Исаак Башевис Зингер

Каббалист с Восточного Бродвея

Из сборника «СПИРИТИЧЕСКИЙ СЕАНС»

СПИРИТИЧЕСКИЙ СЕАНС

1

Эта история произошла летом 1946 года. В гостиной г-жи Капицкой на Сентрал-Парк-Уэст горела сиротливая красная лампочка. Абажур украшали «автоматические» рисунки Лотты Капицкой: круги с глазами, цветы с губами, бокалы с пальцами. На стенах висели картины, созданные хозяйкой в состоянии транса под непосредственным руководством индуистского святого Бхагавара Кришны, жившего предположительно в IV веке. Не кто иной, как Бхагавар Кришна, водя рукой г-жи Капицкой, написал петуха с золотым хвостом, в центре которого сияло изображение Будды; иномирные деревья, с которых свисали спутанные волосы и фантастические плоды; юных обитательниц планеты Венера с ветвеобразными руками и особыми телепатическими органами в виде серебряных нитей, выходивших у них из ушей. Картины, старая мебель, полки с книгами тонули в красноватом полумраке. Окна были завешены тяжелыми портьерами.

За круглым столом, на котором лежали планшетка для спиритических сеансов, труба и засохшая роза, расположился д-р Зорах Калишер, коренастый, почти совсем лысый человечек с редкими завитками полурыжих-полуседых волос на затылке. Из-под бесцветных лохматых бровей выглядывали пронзительные глазки-бусинки. Шея отсутствовала — казалось, что голова сидит прямо на его широких плечах, как у примитивной африканской фигурки. Нос у д-pa Калишера был плоским вверху и загнутым книзу, с раздвоенным кончикам. Из подбородка торчало нечто, что с равным успехом можно было принять за остатки бороды и просто за волосатую бородавку. Его смуглые, скверно выбритые щеки были испещрены морщинами. На д-ре Калишере был черный вельветовый пиджак, несвежая белая рубашка в кофейных и табачных пятнах и сбившийся набок галстук-бабочка.

С г-жой Капицкой он разговаривал на странной смеси идиша с немецким.

— Что случилось с нашим другом Бхагаваром Кришной? Уж не заблудился ли он в Небесных Сферах?

— Д-р Калишер, не подгоняйте меня, — отозвалась г-жа Капицкая, — мы не можем им приказывать… Они лучше нас знают, что и когда делать. Имейте немножко терпения.

— Ну что ж, будем ждать, будем ждать.

Д-р Калишер побарабанил костяшками пальцев по столу. На каждом пальце у него росла маленькая рыжеватая бородка. Г-жа Капицкая откинулась на спинку стула и приготовилась впасть в транс. В тусклом свете красной лампочки можно было разглядеть ее свежевыкрашенные матово-черные волосы, завитые мелкими колечками, нарумяненные щеки, толстый нос, высокие скулы, густо подведенные, широко посаженные глаза. Д-р Калишер в шутку сравнивал ее с крашеным бульдогом. Ее муж, дантист Леон Капицкий, скончался восемнадцать лет назад. Детей у них не было. Вдова жила на ежегодную ренту страховой компании. В Великую Депрессию 1925 года г-жа Капицкая потеряла все свои сбережения, но в последнее время опять начала приобретать ценные бумаги, следуя рекомендациям планшетки и магического кристалла. Г-жа Капицкая даже советовалась с Бхагаваром Кришной, на какую лошадь ставить. И несколько раз он, явившись ей во сне, называл клички лошадей-победителей.

Д-р Калишер уронил голову на грудь и закрыл лицо руками. По благоприобретенной привычке всех одиноких людей он начал говорить сам с собой: «Все, хватит позориться, больше никогда сюда не приду. Хорошенького понемножку».

— Вы что-то сказали, доктор?

— А? Нет-нет, ничего.

— Когда вы меня торопите, я не могу войти в транс.

— Транс-шманс, — буркнул себе под нос д-р Калишер. — «Призрак» опаздывает. Вот в чем дело. Кого она морочит? Сумасшедшая какая-то, мешуга. — Обратившись к Капицкой, он произнес: — Я вас не тороплю. Времени у меня, как говорят американцы, навалом. Что касается времени, я, можно сказать, второй Рокфеллер.

Г-жа Капицкая открыла рот, чтобы ответить, обнажив крупные вставные зубы. Ее двойной подбородок, усыпанный бородавками, дрогнул.

Вдруг она запрокинула голову и вздохнула. Потом закрыла глаза и шумно выдохнула. Д-р Калишер бросил на нее грустный недоуменный взгляд. Он не слышал звука открывающейся входной двери, но г-жа Капицкая, обладавшая острым слухом животного, вероятно, слышала. Д-р Калишер принялся тереть нос и виски, а потом вцепился в свою крошечную бородку.

Было время, когда он пытался постичь окружающий мир посредством разума, но этот период увлечения рационализмом давно миновал. В поисках более достоверных объяснений происходящего д-р Калишер создал свою собственную антирационалистическую философию, нечто вроде радикального гедонизма, объявлявшего чувственность «вещью в себе», а рацио — низшей формой бытия, усиливающей энтропию, ведущую, как известно, к полной и окончательной гибели. Согласно этой системе, представляющей из себя причудливый гибрид гартмановской идеи Бессознательного с Каббалой Исаака Лурии, получалось, что все и вся — от мельчайшей песчинки до Высшего Божества — суть Союз и Совокупление. Движимый открывшейся ему истиной, д-р Калишер в 1939 году перебрался из Парижа в Нью-Йорк, оставив в Польше отца-раввина, жену, так и не давшую ему развода, и любовницу Нелю, с которой он жил много лет, сначала в Берлине, а потом — в Париже. Вышло так, что именно тогда, когда д-р Калишер уезжал в Америку, Неля гостила у своих родителей в Варшаве. Он планировал перевезти ее в США, как только найдет переводчика, издателя и получит место в одном из американских университетов.

В те времена д-р Калишер еще не разучился надеяться. Ему предложили кафедру в Еврейском университете в Иерусалиме, издатель в Палестине обещал опубликовать его книгу, сборник эссе напечатали в Цюрихе и в Париже. Но тут началась Вторая мировая война, и все пошло кувырком. Внезапно умер его литагент, а переводчик мало того, что оказался бездарностью, еще и сбежал с единственным экземпляром рукописи. Ни с того ни с сего на него ополчились идишские критики — в своих обзорах они чуть ли не впрямую стали обвинять его в шарлатанстве. Еврейские организации, устраивающие его лекционные турне, расторгли с ним договор. В соответствии с его собственной философской теорией, д-ру Калишеру полагалось думать, что всякое страдание — не что иное, как оборотная сторона вселенского эротизма. Гитлер, Сталин, нацисты, распевавшие «Horst Wessel» и заставлявшие евреев носить желтые повязки, на самом деле искали новых форм сексуального Освобождения. Но дело в том, что д-р Калишер постепенно разочаровался в своей философии и впал в отчаяние. Из гостиницы ему пришлось переехать в дешевую меблирашку. Грязный, оборванный, он целыми днями просиживал в кафетериях над несчетными чашками кофе. В промежутках между кофе он курил плохие сигары. Его единственным доходом, позволявшим ему хоть как-то сводить концы с концами, было крошечное пособие одной благотворительной организации. Беженцы, с которыми он сталкивался, без конца толковали о том, где можно раздобыть визы, как отправить в Европу посылки с продуктами и медикаментами и, конечно, как вывезти родных из Польши в США через Гондурас, Кубу, Бразилию. Но он, Зорах Калишер, не мог никого спасти от нацистов. От Нели он получил одно-единственное письмо.

Только в Нью-Йорке д-р Калишер по-настоящему понял, насколько он был привязан к своей любовнице. Без нее он стал импотентом.

2

Все было так же, как вчера и позавчера. Бхагавар Кришна заговорил по-английски своим «иностранным» полумужским-полуженским голосом, воспроизводя все характерные грамматические и фонетические ошибки г-жи Капицкой. Лотта Капицкая родилась в маленьком карпатском местечке не то в Румынии, не то в Венгрии, не то в Галиции. Д-р Калишер так и не разобрался, где именно. Она не знала польского, не говорила по-немецки, толком не выучила английский, а идиш за долгие годы пребывания в Америке порядком забыла. Фактически она сделалась безъязыкой, и Бхагавар Кришна говорил на ее странном жаргоне. Сначала д-р Калишер попросил Бхагавара Кришну поподробнее рассказать о его земной жизни, но тот уклонился, сославшись на то, что все забыл в Небесных Селениях. Он сообщил только, что родился в пригороде Мадраса. Бхагавар Кришна не знал даже того, что в этой части Индии не говорят по-тамильски. Когда д-р Калишер попытался побеседовать с ним о санскрите, Махабхарате, Рамаяне и Шакунтале, Бхагавар Кришна объявил, что земная литература его больше не интересует. Осведомленность Бхагавара Кришны не выходила за рамки спиритических брошюрок и теософских журнальчиков, которые выписывала г-жа Капицкая.

Д-р Калишер прекрасно понимал, что все это бред. Но если живешь в каморке с клопами, питаешься черт-те чем в забегаловках, если тебе за шестьдесят и у тебя никого нет, поневоле делаешься терпимее к разного рода безумцам. С г-жой Капицкой они познакомились еще в 1942 году, и с тех пор д-р Калишер неоднократно участвовал в ее спиритических сеансах, читал ее «автоматическую» прозу, восторгался ее «автоматическими» картинами, слушал ее «автоматические» симфонии. Случалось, что он одалживал у нее деньги, вернуть которые был не в состоянии. Он приходил на ее вегетарианские ужины — г-жа Капицкая не притрагивалась ни к мясу, ни к рыбе, не ела яиц, не пила молока, питаясь исключительно фруктами и овощами — плодами Матери Земли. Ее фирменными блюдами были салаты из грецких орехов, миндаля, гранатов и авокадо. Поначалу г-жа Капицкая попыталась было втянуть его в романтические отношения. Все духи в один голос утверждали, что Лотта Капицкая и Зорах Калишер происходят из одной и той же горней области: Великого Белого Дома. Даже у Бхагавара Кришны обнаружилась склонность к сватовству. Г-жа Капицкая постоянно передавала д-ру Калишеру приветы от Мастеров, связанных с Тибетом, Атлантами, Небесной Иерархией, Шамбалой, Четвертым Царством Природы и Советом Саната Кумары. В Небесных Сферах, как и на Земле в начале сороковых, назревали всевозможные конфликты. Шла перегруппировка Сил Света, члены Ашрамов готовились к войне с Космическим Злом, Иерархия направляла на Землю своих посланцев в поисках мужчин и женщин для выполнения особых заданий. По уверениям г-жи Капицкой д-ру Калишеру отводилась выдающаяся роль в деле Возрождения Вселенной. Но он пренебрегал своей миссией, расстраивал Мастеров. Обещал звонить, а сам не звонил. Уехал на несколько месяцев в Филадельфию и за все время не прислал ей даже коротенькой открытки. Не сообщил о своем возвращении. Г-жа Капицкая по чистой случайности наткнулась на него в кафетерии на Шестой авеню. Он был в рваном пальто, замызганной рубашке и в ботинках, сносившихся до такой степени, что у них вообще не осталось каблуков. Хотя беженцам не нужно было выезжать за пределы США, чтобы получить визу, д-р Калишер так и не собрался оформить американское гражданство. Теперь, в 1946 году, предсказания г-жи Капицкой сбылись целиком и полностью. Все его близкие перешли в мир иной: отец, братья, сестры, Неля. Периодически Бхагавар Кришна приносил от них известия. Мастера не забыли д-ра Калишера и по-прежнему рассчитывали на него в связи с приближающимся Большим Советом Иерархии. Даже гибель его родных в Треблинке, Майданеке и Штутове была непосредственно связана с Силами Света, развитием Кармы, Новым Циклом после Лемурии, подготовкой человечества к принятию Любви и вхождению в очередной Эон — эру Водолея.

В последнее время г-жу Капицкую перестало устраивать традиционное общение с духом Нели. Д-ру Калишеру была предоставлена уникальная возможность свидания с ее материализованной формой. Происходило это так: получив указания от Бхагавара Кришны, д-р Калишер по неосвещенному коридору шел в спальню г-жи Капицкой. Там, в темноте, у туалетного столика маячила призрачная фигура, которая, как считалось, и была Нелей. Она заговаривала с д-ром Калишером по-польски, шептала ему всякие нежности, передавала послания от его друзей и родных. Бхагавар Кришна неоднократно предостерегал д-ра Калишера от попыток дотронуться до призрака, поскольку такой контакт мог нанести серьезный вред и ему самому, и г-же Капицкой. Пару раз он все-таки попытался подобраться к женщине-призраку поближе, но она ловко от него уворачивалась. Нельзя сказать, что эти свидания вовсе не волновали д-ра Калишера, но лишних иллюзий у него не было — он видел, что это не Неля — и голос не ее, и манера… А что касается упоминаемых ею фактов его биографии и всяких имен, так он сам много раз рассказывал обо всем, отвечая на подробнейшие расспросы г-жи Капицкой. И все же д-ра Калишера мучило любопытство: кто эта женщина? Почему она согласилась играть эту роль? Наверное, из-за денег. А то, что Лотта Капицкая пошла на такое, доказывало, что она способна не только на невинный самообман, но и на вполне сознательное надувательство других. Идя по темному коридору, д-р Калишер всегда бормотал себе под нос: «Помешанная, мешуга, дура набитая».

Сегодня д-р Калишер едва досидел до сигнала Бхагавара Кришны. Мало того что ему в принципе надоел весь этот фарс, он к тому же много лет страдал воспалением предстательной железы и каждые полчаса вынужден был ходить в уборную. Один варшавский врач, впрочем так и не получивший официального разрешения на работу в Америке, но неофициально продолжавший практиковать, настоятельно советовал д-ру Калишеру не тянуть с операцией, чтобы избежать малоприятных осложнений. Но у д-ра Калишера не было ни средств, ни желания ложиться в больницу. Он пытался вылечиться своими силами: бутылочками с горячей водой и таблетками, которые когда-то привез из Франции. Он даже пробовал сам себе массировать предстательную железу. Обычно он всегда заходил в уборную до начала спиритического сеанса, но в этот раз почему-то этого не сделал. Теперь он чувствовал сильное давление на мочевой пузырь и рези в желудке от сырых овощей г-жи Капицкой. «Староват я уже для таких развлечений», — пробормотал он. Когда Бхагавар Кришна наконец заговорил, он почти не мог его слушать. «Что она несет, идиотка старая?! Чревовещательница из нее еще та!» Как только Бхагавар Кришна подал знак, д-р Калишер поднялся. Так сильно ноги у него никогда не тряслись. «Сперва схожу в одно место», — решил он. Добраться до ванной комнаты в темноте было непросто. Д-р Калишер двигался ощупью, вытянув вперед руки. Когда он нашарил дверь ванной и взялся за ручку, кто-то с той стороны потянул ее на себя. Это она, та девушка, догадался д-р Калишер. Он испытал такое потрясение, что даже забыл, зачем пришел. «Наверное, зашла раздеться». Ему было ужасно стыдно и за себя, и за г-жу Капицкую. «Чего она добивается? К чему вся эта комедия?» Постепенно его глаза привыкли к темноте. Он увидел силуэт девушки. В ванной было окно, на которое падал свет уличного фонаря. Девушка была низенькой, ширококостной, с большим бюстом. Она стояла в одном белье. Д-р Калишер застыл как загипнотизированный. Ему хотелось крикнуть: «Довольно, кого вы обманываете?!» Но язык словно прирос к нёбу. Сердце бешено колотилось, он явственно слышал собственное дыхание.

Постояв так немного, он поплелся обратно. Внезапно его поразила слепота. Он налетел на вешалку, отпрянул назад, стукнулся головой о стенку. Что-то упало и разбилось. Вероятно, одна из неземных скульптур г-жи Капицкой. В этот момент зазвонил телефон — необычайно громко и угрожающе. Д-р Калишер вздрогнул и вдруг почувствовал, что между ног у него стало тепло. Он описался, как маленький ребенок.

3

«Докатился, — подумал он. — Все, пора на свалку». Он опять потащился в сторону спальни. Не только исподнее у него и брюки промокли. Почему-то г-жа Капицкая не брала трубку — хотя прежде не раз прерывала сеанс, чтобы обсудить последние новости на бирже, — телефон все звонил и звонил. Только теперь он понял, что произошло. Он нечаянно захлопнул дверь в гостиную. Обычно он оставлял ее приоткрытой, чтобы в коридоре было хоть немного светлей. «Пойду домой», — сказал сам себе д-р Калишер. Он хотел повернуть к выходу, но совершенно потерял ориентацию в лабиринте квартиры. Нащупав какую-то ручку, он открыл дверь и услышал сдавленный крик. По ошибке он опять вернулся в ванную — крючок был сломан, дверь не запиралась. Он вновь увидел женщину в корсете. Ее лицо было освещено, и, хотя все это длилось не дольше секунды, д-р Калишер успел заметить, что она немолода.

— Простите, пожалуйста, — сказал он и попятился.

Телефон умолк, потом зазвонил снова. Вдруг д-р Калишер увидел красную полосу света — г-жа Капицкая шла к телефону. Он замер и не то спросил, не то просто сказал:

— Г-жа Капицкая?!

Г-жа Капицкая вздрогнула:

— Вы уже освободились?

— Мне нехорошо. Я пойду домой.

— Нехорошо? Так куда же вы пойдете? Что с вами? Сердце?

— Все сразу.

— Подождите.

Г-жа Капицкая приблизилась к нему, взяла за руку и отвела обратно в гостиную. Телефон все трезвонил, потом наконец умолк.

— Давит сердце, да? — спросила г-жа Капицкая. — И добавила: — Ложитесь на диван, я вызову врача.

— Нет-нет, не нужно.

— Дайте я помассирую.

— У меня проблемы с мочевым пузырем и с простатой.

— Что?.. Я включу свет.

Он хотел ее остановить, но она уже зажгла несколько ламп. Яркий свет полоснул его по глазам. Г-жа Капицкая стояла перед ним и, покачивая головой, глядела на его мокрые брюки.

— Вот до чего доводит одиночество, — сказала она.

— Мне очень стыдно.

— О чем вы говорите? Все мы стареем. Никто не молодеет. Вы были в уборной?

Д-р Калишер ничего не ответил.

— Подождите минуточку. У меня до сих пор хранятся его вещи. Я как будто чувствовала, что они еще пригодятся.

Г-жа Капицкая вышла. Д-р Калишер опустился на краешек стула, подложив под себя носовой платок. Он сидел напряженный, мокрый, по-детски сконфуженный и беспомощный. И вместе с тем исполненный внутреннего покоя, который нисходит иногда на больных. Всю жизнь он боялся клиник, врачей и особенно бесстыжих медсестер, обращающихся со взрослыми мужчинами, как с младенцами. Все! Его тело отказывалось ему служить. «Мне конец, kaput!..» Он подвел краткий итог своего земного существования: «Философия? Какая философия? Чувственность? Чья чувственность?» Долгие годы он жонглировал многозначительными фразами, да так и не пришел ни к каким выводам. То, что произошло с ним и в нем, то, что случилось в Польше и в России, то, что творится на других планетах и в далеких галактиках, невозможно было свести ни к шопенгауэровской «слепой воле», ни к его, Калишера, «чувственности». Ничего не объясняли ни «субстанция» Спинозы, ни «монады» Лейбница, ни диалектика Гегеля, ни монизм Геккеля. Все они, как и г-жа Капицкая, просто играли словами. Лучше бы я вообще не публиковал свою писанину. Какой толк от всех этих бессмысленных гипотез? Они никому и ничему не помогают… Он поднял глаза на развешанные по стенам картины г-жи Капицкой. В безжалостном электрическом свете они казались неумелой детской мазней. С улицы до него долетали гудки автомобилей, крики мальчишек, грохот метро. Открылась дверь, и в гостиную вошла г-жа Капицкая со стопкой одежды: пиджак, брюки, рубашка, кальсоны. От вещей пахло пылью и шариками от моли.

— Вы были в спальне? — спросила его г-жа Капицкая.

— Что? Нет.

— Неля не материализовалась.

— Не материализовалась.

— Ну, переодевайтесь. Не буду вас смущать. — Она положила одежду на диван и участливо наклонилась к д-ру Капишеру. — Вы останетесь здесь, — сказала она. — Завтра я пошлю за вашими вещами.

— Нет. Это глупо.

— Я знала, что это случится, как только нас представили друг другу на Второй авеню.

— Как это? Впрочем, не важно.

— Они предупреждают меня обо всем заранее. Стоит мне взглянуть на человека, и я уже знаю, что с ним произойдет.

— Серьезно? Ну, и когда же я сыграю в ящик?

— Вам еще жить и жить. Вы нужны здесь. Вы должны завершить свою миссию.

— Моя миссия — примерно то же самое, что ваши призраки.

— Призраки существуют! Не будьте циником. Они наблюдают за нами, хранят нас, советуют, что делать. Наша роль в Циклическом Возрождении Вселенной гораздо важнее, чем вам кажется.

Он хотел спросить: «Почему же тогда вам пришлось нанимать эту женщину?» — но промолчал. Г-жа Капицкая снова вышла. Д-р Калишер стянул с себя брюки, потом кальсоны, вытерся платком и замер — в пиджаке и без штанов — как какой-то свихнувшийся клоун. Затем он вступил в просторные и холодные, как саван, подштанники г-на Капицкого. И брюки, и подштанники были ему сильно велики. Д-ру Калишеру пришлось подворачивать штанины. Он задыхался, пыхтел и чуть ли не каждую секунду останавливался, чтобы перевести дух. Вдруг он вспомнил: вот так же точно много лет назад он переодевался в папины вещи, когда тот дремал после субботней трапезы: в белые брюки, талес с кисточками, лапсердак, меховую шапку. Теперь все, что осталось от отца, — это кучка пепла где-то в Польше, а он, Зорах, напяливает на себя костюм зубного врача.

Он посмотрелся в зеркало, даже высунул язык как мальчишка. Потом лег на диван. Снова зазвонил телефон и мгновенно умолк, — по-видимому, на этот раз г-жа Капицкая сняла трубку сразу. Д-р Калишер закрыл глаза и лежал, не двигаясь. Ему не на что было больше надеяться. Ему даже не о чем было больше думать.

Он задремал и очутился в кафетерии на Сорок Второй улице возле Публичной библиотеки. Он отщипывал кусочки от бисквитного печенья. Какой-то беженец объяснял ему, что для того, чтобы вывезти родных из Польши, их нужно переодеть в нацистскую форму. Потом на корабле их переправят на Северный полюс, Южный полюс и через Тихий океан. Специальные агенты будут обеспечивать их безопасность на Огненной Земле, в Гонолулу и Йокагаме. Каким-то непонятным образом это путешествие было связано с его, Зораха Калишера, философской системой не в старой, а в новой редакции, где чувственность и память нераздельны. На фоне проплывающих в сознании образов д-р Калишер задавался недоуменным вопросом: «Какого рода отношения могут быть между сексом, памятью и освобожденным эго? И какая трансформация ожидает эти отношения в Вечности? Все это казуистика, сплошная казуистика. Попытка оправдать собственную импотенцию. И потом, как я могу куда-то вывезти Нелю, если она уже погибла? Если только сама смерть не более чем эротическая амнезия». Он проснулся и увидел склонившуюся над ним г-жу Капицкую. Она принесла ему подушку.

— Как вы себя чувствуете?

— Неля ушла? — спросил он и сам поразился собственным словам. Должно быть, он еще не вполне проснулся.

Г-жа Капицкая моргнула. Ее двойной подбородок дернулся, темные глаза смотрели на него с материнским укором.

— Вы смеетесь? А зря. Смерти нет, нет! Мы не умираем, и наша любовь не умирает. Это чистая правда.

ЛЕКЦИЯ

1

Я получил приглашение прочитать лекцию в Монреале. Стояла зима, и меня предупредили, что температура там на десять градусов ниже, чем у нас в Нью-Йорке. В газетах писали, что из-за обильных снегопадов нарушено движение поездов и что несколько рыбацких деревень оказались буквально отрезаны от остального мира: продукты и лекарства приходится сбрасывать с самолета.

Я экипировался как на Северный полюс. Надел толстое зимнее пальто поверх двух свитеров, взял с собой запасной комплект теплого белья и бутылку коньяка на случай, если поезд застрянет посреди какой-нибудь снежной равнины. Во внутреннем кармане пальто лежал рукописный экземпляр моей лекции о идише и его потрясающей будущности.

Поначалу все шло довольно гладко. По своему обыкновению, я явился на вокзал за час до отхода поезда и поэтому не мог найти носильщика. Я принялся разглядывать тех, кто, подобно мне приехал сюда этим утром. Интересно, кто эти люди? Куда направляются и зачем?

Все мужчины были одеты гораздо легче меня — некоторые вообще расхаживали в демисезонных пальто. Женщины с яркими дорожными сумками и иллюстрированными журналами в руках щеголяли в норковых и бобровых шубках, нейлоновых чулках и модных шляпках — нарядные и элегантные. Они курили, болтали и то и дело заливались беззаботным смехом, который всегда потрясал меня до глубины души. Можно было подумать, что они не только никогда не задавались вечными вопросами, не только ни разу не сталкивались с такими несчастьями, как болезнь, смерть, война, нищета, предательство, но и с более мелкими неприятностями вроде опоздания на поезд, потери билета, пропажи багажа. Они флиртовали, как школьницы, демонстрируя свои кроваво-красные ноготки. На вокзале в тот день было неуютно и промозгло, но, похоже, никто, кроме меня, этого не замечал. А может, они и о Гитлере ничего не слышали? И о сталинском терроре? Да нет, наверное, слышали, но чужая боль — она и есть чужая…

От шерстяного белья у меня все зудело. Я вспотел, а временами меня начинал бить озноб. Кроме того, меня беспокоила моя лекция. С чего это я взял, что идиш ждет блестящее будущее? Откуда такой оптимизм? Разве идиш не гибнет прямо у меня на глазах?

Четкость работы американского железнодорожного ведомства и легкость посадки на поезд всегда представлялись мне чем-то вроде чуда. Я прекрасно помнил, как в Польше пассажиров-евреев не пускали в вагоны и мне приходилось всю дорогу висеть на подножке, уцепившись за поручни. Не забыл я и забастовок железнодорожников, когда поезда застревали в пути на много часов и в дикой давке невозможно было протиснуться к туалету.

А тут я сидел в мягком кресле у окна. В хорошо протопленном вагоне. Ни тебе тюков, ни гигантских треухов, ни овчинных тулупов, ни начальников, ни жандармов. Никто не жевал хлеб со свиным салом. Никто не пил водку из горлышка. Никто не поносил евреев, обзывая их предателями и изменниками. Никто вообще не говорил о политике. Едва поезд тронулся, в дверях нашего вагона возник огромный негр в белом фартуке и объявил ленч. Поезд не трясся, не дребезжал, а бесшумно скользил вдоль ледяного Гудзона. Мерцал морозный воздух, искрился снег. Птицы, оставшиеся зимовать в здешних краях, деловито кружили над замерзшей рекой.

Чем дальше, тем унылее становился пейзаж. Погода менялась буквально каждые несколько миль. То все вокруг заволакивал густой туман, то снова проглядывало солнце и за окном открывались серебристые просторы.

Вдруг повалил густой снег. Стемнело. Поезд уже не мчался, а еле-еле полз, словно нащупывая дорогу. Что-то случилось с отоплением, и мне пришлось надеть пальто. Мои соседи еще какое-то время притворялись, будто ничего не замечают, точно не желая признаваться, что им тоже бывает холодно. Но вскоре и они начали притопывать, ворчать, глуповато ухмыляться и, наконец, полезли в чемоданы за свитерами, шарфами, шерстяными носками и теплыми ботинками. Многие подняли воротники, засунули руки в рукава. Косметика на лицах женщин высохла и начала отваливаться, как штукатурка. На смену американскому раю вновь возвращается суровая польская действительность. Вот кто-то уже пьет виски прямо из бутылки, другой ест хлеб с колбасой, чтобы согреть желудок. Начинается беготня в туалеты. Непонятно, как и почему пол в вагоне становится скользким и грязным, стекла затягиваются наледью и расцветают морозными узорами.

Внезапно поезд останавливается. Выглянув в окно, я вижу рощицу; деревья покрыты снегом, но все равно кажутся тонкими и кривыми, голыми и обуглившимися, как после пожара. Хотя солнце село, алые полосы на западе еще не погасли. Снег на земле уже не белый, а фиолетовый. По нему, хлопая крыльями, с карканьем прыгают вороны. Сверху сыплются седые слипшиеся хлопья, как будто работники небесного снегохранилища поленились разделить их на более аккуратные и изящные снежинки. Пассажиры ходят из вагона в вагон, не считая нужным закрывать за собой двери. Туда-сюда бегают проводники. Когда к ним обращаются, они, не останавливаясь, рявкают что-то невразумительное.

Канадская граница уже совсем близко; владения Дяди Сэма заканчиваются. Кое-кто из пассажиров стаскивает с полок сумки и чемоданы, готовясь к таможенному досмотру. Один натурализованный гражданин США достает из кармана документы и разглядывает собственную фотографию с таким сосредоточенным видом, словно сам не верит, что паспорт не поддельный.

Несколько смельчаков выпрыгивают из вагона, но проваливаются по колено в снег и забираются обратно. Вскоре сумерки гаснут, и наступает ночь.

Я вижу, что люди используют превратности путешествия как повод для знакомства. Женщины начинают болтать, и в их тоне появляется неожиданная интимность. Мужчины тоже вступают в беседы: делятся обрывками всевозможных сведений, дают друг другу советы. Однако ко мне почему-то никто не обращается. Я сижу один, жертва собственной застенчивости и отчужденности от мира. Беру книгу и тем самым возбуждаю еще большую неприязнь к себе со стороны других пассажиров, потому что читать книгу в такой момент — это, конечно, вызов. Я сам исключаю себя из общества, и выражение на лицах моих попутчиков весьма красноречиво: если мы не нужны тебе, то ты и подавно нам не нужен. Только имей в виду: рано или поздно мы тебе все равно понадобимся, а вот понадобишься ли нам ты — еще большой вопрос…

Я открываю свой гигантский чемодан, вытаскиваю бутылку коньяка и делаю несколько вороватых глотков. Потом прижимаюсь лбом к холодному оконному стеклу и стараюсь разглядеть то, что творится снаружи. Но различаю лишь отражение внутренности вагона. Заоконный мир исчез. Солипсистская философия епископа Беркли победила все прочие. Остается только терпеливо ждать, когда Божественная идея поезда, застрявшего на занесенных снегом путях, сменится Божественными идеями движения и прибытия.

Лекция отменяется, это уже понятно. Печальнее то, что поезд придет посреди ночи и меня даже никто не встретит. Придется самому искать гостиницу. Эх, если бы у меня хоть был обратный билет! Впрочем, разве капитану Скотту, заблудившемуся в полярных льдах, было лучше? Уверен, он многое отдал бы за то, чтоб сидеть вот в таком ярко освещенном вагоне! Нет, мне еще грешно жаловаться!

Коньяк согрел меня. Пьянящие пары из пустого желудка поднимаются к голове. Я полусплю-полубодрствую. Время начинает течь по-другому. Рядом о чем-то разговаривают, я слышу слова, но не вполне понимаю, что они значат. Мной овладевает блаженное безразличие. Да пусть мы еще хоть трое суток простоим, мне-то что?! В чемодане у меня коробка крекеров, так что с голоду не умру. Самые неожиданные мысли лезут в голову. Я, вернее, кто-то внутри меня бормочет какие-то фантастические фразы.

Поезд дергается. До меня доносится лязг и скрежет, похожий на рев чудовищного вола, легендарного железного быка. Большинство пассажиров ушли в вагон-ресторан, но я словно врос в кресло. Детское упрямство охватывает меня: пусть знают, что мне нипочем эти банальные дорожные неурядицы, что я выше всего этого.

Все, кто проходят через наш вагон, косятся на меня и, наверное, составляют обо мне свое мнение. Но догадывается ли хоть кто-нибудь, что я — еврейский писатель, безнадежно опаздывающий на собственную лекцию? Больше чем уверен, что эта мысль не приходит в голову ни одному человеку. Это ведомо только небесам.

Я делаю еще глоток, потом еще. Никогда прежде не понимал страсти к пьянству, но теперь вижу, какая сила таится в алкоголе. В этой жидкости — тайна нирваны. Я уже не смотрю на часы. Не беспокоюсь о ночлеге. Я мысленно издеваюсь над своей лекцией. Ну не прочту я ее, и что? Людям не придется выслушивать очередную порцию вранья. Если бы можно было открыть окно, я бы выбросил рукопись в снег — пусть бумага с чернилами вернется туда, где нет ни лжи, ни ошибок. Атомы и молекулы невинны, они — часть Божественной Истины…

2

Поезд прибыл ровно в два тридцать ночи. Меня никто не встречал. Я вышел из здания вокзала. Дул пронизывающий ветер, от которого не спасали ни пальто, ни свитера. Все такси сразу же разобрали. Я вернулся назад и приготовился провести остаток ночи на вокзальной скамейке.

Вдруг я заметил хромую женщину и стоящую рядом с ней девушку. Они указывали на меня пальцами. Я остановился. Женщина опиралась на две толстые короткие палки. Она была морщинистой и простоволосой, типичная польская старуха, но, судя по ее черным глазам, дело тут было не столько в возрасте, сколько в нездоровье и какой-то общей несчастности. Она и одета была как в Польше: во что-то вроде меховой безрукавки. У ее туфель были такие носки и каблуки, каких я уже тысячу лет не видел. Она куталась в шерстяной платок с бахромой, похожий на тот, что когда-то носила моя мама. Девушка была одета довольно модно, но тоже весьма неряшливо.

Поколебавшись, я подошел к ним.

— Вы мистер N? — спросила меня девушка.

— Да.

Хромая женщина внезапно сделала резкое движение, словно собиралась, отбросив палки, захлопать в ладоши, и разразилась до боли знакомыми завываниями-причитаниями.

— Отец наш небесный, — заголосила она. — Я сразу сказала дочери: это он, а она мне: нет, не он. Я вас узнала! Куда же вы пошли с чемоданом? Это просто чудо, что вы вернулись. Я бы никогда себе не простила. Ну, Бинеле, что ты теперь скажешь? У твоей матери еще кое-что осталось в голове. Я всего лишь женщина; но мой отец был раввином. А у образованных людей глаз наметан. Я, как вас увидела, сразу поняла: это он! Но теперь ведь яйца курицу учат. Она мне говорит: нет, не может быть. А тут вы как раз вышли на улицу. Я уж и сама засомневалась. В конце концов, все мы люди, каждый может ошибиться. Но когда вы вернулись, я уже не сомневалась. Дорогой вы мой, мы вас ждем с половины восьмого. Тут было много встречающих: учителя, работники образования, даже несколько писателей. Но поезда все не было и не было, и люди стали расходиться, сами понимаете, у многих — жены, дети. Людям надо рано вставать и идти на работу, но я сказала дочери: я отсюда никуда не уйду, не допущу, чтобы моего любимого писателя, чье каждое слово для меня на вес золота, никто не встретил. Если хочешь, дитя мое, сказала я ей, можешь ехать домой и ложиться спать. В молодости мне самой казалось, что, если не поспать одну ночь, мир перевернется. Но Гитлер дал нам хороший урок. Я его до смерти не забуду. Вы видите перед собой старую больную женщину, инвалидку. А знаете, чем мне приходилось заниматься в лагерях? Я и рвы копала, и вагоны грузила. Легче сказать, чего я не делала. Это там я заработала ревматизм. Мы спали на голых досках, на каких даже собаки спать не будут. А кормили нас так, что…

— Мама, — перебила ее дочь, — у тебя еще будет время обо всем рассказать. Вспомни, который час.

Только теперь я повнимательнее пригляделся к дочери. Хотя и лицом, и фигурой она походила на подростка, ей, наверное, было уже под тридцать, а то и за тридцать. Небольшого роста, тоненькая, с желтоватыми волосами, собранными узлом на затылке. С веснушками на болезненно-бледном лице. У нее были желтые глаза, круглый лоб, крючковатый нос, узкие губы, вытянутый подбородок. Шея обвязана мужским шарфом. Она напомнила мне хасидского мальчика. У нее был провинциальный выговор, который я почти забыл за долгие годы в Америке. Она воскресила во мне воспоминания о ржаном хлебе, тмине, твороге и колодезной воде в ведрах, покачивающихся на деревянном коромысле на плечах водоноса.

— Спасибо за заботу, — сказал я, — но мне это как раз очень интересно.

— Просто когда мама начинает рассказывать о тех временах, она может неделю говорить, две…

— Ша, ша! Ты зря думаешь, что мать совсем выжила из ума. Да, там, конечно, нервы нам попортили здорово. Даже удивительно, что мы еще не до конца свихнулись. А ей, думаете, лучше было? Ее ведь тоже чуть не загнали в печь. Там, в Освенциме. Нас разлучили. Я была уверена, что ее уже нет, что она там же, где ее братья. Можете себе представить, что я пережила? Но после освобождения мы нашли друг друга. Чего им от нас было нужно, этим нелюдям? Мой муж был святой человек, переписчик. Сыновьям приходилось работать с утра до вечера, потому что, сами понимаете, от надписывания мезуз[1] не разбогатеешь. Муж постился чаще, чем ел. На его лице сияла Слава Божия. Моих сыновей убили эти звери…

— Мама, перестань, пожалуйста…

— Да-да, молчу. Скоро совсем замолчу. Но она права. Прежде всего, дорогой мой, мы должны позаботиться о вас. Наш председатель сказал мне название гостиницы, которую для вас забронировали, но дочь не слышала, а я забыла. Я все забываю. Просто наказание какое-то. Положу что-нибудь куда-то и не могу вспомнить куда. Целыми днями ищу потом… Дорогой мой писатель, может быть, вы переночуете у нас? Конечно, квартирка у нас не ахти. Холодная, обшарпанная. Но все-таки лучше, чем ничего. Можно, конечно, позвонить председателю, но мне боязно будить его среди ночи. Он, прости Господи, такой раздражительный. Все кричит, что мы не цивилизованные. Я ему говорю: «Зато немцы цивилизованные, вот и идите к ним…»

— Поедемте с нами. Все равно уже скоро утро, — сказала мне девушка. — Он должен был записать название гостиницы или уж сказать его не маме, а мне. Мама вечно все забывает. Надевает очки и кричит: «Где мои очки?» Не знаешь, то ли смеяться, то ли плакать. Позвольте я возьму ваш чемодан.

— Об этом не может быть и речи. Я сам. Он совсем не тяжелый.

— Вы, наверное, не привыкли таскать тяжести. А я там научилась. Если б вы видели, какие камни я там ворочала. Глазам бы своим не поверили. Я порой сама себе не верю. Иногда кажется, что это просто дурной сон…

— Нет-нет, вы не понесете мой чемодан, даже не думайте.

— Он настоящий джентльмен, хороший человек. Я сразу это поняла, как только прочла его книгу, — сказала мать. — Вы не поверите, но мы читали вас даже в лагерях, а когда, после войны, нам начали присылать книги, я как-то наткнулась на один ваш рассказ. Не помню, как он называется. Но когда я его прочла, у меня словно камень с души свалился. «Бинеле, — сказала я (мы тогда уже опять были вместе), — я нашла сокровище». Вот как я сказала.

— Спасибо. Большое вам спасибо.

— Это вы мне говорите спасибо? Это я вам должна сказать спасибо. Все беды из-за того, что люди глухи и слепы. Не видят даже тех, кто рядом. И поэтому мучают их. Мы живем среди слепых чудовищ… Бинеле, не позволяй этому прекрасному человеку нести чемодан…

— Да отдайте его мне. Пожалуйста!

Бинеле чуть ли не силой попыталась вырвать чемодан из моих рук. Но я не сдался.

Мы вышли на улицу, и сразу подъехало такси. Усадить в него пожилую женщину было непросто. Я до сих пор не понимаю, как ей удалось добраться до вокзала. Мне пришлось внести ее в салон на руках. К тому же она уронила палку, и мы с Бинеле долго искали ее в снегу. Таксист уже начал ворчать и чертыхаться на своем канадском французском. Наконец мы уселись и покатили по тускло освещенным улицам. Дорога была покрыта льдом и запорошена снегом. Хотя на шинах были цепи, машину все равно бросало из стороны в сторону и несколько раз занесло.

В конце концов мы въехали в квартал, напомнивший мне маленький польский городок: деревянные дома, узкая темная улочка. Женщина торопливо открыла кошелек, но я успел расплатиться прежде, чем она вынула деньги. Мать с дочерью накинулись на меня с попреками, и водитель раздраженным тоном велел нам побыстрее освободить машину. Мне снова пришлось на руках выносить женщину из такси. А потом рыться в снегу в поисках палки. После чего мы с Бинеле повели, а вернее сказать, потащили ее вверх по лестнице. Когда мы вошли в квартиру, на меня повеяло запахами, которых я не слышал Бог знает сколько лет. Пахло плесневелой картошкой, гниловатым репчатым луком, цикорием и еще чем-то смутно знакомым и не вполне определимым. Каким-то таинственным образом мать с дочерью умудрились перевезти через океан свой польский дом со всей его жалкой обстановкой.

Женщины зажгли керосиновую лампу, и я увидел рваные обои, некрашеный дощатый пол, паутину в каждом углу. Печь была холодной, из всех щелей дуло. На лавке стояли треснутые горшки, тарелки с щербатыми краями, чашки без ручек. Я даже заметил метлу на куче мусора. Ни один театральный режиссер, подумал я, не сумел бы так достоверно воссоздать атмосферу польской местечковой нищеты.

Бинеле начала извиняться:

— Ой, какой беспорядок! Ай-яй-яй! Мы так торопились на вокзал, что даже не успели вымыть посуду. А вообще-то какой толк здесь убираться, в этой халупе? Хозяйку ничего не волнует, кроме квартплаты. Не дай Бог заплатить ей на день позже — она вам в глотку вцепится. Но, конечно, по сравнению с тамошними условиями — это дворец. — И Бинеле рассмеялась, показав редкие зубы с золотыми коронками, поставленными, наверное, еще по ту сторону океана.

Мне постелили на раскладушке в маленькой комнатке с зарешеченными окнами. Бинеле укрыла меня двумя одеялами, а сверху положила мое пальто. Но все равно в доме было почти так же холодно, как на улице. Я лежал и никак не мог согреться.

Вдруг я вспомнил о своей лекции. Где она? Была во внутреннем кармане пальто. Не решаясь сесть из страха обрушить полусломанную раскладушку, я сунул руку в карман. Рукописи не было. Я поискал в пиджаке, висевшем рядом на спинке стула, — нет. В чемодане ее быть не могло: я открывал чемодан только один раз — чтобы достать коньяк. Я думал, что придется открывать его еще — для таможенного досмотра. Но таможенник махнул мне рукой, давая понять, что этого не требуется.

Наверное, я ее потерял. Но где? По словам приютивших меня женщин, лекцию перенесли на завтра. Но что, собственно, я буду читать? Оставалась последняя надежда: рукопись могла упасть на пол, когда Бинеле укрывала меня пальто. Стараясь не шуметь, я пошарил ладонью по полу, но раскладушка скрипела от малейшего движения. Мне даже показалось, что она начинает скрипеть заранее, стоит только подумать о том, чтобы изменить позу. Неодушевленные вещи на самом деле не такие уж неодушевленные.

Мать и дочь не спали. Из-за стены до меня долетало их невнятное бормотание. Похоже, они о чем-то спорили. Интересно, о чем?

Пропажа рукописи, подумал я, событие фрейдистское. Мне не нравилось то, что я написал. Тон, который я взял, вышел каким-то слишком напыщенным. И все-таки о чем же я буду завтра говорить? Уж не постигнет ли меня судьба того докладчика, который начал свое сообщение фразой: «Перец был очень своеобразным человеком» — и больше не мог выдавить из себя ни единого слова?

Если бы мне хотя бы удалось поспать! Ведь предыдущую ночь я тоже не спал. Бывает, что перед выступлением я не сплю по нескольку ночей кряду. По правде говоря, потеря рукописи была настоящей катастрофой. Я закрывал глаза, но они тут же сами собой открывались. Меня что-то укусило. Но когда я попробовал почесаться, раскладушка застонала, словно какой-нибудь несчастный от очередного приступа боли.

Я замер. Сна ни в одном глазу. Где-то зашуршала мышь, и вдруг раздался невообразимый грохот, словно какой-то огромный зверь клыками и когтями выламывал доски в полу. Ни одна мышь в мире не могла бы поднять такой шум. Ужасное чудовище пыталось разнести дом в щепки.

«Эта поездка меня доконает, — сказал я себе. — Живым я не вернусь».

Я лежал в каком-то странном оцепенении. Нос был заложен, и приходилось вдыхать ледяной воздух ртом. У меня перехватило дыхание. Надо было откашляться, но я боялся потревожить мать и дочь и окончательно доломать раскладушку, и так державшуюся на честном слове… Ладно, представим себе, что идет война и я — там, в оккупированной нацистами Польше. Надо хоть немного почувствовать, что это такое… Я вообразил, что я в Треблинке или в Майданеке. Весь день трудился как проклятый. Теперь лежу на голых досках. Завтра — «селекция», а поскольку мое физическое состояние хуже некуда, меня пошлют в газовую камеру… Я мысленно начал прощаться с теми, кого помнил и любил. И, видимо, задремал. Меня разбудил страшный крик. Я узнал голос Бинеле: «Мама! Мама! Мама!» Дверь распахнулась, и Бинеле крикнула:

— Помогите! Мама умерла!

Я вскочил, вернее, попытался вскочить и оказался на полу — раскладушка рухнула.

— Что случилось? — крикнул я.

— Она холодная! Я не могу найти спички! Вызовите врача! Врача! Зажгите свет! Мама! Мама! Мама!

Я не курю и поэтому никогда не ношу с собой спичек. Как был, в пижаме, я бросился в спальню. И в темноте налетел на Бинеле.

— Как мне вызвать врача? — спросил я.

Вместо ответа Бинеле распахнула дверь на лестничную площадку и крикнула:

— Люди, помогите! Моя мама умерла!

Она крикнула во весь голос, как принято у женщин в еврейских местечках. Но никто не отозвался. Я бросился на поиски спичек, заранее зная, что вряд ли найду их в этом странном доме. Бинеле вернулась в комнату, и мы с ней снова столкнулись. Ни с того ни с сего она крепко вцепилась в меня и завопила:

— Сделайте же что-нибудь! Сделайте что-нибудь! У меня больше никого нет! Кроме нее, у меня никого нет! — И она разрыдалась.

Я стоял потрясенный, не зная, что сказать.

— Найдите спички! Зажгите лампу! — выкрикнул я наконец, понимая, что она меня не слышит.

— Вызовите врача! Вызовите врача! — вопила Бинеле, хотя, несомненно, сама прекрасно понимала бессмысленность своего требования.

Она потащила меня к кровати, на которой лежала женщина. Я дотронулся до тела, нашарил руку и попробовал нащупать пульс. Но пульса не было. Рука, холодная и тяжелая, висела как плеть. У живых таких рук не бывает. Бинеле, похоже, поняла, что я делаю, и ненадолго притихла.

— Ну? Ну? Что? Она умерла? Умерла? У нее было больное сердце!.. Сделайте что-нибудь! Сделайте что-нибудь!

— Что я могу сделать? — ответил я. — Я ничего не вижу. — Мои слова, казалось, имели двойной смысл.

— Помогите мне! Помогите! Мама!

— У вас есть соседи? — спросил я.

— Над нами живет один пьяница.

— Может, попросить спички у него?

Бинеле ничего не ответила. Вдруг я осознал, что ужасно замерз, Надо одеться, иначе воспаление легких обеспечено. Я дрожал, у меня стучали зубы. Я побежал в свою комнатку, но попал в кухню, бросился назад и снова налетел на Бинеле, чуть не сбив ее с ног. Бинеле тоже была полуголой. Я бессознательно дотронулся до ее груди.

— Наденьте что-нибудь, — сказал я, — вы простудитесь.

— Я не хочу жить! Я не хочу больше жить! Она не должна была ехать на вокзал! Я ей говорила, но она такая упрямая… Она совсем ничего не поела. Даже чаю не выпила. Что мне теперь делать? Куда идти? О, мама, мама!

Внезапно наступила тишина. Наверное, Бинеле пошла наверх к соседу-пьянице. Я остался в темноте один на один с мертвым телом. Детские страхи вернулись ко мне. У меня возникло дикое чувство, что покойница пытается встать, что еще немного — и она вцепится в меня своими холодными пальцами и утащит туда, откуда не возвращаются. Ведь, в сущности, именно я был виноват в ее смерти. Ее погубило перенапряжение, связанное с поездкой на вокзал и многочасовым ожиданием. Я кинулся к входной двери, как будто и впрямь собираясь выбежать на улицу. При этом я больно ударился коленкой о стул. Костлявые пальцы тянулись ко мне. Какие-то мерзкие существа беззвучно орали на меня. В ушах зазвенело, и подкатила дурнота, как перед обмороком.

Почему-то вместо того, чтобы оказаться у входной двери, я снова попал в свою комнату. Я споткнулся о валяющуюся на полу раскладушку, нагнулся и поднял пальто. Только теперь я почувствовал, насколько замерз и как безумно холодно в доме. Пальто было словно ледяной мешок. Я дрожал как в лихорадке. Зубы клацали, ноги тряслись. Я приготовился к смертельной схватке. Сердце бешено колотилось. Никакое сердце долго так не выдержит. Бинеле, вернувшись, обнаружит в квартире не один, а два трупа.

Вдруг я услышал голоса и увидел свет. Бинеле привела соседа. На плечах у нее было мужское пальто. Сосед, черноволосый длинноносый гигант, нес горящую свечу. Он был в халате, накинутом поверх пижамы, и босой. Даже в такой драматический момент меня потрясли его невероятно огромные ступни. Он подошел к кровати; тень от свечи металась по тусклому потолку. Даже беглого взгляда было достаточно, чтобы понять — женщина умерла. Ее лицо изменилось до неузнаваемости. Рот ввалился. Это был уже не рот, а щель. Лицо пожелтело, застыло и стало похоже на глиняную маску. Только седые волосы казались живыми. Сосед пробурчал что-то по-французски, потом наклонился к женщине и потрогал ее лоб. Он произнес всего одно слово, и Бинеле снова залилась слезами. Сосед попробовал было что-то сказать, но, по-видимому, она его не понимала. Тогда он пожал плечами, отдал мне свечу и ушел к себе. Моя рука дрожала, и я ничего не мог с этим поделать. Огонек прыгал туда-сюда и чуть не погас. Я накапал стеарин на комод и кое-как приладил свечу.

Бинеле начала рвать на себе волосы и издала такой дикий вопль, что я невольно прикрикнул на нее:

— Прекратите вой!

Она бросила на меня удивленный, злобный взгляд и сказала тихо и неожиданно спокойно:

— Она была всем в моей жизни.

— Я понимаю… Но истерика тут не поможет.

Мой окрик вроде бы привел ее в чувство. Она застыла у кровати, молча глядя на мать. Я стоял напротив, с другой стороны. Я помнил, что у женщины был короткий нос. Теперь он вытянулся и загнулся вниз, как будто смерть проявила наследственную черту, странным образом скрытую при жизни. Лоб и брови тоже стали другими: в них неожиданно обозначилось что-то мужское. Истерика Бинеле, похоже, сменилась ступором. Она глядела на мать остановившимися широко открытыми глазами, словно не узнавая.

Я посмотрел на улицу. Сколько может длиться ночь? Пусть даже зимняя. Или солнце вообще больше не взойдет? Может быть, произошла та самая космическая катастрофа, которую теоретически допускал Дэвид Юм? И тут вдруг немного посветлело, как бывает перед рассветом.

Я подошел к окну и протер запотевшее стекло. Да, темнота была уже не полной, а словно разбавленной предчувствием утра. Кое-где можно было различить сугробы, стены, крыши. Вдали, ничего уже не освещая, горел фонарь. Я посмотрел на небо. Одну его половину окрасил рассвет, на другой еще сияли звезды. На какой-то миг я почти забыл о том, что произошло, зачарованный рождением нового дня. Звезды гасли одна за другой прямо у меня на глазах. На небе, как на детском рисунке, проступили красные, розовые и желтые полосы.

— Что же мне теперь делать? Что мне делать? — опять заголосила Бинеле. — Куда идти? К кому обратиться? Вызовите врача! Вызовите врача! — И она снова заплакала.

Я повернулся к ней:

— Что сейчас может сделать врач?

— Но кого-то же нужно вызвать.

— У вас совсем нет родных?

— Ни единого человека. У меня никого не осталось.

— А друзья? Может быть, позвать кого-то из лекционного клуба?

— Все они живут далеко отсюда…

Я ушел в свою комнату одеваться. Одежда была ледяной. Костюм, выглаженный перед поездкой, смялся. Туфли превратились в какие-то бесформенные мокроступы. Я взглянул на свое отражение в зеркале и остолбенел. Щеки ввалились, стали пепельно-серыми и заросли щетиной.

За окном повалил густой снег.

— Как я могу вам помочь? — сказал я Бинеле. — Я же здесь впервые и никого не знаю.

— О, горе мне! Что ж я с вами делаю?! Наша беда и вас задела. Мне нужно выйти позвонить в полицию, но я не могу оставить маму одну.

— Я побуду здесь.

