Сергей Бузинин

Последняя песнь Акелы. Книга третья

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

©Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Автор искренне благодарит: Андрея Рябкова ака General Lee, Елену Яворскую ака Цинни, Александра Кулькина ака Старый Империалист, Александра Ершова ака Зубрилка, Артёма Евстафьева ака Artemidy за помощь в создании книги.

Даешь! Не дошагать нам до победы.

Даешь! Нам не восстать под барабанный бой.

Стая Хищных Птиц

Вместо райских голубиц –

И солдаты не придут с передовой.

«Марш хищных птиц»

Джозеф Редьярд Киплинг

Каждый выбирает для себя

женщину, религию, дорогу.

Дьяволу служить или пророку –

каждый выбирает для себя.

Ю.Д. Левитанский

Пролог

4 апреля 1900 года. Претория. Резиденция президента Трансвааля

Громоздкие напольные часы гулким боем возвестили о наступлении полдня и, оставаясь равнодушными к монотонно расхаживающему по комнате долговязому бородатому мужчине в длиннополом сюртуке, продолжали отмерять кусочки времени, которые люди называли минутами.

Бородач бросил короткий, нетерпеливый взгляд на циферблат и, игнорируя ироничную усмешку невысокого крепыша, развалившегося в кресле и водрузившего ноги на журнальный столик, вынул из внутреннего кармана пиджака короткую трубку и охлопал карманы в поисках спичек. Справедливо предполагая, что поиски вряд ли увенчаются успехом, крепыш нехотя выбрался из кресла и, небрежно чиркнув длинной шведской спичкой о голенище пыльных сапог, поднес трепещущий огонёк товарищу. Тот, благодарно качнув окладистой бородой, раскурил трубку и с монументальным видом надолго замер напротив окна.

– Якубус! – сочно потянулся крепыш, пронаблюдав полчаса за бородачом, застывшим, словно обелиск перед окном. – Скажите честно: на улице комедианты дают представление или молодые бауэрфрауэн отплясывают доммвелок, задирая юбки выше головы? Давненько за вами слежу и скажу по чести, я уже не могу и представить, какое зрелище заставило вас прилипнуть к окну. Так что же?

– Дом, – не оборачиваясь, скупо обронил бородач. – Люди строят дом, Кристиан. Только представьте, мой друг, вокруг война, а они строят… Счастливцы… И ещё. Не нужно столько официоза, оставим «выканье» дипломатам. Зови меня просто – Коос. Мы не в церкви, да и ты не пастырь, – бородач вдруг запнулся на полуслове и тоскливо взглянул на собеседника. – Да и когда мы еще в церковь-то попадём?

– Служение в храме – для праздничных дней, друг мой, Коос, – с легким надрывом вздохнул Кристиан, – а в беду и на войне надо верить, что Бог с тобой. Просто верить. А что же до остального – как ва… тебе будет угодно, – крепыш покладисто кивнул и вновь плюхнулся в кресло. – Даю голову на отсечение, вы… тьфу, ты! Ты! Ты сейчас думал о своей ферме. Сколько там уже не появлялся?

– В Лихтенбурге-то? – погрузившись на мгновение в радостные воспоминания, скупо улыбнулся Коос. – Почитай с Рождества и не был. А как англичане Старка и его головорезов с цепи спустили, так и вовсе семью в буш перевез. Есть там у меня одно укромное местечко. Пусть заищутся.

– Ну, учитывая, сколько там рабочих рук, смерть от скуки и голода им не грозит, – хмыкнул Кристиан. – Сколько у тебя детей? Десять?

– Двенадцать, – с едва заметной грустью улыбнулся бородач. – Единокровных – двенадцать. А перед самой войной еще шестерых сорванцов усыновили. И впрямь – не соскучатся.

– Ну, такой оравой ты после войны свое хозяйство вмиг восстановишь, – чуть завистливо протянул Кристиан и потянулся к пузатой бутылке, стоящей на краю столика. – Или англичане до него еще не добрались?

– Не знаю, – пожал плечами Коос. – Может, стоит, а может, и в щепки разнесли. Говорю же, с зимы в те края не наведывался. С британцев станется. Мы, когда сюда добирались, через Фрейхед проезжали, так вот от дома Луиса и впрямь мало что осталось. Две стены – и те в дырах… Что за люди? Ну, считают они Луиса врагом, ну, воюем мы с ними, так зачем мстить-то, да еще так мелко?..

– Тем более что толку от той мести – ноль, – язвительно ухмыльнулся Кристиан, набулькав полный стакан и смакующе вдыхая аромат коллекционного коньяка. – Луис уже в этих апартаментах обжился и по всему видно – чувствует себя прекрасно, – мужчина залпом, словно пил не дорогущий напиток, а самопальную сивуху, замахнул стакан и довольно зажмурился. – Вон какие мебеля себе завел…

– Вот-вот, – укоризненно качнул бородой Коос, – столик антикварный, чуть ли не королевский, а ты на него – сапожищи! Они же грязные!

– И то верно, непорядок, – нахмурился Кристиан, рассматривая свою обувь, словно увидел в первый раз. – Сдается мне, что когда я ноги на стол умащивал, сапоги почище были… Надо будет как-то поделикатней Луису намекнуть, чтоб прислугу порасторопней взял…

Прерывая раздумья Кристиана, распахнулись сворки двери, и молодой негр в расшитой золотыми галунами ливрее громогласно возвестил:

– Его высокопревосходительство президент республики Трансвааль!

Заключительные слова ещё звенели в воздухе, когда в комнату стремительно вошел синеглазый мужчина в военном френче без знаков различия. Луис Бота – самый молодой генерал республики, а теперь уже и её президент. Следом за ним, неторопливо и аккуратно, словно опасаясь помять новенькие мундиры, но и стараясь не отставать, гулко притопали генералы Снеман и Эразмус. Буквально минутой позже в кабинет беззвучно просочились адъютант Боты Спиерхелд и фон Сток, немецкий военный советник, официально числящийся чуть ли не комвияжером, но носящий цивильный пиджак, словно майорский китель.

Коос и Кристиан шагнули навстречу президенту и его свите, обменялись с ними рукопожатиями и скупыми приветствиями. И только покончив с любезностями, когда все собрались вокруг массивного стола застеленного пестро раскрашенной картой, Кристиан с удивлением отметил, что в кабинете находится ещё один человек, одетый в такой же китель, как и Бота. Знакомый незнакомец – странный русский картограф с необъяснимо большими – для присутствующих – правами и не меньшими полномочиями. Вот только славящийся своей наблюдательностью бур мог дать голову на отсечение, что не припоминает, когда и как этот таинственный русский вошел в кабинет. Ну и черт, прости Господи, с ним. Главное – наконец-то станет известно, зачем его и Кооса с такой поспешностью выдернули в столицу.

– Генерал Де Ла Рей, – прерывая короткую паузу, Бота отвесил короткий кивок Коосу, – генерал Де Ветт, – еще один короткий кивок, но адресованный уже Кристиану, – я благодарен вам за быстрое и точное выполнение моего распоряжения. Спешность вашего прибытия в столицу не случайна. Помимо необходимости согласовать ряд жизненно важных для обеих республик стратегических решений, вынужден огорчить: неделю назад скончался генерал-коммандант Пит Жубер. Его приемником прочили Лукаса Мейера, но три дня назад генерала госпитализировали и надежды, что он поправится в ближайшее время, нет. То есть в настоящий момент обе республики практически одновременно остались без верховного военного командования. Два дня в Кригсрааде почти непрерывно шли дебаты… переходящие в драки…

– Всего два дня? – недоверчиво хмыкнул Де Ла Рей, набивая табаком трубку. – Что-то скоренько они угомонились. Помнится, когда решали вопрос о моем генеральстве, так чуть ли не неделю глотки и бороды рвали… – Заметив укоризненные взгляды Спиерхелда и фон Стока, генерал смутился и чуть склонил голову перед Ботой. – Ох! Прости, Луис, то есть, простите, господин президент, что перебил вас… Но все же. Кого эти крикуны решили назначить на столь высокий пост?

– Я разо… распустил Кригсраад, – коротко бросил Бота, напряженно всматриваясь в лица генералов. Видя, что возражений нет и новость о роспуске высшего военного совета республики воспринята благосклонно, президент с едва заметным облегчением перевел дух и продолжил. – Неоднократно поступали предложения возложить обязанности верховного командования на меня, но я полагаю, что в данных обстоятельствах на должность генерал-комманданта как нельзя лучше подходит генерал Кристиан Де Ветт…

Оборвав речь на полуслове, Бота пристально всмотрелся в лица окружающих. Прождав несколько минут и так и не услышав ни слова против, он едва заметно довольно улыбнулся.

– Поздравляю вас, Кристиан, и… сочувствую. Несмотря на ряд выигранных сражений, наше положение не из легких, и если мы хотим победить в войне, то работы вам, да и всем, предстоит уйма. Как сказал один… поэт:

Враги наступают со всех сторон,

Сея разруху и страх,

И пусть бритты мнят себя выше Луны,

Мы спляшем на их костях!

– Неплохие стишата, – чуть покровительственным тоном заметил Де Ветт, кривя губы в легкой усмешке. – Но я бы взял на себя смелость рекомендовать, что написание нового стихотворного шедевра лучше поручить придворному поэту…

– В штате президентского коммандо поэты не числятся, – невозмутимо парировал Бота, смерив оппонента холодным взглядом. – Приходится довольствоваться тем, что есть.

– Ваше высокопревосходительство сманило к себе на службу Золотой Голос Трансвааля и жалуется, что у него нет поэтов? – откровенно возмутился Де Ветт, привставая из давно облюбованного кресла.

– Вы так непритворно раздосадованы, – преувеличенно любезным тоном процедил в ответ Бота, – словно не знаете, что ваш русский любимчик прислал письмо с отказом служить в президентском коммандо, заявив, что предпочитает находиться под вашим началом…

– Да-а-а? – неподдельно удивился Де Ветт, с ошарашенным видом рухнув назад в кресло. – Я и в самом деле не знал об этом… Дело в том, что херре Троцкий лечился в госпитале и потом куда-то пропал… И я решил…

– Я уже начинаю сожалеть, что назначил вас на пост генерал-комманданта, – с явной неприязнью бросил Бота. – Если вы не знаете, что творится в вашем собственном коммандо, то вряд ли можно быть уверенным, что вы будете соответствовать занимаемой должности…

– И кто мне это говорит?! – гневно раздул ноздри Де Ветт, вновь привставая с кресла. – Тридцатипятилетний мальчишка с раздутым самомнением?

– Это говорит человек, умеющий словом и делом постоять за себя и свои свершения! – чуть наклонившись вперед, словно готовясь к броску, не менее грозно рявкнул Бота и упер кулаки в бока.

– Вот мы сейчас… – набычился Де Ветт и решительно шагнул вперед, – и посмотрим…

И замер на месте, остановленный внезапным громким воплем фон Стока:

– А-а-атставить! – разбрызгивая слюну, заорал немец и со всей силы долбанул кулаком о столешницу. – Господин президент! Господин генерал! А-а-атставить!!!

Рёв командного голоса и грохот подпрыгнувшего от удара стола возымел действие, и оба распаленных взаимной неприязнью мужчины застыли на месте, переводя растерянно-пристыженные взгляды друг на друга, на немца и обратно.

– Господа! – укоризненно, словно учитель, выговаривающий двум расшалившимся школьникам, улыбнулся фон Сток. – Напоминаю: мы собрались, чтобы обсудить стратегию на ближайшее время, а не выяснять отношения и спорить о судьбе какого-то поэтишки…

Едва прозвучали слова «какого-то поэтишки», все без исключения буры скрестили на немце недоуменные взгляды и после короткой паузы разом загомонили, силясь объяснить, кто же такой херре Троцкий и что он значит для каждого свободного бюргера.

– Может быть, это несколько несвоевременно, – чуть насмешливо бросил Кочетков, решительно вклиниваясь в генеральскую многоголосицу. Отвесив пару язвительных замечаний, он заставил крикунов прислушаться к его негромкому голосу и замолчать. – Я хотел бы напомнить, что уважаемый всеми нами херре Троцкий исчез из госпиталя не просто так, а отправился на рыбалку…

– Час от часу не легче! – раздосадовано всплеснул руками Бота. – Вот сейчас самое время для рыбалки! Не вы ли, господин… картограф, с достойным похвалы постоянством твердили мне, что большая часть проблем нашей армии решается внедрением дисциплины?! Я, следуя вашим советам, не чураюсь самых жестких мер, чтобы войска обрели нужный вид и форму, а в это время ваш… соотечественник, покидает место службы ради рыбалки!

Президент резко повернулся к Де Ветту и бросил звенящим от злости голосом:

– Как только этот… рыболов вновь соблаговолит посетить расположение вашего коммандо, генерал, потрудитесь проследить, чтобы он понес заслуженное наказание!

– Если гнев начальника вспыхнет на тебя, то не оставляй места твоего; потому что кротость покрывает и большие проступки, – Кристиан отвесил короткий поклон и отвернулся, пряча довольную улыбку. – Всенепременнейше, господин президент! Всенепременнейше!

Остальным же, при виде стайки озорных чертят, резво скачущих в глазах генерала, моментально стало понятно, что наказание, придуманное Де Веттом для «опального» поэта, вряд ли будет тяжелее, чем епитимья, наложенная на праведника. Максимум – отдельная койка в отдельной палатке, возведенной в ранг гауптвахты, чтобы наказанный мог спокойно выспаться по возвращении.

– Прошу прощения, господин президент, – вежливо склонил голову подполковник, – но осмелюсь напомнить, что убыл он не на простую, а на МОРСКУЮ рыбалку… Ту самую, о которой я имел честь беседовать с вами после взятия Мафекинга…

– А-а-а! – Бота легонько хлопнул себя ладонью по лбу. – Это в корне меняет дело. Прошу прощения за необоснованные претензии, – и, меняя тему разговора, шагнул к столу.

– Господа! Прошу внимания, господа! За беседами о высоком искусстве мы несколько отвлеклись от основной темы нашей встречи. Господин фон Сток, любезно проанализировав имеющиеся данные о силах противника на настоящий момент, сделал некоторые выводы, о которых сейчас нам и поведает. Прошу вас!

Бота приветливо махнул немцу и чуть отступил в сторону, освобождая место сбоку от карты.

– Итак, господа! – откашлялся фон Сток, ткнув стеком в обширное, расцвеченное символами тактической обстановки, полотно карты-трехверстки. – По данным на вчерашний день, ударные отряды англичан находятся здесь, здесь и здесь. Вооруженные силы обеих республик, раскиданные по всем фронтам, с учётом иностранных волонтеров не превышают пятидесяти семи тысяч человек при шестидесяти трех орудиях, из которых не менее двадцати – трофейные. Тогда как британский военный контингент насчитывает не менее ста пятидесяти тысяч активных штыков и сабель при поддержке семидесяти орудийных стволов разных калибров и семи бронепоездов. Англичане не сидят сложа руки, и по сведениям, полученным от наших… – немец кинул выразительный взгляд на Кочеткова и вновь повернулся лицом к генералам, – друзей, сэр Робертс создал тридцатипятитысячную армию и вновь собирается нанести удар по Блумфонтейну…

– Что и говорить – силы великие, – невозмутимо буркнул Де Ла Рей, опираясь на подоконник. – Но все же не след забывать святые слова: Господь – свет мой и спасение моё: кого мне бояться? Если ополчится против меня полк, не убоится сердце мое; если восстанет на меня война, и тогда буду надеяться.

– Я предпочитаю несколько иные слова, – с легким превосходством усмехнулся фон Сток. – Веруй в бога, но все делай сам. Великая мудрость великой нации, сделавшей свою страну великой…

– Если вы так гордитесь мудростью своего народа, – насмешливо фыркнул Бота, – то зачем вы её искажаете? – И тут же произнес почти без акцента: Helfen Sie sich selbst und Gott wird euch helfen. – Помоги себе сам, и Бог поможет вам. То есть упование на собственные силы не отрицает вмешательства Господня?

Фон Сток пристыжено замялся и, подбирая ответ, на какое-то время замолчал.

– И увидел я, что нет ничего лучше, как наслаждаться человеку делами своими, – Кочетков, внимательно посмотрел на присутствующих и, подводя черту под дискуссией, вновь вмешался в разговор. – Потому что это – доля его. Ибо кто приведет его посмотреть на то, что будет после него?

– Примерно это я и хотел сказать, – благодарно улыбнулся Бота и вновь кивнул немцу, огорошенному дружным отпором. – Продолжайте, мой друг, продолжайте!

Фон Сток, дисциплинированно отставив в сторону личные переживания, отвесил четкий, словно на плацу, поклон и вновь взялся за стек.

– Помимо этого, в данном районе, – импровизированная указка уперлась в точку на границе Оранжевой республики, – под Варрентоном, лордом Китченером формируется еще один ударный отряд, в составе которого находятся два батальона хайлендеров Гордона, конная пехота из корпуса генерала Кобса, в ближайшее время ожидается прибытие второго батальона Норфолкского стрелкового полка, двух эскадронов Девонширских улан, одной или двух инженерных рот четвертого Йоркширского…

– Пехотинцев из Норфолка, девонширских кавалеристов и йоркширских инженеров можно не учитывать, – Де Ла Рей, разминая затекшие суставы, прошелся по кабинету и шумно потянулся. – Да! Еще и пулеметную команду из Королевского Шропширского лёгкого пехотного – тоже.

– Вы не могли бы объяснить, на чем основано данное заявление? – вопросительно блеснул моноклем фон Сток, на мгновение замерев возле карты. – Вы имеете сведения о новом месте их дислокации?

– Имею, – бур разгладил бороду и едва заметно поморщился. – Около трех сотен выживших направлены в лагерь для военнопленных под Преторией, остальные – кто на дне Вааля, кто в могиле…

– Простите! – возмущенно вытянул губы фон Сток, пристально глядя на генерала. – Но мне об этом ничего не известно!

– Естественно, не известно, – пожал плечами Де Ла Рей и в очередной раз принялся набивать трубку. – Дело было два дня назад, пленных мы вообще только сегодня сдали в лагерь. Доклады писать некогда было, да и необходимости в них я не видел. Я же уже здесь…

– Твоя скромность делает тебе честь, Коос, – трубно прогудел генерал Эразмус, – но все же хотелось бы узнать подробности столь примечательного события. Тем более – из первых уст. Ведь тебе нечего от нас скрывать?

– Да какие могут быть секреты? – Де Ла Рей аккуратно переместил на пол невесть откуда взявшуюся кошку, нахально развалившуюся на приглянувшейся ему кушетке, и устроился поудобней. – Три дня назад, получив телеграмму с приказом прибыть в Преторию, я отправился в путь. Вот здесь, – генерал, преувеличенно тяжко кряхтя, поднялся с кушетки и ткнул пальцем в карту, – я встретил Терона и его коммандо. Даниэль доложил, что уже несколько дней наблюдает за передвижением воинской колонны и намечает диверсию, однако не уверен в полном успехе из-за малочисленности собственных сил. По его сведениям, в колонне насчитывалось больше девяти сотен англичан при трех пулеметах, тогда как коммандо Терона – только двести сорок стрелков. Мой конвой тоже не армия, всего-то сорок бойцов, но! Неподалеку, примерно в трех милях от лагеря Даниэля, разбило бивак Пенкоп Коммандо, и я отправил к ним гонца с приказом присоединиться к людям Терона…

– Вы, конечно, одержали победу, – протирая стекло монокля, перебил генерала фон Сток. – Но все же, личный состав Пенкоп Коммандо целиком и полностью состоит из школьников и, на мой взгляд, надеяться на детей в таком ответственном предприятии весьма самонадеянно…

– Если речь идет о немецких детях, может быть, так и есть, – гордо встопорщил бороду генерал. – Но здесь речь идет о юных бурах! Эти мальчики хоть и юны, но они такие же бойцы, что и взрослые! А то и лучше. Под Магерсфонтейном такой вот пятнадцатилетний школьник подполз к трем английским солдатам на двадцать метров и приказал им поднять руки. Британцы, естественно, решили, что парнишка не один и побросали ружья на землю, юнец, недолго думая, привел их в наш лагерь. Даже я тогда сильно удивился и спросил у героя, как он умудрился взять в плен троих взрослых мужчин. Напоминаю – вооруженных и подготовленных солдат! А сорванец мне эдак невозмутимо: «О! Я их окружил, генерал». А вы говорите – самонадеянно…

– Беру свои слова обратно, – в который раз за вечер смутился фон Сток. – Прошу прощения, что, высказав недоверие, перебил вас. Будьте любезны, продолжайте рассказ, – немного подумал и добавил: – Пожалуйста.

– В том, что англичане собираются перебраться через Вааль, не сомневался даже последний мальчишка-обозник, – Де Ла Рей, пыхнув трубкой, выдохнул облако ароматного дыма. – Но, дабы грех самомнения не одолел мою душу, я распорядился взять в плен какого-нибудь англичанина из этой колонны. А лучше двух. Мой приказ был исполнен в тот же день. Пленные подтвердили мои предположения и рассеяли сомнения. Правда, люди Даниэля притащили всего лишь унтеров и эти мелкие сошки не знали, в каком именно месте их командир решит осуществить переправу. Но как сказано в Книге Книг: глупый сидит, сложив свои руки, и съедает плоть свою…

– Вообще-то эти слова принадлежат не одному из Евангелий, – с отсутствующим видом заметил фон Сток, разминая тонкую папиросу, – а Екклесиасту…

– А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас, – Де Ла Рей окинул немца сочувствующим взглядом, как умудренный годами старец взирает на проказы несмышленого ребенка и, не тратя времени на дельнейшие препирательства, продолжил:

– Как всем известно, в тех краях переправиться можно в двух местах. Переправа возле Хуудскараля как нельзя лучше подходила для засады, поэтому я отправил часть людей на дорогу, где имелся поворот к Луудскаралю, чтобы они всячески обозначали активность. Командовал ими старый Ян ван дер Вестхайзен, и хитрый старец в который раз доказал всем, что и в свои восемьдесят два даст фору многим молодым.

Люди Вестхайзена соорудили три завала, устроили несколько обстрелов, в общем, всеми доступными методами объяснили англичанам, что по дороге к Луудскаралю идти неудобно и опасно, и британцы послушно (всегда бы так!) свернули к Хуудскаралю.

Ненадолго прервав рассказ, генерал неторопливо подошел к столу и без лишних церемоний щедро плеснул в стакан из той же бутылки, которую Де Ветт активно опустошал до начала совещания. Не спеша выпив коньяк, Де Ла Рей довольно крякнул, степенно огладил бороду и, заметив чуть завистливый взгляд Снемана, налил еще порцию и протянул стакан старому приятелю. При виде генералов, мирно беседующих о посторонних вещах, фон Сток попытался возмутиться, но был вовремя остановлен Кочетковым и препровожден в дальний угол. Глядя, как русский «картограф», приобняв немецкого «комвияжера», растолковывает особенности бурского менталитета вообще и их высшего командования в частности, Де Лай Рей обменялся довольными взглядами с президентом и, как ни в чём не бывало, продолжил повествование:

– Я, Терон и англичане находились на правом берегу Вааля. И к тому времени, когда британцы приблизились к переправе, херре Шульженко – вы все помните этого немного сумасшедшего фанатика минной войны – уже заложил взрывные заряды не только на мосту, но и на обоих берегах, прилегавших к переправе. Согнав к реке чуть ли не всех свободных от службы людей, он уговорами, приказами и чуть ли не мольбой заставил их выкопать уйму ям и уложил в них свои взрывающиеся игрушки. Мальчики из Пенкопа со всех окрестных ферм и шахтерских лагерей ему мелких железок, битых бутылок и прочего мусора натаскали, и Шульженко напихал его вместе с минами. Когда русский закончил свою работу, все бойцы из Пенкоп Коммандо уже находились на левом берегу, где, словно кроты, нарыли себе укрытий, да так славно, что даже я, зная, где они прячутся, не смог разглядеть ни одного. А вы говорите, – бур кинул торжествующий взгляд на фон Стока, – мальчишки, школьники, самонадеянно…

Видя, что немец к продолжению дискуссии не расположен, Коос довольно хмыкнул в бороду и наконец-то закончил свой рассказ:

– Всё шло, как мы и предполагали. Я свято уверен, господа, предсказуемость англичан, прописанная в уставе, их когда-нибудь и погубит. Так и в этот раз. Первыми переправились одна стрелковая и одна инженерная роты и принялись разбивать лагерь, потому как дело шло к вечеру. Следом за первыми еще две пехотные роты потопали через мост, а остальные ждали своей очереди, даже не удосужившись принять боевой арьергардный порядок. Вот тут-то наш безумный минер пустил в небо ракету, и его люди одновременно взорвали и мост, и оба берега! Рвануло так, словно сам архангел Михаил махнул мечом огненным! Уж на что мы далеко от берега стояли – и то шляпы замучились ловить. Тех англичан, что чудом уцелели в этом аду, тут же принялись расстреливать мальчики из Пенкопа и люди Терона. Британцы даже не успели развернуть и подготовить к бою пулеметы, да и их хваленые кавалеристы больше суетились, чем оборонялись… Десяток минут непрекращающейся пальбы – и все, кто выжил, бросили оружие.

Пожилой бур немного помолчал, оглаживая бороду и, глядя сквозь стену куда-то вдаль, так и не выйдя из полутранса, тихо произнес:

– Видел я тогда, что хоронили нечестивых, и приходили и отходили от Святого Места, и они забываемы были в городе, где они так поступали. И это – суета! Мы живем в страшное время, господа, страшное… Нам нужно радоваться, что Господь сподобил одним ударом уничтожить множество врагов, а не хочется. Вспоминаю тот кошмар, что творился на берегах реки после взрыва, и содрогаюсь. Страшно…

– А я, признаться, восхищен! – подрагивающим от азарта голосом произнес фон Сток, чуть нервно протирая и без того сияющее стекло монокля. – Сколько врагов вы уничтожили? Тысячу?

– Шестьсот тридцать семь, – вздохнул Де Ла Рей, избегая встречаться взглядом с восторженным немцем. – Шестьсот тридцать семь душ людских, нашли последнее пристанище на берегах Вааля. И триста одиннадцать сдались в плен…

– Таким образом, группировку лорда Китченера под Варрентоном можно полностью исключить из оперативных планов британского командования, – с прагматичным апломбом заявил фон Сток, вновь подойдя к карте. – Gut. Sehr gut. С теми силами, что сейчас находятся под его командованием, он опасности не представляет, а подкрепления ему не дождаться. Но сейчас речь не о Китченере, а о сэре Робертсе и обороне Блумфонтейна. Я предлагаю объединить личный состав коммандо присутствующих здесь генералов и Иностранный легион под командованием господина Максимофа в одну армию, после чего мы получим группировку в двадцать две тысячи активных штыков при поддержке двадцати семи орудий и семнадцати… Господин генерал! – фон Сток обернулся к стоящему наособицу Де Ла Рею, – как я понял после столь выдающегося сражения вы захватили у англичан три пулемета?

– Два, – коротко бросил бур, немного помолчал и добавил, – мы захватили два орудия «Максим-Генри» на станках Норденфельта, попросту говоря – пом-помы. Третьему взрывом разнесло станок и казенную часть. Мы его утопили.

– То есть, созданная группировка будет иметь поддержку семнадцати пулеметов системы «Максим», четырех системы «Браунинг-Кольт» и одиннадцати орудий системы «Максим-Генри». Имея под рукой такую силу, можно потягаться с англичанами! Если мы расставим наши силы таким вот образом… – немец вынул из шкафа громадную карту города и его окрестностей и, разложив ее поверх первой, принялся тыкать стеком в давно намеченные точки, – то создадим Die uneinnehmbare Festung – неприступную крепость! Зная малоподвижность англичан, мы имеем в запасе время от двух недель до месяца и можем бросить значительные силы на земляные работы. Я предлагаю соорудить редуты в данных точках, – фон Сток последовательно ткнул стеком в карту, – и, расставив в них орудия, создать практически непроходимую для пехоту зону…

– Только для пехоты? – перебил докладчика Эразмус, скептически вздернув бровь. – Насколько мне известно, у англичан, кроме обычной, легкой, полно конной пехоты да и в австралийской легкой кавалерии служат отчаянные парни… И, зная местность вокруг Блумфонтейна не хуже своей фермы, могу сказать уверенно: у этих ребят будет много неплохих шансов проскочить вашу «непроходимую» зону верхами и устроить нашим артиллеристам день гнева Господня… Смотрите! – старый бур расправил карту и уверенно ткнул пальцем в блекло-коричневую поверхность, местами рассеченную зеленоватыми пятнами, – вот тут, тут и во-о-от здесь цепь холмов, за которыми наступающие легко укроются от огня, а между ними – ложбины, по которым противник подойдет к вашим редутам почти вплотную!

– Пусть подходят, – невозмутимо пожал плечами фон Сток, – тут-то их и встретят наши пулеметные расчеты и стрелки.

– Допустим, – Снеман, сочтя своё вмешательство необходимым, бесцеремонно оттер немца от стола и вперился в карту, – один раз этот номер у нас пройдет, а дальше? Неужели вы рассчитываете, что сэр Робертс разом погонит ВСЕ свои войска в атаку? Правильно, не думаете. А сколько, вы говорите, он с собою пушек тащит?..

– Около тридцати полевых орудий калибра три дюйма и шесть морских гаубиц калибра шесть дюймов, – недоуменно протянул фон Сток. – Его артиллерийский парк чуть больше того, чем будет располагать наша сводная группа, так что я не вижу большой проблемы…

– Все наши осадные крупнокалиберные орудия – «Длинный Том», «Большая Берта» и остальные – находятся по Ледисмитом. Те пушки, что имеются в нашем распоряжении сейчас, – такие же несчастные трехдюймовки, что и у сэра Робертса, – чуть раздосадовано поджал губы Снеман. – И как только сэр Робертс, даже ценой большой крови, выяснит расположение наших орудийных позиций, его морские шестидюймовки смешают редуты с пылью!

– За оставшееся время мы вполне успеваем перевезти дальнобойную артиллерию из-под Ледисмита в Блумфонтейн, – упрямо тряхнул головой фон Сток, – и тогда мы как минимум уровняем наши с англичанами шансы, если не превзойдем их!

– Угу, – угрюмо буркнул Де Ветт, так и не удосужившись подняться с кресла, – а заодно ослабим наши коммандо под Ледисмитом, чем непременно воспользуется Булер, свернем наши операции на вражеских коммуникациях, оставим неприкрытым правый фланг… А что? Пусть тот же Китченер поблагодарит Бога, сэра Робертса и нашу глупость и, перебравшись через Вааль, пройдется огнем и мечом по неприкрытым войсками землям.

– Но подкрепления для лорда Китченера уничтожены господином Де Ла Реем, – обескуражено пробормотал фон Сток, оглядываясь на стоящих в стороне от стола Боту и Кочеткова, словно ища поддержки. – Он не осмелится…

– Если мы соберем почти все наши силы в одном месте, – Де Ветт чуть подавшись вперед, пристально взглянул на иностранного советника, – очень даже осмелится! Даже тех немногих сил, что у него есть, будет достаточно для рейда по неприкрытым территориям. И наконец: Коос нанес врагу немалый урон, но это ведь не последние солдаты Империи? По моему мнению – задумка хороша, но никуда не годится.

– И какой же план вы хотите предложить вместо разработки Прусского генштаба? – холодно спросил фон Сток, с легким недоумением разглядывая местный генералитет. – Как минимум нечто гениальное?

Собираясь ответить что-то резкое Де Ветт решительно встал с места, но его ответ так и остался не озвученным. Бота, выйдя к столу, жестом прервал спор и попросил внимания.

– Предложение херре фон Стока, несомненно, хорошо, – уважительно кивнул немцу президент, – но в данных обстоятельствах оно, к сожалению, не решает скопившихся проблем. Поэтому я предлагаю следующий вариант действий и прошу отнестись к нему не менее критично.

Дождавшись согласных кивков от каждого из присутствующих, Бота подошел к столу и начал говорить, четко формулируя условия последовательного выполнения тех или иных действий, называя ответственного за выполнение той или иной операции и предполагаемое количество задействованных в ней сил. Де Ла Рей, по прежнему стоявший у окна, на какое-то мгновение отвлекся, чтобы в очередной раз набить трубку, и с удивлением заметил, что Кочетков внимательно смотрит на Боту и кивает в такт его словам, словно учитель, молчаливо поддерживающий лучшего ученика во время экзамена.

– И если мы сумеем выполнить хотя бы половину задуманного, – устало оперся на край стола Бота, – то получим возможность предложить англичанам мир, говоря не как побежденные, а с позиции сильного. Не уверен, что британцы пойдут на заключение соглашения, но шансы на мир велики. Если же нет – мы получаем половину Наталя, возможность притока пополнений из иностранных добровольцев и оперативный простор для последующих комбинаций. Dixi.

– Идея хороша и вполне нам по силам, – задумчиво протянул Де Ла Рей, машинально поглаживая бороду, – но согласится ли на подобный ход Мартинус Штейн?* (президент Оранжевой республики)

– В конце концов, – чуть помедлив, буркнул фон Сток, – совсем не обязательно разъяснять герру Штейну все подробности предстоящей операции. О чем-то можно умолчать, чего-то недоговорить. На войне правда настолько великая ценность, что её надо огораживать стенами лжи.

– Разрешите не согласиться, герр фон Сток, – вышагнул из своего угла Кочетков, – тем более, что вы немного подзабыли окончание этой аксиомы. Позволю напомнить: на войне обязательно надо обманывать врагов, но союзников обманывать нельзя.

– Еще какие-либо возражения имеются? – Бота обвел генералов вопрошающим взглядом и, не увидев в их лицах и тени сомнения, довольно кивнул. – Отлично. Тогда нам необходимо детально рассчитать потребность провианта, боеприпасов и вообще всего необходимого для каждой группы. Ответственными за снабжение назначаю генералов Де Ветта и Снемана.

Названные приняли некое подобие строевой стойки и молча кивнули.

– Коос, – президент внимательно взглянул на пожилого бура, – как скоро вы сможете вернуться к своему коммандо и приступить к реализации своей части намеченного плана?

– Если выехать завтра поутру, через два дня буду на месте. Еще пара дней на подготовку, и через… – что-то высчитывая, генерал быстро загнул пальцы, после чего продолжил: – и через неделю, отсчитывая с завтрашнего дня, мы будем в указанном районе.

– Тогда, – Бота размашисто перекрестил всех собравшихся, – с Богом, господа. Я верю – Всевышний не оставит нас. И пусть врагов много, а нас мало, помните: Господь крепость жизни моей. Кого мне страшиться? Если будут наступать на меня злодеи, противники и враги мои, чтобы пожрать плоть мою, то сами они приткнутся и падут.

Глава первая

Из дневника Олега Строкина* (Лев Троцкий)

Апрель 1900 года. г. Уолфиш-Бей. Гостиница «Пеликаний берег»

Харр-ра-шо живет на свете Вини-Пух! А с чего б ему плохо жилось? Плюшевый мишка – любимчик женщин любого возраста. А я вчера Бетти, официантке местной, попытался глазки построить и вполне куртуазно на приватный ужин пригласить, так она губешку оттопырила: «Мистер! Я девушка порядочная и ваших намёков не понимаю!» Если не понимаешь, так чего вызверилась? А пятью минутами позднее эта непонимающая вовсю кокетничала с рыжим ирландцем и деланно смущалась, когда тот шлепал её по заду. Вывод: чтобы понравиться местным дамам, надо стать рыжим ирландцем. Или плюшевым медведем. К слову о медведе и его распрекрасном житье-бытье. Хотя у нас обоих в голове опилки, у медведя друзья поблизости всегда были. Пятачок там, Иа-Иа, прочие Кролики с Тигрой на пару, а я вот уже неделю в одиночестве обретаюсь. Тоскливо-о-о-о… И занять себя нечем.

Два дня назад в гостиницу въехали два типа, вычурные донельзя. Костюмчики модненькие, котелочки шелковые, сорочки белоснежные, тросточки лаковые, волосики набриолиненые, усики напомаженные… Тьфу! У обоих морды хищные, руки холёные, а во взоре пресыщение жизнью и эдакая презрительная снисходительность ко всем и вся. Последний писк местного гламура. Жалко, что не последний в жизни. Представились хозяйке как французские торговцы: «Мадам! Если вы не видели Париж, значит, вы не видели ничего!» Только как по мне, не бизнесмены они ни разу, а обыкновенные шулера. Потому как, подсев к местным столпам торговли, через пять минут беседы с обсуждения деловых проектов технично съехали на карты. В смысле сыграть партийку-другую. А затем, под томные стоны: «Ах, Ля Бель Франс, ах Ля Бель Франс!» деловито обчистили своих противников. Пусть не до нитки, но до последнего наличного фартинга – точно.

После того, как галлы меньше чем за час разделали, а вернее – облапошили еще двоих, я решил попытать счастья. Точнее, некстати пробудившийся Лопатин решил, ну и меня уболтал, красноречивый…

Когда я предложил составить компанию, французы смерили меня недоверчивыми взглядами и сморщились так, словно я итальянец и воняю чесноком, но, увидев свёрнутую в рулон стопку ассигнаций (там и было-то от силы марок сорок, но если показать мельком – выглядят внушительно) изменили своё мнение и милостиво снизошли до приглашения за стол. Вот тут мон шер СашА и заставил каждого из французов почувствовать себя Наполеоном. После бегства через Березину.

Нет, поначалу они фасон держали и, даже проигрывая, вели себя достойно. Но когда сумма проигрыша перевалила за сотню фунтов, кто-то из постояльцев радостно заржал, обращаясь ко мне: «А ну, герр Мюллер, устройте-ка лягушатникам второй Седан!», французы скривились и начали ляпать ошибку за ошибкой. Ну и наошибались на двести с гаком фунтов. Персиваль (хорошо хоть не Ланселот!) Дюваль даже возымел желание меня приобнять. Двумя руками. За горло. Чтоб шея хрустнула. Но меня мужские объятия никогда не прельщали, вот и пришлось небрежно откинуть полу пиджака так, чтобы револьвер в подмышечной кобуре стал виден. В общем, пронесло. Меня от его объятий, француза – от страха. На следующий день один из постояльцев долго и нудно полушёпотом выговаривал хозяйке о необходимости постройки второго нужника. А то он (постоялец) намедни битый час вокруг сортира вытанцовывал, дожидаясь, пока француз выйдет…

Да-а-а, не будь у меня ствола… а, один фиг бы всё обошлось. Миссис Хартвуд, хозяйка гостиницы, тётка насколько красивая, настолько и строгая и в случае беспорядков самолично головёнки бузотёрам может пооткручивать. Правда, никто не гарантировал, что я и под раздачу не попал бы… Так что хорошо, что без вмешательства прекрасной принцессы, тьфу ты, трактирщицы, обошлось и справился собственными силами. Благо, в нынешнем времени даже приказчикам (в роли которого я нынче пребываю) носить оружие не возбраняется… И это здорово, потому что я даже не думал, что так быстро и так сильно сроднюсь с оружием, привыкну к тому, что у меня при себе есть как минимум револьвер, а то и два. Не считая винтовки. Хорошо, что гранатомёты пока не изобретены…

В полной мере силу привычки я прочувствовал вчера, когда ушел к посту на въезде в городок поджидать приезда наших. Брать ствол к завтраку я посчитал излишним. Прикинул, как в глазах обчественности выглядеть буду: нормальные человеки к трапезе вооружившись вилкой с ложкой выходят, а я – наганом? Решил, что так не комильфо, и оставил оружие в номере. Поглощая утренние тосты, заболтался с комвияжером из номера напротив, да так и ушел.

Дискомфорт от отсутствия наплечной кобуры я почувствовал достаточно быстро, буквально отойдя от гостиницы на десяток шагов, но возвращаться поленился. Опять же, говорят: возвращаться – плохая примета. Очень может быть, что те, кто придумал данную сентенцию, правы. Вот только просидев (точнее – пробегав: после полудня облюбованный мной камень стал напоминать адскую сковородку для грешников, и весь день я носился туда-сюда в поисках тени), безоружным весь день подле караульной будки, извелся на нет. И это притом, что лично для меня никакой опасности не наблюдалось. Зато после сеанса самоедства я стал лучше понимать Дато – тот тоже без оружия чувствует себя голым. Даже возгордился: вон у нас с Туташхиа сколько общего! Долго гордился, минуты три, а то и все четыре! А потом подумал, что это таким слабовольным неумехам, как я, оружие уверенности в себе прибавляет, но ни ума, ни опыта не даёт. А для Дато его маузер не только удобный инструмент для окончательных расчетов, но и продолжение руки… И если для меня револьвер – это привычная часть амуниции, типа штанов (без них на людях тоже жуткий дискомфорт ощущается), то для него – часть тела…

Придя к таким выводам, я долго думал, огорчаться мне или радоваться, но однозначных выводов так и не сделал. И, пока в гостиницу не вернулся, сидел (когда удавалось), как на иголках. Так что со вчерашнего дня наган теперь всегда со мной, только что под подушку на ночь не кладу, и если я все же надумаю спуститься ужинать, обязательно возьму револьвер с собой. Бо как неизвестно, съехали ли французские любители покера или меня поджидают. А если поджидают? Что мне тогда – стреляться с ними, что ли? Не-е-е, ребяты-демократы, только чай, в смысле ужин в номер. А чего? Прейскурантом услуга предусмотрена, вот и пусть местное домоуправление покажет, каких высот достиг ихний сервис… Тем более, что есть у меня желание под воспоминания о проведенном здесь времени рюмку-другую вина пропустить.

Оказывается, реклама врёт не всегда и не везде. За другие места ручаться не буду, но в «Пеликаньем береге» прислугу долго ждать не пришлось. Менее чем через пять минут после топота коридорного по коридору (тавтология, однако, ну и пусть! где ж еще бывшему преподу похулиганить, как не в своём дневнике?), кто-то вежливо постучал в дверь.

Удовлетворением гастрономических запросов постояльцев (как жаль, что только их!) нынче заведовала Мадлен, томная блондиночка с вечно вожделеющим взглядом (или это мне, истосковавшемуся по женскому вниманию, так кажется?), точёной фигурой и массивным обручальным кольцом на левой руке. Замужняя…

Не подозревая (или достоверно зная?) о буре эмоций, которую вызывает её внешний вид, плутовка невинно хлопнула глазками и, присев в коротком книксене, поинтересовалась, чего я желаю… Сказал бы я, чего в данный момент желаю, так ведь не поймет. Или поймет и мужу пожалуется. На фиг, на фиг – к терапевту. Опасаясь захлебнуться слюной, я намеренно уставился в притолоку (официантка, наплевав на нынешнюю моду, носит платья образца середины века с широким квадратным декольте) и небрежно (очень хотелось верить, что звучало именно так) попросил огласить весь список, пожалуйста. В смысле – меню. И зачем, спрашивается, спрашивал? Мог бы и сам догадаться, благо не первый день замужем, в смысле, в гостинице проживаю. Мадлен, подтвердив наихудшие опасения, довела до моего сведения, что хозяйка, уважая и чтя обычаи постояльцев, для немцев (то есть для вас, герр Мюллер! и снова в книксене грудь демонстрирует… у-у-у!!!), традиционно включает в меню капусту, сардельки и пиво… Традиции – оно, конечно, хорошо и даже замечательно, но надо ж и меру знать. Нет, я не против, изображая из себя зайца (гусары, молчать!), вечерок-другой похрумкать капустку, но третий день подряд? Закрадываются подозрения: а девичья фамилия хозяйки, часом не Торквемада? И не служила ли она в инквизиции? Как бы то ни было, мне от этого не легче. Желая хоть как-то скрасить унылый вечер (женщин нет, еда… немецко-фашистская), попросил принести бутылку вина. А чего? Фрицы не только пивасиком брюхо наращивают, еще и винцо хлещут так, что и три француза не угонятся. Вот только не срослось. Мадлен, флегматично пожав плечиками, (и колыхнув грудью! з-з-за-ра-за!) огорошила меня новостью, что последнюю в гостинице бутылку вина заказали давешние французы, чем вызвала во мне непреодолимое желание всё же спуститься вниз и устроить галлам если не Седан, то Азенкур и Кресси точно.

Похоже, официантка читала мои мысли, но не как психолог или экстрасенс, а по-своему, по-женски, предполагая, что качество и многообразие можно заменить количеством. Чуть виновато пожав плечами, Мадлен ласково улыбнулась и пообещала компенсировать недостаток вина двойной порцией пива… И это её я пару минут назад вожделел? У-у-у, дур-ра политкорректная! За неимением вина, пришлось затребовать водки, то есть шнапса. И напороться на ответ, что так далеко почитание обычаев у хозяйки не заходит. Шнапса тоже нет, есть виски. Блин, не только политкорректная, но еще и патриотичная. Учитывая, что негоже русскому человеку достижениями «насухую» хвастать, даже если всех слушателей только он один и есть, пришлось соглашаться на вискарь. Поводом и основанием для законной гордости послужил случайно подслушанный накануне игры в карты разговор.

Пока я боролся с сосисками и скукой, за соседним столиком обосновалась дружная компания из армейских и флотских офицеров. Не обращая на меня внимания, британцы сосредоточенно наливались спиртным и столь же сосредоточенно обсуждали новости с фронта, а именно – падение Мафекинга.

Не скупясь на язвительные реплики в адрес своего высшего военного руководства, господа офицеры перечислили с десяток причин, позволивших бурам одержать победу. Дружно по этому поводу выпили и так же дружно отмели часть ранее озвученных причин. После очередной порции виски офицерское собрание пришло к выводу, что всему виной малочисленность артиллерийского парка.

Невысокий, напоминающий суриката, капитан с шевроном в виде коронованной пушки на рукаве, тоскливо пробубнил, что имеющихся в наличии у Колониальной Армии пушек хватало для подавления туземных выступлений, а вот для эффективной борьбы с артиллерией буров их явно не достаточно. И если метрополия не соизволит прислать артиллерийские полки, то печальная для британцев картина не изменится. Потому как решить проблему за счет местных ресурсов невозможно.

Флотский лейтенант с красным, то ли от морской соли, то ли от алкоголя лицом, принялся бурно возражать капитану, эксцентрично доказывая, что это не так. Мол, командир крейсера «Terrible» Перси Скотт, работал над сооружением полевых лафетов для морских орудий и что по сооружению таковых, появлялась возможность снять орудия с кораблей, отправить их на фронт и решить проблему противостояния бурской артиллерии самым кардинальным способом. Капитан-артиллерист резонно возразил, что дурбанский комендант Перси Скотт, не доведя свои замыслы до конца, погиб на боевом посту, а чертежи и прочая документация по производству сих лафетов пропали, а другого изобретателя до сей поры не нашлось. Так что морские орудия остались на кораблях и теперь армия надеется только на Метрополию. Но помощи пока не видно и потому даже лучшие военные умы, вроде полковника Баден-Пауэлла, вынуждены сложить оружие. А вот если бы количество артиллерийских стволов на милю фронта составляло…

Что произошло бы в том случае, если б выкладки британского капитана применили на практике, я так и не узнал, потому что прекратил свою трапезу и поднялся в комнату. Мне нужно было осмыслить все услышанное.

Дело в том, что фамилию Баден-Пауэлл я знал, но не по местным сводкам, а еще по школьным временам. В моей школе имелся отряд скаутов и его активисты смастрячили огромную стенгазету, посвященную основателю их движения – полковнику Баден-Пауэлу. Надо сказать, на совесть смастрячили: ярко, красочно, масштабно. Я сам не раз сие творение рассматривал, приводил своим олухам в пример, и даже некоторые статьи в той газете читал. И точно помню, что в моей истории город, который защищал сей полковник, устоял. Не взяли его буры. А здесь, выходит, история пошла по другому сценарию? И не сама по себе, а благодаря мне? Ведь пока я в госпитале лежал, мне друзья-товарищи все уши прожужжали, что стихийный штурм Мафекинга начался только благодаря моей песне и их страстному желанию отомстить за мое ранение. А победа стала возможной благодаря тому, что Всеслав Романович поднял захлебнувшуюся атаку и повел людей в штыки. На левом фланге. А на правом Дато с Корено разбойничали. А падение Мафекинга для британцев – это не просто потеря людей и территорий, это и политическая оплеуха (маленькие республики отбирают землю у большой Империи!), и стратегическая неудача! Потому что Мафекинг контролировал территорию между владениями буров и германскими колониями, а теперь преград между пусть тайными, но союзниками, нет. А там, глядишь, и вообще британскую блокаду Африки прорвать получится. И все это не просто так, а благодаря нам: капитану Арсенину и его команде. Мне, скромному, в частности. Кстати! Исходя из услышанного, проблемы с недостатком артиллерии на полях сражений – это тоже наших рук дело! Ведь никто иной, как Дато свет Туташхиа собственноручно прирезал того Перси Скотта, когда наша компашка из Дурбана сбегала. И портфельчик коменданта мы тогда ненароком прихватили. А там не просто бумажки, а там вон чего… Мы, благодаря тому портфелю, клише-матрицы бурских денег перехватили, а выходит, не только экономику Трансвааля спасли, но и уйму жизней впридачу… Ай да мы, ай да молодцы… Покосившись на зеркало я горделиво подмигнул своему отражению (а что? вполне заслужил…) и накапал себе очередную рюмку.

Надо сказать, что поначалу знакомство со стеклянной леди не заладилось, но уже после третьей стопки я постиг всю глубину её внутреннего мира, и дальше дело пошло проще. И в самом деле, чего тут сложного? Наливай да пей. Вот и я выпью: за помин души британского капитана и изобретателя Перси Скотта! Пусть земля тебе будет пухом, бедняга! А ведь не попадись ты нам на пути, плавал бы себе по морям-океанам, глядишь, до адмирала бы и доплавался… Стоп! А про адмирала Перси Скотта я передачу по телевизору смотрел, то ли канал «Оружие» экскурс в историю устроил, то ли британцы про жизнь замечательных людей вещали, не помню, но не суть! Тот Скотт, про которого я смотрел, к началу нашей Первой Мировой стал адмиралом[1], и к тому же изобрел и внедрил на британском флоте устройства и методики, с помощью которых в разы увеличилась точность отдельно взятого комендора. Помнится, диктор взахлеб трещал, что благодаря той методике бритты фрицам в Ютландском сражении изрядно наваляли… А теперь, если Скотт мертв, значит, и методики такой не будет и стрелять английский артиллеристы будут по старинке?.. Если это, конечно, тот Скотт, а не какая иная зверюга, много различных скотов тут бегает, всех не упомнишь.

Как бы там ни было, благодаря нашей команде жизнь буров на фронтах стала чуть проще. Тем более, что благодаря стараниям господина Кочеткова, у буров теперь все другое, даже президент. Всеслав Романович рассказывал, что прежнего президента Крюгера некто Черчилль убил. Лейтенант Уинстон Леонард Спенсер-Черчилль. Значит, и «жирного борова» в этом мире не будет. Уже легче. А там, глядишь, еще пару-тройку одиозных личностей к ногтю прижмем, еще чуток полегче жить станет. Наверное. Кстати! Колька Корено хвастался, что в крайнем рейде лейтенантика интересного, из Indian Ambulance Corps, изловил. Колька не столько фактом поимки хвастал, сколько тем, что без запинки имя его выговаривать может: Мохандас Карамчанд Ганди… Да-да! Тот самый, который «Махатма», не больше, ни меньше… Точнее, он пока еще не «махатма», этот титул ему по сроку службы не положен, но я-то знаю, кем он станет! Или не уже станет? Не важно: по возвращении в Преторию надо будет лагерь военнопленных посетить, да с товарищем Ганди познакомиться. Полюбопытствовать, как автор сатьяграха (теория ненасильственного сопротивления) в военнопленные попал? Но это после, а пока в Уолфиш-Бее с делами разгрестись надо. Если выживу, расскажу, как разгребали. А пока – еще стопку и спать: завтра Всеслав Романович приезжает, с ним не подуркуешь.

Глава вторая

5 апреля 1900 года. Уолфиш-Бей

– В половине двенадцатого с северо-запада, со стороны деревни Чмаровки, в Старгород вошел молодой человек лет двадцати восьми, – весело фыркнул Троцкий, внимательно наблюдая, как Арсенин неторопливо пересекает границу, отделяющую черту города от дикой природы.

Дабы у путешественников не оставалось сомнений, что скитаниям по бушу пришел конец и они попали в культурное место, городские власти потрудились на совесть. На въезде в город установили верстовой столб, патриотично раскрасив его в цвета национального флага, украсили его широченной (правда, уже покосившейся) доской с помпезной надписью «Уолфиш-Бей», а на обочине воткнули красно-белый скворечник, гордо именуемый караульной будкой. Да! Еще замостили ближайшие к будке триста ярдов дороги булыжником и перегородили путь донельзя скрипучим шлагбаумом, приставив к нему пяток колониальных полицейских. Две армейские палатки часовые установили сами. И хотя это место считалось уже городской окраиной, иных признаков цивилизации в радиусе ближайшей полумили не наблюдалось.

Молодой человек, облюбовав массивный валун ярдах в пяти от условного фронтира, третий день подряд восседал на булыжнике, словно на троне, ожидая подзадержавшихся в пути товарищей.

В первый день «вахты» вечно скучающие караульные еще как-то пытались доставать Льва расспросами, но из-за неразговорчивости германца (по документам) это занятие им быстро прискучило, и полицейские, махнув на молчаливого боша рукой, оставили его в покое. А на второй день ожидания (переночевав в городе, Лев с рассветом вновь заявился к посту) сочли его новой достопримечательностью и даже поделились обедом. И только на третий день, после бесконечных (и уже порядком надоевших) пари с самим собой о том, кто же из друзей прибудет первым, тоскливое ожидание наконец-то закончилось.

– За ним бежал беспризорный, – продолжал скалиться молодой человек, переводя радостный взгляд с капитана, ведущего в поводу понурую, всю в пыли, лошадку, на полицейского, пытавшегося что-то втолковать измученному дорогой путнику.

Арсенин, не особо вслушиваясь в сбивчивую скороговорку, устало отмахнулся, но, пройдя пару шагов, видимо озаренный какой-то идеей, остановился и вернулся к будке. Озадачив караульных длиннющей инструкцией и конкретными указаниями, капитан подтвердил вескость своих слов фунтовой купюрой, презентованной старшему полицейскому, после чего подошел к приплясывающему о нетерпения Троцкому.

– Это вы сейчас о ком, юноша? – Арсенин, ловко увернувшись от объятий товарища, добродушно улыбнулся. – О моем Росинанте, служителе закона или… о себе?

– Да так, – Лев, крепко пожав протянутую руку, решил не утруждаться объяснениями, – к слову пришлось. С прибытием, Всеслав Романович! – и, переводя разговор на другую тему, полюбопытствовал:

– А чего вы там караульным втолковывали, да еще и проспонсировали их?

– Про что я сделал? – удивленно приподнял бровь капитан, с недоумением глядя на Троцкого.

– Ну, денежкой одарили сверх положенного, – чуть помявшись, промямлил Лев, внутренне досадуя на допущенную оплошность. – Въездную пошлину внесли, а потом аж целый фунт… э-э-э… подарили.

– А-а-а, в этом смысле, – протянул Арсенин, скармливая кобыле кусок хлеба. – Это я наказ дал, чтоб, когда наша удалая троица появится, их направили в… – капитан перевел взгляд на Троцкого, – где вы остановились, Лев?

– Как и договаривались, – пожал плечами молодой человек, – пожитки оставил и ночевал в «Пеликаньем береге». Вполне себе нормальный отельчик. Не «Хилтон», конечно, но на верных три звезды спокойно тянет…

– Туда их и отправили, – Арсенин машинально закончил начатую фразу и, понимая, что слышит что-то непривычное, озадаченно встрепенулся.

– Кто тянет? Куда? – капитан, недоуменно почесав в затылке, воззрился на Троцкого. – Какие звезды? Определенно, Лев, после вашего самостоятельного вояжа, я решительно вас не узнаю. Всего-то на неделю оставил одного – и такие перемены? Или вы в госпитале таких манер нахватались? – поправляя упряжь, Арсенин кинул на собеседника подозрительный взгляд и вновь почесал затылок. – Мало мне ваших, прямо таки скажем, странных изречений, так теперь еще и хилтон какой-то. В первый раз про такую ночлежку слышу.

Продолжая бурчать вполголоса, Арсенин взмахом руки позвал за собой Троцкого и неторопливо направился к виднеющимся вдалеке приземистым домишкам. Видя, что Лев маячит сбоку, бросил через плечо:

– А что, Лев, ключ от нумера…

– Где деньги лежат? – не удержавшись, перебил его Троцкий, состроив донельзя невинную физиономию.

– Какие деньги? – замер на месте капитан, оторопело уставившись на товарища. – Вы что, и деньгами уже разжиться успели? И каков капитал?

– А-а-а! Какой там капитал, – небрежно махнул рукой Троцкий. – Так, мелочишка на молочишко…

– Я спросил – сколько?!

– Двести фунтов, – Лев, изображая всем видом ангельскую добродетель, невинно захлопал ресницами.

– На молочишко, говорите?! – Арсенин встал поперек дороги и, уперев руки в бока, гневно уставился на Троцкого. – Да на такую мелочишку полгода безбедно жить можно! Или вы сейчас мне все объясните, – с трудом сдерживая накопившееся раздражение, гневно выдохнул капитан, – или я… В общем – лучше не злите.

– Да всё в порядке, Всеслав Романович, – спеша успокоить командира, затараторил Троцкий, – всё честь по чести. Я чту Уголовный Кодекс. Докладываю: вчера на нашем птичьем базаре, тьфу ты, в «Пеликаньем береге» остановились двое… купчишек, – Лев, вспомнив о давешних постояльцах, презрительно фыркнул. – Расфуфыренные такие, презреньем ко всем и вся и плещут. Нахально мнили себя непревзойденными мастерами покера. Пришлось им на деле показать, что русский покер – он покруче французского будет, – и, не понимая, удовлетворили ли его объяснения капитана, добавил: – А все выигранные деньги я в общую кассу так и так сдать собирался, вы плохого не думайте…

– Я и не думаю, – протянул Арсенин, задумчиво разглядывая подчиненного, словно увидел его впервые. – А вы изменились, Лев. Да-с, изменились. Вспоминаю того робкого вьюноша, каким увидел вас впервые, и прямо скажу – повзрослели. Не скажу, что поумнели, с этим еще разбираться надо, но изменения, как говорится, налицо. Ладно. Соловьёв, вроде как, байками не кормят? Показывайте дорогу к вашему лежбищу, Вергилий. Или все же – Харон?

Видя, как вытянулось лицо собеседника на последних словах, Арсенин по-доброму усмехнулся и потрепал Льва по плечу. – Не берите дурного в голову, пошутил я. По-шу-тил. Какой же вы, право слово, Харон? Путеводная звезда – и никак не меньше.

Гостиница, избранная местом постоя, оказалась на удивление симпатичным и уютным на вид местом. Двухэтажный, в колониальном стиле, деревянный домик, выкрашенный в приятный светло-персиковый цвет, с высокими полукруглыми окнами и двускатной крышей, крытой красной черепицей. Притягивая взгляд, над входной дверью разноцветьем красок блистала щегольская вывеска с названием и полудюжиной разномастных пеликанов. Несомненным достоинством являлось и то, что отель размещался в центре города и все интересующие Арсенина объекты находились поблизости. Впрочем, Уолфиш-Бей не отличался внушительными размерами, и здесь до любого места было рукой подать.

Весь первый этаж был отведен под трактир, где хватало места столоваться как постояльцам, так и простым горожанам – гостям заведения. Непритязательная, но чистая и добротная обстановка добавляла спокойствия и уюта. Уолфиш-Бей морской город, но, на счастье любителей тишины и покоя, моряки, как правило, гуляли в портовых тавернах и, опасаясь встреч с недружелюбной местной полицией, городские харчевни навещали редко.

Хозяйка, миловидная, улыбчивая брюнетка средних лет, узнав, что прибыл один из соотечественников герра Мюллера (Лев, впервые прочитав в паспорте фамилию, сначала долго матерился, а потом радовался, что, по крайней мере, не Геббельс или чего похуже), приветливо улыбнулась Арсенину и тут же выставила на стол две огромные запотевшие кружки пива. Окинув нового постояльца оценивающим взглядом, хозяйка одарила его многообещающей улыбкой, заверила, что тушёная капуста и вареные сардельки будут готовы через полчаса и удалилась, игриво покачивая бедрами. Арсенин, услышав про угощение, тоскливо посмотрел в спину женщине и вполголоса пожелал сто якорей в печенку изобретателю рецепта. Тушёную капусту он не любил с детства, да и к пиву особой приязни не испытывал. Глядя на удрученного капитана, Лев с пониманием вздохнул, после чего посочувствовал командиру и призвал того к терпению, простонав, что уже третий вечер так мучается.

На этот раз отвертеться от ужина капитану удалось. Сославшись на усталость с дороги, он от еды отказался. Дабы совсем уж не огорчать хозяйку отсутствием прибыли (хотя лично её в данном случае деньги волновали в последнюю очередь), за неимением в гостинице шнапса Всеслав выпил двойную порцию виски и быстро удалился в комнату, молясь про себя, чтобы столь любимое немцами блюдо не подавалось и к завтраку. Уже поднявшись на второй этаж, капитан взглянул вниз и виновато вздохнул: Лев, подперев голову рукой, уныло смотрел на полную – капитанскую – кружку с пивом и на огромное блюдо, источавшее аромат капусты и сарделек.

Глава третья

6 апреля 1900 года. Уолфиш-Бей

Опасения капитана оказались до определенной степени напрасными – завтрак в гостинице подавали в традиционном английском стиле: овсянка, сваренное вкрутую яйцо и несколько тостов. Арсенин, отчаявшись утолить голод по месту проживания, уже собрался покинуть гостиницу и искать пропитание где-нибудь на стороне, как углядел, что хозяйка поставила перед Троцким тарелку с тушеной фасолью, беконом и помидорами и затребовал себе того же.

Неторопливый завтрак подходил к концу, когда входная дверь широко распахнулась и в залу, сгибаясь под тяжестью тюков с различной поклажей, ввалился Корено, а следом за ним неторопливо вошли Дато и Барт. И если последние двое выглядели как степенные бюргеры: длиннополые сюртуки, прямые брюки, шляпы с круглыми полями, окладистые бороды и невозмутимые взгляды, то Корено щеголял в итальянской матросской куртке и невесть где добытой ярко-красной феске. Увидев странную компанию, хозяйка приветливо улыбнулась и с невозмутимым видом заторопилась навстречу к гостям. А чего удивляться? Свое хозяйство она держала не первый год и не к такому привыкла. Пообщавшись с вновь прибывшими, женщина невозмутимо отправила их к столику Арсенина, а сама удалилась на кухню, не забывая кидать пытливые взгляды на капитана.

– Как добрались? – обменявшись с товарищами рукопожатиями, Арсенин внимательно оглядел запыленную троицу. – Надеюсь, без приключений?

– Какие тут могут быть приключения, батоно капитан? – мягко улыбнулся Туташхиа, поглаживая порядком отросшую бороду. – Дорога как дорога…

– Кого ви слушаете, Всеволод Романыч? – Корено стащил из тарелки Троцкого сосиску и жизнерадостно ею зачавкал. – Смотрите сюдой глазами, шо ви видите? Таки верно – Дато Туташхиа, миролюбивого, как еврей в синагоге у восточной стены! По крайней мере, ви так думаете. Ну таки ви немножко ошибаетесь! – Коля, сделав многозначительную паузу, обвел стол, ища, чего бы ещё и у кого спереть, но не нашел и обличительно ткнул пальцем в абрека. – Я скажу, шо ён совсем не смиренный Саваоф, а чистому зверь, и таки буду прав!

На последних словах, Арсенин поперхнулся глотком чая и, пытаясь отдышаться, вопросительно взглянул на компанию. Дато и Барт, недоуменно переглянувшись, дружно пожали плечами, а Корено, ехидно хихикнув, гордо подбоченился и с видом государственного обвинителя взглянул на горца.

– И шо ви себе думаете? – при виде хозяйки, несущей огромный поднос с едой, Коля, ненадолго прервался, но, увидев, что женщина выставляет угощение на соседний столик, шумно сглотнул слюну и продолжил: – Я таки немножко имел себе представлений, шо проехать в компании с Дато триста верст совсем не то, шо прогуляться по Дерибасовской, но шобы так! Нет, сначала все было тихо и спокойно, словно в лавке у старого Фридмана после погрома, но стоило нам проехать за Видхук, как на дороге, шо на том портрете, нарисовались…

Корено, заметив, что Троцкий намазывает яблочным джемом последний тост, пробурчал: «Не делайте из еды культа!» – и выхватил бутерброд из рук приятеля. Пока Лев, ошарашенный фразой друга, словно выброшенная на берег рыба, в замешательстве беззвучно хватал ртом воздух, грек в два укуса разделался с тостом и, облизав пальцы, нахально подмигнул оторопевшему товарищу:

– Шо я имею сказать? Таки ничего нового. Только мы оставили за кормой Видхук, как на тропинке, шо местные величают почтовым трактом, объявились местные же биндю… разбойники. Четыре во-о-от таких рыла, все при ружьях, шляпах и бородатые. Ви таки видели картинки у Библии с оттем Варнавой? Так я вам скажу – одно лицо!

– Nee* (нет – африкаанс) – укоризненно уставившись на Колю, хрипло возмутился Барт. – Они ни есть… били бородатиый! Nee! Они… – бур, за время общения с командой научившись прилично понимать русскую речь, говорил пока еще с трудом, – они есть… имели… носили! Носили ципилячий шерсть! Как это правильно говорить по-русски? – силясь подобрать нужное слово Ван Бателаан, задумчиво почесал бороду. – Они носить пушок! У них geen* (нет чего-либо, африкаанс) бо-ро-да! Они есть jong – молодие!

Выпалив длинную для него фразу единым духом, бур зычно хекнул и горделиво уставился на Корено, но тот, не обратив на спич Барта ни малейшего внимания, продолжил как ни в чем не бывало.

– Ну, выскочили себе и выскочили. С каких забот устраивать геволт, будто Дюк таки устал стоять на постаменте и заимел себе желаний прогуляться до Привозу? С нами Дато, и ему те разбойники – шо тете Песе горсть семечек. Но шобы да – таки нет! Этот горный мужчина, – Коля, на всякий случай шмыгнув за спину Барта, указал на Туташхиа пальцем, – вместо того, шобы тихо, мирно и гуманно пристрелить местных цудрейторов, достал себе нагайку и отстегал их так, шо бедные мальчики быстро бегали и громко плакали! Но таки и этого ему показалось мало! Дато построил детишков на дороге, словно одесский градоначальник войска на параде, двинул речь, шо тот Плевако, и сказал им таких нотаций, шо даже я стал почти шо святой!

– Похоже, что неделя вне контроля прошла недаром не только для Троцкого? – удивленно хмыкнул капитан и вопросительно взглянул на абрека. – Как тебя угораздило с речью выступить? А, Дато?

– Эс ар ари симартле,* (это неправда) – недовольно буркнул грузин, угрюмо глядя на Корено. Я сказал этим мальчикам: «За рекою война. Хотите стрелять – идите воюйте. Хотите денег – идите работайте. Хотите жить – идите и больше не попадайтесь мне». Я сказал – Барт перевел. Но они и так всё поняли.

– Ну, слава Богу! Хоть тут всё в порядке, – преувеличенно облегченно вздохнул Арсенин. – Я примерно так и думал. А на Николая ты, Дато, не дуйся. Корено он и в Африке – Корено.

Всеслав одобрительно подмигнул абреку и, встав из-за стола, направился к трактирной стойке, где хозяйку осаждал отчаянно жестикулирующий одессит. Определенно, женщина нуждалась в помощи.

Когда-то в юности Корено пришел к выводу, что если Господь наделил тебя красотой и безмерным обаянием, утруждать себя знанием чужих языков и наречий не имеет смысла – с хорошим человеком договориться можно и с помощью улыбки, а плохому кулаком всё разъяснить. С тех пор он тщательно придерживался этого принципа и с легкостью обходился употреблением русской речи, изредка – греческой, в основном пользуясь жуткой смесью русского, малороссийского, польского и идиш, именуемой попросту суржиком. За время скитаний по Африке, Николай, верный своей привычке, даже на африкаанс выучил едва три десятка слов, да и те большей частью про выпивку. А нынче коса нашла на камень.

Хозяйка гостиницы к категории плохого люда не относилась ни в малейшей степени: умница, красавица, в общем – женщина. Вступая в извечное противостояние со слабым полом, Коля неизменно пускал в ход своё любимое оружие – неотразимую улыбку. Мужчинам он улыбался редко. Как правило, тем и кулака с избытком хватало. Вот только сейчас улыбка почему-то не помогла преодолеть языковой барьер, а хук и апперкот и вовсе были бесполезны.

И теперь Коля, самонадеянно решив обойтись без помощи друзей-полиглотов, отчаянно таращил глаза, корчил страдальческие гримасы и размахивал руками, пытаясь растолковать ничего непонимающей трактирщице, что уже три дня как, окромя консервов, нормальной еды не видел и не прочь вкусить её стряпни. При этом он, считая, что чем громче и отчетливей он говорит, тем понятней становится его речь, неизменно повышал голос, чем окончательно вводил бедную женщину в ступор.

Глядя на импровизированное представление, Арсенин искренне веселился и был совсем не прочь продлить себе удовольствие, но хозяйка, напуганная Колиным напором, кинула на него столь отчаянно-беспомощный взгляд, что Всеслав поспешил вмешаться. Буквально в две минуты инцидент был улажен, и одессит в предвкушении скорой трапезы удалился к столу, а Глэдис, обескураженная непривычной для неё манерой общения, обернулась к своему спасителю.

– А кто это такой… неуравновешенный, мистер Штольц? – женщина, кокетливо поправляя передник, благодарно улыбнулась Арсенину. – Тоже ваш… партнер или все же просто слуга?

– Он… – не имея желания вдаваться в подробные объяснения, чуть помялся Арсенин, – он нам помогает. Не то чтобы слуга, но что-то подобное… наемный работник.

– Такому педан… аккуратисту, как немец, наверное, трудно постоянно терпеть радом с собой такого… шумного человека? – абсолютно искренне вздохнула трактирщица, сочувственно глядя на Всеслава. – А он вообще какой национальности? Я видела много разных людей, но такого языка мне слышать не доводилось…

– А-а-а, не обращайте внимания, – отмахнулся Арсенин, кинув через плечо озорной взгляд на Корено. – Турок он, ту-рок. Но порой бывает весьма полезен. Так что ничего не поделаешь, приходится терпеть этого… варвара.

Спустя почти час Николай, утирая пот и тяжело дыша, пресыщено, но довольно фыркнул и последним отвалил от стола. Лениво ковыряясь в зубах тайком отломанной от стула щепой, биндюжник стал распространяться, что после столь сытного завтрака усталым путникам не помешал бы здоровый краткий сон, минут, эдак, на шестьсот, но наткнувшись на жесткий взгляд командира, мгновенно присмирел и больше об отдыхе не заикался. Без всяких команд и нареканий Корено добровольно взвалил на себя общий груз и, ворча под нос что-то про Сизифа и дополнительную оплату каторжного труда, посеменил следом за Троцким на второй этаж. Через пару минут в отведенном одесситу номер последовательно послышались грохот, чей-то возмущенно-испуганный писк и тоскливое, пропитанное болью, подвывание. Еще минутой позже все звуки стихли, и молодые люди спустились в общую залу. Корено почему-то прихрамывал.

– А вы, удальцы, – Арсенин, закончив инструктировать Дато и Барта, строго взглянул на Колю и Льва, – пойдёте в порт… – заметив, как расплывается в довольной улыбке лицо, возмечтавшего о портовых кабаках и дешевом роме, одессита и как облегченно вздыхает уставший от безделья, Троцкий, добавил:

– Под моим присмотром пойдете. Так сказать – во избежание.

Молодые люди переглянулись, синхронно пожали плечами и, понимая, что возражать бесполезно, направились на улицу.

– Оружие с собой не брать, – ради проформы буркнул им в спину Арсенин и удивленно почесал в затылке, видя, как не только Корено и Дато, но и Лев с Бартом выкладывают на стол груду разномастных ножей и револьверов. Обведя кучу оружия ошарашенным взглядом, Всеслав несколько минут решал, не стоит ли обыскать товарищей на предмет «забытого» ненароком ствола, но решил до подобной низости не опускаться и скрепя сердце вышел из гостиницы.

До портовой зоны добрались без приключений. Правда, Лев, набираясь новых впечатлений, всю дорогу безостановочно вертел головой. Все десять минут пути. И даже невесть откуда налетевший холодный ветер, пригнавший отару хмурых туч, не заставил его прибавить шаг.

В самом же порту восхищаться особо было нечем: у каменного, сплошь в выбоинах и промоинах, пирса пристроилась одинокая старенькая бригантина с обшарпанными бортами и ветхим даже на вид рангоутом. Правее посудины, напротив громоздких и воняющих на всю акваторию жиром и ворванью пакгаузов из рифленого железа, в ряд, словно по ранжиру, выстроилось несколько потрепанных штормами и жизнью китобойных шхун. На левой оконечности гавани, подальше от промысловых судов и сопровождающего их амбре, в окружении приземистых бараков, напоминающих казармы, разместилось двухэтажное, в португальском колониальном стиле, здание портового управления. Еще чуть левее от него виднелись ряды каменных складов и пристань для сухогрузов.

