Дмитрий Гаврилов

Страшилка кота Баюна, или Почему на Руси перевелись богатыри

В стары годы, во времена старопрежние и древние, в русском царстве, православном государстве, на кипучей Ладоге жил-был старик со сестрою, да внучатым племянником. Из каких краёв, из каких мест тот старик — никому не ведомо. Только звали его Севом, и внука его кликали Славою. Был тот Всеслав, быть может, твоим пращуром, но колена считать — дня не хватит. Да и речь пойдёт не о том у нас.

Стар был Сев, и сестра его стара. Недалёк был Сев, и сестра его проста. Срок истёк — умерла она. Вот уж и старику пора на покой. Разменял он давно осьмой десяток и зовёт к себе внука любимого:

— Мне и деду твоему ещё волхвы заповедовали, землю родную Старгородскую от недруга беречь. И хранили мы её пуще глаз своих, да не сберегли. А отец твой, пока жив был, моему наказу следовал. Сторожил он пределы Новагорода… Ужели посрамишь ты древний наш завет? Убоишься злого ворога?

— Не посрамлю, дед! Говори — всё сделаю!

— Чую, смерть пришла. Но глаза мои незрячие много видят, что невидимо. Из-за дальних морей, из Дон-реки, из великих степей песчаных вновь беда грядёт на Русь неминучая. То ловцы, да не половцы! Степняки идут лютые… Собирайся ты в славный град Ростов ко дружине Александра Поповича. Я учил тебя всему, что сам знал, чем владел и чему научился у врагов. Послужи ты делу русскому, не ославь воспитателя.

Опечалился Всеслав, закручинился. Говорит он тогда, пригорюнившись:

— Я б сейчас со двора, только нет коня, скакуна у меня богатырского. Мне достался меч, но доспеха нет, — засмеют ведь кичливые суздальцы. Экий лапотник, деревенщина набивается к нам в сотоварищи. То-то будет языкастым потеха, а мне будет срам и презрение.

— Это верно, Всеслав, — отвечает дед. — Да беда твоя поправима. В самый смертный час на исходе дня жду я гостя. Не пройдёт он мимо. И закрыв глаза, поведёт меня к камню белому и горючему. Ты за Водчим вслед, не боясь, ступай — и коня, и доспех добудешь.

— Что я, нехристь какой? — удивился внук, но ослушаться не посмел.

И всё сбылось, как старый дед вещал. Чуть испустил он дух — в горнице повеяло ночью. Открылась дверь, и на миг увидел Всеслав самого Великого Водчего. Его жезл замкнул мёртвые очи старика, и словно кем-то ведомый, вдруг встал дед, да зашагал вон из дома. Он всё шёл, не приминая траву, а Всеслав ловил его след, вспыхивающий крохотными светлячками и гаснущий во тьме. Долго ли, коротко ли шли — потерял молодец тропу заветную. Огляделся — лес кругом стоит — неба не видать. Заплутал. И уж сам не рад, что послушал старца, но слово привык держать.

Много ли, мало ли так бродил он по лесу древнему да глухому, непроходимому, только чу… Глядит, замаячил свет… Выходит Всеслав на поляну и видит — стоит избушка на курьих ножках, перед ней двенадцать столбов. Те столпы головами венчаны, золочёными, бородатыми.

Тут послышался страшный шум, вековые сосны трещат да скрипят, сухие листья хрустят, выезжает да из чащи сама Яга — в ступе едет, пестом погоняет, а помелом след заметает. Испугался молодец, как бы рыжекудрая ведьма его б не прикорнала — и ну кресты класть. А Яга ему и говорит:

— Ты, глупый, это брось. Мне твои молитвы, как мёртвому припарка. Отвечай! Зачем пожаловал? Дело пытаешь, али от дела лытаешь?

Ещё пуще испугался Всеслав, но виду не подал:

— Здравствуй, хозяйка! — кладёт поклон земной. — Не ватажился и не ведался я до сей поры с нечистой силою. Так что ты меня прости. Больно чудно мне.