— Да? Мама вас очень любила. Все время говорила о вас… Весь вчерашний день…

Я опустился на стул, стараясь не смотреть на покойницу. Бинеле начала собираться. Будь я в своем обычном состоянии, я бы ни за что не решился остаться наедине с мертвым телом. Но я так продрог, не выспался и обессилел, что мне было уже все равно. Глубочайшая тоска охватила меня. Давно я не видел такой нищеты и столько горя сразу. Эта ночь как будто разом перечеркнула всю мою американскую жизнь и каким-то колдовским образом отбросила меня назад, к моим самым горьким дням в Польше. Я услышал, как хлопнула входная дверь. Бинеле ушла. Нет, оставаться в одной комнате с трупом было выше моих сил. Я выбежал на кухню. Потом распахнул дверь на лестницу. Я стоял у открытой двери, готовый в любую секунду выскочить на улицу, если покойница начнет выделывать свои штучки, которых я так страшился с самого детства. Мысленно я начал убеждать себя, что глупо бояться этой доброй женщины, хорошо относившейся ко мне при жизни и вряд ли ненавидящей меня сейчас, если мертвые вообще способны что-то чувствовать. Но мои детские страхи оказались сильнее. Внутри у меня все похолодело. Казалось, кто-то водит мне по ребрам ледяными пальцами. Сердце прыгало, как пружина в сломанных часах. Мои нервы были на пределе: малейший шорох — и я бы опрометью кинулся вниз по лестнице. С площадки я видел дверь на улицу. Она была застекленной, но стекло запотело изнутри и обледенело снаружи — лишь бледное сумеречное свечение просачивалось сквозь него. Снизу тянуло адским холодом. Вдруг я услышал шаги. Покойница? Я уже приготовился броситься наутек, но в последний миг понял, что звук шагов доносится откуда-то сверху. Я увидел спускавшегося по лестнице соседа. Наверное, он шел на работу. На нем были резиновые сапоги и пальто, похожее на плащ-палатку. В руке он нес металлический ящичек для бутербродов. Бросив на меня любопытный взгляд, он произнес что-то на канадском французском. Приятно было хоть немного побыть с другим человеком. Я кивнул, развел руками и ответил ему по-английски. Но он продолжал что-то втолковывать мне на языке, которого я не знал, словно надеясь, что если я как следует напрягусь и сосредоточусь, то все-таки пойму его. В конце концов он взмахнул руками, буркнул что-то себе под нос и вышел. Входная дверь захлопнулась. Я остался один во всем доме.

А что, если Бинеле не вернется? Вдруг она сбежала? И меня заподозрят в убийстве. В нашей жизни все возможно. Я не отрываясь смотрел на входную дверь. Теперь я мечтал только об одном — поскорее вернуться в Нью-Йорк. Мой дом, моя работа сделались вдруг какими-то невероятно далекими и почти нереальными, чем-то вроде воспоминаний о предыдущем воплощении. Кто знает? Может быть, вся моя нью-йоркская жизнь — просто галлюцинация? Я начал шарить в нагрудном кармане в поисках паспорта. Неужели я и его потерял вместе с лекцией? Нет, паспорт, слава Богу, был на месте, Я нащупал его твердый краешек. Этот документ — вещественный залог того, что моя американская жизнь не сон и не вымысел.

Вот моя фотография. Вот подпись. Вот государственная печать. Пусть неодушевленные, безжизненные, они все-таки символизируют порядок, принадлежность к чему-то реальному, законность. Я стоял в дверном проеме и фактически впервые читал документ, подтверждавший мое американское гражданство. Я так увлекся, что почти забыл о покойнице. Открылась входная дверь, и вошла Бинеле, запорошенная снегом. На ней был тот же самый платок, что вчера на ее матери.

— Я не нашла телефон.

Она расплакалась. Я сунул паспорт обратно в карман и пошел по лестнице ей навстречу. Жизнь вернулась. Долгий ночной кошмар кончился, я обнял Бинеле, и она не отстранилась. Мои руки и грудь стали мокрыми от снега. Мы стояли на ступеньках, покачиваясь туда-сюда, — потерянный еврейский писатель и жертва Катастрофы да моей злосчастной лекции. Я заметил номер, выжженный у нее на руке чуть выше запястья, и как будто со стороны услышал собственный голос:

— Бинеле, я вас не оставлю. Клянусь душой вашей матери…

Ее тело обмякло у меня в руках. Бинеле подняла на меня глаза и прошептала:

— Почему она это сделала? Она просто ждала, когда вы появитесь.

БРОШКА

1

Возвращаясь из поездок, Вульф-Бер всегда покупал подарки Циле и девочкам. На этот раз все сложилось на редкость удачно. Он вскрыл сейф и взял семьсот сорок рублей. Да вдобавок выиграл сто пятьдесят рублей в карты у богатого русского, с которым познакомился на обратном пути в поезде. Вульф-Бер давно пришел к выводу, что от судьбы не уйдешь. Иной раз ничего не получается, хоть ты тресни, а иногда наоборот — все идет как по маслу. Взять хотя бы эту поездку. Еще вначале он просто для забавы вытащил кошелек у одного ротозея, чего почти никогда не делал (медвежатник — не карманник), а в кошельке оказалось полным-полно банкнот. Потом в турецкой бане нашел золотые часы. Когда ему так везло, Вульф-Бер всегда возносил хвалу Создателю и опускал монетку в ящик для пожертвований. Вульф-Бер не входил ни в какие банды и вел себя соответственно. Он знал, что воровство — грех. Но разве купцы сильно лучше? Покупают дешево, а продают дорого! Последние соки из бедняков выжимают! Да еще разоряются каждые несколько лет и рады-радешеньки, если сохранят хоть что-то от былого богатства. Когда-то Вульф-Бер работал дубильщиком в Люблине. Но выносить каждый день пыль, жару, вонь оказалось выше его сил. Мастер вечно их подгонял, орал, что они отлынивают от работы. Жалованье было курам на смех. Нет, лучше уж гнить в тюрьме!

Вульф-Бер уже не первый год жил воровством. Несколько раз его ловили и даже сажали в тюрьму, но всегда ненадолго. Он умел разговаривать с начальством: «Господин начальник, у меня жена, дети…» Он никогда не огрызался и не строил из себя героя. Он и в камере держался миролюбиво: ни с кем не дрался, а наоборот делился с другими заключенными деньгами и куревом, писал для них письма домой. Родители Вульфа-Бера были уважаемыми людьми. Его богобоязненный отец работал маляром. Мать торговала вразнос требухой и телячьими ножками. Он единственный в семье пошел по воровской дорожке. Вульфу-Беру было уже под сорок. Он был среднего роста, широкоплечий, кареглазый, с желтоватыми, цвет пива, усами, подкрученными вверх на польский манер. Носил облегающие брюки и сапоги с высокими узкими голенищами, делавшими его еще больше похожим на гоя: поляки были уверены что еврею просто не влезть в такие узкие сапоги потому что ноги у евреев толще и короче. Фуражка у Вульфа-Бера была с кожаным козырьком. Из кармана жилетки свисала цепочка от часов с приделанной к ней специальной ложечкой для выковыривания ушной серы. Другие воры ходили с пистолетами или выкидными ножами, но Вульф-Бер никогда не носил при себе оружия. Пистолет рано или поздно выстрелит, нож — заколет. Зачем проливать кровь? Зачем обрекать себя на суровое наказание? Вульф-Бер был осторожным и рассудительным человеком; он любил подумать и почитать, причем не только развлекательные рассказы, но и газеты. Женщины часто пытались соблазнить его своими прелестями, но у Вульфа-Бера был один Бог и одна жена. Да и что такого могли бы дать ему другие женщины, чего не было у Цили? С распутницами Вульф-Бер знаться не желал. Он никогда не переступал порога борделя и не пил. У него были верная жена и две хорошо воспитанные дочери. И дом с садом в Козлове. Девочки ходили в гимназию. На Пурим Вульф-Бер всегда посылал рабби подарок. Перед Песахом старейшины общины приходили к нему за пожертвованиями для бедняков.

На этот раз Вульф-Бер купил у люблинского ювелира золотые серьги Циле и два медальона дочерям, Маше и Анке. До Рейовца он ехал на поезде, потом взял извозчика. Он устроился на козлах и помогал править. Вульф-Бер не любил двусмысленных шуточек, которыми сидевшие в экипаже коммерсанты обычно обменивались с женщинами. Попутчики всегда пытались втянуть и его в свои пустые разговоры, но он предпочитал молча смотреть на небо, деревья, слушать пение птиц. В полях таял снег. Из-под него выглядывали озимые. Низкое золотое солнце казалось нарисованным на холсте. Коровы на пастбищах щипали молодую траву. Из леса тянуло теплом, словно там, в чаще, притаилось лето. Иногда на опушке мелькали заяц или косуля, а дорогу перебегал еж.

Вульф-Бер уезжал из дому раза четыре в год. Если все протекало гладко, примерно недель на шесть. Он всегда ездил в одни и те же города, на одни и те же ярмарки. В Козлове знали, чем именно Вульф-Бер зарабатывает на жизнь. Но он никогда не воровал у своих, и в его отсутствие Циля всегда могла рассчитывать на кредит в любой лавке. Покупки записывались в специальную амбарную книгу, и Вульф-Бер, возвращаясь, погашал все долги до последнего гроша. Когда однажды Вульфа-Бера посадили в Янове за решетку, козловские лавочники не оставили Цилю в беде. Они наотпускали ей товаров на сотни рублей. Циля не раз жаловалась Вульфу-Беру, что продавцы обвешивают и обмеривают ее, мухлюют со счетами. Но Вульф-Бер никогда не опускался до выяснений. Таков мир.

Возвращаясь домой, Вульф-Бер чувствовал, что, как обычно, ужасно соскучился и по Циле, и по девочкам, и по кушаньям Цили, которые нельзя было заказать ни в одном ресторане, и по своей постели, с которой не могла сравниться ни одна гостиничная тахта. Наволочки и простыни в их доме всегда были идеально чистыми, гладкими как шелк и приятно пахли лавандой. Циля всегда приходила в спальню вымытая и причесанная — заплетя волосы в косы, — в модной ночной сорочке и в тапочках с помпонами. Она целовала его, как невеста, и шептала ему на ухо всякие нежности. Дочери, хотя были не такими уж маленькими: младшей — десять, старшей — одиннадцать, — по-прежнему висли на нем, зацеловывали, показывали ему свои учебники, оценки, рисунки, сочинения. Одеты они были как дворянские дети: ленты в волосах, накрахмаленные плиссированные платьица, фартучки с вышивкой, сияющие туфельки. Они знали не только идиш, но еще русский и польский; рассуждали о странах и городах, про которые Вульф-Бер даже не слышал; разбирались в истории войн и королей; читали наизусть стихи и целые поэмы. Вульф-Бер всегда поражался: как столько знаний умещается в таких крошечных головках? Профессия отца не обсуждалась. Считалось, что он коммивояжер. Их дом стоял на Храмовой улице возле высокого моста. Соседи-христиане не знали, чем он занимается, или делали вид, что не знают. На Рождество и на Пасху он всегда дарил им подарки.

Тарантас, в котором ехал Вульф-Бер, остановился на рыночной площади. Хотя, вроде бы, совсем недавно был Пурим, в прогретом воздухе чувствовалось приближение Песаха. По раскисшей земле бежали золотистые ручейки. Воробьи выклевывали зернышки из конского навоза. Крестьянки продавали хрен, петрушку, свеклу, репчатый лук. Вульф-Бер расплатился с извозчиком, дав ему сверху двадцать грошей на чай, как принято в больших городах. Подхватив свой кожаный саквояж с блестящими медными замочками и множеством кармашков, он направился в сторону Храмовой улицы. Лавочники провожали его взглядами. Девушки, раздернув занавески, протирали запотевшие стекла. Откуда ни возьмись появился дурачок Шацкеле, и Вульф-Бер протянул ему несколько монет. Даже собаки у мясной лавки приветливо виляли хвостами.

Слава Богу! На Песах он будет дома. Циля приготовит седер,[2] он выпьет положенные четыре бокала, поест оладушков из мацы, заливной рыбы. Поскольку он неплохо подзаработал, он оденет всю семью. С его ремеслом лучше тратить деньги не откладывая. Вдруг Вульф-Бер уловил знакомый запах. Он проходил мимо пекарни, где делали мацу. Вульф-Бер остановился и заглянул в окно. Женщины, с раскрасневшимися лицами, в косынках и белых передниках, раскатывали тесто, то и дело останавливаясь, чтобы почистить скалки кусочками стекла. Одна женщина лила воду, другая замешивала тесто, третья острой палочкой протыкала дырочки в маце. Мужчина вынимал из печи на лопате готовую мацу. Рядом с ним, хмуря брови и отчаянно жестикулируя, стоял еще один мужчина, с пейсами и в ермолке, — машгиах.[3] Вульф-Бер вспомнил своих родителей. Где они сейчас? Наверное, в раю. Конечно, их сын ведет не слишком праведный образ жизни, зато он поставил памятник на их могиле. Каждый год в их память он зажигает свечу, нанимает человека изучать Мишну[4] и читает по ним кадиш, поминальную молитву. Бог милостив к грешникам. Если бы это было не так, он давно бы наслал на землю новый потоп.

2

Когда Вульф-Бер дошел до Храмовой улицы, ему ни с того ни с сего стало страшно. Какая-то сила, знающая больше, чем дано знать человеку, казалось, предупреждала его: радоваться — рано. Внутренний голос говорил ему: еще не Песах, ты еще не на седере. Вульф-Бер остановился. Может быть, Циля заболела? Или что-то случилось с девочками? Или ему, Вульфу-Беру, все-таки суждено закончить свои дни в тюрьме? Но почему? Он никогда не оставлял следов. Стараясь отогнать от себя дурное предчувствие, он быстро зашагал мимо островерхих заборов, за которыми виднелись низенькие, словно построенные для карликов дома. Из подтаявшего ноздреватого снега торчали стебли прошлогодних подсолнухов. На доме Марчинского вернувшиеся аисты чинили свое гнездо. А вот и его дом, с крышей, похожей на грибную шляпку. Из трубы поднимался белый дымок. В оконном стекле полыхало полуденное солнце. Все в порядке, успокоил себя Вульф-Бер. Он открыл дверь и увидел свою семью. Циля стояла у печки в короткой юбке и красных тапочках, белокожая и юная на вид, как девочка. Светлые волосы собраны узлом на затылке. Узкая талия и стройные ноги, широкие в икрах и тонкие в лодыжках. Никогда еще она не казалось ему такой свежей и привлекательной. Дочери, сидя за столом, играли в какую-то игру костяными палочками.

Поднялся радостный гвалт; все, толкаясь, кинулись к нему. Циля чуть не опрокинула горшок с кашей. Девочки повисли на нем, осыпая его поцелуями. В соседней комнате пронзительно заверещал попугай, очевидно узнав голос хозяина. Едва Вульф-Бер прикоснулся губами к Цилиным губам, его охватило желание. Он целовал и целовал ее и никак не мог оторваться. Маша с Анкой дрались за него. Чуть погодя он открыл саквояж и достал подарки, что вызвало новую бурю радости. Потом Вульф-Бер пошел в комнату поздороваться с попугаем. Птица, сидевшая на одной ножке на клетке, взмахнула крыльями и опустилась ему на плечо. Вульф-Бер поцеловал попугая в клюв и дал ему крендель, который специально купил ему в подарок в Люблине. Попугай сменил свои зимние перышки на новые — яркие-преяркие.

— Папа, папа, папа! — проскрипела птица.

— Скажи: я люблю папу!

— Люблю, люблю, люблю!

Все хорошо. Тревожиться не о чем. Вульф-Бер окинул дом хозяйским взглядом. Все сияло: пол, медные сковородки над печкой, латунный самовар. По традиции каждый год перед Песахом полагалось белить стены, но он не видел ни единого пятнышка.

— Лучшей жены во всем мире не сыщешь, — сказал он вслух.

Сидя в экипаже, он чувствовал себя разбитым и невыспавшимся. А сейчас всю усталость как рукой сняло. Циля принесла ему печенье и рюмку вишневки.

Когда они с Цилей остались в комнате одни, она спросила его, сверкнув глазами:

— Ну, как все прошло?

— Пока у меня есть ты, все идет хорошо, — смущенно ответил Вульф-Бер, стыдившийся своего ремесла.

Обычно Циля не задавала ему лишних вопросов, да и сам он редко что-нибудь рассказывал. Со временем она, похоже, примирилась с его способом заработка. Вульф-Бер заговорил о новых нарядах для нее и дочерей. Циля сомневалась, что какой-нибудь портной примет заказ — ведь Песах уже совсем близко. Тем не менее они решили, что она пройдется по магазинчикам, торгующим тканями, и что-нибудь подберет. Циле нравилось делать покупки. Вульф-Бер вручил ей пачку банкнот, и она ушла, прихватив с собой детей. Они договорились, что заодно она погасит долги. А Вульф-Бер прилег на диван отдохнуть. Он знал, что Циля приготовит праздничный ужин, и ему хотелось быть бодрым. Он мгновенно уснул, и ему приснилось, что он в Люблине. Он мылся в корыте в тесном грязном закутке. От его тела исходил дурной запах. Он снова был дубильщиком. Открылась дверь, и в комнату, где он мылся, всунулось чумазое лицо какой-то женщины в растрепанном парике. «Сколько можно мыться? — раздраженно сказала она. — Уже время седера!» Вульф-Бер вздрогнул и проснулся. Что за ерунда? Он чувствовал горечь во рту. Сновиденье было удивительно ярким, В ноздрях у него так и стоял отвратительный запах необработанной кожи. Вульф-Бер вытащил из нагрудного кармана гаванскую сигару, подарок русского, у которого он выиграл сто пятьдесят рублей в карты. Вообще-то Вульф-Бер не курил сигар. Он сворачивал папироски, но сейчас ему захотелось попробовать сигару, стоившую целую полтину. Он вспомнил, что когда-то купил себе янтарный сигарный мундштук с золотым ободком. Если уж курить сигару, то по всем правилам.

Он принялся искать мундштук, но его нигде не было. Вульф-Бер не любил, когда у него пропадали вещи. Он заглянул во все ящики, пошарил в самых укромных уголках, обыскал дубовый сундук. На одной из полок в платяном шкафу стояла жестяная коробка, в которой хранились свидетельства о рождении, брачный контракт, документы на покупку дома и прочие важные бумаги. Едва ли мундштук мог попасть сюда, но на всякий случай Вульф-Бер открыл коробку. Мундштука не было, зато на брачном контракте лежала бриллиантовая брошка. Вульф-Бер оторопел. Это еще что такое? Он разбирался в украшениях. Бриллианты были настоящими. Брошка казалась старинной. Чем дольше Вульф-Бер ее разглядывал, тем больше удивлялся. Как она сюда попала? У него такой брошки никогда не было, у Цили тоже. Может быть, Циля тайком от него скопила денег и купила ее за полтыщи рублей? Но в Козлове такую вещь не купишь! Осмотрев брошку со всех сторон, Вульф-Бер заметил на обратной стороне две выгравированные буквы ивритского алфавита: алеф и гимел. Вульф-Бер положил брошку в карман. Настроение было испорчено. Он вернулся на диван. Лежа с закрытыми глазами, он пытался разгадать эту внезапно свалившуюся на него загадку. Но сколько ни ломал голову, ответа не было. Он снова уснул и опять очутился в том же самом закутке в Люблине; вновь различил резкий запах сыромятной кожи и химикатов, какими пользуются на кожевенных фабриках. Простоволосая женщина с морщинистым лицом опять сердито позвала его на седер. Вульф-Бер проснулся. Что же это такое? Может, Циля завела себе любовника и эта брошка — его подарок? Вульф-Бер ощутил противный вкус во рту. Он рыгнул, у отрыжки был неприятный запах. Вульф-Бер сплюнул в носовой платок. Но какое-то объяснение должно быть! И что значат алеф и гимел? Неужели в Козлове нашелся еврей, решившийся на роман с замужней женщиной? И могла ли его Циля пойти на такое? Чем больше Вульф-Бер об этом думал, тем непонятней представлялась ему вся эта история. Он зашагал по комнате.

— Может, ты знаешь, в чем дело, — обратился он к попугаю. — Рассказывай.

— Папа, папа, папа! Люблю, люблю, люблю!

Стемнело. Окна позеленели. На стене дрожали алые отсветы заката. Попугай забрался в клетку и приготовился ко сну. Вульф-Бер закурил гаванскую сигару и сидел в темноте, делая глубокие затяжки. Непривычный аромат опьянил его. Время от времени он опускал руку в карман и дотрагивался до брошки. Он напряженно прислушивался к каждому звуку, долетавшему с улицы. Где его жена? Почему ее так долго нет? Он решил, что не будет начинать никаких разговоров, пока дети не лягут спать. Вскоре он услышал шаги и голоса. Циля вернулась. Она и девочки — все трое с пакетами в руках — весело ворвались в комнату. Голос Цили звенел от радости:

— Вульф-Бер, где ты? Почему ты сидишь в темноте? Ты куришь сигару?

— Русский подарил в поезде.

— У меня от этого запаха голова кружится. Мы, наверное, скупили всю лавку. Погоди. Я зажгу свет.

— Ты не знаешь, где мой янтарный мундштук?

— Нет.

Девочки прыгали вокруг него со свертками в руках. Сначала Циля зажгла настольную лампу, потом ту, что свисала с потолка на бронзовых цепях. К подвесной лампе была приделана бутылочка из тыквы, набитая свинцовыми шариками, — грузик, удерживающий лампу в равновесии. Чего только Циля не накупила: и шелк, и шерсть, и бархат. Более того, она уже договорилась с портным Лазарем, что тот сошьет ей несколько платьев до Песаха. Теперь с хозяйской сноровкой она принялась готовить ужин. Обычно дети ложились спать рано, но возвращение отца — праздник! Циля уже пообещала им, что завтра они могут пропустить гимназию.

3

Сидя за столом, Вульф-Бер нахваливал Цилины кушанья, но сердце у него было не на месте. Он торопливо поужинал, время от времени бросая на Цилю пристальные взгляды. Сразу же после чая с вареньем и коврижкой он велел девочкам идти спать. Они закричали, что это нечестно, ведь они еще не показали ему свои книги, карты, рисунки. Но Вульф-Бер был непреклонен: все это может подождать и до завтра; ночью дети должны спать.

Попрепиравшись еще немного, девочки ушли в свою комнату. Циля была на его стороне и посылала ему понимающие улыбки. Наверное, ему не терпелось поскорее остаться с ней наедине. Тебе хочется, да? — казалось, спрашивал ее взгляд. Вульф-Бер пошел в спальню, разделся и сел на свежезастланную кровать. Его сапоги с жесткими мысками стояли рядом, как в армии. По обыкновению, перед тем, как прийти к мужу, Циля вышла на кухню помыться и расчесать волосы. Она надела новую ночную сорочку, побрызгалась духами и почистила зубы пастой, как в больших городах. Да, пожалуй, он мной не отравится, решила она, поглядевшись в зеркало. Циля думала, что Вульф-Бер сразу же потушит лампу и займется с ней любовью, но он продолжал неподвижно сидеть на постели, глядя на нее исподлобья.

— Будь добра, закрой дверь.

— Что-то случилось?

— Закрой дверь.

— Она закрыта.

Вульф-Бер вытащил из-под подушки брошку:

— Откуда у нас эта вещь?

Когда Циля увидела брошку, ее лицо изменилось — стало растерянным и мрачным.

— Она у нас уже очень давно.

— Что значит «давно»?

— Несколько лет.

— Как она к тебе попала?

Циля помолчала, потом подняла брови и сказала тоном человека, который сам не надеется, что ему поверят:

— Я ее нашла.

— Нашла? Где?

— На женской половине синагоги.

— Ты часто ходишь в синагогу?

— Это было на Рош-Хашана.[5]

— И ты не спросила, кто ее потерял?

— Нет.

— Почему ты мне ничего не сказала?

Циля пожала плечами:

— А разве я обязана тебе все рассказывать?

Муж с женой говорили тихими голосами, потому что дети в соседней комнате еще не спали Вульф-Бер помолчал немного.

— Здесь выгравированы две буквы: алеф и гимел.

— Да.

— Чья эта брошка?

Циля, не отвечая, подошла к двери и проверила, хорошо ли она закрыта. Было видно, что ей очень не хочется, чтобы девочки слышали их разговор. Впервые в жизни Вульф-Бер различил вызов в ее глазах.

— Ты что, следователь?

— Чья она? — повысил голос Вульф-Бер.

— Не кричи! Альты-Гитл.

В ту же секунду Вульф-Бер все вспомнил. Ну конечно! Все только об этом и говорили.

— Но ведь брошка Альты-Гитл пропала на Хануку,[6] а не на Рош-Хашана.

— Ну и что?

— Как она попала к тебе?

— Я ее нашла. На улице.

— Только что ты сказала, что нашла ее в синагоге.

— Какая разница?

— Брошка Альты-Гитл пропала на свадьбе Доры-Лии, — сказал Вульф-Бер не то Циле, не то сам себе. — Ты была там… И даже рассказывала мне потом, что всех обыскивали. Я помню, И где же ты ее спрятала?

Циля усмехнулась:

— Смотрите, как он меня допрашивает. Тоже мне, праведник нашелся.

— В общем, ты ее украла?

— А почему тебе можно, а мне нельзя? — Циля заговорила быстрым шепотом. — Чего ты так расшумелся? Весь город знает, чем ты занимаешься. Нашим детям проходу не дают. Учителя и те над ними издеваются. Когда в гимназии что-нибудь пропадает, все сразу думают на Машу и Анку. Я тебе не говорила, потому что не хотела тебя расстраивать. А мне самой приходится краснеть десять раз на дню. И вот теперь ты разыгрываешь передо мной святого. Если бы я была святой, никогда бы за тебя не вышла. Разве не ясно?

— Значит, ты действительно ее украла?

— Да, украла.

Взгляд Цили выражал насмешку и страх одновременно.

— Как ты это сделала?

— Отцепила от ее накидки, когда говорили поздравления молодым. Сама не знаю, что на меня нашло. Эта брошка лежит у нас уже несколько лет. Зачем ты рылся в моих ящиках?

— Искал мундштук.

— Твой мундштук я не брала.

Наступила тишина. Вульф-Бер сидел не шевелясь, с каменным лицом. Даже не злость, а глубокая печаль охватила его. Словно он с опозданием узнал о кончине близкого родственника. Все эти годы он считал Цилю честной женщиной и постоянно корил себя за то, что опозорил барышню из хорошего дома. Она жаловалась, что из-за его ремесла ее сторонятся соседки, и без конца напоминала ему, как важно, чтобы их дети получили хорошее образование и выросли приличными людьми. А когда несколько лет назад его арестовали и чуть не посадили в тюрьму, именно Циля примчалась в Янов и добилась его освобождения. Потом она рассказывала, как, рыдая, бросилась в ноги прокурору, умоляя его до тех пор, пока он не сказал: «Встань, моя красавица, не могу больше видеть твои слезы». Вульфу-Беру никогда прежде не приходило в голову, что у этой истории, возможно, имеется неизвестное ему продолжение. Сколько раз городские женщины пытались завлечь его в свои сети, но он всегда говорил им, что в Козлове его ждет верная жена, чудесная женщина, преданная мать их детей. Он рисковал свободой, чтобы она ни в чем не нуждалась. Даже отказывал себе в дорогих ресторанах и театрах. И вот теперь выяснилось, что все это зря. Что-то внутри него хохотало: ну и дурак же ты, Вульф-Бер, ну и дурак! Он почувствовал дурноту; ему показалось, что в эту минуту его настигла старость.

— Потушить свет? — спросила Циля.

— Как хочешь.

Циля задула ночник и ушла на свою кровать. Какое-то время никто из них не произносил ни слова. Вульф-Бер прислушивался к тому, что творится у него внутри. Он чувствовал холод, как будто ему на грудь положили ледяной компресс.

— Ты спала с прокурором?

— Я не понимаю, о чем ты говоришь.

— Прекрасно понимаешь.

— Ты с ума сошел.

Вульф-Бер закрыл глаза и вытянулся на холодной простыне. Из-за стены доносились шепот и хихиканье — девочки еще не спали. От порывов весеннего ветра дрожали ставни. Лунный свет проникал сквозь щели. Время от времени кровать Цили начинала скрипеть. Возвращаясь домой, Вульф-Бер мечтал о Циле, но теперь желание ушло. Все кончено, сказал он себе. Семь добрых лет позади. Он чувствовал, что в нем что-то умерло. Кто знает, может быть, и дети не от него? Не было больше смысла трястись в поездах, ночевать на постоялых дворах, испытывать судьбу на ярмарках.

— Если она воровка, я должен стать честным человеком, — пробормотал он. — Двух воров в одной семье быть не может.

Вульф-Бер сам поразился своей мысли. Но он чувствовал, что другого выхода у него нет. Он еще полежал немного, прислушиваясь к темноте. Потом спустил ноги на пол.

— Ты куда?

— В Люблин.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас.

— Что ты будешь там делать?

Вульф-Бер повернулся к Циле:

— Устроюсь дубильщиком.

Из сборника «СМЕРТЬ МАФУСАИЛА»

ЛОВУШКА

— Я сама пробовала писать, — призналась моя гостья, — но, во-первых, я не писательница, а во-вторых, даже если бы я была писательницей, у меня все равно бы ничего не вышло просто потому, что я все время ставлю кляксы. Печатать я так и не научилась. С техникой у меня вообще отношения не сложились: я не умею водить машину; не могу поменять пробки; даже найти нужный канал в телевизоре для меня проблема.

У моей собеседницы были седые волосы и молодое лицо без единой морщины. Ее костыли я поставил в угол, а ее саму усадил в кресло, недавно приобретенное мной в антикварном магазине.

— И отец, и мать у меня из обеспеченных семей, — продолжила женщина. — А дед по материнской линии вообще был миллионером в Германии. Он все потерял во время инфляции после Первой мировой. Он умер в Берлине за много лет до прихода Гитлера к власти. Можно сказать, ему повезло. Мой отец родился в Эльзасе. Почему-то он всегда предупреждал меня, чтобы я ни в коем случае не связывалась с евреями — выходцами из России. Он говорил, что они непорядочные и все как один коммунисты. Доживи он до моего замужества, он бы сильно удивился. Более ярого противника коммунизма, чем мой Борис, я не встречала. Он Рузвельта и того обвинял в большевизме, уверял, что тот обещал Сталину пол-Европы и даже США. Отец Бориса был русским, убежденным христианином и славянофилом. Мать — венгерской еврейкой. Я ее никогда не видела. По словам Бориса, она была классической красавицей и чудачкой. В последние годы жизни супруги не разговаривали. Когда им нужно было что-то друг другу сообщить, они писали записки и передавали их через горничную. Но не буду утомлять вас ненужными подробностями. Перейду прямо к делу.

Я познакомилась с Борисом в тридцать восьмом году в гостинице в Лейк-Плесиде. К тому времени моего отца уже не было в живых. Он умер в Дахау, куда его загнали нацисты. Мать с горя лишилась рассудка, и ее поместили в клинику для душевнобольных. В гостинице Борис был постояльцем, я — горничной. Я приехала из Германии без гроша в кармане, и место горничной было единственной работой, которую мне удалось получить. Можно сказать, что нас с Борисом свел роман Томаса Манна «Будденброки». Я убиралась в его номере и увидела на столе эту книгу, которую просто обожала. Вместо того чтобы перестилать кровать, я принялась перелистывать страницы. Тут распахнулась дверь, и вошел Борис. Он был на двенадцать лет меня старше. Мне было двадцать четыре, ему — тридцать шесть. Не стану хвастаться своей красотой, тем более что сейчас от нее уже ничего не осталось. Я перенесла пять операций. Через несколько часов после одной из них у меня была остановка сердца, и ночная сиделка без лишних церемоний накрыла мое лицо простыней. Хотите верьте, хотите нет, но это были самые счастливые минуты в моей жизни. Если смерть на самом деле — такое блаженство, мы зря ее боимся.

— Как вас вернули к жизни? — спросил я.

— Сиделка решила на всякий случай поставить в известность доктора. Прибежали несколько врачей и вернули меня в этот несчастный мир. Впрочем, главные несчастья произошли уже после. Я все время путаю, что когда случилось. Простите, вы не могли бы принести мне стакан воды?

— Конечно.

Я принес женщине воды и сказал:

— Извините, я забыл спросить, как вас зовут. Если это не секрет?

— Какие здесь могут быть секреты? Меня зовут Регина Козлова. Козлова — это по мужу. Моя девичья фамилия — Вертейм. Но постараюсь быть краткой.

Итак, мы стояли посреди гостиничного номера и наперебой расхваливали Томаса Манна. Борис был высоким, стройным, красивым. Может быть, даже немного слишком красивым. Я сказала ему, что он мог бы сниматься в кино. Но в его глазах было что-то такое, что насторожило меня уже тогда. Во-первых, они были не одного цвета, а сразу нескольких: голубого, зёленого и фиолетового. Во-вторых, в них читались упрямство, суровость и фанатизм. Как бы то ни было, мы влюбились друг в друга с первого взгляда. И через две недели поженилсь. Прямо там, в Лейк-Плесиде.

Ни у него, ни у меня не было близких родственников в Америке. Он сказал, что у него есть сестра в Лондоне и что она замужем за английским аристократом, не то сэром, не то лордом. Меня это, честно говоря, мало волновало. Только что я была совсем одна в мире, фактически без средств к существованию, и вдруг у меня появился муж с дипломом юриста, который он получил еще в Варшаве. Борис сказал, что у него не хватило терпения подготовиться к американскому экзамену на адвоката и он занялся бизнесом. Я спросила: «Каким?» Он сказал: «Акции и ценные бумаги». После Депрессии почти все акции упали, но в конце тридцатых опять начали расти. Борис привез с собой в США довольно крупную сумму денег и через несколько лет удвоил, а то и утроил ее. Он купил в Нью-Йорке большой дом практически за бесценок, а потом очень выгодно его продал. У него были своя квартира в Бруклине и акции на полмиллиона долларов. Оставалось обзавестись женой. «Как же так вышло, спросила я его, — что ни одна девушка до сих пор тебя не окрутила?» И он ответил: «Многие пытались, но меня никто не устраивал. Я серьезный человек и к институту брака отношусь чрезвычайно ответственно. От женщины я требую не только физической и духовной красоты, но и приверженности определенным моральным принципам. Стоит мне только взглянуть на какую-нибудь женщину, я сразу вижу все ее недостатки, в том числе и потенциальные».

Послушать его, я была если не божеством, то уж ангелом точно, и якобы он сразу это понял. Он и вправду заговорил о браке чуть ли не в первый день нашего знакомства. В общем, еще вчера я была горничной, а через несколько дней превратилась в госпожу Козлову. В гостинице было полным-полно немецких евреев. Известие о помолвке произвело настоящую сенсацию. Люди не привыкли к таким быстрым решениям. Матери с дочерьми на выданье лопались от зависти. Расскажу вам один смешной эпизод: в первый же день Борис спросил, девушка ли я, и я сказала «да», что было чистой правдой, и в шутку добавила: «Я девственница с гарантией». Борис мгновенно помрачнел. «С гарантией? — переспросил он испуганно. — А кто ее дал? Врач? Какой врач? Американский?» Я и так и сяк пыталась объяснить ему, что пошутила, что «с гарантией» — это просто такое идишское выражение, означающее «сто процентов». Чувство юмора у Бориса отсутствовало напрочь. Мне с трудом удалось его успокоить. Если бы невосприимчивость к юмору оценивали в баллах, он бы набрал максимальное количество. Мы поженились прямо там, в Лейк-Плесиде. Кроме нас и мирового судьи в церемонии бракосочетания участвовали два помощника шерифа, выступившие в роли свидетелей. Свою сестру, жившую в Лондоне, он, насколько я знаю, вообще не поставил в известность. Спустя какое-то время мы перебрались в Нью-Йорк. Все мои вещи уместились в одном чемодане. Борис жил в доме без лифта. Его квартира состояла из двух больших полупустых комнат, кухни и маленькой каморки, которую он называл своим кабинетом. Вам это может показаться смешным, но у него была одна узкая кровать, одна тарелка, одна ложка, один нож и один стакан. Я спросила, как он выкручивается, когда приходят гости. «Ко мне никто никогда не приходит», — отрезал он. «Неужели у тебя совсем нет друзей?» — спросила я и услышала в ответ: «У меня есть один друг: мой брокер». Я довольно скоро убедилась, что слова Бориса следует понимать буквально. Он был феноменальным педантом и занудой. Он вел тетрадь, в которую записывал все свои доходы и расходы. Однажды мы шли по улице, и я нашла на тротуаре один цент. И дала ему его «на счастье». Вы не поверите, но он записал этот цент в статью «доходы». При этом даже нельзя сказать, что он был скрягой. Позже он покупал мне и одежду, и украшения. Собирался приобрести дом. Но не раньше, чем я забеременею. Он был патологически серьезен, и даже малейший намек на шутку ставил его в тупик. Я где-то читала, что ученые пытаются сконструировать роботов с искусственным интеллектом. Если это получится, они будут копиями Бориса: четкими, аккуратными, практичными и прагматичными. Уже за то время, что мы провели вместе в Лейк-Плесиде, стало ясно, что Борис не из разговорчивых. Он открывал рот только в случае крайней необходимости. Для меня до сих пор остается загадкой, чем его так восхитили «Будденброки» — ведь в этой книге столько юмора! Может быть, потому, что противоположности притягиваются? Мне кажется, Борис мог бы запросто обойтись двумя словами: «да» и «нет». Я совершила трагическую ошибку, но решила не сдаваться. Я все еще надеялась, что сумею стать преданной женой, а позднее — заботливой матерью. Мы оба хотели детей. Бог даст думала я, дети пойдут в мою родню, не в его. С самого начала мне было ужасно одиноко. Борис каждое утро вставал ровно в семь, секунда в секунду. На завтрак он всегда ел одно и то же. У него была язва, и врач посадил его на диету, которую он соблюдал неукоснительно. Ровно в десять он ложился спать. Он так и не сменил свою односпальную кровать на двуспальную. Эту покупку он отложил до нашего переезда в новый дом. Мы жили в еврейском районе. Началась война. Еврейские юноши и девушки ходили по домам, собирая деньги на Палестину, но Борис заявил им, что он против сионизма. Евреи-коммунисты, которых на нашей улице тоже хватало, собирали пожертвования на Биробиджан и прочую ерунду. Стоило Борису услышать слово «коммунисты», он впадал в ярость. Он кричал, что Россией правит банда уголовников. Говорил, что надеется только на то, что Гитлер изведет эту красную заразу. Для еврея надеяться на Гитлера было неслыханно. С ним перестали здороваться. Пошли слухи, что ни он, ни я вообще не евреи.

Когда миновало пять месяцев, а я так и не забеременела, Борис потребовал, чтобы я прошла медосмотр. Мне страшно этого не хотелось. Я всегда была очень стеснительной, и сама мысль о гинекологическом обследовании была для меня мучительной. Я предложила Борису подождать, отчего он просто рассвирепел. То, что я позволила себе не согласиться с его мнением, привело его в бешенство. Короче говоря, я пошла к гинекологу, и он дал мне заключение, что я абсолютно здорова. Он сказал, что советовал бы обследоваться моему мужу. Я передала его слова Борису, и он тут же позвонил врачу и договорился о визите. Многочисленные тесты показали, что бесплоден он, а не я. Это был удар для нас обоих. Когда в какой-то момент я обмолвилась, что мы могли бы усыновить ребенка, с Борисом случилась настоящая истерика. Он кричал, что ни за что на свете не возьмет в свой дом выблядка, у которого родители — преступники и который сам наверняка вырастет преступником. Он так развопился, что я испугалась, что прибегут соседи. Он долго еще не мог успокоиться, несмотря на мои заверения, что я никого не усыновлю против его воли. При всем том эти бешеные крики были для меня все же не так отвратительны, как его молчание.

Единственный человек, с которым Борис вел долгие разговоры — правда, по телефону, — был его брокер. Иногда они беседовали по часу, а то и больше. Этот человек не сотрудничал ни с одной брокерской компанией, он был частным консультантом. За все время моего замужества я ни разу его не видела, так же как за все шесть лет, что я прожила с Борисом, мне ни разу не удалось уговорить мужа сходить со мной в театр, в кино или на концерт. Его ничего не интересовало, кроме денег. Я должна была все это вам рассказать, чтобы вам было легче понять дальнейшие события. Пожалуйста, потерпите еще немножко.

— Да-да, я терплю.

Мы сделали передышку на несколько минут. Женщина приняла таблетку, запив ее водой.

— Что представляли из себя ваши сексуальные отношения? — поинтересовался я.

Глаза женщины вспыхнули.

— Хорошо, что вы спросили, — сказала она. — Я сама хотела вам об этом рассказать. У нас были две узкие кровати. Он не разрешал мне ничего покупать, кроме еды. Все покупал только он, причем вечно выискивая, где подешевле. Нет, нам не было хорошо в постели. Когда он наконец оставил меня в покое, я, честно говоря, только обрадовалась.

— Он был импотентом?

— Не совсем. Но он все проделывал в таком зловещем молчании, что мне иногда казалось, что я обнимаюсь с трупом.

— А ласки?

— Вначале еще что-то было, а потом он совсем остыл. Он принадлежал к тем старомодным мужчинам, которые считают, что единственная цель брака — это дети. А поскольку детей у нас быть не могло, сексуальные отношения тоже вроде как не нужны.

— Он был извращенцем? — спросил я.

Женщина задумалась.

— В каком-то смысле, да. Вы сами скоро увидите.

— Что произошло? — спросил я.

— Самый страшный кошмар нашей жизни начался с шутки.

— Чьей шутки? — спросил я.

— Конечно, моей. Борис шутником не был. Время от времени он заговаривал со мной об акциях. Каюсь, но эта тема ни капельки меня не занимала. Позже я даже сожалела об этом. Наверное, нужно было проявлять больше интереса к его работе, но я ничего не могла с собой поделать. Стоило ему заговорить о биржевых торгах, меня разбирала зевота. Я ненавидела его бизнес. По-моему, у мужчины должна быть какая-то нормальная профессия. Он должен что-то производить, куда-то ходить, а не просто сидеть дома с утра до вечера и ждать, упадут акции или вырастут на несколько центов. Меня он тоже держал взаперти. Я жила, как в тюрьме. Перед тем как выйти в магазин за продуктами, я должна была давать ему полный отчет, куда именно иду, сколько денег собираюсь потратить и в котором часу вернусь. Я до сих пор не понимаю, как мне удалось продержаться целых шесть лет. Шла Вторая мировая война. В Европе убивали евреев, и я утешалась тем, что мое положение все-таки несравнимо с положением узников концлагерей.

Как-то вечером мы сидели в гостиной и читали газеты: я — первые страницы, он — финансовый раздел. Вдруг он сказал: «Нефтяной бизнес переживает депрессию». И тут я, сама не знаю почему, возьми да и брякни: «Как и я».

Я даже не уверена, кому я это сказала: ему или самой себе. Он бросил на меня злобный, грустно-недоуменный взгляд и спросил:

— Почему ты в депрессии? Чего тебе не хватает? Тебе плохо со мной?

Я сказала, что пошутила, но он не отставал:

— Ты жалеешь, что вышла за меня? Ты хочешь развестись?

— Нет, Борис, — сказала я, — я не хочу разводиться.

— Может быть, я слишком стар для тебя?

— А если бы и так? — ответила я. — Ты что можешь помолодеть? Может, тебе обратиться к профессору Воронову? Пересадить себе обезьяньи железы?

Я думала, он улыбнется. Я где-то слышала, что в Европе, кажется в Швейцарии, есть такой профессор, который превращает стариков в молодых. Я даже не знала, был ли этот Воронов еще жив или уже умер к тому времени. Я сказала это просто так. Чтобы услышать свой голос, а может быть, и его тоже. Борис смотрел на меня с презрением, жалостью и печалью.

— Я не могу позволить тебе усыновить ребенка, — сказал он, — но если тебе нужен молодой любовник — пожалуйста, я не против.

— Борис, не нужен мне никакой любовник, — сказала я. — Это просто дурацкая шутка. Нельзя воспринимать все так буквально!

— Что ж, так значит так, — сказал он и ушел в каморку, которую называл своим кабинетом.

Шла зима сорок четвертого года. Гитлер отступал, но страданиям евреев не было конца. Ходили слухи, что все европейские евреи обречены. На моей памяти Борис ни разу не заговаривал о Катастрофе. Шесть лет я прожила с человеком, которого не понимала и который так и остался мне чужим.

Прошло несколько недель, не помню точно сколько. Борис начал уходить до завтрака, а возвращаться только к вечеру. Это было что-то новенькое в нашей жизни. Однажды он пришел домой очень поздно. Я ждала его в гостиной — читала книгу, которую взяла в библиотеке. Я оставила ему ужин на плите, но он сказал, что уже поел в ресторане. Он сообщил, что несколько дней назад в Нью-Йорк из Англии приехал четырнадцатилетний сын его сестры. Той самой, что жила в Лондоне. По словам Бориса, сестра, испугавшись за жизнь своего единственного ребенка, решила отправить его подальше от бомбежек. Мальчика звали Дуглас. У него были выдающиеся способности в области физики и математики. Его приняли в Нью-Йорке в школу для вундеркиндов. Борис пообещал сестре, что Дуглас поживет с нами.

— Ты никогда не рассказывал мне о своей сестре, — сказала я, — я думала, вы в ссоре.

— Верно, — сказал он, — мы вечно спорили по всем вопросам. Я был еще совсем маленьким, когда она вышла замуж за этого никчемного кретина. Но их сын, слава Богу, пошел в Козловых. Теперь тебе не придется больше грустить в одиночестве. Да, кстати, — добавил он, — я снял офис. Мой бизнес расширяется. Я тону в бумагах. Я начал работать с акциями беженцев из Германии. Большинству из них слишком тяжело добираться до Бруклина. Мой офис на Манхеттене.

Борис никогда еще не говорил со мной так пространно, тем более о своих родственниках. Обычно он меня только за что-нибудь ругал, и тогда это была не речь, а сплошной крик.

— Это так неожиданно, — сказала я.

— Не так уж неожиданно, — отозвался Борис, — Я все очень тщательно продумал.

— Почему ты раньше не сказал, что приехал твой племянник? — спросила я.

— Я говорю сейчас. Он необычный мальчик. Я сразу к нему привязался. Он добирался сюда через Галифакс. Я уверен, что он тебе понравится. Он будет учиться в школе для особо одаренных детей. Все уже решено. Раз мой кабинет все равно свободен, он может пожить в нем. Я куплю ему кровать, а пока он будет спать на диване в гостиной. Разумеется, ты имеешь полное право сказать «нет». Я не собираюсь тебе его навязывать.

— Борис, ты прекрасно знаешь, что я не скажу «нет», — ответила я.

— Он будет здесь завтра утром, — объявил Борис и ушел в свою комнату.

Сначала я обрадовалась. Мне и в самом деле все мучительнее становилось переносить одиночество. Наверное, Бог услышал мои молитвы, решила я. Но вскоре я поняла, что это не простое стечение обстоятельств, а тщательно продуманная операция. Такие, как Борис, должны планировать все заранее и затем пункт за пунктом осуществлять, что задумали. Хотя Борис всегда поносил Сталина, обзывая его кровожадным азиатом и Чингисханом двадцатого века, он сам был во многом на него похож. Никогда не знаешь, что у таких людей в голове. Они вечно плетут какую-то интригу. Для чего Борис приводит к нам этого мальчика? Чтобы искушать меня, а затем обвинить в супружеской измене? Может быть, он заранее договорился с адвокатом? А может быть, у него появилась другая женщина, с деньгами и акциями? Но к чему такие ухищрения? Он мог бы без обиняков попросить у меня развод. Я бы ему не отказала. Полагаю, что не пропала бы — устроилась горничной или продавщицей. В войну безработица кончилась. Я твердо решила, что не дам заманить себя в ловушку. Мои отношения с мальчиком, пообещала я себе, будут дружескими, и не более.

На следующий день появился Дуглас. Мне стыдно вам в этом признаться, но я влюбилась в него с первого взгляда. Он был красивый, стройный и высокий для своего возраста. Кроме того, в нем была нежность, которая меня просто околдовала. Он обращался ко мне «тетя», но целовал меня, как любовник. Из рассказов Дугласа о родителях стало ясно, что его мать — Борис в юбке. Она была типичной «деловой женщиной» и сделала состояние на войне. С отцом Дугласа они разъехались. Все Козловы были занудами и человеконенавистниками, но Дуглас, по-видимому, пошел в отца-аристократа. Дуглас показал мне его фотокарточку. Эта встреча воскресила мои мечты о ребенке и любви, мою нерастраченную нежность и тоску по материнству. Я все время напоминала Дугласу, что он еще ребенок и что я ему в матери гожусь, но он меня не слушал.

Буквально сразу же после приезда Дугласа Борис начал каждое утро уезжать в свой офис. Было ясно, что он делает так нарочно. Иногда мне хотелось спросить его напрямик: «Что все это значит? Чего ты добиваешься?» Но я понимала, что он все равно не скажет правду. К моей влюбленности примешивался страх оказаться жертвой холодного расчета. Я чувствовала, что мне готовят ловушку, но ничего уже не могла изменить.

— Вы в нее попали? — спросил я.

— Да, — ответила женщина, немного помолчав.

— Сразу?

— Почти сразу.

— Как это случилось?

— Однажды Борис не вернулся домой ночевать. Он сказал, что уезжает в Бостон, но я знала, что это вранье. Что я могла поделать? Когда мужчина идет на такое, женщине надеяться не на что. Той же ночью Дуглас без спросу залез ко мне в постель. Я никогда не думала, что подросток может быть таким страстным.

— Этот возраст считается самым сильным возрастом мужчины, — сказал я.

— Правда? С моей стороны это было отчасти — любопытство, отчасти — демонстративный «отказ от должности». Вы не обязаны хранить верность тому, кто на вас плюет. Хотя Борис сказал, что уезжает на сутки, его не было целых трое. Я точно знала, что он в Нью-Йорке. Бостон — не центр биржевых спекуляций. Когда он наконец позвонил и сообщил, что вернулся в Нью-Йорк, я сказала ему: «То, чего ты добивался, произошло».

— Что он ответил? — спросил я.

— Что он сделал это ради меня. Я сказала ему: «Тебе не нужно было привозить своего племянника из Англии. Можно было обойтись без этой акробатики». Но он продолжал твердить, что видел, как я несчастна, и хотел мне помочь. Я боялась, что он накажет Дугласа. Кто знает, что творится в таких перекрученных мозгах? Но, придя домой в тот вечер, он был так же дружелюбен с мальчиком, как и прежде. Как ни в чем не бывало расспрашивал его о школе. Потом мы вместе поужинали, и меня поразило, что Дуглас тоже не выказал ни малейшей неловкости. Мог ли мальчик в его возрасте быть таким умным и циничным? А может быть, они сговорились? Я до сих пор не знаю ответа на этот вопрос.

— Сколько все это длилось? — спросил я.

— Он приехал летом. А осенью поступил в колледж — не в Нью-Йорке, а где-то на Среднем Западе. Он пришел попрощаться, и мы провели вечер вместе. Он сказал, что всегда будет меня помнить и что я сделала его жизнь богаче. Пообещал навестить меня в зимние каникулы. Я никогда не видела его с сигаретой, но в тот вечер он дымил, как паровоз. Он принес мне цветы и бутылку коньяка. Я поставила цветы в вазу и налила себе полный стакан коньяку, который залпом выпила в ванной. Он спросил меня про Бориса, и я сказала, что он вернется поздно, но что я хочу сегодня лечь пораньше. «Почему?» — спросил он. «Потому что я устала». — «Я надеялся, что мы проведем эту ночь вместе», — сказал он. И я на это ответила: «Последнюю ночь человек должен побыть наедине с самим собой».

Он начал меня целовать, но я попросила его уйти. Он поколебался немного и ушел. Я подождала пару минут и выбросилась из окна. Мы жили на четвертом этаже. Слава Богу, я упала на мостовую, а не на какого-нибудь невинного прохожего.

— Вы заранее это решили? — спросил я.

— Нет, но я чувствовала, что Борис ждет от меня именно этого, и должна была подчиниться.

— И все-таки вы остались в живых, а стало быть, он не преуспел, — заметил я.

— Да, к сожалению. Вот и вся история. Я как-то слышала по радио, что вы часто берете сюжеты для своих рассказов у читателей, которые приходят к вам в гости. И вот я тоже решила с вами поделиться. Единственное, о чем я вас прошу: измените имена.

— О чем думает человек в такие секунды? — спросил я.

— В такие секунды человек не думает. Он делает то, чего хочет от него судьба.

— Что было потом?

— А что потом? Я сломала руки. Сломала ноги. Разбила голову. Доктора, как могли, старались меня залатать. Они до сих пор стараются.

— А где Борис?

— Понятия не имею. Я ни разу больше его не видела. Так же как и его племянника. Наверное, они оба в Англии.

— Вы не разведены?

— А зачем? Нет. Я получаю компенсацию от немцев. Мне много не надо. Каждые несколько недель приходится ложиться в больницу. Но, слава Богу, жизнь на иждивении общества мне не грозит. Долго я не протяну. Главное, что я хотела вам сказать — собственно, ради этого я к вам и пришла: нет ничего прекраснее смерти. Тем, кто испытал этот восторг, остальные «наслаждения» просто смешны. То, чего мы страшимся всю жизнь, с рождения до могилы, — на самом деле величайшее счастье.