Подле причала тоскливо покачивался чумазый грузовой пароходик, от которого к складам и обратно шустро сновали две вереницы чернокожих грузчиков. На левой и правой оконечностях гавани сквозь туманную хмарь смутно виднелись редуты береговой обороны, увенчанные флагштоками с британскими флагами. А посреди гавани, словно овчарка, приглядывающая за стадом, угрожающе блистая надраенной сталью армстронговских орудий, покачивалась канонерская лодка.

– Нет, это не Рио-де-Жанейро, – хмуро буркнул Троцкий, обводя взглядом унылую гавань. – И даже не Одесса.

– О, Лева! – хрипло восхитился Корено, зябко кутаясь в тоненькую куртку. – Ви таки были до Бразилии? И шо ви имеете сказать за карнавал?

– Не были мы ни в какой Бразилии, – по-прежнему хмуро отмахнулся Троцкий, – нас и здесь неплохо кормят. Читал когда-то да картинки видел.

– Картинки!.. – презрительно осклабившись, махнул рукой Коля. – Каких чудес можно видеть с тех картинок? Вот когда мы в девяносто седьмом на «Святом Евстафии» ходили до Бразилии – это таки да!

Погрузившись в пленительные воспоминания, одессит мечтательно зажмурился и сладострастно причмокнул губами.

– Какие вина… м-м-м, а какие роскошные шенщины… Беленькие, черненькие, мулаточки… Сказка!

– Угу, – фыркнул Троцкий, скептически поглядывая на друга, – полмиллиона народа и все в белых штанах…

– Какие штаны, Лева! – искренне возмутился Корено, прерванный на полуслове. – Шобы ви себе не думали…

– Отставить! – с трудом оторвав тоскливый взгляд от морской глади, прервал дискуссию Арсенин. – Впечатлениями об экзотических странах и дома, тьфу ты, черт, в гостинице поделитесь. А сейчас: слушай мою команду! – глядя на вытянувшихся во фрунт подчиненных, капитан довольно улыбнулся и, кинув беглый взгляд на портовые постройки, добавил:

– Так. Насколько мне известно, бордель и кабаки находятся там, – Арсенин махнул рукой в сторону портового управления, – значит, Корено, вы идете туда, – капитан указал прямо противоположенное увеселительным заведениям направление. – Ну а пока вы, Лев, будете общаться со шлюхами, портовыми чиновниками и прочим приятным народом, я с экипажем этой лоханки поболтаю… Что нас интересует в первую очередь, я еще на постоялом дворе рассказал, так что – вперед. Через три часа встречаемся в «Береге».

Озорно улыбнувшись, капитан легкими движениями подтолкнул друзей в разные стороны, и, не оглядываясь на исчезающие в портовой суете фигуры, решительно направился к бригантине.

Еще утром, в гостинице, перед тем как отправиться в порт, капитан сменил походную одежду на цивильное платье и теперь как нельзя лучше соответствовал предписанному легендой образу преуспевающего торговца. Если бы давешние полицейские увидели Арсенина, то вряд ли б узнали: темно-коричневая тройка английского твида, котелок, массивная золотая цепочка, с показной небрежностью свисающая из кармана жилета, увесистая лакированная трость и штиблеты с замшевым верхом кардинально изменили его внешность. Вот и вахтенный матрос, в одиночестве скучавший на верхней палубе, впечатлившись представительным видом нежданного посетителя, по первому требованию Всеслава пулей метнулся за капитаном посудинки.

Что матрос наплел первому после Бога, так и осталось неизвестным, но, видимо, расписывая визитера, на краски он не скупился. Не прошло и трех минут, как на палубу, торопливо стряхивая крошки с редкой бороденки на потасканный свитер, выскочил коренастый мужичок в замызганной фуражке с кокардой в виде увенчанного короной якоря. Внутренне морщась от предписанного ролью образа классической сухопутной крысы, Арсенин добрых пять минут рассыпался в дифирамбах суденышку и его владельцу, чем привел капитана сначала в недоумение, а после в азартный восторг.

Британец, решив, что Фортуна, ниспослав богатенького олуха, наконец-то повернулась к нему лицом, дал волю алчной фантазии. Услышав, что за пятидневное каботажное плавание с него запрашивают цену, как за двухнедельный трансатлантический рейс, Всеслав не на штуку взбеленился и воочию показал мореману, что немецкие купцы (особливо, если наяву они российские моряки) знают толк в торговле. В двух десятках слов он перечислил все достоинства и недостатки посудины (причем к числу достоинств относилось только то, что кораблик нужен срочно, а к недостаткам – всё остальное) спустил раздухарившегося моряка с небес на землю. В конце концов, после получасового яростного торга моряки (и тайный, и явный) пришли к обоюдному соглашению и, договорившись о встрече через сутки, расстались, довольные друг другом.

Правда, на обратном пути в гостиницу Всеслав всерьёз задумался, а стоит ли выкидывать деньги на ветер, отдавая плату за аренду. Но, по зрелом размышлении, решил, что от намечаемой эскапады и так урона будет больше, чем хотелось бы, и что пусть чертов англичанин подавится теми деньгами. Если, конечно, его буры раньше не удавят.

Погрузившись в раздумья, Арсенин по сторонам не смотрел и поэтому, когда справа от него с шумом распахнулась дверь колониальной лавки и на улицу, под аккомпанемент потока богохульств, вылетел рыжеволосый мужчина в застиранной голландке, вздрогнул от неожиданности. Поминутно ощупывая набухающий на скуле синяк, рыжий с трудом поднялся на ноги и с чувством погрозил кулаком своему отражению в витрине. Заметив стоящего неподалеку Арсенина, побитый презрительного сплюнул под ноги зеваке и, что-то невнятно буркнув по-английски, поплелся в сторону порта. Осуждающе мотнув головой, Всеслав пошел было дальше, но, вдохновившись какой-то идей, остановился и свистнул в спину ковыляющему неудачнику.

– Эй, страдалец! – чуть наклонив голову вбок, капитан ждал, пока рыжий неторопливо развернется в его сторону. – Выпить хочешь?

Подстегнутый любезной уху каждого выпивохи фразой, мужчина в голландке как мог резво доковылял до Арсенина и вопросительно уставился на нежданного спасителя.

– Допустим, – с деланой независимостью, но все же чуть торопливей, чем следовало бы, прохрипел рыжий. – Чё делать-то надо?

– Да, в общем-то, ничего, – пожал плечами Всеслав, доставая из бумажника фунтовую купюру. – Ответишь на пару-тройку вопросов – и свободен. Ты ведь матрос с одного из китобоев? Американец?

Оглушенный неожиданной радостью, моряк, торопливо переводя в уме прибыль в литры бормотухи, уставился похмельным взглядом на купюру и из стопора вышел только после того, как Арсенин брезгливо тряхнул его за плечо.

– И всего-то? – судорожно сглотнул слюну китобой, кидая мечтательные взгляды на винную лавку. – Это мы запросто. Спрашивайте, ваша милость, всё, что знаю, – всё расскажу…

К тому моменту, когда слегка усталый, но довольный результатами прогулки, Арсенин вернулся в гостиницу, его уже поджидали Барт и Дато. Бур, не обращая внимания на недовольные взгляды грузина, с удовольствием шумно прихлебывал темное пиво. В свою очередь Дато, аккуратно потягивая местное винцо, нервно дергал щекой при каждом хлюпе, но вслух неудовольствие не выражал.

Остановив жестом приподнимающихся товарищей, капитан, преувеличенно тяжко стеная, опустился на стул, обменялся приветливыми улыбками с хозяйкой, указал на бокал Дато и жестом попросил принести вина и ему.

– Коли вы уже здесь и отдыхаете, значит, всё в порядке, – проводив хозяйку признательным взглядом, Арсенин отхлебнул из бокала и с одобрением шевельнул бровью – мадера оказалась на удивление отменной. – Чем порадуете?

– Гарнизон большой, батоно капитан, – Дато, отставив бокал в сторону, неторопливо развязал кисет, – одних пехотинцев почти три сотни насчитали. Ещё два уланских эскадрона и батарея лёгкой артиллерии из шести полевых орудий. Это только те, что в старом португальском форте разместились. А ещё в портовых бастионах люди есть – но про них мы не узнавали. Не было такой задачи.

– Многовато что-то народа для такого захолустья, – размышляя вслух, задумчиво протянул Арсенин и облокотился на стол. – Солдаты в городе, артиллеристы в порту… Ещё и канонерка на рейде болтается. Зачем? Ведь все грузоперевозки по другому побережью идут…

– Я думаю, – вежливо кашлянул абрек, прерывая невесёлые думы командира, – гарнизон большой, потому что здесь плохие солдаты служат. Думается мне, батоно капитан, что сюда со всей Африки гоимеби* (разгильдяи, лопухи, которым ничего доверить нельзя. груз.) сослали.

– Это есть точно, – почесал бороду Барт, – это ни есть солдат, это… uitdraaier, – подбирая подходящее слово, бур покрутил пальцем в воздухе, – бездельник, вот! Весь день все солдаты ничего не делал! Офицеры пить beer и играть в карты! Один коммандос купить… nee… цена… nee… – Ван Бателаан не в силах подобрать подходящее слово отчаянно скрипнул зубами и, кинув по сторонам беспомощный взгляд, уткнулся в трактирное меню. – Стоить! – вдруг обрадовано вскрикнул донельзя довольный собою бюргер. – Каждый коммандос стоить vyf * (пять, – африкаанс)… nee… tien – десять англичан!

– Кстати о коммандос, Барт, – прервал горделивые разглагольствования Арсенин, – ты людей Ван Брика нашел?

– Ja! – бюргер залпом опростал пиво из кружки и, намереваясь попросить добавки, завертел головой в поисках хозяйки. – Они wag… ждать в город jou sein… ваша команда, сигнал. Их, – переводя про себя счет с африкаанс на русский, бур беззвучно зашевелил губами, – два plus десять – nee – двадцать человеков! Все есть seelui * (моряки, морские люди – африкаанс)… знать море и корабль! Херре Нойманн есть хотеть говорить вас… вами… vandag… сегодня, тут! – для вящей убедительности бур ткнул пальцем в стол, невзначай перевернул тарелку с жареной рыбешкой и виновато покосился по сторонам.

– Придет – поговорим, – машинально кивнул Арсенин, размышляя о чем-то своем. – Во сколько он должен заглянуть? – и, видя смятение ничего толком не понявшего Барта, пояснил. – Нойманн назвал час, в котором он придёт сюда?

– Nee, – отрицательно покачал головой Барт, теребя свою бороду, – не говорил… А где есть Лев и Колья?

– Сам гадаю, – чуть раздраженно буркнул Арсенин, нервно тарабаня пальцами по столешнице. – Вот только не знаю, что вернее предположить: то ли Троцкий в кабаке в драбадан укушался, то или Корено в портовой часовне лоб в поклонах разбил…

Капитан даже не подозревал, насколько верны его предположения…

Спустя час, когда томительное ожидание начало перерастать в уверенную обеспокоенность, входная дверь приотворилась и в неширокий проем заглянула чья-то голова, увенчанная армейской каской. Владелец шлема с методичностью артиллерийского наблюдателя обвел взглядом зал и, видимо, обнаружив искомую цель, что-то невнятно буркнул через плечо. Обе створки распахнулись, и двое здоровяков в мундирах морской пехоты ввели, а точнее, внесли чью-то обмякшую тушку, при ближайшем рассмотрении оказавшуюся Троцким. Компания, чинно обедавшая за соседним столом, возмущенно уставилась на устроителей сквозняка, но, заметив военные мундиры, дружно притворилась, будто ничего и не случилось. Аккуратно умостив едва трепыхающегося Льва за столом, здоровяки коротко откозыряли Арсенину и, не вдаваясь в объяснения, шустро удалились.

– Бог мой! – сдавленно охнул Всеслав, рассматривая Троцкого, безвольно обмякшего на стуле. – Что с вами? Вам плохо?

– Мне? – молодой человек, приоткрыв один глаз, пьяно улыбнулся. – Мне иск-лю-чи-тельно ха-ра-шо! Плохо мне будет завтра… – он вновь закрыл глаз, уронил голову на грудь и зевнул. – Наверное…

– Вы где так напились?! – Арсенин, видя, что подчиненный, игнорируя командира, нахально пытается свернуться клубочком на стуле и уснуть, аж привстал от возмущения. – Па-а-дъём!! Подъём, кому говорю!

Его усилия имели успех. Частичный. Лев, с видимым напряжением оторвав себя от стула, растекся в умильной улыбке, что-то бессвязно пролепетал, рухнул обратно и, уронив голову на стол, тут же отрубился.

– О! Глэдис! – Арсенин, заметив, что хозяйка гостиницы с интересом наблюдает за происходящим, подошел к стойке. – Ой, прошу прощения, миссис Хартвуд… Вы не знаете можно ли привести в чувство вот это? – капитан раздраженно указал на почти сползшего под стол Троцкого и зло скрипнул зубами.

– Что он пил? – деловито поинтересовалась женщина, вынимая из недр стойки различные бутыль, пузырьки и флакончики. – Как давно и как много? – продолжила она наводить уточняющие данные, смешивая какой-то коктейль в высокой глиняной кружке.

Всеслав еще раз взглянул на Троцкого, сидевшего на стуле только благодаря Барту, удерживающему Льва за воротник, и пожал плечами. Женщина с сожалением вздохнула, задумчиво прищурила глаз и, сыпанув в коктейль какой-то порошок, поставила кружку перед Арсениным.

– Влейте это, – принюхавшись к содержимому кружки, Глэдис явственно поморщилась, – в него. – Хозяйка качнула головой в сторону Троцкого. – Через полчаса сможет разговаривать. Через час будет как новенький. Ну, почти как новенький. Правда, завтра, – женщина с искренним сожалением взглянула на Льва, – завтра я ему не завидую…

Арсенин, благодарно кивнув трактирщице, бережно донес кружку до своего стола, с помощью Дато и Барта выполнил инструкции и, дожидаясь, когда же Лев очнется, с удрученным видом уселся на стул. Однако на этом сюрпризы не закончились.

Менее чем через четверть часа в зал трактира вошел Корено. Трезвый. Но с синяком в полскулы, в наручниках и в сопровождении двух дюжих констеблей. Увидев столь странную процессию, Арсенин тихо ойкнул, Барт озадаченно почесал бороду, а Дато с решительным видом сунул руку за пазуху. Видимо, подозрения капитана о наличии у подчиненных неучтенных стволов имели веские основания.

– Доброго дня вам, сэр! Честь имею – констебль Фланнаган! – полицейский, небрежно кинув ладонь к срезу белого шлема, качнул головой в сторону Корено. – Вам знаком этот человек?

– Знаком, – коротко вздохнул Арсенин, уныло озирая помятую физиономию одессита. – Что он натворил?

– Циничное нарушение общественного порядка в храме святого Ботульфа, что на территории порта находится, – загибая пальцы, начал перечислять Колины грехи полицейский, – неповиновение и злостное сопротивление полицейским чинам, – полицейский аккуратно потрогал распухшее ухо, ожег Корено неприязненным взглядом и добавил. – А ещё он казенное имущество попортил.

Констебль потешно шмыгнул носом и продемонстрировал изумлённому капитану переломленную пополам полицейскую дубинку.

– Так что, сэр, или вы платите за него штраф в размере двух фунтов восьми шиллингов и семи пенсов, – угрюмо буркнул страж закона, запихивая злосчастные обломки себе за пояс, – либо этот злодей ближайшие две недели проведет в тюрьме…

– Вот три фунта, – Арсенин протянул полицейскому несколько купюр, – и сдачи не надо. Э-э-э, любезный! – завопил он в спину выходящим на улицу констеблям, – а наручники? Наручники-то с него снимите!

– Ну и как вы это объясните? – холодно процедил Всеслав, зло поглядывая на растирающего запястья Корено. – Один – в дрова, – капитан кивнул на мычащего во сне Троцкого, – второй в кандалах.

– Я вас умоляю, Всеслав Романыч, – виновато пробубнил Корено, покаянно опустив голову, – не надо портить себе нерв. Я таки виноват, но, честное благородное, совсем на немножко.

Арсенин, проигнорировав жаждущий Колин взгляд, набухал себе полный бокал вина, замахнул его залпом и вопросительно уставился на одессита.

– Ну таки шо я имею сказать за эти проблемы? – начал одессит, проводив сиротливым взглядом содержимое капитанского бокала. – Я таки почти не причем. – И, не дожидаясь, пока занесенный командиром кулак обрушится на стол или, того хуже, ему на голову, затараторил:

– Ви имели желаний всё знать за первый бастион, и я пошел тудой, как на свидание. И всё было хорошо, как в заведении у Цили Глайхгевихт (ну ви же помните за ту мадам?), но тут мне дорогу перебегает черная кошка, а следом за ней – Болек Дудка!

– Причем тут кошка?! – не на шутку закипая, зло прошипел Арсенин. – Причем тут Болек Труба?!

– Таки Дудка, – втянув голову в плечи, осторожно уточнил Корено. – Труба – тот порядочный биндюжник и живет себе до Одессы, а Дудка таки здесь! Этот поц имел себе гешефтов с торговли и не имел забот за хлеб и немножечко мяса, зато имел желаний жить шо Сема Рокфеллер и никак иначе! И таки своего добился. Ён собрал кредитов чуть не со всей Одессы и был таков! Даже старик Тартаковский… шо Тартаковский – сам Беня Крик не имел такого гоп-стопа! Умные люди искали того Дудку в Париже, Лондоне и даже Мадриде, а ён сбежал до Африки не знает головной боли за долги!

Устав возмущаться, Коля выхватил из рук Барта кружку с пивом, сделал большой глоток и продолжил:

– Я вижу себе глазами, как этот поц, будто порядочный, идет до церквы, вспоминаю, шо Господь заповедовал изгонять торгующих из храма, и шагаю себе тудой. Болек тот ещё поц, но не идиёт. Он таки видит меня и понимает, шо жить ему осталось немножко или ещё меньше, и устраивает геволт! И пока мы, взяв разбег, шустрили по церкве, шо те зайцы, набежали местные драконы и заимели глупых желаний упечь меня за решетку. Но я ж, на минутку, не Христос, а они таки не Болеслав Карлович* (одесский полицмейстер), и я сказал им слов, шоб они взяли на полтона ниже. Но шобы да, таки нет! Драконы сначала сделали себе квадратные глаза, а потом стали делать мне нехорошо!

Войдя в раж, Коля принялся размахиваться руками, наглядно демонстрируя, как он раскидывал полицейских, но, наткнувшись во время очередного пасса на холодный взгляд командира, сник и тихо промямлил:

– А я им…

– А дубинку как умудрился сломать? – пристально глядя на Николая, проворчал Арсенин.

– Она сама сломалась, – виновато пробурчал Корено, осторожно потирая затылок, – о мою голову…

– За что я люблю рассейских деловых, – глядя куда-то вдаль, недовольно дернул щекою Арсенин, – так это за обостренное чувство справедливости. Чтоб кто-то что-то украл, не поделился и остался безнаказанным? Да ни за что! – капитан размял папиросу и вновь взглянул на Корено. – Ну а про бастион ты мне что-нибудь интересное расскажешь, или ты только про долги?

– Я туда не успел, – тоном прогулявшего занятия гимназиста, виновато шмыгнул носом Коля. – Но я сейчас выпью немножечко… – видя, что в глазах командира вновь разгорается холодная ярость, Корено успокаивающе выставил перед собой ладони и быстро докончил: – Чаю! Глоток-другой, Всеслав Романыч, я сбегаю и всё узнаю и за второй бастион, и за первый!

– Не надо никуда бежать, – с трудом разлепив один глаз, простонал Троцкий, – нам и так всё известно…

– О! Радость-то какая! – ненатурально обрадовавшись, всплеснул руками Арсенин. – И пьянчужка наш ожил! Ну а вы где умудрились до положения риз нажраться? А, юноша?!

– С чиновниками из местной управы контракт обмывал, – морщась на каждом слове, выдавил из себя Троцкий. – И, кажется, чуть-чуть перебрал…

– О, Господи! – уже без всякого притворства схватился за голову Арсенин. – Какой ещё, к чертям собачьим, контракт?!

– На поставки в армию мяса, – икнул Лёва, с трудом сфокусировав взгляд мутных глаз на капитане. – Мы ж сюда насчёт мяса договариваться п-п-приехали, вот я и д-д-договорился. Мы чиновникам откат в тридцать процентов, они нам контракт.

Обведя Троцкого и Корено совершенно безумным взглядом, Всеслав тихо зарычал:

– Я вас, мать вашу так и эдак, куда и зачем посылал, якорь вам в печенку? Контракты липовые заключать или обстановку на бастионах разведать?! Мне что теперь, самому там таскаться или Барта с Дато посылать?

– Я… ek verstaan nie… не есть понимать, что случил… что есть сделал Лёва и почему он есть dronk…пьяный? – недоумённо спросил Барт, устав вслушиваться в речь товарищей.

– Полюбуйся, Барт! – перейдя с русского на немецкий, гневно выкрикнул Арсенин. – Этот… предприимчивый юноша… умудрился заключить контракт с армией на поставку мяса! За тридцать процентов отката!

– Wat* (что такое – африкаанс) «отката»? – Ван Бателаан непонимающе уставился на раздраженного капитана. – Ek verstaan nie…

Не очень понимая, как объяснить буру национальные особенности русской торговли, да и не желая тратить время на лекцию, Арсенин развернулся к Троцкому и грохнул кулаком по столу.

– Ой, Всеслав Романович, а можно потише? – сжав ладонями виски, дребезжащим голосом протянул Троцкий. – Не надо никуда идти, я всё сюда принес… – собравшись с силами, Троцкий с трудом распрямился и вытащил из внутреннего кармана кипу листов. – Вот полный реестр личного состава гарнизона, – Лев, облизав пересохшие губы, начал сортировать бумаги, – вот ведомости по флотскому экипажу, – судорожно икнув, молодой человек усилием сдержал рвотный позыв и продолжил. – А еще тут картинки какие-то… – и, не успев пояснить, о чем он вел речь, Лев зажал обеими руками рот и выскочил на улицу.

– Однако вынужден просить у вас прощения, Лев, – уважительно протянул Арсенин, когда Троцкий вновь вернулся в зал. – Вы один сделали больше, чем мы все вместе взятые. – Капитан украдкой оглянулся по сторонам, и, заметив, что на него и его товарищей никто внимания не обращает, продолжил. – Вы умудрились не только обо всём гарнизоне сведения разузнать, но и схему обороны города и района раздобыть! Что вы чиновникам-то наплели, Лев, что они вам такие документы презентовали?

– Наплёл? – прислушиваясь к ощущениям внутри себя, переспросил Троцкий. – А я не помню… Но что-то, видимо, наплёл…

– Николай! – Арсенин повернулся к сидящему чуть поодаль от стола одесситу. – Проводите Льва наверх, пусть отдохнет. А заодно проследите, чтоб ему никто отдыхать не мешал. – Ну а вам, – капитан чуть виновато взглянул на Барта и Дато, – всё же придётся прогуляться по порту. Схемы схемами, но вдруг на деле всё чуть-чуть да не так. Только, Христом Богом прошу, хоть вы в неприятности не влипайте…

Оба бородача переглянулись, синхронно кивнули и неторопливо вышли из гостиницы. Оставшись в одиночестве, Всеслав вынул блокнот и погрузился в вычисления. Шагов подошедшей к нему хозяйки он даже не услышал.

– Может быть, отдохнете, герр Штольц? – мягко улыбнулась трактирщица, аккуратно тронув его за плечо. – Я уже больше часа нет-нет, да посматриваю в вашу сторону, а вы все считаете да пишете…

– Ох, простите миссис Хартвуд, – чуть растерянно моргнул Арсенин, – не заметил, как вы подошли. А что до счетов, так дела, знаете ли, дела. Мой помощник неожиданно для меня договорился с местным управлением о заключении выгодного контракта, приходится считать…

– Я краем уха слышала, что речь шла о поставках мяса в армию? – как бы невзначай обронила трактирщица, протирая и без того чистый стол. – Вы торгуете скотом? Или уже готовыми консервами?

– Скотом, дорогая Глэдис, скотом, – кивнул Арсенин, пряча блокнот с записями и не замечая, как вспыхнули щеки женщины при слове «дорогая». – Я приехал чтобы договориться с местными фермерами о покупке быков… – капитан звонко прищелкнул пальцами, вспоминая название породы.

– Наверное, лонгхорнов? – с невинным видом подсказала трактирщица, наматывая локон на палец.

– Верно, – улыбнулся в ответ Всеслав, – их самых. Цифры всегда помню в точности, а вот с названием – беда.

– А вы любите музыку? – внезапно переменила тему хозяйка. – Если да, то хочу вас обрадовать – после ужина в гостинице заезжая труппа дает представление. Может быть, для изысканного вкуса несколько простовато, но местным нравится.

И, не дожидаясь ответа, миссис Хартвуд направилась к стойке, не забыв на прощание одарить капитана шальным взглядом. Задумчиво посмотрев вслед красивой трактирщице, Арсенин про себя улыбнулся завлекательной мыслишке и взглянул на часы. До ужина оставалось меньше часа, и ложиться спать, не имело никакого смысла. Позвав мальчишку из гостиничной прислуги, Всеслав попросил купить ему газету но, хотя местная пресса была доставлена в считанные минуты, почитать ему так и не довелось.

Едва Всеслав развернул газетные листы и пробежался глазами по заголовкам, как напротив стола раздалось чье-то вежливое покашливание. Тяжело вздохнув, капитан отложил таблоид в сторону и поднял голову.

Возле него стоял худощавый мужчина лет сорока на вид, несомненно – европеец, но загоревший почти дочерна. Незнакомец отряхнул невидимую пылинку с лацкана не нового, но чистого и ухоженного пиджака, приставил к стулу палисандровую трость с массивным набалдашником и почти по-хозяйски положив на стол шляпу, улыбнулся. Черты его лица были какими-то смазанными, незапоминающимися, но вот улыбка… особенно в сочетании с взглядом серых, с ледяным отливом, глаз, оставалась в памяти надолго.

– Чем могу быть полезен? – сдержанно поинтересовался Арсенин, рассматривая визитера.

– Здравствуйте, герр Штольц, – незнакомец четко, по-военному отвесил короткий поклон. – С вашего позволения я присяду. Моя фамилия Нойманн, Гюнтер Нойманн. Торговец скотом, – окинув Арсенина взглядом, Нойманн ехидно улыбнулся. – Точно такой же, как вы. Можно сказать – аутентичный. Наши общие друзья должны были рассказать обо мне, и, возможно, показать дагерротип… простите – фотокарточку.

– Вполне возможно у нас с вами есть общие… знакомые, – сухо произнес Всеслав, разминая папиросу. – Но если так и есть, то у вас должен быть для меня… подарок.

– Конечно, конечно, – успокаивающе махнул рукой Нойманн, протягивая Арсенину обрезанную в виде трезубца половинку золотого крюгеранда. – Я так понимаю, вы этого ждали?

– Именно, – кивнул капитан, совместив имеющуюся у него половину монеты с монетой Нойманна. – Итак, о чем вы хотели со мной поговорить?

– Только скорректировать наши планы, дорогой герр Штольц, – развел руки в стороны Гюнтер. – Как вам уже известно, люди Ван Брика в полной боевой готовности ждут сигнала и готовы захватить любое указанное вами судно. Йоханнесбургское коммандо Ван Дамма в полном составе, а это три сотни умелых бойцов, ждёт это судно на границе между Людерицем и Порт-Носсопортом. Моё… руководство, передает, что все прежние договоренности в силе и как только Уолфиш-Бей падет к вашим ногам, вы получите возможность перевозить грузы и… туристов, желающих посетить Трансвааль. Как видите, дело только за вами. Что с кораблём?

– С судном, – мягко поправил немца Арсенин. – Парусник есть, и его даже не нужно захватывать. Всё гораздо проще – я его зафрахтовал. Проблема в другом: кроме нанятой мною бригантины, иных судов в порту пока нет, а триста человек в такой лохани не поместятся…

– У нас нет возможности ждать, – не на шутку разволновался Нойманн. – «Принцесса Елизавета» и «Принцесса Вильгемина» прибудут в гавань Уолфиш-Бей уже через неделю. Максимум – через девять дней. А вы знаете, – немец скорчил тусклое подобие улыбки, – что коронованные особы не имеют привычки ждать…

– Я думаю, что мы сумеем разрешить нашу маленькую проблему, – вкрадчиво улыбнулся Арсенин. – Но потребуется небольшая помощь от вас и вашего… руководства.

Ничего не говоря, немец наклонил голову почти вплотную к русскому коллеге и выжидательно взглянул в глаза.

– Деньги, – одними губами шепнул Всеслав. – Мне потребуются деньги.

– Сколько? – деловито поинтересовался Нойманн и придвинул Арсенину блокнот и карандаш.

– Сейчас я не могу назвать точную сумму, – отрицательно качнул головой Всеслав. – Вопрос ещё не до конца проработан. Но завтра, в это же время, я скажу, сколько мне нужно и вы предоставите требуемую сумму к утру.

– Gut, – покладисто кивнул Нойманн, – теперь осталось решить, что делать с людьми Ван Брика. Если отпала необходимость в их услугах, может быть, проще отослать их назад?

– Я думаю – не стоит, – Всеслав прикурил папиросу и выпустил вверх тонкую струю дыма. – Для них найдётся работа и здесь. Дело в том, что сегодня мой человек с риском для жизни получил карты-схемы береговых укреплений…

– О, да! – снисходительно улыбнулся Нойманн. – Мне уже доложили об этой операции. Выполнено шикарно, с размахом, истинно по-русски. Только напрасно ваш агент рисковал своим здоровьем. Практически все данные вы могли бы получить и у меня. За исключением, разве что, карт-схем, но их наличие или отсутствие, на мой взгляд, не критично. Поймите, мой друг, своих людей необходимо беречь. В наше трудное время и в этих диких местах очень трудно достать хорошего агента!

– Это точно, – вполголоса и уже по-русски буркнул в ответ Арсенин. – Таких, как у меня, точно достать невозможно. Сами кого хочешь достанут…

Понимая, что больше ничего нового от визави не услышит, немец вежливо откланялся и, заверив, что обязательно появится на завтрашней встрече, как-то незаметно для Арсенина покинул гостиницу.

Спустя полчаса в обеденный зал спустились Лев и Коля. Троцкий был тих, задумчив и печален – его терзали похмелье и коктейль миссис Хартвуд. Корено был тих, задумчив и печален – его терзали жгучая зависть к другу и легкие угрызения совести перед Арсениным. Похоже, что с каждым шагом угрызения становились все беспощадней, и к столу командира Коля подошел, не поднимая глаз.

Трактир наполнялся посетителями, и прислуга, спеша выполнить заказы, шустро сновала между столами и кухней. Наблюдая за вечерней суетой. Всеслав приготовился к длительному ожиданию, однако стоило лишь поднять руку, как почти моментально возле столика появилась хозяйка и две официантки. Миссис Хартвуд, удивленная такой расторопностью своего персонала, ожгла девушек возмущенным взором, но, заметив, что их внимание сосредоточенно на Корено, едва заметно хмыкнула и окинула мужчин выразительными взглядами. Арсенина – восхищенно-выжидающим, Льва и одессита – сочувственными. Правда и того и другого по совершенно разным причинам. В результате перед отказывающимся от еды Лёвой оказался поднос с рюмкой выдержанного бренди и тарелкой жирной и острой даже на вид похлебки. А вот ужин Арсенина и Корено почему-то состоял преимущественно из морепродуктов – крабов и креветок. Учитывая, что оба постояльца заказывали жареное мясо, вечернее меню навевало смутные подозрения.

Не обращая внимания на недоуменные переглядывания товарищей, Лев зажмурился и, с видом человека, идущего на эшафот, залпом закинул в себя бренди. Через пару минут он уже вовсю наворачивал аппетитно пахнущее варево и пытался подтрунивать над Николаем. Тот, в свою очередь, прихлебывал пиво и, смачно треща разламываемыми панцирями, рассказывал очередную историю.

Примерно к середине трапезы в гостиницу вернулись Барт и Дато. В отличие от вояжа юных друзей, их прогулка обошлась без приключений. Сведений разведчики собрали достаточно и изрядно порадовали командира, сообщив, что в портовых укреплениях царит такой же бардак, что и в городском гарнизоне, а обстановка на бастионах практически полностью соответствует картам-схемам, составленным еще три года назад.

Тем временем прислуга натянула между опорными столбами канат и, навесив на него траченную молью багровую ширму, соорудила занавес и убавила огонь в газовых рожках. Публика в зале, торопя артистов, зааплодировала. Временами слышался задорный свист, но тоже поторапливающий и одобрительный.

Как и предсказывала хозяйка, для знатока и ценителя искусства представление не являлось чем-то особо выдающимся.

Сутулый дядька с бородкой, как у Авраама Линкольна пронудил коротенькую лекцию о чем-то сугубо научном. Сменив «ученого», на импровизированную сцену вышел статный парень в короткой алой накидке поверх белой сорочки и, опираясь на обрубок гипсовой колонны, с чувством прочел монолог из шекспировского «Ричарда III». Классика жанра пришлась народу по вкусу, и парню пришлось трижды выходить на бис и раскланиваться. В четвертый раз вместо «Ричарда» появились нескладный юноша со скрипкой и обворожительная девушка с обезьянкой. Пока эта парочка под аккомпанемент скрипача развлекала публику нехитрыми гимнастическими трюками, за ширмой слышались дробный топот и перестук – труппа подготавливала нехитрый реквизит для следующего номера. Закончив крутить сальто и сорвав свою порцию заслуженных аплодисментов, актеры скрылись за трактирной стойкой.

Сразу после их ухода ширма, дергаясь и провисая при каждом рывке, отъехала в сторону, давая возможность зрителям полюбоваться алхимической лабораторией. Точнее, хаотичным сборищем реторт и различных колб, подсвеченных зелеными и желтыми лампами. Специально для особо непонятливых на сцене воздвигли широкую арку с надписью «алхимическая лаборатория доктора Фауста».

Глядя на нехитрые декорации, Арсенин невольно усмехнулся, но от каких-либо комментариев воздержался. Что поделать, у всех совершенно разные представления об алхимии. Особенно у тех, кто о ней и понятия не имеет.

К удивлению Всеслава, труппа очень и очень прилично отыграла усеченный вариант знаменитой пьесы и, беспрестанно кланяясь рукоплещущей публике, скрылась за кулисами. Аплодируя актерам, Арсенин пытался разобраться, что же доставило ему большее удовольствие: действо на сцене или наблюдение за товарищами?

Барт и Дато всё представление просидели практически не шевелясь и не сводя восхищенных взглядов с комедиантов. Что испытывал Лев, сказать было решительно невозможно, так как на протяжении всего представления Корено, поминутно теребил его за рукав и требовал перевода. В завершение концерта из-за ширмы вышли двое крепких парней с гитарами и давешняя девчушка, уже без обезьянки, но с бубном. Трио исполнило несколько нехитрых, но популярных среди местного населения песенок. Закончив петь, девчонка звонко выкрикнула, что представление закончилось и что она будет рада встретиться с почтенной публикой примерно через месяц. Горожане потянулись к выходу, и хотя плата за представление входила в счет за нынешний ужин, многие, уходя, оставляли на стойке монеты.

Всеслав уже собирался отправиться в свой номер, как заметил возле стойки гитары актеров и повернулся к Троцкому.

– А что, Лев, – задумчиво протянул капитан, косясь на Дато и Барта, тоскливо взирающих на пустую сцену, – а не споете ли и вы что-нибудь… душевное? Только просьба одна – пойте или по-немецки, или по-английски, а коли песен таких не знаете, то просто сыграйте, – он еще раз взглянул на друзей, ни в какую не желающих понять, что короткая сказка закончилась, и добавил:

– Пожалуйста.

– Хорошо, Всеслав Романович, – Троцкий, судорожно соображая, помнит ли он хоть что-нибудь импортное, кроме пары вещей из Rammstein, шагнул к стойке. – Сейчас в лучшем виде всё сделаем…

Как назло, за время короткого пути Лев так ничего и не вспомнил, и поэтому, взяв в руки гитару, просто пробежался пальцами по струнами и, уловив душевный настрой, сыграл гитарную вариацию «Полонеза Огинского». Сразу же после первых аккордов из-за кухонной двери высунулась любопытная чумазая мордашка мальчишки из прислуги. А к середине композиции зал уже вновь был полон народа.

Миссис Хартвуд, подперев голову рукой, сидела за ближним к исполнителю столиком, за ее спиной почтительно пристроились официантки, повара и поварята. Актеры, видимо, столовавшиеся после представления, дружно оккупировали свободные столы и даже широкий подоконник, а девчушка-гимнастка, усадив обезьянку на плечо, болтала затянутыми в облегающее трико ножками, сидя на трактирной стойке.

«Ну и бесовка, – подумал вдруг Лев, кинув озорной взгляд на задорно улыбающуюся девчушку. – Вылитая Ализе, когда та «Бониту» поёт…»

И тут же с силой хлопнул себя по лбу – он знал песню, как нельзя лучше подходящую для нынешнего вечера. Утвердив ногу на первом попавшемся стуле, Троцкий подмигнул девчонке и поудобней перехватил гитарный гриф.

Last night I dreamt of San Pedro

Just like I'd never gone, I knew the song…

Гитара, словно понимая душевный настрой временного хозяина, сочно и без фальши вела неспешную и чуть грустную мелодию, а певец, вкладывая всю без остатка душу в простые, но щемящие сердца слова, выводил:

I want to be where the sun warms the sky

When it's time for siesta you can watch them go by

Beautiful faces, no cares in this world

Where a girl loves a boy, and a boy loves a girl…

Исполняя проигрыш после последней строчки, Лев (внутренне надеясь увидеть восхищение гимнастки) скользнул взглядом по затаившим дыханием слушателям и, заметив, с какой нежностью и тоской миссис Хартвуд глядит на задумавшегося Арсенина, чуть не поперхнулся на полуслове.

Примерно через час Троцкий, изрядно притомившись, слегка охрипшим голосом заявил, что концерт окончен, церемонно раскланялся и, аккуратно поставив гитару на место, устало плюхнулся на первый попавшийся стул.

– А все же вы неисправимый романтик, Лев, – Арсенин, неслышно подойдя откуда-то сбоку, одобрительно потрепал его по плечу. – Я, признаться, думал, что у вас только военные песни замечательно сочинять получается, а тут… – Всеслав с отсутствующим видом уставился куда-то вдаль и, мечтательно улыбнувшись, продекламировал:

Я мечтаю быть там, где солнце танцует на небе,

За облаками скрывая седьмую печать,

Я мечтаю быть там, где солнце рождается в хлебе,

Там, где двое влюбленных о любви своей не молчат…

И чуть смущенно добавил:

– Перевод, конечно, весьма и весьма условный, но вот навеяло, знаете ли… – и, не оглядываясь на ошарашенного Троцкого, поднялся на второй этаж.

Гостиница давным-давно погрузилась в тишину и покой, а Арсенин, обдумывая то один, то другой вариант развития событий завтрашнего дня, всё никак не мог заснуть. Успех или провал операции, в которую уже было вложено огромное количество сил и средств, напрямую зависел от результата намеченной им встречи, и потому фиаско быть не должно. Вот только как избавиться от почти панических мыслей и сомнений? Его люди, да и вообще все вокруг, твердо уверены, что капитан Арсенин всегда спокоен, хладнокровен и найдёт выход из любой ситуации, и даже не подозревают, чего ему стоят хладнокровие и всезнание… И никогда не узнают.

Всеслав прикурил очередную папиросу и тут же погасил. От табака уже щипало язык и жутко хотелось пить. Намереваясь наполнить стакан, капитан взял кувшин, но он был пуст. Видимо, ломая голову над решением проблемы, Арсенин незаметно выхлебал все до дна. Оставалось только радоваться, что в номерах для постояльцев ставят кувшины с морсом, а не с водкой… Слабо надеясь, что кто-нибудь из прислуги еще бодрствует и избавит его от жажды, капитан накинул поверх сорочки жилет и вышел из номера.

Шагая по коридору, Всеслав заметил тонкую полоску света, выбивающуюся из-под кухонной двери, и ускорил шаг. Рывком отворив дверь поварни, он замер на пороге: за широким столом, устало откинувшись на спинку высокого стула, дремала хозяйка. Не желая тревожить замотанную повседневными заботами женщину, Арсенин отступил назад, но было поздно: скрип двери и половиц заставил трактирщицу встрепенуться и открыть глаза.

– Герр Штольц? – избавляясь от остатков сна, недоуменно встряхнула головой хозяйка. – Что вы здесь делаете?

– Прощу, прощения, миссис Хартвуд, – чуть смущенно пробормотал Арсенин, – я…

– Глэдис, герр Штольц, – окончательно придя в себя, улыбнулась трактирщица, – мне будет приятно, если вы будете звать меня Глэдис.

– Тогда уж и со мной можно попроще, – вспоминая записанное в паспорте имя, чуть замялся Арсенин. – Генрих. Просто Генрих. – И оторопело мотнул головой. – Я сказал что-то смешное?

– Извините, – заливаясь звонким смехом, махнула рукой хозяйка. – Вспомнила одну свою служанку. Та так и представлялась: Мария. Просто Мария. Так что вы хотели, Генрих?

– Пить, – пожал плечами Всеслав. – Но не стоит беспокоиться. Я вижу, что вы совершенно выбились из сил, перебьюсь до утра….

– Боже! Как приятно, когда за тебя переживают, – кокетливо стрельнула глазками Глэдис. – Но тут вы правы, Генрих, – хозяйство приносит немалый доход, вот только и сил забирает немало… – и тут же торопливо добавила: – Только не подумайте, что я жалуюсь.

Женщина, горько вздохнув, с силой провела ладонью по лицу и, глядя куда-то сквозь стену, отрешенно бросила:

– Я сильная. Я справлюсь…

– Но все же, какой бы сильной вы не были, – как можно мягче произнес Арсенин, – в первую очередь вы – женщина. Молодая, красивая, хрупкая и… беззащитная.

– Спасибо за комплимент, Генрих, – благодарно кивнула трактирщица и, немного помявшись, словно принимая про себя окончательное решение, добавила. – Вы ведь хотели пить? А я, только не примите меня за падшую женщину, очень хочу выпить чего-нибудь крепкого, – Глэдис кинула на беспристрастное лицо Арсенина пронзительный взгляд и продолжила: – Вот только пить в одиночестве нет никакого желания. Вы не хотели бы составить мне компанию?

– С удовольствием, – улыбаясь одними глазами, подкрутил ус Арсенин. – И ваших рук даже яд выпью с улыбкой.

– Тогда пойдемте, – поднявшись из-за стола, Глэдис машинально оправила юбку и шагнула к двери. – Лучшую выпивку я храню на своей половине.

– Прошу прощения, – оторопело замер Арсенин, – но моё появление в столь неурочное время в таком месте может скомпрометировать вас…

– Оставьте, Генрих, – не останавливаясь, отмахнулась Глэдис. – Я уже не маленькая девочка и досужие слухи о мужчинах в моей спальне меня ничуть не пугают…

«Однако, знаковая оговорочка-то, – вышагивая следом за хозяйкой, задумчиво хмыкнул про себя Арсенин. – Изначально речь только о хозяйской половине шла, а теперь уже и о спальне…»

– … вот во время этой злополучной экспедиции мой муж и погиб, – буравя стену печальным взглядом, Глэдис продолжила начатый еще в коридоре рассказ, пока Всеслав разливал брэнди по бокалам. – И уже два года я совсем одна… – женщина одни глотком выпила свою порцию и жестом попросила добавки. – Есть, конечно, пара подруг, но у каждой семья, дети… а я… – Глэдис спрятала лицо в ладонях и еле слышно прошептала: – Я так устала от одиночества… Боже-е-е мо-о-ой, как я устала быть одна…

Видя, как женщина забилась в рыданиях, Арсенин в замешательстве замер и какое-то время, не зная, что же ему делать, стоял, тупо уставившись на бутылку. Глэдис всё не успокаивалась, и Всеслав осторожно, словно к огню, протянул руку и погладил её голове. А когда изумленная женщина вскинула заплаканные глаза, поднял её с места и прижал к себе. Уткнувшись лбом в грудь Арсенину, Глэдис еще какое-то время всхлипывала, вздрагивая всем телом. Немного успокоившись, она, видимо, желая проворковать что-то благодарное, откинула голову назад, но сказать ничего не успела – Всеслав, так и не выпустив женщину из объятий, накрыл её губы поцелуем.

– Боже… – прикрыв глаза, тихо прошептала Глэдис, разметавшись по кровати, когда сладкое безумие, накрывшее их обоих, понемногу сошло на нет. – Как хорошо… – и тут же, резко перевернувшись на живот, тревожно взглянула в глаза Всеславу и обеспокоенно зашептала:

– Теперь ты будешь меня презирать?..

– Ни за что, – мягко улыбнулся Арсенин, ласково проводя кончиками пальцев по щеке женщины. – Только обожать и восхищаться.

– Пойми, – всё еще с тревогой глядя ему в глаза, продолжила бессвязно оправдываться Глэдис, – я не такая… Просто ты… просто я…

– Я знаю, – мягко улыбнулся Арсенин, продолжая гладить её по волосам. – Нам было хорошо вдвоём…

– Было?..

– Было, есть и будет, – Всеслав, придвинув женщину вплотную, ласково поцеловал. – Будет. Жизнь кончается не завтра.

Некоторое время в комнате стояла тишина, нарушаемая только прерывистым дыханием и звуками бесконечных поцелуев.

– Я понимаю, что сейчас совсем не время и не место, – Глэдис, уперевшись руками в грудь Арсенина, с трудом отодвинулась в сторону и вновь заглянула в глаза мужчине. – Но твое многозначительное «будет» придало мне решимости. И пока она не растаяла, я хочу спросить…

– Спрашивай, – покладисто кивнул Всеслав, пытаясь, не отпуская женщину, одной рукой вытащить из коробки папиросу. – Если знаю ответ – отвечу.

– Милы-ы-ый… – задумчиво протянула Глэдис, глядя на Всеслава одновременно с тревогой и нежностью. – Если фон Нойманн – твой партнер, то посоветуй бедной женщине, в какую сторону и когда мне бежать?

– Фон? – недоуменно приподнял бровь Арсенин. – Ты немного ошиблась. Он мой партнер, но его фамилия просто Нойманн. Никакой он не фон и в бегстве нет необходимости. И вообще, с чего ты взяла, что нужно куда-то бежать?

– Знаешь, Генрих, если ты, конечно, Генрих, а не Рудольф или вообще какой-нибудь Франсуа, – горько усмехнулась женщина, – Уолфиш-Бей маленький городок, и моя семья жила в нём, когда он еще не был владением Британской короны. Очень уж давно мы сбежали из Ирландии… Но сейчас не об этом. Здесь все всё друг про друга знают, и тот, у кого есть глаза, давно уже догадался, каким скотом и для кого торгует твой друг фон Нойманн… Вот и ты…

– А что я? – с легким напряжением в голосе, обеспокоенно спросил Арсенин. – Купец как купец…

– Не перебивай, – Глэдис, демонстративно надув губки, прикрыла ладошкой рот Всеслава. – Ты хотел знать, что в тебе не так, значит, слушай. То, что ни немецкий, ни английский тебе не родные, становится ясно на второй минуте разговора. Произношение хорошее, но акцент присутствует. Не пойму, какой, но есть. Твои компаньоны… Вот те двое, что постарше, – они ни капли не похожи на купцов, но зато очень напоминают телохранителей. Я, правда, не могу понять, зачем тебе нужны двое других… Ну тот, турок, и тот, что так здорово играет на гитаре. Было бы весьма печально узнать, что он так же великолепно режет глотки…

– Не волнуйся, – криво усмехнулся Арсенин, глядя поверх женской головы. – Художественная резьба не входит в число его достоинств… или недостатков. У него другая специализация. А что еще тебе не по вкусу?

– Что еще? – встряхнула волосами Глэдис. – Слушай. Ты ведь не купец, а если вдруг и купец, то затвором винтовки в последнее время щелкал чаще, чем костяшками счетов.

Женщина поднесла правую руку Всеслава к лицу, поцеловала сбитые затвором костяшки и ласково провела пальчиком по синяку от приклада.

– И наконец, – печально улыбаясь, продолжила она, – для торговца мясом ты совершенно не разбираешься в быках. Лонгхорны, Генрих, – американская порода, и здесь они не водятся.

– Ты очень наблюдательна, – то ли с одобрением, то ли с раздражением качнул головой Арсенин. – Но я – купец. Только товар у меня… специфический. Очень.

– Так, может, ты оставишь свою… торговлю, – загоревшись внезапной надеждой, Глэдис просительно взглянула ему в глаза. – Плюнь на деньги! Тех средств, что у меня есть, хватит на нормальную жизнь. Если не хочешь или не можешь жить здесь, уедем куда угодно, хоть на другой конец света! Только останься со мной… пожалуйста…

– Понимаешь, Глэдис, – ломая спичку за спичкой в безуспешных попытках прикурить и пряча глаза, выдохнул сквозь зубы Арсенин. – В том, чем я сейчас занимаюсь, деньги не играют практически никакой роли. Просто я делаю то, что должен…

– Значит, ты уйдешь, – сев на кровати, Глэдис обняла колени руками, – уйдешь и не вернешься…

– Я уйду, – Арсенин прижавшись к подрагивающей от рыданий спине женщины, спрятал лицо в ее волосах. – Но когда однажды ты увидишь в бухте Уолфиш-Бей алые паруса, знай – я вернулся. Вернулся за тобой.

Глава четвертая

7 апреля 1900 года. Уолфиш-Бей

Проснувшись пусть не с первыми лучами солнца, но все же достаточно рано, Всеслав Глэдис в комнате не застал – та уже вовсю сновала по гостинице, поражая персонал невиданным досель благодушием.

Пивовар, робко заикнувшийся, что в связи с войной (пусть бушующей за тысячу миль отсюда, но все же!) было бы неплохо повысить цену на хмельное, вместо пожелания сотни чертей в печенку или ещё чего похлеще, получил взамен навара короткую проповедь об алчности. Мальчишка-разносчик, перевернувший впопыхах корзину с яйцами, и вовсе удостоился лишь укоризненного взгляда и пожелания носиться аккуратней. Глядя на столь неожиданные перемены в поведении доброй, но строгой хозяйки, мужская половина персонала недоуменно пожимала плечами и задумчиво чесала в затылке, а женская обменивалась понимающими и чуть завистливыми взглядами.

Однако и благодушию бывает предел: когда изрядно припозднившаяся официантка, заговорщицки подмигнув хозяйке, томно простонала, что ночью ТОЖЕ не выспалась и очень устала, то немедленно была вознаграждена за догадливость взбучкой и, затравленно оглядываясь, улепетнула на кухню, а потом, в течение дня, старалась как можно реже показываться Глэдис на глаза.

– Итак, – отхлебнув кофе, Арсенин обвел внимательным взглядом собравшуюся за завтраком компанию, – заканчиваем приём пищи и дружно топаем в «Черную Каракатицу» – здешнюю самую приличную портовую забегаловку. Сразу хочу пояснить, идем не чтобы пить… – выделив голосом последнюю фразу, Всеслав скользнул взглядом по Троцкому, выжидательно покосился на Корено и довольно усмехнулся.

При слове «пить» Лев явственно передернулся, а одессит состроил невинную физиономию добропорядочного обывателя, не потребляющего ничего крепче простокваши.

– Где-то так, – утвердительно кивнул Арсенин, наблюдая за реакцией друзей. – Нам предстоит встреча с капитанами американских китобоев, и ваша задача – произвести самое что ни на есть благоприятное впечатление.

– Ой, я вас умоляю! – возмущенно вскинулся Корено, жутко недовольный перспективой принудительной абстиненции. – Не делайте мне смешно! Те китобои кушают себе спотыкаловку, шо дядя Фима мацу – с утра и постоянно, а русскому матросу, – молодой грек горделиво тряхнул смоляной шевелюрой, – таки и не випить?! А если, не приведи Господи, те американы будут иметь себе желаний за Содом, ви таки прикажете мине искать румяна и пудру для всей компании?

Впечатлившись буйством Колиной фантазии, Лев, Дато и Барт обменялись взглядами. Первый – озадаченным, второй – недоуменным, а бур – непонимающим.

– Прикажу – чепчик оденешь, – ехидно фыркнул Арсенин, разглядывая изумленных подчиненных. – Но, думаю, до этого дело не дойдет.

– А зачем мы туда идем, Всеслав Романович? – торопливо дожевывая сосиску, промычал Троцкий. – Пить нельзя – это понятно, а что тогда делать?..

На последней фразе Корено, все своим видом выражая, что лично ему сия сентенция непонятна и неприемлема, зашелся в надсадном кашле, но от каких-либо комментариев воздержался. Впрочем, даже если бы он и хотел что-нибудь сказать, то вряд ли б смог: Барт и Дато, искренне переживая за здоровье друга, одновременно двинули одессита по спине.

– Что делать, что делать… – поднимаясь из-за стола, пожал плечами Арсенин. – Впечатление производить, вот что делать. Всеми доступными способами.

То, что «Каракатицу» давно и надолго облюбовали моряки, было заметно ещё на подходе. По крайней мере, двое китобоев, пытаясь смыть последствия вчерашней попойки, вяло плескались в ржавой бочке – списанном судовом опреснителе, а еще один, так и не расставшись с почти пустой бутылкой, безмятежно дрых, привалившись к стене трактира.

Глядя на сию пастораль, Корено в очередной раз тяжко вздохнул и принялся вполголоса завистливо бурчать. Арсенин, прекрасно понимая, когда и как нужно воспринимать одессита, внимания на его стоны не обращал, зато Дато, укоризненно хмуря брови, дернул Кольку за рукав и вполголоса напомнил, что хотя они и на суше, их корабль там, где их капитан, и рейс еще не закончен. Корено, за время совместных путешествий раз двадцать разъяснявший абреку разницу между судном и кораблем, возмущенно поперхнулся на полуслове, но тут же призадумался и больше о выпивке даже не заикался.

Внутри кабак поражал простотой и незатейливостью убранства, клубами табачного дыма и обилием (несмотря на ранний час) посетителей. Бармен, угрюмый рыжеволосый шотландец, стоя под огромным штурвалом (чуть ли не единственным на все заведение украшением), флегматично расчесывал пушистые баки, глядя в мутное зеркало (единственное на всю таверну), и на появление новых клиентов отреагировал в высшей степени наплевательски. При виде молчаливой пятерки прилично одетых незнакомцев, бармен всего лишь вздернул левую бровь и на приветствия почтенной публике размениваться не пожелал. Очевидно, подобная мимика была ему не свойственна и служила сигналом, потому что двое или трое выпивох, вдруг вспомнив о срочных делах, с видом крайней озабоченности, шустро юркнули на улицу через заднюю дверь.

Небрежно раздвигая в стороны подвернувшиеся под ноги обшарпанные табуреты и их не менее обшарпанных хозяев и не обращая внимания на бесконечный гул людских голосов и надсадный скрип граммофона, визгливо выводившего «…То Кемпбелы идут, ура, ура…» или нечто другое, но тоже явно шотландское, Арсенин добрался до стойки. Бармен не изменил монументальную позу ни на йоту. Всеслав требовательно ударил ладонью по кнопке барного звонка. Хайлендер с сомнением покрутил физиономией перед зеркалом и вновь взялся за расческу.

Изрядно раздосадованный явным неуважением к своей персоне, Всеслав глазами указал Корено на бармена и, небрежно облокотившись на стойку, вынул из портсигара папиросу. Не успел Арсенин чиркнуть спичкой о терок, как одессит, ухватив невежу за широкий клетчатый галстук, рывком подтянул его к капитану.

– Приличный хозяин приличного заведения, встречая приличных гостей, как минимум приветствует их, – назидательным тоном произнес Всеслав, выдыхая струю дыма в покрасневшую от возмущения и удушья физиономию бармена. – Вы же, сударь, ведете себя, мягко говоря, невежливо.

– Так то приличных, – упрямо прохрипел шотландец, безрезультатно пытаясь вырваться из рук Корено. – А ухари залетные пусть не за моё воспитание, а за своё здоровье пекутся.

Словно по команде в зале стих многоголосый гомон, и в угрюмой тишине, внезапно накрывшей таверну, словно покойника покрывалом, сдавленный хрип прозвучал зловеще. Кто-то из посетителей, сжав горлышко пустой бутылки, будто рукоять меча, даже привстал со стула, кто-то, разминая кулаки, выразительно хрустнул костяшками пальцев, но этим всё и ограничилось. Китобои, напряженно выжидая, чем же закончится диалог бармена с наглыми пришельцами, от решительных мер пока воздерживались.

– У меня здесь назначена встреча, – выдохнув очередную струю дыма, Арсенин взял со стойки пустой стакан и придирчиво рассмотрел его на свет. – С капитаном Джекилом Хайдом. – Жестом приказав Корено слегка ослабить захват, Всеслав невозмутимо, словно не замечая готовых броситься в драку американцев, протер стакан платком и, щедро плеснув в него виски из стоящей наособицу бутылки, продолжил: – Он уже здесь?

– Уж с полчаса как здесь, – потирая горло, мрачно буркнул бармен, – в отдельном кабинете дожидается. Только зря вы, мистер, сразу по-хорошему не спросили, – угрожающе просипел ирландец, косясь на заднюю дверь. – Приличные люди, – передразнил он Арсенина, – вежливо спрашивают, а не гавкают…

– С тобой, свинья, не гавкает, а разговаривает капитан Жег… – криво усмехнулся Троцкий, проследив за взглядом хозяина таверны и вставая сбоку от двери, – тьфу ты, герр Штольц!

Как по заказу, створка, выбитая жестким пинком снаружи, резко распахнулась, и в зал, размахивая внушительного вида дубинами, ворвалась давешняя троица. При виде подручных, мысленно окрещенных Львом дуболомами, бармен осклабился в радостной улыбке, но почти тут же вновь осунулся.

Первый дуболом, споткнувшись о заботливо подставленную Троцким ногу, с размаху въехал головой в деревянную стойку и признаков жизни не подавал. Второй, получив от Льва табуреткой по морде, размазывая по щекам кровавые слюни и сопли, стек по стене и в настоящий момент был больше озабочен подсчетом оставшихся во рту зубов, чем восстановлением статус-кво. Третьему не повезло больше всех: проскочив мимо Льва, он даже успел замахнуться дубиной, но этим его удача и ограничилась.

Дато, крутнувшись в неразличимом глазу пируэте, рубанул ладонью по горлу дуболома, а Барт впечатал ногу в пузо. Выронив дубину и раззявив рот в беззвучном крике, несчастный рухнул на колени, но и на этом его беды не закончились: Коля, не желая отставать от друзей, навернул ему кулачищем по затылку, и дуболом, сипя, словно сдувающийся шарик, растянулся на полу.

– Мерзкое пойло, – Арсенин, пригубив спиртное из своего стакана, аккуратно промокнул платком губы и повернулся к товарищам. – Я пойду с мистером Хайдом пообщаюсь, а вы пока меня здесь подождите, – капитан, перехватив мечтательный взгляд Корено, на заставленные бутылками полки, отрицательно качнул головой. – Без излишеств. Просто подождите.

Отдельный кабинет оказался небольшой комнатенкой, меблированной в общем стиле заведения, то есть почти пустой. Перешагнув порог, Арсенин с грустью констатировал, что роскошью или маломальским комфортом здесь и не пахнет: в комнате находились колченогий круглый стол, застеленный потертой скатертью некогда зеленого цвета, стайка ветхих стульев и пять человек, одетых с присущим морякам колоритом. По-видимому, один из пятерых – капитан Джекил Хайд. Кто же остальные четверо, предметы мебели или капитанские доверенные, предстояло еще разобраться.

– Добрый день, господа, – Арсенин, намеренно не концентрируя взгляд на ком-либо из присутствующих, кинул взгляд поверх голов. – Я – Генрих Штольц, и мне нужен капитан Хайд.

– И чего клятые москали желают от шановних панов? – неприязненно оскалившись, бросил по-русски похожий на ожившую корягу мужик в кожаной тужурке и капитанской фуражке.

– А с чего герр решил, что я москаль? – зловеще ухмыльнувшись краем рта, в тон ему, но по-английски, осклабился Арсенин.

– Матка бозка Ченстоховска! – с демонстративным удивлением всплеснул руками собеседник. – А то я москалей не узнаю, даже если они рядятся под шваба! Збигнев Пшесинский! Честь имею!

– Позвольте поинтересоваться, – с самым простодушным видом спросил Арсенин, встав так, чтобы спина оказалась прикрыта стеной, – если имеете, отчего ж не пользуетесь?

Внезапно в общем зале кто-то вскрикнул и чей-то голос, переходя с рычания на визг, завопил: «Бей их!» То ли поляк и без того не отличался кротким нравом и большим терпением, то ли вопль послужил ему сигналом, так и осталось неизвестным, но сразу же за начавшейся в таверне суматохой Збигнев заорал: «Idz do diabla!» и, резко выбросив вперед сжатую в кулак руку, попытался своротить Всеславу челюсть.

– Еще недовольные москалями поляки имеются? – едва заметно поморщившись, тряхнул ушибленной кистью Арсенин, когда неистовый поборник Великопольской вольности, разбрызгивая кровь из сломанного носа, рухнул на пол. – Если да, – капитан приветливо махнул рукой, – добро пожаловать.

– Я, к примеру, ирландец, – коренастый бородач с сизым носом недовольно поморщился, услышав, как в общем зале со звоном и плеском вдребезги разлетаются бутылки, сплюнул на пол табачную жвачку. – А сеньор Родриго, ежли слухам верить, и вовсе португалец. Только, какое вам до этого дело, мистер? Мы все – американцы. Так что будем про дела денежные говорить или национальности обсуждать?

– Если про деньги пошел разговор, – Всеслав пододвинул к себе свободный стул и, проверяя его на прочность, пошатал, – так представиться бы не мешало. Я себя назвал, – сочтя стул условно пригодным, Арсенин рискнул откинуться на спинку и обвел внимательным взглядом сидящих напротив людей. – Очередь за вами…

– Браво, мистер Штольц! – имитируя аплодисменты, трижды хлопнул в ладоши сухопарый мужчина, единственный из всех одетый в капитанский китель, – ваш выход на сцену производит впечатление! Занимались боксом? Джиу-джитсу? Ну, да это не важно. Я… – американец удивленно покосился на содрогнувшуюся от удара извне стену, – капитан Джекил Хайд. Это – китобой обвел рукой остальных, – мои друзья и коллеги. Дугал О’Коннор – капитан «Утренней звезды», сеньор Родриго Перанта – капитан «Невесты ветра», Джеймс Кастор – капитан… – Хайд, прервав процедуру знакомства недовольно поморщился и покосился на стену, отделяющую кабинет от общего зала, словно хотел пробиться взглядом сквозь доски. В зале, перекрывая гвалт, ор и непрекращающийся треск, кто-то пронзительно завизжал и не переставал скулить до тех пор, пока грохот оборвавшегося светильника не перекрыл все остальные звуки.

– Капитан «Красотки Сью», – продолжил Хайд, укоризненно покачивая головой. Судя по доносившимся из-за стены чавкающим звукам и сопровождающим их всхлипам, кто-то кого-то вбивал в пол непосредственно за дверью. – Ну и я имею честь владеть премилой посудинкой по имени «Тысячелетний сокол»… Ваш приятель Збигнев в любом случае вне игры. Его скорлупка течет по швам и вряд ли будет вам интересна. Так что же вы хотели нам предложить?

– Две с половиной тысячи фунтов чеком марсельского банка или аналогичную сумму в немецких марках, – прикурив папиросу, Арсенин резким взмахом затушил спичку. Словно по сигналу, одновременно с его жестом в зале кто-то разбил бутылку, затем – вторую и, судя по звукам, о чью-то голову. – Причем я предлагаю очень большие деньги за очень небольшую работу.

– А подробнее? – вопросительно шевельнул бровью Хайд, старательно перешагивая через натекшую из-под двери лужицу то ли крови, то ли спиртного. – Что за работа? Для одного или для всех?

– Для всех, – что прикинув про себя, кивнул Арсенин. – Работа несколько не по вашему профилю, но деньги есть деньги, не так ли? – и, с кривой ухмылкой взглянув на Пшесинского, который кряхтя и стеная, пытался встать с пола, продолжил:

– Завтра, в крайнем случае – послезавтра, нужно выйти из сей уютной гавани и прогуляться до бухты Контарес, что ниже Людерица, принять на борт кое-какое количество… пассажиров и доставить их сюда, в Уолфиш-Бей. Причем уходить из нашей гавани можно в любое время. А вот вернуться лучше всего ночью…

Выслушав предложение Всеслава, американцы (даже Пшесинский приполз!) сбились в тесную кучу и какое-то время, перебивая друг друга и азартно размахивая руками, о чем-то шептались.

– Вот что я скажу, мистер Штольц, – закончив обсуждение, Хайд с ехидной улыбкой прислушался к воцарившейся в зале тишине, – предложение, что и говорить, заманчивое. Но! И слепому видно, что дело здесь нечисто, а мы доселе знакомство с вами не водили и какие рифы кроются под гладкой водицей, не знаем. Лично мне лично вы симпатичны, но кто поручиться за вашу команду? Сдается мне, что ваши ребятишки слова доброго не стоят, так что наш ответ – нет!

Церемонно распрощавшись, Хайд шагнул к двери и, демонстративно подобострастно поклонившись Арсенину, распахнул перед ним дверь.

– Вы можете идти, – американец махнул рукой в сторону выхода из таверны и, оборвав речь на полуслове, удивленно замер.

В общем зале, на полу, вместо привычных взгляду опилок, плевков и окурков, то тут, то там валялись стонущие моряки, обломки мебели и осколки бутылок. Из нехитрой обстановки уцелел только один стол да пара стульев и на одном из них восседал угрюмый бородатый мужчина из числа тех, кто пришел с герром Штольцем…

– Вечно ты, Нико, самовольничаешь, – вполголоса ворчал Дато, вытирая руки о какую-то тряпку, – Батоно капитан, сказал, чтобы без излишеств, а ты драку затеял…

– И таки шо вам не нравится? – пытался оправдаться Корено, старательно обтирая ботинки робой одного из валявшихся на полу мордоворотов. – Всеслав Романыч, шоб он был здоров, имел желаний за впечатления и немножко за уважение. Таки ми это устроили. А если вы имеете слов за излишества, таки где ви их видите? Смотрите сюдой глазами, – Коля приподнял за волосы одно из бесчувственных тел и продемонстрировал его другу. – Я имею мыслев, шо излишества – это когда поц немножко мертвый. А они таки дышат!

– Fool* (дурак, африкаанс)… – горестно вздыхал Барт, тряся за шкирку безвольно обвисшего китобоя, – Jy frats van die natuur * (ты ошибка природы, африкаанс). – Уронив бессловесного моряка на пол, бур ласково погладил покореженную трубу граммофона и снова вздохнул. – So 'n ding het gebreek …* (такую вещь сломал, африкаанс)

Хайд перевел ошарашенный взгляд со Льва, беззаботно болтавшего ногами на краю барной стойки, из-под которой, потирая ладонью набухающий синяк, затравленно выглядывал бармен, на не менее удивленных капитанов, а после – на ухмыляющегося Арсенина и явственно сглотнул слюну.

– Так что вы там говорили о рекомендациях для моих людей? – аккуратно отодвинув американца в сторону, Всеслав вышел из кабинета. – По-моему, – капитан обвел рукой зал, – слова здесь излишни.

– Да-да, – приходя в себя, промямлил Хайд, – похоже, что мы немного поторопились с выводами. Помнится, вы что-то говорили про деньги?

8 апреля 1900 года. Уолфиш-Бей

Когда утром следующего дня команда собралась за завтраком, Арсенин отметил про себя, насколько однообразно хмуры физиономии товарищей: кроме Дато, выспаться не удалось никому.

Сам Всеслав вечером, призвав на помощь уроки математики из морского корпуса, помогал Глэдис с хозяйскими расчетами, после уже она просвещала Арсенина о нравах и обычаях местного гарнизона, выложив за час больше полезной информации, чем вся команда собрала за прошедшее время. Покончив с делами, они решили отдохнуть от расчетов, рухнув в постель. В результате, когда довольные и уставшие мужчина и женщина смогли оторвать друг от друга и уснуть, часы пробили три ночи. Корено, в очередной раз убедившись в действенности своей харизмы и выведав окольными путями, что официантка Мадлен замужем, на пальцах договорился с ее подругой Бетти о свидании. Вот только ночью, когда Коля мольбами и уговорами выпроводил Льва ночевать в соседнюю комнату, с небольшим разрывом во времени заявились обе красотки. Мысленно поставив крест на возможности приятно провести вечер, одессит, не дожидаясь, пока подруги вцепятся друг другу в волосы, выставил обеих за дверь. Однако не прошло и пяти минут, как достигшие мирного соглашения соперницы возникли на пороге. И когда Коля в пятом часу выпроводил их восвояси, удовлетворение он испытывал только от мысли, что, несмотря на все старания странных подружек, честь русского флота вообще и российского матроса в частности он не посрамил…

Лёва в вакханалии участия не принимал, но, благодаря тонким гостиничным стенам, проснулся от первого же стона и заснуть больше не смог. И когда проказницы наконец удалились, радовался едва ли не больше Корено. Только недолго – завтрак начинался в семь и опоздания командиром не приветствовались.

Барт, решив навестить земляков из коммандо Ван Брика, предупредил Дато, что вернется через час и степенно удалился. Видимо, встреча прошла в теплой и дружественной обстановке, так как в гостиницу бур вернулся только в четвертом часу, пошатываясь и благоухая скотчем.

Механически поглощая завтрак, приятели обменялись едва ли десятком слов, и когда в девятом часу утра в сопровождении двух мордоворотов в гостиницу заявился фон Нойманн, он натолкнулся на стену из не предвещающих ничего хорошего взглядов. Сам кайзеровский шпион отнесся к данному факту равнодушно (по крайней мере, внешне), зато его телохранители явно побледнели и, судорожно вцепившись в рукояти револьверов, принялись нетерпеливо переминаться с ноги на ногу. Не обращая внимания на угрюмых русских, фон Нойманн небрежно поставил на стол пухлый кожаный саквояж с медным замочком, пожелал Арсенину удачи в его начинаниях и, сдержанно попрощавшись, ретировался.

Проводив немца равнодушным взглядом, Всеслав персонально проинструктировал каждого из подчиненных и разослал их по городу, а сам, захватив саквояж, неспешно пошагал в порт.

Обе намеченные встречи прошли без осложнений. Хозяин бригантины, получив задаток, заверил Арсенина, что все формальности уладит без проволочек и выход в море намечен на завтра. В «Черной каракатице» всё тоже прошло как нельзя лучше. Бармен, завидев Всеслава на пороге таверны, льстиво улыбаясь, выскочил из-за стойки и проводил гостя в уже знакомую тому комнату. Капитаны китобоев, включая гонористого поляка, выслушали подробные инструкции и, деловито пересчитав аванс, условились о точке и времени рандеву. Распрощавшись с американцами, Арсенин вышел на улицу и зябко поежился: над Уолфиш-беем, в прямом и переносном смысле, сгущались тучи. Вот только о намечающемся шторме мало кто догадывался.

– Тебе кто-нибудь говорил, что ты красивая женщина? – мягко улыбнулся Арсенин, любуясь Глэдис, расчесывающейся перед зеркалом. – Необычайно красивая…

– «Кто-нибудь» – говорил, – звонко рассмеялась женщина и кокетливо улыбнувшись, показала язык отражению Всеслава. – А от вас, сударь, слышу впервые. А как иначе, Генрих? Хозяйка лучшего в городе заведения должна быть лучшей во всём, и сейчас я тебе это докажу…

Резко развернувшись, женщина прыжком преодолела четверть ярда, отделявших пуфик от кровати и, шутливо боднув Арсенина в грудь, опрокинула его на одеяло и скорчила потешно-угрожающую рожицу:

– Сразу сдашься, несчастный, или посопротивляешься?

– Я не несчастный, а счастливый, – фыркнул Всеслав, сдувая с кончика своего носа щекочущий женский локон. – И капитулирую безоговорочно. Вот сразу как поговорим, так и капитулирую.

– У тебя есть ровно пять минут, – Глэдис, воткнув локотки в мужскую грудь, водрузила поверх ладоней подбородок и заглянула в глаза Арсенину. – А потом я начинаю боевые действия… – женщина, призывно улыбаясь, плотоядно облизнула губы. – Ну что ж ты молчишь? Я жду…

– Если заведение лучшее, – задумчиво протянул Всеслав, меланхолично гладя женщину по волосам, – значит, его можно быстро и выгодно продать. Советую заняться этим безотлагательно.

– И зачем мне… нам это нужно? – тихо мурлыкнула женщина, по-кошачьи изгибаясь под мужской ладонью. – Трактир и гостиница приносят изрядный и стабильный доход, а что еще нужно, чтобы достойно встретить старость?

– Потому что через неделю цена на недвижимость сильно упадет, – предельно серьезным тоном произнес Всеслав. – Я вообще сомневаюсь, что через неделю здесь можно будет продать даже сарай, не то что гостиницу.

– Допустим, продала я гостиницу, – Глэдис, не желая становиться серьезной, потерлась щекой о его ладонь. – А что дальше?

