня трясло от холода и в предыдущих местах, но никогда еще во время стоп-кадров. Я считаю, что дрожать здорово, потому что это способ тела стоп-кадрировать на молекулярном уровне. Твои клетки ощущают температуру, слишком низкую для тебя, и мозг заставляет тебя вибрировать, чтобы разогреть тело. Так что я сейчас дважды стоп-кадрирую, на клеточном уровне и на ногах. Тело — чудесная штука.

Вначале я смотрю на их лица.

Они замерзли с открытыми ртами, лица искажены, они кричат — то же, что с деревенской семьей. Эти ребята поняли, что происходит. Все, кроме священника, который выглядит удивленным и смотрит на остальных, а это значит, что происшедшее началось за спиной священника и двигалось быстро, потому что он еще даже не начал поворачивать голову. Он должен был среагировать на выражение их лиц. Это появилось и заморозило их одновременно, иначе он бы начал оборачиваться.

Мне становится немного легче на душе, потому что теперь дважды подтверждено, что люди успели это заметить. Значит, у меня есть шанс убраться с его дороги, когда оно двинется на меня.

— Береги свои. Наблюдения и дыхание, — говорит Риодан мне на ухо. — Собирай. Информацию и. Уходим.

Я смотрю на него, потому что говорит он странно. И сразу же понимаю, почему он запинается и останавливается. Его лицо полностью покрыто льдом. Лед ломается, когда он добавляет:

— Быстрей. Мать. Твою.

Мое лицо не заледенело. Что с ним не так? Я тянусь к нему, не думая, словно собираюсь дотронуться или типа того, и он отбивает мою руку в сторону.

— Не. Трожь. Ни. Хрена. Даже меня.

Пока он это говорит, лед трескается несколько раз и тут же затягивается.

Я смущаюсь и отскакиваю, взнуздываю мозги и фокусируюсь на деталях. Понятия не имею, почему я чуть его не потрогала. Объяснений моему поведению нет. Наверное, это заклинание, которое он повесил на меня во время приема на работу.

Что происходит в этих замерзающих местах? Почему это происходит? К нам просачивается какая-то нечеловечески морозная часть реальности Фей? Я понимаю, почему Риодан об этом подумал. Ни с одного из мест ничего не пропало. Я не вижу общего знаменателя. Никого не съели. Никому не навредили. Так почему это произошло? Каждое из мест я считаю местом преступления. Погибли люди. Преступление требует мотива. Я проношусь туда-сюда, пытаясь заметить хоть какой-то намек на мотив, на присутствие разума за всем этим. Присматриваюсь, ищу маленькие раны, к примеру, от острых игольчатых зубов. Могли их лишить всех телесных жидкостей, которые у некоторых долбанутых Фей считаются вкусными? Мысль об этом заставляет меня вспомнить о Феях, которых я должна была прикончить. Если б я это сделала, у нас с Мак все было бы хорошо. Она бы никогда не узнала. До сих пор не понимаю, почему я этого не сделала. Я же не хотела, чтобы меня поймали.

Признаков грязной игры или какого-либо насилия я не нахожу.

А потом вижу ее, и сердце у меня резко сжимается.

— Ах ты ж черт! — говорю я.

Я не особо реагирую, когда погибают взрослые, потому что знаю — у них была жизнь. Они жили. Воспользовались своим шансом. И, надеюсь, умерли, сражаясь. Но дети… дети для меня просто смерть. Они же еще не знают, какое сумасшедшее, прекрасное, удивительное место наш мир! Они же не успевают дожить до приключений.

У этой малышки приключений не будет. Она не станет старше, не выйдет за пределы своего «и-и, я рада, что у мамы вкусное молоко».

Одна из женщин держит на руках маленькую девочку с ореолом рыжих кудряшек, совсем как у меня. Крошечным кулачком та сжимает мамин палец и смотрит на нее замерзшим взглядом, смотрит так, словно мама самый прекрасный, самый волшебный в мире ангел. И я точно так же смотрела на маму, пока все не стало таким… ну, ладно. Таким.

И со мной происходит какая-то дурь, которой я не понимаю. Я начинаю вести себя, как все люди, и виню за это свои гормоны, потому что пока у меня не начались месячные, я была образцом пофигизма.

У меня внутри все тает, как у какой-то дурочки, которая покупается на рекламу открыток, и я думаю о маме и о том, что, хоть она и делала со мной вещи, которые людям могли показаться мерзкими, я понимаю, почему она держала меня в клетке. У нее было не так уж много вариантов и мало денег, и она не всегда была со мной грубой. Она делала это ради моей безопасности. Я никогда не винила ее за то, что она держала меня в клетке и в ошейнике.

Я только мечтала, чтобы она перестала меня там забывать.

Словно она не хотела обо мне помнить.

Или вообще не хотела, чтобы я у нее рождалась.

Но у нас не всегда так было. Я помню чувство, когда меня очень любили. Я помню, как все было иначе. Я только не смогла вернуть ту любовь.

И тут вдруг словно какая-то холодная дрянь возникает в уголках моих глаз, она идет изнутри, словно я пытаюсь заплакать, что ли, но я ж ни фига не плачу, и оно замерзает, не начавшись, и у меня болит голова, и я тянусь и дотрагиваюсь до крошечного кулачка, который держится за мамин палец, и сердце у меня сжимается. А потом вдруг что-то бешено давит на уши, что-то внутри меня издает мягкий ломающийся звук, и я не могу дышать, мне так холодно, словно я голой оказалась в космосе.

Холод врезается в меня, режет меня, полосует, замораживает.

Холод приобретает новое значение, и, как только я понимаю, что это сложное состояние бытия, в котором я могу существовать, он оборачивается вокруг меня, и я горю. Мне жарко, так невыносимо жарко, что я начинаю срывать с себя одежду, но не могу сделать это достаточно быстро, потому что чувствую себя толстой, медленной и глупой и понимаю, что как-то выпала обратно в медленный режим!

Это случилось, когда я к ней прикоснулась? Поэтому он говорил мне ничего не трогать? Стоит потрогать, и тебя вынесет из скоростного режима? Если так, то откуда он знает? Его тоже когда-то вышибло, и он понял? Тогда почему его не убило?

Тут слишком холодно для медленного режима — реально как в открытом космосе.

Я пытаюсь снова стоп-кадрировать.

Падаю на колени. Слишком долго, наверное, ждала. Может, даже секунды, в которую я выпала, было много.

Боже, пол такой холодный! Больно, больно, больно! Я только что подумала «боже». Я не пользуюсь этим словом. Я что, верю? Я нашла веру здесь, на коленях, сейчас, в самом конце? Мне это кажется ересью. Не хочу умирать еретичкой. Я начинаю хихикать. Я не дрожу. Мне жарко. Мне очень жарко.

И даже сейчас я внимательно впитываю детали. Любопытство. Кошка умирает. Может и умереть. Тут вакуум. Что-то не так, чего-то не хватает, я не заметила этого отсутствия на скорости, а теперь не могу понять, чего именно нет. Все вокруг меня, люди и вещи, они ощущаются… какими-то плоскими, им не хватает критически важного ингредиента, который придал бы им многомерности.

— Ри… — я не могу выговорить его имя.

Я слышу, что он кричит, но не понимаю слов, и звуки странные. Словно он говорит сквозь подушку.

Я пытаюсь вылезти из джинсов. Я должна их сбросить. Они холодные, такие холодные. Нужно снять одежду. Она замерзла и жжет мне кожу. Он борется со мной, пытаясь не дать мне раздеться. Отвали, не мешай, пытаюсь сказать я, но ничего не выходит. Мне нужно их снять. Если я их сниму, со мной все будет хорошо.

И я могу думать только о…

Помоги мне! Кричу я мысленно.

Мое сердце сдает. Оно собирает все силы для последнего яростного удара, но получается только мягкий толчок.

Я не могу так умереть. У меня есть дела. Мое приключение только началось. Но все темнеет. Я вижу Смерть. Не сильно-то она впечатляет. Как кувалда.

Вот дерьмо. Я знаю, что такое трупное окоченение. Я знаю, что мое лицо застынет. Я выбираю — как.

И хохочу, поднимая смех из тех глубин, где я почти всегда смеюсь, потому что быть живой — чуваки! — это лучшее в мире приключение. Шикарная была поездка. Короткая, но потрясающая. И никто не может сказать, что Дэни Мега О’Мелли не жила, пока была здесь.

Никаких сожалений!

Дэни ушла.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

«Жаркая детка в городе»[25]

Я на минуту теряю их из виду, отвлекаюсь на женщину Невидимых на улице, у нее есть дополнительные части тела, которые горцу во мне кажутся отвратительными, а вот принц считает их более чем нормальными. Секс стал чертовски странным. Невероятным. Но странным. Она в нескольких кварталах к югу от церкви и испускает такое облако феромонов, что мой член прижимается к животу, и к тому моменту, как я понимаю, что происходит с Дэни, у меня появляется еще одна причина ненавидеть Риодана и весь этот гребаный мир, словно мне мало было причин.

— Нет! — реву я, срываясь к краю крыши. Вот что плохо в состоянии полукровки. Горец во мне хочет бежать на лестницу. Принц Невидимых хочет воспользоваться крыльями.

Жаль, что у меня их пока нет.

Сердце принимает решение без меня и стремится к ней самым быстрым из возможных способов.

Я прыгаю.

И ругаюсь, пролетая четыре этажа и готовясь к удару. Что бы она ни думала, телепортироваться я пока не умею, и у меня нет возможности сократить полет. Ну какой идиот ломает себе все кости в тот самый момент, когда он больше всего нужен девушке? До сих пор я радовался, что еще не телепортируюсь. Мне казалось, что это будет переломная точка, точка невозврата. День, когда я смогу силой мысли появляться и исчезать, станет днем, когда я перестану быть человеком.

Я дергаюсь в воздухе, пытаясь приземлиться на ноги.

И удивляюсь, когда получается. Каждый день я узнаю о себе что-то новое, в основном отвратительное, но этой перемене я радуюсь. Мой центр тяжести сместился. Я идеально переворачиваюсь и перегруппировываюсь. Кости, похоже, приобрели невероятную, резиновую упругость. Колени слегка сгибаются, нечеловеческим способом гася силу столкновения. Я приземляюсь грациозно, как кошка. Я смотрю вниз, на свои ноги, которые не повреждены и отлично функционируют, и единственное, о чем я могу думать, это — мать же вашу, я только что упал с четвертого…

— ВЫНОСИ ее оттуда! БЫСТРО, идиот проклятый!

Моя голова дергается вверх.

Какой-то подросток в очках стоит у церкви, заглядывает внутрь и кричит на Риодана. Понятия не имею, кто он такой и откуда взялся. Но он только что сказал мои слова, хотя я бы пропустил слово «проклятый» и добавил куда больше мата.

Паренек сжимает руки в кулаки и почти распластывается у дверного проема. Лицо и волосы покрыты инеем, его колотит крупная дрожь.

Я прохожу мимо, плечом сдвигая его в сторону.

— Ты ей не нужен. Бесполезный человек. Сгинь.

Он рычит на меня.

Я смеюсь. Смотреть мне в лицо и рычать может не всякий.

— Хвалю, малыш. А теперь свали отсюда куда-нибудь и умри там, пока я не решил оторвать твои железные яйца и засунуть их тебе в глотку. — Я захожу в церковь, чтобы спасти Дэни и убить Риодана за то, что принес этот драгоценный цветок в арктическую зону.

Холод врезается в меня, как кирпичная стена, и останавливает. Кожу тут же покрывает толстая корка льда. Я напрягаю мускулы, лед трескается и осыпается осколками на пол. Я делаю еще один шаг и снова замерзаю, на этот раз на середине движения.

Я провел маленькую вечность в тюрьме Невидимых и никогда не сталкивался с такой проблемой, а там было нечеловечески холодно. Я наполовину принц Невидимых. И я не думал, что где-то может оказаться слишком холодно для меня. Как так вышло, что этот урод Риодан может с этим справиться, а я не могу?

Я снова шагаю и снова леденею, ломаю лед и отступаю на шаг. Превратившись в ледяную статую, я буду для нее бесполезным. Я не понимаю, как это происходит. Холод Королевства Невидимых выморозил мне душу и заставил меня ненавидеть жизнь. Но этот — хуже. Ни за что бы не поверил, что бывает хуже. Что-то знакомое чудится мне в этом месте, в этой сцене, этом холоде. Дежавю. Я ненавижу этот холод. Мне плохо от него до самых костей. Пусто, выпотрошенно… испорченно. Я щурю глаза, оглядываясь.

Дэни!

Она лежит на полу, и мое дыхание перехватывает уже не от холода. Ее джинсы стянуты до колен. На ней черный лифчик и черные трусики с черепами и скрещенными костями. Она колотит руками и ногами и бессвязно кричит.

А я не могу подойти к ней. Моя девочка полуголая, она умирает, а я не могу до нее дойти!

Я шагаю вперед.

И замерзаю полностью.

Ломаю лед и отступаю.

Твою мать!

Она силится пинками сбросить джинсы, а он борется с ней, пытаясь натянуть их обратно. Ему нужно уносить ее отсюда. Зачем он тратит время на возню с одеждой?

— Принеси ее мне! — требую я.

— Не стоп-кадрируй с ней! — вопит пацан из двери. Легкие у него что надо. — Если ты ускоришься, ты ее убьешь!

— Тебе откуда на хер знать, — говорит Риодан.

— Достаточно знать о гипотермии! И я уверен, что ни один из вас не может ее отогреть. Если хотите, чтоб она выжила, несите ее ко мне! Прекрати натягивать на нее одежду. Это не поможет!

— Пошел ты, парень, — говорит Риодан, но прекращает ее одевать, вместо этого подхватывая на руки. Ее джинсы падают на пол. Она почти раздета, у него в руках. Красная пелена ярости мешает мне видеть.

Риодан шагает с ней, очень медленно и легко.

Она уже не шевелится.

И не издает ни звука. Она обмякла. Ноги и руки ее с каждым шагом дергаются, словно тряпичные. Если он убил ее, я его выпотрошу и сожру по кусочку. Медленно, с соусом для бифштексов.

Все силы уходят на то, чтобы не напасть на него, когда он проходит мимо. Великолепные, восхитительные сцены смерти и разрушения, поля битв и камеры пыток заполняют мое сознание, соблазняя, возбуждая, подбивая меня крушить, ломать и уничтожать все на своем пути, наплевав на последствия, потому что для того, во что я превращаюсь, последствий не существует.

Когда он проходит мимо меня, с моих кулаков капает кровь. Но я не буду за нее драться. Если я начну за нее драться, я могу ее убить. Что сделает меня тварью похуже Невидимого принца.

— Ты! — пацан тычет в мою сторону пальцем. — Мне нужны спальные мешки, алюминиевое одеяло и согревающие компрессы. Магазин на перекрестке Девятой и Центральной. Принеси сахар, желе и воду, если найдешь. Не трать время, если не найдешь сразу. То же касается генератора. Быстро!

— Я не подчиняюсь людям!

Но ради нее я достану и чертову луну с неба.

Когда я возвращаюсь с одеялами и компрессами, она лежит на тротуаре, по другую сторону улицы от церкви.

Парень в очках разделся до трусов. Второй ублюдок, как выясняется, белья не носит.

Меня душит ярость. Я борюсь с ней. Человеческая часть моего мозга отлично знает, почему они разделись. Чтобы согреть ее своими телами. Ей нужно все тепло, которое они могут дать. Она свернулась в позе зародыша, укутанная их штанами, рубашками и куртками. Новая часть моего мозга ничего не воспринимает, кроме двух членов в непосредственной близости от той, что принадлежит мне.

Парень лежит на ней, опираясь на ладони и колени, его лицо склоняется к ней так близко, словно он ее целует.

Риодан выглядит так, будто готов оторвать ему голову. Я подхожу ближе и вижу, что парень дышит теплом на ее нос и рот, позволяя дыханию проникать в ее ноздри. Я дрожу от ярости. Руки снова сжимаются в кулаки с такой силой, что с них капает кровь.

— Она продолжает сворачиваться в клубок, — говорит Риодан.

— Инстинкт. Замерзающие люди делают так перед самой смертью.

— Если ты позволишь ей умереть, — говорю я пацану, — я убью тебя всеми возможными для убийства способами, воскрешу и повторю все снова.

— Ты достал то, что мне нужно? — Парень протягивает руку назад, игнорируя мою угрозу. — Алюминиевое одеяло. Быстро. И осторожнее, когда ее двигаешь, — говорит он через плечо, словно не знает, что два маньяка-убийцы наблюдают за каждым его движением и хотят его смерти только потому, что он так близко к ней. — Никаких резких движений.

— Зачем алюминий? — Я хочу четко понимать, что он делает, чтобы в следующий раз я мог справиться со всем сам. Я бы с удовольствием сказал, что следующего раза не будет, но после Падения Стен всегда бывает следующий раз.

— Сверхмощная изоляция. Удерживает тепло. Не пропускает ничего другого.

Риодан и я осторожно перекладываем ее на одеяло, а пацан снова вытягивается над ней сверху. Она неподвижна. Я даже не вижу, чтобы ее грудь поднималась и опадала. Она бледная и неподвижная, как сама смерть. Это странно меня заводит. Я никогда не видел принцесс Невидимых, но подозреваю, что они такие: белые, холодные и прекрасные.

— Она дышит?

— Еле-еле. Ее тело тратит все силы на то, чтобы спасти функциональность мозга и внутренних органов. Ей нужно помочиться.

— Ты не можешь этого знать, — говорит Риодан.

Парень даже голову к нему не поворачивает, говорит прямо ей в нос.

— Она постоянно ест и пьет. Ее мочевой пузырь всегда как минимум наполовину полон. Ее тело тратит драгоценную энергию на то, чтобы не дать моче замерзнуть. Нам нужно направить эту энергию к ее сердцу. Следовательно, ей нужно помочиться. Чем быстрее, тем лучше. Для этого ее нужно привести в сознание, если ни у кого из вас под рукой нет катетера.

— Приведи ее в сознание, — рявкает Риодан.

— Ты не будешь совать в нее катетер, — рычу я.

— Я сделаю все, что потребуется, чтобы спасти ей жизнь. Вы. Хреновы. Идиоты, — отвечает пацан.

Он раскрывает пачку компрессов, сует их в ее подмышки и в пах. А затем ложится рядом с ней.

— Закатайте нас в спальные мешки.

Я смотрю на Риодана, он смотрит на меня, и на миг мне кажется, что мы оба сейчас убьем этого пацана. У Риодана лицо закаменело больше обычного, если такое возможно без превращения в бетон; клыки выдвинуты наружу. Я смотрю вниз. Член у него такой же большой, как у меня.

— Какого хрена ты не носишь белья? — Для принца Невидимых чужой обнаженный член — это вызов к бою.

— Раздражает. Слишком узко и сдавливает.

— Пошел ты, — говорю я.

— Чуваки. Уймитесь, — говорит парень. — Заверните нас. Или вы хотите, чтобы она умерла?

— Ты не должен был вообще вести ее туда. За это я тебя прикончу, — говорю я Риодану, помогая ему укутывать почти голого пацана с моей девушкой.

— Я говорил ей ничего не трогать, — отвечает Риодан. — Я знал, что это выбьет ее из нужной скорости. Напоминал каждый раз, когда мы заходили в такое место. И валяй, попробуй, горец. В любое время, как только решишь, что готов.

— Все мы знаем, как она умеет слушаться, — сухо напоминает пацан.

Риодан отвечает взглядом, от которого заткнулся бы и взрослый вооруженный психопат.

— Ей незачем было чего-то касаться.

— Очевидно, ей показалось иначе, — совершенно спокойно отвечает парень.

— Я был там вместе с ней. Я решил, что смогу ее вытащить.

— Неправильно решил, козел, — говорю я.

— Я не думал, что это произведет на нее такой быстрый эффект. Когда я пробовал сам, подобного не было.

— Она не такая, как ты. И заткнитесь, оба, — говорит парень и снова прижимается к ней лицом, дышит, ладонями удерживая тепло между ними.

— Зачем ты это делаешь? — спрашиваю я.

— Теплый воздух. Гипоталамус. Регулирует внутреннюю температуру, это поможет ей очнуться. Мне нужно, чтобы она пришла в себя и пописала.

— Я бы растер ее, чтобы согреть. Восстановил кровообращение.

— Додумался. Ты бы ее убил. Ее кровь слишком холодная. У нее остановилось бы сердце.

— Я не понимаю, зачем она разделась, — говорит Риодан. Я смотрю на него. Он занят тем же, чем и я. Он узнаёт, что нужно делать, если это случится снова. Мы оба рванулись бы с места, чтобы отнести ее в тепло. По словам пацана, мы убили бы ее.

— Кровеносные сосуды расширились. Она подумала, что ей жарко. Альпинистов все время находят в горах мертвыми, раздетыми, со сложенной рядом одеждой. Они просто путаются. Мозг пытается упорядочить хаос.

— Откуда ты все это знаешь? — Меня бесит то, что он это знает, а я нет. В данной ситуации это делает его лучше меня. А я хочу быть для нее лучшим в любой ситуации.

— Мама была врачом. Я сам однажды чуть не умер в Андах от гипотермии.

— Я почти убил тебя, — говорит Риодан.

— Она тебя не слышит, — отвечает пацан.

— Я говорю не с ней.

— Дайте мне еще компрессов. Проклятье, она холодная!

— Пару недель назад. Я почти убил тебя.

Парень смотрит на него. А мне интересно, какого черта такой молодой пацан смеет рычать на меня и смотреть таким взглядом на этого урода?

Риодан продолжает:

— Я стоял в тени аллеи, по которой ты шел. Ты не успел бы меня заметить. Если бы я убил тебя тогда, сегодня она бы погибла.

— Это что, извинение? — издевательски спрашиваю я.

— Она вскрикивает от ужаса всякий раз, когда видит тебя, горец?

Я разворачиваю крылья, которых у меня пока нет, и шиплю.

— Вы оба слишком много болтаете, — говорит парень. — Заткнитесь. И не заставляйте меня это повторять.

Мы затыкаемся, отчего мне смешно до истерики.

Внезапно я вижу нас сверху. В последнее время я часто так делаю. Мне кажется, это потому, что я перестаю быть человеком и это мой способ наметить свой собственный путь в ад. Я отмечаю, что на сцене сейчас только один человеческий мужчина, и это не я.

Я вижу потрясающую женщину-ребенка, у которой под одеждой оказалось больше изгибов, чем я думал, и по взгляду, которым смотрит на нее Риодан, я понимаю, что он тоже не догадывался. Она бескровно-бледная, с голубоватым оттенком кожи, ее плотно обнимают одеяла и руки полуголого подростка, который мог бы быть, то есть должен был быть мной. Он наблюдает за ней и двумя монстрами разных видов.

Смерть слева от нее.

Дьявол справа.

Парень выглядит, как я в его возрасте, не считая очков и пары дюймов роста. Темные волосы, отличная улыбка, широкие плечи — однажды он станет красавчиком.

Если переживет следующую неделю.

В этот момент я серьезно против того, чтобы он выжил.

Он в одном спальном мешке с ней, он ее обнимает. У нее на белье черепа и скрещенные кости. Это меня очаровывает.

И, если на следующей темной аллее пареньку не встретится Риодан, ему встречусь я.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

«Я борюсь с властью, и власть всегда побеждает, но, наверное, я всегда буду бороться»[26]

Я делаю новое открытие, и оно — совершенная херня.

Умирать легко.

А вот возвращаться к жизни мерзко.

Секунду назад меня не было. Я вообще не существовала.

А сейчас меня обжигает болью.

Я слышу голоса, но чувствую себя так, словно кто-то положил гири мне на веки, и даже не пытаюсь открыть глаза. Мне так больно, что я хочу снова потерять сознание. Я жалобно стону.

— Ты сказал, что теперь ее можно двигать, так что давай. Немедленно. Мы отнесем ее ко мне.

Это Кристиан. Интересно, что он тут делает.

— Она никуда с тобой не пойдет. Она будет со мной. Если ты ошибся и ее небезопасно сейчас переносить, детка, ты покойник.

Это Риодан. Кого он назвал «деткой»? До сих пор он только меня так называл.

— Я не стал бы с ней рисковать. Это безопасно.

— Т-т-танцор? — стучу я зубами.

— Тише, Мега. Ты почти умерла. — Он сжимает мою ладонь, и я цепляюсь за него. Мне нравится его рука. Она большая и держит нежно, но уверенно. Пожимает мою так, словно говорит: «Я с тобой, если хочешь, но я отпущу тебя, как только ты решишь немного побегать сама». — Никуда она ни с кем из вас не пойдет. Я ее заберу, — говорит он.

— Хрена с два! — взрывается Кристиан, и у меня фейерверки под веками от громкости его голоса и боли, в которой я буквально сгораю.

Риодан говорит:

— Она слаба, а у тебя нет возможности ее защитить.

— Я н-не слаб-бая, — бормочу я. — Н-н-и фига.

Я приоткрываю глаза, и от сумрачного света на улице у меня чуть не лопается голова. Я снова жмурюсь. Черт, все-таки слабая.

— Черта с два.

— Я запросто зашел в твою квартиру и отнял ее у тебя.

— Меня там в то время не было. Иначе фиг бы ты ее забрал.

Риодан смеется.

— Жалкий человечишка.

— Она пойдет со мной, — говорит Кристиан.

— Ч-чуваки, мне реально п-плохо, — шепчу я. — К кому ближе?

— Ко мне, — отрезает Кристиан.

— Ни хрена, — возражает Риодан.

— Ты даже не знаешь, где это, — вскипает Кристиан.

— Я все знаю.

Танцор говорит:

— Честерс.

И я киваю ему:

— Отнеси меня туда. Б-быстро. Мне холод-д-дно, и я есть хочу.

Когда мы заходим в Честерс, шум почти раскалывает мой череп от виска до виска. Мне так плохо, я как ватная. Риодан велит Лору прогреть одеяла и принести их в комнату наверху. Звуконепроницаемую, надеюсь. Зная Риодана, надеюсь не зря. Он как Бэтмен, у него самые лучшие игрушки. Мне сейчас все равно, куда идти. Мне просто нужно лечь. Я хочу, чтобы они перестали заставлять меня шагать, но я ведь сама потребовала, чтобы меня отпустили — не терплю, когда меня носят на руках, так что я притворяюсь. Каждый мускул моего тела болит. Связно думать не получается.

— Уберите отсюда пацана, — говорит Риодан своим людям.

Двое подходят и берут его за плечи.

— Не трогайте Танцора! — говорю я.

— Все нормально, Мега. У меня все равно есть дела. А ты отдыхай, слышишь? — Он серьезно смотрит на меня, и внезапно мне хочется, чтобы все ушли и оставили меня с ним. С Танцором легко. Мне хочется спросить у него, как он оказался со мной на одной улице. Я хочу знать, что случилось. Кто-то сегодня спас мне жизнь. Мне надо знать, кто это был, ну и все подробности.

Но я не хочу, чтобы он был здесь. В Честерсе. Не хочу, чтобы он тут пачкался.

— Увидимся сегодня? — спрашиваю я.

Он улыбается.

— Надеюсь, Мега. Мы же фильм собирались смотреть.

— Уберите его отсюда. Быстро, — рявкает Риодан.

Танцор впечатляет меня до чертиков, когда стряхивает с себя их руки и спокойно отвечает:

— Я сам.

Он не брызжет тестостероном, как мокрая собака. И не превращается в глупого быка, который всем показывает рога. Он сохраняет достоинство.

Я бы посмотрела, как он уходит, но Риодан внезапно разворачивает меня, как магазинную тележку. Лает кому-то, чтобы принесли теплой воды и желе, и велит Кристиану выметаться из его клуба.

Тот смеется и устраивается на барном стуле в клубе у самой лестницы.

Карабкаясь по ступенькам, я замечаю забавную вещь. Риодан останавливается на секунду, и я оглядываюсь. Он смотрит на танцплощадку, в сторону зоны Школьниц, и Джо будто чувствует это — она смотрит вверх, прямо на него. Все выглядит так, словно она ждала этого момента. Словно между ними резинка натянута, и она чувствует, когда он за эту резинку тянет. Мелирование у нее в волосах стало заметнее, теперь у нее золотые пряди на темном. И опять блестящие штуки между грудей — я бы не заметила, но блестки сами притягивают взгляд! — а на руках прикольные браслеты. Она никогда не носила украшений. Как бы мне ни было плохо, я все равно замечаю, что Джо выглядит классно. Риодан почти незаметно кивает ей, и она замирает, а потом вытирает ладони о юбку, и я даже с лестницы вижу, как она сглатывает. Они смотрят друг на друга, и ни один не отводит взгляда.

А потом, после долгой паузы, Джо кивает.

И я думаю: что за фигня? Она тоже эмпат, как Кэт? Откуда она знала, что он хочет ей сказать? И что он вообще ей сказал? И почему она отдает свой поднос другой официантке?

А потом мои ноги меня предают, потому что больше нет сил притворяться. Он ловит меня раньше, чем я падаю на пол, несет меня, а я даже не сопротивляюсь, потому что мне слишком плохо.

Меня относят в комнату чуть дальше кабинета Риодана и кладут на кровать. Я делаю себе норку в мягком матрасе, вздыхаю от облегчения и отключаюсь. Риодан меня бесит, потому что и трех минут не проходит, как он начинает меня будить и заставляет выпить теплую воду с разведенным желе.

Сначала я не хочу, но вкус у нее божественный.

— Что случилось? — спрашиваю я. — Я что, вроде как умерла и воскресла?

Вот это приключение! Интересно, добавят ли его к легендам обо мне после моей смерти. И сколько раз я смогу надрать задницу этой самой Смерти? Ну не крута ли я, а?

— Пей.

— Откуда взялся Танцор? — Желудок сводит спазм. — Блин, от него живот болит.

— Не глотай залпом. Тяни потихоньку.

Я замечаю еще одну забавную вещь, когда он наливает второй стакан теплой вкусной воды.

— Чувак, ты дрожишь, что ли?

— Я слишком остыл.

Лор смеется и смотрит на него.

— Или слишком распалился. Иди отсюда. Я сам справлюсь.

Риодан смотрит на мой пустой стакан. Я уже выпила целый графин и хочу еще.

Интересно, что ему нужно и почему он дрожит. Если это его слабость, я хочу знать о ней все. Плохо, что я вот-вот опять вырублюсь.

Риодан поднимается.

— Позаботься о ней.

Он выходит.

Лор говорит:

— Спи, детка. Я вернусь, ты и глазом моргнуть не успеешь. С шоколадками.

Я откидываюсь на подушки, сворачиваюсь в клубочек и вздыхаю. Шоколадки. Жизнь прекрасна. А мне нужно только лежать в уютном теплом гнездышке и ждать. Они нагрели для меня одеяла. Кто-то принесет мне шоколадные батончики в постель.

Я собираюсь проспать несколько дней.

Интересно, что же случилось. Мне не терпится поговорить с Танцором. Но придется подождать.

Я уже отключаюсь снова и тут внезапно дергаюсь, снова вся на нервах. Осознание бесит меня до мурашек.

Я знаю, почему Риодан так смотрел на Джо!

Потому что они сейчас в его кабинете обо мне разговаривают! Джо же волнуется за меня, потому что я почти умерла.

А еще они пытаются выяснить, что со мной делать, раз уж я не следую правилам и почти убила себя сегодня. Терпеть не могу, когда взрослые начинают вести свои дурацкие переговоры обо мне. Они всегда заканчивают это дело выговором, выдают длинный список новых правил, которым никто не будет следовать, потому что эти правила ни фига не логичные и вообще глупые.

Ну откуда, блин, я должна была знать, что, если дотронусь до какой-нибудь мелочи, это выбьет меня из скоростного режима? Почему он не сказал? Я бы тогда не сделала этого.

Размышляя о том, как я чуть не убила себя сегодня, а точнее, как он в этом виноват, я начинаю закипать и согреваюсь изнутри от чистого бешенства. Я выбираюсь из-под груды одеял, беру меч и, спотыкаясь по дороге до двери, выползаю в коридор. Смотрю вправо-влево и никого не вижу. Потому что все, наверное, собрались у него в кабинете меня обсуждать.

Я зигзагами иду по коридору, от стены до стены, чтобы за них подержаться, и, когда добираюсь до двери в его кабинет, прикладываю ладонь туда, куда он обычно кладет свою. Дверь скользит в сторону, открываясь. Я не жду, пока она совсем уйдет в стену, и начинаю заранее:

— Это не моя вина, что я чуть не погибла, чувак. Это ты виноват, и вот по… о-о-о-ой, фу!

Я трясу головой, в ужасе и… и… и…

В ужасе.

Челюсть у меня отвисает, но я ни слова не могу выговорить.

Риодан оборачивается на меня через плечо.

У него там Джо, но они не разговаривают. Она перегнулась через его стол с задранной юбкой. А он делает то, чего я с его участием больше никогда не хотела видеть. Святые туристические агенты! Я что, попала во временную петлю, или что? Ну сколько мне понадобилось времени, чтобы сюда прийти? Взрослые хоть что-то другое делают, прежде чем перейти вот к этому? Ну, например, обнимаются, или целуются, или хоть разговаривают пару минут… Я двигаюсь быстро и все такое, но блин! Мне как-то казалось, что неплохо бы начинать помедленнее, с чего-то хорошего, давая себе время подготовиться к тому, что происходит!

Джо ахает и ярко краснеет.

— Ой! Дэни! Уйди отсюда!

Я вижу больше Джо, чем мне хотелось бы.

Нет, они не говорят обо мне.

Они обо мне даже не думают.

Словно я там не валяюсь при смерти через пару дверей по коридору, обо мне совершенно никто ну ни капли не волнуется!

— Ах ты предательница! Спишь с врагом! Что с тобой не так? У меня, блин, от вас глаза выпадут!

— Возвращайся в постель, Дэни, — говорит Риодан, странно на меня глядя.

Я ненавижу его, я ненавижу ее, я ненавижу эту дурацкую скользящую дверь.

Ею даже хлопнуть не получается.

Просыпаюсь я с отличнейшим самочувствием. Обычно после сна я разбитая и не в себе. И теперь думаю, может, нужно умирать почаще. Понятия не имею, с чего мне так хорошо, но мне это нравится, и я потягиваюсь, наслаждаясь всем, чем могу. Мышцы совершенно гладкие, довольные и расслабленные, и я нигде не чувствую ушибов, что просто невероятно. У меня всегда хоть где-нибудь да есть зажимы. Синяки мое все. Но сейчас такое ощущение, что мне выдали новое тело! Я, наверное, в каком-то непроснувшемся состоянии, которое мне незнакомо: мозг включается, а тело еще спит. Я чувствую, что где-то подо мной лежат шоколадки, расплавившиеся в моем теплом гнездышке. Одну я раздавила между щекой и подушкой, вторая ощущается под задницей. Я их вытаскиваю, разрываю на первой обертку, съедаю ее, не открывая глаз, и… я совершенно счастлива. К такому можно и привыкнуть. Ни тебе боли, ни шишек, да и завтрак в постель…

А потом я вспоминаю, где я.

В Честерсе.

И вспоминаю, что видела прежде, чем рухнула спать.

Риодана, который проделывает грязные штучки с Джо.

На его столе.

Фу!

Никогда больше не смогу смотреть на его стол! Как мне теперь сидеть у него в кабинете?

Я так злюсь, что ракетой вылетаю из кровати и проглатываю оставшуюся половинку батончика настолько быстро, что она застревает в горле.

Я начинаю давиться, и тут внезапно мне в спину врезается чей-то кулак. Рот открывается, половинка непрожеванной шоколадки вылетает в стеклянную стену и расплывается по ней коричневой кляксой. Для меня, так рано утром, это немного слишком. Желудок подпрыгивает, и я сгибаюсь пополам, пытаясь удержать его на месте.

Ага, теперь это больше похоже на то, как я обычно просыпаюсь. Разбитая и не в себе. Когда я жила в аббатстве, Ро говорила, что у меня будут проблемы и что у всех супергероев они хуже, чем у людей. Она говорила, что мне нужно спать глубоко и долго, а просыпаюсь я так плохо и медленно потому, что моему телу нужно сильнее трудиться над восстановлением на клеточном уровне. Звучит научно и логично.

— Тебе бы, детка, — говорит Лор за моей спиной, — жевать больше одного раза, прежде чем глотать. Поможет.

— Я никогда больше раза не жую. Иначе я не смогу есть достаточно быстро. Придется весь день жевать. И мышцы на челюстях станут как бицепсы у Папая.

— Ты слишком маленькая, чтобы знать, кто такой Папай.

Если большую часть детства проводишь в клетке перед телевизором, узнаешь кого угодно. Я могу петь песни из «Зеленых просторов» и «Острова Джиллигана». Я даже знаю, кто такая «Та девушка»[27]. Все, что я знаю о мире, я узнала из телевизора. Там полно всяких психологических штук, если вы внимательно смотрите, а я была очень восприимчивой. Ро говорила, что вся моя театральность родом из вот такого детства. Что я считаю, будто люди должны быть выдающимися, как в сериалах. Чуваки, ну конечно считаю! Но мне для этого не нужен телевизор. Жизнь — это выбор: либо ты живешь в черно-белом мире, либо в цветном. Я выбираю все цвета радуги с миллионами разных оттенков! Я снова подскакиваю, хватаю меч и направляюсь к двери.

Лор стоит перед ней, скрестив руки на груди.

— Босс не разрешал тебе уходить.

— А я не разрешала твоему боссу трахать Джо, — очень спокойно говорю я, хотя внутри все кипит. Не знаю, почему я чувствую себя преданной. Какое мне дело? Они взрослые. Взрослые никогда не поступают логично. Он ведь Джо даже не нравится. И я знаю, что ему наплевать на нее.

— Милая, босс никого не спрашивает, с кем ему трахаться.

— Ну так он больше не будет делать этого с Джо. Уйди с дороги. Давай.

Я скажу ей, что, если она еще хоть раз займется с ним сексом, я перестану с ней разговаривать. Навсегда. Поставлю ее перед выбором, и она выберет меня.

— Так ты собираешься поднять бучу?

— Ага. — Я даже не пытаюсь этого отрицать. Я готова отрывать головы, и мне не станет лучше, пока кому-то другому не станет так плохо, как мне сейчас.

Он смотрит на меня сверху вниз. Я нагло выпячиваю подбородок и вижу, что он пытается сдержать смех.

— Что? Думаешь, я смешная? — Меня тошнит от того, что люди вот так при мне улыбаются. Рука тянется к рукояти меча. И натыкается на его руку. Они все быстрее меня. — Я не смешная. Я опасная. Вот подожди, и увидишь. Я еще не выросла, а когда вырасту — отпинаю ваши задницы с одной стороны Честерса на другую. Подожди, и увидишь.

Он отпускает мой меч и отходит с дороги, уже откровенно смеясь.

— Ну давай, детка. Устрой переполох. В последнее время у нас тут скучно.

На пути к двери я решаю, что Лор не так уж и плох. Он тоже живет в полном цвете.

Пролетая мимо кабинета Риодана, я чувствую сквозняк и разворачиваюсь, готовая драться с ним, если потребуется, но там никого нет. Я качаю головой и прыгаю по лестнице, стоп-кадрируя в стороны между ступеньками — столько во мне сегодня энергии. Я проверяю танцплощадки на ходу. Там полно народу, и веселье в разгаре. Похоже, либо я совсем недолго спала, либо наоборот, проспала весь день до следующей ночи, потому что вот она, Джо, обслуживает столики в зоне Школьниц, вся из себя длинноногая и… Черт. Я щурюсь на нее через перила. Счастливая. Она, по ходу, светится! Что она себе думает? Что живет в какой-то сказочке? Так нет. Феи у нас уродуют и убивают, а чувак, с которым она занималась сексом, им это позволяет. Как она может от этого светиться? Тут ведь никакой романтики, ничего. Просто… Фу! Я не хочу даже думать об этом. Я очень хочу поскорее выскрести это воспоминание из моей головы!

Я стоп-кадрирую через клуб, супербыстро, сбивая народ направо и налево. От оханья вокруг мне становится немножко лучше.

Когда я останавливаюсь перед ней, она выглядит сначала изумленной, а потом злится. Что за фигня происходит, с чего она-то злится на меня?

Джо снимает последний стакан с подноса и ставит его на салфетку перед Носорогом, а потом прижимает поднос к груди и держит, словно какой-то щит.

— Предательница.

— Дэни, не делай этого. Не здесь. Не сейчас.

— Ты делала это вот там, — говорю я, тыча рукой в сторону кабинета Риодана, — и ни фига ни секунды не волновалась о моем здесь и сейчас. Я там практически умирала, а ты занималась сексом буквально в соседней комнате, с чуваком, от которого пришла меня спасать. Из его темницы. В которой он меня держал узницей. Помнишь?

— Это не так.

— Что? Я не была в темнице? Или ты не пришла спасать меня от него? Только не говори, что вы не занимались сексом. Я видела то, что видела.

— Я думала, он причинил тебе боль. А он этого не делал. Он ни одной из нас не причинил вреда.

— Он заставил нас служить ему, как собачек! Ты официантка у Фей, а я бегаю рядом на его чертовом поводке! Он скармливает людей Феям, Джо. Он убивает их!

— Неправда. Он управляет клубом. И не его вина, что люди хотят умереть. Что он должен делать? Отговаривать их? Организовать в Честерсе услуги психологов? Чего ты ждешь от него, Дэни?

Я смотрю на нее и просто не верю.

— Да ты, наверное, издеваешься! Ты собралась его защищать? Стокгольмский синдром, Джо? — насмехаюсь я.

Она подходит к пустому столику и начинает убирать грязные тарелки на поднос. То, что она убирает за тремя монстрами, бесит меня еще больше. И еще больше, потому что она здорово выглядит, делая это. Джо стала красивее. Я этого не понимаю. Раньше она была совершенно счастлива, надевая джинсы и футболки, не делая макияжа и просто общаясь с другими девчонками. А теперь у нас супергламурная Джо. Ненавижу.

— Я думала, ты не знаешь, что это такое.

— Я уточнила, и, подруга, у тебя тяжелая форма. Ты позволила ему испортить себя всеми возможными способами. Сколько, по-твоему, это продлится? Ты думаешь, он будет носить тебе цветы? Ты думаешь, что станешь, типа, жить с владельцем Честерса?

Она сооружает башенку из стаканов на своем подносе и сердито на меня смотрит.

— Можем мы по крайней мере сейчас об этом не говорить?

— Ага. Если ты пообещаешь мне больше никогда не заниматься с ним сексом. Я уйду. Прямо сейчас. Разговор окончен.

Она поджимает губы. И смотрит в направлении его кабинета, вытирая столик влажной тряпкой. Меня бесит то, каким мягким становится ее лицо, когда она смотрит вверх. Напряжение уходит, и она выглядит как влюбленная женщина. Я ненавижу это. Я ненавижу его.

Она снова переключается на меня.

— Нет, Дэни. Не буду обещать. И не лезь в это дело. Оно тебя не касается. Это взрослые вещи, которые касаются взрослых людей. — Она разворачивается и идет к бару, позвякивая посудой на подносе. Я краем уха слышу Фей, которые выкрикивают заказы, пытаясь привлечь ее внимание, но мне плевать. Мне нужно ее внимание.

Я стоп-кадрирую за ней так быстро, что поднятый мною сквозняк несется по всему клубу и чуть не выбивает поднос из ее рук. Джо приходится постараться, чтобы его поймать. Это дается ей с трудом. Риодан не единственный, кто умеет портить людей и вещи.

— Не уходи от меня. Я еще не закончила.

— Нет, закончила.

Я шиплю ей на ухо:

— Ты разве не понимаешь? Этот чувак никогда тебя не полюбит. Он просто не так устроен. Он использует тебя и вышвырнет, ты станешь для него куском туалетной бумаги, которой он подтерся и больше не хочет видеть.

Она глубоко вздыхает и смотрит на меня через плечо. Этот взгляд убивает меня.

Я тону в моментальной ненависти к себе за только что сказанное. И я ненавижу его за то, что сказала правду. Джо ни за что не сможет удержать его интерес. Она слишком хорошая. Чистая и милая внутри. В ней нет ни грамма злобы, предательства, грязных чувств — вообще чего-либо плохого. Она для него недостаточно сложная. Это он испорченный до костей. Я выбрала не того собеседника, чтобы кусаться. Нужно было пойти к нему. Он собирается причинить ей боль, а я никому этого не прошу. В итоге я решила первой причинить ей боль. Ну не дура я, а?

— Ты правда думаешь, что я этого не знаю? — Не будь мы в Честерсе, влага из ее глаз давно лилась бы по щекам.

Я вдруг сильно жалею, что вообще открыла рот. Я хочу обнять ее. Сбежать. Не хочу, чтобы Джо было плохо. Ну почему я не могу держать рот на замке?! Взрослые такие странные. Я не понимаю!

— Тогда почему? Зачем ты делаешь то, о чем знаешь, что это плохо? Зачем вообще люди делают то, от чего наверняка будет больно?

— Ты еще слишком маленькая, чтобы говорить о таких вещах.

— Да ладно тебе, Джо, это же я. Я никогда не была маленькой. Жизнь мне этого не разрешает. Объясни мне.

— Это сложно.

— А то все остальное просто! Попытайся.

Она молчит, так что и я молча стою и жду. Долгая тишина обычно заставляет людей говорить.

Пауза тянется. Наконец она отводит глаза, словно смущаясь, и тихо, будто сама себе, говорит:

— Каждое утро он выходит на верхнюю лестничную площадку и оглядывает клуб. Он стоит там, такой большой, сильный, красивый и… — Она сглатывает, словно у нее пересохло во рту. — Сексуальный. Боже, такой невероятно сексуальный. — Взгляду нее становится странным, словно она что-то вспоминает, а потом Джо издает какой-то мягкий звук и на секунду замолкает. — И он веселый. Ты знаешь, что он веселый? Должна знать. Ты проводишь с ним много времени.

Я сжимаю кулаки. Конечно, провожу. Не знала, что и она тоже. Что они делают? Обмениваются шутками, как мы с Танцором?

Она становится задумчивой, словно заглядывает в свои воспоминания.

Каждое утро, когда заканчивается ночная смена, он выбирает женщину из толпы и кивает ей. Она поднимается наверх, а потом, когда возвращается в клуб, она выглядит… — Джо вздрагивает, как от мурашек. — И ты думаешь: что же он сделал, чтобы она вот так выглядела? Ты смотришь, как она идет, улыбаясь и двигаясь совсем не так, как двигалась до того… И ты понимаешь, что там что-то случилось, что-то такое, отчего она чувствует себя живой, как никогда. Она испытала с мужчиной что-то такое, что ты сама только мечтаешь испытать, пусть даже всего лишь раз в жизни.

Чтобы женщина так изменилась, мужчина должен увидеть ее особенным взглядом. Ты пытаешься не думать о нем, но не выходит. Я клялась, если он когда-нибудь кивнет мне, я не пойду.

— Чувиха, очнись. Ты пошла.

— Я знаю.

Джо снова светится, словно получила какой-то приз, а не подставилась социопату чистых кровей в качестве сменной шлюхи.

— Почему он? — Я не понимаю, но хочу понять. Я не хочу считать Джо предательницей. Но я потеряла Мак. И не могу потерять еще и Джо. — Ты же знаешь, какой он!

— Он не плохой человек, Дэни.

— Фигня.

— Не бывает только черного и белого, как бы тебе этого ни хотелось.

Кое-что бывает, и Риодан чернее черного. Он один из тех самых плохих парней — точка, конец темы. Я злюсь. Ей нужно проснуться и учуять запах горящего кофе, пока кофеварка не взорвалась к чертям.

— А если он выйдет завтра на ту лестницу и выберет кого-то другого? — спрашиваю я. — Это вопрос времени, Джо. Ты знаешь, что так будет. Ты будешь стоять вся такая мечтательная, как вот сейчас, а он выберет официантку, стоящую рядом с тобой, и ты никогда больше не поднимешься к нему, потому что он не из тех, кто нажимает на повтор. Он, если уж закончил, то закончил. И что ты тогда будешь чувствовать?

Она отворачивается.

Я шагаю за ней, хватаю ее за локоть и останавливаю.

— Ну? Ты что думаешь, Джо? Что ты особенная? Что именно ты сможешь его изменить? Да не смеши! Ты думаешь, вы с ним вместе будете выбирать фарфор для свадебного стола? И серебряные ложечки?

Она вдыхает так, словно на время забыла про воздух, а теперь спешит глотнуть кислорода.

— Я знаю, что делаю, Дэни.

— Хорошо, значит, можешь мне объяснить! Потому что с моей точки зрения это кажется одной большой непробиваемой глупостью!

Она снова становится далекой и тихой, словно меня тут нет. Даже с моим суперслухом приходится напрягаться.

— Есть мужчины, с которыми строишь будущее, Дэни. А есть те, про кого знаешь, что они уйдут. С последними ты можешь выстроить только воспоминания. Я знаю разницу.

Как по мне, непохоже.

— За некоторые воспоминания нужно заплатить высокую цену. Я с этим справлюсь.

Нет, не справится. Точно не справится. Я знаю Джо. Она умная, милая, у нее сердце воина, но у нее нет льда и лезвий в том месте, где у других душа. Она любит. И не чувствует, когда приходит время отступить, а оно, зараза, приходит. И нужно хватать свою любовь двумя руками и уносить, пока никто не превратил ее в ножи и не изрезал тебя ими на кусочки. Она не сможет с этим справиться. И мне придется убирать за ним эти кусочки. И убить его. Я тоже с силой втягиваю воздух.

— Ты слишком глупая, чтобы выжить, и я с тобой больше не разговариваю. Ты бы вынула голову из задницы.

— Тебе нужно перестать всех судить.

— Ты ни черта обо мне не знаешь. И я лучше буду судить других, чем стану слабачкой, которая не может сама ничего решить и вляпывается в глупое дерьмо.

— Дэни, пожалуйста, не надо…

— У меня все уши в лапше. Ничего не слышу! — Я отворачиваюсь и начинаю соскальзывать в стоп-кадр. Не знаю, что заставляет меня посмотреть вверх. Такое ощущение, словно в животе у меня резинка, а за другой ее конец только что потянули с верхушки лестницы.

Риодан стоит на верхней площадке и смотрит вниз, на меня.

И я думаю о том, что Джо говорила, какой он большой, сильный и красивый.

Наши взгляды встречаются.

Мой говорит: «Не смей больше ее выбирать. Оставь ее в покое».

Его взгляд отвечает что-то, чего я не понимаю. Затем он опять рябит на меня глазами, и я знаю, что это значит: «Иди домой, детка».

А потом он смотрит мимо меня на Джо.

И кивает.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

«Девчонки падают, как домино»[28]

Мы не такие уж разные, ты и я, — говорит Круус, двигаясь во мне. — Мы оба рождены править.

Я отчаянно пытаюсь проснуться. Я в стране Грез, и он обнимает меня крыльями. Как только я уснула, он оказался в моем сне, ждал меня в конце белой мраморной дорожки в саду великолепных кроваво-красных роз. Он укладывает меня на них, в ворох бархатных лепестков. Я готовлюсь к уколу шипов.

Не печалься о них, Кэт. Солнце не жалеет того, что растет в его свете.

Он проникает в меня, глубоко, заполняет меня полностью, заставляет каждый нерв моего тела вибрировать в экстазе. Я выгибаю спину и шиплю от наслаждения.

Мы будем править миром, и они нас полюбят. Мы спасем их всех.

— Видишь меня во сне, милая Кэт?

Мир моего сна разлетается, как снежок от удара, и я вспоминаю, почему попросила Шона остаться со мной на ночь в аббатстве. Зачем провела его с черного хода в мои комнаты. Чтобы он спас меня от Крууса. Чтобы вернул меня в мир, который я знаю и люблю.

Я перекатываюсь в руках Шона и прижимаюсь к нему, содрогаясь от страха, который выдаю за желание. Мы занимаемся любовью, наспех, страстно и быстро. Он никогда не узнает, что я пытаюсь стереть из памяти кого-то другого.

Того, с кем я кончаю сильнее. Лучше. Больше.

Шон, моя любовь, друг моего детства, любимый с юности, моя родственная душа. Я знаю его всю жизнь. Мы делили детский манеж и вместе пошли в школу. Мы одновременно болели корью и первый свой грипп провели в одеялах перед одним телевизором. Мы вместе пережили прыщи. Он был со мной в ту ночь, когда у меня начались месячные, я была с ним в тот день, когда у него начал ломаться голос. Мы знаем друг о друге все. У нас богатая и долгая история. Я люблю его темные глаза, его черные волосы и светлую ирландскую кожу. Я люблю его рыбацкий свитер, и линялые джинсы, и вечную быструю улыбку. Я люблю силу его рук, которые годами тянули рыбацкие сети, и то, как двигается его жилистое тело, и как он выглядит, когда уходит в хорошую книгу с головой, и как он двигается во мне.

— Ты в порядке, любимая? — Он убирает прядь волос с моего лица.

Я ложусь головой ему на грудь и слушаю, как бьется его сердце, размеренно и уверенно. Иногда мне кажется, что у него тоже есть тень моего дара ши-видящей, настолько хорошо он меня читает. Он с детства знает все о моей эмпатии. И ничто во мне не отталкивает его, а это редкий дар среди тех, кто полностью понимает, что я могу. Мало кто способен мне лгать. Я чувствую внутренний конфликт, если только существа не лишены вины и совести полностью, а таких я встречала мало и узнала о них лишь недавно. Все они водятся в Честерсе. Правду я не узнаю, просто чувствую ложь. Поэтому любить меня способен только идеально честный мужчина. Как мой Шон. Мы научились доверять друг другу еще до того, как научились подозревать.

— Что, если я не справлюсь? — говорю я. Я не уклоняюсь от вопроса. С Шоном мне почти не нужны слова. Мы с детства заканчиваем друг за друга фразы. Мы оба были девственниками, когда в первый раз занялись любовью. И для нас не было и не будет никого другого.

А теперь у меня появился невидимый любовник, который разрушает все, что мне дорого. Заставляет меня хотеть его, а не моего Шона.

Шон смеется.

— Кэт, милая, ты справишься с чем угодно.

Сердце в моей груди становится камнем. Я сгораю от стыда за измену. Каждую ночь, уже больше недели, во сне я занимаюсь любовью с другим и помню каждую деталь. Я брала его в рот, я чувствовала его в себе, в тех местах, которые принадлежат только Шону.

— Но что, если я не смогу? Что, если я совершу ошибки, которые будут стоить им жизней?

Он перекатывается на бок и притягивает меня спиной к себе. Я прижимаюсь к нему. Мы идеально подходим друг другу, как две ложки из одного набора. Словно вырезаны из единого куска одного и того же дерева.

— Тише, милая Кэт. Я здесь. Я всегда буду здесь. Вместе мы справимся с чем угодно. Ты это знаешь. Вспомни наши клятвы.

Я прижимаю к себе его руки. Мы были молодыми, совсем юными. Все тогда было так просто. Нам было по пятнадцать, мы были страстно и бездумно влюблены, нас восхищали наши развивающиеся тела, которые росли вместе и соединялись в одно. И однажды мы сбежали в Парадайз Пойнт у маяка, оделись, как на свадьбу, и обменялись клятвами. Мы родом из разбитых семей, темпераментных и склочных, и мы многому научились, глядя на своих родичей. Слишком сильная страсть выгорает. Нежность сплавляет. Мы знали, что нужно, чтобы остаться вместе. Ничего особенного. Всего лишь здравый смысл.

Если ты ослабеешь, я буду сильным. Если заблудишься, я буду твоей дорогой к дому. Если ты отчаешься, я принесу тебе радость. Я буду любить тебя вечно.

— Я люблю тебя, Шон О’Бэннион. Никогда не бросай меня.

— Дикие кони, Кэт. Не оттащат меня ни на дюйм. Ты моя единственная. Навсегда. — Я чувствую улыбку в его голосе.

Мы снова занимаемся любовью, и на этот раз, когда темные крылья пытаются укутать меня тенью, им не удается. На этот раз в постели никого, кроме меня и Шона.

Я смотрю, как он одевается, а рассвет рисует бледные прямоугольники на тяжелой ткани штор. В аббатстве есть дети, а мы с ним не женаты. Мы собирались пожениться до Падения Стен, но вмешались наши семьи. О’Бэннионы попытались остановить свадьбу. Когда они поняли, что с Шоном это не пройдет, они начали ставить палки в колеса и в конце концов устроили спектакль десятилетия.

О’Бэннион женится на МакЛафлин!

Это было бы шагом вперед для моей семьи. Мы были преступниками из маленького городка. А его семья контролировала почти все криминальное подбрюшье Дублина. Я росла с Шоном только потому, что моя мать была его няней.

Несколько месяцев мы отчаянно боролись с родителями, а потом стены рухнули и погибли миллиарды людей.

Включая наши семьи. Где же еще они могли быть, если не в центре волнений, — естественно, они наблюдали за хаосом и пытались нажиться на беззаконии.

Я не могу притворяться, будто мне жаль их, и мне не стыдно, что я не горюю. Единственные смерти, от которых мне больно, — это смерти моих двух сводных братьев, переживших ту осень, чтобы вскоре погибнуть от Теней. Ровена вовремя не научила нас есть мясо Невидимых, и я не смогла спасти их. Мои родители и другие родственники были испорченными до костей. Некоторые просто рождаются не в той семье. Мы с Шоном много лет назад отвернулись от родичей. Но наши семьи не прекращали давления и никогда не согласились бы нас отпустить. Раньше я волновалась о том, что они могут сделать с Шоном, пытаясь заставить его войти в семейный «бизнес», но сейчас все волнения в прошлом.

Сегодня — это сегодня, и мы свободны!

Как только у нас появится спокойная минутка и священник, мы поженимся. Некоторые девочки надеются, что мы устроим милую церемонию прямо здесь, в аббатстве. Свадьба в такие времена может быть жизнеутверждающим моментом, но я не собираюсь превращать свою свадьбу во что-либо для других. Она касается только Шона, Бога и меня.

Когда он берет мое лицо в ладони и целует меня, я чувствую его сердце — своей грудью и своим даром одновременно. Он счастлив. Это все, что мне нужно.

Он спрашивает, приму ли я его снова сегодня ночью, я улыбаюсь и целую его.

— Да, и в следующие ночи, ты прекрасно это знаешь. Если жаждешь комплиментов, милый Шон, у меня их тысячи.

Но когда он уходит, мой смех умирает, и я смотрю на постель.

Нужно было рассказать ему, что происходит. На его месте я бы хотела узнать. Я бы каждую ночь сражалась за него с невидимым врагом. Мы сражались бы вместе. Я узнала бы все тайны суккуба, который его мучает, чтобы наверняка победить врага.

Но я не могу. Просто не могу. Все произошло раньше, чем я смогла остановить это в первый раз. Теперь у меня интимное знание о другом мужчине. С Круусом я испытала то, чего никогда не испытывала с Шоном. Я ненавижу себя и не могу ему сказать. Просто не могу.

Домой я иду медленно и злюсь. Но злиться сложно, потому что мое тело чувствует себя невероятно хорошо. Мозг сердитый, а тело говорит: «Эй, подруга, давай играть!»

Я пинаю по улице банку, а потом пинком отправляю ее в стену. Да, именно в стену. Банка сплющивается и застревает в кирпиче, я смеюсь. Однажды кто-нибудь увидит ее и такой: «Эй, чуваки, че тут случилось?» Я оставляю память о себе по всему городу, сгибаю фонарные столбы в «3Д» — Дэни, Дикая и Дерзкая. Оставляю народу свои визитки. Это мой способ сообщить миру, что кто-то присматривает за его обитателями и заботится о них.

У меня впереди целый день, поверить не могу! Почти как в старые добрые времена. Думаю о том, чем я сама хочу заняться. Глупо, но мне противно работать над ледяной загадкой днем, потому что Риодан каждую ночь отнимает у меня на нее кучу времени. Но когда на кону человеческие жизни, я не могу позволить себе глупостей. Как было бы здорово подключить к этому делу супермозг Танцора!

Проблема в том, что мне еще нужно заскочить в аббатство. Я давно уже там не была, а ши-овечки попадают в беду быстрее, чем я могу повилять задом и сказать «бэ-э-э». Я волнуюсь за них и ничего не в силах с этим поделать.

И есть еще инспектор Джайн. Которому я задолжала очистку клеток.

Я лениво бреду по Темпл-Бар, наслаждаясь свободным временем и своим городом, и пытаюсь решить, как расставить приоритеты. Радует тот простой факт, что сегодня, для разнообразия, выбор принадлежит мне! До Падения Стен я любила эту часть города, тут каждую ночь происходило столько классного с туристами, пабами, новыми Феями, за которыми можно шпионить и которых можно убивать. Жизнь на улицах я заценила после смерти мамы. Ни ошейника, ни клетки. Только старая сумасшедшая ведьма, которую я научила постоянно слегка меня бояться.

А потом приехала Мак, и на улицах стало еще круче. Нет ничего лучше приятеля-супергероя, с которым можно зависать. Особенно если этот приятель тебе как сестра, как мама и как лучшая подруга одновременно.

Сейчас, как и весь мой город, Темпл-Бар превратился в руины. Брошенные машины, развороченные и разбитые, столкнули к обочинам, оставив посреди бывшей дороги узкий проход. Все засыпано стеклом разбитых окон и фонарей, некуда ступить, чтоб не захрустело. Газеты, мусор и оболочки того, что было людьми, ветром волочит по улицам. В серый дождливый день тут реально мрачно, если не нацелиться на блестящее будущее впереди. Мама Мак работает над какой-то Программой Озеленения, а папа, я слышала, — над Программой Очистки, а еще я слышала их разговоры о том, что однажды Дублин снова станет живым и полным веселья.

Я прохожу мимо ярко-красного фасада здания Темпл-Бар и чую это, не успев завернуть за угол. И тут же останавливаюсь.

Оно как ветер с ледника.

Я обдумываю вариант не поворачивать за угол. Я еще не исследовала такие сцены одна. Сегодня ночью можно подвести сюда Риодана и притвориться, что мы его только что нашли. Не то чтобы места сильно отличались в зависимости от «недавно замерзло» и «стоит ледяным пару дней». К тому же, если я заверну за угол и найду там замерзших детей, день будет полностью испорчен.

Еще совсем свежа память о том, как я чуть не умерла. Если бы вчера в церкви я была одна… Странная мысль. Я не могу представить себя мертвой. Я оглядываюсь по сторонам, смотрю вверх. Насколько я вижу, я тут одна. Кристиан не может все время за мной шпионить. Так что, типа, если я уйду, никто не узнает, что я не всегда супергерой. Если останусь и со мной случится что-то плохое, ну, мое сердце может остановиться, и никого не будет рядом, чтобы меня спасти.

— Слабачка! А ну опять становись классной! — Мне от себя противно. Я не ухожу, и мне не нужна поддержка. Никогда. Супергерой — это не то, во что можно играть время от времени, это то, что ты есть. Все время, в любое время, каждый день.

Я отбрасываю назад полы длинного плаща — мне нравится кожаный шелест, который они издают, — вытаскиваю меч и заворачиваю за угол, готовая к действию. Меч покрывается инеем, а мои пальцы примерзают к нему в ту же минуту.

Посреди улицы одна из шикарных машин, которые так любит Мак, совершенно замерзла и блестит бриллиантовой коркой под солнечным светом.

Из открытого окна со стороны водительского сиденья торчит ледяная рука. С пассажирского сиденья наполовину высунулся какой-то чувак, он вроде как пытался выбраться, рот у него открыт в крике, глаза закрыты, кулак поднят в воздух, словно он собирался что-то отбить. Детей нет. Это здорово. Похоже, в этот раз жертв только двое. Это тоже облегчение.

Я изучаю машину, впитывая детали.

На этом месте не так холодно. Морозит, но не так, как в церкви или в секторе Честерса. Больше похоже на сцену со стиркой. Я так понимаю, на открытом пространстве замороженные виньетки отогреваются быстрее.

Я делаю пару глубоких вдохов, отмечаю все преграды на моей мысленной решетке модели и собираюсь для стоп-кадрирования.

И вот когда я почти все идеально измерила и просчитала, когда я готова плавно и гладко нажать на газ, за моей спиной начинаются крики и пальба.

Пули могут меня ранить. Я не настолько супергерой. От неожиданности я срываюсь с места раньше, чем собиралась. А это еще опаснее стоп-кадрирования головой вперед!

Меня заносит, и я пытаюсь вернуть себе контроль над движением, но при такой скорости это непросто. Меня закручивает, как пьяного тасманского дьявола, и я врезаюсь в бок замерзшей машины.

Это выбивает меня из стоп-кадра, но либо в этот раз все не так неожиданно, либо холод тут не такой убойный, как в церкви, либо и то, и другое, потому что я возвращаюсь в ускоренный режим так же быстро, как меня из него вышибло. Но я не могу контролировать свои ноги, потому что стартовала не с той с самого начала, и снова врезаюсь в машину. На этот раз люди, замерзшие в ней, взрываются как сверхмощные гранаты, разлетаются миллионами осколков льда, а я оказываюсь прямо на пути розовой ледяной шрапнели.

Осколки замерзших тел, твердые и острые, как алмазы, впиваются в мою открытую кожу. Толстый кинжал льда размером с хот-дог пробивает мои джинсы и впивается в бедро, другой протыкает плечо.

Я снова выпадаю из сверхскорости и пытаюсь в нее вернуться, но, когда я это делаю, ледяные осколки проникают еще глубже в мое тело, и боль от этого такая, что я мгновенно выпадаю обратно. Не думая. На рефлексе, просто пытаясь остановить боль.

И начинаю замерзать до смерти.

Поднимаюсь…

Ой! Черт, черт, черт, больно!

Вниз — и я умру.

Вверх — и я пожалею, что не умерла.

Я остаюсь в стоп-кадре, снова ударяюсь об эту дурацкую машину, отскакиваю от нее, плетусь к другой машине и вкладываю все силы в то, чтобы выбраться из ледяной зоны. Я не чувствую рук, не чувствую ног. Блин, поверить не могу, что я в это вляпалась! Но кто кричал, и почему они стреляли?

Я жму, жму, жму изо всех сил!

И падаю лицом вниз на дорогу. Ледяные осколки вошли глубоко. Но мне плевать. Я выбралась. Я снова за углом, где тепло и можно жить. Я справилась. Сотня или сколько там осколков во мне растают. Уже начали, а может, я истекаю кровью, потому что по коже щекочет что-то влажное и теплое.

Я выбралась из зоны мгновенной смертельной угрозы. Я не замерзну до смерти. Теперь нужно беспокоиться о том, чтобы до смерти не истечь кровью.

С третьей попытки мне удается перекатиться на спину, и к этому моменту я уже задыхаюсь сильнее, чем от часа непрерывной сверхскорости, и дрожу как листок на ветру. Кровь заливает глаза. Я пытаюсь проморгаться. Чуваки, какой провал! Как стыдно! Хорошо, что никто этого не видел!

Я не двигаюсь и пытаюсь оценить ситуацию. Я очень серьезно изрезана. Кожа, где я могу ее чувствовать, горит огнем. Опаснее всего для моего выживания — дыры на бедре и в плече, точнее, те места, где будут дыры, когда лед закончит таять. Нужно поскорее их перевязать. Проблема в том, что я не чувствую рук. Я закрываю глаза и пытаюсь сосредоточенно пошевелить пальцами. Ничего не происходит.

— Ах, Дэни.

Я смотрю вверх и вижу над собой инспектора Джайна. Никогда в жизни я не была так рада его видеть.

— Б-б-батончик, — удается сказать мне.

Он улыбается, но улыбка не доходит до глаз.

— В м-м-м-м-моем к-к… — Я замолкаю. Нет сил даже сказать «в кармане». Я смотрю на него просящим голодным взглядом и знаю, что он понимает.

Он смотрит мимо меня. Я понимаю, что меня окружают Хранители. Отлично, они могут отнести меня в Честерс и помочь залатать!

— Он у тебя? — говорит Джайн.

— Да, капитан.

И я леденею, но это никак не связано с замороженными машинами и людьми. Я пытаюсь вскочить на ноги, но мне удается только забиться на брусчатке, напоминая вытащенную на берег рыбу.

— Д-д-даже не д-д-д-умай…

— Прошло шесть дней, Дэни.

Шесть дней?! Сколько же я проспала в Честерсе?

— Ты должна была прийти. Если бы ты сдержала слово, я бы постарался и дальше мириться с этим. Но я не могу доверить судьбу нашего города таким ненадежным рукам. Меч теперь наш, ради блага Дублина. Мы уберем с улиц больше тварей, чем ты. Вскоре ты поймешь, что все изначально должно было быть так.

