Аурьемма Карло

Ёрдег Элизабетта

Под необъятными небесами

Предисловие

Основанная, частично, на записях бортового журнала, частично, на воспоминаниях, эта книга описывает мир таким, каким он предстал перед нами во время кругосветного путешествия длившегося три с половиной года, с 24 мая 1988 по 12 октября 1991.

Писать её было большое удовольствие, позволившее ещё раз пережить и переосмыслить один из самых прекрасных периодов нашей жизни.

До этого плавания мы были обычными винтиками в механизме повседневной жизни. Теперь, после почти четырёх лет жизни в море, мы снова в городе, чувствуем себя как рыба, выброшенная на берег и не можем дождаться момента, когда снова отправимся в плавание.

В этой книге совсем нет технических деталей. Оборудование, лодка и всё с ней связанное, в конце концов, являлись всего лишь средствами, позволившими нам совершить плавание. Мы намеренно не пишем о них и лишь рассказываем о том, что довелось пережить.

Наше внимание было больше обращено наружу, на мир, который проплывал мимо нас, на его людей, на его бесконечную красоту.

Главы книги расположены в географическом и хронологическом порядке, все факты и персонажи абсолютно реальны.

Некоторые главы написаны полностью Лиззи, другие Карло.

Обычно с первых фраз становится понятно, кто автор. Если же нет, значит, глава написана в четыре руки.

1. Перед большим броском.

Загорелое лицо Дика обрамлено белоснежными бородой и шевелюрой. У него поразительные голубые глаза, цвета неба после заката, блестящие и всегда улыбающиеся из под густых белых бровей. Но в последнее время в них видна тень печали. Лара, его жена, заболела и была вынуждена вернуться в Соединённые Штаты.

Она не сможет пройти с ним последний этап кругосветного путешествия, начавшегося семь лет назад.

Мы находимся на его лодке, стоящей на якоре рядом с нашей в рыболовецком порту Лос Кристианос, на Канарах. Три мачты, корпус из армоцемента. Дик построил её сам в саду своего дома и в возрасте семидесяти лет отправился в путешествие, о котором мечтал с детства.

Он рассказывает о далёких, почти неизвестных нам странах, о Вануату, острове Бугенвилля, вспоминает, как в Папуа Новой Гвинее его срочно госпитализировали. К его возвращению жители деревни, возле которой лодка стояла на якоре, украсили её цветами, нагрузили фруктами, а дно было вычищено, словно новое.

— Вы сами увидите, это прекрасные места.

Человек в возрасте, умудрённый жизненным опытом, к тому же почти заканчивает путешествие, которое мы только собираемся начать. В последние дни мы просто засыпали его вопросами.

— А как с питьевой водой в Тихом океане?

— Лучше идти на Маркизы или на Гамбер?

— А Папуа Новая Гвинея не опасна? — и так часами.

Завтра выходим и мы. Оставим этот рыбацкий порт, где множество яхт дожидаются благоприятной погоды или настроения, чтобы отправится на запад. Фактически, наше путешествие началось четыре месяца назад.

24 мая 1988 года во второй половине дня мы вышли с верфи Магра, которая в последнее время стала нашим вторым домом. Сначала мы решили выйти 17 мая, но не получилось, так как список работ, которые было необходимо закончить, всё время удлинялся. Но, наконец, последняя строка была зачёркнута.

Мы пробыли там очень долго. Завели знакомства и подружились со всеми владельцами яхт, моряками и случайными людьми. Над нами многие посмеивались, считая излишними принятые нами меры предосторожности. Такелаж увеличенного сечения, шесть слоёв необрастающей краски, запоры против воров на люках. Потом со временем начали соглашаться и в конце дня по одному подходили, оценить продвижение работ и прокомментировать. — Ну… Да.. Хорошо… Однако сколько времени потратили!

Несмотря на это, а может быть именно из за этого, наше отправление оттуда было очень необычным.

С одной стороны мы, один за одним, отдаём швартовы, заводим мотор и медленно направляемся к узкому выходу из Магры, где находится верфь. С другой стороны люди, все встали и приветствуют нас. Баттиста машет рукой из кабины крана, на котором работает, Карло размахивает рубашкой, кто то спрыгивает с лесов и приветствует с кистью в руке, кто-то забрался на краспицы, а кто-то, по традиции включил сирену на своей лодке.