– Дальше? – грустно усмехнулся Арсенин и недовольно дернул щекой. – Хороший вопрос, еще б ответ на него знать… Но ты не волнуйся, – он ласково улыбнулся моментально напрягшейся женщине, – это не о тебе. Так – мысли вслух. С тобою всё проще. Продав гостиницу, положишь деньги на депозит Марсельского банка, пересечешь границу немецких колоний, благо, это проблем не представляет. Будут проблемы – обратись к Нойманну, он поможет. В Свакопмунде сядешь на поезд и по Западной железной дороге доедешь до французского Алжира. Оттуда пароходом до Марселя. В марсельском порту найдешь таверну «У Софи», ее хозяйка хорошая Ко… хорошая знакомая нашего турка, он тебе черкнет для неё письмецо…

– Хозя-я-я-йка? – Глэдис, подозрительно вглядываясь в лицо Арсенина, сжала губы в тонкую струнку. – Знакомая турка, говоришь? Или твоя?

– Ты из меня турецкого султана-то не делай! – возмутился Всеслав, внутренне гордясь собой и немного радуясь внезапной вспышке ревности. – Та хозяйка старше меня раза в два, если не больше! Старушка хоть и крепкая, а знающей помощнице будет рада. А пока суд да дело, там и я появлюсь.

– Э-эх, – печально усмехнулась Глэдис, глядя в ночь за окном, – не видать Уолфиш-Бею алых парусов… Останется мой городок без красивой сказки… – женщина тоскливо вздохнула и перевела полный надежды взгляд на Арсенина. – Но так хочется верить, что хотя бы у Марселя появится новая легенда…

– Появится, – вложив в интонацию всю свою уверенность, улыбнулся Всеслав. – Всё появится. И легенда, и я… А пока давай ложиться, я утром уеду… но скоро вернусь.

– Я так понимаю, – заметно повеселев, засмеялась Глэдис, уворачиваясь от его объятий, – вернешься ты через неделю?

– Правильно понимаешь, – подмигнул Арсенин, прижимая её к себе. – Только будь добра, не делись ни с кем своим пониманием…

Глава пятая

Ночь с 11 на 12 апреля 1900 года. Борт бригантины «Мэри».

Траверз бухты Контарес на границе британских и германских колоний

– Не спится, мистер Штольц? – увидев Арсенина, в сопровождении Дато входящего в ходовую рубку, заискивающе улыбнулся капитан бригантины. – Вы просили сообщить, когда мы дойдем до бухты Контарес, так вон она, – англичанин ткнул пальцем в темноту за бортом, – любуйтесь.

– Припозднились вы что-то, – не обращая внимания на лебезящего шкипера, недовольно буркнул Арсенин. – По моим расчетам, мы должны были прийти еще час назад.

– Да видите ли… – начал мямлить англичанин, желая оправдаться, но, остановленный властным жестом нанимателя, заткнулся.

– В чем бы ни крылась причина задержки, – процедил Арсенин, напряженно вглядываясь в ночную темень, – за опоздание – штраф. Сейчас вы войдете в бухту, встанете на якорь ярдах в ста от линии прибоя и начнете принимать на борт людей с берега.

– Мы так не договаривались, – возмущенно запыхтел британец, упирая руки в бока. – Согласно фрахту, я должен дойти до Порт-Номпота, взять на борт пассажиров и вернуться в Уолфиш-Бей!

– Не понимаю причину вашего возмущения, – снисходительно усмехнувшись, пожал плечами Арсенин. – Считайте, что работодатель внес в план фрахта коррективы, и выполняйте распоряжения.

– В этих краях бандитов, что бродячих собак на помойке! – упрямо мотнул головой англичанин, – а у этой бухты и вовсе дурная слава. Я свою красавицу, – капитан ласково провел ладонью по переборке рубки, – в неё не поведу.

– В самом деле? – удивленно прищурился Всеслав. – А братья маузеры в руках моего друга, – Арсенин кивнул на Дато, слажено щелкнувшего взведенными курками, – уверяют меня в обратном.

– Это произвол, – внезапно севшим голосом просипел англичанин, испуганно косясь то на оружие в руках абрека, то на застывшего безмолвным истуканом рулевого. – Это… пиратство! Я… Я буду жаловаться!

– Ваше право, – невозмутимо пожал плечами Арсенин, передавая рулевому листок с новым курсом. – Хоть господу Богу. Кстати! Если вы будете и дальше меня отвлекать, то, слово чести, я предоставлю вам возможность наябедничать на меня Всевышнему.

– Мы не сможем войти сюда ночью, – дрожащим голосом проблеял англичанин, решив выложить последний козырь. – Здесь мель на мели, да и рифов хватает… Обязательно днище пропорем…

– Полноте врать, любезный, – криво усмехнулся Арсенин, вынимая из портсигара папиросу. – Лоции здешних вод я тщательнейшим образом изучил еще в Уолфиш-Бее. Эту бухту можно пройти, не опасаясь банок, вдоль и поперек, ориентируясь по картинке с папиросной коробки. К слову, о мелях и прочих опасностях, – Арсенин ткнул пальцем в лежащую перед рулевым карту, – ближайшая из них в десяти милях отсюда. Так что приступайте к выполнению своих обязанностей и моих распоряжений и помните: в английской речи я разбираюсь не хуже вас, а в судовождении, смею надеяться, и лучше.

Британец смерил Всеслава недоверчиво-снисходительным взглядом и, встав напротив планшета с картой, что-то неразборчиво буркнул рулевому. Тот, скосив глаза на стоящего сбоку абрека, скорчил сомневающуюся физиономию и коротко пожал плечами.

– Дато! – Арсенин, заметив их молчаливые, но выразительные ужимки, решил подстраховаться. – Если тебе только покажется, что господин шкипер собирается сделать что-то не то, всади ему пару пуль в живот. Смерть, конечно, долгая и мучительная, ну да нам не до сантиментов. С рулевым тоже не церемонься.

Увидев, как Туташхиа качнул в ответ головой, Всеслав ехидно усмехнулся и продублировал приказ по-английски.

Услышав кровожадные распоряжения мнимого немца, капитан моментально покраснел, взмок и, сдавленно охнув, ожесточенно замахал руками, всем своим видом показывая, что и в мыслях ничего подобного не имел. Рулевой одним движением отодвинул растерянного шкипера в сторону и громко пробурчал, что лично он, тысяча чертей и две преисподних, в герои не рвётся и в проводке чертовой бригантины через трижды проклятую лужу, громко именуемую, чтоб его разорвало, заливом, обойдется без гувернанток, триста акул им в задницу, хотя и одной достаточно!

Арсенин, выслушав выпаленную единым духом тираду, обменялся с Дато уважительными взглядами и вышел из рубки. Троцкий, Корено и Барт, изнывая от скуки и безделья, торчали возле бакового бачка.

– Николай! – Всеслав, привлекая к себе внимание, дважды качнул прихваченным в ходовой рубке фонарем. – Бери Барта и присмотри за палубной командой. Если кто вдруг взъерепенится – за борт того без долгих разговоров!

– Если до гальюна тащить далеко, – фыркнул вполголоса Троцкий, – и мочить в сортире не получается, будем мочить всех в море. В экологическо-чистой обстановке, так сказать. Не утонут, так помоются…

– А вы, юноша, – капитан, не прислушиваясь к бурчанию подчиненного, вынул откуда-то похожую на булаву жестянку и протянул ее Троцкому, – встанете у правого борта и через десять минут запустите ракету. Часы дать?

– Не надо, – удивленно ойкнул Троцкий, подхватывая пудовую дуру двумя руками. – До шестисот досчитаю и бахну…

Арсенин, дождавшись, пока Лев займет указанное ему место, удовлетворенно хмыкнул и вернулся в рубку. Там царила идиллия. Дато, лишив капитана последней радости, уселся на единственную в помещении табуретку и держал под прицелом обоих англичан. Капитан, обхватив голову руками, сидел на полу и кидал тоскливые взгляды на барометр в настенном ящике, где была припрятана фляжка с виски. Рулевой, видимо, тоже посвященный в тайну деревянного ящика, регулярно косился на барометр, шмыгал носом и тяжко вздыхал. Однако ни тот, ни другой, справедливо полагая, что от молчаливого охранника можно ждать чего угодно, попыток достать драгоценную фляжку не предпринимали и вообще не дергались. Правильно, кстати, делали. И даже когда ночную тьму с премерзким шипением разрезал сноп белого пламени, капитан только втянул голову в плечи, а рулевой смачно чертыхнулся и сплюнул под ноги. А в момент, когда справа и слева от неторопливо бредущей к берегу бригантины последовательно взмыли еще пять ракет, шкипер был готов забиться в ближайший рундук, да вот беда, богатством обстановки ходовая рубка не блистала: штурвал, планшет с картой, табуретка. Да и та оккупирована.

К счастью британцев, примерно через час неторопливого хода Арсенин, до того момента не сводивший глаз с брегета, коротко бросил:

– Всё! – и кивнул англичанину. – Прикажите отдать якоря, сэ-э-эр…

Британец покорно шмыгнул носом и, выглянув на палубу, кротко продублировал просьбу Всеслава. Сразу же послышались отрывистые команды Корено, затем сдержанная ругань убирающих паруса матросов, ржавый скрежет брашпиля, всплеск падающего в воду якоря, и бригантина закачалась у берега.

Арсенин и Дато, торопясь принять на борт новых пассажиров, покинули рубку, и, когда на палубу взобрались увешанные оружием буры, капитан и рулевой были изрядно навеселе.

Дабы ни тот ни другой не вводили оставшуюся команду в искус, обоих заперли в форпике. То ли фляжка была бездонная, то ли запасливые мореманы наделали тайников со спиртным по всему судну, но на протяжении всего следующего дня из форпика неслось разухабистое «Leaving of Liverpool», сменяющееся то «Rolling' Down to Old Maui», то «What Shell We Do With The Drunken Sailor». Арсенин уже всерьёз подумывал, а не отправить ли ему неугомонную парочку прогуляться по доске или вздернуть проветриться на рее, но на подходе к Уолфиш-Бею пьяные завывания сменились раскатистым храпом, слышимым даже сквозь переборку, и Всеслав с облегчением отставил раздумья в сторону. Благо, забот и без того хватало.

Ночь с 12 на 13 апреля 1900 года. Гавань Уолфиш-Бей

Выйдя на бак, Арсенин обвел верхнюю палубу внимательным взглядом. Убедившись, что при первом, (да и при втором взгляде) постороннему наблюдателю затаившихся десантников не обнаружить, капитан облегченно перевел дух. Без особой необходимости пнул подошву выглядывающего из-под груды брезента у планширя ботинка, нервно прикурил черт знает какую за последние сутки папиросу и недовольно покосился на ходящие ходуном руки. Как ни крути, а ранее ему никогда не приходилось руководить целой эскадрой, и хотя он привык к ответственности, переживания все же тяготили душу. Нет, как ни странно, за свою жизнь он не боялся, а вот за дело… Дело, которому он служил совершенно неожиданно для себя. Оставалось только радоваться, что хотя бы внешне удается выглядеть невозмутимым. Правда, не для всех…

– Не стоит так волноваться, батоно капитан, – абрек, неслышно возникнув откуда-то из-за спины, остановился рядом. – Я верю в вас, мой князь. И остальные верят. А там, где столько людей верят, что всё получится, – проиграть невозможно.

Всеслав благодарно пожал руку Дато и, мысленно поблагодарив Всевышнего за верных и понимающих друзей, вернулся в ходовую рубку. Шхуны американских китобоев, перевозившие основную массу бурского десанта, были уже на подходе, и ему предстояло обезвредить британскую канонерку. Всеми доступными способами.

Вахтенный матрос, тоскливо маячащий на верней палубе канонерской лодки первого класса «Алджерин», удивленно разинул рот и, решая, стоит ли беспокоить вахтенного офицера или нет, потеребил бант на бескозырке. С юга на корму «Алджерина», устрашающе поблескивая топовыми огнями, медленно и практически беззвучно надвигалось какое-то судно. В лунной дорожке мертвенно блеснули ошметки грязных парусов, придавая паруснику зловещие очертания «Летучего Голландца». Вахтенный, вспомнив, как старина Пит не далее как вчера трепался о жутком корабле мертвых, испуганно икнул. Зловещая тень всё приближалась и приближалась. Пятясь к кормовой надстройке, матрос протер глаза, присмотрелся и презрительно сплюнул: привидится же! То, что еще минуту назад казалось кораблем-призраком, оказалось всего лишь бригантиной «Мэри» и, судя по тому, как парусник рыскал в разные стороны, можно было предположить, что рулевой, да и остальная команда, изрядно приняли на грудь. Спустя десяток минут и пяток криворуко исполненных маневров «Мэри» с трудом притерлась к борту канонерки. К этому моменту на верхней палубе стационера во главе с дежурным офицером, собралась практически вся вахта. Все четыре человека.

– Эй, служивый! – кто-то едва различимый в темноте выполз из-за планширя и, с трудом удерживая равновесие, вцепился в леера. – Давай зови своего таможенного инспектора!

– Иди проспись, морда! – обрадовано заржал матрос, кивком призывая товарищей разделить его веселье. – Это ж до каких чертей нужно напиться, чтоб таможенную лайбу с военным кораблем перепутать?

– Не таможн-я-я-я? – удивленно икнул забулдыга и опасно перегнулся через планширь, пытаясь рассмотреть что-то понятное лишь ему одному. – Счас я капитана позову, сам ему и объяснишь, – моряк на борту «Мэри», едва не брякнувшись за борт, лихо крутнулся вокруг своей оси и, покосившись через плечо, назидательно потряс в воздухе пальцем, – только вы эта… никуда не уплывайте…

Рыбак в очередной раз пошатнулся и с истинно пьяной решимостью, исчезая из поля зрения военных, шагнул в сторону рубки. Судя по грохоту, божбе и чертыханиям, он обо что-то запнулся и, шмякнувшись о палубу, дальнейший путь проделывал уже на карачках.

– Прикажите привести их в божеский вид, сэр? – предчувствуя, что явление капитана бригантины будет мало чем отличаться от визита своего матроса, вахтенный повернулся к дежурному энсину.

– Успеется, – отмахнулся офицер, внутренне радуясь возможности разнообразить скучное дежурство. – Когда еще и кто нас здесь бесплатно позабавит?

Через несколько минут ожидания подле планширя бригантины вновь замаячили тени, но уже в количестве трех штук и почему-то укутанные в голландские непромокаемые плащи. Вахтенный с канонерки недоуменно подивился, зачем в жару таскать непромокашки, как тени, двигаясь резко и четко, почти одновременно перемахнули на палубу «Алджерина» и слаженно взмахнули руками. Англичанин успел заметить, как ночную тьму рассек серебристый просверк, и что-то острое и холодное вонзилось в его горло. Хрипя и заливая палубу кровью, вахтенный рухнул на палубу, и перед тем, как смерть закрыла ему глаза, увидел, как тела энсина и подвахтенных, пронзенные чужими клинками, валятся вслед за ним.

– Таки добро пожаловать! – крикнула голосом Корено одна из теней, присев в шутливом реверансе. – Таможня даёт добро!

Не дожидаясь, пока десантники из абордажной партии запрудят верхнюю палубу, одессит скинул плащ и, откинув квадратную крышку люка, скользнул в машинное отделение: нужно было выяснить, захотят ли кочегары и машинист сыграть в героев. К счастью для англичан, никто из дежурной троицы не горел желанием почить за Королеву и Империю: все трое, дружно задрав руки, выбрались на верхнюю палубу и уселись на кнехты под присмотром угрюмого бура. Пока первые пленные вольготно устраивались на обдуваемом легким бризом пятачке возле кормового орудия, абордажники резво пронеслись по узким коридорам внутренних помещений, нещадно вытряхивая полусонную команду из подвесных коек. Как и предполагалось, оказать сопротивление никто не решился. Выстрела в потолок, пары зуботычин да наводящих ужас перекошенных бородатых рож десантников экипажу хватило за глаза, и матросы, задирая руки как можно выше, гуськом потянулись на палубу. Оба ночевавших на борту канонерки офицера тоже моментально сообразили, что, при раскладе четыре пустых руки против шести револьверных стволов, смерть будет не героическая, а очень быстрая и глупая, и предпочли достойно сдаться. А поднявшись наверх и увидев залитые кровью трупы дежурной вахты, и вовсе сникли и от мыслей о сопротивлении отказались напрочь. Вот только глядя, как, спускаясь, беззвучно скользит по флагштоку британский флаг, старший офицер закрыл лицо руками и заплакал.

Арсенин, кинув косой взгляд на офицера, чуть виновато качнул головой, но, вспомнив о болтающемся на рейде Дурбана «Одиссее» и своей команде, буркнул вполголоса: «Не загоняйте мышку в угол. Вэ Эс Кочетков. Избранные сентенции. Том первый», и продолжил расставлять у орудий десантников, хоть что-то смыслящих в артиллерии. В то, что канониры-пехотинцы, наводя пушки с качающейся палубы, смогут хоть куда-нибудь попасть, он не верил ни на йоту, скорее, рассчитывал, что грохот дружественных стволов сильно поспособствует поднятию боевого духа десанта.

А немного погодя, когда в ответ на белые сигнальные ракеты, запущенные с борта канонерки, с береговых батарей взлетели не снаряды пристрелочных залпов, а сполохи красных ракет, говорящих, что люди Ван Брика достойно выполнили поставленную перед ними задачу: береговые батареи в их руках и пока все идет по плану, Всеслав устало привалился к переборке и смахнул ладонью нервный пот. Половина дела сделана – гавань контролировалась бурами, и город прикрывал только гарнизон форта. Вот только его солдаты пока не знали, что им нужно защищаться. И, дай Бог, не узнают.

Еще одна серия ракет, и в гавань, словно рвущиеся к добыче стервятники, потянулись хищные силуэты американских шхун.

Впрочем, на суше всё прошло без особых осложнений. Барт на пару с двумя людьми Ван Брика, встретив десантников, провел их через сонный Уолфиш-Бей к форту. Подойдя к укреплениям практически вплотную, буры, готовясь к штурму, развернули боевые порядки. Вот только все приготовления оказались излишними: разведчики, по-змеиному заползя в форт, вернулись мало того, что в полный рост, так ещё и подгоняя пинками десятка полтора испуганных солдат. Как оказалась, из всего караула бодрствовали лишь трое, да и то потому, что играли в карты. Дальше всё оказалось проще простого. Войдя в форт, люди Ван Дамма без всяких помех захватили оружейные комнаты, орудийные и пулемётные площадки и, взяв казармы в полукольцо, принялись азартно палить в воздух. Полусонных и ничего не понимающих англичан бюргеры перехватывали на входе, и отправляли по цепочке в подвалы гарнизонной гауптвахты, а когда та оказалась забита под завязку, решили использовать в качестве временной тюрьмы помещение вещевого склада. Благо, там стены и ворота толстые, а на окнах решетки в руку толщиной.

Среди гражданского населения тоже каких-либо волнений не замечалось. Роб Беркли, местный водовоз, заметив с утра пораньше, что вместо привычного «Юнион Джека» в небе полощется четырехцветное знамя Трансвааля, удивленно почесал затылок и поспешил в паб Джоя Линстока, поделиться новостью. Остальные же обыватели отнеслись к смене власти совершенно философски: немного посудачили на кухнях и принялись за привычный ежедневный труд. Подумаешь, власть сменилась, эка невидаль… Пятнадцать лет назад эти земли принадлежали португальской короне, теперь здесь хозяева буры… И чего? Не грабят и не насилуют – и слава Богу, а ещё, говорят, у буров налоги маленькие…

Единственная неприятная неожиданность произошла в порту, да и с той быстро разобрались.

Халк Клиффорд, начальник местной полиции, слыл мужчиной тяжёлым во всех отношениях. Шестифутовый здоровяк весил сто восемьдесят фунтов и, будучи ветераном чуть ли не всех африканских войн, имел вздорный характер. Так случилось, что именно в ночь высадки буров Клиффорд решил напомнить подчинённым, что пятница тринадцатое не даром слывет чёрной, и устроил всем без исключения полицейским ночные учения. Маневры проходили на дальнем полигоне, и о ночной кутерьме в городе констебли не имели ни малейшего понятия. А когда утром Неистовый Халк погнал свое утомлённое воинство в портовый участок, то первыми, на кого наткнулись служители закона, были американские китобои, шустро потрошившие портовые склады… Не случись эта встреча, всё могло пойти по-другому: тридцать видавших виды вооружённых мужиков под руководством умелого командира могут натворить немало бед… Но судьба распорядилась иначе.

Увидев мародёров, полицейские справедливо решили, что им представился неплохой шанс не только защитить лелеемый ими закон, но и выместить на американцах всю злобу на командира за неурочные учения. В свою очередь, американцы, увидев ораву несущихся к ним полицейских, моментально припомнили как реальные, так и надуманные претензии к служителям Фемиды и решили отыграться… К несчастью английской команды, численный перевес был на стороне американцев. В эпической схватке, длившейся почти час, отделение британской полиции понесло сокрушительное поражение, поверженных врагов заперли в пустующем складе, а американцы, словно трудолюбивые пчелы, принялись вновь таскать награбленное на причал. И к тому времени, когда Арсенин покинул канонерку, пристань Уолфиш-Бей напоминала какую-нибудь Картахену века семнадцатого после набега на неё пиратов Моргана.

– Мистер Штольц! – капитан Хайд, с видимым сожалением оторвавшись от созерцания груды трофеев, протянул Арсенину руку. – Вы зря не сказали, что вы и ваши люди – русские. Ей-же-ей, мы бы вполне обошлись без морд… проверки.

– Так мистер Пшесинский прямо назвал меня москалем, – небрежно пожал плечами Всеслав. – Вот я и счёл уточнения излишними. А откуда такое глубокое познание наших национальных способностей?

– О-о-о! – восхищенно протянул Хайд, – как я могу не знать, чего вы стоите, если боцманом на моей посудине ходит русский.

– Русский? – недоверчиво прищурился Арсенин. – Любопытно было бы познакомиться.

– Нет ничего проще, – американец сунул два пальца в рот и пронзительно свистнул. Откуда-то из-за пакгауза, блистая обритым налысо черепом, высунулась бородатая физиономия.

– Мэтт! – заорал Хайд, – Мэтт! Чубака! Иди сюда, тут с тобой господин капитан пообщаться желает.

Физиономия тяжко вздохнула, но возражать не решилась, и через секунду из-за пакгауза выполз небольшого росточка худенький мужичок, обряженный в кожаные штаны и кожаную же безрукавку. Судя по всему, несмотря на замухрышистую внешность, мужичок пользовался авторитетом, так как встречные матросы заискивающе ему улыбались, а некоторые даже неуклюже кланялись.

– Итак, – прикурил папиросу Арсенин, с любопытством разглядывая подошедшего боцмана, – тебя зовут Мэтт Чубака. Ты боцман и ты русский?

– Как есть, вашбродь, – привычно вытянулся мужичок, – русский. Матвей Чубакин, матрос парохода «Помор» флота рассейского. А Мэттом да Чубакой меня неруси навеличивают. Вишь ли, имя моё с фамилием трудно им произнесть. Ужо и увещевал я их, и бил – без толку. Некоторые и вовсе даже не Чубакой – Чуи кличут…

– А как ты, матрос флоту рассейского, – Арсенин присел на ближайший к нему ящик, – к американцам-то попал?

– Как, как… – покаянно вздохнул Чубакин, – пять годов тому пришли мы во Фриско, вот и загулял я там. По-черному. Неделю пил без просыху, а пароход-то мой и ушел. Но ничё. Я деньжат ещё поднакоплю, билет куплю и вернусь в Рассею…

– Так ты ж уже пять лет как на китобое ходишь? – удивленно вздернул бровь Арсенин, сдвигая шляпу на затылок. – Платят мало, билет дорог или?..

– Или… – вновь вздохнул боцман, уныло шмыгая носом, – пью я много…

Поговорив с полчаса, земляки пришли к единому мнению, что каждому из них будет лучше добираться до Отчизны самостоятельно, на чём и расстались, крайне довольные друг другом. Всеслав справедливо полагал, что крепкий, но пьющий подчинённый вряд ли станет украшением команды, а Чубакин пришёл к мнению, что суровый капитан не только до Рассеи-то его доставит, но и с алкоголем заставит расстаться. А такая цена для него непомерна.

13 апреля 1900 года. Уолфиш-Бей

Когда Всеслав, замотанный докладами, совещаниями и портовыми работами едва ли не больше, чем ночными событиями, перешагнул порог «Пеликаньего берега», лицо Глэдис озарилось счастливой улыбкой. Но, увидев, что за один стол с Арсениным, гремя амуницией и почесывая окладистые бороды, садятся Ван Брик и Ван Дамм, женщина моментально нахмурилась и деловито поспешила навстречу гостям.

– Прости, милый, что лезу не в своё дело, – нагнувшись к уху Арсенина, торопливо зашептала Глэдис, – но в это время ко мне обычно приходят завтракать господа офицеры из форта, а твои новые знакомые очень похожи на буров. Может быть, ты проводишь их на время наверх?

– Спасибо за заботу, – приветливо улыбнувшись женщине, Всеслав галантно поцеловал ей ручку. – Но именно сегодня в этом нет необходимости. Господа офицеры в полном составе обживают гауптвахту и вряд ли в ближайшие дни сменят жилье и кухню.

Видя, что Глэдис в замешательстве, словно ища ответ, недоумённо смотрит по сторонам, Арсенин легонько приобнял её за плечи и вывел на улицу.

– Теперь тебе всё ясно? – довольно улыбаясь, капитан указал женщине на флагшток с трансваальским флагом. – Если нет – поясняю. Ночью буры взяли город штурмом, и теперь эта земля принадлежит республике Трансвааль.

– Но мы ничего не слышали… – растерянно пробормотала Глэдис, переводя взгляд с Арсенина на флаг и обратно.

– Буры – народ скромный, – с наивной улыбкой развёл руками Всеслав. – Я, в общем-то, тоже. Мы не стремились к излишней популярности, и поэтому штурм прошёл тихо. По-домашнему, так сказать.

– Твоих рук дело… – утверждающе вздохнула Глэдис и с тоской посмотрела в глаза Арсенину. – Значит, все же ты не купец, а наёмник?

– Можно сказать и так, – отводя глаза в сторону, пробормотал Арсенин. – Вот только служу я не за деньги. Цена моей работы – жизнь и судьба моей семьи.

– Семьи! – огорошено охнула Глэдис, прикрывая ладонью рвущийся из груди крик. – Конечно же, семьи… Ну я и дурра-а-а…

– Успокойся! – чуть повысил голос, резко цыкнул капитан. – Когда я говорю о семье, я имею в виду свой пребывающий в заложниках экипаж! И другой семьи у меня нет! Точнее не было… Пока тебя не встретил…

– Прости, – еле сдерживая слёзы, виновато потупилась Глэдис. – Просто я испугалась, что вновь останусь одна… Прости… – женщина прижалась к груди Всеслава и отрывисто зашептала, заглядывая ему в глаза. – Буры держат твоих людей в заложниках? Может быть, получится их выкупить? Я продала гостиницу, деньги есть…

– Успокойся, родная, – гладя женщину по волосам, мягко улыбнулся Арсенин. – За предложение спасибо. Но деньгами тут ничего не добьешься. Мой экипаж в заложниках у англичан. И значит, мне придется воевать, покуда мы не победим. – Всеслав, вспоминая причины, заставившие его взяться за оружие, зло скрипнул зубами. – Или покуда не сдохну.

– Ты не имеешь права погибать! – внезапно разозлившись, Глэдис стукнула кулачком по груди Всеслава. – Ты обещал мне алые паруса! И вообще…

– Да не помру я, не помру, – растерянно забормотал Арсенин, пытаясь утихомирить женщину. – Ну, если хочешь, вот тебе моё честное слово – будем жить! Только вот что, буквально через несколько дней я уеду и надолго, так что и ты не задерживайся. Буры здесь долго не продержатся, а местные… они, конечно, добрые христиане, но зачем вводить их в искус доносительства? Вот и ты киваешь – не стоит. Значит – уезжай.

– Хорошо, – покладисто кивнула женщина, забавно шмыгая носом. – Только знаешь, Генрих… А как тебя зовут на самом деле?

– Всеслав, – немного помявшись, как можно чётче произнес капитан. – Меня зовут Всеслав Романович Арсенин.

Как-то само собой получилось, что сначала буры, а вслед за ними и местные, посчитали Всеслава старшим в творящемся бардаке, и ему поневоле пришлось взвалить на себя обязанности коменданта захваченного города. Последующие несколько дней в памяти Арсенина остались в виде сплошной кутерьмы. Он устанавливал темп и сроки портовых работ и рассылал фуражирские команды по округе, совместно с фон Нойманном рассчитывал график проходимости ожидаемого груза и людей через германские земли и мимоходом улаживал бытовые конфликты и мелкие неурядицы. Когда остро встал вопрос о недостатке финансов – волевым решением секвестрировал городскую казну и половину всех средств с личных счетов чиновников портового управления. Последнее – с нескрываемым удовольствием. Когда капитаны китобоев, польстившись на легкость, а главное, доходность грабежей, явились к нему с планом последовательного и поэтапного ограбления Уолфиш-Бея, Арсенин, недолго думая, подписал с каждым из пятерых каперское соглашение и с нескрываемым облегчением выпроводил на морские просторы. За последующие три дня новоявленные корсары пригнали в порт четыре английских транспорта с трюмами, забитыми колониальными товарами, и Арсенину пришлось экстренно налаживать контакты с германскими оптовыми покупателями. И если бы не активное вмешательство Троцкого, мобилизовавшего лопатинские торговые навыки, ушлые немецкие купцы нагрели бы замотанного проблемами коменданта процентов на двести, а может, и того больше. А еще через день на рейд вошли два громадных парохода, и проблем прибавилось в разы. «Принцесса Елизавета» привезла в своих бездонных трюмах тысячи тон военных грузов, а «Принцесса Вильгемина» – почти четыре тысячи волонтеров… И как ни напрягался сам Всеслав и ни напрягал всех вокруг, всю эту массу вещей и людей двинуть в путь удалось только через пять дней. А на шестой от громадного бурского контингента в городке остались лишь две дюжины людей Ван Брика с наказом покинуть город, едва на горизонте покажется британский флот, внешне невозмутимый торговец-финн, ушлый настолько, что от его пронырливости стонали все окрестные торговцы-евреи, с наказом вести дела так, чтоб и для корсаров оставалась хоть какая-то выгода, сами корсары с наказом грабить не всех подряд, пустой форт да государственный флаг.

11 мая 1900 года. Претория. Резиденция президента республика Трансвааль

– Боже мой! – с искренним удивлением всплеснул руками Кочетков, при виде запыленного и пошатывающегося от регулярного недосыпа Арсенина. – Всеслав Романович! Да на вас же лица нет!

– Да? – ответно удивился Арсенин, ощупывая лицо. – И в самом деле, нет. Странно, а позавчера, когда брился, было. Точно помню. Или то было третьего дня?

– Ну, если вы находите силы шутить, – добродушно улыбнулся генштабист, проворно наполняя бокалы коньяком, – значит, всё не так уж и плохо и на вас можно смело взваливать очередное поручение. – Взглянув на ошарашенное лицо Арсенина, подполковник заливисто рассмеялся и успокаивающе похлопал Всеслава по плечу. – Да шучу я, шучу. Никто не собирается лишать вас законного права на отдых. Ближайшие два дня – точно, – и, сменив тон, сочувственно заглянул в глаза капитану: – Трудно пришлось?

– Не то слово, – устало откинулся на спинку кресла Арсенин, – ни за что больше не соглашусь вести такую прорву народа из точки А в точку Б. Нет, пока через германские колонии по железной дороге ехали, всё ещё более или менее пристойно обстояло, а вот когда от Мокавено до Мафекинга ножками топать пришлось, вот тут хлебнул я горя… И как Моисей сорок лет евреев по пустыне водил? Не представляю… Пророку, я думаю, всё же легче пришлось. Ведь у него кто под рукой был? – евреи. Тихие, милые, богобоязненные и дисциплинированные люди, не чета моему табору. Мне представлялось, что с туземцами хлопот будет немерено. Ан нет! Обмишулился! – Всеслав с чувством хлопнул себя по колену, выбив из штанины мутное облако пыли. – Кафры, зулусы и прочие бушмены – милейшие люди! Есть кусок лепешки и глоток воды, и они счастливы! А вот белые-е-е… – Арсенин, сдерживая накопившиеся за время странствий эмоции, покачал головой и с ожесточение выдохнул, – вот те – сущие дикари. Вода несве-е-ежая, – явно передразнивая кого-то, проблеял Всеслав, – пыль жёсткая, солнце жгучее, день светлый, ночь тёмная… Французские волонтеры волком смотрят на немецких, те шипят на австрийских и итальянских. Поляков всего трое, но бедламу от них! Думал хоть от наших, россиян, головной боли поменьше будет, куда там! Шутить изволите, батенька! Каждый, кто в прожектах не генерал, так устроитель земли Русской! Не поверите, Владимир Станиславович, речами о необходимости создания в России Думы уши настолько прожужжали, что мне сон приснился как Александр Иванович, этот… как его… Гучков! – тот, что у Де Ла Рея геройствует, с трибуны выступает… А эти? Сво-бод-ная прес-са, – Арсенин, передернувшись, брезгливо сплюнул на пол, и тут же виновато покосился на Кочеткова. Подполковник сделал вид, что ничего не заметил и, ожидая продолжения, ободряюще кивнул головой. Арсенин не заставил себя уговаривать:

– Журналисты, точнее журналюшки, как с цепи посрывались и каждый с претензиями. Акулы пера, якорь им в зубы! Особенно этот, как его… А.В. Хангри, и интервью ему с каждым, в кого он пальцем ткнет, отдельное, и экипаж с тентом, и боя с опахалом и прохладительными напитками… И все это под пафосные завывания о свободе личности. Не-на-ви-жу! Нет, сударь мой, рубите мне голову, но больше я в такие вояжи не ходок…

– В такие, – Кочетков, покачав головой, пододвинул Арсенину коробку с сигарами, – больше не пошлю. Нечего героям хозяйственные вопросы решать. К слову говоря: за этот рейд вы и вся команда ваша к наградам представлены, к самым высшим. Вы уж на досуге разберитесь, кто у вас на что наработал, а к завтрему мне рапорток… А?

– Кто на что наработал, говорите? – Арсенин задумчиво потер подбородок и с неудовольствием посмотрел на слой пыли, оставшийся на ладони. – Я так скажу – лентяев не было, труса никто не праздновал. Так что, если к высшим – то всех. Если вдруг кому не хватит – можете смело мою награду отдавать. Вот только не пойму, за какие такие подвиги нам почести не по чину?

– Недооцениваете вы себя, друг мой, – укоризненно протянул Кочетков, покачивая головой. – Недооцениваете. Судите сами: городок на шпагу взяли, не единого человека не потеряв. – Генштабист демонстративно загнул палец, – это раз. Одним махом увеличили артиллерийский парк обеих республик едва ли не вдвое! Это два. Почти четыре тысячи пополнения людьми. – Подполковник растопырил три пальца и восторженно потряс ими в воздухе. Это три. Ну и наконец, – Владимир Станиславович вынул из массивного бюро стопку газет и передал Арсенину, – о международном резонансе забывать тоже не след.

Всеслав развернул первую попавшуюся, вроде бы лондонскую, «Evening News» и пробежался глазами по заголовкам передовиц…

Страшная трагедия произошла в наших владениях в Африке!! Толпа пьяных так называемых союзников, то есть американских китобоев, взяла штурмом город Уолфиш-Бей!! Короне нанесено смертельное оскорбление!!! Бесчинства американцев требуют отмщения!! Сотни убитых солдат, огромное количество мирного населения, чьё имущество разграблено, а дщери обесчещены, взывают к правительству Его Королевского Величества с мольбой о МЕСТИ!!!

После восстановления связи с владениями Короны в Южной Африке, мы продолжим информировать Читателя о событиях в Уолфиш-Бее.

Арсенин недоумённо покосился на Кочеткова, мол, причем тут китобои? но генштабист кивнул: читайте дальше, и Всеслав потянул к себе следующую газетенку, на этот раз «Times».

Из Южной Африки поступило печальное сообщение. Так называемые «войска» мятежных республик вновь совершили военное преступление. Не в силах победить армии Империи в честном бою, они возродили обычаи варварских времен и стали нанимать ландскнехтов. Презренным золотом, варварски отнятым у честных английских колонистов, были оплачены отбросы американской нации, так называемые «китобои». Воспользовавшись добросердечием администрации и командования порта Уолфиш-Бей, они предательски захватили станционер – канонерскую лодку флота Её Величества «Алджерин» и сам город. Сведения о жертвах и разрушениях противоречивы, но необходимо задать вопрос Правительству Её Величества на парламентской сессии, что собираются предпринять лорды Адмиралтейства и Правительство в связи с такой (не побоюсь этого слова) оплеухой?

Крякнув в недоумённом восхищении, Всеслав прикурил папиросу и взялся за очередную газету, теперь – американский «Baltimore News».

…«Джентльмены» из Британской Метрополии уже вторую неделю надрывают глотки в надсадном лае, требуя покарать простых американских китобоев, имевших несчастье вкусить все прелести так называемого истинно английского гостеприимства! Когда наши китобои, как обычно, после долгого и утомительного труда вошли в небольшой порт Уолфиш-Бей, то английские власти оказали им на удивление холодный приём. Мало того, что парней подвергли унизительному обыску, на них еще и натравили свору продажной колониальной полиции! Но никому не позволено арестовывать свободного человека, живущего под звёздно-полосатым флагом! Пусть наши ребята не образец добродетели, но они честно зарабатывают свои доллары и обеспечивают наши мыловарни сырьём. К сожалению, спор был излишне горячим и многие англичане его не пережили. Есть жертвы и среди наших моряков. Не пора ли господам в Вашингтоне перестать взирать с почтением на прогнившие монархии и расчехлить пушки наших броненосцев? Вдовы и сироты честных моряков-янки требуют ответа от Госдепартамента – что сделано для наказания зарвавшихся империалистов?! В то время, когда маленькие республики буров, изнемогая, сражаются за свою свободу, наше правительство, забыло историю своей страны и выбрало не ту сторону! А пока что мы не будем напрасно щёлкать зубами, пытаясь опровергнуть британские претензии по поводу нанесенных Уолфиш-Бею разрушений. Они есть – и это факт! Более того, в городе не только повреждены отдельные дома, а целые кварталы лежат в руинах! Вот только милорды «забывают» сообщить народу и миру, что разнесенный в пух и прах город – это дело рук не китобоев, коих они во всеуслышание объявляют безжалостными варварами, а их собственного «Royal Nevy». Требуя крови и мщения, надменные джентльмены из Адмиралтейства скромно стесняются поведать, как их броненосцы, якобы считая город занятым врагом, более часа засыпали мирных жителей снарядами…

– А на самом деле? – Всеслав, отложив газету в сторону, вопросительно взглянул на Кочеткова.

– Примерно так и есть, – Кочетков заложив руки за спину, прошелся по комнате. – Британцы, взбесившись от «разгула пиратов в их территориальных водах», – цитируя официальные источники, подполковник иронично хмыкнул, – послали в Уолфиш-Бей броненосцы в количестве трех. Адмирал Ройзерс, увидев над городом трансваальский флаг, долго не раздумывал и приказал открыть огонь… Да-с… После той бомбардировки в городе дай Бог чтоб с десяток целых домов осталось… Форт вообще с землей сровняли…

Арсенин, вспомнив, как ему не хотелось тащить с собой британских военнопленных, чтобы интернировать их в германских колониях, на секунду представил себе альтернативу, явственно побледнел и, с силой рванув воротник куртки, с чувством выматерился.

– Целиком и полностью разделяю ваши чувства, – одобрительно кивнул Кочетков, выслушав гневную тираду. – И не только я, – генштабист взял со стола кипу газетных листов и потряс ею в воздухе. – Ноты протеста милордам шлют со всего мира. Немцы, – Кочетков отбросил на кушетку одну из газет, – французы, – ещё одна стопка листов полетела вслед за первой, – итальянцы… По-моему только нивхи, айны да патагонцы не возмущаются, да и то лишь потому, что письменности не имеют… Американцы, конечно, войну не начнут. У них с филиппинцами проблем невпроворот, да и слабоваты штаты против бывшей метрополии… Но кровушки попьют изрядно, и всё это, – Кочетков, в очередной раз указав на газеты, почтительно склонил голову перед Всеславом, – ваша заслуга.

– Скажете тоже, заслуга… – чуть смущенно хмыкнул Арсенин, внутренне гордясь похвалой от старшего товарища. – Если по чести, я, когда китобоям приватёрские патенты выдавал, даже и не думал, что так обернется. А то, что банальную драку с полицией как эпохальную битву распишут, – тем более…

– Тем не менее, мой друг, тем не менее, – Кочетков, в очередной раз наполнив бокалы, отсалютовал своим в честь Арсенина. – Не след позволять кому-либо умалять ваши достоинства, да и самому – тоже не след.

– Бог с ними, с моими талантами, – устало отмахнулся Всеслав, – вы мне лучше вот что поясните: я пока через Преторию ехал, так гляжу – повсюду траурные знамена вывешивают. Что случилось? – Арсенин, припомнив разговор на ферме Куртсоона, язвительно усмехнулся. – Бритты опять очередного президента убили?

– Да нет, моментально помрачнев, угрюмо бросил Кочетков. – На этот раз всё гораздо хуже. Вчера пала столица Оранжевой республики. Войска лорда Робертса заняли Блумфонтейн…

Глава шестая

15 мая 1900 года. Центральная Африка, южные провинции Наталя

Одинокий фургон, влекомый парой степенных, словно отставные сержанты, першеронов, уже который день неторопливо трясся по ухабам и выбоинам. Погонщик, надвинув шляпу на нос, подрёмывал на козлах, а его спутница, высунувшись из повозки едва не по пояс, с восторгом разглядывала проплывающую мимо саванну. А посмотреть было на что.

Слева от фургона, сминая молодую поросль, пронеслось стадо антилоп. Еще левее, на низенькой горушке, заметив чужаков в своих охотничьих угодьях, возмущённо перерыкивался львиный прайд. Вот только было непонятно, что задевает их больше: повозка, отвратительно воняющая человеком, или гепард, почти летящий над землей наперерез антилопьей ватаге? Так и не узнав ответа на вопрос, девушка повернулась направо и восхищенно всплеснула руками: из мутно-коричневой глади затона, распугав птиц-докторов, чистящих крокодильи пасти, вдруг шумно вынырнул бегемот. Увидев сие непотребство, бесхвостые павианы раскричались на весь буш и вспугнули стаю длиннохвостых какаду. Недолго покружив над деревьями разноцветным облаком, попугаи, негодующе клекоча, вновь расселись на давно облюбованных ветках и замерли.

– Эх! Сейчас бы скупнуться… – отчаянно завидуя нежащемуся в теплой заводи гиппопотаму, мечтательно протянула девушка.

– Эх! Сейчас бы пообедать, – в тон ей насмешливо откликнулся возница и ткнул рукой влево. – Кошак, вон, уже трапезничает, а мы чем хуже?..

– Ну что за человек? – преувеличенно тяжко вздохнула Полина, обращаясь в никуда, – вокруг столько красоты, столько духовной пищи, а ему лишь бы пузо набить! Алексей! Ты скучный, приземлённый человек и совсем не романтичная личность!

– Да я этой духовности уже по горло накушался, – невозмутимо парировал Пелевин, щелкая поводьями, – чай не первый год по красотам этим шатаюсь. И слово чести даю – ими сыт не будешь. Эх, сейчас бы супчику горяченького, да с потрошками!

– Пока не искупаюсь, – состроив надменную рожицу, Полина демонстративно скрестила руки на груди, – готовить ничего не буду.

Спеша полюбоваться на негодующего соседа, она любопытно покосилась на Пелевина. Видя, что тот самым бессовестным образом проигнорировал и слова, и тайком отрепетированную позу, девушка обиженно фыркнула и, взяв на руки Фею, принялась шёпотом жаловаться на некоторых толстокожих представителей мужского племени и убеждать (в первую очередь саму себя), что за приготовление пищи не возьмется ни за какие коврижки. И приготовленный Пелевиным ужин есть не будет. По крайней мере, пока с ней не начнут считаться. Фея, крайне недовольная тем, что ее разбудили, некоторое время терпеливо прислушивалась к приглушенным стенаниям хозяйки, но когда та заикнулась об отказе от еды, смерила раздосадованную девушку недоуменным взглядом и, выцарапавшись из ее рук, шмыгнула поближе к вознице. Женская солидарность – штука, конечно, нужная, но ложиться спать с голодным пузиком? Мря-у! Благодарю покорно, но нет.

Возмутившись до глубины души поведением хвостатой подруги, Полина уползла вглубь фургона, соорудила из вещмешков и одеял некое подобие лежанки и принялась строить планы зловещей мести Пелевину и подруге-предательнице. По зрелом размышлении девушка пришла к выводу, что кошечка (по большому счету) была спровоцирована наглым мужланом, а, следовательно, не виновата, – и сосредоточилась на планировании козней только для Алексея. Дело шло туго. Воспоминания о девичьих проделках были признаны мелкими и, по большому счету, детскими, а опыт, почерпнутый из книг, и вовсе никуда не годился. Как правило, книжные герои на мелочи не разменивались и злодеев попросту убивали. Нет, она бы с удовольствием придушила этого… этого… неважно, в общем, кого, порядочные девушки таких слов не произносят, но как-нибудь не совсем до смерти. Иначе точно придётся вылезать и самой готовить ужин, предварительно съохотив того, из кого этот ужин можно приготовить. Если её саму при этом не съохотят. Когда Полина раздумывала над дилеммой, что же сделать лучше: посолить пелевинский чай или, когда он уснёт, пришить его одежду суровой нитью к одеялу, фургон вдруг резко дёрнулся и замер.

– Иди, брязгайся, – Пелевин, остановив повозку возле небольшой и безопасной на вид заводи, соскочил на землю. – Только умоляю – не как в прошлый раз, ага? А то ты будешь битый час плескаться, а я окрестными кустами любоваться. И это, – Алексей, пытаясь остановить ринувшуюся к воде Полину, ухватился за ворот её безрукавки. Девушка, не останавливаясь, тряхнула плечами и, оставив жилетку в руках удрученного траппера, безуспешно пытаясь разуться на ходу, запрыгала к воде на одной ножке.

– А о том, чтоб из консервы ужин готовить, даже не мечтай! – крикнул ей в спину Алексей. – Я поутру фазана подстрелил, с него суп и готовь! – траппер хотел ещё что-то добавить, но, стушевавшись под выразительным, требующим убраться из зоны прямой видимости взглядом Полины, обречённо махнул рукой и побрел к фургону.

– Хорошо-то ка-а-к, – томно протянула Полина, устало плюхнувшись на землю возле костра. – Накупала-а-ась… всласть. И даже твои ну совсем не джентельменские взгляды исподтишка удовольствия не испортили…

– Ну, во-первых, я не джентльмен, – покидывая в костер очередной сучок, невозмутимо двинул плечом Пелевин, – а во-вторых, не подглядывал, а крокодила высматривал.

– К-к-какого крокодила? – прекратив расчесывать мокрые волосы, Полина уставилась на Пелевина расширившимися глазищами.

– Гавиала или аллигатора, – проверив, насколько прочно держатся рогульки по обе стороны костра, Алексей аккуратно водрузил на них толстенный прут с котелком, наполненным водой. – Других здесь не водится. Да ты не переживай, – глядя, как Полина, задыхаясь от запоздалого страха, пытается сказать что-то гневное, Алексей улыбнулся. – Бревно это оказалось. А может, и не бревно вовсе, а от тебя кусок грязи отслоился…

– Дурак, – обиженно надула губки девушка и вновь взялась за расческу. – Увалень уральский, дубина бесчувственная…

Пробурчав в общей сложности минут пять, Полина решила сменить гнев на милость и, бросив на траппера кокетливый взгляд, умильно протянула:

– Лё-ё-ё-ш, а Лёш, если хочешь, чтоб я тебя окончательно простила, разогрей мне тушеночки, а?..

– С превеликим удовольствием, – Алексей озорно подмигнул Бирюшу и Фее, встрепенувшимся при упоминании еды. – Вот как только ты нам, – охотник ласково потрепал зверей по загривкам, – супца приготовишь, так сразу же и разогрею.

– И ты, Брут, – укоризненно глядя на кошку, нежащуюся под тяжелой мужской ладонью, Полина нехотя встала и поплелась к задку фургона за фазаном. Ухватив убиенную птицу за длинный хвост, она побрела назад к костру, загребая пыль мысками сапог и прикидывая, как бы свалить на Пелевина заботы по ощипыванию тушки. Однако ни Алексея, ни зверей возле огня не оказалось… Девушка озабоченно завертела головой по сторонам. Увидев, как Алексей, сопровождаемый собакой и кошкой, неторопливо поднимается от заводи, бережно неся отмытые для супа овощи, облегченно вздохнула, шепнула что-то нелестное себе под нос и, чертыхнувшись от души, окатила фазана кипятком.

– Лёш, – Полина, неторопливо помешивая густое варево длинной ложкой, откинула спадающие на глаза волосы, – а чего ты сегодня опять птицу подстрелил? Вчера фазан, сегодня фазан, завтра опять фазанятину есть будем?

– Сидел он удачно, вот и подстрелил, – угрюмо буркнул Пелевин, не отрываясь от ежевечерней чистки оружия. – Заж… заелись, вы, барышня. Этих фазанов в ресторациях за большие деньги подают и то, небось, не каждый день. Надоело птицу жевать, так я персонально для тебя завтра змеюку отловлю, китайцы их едят и нахваливают, говорят, ничуть не хуже курятины будет… Хотя нет, если на курятину похоже, тоже, выходит, птица, а тебе пернатые поприелись уже. Так что я лучше паука-птицееда поймаю и даже сам зажарю, бушмены их ой как жалуют… – мельком взглянув на гримасу отвращения на лице девушки, Алексей коротко хмыкнул и со щелчком вогнал затвор винтовки на место. – Ладно, не кривись, шуткую я. Прогуляюсь по утреннему холодку, может, антилопу добуду, тут и ориксов, и спрингбоков*(разновидности антилоп, живущих в ЮАР) полно…

– Так тут и слонов полно, – ехидно фыркнула девушка, пробуя готовую похлебку на вкус, – может, на антилоп не размениваясь, ушастика добудешь?

– И на кой тебе слон сдался? – Пелевин наполнил похлебкой собачью чашку и отставил остывать, – боишься, антилопы наесться не хватит? А слона ты как, всю тушу единолично сгрызешь или с кошкой поделишься?

– Не знаю, не знаю, – блеснула улыбкой Полина. – С Фей-то обязательно поделюсь, а вот хватит ли тебе и собаке – не уверена. Да ты не переживай, – насмешливо прищурилась девушка, – про слона так, к слову пришлось. Я ж знаю, что их только великие охотники добыть могут. Хотя, ты тоже, вроде, ружьецо носишь, стал быть – охотник. Мог бы и подстрелить слоника…

– Из чего? Из этого? – непритворно удивившись, Алексей покачал в воздухе маузеровской винтовкой. – Я что, на сумасшедшего похож? Или на самоубийцу?

– Насчет последнего не знаю, – откровенно издеваясь, хохотнула Полина, – но видок у вас, сударь, и впрямь слегка придурковатый. Особенно когда вдохновенно про кулинарные изыски вещаешь, – глядя на Пелевина, возмущенно хватающего ртом воздух, девушка отвесила снисходительный кивок. – Ладно, слона не надо. И съохотить его трудно, да и не съедим мы такую тушу. Бей антилопу, её куда как легче подстрелить. Наверное. Слон всё ж побольше будет, да и бегать он не умеет, его выцелить проще. Так что соберешься на охоту – подумай…

– Это смотря кто попадется, – так и не подобрав язвительной реплики для достойного ответа, угрюмо буркнул Пелевин. – Ориксы – те, конечно, поглупее и непуганней, а вот ежли спрингбока добыть захочешь, вот там попотеть придётся… Так что антилопа антилопе рознь. Взять, к примеру, большого африканского куду, его еще иландом называют, – тот вообще горы предпочитает.

– А так как ты – старичок-лесовичок и горы не жалуешь, – продолжала зубоскалить Полина, – значит, про тех куду только слышал?

– Ну почему ж только слышал, – Алексей, не обращая внимания на язвительный тон, сыто отдуваясь, облизал ложку и убрал ее за голенище. – И видел, и охотился. – Траппер немного помялся и добавил, – разок.

– А почему только разок? – Полина пододвинула тарелку с остатками супа кошке и любопытно вытаращилась на Пелевина. Видя, что разморенный охотник прикрыл глаза, недовольно фыркнула и требовательно тряхнула его за рукав. – Почему всего раз-то?

– А на кой мне горам лазить, – не открывая глаз, потянулся траппер, – если в саванах да буше дичи полно? Что я, козёл горный, что ли?

Видимо, желая как-то прокомментировать последнюю фразу собеседника, Полина ехидно ухмыльнулась, но в последний момент прикрыла ладошкой рот и просительно захлопала глазами. Понимая, что спокойно полежать один чёрт не удастся, Алексей, привалился спиной к колесу и принялся набивать трубку.

– Охота в горах – она на охоту в саванне мало похожа. – Алексей вынул из костра тлеющий прут и поднес к чубуку. – Нет, по травке да по бушу тоже дай Бог как побегать приходится, но коли в горы полез, пиши пропало, – траппер выдохнул тонкую струю дыма и задумчиво взглянул на моментально потемневшее вечернее небо. – Исключительно, я тебе скажу, ходильная и требующая физической выносливости работа. Вот представь, – траппер облокотился на удачно подвернувшийся мешок и вновь затянулся. – Сначала ты на самую высокую гору карабкаешься только для того, чтобы с неё попытаться высмотреть в бинокль, что этот чертов куду пасется, но не у тебя под боком, а на соседней горушке, где-нибудь в миле-полутора от. Задумалась? Осознала? Тяжко? Вот тот-то и оно, а ведь можешь и не углядеть. Но нам – я с Симбой, готтентотом-проводником тогда ходил – подфартило и трофей рогатый, почитай, сразу подвернулся. Вот только это он на словах трофей, а на деле… – Алексей, вспомнив свои ощущения, явственно передернул плечами, судорожно затянулся и продолжил.

– Мы тогда новый подход начали, да не просто прогулку, а обязательно против ветра, по скалам – вверх-вниз, вниз-вверх, а ботиночки-то скользят, а внизу-то футов тридцать… Симбе чё? Он местный, с детства привык по горам скакать, а я вот с непривычки позапыхался. А когда вслед за нёгрой очередную почти двухфутовую расщелину перепрыгнул, обнаружил, что единственный путь обратно лежит через ту же самую расщелину, только прыгать теперь придется на почти отвесную скалу, цепляясь за еле видимые уступы. Тут мне и поплохело, – Пелевин, выбив остатки табака из трубки, вынул откуда-то плоскую фляжку, благоухающую абрикосовым брэнди и глотнул от души. – Те полчаса, что мы на этом камне провалялись, – траппер с сожалением завинтил пробку и убрал флягу в фургон, – я уже не столько того иланда выглядывал, сколько с ужасом пытался представить обратный прыжок и лихорадочно определял, за какие уступы придется хвататься…

– И как? Прыгнул?

– Ну коли ли здесь с тобой лясы точу, значит, прыгнул, – криво усмехнулся Пелевин, устраиваясь поудобней на лежанке. – Зубы сцепил, чтоб от ужаса не орать, и прыгнул.

– Так, выходит, и ты тоже бояться умеешь? – удивленно протянула Полина, пристально вглядываясь в лицо траппера.

– А чего я, не человек что ли? – устало зевнул Алексей и повернулся спиной к затухающему костру. – Конечно, боюсь. Бояться – оно не стыдно, все боятся. Стыдно через свой страх не перешагнуть.

Кинув задумчивый взгляд на почти моментально уснувшего Пелевина, Полина свернулась клубком и погрузилась сначала в девичьи грёзы, а после – и в сон: яркий, красочный, пленительный. Снились смутно знакомый храм, пронзительно-синее небо и чья-то свадьба – веселая и разгульная. И вот когда восхищенная Поля с удивлением признала в невесте себя и изо всех сил старалась рассмотреть лицо жениха, возмущенный кошачий мяв вырвал её из объятий Морфея. С трудом разлепив глаза, девушка приподнялась на локтях и недовольно взглянула на кошку. Та почему-то ходила кругами вокруг потухшего кострища и то требовательно, то жалобно орала. Сонно выругавшись в адрес ленивого Пелевина, не желающего угомонить вздорное создание, Поля повернулась на другой бок и попыталась уснуть, дабы досмотреть чудесный сон до конца, но не смогла. Внезапное осознание того, что ни Алексея, ни Бирюша поблизости не наблюдается, да чей-то озлобленный рык на другом краю поляны заставили девушку подскочить с лежанки. Непрестанно бормоча под нос проклятия утреннему холоду, невесть куда запропавшему трапперу, Африке вообще и злобно рычащей тварюке в частности, Полина шустро забралась в фургон. Откопав из-под припасов, сваленных в корме повозки, свой карабин, девушка, судорожно вцепилась в оружие, словно ожидающий смертного приговора узник – в указ о помиловании. Правда, есть ли патроны в обойме, проверить не удосужилась. Не до того было. Сменив проклятия на самоутешения, что Алексей на охоте, с ним всё в порядке и он вскоре вернется с добычей, и поминутно вздрагивая от ужасного рёва, ставшего уже многоголосым, Поля направила ствол на вход и замерла в ожидании. Сидела она долго, наверное, целую вечность, вплоть до того момента, когда на стоянке раздались задорный лай Бирюша и веселый пелевинский голос, призывающий лежебок подниматься. Осмотрев сквозь щель в пологе поляну и убедившись, что это действительно траппер, девушка облегченно вздохнула и с деланно равнодушным видом не спеша выбралась наружу.

– Ну и где вас, сударь, носит спозаранку? – стараясь никоим образом не выдать свою радость, небрежно поинтересовалась Полина. – Ушёл тихим сапом, ничего не сказал, а тут в округе чудовища стадами бродят…

– Какие ещё чудовища? – Пелевин, закончив разжигать костер, недоуменно покосился на девушку. – Я, пока по бушу шарился, не то, что хищников, следов их не видел…

Не удостоив траппера словесным ответом, Полина небрежно кивнула в сторону разносившейся по бушу разноголосицы и, стараясь двигаться как можно более грациозно, неторопливо направилась к заводи.

– А-а-а, эти, что ли?.. – Алексей, проследив за взглядом Полины, небрежно отмахнулся. – Эт не чудовища, эт обезьяны чего-то не поделили и гомонят с утра пораньше. Настоящие чудовища, – он перевел взгляд на Фею, азартно теребящую сырое мясо, – они куда как ближе к тебе будут и куда как обезьянов опаснее…

– Чем порадуешь, добытчик? – наскоро сполоснувшись (остывшая за ночь заводь, несмотря на многообещающий парок над зеркалом воды, к долгим гигиеническим процедурам не располагала) Полина подошла к стоянке. – Опять фазанятиной, или на сей раз какого-нибудь удода подстрелил? Не знаю, как тебе, – девушка, глядя машущего маленьким топориком Пелевина, притворно жалобно всхлипнула, – а мне птичку жа-а-алко-о-о….

– Зачем фазана? – коротко хэкнув, Алексей разрубил очередной сук и бросил его в кострище, – ты там что-то про слона говорила? – он махнул рукой в сторону собаки и кошки, копошащихся возле мяса, – принимайте заказ… – глядя на ошарашенную его заявлением Полину, траппер коротко рассмеялся и подошел к добыче. – Нога, – Алексей приподнял с земли увенчанный копытом кусок мяса. – Другая, – он аккуратно пнул сапогом аналогичную конечность, терзаемую домашними питомцами. – Грудинка, – Пелевин мотнул головой в сторону багрово-коричневой груды мяса. – Да не таращи ты так глаза, это не слон и даже не фазан, это антилопа. Была. Только готовить ее мы вечером будем, а сейчас наскоро перекусим и дальше попрём. Еще дня три такого хода, и до твоей Претории, будь она неладна, доберемся. Если не случится чего.

Глава седьмая

17 мая 1900 года. Центральная Африка, южные провинции Наталя

Оптимистичное пелевинское «наскоро» затянулось почти на полтора часа, и в путь компания отправилась, когда солнце уже доползло до середины небосвода. Через пяток миль еле заметная в желто-серой траве колея сменилась грунтовой дорогой, пусть и более пыльной, но ухоженной, и ехать стало значительно проще. Спасаясь от скуки, Поля прибегла к проверенным временем женским уловкам и вытянула из Алексея пару охотничьих историй. Попытка вымогнуть третий рассказ потерпела полное фиаско. Устав ворочать языком, возница целиком и полностью сосредоточился на управлении повозкой и на кокетливое хлопанье глазками вкупе с жалобными стонами никоим образом не реагировал. Просидев с полчаса в молчании, Поля пришла (в который раз за поездку) к выводу, что дуться на бессердечного попутчика бесполезно и, перебравшись на козлы, потешила товарища воспоминаниями о девичьих проказах в пансионе мадам Сурье. Пелевин фыркал, хмыкал, комментировал особо яркие моменты односложными междометиями, но, в общем и целом, относился к рассказу благожелательно.

– А она в лужу ка-а-к брякнется! – заканчивая очередной рассказ, Полина залилась радостным смехом. – Сама встать не может, и помочь ей никто не хочет. Так ей и надо, задаваке!

Не услышав в ответ привычного уже хмыканья, девушка подозрительно взглянула на уставившегося куда-то вдаль Пелевина.

– Э-э-э, сударь! – возмущенно фыркнула рассказчица и настойчиво потянула охотника за рукав. – Сдается мне, что вы меня не слушаете! Эдак я начну подумывать, что мой рассказ, да и я сама, вам не интересны!

– Каюсь, не слушал, – Пелевин тряхнул плечом и освободился из рук девушки. – Недосуг было.

– Не до кого? – Полина попыталась разрядить обстановку, но, увидев, как Алексей, разглядывая силуэты приближающихся всадников, кладет на колени винтовку, настороженно притихла.

– Лёш, а это кто? – девушка попыталась рассмотреть нежданных гостей, но те расплывались в знойном мареве, и понять, кто едет навстречу, было решительно невозможно.

– Не знаю, – угрюмо бросил траппер, не отрывая настороженного взгляда от незнакомцев. – Для англичан больно тускло одеты, для разбойничков – слишком однообразно, а на буров так и вовсе не похожи… Да ты не боись, – траппер на мгновение отвел взгляд от дороги и ободряюще подмигнул нахохлившейся девушке, – всё хорошо будет. А если вдруг что не так, не за пугач свой хватайся, а ныряй под фургон и под ногами не путайся.

– А что не так?

– А я знаю? Вдруг – он вдруг и есть. Да не мандражи, может, и не случится ничего.

– Стоя-я-я-ть! – шестеро незнакомцев, направив стволы винтовок в грудь Пелевину, встали полукругом напротив повозки. – Кто такие? Куда? Откуда? Зачем? – один из всадников выехал чуть вперед и остановил коня сбоку от Пелевина.

– Люди, – коротко буркнул Алексей, аккуратно сдвигая большим пальцем предохранитель винтовки. – Оттуда, – он качнул головой назад и новым взмахом указал вперед, – туда. А сами-то кто будете, господа хорошие, чтоб такие вопросы задавать?

– Лейтенант третьего принца Уэльского Драгунского Гвардейского полка Брэндон Уэйнрайт, – всадник, удерживая на месте, пританцовывающего жеребца, коротко кинул ладонь к фасонно заломленной шляпе. – Честь имею, сэр! А вы кто такие? – Офицер требовательно протяну руку вперед. – Предъявите документы!

– Не похожи вы что-то на драгун, – задумчиво протянул Алексей, обводя недоверчивым взглядом пыльно-табачного цвета с накладными карманами куртки всадников. – Ни тебе красных мундиров, ни шлемов с султанами, даже штаны, – траппер кивнул на табачные, в цвет мундиру, брюки офицера, – и то не клетчатые…

– И не говорите, сэр, – несколько расстроенно вздохнул лейтенант, – как переодели, аж в зеркало смотреться не хочется, – и, напоминая о своём вопросе, вновь тряхнул рукой. – Документы!

– Путешественники мы, – Алексей, убрав палец со спускового крючка, полез во внутренний карман куртки. – Племянницу вон, – он кивнул на Полину, – к дяде везу…

– Я вообще подданная Французской республики! – горделиво вскинув подбородок, влезла в разговор Полина, – а Алекс – мой проводник.

Услышав имя возницы, один из всадников, до того расслабленно оглядывавший окрестности, вдруг напрягся и уставился на лицо Пелевина. Судя по тому, что солдат, злорадно ухмыльнувшись, подвел лошадь к офицеру и что-то горячо зашептал тому на ухо, результаты осмотра его более чем удовлетворили.

– Вы уверены, Мастерсон? – лейтенант перевел недоверчивый взгляд с подчинённого на возницу и обратно. – Не хотелось бы ошибиться…

– Да точно это он! – англичанин, наклонившись из седла вперед, стволом винтовки сдвинул шляпу Пелевина на затылок. – Я его рожу хорошо-о-о запомнил. Вы не сомневайтесь, сэр, – Мастерсон, довольно осклабившись, почесал заросший щетиной подбородок. – Это та самая скотина, что в девяносто седьмом, когда мы с господином Бёрнхемом на Матонгу охотились, почитай десяток добрых христианских душ на тот свет отправила… Сид Бэккер, Билли Коул, Дейв Ходсон… – святой жизни люди были, а он их в могилу. Королевский суд, сэр, господин лейтенант, сэр, – Мастерсон, глядя на скрипнувшего зубами Пелевина, довольно ощерился, – его ещё три года назад к петле приговорил. Так что на сук его без разговоров, и всё по закону будет. Хотя, – британец подобострастно склонил голову перед офицером, – решать, конечно, вам…

– Вылазь! – лейтенант, щёлкнув взводимым курком, навел револьвер на Пелевина. – А вы, мисс, – офицер кивнул Полине, – поторопитесь предъявить документы, подтверждающие ваше подданство!

– А Алекс? – растеряно выдохнула девушка, испуганно хлопая глазами. – Куда вы его, мистер?

– Боюсь, мисс, – лейтенант с деланным сочувствием развел руками, – вашего друга ждут короткая проповедь и длинная веревка. – Или тебе, – драгун покосился на стоящего под прицелом солдатских винтовок Пелевина, – желательно наоборот?

– Да нет, всё как надо, – невозмутимо пожал плечами Алексей, покосившись на направленное на него оружие. – Длинных проповедей с детства не люблю, да и православных священников окрест не сыскать, а если короткую веревку попросить, так, боюсь, вы меня в петлю запрыгивать заставите…

– Додсон! – офицер обернулся к одному из солдат. – Обеспечьте выполнение последнего желания этому господину. – Бакстер, Фултон! – выпустив поводья, он ткнул пальцем в двух драгун, – спешиться и проводить преступника к месту казни!

– Охраняй! – Алексей, шикнув скалящемуся на солдат Бирюшу, бросил на землю свою шляпу и неторопливо побрёл к дереву, под которым уже суетился Додсон. – А ты, Поль, – пройдя пару шагов, траппер обернулся к девушке, – прости, ежли обидел когда ненароком.

– Мисс! – офицер, убрав револьвер в кобуру, вновь посмотрел на Полину, – я так и не увидел ваших документов. Поторопитесь.

Не вслушиваясь в слова офицера, девушка обезумевшими глазами посмотрела вслед уходящему в сопровождении двоих драгун Пелевину, судорожно сглотнула и шустро юркнула в фургон. Какое-то время из глубины повозки доносились только шум лихорадочного копошения, недовольное мявканье Феи и сдавленные чертыхания, а когда Полина выползла наружу и с горем пополам утвердилась на шатком облучке, офицер с удивлением заметил, что в руках у красотки не легкий сверток с бумагами, а тяжелый десятизарядный маузер. Последним, что он увидел в этой жизни, было необычайно прекрасное, фантасмогоричное видение прекрасной девушки, направляющей ствол оружия прямо ему в грудь. Сделать что-либо лейтенант не успел. Громыхнул выстрел, из ствола вырвался ярко-оранжевый сноп пламени, и свинцовая пуля в мельхиоровой оболочке швырнула его на землю.

Дальше всё закрутилось необычайно быстро.

Выстрел задрал ствол пистолета вверх, и не удержавшуюся на ногах девушку буквально снесло вглубь фургона. Прямо на некстати вылезшую Фею. Кошечка, и без того перепуганная пальбой над ухом, крайне отрицательно отнеслась к приземлению любимой хозяйки на не менее любимый кошкою хвост и, раззявив пасть в паническом мяве, вымахнула вперед. Вот только в намеченной для приземления точке вместо пустого пространства маячил чужой жеребец. Конь испуганно шарахнулся в сторону, но увернуться от вопящего болида не успел. Понимая, что извернуться и брякнуться в другом месте она не успевает, Фея выпустила когти и отчаянно вцепилась в фыркающую лошадиную морду. Обезумевший от боли конь, взвился на дыбы. Кошка, призвав на помощь все врожденные и приобретенные навыки, на коне удержалась, а вот наездник – нет. Лошадь Мастерсона тоже шарахнулась в сторону. Британец, пытаясь успокоить животное, кинул взгляд на пленника и его конвоиров и побелел от страха.

На шум громыхнувшего на дороге выстрела обернулись и Пелевин, и оба солдата. И пока драгуны оторопело наблюдали, как их командир, брызжа кровью из простреленной груди, падает в дорожную пыль, Алексей гаркнул Бирюшу: «Взя-я-ять!!!» – и ребром ладони размозжил кадык конвоира справа. Ухватившись за ствол винтовки убитого, Пелевин резко шагнул вперёд и влево и, действуя оружием, как громоздкой дубиной, впечатал цевьё ли-метфорда в переносицу второго драгуна. Надсадно хрипя и заливаясь кровью, солдат повалился на землю, а Алексей, передёргивая затвор, кувыркнулся вперед. Секундой позже он привстал на колене и всадил пулю в грудь Додсону, так и не успевшему выпустить верёвку из рук.

– Лошадку, конечно, жалко, – тихо выдохнул Алексей, наводя ствол винтовки на пытающегося скрыться Мастерсона. – Вот только я ни разу не Христос, а с этой тварью до смерти покалякать хочется. До его смерти, – уточнил сам себе траппер и плавно выжал спуск. Сухо щелкнул выстрел, и четырнадцатиграммовая пуля впилась в круп лошади. Ноги бедного животного подломились, и всадник, перелетев через голову коня, звучно шлёпнулся о землю.

– Поднимайся, падаль, – траппер, потрепав по холке Бирюша, ткнул стволом винтовки в бок стоящего на коленях Мастерсона. – И хватит стонать, не разжалобишь.

Выдернув из ножен на поясе драгуна штык, Алексей рывком поднял Мастерсона на ноги и пинками погнал его к дереву, украшенному веревочной петлей.

– Ты Евангелие знаешь? – траппер, в очередной раз подтолкнув англичанина, заставил его встать прямо под самодельной виселицей. – Значит, помнишь, как Иуда с жизнью счеты свел, – констатировал Алексей, глядя на отчаянно кивающего британца. – Если сам петлю не наденешь, – Пелевин, щелкнув затвором, уткнул винтовочный ствол в живот Мастерсону, – сначала брюхо прострелю, потом колени, так и брошу. Подыхать будешь долго и мучительно. Лезь в петлю, говорю!

– И зачем? – безжизненно поинтересовалась Полина, переводя взгляд с болтающегося в петле англичанина на Пелевина, сваливающего винтовки в фургон.

– Дак оружие продать можно, – устало утёр пот Алексей, потом, сообразив, что речь идет о другом, ткнул пальцем в повешенного. – Ты об этом что ли? Да опасаюсь я. Вдруг еще кто эту падаль святой жизни человеком признает. А самоубийцам в Рай ходу нет. А ты чего смурная?

– Я… я человека уби-и-ила-а-а, – по-прежнему уставившись в одну точку, простонала Поля, – шестую заповедь нарушила-а-а… – протяжно всхлипнув, девушка обхватила голову руками, – и теперь гореть мне в аду-у-у…

– Это вряд ли, – как можно уверенней заявил Пелевин, бережно обнимая рыдающую Полину за плечи. – Ты ж не просто так, из любви к душегубству, его прикончила, а меня спасая. А в Писании что сказано: «Больше сея любве никтоже имать, да кто душу свою положит за други своя». Так что не реви, ад как-нибудь и без тебя перебьётся. И спасибо, что ты меня так ценишь.

– Ценю? – удивленно вскинулась Полина, на мгновение, позабыв про слезы. – Да я… я тебя… – девушка вдруг осеклась на полуслове, немного помолчала и продолжила более спокойным тоном. – Да, ты прав. Я тебя ценю. Как лучшего проводника и… как довольно интересного… попутчика, – Полина, стараясь не сказать лишнего, упрямо прикусила губу. – Такого, такого… – не находя нужных слов, Поля несколько раз крутнула кистью и, так и не справившись с эмоциями, выпустила часть душевного смятения наружу: – Тупого, упрямого и бесчувственного!!