— Т-т-ты…

— Не пытайся его вернуть. Это первое и последнее предупреждение. Если попробуешь, я не стану обращаться с тобой, как с ребенком.

— У-у-убью! — взрываюсь я. Я все еще не чувствую рук и ног, но я чувствую голову. Она вот-вот взорвется. Он не имеет права. Это мой меч!

— Не превращай это в войну, Дэни. Тебе не победить.

Я пытаюсь сказать, что лучше уж ему убить меня прямо здесь и сейчас, потому что никак иначе он не удержит у себя мой меч. Я отниму его обратно, как только смогу стоять на ногах. И нет на Земле места, блин, даже в аду с раем нет места, где они смогут от меня спрятаться! Но у меня слишком кружится голова. И тошнит. И зрение становится странно размытым.

— Капитан, у нее сильное кровотечение. Она выживет?

— Она живучая, — говорит Джайн.

— Может, нам стоит что-то сделать?

— Мы не можем помочь ей, даже чуть-чуть, иначе она снова отнимет его у нас.

Я дергаюсь на брусчатке и ничего не могу предпринять, чтобы их остановить. Я уязвима, и рассчитывать приходится только на его жалость.

Которой у него нет.

И у меня не будет, когда придет его время.

Он оставляет меня здесь — умирать или выживать в одиночестве. Я никогда не прощу. И никогда не забуду.

Они уходят. Вот так просто берут и уходят, оставляя меня посреди грязной улицы совершенно одну, как сбитую машиной собаку, истекающую кровью, беспомощную. В ожидании смерти от следующей машины. Это я тоже вспомню, когда снова его увижу. Блин, они могли хотя бы перенести меня на тротуар и подложить под голову свернутую рубашку.

Со мной происходит что-то действительно поганое. Хуже, чем все, что было за прошедшие несколько дней.

Я чувствую себя странно плывущей, а потом словно оказываюсь вне своего тела и смотрю на себя. Но у меня — лежащей на улице — почему-то длинные светлые волосы, я смотрю на рыжеволосую меня, плачу и говорю, что не могу сейчас умереть, потому что есть люди, которых я должна защитить. Что у меня есть сестра по имени Мак, дома, в Джорджии, и что я только что отправила ей сообщение, и что, если я умру, Мак приедет охотиться на моего убийцу, потому что она упрямая идеалистка, и тоже погибнет. Но я, рыжая, не могу почувствовать что-то по поводу происходящего, все кажется нереальным, так что я просто ухожу, как только что ушел Джайн.

Желудок сводит, и меня выворачивает прямо посреди улицы. Я не могу даже встать на четвереньки, чтобы сделать это. Лежу на спине и блюю на себя. Не светловолосый призрак Алины, а настоящая рыжеволосая Дэни сейчас лежит на улице и думает, справится ли на этот раз. И у меня на лице что-то мокрое, но не кровь и не рвота… Не. Не буду.

Со временем я начинаю чувствовать руки и ноги. Кажется, они оттаивают. Я роюсь по карманам в поисках батончиков. Сворачиваюсь в клубок и съедаю весь свой запас, планируя месть.

Он сказал не превращать это в войну, и я не буду.

Мне и не нужно.

Он сам это сделал.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

«Я могу быть твоим героем, детка»[29]

Я нахожу ее бредущей по улицам, истекающей кровью.

Если бы не волосы, я мог бы ее не узнать. Она вся в крови: кровью пропитана одежда, кровь запеклась на кудряшках и коркой засохла на лице. Длинный плащ изорван и лохмотьями свисает с ее плеч. Он выглядит так, словно его пропустили через шредер.

Я нигде не вижу ее меча. Я смотрю вокруг, но, кроме нее самой, ничто не сияет на улицах.

Я реву, а она зажимает ладонями уши и падает на колени, и я вспоминаю, какой шум способен устроить, и ненавижу себя. Я недавно оглушил человеческую женщину, с которой занимался сексом. Я не хотел. Просто не могу привыкнуть к тому, что со мной происходит. Попытайтесь прожить всю жизнь одним существом, а потом резко превратиться во что-то другое. Сложно помнить об изменениях каждую проклятую секунду.

Исключение — ярость. О ней я забыть не могу. Она никогда не уменьшается, никогда не прекращается. И пробелы, когда я выпадаю из времени, становятся все чаще и дольше.

Она падает на мостовую. Я перебрасываю себя через край крыши, приземляюсь на пятки и беру ее на руки. Где я находился, когда был ей нужен? Трахал очередную безликую женщину. Пытался избавиться от постоянных приступов похоти.

Она кажется такой хрупкой в моих руках.

Я не удивляюсь, когда понимаю, что меня трясет. Я прикасаюсь к своей богине.

— Ох, милая, что же ты теперь с собой натворила? — Я убираю волосы с ее лица. На нем столько крови, что я не вижу ран. Как она вообще шагала? Я с ума схожу от того, что она в этом городе, без охранника, и всегда попадает в беду. Я хочу запереть ее где-нибудь, где она всегда будет в безопасности. В белом, сияющем и прекрасном месте, где не бывает ничего плохого.

Ее мозг сильнее тела и глупее. Жажда жизни заставляет ее организм выходить за пределы возможного. Она испепелит себя, если не найдет кого-то, способного заземлить ее, дать ей перезарядиться. Ей нужно влюбиться с той же страстью, с которой она живет, иначе она умрет молодой. Мне невыносимы мысли о ее смерти. Если бы я знал, как, я сделал бы ее Феей, чтобы она никогда не умирала. И неважно, как бы я себя за это ненавидел и как бы ненавидела это она. Бессмертие — это бессмертие.

Я бегу с ней, стараясь двигаться плавно. Я несу ее туда, где тысячи раз хотел ее увидеть, но не позволял себе. И сейчас знаю, что не должен этого делать. Но все равно делаю.

Пусть хоть раз до того, как я превращусь в злодея, хоть раз, прежде чем я стану четвертым и последним принцем Невидимых, я стану ее горцем. И ее героем.

Она будет помнить, когда от меня не останется ничего, достойного воспоминаний.

Не могу дождаться момента, когда вырасту и меня перестанут доставать проблемы растущего супергероя. Просыпаться каждый раз сбитой с толку и вялой — гадость. Волосы падают на лицо, и это так бесит меня на секунду, что я чуть не вырываю их из скальпа, пытаясь убрать с глаз, но они такие спутанные. А потом мой браслет цепляется за них и застревает, а в волосах что-то хрустит…

— Фу, — раздраженно говорю я, и тут кто-то другой запускает руки мне в волосы, пытаясь осторожно выпутать запястье с браслетом.

Кто? Что? Где?

Каждый раз, приходя в себя, я мысленно проверяюсь, вспоминая, что случилось перед сном, и определяя, где я и как в это место попала. Впервые сбежав из аббатства (чуваки, а оно было в миллион раз больше моей клетки у мамы!), я постоянно вышибала из себя дух, потому что не могла разобраться, как быстро и далеко я могу бегать, а потому на суперскорости превращалась в железнодорожную катастрофу. И всякий раз, приходя в себя, я не могла определить, заснула ли я или опять потеряла сознание, чуть не вышибив себе мозги. А потом еще этот гад Риодан меня вырубил, и теперь, просыпаясь, придется волноваться еще и о нем.

Память лупит меня по затылку. И я бешусь так, что дергаюсь, выдирая браслет вместе с прядью волос, и начинаю лихорадочно шарить в поисках меча, хотя знаю, что его нет ни у бедра, ни где-либо поблизости.

Мужской голос ругается. Мои барабанные перепонки болезненно вибрируют, а голова готова лопнуть от этих звуков.

Я открываю глаза.

— Кристиан, прикрути звук! — Я отбрасываю волосы с глаз и смотрю вверх. Я лежу на кровати, он сидит рядом и смотрит на меня сверху вниз. Что-то изменилось. Он уже не кажется таким уж страшным. Стоп, беру свои слова назад. Кажется, но либо я научилась лучше читать выражения его лица, либо он научился лучше их изображать, короче, в его радужных глазах я вижу намек на сочувствие. Блин. У него теперь глаза совершенно фейские! В прошлый раз, когда я его видела, они такими еще не были.

— Прости, милая. Но я почти выпутал твой браслет. Ты вырвала себе прядь волос. Могла бы подождать на секунду дольше. — Он поднимает прядку, которую я выдрала с корнями, и разглаживает ее между пальцами. Волосы тут же снова курчавятся. — Упрямые, как их хозяйка, — бормочет он. И делает очень странную вещь. Кладет их себе в карман. Ну, может, этот чувак собирает волосы. У меня есть проблемы поважнее.

— Он забрал мой меч! Этот гад спер у меня мой меч! — Поверить не могу. Теперь мне нечем убивать врагов. Я могу охотиться на них весь день — и получить большой толстый фиг, когда поймаю. Это бесит меня до потери сознания. Я пытаюсь подняться с кровати, но ноги меня еще плохо слушаются.

— Кто забрал твой меч?

— Инспектор Джайн. Я его убью.

— ОН СДЕЛАЛ ЭТО С ТОБОЙ?!

У меня моментально начинается мигрень, я падаю на постель, закрываю голову руками и закапываюсь в подушки.

— Прости, милая. Так это он?

Я не отнимаю рук от ушей. И думаю сказать ему «да», чтобы он вместо меня пошел за Джайном, но мне не нравится врать без крайней необходимости. Вранье — мерзкая маленькая дрянь, размножается, как кролики, и сковывает тебя по рукам и ногам, а тебе потом приходится следить за всеми его хвостами.

— Я порезалась сама, но по его вине. Он меня спугнул, и я слишком рано начала стоп-кадрировать. — Кстати о порезах: я чувствую себя не так плохо, как раньше, и кровь, кажется, больше не течет.

— Тебе помочь его убить?

Он говорит как-то чересчур жадно. С такой особой маньяческой жадностью.

— Не нужна мне никакая вонючая помощь, — злобно говорю я. Уши болят. — Не то чтобы твоя помощь воняла или еще чего. Твоя помощь — это круто. Я просто хочу разобраться сама.

— Ты выкарабкаешься, девочка?

— Если ты перестанешь орать. Меня это убивает. У меня суперслух. — Я высовываю голову. — Где я?

В целом облаке подушек и покрывал, на высокой кровати в углу большой комнаты.

— У меня.

Я осматриваюсь. Шикарная берлога. Он устроился на переделанном промышленном складе — огромная жилая площадь без внутренних стен, кроме тех, что ты сам сооружаешь из мебели. Кругом кирпич, деревянный пол и открытые теплопроводные каналы, уйма света льется из высоких окон, а перед здоровенным диваном висит здоровенный же плоский 3D-телевизор на кронштейне. А еще тут бильярдный стол и старые игровые автоматы, прикольный бар и кухня из нержавейки. Нигде не видно ни дыб, ни пыточных инструментов. Просто место, ради которого любой студент колледжа жизнь бы отдал — жаль, что он больше не студент, но, эй, нам всем иногда приходится притворяться. Никаких жутких коллекций ножей. Ни красного, ни черного — их любимых цветов. Это место совершенно не подходит принцу Невидимых.

На меня льется столб розового света, и я смотрю вверх. Над кроватью стеклянная крыша, солнце садится и приобретает странный фейский оттенок — очень яркий оранжево-розовый. Ночью можно распластаться на этой кровати и смотреть на звезды. Мне нравится, что кровать стоит в углу: справа и сзади меня прикрывают стены и защищать нужно только две стороны. Тут уютно. И я даже думаю о том, чтобы сделать в своих комнатах перестановки. Меня завораживает жизнь других людей, я люблю заглядывать в их дома.

— Слушай, чувак, если ты соберешься выехать, я сюда перееду!

— Тебе нравится, да, девочка? — говорит он, и голос у него странный. Низкий и странный.

Я смотрю на него и вздрагиваю.

— Что-то не так с моим лицом?

Он таращится на меня в упор, очень внимательно, и то, что смотрит на меня из его глаз, ни фига не подходит этому месту из дерева, кирпича и солнечного света. Оно откуда-то из темноты с ледяными лезвиями и готово к чему-то мерзкому.

— Нет. У тебя красивое лицо, девочка. И закат тебе идет. — Он тянется рукой к моей щеке, и я замираю.

— Чувак, ты меня пугаешь.

Он смотрит на меня, но словно не видит, так что я сижу, глядя на его руку в дюйме от моего лица, и думаю о диких животных. О том, как они нападают, если чуют страх. Не то чтобы я боялась, но, когда ты смотришь на принца Невидимых, даже зная, что он сначала был человеком, сложно предсказать, что случится через секунду. Это не тот сценарий, который можно впечатать в мысленную решетку координат и стоп-кадрировать насквозь. Это полоса препятствий с кучей неизвестных переменных.

Он роняет руку, так и не прикоснувшись ко мне, отталкивается от кровати и идет к кухне. Вцепляется в столик и опирается на него, стоя ко мне спиной. Он стал больше с тех пор, как я видела его на водонапорной башне. На спине его рубашка пропиталась кровью, а из-под ткани выпирают какие-то странные бугры. Выглядит жутко.

Я сползаю на край кровати, думая, что пора сматываться, и тут понимаю, что на мне слишком мало надето, чтобы вставать. На мне только нижнее белье. Я падаю обратно и подтягиваю колени к груди. Не то чтобы я хотела поднимать эту тему, просто одежды в поле зрения нет.

— Где мои вещи?

— Уничтожены.

Он меня раздел! И помыл наверняка тоже, потому что я не покрыта кровью. Святые провода! Невидимый, убивающий сексом Фейри наверняка поимел до фига проблем, раздевая и купая меня.

— А у тебя случайно не найдется другой одежды, которую мне можно надеть?

— Не говори со мной таким тоном.

— Каким тоном?

— Так, словно ты думаешь, что я хищный извращенец, который насилует детей. Я не извращенец, а ты не ребенок. Я раздел тебя, девочка. Я тебя вымыл. Я исцелил тебя. И я никогда не причиню тебе вреда.

— Как ты меня исцелил?

— Напоил своей кровью.

Рвотный рефлекс срабатывает мгновенно и непроизвольно. Меня выворачивает, громко, но сухо. В отличие от большинства знакомых, я не считаю, что пить кровь — это круто. Как по мне — отстой. Все равно что есть мясо Невидимых — никогда этого не делала и не буду. Останусь девственницей в вопросе фейского мясоедства. Меня не привлекает даже возможность стать сильнее и быстрее, чем я есть. Чуваки, границы на песке проводят там, где могут их удержать. А на нашей сыпучей дюне это особенно важно.

— Это сильное средство. Работает лучше мяса Невидимых. Пара капель в твой рот, и… — Он оборачивается и улыбается мне. Кажется. Татуировки бегают под кожей его лица, меняя очертания и полутона, и сложно решить, что значит изгиб его губ. — На самом деле вопрос тут прост: ты предпочла бы вместо этого умереть?

Для меня и ответ прост. Ни за что бы не предпочла. Ни при каких обстоятельствах. Я любой ценой выберу выживание. Всегда.

— Нет. Спасибо за кровь, чувак. Это много для меня значит. — Не хочется мне этого добавлять, но я уверена, что это правда: — Ты спас мне жизнь. Я этого не забуду.

Я улыбаюсь ему в ответ, а потом только молча сижу и пытаюсь не таращиться с открытым ртом на его реакцию. Потому что он совершенно меняется: я вижу горца, которым он был. У него игривые карие глаза, и выглядит он студентом-раздолбаем, татуировки с лица исчезают. Даже мышцы меняются, становятся гладкими, а тело — похожим на человеческое.

Он бросает мне шоколадку. Я ловлю ее, разворачиваю и жую, мысленно составляя план возвращения моего меча. Я знаю Джайна. Он понимает, что если я выживу, то приду за ним, так что отнесет меч туда, где, как он думает, я его не достану. Он не захочет ставить много людей на охрану, потому что они нужны ему на улице, в битвах. Пару секунд я размышляю, куда же Джайн его унесет, а потом понимаю, что мне не нужно об этом думать. Достаточно пошпионить за ним и проследить, куда отведут пойманных Фей. Поверить не могу, что этот дурак уверен, будто удержит мое оружие!

— Посиди там, я принесу тебе одежду, — говорит Кристиан.

И уходит, двигаясь легко и плавно, без жутковатого скольжения принцев. В другом конце огромной комнаты стоит шкаф, он роется в нем и возвращается с фланелевыми пижамными штанами на завязке и большущим кремовым рыбацким свитером.

Я одеваюсь под одеялом, туго завязываю веревку на талии и подворачиваю штаны с рукавами раз на сто, не меньше. Когда он бросает мне пару скрученных клубочком носков, проходя мимо кухни, я отвлекаюсь на мысли о Джайне и не успеваю их поймать. Носки пролетают мимо, ударяются о стену и падают вниз, за кровать. Я перекатываюсь и запускаю руку в щель, пытаясь их выудить.

У меня уходит секунда на то, чтобы осознать, что попалось мне в руку.

Волосы. Которые растут из головы. Там, в узкой щели между кроватью и стеной, чья-то голова Я замираю, мне жутко и мерзко.

Отдергиваю руку и сижу, пытаясь проглотить перепуганный звук, который так и рвется из горла, а потом оборачиваюсь на него через плечо. Он мурлычет странную мелодию, которая очень похожа на музыку в Честерсе, и исчезает в кладовой.

Я заставляю себя снова потянуться за кровать и пошарить рукой, не сводя глаз с двери в кладовку.

— Кристиан, я есть хочу, — говорю я.

Когда он отвечает, я по звуку примерно определяю глубину кладовки и то, как далеко он зашел внутрь. И сколько у меня времени, чтобы выяснить, какого черта тут происходит.

За головой нащупывается шея, а за ней и все остальное тело. Оно голое, человеческое, женское. Она уже застыла в трупном окоченении, она очень холодная.

Я даже дышу шепотом. И слышу, как движутся коробки по полкам.

— Прости, милая, я через секунду добуду тебе еды. Просто думал, у меня есть «Сникерсы», но нахожу пока только «Алмонд Джой».

Я быстро переползаю на середину кровати и отвечаю ему совершенно расслабленным игривым тоном:

— Ну, чувак, тогда ищи лучше. Ты же знаешь, как я люблю «Сникерсы».

Ящики прекращают шуршать.

— Детка, что не так?

Между стеной и кроватью Кристиана мертвая женщина. Я бы сказала, что тут до фига всего не так, и сделала бы это очень громко, но я в квартире убийцы, на мне его пижама, я босиком, и у меня нет меча, который убивает Фей, потому что гадский Джайн у меня его уволок, так что я не спешу уточнять, что не так.

Ну не могла же я себя выдать. Моя игра безупречна.

— Да все в порядке. Просто с голоду умираю! — Еще одна идеальная ложь. Вру я редко, но так же здорово, как делаю все остальное.

Он выходит из кладовой и смотрит на меня. Горец исчез. Теперь он полностью принц Невидимых — радужные глаза отливают красным.

— Ох, девочка, Мак тебе так и не сказала?

— Что не сказала?

— Я ходячий детектор лжи, моя милая Дэни.

— Не бывает таких.

— Это наследственное, как и твои способности ши-видящей.

— Которыми я воспользуюсь, чтобы всыпать тебе люлей по первое число!

— И все это одна большая, толстая, хренова ложь. Ты нашла ее, так ведь? Я знал, что должен был от нее избавиться. Но ты была здесь, ты истекала кровью, и мне нужно было освободить кровать. Я мог думать только о твоем спасении.

— Так что ты столкнул ее с кровати и думал, что я не замечу? Ты запихал ее в щель! — Мои руки сжимаются в кулаки от такого свинства. Убил ее и выбросил, как использованный презерватив. Не упусти я носки, я бы и не узнала. Я продолжала бы думать, что Кристиан крут, потому что спас меня. Я бы, как полная дура, сидела в постели рядом с мертвой женщиной, ела бы и одевалась, не зная, что она в двух футах от меня.

— Чувак, ты больной на голову.

— Ох, Дэни, любимая, — говорит он, скользя к постели, — ты и не знаешь, насколько.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

«Я остаюсь один»[30]

Я вылетаю в стоп-кадр, даже не думая. Я ничего не просчитывала и не моделировала. Я надеюсь, что не вырублюсь, потому что у меня предчувствие: если я отключусь, то очнусь голой на дыбе один на один с сумасшедшим бывшим горцем, у которого реально хреновые замыслы.

Если он может телепортироваться, мне кранты.

Я мчусь к двери, но он оказывается передо мной, раскинув руки и пригнувшись, словно собирается броситься на меня и сбить с ног. На его лице ярость, татуировки калейдоскопом меняются под кожей. Глаза полностью почернели. Для полного портрета принца Невидимых не хватает только радиоактивного ошейника и огромных черных крыльев, которые раздавят меня. Я отчаянно врубаю задний ход, и он прыгает.

Я оказываюсь на полу, а он надо мной, и в этот момент я понимаю, что Кристиан намного сильнее и шансов у меня нет. Он настолько сильный, что даже не верится! Невидимая часть его яростно рвется наружу. И излучает он не только силу. Он превращается в чистый секс, как остальные принцы. Я мотаю головой, пытаясь прочистить мозги. Я думаю о жутких вещах, например о мертвой женщине, которая втиснута между его кроватью и стеной, и о том, что не хочу закончить, как она.

Я лежу на спине, он держит меня за запястья, вытянув мои руки над моей же головой. Я ругаюсь, извиваюсь и пинаюсь, но это все равно что биться о бетонную стену. Ничего, чуваки, вообще ничего на него не действует. Я бодаю его головой. Он смеется, роняет лицо к моему плечу и нюхает меня!

Я кусаю его за ухо и пытаюсь оторвать его. Кровь заливает мне рот, я давлюсь и отпускаю.

— Дэни, Дэни, Дэни, — говорит он, словно ничего не почувствовав. — Не борись со мной. Тебе не нужно со мной драться. Я никогда не причиню тебе боли. Только не тебе. Ты моя самая яркая звездочка.

Ничья я не звездочка! А он псих со справкой!

— Слезь с меня!

Находясь так близко к той его части, которая убивает сексом, я чувствую, что со мной начинают происходить противные вещи. Которых я не хочу чувствовать. У меня пересыхает во рту от ярких картинок, они не уходят из головы. Кристиан. Голый. Занимается теми вещами, за которыми я видела Риодана. И я хочу смотреть, и не хочу смотреть, и мне нужно на фиг отсюда сбежать, и быстро!

— Ты вообще что-то чувствуешь? Или ты мертвый внутри, как та женщина? Зачем ты возился со мной и спасал? Чтобы убить медленнее?

— Все совсем не так. Ты не могла бы успокоиться и послушать меня хоть минуту?

— Ты ничего важного мне не скажешь!

— Мне сложно говорить с тобой, когда я тебя касаюсь.

— Чувак, прекрати меня нюхать! Это просто грубо. Отвали от меня!

— Не могу. Ты сбежишь.

— Если ты правда ее не убивал, ты меня отпустишь. И позволишь мне самой поменять мое мнение. Дай мне возможность дышать.

— Если я отпущу тебя, ты сможешь сесть и выслушать меня, девочка?

Он слегка расслабляется, потому что мы вроде как ведем переговоры, но он — детектор лжи, и я знаю, что не могу ответить на его последний вопрос, так что пользуюсь шансом и вкладываю все силы в удар коленом по его яйцам. Потому что нет понятия «грязный прием», когда бьешься за победу.

Он ревет так громко, что у меня почти что взрывается голова. А потом сваливается с меня и сворачивается в клубок, воя. Я уже раньше заезжала парням по яйцам. На улицах порой приходилось. Но никогда не видела, чтобы кто-то реагировал так плохо. Наверное, потому что он был твердым, как камень, когда я ему врезала. Чтобы попасть по яйцам, мне пришлось изловчиться и бить снизу вверх, так что я, наверное… ага, Мега, между прочим, сейчас самое время бежать.

Вылетая наружу, я сношу дверь с петель.

Этим утром, выходя из Честерса после почти смерти и почти воскрешения — мне кажется, что этим утром, но в последнее время я так часто пребываю в обмороке, что на самом деле не знаю, дни прошли или часы, — я пыталась решить, что мне делать с редко достающимся свободным временем. А потом меня опять чуть не убили, на этот раз взорвавшимися замороженными людьми; потом Джайн отнял мой меч; потом я отрубилась от потери крови; меня вымыл и напоил своей кровью принц Невидимых; я нашла мертвую женщину под кроватью, а теперь вот я снова на улицах и сейчас, блин, то самое время, когда мне пора отчитываться о проделанной работе!

Не могу даже выбрать самое худшее.

Чуваки, фиговый день. Свободный день, блин. Да я едва выжила!

Я босиком перепрыгиваю с ноги на ногу и стоп-кадрирую изо всех сил, жутко стирая ступни, потому что Кристиан может вот-вот телепортироваться и оказаться прямо передо мной. Так вот, если он это сделает, я надеюсь, мне хватит скорости отрубиться от удара и вообще потом не очнуться. У меня больше нет того единственного оружия, которое могло от него защитить, — Джайн стащил.

А второе оружие у Мак.

Спорим, я смогу его отнять.

Насколько я вижу, вариантов у меня три.

Отправиться в Честерс, использовать Риодана как щит против Кристиана и заставить его помочь мне вернуть меч.

Заявиться прямо к Джайну самой, зная, что Кристиан идет за мной по пятам.

Отправиться к Мак и отнять копье. Тут может помешать Бэрронс. Да кого я обманываю? Бэрронс определенно мне помешает, но даже если и нет, если я отниму копье, он придет за мной. И тогда у меня будет Кристиан, который за мной охотится, Риодан, который на меня злится за то, что пропустила работу, и Бэрронс, желающий меня задушить.

Обычный такой день моей жизни. С делами, которые приходится улаживать.

Всегда, стоит мне только подумать, что хуже уже некуда, все тут же становится еще хуже. Я почти врезаюсь во что-то на улице, в одну из тех гадских преград, которые движутся за пределами моей предсказуемой сетки. Это могут быть люди, животные и Феи.

— Прочь с дороги, человек! — шипит она.

Я хочу выпасть из ускорения и сделать из этой твари отбивную. Я не видела ее с той ночи, когда Мак меня спасла и заставила ее вернуть мне мою красоту. В тот раз я тоже чуть не умерла. Я часто чуть не умираю. Как все супергерои.

— Сама прочь, старая уродина! — шиплю я на Серую Женщину.

А потом мы расходимся каждый своей дорогой. Она отправляется охотиться и убивать, а у меня остается зуд, который ничем не уймешь. Рука сжимается на пустоте у пояса.

Меч нужен мне, как дыхание.

Я заскакиваю в магазин спортивных товаров, натягиваю обувь, хватаю безразмерный флисовый пуловер, чтобы натянуть его поверх свитера, потому что у нас чертовски холодно для мая, и снова срываюсь с места. Пытаться справиться с Джайном и его людьми в то время, как Кристиан пытается убить меня, это глупо. Я понятия не имею, куда Джайн утащил мой меч. Бывают времена, как сказал Риодан, когда Бэтмену нужен Робин. Мне не нужен Риодан, но он может облегчить задачу. Он может прикрыть мне спину, как раньше это делала Мак. Сейчас не время для гордости. Мне нужен результат, и я знаю, как его добиться. Он всегда говорит мне, чтобы просила. Сегодня я попрошу.

Без меча я чувствую себя голой.

Открытой со всех сторон. И это лишает меня равновесия во всем, словно без меча я больше не знаю, кто я.

Врываясь в кабинет Риодана, я жму миллион миль в минуту, ногами и речевым аппаратом. Все его чуваки до единого, даже Лор, хмурятся, глядя на меня, и я не знаю почему. Наверное, Риодан приказал им на меня крыситься. С ним никогда не знаешь, чего ожидать.

Я выпаливаю обо всем, что случилось с замерзшей машиной и Джайном, и заявляю, что нужно возвратить мне мой меч прямо сейчас, потому что это очень срочно.

— Притормози, детка, — говорит он, не поднимая головы от своих глупых бумажек. — Ты портишь обстановку. — Вокруг его головы летают листы бумаги.

Я выпадаю из гиперскорости, и он поднимает взгляд. И странно на меня смотрит. У меня уходит секунда на то, чтобы это понять. Он словно смотрит на кого-то незнакомого. Который ему очень не нравится и которого он подумывает убить. Какого фига он на меня злится?

— От тебя разит горцем. Весь клуб чует от тебя его вонь. На тебе его одежда.

Я, кажется, еще не слышала, чтобы он говорил так тихо.

— Чувак, какая разница? Ты разве не слышал, что я сказала? Инспектор Джайн забрал мой меч!

— Объясни, почему на тебе его одежда.

Еще тише. Если бы я не так распалилась от нервов, меня бы пробрало холодом. Я его не понимаю. Какое отношение к важным вещам, о которых я говорю, имеет то, что на мне, блин, надето? Какая разница? Я не понимаю, почему он так в это вцепился! Но по его лицу видно, что он не станет разговаривать, пока я не объясню, а если я срочно не верну себе меч, то с ума сойду. А еще я знаю, что, если скажу, что Кристиан убил женщину, а я была следующей на очереди, он наплюет на проблему с мечом и отправится за Кристианом, хотя мне нужно, чтобы он разобрался с Джайном. Я не уверена, что он справится с МакКелтаром. С тем, во что он превращается. Но я со своим мечом точно с ним справлюсь.

— Взрыв изрезал мою одежду. Он дал мне свою.

— Вы вместе попали во взрыв.

— Он нашел меня позже.

— И ты переоделась на улице.

— А? — Я в тупике. Я думала, что разговор пойдет совсем иначе.

— Уточни, где ты переоделась.

— Какого фига? Это важно?

— Отвечай.

— Я зашла в ближайший круглосуточный магазин. Они потому так и называются. Чтобы заходить можно было круглосуточно и… близко.

Его взгляд опять дрожит, оценивая меня.

— Если ледяные осколки настолько испортили твою одежду, что понадобилось переодеваться, твои раны, насколько я понимаю, должны были быть серьезнее.

Я таращусь на него, совершенно сбитая с толку. У меня тут сперли меч, а он хочет говорить о моей одежде, о том, где я переодевалась, и о том, что я недостаточно, блин, изранена!

— Он меня исцелил. Я потеряла много крови. Блинский блин, как ты тут оказался? — Риодан больше не сидит за столом. Он стоит буквально на моих носках. Я вообще не видела, как он двигался. Я даже не почувствовала сквозняка! — Да не лезь ты в мое личное пространство!

Он наклоняется вперед и нюхает меня.

— Исцелил тебя как?

Да что все вдруг принялись меня нюхать? Если Танцор тоже начнет, я от них ото всех сбегу.

— Я пила его кровь. У тебя с этим проблемы?

— Три.

— А?

— У меня с этим три проблемы.

— Это был риторический вопрос. Может, ты меня не услышал, но я повторю: Джайн, зараза, украл мой меч. Мне нужно его вернуть, потому что без него я в дерьме. Ты собираешься что-то сделать или нет?

И он вдруг снова оказывается за столом, наклонившись над бумагами и игнорируя меня.

— Нет.

Я изумляюсь.

— Что? Почему? Ты же знаешь, что я сама за ним пойду! Ты этого хочешь?

— Джайн заходил пару часов назад.

— Ни фига себе наглость! Он оставил меня умирать. Посреди улицы. Даже не подал мне поганый шоколадный батончик. Он рассказал, насколько мне плохо? Почему ты не пришел помочь мне?

— Как по мне, ты неплохо выглядишь.

— Ты на чьей вообще стороне?

— Он объяснил, почему отобрал твой меч, и согласился не убивать Фей в радиусе пяти кварталов от моего клуба. Это больше, чем обещала ты.

— С чего бы он согласился? Джайн ненавидит всех Фей!

— Он знал, что ты придешь ко мне просить о помощи.

— И ты на его стороне? — Да как Джайн вообще смеет предвидеть мои ходы и опережать их, пока я умираю, а потом убегаю от маньяка-убийцы! Причем все это произошло по его вине!

— По правде говоря, детка, я предпочитаю тебя без меча.

— Почему?

— Так ты не можешь убивать моих клиентов. И теперь ты, возможно, начнешь упражняться в осторожности. Или, по крайней мере, выучишь это слово.

Я сверлю взглядом его наклоненную голову.

— Босс, я прошу тебя мне помочь. Ты мне сказал просить, и вот я прошу.

— Кроме того, я сказал, что буду относиться к тебе так же, как ты относишься ко мне.

— Что я сделала не так?

— Ответ «нет».

— Да ты издеваешься! — Я супербыстро топаю ногой, надеясь разбить его дурацкий стеклянный пол.

Он ничего не говорит. Продолжает работать над бумагами.

— Знаешь что, чувак? Если ты не поможешь мне вернуть меч, наши с тобой дела закончены! Сам решай свою ледяную проблему. — Я блефую, но сдаваться не собираюсь. — Я на тебя не работаю. Ты мне не помогаешь — и я тебе не помогаю.

— Джо. — Он даже не поднимает головы. Просто бормочет ее имя.

— А мне плевать, что ты с ней трахаешься! Просто верни мне мой меч! И больше не договаривайся обо мне с другими, когда меня нет!

— Мы уговаривались не так. Ты подписала контракт. Жизнь Джо упоминается только в одном из пунктов, которые ты обязалась не нарушать. Ты не можешь от меня уйти, Дэни. Ни сегодня. Ни в любое другое время. Не ты диктуешь условия. Садись.

Он снова поднимается, и я снова не засекаю его движений. Он пинком отправляет мне стул.

— Быстро.

Иногда мне кажется, что весь мир знает что-то, чего не знаю я. Словно все участвуют в каком-то большом заговоре, и если бы я тоже знала этот их общий секрет, то непонятные поступки взрослых вдруг оказались бы совершенно логичными.

А иногда я думаю, что знаю больше, чем весь остальной мир, и именно поэтому не вижу в их поступках смысла. Потому что смысла в них правда нет, и все их действия основаны на неправильной логике. В отличие от моих.

Я когда-то говорила об этом с Мак, и она сказала, что дело не в том, что все знают, а я нет. Тайный ингредиент заключается в том, что я пока не понимаю собственных эмоций. Они для меня новые, я только знакомлюсь с ними. Она сказала, что я никогда не учитываю чувства других людей, так что, конечно, все взрослые кажутся мне странными и загадочными.

Я сказала подруга, если я их не понимаю, как мне тогда их учитывать?

А она ответила, никак, поэтому стоит воспринимать подростковые годы как один большой фиговый клубок запутанности, незащищенности и голода. И попытаться во всем этом выжить и не дать себя убить.

Ну и, на фиг, аминь. Меня не устраивает только незащищенность. Без меча.

Как только я сажусь, Риодан говорит:

— Убирайся отсюда.

— Ты сам знаешь, чего хочешь?

— Иди прими душ и переоденься.

— Я не так уж плохо пахну, — огрызаюсь я.

Он что-то пишет, а потом переворачивает страницу той фигни, которую читает.

— Чувак, ну куда ты хочешь меня отправить? Я никуда не пойду без моего меча. Мне не обогнать тех, кто телепортируется. У каждой Феи в твоем клубе пунктик по поводу того, чтобы меня убить. Хочешь, чтоб я умерла? Так сам убей, и покончим с этим.

Он нажимает кнопку на столе.

— Лор, зайди.

Тот вваливается мгновенно, словно стоял прямо за дверью.

— Проводи девчонку, пусть вымоется и смоет на хрен с себя эту вонь.

— Конечно, босс. — Он мрачно на меня смотрит.

Я отвечаю тем же.

Лор показывает куда-то сквозь стеклянный пол.

— Видишь вон ту блондинку с шикарными сиськами? Я собирался ее трахнуть.

— Во-первых, я еще слишком маленькая, чтобы такое слышать, во-вторых, я не вижу у тебя в руках дубинки, которой ты мог бы стукнуть ее по голове, так что как бы тебе это удалось?

Риодан хохочет за моей спиной.

— Ты испортила мне ночь, детка.

— Взаимно. Чудесная тут в Честерсе жизнь.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

«У меня есть душа, но я не солдат»[31]

Я не Синсар Дабх, Кэт. Он обманул вас всех. Я буду нужен вам, только я могу вас спасти.

Каждую ночь Круус относит меня в страну Грез и повторяет одно и то же. Его ложь по гладкости и структуре не отличить от правды. Если моя эмоциональная эмпатия и работает с Феями — а проверить это и убедиться я пока не смогла, — то от него я получаю такие противоречивые сигналы, что мой дар бесполезен.

Сейчас, полностью очнувшись после ночи дьявольских снов, я прохожу двойную дверь в сотню футов высотой, несколько футов толщиной и невероятное количество тонн весом, не удостаивая ее вторым взглядом. Мои глаза прикованы только к нему. Меня не удивляет, что мы не смогли закрыть такие двери. Странность в том, что мы сумели их открыть: жалкие смертные, решившие помешать колесницам богов.

Я понимаю, что копирую позу близнецов Михан: мои руки сжаты на светящихся прутьях клетки Крууса, глаза прикованы к ледяному видению.

Он — Война. Раздор. Жестокость. Вместилище чудовищных преступлений против человечества. Он, как события на поле боя и персонификация их в клетке, одновременно является всем и еще чем-то большим. Сколько человек пало под копытами коня этого коварного всадника апокалипсиса?

Почти половина населения планеты, согласно последним подсчетам.

Круус обрушил стены между нашими мирами. Если бы не он, этого никогда бы не произошло. Он расставлял фигуры на доске, дергал игроков за ниточки, посылая их куда нужно, а затем мчался на другую сторону и, под личиной карающего ангела, подстрекал, призывал, науськивал, пока не началась Третья мировая война.

Я не должна быть здесь, с ним.

Но я здесь.

Я лгу себе по пути в подземелье под аббатством, пробираясь по запутанному лабиринту тайных коридоров, крипт, тупиков и извивающихся тоннелей. Я говорю себе, что должна убедиться в прочности клетки и в том, что он все еще там. Я увижу его и пойму, что он лишь бледная имитация моих снов, посмотрю на него и посмеюсь над восхитительным пленом, в котором держит меня его аналог из снов. Убеждаю себя, что эта прогулка-проверка может выпустить — нет, не его — меня на свободу.

Мои колени дрожат. От желания сохнут губы и немеет язык.

Но освобождения я не нахожу.

Здесь, так близко к нему, мне хочется раздеться и танцевать вокруг клетки дикарский танец, скулить ноты той нечеловеческой мелодии, которую я непонятно как умудрилась выучить. Так близко к нему я готова откусить себе язык, чтобы не стонать от желания.

Так близко к нему я чувствую себя животным.

Я смотрю на свои руки, вцепившиеся в решетку, побелевшие от усилий, на тонкие пальцы, которые охватывают светящиеся прутья, и мысленно вижу, как эти пальцы касаются той части тела Крууса, которая сделала меня изменницей. Пальцы сжаты, как в прошлую ночь, в позапрошлую ночь и за ночь до нее. Я вижу, как мои губы изгибаются в улыбке. Я вижу, как округляется мой рот, когда я принимаю его в себя.

Я понимаю, что мои пальцы легонько танцуют над жемчужными пуговицами блузы, и отдергиваю их. Я вижу постыдную картинку: мои девочки обнаруживают свою новую Грандмистрисс скачущей голышом вокруг клетки Крууса. Это эротично. И жутко.

«Свобода пугает тебя, потому что ты никогда себе ее не позволяла, — сказал вчера Круус в моем сне. — Я не единственный здесь в клетке. Стыд, который ты испытываешь, связан не со мной, а с твоим знанием о том, что ты тоже находишься в клетке, которую создала для себя сама. Ты с детства чувствовала темнейшие эмоции других людей, ты знаешь, какие монстры таятся в них, и ты перепутала свои страсти с чужими чудовищами. Они не одинаковы, любимая моя Кэт. Они не одно и то же».

Он говорит, что я подавляю страсть. Что я не позволяю себе почувствовать ее. Он говорит, что моя любовь к Шону — это ложь. Что я ищу комфорта и безопасности и не знаю, что такое любовь. Он говорит, что я выбрала Шона потому, что он тоже не чувствует страсти. Он говорит, что мы бежим друг к другу не по любви, мы пытаемся сбежать друг к другу от страха. «Отпусти себя на свободу, — говорит он. — Приди ко мне. Выбери меня».

Боже, помоги мне. Я иду долиной смертной тени, и мне нужен твой путеводный свет.

Я разжимаю пальцы и пячусь. Я никогда больше не должна сюда приходить.

Я построю в сознании баррикаду из ментальных фокусов, как делала, когда была моложе и мне нужно было защититься от диких, болезненных эмоций моей семьи.

Внезапно я слышу тихий шум, такой тихий, что едва не упускаю его. Я не хочу оборачиваться. После этого заставить себя уйти будет почти невозможно.

Но все же я оборачиваюсь. Я здесь Грандмистрисс. Пещерная комната, освещенная факелами на стенах, кажется пустой. В ней нет ничего, кроме каменной плиты, клетки с Круусом и меня. Если здесь есть кто-то другой, то он либо за плитой, либо по ту сторону клетки. Прячется. Таится. Ждет, когда я уйду. Я отрываю взгляд от замороженного принца и спокойно обхожу по периметру его клетку, высоко подняв голову и расправив плечи.

Я заворачиваю за угол.

— Марджери, — говорю я. Она стоит прямо напротив того места, где несколько секунд назад стояла я. Не издай она того звука, я бы о ней не узнала.

— Кэт.

Враждебность накатывает на меня горячими волнами. Эмоции других людей для меня имеют температуру и цвет, а сильные — приобретают еще и текстуру.

Марджери покраснела, ее лихорадочно трясет, и вокруг нее образовалась сложная структура сот, в которых роятся сотни крошечных обманов и злобных обид. Я хорошо знаю обиду: это яд, который ты пьешь сама в надежде, что отравятся другие.

Я всю жизнь классифицирую эмоции и распределяю их по категориям. Ориентироваться в сердечных сложностях окружающих не проще, чем идти по минному полю. Есть люди, которых я с трудом выношу и стараюсь избегать. Эмоции Марджери крайне запутанны и опасны.

Интересно, если бы я могла ощутить свои эмоции, я бы тоже была горячей, красной и таскала на спине улей лжи и обид? Я не хочу лидерства! Плачет моя душа.

— Я хотела проверить, не упустили ли мы чего-то в его решетке, — говорит Марджери. — Я боюсь, что его клетка ненадежна.

— И я пришла за тем же.

— Великие умы… — Она натянуто улыбается. Ее пальцы сжаты на решетке, костяшки побелели.

Я не добавляю предложенного «мыслят одинаково», потому что это не так. Она жаждет власти. Я же стремлюсь к простоте. Из меня получилась бы хорошая жена рыбака, живущая в коттедже у моря с пятью детьми, собаками и кошками. Из нее вышел бы отличный Наполеон.

Мы настороженно друг друга разглядываем.

Он приходит к ней?

Он занимается с ней любовью?

Я не могу спросить, снится ли он ей, сны ли привели ее сюда в это холодное дождливое утро. Так это или нет, она не признается, зато потом расскажет всему аббатству о том, что сны вижу я, что я испорчена и меня нужно заменить.

Она использует против меня что угодно, только бы завладеть аббатством. В самой сердцевине моей кузины Марджери Аннабель Бин-МакЛафлин таится огромная сосущая жажда. Она жила в ней уже тогда, когда мы были еще детьми, играли вместе: Марджери ломала моим куклам ноги и воровала мои маленькие сокровища. Я никогда этого не понимала. Теперь я смотрю на ее побелевшие пальцы. Она так сжимает прутья решетки, пленившей его, словно пытается их задушить.

— Что думаешь?

Она облизывает нижнюю губу и выглядит так, словно готова заговорить, но вдруг осекается. Я жду, и миг спустя она произносит:

— Что, если Король Невидимых забрал Книгу? Я хочу сказать, забрал у Крууса, прежде чем заморозил его.

— Ты думаешь, такое возможно? — говорю я, словно это вполне логичный вопрос. Словно я не поняла сразу, что нас кормят одной и той же ложью.

Она смотрит на Крууса, затем снова на меня. Ее глаза как рекламные щиты, транслирующие все ее эмоции. Она смотрит на него с нежной, очень личной привязанностью. На меня она смотрит так, словно я ничего не способна понять — ни о ней, ни о нем, ни о мире вокруг.

«Ты не одаренная, — шипела она на меня, когда нам было по девять и она услышала, как ее родители хвалят меня за спасение семьи от предателя во времена бесконечных интриг, обманов и планов, из которых состояла наша жизнь. Мои родители часто брали меня на „деловые“ встречи в злачные места и внимательно наблюдали за тем, рядом с кем мне особенно неуютно. — Ты проклятая, испорченная, и никто никогда не полюбит тебя!»

Все прошедшие с тех пор годы я видела в ее глазах ту же злость. О да, он приходит к ней по ночам.

Я не только изменница — я дешевка. Я превращаю эту мысль в кирпич, строю из него стену вокруг сердца, скрепляю раствором и жду следующего кирпича. Он наткнется на эту стену, когда придет ко мне ночью. А мой Шон будет в постели рядом со мной.

Марджери пожимает плечами.

— Возможно, мы не знаем, что на самом деле произошло в ту ночь. Что, если король обманул нас?

— Зачем ему это делать? — спрашиваю я.

— Как я могу постичь глубину его мотивов?

Мне нужно знать, как далеко зашла ее испорченность.

— Ты думаешь, что мы должны отпустить Крууса?

Она, словно изумившись, вскидывает руку к груди.

— А ты думаешь, что мы можем? — В ее глазах появляется коварный блеск. — Ты знаешь как?

Она всегда была слабее меня. Он всего лишь добавил каплю черного в ее и без того грязную кровь.

— Я считаю, что нам нужно выяснить, как заставить созданную Королем решетку снова нормально функционировать. И считаю, что эту комнату нужно залить бетоном, активировать чары, закрыть дверь, а весь город под нашим аббатством залить свинцом.

Я почти спотыкаюсь от кипящей ярости ее эмоционального ответа, хотя губы Марджери выдают тихую милую ложь:

— Ты права, Катарина. Как всегда, как известно всем, ты права.

Я протягиваю ей руку, она берет ее, и, как в детстве, мы переплетаем пальцы. Когда мы прыгали через веревочку, она всегда делала мне подсечки. В молодости ее противоречивые эмоции были настолько сильны, что мне сложно было ее читать. Я отколола себе четыре зуба, прежде чем перестала надеяться, что в следующий раз она будет вести себя иначе.

Мы выходим из комнаты, держась за руки, словно пытаемся усилить друг друга своей любовью, а вовсе не следуем правилу о том, что врага нужно держать как можно ближе.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

«Я ковбой на лошади стальной. За мной охота…»[32]

Я ничего не боюсь. Никогда не боялась.

Но есть вещи, делать которые было бы слишком глупо. Ничего общего со страхом. Все дело в логике и практичности. Ты смотришь на мир, оцениваешь свои шансы на выживание в свете текущих обстоятельств и выбираешь курс, который предоставляет наивысшие шансы получить желаемое.

Скажем, возможность продолжать дышать.

Я стою снаружи у Честерса, смотрю на слабый предутренний свет. Небо превратилось в сплошное месиво грозовых облаков. Будет мрачный и мокрый день. Офигительно классный май в Дублине. Я уже начинаю задумываться, а наступит ли у нас лето.

На фонарном столбе висит листовка. Сначала, как только вышла из клуба, я думала, что это Неравные и Душные постарались за те несколько часов, пока я мылась, а потом сидела в кабинете Риодана и вообще ничего не делала, только таращилась на его затылок и пыталась не думать о том, какой глупой цели недавно служил этот стол. Он его хоть продезинфицировал потом или как? Все время, что я там просидела, он на меня даже не взглянул. Даже когда наконец сказал, что я могу уходить. Я знаю, что странно смотрюсь в одежде, которую Лор выдал мне после душа, но, блин, подумаешь! Ему вовсе не нужно так стараться не смотреть на меня: вряд ли я могу почувствовать себя еще глупее, чем уже чувствую. Но, возвращаясь к листовке… Плевать на то, как я одета, плевать, что у меня нет меча, — я собираюсь стоп-кадрировать по городу и срывать их все до единой.

Вот только не Душные это повесили.

А кое-кто похуже.

Листок, приклеенный к столбу, плакатного качества. С него на меня смотрит мое же лицо, в полном цвете, фас и профиль.

Когда они сделали эти фотографии? Я изучаю фото и пытаюсь вспомнить, когда в последний раз надевала ту рубашку. Кажется, четыре или пять дней назад. Ошибиться, глядя на фото, невозможно. Любой моментально меня опознает. Либо они подобрались ко мне очень близко, а я почему-то не поняла — что невероятно, либо кто-то другой сделал для них фотографии, либо у них обалденный телеобъектив. Выгляжу я хорошо. Ну, если не считать фингала под глазом и порезанной губы, но я такие штуки на своем лице уже просто не замечаю. Я к ним привыкла — кто замечает каждое дерево в лесу? Я прищуриваюсь. Когда бы ни сделали фото, в тот день у меня были кишки в волосах.

— Гадство. Вы издеваетесь?

Я вздыхаю. Однажды у меня будут чистые волосы и не будет синяков. Ага. А еще однажды Риодан извинится за то, что все время был таким говнюком

Сообщение четкое и по существу.

РАЗЫСКИВАЕТСЯ

Живой

Если вы человек, наградой будет бессмертие

Если вы Фея, вы будете править вместе с нами

У нее больше нет меча

Она БЕЗЗАЩИТНА

Информации, куда меня вести, когда найдут, нет.

К принцам Невидимых. К этим гадским гадам, которые решили меня сцапать. Я всегда хотела, чтобы меня узнавали в лицо, но не так же!

— Беззащитная, блин.

О да, они на меня злятся. И драки между собой не мешают им охотиться на меня. Или постоянно за мной наблюдать.

Я оглядываю улицу.

Плакаты налеплены на каждый уцелевший столб, насколько хватает взгляда. Я представляю, как они обклеивают ими весь город.

— Заразы.

А потом я веселею. Чуваки, я стою бессмертия и совместного правления! Они назначили а-фигенно высокую цену за мою голову! Потому что я, знаете ли, а-фигенно опасна!

Я хочу найти Танцора и заручиться его помощью в возвращении меча. У меня почти час ушел на то, чтобы стряхнуть с хвоста Лора. Риодан отправил его ходить за мной тенью и, типа, защищать мою жизнь. Будь у меня меч, нам с Лором не пришлось бы терпеть друг друга. Но мне удалось отвлечь его тем, что нравится ему больше всего: блондинкой с большими сиськами.

Я срываю листок и комкаю его в кулаке. Если бы не это, я бы уже умчалась навстречу утру, с мечом или без меча — я рисковала бы. А этот листок стал непрошеным тревожным звоночком.

У нее больше нет меча.

У, заразы! Нельзя было не трепать об этом всему миру? Наверное, Джайн им уже пользуется, и о нем доложили принцам.

Она БЕЗЗАЩИТНА.

Ну вот надо им было подчеркивать это слово, делать его больше остальных и печатать красным, а? Я имею в виду, разве информацию о беззащитности нужно еще усиливать? Слово само по себе достаточно гадкое! Скоро за мной будет гоняться весь город. Каждый большой и опасный гад, которого я когда-нибудь била, все, кого я злила и кому угрожала, теперь узнают, что я не могу больше убивать. Они уже в курсе, что я не могу обогнать тех, кто телепортируется. Но наличие меча всегда давало мне преимущество. Удерживало их от попыток.

На улице я чувствую себя открытой со всех сторон. Кто угодно может просочиться мне за спину, схватить, и начнется драка. Смогу я победить? А если их будет десяток? Что, если люди пойдут на меня маленькой армией? Что, если принцы придут за мной сами?

Фу, у меня началось «что, если»! Я «что, если» не говорю! Это для взрослых. Они «что еслят» вместо того чтобы действовать, а потом умирают, так и не успев пожить.

Я оборачиваюсь и смотрю на Честерс.

А потом снова оборачиваюсь и смотрю на улицу.

Передо мной высокие шансы умереть. За мной — клетка.

Я ненавижу клетки. Клетки большинства ребят построены из страха, причем строят их они сами. Но не я. Моя клетка была построена из беспомощности. Как у большинства детей.

Так что выбор простой: смерть или клетка.

Я улыбаюсь. Чуваки, я же супергерой. Без вопросов.

Я показываю улице средние пальцы и раскачиваюсь в стоп-кадрирование, срывая по пути все плакаты со своей мордашкой.

Я иду охотиться на Танцора и нахожу его охотящимся за мной как никогда. Мне нравится, потому что посудите сами: ну какие шансы на то, что мы можем реально найти друг друга в такой громадине, как Дублин? Но мы всегда находим. Как магниты.

Когда вижу его, я улыбаюсь. Он шагает по улице в рассветной серости и выглядит, как вспышка сверхновой звезды. Я даже не могу смотреть прямо на него. Приходится быстро коситься и ловить боковым зрением. Вокруг него шар света, настолько яркого, что он почти ослепляет. У Танцора темные очки поверх обычных, и выглядит он как какой-то сияющий мутант из «Людей Икс» со своей собственной суперсилой, например супермозгом.

— Чувак! — говорю я.

— Нравится? Держись, я сейчас прикручу. — Он возится с чем-то на поясе, и свет бледнеет примерно до такой степени, с какой светится мой МакОреол.

Я осматриваю Танцора. Вся его одежда сияет. Светятся джинсы, рубашка, даже бейсболка. Одежда сидит на его высоком худом теле как на моделях из глянцевых журналов — с небрежным таким совершенством. Волосы у него опять отросли. Он скоро попросит меня их подстричь. Я люблю его стричь. Мы заботимся друг о друге, как две обезьянки, которые чистят друг дружку от паразитов. Народ недооценивает хорошую ловлю блох.

— Решил запустить новую моду? — дразнюсь я.

— Кстати о твоем гардеробе, Мега, — говорит он. — Я работал над спреем для детишек Папы Таракана, и вдруг у меня возникла идея о защите от Теней. Мне нужно обрызгать твою одежду отражающей основой, а потом я сделаю для тебя систему фиксации лампочек на батарейках, и зацени: батарейки самозаряжаются на ходу! — Он возится с прибамбасом на поясе, и вид у него как у гениального мальчишки, дорвавшегося до электроники. А потом вдруг вскидывает голову и улыбается, и я не могу не улыбнуться в ответ, потому что, когда Танцор улыбается мне вот так, все тревоги исчезают. — Учитывая, как ты передвигаешься, они никогда не разрядятся. Я проверял, они и без подзарядки работают несколько дней. Один стоп-кадр, по моим расчетам, зарядит их на неделю. Это значит, что, если тебя занесет в город Теней, ты запросто сможешь спать, нося это.

Я теряю дар речи. Танцор думал обо мне, рассматривал все особенности моей жизни, чтобы сделать ее лучше. Он тратил свое время, работая не над тем, что может спасти Дублин, а над чем-то только для меня. Я верчу браслет на запястье. Его мне тоже подарил Танцор. Меня это тогда шугануло, потому что я боялась, что он начнет распускать сопли, но это было еще в начале нашего знакомства, когда я не знала, что Танцор никогда не распускает сопли. Мы не позволяем таким глупостям портить наши отношения. Но использовать личное время, чтобы сделать чью-то жизнь легче, — это лучшее, что можно для кого-то сделать. И я так радуюсь, что мне трудно с этим справиться.

— Ну ты крут, — говорю я ему.

На этот раз он не отвечает тем же.

— Ты правда так считаешь? — спрашивает он, словно хочет опять это услышать, так что я повторяю, и его улыбка становится еще шире.

Миг спустя он замечает листовки, которые я так и держу в руке.

И с отвращением хмыкает.

— Мега, я несколько часов их срывал. Наткнулся на команду, которая их развешивает, шел прямо за ними и срывал. У них там стадо Носорогов. Это правда? Кто-то забрал твой меч?

Он осматривает меня с ног до головы, ищет меч. И моргает, словно впервые меня заметил, и это меня так смущает, что я готова стоп-кадрировать куда подальше. Я чувствую себя так глупо!

Я забыла, что на мне надето!

Челюсть сводит, и я сдавленно бормочу:

— Это все, что подошло мне по размеру. Риодан заставил меня переодеться. Я не имею к этому никакого отношения. Я бы в жизни такое не напялила!

Танцор смотрит на меня как на пришельца из космоса. Я хочу провалиться сквозь землю, выдрать кусок брусчатки и закопаться туда с головой. Я обнимаю себя руками, скрещиваю ноги в лодыжках и начинаю раскачиваться, пытаясь сделаться как можно уже, чтобы он меня не рассмотрел.

— Я знаю, что глупо выгляжу, понял? У меня сегодня реально гадкий день, и я была занята проблемами посерьезнее одежды, так что перестань смотреть на меня как на чудилу на Хэллоуин, потому что у меня не было выбора с тех пор, как Кристиан отдал мне свою дурацкую пижаму, а Риодан сказал, что она воняет…

— Кристиан отдал тебе свою пижаму, и она воняла? Подожди-ка, Кристиан спит в пижаме?

— Мне нужна была его пижама только потому, что я проснулась на его кровати в одном нижнем белье, вся моя одежда была уничтожена, иначе я надела бы свою, — уточняю я, когда понимаю, насколько странно звучала первая часть объяснения.

— Ага. Ну, это многое объясняет.

Вот это я в Танцоре и люблю. Он всегда понимает меня без разъяснений по поводу того, как точка А превратилась в точку Б.

— Я просто хочу сказать, что не я это выбирала, так что не надо меня подкалывать.

— Да круто же, Мега. Ты классно выглядишь.

— Глупо я выгляжу. — Я буквально готова умереть от стыда.

— Ты выглядишь старше. Лет на шестнадцать или семнадцать. Если бы ты накрасилась, тебя приняли бы за восемнадцатилетнюю.

Кажется, я сконфужена. Никогда раньше такого не чувствовала, но я видела определение этого слова в словаре, и, наверное, именно так оно и ощущается.

Это не совсем смущение и не совсем растерянность. У слов есть тонкие нюансы. Год или два назад я была бы ошарашена. Это же немножко другое. Да. Кажется, я сконфужена.

— Ну… — говорю я и разглаживаю юбку.

Фу! Блин! Что это делают мои руки? Я только что разгладила юбку! Я что, превращаюсь в хорошую девочку? Я вообще юбок не ношу! Но когда Риодан заставил меня переодеться, моего размера нашлась только одна форма официантки сектора Школьниц, а я так злилась на плакаты, а потом так радовалась Танцору, что просто забыла, что на мне короткая юбка, обтягивающая блузка и туфли на каблуках, в которых неудобно стоп-кадрировать. Но у меня были дела поважнее, чем мчаться в обувной магазин и менять обувь. К примеру, срывать свои фотки с каждого гадского столба в этом городе. Иногда ноги — это просто ноги: достаточно, чтобы они работали.

— Кто забрал твой меч, Мега? И как вообще они умудрились это сделать?

Настроение тут же портится. Я так злюсь, что сжимаю зубы и секунду вообще не могу говорить.

— Джайн, — выдавливаю я сквозь сжатые зубы. А потом массирую челюстные мышцы, чтобы они опять заработали. Суперсила иногда мешает, особенно когда она в каждом мускуле твоего тела. Плохо, когда мышцы сводит. Это может затянуться надолго.

— Этот гадский Джайн отобрал его и оставил меня умирать. Меня ранили одни из тех…

Все, что Танцору известно о ледяных сценах, это то, что вчера он видел одну, и она не взорвалась, пока он был поблизости. Кажется, не взорвалась. Но я вдруг понимаю, что не уверена. Нужно потом кого-то спросить об этом.

— Меня ранило, и Джайн отнял его, пока я была не в состоянии его остановить. Я пошла к Риодану, сказала ему, что мы должны вернуть мой меч, но он отказался. Сказал, что без меча я ему больше нравлюсь.

— Чувиха!

В одно слово Танцор вложил и праведный гнев, и полное гадство описанной ситуации.

— Я знаю, ага.

— Да что он себе думает? Ты же Мега. У Росомахи[33] нельзя отнимать когти!

— Я знаю, чувак.

— Ну блин, — говорит он.

Мы смотрим друг на друга с сочувствием, потому что взрослые такие гады! Мы никогда не превратимся в таких, как они.

А потом он улыбается.

— Ну так чего мы ждем? Пошли его возвращать!

После Падения Стен Дублин кажется мне декорациями к фильму.

Все дело в тишине. Город стал призраком, в развалинах прячутся самовольные поселенцы с ружьями наготове. Иногда я вижу, как блестят их глаза в щелях баррикад за окнами. Если глаза человеческие, я пытаюсь с ними поговорить. Но не все хотят слушать. Некоторые сошли сума и стали жуткими, почти как Невидимые.

До Падения Стен, когда я носилась по улицам на своем курьерском велосипеде, когда ши-видящие притворялись интернациональной курьерской службой во главе с Ро, — город был постоянно заполнен белым шумом. Было сложно, даже с моим суперслухом, ориентироваться в мешанине звуков машин и автобусов, шагов по бетонным и каменным мостовым, взлетающих и садящихся самолетов, лодок и кораблей в доках. Мобильники сводили меня с ума. Бывали дни, когда я слышала только шум от приходящих сообщений, звонков, песен, игр.

Но все равно, как бы этот шум ни надоедал, он был музыкой в моих ушах — сложными аккордами любимого города. А теперь здесь только плоские ноты марширующих солдат, монстров на охоте, и время от времени жалобные трели умирающих.

Мы с Танцором несемся по улицам, шутим и смеемся как сумасшедшие. Только зависая с ним, я могу полностью забыть о себе.

Заворачиваем за угол и наталкиваемся на стадо Носорогов.

Как только они нас видят, один тут же хрюкает в рацию:

— Нашел ее, босс, она на углу Дэйм и Тринити.

Я оглядываюсь через плечо, строю модель окружающего, хватаю Танцора, раскачиваюсь и стоп-кадрирую оттуда.

Вскоре после этого мы уже крадемся к Дублинскому замку, тихие, как мыши, которые выбрались на кухню за сыром.

У Танцора глаза сияют от возбуждения. Я никогда раньше с ним не стоп-кадрировала. Он сказал, что это самая крутая в мире вещь, и он хочет еще. А Мак почти стошнило, когда я с ней это сделала.

После того как я нашла спортивный магазин и переоделась в нормальную одежду — джинсы, теннисные туфли и новый кожаный плащ, мы заскочили в одно из его убежищ. Я даже не знала, что Танцор здесь окопался и что у него есть взрывчатка. Самые простые планы всегда самые лучшие, в них меньше места и времени для ошибок. Он устроит отвлекающий маневр, взорвав что-то, а я в это время рвану за мечом. Схвачу меч, схвачу Танцора, и мы свалим. А потом я вразвалочку приду в Честерс, и все увидят, что с Мега шутки плохи. Риодан поймет, что он мне на фиг не нужен.

— Ты была права, — говорит Танцор. — Клетки набиты под завязку. Невидимые ждут своей очереди.

Я хихикаю.

— Джайн не понимал, во что ввязывается, когда брал меч. Я знала, что ему не хватит времени на всю шестидневную добычу. Только я могу делать это на гиперскорости.

У поля для тренировок припаркованы крытые грузовики. Мы обходим их сзади. В одном лежат свежие туши Невидимых, с них еще капает кровь. Значит, кто-то именно сейчас пользуется моим мечом, причем близко. Мои пальцы сжимаются, скучая по рукояти. Не знаю, как Джайн избавляется от тел. Но должен же он где-то их прятать. Я знаю, как он обычно действует. Я долгое время была частью его рутины. Его люди патрулируют улицы, ловят всех Невидимых, с которыми могут справиться, и запирают в железных клетках, которые находятся в строениях за Дублинским замком. Все эти здания охраняются, потому что в прошлом Феи нанимали людей в попытках кого-то — или всех — освободить оттуда.

Когда клетки переполнялись, а у меня было свободное время, я приходила, нарезала Невидимых в лапшу, люди Джайна сгружали тела и увозили их прочь. Все было быстро и эффективно.

Но только потому, что я убиваю на сверхскорости. Ни одна черепаха не может зайти в клетку с Невидимыми с одним-единственным орудием, пусть даже с Мечом Света. Простого чела они разорвут на куски раньше, чем он ранит первую Фею.

Теперь Джайн вынужден выводить Невидимых из клетки по одному, убивать, выводить следующего, убивать, и так далее, день за днем. Ему нужна куча народу для того, чтобы с этим справиться. Джайну понадобится весь его гарнизон, чтоб заменить одну меня. А ему и так не хватало людей.

— Мега, я знаю, где твой меч, — говорит Танцор.

— Я тоже.

Когда я уничтожаю Невидимых, я делаю это так быстро, что остальные, стоящие рядом, не успевают среагировать. Они умирают мгновенно. Большинство вообще не успевает понять, что происходит.

Но в случае с Джайном они должны часами стоять и смотреть, как уничтожают других, как Смерть подбирается к ним все ближе.

Я ненавижу Фей. Но оттого, что они должны стоять вот так, запертые, наблюдать, как их товарищи умирают в паре футов от них, и ждать собственной смерти… меня тошнит. Не то чтобы я была особо милосердная — они же нас не жалеют, — но если уж убиваешь кого-то, нужно делать это быстро и безболезненно, иначе ты просто больной, как и то, что ты пытаешься убить.

Меч мне нужен не только ради меня. Мне нужно вернуть его потому, что я лучше всех подхожу для этой работы. Джайну надо бы вытащить голову из задницы и понять это. Потому что фиговая она, эта его медленная показушная бойня.

Глаза Танцора больше не сияют. Он выглядит так же мрачно, как я себя чувствую. И я решаю устроить шоу доброй воли, когда верну себе меч.

Я останусь и уничтожу Фей, избавив их от страданий быстро и чисто.

А потом мы с Джайном сядем и серьезно поговорим.

Я смотрю на Танцора, и он кивает.

И мы идем на крики.

Обшитые гофрированной сталью складские двери распахнуты, чтобы хватило места для двух прицепов, которые можно загружать и разгружать. Заглянуть в здание, где Джайн уничтожает Невидимых, очень просто.

Но сделать так, чтобы тебя при этом не увидели, уже сложнее.

Бетонная погрузочная платформа имеет пять футов в высоту, и мне приходится красться до самого входа. Когда я выглядываю и начинаю располагать на мысленной модели все препятствия, над платформой видны только мои волосы и глаза. Но даже такой маленький кусочек меня на виду у всех заставляет меня чувствовать себя слишком открытой. Иногда рыжие волосы не хуже неоновой вывески. Пепельно-русые сливались бы с фоном, мышиный цвет отлично подошел бы сумрачному рассвету, но мои волосы помогают маскировке разве что на фоне кроваво-красного неба.

Танцор ушел куда-то наверх — закладывать взрывчатку. В такие моменты я жалею, что у меня нет клона, чтобы заниматься крутым делом самой и при этом зависать с ним. Я люблю взрывать. Но моя часть работы заключается в том, чтобы заскочить внутрь, схватить меч и затем вынести нас отсюда.

Я была права насчет того, что Джайну понадобится много помощников на бойне, но он наверняка все время держит при мече охрану.

Словно он может набрать достаточно людей, чтобы защитить его от меня!

У Джайна с собой двадцать человек, все в броне и с автоматами. Они настороже, стоят за входом и наблюдают за каждым шевелением. Ненавижу оружие. Автоматы могут рассыпать такие веера пуль, что от них почти невозможно уклониться.

Вот почему мне нужен отвлекающий маневр. Мне нужно, чтобы большинство народу убралось оттуда раньше, чем я стоп-кадрирую внутрь, врежусь в Джайна и зигзагами оттуда ускачу.

Я смотрю вверх, оглядываю ближайшие крыши. Снайперов там нет. Будь я Джайном, я бы отправила на крыши не меньше шести человек — высматривать меня оттуда. Вот почему я Мега, а он нет.

Я снова смотрю внутрь и вижу свой меч. Раньше, когда я была младше, Ро его иногда у меня забирала. Но когда в истории с Мак все дерьмо полетело на вентилятор, я больше никому не позволяла прикасаться к мечу. Однажды в бою я видела, как Мак перебрасывает свое копье Кэт, чтобы та им воспользовалась. Чуваки, она лучше меня. Я ни за что не буду делиться оружием. Оно как моя вторая кожа. Смотреть не могу, как кто-то другой касается его, держит, использует. Меч мой, а Джайн его забрал, хотя не имел права. Я не почувствую себя самой собой, пока его не верну.

Крики сейчас не такие громкие, потому что в данный момент Джайн не убивает. Его люди выводят Носорога из дверей склада и бросают его на колени, на пол перед боссом.

Джайн заносит руку, взмахивает мечом и старается снести тому голову одним ударом.

Не получается. Я хихикаю.