— Однако, — заметил я, — мы редко стремимся приблизить это счастье.

Женщина ничего не ответила, и я подумал, что она просто не расслышала моих слов, как вдруг она сказала:

— Предвкушение — это тоже часть удовольствия.

КОНТРАБАНДИСТ

Зазвонил телефон. Взяв трубку, я услышал какое-то невнятное бормотание и покашливание. Наконец звонивший справился с голосом и сказал:

— Наверное, вы уже об этом забыли, но однажды в Филадельфии вы пообещали подписать мои, в смысле, ваши, книги. Вы оставили мне свой адрес и телефон. Адрес у вас прежний, а телефонный номер сменился. Ваша секретарша дала мне его при условии, что я не стану отнимать у вас слишком много времени.

Он попытался напомнить мне, о чем именно я говорил в тот день в Филадельфии, и я понял, что наша встреча произошла лет десять назад.

— Вы скрываетесь? — спросил он меня. — Раньше вас можно было найти в телефонной книге. Я — на свой скромный манер — поступаю аналогичным образом. Я тоже избегаю людей.

— Почему? — поинтересовался я.

— Для того чтобы это объяснить, потребуется время, а я обещал, что не буду вам докучать.

Я пригласил его зайти вечером того же дня. Дело было в декабре — в Нью-Йорке выпал снег. По идиоматическому идишу моего почитателя я понял, что он из тех польских беженцев что перебрались в США уже после войны. Те, кто приехал сюда раньше, к месту и не к месту вставляли в речь английские слова. Я подошел к окну. Улица была белой, а небо — лиловым. Мелодичное бульканье батареи навеяло воспоминания о нашей изразцовой печке на Крохмальной улице и керосиновой лампе над папиным столом. По опыту я знал, что мои гости сплошь и рядом появляются раньше условленного времени. В любой момент мог раздаться звонок в дверь, но прошло полчаса, а никого не было. Я попробовал разглядеть хотя бы одну звезду, заранее понимая, что едва ли отыщу ее в небе над Нью-Йорком. Вдруг я услышал какое-то царапанье возле входной двери. Выглянув на площадку, я увидел маленького человечка с тележкой, доверху заваленной книгами. На улице стоял мороз, а мой посетитель был в потертом плаще, рубашке с открытым воротом и в тонкой вязаной шапочке.

— У вас нет дверного звонка? — спросил он.

— Кнопка вот здесь, — показал я.

— Где? Я плохо вижу. Старость не радость. Мы умираем по частям.

— Откуда у вас столько моих книг? Входите, пожалуйста.

— Я не хочу пачкать вам ковер. Наверное, лучше оставить тележку за дверью. Вряд ли на нее кто-нибудь позарится.

— Входите, входите! Ничего страшного.

Я помог гостю ввезти тележку в квартиру.

— Никогда не подозревал, что я такой плодовитый, — сказал я. — Неужели я действительно столько всего понаписал?

— Тут не только ваши книги, но и книги о вас, и журналы, и альманахи, и переводы.

Мы прошли в гостиную, и я сказал:

— На улице зима, а вы так легко одеты! Вам не холодно?

— Холодно? Нет. Мой отец, да покоится он в мире, говорил так: «Никто не надевает варежку на нос. Нос не мерзнет. Бедняк весь состоит из носа».

Он улыбнулся, и я заметил, что у него нет зубов. Он был похож на уличного бродягу, типичного обитателя ночлежек. Но его худое лицо и глаза светились добротой.

— Где вы держите все эти книги? — поинтересовался я. — В своей квартире?

Он покачал головой:

— У меня нет своей квартиры. Я как мальчишки-ешиботники[7] в нашем местечке, которые каждый день ели в разных домах. Вот и я тоже — то у одного переночую, то у другого. Два дня в неделю я провожу у зятя, мужа моей покойной сестры. Еще у меня есть друг, домовладелец. В случае чего я могу пожить у него. Раньше у меня был свой угол в Бруклине, но наш дом признали непригодным для жилья и сломали. Однажды я заболел и угодил в больницу. Так пока я там лежал, у меня все украли — кроме книг. Мой друг — домовладелец хранит их у себя в подвале. Я получаю компенсацию от немцев. После того, что произошло с моей семьей и с моим народом, у меня пропало всякое желание обзаводиться недвижимостью.

— Чем вы занимались до войны? — спросил я.

Мой гость задумался, потом улыбнулся:

— Делал то, что вы как-то посоветовали делать в одной из статей: занимался контрабандой, прятался, путал следы. Я читал вас еще в Польше. Вы однажды написали, что человек по природе своей не может действовать прямо. Нам всем приходится маневрировать между силами зла и безумия.

Я помню, как во время Первой мировой войны, когда я был еще совсем маленьким, мама с сестрой нелегально вывозили мясо из Галиции, а из-за границы привозили табак и другие запрещенные товары. Иначе мы бы просто померли с голоду. Когда их ловили, им доставалось по первое число. Кроме меня в нашей семье было еще четверо детей, старая больная бабушка и отец, который с утра до вечера изучал Мишну и читал нараспев псалмы и «Книгу Зогар».[8] Я как-то спросил его, за что на нас обрушились все эти несчастья, и он ответил вашими словами: у изгнанников не может быть нормальной жизни. Они вынуждены скрываться от тех, у кого есть власть и оружие. Как только человек получает власть, говорил отец, он становится злым. Тот, у кого есть нож, закалывает; тот, у кого есть пистолет, стреляет; тот, у кого есть перо, пишет законы, оправдывающие воров и убийц. Когда я вырос и начал читать светские книги, я понял: то, что отец говорил о евреях, верно в отношении всего человечества и даже в отношении животных. Волки пожирают овец, леопарды задирают антилоп. В нашем местечке жили коммунисты, которые верили, что товарищ Ленин и товарищ Сталин сражаются за мировую справедливость. Но когда те пришли к власти, выяснилось, что они ничем не лучше прочих. Сегодня — жертва, завтра — тиран. История не знает исключений. Я читал и Дарвина, и Мальтуса. Существуют законы жизни, понял я, — отец знал, о чем говорил. После того как Польша обрела независимость, необходимость в контрабанде отпала, но правило «кто силен, тот и прав» продолжало действовать. Я так и не освоил никакого ремесла. А если бы даже и выучился на портного или сапожника, думаю, у меня все равно не хватило бы терпения по десять часов в день пришивать пуговицы или прибивать набойки к башмакам.

Жениться и производить на свет новые жертвы для новых убийц мне тем более не хотелось. Оба моих младших брата вступили в компартию и в результате оказались в сталинских лагерях на Крайнем Севере. Мой третий брат уехал в Израиль и погиб от арабской пули. Моих родителей и сестру убили нацисты. Да, можно сказать, что я стал контрабандистом. И моей контрабандой был я сам, мое собственное тело. Вершиной моей контрабандистской деятельности следует признать переезд в США в сорок девятом году. Мои шансы выжить и перебраться в Америку были практически нулевыми. Если бы вы спросили, кто я по профессии, я бы сказал, что я еврейский поэт. А как можно определить, поэт человек или не поэт? Если какому-нибудь редактору понадобилось заткнуть дырку в журнале и он опубликовал ваше стихотворение, вы — поэт. Если этого не случилось, вы графоман. Мне никогда не везло с редакторами, поэтому я принадлежу ко второй категории.

— Можно спросить, зачем вам автографы? — поинтересовался я.

— Небольшой заскок, который, вероятно, есть почти у каждого. Если бы Джек Потрошитель поднялся из могилы, люди бросились бы к нему за автографом, причем женщины — в первую очередь. Я веду непрекращающуюся войну со своим эго, которое все время от меня чего-то требует. Например — есть, а я заставляю его поститься! Или — славы, а я обрекаю его на бесславие. Эго-шмего, вот как я его называю, голод-шмолод! Все всегда делаю ему назло. Оно хочет на завтрак свежих булочек, а я кормлю его черствым хлебом. Оно любит крепкий кофе, а я вынуждаю его пить тепловатую воду из-под крана. Оно все еще мечтает о молоденьких девушках, а ходит в девственниках. Десять раз на дню я говорю ему: «Оставь меня в покое! Ты притворяешься другом, а на самом деле ты — мой злейший враг! Все твои хотения нужны мне, как дырка в голове!» Чтобы это эго-шмего не слишком зазнавалось, я заставляю его читать старые газеты, которые подбираю с пола в метро. Слава Богу, пока я выхожу победителем, по крайней мере, мне еще хватает сил сделать его несчастным.

— Вы верите в Бога? — спросил я.

— Да. Ученые полагают, что наша Вселенная возникла двадцать миллиардов лет назад в результате космического взрыва. Недели не проходит, чтобы не открыли какое-нибудь новое свойство атома. И тем не менее, по их теориям, все это случайность, У них теперь новый идол — эволюция! Этой эволюции они приписывают больше чудес, чем все верующие всем святым, вместе взятым. Удобная теория для оправдания своего хищничества. Раз нет ни Бога, ни Божественного замысла, ни цели, можно с чистой совестью обманывать и убивать направо и налево.

— Бог для вас, — спросил я, — что-то вроде Небесного волка?

— Да. Космический волк. Абсолютный диктатор. Ведь все это. Его творения: голодные волки, перепуганные овцы, борьба за выживание, рак, инфаркты, безумие. Ведь это Он создал Гитлера, Сталина, Хмельницкого и Петлюру. Говорят, Он каждый день творит новых ангелов. Они славословят Его, поют Ему гимны, а потом Он уничтожает их, как старых большевиков.

Мой гость умолк, и я подписал свои книги для взрослых, книги для детей и журналы.

— Где вы все это взяли? — спросил я.

— Купил. Не украл, — ответил он. — Когда мне удается сэкономить несколько долларов, я покупаю книги. Не только ваши. В основном — научные.

— Но вы же не верите в науку, — заметил я.

— Я не верю в космологию и социологию.

— Если хотите, оставьте мне ваши стихи, — предложил я. — Мне было бы интересно их почитать.

— Зачем? — сказал он, поколебавшись немного. — Не стоит.

— Мне кажется, у вас есть талант, — сказал я. — Как знать, может быть, вы великий поэт?

— Нет-нет-нет, никоим образом. Просто человек должен чем-то заниматься, кем-то быть. Вот я и балуюсь стишками. Но спасибо на добром слове. Да и вообще, кому в наше время нужна поэзия? Она уже и самим поэтам-то не очень нужна.

— Есть люди, которым она нужна.

— Нет.

Мой гость протянул мне руку, а другой взялся за тележку. Провожая его к двери, я еще раз предложил ему оставить стихи, и он сказал:

— Большое спасибо. Что может сделать поэзия? Ничего. Среди нацистов тоже было немало поэтов. Днем они вытаскивали младенцев из кроваток и сжигали их в печах, а по ночам писали стихи. Уверяю вас, одно не исключает другого. Вовсе нет. Спокойной ночи.

ГЛАЗОК В ВОРОТАХ

По приглашению еврейской журналистской общественности я отправился в Южную Америку. На корабле у меня была роскошная каюта: персидский ковер, мягкие кресла, диван с плюшевой обивкой, персональная ванная комната и огромный иллюминатор, из которого открывался грандиозный вид на океан. В первом классе обслуживающего персонала было заметно больше, чем пассажиров. В столовой за моим креслом всегда стоял специальный стюард, проворно подливавший мне вина, стоило мне сделать хотя бы глоток. За обедом и ужином нас развлекал джаз-банд из восьми человек. Дирижеру сообщили, что я иммигрировавший в США польский еврей, и в мою честь регулярно исполняли польские, еврейские и североамериканские популярные мелодии. Большинство пассажиров были латиноамериканцами. Несмотря на великолепное обслуживание, я изнывал от тоски. Завести знакомство и даже просто заговорить с новыми людьми для меня всегда было непросто. Я взял с собой шахматы, но не мог найти партнера и однажды отправился на его поиски во второй класс, где, как выяснилось, жизнь била ключом. В просторной комнате мужчины играли в карты, шашки, домино и пили пиво из гигантских кружек; женщины пели испанские народные песни. Меня поразила причудливая внешность нескольких человек, похожих не то на каких-то животных, не то на птиц. Я услышал низкие грубые голоса. Женщины с огромными бюстами и необъятными бедрами ели прямо из корзин, то и дело заливаясь оглушительным хохотом. Какой-то великан с огромными черными усами и бровями-щетками рассказывал анекдоты и его живот колыхался, как кузнечные мехи. Слушатели в знак одобрения хлопали в ладоши и стучали ногами. Вдруг я заметил в толпе пассажира из первого класса, с которым трижды в день встречался в столовой. Он всегда сидел за столом один. В пиджаке и галстуке. Даже за завтраком. Тут он расхаживал в расстегнутой рубашке, браво выпятив грудь, заросшую седыми волосами. У него было красное лицо, белые брови и нос весь в сизых прожилках. Я думал, он латиноамериканец, но, к своему удивлению, увидел у него в руке нью-йоркскую идишскую газету. Я подошел к нему и произнес:

— Раз так, позвольте сказать вам «шалом алейхем».

Какое-то время он недоуменно меня разглядывал — под глазами у него были синеватые мешки — и наконец сказал:

— Вот как? Что ж, алейхем шалом.

— Что вы ищете здесь, во втором классе? — спросил я.

— А вы что здесь делаете? Давайте поднимемся на палубу.

Мы вышли на палубу и уселись в деревянные шезлонги. Корабль приближался к экватору. Воздух был совсем теплым. Несколько голых по пояс матросов, устроившись на свернутом якорном канате, играли в карты. Еще один матрос красил мачту, другой подметал палубу. Пахло рвотой и рыбой.

— Здесь гораздо веселее, чем у нас, — сказал я.

— Конечно, поэтому я и прихожу сюда. Вы из Нью-Йорка?

— Да.

— Я тоже много лет жил в Нью-Йорке. А потом перебрался в Лос-Анджелес. Мне сказали, там рай земной, а оказалось, зимы холодные, а летом — смог.

— Если я правильно понимаю, вы родились не в Америке.

— Я из Варшавы. А вы?

— И я оттуда же.

— Мы жили на Гжибовской, в доме номер пять.

— Я ходил в хедер[9] на Гжибовскую, пять, — заметил я.

— К Моше Ицхаку?

Как только мой попутчик произнес это имя, он стал мне как родной. Расстояние в океан и вся экзотическая атмосфера улетучились в один миг. Мой новый знакомый рассказал, что в Польше его звали Шломо-Меир, но тут, в Америке, он — Сэм. Он уехал из Польши больше полувека тому назад.

— Как вы думаете, сколько мне лет? — спросил он.

— Шестьдесят с чем-то.

— В ноябре мне исполнится семьдесят пять.

— Вы хорошо сохранились.

— Мой дед дожил до ста одного года. В Америке, если у тебя не случится инфаркт или не заболеешь раком, живешь себе и живешь. Не то что в Польше, где умирали от тифа и даже от голода.

Мой отец сдавал в аренду купцам повозки, у него были свои лошади, конюшни, на отца работал больше дюжины извозчиков. Мы неплохо жили. Отец послал меня учиться в хедер и даже нанял мне частного педагога. Я изучал русский, польский и все прочее. Моя мама из образованной семьи. Но отец был адвокатом — не таким, как здесь, — университета он не заканчивал. Он помогал людям правильно составить прошение, иногда выступал в роли арбитра и хранил у себя деньги сторон, вступивших в тяжбу. Мать хотела сделать из меня ученого, но занятие наукой было не по мне. Вот голубей погонять — это мне нравилось! Мы с моим братом Беньямином залезали на крышу — у нас там стояла голубятня — и дни напролет размахивали длинными палками. Еще мы гуляли с девочками, ходили в еврейский театр на Мурановой площади и в польские театры: Новый, Летний, Оперный. На улице Лешно был летний театр «Альгамбра», где ничего не стоило подцепить какую-нибудь шиксу.[10] Все горничные приходили туда по воскресеньям, и за плитку шоколада ты мог делать с ними все, что хотел. В те времена мужчины не особенно задумывались о последствиях. Обычно дело кончалось тем, что хозяйки выбрасывали забеременевших девушек на улицу. Была даже специальная больница для таких незамужних мамаш, которые кроме своего ребенка должны были полгода обихаживать еще нескольких подкидышей. Вырастая, эти дети обычно становились пожарными, дворниками, иногда — полицейскими. Я имею в виду мальчиков. Судьба девочек мне, честно говоря, не известна. Хозяйки между тем нанимали новых горничных. Для некоторых мужчин это было самым настоящим бизнесом: за то, что они обрюхачивали горничных, им наливали тарелку супа. Раз вы из Варшавы, наверное, сами все это знаете.

— Знаю.

— Я тоже не скучал. Денежки у меня в те времена водились, а со злотыми можно было неплохо поразвлечься. Я помню, мы ездили в бордели в Почаев или в Тамку. Вам еще не надоела моя болтовня?

— Нет-нет.

— Коль уж мы оба из Варшавы, может быть, сядем в ресторане вместе?

— С удовольствием.

— Я договорюсь. Когда сидишь один, делается как-то неуютно, не знаешь, чем заняться. В результате я начинаю объедаться и толстею. Эти латиносы могут есть с утра до вечера. Вы видели их женщин? Не представляю, как можно приблизиться к такой слонихе. В Штатах все сидят на диете, а эти набивают желудки, как удавы. Вы пьете пиво?

— Нет.

— А я, пожалуй, закажу себе кружечку. Пока молодой, — продолжил Сэм, — не особо задумываешься о некоторых вещах, а когда немножко подрастешь, хочется, чтобы рядом с тобой был не просто кто попало. В общем, хочется, чтобы тебя любили. А любовь за деньги не купишь. Так вот, познакомился я как-то с одной девушкой с Гнойной улицы. Ее звали Ева, прямо как ту, что дала Адаму запретный плод, и теперь из-за этого всем людям приходится умирать. На вид она была симпатичная: с круглым лицом, стройными ногами хорошей фигурой. Ей уже исполнилось восемнадцать. А в те времена это считалось серьезным возрастом для девушки. Мать не одобряла мой выбор потому что Ева была из простой семьи. Ее отец работал на кошерной скотобойне: шкуры сдирал. У Евы было полным-полно сестер и братьев. Фактически она была бесприданницей. Но к чему мне было ее приданое? Я знал, что смогу заработать. Уже прошла вечеринка в честь нашей помолвки, разбили тарелки на счастье. Особой набожностью я, честно говоря, не отличался, поэтому в шабат водил ее в театр. А на неделе мы ходили в кафе — ели булочки с горячими сосисками и пили пиво. Таких хрустящих булочек, какие пекли тогда в Варшаве, теперь ни за какие деньги не купишь. Они прямо таяли во рту. В общем, это был настоящий роман. Пятьдесят лет назад жених с невестой вели себя не так, как сегодня. Девушке полагалось хранить девственность. Но тем не менее мы много чего себе позволяли. Так что у нас было некоторое представление об удовольствиях, которые мы подарим друг другу после свадьбы. Мы уже начали спорить о том, сколько у нас будет детей. Я хотел шесть, она — десять. Ее отец назначил свадьбу на первую пятницу после Девятого Ава.[11] Мне это казалось вечностью. Но для бедного человека выдать замуж дочь, тем более бесприданницу, дело серьезное. Мои родители купили Еве дорогие подарки: золотые часы, цепочку, брошку. У ее отца не было возможности подарить мне ничего ценного. Он купил серебряный бокал для благословения вина во время субботней трапезы. Для нас все это было просто игрой. И наша любовь полыхала, как пожар.

Теперь слушайте, что было дальше. Даже сейчас, стоит мне об этом вспомнить, у меня кровь закипает в жилах. Была суббота. Мы пошли в театр. Я до сих пор не забыл название спектакля: «Шоша-сирота». Потом зашли в ресторан. Мы заказали все, что у них было: рыбу, мясо, разные гарниры. Ее отец требовал, чтобы к одиннадцати вечера она возвращалась домой. Стоило ей хоть немножко опоздать, он снимал ремень и порол ее, как маленькую. Я в общем-то одобрял его крутые методы. Кому охота жениться на гулене? Да, кстати, после помолвки я перестал бегать за шиксами. Ева прямо мне сказала: что было, то было, а теперь ты мой. Мне это давалось с трудом. Раньше я всегда по ночам ходил на кухню к нашей горничной, но я пообещал Еве вести себя как следует. В тот субботний вечер мы взяли дрожки от ресторана до ее дома. Только что прошел Песах. В те годы ворота в Варшаве закрывали в десять тридцать, и, когда мы подъехали к дому, они были уже заперты. Мы поцеловались, потом поцеловались еще раз, потом еще, и наконец я позвонил в звонок. Ворота открыл Болек, сын сторожа, противный парень, хулиган. У него еще была злая собака.

Раньше почти во всех варшавских воротах были глазки, чтобы сторож, услышав звонок, мог убедиться, что это не грабитель и не бродяга, до того вечера мне никогда не приходило в голову заглядывать в глазок. Зачем? Но в тот момент мне так ее хотелось, что я решил посмотреть, как она идет от ворот к дому. Я наклонился к глазку и чуть не умер от ужаса: если бы в тот момент передо мной была разверстая могила, я бы прыгнул в нее, не задумываясь. Ева обнималась и целовалась с Болеком. Сначала я даже подумал, что мне это просто кажется или что я сошел с ума, а они все целовались и целовались, как давние любовники. Наверное, минут десять, не меньше. У меня было железное здоровье, иначе бы я просто не добрался до дома. Не буду расписывать вам, что я пережил той ночью. Я ворочался с боку на бок, как в лихорадке. Хотел повеситься. Мама вошла в комнату и спросила: «Шлоймеле, что с тобой?» Я не мог рассказать о своем позоре, поэтому что-то наврал. Просто невозможно передать, как я мучился. Уснул только под утро. А когда проснулся, У меня была жуткая горечь во рту. Я понял, что не смогу больше оставаться в Варшаве. Многие наши соседи уехали в Америку. Главное было пересечь океан. В те годы работали специальные агентства, которые покупали вам билет на корабль, и вы могли оплатить его в рассрочку уже после того, как найдете работу в Америке. У моего отца был сейф, в котором он хранил наличные. Я знал, где лежит ключ. Когда отец ушел на работу, а мать — за покупками на базар, я открыл сейф и взял оттуда двести рублей. Там хранилось много тысяч, но я не был вором. Кстати, я послал деньги домой с первой же американской получки. Но это я уже забежал вперед.

На следующий день я пошел на Гнойную улицу, к Еве. Обычно я приходил к ней по средам и субботам. Когда я вошел, она была на кухне — жарила оладьи. Кроме нас, в доме никого не было. Когда она меня увидела, ее лицо просияло от радости. «Шлоймеле!» — воскликнула она и потянулась меня поцеловать. Но я сказал: «Оладьи сгорят». — «Почему ты пришел? Да еще в такую рань?» И я ответил: «Ювелир, у которого мы купили тебе подарки, оказался мошенником. Это не чистое золото, а сплав. Там нет четырнадцати карат». Было видно, что она расстроилась. Сняла сковородку с печки, пошла в свою комнату и принесла украшения. Я положил их в карман и схватил ее за волосы. Она стала бледной, как мел. «Что ты делаешь?» — спросила она. «Я видел в глазок, чем ты вчера занималась с Болеком», — сказал я. Она онемела. Я ударил ее. Всего один раз. И она начала выплевывать зубы. Сначала один, потом второй, потом третий. Ни один дантист не смог бы так чисто сработать. Мне хотелось убить ее, но, слава Богу, я удержался. Плюнул ей в лицо и ушел.

Дорогой мой, как вас зовут? Исаак? Дорогой мой Исаак, я не попрощался ни с матерью, ни с отцом, ни с моим братом Беньямином — ни с кем. Помчался на Венский вокзал и купил билет до Млавы. Там можно было нелегально пересечь границу с Пруссией. Специальные агенты назывались проводниками — изготавливали вам паспорт за три рубля и тайно переправляли за кордон. У меня вообще не было с собой вещей, даже рубашки. И когда проводник спросил: «Где твой узел?» — я показал на сердце и сказал: «вот здесь». По-моему, он меня понял. Ночью я пересек границу, а рано утром сел в поезд до Гамбурга. Там я купил билет на корабль в Нью-Йорк. У меня еще не кончились те двести рублей, плюс я продал Евины подарки и на вырученные деньги купил себе белье, костюм и немецкие туфли. Ехал третьим классом. Хоть я и считал себя современным человеком, от некошерной еды я все-таки отказался. Честно говоря, я вообще не мог есть. Большинство пассажиров страдало морской болезнью, и их буквально выворачивало наизнанку. Казалось, еще немного — и вы просто умрете от рвоты. Мне тоже было плохо, но по-другому. Мне казалось, что я схожу с ума. Я стал женоненавистником. В какой-то момент, воздев руки к небу, я поклялся, что вообще никогда не женюсь.

— Вы сдержали свою клятву?

— У меня шестеро внуков.

Сэм помолчал. Потом спросил:

— Хотите знать, что было дальше? Рассказать вам?

— Конечно, расскажите.

— Это длинная история. Но я постараюсь быть кратким. Разве можно рассказать историю всей человеческой жизни? Знаете, в еврейских газетах из номера в номер месяцами, а то и по нескольку лет подряд печатают романы. Я их читаю.

Я люблю читать. Писатель для меня значит больше, чем ребе или врач. Он знает все, что творится у тебя внутри. Как будто это с ним случилось. Но когда я путешествую, я не могу покупать газеты. Мои друзья специально откладывают их для меня, и, возвращаясь в Америку, я прочитываю разом всю пачку. Да, я поклялся, что никогда не женюсь, но одному жить тоже несладко. В те годы попутчики на пароходе становились чем-то вроде одной большой семьи. Мы называли друг друга корабельными братьями и сестрами. Поскольку мы отказались от некошерной пищи, наш рацион свелся к картошке в мундире и селедочному рассолу. А я еще в Гамбурге купил кошерную салями и ливерную колбасу и на корабле всех угощал. Благодаря этой колбасе я сделался настоящим королем. Все девушки приходили ко мне за кусочком салями. Целовали меня, превозносили до небес, но я прекрасно понимал, что все это из-за колбасы. После истории с Евой я никому не доверял. На корабле с нами, совсем неопытными, плыла одна молоденькая женщина, возвращавшаяся в Америку. Она приезжала в Европу за своей теткой. У них была отдельная каюта, но старушка мучилась морской болезнью, и племянница почти все время проводила с нами, новоиспеченными эмигрантами. Ее муж работал резником в Браунсвилле. Что за Браунсвилль? Тогда это был пустой звук для нас. В Варшаве жена резника обязательно носила бы парик или платок, а эта, как ни в чем не бывало, расхаживала с непокрытой головой. У нее были темные волосы и веселые глаза. За словом она в карман не лезла. Каждый день я давал ей большущий кусок колбасы, он называла меня Малыш, хотя я высокий, а она была коротышкой. Казалось, я ее в карман мог посадить. Еще она была болтушкой, каких свет не видывал, и умной, как черт. Все схватывала с полуслова, с полувзгляда. Только посмотрит на вас и уже все знает. Прямо как цыганка какая-то. Бекки ее звали. То есть когда-то она была Брейндл, но в Америке переделалась в Бекки. И шустрая невероятно. Всюду поспевала, все знала. Прыгала вокруг, как птичка. Конечно, она и по-английски уже болтала свободно. Как-то раз она сказала мне: «Дорогой Малыш, если тебя обманула одна женщина, это не значит, что теперь нужно всех нас ненавидеть». — «С чего ты взяла, что меня кто-то обманул?» — спросил я. И она ответила: «Малыш, это у тебя на лбу написано». На следующий день Бекки пригласила меня в свою каюту. Ее тетка лежала пластом. Морская болезнь — это вам не шуточки. Мне вообще показалось, что она при смерти, но Бекки хохотала и подмигивала мне. Она подала знак, чтобы я наклонился, а сама привстала на цыпочки. Она подарила мне поцелуй, который я, наверное, до конца своих дней не забуду. То, что жена резника может поцеловать малознакомого мужчину, поразило меня. «Ты что, не любишь своего мужа?» — спросил я. И она ответила: «Люблю. Но он сейчас режет скот в Браунсвилле, а я здесь». — «Если бы он узнал, что ты делаешь, он бы и тебя зарезал», — заметил я. И она мне на это ответила: «Если бы люди узнали всю правду, мир рассыпался бы, как карточный домик». Мы занялись любовью прямо тут же, не откладывая. Я никогда не думал, что у такой маленькой женщины могут быть такие большие потребности. Не я ее, она меня измотала. И всю дорогу при этом она болтала о Боге. В шабат воткнула свечки в три картофелины, накинула платок на голову, закрыла глаза руками и произнесла благословение. Когда мы приплыли в Америку, на пристани было полным-полно встречающих, и моя киска разглядела в толпе своего мужа, резника. «Значит, так, Малыш, — сказала она мне, — между нами ничего не было. Ты меня не знаешь». Потом я видел, как она бросилась мужу на шею, целовала его и плакала. Я еще раз поклялся никогда не верить женщинам. Шлоймеле, сказал я себе, этот мир весь пропитан фальшью. Через много лет один раввин сказал мне, что даже в Торе записано, что все люди — лгуны.

— Не в Торе, а в Книге Псалмов. «Я сказал в опрометчивости моей: всякий человек ложь».

— Вот-вот, Большинство прибывших отправили на Эллис-Айленд. Но я был здоров как бык и при деньгах. Поэтому меня пропустили сразу. К кораблям приходили агенты с разных предприятий, и едва ты ступал на берег, тебя нанимали на работу. Жалованье обычно не превышало трех долларов в неделю, а бывало, и того меньше. Но так как у меня деньги еще были, я решил не спешить продаваться в рабство. В даунтауне в те времена была площадь, которая называлась Поросячий рынок. Туда шли наниматься на работу. Каждый ремесленник приходил со своим инструментом: портной — со швейной машинкой, плотник — с пилой. В Америке как? То одни специалисты востребованны, то другие — все зависит от сезона. Мне многие предлагали работу, но я всем отвечал, что хочу сперва оглядеться. Потом ко мне подошел один парень и сказал: «Не будешь же ты ночевать на улице! Пойдем, подыщем тебе жилье». Мы с ним дошли до Атторни-стрит. Народу было видимо-невидимо. Одни читали газеты, другие обсуждали политику. Хотя дело было днем, к нам пристала шлюха. Хотела затащить нас в свою комнатенку в подвале. Все удовольствие стоило четверть доллара, но мы отказались. Как выяснилось, мой новый знакомый — посредник. Он привел меня в квартиру на третьем этаже, где уже жили два человека и представил хозяйке. Ее звали Молли. Вообще-то это ирландское имя, но и у евреев оно в ходу. Туалет в квартире был один на всех, горячей воды не было, ванной тоже, мыться ходили в баню. В общем, за два доллара в неделю ты получал постель и крышу над головой. Мы все втроем жили в одной комнате. Муж Молли работал маляром. Да, я забыл сказать, что за несколько лишних пенсов хозяйка нас обстирывала. Хорошая женщина. Ради мужа и детей не разгибала спины. А вот муж у нее был редкостный лентяй и бабник. Да и дочь та еще шалава! Возвращалась в два часа ночи и обжималась с парнями прямо перед нашей дверью. Кормила нас Молли просто по-королевски. И все за каких-то два доллара. Я до сих пор не понимаю, как она умудрялась нас так баловать. Знаю только, что продукты она покупала по дешевке прямо с фермерских телег на Орчард-стрит.

Дорогой мой, я не спешил. Целых десять лет ходил в холостяках. Хоть я и не философ, но много думал о том, что творится вокруг. И по-моему, кое-что понял. Пока люди верили в Бога, они боялись геенского огня. Но чего бояться, если даже в еврейских газетах писали, что Бога нет, а Моисей — капиталист и обманщик.

Когда я приехал в Америку, тут уже бегали легковушки и даже несколько грузовиков. Но для перевозки грузов в основном пользовались лошадьми. На многих улицах даже стояли специальные поилки для лошадей. Про лошадей я все знал еще с Варшавы — вот и пошел в этот бизнес. Сначала простым кучером, потом сам купил фургон и двух бельгийских кобыл. Потом приобрел еще один фургон, потом еще. Мне везло. Я, как говорится, ступил на американскую землю с правильной ноги. Хоть и работал по шестнадцать часов в сутки, не скажу, чтоб уж очень выматывался. Это сейчас я пью снотворное. А тогда — ляжешь, бывало, в фургоне на голый пол и через секунду уже спишь. Я мог проспать десять часов подряд. Иногда в моем фургоне ночевали бродяги. Мои дела шли хорошо, и я разбогател. Относительно, конечно, но все-таки. Тысяча долларов тогда — больше, чем сегодня — десять тысяч. Я обзавелся собственной квартирой на Гранд-стрит. В те времена это считалось окраиной. Сваты так и вились вокруг меня. Но я им прямо сказал: «Зачем мне жениться, чтобы другие спали с моей женой? Пусть лучше они женятся, а я буду спать с их женами». И это были не просто слова. Вы меня понимаете?

— Понимаю.

— Вы в этом уверены?.. Но никому не дано перехитрить судьбу. Так было и так будет. Я уже говорил вам, что люблю еврейский театр. Вы приехавшие позже, даже представить себе не можете, чем был для нас театр. Ух, какие тогда были актеры: Адлер, Томашевский, мадам Липцына, потом Кесслер! Большинство, особенно служащие, ходили в театр по субботам, но я, холостяк с деньгами, мог позволить себе ходить туда хоть каждый день. Что я и делал. Нынешние пьесы — это так, ерунда. А раньше было что посмотреть: царь Давид, Вирсавия, разрушение Храма — вот это я понимаю. Евреи сражаются с римлянами и вся битва разворачивается прямо у вас на глазах! У меня никогда не было проблем со спутницами, но я предпочитал ходить в театр один. Была такая актриса — Этель Сирота. На афишах ее имя печаталось мелкими буквами, но когда я увидел ее на сцене, то прямо ахнул. Она давно уже не выступает. Этель — бабушка моих внуков. Если бы я стал подробно рассказывать, как мы с ней познакомились и как я увел ее у мужа, нам бы пришлось здесь трое суток сидеть. Я до сих пор не понимаю, как я, простой извозчик из Варшавы, вообще решился заговорить с американской актрисой. Но когда влюбишься, еще и не то сделаешь! Потом уже она признавалась, что часто чувствовала на себе мой взгляд на протяжении всего представления. Я всегда покупал билет в первый или второй ряд. Ее муж работал в гастрольной труппе. Его никогда не занимали в нью-йоркских постановках. Как-то раз я видел его на сцене в Филадельфии — бревно бревном! Детей у них не было. Короче говоря, мы полюбили друг друга. Когда я первый раз пригласил ее в ресторан, у меня чуть сердце из груди не выпрыгнуло от радости. Мы поужинали на Бродвее, а потом пошли в ночной клуб. Там на сцене танцевали голые красотки. Но мне никто не был нужен, кроме Этели. Мы выпили шампанского, и я захмелел. «Что ты во мне нашел? — спросила она. — Мой муж готов обменять меня на последнюю дуреху». — «Словами этого не выразишь», — ответил я. Мы стали целоваться, и каждый поцелуй был как огонь. Точно как пишут в романах. Когда ее муж, этот чурбан, прослышал, что кто-то воспылал страстью к его благоверной, у него тоже проснулся аппетит, и началась игра в кошки-мышки. Но в конце концов он все-таки понял, что ей нужен я, а не он, и потребовал откупных. Я отсчитал ему две тысячи долларов — целое состояние по тем временам, — и он дал ей развод. То есть это на словах все так быстро, а на деле эта история тянулась довольно долго. Но мы с ней уже фактически жили как муж с женой. Когда мы поселились вместе, я начал расспрашивать ее о прошлом. И она поклялась, что до меня у нее был только один мужчина — ее муж. Так вот я вывел одно правило: если женщина говорит, что ты у нее второй, можешь не сомневаться: на самом деле ты десятый, двадцатый, а то и пятидесятый. В Библии сказано, что змеи, скользящие по камням, и корабли, плывущие по морю, не оставляют следов. Если не ошибаюсь, это слова царя Соломона, и вы понимаете, что он имел в виду. Каждый день я узнавал что-то новенькое. До того как Этель приняли в нью-йоркскую труппу, она тоже много гастролировала. Для того чтобы получить роль, нужно было спать с режиссером или еще с каким-нибудь начальником. Как выяснилось, на Второй авеню происходило примерно то же самое. Стоило Этель выпить, у нее развязывался язычок. Я составил длиннющий список ее бывших пассий. И когда мне казалось, что это все и что больше и вправду никого нет, обязательно возникал кто-то неучтенный. Тем временем она забеременела. Я увел ее у мужа, из-за меня она фактически оставила сцену — не мог же я ее бросить! Мы начали ссориться. Однажды даже подрались. Ее слезы и камень могли растопить. В общем, я понял, что это просто судьба у меня такая. Ева целовалась с сыном сторожа, а Этель спала с разными типами, чтобы получить роль. Она пообещала, что будет вести себя, как подобает замужней женщине. Но совсем отказаться от театра она все-таки тоже не могла. Мы с ней не пропускали ни одного спектакля. Билеты она получала фактически даром. Все кассиры ее знали. Тех, кто работал в еврейском театре, не забывали. Этель родила девочку, и мы назвали ее Фанни, или Фейгеле, — в честь матери Этели. А еще через пару лет она родила двойню: мальчика и девочку. Вот, стало быть, мои дети. Но потом она опять затосковала по сцене. Ее засыпали предложениями, телефон звонил не переставая. Но я прямо сказал, что, если она вернется в театр, я от нее уйду. До свадьбы я смотрел на актеров как на небожителей, но после того, как узнал эти их закулисные делишки, мое отношение изменилось. Вот стоит перед вами человек и изображает раввина: в атласном талесе, меховой шапке, читает нараспев «Слушай, Израиль», притворяется, что жизни не пожалеет ради Творца. А уже через пару часов пристает к какой- нибудь тщеславной девице: мол, либо она с ним переспит, либо пусть прощается с театром. У меня были друзья, и что вы думаете, приходя к нам, все они начинали нежничать с моей женой. Ей нравилось. А что такого? Но после той истории у дома Евы я что-то потерял вкус к подобным забавам. Когда один из моих приятелей как-то слишком близко подошел к Этели, я взял его за шкирку и вышвырнул за дверь. Это принесло мне славу ревнивого дикаря. Этель жаловалась, что я распугиваю наших знакомых. Я перестал ходить в еврейский театр, а американский меня никогда не прельщал. Американцы не играют, а просто декламируют.

Со временем на смену гужевому транспорту пришли грузовики. И я создал новую компанию. Возможно, все было бы хорошо, если бы не мои навязчивые воспоминания. Стоило мне подумать об Этели, я вспоминал жену резника с ее двойной жизнью. По ночам я расспрашивал Этель о ее прежних романах. Ей пришлось рассказать мне все со всеми подробностями. Если она упиралась, я устраивал ей настоящий ад. Когда мне, как всякому бизнесмену, приходилось уезжать в другой город, я сразу же представлял, как Этель в мое отсутствие встречается с любовниками. Я не понаслышке знал, как может вести себя прекрасная половина человечества. А чем, собственно говоря, моя Этель так уж сильно отличается от остальных, думал я. Стоит тебе отвернуться, и твоя жена уже строит кому-нибудь глазки. Все они такие. Дошло до того, что мне пришлось обратиться к психиатру. Так этот недоумок, вместо того чтобы выписать мне какое-нибудь успокоительное, только усугубил дело. Он сам был разведен и платил алименты. Он ткнул в диван и сказал: «Если бы этот диван умел говорить, разводов было бы гораздо больше». Я стал плохо спать, и всему виной была моя подозрительность. Просыпался посреди ночи с диким желанием задушить Этель. Наверное, я бы никогда этого не сделал, но я буквально кипел от злости. А когда я осознал, что у меня подрастают две дочери, которые тоже когда-нибудь станут такими же хитрыми и подлыми, как все остальные женщины, мне и их захотелось убить. Представляете, убить своих собственных детей! Вы можете объяснить такое безумие? Наверное, вы считаете меня убийцей?

— Вы не убийца.

— А кто же я!

— Человек.

Гонг позвал нас на ужин, и мы отправились в ресторан первого класса. По просьбе Сэма нас посадили за один стол. Мой «винный стюард» теперь обслуживал нас обоих. Каждое блюдо готовилось по индивидуальному заказу, вследствие чего ужин длился около двух часов.

— Вы остались с Этель? — спросил я Сэма.

Он отодвинул тарелку в сторону.

— Нет, мы развелись. Я хотел уехать из Нью-Йорка, а она, наоборот, не желала жить нигде больше. Продолжала таскать меня в театр и в кафе «Рояль», где мы постоянно натыкались на ее бывших любовников. Каждый раз к нам подсаживался какой-нибудь тип, с которым она когда-то спала. Это было невыносимо. Хоть я и простой человек, сын кучера, но в нашей семье такого быть не могло. У мамы — да покоится она в мире — был один Бог и один муж. В общем, я чуть не свихнулся. Мне казалось, еще немножко, и я убью Этель, а потом и себя самого, потому что гнить в тюрьме было бы выше моих сил. Мы все время ссорились, и наша любовь дала трещину. Этель сделалась — как это называется? — фригидной. В постели жаловалась, что ей больно. Я отвел ее к невропатологу, и тот сказал: «Это все у нее в голове». Мы расстались, потом снова сошлись, потом опять расстались. Этель вернулась в театр. Пьеса, в которой она сыграла, уже через неделю сошла со сцены. Критик — забыл, как его звали, — написал, что он чуть не уснул во время спектакля. Этель он вообще не упомянул. Этих ребят интересуют только звезды. В общем, вскоре Этель сама потребовала развода. А я еще не опустился до такой степени, чтобы кому-то навязываться. Короче говоря, я послал ее в Рино, и дело было сделано. Само собой, я поддерживал детей. Она думала, что это я виноват в том, что ее актерская карьера не заладилась, и что теперь ее прямо завалят выгодными предложениями. Но театры закрывались один за другим. Молодое поколение уже не знает идиша. Да и зачем тащиться в какой-то театр в даунтаун, если за сорок центов рядом с домом можно посмотреть голливудское кино с музыкой, танцами и шикарными девчонками. Шесть лет она прожила одна, без мужа. Когда я приходил повидаться с детьми, она со мной не разговаривала, запиралась в спальне или вовсе уходила из дома. Потом она завела себе мужа-аптекаря, вдовца с пятью детьми. Мне было невыносимо в Нью-Йорке. Она настроила против меня детей. Наша старшая дочь, Фанни, знать меня не желает. Сейчас она врач. Младшая вышла за актера и попыталась пойти по стопам матери. Но из этого ничего не получилось, и в конце концов они развелись. Между прочим, она уже дважды разводилась. Я даже не знаю, где она сейчас обретается. Кажется, где-то на Среднем Западе. Окончила курсы медсестер. Мой сын — ученый, профессор социологии в Мэдисоне, штат Висконсин. Он женат на гойке. Он-то как раз всегда меня любил. Раньше часто приезжал ко мне в Лос-Анджелес. У него пять симпатичных ребятишек. Но они уже не евреи. Мать отправила их в католическую школу. По воскресеньям они ходят в церковь. Совсем оторвались от корней. Я переехал в Лос-Анджелес. Во-первых, потому, что стал плохо переносить холода, а во-вторых, потому, что не мог больше жить в одном городе с Этель. Кроме того, меня замучил мой деловой партнер. С партнерами ведь часто так: либо они бездельники, либо воры, либо и то и другое вместе. А тут еще Гитлер развязал войну. Я читал в газетах о том, что творят с евреями. Мои родители умерли до войны. Отец — да покоится он в мире — отказался в свое время ехать в Америку из-за того, что здесь евреев заставляют работать в шабат. Мой брат Беньямин погиб на Первой мировой. Всех остальных родственников убили нацисты. Я, конечно, не все знал, но и того, что до нас доходило, было достаточно, чтобы впасть в отчаяние. В газетах писали, что здоровенные парни вытаскивают младенцев из кроваток, а потом играют их головами в футбол. В Нью-Йорке я посещал собрания земляков и митинги протеста в Мэдисон-Сквер-Гарден. Ораторы говорили дельные вещи, проводили сбор средств, и я всегда жертвовал, сколько мог. И все-таки у меня было такое чувство, что большинство людей, включая и самих выступающих, все это как-то не особо задевает. Я узнал, что ораторам платят гонорары и якобы они еще торгуются. А на меня эти ужасы невероятно подействовали. Может быть, потому, что я жил один и по ночам долго не мог уснуть. Лежал, читал газеты, и у меня прямо сердце на части разрывалось. Если образованные люди способны на такие зверства, а остальной мир молчит и не вмешивается, чем собственно, человек отличается от зверя? Когда живешь с семьей, у тебя нет времени подумать: жена все время от тебя чего-то требует, дети пристают. А когда лежишь один в четырех стенах поневоле задумаешься о всякой всячине. В общем, я перебрался в Калифорнию.

Чем мне могла помочь Калифорния? Но во всяком случае, там я начал новое дело и с головой ушел в работу. В Санта-Барбаре я познакомился с одной вдовой, и у нас получилось что-то похожее на любовь. Но я все равно не мог до конца расслабиться. Лежишь, бывало, с ней, целуешься, милуешься, а сам думаешь, что она только что похоронила мужа, отца своих детей, и вот уже подыскала замену. Все мои мысли шли в одном направлении. Нет на свете настоящей любви, нет верности! Так называемые «близкие» еще страшнее дальних: предадут и глазом не моргнут. Вначале вдова сказала, что ей от меня ничего не нужно, кроме тепла и нежности. Но я и оглянуться не успел, как уже содержал ее. То ей подавай норковую шубу, то брошку, то кольцо с бриллиантом. Потом она стала требовать, чтоб я застраховал ее на четверть миллиона долларов — ни больше ни меньше. Я прямо ей сказал, что, если бы мне хотелось на кого-то тратиться, я бы выбрал помоложе и покрасивее. Она закатила скандал, и я послал ее куда подальше. Слишком уж она беспокоилась о своей выгоде.

С тех пор я живу один. Время от времени появляются разные женщины, но, как только я даю понять, что не склонен смешивать сердечные дела с денежными, они бегут от меня, как от огня. Я много думал обо всем этом. Ведь если так посмотреть, мою маму тоже содержал муж. Но она рожала отцу детей, с утра до ночи занималась домом и была верной женой. Когда отец уезжал в Зихлин или Венгров, он мог не беспокоиться, что какой-нибудь щеголь заявится к ним в дом миловаться с его женой. Да если бы он даже в Америку уехал на шесть лет, мама бы не стала ему изменять. А современные женщины…

— Ваш отец сам был верным мужем, — прервал я его. — А вы требуете верности только от женщины.

Сэм задумался, потом посмотрел на меня с любопытством:

— Да, это так.

— Ваша Ева целовалась с сыном сторожа, а вы целовались с горничной.

— Что? Я, конечно, поклялся Еве в верности, но совсем без женщины я ведь тоже не мог. Хоть иногда-то мне нужно было…

— Без веры нет верности.

— Так что ж я должен был делать, по-вашему? Молиться Богу, который позволил убить шесть миллионов евреев? Я в Бога не верю.

— Если вы не верите в Бога, вам придется жить со шлюхами.

Он помолчал.

— Вот поэтому я и живу один.

Сэм осушил свой бокал, и стюард тут же наполнил его снова. Я тоже сделал глоток, и мне тоже подлили вина.

— Куда вы едете? — спросил я. — В Буэнос-Айрес?

Сэм отодвинул бокал.

— Вообще-то у меня нет никаких дел в Буэнос-Айресе. У меня вообще нигде нет никаких дел. Я на пенсии. А что касается денег, так мне хватит, даже если я до ста лет доживу, чего я, кстати, себе не желаю. Зачем? Для таких, как я, жизнь — проклятие. Раньше я думал, что старость подарит мне покой, надеялся, что после семидесяти меня уже не будет волновать всякая ерунда. Не тут-то было! Мозг отказывается мириться с возрастом. Похоже, я не сильно поумнел за последние пятьдесят пять лет. Я понимаю, что Евы, скорее всего, уже нет в живых. Она почти наверняка погибла в нацистской мясорубке. Да и в любом случае сегодня она была бы уже шаркающей старушкой. Но в моем сознании она по-прежнему юная девушка. И Болек сын сторожа, тоже еще молодой парень, и ворота на том же самом месте. Я часто лежу без сна и злюсь на Еву. Иногда жалею, что слишком слабо тогда ей врезал. Ведь я бы наверняка женился на ней, не загляни я в глазок в тот вечер. Ее отец хотел устроить свадьбу с размахом. К ее дому должна была подъехать карета, а Болек стоял бы во дворе, подмигивал ей и смеялся.

— Если бы вы не посмотрели тогда в глазок, — сказал я, — возможно, вы бы никогда не попали в Америку. И вас, и Еву, и всех ваших детей сожгли бы в Освенциме или еще в каком-нибудь концлагере.

— Да, я тоже об этом думал. Я просто посмотрел в глазок, и вот вся моя жизнь пошла по-другому. Вы бы все равно сидели сегодня за этим столом, но не со мной. Этель бы не вышла замуж за аптекаря, а так бы и прожила со своим чурбаном. У нее никогда бы не было детей, потому что ее муж был бесплоден. Так ей сказали врачи. Что все это значит? Только одно — всем на свете правит случай.

— Может быть, Богу угодно было, чтобы вы остались в живых, поэтому Он и заставил вас тогда заглянуть в глазок.

— Извините, дорогой мой, но это уже полная чушь. Значит, по-вашему, миллионы других жизней ему были не угодны, а моя угодна? О чем вы говорите? Никакого Бога нет. Вот и все. Хоть я и не учился в университете, но в голове у меня все-таки мозги, а не солома. — Сэм внезапно сменил тон: — Я хочу, чтобы вы знали: у меня на этом корабле есть женщина.

— Во втором классе?

— Да. Я сказал ей, что я сапожник и плыву в Буэнос-Айрес, потому что там дешевле и я смогу прожить на пособие.

— Кто она?

— Итальянка. Живет в Чили. Три года провела в Америке у своей сестры. Немного выучила английский. У нее шестеро детей. Четверо из них уже женаты. Я вышел подышать на палубу, а потом сел рядом с ней, и мы разговорились. Она, наверное, была очень хороша в молодости. Сейчас ей уже за пятьдесят, а южные женщины быстро старятся. Я начал ее расспрашивать о том о сем, и она мне все рассказала. Ее муж испанец, работает парикмахером в Вальпараисо. Сестра попросила ее приехать в Нью-Йорк, потому что заболела раком. У них дом на Стейтен-Айленде. Довольно обеспеченные люди, между прочим. После того как ей отрезали левую грудь, врачи сказали, что все нормализуется. Но потом то же самое повторилось в правой. В общем, моя подруга оставалась с ней, пока та не умерла. Чилийки врать не умеют. Ничего не станут скрывать, при условии, что вы посторонний. Я теперь все про нее знаю. У нее были мужчины и до свадьбы, и после свадьбы. Муж стриг и брил в своей парикмахерской, а она оставалась дома. И то это был сосед, то почтальон, то мальчишка-продавец из продуктового магазина. Все они хотели одного и того же. И она редко кому отказывала. В Америке к ней сразу начал приставать муж ее сестры. Жена-то болела, вот он и переключился на нее. «А если бы я тебя попросил?» — сказал я. И она ответила: «Где? У меня в каюте три соседки, причем две страдают морской болезнью и лежат пластом». Я сказал, что мог бы снять пустую каюту в первом классе. Первый класс ее немного напугал, но мне все-таки удалось ее уговорить. Она прихорошилась, и я привел ее в свою каюту. Вот вы все говорите о Боге. Она очень даже благочестивая. В Чили ходила в церковь каждое воскресенье и в Америке тоже. По пятницам никогда не ест мяса — только рыбу. Но, как говорится, то одно, а это — другое.

— Наши матери и бабушки жили иначе, — сказал я.

— А вы откуда знаете?

— Но вы же сами говорили, что ваш отец мог доверять вашей матери.

— Да, мне так кажется. Но доказать я это не могу. Если бы я женился на Еве и у нас были бы дети, они бы, наверное, тоже не поверили, что их мать путалась с сыном сторожа.

— Кто знает, может быть, она была бы вам верной женой.

— Может быть. Но все равно она бы никогда не смогла забыть эту историю. Может, Болек пришел бы к ней через несколько месяцев после нашей свадьбы и начал бы ее шантажировать. Мол, если она ему не отдастся, он обо всем расскажет. Такие, как он, и не на то способны, когда им приспичит.

— Это правда.

— Но что-то я совсем заболтался. Все о себе да о себе. А вы-то чем занимаетесь? Кстати, на какой улице вы жили в Варшаве?

— На Крохмальной.

— А, улица воров!

— Я не вор.

— А кто вы?

— Писатель.

— Серьезно? Как ваша фамилия?

Я назвался.

Я думал, он подпрыгнет от неожиданности, потому что я регулярно печатался именно в той газете, которую он читал. Но он только поглядел на меня с каким-то грустным изумлением.

— Да, конечно, это вы. Теперь, когда вы сказали, я вас узнал. Я много раз видел ваши фотографии. Я читаю все, что вы пишете, и давно мечтал познакомиться с вами.

Мы помолчали. Потом Сэм сказал:

— Если такое могло произойти на этом корабле, наверное, Бог все-таки есть.