– Это чего это я бесчувственный? – вжимая голову в плечи, смущённо промямлил Алексей. – И вовсе я не такой…

– Да-а-а?! – уязвлено бросила Полина, сверля Пелевина возмущенным взглядом. – Не бесчувственный?! Я ему жизнь, – девушка патетически потрясла в воздухе пальцем, – жи-и-знь спасла, а он мне – спасибо. Даже не поцеловал…

– Дак чего понапрасну-то лезть? – смущенно буркнул Алексей, старательно отводя глаза в сторону. – Ты б все равно не позволила…

– Конечно бы не позволила! – девушка горделиво вскинула голову и небрежно бросила через плечо. – Но попытаться-то мог?

– Ну ты это… не злись, а? – чувствуя, что понемногу краснеет, Пелевин присел на корточки и без особой нужды подергал колесную чеку. – Когда меня в следующий раз из-за тебя не убьют, я тебя точно поцелую. Точнее, попробую…

– Я тогда сама тебя прикончу, – дотронувшись до спрятанного на груди дерринджера, угрюмо буркнула Поля, – пистолетик-то – вот он, никуда не делся…

Обдав траппера злым взглядом, девушка тяжело вздохнула и, забравшись вглубь фургона, свернулась клубочком. Забыться сном она не успела. Парой минут позже в повозку забрался Пелевин и принялся копаться в поисках лопаты. С горем пополам отыскав шанцевый инструмент, Алексей, стараясь не тревожить и без того злобно зыркающую из-под полуприкрытых век Полину, полез наружу, но вдруг остановился и прошипел что-то ругательное. Девушка приподняла голову и в сердцах сплюнула: траппер рассматривал валяющийся перед облучком маузер и укоризненно качал головой.

– Это ж пистолет, – проворчал Алексей, поднимая маузер со дна повозки. – Боевое оружие, а ты им, как барахлом ненужным, разбрасываешься. Держи и владей, – перехватив пистолет за длинный ствол, Пелевин протянул оружие Поле. Девушка взглянула на подарок и испуганно ойкнула: в полутьме фургона полированные щеки рукояти матово поблескивали и казались залитыми кровью. Память предательски вытолкнула наружу еще свежие воспоминания о ярком всполохе выстрела и удивленных глазах умирающего офицера, и девушка, зажав ладонью рот, стремглав выскочила из фургона. Алексей проводил попутчицу удивленным взглядом, но услышав сдавленный кашель и хрип подле кормы, понимающе вздохнул: судя по звукам, Полю мучительно рвало.

– Лейтенантик-то ихний сладкоежкой оказался, – пробурчал Пелевин, неловко протягивая немного успокоившейся девушке продолговатый предмет в бумажной упаковке. – На вот, шоколадку погрызи, полегчает…

– Какой там, погрызи, – брезгливо поморщилась Полина, отталкивая руку Алексея. – Я, наверное, еще долго есть не смогу, если вообще когда-нибудь смогу… – вспомнив о еде, девушка с трудом подавила рвотный спазм и, передернувшись от какой-то мысли, исподлобья взглянула на траппера. – Шоколадка… офицерская… так ты что, по карманам у них лазил?!

– Ну да, – охотник, равнодушно пожав плечами, сунул шоколадный батончик в карман. – Им добро уже ни к чему, а нам пригодится…

– Мародёр! – возмущенно выдохнула Полина, вскакивая на ноги. – Чурбан бесчувственный!!! Как ты мог?! Ну как ты мог брать у мертвых?!! – продолжая выкрикивать бессвязные обвинения, девушка подскочила вплотную к Пелевину и с силой затарабанила кулачками по его груди. Несколько минут Алексей стоически сносил истеричные выкрики и довольно ощутимые побои, потом занес руку над плечом, но передумал и отвешивать пощечину не стал. Приподняв Полину за воротник, как щенка за шкирку, траппер отставил слепо молотящую кулаками воздух девушку в сторону и сунулся в фургон. После непродолжительных поисков он вынырнул наружу и вложил в руки Полины фляжку. Та, не раздумывая, глотнула, ошарашено вытаращилась на Алексея и через мгновение вновь согнулась над колесом, исторгая из себя проглоченный брэнди и чудом сохранившиеся в желудке остатки завтрака.

– Пей, – Алексей, подобрав с земли флягу, взглянул в покрытое испариной бледное лицо девушки и вновь вложил ёмкость со спиртным ей в руки. – Легче станет, пей.

– Меня же вырвет, – жалобно простонала Полина, с ужасом глядя на траппера.

– Не вырвет. Ты из себя на неделю вперед всё выполоскала. Пей.

– Если выпью, – горестно всхлипнула девушка, поднося дрожащей рукой флягу ко рту, – я буду пьяная и некрасивая-я-я… А! – зажмурившись, Поля глотнула из фляги, закашлялась и приложилось к горлышку вновь, – чего уж теперь-то… – уподобясь войсковому горнисту, девушка откинула голову назад и трижды глотнула обжигающую гортань жидкость. Ненадолго оторвавшись от фляги, она шумно выдохнула, округлила глаза и приготовилась к повторному приему лекарства, но Алексей, бесцеремонно отобрав фляжку, силой усадил её на землю.

– Ой, – икнула девушка, примащивая голову на колесо, – и в самом деле не тошнит. И жить не стра-а-а… – Поля шумно зевнула, пьяно хихикнула и докончила слово, – … шно! Лёш, а Лёш, – девушка попыталась ткнуть кулачком в бок Пелевина, но чуть не распласталась на земле и вновь замерла, облокотившись на стенку фургона. – Но ведь по-другому нельзя же было, а? Ну скажи, что нельзя-я-я?

– Конечно, нельзя, – хмуро вздохнул Алексей, понуро рассматривая носки запыленных сапог. – Если бы не мы их, то они нас. Ладно бы меня просто повесили, а тебя… Ты пойми, я три года назад дружков Мастерсона не из дурного характера или по-пьяни поругавшись, пострелял. Они девчонку совсем сопливую ссильничать хотели…

– Ой, – восхищенно вытаращилась Полина, всплескивая руками, – расскажи, а?

– Потом как-нибудь, – буркнул Пелевин, помогая девушке забраться в фургон. – Ты пока ложись, поспи, а я… дела у меня ещё, в общем.

Убедившись, что Полина, умостив голову на пузике возмущенной таким посягательством Феи, уснула, Алексей закинул карабин на плечо и, ухватив лопату за черенок, зашагал к обочине. Место для общей могилы он присмотрел ещё загодя и очень надеялся, что успеет управиться дотемна. Имелись некие сомнения относительно того, допустимо ли читать православную молитву католикам, а то и вовсе протестантам, но поразмыслив, Алексей пришел к выводу, что всякому крещёному будет приятней упокоиться с любым Божьим словом, чем вовсе без оного, и отбросил сомнения прочь.

Проспав часа полтора, Полина проснулась от доносящихся откуда-то монотонных скрежещущих звуков. Избавляясь от остатков сна, девушка потянулась и жалобно застонала. Затекшее от неудобной позы тело отзывалось протяжной болью, тупо ломило затылок и жутко хотелось пить. Полина сунулась к корме фургона, но бидона с водой на привычном месте почему-то не оказалось, а к фляге с бренди даже притрагиваться не хотелось. Сдавленно изрыгая из пересохшей гортани проклятия всему мужскому роду, тяготеющему к алкоголю, девушка высунулась наружу и удивленно потерла глаза: силуэт машущего лопатой Пелевина определенно троился. Пытаясь избавиться от наваждения, Поля зажмурилась и потрясла головой, но видение в одночасье размножившегося Алексея никуда не ушло, наоборот, возле трёх силуэтов землекопов вдруг возник четвертый. Не иначе как мертвые англичане ожили и, заключив временное перемирие со своим убийцей, оказывают посильную помощь в обустройстве своего пристанища… Внезапно где-то поблизости всхрапнула чужая лошадь, и перед глазами перепуганной Полины предстал образ всадников Апокалипсиса. Судорожно вцепившись в рукоять маузера, девушка попыталась незаметно улизнуть из фургона, но зацепилась за борт и шмякнулась на четвереньки. Словно издеваясь над нелепым падением, лошадь всхрапнула еще раз. Шипя от боли, Поля подняла глаза, сдавлено ойкнула и перекрестилась стволом пистолета: в двух шагах от нее стоял конь… Бледный…

Не рискуя поднять голову, дабы не встретиться взглядом с адским огнем, льющимся из глазниц кошмарной твари, Поля попятилась на четвереньках и чуть не задавила Фею. Недовольно фыркнув, кошечка, как ни в чем не бывало, продефилировала мимо удивленной хозяйки и, усевшись напротив бледного коня, что-то проурчала назидательным тоном. Ошалев от отваги и бесцеремонности четвероногой любимицы, девушка, кряхтя и охая, утвердилась на подгибающихся ногах и уставилась на лошадь. Пустых глазниц и адского пламени не наблюдалось, зато присутствовали карие, чуть навыкате, умильные глаза, сивая, неровно подстриженная челка, тягловая упряжь и фургон… Резонно рассудив, что всадник из Откровений Иоанновых, не опошляя себя наличием повозки, предпочитал путешествия верхами, да и упитанная лошадка совсем не подходит смертоносному наезднику, Поля легонько потрепала животину дрожащей рукой. Та поощряющее всхрапнула и сунулась мягкими губами в ладонь девушки.

– Мисс уже подружилась с Анни? – с жутким голландским акцентом прокряхтел по-английски чей-то голос за спиной девушки. – Рекомендую угостить её лепешкой с солью, она их обожает.

Испуганно вздрогнув, Полина отшатнулась от лошади, вцепилась в рукоять пистолета двумя руками и, прижимая оружие к груди, неловко развернулась всем телом. У обочины стоял Пелевин, но почему-то в чужой круглой шляпе и с бородой. Рыжей. Увидев, что бородач шагнул ей навстречу, девушка, пытаясь сообразить, какими галлюциногенными свойствами обладает бренди, отшатнулась назад, запнулась о выбоину и звучно плюхнулась в дорожную пыль.

– Если ты и дальше будешь полировать тракт своим задом, – ехидно обронил кто-то пелевинским голосом, – мы до Претории вовек не доберемся.

Вытянув шею и широко распахнув глаза, девушка уставилась на дорогу и удивленно икнула. Из-за спины бородатого Пелевина на обочину вышагнул еще один, но уже более привычный взгляду, Алексей и протянул ей руку.

«Лица похожие, одежда одинаковая, только один мой, второй рыжий… – судорожно размышляла обомлевшая девушка, переводя затравленный взгляд с одного Пелевина на другого. – Вот только какой из них мой, если всё совпадает, даже заплатка на месте?..»

Уцепившись за последнюю мысль, как голодный за хлебную корку, девушка уставилась на памятную, собственноручно третьего дня наложенную на рукав Лешиной куртки заплату и разочарованно вздохнула. Латка присутствовала, вот только размером была побольше, да стежки на ней мельче и аккуратней.

– Заканчивай глазёнками хлопать и вставай, – безбородый Пелевин рывком поднял Полину с земли и звучными шлепками принялся выбивать пыль из её одежды. – Знакомьтесь. Поля – это Мартин Ван Зелькирт, Мартин – это Полина.

– Я смотрю, ты хорошо устроился, Алекс, – коротко хохотнул бородач, протягивая девушке заскорузлую, всю в мозолях, ладонь. – Путешествуешь в компании ангела.

– Это не ангел, – огрызнулся Алексей, поведя ладонью перед застывшими глазами Полины. – Это наказание Господне за грехи мои, прошлые и будущие. Большей частью – за будущие.

Осознав, что всё увиденное – не кошмарное видение и не галлюцинация, девушка оттолкнула пелевинскую руку в сторону и на несколько минут разразилась пространной речью, преимущественно состоящей из возмущенных воплей и разгневанных междометий.

– Поль, ты чего? – недоуменно протянул Алексей, кидая удивленные взгляды на разошедшуюся девушку. – Раскричалась ни с того, ни с сего, да ещё и насквозь непонятно?

– Это табуированная лексика, – мрачно уведомила Полина, тщетно пытаясь самостоятельно выбить пыль из тыльной части брюк. – Акцентирующая, что я пребываю в негодовании и панике.

– Чего-о-о? – изумленно округлил глаза Пелевин и в поисках помощи оглянулся на ничего не понимающего Мартина. – Какая ещё лексика? Ты меня по матери послала, что ли?

– Мужла-а-ан… – окончательно придя в себя, презрительно фыркнула Полина. – Цинизм ваших помыслов в интерпретации данной концепции, сударь, весьма тривиален, ибо не каждый индивидуум способен трактовать аллюзии в рамках парадоксального мышления.

– Delirium tremens, – окинув девушку демонстративно сожалеющим взглядом, преувеличенно тоскливо вздохнул Пелевин. – Credo, quia verum.* (а где перевод фраз) Иди, умойся, грамотейка, да начинай ужин готовить… (белая горячка, Верю, ибо это истина)

Неопределенно фыркнув, Поля сунула маузер за отворот куртки и шагнула вперед. Громоздкая железяка, словно вступив в сговор с насмешниками, воспользовалась отсутствием кобуры и, пребольно стукнувшись в падении о коленку девушки, шмякнулась в пыль. Шипя от возмущения и боли, Полина ухватила оружие за длинный ствол и, намереваясь забросить его подальше, широко размахнулась, но сделать ничего не успела. Пелевин, обменявшись с буром тоскливыми взглядами, сокрушенно покачал головой и, выхватив оружие из рук раздосадованной красотки, легоньким толчком направил девушку к чужому фургону. Бурча под нос что-то нелицеприятное о много возомнивших о себе мужланах и нечто весьма хвалебное о суфражистках, девушка прошла несколько шагов и растерянно захлопала глазами. В небольшой ложбинке, ярдах в пяти от дороги, три женщины в серых домотканых платьях споро и без лишней суеты разводили огонь под пузатым котлом. Заметив Полину, та, что постарше, добродушно улыбнулась и, приветливо махнув рукой, произнесла что-то то ли на африкаанс, то ли по-голландски. Изобразив всем видом, что не понимает ни слова, Поля смущенно развела руками и покаянно шмыгнула носом. Пренебрежительно отмахнувшись, мол, не переживай, голландка легонько обняла Полину за плечи и уверенно повела к костру. А ещё через какое-то время четыре женщины, нимало не переживая из-за наличия языкового барьера и объясняясь исключительно жестами, весело перемигивались и хохотали, обсуждая достоинства и недостатки своих спутников. Главным образом – недостатки. Правда, когда к костру подошли Пелевин и четверо буров, поведение голландок моментально изменилось: женщины если и открывали рот, то только по делу, об улыбках не было и речи. Полина, недовольная такой переменой, брякнула нехитрую шутку из разряда походных, но улыбнулся ей почему-то только седобородый, патриархального вида, мужик, да Пелевин, оттащив девушку в сторону, злым шепотом устроил ей выволочку.

– Да мы-то недолго воевали, – продолжил свой рассказ Мартин, по окончании нехитрой, но обильной трапезы, – под Талан-Хиллом отметились да на Моддер-ривер постреляли. А после того как Пит Кронье под Магерсфонтейном англичанам навалял, папа, – бур почтительно кивнул в сторону невозмутимо попыхивающего трубкой патриарха, – сказал, что дальше и без нас справятся.

– Ой! – Полина, игнорируя шипение Пелевина, восхищённо всплеснула руками. – Расскажите, а как на Моддер-ривер дело было, а? Такой бой! Все о нем только и говорят! – девушка, отмахнувшись от разинувшего было рот Алекса, умильно уставилась на главу большого семейства. – Из газет много не узнаешь, а тут живые свидетели. Ну, пожалуйста-а-а…

– Да ничего там особенного и не было, – Мартин, дождавшись благосклонного кивка родителя, задумчиво почесал бороду. – Мы, значит, холмы, что на нашем, левом, берегу оседлали и сидим себе, ужин готовим. А Пит с Коосом… – заметив недоумение в глазах девушки, бур еще раз почесал бороду и пояснил, – ну генерала наши, Кронье с Де Ла Реем, заместо ужина окопы нас копать погнали. Ну, хотели. А без еды – какая работа? Сидим, значит, кушаем. Марк, младший наш, – рассказчик кивнул на развалившегося на мешках подростка лет пятнадцати, – вон, как сейчас, спать завалился. Но тут дядя Хафкеншид, он тогда фельдкорнетом у нас был, его потом под Магерсфонтейном убили, и папа подошли, а они не генералы, с ними не поспоришь…

Бур осторожно покосился на отца, вздохнул и продолжил:

– Ну, откопали мы те траншеи, как по колено вырыли – решили: хватит. Папа загнал нас в те ямки и давай камнями кидаться…. У-у-у, – вспомнив подробности, Мартин чуть обижено шмыгнул носом и, презабавно скорчившись, продолжил. – Синяков всем понаставил, мне вообще, вон, прям по черепушке зарядил, а весу в том камешке унций пять, а то и все семь… Но камни – оне не пули, больно, но не смертельно. Мы вновь за заступы и зарылись чуть не по брови. Соседи наши, кстати, тоже.

– Ну нарыли вы этих, – подбирая слово, Полина покрутила в воздухе кистью, – траншей, а дальше? Дальше-то что?

– А ничего, – игнорируя женское нетерпенье, Мартин неторопливо раскурил трубку и аккуратно положил тлеющую головню в костер. – Соорудили окопы и сидели себе них. Три дня сидели. Только на четвертый англичане подошли, двадцать тысяч человек, с этим, как его, с Митуэном во главе.

– Не двадцать, а тридцать, – не отрывая голову от мешка, лениво зевнул Марк, – а ещё пушек они с собой приволокли целую уйму. Стволов если не с полсотни, то сорок пять-то уж точно…

– Больше всего хранимого храни сердце твоё, потому что из него источники жизни, – негромко буркнул патриарх и обвёл сыновей укоризненным взглядом. – Отвергни от себя лживость уст, и лукавство языка удали от себя. Глаза твои пусть прямо смотрят… Обдумай стезю для ноги твоей, и все пути твои да будут тверды. Не слушай их, девочка, – старый бур, ласково погладил Полину по волосам. – Не со зла врут дети мои, из гордыни… А то грех! – старик бросил косой взгляд на притихших сыновей и, словно стараясь вбить слова истины им в головы, тягуче произнес, отбивая ритм пальцем. – Не выдумывай лжи на брата твоего, и не делай того же против друга. Не желай говорить какую бы то ни было ложь; ибо повторение её не послужит ко благу. Англичан там всего-то десять тысяч было, да пушек шестнадцать…

– А вас? – замерев под тяжелой ладонью патриарха, осторожно поинтересовалась Полина. – Вас сколько было?

– Немало, – старик с превосходством хмыкнул и степенно огладил бороду. – Три тысячи Кронье привел, ещё полторы с Коосом пришли, да нас, из Хоомстада, почитай, пять сотен набралось… Вот и считай. Англичанам ещё три раза по столько же надо было людей привести, чтоб нас хотя бы подвинуть, про разбить я уж и не заикаюсь. Ну а чего там было, тебе Мартин расскажет, ему языком трепать сподручней…

– Да там и рассказывать-то особо нечего, – печально вздохнул рыжебородый, не рискуя комментировать заявление отца. – Как англичане на семьсот ярдов подошли, так мы палить и начали. Те в ответ. Почти весь день палили. Да только у нас-то винтовочки-то маузеровские, – Мартин ласково похлопал по цевью составленного в козлы оружия, – бьют далеко и точно. А у них, – бур презрительно поморщился, – дай Бог, чтоб с пяти сотен куда-нить попасть можно было. Ну и наколотили мы их, ага! Я, вон, семерых подстрелил! – Мартин горделиво задрал бороду, но, услышав снисходительное хмыканье отца, опасливо повел глазами и, понизив голос, закончил: – Правда, до смерти – всего двоих. Папа сказал, что даже на войне не стоит со смертоубийством усердствовать, да с ранеными и мороки больше. Однако ж больше пяти сотен англичан тогда насмерть полегло, да ещё сотен шесть, а то и более, пораненными унесли. Наших же всего восемнадцать погибло. Да и то троих снарядом накрыло, а еще пятеро из-за Ольсена криворукого Богу души отдали, когда он динамитную шашку зажег, да под ноги себе её и брякнул. А нас с братьями, спасибо папе, ни одна пуля не задела.

– А почему вы из армии ушли? – недоуменно протянула Полина, обводя взглядом бурское семейство. – Побеждали же ведь…

– Кто наблюдает ветер, тому не сеять, и кто смотрит на облака, тому не жать, – назидательно обронил патриарх и приподнялся с лежанки. – Не дозволяй устам твоим вводить в грех плоть твою, и не говори пред ангелом Божьим: «это – ошибка!» для чего тебе делать, чтобы Бог прогневался на слово твоё и разрушил дело рук твоих? Ибо во множестве сновидений, как и во множестве слов, много суеты; но ты бойся Бога.

– Поня-я-я-тно-о-о, – многозначительно протянула явно ничего непонимающая девушка. – А чего тогда вновь в Трансвааль возвращаетесь?

– Так англичане ж Блумфонтейн взяли! – тяжело вздохнул Мартин и зябко передернул плечами. – Папа говорит – беда пришла. А свои своих в беде не бросают, помогать надо.

Глава восьмая

18 мая 1900 года. Южная Африка, окрестности Претории

– Ну и чего мы опять встали? – недовольно проворчала Полина, комментируя очередную, как бы не пятую за утро, остановку.

За завтраком бурские женщины до отвала накормили чрезмерно тощую (по их мнению) девушку кукурузной кашей – футу, щедро приправленной чиллибайтсом* (chilli-bites – острая закуска). Умяв двойную порцию каши, Полина с трудом отговорилась от снятия пробы с машонжа* (mashonzha – гусеницы, живущие на деревьях mopani), но зато, распробовав, какая прелесть настоящий домашний бильтонг* (biltong – кусочки вяленой говядины, дичи или страусиного мяса) и бурворс* (boerwors – пикантные домашние колбаски) жевала их еще часа полтора после отправки в путь. Правда, теперь она маялась от обжорства, и каждая минута, отдаляющая от долгожданного привала, воспринималась ею как личное оскорбление. А тут ещё, как на зло, – то у бурского фургона чека с колеса соскочит, то недостаточно прочный настил над ручьем неугомонным бюргерам приспичит укрепить, то Фея, наотрез отказавшись греть переполненный хозяйский живот, удерёт к Пелевину на козлы.

– Пейзажами любуюсь, – процедил Алексей, донельзя утомленный дорогой и бесконечными придирками и стонами пассажирки, и, пресекая очередную порцию возмущенного бурчания и жалоб, добавил. – Приехали. Вот она, Земля твоя Обетованная…

С трудом перевалившись через ею же самой созданный из мешков и тюков завал, Полина протаранила головой брезентовый тент и, как была на четвереньках, с любопытством высунулась наружу.

У подножия холма, на вершине которого замер их фургон, полукругом огибая изумрудный, с фиолетовыми вкраплениями цветущей жакаранды, мыс, стелилась желто-серая лента Тсваны. К самому краю мыса прилепились пятнистый от ржавчины, грузно осевший в воду чуть ли не по поручни, дебаркадер и маленькая пристань. Чуть дальше, над длиннющими рядами деревянных пакгаузов возвышалась громада железнодорожного вокзала, напоминающего Лондонский Тауэр, с тянувшимися к небу столбами дыма и пара. В просветах между круглыми, пыльно-коричневыми кронами деревьев виднелись ряды приземистых каменных домиков, среди которых редкими сталактитами возвышались двух– и трехэтажные особняки. Примерно посередине скопления невысоких строений вавилонским столпом надменно возвышалась конусообразная башня, прилепленная к полукруглому длинному зданию из красного кирпича. Отличаясь формой и цветом от остального города, она словно подчеркивала коричневым камнем свою исключительность. Чуть правее, окружая псевдоримскими порталами квадратную площадь, выстроились в разорванное каре четыре песочного цвета сугубо официальных даже на вид здания. Словно не устояв под натиском возвышающегося над городом монстра, фронтальная линия каре дрогнула и отступила, открывая взору квадратный плац, на котором суетились еле различимые фигурки людей.

– Это что… Претория? – пристально, всматриваясь в раскинувшуюся перед ней картину, с непонятным Алексею разочарованием спросила Полина. Почему-то шёпотом.

– Претория, Претория, – неохотно буркнул Пелевин, поправляя упряжь. – Претористей не бывает… Ты хоть знаешь, где твой дядюшка обитает?

– Ага! – девушка, бурча что-то под нос и корча рожицы, закопошилась в бесчисленных карманах своей куртки. – Куда ж я её засунула-то?

В конце концов, поисковая операция увенчалась успехом и откуда-то чуть ли не из-под подкладки была извлечена мятая, пожелтевшая от пота и пыли бумажка. – Вот! Я ж говорила! – горделиво ухмыльнулась Полина, потрясая запиской в воздухе. – Мы, Кастанеди, славимся точностью, всякие там Тиссо, Февр-Жако и прочие Таг Хойеры с Шопарами* (швейцарские фирмы по производству часов и хронометров) и рядом с нами не стояли!

Показав язык скептически фыркнувшему Пелевину, девушка аккуратно расправила заветную бумажку с адресом и пробежалась глазами по выцветшим чернилам. Потом ещё раз. После очередного прочтения короткого текста Полина перевела беспомощный взгляд на траппера.

– Похоже, Chevalier a Marseille* (Шевалье из Марселя. Шевалье – известная марка французских часов 19 века) дал сбой? – язвительно прищурился Пелевин, глядя на обескураженную девушку. – Чего хоть пишут-то? Опосля третьего баобаба направо и три версты посолонь солнцу?

– Что-то вроде этого, – удрученно протянула Полина, в очередной раз покосившись на записку. – Цване. Воортриккер. Угол Буковой Рощи и Старой Башни напротив пекарни Паулуса Наактеборгена. Спросить Матеуса ЧернОффа…

– Угу, – озадачено почесал подбородок Пелевин. – Ситуация прям по Антону Палычу – на деревню дедушке… Не адрес, а карта пиратского клада. Но ты не боись, в буше не заплутали, авось и в каменных джунглях не сожрут. А попробуют, так подавятся.

Алексей ободряюще подмигнул примостившейся на козлы Полине и, выводя лошадей из сонного транса, зычно щелкнул языком.

Примерно чрез час тряски по ухабам фургон выкатился с просёлочной дороги на приличный, даже по европейским меркам, тракт. Дожидаясь приотставшее семейство Ван Зелькиртов, путешественники остановились у обочины. И даже порадовались отдыху. Недолго. Время шло, а буров всё не было.

Спустя час ожидания, три выкуренных трубки и неспешную Полинину инспекцию окрестных кустов бюргеры так и не появились. Проведя еще две четверти часа в напряжённом ожидании, Алексей вполголоса чертыхнулся и, проинструктировав присмиревшую и чуть испуганную Полину, свистнул Бирюша и растворился в фиолетовом море жакаранды.

Проводив траппера тоскливым взглядом, девушка, нарисовала в мозгу картину необычайно героического подвига, выволокла из-под мешков все трофейные винтовки и разложила их вдоль бортика кормы фургона. Правда, к величайшему её облегчению, все прикидки по тактике и стратегии возможной обороны оказались не нужны: буквально через четверть часа из зарослей послышались громогласные пелевинские чертыхания и солидарное рычание Бирюша. Парой минут позже на дорогу вышел донельзя злой траппер, а чуть погодя неторопливо припылили «потерявшиеся» буры.

Окинув одобрительным взглядом Полину фортификацию, Алексей взгромоздился на козлы и, одарив бюргеров нелестными эпитетами, стронул повозку с места. Поля, не зная, что ей делать – радоваться молчаливому одобрению её военных талантов или возмущаться отсутствием громогласного их восхваления, сунулась к Пелевину за разъяснением причин длительного отсутствия бородатых попутчиков и нарвалась на очередную гневную тираду.

Траппер, не обращая внимания на пунцовеющие уши собеседницы, ярко и смачно сравнил замшелых буров с уральскими староверами. Судя по возмущенному Алешиному бурчанию, в вопросах злоупотребления религией старообрядцы проигрывали бурам по всем статьям, а их «домострой», на фоне жизненного бюргерского уклада, смотрелся весело, задорно и необычайно прогрессивно. Завершая эмоциональную лекцию, Пелевин с чувством сплюнул на дорогу и умолк. Все попытки Полины растормошить угрюмого возницу успеха не имели. Тот, кидая через плечо злобные взгляды на пылящий позади бурский фургон, молчал до тех пор, пока из-за очередного поворота не показался пост на въезде в Преторию. Если можно назвать постом ветхий шлагбаум под охраной трех увешанных патронташами подростков и старика, бодро хромающего на деревянном протезе.

Несказанно удивив Полю, Алексей тепло попрощался с Ван Зелькиртами и, со всевозможным почтением отговорился от предложения пополнить ряды коммандо. Едва попутчики тронулись в путь, траппер, выясняя, где находится искомый адрес и что за человек Матеус Чернов, вступил в длительную полемику с одноногим начальником охраны.

Выслушав неторопливую, густо приправленную цитатами из Библии инструкцию, Пелевин, оптимистично рассуждая, что старый бюргер – умный бюргер, смело направил фургон к ведущей к городу аллее. И менее чем через час блужданий по лабиринту пыльных улочек, благодаря (а скорее – вопреки) наставлениям старого бура, остановил повозку возле добротного особняка из желтого кирпича.

– Ну вот и приехали, – буркнул Алексей, с интересом разглядывая полукруглые арки террас. – А во-о-о-н та прохлаждающаяся личность, – траппер ткнул пальцем в человека, стоящего на маленьком балкончике на втором этаже, – наверное, твой Матеус и есть.

– Приехали, – печально согласилась Полина, неловко топчась перед витой оградой особняка. – Прощаться будем?

– А что ещё остается? – пряча глаза, невыразительно пожал плечами Алексей и почесал за ухом жалобно мяукнувшую Фею. – Будем. Только не затягивая. Долгие проводы, они… – траппер на мгновение замялся, – толку нет от них, в общем. Да и в частности тоже толку в них нет. Так, что будь счастлива и прощай.

– Лёша-а-а! – обрадовавшись возможности хоть ненадолго задержать Пелевина, крикнула Полина вслед отъезжающему фургону. – А деньги? Деньги-то возьми! – Девушка взмахнула банковским векселем и, не оглядываясь на затопотившую следом Фею, побежала к остановившейся повозке.

– Да Бог с ними, с деньгами, – смущённо пробубнил Алексей, глядя на запыхавшуюся девушку. – Я и без твоих грошей не помру, а тебе пригодятся…

– Как же, перебьешься, – упрямо сжала губы Полина. – Тут не буш твой любимый, тут город. Здесь зверя на ужин не съохотишь – за всё платить надо, а у тебя ни сантима. Ни за еду, ни за ночлег не рассчитаешься… Так, может, – внезапно покраснев, потупилась девушка, – у нас пока поживешь? Уверена, дядя не откажет…

– Нет, не останусь, – немного подумав, отрицательно качнул головой Пелевин. – Не дело это, с небритым рылом да в барские хоромы. А за меня не переживай. Щас фургон, продам, коняшек с трофеями, вот монетой и обзаведусь. На первое время хватит, а там что-нибудь да подвернется.

– Так мы что, – девушка вскинула набухшие влагой глаза, – больше не увидимся? Никогда-никогда?

– Отчего ж никогда? – наклонившись к девушке, Алексей ласково взъерошил ей чёлку. – Жизнь длинная, тропинки у нее узкие, авось, где-нибудь да пересекутся наши дорожки.

– Лёш! – обхватив руку мужчины двумя ладошками, Полина, мучительно решая про себя что-то невероятно для неё важное, беспомощно взглянула в глаза трапперу. – Если мы никогда не увидимся, я хочу, чтобы ты знал, я… – сглотнув враз ставшую вязкой слюну, она немного помолчала и выдохнула: – Я всегда буду рада тебя видеть…

– Я… тоже… – не понимая, почему же ему так тоскливо, непослушными губами прошептал Пелевин. – Тоже буду рад тебя видеть. Ладно, Поль, беги, ждут тебя.

Мягко высвободив руку из девичьих ладоней, Алексей жестом позвал унылого Бирюша к себе и с силой щёлкнул поводьями. Лошади обиженно всхрапнули и, увлекая за собой грустно поскрипывающий на выбоинах фургон, шагнули вперед.

Повозка уже давно скрылась за углом, а девушка, проклиная себя за нерешительность и давясь беззвучными слезами, всё стояла на месте и смотрела ей вслед. Долго. До тех пор, пока из особняка не вышел сухопарый мужчина и не увёл её в дом.

Тем временем мытарства разыскивающего временное пристанище Алексея затянулись до такой степени, что он уже начал жалеть о с ходу отвергнутом предложении пожить в дядюшкином особняке. А посетив очередную, то ли шестую, то ли седьмую гостиницу, всерьёз стал задумываться, как бы половчее вернуться к дому Полины и напроситься переночевать хотя бы и во флигельке… Нет, будь его воля, он бы и в фургоне отлично переночевал, но не судьба. Военное положение, чтоб его…

Едва Алексей, возмутившись заоблачными ценами за постой, озвучил мысль о ночлеге в фургоне первому же трактирщику, тот состряпал сочувствующую физиономию и с деланным сожалением поведал несведущему путешественнику о нововведениях. Оказывается, согласно приказу коменданта Претории, все приехавшие в столицу имели право оставить свои фургоны либо в пределах города, либо за его окраинами. Правда, надумавшим держать транспорт в городе пояснялось, что делать это можно только на специально отведенных площадках при трактирах, заплатив немалую денюшку… В государственную казну. А ежли кто вздумает посреди улицы в ночное время фургон оставить, тот и штраф заплатит, и повозки лишится. А самое плохое, что и за город выехать милсдарь Пелевин уже не успевает, потому как с минуты на минуту комендантский час начнется… И потому…

Торжествующе взглянуть в осунувшееся Алёшино лицо и озвучить завышенную вдвое плату трактирщик ещё успел, а вот проклятия скупцу он уже выхаркивал вместе с зубами, злобно уставившись в спину неспешно удаляющегося Пелевина.

Правда, в других постоялых дворах ситуация повторилась, как в двухпенсовом романе, только что без битья хозяев. Город был переполнен. Сначала его наводнили беженцы из Оранжевой, из числа тех, что по каким-либо причинам не нашли убежища на фермах друзей или родственников. Следом за оккупировавшими трущобы провинциалами нагрянули горожане – обитатели Блумфонтейна, чем несказанно порадовали хозяев гостиниц. Цены на жилье разом выросли втрое, на еду – вчетверо, на воду – впятеро. Фураж стало невозможно достать ни за какие деньги. Три дня Преторию трясло в «гостиничной лихорадке». А на четвертый комендант столицы Ван Дирк, шестидесятилетний весельчак со специфическим чувством юмора, изрядно позабавил общественность, повесив троих и расстреляв пятерых особо жадных лавочников и хозяев странноприимных домов. Торгующий народ шутку оценил и цены снизил. Правда, и пониженные расценки от довоенных отличались значительно, но хотя бы стали приемлемыми. Относительно приемлемыми.

Резонно рассудив, что возможность самостоятельно найти ночлег необратимо стремится к нулю, Алексей окончательно махнул рукой на гордость и направил повозку к дому Полины. И за полквартала до оного наткнулся на здоровенный домище, увенчанный аляповатой трехфутовой вывеской с горделивым названием «Гордость Цваны». Как он, едва распрощавшись с Полиной, умудрился не заметить громаду гостиницы, для Алексея так и осталось загадкой.

К вящему его удивлению, в гостинице имелись свободные номера и вполне приличный трактир, а цены даже не кусались, так, покусывали. Да вдобавок портье, разбитной ирландец с розовой проплешиной, рыжими баками, краснющим носом и пивным брюшком, увидев Бирюша, расцвёл и заявил, что землякам положена скидка. Ласково улыбаясь собаке и благосклонно кивая её хозяину, ирландец без всякого смущения принял охапку английских винтовок в качестве платы за постой, провиант и фураж лошадям, а на сдачу надавал кучу советов. В принципе – бесполезных, но кто знает, что и когда может пригодиться. Особенно в военное время.

Облегчённо сверзив тюк с походным барахлом на кровать в номере, Алексей повесил винтовку на первый попавшийся настенный крюк, наскоро сполоснулся и чуть ли не кубарем скатился в трактирный зал, есть – нет, жрать – хотелось неимоверно. В харчевне было полно народа, и свободное местечко удалось отыскать с трудом. Трапперу повезло: из-за стоящего поблизости стола выпала пьяная личность галльского облика, которая уперлась лбом в пол и невнятно, но чрезвычайно патриотично что-то замычала. Видимо, «Марсельезу». Вслед за певцом из-за того же стола, чертыхаясь и пошатываясь, выбрались двое то ли почитателей таланта, то ли собутыльников, которые споро подхватили товарища под микитки и потащили его к выходу.

Обрадовавшись освободившемуся месту, Пелевин плюхнулся на лавку, подозвал официанта и только тогда с удивлением заметил, что он за столом не один: с противоположной стороны лавки горделиво, словно на троне, восседал, подкручивая усы и прихлебывая вино, субтильного вида мужичок во французском военном мундире без знаков различия. Бегло обменявшись невнятными приветствиями, соседи занялись каждый своим делом: француз продолжил крутить ус и тоскливо давиться вином, а Алексей – высказывать гарсону свои пожелания насчет ужина.

Лихо отбарабанив, чем он и Бирюш предпочли бы украсить вечернюю трапезу, траппер открыл было рот, чтобы заказать чего-нибудь горячительного, но, представив, как Полина будет морщить нос, долго и ехидно высмеивая стремление мужского рода вообще и Пелевина в частности опуститься до уровня андоманских дикарей, осёкся и попросил принести морса. Парой мгновений спустя он врезал себе по лбу: несносная девчонка добилась, чего хотела, ныне счастливо обитает под гостеприимным дядюшкиным кровом и теперь будет всячески отравлять существование другого мужчины. А жаль.

Остановив гарсона залихватским свистом, Алексей заказал порцию виски, нет, две! Нет, три! А, черт с нею, с печенью, тащи бутылку! И ещё одну! Официант покладисто пожал плечами, флегматично потрусил к барной стойке и через минуту водрузил перед Пелевиным две бутылки, заполненные мутно-коричневой жижей. Покосившись на скептически сморщившегося Бирюша, Алексей с тяжелым вздохом отодвинул одну из бутылок гарсону, потрепал пса по загривку и, ожидая, пока принесут горячее, развернул валявшуюся на столе газету.

Заглавная статья была посвящена падению Блумфонтейна. Свободный репортер А.В. Хангри из газеты «Daily Telegraph», воспевая тактический и стратегический гений английского главнокомандующего, разливался соловьем. Если верить журналисту, Робертс, подобно Нострадамусу или иным великим провидцам, усилием мысли вызнал коварные замыслы буров, и те, проведав о тщетности своих планов, разбежались без боя. А потери британцев во время штурма оказались слишком незначительными, чтобы придавать им какое-либо значение.

– Странно, – удивленно проворчал вслух Алексей, откладывая газеты в строну. – Штурма и боя не было, но потери имеются. Странно.

– Прошу прощения, мсье! – француз, проследив за отброшенной в сторону прессой, прислушался к пелевинскому ворчанию. – Мсье поляк?

– Мсье – русский, – угрюмо буркнул по-французски Алексей и отсалютовал соседу полным до краёв стаканом. – Ваше здоровье, сударь! – траппер залпом замахнул спиртное, скривился и прошептал в сторону: – Как Бог свят, ваше, сударь, здоровье. Потому как моего такими темпами надолго не хватит…

– Судя по тому, как исказилось ваше лицо, – француз, решительно отодвинув в сторону бутылку виски, протянул Алексею наполненный рубиновой жидкостью бокал, – вы читали про героизм англичан и непревзойденную мудрость их военачальника? Прекрасно вас понимаю – полнейший бред, не имеющий ничего общего с реальными событиями…

– А фы, фначит, – Пелевин, еле дождавшись, пока гарсон сгрузит на стол многочисленные тарелки и судки, впился в прожаренный кусок мяса, – жнаете, как фсё на шамом деле обшстояло?

– Oui! Я был аккредитован при штабе Робертса, – галл азартно взмахнул пустым бокалом, словно саблей, – а Жан-Батист, ну тот, кого унесли Рене и Шарль, последние две недели не вылезал из Блумфонтейна!

Парировав недоверчивый пелевинский взгляд самоуверенной ухмылкой, журналист запалил длиннющую сигару и, помахивая ею, словно дирижируя собственными мыслями, начал эпический рассказ. По мерности повествования и старательно подчеркиваемым гиперболам становилось ясно, что он цитирует собственную статью.

– Избрав Паардеберг своей штаб-квартирой, сэр Робертс три недели не только дожидался подхода всех намеченных им для участия в штурме Блумфонтейна подразделений, но и загонял разведку и штабных до полусмерти. И даже, подтверждая легенды о своей храбрости и рассудительности, трижды лично выезжал на рекогносцировку.

Упомянув о достижениях британского командующего, француз пыхнул сигарой и преувеличенно небрежно заметил, что был в числе немногих сопровождающих. Почему немногих? Так рекогносцировка – дело опасное. Пули свистят над головой… снаряды… гнус вьётся. Вспоминая тяготы и лишения воинской службы, журналист выдохнул густую струю дыма и, проигнорировав ехидный вопрос, а не свистели ли сапоги над головами разведчиков, продолжил повествование.

– Ничто не предвещало беды. Склоны Высокого Велда были изрезаны траншеями, куртинами, редутами и прочими фортификационными изысками. Везде, насколько позволяли видеть бинокли и подзорные трубы, траншеи сочились дымом костров, виднелись расплывчатые пятна бородатых харь и редкие цветные витражи из чьих-то мундиров. Буры были на месте, и они готовились к бою. Terrifically! It is wonderful! Правда, непонятно, куда эти дикари запрятали свои пушки, но не беда: одна-две атаки – и вся бурская артиллерия будет как на ладони. А пока… пусть тешатся своим мнимым могуществом.

Услышав последнюю фразу, Алексей удивленно чавкнул, но уточнять, что же француз имел в виду под «мнимым могуществом» не стал. В борьбе между голодом и любопытством, чревоугодие одержало безоговорочную победу. А рассказчик, не обратив внимания на секундную заминку соседа, вскинул руку в патетичном жесте:

– И вот пришел ОН – День Славы! Сэр Робертс встретил рассвет счастливой улыбкой, но буры… Эти… потомки голландцев и бошей свершили величайшую подлость, какой от них не ждал никто… Британские войска, готовясь к броску через простреливаемые вдоль и поперек лощины, полночи выстраивали свои боевые порядки. А буры… Они просто не пришли на поле боя. Или, переняв традиции своих противников, ушли по-английски. Не попрощавшись. Не поверивший своим глазам фельдмаршал, заранее поставив на бойцах крест, отправил к первой линии траншей две роты ирландских стрелков под командой полковника Карлстона. Отдавая честь, полковник буркнул: «Morituri te salutant!», что-то проворчал под нос, и роты растворились в знойном мареве. С концами. По крайней мере, за три часа с момента отправления рот с рубежа атаки никто не слышал ни выстрела, ни взрыва, от Карлстона не последовало ни одного донесения и, что ни удивительно, из лабиринта лощин региона Кару к предгорьям Велда никто так и не вышел.

Подчеркнув трагедийность ситуации интонацией, рассказчик шумно отхлебнул из бокала и, интересуясь реакцией слушателя, выжидательно уставился на Пелевина. Тот, на мгновение перестав жевать, размашисто перекрестился и, констатировав про себя, что журналист явно сам собой заслушивается, махнул французу полуобглоданной костью, продолжай, мол, продолжай. Ожидавший более душевного отклика со стороны слушателя журналист прочувствованной мимикой выразил свое недовольство бессердечием русского, пожал плечами и затараторил дальше:

– Внутреннее радуясь, что сможет изменить мнение о бурах в лучшую сторону, и хваля себя за предусмотрительность (ведь в хитромудрую вражескую ловушку попали всего две роты!), Робертс послал улан и австралийскую легкую кавалерию совершить обходной фланговый манёвр. И те, и другие должны были проверить оба фланга. Одновременно. Буквально получасом позже фельдмаршал получил возможность вновь возблагодарить себя за предусмотрительность: в полутора милях от рубежа атаки разразилась жесточайшая перестрелка. Битва длилась минут сорок, может, немногим дольше, после чего гром ружейной пальбы стал стихать, а ещё немного погодя к лагерю вышли первые раненые: уланы, австралийцы и… ирландцы Карлстона…«Friendly fire» он только на словах – дружественный, а потери от него ничуть не меньше, чем от вражеского.

А еще через час «Юнион Джек» гордо возреял над первым бурским редутом, потом над вторым, третьим… пятым… И что примечательно – без пальбы. Траншеи были пусты…

Француз смакующе вытянул последние капли вина из бокала, с видимым сожалением покачал в руке пустую бутылку и, подзывая гарсона, звонко щелкнул пальцами. Потом ещё раз. Безрезультатно. Чтобы перекрыть многоголосый гвалт, щелчков пальцами было явно недостаточно. А ручной пушкой или хотя бы револьвером француз разжиться не удосужился. Видя, что у журналиста то ли от жажды, то ли от безысходности наворачиваются слёзы, Алексей оглушительно свистнул с изяществом Соловья-разбойника. Неизвестно, о чем подумал официант, услышав разбойничий посвист, но буквально через пару минут он бухнул на стол две бутылки шартреза и, видимо, на всякий случай, – ещё одну бутылку виски… Удивленный француз благодарно кивнул ошарашенному русскому, оросил пересохшую гортань глотком вина и продолжил:

– Полагая, что пустые траншеи и редуты – обманка и настоящие проблемы ещё впереди, а основная масса паршивых сюрпризов поджидает атакующих непосредственно в городе, Робертс недрогнувшей рукой послал в разведку бронепоезд с ротой Нортумблендских фузилеров в качестве десанта. Бронированный монстр, сторожко поводя по сторонам свиными рыльцами пулеметных и черными хоботами орудийных стволов, словно обожравшийся на полгода вперед удав, втягивался на станцию медленными рывками. Под рассерженный сип спускаемого пара и тоскливый скрежет тормозов распахнулись двери товарных вагонов и на насыпь споро посыпались десантники. Безукоризненно выполняя требования Полевого Устава, фузилеры заняли оборону вдоль железнодорожного полотна по обе его стороны. Навстречу атакующим оглушительно ударила… – француз интригующе замолчал, отсалютовал Пелевину бокалом вина и торжественно провозгласил:

– Ударила тишина. Враг молчал.

Видимо, ожидая восторженных рукоплесканий своему таланту, журналист вопросительно покосился на Алексея. Тот ободряюще махнул собеседнику полуобглоданной костью и сосредоточился на жарком. Ошалев от подобного равнодушия, француз поперхнулся глотком вина, но профессионализм сумел переселить недоумение и он продолжил:

– Проведя почти час в бесплодном ожидании контратаки буров, командир десантников отправил два пехотных взвода проверить здание вокзала. Противник по-прежнему безмолвствовал. К шести часам пополудни вокзал и прилегающие к нему пакгаузы полностью контролировались британскими войсками. Оказать им сопротивление буры так и не решились. Или не пожелали. Командир десантников капитан Гаррисон собрался было выдвинуть своих солдат дальше в город, но телеграмма командующего (как ни странно, телеграф оказался исправен), ссылающегося на позднее для атаки время, заставила его остаться на месте. Утром к десантникам подошло подкрепление: рота первого батальона Королевских мюнстерских фузилеров, взвод сигнальщиков из Вустерширского полка с гелиографом, два эскадрона драгун из Стафордширского Королевского и батарея полевых скорострелок. Вот только полевую кухню никто из прибывших захватить не догадался. Разбив прилегающие к вокзалу районы на сектора ответственности, Гаррисон послал кавалеристов на разведку. К полудню разведчики дошли до центра города, тщательно обследовали ратушу, но противника так и не обнаружили. Дав сигнал белыми ракетами, что центр города чист и опасности не представляет, драгуны двинулись на Запад, к подножию гор Малути, а мюнстерские фузилеры решили проверить, как обстоят дела на восточных окраинах города… В условленное время в небо над различными частями города устремились ракеты: с запада – белые, с востока – красные…

Француз, прополоскав горло вином, выдержал вполне себе театральную паузу и только когда в глазах Алексей загорелся неподдельный интерес, продолжил:

– Специальная комиссия занималась расследованием этого инцидента почти две недели, но так и не смогла с уверенностью назвать виновных в гибели двадцати двух и ранении шестидесяти девяти британских военнослужащих, накрытых огнем британской же артиллерии. Неизвестно и доныне, то ли сами стрелки, дав сигнал ракетой не того цвета, ошибочно вызвали огонь на себя, то ли артиллерийские наблюдатели неверно поняли поданный сигнал. Или ещё какая напасть приключилась. Достоверно установлено только одно – бурами в том районе и не пахло. На третий день с начала штурма в Блумфонтейн, под приветственные крики выстроившихся вдоль тракта солдат, торжественно въехал сэр Робертс. Захваченный город поразил его красотой зданий, разгулом цветущей зелени и… безлюдьем. Следующее потрясение настигло его возле ратуши, где героев-освободителей стоически поджидали десятка три ойтландеров – практически все, кто решил остаться в оккупированном городе. Торжественная делегация вынесла навстречу главнокомандующему поднос, на котором покоился сизый, с заметными следами счищенной ржавчины, ключ размерами и формой напоминающий амбарный. По сути он таковым и являлся, но «освобожденная» общественность, не найдя ключ от города, пришла к выводу, что символ – он символ и есть, чего символом обзовешь, то им и будет. А нам, журналистам, не очень-то интересно, какую именно железяку генералу вручают, главное – на ключ похоже, а там хоть потом! Похоже, что Робертс считал примерно так же, ибо на площади он принял «ключ от города» с благодарностью. Правда, уже на следующий день господа офицеры из контрразведки буквально вынули душу из господ встречающих… Но это уже совсем другая, скучная и никому, даже пишущей братии, не интересная история.

А трехдневная операция по захвату Блумфонтейна стоила Британской империи минимальной крови: полсотни убитых, сто семнадцать раненых… Учитывая, что взят третий по масштабам и второй по значению город двух республик, – практически бескровно. А то, что буров в городе не было, так эта история ещё более скучна и неинтересная, чем случай с городским ключом…

По окончании истории о героической победе британской армии Алексей настороженно покосился на газету, потом – на француза, после – на бутылки и в сердцах сплюнул на пол: война – чужая, проблем – нет (по крайней мере, на этот вечер), спирт – есть, до утра – далеко. Чёрт с ней, с политикой, сегодня напьемся, а думать будем завтра. На свежую голову.

Услышав последнюю фразу, самосознание огорошено покачало головой, презрительно покрутило у виска пальцем и, заявив, что умывает руки, скрылось в неизвестном направлении.

Глава девятая

18 мая 1900 года. Претория. Особняк Матвея Чернова

– А я еще раз повторяю! – раздраженно дернув щекой, процедил Матвей Чернов. – Ваше поведение, юная леди, иначе как вызывающим и провокационным назвать нельзя!

– Дядюшка, а ты сейчас к кому обращаешься-то? – Полина демонстративно скрежетнула ножом по вилке и откинулась на спинку кресла. – Точно ко мне? Или ещё к кому-нибудь? Если тебе леди нужна, то факт – промашка с адресом вышла. Промаявшись больше года в окружении ледей, я тебе честно скажу: не вдохновил меня их пример. Не вдохновил…

– По-ли-на! – хлопнув ладонью по краю стола, отчеканил хозяин дома. – Ты…

– Ну вот и имя моё наконец-то не коверкая выговорил. Мо-ло-дец! – удовлетворенно кивнула племянница, хладнокровно глядя на разбушевавшегося дядю. – А то: «Аполлинария то, Аполлинария сё»… Тоже мне, мадам Сурье местного разливу. Переиздание африканское, адаптированное…

– О Господи-и-и! – Чернов, обхватив голову руками, застонал, глядя куда-то сквозь стену. – И как только у сестрёнки сил с тобой бороться хватает?..

– У бабули-то? – понятливо кивнула Полина, забавно шмыгая носом. – Как, как… – вспоминая старушкину манеру общения, девушка опасливо покосилась куда-то в угол. – Если честно – без особого пиетета. Как что не по ней, бац – подзатыльник, а то и два…

– Отличная мысль! – оживился мужчина и, словно прикидывая возможный маневр, окинул племянницу долгим взглядом. – А возьму-ка и я сестринский опыт на вооружение…

– Ты? Меня? Бить? – удивленно фыркнула Полина, потешно округлив глаза в притворном испуге. – У тебя – мужчины, – девушка, высмотрев на тарелке с жарким самый аппетитный кусочек, потянулась к нему вилкой, – поднимется рука на меня – женщину?

– Женщину?! – ошарашено прохрипел Чернов, не наигранно хватаясь за сердце. – Ты стала женщиной?

– Ну не мужчиной, это факт, – невнятно буркнула Полина. – Там где меня черти носили, мужчинки не выживали. Как правило.

– Кто этот мерзавец? – ледяным тоном отчеканил Матвей, выразительно разглядывая коллекцию крупнокалиберных штуцеров, развешенную на стенах зала. – Надеюсь, его родня достаточно состоятельна, чтобы обеспечить достойные похороны?

– Ты это сейчас про что? – Полина недоуменно покосилась на дядю, немного подумала и звонко шлепнула себя ладонью по лбу. – Про утраченную невинность? Остынь. Там всё на месте и в порядке. Женщина – это в смысле поумнения… умудрения… умудренности… Вот!

– Мудрая женщина, – Чернов облегчённо выдохнул и назидательно ткнул пальцем в воздух, – должна формулировать мысли чётко, ясно, не допуская двусмысленного их толкования…

– Если без двусмысленности, – поморщилась Полина, презрительно оттопыривая губу, – это уже не женщина, а недоразумение какое-то получается…

– Никакого почтения к старшим, – понимая, что спорить с племянницей бесполезно, Чернов обреченно махнул рукой. – Куда катится этот мир? Вот, помнится, я в твои годы…

– Был просто паинькой, – преувеличенно подобострастно подхватила племянница, окидывая дядю ехидным взглядом. – Тихо-мирно наводил ужас на побережье Сомали. Или ты тогда уже вокруг Мадагаскара шлялся?

– Беседа с тобой – это что-то невообразимое, буквально за пределами моих возможностей, – Чернов подпёр голову кулаком и, бесцельно поведя взглядом по сторонам, протянул. – А прикажу-ка я принести розгу подлинней и потоньше…. – погрузившись в грезы, мужчина, прикрыл глаза и мечтательно улыбнулся. – А как принесут – выпорю…

– Странные у вас фантазии, дядюшка, – словно сокрушаясь об упадке нравов, Полина укоризненно взглянула на родственника и покачала головой. – Учитывая ваш почтенный и мой цветущий возраст, подобные экзерсисы будут расценены окружающими не как воспитательный процесс, а как дань уважения произведениям маркиза де Сада…

– Ну и ладно. Померла так померла, – покладисто кивнул ответ Чернов. – Поздно перевоспитывать, – он пристально, словно увидел впервые, уставился на племянницу. – Изменилась ты, Полинка, сильно изменилась. Два года назад са-а-авсем не такой была. Как вспомню: пигалица пигалицей. А нынче и манеры другие, и речь как не своя… Понахваталась чужих словечек да привычек… Где и когда успела?..

– С кем поведешься, дядюшка, – девушка нарочито смиренно потупилась, но не удержала и весело фыркнула. – Годфри Де Колэнпрэн, когда команду подгоняет, там хоть в трюм прячься, хоть уши затыкай, а один чё… ой… все равно все словечки услышишь.

– Так это что? – пренебрежительно поморщившись, Чернов вопросительно взглянул на племянницу. – Этот сморчок хранцузский тебе манеры попортил?

– Какой же он сморчок, дядя? – непритворно удивилась Полина. – Де Колэнпрэн прославленный капитан, ужас Средиземноморья и все такое…

– Молодо-зелено, – шумно втягивая вино сквозь зубы, самодовольно хекнул Чернов. – Это для тебя и сопляков тебе подобных он ужас, а я его и тридцать лет назад, как щенка, за ухи таскал и сейчас, коль потребность возникнет, оттаскаю.

Полина в очередной раз недоверчиво покосилась на родственника, но от каких-либо комментариев воздержалась. Несмотря на почтенный возраст, рельефной мускулатуре дядюшки могли позавидовать многие молодые, а уж боевому опыту…

– И хоть и молодцом ты, Полинка, – думая о чём-то своём, Чернов перескочил на другую тему, – кровь-то в тебе наша, черновская, за версту видна, а один чёрт, не пойму я, за что мне наказание такое: с племяшкой не разговоры разговаривать, а словно с палубным мастером лаяться…

– В таких случаях, – Полина совсем по-девчоночьи забралась на кресло с ногами и состроила умильную рожицу, – Лёша говорил, что я – наказание Господне. За грехи прошлые и будущие. А экстраполируя этот образ на нашей с тобой ситуацию, можно сделать вывод, что подобной манерой общения перед Господом ты за юность лихую расплачиваешься.

– Это какой еще Лёша? – раскуривая трубку, подозрительно взглянул на племянницу поверх чубука, словно в прорезь прицела. – Тоже из Колэнпрэновской братии? Или еще чего похлеще?

– Дядя! – оперевшись руками в столешницу, Полина возмущенно уставилась на старшего родственника. – Лёша – это Алексей Пелевин! Местные его Алексом Пелеви обзывают. Я тебе про него уже рассказывала! Это тот самый, что меня и из ямы, и от крокодила спас. И через пол-Африки к тебе тащил, и с английским патрулем мы вместе дрались! Он… вообще, он самый лучший! – распаленная девушка чуть замешкалась и, сбавив накал, добавила: – Проводник.

– Пелевин… Пелеви, – вспоминая, что и когда слышал об этом человеке, Чернов шумно почесал затылок. – Слыхал я про этого… ухаря. Ничего так, способный вьюноша. Только помнится мне, он где-то в Замбези обитает и в наши края носа не кажет… А чего ж нынче сунулся? И зачем?

– Да не сунулся он! – резонно предполагая, что подозрительно-задумчивый дядюшкин взгляд вкупе с нарочитым повторением Лешиной фамилии может перерасти в не самые приятные для траппера последствия, Полина поспешила с разъяснениями. – Я ж тебе говорю: когда Мерьеза убили, я Лешу наняла!

– А может… – дядя, приняв позу роденовского мыслителя, буравил мрачным взглядом то племянницу, то стену, – может, он то нападение и устроил, чтоб потом к тебе в доверие втереться?..

– Не может, – Полина решительно пристукнула ладонью по столу. – Леша – наш… мой человек и точка. А ежли ты, дядюшка, не дай Бог, – девушка, скорчив кровожадную гримасу, пристально уставилась в глаза Чернову, – чего против него умыслишь…

– Да сдался мне тот Пелевин, – отводя глаза, чуть дрогнувшим голосом пробурчал Чернов. – Вот только и забот у меня, как бы твоему Лешеньке… – старик скользнул внимательным взглядом по напряженной девичьей фигурке и с сомнением покачал головой. – А ведь ты, Полинка, влюбилась. – И, глядя на моментально запунцевевшую племянницу, добавил: – Как пить дать – влюбилась…

– И ничего я не того… – безрезультатно пытаясь внешне остаться бесстрастной, невнятно пробормотала Полина. – Выдумал тоже… Вместо того, чтоб фантазии всякие строить, лучше расскажи толком, с какой радости мне через полмира переться пришлось.

Смерив племянницу внимательным взглядом, старик с неожиданной для его возраста сноровкой беззвучно скользнул к двери, резко распахнув створки, выглянул наружу и ненадолго замер, вслушиваясь в шорохи в коридоре. Удовлетворившись результатами осмотра, отставной пират, запер двери и, не обращая внимания на удивленную Полину, вернулся к столу.

– Смотри и слушай, – Чернов вынул из внутреннего кармана сюртука сухо потрескивающий сверток из пожелтевшей бумаги и, аккуратно распрямив его, придавил края бокалами. – Это, – Матвей ткнул в мельтешение коричнево-зеленых разводов на поверхности карты, – Капская колония. Ежели от форта Солберси на… – словно прикидывая расстояние «на глазок», старик прищурил один глаз и задумчиво почесал подбородок, – на запад полсотни с гаком миль пройти, будет городок один… затерянный. Кафры и матабеле его Лулусквабале называют. Точнее, слышать про тот город многие слышали, а где он находится, не знает никто. Кроме двух человечков. Да-с… – видимо вспомнив что-то нелицеприятное, Матвей с досадой поморщился, – занятные люди-человеки, любопытные… Были… А нынче только я да ты об том городе знаем….

– Ну и чего нам с тех развалин? – недоуменно двинув плечиком, вопросительно прищурилась Полина. – Дэвид Ливингстон когда еще про заброшенные городишки писал…

– Тот докторишка, слава те Господи, – кинув быстрый взгляд в красный угол, машинально перекрестился Чернов, – в основном по Замбези, да вокруг озера Альберта шлялся, да там и сгинул, а про Лулусквабале он и слыхом не слыхивал, а там…

– Сокровища царя Соломона ибн Дауда, мир с ними обоими? – скептично ухмыльнувшись, фыркнула девушка. – Или Антониу де Фария* (португальский корсар) ухоронку на черный день сделал, а забрать позабыл?

– Что-то вроде, – утвердительно кивнул Чернов, довольно поглядывая на ошарашенную племянницу. – Сокровища королей матабеле, – и, видимо, решив окончательно добить растерянную девушку, добавил: – и их колдунов. Ты, Полинка, про диамант «Эврика» слыхала? Про тот, что Эразм Якобс с фермы Де Калк в шестьдесят шестом в окрестностях Хоуптауна среди речной гальки нашел? Его потом губернатор Капской колонии, сэр Филипп Вудхауз, за бешеные деньги выкупил. Слыхала? Это хорошо. Так «Эврика» с теми диамантами, что в Лулусквабале хранятся, ни в какое сравнение не идёт…

Неожиданно прервав рассказ, старик резко закрыл лицо невесть откуда взявшимся платком и зашёлся в приступе глухого кашля. Закончив кырхать, Матвей покосился на потёки крови на платке, зло дернул щекой и, убрав окровавленную тряпицу, повернулся к племяннице.

– В том Лулусквабале камешков всяких до черта, но самое главное, – старик настороженно оглянувшись по сторонам понизил голос до шепота, – есть там один камешек: Камень Луны называется. Вот та лунная каменюка размером… – подбирая предмет для сравнения, Матвей задумчиво пробежался взглядом по сторонам, – он с твою голову будет. Ежли не больше.

– Допустим, про город и сокровища ты от «любопытных человечков» узнал, – недоверчиво прищурилась Полина, – только чего ж тогда они сами на сокровища лапы не наложили, а поспешили все тебе рассказать?

– Ну со мной-то особо не посекретничаешь, – криво ухмыльнулся старик, – и откровенничали они, потому как выбора другого у них не было. Впрочем, как неделей до этого времени сокровища не нашлось – зулусы на хвосте сидели. Пока удирали да отбивались – далеко забрались, а там и я им повстречался. Во-о-о-т… А потом им не до разговоров стало, мёртвые – оне народ неболтливый…

– И теперь ты хочешь… – внезапно охрипшим голосом просипела Полина, – чтобы я…

– Именно, – удовлетворенно кивнул Чернов, набулькивая вина в свой бокал. – Завтра сведу тебя с верными людишками, день-два на сборы – и айда за камешком.

– А как мы камешек отыщем, – привередливо поморщилась девушка, – эти людишки меня к тебе возвернут или там же, подле лунного камешка, ножичком по горлышку?

– Нет, – отхлебнув из бокала, расслаблено потянулся Чернов, – не бойся. Люди верные… я им верю…

– Хорошенькое дело! – возмущенно вскинулась Полина. – Людям верит он, а по бушу и заброшенным городам ходить буду я?! Не-е-ет, дядюшка, коль к черту на рога меня отсылаешь, то пойду я с тем, кому я доверяю…

– Ну и где я тебе этого Пелевина сейчас сыщу? – понятливо хмыкнул Чернов, насмешливо глядя на нахохлившуюся племянницу. – Он, может, в армию уже записался или вовсе из Претории восвояси подался…

– Здесь он, – упрямо буркнула Полина, что-то вычерчивая черенком вилки на скатерти. – Здесь, в Претории, я точно знаю.

– Коли здесь, так отыщем, – устало зевнув, Чернов небрежно облокотился на угол стола. – С утра Дингане по кабакам отправлю. Но смотри, племяшка, если ты кому-нибудь, хоть слово…

– Голову отрежешь? – пренебрежительно фыркнула Поля, раздумывая о чем-то своём.

– Всё б тебе развлекаться, – угрюмо буркнул Чернов, выбивая пальцами дробь по столешнице. – Найму в католической миссии двух теток посуровей, и поедешь в Европу, как миленькая.

– Вот еще! Миленькие в Европу не ездят, они оттуда бегут! – возмущенно вскинулась девушка, упершись руками в бока. – Дядя! Какие могут быть католички?! Я православная!

– Хорошо, – глядя на разъяренную племянницу, Чернов меланхолично пожал плечами, – найму трех…

Не найдя достойного ответа, Полина показала дяде язык и, стянув со стола перезрелый банан, нарочито неуклюже переваливаясь, затопала к выходу. Взявшись за вычурную дверную рукоять, девушка, словно прислушиваясь к внутреннему голосу, ненадолго замерла и зачем-то вновь подошла к столу. Вытащив из дядиного коробка пару спичек, Полина что-то вымерила на карте и с крайне задумчивым видом развернулась к Матвею:

– Я вот думаю, думаю и никак одного понять не могу, – Полина, перекидывая банан из ладони в ладонь, словно апаш нож, вопросительно взглянула на дядю. – А на кой чё… в общем, на кой именно я тебе сдалась? Расстояния не шибко большие, люди верные у тебя есть, сходил бы да сам нужный камешек того… прихапшил… Так нет, аж во Францию телеграмму направил да меня вытребовал? Ну и pourquoi?

– Да тут оно, знаешь, какое дело, – потупившись и нервно почесывая грудь, смущенно пробормотал Чернов. – Оно, вроде, как и чепуха да суеверия, но вот в чем закавыка… – Старик покосился на выжидательно постукивающую туфелькой по полу Полину, вздохнул и продолжил: – Суагилье, ну, профессор который, уверял, что камни из тайника только девка взять и может. А и как такому не поверишь – человек он шибко ученый, чтоб врать. Да и под зула мутвой* (название пытки)…

– Под чем? – непонимающе дернув щекой, перебила Полина.

– Под тем! – неожиданно зло огрызнулся Чернов. – Под зула мутвой! А что это да как, тебе того знать не надо! В общем, не мог он обмануть. Вот и выходит, Полинка, что нынче тебе голову в пекло сунуть придется… И желания большого тебя в буш отправлять у меня нет, да делать нечего…

– Так, может, и без лунной каменюги как-нибудь перебьемся? – с отсутствующим видом пробормотала Полина, – чай, и без тех алмазов закрома от сокровищ ломятся? Или промотал все до последнего?

– Коли бы дело только в деньгах стало, – мрачно пробурчал Чернов, разглядывая заляпанный легочной кровью платок, – и без тебя бы обошлись. Да только камень тот не только как солитер ценен, он еще и от хворей избавляет. А я б еще десяток-другой годков пожил… Так что, если без камня, внуков, как ты говоришь, факт – не увижу.

Глава десятая

19 мая 1900 года. Претория. Трактир «Гордость Цване»

Как водится, похмельное утро нагрянуло внезапно. И, как всегда, на несколько часов раньше, чем того хотелось. У-у-у, чёрт, настырное какое! И чего, спрашивается, неймется?! Могло бы и до завтра подождать. А лучше – до послезавтра.

Слепо отмахнувшись от солнечных лучей, впившихся в неподъемные веки, словно игривая кошка в бабушкин клубочек, Алексей героическим рывком поднялся с лежанки и по стеночке побрел в дальний комнаты. Если верить памяти (а это та еще изменщица!), вчера там висел умывальник. Алексею повезло: полнехонькая бадья поджидала его на прежнем месте. Вдоволь нахлебавшись теплой, отдающей оцинкованным железом, воды, траппер разведанным маршрутом добрёл до койки и рухнул лицом в одеяло. Спать не хотелось, хотелось водки и определенности. Поскольку спиртного в наличии не было, из глубин памяти стали лениво выкарабкиваться размытые воспоминания о вчерашнем вечере.

Первой почему-то вспомнилась рожа мертвецки пьяного французика, мирно почивающего в остатках мясной закуски. Зрелище розоватой, с залысинами, черепушки в обрамлении багровых потеков соуса своей чрезмерной анатомичностью вызывало рвотные позывы, и Алексей, мотая головой, словно ретивый жеребец в загоне, поспешил с ним расстаться. В результате избавился ещё и от остатков вечерней трапезы и вновь потащился к умывальнику. Теперь на четвереньках.

С трудом взгромоздив непослушное тело на койку и придав ему горизонтальное положение, траппер изнеможенно прикрыл глаза и вознамерился подремать, как вдруг вспомнил странные, в непривычной манере выстроенные и под незнакомую музыку озвученные слова:

И когда вода отступит назад,

Берег выйдет и откроет героя,

Берег выйдет и откроет врага,

Их по-прежнему останется двое…

Опасаясь трясти головой или вообще как-либо шевелиться, Алексей осторожно покопался в памяти. Безрезультатно. Слова и мелодию он помнил хорошо, а где, когда и от кого их услышал – нет. Память, игнорируя робкие хозяйские потуги достучаться, дрыхла самым бессовестным образом. Или искусно притворялась. То ли устав от настырных поползновений, то ли сжалившись над бедолагой, подсознание лениво выдало, что песню траппер слышал вчера в кабаке и, решив, что на сегодня подвигов достаточно, вновь погрузилась в спячку. С трудом протиснувшись мимо ленивой товарки, на поверхность выбралась ассоциативная память. Алексей обрадовался было случайной союзнице, но всмотревшись в показанные ею картинки, стыдливо шмыгнул носом и затих.

Незнакомая песня по ассоциации окольными путями вызвала к жизни образ Бёрнхема, давно и надежно похоронный в глубине души. А следом припомнилось, как вчера он бубнил сам себе, что Фредерик – лучший из англичан, встречавшихся ему на жизненном пути, но это не помешает отправить его в места, богатые дичью. В ответ на кровожадные помыслы, сознание и совесть, устав плескаться в алкоголе, еле слышно пролепетали, что, во-первых, Бёрнхем не единственный приличный человек среди англичан, а во-вторых, и вовсе американец, но, смытые очередной порцией плохо очищенного вискаря, синхронно булькнули, ушли на дно и больше признаков жизни не подавали.

А Алексей, радуясь, что незваных советчиков больше не слышно, вливал в себя стакан за стаканом и бессвязно бормотал, что ему плевать, кто он такой этот Бёрнхем, англичанин, американец, француз… да будь он хоть негр преклонных годов, смерть его неизбежна, как крах… как… На этом месте фантазия, уподобясь котенку, гоняющемуся за своим хвостом, закрутилась детским волчком, и додумать мысль не удалось. Ни вечером, ни утром. Плюнув на Бёрнхема и планы отмщения, Алексей вольготно раскинулся на койке и в который раз постарался уснуть. Не получилось.

Откуда-то слева прицокал когтями изнемогающий от жары и сочувствия к хозяину Бирюш. В очередной раз облизав лицо не реагирующего на ласку Пелевина, пес огорчённо вздохнул, шумно рухнул на пол и затих.

Какое-то время в комнате были слышны только вездесущие мухи да отголоски трактирного гама, доносящегося с первого этажа. Потом перед дверью послышались чьи-то шаги, Бирюш вдруг встрепенулся и, радостно рыкнув, заметался по комнате, разрываясь между чувством долга и желанием выскочить наружу. Не открывая глаз, Алексей потянулся к кобуре, валяющейся возле кровати, но остановился на полпути. Во-первых, если б к комнате приближались враги, то и Бирюш вел бы себя по-другому, а во-вторых… даже если сюда крадутся кредиторы, убийцы или какие другие злодеи, ухудшить его положение они уже не смогут. Куда еще хуже-то? В довершение размышлений слабенько трепыхнулась надежда, что это Полина пришла в гости. Чаяния о визите красавицы оказались нежизнеспособными и практически тут же сгинули. Чего, спрашивается, порядочной девушке делать в третьесортном кабаке? Не его ж, охламона, разыскивать?

Незваный гость вежливо постучал в дверь, но ответа не получил. Алексей уткнулся носом в стену и блаженно замер: путем проб и ошибок он нашел позу, в которой его почти не мутило и даже голова болела чуть меньше. Стук повторился, но Пелевин, резонно рассудив, что смерть войдет без спросу, а все остальные могут подождать до лучших времен, даже не пошевелился. Кто бы там не заявился – плевать! Очень мягко говоря.

Устав ждать хоть какой-нибудь реакции, докучливый посетитель долбанул по двери. Судя по звуку – каблуком и от души. Пелевин беззвучно поморщился от грохота содрогнувшейся двери и попытался вспомнить, запирал ли он дверь на засов. Не смог.

Отворившись без помощи хозяина, дверь, заглушая надсадным скрипом шаги, пропустила в комнату неизвестного визитера. Бирюш встретил вошедшего радостным лаем и, судя по звукам, теперь пытался облизать гостя с головы до ног. Донельзя удивившись поведению пса, траппер попытался приподняться, но, получив сдвоенный удар от тошноты и головной боли, отправился в нокдаун. Так и не узнав, кто же этот таинственный незнакомец, страдалец смиренно замер – гадать, кого же еще принесла нелегкая, хотелось ещё меньше, чем двигаться.