Размечтался. Я же вижу, что идет не так, раньше, чем это происходит.

— Дурь зеленая, он же сейчас пригнется, — бормочу я.

Носорог дергается и в последнюю секунду пригибается, так что мой меч застревает в одном из его желтоватых рогов.

Я вздыхаю. Джайн вообще думал, зачем этим ребятам рога? Ну, для протыкания тоже, но в основном для того, чтобы защищать черепа и шею.

Носорог в ярости. Он визжит, хрюкает и почти вырывается. Кто-то стреляет в него, потом Джайн и его люди борются, прижимая его обратно к полу.

Джайн долго выдергивает меч из рога и спотыкается, когда у него наконец получается. Кто-то из Невидимых гогочет.

Инспектор восстанавливает равновесие, заносит руку и снова взмахивает мечом.

Я вздрагиваю.

Джайн сильный. Но у Невидимых мышцы, жилы, хрящи и кости расположены в самых неожиданных местах, и отрубить им голову не так просто, как кажется на первый взгляд.

Теперь меч наполовину застрял в толстой шее, Носорог истекает зеленой слизью и визжит, как свинья, колотя короткими руками и ногами, а сотни Невидимых в клетках снова начинают вопить.

Джайн отпиливает ему голову мечом, а меня вот-вот вырвет. Да и его людям это не по душе. Шум оглушает. Носороги испускают высокочастотный визг, маленькие крылатые Феи (из тех, которые заставляют смеяться до смерти) звенят от ярости и ослепительно светятся. В этом свете, когда они пытаются выбраться из своих железных вольеров, видны скользящие Невидимые многоножки, которые извиваются между своими сокамерниками и звучат так, словно несколько тонн гравия прокатывается, грохоча, по металлическим листам. Костлявые тощие призраки мерцают, то становясь плотными, то рассеиваясь, и тонко оглушительно визжат. Шум такой, что я ощущаю вибрацию бетонной эстакады под ладонями.

Джайн наконец добивает Носорога, с которым возился, и поворачивается к одному из своих людей за полотенцем, чтобы вытереть кровь и слизь. Потом оглядывается и мрачно смотрит на клетки. Я грустно хихикаю. Ага, теперь он наверняка научится по-новому ценить мои скоростные услуги! Не так уж просто зайти на склад, набитый обреченными монстрами, и убить их всех. Но каждый, если его выпустить обратно на улицы, наверняка убьет десятки, возможно, сотни или тысячи людей, учитывая, что эти твари бессмертны. Так они и живут. Вопрос тут короткий: мы или они?

Я сверяюсь с мобильником. У меня семь минут до того, как Танцор устроит диверсию. Я бы обошлась одним взрывом, но Танцор хотел разнести несколько мест, чтобы лучше разделить людей Джайна и увеличить наши шансы на успех.

Я не свожу глаз со своего меча. Меня заклинило. Я знаю, но мне плевать. Иногда клинит и на вещах похуже. К примеру, Джо заклинило на Риодане. Фу. Вот что за фигня?

Люди Джайна вывели из клетки всех, кроме крошечных Фей, которые убивают смехом. Теперь они ловят сетками этих маленьких светящихся гарпий и бросают сети на пол перед Джайном. Крошечные прекрасные Феи кричат и грозят кулачками, а Джайн снова и снова машет мечом. И все это становится еще более жутким оттого, что все, кто там находится, включая самого доброго инспектора, беспомощно смеются, сгибаясь пополам, пока один из них не умирает.

Невидимые в клетках ревут и воют.

Я ши-видящая, я чувствую Фей буквально костями, самой своей сутью, и у меня в мозгу есть центр «холодно/горячо», которого нет у других людей.

До Падения Стен, когда Фей в нашем мире было меньше, мое «спайдерменское» чутье было ясным, как маяк, предупреждало, когда кто-то из них подбирался ко мне слишком близко, причем до того, как Феи успевали подойти на действительно опасное расстояние. Но с тех пор как стены упали, их так много вокруг, что моя сигнализация вопит круглосуточно, не замолкая ни на миг. Как и все остальные ши-видящие, которые не хотят сойти с ума — или мечтают хотя бы немного поспать, — я научилась приглушать свое чутье. Иначе действительно можно свихнуться. Дело не только в том, что внешние и внутренние системы сигнализации говорят: «Внимание, рядом Фея!» Моментально следует вспышка чистой ярости, ведущая к настрою убивать, убивать, убивать и делать это немедленно, даже если придется рвать врагов на части голыми руками. С таким ощущением не справиться. Оно слишком сильное. Старшие женщины в аббатстве говорили, что это как самый жуткий, самый кровожадный убойный климакс, гормональная буря чистой убийственной ярости. Не хочу я доживать до климакса. Хватит с меня пубертата.

Мой фее-радар сейчас полностью выключен. И даже так я чувствую — очень мощный Невидимый совсем рядом, слишком близко, чтобы я могла оставаться спокойной.

Для того чтобы пробить стену тишины, которой я себя окружила, сила должна быть просто неимоверной. Я на волосок приоткрываю блок, пытаясь понять, кто это, что это и где это. Количество Фей на складе забивает сигнал, и у меня уходит несколько секунд на то, чтобы изолировать новоприбывшего.

Засекла!

Я тянусь к нему чутьем, оцениваю.

Древний. Смертельно опасный.

Секс. Голод. Ярость. Голод. Секс. Ярость. Голод.

Я чувствую его, но не вижу.

Волоски на шее становятся дыбом, кожу покалывает, словно иголками.

Внезапно на фоне туманного рассвета появляется тень, и я вижу его по другую сторону платформы — четко вижу волосы и глаза. Мы прямо друг напротив друга, и между нами всего лишь тридцать футов бетона.

На этот раз это не Кристиан. Это один из чистокровных принцев Невидимых. Хотя, после того как я нашла мертвую женщину за чьей-то кроватью, я не уверена, что их стоит различать.

Я замираю, как та покойница у Кристиана.

Он на меня не смотрит. Он следит за Джайном. Словно совершенно не знает о моем присутствии. Я думаю о том, что нужно скрыться из виду, сесть, обнять колени и попытаться избавиться от подробных секс-картинок, которые возникают в моем мозгу как живые.

Голод. Желание. Секс.

Но я не могу сползти вниз, потому что не осмеливаюсь отвести глаз. Это слишком опасно — позволить принцу поймать меня, превратить в при-йа и контролировать! Вот аргумент, который нужно было выдать Риодану! Без меча принцы могут сделать меня заложницей, превратить в одну из их помешанных на сексе рабынь и использовать как оружие против него. Спорим, он бы послушался, если бы я это сказала, но я не додумалась, потому что слишком злилась.

Я оглядываю край платформы, но вижу только одного принца. Где второй? Не шевеля головой, я кошусь на таймер. До первого взрыва больше четырех минут.

Как он так быстро меня нашел? Ну, пока еще не нашел, но явно знал, где искать. Мы прошли мимо Носорогов и не заметили, а они доложили ему о моем передвижении?

Я смотрю, затаив дыхание, и пытаюсь решить, нужно ли падать на колени или просто стараться и дальше не дышать и не двигаться. Я слежу за ним, а он следит за Джайном, который убивает очередного Невидимого, и вдруг я совершенно ясно понимаю: он пришел сюда не за мной!

Он явился за моим мечом.

Теперь, когда я больше не хранитель меча, у принцев появились шансы отнять меч и уничтожить его. И они не смогли устоять перед возможностью избавиться от одного из двух орудий, которые способны убивать Фей. У меня не могли его отобрать, потому что я Мега, но стащить меч у Джайна они могут, он ведь просто человек. У него нет никаких особых сил.

Хуже всего то, что принц, возможно, прав. Он может телепортироваться туда и схватить меч раньше, чем Джайн поймет, что происходит. Принц Невидимых не сможет прикоснуться к мечу, потому что Темные Феи не могут трогать Светлые реликвии и наоборот, но я готова поспорить, что у него для этого есть какой-то план.

Я быстрая, но с телепортом мне не тягаться. Вот почему мне так отчаянно нужен меч. Я разозлила стольких мастеров телепортации, что без меча я ходячий труп.

Я продумываю возможные сценарии, начиная с самого худшего. Мне нравится начинать с плохих, чтобы закончить хорошими и нацелиться на успех.

Первый вариант: принц Невидимых переносится туда и убивает всех. У него на подхвате группа поддержки, одна из при-йа — я ее пока не вижу, потому что она ниже платформы и занята там отвратительными вещами, — а потом она подбирает меч, и он уносит ее вместе с трофеем.

Второй: принц замечает меня, телепортируется ко мне и убивает.

Третий: принц замечает меня, телепортируется и превращает меня в при-йа. Эту мысль я продолжать не хочу. Итог: любой из перечисленных вариантов, в котором меня замечает принц, закончится плохо.

Четвертый: я падаю на колени и прячусь. Он не узнает, что я была здесь. Бомбы Танцора взрываются одна за другой. Я стоп-кадрирую внутрь, хватаю меч, пока все еще ошарашены, быстро, ловко и грациозно убиваю принца Невидимых. Обо мне слагают сонеты.

Я улыбаюсь. Вот это мне нравится.

Возвращаюсь мыслями к текущей ситуации и понимаю, что Реальность — нетерпеливая сука — приняла решение за меня. Она часто так делает. Ты занят тем, что составляешь планы, а она, зараза, просто берет и случается с тобой, когда ты еще не готов. Когда ты еще не успел собраться!

Один из плохих сценариев.

Принц Невидимых заметил меня.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

«Твой разум расстроен, словно тьма — это свет»[34]

Чем сильнее я пугаюсь, тем живее себя чувствую.

Я должна была превратиться в лужицу от ужаса, но адреналин сует стальной стержень в мой позвоночник.

Если принц Невидимых окажется в нескольких футах от меня, я все равно свалюсь, с каркасом в позвоночнике или без. Ни у кого нет иммунитета к элите Фей. Ни у кого нет защиты от них. Светлые держат свой смертоносный эротизм приглушенным — это у них такой жест вежливости по отношению к людям. Темные используют его на полную катушку. Принцы уже превратили в при-йа сотни женщин. Никто не знает, что с ними делать. Люди не знают, запереть их или убить из милосердия. Недавно я слышала, что их решили держать запертыми в бывшей психиатрической больнице.

Мои суперсилы в деле с принцами бесполезны. Весь этот секс, голод, потребность просто стирают из мозга все, кроме похоти, от которой хочется умереть. Я видела Мак, когда она была при-йа, это было хуже всего. Она единственная из всех, кому удалось восстановиться после полного разрушения рассудка. Одно дело, когда твое тело запирают в клетке. Но я не могу представить ничего хуже сумасшествия. Я смотрю на Джайна и отчаянно хочу получить свой меч. Он в данный момент рубит до смерти очередного Невидимого на виду у ревущей аудитории. Без диверсии Танцора я ни за что не прорвусь мимо Хранителей с автоматами. Я смотрю на часы. Еще три с половиной минуты.

— Эй, чувак, как дела? — совершенно невежливо обращаюсь я к принцу, выдергивая чеку одной из гранат, которые Танцор пару месяцев назад перепрограммировал на отсроченный ослепляющий взрыв. Я использовала такие против Теней, заворачивая в бессмертное мясо. В тайнике у Танцора я набила карманы кучей полезных вещей. Другой рукой я сую в рот шоколадный батончик и говорю: — Посмотри. Это выпало из меча до того, как его утащил Джайн. Как думаешь, что это?

И я подбрасываю гранату повыше, через платформу. Принц делает именно то, на что я надеялась, — ловит ее. Человек бы опознал, что я бросила, но принц мог сразу и не понять. Ну, понимает или нет, а реагирует он не совсем так, как я ожидала. Я думала, что в худшем случае он выбросит эту штуку через плечо.

А этот гад бросает ее мне обратно!

И я, как идиотка, тоже ее ловлю. Мне кажется, в жизни встречаются два типа людей: те, кто инстинктивно отбивает брошенное или уклоняется, и те, кто инстинктивно все ловит. Я из последних. Всегда предпочитаю нападать, а не обороняться. Так что я супербыстро верчу головой, оценивая ситуацию: Джайн не знает, что мы здесь, потому что не слышит нас за воплями и грохотом из клеток Граната в моей руке взорвется через пять, четыре, три…

— Нет, ты держи, — говорю я, снова бросая ее принцу по высокой дуге.

Он ловит ее, сжимает в ладони, и я вижу вспышку света в его кулаке. А потом он разжимает пальцы, и с них на землю сыплется черная пыль. Если я правильно поняла выражение его лица, мне только что нагло ухмыльнулись.

Ну, блин, на фиг… Из чего они сделаны? Из закаленной стали?

Внезапно я понимаю, где находится второй принц, потому что температура за моей спиной падает градусов на пять. Волоски на шее замерзают, я дрожу.

Включаю заднюю скорость, но он блокирует меня, и я врезаюсь в ледяное и очень мощное тело.

Блин-блин-блин! Я жму вперед. И он оказывается передо мной. Я изгибаюсь и уклоняюсь, но врезаюсь в него боками. Мы еще секунд десять «играем», и все это время я заталкиваю в рот шоколадки. Мы двигаемся словно в организованном танце. Он, кажется, предвидит мои движения. И этот гад быстрый! Я вижу только путаницу его длинных черных волос и светящиеся татуировки, которые мелькают под смуглой кожей.

Я падаю и перекатываюсь мимо него, а потом вскакиваю, чтобы бежать, но он хватает меня сзади и дергает к себе. Я дрожу и не могу остановиться. Мне нужно оторваться от него. Он издает над моим ухом звук, который я слышала от Риодана на четвертом ярусе, когда все они там занимались сексом, — звук грубый, низкий, напряженный. Я слышу, как сама издаю подобный. Я и не подозревала, что могу так.

И я превращаюсь в Дэни-гранату, вкладывая в драку все силы. Нет, со мной все будет совершенно не так!

Я пинаюсь, дерусь, кусаюсь. А он не отвечает. Просто держит меня, обхватив сзади, прижимает к себе и ждет, когда моя ярость превратится в кое-что другое.

И превращается.

Я теряю себя!

Я чувствую, как сознание от меня ускользает!

Я превращаюсь во что-то такое, чем совершенно не хочу быть, и не могу с этим справиться. Так через это прошла Мак? Как она выдержала? Три принца сразу, а потом еще и Круус!

Я не хочу этого! Все должно было быть совсем не так! Я собиралась потерять девственность каким-то классным, особенным, сенсационным способом. Не так!

Но все во мне становится вязким, как теплый бархатистый шоколад в фондю, такой густой, сладкий и вкусный, что мне хочется плыть в нем, позволить ему накрыть меня с головой, унести вниз, глубоко, туда, где больше не придется думать, не придется постоянно бороться, сражаться, удерживаться на плаву и побеждать.

Я хочу раздеться прямо здесь, на улице. Я хочу заняться этим всеми возможными способами, стоя и лежа, по-собачьи и в позе наездницы. Длинные черные волосы опутывают мою шею, скользят, как горячий шелк. Его руки вокруг меня ощущаются как лучший в мире медленный танец. (Не то чтобы я представляла себе девчачьи штуки вроде медленного танца с Танцором, но мне сейчас с трудом удается дышать, все в горле застревает и мешает.)

Принц издает звук прекрасный и ломкий, похожий на шелест темного ветра в трубах во время шторма. Очаровывающая мелодия проходится по всем моим нервным окончаниям, заставляя каждый крошечный нерв приготовиться к оргазму.

И я теряю себя. Я прижимаюсь к нему спиной. Он твердый там, где я мягкая, и мы просто идеально подходим друг другу.

— Ох, Дэни, милая, ты не даешь мне ни единого повода ждать, пока ты вырастешь. И даешь тысячи — не ждать.

Это Кристиан! Я так рада, что это он, а не один из принцев! Я поворачиваюсь в его руках и запрокидываю голову.

— Привет, Кристиан! — Я сияю. Он круче других принцев. Я так рада, что мне достался он. Против других я тоже ничего не имею, но его я хочу первым. — Я хочу вырасти. Сейчас. Быстро.

— Только. Не. Так.

Я тянусь вверх и пригибаю его голову для поцелуя, но он отбрасывает мои руки. Меня это бесит. Я снова его хватаю. Он отталкивает меня, и я спотыкаюсь.

И тогда он бьет меня. Мощно, по лицу. В ушах звенит от силы его пощечины. Я облизываю губы и смотрю на него. Боль мне не нужна. Мне нужен он, чтобы избавиться от боли. Пусть я девственница, но мое тело знает, как двигаться, что делать. Это немножко стыдно, но мне нравится. Секс — это сила. От него каждая клеточка твоего тела чувствует себя суперживой. Почему я этого не знала? Я хочу это исследовать. Хочу научиться этому от и до, как я училась всему остальному. Я потрясающе себя чувствую! Словно сейчас научусь чему-то, о чем не знала, и это изменит меня навсегда. Когда все закончится, я буду женщиной. Перестану быть ребенком. Меня восхищает идея.

Я к этому не готова!

Но я бегу к этому и жалею, что все так медленно.

Он снова дает мне пощечину.

— Прекрати на меня так смотреть. Разозлись на меня. Ты должна ненавидеть меня за то, что я мог бы с тобой сделать. Я убью тебя, если ты будешь так на меня смотреть! Затрахаю до смерти! — шипит он.

Внезапно принц Невидимых, который был за платформой, оказывается рядом с ним, плечом к плечу. Они начинают спорить на языке Невидимых, я не понимаю ни слова, но чувствую тон. Второй принц рассержен.

Появляется третий. Или второй, если считать Кристиана почти принцем. Они так похожи, что мне кажется, будто он уже прошел последнюю стадию превращения за то короткое время, что мы не виделись. Вчера, близко к нему, мне не становилось так плохо. Что-то случилось с ним за ночь? Или это оттого, что тут больше одного принца и они друг друга подпитывают? Он правда что-то сказал насчет того, что ждет меня? У меня путаются мысли. Цепочки в мозгу замыкаются неправильно.

Я не могу с ними справиться. Я, со всеми моими суперсилами, тут ничто. Я слабая, беспомощная и обреченная, как любой другой человек. Я добровольная жертва, жаждущая, желающая, чтоб ее уничтожили. Часть моего сознания понимает, какой это ужас, но другая часть — куда большая — плевать на это хотела. Быть жертвой бесконечного удовольствия звучит как самое лучшее в мире состояние.

Я смотрю на них. У меня мокрые щеки. Я хочу отвернуться, но не могу. Я вытираю лицо и вижу, что на руках остались кровавые слезы. Я пытаюсь пятиться, но подошвы словно вляпались в суперклей. Заклятие, которое начал читать Кристиан, обвивается вокруг меня снова и снова, и я не могу ничего сделать, никак его остановить. Может ли Кристиан защитить меня от них, даже если я этого не хочу? Потому что если они подойдут хоть на дюйм, я этого не захочу.

— Марш ко мне за спину, мелочь, — рычит Лор откуда-то сзади. Кажется, сами мысли о Риодане вызывают его людей. Если бы я могла пошевелиться, я бы обмякла от облегчения. Но я не могу.

Лор хватает меня и толкает себе за спину. С ним полдюжины других чуваков, которые берут меня в кольцо.

Они смотрят на принцев, и, как только собираются затеять драку, кто-то из людей Джайна выкрикивает короткий приказ, потому что они нас заметили. И вот уже Хранители целятся в нашу сторону.

Невидимые, запертые в клетках, учуяв своих принцев, начинают реветь и выть на пределе сил — наверное, просят их освободить.

И тогда взрывается первая бомба Танцора.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

«Моя милая, милая штучка. Хочешь замерзнуть?.. Ледяной человек пришел»[35]

Танцор установил бомбы на верхних этажах, потому что мы пытаемся не уничтожать здания полностью, если только в них не угнездилось то, что нужно уничтожить.

Когда начинаются взрывы, крыши одна за другой взлетают в небо и на нас сыплется дождь обломков. В воздухе столько пыли, что пару секунд я ничего не вижу.

Мы все начинаем уклоняться, нырять, прикрывать головы руками, даже принцы Невидимых. Наверное, от осознания бессмертия удар бетонной плитой приятнее не становится. Так что все мы ищем, где укрыться, кроме Джайна и его людей, которые стоят внутри, и им это не нужно.

Бомбы детонируют, но все идет не так, как я планировала. Хранители должны были выглянуть наружу после взрывов и никого не увидеть, потому что я бы пряталась. А потом они должны были отправиться искать того, кто установил бомбы, и я бы справилась с Джайном и оставшимися с ним.

Вместо этого они выглядывают и видят нас всех, потому что мы двигаемся медленно, ведь нельзя ускоряться под непредсказуемым градом обломков со всех сторон.

Хранители выстраиваются в ряд, пытаясь удержать нас всех в поле зрения. И кричат нам не шевелиться, застыть, бросить оружие, и это смешно: ну кто же тут будет их слушать? Просто, видимо, им сложно избавиться от старых привычек. Никто не застывает и ничего не бросает. Интересно, неужели Джайн не понимает, что я и Невидимые принцы пришли за тем, что он сжимает в руке, и готовы убить его за это? Чуваки, на его месте я бы бросила меч и сбежала.

Как только я понимаю, что самые крупные куски крыши уже упали, я стоп-кадрирую мимо Лора, чтобы отнять у Джайна мой меч. Но вместо этого врезаюсь в Лора, потому что этот гад быстрее меня.

А потом мы оба врезаемся в двух принцев Невидимых, которых две секунды назад там не было, и моя крыша снова едет от мыслей о сексе. Лор хватает меня и стоп-кадрирует в сторону. Принцы смотрят на Лора и тоже исчезают, оставив Джайна как приманку для меня. Я пытаюсь стоп-кадрировать мимо Лора, снова и снова, и раз за разом влетаю ему в грудь. А потом мы все ломимся в укрытие, потому что на землю рушится дымоход и во все стороны летят кирпичи.

— Почему от тебя все смываются? — злобно говорю я, когда мы пригибаемся за платформой. — У тебя есть какой-то специальный спрей от Фей? Такими вещами, чувак, надо делиться.

Он смотрит на меня. Лицо у него серое от пыли. А у меня на языке привкус цемента. Всякая мелочь все еще падает, но ливень из обломков замедляется. Танцор делает офигительные бомбы!

— Ну почему ты просто не дашь мне забрать мой чертов меч? — говорю я Лору то, что нужно было сказать Риодану. — Если принцы превратят меня в при-йа, они смогут использовать меня против вас, ребята!

— Еще одна причина, по которой он должен был тебя убить. Но нет, мать его, он тебя «нанимает».

— Я не просила меня нанимать. На самом деле я просила этого не делать.

— А потом он заставляет меня, на хрен, нянчиться с тобой.

— Я не просила меня нянчить.

Я высовываю голову над платформой. Принцы пытаются добраться до Джайна! Я снова пытаюсь стоп-кадрировать мимо Лора, но не выигрываю ни шага. Я врезаюсь в него. Этот чувак как стена. Нигде никаких проходов. Это начинает надоедать.

— Уйди. С. Дороги.

— Я его тебе принесу.

— С чего бы ты это делал? — подозрительно спрашиваю я. Потому что, скорее всего, он отнесет мой меч Риодану, который использует его, чтобы давить на меня.

— Босс говорит, что я должен тебя охранять. Все время следить за тобой.

— He-а. Я бы заметила.

— Ты никогда не замечала его во время слежки. А он за тобой следил дольше, чем ты думаешь.

— Ни фига.

— Да я потрахаться не могу с тех пор, как тебя охраняю. Ты ходячая катастрофа.

— Неправда. — Обычно я само спокойствие. Просто у меня выдалась пара трудных дней. — Ну так что, если ты отберешь меч, то тут же отдашь его мне, прямо в руки?

— Я что, сразу этого не сказал? Иди спрячься где-нибудь и заткнись, крошка.

Мега не прячется.

— Ни фига.

— Не может оно того стоить, зря он так думает.

Понятия не имею, о чем он, но меня это не касается, так что я не обращаю внимания.

Я стоп-кадрирую к Джайну, как только Лор отпускает мою руку. В этот раз он этого не ожидает, потому что думает, я буду ждать, как какая-то размазня, пока кто-то принесет мне меч. Не буду. Я хихикаю, когда слышу, что он ругается за моей спиной.

А потом я врезаюсь в Кристиана на середине лестницы, ведущей на склад, потому что он блокирует мне путь к Джайну.

Лор снова меня хватает, и я растекаюсь у него на плече, потому что пинок убивающего сексом Фейри творит со мной странные штуки, но как только мы от него убираемся, эффект пропадает, и я кусаю Лора, потому что терпеть не могу, когда меня носят, как мешок с картошкой. Если он что-то и чувствует, то виду не подает.

— Держись, мать твою, подальше от Невидимых принцев.

— Я просто пыталась вернуть мой меч. А он помешал.

— Я сказал, что я тебе его достану.

— Я сама хочу его забрать! — И посмотреть Джайну в глаза, когда буду это делать. Он оставил меня умирать на улице, как собаку. Без жалости. Без единой ее капельки.

Лор сбрасывает меня с плеча и толкает к стене.

— Фэйд, Кастео, идите сюда и держите эту блоху, чтобы не бросалась мне под ноги.

И тогда двое чуваков хватают меня за руки, и я стоп-кадрирую, точнее пытаюсь, но они столько весят, что я в итоге иду пьяными кругами, как умирающий жук кружится на спине, потому что никак не могу оторвать все их четыре ноги от земли одновременно. То один, то другой постоянно тормозит. Мы врезаемся в стену, наталкиваемся друг на друга, и все это время я пытаюсь наблюдать за тем, что происходит с Джайном и мечом.

— Отпустите меня!

Они не отпускают. Им вообще плевать на то, что я говорю, и на то, что я вообще дышу. Они висят на моих руках мертвым грузом, и я понимаю, что продолжать вырываться глупо. Упражняться в бесполезном деле — не моя стихия. Они будут держать меня, пока у меня не закончится горючее. Я стану вареной макарониной, и тогда кто-то из них наверняка опять забросит меня на плечо и будет таскать, как рюкзак, но шоколадку не даст.

Через несколько минут я все еще просто стою, злая, как не знаю кто, и смотрю.

Вот так я и оказываюсь в первом ряду, когда начинается реальный цирк.

Два настоящих принца Невидимых постоянно телепортируются, пытаясь оказаться поближе к Джайну. Каждый раз, блокируя ход, у них на пути оказывается Лор или кто-то из его людей.

Кристиан тоже пытается подобраться к Джайну, и я понимаю, что телепортироваться он пока не умеет. Он двигается на грани телепортации. Но все равно быстрее меня. Зараза. В последнее время все быстрее меня.

Джайн кружится, выставив меч перед собой, и пытается помешать кому-либо его схватить.

Хранители тоже вертятся, пытаясь хоть во что-то прицелиться. Ага, удачи. Они даже не видят происходящего, только чувствуют сквозняк отовсюду, потому что все остальные стоп-кадрируют.

Сотни Невидимых в клетках хрюкают и воют, топают ногами, трясут решетками — в общем, оглушительно шумят, а какой-то Невидимый в глубине начинает издавать звук, которого я раньше никогда не слышала. Звук такой громкий и диссонансный, что у меня зубы ноют, он проникает прямо под кожу, и из этой кожи хочется выползти. И звук этот раздражает не только меня.

— Какая зараза так воет? — рычит Фэйд.

— А я знаю? — Я хочу прикрыть уши ладонями, но меня держат за руки, так что я только сжимаю зубы и начинаю громко мычать.

Принц Невидимых материализуется посреди свалки, Лор выскакивает прямо перед ним, они врезаются друг в друга, и их сносит в сторону, они врезаются в шестерых Хранителей, которые врезаются в Джайна, и внезапно в углу склада возникает огромная свалка.

Когда Джайн падает, мой меч взлетает в воздух и вращается на высоте алебастровой колонной света. Я сжимаю пальцы, словно ловлю его.

Он прямо там, его может взять кто угодно. Я почти чувствую его вес в своей ладони.

— Отпустите меня! — Я чуть не выдергиваю руки из суставов, потому что они не отпускают. И я должна стоять и смотреть, как принцы, Лор, десяток Хранителей и последний Невидимый, которого собирались прикончить, готовятся поймать меч, когда тот упадет. Один из принцев пытается расправить крылья, но вокруг слишком много народу, он не может их даже поднять. Другой телепортируется в воздух, и Лор прыгает за ним совершенно нечеловеческим образом, они сталкиваются, а мой меч все еще летит вверх.

Как я и сказала, полный цирк.

Затем начинается шоу ужасов.

Я стою, мои запястья скованы Кастео и Фэйдом, никуда не могу двинуться, пока у всех руки на месте, и поскольку мне нечем отрезать их лапы, то я застряла, как муха в суперклее. Внезапно воздух перед складом начинает мерцать, а у меня возникает чувство, которого не было ни разу в жизни. Я иногда волновалась. Пару раз, например, когда Серая Женщина меня поймала, я балансировала на грани страха. Она высасывала из меня жизнь, и я это чувствовала. Нет ничего плохого в том, чтобы признаться себе, что ты в страшном месте, пока ты не позволяешь этому месту гадить в твоей голове. Я оставалась спокойной, даже пыталась отговорить Мак от заключения сделок с той гадиной, потому что чаще всего такие сделки возвращаются и кусают тебя за задницу, как саблезубые тигры.

Но в этот раз все иначе. Я чувствую панику с большой буквы. Внезапно, без явной причины, я хочу припасть к земле, как кролик посреди огромного поля, где на многие мили вокруг нет никакого укрытия, а небо вдруг потемнело от ястребов, летящих крыло к крылу. Смерть кажется неизбежной. Один нырок, шелест крыльев — и меня нет. А все из-за странной точечки в воздухе. Какого фига? Я паникую из-за блестяшек в воздухе? Чуваки, ну что оно со мной сделает? Устроит мне «Сумерки» и заставит мерцать?

Я разрываюсь между желанием сбежать и остаться на месте. Не могу понять, отчего я так паникую, я ведь должна это увидеть! Я устала пропускать все самое интересное!

И тут я понимаю, что не только я перепугана. Все, кто пытался поймать мой меч, внезапно валят от платформы, словно сам ад наступает им на пятки, словно у нас молчаливое соглашение не любить непонятные блестящие точки в воздухе. Если бы я могла стряхнуть Фэйда и Кастео с моих рук, я бы помчалась и поймала его… ну, может быть. Я не уверена, потому что мои ноги отказываются двигаться вперед. Мало того, они меня бесят, потому что пытаются пятиться.

Принцы исчезают.

Джайн и Хранители несутся прямо к нам.

Кристиан, Лор и его люди стоп-кадрируют, а потом Лор вместо двух чуваков хватает меня за руки и тянет прочь от склада.

Мы все отступаем, и я улыбаюсь, потому что понимаю: мы пятимся очень дружной компанией, плечом к плечу. Джайн рядом с Кастео, который рядом с Кристианом, а тот рядом с Хранителем, и так далее, вплоть до полнокровных принцев, что пугает меня еще больше: я не могу представить того, от чего они стали бы пятиться. Тут в радиусе двадцати футов больше классных мужиков, чем во всем остальном Дублине, и я горжусь, что зависаю вместе с ними. Пусть мы и деремся друг с другом, но в случае опасности будем драться вместе. А-фигительно!

В центре светящейся точки открывается темная щель. Моя паника возрастает в геометрической прогрессии. Я бы развернулась и побежала, вот только меня держат два чувака, способные удержать «Титаник» во время цунами.

Щель расширяется и отрыгивает густой туман. Я вздрагиваю. Замерзший туман превращается в твердый налет. Твердым налетом льда были покрыты все, кто замерз до смерти.

Невидимые в клетках воют, как баньши, а та тварь, которая издает жуткий скрипящий звук, и вовсе переходит на адское крещендо. Окна, которые не вылетели от бомб Танцора, взрываются сейчас, но не осколками и кусками — их буквально выносит на улицу, разбивая в стеклянную пыль.

Щель расширяется. Из нее клубами валит туман, молочно-белый и холодный. Температура резко падает.

— Стоять! — кричит Джайн, и все останавливаются.

Фэйд говорит:

— Какого…

Звук исчезает.

Мир становится беззвучным. Полностью.

Неподвижным.

Я оглохла? Невидимые так вопили, что я потеряла слух? Я не слышу даже собственного дыхания, я словно плыву глубоко под водой. Я смотрю на Лора. Он смотрит на меня и показывает на уши. Я показываю на свои и киваю. Все делают то же самое. Ну, если я оглохла, то, по крайней мере, не одна.

Я смотрю на расширяющуюся щель, и давящая тишина растет.

Она хуже вакуума.

Оно. Ужасно. Оно. Вмешивается. В мои. Мысли. Оно…

Пустота.

Обрыв связи.

Ощущается как смерть.

Но там что-то…

Я соскальзываю в свой ши-видящий центр и вытягиваю оттуда любопытные щупальца…

Я получаю мешанину впечатлений, но не могу найти слов, чтобы их описать, потому что они за гранью моего восприятия. Я словно жила в трех измерениях, а теперь начала чувствовать в шести или семи. Оно…

Сложное.

Древнее.

Разумное.

Я пытаюсь прочитать его… сознание, за неимением лучшего слова, и получаю странный образ… подсчетов?

Чего-то не хватает. Оно что-то ищет тут.

Я смотрю на Лора и ловлю на его лице выражение, которого не видела никогда и думала, что не увижу.

Страх.

Это меня беспокоит. Очень.

Он смотрит на Фэйда и Кастео, и они кивают. Он усиливает хватку на моей руке.

Щель становится шире, и оно выходит.

Ни фига себе оно выходит!

ЧАСТЬ 2

Звука без движения не бывает.

И не бывает движения без звука.

В музыке не бывает стазиса, лишь изменения.

С тем же успехом ее могли назвать

Песней Разрушения

Кто-то в тот день оказался оптимистом.

Книга Дождя

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

«И ритм продолжается»[36]

Круус пришел сегодня, как всегда, украл мой сон, раздвигая мои губы и бедра, и оставил меня незадолго до рассвета на сбившихся простынях истекать потом от пережитого наслаждения и стыда.

В те несколько минут до рассвета, что мне удалось поспать, мне приснился ужасный кошмар.

Я иду к тайному входу в катакомбы — шаркающим бездумным шагом мертвой женщины, которую подняли из могилы.

Марджери заслоняет дверь из камней, неотличимую от стен вокруг, если ты не посвящен в секрет. Она распутно обнажена, у нее спутанные волосы и совершенно дикие глаза, она пахнет им — этот запах я знаю слишком хорошо. Как баньши, она скалит острые зубы в усмешке и говорит мне, что надежды больше нет. Я опоздала.

С жестокостью, которой я от себя не ожидала, я толкаю ее в сторону, и, когда Марджери врезается в стену, она обмякает и замирает. Кровь за ее головой расцветает на стене алым цветком.

Изумленная жестокостью в своем сердце, я прохожу в потайную дверь и иду дальше.

В тоннелях темно, мне приходится ощупью искать путь вдоль влажных стен. Это не Подземелье, которое мне знакомо, — сухое, хорошо освещенное, где все стоит на своих местах. Это место — темный, сырой лабиринт, мох густо покрывает его стены, а под моими ногами хрустят кости. Вонь разложения смешивается с запахом секса, летящим по ветру. Но здесь неоткуда взяться ветру, разве что разорвется то, что невозможно разорвать.

Я кутаюсь в накидку и заставляю себя шагать быстрее, спотыкаюсь, шаркаю ногами, не вижу ничего, кроме своей цели. Я молюсь, и, повинуясь капризам сна, золотой крест на моей груди начинает светиться. Я не заслуживаю такого утешения в темноте моей души!

Время во тьме тянется бесконечно, но я наконец дохожу до комнаты, в которой заморожен смертоносный страстный принц.

Там нет тьмы, нет мха на стенах, не капает вода. В этом запретном месте нет костей. Только плоть. Невероятная, чувственная плоть.

Стены покрылись золотыми листьями, пока меня не было. Вся комната сияет ослепительным светом.

Круус все еще в клетке!

Обнаженный, он возвышается в ней, расправив крылья и рыча от животной ярости.

Лед цел.

Я плачу от радости. Мои страхи были напрасны!

На дрожащих ногах я тороплюсь к его клетке, чтобы порадоваться тому, что она уцелела.

Но в решетке не хватает одного светящегося прута.

— Прекрати. Вибрировать. — Риодан ловит в воздухе лист бумаги и шлепает его обратно на стол.

А я думаю, часто ли он этот стол моет. Сколько раз он на нем трахался? Никогда больше не прикоснусь к этой штуке.

— Ничего не могу поделать, — говорю я с полным ртом шоколада. Я знаю, как выгляжу: размытое пятно черной кожи и ярких волос. — Так бывает, когда я нервничаю. И чем больше я волнуюсь, тем сильнее вибрирую.

— Наводит на мысли, — говорит Лор.

— Если я правильно тебя понял, заткнись немедленно и думать об этом не смей, — отвечает Риодан.

— Да я просто так, босс, — говорит Лор. — Только не говори, что сам об этом не подумал.

Пятеро чуваков Риодана набились в его кабинет, и ощущаются они как удар молнии. Джайн тоже здесь, но я полностью игнорирую его, потому что иначе убью гада голыми руками. Будет грязно, и Риодан наверняка заставит меня отмывать этот чертов кабинет.

Я, как всегда, не понимаю и половины того, о чем они говорят, но мне пофигу.

— Можешь меня потрогать, если хочешь, — великодушно предлагаю я Лору. Во мне бурлит адреналин, так что я в настроении пообщаться. И подставляю ему плечо. — Вот, проверь. Ощущения обалденные.

Все головы поворачиваются ко мне, а потом опять к Риодану.

— Это мое плечо, блин, а не его. Почему вы на него смотрите?

Лор ржет, но к моему плечу не тянется.

Не знаю почему. Мне нравится прикасаться к себе, когда я вот так вибрирую. Это усиливает вибрацию раза в два. А если бы было холодно и я начала дрожать, я вибрировала бы в три раза сильнее!

— Ну так каким фигом мы будем останавливать эту штуку? — сияю я. У нас впереди планы и их реализация. Обожаю такие времена! В них я могу развернуться на полную. Я из тех, кто лучше всего проявляет себя в трудное время. Я сейчас такая радостная и щедрая, ведь мне подвернулось настолько классное приключение, что мне сложно злиться на кого бы то ни было. У нас появился враг, больше и круче всего, что я видела. А-фигеть, как здорово быть живой! Потому что, ну, был момент на том складе, когда я потеряла уверенность, что выживу. Что вообще кто-то из нас выживет!

Кстати о том, что было на складе…

Настроение меняется, я сержусь. У меня до сих пор нет меча. Он замерз. Склад теперь забит замороженными Невидимыми, с потолка свисают сталактиты, с пола поднимаются сталагмиты. Мой меч замерз в сталактите, очень высоко, а в помещении смертельно холодно, туда никто не может войти и не замерзнуть мгновенно до смерти. Пришлось оставить его там, в огромной сосульке. Лор приказал Кастео и Фэйду охранять то место, пока все не растает достаточно, чтобы можно было забрать меч. Последнее, что я видела, — два принца Невидимых тоже болтались поблизости. Кристиан, если и был там, не показывался. И Танцор тоже. Я не хотела уходить, но Лор пригрозил, что унесет меня на плече, а это, похоже, у него получается не хуже, чем у Риодана, так что я не видела смысла унижаться.

— Это ты виноват, — сообщаю я Риодану. — Ты не должен был позволять Джайну таскать мой меч. А теперь кто знает, что с ним случится! Если это место взорвется, как остальные…

Я замолкаю, потому что не могу думать о том, что мой меч превратится в алебастровые осколки.

— Это меньшая из наших проблем, — говорит Риодан. — Расскажи мне, что именно там произошло.

— Тебе Лор только что рассказал, — возражаю я. — Что еще тебе надо?

— Я хочу услышать это от тебя.

Я распечатываю еще один батончик и с полным ртом повторяю большую часть того, что Лор рассказал о тумане и расширяющейся щели. О панике, которую мы все испытали. И о том, как внезапно все дружно потеряли способность слышать.

— А потом это… эта… штука размером с два твоих кабинета выплыла наружу.

— Штука.

— Чувак, Лор ее описывал не лучше. Ну, блин, ну темная масса размером с два грузовых прицепа, поставленных рядом.

— Попытайся.

Я хмурюсь, думаю, а потом светлею.

— Ты когда-нибудь смотрел фильм «Капля»? Вот оно такое. Только продолговатое. И я не знаю, липкое оно или нет. А еще оно левитировало, а не катилось. Я не знаю, какой оно плотности. Но на Тень не похоже. Совершенно не похоже.

— «Капля».

— Старый фильм, когда еще снимали немое кино.

— Не такой уж старый, — говорит Джайн. — Я его в детстве смотрел.

— А детство было во времена немых фильмов, да? Ты вообще не должен со мной говорить. Не говори со мной. И нечего было сюда являться. Жаль, что я тебя не убила. Тебе повезло, что я сейчас тебя не убиваю. Ты оставил меня умирать. — Я смотрю на Риодана. — А ты ему позволил. Гады. Все вы.

— Я немедленно отправился в Честерс и сказал Риодану, где ты, — отвечает Джайн. — Я не собирался позволить тебе умереть. Я не хотел тебя оставлять. Но мне нужен был меч. Я не мог позволить себе рисковать.

Он сказал Риодану, где я?

— Повторяю: не разговаривай со мной. И что, помогло оно тебе, а? Сколько лет у тебя ушло бы на то, чтоб убить пару сотен Невидимых? — Я прожигаю Риодана взглядом. — А ты не говорил мне, что он рассказал тебе, где я. И сам не пришел. — Разве ему плевать на то, что я могу умереть?

— Босс отправил меня за тобой, как только Джайн появился, — говорит Лор. — Когда я пришел туда, тебя уже не было. Я шел по кровавому следу, но он оборвался.

— Текстура, — говорит мне Риодан.

— В смысле, была ли она у него? Я не смогла увидеть.

— Тогда что случилось.

— Оно полезло на склад, все такое тягучее, наблевало туманом, и мы ничего не видели. Заморозило там все хуже, чем во всех остальных местах. То есть, чувак, сталактитов и сталагмитов выросло столько, что туда даже не зайдешь! Мы никогда не видели такого в других местах.

— Уточни, почему все замерзло хуже.

Я думала об этом на пути назад. И нашла только одно важное отличие.

— Там было больше людей и Фей, чем в любом из мест, которые мы осматривали. Там были сотни Невидимых в клетках, и все они замерзли. Возможно, эта штука сегодня почему-то сильнее. Мы тоже заледенели, но слой был тонкий, и, едва мы зашевелились, он сломался. Как только движение прекращалось, мы замерзали снова, так что я начала прыжки на месте, и все, как овцы, которые не могут ничего придумать сами, начали за мной повторять. Мы все стояли на улице и прыгали. Меня беспокоило, что вся эта толкотня привлечет внимание этой штуки, и она пойдет за нами, но она нас даже не заметила. Словно мы были рыбой, а она хотела чипсов. Или мы вообще для нее не входили в разряд еды. А потом она исчезла. Внутри открылась еще одна щель, весь белый туман втянуло туда, а штука пролезла следом. И когда щель закрылась, мы снова смогли слышать. Вроде.

— Уточни.

— Там не было шума. Никакого. Ну, ты думаешь, что там везде лед и все те замерзшие Невидимые должны потрескивать, как свежий лед, когда застывает, потому что они же были теплыми до того, как замерзли. Но треска не было. Когда мы шли, наши шаги по брусчатке звучали как-то не так. Когда мы говорили, слова были… плоскими. Даже хуже того. Было ощущение тишины. Очень плохое ощущение.

— Истолкуй, — говорит Риодан.

— Я только что это сделала. Кажется, ты имел в виду — поразмысли.

Лор фыркает. Риодан на меня пялится. Иногда я не знаю, почему вообще ему отвечаю. Может, мне нравится звук собственного голоса. Я могу рассказать много интересного.

— Ты же знаешь, что звук — это на самом деле движение, что мы слышим именно вибрацию? Что, по ходу, совершенно противоречит определению звука, потому что если в мире наступит мертвая тишина, он же все равно будет двигаться, только бесшумно. Но я вот о чем: когда эта штука ушла, вещи не пришли в норму. Они словно больше не вибрировали. Или, может, звуковые волны от них отражались не так, как надо. Или сами источники звуковых волн были неправильными.

— Короче и по делу.

Я пожимаю плечами.

— Получено недостаточно данных для достоверных выводов.

— Сколько прошло времени от возникновения до исчезновения.

— А вот это самое странное. Все ощущалось как в замедленной съемке, но от начала до конца прошло две секунды. Оно пришло. Заморозило. Ушло. — Иногда у меня не совсем нормальное ощущение времени, потому что я нахожусь на грани ускоренного и обычного режимов, хотя сама этого не осознаю. Часто мне кажется, что все вокруг происходит медленно. И я уверена, что, когда оно пришло, я уже накрутила себя почти что в стоп-кадр. Я смотрю на Лора, он кивает.

— От двух до трех секунд максимум, босс. Повалил туман, возникла эта штука, туман всосался назад, и она ушла.

— Предполагаю, это была Фея, — говорит Риодан.

— Однозначно, — соглашаюсь я.

— Ты ши-видящая. Это значит, что ты должна была прочитать ее, как Мак в свое время с Синсар Дабх.

— Я могла, в определенной степени.

— Разум.

— Огромная осознанность. Поражающая. — Жаль, что я не чувствовала Короля Невидимых. Было бы с чем сравнивать.

— Эмоции.

— Ничего ярко выраженного. Не злобное. У меня создалось такое впечатление, словно разрушения были побочным продуктом, не целью.

Я замечаю, что все на меня смотрят.

— Чуваки, — добавляю я и сверкаю лучшей хулиганской улыбкой в их направлении. — А-фигеть, как было классно!

Надо быть осторожнее с моей тенденцией говорить заумными словами, когда волнуюсь.

— Ты считаешь, что у него была цель.

— Была… я не знаю… какая-то целеустремленность в том, что оно делало. Я ее чувствовала. Некоторые Феи ощущаются простыми, когда я на них концентрируюсь ши-чутьем. Они тупые, действуют инстинктивно, способны на случайные разрушения. Есть штуки, как Папа Таракан — тот Фейри, который рассыпается на мелкие кусочки, — напомнила я ему на случай, если он пропустил мой особо выдающийся выпуск «Дэни дейли». — Папа ощущается… структурированным. У него есть планы. У Ледяного Монстра также. Только есть большая разница между Папой и Ледяным Монстром. У Папы крошечный мозг. А эта штука — безграничная конструктивная целеустремленность.

— Мотив.

Я вздыхаю.

— Понятия не имею. Оно просто есть.

— Идеи. Как оно выбирает место, почему замораживает все.

— Ни малейших. Оно ничего не касалось, насколько я видела. Оно вроде как парило надо всем. Может, оно высасывает из народа жизненную силу и неумышленно замораживает все в процессе. Не знаю, мне нужно больше времени за ним понаблюдать. Дольше его прочувствовать.

Джайн начинает ругаться и говорит, что никто не будет проводить больше времени с этой штукой, потому что это слишком опасно, и даже Лора, кажется, не радует перспектива новой встречи с Ледяным Монстром. Что напоминает мне…

— Почему ты боялся? — спрашиваю я. — Не думала, что вас, чуваков, вообще что-то может напугать.

Лор смотрит на меня, как крутой, словно я не видела того, что видела, и говорит:

— О чем ты, мелкая? Единственное, что меня волновало, это как босс разозлится, если та штука тебя убьет.

Фигня. Я знаю этих чуваков. Им плевать на все, кроме них самих, а он перепугался, значит, та штука как-то угрожала ему самому. И я хочу знать, как. Я хочу знать, каков криптонит у Риодана. Я знаю парочку общих правил: тот, кто может что-то уничтожить, тот и контролирует это что-то. Не то чтобы я многое уничтожала, но когда тебя прижимают к стене, то единственный выход — отстреливаться из обеих рук. Я хочу получить достаточно силы, чтобы обнулить контракт и уйти с работы навсегда. Я готова уволиться. Я хочу иметь преимущество, которое позволит мне вытащить Джо из зоны Школьниц, если она, конечно, захочет уйти.

А она захочет. В тот день, когда он выберет кого-то другого.

По моим расчетам, долго этого ждать не придется.

Полчаса спустя я уже протираю дырки на скользкой от дождя мостовой, шагая по ней на сверхскорости и жуя шоколадки, чтоб не терять сил. Я жду, когда Риодан закончит делать ту срочную фигню, которой он там занят, и мы вернемся к нашему расследованию. Он велел мне сидеть в клубе и не дергаться, но зависать в Честерсе без меча я не собиралась, и он должен сам это понимать.

Хотя, опять же, без меча я далеко не уйду. Ненавижу ждать поддержки, но она мне нужна. Принцы Невидимых меня напугали. У меня на их тему назревают серьезные мысли, которые мне не нравятся, но приходится учитывать конечный результат. В данный момент их приходится держать под крышкой.

У меня в голове такой фейерверк мыслей, что, кажется, парочка уже торчит из ушей. В какой-то момент я до упаду радуюсь, что живу в такие времена, в следующий — рассыпаюсь на части, потому что там, на улицах, мои люди, которые понятия не имеют, что у нас появился большой и страшный Ледяной Монстр, превращающий участки нашего мира в морозильную камеру! Мне нужно рассказать им об этом, и быстро, но что я им скажу? Если заметите блестящую точку в воздухе — бегите? Успеют ли они заметить блестящую точку прежде, чем замерзнут?

Проблема в том, что я знаю людей. Можно сколько угодно говорить им, чтобы бежали, но мало кто действительно побежит, пока не поверит, что он реально в большой опасности — а верят они обычно, когда уже слишком поздно. Таращатся, как коровы, а коровы, если вы не в курсе, любят таращиться. Возле аббатства было большое стадо, я там училась управлять скоростью, после того как Ро забрала меня и я опьянела от новой свободы. Коровье пастбище было отличным бесплатным тренировочным полем, потому что: а) коровы движутся, и они непредсказуемы, следовательно, их сложно обозначить на карте; б) если я ударялась о корову, мне было больнее, чем ей. В то время я имела очень преданную аудиторию. Они жевали свои жвачки и поворачивали большие рогатые головы туда-сюда, наблюдая за мной, как за коровьим шоу по телевизору. Если бы я была вынуждена весь день жевать, и отрыгивать пишу, и смотреть на других коров, я бы тоже была благодарным зрителем. От такой скуки я любовалась бы и мушиными боями над коровьей лепешкой.

Но, возвращаясь к людям, сияющие точки недостаточно пугающи для того, чтоб от них побежали. А еще есть народ вроде тех дурищ «Увидимся-в-Фейри», которые зависают в Честерсе без выходных и сна, меряются обгрызенными тараканами талиями, торгуют сексом и соревнуются между собой, кто первой съест достаточно Невидимых, чтоб зависать с Феями. Эти нарочно пойдут к светящейся точке, просто потому, что она, типа, красивая. Блин, некоторых дур надо отстреливать. Чтобы не портили генофонд.

Мне нужно добавить в выпуск фотографии, показать народу жуткий финал того, что творит Ледяной Монстр. Нужно заскочить за Дублинский замок, сделать пару кадров. Потом в редакцию моего «ДД», зарядить скоростной выпуск! Я люблю печатать свои газеты. Вот и вторая причина убраться отсюда поскорее. После того как принцы оклеили весь город плакатами «РАЗЫСКИВАЕТСЯ», народ наверняка жутко волнуется обо мне! Нужно их подбодрить, дать им знать, что я все еще на посту.

— Ты, должно быть, Дэни?

Я оборачиваюсь.

Если бы я могла, я бы пробурила себе отсюда дырку до самого Китая. Я делаю полный оборот, чтобы снова оказаться к ней спиной, пока пытаюсь взять себя в руки. Я не хочу на нее смотреть. Я не хочу, чтобы она видела мое лицо. Я к этому не готова. Блин, я никогда не буду к этому готова. Одно дело знать, что она где-то есть, где-то с Мак. И совсем другое — встретиться с ней.

Блин, блин, блин.

Я надеваю маску, разворачиваюсь и начинаю игру в притворяшки.

— А вы Рейни Лейн, — говорю я. Волосы у нее светлые и красивые, как у ее дочерей, хотя она их удочерила. Та же манера держаться: шикарная такая южная женственность. В Дублине холодный и мрачный как зараза день, а она одета так, словно кому-то есть дело до цветовых гамм и аксессуаров. Ну, Джеку Лейну, наверное, есть. В отличие от большинства женатых ребят, которых я видела, — ну, я мало кого видела на самом деле, — эти до сих пор с ума друг по другу сходят. Я видела их в фотоальбоме Алины. И у Мак. Я видела фотографии, на которых эта женщина держит на руках дочек, когда они были маленькими. Я видела, как она светится, глядя на них уже взрослых.

Сейчас она светится так, глядя на меня.

Словно не знает, что я убила ее дочь. Наверное, она правда не в курсе. Наверное, Мак говорила с ней в последний раз еще до того, как узнала, что это я отвела Алину на ту улицу умирать.

На секунду у меня возникает глупое видение — как бы она смотрела на меня сейчас, если бы знала, и у меня дыхание застревает в горле, я просто стою там, как дура. Приходится держать желудок двумя руками, чтоб не стошнило. Она бы ненавидела меня, презирала, смотрела бы так, словно я самая отвратительная и жуткая тварь на земле. И попыталась бы, наверное, вцепиться мне в лицо.

А вместо этого… материнская любовь и прочие глупости светятся в ее глазах, словно я лучшая подруга ее дочери или типа того, а не убийца ее старшенькой. А я думала, что хуже всего будет встреча с Мак.

Меня сгребают в объятия раньше, чем я уклоняюсь, отчего становится ясно, насколько я сбита с толку. В хороший день я могу увернуться даже от дождевых капель! И я забываю обо всем на секунду, потому что у нее мягкие мамины руки, и волосы, и шея, в которую хочется просто уткнуться. Все тревоги пропадают, когда мама так обнимает. Она хорошо пахнет. Меня обволакивает облако из аромата ее духов, запаха сладкой выпечки, которым пропиталась ее одежда, и еще чего-то неопределимого, вроде маминых гормонов, которыми женщина не пахнет, пока не вырастит своих детей. И все это сливается в один из лучших запахов мира.

После смерти моей мамы, когда Ро привела меня в аббатство, я каждые несколько дней убегала обратно домой. Заходила в мамину спальню и нюхала ее подушку. У нее была желтая наволочка, вышитая по краям маленькими уточками, как на моей любимой пижаме. Однажды запах просто исчез. Совсем исчез, без следа. Даже для моего супернюха ничего не осталось. В тот день я поняла, что она больше никогда не вернется.

— Отпустите меня! — Я с яростью вырываюсь из ее объятий и пячусь, нахмурившись.

А она сияет, как супер-яркие фонарики Риодана.

— И прекратите так сиять! Вы меня даже не знаете!

— Мак столько о тебе рассказывала, что мне кажется, знаю.

— Ну вот и глупо с вашей стороны.

— Я читала последний «Дэни дейли». Мы с Джеком не слышали о таких тараканах. Ты большая умница, что сообщаешь всем новости. Я уверена, ты для этого много трудишься.

— И?.. — подозрительно спрашиваю я. Я чувствую, что сейчас будет «но».

— Но тебе правда больше не нужно так утруждаться, милая. Ты можешь отдохнуть и позволить взрослым делать эту работу.

— Ага, как же. Разве не взрослые были главными, когда рухнули стены? И потом тоже? Обалденно же вы работаете!

Она смеется, и ее смех для меня как музыка. Мамин смех. От него я таю, как ни от чего другого. Наверно, это оттого, что я редко слышала его от своей мамы. Кажется, я заставила маму смеяться целых три раза. И все три до того, как впервые «транспортировалась». Ну, может, раз или два после того. Я старалась. Я запоминала все шутки, которые слышала по телевизору, когда ее не было. Я смотрела мюзиклы, разучивала веселые песни. Но что бы я ни делала, все было не так. Рейни Лейн смотрит на меня с одобрением, мама же никогда так не делала.

— Уходите. Нет, подождите. Стойте. Вам нельзя ходить тут одной. Я найду кого-то, кто вас проводит, куда вам там нужно. И почему вы расхаживаете по Дублину одна? Вы что, ничего не знаете? Тут на улицах полно монстров! А скоро будет темно! — Кому-то нужно вдолбить в нее хоть немного здравого смысла.

— Ну разве ты не умничка, что так волнуешься за меня? Но волноваться не нужно. Джек за углом, паркует нашу машину, милая. Ближе не получается, тут слишком много мусора. Я все говорю мистеру Риодану, что ему нужно расчистить дорогу к клубу, но у него не доходят руки. Я думаю, нужно помочь ему с этим. Он занятой человек, знаешь ли, у него так много дел.

— Преступления отнимают кучу времени, да?

Она смеется, и я начинаю подозревать, что она совершенно не в курсе происходящего.

— Ну ты шутница. Мистер Риодан преступник? Этот замечательный человек? — Она качает головой и улыбается так, словно я сказала что-то очень смешное. Так. Не в курсе. — Дэни, милая, я так надеялась с тобой встретиться. И Мак тоже. Почему бы тебе не прийти завтра к нам на обед?

Ага, щас. В нашем меню шашлык из Дэни с гарниром из овощей. He-а. Разве они все трое не запинают меня до смерти, когда Мак меня выдаст?

— Там будут люди, которых я бы с радостью с тобой познакомила. Чудесная новая организация нашего города, которая занимается потрясающими вещами, готовит нам настоящие перемены.

Я возвожу глаза к небесам, театрально, чтобы показать, как меня это достало, а потом снова смотрю на нее.

— Вы же не о Неравнодушных? Пожалуйста, скажите, что вы не их имели в виду.

— О, ну конечно же их! Ты о нас слышала! — Она снова сияет.

— Вас?! Фу! Пожалуйста, скажите, что вы не одна из них! Вы не можете быть одной из них! Вы знаете, что они меня ненавидят?

— Это не так. Неравнодушные никого не ненавидят. Мы только отстраиваем и помогаем. С чего ты взяла?

— Мы. — Она меня убивает. Мак тоже одна из них? — Они скопировали мою газету, заняли мои столбы и напечатали про меня кучу всякого вранья!

— Но я знаю, что главные в обществе Неравнодушных горят желанием познакомиться с тобой. Они очень хорошего мнения о тебе, как и Мак.

Ну, совсем класс: они тоже хотят меня убить. Главные. Мило. Могут встать в очередь сразу за Кристианом. Который занимал за Невидимыми принцами.

— Они считают, что ты сможешь стать нашим огромным преимуществом. Я тоже так думаю.

Я кошусь на нее.

— Вам, наверное, надо перепроверить факты. Потому что вы парочку пропустили. Ребята во главе той организации не считают меня ценной. Никогда не считали и не будут.

Терпеть не могу организации. Люди должны быть свободными, дышать полной грудью и самостоятельно разбираться с вопросами, а не бродить по корпоративам. От ритуалов тупеет мозг. А повторение — трава для овец.

— Миссис Лейн, рад снова вас видеть, — говорит Риодан, и я чуть не падаю с ног. Я не только не слышала, как он подходил, — я никогда не слышала, чтобы он был вежливым. Риодан вежливым не бывает.

Я морщусь и разглядываю его.

— Чувак, ты хорошо себя чувствуешь?

— Как никогда.

— Так почему ты притворяешься добрым?

— Мистер Риодан всегда добр. Он был великолепным хозяином, пока мы гостили в Честерсе.

— Вы не гостили в Честерсе, вы были заложниками. — Да что со всеми не так, почему они не видят вещи такими, как есть?

— Он и его люди охраняли нас, Дэни. Синсар Дабх тогда нацелилась на людей, которых любила Мак.

— А дверь в вашу комнату была закрыта? Народ, это делает вас заложниками, — говорю я.

— Наша дверь никогда не запиралась.

Чего?

— Ага, но вы же не знали, как выйти. У него там эти хитрые панели.

— Мистер Риодан показал мне и Джеку, как с ними управляться.

Чего-о?

— Ага, но снаружи была охрана. Чтобы вы не сбежали.

— Для нашей защиты. Мы могли свободно входить и выходить. Мы решили остаться. В городе было опасно: Книга была на свободе. Мы с Джеком очень благодарны мистеру Риодану за помощь в эти сложные времена.

Я хмурюсь, глядя на Риодана, который самодовольно мне улыбается. Наверняка наложил на них какое-то заклинание, как на меня в «Хамви», когда заставил взять шоколадный батончик, пробормотав непонятные слова. Он превращает людей в марионеток. В безмозглых рабов. Только не меня.

— Вы знаете, что он заставил меня на себя работать, захватив в заложницы Джо? — говорю я Рейни. Ей нужно встряхнуться и очнуться!

— Ты о той милой юной официантке? Я видела, как она на него смотрит. Она без ума от него, — отвечает та.

И это злит меня еще больше. Мама Мак с первого взгляда поняла, что Джо сходит с ума по этому психопату? Фу! Ну просто бэ! Мало того, этот психопат так задурил голову Рейни, что и с ней бесполезно теперь разговаривать! Но разве меня это остановит?

— Вы знаете, что у него под Честерсом приватные клубы, в которых…

— Я только что говорил с Бэрронсом, — перебивает меня Риодан. — Мак уже идет вас встречать. Она будет здесь с минуты на минуту.

Я смотрю на него с подозрением. Он, наверное, врет. И отлично знает, что я не рискну это проверять.

Рейни улыбается мне теплой улыбкой.

— Дэни, она будет так рада тебя видеть! Она уже несколько недель тебя ищет.

Да уж, не сомневаюсь.

Я быстро фиксирую препятствия для стоп-кадра и делаю, как герои фильма «Дымок из ствола», — сваливаю на фиг из Додж-сити.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

«Я не знаю, кто он за этой маской»[37]

— Что ты делаешь.

— Тебе какое дело? — Воинственности у меня по горло, и я даже не знаю почему. Иногда такое начинается от одного присутствия Риодана.

— Потому что если в твоих действиях нет смысла, ты тратишь мое время.

— Чувак, ты ослеп? Я собираю улики. — Наконец-то! Я уже прорву времени пыталась вырваться на минутку и осмотреть взорвавшиеся места по второму разу, но постоянно что-то мешало, например меня чуть не убили. И опять чуть не убили. Ни единого спокойного момента в Мега-вселенной. Ледяной Монстр напугал бы меня сильнее, если б мой мир не был нафарширован всякими монстрами с самого моего рождения: большими, маленькими, человеческими и не очень.

— В пакеты «Зиплок».

— По-моему, это «Глэд»

— «Глэд» означает «радостные», а по этим не видно.

Я начинаю хихикать и тут же останавливаю себя. Это же Риодан. Я терпеть не могу Риодана. Лживый хитрый урод. Притворяется перед людьми хорошим, чтобы я выглядела глупой.

— Как думаешь, мой меч уже отмерз?

— Нет.

Я наклоняюсь и подбираю[38]. Должна признаться кое в чем: я многое замечаю, но есть такие мелочи, которые даже я пропущу. Для того и предназначены мои «нерадостные» пакеты. Я наполняю по одному в каждом замерзшем месте. Иду в самый центр кучи, оставшейся после взрыва, зачерпываю пакетом горсть ледяных осколков, застегиваю его и пишу ярлычок, чтобы все было четко и аккуратно. Позже мы с Танцором просеем это дело и поищем зацепки. Я достаю из кармана маркер и пишу на белой наклейке: «Склад, Северный Дублин». А потом аккуратно убираю пакет в рюкзак и забрасываю последний на плечо. Как по мне, в моих действиях уйма смысла.

— Не вижу смысла. Ты можешь тщательно исследовать обломки прямо здесь, на месте.

— Чувак, я тебя прошу объяснять твои действия?

— Детка, ты бываешь не такой колючей.

Я роюсь в обломках, хочу убедиться, что соберу понемногу всего, и держусь к Риодану спиной, потому что иногда просто не могу на него смотреть.

— Ага. Например, когда рядом кто-то прикольный. Мы расследуем или у нас тут пошли личные разговоры. Потому что у меня на сегодня запланировано много дел, и ты тратишь мое время. Скоро стемнеет.

— Наблюдения.

— Пока два. Это место разнесло в труху, и оно до сих пор холодное.

— Дай мне что-нибудь полезное.

— Я бы хотела, босс, но это… ну, просто мусор. — Я разворачиваюсь на пятках, убираю волосы с лица и смотрю на него. Солнце уже почти поравнялось с горизонтом прямо за его головой, отчего у Риодана появился странный нимб — будто ему положен! Удивительно, что от него серой не пахнет. У него, наверное, красный хвост и рога в волосах. А волосы его в этом свете — спасибо Фейри за все изменения нашего мира — сияют золотом, и он выглядит… Да блин, какая разница, как он выглядит? Почему я вообще замечаю?

Я отворачиваюсь и концентрируюсь на расследовании. У нас тут бродит Фея, которая является с кучей белого тумана из трещины в реальности. Потом замораживает все на своем пути и исчезает в другой трещине. Через некоторое время замороженное место взрывается. Но почему? Вот в чем вопрос. Почему оно замораживает то, что замораживает, и почему все потом взрывается? И почему разным местам для взрыва нужно разное количество времени?

Я трогаю землю ладонью. Ладонь мерзнет. В грунте остался холод, который до сих пор не исчез. Интересно, он когда-нибудь уйдет? Если нет, может быть круто. Можно расчистить место и построить дом, в котором не понадобится кондиционер. Но зимой будет погано, наверное.

Я снова осматриваю место происшествия. Там, где раньше был склад, остались кучи раскрошившихся кирпичей и раствора, разбитый каркас и искореженные стальные балки повсюду — некоторые погнуты, некоторые торчат вертикально. Куски Невидимых рассыпаны буквально повсюду…

Я хлопаю себя по лбу.

— Пресвятая бесценная коллекция этрусских ленточек, они не двигаются! — восклицаю я.

Над моей головой раздается приглушенный звук.

— Этрусских ленточек?

Я тихонько свечусь изнутри. Некоторые достижения важнее других. Я официально Крута. Отныне и навсегда.

— Чувак, следи за своими вопросительными знаками. Из тебя только что один выскочил.

— Я понятия не имею, о чем ты.

— Признайся, ты потерял свой вечный гадский самоконтроль.

— Ты одержима заблуждением о моей манере заканчивать фразы. Что за бред с этрусскими ленточками?

— Не знаю. Это просто одна из присказок Робина. Вроде «Святая клубника, Бэтмен, мы вляпались в джем!»

— Клубника.

— Или: «Святой „Клинекс“, Бэтмен, оно все время было под носом, а у нас насморк!»

Опять сдавленный звук у меня над головой. Ну, так я смогу продолжать часами.

— А как тебе одна из моих любимых? «Святая ржавая терка, Бэтмен! Пол! Он железный! И в нем полно дыр! Дыр-раматично!» — Я хихикаю. Нельзя ж не любить чуваков, которые писали «Бэтмена». Они, наверное, все время со смеху катаются. — Или: «Святой хрустальный шар, Бэтмен, как ты это предвидел?»

Я поднимаю глаза вверх.

Он смотрит на меня, как на трехголовое чудо.

И меня озаряет.

— Святые молитвенные коврики, ты соврал! Ты вообще не читал «Бэтмена», так ведь? Ни единого выпуска. Ты даже не видел ни одной серии по телевизору! Ты вроде как присвоил себе подкупающую особенность, которая оказалась неправдой. Ты притворялся, что мы супергерои-напарники, а сам ничегошеньки не знаешь про Робина! — Неудивительно, что зависать с Риоданом так скучно. И мне так мерзко, что я даже передать не могу!

Но я пропускаю свое раздражение и возвращаюсь к важным вещам.

— Части Невидимых неподвижны. Мертвые, как у людей. Посмотри на них. Невидимые бессмертны. Кроме моего меча и копья Мак, ничто не может их вот так убить. Их можно в капусту порубить человеческим оружием, а кусочки продолжат прыгать до самого конца света. Эти не дергаются. Ледяная штука их окончательно убила. А мы даже не заметили. — Предвзятость. О нее спотыкаешься на каждом шагу. Когда что-то взрывается, ты воспринимаешь как должное, что там все погибло. Может, что-то и есть в моей идее о том, что оно охотится за жизненной силой. Типа Теней, которые высасывают все досуха, только это вместо пустой шелухи оставляет полностью замороженные тела. — И еще одно наблюдение: ни один из кусочков, ни человеческих, ни фейских, не разлагается. Почему?

— Будь я проклят.

— Ага, и я о том же.

— И ты не замечала этого раньше.

Я сердито смотрю на него.