Мне сразу вспомнилось детство, когда я жила в Генуе, недалеко от порта. В ночь на Сан Сильвестро все суда на рейде и у причалов, а в те времена их было очень много, празднично расцвечивались флагами и иллюминацией. А в полночь, как по волшебству, одна за другой начинали гудеть сирены, сливаясь в единый хор, объединяющий самых разных людей пришедших из далёких стран.

Множество других людей и прежде приходило и уходило из этого порта, меня судьба тоже забросила далеко от этих мест, но память об этих судах, приходящих и покидающих порт, видимо сыграла свою роль в том, что мы теперь уходим в плавание отсюда, из Лигурии.

Вот она Лигурия, проплывает мимо. Прилепившиеся на скалах деревеньки сменяют городки, поднимающиеся от пляжа и расширяющиеся в горной долине — Чинкуе Терре, Леванто, Монелья.

Даже в Портофино удаётся найти свободное место у причала.

На следующий день, Генуэзский залив, Ривьера ди Поненте.

Селения, обязанные своим существованием морю, с морем связана вся их история.

Кто знает, возможно, то, что я родилась здесь, в какой то мере подтолкнуло меня к этому путешествию. Море было у меня перед глазами с самого рождения, но мне практически не доводилось бывать на борту судна. У меня даже не было дедушки или дяди, каким-то образом связанного с морем или флотом. Однако, что меньше всего пугало меня в этом путешествии, так это именно плавание по морю.

Остановка в Сан Ремо, последние купания с друзьями и родственниками и первый переход на Корсику.

Выходим на закате и, почти сразу начинают сказываться результаты поспешной подготовки, забывчивости и, возможно, просто невезения.

За ночь случилось всякое. Когда брали вторые рифы на гроте, гик рухнул в кокпит: была плохо закручена мочка блока топенанта на топе мачты. Генуя, которую мы только что заменили на стаксель, упала в воду и, с большим трудом, удалось вытянуть её обратно на палубу: не успели натянуть сетку между леерами на баке. Отвязался спинакер гик, и мы заметили это лишь потому, что он запутался в шкотах: плохо закрепили его на палубе. Ослабла нижняя ванта, к счастью подветренная: не смотря на лист контроля такелажа, талреп оказался недостаточно набит… и, в довершение всего, верёвка попала под крышку люка, который оказался неплотно закрыт и, очередная волна щедро окатила водой Карло, который только что, наконец, устроился на койке.

В суматохе мы также потеряли багор. Прибыв, наконец, в Кальви, причалили несколько суматошно, выпрыгивая на пирс и одерживая лодку, однако заработали комплимент от яхтсмена англичанина, за такой точный манёвр, совершённый лишь вдвоём.

Извлекаем снова контрольные списки и проверяем всё ещё раз. Так, контролируя всё и исправляя обнаруженные недостатки, подбирая общий язык с «Джованни», нашим ветровым рулевым, наслаждаясь теплом солнца, вдоль берегов Корсики, через Балеары, мимо южного побережья Испании, мы добрались до Гибралтара.

Тем временем я научилась пользоваться секстантом, ловить ветер парусами, вести лодку, когда почти нет ветра и брать рифы. Короче говоря, научилась навигации. Возможно, мне ещё придётся осознать самоуверенность этого утверждения.

Брать высоту солнца с помощью секстанта, это всего лишь вопрос практики. Чем чаще это делаешь, тем лучше получается, тем точнее замеры. И вычисления, если их делать каждый день, кажутся всё более логичными и простыми.

Гибралтар это британская территория, здесь больше формальностей. Служащие порта, заметив наш жёлтый флаг, который поднимается при входе в страну, направляют нас к карантинному причалу.

— Кто капитан?

— Я.

— А другой?

Можно выбирать между, старшим помощником, штурманом, коком, матросом и т. д. Они шутят, но бланк требует ясности и графы должны быть заполнены все. Уже подготавливается clearance, разрешение на выход из территориальных вод, документ, который мы теперь должны будем вручать при входе в каждую новую страну, чтобы потом получить новый при отправлении. Это означает окончательный выход из Европы и начало плавания более серьёзного, чем просто морская прогулка. С этого момента мы будем фигурировать как судно, со всеми обязанностями и формальностями, которые из этого следуют.

В Гибралтаре множество яхт, собирающихся идти через Атлантику.