БЕГУЩИЕ В НИКУДА

Мы с Зейнвелом Маркусом сидели в кафетерии на Бродвее: пили кофе и ели рисовый пудинг. Разговор за шел о войне с Гитлером и разрушении Варшавы. Я в те годы жил в Америке, а Зейнвел Маркус — в Польше, так что он испытал на себе все ужасы Второй мировой. До войны Зейнвел Маркус работал газетчиком, так называемым колумнистом. Он писал «подвалы», неглупые, несколько сентиментальные, с огромным количеством цитат из разных писателей и философов. Особенно он любил цитировать Ницше. Кажется, Зейнвел Маркус никогда не был женат. Он был маленького роста смуглый, с раскосыми глазами. Зейнвел шутил, что его род происходит от Чингисхана и одной из его наложниц — дочери раввина. Зейнвел Маркус страдал дюжиной воображаемых заболеваний, включая импотенцию. Он вроде бы и жаловался на свой недуг, и в то же время как будто хвастался им, намекая на невероятный успех у немецких женщин. Много лет Зейнвел был берлинским корреспондентом еврейской газеты, выходившей в Варшаве. Он вернулся в Польшу в начале тридцатых, и мы дружили с ним вплоть до моего отъезда в Америку. Сам Зейнвел Маркус иммигрировал в США в 1948 году из Шанхая, где какое-то время находишься в статусе беженца. В Нью-Йорке у него развилась еще одна форма импотенции: литературная, кроме того, он страдал профессиональным писательским заболеванием: у него сводило правую руку. Почему-то редакторы еврейских газет в Америке не пришли в восторг от его многозначительных афоризмов из Ницше, Кьеркегора, Шпенглера и Георга Кайзера. Плюс ко всему у него обнаруживалась язва желудка, и, похоже, не воображаемая, а настоящая. Врачи запретили ему курить и пить больше двух чашек кофе в день. Но Зейнвела Маркуса это не устраивало. «Без кофе моя жизнь и гроша ломаного не стоит, — заявил он мне как-то. А судьба американского Мафусаила мне все равно не светит». Зейнвел Маркус знал невероятное количество разных историй, и слушать его было одно удовольствие. Он был лично знаком со всеми так называемыми «профессиональными евреями». Он бывал в еврейских колониях барона Гирша в Аргентине, участвовал во всех сионистских конгрессах, ездил в Южную Америку, Австралию, Иран и Эфиопию. Его статьи в переводе на иврит печатались в Тель-Авиве. Я много раз пытался уговорить его написать воспоминания, но Зейнвел Маркус неизменно отвечал парадоксом: «Мемуаристы всегда врут, а я умею говорить только правду — какой же из меня мемуарист?»

Сидя в тот день на Бродвее, мы, по своему обыкновению, заговорили о любви, верности и предательстве. Зейнвел сказал:

— Какого только предательства я не насмотрелся на своем веку, но того, что в тысяча девятьсот тридцать девятом году проделали на моих глазах эти бегуны, я и представить себе не мог.

— Бегуны? — переспросил я. — Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду мужчину и женщину в процессе бега, — ответил Зейнвел.

— Подождите, я возьму нам еще по чашечке кофе.

— Нет-нет, мне на сегодня кофе хватит.

— Еще чашечку выпьете. В крайнем случае я выпью ее за вас. В России чашку горячего кофе можно было заказать даже при большевиках, но в этом «краю обетованном» горячий кофе не раздобудешь ни за какие деньги. И не только в этом кафетерии, даже в «Астории». А также в Вашингтоне, Чикаго и Сан-Франциско. Знаете, есть такое явление: называется — коллективное помешательство. Я сейчас.

Зейнвел взял пустой поднос с соседнего столика и помчался к стойке. Но уже через секунду прибежал назад.

— Где мой чек? — выкрикнул он. — Если потерять чек, тут остается только один выход: покончить с собой.

— Зейнвел, — сказал я, — чек у вас в руке.

— Что? Да, похоже, я совсем расстерялся в этой Америке. Может, у меня маразм?

Он опять пошел к стойке, прихватив по дороге брошенную кем-то газету. Вскоре он вернулся с двумя чашками кофе и бисквитным пирожным. Газета была вчерашней. Я дотронулся до чашки и сказал:

— Зейнвел, по-моему, эта чашка горячая. Что вы теперь скажете?

— Чашка, но не кофе, — отозвался Зейнвел. — Обычный американский фокус: посуда горячая, а содержимое холодное. Для американцев не существует объективной реальности. Здешнего адвоката не заботит, виновен подсудимый или не виновен. Его волнует только одно: формальная безупречность собственной защиты. То же самое с американскими женщинами — они не хотят быть красивыми, они хотят выглядеть красивыми. Для них главное — макияж. Как только Адам и Ева обнаружили; что на них ничего нет, Ева кинулась делать одежду из фиговых листьев.

— Так кто же были эти бегуны? — перебил я его.

Зейнвел поглядел на меня с недоумением:

— А, да, бегуны. Они бежали от Гитлера после того, как по варшавскому радио объявили, что — причем чем быстрее, тем лучше — все должны перейти через Пражский мост в ту часть Польши, которая осталась за Сталиным после пакта Молотова-Риббентропа. Варшаву бомбили, дома лежали в руинах, убитые валялись прямо на улицах. Новый диктатор Рыдз-Смиглы, преемник Пилсудского, был такой же генерал, как я турок. Единственное, что в нем было генеральского, — это расшитая фуражка с блестящим козырьком. Наверное, трудно найти два более непохожих народа, чем поляки и евреи, но все-таки и у них есть кое-что общее: ничем не оправданный оптимизм. Еврей полагают, что Всемогущий, Который, между нами говоря, самый главный антисемит, любит их больше всех во Вселенной, а поляки верят в силу своих усов. У тогдашних польских генералов не было ничего, кроме латунных медалей и лихо подкрученных усов. Их солдаты отправились воевать с гитлеровскими танками верхом и с саблями, как во времена короля Собеского. А командиры, знай себе, расчесывали усы и до последней минуты уверяли всех, что победа будет за ними. Я жил в маленькой гостинице на улице Милно. Эта была такая укромная улочка, что ее даже почтальон не мог найти. Услышав объявление по радио, я схватил сумку и бросился бежать. Я понимал, что чемодан мне просто не унести. А некоторые тащили такие сундуки, которые даже верблюду были бы не под силу. — Зейнвел сделал глоток кофе и хмыкнул: — Холодный, как лед.

— А что произошло с беглецами? — спросил я.

— Одного из них вы, кстати, довольно хорошо знали. Фейтл Порисовер, драматург. Может быть, вы были знакомы и с его женой Цветл?

— Разве он был женат? — удивился я.

— Ах да, верно, он женился уже после вашего отъезда в Америку, — сказал Зейнвел. — Если помните, у Фейтла был высокий, тонкий голос, и поэтому все герои в его пьесах тоже разговаривали писклявыми голосами. Он пытался, подражать Чехову. Чеховские персонажи постоянно шепчут и вздыхают, а герои Фейтла стрекотали и пищали, как сверчки за печкой у моего дедушки. Фейтл был коротышкой, даже ниже меня, а Цветл наоборот — огромного роста, с грубым мужским голосом и неуемным честолюбием. Наверное, Фейтл пообещал ей главные роли в своих пьесах. Впрочем, его и самого кормили обещаниями. Режиссер. Германн каждый год уверял, что поставит какой-нибудь его шедевр, а деньги на постановку должен был дать один театральный меценат. В общем, это был порочный круг обещаний, которые никто не выполнял. Этот меценат оказался мошенником и банкротом. Забыл, как его звали. Память играет со мной в прятки. Когда она мне нужна, — ее нет, а когда я хотел бы от нее отдохнуть, она тут как тут со всякими дурацкими подробностями, особенно ночью, когда не спится.

Так о чем я говорил? Да, о том, что все мы превратились в бегунов на дальнюю дистанцию. Цветл тоже бежала с нами, хотя женщин в этой толпе было не так уж много. Фейтл тащил чемодан, набитый рукописями, а Цветл — гигантскую коробку с платьями и корзину с едой. Она бежала и ела. Целые палки колбасы, швейцарский сыр, сардины, селедку. Она бежала быстро — у нее были длинные ноги, и несчастный недотепа Фейтл никак не мог за ней угнаться. Он пищал, чтобы она его подождала, но Цветл делала вид, что не слышит. Надо было спешить — в любой момент могли налететь немецкие самолеты и разбомбить нас всех к чертовой бабушке.

Вначале почти все были увешаны сумками и чемоданами, но вскоре люди стали избавляться от лишнего груза. Вся дорога была усыпана свертками, корзинами, мешками, сумками. Мне рассказывали, что, когда Фейтл понял, что с таким тяжелым чемоданом далеко не убежишь, он остановился и начал делить свои пьесы на те, что обязательно нужно сохранить, и остальные, которые можно выкинуть. Это было бы ужасно смешно, если бы, в сущности, не было так трагично: представьте себе состояние автора, вынужденного на бегу решать, какое из его творений самое гениальное. В конце концов он оставил всего одну пьесу — разобрал ее на листочки и рассовал их по карманам. Потом крестьяне из окрестных деревень собирали добычу, но рукописи Фейтла, разумеется, так и остались лежать в пыли.

Теперь слушайте, что было дальше. С нами бежал один литературный деятель, с позволения сказать, поэт. Он стал заметной фигурой на литературном горизонте уже после вашего отъезда в Америку. Бенце Цотлмахер, здоровенный, неотесанный детина с физиономией боксера и копной жестких волос, вечно торчащих во все стороны, как проволока. В конце тридцатых в Писательском клубе часто устраивали вечера. И в публике, и среди выступавших преобладали так называемые прогрессисты. Всем известно, что в Польше было очень немного евреев-пролетариев, а евреев-крестьян не было вовсе. Но у этих рифмоплетов выходило, что все три миллиона польских евреев либо стоят у станка на заводах, либо пашут. Эти горе-писаки предсказывали неизбежную революцию и диктатуру пролетариата. За пару лет до начала войны еще появились троцкисты. Троцкисты ненавидели сталинистов, сталинисты троцкистов. Во время публичных дебатов они обзывали друг друга фашистами, врагами народа, провокаторами, империалистами. Угрожали друг другу, что, когда массы наконец поднимутся, все предатели будут висеть на фонарях. Сталинисты повесят троцкистов, троцкисты — сталинистов, и те и другие — общих врагов: правых сионистов «Поалей Цион», левых сионистов «Поалей Цион», просто сионистов и, конечно, всех религиозных евреев. Я помню, как президент Еврейского клуба доктор Готтлейб заметил как-то: «Откуда они возьмут в Варшаве столько фонарей?»

Бенце сперва был сталинистом, потом сделался троцкистом. Одной поэзии ему было мало. У него были огромные кулаки, и, когда на его выступлениях сталинисты позволяли себе неодобрительные выкрики в его адрес, он спрыгивал со сцены и раздавал им затрещины. Ему самому тоже доставалось, и он частенько ходил с забинтованной головой. Однажды я из любопытства пошел на его чтение — сплошные банальности и штампы! В день нашего массового исхода из Варшавы выяснилось, что Бенце Цотлмахер бегает лучше всех. И заметьте, на спине у него было два огромных рюкзака, а в каждой руке — по гигантскому чемодану. Похоже, он заранее подготовился к испытаниям. Но существовала одна проблема, и Бенце отлично ее осознавал: он просчитался — ведь мы бежали в ту часть Польши, которая принадлежала России, то есть Сталину. Белосток, конечный пункт нашего «марш-броска», был прямо-таки наводнен русскими. Варшавские сталинисты держались особняком, явно рассчитывая захватить власть сразу же после перехода границы. Кто-то сказал, что у Бенце больше шансов выжить в оккупированной нацистами Варшаве, чем в Белостоке среди своих бывших товарищей.

Так как я с самого начала взял с собой очень мало вещей, да и их-то выбросил, еще не доходя до моста, я передвигался почти так же быстро, как Бенце. В результате я оказался свидетелем двух любопытных происшествий: во-первых, видел, как Бенце на ходу пытается помириться со сталинистами. И хотя он действовал самым бесстыжим образом, все прошло, как по маслу. Дело в том, что он предусмотрительно захватил с собой несколько блоков сигарет, о которых, разумеется мало кто вспомнил в этой неразберихе. Так вот, он угощал сигаретами только сталинистов. А когда у него попросил закурить какой-то троцкист, Бенце нарочито громко, чтобы все слышали, заявил, что не желает иметь никаких дел с троцкистскими предателями интересов трудящихся, прислужниками Рокфеллера и Херста, фашистскими клевретами. Я думал, что сталинисты с презрением отвергнут этого псевдонеофита, — ничего подобного! Для политиков перебегать на сторону сильного — привычное дело. Эти сталинисты сами проделывали то же самое. Как только Бенце расплевался с троцкистами и восславил товарища Сталина, он стал для них своим. Искренность вашей веры не имеет для homo politico ни малейшего значения, ценится формальная принадлежность и безоговорочная поддержка победившей клики.

Вторым примечательным событием была внезапно вспыхнувшая любовь Бенце к Цветл, жене Фейтла. Жена и дети Бенце остались в Варшаве, и теперь ему нужно было быстренько сблизиться с Цветл. Я видел, как они обнимаются и целуются на бегу, словно давнишние любовники. Когда она предложила ему какой-то лакомый кусочек, он ел у нее с ладони. Казалось, она просто забыла о Фейтле, отставшем от них на несколько километров. Донельзя груженный собственным скарбом, Бенце теперь нес еще коробку Цветл, а она за это подкармливала его колбасками и крендельками. Во всем этом было что-то невероятно порочное и в то же время типичное — столь свойственное человеческой природе.

Наконец мы прибежали в какое-то местечко — не помню, как оно называлось, — еще не тронутое войной. Может быть, это была уже сталинская Польша, а может быть, ничейная земля — я до сих пор не знаю. Тамошние евреи вынесли нам хлеб, воду, молоко. Гостиницы не было, поэтому часть беженцев разместили в доме учения, а часть — в доме для бедняков. Но так как Бенце с Цветл прибежали первыми, их пригласил к себе какой-то сталинист. Через несколько часов в доме учения я увидел Фейтла. Он лежал на лавке. Босой. Распухшие ступни стерты в кровь. Он был настолько измучен и подавлен, что даже не узнал меня, хотя мы каждый день встречались в Писательском клубе. Я назвался, и он сказал: «Зейнвел, я больше не жилец».

Я боялся, что он умрет той же ночью, но каким-то чудом ему все-таки удалось дотащиться до Белостока. Там его судили сталинисты. Мне рассказывали, что его заставили сознаться во всех мыслимых и немыслимых преступлениях против трудящихся масс, обозвать себя фашистом, гитлеровским шпионом и врагом народа. Насколько мне известно, из Белостока он сбежал в Вильно, где, скорее всего, и погиб от рук нацистов. У меня тоже были некоторые неприятности в Белостоке, и я тоже бежал, но это уже, что называется, отдельная история.

О том, что творилось в Белостоке с тридцать девятого по сорок первый, можно написать целые тома. На какое-то короткое время власть и вправду перешла к варшавским сталинистам. Они даже создали собственные органы НКВД и начали чистку еврейских изданий и травлю еврейских писателей. Некий молодой человек, марксистский литературный критик из Варшавы, зарекомендовал себя выдающимся сцециалистом в деле обнаружения следов контрреволюции, фашизма, правоуклонизма, левоуклоиизма и троцкизма в стихах, рассказах и пьесах. Кто-то сочинил стихотворение про весну, и этот критик доказал, что за такими, казалось бы, невинными словами, как «цветы» и «бабочки», скрываются намеки на Муссолини, Леона Блюма, Троцкого и Нормана Томаса. Птицы, оказывается, были не просто птицами, а бандами Махно и Деникина; а цветы — символизировали казненных контрреволюционеров Рыкова, Каменева и Зиновьева. Бенце был одним из судей! Очень скоро сталинисты стали доносить друг на друга советским властям. Все это продолжалось до июня сорок первого года, когда в Белосток вошли нацисты и тем, кто еще оставался в живых, пришлось спешно уносить ноги.

— А что стало с Бенце? — спросил я. — Он жив?

— Жив? Да вы что? Из этих людей в живых никого не осталось. Их всех ликвидировали, кого раньше, кого позже. В сорок первом мне посчастливилось сбежать в Шанхай, и уже там кто-то мне рассказал, что, когда Бенце в конце концов добрался до Советской России и бросился на колени целовать землю первой в мире страны победившего социализма, красноармеец схватил его за шиворот и арестовал. Его сослали куда-то на Север, в такие места, где и самому большому здоровяку не протянуть дольше года. Сотни тысяч таких, как Бенце, отправили на верную смерть во имя светлого будущего человечества.

— А что произошло с Цветл? — поинтересовался я.

— С Цветл? В сорок восьмом она уехала в Израиль, снова вышла замуж, а потом умерла от рака. — Зейнвел Маркус стряхнул сигаретный пепел в холодный кофе. — Вот таковы люди, — сказал он. — Таково их прошлое и — весьма вероятно — их будущее. Еще по чашечке?

ГОСТИНИЦА

Когда Израиль Данцигер вышел на пенсию и переехал в Майами-Бич, ему показалось, что он попал на другую планету. В возрасте пятидесяти шести лет ему пришлось бросить все, что он любил и к чему был так привязан: фабрику в Нью-Йорке, свои доходные дома, свой офис, своих детей, друзей и родственников. Его жена Хильда купила дом с садом на берегу Индейской реки. Это был комфортабельный дом с бельведером, патио, бассейном, пальмами, цветочными клумбами и специальными шезлонгами, спинка которых устроена таким образом, чтобы сидящий получал небольшую нагрузку на сердце. От реки немножко попахивало гниловатой водой, но с океана до которого было рукой подать, дул свежий ветер.

Океанская вода была зеленой и гладкой, как зеркало, и напоминала декорацию в опере, с белыми корабликами на горизонте. Чайки, пронзительно крича, падали в воду, охотясь за рыбой. На белом песке лежали полуобнаженные женщины. Израилю Данцигеру не требовался бинокль — он и без того видел их сквозь солнечные очки. Он даже различал их голоса и смех.

Нет, он не боялся, что его забудут. Зимой все они приедут сюда из Нью-Йорка: его сыновья и дочери, их мужья и жены. Хильда уже сейчас переживала, что в доме не хватит спален, постельного белья и что Израиль перевозбудится от такого обилия гостей. Врачи прописали ему полный покой.

Шел сентябрь, и в Майами-Бич было мало, людно. Гостиницы закрылись до декабря-января, о чем сообщалось в вывешенных на дверях объявлениях. Кафе в центре, где еще вчера все бурлило и кипело, стояли пустыми и темными перевернутые стулья — на сдвинутых столах. Ярко светило солнце, но синоптики пугали ураганом, идущим с какого-то острова, и советовали всем запастись водой, свечами и укрепить рамы, хотя было вовсе не очевидно, что ураган заденет Майами. Он вполне мог обогнуть Флориду и обрушиться на Атлантический океан.

Газеты были толстыми и тоскливыми. Новости, будоражащие чувства в Нью-Йорке, не вызывали здесь ничего, кроме скуки. Радиопередачи были бессодержательными, а телевидение — идиотским. Даже книги известных писателей казались тут какими-то плоскими.

С аппетитом у Израиля было все в порядке, но Хильда ни на миг не позволяла ему забыть о диете. Все, что он любил: масло, яйца, молоко, кофе со сливками, жирное мясо, — было запрещено из-за повышенного содержания холестерина. Взамен Хильда пичкала его обезжиренным творогом, зелеными салатами, манго и апельсиновым соком, да и то в ограниченных количествах, чтобы он, не дай Бог, не проглотил несколько лишних калорий.

Израиль Данцигер полулежал в шезлонге в одних купальных трусиках и пляжных сандалиях. Шезлонг стоял в тени смоковницы, но Израиль на всякий случай все равно прикрывал лысину соломенной шляпой. Голый Израиль Данцигер, в сущности, не был уже Израилем Данцигером. Просто маленький худенький человечек с жалким кустиком волос на груди, выпирающими ребрами, узловатыми коленками и руками-спичками. От слишком яркого солнца у него воспалились глаза, а кожа покрылась красными пятнами, несмотря на то что он вылил на себя целую баночку защитного лосьона. Израиль встал, спустился в бассейн, поплескался немного и снова развалился в шезлонге. Он не умел плавать, поэтому просто погружался в бассейн, как в микву.[12] Уже несколько недель он читал и никак не мог дочитать одну тоненькую книжку. Зато каждый день прочитывал еврейскую газету, включая раздел рекламных объявлений.

Он всегда носил с собой карандаш и блокнот и периодически подсчитывал свое состояние, не забывая о доходах от домов в Нью-Йорке и дивидендах, приносимых ему акциями и ценными бумагами. И всякий раз результат этих подсчетов был одним и тем же: денег ему хватило бы, даже если бы он дожил до ста лет. И не ему одному, но и всем его наследникам тоже. Однако в глубине души он до сих пор не мог в это поверить. Как это он сумел сколотить такое состояние? И что ему делать теперь: сидеть в шезлонге и глазеть на небо?

Израиль Данцигер хотел закурить, но вспомнил, что врачи — и то неохотно — разрешили ему курить не больше двух сигар в день. Чтобы заглушить голод и желание курить, Израиль жевал жевательную резинку без сахара. Он нагнулся, сорвал травинку и уставился на нее в задумчивости. Затем перевел взгляд на апельсиновое дерево. Интересно, что бы он сказал, если бы в его родном Парчеве, крохотном местечке в Польше, ему сообщили, что когда-нибудь у него будет собственный дом с апельсиновыми деревьями и кокосовыми пальмами в Америке, на берегу Атлантического океана, в краю вечного лета? Теперь у него все это есть. Что дальше?

Вдруг Израиль Данцигер замер, прислушиваясь. Ему показалось, что в доме звонит телефон. Может, это междугородний звонок из Нью-Йорка? Он вскочил и только тогда понял, что это цикада. Никто и никогда не звонил ему сюда. Кому он нужен? Стоит человеку отойти от дел, он, считай, умер. Израиль Данцигер опять огляделся вокруг. Небо было бледно-голубым, без единого облачка. Высоко-высоко летела птица. Интересно, куда это она летит? Женщины, которые только что лежали на песке, теперь бултыхались в воде. Хотя океанская поверхность была гладкая, словно в озере, они прыгали вверх-вниз, как на волнах. Женщины были жирными, широкоплечими, уродливыми. От них исходило самодовольство, утомляющее мужские души. И вот ради таких паразиток мужчины работают, не щадя сил, и умирают раньше положенного срока?! До недавнего времени Израиль и сам работал на износ. Врачи его предупреждали. Он сплюнул на землю. Хильда вроде бы верная жена, но, умри он, и уже через год она заведет себе нового мужа, и на этот раз повыше ростом.

Но что же ему теперь делать? Построить синагогу, в которую никто не будет ходить? Заказать свиток Торы, который никто не будет читать? Пожертвовать на кибуц, чтобы атеисты практиковали там свободную любовь? В наши дни даже благотворительностью невозможно заниматься. Все пожертвования съедаются секретарями, главами фондов и политиками. До нуждающихся деньги все равно не доходят.

В записной книжке, в которой Израиль Данцигер подсчитывал свой капитал, лежало несколько писем, доставленных сегодня утром. Одно письмо было из Бруклинской иешивы, другое от еврейского поэта, подготовившего к печати очередную книгу стихов, третье от президента дома престарелых, планирующего построить новый корпус. Тексты писем был разные, но припев — один и тот же: пришлите чек. Но зачем множить ешиботников в Уилльямсбурге? Кому нужны стихи этого графомана? И для чего строить новый корпус? Чтобы президент устроил банкет и снял сливки? Скорее всего, президент сам строитель или его зять — архитектор. «Знаю я эту публику, — пробурчал себе под нос Израиль Данцигер. — Не на того напали».

Израиль Данцигер не мог больше сидеть без дела. Он чувствовал, что его засасывает пустота. И это было почти так же болезненно, как сердечный приступ. Та сила, которая держит мужчин на плаву, стремительно покидала его, и он понимал, что еще чуть-чуть — и он сойдет с ума, погибнет в прямом смысле этого слова. Необходимо было что-то предпринять, не откладывая. Он бросился в спальню, распахнул дверцы платяного шкафа надел брюки, носки, рубашку, ботинки, взял трость и вышел на улицу. В гараже стояла машина, но ему не хотелось садиться за руль и бесцельно мчаться по автостраде. Хильда отправилась в магазин за покупками. Дом останется пустым, но здесь не воруют. Да и если бы даже кто-то к ним влез? А потом, перед домом возился садовник Джо — поливал из шланга голубоватую траву, которую привезли в рулонах и разложили на песке, как ковер. Даже у травы здесь нет корней, подумал Израиль Данцигер. Он завидовал Джо. У этого чернокожего парня, по крайней мере, есть какое-то занятие. Где-то неподалеку жила его семья.

То, что Израиль Данцигер испытывал сейчас, нельзя было назвать обычной хандрой — это было настоящей паникой. Если он сейчас же не предпримет каких-нибудь шагов, ему конец. Может быть, отправиться к брокеру, проверить, как идут дела с акциями? Но он уже и так просидел там целый час сегодня утром. Нельзя же заявляться туда по два раза в день — прослывешь занудой. Тем более что уже без двадцати три. Пока он туда доберемся, они закроются.

Автобусная остановка была прямо напротив дома, на той стороне улицы. А тут как раз подошел автобус. Израиль перебежал через дорогу, и уже само это действие было целебным. Он влез в автобус и опустил монетку в кассу. Он решил, что зайдет в кафе, купит вечернюю газету (точную копию утренней), выпьет чашечку кофе, съест кусок торта, выкурит сигару и, как знать, может быть, повстречает кого-нибудь из знакомых. Автобус был полупустым. Все пассажиры разместились на теневой стороне, обмахиваясь кто веером, кто сложенной пополам газетой, кто книжкой. Только один человек сидел на солнечной стороне, по-видимому не замечая жары. Грязный, нечесаный, небритый. Наверное, пьяница, подумал Израиль Данцигер. И впервые в жизни понял, почему люди спиваются. Он бы и сам пропустил сейчас рюмочку, если бы было можно. Все что угодно, только не эта пустота!

Один пассажир вышел, и Израиль Данцигер сел на освободившееся место. В открытое окно дул горячий ветер. Пахло океаном, расплавившимся асфальтом и бензином. Израиль Данцигер сидел неподвижно. Вдруг его прошиб пот — только что надетая рубашка моментально промокла. Израиль повеселел. Дошло до того, что даже поездка в автобусе превратилась для него в приключение. Вдоль Линкольн-Роуд тянулись магазины, рестораны, банки. Мальчишки торговали газетами вразнос. Этот район был похож на настоящий город, почти Нью-Йорк. Под навесом одного из магазинов Израиль Данцигер заметил объявление о большой распродаже. Очевидно, магазин хотел избавиться от залежавшегося товара. Для Израиля Данцигера Линкольн-Роуд была оазисом в пустыне. Он поймал себя на том, что беспокоится за судьбу магазинных владельцев. Сколько можно протянуть без единого покупателя? Он понял, что должен что-то купить. Не важно что, лишь бы поддержать бизнес. Вот это действительно будет доброе дело, не то что помогать всяким пройдохам.

Автобус остановился. Израиль Данцигер вылез и зашел в кафе. Вращающаяся дверь, холодок кондиционера, электрический свет среди бела дня, гул посетителей, звяканье посуды, длинные столы с подогревом, заставленные всякими яствами, кассирша, тенькающая кассовым аппаратом, запах табака — все это улучшало настроение. Он стряхнул с себя меланхолию и отогнал мысли о смерти. Одной рукой взял поднос, а другую сунул в задний карман брюк, где лежала мелочь. Он помнил запреты врачей, но более властная сила, заставляющая принимать то или иное решение, велела ему не отступать. Он купил бутерброд с форшмаком, большой стакан кофе со льдом и творожный пудинг. Закурил длинную сигару. Он снова был Израилем Данцигером, живым человеком, бизнесменом. За соседним столиком Израиль заметил маленького человечка — не выше, чем он сам, только плотного, широкоплечего, с толстой шеей и большой головой. На нем была дорогая панама (минимум пятьдесят долларов, прикинул Данцигер) и розовая рубашка с короткими рукавами. На пальце, толстом, как сосиска, поблескивал перстень с бриллиантом. Мужчина попыхивал сигарой, отщипывал кусочки кренделя и проглядывал газету на идише. В какой-то момент он снял панаму, обнажив идеально лысую голову, круглую и гладкую, как бильярдный шар. Было что-то детское в этой его круглости, упитанности, в этих губах со складочками. Он не затягивался, а просто посасывал сигару, и Израилю Данцигеру стало любопытно, кто же он такой. Вряд ли местный. Может быть, из Нью-Йорка? Но что он делает здесь в сентябре? Разве что спасается от сенной лихорадки? Раз он читает еврейскую газету, стало быть, они одной крови. Израилю Данцигеру захотелось заговорить с этим человеком, узнать, как его зовут. Какое-то время он пребывал в нерешительности — он был не из тех, кто легко знакомится на улице. Но в Майами, если быть слишком замкнутым, недолго и помереть от скуки. Он взял тарелку с пудингом и кофе и подошел к незнакомцу.

— Что пишут новенького?

Мужчина вынул сигару изо рта.

— А что может быть новенького? Ничего, абсолютно ничего.

— Вот раньше были писатели, а сейчас так — писаки, — сказал Израиль Данцигер, просто чтобы что-нибудь сказать.

— Выброшенные пять центов.

— А что делать в Майами? Так хоть можно время убить.

— А что вы делаете здесь в такую жару?

— А вы?

— Сердце… Уже полгода здесь маюсь. Врачи сослали. Пришлось выйти на пенсию.

— Ну, тогда мы с вами, можно сказать, братья по несчастью! — воскликнул Израиль Данцигер. — У меня тоже нелады с сердцем. Я продал свой бизнес в Нью-Йорке, и моя заботливая супруга купила нам дом и участок со смоквами, как в Палестине в старые времена. Я целыми днями сижу в шезлонге и схожу с ума.

— А где ваш дом?

Данцигер объяснил ему.

— Я каждый день проезжаю мимо. По-моему, даже видел вас однажды. А чем вы раньше занимались?

Данцигер рассказал.

— Я тоже занимался недвижимостью. Больше тридцати пяти лет, — сказал круглый человечек.

Мужчины разговорились. Выяснилось, что коротышку в панаме зовут Моррис Шапирстоун, Он жил на Евклид-авеню. Израиль Данцигер встал и купил еще две чашки кофе и два кренделя. Потом они угостили друг друга сигарами: Израиль дал своему новому знакомому одну из тех, что курил он, а тот предложил ему одну из своих, другой марки. Через каких-нибудь четверть часа они уже беседовали так, словно знали друг друга всю жизнь.

В Нью-Йорке они оба принадлежали к одним и тем же кругам, и тот и другой родились в Польше. Шапирстоун достал бумажник крокодиловой кожи и показал Израилю Данцигеру фотокарточки жены, двух дочерей и их мужей (один — врач, другой — адвокат), внуков и внучек. Одна внучка была просто копией Шапирстоуна. Жена Шапирстоуна была толстой, как кастрюля. По сравнению с ней его Хильда — настоящая красавица. Как это мужчина может жить с эдакой уродиной, подумал Данцигер. Впрочем, рядом с такой, как она, наверное, не так одиноко, как с Хильдой. Вокруг таких женщин всегда вьются стайки веселых подружек. Израиль Данцигер никогда не был набожным, но после инфаркта и переезда в Майами он начал мыслить в религиозных категориях. В данный момент он усматривал перст Божий в том, что оказался в кафе одновременно с Моррисом Шапирстоуном.

— Вы играете в шахматы? — спросил он.

— В шахматы? Нет. Я играю в карты.

— И есть с кем поиграть?

— Находятся.

— Вы молодец. А я никого не могу найти. Целыми днями сижу дома в полном одиночестве.

— Почему вы поселились так далеко от центра?

В процессе разговора Моррис Шапирстоун упомянул о гостинице на окраине Майами, выставленной на продажу. Практически новой. Владельцы обанкротились, и теперь банк продавал ее за бесценок. Четверть миллиона долларов наличными — и она ваша. Данцигер меньше всего был готов к заключению деловых сделок, но слушал внимательно. Разговоры о деньгах, кредитах, банках и займах улучшали ему настроение. Стало быть, жизнь продолжается. Израиль Данцигер ничего не знал о гостиничном бизнесе, но кое-какие сведения почерпнул из рассказа Морриса Шапирстоуна. Бывшие владельцы гостиницы разорились потому, что сделали ставку на богачей и слишком высоко подняли цены. А фокус в том, что настоящие богачи вот уже несколько лет как не приезжают в Майами-Бич. Так что ориентироваться следует на средний класс. Один удачный зимний сезон — и ваши инвестиционные затраты полностью компенсированы. Еще надо учесть, что Майами популярен теперь среди латиноамериканцев. Они приезжают сюда в летний отпуск, потому что здесь «попрохладнее». Израиль Данцигер вытащил из кармана рубашки огрызок карандаша. Пока Моррис говорил, он с лихорадочной скоростью записывал цифры на полях газеты и одновременно забрасывал Шапирстоуна вопросами. Сколько в гостинице номеров? Какой доход приносит один номер? Как обстоят дела с налогами? Займы? Зарплата обслуживающего персонала? Для Израиля все это было просто приятным времяпрепровождением, чем-то вроде напоминания, что и он когда-то был в бизнесе. Он почесал висок кончиком карандаша.

— А если у вас неудачный сезон?

— Нужно, чтобы все сезоны были удачными.

— Как этого можно добиться?

— Грамотная реклама. В том числе и в еврейских газетах.

— В гостинице есть конференц-зал?

Пролетел целый час, а Израиль Данцигер даже не заметил. Он деловито перекатывал во рту сигару. Он чувствовал прилив новых сил. Сердце, которое в последние месяцы билось то чересчур быстро, то слишком медленно, теперь работало, как часы. Моррис Шапирстоун вытащил из кармана маленькую коробочку, достал таблетку и проглотил ее, запив водой.

— У вас был инфаркт?

— Два.

— Зачем мне гостиница? Для нового мужа моей жены?

Моррис Шапирстоун ничего не ответил.

— Я хотел бы взглянуть на гостиницу, — сказал Израиль Данцигер после небольшой паузы. — Когда это можно сделать?

— Если хотите, можно съездить туда прямо сейчас.

— Вы на машине?

— Видите красный «кадиллак» на той стороне улицы?

— Красивая машина.

Мужчины вышли из кафе. Израиль Данцигер заметил, что Шапирстоун опирается на трость. Наверное, водянка, подумал он. Инвалид, а туда же — гостиницу покупать. Шапирстоун уселся за руль и включил зажигание. Выезжая на шоссе, он слегка стукнул машину, припаркованную сзади. Но даже не оглянулся. Вскоре они уже мчались по дороге к гостинице. Одной рукой Моррис мастерски вел «кадиллак», другой вытащил из кармана зажигалку. Зажав сигару в зубах, он пробурчал:

— Поглядим. За это денег не берут.

— Верно.

— Если жена узнает, я себе не завидую. Тут же все расскажет врачу, и они вместе устроят мне веселенькую жизнь.

— Вам прописали полный покой, да?

— Ну, а если бы и так? Покой должен быть здесь, в голове. А вот с этим-то как раз проблемы. Лежишь, бывало, ночью без сна, и такая ерунда в голову лезет. А когда встаешь, хочется есть. Жена недавно советовалась со слесарем, нельзя ли поставить замок на холодильник. По-моему, от всех этих диет только хуже. А как раньше-то люди жили? Никаких диет в помине не было. Дедушка, — да покоится он с миром, — садясь за стол, для начала съедал целую тарелку шкварок, так только, чтобы разбудить аппетит. Потом принимался за суп, в котором, знаете, плавали такие кружочки жира, затем съедал хороший кусок жирного мяса, а напоследок еще пирог с салом. Ну и где тогда был холестерин? Дедушка до восьмидесяти семи лет дожил. А умер от того, что поскользнулся зимой на льду. Попомните мои слова, когда-нибудь докажут, что холестерин полезен. Будут выпускать таблетки с холестерином, как сейчас — витамины.

— Хорошо бы так.

— Человек похож на ханукальный волчок. Его раскручивают, и он кружится, пока не упадет.

— На гладком столе он дольше кружится.

— Гладких столов не бывает.

Шапирстоун остановил машину.

— Вот эта гостиница.

Израиль Данцигер только взглянул на нее и сразу все понял. Если и вправду все, что требуется, это выложить четверть миллиона, эта гостиница — фантастическое приобретение. Здание было новехоньким. Наверное, в него вбухали целое состояние. Конечно, она расположена немного далековато от центра, но ведь центр постепенно смещается в эту часть города. Когда-то язычники бежали от евреев. Теперь одни евреи бегут от других евреев. На противоположной стороне шоссе Данцигер заметил кошерный мясной рынок. Израиль Данцигер потер лоб. Его доля будет примерно сто двадцать пять тысяч долларов. Он легко сможет занять эту сумму в банке, предоставив им в качестве гарантии свои ценные бумаги. Не исключено, что он даже сумеет наскрести «наличность», без всякого займа. Вопрос только, нужна ли ему в принципе эта головная боль? Стоит ли вообще играть в эти игры? Ведь это же самоубийство, чистое самоубийство. Что скажет Хильда и доктор Коган? Ведь они его живьем съедят. И Хильда, и сыновья, и дочери, и все остальные. Доведут до второго инфаркта. Израиль Данцигер закрыл глаза и на несколько секунд ушел в себя, пытаясь, как некий провидец, разглядеть собственное будущее. Сознание стало пустым и темным. Он впал во что-то вроде сонного оцепенения. Он даже начал посвистывать носом, как во сне. Вся его жизнь стояла сейчас на кону. Он ждал, что скажет внутренний голос… Уж лучше смерть, чем такая жизнь, пробормотал он наконец.

— Что с вами, господин Данцигер? Вы уснули? — услышал он голос Шапирстоуна.

— Что? Нет, нет.

— Тогда давайте заглянем внутрь.

И два маленьких человечка начали карабкаться по ступенькам, ведущим к четырнадцатиэтажному отелю.

ОДЕРЖИМОСТЬ

Разговор свернул на служанок, и тетя Генендл сказала:

— Служанки — дело серьезное. Иной раз такую кашу заварят, что вовек не расхлебаешь. Однажды в наше местечко, недалеко от австрийской границы, прислали целый полк русских солдат. Кажется, Россия тогда чего-то не поделила с Австрией, а может, царь испугался нового восстания поляков — я уж не помню точно. Главным у русских был полковник. Построили казармы, конюшни… Жандармы разъезжали туда-сюда на лошадях — ружья за спиной, сабли на боку — пугали евреев, но и защищали тоже. Лавочникам это даже было выгодно.

Как-то прошел слух, что из Петербурга к нам приезжает один очень именитый дворянин, дальний родственник самого царя, граф Орлов. Русские испугались не на шутку. Столь высокопоставленное лицо — и вдруг направляется в такую глушь, как наша. Больше всех забеспокоились интенданты, потому что все они брали взятки и подсовывали начальникам липовые счета. Солдат кормили какой-то безвкусной размазней и одевали хуже некуда. Поговаривали, что пекари месят тесто босыми ногами. Полковник сразу же распорядился обеспечить всех приличной формой и улучшить питание. Солдатам строго-настрого наказали, чтобы они, если начнутся расспросы, отвечали, что всем довольны. Велели отдраить закопченные чайники и привести в порядок сортиры. У всех должны были блестеть сапоги. К приезду графа готовили большой пир. Оркестранты начистили инструменты и репетировали с утра до вечера.

Но вскоре выяснилось, что никакая это не проверка. Оказывается, графа сослали к нам в наказание за то, что он убил на дуэли какую-то знатную особу. Если бы его посадили в тюрьму, вышел бы скандал — все-таки царский родственник! Вот и решили упечь его в Польшу на несколько лет.

Он прибыл в старой карете, запряженной двумя тощими клячами, и, вместо того чтобы ехать к дому, где ему приготовили комнаты, отправился на постоялый двор к Липпе Резнику. Граф выглядел измученным и усталым. Он был маленького роста, с седой бородкой и в потертом штатском платье, несмотря на свой генеральский чин. Видать, ему запретили носить мундир, а без лампасов, эполет и медалей самый большой начальник ничем не отличается от простого смертного. Когда полковник увидел графа, он отменил все свои распоряжения. Солдат опять стали кормить одной кашей да капустой. Никто больше не чистил сапоги по три раза в день. Оркестр умолк. Тем не менее полковник и еще несколько командиров поменьше отправились приветствовать графа на постоялый двор Липпе Резника. Меня там не было, но Липпе рассказывал потом, что граф не выказал своим гостям никакого почтения и даже не предложил сесть. Когда полковник поинтересовался, не желает ли чего его сиятельство, граф ответил, что желает только одного: чтобы его оставили в покое.

Зато к евреям граф относился хорошо. Один торговец недвижимостью предложил ему старый деревянный дом, и граф сразу же купил его не торгуясь. Тот же торговец порекомендовал графу служанку, солдатскую вдову Антосю. Ее мужа убили на войне с турками. Она обстирывала еврейские семьи и жила одна в покосившейся хибаре. Казалось бы, в стирке нет ничего мудреного, но Антося даже этого толком не умела. Мы как-то дали ей наше белье, и потом маме пришлось все перестирывать. Антося ничего не могла сделать как следует: ни отбелить, ни подрубить, ни погладить. Совсем бестолковая! И какая-то невезучая. Но красивая — с голубыми глазами, светлыми волосами, точеным носиком. Если я ничего не путаю, она была незаконнорожденной дочерью польского помещика. У Антоси было одно достоинство: она не гналась за деньгами. Сколько бы вы ей ни дали, она радовалась и целовала вам руку. Когда этот еврейский торговец недвижимостью рассказал графу об Антосе, тот захотел на нее посмотреть. У нее было одно нарядное платье, в котором она ходила в церковь по воскресеньям, и одна пара туфель, которую она обычно носила в руках. В таком виде она и предстала перед графом. Тот только взглянул на нее и сразу же согласился. Положил ей жалованье больше обычного. Граф вообще все делал быстро. Даже когда он просто шел по улице, то всех обгонял. Рядом с казармами стояла православная церковь, но граф никогда в нее не ходил — даже на Пасху и Рождество. Он прослыл еретиком и чокнутым. Когда он только приехал, почтальон чуть ли не каждый день носил ему письмо за письмом, но так как он никому не отвечал, постепенно писать перестали. Теперь почтальон приходил к нему только раз в месяц — с денежным переводом пенсии.

Рядом с домом, в котором поселился граф, была бакалейная лавка. Ее хозяин, Мендл, и жена Мендла, Бейла-Гитл, часто виделись с графом. Они обеспечивали его всем, чем только можно, даже такими вещами, которых в бакалее не купишь: чернилами, стальными перьями, писчей бумагой, вином, водкой, табаком. Бейла-Гитл обратила внимание, что Антося покупает слишком много для двоих: зараз она брала три фунта масла, сотню яиц… Съесть столько было просто невозможно — продукты портились, и приходилось выбрасывать их на помойку. Однажды граф пожаловался Бейле-Гитл, что Антося развела в доме мышей и прочую нечисть. Бейла-Гитл посоветовала графу рассчитать ее и взять себе служанку потолковее, но граф сказал: «Нет, я не могу. Она будет ревновать». Он спал с этой простофилей. Может, я, конечно, не права, но, по-моему, ум в женщине мужчину вообще мало волнует. Мужчине нужно другое.

— Не скажи, Генендл, — возразила соседка Хая-Рива, — мужчины тоже разные бывают.

— Думаешь? А по-моему, все они одинаковы, — сказала Генендл. — В Люблине был раввин по прозванию Железная Голова. Ученый человек, Тору знал, как никто, а его жена даже молитвенника осилить не могла. В шабат и по праздникам приглашали женщину читать молитвы вместо нее. А та только говорила «Аминь». Больше ничего не умела.

— А что ж муж-то ее не научил? — спросила Хая-Рива.

— А кто знает? Но слушайте дальше. Как ни старался граф втолковать Антосе, что некоторые продукты нельзя хранить месяцами, она никак не могла этого усвоить. Когда она подметала, мусор потом по нескольку дней лежал в углу возле метлы. Бейла-Гитл своими глазами видела, как граф сам выносил мусор. Эта Антося была вроде Йоссла из истории про Голема. Помните, когда ему велели принести воды из колодца, он столько принес, что затопил весь дом. Готовить Антося тоже не умела. То пересолит, то вовсе забудет положить соль. Дошло до того, что графу пришлось надеть фартук и готовить самому. Представляете, такой знатный господин — и такое унижение. Образованный был, между прочим. Всегда что-нибудь читал или писал. Бывало, задумается, и то у него молоко убежит, то мясо сгорит. Бейла-Гитл жила над бакалейной лавкой и все-все видела. Она и так и сяк пыталась научить Антосю вести хозяйство. Антося кивала и говорила: «Да, да, да. Я все буду делать, как вы велите». Плакала, целовала Бейле-Гитл руку, но ничего не менялось.

— Совсем глупая, да? — сказала Хая-Рива.

— Глупая и упрямая, — отозвалась Генендл.

— Наверное, знала, как ублажить его в постели, — предположила Хая-Рива.

Тетя Генендл пожала плечами:

— А что уж такого может выдумать женщина? Ну, не знаю. Но, как бы там ни было, чем дальше, тем хуже. Граф пожаловался Бейле-Гитл, что от Антосиной стряпни у него начались боли в желудке. Несколько раз Бейла-Гитл подкармливала его овсянкой и куриным бульоном. Как-то раз он сказал: «Из-за какого-то дурацкого подозрения я убил друга. От горя и стыда скончалась моя жена. Я согрешил и вот теперь расплачиваюсь за свой грех». Когда Бейла-Гитл передавала подругам эти его слова, она всегда добавляла: «Кающийся гой! Вы когда-нибудь слышали про такое?»

Ну, а потом вот что случилось. Антося не умела обращаться со спичками. Зажигала спичку и, не задув, бросала ее на пол или в мусорное ведро. Несколько раз мусор загорался. Вообще-то из-за этого мог начаться самый настоящий пожар, но до поры до времени им везло — граф замечал и успевал сбить пламя. Он много раз строго-настрого наказывал Антосе задувать спичку, но она забывала. В ее развалюхе-то пол был не деревянный, а земляной и не мог загореться.

Граф привез из России много книг и разных газет. По-моему, он сам сочинял книгу. Сидел вечером при керосиновой лампе с зеленым абажуром и писал. Однажды поздно ночью, когда граф сидел за письменным столом, он услышал какой-то треск. А когда оглянулся, увидел, что вся кухня в огне. Бежать за водой было уже поздно — весь дом пылал. Антося опять бросила горящую спичку в мусор и легла подремать. Когда она проснулась, на ней уже занялось платье. Граф бросился в кухню, подхватил Антосю на руки и выбежал с ней на улицу. Его халат тоже загорелся. Они оба сгорели бы дотла, но рядом с домом была сточная канава, а накануне прошел дождь. Граф прыгнул с Антосей в канаву. Она выжила, но у нее сгорело все лицо, все волосы. Граф тоже обгорел, но все-таки не так сильно, как она. Ему хватило сил позвать на помощь. Бейла-Гитл услыхала крик и разбудила мужа. Еще чуть-чуть, и пламя перекинулось бы на их дом. Магазин, а может, и вся улица сгорели бы. Да и так-то пока разбудили пожарных и те приехали со своими дырявыми шлангами и ржавыми полупустыми баками, от дома графа остались одни угольки.

Тетя Генендл покачала головой и высморкалась. Потом протерла свои очки в медной оправе кончиком платка и продолжила:

— Полковника в нашем местечке к тому времени уже не было. Полк перевели на реку Сан, поближе к австрийской границе. Но несколько солдат еще не уехали, и у них было что-то вроде полевого лазарета: комнатка с тремя койками. Вот туда граф и принес Антосю, вернее, то, что от нее осталось — живой труп. Полковой доктор, старый пьяница, велел намазать ее топленым салом, но от каждого прикосновения кожа слезала с нее, как луковая кожура. Это была уже не женщина, а скелет, черный, как головешка. Но пока человек дышит, считается, что он жив. По сравнению с Антосей граф, можно сказать, легко отделался, хотя и лоб, и ноги у него были в волдырях, а борода сгорела, да так и не выросла с тех пор. Хотя во всем, с начала до конца, была виновата Антося, графа, похоже, заботило только одно — лишь бы она выздоровела! Он умолял доктора спасти ее, хотя тот прямо сказал: «Она долго не протянет», Антося потеряла голос и пищала, как мышь. И к тому же ослепла.

Когда весть о случившемся достигла Санкт-Петербурга, там все всполошились. Бывшие товарищи графа, которые уж и думать о нем забыли, услышав, что он лежит в какой-то польской дыре, расчувствовались. Кто-то доложил царю (не нынешнему, а его родителю), и царь распорядился, чтобы графа привезли обратно в Россию. Царь послал врача и слугу и приказал оповестить люблинского губернатора. Об этом даже в газетах писали. Понаехали репортеры и давай всех расспрашивать: как граф жил, чем занимался, то, се. Русские графа не любили. Он не хотел с ними знаться, и они обиделись. Поляки тоже — когда такое бывало, чтоб поляк русского похвалил! Зато евреи вознесли графа до небес, рассказывали, что он жертвовал на больных, помогал беднякам. Вскоре в местечко прибыла целая делегация знатных вельмож. Царь распорядился, чтобы ссыльного графа доставили в столицу с соблюдением всем правил этикета. Все знали, что у графа есть любовница — простая польская служанка и что она лежит при смерти. Но о ней, понятное дело, никто не подумал. За графом прислали карету, запряженную восьмеркой лошадей. Считалось, что в ней граф поедет в Люблин, а оттуда в специальном железнодорожном вагоне в Санкт-Петербург. Все бы хорошо, только, как говорится, главного начальника спросить забыли. Граф заявил, что без Антоси он никуда не поедет.

— Значит, он ее и такую любил, да? — спросила Хая-Рива.

— Без памяти, — заявила тетя Генендл.

— Виданное ли дело, чтобы такой важный господин и так привязался к какой-то простушке, — сказала другая соседка.

— Влюбленные, что безумные, — заметила Генендл.

— А что было дальше? — спросила Хая-Рива.

Тетя Генендл потерла лоб:

— Я забыла, где остановилась. Нечего было меня перебивать. А, да, значит, эти царские посланцы разозлились. Везти какую-то Антосю в Санкт-Петербург? Тем более в ее состоянии. Надеялись, что она умрет, но миновала одна неделя, потом другая, а Антося все жила. Будь проклята такая жизнь! В конце концов эти знатные особы потеряли терпение. Они послали депешу в Петербург, что граф не в своем уме, и им велели оставить его в покое.

Теперь слушайте. На следующее утро после того, как русские убрались восвояси, граф побежал к попу и попросил обвенчать их с Антосей. Тот своим ушам не поверил. «Обвенчать?! — закричал он. — Да она же одной ногой в могиле!» Но граф сказал ему: «По закону, пока человек дышит, ему не воспрещается вступать в брак». Об этом можно сто лет рассказывать. Граф купил Антосе свадебное платье, вытащил несчастную из кровати, и два солдата на носилках отнесли ее в православную церковь. Весь город — и евреи, и гои — пришел поглазеть на эту диковинную свадьбу. Многие думали, что невеста отдаст Богу душу еще до начала церемонии. Но нет! Хотя вряд ли она осознавала, что происходит. Польский священник раскричался что она католичка и что русский не имеет права жениться на ней по православному обряду. Но власть-то была не у поляков, а у русских, так что звонили колокола, пел хор, и жених стоял в одолженном у кого-то мундире, со спаленной бородой. После пожара у него уцелели только сабля и одна медаль.

На третий день после свадьбы Антося скончалась. Поляки — это была их победа — добились того, чтобы ее похоронили на польском кладбище. А через несколько месяцев граф заболел воспалением легких и тоже умер. В завещании он просил, чтобы его положили рядом с Антосей, но власти этого не разрешили. Из Петербурга прибыл курьер с приказом похоронить графа с воинскими почестями. На похоронах присутствовал люблинский губернатор, играл оркестр, даже нашли где-то старую пушку и дали залп. Вы не поверите, но, когда граф заболел, все евреи молились за него. Раби сказал, что граф почти святой в своем роде.

Тетя Генендл шумно высморкалась и утерла слезу краешком платка.

— Зачем я все это вам рассказываю? Чтобы вы поняли, что служанка еще как важна! В старину служанки всегда были любовницами своих господ. Да и сегодня, если мужчина остается без жены, служанка обычно ее заменяет. Я знаю историю про одного раввина, который влюбился в свою служанку и, когда овдовел, женился на ней, при том, что сам был семидесятилетним стариком с седой бородой, а она четырнадцатилетней девчонкой, дочерью водоноса.

— И неужели им это разрешили? — удивилась Хая-Рива.

— Старейшины были в такой ярости, что в пятницу посадили их обоих в телегу, запряженную быками, и выслали прочь из местечка.

— Почему быками? — спросила Хая-Рива.

Тетя Генендл задумалась.

— Наверное, потому, что быки медленнее лошадей. Хотели, чтобы солнце село до того, как эта одержимая парочка успеет добраться до следующего местечка — чтобы им пришлось встречать шабат посреди дороги.