— Ты тоже не замечал. Я пыталась перепроверить эти места, но ты заставил меня сидеть в твоем кабинете, а сам возился с бумажками. А потом я наткнулась на свежее место и сама чуть не взорвалась. — Я встаю и шагаю прочь — оценить масштаб разрушений с расстояния. Вытаскиваю новый смартфон, который нашла себе взамен разбитого, и делаю несколько фотографий.

— Ну, — раздраженно говорю я. — Теперь куда?

Мы направляемся к церкви, в которой я чуть не умерла, и я понимаю, что Риодан все это время без передышки заставлял меня отвечать на интересующие его вопросы, а до своих вопросов я так и не добралась.

— Итак, что случилось со мной, когда я в ту ночь замерзла? Когда я пришла в себя, рядом были Танцор, ты и Кристиан. Как Танцор оказался там? Кто меня спас?

— Я вынес тебя из церкви, иначе ты умерла бы там на полу.

— Ты привел меня в эту церковь, не предупредив, что случится, если я до чего-то дотронусь. Вот почему я чуть не умерла, чувак. Так кто меня спас?

— Мне пришлось выносить тебя медленно, иначе ты умерла бы от повторного понижения температуры при резком согревании.

— Ага, это Танцор тебе рассказал о таком эффекте? Потому что он в таких штуках разбирается.

— Почему ты смеялась перед тем, как потерять сознание.

— Смерть — это приключение. Я классно жила. А при трупном окоченении лицо застывает. Ну так кто сумел меня потом разморозить?

— Смерть — это поражение.

— По крайней мере вызов, — соглашаюсь я. — Как думаешь, мой меч уже оттаял? Может, нужно сходить, проверить.

— Ты слишком молода для того, чтобы смеяться, умирая. И — нет. Я не думаю, что твой меч оттаял. Сосредоточься.

— Ни для чего я не слишком молода.

— В некоторых обществах это было бы так. В разных местах. В разное время. Ты считалась бы достаточно взрослой, чтобы стать женой и матерью.

— Жуть какая. Значит, Танцор меня спас.

— Я этого не говорил.

— Поэтому я и поняла. Может, стоит взять кучу фенов и растопить лед вокруг моего меча?

— Тебе нужно избавиться от него. Он обуза. И забудь ты об этом хреновом мече. Я о нем позабочусь.

Я разворачиваюсь к нему и упираю руки в бока.

— Он преимущество! Он мой лучший друг! Ты ничего не знаешь о Танцоре!

— Ключевое слово «ничего». Описывает его полностью. Он ничто. Он просто человек.

— Фиг тебе. Танцор крут!

— Он носит очки. Наверняка они отлично помогают ему драться. Хотя нет, подожди, он не дерется. И никогда не будет. Слишком хрупкий. Один укол острым предметом, и его кишки растянутся по всей улице. Сайонара[39], Танцор.

— Никуда его кишки не денутся. Он суперумный и… и… Он супер, суперумный!

— С дурацким именем. Танцор.

— И он может собрать что угодно. Он сделал мои Тенегранаты, он сделал мне сеть лампочек, которые заряжаются от движения, а это в разы круче МакОреола! К тому же у Бэтмена не было ничего, кроме классного костюма, лучших игрушек и умных мозгов, а все знают, что он самый крутой супергерой из всех! К тому же я тоже просто человек.

Внезапно Риодан оказывается в дюйме от меня, а его рука за подбородок поднимает мое лицо вверх.

— Ты никогда не будешь «просто». Цунами никогда не стать «просто» волной.

— Отпусти.

— Этим ты мне и нравишься. Волны банальны. Цунами меняют жизнь Земли. При хорошем раскладе — даже цивилизаций.

Я моргаю.

— Однажды ты станешь потрясающей женщиной, Дэни.

Никогда не знала, что моя челюсть может отвиснуть аж до тротуара. Рук не хватит, чтобы ее подобрать. Ага, мух ловлю, и вообще в мой рот сейчас можно на грузовике въехать. Риодан что, сказал мне, типа, комплимент? Ад уже замерз? Птицы полетели хвостами вперед? Мне от этого так неуютно, что хочется содрать с себя кожу от нервной чесотки. Три четверти луны за его головой, лицо теряется в тени.

— Чувак, это я знаю. И все это знают. Я же Мега. Типа, сокращение для «Альфа и Омега». — Я стряхиваю его руку и проскакиваю мимо.

Он смеется.

— Кое с кем ты можешь и подраться за этот титул.

— Давай двигаться, — сержусь я. Я так отвлеклась от работы, что это бесит. — Сегодня ночью я с тобой на ограниченное время. Мне нужно издать новый «Дейли». Люди должны узнать про Ледяного Монстра.

Я оцениваю обстановку и стоп-кадрирую.

— Однажды этот парнишка погибнет из-за тебя, Дэни, — говорит Риодан за моей спиной.

— Чувак, да чтоб ты сгнил в чистилище. Бэтмен никогда не умрет. Танцор тоже.

Когда мы добираемся до церкви, я закатываю глаза.

Пять Светлых стоят перед разрушенным собором, посреди осколков, разорванных сборников песнопений, листки которых разлетелись повсюду, обломков органа и разнообразного мусора.

— Как думаешь, мой меч уже оттаял? — спрашиваю я, сжимая кулак на пустом месте, где должна быть рукоять. Я вижу Фей, которые умеют телепортироваться, и думать могу только об одном: у меня нет меча. Будто эта мысль не возникает у меня каждую секунду.

— Детка, ты идешь на рекорд.

— Нет, ну он же мог.

Светлые разговаривают и, хотя знают, что мы здесь, полностью нас игнорируют. Я тоже их игнорирую. Они невероятно прекрасны, но я стараюсь не смотреть на их лица. Не повторять той ошибки, которую допустила с В’лейном. Не поддаваться этой их красоте: она затягивает. Не думать, что они чем-то отличаются от Невидимых. Только потому, что они золотые, и бархатные, и с разноцветными глазами, и обалденно привлекательные. Кристиан тоже обалденный и привлекательный. И складирует мертвых женщин за кроватью.

Я чувствую, что как минимум один из них сильно фонит сексуальностью, но они ее приглушают. Это меня беспокоит. Феи не приглушают своих эффектов, если только ничего не задумали и не пытаются притворяться не такими, как есть.

— Чертовы Феи. Как бы мне хотелось, чтоб все они просто сгинули.

— Тогда как бы мы развлекались.

Я хихикаю. Он все понял. Я вытаскиваю смартфон и фотографирую, собираясь уже достать новый пакет, наплевать на Фей и заняться делом.

Внезапно передо мной происходит возмущение в воздухе. Секунда уходит на то, чтобы до меня дошло. Один из Фей только что попытался ко мне просочиться и сделать какую-то гадость. Риодан сбил его с курса, они столкнулись. Фейри теперь выглядит, как сердитый кот — щурится, спина дергается, радужные глаза полыхают огнем. Я видела его в Честерсе. Он распробовал человеческих женщин, а глупые овцы с ума по нему сходят, ведутся на его облегающие кожаные штаны, открытые у ворота рубашки, золотые гладкие волосы и кожу. Риодан стоит между ним и мной, расставив ноги и скрестив руки на груди. Он как гора. Ничто не проскочит мимо, если он этого не захочет. И меня бесит, что он мне тут нужен. Будь у меня меч, ни один Фейри не решился бы на меня прыгать! Я привыкла, что они меня больше уважают. Теперешнее положение злит.

Фейри холодно говорит:

— Его Величество не позволяет запечатлевать свое обличье в маленьких человечьих коробочках. Карлица отдаст мне коробку.

Карлица? Я? Во мне как минимум пять футов три дюйма в теннисных туфлях!

— Я не карлица. Я молодая, и я все еще расту. Мы называем их камерами, козел.

— Для кого он величество, — говорит Риодан.

— Для нас. Для вас. Для всех, кому он позволяет жить. Отдай мне коробку, или карлица умрет.

— Вот только попробуй, — говорю я. — Феи получше тебя пробовали. И похуже тоже. Все оказались вкусными. С кетчупом. Горчицей. И луковыми колечками.

— Нужно было остановиться на кетчупе, детка, — говорит Риодан. — Иногда умеренность — благо.

А Фейри он говорит:

— Королева Эобил.

— Никогда не была нашей истинной королевой. Ее нет. У нас новый правитель. Наш благой свет — Король Р’йан.

— У Фей матриархат, — говорит Риодан.

— Был. Мы решили, что пришло время новых правил. Если бы не порочность женщин, многие из нашей расы не погибли бы. Если бы не ее глупость, мерзость не вырвалась бы на свободу. Она была даже не Фейри, — скалится он. — Она начала бытие как одна из вас! Унизительно подчиняться смертной, которая притворяется…

— Довольно, Вэлвет, — говорит Р’йан. — Мы не объясняем себя людям. Убей карлицу и принеси мне коробку.

— Я не карлица. — Рука сжимается там, где раньше была рукоять меча.

— Что-то потеряла? — говорит один из придворных рядом с новым «королем», и все они смеются. Все, наверное, видели те дурацкие плакаты о розыске. Я мысленно фотографирую его лицо и ставлю отметку «убить». Однажды встретимся, феечка.

А Вэлвет, оказывается, только начал изливать нам свою печаль.

— Она заставила нас наделить людей правами, которых вы не заслуживали. Этого больше не будет. Новое правление. Новая эра. Мы больше не будем ослаблены слабой королевой.

— Я сказал «довольно», — говорит Р’йан. — Если я буду вынужден повторить это вновь, это будет последнее, что ты услышишь за грядущие десять тысяч лет. Тебе не понравится, как ты проведешь это время.

Я нахально подмигиваю Р’йану.

— Дашь ему тайм-аут, чувак?

Вэлвет, похоже, в ужасе.

— Если ты достаточно глупа, чтобы обращаться к Королю Р’йану, ты будешь титуловать его только так, а не иначе! «Мой Король, Владыка и Повелитель, Ваша покорная слуга молит о позволении говорить».

— Вау. Бредовое расстройство налицо.

— Удачи, — вставляет Риодан. — Она не будет молить ни о разговоре, ни о чем другом. Можете обложить ее со всех сторон, но мольбы не добьетесь.

Я сияю. Я и не знала, что он обо мне такого высокого мнения.

А потом он исчезает. И Вэлвет тоже.

Я стою там в легкой растерянности, потому что Риодан ничем не выдал своих намерений до того, как исчезнуть вместе с Фейри. Я даже не знаю, кто на кого бросился. Или кто сбежал, а кто погнался за первым. Я просто вижу, что оба испарились.

И переминаюсь с ноги на ногу, глядя на Р’йана и троих оставшихся его спутников. Он смотрит на меня, и я пытаюсь придумать, что сказать. Лучшее, что у меня получается, это:

— Ребята, а что вы вообще тут делаете?

— Убейте карлицу, — снова бросает Р’йан.

Я выхватываю из карманов две шоколадки, сую в рот вместе с обертками и суперсильно жую, отчего обертки взрываются, а мне удается проглотить немного шоколада и приготовиться к бегу, потому что у меня нет меча, а Риодан черт знает куда подевался. Я жую, глотаю и выплевываю обертки, нанося препятствия на свою мысленную карту, и тут внезапно возвращается Риодан.

Он стоит прямо перед Р’йаном.

— На этих улицах, — говорит он так круто, что я чуть не вздыхаю от этой чистой, неразбавленной крутости, — Я Король, Владыка и Повелитель. А ты «оно».

И он сбрасывает мертвое тело Вэлвета с плеча себе под ноги.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

«Тягостная жизнь у нас»[40]

— Ты оказал мне услугу. Вэлвет был надоедлив, — выдает Р’йан. — Он говорил слишком часто и слишком много, произнося при этом мало осмысленного.

Риодан смотрит на оставшихся придворных и говорит:

— Я окажу тебе еще три «услуги». Скажи только слово. Правильное или нет. Мне неважно.

Придворные на него скалятся. Через силу. Мы могли бы говорить часами, но не добрались бы до позиции силы, которую Риодан установил одним действием. Я учусь у него. Ни за что ему не скажу, но учусь.

Р’йан открывает рот и опять закрывает, явно не уверенный, а не всерьез ли говорил Риодан по поводу «одного слова». Умный чувак. Я тоже не уверена, что Риодан не всерьез. Как он, блин, убил Вэлвета? Я изучаю тело Фейри, но не вижу ни одной раны. Ни порезов, ни… Стоп, а на рубашке у него — пара капель крови? Я скольжу влево, чтоб рассмотреть, но Риодан сдвигается, как будто между нами некая связь, и сознательно его от меня закрывает. Я не сомневаюсь, что он исчез, чтобы я не узнала. Вот ведь скрытный гад!

У него где-то спрятан мой меч? Или Мак одолжила ему копье? Да ни за что! Совершенно очевидно, что у него есть другое оружие, убивающее Фей, и я хочу его получить. Зараза. Все это время держал меня в неведенье. Когда я оказалась без меча, он мог бы дать мне то, чем только что пользовался. Мне хочется плеваться от злости. Он знает, как убивать Фей. Понятно теперь, почему он такой бесстрашный. Он быстрее меня, сильнее, и у него оружие, которое убивает Фей. Я тоскую по временам, когда была самым крутым супергероем в городе!

Внезапно у меня в мозгу оживают картинки секса! В джинсах становится жарко и неудобно. Вот ведь черт! Р’йан у них принц, а принцы убивают сексом. Это он скрывал свою силу, чтобы не привлекать к себе внимания, но теперь запахло жареным, и он будет использовать все имеющееся оружие. Кажется, он решил, что если напакостит мне, то достанет и Риодана.

Но Р’йан смотрит на Риодана так, словно ждет, когда это подействует на него. А? Я думала, свой смертельный эротизм они используют только по отношению к противоположному полу. Теперь я понимаю, что это была глупая мысль. Просто я никогда не видела принцев Невидимых рядом с мужчинами, а В’лейн на людях всегда себя приглушал. Нет причины, по которой бы этот механизм не срабатывал с обоими полами.

— На колени, человек. — Р’йан величественно встряхивает своей золотой гривой. — Ты будешь пресмыкаться перед своим королем.

Риодан смеется.

— И это все, что у тебя есть.

Я держусь позади, слушаю, но подходить не собираюсь. Все силы уходят на то, чтобы не начать раздеваться. Ах ты, блин, я уже раздеваюсь! Мой плащ на земле, а теперь я тяну вверх свою футболку! Я издаю протестующий звук, но на протест он не очень похож.

— Вырубай, — говорит Риодан, даже не глядя на меня. — Ты утомляешь Дэни. Никто, кроме меня, не имеет на это права.

— Я сказал: «На колени», — требует Р’йан, словно не может поверить, что Риодан еще стоит.

— А я сказал: «На хер». Вырубай, или ты умрешь.

Р’йан прекращает так резко, что я начинаю дрожать, мне холодно и плохо, словно я загорала у бассейна, а на меня вдруг сбросили айсберг.

— Почему вы здесь, — говорит Риодан.

Р’йан напряженно произносит:

— Что ты за тварь?

Чертовски хороший вопрос. Сама интересуюсь.

— Еще раз ответишь неправильно, и ты труп. — Риодан пинает мертвое тело Вэлвета.

Р’йан морщится. Выражения лиц Светлых, в отличие от гримас Невидимых, мне понятны. Они похожи на наши, наверное потому, что их носители так долго на нас охотились.

— Что-то убивает наш народ.

— Не знал, что вы считаете Невидимых вашими.

— Оно посетило… не только Дублин. Видимых оно убивало так же.

— Оно было в пределах Фейри.

— Дважды. Как смеет эта мерзость входить в нашу реальность? Никогда ни один Невидимый не пятнал страну Фейри!

Температура падает, и я напрягаюсь, выискивая в воздухе светящуюся точку. Страницы с гимнами, разбросанные по улице, покрылись тонким слоем льда. Я замечаю, что Риодан тоже оглядывается. Начинает идти снег. И я одновременно с Риоданом понимаю, что это настроение Р’йана влияет на погоду. Я стряхиваю снежинки с голых плеч и вздрагиваю от смущения. Я так прикипела к ним взглядом, что не осознавала — на мне только бюстгальтер. Я наклоняюсь, сгребаю одежду и через голову натягиваю футболку. Ненавижу Фей.

Я говорю Р’йану:

— Круус жил в Фейри сотни тысяч лет, а вы, ребята, так этого и не поняли. Невидимый был в Фейри вместе с вами, сидел по правую руку от вашей королевы. Стоп! — Я хихикаю. — Я забыла. Она тоже не была вашей королевой. Она была человеком. Чуваки, вы настолько глупы?

— Я буду говорить с тобой, — обращается Р’йан к Риодану, — когда ты заставишь карлицу замолчать.

Я надуваюсь и жду, что Риодан за меня заступится.

— Помолчи, детка.

Я сдуваюсь.

— Ты уверен, что это Невидимый, — говорит Риодан Р’йану.

— Я сказала! Так и есть, — возмущаюсь я.

— Однозначно.

— Да, вот именно это слово я и говорила!

— Что такое «эта мерзость»? — говорит Риодан.

— Мы не знаем. Нам никогда не требовалось знание о наших нечистых собратьях.

— И все же оно так тебя волнует, что ты сейчас здесь. На темной улице Дублина. Новый король Светлых собственной персоной.

Кажется, Р’йан смягчается, когда слышит, что его называют новым королем Видимых. Он смотрит в сторону и пару секунд ничего не говорит. Потом вздрагивает.

— Оно приносит окончательную смерть нашему народу.

— Как копье или меч, — говорю я.

— Я велел тебе заставить ее замолчать.

— Ответь ей.

— Она не способна понять, что значит быть Феей.

Риодан ничего не говорит. Он просто шагает вперед, и Р’йан тут же делает шаг назад, так четко, словно они начинают хорошо поставленный танец.

— Однажды, человек…

— Ты можешь передумать по поводу этого определения.

— … я сокрушу тебя своей пятой, и…

— А до этого воображаемого дня ты будешь отвечать, когда я спрашиваю.

Он перешагивает через тело Вэлвета, сокращая расстояние между ними.

Р’йан отступает.

— Как отличается «окончательная смерть» от того, что делает меч, — цедит Риодан.

— Ваши жалкие мозги физически не способны познать величие бытия Д’Ану.

Риодан скрещивает руки на груди и ждет. Этот чувак умеет себя преподнести. Я хочу быть такой же, когда вырасту.

— У тебя вообще не будет мозга через три секунды. Две.

Р’йан напряженно отвечает:

— Копье и меч обрывают бессмертную жизнь. Они обрезают связи, которые удерживают нашу суть, и рассеивают ее по ветру.

— Скажи мне что-то, чего я не знаю.

— Даже если мы умираем, то, из чего мы состоим, продолжает присутствовать, двигаться. Мы постоянно чувствуем присутствие наших собратьев сквозь все времена, впечатления и ткань вселенной. Мы индивидуальны и все же сплетены в единое целое, безбрежное и великое. Ты не можешь понять, каково это — принадлежать такой огромной божественной сути. Это… эта… тварь, чем бы она ни была, выкорчевывает нас, как деревья. Она не просто разрывает нашу структуру. Она ничего не рассеивает по ветру. Ничего. Все выглядит так, словно убитые ею никогда не существовали. Ее жертвы… стерты. И ты не можешь даже примерно понять ту боль, которую это нам причиняет. Эта мерзость ампутирует нашей расе одну конечность за другой!

Ледяной Монстр прерывает существование Фейри на глубинном уровне. Пополнение в копилку моей теории о «жизненной силе»!

— У тебя есть серьезный стимул увидеть его остановленным.

Выражение лица Р’йана я интерпретирую как королевское «А то».

— Что значит, оно многого для тебя стоит.

Р’йан изумленно смотрит на Риодана.

— Ты же не можешь надеяться его уничтожить, равно как и я не заключаю сделок со свиньями и глупцами.

— Я уничтожу его. И ты щедро заплатишь мне за эту услугу, тогда и так, как я решу. Однажды ты сам опустишься на колени передо мной и присягнешь на верность. В Честерсе. На виду у всех Фей.

— Можем устроить фейерверк, — радуюсь я.

— Никогда, — говорит Р’йан.

— Я терпелив, — отвечает Риодан.

Я размышляю об этом потом, когда мы копаемся в мусоре, наполняем мой пакет и прячем в рюкзак. Я съедаю шоколадку, чтобы освободить место.

— Ты нетерпеливый. Ты видишь цель и идешь к ней, как самонаводящаяся ракета. И ты самый упорный и хитрый манипулятор из всех, кого я знаю. А я знала Ровену.

— Терпение и упорство не исключают друг друга. Ты понятия не имеешь, насколько я терпелив. Когда я хочу чего-то.

— И чего может хотеть такой, как ты? Еще власти? Еще игрушек? Еще секса?

— Всего перечисленного. И все время.

— Жадный мерзавец.

— Детка, позволь кое-что тебе объяснить. Большинство людей тратит свое недолгое время в этом мире, практически не живя. Они бредут сквозь свои дни в дымке тяжкой ответственности и недовольства. Что-то случается с ними почти сразу после рождения. Они начинают отрицать свои желания и поклоняться ложным богам. Долгу. Милосердию. Равенству. Альтруизму. Нет вещей, которые ты должна. Делай что хочешь. Милосердие противоречит Природе. У нас равные возможности для убийства. Мы разные. Кто-то рождается сильнее, быстрее, умнее. Никогда не извиняйся за это. Альтруизм невозможен в принципе. Абсолютно все твои действия обоснованы тем, как ты хочешь в итоге себя чувствовать. Не жадный, Дэни. Живой. И радуюсь этому каждый гребаный день.

— Мы тут еще не закончили? Мне еще газету выпускать. — Я закатываю глаза, чтобы он не заметил, насколько меня проняло его словами. Кажется, это самое умное, что я вообще от кого-либо слышала. — Слушай, как думаешь, мой меч уже…

— О, мать его, нет.

— Ну чего ты, чувак. Я просто спросила.

Мы останавливаемся еще в двух замороженных точках города — в фитнесс-центре и маленьком подземном пабе. На месте последнего — дыра в мостовой, куски бетона просели под опасными углами. Никто не огородил ее, чтобы туда не упали дети. К счастью, по улицам бродит меньше детей, чем сразу после Хэллоуина. Большую их часть мы с улиц вывели. Но были и те, кто отказался уходить, решил вместо этого сбежать в подполье. Это надо уважать. Хреново, когда тебя из жалости принимает чужая семья и ты знаешь, что ты все равно им чужой. Интересно, насколько они одичают за пару-тройку лет. Очень хочу увидеть, что из них вырастет. Я думаю, через несколько лет из них получится классная армия. Одинокое детство закаляет.

До Падения Стен я и не знала, что под Дублином столько всего. Я раньше думала, что там несколько подземных рек, пара крипт под церквями Христа и Святого Патрика и, может, еще пара погребов. Но у Дублина множество секретов. С тех пор как рухнули стены, я обнаружила под городом уйму всяческих мест. Мы, ирландцы, практичный народ, нам нравится, чтобы крутое место имело несколько выходов. А почему бы нет? Посмотрите, сколько разного народу и сколько лет пыталось нами командовать!

Я заглядываю в дыру.

— Чувак, и как мне забрать отсюда образец?

— Босс, у нас проблема.

Я оборачиваюсь через плечо. Там стоит один из людей Риодана, и виду него недовольный. Этого чувака я вижу нечасто. И ни разу не слышала, чтобы кто-то называл его по имени. Я решаю называть его Тень, потому что он скользит, не тревожа воздуха. Его почти не замечаешь, что здорово, учитывая, что он на полтора фута выше меня и весит примерно три сотни фунтов. Наблюдает за всем, как я. Высокий и мускулистый, как все они, покрытый шрамами, как все они; волосы у него темнее ночи, а глаза цвета виски в стакане.

— Слушаю.

— Хренов горец-полукровка унес меч.

— Что?! — взрываюсь я. — Кристиан забрал мой меч? Я говорила тебе, что он, наверное, оттаял! Я повторяла, что нужно пойти и проверить! Что с вами не так, чуваки? Вы не можете защитить один несчастный маленький меч от поганого маленького полукровки?

Тень на меня косится.

— Мелочь, он чертовски близок к овладению полной силой Невидимого принца, и у него был огнемет. — Риодану он говорит: — Лор и Кастео сильно обгорели.

Чертов огнемет! Почему я до него не додумалась? Максимум, на что меня хватило, это жалкие сушилки для волос. Нужно научиться мыслить шире! Я возвращаю ему такой же взгляд. Я так злюсь, что у меня волосы злобно шевелятся.

— Вы не понимаете, когда я была в его постели, я нашла мертвую женщину между кроватью и стеной! А теперь он хочет меня убить, а вы позволили ему забрать меч! И что мне теперь делать? Риодан не поделится тем оружием, которое у него есть! И как мне себя защищать? Вы что, ребята, вообще ничего нормально сделать не можете? Один маленький меч! Вот и все, за чем нужно было следить! И почему мы не подумали про огнемет? У кого-то из вас вообще есть мозг? Огнемет! Офигеть! Он не испортил мой меч?

— Когда ты была у Кристиана в постели, — мягко говорит Риодан.

Я разеваю рот.

— Чувак, у тебя большие проблемы с избирательностью слуха, они отвлекают тебя от важных вещей! Какая разница, когда я была в его дурацкой постели? Как ты, блин, смог убить Вэлвета? Ты скрывал это от меня! Тебе нужно научиться делиться оружием!

— Когда.

Манера, в которой он произносит это единственное слово, заставляет меня дрожать, а такое со мной случается редко.

— Ну ладно, я переоделась не в магазине! Ну пристрели меня за это! Мне нужен мой меч. Как вы собираетесь его возвращать?

Никогда не видела, чтобы у Риодана было такое спокойное лицо. Оно словно заледенело без выражения. И никогда я не слышала, чтобы он говорил таким тихим и шелковым тоном.

— Отведи ее в Честерс и запри там. Я принесу меч.

Тень выглядит мрачно. Как мой собственный мрачный жнец. А ни фига.

Я сую руку в карман. Вытаскиваю чеку из гранаты. Начинаю отсчет, потому что нужно просчитать все до секунды. Нигде меня больше не запрут. Хватит клеток с Дэни Мега О’Мелли внутри. За долю секунды до взрыва я бросаю ее на мостовую перед ними. Она взрывается яркой, убивающей Теней вспышкой света, которую выдумал для меня Танцор.

— Фиг вам всем.

И я стоп-кадрирую изо всех сил.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

«Потому что я на шаг ближе к краю, и я хочу сбежать»[41]

Кажется, я установила личный рекорд.

Стимулов было много. Выражение лица Риодана, которого я никогда у него не видела. Хуже, чем в тот день, когда я поубивала Фей в Честерсе и он закрыл меня в темнице. Намного хуже.

Я стоп-кадрирую и думаю о том, как он портит мою жизнь с той самой секунды, как шагнул на мою водонапорную башню и сказал, что у него для меня есть работа. Кажется, я поняла, в чем дело. Я думала, он так злится по поводу Кристиана и Танцора, потому что волнуется, как бы у меня не появился парень-супергерой, который однажды пнет его с одной окраины Дублина на другую и разорвет наш дурацкий контракт. Он не хочет, чтобы рядом со мной были другие парни, потому что они могут помешать ему использовать меня в его собственных целях. Кристиан — его конкурент в физическом плане. Танцор забьет его до смерти мозгами.

Но он не понимает, что меня не интересует парень-супергерой. Я сама буду супергероем, который пинками погонит его по Дублину.

— А-фи-генный день, — вздыхаю я с полным ртом шоколада, предвкушая этот самый день. Орехи и шоколад застревают в горле, я почти не могу их проглотить. В последнее время я ем слишком много батончиков, потому что постоянно на ходу, а они самые удобные. И мне жутко хочется соли. Иногда я ем столько сахара, что начинаю бредить маминым ростбифом с фасолью и капустой, мечтать о ее свежем хлебе с розмарином, о картошке, и чесноке, и… ох, святой Эшли Фоллз, у меня слюнки текут!

Я заскакиваю в бакалейную лавку. Пусто. Три квартала на север — и я уже проверяю кафешку «У Пэдди». Пусто. Пусто. Я проношусь десять кварталов на юг, к «Портеру». Тоже полностью вычищен. Чего бы я только не отдала за пакет чипсов! Они бесполезны как источник энергии, но на языке они же как парад на день святого Патрика! Я истекаю слюной от желания съесть что-нибудь, кроме шоколада. Банку фасоли. Черт, даже тунец подбодрил бы меня!

Ладно, я бросаю это дело. Трата энергии. Другой еды у меня сейчас нет, а в клетке я научилась одной важной вещи: либо притворись, что у тебя есть то, чего ты хочешь, либо не думай об этом. Если притворяешься, сделай это реальным, придумай себе все нюансы, до малейшего, каждый оттенок вкуса, запаха, почувствуй это на ощупь. Сейчас нет времени для таких развлечений. Зато у меня на хвосте сумасшедший принц Невидимых, который хочет убить меня моим же мечом. И слегка свихнутый владелец ночного клуба, который ясно дал понять, что собирается меня запереть. И жаждущая моей крови бывшая лучшая подруга, которая тоже за мной гоняется. И Ледяной Монстр, который убивает всевозможных невинных.

С первыми тремя я разберусь. Но Дублину нужно сообщить о последнем!

У меня в городе есть несколько мест, где я могу напечатать газету. Риодан быстро их вычислит, поэтому у меня мало времени. Если я смогу отпечатать хотя бы тысячу и развесить листовки, информацию разнесут быстро. А потом я начну думать, как мне отобрать у Кристиана мой меч.

Я направляюсь к старому дому Бартлетта на южном берегу реки Лиффи, проношусь по мосту Хафпенни, стоп-кадрирую параллельно воде. В ней мерцают звезды — ледяные кристаллы на серебристом катке. И все отливает лавандово-металлическим светом, который принесли с собой Феи.

Пару секунд спустя я влетаю в двойные двери, сбрасываю рюкзак на стол и приступаю, согревая руки дыханием. Подключаю свой маленький принтер и телефон, чтобы распечатать сегодняшние фотографии. Руки замерзли и не слушаются. Кажется, Ледяной Монстр начал портить нашу погоду. Обычно в мае у нас от пяти до пятнадцати градусов тепла. А мне, как правило, теплее, потому что я же бегаю. Но сегодня мне весь день холодно. Снаружи, кажется, минус три. Жаль, что в этом месте у меня нет камина, как у Мак в «Книгах и Сувенирах Бэрронса». Ту часть города я избегаю уже несколько недель. Мне плохо даже от мыслей о том, что я буду смотреть, как она приходит и уходит, и знать, что я для нее умерла. Знать, что я никогда больше не зайду в «КСБ», не буду вместе с ней смеяться и чувствовать, что где-то меня приняли. Хотелось бы и мне такое место, как «КСБ» у Мак.

— Желания. Лошади. Дурацкая трата времени. — Я в детстве часто бывала одна, а по ночам, когда по телевизору ничего не было, тишина казалась мне огромной — в десять раз больше нашего дома. Я говорила сама с собой, чтобы ее заполнить. И могла бы фонтанировать последними новостями, потому что все время проводила в клетке и слушала их по телевизору. Может, отсюда моя любовь к широковещанию. Я столько всего могла рассказать, вот только некому было. А теперь у меня целый город! Я веду монолог, работая над выпуском, в основном, чтобы выплеснуть раздражение в связи с текущими обстоятельствами.

У меня нет времени писать что-то веселое, как я обычно стараюсь в выпусках «Дэни дейли», потому что любой хороший писатель знает, что народу вместе с жизненно важной информацией нужны еще хлеб и зрелища. Иначе они не будут читать. Когда мне было девять, по телевизору показывали целый сериал о том, как нужно писать, чтобы удерживать читательский интерес; он меня завораживал, так как я знала, что однажды напишу мемуары.

Я и не представляла, что начну выпускать газету в тринадцать лет, а к четырнадцати уже издам книгу!

ДЭНИ ДЕЙЛИ

НОВОЕ ЧУДОВИЩЕ ОРУДУЕТ В ДУБЛИНЕ!!!

ЛЕДЯНОЙ ЧЕЛОВЕК убивает сотнями!

ПРОЧИТАЙТЕ ОБ ЭТОМ ВСЕ!

И, КСТАТИ, Я НЕ БЕЗЗАЩИТНАЯ. ЧУВАКИ, КТО СЧИТАЕТ МЕНЯ БЕЗЗАЩИТНОЙ, ПОПРОБУЙТЕ. РИСКНИТЕ! У МЕНЯ В РУКАВЕ ЦЕЛЫЙ СКЛАД СЕКРЕТНОГО ОРУЖИЯ!

Вы услышали это от меня и ни от кого другого!

В Дублине орудует большой и гадкий Невидимый, замораживает людей до смерти. Он появляется практически без предупреждения. Нападает в церкви, пабах, спортивных залах, на складах, деревенских двориках и даже посреди улицы. Может пробраться куда угодно! Вы должны всерьез его остерегаться. В лучшем случае, если вы будете внимательны, то увидите в воздухе светящуюся точку, потом откроется щель, из нее польется туман и вылезет монстр.

В течение двух секунд он замораживает все на своем пути — МГНОВЕННО И ДО СМЕРТИ, а затем исчезает.

Вам нужно залечь на дно, держаться подальше от улиц! Я буду держать тебя в курсе, Дублин!

О, и если вы наткнетесь на одно из замороженных мест, имейте в виду — они взрываются!

— Они того не стоят.

Я чуть не выпрыгиваю из собственной кожи, как паста из сильно сжатого тюбика. Я ожидала, что первым меня найдет Риодан.

Я стоп-кадрирую.

И врезаюсь в Кристиана.

— Я уже освоил полную телепортацию, милая. Ты больше не сможешь меня обогнать. Я с ума сходил от того, что ты могла убежать от меня. Больше не сможешь. — Его руки сжимают мою талию, я пытаюсь вывернуться, но они как стальные тиски, которые впиваются в тело до самой кости. Я смотрю вверх, на него. У него в глазах радужный огонь. Если у безумия есть цвет, то именно оно плещется там.

— Люди, — холодно говорит он. Его лицо словно выточено изо льда. Бледное, особенно на фоне черноты волос. Светящиеся татуировки пробегают по его шее, под челюстью, а потом устремляются обратно к телу, как бурлящий калейдоскоп под самой кожей. — Ничтожны. Глупы. Боятся собственной тени. Почему ты о них беспокоишься? К чему тратить свое время? Ты достойна куда большего.

— Чувак. Я сама человек. И отдай мне мой меч. Он не твой.

— Нет, ты не из них. Ты куда больше, чем просто человек. Ты то, к чему твоя раса должна стремиться. — Он наклоняется. Нюхает мои волосы и вздыхает. — Держись, на хрен, подальше от Риодана. Я ненавижу, когда на тебе его запах. Меня от него тошнит.

Я пытаюсь придумать, как из этого выбраться. С моим мечом. Он принес его с собой? Я опускаю веки и смотрю на нижнюю часть его тела. Не хочу выдать своих намерений. Меча я не вижу. Джинсы, высокие ботинки, кремовый рыбацкий свитер, который туго натянут на плечи. Плечи вроде бы стали шире, чем раньше. Чтобы поддерживать действие крыльев, которые у него растут? Он скучает по тому, кем был? Поэтому так одевается? Никакого оружия при нем не видно, но оно ему уже давно и не нужно. Он сам оружие. И его свитер залит кровью. Я даже не хочу знать почему.

— Ты тоже человек, помнишь? — Какой-то частью мозга он точно это осознает. Принцы Невидимых редко носят одежу.

— Больше нет, моя милая Дэни. Знаешь, почему я так в этом уверен? Я же детектор лжи. Я говорю: «Я человек» — и слышу свою собственную ложь. — Он смеется, и в смехе слышно безумие.

— Ты сам выбираешь, кем быть, — говорю я. И внезапно чувствую, что не могу дышать: его руки поднялись мне на ребра и сжимают так сильно, что я, кажется, сейчас поломаюсь.

— Я бы НИКОГДА в жизни не выбрал эту херню!

— Ой! Регулятор громкости, Кристиан! И мне больно!

Он моментально разжимает руки.

— Ты в порядке, милая? Кровь из ушей не идет? У той последней женщины потекла кровь из ушей. И из носа. И она… ну, ее больше с нами нет.

— Отпусти меня. У меня дела.

— Нет.

— Слушай, если ты хочешь попытаться меня убить, то давай с этим покончим. — Я сжимаю кулаки и становлюсь в боксерскую стойку. — Поднимай кулаки, и к делу!

Он таращится на меня.

— Зачем?

— Але, а кто у нас Мистер Я Запихиваю За Кровать Мертвых Женщин?

— Я пытался тебе это объяснить. Ты не стала слушать. Ты сбежала от меня. Почему ты от меня убежала? Разве я не повторял снова и снова, что никогда не причиню тебе вреда?

— Ты убил ее?

— Нет.

Я выразительно на него смотрю. Тут не нужно быть детектором лжи, чтобы разобраться. У него даже глаза забегали.

— Попробуй еще раз.

— Ладно. Хорошо. Да, я ее убил. Но я не собирался. Я не убивал ее, когда убил.

— Ага, понятно. Пока ты не убиваешь, когда убиваешь, все в порядке.

— Я знал, что ты поймешь, — говорит он так, словно я только что не шутила. Не уверена, что он до сих пор понимает нюансы человеческой речи. Наверное, он слишком далеко зашел.

— Внимательно тебя слушаю.

Он пожимает плечами.

— Да нечего особо говорить. У нас был секс, и внезапно она умерла.

— Просто так?

— Именно. И это чертовски странно. Я даже не понял, что сделал.

— А твои руки, случайно, не сжимали ее горло, или нож, или что-то типа того?

— Нет. Вот почему я ее оставил. Я хотел исследовать ее, понять, что я сделал, чтобы такого больше не повторялось. Я не продержусь без секса всю жизнь. Я несколько часов, мать его, не могу продержаться. Секунду назад она наслаждалась тем, что мы делаем, я тоже, и она так стонала, когда я… прости, ты, наверное, не хочешь этого слушать. Я не пытаюсь заставить тебя ревновать, милая. А потом она вдруг перестала двигаться, и ты понятия не имеешь, насколько жутко это было. Ну, в основном. Но не полностью. Кажется, Невидимый, в которого я превращаюсь, возбудился, когда она перестала двигаться, это было как…

— Так, слишком много информации! Я тебя не слышу! — Я начинаю жужжать, чтобы его заглушить. Ревновать? Что он имел в виду?

— Я отвлекся и оставил ее в кровати, чтобы позже исследовать, а потом нашел тебя, истекающую кровью, и принес к себе. Я не хотел, чтобы ты увидела ее и расстроилась. И собирался выяснить, что я с ней сделал, после того как ты уйдешь.

— Выяснил?

— До сих пор не пойму. На ней ни единой отметки. Я думал, что мог слишком повредить ее изнутри, но тогда остались бы и внешние синяки, а их нет. Может, тебе стоит на нее посмотреть. Я думал о том, чтобы провести вскрытие, но не знаю ни одного патологоанатома. А ты?

Он задает этот вопрос совершенно нормально. Словно расследует убийство, а не сам его совершил.

— Нет. — Интересно, насколько он сумасшедший? — Тебя вообще беспокоит, что ты убил ее?

Он пораженно на меня таращится:

— Конечно да! Я не хочу никого убивать. Ну… Это не совсем правда. Я многих хочу убить. Особенно Риодана, особенно в последнее время. Я могу часами мечтать о том, что собираюсь сделать с этим уродом.

— С этим я и спорить не буду, — сочувствую я.

— Но я не хотел. По крайней мере, до сих пор не хотел. И если я не выясню, что сделал не так, то не смогу остановиться и сделаю то же самое в следующий раз.

— Где мой меч. — Я говорю это, как Риодан, без вопросительного знака в конце. И начинаю понимать, почему он так делает. От этого фраза становится требованием, а не вопросом. Народ инстинктивно отвечает, даже если искренне не собирался. Риодан такой: всегда все просчитывает и оборачивает в свою пользу.

Кристиан улыбается, и на секунду я вижу намек на того, кем он был. Сейчас, когда его лицо закончило большую часть превращения, его выражение проще прочитать. Наверное, потому, что мышцы не конфликтуют между собой. У него потрясающая улыбка, почти убийственная, причем в разных смыслах. Это улыбка человека, который может заполучить в постель любую женщину, какую только пожелает, но… может и убить ее там.

— Ты ведь не станешь отрицать, что идея с огнеметом была шикарной, а? Я вышиб меч прямо из сталактита и заодно поджарил людей Риодана. Они об этом даже не подумали. Идиоты хреновы. Если хочешь чего-то, просто приди и возьми.

— Ты повредил мой меч? Подожди-ка! — Меня вдруг озаряет, и я поверить не могу, что так долго не понимала. — Ты не делаешь той штуки, от которой я рядом с тобой превращаюсь в при-йа!

— Я выяснил, как это отключить. И также просто включить снова. Достаточно сделать вот так.

Возбуждение молниеносно врезается в меня, и я слышу от себя такой стыдный звук, что хочу провалиться сквозь землю.

Но провалиться он не дает мне физически, удерживая за талию.

— Девочка, не смотри на меня так. Хотя нет, смотри. Да. Да. Именно так. Принцесса, ты меня убиваешь.

— Вырубай, Кристиан! Я сама хочу выбрать свой первый раз!

Я падаю на пол и обалдело моргаю.

Кристиана нет.

Без поддержки его рук я просто сложилась, как мокрая картонная коробка. Сижу, оглядываюсь, но ничего не вижу и пытаюсь прочистить голову. Либо он совсем ушел, либо заглушил себя. Но последствия эффекта остались.

Его голос доносится откуда-то сверху.

— Первый раз, вот как? Я был уверен, милая, просто хотел услышать это от тебя. Я подожду. Я тоже хочу, чтобы ты сама выбрала свой первый раз. С шоколадом и розами. Музыкой и сладкими поцелуями. Со всем, о чем только может мечтать девушка. Я хочу, чтобы он был идеальным.

Я жутко краснею. О моей девственности могу говорить только я, и больше никто!

— Отвали от моих планов на потерю девственности! Это не твое дело.

— Мое, и только мое. Но нам не нужно говорить об этом. Пока.

Я чувствую себя так, словно только что получила по голове сковородкой. Он что, издевается? Кристиан решил, что он, почти сумасшедший принц Невидимых, будет моим парнем и вроде как моим первым? Блин, мне четырнадцать, а он принц Невидимых! И он на десять лет старше меня! Я открываю рот, чтобы высказать ему все, что думаю, но тут до меня доходит, что вообще-то это неплохо, когда рядом принц Невидимых, который в меня втрескался. В общем, я закрываю рот. С ним будет непросто справиться, но на войне все средства хороши, а Кристиан на поводке станет вроде как абсолютным оружием. Особенно против Риодана.

Вопрос только в том, смогу ли я взять его на поводок? И, если получится, смогу ли удержать его за ошейник, когда понадобится?

Я осторожно подбираю слова. Принц и детектор лжи в одном флаконе. Если я смогу захомутать этого, я вообще все смогу! Это будет как вальс на минном поле. Меня восхищает такая перспектива. Такая возможность проверить свои силы.

— Спасибо за понимание, Кристиан, — говорю я.

— Без проблем. Хотя они есть. Но я с ними справлюсь.

— Другие принцы Невидимых меня пугают.

— Так и должно быть. Они ходячий кошмар! Ты не поверишь, на какую херню они способны.

Это что, ирония? То он считает себя принцем Невидимых, то вдруг ведет себя как самый непохожий на них человек. Я не говорю: Да поверю, чувак, поверю, ты тоже творишь херню. Критикой я ничего хорошего не добьюсь.

— И без меча я чувствую себя такой уязвимой…

Я возвожу глаза к потолку. Раньше дом Бартлетта был складом, потом его перестроили, оставив стальные балки и опоры открытыми. Но его там, наверху, не видно.

Внезапно он оказывается прямо передо мной, низко сгибаясь в церемонном поклоне.

— Ваш меч, миледи. Я перевернул бы небо и землю, чтобы вернуть его тебе. — Он протягивает мне меч на вытянутых руках. Смотрит на меня, и я смотрю на него в ответ, оценивая степень безумия в его глазах. И чувствую влагу в уголках своих глаз, словно вот-вот начну плакать кровью. Я сильно сжимаю переносицу. И не могу перестать на него смотреть. У него глаза, как расплавленное серебро поверх радуги, как калейдоскоп татуировок под его кожей, как река без дна, в которую можно нырнуть и плыть в ее глубине… У меня кружится голова.

— Не смотри мне прямо в глаза, милая. Прекрати! — Он хватает меня за подбородок, разрывая зрительный контакт. Проводит пальцами по моей щеке и слизывает с них кровь. — Никогда так долго не смотри мне прямо в глаза. Людям от этого плохо. — И он улыбается. — Ты заметила, я могу прикоснуться к реликвии. Я боялся, что не смогу.

Я смотрю на реликвию Светлых, которую он держит на руках, — один из четырех талисманов Фей, которых могут касаться только люди и Феи Светлого двора. Я могу взять меч, проткнуть его сердце и освободить навсегда.

Я тянусь к рукояти.

Он отступает.

— Небольшое «спасибо» не помешало бы.

— Кристиан, ты крут, — говорю я. — Сначала ты спас мне жизнь, а теперь возвращаешь меч, с которым никто другой мне помочь не смог.

— Тот гад точно не помогал.

— Он точно не помогал, — соглашаюсь я и снова тянусь к мечу. — Никто не заботится обо мне так, как ты.

— Ох, милая, ты понятия не имеешь… — почти шепчет он. — Я вижу твою суть.

— Можно мне теперь его взять? — У меня буквально руки чешутся.

Он наклоняет голову и смотрит на меня, а потом двигает головой, как все принцы Невидимых, словно голова и шея крепятся как-то не так. Впечатление жуткое.

— Ты же не собиралась убить меня им, правда, девочка?

— Конечно же собиралась. Но пока не буду. — Точно не сейчас.

Он ослепительно улыбается.

— Хорошо, потому что у меня для тебя припасен еще один подарок. Я знаю, ты любишь спасать людей, и собираюсь помочь тебе с этим. Можешь считать это предсвадебным подарком.

Я моргаю. Чего? Но либо мне удается скрыть свое удивление, либо он просто не замечает выражения моего лица, потому что продолжает говорить.

— Принцы Невидимых знают ту тварь, которая вышла из щели на складе. Они зовут его Г’лукра д’Ж’ай.

— И что это, на фиг, значит? — Подарки на свадьбу? Он что, совсем с катушек съехал?

— Это сложно перевести. У Невидимых сорок девять слов для обозначения льда, а в «д’Ж’ай» есть свои нюансы, которые я не совсем понимаю. Для краткости его можно назвать Королем Белого Инея.

— Король Белого Инея, — повторяю я. — И что он такое? Как его убить? Мечом получится? — Хотя все равно никто не сможет подобраться к нему, не замерзнув насмерть.

— Я не знаю. Но я знаю место, где это можно выяснить. Если ответ существует, мы найдем его только там. Возьми меч, девочка. Мне не нравится, что ты без защиты. И ты ведь не хочешь, чтобы я постоянно вертелся поблизости. Я не виню тебя, я знаю, каким монстром становлюсь.

Я тянусь за мечом обеими руками. С трудом сдерживаюсь. Меня трясет от радости.

Он наклоняется и вкладывает меч в мои ладони.

Я закрываю глаза и вздыхаю от счастья. Тяжесть холодной стали в руках лучше, чем мне представляется секс! Ощущение такое, будто у тебя ампутировали обе руки и ты уже учился жить без них, как вдруг кто-то вернул их на место и они замечательно слушаются. Я люблю свой меч. Я с ним неуязвима. С этой штукой в руках я не знаю ни грамма страха. Глубоко внутри, там, где моя кровь отличается от крови других ребят, что-то со щелчком становится на место и начинает работать идеально. Я и мой меч одно целое. Я теперь завершенная.

— О, какой же ты будешь женщиной, милая, — бормочет Кристиан. — В тебе достаточно страсти, чтобы управлять армией. Впрочем, у меня ее нет. Пока.

Да, я хочу иметь принца Невидимых на поводке, но одну штуку нужно прояснить прямо сейчас.

— Я не собираюсь выходить замуж.

— А кто-то говорил о свадьбе?

— Чувак, предсвадебный подарок?

Он смотрит на меня так, словно это я чокнулась.

— Кто говорил о подарках на свадьбу?

— И я не хочу управлять армией Невидимых.

— Армией? Дэни, мой милый блуждающий огонек, о чем ты? Я говорил о Короле Белого Инея. Ты идешь или нет? В такую ночь здорово быть живым. Идем охотиться на монстра. — Он подмигивает мне. — И сегодня этот монстр не я.

Ну, чувак. Иногда просто нечего больше сказать.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

«Я выхожу наверх и становлюсь на край, чтобы видеть свой мир под собой»[42]

Хороший лидер знает свой мир.

Я о своем ничего не знаю.

Хотя это не совсем правда.

Я знаю, что сто пятьдесят два шага назад стояла у окна в гардеробной Ровены и смотрела на мирную беседку в классическом саду с крытым павильоном, каменными скамьями и длинным зеркальным прудом, который Грандмистрисс Дебора Сиобан О’Коннор, умершая много веков назад, устроила для медитаций во времена смут. Достаточно далеко от аббатства, чтоб обеспечить уединение, достаточно близко, чтобы часто использовать. Серебристый пруд с кувшинками давным-давно узурпировали толстые жабы, и теплыми летними ночами в моей старой комнате, на три этажа выше комнат Ровены и двумя комнатами южнее, они много лет убаюкивали меня ленивыми баритонами.

Я знаю также, что в аббатстве четыреста тридцать семь комнат в общем распоряжении. Я знаю о дополнительных двадцати трех потайных на первом этаже, куда большем количестве — на оставшихся трех, и наверняка существует бесчисленное множество тех, о которых я вообще не знаю. Разросшаяся за счет все новых и новых пристроек крепость напоминает улей со скрытыми переходами, потайными панелями, плитами, каминами, которые можно передвигать, если знаешь секрет. А еще есть То, что Внизу. Именно так я всегда видела наше аббатство: То, что Вверху, — упорядоченная часть, где солнце сияет в окнах, где мы печем, убираем, в общем, являемся обычными женщинами; и То, что Внизу, — темный город, где змеями изворачиваются коридоры, катакомбы, крипты и бог знает что еще. Там те из нас, кто входит в Хэвен, превращаются иногда в нечто иное, нечто древнее, спящее в нашей крови.

Я знаю, что в четверти мили от аббатства находится скотный двор с двумястами восемьюдесятью двумя стойлами, где когда-то держали коров, лошадей и свиней. Я знаю, что короткий путь за ним ведет на маслобойню и в холодные кладовые, где мы хранили масло и сливки. Я знаю, что дальше семнадцать на пятнадцать рядов складываются в восемьдесят пять ухоженных грядок огорода, где раньше выращивалось достаточно овощей для тысяч обитателей аббатства, и еще оставалось на продажу в деревню.

Но все, что я знаю, принадлежит другому миру.

Мир, в котором я живу теперь, совсем иной.

Сейчас половина пятого утра. Я заворачиваюсь в шаль и смотрю из окна на тени разросшихся дубов, на кружево лунного света, падающего на газон сквозь переплетение их ветвей. Успокаивающий вид на знакомый сад теперь закрывает одна из тех опасных физических аномалий, которые Мак называет многомерными фейрийскими порталами, МФП. У этого — воронкообразная форма хрустального торнадо, он сияет лилейно-молочным, его матовая граненая поверхность отражает лунный свет. При свете дня прозрачные ячейки непросто выделить из окружающего пейзажа, учитывая разнообразие их форм, текстур и размеров. Я видела МФП больше поля за аббатством и меньше моей ладони. Этот — выше нашего четырехэтажного здания и примерно такой же ширины.

Когда Мак впервые сказала мне, как называет их, я смеялась. Тогда прошло совсем немного времени после гибели моей семьи, и я была пьяна от свободы. Впервые за всю свою жизнь, притом что все вокруг волновались по поводу новых монстров на свободе, я чувствовала себя в потрясающей, невероятной безопасности. Моих монстров больше не было. Они снова и снова пытались вытащить меня из аббатства, и во время последнего воскресного обеда я видела торжествующий блеск в глазах моей матери: они с отцом явно нашли наконец то, чего Ровена хочет достаточно сильно, чтобы взамен отдать меня. Много лет миниатюрная Грандмистрисс была для меня объектом слепого почитания — только потому, что стояла бастионом между ними и мной.

МФП больше не причина для смеха. И никогда ею не были. Этот обнаружили неделю назад, он двигался прямо на наше аббатство. Мы тратили дни, отслеживая его продвижение, пытаясь придумать способ отклонить его с курса. Ничто не сработало. МФП не сдуешь в сторону гигантским вентилятором. Я, лидер этого анклава, оказалась не способна на такую простую вещь, я не смогла защитить свой мирок от поглощения осколком реальности Фей! Хотя МФП даже не разумный враг. Он всего лишь случайное обстоятельство.

А ведь есть и разумные враги, о которых мне приходится беспокоиться. Мыслящие, жаждущие, те, чья Верхняя сущность никогда не сходится с Нижней. Те, кто, без сомнения, не переставая говорит о хранилище бесконечного знания и силы, которое, как известно уже всему миру, находится под нашей крепостью и защищено смехотворным гарнизоном из двухсот восьмидесяти девяти женщин в возрасте от семи до ста двух, которые недавно отпраздновала Старая Нана.

Это мои подопечные. Вверенные моей заботе.

Я не вижу ни единого сценария, который не закончился бы их полным уничтожением!

Мне нужно больше ши-видящих. Мне нужно усилить наши ряды.

Прошлой ночью я собрала девочек вокруг МФП, когда он был примерно в миле от аббатства. Мы рассчитали его курс: с вероятностью девяносто девять процентов он войдет в наш дом. Вопрос только в том, какая часть южной часовни рядом с комнатами Ровены будет немедленно поглощена и разорвет ли портал каждый квадратный дюйм нашего аббатства или оставит хаотический след из обломков?

Учитывая скорость его передвижения, от одного края аббатства до другого воронка прошла бы в течение часа. Мы смогли точно просчитать время и траекторию движения портала, потому что он оставил за собой сотни миль мелкого сыпучего пепла. Поля за ним были прочерчены глубокими колеями сожженной земли. Вместо больших строений оставались маленькие горки постапокалиптических угольков.

Блуждающий крематорий — МФП, нацелившийся на наше аббатство, содержал в себе фрагмент огненного мира, ревущее инферно, способное за секунды превратить бетон в угли. Войдя в наши стены, он оставил бы нас бездомными. Не говоря уже о том, что он мог сделать с неким ледяным кубом, который скрывается под нашей крепостью.

Мы пытались заклясть его, отклонить, уничтожить, приковать к месту. Я весь день провела за старыми книгами, которые Ровена держала в личной библиотеке, хоть я и была уверена, что это бесполезно. Я еще не нашла настоящей ее «библиотеки». О ее существовании я знаю, потому что не раз во времена кризиса видела в руках Ровены книги, которых теперь найти не могу. Пока.

Мои девочки плакали. Нам было жарко, мы устали и понимали, что вскоре должны будем потерять свой дом. Мы перепробовали все, что знали.

А затем подъехал черный «Хамви», и из него вышли трое людей Риодана.

С Марджери.

Мужчины велели нам отступить на безопасное расстояние. Использовав темную магию, которая нас озадачила, они привязали МФП к земле в двадцати ярдах от наших стен, и с тех пор портал остается неподвижным.

— Но он мне здесь не нужен, — сказала я. — Что мне с ним делать? Разве нельзя его отсюда убрать?

Они взглянули на меня так, словно у меня выросло пять голов.

— Женщина, мы спасли тебя от неизбежных разрушений, а ты собираешься критиковать нашу работу? Используй эту хрень как мусоросжигатель. Кремируй своих мертвых и врагов. Боссу понравилась бы такая штука у Честерса. Этот огонь никогда не погаснет.

— Ну так отнесите его туда!

— Это можно сделать, только обрезав привязь. Сделай это — и воронка пройдет прямо по твоему аббатству. Радуйся, что босс не затребовал ваш домик в качестве компенсации. Дублин по другую сторону ваших стен. Дверь не закрывай. Риодан заглянет через несколько дней и скажет, что ты ему должна.

После их ухода Марджери победно вскинула кулак над головой и завопила в честь того, что опасность остановлена и все мы живы и готовы к следующим битвам. Мои девочки собрались вокруг нее, ликующие, радостные. Я стояла, оттесненная в сторону и забытая.

Риодан будет здесь через несколько дней.

Чтобы сказать мне, что я ему должна.

Я годами пряталась за этими стенами, пытаясь быть как можно более незаметной. Неважной. Чтобы меня не принимали в расчет. Я была счастлива гулять по полям, мечтать о Шоне и нашем будущем, изучать магию ши-видящих и время от времени направлять девочек с осторожной мудростью, славя Господа за мое счастье.

Я люблю это аббатство. Я люблю этих девочек.

Я разворачиваюсь и прохожу мимо прозрачного видения: Круус сидит на диване в моей гардеробной и наблюдает за мной с тех пор, как четыре с половиной часа назад часы пробили полночь. Он крылат, обнажен и прекрасен так, как может быть только он. Я вытираю брови носовым платком: в последнее время меня не оставляет испарина. Шон не смог прийти этой ночью, и я не спала уже двое суток. Крууса это не остановило, он нашел способ мучить меня и наяву. К счастью, пока что он способен лишь на слабую проекцию своего присутствия. Он не может говорить или касаться меня. Иначе наверняка бы уже это сделал. Я почти не задерживаю на нем взгляда.

Я начинаю одеваться.

Прошлой ночью моя кузина оказалась лучшим лидером, чем я.

Потому что я не знаю моего мира.

Пришло время это изменить.

Поездка в Дублин была долгой и тихой. Радиостанций больше нет, а телефон или айпод я с собой не ношу.

День выдался трудный. Марджери, словно она там главная, руководила аббатством, оседлав волну преклонения за то, что спасла всех в последнюю минуту. Добавляя перцу в свои язвительные комментарии по поводу множества моих проступков, она пыталась убедить девочек в том, что я ограничиваю их, как раньше ограничивала Ровена. Я наблюдала за ней и думала: готова ли я вести меньше трех сотен девочек и старух на войну? Позже я сказала ей: мы должны биться умно и настойчиво, но не бесстрашно.

С умом и настойчивостью, возразила она, мы бы остались без дома. Бесстрашие — та причина, по которой аббатство еще стоит.

На этот счет она права, но относительно судьбы девочек между нами есть более глубокая проблема. Ей все равно. Ради контроля Марджери поведет ши-видящих на смерть, потому что для нее лидерство заключается не в их благе, а лишь в собственной выгоде. Забавно, ее самолюбование делает ее харизматичной там, где мне харизмы не хватает. По пути в город я размышляю о важности обаяния в управлении моими девочками. Решение практически очевидно: мне придется либо отказаться от лидерства, либо измениться сильнее, чем я могу выдержать.

К Честерсу я подъезжаю вскоре после десяти, и меня изумляет очередь, растянувшаяся на три разрушенных квартала. Я и не знала, что в Дублине уцелело столько молодежи, и никак не рассчитывала найти их в очереди, словно в обычный вторничный вечер, будто здесь у них новый Темпл-Бар. Разве они не знают, что мир заражен и умирает? Не чувствуют грохота копыт Всадников Апокалипсиса? Одного пока что выбили из седла, но он так соблазнительно улыбался мне с дивана, когда я уходила. Еще одному готовится замена. Вскоре их снова будет четверо.

Я оставляю машину на улице и иду в конец очереди, решая превратить ожидание, которое непременно растянется до самого утра, в урок о моем новом мире.

Не успеваю я познакомиться с теми, кто оказался рядом, как на моем предплечье сзади смыкается рука.

— Риодан примет тебя сейчас.

Это один из его людей, высокий, мускулистый и покрытый шрамами, как все они. Он провожает меня в начало очереди, мимо протестов и обещаний, которые варьируются от флирта до гротеска. Когда мы спускаемся в клуб, я поднимаю барьеры, чтобы защитить сердце от эмпатии.

Музыка обрушивается на меня — пульсирующая, дикая. Эмоции вгрызаются, несмотря на мои попытки отгородиться от них. Такой обнаженный голод, такое неприкрытое желание соединения и значимости! Но они идут неверным путем. Я вижу здесь само определение безумия: они приходят в Честерс, чтобы найти любовь. Почему бы им не отправиться в пустыню в надежде найти воду?

Лучше бы им ограбить хозяйственный магазин и в процессе найти там другого грабителя — по крайней мере, они бы знали, что встретили ответственного и способного человека, который пытается что-то отстроить. Или воровали бы в библиотеке! Любой, кто умеет читать, — уже неплохой вариант. Примкнули бы к группе молящихся, в городе сейчас таких много.

На поверхности каждый человек, мимо которого мы проходили, казался счастливее предыдущего, но я чувствовала все: боль, незащищенность, одиночество, страх. Большинство из них не знали, как пережить эту ночь. Многие потеряли стольких любимых, что им было уже все равно. Они жили в закутках брошенных зданий, без телевизоров и способа уследить за всеми угрозами мира, который постоянно меняется. Их главная установка была проста: не спать сегодня в одиночестве. Все эти люди недавно могли получить желаемое, всего лишь коснувшись сенсорного экрана. А теперь, оставшись без внешнего панциря, с пробоинами в защите, они потеряны и делают плохой выбор.

И я не могу не думать…

Сумею ли я до них достучаться? Смогу ли я как-то собрать их вместе и повести к общей цели? От этой мысли кружится голова. Они не ши-видящие… но они молодые, сильные и впечатлительные.

Женщина танцует, запрокинув голову в поддельном экстазе, улыбается в окружении людей и Невидимых. Проходя мимо, я вижу вспышку ее чувств и знаю, что она верит: мужчина полюбит ее, только если она сможет постоянно его ублажать. Она отказывается от своего права быть личностью с потребностями и желаниями и превращает себя в инструмент для насыщения потребностей любовника. Она яркая, как бабочка, сексуальная, как львица в сезон спаривания, и ею будут дорожить.

— Это не любовь, — говорю я, когда мы проходим мимо. — Это сделка. Ты вкладываешься в нее. И должна получить что-то взамен.

Когда я была моложе, я начала ранжировать людей по десятибалльной шкале на предмет сломленности. Она сломлена на семерку. Ее сердце можно исцелить, но для этого понадобится очень серьезно настроенный мужчина и много времени. Мало кому так везет. Мало кто до сих пор ищет вторую половинку, как мы с Шоном.

Мы поднимаемся на второй этаж, я смотрю вглубь клуба и вижу Джо, одетую как католическая школьница. Мне не нравится издевательство над моей верой, и меня до сих пор тяготит ее решение здесь работать, но она так страстно об этом спорила, так серьезно отнеслась к своей миссии по сбору информации в таком богатом источнике. Пока что она не рассказала мне ничего, что убедило бы в важности ее пребывания в этой выгребной яме. Я кое-что знаю о людях: кем мы себя окружаем, тем в итоге и становимся. Среди хороших людей легко быть хорошим. В толпе подлецов легко стать подлецом.

Мы поднимаемся по лестнице, и я понимаю, что мой взгляд все время возвращается к сектору, где официанты одеты только в облегающие кожаные штаны и галстуки. Загорелые мускулистые торсы, или, в другом случае, щедрые бюсты — оголены. Туда нанимают только самых красивых. У одного из официантов великолепная спина и размашистые пружинистые движения. Я бы часами могла смотреть, как он ходит. И я радуюсь. Круус испортил меня не настолько, чтобы человеческие мужчины перестали казаться мне привлекательными.

Мой провожатый ведет меня по коридору с гладкими стеклянными стенами справа и слева, цельными, если не считать практически незаметных швов. Комнаты здесь тоже сделаны из двустороннего стекла. В зависимости оттого, как устанавливается освещение, каждая комната может быть прозрачной изнутри и зеркальной снаружи, и наоборот. Дэни описывала верхние этажи Честерса, но ожидания не сравнить с тем, что я испытываю, проходя здесь лично. Люди не любят смотреть, что скрыто за лживым фасадом. Но здесь, в этом логове, ты вынужден видеть это на каждом шагу. Владелец Честерса — расчетливый и опасный человек. И я пришла сюда сегодня только для того, чтобы определиться с моим долгом, выплатить его и забыть.

Мой проводник останавливается и прижимает ладонь к стене. Стеклянная панель скользит в сторону с гидравлическим шипением. Его ладонь давит мне на шею, направляя в полутемную комнату.

— Босс будет здесь через минуту.

Отсюда я могу видеть все, что происходит снаружи, со всех сторон, вверху и внизу. Из этой стеклянной норы Риодан изучает здешний мир своими глазами и объективами камер. По периметру комнаты, начиная от потолка, идут три ряда маленьких мониторов. Я изучаю их. Камеры установлены во всех комнатах, практически под всеми углами. Есть комнаты, в которых происходит то, чего я даже не представляла. И это мир, который я должна изучить, если хочу управлять девочками.

Дверь за моей спиной с тем же шипением открывается, и я ничего не говорю, ожидая его первого слова. Он тоже молчит, и тогда я тянусь к нему своим даром эмпата, чтобы определить его чувства. Но в комнате, кроме меня, никого нет. Я понимаю, что кто-то открыл дверь, увидел меня, а не его, и вышел. Я продолжаю изучать экраны, медленно поворачиваюсь, разглядывая лица, движения, жесты. Сейчас мне, как никогда, нужно изучить поведение людей.

Рука, опустившаяся мне на плечо, заставляет меня непроизвольно вскрикнуть.

Я в ужасе оборачиваюсь и утыкаюсь Риодану в грудь, его руки мягко смыкаются вокруг меня. Я бы заговорила, но понимаю, что смогу только заикаться. В этой комнате никого, кроме меня, не было. Я не слышала, чтобы дверь открывалась снова. Как же тогда он здесь очутился?

— Успокойся, Катарина. Я спас тебя вчера ночью не для того, чтобы сегодня причинять вред.

Я смотрю на его лицо, но ничего не могу по нему прочесть. Об этом человеке говорят, что у него только три выражения на все случаи жизни: веселая насмешка, столичная холодность или ярость. Говорят, что, если ты увидишь ярость, ты покойник.

Я на всю мощь открываю свой дар эмпата.

Я в этой комнате одна.

У меня просто нет слов. И я решаю начать с тех, что остались:

— Я одна в этой комнате.

— Не совсем.

— Ты не существуешь.

— Прикоснись ко мне, Катарина. И скажи мне, что я не существую. — Он касается моей щеки невесомым поцелуем, и я вздрагиваю. — Повернись ко мне, чтобы я мог поцеловать тебя так, как нужно целовать женщину.

Его рот снова касается моей щеки, он ждет, когда я повернусь хоть немного, раздвину губы, чтобы принять его язык. Я снова вздрагиваю. Этот человек не будет целовать меня так, как мне нравится, он будет целовать меня так, как он хочет. Настойчиво, требовательно, опасно. Его путь — это не любовь. Это страсть, и она обжигает. Испепеляет. Оставляет одни только угли, как МФП, который его люди приковали у моего аббатства вчера ночью.

Когда я отстраняюсь, он смеется и разжимает свои ненастоящие объятия. Я спокойно смотрю на него.

— Благодарю за то, что отправил своих людей стабилизировать тот осколок Фейри. Они говорили о плате. Мы располагаем немногим. Что наше аббатство может предложить в ответ на такую щедрую помощь?

Он слабо улыбается.

— Ах, так вот какими мы стали. Ты очень красноречива для девочки, которая не произнесла ни слова, пока ей не исполнилось пять.

Я отказываюсь смущаться. Итак, он знает, что я не один год с самого рождения жила без голоса. Многие знают об этом. Боль всех эмоций мира оглушала меня. Я была ужасным младенцем и жутким ребенком. Я безостановочно плакала. И не говорила. Сжималась в комочек и пыталась избавиться от вселенской боли. Это считали аутизмом.

— Благодарю.

— Пока не появилась Ровена и не предложила твоей семье сделку.

— Я пришла говорить не о себе, а о том, как могу отплатить тебе.

— Она обещала вытащить тебя из раковины аутизма, поставив условие: достигнув восемнадцатилетия, ты должна будешь принадлежать ей и жить в аббатстве. Твои родители ухватились за эту возможность. Им отчаянно хотелось избавиться от твоего плача.

Временами, уже тогда, Шон приходил ко мне. Он сворачивался рядом со мной и говорил: «Девочка, почему ты плачешь?» И я помню, что тогда наступала тишина. Он обнимал меня своими пухлыми ручками, и боль ненадолго отступала.