А Яга усмехнулась и отвечает:

— Что же ты нечистой силе поклоны бьёшь, али сильно припекло? Ну, да ладно! Пойдём в избу, всё лучше, чем на пороге стоять. А ну-ка избушка, встань ко мне передом, а к лесу задом.

Изба покряхтела, покряхтела, да и развернулась.

Вошел Всеслав в дом и ахнул. То не избушка, как мерещилось, а красный терем.

И порядок там, и уютно там, печь сама пироги печёт, метла сама пол метёт. В каждом углу по снопу спелой пшеницы, а давно уж с полей она убрана. У каждого окна по горшку с цветами диковинными. А где Спасу стоять положено, сидит филин пучеглазый, очами зыркает да хлопает.

Та хозяйка следом идёт, следом идёт, улыбается.

— Аль нечисто в доме сём, добрый молодец?

Хлопнула Яга в ладоши:

— Верные мои слуги! Сердечные мои други! Истопите-ка гостю баньку, да погорячее! Смойте-ка с него пыль да грязь подорожную.

Явились тут две пары рук, подхватили Всеслава под локти, да повлекли за собой. Ох, и мяли ж они его, ох и хлестали душистым веничком. И по ножкам его резвым и по рёбрам его крепким. Не снести бы Всеславу восхищения, да угомонились, наконец, лихие помощнички. Одели гостя, да обули — в горницу возвернули.

Напоила его Яга, накормила. Сидит прямо, да ни о чём не спрашивает. Видно, пока он в баньке парился, всё про него вызнала, всё выведала.

Стала спать укладывать:

— Полезай-ка на печь, добрый молодец! Утро вечера мудренее.

Забрался он было куда велено, глядь, а там чья-то спинища полосатая, да вся в густых волосьях и меху.

— Тут уж есть кто. Вон спрятался!

— Ах, разбойник! Я-то его с самого утра ищу. Это кот наш. Днём он мастер в гулючки игрывать, а ночью сказки баить без умолку. Опричь мужа мово никого не слушает. Ну, дак, не бойся! Лежи покудова на печи! И потуль Хозяина не уважу, не показывайся ему на глаза. Больно зол он нынче. Ишь как непогода разыгралась. Да, смотри, кота не разбуди, он тоже как разозлится, так глаза дерёт, спасу нет. А коли кто не по нём — сейчас же съест.

Филин заухал, захохотал. Распахнулась дверь. Ущипнул себя Всеслав — эко диво! Входит в дом тот самый Водчий, волосья торчком, нос крючком, да и басит:

— Что-то, мать, у нас опять русским духом пахнет. Не иначе, снова кого-то схоронила?

— Да, что ты, муженёк? Откуда здесь живому-то быть!

А Хозяин осушил корец пенистого медового квасу да как заругается:

— Ох, испакостился ныне белый свет. Холоп на холопе, смерд на смерде. Давненько я не видел такого. Попы бесперечь нас поносят. Князи староверцам обиды чинят.

— Бывали и худшие времена, отец, — отвечала Виевна.

— Бывали, как не помнить. То гадость какую-нибудь хлебнёшь во спасение мира. То Морену да Кощея скрутишь — и на тебе, появляется обязательно дурак их освобождать. И где теперь этот дурак?

Хозяин влил в себя ещё ковшик медовухи.

— А помнишь, мать, как летел я орлом с этим мёдом в клюве. Спасибо, Локи догадался огонь разжечь?

— Мы все растерялись тогда… — как бы оправдывалась Хозяйка.

Схоронившись под шкурами на печи, затаив дыхание, Всеслав слушал непонятную речь.

— Но урочный день так и не настал! — добавил ко всему странный Водчий, да как ударит, вдруг, кулаком-то по столу. — Ты мне, старая, зубы не заговаривай! Эй, кто там на печи? Выходи! Чего прячешься? Не съем же я тебя?