Из сборника «ВЕНЕЦ ИЗ ПЕРЬЕВ»

ОДИН ДЕНЬ НА КОНИ-АЙЛЕНД

Сейчас я точно знаю, чем мне стоило заниматься тем летом — писать. Но тогда я почти не мог работать. «Кому в Америке нужен идиш?» — думал я. Хотя в воскресном приложении к еврейской газете время от времени печатали мои рассказы, главный редактор сказал мне без обиняков, что демоны, дибуки и прочая чертовщина сегодня уже никого не интересуют. Беженец из Польши, я в свои тридцать лет чувствовал себя ходячим анахронизмом. А вдобавок ко всему Вашингтон отказался продлить мою туристическую визу. Адвокат Либерман вызвался было оформить мне вид на жительство, но для этого требовались свидетельство о рождении, документ, подтверждающий мои высокие моральные качества, справка, что я нанят на работу и, следовательно, не собираюсь паразитировать на американском обществе, и прочие бумаги, достать которые у меня не было ни малейшей возможности. Я слал панические письма своим польским друзьям, но никто не отзывался. В газетах писали, что Гитлер со дня на день вторгнется в Польшу.

Я открыл глаза. Ночь, как всегда, прошла беспокойно — мне снились кошмары. Мои варшавские наручные часы показывали без четверти одиннадцать. Сквозь жалюзи просачивался золотистый свет. До меня доносился гул океана, Вот уже полтора года я снимал меблированную комнату в старом доме в районе Си-Гейтс за шестнадцать долларов в месяц неподалеку от того места где жила Эстер (назовем ее так в этом рассказе). Моя квартирная хозяйка г-жа Бергер за отдельную плату кормила меня завтраком.

В любую минуту меня могли депортировать в Польшу, но пока я наслаждался американским комфортом. Стараясь подгадать время, когда мои соседи уходили по делам, я принимал ванну (ванная комната находилась в конце коридора) и смотрел в окно на огромный корабль, прибывающий из Европы: «Королеву Марию» или «Нормандию». Какая роскошь глядеть из окна ванной на Атлантический океан и на одно из самых быстроходных судов в мире! Бреясь, я твердо решил, что не позволю им бросить меня на съедение Гитлеру. Останусь нелегально. Поговаривали, что, если начнется война, нам всем предоставят гражданство автоматически. Я скорчил рожу своему отражению. Н-да, не красавец — водянисто-голубые глаза, воспаленные веки, впалые щеки и выпирающий кадык. От моих рыжих волос уже почти ничего не осталось. Хотя я, можно сказать, жил на пляже, кожа оставалась болезненно-бледной. У меня были тонкий бескровный нос, острый подбородок и плоская грудь. Мне часто приходило в голову, что я смахиваю на злого духа из собственных рассказов. Я показал зеркалу язык и обозвал себя безумным батланом, то есть недотепой, не от мира сего.

Время шло к полудню, и я надеялся, что на кухне г-жи Бергер уже никого нет, но мои расчеты не оправдались. Все они были там: г-н Чайковиц со своей третьей женой, старый писатель Лемкин, который когда-то был анархистом, и Сильвия, которая несколько дней назад пригласила меня в кино на Мермейд-авеню (до пяти вечера билет стоил всего десять центов) и переводила для меня на корявый идиш перепалку гангстеров. В темноте кинозала она взяла меня за руку, от чего я испытал невольное чувство вины. Во-первых, я дал себе слово соблюдать десять заповедей; во-вторых, получалось, что я предаю Эстер; в-третьих, меня мучила совесть из-за Анны, продолжавшей писать мне из Варшавы. Но обидеть Сильвию я тоже не мог. Когда я появился на кухне, г-жа Бергер воскликнула:

— А вот и наш писатель! Разве можно так долго спать? Я с шести утра на ногах!

Я взглянул на ее толстые ноги со скрюченными заскорузлыми пальцами. Все поддразнивали меня. Старик Чайковиц сказал:

— Вы понимаете, что проспали час утренней молитвы? Наверное, вы из коцких хасидов? У них принято молиться позже. — Его лицо было почти таким же белым, как и его бородка.

— Уверена, что у этого мальчишки даже филактерий[13] нет, — вступила его третья жена, толстая женщина с широким носом и мясистыми губами.

— Поверьте мне, — подал голос Лемкин, — он всю ночь писал бестселлер.

— Я опять хочу есть, — объявила Сильвия.

— Что вы будете, — спросила меня г-жа Бергер, — две булочки и одно яйцо или два яйца и одну булочку?

— Все равно. Что дадите.

— Я все готова вам дать, даже луну на блюдечке. Боюсь, вдруг вы напишете про меня что-нибудь не то в своей газете.

Она принесла мне булку с яичницей из двух яиц и большую чашку кофе. Завтрак стоил двадцать пять центов, но я уже шестую неделю не платил ей ни за квартиру, ни за завтраки.

Пока я ел, г-жа Чайковиц рассказывала о своей старшей дочери, которая год назад овдовела, а теперь опять вышла замуж.

— Вы когда-нибудь слышали о таком? — сказала г-жа Чайковиц. — Он икнул и упал замертво. Что-то лопнуло в мозгу. Бывают же несчастья. Да хранит нас Господь! Пятьдесят тысяч долларов ей оставил. Сколько может ждать молодая женщина? Тот был врачом, а этот, нынешний, — адвокат, самый крупный адвокат в Америке. Только раз глянул на нее и сказал: «Вот такую женщину я искал всю жизнь». Через шесть недель они поженились. Медовый месяц провели на Бермудах. Он купил ей кольцо за десять тысяч долларов.

— Он был холостяком? — спросила Сильвия.

— Женатым. Но он и его бывшая плохо ладили и развелись. Алименты ей платит двести долларов в неделю! Чтоб ей тратить их на одни лекарства!

Я быстро позавтракал и вышел. Во дворе я заглянул в почтовый ящик, но писем не было. Всего в двух кварталах находился дом, где с позапрошлой зимы жила Эстер. Она сдавала комнаты тем, кто хотел провести отпуск недалеко от города. Днем мы старались не видеться. Я прокрадывался к ней поздно ночью. В этом районе жило немало еврейских журналистов и писателей, а нам не хотелось афишировать наши отношения. Поскольку я не собирался жениться на Эстер, зачем портить ей репутацию? Эстер была почти на десять лет старше меня. Недавно она развелась с мужем, еврейским поэтом-модернистом, коммунистом и шарлатаном. Он улетел в Калифорнию и с тех пор не прислал ни цента на содержание их маленьких дочерей, не говоря о помощи самой Эстер. Он жил с художницей-абстракционисткой. Эстер был нужен муж, который смог бы поддерживать и ее, и девочек, а не еврейский писатель, специализирующийся на оборотнях и домовых.

Хотя я прожил в США уже восемнадцать месяцев, Кони-Айленд не переставал меня удивлять. Солнце жарило как сумасшедшее. Крики, долетавшие с пляжа, перекрывали грохот волн. На дощатом променаде продавец-итальянец что есть мочи колотил ножом по железному поддону, громовым голосом призывая отдыхающих купить арбузы. Другие продавцы тоже не отставали, каждый на свой лад рекламируя поп-корн и хот-доги, мороженое и арахис, сахарную вату и кукурузу в початках. Я прошел мимо маленькой сцены, на которой восседала полуженщина-полурыба; миновал музей восковых фигур с Марией-Антуанеттой, Баффало Биллом и Джоном Уилксом Бутом и палатку, в которой, расположившись между глобусов и звездных карт, составлял гороскопы астролог в тюрбане. Чернокожие лилипуты, связанные друг с другом длинной веревкой, танцевали перед входом в шапито. Их лица были выкрашены белой краской. Заводная обезьяна, раздувая живот, как кузнечные мехи, заливалась хриплым хохотом. Мальчишки-негритята в тире стреляли в металлических утят. Полуголый великан с черной бородой и волосами до плеч торговал микстурами, укреплявшими мускулы, повышавшими упругость кожи и восстанавливавшими потенцию. Он руками рвал железные цепи и гнул монеты. Женщина-медиум рекламировала свое умение общаться с душами умерших, предсказывать будущее и устранять проблемы в любовной сфере. Я привез с собой в Америку «Воспитание воли» Пэйо в польском переводе. Эта книга, учившая, как преодолеть лень и обрести навык систематической духовной работы, стала для меня второй Библией, хотя то, как я себя вел, никоим образом не соответствовало ее мудрым наставлениям. Мои дни проходили в пустых мечтаниях, нелепых страхах, фантазиях и романах, у которых не было будущего.

Я присел на скамью в конце променада, неподалеку от того места, где каждый день еврейские старички спорили о коммунизме. Коротышка с круглым красным лицом и легкими, как пух, белоснежными волосами решительно потряс головой и прокричал: «Кто спасет рабочих? Гитлер? Муссолини? Может быть, этот ваш социал-фашист Леон Блюм? Или этот оппортунист Норман Томас? Нет, это по плечу только товарищу Сталину. Дай ему Бог здоровья!» Человек с багровым носом проорал ему в ответ: «А московские суды? А миллионы рабочих и крестьян, сосланных „товарищем“ Сталиным в Сибирь? А советские генералы, которых он расстрелял?» Этот второй старик был еще приземистей и шире первого. Он сплюнул в платок. «Неужели вы верите, что Бухарин — немецкий шпион, Троцкий берет деньги у Рокфеллера, а Каменев — враг народа? А вы-то сами кто такой? Домовладелец. Эксплуататор проклятый!»

Мне иногда казалось, что эти люди не едят, не спят, а только и делают, что спорят сутки напролет, наскакивая друг на друга, как горные козлы. Я вытащил блокнот и шариковую ручку, чтобы записать тему будущего рассказа (вот об этих старичках-спорщиках), но вместо этого принялся рисовать какое-то странное существо с длинными ушами, носом, похожим на бараний рог, гусиными лапами и рожками на голове. Его тело я покрыл чешуей и пририсовал крылья. Мой взгляд упал на книгу Пэйо. Дисциплина? Умение концентрироваться? Ну и какая бы мне была от них польза, окажись я в гитлеровском лагере? Да и если бы я выжил, нужен ли человечеству еще один рассказ или роман? Нет, решил я, метафизики слишком рано сдались. Ни солипсизм, ни материализм не являются адекватным описанием реальности. Необходимо начать все сначала: что такое время, что такое пространство? Вот где ключи к тайне. И, кто знает, может быть, именно мне удастся их отыскать?

Я закрыл глаза, решившись раз и навсегда пробиться сквозь стену, разделявшую мысль и бытие, категории чистого разума и вещь в себе. Сквозь закрытые веки солнце казалось оранжево-красным. Грохот волн сливался с гулом людских голосов. Я почти осязательно чувствовал, что я буквально в шаге от разгадки. «Времени нет. Пространства нет, — пробормотал я, — но их отсутствие и есть фон существования нашего мира. Далее: что такое мир? Материя? Дух? Магнетизм или гравитация? И что есть жизнь? Что есть страдание? Что есть сознание? И, если существует Бог, что Он такое? Субстация с бесконечными атрибутами? Монада монад? Слепая воля? Бессознательное? Может быть, Бог — как намекают каббалисты — это секс, вечный оргазм? И как связаны небытие и женщина? Нет, — понял я, — сейчас мне все равно не ответить на эти вопросы. Может быть, ночью, в постели…»

Я открыл глаза и направился в сторону Брайтона. На тротуаре лежали полосы света и тени от перекрытий надземки. Оглушительно грохоча, промчался поезд из Манхеттена. Как ни определяй время и пространство, подумал я, невозможно одновременно находиться в Бруклине и на Манхеттене. Миновав магазинчики, торгующие матрасами, кровельной плиткой и кошерными цыплятами, я остановился перед китайским рестораном. Может быть, зайти пообедать? Нет, в кафетерий все-таки на пять центов дешевле. У меня практически не осталось денег. Если мой рассказ «После развода» не напечатают в воскресном приложении, впору вешаться.

Я побрел назад, сам удивляясь, как это мне удалось докатиться до такой нищеты. Конечно, находящиеся в США по туристической визе официально не имеют права работать, но разве в службе эмиграции и натурализации узнали, если бы я, скажем, устроился посудомойщиком в каком-нибудь ресторанчике, посыльным или учителем иврита? Безумием было ждать, пока окажешься без гроша. Да, конечно, я убедил себя, что продержусь какое-то время, собирая объедки на столах в кафетериях. Но рано или поздно управляющий или кассир все равно обратили бы внимание на любителя бесплатно полакомиться тем, что не доели другие. А здесь, в Америке это не в чести. От всех этих мыслей о еде у меня засосало под ложечкой. Я попытался припомнить то, что когда-то читал о посте. Если есть вода, человек может прожить без пищи около шестидесяти дней. Еще я вспомнил рассказ об экспедиции Амундсена не то на Северный, не то на Южный полюс, в котором описывается, как он съедает свой башмак. Мой теперешний голод — это просто истерика, сказал я себе. Двух яиц с булочкой и содержащихся в них крахмала, жира и протеина вполне достаточно на несколько дней. Но у меня все равно сводило живот от голода. Я почувствовал слабость в коленях. Этой ночью я собирался к Эстер, а недоедание, как известно, ведет к импотенции. Я едва дотащился до кафетерия. Зашел, взял чек и подошел к стойке. В конце концов, даже приговоренные к смерти заказывают себе какую-нибудь еду напоследок. Не хотят, чтобы их казнили на пустой желудок. Вот, подумал я, очередное доказательство, что жизнь и смерть никак не связаны между собой. Поскольку смерть лишена субстанции, она не может оборвать жизнь. Она всего лишь рамка, граница тех процессов, которые следует признать вечными.

Тогда я еще не был вегетарианцем, но уже много размышлял на эту тему. Тем не менее я взял говядину с хреном, отварной картофель и лимскую фасоль, бульон с лапшой, большую булку, чашку кофе и кусок торта. Все за шестьдесят центов. С подносом в руках я гордо прошествовал мимо столиков с остатками еды и остановился у чистого. На стуле лежала газета. Мне захотелось ее полистать, но я вспомнил наставление Пэйо о том, что интеллектуалы должны есть медленно, тщательно пережевывать каждый кусочек и ни в коем случае не читать за едой. И все-таки я пробежал глазами заголовки. Гитлер снова требовал Польский коридор. Рыдз-Смиглы заявил в Сейме, что Польша будет сражаться до последнего за каждую пядь своей земли. Посол Германии в Токио получил аудиенцию у японского императора. Отставной английский генерал критиковал линию Мажино, предрекая, что она будет прорвана при первой же атаке. Высшие силы, управлявшие Вселенной, явно готовили нам катастрофу. Пообедав, я пересчитал деньги и вспомнил, что должен позвонить в газету — узнать, что с моим рассказом. Я знал, что звонок с Кони-Айленда на Манхеттен стоит десять центов и что редактор воскресного приложения Леон Даймонд редко бывает на работе по выходным, но я больше не мог просто так плыть по течению. Десять центов уже ничего не изменят. Я решительно поднялся из-за стола, нашел пустую телефонную кабинку и набрал номер редакции. Я молился тем же самым Силам, которые готовили мировую катастрофу, чтобы телефонистка правильно меня соединила. Я произнес номер настолько четко, насколько позволял мой акцент, и мне велели опустить монетку. Трубку взяла секретарша, и я позвал к телефону Леона Даймонда. Хотя я почти не сомневался, что его нет на месте, я услышал его голос. Я начал мекать, бекать и извиняться за беспокойство. Когда я представился, он тут же сказал:

— Ваш рассказ идет в ближайшем номере.

— Спасибо. Большое спасибо.

— Присылайте новые рассказы. Всего хорошего.

Чудо! Настоящее чудо! — подумал я, вешая трубку. И тут случилось еще одно чудо: из аппарата посыпались монетки: десяти-, пяти- и двадцатипятицентовики. Какое-то время я колебался: взять их значило совершить кражу. Но ведь телефонная компания в любом случае их уже не увидит — их возьмет кто-нибудь другой, тот, кому они, скорее всего, нужны гораздо меньше, чем мне. Сколько раз телефонные аппараты проглатывали мои монетки! Оглянувшись, я заметил возле кабинки толстую женщину в бикини и широкополой соломенной шляпе, явно ждущую очереди к телефону. Я быстренько сгреб монетки, засунул их в карман и ушел, чувствуя себя новым человеком. Мысленно я просил прощения у Высших Сил. Выйдя из кафетерия, я направился к Си-Гейтс. За рассказ мне заплатят около пятидеяти долларов. Значит, подсчитал я, после того как я отдам тридцать долларов г-же Бергер за комнату и завтраки, у меня останется еще двадцать. Мое доброе имя в глазах квартирной хозяйки будет восстановлено, и я смогу сохранить за собой комнату. Да, и, конечно, нужно позвонить адвокату — кто знает, может быть, у него есть новости от консула из Торонто. Нельзя получить постоянную визу, находясь на территории США. Мне придется поехать на Кубу или в Канаду. Поездка на Кубу — слишком дорогое удовольствие, но даст ли мне Канада въездную визу? Либерман предупреждал, что, скорее всего, мне придется незаконно переезжать из Детройта в Уинеор и выложить за это минимум сто долларов.

Вдруг я осознал, что совершил не одну, а две кражи. На радостях я забыл заплатить за обед. Чек все еще был у меня в руке. Несомненно, это были происки Сатаны. Небеса искушали меня. Я решил вернуться и заплатить шестьдесят центов. Я ускорил шаг, почти побежал. Когда я вошел в кафетерий, рядом с кассиром стоял какой-то человек в белом форменном кителе. Они разговаривали друг с другом по-английски. Я ждал, когда они закончат, но они все говорили и говорили. Наконец кассир заметил меня и спросил:

— Чего вам угодно?

— Я забыл заплатить за обед, — сказал я на идише.

Кассир скривился и пробормотал:

— Не важно. Уходите.

— Но…

— Уходите, — буркнул он и подмигнул мне.

Только теперь я понял, в чем дело. Очевидно, человек в форме был владельцем или менеджером кафетерия, и кассир не хотел, чтобы он узнал о том, что произошло. Высшие Силы посылали мне одну удачу за другой. Я вышел и сквозь стеклянную дверь увидел, что кассир и мужчина в белом кителе смеются. Наверное, они смеялись над моим идишем и надо мной, неопытным иммигрантом. Я чувствовал, что Небеса проверяют меня, взвешивая на весах мои достоинства и недостатки, чтобы решить, достоин ли я остаться в Америке или должен отправиться в Польшу, на верную гибель. Мне стало стыдно, что я так часто взываю к Небесам после своих многократных заявлений, что я агностик, и мысленно я парировал упреки своих невидимых критиков: «В конце концов, даже Спиноза признавал предопределение. Во Вселенной не бывает важных и неважных событий. С точки зрения вечности песчинка и галактика равноценны».

Я не знал, что делать с чеком: сохранить его до завтра или выбросить. Потом решил, что верну кассиру деньги без чека. Разорвал бумажку на клочки и выбросил в урну.

Дома я рухнул на кровать и сразу же уснул. Во сне я раскрыл тайну времени, пространства и причинности. Разгадка оказалась на удивление простой. Но когда я открыл глаза, я ничего не помнил. Осталось только какое-то смутное чувство чудесного.

Во сне я нашел имя, всеохватывающее философское определение. Это, кажется, было латинское, ивритское или арамейское слово, а может быть комбинация всех трех. Я вспомнил начало своей фразы: «Бытие не что иное, как…» — и далее шло слово, отвечавшее на все вопросы. За окном смеркалось. Купальщики разошлись. Солнце утонуло в океане, оставив огненную дорожку. Пахло гниющими водорослями. Невесть откуда появилось облако, похожее на гигантскую рыбину, сквозь которую просвечивала луна. Погода менялась. На маяке резко звонил колокол. Показался буксир, тянувший за собой три темных баржи. Казалось, что он стоит на месте, как будто Атлантический океан превратился в Слюдяное море, о котором я когда-то читал в книжках.

Мне больше не нужно было экономить, и я отправился в кафе в Си-Гейтс. Взял творожный пудинг и кофе. Ко мне за столик подсел еврейский журналист, сотрудничавший с той же газетой, в которой я печатал свои рассказы. У него было румяное лицо и седые волосы.

— Где вы пропадали все эти дни? Вас совсем не видно. Я слышал, вы живете где-то поблизости.

— Да.

— Я снимаю комнату у Эстер. Вы должны ее знать. Бывшая жена этого сумасшедшего поэта. Почему вы никогда к ней не заходите? Там собирается вся еврейская пишущая братия. Между прочим, и вас вспоминали несколько раз.

— Правда? Кто?

— Разные писатели. Даже Эстер вас хвалит. Мне тоже кажется, что у вас, есть талант. Вам бы только следовало сменить тему. Кто сейчас верит в демонов? Бога нет.

— Вы в этом уверены?

— Абсолютно.

— А кто же в таком случае сотворил мир?

— А… Старая песня. Это все природа. Эволюция. А кто сотворил Бога? Вы религиозны?

— Иногда да.

— Тогда, может быть, вы скажете, почему Бог позволяет Гитлеру отправлять невинных людей в Дахау? А что у вас с визой? Вы что-нибудь делаете по этому поводу? Учтите, если вас депортируют, ваш Бог этого и не заметит.

Я рассказал ему о своих трудностях, и он заявил:

— У вас есть только один выход: жениться на американской гражданке. Только так вы сможете легализоваться. Потом и гражданство получите.

— Я ни за что этого не сделаю, — сказал я.

— Почему?

— Это унизительно для обоих: и для женщины и для мужчины.

— А попасть в лапы Гитлеру лучше, по-вашему? Это все гордыня. Вы пишете, как зрелый мужчина, а ведете себя, как мальчишка. Сколько вам лет?

Я сказал ему.

— В вашем возрасте меня сослали в Сибирь за революционную деятельность.

К нашему столику подошел официант. Я полез за кошельком, но журналист меня опередил. Что-то мне слишком везет сегодня, подумал я.

Я бросил взгляд на дверь и вдруг увидел Эстер. Она часто заглядывала сюда по вечерам. Именно поэтому я и старался пореже здесь появляться. Во-первых, мы с Эстер условились держать наши отношения в тайне, а во-вторых, я сделался патологически робким в Америке. Ко мне вернулись моя мальчишеская застенчивость и способность краснеть. В Польше я никогда не считал себя низкорослым, но тут, по сравнению с американскими гигантами, казался себе коротышкой. Мой варшавский костюм с его широкими лацканами и подбитыми ватой плечами выглядел чудовищно старомодно. К тому же он был чересчур теплым для Нью-Йорка. Эстер много раз просила меня перестать носить жесткий воротничок, жилетку и шляпу в такую жару. Увидев меня, она смутилась, как девушка из польской провинции. Мы никогда не бывали вместе на людях. Мы общались в темноте, как две летучие мыши. Она хотела уйти, но мой сосед-журналист окликнул ее. Она подошла к нам неуверенной походкой. На ней были белое платье и соломенная шляпа с зеленой лентой. Ее черные глаза сияли, как у девочки. Загоревшая, стройная и юная, она была совсем не похожа на женщину, приближавшуюся к сорока. Она поздоровалась со мной, как с дальним знакомым. Пожала мне руку на европейский манер и, виновато улыбнувшись, обратилась ко мне не на «ты», а на «вы».

— Как вы живете? Сто лет вас не видела, — сказала она.

— Он прячется, — наябедничал журналист, — не занимается своей визой. Дождется, что его вышлют обратно в Польшу. Скоро будет война. Я посоветовал ему жениться на американке, чтобы получить визу, но он и слушать об этом не хочет.

— А почему? — спросила Эстер. Ее щеки вспыхнули. Она улыбнулась, бросив на меня мечтательно-нежный взгляд, и присела на краешек стула.

Надо было сказать что-то остроумное, но я не придумал ничего лучше глуповатого «я не буду жениться ради визы». Журналист ухмыльнулся и подмигнул:

— Я не сват, но вы двое неплохо смотритесь вместе.

Эстер взглянула на меня. Я прочитал в ее взгляде вопрос, мольбу и осуждение. Я понимал, что мне нужно как-то отреагировать, сказать что-то серьезное или шуточное, но ничего не приходило в голову. Я вспотел. Рубашка намокла и прилипла к спине. Мне показалось, что стул накренился, пол качнулся, а лампы на потолке вытянулись и потускнели. Кафе завертелось, как карусель. Эстер резко встала.

— Мне нужно встретиться с одним человеком, — сказала она и направилась к двери.

Я молча наблюдал за ней. Журналист понимающе улыбнулся, кивнул и перешел к другому столику поболтать с очередным знакомым. Я остался сидеть. Я не мог поверить, что удача так внезапно отвернулась от меня. Я выгреб монеты из кармана и начал не глядя пересчитывать их, стараясь на ощупь определить, сколько у меня денег. Каждый раз результат получался разным. В своем поединке с Высшими Силами я в тот день выиграл доллар с небольшим, но проиграл любимую женщину и возможность остаться в Америке.

ПЛЕННИК

В двадцатые годы, в период расцвета экспрессионизма, кубизма и прочих авангардных течений в живописи, Зорах Крейтер оставался убежденным импрессионистом. Он принадлежал к тем уроженцам Лодзи, которые предпочитали жить в Варшаве, где Зораха Крейтера уважали за преданность своему делу и впечатляющую художническую плодовитость. Он работал даже за едой. В Писательском клубе Зорах Крейтер мог жевать бутерброд и одновременно делать наброски на бумажных салфетках или на скатерти. Он был высокий, смуглый, абсолютно лысый, с желто-зелеными глазами и большим ртом, который редко оставался закрытым. Обычно Зорах хвастался своим успехом у женщин или рассказывал всякие небылицы о Лодзи и Париже, куда часто наведывался. Где-то в Лодзи у него была жена, но, похоже, они жили отдельно. По словам Зораха, его отца ограбил деловой партнер, вытянув у него обманом целое состояние. Слушая Зораха, трудно было разобраться, когда он врет, а когда говорит правду. Например, я так и не понял, была ли у него в Варшаве собственная мастерская, как он утверждал, или он работал в чужой мастерской, был ли он богат или беден. Мне он запомнился всегда в одном и том же коричневом костюме с карманами, набитыми блокнотами для рисования, угольными карандашами и газетами. Он не ходил, а бегал на своих длинных ногах; с вечной сигаретой, прилипшей к нижней губе. Крейтер не умел разговаривать спокойно — он кричал, гоготал, колотил кулаком по столу и кипятился из-за пустяков, до которых, как правило, никому не было дела. Я приобрел у него парочку своих портретов, по пять злотых каждый. И всякий раз он произносил одну и ту же сакраментальную фразу:

— Если бы я хотел, то мог бы продать их за тысячу злотых.

— Почему же вы не продаете?

— Зачем мне столько денег? Берите, берите. Через пятьдесят лет эти рисунки будут стоить целое состояние.

Однажды в начале тридцатых годов мы договорились, что я буду позировать ему для портрета маслом, но в последний момент он куда-то исчез. Как выяснилось, уехал во Францию. Вскоре в Писательском клубе пошли слухи, что Зорах Крейтер «покорил Париж». О нем писали во французской прессе. Музеи покупали его работы. Мне рассказали, что его жена, которой он не посылал ни гроша, в какой-то момент нагрянула в Париж и закатила ему грандиозный скандал. А я между тем уехал в Америку, оставив крейтеровские рисунки в своей польской меблирашке.

Началась Вторая мировая война. В 1945 году мне сказали, что, Зорах Крейтер погиб. Хотя у него была возможность сбежать в Марокко, он почему-то остался в Париже, и нацисты отправили его в концлагерь. Его жена смогла добраться до Палестины и выжила. Эти новости сообщил мне другой художник, Товия Анфанг, иммигрировавший из Парижа в Нью-Йорк в 1940 году. Товия Анфанг был тихий маленький человечек с круглым лицом светлыми курчавыми волосами и розовыми глазами альбиноса. Он много лет жил в Германии, где женился на немке, родившей ему двоих сыновей. Когда Гитлер пришел к власти, немка поклялась в суде, что дети не от Анфанга и что их настоящий отец — ариец. Брак был расторгнут. Товия Анфанг бежал в Париж, где какое-то время они с Зорахом Крейтером снимали одну мастерскую на двоих. Анфанг считал Зораха Крейтера гением. Он знал и жену Зораха — Соню. Когда я спросил, что она за человек, он ответил: «Стерва та еще».

Этот разговор происходил на Бродвее; Товия Анфанг увидел мою фотографию в еврейской газете, позвонил и предложил встретиться. На Товие были бежевый вельветовый пиджак и широкий черный галстук. Показывая мне свои рисунки в альбоме, он рассказывал о Зорахе Крейтере. Крейтер мог съесть двадцать булочек зараз, а потом три дня поститься. Еще он мог лечь на скамейку в парке и проспать десять часов. Однажды на глазах у Товии Анфанга Крейтер переспал с полдюжиной проституток подряд — одной за другой. По словам Анфанга, жена Зораха, Соня, представляла из себя уродливую истеричную нимфоманку с деловой хваткой. После того как мы прикончили по две порции рисового пудинга и выпили невесть сколько чашек кофе, Товия Анфанг пригласил меня к себе. Он снимал маленькую комнатку в пансионе Гринвич-Виллидж. Из мебели были только сломанный стул и железная кровать, доверху заваленная холстами, палитрами, кистями, рамами и тряпками. Пол был усыпан окурками. Окно выходило на кирпичную стену соседнего дома. Он показал мне картины, которые меня озадачили — я никогда еще не видел таких цветов и форм. Горячо поблагодарив меня за похвалы, он неожиданно заявил:

— Все это никому не нужно.

— Разве вы больше не верите в искусство? — спросил я.

— Я ни во что больше не верю.

— И что же, по-вашему, нужно делать?

— Ничего. Все кончено. Очевидно, все было обречено с самого начала.

Мне нравился Товия Анфанг, и, хотя у меня самого было мало денег, я попросил его написать мой портрет, но он отмахнулся.

— Зачем он вам? — сказал он. — В мире, где людей сжигают в газовых печах, нет места искусству. Пора положить конец всей этой чепухе.

Однажды я пригласил его поужинать, и мы зашли в то же самое кафе. Разговор снова свернул на Зораха Крейтера.

— Что он сейчас? Кучка пепла. Вы верите в бессмертие души? Судя по вашим книгам, да. А ведь душа — тоже пепел и больше ничего.

— Кто же, по-вашему, создал мир?

— Где-то в космосе существовал сгусток материи. Лежал и смердел. Это зловоние и было началом жизни.

— А откуда взялась материя?

— Какая разница? Главное, это то, что всем на все наплевать — и на других, и на самих себя. Основное свойство Вселенной — безразличие. И земля, и солнце, и камни абсолютно равнодушны. И в этом их сила. Не исключено, что равнодушие и гравитация — одно и то же.

Он говорил и зевал, ел и курил.

— Почему вы так много курите? — спросил я.

— Это помогает мне оставаться равнодушным.

Мы несколько раз встречались в кафе и в публичной библиотеке. В конце концов он согласился писать мой портрет и испортил несколько холстов. Я предложил ему аванс, но Товия от него отказался. Рисуя, он постоянно говорил о Зорахе Крейтере. Оказалось, что у Зораха до Сони была жена-швея, покончившая с собой. В Париже Зорах жил с какой-то художницей. Она сошла с ума, и ее забрали в психиатрическую лечебницу.

Товия Анфанг сказал:

— Я знаю, что никакой души не существует, но я чувствую присутствие Крейтера. Особенно ночью, когда выключаю свет.

— Вы его видите?

— Нет. Если бы я его увидел, я бы, наверное, тоже угодил в психушку. Это просто мое ощущение. У Крейтера была очень сильная энергетика.

— А почему же он не использовал ее, чтобы исправить свою судьбу?

— Люди, обладающие такими способностями, обычно не ищут своей выгоды. Они всегда как будто бегут от самих себя и начинают жить только после смерти.

После многочисленных неудачных попыток Товия Анфанг отказался от идеи меня нарисовать. Как ни старался, он не мог достичь сходства.

— У вас каждый день разное лицо, — оправдывался он. — Оно меняется в течение одного сеанса. Чтобы написать ваш портрет, нужен талант Зораха.

Однажды Товия Анфанг сообщил мне, что возвращается в Париж. Потому что, как он выразился, там ему легче пребывать в состоянии полного безразличия.

В пятидесятые годы я побывал в Израиле. О моем приезде писали в газетах. Однажды в гостиничном номере, где я остановился, зазвонил телефон. В трубке раздалось какое-то невнятное бормотание.

— Кто это? — спросил я. — Пожалуйста, говорите громче.

— Это Товия Анфанг. Наверное, вы меня уже не помните.

— Я прекрасно вас помню.

— В таком случае у вас замечательная память.

— Вы давно живете в этой благословенной земле?

Повисла пауза. Наконец он сказал:

— Я здесь уже пять лет. Но об этом никто не знает. Это долгая история.

— Вы скрываетесь?

— Можно и так сказать.

— Что случилось?

— В двух словах не расскажешь. Тем более что мне нужно быть очень осторожным в том месте, откуда я сейчас звоню. Мне бы очень хотелось повидаться с вами. Фактически я в ловушке и…

Товия Анфанг оборвал себя на полуслове.

— Это как-то связано с правительством? Вы здесь нелегально?

— Нелегально? Еврей в Израиле?

— Так что же тогда произошло?

— Это не телефонный разговор. Если бы мы могли где-то встретиться. Я редко выхожу из дома, но до вас доехал бы… Я, конечно, в плену, но все-таки…

Он невесело хмыкнул.

— Приезжайте ко мне в гостиницу.

— Это довольно далеко от того места, где я сейчас нахожусь. Дорога займет какое-то время.

— Ничего. Я вас подожду.

— Только умоляю, никому не говорите о моем звонке. Меня здесь как бы не существует. Я — призрак, хотя, может быть, и несколько в другом смысле, чем о них пишете вы в ваших книгах. Вы приехали один?

— Да.

— Хорошо. Спасибо. До встречи.

Я был заинтригован. Что же такое могло с ним произойти? Может быть, объявилась его немецкая жена и это от нее он теперь прячется? Я спустился вниз позавтракать, купил газету на иврите и уселся за столик под зеленым тентом. Потягивая через соломинку кофе со льдом, я наблюдал, как на другой стороне улицы арабский торговец продает с повозки инжир, финики и виноград. До меня доносилась его речь — смесь иврита, идиша и арабского. Запряженный в повозку осел стоял как вкопанный, только изредка переступая с ноги на ногу. Солнце жгло, как огонь. Бабочка, помелькав в воздухе, опустилась на жестяную чашу весов. Из переулка показался нищий. У него была кривая негнущаяся рука и странно изогнутая шея — голова смотрела в одну сторону. Он подошел ко мне, и я протянул ему несколько пиастров. В газете писали о кражах, автокатастрофах и перестрелках на границе. Одна страница была полностью отведена под некрологи. Сомнений быть не могло — Мессия еще не пришел. Люди умирали, как и прежде. В витрине соседнего магазина были выставлены ортопедические башмаки.

Позавтракав, я вернулся в номер, надеясь немного подремать, так как прошлой ночью почти не спал. Но телефон звонил без умолку, и в конце концов — меньше чем через час — я встал, распахнул ставни и впустил в комнату солнечный свет. На балконе дома напротив под солнечным зонтиком в шезлонге, обложившись подушками, лежал болезненного вида старик. На нем были черный шелковый халат и кипа в тон. Какая-то молодая женщина, наверное дочь, принесла ему попить, и я заметил, что прежде, чем взять бокал, он зашевелил губами очевидно, молился. Я поглядел вверх, на бледно-голубое небо без единого облачка. Где же Бог Израиля? Чего Он так долго ждет?

В начале четвертого в мой номер постучали. Я открыл дверь и увидел Товию Анфанга. Мне показалось, что он стал еще ниже, чем когда-то в Нью-Йорке: бледный, постаревший, сгорбившийся. Волосы, вернее, то, что от них осталось, поседели. Взглянув на меня из-под соломенных бровей, он моргнул своими розовыми глазами и сказал:

— Вы совсем не изменились.

Я предложил посидеть не в номере, а на террасе. Потом позвонил и заказал закуски. Товия Анфанг озирался по сторонам с таким видом, словно боялся слежки.

— Вы уверены, что эти стены достаточно толстые и нас никто не услышит? — спросил он.

— Абсолютно уверен.

Мы поболтали об Израиле и Америке. Затем Анфанг сказал;

— То, что со мной случилось, конечно, странно, но чем больше я об этом думаю, тем больше чувствую, что во всем этом была какая-то неизбежность. Может быть, это даже скорее смешно, чем трагично.

— Так что же все-таки произошло? Ваша немецкая жена вернулась? — спросил я, чтобы показать, что я в курсе его жизненных перипетий.

Он посерьезнел и насупился.

— Я не имею никаких известий ни от жены, ни от детей. Если дети живы, они уже совсем взрослые. Они как испарились.

— А вы пытались их разыскать?

— Нет.

Раздался стук в дверь — горничная-йеменка принесла чай и печенье. Товия Анфанг проводил ее недоверчивым взглядом и покачал головой:

— Нет, это не имеет к моей бывшей жене никакого отношения. Мне говорили, что она вышла замуж за нациста и что он, кажется, потом пропал без вести где-то в России. Но поскольку она поклялась, что дети не от меня, с какой стати мне ее разыскивать? Их для меня больше не существует. Сюда я приехал, во-первых, для того, чтобы быть с моим народом, а во-вторых, чтобы понять, что такое еврейское искусство. А куда бы еще я мог приехать без гроша в кармане? И представляете, кого я здесь встретил? Соню, вдову Зораха Крейтера. Она сказала, что сохранила и привезла сюда картины Крейтера и теперь их продает. Мне это показалось подозрительным: сохранить холсты в этом хаосе и безумии. То, что я сейчас говорю, должно остаться между нами. Не дай Бог, кто-то еще об этом узнает. Как вы понимаете, мне ужасно захотелось взглянуть на последние работы Крейтера, и я попросил у Сони разрешения зайти. Она долго не пускала меня под разными предлогами и в конце концов призналась, что картины написаны не Крейтером.

— А кем же?

— Она познакомилась здесь с каким-то мазилой-копировальщиком, и он по ее заказу намалевал подделок. Странно, конечно, что критики и так называемые эксперты-искусствоведы ничего не заметили. Но с другой стороны, чему удивляться, если большинство из них полные кретины.

— А Соня — мошенница, — заметил я.

— Я тоже мошенник.

— Что вы хотите этим сказать?

— После того как этот шарлатан уехал, не то в Австралию, не то еще куда-то, я занял его место.

— Зачем вы это сделали?

— Я себя не оправдываю, но я голодал и болел, и мне была нужна женщина. В Нью-Йорке еще можно быть аскетом, но в этом климате это невозможно. Она взяла меня к себе и дала мне то чего я хотел. Я человек без амбиций, а теперь, похоже, и без характера.

— И все думают, что картины подлинные?

— Фактически я стал реинкарнацией Зораха Крейтера.

Мы помолчали. Потом Товия Анфанг сказал:

— Когда я прочитал в «Хаарец» о вашем приезде, я решил все вам рассказать. Эта история очень меня тяготит. Мы с Соней превратились в настоящих подпольщиков. Я приношу ей готовые холсты ночью. Если бы кто-то захотел, нас легко вывели бы на чистую воду. Она уже продала столько картин, сколько просто физически невозможно написать за одну жизнь. Но похоже, ни продавцам, ни покупателям недосуг заниматься расследованиями. Может, у хозяина галереи и есть какие-то подозрения, но он держит их при себе. В конце концов, он тоже имеет свой процент от сделок. Я слышал, что в Америке существуют так называемые «литературные негры». Но, насколько я знаю, среди художников такого еще не водилось. Это Сонино изобретение. Извините, что я вам все это рассказываю. Я утешаюсь тем, что не халтурю. Пусть подпись поддельная, но сами картины все-таки определенного качества. Словарь называет это не подделкой, а мистификацией. Ведь и раби Моше де Леон написал книгу «Зогар» под именем раби Шимона бар Йохая.

— Это правда.

— Вам еще не надоело меня слушать?

— Ни капельки.

— Зная ваши книги, я решил, что вы меня поймете, — сказал Товия Анфанг. — Иногда я чувствую, что в меня вошла душа Крейтера. Вы помните те картины, которые я писал в Нью-Йорке, когда еще был самим собой? Они не имели к Зораху Крейтеру ни малейшего отношения. Но здесь случилось чудо: я стал Крейтером. Мои нынешние картины не подделки, а оригиналы. Я не занимаюсь имитацией. Скажу больше — когда я как художник пытаюсь вернуться к себе прежнему, у меня ничего не получается. Я пробовал рисовать в двух манерах, чтобы передать и свой собственный опыт, но из этого ничего не вышло. Товии Анфанга больше не существует. Случаи вроде моего описаны в книгах по оккультизму и в статьях по психологии о раздвоении личности. Поверьте, было непросто пережить такую метаморфозу. Я всегда восхищался Крейтером, но мы были совсем разными. Он по природе был экстравертом, я — интроверт. Он был недюжинным человеком во всех отношениях. Поскольку я живу с его вдовой, она много о нем рассказывает. Иногда приходится слышать такое, что просто не знаешь, что и думать. А иной раз я сам не понимаю, с кем провожу ночь — с ней или с ним. Стыдно признаться, но я попал к ней в плен, в буквальном смысле этого слова. Она не позволяет мне никуда ходить, ни с кем встречаться. Даже с художниками. Мы живем в Яффе. У нее большой дом, когда-то принадлежавший одному сбежавшему арабу — не то шейху, не то еще кому-то в этом роде. А у меня жалкая конура в бедном районе. Вокруг сплошные йеменцы и нищие. Ни одного кафе поблизости. До меня в этой развалюхе жил арабский сапожник. Можете себе представить, в каких условиях живут простые арабы?! В моей комнате даже окон нет, вместо двери — занавеска. На улице солнце, а у меня тьма египетская. Я пишу без света, практически на ощупь. Когда я кладу холст на подрамник, то еще не знаю ни темы, ни сюжета своей будущей картины. И часто понимаю это уже ближе к концу. Самое поразительное, что стиль Зораха тоже изменился. Если помните, он всегда работал в более или менее реалистической манере. И вдруг стал чем-то вроде абстракциониста. Не вполне, но этот сдвиг очень заметен. Я пишу с такой легкостью, что даже самому страшно. Наверное, если бы я верил в бессмертие души и во все, что из этого следует, мне было бы проще объяснить то, что со мной происходит.

— Полагаю, что это ваше подсознание.

На губах Товии заиграла ироническая усмешка:

— Я боялся, что вы это скажете. Вам должно быть стыдно. Это же пустые слова.

— Не более пустые, чем все прочие, например «сознание», «воля», «чувство».

— Это просто красивая фраза. Что такое подсознание?

Какое-то время мы молчали, прихлебывая чай и пощипывая печенье. Затем я спросил:

— Что за бес сидит в этой Соне?

Товия Анфанг отставил свою чашку.

— Она ведьма. В Париже я боялся ее, как огня. Зорах, тот вообще от нее сбежал. Бывало, сидим мы в каком-нибудь кафе — «Купол» или «Дом», — а она врывается и устраивает сцену. Я много раз видел, как он отвешивает ей хорошенькие оплеухи. Я сам время от времени ее поколачиваю. Внешне она настолько отвратительна, что я просто не понимаю, как Зорах мог на нее клюнуть. Здесь она переменилась. В нее тоже вселился дибук. Она, как и я, стала реинкарнацией Зораха Крейтера. Вообще, я ей не слишком нужен. Она бы и сама вполне могла писать за Зораха, но ей лень. Днем она редко бывает дома. Обычно уезжает в Тель-Авив и шляется по тамошним кафе. У нее полно подружек. Еще она ездит в Хайфу и Иерусалим встречаться с разными профессорами, писателями, политиками. Здесь, в Израиле, есть особая каста эдаких титулованных вдов. Так вот, она их предводительница. Тут, конечно, никто раньше не слышал о Зорахе Крейтере, но теперь, благодаря ей, он — знаменитость. Она тоже. О ней даже пишут в газетах: на странице юмора по пятницам. А вот Товия Анфанг кончился.

— Неужели у вас здесь нет никаких родственников?

— Никого. Живет тут несколько человек, с которыми я когда-то дружил в Париже и в Америке, но они не знают о моем приезде. Мне бы и с вами не удалось встретиться, если бы Соня не уехала в Цфат. Там обитает целая колония художников, и она пытается ими руководить. Смешно, да?

— Пейте чай! Остынет.

— Да-да.

— Зачем вы спите с такой стервой?

Товия Анфанг принялся размешивать сахар.

— Это отдельная история. В действительности я сплю не с ней, а с Зорахом. Как будто я превратился в гомосексуалиста на старости лет. Все наши разговоры крутятся вокруг него. Без этого я не могу возбудиться. Вот вы упомянули подсознание. Я читал и Фрейда, и многих других. Мне известны все эти теории, но объяснить еще не значит вылечить. Да и вообще, лежание на кушетке у психоаналитика не по мне. Весь Израиль — одна маленькая деревня. Все всё про всех знают. Соня действует довольно осторожно. Скажем, она никогда не посылает картины на выставки, чтобы не вызвать подозрение какого-нибудь обозревателя. У нее поразительный нюх на коммерцию. Все продает по максимальной цене. При этом мне она платит гроши. Я для нее что-то вроде кошки или морской свинки. Вот так!

— Но ведь не силком же она вас тут держит? Почему бы вам не уехать в Париж или в Америку?

— Что вы? Я влюбился в Израиль! Восхищаюсь этой страной. Раньше я проповедовал безучастность, но здесь эта философия не работает. Когда ночью я иду по здешним узеньким улочкам и светит луна, меня охватывает настоящий восторг. Мне кажется, я умер бы от тоски, если бы мне пришлось жить где-то еще. Гуляя по берегу моря, я буквально слышу голоса пророков. Я понимаю, это просто игра воображения, но мне и вправду кажется, что меня окружают древние израильтяне, ханаане и прочие племена, с которыми сражался Иисус Навин. Я жил в Алжире и в Марокко. Тамошние призраки — это кровожадные убийцы, разбойники, маньяки. А тут — герои и праведники. Хоть я и не верю в Бога, здесь я как будто слышу Его. Атавизм, с которым мы, евреи, ничего не можем поделать и который значит для нас больше, чем инстинкт самосохранения. Наверное, вы тоже чувствуете что-то подобное?

— Начинаю чувствовать.

— Ради своего же блага бегите, пока не поздно. Если вы просидите здесь полгода, то уже никогда отсюда не выберетесь.

— И вы еще называете себя атеистом? — спросил я.

— Какая разница, как я себя называю? Мне бы хотелось, чтобы вы познакомились с Соней и увидели мои работы. Она читала ваши книги и, когда в газетах поместили сообщение о вашем приезде, ужасно разволновалась. Она и всегда-то спит не больше двух-трех часов, а той ночью вообще не спала — до рассвета говорила о вас.

— Что она обо мне знает?

— То, что ей рассказывал Зорах. Кстати, я тоже часто говорил с ней о вас. Сам не знаю почему.

— Как мне с ней связаться?

— Позвоните ей. Но только, ради Бога, не упоминайте моего имени. Вы не знаете, что я здесь. Если захочет, она сама устроит нашу встречу. Ни в коем случае не ссылайтесь на меня, просто скажите, что вы друг Зораха. Она живет в постоянном страхе разоблачения. Это уже настоящая фобия.

Товия умолк, и я открыл дверь на балкон. В лицо ударила волна раскаленного воздуха. Я стоял и смотрел на крыши, окна, балконы, магазины. Чем все это так уж сильно отличается от Бруклина? — недоумевал я. Но нет, это не обычный хамсин, а огонь с Синая. И небо не просто небо, а небеса с ангелами и серафимами. Этот продавец ортопедической обуви — прямой потомок тех, кто уцелел после вавилонского пленения, а может быть, и тех, кого потом изгнали из Испании. И вот Господь привел его в землю, которую заповедал Аврааму. Он, как и все остальные здесь, тоже пленник, вроде Товии Анфанга.

Я сидел рядом с Соней в ее крошечном автомобиле. Мы ехали в Яффу. Соня вела машину одной рукой, на запястье болталась цепочка с позолоченными подвесками-амулетами. В другой руке она держала сигарету. Я время от времени поглядывал на нее краем глаза. Она была низенькая, худая, смуглая, с высокими скулами и вздернутым носом с широкими вывернутыми ноздрями, как у бульдога. Тяжелый волевой подбородок порос волосами. Губы — мясистые, зубы — крупные и кривые. Она без конца сигналила и на чем свет стоит поносила других водителей, посмевших перегородить ей дорогу.

— Зачем вам эта Америка? — спросила она. — Наше место здесь. Вот увидите, в Америке тоже будет антисемитизм, как в Польше. Собственно, он там уже есть. Конечно, они могут позволить себе парочку евреев-сенаторов, даже какого-нибудь еврея-губернатора, но, как вам прекрасно известно, тысяча евреев при этом подвергается дискриминации. Лучше переезжайте к нам. Вас встретят с распростертыми объятиями.

Соня затормозила у дома с куполообразным верхом. Навстречу с лаем выскочила собака. Маленький темнокожий человечек, араб или йеменский еврей, копался в песчаном саду. Мы вошли в большую залу, стены которой были сплошь увешаны картинами, как в музее. Ставни были закрыты, и Соня не стала их открывать. В полумраке я разглядел сцены из польской и парижской жизни; варшавский рынок; женщины в париках; ешиботники; музыканты, играющие на свадьбе; пляшущие хасиды.

— Одному Богу известно, как мне удалось сохранить все это, — сказала Соня, — это настоящее чудо. В последние годы жизни Зорах трудился сутки напролет. Никогда раньше он так много не работал. Будто предчувствовал, что ему недолго осталось. Кроме картин он еще начал писать мемуары. Сотни страниц. Может быть, вы не знаете, но последнее время мы опять жили вместе. Мы помирились, и он снова стал верным мужем. Он диктовал мне свою биографию. Зорах часто вспоминал о вас. Всегда с восхищением.

— Я смотрю, он стал писать в более абстрактной манере, — перебил я ее.

— В последние месяцы Зорах сильно изменился. В молодости он чего только не говорил о Шагале и вдруг сам сделался модернистом. «Какой смысл копировать действительность? — сказал он мне как-то. — Художник должен сотворить свою собственную вселенную». Вот его слова! Он обо всем этом пишет в мемуарах. К сожалению мой идиш не на должном литературном уровне, а почерк и того хуже. Никто, кроме меня, не может разобрать мои каракули. Порой я сама не понимаю, что написала. Мне просто необходима помощь писателя вашего класса, чтобы навести хоть какой-то порядок в этом хаосе. Я могла бы сообщить вам тысячи необходимых подробностей, и мы бы вместе написали такую книгу, что все бы просто ахнули.

— Мне необходимо вернуться в Америку. Вам лучше найти кого-нибудь еще.

— А кого я здесь найду? Те, кто пишут на иврите, забыли идиш. Да и вообще, стоящих писателей здесь раз два и обчелся. Лучших убили нацисты, а те, что остались, — старые, больные, желчные… А кроме того, мне важно, что вы любили Крейтера, а он любил вас.

— А чем сейчас занимается Товия Анфанг? — спросил я. — Ведь они с Зорахом были большими друзьями. Когда-то давно я видел Товию в Америке, а потом он как в воду канул.

Соня испытующе поглядела на меня своими выпученными глазами.

— Он в Израиле, но больше не пишет картин. Не может.

— Что же он делает? Он женился?

— Женился? Маловероятно. Ведь он не работает, кто же за него пойдет? Здесь есть женихи и попривлекательнее. Художники, которые приезжают сюда, либо расцветают, обретают второе дыхание, либо вообще перестают творить. Иногда я встречаю его в Яффе или в Тель-Авиве. Он живет где-то неподалеку. Но знаете, это только тень прежнего Товии Анфанга. Впрочем, в Израиле художникам пропасть не дают. Так что кое-как он сводит концы с концами. Не хочу хвастаться, но я тоже ему помогала, и не раз.

В соседней комнате зазвонил телефон. Соня вышла, и я остался один. Мне показалось, что бывшие хозяева дома где-то рядом. В воздухе витал сладковато-пряный аромат. Может быть, когда-то здесь держали гарем? Сони не было довольно долго. Вернувшись, она сказала:

— Пойдемте ужинать.

— Спасибо, я не голоден.

— То есть как это не голодны? Так не пойдет. И вообще, мужчина должен есть, чтобы… — Она взяла мою руку и с игривой улыбкой притянула ее к себе.

Мы вошли в столовую. Пол был выложен плиткой. На стенах, как и в зале, висели картины. На мраморной столешнице стояли пиалы с фруктовым салатом, сметаной, творогом, помидорами и плетеная корзиночка с питами — арабским хлебом. Толстая горничная-йеменка, сверкая огромными, как у лошади, глазами, разлила кофе в две маленькие чашечки. Было что-то восточное и церемонное в этой еде, слишком поздней для обеда и ранней для ужина. Несколько раз Сонина нога касалась моей. Теперь я лучше ее рассмотрел. У нее было загорелое морщинистое лицо. На тощей шее с проступающими синими венами висели цепочки и несколько ниток бус. Глаза у нее были еще чернее, чем у йеменки. В них таилась загадочная темнота. Было трудно поверить, что такие черные глаза способны воспринимать дневной свет. Поразительно, но я испытал внезапное влечение к этому уродливому существу.

Неожиданно для самого себя я спросил:

— Почему вы не вышли замуж?