— Как они могли заключить союз с более влиятельными и беспринципными преступниками, если единственная дочь на выданье была дефективной? — сухо спрашиваю я.

Он смеется.

— Вот она ты, за этим внешним спокойствием. Женщина, которая может чувствовать. Забавно, я тоже думал, что я в этой комнате один. Пока ты этого не сказала. Недостаток эмоций здесь не только моя особенность. — Его улыбка блекнет, и он смотрит мне прямо в глаза, так проницательно, что я чувствую себя насекомым, пришпиленным к дощечке и готовым для вивисекции.

— Ты больше ничего мне не должна.

Я моргаю.

— Но я же еще не заплатила.

— Уже.

— Нет, еще нет. Я ничего тебе не отдала.

— Плату я стребую не с тебя.

Мне становится холодно, и я почти перестаю дышать. Этот человек опасен. Умен. До пугающей меня степени.

— И с кого ты ее потребуешь? Ответственность лежит на мне. Это я не справилась. Я должна была обеспечить им безопасность, следовательно, я и только я должна заплатить эту цену!

— Что забавно в вопросе цены, так это то, что ее устанавливает не покупатель товаров и услуг. А продавец. В данном случае — я.

Его лицо застыло холодной маской.

— Какую же цену ты назначил? — Я дышу медленно и спокойно, ожидая его ответа.

Он становится сбоку, подводит меня к стеклу и заставляет посмотреть вниз.

— У меня в последнее время текучка кадров. Мои официанты все умирают и умирают.

У меня по спине ползут мурашки.

— Один из клубов очень сложно укомплектовать. Зона Смокингов постоянно требует замены персонала.

Это тот самый сектор, где официанты одеты в облегающие кожаные штаны и галстуки и обслуживают клиентов топлесс.

— Твой Шон отлично вписался туда на время.

К горлу подкатывает тошнота.

— Моему Шону здесь не место.

— Возможно. Но даже ты не можешь не признать, что униформа ему идет.

Я смотрю в том направлении, куда он указывает. Спина, которой я любовалась, шагая сюда по лестнице, не раз чувствовала на лопатках мои ладони, когда он двигался во мне. Я много ночей ее щекотала, когда он засыпал. Массировала, когда он слишком уставал с сетями. Я целовала каждый мускул, каждую впадинку. У него действительно великолепная спина.

— На сколько?

— Я еще не решил.

— Не поступай так со мной.

— Почему.

— Он… — Я осекаюсь и вздыхаю. Этот человек просто не поймет моих слов.

— Продолжай.

— Шон моя вторая половинка.

— Вторая половинка.

Он насмехается надо мной. Он насмехается над Богом.

— Такие вещи сакральны.

— Для кого? Твой бог может и любит родственные души, но человечество — нет. Такая пара уязвима, особенно если достаточно глупа, чтобы показывать миру, насколько счастлива вместе. Во время войны риск возрастает вдесятеро. В таких условиях пара может поступить лишь двумя способами: удалиться как можно дальше от человечества и изо всех сил надеяться, что их не найдут. Потому что мир наверняка разлучит эту пару.

Он неправ. Он ничего не знает о близких душах. Но я не могу не спросить:

— А второй путь?

— Утонуть по шею в грязи, вони и испорченности разорванного войной существования…

— То есть вести себя как обычные преступники. Почему ты предпочитаешь видеть людей бессовестными животными? Зачем ты это делаешь?

— Я хочу, чтобы ты взглянула сама, Катарина. Увидела вещи такими, какие они есть. Сбрось повязку с глаз, посмотри, в чем ты оказалась, признай, что плаваешь в дерьме. Если ты не видишь дерьма, которое тебя вот-вот захлестнет, ты не сможешь от него уклониться. Вам придется вместе встречать каждый вызов. Потому что мир разлучит вас.

— Ты до мозга костей циничный манипулятор.

— Виновен по всем статьям.

— Жизнь не такая, какой ты ее видишь. Ты ничего не знаешь о любви.

— Я близко ознакомился с превратностями судьбы во время войны. Это были мои лучшие и худшие века.

— Это не любовь.

— Я и не сказал, что это была она. — Он сверкает улыбкой, белые зубы блестят в полумраке. — Предпочитаю войну. Цвета становятся ярче, еда и вода встречаются реже, отчего кажутся вкуснее. Люди куда интереснее. Более живые.

— И более мертвые, — резко говорю я. — Мы потеряли почти половину мира, а ты находишь это «интересным»? Ты свинья. Жестокий варвар. — Я отворачиваюсь. Хватит с меня. Если такова его цена, то я готова уйти. Я больше ничего ему не должна. Он уже отнял у меня все.

Я шагаю к двери.

— Ты должна сказать ему, Катарина. Если хочешь сохранить хоть какую-то надежду.

Я останавливаюсь. Он не может знать. Просто не может.

— Сказать кому и что?

— Шону. О Круусе. Ты должна сказать ему.

Я разворачиваюсь, руки сами поднимаются к горлу.

— Бога ради, о чем ты говоришь?

Я смотрю в его глаза и понимаю, что он откуда-то узнал о моем ужасном позоре. В его глазах таится улыбка и какое-то веселое попустительство. Словно он видел столько человеческого идиотизма, что его это больше не удивляет. Словно он уже давно устал смотреть, как крысы в лабиринте снова и снова налетают на одни и те же стены. Я тянусь к нему с помощью своей эмпатии, расширяю свой дар изо всех сил, но все равно не могу ощутить его присутствия рядом со мной. Там, где он стоит, — ничего.

— Если ты не расскажешь ему, что Круус трахает тебя каждую ночь, пока ты спишь, это уничтожит ваши отношения куда вернее, чем работа в моем клубе. Это, там, внизу, — он показывает на Шона, который подает напитки прелестной, почти обнаженной Светлой, — всего лишь ухаб на дороге, проверка верности искушением. Если твой Шон любит тебя, он пройдет сквозь это, не опуская забрала. Круус же — проверка твоей хреновой души.

Я даже не спорю с ним. Он знает. Каким-то образом знает. Возможно, он может читать мысли, как я читаю эмоции. Меня это пугает.

— Почему я не могу тебя чувствовать?

— Возможно, проблема не во мне. Возможно, она в тебе.

— Нет. — В этом я уверена. — С тобой что-то неправильно. Он снова сверкает зубами в широченной улыбке.

— Или как раз правильно.

Возможно, я выбираю путь труса. Или, напротив, благородный путь. Я не могу решить. В голове каша. Но я обхожу зону Смокингов по широкой дуге и натягиваю на лицо капюшон плаща. Я не хочу встретиться с Шоном, уходя. Если он расскажет мне, мы это обсудим. Если не расскажет, то нет. Я говорю себе, что должна уважать его личные границы, защищать его гордость. Вот куда он будет уходить по ночам.

Цена за спасение моего аббатства — кусок моего сердца и львиная часть моего хребта. Вот во что Риодан оценил свою помощь.

Мой Шон будет каждую ночь противостоять искушениям в Честерсе, а я буду оставаться в аббатстве, одна, в своей постели.

Это не тот мир, который я когда-либо хотела бы узнать.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

«В белой комнате»[43]

Однажды ночью, когда мы с Мак убивали Невидимых, спиной к спине, она вроде как раскисла и начала плакать и кричать, пока резала и колола. Она тогда говорила, что отправит их обратно в ад, потому что они украли у нее все, что было ей дорого. Сказала, что раньше она знала свою сестру, знала о ней все, верила, что любовь — это когда знаешь друг друга и всем делишься, а выяснилось, что у Алины был бойфренд, о котором та ни словом не обмолвилась, и совершенно другая жизнь, о которой Мак ничего не знала. Мало того, что Алина не любила ее, — вся ее жизнь до того дня была одной большой ложью. Ее родители оказались ей не родными, сестра тоже могла оказаться не родной — никто не был тем, кем казался, даже она сама.

В стопке дневников Ровены, куда та записывала детали своего мерзкого злобного правления, я нашла и дневники сестры Мак. У меня спрятаны четыреста дневников с эмблемой Грандмистрисс на зеленых переплетах из ягнячьей кожи. Ей было восемьдесят восемь, когда она умерла, хотя выглядела не старше шестидесяти. Под аббатством был заперт Фейри, которого она обгрызала десятки лет. Я убила его, когда выяснила это.

И когда я нашла дневники Алины, я вырвала из них страницы и тайком отправила их Мак, пытаясь показать, что та для Алины была всем.

— Какого черта мы здесь? — раздраженно спрашиваю я. Я бы не думала о Мак, если бы мы сюда не явились. Кристиан телепортировал меня по городу, помогая расклеивать «Дейли». Ну и, да, я позволила ему подержаться со мной за руки. Хотя он все пытается меня облапить. Последний прыжок перенес нас к месту напротив «Книг и Сувениров Бэрронса» — между нами осталась только улица.

Меня тут же начинает тошнить.

Я не была тут с той ночи, когда Мак узнала обо мне правду. С той ночи, когда она приготовила мне торт, накрасила мне ногти, спасла от Серой Женщины… а через пять минут уже сама захотела меня убить.

Посреди разгромленного города «Книги и Сувениры Бэрронса» остались нетронутыми. Я молча благословляю это: пусть так будет всегда. Что-то есть особое в этом месте. Словно само его существование значит, что у мира еще есть надежда. Не могу объяснить, почему у меня возникает такое чувство, но все мои знакомые, которые сюда заходили, все ши-видящие чувствовали то же самое. Ощущение такое, словно давным-давно что-то ужасное почти случилось на этой широте и долготе и кто-то построил здесь «КСБ», чтобы такого больше никогда не произошло. Пока стоят эти стены и в здании кто-то живет, все будет хорошо. Я хихикаю, представляя, как оно стоит вот таким, как сейчас, в доисторические времена. Почему-то это не кажется невозможным.

Слева и справа булыжная мостовая чисто выметена. Возле магазина Бэрронса никаких следов разрушений. Не валяется шелуха, которую оставляют Тени. Нет мусора. Вдоль тротуара стоят клумбы, из которых уже пытаются прорасти маленькие растения, яростно сопротивляясь непривычному морозу. Вход в здание оформлен темным вишневым деревом и латунью и отполирован до блеска. Это место принадлежит старому Миру, и в то же время оно современное, совсем как сам чувак, а еще у дома колонны и решетки из кованого железа и чудесная тяжеленная дверь с классной подсветкой и переплетом. Раньше я частенько входила сюда и выходила, входила и выходила, просто чтобы послушать колокольчик над дверью. При ускорении он так классно звучал, меня это всегда веселило.

Перпендикулярно улице висит вручную нарисованная вывеска, она слегка покачивается от ветра на витом шесте, который прикручен к стене над кирпичным альковом двери.

За окнами светится янтарный свет, а вывеска мигает зеленым.

Я едва сдерживаюсь, чтоб не открыть дверь и не сказать: «Чуваки, как дела?»

Я больше никогда не войду в эту дверь.

— Унеси нас отсюда, — сердито говорю я.

— Не могу. Мы должны быть именно здесь. А это еще что за херня?

Я смотрю на него. Он смотрит на крышу «КСБ», где установлены десятки огромных прожекторов, направленных на улицу. Мне приходится отступить на пару шагов, чтобы посмотреть, что он там видит за ними, — я ведь ниже ростом. И я ахаю.

— Какого фига тут собрались ЖЗЛ?

Вся крыша «КСБ» покрыта Жрущими Зомби Личами. Неуклюжие анорексичные стервятники с жутковато сгорбленными телами излучают мрачность, которую даже не описать, кутаются в свои тяжелые мантии, покрытые грязью и паутиной, и не двигаются. Собрались там плечом к плечу и застыли неподвижно, как плакальщики на кладбище. Я могла бы их и не заметить, если бы Кристиан не показал. Они не чирикают, и отчего-то мне кажется, что тишина становится хуже.

— Почему это они зависают у Мак на крыше?

— С какого хрена мне знать? Прости, милая. Я хотел сказать, откуда мне знать?

— Да можешь при мне ругаться. Все так делают. А знать ты можешь, потому что ты Невидимый.

— Не совсем, не до конца и не изначально. Очень много разных «не». И если остальные мужчины в этом городе свиньи, это не значит, что я такой же. Вот тебе еще одно «не». Сегодня они у меня чертовски хорошо получаются. И сегодня не я тот монстр, на которого мы охотимся.

Я смотрю на него Глаза у него бешеные. Этот чувак реально на взводе — шатается и размахивает руками.

— Тогда что мы тут делаем? — Я пытаюсь вернуть его к нормальному разговору.

Он мне не отвечает. Просто идет вперед, прямо к магазину, и, как только я собираюсь стоп-кадрировать отсюда, потому что ни за что не пойду внутрь, даже если там никого нет, он резко поворачивает и шагает в проулок между «КСБ» и соседней Темной Зоной.

— Если ты хочешь остановить Короля Белого Инея, тебе придется пойти со мной, милая. Я отведу тебя в библиотеку Короля Невидимых. Если ответы вообще существуют, мы найдем их там.

Библиотека Короля Невидимых!

— Святые воры-библиофилы, пошли читать! — Я последний раз смотрю вверх, на ЖЗЛ, и стоп-кадрирую за ним. Если Мак в магазине, она не заметит размытого пятна, которое пронеслось мимо. Я дрожу, догоняя его. Сегодня зверски холодно. И я очень хочу остановить Короля Белого Инея. Я просто должна это сделать. В Дублине становится невероятно холодно, и у меня жуткое ощущение, что будет гораздо хуже.

Когда Кристиан входит в кирпичную стену дома напротив черного хода в «КСБ» — первого слева со стороны Темной Зоны — и исчезает, меня разбирает нервный смех. Я бросаю камешек в точку, в которой он исчез. Камешек отскакивает и щелкает по мостовой. Я чувствую себя так, словно попала на станцию Гарри Поттера, особенно когда Кристиан высовывает из стены голову и нетерпеливо говорит:

— Пойдем, милая. Мне тут не слишком нравится.

Я приближаюсь к стене и рассматриваю ее, пытаясь определить, как найти это место, если не знаешь, где оно. Его голова исчезает. Я не понимаю. Мне хочется отметить это место мелом, нарисовать большую «X» на случай, если оно мне снова понадобится, но это сразу выдаст его всем остальным, так что я пячусь немного на улицу и просто запоминаю это место, фиксируя на мысленной решетке навсегда. Да, у меня такая память. Если я сознательно что-то запоминаю, я всегда могу мысленно вернуть модель. Но запоминать все таким образом сложно. Я обычно так наслаждаюсь жизнью, что забываю делать фотографии.

А потом я иду за ним. Чуваки! Я вхожу в кирпичную стену! Это самая странная штука из всех, что мне удавались. Ощущается оно как губка, и я на секунду тоже становлюсь губчатой, мы превращаемся в единое целое, и все вокруг губчатое, не хватает только квадратных штанов. А потом я снова становлюсь собой, и стена вроде как выплевывает меня по другую сторону, в совершенно белую комнату.

Белый пол, белый потолок, белые стены. Внутри белой комнаты десять зеркал. Висят в воздухе. Просто так. Насколько я вижу, их ничего не держит. Все они разного размера и разной формы, в разных рамах. У некоторых поверхность стекла полностью черная, и в них ничего не видно. В некоторых вращается серебряный туман, в котором движутся клубящиеся тени, слишком быстрые и странные, чтобы можно было определить, что же это.

— Отлично, — говорит он. — Там же, где я их оставил.

— А куда бы они делись?

— Раньше они висели на стене. Я перемешал их, чтобы те, кто знает, куда они вели раньше, запутались. То, через которое мы прошли, было четвертым слева. Теперь оно второе справа.

Я еще раз оглядываюсь, не зная зачем, может, ищу усталых скворцов[44], но тут их нет, и я вхожу вслед за ним в зеркало. Я снова становлюсь губчатой и на этот раз словно прохожу сквозь множество разных вещей, но как только начинаю немного напрягаться, размышляя, все ли части моего тела смогут вернуться в норму, врезаюсь в спину Кристиана.

— Ой! Ты что делаешь, зачем загораживаешь зеркало?

— Тише, кажется, я что-то услышал.

Напрягаю свой суперслух.

— Я ничего не слышу, а я могу услышать все на свете.

— Тут много чего бывает, — говорит он. — Никогда не знаешь, на что наткнешься.

— Что-то плохое?

— Зависит от того, что ты вкладываешь в это слово. И кто ты сама. У принцев тут свои преимущества.

Я оглядываюсь.

— Где мы?

— В Белом Особняке.

— Ха, а то я не догадалась, — говорю я, потому что мы очутились в такой же белой комнате. — Тут все такое скучное? Феи что, никогда не пользуются краской и не знают про обои?

Он мягко звенит в ответ.

— Чувак, ты звенишь, как колокольчик.

Он резко прекращает, и я понимаю, что это был смех. Начинаю постигать особенности общения с принцем Невидимых.

— Белый Особняк совершенно не скучный, Дэни. Здесь не бывает скучно. Это огромное поместье, которое Король Невидимых создал для своей фаворитки. Это живая, дышащая любовью история, свидетельство ярчайшей страсти, которая когда-либо соединяла наши расы. Можно пройти ее насквозь, если у тебя достаточно времени и ты готова рискнуть потеряться здесь на пару веков.

Я узнала о Белом Особняке, подслушивая, но никогда особо не обращала внимания на такие разговоры. Меня тогда больше интересовала Синсар Дабх.

— Что значит «пройти ее насквозь»?

— Их память все еще живет здесь. Они любили так сильно, что мгновения их жизни вплелись в саму ткань особняка. Некоторые считают, что король специально создал его таким, чтобы в случае, если однажды потеряет ее, иметь возможность вернуться и жить с ее отблеском. Некоторые говорят, что особняк был выполнен из ткани воспоминаний и что он живое существо, с великим разумом и сердцем, которое скрыто где-то в доме. Не хочу в это верить, потому что если это правда, то Белый Особняк можно убить, а этого не должно быть. Запись величайшей истории любви будет потеряна вместе с бесчисленными артефактами мириада вселенных, которые никогда больше не получится собрать. Это место — история любви и музей в одном флаконе.

— Так где тут библиотека?

— Видишь ли, милая, — говорит он нежно, словно я только что не открывала рот, словно мне нужен урок любви, который мне на фиг… — король Невидимых полюбил смертную женщину. Она была смыслом его существования. Каждым мигом своего бытия он был обязан ее присутствию, и только с ней он познавал мир. Она была самой яркой его звездой. Она сделала его лучше, а для мужчины, который знает, насколько фундаментально он испорчен, такая женщина неотразима. Он не мог выносить и мысли о том, что она проживет меньше века, он просто не мог смириться с этим и решил сделать ее Феей, чтобы они смогли вечно быть вместе. Ему нужно было сохранить ее живой и невредимой, пока сам он работал в лаборатории, пытаясь усовершенствовать Песнь Творения. Он знал, что ему могут потребоваться миллионы лет на то, чтобы овладеть Силой созидания.

Будь Кристиан человеком, я бы сказала, что его радужные глаза смотрят на меня как-то оценивающе. Но я не могу как следует присмотреться, потому что, встретившись с его взглядом, начинаю плакать кровью. Этот чувак с каждой минутой становится сильнее. И страннее. Словно думает о нас как о Короле и его фаворитке, словно это нас с ним свели звезды.

— Так где, говоришь, библиотека?

— Он построил для своей любимой место для отдыха и развлечений, место безграничное, спрятанное в безопасном уголке реальности, где она могла оставаться все это время, не изменяясь. Не старея. Где она была бы защищена. Никто и ничто не могло причинить ей вреда. Ему не приходилось волноваться, что он может ее потерять. — Голос Кристиана понизился до шепота, словно он забыл, что я тут. — Они должны были вечно жить здесь. Две половинки одной души. Он никогда бы не был один. Не потерялся бы в безумии, потому что она всегда могла отыскать его и вернуть.

— Чувак, твоя история потрясающая и все такое, но где библиотека? Время идет. Нам нужно остановить Короля Белого Инея.

— Если ты останешься здесь, Дэни, свет моей любви, ты никогда не умрешь. Я никогда больше не буду волноваться о том, что кто-то может причинить тебе вред. Никогда.

— Ага, и мне, типа, вечно будет четырнадцать. А я бы не против подрасти еще на пару дюймов, — сердито говорю я. И не только о росте. Если он попытается оставить меня здесь, потому что ему приглючилось, будто я его королева, мы окрасим это место совсем другими оттенками памяти: в Белом Особняке будет война.

— Я почти забыл об этом, — вздыхает он. — Пойдем, девочка. Давай поищем библиотеку.

— Чувак, я уже думала, ты никогда не предложишь.

Мы выходим из белой комнаты на белый мраморный пол и оказываемся в искрящемся белом коридоре с окнами от пола до потолка высотой футов сорок. Там я вижу первое воспоминание. За высокими окнами в заснеженном саду сидит прекрасная женщина — шелковые складки ее алого платья растеклись по белой мраморной скамье. Она плачет, закрыв лицо ладонями.

— Это фаворитка короля, — говорит Кристиан.

— Ты вроде сказал, что они с ума сходили от любви. Почему она плачет?

— Она устала быть одна, пока король работал над своими экспериментами. Она ждала его сотни тысяч лет, одна, если не считать тех немногих, кому он доверял посещать ее, и редких визитов его самого.

Мы петляем по коридорам, а Кристиан рассказывает мне остаток истории. И она меня цепляет, несмотря ни на что. Кто бы мог подумать, что такие потрясающие места существуют рядом с нашим миром, что в них можно попасть через тайные порталы и зеркала! Моя жизнь такая обалденно интересная, что самой не верится!

Мы проходим по лимонному мраморному полу в солнечных крыльях особняка, за высокими окнами — яркие летние дни, а потом идем по розовому кварцевому полу, который отражает фиолетовые оттенки заката; дальше идем по бронзовым плиткам комнат без окон — там только огромные величественные кресла, кушетки и кровати. И камины размером с небольшой домик, а потолки выше, чем в кафедральном соборе.

— Какого размера этот особняк?

— Некоторые говорят, что он тянется в вечность, что король создал дом, который постоянно растет.

— И как тут можно что-то найти?

— О, в этом-то и загвоздка, милая. Это сложно. Вещи двигаются. А еще король создал уйму обманок. Чтобы лучше защитить свои опасные дневники, он устроил в доме несколько библиотек. Бэрронс думает, что нашел истинное хранилище. Это не так. Я видел книги, которые он украл. Они из Зеленого Кабинета короля.

— А откуда ты знаешь, где настоящая библиотека?

Он медлит.

— Что-то в ней зовет меня, — отвечает он наконец. — Однажды я надолго застрял в королевском будуаре и там почувствовал притяжение откуда-то из глубины дома. В его покоях воспоминания были такими яркими, что реальность и иллюзии на время переплелись. Иногда я слышал шепот, когда засыпал, и тогда мне снилось, что я король и иду по своим коридорам. Я знал, где что находится, знал так хорошо, словно сам все это построил. Я даже понимал, как тут все изменяется. Некоторые воспоминания у меня сохранились. Другим я не особо доверяю. И все равно я знаю, что за красным коридором, который всегда следует, если идти по бронзовому, будет музыкальная комната с тысячами инструментов, которые сами начинают играть, словно музыкальная шкатулка, как только ты повернешь ключ в замке. Я знаю, что в кобальтовом крыле есть гигантская арена, там нет гравитации и везде нарисованы звезды, и знаю, что иногда Король отводил туда любимую и создавал вселенные из воздуха, чтобы ее развлечь. И еще я знаю, что он принес дневники с заметками обо всех экспериментах в Белый Особняк, чтобы другие Феи не нашли их. Говорят, что в тех дневниках спрятаны секреты создания всех Невидимых, которых он успел сотворить, а также бесчисленных еще не рожденных, и что он высек над входом предупреждение, когда уходил. Вот по этим письменам мы и поймем, что библиотека настоящая.

— А что там сказано?

Он останавливается.

— Посмотри сама, милая.

Я смотрю вверх, и еще выше. Мы стоим перед дверью, почти такой же, как у нас в аббатстве на входе в комнату, где заперли Крууса. Непонятные символы светятся странным черно-синим огнем, они врезаны в камень самой двери, а те, что покрупнее, переливаются над аркой.

— Я не могу это прочитать. Тут не по-английски.

Кристиан ходит вдоль двери, прикасаясь к разным символам, и миг спустя она бесшумно открывается.

— Здесь написано: «Читай и плачь». Пойдем, милая. Нам нужно найти иголку в стоге сена.

Королевская библиотека — это самое сумасшедшее место из всех, что я видела.

Кристиан исчезает, как только мы шагаем за дверь. А я стою и ловлю мух открытым ртом. Библиотека кажется бесконечной, тянется между рядами составленных зигзагами стеллажей и уходит в темную точку, до которой, похоже, уйма миль пути. Я завороженно шагаю внутрь.

Несмотря на огромные двери, если я раскину руки, мои пальцы коснутся книжных стен по обе стороны библиотеки. Тут есть каморки для чтения и встроенные раскладные столы, опущенные на невидимых петлях и заваленные книгами, баночками и какими-то финтифлюшками, — каждая горизонтальная поверхность выгнута под странным, невозможным углом, который противоречит всем законам физики. Штуки на этих столиках просто не могут лежать! Книжные полки наверху сходятся и иногда даже смыкаются, а это значит, что книги должны сыпаться мне на голову. Стены из книг тянутся до самого потолка, я не могу рассмотреть, где они заканчиваются. Я словно на дне ущелья из книг, их тут миллионы, всех цветов, размеров и форм.

Тут проход между полками расширяется до двадцати футов, а вон там сужается так, что мне придется протискиваться боком. Я жую батончик за батончиком и захожу все глубже в это шизанутое место.

Есть стеллажи, между которыми буквально дюйм зазора.

— Никто же не сможет вытащить отсюда книги, — раздражаюсь я. — Как нам тут что-то искать?

— Феи могут. — Его голос доносится откуда-то сверху. Кажется, он телепортируется вверх и вниз, чтобы рассмотреть полки.

Я прохожу низкую арку из стеллажей, верхом которой также служит перевернутая полка с книгами. На потолке над ними бронзовая табличка, на которой, наверное, написано название секции, но я не знаю этого языка. Я тянусь вверх и вытаскиваю с полки одну книгу. Приходится тащить, словно она там держится на чем-то вроде клея; вынимается книга с влажным таким «хлюп!». Бледно-зеленая обложка мягкая и пушистая, как мох, а сама книга пахнет весенним лесом после дождя. Я открываю ее и тут же понимаю, что приводить меня сюда было бесполезно. Я не могу прочитать ни слова. Тут все на каком-то неизвестном языке, я понятия не имею, о чем она. И не думаю, что даже Джо смогла бы перевести эту штуку.

Я уже собираюсь закрыть книгу, как вдруг верхнее предложение поднимается и ползет по странице, как многоножка. Я хихикаю, когда оно тормозит на краю листа, словно собирается с силами, а потом прыгает с книги и начинает извиваться у меня на руке. Я пытаюсь его стряхнуть, а оно цепляется за меня ножками из острых букв. Приходится другой рукой хватать предложение за задницу и отрывать от кожи, как пиявку. Я бросаю его обратно на страницу и захлопываю книгу. Часть предложения свисает оттуда и злобно дергается в мою сторону. Я сую книгу обратно на перевернутую полку над головой, злющим предложением вперед, и надеюсь, что клейкая штука ее там удержит. Не хватало еще, чтобы за мной охотились сердитые корявые фразочки.

Я открываю следующую книгу, которую вытаскиваю уже осторожнее. Происходит то же самое, только на этот раз, как только я приоткрываю ее, на меня со страницы прыгает целый абзац. И приземляется мне на живот. Я пытаюсь его стряхнуть, но слова липкие, как паутина, у меня получается только размазать их по рубашке. А потом они начинают разделяться, и следующие несколько минут я трачу на то, чтобы выловить их и засунуть обратно в книгу. Но каждый раз, как я ее открываю, наружу выскакивает что-то еще.

— Дэни, ты же там не взялась за книги Бура-Бура? — спрашивает Кристиан откуда-то издалека. — Ты как-то подозрительно затихла.

— Что такое книги Бура-Бура?

— Те, у которых слова сползают со страниц. Их назвали в честь их родного мира. Тут все работает непривычно. — Он издает звук, похожий на сдавленный смех. — Ты осторожнее: если их разозлить, они кусаются, как огненные муравьи.

— Ой! Раньше не мог сказать? — Как только он произносит «кусаются», они тут же начинают это делать. Я луплю по ним книгой, из которой они вылезли. Фразы убегают в сторону покосившейся стопки рукописей и исчезают. Я вздыхаю, надеясь, что они не были той жизненно важной информацией, за которой кто-то придет сюда через пару веков, и засовываю книгу обратно на перевернутую полку.

— Так тут что, все слова самоходные, типа этих?

— Некоторые книги здесь просто книги. Но их чертовски мало.

— Нашел там что-нибудь?

— Пока нет.

— Чувак, я ничего не могу прочитать. Я тут бесполезна.

Я жду, но ответа нет. Прищуриваюсь на потолок. Он может быть где угодно, перемещаясь от полки к полке. Когда он сказал, что отведет меня в библиотеку короля Невидимых, я думала, она будет вроде нашей, в аббатстве. Даже если бы я владела теми языками, на которых все это написано, на то, чтобы обыскать это место, ушла бы вечность, не говоря уже об уйме лестниц в миллион футов длиной. Глупо было сюда приходить. Но я не жалею, потому что теперь знаю, как попасть в Белый Особняк. Чуваки! Тут же можно офигительно прятаться, если придется. И много чего можно исследовать. Кто знает, какие полезные штуки я могу тут отыскать!

Я иду по проходу между полками и периодически зову Кристиана. Он не отвечает. Книги по краям прохода сложены неустойчивыми стопками, и мне приходится осторожничать, чтобы не врезаться в них. У меня такое ощущение, что если я опрокину такую стопку и откроется сразу полдесятка книг, то даже мое стоп-кадрирование не спасет от дряни, которая оттуда выскочит. По дороге я открываю еще несколько книг. Любопытство и я — лучшие друзья. Одна выдает облако кислого дыма, так что я чихаю и захлопываю ее. У другой со страниц ползут толстые коричневые пауки с волосатыми ногами! Я давлю тех, что успели выбраться. А в третьей вместо слов — какое-то видео, но изображения такие странные, что я ничего не понимаю.

А вот и мини-лаборатория, заставленная чем-то вроде чашек Петри и закупоренными бутылочками и банками.

— Кристиан! — зову я, изучая на просвет то, что можно различить сквозь толстое волнистое стекло.

На этот раз он отзывается, но где-то так далеко, что я не разбираю слов.

— Чувак, если ты ничего полезного не нашел, то мы попросту тратим время! Я бы лучше вернулась в Дублин и продолжила расследование.

— Подожди, девочка, — из того же далека приходит ответ. — Кажется, я на что-то наткнулся.

У одной из закупоренных бутылочек на дне что-то красное. Я поднимаю ее и верчу в руке, глядя, как эта красная жидкость переливается. Радуга света на ее поверхности складывается в узоры, как калейдоскоп. Она такая красивая, что от нее глаз не отвести. Я переворачиваю бутылку и смотрю на этикетку на дне. Понятия не имею, что означает этот иероглиф. Переворачивая ее обратно, я, наверное, немножко задела пробку, потому что теперь чувствую запах содержимого, и он такой классный, словно нос вдруг попал на небеса. Ночной жасмин и свежий хлеб, жареная рыба с чипсами и соленый воздух, запах маминой шеи, и свежевыстиранной пижамы, и солнца на коже Танцора. Запахи всех моих самых любимых вещей, смешанные в один. Клянусь, у меня от него волосы дыбом встали. Я со стоном достаю еще один батончик: на меня внезапно напал голод.

Любопытство сгубило кошку.

Я вроде бы должна была знать.

Продолжая жевать, я откупориваю бутылочку.

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

«При дворе алого короля Алой Карги»[45]

— Это чем тут так зверски воняет? — спрашивает Кристиан.

— Обалденно пахнет, а? — мечтательно говорю я. Алый дым поднимается над бутылочкой, выпускает тоненькие щупальца по краям. Изумительный аромат наполняет библиотеку, у меня от него голова кружится. Хочется вытянуться на спине, закинуть руки за голову и лениться, наслаждаясь запахом. Очень хочется поделиться с Танцором. Никогда не нюхала ничего настолько шикарного.

— Ядовитой херней оно пахнет, — говорит Кристиан, и кажется, он уже ближе, чем раньше.

— С чего ты взял?

— С того, что так и есть.

Алые струйки дыма вырываются из бутылочки и кружатся над ней. Миг спустя их тянет друг к другу, они сплетаются — тонкие красные ниточки вяжутся в замысловатую форму.

— Чувак, да у него райский запах! Это у тебя с носом что-то не то. Может, тебе теперь нравятся только запахи Невидимых? — Не могу дождаться той штуки, которая из всего этого получится.

— Это запах, — говорит он прямо над моей головой, — гниющих внутренностей. Что ты открыла? Книгу? — Он спрыгивает ко мне, сжимая под мышкой стопку книг. Я радуюсь, что он что-то нашел. — Бутылку? Боже, милая, в этом месте нельзя открывать что попало! Дай ее мне. Посмотрим, что ты наделала.

В алом тумане появляются очертания лица: тоненький острый подбородок, огромные глаза с приподнятыми уголками. Я пытаюсь повернуться и посмотреть на Кристиана, но голова не слушается. Ее заклинило, и я все еще смотрю на материализующееся лицо. И не могу заставить себя отвернуться, как бы ни старалась. Оно меня завораживает. Я никогда не видела такого прекрасного лица и не чувствовала такого восхитительного запаха. Мне хочется стоять в его облаке и дышать полной грудью.

Заклятие рушится, когда Кристиан выдергивает бутылку из моих рук. Он переворачивает ее, чтобы изучить этикетку на дне, и из бутылки вырывается облако красного дыма, заслоняя проход между полками. Щупальца дыма лижут меня, они шершавые, как кошачьи язычки.

Внезапно все меняется.

Теперь, когда я больше не держу бутылку, я чую тот же запах, что и он. Рот заполняется слюной, желудок тяжелеет, шоколадка, которую я только что съела, рвется обратно. Лицо в дымке перестает быть прекрасным. Из тонких губ лезут длинные клыки, кровавые волосы извиваются, как змеи.

— Чувак, — с ужасом спрашиваю я, — это что я такое открыла?

Бутылка падает на пол.

И у меня кровь леденеет, когда Кристиан отвечает одним словом:

— БЕГИ.

В моем мире есть несколько совершенно неоспоримых правил. И в верхних строчках списка значится: если принц Невидимых от чего-то убегает, мне тоже нужно от этого драпать. Я даже вопросов задавать не буду. Я буду удирать изо всех сил.

Но все же… я не могу не попробовать оглянуться через плечо. Я же эту штуку выпустила. Мне нужно знать, что это, чтобы потом поймать ее и убить.

— НЕ ОБОРАЧИВАЙСЯ! — ревет Кристиан.

Я обхватываю голову руками, пытаясь не дать ей взорваться, и жду, когда боль чуть отступит.

— Перестань на меня вопить и телепортируй нас на фиг!

Я стоп-кадрирую, пытаясь угнаться за ним, но ведь я не знаю этих коридоров. Это лабиринт, которого нет на моих картах. Мне приходится тормозить, фиксировать препятствия и снова жать на газ. Вонь гниющего мяса за нами становится сильнее. У меня мурашки ползут по шее. Я все жду, что та фигня, которая за нами гонится, вот-вот вцепится мне в шею ледяными клыками, оторвет голову и прикончит. Все фильмы ужасов, которые мы смотрели с Танцором, теперь не кажутся мне смешными. От них у меня в голове миллионы всяких мерзких картинок смерти, одна хуже другой. Если б я знала, что за нами гонится, было бы проще. Неизвестное всегда страшнее известного. У меня Мегавоображение, и оно меня реально достает.

— В Белом Особняке телепортация не работает. Возьми меня за руку. Я знаю эти коридоры.

Я хватаю его за руку, игнорируя стон, который он издает. Он переплетает свои пальцы с моими, и в меня врезается волна возбуждения.

— Прикрути, Кристиан. Сейчас не время помирать от секса.

— Прости, милая. Просто твоя рука и опасность… Опасность всегда…

— Вырубай быстро!

Я снова могу дышать. Хотя дышать особо не хочется. Вонь удушающая, и приближается она к нам очень быстро.

— Что за нами гонится?

— В хреновом переводе — «Алая Карга».

— Как она убивает?

— Надейся никогда не узнать.

— Она может убить даже тебя, принца Невидимых?

— Она предпочитает нас живыми. Однажды она почти сто тысяч лет держала в плену двух принцев, пока король их не освободил. Помимо всей прочей гадости, она пыталась с нами спариваться, чтобы размножиться. Не знаю, зачем он хранил ее в своей библиотеке. Все думали, что он уничтожил эту суку.

— Зачем ей держать вас в плену?

— Потому что мы бессмертны, и, когда она забирает то, что ей нужно, наши тела выращивают органы заново. И она снова их забирает. Мы ее бесконечный источник ресурса. Она может просто держать нас в цепях, сидеть и вязать.

Вязать? У меня в голове не укладывается мысль о том, что это чудовище умеет вязать.

— Так чего ей от тебя надо? — Облачко алого дыма скользит над моим плечом. — Кристиан, быстрее! Нужно бежать быстрее! Вытащи нас отсюда!

Мы пролетаем по бронзовым коридорам, петляем по лимонным и наконец выкатываемся на белый мрамор. Клянусь, я чувствую дыхание Карги у себя на шее.

Когда мы оказываемся в белой комнате и мчимся к зеркалу, я просто не могу удержаться и оборачиваюсь, уже становясь губчатой.

Алая Карга — самая отвратная тварь из всех, кого я видела. Хуже Серой Женщины, хуже принцев Невидимых, хуже даже Папы Таракана, а тараканов я особенно ненавижу. Они тусуются на полу. И моя клетка стояла на полу.

Окровавленная, со слипшимися волосами, со снежно-белым лицом и черными дырами вместо глаз. Заметив, что я на нее смотрю, она облизывает свои темно-красные клыки. Но больше всего меня впечатляет ее одежда. Верхняя часть ее тела вполне себе роскошная и закована в корсет из костей и сухожилий. Нижней части ее тела я не вижу. За ней тянется истрепанное и какое-то незаконченное алое платье.

И теперь я знаю, почему она пахнет гнилым мясом.

Ее незаконченное платье сделано из кишок.

В желудке опять тяжелеет.

— Она собирает кишки Невидимых принцев?

— И не только. Твои она тоже заберет. Хотя твои быстрее сгниют.

— Ты можешь бежать быстрее? — Я люблю свои кишки. И не хочу с ними расставаться.

Мы вылетаем из зеркала и тут же ныряем в другое. Проходим еще несколько зеркал, но нас по-прежнему преследует запах гнилого мяса.

— Э, Кристиан, она же за нами выйдет.

— Отлично. В Дублине больше добычи. Она отвлечется на кого-то другого.

— Мы не можем выпустить ее в мой город!

— Это ведь ты открыла бутылку.

Я облажалась. Серьезно. Но я с этим разберусь. Я поймаю ее и прикончу, и в моем городе снова будет безопасно. И я сделаю это до того, как она кого-то убьет. Мне плохо от мысли о том, что невинные ребята погибнут из-за моего глупого любопытства.

— Ты должен был предупредить, что ничего нельзя открывать!

— Я предупредил. Над дверью специально высечено: «Читай и плачь». Что ты не поняла?

— Это было про книги, а не про бутылки!

— Некоторые предупреждения универсальны.

А потом мы выходим, и холод врезается в меня, как стена, из которой мы выскочили. У меня перехватывает дыхание, а когда я снова обретаю способность дышать, изо рта вылетают маленькие облачка пара. Я скольжу по снегу и льду и врезаюсь в противоположное здание. Кристиан врезается в меня. Мы пытаемся восстановить равновесие, и я недоверчиво оборачиваюсь. Все вокруг покрыто шестью дюймами снега!

Король Белого Инея заморозил что-то поблизости за те пару часов, что нас не было? Минус десять градусов, не выше, и ветер пронизывает до костей! У нас никогда не было так холодно, как в эту ночь! И никогда не холодало так сильно за пару часов. Я оглядываюсь в поисках ледяных скульптур. И говорю:

— Вот дерьмо, — потому что оно вот-вот рухнет на вентилятор. На этой улице не только снег.

Риодан и Бэрронс выходят из «Бугатти Вейрона» последнего. Оба секунду таращатся на меня, словно не веря своим глазам, а потом взгляд Риодана застывает в точке соприкосновения наших с Кристианом рук. Я бросаю его ладонь, как горячую картошку, но выражение лица Риодана лучше не становится.

— Это не то, что ты думаешь! Он не будет моим парнем-супергероем и не надерет тебе…

— Буду, — заявляет Кристиан.

— Нет, не будешь, — говорит Риодан. — Где тебя черти носили. Ты знаешь, сколько проблем ты мне устроила.

— Чувак, меня не было всего пару часов. И у нас сейчас проблемы покруче.

— Да неужели. Весь город превращается в лед.

— Какого дьявола вы делали в Белом Особняке? — спрашивает Бэрронс. — Кто сказал вам, как туда попасть?

— Ты никуда больше не пойдешь без меня, — говорит Риодан. — Иначе будешь сидеть в застенке, пока не сгниешь.

— Кстати о гнилье, я думаю…

— Хватит. С этого момента вместо тебя буду думать я.

Я ощетиниваюсь.

— Да черта едва.

— Запечатай стену, — говорит он Бэрронсу. — И уведи ее к дьяволу отсюда. А горцу пора умереть.

— Только попробуй, — говорит Кристиан.

— Я никуда не пойду. Ну, — уточняю я, — вообще-то и мне, и вам нужно уходить. Очень быстро отсюда уходить. — Я пытаюсь стоп-кадрировать, но врезаюсь в Бэрронса и отскакиваю. А потом все происходит так быстро, что я почти не успеваю уследить за событиями.

Вонь гниющего мяса заполняет воздух, Кристиан и я пригибаемся и драпаем в разные стороны, потому что знаем, что сейчас будет. А потом из стены вырывается Алая Карга, по бокам прижимая к себе что-то вроде шестифутовых спиц для вязания, только костяных и похожих на копья.

Она пропарывает ими Риодана и Бэрронса и взлетает в воздух, утаскивая за собой их кишки.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

«Я плыву в дыму мостов, которые я сжег»[46]

Я стою там, как идиотка.

Мне нужно бежать, пока она на меня не бросилась, но ноги словно примерзли к месту.

Бэрронс и Риодан лежат на улице, на спинах, и вокруг них на снегу медленно расширяются круги крови, а я таращусь, думая: они не могут умереть! Супергерои не умирают!

Но если не считать глупой веры, они выглядят так, словно действительно умирают. Никто не может выжить с такими ранами.

Алая Карга не просто проткнула их — она раскроила их от паха до шеи, взрезала все кости. Одним рывком она вырвала и выскребла из тел все их внутренности. Движением, которое она оттачивала сотни тысяч лет. Проткнуть, пролететь, рвануть. Она вспорола им грудь и брюшную полость, и видно, что там теперь пусто. Эта поганая сволочь не смогла бы такого с ними проделать, если бы не застала врасплох.

О чем я только думала, когда стояла там и не могла сказать ничего, кроме «бегите»? Цапалась с ними, как всегда, словно у нас впереди вечность и просто не может быть иначе!

— Я думала, вы, ребята, уклонитесь в последний момент, — бормочу я над их телами. — Или стоп-кадрируете прочь, быстрее меня.

Почему Риодан не использовал против нее свое секретное оружие, которым убил Вэлвета? Да я ни за что и никогда не подумала бы, что существует нечто такое, что может вот так сцапать их!

Но она вырвалась из стены и проткнула их своими спицами быстрее, чем кто-либо из нас сумел отреагировать. Их тела еще движутся, но это, кажется, просто конвульсии, так всегда бывает, если тело травмируют настолько быстро и сильно.

Я слышу странный клацающий звук, который действует на меня как чириканье ЖЗЛ, то есть пугает на самом примитивном уровне. Она решила взяться за меня? Я хватаю меч и оборачиваюсь. У меня уходит секунда на то, чтобы ее найти. Я прослеживаю кровавый путь.

Вверху.

Алая Карга сидит на крыше здания за «КСБ», кишки тянутся через край, свисая блестящими нитями, и кровь капает на тротуар. Костяные иглы, которыми она выпотрошила Риодана и Бэрронса, оказываются ее ногами, которые странно изгибаются, как верхние лапы у богомола. На их концах — изогнутые крюки.

И с помощью этих костистых лап она вяжет их кишками, добавляя плетение к подолу своего платья. Костяные ноги пощелкивают, кишки елозят по краю дома и укорачиваются дюйм за дюймом, размазывая кровь по кирпичам.

Это настолько мерзко, что у меня сводит желудок, — мое тело пытается расплакаться и стошнить одновременно. Я проглатываю это все и давлюсь.

И слышу гортанный звук, за которым следует слабый вздох. Я оборачиваюсь к телам.

— Я убью девчонку, — слабо говорит Бэрронс.

Риодан издает булькающий звук, словно смеется сквозь кровь. Я и не думала, что у него остались органы, которыми можно смеяться.

— В очередь.

И они оба опадают и больше не движутся.

Я тупо на них смотрю.

Они умерли как супергерои, обмениваясь шутками. Словно завтра встанут и снова будут драться. Без страха. Круче всех до самого конца.

А я чувствую себя так, словно и мне вырвали внутренности. Я не могу больше на них смотреть, опускаю голову и сильно зажмуриваюсь. В голове каша. Как я тут оказалась? Как так получилось, что решение пойти в библиотеку короля Невидимых закончилось смертью Риодана и Бэрронса? Я не могу понять. То есть, конечно, я могу проследить цепочку событий, но кто же, блин, додумался бы предвидеть такой странный и дурацкий итог? Как же мне принимать маленькие решения, если они приводят к таким огромным и непредсказуемым последствиям?

— Вот это нам повезло. — Кристиан огибает их тела и смеется, шагая ко мне. — Минус два, осталось семь. Интересно, сможем ли мы специально натравить эту суку на остальных. И Мак.

Я вскидываю голову. Он смеется. Они умерли, а он смеется. Я начинаю дрожать.

— Держись. От меня. Подальше.

— Милая, что я не так сделал?

— Ты отвел меня туда, вот что ты сделал! Ты не предупредил меня как следует. Мне только четырнадцать! Я ничего не знала! Я не могу все знать! Ты старше! Ты должен был предупреждать меня о таком! А ты ведешь себя так, словно это хорошо, что они умерли!

— Я думал, ты хочешь вывести Риодана из игры.

— Я просто хотела, чтоб он оставил меня в покое! И я никогда не желала смерти Бэрронсу! Ох, черт, Мак! — Я вою. И смотрю на магазин еще более несчастным взглядом, чем раньше. Мак же там. Как скоро она выйдет и найдет Бэрронса в крови, на снегу? И выяснит, что я причастна и к этому? Я прямо вижу, как она падает на его тело, рыдая. Еще одна ужасная потеря в ее жизни.

Потому что я открыла дурацкую бутылку.

Потому что мне было любопытно.

В ночь, когда умерла Алина, я чувствовала, что меня вроде как… там нет. Я так и не избавилась от ощущения, что со мной было что-то не так. Я прочитала все дневники Ровены с самого начала, но она ни фига об этом не писала. Никогда. Отчего мне кажется, что должны быть другие дневники, которых я пока не нашла.

Но сегодня я полностью здесь.

На меня опять накатывает ощущение, как в ту ночь, когда Джо из-за меня застряла на работе в клубе. Когда я раскачалась в другое состояние и начала видеть себя иначе. Мне это не нравится. Это та перемена, где я катер, а вокруг меня тонут люди, чьи лодки я перевернула. Нет, не катер. Как Риодан меня назвал? Цунами. Вот оно. Врезаюсь во все и все переворачиваю. Когда он это говорил, он ведь не знал, что окажется в числе тех, кого я перевернула. И что он не доживет до того дня, когда я стану потрясающей женщиной.

Над моей головой щелкают костяные спицы. Я слышу мокрые шлепки внутренностей, которые Карга подтягивает к себе по стене. Я должна быть в ужасе. Я должна бежать, спасаться, чтобы она не взялась за меня, когда закончит с ними. А может, спрятать их тела, чтобы Мак не нашла их и не узнала, что я наделала?

— Пойдем, девочка. Нужно убираться отсюда, пока она занята.

Я все перевожу взгляд с Бэрронса и Риодана на магазин и обратно. Сначала Алина. Теперь Бэрронс. И не будет на этой планете места, где Мак меня не отыщет, чтобы убить за то, что сегодня случилось.

Я смотрю на Риодана. Как он мог умереть? Кто же теперь будет управлять Честерсом? Кто будет выстраивать очереди из Фей и людей и следить за порядком? Без Бэрронса и Риодана останется ли в Дублине хоть одно безопасное место? Что, если «КСБ» и Честерс опустеют?

Рука ложится мне на плечо, и я чуть не выпрыгиваю из собственной кожи.

— Нужно уходить отсюда, Дэни. Она заканчивает.

Я с яростью стряхиваю его ладонь.

— Никогда больше не смей меня трогать, Кристиан МакКелтар!

Он выдыхает резко, как от удара в живот.

— Ты не всерьез.

— Проверь. — Я сжимаю руку на рукояти меча.

— Это я вернул его тебе, девочка. Я тот, кто о тебе заботится.

— Ты тот, кто отвел меня туда и не предупредил, как там опасно. Из-за этого погибли люди. Ты хоть книги-то вытащил, которые там нашел?

— У меня были на уме другие вещи. Например, что ты в опасности.

Все это было бесполезно. Книги он бросил, забыл. Я смотрю на стену. Нет, я, конечно, могу вернуться туда, но я ничего не прочитаю в той библиотеке, так что какой смысл? И кто знает, что я выпушу, если открою там еще пару баночек?

Я смотрю вверх. Кровь стекает по стене здания. Жуткая Карга вынимает из мешанины внутренностей маленькую косточку и вставляет ее в корсет, останавливаясь на минуту, чтобы поправить свои совершенно человеческие груди. А потом резко смотрит на меня, словно только сейчас осознает, что на этой улице есть еще добыча. Стоит и наблюдает за ней. Миг спустя она отворачивается и возвращается к вязанию, но я чувствую себя… помеченной. Словно она сохранила меня в своем мозгу. Невидимо-насекомого.

— Как мне ее убить? Меч сработает?

— Может. Но тебе ни за что не подобраться достаточно близко. Ее спицы длиннее твоего меча. Она вплетет твои внутренности в свое платье быстрее, чем ты размахнешься.

— Ты сказал, что она одержима своим вязанием, пока есть из чего вязать.

— Не настолько.

Обстановка на темной улице меняется так резко, что я минуту не могу понять почему. Свет зажегся в задней комнате «КСБ» и теперь льется из окна на окровавленный снег.

Я знаю, что это значит. Мак ходит внутри, ищет Бэрронса. Наверняка скоро выглянет, чтобы выяснить, на месте ли его машина.

Если Мак выйдет и попытается убить меня прямо сейчас, я не уверена, что буду сопротивляться.

Я в последний раз смотрю на Бэрронса и Риодана. Нужно как-то это исправить. Нужно сравнять чаши весов, потому что против меня на них теперь очень многое.

— Подойди ко мне снова, и я тебя убью, — говорю я, очень тихо, как раньше говорил Риодан.

И стоп-кадрирую в ночь.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

«Если повезет, мой язык не подведет»[47]

Следующие два дня я провожу, расклеивая краткие «Дэни дейли» с описаниями Алой Карги и ее способа действий, пытаюсь найти Танцора и собираю остатки образцов из других замороженных мест (кроме клуба под Честерсом, к которому я не тороплюсь приближаться). Это самые жалкие дни в моей жизни. Меня мотает туда-сюда, как взбесившийся лифт, которым управляет психованный ребенок, тыкая в разные кнопки наобум. То я расхаживаю с важным видом, а то раскисаю и еле ползаю.

Например, я радуюсь, что мне никогда больше не придется работать. Моя жизнь принадлежит только мне. Джо тоже может бросить свою работу в клубе. Она не будет больше носить блестки между грудей и трахаться с Риоданом. А потом я вспоминаю, что если один из людей Риодана узнает, какую роль я сыграла в смерти босса, то я буду мертвей любого гвоздя в Дублине. А вдобавок ко всему Алая Карга и Король Белого Инея все еще поблизости, и Дублин медленно превращается в гадскую Антарктику. С Кристианом мы на ножах, а у Мак теперь вдвое больше причин меня убить, если она уже знает.

А я не могу понять, знает ли она. Иногда мне кажется, что знает, иногда — нет.

Тела исчезли. Я вернулась среди ночи, чтобы их спрятать. Нужно было сделать это сразу, но я не могла связно думать тогда. Кроме крови на улице и кирпичной стене, от них ни следа не осталось.

Сначала я решила, что Мак нашла их и унесла куда-то для достойных похорон, а потом решила, что нет, потому что вчера видела, как она торопится по улице в сторону Честерса, вся укутанная и дрожащая от холода. Она не выглядела печальной. Я видела, как она печалится. Я знаю, как это выглядит. А сейчас она была немного напряженной, но в остальном совершенно обычной. За ней тянулся хвост чирикающих ЖЗЛ. И я подумала, вдруг ЖЗЛ, как вороны, предвещают смерть. Меня беспокоит то, как они таскаются за Мак. Напряженная она, наверное, из-за того, что происходит в Дублине. Все, кого я видела, напряженные. И дрожат. В Дублине днем минус двенадцать, а по ночам еще холоднее. Снег все идет и ложится сугробами. Город не был готов к такой погоде. У большинства ребят в домах нет отопления. В таких условиях они долго не протянут.

Я размышляю, не съела ли Алая Карга тела Бэрронса и Риодана. Связала из их внутренних органов подол и пообедала остатками. Ей наверняка пришлось бы сплюнуть пару костей, но, может, она забрала их для своего корсета. Потом мне начало казаться, что это Кристиан вернулся убрать там все и спрятать улики. Чтобы меня задобрить или типа того.

А еще мне интересно, где носит Танцора! Мне нужен его супермозг, чтобы раскусить пару фактов и получить возможность спасти мой город от превращения в айсберг. Чтобы потом я могла спасти людей от перспективы стать материальчиком для чудовищного платья.

Мне осталось проверить еще два места, где его можно найти.

Я стоп-кадрирую по О’Коннелл, по пути срывая со столбов листовки Неравнодушных. Эти дураки пытаются воспользоваться тем, что у людей нет электричества, и зазывают всех на свои молитвенные встречи — согреться и «принять белизну». Я не понимала, что это значит, пока не увидела пару людей, выходящих из приюта, устроенного Неравнодушными. Они были одеты в длинные белые мантии поверх своей одежды.

Они несли пакеты с консервами и улыбались. Насколько я знаю, если тебя кормит кто-то, кроме мамы, этот кто-то потребует чего-то взамен.

Я влетаю в пентхаус Танцора, тот, где мы грелись на солнышке, обезвреживаю ловушки и просовываю голову в дверь, зовя его по имени. В квартире тихо и пусто. Я решаю посмотреть, есть ли у него еда в кладовке, потому что умираю с голоду. И когда захожу туда, громко смеюсь. Посреди кладовки на полу составлены консервы, а сверху лежит записка. Это криптограмма. Так мы оставляем друг другу сообщения.

Я открываю консервированную фасоль, банку за банкой, и пирую, разгадывая паззл, в котором говорится, как его найти.

В Дублине уйма потайных мест, совсем как у нас в аббатстве. Когда я только начинала выходить в город, я купила кучу путеводителей и обошла все классные точки, как любой другой турист. Мне было стыдно быть чужаком в собственном городе, я ведь раньше не часто выходила из клетки. Я хотела знать все, что знают остальные, увидеть все своими глазами.

Я отправилась в Тринити-колледж и устроила себе экскурсии по другим классным местам. Я никогда не ходила в школу, так что было здорово полюбоваться на аудитории и лаборатории, на библиотеки и народ, который общается между собой, а не сидит все время в одиночестве. Но я не могла представить, как можно расти вот так. Мама научила меня читать. Всему остальному я научилась сама.

Я ходила в музеи, заскакивала в пивоварни, зависала на Темпл-Бар, посещала катакомбы под Собором Церкви Христовой и Церковью святого Михана, а со временем меня очаровали подземные реки. Я слушала, как ребята из колледжа говорят о своих любимых местах, и тоже отправлялась туда. И внимательно прислушивалась к тому, что вспоминают о прошлом старики на улицах.

Так я узнала Дублин под землей. Парочка морщинистых стариков, игравших в шашки на берегу реки Лиффи, раньше работала на криминальную семью и знала много чего интересного. Под рестораном, которым владел чувак по имени Роки О’Бэннион, крутой гангстер, который исчез в прошлом году в безумии падающих стен, я кое-что нашла. Целый улей тоннелей и тайных крипт за кучей гравия, а также несколько закрытых решетками входов. Таких сложных, что только кто-то очень любопытный вроде меня и преступники, которым нужно прятать трупы и трофеи, стали бы туда пробираться. Мы с Танцором нанесли знакомые нам участки на карты, но даже нам еще много чего осталось исследовать.

Там я его сейчас и нахожу, в одной из подземных катакомб, за обвалившимся тоннелем (надо знать потайной ход), за стальными дверями на болтах, врезанных в камень, и за уймой ловушек.

Комната, в которой он зависает, узкая и длинная, целиком сделана из камня, и у нее старые, выгнутые, как орех, потолки, поддерживаемые массивными колоннами. Я видела такие только в древних криптах и в библиотеке нашего аббатства. Он устроил свет, который, как я поняла, работает от батареек, потому что не слышно гудения генератора, да и затащить сюда генератор было бы очень непросто. Танцор сидит за каменной плитой, которая раньше служила ложем для трупа, а теперь покрыта конвертами, блокнотами, ноутбуками, бутылками, пробирками и горелками. Ага, очень подходит Танцору, не хватает только телевизора, чтобы смотреть фильмы, холодильника и душа, но, я знаю его, он наверняка устроил где-то поблизости более удобную нору. На другой плите составлены бутылки с водой и консервы. Он работает над чем-то, опустив голову и полностью уйдя в свои мысли.

— Чувак, это обалденно! — говорю я, заходя внутрь.

Танцор поднимает глаза и сверкает в ответ ослепительной улыбкой. Его тело расслабляется, словно раньше он был подвешен за веревочки к потолку, а тут их вдруг обрезали. Плечи у него опускаются, движения становятся плавными, и напряженное лицо разглаживается — он становится Танцором, которого я помню.

— Мега, — говорит он. И снова: — Мега!

— Это мое имя, чувак. Не трепли его попусту. — Я покачиваю бедрами, заходя в комнату, и вижу, что он тоже собирал образцы из замороженных мест. За ним висит самая классная штука в этой комнате — доска с загадкой! Он склеил вместе карты, получился полный топографический обзор Дублина и окрестностей, и по всей карте пришпилены разноцветные булавки и приклеены пометки к ним. Я сияю. Я бы сама лучше не сделала.

— Это место просто зашибенное! — говорю я.

— Я знал, что тебе понравится. — Он поднимает с плиты очки, надевает их на нос и улыбается мне. Глаза у него покраснели, словно он очень долго читал. Танцор высокий, тощий и совершенно идеальный. Я скалюсь в ответ, и несколько минут мы просто улыбаемся, потому что очень рады снова видеть друг друга. Дублин большой город. Иногда мне в нем одиноко. И тогда я встречаюсь с Танцором.

Я бросаю рюкзак на ближайший складной стол и вытаскиваю свои пакеты и фотографии, чтобы добавить к его коллекции на доске. Он подходит ко мне, и мы сортируем их в счастливой тишине, касаясь плечами и улыбаясь друг другу. Он все еще смотрит на меня так, словно не верит, что я здесь. Чувак ведет себя так, будто и правда соскучился по мне. Мы всегда рады друг друга видеть, но сегодня как-то особенно.

Я начинаю прикалывать фотографии к местам на карте и вдруг оборачиваюсь на него, потому что мне непонятно не только его поведение, но и еще кое-что.

— В Дублине же не столько замороженных мест! — Я показываю на булавки.

— Было меньше пару недель назад. Оно ускорилось.

— Чувак, было же только десять. А у тебя тут двадцать пять булавок! Ты хочешь сказать, что за прошедшие несколько дней оно заморозило еще пятнадцать мест?

— Мега, в последний раз я видел тебя почти месяц назад. В тот день, когда мы пытались отнять твой меч у Джайна.

Я ахаю.

— Но это же было не месяц назад. Это было пару дней…

— He-а. Я не видел тебя три недели, четыре дня и… — он смотрит на часы, — семнадцать часов.

Я тихонько присвистываю. Я знала, что в Фейри время течет иначе, просто не подумала, что Белый Особняк тоже относится к Фейри. Неудивительно, что Риодан так на меня разозлился! Я неделями не появлялась на работе. Я хихикаю. Он наверняка с ума сходил. Смех затихает. Я на секунду забыла, что Риодан погиб. И меня внезапно тошнит, так, что я разрываю обертку шоколадки и быстро ее жую.

— Я волновался.

Он смотрит мне прямо в глаза, серьезнее, чем я когда-либо видела. Мне становится неуютно. Словно я должна что-то сказать, а я не знаю что.

Я смотрю на него в ответ, и несколько секунд мы просто играем в гляделки. Я роюсь в своем репертуаре и выдаю:

— Чувак, возьми себя в руки. Я же Мега. Обо мне никогда не нужно волноваться. Я всю жизнь сама по себе. И мне это нравится. — Я сверкаю в его сторону своей коронной усмешкой.

И получаю слабую улыбку в ответ.

— Я понял, Мега. От и до. — Он отворачивается и отходит к плите. И движения у него больше не плавные. Некоторые из тех веревочек вернулись. Мне они не нравятся. Они выглядят… слишком взрослыми для меня.

— Я просто говорю, что не надо обо мне волноваться. Глупо обо мне волноваться. Я сама могу о себе позаботиться.

— Теперь я еще и дурак.

— Я не сказала, что ты глупый. Я сказала, что глупо за меня волноваться.

— Его — непосредственное волнение как действие — не стоит путать с человеком, который его испытывает.

— Именно. Я же Мега, помнишь? Я круче всех в Дублине! — Не знаю, что с ним не так. Он отвечает странно на все, что я говорю!

— Способность себя защитить совершенно не релевантна, когда дело касается поведения и эмоционального состояния других.

— Чего?

— Не говори мне, что я могу, а чего не могу чувствовать. Если я чувствую, что я за тебя волнуюсь, я, блин, буду это делать.

— Чувак, не надо важничать.

— Я не важничаю. Я оскорблен. Ты пропала почти на месяц. Я уклонялся от психованных придурков, которые охотились за тобой день и ночь, я анализировал улики и пытался спасти этот город, а помимо всего этого, я проверял каждое новое заледеневшее место. По два-три раза вдень. Знаешь почему?

— Чтобы собрать больше улик?

— Я ждал, когда они растают достаточно, чтобы убедиться, что тебя там нет. Мертвой. Неспособной больше со мной поговорить. Никогда.

Я смотрю на него. Мы никогда не говорим о таких вещах. От них мне попахивает клеткой. Словно возникает еще один человек, перед которым я должна отчитываться. Словно в моей жизни и без того не полно тех, с кем нужно сверяться.

— Я уже вернула себе меч, — холодно говорю я. — Я не замерзну.

— Неверно. Эти два утверждения не взаимосвязаны. Никак. Ничто. Ноль. Nada. Меч не защитит тебя от замерзания. Я оставлял тебе записки во всех кладовках, во всех своих тайниках и во всех твоих, которые смог найти. Знаешь, что я услышал о тебе за эти недели? Ничего.

— Чувак, я поняла. Тебе не нравится, что ты не можешь меня найти. Как плохо, что ты не можешь взять меня на поводок, а? Или запереть где-нибудь в клетке? — Он меня злит. Кажется, у нас с ним первая ссора. И от этого меня тошнит.

— Ну прости засранца, что мне на тебя не начхать.

— Чувак, что с тобой такое? Это же не мы. Почему ты все портишь?

— Заботиться о тебе означает все портить?

— Одно дело заботиться. Совсем другое — пытаться меня запереть.

Он смотрит на меня с выражением, которого я не понимаю. Словно это я туплю, хотя на самом деле тупит он. Я думала, что наш способ тусоваться ясен и четко определен. Мы супергерои. А он не следует сценарию. Если продолжит чудить, придется мне тусоваться с комиксами.

— Признаю свою ошибку. Больше не повторится. — И вот так запросто он снова становится собой, Танцором, и переходит к делу. — В тот день у замка я впервые увидел то, что замораживает эти места. С тех пор многое произошло. Оно каждый день замораживает что-то новое. Риодан и его люди перерыли весь город, искали тебя. Он разорил половину моих нор. Я перебрался сюда, чтобы скрыться от него подальше. Он убьет тебя, когда найдет.

— Нет, если я убью его первой, — бормочу я с полным шоколада ртом, притворяясь, что это еще не произошло. Когда у тебя есть секрет, за который тебя могут убить, о нем приходится молчать. Вообще со всеми. Конечно, если б я училась на своих ошибках, я должна была бы убить Кристиана, потому что в прошлый раз я не убила тех мерзких шепелявых Фейри, которые съели Алину и выдали меня Мак. Меня немножко раздражает, что Танцор вернулся к делу, словно мы с ним и не ссорились впервые в жизни, потому что для меня это большое дело. У меня уйдет несколько часов на то, чтобы преодолеть тошноту. Когда я нервничаю, я ем. И потому засовываю в рот очередной батончик.

— Даже Бэрронс вышел на охоту. И девчонки из аббатства, с которыми ты иногда зависаешь. В городе становится все холоднее с каждым новым замороженным местом. Люди разбегаются. Никто не знает, что делать, как это остановить, где теперь безопасно. — Он отходит, смотрит на карту. — До сих пор я не смог вычислить схему. Нужно выяснить, что оно ищет.

— В каком смысле «ищет»? — Именно это я почувствовала своим чутьем ши-видящей, но у Танцора же чутья нет. Меня почти перестает тошнить. Не знаю, от шоколадок в желудке или от мыслей о работе.

— Если только его поведение не является случайной нелогичной методой, неуправляемой никаким биологическим императивом — что я постулирую как условие, антитетичное любой разумной форме жизни, — у него есть цель.

Я сияю, ссора забыта. Обожаю, когда этот чувак говорит что-то вроде «постулирую» и «антитетичное»!

— Люблю тусоваться с тобой! — говорю я ему.

Он смотрит на меня, как прежний Танцор, только слегка настороженно. Я добавляю улыбке мегаватт до тех пор, пока он не улыбается в ответ.

— Эта цель может быть достаточно чуждой, — продолжает он, — чтобы ускользать от нашего наблюдения, но она есть. Проблема в наших методах. Мы должны мыслить шире, должны оценивать факты непредвзято. Эта штука не из нашего мира. Она не подчиняется нашим правилам и законам нашей физики. Она способна открывать порталы, куда и когда пожелает. Я уже дважды это видел.

— Ты опять это видел? — Мне завидно до чертиков.

— Я приглядывал за Неравнодушными, пытался выяснить, кто их хозяин. Никто, похоже, не в курсе, кто основал эту организацию. Несколько ночей назад я отправился проверить одно из их молитвенных сборищ. Церковь, в которой они собирались, замерзла, когда мне оставалось до нее полквартала. Секунду назад они пели, а в следующую я уже ничего не слышал. Казалось, что весь мир замер или я оглох. Я стоял на улице и смотрел. Оно действовало в точности как в Дублинском замке. Вышло из портала, напустило тумана, заморозило все, открыло другой портал и исчезло.

Я вздрагиваю. Он был в половине квартала оттуда! А что, если б он оказался там на минуту раньше? Потом у меня возникает мысль еще хуже. Что, если бы я не могла найти его целый месяц? Стала бы я стоп-кадрировать от одной ледяной скульптуры к другой и ждать, когда они растают, гадая, не окажется ли очередная из них моим другом?

И мне вдруг становится стыдно.

— Чувак. Прости, что меня так долго не было.

Он вскидывает голову и отвечает улыбкой, которая, на фиг, убивает меня.

— Чувиха. Спасибо. Рад, что ты вернулась.

— Я слышала, ты спас мне жизнь в ту ночь, в церкви. Ты крут.

— Нет, это ты крута.

Мы улыбаемся друг другу, и кажется, что так проходит целый райский час. Между нами снова все хорошо.