Их легко узнать, они оснащены ветровым рулевым, стоячий такелаж толще, чем обычно, ступеньки на мачте и, чаще всего, большой бардак на палубе. Канистры, мешки с парусами, тендеры, велосипеды. Здесь мы собирали полезную для перехода информацию: частоты французского метео для открытого моря, лучшие порты на Канарах, приливные таблицы для пролива.

При выходе из Гибралтара необходимо учитывать фазу прилива.

Если выйти в благоприятный момент, через пару часов будешь в открытом море, если же нет, то на медленной лодке, такой как наша, есть риск через пол дня оказаться в точке отправления.

Выходим вечером, держась вблизи испанского берега, где меньше вероятность встретиться с судами.

Огни берега теряются в ночи, и вскоре мы оказываемся в полной темноте. Ветер и течение совпадают по направлению, и море остаётся абсолютно ровным. Мы боимся встречи с судами, которых должно бы быть много в самой узкой части пролива. Должно бы… Честно говоря, мы встретили только одно судно, полузатопленное, которое в темноте приняли за скалу. Освещённое фонарём, оно было похоже на призрак. Только нос и корма возвышались над чёрной водой.

Короче говоря, судов мы не видели. Слева светился африканский берег, попутный ветер усилился, потом, после Тарифы опять стих и, очень медленно, почти при полном штиле, мы вышли в Атлантический океан.

Португальский пассат, который ещё Колумб хорошо изучил за годы проведённые на Мадере, не заставил себя ждать, ровно и мягко задул с северо-востока и через шесть дней, без всяких приключений, мы увидели северный берег острова Гран Канария.

— Земля! Земля!

Небольшую часть пути через океан мы уже проделали и, остановившись на Канарах на два месяца, общаясь с множеством людей, узнали множество полезных вещей:

— Чтобы сохранить бананы, высушите их. Достаточно порезать их вдоль на ломтики и выдержать на солнце в течение трёх дней, периодически переворачивая…

— Если у вас нет двойного стакселя, можно поставить два стакселя на одном штаге, не забудьте лишь пронумеровать карабины, чтобы защёлкивать их по порядку…

— Знаете, как использовать перевёрнутый секстант, чтобы поймать звезду в поле зрения…

Но теперь, выйдя отсюда, мы останемся совсем одни. Не будет больше африканского континента в нескольких десятках миль за горизонтом. Неделями вокруг будет только вода, тысячи миль воды.

— Когда выходим?

Уже три дня мы закупаем продукты, время идёт и, кажется, что мы никогда не будем готовы. С водой тоже проблема. Здесь, на Тенерифе, она отвратительная, отдаёт хлоркой. Со времён Колумба все мореплаватели останавливались запастись водой на острове Гомера, где она хорошая. Многие яхты поступают так же и сегодня, мы же решаем по-другому.

— Отправившись, уже никуда не будем заходить, пойдём до конца. — И мы удовлетворяемся покупкой нескольких десятков бутылей минеральной воды.

В конце концов, решаем — Отправимся на третий день после новолуния. И будь что будет. В том, на что мы собираемся решиться, нам не требуется ни чьё одобрение, только мы и океан. Мы сделали всё возможное, чтобы встретиться с ним и надеемся лучше узнать и понять его во время путешествия.

Вообще то до нас всеми этими маршрутами прошло множество людей, в том числе на надувных лодках и на вёслах. В их рассказах говорится о приятных и постоянных пассатах, голубом небе, о тянущихся бесконечными рядами, словно почётный караул, облаках.

Но, не смотря на всё это, ночью мы не можем уснуть.

— Карло. Спишь?

— Нет

— Я тут подумала…

Мне приходит в голову, что у нас недостаточно хлеба, что бананы, которые мы положили сушиться, ещё недостаточно высохли и могут испортиться, что секстант, барометр и часы не совсем в порядке, и что возможно…

Утром выбираем якорь и медленно проходим мимо других яхт.

Слышим приветствия и пожелания удачи на всех языках. Дик спрашивает, как мы спали и уверяет, что в море будем спать лучше.

Он улыбается, демонстрируя белоснежные зубы made in USA, но его глаза блестят.

— Завидую вам жуткой завистью — были последние его слова.

Когда мы подходим к выходу из порта, он три раза дует в свою мадагаскарскую раковину, желая удачи.

В море дует северный ветер.

2. Океан.