Соня отодвинула от себя чашку кофе.

— После Зораха? Женщина, имевшая счастье или несчастье принадлежать настоящему художнику, не способна — извините за выражение — ложиться в постель с обыкновенным человеком, будь то врач, профессор или сам Бен Гурион. Женщина, которой обладал художник, остается его пленницей навсегда. Для меня Зорах не умер. Он и сегодня со мной. Я обожаю его картины и слышу его голос. Стоит мне закрыть глаза, он рядом. Без его тайного руководства я никогда бы не смогла добиться того, чего добилась. Между прочим, он предупредил меня о вашем визите, когда вы, возможно, еще сами не знали, приедете вы сюда или нет.

— Как происходит ваше общение?

— По-разному. У меня есть планшетка для спиритических сеансов, и бывает, что я просиживаю над ней до поздней ночи. Блюдце крутится со сверхъестественной скоростью. Я его почти не касаюсь. Порой оно сообщает мне такое, о чем я даже не подозревала. Я пишу автоматически: беру карандаш, кладу перед собой лист бумаги, и Зорах ведет мою руку. Иногда я слышу его голос. Кстати, я должна вам кое-что сообщить. Надеюсь, вы меня правильно поймете. Вы приехали сюда не случайно, а ради Зораха. Он хочет, чтобы его мемуары увидели свет. И вы единственный человек, который мог бы довести это дело до конца.

— Я должен вернуться в Америку.

— Никому вы ничего не должны. Оставайтесь. Я обеспечу вас всем необходимым, в том числе отдельной комнатой. У вас ведь нет иждивенцев в Америке. Зачем вам возвращаться? Интересных женщин здесь тоже хватает. Поверьте мне, поститься вам не придется.

И Соня заговорщицки подмигнула. Опять зазвонил телефон. Когда Соня пошла к двери, я заметил, что ноги у нее кривые и тонкие, как палки. Соня взяла трубку. Через стену до меня доносилось ее бормотание. Наконец она опять появилась, сияя.

— Поразительное совпадение. Знаете, кто это звонил? Товия Анфанг! Сто лет от него не было ни слуху ни духу. Странно, да? Ведь мы только что о нем говорили. Со мной постоянно случаются такие вещи. Когда я сказала ему, что вы у меня в гостях, он пришел в невероятное возбуждение. Можно сказать, он напросился ко мне и скоро зайдет. Анфангу несладко здесь приходится. Он совсем один. Если бы вы остались в Израиле, он бы воскрес. А мы бы с вами потихонечку подготовили к публикации воспоминания Зораха.

Я съел десерт и запил его крепким кофе.

— Вы верите в загробную жизнь? — спросила Соня.

— Да.

— Я так и думала, судя по вашим книгам. Хотя, конечно, иногда трудно понять, в какой степени то, что автор пишет, совпадает с тем, что он думает на самом деле. Я верю в бессмертие души. Зорах по-прежнему со мной. И сейчас тоже. Я вижу его в вас.

— Как это? Мы ведь совсем не похожи.

— Это вы так думаете. Когда человек умирает его душа вселяется в его друзей, в тех, кто был ему дорог и любил его. Одно время они с Товией Анфангом были закадычными друзьями, и, когда Товия сейчас позвонил, мне на миг показалось, что я слышу голос Зораха. Это трудно объяснить. Вот я сижу рядом с вами и чувствую присутствие Зораха. Вы были его любимым писателем. Он часто вспоминает о вас в своих записках. Несколько недель назад, когда я лежала ночью без сна, он больше часа говорил мне о вас.

— Что именно?

Соня взглянула на меня с хитрой усмешкой:

— Пока это тайна.

Я понимал, что это граничит с безрассудством, возможно, даже с предательством, но ничего не мог с собой поделать. Взглянув на одну из картин, я спросил:

— Это работа Анфанга?

Соня нахмурилась:

— С чего вы взяли? Это Зорах. Одно из его последних полотен.

— Мне показалось, что это похоже на Анфанга, — сказал я почти против воли, как будто кто-то другой говорил моими устами.

— У меня здесь нет ни одной работы Анфанга, — раздраженно сказала Соня, — ведь я уже говорила вам, что он перестал писать. Он один из тех, кто сломался и кончился здесь как художник.

Она бросила на меня злобный взгляд. Я насторожился. Такая женщина и отравить может, с нее станется.

— Все это ложь, — сказал я, поднимаясь. — Здесь нет ни одной картины Зораха. И никаких мемуаров он тоже не писал.

Я бросился к двери. Соня кинулась за мной. У меня мелькнула мысль, что вот сейчас она запустит в меня тарелкой. От волнения я никак не мог найти входную дверь и бессмысленно тыкался туда-сюда в прихожей. Наконец я выбежал на улицу. Там стояла такая невыносимая жара, что я чуть не задохнулся. У меня закружилась голова, колени ослабли, и я весь покрылся испариной. Мне казалось, что я чудом избежал смертельной опасности. Еще немного, и я бы пропал. Вдруг в конце улицы я увидел Товию Анфанга — потрепанного, сморщенного, сутулого. Он медленно брел к Сониному дому шаркающей походкой. Заметив меня, он кивнул. Я оглянулся и увидел Соню. Она стояла, раскинув руки, как бы приглашая меня назад, к себе. В ее глазах светилось торжество, сдерживаемая радость, как будто мое бегство было всего лишь частью некой интимной игры. Она манила меня указательным пальцем, и я услышал, как она кричит: «Мешугенер литерат, кум крик!»[14]

Следующую ночь я провел в доме Сони. Товия, сославшись на какие-то неотложные дела, ушел рано. Под утро начался сезон дождей. Лило, как из ведра. Сверкали молнии, гремел гром. Ветер выл как стая шакалов. Солнце напоминало чадящий фитиль в черных тучах. Днем было так же темно как вечером. По радио сообщили, что дорога в Тель-Авив затоплена. Специальные носильщики переносили пешеходов с одной стороны улицы на другую. Вечером мы с Соней сели у камина, и она вращая планшетку, продиктовала мне первую главу воспоминаний Зораха Крейтера.

ЧЕМОДАН

Считается, что постоянная спешка — типичный американский недуг. Должен признаться, что я тоже пал его жертвой, хотя по рождению и не американец. Иной раз так закрутишься, что имени своего вспомнить не можешь. (Кстати, меня зовут Кон.) Все время куда-то спешишь, вечно опаздываешь — даже во сне.

Той зимой я работал в газете, писал книги, ездил в лекционные турне и в качестве приглашенного профессора вел класс литературного мастерства в университете на Среднем Западе. Хотя я проводил там всего пару дней раз в две недели, я снял квартиру с телефоном. В моем университетском офисе тоже был телефон. Оба аппарата трезвонили не переставая. Какую бы дверь я ни открыл, меня приветствовал телефонный звонок. Со мной хотели познакомиться другие преподаватели, их жены приглашали меня на ужин или на ленч, студенты интересовались судьбой своих работ, которые мне полагалось читать, журналисты настаивали на интервью, деятели местной еврейской общины предлагали выступить в их культурном центре.

Я не умею говорить «нет» и на все соглашался. Моя телефонная книжка была исчеркана разными адресами и телефонами — я сам едва разбирал собственный почерк. А так как у меня были еще квартира на Манхеттене и кабинет в редакции газеты, письма и рукописи приходили по четырем адресам. Всюду скапливались кипы бумаг, прочитать которые я был не в состоянии. Часто я вообще не вскрывал конверты. Такие занятые люди обычно нанимают секретаря. Но во-первых, я постоянно переезжал с места на место, а во-вторых, не хотел никого посвящать в свои запутанные отношения с женщинами. За долгие годы холостяцкой жизни у меня образовался целый гарем тех, с кем у меня «что-то было», и тех, с кем «могло быть». Я всем всё обещал. Некоторые из моих приятельниц были еще сравнительно молоды, другие уже состарились, у одной был рак. Иные вышли замуж, иногда даже по два, а то и по три раза. Их дочери относились ко мне как к отчиму. На дни рождения и праздники от меня ждали подарков. Большинство из этих женщин я просто игнорировал, от чего просыпался по ночам, мучаясь угрызениями совести. Впрочем, мысленно я общался со всеми, и они, как мне казалось, отвечали. Телепатия, ясновидение, предчувствия целиком и полностью вытеснили письма, телефонные звонки и визиты. Я вел себя по-свински, но эти женщины продолжали меня любить. Может быть, потому, что я тоже был предан им, по крайней мере, в глубине души. Перед сном я всегда молился за них.

В том феврале у меня неожиданно высвободилась целая неделя. Из-за скоропостижной смерти раби тамошней общины отменилась моя поездка в Калифорнию. Получив печальное известие, я сразу же решил провести нежданные выходные с Рейцл. Предыдущую ночь я провел у нее в Бронксе. Мой самолет вылетал в полдень, и я встал в шесть утра. Больная мать Рейцл, Лия-Хинда, поднималась поздно. Рейцл накормила меня завтраком. Добравшись к восьми часам до дома, я обнаружил под дверью телеграмму об отмене лекции.

Когда я уходил, Рейцл попрекнула меня: «Раньше ты оставался на несколько дней, а в последнее время — самое большее на ночь».

И вдруг у меня образовалась целая неделя!

Приехав домой, я лег на диван в надежде хоть немного поспать после почти бессонной ночи — мы с Рейцл ходили в театр и вернулись домой около часа. Зазвонил телефон, но я решил не брать трубку. Мне вспомнились слова Исава, продавшего свое первородство за чечевичную похлебку: «…вот, я умираю; что мне в этом первородстве?» Я чувствовал, что жизнь, которую я веду, фактически была медленным самоубийством. Дошло до того, что я не решался покупать себе больше пяти бритвенных лезвии за раз. Купить десять — было все равно что бросить вызов судьбе — уже завтра у меня мог быть инфаркт или нервный срыв.

Я проснулся в одиннадцать такой же усталый, как лег. Обвел глазами комнату. Женщина, которая приходила ко мне убираться, перенесла операцию и уехала поправляться к своей матери в Пуэрто-Рико. Квартира была в жутком запустении. Книги и журналы валялись на полу вперемешку с трусами, галстуками и носовыми платками. На столе скопились неразобранные бумаги. Я старался поддерживать порядок, но в доме вечно царил хаос. Я никогда ничего не мог найти. Терялись счета, пропадали ручки и очки, я надевал один ботинок, а потом долго прыгал по прихожей в поисках второго. Как-то раз исчезло мое кашемировое пальто. Я обыскал весь дом, заглянул в такие щели, где даже майка бы не поместилась, — пальто нигде не было. Может, у меня побывал вор? Но никаких других следов ограбления не было. А потом; если бы кто-то в самом деле влез в мою квартиру, вряд ли бы он ограничился одним пальто. Я опять принялся перебирать вещи, висевшие в платяном шкафу. И вдруг наткнулся на пальто. Возможно ли, чтобы рассеянность приводила к временной слепоте?

Я позвонил Рейцл и сообщил ей радостную новость о свободной неделе.

— Приезжай немедленно! — закричала она.

— Нет. Лучше ты приезжай. А вечером вернемся к тебе.

— Ты же знаешь, что я не могу оставить мать.

— На несколько часов можешь.

После долгих споров и уговоров Рейцл согласилась приехать ко мне в Манхеттен — «выехать в город», как она выражалась. За Лией-Хиндой временно приглядит их соседка. Лия-Хинда страдала гипертонией и полдюжиной других заболеваний, но не сдавалась. Она принимала тонны таблеток и сидела на самой строжайшей из известных мне диет. Пройдя гетто и концлагеря, она явно намеревалась дожить до девяноста.

Рейцл сказала, что приедет через час, но по опыту я знал, что раньше чем через три она вряд ли появится. Дома она ходила в чем попало, но, отправляясь в город, считала своим долгом облачиться в самое лучшее. Перед уходом она раскладывала на столе таблетки для матери: от сердца, мочегонное, витамины. Лия-Хинда так и не смогла разобраться в американских лекарствах.

Теперь можно было побриться, принять ванну и даже просмотреть рукопись. Если бы не телефон, трезвонивший почти без передышки. Кроме того, я никак не мог найти бритвенный станок. Проискав около четверти часа, я вспомнил, что сунул его в чемодан, с которым должен был лететь в Калифорнию. Я начал распаковываться, но тут снова зазвонил телефон. Я услышал голос взрослого человека, пытающегося изобразить голос ребенка, и сразу догадался, что это Сара Пицеллер. Она не разучилась шутить, несмотря на рак.

— Ты уже слышал, что твоя Сара умерла? — сказала она неумело подделанным детским голоском.

Я молчал.

— Почему ты не отвечаешь? Боишься мертвецов? Они безобидные. И ты тоже не можешь их обидеть. Чудесно, правда?

Она повесила трубку.

Раздалось три звонка в дверь — приехала Рейцл, и, как всегда, в смятении. Она так и не смогла изжить память о гетто, тайных переходах границы, лагерях для перемещенных лиц. Рейцл была блондинкой с голубыми глазами и стройной фигурой. Хотя ей было уже под сорок, ее вполне можно было принять за девушку лет двадцати с небольшим. Когда-то она была портнихой. В Америке ей предложили работать моделью. К несчастью, она так и не выучила английский, а в гетто у нее появилась привычка выпивать. Едва переступив порог, она закричала:

— Чтоб я еще раз поехала на метро! Лучше умереть!

— Что случилось?

— Ко мне привязался какой-то тип. Я сказала на своем ломаном английском: «Иди, мистер. Я не понимать английский», а он не отстает. Пьян, как Лот. Глаза головореза. Я вышла из вагона, он за мной. Господи помилуй! Вот, думаю, сейчас он вытащит нож.

— Ты слишком модно одета, поэтому…

— Значит, ты его оправдываешь?! Ты вообще всегда берешь сторону моих врагов. Ты мог бы быть адвокатом Гитлера. Это самое обыкновенное платье. Можешь не верить, но этот материал я купила за один доллар с прилавка с остатками… Черт! Я забыла спички. Курить хочется.

Я принес Рейцл спички.

Она затянулась, выпустила облако дыма и заявила:

— А теперь мне нужно выпить.

— Так рано?

— Налей мне рюмку бренди. Кстати, я принесла тебе поесть.

Только теперь я заметил, что у Рейцл на руке висит корзинка с едой, хотя я много раз просил ее ничего мне не приносить. Я и так не мог избавиться от мышей и тараканов. Но Рейцл не обращала на мои слова никакого внимания. Тщетными оставались и мои призывы не пить и не курить. Она курила по три пачки в день, и я всерьез опасался за ее здоровье. Она курила даже ночью. Я хотел налить ей маленькую рюмочку, но Рейцл выхватила бутылку у меня из рук, налила целый стакан и выдула его залпом со скоростью заправского пьяницы. Скривилась, потом повеселела.

Хотя Рейцл принесла обед на двоих, сама она почти не ела. Ей вполне хватало курева и спиртного. Рейцл приготовила блюда, к которым привыкла в своем родном местечке: картофельный кугель, запеканку из лапши, грибной соус и чернослив на десерт. Пока я ел, она рассказывала:

— В гетто мы и мечтать не могли о такой еде. Мы молились о черством хлебе. Я сама видела, как два еврея подрались из-за плесневелой хлебной корки. Нацисты потом высекли их обоих за нарушение порядка. Где был Бог, о котором ты там что-то царапаешь? Это не Бог, а убийца. Будь у меня власть, я бы вешала всякого, затевающего эти «божественные» разговоры.

— Значит, ты бы и меня послала на виселицу?

— Тебя? Ни за что, дорогой. Я бы просто заклеила тебе рот — вот и все. Ты сам не понимаешь, что говоришь. Ты просто маленький несмышленыш. То, что такой бестолковый мальчишка пишет книги, просто загадка для меня. Я уверена что это пишешь не ты, а дибук, который в тебя вселился. Это он писатель. Если не съешь весь этот кугель до последней крошечки, я уйду, и больше ты меня не увидишь. Налей мне еще глоток.

— Даже не проси.

— Брось. Мне хочется хотя бы на несколько минут забыть этот мерзкий мир. С кем ты ходил на «Турецкую свадьбу»?

— Ни с кем.

— Но в своем отзыве ты упоминаешь о какой-то спутнице.

— Это просто фигура речи.

— Фигура речи? Не морочь мне голову всякими модными словечками. Я прекрасно знаю, что ты не пропускаешь ни одной юбки. Чтоб им всем гореть в аду синим пламенем! А что, я тебя уже не удовлетворяю? Ты ходил в театр с какой-то шлюхой. Чтоб все казни египетские на нее обрушились! Небось пока я там вшей кормила, она каталась тут как сыр в масле, а теперь отбивает у меня моего мужчину. Чтоб она сдохла!

— Ты зря тратишь свои проклятья — этой женщины просто не существует.

— Еще как существует! И она, и все прочие. Я бы дорого дала, чтобы их не было. Вот поэтому я и пью. Плесни мне еще глоточек.

— Нет.

— Нет? Значит, ты просто хладнокровный убийца. Ты утверждаешь, что ты потомок раввинов, а мне кажется, что твоя мама родила тебя от какого-то заезжего молодца. И не надо на меня так смотреть. Такое тоже случалось в нашей многострадальной истории. Откуда иначе у нас светлые волосы, курносые носы? Мы уже давно не евреи. Одни гои преследуют других гоев — вот что происходит на самом деле. Настоящих евреев давно не осталось. Ну, может быть, какая-то горсточка выжила в Иерусалиме. Сейчас же дай мне выпить, а то я умру.

— Перестань.

Рейцл уставилась на меня своими светло-голубыми глазами:

— И за что я тебя люблю? Что я в тебе нашла? Я много-много лет мечтала о мужчине, и вот появился ты, злобный психопат.

Мы обнялись, и я попытался поднять ее на руки, от чего у нее слетела туфля. Зазвонил телефон. Декан английского факультета университета, в котором я вел литературное мастерство, напоминал о лекции, назначенной на завтра. Бог ты мой. Я совершенно о ней забыл. Я спросил, нельзя ли ее перенести. Он ответил, что уже арендован зал и никакие переносы невозможны.

Рейцл вспыхнула. Вывернувшись из-под моей руки, она прохромала к слетевшей туфле. По дороге споткнулась и упала. Лежа на полу она начала кричать:

— С тобой всегда так. Только настроишься. Будь проклят день, когда я…

— Поедем со мной.

— Ты же знаешь, что я не могу, дрянь ты этакая. Сперва мне придется отравить мать.

— Но я не могу не ехать.

— Поезжай, но учти, когда ты вернешься, то найдешь два трупа. Это все мне за то, что я слишком хотела выжить. Нельзя было этого хотеть. Это грех. Вокруг меня люди мерли, как мухи, а я мечтала о любви и мясных котлетках. Теперь я расплачиваюсь за это. Не приближайся ко мне. Ты мой самый главный враг!

Я взглянул на нее и увидел костистый нос, острый подбородок, впалые щеки. Когда она приехала, то была похожа на девочку. Сейчас передо мной стояла усталая женщина средних лет. Я заметил морщины вокруг глаз. Ее ноздри раздувались.

— Дай мне бутылку, — завопила она. — Напьюсь вусмерть.

— Только не у меня.

— Дай бутылку! А что еще остается, кроме как пить? Для чего Бог создал этот мир? Ответь мне. Это не Бог, а дьявол. Он Гитлер, вот он кто!

— Замолчи.

— Что, праведником стал? Не нравятся мои кощунства? Детей тащили в душегубки, а твой Бог сидел на Своем седьмом небе и спокойненько взирал на все это. Грелся в лучах Господней славы, и ангелы пели ему хвалы. Дай мне бутылку, черт подери! Иначе я покончу с собой. Прямо здесь.

Моя лекция называлась: «Есть ли будущее у литературы абсурда?» С самого начала чувствовалось, что мои слушатели со мной не согласны. Враждебную тишину нарушали возмущенные перешептывания и покашливания. Одна дама в какой-то момент даже попыталась перебить меня репликой с места. Сам того не подозревая, я подверг критике психологизаторов и социологизаторов современной литературы. Когда началась дискуссия, студенты в качестве аргументов своей правоты приводили в пример Кафку и Джойса. А символисты! Уж не предлагаю ли я остановить эволюцию литературы и вновь вернуться к реализму Флобера? Несколько студентов в моем мастер-классе писали длинные невразумительные рассказы от лица «внутреннего человека», другие бичевали социальные пороки в сомнительной попытке переделать или хотя бы разрушить нынешний общественный строй. Встал один профессор и сказал, что моя теория литературы не соответствует моей же собственной практике, что в своих книгах я сам символист, а иногда даже мистик. Я попробовал было объяснить свою позицию, но тут ведущий объявил, что пришло время перекусить. Мы вышли в зал, где стояли бокалы с вином и пуншем. Хотя этот прием был устроен в мою честь, преподаватели не обращали на меня никакого внимания, предпочитая общаться между собой. Они обменивались шутками, понятными только посвященным. Я с бокалом пунша ретировался в угол — чужой на этом празднике жизни. Вдруг ко мне подошла какая-то женщина. Ее лицо было мне смутно знакомо, но я не мог вспомнить ни как ее зовут, ни когда и где мы встречались. Выглядела она довольно молодо и в то же время как-то устало, словно только что перенесла тяжелую болезнь или серьезный душевный кризис. Кто она? Аспирантка, преподавательница? У нее были темные глаза, черные вьющиеся волосы, высокий лоб и слегка волосатый подбородок. Одета она была в черное платье, которое ей не шло. В руке она держала пустой бокал с вином. Она обратилась ко мне в несколько замедленной манере тех, кто хватил лишку:

— Неужели ты меня не узнаешь?

— Узнаю, — сказал я, — только не помню имени.

— Розалия Кадиш.

— Боже мой!

Мы потянулись поцеловаться, но столкнулись бокалами, и я отпрянул назад, чтобы не облить ее пуншем.

— Я постарела, — сказала она, — а ты совсем не изменился.

— А что еще остается делать? Только стареть, — сказал я, — но расскажи о себе. Как ты здесь оказалась, где ты живешь?

Она хитро улыбнулась, показав неровные пожелтевшие зубы.

— Я живу на Святой Земле, а здесь читаю курс по современной ивритской литературе. Еще я пишу диссертацию.

— А что поделывает твой американский дружок?

— Значит, кое-что ты все-таки помнишь. Представь себе, женился на разведенной богачке.

— Он уже не хочет спасти человечество?

— Ему не до того — жена взяла его в оборот. У нее четверо детей от первого брака, и сейчас она снова беременна.

— Где они живут?

— В Калифорнии, как все безумцы.

— А ты как?

Она пожала плечами: «А что я?» — после чего рассказала о себе. В Иерусалиме она влюбилась в одного молодого профессора, который уверял ее что вот-вот разведется, но так и не развелся. Потом у нее был роман с итальянским студентом на много лет ее моложе, но вопрос о женитьбе не стоял. Затем у нее был араб, а сейчас вообще никого нет, чему она очень рада.

— А чем же ты занимаешься в свободное время?

— Курю план.

— Тебе этого хватает?

— Знаешь, это лучше, чем выслушивать исповеди импотентов.

— Неужели дело зашло так далеко?

— Да, я стала циничной, — сказала она. — У меня не осталось иллюзий. Но мне нужно получить докторат, иначе всю жизнь так и просидишь без денег.

— Как твои родители?

— Они больше не надеются, что из меня выйдет что-нибудь путное.

Я заметил, что уже поздно.

— Я живу здесь неподалеку, — сказала Розалия. — Может, зайдешь на чашечку чая? Раньше двух я все равно не ложусь. Тем более завтра у меня выходной. Не бойся, приставать к тебе я не собираюсь.

Я хотел попрощаться с организаторами, но декан с женой уже ушли, а других гостей я не знал. Университет был целым большим городом. На улице Розалия взяла меня за руку. Было ужасно холодно. Дул ледяной ветер. На мне были теплые башмаки, толстые перчатки и шерстяной шлем, в котором я был похож на куклуксклановца. Мы с трудом продвигались по тускло освещенным заснеженным улочкам. Ветер пробирал до костей, забрасывая нас колючей снежной крупой. Мне вспомнились детские книжки про путешествия на Северный полюс. Снег вихрился вокруг фонарей. Мостовая была скользкой, и мы цеплялись друг за друга, чтобы не упасть. Сквозь пургу я заметил, что над крышами горит одинокая сине-зеленая звезда. Здесь, у нас на Земле, было минус одиннадцать, а там, может быть, плюс миллион.

Мы с Розалией Кадиш поднялись в ее квартиру на третьем этаже. Всюду валялись книги и журналы: на кровати, на стульях, на полу и даже на холодильнике и газовой плите. Розалия быстренько прибралась и поставила чайник. Затем предложила мне вино и печенье. Вообще-то я не пью, но мне хотелось согреться после нашей прогулки. Мы выпили за здоровье.

— Я часто тебя вспоминала, — сказала Розалия, — даже хотела написать о тебе диссертацию, но не смогла найти достаточно справочного материала.

Вдруг я вспомнил, что обещал позвонить Рейцл. Она наверняка ждет. Скорее всего, она уже сама звонила мне. Розалия проявила понимание:

— Не смущайся, позвони ей.

Я набрал номер, и Рейцл взяла трубку. Ее голос звучал холодно и отчужденно. Она все еще дулась на меня за мой отъезд.

— Как прошла лекция? — спросила она.

— Так себе.

— Ты, может быть, забыл, но у нас на час позже. Я уже хотела лечь.

— Тут в честь меня устроили фуршет. Оттуда нельзя было позвонить.

— Ты сейчас у себя?

— Да, — соврал я и тут же пожалел об этом.

— Врешь. Я звонила тебе пять минут назад.

— Я только что вошел, — сказал я, понимая, что делаю все только хуже.

— Прекрасно, — сказала Рейцл, — положи трубку, я тебе перезвоню.

Я хотел ответить, но она уже бросила трубку, оставив меня с открытым ртом. Я почти слышал, как звонит телефон в моей пустой квартире и гневную тираду Рейцл. Все, подумал я, на этот раз это конец, я ее потерял.

Розалия искоса поглядывала на меня.

— Не переживай, — сказала она, — тебя простят.

— Никогда.

— Хочешь покурить? Не бойся — от одного раза ты наркоманом не станешь.

— Нет, тогда уж я лучше выпью.

Я пытался успокоиться. Вся эта несчастная любовь, утешал я себя, все эти романтические бредни и гроша ломаного не стоят. Молодое поколение абсолютно право: они не требуют верности и не ревнуют. Девяносто девять и девять десятых наших «инстинктов» на самом деле следствие социального гипноза.

Розалия подала чай и печенье. Спешить домой не имело смысла. Она была образованна и недурна собой, а главное, и я, и она принадлежали к племени саморазрушителей.

Прошла неделя, а может, и больше. Я отправился читать очередную лекцию. Погода портилась с каждым днем. В газетах писали о снежных заносах и небывалых холодах почти на всей территории страны. Поезда застревали на полпути, и специальным службам приходилось спасать полузамерзших голодных пассажиров. Зимой я предпочитаю путешествовать на поездах, а не на самолетах. В моей видавшей виды записной книжке утверждалось, что я должен вечером быть в городе М… на Среднем Западе. Тут же было нацарапано название забронированной для меня гостиницы. Кроме того, у меня было письмо пригласившей меня организации, но я упаковал его в чемодан вместе с другими бумагами. Как правило, ни адреса, ни письменные указания, как и куда добираться, были мне не нужны, потому что приглашающая сторона брала на себя заботу о моих перемещениях с момента регистрации в отеле и до самого отъезда. Я часто выступал в синагогах, университетах, перед сотрудницами «Хадассы»[15] и в библиотеках.

В Чикаго я попытался взять билет в спальный вагон или хотя бы в купе, но мест не было. Из-за ненадежной погоды я решил приехать в М… пораньше. Мой поезд прибывал за пятнадцать часов до начала лекции. Не страшно, решил я, посижу в гостинице, поработаю. Организаторы турне, скорее всего, пригласят меня и на обед, и на ужин. Я давно не ездил в сидячем вагоне, но не развалюсь же я, в конце концов. Я устроился у окна. Вагон был теплым. В Чикаго я купил газету, журнал и автобиографию сексуального маньяка. На тот случай, если ночью мне захочется перекусить, я прихватил с собой бутерброд и яблоко. Я немножко опасался какого-нибудь говорливого зануды-соседа, но вагон был полупустой.

Мы проехали заснеженный город, тонущий в густом тумане. По шоссе медленно ползли грузовики и легковушки. Заводские трубы выплевывали клубы дыма. То тут, то там из какой-нибудь трубы вырывались языки пламени. Вскоре я опустил шторку и начал читать. Как всегда, газета пестрела сообщениями о пожарах, убийствах и изнасилованиях. Целые подвалы были посвящены историям о мафиози и опасностям, исходящим от наркоманов. В журнале я прочитал длиннющую статью о внезапно прославившейся актрисе, получавшей теперь за выход двадцать тысяч долларов. Сексуальный маньяк подробно рассказывал о жизненных обстоятельствах, приведших его к психическому расстройству: развод родителей, алкоголизм отца, его походы в бордель, любовники матери — все это было одновременно и шокирующим, и банальным. Я начал размышлять о будущем литературы. Что может добавить писатель к этим голым фактам? Сенсация и мелодрама стали нашим каждодневным рационом. Невероятное превратилось в более чем вероятное.

Зевая, я перелистывал страницы. Хотя голода не чувствовал, съел бутерброд и яблоко. За четверть доллара я взял у проводника подушку, откинулся назад и попытался поспать. Вагон окутала темнота. Закрыв глаза, я погрузился в полудрему-полураздумье. Рейцл я потерял — это понятно. Когда бы я ей ни звонил, она вешала трубку. Ну ничего, встречу кого-нибудь еще, успокаивал я себя. Мне начали сниться сны, и в то же время я слышал, как объявляют станции. Потом я, вероятно, все-таки уснул по-настоящему и проснулся от того, что проводник тряс меня за плечо. Мы прибыли в М… Я взял пальто, сумку и чемодан. Я был единственным пассажиром, сошедшим с поезда на этой станции. Дул пронизывающий ветер. До здания вокзала идти было довольно далеко. Почти сто лет этот вокзал являлся воплощением бодрой деловой активности и людского круговорота, но в тот день он был пустой и темный. На скамейке храпел какой-то чернокожий. Я стал ловить такси. Сперва это казалось безнадежным, но в конце концов одна машина все-таки подъехала. Водитель взял мои вещи. Я сказал ему название гостиницы.

— Где это? Никогда о такой не слышал.

Я полез во внутренний карман за записной книжкой — ее там не оказалось. Таксист вытащил собственный справочник и, подсвечивая себе фонариком, стал разбираться, как проехать. Странно, подумал я, обычно мне бронировали хорошо известные дорогие отели. Миновав ярко-освещенные улицы, мы закружили по темным кривым переулкам. У меня мелькнуло подозрение, что водитель собирается меня ограбить. В конце концов такси остановилось перед какой-то обшарпанной захудалой гостиницей. Я негодовал. Что же это такое?! Утром же уеду в Нью-Йорк, решил я. Таксист донес мои вещи до запертой двери и постучал. Через какое-то время на пороге появился заспанный служащий в старом свитере. Я спросил, забронирован ли для меня номер. Он пожал плечами: «Нет».

Что-то не так — в этой гостинице даже не было лифта. Мы стали подниматься по узкой лестнице, пропахшей газом и углем. Дежурный открыл дверь и зажег свет. Я увидел одинокую лампочку, свисающую с потолка на длинном проводе, вздувшиеся обои, рваный линолеум, железную кровать и колченогую тумбочку. Этот номер напомнил мне те комнаты, что я снимал в годы моего безденежья. Служащий ушел. Я взглянул на свои вещи и только теперь понял, что я в настоящей беде. В поезде я по ошибке взял чужой чемодан. Теперь у меня не было ни моих лекций, ни прочих важных бумаг. Очевидно, в чемодане остались и моя записная книжка, и дорожные чеки. Я до сих пор не понимаю, как так могло получиться. Видимо, силы, управляющие нашей жизнью, решили нанести мне сокрушительный удар. Порывшись в карманах, я обнаружил два доллара и мелочь.

Я поискал глазами телефон. Его не было. Несмотря на весь свой страх, я не мог не отметить комичности своего положения. Оставалось надеяться, что организаторы турне приедут за мной на следующий день, если, конечно, я не перепутал гостиницу, что весьма вероятно. Ни одна организация не стала бы поселять своего гостя в такой развалюхе. Я почти наверняка ошибся. И все это мне за то, что я обидел Рейцл. Ее проклятья начали действовать. Как всегда, когда мне бывало плохо, оживала моя вера.

В номере было ужасно промозгло. Толстый слой пыли лежал на холодной батарее с облупившейся краской. Сняв покрывало, я увидел серую простыню и грязноватую наволочку. Запахло средством от клопов. Я закрыл глаза и попробовал прислушаться к своему подсознанию, к той силе, которая — если верить фон Гартману — никогда не ошибается. Кто или что загнало меня в эту ловушку? Не я ли сам?

Я разделся и забрался в постель, положив сверху пальто в качестве дополнительного утепления. Ужасно, что я потерял записную книжку. Наизусть я знал только два номера свой собственный и Рейцл. Звонить в мою нью-йоркскую квартиру, разумеется, не имело смысла, а Рейцл наверняка бросит трубку. Я думал, что проворочаюсь всю ночь, но вскоре забылся тяжелым сном.

На следующее утро я зашел в телефонную будку и набрал номер Рейцл. Длинные гудки. Я позвонил снова через час, через два, через три часа — безрезультатно. Странно — обычно, если Рейцл уходила, трубку брала ее мать. Может быть, Рейцл убила мать, а потом покончила с собой? Я попытался припомнить еще чей-нибудь телефон, но меня поразила амнезия. Оставалось только одно — разыскать каких-нибудь местных евреев и попробовать выяснить у них, где должна состояться сегодняшняя вечерняя лекция. Но сначала нужно поесть. Я не завтракал, и у меня сосало под ложечкой. Я нашел кафетерий, заказал порцию оладьев, две булочки и кофе. Это обошлось мне в восемьдесят пять центов. Теперь у меня оставался один доллар пятьдесят восемь центов. Такси уже не возьмешь. Я побрел по улице, читая вывески, пока не дошел до магазина, на котором было написано, что он принадлежит некому Моррису Шапиро. Может быть, здесь мне удастся что-нибудь разузнать? Вдруг Моррис Шапиро собирался пойти сегодня вечером на мое выступление? Я вошел в магазин — большой и дешевый. На прилавках лежали ночные рубашки, блузки, платья, кофты, шарфы, носки, колготки и всякая мелочь. Несмотря на ясный день, в магазине горели лампы искусственного освещения. Мне вспомнилась история царя Соломона, заброшенного Асмодеем на четыреста миль от Иерусалима. Соломон шел по дороге, громко крича: «Я — царь Соломон!» Но он-то хотя бы был царем, а я кто? Один из тысячи писателей Америки, к тому же пишущий на идише.

Я обвел глазами магазин в надежде отыскать того, кто мог бы оказаться Моррисом Шапиро. Но вокруг были только женщины — продавщицы и покупательницы.

— Простите, — обратился я к одной продавщице, — Моррис Шапиро у себя?

Улыбаясь, она окинула меня оценивающим взглядом.

— Мистера Шапиро сейчас нет.

— А когда он вернется?

— А зачем он вам?

Заикаясь и путаясь, я начал объяснять. Она слушала вполуха, периодически обмениваясь репликами с другой продавщицей. Ее кукольное личико обрамляли белые крашеные кудряшки.

— Мистер Шапиро уехал в Чикаго, — сказала она наконец.

— А вы не скажете, как добраться до ближайшей синагоги?

— Я не еврейка. Сильвия! — крикнула она и указала на маленькую черноволосую женщину, одетую в такой же светло-голубой халат, как и все прочие продавщицы. Сильвия занималась с покупательницей. Я ждал, наблюдая, как женщина средних лет снимает и надевает фартук, не в силах решить, купить его или нет. Сильвия с безразличным видом стояла рядом, жуя жвачку.

— Пойду посмотрюсь в зеркало, — сказала покупательница.

Я быстренько изложил Сильвии свою историю. Она слушала с нескрываемым раздражением. Я отнимал у нее время.

— Здесь есть несколько синагог, — сказала она, — но, по-моему, они открыты только в шабат.

— Вы не знаете, где живет какой-нибудь раби?

— Понятия не имею, посмотрите в телефонном справочнике.

— А, где можно взять справочник?

— В «Уэстерн Юнион».

— Где это?

— Через дорогу.

Я поблагодарил Сильвию и вышел. Вывески «Уэстерн Юнион» нигде не было. Неужели она меня обманула? А может быть, я слепну? Мои часы показывали четверть третьего. Через шесть часов должна начаться моя лекция.

Несмотря на мороз, тротуары были запружены пешеходами. А по дороге — бампер к бамперу — ползли легковушки и грузовики, совсем как в Чикаго или в Нью-Йорке. Лица прохожих были мрачными и раздраженными. Пожилая дама тянула за поводок пса, который остановился у дерева и ни в какую не желал двигаться дальше. Хозяйка поносила его на всю улицу. «Господи, зачем Тебе все это нужно?» — пробормотал я. Вдруг я увидел вывеску «Уэстерн Юнион». Я вошел, взял телефонный справочник и открыл его на букве «J». Увы, там не было ни одной организации, начинавшейся со слова «Jewish». Похоже, евреи на Среднем Западе не особо рвались рекламировать свои объединения. Что же делать? Лечь и умереть? Можно было попробовать связаться с моим издателем в Нью-Йорке, но, во-первых, я не помнил номер его телефона, во-вторых, издательство было на грани банкротства. Я вспомнил, как недавно одна секретарша жаловалась мне, что ей уже пятую неделю не выдают зарплату. А кроме того, издатель разводился и в данный момент оформлял соответствующие бумаги в Рино.

Я заглянул в раздел, озаглавленный «Храмы», и обнаружил две синагоги. Я уже собрался позвонить, но выяснилось, что у меня нет десятицентовых монеток. Между тем какой-то мужчина занял единственную телефонную кабинку. По тому, как он там расположился, было видно, что это надолго.

За годы писательства и лекционных турне я отвык от вкуса нищеты и вот сейчас вспомнил, что это такое. Хотя я завтракал довольно поздно, я почувствовал, что снова проголодался. Я подошел к окошечку оператора «Уэстерн Юнион» разменять двадцать пять центов. Оператор смотрел в другую сторону. Нет, подумал я, писателям нельзя богатеть, им даже нехорошо иметь регулярный доход. Сытый голодного не разумеет. Тем, у кого есть крыша над головой, никогда не понять того, кто ночует на улице. Ни память, ни воображение тут не помогут. Может быть, Провидение хочет таким образом напомнить мне о назначении писателя?

Наверное, я прождал минут десять, если не все пятнадцать, прежде чем оператор обратил на меня внимание и разменял наконец мою монету. Я позвонил в обе синагоги. По первому телефону вообще никто не подошел, по второму трубку взяла секретарша, сообщившая, что раби уехал в отпуск, в Англию. Сама она ни о какой лекции ничего не слышала. У нее был такой равнодушный тон, что я понял — рассказывать ей о моих приключениях абсолютно неуместно. Я мысленно дал клятву, что, если Всемогущий вызволит меня из беды, я буду помогать всем, кто обратится ко мне за помощью. Я опять, «в последний раз», набрал номер Рейцл. Длинные гудки. Сомнений не оставалось — там случилось какое-то несчастье. Лия-Хинда умерла или попала в больницу с инфарктом. А может быть, Рейцл запретила ей брать трубку?

Я вернулся в отель и обследовал все три своих костюма. Вдруг в одном из них отыщется моя вторая записная книжка? Или еще немножко мелочи? Но я не нашел ничего, кроме одной пластинки жвачки, которую тут же сунул в рот, чтобы хоть немного заглушить голод. Затем я решил заглянуть в чужой чемодан. В приступе раздражения я сломал замок. Мои подозрения подтвердились: чемодан принадлежал женщине. Я вытащил ночную рубашку, пластиковую косметичку, чулки, белье, блузку, свитер. Ни имени, ни адреса владелицы нигде не было. На внутренней стороне крышки моего чемодана были указаны мой адрес и даже нью-йоркский телефон. Но если бы эта женщина и позвонила по указанному номеру, ответить ей было некому. А кроме того, возможно, она сразу же сдала мой чемодан в бюро находок. Следовало позвонить на вокзал, но силы покинули меня.

Я рухнул на кровать и всерьез задумался о самоубийстве. Если жизнь и душевный мир человека так сильно зависят от какого-то дурацкого чемодана, что же это за жизнь? Стоит потерять несколько бумажек, и становишься парией. Может быть, заложить костюмы? Или часы? Стрелки показывали двадцать минут четвертого. Через час стемнеет. Батареи были еле теплыми. Я еще не брился и даже не чистил зубы. Щеки заросли колючей щетиной. Может быть, пойти в полицию? Вдруг у них есть специальный отдел, занимающийся такими случаями, как мой?

Меня начало клонить в сон, и я резко сел. Нужно еще раз попробовать позвонить Рейцл! Внезапно я понял, что можно обратиться в справочную и узнать телефоны тех, чьи адреса я помнил. Как же я раньше до этого не додумался?! Моя беда в том, что, когда случается что-нибудь неожиданное, я сразу же теряюсь. Любой другой на моем месте уже давно бы что-то придумал. Нельзя быть таким беспомощным! Как был ешиботником, так и остался, сказал я себе. Будь за окном теплее, я бы вел себя увереннее. Холод парализует меня.

Перед выходом на улицу я надел два свитера и два шарфа. Я боялся наступления темноты в этом чужом промозглом городе. Я начал с того, что зашел в аптеку рядом с гостиницей. Сунув руку в карман пальто, я вслепую пересчитал мелочь. К кому обратиться? Подобрав с пола пустой конверт, я записал на нем имена друзей и знакомых, чьи адреса, как мне казалось, я помнил. К сожалению, ни в одном из этих адресов я не был уверен. В аптеке было четыре телефонных кабинки. И все они были заняты. Ожидая своей очереди, я мысленно молил Бога прийти мне на помощь. Я поклялся пожертвовать восемнадцать долларов на благотворительность. Чуть позже я удвоил эту сумму. Я должен принести покаяние, решил я. Все это случилось из-за того, что я не соблюдаю заповеди. Скептик во мне смеялся над моей благочестивостью, предсказывая, что, вернувшись в Нью-Йорк, я опять заживу по-старому.

Видимо, Бог внял моим молитвам. Я дозвонился до справочной университетского городка, где вел свой мастер-класс, и мне сообщили номер Розалии. Я позвонил, и — о, чудо — она сразу же взяла трубку. Услышав мое имя, она согласилась оплатить разговор. Тоном человека, находящегося в смертельной опасности, я кратко изложил ей свою историю.

— Дорогой, я сделаю все, что в моих силах, — сказала она. — Разумеется, я пришлю тебе денег. Я бы сама их привезла. Но у меня уже назначена на завтра встреча с научным руководителем.

— Розалия, я никогда не забуду твоей доброты. Я сразу же верну тебе деньги.

— Что с тобой? Почему ты так испуган? Просто выясни, где ты читаешь лекцию.

— Но как?

— Пойди в полицию. Они все могут узнать, если захотят.

Я дал Розалии адрес моей гостиницы и еще раз рассыпался в благодарностях.

— Жалко, что я не могу к тебе приехать, — сказала она. — Если б ты знал, как мне надоела моя диссертация!

Не веря своей удаче, я дрожащей рукой повесил трубку. Наверное, так должен чувствовать себя человек, чудом спасшийся от, казалось бы, неминуемой гибели. Меня переполняла любовь к Розалии. Что с того, что она распущенна и курит марихуану? Божественная искра в ней не погасла. Ей ведомо милосердие, и она готова помочь ближнему. Она в тысячу раз лучше Рейцл! Я был готов немедленно жениться на Розалии. Какое мне дело до ее прошлых романов? Новые отношения должны возникнуть между полами. Пора положить конец скуке и фальши так называемой «семейной жизни».

Автомат выплюнул мою монетку, но я опустил ее снова и набрал номер Рейцл — какая-то сила подсказывала мне, что на этот раз я ее застану. Я почти видел, как она стоит около телефона. Я услышал гудок, потом ее голос. «Рейцл, — выкрикнул я, — ради всего святого, прими этот звонок!»

— Вы согласны оплатить звонок? — раздраженно спросил у Рейцл оператор.

После секундной заминки она ответила: «Да». Голос у нее был хриплым, как будто она только что с кем-то ругалась или плакала.

— Рейцл, со мной случилось нечто ужасное. Я потерял чемодан вместе с дорожными чеками и записной книжкой. Я сижу без гроша в сомнительной холодной гостинице. Выслушай меня, если у тебя осталась хотя бы капля сострадания.

— Где ты, мерзавец, убийца, зверь?

— Рейцл, сейчас не время для выяснения отношений. Если ты, конечно, не желаешь мне гибели.

Так как мне уже обещала помочь Розалия, повода для отчаяния у меня не было, но кто знает — а вдруг она подведет? Путаясь и запинаясь, я рассказал Рейцл о своих злоключениях, со стыдом отметив про себя, что несколько сгустил краски.

— Небось встречался с какой-нибудь очередной потаскухой. И она дала тебе от ворот поворот.

— Клянусь, я говорю правду.

Она выдержала паузу.

— Чего ты от меня хочешь? — сказала она наконец. — Ты же знаешь, что я не могу оставить мать.

— Вышли мне денег, хотя бы немного, — иначе мне не выбраться из этой дыры.

— Ладно, диктуй адрес.

Я дал ей адрес гостиницы. Если обе женщины сдержат слово, я получу два денежных перевода. Но никогда не понятно, кто как поступит… Как бы то ни было, судьба помогла мне дозвониться до Рейцл и Розалии — верный признак того, что на этот раз гибель мне не грозит. Я вышел на улицу, чувствуя себя совершенно измотанным — холод, ветер, нервное напряжение лишили меня последних сил. Зайдя в супермаркет, я купил пакет молока и батон. После чего у меня осталось девяносто четыре цента. Стемнело. Хотя у меня была бумажка с адресом, я заблудился. Стало еще холоднее, я уже не чувствовал носа, в лицо била ледяная крупа. Каждые несколько минут я залезал в карман, проверяя на месте ли ключ от номера и бумажка с адресом гостиницы. На краю запруженного людьми тротуара вокруг оброненной или специально брошенной кем-то хлебной корки толкались голуби. У них не получалось ее расклевать, но и оставить ее они тоже не могли. Я испытал острое чувство жалости к этим несчастным созданиям и гнев к их Создателю. Где они ночуют в такую погоду? Им же наверняка холодно и голодно. Они же могут погибнуть! Я хотел поднять этот мерзлый кусок хлеба и раскрошить его для них, но понимал, что, стоит мне наклониться, они улетят. Я вытащил купленный батон, отщипнул от него несколько кусочков и бросил голубям. Снующие туда-сюда пешеходы задевали меня плечами, но птицы приняли мое подношение. Ободренный их доверием, я отщипывал и бросал им все новые и новые крошки.

Ко мне подошел полицейский.

— Вы мешаете движению пешеходов, — заявил он, — кормить птиц на улице не разрешается.

— Но ведь они умрут от голода.

— Не умрут.

Он смерил меня сердитым взглядом.

Я двинулся дальше, но, когда полицейский отвернулся, быстро бросил голубям еще несколько крошек. Птицы испугались и улетели. Каббалисты правы: наш мир самый худший из всех сотворенных миров. Им правит Сатана. Я остановил какого-то прохожего и спросил, как добраться до гостиницы. Оказалось, что я стою буквально в двух шагах от входа.

— Сколько вы еще собираетесь пробыть у нас? — спросил меня портье.

— День-два. Мне должны перевести деньги.

Его взгляд выразил недоверие.

— Ваш номер забронирован начиная с послезавтра.

Я поднялся к себе и сел ужинать. С каким наслаждением я поглощал свежий хлеб и молоко! Каждый проглоченный кусочек наполнял меня жизненной силой. Я не стал включать свет. Блаженство бедности — я снова познавал его. Вдруг я вспомнил, что у меня нет никаких документов, подтверждающих, что я это я. Даже если деньги придут, скорее всего, мне их не выдадут. Что же делать? Неожиданно я услышал звук шагов и резкий стук в дверь. Я вскочил и непослушными пальцами повернул дверную ручку. В полутьме коридора я различил портье и еще несколько человек.

— Почему здесь так темно? — спросил кто-то из них.

Затем тот же человек назвал мое имя. Все выяснилось за несколько минут. Здешние устроители сбились с ног, разыскивая меня по всему городу. Я зажег свет и увидел холеные, упитанные лица лидеров местной общины. Все заговорили одновременно. Поиски продолжались весь день. Они обзвонили все отели, железнодородные станции, аэропорты, сообщили в полицию. Кстати, женщина, которой достался мой чемодан, тоже заявила в полицию. Кому-то пришло в голову, что я мог перепутать отель. Оказывается, название третьесортной гостиницы, куда я попал, и роскошного отеля, где для меня зарезервировали номер, были похожи.

Кто-то с гордостью сказал:

— От нас не спрячешься.

— Он у нас Шерлок Холмс, — сказал другой.

Они острили и смеялись. Один из них, представившийся президентом, бросил брезгливый взгляд на недоеденный батон и молоко и закричал:

— Едем немедленно. Все билеты проданы!

— У меня нет текста выступления. Он остался в чемодане.

— Мы кого-нибудь за ним пошлем. Здесь ехать всего пятнадцать миль. Женщина, к которой попал ваш чемодан, — член нашей общины.

— Мне должны перевести деньги на этот адрес.

— Их перешлют в тот отель, где вы будете жить.

Один из пришедших взял мою сумку, другой подхватил незакрывающийся теперь чемодан. Я сказал, что не расплатился за номер, но выяснилось, что об этом уже позаботились. Из-за стойки на меня таращился изумленный портье. Когда мы встретились глазами, он кивнул и извинился. Сверкнула вспышка фотографа. Казалось бы, нужно радоваться, но мне почему-то было невесело. Демоны сыграли со мной очередную шутку, и я чувствовал, что этим дело не ограничится.

На лимузине меня доставили в роскошный отель. Едва я успел побриться, принять душ и переодеться, меня повезли в ресторан на торжественный ужин. Тем временем кто-то съездил за моим чемоданом. Потом у меня взял интервью корреспондент местной газеты.

Вернувшись поздно вечером в свой новый номер, я позвонил Рейцл и Розалии. Как же просто и приятно звонить из дорогого отеля, когда карманы у тебя набиты дорожными чеками и наличными за прочитанную лекцию. Ни Рейцл, ни Розалии дома не оказалось. Я лег и сразу же провалился в сон. Проснувшись около десяти утра, я принял ванну и заказал завтрак в номер. Мне не хотелось выходить из гостиницы, пока не придут деньги. Хотя эти деньги, в сущности, были мне уже не нужны, я хотел узнать, сдержали или нет они свое слово, и хоть немного прийти в себя после пережитой нервотрепки. В час дня за мной заехал глава общины и отвез меня на обед. Затем он устроил мне экскурсию по городу. Мы проехали магазин Морриса Шапиро, офис «Уэстерн Юнион» и кафетерий, в котором я завтракал. Мой гид мял в пальцах сигару, то и дело повторяя, что М… — маленький городок. Казалось, он испытывает неловкость по этому поводу.

— Однако, — сказал я, — здесь тоже можно заблудиться.

— Абсолютно исключено!

Ему явно хотелось продемонстрировать мне все городские достопримечательности: музей, школу, сельскохозяйственный колледж. Но мне было не до экскурсии. Я по-прежнему чувствовал себя разбитым и мечтал только об одном: хоть чуть-чуть подремать до ужина. Наконец мы вернулись в отель. Спустились сумерки. Оконные стекла поголубели. Я, не раздеваясь, лег на кровать, время от времени проводя рукой по заднему карману, в котором лежали дорожные чеки. Я уснул.

Меня разбудил стук в дверь. Я вздрогнул и сел. В комнате было темно. Я не сразу вспомнил, где я. Мои ноги были ватными, как после болезни. Открыв дверь, я увидел Рейцл и Розалию. Я молча уставился на них. На Рейцл были старенькая шубка, доставшаяся ей еще в немецком лагере для перемещенных лиц, и белый шерстяной платок. На Розалии тоже была шуба. Обе держали в руках дорожные сумки. Я был настолько сонным, что у меня даже не было сил удивляться.

— Может, все-таки пригласишь нас войти? — сказала Розалия.

Значит, они обе решили прийти мне на помощь. Наверное, они встретились в той облезлой гостинице, подумал я, или в чикагском аэропорту на пересадке. Но я был слишком измотан, чтобы о чем-нибудь их расспрашивать, а тем более оправдываться самому. Я потерял дар речи. Я просто стоял и смотрел на них. Демоны сыграли со мной новую шутку — явно не собираясь оставлять меня в покое. Глаза Розалии смеялись. Взгляд Рейцл выражал смесь презрения и сострадания. Что это — последнее падение или неземные силы исполнили мое тайное желание, в котором я сам себе не решался признаться? Я услышал свой голос как будто со стороны: «Входите. Мазел тов…[16] Это вечер чудес».