— А я тебя и не боюсь, — отвечал ему молодец, да слезал на пол.

— Мы тебя и не боимси! — передразнил Всеслава кот, показавшись следом и зевая во всю мочь. Из пасти зверя пахнуло недавно съеденной рыбиной.

— Каков удалец выискался! — усмехнулся Водчий, и от взгляда его по спине поползли мурашки.

Всеслав насупился.

— Ты, Влас, парня не брани! — заступилась за него Хозяйка. — То я молодца схоронила. Сильно буен ты в гневе. Вот и опасалась, кабы под руку-то тяжёлую не попал, если не весел вернёшься. Аль не помнишь, как досталось моим братьям… Одного за усищи оттаскал, второго глыбой привалил, а затем расщепил дуб и третьего, меньшого, туда сунул…

— И поделом! — возразил колдун жене. — Было дело! — продолжил он, огладив бороду. — Ну, что смотришь, как бирюк. Садись к столу, хлопец — побалакаем. А ты, Виевна, давай, нам чего-нибудь собери…

— И мне! — канючил кот.

— Будет и тебе, котёнок, коли сумеешь старика потешить.

Зверь облизнулся, затем выгнул спину и принялся разминать передние лапы.

— Чего это он? — опешил Всеслав.

— На гуслях готовится игрывать. Он у нас не простой, а баять мастак, — пояснил колдун.

— Вот ещё! — возмутился котище. — Стану я когти-то уродовать. Нешто у меня глотка истончилась? Вам какую? Лирическую или назидательную?

— Валяй, назидательную! — заказал Хозяин.

— Эх! Молодость моя… Убежала ты от меня серой мышкою…

С этими словами Баюн взгромоздился на лавку, фыркнул, прокашлялся и вдруг объявил: «Почему, дескать, на Руси перевелись богатыри…» И замяукал, заурчал котофей.

* * *

«Едет Илья чистым полем, думу думает. Думу горькую о братьях своих. Скачет Бурушко широким раздольем. Молчалив в седле атаман сидит.

Побывал он во всех Литвах, воевал Илья во всех Ордах. Был и в Киеве, граде стольном, потому пуста сума перемётная. Злато-яхонты роздал голи он, не оставил ни полтины, ни грошика.

Лесом едет Муромец, головой поник, видит вдруг — пещера глубокая. А навстречу из пещеры той старик, волосатый, седой, высокий. И глаза его огнём горят. Не простым огнём, колдовским огнём.

— Здравствуй, дедушка! — говорит Илья.

Сходит он с коня — кладет поклон.

— Да и ты не отрок, чай! — отвечает дед. — Здравствуй, Муромец, свет Иванович! Что не весел, коль мир поёт весне? Аль, устал от трудов своих бранных?

Дивится богатырь и ему в ответ, далеко ли едет — сам не ведает: „Ай, лежит на сердце печаль — шесть горьких бед! Старость, видно, бредёт моим следом…“

— Какова беда — такова тоска! — слышится ему. — Поделись кручиною, я горю помогу.

— Не осилить нам, добрый человек, той великой заботы-кручины. Всей Руси святой не суметь вовек, ни отцам, ни сынам не по силам… Ты послушай-ка, старец ласковый, атамана Илью Муромца. Отчего гнетёт грусть меня тоска, отчего в душе люта стужа.

Мы заставой стояли крепкою на краю степи половецкой, да коварной степи, да широкой степи, богатырское это место. Мне помощник — сам братец Добрынюшка, а ему Алёша Попович. Храбры молодцы наши дружинники, клятву верным скрепили словом: „Не пропустим ни пешего ворога, вору конному нет пути на Русь. Зверь рыскучий мимо не проскользнёт, сокол высь не пронзит незамеченным“.

Только видим — тучи за Сафат-рекой, сила нагнана неисчислимая, тьма несметная без конца, да края. Стали ратиться мы с неверными, биться начали с басурманами. Меж ними похаживать, мечами острыми помахивать. Где махнём — там станет улочка, отмахнёмся — переулочек.