Практически неслышно (топот радостно прыгающего Бирюша заглушил бы и шум ломовой телеги) кто-то почти вплотную подошел к койке. Словно разведчик во вражескую крепость, в ноздри траппера прокрался незнакомый, чуть сладковатый запах, умело маскирующий другой – знакомый, притягательный и, наверное, даже более приятный. Почти догадавшись, кто же рискнул нарушить его покой и боясь поверить в догадку, Алексей открыл глаза. Видимо, зря.

Перед ошарашенным взором мерно покачивался до боли знакомый гостиничный стакан. Высокий, из мутного стекла и со щербинкой на краю. А что хуже всего – стакан был полон тягучей желто-коричневой жидкости, обдавшей его убойным сивушным запахом.

Передернувшись от отвращения, Алексей зажмурился и пролязгав, что сам не пьет, а пьяниц и их пойло презирает, стоически стиснул зубы. Неизвестный мучитель насмешливо хмыкнул, зажал трапперу нос и, дожидаясь, когда же задыхающийся Пелевин раззявит рот, замер. Ждать пришлось недолго. Стоило Алексею выпучить глаза и полной грудью хапнуть воздух, как в горло хлынула обжигающая жидкость. Понимая, что его предательски отравили и сейчас он умрет, Алексей рывком подскочил с койки. Как раз для того, чтобы успеть увидеть, как серо-черная полоса, рассекая пространство размытой тенью, летит ему в лицо. Судорожно отмахнувшись от приближающейся напасти, Алексей удивленно наблюдал как Фея (это была явно она, хотя с похмелья все кошки серы), крайне удивленная подобным с ней обращением, плавно стекает на пол по москитной сетке на окне. Бирюш, смерив хозяина осуждающим взглядом и тявкнув что-то нелицеприятное, резво потрусил к обалдевшей от холодного приема кошечке, а до Пелевина вдруг, словно прорвав блокаду, донесся голос Полины.

– Ты чего? – со слезами в голосе простонала Полина. – Совсем с перепоя одурел, что ли?

Рванувшись спасать любимицу, девушка запнулась о груду валяющегося на полу барахла, шумно брякнулась на колени, и теперь разрывалась между жалостью к себе и кошке и желанием обвинить Пелевина во всех смертных грехах. Ну уж в половине-то – точно.

– Мне кажется или это ты? – не доверяя собственным глазам, Алексей проморгался, помотал головой и потянулся к миражу руками. – А-а-а…. А если ты, чего здесь делаешь?

– Тебя, дурака, ищу, – разозленная девушка с оттяжкой врезала по ладони траппера. – Искала, искала и нашла… на свою голову.

– Правда – правда? – пьяненько восхитился Пелевин, расплываясь в счастливой, абсолютно дурацкой улыбке. – А я тут это вот… проснулся только.

Свежая порция алкоголя удачно легла на старые дрожжи и теперь охотнику стремительно хорошело.

– Это хорошо, что ты меня искала… – спеша закрепить полученный результат, Пелевин, с трудом вписавшись в очень хитрую синусоиду, обогнул так и не вставшую с пола Полину и радостно вцепился в бутылку виски. Радость оказалась преждевременной – бутылка была пуста.

– Так чего искала-то? – раздраженно запулив находку в угол, хмуро буркнул Алексей. – Соскучилась или дельце какое нарисовалось?

– Тебе правду сказать или то, что ты хочешь услышать? – пренебрежительно дернула плечиком Полина, ласково поглаживая взъерошенную Фею. – Ни того, ни другого. Точнее, – удовлетворенно кивнула девушка, глядя на ошарашенную физиономию Алексея, – в начале было слово, тьфу ты, дело. А как посмотрела, как ты в стакане тонешь, так и решила – с выпивохой не связываюсь! А скучать по пьянчужке да садисту, – прижав разнежившуюся Фею к груди, Полина обиженно шмыгнула носом, – и вовсе печали не было.

– Это кто это пьянчужка? – ненатурально возмутился Пелевин, украдкой косясь на осколки в углу. – Я вчера и выпил-то сущих пустяков…

– Это для Изи, может быть, и пустяков, – поднимаясь с пола, Полина назидательно покачала пальцем. – А для тебя – состояние полной прострации и абстрагирования от всего сущего.

– А если по-русски и попроще? – Пелевин ожег девушку мрачным взглядом исподлобья. – Я с утра вельми неадекватен и басурманских ругательств не понимаю.

– Куда еще проще? – раздув ноздри, словно кобра капюшон, гневно вскинулась Поля. – Я захожу, а он в стельку пьяный – ни петь, ни танцевать!

– Допустим, песен с плясками от меня даже беспробудно трезвого не дождешься, – разыскивая второй сапог, флегматично пожал плечами Алексей. – Не взыщи, не дал Бог таланту.

– А-ле-ксей! – Полина, видимо, собираясь прочитать товарищу лекцию о вреде алкоголизма, уперла руки в бока и напряженно прищурилась. – Я…

– Голодное брюхо к нотациям глухо, – охотник, оборвав гневный спич на полуслове, развернул девушку лицом к двери. – Пошли позавтракаем. Вот как поедим, так можешь сколько угодно меня презрением обливать.

– Нормальные люди уже обедать готовятся, – оставляя последнее слово за собой, вполголоса пробурчала Полина, вышагивая следом за Алексеем, – а этот…

Не подобрав подходящего эпитета или постеснявшись высказать свои мысли вслух, девушка сокрушенно махнула рукой и направилась к двери.

– Ну и куда нынче желаешь? – сыто икнул Пелевин, умяв традиционную яичницу с беконом. – В Кейптаун? В Австралию? В Антарктиду? Хотя нет, ты холода не любишь и туда по доброй воле не пойдешь… Так чего запонадобилось?

– От тебя, – наматывая локон на палец, преувеличенно независимо фыркнула Полина, – ни-че-го.

– Эй, мисси, – видя, как девушка сморщила носик, удовлетворенно ухмыльнулся охотник. – Сказки ты кому другому рассказывай. Когда ты глазами вот так делаешь, – Алексей скорчил хитрющую физиономию, – тебе, факт, чего-то надо.

– Допустим, надо, – недовольно поджала губы Полина. – А ты пойдешь?

– Шмотря куда, шмотря когда и шмотря за школько, – обжегшись горячущим кофе, зашепелявил Лёшка. – И помни, в связи с войной цены повысились. В два… нет, в три раза. Ладно, не напрягайся, для тебя по знакомству – в два. Ну и камо грядеши?

– Тут недалеко, – настороженно оглянувшись по сторонам, заговорщицки прошептала Полина. – В Лулусквабале. Полсотни миль туда, полсотни обратно… за недельку управимся?

– В Лулусквабале… – словно стирая все эмоции, Пелевин с силой провел по лицу ладонью и, прикусив губу, замолчал. – В Лулусквабале, – очнувшись от Полиного тычка кулачком под ребра, задумчиво повторил траппер, – пойдем. За пару дней соберемся и пойдем, точнее, побежим.

– А с чего нам бегать-то? – недоуменно дернула бровью Полина, скормив Фее очередной кусок мясного пирога. – Вроде никуда не опаздываем?

– Каждое утро в Африке просыпается газель, – тоном проповедника перед паствой начал объяснять Пелевин. – Она должна бежать быстрее льва, иначе погибнет. – Охлопав себя по карманам, траппер извлек кисет и трубку. – Каждое утро в Африке просыпается и лев, – чиркнув спичкой, Алексей поднес огонь к чубуку. – Он должен бежать быстрее газели, иначе умрет от голода. – Раскурив трубку, Пелевин с наслаждением выдохнул облако ароматного дыма и назидательно взмахнул чубуком. – Не важно, кто ты – газель или лев. Когда встает солнце, надо бежать.

– Ни-че-го-не-по-ни-маю, – самым скептическим тоном произнесла Полина, глядя на Алексея, словно сестра милосердия на душевнобольного.

– Вроде, по-русски говорил, – недовольно проворчал охотник, сдвигая посуду в кучу. – Смотри, – траппер отодвинул на левый край стола кружку Полины, – это – войска сэра Робертса. Это, – проводник отодвинул тарелку на противоположный край, – силы Де Ветта. Посередине, – допив кофе одним глотком, Алексей брякнул свою кружку на столешницу, – Скомпсванне. Единственный в этих горушках проход. И англичане, и буры, спеша столкнуться лоб в лоб, несутся к этой дыре. И если мы не хотим познакомиться с теми и с другими, нам надо очень быстро перебирать ножками, то есть – бежать. Понятно?

– Понятно, – обреченно вздохнула Полина и, немного подумав, умоляюще взглянула на Пелевина. – Лёш, а Лёш? А может, все же на фургончике нашем, а? Или хотя бы на лошадках. Если пешком побежим, Фея лапки собьет…

Услышав подобное заявление, Пелевин сморщился, словно от зубной боли, промычал что-то бессвязное и, бессильно махнув рукой, поплелся к лестнице.

– Лё-ё-ёш! – неторопливо поглаживая кошку, окликнула его Полина. – Так чего в дорогу-то брать?

Теша себя слабой надеждой подремать (хотя и понимая, что не получится), Алексей поднялся в номер, уныло покосился на кровать и, не запирая дверь, плюхнулся на стул. Расчет оказался верным. Не прошло и пяти минут, как по лестнице дробно простучали каблучки и в приоткрытую дверь просунулись две хитрющие физиономии: снизу – Феи, сверху – Полины. Углядев, что оппонент настроен мирно, в общем и целом к переговорам готов и опасности не представляет, дамы беззвучно просочились в комнату и устроились за столом. Точнее: Поля – за столом, Фея – на столе. Правда, когда Бирюш возмущенно взрыкнул, а Пелевин многообещающе занес руку, кошка, предпочитая шипеть на мужланов, находясь на недоступной для тех позиции, резво перебралась на колени хозяйке. Впрочем, подобное развлечение оказалось кратковременным – рабочее совещание прошло молниеносно. Уточнив размеры наличности, вкладываемой в оснащение экспедиции, и намереваясь побродить по городу, Пелевин распрощался с женской половиной компании. В принципе, девушки могли бы доставить немало приятных минут и всячески скрасить своим обществом унылую серость подготовительной суеты… вот только, ляпнув что-нибудь невпопад и не вовремя, и вреда могли причинить немерено. Рассудив, что через день-два общества Полины и её хвостатой компаньонки и так будет в избытке, траппер отправил обеих домой и сам быстренько смылся из гостиницы.

Мотаясь из конца в конец города, Алексей с радостью констатировал, что чем больше он бегает, тем лучше себя чувствует: голова, забитая кучей различных проблем и вопросов, забывает болеть. А общая энтропия покидает организм вместе с потом. Правда, несколько раз складывалось впечатление, что чьи-то настороженные взгляды буравят спину, но, поразмыслив, Алексей от мыслей о слежке отказался. В Преторию он попал во второй раз в жизни, врагами среди буров обзавестись не успел, а в наличии конкурентов весьма и весьма сомневался.

Прошатавшись полдня по столице и пообщавшись с массой народа, Пелевин стал счастливым обладателем десятка предложений различной степени сомнительности о приобретении амуниции, пяти «достовернейших» вариантов сведений о дислокации противоборствующих армий, трех «абсолютно точных» карт интересующей его местности и одной устной инструкции о маршруте путешествия. На общем фоне полученной информации, последняя воспринималась как наиболее правдоподобная. И совет сходить, посоветоваться с одним опытным человеком. Он, правда, живет на другом конце города, но чудеса случаются и в жизни: именно сейчас обиталище Алексея расположено именно в том районе. Ну, почти.

Еле переставляя натруженные ноги, Алексей забрел в пустынный переулок в двух кварталах от его гостиницы. Городские улицы, укутавшись в сумерки, как старики в ветхое одеяло, бойницами занавешенных окон настороженно наблюдали за человеком и собакой, устало тащившимися к дому Рика Декарда. Мало кто отваживался даже подойти к ограде усадьбы старого скиптрейсера (англ. Skiptracer, skip-tracer, дословно: выслеживающий удравших), а уж смельчаков, рискнувших звякнуть в дверной колокол или пнуть калитку каблуком, и вовсе не припоминалось. По крайней мере, последние три года.

Понаблюдав с четверть часа за безжизненным с виду домом, Алексей уже потянулся к шнурку колокольчика, как вдруг из-за спины донеслось насмешливое покашливание.

– Вот, значит, кого Матеус Чернофф по бушу бегать подрядил, – откуда-то из темноты вышагнул, невысокий, загорелый чуть ли не дочерна европеец. – Авантажен, слов нет, авантажен…

Жутко жалея, что хлипкая калитка спину не прикроет, Пелевин не торопясь развернулся и обвел проулок внимательным взглядом. Как он и предполагал, насмешник был не один: справа и слева от него скалились еще двое. Точнее – трое, в руках бродяги слева, исключая любую возможность сопротивления, тускло поблескивал двуствольный дробовик. Алексей покачал головой и с досадой сплюнул на землю: как бы ловко ты ни обращался с револьвером и как бы ни был скор твой пес, с шести футов сдвоенный заряд дроби махом сметет любого ганфайтера.

– Ага! – коротко хохотнул незнакомец, – приметил дуру, что Аллен в руках нянчит? Приметил… – бродяга вынул из кармана длинную папиросу и неторопливо размял ее пальцами. – Так что, милсдарь, ты и сам за револьвер не хватайся и псинку свою придержи… Да и нас, – европеец повел рукой в сторону приятелей и скорчил демонстративно доброжелательную физиономию, – не опасайся. Расскажешь, куда и зачем Чернофф тебя налаживает, и пойдешь себе. С миром. Давай, рассказывай, – насмешник повелительно махнул рукой. – И насчет того, что перестрелять нас успеешь или на помощь кто придёт, не обольщайся…

– Чтоб с такой швалью разобраться, – Алексей, остановив изготовившегося к прыжку Бирюша, презрительно оттопырил губу, – мне, мил человек, оружие не надобно.

Траппер смерил удивлённых подобной наглостью оппонентов, поднял правую руку на уровень глаз и, направив указательный палец в лоб владельцу дробовика, словно взводя револьверный курок, шевельнул большим пальцем.

– Ы-ы-ы! – зайдясь в натужном хохоте, европеец гулко шлёпнул себя ладонями по бедрам, – глянь, народ, какой весельчак нам нынче попался!

Глядя на охватившее его противников веселье, траппер язвительно фыркнул и, имитируя выстрел, зычно выкрикнул: «Туду-у-ух!!!», и, словно компенсируя отдачу выстрела, вскинул руку вверх. Внезапно в ржание перегородивших дорогу бандитов вплелся глухой раскат револьверного выстрела, и голова владельца дробовика разлетелась вдребезги.

Одновременно Алексей, освобождая Бирюшу место для броска, отпрыгнул в сторону и выхватил револьвер. А двое оставшихся бандитов почти синхронно рухнули на землю: весельчака свалил Бирюш, а его приятеля – пелевинская пуля.

– Здравствуйте, Владимир Станиславович! – Алексей довольно покосился на собаку, прижавшую оставшегося в живых бандита к земле, и приветливо махнул рукой в темноту. – Выходите уже! Я вас ещё час назад возле старой мельницы срисовал!

– Теряете хватку, Лёшенька! – Кочетков, материализовавшись на границе тьмы и света, укоризненно покачал головой. – Я уже часа четыре за вами, аки гиппопотам сквозь термитник топаю: с шумом, треском и не скрываясь. Почти не скрываясь.

– Я своей прозорливости дифирамбы пою, – огорченно буркнул Пелевин, стыдливо отводя глаза в сторону, – а оно эвона как… Лучший следопыт, русский Натти Бампо, – продолжал ворчать охотник, имитируя голос Полины. – Хрена! Как мальчишку, провели, как мальчишку…

– Пора б уже усвоить, юноша, – подполковник, смерив Пелевина укоризненным взглядом, ласково потрепал Бирюша по холке, – что чрезмерное самоуничижение – это гордыня с обратным знаком, а значит – грех. Осознали? Вот и не грешите. Зря вы себя хулите, однозначно – зря.

Пес, словно подтверждая слова картографа, оглушительно тявкнул и переступил лапами по груди поверженного врага. Бандит сдавленно крякнул и затих. Пелевин, сконфузившись, словно девчонка-гимназистка при виде строгой наставницы, ойкнул, вытащил едва хрипящую тушку злодея из-под лап собаки, не найдя ни у него, ни у себя фляги, пожал плечами и отвесил сомлевшему бандиту звонкую пощёчину. Придя в себя, весельчак очумело помотал головой, благодарно хлопнул глазами и скромно проблеял, что и он с приятелями следил за Алексеем уже пару часов, а то и больше. И тоже – без опаски. Окончательно поникший траппер совершенно по-детски расстроенно шмыгнул носом и, присев на корточки, зарылся лицом в собачью шерсть.

– А я повторюсь, что поводов для огорчений абсолютно нет, – Кочетков раскурил сигару и сунул её удрученному охотнику. – В том, что вы в городских дебрях ловки не так, как на природе, беды нет. Сколь вы в тех городах бываете? Вот тот-то и оно – мизер. Зато, скажу без лести, в буше или в иных каких диких местах равных вам не сыщется. Помните, как в девяносто седьмом мы… вы зулусам нос натянули? Местные жители, аборигены, так сказать, а против вас – словно плотник супротив столяра…

– Лю-юди-и-и… – настороженно продребезжал оклемавшийся разбойник, устав непонимающе вращать головой от Пелевина к Кочеткову. – А вы по-каковски болтаете? Вроде все местные языки знаю, а с вами как глухой, ни черта не понимаю.

– По-русски, мы разговариваем, милейший, – невозмутимо пожал плечами Кочетков, протягивая руку так и не вставшему с корточек Пелевину. – Исключительно на языке родных осин, берез и прочей растительности.

– Ой, мамочки, – европеец с совершенно обалдевшим видом схватился руками за голову. – Это что ж, Чернофф своих русских в одну кучу созвал? Ой, беда нам теперь всем, ой, беда-а-а…

– Приятно видеть, что имя великороссов вызывает трепет и уважение, – заинтригованно протянул Кочетков, с удивлением поглядывая на сжавшегося в комочек бандита. – Но все же, мон шер, с чего бы такой пиетет?

– Да кто же не знает старого Мэтта Черноффа? – при упоминании строго русского наемник передернулся и клацнул челюстью. – Этого душегуба даже Зяма Дедборн трогать опасается…

– Боже, – брезгливо поморщился Пелевин, – как можно жить с таким прозвищем?

– Это не прозвище, – угрюмо буркнул европеец, – это фамилия. Вот и представьте, милсдарь, что за человек Мэт Чернофф, если его боится даже мертворожденный…

Услышав последнюю фразу Кочетков задорно ухмыльнулся и, явно кого-то цитируя, продекламировал:

– Одни боялись Пью, другие – Флинта. А меня боялся сам Флинт.

Отчеканив фразу, подполковник фыркнул и ехидно покосился на Пелевина:

– А и интересные же люди к вам, мон шер, в родственники намечаются. Право слово, такие занимательные, что слов нет…

– Кто в родственники? – цыкнул сквозь зубы Пелевин и недоуменно уставился на старшего товарища. – К кому в родственники?

– Но ведь мосье Чернов близкий родственник вашей Полины, мой друг? – в свою очередь удивился подполковник. – Следовательно, в недалеком будущем и ваш.

– С чего б это она моя? – смущенно фыркнул Пелевин, передёргивая плечами, словно от холода. – И вовсе она не моя, скажете тоже…

– Ну не ваша, так не ваша, – покладисто пожал плечами подполковник. – Простите великодушно, оговорился. Старею, видать.

Алексей, помня, что оговорки у Кочеткова встречаются реже, чем в Писании, с сомнением посмотрел на картографа. Тот, с демонстративно удрученным видом, отвесил церемонный поклон и, заметив, что пленник встал на четвереньки и пытается потихоньку улизнуть, наступил ему на ногу.

– Осмелюсь заметить, мой друг, – Кочетков, утвердив беглеца на ногах, с деланным радушием отряхнул пыль с его одежды, заодно выбив из карманов пленника складной нож и маленький двуствольный пистолетик. – Ваше решение покинуть нашу компанию несколько преждевременно. Мне бы хотелось услышать ответы на некоторые вопросы.

– Ну и толку мне отвечать? – осознавая, что судьба вряд ли предоставит ему второй шанс скрыться, понурился европеец. – Один чёрт, убьете…

– По-моему, вы делаете неправильные выводы, исходя из неверных предпосылок, – остановив Пелевина жестом, Кочетков ободряюще похлопал пленника по плечу. – Я, конечно, могу несколько ошибаться, но, вроде бы, на вашей родине, – подполковник ощупал европейца внимательным взглядом, – в Испании, говорят: «Vivir y dejar vivir»? (исп. «Живи и жить давай другим», букв.: «Живи и позволяй жить») Не вижу. Зачем и для чего нам отступать от этой доктрины? При условии полного взаимопонимания.

Испанец хотел было ляпнуть что-то ернически-недоверчивое, но посмотрел на искреннейшую добросердечную улыбку Кочеткова, резко контрастирующую с обжигающе-холодным взглядом и, резонно посчитав, что иного выхода нет, быстро и толково выложил всё, что знал о своем непосредственном руководстве. А после, хоть его и не просили, – новости из жизни криминальных сообществ Претории.

– Что-то подобное я и предполагал, – задумчиво протянул Кочетков, аккуратно, чтобы не вляпаться в лужи крови, вышагивая по небольшому проулку. – Благодарствую. – Подполковник барственно потрепал обмершего от страха испанца по щеке и, продолжая размышлять о чем-то своем, остановился напротив Пелевина. Заметив, что испанец, вцепившись в нательный крестик, тихо бормочет молитву, Кочетков повелительно махнул ему рукой.

– Право слово, ваше присутствие здесь более не обязательно, можете идти. Вот только объясните, зачем было нужно господина Декарда убивать?

– Убьешь его, как же, – прижавшись спиной к каменной стене и потихоньку пятясь, облегченно выдохнул испанец. – Старина Рик, сеньор, сам кого хошь прикончит и не охнет. Тут это, – бандит вплотную приблизился к границе между светом и тьмой и, споткнувшись о пристально-мертвенный дуплет взглядов Кочеткова и Пелевина, замер. – На прошлой неделе комендант местный награду за одного фриджека (англ. Freejack – беглец) назначил, так третьего дня к сеньору Декарду в гости Мик Фасэндик припылил. Вот они вдвоем за тем фриджеком и подались. Те еще rodares piedra.

– Кто, кто? – недоуменно поморщился Пелевин, не сумев самостоятельно разобрать бурчание испанца. – Это по какой такой матери он сейчас мужиков окрестил?

– Перекати-поле, если по-нашему, – небрежно отмахнулся Кочетков, жестами показывая говорливому пленнику, чтобы тот убирался подобру-поздорову. – Право слово, семантические исследования интересуют меня в последнюю очередь. Не скрою, увидев вас в городе, я чрезвычайно обрадовался. Мне позарез необходимы ваши таланты…

– Так и знал, – расстроенно вздохнул Пелевин, корча преувеличенно трагическую физиономию и театрально заламывая руки, – никому-то я, сиротинушка, не нужен… Вот бы кто, мне как человеку обрадовался: здорово, мол, друг Лёха! Пойдем вискаря хряпнем да пивком его заполируем! Так нет, всем чего-то надо: кто нёрвы мои истрепать жаждет, – Алексей волнистыми жестами изобразил в воздухе женскую фигуру, – кто, – траппер подозрительно покосился на подполковника, – таланты…

– Браво, – Кочетков, имитируя аплодисменты, трижды вяло шлепнул ладонью о ладонь. – Брависсимо. Лавры Садовского и Шумского вам, конечно, не светят, но, – подполковник озорно подмигнул Бирюшу, озадачено уставившемуся на ломающего комедию хозяина, – ежли выйти с подобным репертуаром на паперть… Думаю, публика, подкинув пару-тройку пенсов, по достоинству оценит ваши старания… А если отставить шутки в сторону – я рад вас видеть, Алёша, несказанно рад. Но, как говорят наши заклятые друзья: «business is business», а посему скажу прямо. Вы помните человека по имени Бёрнхем? Фредерик Рассел Бёрнхем?

– И хотел бы забыть – не получается, – заинтригованно прищурился траппер, машинально потирая правый бок. – Толку-то его вспоминать? Как заварушка с Матонгой закончилась, он, вроде в Америку подался…

– Увы и ах, мой друг, увы и ах, – Кочетков подхватил Пелевина под локоток и, настороженно поглядывая по сторонам, повел траппера по переулку. – Вот уже полгода, как ваш приятель бегает по Африке и всячески отравляет жизнь бурам. Причем, не могу не восхититься господином Бёрнхемом, проказничает он весьма оригинально, умно, задорно, можно сказать – артистично…

– И это всё о нём, – одобрительно кивнул Алексей, задумавшись о чем-то своём. – Артист оригинального жанра… Никогда не повторяется…

– Одна беда, – достав очередную сигару и спички, Кочетков вздохнул с непритворным сожалением. – Я и этот талантливый юноша находимся по разные стороны фронта. Поначалу я решил: copia ciborum subtilitas animi impeditur (лат. противоположное лечится противоположным), но херре Терон, несмотря на все свои таланты, с проблемой не справился. По опыту знаю: лучшего результата люди добиваются, когда реализация собственных интересов совпадает с общественными. Так почему бы вам, Лёшенька, не завербоваться на бурскую службу, дабы и людям помочь, и самому месть свершить? Если скрестить ваши бойцовские таланты и мои, прямо скажем, недурственные способности к умозаключениям, смесь для врагов получится крайне опасная.

Подполковник окинул окрестности быстрым взглядом, мимоходом подхватил с земли камешек и запустил его куда-то в темноту. Темнота ответила удивленно-обиженным вскриком и грохотом падения чего-то массивного на землю. Бирюш, устав пританцовывать подле задумчивого Пелевина, словно говоря: что ж ты, хозяин, с командой-то припозднился, уж я бы…, обижено ткнулся мордой в Лёшино колено, и, понимая, что развлечений больше не предвидится, огорчённо рухнул на землю. Извиняясь за нерасторопность, Пелевин почесал расстроенную зверюгу за ухом и виновато покосился на Кочеткова.

– Вы ж знаете, Владимир Станиславович, – как-то по-детски шмыгнул носом Алексей, смущенно царапая жёсткий грунт носком ботинка, – вам я и словом, и делом всегда помочь готов. Надо – любому и каждому войну объявлю, надо – нательную рубаху отдам, но вот прямо сейчас – не могу… Дельце у меня тут одно наметилось, сперва его закончить надо, а потом уж и за всё остальное браться…

– Намереваетесь в компании старика Чернова и его племянницы прогуляться по бушу? – порывшись в карманах, Кочетков извлёк массивную карамельку в цветастом фантике, прошуршал оберткой и протянул угощенье Бирюшу. Пес, дождавшись благосклонного хозяйского кивка, слизнул конфету с руки подполковника и, урча, словно довольный медвежонок, принялся гонять сладость меж клыков.

– Ага, – привычно удивляясь осведомлённости старшего товарища, кивнул Пелевин. – Поля… Ну, Полина Кастанеди, то есть, подрядила меня до одного заброшенного городка прогуляться. Так что недельку-другую я как бы занят. Слегка.

– Никак в Лулусквабале решили наведаться? – Кочетков взглянул на траппера, словно умудренный старец на несмышлёного ребенка и укоризненно покачал головой. – Вольно же вам, Лёша, в сказки о шаманских сокровищах верить? Чай, не гимназист и не безграмотный клошар с окраин, размышлять умеете.

– Хотите – смейтесь, хотите – нет, а я верю, – хрустнув в запале костяшками пальцев, вскинулся Пелевин. – Потому как доподлинно знаю – есть они там, есть!

– Ну есть, так есть, – не желая понапрасну спорить, Кочетков покладисто пожал плечами. – Вы мне вот что скажите: после завершения… экскурсии по местам зулуской боевой славы, на вас можно рассчитывать, или там уже другие планы пойдут? Матримониальные?

– Да нет, какие там планы, – скрывая смущение, Алексей несколько суетливо достал из кармана трубку и принялся неуклюже набивать её табаком. – Если уцелею – рассчитывайте, как на самого себя. Вот ежли помру, тогда, конечно, ой…

Траппер насмешливо фыркнул и тут же оглушительно чихнул – неутрамбованный табак взметнулся и забил ноздри.

– А пока, – чихнув в очередной раз, Пелевин утёр слёзы в уголках глаз, – вы мне вот что скажите: этот Матвей – пчи-хи-и-и!!! – Чернов, он, – пчи-хи-и-и!!! – что за человек-то? – Пчи-хи-и-и!!! – Чего от него, – пчи-хи-и-и!!! – ждать?

– Человек? – задумчиво протянув Кочетков, подавая Алексею носовой платок. – Нормальный такой человек, где-то даже обычный, то есть обыкновенный… Хороший художник, недурственный поэт, а так как в этой части света высоким искусством на жизнь не заработаешь, немножко пират. Удачливый, но в прошлом. Он, вроде как завязал, но местные деловые его заслуженно опасаются. Оно и верно: старея, волки теряют зубы, но не характер. А у этого и с зубами всё в порядке. Не ангел, конечно, но и не законченный подлец, хотя спиной поворачиваться к нему не рекомендую. А если и повернуться придется, то только предварительно поддев под сорочку кольчугу. Или две.

– Понятно-о-о, – непрестанно шмыгая носом и выплевывая табак, откашлялся Пелевин. – Он, вроде, сам лично не идёт, племяшку посылает, но за подсказку спасибо – буду осторожен.

– Осторожность – в нашем с вами окаянном ремесле, Лёша, это само собой разумеющееся состояние, – словно подтверждая слова делом, Кочетков в очередной раз обвел окрестности внимательным взглядом. – А пока есть время, вы мне скажите, может, помощь, какая нужна? Снаряжением, советом, людьми или там прикрытием на маршруте?

– Разве что амуницией разодолжите, – Пелевин, прикидывая, что ему может потребоваться в ближайшее время, задумчиво почесал затылок. – Чернов, как человек опытный, конечно, всё, что ни скажу, даст, но я как-то привык на своё добро полагаться. А что до остального, – Алексей озадаченно потер подбородок и уставился куда-то во тьму, – так, вроде, больше ничего и не надо. Хотя… Если есть возможность на маршруте прикрыть, то сделайте вы, пожалуй, вот что…

Глава одиннадцатая

27 мая 1900 года. Южная Африка, западные границы Капской колонии

Золотисто-огненное солнце, раскинувшее лучи по аквамариновой глади безоблачного неба, напоминало то ли орден на чьей-то гигантской груди, то ли крест в навершии намогильного памятника. Учитывая, что путешественникам приходилось любоваться этой красотой со дна десятифутового колодца, ассоциации все чаще и чаще склонялись ко второму варианту.

– Во времена моей юности, – назидательно, с видом умудренной годами матроны, произнесла Полина, – довелось мне одну книжку занятную читать. Её…

– Юности? – иронично фыркнул Пелевин и продолжил наматывать на локоть самодельное, из отрезков бечевы, ружейных и поясных ремней, лассо.

– Не перебивай, – смущенно проворчала Полина, скептически наблюдая за попытками Пелевина набросить импровизированный аркан на крепкий с виду корень, выступающий над краем ямы. – Особенно когда я про умные вещи рассказываю. – А написал ту книжку психолог один… как его?.. Эмиль Буарак, во!

Увидев, что Алексей, раскрутив петлю, метнул лассо вверх, девушка проводила полет аркана полным надежды взглядом, огорченным вздохом зафиксировала провал очередной попытки, вытряхнула комья земли из-за шиворота и продолжила:

– Называлась та книжка, – Полина, словно поправляя воображаемые очки, важно дотронулась до переносицы. – «L’Avenir des sciences psychiques».* (фран.: «Будущее психических наук») Во! – произнеся название без запинки, девушка сама себе удивилась. – Эвона когда читала, а помню… Так вот, этот умный дядечка рассказывал про déjà vu… – заметив удивлённый пелевинский взгляд, Полина самодовольно улыбнулась и пояснила: – Ну, это когда человеку кажется, что он когда-то уже видел то, что видит сейчас, – осознавая, что непонимания в пелевинском взгляде становится всё больше и больше, Полина подвела черту:

– Так вот, сейчас у меня – дежавю! – девушка выбила очередное облако желтой пыли из своей одежды и с досадой покосилась на Алексея. – Полное! Опять Африка, опять яма и опять я в ней на пару с безруким компаньоном! Хотя в качестве напарницы Фея меня устраивала больше. С ней хотя бы поговорить можно было, не опасаясь за своё душевное состояние!

– Эк загнула – дежавю! – траппер зачем-то, словно портной клиента, смерил Полину самодельной веревкой и задрал голову вверх. – Взяла привычку заумью по поводу и без оного кидаться. Я человек простой и скажу попросту: карма у тебя такая – ни одной ямы не пропускать, – пробурчал Алексей, пялясь в небо. Благо, отсюда оно казалось не особенно и далеким. – Заканчивай мудрить и забирайся мне на плечи. Как заберёшься, – раздраженно выдохнул траппер, глядя на недоуменную мордашку Полины, – попробуй за край ямы уцепиться и вылезти. Поняла? Ну так чего стоишь? Полезай…

– Лё-ё-ёш… – жалобно пролепетала Полина, неуклюже балансируя на плечах поднимающегося с корточек Пелевина. – А может, я того? На шею сяду, а?

– Ты у меня на шее и так от самой Замбези сидишь, – надсадно прокряхтел Алексей, упираясь руками в края ямы. – А щас стой! А как подымусь, – прыгай!..

– А счастье было так близко, – устало выдохнул траппер, подхватив падающую Полину на руки. – Буквально – руку протяни. Ан, нет, не вышло…

– Ну не шмогла я, не шмогла, – виновато протянула девушка, отплевываясь от забившей рот земли. – Что ж мне, удавиться теперь и не жить?

– Давиться не надо, – оперевшись спиной на земляную стенку, устало прикрыл глаза Пелевин. – Придумаем чего-нибудь. Придумаем и вылезем.

Не обращая внимания на тихое, в четверть голоса, Полинино ворчание, траппер достал трубку и задумался. Отчаиваться всяко-разно рано, вот только девчонку б успокоить, а то у неё уже глаза на мокром месте. Пусть уж лучше злится, что ли?

– С Феей, конечно, тебе и вправду лучше было бы, – охотник подмигнул осунувшейся подруге и выдохнул струю ароматного дыма, – тут я с тобой, слов нет, согласен. Пока б вы в ямке по душам мурчали, как раз я и бы подоспел. И испоганил своим присутствием ваше уединение. А вы бы, не тратя времени на возмущение, радостно на мне повисли. А сообразив, что висеть неудобно, и вовсе на моей вые победно воссели. Сидеть, ножки свесивши, – совсем другое дело, а главное – знакомое давно и насквозь.

– Тоже мне, спаситель, тьфу ты, спасатель нашелся! – полыхнув гневным взглядом, выцедила сквозь зубы Полина. – Примитивнейшую ловушку, – девушка возмущённо потрясла в воздухе пальцем, – разглядеть не смог! – видя, что охотник, вместо того, чтобы понуриться под градом обвинений, довольно улыбается, красотка в сердцах взмахнула руками, – а ещё проводником называется!

– Как называешь, так и называюсь, – без обиды отмахнулся Пелевин и смачно затянулся.

– Я бы, – Полина, задыхаясь от ярости, выпучила глаза, – я бы тебя так назвала, так… – девушка скрежетнула зубами и бессильно выдохнула. – Только я матом не ругаюсь, вот!

– Мдя? – закончив дымить, Алексей с интересом покосился на девушку и выбил трубку. – И давно?

– А с тобой что ругайся, что не ругайся… – Полина шумно шмыгнула носом и украдкой смахнула слезу, – гиппопотам! И Фею мы так и не нашли, – от еле сдерживаемых рыданий губы девушки задрожали, – и Бирюш пропал… А вдруг… – от неожиданной догадки глаза Полины округлились, – вдруг с ней случилось чего, а? Вдруг её съели? Может, тут хищники, какие водятся…

– Да кому нужен этот клок шерсти? – преувеличенно бодро бросил Алексей, проверяя остроту ножа. – Не животина – сплошной кошмар: маленькая, юркая… вредная. Пока поймаешь – запаришься, а как словишь – там мяса на ползуба. Не-е-е… среди местных хищников идиотов за кошаками гоняться, не водится, – охотник несколько раз скрежетнул оселком по клинку тесака и, сочтя, что тот вполне пригоден для работы, принялся выковыривать в земляной стене ямы что-то вроде ступеньки. – Так что никто её не съел – факт. Она просто сверзилась в другую яму, напоролась на колышек и почила себе в бозе.

Как ни странно, выслушав пелевинскую тираду, Полина успокоилась, показала трапперу язык и, буркнув «сам дурак», с интересом принялась наблюдать за его работой. Слава Богу, молча. Примерно через полчаса, когда Алексей закончил возиться со второй ступенькой, откуда-то сверху послышался противный вой пополам с уханьем и, вроде бы, по верхней кромке ямы мелькнула чья-то вытянутая тень. Полина пробормотала что-то нелестное про хищников, с надеждой покосилась на спутника и его карабин, брезгливо раскидала ногой наибольшие комья грязи и, обняв плечи руками, плюхнулась на земляной пол.

– Да ты не дрейфь, – Алексей устало размазал пыль по мокрому от пота лицу, моментально превратив его в жуткую маску. – Пока я рядом, на местных хищников можешь плевать с высокой ко… пальмы, – траппер озорно подмигнул похожей на нахохлившуюся сову девушке и вновь вонзил клинок в жёсткую стенку. – И вообще, что здесь, что в любом другом месте мира, самый страшный хищник – человек. Одно радует, что конкретно в этих краях сии кошмарики не водятся. Ну, почти.

Полина в очередной раз вздохнула, сиротливо шмыгнула носом и с головою залезла в пелевинский вещмешок. После недолгого копошения, девушка, невнятно бурча, вынырнула наружу, с сомнением поглядела на галету в левой руке и на кусковый сахар в правой, подумала немного и принялась грызть их по очереди. Когда с сахаром было покончено, Поля с тоской взглянула на огрызок галеты и, не преминув заметить, что с большим удовольствием угостила бы Фею, с тяжким вздохом протянула его Пелевину.

– Даже досадно, что мы сейчас без неё кукуем, – кивнул Алексей, вонзая зубы в осколок сухаря. – Ежли б не потерялась кошара, был бы запас продовольствия. Тебе кошек когда-нибудь готовить доводилось, нет?

Полина смерила Пелевина презрительным взглядом, надменно фыркнула и разразилась длинной гневной тирадой, непререкаемо доказывавшей, что если этот мир погибнет, то исключительно по вине безответственных мужчин в целом и Пелевина в частности.

– Я не безответственный, – коротко хохотнул Алексей, раздумывая, съесть ли ещё одну галету или оставить на потом. – Я безотказный. Ощути разницу и восхитись.

Услышав последнюю фразу, Полина удивленно выпучила глаза, словно призывая невидимых свидетелей подивиться пелевинской наглости с обалдевшей улыбкой, медленно обвела взглядом яму, покрутила пальцем у виска и продолжила метать громы и молнии. Теперь суть обвинений сводилась к тому, что польза от мужчин в этом мире минимальна и им, особенно некоторым толстокоже-криворуким, нельзя доверить даже кошечку. Такую послушную, такую ласковую, такую… После многократного повторения эпитета «такую» фантазия Полины дала сбой, и она предпочла перейти к более широким обобщениям. Горделиво скрестив руки на груди, Полина приняла позу то ли древнеримского оратора, то ли базарной торговки и громогласно заявила, что все мужчины суть прислужники дьявола, потому как кто, ежели не рогатый, подзуживает их повоевать? Вот если бы мир состоял из одних только женщин и кошек, он наверняка был бы такой… такой… Теперь забуксовал уже словарный запас, и вместо слов девушка предпочла использовать мимику и жестикуляцию. Вот только гримасы были настолько кровожадными, что Алексей предпочел бы слова. На них хоть смотреть не надо.

– И вообще, – устав корчить рожицы и размахивать руками, безапелляционно заявила Полина, – тебе давно пора бы набраться мужества и, признавшись, что являешься причиной всех наших бед, попросить у меня прощения.

– Чего-о-о? – поперхнувшись от неслыханной наглости, Алексей выронил нож и изумленно захлопал глазами. – На себя-то посмотри! – И, не дожидаясь, пока Полина вновь заведёт свою песню, перешёл в решительное наступление. – А кто невесть кому половину нашего провианта отдал? Ладно б – продала, а она – за так… У-у-у, блаженная!

Полина попробовала пролепетать что-то о голодающих африканцах, чёрных и белых, и о гуманизме, но быстренько стушевалась под гневным пелевинским взглядом и замолкла.

– А карабин свой в речке кто утопил? – продолжал орать Алексей, нависнув над сжавшейся в комочек Полиной, словно знаменитый меч над не менее знаменитым Дамоклом. – Да хрен с ними, с ружьём и жратвой! – закырхал он, пытаясь избавиться от забившей глотку пыли. – А фургон? Фургон кто в овраг ухнул, да так, что с концами?

– Я случайно, – тихонько пискнула Полина, с собачьей преданностью заглядывая в глаза разошедшемуся партнеру. – Я ж как лучше хотела, ну, правда, Лёш…

– Угу, – понемногу успокаиваясь, угрюмо буркнул Пелевин, – а получилось, как всегда: у нас ни хрена нет и мы в полной… яме.

– А знаете, Алексей, – осознавая, что гневный шквал прошел стороной и вновь можно безбоязненно выступать, ехидно прищурилась Полина, – вы – меркантильный тип! Я ему, – девушка, изображая бурю эмоций, театрально воздела руки вверх и закатила глаза, – о самом лучшем существе на свете, о Фее, говорю, а он… – она преувеличенно расстроенно всхлипнула, – а он нашел время мелочами считаться… Лучше б не в красноречии изощрялся, а придумал, как отсюда выбраться и Фею найти!

– Я не ослышался? – закончив выдалбливать четвертую ступень, Алексей вопросительно изогнул бровь. – Умнейшая, прямо таки гениальная женщина, испрашивает совета у глупого мужика?

– Нужны мне твои советы! – пренебрежительно фыркнула Полина. – Скажи, что делать нужно – и свободен. Я дальше без всяких криворуких сама справлюсь.

– Тихо! – вдруг шикнул Пелевин и прислушался к доносившимся снаружи звукам.

Где-то поблизости тихонько потрескивали сучья, слышался отдаленный клекот стай попугаев и перекрик обезьян, в общем – обычный шум обычного буша. Если не считать тихой, еле различимой на общем фоне, скороговорки человеческой речи. Где-то неподалеку, а главное – сверху, переговаривались люди. Трое или четверо, а может, и того больше. Вот только слов было не разобрать. Но само присутствие людей в этих диких местах Алексею предсказуемо не понравилось. Сделав страшные глаза, он приложил палец к губам и покосился на девушку. Но предосторожность была излишней: Полина, видимо, придя к тем же выводам, обмерла. Вот только всё было бесполезно: над краем ямы мелькнула сначала одна тень, потом другая и в ловушку заглянули люди. И если их лица, сокрытые жуткого вида масками, были неразличимы, то покрытые татуировками руки, сжимающие острые на вид копья, были достаточно красноречивы. Вот только ничего хорошего это красноречие не предвещало.

– Лёш, а Лёш, – пробормотала Полина испуганным шепотом, – а чего делать-то будем?

Девушка окинула нежданных гостей настороженно-испуганным взглядом и на всякий случай вжалась спиной в стену. Бесполезно, но какая-никакая, а иллюзия защищенности есть.

– Чего-чего, – напряженным голосом проворчал Пелевин, аккуратно сдвигая планку предохранителя карабина. – Если они, – Алексей нервно мотнул головой, указывая на чужаков, – возжелают забросать нас камнями и копьями – будем помирать. Не возжелают – будем договариваться. Третьего варианта я чегой-то не вижу.

По-видимому, среди незваных гостей нашелся кто-то решительный или просто объявился некто, обладающий правом распоряжаться. Как бы там ни было, но в монотонное бурчание наверху вплелся чей-то командный рык – и мгновение спустя перед самым носом траппера призывно закачался конец веревки.

– А теперь чего? – растеряно хлопнув глазами, повторила Полина и аккуратно потеребила охвостье каната. – Полезем?

– Нет, блин горелый, полетим, – коротко огрызнулся Пелевин, лихорадочно размышляя над сложившейся ситуацией. – Ты ж у нас ангел, – и, не обращая внимания на зардевшуюся от неожиданного комплимента девушку, продолжил, – правда, падший. Если и летаешь, то только сверху вниз. Ну а я даже в посмертном бытии вряд ли ангельского чина удостоюсь. Так что коли у нас крыльев нема, – Алексей, поколдовав на канатом, протянул его девушке, – тогда лезь в петлю. Да не на шею же! – траппер вырвал верёвку из рук ошалевшей Полины, одним движением продёрнул канат до талии девушки и затянул на поясе. – Ну и чего замерла? Потяни за веревочку-то, глядишь – они тянут-потянут да и вытянут.

– Ну вытянут, а потом? – шмыгнула носом Полина, судорожно вцепившись в канат. – Потом-то чего?

– Вот выберемся и поглядим, чего потом будет, – флегматично пожал плечами Алексей, и, не дожидаясь, когда же Поля решится, сам дважды дернул за канат.

– Всегда у тебя так – поглядим, – Полина посмотрела на веревку с опаской, а на Пелевина – с откровенным недоверием. – Ой, – взвизгнула она, когда канат, поднимая её со дна ямы, рывками пополз вверх. – Лёша, ты тут того, не засиживайся-я-а-а-а!

Это она хорошо сказала. Можно подумать, что прозябание в грязной яме, особенно когда на тебя таращится полдюжины весьма недобрых на вид страхолюдин с копьями наперевес, располагает к длительному, а главное, комфортному отдыху… Впрочем, отдохнуть в одиночестве Алексею не довелось: грязь от Полиных ботинок и уже знакомый канат рухнули на Пелевина одновременно. Сунув револьвер за пояс под куртку, а второй нож в голенище сапога, траппер закинул карабин за спину, перекрестился и, крепко вцепившись в канат, резво покарабкался наверх. Едва его голова показалась над краем ямы, в плечи траппера вцепились три пары черных рук и одним рывком выволокли Пелевина наружу. Оказавшись на свободе, Алексей тут же повел глазами по сторонам, разыскивая Полину, а увидев её, с облегчением вздохнул: девчонка сидела, прислонясь спиной к трухлявой акации, неспешно грызла какой-то плод и, судя по виду, чувствовала себя превосходно. К удивлению охотника, разоружать его никто не стал. Из полутора десятков чернокожих верзил, топтавшихся на поляне, внимание ему уделил лишь один: высокий, иссиня-черный, сплошь покрытый разнообразнейшим татуажем. Единственный, кто щеголял в бумажных штанах, перетянутых широким кожаным поясом с массивной золотой бляхой. Остальные обходились щитами и накидками. После сумбурной, но конструктивной беседы проходившей на уровне: «моя-твоя мало-мало понимай и каи-каи, он здесь!», до Алексея дошло, что освободитель желает представить освобожденных вождям племени. Правда, пару раз в речи татуированного проскакивало что-то вроде «белые сахибы», но траппер посчитал, что неправильно перевел. Откуда тут взяться белым?

Закончив переговоры, предводитель аборигенов, эмоционально жестикулируя, о чем-то распорядился и, по-видимому, дожидаясь отчёта, вальяжно развалился в тенёчке. Демонстративно подчеркивая собственную независимость и показывая, что и путешественники не лыком шиты, Алексей обвёл снисходительным взглядом деловитую суету чернокожих охотников и привалился к дереву напротив вождя. Дожидаясь команды к выступлению, Пелевин вынул из рюкзака кожаный кошель с точильными камнями и принялся неторопливо править лезвие ножа. Тонкий посвист затачиваемой стали привлёк внимание зулуса. Скорчив недовольную физиономию, негр скосил глаза на Пелевина, какое-то время с гримасой превосходства взирал на траппера и что-то неразборчиво фыркал себе под нос. Впрочем, когда белый охотник, проверяя заточку, легким движением срубил средней толщины ветку, пренебрежение во взоре негра сменилось сначала недоумением, а после завистью. Испросив жестами разрешения, зулус бережно, словно младенца, взял нож в руки и некоторое время ласково поглаживал матовую сталь, цокая языком и закатывая глаза от восхищения. Через четверть часа зулус с явной неохотой вернул клинок владельцу и скомандовал выступление.

Глава двенадцатая

27 мая 1900 года. Запад Капской Колонии.

Территория Лулусквабале

Путь в неведомо куда занял около двух часов и показался Пелевину нескончаемым. Справа от него вышагивал вождь и, регулярно дергая охотника за рукав, всячески выражал своё восхищение отменным оружием и всеми доступными способами намекал, что откровенно был бы счастлив, если бы Леша ему ножичек подарил. Или дал попользоваться. На время. Неопределенное. Слева от Алексея уныло плелась Полина и, регулярно дергая охотника за рукав, бубнила о необходимости разыскать Фею и вообще сделать хоть что-нибудь. В свою очередь Пелевин, состроив самую простецкую физиономию, старательно пропускал зудение с обеих сторон мимо ушей и усиленно делал вид, что ни намеков, ни прямых требований не понимает.

Когда Пелевин уже был готов взорваться и, невзирая на пол и звания, разъяснить как же его все достали, буш как-то внезапно закончился, явив путешественникам поляну, сплошь заставленную какими-то увитыми зеленью нагромождениями. Причём геометрическая правильность их очертаний явно давала понять, что это – дело рук человеческих. Пелевин обменялся недоумёнными взглядами с Полиной и, не сбавляя шаг, вынул из-за пазухи карту. Затерянный город должен был находиться где-то в этих местах и, по мнению траппера, являть собой груду бесприютных, мрачных развалин. Нет, развалины наличествовали, но уж никак не мрачные и, тем паче, не бесприютные. Благодаря чьим-то целенаправленным усилиям древние руины приобрели вид хижин, покрытых пальмовыми листьями. Между домами деловито сновали чернокожие женщины и степенно топотились пестрые куры. Тощий подсвинок, истошно вереща, безуспешно пытался скрыться от азартно вопящей ребятни, а роскошный, палево-рыжий петух, взгромоздившись на плетёную ограду, как на насест, громогласным клекотом комментировал погоню. Серый, похожий на ожившую мумию, старик-кафр, невозмутимо попыхивал трубочкой и вполглаза надзирал, как необъятная, словно Африка, негритянка, что-то жарит посреди двора на выложенном из камней очаге.

И при всём при этом никаких зловещего вида развалин, никаких тяжеленных, покрытых вязью непонятных знаков, плит, никаких ядовитых змей и лиан, гроздьями свисающих над головами путников. Гигантских пауков и прочих скорпионов – и тех нет. Даже скучно.

Правда, в центре импровизированного поселка, словно католический костел посреди европейского города, возвышалось нечто громадное, изрядно источенное временем и без малейшего намека на входы-выходы. Определить с первого взгляда, чем является густо поросшее зеленью сооружение – башней или пирамидой – было решительно невозможно, и Алексей решил оставить решение этой загадки на потом. Или ещё на чуть попозже.

– А говорили – заброшенный город, заброшенный город… – озадаченно пробормотал охотник, украдкой осматриваясь по сторонам. – Или мы не туда забрели, или молва чересчур ошибалась. Шибко здесь всё обыденное и совсем не удивительное.

Вот только с выводом об отсутствии удивительного траппер явно поторопился, в чём и убедился, как только вышел на городскую площадь.

Прямо посредине вымощенного древними плитами квадрата, в окружении гурьбы черномазых ребятишек, возвышался средних лет мужчина, облаченный в суконную косоворотку-толстовку, подпоясанную тонким красным ремешком. Что примечательно – белый мужчина. Темноволосый, стриженый «под горшок», с редкой, тщательно расчесанной бороденкой и тонкой полоской усиков под длинным мясистым, носом. И доброй, по-хорошему умиляющей и притягательной улыбкой. Чистой и искренней. Вот только взгляд серых, моментально оценивающий всё и всех взгляд, никак не вязался с образом добренького дядюшки. А перед этой странной компанией, прилипнув к штативу с фотокамерой, напряжённо замерла накрытая покрывалом спина в клетчатом пиджаке.

Узрев не самую привычную для этих мест картину, Пелевин удивленно крякнул и покосился на спутников. Полина, раскрыв рот в немом изумлении, не стесняясь окружающих, чесала в затылке, тогда как зулус равнодушно зевнул и пошагал прямиком к мужику в косоворотке. Оттолкнув стоящего на пути фотографа, негр что-то злобно шикнул, но, увидев, что белокожий бородач укоризненно покачивает головой, помог репортеру подняться и даже извинился. Вроде бы.

Полина, так и не закрыв рта, с абсолютно ошалевшим лицом повернулась к Пелевину, но сказать ничего не успела. В трех-пяти шагах от неё, укрывшись от солнца под брюхом радостно повизгивающего Бирюша, на каменных плитах развалилась Фея. А правее, в вершину трехфутового каменного постамента судорожно вцепился облезлый, похоже, местный кот. Абориген регулярно встряхивал разодранными ушами и, недоумевая, почему же ему досталось не только от собаки, но и от кошки, горестно муячил. А когда Бирюш, крутя хвостом, словно гусар саблей, кинулся к хозяевам, кот ошалело взвизгнул, рухнул на землю и стремительно просочился в ближайшую расщелину меж плитами.

Потрепав пса по холке, Алексей тоскливо посмотрел на восторженно пищащую Полину и снисходительно мявкающую Фею, обреченно махнул рукой и направился к европейцу. Судя по всему, белый и есть неведомый «сахиб» из рассказа зулуса и является самой главной лягушкой в этом болоте. И теперь нужно засвидетельствовать своё почтение. Хотя бы номинально. А уж потом думать за кого сию лягушку почитать: за деликатес из меню французского ресторана или объект охоты для естествоиспытателя. В общем, неважно за кого, лишь бы не за врага, потому как такой вот божий одуванчик может с необычайной легкостью обернуться волкодавом. Да таким, что куда там местным оборотням и прочим чупакабрам.

– Доброго дня, сударь, – остановившись напротив бородача, Пелевин вежливо приподнял шляпу. – Позвольте представиться: Алекс Пелеви – траппер и Полина Кастанеди – естествоиспытатель. Мы тут заплутали чуток…

– И вам добра и здоровья, – раскинув руки в приветливом жесте, расплылся в улыбке «сахиб», – мы всегда рады гостям в нашей скромной обители. Меня зовут дон Педро, – мужчина сложил ладони «лодочкой» и низко поклонился, – а, это, – распрямившись, он обвёл рукой по сторонам, – город мира и добра «Дом Солнца».

– Дом Солнца-а-а?.. – надув губы, недовольно протянула Полина. – А я думала тут затерянный город затерялся… – девушка расстроенно шмыгнула носом и почесала кошку за ухом. – Нету, Феечка, никакого Лулусквабале, сказки это всё.

– Отчего же сказки? – хитро прищурился дон Педро, горделиво опираясь на испещрённую незнакомыми письменами глыбу. – Вот он, – бородач последовательно ткнул пальцем в дома и башню вокруг площади, – Лулусквабале – «мертвый город». Создав нашу скромную общину, я прослышал про это место и решил, что вот стоящая задача – сделать из мертвого места место счастья, и полгода назад привел единоверцев сюда…

– Вона как оно не задалось-то… – Полина, пройдя несколько шагов, остановилась напротив поросшей зеленью башни и задрала голову вверх. – А мертвых-то не боитесь?

– Живых бояться надо, – фыркнул дон Педро и, полностью игнорируя присутствие Полины, повернулся к Алексею. – А чего отроковица естествоиспытует?

– В основном – мои нервы, – вполголоса по-русски буркнул Пелевин и перешел на английский. – Флору, господин хороший. В основном – флору, ну и изредка, – траппер покосился на угнездившуюся на руках хозяйки кошку, – фауну.

– Лёш, – Полина, недовольная наплевательским к себе отношением, требовательно потянула охотника за рукав, – ты погляди, как местные на нас смотрят, чуть ли не облизываются! Может, они тут и вовсе все людоеды людоедские! Вон, как эта, – девушка мотнула головой в сторону стоящей неподалеку миловидной негритянки, – тебя глазами-то пожирает, не иначе как первым блюдом меню видит!

– Да не похожи они на эдаких, – после длительного осмотра окружающей среды Пелевин сомнением пожал плечами. – Вполне, вроде, цивилизованные.

– Цивилизованные? Как же! – Полина, словно призывая Фею в союзницы, потеребила кошку за загривок. – Помнишь, что Цицерон говорил? Consuetudo est altera natura!* (Привычка – вторая натура).

– Да откуда ж мне помнить? – воздев очи горе и задрав палец вверх, с притворным самоуничижением пожаловался Лёша. – Где Цицерон – и где я? И вообще, de gustibus non disputandum est* (О вкусах не спорят). Так что ты не словесами умными кидайся, а вызнай половчей, простые они людоеды или эти… как их?.. каннибалы.

– А разница? – Полина, позабыв, что ей полагается сердиться, недоумённо свела брови к переносице. – И те и другие людей едят… Вроде бы…

– Не скажи, – ехидно осклабился Пелевин, отрицательно покачивая головой, – людоеды – оне, обычных людей жрут, а каннибалы – эрудитов. Так что ежели они простые людоеды, то они тебя отпустить обязаны с извинениями и прочими соблюдениями дипломатического протокола. Наверное. Хотя могут и не отпустить, что с них взять, – дикари-с, barbarian…

– Зачем плохое о людях говорите, дети? – выловив знакомые слова в незнакомой речи, укоризненно вздохнул дон Педро. – Все люди равны друг другу…

Алексей и Полина дружно обернулись. Дон Педро напялил плоскую фетровую шляпу, эдакий блин с полями, донельзя похожий на старинный испанский шлем, и теперь крайне напоминал Дон Кихота: то же субтильное телосложение, козлиная бородка, нелепые усы и глаза, пылающие безумным желанием облагодетельствовать весь мир.

– Угу, – вновь перейдя на русский, откровенно фыркнул Пелевин. – Правда, некоторые равнее других, а так сплошное человеколюбие. Особенно среди каннибалов.

Дон Кихот Африканский встопорщил бородку, сложил ладони лодочкой и, покачивая головой на каждом шагу, принялся вышагивать по пятачку напротив путников.

– Человекам пристали кротость, всепрощение и доброта бесконечная, – проповедник, дойдя до угла площади, кинул косой взгляд на Алексея и Полю, четко, словно вымуштрованный солдатик, развернулся через плечо и пошагал к противоположному краю. – Потому как добро, порожденное добром, наполняет мир радостью и светом, а зло бесплодно, аки пустошь каменная…

– Голодное брюхо к учению глухо, – переведя фразу на английский, Пелевин вклинился в поток речи. – И вообще голод – он скотинит и зверит человека, факт. Нам бы перекусить чего, утолить животный голод, так сказать. А опосля, – траппер, решительно выставив ладонь вперед, пресёк спич возмущенно вскинувшегося проповедника и довершил фразу, – и про духовный голод можно будет перемолвиться. Наскоро.

Дон Педро, размышляя о чем-то про себя, недовольно пожевал губами, еле слышным шепотом отдал неграм какие-то распоряжения и, не переставая бурчать о необходимости добра, взмахом руки позвал путешественников за собой.

– То ли блаженный, то ли блажной, – Алексей прицеливающимся взглядом мазнул по спине дона Педро и, аккуратно сдвинув предохранитель винтовки, зашагал следом.

Белый моралист с вкрадчивыми речами понравился ему куда меньше, чем чернокожие с копьями. Не то слово – не понравился! Вызвал откровенно брезгливое неприятие. Вроде, голос пуховый, взгляд медовый, речи и улыбка слащавые, а поди ж ты: глядишь на человека, а видишь копошение змеиной свадьбы. И не то чтобы страшно это – противно. Самое паршивое – проповедник насквозь непонятен как личность, а где и как добыть информацию о нём – неизвестно. Оставалась слабая надежда сделать какие-никакие выводы о сущности велеречивого хозяина по убранству его жилища и по тому, как обставлена будет трапеза. Если вообще будет. А заодно станет ясно, кто они тут, невольные гости или все ж таки пленники. Да и есть хотелось отчаянно.

Путь до жилища главы общины оказался недолгим. Обогнув пару каменных хижин, дон Педро ловко сиганул через невысокий каменный заборчик и проворно затопотился к живописным развалинам возле самого подножия башнепирамиды. При ближайшем рассмотрении оказалось, что развалины приведены в жилой вид: прорехи в стенах снаружи заделаны осколками каменных плит, а изнутри завешены циновками и гобеленами, стрехи крыши восстановлены и покрыты пальмовыми листьями, в окна вставлен бычий пузырь, а в паре проёмов даже имеются грязные стекла. Правда, внутреннее убранство если чем-то и могло потрясти, так разве что отсутствием разнообразия. Пара узких скамеек из плохо оструганных досок, по-видимому, посадочные места для гостей, ветхое кресло-качалка, наверняка предмет невыносимой гордости хозяина и зависти иных жителей общины. Помимо сидений в хижине присутствовали колченогий, ровесник кресла, стол, плетеный короб и широченная, водруженная на пару чурбаков, доска. Последнюю правильнее было бы именовать кроватью, потому как она была застелена относительно чистым лоскутным покрывальцем. А прямо напротив кресла к стене на уровне глаз был накрепко пришпилен фотографический портрет, с которого, воинственно топорща густую, как лесная чаща, бородищу и хмуря мохнатые брови, задумчиво взирал немолодой крестьянин в косоворотке. Признав в мужике графа Толстого, Алексей от неожиданности попятился. Уперевшись спиной в стену, траппер чертыхнулся и, раздраженно подергивая щекой, сплюнул. Ещё во время обитания в Екатеринбурге, изображения Льва Николаича он неоднократно видел в журналах. Читая о малопонятных чудачествах и выходках титулованного, Пелевин немало удивлялся и даже, помнится, решил для себя, что все писатели, как и прочие премудрые бездельники, слегка того. Не в себе, одним словом. А уж столкнуться нос к носу пусть не с ним самим, а с его изображением, и не где-нибудь, а в диких африках, вовсе не ожидал. Полина скользнула по портрету равнодушным взглядом. Не узнала.

Одновременно с появлением хозяина и гостей в доме началась деловитая суета: две негритянки в пестрых бумазейных платьях, под ворчливым присмотром третьей, застелили стол потрепанной льняной скатеркой, придавив её края массивными бронзовыми канделябрами с самодельными свечами. Вроде бы, старинными, и вроде бы местной работы. Судя по шипящему треску сгорающих фитилей и приторно-пыльному амбре плавящегося воска, и подсвечники, и свечи изготавливали практически одновременно. Закончив декорировать стол и повинуясь молчаливому жесту дона Педро, прислуга испуганной мышиной стайкой покинула «гостевую» залу. Минут через пять женщины вернулись и споро заставили стол глиняными чашками и плошками.

Пелевин обвел скептическим взглядом угощение, состоящее из фруктов и прочей зелени и вожделеюще склонился над громоздким кувшином, возвышающимся посреди стола. Обнаружив, что в полугалонной емкости плещется мутное и приторное даже на вид пойло, Алексей огорошено покачал головой.

– А что у нас насчет винца, а, хозяин? – траппер с видом завзятого выпивохи, выразительно щелкнул себя по горлу. – Ежли винища нет, так некоторые ещё и виски с бурбонами пьют, или там бренди разные потребляют…

– Послушники нашей обители, – дон Педро окинул Пелевина цепким взглядом и продолжил вещать с занудностью школьного ментора, – образ жизни ведут смиренный, от излишеств и страстей далёкий.

Закончив недолгую речь проповедник, словно советуясь или ища поддержки и одобрения, покосился на портрет Толстого.

Полина, украдкой проследив за хозяином, кинула быстрый взгляд на фотографию и удивлённо сморгнула. В полутьме скудно совещенной парой чадящих факелов хижины, ей показалось, что мужик на портрете одобрительно прикрыл глаза. Девушка тайком перекрестилась, посмотрела на фото вновь и облегчённо вздохнула: граф по-прежнему пялился куда-то вдаль, а значит – привиделось.

– Да где излишества-то? – Алексей, пребывая в образе недалекого во всех отношениях наемника, не глядя ткнул пальцем в одну из тарелок. – Здесь что ли? – вляпавшись в густую, склизкую массу, тапер возмущённо сплюнул, – не еда, а трава сплошная. Я, чай, не козел, чтоб зеленью питаться, да и за окном не Пост Великий – можно и мясцом оскоромиться. А коли мясо зажал, так хотя бы чарку налей. Гости мы али кто?

– Гости, – продолжая сверлить Алексея взглядом, веско, словно забивая в сваю гвоздь, обронил дон Педро. – Вы гости, а мы – хозяева. И пристало гостям хозяев слушать, почитать и оказать уважение трапезе…

– А чего тогда в хижину, куда фотографа отвели, – Полина, уперев руки в бока, вышагнула вперед и вопросительно уставилась на хозяина, – двое мордоворотов освежеванную кабанью тушку занесли? Или они её не есть, а фотографировать собираются? Сообразят групповой портрет на пленере, так сказать?

– Четвертая власть, – слегка стушевавшись, покаянно развел руками дон Педро. – Этих акул пера попробуй не накорми и не ублажи, самого вмиг схарчат… Э-э-эх! – проповедник обреченно махнул рукой, – где один грех, там и другой…

Дон Педро вновь покосился на фото Толстого и широко, словно на икону, перекрестился. От размашистых движений рук пламя факелов колыхнулось, и Полине вдруг показалось, что изображение на портрете сокрушённо покачало головой. Девушка крепко зажмурилась, а когда открыла глаза, в хижине всё было по-прежнему: хозяин одновременно распоряжался на счет мяса и сокрушался об упадке нравов, Пелевин выжидательно хмурился, Толстой насупил брови и замер. А немного погодя служанки внесли громадное благоухающее мясным ароматом блюдо, и ей стало абсолютно всё равно, что там с портретом: висит ли он без движения или подражает Дориану Грею.

Посетовав вполголоса на отсутствие вилок, девушка ухватила с подноса здоровенный кус мяса и, не обращая ни на кого внимания, с чавканьем вонзила в него зубы. Узрев, что Пелевин, хозяин и пара невесть откуда взявшихся белокожих оборванцев с продувными физиономиями, по очереди макают мясо в плошку с мутно-желтой жидкостью, украдкой сунула туда пальцем. С подозрением оглядев маслянисто блестящую каплю, стекающую по руке, Полина облизала палец и презрительно сморщилась – оливковое масло к числу почитаемых ею деликатесов не относилось. Стремясь избавиться от ощущения вязкости во рту, Полина залпом опустошила поданный проповедником стакан, с ужасом ощутила, как алкоголь одновременно залпом бьет по желудку и в голову, сунулась за мясом на закуску и, уже жуя новый кусок, привалившись к каменной, испещренной вязью непонятных знаков, плите, на некоторое время выпала из общения.

Очнувшись, Полина обвела мутным взглядом вокруг. Сколько времени она провела в плену у Морфея, так и осталось неизвестным, но, видимо, немало: один из оборванцев, обняв пустой кувшин, мерно похрапывал, второй вообще куда-то исчез, а его место занял давешний вождь-зулус. Алексей и дон Педро, устроившись друг напротив друга, под монотонные завывания зулуса, с пьяным упорством перетягивали пелевинский карабин и по сторонам не смотрели.

– Вот ты почитай час уже канючишь: оружие – грех! – дернув винтовку к себе, возмущенно завопил Пелевин. – А коли грех, так какого черта ружьё моё утянуть хочешь?

Видя покрасневшее от алкоголя и перекошенное от гнева лицо траппера, Полина собралась решительно вмешаться и заставить Алексея прекратить пить, но, заметив холодно-трезвый взгляд, брошенный охотником исподлобья, с воинственными планами распрощалась и занялась инспекцией полупустых тарелок и кувшинов.

– Негоже без крайней необходимости за оружье, кое порождением диавола является, хвататься, – безрезультатно пытаясь вырвать винтовку из рук Пелевина, вполголоса бубнил дон Педро. – Нечистый не дремлет и неустанно внушает греховные помыслы детям Божиим. Мне дарована свыше милость быть пастырем, словом и примером побуждать заблудших к благим делам и от греха отвращать… – в очередной раз не добившись успеха, проповедник вдруг вскочил на ноги и завопил:

– Отдавай ружжо! Ружжо отдавай, кому говорю!

Алексей, удивленный афронтом дона Педро, а скорее всего, потеряв противовес, хлопнулся на спину, но винтовку из рук не выпустил. Воспользовавшись тем, что охотник ошарашен, зулус попытался незаметно стащить полюбившийся нож с пояса Алексея, но, получив звучный шлепок по рукам, обиженно скуксился и вновь затянул монотонную песню. Полина, понимая, что пьяным мужчинам нет никакого дела до скучающей женщины, переползла поближе к стене с портретом, благо, в багряных ответах факелов было явно заметно, что графу чрезвычайно скучно и неприятно следить за пьяной перепалкой. Усевшись на плиту прямо напротив портрета, Полина, стеснительно водя пальцем по точенным каменным завитушкам, начала рассказ о том, каким дивным человеком является Пелевин и насколько это чудо тупо и невнимательно, что не видит её к нему отношения. Граф проницательно смотрел прямо в глаза и, одобрительно улыбаясь, поощрял продолжать жаловаться. Девушка, вдохновленная молчаливым сочувствием, покосилась на Пелевина, обиженно показала охотнику язык и, повернувшись к портрету, стала вдохновенно вещать об обидах и огорчениях, причиненных этим вандалом ей и её пушистой любимице. Граф проникновенно молчал и расстроено супил брови. Распалясь от обиды и пылающего поблизости факела, Полина расстегнула две верхние пуговицы рубашки и ошарашено замерла на месте: граф, забыв о всех её горестях, с вожделением уставился в импровизированное декольте.

– Эх ты, ориентир моральный, – обиженно буркнула девушка, застегнув пуговицы и накинув поверх плеч стянутую со стола скатерть. – Что графья, что охотники, только об одном и думаете… – переведя взор на Пелевина, по-прежнему о чем-то спорящего с доном Педро, Полина окончательно огорчилась и расстроено буркнула: – Хотя нет, охотникам до девичьих прелестей дела как не было, так и нет. А ты, – разгневанная красавица вновь повернулась к портрету, – вместо того, чтоб пялиться, лучше б того, кого надо вразумил, когда и куда смотреть!

Граф на портрете равнодушно уставился куда-то вдаль и на причитания красавицы не реагировал.

– Кобель ты, а не граф, – презрительно фыркнула Поля и, имитируя пренебрежительную пощечину, звонко шлепнула ладонью по портрету и уныло поплелась на своё место.

– К слову говоря, хозяин! – проводив Полину недоуменным взглядом, Пелевин, покачивая на ладони полупустой кувшин с хмельным, заинтересованно взглянул на дона Педро. – А спотыкаловку-то свою из чего гонишь?

– Чего сразу спотыкаловка?! – возмущенно нахохлился проповедник, выхватывая кувшин из рук траппера. – Вполне себе нормальная банановая брага, на конопле настоянная. Не вино, а роса божья, – глава общины аккуратно примостил кувшин на край стола и ткнул пальцем в Полину. – А девку свою уйми! Святых людей хоть в жизни, хоть на портретах бить негоже, – дон Педро попытался ухватить горло кувшина, промахнулся и, фокусируя взгляд, направил палец на стол. Покачавшись пару минут в попытках прицелиться, проповедник размашистым жестом вцепился в посудину с бражкой и с жадностью присосался к горлу. Сделав пару шумных глотков, он с недоуменной обидой покосился на траппера:

– Не вино, а благодать небесная! А он – спотыкаловка…

Не желая спорить попусту, Пелевин равнодушно пожал плечами и заплетающейся походкой пошатался к Полине, примостившейся в противоположном углу. Девушка, предоставленная самой себе, боролась со скукой изо всех сил: чередуя вялое ковыряние в тарелках с попытками пристроить голову на ближайший постамент как на подушку. И то, и другое – безрезультатно.

– Ну, ты как? – добравшись до Полины, Алексей присел на корточки и озорно подмигнул подруге. – Впечатлилась хозяйскими речами или и дальше во мраке греховном пребывать намерена?

– А вот и намерена! – сверкнув из-под бровей полупьяным взглядом, с вызовом бросила Полина. – Как по мне, так лучше жить с грехом, но в радости, чем в такой, – девушка презрительно покосилась на проповедника, – тоске, но в благости загнуться. Лёш, а Лёш! – жалобно затянула Полина, привычно теребя Пелевина за рукав, – а давай сбежим отсюда, а? – девушка тоскливо шмыгнула носом и просительно заглянула трапперу в глаза. – Ну не нравится мне святоша местный, никак не нравится. Доверия ни на грош не вызывает.

– А чего так? – аккуратно кидая настороженные взгляды по сторонам, одними губами прошептал Пелевин. – Гостеприимный, вроде, дядька, душевный такой. Чего, не веришь? – Алексей в очередной раз покосился на дона Педро и протяжно сплюнул в угол. – Еще какой душевный, так и норовит в душу залезть: то ручонками немытыми, а то и вовсе – сапогами…

– А еще он ни разу не пьяный, – прижавшись щекой к плечу траппера, сбивчиво зашептала Полина. – Вот стоит тебе в сторону посмотреть или вообще отвернуться, так он ка-а-к зыркнет! А глазищи – холодные, внимательные, трез-вы-е! Боюсь я, его, просто до дрожи боюсь.