КАББАЛИСТ С ВОСТОЧНОГО БРОДВЕЯ

Нью-Йорк постоянно меняется — изменился и этот район. На месте синагог появились церкви; там, где раньше были иешивы, построили рестораны и гаражи. Но кое-что все-таки осталось: например, еврейский дом для престарелых; магазинчик, торгующий книгами на иврите; общинный центр «земляков» из какого-то румынского или венгерского местечка. Мне по нескольку раз в неделю приходилось ездить в даунтаун в редакцию газеты, с которой я сотрудничал. В кафетерии на углу в прежние времена всегда можно было встретить еврейских писателей, журналистов, учителей, работников фондов помощи Израилю и разных других еврейских деятелей. Там всегда можно было заказать блинчики, борщ, жареную печенку, рисовый пудинг, бисквитное печенье. Теперь основными посетителями кафетерия были негры и пуэрториканцы. И голоса, и запахи были уже другими. Тем не менее я по старой памяти порой забегал сюда перекусить или выпить чашечку кофе. И всегда, когда бы я ни зашел, мой взгляд натыкался на старого еврейского писателя, специалиста по Каббале, которого назову здесь Иоиль Яблонер. Яблонер опубликовал несколько книг о праведном Исааке Лурии, Баал-Шем Тове, раби Моше из Кордовы и раби Нахмане из Брацлава.[17] Он перевел на идиш несколько глав книги «Зогар». Он писал и на идише, и на иврите. По моим представлениям, ему было уже за семьдесят.

Иоиль Яблонер был высокий, тощий, с блестящей круглой головой без единого волоса. У него были бледное морщинистое лицо, острый нос, впалые щеки, желтоватые глаза навыкате и выпирающий кадык. Он всегда ходил в одном и том же поношенном старом костюме и расстегнутой рубашке, из-под которой торчали седые волосы. Яблонер никогда не был женат. В молодости он заболел туберкулезом, и врачи отправили его на лечение в Колорадо, где, по рассказам, его заставляли есть свинину, от чего у него случилась затяжная депрессия. На моей памяти он почти всегда молчал. Когда я с ним здоровался, он едва заметно кивал и тут же отводил взгляд. Он жил на несколько долларов в неделю, выделенных ему идишским Союзом писателей. В его квартире на Брум-стрит не было ни ванной, ни телефона, ни центрального отопления. Яблонер был убежденным вегетарианцем, исключившим из своего рациона не только рыбные и мясные блюда, но даже яйца и молоко. Он питался исключительно хлебом, фруктами и овощами. В кафетерии он брал чашку черного кофе и порцию чернослива. Яблонер мог часами сидеть, уставившись на вращающуюся входную дверь, стойку с кассовым аппаратом или стену, на которой специально нанятый для этого художник изобразил рынок на Орчард-стрит с тележками и уличными торговцами. Этой картинке было уже много лет, и краска местами сильно облупилась.

Председатель Союза писателей рассказал мне, что здесь, в Нью-Йорке, у Иоиля Яблонера никого не осталось — все его друзья и поклонники уже умерли, — зато в Израиле у него было полно родственников и учеников, неоднократно приглашавших его к себе. Они обещали опубликовать его работы (по слухам, у Яблонера были целые сундуки, набитые неизданными рукописям подыскать ему квартиру и вообще сделать все от них зависящее, чтобы он ни в чем не нуждался. Один из его племянников работал в Иерусалимском университете. Некоторые сионистские лидеры считали Иоиля Яблонера своим духовным отцом. Так почему же он сидел здесь, на Восточном Бродвее, одинокий, никому не нужный? Пенсию Союза писателей он мог бы получать и в Израиле, не говоря уже о социальном пособии которое почему-то так и не собрался оформить. В его нью-йоркскую квартиру уже несколько раз залезали воры. Уличный грабитель выбил ему последние три зуба. Зубной врач Айзерман, переложивший на идиш сонеты Шекспира, как-то рассказал мне, что он предложил сделать Яблонеру искусственную челюсть, но тот отказался, заявив, что от искусственных зубов всего один шаг до искусственных мозгов.

— Великий человек, но чудаковатый, — рассуждал Айзерман, сверля и пломбируя мои зубы. — А может, он пытается искупить грехи молодости. Говорят, когда-то у него были романы.

— У Яблонера? Романы?

— Да, романы. Одна из моих пациенток, учительница иврита, Дебора Солтис, была влюблена в него без памяти. Она умерла лет десять тому назад.

Айзерман рассказал мне интересный эпизод. Иоиль Яблонер и Дебора Солтис дружили около двадцати лет. Они часто пускались в пространные разговоры, обсуждали ивритскую литературу, красоты грамматики, Маймонида, раби Иегуду га-Леви, но до поцелуев дело так и не доходило.

Лишь однажды, разыскивая значение какого-то слова или идиомы в большом словаре Бен-Иегуды, они нечаянно коснулись друг друга лбами. Яблонер внезапно развеселился и сказал: «Дебора, давайте поменяемся очками». — «Зачем?» — спросила Дебора. «Просто так. Совсем ненадолго».

Двое влюбленных поменялись очками для чтения, но она ничего не видела через его очки, а он — через ее. Поэтому они снова водрузили свои очки на собственные носы. И это был самый интимный момент в их отношениях.

Постепенно я перестал бывать в этом районе. Теперь я отправлял статьи по почте. Я забыл об Иоиле Яблонере. Я даже не знал, жив ли он. Как-то раз, войдя в гостиницу в Тель-Авиве, я услышал аплодисменты, доносившиеся из примыкавшего к вестибюлю конференц-зала. Дверь была приоткрыта, и, заглянув внутрь, я увидел Иоиля Яблонера. Он стоял за кафедрой и читал лекцию. На нем были костюм из альпака, белая рубашка и шелковая кипа. Его лицо казалось свежим, загорелым и молодым. У него были полный рот вставных зубов и седая эспаньолка. Срочных дел у меня не было, поэтому я вошел в зал и присел на свободный стул.

Яблонер говорил не на современном иврите, а на древнем святом языке с ашкеназским произношением. Когда, подчеркивая свою мысль, он взмахивал руками, мелькали ослепительно белые манжеты сорочки с дорогими запонками. «Как Безначальный, который был всем во всем, и, как сказано в книге „Зогар“, „никакое пространство не было свободно от него“, — вещал Яблонер талмудическим распевом, — мог сотворить Вселенную? Раби Хаим Виталь отвечает на этот вопрос так: „До Акта Творения атрибуты Всемогущего были потенциальны, а не актуальны. Как может быть Царь без подданных, а милосердие без тех на кого оно обращено?“»

Яблонер потеребил свою бородку и заглянул в записи. Потом сделал глоток чая. Я заметил в публике немало женщин и даже молоденьких девушек. Несколько студентов конспектировали все, что он говорил. Невероятно, но факт — в зале сидела монахиня. Видимо, она знала иврит. Да, еврейское государство воскресило Иоиля Яблонера, подумал я. Не так уж часто получаешь возможность порадоваться чужой удаче. Триумф Яблонера казался мне глубоко символичным. Он как будто иллюстрировал историю еврейства. После многих лет одиночества и заброшенности человек вернулся к себе самому, ожил. После лекции оратора засыпали вопросами. Я едва верил своим ушам. Оказалось, что у этого вечно печального старика есть чувство юмора. Лекцию организовал комитет, планирующий издать работы Яблонера. Один из членов комитета, мой старый знакомый, предложил мне остаться на банкет в честь Яблонера. «Вы ведь вегетарианец, — добавил он, — а здесь сегодня будут исключительно овощи, фрукты и орехи. Когда еще вы попадете на вегетарианский банкет? Такое бывает раз в жизни!»

В перерыве между лекцией и банкетом Иоиль Яблонер вышел на террасу. Утро выдалось жарким, а сейчас с моря дул легкий предвечерний ветерок. Я подошел к нему и сказал:

— Наверное, вы меня не помните, но я вас знаю.

— Я тоже вас знаю, — ответил он. — Я читаю все, что вы пишете. Даже здесь стараюсь не пропускать ваши рассказы.

— Мне очень лестно это слышать.

— Пожалуйста, садитесь, — сказал Яблонер, указав на стул.

Бог ты мой, этот молчаливый человек вдруг сделался разговорчивым. Он расспрашивал меня об Америке, Бродвее, идишской литературе. К нам подошла женщина. На ней были тюрбан, атласная накидка и мужские туфли на широком низком каблуке. У нее были большая голова, высокие скулы, смуглое лицо цыганки, на котором выделялись черные сердитые глаза. На ее подбородке виднелись начатки бороды. Низким мужским голосом она сказала мне:

— Мой муж только что прочитал важную лекцию. Ему еще предстоит выступать на банкете, и я хочу, чтобы он отдохнул. Будьте добры, оставьте его в покое. Он уже немолодой человек, и ему нехорошо перенапрягаться.

— О, извините, пожалуйста.

Яблонер нахмурился:

— Абигель, этот человек идишский писатель и мой друг.

— Писатель он или не писатель, а ты сорвешь себе голос. Сейчас ты будешь с ним спорить, а потом — сипеть.

— Абигель, мы не спорим.

— Адони, сделайте то, что я говорю. Он совсем о себе не думает.

— Ну что ж, увидимся позже, — сказал я. — у вас очень заботливая жена.

— Все так говорят.

Я остался на банкет — ел грецкие орехи, миндаль, авокадо, сыр и бананы. Яблонер произнес еще одну речь. На этот раз об авторе книги «Трактат о хасидизме». Его жена сидела на сцене рядом с ним. Всякий раз, когда у него садился голос, она давала ему стакан с какой-то белой жидкостью — не то йогуртом, не то кефиром. После выступления, во время которого Яблонер продемонстрировал недюжинную эрудицию, ведущий объявил, что один из профессоров Еврейского университета работает сейчас над биографией Яблонера и что объявлен сбор средств на ее издание. Автора пригласили на сцену. Это был молодой человек с круглым лицом, лучистыми глазами и крошечной кипой, почти незаметной на его напомаженных волосах. В своем заключительном слове Яблонер поблагодарил друзей, учеников и всех, кто пришел к нему в этот день. Он выразил особую признательность своей жене Абигель, сообщив, что без ее помощи никогда бы не смог привести свои рукописи в порядок. Он с восхищением отозвался о ее первом муже, назвав его гением, святым, столпом мудрости. Из огромной сумки, больше походившей на саквояж, нежели на дамскую сумочку, госпожа Яблонер извлекла красный носовой платок, напомнивший мне платки, которыми пользовались старомодные раввины, и высморкалась с таким оглушительным звуком, что стекла задрожали.

— Да предстательствует он за всех нас перед Троном Славы Божьей, — пробасила она.

После банкета я подошел к Яблонеру и сказал:

— Я помню, как вы одиноко сидели в кафетерии на Бродвее. Можно задать вам вопрос, который я давно хотел задать? Почему вы так долго тянули с отъездом в Израиль? Чего вы ждали?

Яблонер ответил не сразу. Он закрыл глаза и задумался. Потом пожал плечами и сказал:

— В своих поступках человек редко руководствуется голосом разума.

Прошло еще несколько лет. Наборщик в газете, для которой я писал, куда-то задевал страницу из моей последней статьи. А поскольку статья должна была появиться на следующий день, в субботу, уже не было времени посылать ее по почте. Пришлось взять такси и самому отвезти ее в наборный цех. Отдав наборщику недостающую страницу, я спустился в издательский отдел поболтать с редактором и коллегами-журналистами. Зимний день короток, и, выйдя на улицу, я ощутил давно забытую атмосферу наступающего шабата. Хотя этот район давно уже не был чисто еврейским, здесь еще сохранилось несколько синагог, иешив и хасидских домов учения. То тут, то там я замечал в окне женщин, зажигавших субботние свечи. Мужчины в бархатных шляпах или меховых шапках, сопровождаемые мальчиками с длинными пейсами, шли на молитву. Мне вспомнились слова моего отца: «Всемогущий всегда будет иметь свой миньян».[18] В голове зазвучали литургические песнопения: «Да возрадуемся», «Приди, мой жених», «Храм Царя».

Так как торопиться мне больше было некуда, перед тем как спуститься в метро, я решил заглянуть в кафетерий. Я толкнул вращающуюся дверь и вошел. На какой-то миг мне показалось, что там все по-прежнему, как в те далекие годы, когда я только что приехал в Америку. Тот же знакомый гул голосов: интеллектуалы Старого Света обсуждают проблемы сионизма, социализма, обмениваются наблюдениями о жизни и культуре в Америке. Но нет, все лица были чужие, большая часть посетителей говорила по-испански. Изображение рынка на Орчард-стрит исчезло — стены перекрасили. Вдруг я застыл как вкопанный, не смея поверить собственным глазам: за столиком в центре зала сидел Иоиль Яблонер — без эспаньолки, в поношенном старом костюме и расстегнутой рубашке. Осунувшийся, потерянный, потухший. Его выпученные глаза не отрываясь смотрели в стену напротив. Может, я ошибся? Но нет, это точно был Яблонер. Он выглядел так, как выглядит человек, оказавшийся в абсолютно безвыходном положении. С чашкой кофе в руке я замер в нерешительности: подойти или нет? Может, все-таки стоит попросить разрешения сесть за его столик?

Кто-то задел меня локтем — почти весь мой кофе выплеснулся, а ложка со звоном упала на пол. Яблонер оглянулся, и наши глаза на мгновение встретились. Я кивнул, но он не ответил и тут же отвернулся. Не было никаких сомнений в том, что он узнал меня, но разговаривать со мной ему явно не хотелось. Мне даже почудилось, что он отрицательно покачал головой. Я нашел свободный столик у стены и сел. Отхлебывая кофе, я искоса поглядывал на него. Почему он уехал из Израиля? Может быть, ему чего-то там не хватало? Или он от кого-то бежал? Меня так и подмывало подойти и заговорить с ним, но я чувствовал, что все равно ничего из него не вытяну.

Некая сила, во много раз превосходящая человеческую, выпихнула его из рая обратно в ад, решил я. Он даже не пошел на субботнюю службу. Ему стали невыносимы не только люди, но и сама Суббота. Я допил кофе и ушел.

Несколько недель спустя в разделе некрологов я прочитал сообщение о смерти Иоиля Яблонера. Его похоронили где-то в Бруклине. Той ночью я лежал без сна, думая о нем. Почему он вернулся? Неужели он полагал, что не до конца искупил грехи своей молодости? Или его возвращение в Нью-Йорк как-то связано с Каббалой? А может быть, некие лучи из мира Божественной Эманации каким-то образом попали в мир Зла и, чтобы найти и вернуть их к священному началу, необходимо было оказаться именно в этом кафетерии? Мне в голову пришла еще одна мысль — возможно, после смерти он хотел лежать рядом с той учительницей, с которой они когда-то поменялись очками? Я вспомнил слова, сказанные им во время нашей последней встречи: «В своих поступках человек редко руководствуется голосом разума».

ЖУРНАЛ

Я впервые увидел Зейнвела Гардинера в Варшаве в бесплатной столовой для интеллектуалов. Мы оказались с ним за одним столиком. Зейнвел ел грибной суп с лапшой, горохом, морковью и петрушкой. Он долго возил ложкой в тарелке, как будто-чего-то выискивал, а потом рассеянно добавил соль и перец. Он не съел и половины своей порции, и мне стоило немалых усилий удержаться и не попросить у него доесть, что осталось. В те годы я отличался отменным аппетитом.

На вид Зейнвелу было двадцать с небольшим. У него были смуглая кожа, большое круглое лицо, высокие скулы, черные растрепанные волосы и чересчур широко посаженные глаза. По-видимому, он знал меня по рассказам, которые я эпизодически публиковал в малотиражных журнальчиках из разряда тех, что мало платят, но много требуют от авторов. Время от времени Зейнвел взмахивал своими длиннющими ресницами и бросал на меня красноречивые взгляды, которые значили примерно следующее: «Раз уж мы все — равно обречены познакомиться, к чему откладывать?» Не успели мы обменяться и парой фраз, он принялся уговаривать меня издавать журнал.

— По профессии я наборщик, — сообщил он. — У меня дома стоит монотип. Мы могли бы выпускать журнал практически даром. Если мы продадим двести экземпляров, то окупим все расходы. Я лично готов распределить сто экземпляров, а может, и больше.

— Но ведь журналов и так слишком много.

— О чем вы говорите? Вы знаете, кто их издает? Они же все литературные проститутки. За три злотых напечатают любую бездарь. К тому же все они одна шайка-лейка и действуют по принципу: ты мне, я тебе. А мы бы с вами сделали честный журнал. Мы могли бы вывести литературу на новый уровень.

Слово «журнал» действовало на меня завораживающе. Я давно мечтал о собственном журнале, в котором можно было бы публиковаться без оглядки на капризы редакторов. Одному редактору не нравилось то, что в моих рассказах слишком много эротики, другого не устраивала моя склонность к мистицизму, третьего в принципе раздражал мой стиль, и он без конца перекраивал мои фразы. Все мои рассказы и статьи выходили с опечатками, перепутанными строчками, а то и целыми страницами не в том порядке. Быть собственным издателем — ведь это мечта любого автора! Я пошел с Зейнвелом в его квартирку на Новолипской улице. Зейнвел жил под самой крышей, и чтобы добраться до него, пришлось преодолеть четыре лестничных марша. Двери на площадках были открыты. Портные, сидя за швейными машинками, распевали социалистические баллады; девушки чистили картошку и пели про любовь; матери качали младенцев. Плотник — седая борода в стружках — обрабатывал длинную доску. Из кухонь плыл запах жареного лука, чеснока и кипятившихся пеленок. Наконец, миновав темный коридор, мы вошли в комнату с низким скошенным потолком и единственным маленьким окошком. На стенах висели прикнопленные портреты Спинозы, Кропоткина, Блаватской и Ницше. Над книжным шкафом Зейнвел прикрепил лист бумаги, на котором большими буквами было написано: «Возлюби ближнего твоего, как самого себя».

Мне потребовалось немного времени, чтобы понять, к какому именно типу идеалистов относится Зейнвел Гардинер. Он не ел ни мясных, ни рыбных блюд, ни яиц — только хлеб, овощи и фрукты. Он был членом общества эсперантистов и кружка последователей анархиста Штирнера. Предложив мне сырую репу, он сказал: «Мир ждет правдивого слова. Мы не будем обманывать своих читателей. Каждая строчка должна сиять. Наши слова не будут расходиться с делами. Все эксперименты мы будем прежде всего ставить на самих себе!»

Вскоре мы объявили о создании нового журнала в Клубе еврейских писателей. Журнал должен был называться «Голос». Нас немедленно завалили рукописями и приветственными посланиями из провинции. Известные писатели, которые, как нам казалось, сочтут ниже своего достоинства сотрудничать с такими неопытными издателями, как мы, тоже прислали нам рассказы, главы из романов и «отрывки из трилогий». Прочитав все это, я понял, что тут нет ни одной рукописи, представлявшей из себя то «правдивое слово», которого ждало человечество. Вкладом Зейнвела Гардинера было эссе, посвященное книге Ницше «Так говорил Заратустра». Эссе Зейнвела изобиловало тире и многоточиями, почти все фразы оставались недосказанными. Чувствовалось, что он старается что-то выразить, но я никак не мог уловить, что именно. Зейнвел утверждал, что Георг Брандес[19] не понимает Ницше. Но насколько можно было судить, сам Зейнвел не понимал даже Георга Брандеса. Его эссе представляло из себя неудобочитаемую смесь из аллюзий, темнот и бессчетных цитат из Ибсена. Целые страницы были посвящены «Синей птице» Метерлинка, которая тогда была в большой моде у варшавских интеллектуалов. По мнению Зейнвела, Заратустра, достигнув вершины горы, обнаружит там не только Орла и Змею, но и Синюю птицу, что позволит Сверхчеловеку спастись самому и спасти все человечество в придачу.

Сложив рукописи в картонную коробку, я отправился к Зейнвелу Гардинеру в его маленькую квартирку под крышей. Когда я вошел, Зейнвел возился с набором, выравнивая строки в предисловий, которое мы вместе с ним сочинили. Я поставил коробку с рукописями на пол и сказал:

— Зейнвел, я больше в этом не участвую.

Он побледнел.

— Почему?

— «Голос» никакой не голос, а «слово» — не слово. Здесь не с чем работать.

Зейнвел Гардинер отчаянно пытался уговорить меня остаться на посту редактора. Он кричал, что это необходимо во имя человечества, культуры и прогресса. В волнении он рассыпал по полу все литеры. Варшавские писатели, узнав о моем дезертирстве, меня не простят, предупреждал он.

Мы вышли на улицу. Через каждые несколько шагов Зейнвел останавливался и выстреливал в меня очередным неопровержимым аргументом: рукописи можно отредактировать; наша встреча не случайна; без притока свежих сил литература погибнет; другого такого шанса может не представиться. В какой-то момент он начал рассказывать о своем прошлом. Его отец преподавал иврит в маленьком городке, мать умерла молодой, сестра покончила с собой. Зейнвел уехал из родного местечка из-за одной девушки, не понимавшей его идеалов, проблем и духовных кризисов. Чтобы заставить его страдать еще сильнее, она сошлась со счетоводом с лесопилки. Зейнвел Гардинер умолк. Его черные глаза были печальны. Ни с того ни с сего он произнес: «Гамлет был прав».

Через несколько дней мое место занял другой молодой человек. Первый номер вышел с опозданием на три месяца. Переплетчик за долги удержал несколько сотен экземпляров. Журнал появился без обложки, а сами тексты были напечатаны на бумаге двух разных цветов: серой и желтоватой. Опечатки были не только в эссе и рассказах, но даже в фамилиях авторов. Скандалы и интриги не заставили себя долго ждать. Эссеист, чью рукопись не приняли к публикации, обвинил Зейнвела Гардинера в том, что тот обманул его на двадцать пять злотых. Жена поэта, чье стихотворение было напечатано на последней странице, дала Зейнвелу пощечину. Один автор прилюдно обозвал Зейнвела вором и предателем. Коммунистический журнал «Выход» разразился трехстраничной ругательной статьей против «Голоса», в которой издание Зейнвела было названо лебединой песней обреченного империализма, загнивающего капитализма и еврейского шовинизма. Зейнвел игнорировал классовую борьбу, интересы трудящихся масс и сияющий свет Советского Союза. Под Синей птицей, писал критик, Зейнвел подразумевал не что иное, как фашистский режим Муссолини.

Прочитав эти нападки, Зейнвел просидел всю ночь, сочиняя опровержение, однако «Выход» отказался его напечатать. Вместо этого появилась еще одна статья-предупреждение, в которой прямо говорилось, что час расплаты близок. Зейнвел заболел. У него начались желудочные колики и приступы рвоты.

Спустя какое-то время мне сказали, что Зейнвел вернулся в свой родной город и женился на бывшей подруге, бросившей ради него счетовода с лесопилки. У ее отца был заводик по производству сельтерской воды, и Зейнвел вошел в его дело.

Прошло двадцать лет. За это время я эмигрировал в Америку, а Гитлер разграбил Польшу. В 1947 году еврейская газета в Нью-Йорке, в которой я работал, дала мне двухмесячный отпуск, и я решил съездить в Париж. Там я нашел кучку уцелевших еврейских писателей из Польши. Они жили в доме, который парижская мэрия временно выделила для них на улице Патай. Их судьбы сложились по-разному: одни, сбежав от нацисте, попали в Советский Союз, другие добрались до Марокко и Алжира, третьи скрывались в оккупированной Франции. Бывшие коммунисты стали антикоммунистами. У мужей были новые жены, у жен — новые мужья. Те, кого я помнил юношами, превратились в седовласых важных мужчин.

Я сутками просиживал с ними, слушая рассказы о зверствах нацистов и безумствах большевиков. Передо мной проходили картины азиатских городов и деревень, в которых многие из моих бывших коллег жили между сороковым и сорок пятым годами. Я узнал о всевозможных «правых» и «левых» группировках. Некоторые из этих людей прошли через Освенцим; другие угодили в советские концлагеря; кое-кто воевал в Красной Армии или в польских войсках Сикорского.[20] Во многом истории повторялись: голод, убийства, вши, эпидемии, разврат, бессмысленная жестокость.

Париж напоминал мертвый город. Американские туристы бросали окурки в сточные канавы, а бедные парижане их подбирали. Магазины стояли пустые. Лифт в моей гостинице работал только несколько часов в день. То и дело отключали свет, горячей воды не было вовсе. Продукты приходилось доставать на черном рынке.

Однажды утром в мой номер постучали. Обычно гости предупреждали меня о посещении по телефону, но этот визитер явился без звонка. Открыв дверь, я увидел Зейнвела Гардинера. Он мало изменился: смуглый, небритый, та же копна нечесаных волос в колтунах. Его одежда была такой мятой, как будто он в ней спал.

— Зейнвел, заходите!

— Значит, вы меня все-таки узнали.

Его голос звучал глухо. Он нетвердой походкой вошел в комнату и упал в кресло. В нем чувствовалась какая-то скованность, что-то драматическое. Веки подергивались. Он напомнил мне вестника, одного из тех, кто приносит дурные известия в Книге Иова.

Я начал его расспрашивать. Он отвечал односложно. Да, он по собственному опыту знает, что такое Катастрофа. Да, он был в гетто, потом в России, в Вильно, в Москве, в Ташкенте и Джамбуле… Он был в ссылке? Да. В трудовом лагере? Да. Работал в казармах и на заводах… Голодал?.. Что еще?.. Жена? Дети?.. Все погибли от рук нацистов. Женился ли он снова? Да, после войны, в немецком лагере для перемещенных лиц… Я спросил, почему он не живет в доме, специально выделенном городскими властями для идишских писателей. Он долго молчал, потом сказал: «Зачем?» Вдруг он разговорился. Я не мог поверить своим ушам — Зейнвел Гардинер хотел издавать журнал — здесь, в Париже — на идише! Катастрофы не произошло бы, заявил он, если бы интеллектуалы не изменили себе. Немецкие писатели стали нацистами, русские капитулировали перед Сталиным. То, что происходило в первые недели войны в Белостоке, вообще не поддается описанию. Польские писатели в последний момент вскочили на подножку поезда, уходящего в коммунизм. Все в одночасье сделались большевиками: трудовые сионисты, бундовцы, народники и анархисты. Чтобы угодить властям, все строчили друг на друга доносы и выискивали в писаниях своих товарищей троцкистские уклонения, меньшевистское ренегатство, пропаганду сионизма. Он, Зейнвел, говорил правду, и ему пришлось покинуть Белосток. Потом его бросили в тюрьму — сорок человек в одной камере. Одной вони от параши было достаточно, чтобы умереть. Заключенные сутками отбивались от вшей и вели бесконечные ожесточенные споры. Посреди ночи то одного, то другого выдергивали на допрос «с пристрастием». Многие погибли от пыток, некоторые сошли с ума. Суды — особая история. Обвиняемых выстраивали в ряд и всех скопом приговаривали к тюремному заключению, принудительным работам в концлагерях и на золотых приисках — разумеется, все это во славу социализма. Как ни удивительно, главного редактора «Выхода» ликвидировали одним из первых.

Зейнвел сообщал все это тихим ровным голосом, уставясь куда-то под потолок. Хотя я слышал немало подобных историй, его суховатый отчет произвел на меня сильное впечатление.

— Неужели вы думаете, что какой-то журнальчик может все это исправить?

— Кто-то должен сказать правду.

— Кому?

— Хотя бы немногим.

— Но кто будет читать журнал на идише?

— Кто-нибудь будет.

Зейнвел сообщил, что у него есть квартира — комната с кухней — в Бельвиле. Он мог бы достать наборную машину. Его нынешняя жена — портниха и неплохо зарабатывает. Ее муж и дети погибли в Польше. Она любит идишскую литературу и читала мои книги и статьи в нью-йоркской газете, которую после войны присылали в лагеря для перемещенных лиц. Она могла бы помочь нам с деньгами. Журнал назвали бы, как и в Варшаве, — «Голос». Я задал ему тот же самый вопрос, что задавал двадцать лет назад в Польше:

— С кем вы будете сотрудничать?

— Есть еще честные люди. Вся беда в том, что злые действуют, а добрые — спят.

— Они всегда будут спать, — сказал я. — Их можно разбудить.

— Если их разбудить, они тоже станут злыми.

— Не обязательно.

Нужно было сразу сказать Зейнвелу твердое «нет». Он жил в Париже, я — в Нью-Йорке. У меня не было ни времени, ни сил, чтобы участвовать в этой затее. Но прежде, чем я успел что-то ответить, он взял с меня слово, что я приду к нему ужинать.

Вечером я купил бутылку вина и банку сардин и отправился к Зейнвелу Гардинеру. По узкой щербатой лестнице я забрался на пятый этаж. Следом за мной поднимались две подозрительного вида парочки, и я понял, что часть квартир в доме снимают проститутки. Зейнвел открыл дверь, и на меня пахнуло родным запахом, который не смогла уничтожить даже Катастрофа.

Жена Зейнвела была маленького роста, с молодым лицом, коротким носом и полными губами. У нее были веселые глаза. Невозможно было поверить, что эта женщина прошла через концлагерь, потеряла мужа и детей. Она подала мне маленькую крепкую ладонь и заговорила со мной так, словно давно меня знала. Зейнвел много рассказывал ей обо мне, сообщила она, а кроме того, она читала мои книги.

— Может быть, вам удастся выбить из него всю эту чушь про журнал, — улыбнулась она.

— Фриделе, это не чушь, — отозвался Зейнвел. — Мир держится на слове.

— Мир держится не на слове, а на кулаке.

— Через много лет после того, как исчезнут все кулаки, десять заповедей будут помнить.

— Помнить, может, и будут, а вот соблюдать — нет.

Накрывая на стол, она сказала мне:

— Вы меня не знаете, а я вас знаю. Писатели разбалтывают все свои секреты.

— И что же вы обо мне знаете?

— Это мой секрет.

На ужин она приготовила варшавский суп из картошки и ржаной муки. Когда она ставила передо мной тарелку, я заметил синий лагерный номер у нее на запястье. Она перехватила мой взгляд и сказала:

— Ты либо гибнешь, либо выживаешь, и тогда приходится участвовать во всей этой комедии. Журналов и так слишком много. Если бы сам Моисей спустился сегодня на Землю, над ним бы только посмеялись.

— Так что же мы должны делать, Фриделе, — спросил Зейнвел, — смотреть на все это и молчать?

— Кто будет читать твой журнал? Жертвы. Убийцы о нем даже не узнают.

— И у жертв совесть неспокойна.

— От твоего журнала она спокойней не станет.

За ужином Фриделе рассказывала о жизни в концлагерях. Несмотря на то что в ее историях постоянно фигурировали голод, горе и смерть, ей удалось меня рассмешить. Впервые я слышал анекдоты из лагерной жизни. Евреи шутили, даже когда нацисты измывались над ними. Люди умудрялись оставаться весельчаками и в лагерях.

В какой-то момент раздался звонок в дверь. Маленькая круглая женщина пришла примерять платье, и Фриделе завела ее за ширму. Через несколько минут Фриделе появилась снова и прошептала:

— Когда союзники освободили ее в Майданеке, она весила двадцать килограммов. Пять месяцев лежала в больнице, и никто не верил, что она выживет. Теперь у нее богатый муж, торгует на черном рынке. — Фриделе вытащила из ящика модный журнал. — Вот если бы вы о чем-то таком написали, мир бы вас слушал.

Миновало еще двадцать лет. Я несколько раз приезжал в Европу, но побывать в Париже мне больше не удалось. Еврейские издатели посылали мне из Парижа в Нью-Йорк свои журналы, в которых я иногда натыкался на стихотворение или статью Зейнвела Гардинера. Он по-прежнему осуждал человечество за аморальность и бичевал пороки, но я чувствовал между строк что-то вроде необъявленной капитуляции. Однажды в каком-то журнале мне попалась его фотография — Зейнвел Гардинер превратился в сутулого пузатого старика. Приезжавшие ко мне из Парижа писатели рассказывали о нем. Они с женой открыли магазин дамского белья. Дела шли хорошо. Невероятно, но факт — Гардинеры разбогатели. Теперь у них были роскошная квартира и дачный дом в Робинсоне. Во время моего последнего приезда в Париж Фриделе была беременна и через несколько месяцев после того, как я уехал, родила дочь.

В течение всех этих лет меня много переводили на разные языки. Издавали в Париже, Милане, Лиссабоне. Во время очередной поездки в Европу после недели в Лиссабоне и двух недель в Швейцарии я заехал в Париж, чтобы встретиться там с моим французским редактором. Услышав об этом, еврейские писатели устроили маленький прием в мою честь. Однажды утром телефонный оператор гостиницы, где я остановился, сообщил мне, что в холле меня ждет некий мсье Каплан. Я попросил, чтобы он поднялся в мой номер. Вскоре появился молодой человек с кудрявыми волосами и живыми выразительными глазами. Хотя я никогда не слышал ни о нем самом, ни о его писаниях, он сказал, что он не только журналист и штатный корреспондент идишской газеты, но еще и поэт. Прошел через Холокост, сообщил он. Так что на самом деле ему больше лет, чем кажется. У него были манеры и жестикуляция парижанина. Он сел, закурил сигарету и начал задавать мне вопросы, делая записи в блокноте.

— Как поживает Зейнвел Гардинер? — спросил я.

Его взгляд посерьезнел.

— Разве вы не читали сегодняшних еврейских газет?

— Нет.

— Сегодня похороны Зейнвела Гардинера.

После долгого молчания я спросил:

— Он болел?

— Нет. Это довольно странная история. Его смерть была чем-то вроде самоубийства.

— Что произошло?

— Какая-то удивительная вещь. Они с женой держали большой магазин дамского белья и были очень богаты. Время от времени он что-то публиковал в идишской прессе. Вдруг ему в голову пришла сумасшедшая мысль — издавать журнал на французском. Я говорю «сумасшедшая», потому что он, в сущности, не владел французским — только-только чтобы объясниться. Я не знаю подробностей, но говорят, что он, не предупредив жену, продал магазин, снял офис и нанял сотрудников. В результате жена выгнала его из дома. Потом какой-то жулик продал ему несуществующую типографию. Зейнвел никогда не был практичным человеком. Зачем ему понадобился журнал на французском? Он в буквальном смысле умер под забором. И вот сегодня его хоронят.

После того как молодой человек закончил меня интервьюировать, я спросил, когда и где состоится погребение. В три часа дня, сообщил он и добавил, что идет на похороны. Я предложил пойти вместе и пригласил его на ленч. За ленчем он сказал:

— Положение еврейских писателей в Париже настолько чудовищное, что кладбище — почти единственное место, где они видятся. Многие из них старые и больные, а город разросся! Они уже не сидят в кафе на Монпарнасе или Монмартре. После похорон все заходят перекусить в какое-нибудь кафе, и для большинства из них — это единственная возможность с кем-то встретиться. Я слышал, что в Нью-Йорке ситуация немногим лучше.

— В Нью-Йорке они даже на похороны не ходят.

Парижское кладбище не было таким голым и удаленным от центра, как кладбища в Нью-Йорке. Оно походило не столько на кладбище, сколько на огромный сад. У ворот стояла небольшая группка людей, большинство из которых я сразу же узнал. Другие сначала показались мне незнакомыми, но, когда они представились, я тут же их вспомнил.

Все они пережили Катастрофу. Разговор был обрывочным, как обычно и бывает на похоронах. Я узнал новые подробности о Зейнвеле и его семье. Да, журнал был его навязчивой идеей; его дочь, Жаннетт, изучает литературу в Сорбонне и публикует стихи во французских журналах; она обручена с французом. Один писатель рассказал мне о моей бывшей любовнице, которую он встретил в Средней Азии, где она работала портнихой. Ее первым мужем был адвокат из Лодзи, он умер от авитаминоза. Сейчас она опять замужем и живет в Израиле. Ее дочь преподает в Еврейском университете в Иерусалиме.

Мы пришли в еврейскую часть кладбища, к открытой могиле Зейнвела Гардинера. Краснощекий раби с реденькой козлиной бородкой, проглатывая половину слов, пробубнил молитвы на французском и на иврите. Я ждал, что кто-то произнесет надгробное слово, но, очевидно, никто его не приготовил. Даже кадиш никто не прочитал. Затем — вероятно, по французскому обычаю — родственники выстроились друг за другом, и все мы по очереди подходили к ним, пожимали руки, целовали и говорили слова утешения. Я увидел мадам Гардинер, ее дочь с женихом и еще какую-то женщину, все — в черном. Я сразу же узнал Фриделе — она изменилась, но выглядела еще довольно неплохо. С годами в ее глазах появилось суровое выражение человека, взявшего на себя ответственность за дом и семейное благополучие. Я пожал ей руку, и она подставила мне щеку для поцелуя. Я посмотрел на ее дочь и увидел Зейнвела Гардинера, каким он предстал передо мной сорок лет назад в бесплатной столовой в Варшаве — те же высокие скулы, та же бледность, те же широко посаженные глаза. Даже ее коротко стриженные волосы напомнили мне непослушную шевелюру Зейнвела. Фриделе шепнула:

— Она писательница… Надеется изменить мир… Хочет продолжать дело Зейнвела: издавать журнал. Заходите к нам, пожалуйста.

Дочь обратилась ко мне на смеси идиша и французского:

— Qui, Monsieur, приходите к нам… Я перевела на французский ваш рассказ… Mon Papa порекомендовал мне… Я собираюсь писать диссертацию о Менделе Мойхере Сфориме…[21]

— Спасибо, приду.

— Честный журнал мог бы вывести литературу на новый уровень… Современная словесность потеряла всякое представление о добре и зле. Моn professeur сказал, что…

Она оборвала себя на полуслове. За мной уже образовалась очередь. Ее жених сунул мне в карман визитку. Кто-то подтолкнул меня к группке еврейских писателей. Все собирались зайти выпить в «Купол».

Прислонясь спиной к дереву, стоял мой старый знакомый, юморист из Варшавы Фейвл Мешелес. Его рыжие волосы стали теперь желтовато-седыми. Некий трагик увел у него жену, когда они, все вместе бежали от нацистов. Он наморщил лоб и насупил брови. Я знал, что он не сдвинется с места, пока не разродится какой-нибудь шуткой.

— Фейвл, — позвал я его, — нельзя вымучивать остроты. Пошли.

Он потряс головой и улыбнулся, сверкнув вставными зубами.

— Стоит ли уходить? — сказал он. — Все равно скоро возвращаться.

ПОТЕРЯННАЯ

Когда я работал консультантом в редакции нашей идишской газеты, с кем мне только не приходилось встречаться и чего только не доводилось обсуждать. Ко мне приходили обманутые жены и мужья; обиженные родственники, поссорившиеся друг с другом еще по ту сторону океана; эмигранты, прибывшие в Америку много лет назад и решившие наконец оформить гражданство, но не помнившие ни точной даты приезда, ни названия корабля. В большинстве случаев моя помощь сводилась к тому, что я их выслушивал и говорил слова утешения. Иногда давал им адрес ХИАСа[22] или какой-нибудь юридической организации. Как правило, эти жаждавшие совета люди приходили в середине недели, практически никогда — в пятницу. За годы моего консультантства я понял, что даже те евреи, которым приходится работать по субботам, воспринимают пятницу как время подготовки к шабату. Было ли это связано с традицией или являлось неким метафизическим атавизмом, в сущности, не имеет значения.

Однако один посетитель пришел ко мне именно в пятницу, в конце дня, когда я уже собирался домой. На вид ему было хорошо за семьдесят. Сутулый, с седой бородкой и мешками под глазами. На нем было долгополое черное пальто, и я подумал, что он только недавно приехал в Америку. Но, усевшись передо мной, он сказал:

— Посмотрите на меня! Я начал читать вашу газету больше шестидесяти лет назад, в самый первый день приезда.

Оказалось, что родом он из маленького польского местечка. Учился в иешиве, потом пробовал поступить в университет. Здесь, в Америке, работал учителем в Талмуд-Тора, а позже, окончив специальные курсы, зубным техником. Конечно, сейчас он был уже на пенсии.

— Я знаю, что вам по должности положено давать советы, — сказал он. — Но я пришел не за этим. Что можно посоветовать восьмидесятитрехлетнему старику? У меня есть все, что надо, и даже место на кладбище, выкупленное общиной моих земляков. Я пришел к вам потому, что, мне кажется, вас может заинтересовать моя история. Вы много пишете о всяких загадочных вещах. Вы верите в демонов и домовых. Я не собираюсь спорить с вами по этому поводу — ни вы их не видели, ни я. Даже если демоны и существуют, то, уж во всяком случае, не в Нью-Йорке. Что демону делать в Нью-Йорке? Здесь он либо угодит под машину, либо заблудится в метро. Демону нужна синагога, микве, дом для бедняков, чердак со старыми потрепанными молитвенниками — вся та обстановка, которую вы рисуете в своих книгах. Но какие-то непонятные силы действуют всюду. Для меня это не просто слова. Я убедился на собственном опыте. Когда-то об этой истории писали и в еврейских, и в английских газетах. Но, как говорится, поболтали и перестали. Иногда думаешь, что даже если бы Небеса отверзлись и архангел Гавриил спустился на землю и прошелся по Бродвею, об этом посудачили бы пару дней и забыли… Если вы спешите домой зажечь свечи и благословить наступающий шабат, я зайду в другой раз, — сказал он, моргая и улыбаясь. — Правда, в моем возрасте уже нельзя быть ни в чем уверенным.

— Я не спешу, — сказал я. — Пожалуйста, расскажите мне вашу историю.

— Даже не знаю, с чего начать. Поэтому начну с самого начала — с корабля. В отличие от большинства других новоиспеченных эмигрантов, я плыл в Америку не с пустыми карманами. Мой отец был обеспеченным человеком, а я был его старшим сыном. Он хотел, чтобы я стал раввином, но просвещение к тому времени докатилось и до Польши. Тайком от отца я читал «Утреннюю звезду» Соколова, и новые идеи захватили меня. Когда пришло время моего призыва в армию, отец предложил, чтобы я нанес себе какое-нибудь увечье отрезал палец или, извините, устроил себе грыжу. Но я был здоровым парнем — высоким и сильным — наотрез отказался себя калечить. «Так что же ты намереваешься делать? — спросил отец. — Служить царю и сидеть на солдатском пайке?» И я ответил: «Поеду в Америку».

В те годы считалось, что если сын уезжает в Америку — это позор. Как будто в семье выкрест или самоубийца. Но я настоял на своем, и моим родителям пришлось уступить. Отец дал мне на дорогу пятьсот долларов — целое состояние по тем временам. Большинство иммигрантов были нищими. Они ехали третьим классом. Я же ехал вторым, на немецком корабле. Свой лапсердак я скинул еще в Европе. У меня был с собой учебник «Вы говорите по-английски?». По сравнению с остальными я, можно сказать, путешествовал, как король.

На корабле был отдельный стол для соблюдающих кашрут,[23] и я сел за него. Нас было всего человек пять-шесть: раввин из Германии и богатый купец, тоже из Германии. А напротив меня сидела девушка примерно моего возраста, которая, как и я, путешествовала одна. Она была родом из Ковно. Я был застенчивым юношей, но, когда сидишь за одним столом семнадцать дней подряд, поневоле познакомишься. Она окончила гимназию — невероятная редкость для еврейской девушки в те времена, — и я смотрел на нее как на принцессу. Она и держалась соответственно — сохраняла дистанцию, говорила мало.

Светловолосая, стройная, довольно высокая, она одевалась весьма элегантно, знала русский и немецкий. Постепенно мы начали здороваться и даже вместе прогуливаться по палубе. По ее словам, сама она не верила во все эти пищевые ограничения, но пообещала деду, что будет есть только кошерную пищу. Я узнал, что она сирота. Ее покойный отец был богатым лесоторговцем, а дед владел несколькими домами в Ковно. Я спросил о причине ее эмиграции, и сначала она не хотела отвечать, но потом призналась, что в Америке у нее жених, студент, принимавший активное участие в революционной деятельности и вынужденный из-за этого бежать от полиции. Ее жених жил в Нью-Йорке и вроде бы учился там в университете.

— Как ее звали? — поинтересовался я.

— Анна Давидовна Барзель. Однажды она вышла к завтраку с большим опозданием, и, едва взглянув на нее, я понял, что случилось что-то ужасное. На ней лица не было. Она ничего не ела. Соседи по столу тоже заметили, что с ней что-то не так, и начали ее расспрашивать. Но она бормотала что-то невразумительное. Вот такая она была — гордячка. Вскоре после завтрака я увидел, что она стоит у поручней, перегнувшись так низко, что я испугался, уж не собирается ли она чего-нибудь над собой сделать. Поколебавшись, я подошел к ней и сказал: «Анна Давидовна, что вы там увидели?» Она вздрогнула и чуть не свалилась за борт. Она была явно раздосадована, что я ей помешал, рассердилась. Но потом успокоилась. Ее было просто не узнать — несчастная, растерянная, подавленная. Я набрался храбрости и сказал: «Анна Давидовна, заклинаю вас всем святым, объясните мне, пожалуйста, что произошло. Может быть, я смогу вам помочь».

«Не сможете», — отрезала она.

Но потом поведала мне вот такую историю: в Ковно, прощаясь с ней, дед дал ей тысячу рублей. Она обменяла их в банке на доллары и вместе с записной книжкой с адресом жениха положила в кошелек на шнурке, а кошелек повесила на шею. У ее жениха было необычное имя: Владимир Мачтей. Раздевшись перед сном, она обнаружила, что и деньги, и записная книжка пропали. Вместо них в кошельке лежал билет на корабль и еще какие-то документы, которые она сунула в чемодан. Соседей в каюте у нее не было, она плыла одна. Она точно помнила, что утром того дня и деньги, и записная книжка были на месте. Кроме того, она была абсолютно уверена в том, что не вынимала никаких бумаг из чемодана. Зачем?

В мыслях мы все немного циничны, и, честно говоря, у меня мелькнуло подозрение, что у нее роман с каким-нибудь молодым человеком, который, возможно, и украл деньги. И я в мягкой форме намекнул Анне на это. Она стала бледнее прежнего. «Вы хам, — сказала она, — после таких слов я не желаю иметь с вами ничего общего!» Мне стало очень стыдно. И вправду во втором классе не было ни одного молодого человека, с которым у нее даже теоретически могли возникнуть какие-то особенные отношения. Я ни разу не видел, чтобы она с кем-то разговаривала, у нее не было своего шезлонга на палубе. Если она и выходила подышать, то всегда с книгой. Она была воспитанной скромной барышней, каких сейчас уже не встретишь.

С этого момента и до самого конца плавания Анна не сказала мне ни слова. Когда я с ней здоровался, она отворачивалась. Дошло до того, что я через официанта передал ей записку, в которой извинялся за свою неучтивость. Официант потом рассказал мне, что, увидев мое имя, она немедленно порвала записку в клочки… Да, простите, я, кажется, забыл представиться. В Польше меня звали Шмуль Опаловский, здесь я Сэм Опал. После этой истории с запиской я вообще старался не попадаться ей на глаза. Приходил в столовую уже после того, как она поест, или даже не приходил вовсе. Мне было слишком тяжело видеть ее презрение.

И вот наконец мы приплыли в эту благословенную землю, «где улицы вымощены золотом». Новоприбывших, как правило, отправляли на Эллис-Айленд, но, когда я показал им свои деньги, меня пропустили без лишней волокиты. Я уже собирался сойти с корабля, как вдруг заметил Анну. Она пыталась что-то объяснить иммиграционным чиновникам сперва по-русски, потом по-немецки, но те ее не понимали. Анна расплакалась. Я подошел к ней, и ее лицо просветлело. Оказалось, что Владимир Мачтей ее не встретил. Я уже не помню, почему, собственно, она впала в такое отчаяние — из-за того ли, что ее хотели отправить на Эллис-Айленд, или из-за того, что у нее не было денег и некуда было идти. Так или иначе, она попала в беду, и у меня появилась возможность искупить свою вину. Я помог ей пройти таможенную проверку, нанял извозчика — тогда в Америке еще не было машин — и отвез ее в гостиницу. Мы сразу же начали разыскивать Владимира Мачтея, но без всякого результата. Доподлинно нам удалось выяснить только одно: в США не было человека с таким именем.

Должен признаться, что во время поисков меня не раз посещало подозрение, что она все это выдумала — и жениха, и всю эту историю с деньгами и записной книжкой. Но позднее я убедился, что это чистая правда, — она показала мне письма Владимира Мачтея, хоть и без конвертов которые она уже выкинула к тому времени. Владимир родился в Полтаве. Анна написала его тетке, и та ответила, что давно уже не имеет никаких известий от своего племянника и что его нового адреса у нее нет… Дорогой мой, я понимаю, что вы очень занятый человек, поэтому ограничусь голыми фактами. Мы поженились. У нас родилась дочь. У меня есть внуки и правнуки. Ребенок родился через два года после свадьбы.

Но история, которую я хотел рассказать, только сейчас и начинается. Мы прожили с Анной шесть лет. Я очень скоро понял, что моя жена не от мира сего. Во-первых, я никогда в жизни не встречал таких молчаливых людей. Она даже «да» и «нет» не говорила — просто кивала головой. Она делалась разговорчивой, только когда что-то теряла. Впрочем, это случалось так часто, что даже сейчас, когда я об этом рассказываю, меня начинает бить дрожь. Много лет спустя, когда я разговаривал об этом с психиатрами, они засыпали меня разными теориями: Фрейд-Шмейд, комплекс-шмоплекс. Но поймите: вещи исчезали прямо у нее на глазах, часто в моем присутствии. Допустим, я приносил ей какую-нибудь книгу из библиотеки, на русском, потому что английский она так и не выучила, и вдруг — бац — книги нет. Однажды я купил ей кольцо с бриллиантом — уже на следующий день кольца не было. Я давал ей деньги на хозяйство, и она при мне клала десять долларов в кошелек. Через полчаса деньги исчезали. Всякий раз, когда она что-то теряла, с ней начиналась истерика. Она буквально переворачивала все вверх дном. Как-то она даже разрезала матрас. По характеру я человек общительный, но пока мы жили вместе, я оказался в полной изоляции. Я не мог никого пригласить в гости. На идише она говорить не хотела, а может, и в самом деле разучилась. Вокруг нас было немало молодых людей, говоривших по-русски, но, когда они заходили к нам, она их просто игнорировала. Мы жили в состоянии непрекращающегося кризиса. Потому что Анна все время что-нибудь теряла. «Какой-то демон преследует меня. Злой дух», — говорила она.

Я прочитал уйму всяких светских книг и был чрезвычайно далек от того, чтобы верить в демонов, чертей, домовых и прочую нечисть. Я, можно сказать, родился рационалистом. И остаюсь им по сей день, несмотря на все случившееся. Давайте не будем морочить друг другу голову. Самолеты летают, поезда ездят, и, если нажмешь нужную кнопку, запоет Карузо. Я что-то не слыхал, чтобы какой-нибудь демон останавливал самолет или поезд. Но жизнь с Анной превратила меня в настоящего невротика: я просыпался среди ночи, чтобы проверить, на месте ли мои часы, деньги и документы. Мы вообще мало в чем совпадали. Молчаливая любовь, возможно, хороша для животных, но люди, по-моему, не должны постоянно молчать. Девять месяцев она вынашивала ребенка, и я ни разу не слышал от нее ни слова по этому поводу. Медсестра из клиники, где она рожала, рассказала мне потом, что Анна не издала ни единого стона. Я надеялся, что с появлением ребенка она изменится. Не тут-то было! Она делала все, что положено делать матери, но в полном молчании. Наша дочь начала лепетать в год. В два с половиной она засыпала мать бесчисленными вопросами. Анна только пожимала плечами. Я тогда еще преподавал в Талмуд-Тора, но, приходя домой, тут же бросался к ребенку. Старался ответить на ее вопросы, играл с ней. Должен вам сказать, что по-своему Анна тоже любила ребенка. Когда терялись игрушки — что часто случалось, — Анна буквально впадала в бешенство. Девочка пугалась. Однажды я принес ей в подарок плюшевого мишку. Мы оглянуться не успели, как он исчез. Квартира была совсем маленькой, и игрушка просто не могла никуда задеваться. Я боялся, что ребенок повторит несчастную судьбу матери, но, слава Богу, этого не случилось.

Я помню случай с мишкой, как будто это было вчера. Я вышел на кухню заварить чай — Анна была не очень хорошей хозяйкой, и многое мне приходилось делать самому. Вдруг раздался крик девочки. Я вбежал в гостиную и увидел Анну, бледную как полотно. «Плюшевый мишка пропал, — сказала она. — Злой дух вырвал его из ее ручек». Я ужасно разозлился и закричал: «Врешь! Ты сама выкинула его в окно!» — «Посмотри», — сказала она. Я выглянул в окно и, конечно, никакого мишки там не было. Мы жили в приличном районе, вещи могли лежать на улице по нескольку дней, и никто бы их не взял. «Значит, ты выбросила его на помойку!» — сказал я. «Пойди проверь», — ответила она. Я обшарил весь дом, но игрушки нигде не было. Даже сегодня я иногда говорю себе, что Анна, скорее всего, его куда-то спрятала, но куда? А главное, зачем? Она редко плакала. Однако в тот раз слезы так и текли у нее по щекам. Я никому еще этого не говорил. Даже после того случая, о котором я вам сейчас расскажу. Меня бы просто сочли сумасшедшим. Какое-то время назад в одной из статей вы упоминали о случае с фермером, который исчез на глазах у жены и детей. Вы помните эту публикацию?

— Да-да. Я читал отчеты об этом происшествии в нескольких журналах.

— Как звали этого фермера? Когда это случилось? — сверкнув глазами, спросил меня Сэм Опал, явно гордясь тем, что помнит написанное лучше самого писателя.

— К сожалению, не помню.