Говорит есаул мой Алёшенька, мол, река сия ему памятна, что здесь он с Тугарином справился. Хорошо, врага в степи много-множество. Станем бить мы его, не рыская.

И рубили мы ту силу несметную, половецкую да поганую. И побили её, разметали в прах, посекли мечами булатными. Кто ж от желез ушел, все равно погиб, под копытами смерть принял лютую. И бежали прочь с Руси все её враги. Пусть спокойно живется русичам.

А, побив войска, дали пир честной, дали резвым ноженькам роздыху. И мягка была Мать-Земля травой. Степь хмельным опьянила воздухом.

И на день второй, несчастливый день, как свершили обедню к полуденю — рёк слова неумильные наш Лексей, и рекою клялся Смородиной:

— А и сильны, могучи на Руси богатыри, — говорил Попович беспечно, — Неча нам опочив держать, словно лодыри… Подавай-ка нам силу нездешнюю! Мы с той силой, витязи, справимся! Только мокрое место останется.

Я, хмельной дурак, не сдержал его. Надо б зыкнуть на братца меньшего. Лишь Добрыня пожурил легко. Остальные смолчали застенчиво.

Вдруг откуда ни возьмись — повалила рать, грозна сила, молодецка стать!

Как ударил Алёшка — двоих и нет, а где двое — стоят уж четверо. Бил Добрыня, мой крестовый брат, а взамен троих — уж шестеро. Изловчился я, да восьмерых рассёк — а их шестнадцать, и за ними полк. Вдвое прибыло, пуще прежнего.

Тут мы дрогнули, испугалися, отступили ко горам да Сорочинским. Гришка первым шёл — и вдруг камнем встал, а за ним и брат-то молочный.

Камнем члены свело, чуть коснулся гор, у Годенко и братца Алёшеньки. Мы с Добрынюшкой спина к спине, отбиваем несметные полчиша. Пятерых кладу, против двух его, а противников прибыло на трое. Ай, да весёлым был — истуканом стал, наш Василь, кровь Буслаева.

Пошатнулся я, оступился я, видя, смертушка какая обещана, да упасть не дал побрательничек, красным камнем застыл навечно.

Тут взмолился я, и воскликнул я:

— Ох, ты, Бурушко! Мой косматенький, выручай атамана ты старого, одинокого да усталого! Послужи мне верой-правдою, выноси из боя кровавого.

И спешил тогда богатырский конь, добрый ратный товарищ мой преданный. Расступался воин рати той и пускал меня, зла не делая.

И стоят с тех пор скалы гордые, муравеют зелены да пушисты мхи. Стороною обходят вороги — то не горы, богатыри.

От того и на сердце камень, у меня у Ильи Иваныча.

— Знать, худа у Муромца память! — отвечает высокий старче — Говорили тебе добры калики, перехожие-переброжие, говорили-приговаривали да наказывали: „Не ратайся ты, Илья, со Святогором! На одну ладонь тебя положит, и другою прихлопнет рукою. Да не спорь ты, Илья, с Волхом — Змеем Огненным! Коли силой не возьмёт — возьмёт напуском. Ты не ссорься, Илья, и с Микулою! Не иди на род Селянинов! Потому, не простой оратай он, а родня поднебесным владыкам“. Не послушал совета ты доброго, а вступился за брата хвастливого. Не гордились бы силой немеренной, жили б долго себе, да счастливо.

— Как прознал ты про речи заветные? С той поры уж минуло долгих тридцать лет, и еще три года, три лета. Сгинь, нечистый! — кричит Муромец, крест кладет богатырь праведный.

А волхву тому ничего, будто того и надобно.

И смеётся кудесник — лес эхом полнится, хохот филина в нём, да рёв медвежий слышится:

— Мне ль не знать, Илья, Иванов сын, что пропали твои добры витязи?!

Ты воды испил колодезной, а иначе б до волос седых жил бы сиднем. Чтоб убогие не лили горьки слёзы, лютый ворог скорей бы сгинул.