Был один из первых осенних холодных вечеров, лёгкий туман висел над улочками старого Милана. Мы с Лиззи сидели за столиком на маленькой площади Кармине, после очередного, похожего на сотни других, дня проведённого в офисе, собираясь принять последний аперитив и разойтись по домам.

Тогда у меня уже была лодка и я мечтал…

— Когда-нибудь я решусь отдать швартовы и отправлюсь, возможно, в кругосветку.

— Если соберёшься, я с тобой — был ответ Лиззи. Я не думал, что она говорит всерьёз. У неё была дочь, семья, работа, родственники и весь этот мир друзей и увлечений, в котором она вращалась как королева или укротительница в цирке.

— Ты на самом деле пошла бы со мной?

— Да. Если ты отправишься, я пойду с тобой.

Это не могло быть правдой, но она настаивала и смотрела на меня глазами полными спокойной уверенности и такой решимости, на которую я никогда не был способен.

— Учти, это только мечта. Я никому о ней не рассказывал. Если не уверена, лучше ничего не говори.

— Не беспокойся. Если ты соберёшься, я с тобой.

— И когда отправляемся?

— Через два года?

— Через два года.

Ровно два года и шесть месяцев спустя мы отдали швартовы и отправились к далёкому горизонту.

Как я представлял себе тогда, как это будет? Какой мне представлялась наша жизнь на лодке, переходы, целые месяцы, проведённые между небом и морем?

Не помню. Возможно, я даже не пытался это представить. Лиззи до этого почти не ступала на борт яхты, а мне доводилось совершать лишь короткие переходы с многочисленным экипажем и только летом, когда всё очень просто…

16 октября 1988 года, воскресенье.

День первый. Сильный ветер. Небо затянуто бегущими и громоздящимися друг на друга облаками. Облака низкие, облака высокие, серое небо и по морю катятся длинные, неприятные волны.

Иногда гребень волны ударяет в корму и обрушивает на борт потоки воды. Решаем попробовать заменить стаксель на тяжёлую геную, надеясь, что с большей парусностью у нас будет больше скорости, чтобы убегать от догоняющих гребней. Отправляемся на бак, хватаясь за леера, стойки, ванты, за всё, что попадается под руки.

Лиззи останавливается у мачты, работать с фалом, я пробираюсь на самый нос, чтобы собрать парус:

— Ты готов? — кричит Лиззи.

— Готов! — кричу я, хватаясь одной рукой за нижнюю шкаторину, а другой, держась за носовой релинг, чтобы не выпасть за борт от беспорядочной болтанки. Лиззи отпускает фал, я собираю парус в охапку, прежде чем он окажется в воде. Выщёлкиваю карабины со штага и креплю парусину к леерам. Лиззи уже тащит с кормы жёлтый мешок с тяжёлой генуей. Мы вынимаем её из мешка, защёлкиваем карабины на штаге, крепим фал и шкоты.

— Готов?

— Готов!

Лиззи повисает на фале и поднимает 35 квадратных метров генуи. Я набиваю шкот, пока она не перестаёт биться и наполняется ветром.

Всё, манёвр закончен. Но менее чем через пол часа ветер усиливается, и мы вынуждены вернуться на бак, на палубу скользкую от брызг, чтобы снять геную и снова поставить маленький стаксель, который, со своими 22 метрами прочнейшей парусины, лучше противостоит ветру и меньше нагружает рангоут.

Ещё чуть позже начинается ливень, сопровождаемый порывами ветра. Берём третий риф. Море белое от падающих капель и брызг.

Шум дождя заглушает шум волн. Мы сидим в кокпите, вода стекает с капюшонов непромоканцев.

— Знаешь, мы ведь на пути в Америку…

— Да. Но в прошлом году я летала туда самолётом. Было менее утомительно.

Силуэт острова Гомера, видневшийся на рассвете, теперь пропал среди туч, и мы остались одни посреди моря и волн. После ночных вахт мы чувствуем себя смертельно усталыми. Лиззи выглядит бледной. Лодку качает, палуба непрерывно поднимается и опускается у нас под ногами. Койки влажные. Носовая каюта забита лотками с сушёными бананами, наполняющими воздух сильным тяжёлым запахом. На самом деле мы сильно устали и страдаем морской болезнью. Весь день лежим на койках, в то время как лодка идёт сама, под управлением ветрового рулевого. Один спит, другой бодрствует, контролируя курс, паруса и нет ли судов вокруг.