— Я так и думал. А я помню. Его звали Дэвид Ланг. А произошло это в нескольких милях от Галлатина, в штате Теннесси. Я даже дату помню: сентябрь тысяча восемьсот девяностого года.

— У вас замечательная память.

— Дело в том, что ваша статья очень меня заинтересовала. Я решил, что вы, наверное, не сочтете меня сумасшедшим. Между прочим, я даже попытался провести что-то вроде собственного расследования и написал мэру Галлатина. Но он мне не ответил. Так вот, совершенно такая же история произошла с моей женой. Она исчезла средь бела дня здесь, на Манхеттене. Правда, меня в этот момент рядом не было. Мы расстались незадолго до этого перед витриной обувного магазина. Но с таким же успехом я мог бы стоять рядом — от этого ничего бы не изменилось. Она не вернулась домой. О ее исчезновении писали и в вашей и в других газетах. В нью-йоркской полиции, скорее всего, сохранилось это дело, вместе с тысячей других дел о пропавших без вести. Для них это обыденные вещи. И объяснения у них незатейливые: сбежала, похитили, потом еще появилось это словечко «амнезия». Но ни одна из этих версий тут не годится. Вы не могли бы принести мне стакан воды?

Я принес Сэму воды в бумажном стаканчике. В редакции уже никого не было. Все сотрудники, включая репортеров, разошлись по домам. В пятницу газета закрывалась раньше. Сэм Опал сделал глоток воды и спросил:

— Вам известны какие-нибудь подробности дела Дэвида Ланга?

— Нет, но я читал о похожих случаях в книгах по оккультизму.

— А что психологи говорят по этому поводу?

— Психологи просто не принимают их в расчет. Все, что не соответствует их теориям, объявляется ненаучным.

— Это случилось в июне тысяча восемьсот девяносто восьмого года, — сказал Сэм Опал. — Нашей дочери уже исполнилось три года. Да, я забыл упомянуть одну очень важную вещь: Анна жутко боялась потерять Наташу, нашу дочь. Как вы догадываетесь, не я выбрал это имя. Анна на свой лад была русской патриоткой, хотя особых причин любить царскую Россию у нее не было. В общем, она постоянно боялась, что девочка потеряется. Я тоже этого боялся. Если такое могло произойти с игрушкой, почему не с ребенком? Анна практически никогда не оставляла Наташу одну, а когда ей надо было куда-то идти, брала дочь с собой.

День выдался холодным и дождливым. Анна сказала, что ей нужны летние туфли. Мы собирались поехать отдыхать в Катскилл-Маунтенс. У наших соседей была пятнадцатилетняя дочь, которая очень привязалась к Наташе. Девочку звали Дороти. Анна ей доверяла и иногда оставляла Наташу на нее. В том числе и в тот день. А поскольку Анна не знала английского, я пошел с ней. Обычно если уж она заходила в магазин, то всегда что-нибудь покупала — просто чтобы не огорчать продавца. Но когда покупаешь обувь, чувства продавца все-таки не самое главное. Я хотел проследить, чтобы она не купила туфли, которые будут ей потом жать или какие-нибудь такие, от которых магазин мечтает избавиться. Мы жили в богатом районе, на пересечении Второй авеню и Восемнадцатой улицы. Тогда это считалось окраиной. Я в те времена уже работал зубным техником. Это была новая специальность в Америке, и платили за нее неплохо. В округе было полно обувных магазинов. И мы переходили от одного к другому, разглядывая витрины. Вскоре мне все это надоело. У меня была лаборатория прямо у нас дома, и мне хотелось поскорее вернуться к работе. Анна уже купила носки и штанишки для дочери. Она отдала их мне со словами: «Если не найду ничего здесь, может, схожу на Пятую авеню».

Это было последнее, что я от нее слышал. Больше я ее никогда не видел. Поздно вечером я сообщил в полицию. Полицейский, ирландец, воспринял все это несерьезно и посоветовал мне подождать до ночи, а еще лучше до утра. Около часу ночи я опять пошел в участок, и полицейский ночной смены предположил, что моя жена у любовника. Тем не менее он записал мои показания и попросил прийти на следующий день, если Анна не вернется. Я ходил туда несколько недель подряд. Анна как в воду канула. Друзья предлагали объяснения, которые нетрудно предугадать. Может быть, у нее был тайный роман. Может быть, она нашла своего бывшего жениха, Владимира Мачтея, и прежняя любовь вспыхнула с новой силой. Может быть, она решила вернуться в Россию и взорвать царя. От полицейских я узнал, что в Америке из дому убегают не только мужчины, но и женщины. Но все эти версии не имели к нам никакого отношения. Никаких тайных дружков у Анны не было, она любила ребенка, а если бы Владимир Мачтей захотел разыскать Анну, он давно бы мог написать ее дедушке и бабушке. Но ни разу за все время нашего пребывания в Америке мы ничего о нем не слышали. В глубине души я знал трагическую и невероятную правду: Анна по своей природе или судьбе — называйте это как хотите — была обречена терять и теряться. Она теряла деньги и вещи. Она потеряла жениха. Возможно, она потеряла бы и дочь, если бы не потерялась сама. Я сказал «в глубине души», потому что мой ум отказывается признавать такие иррациональные вещи. Что это значит? Как материя может превратиться в ничто? Пирамиды стоят уже шесть тысяч лет и, если не случится какого-нибудь небывалого землетрясения, простоят еще столько же, а может, и десять раз по столько. В Британском музее и у нас, в «Метрополитене», хранятся мумии и прочие артефакты, которым Бог знает сколько веков. Если материя может исчезать, Вселенная — просто сплошной кошмар. По-моему, так. В случае с тем фермером из Теннесси некоторые полагали, что земля разверзлась и поглотила его, как библейского Корея и его общество. Но если бы земля разверзлась в тот день на Второй или Пятой авеню, наверное, исчезла бы не одна Анна.

— Вы думаете, ее похитили демоны?

— Нет, я так не думаю.

Мы помолчали. Потом я спросил:

— Вы женились еще раз?

— Нет. Конечно, мне ничего не стоило оформить развод, но я прожил один все эти годы. В том смысле, что я не был женат.

— Почему? Вы были так привязаны к Анне?

— Дело не в этом. Даже самый верный муж женится снова, если его супруга умирает. Но случившееся со мной не давало мне возможности почувствовать себя свободным. Я надеялся, что все-таки смогу когда-нибудь разгадать эту загадку. Но вот я в конце пути, а так ничего и не разгадал. Испытавший то, что испытал я, не может уже строить планы на будущее, заводить семью, связывать свою жизнь с жизнью другого человека. Я сам потерялся, пусть не физически.

— Может быть, она жива? — сказал я.

— Вы думаете? Тогда ей уже за восемьдесят. Может быть. Почему-то я надеялся, что вы дадите мне какое-то объяснение. Я был бы рад любой осмысленной теории.

— В Книге Бытия сказано, что Еноха не стало, «потому что Бог взял его».

— Вы в это верите? — спросил он.

— Я сам не знаю.

— Что ж, не хочу отнимать у вас время. Просто интересно, что сказали бы ученые, если бы услышали эту историю. Ведь им пришлось бы выдвинуть какую-то гипотезу.

— Может быть, они бы предположили, что ваша жена — патологическая лгунья или сумасшедшая.

— Но где же она?

— В Гудзоне, на дне океана, в России, а может, и вправду с Владимиром Мачтеем.

Сэм Опал встал со стула, я поднялся следом за ним. Некоторое время мы молча смотрели друг на друга. Потом я сказал:

— Поскольку я не ученый, я могу предложить вам свою, совершенно ненаучную разгадку.

— Я вас слушаю.

— Владимир Мачтей — демон. Это он украл у Анны деньги на корабле. Потом — Наташиного плюшевого мишку, а затем похитил и саму Анну. Анна с самого начала была обручена с демоном.

— Но зачем она демону?

— Считается, что демонов привлекают скромные и красивые женщины.

— Подождите, но у него же была тетя в Полтаве!

— Тетя демона — тоже демон.

ВУНДЕРКИНД

В начале века, то ли в 1907-м, то ли в 1908 году, вскоре после войны с Японией по Варшаве пошли слухи о вундеркинде по имени Копель Рашкес. Копель был младшим сыном реб Танума Рашкеса, ученого коцкого хасида, домовладельца и большого путаника, который — по рассказам — вечером читал утренние молитвы, а утром — вечерние. В семьдесят лет реб Танум женился на девятнадцатилетней девушке, которая родила ему Копеля. В четыре года мальчик уже читал Тору с комментариями Раши,[24] а в пять — Гемару.[25] В шесть он провел сеанс одновременной игры в варшавском шахматном клубе, победив в семнадцати из двадцати партий. Он сам освоил математику и мгновенно перемножал в уме и извлекал квадратные и кубические корни из шестизначных чисел. О нем писали в газетах. Из Санкт-Петербурга как-то прислали специальную комиссию тестировать Копеля и изучать его необыкновенный дар.

Летом 1914 года реб Танум, его жена и Копель поехали в Карлсбад на воды. Считалось, что минеральная вода благотворно влияет на печень старика. Но тут разразилась война, и они застряли в Австрии. В 1915 году реб Танум умер, а вдова с сыном поселились в Берне, в Швейцарии. Сотрудники местного университета приняли участие в судьбе Копеля. Ему выписали стипендию и дали возможность учиться. Мать, выросшая в хасидской семье, наняла Копелю учителя для занятий еврейскими предметами. После польско-большевистской войны 1920 года вдова реб Танума вернулась в Варшаву, а Копель остался в Берне. Мать хвасталась, что он стал там профессором математики, самым молодым профессором в мире. Варшавские шахматисты то и дело натыкались на имя Копеля в журнальных отчетах о международных шахматных турнирах и предсказывали, что из него получится новый Шлехтер или Ласкер. После восстания Пилсудского 1926 года Копель Рашкес возвратился в Варшаву. Он из-за чего-то поссорился со швейцарскими профессорами и в придачу потерпел поражение в шахматном турнире. Его помнили красивым маленьким мальчиком, а теперь у него были черная борода и горб. Мать Копеля никому об этом не рассказывала, но в Швейцарии у него что-то произошло с позвоночником, и не помогли ни массажи, ни корсеты. Копель говорил на смеси идиша с немецким. В Варшаве он подал в суд на своих сводных братьев и сестер от первого брака реб Танума, присвоивших себе его наследство. Тем временем мать Копеля вышла замуж за виноторговца из Лодзи, и Копель не одобрил ее выбор. Он отвернулся от своей семьи.

Поначалу Копель устроился в Варшавский университет читать лекции по математике. Попасть в штат ему помешало слабое владение польским. Копель выиграл судебный процесс против братьев и сестер и получил дом на Цегляной улице. Впрочем, из-за жестких ограничений в области арендной платы доход от сдачи квартир был совсем небольшим. В 1928 году на лекции в студенческом клубе он познакомился с Гиной, или Генендель, Шапиро, убежавшей от отца-раввина изучать литературу в свободном польском университете. Гина была высокая, темноволосая, с черными глазами и необычайно бледной кожей, гладкой, как шелк. На балу, устроенном идишской прессой, ее выбрали королевой красоты. Гина жила у тети, которая тоже — еще раньше — сбежала из хасидской семьи и теперь работала медсестрой в варшавском еврейском госпитале.

Лекция Копеля Рашкеса, называвшаяся «Человеческий интеллект и космическое знание», привлекла множество народу. В Швейцарии Копель увлекся мистикой. Здесь, в Польше, он примкнул к спиритическому кружку, возглавляемому знаменитым медиумом Клуским. На сеансах Клуского вызываемые им духи оставляли отпечатки пальцев в ванночках с парафином. Профессор Охорович и ряд психиатров в Англии, Франции и Германии считали Клуского величайшим медиумом всех времен и народов. Клуский умер, и его ученикам нужен был новый лидер. Копелю, или Константину, Рашкесу, как стали называть Копеля его последователи, нравилось реноме вундеркинда и эрудита. Он поселился в просторной квартире в доме на Цегляной улице, на которой из поколения в поколение жили богатые, преуспевающие семьи.

Хотя Рашкес читал лекцию на смеси польского и немецкого, в клубе собралось много поляков, интересующихся последними достижениями в психологии. Гина Шапиро пришла за два часа до начала и заняла место в первом ряду. Она еще до лекции читала журнальную статью Рашкеса на ту же тему. Хотя Копелю Рашкесу было тогда всего двадцать семь лет, выглядел он на сорок. Он был маленький, с высоким лбом, темными глазами и длинными пучками волос, которые, казалось, торчали у него прямо из макушки. Кожа у него была желтоватой и в прыщах. Он рассказывал о последних научных экспериментах, говорил о ныне здравствующих вундеркиндах и о вундеркиндах прошлых лет. В какой-то момент он написал на доске математическую формулу, открывшуюся ему во сне. Потом он поделился со слушателями историей, имевшей место в его собственной семье. Ее рассказал ему дед, реб Борух Амшинавер. Это была история мальчика, который в возрасте пяти лет произнес проповедь в синагоге в Великую Субботу; в семь лет у него выросла длинная борода, а в десять он был уже седой, как патриарх. К двенадцати годам он впал в маразм, а еще через несколько лет умер от старости. Он наизусть цитировал страницы Талмуда, которых никогда не читал. Когда его отец, александровский хасид, впервые привез его в Александров, чтобы представить своему раби, мальчик знал все улицы городка. Он даже указал то место, где раньше был колодец, который к тому времени давно засыпали, а площадку замостили. Лекция Копеля Рашкеса длилась больше двух часов. И хотя он заикался, путался в записях, кашлял, пил воду и делал долгие паузы, его слушали внимательно. Когда он закончил, раздались бурные аплодисменты. Гина протиснулась к сцене и поцеловала Копеля Рашкеса в макушку, в глаза и в щеки. Потом она упала перед ним на колени с криком: «Учитель, Мастер, Бог!» После чего попыталась облобызать его ноги.

Несколько месяцев спустя Копель Рашкес и Гина Шапиро поженились. Это была скромная церемония, на которой не присутствовало ни одного родственника ни с той, ни с другой стороны. До свадьбы Копель подробно расспрашивал Гину о ее прошлом. Любила ли она кого-нибудь прежде, и были ли у нее мужчины до него. Гина уверяла Копеля, что он — ее первая любовь и что она девственница. Но Копель Рашкес потребовал, чтобы она прошла освидетельствование гинеколога, одного из его почитателей. Только после того, как врач представил письменное заключение о Гининой девственности, Рашкес согласился на женитьбу.

Сразу после свадьбы Копель Рашкес начал изводить Гину приступами ревности. Кто-то сказал ему, что, если девушку выбрали королевой красоты, значит, она переспала с кем-то из жюри. Гина клялась всем святым, что ни один из судей до нее даже не дотронулся, но Копелю этих ее заверений было мало. Он потребовал, чтобы она предоставила ему полный список судей, после чего провел тщательное расследование: кто примерный семьянин; у кого есть любовница; как относятся к ним сослуживцы. Гина сказала, что человек, обладающий таким даром ясновидения, как Рашкес, должен и без того знать правду. Но Копель твердил свое:

— Лучше сознайся.

— Дорогой, в чем мне сознаваться? Бог свидетель, я даже не помню, как они выглядят.

— Все равно, во всем этом есть что-то некошерное.

В университете против Копеля Рашкеса начались интриги. Он публиковал статьи в журналах по оккультизму и окружил себя людьми, бросавшими тень на его репутацию серьезного ученого. Ректор объявил Копелю ультиматум: либо расставайтесь со своими спиритами, либо уходите из университета. В конце концов Копелю Рашкесу пришлось уйти. Теперь он существовал исключительно на доход от сдачи квартир и на крохотные гонорары за статьи в журналах по оккультизму. По его настоянию Гина бросила учебу. Рашкес не хотел, чтобы она сидела рядом с похотливыми студентами-мужчинами, да и молодым преподавателям он тоже не доверял. Рашкес страдал от болей в желудке, и Гина готовила ему специальные диетические супы и каши. По вечерам Гина встречала гостей, приходивших к ним в дом на спиритические сеансы. Рашкес не обладал способностями Клуского, но членам его кружка удалось разыскать молодую женщину, своими медиумическими способностями превосходившую и г-жу Гардинж Британ с Корой Таппин-Ричмонд, и даже г-жу Пайпер с Евсапией Палладино. Ее звали Галина Валевская, а в контакт с небесными силами она входила, вызывая дух польского помещика XV века Здислава Бржеского. Бржеский говорил на старопольском низким мужским голосом, Галина Валевская сидела между двух мужчин, контролировавших ее руки и ноги. И тем не менее лежащая на столе труба гудела, фортепиано бренчало, а в воздухе показывались язычки пламени, и время от времени дул холодный ветер. Невидимая рука писала на планшетке. В палатке, устроенной из занавесок, материализовалась женщина, которая во время восстания Костюшко, переодевшись в мужское платье и взяв себе имя Стах Млот, сражалась плечом к плечу с солдатами и погибла в бою от царской пули. Теперь она парила в воздухе и целовала Рашкеса в макушку.

Рашкес начал писать книгу, в которой посредством логики и математики пытался доказать существование Бога, бессмертной души, телепатии, предчувствий и прочих таинственных явлений. Его аргументы в защиту телепатии были примерно таковы: если признать наличие в мире некоего центрального разума или мозга, то для того, чтобы управлять происходящим, эта сила должна быть способна посылать сигналы во все уголки Вселенной. Если бы передача информации осуществлялась исключительно посредством электромагнитных волн, далекие звезды получали бы ее с опозданием на тысячи или даже миллионы лет. Следовательно, должна существовать сила, способная передавать информационные сигналы куда угодно, независимо от расстояния. И без телепатии тут не обойтись.

Издатель в Кракове выдал Рашкесу аванс. Отрывки из книги были опубликованы в журнале «Свет». Кружок Клуского не сомневался, что научный труд Копеля Рашкеса раз и навсегда развеет сомнения честных скептиков.

Но вместо того чтобы работать над книгой, Рашкес сутки напролет терзал Гину. И вот однажды ночью, после мучительных допросов и требований рассказать наконец правду о своем прошлом, Гина призналась, что как-то раз, приехав в какой-то провинциальный городок в Польше и зайдя там в аптеку купить таблетки от головной боли, она испытала что-то вроде желания к аптекарю или его помощнику.

Рашкесу только этого и надо было. Он потребовал, чтобы Гина как можно подробнее описала его внешность. Какой он был: молодой, старый, блондин, брюнет, еврей, нееврей? Какого цвета у него были глаза — голубые или карие? Гина не помнила ничего, кроме того, что у него были рыжеватые усы и золотой зуб. Но Рашкес не отставал: чувство, которое она испытала, было любовью или вожделением? Согрешила бы она с ним, если бы он предложил? Вышла ли бы она за него замуж, если бы он был холост? Той ночью супруги не сомкнули глаз. Гина встала с головной болью, Рашкес весь день дремал на диване. Следующей ночью они снова не спали. Рашкес без конца расспрашивал Гину об аптекаре. Гина чувствовала, что еще немного — и у нее будет нервный срыв.

Она уже начала сомневаться, существовал ли этот аптекарь на самом деле, или все это только игра ее больного воображения? Когда ей удалось ненадолго задремать, аптекарь явился к ней во сне. Он что-то кричал и брызгал на нее какой-то едкой жидкостью.

Однажды ночью Рашкес решил, что им с Гиной непременно нужно отправиться в тот город и попытаться разыскать аптекаря. Гина разрыдалась:

— Сумасшедший, ты доведешь нас до беды!

Но Рашкес был непреклонен.

— Я должен знать правду! — заявил он.

Сначала они ехали на поезде, потом — на автобусе. Гина узнала аптеку, но ее нынешний хозяин оказался пожилым человеком. Супруги попытались выяснить, владел ли когда-то этой аптекой мужчина с рыжеватыми усиками и золотым зубом. Старик аптекарь поднял белые брови и смерил их подозрительным взглядом:

— Зачем вам знать?

В конце долгого разговора старик вспомнил, что несколько лет назад у него работал фармацевт, чья внешность более или менее соответствовала описанию. Его звали Моррис Лопата. Больше старик ничего о нем не знал.

По возвращении в Варшаву Рашкес составил список всех аптек в городе, и супруги обошли их одну за другой, но Морриса Лопаты нигде не было. Некий Моррис Лопата был указан в телефонном справочнике, но он был кондитер. Рашкес решил не отступать и начать поиск Морриса Лопаты по всей Польше. Он пошел в муниципальный архив, где хранились адресные и телефонные книги.

Копель перестал спать с Гиной. Он потребовал, чтобы Галина Валевская вызвала дух Морриса Лопаты, если тот уже умер. Галина Валевская впала в транс и сказала:

— Я вижу мужчину в белом халате. Он врач?.. Нет, фармацевт… Он что-то говорит, но его голос доносится как бы издалека… Он говорит о женщине, которую любит… любил… очень сильно. Но она разбила его сердце, выйдя замуж за другого… Он посылает ей свои благословения из тех сфер, в которых он сейчас обитает… Он надеется соединиться с ее душой…

Услышав эти слова, Гина расплакалась, а Рашкес пробормотал:

— Все ясно…

Рашкес прекратил поиски Морриса Лопаты среди живых, но отношения между мужем и женой оставались тяжелыми. Рашкес стал импотентом. Ночи напролет он говорил о Моррисе Лопате.

— Что с тобой? — пыталась образумить его Гина. — Ведь он даже не взглянул на меня.

Пара отправилась в Еврейский общинный центр в Варшаве и принялась разыскивать имя Морриса Лопаты в списках покойников. Они и вправду отыскали человека с таким именем. Но он умер тридцать лет назад. Копель Рашкес велел Галине Валевской вновь вызвать дух Морриса Лопаты. Она сделала это. Однако на этот раз его слова были противоречивы.

Жизнь с Копелем Рашкесом стала для Гины невыносимой, и в конце концов она собрала вещи и вернулась к своей тете-медсестре. Гина тоже-начала изучать медицину. Первое время Гина и Рашкес разговаривали по телефону. Но постепенно Гина перестала звонить, потому что Рашкес и по телефону донимал ее приступами ревности. В одном из разговоров он обозвал ее тетю потаскухой и бандершей. Он подозревал Гину в связях с преподавателями на медицинских курсах и врачами в больнице.

Прошло около девяти месяцев. Гина не звонила. Во время сеансов Валевская материализовывала для него польских девушек из прошлых столетий — они целовали его и шептали ему на ухо всякие нежности. Сеансы затягивались до поздней ночи, а днем Рашкес анализировал увиденное и пытался делать какие-то выводы. Продолжается ли жизнь после смерти? Существуют ли тела у тех, кто перешел в мир иной? Правда ли, что со смертью ничего не забывается? Он влюблялся в этих неземных женщин, и его мало заботило то, что они ласкают не только его, но и других мужчин, принимавших участие в сеансах. Временами, сидя рядом с Галиной, он чувствовал исходящие от нее волны страсти. Однажды, когда они нечаянно коснулись головами, она лизнула его в ухо. В другой раз он заметил, что мужчина, сидевший по другую сторону от нее, положил руку ей на колено.

Зима в тот год выдалась холодной — может быть, самой холодной за всю историю Польши. Варшава лежала в сугробах, мороз не ослабевал неделями. Гости Копеля Рашкеса часто болели. И как-то раз к нему не пришел никто, кроме Галины Валевской. На Галине были лисья шуба, меховая шапка и отороченные мехом ботики. Ее курносое лицо с высокими скулами раскраснелось, глаза сияли, как у семнадцатилетней девушки. Рашкес, как обычно, соорудил «палатку» в гостиной и зажег красную лампочку. Но отзовутся ли духи без соответствующих гимнов и рук, соединенных на столе для концентрации энергии?

— Можно попробовать, — сказала Галина.

Она села рядом с Рашкесом, прижавшись к нему бедром. Их ладони соприкоснулись. Галина запела гимн «Сестры ночи», и ее голос, казалось, никогда еще не был таким чистым, нежным и таинственным, как в тот вечер.

От печки шло приятное тепло. Стол начал вибрировать, словно собирался оторваться от пола, как какой-то зверь, только что пробудившийся от глубокого сна. Рашкес сам как будто спал наяву. Он взял Галину за плечи, развернул и прижал к себе. От ее тела исходил неземной жар, ее поцелуи обжигали его. Не говоря ни слова, он повел ее к кровати, и она в исступлении отдалась ему. Всякий раз, когда Рашкесу казалось, что он уже удовлетворил свое желание, на него накатывала новая волна страсти. Она сжала его горб с такой силой, что ему казалось, что у него трещит позвоночник.

— Ты сильнее всех мужчин, которые у меня были, — пробормотала она.

— И много их у тебя было?

Она расхохоталась:

— Минимум сто.

Рашкес включил свет, и они — второй раз за вечер — сели ужинать. Рашкес принес хлеб, сыр, халву. Галина, надев передник Гины, сварила кофе. Они выпили по чашечке, заедая солеными крендельками, которыми Рашкес обычно угощал своих спиритов.

— Те женщины, которых ты материализовала, были тобой? — спросил он.

— Да.

В постели в ответ на настойчивые расспросы Рашкеса Галина созналась, что переспала с несколькими мужчинами из их кружка. Выяснилось, что у Галины есть дочка, которую растит какая-то старуха в Поважске. Галина ездила к ней каждые две недели.

Рашкес поинтересовался, кто отец. Галина пожала плечами:

— Бог его знает. — Потом она начала смеяться и дергать его за волосы. — Это что, пейсы? — спросила она.

— Шикса! Шлюшка! Няфка!

Он одновременно обзывал и осыпал ее поцелуями.

— Что такое «няфка»? Это на иврите?

— На арамейском.

— Мама родная!

И не успела Галина произнести эти слова, как уснула. Рашкес никогда еще не видел, чтобы человек так быстро засыпал. Она стала белая, как мел. Ее губы дрожали. Во всем этом было что-то сверхъестественное, то, что Ницше называет «по ту сторону добра и зла».

Прошло около недели. Однажды в три часа ночи в квартире Рашкеса раздался телефонный звонок.

Рашкес уже спал. Он вылез из кровати и в одной ночной рубашке на дрожащих ногах выбежал в переднюю, где стоял телефонный аппарат.

— Гина, это ты? — спросил он.

На другом конце провода Гина издала какой-то странный звук — не то смешок, не то всхлип.

— Как ты догадался, что это я?

— Я все знаю, — сказал Рашкес.

— Если ты все знаешь, тогда объясни, почему я звоню посреди ночи?

— Ты нашла Морриса Лопату.

Гина заплакала:

— Ты что, ясновидящий?

— Я сам не знаю, кто я.

Гина кашляла и задыхалась. Она причитала, как богобоязненные женщины, рассказывающие о чудесах великих цадиков.

— Я пришла домой с учебы и почувствовала, что у меня болит горло. А я знаю, что, если не буду лечиться, это может тянуться неделями. На нашей улице недавно открылась новая аптека, и я пошла купить аспирин. Я сразу же узнала его. Хорошо еще, что я не упала в обморок.

— Ты говорила с ним?

— Мы всего час назад расстались в кафе «Метрополь». Нам пришлось уйти, потому что они закрывались.

— Он холостяк?

— У него — жена и дети.

— Ты все ему рассказала?

— Да, все.

Долгое время оба молчали. Потом Рашкес спросил:

— Гинеле, ты меня слышишь?

— Да, конечно.

— Ты хочешь его?

— Я ни за что не сойдусь с женатым человеком.

— Так что же ты будешь делать?

— Продолжать учиться.

— Возвращайся ко мне.

Опять повисла пауза.

— Ты опять начнешь меня мучить, — сказала она наконец.

— Нет, Гинеле, я не буду больше тебя мучить.

— Копель, я чувствую, ты весь дрожишь. Надень халат, я подожду, — сказала Гина заботливо.

Рашкес пошел за халатом. Открыв шкаф, он начал рыться в темноте в поисках халата и вдруг на какой-то миг уснул. Ему даже начал сниться сон. Рашкес вздрогнул и проснулся. Набросив на плечи пальто, он вернулся к телефону. Гина говорила долго. Она слово в слово повторила все, сказанное Моррисом Лопатой, даже то, что он говорил официанту, заказывая чай и печенье. Она помнила все комплименты, которые он ей сделал, все его аптекарские шуточки и присказки. Внешне, по ее словам, он почти не изменился: такой же низенький, кругленький, с рыжеватыми усиками и румяными щеками. Его кудрявые светлые волосы уже сильно поредели на макушке. Гина даже описала его рубашку, галстук и запонки. Рашкес слушал, затаив дыхание. Поразительная память, пробормотал он. Когда женщина влюблена, в ней просыпаются космические силы. У него заболел живот, а сердце бешено забилось в предчувствии встречи и долгого разговора с Моррисом Лопатой.

— Гинеле, — сказал он, — если ты до сих пор желаешь его, ты должна быть с ним. Воля не только феномен, но и ноумен, вещь в себе. Так считает Шопенгауэр. Все приходит из космических глубин. De profundis.

— Так что же мне делать?

— Приведи его сюда.

Уже занимался день, когда Рашкес повесил трубку. Он вернулся в постель, накрылся периной и лежал не, шевелясь, в глубокой задумчивости. Вместе с зимним солнцем в его душе пробудилась тайна, которую он, очевидно, знал всегда, но не решался сам себе в этом признаться, — правда, притаившаяся в тех укромных уголках сознания, где нераздельны «я» и «не я», сверхсознательное и подсознательное, личное и сверхличное. Рашкес задремал, и ему приснился Моррис Лопата. Они играли в шахматы. Вдруг Рашкес увидел, что Моррис Лопата — белая королева. На нем кружевные панталоны и вуаль. Как это, поражался Рашкес, неужели игрок может быть одновременно и шахматной фигурой? Он проснулся в холодном поту, испытывая вожделение, которого не испытывал еще никогда в жизни.

Через несколько дней Гина вернулась к Рашкесу. А с середины марта в сеансах начал участвовать Моррис Лопата, маленький человечек с круглым животиком и плешью. Его голубые глаза за стеклами очков в золотой оправе всегда улыбались — ласково, хитро, лукаво. Приходя, он неизменно приносил что-нибудь к столу: печенье, вино, халву. Он при всех трепал Гину по щеке и давал ей советы, как сделать так, чтобы зимой кожа на руках оставалась мягкой, как пользоваться кремами и присыпками, как полировать ногти. Он даже диктовал ей рецепты разных блюд и выпечки. Он целовал Галину Валевскую. Когда пели гимны, в общем хоре был отчетливо слышен высокий голосок Морриса Лопаты.

У Морриса Лопаты было много родственников, которые отошли в мир иной. Галина приносила от них известия. Почему-то всегда получалось так, что именно Рашкес и Лопата сидели рядом с Валевской и контролировали ее ноги. Гина сидела между Моррисом Лопатой и другим мужчиной. Когда Галина входила в транс, откидывала назад голову и устремляла взор в потолок, руки Рашкеса и Лопаты встречались у нее на коленях. Они задирали ей платье, щекотали ляжки, играли с ее подвязками. Потом их пальцы сплетались. Рашкес прекрасно знал, что другой рукой Моррис Лопата ласкает бедра Гины и даже поглаживает ее живот.

В красном свете лампы все лица светились, глаза блестели. Помещик Бржеский низким голосом на польском времен короля Собеского открывал тайны других миров. Бржеский был в панибратских отношениях с самыми разными людьми в Высшем мире: со святым Кингой и священником Скаргой, с Ягайло и Вандой, с королем Казимиром и Стефаном Баторием. Каким-то образом в это благородное общество затесался и еврейский патриот Берек Иоселевич. Бржеский преломил с ними небесный хлеб, выпил божественного вина и постиг тайну бессмертия. Время от времени Бржеский встречался с Клуским и передавал присутствовавшим его слова.

Иногда Бржеский освещал политическое положение в Польше. Он предсказал Священную войну, в ходе которой польские военные прогонят безбожных большевиков и победным маршем дойдут до самой Москвы. Новая Польша опять протянется от Черного до Балтийского моря. Бржеский приносил новости и для евреев. Вскоре придет долгожданный Мессия, избавит их от всех напастей и восстановит Храм в Иерусалиме. Здислав Бржеский постоянно подчеркивал, что любовь, как и душа, в которой она зарождается, — бессмертна. Любовь существует во всех сферах. Она создает собственные тела: астральные и тела из плоти и крови. Отошедшие в иной мир навсегда избавляются от тщеты и ревности.

Зима кончилась. Наступила весна. Моррис Лопата проводил теперь в доме Рашкеса не только вечера, но и ночи. Как-то раз к Рашкесу прибежала жена Лопаты. Она плакала и угрожала, что, если Моррис немедленно не вернется домой, она заявит в полицию, что Рашкес сбил ее мужа с пути истинного.

Вскоре Рашкеса повесткой вызвали в полицейский участок. Квартиранты пожаловались властям, что домовладелец превратил свое жилище в вертеп, где по ночам распевают какие-то сомнительные гимны, практикуют черную магию и предаются разврату. Большинство жильцов перестали платить за квартиру. Моррис Лопата признался Гине и Копелю Рашкесу, что испытывает вожделение к своим детям. Кроме того, сеансы оказывали на него такое сильное воздействие, что весь следующий день он ходил, как в тумане, едва соображая, что делает. Однажды он вместо пищевой соды продал покупательнице крысиный яд, и лишь чудо спасло несчастную от летального исхода.

Моррис Лопата пришел попрощаться с Копелем, Гиной и Галиной Валевской. Он подарил дамам розы и духи.

Однажды вечером, когда, сидя под красным абажуром, спириты Копеля пели гимн «Небо на Земле», стол вибрировал и пытался оторваться от пола, фортепиано бренчало, труба стонала, а помещик Бржеский вещал о героическом восстании Костюшко 1794 года, раздался выстрел. Сидевшие, за столом решили, что стреляла женщина-солдат Стах Млот, служившая в войсках Костюшко и павшая в бою при Мачейовице. Они продолжали петь, как вдруг послышался глухой стук и крик Гины. Стул перевернулся. Посреди сеанса Копель Рашкес пустил себе пулю в лоб.

БОРОДА

Трудно было поверить, что идишский писатель, да еще на старости лет, может разбогатеть. Но именно это и произошло с Бендитом Пупко, низеньким, хворым человечком с рябым лицом, одним глазом и несгибающейся ногой.

Без конца сражаясь со своими физическими недомоганиями, пьесами, которые ему никак не удавалось закончить, стихами, которых никто не читал, и романами, которые никто не хотел публиковать, он однажды по совету родственника приобрел акции на тысячу долларов по два доллара за акцию. Первоначальный капитал он получил от каких-то щедрых покровителей и благотворительных организаций. Всего за несколько месяцев акции выросли почти в сто раз.

Потом тот же самый родственник порекомендовал ему купить старое облупленное здание на Третьей авеню в Нью-Йорке. Вскоре эта земля понадобилась какой-то строительной компании, и Бендит Пупко вновь получил кругленькую сумму.

Никто из писателей, завсегдатаев кафетерия, где все мы часто встречались, так никогда и не узнал имени таинственного советчика. Но то, что Бендит богатеет день ото дня, сомнений не вызывало. Он сам говорил, что еще чуть-чуть — и его можно будет поздравить с первым миллионом. Несмотря на это, он продолжал расхаживать все в том же поношенном костюме. Он сидел с нами за столом, курил сигареты, кашлял, ел рисовый пудинг и хныкал:

— К чему мне эти деньги? Ни к чему.

— Отдайте их мне, — предложил ему Пелта Маннес, баснописец.

— А вам-то они зачем? Хорошо, давайте я куплю вам бисквитное печенье и кофе.

Бендит Пупко был, что называется, писатель-самородок. Он так и не выучился правильно строить фразу, не имел ни малейшего представления об орфографии, но что-то в нем было. Я часто заглядывал в его публикации. Композиционно они были совершенно беспомощны, и тем не менее на каждой странице я находил строчки, которые меня трогали.

Бендит описывал каких-то странных, полубезумных скряг, какие-то тяжбы, длившиеся так долго, что никто уже не помнил, когда и из-за чего они начались, и запутанные любовные отношения, из польских местечек перекочевавшие в многоквартирные дома Ист-Сайда в Нью-Йорке, а затем — в отели для стариков в Майами-Бич. Его абзацы занимали целые страницы. Он вклинивался с комментариями в диалоги собственных персонажей.

В Америке Пупко впервые услышал о Фрейде и с тех пор, объясняя поступки своих героев, все время прибегал к фрейдизму. Ему отчаянно требовался редактор, но Бендит даже знаки препинания не позволял никому исправлять.

Однажды, когда я возглавлял небольшой литературный журнал, он принес мне рассказ, начинавшийся так: «День был пасмурным, а небо — лояльным». Когда я спросил, что он имеет в виду под словом «лояльный», он с негодованием вперил в меня свой зрячий глаз и воскликнул: «Не морочьте мне голову всей этой книжной ерундой. Либо публикуйте, либо катитесь к черту».

Он схватил рукопись и захромал прочь.

Хотя Бендит прожил в Америке сорок лет, он знал по-английски два с половиной слова. Он ничего не читал, кроме идишских газет. Вместо «психология» он говорил «пискология». Один писатель в шутку предложил составить словарь ошибок Пупко. Но порой Бендит рассуждал, как настоящий мудрец. Я знал, что он живет где-то в Браунсвилле и что у него нет детей.

Кто-то рассказал мне, что у жены Бендита Пупко густая борода — когда-то она была черной, теперь поседела. Бендит никогда и нигде не появлялся с женой. Никто не знал, почему она не бреется.

Я уже давно отказался от тщетных попыток что-либо объяснить. Один комик из идишского театра, известный своими солеными остротами, вдруг обратился к Богу, отрастил пейсы и поселился в Иерусалиме, в Меа Шаарим, где живут самые ревностные иудеи. А правоверный раввин, наоборот, развелся с женой, бросил свою синагогу и стал коммунистом. Две преподавательницы иврита оставили своих мужей и начали жить друг с другом в лесбийском браке. Наверное, и богатство Пупко перестало бы нас волновать, если бы он сам постоянно не напоминал об этом. Каждый день он рассказывал о своих последних финансовых достижениях. Он начал давать советы, как инвестировать сбережения.

Как-то он похвастался, что критик Габриэль Вейц пишет о нем книгу. Мы были поражены. Дело в том, что Вейц ругал писания Пупко при каждом удобном случае. Как он только его не обзывал — и невеждой, и доморощенным философом, и подтасовщиком фактов.

— Как это может быть? — спросили мы.

Бендит Пупко моргнул своим слепым глазом и хитро улыбнулся.

— Надо смазать колеса, и телега поедет. — Потом он процитировал Талмуд: — Деньги могут сделать чистым и незаконнорожденного. — Пупко рассказал нам все без утайки: — Все эти литературные шишки недорого стоят. Я поговорил с Габриэлем Вейцем по-деловому: «Сколько ты хочешь, приятель?» И критик назвал цену — пять тысяч долларов.

Мы были шокированы. У Габриэля Вейца была репутация серьезного писателя. Мы решили, что Бендит Пупко блефует, но вскоре вышел журнал с эссе Габриэля Вейца о Бендите Пупко, анонсированным как фрагмент большой работы. Габриэль Вейц называл Пупко признанным классиком и гением. Он не жалел красноречия, рассуждая о выдающейся роли Пупко в развитии идишской литературы. Бендит Пупко не солгал — он в самом деле купил Габриэля Вейца за пять тысяч долларов.

Я спросил Пупко:

— Какой смысл оплачивать такие вещи? Чего стоит подобная слава?

Пупко ответил так:

— Без денег ничего не делается. Если у вас есть жена, нужно ее содержать, иначе она с вами разведется. Если у вас есть любовница, приходится водить ее в ресторан, оплачивать гостиницу и заваливать ее подарками. Ваши собственные дети от вас отвернутся, если вы перестанете их обеспечивать. За все нужно платить. Почему же слава должна быть исключением? — Потом он добавил: — Вы тоже однажды напишете обо мне что-нибудь хвалебное.

Эти слова возмутили меня до глубины души, и я сказал:

— Я с уважением отношусь к вашей литературной деятельности, но ни за какие деньги не буду о вас писать.

Он рассмеялся и тут же посерьезнел.

— Даже за десять тысяч долларов?

— Даже за десять миллионов.

Кто-то из сидящих за столом сказал:

— Бендит, ты сам себе все портишь. Рано или поздно он и так бы о тебе написал.

— Возможно, — сказал я, — но теперь это исключено.

Бендит Пупко кивнул.

— Однако, если бы вы знали, что благоприятный отзыв обо мне обеспечит вас на всю оставшуюся жизнь и вместо того, чтобы кропать бесконечные статьи, можно будет припеваючи жить где-нибудь в Калифорнии, вы, наверное, не торопились бы с ответом. Да и вообще, разве это такой уж грех — сказать, что у Бендита Пупко есть талант?

— Это не грех, и у вас действительно есть талант, но так как вы начали подкупать критиков, я не напишу о вас ни строчки.

— А если бы к вашему виску приставили пистолет, вы бы согласились?

— Пожалуй, — отозвался я в нашей застольно-шутливой манере. — Умирать из-за этого уж совсем глупо.

— Ладно. Ешьте свой пудинг. Между прочим, я пока еще не предлагаю вам десять тысяч. Вы обойдетесь мне гораздо дешевле.

И он расхохотался, показав свои зубы, кривые и черные, как ржавые гвозди.

Прошло около года. Однажды я зашел в кафетерий и сел за наш стол. Мы принялись обсуждать поэму нашего коллеги, недавно опубликованную в журнале. Один из нас сказал, что она гениальна, другой — что в ней нет ничего, кроме пустых фраз. Мы спорили до тех пор, пока баснописец вдруг не сказал:

— Вы слышали о Бендите Пупко?

— А что с ним?

— У него рак.

— Стало быть, конец его богатству, — заметил кто-то.

Мы продолжали есть рисовый пудинг и пить кофе, но вопрос о том, является ли поэма шедевром или ничего не стоящей поделкой, потерял свою остроту. Кто-то сказал:

— Мы уходим, а молодые не появляются. Через двадцать лет о нас уж никто и не вспомнит.

— А если вспомнит, нам что — от этого легче будет?

Посидев еще немного, я отправился домой, в свою холостяцкую квартиру. Мой письменный стол был завален статьями, рассказами и неоконченными романами. На всем лежал слой пыли. Раз в неделю ко мне приходила убираться домработница-негритянка, но я запретил ей дотрагиваться до моих бумаг. Кроме всего прочего, она была старая и полупарализованная. Я неоднократно платил ей за день работы и отсылал домой, потому что видел, что она еле дышит. Я всерьез опасался, что она свалится без чувств в моей квартире.

Я лежал на диване и читал письмо, которое, судя по дате, пришло два года назад. Я нашел его во внутреннем кармане пиджака. Разобрать адрес отправителя было уже невозможно. Вдруг я услышал стук в дверь. Я открыл дверь и обмер: на пороге стояла бородатая женщина в поношенном черном платье, мужских туфлях и шляпе. Она опиралась на палку. Я сразу догадался, кто это. Мне совсем не хотелось, чтобы мои любопытные соседи ее видели.

— Заходите, госпожа Пупко, — сказал я.

Она бросила на меня удивленный взгляд. Первой в моей квартире оказалась ее палка.

— У вас лифт не работает, — сообщила она низким мужским голосом. Мне пришлось пешком подниматься на пятый этаж.

— Извините, это старый дом. Садитесь, пожалуйста.

— Можно закурить?

— Конечно.

Она зажгла сигару. Может, это мужчина, подумал я. Но у нее был большой бюст. Или андрогин?

— Мой муж очень болен, — сказала она.

— Да, я слышал. Это ужасно.

— Вы виноваты в его болезни, — сказала она резким тоном.

Я вздрогнул.

— Как вы можете такое говорить?

— Могу. Вы как-то сказали ему, что не будете о нем писать ни за какие деньги. Для вас это были просто слова, повод покрасоваться. Но есть такая пословица: «Удар забывается, а слово — никогда». Вы оскорбили его этими словами. Намного больше, чем можете себе представить. Чем он это заслужил?

У моего мужа — большой талант. Габриэль Вейц написал, что он гений. Бендит вас очень уважает. Когда вы сказали, что ни за что о нем не напишете, он воспринял это очень болезненно. Вы нанесли ему ужасную рану. Он в тот день вернулся домой бледный как полотно. Я спросила его, что случилось, и сначала он не хотел ничего рассказывать, но я все-таки вытянула из него правду. Можете мне не верить, но с этого дня он уже никогда не был прежним. Несмотря на все свои болячки, он всегда был жизнерадостным человеком. Он планировал дела на много лет вперед. Но после этого случая он не написал ни строчки. У него начались желудочные колики.

— Госпожа Пупко, — прервал я ее. — Это неправда.

— Видит Бог, это чистая правда.

— Но я не критик. Габриэль Вейц пишет о нем целую книгу.

— Он не ценит Габриэля Вейца. Нам всем известно, кто он такой — книжный зануда. У него все от головы, ни капли чувства! Он разбирается в литературе, как свинья в апельсинах. Вы зря думаете, что можно обмануть Бендита. Он порой сам себя обманывает. Но в глубине души знает правду. Вы — совсем другое дело. Он читает все, что вы пишете. Иногда мы читаем вас вместе. Мы оба страдаем бессонницей, часто лежим без сна, и всегда, когда разговор заходит о вас, он говорит, что вы настоящий.

Зачем вы его так оскорбили? Он намного более ранимый, чем вы думаете. Литература — вся его жизнь. Я с Бендитом уже больше сорока лет. Вы понимаете, что это значит: быть вместе сорок лет? Он читает мне каждую новую строчку. Обо всем советуется со мной.

У нас нет детей. Наши дети — его книги. Вы никогда ни с кем не жили, поэтому не понимаете таких вещей. Хоть вы и пишете о любви, но вы не знаете, что это такое. Извините, но вы описываете страсть, а не любовь. Любовь всегда жертвенна и с годами только набирает силу. Тут Бендит на десять голов выше вас. У вас есть пепельница?

Я принес ей пепельницу, и она стряхнула в нее пепел с сигары. Когда она подняла свои кустистые брови, я увидел ее черные глаза — сплошной зрачок. Я подумал, что, наверное, так выглядели ведьмы, летавшие на своих метлах по субботам на Черную мессу.

— Что вы так на меня смотрите? Я женщина, не мужчина.

— Можно спросить, почему вы…

— Я знаю, что вы хотите спросить. У меня стала расти борода, когда я была еще совсем юной девушкой. Вы не поверите, но в те годы я была весьма хороша собой. Чего я только не делала — и брилась, и даже пыталась выжечь корни волос. Но чем больше я старалась, тем быстрее она росла. Не думайте, что я такая уж особенная. У многих женщин растут бороды. Борода не чисто мужская привилегия.

Я помню, как Бендит воскликнул, когда в первый раз поцеловал меня в щеку: «Зельда, у тебя растет борода!» Он пришел в какой-то неописуемый восторг. Он влюбился в мою бороду. Не верите? Я сама не верила, что такое возможно. Он сказал без обиняков, что женится на мне при одном условии — если я не буду трогать бороду. Как вы догадываетесь, нелегко было такое пообещать. Сперва я даже подумала, что он не в своем уме.

— Наверное, у него гомосексуальные наклонности, — заметил я.

— Ну, вот, и вы туда же. Все так говорят. От вас я ожидала чего-то пооригинальнее. Он не гомосексуалист. Бывают такие идеосинкразии, которые не объяснишь никакими теориями. Да, мне было непросто на это решиться. Ведь это означало обречь себя на одиночество. Маму, когда она после свадьбы приехала навестить меня в Одессу, моя борода убила — в буквальном смысле этого слова.

Я перестала выходить из дома. Но желание Бендита было для меня важнее комфорта. Вам, наверное, трудно оценить такую любовь. Здесь, в Америке, моя изоляция стала еще более полной. Я многое могла бы вам рассказать, но я пришла сюда не для того, чтобы обсуждать свою бороду, а чтобы вы знали, что вы убиваете Бендита.

— Пожалуйста, не говорите так! Бендит — мой друг.

— В таком случае вы убиваете своего друга.

Мы проговорили еще какое-то время, и я пообещал г-же Пупко написать статью о ее муже. Она сказала:

— Наверное, слишком поздно, сейчас его уже не спасти, но ваш отзыв, конечно же, обрадует Бендита.

— Можно узнать, почему вы курите сигары?

— Ну, не нужно все знать.

В передней я молился только об одном — чтобы удалось избежать встречи с соседями. Но когда я открыл дверь, моя соседка, старая дева, как назло, стояла в холле. Лифт все еще не работал, и г-жа Пупко сказала, обернувшись ко мне:

— Будьте джентльменом, помогите мне спуститься.

Она повисла у меня на руке, и ее грудь коснулась моего локтя. По какой-то таинственной причине двери всех квартир на всех этажах были открыты. Я услышал крики детей:

— Мама, мама, смотри! Тетя с бородой!

Из одной квартиры выскочила собака и вцепилась в подол г-жи Пупко. Я с трудом отогнал ее.

В тот вечер я сел перечитывать произведения Пупко. И через несколько недель написал о нем статью. К несчастью, редактор журнала, в который я ее отнес, так затянул с публикацией, что Пупко до нее не дожил. Он только успел прочитать верстку и на полях последней страницы вывел дрожащей рукой: «Что я вам говорил?»

Однажды, сидя в кафе возле Публичной библиотеки на Шестой авеню, я увидел, как открывается дверь и входит г-жа Пупко. Она опиралась на палку и на костыль. Хотя Бендит умер уже два года назад, она по-прежнему была с бородой, в мужской шляпе и мужских туфлях. Заметив меня, она тут же приковыляла к моему столику и села, как будто у нас была назначена встреча.

Посетители кафе оглядывались на нас, перемигивались, смеялись. Я хотел спросить г-жу Пупко, почему и после смерти мужа она не расстается с бородой, но вспомнил ее слова: «Ну, не нужно все знать».

Примечания

1

Мезуза — сверток пергамента с текстом из Торы; помещается в небольшой футляр и прибивается к косяку двери каждого еврейского дома.

2

Пасхальная вечерняя трапеза.

3

Человек, следящий за соблюдением религиозных предписаний при приготовлении пищи.

4

Мишна — раздел Талмуда, основной законодательный источник иудаизма.

5

Еврейский Новый год, обычно отмечается в начале осени.

6

Ханука — праздник в память о победе еврейских повстанцев Маккавеев над греко-сирийским царем Антиохом.

7

Ешиботники — ученики еврейской школы, иешивы.

8

«Зогар» («Сияние») — основной труд выдающегося каббалиста рабби Шимона бар-Иохая, жившего во II веке.

9

Еврейская религиозная школа для мальчиков.

10

Шикса — девушка-нееврейка.

11

Девятое Ава (конец июля — середина августа) — День поста. В этот день в 586 г. до н. э. вавилоняне разрушили первый Иерусалимский храм, а римляне в 70 г. н. э. сожгли второй.

12

Миква — ритуальная купальня.

13

Филактерии — черные коробочки, в которые вкладываются переписанные на пергаменте стихи Пятикнижия. Одну коробочку укрепляют с помощью ремешков на лбу, другую — на левом предплечье.

14

Сумасшедший писатель, вернитесь! (идиш)

15

«Хадасса» — медицинский центр в Иерусалиме.

16

Поздравляю (идиш).

17

Исаак Лурия (1534–1572) — выдающийся каббалист. Баал-Шем Тов (1700–1760) — основатель хасидизма, целитель, духовный учитель. Раби Моше из Кордовы (Маймонид, или Рамбам) (1135–1204) — величайший еврейский философ и врач. Нахман из Брацлава (1772–1810) — родоначальник мистического течения в хасидизме.

18

Минимальное число (десять) мужчин старше тринадцати лет, собирающиеся для ряда молитв и ритуальных действий.

19

Брандес Георг (1842–1927) — датский литературный критик.

20

Сикорский Владислав (1881–1943) — премьер-министр и военный министр Польши в 1922–1923 годах; премьер-министр польского эмигрантского правительства в 1939–1943 годах, генерал.

21

Менделе Мойхер-Сфорим (Шолем Яков Абрамович) (1836–1917) — еврейский писатель, один из родоначальников современной литературы на идише и иврите.

22

ХИАС — Еврейское агентство помощи иммигрантам, основано в 1881 году, штаб-квартира в Нью-Йорке.

23

Религиозные предписания, касающиеся приготовления пищи и правил питания.

24

Раши (раби Шломо бен Ицхак) (1040–1105) — один из величайших еврейских учителей-талмудистов.

25

Гемара — часть Талмуда.

Content

Исаак Башевис Зингер
Каббалист с Восточного Бродвея

Из сборника «СПИРИТИЧЕСКИЙ СЕАНС»

СПИРИТИЧЕСКИЙ СЕАНС

ЛЕКЦИЯ

БРОШКА

Из сборника «СМЕРТЬ МАФУСАИЛА»

ЛОВУШКА

КОНТРАБАНДИСТ

ГЛАЗОК В ВОРОТАХ

БЕГУЩИЕ В НИКУДА

ГОСТИНИЦА

ОДЕРЖИМОСТЬ

Из сборника «ВЕНЕЦ ИЗ ПЕРЬЕВ»

ОДИН ДЕНЬ НА КОНИ-АЙЛЕНД

ПЛЕННИК

ЧЕМОДАН

КАББАЛИСТ С ВОСТОЧНОГО БРОДВЕЯ

ЖУРНАЛ

ПОТЕРЯННАЯ

ВУНДЕРКИНД

БОРОДА

Примечания