– Трезвые, говоришь? – задумчиво протянул Алексей, вызывающе хрустя костяшками пальцев. – Ну, это мы сейчас исправим.

Траппер, демонстративно кряхтя, с заметным усилием утвердился на ногах и, раскачиваясь, словно яблоко под порывами ветра, пошагал к проповеднику. Доковыляв до места назначения, Пелевин мрачной тенью навис над столом и трясущимися руками разлил брагу по двум высоким стаканам.

– А-а-а, давай, дружище, вып… выпьем! – расплескивая брагу по сторонам, Алексей призывно взмахнул своей посудиной, – Мы уже пять минут как не пили!

Проповедник, бурча что-то про застарелую мигрень, попытался отодвинуть свой стакан в сторону, но подавился речью на полуслове. Едва заслышав про нежелание пить, траппер ухватил собутыльника двумя руками за грудки, рывком вздернул его на ноги и впечатал ошалевшего от такого обхождения дона Педро в стену.

– Я чет не понял, – нависнув над перепуганным проповедником, Алексей закапал слюной в распахнутый ворот его косоворотки, – ты чего, меня… МЕНЯ не уважаешь? Выпить со мной брезгаешь?

– Я не… я завсегда, – залепетал хозяин заплетающимся языком. – Вы меня, честное благородное, не так поняли…

– А коли не так, – траппер разжал захват и протянул рухнувшему на пол проповеднику полный до краев стакан, – тогда – до дна! И без остановки!

Проследив, как хозяин, давясь и захлебываясь, глубокими глотками опустошает емкость, Пелевин с видимым радушием хлопнул дона Педро по плечу. Тот поперхнулся и, не устояв на ногах, звучно впечатался лбом в ближайший постамент. Алексей, горестно сокрушаясь и громогласно прося прощения, недрогнувшей рукой вновь наполнил хозяйский стакан до краев и, приговаривая, что это не для пьянства, а здоровья для, аккуратно, не расплескав ни капли, влил брагу в глотку сомлевшего дона.

– Вот вроде и всё, – Алексей одним движением смахнул тарелки со столешницы и бережно уложил на неё похрапывающего проповедника. – Собираем вещички и выдвигаемся зверьё наше искать. Только где искать – ума не приложу. Ну да ничего, разберемся.

Не решившись потревожить клюющую носом Полину, Алексей примостил девушку в угол и, разыскивая рюкзак, целеустремлённо заскользил по комнате. За последующие пять минут Пелевин успел обшарить всё доступное пространство, засунуть нос в каждую расщелину, обнюхать каждый темный угол и трижды заглянуть под стол, но своих вещей так и не обнаружил. Устав от бесплодных поисков, траппер озадаченно почесал в затылке, с мимолётным умилением взглянул на тихонько посапывающую Полину, умудрившуюся свернуться клубочком в не самом широком кресле, с сожалением вздохнул и безжалостно растолкал девушку.

– Ты куда вещмешок дела, чудо? – Пелевин, решив для очистки совести проверить уголок, без усилия переставил кресло вместе с Полиной в сторону. – Всю хибару уже вверх дном перевернул. А вещичек-то нету…

– Какой ещё мешок? – не удосужившись открыть глаза, недовольно поморщилась Полина. – Если ты про баул с нашим тряпьем печалишься, так его какая-то тетка, – девушка с усилием приподняла левое веко, зафиксировала взгляд на суетившейся по комнате служанке и, широко зевая, размашисто ткнула в неё пальцем, – куда-то утащила-а-а…

Приложив воистину титанические усилия, перескакивая с исузулу на пиджин-инглиш и обратно, Алексей всего за четверть часа сумел не только разузнать, куда же запропал их нехитрый скарб, но и выведать, где местное начальство определило им постой и уговорить служанку послужить проводником. В то, что толстогубая служанка отведет их туда, куда надо, верилось слабо, но в способность самостоятельно отыскать нужную им хижину среди десятков подобных Алексей не верил совсем. Закинув винтовку на плечо, траппер попытался разбудить Полину.

Убедившись после трёх бесплотных попыток, что этот подвиг ему не по плечу, Пелевин подхватил так и не проснувшуюся девушку на руки и зашагал следом за служанкой. Полина что-то одобрительно буркнула под нос, обвила руки вокруг пелевинской шеи и, прижавшись щекой к мужской груди, удовлетворённо засопела. После того, как Алексей запнулся в темноте о камни, девушка недовольно зашипела и в голову охотника закрались подозрения, что ленивая хитрюга не спит, а лишь притворяется. Попытка разоблачить коварную красотку потерпела фиаско: каждый раз, когда Алексей бросал на девушку взгляд, та безмятежно посапывала, а ударившись в очередной раз об очередной камень, Пелевин и вовсе плюнул на все несообразности. Благо, хижина, отведенная для их ночлега, подобно утёсу, выступила из темноты.

Коротко поблагодарив проводницу, Алексей попытался вынуть из нагрудного кармашка Полины маленькое зеркальце, но та, по-прежнему не открывая глаз, с оттяжкой врезала по длани расхитителя, и чернокожая служанка, удовольствовавшись лишь устной благодарностью, от греха подальше поспешила наружу. Аккуратно пристроив спящую красавицу на самодельное подобие топчана, Алексей, раздумывая, где же ему искать зверье, решил сначала отыскать трубку и зашарил по карманам.

Внезапно его внимание привлек шум, доносящийся из соседней комнаты: казалось, что там кто-то кого-то с аппетитом поедает. По крайней мере, чавканье слышалось явственно. Запалив трут и взяв револьвер наизготовку, траппер осторожно шагнул через порог и, облегченно вздохнув, замер: Фея и Бирюш, абсолютно не обращая внимания на вернувшихся хозяев, грызли копчёный окорок. Один на двоих. Копченое мясо пахло настолько аппетитно, что Алексей на пару мгновений даже задумался, а не заставить ли мохнатых приятелей поделиться трапезой. Но усталость оказалась сильнее голода, и траппер, оставив на потом решение загадки, как в обители проповедующего вегетарианство дона Педро зверьё умудрилось разжиться мясом, рухнул спать.

Глава тринадцатая

28 мая 1900 года. Затерянный город Лулусквабале

Однако и утром ответов на вопросы и решений загадок не прибавилось: от давешнего окорока осталась только короткая кость, а на завтрак путешественникам вновь выдали груду разнообразной зелени. Бирюш с задумчивым видом посасывал мосол и на риторические вопросы о происхождении мяса не реагировал. Фея, поглощённая утренним туалетом, – тем более.

При таком наплевательском отношении к удовлетворению хозяйского любопытства, зверей пришлось оставить в покое, к тому же проснувшаяся Полина, безрезультатно ища сострадания, начала монотонно ворчать о том, как ей плохо, и искать виновника всех своих несчастий. Благо, поиски подходящей кандидатуры усилий не требовали: вон она, кандидатура, сидит себе в тенёчке и трубочкой дымит. Мужлан неотесанный. Почти семейная идиллия, когда голодный пёс выгрызает мозг из косточки, а непохмеленная женщина – мозг мужчине, могла длиться бесконечно долго, если бы из-за угла хижины в сопровождении то ли клевретов, то ли почитательниц не вынырнул кот. Среднестатистический европеец, с рыжей, свалявшейся шерстью, обгрызаным ухом, ободранным боком и наглющими глазами. Судя по обожающему мурчанию следующих в кильватере аборигенок – чрезмерно ушастых чернолапах кошек – местный Дон Жуан.

Узрев незнакомую пушистую красотку, европеец коротким рыком отослал сопровождающих куда подальше и с видом завзятого ловеласа, неторопливо продефилировал перед Феей. Остановившись напротив кокетливо облизнувшейся кошечки, Дон Жуан издал было призывный вопль, но, заметив вальяжно развалившегося Бирюша, подавился мявом на полувздохе. Торопясь напугать противника (а скорее, заглушая собственный страх) потасканный котяра задрал хвост в небо, выгнул спину и агрессивно зашипел. Героическая эскапада успеха не имела ни у кого: Бирюш, обдав задиру ленивым взглядом, презрительно фыркнул и продолжил грызть кость. Фея, ради которой, собственно, и была разыграна боевая сцена, отнеслась к куртуазным потугам совершенно наплевательски и, словно насмехаясь над рыжим «героем», грациозным прыжком перебралась на спину Бирюша и продолжила неторопливо вылизываться. Воодушевившись бесподобной наглостью Феи и желая выглядеть в её глазах, как минимум, не хуже, Дон Жуан вдруг противно заорал что-то победное, рыжей тенью подобрался поближе к собаке и, усевшись в безопасном отделении, вызывающе замахал лапами. Несмотря на все старания, выступление европейца потерпело полное фиаско: Бирюш даже не повернул голову, а Фея, устав вылизываться, стекла под бок мохнатому приятелю, закрыла глаза и начала задремывать. Разозлённый полным игнорированием своей персоны, европеец то ли вызывая собаку на бой, то ли привлекая внимание Феи, истошно завопил необычайно противным голосом. В этот раз дикий вопль результат возымел и внимание привлёк, только совсем не такое, какого желал бы кот. Фея, ошарашенная громогласным мявом, вытаращила глаза и, вжимаясь спиной в мягкое брюхо Бирюша, что-то недовольно и явно просительно фыркнула. С совершенно человеческим вздохом собака отложила мосол в сторону, чуть привстала и вскользь двинула местного забияку по оскаленной в вопле харе. Получив нокаутирующий удар, европеец отлетел в мусорную кучу и, имитируя летальный исход, пару раз дернулся и затих. Пролежав бесчувственной тушкой пять минут и удостоверившись, что на его бесценную шкуру никто не посягает, Дон Жуан аккуратно поднялся на ноги, прижал уши к затылку и, беспрестанно косясь на жуткого пса и совершенно непонятную кошку, скоренько потрусил за угол. Видимо, отсутствие погони отразилось на европейце самым благотворным образом, поскольку стоило тому скрыться с глаз Бирюша и Феи, как из-за угла раздался протяжный, присущий скорее победителю, а не побеждённому, торжественный ор. Однако стоило Фее вопросительно мяукнуть, как победные вопли, сменившись шуршанием и грохотом перевернутой кадушки, моментально стихли. Сторожко поводя ушками, кошечка проводила взглядом удаляющийся шорох, горделиво мяукнула и с торжественным видом Клеопатры, принимающей парад у Марка Антония, прошествовала на руки хозяйки.

Ободряюще подмигнув флегматично позёвывающему Бирюшу, траппер коротко уведомил Полину, что собирается под видом променада устроить рекогносцировку и, неторопливо зашагал к базарчику, раскинувшемуся у подножия башнепирамиды. В голове вертелась пара идей, и Алексею не терпелось претворить их в жизнь.

С первой, заключавшейся в попытке разговорить аборигенов, Пелевин распрощался меньше чем через час общения с местными обывателями: объема его познаний в исузулу, а местных – в пиджин-инглиш, оказалось крайне недостаточно для полноценного разговора. Единственным, кто более или менее понимал Пелевина и мог хоть как-то ответить на его вопросы, оказался давешний вождь-зулус – Имбулу, да и тот старался свести любую тему к пелевинскому ножу, точнее, к обладанию таковым. Скрепя сердце и скрипя зубами, Алексей пообещал назойливому почитателю уральского булата подарить нож при условии, что тот в ближайшее время раздобудет какую-либо стоящую информацию о местонахождении дворцов, храмов или иных присутственных мест в Лулусквабале. Имбулу, подобно рязанскому или курскому мужику, озадаченно почесал кучерявую шевелюру и, заверив траппера, что вытрясет из живущего неподалеку кунгоси* (жрец, шаман) всё, что можно, с решительным видом растворился среди поросших зеленью развалин.

Вторая идея – побродить по окрестным руинам и самостоятельно отыскать что-нибудь, похожее на древний храм, продержалась значительно дольше – до самого вечера. Логика и здравый смысл наперебой твердили, что если бы что-то подобное сокровищнице имело место быть, то местные зулусы давным-давно прибрали бы бесхозные драгоценности к рукам, но Алексей упрямо обходил квартал за кварталом, если так можно назвать оползшие, густо залепленные зеленью и птичьим пометом, практически неотличимые друг от друга фрагменты стен. К началу сумерек он обошел едва ли треть заброшенного города, ничего не нашел и к своей хибаре приплелся, когда темнота плотно окутала город. Уставший, голодный и злой. Правда, поспел аккурат к ужину. Вегетарианскому.

Понимая, что чернокожая служанка совершенно не причём, Алексей раздраженно уставился на гору принесенной зелени и еле сдержался, чтоб не надеть поднос с фруктами ей на голову. Выложив угощение, служанка неторопливо направилась к выходу, бесстыже вихляя на ходу бедрами. На пороге она остановилась, кинула Пелевину томно-призывный взгляд, белозубо оскалилась в прощальной улыбке. Проводив, а скорее – выпроводив соблазнительницу, Алексей покосился на Полину – и подивился лютой ненависти, плескавшейся в глазах девушки. Ну фрукты, ну надоели, но чтоб так… Нет. Понять женщин, то панически беспокоящихся за фигуру, то готовых убить за унцию-другую мяса, нормальный мужчина не в состоянии. Алексей двумя пальцами, словно мышонка за хвостик, ухватил ближайший банан, глубоко вздохнул и недоуменно замер. В воздухе стойко пахло мясом. Копчёным. Приложив к губам палец, Пелевин взмахом руки поманил за собой Полину и осторожно, на цыпочках, подкрался к соседней комнате. Предосторожности были излишни. Пёс и кошка, точь-в-точь как прежде, игнорируя присутствие хозяев, чинно трапезничали, откусывая от копчёного окорока куски мяса чуть ли не по очереди.

– От те нате! – удивлённо выдохнул Алексей, с чувством хлопнув ладонью по колену. – Мы там, – он мотнул головой в сторону заваленного фруктами стола, – можно сказать, с голоду подыхаем, а они тут!..

Траппер нагнулся и резким движением вырвал из пасти Бирюша остатки окорока. Пёс тоскливо скульнул и с трагизмом во взоре уставился на хозяина. Фея, ошеломлённая моментальным исчезновением пищи из-под носа, втянула ноздрями воздух, перевела недоумённый взгляд с Бирюша на Алексея и, намереваясь вцепиться то ли в окорок, то ли в грабителя, взмыла вверх. Неудачно. Неуловимым взгляду движением траппер выхватил разгневанную кошечку из воздуха и тут же сунул опешившей хозяйке.

– А давай-ка признавайся, дружище, – присев на корточки, траппер приобнял жалобно повизгивающего пса за шею, – а где это ты мясцо спёр?

Бирюш, прислушиваясь к интонации хозяина, вопросительно склонил голову. Осознав, что наказания за самоуправство не последует, пёс коротко рыкнул и, призывно помахивая хвостом, направился к выходу из хижины. Фея, моментально поняв, куда направляется кудлатый друг, деловито посеменила следом. Пелевин и Полина обменялись недоумёнными взглядами и, кусая по очереди изрядно погрызенный питомцами окорок, поспешили за зверями.

Дон Педро не зря назвал свою колонию «Домом Солнца» – иного освещения, кроме солнечного, в ней не водилось. Даже захудалых факелов – и тех не имелось, хотя столбы, предназначенные для их размещения, попадались регулярно. Благо, Бирюш, понимая, что хозяева всего лишь люди и в темноте ориентируются преотвратно, старался из поля зрения не пропадать, через каждые несколько ярдов останавливался и дожидался, пока Лёша и Поля подойдут поближе. Проплутав, таким образом, не менее получаса, вся компания выбрела к торцовой стене какого-то домика. Пытаясь сориентироваться, куда же их завели Бирюш и нелёгкая, Алексей пригляделся к хижине и с чувством сплюнул: стекла в окнах во всём поселении имелись только в одном доме, и он принадлежал дону Педро.

Решив поделиться частью проблемы и, чего греха таить, частью ответственности за принятие решения, Лёша прямодушно поведал Полине о том, чья хибара манит их запретным в общине запахом, и был несказанно удивлён встречным предложением аккуратно забраться в домик и… реквизировать незаконно (если верить правилам общины) нажитое имущество. Несколько опешив от подобного предложения, Алексей сделал вид, что не до конца понимает, о чем девушка ведёт речь, после чего Полина максимально прямолинейно озвучила лозунг: «Грабь награбленное!» и смерила Пелевина вопросительным взглядом, мол, ты идешь или нет? Прошипев сквозь зубы, что поскольку он ранее чужого, кроме как в виде трофеев, не брал, Алексей ехидное поинтересовался у Полины, а есть ли у нее, наследницы русских искателей счастья и греческих контрабандистов, простой и осуществимый план по проникновению в сей домишко. Желательно скрытный и бесшумный. Штурм с применением огнестрельного оружия не предлагать.

Не дожидаясь, пока люди придут к единому мнению, Фея ловко протиснулась между их ногами, подбежала к стене и, призывно мяукнув Бирюшу, резво скрылась в широкой расщелине в фундаменте хижины. Пёс, в свою очередь, вопросительно покосился на хозяина и нырнул в проём вслед за кошкой.

– Ну и долго ты намереваешься памятник изображать? – нетерпеливо прошипела Полина, настороженно вглядываясь в ночную темень. – Того и гляди прибежит кто-нибудь, а он застыл тут как… – подбирая подходящий эпитет, девушка еле слышно щелкнула пальцами, – как… дылда рязанская! – Полина обожгла Алексея повелительным взором и требовательно притопнула ногой. – Лезь давай! Лезь, кому говорю!

– Во-первых, не рязанская, а уральская – полушепотом проворчал Пелевин, встав перед расщелиной на четвереньки и расшатывая плиты по соседству с трещиной. – Я чего тебе, ящерка, что ли, по теснинам сигать? Не-е-е-ет, – траппер, раскачав плиту, с похожим на крик выдохом вырвал её из основания и отбросил в сторону, – че-ло-ве-к… – пытаясь отдышаться, Алексей уперся ладонями в землю, – это звучит гордо… – Траппер до пояса спустился в образовавшуюся яму и повернулся к Полине, – а это вообще звучит?

И с шумом и пылью сверзился вниз. Полина подумала пару секунд и, зажав рукой рот, прыгнула вслед за ним.

– Ты живой? – с явной тревогой и еле слышной дрожью в голосе прокашляла девушка, пытаясь осмотреться в кромешной тьме подвала.

– Вроде, да… – неуверенно, с явным сомнением в собственных словах, откликнулся Пелевин, – по крайней мере, мне так кажется…

– Так коли живой – спичку зажги! – сменив дрожь на злость, шикнула Полина. – Вот навязался же остолоп на мою голову! Вечно тебя всему учить приходится!

– Вот это ни себе чего-о-о-о… – с еле сдерживаемым восхищением протянул Алексей, поводя горящей спичкой вдоль стены, – чего там та Шахерезада про пещеру Аладдина трындела?

Колеблющееся пламя, не желая двигаться дальше, плотно застыло на стволах французских винтовок, составленных в ружейную пирамиду и, словно передавая эстафету, отразилось мимолетной тенью на выпуклом боке масляной лампы. – И это он, – помянув проповедника, словно нечистого, Алексей истово сплюнул на пол и, поводя головой вслед за светом лампы, чуть завистливо вздохнул, – нам про нестяжательство чего-то верещал?

Вслед за длиннющей ружейной подставкой светлячок пламени выхватил из темноты угол невысокой плетеной корзины, до трети заполненной тусклым поблёскиванием неограненных камней.

– Он ещё и про воздержание вещал вдохновенно, – презрительно буркнула Полина, машинально, словно отряхиваясь, проводя рукой по коленям. – А сам чуть слюной не истёк, когда мне в вырез тужурки, – девушка чуть смущенно зажала отворот куртки ладонью, – пялился.

– В вырез, говоришь? – Алексей демонстративно уставился на девичьи руки, скрещенные на груди. – Вполне его понимаю. Вельми завораживающе зрелище, – траппер смакующее причмокнул губами и, не дожидаясь, пока опешившая от подобного нахальства Полина найдет подходящий ответ, повернулся к девушке спиной. – А хозяин-то наш, – Алексей уважительно мотнул головой в угол комнаты, – хоть и похабник, но отнюдь не дурак…

– Эта… ш чего это такхие фыфоды? – вгрызаясь в отобранный у Феи окорок прошепелявила Полина. – Никак, диплом профессора Сорбонны на имя дона Педро нашёлся?

Кошка, нимало не огорчась очередной потере ужина за один вечер, пренебрежительно фыркнула и потопала отнимать мясо у Бирюша.

– Пока что только это, – натужно пропыхтел Пелевин, с усилием выволакивая на середину клетушки увесистый мешок, набитый чем-то до треска по швам, – и вот это… – с облегчением уронив увесистую поклажу, Алексей вытянул откуда-то смятый листок, водрузил его перед лампой и аккуратно расправил. – На-ка вот, полюбуйся.

– А на картинке наш хозяин авантажней, чем в жизни получился, – тщательно пережевывая очередной кусок, пробубнила Полина, с интересом разглядывая португальскую полицейскую листовку с черно-белым изображением дона Педро. – Вот только не понимаю, на что ему сия бумажка сдалась. – Девушка шумно облизала стекающий с пальцев жир и аккуратно пододвинула прокламацию мизинцем к себе. – Если это и перечисление его достоинств, – пытаясь прочитать незнакомый текст, Полина потешно сморщила лоб, – то, сдается мне, что за каждое из них лет судья по десять Кайены не глядя выпишет. Факт.

– Как память дорога, – весело фыркнул Пелевин, потроша свою громоздкую находку. – Думается мне, что любил наш хозяин долгими осенними вечерами… – замаявшись распутывать очередной узел пальцами, Алексей вцепился в него зубами, – вшпоминать бурную молодошть…

Победоносно завершив борьбу с хитроумными узлами, завязками и петельками, траппер распахнул широченные полы мешка и с уважительным удивлением покачал головой:

– Чего и говорить, запаслив дон Педро, – Алексей пододвинул лампу поближе к мешку и озадаченно почесал затылок. – Прям как белка какая… – охотник присел на корточки и, комментируя каждую находку, принялся бережно перекладывать содержимое мешка. – Одежка охотничья, кожаная, и обувка запасная… Это правильно… И что интересно – ни одной косоворотки. Так… – траппер, чихнув, отодвинул от себя какой-то пыльный сверток, – это у нас одеяла… две штуки. Тож верно, в Африке главное – не замерзнуть… А это, никак, сухпаёк… – раскрыв очередной мешочек, Алексей шумно потянул ноздрями, – крупы, всякие, мясо вяленое, Бирюш, отстань! соль, спички, сахар… Фея! А тебе какого рожна здесь надо? Сахар… а это? О! Опять сахар… Половина пайка у него из сахара – сладкоежка, однако. Нож, второй тесак, патронташ, револьвер, ещё патронташ – уже ружейный… А тут у нас чего, снова сахар? Не-е-ет, не сахар, – траппер удивленно уставился на связку трубок из плотного красного картона, – динамит… Странные вкусы у нашего проповедника – взрывчатку в сухпаек засунуть… Это что ж, он в крепости своих зубов сомневается, коль не уверен, что без помощи динамита пообедать сможет?

Траппер с сомнением хмыкнул, на всякий случай отложил связку взрывчатки подальше от лампы и продолжил копошиться в напоминающем спасательный набор мешке. Наткнувшись на связку круглых кожаных кошельков, Алексей взвесил на ладони один из них, распустил завязки и сунул щепоть внутрь и мгновением позже взволнованно прохрипел:

– Полька! Бросай всё и иди сюда, ты только посмотри, чего я нашел!

Пелевин поднял с пола лампу и осветил свою ладонь. Девушка всмотрелась в поблескивание на руке охотника и восхищенно ахнула – в бриллианте, искрящемся на ладони траппера, было не меньше пятнадцати карат, а то и все двадцать.

– Проняло? – хрипловатым шёпотом поинтересовался Пелевин, убирая камешек в мешок. – Меня вот тоже… проняло. И таких вот блескучек там, – он бережно покачал мешочек на ладони, – как бы не с дюжину. Как до дома доберёмся, – Алексей аккуратно убрал драгоценности за пазуху, – половину тебе отдам. Так что радуйся – ты теперь богатая невеста.

Услышав последнюю фразу, Полина презрительно фыркнула, потом кинула скрытный взгляд на продолжающего копаться в мешке Пелевина, с грустью вздохнула и с сожалением покачала головой. Ласково взъерошив шёрстку бесшумно подкравшейся Фее, девушка запалила найденную свечу и принялась самостоятельно обследовать комнату.

– Интересно, а чего этот Педра натворил, что в такую глушь скрылся? – вполголоса пробурчала Полина, рассматривая выступающую из пола плиту. – Давай эту листовку с собой возьмем, переведем и прочитаем? Интересно же?!

– С хозяином и его послужным списком потом разберёмся, – раздражённо зашипел Пелевин, с ходу врезавшись во что-то ногой. – Там в углу коробка с консервами пылится, – Алексей, наткнувшись в полутьме на корзину с патронами, бесцеремонно ухватил любопытствующую Фею за шкирку и одним движением задвинул кошечку себе за спину. – Пока я мародёрствую, – нависнув над боеприпасами, словно Кощей над сказочным богатством, траппер принялся отбирать подходящие по калибру патроны, – ты нам покушать собери… Ты вообще меня слышишь? – не дождавшись ответа, Алексей поднял лампу повыше и осветил всю комнату. – Увы, нет… – печально констатировал он, увидев, как Полина стоит в углу на коленях. – Эй! Ты там чего? – настороженно поинтересовался Алексей, видя с каким увлечением девушка дергает за каменные завитушки на вмонтированной в пол плите.

– А-а-а-атстань, – отмахнулась Полина, сдувая намокшую от пота прядь челки с кончика носа. – Не ме-шай. Е-е-ещё чуть-чуть, – она с видимым усилием передвинула пыльный кругляш сверху вниз, – и я… – глядя, как плита, взметнув вверх и в стороны столбы пыли, со скрежетом ушла вбок и вниз, ошарашено плюхнулась на пол, – её открою…

Алексей взглянул на Полину с безграничным терпением родителя, взирающего на шалости и проделки любимого чада, скривил губы в тоскливой усмешке и мрачно поинтересовался:

– И чего ты в этот раз сломать умудрилась?

Риторический вопрос остался без ответа, и траппер, с опаской потрогав край выдвижной плиты, цепко, но осторожно ухватил за кончик уха девушки:

– Если ты по-русски понимать разучилась, спрошу по-иному: vous avez cassй?

– И вовсе я не сломала, – освободившись одним движением из захвата Пелевина, девушка с явным окатила траппера снисходительным взглядом и показала язык, – а нашла! – неугомонная красотка села на край обнаруженной ямы и свесила ноги, – и не абы что, а потайной ход!

Видя, что охотник не разделяет её восторга, Полина изменила выражение чумазой мордашки на заискивающее и просительно потянула товарища за рукав. – Лёш, а Лёш! Пошли посмотрим, а?

– И чего мы там не видели? – Алексей осторожно потянул ноздрями затхло-холодный воздух, струящийся из подземелья, и брезгливо поморщился. – В ходу в этом?

– Ничего не видели, – наивно хлопнула глазами Полина, состроив донельзя простецкую физиономию. – А коли не видели – надо посмотреть. Лёш, ну чего ты, как этот?.. – подбирая подходящий эпитет, Полина несколько раз щелкнула пальцами и, не найдя нужного сравнения, поморщилась с досадой:

– В общем, сам знаешь, как кто. Заканчивай изображать из себя строгого дядечку и полезай вниз. Это же, – Полина сложила ладони лодочкой и закатила глаза, – романтика-а-аа…

Устав разыгрывать послушную просительницу, девушка прижала к себе кошку и кинула маленький камешек вглубь проема. Услышав, как брошенный осколок практически сразу ударился о пол хода, любительница древних тайн удовлетворенно ухмыльнулась и, зажав Фею под мышкой, ловко соскользнула вниз:

– Вот ты как хочешь, – донесся из-под земли её озорной голос, – а мы пошли! А вы там, – Полины выкрики, отдаляясь с каждым шагом, становились всё неразборчивее, – можете сидеть себе наверху-у-уу…

Следом раздалась какая-то длинная, неразборчивая фраза, подозрительно напоминающая ряд крайне нелестных для мужчина и пса эпитетов, но уточнять, верно ли он всё понял, Алексей не стал. Достав из распотрошенной донпедровской укладки связку динамита и сунув её уже в свой мешок, траппер помянул недобрым словом сумасшедших девчонок и их хвостатых любимиц и на пару с собакой нехотя последовал за первопроходчицами. Следует заметить, что долго догонять их не пришлось: обе кошки, выжидательно уставившись на край ямы, вальяжно расположились в пяти шагах от пролома.

– Пока вас дождёшься, – с пренебрежительным превосходством бросила Полина, но, разглядев в отсветах лампы, как исказилось лицо Пелевина, поспешно прикусила язычок. Выдавать колкости как-то расхотелось, а придумать что-нибудь сообразное моменту не получалось. Ситуацию спасла Фея: спрыгнув с коленей хозяйки, кошечка грациозно скользнула к трапперу и, ласково потершись о его брюки, что-то протяжно и очень льстиво замурлыкала. Алексей усмехнулся, мимоходом почесал кошку за ухом и, позвав взмахом руки всех за собой, пошагал в темноту.

Подземный коридор, возведенный неизвестно когда неизвестно кем, сохранился в довольно-таки приличном состоянии: стены, облицованные шершавой плиткой, не оплыли и не обрушились, в мощёном булыжником полу попадались выбоины, но редко, и практически везде высота прохода была не меньше шести футов. Даже трезубые держатели для факелов имелись. Но, несмотря на подобное благолепие, путешественники продвигались вперед осторожно, можно сказать, крадучись, и потому – долго. Примерно через час неспешного продвижения искатели приключений уперлись в овальную деревянную дверцу, окованную широкими металлическими полосами. Как и следовало ожидать – запертую. Безрезультатно потарабанив несколько минут по ничуть не прогнившей за века дверце, Полина скорчила трагическую физиономию и с печальной надеждой во взоре уставилась на Пелевина.

Подмигнув спутнице, траппер зачем-то обстучал пальцем полотно двери вокруг кованной замочной скважины, удовлетворенно хмыкнул и, загнав Полину с кошкой за ближайший угол, отошел от преграды на пару шагов и выпалил по замку из карабина. В трубе коридора гулко тявкнуло воняющее порохом эхо. Раз, второй, третий. Вместо четвертого выстрела по подземному ходу раскатилось зычное хэканье траппера, а следом – жуткий грохот удара кованным ботинком по металлической обивке.

Любопытная Поля на пару с не менее любопытной Феей высунулась из-за угла, но ничего толком не увидела. Посреди прохода, в двух шагах от них, сидел Бирюш, напротив двери, слегка подсвеченной фонарем, отбрасывал тени Пелевин. Алексей еще раз врезал ногой по двери и сразу же за ударом послышался тихий, почти печальный треск и скрип. Дверь, словно простонав от боли, натужно взвизгнула проржавевшими петлями и отворилась.

Раздраженно шикнув на подбежавшую девушку и её хвостатую спутницу, Алексей вложил недостающие патроны в магазин карабина и, отведя фонарь в сторону, шагнул в отворившийся проход. Какое-то время из-за приоткрытой дверцы доносился лишь хруст его шагов да неясные тени отбрасываемые лампой. Устав томиться неизвестностью, Полина смело шагнула к проёму, как вдруг из-за двери раздался хриплый вскрик Пелевина, заглушаемый хлестким треском винтовочного выстрела. Эхо несмело стукнулось в приоткрытую дверь, обрадовано вырвалось на свободу и, рикошетя от стен, понеслось по коридору, а следом, словно поводырь за слепцом, из-за двери выкатился череп. Возмущённо лязгнув нижней челюстью, мёртвая голова утвердилась на основании, тускло блеснула пустыми глазницами и, преисполнившись снисходительного презрения ко всем и вся, замерла у порога, словно часовой.

Узрев черепушку, Полина испугано ойкнула, пару раз беззвучно хапнула воздуха и, вслушиваясь в темноту за дверью, приникла к Бирюшу, словно младенец к матери. Из потаённой комнаты послышались сдавленное чертыхание, надсадное сопение и неясный, похожий на борьбу, шум. Трясясь не столько от страха, сколько от неизвестности, Полина напряженно вслушивалась в доносящиеся из комнаты звуки, но когда зубовный скрежет: «Да отцепись ты, зараза!» сменился на металлический лязг, беспокойство за друга пересилило все остальные чувства, и девушка ринулась в склеп. Пинком отшвырнула черепушку в сторону, залихватским ударом локтя распахнула покореженную створку и, раздражённо шипя, влетела в комнату. Окинув почти безумным взглядом освещаемое лампой пространство, девушка с облегченным вздохом громко, отчетливо и без запинок выдала матерную руладу.

– Ну и чего ты орешь? – хмуро буркнул Пелевин, отряхивая с ноги остатки то ли лианы, то ли ветхой веревки.

– А чего ты палишь? – дрожащим от злости голосом буркнула девушка. – Я там уже невесть чего подумала, а он тут… расселся, как барин, – Полина смерила траппера ехидным взором, – или, вернее, баран?

– А чего оно?! – огорченно, чуть ли не с детской обидой, вскинулся траппер. – Я, понимаешь, сюда, а она, – Алексей с чувством врезал по склизкой на вид кучке то ли чьих-то останков, то ли растений, – меня р-р-раз! – и за ногу, а оно, – траппер ткнул пальцем в каменный саркофаг у стены, – р-р-раз! и встает! Ну я и, – охотник виновато шмыгнул носом и стыдливо потупился, – бах!

Выслушав сумбурную речь, Полина с видом умудрённой годами матроны сокрушенно покачала головой, протянула Пелевину флягу и начала методичный, словно в полицейском участке, допрос. Через пару минут и пять глотков, героически продравшись сквозь неохотные междометия и сочные эпитеты, картину происшествия, хоть и с трудом, но удалось воссоздать.

Дело было так: войдя в комнату и сделав буквально пару шагов, Алексей почувствовал, что запутался ногой в какой-то бечеве. Понимая, что, возможно, это активатор древнего самострела или какой иной ловушки, и уходя с возможной линии огня, он рухнул на бок. Резко, быстро, умело. Даже светильник умудрился не разбить. Бечева натянулась, но стрела из темноты не прилетела и потолок на темечко не рухнул. Зато над бортами прилепившегося к стене саркофага взметнулась полуистлевшая мумия. Вот её-то не успевший разобраться в обстановке Алексей и разнес выстрелом.

– Ой, подумаешь, страсти Господни, – с деланной беспечностью пренебрежительно фыркнула Полина. – Я-то думала, на тебя напал кто, помощь нужна, а тут…

– Да кто здесь нападёт-то?

– Кто? – Полина озадаченно прикусила указательный палец и сморщила лоб. – Ну, змеи например, удавы, кобры там всякие…

– Змеи? – Алексей, приподняв лампу повыше, осветил красно-бело-черную кобру, неторопливо отползающую к расщелине в стене. – Змеи, – траппер покосился на разинувшую рот Полину и ехидно хмыкнул, – хоть и женского роду, но, как правило, существа мирные. Кобры так вообще первыми не нападают.

– А это кобра, да? – Полина ткнула пальцем в мелькнувший за камнем хвост. – Красивая-я-я… девушка восхищенно шмыгнула носом, – и, наверное, вкусная… Лёш, а Лёш, – загоревшись какой-то мыслью, девушка привычно потеребила траппера за рукав, – а почему ты меня никогда змеёй не кормил, а?

– Да не люблю я как-то змеятину, – Пелевин кинул брезгливый взгляд вслед уползающей гадине и неопределенно пожал плечами. – Как по мне – курятина лучше. Вот есть у меня знакомец один – Макс Белов, вот тот бы тебе змею двадцатью способами приготовил…

– Познакомь, а? – в предвкушении нового знакомства Полина азартно потерла ладошки.

– Я б познакомил, – неохотно буркнул Алексей, обходя комнату по периметру, – да сейчас не выйдет. Он где-то в Австрии или еще в какой Тмутаракани трактиром заправляет. Так что не обессудь, придётся и дальше обычной дичью питаться.

Полина разочарованно хмыкнула и, тщательно обметя ладонью ступеньку саркофага, попыталась присесть. Почти опустившись на холодный камень, девушка вдруг замерла, кинула подозрительный взгляд на кучку костей внутри каменного гроба и отошла на середину комнаты.

– Да будет свет! – продолжая обход подземелья, Алексей наткнулся на связку старых, но вполне пригодных к использованию факелов и, распределив их по держателям в стене, по очереди запалил. – А ту-у-ут есть на что посмотреть, – застыв над продолговатым каменным жёлобом, протянул Пелевин совершенно обалделым тоном. – Вот теперь и помирать не стыдно, есть о чем внукам порассказать…

– А когда ты внуками обзавелся? – ехидно фыркнула Поля, отпихивая траппера в сторону. – Никак, когда в Стомбвиль ездил? Так и знала, что мужчин без присмотра и на минуту оставлять нельзя…

Девушка окинула жёлоб беглым взглядом и прикрыла распахнувшийся от удивления рот ладонью. – Ой! И вправду можно умирать…

В сундуке, и впрямь напоминающем громадный желоб водоотвода, кокетливо нежась под светом факелов и лампы, игриво переливалось гранёное многоцветие камней, барственно распластавшихся на тускло мерцающей золотой перине. Еле слышно, но с чувством чертыхнувшись, Алексей поставил лампу поверх сокровищ, загреб полную горсть золота и, плюхнувшись на пол, с интересом стал рассматривать старинные монеты: круглые, овальные, квадратные, одни с отверстием посередине, другие с профилями забытых и незнакомых ему властителей прошлых лет. Вечное мерило ценности для большей части человечества. Слава Богу, что не для всех.

Устав от тусклого однообразия, Пелевин еще раз окинул золотые кругляши на своей ладони равнодушным взглядом, сунул одну, совершенно незнакомую и, судя по цвету и весу, платиновую монету в карман, ссыпал остальные в сундук и покосился на Полину. Девушка, не обращая внимания на Фею, гонявшую здоровенный кроваво-красный карбункул по сундуку, словно британец футбольный мяч по полю, зачарованно уставилась на огромное, семидюймовое, сапфировое яйцо, внутри которого переливался гранями бриллиант размером с грецкий орех. Облокотившись на любопытно подсунувшегося Бирюша, Полина, удерживая драгоценность щепотью за основание, медленно крутила камень перед факелом. Тот переливался серебряными волнами и, кажется, тихонько звенел.

– Новая игрушка взамен забытых дома кукол? – ехидно-равнодушным тоном поинтересовался Пелевин, заворожено следя за необычной игрой света на гранях камня в руках девушки. – И что у нас нынче?

– Я думаю, – не обращая внимания на подтрунивания, благоговейно прошептала Полина, – это – Камень Луны…

– Может быть, может быть… – не повышая голоса, пробормотал Пелевин, задумчиво разглядывая камень. – И откуда ты его спёрла?

– Оттуда, – не отрывая взгляда от драгоценной находки, Полина, указывая на неприметную нишу в глубине саркофага, мотнула головой.

– Тут? – охотник поднес лампу к нише и с удивленным испугом сглотнул слюну. – Но, черт меня побери, – Алексей недоверчиво помотал головой, – как?

Подобрав с пола деревянную щепу, охотник осторожно постучал деревяшкой по бритвенно-острым, смазанным тягуче-маслянистой жидкостью лезвиям, выступающим из стены, брезгливо поворошил разрубленную на куски тушку черной мамбы и выразительно выматерился, разглядывая нож импровизированной гильотинки.

– Как, как… – недовольно пробурчала Полина, неохотно отведя глаза от драгоценности. – Руками.

– А поподробней? – Алексей попытался вытащить кусок змеи из ниши и продемонстрировать его подруге, но едва не оцарапался о лезвия и от мыслей о демонстрации бренных остатков ползучей гадины отказался.

– Я нашла камешек, – Поля достала из сундука приличного размера берилл, – и подбрасывала его, – девушка чуть смущённо потупила взгляд и шаловливо улыбнулась, – когда камень в воздухе кувыркается, он блестит так здорово… А Фея, – Полина с видом строгой воспитательницы ткнула в кошку пальцем, – решила, что я с ней играю, ка-а-ак даст лапой по блестяшке… ну и выбила. Каменюга, будь она не ладна, – девушка вновь кивнула на зловещую расщелину, – во-о-н в ту дырку и ухнула. Там чего-то щелкнуло, бамкнуло, зашипело и стихло. Я туда руку сунула, – Поля махнула кистью в сторону ниши, – а там, – она вновь поднесла облаченный в сапфировую мантию бриллиант к глазам, – он…

– А ты, куда руки суёшь, смотрела?! – зло скрипнул зубами Алексей, гневно рассматривая девушку.

– Нет, – Полина недоуменно хлопнула глазами и неуклюже двинула плечом. – А зачем?

Алексей, с чувством махнув рукой, попытался что-то сказать, но, привлеченный утробным, почти беззвучным рычанием Бирюша, настороженно замер. Буквально мгновением позже причина волнения собаки стала понятна: пламя факелов трепыхнулось влево и в невидимом из-за темноты коридоре послышались чьи-то шаги.

Глава четырнадцатая

Подземелья Лулусквабале, вечер того же дня

– А топают-то, – Поля настороженно посмотрела на приближающее шарканье и задумчиво покосилась на перекошенную ее рывком дверь, – совсем не оттуда, откуда мы пришли… И кого, спрашивается, черти несут?

– Черти не черти, – Алексей, направив ствол винтовки в сторону шагов, отставил лампу вбок и, жутко жалея, что не успевает потушить факелы, отодвинул Полину за ближайший выступ и сам присел за обломком плиты. Напряжённо всматриваясь в шаркающую темноту, Пелевин успел подумать, что почему-то в спину повеяло свежей прохладой. Додумать мысль до конца он не успел: леденя кожу, в затылок уперся срез револьверного ствола.

– E manter as mros а vista e nro estragar* (порт.: А ручки держи на виду и не балуй), – раздался над ухом пропахший чесноком шепот. – Eu nro – desculpe…* (не послушаешь – пожалеешь)

Пелевин раздраженно дёрнул щекой, скосил взгляд вбок и, увидев ещё чьи-то ноги в пыльных, воняющих дёгтем сапогах, аккуратно положил винтовку на пол.

– Вот это правильно, – простужено прохрипел чей-то довольный голос, коверкая слова жутким иберийским акцентом, и откуда-то сзади вышагнул длиннорукий, похожий на гориллу мужик в кожаной безрукавке поверх красной рубахи. – Руки закинь за голову, – ибериец выразительно качнул стволами двуствольного дробовика перед носом охотника и покосился на оскалившегося Бирюша. – И шавку свою угомони. Дёрнется не так – разом всех положу.

Наблюдая, как Пелевин кладет свою шляпу перед Бирюшем и отдает команду охранять, горилообразный охранник довольно осклабился и снисходительно похлопал охотника по щеке. – А теперь замри и даже не дыши, – португалец озадаченно повертел головой по сторонам, обменялся с приятелем выразительными взглядами и, не найдя ответа на мучавший его вопрос, повернулся к самому темному углу комнаты и заорал:

– Dom Pedro! Ramirez, Imbulu! Tudo bem! Vock pode ir!* (Дон Педро! Рамирес, Имбулу! Всё в порядке! Можно заходить!)

В ответ на его призыв стена за саркофагом слегка вздрогнула, окуталась облаком тёмной пыли и бесшумно отъехала в сторону. В оседающем пыльном облаке замаячили расплывчато-жёлтые светлячки масляных и керосиновых ламп, кто-то шумно чихнул, и из проёма, в окружении то ли послушников, то ли бодигардов, вышагнул дон Педро.

– Признаться, вам удалось меня удивить, – проповедник окинул Полину и Алексея пристальным взглядом, сплёл пальцы на животе и уважительно покачал головой. – Даже дважды. Узнав о вашем интересе к истории Лулусквабале, я предполагал, что вы займетесь активными поисками, но что доберётесь до сокровищ раньше меня и представить не мог. Кстати! – португалец взмахнул указательным пальцем, словно дирижёр своей палочкой. – А вы как сюда попали?

– Пришли, блин, – зло дернул щекой Пелевин и с досадой сплюнул на пол. – По дороге из жёлтого кирпича.

Охранник за его плечом, среагировав не столько на движение, сколько на агрессивные интонации в голосе пленника, с силой пнул Алексея в бок и что-то неразборчиво, но грозно пробурчал.

– Не стоит, друг мой, не стоит, – дон Педро движением руки остановил замахнувшегося подручного, подошёл к сундуку и, счастливо скалясь, погрузил руки в золото чуть не по локоть. – Во-первых, мы должны быть им благодарны… – заметив пренебрежительные гримасы на физиономиях подчиненных, португалец укоризненно покачал головой. – Да-да, друзья мои! Благодаря этим estranhos* (чужакам), – он ткнул пальцем в пленников, – мы нашли всё это…

– Благодаря нам? – удивлённо протянула Полина и вопросительно покосилась на траппера. Тот скорчил непонимающую физиономию и недоумённо пожал плечами.

– Вам-вам, – радостно ухмыльнулся дон Педро, удовлетворенно наблюдая за пантомимой пленников. – Ваш приятель, – проповедник небрежным взмахом указал на Пелевина, – попросил моего, – он с признательностью потрепал Имбулу по плечу, – разузнать о местных достопримечательностях. Имбулу великолепно справился с задачей, только сведениями поделился не с вами, а со мной. И вот результат! Мы все здесь! Но, судя по тому, что вы здесь оказались первыми и следов ваших мы не видели, существует ещё какой-то ход… Ну и Бог с ним, – проповедник покосился на груду сокровищ и азартно потёр ладошки. – Итог и так известен…

– А что там «во-вторых»? – Полина прижала руки к груди и попыталась свернуться в клубочек. – Вы сказали, что благодарность – это «во-первых», а значит, должно быть и «во-вторых»…

– Вы правы, дитя моё, – проповедник зачерпнул горсть монет и принялся неторопливо переливать золотой ручеёк из ладони в ладонь. – Есть и «во-вторых», только вряд ли оно вам понравится.

Выдерживая почти театральную паузу, дон Педро начал ссыпать монеты в сундук по одной. Дождавшись, когда последняя из них, звякнув, присоединится к своим товаркам, португалец пристально посмотрел в глаза девушке.

– Во-вторых, encantador* (прелестница), по моему скромному мнению, не стоит делать последние минуты тех, кто обречен, очень уж отвратительными. По крайней мере, запрещать дышать, как требовал мой непоседливый друг, – португалец подмигнул охраннику Пелевина, – это уже излишество. Вам скоро умирать, так что наслаждайтесь воздухом и жизнью, – дон Педро возвел очи горе, немного помолчал и ехидно ухмыльнулся. – По мере возможности.

– А почему вы не хотите нас отпустить? – игнорируя сочувственный взгляд траппера, робко поинтересовалась Полина и прижалась щекой к подрагивающей Фее.

– Почему? – проповедник задумчиво потёр щепотью подбородок, флегматично пожал плечами и с оттяжкой врезал подзатыльник одному из своих клевретов, не вовремя потянувшемуся к золоту. – С одной стороны, вас можно было бы и отпустить. Сокровища – мои… – он настороженно стрельнул глазами влево и вправо и поправился, – наши. Да и добра здесь на десять жизней хватит…. Но есть одно «но»! – проповедник без особой на то необходимости сдвинул револьверную кобуру на бок и назидательно поднял палец вверх. – Никто не гарантирует, что завтра вы не вернетесь во главе сотни-другой друзей-приятелей или просто проходимцев. Сокровищ много, это да! Но когда много делят на сто, а то и на двести, его становится ощутимо меньше. А меня такой расклад совершенно не устраивает. Так что, – он снисходительно, почти по-отечески улыбнулся расстроенной девушке, – смиритесь с непреложным. И не бойтесь, мы вас не больно убьем. Чик, и вы на небесах….

– А может быть, – Полина, стараясь не коситься на направленное на неё оружие, осторожно шагнула к португальцу, – мы найдем способ остаться довольными друг другом и разойтись миром? – девушка расстегнула две верхние пуговицы куртки и демонстративно блеснула треугольником белой кожи внутри импровизированного декольте. – Скажем, – она чарующе улыбнулась проповеднику и снова шагнула вперед, – моя лояльность в обмен на вашу…

Дон Педро победоносно покосился на презрительно скривившегося Пелевина и сально подмигнул девушке:

– Ну если лояльность и покорность будут полны и всеобъемлющи, то почему бы и нет… Вот только одно условие, – он вновь покосился на Пелевина, – вы продемонстрируете свою добрую волю здесь и сейчас!

– А-а-а… как же эти? – Полина обвела испуганным взглядом охранников радостно скалящихся в предчувствии скорой забавы. – Я так не могу, чтоб на меня смотрели…

– Они отвернутся, – дон Педро резким шепотом отдал ряд распоряжений по-португальски и, дождавшись, пока все присутствующие исполнят приказ, повернулся к девушке. – Все, кроме меня, закроют глаза, пока вы будете разоблачаться…

– Я буду вам признательна, – Полина подошла почти вплотную и, закрывая проповеднику веки, ласково провела ладошкой по его лицу. – Очень признательна.

Дон Педро счастливо улыбнулся и тут же поморщился с раздраженным недоумением: что-то железное больно царапнуло его по губам. Проповедник раскрыл глаза и поперхнулся от страха и удивления: стволы двуствольного карманного «дерринджера» не отличаются гигантскими размерами, но только до того момента, пока не смотрят прямо в лоб.

– А теперь открывай пасть пошире, ублюдок, – яростно прошипела Полина, тыча стволом пистолета в лицо португальцу. – Ну, примерно так, – удовлетворенно кивнула она, впихнув «дерринджер» в рот дона Педро и вынув «Ле Матт» из его кобуры.

С усилием взведя тугой курок, девушка ободряюще подмигнула Пелевину, направила ствол трофейного револьвера на охранника и воркующим тоном произнесла по-русски:

– Лёша! Падай!

Едва траппер плашмя рухнул на пол, девушка без тени сомнений выжала тугой спуск, и тяжелая мельхиоровая пуля срубила бандита, словно умелый дровосек молоденькую акацию. Его горилообразный приятель с самым решительным видом развернулся на грохот выстрела, вскинул стволы дробовика и даже успел спустить курки, чтоб разнести дуплетом каменную завитушку на потолке: Алексей, заметив, что громила в красной рубахе начинает разворот, не поднимаясь с пола, крутнулся юлой и, валя иберийца на камни, с силой врубил тому по ногам. Не оставляя противнику шанса подняться, траппер саданул каблуком сверху вниз по диафрагме громилы, перекатился к агонизирующему трупу охранника и, подхватив с пола липкий от крови револьвер, трижды грохнул по закутку, где укрылись Рамирес, Имбулу и прочие клевреты. По-видимому, удачно: из закутка донеслись проклятия, чей-то истошно-панический визг и пара заполошных выстрелов.

– Поля! – Алексей вновь перекатился к задыхающемуся от боли громиле и с оттягом врезал локтем тому под дых, – укройся за камнями и следи за тем углом.

Девушка, скорчив страдальческую рожицу, замахнулась рукоятью револьвера на дона Педро, но бить не стала – в ожидании удара тот втянул голову в плечи, превратившись в сиротливого гномика. Глядя на скукоженную фигурку португальца, Полина с чувством сплюнула и решительно навела револьвер на дальний угол. Кто бы там ни прятался, мыши или португальцы, им не поздоровится.

Мельком взглянув на эту пантомиму, охотник ухмыльнулся, подтянул к себе винтовку и, вскинув оружие одной рукой, словно пистолет, выпалил по укрытию бандитов. В ответ кто-то выставил из-за угла револьвер и пару раз шмальнул вслепую. Слава Богу, безрезультатно.

Раздраженно кривясь от противного визга рикошетов, Полина вскинула «Ле Матт» и трижды бахнула по невидимому стрелку. Она бы и в четвертый раз пальнула, но палец, измученный тугим спуском, вдруг скривился, объявил забастовку и, призывая передохнуть, нудно заныл. Благо, противники проявлять активность тоже не торопились.

Воспользовавшись кратковременным затишьем, дон Педро скорчил выразительную гримасу и, безмолвно призывая Полину срочно найти укрытие, бешено завращал глазами. Девушка окинула быстрым взглядом доступное пространство, немного подумала и, прислушавшись к голосу разума и мычанию проповедника, отступила за саркофаг. Дон Педро попробовал было упереться и смыться, но впившийся в нёбо ствол «дерринджера» мгновенно разъяснил мятежнику, что подобное поведение опасно для жизни.

Алексей тоже не терял времени даром: ломая ногти о металлическую пряжку, содрал с мертвеца патронташ, перезарядил револьвер и, переместившись ползком вплотную к громиле, приставил нож к его горлу.

– В общем, так, милейший, – с фальшивой любезностью прохрипел Пелевин, ласково щекоча здоровяка клинком по адамову яблоку. – Сейчас ты быстро, четко и правдиво разъяснишь, как у меня за спиной оказался. Будешь говорить, – охотник плашмя припечатал лезвие ножа к щеке гориллы, – будешь жить. Не будешь говорить, – Алексей молниеносно переместил клинок к паху пленника, – тоже будешь жить, – пресекая облегченный вздох громилы, траппер одним движением распорол пояс на брюках иберийца, – но без яиц.

– Там, – здоровяк покосился на приставленный к паху клинок, испуганно икнул, осторожно приподняв руку и, ткнув пальцем в стену, залепетал:

– Там ниша, за ней стенка, в стенке рычаг, за рычагом – ход.

– Длинный? – Алексей задумчиво покосился на стену, перевел взгляд на Полину и вжавшихся в пол пушистых питомцев и вновь пристально взглянул в глаза громиле. – Длинный ход, я тебя спрашиваю?

– Нет, сеньор, нет, – не отрывая взгляда от ножа, затараторил ибериец. – Он короткий, совсем короткий…

Пленник на мгновение умолк, потом вдруг закатил глаза и быстрым речитативом зашептал слова молитвы. Очнувшись от легкого укола ножа, он ошалело взглянул на Пелевина и продолжил:

– Совсем короткий, сеньор, шагов пять или семь всего, а потом снова стена с рычагом, а за ней пещерка… Ну та, знаете, что на склоне lâminas de macaco * (обезьяньей горки) приютилась…

– А почему я тебя не слышал? – Алексей, заметив краем глаза шевеление у противоположной стены, выстрелил навскидку по тени. – Ни шагов, ни голосов… – траппер ударом ладони взвел курок револьвера и вновь выстрелил в темноту. – Тут, понимаешь, слышу, а там, понимаешь, – он сунул воняющий порохом ствол под нос иберийцу, – ничего.

– Я не знаю, сеньор, я, правда, ничего не знаю, – громила шумно втянул в себя запах гари, плаксиво скорчился и пустил натяжную слезу. – Там, в ходу, всё слышно, а почему здесь тишина, я не зна-а-аю-ю-ю…

– Ну не знаешь, так не знаешь, – Алексей откинулся в сторону, резким взмахом вспорол громиле горло, продолжая движение руки, стряхнул кровь с клинка и, убрав нож в ножны, взял нишу со сторонниками проповедника на прицел. – Я ж говорил, – охотник покосился на труп иберийца, – пока говоришь – живёшь.

Траппер перевел взгляд на укрытие португальцев и резко сунулся головой в пол: из-за угла высунулись несколько стволов и полыхнули прощальным салютом. Неприцельно, зато громко. Отбивая охоту у любителей пальбы вслепую демонстрировать своё хобби, Алексей подобрал дробовик иберийца, вырвал из патронташа на поясе два патрона и, резво забив их в каморы, хлестнул дуплетом по противоположной стене.

– Давай ко мне поближе переползай, – траппер махнул стволом дробовика Полине и потянулся к поясу иберийца за патронами. Изготовив двустволку к стрельбе, Алексей вновь взглянул на девушку и уважительно покачал головой: та, не вынимая оружия изо рта проповедника и прикрываясь его телом, как щитом, медленно пятилась назад. Когда до его укрытия осталось не больше двух шагов, Алексей вскочил на ноги и, паля из револьвера по португальцам, дернул Полину вниз. Девушка и проповедник упали одновременно, причём пистолет по-прежнему пребывал во рту дона Педро.

– Да грохни ты его уже, – мельком взглянув на отплевывающегося кровью святошу, Алексей брезгливо поморщился и перезарядил револьвер. – Чего тянешь? Пальцы свело или духу не хватает? – Пелевин сочувственно посмотрел на подругу и перевел взгляд на пленника. – Если сама не можешь, так давай я…

– Да я бы давно уже грохнула! – расстроено фыркнула Полина, окатывая португальца злобным взглядом. – Пистолет, будь он не ладен, не заряжен…

– Вот сколько раз говорено было, – траппер возмущенно потряс в воздухе руками. – Оружие – не тряпки и не куклы, даже не Фея твоя любимая! Оружие, – Алексей ласково провел по стволу винтовки, – это оружие, за ним следить надо. Да чего уж теперь, – Пелевин рывком вздернул дона Педро на ноги и, встав за ним, как за щитом, взял маузер на изготовку. – Если счастлив твой Бог, – Алексей зло цыкнув сквозь зубы, посмотрел в донельзя усталые глаза проповедника, – свои тебя не пристрелят… А если нет… – траппер флегматично дернул плечом и покосился на обнимающую зверей Полину. – А вы чего прохлаждаетесь? Толстяк, – Лёша кивнул на труп иберийца, – сказал, что там, – он ткнул пальцем себе за спину, – еще один ход. Вот теперь дружно встали на четвереньки и поползли… Поползли, я кому сказал!

Дождавшись, пока Полина, Бирюш и Фея скроются за каменным уступом, Алексей, не сводя ствола маузера с укрытия португальцев, осторожно попятился, подманивая проповедника револьвером к себе.

– Лёша! – радостный вопль Полины взметнул столбик застоявшейся пыли. – Давай сюда! Мы ход нашли-и-и-и!

Пелевин, на мгновение выпустив проповедника из поля зрения, дернул головой на крик. Дону этого оказалось достаточно: резко откинувшись на спину, португалец рухнул на пол и, уходя с линии огня, откатился в сторону. Алексей с досадой сплюнул на пол, заранее зная, что промахнется, выпалил вслед проповеднику и в один прыжок долетел до ниши с друзьями. За спиной вразнобой громыхнуло несколько стволов и, свинцовый рой, стремясь слиться с героем воедино, с восхищенным свистом ринулся следом за Пелевиным. Не разделяя восторгов смертоносных почитателей и не стремясь к теплой, точнее – обжигающей, встрече, траппер плюхнулся носом в пыль и, ежесекундно чихая и отплевываясь, ползком добрался до камней.

– Цел? – осторожно выглядывая из-за угла, напряженным шепотом поинтересовалась Полина. – Да не молчи ж ты, дубина стоеросовая! Я ж волнуюсь!

– Да в порядке я, в порядке, – хрипло выдохнул Пелевин, откручивая крышку фляги непослушными пальцами. – Сейчас передохнём немного, – сделав быстрый глоток, он протянул флягу Полине, – и будем выбираться…

– Какой передохнём?! – девушка возмущённо поперхнулась водой и зашлась в сдавленном кашле. – Они же сейчас сюда скопом полезут и чего?

– Эт вряд ли, – Алексей похлопал девушку по спине, положил дробовик себе на колени и с расслабленным вздохом откинулся спиной на стену. Понимают ведь, что в такой теснине я их одним дуплетом к чертям смету. Чуть попозжа они, конечно, сунутся, но осторожно. А пока, – траппер поставил шляпу на пол полями вверх и, щедро плеснув в нее воды, подозвал Бирюша и Фею, – минут с десяток у нас в запасе имеется.

Дождавшись, когда звери осушат импровизированную поилку, Алексей нахлобучил шляпу себе на голову и повернулся к Полине.

– Я пока за приятелями нашими прослежу, а ты, – Пелевин задумчиво покосился на револьвер в руках девушки, – ты… Там патроны-то есть? Или, как в пугаче твоём, – пусто?

– Есть, – угрюмо проворчала девушка, проверив каморы револьвера. – В барабане четыре заряда, да картечный ствол не тронут…

– Шумнуть хватит, – удовлетворенно кивнул охотник и осторожно выглянул из-за угла. – Бери Бирюша и проверь, где ход заканчивается и куда выводит. Если вдруг что или кто не так – пали не раздумывая…

– Пали и не думай, – девушка ожгла спину Пелевина недовольным взглядом и, потянув Бирюша за собой, шагнула к выходу. – Убивайте всех! Господь узнает своих! – Полина покосилась на револьвер в своей руке и раздосадовано сплюнула, – тоже мне, Арно Амори местного разлива. Нашел, блин, убийцу…

Продолжая бурчать себе под нос о том, что мужчины и не думают признавать за женщиной право думать, Полина скрылась за ближайшим поворотом. Несколько минут из коридора не доносилось ни звука, и Алексей начал размышлять, нужно ли начинать беспокоиться, когда из-за угла показалась запыленная, но довольная физиономия девушки.

– Пошли скорей, – Полина подхватила Фею с пелевинских колен и сунула себе подмышку. – Тут идти – всего ничего, ярдов десять-пятнадцать – и свобода-а-а!

Девушка вскинула руки и радостно закружилась на каменном пятачке. Фея, недовольная скоростными и незапланированным подъемом, возмущенно мявкнула и попыталась осторожно царапнуть хозяйку. Та, недолго думая, сунула кошечку под нос Бирюшу и затормошила охотника.

– Лёш, ну пошли уже, а?! Вот только, – запал веселья, сменившись глубокой задумчивостью, внезапно пропал. – Как из подземелья выйдешь, там спуск длинный, а потом, наверно, мили с полторы – открытое пространство… Мы даже если тихо-тихо убежим, они все равно успеют прийти сюда и если нас не догонят, так застрелят… – девушка расстроенно шмыгнула носом и жалобно посмотрела на охотника. – Там спрятаться негде… никому, даже Фее…

– Значит, – Алексей озорно подмигнул удручённой девушке и сунул руку в свой мешок, – если тихо уходить, они успеют нас догнать? – траппер вынул на свет связку картонных трубочек, демонстративно сдул с неё несуществующую пыль и весело ухмыльнулся. – Тогда будем уходить громко…

Бирюш, разделяя хозяйскую радость, плюхнулся на зад, лизнул изрядно запылённую Фею в нос и разразился радостным лаем. Алексей добродушно потрепал пса по загривку, сунул возмущённую бесцеремонным обращением кошку в руки хозяйке, вынул из кармана коробок спичек и потряс над ухом.

– Бери зверей и топай на улицу, – Алексей раскрыл коробок, пристально обозрел каждую из пяти оставшихся спичинок, недовольно дёрнул щекой и повернулся к Полине. – Как окажетесь снаружи – крикни погромче и зажимай уши…

– А это ещё зачем? – подпоясавшись патронташем с ружейными патронами, Полина бодро закинула трофейный дробовик на плечо, ударилась локтем о приклад и зашипела от боли. – С какой печали-радости мне ухи закрывать?

– А я о твоей нравственности пекусь, – Пелевин надел рюкзак, проверяя, насколько равномерно распределён вес, подвигал плечами и пару раз присел. – Как ты выйдешь, – Алексей, парируя удивлённый взгляд девушки, забавно сморщил нос и расплылся в довольной улыбке, – я ругаться буду. Матом. Громко и долго.

– Па-а-а-думаешь, – пренебрежительно фыркнула Полина, вальяжно дефилируя к выходу в сопровождении кошки и собаки, словно королева в окружении свиты. – Тоже мне, сквернослов записной нашелся! Да я, чтоб ты знал… ой!

Девушка, получив неожиданный шлепок прикладом винтовки по заду, внезапно ускорилась, пробежала по инерции несколько шагов до поворота, ухватившись на бегу за выступ в стене, остановилась, показала Пелевину язык и скрылась за углом. Траппер проводил проказницу возмущенно-одобрительным хмыканьем, словно гордящийся дитёнком родитель, в очередной раз проверил распределённую по плечам амуницию и, крутя в пальцах спичечный коробок, прислушался к удаляющимся шагам. Услышав неразборчивый, но громкий девичий вопль, Алексей споро прочёл молитву, коротко перекрестил пространство перед собой, поджёг огнепроводной шнур на заранее подготовленной шашке и с силой швырнул динамит за угол. В склепе послышались панические крики, чья-то неразборчивая и явно ругательная скороговорка, заполошный выстрел и топот ног. Правда, весь инородный шум охотнику был еле слышен, так как все посторонние звуки заглушались собственным топотом.

Секунд через двадцать приглушённо хлопнул взрыв, коридор тряхнуло, заволокло пылью, и в спину ударил спрессованный воздушный кулак. Еле удержавшись на ногах, Алексей стряхнул с полей шляпы комья земли, поджёг шнур ещё одной шашки, отчаянно отплёвываясь, швырнул её через плечо и гигантскими прыжками понесся к еле различимому в стене пыли пятну света.

Выскакивая из коридора, траппер получил ещё один воздушный удар в спину, а перевалившись через порог – ослепляющий в голову. Не удержавшись на ногах, Алексей рухнул на колени и, запечатывая веки, с силой вжал ладони в глазницы. Через пару минут он с трудом утвердился на подгибающихся на ногах. Из коридора несло пылью, сгоревшей взрывчаткой и чем-то ещё. Наверное, тленом истории или ещё чем-нибудь заумным. Зажав саднящие болью виски ладонями, Алексей обвёл округу слезящимся взглядом, коротким жестом отправил Полину с питомцами спуститься пониже и, запалив после недолго раздумья последнюю шашку, надсадно кряхтя, швырнул её в проход. Он успел спуститься ярдов на тридцать и даже окончательно прийти в себя, когда внутри скалы громыхнуло, из подземного прохода, словно орудийный выстрел, выметнулся столб пыли с зарядом из щебня и скальных осколков. Карниз над входом в подземелье, словно раздумывая, как ему поступить в создавшейся ситуации, немного поскрипел и, перегородив вход в коридор, рухнул вниз. Алексей и Полина обменялись многозначительными ухмылками и, кликнув усевшихся поодаль питомцев, неспешно направились к зеленящейся вдали полоске буша.

Уже у подножия скалы трапперу вдруг показалось, что поясницу леденит чей-то ненавидящий взгляд. Пелевин резко обернулся и, ругая себя за паранойю, с чувством сплюнул: всё вокруг – скала, редкий кустарник и пропеченные солнцем камни – источало спокойствие. Нагромождение камней у бывшего входа в подземелье – и то перестало куриться пылью и дымом. Алексей ещё раз оглянулся по сторонам, неопределенно пожал плечами и поспешил следом за ушедшими вперед друзьями.

– Не переживай, vossa excelkncia* (порт. твое превосходительство), – Рамирес успокаивающе похлопал дона Педро по плечу и вновь приник к просвету в завале на выходе из подземелья. – Эта парочка, – португалец, на миг оторвавшись от обозрения окрестностей, кивнул на удаляющихся мужчину и женщину, – отсюда только к Лоуматане выйдет и не раньше, чем завтра. Нет тут другого пути. А там, – ибериец смакующее причмокнул губами, – мы их встретим, и тогда…

– Вот когда встретим, – дон Педро ожег сподвижника ледяным взглядом, – тогда и будем сладострастным мечтаньям предаваться. А пока давайте из этой могилы выбираться. За камушками, – проповедник ухватил Рамиреса за шкирку и откинул от коридора в сокровищницу, – потом, как с конкурентами расквитаемся, вернемся.

– O que vock diz, excelkncia* (как скажете), – португалец уныло взглянул на склеп и с тоскливым вздохом потопал к выходу. – Хотя лично мне горсть-другая камней, когда я на стволы этого seta mad* (безумного стрелка) полезу, душу бы согрела. О! Excelkncia! – Рамирес, загоревшись какой-то мыслью, спотыкнулся на ровном месте и повернулся к проповеднику. – А когда мы этих bastardos * (ублюдков) поймаем, вы им речь читать будете?

– Зачем? – дон Педро смерил сподвижника недоуменным взглядом и, отодвинув его с пути, неторопливо побрёл дальше.

– Как зачем? – опешив от такого ответа, Рамирес остановился и удивлённо помотал головой. – А увещевать? Ну, в смысле – перевоспитывать?

– Я что, дурак? – дон Педро с досадой пнул подвернувшуюся под ногу черепушку и со злостью сплюнул. – Таких, как эти… – подбирая подходящий эпитет, проповедник прикусил мякоть большого пальца и, не найдя слов, с чувством махнул рукой. – Таких только могила исправит, да и то – гарантий никаких…

Глава пятнадцатая

29 мая 1900 года Окрестности крааля Лоуматане,

пятнадцать миль на запад от Лулусквабале

– К сожалению, мы оба оказались правы, – Алексей бесшумно просочился сквозь стену колючего кустарника и устало прислонился к стволу одинокого абаша, – и в том, что нас преследуют, и в том, что возглавляет охоту наш милейший дон Педро, – охотник неторопливо стёк к корням и с блаженной улыбкой вытянул ноги. – До них ещё мили полторы, но идут, сволочи, шустро, так что нужно что-то делать…

– Так сразу и дон Педро, – недоверчиво фыркнула Полина, с подозрением посматривая на отдыхающего Пелевина. – Вот так ты, орел востроглазый, в такой дали – и разглядел, кто там по бушу бродит?

– А монокуляр на что? – не удосужившись хотя бы приоткрыть глаза, траппер хлопнул по оттопыривающемуся нагрудному карману. – Оптика отличная, вот и разглядел. Следом за нами топают сеньор проповедник и шестеро его бодигардов.

– Опять бежать? – тягуче вздохнула Полина, обмениваясь тоскливыми взглядами с Феей. – Или что там у нас по плану?

– Да ничего особенного, – флегматично пожал плечами Пелевин, вынимая кисет и трубку. – Я покурю и пойду с загонщиками поздороваюсь, а ты, – Алексей покосился на девушку, – тут подремлешь, сил для предстоящего пути наберешься…

– Я с тобой, – Полина оперлась на дробовик, как на костыль и с видимым усилием оторвалась от земли. – Ишь чего удумал…

– Конечно, со мной, – прищурился траппер, выдыхая струю дыма. – Вот как вернусь, так ты сразу же со мной дальше потопаешь. А пока, – Алексей, надавив на плечо, усадил девушку на землю, – тут отдохни.

Выслушав компаньона, Полина от комментариев воздержалась, недовольно надула губы и, посадив Фею себе на колени, принялась с задумчивым видом рассматривать окрестности.

– Да! – понаблюдав пару минут за заговорщицки настроенными кошками, Пелевин звонко хлопнул себя ладонью по лбу. – А чтоб у вас никаких мыслей не было, – охотник щелчком подозвал Бирюша и, указав на девушку и кошку, буркнул:

– Охраняй. Пока не вернусь, никуда их не пускай.

Бирюш, вывалив язык, одарил хозяина обожающим взглядом и, расплываясь в улыбке, повернулся к Полине. Та, возмущённая мужским произволом, резво вскочила и даже успела шагнуть к кустам, но на этом её достижения и закончились: Бирюш, аккуратно прикусив полу её куртки, рывком кудлатой головы усадил мятежницу на место. Фея, поражённая до глубины души фактом посягательства какого-то пса на любимую хозяйку, выгнув спину, махнула лапой и зашипела, как разозленная змеюка. Бирюш удивлённо покосился на подружку, флегматично зевнул и что-то примиряющее буркнул. Фея не угомонилась. Бирюш совершенно по-человечески вздохнул, слегка виновато покосился на Полину и придавил возмутительницу спокойствия лапой к земле. Алексей удовлетворённо улыбнулся, потрепал собаку по холке и, подмигнув расстроенной девушке, направился к кустам.

– Лёш! – Полина дёрнулась было следом, но, услышав недовольное урчание собаки, осталась на месте. – А они нас точнее не убьют?

– Кишка тонка, – Алексей остановился и скептично качнул головой. – И вообще: мы никогда не умрём!

– Точно? – с надеждой шмыгнула носом Полина и прижалась к Бирюшу.

– То есть абсолютно! – Пелевин немного подумал и, развернувшись лицом к друзьям, продекламировал:

Это больше, чем я, это больше, чем ты,

Это вечной свободы дурманящий вдох,

Это наша любовь, это наши мечты,

Это с неба тебе улыбается бог.

Это больше, чем я, это больше, чем ты,

Это тёплое солнце и ночью, и днем.

Это наша любовь, это наши мечты,

И поэтому мы никогда не умрем!

– Понятно, чудо? – траппер в очередной раз подмигнул Полине и закинул винтовку на плечо. – Переживать совершенно не из-за чего…

– Лёш, а Лёш! – восхищённо прошептала Полина. – А это ты сам написал, а?

– Не, – чуть смущено буркнул Пелевин, – не я. В Претории услышал, вот и запомнил. – Алексей подумал, стоит ли уточнять, что стихи, а точнее, песню он слышал всего лишь раз, в кабаке, стремительно напиваясь в хлам, потом решил, что опускаться до подробностей не стоит и прощально махнул рукой.

– Лёш, а Лёш! – Полина привычно дернула охотника за рукав и вопросительно уставилась Алексею в глаза. – А ты, правда, так думаешь?

– Что мы никогда не умрём? – Пелевин неопределенно шевельнул бровью и залихватски сдвинул шляпу на затылок, – Не просто думаю – уверен!