Так, в двухчасовых вахтах проходит день. Даже речи не идёт о том, чтобы приготовить нормальный ужин. Собрав волю, Лиззи лезет в переполненный рундук в поисках пакета риса-полуфабриката, пытаясь разобраться в груде рулонов бумаги, банок с сухим молоком, помидорами и тунцом. Наконец она выныривает с пакетом обезвоженного супа:

— Прочитай мне инструкцию.

Иду читать на корму в жёлтом свете заката, вдыхая воздух полными лёгкими:

— Уважаемые господа! Спасибо за то, что вы выбрали наши продукты… высыпать содержимое в кастрюлю… добавить пол литра воды, перемешивая…

— Это получится пол литра?

Добавить воды, сдержать тошноту, тщательно перемешать, хвататься за что-нибудь при каждом движении лодки, чтобы не упасть на плиту. С первой попытки получаем густую, с комками, жидкость.

— Что скажешь?

— Похоже на варево из отрубей, что моя бабушка давала курам.

Лиззи добавляет ещё порцию воды. Комки остаются, но теперь они плавают в желтоватой воде, покрытой пеной.

— Хочешь, попробую ещё раз.

— Да ладно. Брось. Завтра поедим. Лучше иди сюда, наружу. Здесь хорошо.

Облака в небе поредели и появляются первые звёзды нашего первого океанского плавания.

17 октября 1988

Второй день. Ночью ветер слабеет и поворачивает на северо-восток.

Через несколько часов и волны слабеют, движения лодки становятся более плавными. Рассвет вспыхивает в безоблачном небе голубыми и фиолетовыми красками. По сравнению со вчерашним днём это другой мир и другое море. Чуть позже появляются вереницы белых пушистых облачков. Мы уже видели их много раз в книгах.

— Могу поспорить, мы уже поймали пассат.

Сверкающее солнце, воздух тёплый и прозрачный, словно кто-то его очистил.

— Если это пассат, то он ещё лучше, чем я его себе представлял!

Морская болезнь прошла бесследно и мы полны желания работать.

Приводим лодку в порядок снаружи и изнутри, устраняя последствия плохой погоды. Снова меняем паруса, на этот раз отдаём все рифы и поднимаем большую геную. «Веккието» делает пять узлов с гротом, потравленным до самых вант и генуей на спинакер-гике. Ветровой рулевой работает великолепно. Когда, наконец, всё переделано, подготавливаем снасть для ловли рыбы в открытом море: большой тунцовый крючок, купленный в рыболовецком кооперативе на Тенерифе, привязанный к нему кусок спинакерной ткани, должен служить наживкой. 200 граммовое грузило на расстоянии двух метров, 50 метров толстой лески для тунцов, 50 метров верёвки диаметром 6 миллиметров, и снасть готова. Забрасываю её в воду, привязываю к утке и принимаемся ждать. Лоскут спинакерной ткани должен быть жёлтым, абсолютно жёлтым, иначе ничего не поймаешь.

Так нам объяснил Рэнди, увешанный серьгами блондин датчанин, живущий на лодке в Лос Кристианосе. Свои объяснения он сопроводил куском жёлтой материи из своих бесценных запасов. Кто знает, действительно ли цвет так важен.

Я поднимаюсь на топ мачты, проконтролировать такелаж. Вокруг простирается бесконечный, пустынный горизонт. В пятнадцати метрах подо мной «Веккиетто». Он такой маленький и я подумал, что лишь его тонкая скорлупка отделяет нас от водной бездны и небытия.

Море почти спокойно и лодка едва качается, но мачта увеличивает амплитуду, и я поочередно перелетаю с одной стороны лодки на другую, зависая над водой. Вида не подаю, но страшновато. Крепко держусь за стальные ступеньки и торопливо осматриваю шплинты и крепления вант на топе. А что же будет во время шторма?

Спустившись вниз, обнаруживаю сюрприз. У нас гости. Птичка уселась на леере и трётся клювом о мою, повешенную сушиться, майку. Чтобы не вспугнуть её, уходим на бак, загорать среди бананов.

Как здорово! Лиззи уснула на мешке со стакселем. Сейчас моя вахта, я стараюсь тоже не уснуть. Каждые десять минут поднимаю голову и осматриваюсь вокруг, нет ли судов. Но это бесполезное занятие. Ничто не прерывает чистую линию, отделяющую небо от моря, горизонт, кажется, не имеет границ.