Мы начинаем без умолку болтать, словно вообще ничего не случилось. Он рассказывает мне, что узнал о новых бандах, формирующихся в городе. Я рассказываю ему о библиотеке короля Невидимых. Не могу я держать такую потрясную информацию при себе. И по блеску его глаз понимаю, что он до смерти хочет сам ее увидеть.

Он рассказывает мне об огромном огненном МФП, который почти сжег аббатство дотла! МФП испарял железо и бетон и если бы прошелся по самому аббатству, не осталось бы ничего. Но люди Риодана остановили его и как-то зафиксировали на месте, привязав к земле. Мне не нравится, что возле аббатства торчит такая штука, пусть даже привязанная. Я от этого нервничаю.

Я рассказываю о книгах Бура-Бура, и он смеется, как сумасшедший, над тем, как я гонялась за выскочившими предложениями. И рассказывает, что Неравнодушные начали красить дома в белый цвет, чтобы сделать их узнаваемыми. Если прийти туда и записаться, а потом посещать собрания, они выдают тебе любую еду и полезные вещи. Я рассказываю, что Р’йан пытается выступать королем Фей и что у ледяного монстра есть имя — Король Белого Инея. Кажется, мы впервые в жизни делимся таким количеством подробностей о наших жизнях. Он говорит мне, что еду становится реально сложно найти. Я говорю о том, что на замороженных местах Феи становились совершенно инертными и что, по рассказу Р’йана, монстр убивает Видимых и Невидимых, делая их мертвее мертвого, начисто стирая признаки их существования.

— Я думаю, он может гоняться за жизненной силой, — говорю я ему.

— Но почему именно эти места? Как он их выбирает и почему замораживает? Если бы он хотел жизненной силы людей, почему не отправился туда, где собирается самое большое их количество? В некоторых местах людей было очень мало.

— Ты хочешь сказать, почему он заморозил маленький клуб под Честерсом, когда мог заморозить там все?

— Он заморозил часть Честерса?

— Это первое заледеневшее место, о котором я узнала. Потому-то Риодан и втянул меня в эту ерунду.

— Он не может охотиться за жизненной силой. Он заморозил еще и церковный шпиль. А там не было ни людей, ни Фей.

— Может, он случайно налетел на этот шпиль. А может, там был кто-то маленький, вроде мыши, а он слегка проголодался.

Танцор улыбается.

— Может.

— Хотя в этом я сомневаюсь. Кажется, нам нужно обозначить их в порядке возникновения. Возможно, это поможет нам что-то понять.

— Плохо, — говорит он, — что мы ничего не можем сказать людям, даже самого простого: держитесь маленькими группами, и все будет хорошо. Люди пугаются собственной тени, Мега. Весь город на грани, все на взводе, люди начинают драться по пустякам. Нам нужно выяснить, что происходит, потому что если они не замерзнут до смерти, то просто поубивают друг друга. Они слишком многое потеряли, слишком долго боятся. Пока тебя не было, естественно, не появилось ни одного «Дэни дейли», а в такие времена отсутствие новостей — это не хорошие новости. Людям нужно верить, что кто-то на улицах приглядывает за ними.

— А как же Неравнодушные? Разве они несерьезно подходят к работе? Чувак, когда меня не было, они как раз должны были выйти на сцену и выдать свой максимум! У газеты же есть ответственность перед читателями!

— Неравнодушные всего лишь говорят людям, что те должны «принять белизну» и все будет хорошо. Половина города слепо рванула принимать новую веру, вторая половина на это не купилась. Добавь сюда недостаток еды и воды, а еще жуткий холод, и получится, что со дня на день у нас в городе начнутся беспорядки.

Я убираю волосы с лица и смотрю на карту. Я насчитала двадцать четыре булавки. Это значит, что мои девять пакетов больше не репрезентативны.

— Чувак, ты собирал мусор?

Он смотрит на меня с выражением «я что, по-твоему, идиот?», улыбается и поднимает с пола коробку, в которой полно желтых пакетов, таких же, как на плите.

— Я анализировал образцы со всех мест, классифицировал и вычленял общие моменты. И тоже делал фотографии.

Я улыбаюсь в ответ, потому что умные люди мыслят одинаково и потому что круто снова быть двумя горошинами в Мега-стручке.

Он открывает пакеты, а я пришпиливаю фотографии к нужным местам на карте. Я считала, что моя идея о жизненной силе правильная, пока он не указал на два огромных пробела. Блин. Хорошо, что у меня есть «нерадостные» пакеты с уликами. Я начинаю хихикать, а потом снова вспоминаю, что Риодан мертв. Почему-то мне сложно осознать этот факт. Словно я была уверена, что он вечный или типа того. Понятия не имею, почему каждый раз, стоит мне о нем подумать, ощущения как от тычка в зубы. Ну да, я выпустила Каргу, но ведь это он не смог от нее уклониться. Я движусь медленнее, однако мне это удалось.

Спустя восемь часов я уже с трудом фокусирую взгляд. Глаза болят от постоянного изучения то карты, то мусора.

Я не спала уже три дня, постоянно подзаряжаясь сахаром из шоколадок и газировки, и теперь меня сводит с ума пелена кое-чего, которая висит надо мной. Вины. Вина — для неудачников. Вина — для тех, у кого имеется такая глупость, как сожаление. Я обдумываю идею о том, что сожаления накапливаются со временем, также неизбежно, как вещи в шкафу, к которым добавляются еще и мешки с барахлом на чердаке. Это от накопления багажа люди становятся старше? Если так, им нужно, блин, прибраться на своем дурацком чердаке, отправить вещи в комиссионные магазины и вспомнить, как в детстве ходили без ничего, голым пузом вперед, и всегда были готовы хорошо посмеяться. Как только я убью Алую Каргу, я отправлю свою вину прямиком в ад — пусть сгорит. Проблема в том, что до тех пор я с ней застряла, а от бурлящих гормонов она чувствуется еще поганее. Мне не нравится ответственность за всякую фигню. Она удерживает меня, как якоря, не пускает в мое счастливое море, где за каждой новой волной скрыты новые приключения.

В пластиковых пакетах — по кусочку всего на свете. Щепки дерева церковных скамеек, осколки витражей, волосы, частички костей, кожи, земли, пластика, еды, людей, Невидимых. Куски белого хрусталя и обрывки ковриков для йоги, части телефонов, украшений, зубы, фрагменты разной электроники, куски железных балок, стиральной доски, арматуры. Бумага и пластиковые обертки, часть ногтя и примерзшего к нему пальца, слуховой аппарат, половина водительских прав и так далее. Мы делаем опись каждого предмета каждой сцены и крепим к доске, вычеркивая все, чего не было во всех остальных местах.

— Тебе это все не кажется… не знаю, странным, а, Мега?

Я беру в руку обломок хрусталя и пару секунд его держу.

— Он холоднее, чем должен быть, словно до сих пор не оттаял. И не согревается, сколько его ни держишь.

— Нет, что-то еще. Я не могу точно определить.

Я жду. Я не ходила в школу, и меня немножко восхищает, сколько всего знает Танцор. Если он говорит, что есть что-то другое, оно точно есть.

Он размышляет вслух:

— Если оно охотится не за жизненной силой, то как оно выбирает места? Может быть, эта штука ищет не металл или пластик, которые в разных формах присутствовали в каждом из мест, может, ей нужен какой-то отдельный ингредиент в металле или пластике? Она может охотиться на исчезающе малые следы чего-то определенного.

Я сдвигаю стопку старых костей на край каменной плиты и вытягиваюсь рядом с ним. Закидываю руки за голову и начинаю мысленно восстанавливать в памяти сцены до взрыва, думая о том, что найти общее было легче, пока они не превратились в мусор.

— Некий теоретический витамин или минерал, который нужен ему для достижения какой-то цели?

— Или общий элемент в этих местах, который заставляет его думать, что желаемое может находиться в том месте.

— А?

— Может, он, как рыбак, отправляется во все места, где есть соленая вода, потому что ищет кита. Не факт, что мы обнаружим самого кита. Но наверняка везде найдем соленую воду. Если мы поймем, что его притягивает, мы будем уже на полпути к тому, чтобы его остановить.

— У нас имеется еще три места, откуда нет образцов. Два, которые замерзли в Фейри, как сказал Р’йан, и одно под Честерсом.

— Ты можешь попросить Риодана помочь нам добыть образцы? Насколько я слышал, этому чуваку практически все должны.

Все мои мысленные построения рассыпаются, когда Танцор произносит его имя, и внезапно я одновременно вижу две картинки: Риодан на четвертом ярусе, смеется, занимается сексом, живой настолько, насколько никто, кроме меня, быть не умеет, и Риодан, истекающий кровью на той аллее, его кишки свисают с края здания, он шутит, умирая… И ко мне вдруг приходит самая дурацкая мысль. Я же его почти не знала!

— Да, я это сделала, — бормочу я, поднимаясь, потому что если меня стошнит шоколадным батончиком, то пусть хоть не в лежачем положении.

— Что сделала? — спрашивает Танцор.

Я всегда дралась с ним и все время повторяла, что ненавижу его.

— Он этого заслуживал. Он был самым высокомерным и раздражающим гадом из всех, кого я знала!

— Чего заслуживал? Кто?

Похоже, теперь мне придется и Риодана называть ТЛ. Потому что у меня от его имени желудок сводит. Мне не нравится, что его больше нет.

— Это значит, что мой контракт недействителен, или один из его чуваков будет вместо него? — С такими ни в чем нельзя быть уверенной. Я больше никогда не хочу заходить в Честерс, я не хочу заходить в «КСБ», хотя уже, наверное, могу. Теперь это только «КС» — пропали главные ингредиенты, от которых оба этих места становились такими классными, такими невероятными, а сами по себе места ни фига не будут такими.

— Какой контракт?

Теперь, когда эти двое пропали навсегда, у меня появилось плохое предчувствие по поводу Дублина, по поводу всего мира. Словно я, погубив их, сместила орбиту планеты в другое, не такое безопасное положение.

— Мега. — Танцор стоит прямо передо мной. — Поговори со мной.

— Мы ни о чем не можем попросить Риодана, — говорю я ему.

— Почему нет?

Я тру глаза и вздыхаю.

— Я его убила.

Я просыпаюсь с затекшей шеей и пластиковым пакетом, приклеенным к щеке потекшей во сне слюной. Я поднимаю голову на пару дюймов и выглядываю из-под волос, надеясь, что Танцор на меня не смотрит, вижу, что он уставился на карту с нашей загадкой, и проглатываю вздох смущенного облегчения.

Я вытаскиваю пакет из-под щеки, вытираю с него слюну своей рубашкой и растираю следы на лице. Пальцами чувствую, что на коже отпечаталась «змейка» и часть кольца из пакета. Я даже не помню, как уснула. Просто в один прекрасный момент уронила голову на то, что исследовала, и отключилась. На пару часов? Больше?

— Который час?

— Который день, ты имеешь в виду?

— Чувак, скажи, что я спала не так долго!

— Тебе нужно было поспать. Никогда не видел, чтобы кто-то сидел на стуле, уронив голову на каменную плиту, и не двигался целых пятнадцать часов. Я думал перенести тебя куда-нибудь, где поудобнее. Ты заставила меня передумать. — Он оборачивается и улыбается мне. Губа у него разбита. — Двигаться ты определенно не хотела. Ты вырубила меня, даже будучи во сне.

— Ой, чувак, прости! — Я ничего об этом не помню.

— Без проблем, Мега.

Мой живот урчит так громко, что способен разбудить мертвых, и он говорит:

— Я тут кое-что приберег для тебя. — Роется в одной из своих сумок на полу, достает оттуда коробку и бросает мне.

Я сияю, как рождественская звезда.

— А-тлично! «Поп-тартс»! Где ты нашел «Поп-тартс»? Я их уже несколько месяцев не видела! — Даже до Падения Стен найти их было непросто. — И это мои любимые — с шоколадной глазурью!

Я разрываю упаковки и счастливо вгрызаюсь в печенье. Первые два я заглатываю мгновенно, а потом замедляюсь, чтобы насладиться каждой вкуснейшей, упакованной в фольгу и полной сахара печенькой из оставшихся шести. Когда рухнули стены, вся вкуснятина — из той, которая вредная, — первой исчезла с полок. Самыми первыми исчезли газировка и спиртное. Конфеты, торты, пироги и все такое смели следующими. Печенье «Поп-тартс» и все сладкие хлопья тоже пропали. И я в этом виновата не меньше прочих. Забавно, но в последнее время я готова отдать правую руку за горячий обед из свежего тушеного мяса, морковки, фасоли и хлеба с подливкой.

Но все равно печенюшки почти божественны, а от того, что их добыл для меня Танцор, они становятся еще вкуснее. Я ем, а он рассказывает мне все, что обдумал и отбросил за время моего сна, чтобы я могла указать на дыры в его теориях, если замечу. Он заканчивает, но мы ни на шаг не приблизились к разгадке.

— Итак, мы до сих пор знаем только то, что на каждом из мест была земля, какой-то пластик и какой-то металл.

— Вообще-то, земля, пластик и железо. Металл в каждом из пакетов в основном состоит из железа.

— А железо мы используем, чтобы удерживать Фей.

— Я знаю. Помнишь, насколько сильнее замерзли Невидимые у Дублинского замка?

Я киваю.

— Я думала, это потому, что их там было так много.

— Это место, в котором было больше всего железа. Тонны железа ушли на устройство тех клеток.

— А в других местах тоже было железо?

— Те люди, что стирали одежду, делали это возле старых железнодорожных рельс. Я проверил по картам: еще возле четырех мест идут железнодорожные пути. В двух пакетах я нашел железные пули. В пакете из фитнесс-центра были осколки железного чайника и железного же колокола. В другом месте было несколько старых машин, с рамами из железа. Таких больше не делают. В Дублинском замке были железные клетки. На одном из старых складов были железные балки. — Он продолжает, перечисляя место за местом.

— Почему железо? Почему не… сталь, например? Сталь ведь тоже железо?

— Сталь из него делают. А я вижу предрасположенность к необработанному железу, такому как рельсы, колокола, решетки. Старые вещи. Сейчас железо редко встречается. В основном у нас в ходу композитные металлы. Сталь прочнее, а железо ржавеет. Ты знаешь, что старые железнодорожные пути практически красные от ржавчины?

— Так думаешь, нужно вернуться на те места и посмотреть, не забрал ли он железо?

— Нет. Я думаю, не является ли железо нашей соленой водой. Той, что его привлекает.

— Но за чем тогда он охотится?

Танцор пожимает плечами.

— Кто знает? Какая разница? Я хочу выяснить только две вещи: как его заманить и как от него избавиться. А его цель мне неважна.

— Но Феи ненавидят железо.

— Я знаю. Вот почему я гадаю, оно ли его притягивает. Я не говорю, что он приходит к железу, потому что железо ему нравится. Может, он пытается уничтожить железо, замораживая его. Возможно, один из Фей призвал его, чтобы уничтожить единственное вещество, которое может стать им тюрьмой. И также возможно, что попытки понять сущность, которая может открыть портал между измерениями, проплыть по небу, открыть другой портал и исчезнуть, — это такая же пустая трата времени, как попытки распознать мотивы Бога.

— Ты веришь в Бога?

— Чувиха. Только Бог мог создать физику.

Я хихикаю.

— Или «Поп-тартс».

Он улыбается.

— Вот видишь. И ты тоже. Доказательство существования Бога. С шоколадными усами над губой.

— У меня шоколад на лице?

— Мне сложно рассмотреть за всеми этими пакетами, но да.

Я вздыхаю. Однажды я окажусь рядом с Танцором без кишок в волосах, без глупой одежды, без синяков и крови, без еды на лице. Он меня, наверное, не узнает.

— А как же насчет тех двух мест в Фейри? — говорю я.

— А что с ними?

— В Фейри ну никак не может быть железа.

— Предположение. Потенциально ошибочное. Стены рухнули. Все раскололось, реальность Фейри просачивается в наш мир. Возможно, части нашего мира оказываются там. Нам нужны образцы оттуда.

— И как нам, на фиг, их достать? Почему просто не попытаться приманить его железом и посмотреть, что получится?

— Это план Б. Давай для начала попробуем достать образцы, и я продолжу исследовать это дело. Что-то тут есть, чего я не вижу. Я прямо нутром это чую. К тому же, даже если мы его выманим, что нам потом с ним делать? Нам нужно знать, как его остановить. Ты достань образцы. А я сделаю все остальное. Если в Фейри не окажется железа, вернемся на предыдущую клеточку в игре и нам не придется доставать тонны железа и думать, как сгрузить его в одном месте, чтобы никто не пострадал.

Я вскакиваю и направляюсь к двери.

А он говорит:

— Не ходи в Фейри сама, Мега. Пусть туда сгоняет твой телепортатор. Мы не можем терять еще один месяц. У меня плохое предчувствие по поводу замороженных мест.

— Потому что они продолжают взрываться?

Он снимает очки и трет глаза.

— Нет. Потому что в них есть кое-что похуже. Что-то гораздо хуже. Я не могу объяснить. Просто интуиция.

Я знаю Танцора. Когда он говорит про интуицию, он имеет в виду, что его подсознание видит что-то, чего пока не видит сознание. Каждый раз, когда он говорил мне, что у него интуиция, он копал это дело до ясного озарения. Я доверяю ему так, как никогда никому не доверяла. Если ему нужны еще образцы и время, он их получит.

Я вскидываю голову и выхожу в дублинскую ночь. Идет мелкий снег. Вокруг мутной луны кровавое кольцо.

И есть одно местечко, где я наверняка найду Фейри, который умеет телепортироваться. Очень удобно, что оно как раз является одним из тех мест, откуда нам нужны образцы. Если повезет, я вернусь сюда через пару часов с последними тремя пакетами, которые завершат цепочку наших улик.

Но что-то мне в последнее время не везет.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

«Кто твой папочка?»[48]

Честерс. А-тлично, теперь я ненавижу это место еще больше, чем раньше. Очередь снаружи просто сумасшедшая. В Дублине минус семнадцать, снегопад усиливается, как и ледяной ветер, и все равно снаружи на пять кварталов тянется очередь из дрожащих людей, народ кутается в уйму слоев одежды и жмется в кучки, ожидая возможности попасть внутрь.

Я проношусь мимо них в ускоренном режиме, проскальзываю по ледяной дорожке и пролетаю мимо одного из вышибал Риодана, который слишком занят толпой, чтобы удержать меня, перепрыгиваю лестницу к главному входу и врываюсь в высокие черные двери.

Сегодня тут зажигают, как всегда: грохочет музыка, сверкают огни, народ отплясывает вовсю. Кто-то замораживает наш город, повсюду убивая невинных, превращая все в арктическую зону в июне, и вот как эти ребята реагируют. Танцуют, смеются, напиваются, трахаются, ведут себя так, словно стены не падали, словно мир не потерял половину населения, словно ничего не изменилось.

Я на секунду останавливаюсь на платформе сразу за дверью, дышу на ладони, пытаясь согреться, и хмурюсь. Мне нужны перчатки. И шарф, и пушистые наушники. Хмурюсь я недолго, отвлекаясь от злости на песню, которая играет. Одна из моих самых любимых, ей уже пара десятков лет — с тяжелыми басами, такая громкая, что вибрация от нее поднимается от подошв моих военных сапог до самого живота. Кости вибрируют в резонанс. Я люблю музыку, потому что она гениальная. Музыка — это математика, а математика лежит в основе всего, это просто идеальная штука. В те времена, когда все еще не настолько слетело с катушек, Танцор рассказывал мне о математике прямо-таки завораживающие вещи.

Я снова хмурюсь.

Джо в зоне Школьниц, одета во все сексуальное и смеется над словами какой-то мерзкой официантки. Двигается она плавно и красиво, прямо как музыка, перетекает от стола к столу, щебечет с посетителями и время от времени оглядывается, будто присматривает за всем вокруг или… кого-то ждет. У нее опять тени на веках и блестки на груди. Я очень обрадуюсь, когда все закончится и она снова станет той Джо, которую я знаю.

Сегодня я заставлю ее уволиться. Мы ничего не должны мертвецу, а если другие чуваки считают, что могут продлить наши контракты, мы все равно отсюда уйдем, и пусть попробуют нас остановить.

Я со стоном закатываю глаза, понимая, что не смогу ее сегодня увести, потому что не смогу сказать ей, что он мертв. Я никому не смогу сказать, что он мертв. Только я, Кристиан, и тот, кто убрал их тела, — при условии, что это был не Кристиан, — знаем, что их убили. Прошло только три дня. Народ мог еще не понять, что он мертв. Зная Джо, можно руку дать на отсечение, что она застрянет тут на недели в надежде, что он вернется!

Я даже немного возмущаюсь. Я пропала почти на месяц, а она совсем не выглядит грустной. Она по мне не скучала? Не волновалась?

Я отбрасываю эту мысль и смотрю на потолок, приглядываюсь к балкам, размышляя, какой металл использовался при постройке Честерса. Если это место такое старое, каким кажется, то, наверное, чистое железо: думаю, что метод изготовления стали люди освоили совсем недавно. Ну, недавно относительно того, насколько старо это место. А потом я думаю, сколько лет железу. Впрочем, Риодан и его чуваки могли использовать заклинания и создать свой вид металла или принести его с собой с той планеты, на которой родились.

Интересно, кто главный теперь, когда я убила Бэрронса и Риодана. Лор?

И словно мои мысли вызывают его, я слышу, как он говорит за моей спиной, очень близко к моему уху: «Ох, милая, храбро с твоей стороны сюда заявиться».

Я оборачиваюсь и подозрительно спрашиваю:

— Что ты имеешь в виду? — Но к тому времени, как я заканчиваю оборот, его там уже нет. А не привиделся ли он мне? Может, это был продукт угрызений совести? Если он правда это сказал, то просто имел в виду, что Риодан месяц меня искал, а теперь я заваливаюсь сюда, словно и не уходила, и он думает, что его босс задаст мне жару. Потому что, ну, он тоже не знает пока, что Риодан мертв.

Вот именно поэтому я ненавижу ложь. Как только скажешь ее вслух, тут же понимаешь, что все остальные не знают того, что известно тебе, и приходится постоянно напоминать себе, что нужно действовать так, словно тоже не знаешь, иначе они решат, что ты странно себя ведешь, и поймут, что тебе известно что-то, чего они не знают. А если они это поймут, то прижмут тебя к стенке и будут выяснять, почему ты странно себя ведешь, и ты скажешь что-нибудь глупое, и они используют это против тебя. А потом все выплывет наружу и у тебя будет большущая куча неприятностей! Гораздо проще с самого начала никому не врать.

Притворяться будет реально сложно. Тут повсюду напоминания о Риодане. Блин, Риодан и есть Честерс! Я оказалась там, где притворяться, что он жив, будет сложнее всего. Но мне нужны образцы. КБИ практически каждый день замораживает что-то новое, и Танцор считает, что будет еще хуже.

В клубе Смокингов я замечаю телепортатора. Серая Сука. Эту я с удовольствием прижму мечом и заставлю слушаться. Мак обещала на нее не охотиться, но я никогда не дала бы такой глупой клятвы, а кроме того, я за ней и не охочусь — я просто буду угрожать ей, чтобы она кое-что для меня сделала. Поглаживая меч, я фиксирую все на мысленной карте, очень внимательно, учитывая, что большая часть преград движется — хотя я не прочь наподдать этим идиотам локтями, — и стоп-кадрирую вниз по лестнице. В последнюю секунду я огибаю клуб Смокингов, направляясь к Джо. Я хочу видеть ее лицо, когда она увидит меня. Насколько она обрадуется тому, что я жива? Она наверняка волновалась обо мне не меньше Танцора, так что будет правильно ее успокоить.

— Дэни! Что ты тут делаешь? — Джо белеет как полотно, когда я с разгону перед ней торможу. — Ты свихнулась?

Не та реакция, которой я ожидала. Где же выражение облегчения, крепкие объятия, радость оттого, что я жива-здорова?

— О чем это ты?

— Риодан целый месяц тебя искал! Ты нарушила свой контракт!

— И согласно этому, — раздраженно говорю я, — ты должна быть мертвой. Но ты жива. И, как по мне, чертовски хорошо выглядишь. Думаю, ты жива, потому что трахалась с ним, а? Все это время? Он от тебя еще не устал?

Джо краснеет.

— Он сказал, что будет нечестно вымещать на мне недовольство тобой. Риодан умный мужчина. Он принимает правильные решения. Он не такой импульсивный, как некоторые. — Она выразительно на меня смотрит.

А мне противно.

— Ох, он у нас был… то есть, есть, просто гребаный святой, да?

— Он хороший человек. Ты должна дать ему шанс.

— Он покойник, вот он кто! — выпаливаю я, потому что не могу, блин, слушать, как она его защищает.

— Может, перестанешь угрожать ему на каждом шагу? Это уже надоело. — Она понижает голос: — Тебе нужно уходить отсюда, пока он тебя не заметил. Я никогда не видела его таким, каким он стал с тех пор, как не может тебя найти.

— Я не боюсь Риодана. — Если б я только могла ей сказать!

— А должна бы. На этот раз ты слишком его разозлила, Дэни. Я не знаю, что он сделает, когда тебя увидит, и не уверена, что смогу его остановить. Думаю, когда дело касается тебя, он даже меня не послушает.

Он не узнает, что я здесь, потому что он мертв, но меня цепляет не это.

— «Даже тебя» звучит так, словно ты для него какая-то особенная.

Она краснеет, и лицо у нее опять становится мягким, как у влюбленной дурочки.

— Мы с ним пара, Дэни. Уже больше месяца, и это особое дело. Все официантки только об этом и говорят. Они никогда не думали, что кто-то… ну, что с кем-то такой человек, как он, сможет успокоиться.

Я только смотрю на нее и моргаю. Риодан ни с кем не бывает особенным. Успокоиться? Торнадо разве могут успокоиться? Они оставляют разрушения на своем пути. А не сияющих счастливых людей. Меня тошнит от мысли о том, что они с Джо вместе обустроят дом, будут планировать будущее. Ага, щас. А я тогда кем буду? Их дрессированной собачкой? Я мотаю головой, напоминая себе, что Риодан мертв. Как ей удается все время меня отвлекать? Она говорит о нем как о живом, и я путаюсь.

— Я с тобой больше не разговариваю. У меня есть дела. Может, ты заметила, что Дублин превращается в Северный полюс?

— Конечно заметила. Это ты исчезла отсюда на месяц и никому не сказала, что отправляешься в Фейри с Кристианом.

— Чего? — ахаю я. — Как ты узнала?

— Кристиан мне сказал.

— Страшный принц Невидимых Кристиан заскочил на огонек — сказать тебе, что я в порядке?

— Я не знаю, почему он пришел, но он услышал, как я вчера говорила с Кормаком о том, как о тебе волнуюсь, и сказал, что вы вдвоем только что вернулись и ты в порядке. Я ни слова не сказала Риодану, хотя мы рассказываем друг другу все. Но мне не нравится, что из-за тебя я вынуждена ему врать. А теперь убирайся отсюда, пока он не спустился. Сегодня все спокойно. И я хочу, чтобы так и было.

Все друг другу рассказывают? Она не права по всем статьям. Риодан самый скрытный чувак из всех, кого я встречала. И тут сегодня не спокойно, тут, как обычно, катастрофа на носу. И он больше никогда не спустится вниз.

Так что я отхожу от Джо и иду к Смокингам, чтобы потребовать услуг от Серой Суки, но тут кто-то врезается в меня со спины, так сильно, что я влетаю в одну из рифленых колонн на выходе из зоны Школьниц. И я обнимаю ее, чтобы лужей не сползти на пол. У меня снова будет синяк во всю левую половину лица, он уже вспухает, напирая на праматерь всей архитектуры. Я думаю: кто же, блин, посмел вот так открыто меня атаковать? Мак? Потому что отупела от ненависти ко мне? Я же не прятала меч, когда вошла. Я специально отбросила полу плаща, чтобы все видели: он снова у меня!

Я отодвигаюсь от колонны и только собираюсь обернуться, как снова в нее врезаюсь. На этот раз, клянусь, я вижу звездочки и слышу мультяшных птичек. Моя рука соскальзывает с рукояти меча, настолько сильно я ушиблась. Я слышу, как Джо за моей спиной кричит:

— Перестань! Не бей ее! Прекрати!

Как только начинаю двигаться, я снова врезаюсь в колонну. На этот раз разбиваю губу. И это бесит меня так, что я вылетаю в ускоренный режим и выхватываю меч. Если это Мак, я не хочу причинить ей вред. Я хочу просто убежать. Но ей реально нужно прекратить меня толкать на виду у всего поганого клуба. У меня есть репутация, которую нужно принимать во внимание.

Меч вылетает из моей руки раньше, чем я успеваю обернуться. И меня снова толкают, и я целую эту гадскую колонну в четвертый раз.

— Пошевелись еще раз, и я вырву твое гребаное сердце.

Я замираю, как куски Невидимых в местах заморозки. Это не Риодан говорит за моей спиной, потому что его как бы выпотрошили и он, типа, умер! Видимо, у меня галлюцинации. Либо за мной гоняется призрак. Чувак вернулся из мертвых, чтобы сделать мою жизнь невыносимой. При жизни он в этом был профи.

Я так прижата к колонне тем, кто в меня врезался, что почти не могу дышать.

— Ты не можешь быть здесь, — говорю я. — Ты умер.

Он снова швыряет меня о колонну, и я издаю непроизвольный писк.

— Впервые я узнал о твоем существовании, когда тебе было девять лет, — говорит он. — Фэйд сказал мне, что видел на улицах человеческого ребенка, способного двигаться, как один из нас. Он настаивал, как и остальные, на немедленном твоем уничтожении. Я редко считаю необходимым убийство человеческих детей. Их жизнь и так коротка.

Вот это точно звучит, как слова Риодана. Холодно. Без интонации. Может, у Риодана есть брат-близнец, о котором я ничего не знала. Если нет, то я совершенно сошла с ума, и муки совести вдруг стали странно и жутко реальными. Он умер. Я видела, как это произошло. Ошибки быть не может. Я пытаюсь пошевелить рукой, надеясь вытереть кровь с лица. Он сжимает мою руку в кулак, так сильно, что я чувствую, как смещаются кости.

— Я сказал тебе, на хер, не двигаться. Ни волоском не шевелить. Поняла.

Еще одна особенность Риодана. Отсутствие вопросительного знака. Я ненавижу, когда мной командуют, поэтому ничего не говорю. В моем мизинце щелкает косточка. Мягко. И точно. Словно он показывает мне, что может сломать их все, одну за другой, как только захочет. Я сжимаю зубы.

— Поняла.

— Когда тебе было десять, Кастео сказал мне, что ты каким-то образом заполучила меч. И снова мои люди настойчиво предлагали мне забрать его и убить тебя. И опять я подумал, что мяукающий щеночек сам вскоре умрет.

— Я не щеночек, и я не мяучу! Яу! Ты сказал не двигаться. Я не двигалась. Я говорила!

— Не говори. Ты не будешь мяукать до конца этой ночи. Сейчас я отступлю и отпущу тебя. Ты обернешься и пойдешь за мной, прямо за мной. И больше не будешь говорить. Ни на кого не будешь смотреть. Если кто-то, кроме меня, заговорит с тобой, ты не будешь отвечать. Ты будешь шевелить только теми частями тела, которые нужны для того, чтобы подняться по лестнице в мой кабинет. Если ты хоть как-то ослушаешься моих прямых приказов, я сломаю тебе левую ногу на глазах у всего клуба. Если ты разозлишь меня, когда я буду это делать, сломаю правую. А потом отнесу наверх, куда пока еще позволяю тебе подняться самой, и сломаю обе руки. Я считаю, что придал своей мысли предельную ясность. Отвечай.

— Ясность и прозрачность. Как пол в твоем кабинете. — Он не может быть живым. Я видела, как Карга выскребла из него внутренности и ввязала их в свое платье. И он наверняка не станет ломать мне руки и ноги. Ведь не станет?

Присутствие за моей спиной исчезает, и меня затапливает ощущение холода. Я не понимала, какой от него идет жар, пока он не исчез.

Ну никак он не может быть жив. Не мог Риодан стоять за моей спиной. А Бэрронс тогда тоже выжил? Но как такое возможно? Я знаю, что их трудно убить и все такое, но никто же не выживет, если его выпотрошить! Откуда они взяли новые внутренности? Кто-то забрал их у Карги и зашил им обоим обратно? И он теперь выглядит, как чудовище Франкенштейна?

Я не хочу оборачиваться. Мне не нравится ни одна из этих возможностей. Если это не Риодан, я сошла с ума. Если это Риодан, чуваки, мне конец.

— Обернись, детка.

Я не могу заставить себя двигаться. Я не могу уложить в голове тот факт, что он стоит за моей спиной. Я дрожу, как листок на ветру. Я! Что за фигня со мной творится? Я же круче всех! Я ничего не боюсь.

— Живо.

Я глубоко вдыхаю и оборачиваюсь. И вглядываюсь в его лицо, его тело, в то, как он стоит, в то, как он смотрит, в его высокомерную слабую улыбку.

Это либо Риодан, либо его идеальный клон.

И я делаю то, во что не могу поверить. Я ненавижу гормоны, ненавижу Честерс и жутко ненавижу Риодана. Я никогда и ничем не смогу это исправить!

Я начинаю реветь.

Риодан отворачивается и шагает к лестнице.

Я несчастно тащусь за ним. Весь чертов клуб смотрит, как Дэни Мега О’Мелли плачет и тащится за Риоданом, не говоря ни слова, как собачка, которой дали команду «К ноге!». Поверить, на фиг, не могу. Я ненавижу свою жизнь. Я ненавижу себя. Ненавижу свое глупое лицо. Я хочу выпалить: «Он сломал мне ребра, и я плачу от боли, потому что одно из них воткнулось мне в легкое, но я крутая, я надеру ему задницу и буду в порядке, а потом и вас отпинаю тоже!», чтобы сохранить лицо, но я совершенно уверена, что, если скажу хоть слово, он правда сломает мне ногу. Я злобно вытираю глаза. Мои глупые, девчачьи, предательские глаза, с их глупыми девчачьими предательскими слезными железами.

Абсолютно весь клуб замолкает. Люди и Феи расступаются, оставляя для нас широкий проход. Я никогда раньше не шла вот так через позорный строй, и это зверски меня раздражает. Джо стоит там, с побелевшим лицом, и переводит взгляд с меня на Риодана, и снова на меня. Пусть она для него и стала «вкусом месяца», но по ее лицу я вижу, что она боится на него давить. Она одними губами говорит мне: Извинись! Прогнись! Иначе он тебя поломает!

Да через мой труп. Мега не прогибается. У основания лестницы на верхний этаж я прохожу мимо Лора. И отворачиваюсь: невыносимо же, что он видит меня такой слабачкой. Он наклоняется ко мне и очень тихо говорит мне на ухо:

— Детка, похоже, ты только что спасла себе жизнь этими слезами. Я думал, у тебя слишком большое эго и слишком мало здравого смысла, чтобы понять, когда надо включить гидранты. Он не выносит женского плача. Каждый раз на этом обламывается.

Я смотрю на него. Он мне подмигивает.

Я сверкаю на него глазами, потому что голосом мне пользоваться не разрешается. Глазами я говорю: Я не женщина, я не плачу, и я ничего не боюсь.

— Он может мириться с тем, что не способен тебя контролировать, пока ты позволяешь миру верить, что главный он. Он здесь король, милая. Королям нельзя бросать публичный вызов.

Никто меня не контролирует. И не будет, — рычат мои глаза. И я буду бросать вызов кому захочу, где захочу и когда, на фиг, захочу!

Он улыбается.

— Я слышу тебя, детка. Громко и отчетливо. Просто запомни, что я сказал.

Я выпячиваю подбородок и следую за Риоданом по лестнице.

Он поворачивается ко мне, как только я закрываю дверь.

— Прекращай. Ты не плачешь. Я не ожидал, что ты будешь плакать. Прекрати. Сию же гребаную секунду.

— Я не плачу! Мне пыль в глаза попала, когда ты швырнул меня в колонну. И я рассчитывала, что мертвые люди остаются мертвыми! Так что, кажется, мы оба разочарованы, а?

— Так вот что ты чувствуешь? Разочарование? Ты видела, как я умираю, выпотрошенный, а теперь я стою перед тобой живой, и ты разочарована?

— Я что, только что услышала целых три вопросительных знака?

— Не смей сейчас со мной выделываться! — Он швыряет меня обратно в стену, так сильно, что я чувствую, как дребезжит под моей спиной стеклянная панель.

— Тебе плевать, что я чувствую! Всегда плевать. Ты просто командуешь мной и ждешь, что я буду слушаться, и злишься, когда я этого не делаю. Я для тебя ничто, так что не притворяйся, будто вот так прям важно, что я тут чувствую!

— Чувства становятся стержнем для верности. Или не становятся. Под тобой сейчас тонкий лед, детка. Ты под водой, а мои руки удерживают твою голову. Так что выбирай: «Р» — ты разочарована оттого, что видишь меня живым. И тогда прощайся с жизнью. «В» означает верность. И жизнь. Убеди меня в том, что я должен позволить тебе жить.

Его лицо в дюйме от моего. Он тяжело дышит, и я чувствую в нем готовность к расправе. Лор сказал, что мне стоит использовать слезы, чтобы манипулировать им. Но я ни за что не опущусь до таких жалких методов. Я такая же большая и страшная, как он.

Он живой. Он здесь. Наезжает на меня. И без сомнения со временем — после того, как меня прикончит — прикажет мне отчитаться о проделанной работе.

Мы вернулись к тому, кем были. Робин и Бэтмен.

Он жив.

Слезы льются из моих глаз.

— Прекрати! — Он опять швыряет меня спиной в стену, так, что у меня зубы клацают, но идиотские слезы не останавливаются.

Я использую силу рикошета, чтобы врезаться в него изо всех сил. Он хватает меня за запястье, когда я его бью, и, отлетая, утягивает за собой. Мы врезаемся в его стол. Я перелетаю через столешницу, перекатываюсь и вскакиваю на ноги, отбрасывая волосы с лица.

Грохаю ладонями по столу и рычу поверх столешницы:

— Не думай, что я бы этого не сделала, если бы могла! Ты думаешь, мне нравится сопливиться перед всем твоим гадским клубом? Перед тобой? Ты дурак идиотский! Что ты вообще делал возле той стены?! Как ты оказался именно там, именно тогда, когда мы вышли? Я имею в виду, кто из нас такой невезучий? Да с тех пор как я с тобой тусуюсь, моя жизнь превратилась в полный кошмар! Не мог ты просто оставаться мертвым?!

Он тоже грохает ладонями по столу, так сильно, что столешница трескается посередине.

— Меня. Не. Убеждает.

Я злобно смотрю на него сквозь слезы.

— Я и не пытаюсь! Я никого ни в чем не убеждаю. Так что либо принимай меня как есть, либо отвали! Я не буду изменяться ни ради тебя, ни ради кого-либо другого, и я ни фига не притворяюсь. Если ты думаешь, что, переломав мне все кости по одной, ты чего-то добьешься, кроме переломанной меня, то, блин, удачи!

Я снова всхлипываю и понятия не имею почему. Просто ощущение такое, словно с тех пор, как я вышла из стены с Алой Каргой за спиной и увидела, как она убивает Бэрронса и Риодана, меня скрутило в большой болезненный узел; и в миг, когда я увидела, что он живой, правда, по-настоящему живой, и мне не придется до конца жизни ходить с его смертью в голове, видя перед собой его гадскую самодовольную улыбку, — этот узел ослаб, а когда он ослаб, все во мне облегченно вздохнуло… Где-то внутри у меня, кажется, был целый колодец слез. У всех, наверное, есть такой вот запас, и если эти слезы никогда не выпускать, то, как только одна все-таки проберется наружу, дамбу прорвет, и поток будет уже не остановить. Ну почему никто никогда не рассказывал мне правил этой жизни? Если б я знала, как оно работает, я бы где-нибудь пряталась и ревела там, пока не нареву свою норму! Это хуже, чем стоп-кадрировать не с той ноги. Эмоции просто катятся кувырком, я не могу ничего контролировать.

Я смотрю на него и думаю: вот ведь черт, если бы и Алина могла вот так встать после того, что я с ней сделала. И у Мак снова была бы сестра. Мне не пришлось бы все время, каждую секунду каждого дня ненавидеть себя, хоть я и уверена, что в ту ночь Ровена что-то сделала со мной, превратила в автомат без собственной воли. Но я была там. Я была там! Я отвела ее в то место, где она умерла, я врала ей, говорила, что должна показать ей что-то важное. Я же ребенок, так что она мне доверяла! Я стояла на той аллее и смотрела, как сестру Мак убивают Феи, которых я могла остановить одним движением меча, и мне никогда этого не исправить и никогда не избавиться от той картинки в голове. Она останется выжженной у меня в душе до конца моей жизни, если, конечно, у меня будет жизнь после всей фигни, которую я натворила!

Я ударила Мак больнее, чем все остальные в ее жизни, и мне никогда этого не исправить.

И все равно… есть у этой тучи серебристые бока: если Риодан не умер, то и Бэрронс тоже. У Мак хотя бы остался Бэрронс.

— Ты убила сестру Мак, — говорит Риодан. — Да будь я проклят.

Я этого не говорила.

— Не смей влезать в мою голову!

Он вдруг оказывается с моей стороны стола, практически на мне. Снова толкает меня спиной в стену, сжимает мою голову ладонями и заставляет на себя посмотреть.

— Что ты чувствовала, когда думала, что убила меня.

Он смотрит мне в глаза, словно мне и не нужно отвечать, достаточно просто подумать. Я пытаюсь согнуться пополам, чтобы он не влез в мои мысли, а он не дает. Он держит меня крепко, но теперь почти мягко. Ненавижу, когда он мягкий. Я предпочитаю драться. Тогда я точно знаю, чего от него ожидать.

— Отвечай мне.

Я не отвечаю. Ни за что не буду ему отвечать. Ненавижу его. Потому что, когда думала, что убила его, я чувствовала себя такой одинокой, какой не была уже очень давно. Словно я не могла ходить по городу, зная, что его там нет. Пока я знала, что он есть где-то там, я понимала: мне будет куда пойти, если я попаду в беду. И пусть он не сделает именно того, чего я от него хочу, он все равно не даст мне погибнуть. Он поможет мне справиться с чем угодно и выжить. Я думаю, такое чувство бывает у детей, если им повезет с родителями. Мне не повезло. Я сжималась в клетке в комочек, пока мама делала макияж, брызгалась духами, мурлыкала песенки, одеваясь. Я думала, убьет ли она меня в этот раз, просто забыв обо мне. Надеялась, что ее новый приятель окажется гадким, и она вернется быстрее. Я знаю, что какую бы фигню Риодан не делал, он никогда обо мне не забудет. Он очень ответственно относится к мелочам. Мало кто в моем мире так может. А я для него мелочь.

Я не могу отвернуться. Как же, на фиг, он выжил? Я чувствую, как он копается в моем мозгу. Когда на той улице за «КСБ» я увидела, как гаснут его глаза, это чуть не уничтожило меня. Мне его не хватало. Мне его офигеть как не хватало!

Риодан очень тихо говорит:

— Разочарованная или верная?

Умирать я не собираюсь.

— Верная.

Он отпускает меня и отходит. Я съезжаю спиной по стене, вытирая слезы с лица. У меня все болит — лицо, руки, грудь, ребра.

— Но тебе придется…

— Не смей сейчас со мной торговаться.

— Но это нечестно, я же…

— Жизнь вообще несправедлива.

— Я терпеть не могу работать каждую ночь!

— Смирись.

— Ты меня с ума сводишь! Человеку же нужно свободное время!

— Детка, ты никогда не сдаешься.

— Ну так я вроде живая. Как можно сдаться? — Я встаю и отряхиваю с себя пыль. Слезы исчезают так же внезапно, как появились.

Он пинает в мою сторону стул.

— Сядь. Появились новые правила. Записывай. Нарушишь хоть одно, тебе кранты. Поняла.

Я закатываю глаза и падаю на стул, перебрасывая одну ногу через край. Я сама воинственность.

— Слушаю, — сердито говорю я.

Ненавижу правила. Вечно на них обламываюсь.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

«И куда это ты собрался? Разве не знаешь, что снаружи уже темно?»[49]

Я медленно шагаю по коридору, ругая Риодана, но не вслух, потому что он шагает рядом.

Новые правила оказались самой большой кучей дерьма, которую я когда-либо встречала. Да я умру, если буду им следовать. Реально умру, потому что ни за что не запомню все, чего он от меня хочет, плюс то, чего мне делать нельзя. К «появляться на работе каждый день в восемь» добавилось самое противное: «Никогда больше не выходить из Честерса без сопровождения одного из моих людей».

— Так что я теперь вообще никогда не останусь одна? — взрываюсь я от раздражения. — Чувак, мне нужно мое личное время. — Я большую часть жизни была одна. Если в моем личном пространстве оказывается слишком много народу, это со временем начинает раздражать. Я становлюсь нервной и странной. И устаю, словно они выматывают меня своим присутствием. Мне нужно остывать в одиночестве или подзаряжаться в компании одного человека, такого как Танцор.

Он мне не отвечает.

И еще одно правило жутко меня достает: то, что я никогда больше не должна сомневаться и спорить с ним на публике! Я так точно не доживу до утра. Шансов у меня меньше, чем у снежной бабы в аду, если только я не надену намордник и не отрежу себе язык.

— Наедине со мной можешь говорить что угодно, — сказал он. — Что намного больше, чем я позволяю всем остальным.

— Да не хочу я оставаться с тобой наедине.

— Плохо, — ответил он. — Потому что в моих планах много подобного времени.

— Ну чего ты ко мне прицепился? Почему бы тебе просто не забыть обо мне и не позволить жить своей жизнью? — Странно осознавать, что он наблюдал за мной с тех пор, как мне исполнилось девять. Я его ни разу не заметила. А он, кажется, заметил меня раньше всех, даже раньше моей мамы.

Он снова не отвечает.

Я иду за ним до конца коридора на третьем этаже. Он останавливается перед стеклянной панелью, затонированной дочерна, и вытаскивает из кармана черный глухой капюшон. А потом тянется ко мне. Я отшатываюсь и говорю:

— Ты шутишь, да?

Он просто смотрит на меня, пока я не хватаю капюшон из его лапы, не натягиваю на себя и не позволяю ему вести себя за руку.

Шагать с мешком на голове, вслепую и ничего не слыша, унизительно, так что я сосредотачиваюсь и впитываю все доступные мне детали. Я считаю шаги. Нюхаю плотную ткань. Прислушиваюсь ко всему. Когда мы заходим в лифт и едем вниз, я считаю секунды, чтобы потом, когда останусь одна, высчитать, на какой этаж он меня привез. Он же не может заставить кого-то присутствовать рядом со мной каждую секунду каждого дня. Он устанет от этого. Мне нужно вернуться к Танцору! Нужно поговорить с Риоданом по поводу образцов, но, как только я заикаюсь о Ледяном Монстре, он велит мне заткнуться.

Когда мы прибываем к месту назначения, он снимает с меня капюшон. Я шокирована тем фактом, что у Риодана есть свой боевой командный пункт. Это бесспорно высококлассное технологическое совершенство, по сравнению с которым наша с Танцором база выглядит глупо! И я снова завидую. Тут повсюду компьютеры, системы управления, мониторы и клавиатуры — половина техники в этой комнате мне вообще незнакома, а я много чего знаю. Танцор бы тут с ума сошел!

И у него тоже есть карта, но в отличие от нашей, бумажной, у Риодана она электронная, на стеклянной панели, закрепленной под потолком. Ширина футов двадцать и десять футов высота. Как из футуристического фильма. На ней куча линий, точек и треугольных областей, помеченных разными цветами.

— Садись.

Я падаю на стул за огромным каменным столом лицом к карте. Всего за этим столом девять стульев. Интересно, сколько лет существует эта комната, сколько веков эти чуваки, которые, похоже, не способны умереть, сидели тут и строили планы? Интересно, что планируют ребята вроде них? Государственные перевороты? Экономические катастрофы? Мировые войны?

— Значит, Бэрронс тоже жив? — уточняю я.

— Да.

— Чувак, какого фига? Я не знаю, какая у тебя суперсила, но я хочу получить такую же.

— Это тебе кажется.

— Я знаю.

— Ты не знаешь, что это. И готова принять ее, ничего о ней не зная.

— Чего, способность никогда не умирать? А-фигеть как готова!

— Не зная цены.

— Чувак, мы говорим о бессмертии. Не может быть слишком высокой цены!

Он слабо мне улыбается.

— Спроси меня снова, когда повзрослеешь.

— А? — отзываюсь я. — Правда? Когда я стану старше, мне можно будет получить то, что у тебя есть? А насколько старше? В пятнадцать?

— Я не сказал, что ты сможешь это получить. Я сказал, что ты сможешь спросить меня снова. И нет, не в пятнадцать.

— Чувак, дай мне хоть тень надежды.

— Я только что это сделал.

Он что-то нажимает на пульте дистанционного управления, и вот я смотрю уже не на карту Дублина. Он уменьшил изображение, и теперь я вижу карту окружающих нас стран. Точки рассыпаны в Англии, Шотландии, Франции, Германии, Испании, Польше, Румынии, Греции. Он уменьшает карту еще раз, и я вижу две точки в Марокко и одну в Норвегии.

Я тихонько присвистываю, ужасаясь. Мы с Танцором видели только маленькую часть общей картины.

— Ледяной Монстр не один.

— Необязательно. Я думаю, что, будь их несколько, мы получали бы сведения о них со всего мира, а это не так. До сих по его действия ограничены данным регионом.

— Мне нужны образцы из Фейри и первого замороженного места под Честерсом.

— Подробнее.

— Мы с Танцором просмотрели все улики. В каждом пакете есть железо, и…

— Нет.

— Ты не дал мне закончить.

— Нет необходимости. Он охотится не за железом.

— Откуда ты это знаешь?

— Ни в Честерсе, ни поблизости нет ни грамма железа.

— А из чего тогда, блин, это место построено?

— Не имеет значения. К тому же, — продолжает он, — если бы монстр искал железо, он забрал бы клетки из Дублинского замка, а он этого не сделал. Заморозил все и исчез. Мы неделями изучали карту и места заморозки. Нет никакой системы, ничего общего. Я бросил на это дело лучшего своего человека, главного специалиста. Он не нашел ни грамма порядка в этом хаосе.

— И кто этот твой профи? — Я хочу с ним поговорить. Если ты знаешь, как запустить эффект домино, все доминошки твои! Конечно же, Риодан и на этот вопрос не отвечает, так что я рассказываю ему теорию Танцора о соленой воде и китах.

— Возможно. Но его притягивает не железо.

— Вы, чуваки, уже тысячи лет обслуживаете Фей, правда? Это единственная причина, которая объясняет, почему тут нет железа!

— Есть и другие, не любящие железа. Не только Феи. Кое-кто умный мог бы и знать, что в Честерсе нет многих вещей. — На его губах играет слабая улыбка. Мне кажется, он хочет, чтобы я кое-что выяснила.

— Чувак, если я застряну здесь надолго, я и выясню. — Я показываю на карту. — Покажи мне Дублин еще раз.

Он перенастраивает карту, и я говорю:

— Мне нужен пульт.

Он нажимает на пульте несколько цифр, наверняка блокируя от меня какие-то системы, и протягивает его мне.

— Дай мне попялиться на эту карту.

Он запирает меня, когда выходит.

Несколько часов спустя я все еще таращусь на карту, ни на шаг не приблизившись к прозрению, и тут вдруг чую самый чудесный в мире запах. Я пытаюсь сосредоточиться на карте, но не могу. Сую в рот шоколадный батончик. На вкус он как пенопласт. Я уже и не помню, когда в последний раз чуяла запах свежезажаренного ростбифа. В аббатстве мне он никогда не доставался. Где-то в Честерсе пирует какой-то испорченный человек. Мой рот наполняется слюной. Я откидываюсь на стуле, запрокидываю голову и делаю долгий, медленный вдох, причмокивая губами и притворяясь, что это я везучий клиент. Я чую все возможные специи! И думаю, что каким бы ни было мясо, на гарнир к нему идут картофельное пюре и какие-то овощи. Я чую чеснок, соль, перец, масло! Я чую лук, и орегано, и розмарин! Мысли о такой еде почти доводят до слез. Меня уже тошнит от шоколадных и протеиновых батончиков и от консервов. Я так изголодалась по домашней еде, что даже шоколадные «Поп-тартс» уже не нравятся мне, как раньше.

Когда открывается дверь и входит Лор, толкая перед собой тележку из тех, на которых в отелях подают еду, я просто сижу и смотрю, размышляя: это что, новый способ меня пытать? Я не шевелю ни единым мускулом. Не собираюсь делать из себя идиотку. Риодан наверняка уже идет сюда, чтобы есть передо мной и меня мучить.

Лор останавливает тележку в паре дюймов от моих ног. Мне приходится вцепиться руками в стул, чтобы не подскочить и не наброситься на то, что лежит на этих тарелках.

— Босс сказал: ешь.

Он снимает крышку с самой большой тарелки. Там и правда лежит шкворчащее, словно только что с гриля, мясо, а рядом картофельное пюре и рагу из разных овощей! И еще тарелка с хлебом, горячим, прямо из духовки. И масло! Я чуть не лопаюсь от чистой радости. Ну настоящее же все плюс целый кувшин молока! Это почти самое лучшее зрелище из всего, что я видела. Я так и смотрю на тарелки, затаив дыхание.

— Ты тощая, — добавляет он.

— Это мне? — изумленно говорю я. И все еще не двигаюсь. Тут наверняка какой-то подвох. Мясо на тарелке — антрекот, идеально мраморный. Он толстый, на нем отметки решетки гриля, и он идеально прожарен. Я ела такие только два раза в жизни. Первый раз, когда мама обручилась (не сработало, чувак ее бросил, как все они бросали ее со временем), а во второй раз, когда она устроилась на новую работу, которая позволила бы нам уехать из Ирландии, если бы она три года откладывала всю зарплату. Через месяц ее уволили, и она еще много недель плакала по ночам. Думаю, она считала, что, если она увезет нас из страны, все будет проще. Я знаю, что другие семьи ши-видящих бежали. Как семья Мак.

Лор кивает.

Я взлетаю с кресла и бросаюсь к тележке в скоростном режиме.

— Детка, помедленнее. Вполне возможно, ты захочешь это распробовать.

У меня руки дрожат, когда я берусь за вилку. И я начинаю с мяса, отрезая от него большой кусок. Первый же укус взрывается у меня во рту фейерверком вкуса, чистого сочного телячьего совершенства. Я оседаю обратно на стул и закрываю глаза, медленно жую и деликатно запиваю молоком каждый оттенок вкуса. Набираю на вилку пышное картофельное пюре — оно просто божественное! Хлеб нежный и теплый внутри, с хрустящей корочкой и розмарином, совсем как мамин. Интересно, кто тут готовит. И где у них кухня. Я собираюсь ограбить ее начисто, если найду. Я намазываю хлеб маслом и слизываю его, а потом намазываю еще. И снова делаю плавный тягучий глоток прохладного молока. Я заставляю себя считать до пяти между глотками еды и молока. И понимаю, что никогда не видела, как Риодан ест. Наверняка в одиночестве. И, наверное, каждый день — стейки с молоком!

— Снег все усиливается, температура падает, — говорит Лор. — Люди выстроились на пять кварталов, пытаются попасть внутрь. Генераторов и бензина начинает не хватать. Народ замерзает до смерти. В Дублине июнь. Кто б, мать его, поверил?

Я благоговейно жую, слушаю его и смотрю в пустоту.

— Может, он охотится не за химическим элементом типа железа. Может, он ищет чувства. Может, кто-то занимался сексом на каждом из мест, или ел, дрался, молился, или… еще что.

— Критики не выдерживает. На шпиле не было ничего живого.

Я это знала. Просто на секундочку забыла.

— Значит, мы возвращаемся к неодушевленному.

— Похоже.

Моя трапеза заканчивается слишком быстро. На языке остается самый лучший в мире вкус. Не буду снова есть без крайней необходимости и чистить зубы в ближайшее время. Я хочу сохранить остатки на вкусовых сосочках до самого конца. Вполне возможно, мне больше не придется попробовать ничего похожего. Когда я подбираю остатками хлеба последние капли подливки, Лор берет тележку и выходит.

А я почти отключаюсь от перегрузки вкуснейшей едой. Пищеварительная работа на некоторое время меня вырубает, и я вытягиваюсь, лежа на полу, и рассматриваю карту.

Не могу избавиться от ощущения, что до сих пор не вижу общей картины. Я лежу, смотрю на огромную карту и знаю, что в этих местах есть что-то такое, что я упускаю или просто не так понимаю. Я это чувствую. У меня, как у Танцора, бывают толчки интуиции, и я к ним прислушиваюсь. Раньше, когда я была маленькой, я не могла сосредоточиться из-за того, что слышала все вокруг. Ро научила меня затыкать уши, отвлекаться от постоянного шума и концентрироваться. Старая ведьма оставила мне в наследство несколько хороших штук, но они никогда не перевесят зла, которое она совершила.

Я откапываю в рюкзаке беруши. Танцор сделал их для меня из какого-то материала, который поглощает шум лучше, чем обычные беруши. Я затыкаю уши, отключаюсь от мира и начинаю сортировать факты.

Первое: монстр охотится не за железом. В Честерсе железа нет. Нужно как можно быстрее сообщить об этом Танцору.

Второе: земля, железо и пластик — единственные элементы, которые присутствовали во всех местах.

Я начинаю мысленно восстанавливать каждое место из тех, где побывала, и складировать в быстродоступные ящички памяти, рядом с теми, где хранятся воспоминания о наших с Танцором играх в шахматы без доски. Части мозга важно тренировать, если хотите сохранить острый ум. Быть умным вообще полезно, но, если у вас нет гибкости мышления, с одним умом вы не выберетесь из накатанной колеи.

Первым был клуб. Там было больше сотни людей и Фей, увлеченных социальным и сексуальным взаимодействием. Я представляю себе ту комнату в деталях: от пыточных приспособлений до диванов, от совокупляющихся пар до группы, которая играла в углу, от еды на столах до занавесок и зеркал на стенах. Может, ему нужна занавеска или какое-то особое зеркало. Звучит глупо, но кто может сказать, что кажется привлекательным такой штуке, как эта? Может, он проклят и ему нужен какой-то волшебный фейский предмет, чтобы освободиться. С Фейри ничего не знаешь наверняка.

Дальше идет склад — там были только Невидимые и ящики с оружием. Что из этого могло быть также и в клубе? Никаких занавесок и зеркал я не видела, но, может, они были в ящике за всей той аппаратурой и электроникой.

Затем идут два подвальных паба с обычным набором: деревянными стойками, бутылками, выпивкой, стульями, огромным зеркалом за баром, танцующим народом. Пара бильярдных столов в углу первого паба, «дартс» во втором. Дерево было повсюду: стулья, стойка, картинные рамы на стенах, пол. Пластик тоже: крышки бутылок, посуда, телефоны…

Дальше. Трое людей в фитнесс-центре, заполненном беговыми дорожками, эллиптическими и всевозможными весовыми тренажерами; кроме того, там были поющие чаши для медитации из молочно-белого хрусталя. Кажется, дерево, которое мы нашли после взрыва в том месте, было частью самого здания.

Я снова и снова мысленно возвращаюсь, разбирая материалы каждого места, чтобы добавить их к общей картине.

— Это невозможно, — бормочу я. Это хуже иголки в стоге сена. Я ищу десяток иголок в десятке разных стогов, которых вообще больше нет, потому что все они взорвались. Может, он гоняется за красным пластиковым стаканчиком «Соло»? Есть у них такие в Марокко?

Я разбираю остаток мест и понимаю, что мне нужна информация для визуализации тех, которые замерзли, пока меня не было. Пусть у Риодана офигительный командный пункт, зато у Танцора уже полностью сведенные списки.

Плохо, что я тут заперта.

Я смотрю на дверь. Не помню я, чтобы Лор, уходя, щелкал замком. Ему нравится создавать эффектные заварушки.

Я стоп-кадрирую к двери, пробую ручку и улыбаюсь.

— Дэни, я не думаю, что это хорошая идея, — говорит Джо.

— Он сказал, что мне нельзя выходить без кого-то из его людей. Тебя послушать, так вы с ним вроде как горошины в Джо-стручке. Что делает тебя одной из его людей. Так или нет? Потому что, как я понимаю, если чувак забавляется с тобой каждый день и не считает тебя одной из своих, то тебя не просто дурят — ты сама дура. — Ненавижу манипулировать Джо. Это слишком легко, когда подключается ее сердце. А когда дело касается Риодана, у нее вообще душа нараспашку. — Подруга, ты наружу в последнее время выходила? — напираю я. Мне нужно уходить немедленно. У меня двадцать минут ушло на то, чтобы добраться из командного пункта в основную часть Честерса. И у меня плохое предчувствие, ведь Риодан не собирался надолго оставлять меня одну с теми компьютерами. Я бы себя не оставила. Если бы я правда там застряла, я бы сейчас уже возилась с ними, пытаясь хакнуть его систему. — Мир рассыпается на части. Люди умирают! Я просто хочу быстро смотаться по одному делу. Вот и все. Одно маленькое дельце. Оно почти не отнимет времени.

— Я сначала схожу к нему и спрошу, можно ли.

— Ты хоть знаешь, где он? Потому что я его уже несколько часов не видела. Разве сейчас не утро? Он еще не поднимался на верхнюю площадку? Он все еще вызывает тебя туда для быстрячка на столе или тебя уже повысили до кровати и всего такого? Что у него, какая-то система продвижения по карьерной лестнице? Если тебя хватает на неделю, делаешь это на стуле, а если на две…

— Ты сейчас грубишь, — говорит она. — Прекрати.

— Да просто к слову пришлось. Я бы хотела увидеть, что у тебя настоящий роман, Джо. Ты этого достойна. Ты тут самая красивая, и все бы с удовольствием с тобой встречались. Ты знаешь, что у него есть мясо, молоко, хлеб и все такое? У меня сегодня был чудесный обед. Тебя он тоже так кормит?

Она пытается скрыть удивление, но у нее не выходит.

— Разве он на тебя уже не злится?

— Насколько я понимаю, уже нет.

— Мясо?

Я облизываю губы, все еще чувствуя вкус.

— Антрекот.

— Молоко?

— А то. — Я киваю. — Слушай, я всего лишь хочу заскочить к Танцору и забрать списки.

— Он правда сегодня кормил тебя мясом и молоком?

Я смеюсь, но смех выходит грустный. Все мы изголодались по настоящей домашней еде. Когда пришла весна и появилась первая зелень, девочки в аббатстве начали поговаривать о том, чтобы снова выращивать овощи. Все производства после Падения Стен рухнули за месяц. Если хотите что-то испечь, придется заводить генератор, чтобы включить духовку. Или заполучить ту неведомую фигню, которая у Риодана в Честерсе, и все равно испечь получится только что-то без масла, молока и яиц. Джо огорчается по поводу того, что он дал мне хорошую еду, почти так же, как огорчится, узнав, что он ее не любит.

— Я бы позвонила и попросила Танцора прислать их с курьером, но, слушай, телефонов и курьеров больше нет. Теперь мы можем пойти? Мы вернемся раньше, чем кто-либо заметит, что нас нет. И если у вас с Риоданом действительно «что-то», он не станет на тебе отрываться. Ему понравится, что у женщины есть характер и независимость. — Ага, щас. Риодан терпеть не может характер и независимость. Он любит маленьких послушных роботов.

— А чем еще он тебя кормил?

Если бы я занималась с кем-то сексом и он кому-то, кроме меня, давал вкуснющую еду, я была бы в жуткой ярости. Насколько я понимаю, близость должна делать тебя избранной. Потому что иначе это просто близость тел, как у тех ребят в телевизоре, которые меняются партнерами и причиняют друг другу боль.

— Свежей клубникой и мороженым, — вру я.

— Мороженое? Издеваешься? Какое?

Мы выходим под снег. Брошенные машины сверкают ледяными корками. Скелеты деревьев блестят, словно покрыты бриллиантами. Сугробы все растут. У Честерса собралась толпа, но она мрачная и тихая, и я понимаю, что эти люди не посетители, которые хотят попасть внутрь, а просто ребята, которые ищут, как пережить наближающуюся катастрофу. Похоже, все любители вечеринок уже внутри. Эти завернуты в покрывала, на них шапки, наушники, перчатки… У этих ребят дома нет генераторов, и погода, став опасно холодной, выгнала их на улицы — искать источник тепла, пока еще не стало слишком поздно.

Мы с Джо смотрим на них, проходя мимо.

— Впустите нас, — говорят они. — Мы просто хотим погреться.

Легко понять, что в клубе тепло — очень тепло, потому что над Честерсом земля не замерзла. Брусчатка над ним — это неизолированная крыша, и от исходящего тепла тает снег. Этого намека на тепло достаточно, чтобы народ стоял снаружи, подпрыгивая, и ждал.

Здесь есть старики, которым нечего выменять на еду, выпивку или возможность тусоваться в Честерсе. Массивные здоровенные люди-вышибалы, которых Риодан держит снаружи, отгоняют их от двери, и толпа передвигается к свободной от снега куче камня и дерева, которая раньше была клубом над землей. Они разводят костры в бочках. Они собирают дерево из ближайших домов и складывают в поленницы. Выглядят они при этом так, словно решили остаться тут надолго. Вроде как пока их не впустят. И выглядят они слишком побежденными, чтобы драться. Часть народа начинает петь «О, благодать». Вскоре к ним присоединяются еще пятьдесят голосов.

— Может, ты сумеешь вдолбить немного ума в своего «парня» и заставишь его впустить этих людей внутрь, — говорю я.

— Попробую, — говорит Джо. — Или можно отвезти их на автобусе в аббатство.

— А как же Неравнодушные? Им что, блин, все равно? Они же собирались раздавать генераторы направо и налево?

— Даже если они раздают, — отвечает Джо, — некоторые из этих людей слишком старые, чтобы искать и приносить бензин для их обеспечения. Тебя не было несколько недель. Многое изменилось за это время. Сейчас все говорят только о погоде. Пережить прошлую зиму было не так сложно, потому что в магазинах хватало еды, а ночи были теплыми. Но сейчас все запасы закончились. Мы не ожидали зимы в июне. Все генераторы исчезли. Люди меняются. Они бьются друг с другом за выживание. Нам нужно долгое теплое лето, чтобы вырастить и запасти еду для будущей зимы. Нам нужно искать запасы в других городах.

— Они умрут, Джо. Если мы не остановим Короля Белого Инея, мы потеряем оставшуюся половину нашего мира. — Я оборачиваюсь на толпу, которая греется у горящих бочек над Честерсом. Женщина помогает детям подойти поближе, чтобы они могли вытянуть руки над огнем. Старики выглядят слишком хрупкими, чтобы брести по всему этому снегу и льду, они смотрят на детей уставшими глазами, которые видели смену трех четвертей века, но никогда не видели ничего похожего на то, что случилось после этого Хэллоуина. Мужчины, которые выглядят так, словно до Падения Стен были офисными работниками, теперь окружают женщин, детей и стариков. Все они потеряли свое место в мире. Нет работы. Нет чеков. Ни одного из правил, по которым они раньше жили. Они выглядят измученными. Отчаявшимися. Это меня убивает. Народ начинает новую песню, новый гимн. В такие времена людям нужна вера. Нельзя ее кому-то дать. Они либо верят, либо нет. Зато можно попытаться дать им надежду.

Джо мрачно смотрит на меня.

— Лучшего времени для того, чтобы блеснуть своим умом, Дэни, просто не предвидится.

— Я над этим работаю. Но мне нужны данные. Пойдем. Мы вернемся до того, как наше отсутствие заметят.

Мы поворачиваемся и шагаем по улице. Я собираюсь оставить Джо наверху. Не буду выдавать ей секреты подземного Дублина. Но буду держать ее как можно ближе к себе и оставлю в каком-то укрытии. Под ногами хрустит, и я проваливаюсь сначала в снег, потом в лед, потом опять в снег и снова в лед. Слышу, как Джо проламывает сразу три слоя, потому что весит больше меня. Небо — белое от густого снегопада, от снежинок кружится голова, если смотреть на них слишком долго. Они тают у меня на лице, на единственном открытом участке моего тела. Мы заскочили в раздевалку Честерса перед уходом, закутались в несколько слоев одежды, надели шапки, перчатки и сапоги. Если такая погода продолжится, у нас через пару дней будет десять футов льда и снега, которые полностью закупорят город. Люди, не подумавшие уйти куда-то в тепло, замерзнут до смерти, их занесет снегом прямо в убежищах. Если солнце вскоре не начнет светить, все это никогда не растает. Сугробы будут расти. И ценность времени растет с каждым днем. Поверить не могу, что почти месяц потеряла в Белом Особняке с Кристианом! Кстати, о нем. Я настороженно оглядываюсь, проверяя все крыши, и заодно убеждаюсь, что ни на одной из них не сидит Карга, вяжет или, еще хуже, готова на нас броситься. Эта безумная сволочь с кишками и кровью меня жутко пугает. Я вздрагиваю.