– Да нет, – Полина тихонько вздохнула и отвела глаза, – про то, что любовь – наша…

Траппер запнулся на полуслове и медленно сглотнул слюну. Попытавшись что-то сказать, несколько раз беззвучно открыл рот, то ли не найдя слов, то ли просто не решившись, нервно дернул щекой, резко развернулся и, не оглядываясь, пошагал в глубь кустарника.

– Ну и где вас, спрашивается, черти носили? – облегчённо выдохнул Пелевин, разглядывая преследователей после двухчасового ожидания в засаде. – Я уж думал, заблудились или того хуже – другую дорогу нашли.

Сетования охотника остались без ответа: Имбулу, оторвавшись от основной группы преследователей и пригнувшись к земле, буквально обнюхивал песчано-жёлтую траву и пыльные камни, остальные с вялым любопытством молча наблюдали. Закончив читать одному ему понятные письмена на земле, Имбулу подошёл к дону Педро и, энергично жестикулируя, стал что-то рассказывать. Едва зулус закончил отчет, проповедник несколькими взмахами руки разбил отряд на две части: двое головорезов, возглавляемых Рамиресом, неторопливо направились по склону вправо от тропы, остальные же, под предводительством дона Педро и Имбулу, двинулись по еле видимой среди травы тропинке.

Немного поразмыслив над странностями поведения противника, Алексей флегматично пожал плечами и направился следом за Рамиресом: Имбулу ведёт отряд непосредственно к укрытию Полины, но, десять против одного, услышав выстрелы за спиной, преследователи повернут назад. Так что пусть пока идут, чем больше пройдут, тем больше устанут назад бежать.

Прошагав следом за португальцами полмили чуть ли не прогулочным шагом, Алексей в который раз подивился людской беспечности и, решив, что пора бы преподать урок невеждам, скинул маузер с плеча и навёл в спину головного из троицы.

– Увидь меня сейчас Полина, – невесело хмыкнул под нос траппер, неторопливо выцеливая жертву, – воплей было бы до неба! Стрелять в спину! Кошмар! – Алексей тихонько выдохнул и плавно выжал спуск. – Это не по-рыцарски и не по-джентльменски!

В многоголосом гаме буша выстрел прозвучал не громче треска сломанной ветки, и в первое мгновение Рамирес и его приятель даже не поняли, что заставило их товарища рухнуть на землю.

– Ну, так я и не джентльмен, – удовлетворенно фыркнул охотник, глядя на сучащего ногами по земле португальца. – И в рыцари меня не посвящали!

Лязгнув затвором, Пелевин выбросил гильзу, перевёл ствол винтовки на кинувшегося в кусты Рамиреса и чертыхнулся: осознанно или случайно, но португалец нашел надёжное укрытие за поваленным стволом жакардиньи. Решив оставить предводителя на потом, Алексей обшарил взглядом окрестные кусты в поисках последнего из несчастливой троицы. Спустя полминуты неудачник был обнаружен в ближайших от тропы кустах, правда, по своей же вине. Ища невидимого стрелка и Рамиреса, португалец высунулся наружу едва не по пояс, за что и поплатился: винтовочный выстрел сухим щелчком вспорол знойную тишину, и восьмиграммовая пуля разнесла любопытную голову, как переспелую тыкву.

Когда эхо выстрела устало скакать между деревьев и затихло, в буше воцарилась тишина. Мертвая. Если не считать истошных воплей обезьян, размеренного клекота разномастных птиц, возмущенного рёва кого-то большого, клыкастого и, судя по воплям, очень голодного, а так же десятков иных, повседневных для буша, звуков. Алексей давно привык отрешаться от естественной лесной какофонии и находить противника по еле слышному бренчанию металла, скрипу плохо подогнанной кожи, а когда и по запаху эмоций: от кого-то веет усталостью, от кого-то разит спесивой самоуверенностью, от кого-то воняет страхом.

Однако в случае с Рамиресом полезные навыки дали осечку: никаких чужеродных звуков траппер не слышал, а из запахов доносилось только приторно-душное амбре от кучи перегноя слева от тропы. После пяти минут ожидания противник так и не объявился, зато мысль о возвращающемся доне и его друзьях всё чаще била по нервам. Алексей зло скрипнул зубами и скользнул в просвет между деревьями: идея самому начать охоту на охотника была ему совсем не по сердцу, вот только мысль оставить такого противника, как Рамирес, за спиной, нравилась еще меньше.

Раздвинув ветви очередных кустов стволом винтовки, Алексей краем глаза углядел обрывок цветастой тряпицы и наклонился, чтобы рассмотреть находку. Внезапно за спиной раздался еле слышный сухой щелчок осечки, затем – разъяренный выдох и свист рассекаемого воздуха. Не тратя времени на разворот, Пелевин рухнул на бок и, разрывая дистанцию, откатился вбок. Встав на одно колено, траппер обернулся лицом к опасности и, увидев, как приближающийся Рамирес заносит свою винтовку, словно дубину, выстрелил навскидку.

Сбитое дыхание и ходящие ходуном руки сыграли паршивую шутку – вместо вражеской груди пелевинская пуля разнесла в щепы шейку приклада чужой винтовки, а времени, чтобы передёрнуть затвор, не оставалось. Правда, даже не поразив цель, выстрел принес ощутимую пользу: энергия пулевого удара по винтовке заставила Рамиреса отшатнуться и подарила Пелевину две бесценные секунды. Но и их оказалось мало. Вскочить на ноги Алексей успел, а уклониться от прущего, словно Циклоп на Одиссея, Рамиреса – нет. Ухватив маузер за ствол и, парируя вражеские движения, Пелевин вскинул винтовку над головой. Первый удар наследника конкистадоров он отразил вполне успешно, хруст цевья маузера за потерю не считается. Второй удар Алексей, словно матадор на арене корриды, парировал с уходом в пируэт, и это стало почти роковой ошибкой: неистовый португалец просто вышиб винтовку из его рук. Уцелел охотник только благодаря инерции удара, не давшей Рамиресу возможности остановиться и прихлопнуть неуклюжего русского, словно таракана. В мечтаниях смяв и растоптав неуловимую мишень, португалец вложил все силы в последний рывок, оттолкнулся от ближайшего дерева и, замахнувшись импровизированной дубиной, словно кузнец молотом, кинулся на покачивающегося Пелевина. Понимая, что увернуться от летящего в лицо винтовочного ствола он уже не успевает, Алексей откинулся спиной назад и, выхватив в падении револьвер, трижды выстрелил в упор.

Упали они почти одновременно. И тут же попытались подняться: Алексей – тяжело дыша, кряхтя и выгребая из-за шкирки колючки и обломки веток, Рамирес – скрипя зубами и пытаясь зажать ладонями сочащуюся из живота кровь. Не желая продлевать мучения противника, траппер вскинул револьвер, но так и не выстрелил: португалец что-то пробулькал хлынувшей из горла кровью, уткнулся лбом в землю, пару раз дернулся и затих. Алексей обвел поле боя усталым взглядом, прижавшись ухом к земле, попытался уловить шум приближающейся погони, но толком ничего не услышал, с трудом поднялся на ноги и, перезаряжая на ходу револьвер, побрел собирать трофеи.

Результаты осмотра не радовали: подняв изувеченный маузер с земли, Алексей сокрушенно побаюкал родное оружие и с тоскливым вздохом, аккуратно, словно боясь причинить боль, отложил в сторону – использовать винтовку было не возможно. Ли-метфорд португальца тоже представлял собой кошмарное зрелище: вместо приклада – веник щепы, измочаленное, во вмятинах и выбоинах цевьё, ствол – и тот погнут… жуть.

Осмотрев тело первого покойника, Алексей в озадаченном изумлении почесал затылок: португалец таскал с собой охотничью двустволку, принадлежавшую как бы ни его дедушке и это – в лучшем случае. Да и состояние ружья оставляло желать лучшего: ствол в кавернах и раковинах, замки покрыты ржой, трещина на цевье стянута бечевой… Несомненная ценность, жаль только, что ближайшая антикварная лавка в двухстах милях. В кобуре покойника обнаружился французский Ле-Мат, копия того, что Полина сперла у дона Педро. Придя к выводу, что с паршивой овцы хоть шерсти клок, а патроны девчонке пригодятся, Алексей закинул револьверный патронташ в рюкзак и побрел к месту упокоения любопытного португальца.

Увидев, что из-под брюха покойного виднеется приклад и край зарядной скобы Генри, Алексей поначалу обрадовался и, приподняв труп, потянул находку к себе. При ближайшем рассмотрении радость несколько померкла: найденный Winchester 1887, нет слов, отличный дробовик, вот только изрядно укороченный прежним владельцем ствол, приравнивает его по убойности – к пушке, вот только по дальнобойности – к револьверу.

Понимая, что гениальную идею – перестрелять дона Педро и его приспешников издалека – стоит похоронить вместе с верным маузером, Алексей перекинул патронташ от винчестера через плечо, проверил патроны в магазинной трубке ружья и побрел навстречу еще не видимой, но, несомненно, приближающейся погоне. Хочешь – не хочешь, ближнего боя не избежать. А жаль.

Дошагав до места, где отряд проповедника разделился, и не обнаружив никаких следов погони, Пелевин не на шутку разволновался. От мысли, что он просчитался и дон Педро, наплевав на пальбу за спиной, добрался до укрытия Полины, тряхнуло, словно от скорпионьего укуса. Поспешно покидав амуницию на землю, Алексей добежал до покореженной грозой акации на вершине полого холмика. Забравшись почти на самую крону, охотник обшарил внимательным взглядом доступные глазу окрестности. И когда узрел в объективе монокуляра дона Педро, в окружении соратников карабкающегося на вершину соседнего холма, облегчено, почти что радостно вздохнул и пересчитал преследователей. Дон Педро, Имбулу, двое безымянных клевретов – вся команда в сборе и, следовательно, Полина в безопасности. Спустившись на землю и сожалея о погибшем маузере, Алексей в очередной раз помянул Рамиреса недобрым словом, подобрал дробовик и не спеша направился к выбранному для засады месту: носясь взад-вперед, погоня изрядно притомилась и теперь еле передвигала ноги, а посему можно было и не торопиться.

Обосновавшись в ложбинке у корней старой кхайи, царившей в зарослях пахучего крестовника, Пелевин наблюдал за преследователями и завистливо матерился: дон Педро жадно присосался к фляге, а один из клевретов раскурил длинную сигару, чей ароматнейший запах долетал даже до укрытия охотника. Заметив, что любитель табака, сухопаростью и унылым выражением вытянутого лица напоминавший даже не дон Кихота, а Росинанта, беспечно двинулся к кустам, траппер сглотнул слюну и, прильнув к земле, пополз навстречу португальцу.

Дошагав до облюбованных кустов, курильщик зажал ружьё подмышкой и принялся возиться с завязками на поясе. Когда чья-то рука удушающее захлестнула его горло, португалец даже не испугался, а возмутился: кто смеет ему мешать в таком деликатном, можно сказать, интимном деле? Разродиться какими-либо другими эмоциями он не успел: холодная сталь одним движением вспорола его горло, и все слова просто потонули в потоке багровой влаги, хлынувшей на жёлтую от солнца и пыли траву.

Заметив краем глаза, что отошедший по нужде приятель, всплеснув руками, вдруг скрылся из вида, Имбулу пихнул локтем дона Педро, отвесил подзатыльник успевшему задремать бодигарду и, указав товарищам, в какой стороне притаилась опасность, пригнулся пониже и заскользил сквозь травяное море, как кайман по речной глади. Манера приподниматься над травой так, чтобы над жухлыми листьями виднелись только глаза, лишь усиливало сходство. Приподнявшись в очередной раз, зулус дернул головой на неясный свист откуда-то справа: внезапно перед глазами мелькнула серая молния, и что-то твердое, с противным хрустом, врубилось в диафрагму. Хрипя от надсадной, сковывающей боли, Имбулу скосил глаза и расплылся в радостной улыбке: его мечта сбылась, – нож, самый замечательный в мире нож, теперь принадлежит ему! Вождь липкими от крови пальцами судорожно вцепился в торчащую из груди рукоять и умер счастливым.

Понимая, что охота вдруг пошла как-то не так, что от численного преимущества почти ничего не осталось и помощи от Рамиреса, скорее всего, ждать бесполезно, дон Педро испуганным шепотом окликнул последнего приятеля и, настороженно поводя стволом по сторонам, медленно попятился к склону.

Португалец – коренастый бородатый мужичина в кожаной безрукавке поверх домотканой сорочки, затравленно оглядываясь на каждом шагу, поспешил следом за ним – и застыл на месте, разинув рот в немом крике: из кустов напротив прямо в лоб смертоносно скалился срез ствола дробовика. Дон Педро, намереваясь поторопить запаздывающего приятеля, повернулся как раз в тот момент, когда оглушительно грохнул выстрел и кровавые ошметки – некогда голова клеврета – багрово-серым дождем разлетелись по сторонам. Брезгливо выплевывая залетевшие в рот костяные брызги, проповедник, размазав рукавом липкие потёки, разлепил глаза и, икая на бегу от ужаса, бросил ружье и вприпрыжку понесся по холму: из кустов, закинув ствол дробовика на плечо, вышла Смерть. Правда, в мужском обличье и небритая… Но когда речь идет о смерти, такие нюансы значения не имеют: хочешь жить – уноси ноги, а были ли у неё коса и балахон потом думать будешь. Если доживешь.

Увидев удирающего проповедника, Алексей злорадно ухмыльнулся, навел винчестер на мелькающую среди травы спину и с досадой сплюнул: чертов дон бежал навстречу солнцу, а оно, спасая шкуру пройдохи, било охотнику в глаза. Злобно рыча на ходу о том, как он замаялся носиться по пересеченной местности, Алексей рванул следом. Пару раз он пальнул на ходу, но все усилия оказались тщетными: свист дроби над ухом только прибавлял проповеднику прыти.

Внезапно мельтешение перед пелевинскими глазами резко оборвалось, раздался жуткий треск, затем – душераздирающий крик, потом снова треск, и тишина… Осторожно подобравшись к месту исчезновения проповедника, Алексей разочарованно покачал головой: меньше чем в ярде от его ног начинался невидимый в гуще растительности обрыв с крутыми, поросшими кустами и мелкими деревьями склонами. Вынув монокуляр, траппер тщательно всмотрелся в промятый тушкой дона Педро след, но тела врага так и не обнаружил. Досадуя, что не имеет возможности спуститься (точнее, спустившись – подняться), Алексей вполголоса выматерился, с чувством сплюнул на возможную могилу врага и побрёл назад. Солнце клонилось к закату, да и девчонки, наверное, волнуются…

Ярко-оранжевое пятно, колышущееся промеж деревьев, Алексей заметил еще ярдов за триста до стоянки и на какое-то время задумался, как отреагировать на поступок девчонки: устроить выволочку за демаскировку или вынести благодарность за то, что сумела развести костер по всем правилам. Пребывая в раздумьях, Пелевин подобрался поближе, но выходить к огню не стал, а бесшумно обогнул лагерь по широкой дуге. Почуяв приближение хозяина, Бирюш радостно замолотил хвостом, но поста не покинул. Фея, недовольная внезапной активностью лохматого друга, что-то полупрезрительно фыркнула и перебралась под бок ничего не подозревающей хозяйке.

Заметив, с какой настороженной решимостью Полина, не отводя занемевших пальцев от курков, поводит по сторонам стволами дробовика, траппер мысленно премировал себя бокалом бренди за предусмотрительность и спрятался за стволом дерева.

– Поля! – оценив точность и скорость наведенных на звук голоса стволов, Пелевин довольно улыбнулся и чуть смущенно откашлялся. – Ты курки-то спусти, а то бахнешь ещё ненароком, – услышав сдвоенный щелчок, Алексей облегченно вздохнул и шагнул к костру. – Рассказывай, как вы тут живёте-можете…

– Лёша-а-а! – откинув дробовик в сторону, Полина, едва не затоптав пса и кошку, метнулась к выходящему из тени охотнику. – Живо-о-ой! Вернулся!

– Да чего со мной сделается-то? – смущенно пробурчал Пелевин, осторожно снимая радостную Полину со своей шеи. – Там делов-то было всего ничего, а противников стоящих и вовсе ни одного…

– Да-а-а? – недоверчиво протянула Полина, удивившись тому, как Пелевин аккуратно, но всё же с толикой небрежности, прислоняет к дереву незнакомое ей оружие. – А куда ты тогда ружье своё дел?

– Погибла Варенька, – отводя глаза в сторону, с ощутимой печалью в голосе буркнул Пелевин и, мимоходом потрепав Бирюша по холке, устало плюхнулся на землю.

– Как погибла? – всплеснув руками, недоуменно вытаращилась Полина. – Почему погибла?

– Меня спасала, вот и погибла, – траппер невыразительно дёрнул плечом и, закрыв глаза, прислонился спиной к дереву. – Где я теперь такую найду?

– Если хочешь, – уперев руки в бока, девушка горделиво вздернула носик, – я тоже погибну, чтобы тебя спасти!

– Если ставить приоритетом мои желания, – траппер с видимым трудом повернулся к Полине и смерил подругу усталым взглядом, – то меня больше устраивает, что, защищая меня, ты живешь.

Не дожидаясь, пока ошеломленная девушка перестанет растерянно хлопать глазами, Пелевин стёк на землю, повернулся на бок и меньше чем через минуту тихонько засопел. Полина нежно разгладила слипшиеся от пота и пыли волосы траппера, осторожно поцеловала его в лоб, и, укрыв охотника одеялом, примостилась сбоку.

Глава шестнадцатая

30 мая 1900 года. Окрестности крааля Лоуматане,

Двадцать пять на запад от Лулусквабале

Утро началось с недовольного фырканья придавленной Феи. Выбравшись из-под хозяйского бока, кошечка демонстративно вскарабкалась на Полину, с видом победительницы горделиво водрузила лапу на девичью грудь и что-то омерзительно мявкнула. Не открывая глаз, девушка сонно отмахнулась. Фея проводила хозяйские телодвижения презрительным взглядом и ехидным мяуканьем. Прямо в ухо. По-прежнему не размыкая век и не отрываясь от лежанки, Полина томно потянулась и шумно втянула в себя утреннюю свежесть. Та благоухала ароматами пшенной, изрядно приправленной тушенкой, каши. Желудок Полины, не кормленный больше суток, громогласным урчанием отдал команду: «Подъем!» – и рывком вздёрнул толком не проснувшуюся девушку на ноги. Фея, не ожидавшая от хозяйки такой прыти, кубарем полетела на землю и, приземлившись, окатила девушку укоризненно-осуждающим взглядом. Только что когтем у виска не покрутила. Не обращая на кошачьи экзерсисы никакого внимания, Полина юркнула к костру, состроила умильную рожицу и, сложив ладошки лодочкой у груди, просительно уставилась на нависшего над огнём Пелевина.

– И чего ты в такую рань подорвалась? – Пелевин зачерпнул ароматное варево из котелка и, шумно дуя на ложку, поднес угощение Полине. – На, на соль попробуй.

– Щечас я буду кушать, – катая по языку и нёбу горячую пшенку, весело прошепелявила Полина, – щечас меня покормят!

– Значит, нормально, – Пелевин выгреб половину содержимого котелка на широченный на пальмовый лист и отложил остывать.

Бирюш и Фея, дожидаясь разрешения приступить к трапезе, уселись рядком напротив листа и принялись шумно глотать слюну, завистливо косясь на хозяев.

– Так чего дальше-то делать будем? – сыто икнула Полина, откладывая ложку в сторону. – Надеюсь, у тебя нет желания вторично посетить Лулусквабале?

– Никакого, – траппер отстегнул от вещмешка запасную флягу и потряс над ухом. – Злополучный камешек у тебя?

Полина кивнула и, ожидая продолжения, заинтересованно уставилась на охотника.

– У тебя, – невозмутимо констатировал Алексей, переливая воду из фляги в закопченный латунный чайничек. – Берем этот лунный булыжник и тащим твоему дяде. Ну а по прибытии в Преторию, – траппер вынул из кармана мешочек, реквизированный из кладовки дона Педро и покачал перед глазами, – делим находку поровну.

– Да дяде камень не особенно и нужен, – рассеянно глядя по сторонам, тоскливо протянула Полина. – А вот тебе он позарез необходим.

– Как не нужен? – Пелевин оторопело раззявил рот и непонимающе поскреб трехдневную щетину на щеке. – Мне сказали, что чахотка у него, кровью, мол, харкает…

– Кровью харкал, – Полина подхватила Фею на руки и прижала рвущуюся к каше кошку к себе. – Он, дурень старый, рыбу ел, косточка в горле застряла и неделю, ты понимаешь, – неделю! ходил, кырхал и платки кровью пачкал! – не найдя подходящих эпитетов, девушка закатила глаза и тяжело вздохнула. – Через неделю он врача пригласил – такого же дурня, как сам. Этот…

Вновь запнувшись при подборе подходящих случаю выражений, Полина, забыв про полупридушенную Фею, интенсивно потрясла руками. Кошка возмущенно взвыла и, крутнувшись юлой, вырвалась на волю. Девушка проводила беглянку укоризненным взглядом и продолжила:

– Этот, с позволения сказать, ескулап ошарашил дядюшку чахоточным диагнозом. И гроза морей и окиянов мсье Чернофф ещё три дня ходил темнее тучи и готовился к отправке в мир иной, – Полина потянулась к кипящему чайнику, но вовремя одумалась и завертелась в поисках тряпки. – А третьего дня дядюшку приятель навестил, Ник Аллардайс, бывший судовой врач… Не знаю, что он там в морях делал, – девушка недоверчиво шмыгнула носом, – людей лечил или по абордажам скакал, но дядюшке мозги вправил, а заодно и кость вытащил.

– Кость в горле? – Пелевин ошалело помотал головой и вопросительно уставился на Полину. – А как же камень? Он же тебя задолго до сего диагноза выписал?

– Меня он позвал, потому что кроме женщины никто камень достать не мог, – терпеливо пояснила Полина, глядя на Алексея, словно учитель, дцатый раз разъясняющий ученику простейшее задание. – Правда, с чего он это решил, ума не приложу.

Пелевин, вспомнив жуткого вида лезвия и ядовитейшую змею, оберегавших ухоронку с камнем, нервно икнул и сглотнул слюну.

– Так что когда вдруг на горизонте забрезжила жуткая болезнь и камень как избавление от оной, – не найдя ничего подходящего, Полина подняла с земли пелевинскую шляпу и теперь мучилась, пытаясь ухватить раскаленную дужку чайника негнущейся полой шляпы, – он решил соединить приятное с полезным. Ну а коли, опасений за его жизнь нет, как-нибудь и без камня перебьется. Так что, – девушка протянула Пелевину переливающийся на солнце камень, – бери и не спорь.

– А мне-то он зачем? – Алексей, аккуратно надавив ладонью на пальцы девушки, заставил её зажать сокровище в кулаке. – Мне он теперь без надобности…

– Но ведь ты же хотел девушку свою, Вареньку, оживить! – возмущенно вскинулась Полина, поедая Пелевина ненавидяще-непонимающим взглядом. – Когда в Преторию меня вел, так чуть не каждую пьянку по свою идею фикс талдычил! А теперь – не надо?!

– Понимаешь, – Алексей поднялся на ноги и, повернувшись к девушке спиной, обессилено оперся плечом на акацию. – Раньше я хотел не то чтобы Вареньку – любовь свою оживить, а с тобой по земле походил и вижу – прав был Влад… один хороший человек – нет добра в воскрешении мертвого и в одну реку дважды не входят… Я это к чему веду, – Пелевин резко повернулся и прямо взглянул в глаза замершей в ожидании девушке. – Я к тому, – преодолевая внутреннее сопротивление, траппер немного помялся, нервно дернул щекой и выдохнул:

– Ни к чему мне старая любовь. Я тебя люблю.

– Правда?! – расплываясь в счастливой улыбке, Полина ошалело хлопнула глазами. – Побожись, что не врешь!

Глядя, как Пелевин размашисто осенил себя крестным знамением, девушка шагнула к нему навстречу, но вдруг остановилась и недоуменно насупилась:

– И это всё? – буркнула она с изрядной долей разочарования и выжидательно уставилась на траппера.

– Что всё? – удивленно шевельнул бровью Алексей, искренне не понимая, о чём идет речь.

– Ну, сказал: «люблю» – и всё? – девушка, состроив патетическо-романтическую рожицу, вдохновлено взмахнула руками. – А как же всё остальное?

– А-а-а! – Алексей понимающе кивнул головой, – баллады-серенады, охапки роз и прочий романтизьм? Щаз все устроим, – траппер отломил от акации ветку с распустившимся бутоном и, встав на одно колено, протянул его ошалевшей девушку. – Душа моя, – запнувшись на полуслове, Пелевин закашлялся, отдышался и продолжил протяжным, в его понимании – донельзя лиричным, тоном, – душа моя, свет очей моих, будь же моей любовью и счастьем всей моей жизни…

– Дур-ра-а-ак, – счастливо засмеялась Полина, прижимаясь к груди охотника. – Нет, ну какой же ты…

– Милашка?

– Нет, остолоп. Одно хорошо, хоть дурной, но мой…

Алексей, прижал Полину к себе и вдруг вздрогнул: он вновь ощутил на спине чей-то леденяще-ненавидящий взгляд, точь-в-точь такой, как день назад у выхода из склепа. Осторожно, чтобы не потревожить Полину, траппер осмотрелся по сторонам, но ничего подозрительного не заметил, облегченно перевел дух и вновь улыбнулся любимой.

Дон Педро, заметив, что безмятежный ещё минуту назад охотник вдруг начал шарить взглядом по сторонам, отпрянул от ветвей скрывавших его зарослей, осторожно погладил отбитый падением бок и, отпив из фляги глоток бренди, вновь осторожно выставил ствол винтовки из кустов. Подведя мушку под диафрагму Пелевина, проповедник ненадолго задумался и, смещая прицел, уперся безумным взглядом в лопатки Полины. Внезапно только что четкая картинка стала блеклой и размывчатой: проповедник отложил оружие в сторону, насухо вытер лоб и, выбирая жертву, вновь приник к прицелу.

Винтовочный выстрел вспорол воздух, словно бич в руках палача – кожу на спине невольника: сухо, громко, с кровью и болью. Вслед отголоску умирающего выстрела трагичный до безумия вопль: «Не-е-ет!» взлетел в воздух и растворился среди равнодушных облаков.

Пока эхо с глухим рыком билось о стволы деревьев, Пелевин опрокинул ошарашенную Полину на землю и, каждую секунду ожидая тупого удара раскаленного свинца, прикрывая собой, навалился сверху. Однако второго выстрела он не дождался ни через секунду, ни через десять.

Алексей скатился с пищащей Полины, цепко ухватил за ворот куртки и, не давая девушке поднять голову, волоком потащил за ближайшее дерево. Недлинный путь занял две бесконечные минуты, но неизвестный стрелок так и не дал о себе знать. Ломая голову над тем, какую же каверзу удумал невидимка, траппер в два переката добрался до дробовика, немыслимым кульбитом нырнул в колючие заросли, отдышался и принялся неторопливо обшаривать взглядом вершины холмов, кроны деревьев и прочие укромные места. С момента выстрела прошло не менее пяти минут, но, кроме редких птичьи выкриков, никто и ничто так и не рискнуло нарушить тишину.

Пелевин уже начал обдумывать, в какую сторону ползти на разведку, как вдруг из зарослей на вершине ближайшего холмика донесся угрожающий рык Бирюша и чье-то неразборчивое ворчание. А парой секунд позже из кустарника неторопливо вышагнул угрюмый дядька лет пятидесяти в походном охотничьем костюме и с маузеровской винтовкой в руках. На первый взгляд – типичнейший охотник или любой иной из многих тысяч ловцов удачи, шляющихся туда-сюда по просторам Африки. Единственным, что выделяло незнакомца из безликой массы разномастных авантюристов, была его шляпа, точнее – черный фетровый котелок с шелковой белой лентой, присущий, скорее, лондонскому денди, чем провинциальному трапперу. Незнакомец разгладил длиннющие, свисающие до подбородка усы, недовольно повел по сторонам багровым картофелеобразным носом, повесил винтовку на плечо и, глядя прямо на пелевинское укрытие, приглашающее махнул рукой:

– Эй вы, мистер! Как вас там? Я не причиню вам зла! – мужчина поднял руки вверх и покрутил пустыми ладонями в воздухе. – Выходите и помогите убрать вашего зверя от моей добычи! Пожалуйста.

Кинув косой взгляд на прикрывающее Полину дерево, Алексей удовлетворенно хмыкнул и, немного подумав, вышел из кустов. Правда, при этом ствол винчестера покоился на сгибе руки, а палец лежал на спусковом крючке, ну да в подобной глуши такие мелочи вполне вписываются в этикет.

– Не беспокойтесь, мистер, – невысокий, тонкокостный незнакомец, кажущийся вблизи безобидным дедушкой, растянул губы в дружелюбной улыбке, – я не бандит, я дружу с законом, – прочищая глотку, мужчина откашлялся, степенно разгладил усы и протянул Пелевину ладонь. – Меня зовут Рик Деккард, сэр. Я, понимаете ли, охотник…

– А если быть совсем точным, – Алексей улыбнулся в ответ и крепко пожал протянутую руку, – скиптрейсер?

– О! – не прекращая улыбаться и не выпуская пелевинской руки, Деккард обвел траппера внимательным, моментально похолодевшим взглядом. – Не ожидал, что скромное имя скромного служителя закона будет известно в такой глуши… Быть может, вы окажете мне честь, сообщив своё имя, сэ-э-эр?

– Пелевин, мистер Деккард, – Алексей облегченно выдохнул и весело взглянул в глаза баунтихантера. – Моя фамилия – Пелевин. Правда, местные больше Алексом Пелеви кличут.

– Наслышан о вас, юноша, – расцепив рукопожатие, Деккард вынул сигару и зашарил по карманам в поисках спичек. – Это ведь вашу голову мистер Сессил Родс внес в призовой список года этак три назад? Да? – охотник за головами прикурил от длинной спички и выжидательно уставился на траппера.

– Было дело, – недовольно буркнул Пелевин, прикидывая, что окажется быстрее: его дробовик или мачете Деккарда, рукоять которого скиптрейсер ненавязчиво ласкал ладонью.

– Не беспокойтесь, юноша, – ехидно фыркнул охотник за головами, поворачиваясь к Пелевину спиной. – Я не сотрудничаю с администрацией Капской колонии, – образуя проход, Рик раздвинул кусты в стороны и приглащающе качнул головой. – А даже если бы и сотрудничал, то вас бы не тронул. Я знаю, как там обстояло дело…

Неопределенно покачивая головой, Алексей шагнул через проход на поляну и недоумённо замер: посреди пятачка жухлой травы угрожающе щерясь и капая слюной, грозно возвышался Бирюш. А под лапами пса, с перекошенной от ужаса рожей, боязливо елозил старый, сто чертей ему в печёнку, знакомец – дон Педро.

– Извольте видеть, юноша, – Деккард, бесшумно вынырнув из зарослей, небрежно ткнул пальцем в португальца. – Я честь по чести шёл по следам этого дорогостоящего проходимца, – скиптрейсер протянул Пелевину афишу о розыске и смакующе причмокнул губами, – и готов был его взять, как тут из кустов вылетает ваш зверь и валит мерзавца навзничь. Тот со страху палит и орёт, орёт, понимаешь, и палит… мда… – Деккард укоризненно шевельнул усами, – правду говоря, я тоже чуть не выпалил, – ловец человеков с уважительной опаской покосился на Бирюша и уточнил. – В зверя чуть не выпалил. Слава Богу, успел приметить, что на нем ошейник… Стало быть, не дикая тварь из дикого леса, а чья-то собственность. А зачем мне проблемы с хозяином? Вот и не выпалил, – Деккард хитро покосился на гладящего пса Пелевина и ехидно хмыкнул. – А там и вас приметил, благо, вы не шибко-то и прятались…

Алексей рывком поднял дона Педро на ноги, пинком препроводил его Деккарду и, скорчив простецкую физиономию, развёл руки в деланном покаянии.

– У вас тут дела еще есть? – Деккард ударом под колено поставил проповедника на колени и вопросительно взглянул на Пелевина. – Нет? И слава Богу. Ведите сюда свою спутницу, а я пока поганца понадежней спеленаю.

Вернувшись вместе с Полиной и Феей на вершину холма, Алексей вынужден был признать, что старый скиптрейсер привык держать слово: не уповая на наручные кандалы, Деккард, словно паук муху, обмотал дона Педро тонким, но крепким шпагатом и, дожидаясь случайных попутчиков, уселся на жертву сверху.

Увидев, кто служит Деккарду креслом, Полина удивлённо охнула, машинально сунула Фею за пазуху и обалдевшим тоном выдала руладу из репертуара посетителей бабушкиной таверны. Выпалив ругательства единым духом, Полина состроила смущенную рожицу, присела перед новым знакомцем в шутливом книксене и с покаянным вздохом развела руками. Фея, осторожно высунув мордочку из выреза куртки, солидарно мявкнула в трогательной тональности.

– Простите за назойливость, мсье, – Полина, глядя, как Деккард водружает дона Педро на ноги, осторожно потянула скиптрейсера за рукав. – А вы собираетесь это создание, – девушка брезгливо ткнула в проповедника пальцем, – гнать до Претории пешком? А если оно упадет? Нам нужно будет нести его на руках?

– Ну что вы, мисс, как можно? – баунтихантер прикусил ус и укоризненно покачал головой. – На лошадках поедем. И мы, и это… – Деккард ощерил в улыбке правый край рта и довольно ржанул, – создание. Понимаете, мисс, там, – Рик неопределенно махнул рукой за гряду холмов, – сеньора Авентуриеро ещё пятеро молодчиков дожидались. Все как на подбор стволами-клинками увешались, словно не в буш на прогулку выехали, а провинцию-другую завоевать собирались.

– Дожидались? – Пелевин кинул косой взгляд на Деккарда и уважительно качнул головой. – А коли обо всей шайке-лейке в прошедшем времени… Стал быть, они уже в высях горних пребывают?

– Или на адских сковородках пекутся, – скиптрейсер накинул дону Педро на шею удавку с длинным концом и уверенно пошагал вперед. – Рожи – сплошь каторжные, – Деккард остановился и выразительно щёлкнул рукоятью ножа об устье ножен. – Вот и пришлось их того, покрошить слегка.

– Как покрошить? – Полина, споткнувшись, врезалась в спину Пелевина и осторожно выглянула из-за его плеча. – Всех пятерых – ножом?!

– Ну да, – Деккард равнодушно пожал плечами и двинулся дальше. – Из тех рож в розыскном листе ни одна не значилась, а значит, ни сантима не стоила. А тратить честную пулю невесть на кого… – Рик отрицательно помотал головой, – не-е-ет, и не уговаривайте, мисс. Пули – они денег стоят, а деньги стоят крови…

– Сударь! – задохнувшись от возмущения, Полина смолкла на пару секунд, отдышалась и гневно всплеснула руками. – Пусть они разбойники, но так ведь нельзя! Я хочу сказать вам, мсье, – девушка впилась разгневанным взглядом в безучастное лицо остановившегося Деккарда, – вы мясник, сударь!

– Увы, мадемуазель, увы, – Деккард грустно улыбнулся девушке и отрешенно качнул головой. – Я просто художник, вот только полотна жизни привык расписывать красным.

До распадка, поименованного Деккардом «там», оказалось весьма не близко и посему, услышав, как буквально за соседним кустом возмущенно всхрапывают лошади, Полина обрадовано захлопала в ладоши. Однако стоило ей перебраться через кусты, как радость, вытаращив глаза и разинув рот от ужаса, моментально скрылась в неизвестном направлении. Оставаться на поляне она явно не желала. Полина, жалея, что лишена подобной мобильности, моментально спряталась за Лешкиной спиной и шумно перевела дух. Поляна могла служить прекрасной иллюстрацией для романа Стокера: на маленьком, пять на семь ярдов, кружке травы среди деревьев, в живых оставались только шесть лошадей и мухи. Прежние владельцы коников, обзаведясь кто «улыбкой» от уха до уха через все горло, кто – непредусмотренными природой отверстиями, сломанными куклами валялись то там, то тут. Кровь, густо залившая пожухлую траву, уже засохла и казалась огромным тёмным пятном, весьма и весьма смахивающим на чёрное солнце. Каждого из покойников густо облепили сонмища жирных мух, и оттого временами казалось, что мертвецы шевелятся. По крайней мере, Полине – точно.

– Бедные лошадки, – сочувственно пробормотала девушка, выглянув на мгновение из-за трапперского плеча и тут же нырнув обратно.

– А людей, значит, – Алексей усадил Полину спиной к жуткому полотну и не спеша направился к ближайшей лошади, – не жалко?

– Мсье Деккард сказал, что покойные были сплошь мерзавцы и отребье, – Полина скосила глаза на скрюченные в агонии пальцы ближнего к ней мертвеца и брезгливо оттопырила губу. – К тому же, – девушка заелозила по ломкой траве, изо всех сил стараясь не поворачиваться к мертвецам лицом, – они уже того… померши. А лошадки, – услышав жалобное ржание, Полина сочувственно шмыгнула носом, – живые и мучаются!

– Не беспокойтесь мисс, – снисходительно фыркнул Деккард, распутывая бабки очередного коня. – Еще пять минут – и лошади, и мы покинем это неуютное местечко. Так что потерпите чуток, а там – прыгните в седло и вперед, с ветерком! – скиптрейсер ехидно покосился на встрепенувшуюся Полину и довольно потянул себя за ус:

– Только седло от крови оттереть не забудьте…

– Я думаю, – Полина нервно сглотнула слюну и постаралась бочком сползти поближе к кустам, – даже не так – я не уверена, что смогу поехать на этих лошадках…

– Умение думать – изумительное умение, мисс, – назидательно буркнул Деккард, обыскивая седельные сумки. – Но бывают моменты, когда нужно запихать это умение в за… куда подальше и просто делать, что должно.

– Зачем запихать куда подальше? – жалобно протянула Полина и кинула беспомощный взгляд на Пелевина. Наткнувшись на встречный взгляд из серии «сама напросилась, теперь расхлебывай», девушка обреченно вздохнула, зажмурилась и, глядя на мир через едва-едва приоткрытое веко, повернулась к Деккарду.

– Есть у меня племяшка, – скиптрейсер вынул из седельной сумы трофейный кисет с табаком, понюхал, одобрительно вздернул брови и полез за бумагой. – Мери-Сью звать, книжки умные любит – страсть, – Деккард свернул внушительную самокрутку, распалил и с видимым удовольствием выдохнул струю дыма. – И есть у племяшки живность: баран Андроид и овца Электра. И когда я у брата, племяшкиного отца, стало быть, гостюю, – он, заметив, что Полина непонимающе хлопает глазами, покровительственно ей подмигнул, – Мери, – Рик глубоко затянулся и медленно выдохнул дым, – понимаешь, Сью, – вечно теребит меня вопросом: а снится ли Андроиду овца Электра? И вот, что я скажу, мисс, – Деккард аккуратно подтолкнул Полину к лошади, – нет никакой разницы, думает ли баран об овце или не думает – один черт он её покроет, – заметив запунцевевшие щеки девушки, Рик самодовольно хохотнул и одним движением вскинул ее в седло. – Думай – не думай, толку – ноль. Один черт – ехать надо.

Деккард легонько шлепнул Полинину лошадь по крупу, перекинул дона Педро через седло другой и, взяв лошадь с пленником под уздцы, высвистал из кустов невзрачного на вид пегого мерина. Алексей, выпотрошив из мешков и сумок покойников всё, что могло бы быть полезным в походе, взлетел в седло выбранного для путешествия жеребца и, свистнув Бирюша и ведя в поводу двух заводных, неторопливо двинулся следом за друзьями.

2 июля 1900 года.

Претория

Все усилия попасть в столицу засветло были сведены на нет бесконечной сутолокой возле блокпоста. Вереницы внешне малоотличимых друг от друга фургонов с беженцами и фуражирами стремились въехать в Преторию. Навстречу им двигались вереницы фургонов с беженцами, воинскими подразделениями и просто авантюристами, стремясь вырваться из города на оперативный простор.

Увидев, какую безумную карусель образовали оба потока, Полина с тоскливой обреченностью заметила, что разобраться в этом бедламе не сможет сам Всевышний и, похоже, старость свою она встретит здесь, на берегах Тсваны. К счастью для путешественников, начальник блокпоста – сухопарый немец в мундире ландвера без знаков различия – взвалил на себя функции Вседержителя и с неторопливой основательностью направлял массы народа в нужную им сторону. Точно, но очень медленно. В конце концов, подошла и их очередь и, когда сумерки плотно укутали столицу, маленький отряд под предводительством Деккарда смог пересечь городскую черту.

– Стало быть, здесь наши пути и расходятся, – с усталой удовлетворенностью буркнул Деккард, остановив лошадей на одном из перекрестков. – Вам, стало быть, – туда, – скиптрейсер неопределенно махнул рукой, – а мне, стало быть, в городскую управу. Сдать свой груз, – Рик плотоядно обозрел съежившегося дона Педро, – и получить свои денежки…

– Так ведь ночь на дворе, – лениво потянулась Полина, раскидывая руки с явно слышимым хрустом. – Там и нет уже никого. Придется вам, мсье Деккард, сторожить своего пленника до утра… – представляя себе эту сцену, девушка мечтательно закатила глаза, – будете сидеть всю ночь на голом камне, клацать зубами от голода и холода и смотреть во все глаза, чтобы добыча не сбежала…

– Ничего подобного, мисс, – флегматично пожал плечами Деккард, проверяя подпругу. – В афише как написано? Правильно: «доставить живым или мертвым». Так если в мэрии никого не будет, я милейшего сеньора Авентуриеро преспокойно повешу на первом же столбе, а за денюжкой утром приду.

Не зная, что ответить, Полина возмущённо фыркнула и, досадуя, что в очередной раз последнее слово осталось за старым скиптрейсером, отъехала в сторону.

– Прощайте, молодой человек, – подведя лошадь вплотную к Пелевину, Рик протянул трапперу руку. – Я был счастлив составить знакомство с таким храбрецом, как вы, сэр.

– С чего вы решили, что я храбрец, мистер Рик? – удивленно буркнул Алексей, выискивая в спокойных глазах скиптрейсера хотя бы намек на иронию. – Обратно мы без приключений и подвигов доехали, может, я при первом выстреле запрячусь куда, а вы, – храбрец…

– Во-первых, юноша, – скиптрейсер жестко ткнул пальцем в грудь Пелевину, – мне известна ваша репутация. А во-вторых, – Деккард неторопливо разгладил усы и покосился на Полину, – избрать себе в спутницы жизни такую… – подбирая подобающее выражение, Рик задумчиво пожевал кончик уса, – неординарную особу, – выбрав нужное определение, Деккард самодовольно ухмыльнулся и назидательно вздел указательный палец, – может только отчаянный храбрец! Кстати, юноша! Вы сразу под венец или попробуете растянуть удовольствие и сбежите на войну?

– Да сколько там той войны осталось, – недовольно поморщился Алексей, навалившись всем телом на луку седла. – Еще немного, и буры проиграют окончательно: Блумфонтейн сдан, почти вся Оранжевая под контролем британцев. Сейчас сэр Робертс чуток отдохнет и двинет свою армаду на Преторию, а там месяц-другой – и всё…

– Позволю заметить, что, в отличие от меня, стратег из вас никакой, юноша, – Деккард окатил Алексея покровительственным взглядом и гордо вскинул голову. – Ставлю сотню золотых крюгерандов против ржавого пенса, что, заглотив Блумфонтейн одним махом, сэр Робертс+ поначалу обрадовался, а теперь грызёт локти! Он сидит в сердце Оранжевой, – и что с того? – Рик залихватски ткнул пальцем в котелок и сдвинул его на затылок. – Местность вокруг ему не подконтрольна!

Ошарашив собеседника, Деккард, словно он сам сочинил план победоносной компании, претенциозно взмахнул рукой и расплылся в улыбке:

– Де Ветт захватил Д'Акр, а это не только ценный мех, тьфу ты, чёрт, не только склады с продовольствием, это ещё и важнейшая железнодорожная развязка. Контролируя её, Де Ветт контролирует размер армейских пайков, ведь запасы сэра Робертса ограничены, а новых, благодаря Де Ветту и его головорезам, не поступает.

– Может, я и не стратег вовсе, – задумчиво пожал плечами Пелевин, – но на месте британцев я бы ломанулся всей силой на Д'Акр и вышиб буров. А потом по железке – прямиком в Преторию. Бронепоездов-то у Робертса хватает…

– Если бы все было так просто, – распутывая тесемки кисета, хрипло кашлянул Деккард, – всё бы давно закончилось. Но вся беда в том, что до Д'Акра – двести миль, и имеющихся у Робертса запасов для такого марш-броска недостаточно. Скажу больше – его припасов не хватит и на дорогу назад, в Капскую колонию, потому что савана под контролем Де Ла Рея, Боты, Сомсэта. И у каждого из этой милой троицы под рукой тысяч по пять стрелков, а то и больше… В общем, – Деккард торжествующе взмахнул самокруткой, рассыпал табак, чертыхнулся и принялся сворачивать новую, – если буры не сделают фатальной ошибки и не пропустят подмогу извне, на армии сэра Робертса можно смело ставить крест, – Рик ехидно покосился на Пелевина и добавил:

– Через месяц-другой…

Усадьба Матвея Чернова. Днём позже

– Скажу честно, Алексей, – Чернов распахнул окно и уставился куда-то во двор, – ваше стремление побыстрей оказаться на этой, по сути, не нужной вам войне, мне непонятно… Может быть, вам нужна помощь? – Матвей развернулся к трапперу и пристально всмотрелся в его глаза. – Смею заверить, у меня имеются возможности…. убедить практически любого чиновника из местных военных ведомств, оставить вас в покое… вплоть до прямого выкупа.

– Благодарю, но нет, – Пелевин взглянул прямо в настороженные льдинки глаз старого пирата, добродушно улыбнулся и отрицательно покачал головой. – Во-первых, я уверен, что вы никоим образом не сможете воздействовать на человека, к которому я иду…

– Это на картографа, штоль? – угрюмо буркнул Чернов, недовольно отводя глаза в сторону.

– Неважно, – отмахнулся Алексей. – А во-вторых, помимо каких-то материальных благ, клятв и прочих обязательств, на войну меня зовёт долг дружбы. Понимаю, – видя, как презрительно вздернулась губа Чернова, траппер флегматично пожал плечами, – звучит несколько выспренно, но, тем не менее, звучание сути не меняет. Если я не пойду, то перестану себя уважать, это если вкратце.

– Да понимаю я, – с сожалением буркнул Чернов и неторопливо побрёл к выходу, – надо так надо. Да! – он остановился возле двери в комнату и повернулся к Пелевину, – ты посиди пока здесь, не убегай, с тобой племяшка напоследок поболтать хочет…

Небрежное черновское «пока» затянулось почти на час. Траппер уже собрался пойти и самостоятельно найти Полину, как по коридору зацокали каблучки и в комнату ворвался златовласый радостный вихрь.

– И как тебе моё платье? – расцвечивая комнату счастливой улыбкой, Полина закружилась вокруг Алексей. – Нет, ну скажи же – премиленькое?

– Ну да, – осторожно промямлил Пелевин, стараясь разглядеть хоть что-то конкретное в безостановочном мельтешении кружев. Так ничего толком и не разглядев, он почесал подбородок и осторожно добавил:

– Тебе идет…

– Я так рада, что тебе понравилось! – Полина звонко хлопнула в ладоши и вновь блеснула улыбкой. – Мы когда после свадьбы будем по гостям ходить, я надену именно его!

– Какой свадьбы? – Пелевин нервно сглотнул слюну и утёр моментально взмокший лоб. – Я ведь предложения тебе не делал? Вроде бы?

– Дождешься от тебя, – пренебрежительно отмахнулась Полина и пристально посмотрела в глаза охотнику. – И посему я сама делаю тебе предложение взять меня замуж! – не сводя с Алексея настороженного взгляда, девушка потерла пальцем подбородок и криво усмехнулась:

– Или откажешься?

– Я? Да нет… да я… – стремительно краснея, смущенно забормотал Пелевин. – Ну, это, если это…

– Так все-таки да или все-таки нет? – притопнула туфелькой Полина, выжидательно глядя на ошарашенного охотника.

– Да, – потупив глаза, пробормотал Пелевин. – Конечно же, да! Я хочу, чтобы ты стала моей женой…

– Вот видишь, счастье моё, – Полина одарила Пелевина счастливой улыбкой, – ты согласен, я тоже согласна. Поэтому, коли тебе неймется, беги на свою войну, быстренько всех победи и возвращайся, – девушка закинула руки на пелевинскую шею и просительно заглянула в глаза: – Только обязательно возвращайся, потому что мне без тебя жизни нет…

Глава семнадцатая

17 июля 1900 года. Поселение Масеру, Басотуленд

Солдатский лагерь, что в военное, что в мирное время, весьма и весьма напоминает термитник с не утихающей ни на секунду суетой. А если неподалеку от лагеря имеется что-то, хотя бы отдаленно попадающее под разряд цивилизованного места – тем более. И если дневная суета более или менее предсказуема, то ночная – богата различными сюрпризами. Хотя и те – вполне ожидаемы.

Ночью в лагере весело. Как бы не веселей, чем днём. Парные патрули и одиночные часовые, отчаянно завидуя счастливчикам из сотрясаемых храпом палаток, уныло топотятся по периметру. Откуда-то слева доносится густой запах ароматного варева и методичное постукиванье черпака о стенки котла полевой кухни. А когда раздался скрежет вскрываемых консервных банок, старший патруля сделал вывод, что сегодня маркитантка Марта была благосклонна к повару и, возможно, на завтрак в каше сыщется пара-тройка волокон тушеной говядины.

Несмотря на позднее время, давно сыгранный отбой и нудные замечания патрульных, со стороны коновязи по всему бивуаку разлетаются азартные вопли, перекрываемые шлепками засаленных карт и всхрапыванием лошадей. Благо, этой ночью наказания можно не опасаться. Вместе с вечерним обозом в гусарский эскадрон на место погибших офицеров прибыли четверо новеньких. И не с пустыми руками.

А теперь полы офицерской палатки распахнуты настежь и ночную тишину рвёт неслаженное бренчание трех расстроенных гитар и многоголосый хор с пьяным старанием выводит: «Royal Sharp shooter» и «Scotland the brave». Надо ведь чем-то заняться благородным джентльменам, пока вестовые и денщики в третий раз несутся в Масеру за выпивкой?

Но этим ночная жизнь не ограничивается. Изредка полог какой-нибудь из палаток, потрескивая пересохшим брезентом, отползает в сторону и выпускает на волю безымянную тень. Та, отлежавшись в сторонке и высчитав периодичность прохода патрулей, старается как можно бесшумней просочиться за границы лагеря и ломануться в направлении Масеру. Дыра, конечно, одно название – город, однако в этой дыре разместились аж три кабака (не считая походной пивной и борделя) и, значит, если в кармане бренчит пара-другая шиллингов, есть все основания полагать, что ночь не пройдет впустую и будет, что вспомнить в старости. Если доживешь.

Как правило, возвращаясь в лагерь под утро, ночные гулёны попадаются патрулям в девяти случаях из десяти и тогда к мукам похмелья и недосыпа добавляется труднопереносимая пытка – постановка под ружье возле лагерного столба. В полной выкладке под самым солнцепеком.

Очнувшись в лазарете, самовольщик даёт себе крепчайший зарок, твердя, словно устав, что женщины – зло, а продажные – втройне, что он больше никогда и никуда самовольно не сдернет, а спиртного – так вообще ни-ни. Разве что трубочку-другую выкурит для поднятия жизненного тонуса. Однако проходит неделя, все благочестивые мысли вместе с последствиями теплового удара покидают солдатскую голову и всё начинается по новой.

– Скажите, мне, О’Доэрти, – Дальмонт с тоской посмотрел на застывшего в безукоризненной строевой стойке капрала и вновь принялся мерить палатку шагами, – сколько это будет продолжаться и как мне ещё вас наказать? – пройдясь пару раз от топчана до стола и обратно, лейтенант остановился напротив стрелка и вперился в него гневным взором. – Сдается мне, Мартин, что, пока мы стоим на месте, вы растеряли все навыки разведчика. Чего вы там бурчите? Нет? Так какого чёрта вас ловят уже третий раз? И это только на этой неделе?

– Да не надрывайся ты так, Генри, – лениво зевнул Майлз, приподнимаясь с топчана в углу палатки, – то есть, я хотел сказать, сэр, господин лейтенант, сэр! Не тратьте своё время и нервы и время на этого увальня, а лучше отдайте парнишку мне на воспитание. Ставлю десятку против пенса, – Митчелл злорадно покосился на капрала и азартно потер ладони, – результат будет заметен через два дня. А если к нам присоединится старина Паркер, то и через сутки!

Сорокалетний «парнишка» с огненно-рыжими баками на пол-лица угрюмо покосился на тщедушного американца и скромно промолчал. О том, что этот недомерок сотворил со здоровяком Чизхеймом, капрал О’Доэрти знал великолепно. Сам Чизхейм и рассказал. Когда сломанная челюсть срослась.

– Отличная идея! – Дальмонт благодарно пожал руку Митчеллу и, злорадно улыбаясь, повернулся к капралу. – Решено! С завтрашнего дня и… – Генри вынул из нагрудного кармана маленький календарик и принялся тыкать в него карандашом, – и до субботы включительно, вы, капрал Мартин О’Доэрти, поступаете в распоряжение сержанта Митчелла. А если этого срока окажется недостаточно…

– Прошу прощения, что перебиваю, господин лейтенант, сэр, – просительно пролепетал О’Доэрти, испуганно косясь на Майлза. – А может, лучше под ружье? А?

– Решать, конечно, тебе, Генри, – Бёрнхем бесшумно просочился в палатку и устало развалился на скамейке подле стола, – но на твоем месте я бы сейчас выпнул этого ухаря спать, а с утра отправил в обоз грузить крупу и патроны.

– А что, – заметно воодушевился Дальмонт, чертовски уставший заступать на дежурство по лагерю через день, – намечается какое-то дело?

– Намечается, – Бёрнхем запалил спиртовку и осторожно водрузил на неё походный чайничек. – Завтра вечером выдвигаемся в рейд…

– И какими силами?

Не дождавшись ответа, Генри скорчил зверскую физиономию и кивком выпроводил облегченно вздыхающего О’Доэрти из палатки. Провожая опального капрала взглядом, лейтенант на секунду задумался, а не отвесить ли увальню подзатыльник, и даже занёс ладонь, но в последний момент устыдился и стеснительно спрятал руки за спину.

– Как обычно, – Фрэнк споро вскрыл банку консервов, вынул откуда-то пачку почти свежих галет и вытряс из Майлза мешочек с колотым сахаром, – идут твои ухари, мои оглоеды и кучка бездельников в придачу.

– И кто нынче? – Дальмонт, стремясь внести свою долю в ночную трапезу, вынул из саквояжа бережно сберегаемую баночку с мёдом и торжественно выставил на стол.

– Пулемётная команда, – презрительно фыркнул Бёрнхем, уставился на мёд и плотоядно облизнулся. – Двадцать семь упёртых валлийцев и два – целых два! – пулемета. Хорошо, если у них по ленте-другой на ствол наберется, потому как офицера у них нет. Будем выгребать сами…

– Ну это не проблема, – Дальмонт с блаженным видом втянул в себя запах мёда, размазанного по галете. – Отдадим пулемётчиков Паркеру и забудем о головной боли.

Лейтенант попытался аккуратно откусить кусок галеты, не смог и после третьей бесплодной попытки соблюсти правила приличия, вгрызся, словно клошар из портовых районов. С хрустом, скрежетом и невнятными проклятиями.

– Куда, кстати, идём?

– Ну-у-у, Генри, – ехидно ухмыльнулся Бёрнхем, сооружая очередной бутерброд с консервированной ветчиной. – Сколько лет в армии, а вопросики, как у ребенка. Идем туда, куда пошлют. А куда пошлют – неизвестно. Может быть, в Кейп-Таун за свежим сидром, а может – к чёрту на рога. Зная придурковатость нашего полковника, скорее всего, события, последуют по второму варианту. Хотя мне по душе первый.

– Если по первому вопросу я ещё мог бы развернуть дискуссию, – улыбнулся Дальмонт, аккуратно промакивая губы шёлковым платком, – то по второму даже пытаться возражать не буду…

Услышав непонятный шум за тонкой стенкой палатки, Генри скосил глаза в направлении шороха, прижал палец к губам и потянул револьвер из кобуры. Бёрнхем, искреннее полагая, что дуть на воду бывает очень полезно для здоровья, бесшумно скользнул к входу в палатку и, убедившись в готовности Дальмонта и Митчелла заключить любителя чужих тайн в свои ласковые объятия, резко дернул полог на себя. Со стороны улицы раздалось удивленно-облегченное кряхтение, звучный шлепок чем-то тяжелым по чему-то мокрому и в палатку влетел непонятного вида болид, состоящий из бочонка, подпираемого двумя подгибающимися ногами. Пройдя два шага в автоматическом режиме, существо рухнуло на колени и с облегчённым вздохом утвердило бочонок на земляном полу. Послышался ещё один вздох, и из-за края бочонка, словно водяная змея над гладью озерца, вынырнула голова Паркера. Мокрая и вроде бы слегка помятая. Рой повел по сторонам всклокоченной бородой, удовлетворенно крякнул и, уставившись на удивленного подобным зрелищем Дальмонта, тихо пробурчал:

– Чем на меня попусту пялиться, ты б, Генри, прошвырнулся бы до кухни, а? Там Картрайт с Уиллом двух спринбогоков притащили, а кухарь, сто чертей ему в печёнку, пялится на даггеротип маркитантки в костюме Евы и жратву готовить категорически не желает.

Дальмонт кинул на Бёрнхема вопросительный взгляд, сморщился при виде консервов, покачиваемых Фрэнком на ладонях и, не говоря ни слова, вышел из палатки.

– И какую дрянь ты припёр на этот раз? – Майлз нехотя отклеился от топчана, неторопливо добрёл до середины палатки и с брезгливой миной поскреб ногтем по крышке бочонка. – Пальмовую бормотуху, склизкую солонину или… прикинешься гурманом и заставишь нас жрать плесневелый сыр?

– Охоты мне не было всякую пакость на горбу таскать… – оторопело выслушав Митчелла, Рой брезгливо передёрнулся, оттолкнул товарища в сторону, вынул нож и принялся методично выковыривать пробку. После пятиминутной борьбы конусообразная затычка с звучным чмоканьем вылетела из бочки и по палатке пополз стойкий аромат крепкого спиртного. Паркер склонился над бочонком, шумно втянул в себя пропитанный спиртом запах и со счастливой улыбкой повернулся к Фрэнку:

– Я ж говорил – он! А Майлз всё – гадость да гадость! – Рой макнул палец в бочонок, с видом неземного блаженства слизал с руки спиртосодержащую влагу и торжествующе покосился на Митчелла. – Это вам не скотч какой занюханный, а настоящий французский коньяк! Напольён там или какая другая курва… ну эта, как её – курвуазья!

– Не хочу подвергать твои слова сомнению, – Фрэнк подобрал с земляного пола пробку и, перекрывая путь винным парам, жёстким ударом загнал ее в отверстие, – но, порядка ради, хотел бы уточнить… – капитан дружелюбно улыбнулся насторожившемуся Паркеру и продолжил:

– Франции, вроде бы, посчастливилось избежать твоего визита? Не был, говоришь? Так откуда ж ты знаешь, как настоящий коньяк пахнет?

– Дак это, чиф, – Паркер окинул закрытую бочку сожалеющим взглядом и тайком сглотнул слюну. – На ранчо у Жака-Анри, мать его, Мууншинера! Вот он спотыкаловку точь-в-точь с таким запахом гнал и говорил, что то – коньяк…

– Какой гадостью вы палатку провоняли, господа? – откинув полу, Дальмонт шагнул было вглубь, но принюхался и резво выскочил наружу. – Если это отрава – давайте вытащим бочонок на передовую линию и покатим его на буров…

– Мировая общественность не поймет, – ехидно осклабился Бёрнхем, обмахиваясь шляпой, как веером. – Скажут – британцы применяют бесчеловечные методы ведения войны. Вы лучше вот что скажите, Генри, как обстоят дела с нашим ужином?

– Вывести повара из транса у меня получилось, – лейтенант выразительно потряс выбитой кистью, – но насколько съедобно будет варево, сказать затрудняюсь. Когда я покидал кухню, вид у Смита был предельно мечтательный, так что подгоревшая каша и пережаренный бифштекс вполне возможны. А почему вы не пьете чай, джентльмены?

– Хороший ты парень, Генри, – угрюмо буркнул Паркер, кидая вожделеющие взгляды на бочонок, – одно плохо – историю ни черта не знаешь. – Рой окатил ошарашенного Дальмонта проникновенным взглядом и назидательно ткнул пальцем вверх. – Помнится, англичане одно время так американцев чаем пичкали, что в один прекрасный день тот чай им в Бостоне отрыгнулся… так что, давай уж лучше кофейку дрябнем, так оно безопасней будет. С кофе еще ни один бунт не начался.

Глава восемнадцатая

18 июля 1900 года. Полевой лагерь вблизи поселения Масеру, Басотуленд

– Я полагаю, – полковник Кливленд, внешне напоминающий затянутый в хаки шарик для флим-флама, в который раз утёр пот и обвёл собравшихся в палатке офицеров унылым взглядом, – вы все прекрасно знаете, в каком пренеприятнейшем положении оказался сэр Робертс?

– В курсе, в курсе, – вполголоса буркнул Паркер, старательно дыша перегаром в сторону. – Дяденька забыл, что даже большим хлебалом нужно откусывать по чуть и подавился…

– Что вы там бубните, сержант? – поёрзав на скрипящем стуле, вяло вскинулся Кливленд. – И вообще, господа! Кто пустил сюда сержанта?

– Сержант Паркер исполняет обязанности командира пулемётной команды, господин полковник, сэр, – с максимальной почтительностью в голосе произнёс Бёрнхем, украдкой грозя Паркеру кулаком. – Нам предстоит глубокий рейд по вражеской территории, и, в свете этого, я посчитал, что присутствие сержанта Паркера на оперативном совещании будет совсем не лишним…

– Грубость и нетактичное поведение становятся повсеместным явлением в частях и подразделениях Экспедиционного Корпуса! – Кливленд попытался отклеить зад от поверхности стула, приподнялся на пару дюймов и обессилено рухнул назад. – И в свете этого, – сымитировав манеру Бёрнхема, полковник укоризненно глянул на Паркера, – хотел бы заметить, юноша, что с таким поведением вы вряд ли когда наденете погоны корнета! Про лейтенантские шнуры я даже не заикаюсь.

Паркер жалобно прокудахтал что-то вроде: «Ой, беда-беда, огорчение…», в демонстративном испуге обхватил щеки ладонями и, изо всех сил стараясь не рассмеяться в полный голос, поспешно спрятался за спинами стайки гусарских офицеров. Тех, правда, покачивало с похмелья, но все ж какое-никакое, а укрытие.

– И вы, сударь, – вяло обмахиваясь батистовым платочком, Кливленд покосился на Бёрнхема, – имейте в виду, что если не наладите должным образом дисциплину среди личного состава, то, помяните мои слова, капитан – никогда не быть вам майором!

Не утруждаясь ответом полковнику, Фрэнк невыразительно дёрнул плечом и с интересом уставился на оперативную карту, пришпиленную к брезентовой стенке палатки: если верить потёкам синей и красной краски на вощёной бумаге, под контролем сэра Робертса оставался непосредственно Блумфонтейн и пара ферм поблизости. Даже Паардеберг считался опасной для британских сил зоной.

– Вот об этом мы и будем вести разговор, – полковник, заметив, с каким интересом Бёрнхем и его подручные изучают карту, взмахом руки подозвал денщиков и приказал соорудить подставку для карты справа от него. – Как мы видим, силы сэра Робертса и части нашего корпуса разделяют всего полторы сотни миль, – после того как рядовые установили раскладной стенд и испарились из палатки, Кливленд ткнул стеком в размалёванное полотно карты. – Но! На этих милях безраздельно господствуют головорезы Сомсэта, и для того, чтобы прорваться на соединение с армией сэра Робертса, сил нашего корпуса недостаточно. Вы скажете, что в таком случае, согласно тактике, стратегии и Полевому Уставу, сэр Робертс должен идти на прорыв? В теории – вы правы, но армия главнокомандующего не имеет фуража и провианта, достаточного для удачного прорыва. И что же теперь мы будем делать, господа?

Полковник обвел недоумённо пожимающих плечами офицеров снисходительным взглядом и чуть надменно улыбнулся:

– Все просто. Если армии сэра Робертса недостаёт провианта, наша задача обеспечить его доставку! А как это сделать быстро и в нужных объемах? Правильно! По железной дороге!

– Дык та железка через ту саванну идёт, где Сомсэт со своими ухарями околачивается, – безжизненным голосом заметил Паркер, не соизволив хотя бы приподняться с земляного пола. – Так что если поезда со жратвой погоним, так буры их либо по пути, либо на первой же станции захапают…

– До Бокачолу эшелон с продовольствием будут сопровождать гусары майора Деммета, – вяло отмахнулся Кливленд, – а вот в Бокачолу… – интригующим голосом протянул полковник и, выдерживая вполне себе театральную паузу, замолк…

– Полным-полно буров, – презрительно фыркнул Паркер и на всякий случай отполз в угол палатки.

– А вот и нет! – полковник с торжествующим видом вскинул стек, словно маршальский жезл. – Согласно последним данным разведки, в Бокачолу буров нет и в помине! Поэтому, – Кливленд энергично ткнул жезлом в сторону Бёрнхема и Дальмонта, – вы, вы и… – командир корпуса оживленно завертел головой, выискивая Паркера, – и он! – узрев долгожданную жертву, полковник радостно осклабился, – соберёте своих людей и нынче же вечером выдвинетесь в направлении Бокачолу. Прибыв на место, обеспечите полный контроль над местностью вообще и станцией в частности, о чем сообщите мне нарочным. После чего вам останется только дождаться эшелона, обеспечить его проводку через станцию Бокачолу и сопроводить состав до данной точки!

Полковник, не глядя, куда показывает, уперся стеком в сомалийское побережье и, проигнорировав удивленные взгляды подчинённых, продолжил без малейшего смущения:

– В точке рандеву вас встретят уланы полковника Фулверста, после чего можете считать свою миссию завершённой. Письменный приказ вам предоставят в течение часа, а пока что все свободны. Да! – откашлялся полковник, глядя в спины выходящих из палатки офицеров. – Доклад о часовой готовности прошу предоставить не позднее, чем за три часа до выхода…

18 июля 1900 года. Полевой лагерь вблизи поселения Масеру, Басотуленд.

Палатка лейтенанта Дальмонта часом позже

– Пекос! – оторвав взгляд от карты, Бёрнхем с кряхтением разогнул спину и повернулся к приятелю – Ты, случаем, не в курсе, кто нынче бегал в разведку до Бокачолу?

– Четвертый уланский полуэскадрон второго лейтенанта О’Лири, – невнятно чавкнул Хост, тщетно пытаясь разгрызть жирный мосол. – Только сдается мне, чиф, что не особенно далеко уланы бегали, – здоровяк с хрустом разломал кость пополам, шумно высосал мозг и призадумался. – До той Бокачолы почти сотня добрых английских миль, – Уилл посмотрел на свет в обломок кости, грустным вздохом констатировал отсутствие лакомства и меланхолично продолжил:

– Черти их Бог знает где трое суток носили… и не верю я, что они за три дневки туда-обратно смотались и всё разнюхали. Когда вернулись, лошадки ихние уж больно свежо выглядели, даже бока не подведенные, да и людишки не замотанные. Другие как с разведки вернутся – сразу дрыхнуть ломятся, а эти по кабакам да борделям, словно и не устали вовсе…

– Вот и мне доклад разведки показался… – Бёрнхем поморщился, словно от головной боли, и вновь вперил взгляд в карту, – странным. Не верю я, что у Сомсэта достанет глупости преподнести нам такой подарок. Нутром чую – ждёт нас там препоганый сюрприз. А то и не один.

– А что делать, Фрэнк? – уныло пожал плечами Генри и зашарил по саквояжу в поисках бутыли с имбирным пивом. – Приказ-то уже получен, так что хочешь – не хочешь, а не исполнить его мы не имеем права.

– Эт точно, – хрипло рассмеялся Майлз, монотонно расхаживая по палатке, – не наше дело возражать, не наше дело спорить… – остановившись возле стола, Митчелл прополоскал горло остывшим чаем и, глядя прямо в глаза лейтенанту, продекламировал с максимальным ехидством в голосе:

Бригада, здесь вам не тут!

Хлюпики здесь не живут!

«Есть!», а не рассуждать —

Круче законов.

Здесь – возражать не сметь!

Нету причин скорбеть:

Сделать – и умереть!

…И поскакали на смерть —

Поэскадронно.

– Браво, браво, – Фрэнк с досадой отбросил карандаш в сторону и трижды отчетливо хлопнул в ладоши. – Но высоким искусством займемся как-нибудь на досуге. А сейчас, – капитан обвёл взглядом друзей и ткнул пальцем в отставного пирата:

– Сварт! Возьмешь Хоста, Картрайта и пару своих лоботрясов посмышлёней, заберёшь из конюшни своих лошадей и… – Бёрнхем что-то наскоро подсчитал в блокноте и посмотрел на друга, – и по паре заводных коней на брата. Пойдете налегке, кроме фуража и воды всего остального – по минимуму. Как домчишь до Бокачолу…

– А где я заводных-то коняшек возьму, а, чиф? – ехидно ухмыльнулся Сварт, сворачивая длиннющую самокрутку. – Даже если я паркеровскую гнедую заберу, майлзовского Беса, лейтенантского жеребца и твою кобылку, один хрен – еще шесть лошадков не хватает…

– Мою – не дам, – тарабаня пальцами по столу, угрюмо буркнул Бёрнхем. Услышав ехидное хмыканье Сварта, командир пристально посмотрел на насмешливо-вопросительный прищур приятеля и обреченно махнул рукой:

– Да забирай уже, сто чертей тебе в печенку, забирай!

Капитан зло дернул щекой и, встав из-за стола, не глядя качнулся к выходу из палатки. Врезавшись на втором шаге в опорный столб, очумело помотал головой и с задумчивым видом вновь уселся за стол.

– Эй, засоня, – убедившись, что оловянная кружка пуста, Фрэнк швырнул её в Паркера, беспечно дрыхнущего на раскладном топчане. – Тревога!

– Ну и чё врать-то? – приоткрыв один глаз, Рой перехватил кружку в воздухе, протяжно зевнул и повернулся на другой бок. – Ежли б тревога, горнисты б «ЗорЮ» б сыграли…

– А я говорю – вставай! – изрядно разозлившись, Фрэнк шагнул к топчану и рывком сдернул Паркера на пол. – Ты со своими валлийцами поладил, нет?

– Да нормальные они парни, чиф, – обалдело хлопнул глазами Паркер, потирая ушибленный копчик. – Стакан, то есть марку, держат, дело знают, не подведут…

– А с пулеметами что?

– Один в порядке, – осторожно примащиваясь на топчан, флегматично зевнул Паркер. – Второй чутка не работает, но мы его по дороге починим, лучшее нового будет.

– Кто чинить-то будет? – вновь принимаясь за вычисления, недоверчиво фыркнул Бёрнхем. – Ты что ли? Своими кривыми ручками…

– Зачем я? – убедившись, что Фрэнк на него не смотрит, Рой аккуратно, умудрившись обойтись без скрипа, вытянулся на топчане. – Есть у меня в команде Томми Гриффин, мастер – не другим чета, он в Крейфорде у самого Максима в старших оружейниках ходил…

– А как он такой умный в армии оказался?

– Да пьёт, чертяка, как слон после засухи, – уставившись в потолок, тоскливо вздохнул Паркер. – Если, конечно, раздобыть сможет, – Рой звонко поковырялся в ухе и настороженно взглянул на Бёрнхема. – Так ты меня из-за такой ерунды будил, а, чиф?

– Да! Что? А! Нет, – задумчиво отмахнулся Фрэнк и с немым вопросом: «что же я хотел?» уставился на Паркера. – Во-о-от! – облегченно вздохнул капитан, вспомнив, для чего ему понадобился Рой. – У твоих оглоедов после ритуала знакомства в бочке чего-нибудь осталось?

– Какой там, – жалобно вздохнул Рой и с досадой хлопнул себя по колену. – Там не то что до сухого дна вычерпали – вылизали всё…

– В общем, так, – категорично рыкнул Бёрнхем, наставив на Роя палец, словно револьверный ствол. – Делай, что хочешь, крутись, как знаешь, но чтоб через полчаса здесь, на столе, стояла бутылка любой сивухи в большой и красивой бутылке! Приказ понятен? Исполняй! Да не стой ты столбом, – Фрэнк, имитируя удар ногой, повернулся к Рою. – А бегом! Ну, примерно так, – устало пробормотал он в спину удирающему Паркеру, – хотя можно и потише… Теперь вы, Генри, – повернувшись к лейтенанту, Фрэнк озорно подмигнул другу. – Какие у вас отношения с гусарами?

– Не сказать, чтобы особенно дружественные, – пожал плечами Дальмонт, недоумённо поглядывая на старшего товарища, – но, можно сказать, что приятельствуем. По крайней мере, конфликтов не было, и приглашения на пирушки присылают регулярно… А что нам это дает?