Ничего не происходит. «Веккиетто» идёт сам, с надутыми парусами, подгоняемый ласковым ветром, горизонт остаётся чистым и пустынным, приятно пригревает солнце. — И всё время будет так?

Солнце медленно и равнодушно описывает свою дугу по небосводу и собирается скрыться за горизонтом. Небо настолько чистое, что кажется фоном дешёвой картины из тех, что продаются на рынке.

На ужин макароны и фасоль с капустой. Вкусно!

18 октября 1988

Третий день. Ясное небо и белые облака. Лёгкий ветер. Под всеми парусами мы идём со скоростью три узла и за двадцать четыре часа, со вчерашнего полудня по сегодняшний, прошли всего 85 миль. Нам повезло поймать пассат всего лишь через день после отправления с Канар. Я дремал на койке, когда меня разбудил крик Лиззи.

— Карло! Леска!

Что-то клюнуло и сильно тянет, заставляя леску дрожать.

— Быстро! Дай мне перчатки!

— Давай, вытаскивай скорее, пока не сорвалась!

Понемногу, понемногу выбираю пятьдесят метров лески, пока в глубине не появляется изящная, голубоватая тень нашей добычи.

— И как теперь поднять её на борт?

Конечно, у нас есть крюк на длинной деревянной ручке, который должен бы служить именно для этих целей, но не всё так просто.

— И как её зацепить? — спрашиваю я в сомнениях.

— Давай! Цепляй её за жабры. — Отвечает Лиззи.

Видимо действительно, надо было хватать крюком за жабры, но мне казалось, что так я сделаю ей больно. Да и рыба не стоит неподвижно, непрерывно дёргается и подпрыгивает, наполовину в воде, наполовину снаружи, подвешенная на стальном поводке, который я удерживаю с большим трудом. С каждым рывком леска всё сильнее врезается мне в руки и, кажется, добыча вот-вот сорвётся.

Я откладываю крюк, наматываю леску на правую руку и сильным рывком, сопровождаемым широким движением рук, выдёргиваю рыбу из воды. Пролетев по воздуху, она с глухим ударом падает в кокпит.

— Лиззи! Смотри, какая красивая!

Рыба длинная, веретенообразной формы, наводит на мысль о том, что плавает она очень быстро. Брюхо и спина, радужно — голубого цвета, разделены пятью жёлто — золотыми полосами. Мы сразу узнаём её, хотя видим в первый раз. Это дорадо! Я никогда не видел таких красивых цветов! Но они быстро блёкнут, уходят вместе с жизнью. Через десять минут в кокпите лежит просто большая серебристая рыба. Последующие два часа я провожу за распутыванием лески, которую мы оставили на дне кокпита, и агонизирующая дорадо превратила её в жуткий клубок. Но это не важно, мы довольны как дети и придумываем рецепты на вечер.

Вскоре после этого появляются дельфины, пристраиваются у форштевня и идут с той же скоростью, что и лодка. Выныривая, они выдыхают воздух и пар из большого отверстия на голове. У них серые спины и светлое брюхо. У некоторых видны шрамы, возможно, память о столкновениях с акулами.

— Они не могут по ошибке схватить наживку?

— Нет. Я думаю, они слишком умные.

Дельфины сопровождают нас до самого заката.

На ужин: Дорадо в фольге «по Веккиеттовски»

На десерт: platanos fritos flambeados.[1]

19 октября 1988

Четвёртый день. Ветер северо-восточный, три балла. Под большой генуей и полным гротом делаем четыре узла. Утром мы пересекли тропик Рака и в полдень наша широта — 23°23’N, то есть три мили к югу от параллели тропика. Мы будем продолжать спускаться на юг, пока не достигнем, примерно, широты Островов Зелёного Мыса, дальше повернём на восток и пойдём вдоль параллели, пока не достигнем другого берега. Такой маршрут длиннее, чем прямой, но он следует направлению пассата. Если же мы пошли бы напрямую, курсом Запад-Юго-Запад, то через несколько дней застряли бы в зоне штилей и переменных ветров, известной как Саргассово море.

Мы подняли две генуи на одном штаге с карабинами защелкнутыми попеременно и шкотовыми углами, вынесенными на спинакер-гиках.