— Нам нужно стоп-кадрировать, Джо. Возьми меня за руку.

Она смотрит на меня как на ненормальную.

— Да ни за что ты этого со мной не сделаешь! Особенно на льду. У тебя половина лица — сплошной синяк, а со второй половины синяк еще только сходит. Ты в зеркало давно смотрелась?

— Это не потому, что я неуклюже стоп-кадрирую. А из-за гада Риодана.

— Этот гад сломает тебе обе ноги, если сделаешь еще хоть шаг, — говорит Риодан за нашими спинами.

Я оборачиваюсь.

— Почему ты вечно меня преследуешь?

— Потому что ты вечно меня вынуждаешь.

— Но как ты меня находишь? — У меня что, маячок на лбу, который отправляет ему сигнал всякий раз, когда я нарушаю его приказы? Я отказываюсь верить в то, что, после того как он меня укусил, он может выследить меня где угодно. От этой мысли я задыхаюсь. Потому что это неправильно и нечестно.

— Вернитесь назад. Сейчас же.

— В Белом Особняке ты меня не нашел. — В моей голове словно взрывается лампочка. Меня волновали другие вопросы, иначе я догадалась бы раньше. — Ты не можешь выследить меня в Фейри! — Вот почему он так злился. Я чуть не вскидываю руку в победном жесте. У меня есть безопасная зона! Если мне когда-нибудь понадобится спрятаться от него, я отправлюсь в Фейри. — Ты сам всегда заставляешь меня делать что-то, для чего мне нужно сделать то, чего ты не хочешь, чтоб я делала. Это не моя вина. Я просто реагирую на тебя.

— Вот твоя очередная ошибка. Учись действовать, детка.

— Я уже действую. Я пытаюсь разобраться с нашими проблемами.

— А ты, Джо, — тихо говорит он, — ты должна бы быть осторожнее.

— Ее сюда не вмешивай, — говорю я.

— Она помогла тебе меня ослушаться.

— Не помогала. Потому что, видишь ли, я тебя не ослушалась. Ты сказал, что я могу уходить с «одним из твоих людей». Ты с ней каждый день развлекаешься, и если это не делает ее одной из твоих людей, то тебе стоит перестать ее трогать. Потому что либо она твоя, либо нет — третьего не дано. Нельзя заниматься с людьми сексом, а потом сбрасывать их со счетов. Ну. Так Джо одна из твоих людей? Или просто еще один трофей в бесконечной очереди?

— Дэни, прекрати, — предупреждает Джо.

— Да ни фига не прекращу! — Я так злюсь, что начинаю вибрировать. — Он тебя не заслуживает, ты достойна гораздо лучшего! — Никак не помогает делу то, что за спиной Риодана ребята у костров опять поменяли песню и теперь дружно накручивают громкость, исполняя композицию «Приветствуем тебя, наш славный святой Патрик». Они хлопают в ладоши и, барабаня по бочкам обломками дерева, поднимают зверский шум. Чем громче они поют, тем сильнее я сержусь. — Он всегда на всех напирает, и никто не может заставить его отвечать. Так вот, я говорю, что это время прошло. Либо ты для него важна, либо нет, и ему нужно сказать, какой из этих вариантов правда. Я хочу знать, какой из них.

— Она важна, — говорит Риодан.

Джо выглядит ошеломленной.

И это бесит меня еще больше. У нее опять мечтательные глаза, и она снова вся такая влюбленная. Да всем же видно, что она не в его вкусе.

— Ты врешь, она тебе не важна.

— Дэни, придержи язык, — говорит Джо.

Я знаю его. Я знаю, как он меня обманывает. Он просто играет словами. Конечно, она важна. Но он же не добавил «мне». Она важна для клуба, по меркантильным причинам, потому что она официантка.

— Она для тебя важна в эмоциональном смысле? Ты ее любишь?

— Дэни, прекрати немедленно! — говорит Джо в ужасе. И Риодану: — Не отвечай ей. Прости. Не обращай на нее внимания. Все это просто неприлично.

— Ответь мне, — требую я у Риодана. Народ с песнями уже реально зажигает, они танцуют и покачиваются, и мне приходится почти кричать, чтобы меня услышали. Но это неплохо. Я как раз в настроении поорать.

— Хрена ради, — рычит Риодан, оборачиваясь через плечо. — Им что, больше петь негде.

— Они хотят войти, — говорю я. — И они умрут у тебя на пороге, потому что ты слишком большая сволочь, чтобы их спасти.

— Мир не моя зона ответственности.

— Ну конечно. — Я вкладываю в это слово двадцать слоев осуждения.

— Она всего лишь хотела найти Танцора, — говорит Джо. — Я думаю, это важно. Иногда ей нужно просто доверять.

— Ты ее любишь? — напираю я.

Джо издает такой стон, словно сейчас умрет от стыда.

— Господи, Дэни, заткнись!

Я думала, он будет надо мной насмехаться, скажет что-то мерзкое, оскорбит меня в ответ, но он говорит только:

— Дай определение любви.

Я смотрю прямо в его прозрачные спокойные глаза. И вижу в них нечто вроде вызова. Не понимаю я этого чувака. Но определение, которого он хочет, простое. В клетке у меня было много времени, чтобы над ним подумать. Однажды я видела телешоу, в котором дали отличное определение, и теперь я его повторяю:

— Активное беспокойство и забота о здоровье и благосостоянии тела и души другого человека. Активное. Не пассивное.

Короче говоря, ты все время помнишь об этом человеке. Никогда его не забываешь. И каждую минуту каждого дня учитываешь его существование, планируя свои действия. Вне зависимости от собственных дел. И ты не оставляешь его запертым умирать.

— Давай подумаем, что входит в это понятие, — говорит он. — Предоставление еды. Убежища. Защиты от врагов. Места, где можно отдохнуть и вылечиться.

— Ты забыл про душу. Но я ничего другого и не ожидала. Потому что у тебя ее нет. У тебя есть только правила. Ах да, и еще правила.

Джо говорит:

— Дэни, можем мы просто…

Риодан ее перебивает.

— Эти правила сохраняют людям жизнь.

Джо пробует снова:

— Слушайте, ребята, я думаю…

— Эти правила душат людей, которым нужно дышать, — говорю я, заглушая ее слова. Все равно никто ее не слушает.

Внезапно я оказываюсь в воздухе, он держит меня за воротник, наши носы соприкасаются, а мои ноги болтаются над землей.

— Согласно твоему же определению, — говорит он, — ты тоже никого не любишь. Можно сказать, что к людям, которые тебе близки, у тебя есть три подхода: ты превращаешь их в своих врагов, убиваешь тех, кого любят они, или становишься причиной их собственной смерти. Осторожнее. Сейчас, со мной, ты шагаешь по очень тонкому льду.

— Потому что спросила, любишь ли ты Джо? — холодно интересуюсь я, словно и не болтаюсь беспомощно, поднятая за шиворот. Словно он только что своими словами не врезал мне ниже пояса.

— Дэни, тебя это не касается, — говорит Джо. — Я могу сама о…

— Вытащи голову из задницы и посмотри на реальность, — предлагает мне Риодан.

— Я вижу реальность, — говорю я. — Я вижу ее лучше, чем ты и еще уйма народу. Поставь меня.

— … себе позаботиться, — заканчивает Джо, и теперь она тоже злится.

— Именно эта уверенность ослепляет тебя больше всего, — говорит Риодан.

— Это уже бессмысленно. Чувак, я все еще тут болтаюсь — Я пробую достать до земли носком сапога, но, кажется, он поднял меня на несколько футов.

— Ты за деревьями не видишь леса.

— Нет больше леса. Тени его съели. Отпусти меня. Нельзя вздергивать людей в воздух, когда тебе хочется.

Он роняет меня так резко, что я поскальзываюсь на льду и чуть не падаю, но он ловит меня и ставит на ноги. Я сбрасываю его руку с плеча.

— Любовь тут необязательна, — говорит Джо. — Иногда дело не в ней.

— Тогда тебе не нужно с ним спать!

— Я сама решаю, с кем сплю, — возражает Джо.

— Я ни с кем не «сплю». Я трахаю, — говорит Риодан.

— Вот спасибо за офигенно нужное уточнение, — замечаю я с сахарной язвительностью. — Ты это слышала, Джо? Он тебя трахает. Никаких смягчающих терминов. Имеет. Тупо и просто. — Я не то что зла. У меня перед глазами красная пелена. А чертов народ возле горящих бочек поет так громко, что убивает мою способность связно мыслить. Мне нужен Танцор. Риодан сводит меня с ума. Джо — безнадежный случай. Дублин погибает.

Я не могу больше всего этого выносить и бью Риодана в нос.

И все мы замираем там на мгновение, потому что даже я не могу поверить, что только что с размаху двинула Риодана, без предупреждения и явной провокации с его стороны. По крайней мере, более явной, чем обычное его поведение.

А потом Риодан хватает меня за руку мертвой хваткой и начинает тащить обратно к Честерсу, и выглядит он злее, чем мне доводилось его видеть, но Джо хватает меня за другую руку и пытается заставить его остановиться, кричит на него и на меня. Я оступаюсь и оскальзываюсь на льду, пытаясь стряхнуть обоих.

Мы бредем по снежным заносам, пытаясь друг друга перебороть, и тут внезапно день становится туманным, и я уже не слышу от нас ни единого звука. У меня двигаются губы, но слова не звучат. Ребят у костров в бочках я тоже не слышу. Не слышу даже собственного дыхания. От паники сжимается грудь.

Мы с Риоданом смотрим друг на друга, и между нами случается момент полного взаимопонимания, как иногда бывает у нас с Танцором. Слова не нужны. Мы делаем одно и то же. Когда дело доходит до боя, в напарники я выбрала бы его. Даже не Кристиана, и не Танцора.

Я хватаю Риодана, он хватает меня, и мы зажимаем Джо между нашими телами.

И стоп-кадрируем оттуда так, будто за нами гонится сам дьявол.

Или, точнее, Король Белого Инея.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

«Она ослепила меня наукой»[50]

Мы с Риоданом, как прикованные друг к другу, останавливаемся через три четверти квартала. Мы отступили ровно настолько, чтоб избежать опасности, но остались достаточно близко, чтобы видеть Честерс.

Когда мы оглядываемся, уже слишком поздно. Температура там, где мы стоим, только что резко упала. Король Белого Инея исчезает в щели, висящей в воздухе прямо над улицей в сотне ярдов от нас. Туман всасывается туда, светящаяся точка скользит в портал, щель исчезает, и в мир возвращается звук.

Почти возвращается. Джо кричит, но звук такой, словно она кричит в бумажный пакет под ворохом одеял.

Однажды, на поле возле аббатства, корова боднула меня в живот, потому что я стоп-кадрировала в нее, разбудила и напугала. Сейчас я чувствую себя точно так же: я не могу вдохнуть. Пытаюсь набрать воздуха в легкие, но они остаются пустыми, как склеившиеся блинчики. Когда мне наконец удается вдохнуть, получается всасывающий хрип, который звучит как-то пусто и неправильно, а воздух настолько холодный, что обжигает, спускаясь к легким.

Я тупо смотрю на улицу.

Они все мертвы.

Все до последнего. Над Честерсом застыла ледяная скульптурная композиция, окутанная льдом и тишиной.

— Черт, нет! — Это звучит одновременно как злобный крик и плач.

Там, где пару секунд назад люди разговаривали и пели, тревожились и строили планы, жили, черт бы это все побрал, жили, не осталось ни искорки жизни. Все мужчины, женщины и дети мертвы.

Человеческая раса разменяла еще одну сотню.

Король Белого Инея: 25. Человечество: 0.

Если так будет продолжаться, Дублин превратится в город-призрак.

Я смотрю на них. Белые шишки, наплывы, колонны — люди покрыты белым инеем, поверх которого намерз толстый слой прозрачного сияющего льда. С рук и локтей свисают сосульки. Дыхание застыло веерами кристаллов инея возле лиц. Это место излучает холод, от которого больно даже на расстоянии, словно часть Дублина только что выпала в открытый космос. Дети замерзли, столпившись возле бочек с кострами, вытянув над ними руки, чтобы согреться. Взрослые замерзли, обнимая друг друга, кто-то раскачивался под песню, кто-то хлопал в ладоши. И там странно тихо, слишком тихо. Словно все это место окружено звукоизоляцией, которая впитывает все звуки.

Рядом со мной плачет Джо. Она плачет тихо и красиво. Это единственный звук в ночи, блин, а звучит словно единственный звук во всем мире! Выходит, и плачет она как котенок. Я обычно реву, как брылястая гончая, с громкими влажными всхлипами, а не тонкими вздохами и мяуканьем. И теперь я стою в тишине, дрожу, сжимаю зубы и кулаки, чтобы не разреветься.

Я отступаю, как привыкла делать, когда все становится хуже, чем я могу выдержать. Я притворяюсь, что под белым инеем и льдом нет людей. Я отказываюсь впускать в себя то, что случилось, потому что мое горе Дублин не спасет. Я притворяюсь, что это кусочки паззла. И все это просто улики. Они — способ не позволять такому случиться снова, если я правильно интерпретирую оставленные зацепки. Позже они снова станут для меня людьми, и я поставлю здесь какой-нибудь памятник.

Они хотели только погреться.

— Ты должен был впустить их внутрь, — говорю я.

— Предположения по поводу: почему оно явилось в эту точку в этот момент, — говорит Риодан.

— Предположения, блин. Чувак, ты холоднее, чем они! И разве это не вопрос на миллион долларов? — Видеть его не могу. Если бы он впустил их внутрь, они бы не умерли. Если бы я не стояла, споря с ним о всяких глупостях, а вместо этого уговорила бы его впустить их, они бы не умерли. Я вздрагиваю и застегиваю верхнюю пуговицу пальто, прямо под шеей, и стираю иней с кончика носа. — Тебе наши голоса не звучат как-то странно?

— Все звучит неправильно. Вся улица ощущается неправильной.

— Это потому, что так оно и есть, — говорит за моей спиной Танцор. — В корне неправильно.

Я оборачиваюсь.

— Танцор!

Он отвечает слабой улыбкой, но она не освещает его лицо как обычно. Он выглядит уставшим, бледным, и у него под глазами темные круги.

— Мега. Рад тебя видеть. Я думал, ты вернешься. — Он смотрит на Риодана и снова на меня, уже вопросительно.

Я один раз качаю головой и пожимаю плечами. Меньше всего мне хочется, чтобы он сейчас поднял тему о том, что я говорила ему о смерти Риодана. Он, как всегда, отлично меня прочитывает. Позже мы с ним перетрем, как Риодан мог выжить после потрошения.

— Я как раз возвращалась…

— Ничего подобного, — говорит Риодан. — Теперь ты живешь в Честерсе.

— Не живу.

— Мне пришлось выходить по делам, — говорит Танцор, — и я подумал, что ты возвращалась меня искать, но не нашла мою записку.

Я пытаюсь сверкнуть улыбкой, которая покажет ему, как я рада его видеть, но улыбка получается слабой.

— Я тоже, Мега.

И тогда я правда улыбаюсь, потому что мы с ним всегда на одной волне.

— Она живет со мной, — говорит Кристиан откуда-то сверху. — Я единственный, кто может о ней позаботиться.

Я поднимаю голову, но не вижу его.

— Я сама о себе забочусь. И ни с кем не собираюсь жить. У меня свои норы. Что ты там делаешь?

— Отслеживаю Каргу. Пытался изобрести способ ее поймать. Она быстра, но телепортироваться не умеет.

Я вздрагиваю и настороженно оглядываюсь. Только ее нам сейчас не хватает.

— Она здесь?

— Если ты снова навел на меня эту бешеную суку… — Риодан не заканчивает предложения. Да ему и не нужно.

— Я оставил ее на юге города. Вяжет. Занята надолго.

Резкий сухой шелест в воздухе заставляет меня инстинктивно пригнуться, припасть к земле, как делает кролик, заметив ястреба. Кажется, шум крыльев этих летунов Дикой Охоты впечатан ши-видящим в подсознание. Я вся засыпана черным снегом.

— Кристиан, у тебя выросли крылья! — Они огромные. Они потрясающие. Он может летать. Я жутко завидую.

Он наклоняет голову к плечу и смотрит на меня. Я не вижу в его лице вообще ничего человеческого.

— Только не говори это так, будто заполучить их здорово. То, что ты слышала, это не звон колокольчиков. Ты слышала полет не ангела, а демона, недавно рожденного. И как любому новорожденному, ему нужно молозиво. — Он смотрит на меня с выражением, которое, наверное, означает улыбку. — О, для меня материнское молоко — ты, моя милая.

Внезапно он выглядит как самый потрясающий красавчик во вселенной, и я моргаю. Он стоит там, шесть с половиной футов стопроцентного принца Невидимых, черноволосого, с бронзовой кожей и гигантскими крыльями, с ужасающими радужными глазами и штормом сияющих татуировок под кожей. А я вижу красавчика-горца. Вроде. Это что-то новое. Это не порыв его убойной сексуальности. Это контролируемая…

— Ты набрасываешь гламур! — Он посылает мне волну эротизма, от которой у меня подгибаются колени. Он учится контролю, быстро. Слишком быстро, чтобы я могла оставаться спокойной. Я тянусь за мечом. — Выключи!

— Ради тебя. Сегодня. Не навсегда. И вспомни, кто вернул тебе меч, милая.

— Прикоснешься к ней — я отрежу тебе крылья и буду подметать ими пол в Честерсе, — говорит Риодан.

— О, я это сделаю. И когда я прикоснусь к ней, ты ни хрена не сможешь сделать, чтобы меня остановить, — отвечает Кристиан.

— Никто меня трогать не будет, — говорю я. — Пока я сама не разрешу. Я вам не общественная собственность.

— Да что с вами со всеми не так? — спрашивает Джо. — У нас на глазах только что убили людей, а вы заняты только спорами о…

— Люди, — прерывает ее Кристиан. — Пустая трата пространства. — Он смотрит на Риодана. — Ты жив. Жаль. Я надеялся, что Карга тебя прикончила.

— Исключено.

— Ты должен был их впустить, — говорит Риодану Джо. — Тогда они не погибли бы.

— Не указывай мне, что делать, — тихо отвечает Риодан.

— Она права, — вмешиваюсь я. — Ты должен был их впустить. — Тень боли в глазах Джо жутко меня злит. — И не рычи на нее.

— Вот именно, козлина, — говорит Кристиан. — Ты должен был их впустить.

Я на него таращусь, и он пожимает плечами.

— Поддерживаю тебя, милая. Часть здоровых отношений.

Я закатываю глаза.

— У нас нет отношений, и мне не нужна твоя поддержка.

— Если бы я их впустил, та тварь могла бы войти и внутрь, привлеченная тем, за чем пришла изначально, и заморозила бы весь гребаный клуб, — говорит Риодан.

Тут он прав, но я не собираюсь этого признавать.

— Не рычи на нее, — повторяю я. — Будь вежливым с Джо.

— Дэни, я сама могу о себе позаботиться, — произносит та.

— Как ни сложно вам будет в это поверить, — говорит Танцор, — у нас есть проблемы побольше вашего эго. Слушайте. Нам нужно побеседовать. Давайте зайдем внутрь. Тут чертовски холодно.

Риодан пристально смотрит на него целую секунду, и по выражению его лица я ясно вижу, что ему не нравится то, что он видит своим странным рентгеновским зрением.

— Все, что ты можешь сказать, будет выложено тут. И быстро.

— Ты правда козел, — говорит Танцор. — Я порой страдаю от кратковременных иллюзий насчет того, что ты мог поумнеть. Кратковременных.

Джо и Кристиан смотрят на Танцора как на самоубийцу. Я хихикаю, но не вслух. Риодан выглядит серьезно разозлившимся, а я не в настроении болтаться у него на плече. Я хочу услышать то, что намерен сказать Танцор, потому что если он сам меня искал, значит, дело серьезное. Я оглядываюсь на заледеневшую сцену и решительно собираюсь поспешить. Оттого, что все эти ребята мертвы, меня просто тошнит. Они умерли в одну секунду, без причины. Смерть сама по себе гадкая штука. А умирать ни за что — еще хуже.

Я смотрю на ледяные скульптуры. Здешние улики свежее некуда. В то утро, когда возле Дублинского замка замерзли Невидимые, я так и не осмотрела место. Сегодня же я хочу подобраться так близко, как только смогу, без стоп-кадрирования, потому что в ту ночь в церкви, когда я выпала в медленный режим, мне показалось, что так я лучше воспринимаю вещи.

Я шагаю по улице и знаю, что они идут следом: Танцор, потому что хочет мне все рассказать, Джо, потому что она… ну, Джо, Риодан и Кристиан — потому что у них на меня какие-то собственнические планы, будто я какая-то супермашина, на которую они заявляют права. На этот счет они так заблуждаются, что это просто смешно.

Я открываю свое чутье ши-видящей. И едва не задыхаюсь от чувства… неправильности. Словно во всем, что замерзло, не хватает какого-то очень важного элемента, словно оно больше не трехмерное, словно кто-то поставил на улице вырезки из картона.

— Говори, мелочь, — обращается Риодан к Танцору.

И я понимаю, что Риодан его раздражает, потому что Танцор ясно дает понять, что обращается только ко мне.

— Мега, после того, как ты ушла, я часами там сидел и смотрел в пустоту. Я знал, что упускаю что-то. Неправильно смотрю на вещи. И я начал думать о том, как приехал прошлой осенью в Дублин, чтобы проверить Тринити-колледж, кафедру физики. Я хотел узнать, понравятся ли мне профессора и лаборатории, подойдет ли их оборудование для исследований, на которых я собирался специализироваться. Не то чтобы сейчас это имело какое-то значение. Теперь это просто хобби. Я так и не дошел до проверки этого места, потому что через два дня после моего приезда рухнули стены и колледж стал просто неважен.

— Хрена ради, ты думаешь, мне интересно, кто ты, — говорит Риодан.

— Чувак именно такой гад, как ты рассказывала, Мега, — реагирует Танцор.

Я останавливаюсь в пятнадцати метрах от замерзших ребят и оглядываюсь. Джо и Танцор остановились на три метра раньше и сильно дрожат. Риодан и Кристиан по обе стороны от меня. Я уверена, что Риодан может зайти дальше нас всех, но он этого не делает. Когда я выдыхаю, пар застывает в воздухе кристалликами льда. Кости болят от холода, легкие жжет. Без стоп-кадрирования мне дальше не пройти. Я дрожу и впитываю все детали. Какой элемент этой картины присутствовал во всех остальных замерзших местах? Ответ здесь, у меня перед глазами, осталось только снять шоры предвзятости и увидеть его.

Везде были дерево, пластик, железо и земля. Но я знаю, что все не так просто.

Здесь нет зеркал. Нет занавесок. Нет стен. Нет ковра. Нет никакой мебели. Нет Невидимых. Очень простое место на самом-то деле. Люди столпились у бочек, чтобы погреться. Был ли огонь в остальных местах? Может, как Серая Женщина тянется к тому, без чего ее создали, — к красоте, так и Ледяной Монстр ищет тепла, которого никогда не получит?

— Так ты наконец пошел и проверил колледж? — говорю я.

— Ага. Я пошел в их лабораторию оптического анализа. Это место — просто мечта! Я хотел узнать, что происходит с замерзшими вещами на молекулярном уровне. Почему они до сих пор холодные. Почему ощущаются не так.

Я обдумываю и отбрасываю теорию с огнем, потому что навскидку могу назвать пять мест, в которых огня не было. Я копаюсь в памяти, нахожу файл, в который уложила образы замерзших сцен, и выщелкиваю их на воображаемый экран в моей голове. И, пока слушаю, рассматриваю их, прокручиваю, разбираю, анализирую.

— И что нашел?

— Тринити практически не тронули. Похоже, люди не охотятся за тем, что не отвечает удовлетворению первичных потребностей. Все, что я хотел оставить себе, я запер перед уходом. У них там невероятно быстрые фемтосекундные лазерные системы! Изумительно подготовленные. Там практически все, с чем я хотел поиграть. И микроскоп «Николет Континуум» для инфракрасной спектроскопии с преобразованием Фурье!

— Класс, — уважительно бормочу я, хотя понятия не имею, о чем он только что говорил. Я снова изучаю свой мысленный экран, место, замерзшее передо мной, и думаю, видели ли эти ребята, что приближается, как видели его многие из числа замерзших раньше. Наверняка видели. Под слоем льда у них открыты рты, искажены лица. Они кричали в конце. Беззвучно, но кричали.

— При достаточном количестве генераторов нет спектроскопии, которую я не мог бы проделать, — счастливо говорит Танцор.

— Да что вообще такое эта спектроскопия? — спрашивает Кристиан.

— Изучение взаимодействия вещества и излучаемой энергии, — говорит Танцор. — Я хотел возбудить молекулы, чтобы можно было их изучить.

— Как… возбуждает, — говорит Риодан.

— Предпочитаю возбуждать женщин, — говорит Кристиан.

— Меня обалденно возбуждает, — говорю я. — Не смейтесь над Танцором. Он умнее вас в тысячу раз. Он может выяснить, как возбудить ваши молекулы и устроить им короткое замыкание.

— Возбуждение молекул, — продолжает Танцор, — может преследовать разные цели. Меня особенно интересовали температура и скорость, а также кинетическая энергия в детрите из наших мешков для улик.

Ну невозможно не любить чувака, который говорит такие штуки как «кинетическая» и «детрит».

— Что такое кинетическая энергия? — спрашивает Джо.

— Любые объекты все время вибрируют. Ничто не является неподвижным. Атомы и ионы постоянно отклоняются от положения равновесия, — объясняет Танцор. — Кинетическая энергия — это та, которую объект обретает посредством движения своих точек.

— Звук — это тоже тип кинетической энергии, — говорю я. Я часто интересовалась характеристиками моей способности стоп-кадрировать: как мне удается использовать свою энергию таким образом, откуда эта энергия берется, почему мое тело умеет ее вырабатывать, а тела других людей — нет. Меня восхищали разные виды энергии, те чудеса, которые они могут делать, и тот факт, что все вокруг нас постоянно находится в движении на самом базовом уровне. — Когда играют на гитаре, молекулы в струнах приходят в движение и вибрируют на той частоте, на которую настроены в данных обстоятельствах. Их кинетическая энергия создает звук.

— Именно, — говорит Танцор. — Еще один пример кинетической энергии: когда ты щелкаешь кнутом, на одной из стадий его движения звук появляется оттого, что часть кнута опережает скорость звука, создавая маленький сверхзвуковой хлопок.

— Я этого не знала. — И теперь завидую хлысту. Скорость звука же больше трехсот метров в секунду! Я вот сверхзвуковых хлопков не делаю. Хочу себе кнут. Мне нравится идея гулять по городу и делать сверхзвуковые хлопки.

— Всему этому лучше бы к чему-то вести, — говорит Риодан.

— Оно и ведет, — отвечаю я. — Танцор не тратит время.

— Он тратит мое.

Что-то грызет меня за самый краешек мозга. И я с облегчением понимаю, что эти ребята умерли быстро и без страданий. Я только что просчитала самую вероятную траекторию движения Короля Белого Инея с учетом точки, в которой видела его исчезающим, и поняла, что ошиблась с первым своим предположением. Эти ребята никак не могли его увидеть. Никто из них не смотрит в ту сторону, откуда он появился. Они умерли мгновенно, так и не узнав, что их убивает. Мне от этого легче. В отличие от меня, большинство народа, похоже, не хочет проживать свою смерть в замедленной съемке. Мама всегда говорила, что хочет умереть во сне, легко и без боли. Ей не удалось.

— Ты в жизни не поверишь, что я нашел, — говорит Танцор. — Я сам смотрел на результаты и отказывался их принимать. Я проводил кучу разных тестов, проверял разные объекты. Потом вернулся и принес еще образцов, чтобы проверить и их. Результаты были все теми же, снова и снова. Ты же знаешь, что такое абсолютный ноль, да, Мега?

— Температура в месте, где я сейчас стою? — спрашиваю я, но не всерьез, потому что будь здесь абсолютный ноль, я бы тут не стояла. Я была бы мертва. Я хмурюсь, оглядывая эту сцену, и пытаюсь кое-что понять. Если они не видели, что к ним летит, почему же они кричали? Почувствовали перед его появлением ту же удушающую панику, что и я в Дублинском замке?

— Разве абсолютный ноль — это не чисто теоретическое понятие? — спрашивает Кристиан.

— Формально говоря, да, потому что невозможно убрать всю энергию. Базовый заряд все равно останется, хотя лазерное охлаждение позволяет добиться температуры ниже миллиарда по Кельвину.

— Опять же, что ты тут пытаешься наболтать? — говорит Риодан. — Хочешь сказать, что эти места остудили до абсолютного нуля?

— Нет. Я заговорил об этом с единственной целью: проиллюстрировать связь между сильнейшим холодом и молекулярной активностью и осветить тот факт, что даже при самой низкой из возможных температур все объекты сохраняют определенный заряд.

— И? — включается Джо.

— Мусор, который оставляет после себя Король Белого Инея, на молекулярном уровне полностью лишен энергии. Абсолютно.

— Это же невозможно! — говорю я.

— Я знаю. Я проводил тесты снова и снова. Проверял по нескольку образцов с каждой из сцен. Я отправился в Дублинский замок, откопал под снегом части Невидимых и тоже их проверил, — продолжает он. — Они инертны, Мега. Ни энергии. Ни вибраций. Ничего. Они неподвижны. Мертвее мертвого. Вещи, которые я тестировал, не могут существовать, и все же я держал их собственными руками! Физику придется изобретать заново. Мы стоим на пороге нового мира!

— Значит, ты думаешь, что его привлекает энергия, он ее ест? Она для него как топливо, он может пользоваться ею, чтобы двигаться сквозь измерения? — спрашивает Джо.

Танцор качает головой.

— Не думаю, что все так просто. Большинство заледеневших сцен не отличались особым зарядом энергии. У нас тут бесконечное количество мест, где он мог бы, если бы охотился за энергией, подпитаться куда сильнее. Я предполагаю, что отсутствие энергии после его исчезновения — это вторичный и, скорее всего, совершенно непреднамеренный эффект, лишь поверхностно связанный с его основной целью.

У меня такое же впечатление сложилось в Дублинском замке: эта штука не злобная, и разрушает она не намеренно. Я почуяла, что она невероятно разумная и за чем-то охотится.

— И какова его основная цель? — спрашивает Риодан.

Танцор пожимает плечами.

— Хотел бы я знать. Я не смог ее вычислить. Пока. Я над этим работаю.

— Ну и что нам теперь делать? — говорит Джо, оглядываясь. — Должно же быть хоть что-то!

— Стоять и надеяться, что эта чертова штука снова решит появиться на горизонте, а потом бить ее чем под руку подвернется те две секунды, которые она проводит в нашем мире? — с отвращением говорит Кристиан. — По крайней мере, я знаю, чего хочет Алая Карга. Кишки, предпочтительно бессмертные. — Он смотрит на Риодана. — И я знаю, кого использовать как приманку.

— Я тоже, — отвечает Риодан.

— О чем вы? — Джо переводит взгляд с Кристиана на Риодана. — Что за Алая Карга?

Я понимаю, что она не читала мой «Дэни дейли». Не знает, что Риодан был мертв. Она понятия не имеет, что ее «парень» бессмертен. Я решаю приберечь эту сенсацию для подходящего момента. А еще решаю, что буду проводить много времени с Кристианом и Риоданом, надеясь, что Карга снова за ними придет. Я ее выпустила. И я же должна отправить ее обратно в ад.

Риодан говорит Танцору:

— Работай быстрее. Возвращайся в свою лабораторию и найди мне ответ. Дублин превращается в Сибирь, а эта штука только что оставила кучу замерзшего дерьма на крыше моего клуба.

— По крайней мере, она не заморозила дверь, — говорю я. — Потому что иначе мы не смогли бы войти.

Риодан отвечает взглядом, по которому я понимаю: он знает, что я в курсе существования черного хода.

— Попробуй огнемет, — говорит Кристиан. — Срабатывает. Пока все не взорвалось.

— Кстати говоря, есть идеи, почему все эти места взрываются? — спрашиваю я у Танцора.

— Я думаю, он создает своего рода энергетический вакуум, в котором все становится нестабильно. Как я уже говорил, физика нынче работает неправильно. Возможно, лишенные энергии объекты становятся хрупкими и взрываются даже от вибраций своего окружения. Недостаток энергии может также быть связан с недостатком «клея», который удерживает материю цельной. Вот только в нашем случае объекты покрыты коркой льда. При повреждении внешней оболочки все разрывается. Чем сильнее влияние на молекулы со стороны окружения, тем сильнее взрыв. Ты, стоп-кадрируя для изучения такого места, создаешь значительные колебательные возмущения.

Иногда я не вижу самых очевидных вещей. Сколько мест взорвалось, когда мы с Риоданом передвигались по ним в скоростном режиме, а я не смогла сложить два и два? Я размышляю над словами Танцора, добавляю их к уже известным фактам и перемешиваю, чтобы посмотреть, что получится.

Король Белого Инея, исчезая, не оставляет после себя энергии. Выпивает ее из всего, что замораживает.

Р’йан говорил, что, когда КБИ замораживал места в Фейри, Феи не просто погибали, они стирались на глубинном уровне, словно вообще никогда не существовали.

Оба раза, когда я наблюдала КБИ, пропадал весь звук. Никто из нас ничего не слышал. Танцор подтвердил, что, когда он видел явление КБИ на собрании Неравнодушных, там присутствовала такая же тишина, и позже звуки становились фальшивыми.

Почему исчезал весь звук? Потому что все прекращало вибрировать в момент появления КБИ? Почему все прекращало вибрировать? Потому что он высасывал энергию? Что конкретно делает КБИ? Что привлекает его? Что общего у всех этих мест? Пока мы этого не выясним, нельзя даже надеяться на то, что мы сможем его остановить. Мы легкая добыча.

Я рассматриваю ледяную картину. Мне нужны ответы, и быстро. До того как я отправилась в Белый Особняк, я еще могла бы немного потянуть время, но в период моего отсутствия ситуация в городе стала критической. Слишком много снега, и мороз становится слишком сильным, так что если людей не убьет КБИ, то с ними управится холод.

Сколько сотен, даже тысяч людей погибнут, пока мы тут будем гадать, как его остановить? Что, если теперь он отправится в аббатство? Что, если отнимет у меня Джо? Что, если совсем закончится бензин для генераторов, и все умрут в своих убежищах, в одиночестве?

Я вздыхаю и закрываю глаза.

И вздрагиваю. Мне нужно увидеть то, что находится прямо у меня перед носом. Я это чувствую. Но смотрю не теми глазами, не ясными глазами, мне мешают конфликты. Мне нужен мой мозг и глаза, как у Риодана.

Я фокусирую взгляд на тыльной стороне век, позволяю полутьме окутать меня коконом. Я создаю мягкую утробу, в которой могу выстирать себя и чистой отключиться от мира; там я существую как составляющая реальности, и все, что я вижу, окрашено моими мыслями и чувствами.

Я отбрасываю все, что знаю о себе, и ныряю в тихую пещеру в моей голове, где нет ни материального существования, ни боли.

Я в тенистой пещере, на мне нет черного кожаного плаща и белья со скрещенными костями, я не умею шутить. Я не люблю быть супергероем. Я не считаю Танцора классным, и я не девственница, потому что меня на самом деле вообще нет.

В этой пещере я никогда не рождалась. И не умру.

Все вещи тут очищены до самой сути.

Я ухожу в свою голову и становлюсь той другой собой, о которой никому не рассказываю.

Наблюдателем.

Она не может почувствовать голода в животе или затекших мышц от очень долгого пребывания в клетке. Она не Дэни. Она может пережить что угодно. Она ничего не чувствует. Видит именно то, на что смотрит, и видит таким, как есть. У нее не разбивалось сердце всякий раз, когда уходила мама, и ни одну плату за выживание она не считает слишком высокой.

Я не позволяю себе часто ее искать, потому что однажды я тут застряла, и то, что она тогда сделала…

Я живу в ужасе от того, что однажды больше не смогу снова стать Дэни.

Но она а-фигительно умная штучка! И крутая. Она видит все. Смотреть, как она, очень сложно. Я от этого чувствую себя ненормальной. Она считает меня неженкой. Но никогда не отказывает мне, когда я прихожу.

Я открываю глаза и изучаю замерзшую сцену. А она как приемник. Информация поступает и выходит наружу. Она ее обрабатывает. Ни Эго, ни Ид. Она видит только задачу, а все задачи можно решить, любой код можно взломать, из любой тюрьмы можно сбежать. И ни одну цену успеха она не считает слишком высокой. Есть конечный результат, есть средства его достижения, и все средства оправданны.

Факты при отсутствии эмоций выглядят совершенно иначе.

Народ колотил по бочкам. Вскидывал руки в воздух. Кто-то хлопал. Они пытались согреться. Я подбираю и отбрасываю детали. Пока не добираюсь до чистой сути.

Их тела изогнуты и развернуты в движении, которое предполагает осознанность, пусть расслабленную, но это точно не инстинктивная напряженность мышц, как бывает при панике. Все, кто замерз с открытым ртом, похоже, издавали протяжный звук «И». У них полузакрыты глаза и напряжены связки на шее.

Я этого не видела, но она видит.

Ответ прямо здесь, перед нами. Он все время был у нас перед носом. Она считает его очевидным, а меня глупой. Я считаю, что она шизик и социопат.

Я получила ответ, но не могу ему радоваться, потому что она ничего не чувствует. Я закрываю глаза и пытаюсь отстраниться, но она мне не позволяет. Она хочет остаться. Она считает, что приспособлена лучше меня. Я пытаюсь уйти из пещеры, но она прячет все двери. Я визуализирую в пещере яркие прожектора, как на крыше «КСБ». Она их выключает.

Я открываю глаза, потому что не могу выносить темноту.

Риодан пристально в меня вглядывается.

— Дэни, — говорит он, — ты в порядке?

Он использует самый настоящий, явный вопросительный знак, интонацию в конце предложения меняя совсем как нормальный человек, просто офигеть! И эта простая штука пробивает мой кокон. Я удивляюсь тому, какие мелочи могут ее стряхнуть. Она ослабляет хватку, и я выскальзываю на свободу. Кажется, мое чувство юмора принадлежит больше Дэни, чем ей, и это чуть ли не самая большая разница между нами, потому что, когда Риодан влезает мне в голову без приглашения, вторая Дэни исчезает. Я успеваю подумать, что снова о ней забуду. Наверное, она заставляет меня о ней забывать до тех пор, пока я снова не окажусь на грани выживания.

А потом забываются и эти мысли.

Я опять проигрываю в голове найденные сцены, ищу — и нахожу — ту единственную общую черту, которая так долго от меня ускользала. Она была прямо у меня под носом, я просто не могла избавиться от своей предвзятости. Я видела то, что ожидала увидеть, принимала ожидаемое за действительное.

— Пресвятые замерзшие частоты, Танцор, — тихо говорю я. — Оно же пьет звуковые коктейли.

— Что?

Никто из них не кричал. Все те ребята, которые казались мне вопящими от страха и ужаса, перед смертью пели.

Музыка, звучащая из-под земли, меняется. Хэви-метал доносится из Честерса, вибрации наращивают скорость и частоту. Я чувствую, как бледнею.

Если я права…

А я права.

Там, под нами, в Честерсе, тысячи людей, и пусть меня не особо радует их выбор и стиль жизни, человечеству сейчас необходимы все оставшиеся в живых.

— Нужно все это выключить! — говорю я. — Нам нужно немедленно все это выключить! Чуваки, мы должны закрыть Честерс!

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ

«Погода снаружи ужасная»[51]

За окном моей спальни лениво кружатся крупные снежинки. В отличие от меня, им неведома спешка. Снег за стенами аббатства подчиняется простейшей директиве: падать без перерыва. Снегопад начался через два дня после того, как Шон ушел на работу, и не прекращается уже двадцать третий день.

И на сердце у меня скапливается тяжесть, как снег, укладывающийся в опасные сугробы. Несмотря на все наши усилия, зима с каждым днем захватывает все больше нашего мира. Наши «войска» отступили в окопы, которые мы вырыли в ледяных наносах, высотой уже достающих до пояса. Я не знаю, как передвигаться на этой новой земле. Я боюсь, что снежные гоблины, о которых мне рассказывала няня, прячутся в этих сугробах и поджидают одиноких путников, чтобы схватить их и уволочь в непроглядную злую метель.

Шон пятнадцать дней не мог добраться до аббатства, а я не могла выйти. Мы рискнули отправиться в пригород с топорами и пилами, чтобы добыть заледеневшие обломки упавших деревьев для топки каминов. У нас закончился весь бензин, генераторы остались молчаливым напоминанием о более благополучных временах. У нас осталось мало свечей, и нет материалов для изготовления новых. Если бы не батарейки, на поиск и сбор которых Дэни, как одержимая, тратила неделю за неделей, чтобы хватило на месяцы защиты от Теней, мы могли бы уже погибнуть. Мы не сумели бы защититься от бесформенных призраков, способных просочиться в нашу обитель, хотя с той ночи, когда Круус был пленен в подземном склепе, мы не видели ни одной Тени. Некоторые считают, что Король Невидимых забрал их с собой, уходя. Пустые надежды.

Ночью мы собираемся в общих комнатах, чтобы экономить запасы. Невозможно предсказать, когда закончится снегопад. Небо над головой всегда темно — либо от ночи, либо от тяжких снеговых туч. Если вскоре не убрать вес снега с крыши нашей часовни, мы потеряем не только крышу, но и внутренние опоры. Лед сокрушит наш алтарь, и сугробы покроют наши молитвенные скамьи. Ранним утром стропила стонали в унисон с моей печальной молитвой: Господь, даруй мне спокойствие, мудрость, силу, храбрость и стойкость.

Но не только снег грозит нашему аббатству. О нет.

И не холод.

В моем крыле аббатства плюс восемнадцать, притом что не горит ни один камин.

В моих комнатах около двадцати пяти — слишком жарко для тех, кто рожден и вырос на Изумрудном Острове. Я вытираю пот со лба, убираю прядки за уши. Расстегиваю блузку у ворота, чтобы промокнуть кожу.

За окном над аббатством четкими линиями врезается в небо фасетчатый портал с куском огненного мира — острые грани сияют ярче алмазов под заблудившимся лучом солнца. Между ним и внешней стеной моей спальни снега нет.

В этом узком промежутке растет трава.

Трава, ради всех святых, зеленая, как клевер святого Патрика! Ярко-зеленая, как трилистник, который символизирует миссию и единство нашего ордена, призванного Смотреть, Служить и Защищать.

На лугу, который тянется к стене моей спальни, распустились цветы всех оттенков: от ежевичного до лилового, от вишнево-красного до темно-пурпурного. Цветочные головки кивают, раскачиваются, обманчиво нежно танцуют на ветру, который противоречив, как моя душа: то теплый, то убийственно холодный.

Если я раскрою окно, запах цветов опьянит меня. Их аромат такой пряный, он шепчет мне о персидских коврах и далеких землях, где курят кальяны за завтраком, где султаны заводят гаремы и жизнь течет лениво, страстно и… кратко.

Но приятно, сказал бы Круус.

Я вытираю пот с ладоней и разглаживаю чертеж на столе Ровены. Я должна знать и не хочу знать то, что, как я уже давно подозреваю, является правдой.

Сам МФП привязан к участку земли, выжженному уже до керамической, гладкой глянцевой черноты, и, если к нему приблизиться, можно ощутить жар. Скованный огненный мир.

Итак, между МФП и нашим аббатством, несмотря на глубокий снег вокруг, растет густая трава, на которую Круус укладывает меня на спину во сне, и цветут хрупкие цветы — на ложе из них он заставляет меня чувствовать то, за что на рассвете я себя презираю.

Я не сильна в географии. Но знаю, что солнце встает на востоке. И определяю запад по закату.

Ровена оберегала множество секретов, нанизывала их ключами на браслет силы, который до самой смерти не снимала с запястья, удерживая над нашими головами. Четыре ночи назад я обнаружила в ее спальне тайник, когда, отчаянно сопротивляясь очередному мучительному сну, решила исследовать каждый дюйм апартаментов Грандмистрисс. Я искала малейшие намеки на фальшивые стенные панели или поднимающиеся половицы. Под фальшивым дном древнего гардероба я нашла карты, наброски и планы, многие из которых поставили меня в тупик: я не могла представить, что привлекло ее интерес.

Но там же я нашла и чертежи аббатства — на свитках и в больших переплетенных томах. Все планы верхнего и нижнего миров. Там имелся план подземной комнаты, где раньше была похоронена Синсар Дабх, и прилегающих к ней переходов. Поверх чертежа я разглаживаю прозрачный набросок моего крыла.

Совмещаю края и прижимаю язык к небу в молчаливом протесте, как научилась делать еще в детстве, чтобы сдержать слезы от очередного удара невыносимых эмоций.

Комната Крууса — под моей спальней!

Что рождает вопрос: фальшивое лето, в котором растет трава и цветут цветы, пришло к нам от соседства с огненным миром или же с принцем внизу?

Я решаю, что вполне могу терпеть Риодана, по крайней мере сегодня, потому что, когда я говорю, что Честерс нужно закрыть, чувак не задает мне ни единого вопроса!

Он обходит ледяные скульптуры по периметру и направляется прямо к металлической двери в земле. Лед заканчивается футах в пятнадцати от нее, чему я искренне рада, потому что до черного хода, о котором я не должна была знать, отсюда довольно далеко. И нужно много петлять по подземельям. А раз Риодан теперь понял, что я о нем знаю, он наверняка закроет тот вход и заставит своих людей сделать новый. Но я и новый найду, конечно. Это для меня как игра. Оттого, что он хочет что-то спрятать, я только решительнее ищу это.

Я шагаю следом, радуясь, что он мне поверил. Джо и Кристиан явно не поверили. Они шагают за мной и засыпают нас вопросами, на которые Танцор тоже не отвечает, потому что пытается продумать все вероятности последствий того, что мы только что выяснили. Или, как я, одержим желанием выключить все шумящее — везде, куда дотянется.

Мне все еще не хватает некоторых фактов, но я не думаю, что их можно получить, поскольку все нужные мне места взорвались. Возможно, предположения — это все, с чем нам придется работать. Я знаю, что Король Белого Инея любит мороженое, но не знаю, с каким вкусом. И я чертовски уверена, что он у нас гурман. Иначе заморозил бы всех еще пару месяцев назад.

Я иду за Риоданом в его кабинет, где он обесточивает клуб. С каждым прикосновением к экрану жизнь еще одного сектора вырубается, и я еле сдерживаюсь, чтоб не затопать и не завопить, особенно когда темной и неподвижной становится зона Школьниц.

Свет становится тусклым. Музыка прекращается.

Люди — глупые бараны, которые еще несколько недель назад должны были вынуть головы из задниц и собраться вместе, чтобы спасать наш город — громко протестуют. Некоторые продолжают танцевать, словно ничего не случилось, будто они слышат музыку в своей голове.

Другие пожимают плечами и возвращаются к непристойностям, которыми занимались на танцплощадках, полураздетые, словно все вокруг хотят видеть их обгрызенные тараканами задницы!

— А я могу обратиться к посетителям всех зон сразу? — спрашиваю я. — У тебя тут есть общая система оповещения?

Он смотрит на меня с выражением «хм, хорошая попытка, как будто я когда-нибудь позволю тебе обратиться ко всем моим клиентам сразу».

Я хихикаю. Тут он прав. Я часами могу проповедовать этим ребятам.

— Тебе нужно объяснить, — говорю я. — Они должны понять, с чем столкнулись. Ты должен рассказать им о Короле Белого Инея, предупредить, что они не могут выходить отсюда и шуметь, иначе они погибнут. И ты должен сказать им, что ледяные места взрываются, чтобы те, кто уйдет, не наделали глупостей с замороженными ребятами наверху, иначе их разнесет шрапнелью! И не забудь сказать им, что даже здесь им нужно вести себя как можно тише, и…

Риодан нажимает кнопку на столе.

— Освещения и музыки не будет до дальнейших оповещений. — И отпускает кнопку.

— И все? — спрашиваю я. И почему он не выпускает «Листовку Риодана»? Сквозь стеклянный пол я вижу, как народ злобно бурлит. Многие напились, и развитие событий им не нравится. Они хотят хлеба и зрелищ. За этим они сюда и пришли. — Босс, ну что это была за фигня? Может, ты скажешь им, типа, не выходить? Иначе они умрут.

Он снова нажимает на кнопку.

— Не выходите, иначе умрете.

После этого наступает гнетущая тишина, словно эти ребята считают его богом. Люди и Феи прекращают свои занятия и рассаживаются. И после долгой паузы снова начинают говорить.

— Я думаю, тебе нужно закрыть двери, — говорит Джо. — Просто не выпускать их ради их же блага.

— Предпочитаю выпускать. Меньше шансов, что он явится сюда.

— Если ты хочешь моего совета, — говорю я, — тебе лучше обеспечить безопасность им.

— Я думал, тебе отвратительны люди, которые ходят в мой клуб.

— Но все равно они — люди.

Он снова нажимает на кнопку.

— Если вы выйдете отсюда, вас убьют. Если вы будете шуметь, вас выведут. Не злите меня.

И в Честерсе становится очень-очень тихо.

ЧАСТЬ 3

Ни колыбельных, чтобы уснули дети,

Ни гимнов, чтобы оплакать мертвых,

Ни блюза, чтоб облегчить нам боль,

Ни рок-н-ролла, чтобы жить.

Без музыки все мы стали бы

Социопатами или мертвецами.

Книга Дождя

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

«Звучание молчания»[52]

Я призываю моих ши-видящих собраться в часовне под скрипящими стропилами. Наше святилище в прошлом едва могло вместить половину ордена. Сейчас, между рядами величественных белых колонн, уцелевшие тонут в объемной тишине, где эхом отдается стон стропил и глухо звучат мои шаги, когда я иду по центральному проходу между рядами, направляясь к алтарю.

За мной следят усталые, отчаявшиеся глаза. Мои девочки заняли первые одиннадцать скамей храма. Призраки дорогих друзей расположились на остальных. У нас была трудная зима, которая закончилась было намеком на зарождающуюся весну.

А теперь этот бесконечный снег!

В церкви я чувствую себя сильнее.

Здесь божественное одолевает дьявола у двери. Огонь веры в моем сердце неугасим. Дважды Круус следовал за мной сюда, но этот священный пол остался незапятнанным. Он не смог войти. У алтаря стоят усыпальницы из полированной слоновой кости и золота, украшенные драгоценными камнями. Еще больше укрыто в нишах, где когда-то мерцали свечи, пока обстоятельства не вынудили нас забрать их для иных нужд. В этих урнах и ящиках покоятся неприкосновенные кости и обрывки одежды святых, которых канонизировал не Святой Престол, но более древняя церковь. Я не испытываю ни грана внутреннего конфликта от того, что они нашли покой рядом с более прославленными мощами. Кости — это кости, а хорошие люди — это хорошие люди. Я молю их всех приглядывать за нами в часы наших бед.

Я поднимаюсь на алтарную часть святилища и подхожу к кафедре. У нас нет электричества для микрофона, но он больше и не нужен, мой голос ясно донесется до немногих занятых рядов.

Нас осталось двести восемьдесят девять.

Я бы оплакала ушедших, останься у меня слезы, но все слезы я проливаю на рассвете, когда просыпаюсь, вымотанная, запятнанная семенем, которое принадлежит чужаку, и виной, которая принадлежит только мне. Семенем того, кто только что опустил пальцы в чашу со святой водой и теперь рисует крест на лбу, губах и сердце!

Он ворвался в мое святилище. Он насмехается над моими ритуалами.

Его пальцы не полыхают пламенем, его не поражает гнев Божий, не изгоняет в ад, где самое место Сатане. Я верила, что он не может войти в эту дверь. А он развлекался, обманывая меня, или теперь он набрал больше сил и может себя защитить?

Он подмигивает мне и шагает по центральному проходу. И у алтарной перегородки останавливается, расправляя крылья.

Темный ангел. Ангел с черными крыльями и душой.

В моей церкви.

В моей церкви!

Девочки шепчутся. Я понимаю, что прикипела взглядом к Круусу, прекрасному обнаженному Круусу, который стоит в центре моей церкви, раскинув крылья над проходом, вытянув их к небесам, и моя главная эмоция — паника. Я не могу позволить им понять, что вижу его, иначе Марджери займет мое место!

Я скольжу взглядом по рядам скамей и опускаю барьеры, чтобы узнать, в каком состоянии их сердца. Я месяцами заглушала их эмоции: они излучали столько злобы, гнева и страха перед будущим, что я не могла справиться с этим ежедневным наводнением.

В меня врезается мучительное желание. От стыда перехватывает дыхание. Я прижимаю к горлу дрожащие пальцы, словно пытаюсь ослабить невидимую петлю, пережавшую мне горло.

Я ясно, впервые за долгое время, осознаю правду.

Если я единственная, кто видит Крууса, я достойна смещения.

Если я не одна, если другие тоже его видят, а я так долго молчала — я заслуживаю проклятия.

Какой особенностью славится война?

Она разъединяет. Она проводит границы и делает врагами даже братьев и сестер, родителей и детей. Война разделяла мою семью с рождения. Возможно, он действительно оказывает мне особое внимание.

Как лучше всего разделять?

Кузен Шона, Роки, носил часы из золота с бриллиантами, на которых выгравировал свой девиз. Он поклялся, что, несмотря на отличия в вопросах образования, происхождения, богатства, вся его добыча одинаково поддастся простой стратегии: изолируй лоха[53].

Тишина — лучший изолятор.

Я сыграла ему на руку?

Он стоит, самодовольно уверенный во мне, убежденный в моем тайном молчаливом пособничестве. Как же доволен он был каждый раз, когда утром я оставалась одиноким айсбергом среди зимы, поглотившей наш мир!

Я поворачиваюсь к женщинам, которые мне вверены.

— Кто из вас видит Крууса, стоящего в проходе?

Риодан объявляет собрание в одной из комнат на втором этаже. Я никогда не наблюдала такой тишины в клубе. Народ сидит поодиночке и молчит. Свет тусклый, всю музыку выключили. С потолка и на уровне пола просачивается слабый свет. У него какие-то осветительные трубки за плинтусами и молдингами. Я всегда считала, что тут где-то спрятаны огромные генераторы, просто не могла почувствовать их вибрации из-за постоянной непрекращающейся музыки. Если это не генераторы, откуда же электричество?

— Чувак, я думала, что ты все выключаешь.

— Все выключено.

— А лампы тогда от чего работают?

— Основная часть Честерса работает на геотермальной энергии.

Я хлопаю себя по лбу основанием ладони. Ну конечно. У него все самые лучшие игрушки. Так почему бы ему не прокопаться к центру Земли и не подключиться к энергии планеты? Этот чувак живет же, типа, вечно.

Я, Джо, Танцор и Кристиан теперь зависаем в компании шестерых его людей. Каждый раз, когда в комнату входит не Иерихон Бэрронс, я вздыхаю от облегчения. Но в один из дней он и вправду сюда войдет. Это неизбежно. И в один из дней рядом с ним наверняка будет Мак. Круто. Большую часть жизни я живу под угрозой «одного из дней», по той или иной причине. Супергерои всегда так живут.

Риодан отправляет троих людей вниз — поддерживать в клубе порядок, и еще троих на улицу — искать источники звука и затыкать их. Джо смягчает его приказы словами:

— И приведите людей, которых найдете, сюда, в Честерс, чтобы мы сохранили им жизнь.

Я очень внимательно за ним наблюдаю, когда Джо добавляет свою часть к его приказу, словно имеет на это право. Словно она его девушка и вместе они — команда, которая собирается спасти мир или вроде того. Посмотрим, станут ли эти чуваки ее слушаться. Если вернутся с группой выживших оборванцев, меня это сильно впечатлит. Я не могу прочитать выражение его лица. По ходу, он полностью от меня закрылся.

Он не позволяет мне отлучиться и заняться новым выпуском «Дэни дейли». Я спорю, но Джо говорит умную вещь: все равно никто не выходит на улицу без крайней необходимости, так что время, которое уйдет на печать и расклейку, лучше потратить на то, чтобы ввести всех в курс дела и разработать план. Когда это она стала мисс Голос Разума? О, и Гламурной Девочкой! Когда она снимает пальто и развязывает шарф, грудь у нее не блестит, зато становится ясно, что на ней лифчик пуш-ап!

— Звуковые коктейли? Дэни, что происходит? — спрашивает Джо.

— Его притягивает музыка, — говорю я. — Сначала я думала, что его интересует пение, но это не так. Он гоняется за какой-то составляющей музыки. Звуковыми волнами. Частотами. Кто знает, может, даже за одной нотой. И звук необязательно должен идти от живого существа. Может быть, стерео, музыкальный инструмент, церковные колокола, радио в машине, даже Невидимый, который вопит на такой высокой ноте, что от нее трескается стекло.

— Как в Дублинском замке, когда он заморозил клетки, — говорит Кристиан. Он до сих пор молчал, но я чувствовала, что внутри он кипит от злости. И с трудом сохраняет спокойствие.

— Вот именно. А еще его может привлечь звук хрустальных чаш.

— Фитнесс-центр, — говорит Риодан.

— Именно. Или звук от стиральной доски, или стук по горшку, или опять-таки пение.

— Ребята с постирушками, — говорит Танцор.

— Странная проволочная конструкция на голове у того чувака была не медицинским воротником для сломанной шеи. Это было крепление для губной гармошки, — говорю я. — Эта маленькая семья со своим примитивным выступлением умудрилась добиться именно того звука, который привлекает Короля Белого Инея.

— И группа в моем клубе наверняка издавала такой же.

— Но почему он не заморозил весь клуб? — спрашивает Кристиан.

— Я думаю, его выманивает определенный звук. Вот как мне нравятся хлопья «Лайф» и не нравятся «Чекс». И те и другие маленькие, квадратные и хрустящие, но для моих вкусовых сосочков они абсолютно разные. Все то аудиооборудование у тебя на складе наверняка было включено и работало. А в церкви, где я чуть не умерла, люди пели и играли на органе. В подвальных пабах выступала живая группа или проигрывалось стерео.

— Неравнодушные тоже пели и играли на органе, — говорит Танцор.

— И как же нам выяснить, какой шум ему нравится? — спрашивает Джо. — Все сцены ведь уже взорвались?

— Не думаю, что нам это нужно, — говорит Танцор. — Нам достаточно где-то обосноваться и устроить трансляцию огромного количества звуков. И ждать, когда он появится.

— Отличная идея, парень, — говорит Кристиан. — Чтоб нас всех на хрен заморозили!

— Необязательно, — говорит Риодан.

— Что ты имеешь в виду? Ты что-то придумал? — У Джо щенячье выражение глаз и вообще такое лицо, словно она считает его самым умным из всех, кого знает. Да чтоб меня! Самый умный из всех, кого она знает, это Танцор, а на втором месте я.

Когда он нам объясняет, я качаю головой.

— Не сработает, — говорю я.

— Вообще-то, Мега, — говорит Танцор, — может сработать.

— Ни фига. Слишком много предположений.

— Я считаю, что стоит попробовать, — настаивает Танцор.

— Ты его защищаешь? — спрашиваю я.

— Только идею, Мега.

— Ты уверен, что потянешь это? — спрашиваю я у Риодана. — Знаешь, сколько всего может пойти не так?

Риодан выразительно на меня смотрит.

Джо бледнеет.

— Вы с ума сошли. Ты хочешь выпустить одного монстра, чтобы уничтожить другого.

— Мир превращается в лед, — отвечает ей Риодан. — Если это продолжится, Король Белого Инея закончит то, что начал Круус, — уничтожит наш мир. Иногда приходится затыкать пробоину чем угодно, а о ремонте лодки волноваться потом. При выборе «сегодня тонуть или завтра» я выбираю завтра.

Мы с ним часто думаем одинаково. Но я ему этого никогда не скажу.

А мне он говорит:

— Ты с пацаном достанешь все необходимое. Я хочу, чтобы к полуночи мы были готовы.

Меня опаляет алая ярость Марджери.

Она вскакивает на ноги, чтобы потребовать моей немедленной отставки с поста Грандмистрисс, но, прежде чем она успевает начать обвинять меня и требовать себе того, чего так жаждет, головы опускаются, а руки одна за другой поднимаются в воздух. Белые флаги поражения вздымаются до тех пор, пока все женщины, кроме одной, не поднимают руки над головой. Моя кузина занимает свое место на скамье, кладет руки на колени и сжимает кулаки так, что белеют костяшки.

Я настраиваю узкий канал восприятия. Ее ярость бездонна и направлена полностью на меня. Она считала себя единственной. Она осуждает меня за распутные действия нашего врага. Она глупа по неисчислимому количеству причин. В случаях неверности, если налево уходит мужчина, вина лежит не на женщине, с которой он спит. Достойное сердце устоит перед искусом, несмотря на влечение. Но мое сердце оказалось недостойным.

Я отвлекаюсь от нее и смотрю на моих девочек с сожалением и решимостью.

Своим молчанием я подвела подопечных. Я не только себя изолировала. Я отрезала друг от друга их.

— Кто-нибудь из вас сказал об этом кому-то еще?

Я не слышу ответов, и они мне не нужны. По их лицам я вижу, что никто ни слова не проронил. Мы стали группой близких, но обособленных островков, мы ели, работали, жили бок о бок, но были полностью отрезаны друг от друга. Больше месяца каждая из нас сгорала от стыда в адской битве и, вместо того чтобы разделить с близкими свою непосильную ношу, страдала в одиночестве.

— Мы позволили ему разъединить нас, — говорю я. — Так, как он и хотел. Но этому конец. Мы не позволили себя обмануть и теперь объединились против него.

Огромные крылья Крууса шуршат перьями. О да, наш враг с каждым новым днем набирает силу!

И вновь я думаю, чье присутствие, Крууса или портала, заставляет расти траву. Если это МФП, то может ли его присутствие над клеткой Крууса ослабить ледяные прутья решетки? С тех пор как мы с Шоном последний раз занимались любовью, я не позволяла себе спускаться вниз. Без якоря своей второй половинки я ни за что не рискну.

А что, если наш умный принц придумал способ призвать фрагмент огненного мира, чтобы тот выпустил его на свободу? И если я решусь на долгий спуск в недра нашего аббатства, что я там обнаружу?

Темноту, мох и кости?

Отсутствие одного прута в клетке?

— Мы должны покинуть аббатство?! — восклицает Старая Нана. — Это единственный способ спастись?

— Это наш дом! Мы не можем уйти! — протестует Джози.

— Куда нам идти? И как? На собачьих упряжках? — возмущается Марджери.

— Собак не осталось. Их всех съели Тени, — отвечает Лорена.

— Это была шутка. Смысл в том, что мы не можем уйти, — говорит Марджери. — Ни при каких обстоятельствах. Это наш дом. И я никому не позволю нас выгнать!

Я снова концентрирую на ней внимание. Она страстно желает, чтобы все мы исчезли, неважно куда и неважно как, только бы заполучить его себе. Непостоянство его страсти ничуть ее не убедило.

Я вытираю пот с шеи, с бровей. Температура в церкви поднимается. Я чувствую аромат цветов, пряный и сладкий.

Крууса я убрать не могу. Но я могу сделать что-то с этим МФП. И сделаю.

Я должна найти способ связаться с Риоданом и его людьми. Он уже отнял моего Шона. Что еще он может у меня отобрать?

Мы передвинем огненный мир, отправим его туда, откуда он взялся, и я получу свой ответ, если трава увянет. Огненный мир или принц Невидимых — который из них перегревает наш дом? Смеялись ли Мойры, сплетая гобелен наших судеб и заранее зная, что наш злейший враг будет заморожен в подвале нашего дома, а над ним вскоре очутится мощнейший обогреватель?

Я не верю, что на объекты мира Фейри можно воздействовать только в одном направлении.

Если их можно привязать, их наверняка можно и отбуксировать.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

«Сжигая дом дотла»[54]

Наш массовый выезд из Дублина очень мрачен.

Выбраться из города оказалось нелегко. Нам приходится собирать маленькую армию, чтобы пробиться.

До отъезда мы устанавливаем звуковые приманки на северной, южной и западной окраине города, в заброшенных районах, где никто больше не обитает. Танцор подключает их и настраивает на прием центрального радиоисточника. Даже Риодан впечатлен, отчего я жутко горжусь тем, что Танцор мой лучший друг! Надеюсь, этого хватит, чтобы отвлечь Короля Белого Инея от шума, который нам приходится производить, чтобы вырваться из заснеженной тюрьмы, в которую превратился Дублин.

Я делаю быстрый пит-стоп у таверны «Бык и Петух», чтобы забрать со стены штуку, которую прямо-таки отчаянно хочу заполучить после рассказа Танцора. Это единственное место, где я точно видела кнут, украшающий стену рядом с гигантскими бычьими рогами. Не сомневаюсь, что эта штука как-то мне пригодится. А даже если и нет — я не могу упустить шанс разогнать что-либо быстрее скорости звука. Ух, какие у меня будут сверхзвуковые хлопки!

Моторы ревут, грузовики прокладывают путь для «Хамви» и автобусов, чтобы те могли пробраться между заносами из снега и твердого как камень льда. Улицы уже непроходимы, а снег все еще падает, налипая на ветровые стекла. Чуваки перед нами ведут снегоочистители и грузовики, которые посыпают дорогу солью. Понятия не имею, откуда они все это взяли. У нас не бывает таких снегопадов. Зная Риодана, можно предположить, что все это он собрал на каком-нибудь складе, готовясь к любому повороту событий, даже к тому, который кажется невозможным.

Должна признаться, мне это в нем нравится. Раньше мне казалось, что только я всегда чувствую наступление сложных времен и стараюсь подкопить шансы в свою пользу. Приятно знать, что еще кто-то готовится.

Он прав. Дыру нужно заткнуть, потому что лодка уже тонет. Кажется, еще несколько дней — и из города было бы не выбраться. Нас заморозило бы внутри. Мне не нравится план, который мы собираемся реализовать, но мы должны это сделать. Иногда справиться с прорвавшимся адом можно только выпустив еще больше жути.

Пока еще не поздно.

Когда мы доберемся до аббатства и расскажем Кэт, что собираемся сделать, она на стенку полезет.

Ночь приносит в небо над нашим домом фиолетовое северное сияние. Красно-лиловое и гиацинтовое пламя мерцает над снегом, покрытым сияющей коркой льда, как на волнах алебастрового океана.

Мы собираемся у окон общей залы и смотрим на танец фиолетовых паров. Я с ужасом понимаю, сколько времени за прошедший месяц провела, не выходя из своей комнаты, чтобы не выдать визитов Крууса. Я не видела, что происходит со всеми нами, а ведь мы стремились к одиночеству по одной и той же причине. Наше аббатство стало тихим, как дом с привидениями, и одиноким, а я, его лидер, не видела этого и не знала. Я никогда больше не позволю себе забыть, что изоляция — это кратчайший путь к поражению.

Сегодня наш нежеланный гость отсутствует, что подозрительно. Впервые за много недель он не преследует меня на каждом шагу. Он знает, что мы рассержены и что его появление обозлит нас еще больше. Марджери тоже не видно. С осой в нашем улье я разберусь утром. Либо мы согласуем наши действия, либо она уйдет.

Сегодня мы вскрыли драгоценный запас кукурузы, которую запечатали в банки в конце прошлого лета, и приготовили попкорн на масле. Этим вечером мы устроили праздник, собрались у огня и согрелись остатками горячего сидра с корицей и гвоздикой. Единение, тепло, добрые ароматы в воздухе, общее чувство благодарности и надежды — все это вновь объединило нас в одну семью, которой мы были всегда и которую заново научились ценить. Теперь, когда мы все знаем, что Круус играл в соблазнение с каждой из нас, чувство вины больше нас не разделяет.

Услышав приближающийся шум моторов, я чувствую тревогу за безопасность моих девочек и велю им удалиться в кафетерий, пока я сама не проверю главный вход. Трое из них, которые раньше входили в Хэвен — круг доверенных Ровены, отказываются уходить, и к ним присоединяются еще трое во главе со Старой Наной, глаза которой светятся мудростью в гнездышках из морщин. Они придают мне мужества. И я начинаю понимать, как создается внутренний круг избранных.