Хоть поклоны клал Илья пред иконою, целовал христово распятие… Не забыл ты, что роду русскаго, роду вольного, не царьградского. На тебя, Илья, не держу я зла, но прогневал Микулу ты ярого. Его любит Мать Сыра Земля, что всегда тебе силу давала. От того стоят знатны витязи, обращённые в глыбы горные. И снуют в тех горах, и щекочут их хладны дети Стрибога проворные.

Ты один ушёл, Илья Муромец, Святогоровым духом согретый. Осушил ты воды студеной корец — и с тобою милость Велеса.

Говорит тогда верный богатырский конь, языком вещим да человеческим: „Ой прости-ка ты меня, хозяин мой. А послушай Владыку Леса. Я служил тебе верою-правдою, так внемли ты вещанью божьему“.

— Знать не знался со змеиными гадами, с пастухами лесными коровьими!

Только вымолвил — тьма сгустилася. Объял Илью холод каменный. Тут и жизнь с ним тихо простилася. И окончилось наше предание».

* * *

Не успел Баюн сметанки лизнуть, как вставал Всеслав на ноги резвые, обращался к Хозяину, колдуну древнему:

— Не сердись, Хозяин! Некогда мне штаны протирать. Уж день минул, уж второй на исходе. Пора мне в дорогу…

— Отпустил бы ты его, отец? — просила Яга.

— На погибель отпустить всегда успеется! — так хозяин молвил. — Рано вам с монголом ратиться. Ни за гривну пропадете. Обождать бы!?…

— Не удержишь, муженёк, ясна сокола…

— Цыц! Он ступал за мной след в след… То не всякий сумеет, а лишь избранный.

— Но он служит христианскому богу!

Видит Всеслав, снова мрачен колдун, здесь у него и охота что-то просить сама собой пропала. Кладёт он поклон земной Хозяину да Хозяюшке:

— Исполать вам за хлеб да за соль! Спасибо и на добром слове! Не поминайте лихом!

— Погодь прощаться! — отвечает Влас — Чтоб за тридевять земель скакать, хороший конь тебе надобен.

Вышли они на крыльцо. Тут Яга как крикнет громким голосом, да как свистнет посвистом молодецким — откуда ни возьмись, летит скакун. Из ноздрей дым валит, грива пламенем горит. У Всеслава аж дыхание перехватило:

— Ой, спасибо тебе, кудесник! — говорит.

А Хозяин ему в ответ:

— Будет твой он, молодец, если дашь зарок. Если клятву дашь при свидетелях.

— Любую службу исполню, что велишь — всё сделаю.

Не успел Всеслав это вымолвить — тишь спустилась с небес великая. Почернело кругом. Обезветрело. Хотел молодец перекреститься, да рука не поднялась — как плеть висит.

— Земля и небо, огонь и вода, лес и поле — вот мои свидетели! Помни клятву свою! В срок я сам тебя найду, и тогда — не отрекись! — прогремел чей-то страшный голос, да так, что всё вокруг подхватило его грозный рокот, — Не отрекись!

Тут сошла с крыльца Яга-Виевна, выносила ему кольчугу верную, подавала ему флягу бездонную, в ней вода всегда свежа да колодезна.

Оседлал Всеслав коня того доброго, надел на себя ту одежду ратную, опоясал отцов меч, взял в руку копьё долгомерное, попрощался с Хозяином да с Хозяйкою, и поехал он в славный град Ростов да на землю суздальскую…

Уж кому, как не мне знать, что хотел мой хозяин в награду. Я на той печи лежал, в том терему сметану лизал. По усам текло, да на пол не попало.

Уберёг волшебный конь от монгольских стрел. Воротился живым добрый молодец. Только с некоторых пор в том роду честном младший сын всегда служит Волосу.

1996

Content

Дмитрий Гаврилов

Страшилка кота Баюна, или Почему на Руси перевелись богатыри