– Сейчас Рой притащит выпивку, и вы понесёте её господам гусарским офицерам, – пресекая последующие вопросы, Фрэнк предупредительно выставил ладонь вперед. – Под спиртное вы сыграете с гусарами в карты и выиграете шесть лошадей…

– Я ж говорил, что нам семь штук надо! – возмущённо вскинулся Сварт и тут же сдулся под гневным взглядом Бёрнхема.

– Я сказал – шесть, значит, шесть! – отрезал Фрэнк, испепеляя пирата начальственным взором. – Либо одного из оглоедов в лагере оставь, либо у Тэйлора его одра отбери… если сможешь, – представив картину противоборства старого служаки и не менее старого наёмника, Фрэнк весело хмыкнул в усы, – или выклянчи…

– А если господа гусары окажутся лучшими, нежели я, игроками? – чуть испуганно промямлил Дальмонт, настороженно глядя на Фрэнка. – И я не то что не выиграю новых лошадей, а и наших проиграю?

– Никаких если, Генри, – Бёрнхем уверенно глянул в глаза другу и ободряюще хлопнул его по плечу. – Я верю в вас и вашу удачу. А кроме того, на карту поставлены наши жизнь и честь, так что у вас нет иного выхода, как вернутся к утру с лошадьми. А Сварт, – капитан покосился на притихшего наёмника, – будет вас поджидать в полной готовности, дабы немедля экипировать ваш выигрыш и двинуться в путь… так что не печальтесь – Фортуна благоволит смелым. Печаль и волнение – это моя прерогатива… на нынешний вечер, но и я, – Фрэнк перекрестился сам и перекрестил Дальмонта, – свято верю в ваш успех.

Глава девятнадцатая

20 июля 1900 года. Полевая стоянка в 20 милях от Бокачолу, Басотуленд

– И не надоело вам курить? – угрюмо пробурчал Дальмонт донельзя сварливым голосом, глядя, как Митчелл раскуривает вторую подряд сигару. – И ладно бы, чего достойное потребляли, так нет, какой-то дешевой дрянью травитесь.

Майлз, зная, что лейтенант, обходя посты и секреты, навернулся в яму, изгваздал до неприличия мундир и порвал брючину, удивленно покосился на ароматно тлеющую Hoyo de Monterrey Epicure Especial* (сорт дорогих, эксклюзивных сигар), неторопливо, со смаком, затянулся и решил не обращать на офицерское ворчание никакого внимания.

– И вообще, – Генри, не желая и дальше демонстрировать несвежие кальсоны через прореху в галифе, вынул из несессера внушительную иглу с суровой нитью и принялся штопать разрыв поверху. – Ваше, Майлз, курение, во-первых, может демаскировать нашу позицию, а во-вторых – просто опасно для здоровья!

Завершая эмоциональную нотацию, Генри решительно ткнул иглой в шов, пробил его насквозь и вонзил острие себе в бедро. Выпучив глаза и прикусив язык, лейтенант зашипел, словно потревоженная кобра, и моментально позабыл о претензиях к курильщику.

– Как по-моему, – Майлз выдохнул ряд аккуратных дымных колечек и с интересом проводил их взглядом, – так беспокоиться и не о чем, – сержант зажал сигару между пальцами и повел ею вокруг, словно светящейся указкой. – Сидим мы у подножия холма и ни одна сволочь, сколь бы глазаста она ни была, нас здесь хрена с два углядит. А беспокоиться о вреде курения на войне и вовсе глупо, потому как шансов отхватить пулю от бурского снайпера не в пример больше, чем разжиться чахоткой или какой другой заразой.

Закончив штопку, Дальмонт неохотно пошурудил палкой в затухающем костре и, словно признавая правоту сержанта, продолжать дискуссию не стал. Утвердив закопченный кофейник среди багровых углей, лейтенант опрокинулся на спину и, уставившись в брильянтовый пересверк невыносимо ярких звезд, вслушался в ночь.

Темнота разнообразием звуков не баловала: где-то вдали, под аккомпанемент злорадного хохота гиен, раздавался тоскливый вой упустившей добычу львицы, на вершине холма хрипло откашлялась какая-то птица, да неугомонные цикады, завершая окружение, беспрестанно трещали о чём-то своём.

– Чего шумим, чего не спим? – бесшумно вынырнув из ближайших зарослей, Паркер послюнявил палец и потрогал бок начинающего фырчать кофейника. – Не знаю, как за холмом, а я вашу ругачку ярдов за двести слышал…

Услышав вопрос о гипотетической ругани, Майлз и Дальмонт обменялись непонимающими взглядами и, ничего не говоря, вернулись каждый к своему занятию: курению и беспечному созерцанию небесных светил.

– Чё, так и будем молчать? – недовольно буркнул Паркер, разливая кофе по оловянным кружкам. – А то, может, и вовсе спать завалимся? Когда ещё Сварт со своей разведки притащится…

– Вот именно, когда и с чем, – озадаченно пробормотал Дальмонт, приподнимаясь с земли. – Как по мне, так лишь бы вернулся сам и остальных в целости привёл…

– Если ты о Сварте печешься, – беспечно отмахнулся Майлз, выдыхая очередную струйку дыма, – так это ты зря. Старый бродяга всегда и отовсюду выходил без проблем и сейчас вылезет.

– Так это раньше, – хмуро возразил Дальмонт, осторожно принимая кружку с кофе у Паркера. – А сейчас времена другие – война – и та изменилась, стала мобильней и скоротечней, а Сварт… он и вправду старый бродяга, где ключевое слово – старый…

– Война и впрямь вся какая-то маневренная стала, – прошипел Паркер, прихлебывая кофе. – Мы перед тем, как в Масеру обосноваться, две недели подряд от буров к бурам маневрировали. Только я так и не понял, кто кого поймать был должен: мы их или они нас?

Рой шумно отхлебнул из кружки и уставился в темноту перед собой, всматриваясь в приближающуюся тень.

– А вот и чиф объявился! – с радостным удивлением хмыкнул Паркер, едва командир переступил границу света и тьмы. – Фрэнк! Тут наш зануда, – Рой сморщил нос и покосился на Митчелла, – изо всех сил не верит, что война меняется. Так ты ему всю глубину его неправоты авторитетно, на пальцах разъясни…

– Война не меняется, – флегматично буркнул Бёрнхем, вынимая кружку с кофе из рук Паркера. Перехватив недоумённые взгляды Роя и Дальмонта, капитан бесшумно отхлебнул подостывший напиток и усталым тоном учителя воскресной школы начал неторопливую лекцию:

– Во все века, на любой войне неизменными остаются три основных правила: первое – выживи сам, второе – помоги выжить другу и напоследок, если сумеешь, – убей врага. Так было, так есть и так будет. Поэтому война и не меняется. Это мужчины, которых выбрала война, меняются с каждой милей и каждым часом в этом, убивающим их, мире. Все остальное – неизменно. Да! – Бёрнхем отставил кружку в сторону и с силой потер разламывающиеся от боли виски. – С восточного поста просигналили, что наблюдают движение в паре миль на север от нас. Рой! Возьми свою шарманку, – капитан небрежно махнул в сторону раскорячившегося на треноге пулемета и пару подручных и смотайся на пост. Скорее всего – это Сварт впотьмах с пути сбился, ну да чем черти не шутят, пока Бог спит. Подстрахуемся.

Паркер тяжело вздохнул, пробурчал что-то нелестное о ночных смотрящих и демонстративно гулко утопал в расположение валлийцев. Вломившись в палатку пулемётной команды, Рой запалил масляную лампу и тихо, почти по-домашнему, что-то буркнул. Реакции не последовало. Парой минут позже по палатке валлийцев разнесся дробный, словно перестук автоматического «браунинга», рёв сержанта и рядовые гуртом повалили наружу. После непродолжительной нотации, сопровождаемой глухими апперкотами и звонкими оплеухами, пятеро самых невезучих резво потащили «кольт» на позиции секретов, Рой поспешил к командирскому кострищу, а остальные – в палатку. До рассвета оставалось не меньше четырех часов, и тратить это время впустую было бы глупо.

А еще получасом позже, усталый, но довольный собой Сварт развалился на земле напротив Бёрнхема и, безрезультатно пытаясь выбить бурую пыль из задубевшего от грязи мундира, негромко бубнил о результатах рейда.

– Ну что я скажу, чиф? – старый пират со скрипом поскреб грудь под пропотевшей сорочкой. – Если ты пару-другую осадных мортир в кармане не припрятал, то делать нам в той Бокачоле нечего. Не по зубам она нам.

– А на кой черт нам пушки? – протяжно зевнул Фрэнк и вопросительно прищурился. – Там что – занюханная станция или крепость вроде нашего Форт Нокса?

– Чтой-то вроде, – одобрительно фыркнул Сварт, вскрывая изрядно помятую банку с бобами. – Только хуже, потому как крепость – природная…

– Отставить веселье! – Бёрнхем стегнул скаута жёстким взглядом и выразительно цыкнул сквозь зуб. – Загадками потом сыпать будешь, а пока докладывай, как положено. А чтоб язык быстрей шевелился, – Фрэнк ловко выхватил из рук Сварта консервную банку, – пока что без жратвы перебьешься.

– Докладаю, – понуро буркнул скаут, провожая недоступный пока ужин тоскливым взглядом. – Бокачола та – дыра дырой и доброго слова не стоит. Во всём городе и сотни домишек не наберётся, станция, телеграф да пакгаузы.

Сварт отстегнул от пояса флягу, потряс над ухом и, убедившись, что она пуста, разочарованно повесил на место. Брезгливо сморщив нос, скаут нацедил полкружки остывшего кофе, жалостливо покосился на консервы в руках Бёрнхема и, не дождавшись реакции со стороны командира, неторопливо продолжил.

– А самое паршивое, что буров в той Бокачоле – видимо-невидимо. Пришлых стрелков как бы не больше, чем местных. Сотни две с половиной, а то и все три с лихвой наберется. И хрен бы с ними, со стрелками, и не такие толпы гоняли, – Сварт с досадой поморщился и с хрустом отломил прут от развесистой ветки. – Вот смотри, – скаут принялся вычерчивать какие-то загогулины на земле, – Бокачола – это ма-а-а-хонькая равнина, окруженная здоровенными холмами. И, что примечательно, – старый разведчик нарисовал круг с двумя разнесенными по противоположным сторонам лучами, – к Блумфонтейну пойдешь – каньончик узенький, и от Масеру к Бокачоле – тож каньончик. Точнее, ежли туда, – он махнул рукой в направлении Оранжевой – каньон, а ежли отсюда, – Сварт крутнул кистью над головой – лощина. В длину, почитай, с полмили и в ширину ярдов триста.

– Неприятное местечко, – угрюмо буркнул Фрэнк, пытаясь сопоставить свартовские художества с изображением на карте. – Только я так и не понял, пушки-то тебе зачем?

– А затем, – Сварт, решив, что основная часть доклада озвучена, решительно ухватил банку консервов и закопошился по карманам в поисках ложки, – что в аккурат на выходе из лощины и, соответственно, – отставной пират звучно клацнул зубами, – на входе в городишко, буры пушчонку поставили… – заметив недовольную мину на лице Бёрнхема, скаут состроил удрученную физиономию и с деланным сочувствием развел руками, – двенадцатифунтовка старенькая, но гостям как раз в рыло смотрит. И ежли что – бабах! – Сварт энергично взмахнул руками и вновь зашкрябал ложкой по банке, – картечью наповал и приветит.

– Ну и скольких та пушка той картечью положит? – презрительно фыркнул Майлз, вглядываясь в чертеж на земле. – Десяток, от силы полтора? А те, кто во втором да третьем ряду, ту пушку и расчет в пыль раскатают…

– А специально для таких вот умников, – Сварт осуждающе поглядел на Митчелла и покачал головой, – буры во-о-от тут, – скаут ткнул веткой в край рисунка, – пулемет на горушку взгромоздили… Ну и для тех, кто хреново слушал, напоминаю, – буров в той Бокачоле всяко-разно больше двух сотен будет. И каждый из тех сотен не с пустыми руками. И хоть десятком ты в ту лощину ломись, хоть сотней – дырок они в любом находнике понавертят раньше, чем ты на линию действительного огня выйдешь. Так что, чиф, – Сварт покосился на Бёрнхема, – валить отселя надо. Попрем буром на буров – и задачу не выполним и костьми все ляжем.

– Ты, вроде бы, про телеграф заикался? – отрешенно буркнул Бёрнхем, задумчиво водя карандашом по карте. – Он там работает, нет?

– Работает, – недоуменно пожал плечами Сварт, – чего б ему не работать? В сих краях если чего хорошего и есть, так то – телеграф. Какую дыру ни возьми, и если в ней больше пяти-шести домишек, так и телеграфная станция сыщется.

– Значит, – Фрэнк уперся карандашом в еле различимую точку на карте, – в Стандертоне тоже станция есть?

– А куда ей деваться? – Сварт зевнул и широко потянулся. – Есть, конечно. Там же железнодорожных складов еще с довоенной поры понапихано. Есть чем поживиться. Хотя людишки местные – народец мирный и на чужое пасть не разевают. Склады есть, а охраны чуть…

– Вот и ладненько, – ехидно ухмыльнулся Бёрнхем, уставившись куда-то вдаль. – Коли повсюду есть и склады, и телеграф, действовать мы будем так…

Поднявшись с земли, Фрэнк легким подзатыльником привёл в чувство задремавшего вестового, кратко проинструктировал и отправил к палатке, где обитали люди Сварта. Вестовой понятливо кивнул и растворился во мраке. Бесследно. Спустя четверть часа, когда капитан уже начал раздражённо поглядывать на часы и прикидывать, какая из туземных пыток будет выглядеть наиболее эффектно в полевых условиях, из ближайших кустов вынырнули вестовой и заместитель Сварта – Клайд Барроу. Судя по тому, что за время отсутствия солдат обзавелся стремительно распухающей губой, а Клайд – синяком в полщеки, дискуссия о необходимости незамедлительного появления перед командиром была насыщена вескими аргументами и прошла весьма плодотворно. Коротко поблагодарив дежурного стрелка, Бёрнхем подбросил сухостоя в затухающий костер и с интересом уставился на Барроу. Языки пламени осветили невысокую, тонкокостную фигуру, миловидное, с правильными чертами, овальное лицо и пару широких ладоней, уцепившихся большими пальцами за кромку оружейного пояса.

– Вот этот… херувим и есть твой самый страшный непоседа? – недоверчиво протянул Бёрнхем, толкая Сварта в бок. – Или мой боец чего напутал и не того притащил?

– Этот, этот, – неохотно приоткрыв один глаз, прокряхтел Сварт. – А на физиономию его херувимную ты не смотри, – скаут лениво отмахнулся, повернулся на бок и сонно проворчал: – Помнишь, в восемьдесят девятом в Лейден-Сити какие-то ухари банк хапнули, а потом и шерифовой банде, и пинкертонам козью морду сделали? Помни-и-ишь… – не поднимаясь и не поворачивая головы, скаут не глядя ткнул пальцем в Клайда и шумно зевнул. – Его ра-а-а-бота-а-а…

Бёрнхем ещё раз окинул наёмника недоверчивым взглядом, обреченно пожал плечами и, поманив Барроу пальцем, отошёл в сторону от костра. Однако после недолгого, но весьма продуктивного разговора с молодым наёмником настроение Фрэнка изменилось в лучшую сторону: Барроу отличался не только молодостью, но еще и умом, нахальством и бесстрашием. Последним, слава Богу, в меру. Тем более что и задача поставлена не самая трудная: суметь правильно сблефовать и вовремя смыться.

Выслушав командира, Барроу коротко хохотнул, уважительно пожал капитану руку и, заверив Фрэнка, что всё будет сделано в лучшем виде, упылил к импровизированной коновязи. А еще через четверть часа пятеро всадников тихонько покинули пределы лагеря и стремительно рванули на юго-запад.

Глава двадцатая

21 июля 1900 года. Окрестности г. Бокачолу, Басотуленд

– Чиф, а чиф! – Картрайт попытался сбежать по крутому откосу холма, но не удержался на ногах, хлопнулся о землю и, вздымая тучу бурой пыли, съехал к подножию. – Ты б поглядел, чего в городке-то творится! – Уилл протянул Бёрнхему подзорную трубу и, пытаясь протереть глаза, размазал пыль по лицу. – Я только не пойму, нам оно хорошо или плохо?

– Чего творится, говоришь? – взобравшись на вершину холма, Фрэнк навел окуляр на привокзальную площадь, где внушительная толпа буров под аккомпанемент зычных, но неразборчивых криков металась из стороны в сторону, седлала лошадей, бряцала оружием и просто бестолково суетилась. – А творится вполне стандартное представление под названием: бардак в войсках при подготовке к маршу.

– К какому маршу-то, чиф? – Сварт примостился сбоку от Фрэнка и бесцеремонно вынул монокуляр из рук обалдевшего от нахальства Майлза. – Ты не боишься, что щаз эта шайка-лейка соберется и ломанется на наши позиции? – скаут покосился на хаотичное мельтешение на площади и задумчиво поскреб бороду. – А то ведь, если что, нас, дай Бог, минут на десять боя только и хватит, а там всё – пожалте бриться…

– Не суетись под клиентом, – не отводя подзорной трубы от города, ехидно фыркнул Фрэнк. – Если, как ты говоришь, что, так эта компашка сейчас всё же соберется и тихо-мирно, тьфу ты, быстро и воинственно рванёт к Стандертону…

– И чего они забыли в том Стандертоне? – прикидывая на пальцах расстояние между городками, недоверчиво буркнул Сварт. – Десяток миль туда, десяток обратно… на черта бы им такие прогулки?

– Руку даю на отсечение, – Бёрнхем озорно улыбнулся старому брюзге и дружелюбно потрепал его по плечу, – из Стандертона примчалась паническая депеша о том, как полусотня улан блокировала Нильсона Ван Клота с его людьми в блокгаузе, а вторая полусотня браво потрошит склады…

– Ну, чиф, ты силё-ё-ё-н… – уважительно протянул Сварт, переводя взгляд с капитана на буров и обратно. – Мы тут сидим, гузьём трясем, а он – р-р-раз! – уланскую сотню из начальства вытряс и на буров натравил… Уважаю… Только откуда ж уланы в саванне нарисовались? В Масеру и то только гусары стоят…

– Нет там никаких улан, – довольно прищурился Бёрнхем, похохатывая в полный голос. – В Стандертоне твой херувимчик, как там его? – Клайд Барроу резвится вовсю.

– Не понял? – Сварт обменялся недоуменными взглядами с Майлзом и Картрайтом и ошарашено посмотрел на Фрэнка. – А Клайд-то тут причём?

– А притом, – Бёрнхем смерил скаута выразительным взглядом и вновь прикипел к подзорной трубе. – Эль Индио помнишь? А полковника Мортимера? Помнишь… Ну так вспомни, как Индио в Эль-Пасо банк ломанул! – Фрэнк прислушался к неуверенному кряхтению за спиной и повернулся к Сварту. – Я послал Клайда и его подручных в Стандертон, чтоб они там с телеграфистом пообщались. Тихо, мирно, можно даже с улыбкой. Но результатом переговоров должна стать телеграмма в Бокачолу о том, что в Стандертоне всё очень плохо и срочно нужна помощь… если не склады, так Ван Клота спасать…

– А это вообще что за царь с горы? – протяжно зевнул Майлз и заинтересованно уставился на Бёрнхема.

– Это тот увалень, что в прошлом месяце мост через Тугелу рванул и бронепоезд майора Шуута под откос пустил. Одним словом – любимый шурин Сомсэта. Если с ним чего случится, Сомсэт очень на всех обидится. На местных буров – точно.

– А как ты узнал, что этот шурин в Стандертоне пузо чешет? – Майлз посмотрел на Бёрнхема, как древние греки на дельфийского оракула – с плохо затаенным, почти священным испугом.

– А я и не знаю, – флегматично пожал плечами Фрэнк. – Просто я подумал, что если уж Клайд сможет из себя и своей компашки сотню улан изобразить, то уж какого-то бура и подавно. Не все ж парнишке по саванам и прериям с ружьем скитаться? Когда война закончится, тут кто куда за деньгой рванет, а он – прямиком на театральные подмостки…

– О-о-о-о, поползли, кажется, – одобрительно заворчал Картрайт, провожая взглядом длиннющую колону из пары сотен всадников. – Да много-то как… такая толпа, что, кажись, почти все обитатели под ружьё встали и из города смылись…

– К сожалению, – Бёрнхем с силой схлопнул тубус подзорной трубы и махнул в направлении холмов, – не все. Присмотрись, Уилл, во-о-о-н под тем кустиком секрет притаился, на два пальца левее по фронту – пулемётный расчёт. А вон там, – Фрэнк развернул голову Картрайта в нужную сторону и ткнул пальцем в неприметные запылённые кусты, – пушка спрятана.

– Да этих-то я и сам углядел, – равнодушно пожал плечами Картрайт и вопросительно покосился на капитана. – Только мне до них какое дело? Чего я, покойников не видал? – Уилл перевел ленивый взгляд на разинувшего рот Дальмонта и пояснил: – Если жить тем бурам осталось всего ничего, так кто они, как не покойники? Пусть и живые. Пока. Щаз Фрэнк своё ружжо достанет и всадит каждому по пуле. Быстро, чисто и, – сосредоточенно сведя брови к переносице, Уилл отчеканил непривычное для него слово, – и гу-ман-но!

– Вот чего не собирался делать, – отрицательно покачал головой Бёрнхем, – так это стрелять. Шумно это. А посему, друг мой, – Фрэнк ободряюще хлопнул Картрайта по плечу, – бери Сварта и Пекоса и, как только коммандос покинут лощину, ползи и разберись с секретами.

– Ага, – покладисто клацнул зубами Уилл, распахнув рот в звучном зевке. – Сделаю. Только это ещё нескоро будет. – Картрайт проводил взглядом колонную бурских всадников, пылящих где-то посередине лощины, – так что я ещё и поспать успею-ю-ю.

Уилл брякнулся на спину, надвинул шляпу на глаза и меньше чем через минуту засвистел носом. Фрэнк смерил здоровяка добродушным взглядом и повернулся к прикипевшему к монокуляру Майлзу.

– Ты чего с колонны глаз не сводишь? Кого знакомого заметил или буры чего нового в экипировку внесли?

– А ведь эта толпа, проведав Стандертон, назад припрётся? – Майлз, полностью игнорируя иронию в голосе командира, задумчиво уставился куда-то вдаль. – А приперевшись, будет ну совсем нам не рада и начнет нас изо всех сил склонять поменять место дислокации… И аргументы ведь приведут… авторитетные. Как минимум апеллируют к господам Маузерам, Максиму и Нобелю… сволочи.

– Припрутся, – согласно вздохнул Бёрнхем и непроизвольно оглянулся в сторону оврага, где притаились основные силы отряда. – Куда ж им потом деваться? Только сюда… Одно радует: до трогательного момента пылкой встречи часов… несколько, так что пару-тройку сюрпризов устроить успеем. А что, – Фрэнк заинтересованно уставился на вдохновленного какой-то идей Майлза, – есть мысли на этот счет?

– Есть время разбрасывать камни и время собирать камни, – Митчелл растянул губы в ехидной ухмылке и подмигнул командиру. – А есть время обнимать и время уклоняться от объятий, – опережая вопрос капитана, Майлз выставил вперед ладонь и задумчиво причмокнул губами. – У нас с шанцевым инструментом как?

– Пока сезон, огородик решил вскопать? – скептически фыркнул Бёрнхем и взмахом руки подозвал к себе Дальмонта. – Лопаты есть только во взводе Генри, с ним и разговаривай. Но как по-моему – окопы полного профиля мы сделать не успеем, да и толку от них чуть, протяженность линии обороны слишком большая, людей просто не хватит. Хотя, – капитан подозрительно покосился на лучащегося довольной улыбкой Майлза, – судя по твоей хитрющей морде, ты чего-то другое удумал…

– Ямы нам копать придется, – загадочно улыбнулся Митчелл, – но то, что это будут не окопы – гарантирую. Ты, кстати, Уилла-то пни, пущай к секретам ползёт. Чем быстрее мы зароемся в землю, тем больше шансов, что к приходу дорогих гостей у нас все будет готово.

Не дожидаясь ответной реплики, Майлз растормошил Картрайта, высвистал Сварта и Пекоса и непринужденно сплавил товарищей на инструктаж к командиру. Выслушав недолгие наставления и пожелания Бёрнхема, троица согласно кивнула, бесшумно скатилась к подножию холма и бесследно растворилась в песочно-сером море пожухлой травы.

– Трех вещей не могу я понять в этом мире, – задумчиво пробормотал Майлз, откладывая монокуляр в сторону. – Чего хотят женщины, куда исчезают деньги и как такие громилы, как Уилл и Пекос, умудряются стать невидимками? Ведь точно знаю, что они, – Митчелл энергично ткнул пальцем в верхушки, покачивающейся под ветром травы, – где-то там! Но ведь ни хрена не вижу!

– Если тебе станет легче, то знай, – Фрэнк навел подзорную трубу на пулеметную позицию и флегматично пожал плечами, – я тоже никого не вижу. Но твердо уверен, что парни уже на месте.

– Это с какой это радости? – недоверчиво фыркнул Митчелл, наводя монокуляр по позиции буров.

– Элементарно, Майлз, – ехидно обронил Дальмонт, лучась довольной улыбкой. – Ещё минуту назад часовой в секрете таращился по сторонам, а сейчас вдруг резко пропал из вида.

– Может, он по нужде отошел, – упрямо буркнул Майлз и неприязненно покосился на лейтенанта. Признавать превосходство молокососа было досадно и обидно.

Подувшись для приличия пару минут, Майлз пришел к выводу, что единичный случай – это всего лишь исключение из общего правила и он в любом случае лучше мальчишки во всех отношениях. А если вдруг щенок решит задрать нос (что вряд ли, но кто его знает…), всегда можно вызвать того на дуэль. По банкам пострелять. По щелбану за промах… И разукрасить лоб проигравшего в лиловый цвет… Внезапный толчок в плечо вырвал скаута из мира грёз. Подняв недоуменный взгляд, Майлз с удивлением обнаружил, что Фрэнк и Дальмонт, совершено не скрываясь, стоят в окружении солдат на вершине холма, а непосредственно над ним нависла ухмыляющаяся физиономия Паркера.

– Кончай дрыхнуть, – Рой ухватил приятеля за обшлаг мундира и рывком поставил на ноги. – Наши, вон, сигналят, что секреты и прочие засады закончились. Пора, мол, городишко на нож брать.

– На шпагу, – автоматически ляпнул Майлз, пытаясь окончательно определиться во времени и пространстве. – Города берут на шпагу.

– Вот как обзаведусь зубочисткой – буду брать на шпагу, – Рой залихватски сбил шляпу на затылок и резво зашагал к обозу пулемётной команды. – А пока ее нет – ножом обойдусь.

Майлз проводил товарища взглядом, резким движением стёр остатки сна с лица и потрусил к Фрэнку. Команда разведчиков обезвредила посты только с одной стороны города, не тронув секреты на направлении Блумфонтейна. А еще неизвестно, сколько буров готовы оказать сопротивление непосредственно в городской черте. А так как время – не резиновое, следует поторопиться – впереди работы невпроворот.

Переживания по поводу возможного сопротивления оказались преждевременными. К моменту, когда сводный отряд пересёк городскую черту, на привокзальной площади его ждала внушительная делегация: Уилл, Пекос и Сварт, сияющие улыбками и готовыми к стрельбе стволами, и чёртова дюжина пленных буров, уныло пялящихся на сваленное в кучу оружие.

Выслушав короткий, но ёмкий доклад о том, что городишко находится под полным контролем, Фрэнк свалил заботу о пленных на Дальмонта, а сам в сопровождении Паркера и Митчелла понёсся обследовать станционные пакгаузы. Затея Майлза подразумевала обширный фронт земляных работ, обеспечить проведение которых с помощью лопат взвода Генри не представлялось возможным. Долго бегать не пришлось: буквально во втором от станционного здания складе обнаружилась гора лопат, кирок и прочей землекопательной утвари, а в ветхом сарайчике подле водокачки – десяток ящиков с динамитом. В течение получаса всё обнаруженное добро было взгромождено на две повозки пулемётной команды и плечи бойцов отряда, после чего Майлз повел недовольно бурчащую колонну в лощину. Паркер проводил удаляющихся солдат язвительной усмешкой и вознамерился было найти местечко попрохладней, но напоролся на окрик Бёрнхема и уныло поплёлся вслед за командиром.

– А для тебя, дружище, – Фрэнк подошел к тарантасу станционного смотрителя и с силой надавил на рессоры, – у меня будет особое задание…

– Это ты чего это удумал? – Паркер настороженно насупил брови и с опаской оглянулся по сторонам. – Если опять докладной реестр писать, так даже и думать не моги, не согласный я…

– Нынче без писанины обойдемся, – Бёрнхем взобрался с ногами на заднее сиденье тарантаса и постучал кулаком по обтянутой кожей спинке. – Как ты думаешь, сможем мы твой любимый пулемет здесь укрепить так…

– Чтобы он на ходу не сверзился и стрелять мог? – облегченно вздохнул Паркер и небрежно двинул плечом. – Запросто. Вот сюда, – Рой похлопал ладонью по задней скамье, – треногу приклепаем. Сюда, – Рой ткнул пальцем выемку для чемодана, – патронный короб сунем. Здесь, – скаут присел на жёсткую скамью, – первый номер расположится, здесь – он ткнул пальцем в пол, – второй, а на козлы – возницу. Только, знаешь, Фрэнк, – Рой покрутил жесткий ус и с сомнением посмотрел на командира, – ежли кто на ходу палить вздумает, то он патронов сожжет кучу и хрен куда попадёт… даже если я стрелять буду.

– Не попадёт и ладно, – покладисто улыбнулся Бёрнхем. – Главное, чтоб ты своей пальбой внимание привлёк и врага за собой повёл, куда мне нужно. А уж на месте мы и без твоего пулемета всех расчихвостим.

– Это как? – непонимающе буркнул Рой и вопросительно взглянул на Фрэнка.

– Это просто. Закрепишь на тарантасе пулемёт, возьмёшь патронов и людей, сколько нужно и выдвинешься на дорогу к Стандертону. Дойдёшь до места – спрячешься. А когда буры пойдут назад – выедешь на дорогу перед ними, вроде как случайно напоролись, и пройдёшься по толпе из пулемета. Как очередь дашь – сразу в Бокачолу вали. По дороге пали сколько влезет, главное, чтобы буры у тебя на хвосте сидели и в лощину не осматриваясь, въехали. А уж тут мы их встретим. Всё понял? Тогда действуй, а я пока другими делами займусь.

Проводив командира задумчивым взглядом, Паркер уцепился за оглобли и, напряжено дыша, потащил тарантас к вокзальной площади. Пройдя десяток ярдов, Рой устало плюхнулся на землю, утёр пот и завертел головой по сторонам в поисках тягловой силы, превосходящей его собственную. Лядащая кобылка или, на худой конец, пара праздношатающихся солдат вполне бы сгодились, но, к сожалению, ни того ни другого поблизости не наблюдалось. Проклиная войну вообще, а жару и буров – в частности, Рой принял гениальное решение добрести налегке до лощины и вытребовать бойцов себе в помощь, но поразмыслил ещё чуток и решил пойти к коновязи. Превратить ездовую лошадь в тягловую, и запрячь её в повозку – та ещё головная боль, но это всяко лучше, чем пытаться вырвать из лап Майлза хоть одного бойца. Сержант тяжело вздохнул и поднялся с земли. Не успел он сделать шаг, как какая-то неведомая сила, подкравшись из-за спины, подхватила его подмышки, зычно хэкнула и усадила в тарантас. Рой ошалело хлопнул глазами но, увидев причину своего внезапного взлета, улыбнулся: Картрайт и Пекос, впрягшись в оглобли, резво потащили тарантас к депо.

Докатившись до станционных строений, Паркер в который раз пришёл к выводу, что Фрэнк – самый лучший командир из всех, что он когда-либо видел. Или вообще – лучший на планете. Створки ворот ремонтной мастерской были распахнуты настежь, отрядный кузнец возился с инструментарием и ворчливо шпынял троих валлийцев из пулемётной команды: один возился со станиной кольта, а двое раздували мехи. Рой соскочил с повозки и довольно улыбнулся: с такими силами и работа будет сделана качественно и быстро, да и кузнец, настоящий сын своей родины, всяко-разно припрятал фляжку со скотчем…

Часом позже, проезжая через лощину, Паркер трясся на жесткой скамье тарантаса и, облокотившись на пулемет, пьяненько ухмылялся, глядя на утопающих в пыли бедолаг из сводного отряда.

Бёрнхем, стоя на вершине холма, покосился на модернизированный тарантас и с уважительным одобрением покачал головой: Паркер с помощниками не только установил пулемёт, но и каким-то чудом приклепал к задку повозки металлический щит с прорезью. Какая-никакая, а защита. Подивившись замысловатому полёту пытливой конструкторской мысли, Фрэнк тихонько хмыкнул и повернулся к Майлзу.

– Паркер со своей работой справился, по крайней мере, с половиной – точно, – капитан вынул фляжку, сделал маленький глоток и протянул ее другу. – Теперь твоя очередь хорошими новостями делиться.

– Ну и куда вы, сто чертей вам в задницу, землю сыплете?! – Митчелл, не замечая фляги и не слыша командира, уставился на пару молодых стрелков с носилками. – Сначала щит деревянный! Щит поверх взрывчатки положите и только потом щебень кидайте! У-у-у! Идиоты… – ища сочувствия, сержант повернулся к командиру и, видимо, поняв по его глазам, что Фрэнк о чем-то спрашивал, состроил извиняющуюся физиономию и вопросительно хлопнул глазами.

– Ты что-то хотел, чиф?

– Хотел, – уступая дорогу четвёрке солдат, тащивших сколоченный из досок щит, Бёрнхем отступил в сторону. – Чтоб ты мне на пальцах разъяснил, где, что, почему и как.

– А-а-а-а, всего-то… – понятливо протянул Майлз, глянул вбок и принялся отчаянно жестикулировать. – Погоди чуток, Фрэнк, щас я этим баранам быстренько мозги вправлю, вернусь и всё расскажу.

Отчаянно пыля, сержант метнулся к свежевырытой, заполненной динамитными шашками яме, жёстким тычком отпихнул бойца и вытянул наружу уже прикопанный детонирующий шнур. Под руководством (точнее, под градом площадной брани) солдаты уложили деревянный щит поверх ямы и поплелись к обратной стороне холма – за мелким камнем и щебёнкой.

– Иной раз у меня складывается впечатление, что наши люди как-то одномоментно разучились понимать английский язык, – тоскливо пожаловался Майлз, усаживаясь на поваленное дерево слева от Бёрнхема. – Или что американский английский коренным образом отличается от британского…

– Лингвистическими выкладками ты со мной как-нибудь потом поделишься, – отрезал Бёрнхем. – А сейчас если трёп, то только по делу.

– По делу так по делу, – вытянув шею, Майлз пригляделся к парочке бойцов копающих шурф на противоположной стороне лощины, с обреченным вздохом махнул рукой и повернулся к Бёрнхему. – Как просил – на пальцах. Вот тут, тут, тут и там, – Майлз поочередно потыкал пальцем в склоны холмов по обе стороне лощины, – мы роем четыре ямы. Каждая глубиной полтора фута, – Митчелл вновь покосился на парочку копателей и, не утерпев, вскочил на ноги: – Полтора фута! Полтора фута я сказал! А ты… Навуходоносор ты африканский, до центра Земли докопаться собрался, а?! Вылазь из ямы! Вылазь на хрен, кому говорю?!

Увидев, что перепуганный солдат выскочил из шурфа, сержант жестом пообещал свернуть тому шею и только после повернулся к командиру:

– О чем это я? А! Ямы… – Майлз глотнул из капитанской фляжки, плеснул себе на лицо и продолжил:

– На дно каждой ямы кладём динамит, фунтов по десять на яму, можно – двенадцать. Больше – не стоит. Во-о-от… а поверх ямы кладём деревянный щит. И не просто плашмя кидаем, а аккуратненько укладываем во-о-от так, – Митчелл принялся жестами показывать, как нужно укладывать деревянный щит, но, вспомнив, что Фрэнк – человек образованный, смущенно закашлялся и даже слегка покраснел. – Прости командир, заговорился… Под углом в тридцать градусов тот щит кладем, чтоб к стенкам прилегал. Так как динамит сам по себе опасен лишь поблизости – сооружаем поражающий элемент, – заметив недопонимание в глазах командира, Митчелл ткнул пальцем куда-то за холм. – В нашем случае – камни да щебенка. Берём фунтов по двести-триста и кладём поверх щита. Еще бы неплохо железяк каких поломанных наложить или бутылок битых, да где их сейчас найдешь… Хотя, – Майлз задумчиво почесал затылок, – может, десяток бойцов с повозкой в городок отправить? Пусть в депо покопаются…

– Надо – отправим, – Бёрнхем дошёл до ближайшего к нему шурфа, воткнул в середину ямы ветку и принялся что-то вычислять. – А зону поражения ты как рассчитал?

– Оптимально, – уверенно фыркнул Майлз, наблюдая за расчетами капитана. – По оси лощины, с небольшим захватом краёв. Таких камнеметов ставим четыре. Два по обеим сторонам входа и два на выходе, последние – на случай бегства. Чтоб наше землеройство сразу в глаза не бросалось, замаскируем всё дёрном. А там и там, – Майлз указал на гребни холмов по обе стороны лощины, – стрелков посадим, чтоб, когда бахнет, они прорвавшихся добили…

– А сюда, – Бёрнхем подошёл к окружённой валунами природной выемке, – пулемёт. Хорошее место, как раз для тарахтелки. Взрывная волна, – капитан плавно повёл ладонью в сторону, – она ведь вот так пойдет? Ага… Вот тогда и пулемет отсюда по прорвавшимся косоприцельный огонь вести сможет…

– Фрэнк! – Дальмонт, подойдя к друзьям почти вплотную, устало отряхнул запыленный мундир. – А почему ты все время говоришь о прорвавшихся? – Генри очередной шлепнул по ткани и безрезультатно попытался увернуться от взвившегося облака пыли. – Ведь после первой волны погибших остальные вряд ли попытаются идти на штурм…

– Не будет первой и второй волны, Генри, – Фрэнк протянул отчаянно чихающему приятелю носовой платок. – Взрывать мы будем только тогда, когда ВСЕ буры втянутся в лощину… Ведь так, Майлз?

– А буры захотят лезть в лощину? – Генри утёр слезящиеся от пыли глаза и недоверчиво покосился на Фрэнка с Майлзом.

– А вот организация жгучего желания у буров, – хитро ухмыльнулся Бёрнхем, – это уже задача Паркера. И я думаю, он с ней справится.

– Понятно, – чуть удручённым тоном протянул Дальмонт, внутренне грызя себя за то, что он, кадровый офицер, не сразу и не до всего дошёл своим умом. – Поэтому и эти свои… – не зная точного названия, лейтенант досадливо поморщился и кинул просительный взгляд Майлзу.

– Камнемётные фугасы, – великодушно буркнул Майлз, внутренне искрясь от счастья, что его утренняя оплошность отмщена. – Можно попросту – камнеметы.

– Да-да, – обрадовано подхватил Дальмонт, – камнеметы! Поэтому-то их и поставили по два на каждый край? Чтоб с фронта и тыла – бабах! – и, как Сварт говорит, пожалте бриться! А тем, кто сразу не помер, заказной концерт из пушки, полсотни ружей и двух пулеметов… А если Паркер прорвется, и из трёх!

– Он прорвётся, – с угрюмой уверенностью буркнул Бёрнхем. – А если вдруг решит сдохнуть, – Фрэнк раздраженно хрустнул костяшками пальцев, – пусть вспомнит, что однажды мы все уйдем за горизонт. И вот тогда мы встретимся где-нибудь в Чистилище, – капитан мечтательно прищурил глаз и дернул щекой, – Рою сразу захочется поменять теплое местечко у адских котлов на что-то более комфортное. Где будет прохладно и не будет меня!

– Слышь, Майлз, – Картрайт покосился на командира и осторожно потеребил плечо приятеля. – А чё это Фрэнк речугу двигает, что тот, ну как его… – пытаясь припомнить имя человека о котором вел речь, Уилл смешно сморщил нос, – во! Цицерон!

– Какой еще Цицерон? – Майлз с удивленно вытаращился здоровяка и ошарашено захлопал глазами. – Древний грек что ли?

– Причем тут греки? – в свою очередь удивился Картрайт. – Циля Вундермахер, трактирщик из «Свиньи со свистком»! Вот тот по любому поводу распространяться целый час без перерыва может, а Фрэнк, – Уилл уважительно кивнул на командира, – Фрэнк никогда болтать не любил…

– Так понятно чего, – флегматично пожал плечами Майлз, – за Роя переживает. – Митчелл удрученно вздохнул и уставился на дорогу к Стандертону. – Я, если честно, тоже слегка волнуюсь. Мы-то буров здесь толпой поджидаем, а ему с двумя сотнями коммандос почитай в одиночку схлестнуться придется. Ну, он всегда выкручивался, даст Бог и сейчас вывернется…

Понаблюдав какое-то время за нескончаемой суетой на склонах лощины, капитан окинул беглым взглядом пустынную дорогу, и устало побрел к позиции артиллеристов, точнее – к единственной в округе пушке. Канониров в отряде не было, а личный опыт Фрэнка в обращении с орудиями ограничивался двумя фейерверками на День Благодарения в Арканзасе да получасовым наблюдением за практическими стрельбами на полигоне в Кейп-Тауне. Учитывая, что при всей скромности познаний, он был самым подготовленным артиллеристом в отряде, оставалось надеяться, что устройство бурской пушки ненамного отличается от британской, а наводчик загодя выверил прицел. А уж дернуть пусковой шнур он как-нибудь и сам сумеет. Наверное. Надо только удостовериться, что орудие заряжено… да подобрать пару бойцов поздоровее, чтоб снаряды подавали, если вдруг придется делать больше одного выстрела. К удивлению Бёрнхема, орудийная позиция находилась в порядке: капонир отрыт, снарядные ящики сложены аккуратным штабелем, пяток снарядов выложен на мешок в небольшом углублении справа от орудия… Правда, то там, то тут на траве и земле виднеются бурые, уже почерневшие пятна, но тут уж ничего не попишешь… война. Обшарив позицию вдоль и поперек, Фрэнк порадовался удачно выбранному месту, с помощью Картрайта и Пекоса подновил маскировку и, раздосадовано ворча, что удобная для засады позиция совсем непригодна на роль командно-наблюдательного пункта, взобрался на вершину холма.

Последующие два часа прошли тихо, размеренно, можно даже сказать – скучно. Импровизированные фугасы были установлены и замаскированы, пулеметы расставлены по позициям, даже стрелки успели вырыть неглубокие ложементы по вершинам склонов ложбине, в недосягаемости для взрывов. Через каждые двадцать минут прибегали вестовые и докладывали, что вокруг всё спокойно, Пекос безустанно таращился в подзорную трубу, Картрайт соорудил из снарядных ящиков лежанку и беззастенчиво дрых, Сварт взял троих солдат и утопал в город – мобилизовывать местных хозяек на приготовление ужина. Митчелл, в дцатый по счету раз, проверял провода, контакты и прочую машинерию, а Бёрнхем на пару с Дальмонтом лениво перекидывался в блэк джэк. В ленивом ничегонеделанье прошел еще час, Фрэнк, отложив надоевшие карты, заинтересованно уставился на тропу, ведущую в город: там Сварт и его подручные, затравлено дыша и чертыхаясь на каждом шагу, тащили две тяжелые даже на вид, бадьи с ужином. В предчувствии скорой трапезы, Бёрнхем азартно потер ладони и уже собрался было приготовить котелок и кружку, как его внимание привлек невысокий столб пыли над тропой по краю лощины, поднятый несущимся со всех ног стрелком.

– Там! – остановившись напротив капитана, запыхавшийся рядовой согнулся в поясе, уперся руками в колени и теперь тщетно пытался перевести дух. – Там, – рука солдата почти непроизвольно качнулась за спину, – пыль!

– И что с того, что пыль? – напряженно бросил мгновенно подобравшийся Бёрнхем. – Вы что, пыли никогда не видели? Извольте выражаться яснее, рядовой!

– Там много пыли, – выдавил из себя стрелок и поднял воспаленные глаза на Бёрнхема. – Так много, что кроме пыли не видно ничего, – забыв о субординации, вестовой отстегнул от пояса фляжку и жадно приник к ее горлышку. – Это все не просто так, господин капитан, сэр, – освежив глотку, посыльный спрятал флягу за спину и виновато покосился на командира. – Они идут, сэр… точнее – они пришли!

Отпустив порученца коротким взмахом руки, Фрэнк в три гигантских прыжка взлетел к вершине холма и навел подзорную трубу на дорогу. Солдат не солгал: со стороны Стандертона к лощине катилась сплошная, высотой как бы ни в три фута, стена пыли. Бёрнхем попытался представить, каково находится внутри пыльного облака, ужаснулся, закашлялся и, пытаясь сбросить удушливое наваждение, резко замотал головой. Если Паркер вернется живым… а он вернется – пусть пьет сколько влезет, заслужил. Такую великую сушь одной бутылкой не зальешь… а на ведро у него денег не хватит. Подсознание попыталось осторожно вякнуть, что в компании валлийцев Рой раздобудет и ведро, и бочку, а если приспичит – то и цистерну с сивухой, но придавленное пониманием серьезности момента, моментально затихло и больше признаков жизни не подавало.

– Майлз! – заорал Бёрнхем, не отрывая взгляда от приближающей к лощине пыльной стены, – Майлз, ну где ты там, черти тебя подери!

– Да тут я, тут, – флегматично буркнул Митчелл откуда-то из-за плеча капитана. – Можешь не орать. Мне всё прекрасно слышно… и видно.

Бурое с проседью облако перекатилось через въезд в лощину, и сквозь редкие разрывы в удушливой пелене стали заметны тройка рвущихся вперед лошадей и влекомый ими тарантас. Напрягая зрение до предела, Бёрнхем умудрился разглядеть человеческие фигурки на борту, но сколько их, а тем более кто из них кто, сейчас не ответил бы даже Всевышний.

– Это ж, сто чертей ему в задницу, Рой! – не прекращая попыток выклянчить монокуляр у Митчелла, восхищенно охнул Картрайт. – Только чего ж он, остолоп хренов, не палит ни черта? Забыл со страху, как на гашетку жать?

– Он сколько миль уже промчался? – буркнул Бёрнхем тоном учителя, разъясняющего нерадивому ученику примитивнейшие понятия. – Три? Или все четыре? – Фрэнк неохотно оторвался от трубы и покосился на друга, – подумай сам, голова чугунная, чем ему палить? Он все патроны еще на первой миле сжег, ну или, на крайний случай, на второй.

Опровергая его утверждение, внутри пыльного смерча скупо протрещала короткая очередь, и над кормой тарантаса блеснула недолгая вспышка. Откуда-то из глубины пыльной завесы раздался обиженное ржание раненого коня, сдавленный крик вылетевшего из седла и растоптанного соседями всадника… Поминальным залпом щелкнули несколько разрозненных выстрелов, надсадно прохрипел горн – и пыльная туча рванулась в узкую горловину лощины.

– Кстати, – капитан смерил Картрайта недоуменным взглядом, – ты чего тут торчишь? А ну давай к пушке двигай…

– А чё мне там делать? – направляясь вниз по склону, обиженно фыркнул Уилл. – Один черт, пока Майлз свой концерт не отыграет, ты никому палить не дашь… Да и из громыхалки этой, кроме тебя никто бахать не умеет…

– Майлз! – оторвавшись от трубы, Бёрнхем покосился на возящегося с подрывной машинкой Митчелла. – Рвать по моей… тьфу, извини, сам решишь, когда рвать. Только, – Фрэнк напряженно всмотрелся в уже явно различимый силуэт тарантаса, – постарайся Роя не того… ну ты понял.

– Не беспокойся, чиф, – Майлз на мгновение оторвал взгляд от машинки и ободряюще подмигнул капитану. – Всё будет в лучшем виде. Гибель Помпеи не обещаю, но крах Содома и Гоморры гарантирую…

Бёрнхем, прикинув, как и с какой скоростью он будет спускаться к орудию, решил, что при любом развитии событий успевает и вновь приник к подзорной трубе. Намеченное Митчеллом зрелище вряд ли можно будет отнести к разряду красочных, зато к разряду незабываемых – определенно.

– А над нечестивыми до конца тяготел немилостивый гнев, – бормотал вполголоса Майлз, не отрывая взгляда от паркеровского тарантаса, а рук – от штока динамо-машины. – Ибо Он предвидел и будущие дела их. Ну что же ты тянешься, Рой, – с надрывом прошептал сержант, вглядываясь в накатывающую бурую пелену. – Ну поднажми же, поднажми…

Словно в ответ на его мольбу, над тарантасом раздался дикий крик, сдвоенный щелчок бича – и тройка, измученных погоней лошадей вложила все силы в последний рывок. Буквально через минуту разрыв между повозкой и гонящимися за ней всадниками стал очевиден, вторая – разрыв увеличился до ста ярдов, третья – тарантас благополучно миновал едва заметный поворот и скрылся за валуном. Увидев, что друзья пересекли условную черту, Майлз облегчено вздохнул, положил ладонь на шток взрывной машинки и, уставившись на склон ближнего ко въезду в лощину холма, прошептал:

– Нет, говорю вам, но, если не покаетесь, все так же погибнете.

По мере продвижения погони по лощине, пыльное облако начинало сгущаться. Но, несмотря на это, Митчелл отчетливо видел, что передовым всадникам осталось не больше ста ярдов до контрольной отметки, а сигнала о том, что весь отряд вошел в лощину, всё не было. Майлз уже собрался перебежать к машинке, отвечающей за подрыв второй пары фугасов, как над склоном с рассерженным шипением взмыла красная ракета. Митчелл облегченно перевел дух и скривил губы в жуткой ухмылке:

– Добро пожаловать, господа буры, – сержант перекрестился и вдавил шток в корпус динамо-машины:

– И пустил стрелы и рассеял их; и молниею и истребил их!

Проявляя солидарность с хозяином, подрывная машинка еле слышно скрежетнула, подмигнула Майлзу искрой и послала разряд по проводам. Митчелл, словно дирижер, управляющий невидимым оркестром, взмахнул рукой и замер. Повинуясь его команде, на въезде в лощину раздался жуткий грохот, земля по обеим сторонам дороги вздыбилась и щедро окатила проезжающих по тропе людей смесью огня, камней и пыли. Разглядеть, что же происходило на дороге, было решительно невозможно: стена пыли, поднятая погоней, смешалась выброшенной взрывом землей и окутала добрую половину лощины непроницаемой завесой. Майлз навел монокуляр на место взрыва, но тут же убрал бесполезную пока игрушку в карман: в безветренном воздухе пыль зависла багровой шторой и, казалось, вовсе не собирается опадать. Из-за непроницаемой взору завесы наружу неслась жуткая какофония, состоящая из многоголосого ржания, панических криков, стонов боли и беспорядочных команд. Понимая, что результат он увидит очень и очень нескоро, Майлз прислушался к скрытой пеленой возне.

Похоже, среди уцелевших нашелся кто-то умелый и решительный: беспорядочный гам на дороге разорвала череда револьверных выстрелов, и панический шум стал понемногу стихать. За начинающей рассеиваться пеленой началось почти упорядоченное движение, и до Митчелла вдруг дошло, что сейчас командир-невидимка двинет выживших вперед, и метнулся ко второй машинке. Внезапно слева от него что-то оглушительно пшикнуло, и из кустов со свистом и треском в небо рванулась красная ракета. Мгновением позже с холма у въезда в лощину застрекотал «максим», следом за ним из-за валунов по обеим сторонам дороги слаженно хлопнул винтовочный залп, потом – второй, а после, словно поспешая за торопыгой-пулеметом, понеслась беспорядочная, опустошающая магазины, пальба. Меньше чем через минуту «максим» дожевал ленту и смолк, мгновением позже замолчала последняя винтовка – и над лощиной воцарилась тишина. Если не считать несущиеся отовсюду стоны.

Заметив, что стена из пыли понемногу истончается и с тихим шорохом оседает на землю, Майлз азартно потер ладони и навел монокуляр на дорогу. Имея все основания гордиться хорошо проделанной работой, сержант хотел узреть поверженных врагов, найти пару недоработок и, может быть, покритиковать себя. Легонько. Добродушно посмеиваясь над собственными мыслями, Митчелл обвел поле брани победным взором и подавился на полуслове заготовленной загодя цитатой об истреблении филистимлян: некогда пасторальный пейзаж преобразился в батальную картину.

Отрезок дороги перед поворотом походил на скотобойню: залитая кровью земля, заваленная грудой искореженных тел погибших лошадей и их хозяев. Ужаснувшись делу рук своих, Майлз повел монокуляром вглубь кровавой свалки и содрогнулся от неожиданности: из-под туши погибшего жеребца виднелась чья-то рука. Внезапно кисть дрогнула, вгрызлась скрюченными пальцами в жесткую землю и, словно получив успокоение, еще раз дернулась и затихла.

С трудом оторвав взгляд от жуткой картины, Митчелл судорожно сглотнул, истово перекрестился и сбивчиво зашептал:

– К Тебе, Господи, я воззову. Боже мой, не промолчи, презрев меня, никогда не промолчи, презрев меня, и да не уподоблюсь я сходящим в ров.

Всевышний промолчал, но зато со стороны дороги послышался чей-то плач. Митчелл машинально взглянул на дорогу и слепо зашарил рукой вокруг в поисках винтовки: из общей мешанины людских и конских тел на открытое пространство выполз человек, точнее – его обрубок. Вместо ног – кровавые лохмотья на уровне бедер, левая рука свернута с кольцо и сияет невыносимо белым обломком кости, торчащим из предплечья, лицо спеклось в багрово-серую, одноглазую маску, по лоскутам которой катились слезы вперемешку с кровью.

Нащупав оружие, Майлз вскинул винчестер к плечу, на короткое мгновение прикрыл глаза и прижался щекой к полированному прикладу:

– Услышь, Господи, глас моления моего, когда я молюсь к Тебе, когда поднимаю я руки мои ко храму святому Твоему. – Открыв глаза, сержант навел ствол винтовки на изувеченного бура и мягко выбрал спуск. – Не привлеки меня вместе с грешниками, и с делающими неправду не погуби меня, говорящими мирно с ближними своими, злое же – в сердцах своих.

Свинцовая пуля врезалась буру под сердце, разом избавив его от забот и мучений. Майлз проводил убитого взглядом, заметил, как на лице покойного расплывается умиротворенная улыбка и вновь перекрестился.

– Дай им, Господи, по делам их и по злым поступкам их, по делам рук их дай им, воздай им воздаяние их.

Высматривая уцелевших, Митчелл вновь навел монокуляр на дорогу и вновь содрогнулся: с пыльного, пропитанного кровью и болью полотна дороги, прямо в объектив, уперся немигающий, с дрожащей на длинной реснице слезинкой, взгляд. Митчелл помотал головой и уменьшил фокус наведения, но легче ему от этого не стало: переполненный страданием взгляд принадлежал израненному коню. Он не ржал и даже не храпел: едва утвердившись на трех подгибающихся ногах, конь, пытаясь пробудить хозяина от вечного сна, беспрестанно тыкался мордой в безжизненное тело всадника. Майлз отвел глаза в сторону и тоскливо прошептал:

– Глас грома Твоего в круге небесном; молнии освещали вселенную; земля содрогалась и тряслась и побивал ты огнем и людей и скот их… Господи, не приведи мне боле сотворить подобного, это ведь не война, это ужас небывалый, Господи… – словно пытаясь стереть из памяти ужасную, невиданную никогда прежде картину, сержант с силой провел ладонью по лицу, – и все это сделал я, прости меня, Господи…. – Майлз потоптался немного на месте и вновь навел монокуляр на дорогу.

Взрывы и последовавшая за ними пальба изрядно сократили численность бурского отряда, но были и те, кому посчастливилось пережить этот кошмар. Повинуясь то ли логике событий, то ли кому-то из командиров, уцелевшие буры умудрились соорудить из тел павших коней импровизированный бруствер. Майлз насчитал не меньше полусотни стволов и уважительно покачал головой: готовность драться даже в безвыходной ситуации, безусловно, заслуживает уважения.

Понимая, что от оставшихся фугасов толку немногим больше, чем от огня спички морозной ночью, Майлз потопал к артиллерийской позиции: буры, конечно, молодцы, но не ждать же, когда они сами перемрут? Проще выкатить пушку на прямую наводку, разметать парой выстрелов ненадежное укрепление и добить оставшихся ружейно-пулеметным огнем… А потом и поужинать можно, еда хоть и остыла, но все же осталась едой. В конце концов, супец или кашу и на костре разогреть не проблема… Размышляя о насущном, Майлз спустился в овражек ведущий к пушке, и изумленно замер: из-за холма на середину дороги прямо напротив позиции буров вышагнул Бёрнхем. Один и без оружия, но зато с белым платком, примотанным к длинной палке.

– Господа буры! – Фрэнк поднял импровизированный флаг над головой и несколько раз с силой махнул им. – Ваше положение – безвыходно! Впереди вас ждет еще пара фугасов, два пулемета, артиллерийское орудие и стрелки. Позади вас – тоже два пулемета и стрелки. Но я не вижу смысла в дальнейшем пролитии крови и предлагаю вам сдаться! – Капитан воткнул палку с платком в землю, и устало оперся на нее. – Гарантирую, в плену вам не причинят зла. Это говорю вам я – капитан армии Её Величества Фредерик Рассел Бёрнхем… А моё слово еще что-то значит в этом мире.

Некоторое время из-за лошадиных туш доносился только сдавленный хрип возбужденного шепота. А десяток минут спустя над ощетинившимся винтовочными стволами бруствером поднялся невысокий мужчина в серо-буром от грязи и крови кителе. Бур развел пустые руки в сторону, окинул Бёрнхема невидящим взглядом и сдержано процедил:

– Не стреляйте. Мы сдаемся.

Командиру четвертой Её Величества кавалерийской бригады его превосходительству

генерал-майор Хаммингу

РАПОРТ

Господин генерал-майор, сэр! Докладываю, что сего 1900 года июля месяца девятнадцатого числа сводный отряд в составе: взвод Королевских Стрелков, командир лейтенант Дальмонт, пулеметная команда четвертого валлийского пехотного полка, в.р.и.о. командира сержант Паркер, команда скаутов в.р.и.о. командира сержант Сварт под моим общим руководством по распоряжению командира сводного Экспедиционного Корпуса полковника Кливленда выдвинулся к г. Бокачолу для установления полного контроля над вышеуказанной территорией.

Общая численность сводного отряда: в строю шестьдесят пять человек, двенадцать лошадей, две обозные повозки, два пулемета. Согласно штатному расписанию получено продовольственных и фуражных пайков на десять суток, водная и винные порции – на тот же период времени. Считаю необходимым доложить Вашему превосходительству, что винная порция была выдана в недостаточном количестве и очень плохого качества.

При проведении рекогносцировки было установлено, что разведданные, полученные сводным отрядом перед выходом из Масеру, не соответствуют действительности: железнодорожная станция, город Бокачолу и прилегающая к нему местность оккупированы коммандо буров. По данным моей разведки численность противника превышала две сотни стрелков, в распоряжении буров имелись пулеметы и артиллерийские орудия. В связи с численным и качественным превосходством противника и сложным рельефом местности лобовая атака вышеуказанного населенного пункта была признана нецелесообразной. Силами отряда скаутов была проведена имитация рейда на близлежащий город – Стандертон, благодаря коей удалось выманить подразделения буров из Бокачолу и, воспользовавшись малочисленностью контролирующих станцию и город сил, провести штурм и овладеть вышеуказанной территорией.

В результате штурма захвачены трофеи: два пулемета системы «максим», одно казнозарядное двенадцатифунтовое артиллерийское орудие системы Крезо, десять винтовок системы «маузер», три винтовки системы «ли-метфорд», а так же по два боекомплекта к каждому указанному виду оружия. Помимо трофеев были захвачены пленные в количестве тринадцати человек. В ходе штурма сводный отряд потерь убитыми и ранеными не имел.

С целью недопущения установления вражеского контроля над захваченной нами территорией, силами личного состава сводного отряда были проведены фортификационные и саперные работы, в ходе которых особо отличились сержант Майлз Митчелл, старанием которого были измышлены и установлены минно-взрывные ловушки, и сержант Рой Паркер, тщанием которого была сооружена пулеметная повозка.

Желая заманить противника в засаду, мною было принято решение выдвинуть пулеметную повозку с расчетом под командой сержанта Паркера на встречу коммандо буров. Поставленную задачу сержант Рой Паркер выполнил безукоризненно: благодаря действиям подразделения Паркера, коммандо буров в полном составе попало под удар, нанесенный установленными сержантом Митчеллом минно-взрывными ловушками.

Не могу не доложить, господин генерал-майор, сэр, результаты взрыва были воистину чудовищны! Разрывами двух камнеметных фугасов и последующим за ними пулеметно-ружейным огнем буквально в течение нескольких минут было уничтожено более полутора сотен бойцов неприятеля, оставшиеся в живых, были деморализованы и сдались в плен. Смею заметить, что, имея за плечами не одно десятилетие участия в боевых действиях, кошмара, подобного кровавой резне под Бокачолу, я не видел никогда прежде. В результате обороны Бокачолу сводным отрядом были захвачены трофеи: двести девятнадцать винтовок системы «маузер», шестнадцать винтовок системы «ли-метфорд», два карабина марки «Ройер», четыре дробовика и семьдесят шесть револьверов различных систем. Помимо этого захвачены пленные в количестве сорока семи человек, практически все пленные имеют ранения той или иной степени тяжести.

На оказание медицинской помощи были израсходованы все медикаменты сводного отряда, помимо этого на перевязочный материал были пущены практически все нижние рубахи стрелков взвода лейтенанта Дальмонта, поэтому претензии интенданта и его рапорт о взыскании денежных средств, взамен утраченного обмундирования, считаю безосновательными и не подлежащими удовлетворению.

По минованию опасности оккупации Бокачолу, мною в адрес штаба полковника Кливленда была направлена телеграмма о выполнении поставленной задачи. Причина, по которой продовольственный эшелон был сформирован и выдвинут на Бокачолу только через двое суток после получения телеграммы, мне не известна, пояснить что-либо по данному факту я не могу.

Двадцать пятого июля продовольственный эшелон, состоящий из двенадцати вагонов, двух паровозов и одной блиндированной площадки, под конвоем третьего эскадрона семнадцатого уланского полка полковника Фулверста прибыл в Бокачолу, после чего командир эскадрона капитан Колхаун, мотивировав свои действия отсутствием должного распоряжения, вернулся вместе со своим подразделением в Масеру. На мои неоднократные запросы о плане дальнейших действий, штаб полковника Кливленда ответить не соизволил. Поэтому мною было принято решение об оставлении вверенным мне подразделением г. и станции Бокачолу и дальнейшем эскортировании продовольственного эшелона. Пленные в количестве шестидесяти человек были оставлены в Бокачолу в связи с невозможностью их конвоирования. Как показали дальнейшие события, принятое решение оказалось единственно верным: на расстоянии тридцати миль от Бокачолу эшелон подвергся нападению коммандо буров. Атака была отбита. В ходе боестолкновения сводный отряд потерял семь человек убитыми и семнадцать человек ранеными. В точке рандеву эшелон был встречен второй ротой второго батальона Восточно-Йоркширского полка. Передав эскортирование ротному командиру капитану Гилмору, я отвел вверенное мне подразделение на соединение с основными силами Экспедиционного Корпуса в Масеру. Обстоятельства, по которым капитан Гилмор оставил шесть из двенадцати вагонов с продовольствием в руках буров, мне неизвестны, и пояснить что-либо по данному факту я не могу.

По результатам рейда ходатайствую о представлении к награждению крестом Виктории лейтенанта Дальмонта, сержантов: Митчелла, Паркера, Сварта и к поощрению денежным вознаграждением всего личного состава Сводного Отряда.

Командир Сводного Отряда

Капитан Ф.Р. Бёрнхем

Из дневника Олега Строкина* (Лев Троцкий)

30 июля 1900 года, Претория

Здравствуй, жопа, Новый Год! И не надо удивленно лупать глазками, презрительно фыркать, морщить нос и назидательно бубнить, что Золотому Голосу Трансвааля невместно выражаться подобным вульгарным образом! Да попади любой из блюстителей морали на мое место, он бы вообще матом загнул так, чтоб Корено уважительно охнул. Так что нефиг на меня коситься, даже Всеслав Романович и тот матерится. Правда, вполголоса и когда считает, что его никто не слышит. И я его вполне понимаю. Мы только вчера вернулись в Преторию и не просто вчера, а вчера вечером, почти ночью, а уже сегодня в десять пополудни – смотри вышеизложенное приветствие. А ведь мы не протирали штаны, осаждая Кимберли или Ледисмит, не растили пузо, сидя в окопах по берегам Тугелы (вот руку на отсечение даю, через полстолетия неторопливую речную возню восславят подобно великому стоянию на Угре!), взятие Д'Акра – и то без нашего вмешательства обошлось. А все почему? Да потому, что Их Хитрейшеству – господину Кочеткову вновь запонадобился полковник Силверберг… Тот самый, за которым мы ползимы безрезультатно гонялись. И ведь не откажешь ему, ироду. Всеслав Романович, конечно, под козырек и: «Даёшь Берлин!», в смысле – полковника. И мы за ним, как привязанные. Самое удивительное – Силверберга мы отловили и не просто спеленали, а провели намеченный комплекс диверсионных мероприятий в полном объеме. Правда, чего нам это стоило – в двух словах не расскажешь, и даже в трех – не получится (будет время – позже все наши приключения и чудасии обязательно подробнейшим образом распишу), но без всякого преувеличения могу сказать, что в живых в тот раз мы остались чудом. А зовут это чудо Лешка Пелевин. Та еще загадка ходячая. Подстать своему наставнику – товарищу Акеле. И вроде бы не скрывает ничего, глянешь – весь на ладони, но в его персональном шкафу не один скелет таится, а целое кладбище. Взять хотя бы его привычку песенки под нос мурлыкать, и не абы какие, а «Берег» бутусовский или из Арбенина стишата… А как начнешь его пытать, откель, мол, дровишки? – молчит. Улыбку давит, плечиком жмет стеснительно и помалкивает в тряпочку. У-у-у, партизан, коммандос недорезанный. Ну ничего, господин картограф в новый рейд Лексея свет Колывановича с нами наладил, так что не мытьем, так катаньем я из него правду-матку вытащу. Если время найдется, потому как нынче нам надо не какого-то полковника отловить, а целого капитана! Правда, фамилия у капитана – Бёрнхем. А это такой дядька, что буры, мастера партизанских подлянок, воем от него воют и рыдают так, что засухи можно не опасаться. Я когда впервые про Бёрнхема услышал, не поверил: и бронепоезд он угнал (тот самый, что наша компания из-под Ледисмита угнала), и мосты через Тугелу рвал, и золотую шахту обчистил. Когда только все успевает? Нашего господина полковника ихний господин капитан интересует уже давненько. Первый раз мы ловили Бёрнхема непосредственно после возвращения из Уолфиш-Бей. Перед тем как благословить нас на охоту, Кочетков долго, нудно и крайне подробно расписывал нам таланты американского скаута. Тогда мне казалось – запугивал, по возвращении из того рейда кажется, что господин картограф преуменьшал и недоговаривал. Первый раз я удивился, когда узнал, что на отлов британских диверсантов выдвигается не только наша шайка-лейка, (Всеслав Романович и Ко), а все арсенинское коммандо, насчитывающее почти сотню стволов и часть коммандо херре Даниэля под командой Жерома Дюваля. А это еще добрая сотня бойцов. Помнится, я тогда подумал, что ловить английского полковника с сотней улан конвоя мы всего тремя десятками охотников бегали, а на какого-то капитанишку со взводом стрелков двумя сотнями собираемся навалиться. Но перечить начальству никто не решился, и мы, здоровенной по здешним меркам толпой, отправились в поход. Причем шли не наобум, а по наводке всезнающего орнитолога. Где и как Акела умудряется раздобыть информацию, для меня (и не только) неразрешимая загадка, и ведь, что удивительно, процентов на восемьдесят картограф в штатском оказывается прав. Не ошибся он и в этот раз. К сожалению.

Через три дня ускоренного марша наш отряд доковылял до Бадфонтейна, небольшой деревушки на левом берегу Крокодильей речки. Сей водораздел не только местные так обзывают, но и на всех картах прописано: Crocodile river, хотя крокодилов я там не видел. Наверное, всех зубастых на сапоги пустили.

Дотопали, остановились, разбили лагерь и как путные военные отправили вперед разведку. Опять же, не абы кого, а Магнуса Ван Кордта со товарищи. А Магнус – авантюрист старый, чуть ли не во всех африканских пострелушках последних двадцати лет участвовал, а с Бёрнхемом и вовсе со времен войн матабеле лично знаком. Ван Корд отсутствовал всю ночь и половину следующего дня. А вернувшись, доложил, что все в порядке. В деревеньке и впрямь Бёрнхем обосновался, и народа при нем дай Бог, чтоб человек сорок набралось. Отцы-командиры разведку выслушали, о чем-то пошептались и решили, что даже при нашем пятикратном превосходстве в живой силе и отсутствии укреплений в поселке, дневной штурм мы устраивать не будем, а нагрянем в гости к англичанам ночью. Сказано-сделано. Примерно после полуночи отряд сосредоточился на рубеже атаки. Дюваль должен был вести своих людей непосредственно на штурм деревни. А коммандо Всеслава Романовича (то есть мы, болезные) – обеспечивать огневое прикрытие. Все получалось так, как и планировали. Примерно минут пять-семь, пока люди Дюваля до ограды крайних домиков не дошли. А как дошли, так из-за ограды, прямо в глаза атакующим, ударил свет ацетиленовых прожекторов. Бойцы Дюваля шарахнулись назад, а у них за спиной стена огня выросла. Мы уже потом, после боя, узнали, что англичане канавки и трещины углубили и нефтью их залили, а как понадобилось – подпалили. В общем, дювалевцам не повезло: спереди – свет в глаза и пули, с тыла – море огня. Чтобы отвлечь английских стрелков от избиения беззащитных коммандос Дюваля, Арсенин поднял нас в атаку. Только это никому не помогло. Стоило коммандо покинуть позиции и оказаться на открытой, подсвеченной пожаром, местности, как по нашим спинам стеганули два пулемета. Причем били с той стороны, откуда мы пришили. По всему выходило, что, направляясь к Бадфонтейну, мы прошагали мимо пулеметчиков и не заметили засады. И не только мы ловушку прошляпили, а и разведка тоже проглядела.

Пока очухивались да занимали круговую оборону, убитыми и раненными человек тридцать потеряли, но дальше хуже: к работающим поочередно пулеметам присоединились стрелки прикрытия, которые стали забрасывать нас то ли динамитными шашками, то ли какой другой взрывающейся хренью. Вот тогда Всеслав Романович и отдал приказ – расползаться. Расползлись мы шустро, вот только сползались потом трое суток. Хорошо хоть британцы прочесывание местности не устраивали. Как собрались вместе – прослезились, потому как результаты охоты иначе, как плачевными, назвать нельзя. Судите сами: из двух сотен охотников уцелело меньше половины, да и те почти все с ранениями. Нашей компании тоже досталось: Кольку Корено контузило и теперь он смешно заикается, но смеяться почему-то не хочется. Всеслав Романович поймал пулю в плечо, хорошо хоть навылет. Лично я почти месяц щеголял симметричными фингалами на оба глаза. Это мне прикладом в переносицу прилетело. И ладно бы – в рукопашной, так нет! Какой-то слишком шустрый бур, когда мы расползаться стали, нечаянно зарядил. Хотя и его тоже понять можно: когда в седалище вонзается раскаленный свинец, еще не так ручками-ножками задрыгаешь. В общем, мы вернулись в Преторию зализывать свои раны, а капитан Бёрнхем отправился дальше злодействовать. По последним слухам, неугомонный скаут на днях чуть ли не с десятком бойцов штурмом взял город, уконтрапопил чуть не с полтыщи буров и пригнал подыхающему от голода Робертсу эшелон с провизией.

Так что через день-другой, как только господин полковник изволят дать отмашку, мы двинемся в путь. И я очень надеюсь, что в этот раз Акела промахнется и путь нашего отряда не пересечется с путем отряда Бёрнхема, потому как чует мое сердце, что не все переживут радость этой встречи… Уж очень мне не хочется, чтоб лебединая песня Бёрнхема оказалась последней песней Акелы. Ведь как там товарищ Меркури говорил: «The Show Must Go On»? Значит, будем продолжать представление и надеяться, что цена за шоу окажется нам по карману.

Конец третьей книги.

Примечания

1

ПЕРСИ СКОТТ, баронет, английский адмирал, известный организатор артиллерийского дела. Во время АБВ – комендант Дурбана. Разработал полевой лафет для морских орудий, благодаря чему англичане смогли поставить на фронт морские 120-мм пушки. В последствии – разработчик инновационной системы залпового огня корабельной артиллерии. Председатель контрольной артиллерийской комиссии.

Content

Сергей Бузинин
Последняя песнь Акелы. Книга третья

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Примечания