Мы, семеро, кутаемся в плащи и шарфы, надеваем варежки и выходим в снежную ночь. Лавандовые отблески скользят по сумеречному пейзажу, придавая ему нереальную, призрачную атмосферу. Мы смотрим, как тягачи с огромными лезвиями пробивают путь по занесенной дороге, а за ними следуют четыре «Хамви» и два автобуса.

Когда с водительского сиденья одного из грузовиков показывается Риодан, долю секунды я не могу оправиться от потрясения и думаю: какая восхитительная удача, я же могу попросить его убрать МФП!

Затем здравый смысл возвращается, и мое сердце леденеет.

Да, я хотела его увидеть. Но для того чтобы эти люди приехали сюда ночью, пробиваясь сквозь горы льда до самого нашего дома, должна быть очень веская причина: мы должны обладать тем, что он хочет заполучить.

Очень хочет.

Поэтому я встречаю его напряженным взглядом. Отсутствие видимых раздвоенных копыт, хвоста и рогов не скроет в нем дьявола у моей двери. Он скользит, уверенно и плавно, сквозь снегопад. Красивый мужчина, но, в отличие от моего Шона, создает впечатление животной грации, чего-то нечеловеческого. И, вдобавок, он словно отсутствует здесь! Там, где я вижу его, я никого не чувствую. Это шокирует. Эта чувственность в том, кто является антитезисом всех чувств. Мне не нравится признавать, но для меня это такое облегчение! Я ничего от него не ощущаю. Я никогда не встречала кого-то, кто позволил бы мне такую блаженную эмоциональную тишину.

Он берет меня за руки в приветствии и наклоняется поцеловать в щеку. Я отворачиваю голову и шепчу ему в ухо:

— Ты этого не получишь. За чем бы ты ни пришел, ты это не заберешь. Ответ «нет».

Его дыхание касается теплом моего уха.

— Я пришел за тем, от чего ты рада будешь избавиться.

И я думаю, всегда ли он отвечает в той же манере, в которой к нему обратились. Дьявол — мастер ассимиляции. Так он и добивается желаемого: поначалу он кажется другом.

— Снова «нет». — Возможно, я и отдам ему то, что он хочет, за передвижение МФП. Но лучше отказывать с самого начала.

Он скользит ладонями по моим рукам до локтей, слегка обнимает их и привлекает меня ближе.

— Можем поторговаться.

Он так хорошо читает мысли или просто распознает выражения?

— Верни мне Шона, — шепчу я. Щетина на его щеке царапает мне кожу.

— Твой любимый был волен уйти уже несколько недель назад, — шепчет он мне в ухо.

Я пытаюсь скрыть резкую дрожь и погасить возглас протеста. Я не знаю, правду ли он говорит. Слишком горько и болезненно. Это ложь.

— Это не ложь. — Он роняет руки, отпуская мои, и делает шаг назад. Там, где он ко мне прикасался, я чувствую холод.

Я вижу Дэни, выходящую из автобуса. Тучи, окутавшие мое сердце, слегка расступаются, и внезапно я чувствую душевный подъем. Ее рыжие волосы солнечным нимбом обрамляют сияющее, тонкое, вечно покрытое синяками лицо. Ее приветственная улыбка заражает. Как же я по ней скучала!

Я раскрываю объятия, хоть и знаю, что она никогда в них не бросится, как бы мне ни хотелось. Я знаю, что, если обнять ребенка против его воли, объятия будут словно крадеными. Под ее дерзостью и синяками сияет чистое золото. В ней столько света, сколько я ни в ком никогда не видела. Поэтому я с ней одновременно и строже, и мягче, чем с остальными. Да, она препирается, ворчит и раздражается, как любой подросток, но в ней нет ни грамма зла, будто у нее нет причин его излучать. Хотя на самом деле причин полно, излучает она только радость и счастье оттого, что жива. Я понимаю, что Риодан внимательно наблюдает за мной, пока я на нее смотрю.

— Зачем вы приехали? — Я требую ответа.

Дэни скользит ко мне по льду, останавливается и на одном дыхании выпаливает:

— Привет, Кэт, как дела? Давно не виделись, а? У вас тут все в порядке? Еды и запасов хватает? Прости, что я давно вас не проверяла, но я застряла в Фейри. Чувиха! Ни за что не поверишь, что у нас здесь происходит! Бррр, ну и холодно тут! О, кстати, кажется, мы знаем, как остановить Невидимого, который превращает наш мир в арктическую зону! Слушай, я замерзаю, может, ты нас впустишь?

* * *

Мы снова собираемся в общей зале и смотрим в окно на самое невероятное сборище, которое готовится нас уничтожить.

Я вижу это именно так, а не иначе. Они ошибаются. Это не сработает. Это слишком опасно.

Пятеро мужчин, которых не существует, один жестокий, необыкновенно мощный, одержимый сексом принц Невидимых, который считает, что влюблен в Дэни, невероятно сияющая и счастливая Джо и молодой парнишка в очках, для которого Дэни — солнце, луна и звезды. Этот паренек напоминает мне Шона, но он скрывает какие-то секреты, так глубоко во тьме, что мой дар не может до них дотянуться. Вся эта компания дружно выгружает из автобусов оборудование и несет его по завалам снега и льда к выбранному месту.

Когда Дэни пересказывала мне их план поимки Короля Белого Инея с помощью МФП, Риодан молчал, и не без причины. Он предвидел мои возражения и знал, что все они ничего не значат ни для него, ни для остальных. В тот момент, когда я должна была дать свое разрешение добровольно или, что более вероятно, под давлением, он сообщил мне, что, если я не соглашусь с ними сотрудничать, он уничтожит аббатство и вернется к своему плану.

— Ты уничтожишь его в любом случае, — сказала я.

— А вот и нет. Это сработает, Кэт! — воскликнула Дэни.

— Ты не можешь этого знать. Ты даже не знаешь, можно ли убить Короля Ледяного Инея.

Взгляд Риодана выдавал, что шансы на успех он оценивает примерно так же, как я. Но он сказал только:

— Как думаешь, сколько ты и твоя паства проживете, если снег продолжится.

У него жутко раздражающая манера никогда не задавать вопрос как вопрос.

Они собираются выпустить монстра.

Я спросила:

— Предположим, что это сработает и Король Белого Инея будет уничтожен. Как вы собираетесь снова привязать МФП?

Даже Дэни хватает совести отвести взгляд.

Я не могу прочитать Риодана. И никогда не смогу. Но остальных прочитать можно.

Глубоко в душе никто из них не верит, что им удастся снова это сделать.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

«Хрустальный мир и зимние цветы разбили мой день на замороженные часы»[55]

Я никогда не была на хеви-метал концерте, хотя видела их по телевизору. А Танцор бывал на самых разных шоу. У детства в клетке есть серьезные недостатки. К тому времени как я выбралась, накопился такой список вещей, которыми я хотела заняться, что добраться до всех я просто не успела. Теперь все хорошие группы погибли, и сегодня у меня будет приключение, максимально похожее на рок-концерт. Фиолетовое сияние в небе отлично подходит для концерта — типа, собственное лазерное шоу! Я видела такие по телеку — они просто отпад.

Обалдеть, сколько динамиков, кабелей и всего такого прочего мы с Танцором смогли найти. Нас, похоже, даже немного занесло. Но музыкальный магазин, в который мы вломились, был совершенно не тронут, там нашлась куча всякого оборудования, и окна были не разбиты, и в кассе оказалось полно наличных. Мне кажется, что во время войны никто не думает о том, чтобы украсть стерео. В конце концов, мы набили оба автобуса доверху, решив, что чем громче, тем лучше.

Мы устанавливаем сцену поближе к аббатству, между стеной и МФП.

Жутковато работать так близко к нему, зная, что, если кто-то толкнет тебя в портал, ты тут же умрешь. Мурашки бегают по мне стадами, но я занята подключением динамиков, а Танцор пытается заставить все это работать. Длинный, широкий выгоревший темный хвост за МФП постоянно напоминает, что он сожжет меня дотла, если я только прикоснусь к нему. И хотя он не излучает настоящего жара, снега на сожженной земле нет, словно там, где он прошел, земля стала несовместимой с холодом.

Фасетчатая воронка выше нашего аббатства, и у основания имеет футов сорок — более чем достаточно, чтоб проглотить одного Короля Белого Инея. Земля под воронкой запеклась гладкой блестящей глазурью. Вокруг носа воронки светится лента сияющих чар, надежно привязанная к черной петле на черной же коробке с выгравированными символами. Коробка стоит в двадцати футах от портала. Я обхожу МФП по дуге, подозрительно разглядываю коробочку и думаю: каким же, блин, образом эта мелочь размером с кубик Рубика удерживает на месте такой здоровый МФП? В ней же весу, наверное, только полфунта. Я аккуратно ее пинаю, чтобы проверить, как далеко она отлетит, и чуть не ломаю себе палец! Не могу удержаться и не попытаться ее поднять.

И даже с места сдвинуть не могу!

— Что? У тебя есть какой-то суперплотный металл, о котором я ничего не слышала? — мрачно говорю я, но если он меня и слышит, то не отвечает. Ну почему у Риодана всегда самые классные штуки? Откуда он все это достает?

Я оглядываюсь на воронку. Она жутковато красивая, вся из хрустальных плоскостей и граней, на которых играют фиолетовые оттенки северного сияния. Я мысленно прошу мироздание: пусть это сработает. Нам всем в последнее время пришлось очень туго. Пусть хоть сегодня не будет гадких случайностей.

Кэт снова здесь, наблюдает за нами. Риодан сказал ей, что, как только мы начнем, нужно вывести ши-видящих наружу, под снегопад. И ух как она взбесилась! Она решила, будто его слова значат, что аббатство уже списано как вполне приемлемая потеря, но я его знаю. Он не это имел в виду. Он просто учитывает такую вероятность, зная, что в разгар кризиса пытаться переместить куда-либо почти три сотни женщин будет кошмаром. Я пыталась заставить их двигаться во времена мира и спокойствия, и везло мне так, будто я перевернутой подковой разбила зеркало у лестницы, под которой только что пробежала черная кошка. Ши-видящие, как овцы, по природе своей легко сбиваются в стадо, но только до тех пор, пока ты сам не захочешь их куда-то согнать. В этом случае они только трясут пушистыми задницами и ломают ноги.

Но мы уже почти собираемся начать, и я думаю, что они сейчас внутри одеваются. Я не дрожу от холода только потому, что стоп-кадрирую с оборудованием по сугробам. А еще я помню, что если пролечу мысленную метку стоп-кадра, то закончу свои славные дни горсткой пепла, — эта мысль тоже греет. Люди Риодана разжигают костры, и немногие оставшиеся ши-видящие потихоньку выбредают на поле и собираются у огня.

Я смотрю на Кэт. Она спешит ко мне, сдувая волосы с лица, и кажется такой тоненькой, как соломинка, которую слишком просто сломать. Я волнуюсь за Кэт. Я знаю, что она не хотела управлять аббатством, но остальные настояли. От Кэт исходит что-то мирное и сильное, от этого успокаиваешься, даже когда не нужно. Она говорит, что вера — это скала, и пока твердо стоишь на ней, ты не пошатнешься.

— Дэни.

— Привет, Кэт.

— Это место слишком близко к аббатству. Расставьте все поближе к МФП.

— Нельзя. Если МФП будет слишком близко к динамикам, то Король Белого Инея, когда появится, может заморозить воронку до того, как мы перережем привязь и используем ее.

— А если не поставить их ближе, Король Белого Инея может появиться, заморозить их и исчезнуть до того, как воронка к нему подберется.

Я ничего не говорю. Я уже обдумала все, когда мы с Танцором просчитывали ситуацию.

— Ты правда думаешь, что у этой затеи есть шансы сработать?

Я подключаю две колонки к генератору и вставляю штекеры.

— У которой части плана?

— У любой.

— Ну, я вполне уверена, что у нас получится его сюда выманить. Я не знаю, за каким конкретно звуком он охотится, но мы скоро выясним. К тому времени, как Танцор тут все закончит, у нас децибелы будут покруче, чем на рок-концерте. Мы вырубили все в городе и окрестностях, Танцор отключил сигнал, идущий к нашим обманкам, как только мы сюда добрались. Если Король Белого Инея правда охотится за звуком, — а в этом я не ошибаюсь, — он оголодает. А мы оставили для него только один источник еды. Я оцениваю вероятность в девяносто девять процентов.

— А шансы его уничтожить?

Я прикидываю. Всю дорогу над этим размышляла.

— Я слышала, что МФП испепелял все на своем пути, даже валуны и бетонные здания, да?

Она кивает.

— Если МФП — это часть Фейри, то мы тут не пытаемся уничтожить чудовище Фей человеческим огнем. Мы пытаемся сжечь его в огне его собственного мира. И я думаю, это значительно повышает наши шансы.

— Но кто сказал, что пламя победит этот лед? Ты сама говорила, что сам он не ледяной. Что, если он сделан из вещества, на которое не влияет огонь? Что, если ты призовешь сюда Короля Белого Инея, а он заморозит МФП?

Я пыталась не думать о такой возможности.

— Тогда все мы будем по уши в дерьме и, наверное, умрем, Кэт.

Она выразительно на меня смотрит.

Я сверкаю хулиганской улыбкой.

— Но по крайней мере мы избавимся от МФП!

Она не отрываясь смотрит на меня.

Я развожу руки ладонями вверх.

— Ну что ты хочешь от меня услышать? Я не собираюсь тебе врать. Ты как Кристиан. Все равно поймешь.

— Ты же понимаешь, что для этого требуется безупречный расчет времени. Вам нужно заманить его в точное место, обрезать привязь МФП и надеяться, что Ледяной Монстр попадет в воронку за те несколько секунд, что он проводит в нашем измерении. И тот, кто будет обрезать привязь, может замерзнуть.

— Подруга, нам нужна всего пара секунд! Большинство из нас стоп-кадрирует, а Кристиан умеет телепортироваться. Мы офигенно быстрые! И устроились практически у самого МФП. Как только появится Король Белого Инея, мы обрежем привязь, и портал поглотит и Ледяного Монстра, и звуковую сцену.

Она оценивает взглядом пятнадцать ярдов между динамиками и внешней стеной, за которой раньше были комнаты Ровены, а теперь ее.

— И аббатство тоже.

— Мы привяжем его до того, как это случится!

— Опять же, для этого потребуется идеальный расчет времени.

— Опять же, подруга, мы все стоп-кадрируем. А еще я слышала, что МФП не такой уж быстрый. Риодан говорит, что, если у нас будет тридцать секунд в запасе и портал поглотит монстра до того, как пойдет к аббатству, волноваться не о чем.

— А если он дойдет до аббатства?

— Не дойдет.

— А если? — продолжает она.

— Слушай, у нас будет почти минута до того, как он врежется в стену аббатства. И мы не позволим ему это сделать. — Я не хочу передавать ей слова Риодана: если портал войдет в аббатство, он не сможет снова наложить заклятие, пока МФП не выйдет с противоположной стороны. Что-то там, в заклинании, работает, только если окружить нужный объект со всех четырех сторон.

— Одна минута, — тихо говорит Кэт. — Ты понимаешь, что, если он войдет в аббатство, мы потеряем все, что наш орден собирал здесь тысячелетиями? Все наши книги, все реликвии, нашу историю, наш дом. Ты видишь траву и цветы у стены? Ты понимаешь, что если МФП ворвется в аббатство, он может расплавить клетку Крууса и выпустить его на свободу? Синсар Дабх снова вырвется в мир, на этот раз в теле принца Невидимых!

— Слушай, Кэт, я не говорю, что у нас идеальный план. Но если у тебя нет идей получше, прекрати мешать и позволь нам закончить дело. — Я оглядываюсь на снегопад, на деревья под коркой льда, на замерзшие кучи сугробов. — Как по-твоему, сколько мы сможем прожить при такой зиме?

Она вздыхает и говорит:

— Это единственная причина, по которой я вас не остановила.

— Ты нас не остановила, потому что не можешь! — с жаром говорю я. — Ты всего лишь один человек, а мы все супергерои!

— Я не позволю ему отнять мое аббатство, Дэни. Я не позволю украсть у этих женщин их единственный настоящий дом. Я, как и ты, готова рисковать ради того, во что верю.

Я смотрю ей вслед, когда она уходит, и думаю, что она начинает меня слегка беспокоить.

Наш концерт начинается почти в восемь. Мы разложили на снегу фанерные листы, чтобы оборудование не проваливалось, и сделали неподалеку еще одну платформу, для генераторов, к которым все подключили. Третью платформу мы установили для звукового излучателя. Ее мы устроили на достаточном расстоянии, чтобы не замерзнуть, когда он появится. Развели несколько костров и сложили рядом дрова. Мои волосы и одежда пахнут свежим воздухом и древесным дымом, и на секунду мне кажется, что я на семейном отдыхе или вроде того. Тут столько народу, из них шестеро достаточно быстро движутся, а я до сих пор не поиграла с ними в снежки.

Я, Риодан, Кристиан и Джо собрались на платформе, готовые рвануть вперед и перерезать привязь, как только он появится.

— Джо не должна тут быть, — говорю я. — Она стоп-кадрировать не умеет.

— Я не уйду, — заявляет Джо.

— Заставь ее уйти, — говорю я Риодану. — Ты же не хочешь отвечать за ее смерть.

— Риодан не допустит, чтобы со мной что-то случилось, — возражает она.

Я закатываю глаза.

— Чувак, — говорю я Риодану. — Убери ее отсюда.

— Она свободная женщина, — говорит он. — И сама принимает решения.

Джо сияет.

Меня тошнит.

— Отлично. Это на твоей совести. — Ну и к черту все. Теперь мне придется не только волноваться за все остальное, но и присматривать за Джо.

Кэт, ши-видящие и несколько чуваков Риодана собрались у противоположного конца аббатства, у озера, разожгли там костры и сидят в полной тишине. Разговоры запрещены. Им нельзя издавать никакого шума.

Я смотрю на них, и у меня нехорошее предчувствие.

— Ты уверен, что им нужно быть так далеко? — спрашиваю я у Риодана.

— Нам нужно разделиться, чтобы при самом худшем раскладе заледенели не все.

— Мы готовы? — Танцор забирается к нам на платформу.

— Брысь отсюда, мелкий. У тебя нет никакой суперсилы, — говорит Риодан.

— Конечно есть, — спокойно отвечает Танцор. — Это же я спас Меге жизнь, когда вы, ребята, наверняка бы ее убили. Помнишь?

— Если Джо остается, — говорю я, устраивая самой себе подлянку, — Танцор тоже.

Отлично. Теперь у меня двое не умеющих стоп-кадрировать, и присматривать надо за обоими.

Мы с Танцором устраиваемся, опираясь спинами о колонки, которые оставили специально для этого.

— Подключай, — говорю я. — Давай начинать вечеринку.

Я протягиваю Танцору свой айпод, специально заряженный для сегодняшнего шоу. У меня в нем почти десять тысяч песен! От Motorhead до Моцарта, от Linkin park до Листа, от Velvet revolver до Вагнера, от Puscifer до Паваротти, и что угодно между ними. Я достала даже мелодии из телешоу и саундтреки к мультикам!

Десять минут спустя Лор говорит:

— Что это за дерьмо? Кто позволил ей накачать этим айпод?

— Никто больше плеер не прихватил, — говорю я. — Я выбрала потрясную музыку.

— Да где же на этой штуке Хендрикс? — Лор вынимает плеер из гнезда и раздраженно листает список воспроизведения. — И кто назвал это музыкой?

Джо говорит:

— A Muse у тебя есть? Я их люблю.

— Если б я знала, что у вас такие фиговые музыкальные вкусы, — говорю я, — я бы захватила еще беруши. Критики нашлись. Типа вашего Хендрикса можно слушать. A Muse[56], значит, это у нас ты.

— Ага, а ты у нас Disturbed[57], — отвечает Джо.

— A Godsmacked, кара Божья, — это то, что мы огребем, — говорит Танцор, — но, надеюсь, не сегодня.

— У тебя есть Motley Crue или Van Halen? — спрашивает Лор. — Хотя бы «Girls, Girls, Girls»?

— Как насчет Flogging Molly? — говорит Кристиан. — Дэни, милая, неужели тебе не нравится их «Танцпол Дьявола»? А как насчет Zombie?

— У меня есть «Дракула» и «Живая Мертвая Девочка», — защищаюсь я.

— Черт возьми, «Живая Мертвая Девочка» — это одна из моих любимых! — радуется Кристиан, выхватывает айпод у Лора и начинает листать мой список.

Я цапаю его обратно и прячу за спину.

— Хватит портить мои настройки! Никто больше не додумался принести айпод. Это значит, что я тут главная.

Риодан выхватывает его у меня так быстро, что я не успеваю среагировать.

— Эй, отдай!

Он листает плейлист.

— Хреновы небеса, сколько у тебя тут Linkin park.

— Чуваки, нам нужен шум. Верните плеер в гнездо. — Танцор выдергивает его из рук Риодана и ставит обратно на стойку. — Мега у нас запала на Честера[58].

— Ни фига!

— Фига-фига, Мега.

— Да он же старый!

— Насколько старый? — спрашивает Кристиан.

— Ему уже тридцать с чем-то!

Лор смеется.

— Охрененно древний, а, мелкая?

— Ну, чувак, — соглашаюсь я. Лор мне нравится.

— А песни Адель у тебя есть? — с надеждой спрашивает Джо.

— Ни единой, — довольно отзываюсь я. — Зато у меня есть Ники Минаж.

— Кто-нибудь, убейте меня прямо сейчас, — говорит Риодан и закрывает глаза.

Четыре часа спустя у меня начинает болеть голова.

Шесть часов спустя у меня болит голова, болит задница и заканчиваются шоколадные батончики.

Восемь часов спустя меня тошнит от Ники Минаж.

Девять часов спустя я бы отдала почти что угодно за пару минут тишины.

Я, Кристиан и Танцор передавали друг другу бутылочку аспирина, и теперь она пуста. У меня в рюкзаке беруши, но ими нельзя пользоваться, потому что, если мы что-то пропустим, нам хана.

А напротив нас, на другой стороне аббатства, ши-овцы кутаются в одеяла. И дремлют. Потому что там, блин, от музыки не вибрируют кости их черепов! Я завидую до позеленения. И мрачно вгрызаюсь в очередную шоколадку. Ненавижу шоколадные батончики.

— Ты говорила, что это наверняка сработает, — раздраженно начинает Джо.

Я устала. Я несколько дней не спала. Тру глаза и так же раздраженно отвечаю:

— Наверное, нам придется застрять тут на долгое время.

— Насколько долгое? — У Кристиана странный горловой голос. Я гляжу на него. А он смотрит мимо аббатства туда, где собрались ши-видящие, и выражение лица у него, как у чистокровного, изголодавшегося по сексу принца Невидимых. Калейдоскоп татуировок змеится под кожей. А в джинсах у него… ого. Ладно. Туда не смотрю.

Я понимаю, что девять часов — это, наверное, максимум, который он провел без секса за последние несколько месяцев.

— Не смей так смотреть на моих друзей, — говорю я. — Они не для принца Невидимых, чувак!

Он смотрит на меня, и мне приходится тут же отводить взгляд. От него фонит силой, как от готового взорваться вулкана. Я чувствую, что от одного его взгляда по щекам у меня текут кровавые слезы.

— Как долго? — хрипло спрашивает он.

— Ну, он только раз заморозил один из клубов в Честерсе. Это значит, что в большей части музыки нет нужного ему звука. Если тебе нужно уйти и найти кого-то, чтобы… ну, ты понял, то иди. Но попытайся никого не убить, хорошо?

Он смотрит на меня. Я даже не глядя на него это чувствую.

— Как такое вообще возможно? Мы тут слушали самое дерьмовое дерьмо из всего, что мне доводилось слышать, — сердито говорит Лор. — Как эта штука может не хотеть это вырубить? Она давно уже должна была сюда заявиться. У меня голова болит. А у меня никогда не болит голова.

— Я никуда не уйду, пока ты не окажешься в безопасности, — очень тихо говорит мне Кристиан.

— Какая прелесть. Благородный принц Невидимых с членом смерти наперевес, — издевается Риодан.

— Приму это за комплимент, — отвечает Кристиан.

— Меня уже тошнит от того, что все придираются к моей музыке! — взрываюсь я.

— Отлично, сейчас я это исправлю, — говорит Лор.

— Только тронь мой айпод, и я тебе все пальцы переломаю!

— Убьешься, пытаясь, детка. — Он выбирает новую песню.

Я затыкаю пальцами уши.

— Фу, ненавижу Хендрикса!

— Тогда почему он у тебя в плеере?

— Не знаю! Я просто подумала, что «Пурпурный туман» — крутое название, а потом послушала и забыла удалить. Кто пишет такие глупые стихи? «Не останавливайте меня, пока я целую в небо?»

— Просто «небо», — поправляет Джо.

— Чего? Все равно бессмысленные слова. И что за фигня такая этот пурпурный туман?

— Она собирается удалить Джимми, — недоверчиво говорит Лор. — Святотатство.

Танцор крутит громкость. Вверх.

— Предатель!

— Прости, Мега, но на этот раз я с ним согласен.

Я смотрю на Риодана, словно жду, что он поможет мне, но он молча сидит там, и я вижу, что Джо к нему прилепилась, подлезла ему под мышку, а его серебряный браслет блестит у ее горла, словно он ее обнимает, и у меня от этого, не знаю даже почему, чуть голова не взрывается. Словно он живой человек, с настоящей девушкой, а не дикий зверь, который разгрызет ей кости, если на него накатит такое настроение. И она на это ведется, и… Ох! Видеть их больше не могу!

— У нас тут не обнимашки у костра! — говорю я.

Риодан отвечает мне своим фирменным надменно-веселым взглядом.

А я так бешусь, что встаю и отворачиваюсь.

— Не волнуйся, Мега, — говорит Танцор. — Мы сделали хорошую ловушку. Монстр придет.

И монстр приходит.

Только не тот, который нам нужен.

ГЛАВА СОРОКОВАЯ

«Это конец, мой друг? Сатана слетел с катушек»[59]

Алая Карга пулей вылетает из ночи, обрушивается сквозь лавандовое сияние в облаке гнилой вони, и рваный подол ее связанного из кишок платья тянется за ней под странный аккомпанемент «Пурпурного тумана». Она ныряет к нам, а потом проносится к самой высокой крыше аббатства и устраивается там, как на насесте.

Мы все уже на ногах.

— Как она нас нашла? — говорю я. — Как думаете, шум и ее приманивает?

Она раскачивается из стороны в сторону, но движется только тело выше талии, и движение это жуткое, как у рептилии. Она наблюдает за нами черными дырами вместо глаз.

— Я думаю, эта сука за мной, — отвечает Кристиан. — Я самый слабый принц Невидимых с бессмертными кишками. По крайней мере пока.

— Она вроде летучей мыши, что ли? Шума у нас тут предостаточно. Она не видит нас, поэтому использует эхолокацию! — восклицаю я.

— Не знаю, и мне плевать. Давайте прикончим суку, — говорит Кристиан.

— И как нам пробраться к ней, не напоровшись на ее хреновы ноги, — говорит Риодан, и я смотрю на него. Я вижу, что у него в этом деле очень личный интерес.

Я смотрю на Джо, когда говорю:

— Что? Ты сегодня не в настроении снова умирать?

И вот Риодан уже не стоит рядом с Джо. Он хватает меня и стоп-кадрирует на двадцать футов прочь, я и глазом не успеваю моргнуть.

— Если горец скажет об этом Джо, она решит, что он лжет. Но тебе она может поверить. Мои люди убьют ее, если она узнает. И я не смогу их остановить.

Я пристально смотрю на него и понимаю, что он, похоже, впервые просто сказал мне правду.

— Она не должна узнать, что тебя невозможно убить?

— Никогда.

— А мне почему можно?

Он уже исчез. Вернулся к Джо. Обнимает ее одной рукой, защищая.

А Карга атакует.

Это похоже на какую-то странную битву в рок-опере, и становится еще страннее, когда включается следующая песня, которую выбрал Лор. Black Sabbath начинает играть свою «Black Sabbath» на миллиард децибел. Словно нам мало самой Алой Карги, нужна еще и жуткая песня для фона. Не поймите меня неправильно — я добавила ее в свой список, потому что иногда мне нравится ее слушать. Но только под настроение, потому что, чуваки, от этой песни мне неуютно и тревожно, и все, с кем я о ней говорила, чувствуют себя примерно так же.

И первая моя мысль о Танцоре! Я хватаю его и кричу, чтобы держался несмотря ни на что. Когда Карга ныряет на нас, мы сначала все пригибаемся, как одна большая волна, а потом стоп-кадрируем в разные стороны.

В последнюю секунду она разворачивается к Кристиану, и я вижу, что он был прав. Это его она хочет поймать. Но потом она почти протыкает Лора, и я понимаю, что ей сойдет любой, кого она сможет достать своими жуткими спицами.

Мы все стоп-кадрируем и телепортируемся, пригибаемся и уклоняемся. Я пытаюсь удержать Танцора и приглядывать за Риоданом, который держит Джо, я с ума схожу от того, что она вообще здесь, в гуще битвы. У нее нет никакой особой защиты, кроме Риодана, и, с моей точки зрения, этого мало.

Я не могу двигаться с нужной скоростью, приглядывая за ней и удерживая Танцора, поэтому я стоп-кадрирую с ним к дальней стороне аббатства и сгружаю рядом с ши-видящими.

— Мега, ты что делаешь?

— У тебя против нее никаких шансов. Даже у меня почти нет. И не подставляй меня под удар, потому что я глупею, когда за тебя волнуюсь!

Он очень холодно огрызается:

— Не хотел быть обузой.

— Но так вышло, так что не будь ею, — огрызаюсь я в ответ. Я умру, если с ним что-нибудь случится.

Он с отвращением качает головой, словно не может поверить что я оказалась такой предательницей, хотя я просто забочусь о его безопасности.

— Отнеси меня назад. Дай мне время все переподключить. С тем оборудованием мы можем устроить ей короткое замыкание, обмотаем ее кабелем под напряжением!

— Мы не знаем, сработает ли с ней короткое замыкание! Может, она высосет электричество и подзаправится!

— Мы не знаем, что не сработает!

Мы стоим нос к носу и орем друг на друга.

В воздухе возникает размытая полоса, из нее прямо в нас влетает Джо.

— Эй! — кричит она, когда Риодан улетает обратно. — Ты не можешь меня тут бросить!

— Вы двое, не смейте отсюда рыпаться! — говорю я.

А потом возвращаюсь к башне звукового оборудования, где все мы носимся кругами, пытаясь увернуться от этой гадины и понять, как подобраться к ней, не напоровшись на костяные копья!

Оззи вопит. Никогда не слышала этой песни из сотен динамиков, от «Black Sabbath» на такой громкости у меня волоски на руках поднимаются дыбом. Я словно попала на настоящую Черную Мессу, и вот-вот появится сам Алистер Кроули. Забавно как от песен меняется твое настроение. И я гадаю, может, тот звук, который собирает Король Белого Инея, тоже заставляет его чувствовать себя как-то иначе, поэтому монстр за ним и охотится.

Я мотаюсь зигзагами и думаю о том, почему все созданные королем Невидимых твари получаются такими отвратительными и незаконченными, а Видимые всегда прекрасные и цельные. С чего Король Белого Инея начал гоняться за звуком? Когда он появляется, все звуки вокруг исчезают. Потому что он забирает звук или потому что само его существование уничтожает звуки?

Или все еще сложнее? Что, если Король Белого Инея ищет то, чего лишены все Невидимые на каком-то базовом, самом глубоком уровне? Что, если он единственный Невидимый, достаточно умный для того, чтобы сразу вникнуть в корень проблемы, и, в отличие от примитивной Серой Женщины, всю жизнь собирающей красоту, которую не может себе присвоить, или Карги, пытающейся закончить платье, которое невозможно закончить, — Король Белого Инея пытается собрать песнь, без которой все они были созданы? Он ищет Песнь Творения? Поедая ее кусочки, один за другим?

— Пригнись, идиотка! — рычит Лор, и я перекатываюсь и стоп-кадрирую. А потом в меня с разных сторон врезаются, чуть не спрессовывая в картонку. Я слышу, как скрипят, протестуя, мои ребра.

— Чуваки, отвалите! — Кристиан и Риодан вдвоем пытаются вынести меня оттуда. — Я отвлеклась всего на пару секунд, потому что сильно задумалась! Такого больше не повторится!

— Вот уж точно не повторится, — говорит Риодан.

Я уже перекинута через его плечо, ветер развевает мне волосы, а потом меня роняют в загон для овец!

Меня! Мегу! К овцам! Из битвы!

— Ты не можешь меня тут бросить! — Я возмущаюсь до глубины души. И стоп-кадрирую обратно, как только моя нога касается земли, но врезаюсь в Кристиана, который вскидывает меня на плечо, перебрасывает Риодану, а тот опять сгружает меня в центре овечьего загона.

— Прекратите! — У меня болят ребра. Они должны перестать меня так швырять.

— Не будь обузой, — говорит Риодан и исчезает.

Я моргаю.

— Шикарное чувство, а, Мега? — Танцор холодно на меня смотрит.

— Никакая я не обуза! — Я выжидаю немного и стоп-кадрирую обратно в дело. Я ж, на фиг, супергерой! Супергерои не отсиживаются на скамье запасных.

Карга пытается достать Кристиана.

И Лор, и Риодан ничего не делают, чтобы ему помочь! На самом деле я не могу понять, что они вообще пытаются сделать. Они серьезно трудятся над тем, чтобы оставаться по разные стороны от нее. Один впереди, один сзади. Они пытаются к ней приблизиться, но эти попытки блокируют выстреливающие им навстречу костяные ноги. Они отступают, снова бросаются к ней, налетают на блок, отступают, снова бросаются, налетают на блок. Атаки у них спокойные и методичные, и, если б у них было все время мира, рано или поздно такая тактика сработала бы.

Могла бы сработать. Когда-нибудь.

Ну и что тогда? Как они собираются ее убить? Как-то непохоже на хорошо продуманный план. И оружия у них я не вижу.

Карга взлетает вертикально вверх и бомбой рушится оттуда на Кристиана. А он оскальзывается на льду и падает.

И сразу же телепортируется, но почему-то возвращается на то же место. Виду него изумленный, словно что-то сработало не так, как он предполагал.

Этой секундной промашки ей как раз хватит.

На этот раз Карга его достанет!

А всем плевать. Никто не пытается его спасти.

«Black Sabbath» с каждой секундой звучит все мрачнее, и у меня не выдерживают остатки нервов. Я выдергиваю меч и бросаю его прямо гадине в голову. Она слышит, как он разрезает воздух, резко бросается в сторону, на Лора, который отлетает спиной вперед.

И внезапно она исчезает!

Мой меч вонзается в сугроб. А у меня уже болят руки от его отсутствия.

Кристиан переводит взгляд с меча на меня — его разноцветные глаза ярко светятся.

— Ради меня ты бросила свой меч. — Он выглядит ошарашенным.

А я чувствую себя ошарашенной. Я не выпускаю свой меч из рук. В отличие от Мак, я не делюсь в битве. Никогда.

Риодан опускает голову и смотрит на меня исподлобья — я только раз его таким видела, а Лор выглядит злющим, как черт.

— Чуваки, — говорю я, потому что не знаю, что еще сказать, — вы бы бросили мне его обратно, и быстро, а?

Кристиан перекидывает длинные черные волосы за плечо и дарит мне убойную улыбку.

— Принцесса, я построю тебе Белый Особняк.

Мой меч взлетает в ночь — алебастрово-белая сталь сияет в фиолетовом огне.

— Куда эта хренова сука погнала? — рычит Лор. — Я хочу прикончить ее.

— Понятия не имею, — говорю я, и все мы настороженно оглядываемся.

Вот тогда ши-видящие начинают кричать.

ГЛАВА СОРОК ПЕРВАЯ

«Отхлещи ее, отхлещи как следует»[60]

Карга ничего не добилась с нами и переключилась на более легкую добычу.

Мы все стоп-кадрируем или телепортируемся. Я добираюсь туда последней.

Когда, блин, я успела стать самой медленной?

Две ши-видящие погибают мгновенно, их кишки уже тянутся в небо.

Миг спустя они падают на снег влажными блестящими комками.

У меня клинит сжатые челюсти, на скулах вздуваются желваки размером с орех. Зубы смыкаются так сильно, что начинают болеть.

Карга из них даже не вяжет. Она не захотела их брать. Она просто убила их и выбросила внутренности, как мусор!

Ей нужен Кристиан. И, похоже, она готова убить всех, чтобы до него добраться.

— Все внутрь! — кричу я женщинам, пытаясь загнать их обратно в аббатство.

Ши-овцы пригибаются и разбегаются в стороны, как стадо газелей, удирающих от гепарда. Глупые овцы — стадные животные, и потому бегают, блин, стадом!

Карга ныряет и убивает еще двоих моих сестер! Кровь хлещет во все стороны, народ вопит как сумасшедший.

Меня трясет от ярости. Вокруг полный хаос. Раньше нам нужно было волноваться только за себя. Теперь Карга пикирует на сотни беспомощных людей, а я не знаю, кому первому помогать.

Риодан прикрывает Джо, Кэт и десяток остальных.

Лор защищает стайку красивых блондинок — кто б сомневался!

Вокруг Кристиана собралось человек пятьдесят. Я понимаю, что он включил свой смертоносно-сексуальный зов, а работает он как магнит из магнитов. Красивые ши-видящие облепили его, как вторая кожа. Я размышляю, зачем он так сделал: чтобы использовать их как щит или он просто полностью выложился в битве и теперь не способен сдержать свой зов. Если как щит, я сама его потом убью.

Но как нам уничтожить Каргу? Никто из нас не может к ней подобраться из-за ее смертоносных лап. Даже мой меч бесполезен. Я могу его бросить, но эта зараза быстрее ведьмы на квиддичной метле! Идея Танцора обвить ее кабелем и устроить короткое замыкание вдруг начинает мне нравиться. Жаль, что на этом конце поля у нас кабелей нет.

— Святые сверхзвуковые! — восклицаю я. Пусть у меня нет кабеля, зато у меня есть кое-что другое — тоже длинное и тонкое. Индиане Джонсу в отчаянных ситуациях оно помогало!

Я выдергиваю свой кнут, стоп-кадрирую к краю толпы, чтобы лучше прицелиться, и щелкаю им прямо вверх, по Карге!

Кнут мягко опадает мне прямо на голову, и я в нем запутываюсь. Я не могу стряхнуть эту дурацкую штуку. Клянусь, черные дыры на лице Карги смотрят на меня с веселым презрением. Получается, что щелкать кнутом тоже нужно уметь, а у меня не было времени научиться. По телевизору это всегда смотрелось так просто.

— Мега! — кричит Танцор. Я вижу его в толпе, он подпрыгивает и машет обеими руками.

Я, наконец выпутавшись, сворачиваю кнут, затягиваю узлом на рукоятке, чтобы долетел быстрее, и бросаю ему. Он ловит, развязывает и машет в сторону пикирующей Карги.

Кнут в футе от ее смертоносной левой ноги издает сверхзвуковой хлопок.

Она втягивает воздух с жутким, мокрым, скрипящим звуком и ракетой взмывает в небо. Не знаю, то ли она не может поверить, что к ее ноге подобрались так близко, то ли слух у нее настолько тонкий, что звуковой удар устроил ей приступ мигрени. Какая разница — ей это очень не нравится.

Когда она снова ныряет, Танцор целится ей в голову, и хлопок раздается у самого ее уха.

Она резко сдает назад, а потом исчезает вверху, в фиолетовом свете.

Мы с Танцором сияем, глядя друг на друга.

Он победоносно щелкает кнутом.

Но на этот раз щелчка не получается. И свиста нет. Кнут не издает ни звука.

Потому что, похоже, весь звук только что исчез.

И когда накатывает туман, все мы до единого оказываемся не на той стороне поля.

ГЛАВА СОРОК ВТОРАЯ

«Попробуй зажечь эту ночь»[61]

Я думаю, что причина, по которой я на этот раз не паникую перед появлением Короля Белого Инея, проста: к этому моменту я уже напаниковалась так, что для новой паники места нет. Алая Карга, потрошащая ши-видящих, напугала меня настолько, что я забыла, зачем мы устроили тут шоу.

Ага, затем, чтобы призвать Короля Белого Инея.

И он пришел.

Кто-то должен перерезать эти дурацкие стропы, потому что, если мы не отпустим МФП, Король Белого Инея заморозит динамики и исчезнет, в общем, окажется, что все это было напрасно! И, что еще хуже, если он настолько умен, как я думаю, дважды он на один и тот же фокус не попадется. Разум, движения которого я в нем ощущала, просто гигантский. Это не обыкновенный туповатый Невидимый. Не знаю, я пока еще всех не видела, но вполне возможно, что эта тварь — самое сложное творение их Короля. Подозреваю, он мог даже часть самого себя добавить в пробирку.

То, что происходит потом, я вижу словно в замедленной съемке, хоть и знаю, что на самом деле все очень быстро.

Риодан и Лор исчезают, в скоростном режиме проносясь на другую сторону поля. Я перевожу взгляд с ши-видящих на открывающуюся щель и безуспешно пытаюсь придумать способ одновременно защитить их и обрезать привязь. Кого мне спасать — дорогих мне женщин, стоящих рядом со мной, или весь мир? Ну да, я супергерой, но чувства у меня как у самого обычного человека.

Я вижу Кристиана, и он внимательно на меня смотрит. И говорит, не издавая ни звука: Дэни, любимая, ты не сможешь выбрать и то, и другое.

Я знаю, — сердито и так же беззвучно шиплю я.

Она явилась сюда за мной.

И что?

Он исчезает.

Примерно секунду я не могу его обнаружить.

А потом вижу, как он стоит, просто стоит там, посреди поля, между мной и моей целью, широко разведя руки и запрокинув голову с выражением «приди и возьми меня».

Что ты делаешь?! — Я кричу, но не выходит ни звука.

Алая Карга атакует.

Я судорожно дергаюсь, словно это меня потрошат, а не его.

Но она его не потрошит. Она протыкает его своей костяной ногой, как шиш-кебаб, и поднимает к своей юбке. А когда Карга заключает его в кровавые объятия, он смотрит на меня. И я не понимаю его взгляда. Я не понимаю. Зачем он это сделал? Я не понимаю! Зачем вообще кому-то делать такую глупую вещь!

Он исчезает в небе, зажатый ее жуткими ногами, и я отключаюсь от этого. Отказываюсь понимать его поступок. Теперь я могу оставить ши-видящих за спиной, в относительной безопасности. О том, что он сделал, я подумаю позже.

Если, конечно, это «позже» наступит.

* * *

Я стоп-кадрирую к Королю Белого Инея. Невероятно странно снова не слышать ни звука. Глухие, по крайней мере, ощущают вибрацию. А тут хуже, чем в полностью звукоизолированной комнате, — с КБИ весь мир превращается в камеру сенсорной депривации.

Приближаясь, я вижу, как Лор и Риодан, словно в замедленной съемке, бредут к черному ящичку. Оба покрыты толстым слоем льда, который трескается при движении. Тут холодно, как в ту ночь, когда я чуть не умерла в церкви.

Король Белого Инея бесшумно парит над горой динамиков, замораживая их один за другим. Он задержался тут дольше обычного, наверное, от количества децибел еда стала вкуснее, и, я думаю, сейчас он смакует.

Когда я стоп-кадрирую Риодану за спину, он оборачивается и глазами рявкает: Убирайся отсюда на хер!

С каждым вздохом в мои легкие вонзаются ледяные иглы, сердце бьется с трудом. Голова ощущается тяжелой, и я понимаю, что мои волосы заледенели. Я встряхиваю ими, лед ломается, и белые кристаллики сыплются с головы.

Ты не успеешь добраться вовремя! — кричу я в ответ, глазами показывая на расстояние между ледяным монстром и МФП. Когда тот открыл свою щель между измерениями и вылез к нам, он оказался в худшей из возможных позиций — между МФП и динамиками, а не между динамиками и аббатством. И хотя он не заморозил МФП, возле коробочки, от которой нам нужно отрезать привязь, слишком уж сильный холод.

Я смотрю на Риодана. Он может выдержать этот холод, я нет. Не знаю почему. Наверное, это как-то связано с его способностью пережить даже потрошение. Он всегда мог подобраться к ледяным сценам ближе, чем я.

Но я по какой-то причине могу быстрее стоп-кадрировать. Он увязает, когда приближается к эпицентру мороза. Словно пробивается сквозь цементный раствор.

Я не останавливаюсь, чтобы подумать. Это реально, это единственный план, который у меня есть, а времени придумывать что-то другое нет.

Я врезаюсь в спину Риодана, толкая его вперед. Мы в ускоренном режиме движемся к черной коробочке, он явно ловит мою волну: я его локомотив, он мой щит. Я могу нас толкать, а ему придется рвать и резать.

Я чувствую, как он выдергивает меч из-под моего плаща, и продолжаю толкать нас вперед. Он покрывается льдом и ломает его полдюжины раз, стряхивая кристаллы, как собака — воду после купания. Я умираю тысячей ледяных смертей и снова возрождаюсь к жизни. С каждым вдохом я чувствую, как мои легкие кровоточат, поэтому задерживаю дыхание. Кости болят. Клянусь, у меня глаза замерзли в глазницах. И зрение стало каким-то фрактальным.

И все равно я толкаю нас навстречу боли, потому что это мой мир, и ни один гадский Фей у меня его не отнимет. Мой рот открыт в беззвучном вое. Риодана жутко трясет, когда я подталкиваю нас к ледяному эпицентру.

Он опускает меч, разрубая привязь.

Мы ожидали, что МФП будет двигаться очень медленно.

Мы основывались на скорости передвижения, которую Кэт задокументировала, когда ши-видящие отслеживали приближение портала к нашему дому. От момента разрезания привязи до того, как огненный мир коснется дальней стены аббатства, мы насчитали около минуты. Что оставляло нам достаточно времени на новую привязь, а согласно цифрам Кэт у нас вообще было как минимум две минуты.

Как выяснилось, мы ошибались. Мы офигенно ошибались.

Как супермашина, набравшая на старте максимальные обороты, МФП вырывается на волю и врезается в Короля Белого Инея.

Я стоп-кадрирую изо всех сил, так что происходящее кажется мне медленным-медленным.

Фрагмент огненного мира проглатывает Короля Белого Инея.

Всасывает.

Звук возвращается.

Я слышу сорванное дыхание. Аханье. Где-то плачут.

Его нет.

Король Белого Инея пропал.

Вот так просто.

Все сработало так гладко, что я почти не могу поверить. Я стою там, ошеломленная, настороженная. И не только я себя так чувствую. Риодан подозрительно щурится. Лор странно сутулится, словно ждет, что на него сейчас упадет небо. Я бы захихикала — потому что, чуваки, грустно же, когда не можешь поверить в счастливый конец, — но у нас все еще большие проблемы. МФП проглатывает следом гору заледеневших динамиков и направляется прямо к аббатству.

Танцор, Кэт и остальные ши-видящие бегут к нам.

— Круус под аббатством! — кричит Кэт. — Вы должны его остановить!

Риодан и Лор начинают заклинание, но я вижу по выражению лица Риодана, что он не рассчитывает закончить вовремя. У нас есть от десяти до двадцати секунд, пока портал не дошел до стены, но никак не тридцать, которые нужны ему для окончания работы.

Кэт кричит на Риодана, потому что он не успевает, а Джо кричит на Кэт, потому что тот делает все, что может. Потом к ним присоединяются остальные ши-видящие, а поскольку Риодан с Лором смотрят на свой тотемный шнур, который пытаются заклясть, никто не смотрит на МФП, и я первая замечаю, что происходит.

Я знала, что он умер как-то слишком просто!

На дне фрагмента с огненным миром образуется лед.

Низ воронки становится синеватым, покрываясь изнутри белым инеем.

МФП проглотил Ледяного Монстра, но теперь Ледяной Монстр замораживает долбаный МФП!

Я смотрю, а изморозь быстро ползет вверх.

— Э, ребята, — говорю я.

— Да вы что, издеваетесь? — взрывается Танцор. — Он вылезает обратно?

Лор смотрит вверх.

— Вот дерьмо.

— Падла, — соглашается Риодан.

Да, чуваки, Король Белого Инея замораживает МФП изнутри.

Я не знаю, может, в ревущем инферно огненного мира оказался именно тот звук, которым любит питаться КБИ, или просто случилась большая битва льда и пламени, и лед победил.

Но МФП трескается, шипит и плюется паром. Суперпламя вдруг суперостудили.

Лед тянет воронку вниз, замедляет до полной остановки. И гигантский смерч обретает плотность, становится слишком тяжелым для полета, он с грохотом врезается в землю, как огромная сосулька, падая с крыши, врезается в снег.

А мы стоим и таращимся на все это, пытаясь осознать внезапную смену событий. Сначала Ледяной Монстр был мертв, но аббатство было в опасности. Теперь аббатство в безопасности, зато Ледяной монстр жив.

Нам не удалось его убить. Почти все, кто стоит здесь, не могут стоп-кадрировать и умрут мгновенно, как только он выберется наружу.

Стенки МФП начинают трястись, Король Белого Инея ищет самую слабую точку, чтобы вылупиться из своей ледяной скорлупы.

Я прищуриваюсь.

Скорлупа дело тонкое. Хрупкое. Но это не скорлупа. На самом деле все внутри ледяного мира в этот момент должно быть плотным льдом.

Следовательно, в данный момент Король Белого Инея полностью заключен в одну из своих же ледяных скульптур.

Он попал туда в миг идеальной уязвимости.

Возможно, первый и единственный момент его уязвимости.

Я знаю, что бывает, если к ледяной сцене добавить вибрацию.

— Танцор, — кричу я, — кнут! Делай сверхзвуковые хлопки!

Риодану и Лору я ору:

— Стоп-кадрируйте вокруг него!

А ши-видящим кричу:

— Чувихи, валите отсюда немедленно!

А потом сама стоп-кадрирую, так быстро, как только могу с полупустым бензобаком.

Танцор щелкает кнутом, а мы стоп-кадрируем, как маньяки.

Заледеневший МФП дрожит, и его поверхность вдруг покрывается миллионом тонких трещин.

Земля дрожит, а потом раздается грохот, словно у МФП внутри гремит гром.

И внезапно я слышу самый мерзкий в мире шум, словно все звуки, которые успел собрать Король Белого Инея, вырвались сразу в бешеном диссонансе; это хуже ногтей, скребущих по школьной доске. Потом — А-тлично быть супергероем! — как я и думала, слившиеся монстры взрываются.

ГЛАВА СОРОК ТРЕТЬЯ

«Празднуйте хорошие времена, давайте же!»[62]

Я сияю. Нет смысла отрицать. Свечусь каждой клеточкой тела. У меня в жизни еще не было такого потрясающего приключения, а со мной в жизни многое бывало.

Мы тусуемся в главном зале аббатства, греемся у каминов, которые зажжены с трех сторон. У нас есть огромный чайник с растворимым какао (только на воде, а не на молоке), он греется в главном камине. В комнате запах, как на шоколадной фабрике, а Кэт разорила тайник с — черствым, но какая разница? — зефиром и каменно-твердыми бисквитами в жестяной коробке, которую хранила для особого случая. А еще у нас восхитительный, странно тягучий мед. И вкусу всего просто божественный. Каждый раз, когда я ем, я понимаю, что у нас еще долгое время может не быть ничего вкусного.

Мы победили! Мы затеяли битву против самого крутого злодея и победили. В отличие от последней великой битвы в этих местах, эту победу я видела собственными глазами. Мне не придется подслушивать о ней завтра, узнавать из вторых рук, от тех ребят, которым повезло там присутствовать. И никакой могущественный Король Невидимых не появлялся и не спасал нас в последний момент. Мы сами все сделали!

Когда взорвался МФП, удерживавший Короля Белого Инея, осколки льда взлетели в небо, ушли глубоко в землю и искрошили все, что было между. Все мы пригибались, уклонялись, хватали медленных, стоп-кадрировали с ними в укрытие аббатства. И все равно многих посекло, все покрыты царапинами, порезами и синяками. От осколков было не скрыться.

Мы ждали внутри, пока все не утихло и мусор не осел, а потом вернулись и начали копаться в обломках, чтобы убедиться в том, что угрозы больше действительно нет. Танцор добрых пять минут изучал там все, а потом сверкнул мне улыбкой и объявил мусор инертным. Он собирается отнести образцы в лабораторию Тринити, но и сейчас на девяносто восемь процентов уверен: из остатков ничто не восстанет.

— Как ты узнала, что это сработает? — спрашивает Джо.

— Я не знала, — отвечаю я с полным ртом липкого от меда бисквита. И слизываю крошки с пальцев. — Но когда я увидела, что Король Белого Инея замораживает огненный мир изнутри, я поняла, что он застрянет в одной из собственных ледяных сцен, как жук в янтаре. А каждый раз, когда мы с Риоданом стоп-кадрировали возле замерзших мест, те взрывались шрапнелью ледяных щепок. — Я пожимаю плечами. — Кто знает? Может, он и так застрял бы там, а со временем взорвался сам по себе. Но выглядел он так, словно вот-вот вылезет обратно.

— Я тоже так подумал, — говорит Лор, и все с ним соглашаются.

— Гениальная идея с кнутом, Мега, — хвалит Танцор.

Я сияю.

— Мы были на грани. Нам повезло, — говорит Кэт.

— Ни фига себе повезло! У тебя тут супергерои работали! — Часть супергеройства заключалась в идеальном выборе момента и точнейшем маневрировании, но, если она хочет притворяться, что это просто удача, я не буду тратить время на споры, а лучше поем.

— Сегодня у Леди Удачи появилось имя. — Риодан смотрит на меня.

— Ясен хрен, — поддакивает Лор. — Отличная работа, милая.

Я чуть не роняю бисквиты. И свечусь так ярко, что это почти больно. Кажется, из моей кожи течет свет.

Я самодовольно вышагиваю к камину и быстро заглатываю каменный зефир.

— Кто бы мог поверить, что принц Невидимых такое сделает? — говорит наша готичная Джоди.

Я давлюсь последней зефириной, которую пыталась проглотить целиком. Переключаюсь на скоростной режим и пробую быстро прокашляться, но у меня не выходит. Я слишком поздно понимаю, что скоростной режим был не лучшей идеей. Зефирина проваливается мне в горло и закупоривает дыхательные пути.

Я стучу по груди кулаком. Не помогает. Хочу применить к себе прием Хаймлиха, свесившись на спинку стула, но тут Лор бьет меня по спине и зефирина вылетает, расплескиваясь по стене над камином.

— Подруга, не стоит так запихиваться, — говорит Танцор. — Я все время использую с ней прием Хаймлиха. Она не жует, когда ест.

Я разворачиваюсь, и Танцор поднимается с пола. Выглядит он раздраженным. И усталым. Интересно, когда он в последний раз спал. У него такой супермозг, что я просто забыла про отсутствие других суперсил, какие есть у нас, остальных.

— Вытри это, Дэни, — говорит Кэт.

Я хватаю салфетку с подноса, больше не чувствуя себя дерзкой. Бывают несчастные случаи. А я позволила себе на секунду об этом забыть.

— Кристиан пожертвовал собой, потому что я не могла принять решение.

— Принц Невидимых пожертвовал собой, — повторяет Кэт, словно не знает, что об этом и думать.

Я тоже не знаю. Почему он пожертвовал собой только ради того, чтобы мне легче далось решение? Я бы итак решила, через секунду или две. Но мы потеряли бы больше ши-видящих, их бы убила Карга. Это был его способ доказать, что он еще не до конца Невидимый? Может, он пытался как-то оправдать убийство той женщины или так он представлял себе очередной свадебный подарок.

— Совершенно ясно, что он одержим тобой, детка, — говорит Лор.

— Был одержим, — говорит Риодан. — Карга его утащила. Избавила меня от проблем. Туда ему и дорога.

Теперь у меня вдвое больше причин выследить эту суку и убить ее. Мне нужно освободить Кристиана, чтобы мы были в расчете.

— Мы потеряли несколько ши-видящих, — говорю я. — Одной из них была Старая Нана. Она была слишком старая. И с самого начала не должна была туда выходить.

Мы все на секунду замолкаем, думая о ней и остальных погибших.

Потом Риодан поднимается и говорит мне:

— Давай, мелочь. Нам пора идти.

— А? Куда?

— Теперь ты живешь у меня.

— Ни фига. Нет!

— Она вернется в аббатство, — говорит Кэт.

— Тоже нет!

— Мега сама может о себе позаботиться, — говорит Танцор. — Если вы, чертовы идиоты, этого не видите, вы просто слепые. Дайте ей возможность дышать.

— Да! Да! Да! — Я с ним полностью согласна. Я обожаю Танцора. Так я ему взглядом и сообщаю, даже не пытаясь этого скрыть.

Риодан говорит:

— Ей нужны правила.

Лор:

— Босс, все, что ей нужно, это партнер для тренировок, чтобы выпускать этот хренов переизбыток энергии.

Кэт:

— Что ей действительно нужно, так это…

И пока они заняты обсуждением моих нужд, о которых ни фига на самом деле не знают, я срываюсь с места, как ветер, и старательно грохаю дверью на прощание.

Угоняю «Хамви» Риодана и направляюсь к городу.

Ему ни за что не догнать меня на автобусе или грузовике, а другого транспорта возле аббатства нет.

Жаль, что я не смогла прихватить Танцора, но, если бы я замедлилась, мне бы не дали сбежать.

Никто не знает, что мне нужно, лучше, чем я. Они наверняка там до сих пор спорят, пытаются решить, как лучше меня контролировать, как управлять моей жизнью.

Я хихикаю.

— Чуваки. У вас. Никогда. Не. Получится.

ГЛАВА СОРОК ЧЕТВЕРТАЯ

«Это не конец, это не начало»[63]

Я несусь по улицам Дублина, оставив «Хамви» на главной дороге, где Риодан или один из его чуваков наверняка заметят его по пути обратно в Честерс. Потому что как бы он меня ни бесил, мне не хочется забирать у него что-то насовсем. Иначе он будет преследовать меня вечно. У этого чувака радар или что-то вроде того, и я не хочу светиться на нем сильнее.

Жить в Честерсе, моя ж ты долбаная петуния!

— Задница, — бормочу я, хмурясь. «Петуния» — это одно из словечек Мак. Они с Алиной выросли такими глупыми и милыми, что даже «фиг» не говорили, пока им не исполнилось по двадцать и они не начали видеть Фей. До тех пор у них был свой милый маленький словарик для названия таких вещей. Ненавижу все «милое». Ненавижу думать о Мак. Я помню, как впервые ее увидела. Она тогда сидела на скамейке у Тринити и выглядела мягкой, красивой и бесполезной, и только потом я выяснила, что на самом деле она из стали, как я и мой меч. Я помню то ощущение, словно мой мир может измениться, а мертвые каким-то волшебным, блин, образом — вернуться.

Я по ней скучаю. Терпеть не могу знать, что она где-то в этом городе, ходит по улицам, как и я, думает о том, что нужно уничтожать Фей, спасать мир и… убить меня. Она на одних улицах, я на других, нам никогда не встретиться, иначе кто-то из нас погибнет.

После такого классного дня поверить не могу, что погружаюсь в эти мрачные думы. Я тороплюсь по Темпл-Бар, огибая машины и фонари и всякое такое, утонувшее в сугробах под коркой льда. Теперь, когда Короля Белого Инея больше нет, снег должен начать таять. Я жутко жду лета! Я не загораю. Я покрываюсь веснушками. Танцор любит веснушки.

— Лето, — говорю я, улыбаясь. Скорее бы оно пришло! В аббатстве засадят огороды и будут выращивать разные овощи для такого рагу, что я ела в Честерсе. И как только все это созреет, я буду заскакивать к ним чаще! Можно будет набрать рюкзак батончиков и стоп-кадрировать по Ирландии в поисках коров, коз или овец. Может, даже свиней.

— А-фигительный бекон! — Мой рот наполняется слюной от одной только мысли о нем.

Но прямо сейчас у меня уйма дел, и пробираться по такому снегу и льду сложно. Я не могу стоп-кадрировать на большие расстояния, приходится сбрасывать скорость и заново фиксировать все на мысленной модели. Каждый раз, когда я замедляюсь, я рискую отморозить пальцы на руках и ногах. Сейчас ночь, ледяной бриз дует с океана, и, клянусь, даже без ветра вокруг не выше минус тридцати!

Я достаю из памяти модель, пролетаю четверть квартала, останавливаюсь, переделываю ее. Стоп-кадрирую на сорок футов, скольжу по льду за угол, врезаюсь в сугроб, качусь кувырком и все это время переделываю модели. Затем врезаюсь в стену здания, резко выдыхая целое облако пара. Я ругаюсь и потираю бок. Завтра я снова буду одним сплошным синяком.

Первым делом нужно напечатать новый «Дэни дейли», раньше, чем Нам-все-равно-мы-Душные выпустят свой листок и полностью переврут все новости. Людям нужно знать все детали: что злодей, замораживавший людей, умер, что они снова могут шуметь, что снег правда растает и, как бы сейчас все вокруг ни выглядело, лето действительно к нам придет. Им нужно знать, что я вернула себе меч и больше не беззащитна. Что я снова собираюсь нести службу 24/7, следить за всем и охотиться на Алую Каргу, которая получит у меня, как только я узнаю, как ее убить и вернуть Кристиана.

Завтра я обойду Дублин, медленно, буду по хрусту снега обнаруживать выживших и отводить их к еде и воде. А это значит, что у Риодана в Честерсе будет больше народу. Наш город пережил удар за ударом: сначала Падение Стен, потом беспорядки, потом еду кто-то украл и где-то спрятал, а теперь вот убийственная зима посреди весны. Я думаю, нам пора привыкать к тому, что жизнь больше никогда не будет предсказуемой. Подозреваю, мы потеряем еще больше людей до того, как курс переменится. Большинству сложно переживать перемены. Но не мне. Я люблю заново себя создавать. Изменения означают, что ты снова делаешь выбор. Становишься чем-то новым. Если только ты не мертв, как Алина. Тогда тебе больше никогда не придется выбирать. Вот почему я заставлю Риодана поделиться со мной секретом бессмертия.

Я снова замедляюсь, чтобы обойти большую кучу заледеневшего снега. Стою там, снова начиная грузиться, потому что думаю обо всех тех призраках, которых иногда вижу на улицах, и тут вдруг чувствую, как что-то острое упирается мне в спину.

— Брось свой меч, Дэни, — очень мягко говорит Мак у меня за спиной.

— Ага, щас. — Словно я правда на это куплюсь. Я хихикаю. Я и мое гиперактивное воображение. Словно Мак действительно может подобраться ко мне сзади, а мой суперслух меня не предупредит. Словно она вообще выйдет в ночь без своего МакОреола. На мне надет мой, и я точно знаю его яркость. Если бы она стояла за мной, света было бы вдвое больше.

Я стоп-кадрирую.

Точнее, пытаюсь.

Ничего не происходит. Как те два раза с Риоданом, когда я внезапно оставалась совсем без сил. Без бензина в баке, без мотора внутри.

Я зажмуриваюсь изо всех сил и пробую снова.

И все так же стою на месте.

Все так же чувствую спиной острый кончик копья.

— Я сказала, брось свой хренов меч, — повторяет Мак.

Примечания

1

Строка, повторяющаяся в нескольких песнях кинофильма «Волшебник страны Оз» (1939) (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Дэни рыжая. Во времена инквизиции рыжий цвет волос ассоциировался с ведьмами, с тех пор появилось поверье, что у рыжих нет души.

3

Песня американского рэпера Роберта Мэтью Ван Винкля, известного как Vanilla Ice.

4

Начало поговорки «Кот из дома, мыши в пляс», а также перевод названия песни одноименной новозеландской группы When the Cat's Away.

5

Перевод строки из песни «Short Skirt & Long Jacket» американской группы Cake.

6

Гаррота (исп. Garrote) — инструмент для удушения человека.

7

Из песни «Our House» группы Crosby, Stills, Nash & Young.

8

Гомоку — японское название логической настольной игры, изобретенной в Китае.

9

Из композиции «Today My Life Begins» Питера Джина Эрнандеса, американского певца, известного как Bruno Mars.

10

Строка из одноименной композиции «I Fall to Pieces» американской певицы Пэтси Клайн (1932–1963), одной из величайших вокалисток музыки кантри.

11

Прокрастинация — понятие в психологии, обозначает склонность к постоянному «откладыванию на потом» неприятных мыслей и дел.

12

Duran Duran «Hungry Like the Wolf».

13

Криптонит — вымышленное вещество, единственная слабость Супермена.

14

Научно-фантастический постапокалиптический роман Уолтера Миллера-младшего (1960).

15

В упоминающемся выше романе почти все грамотные люди после войны были убиты озверевшей толпой, что получило название «Упрощение».

16

Ид (Оно) — согласно теории Зигмунда Фрейда бессознательная часть психики, совокупность инстинктивных влечений.

17

Эго — часть человеческой личности, которая осознается как «Я» и находится в контакте с окружающим миром посредством восприятия. Эго осуществляет планирование, оценки, запоминание и т. д.

18

Джонни Кэш «Boom Chicka Boom».

19

Военная версия «хаммера».

20

«Cat Scratch Fever» — название третьего сольного альбома Теда Ньюджента, а также буквально — инфекционное заболевание вследствие получения кошачьих царапин.

21

Из композиции «Casey Jones» американской рок-группы Grateful Dead.

22

Из композиции «Life is a Highway» канадского исполнителя Тома Кокрейна.

23

Из песни «Lying From You» американской рок-группы Linkin Park.

24

Строка из легендарной песни Боба Дилана «Knocking on Heaven’s Door».

25

«Hot Child in the City» — композиция канадского музыканта Ника Гилдера.

26

Аллюзия на песню Томаса Мелленкампа «Authority Song».

27

Дэни упоминает американские телесериалы конца 60-х годов.

28

Ники Минаж «Girls Fall Like Dominoes».

29

Энрике Иглесиас «I Can be Your Hero Baby».

30

Композиция «I Stand Alone» американской рок-группы Godsmack.

31

Из песни «All These Things That I've Done» американской группы The Killers.

32

Из песни Бон Джови «Wanted Dead Or Alive».

33

Росомаха — персонаж комиксов и фильмов о Людях Икс.

34

Из песни Рианны «Disturbia».

35

Из песни «Iceman» группы The Descendents.

36

Песня «And the Beat Goes on» группы The Whispers.

37

Из песни «Batman» дуэта Jan and Dean.

38

«Наклонись и подбери» (Stoop and scoop) — слоган на специальных пакетах, призывающий хозяев убирать за своими собаками на улицах.

39

В переводе с японского — «прощай».

40

Из американского мюзикла режиссера Джона Хьюстона «Энни».

41

Из песни «One Step Closer» группы Linkin Park.

42

Из песни «The World I Know» американской группы Collective Soul.

43

Песня «White Room» группы Cream.

44

Дэни вспоминает строчку из упомянутой выше песни «White Room».

45

Аллюзия на название альбома «In the Court of the Crimson King» британской рок-группы King Crimson.

46

Из песни «Burning in the Skies» группы Linkin Park.

47

Из песни «Lucky» американской рок-группы Seven Mary Three.

48

Существует около десятка зарубежных композиций с названием «Who is Your Daddy».

49

Песня «Where do You Think You're Going» британской рок-группы Dire Straits.

50

Песня Томаса Долби «She Blinded Me With Science».

51

Первая строка композиции «Let it Snow», одной из самых известных рождественских песен на английском языке.

52

Песня «The Sound of Silence» американского дуэта 60-х Simon and Garfunkel.

53

Девиз «Разделяй и властвуй» Роки О’Бэннион повторял на сленге ирландских гангстеров.

54

Песня «Burning Down the House» американской рок-группы Talking Heads.

55

Песня «Snowblind» британской рок-группы Black Sabbath.

56

Одно из значений английского слова muse, выбранного для названия упоминаемой британской рок-группы, — задумываться.

57

Название этой рок-группы переводится как Встревоженные.

58

Честер Беннингтон — вокалист группы Linkin park.

59

Из одноименной композиции группы Black Sabbath.

60

Из песни «Whip It» американской рок-группы Devo.

61

Из песни «Light My Fire» группы The Doors.

62

Из песни «Celebration» американской группы Kool & The Gang.

63

Из песни «Waiting for the End» группы Linkin park.

Content

Карен Мари Монинг
В оковах льда

ЧАСТЬ 1

ПРОЛОГ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ЧАСТЬ 2

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ЧАСТЬ 3

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА СОРОКОВАЯ

ГЛАВА СОРОК ПЕРВАЯ

ГЛАВА СОРОК ВТОРАЯ

ГЛАВА СОРОК ТРЕТЬЯ

ГЛАВА СОРОК ЧЕТВЕРТАЯ

Примечания