Не просто было их поставить, потому что карабины двух парусов, которые должны скользить одновременно по штагу, стремятся запутаться между собой. Но когда работа закончена, зрелище того стоит, с двумя наполненными ветром парусами на носу, лодка, словно в свадебном наряде, величественно идёт вперёд, сопровождаемая бесконечным кортежем сине-белых волн.

— Теперь уберём грот, закрепим руль в диаметральной плоскости, и лодка будет идти по ветру сама, без помощи «Джованни»!

Я читал об этом, да и с точки зрения механики мне это казалось логичным: пока лодка идёт точно по ветру, оба стакселя тянут одинаково, когда же отклоняется, подветренный теряет тягу, а наветренный тянет сильнее, заставляя лодку увалиться и возвращая её на курс фордевинд. Я был очень обескуражен, обнаружив, что это совсем не так. Как только я закрепил руль, «Веккиетто», по широкой дуге, начал приводиться, сначала до бакштага, потом галфвинда и остановился носом против ветра. Один стаксель тянет на реверсе, другой полощется. Мы потратили несколько часов, регулируя паруса и спинакер гики — безрезультатно. Хорошо известная теория на «Веккиетто» не работает. В конце концов, мы оставили де генуи, но под управлением ветрового рулевого, отложив изучение феномена на потом.

22 октября 1988

Седьмой день. Нам пришлось думать, чтобы вспомнить, какой сегодня день. Дело в том, что все дни похожи друг на друга. Солнце каждый раз восходит слева, немного по корме, всегда в одной точке, поднимается до своей кульминационной точки и спускается вниз, чтобы закатиться чуть справа, но носу. Каждый день, замер высоты солнца, примерно в одно и то же время и другие действия и жесты, повторяются ежедневно и превращаются почти в ритуал. Каждый день, в полдень, беру высоту солнца и наношу её на карту вместе с утренним замером, чтобы получить точку нашего местоположения.

— Ну и сколько осталось? — спрашивает каждый раз Лиззи.

Циркулем измеряю по карте расстояние, которое нам осталось пройти — 1995 миль. Представляя себе такую даль, чувствую страх.

Успокаиваю себя, измеряя уже пройденный путь.

— Но после отправления мы уже прошли 850 миль. Почти треть всего перехода.

В 15.00 должны передавать французское метео, но мы давно уже перестали их слушать. Они неизменно предсказывают ветер 4 балла, но даже если бы предсказали 10?

Дни пролетают быстро, ночи тоже. Небо то голубое, то синее, то красное, всегда чистое и глубокое. Ночью много падающих звёзд.

Вчера одна была настолько яркой, что на мгновение осветила грот.

«Веккиетто» неустанно идёт вперёд с попутным ветром, то медленнее, то быстрее, поднимая в воздух стаи летучих рыб. Словно большие, голубые стрекозы, они парят над самой поверхностью воды.

Наша работа сводится к редкой смене парусов и периодической регулировке Джованни, чтобы компенсировать небольшие изменения направления ветра.

Чтобы отличить один день от другого, должно произойти что-то особенное. Вчера мы поймали двух дорадо, позавчера, тунца. Сегодня к нам прилетел воробей. Видимо его унесло в море, и он обессилел.

Он даётся в руки, но не желает есть и даже пить. Некоторое время он сидел на камбузе, потом на спасжилете, потом на стойке лампы штурманского стола, после чего исчез.

Ночь всегда наступает раньше, чем мы её ожидаем и раньше чем хотелось бы. Продолжаем нести вахты, хотя за семь дней только раз видели огни судна.

24 октября 1988

Девятый день. Ветер восток-северо-восток, 3 балла. Закончились бананы и вместе с ними последний кусочек свежего сыра. Но мы поймали ещё две дорадо. Капуста в носу начинает портиться, морковь тоже, и нам приходится каждый день контролировать овощи, удалять тронутые гнилью части, чтобы уберечь остальное. Причиной этого является также температура, которая продолжает повышаться.

Мы отправились с Канар осенью, а теперь, менее чем через десять дней, снова лето. Вода тоже нагрелась — 26,1 °C. Был такой большой соблазн, что пришлось остановиться, чтобы впервые искупаться в тропических водах. Приятно находиться в воде, особенно когда вспоминаешь, что уже конец октября, но стоит мне выпустить из рук лесенку, как меня охватывает паника — ведь ничто не связывает меня с моей лодкой.

Море пустынно.

26 октября 1988

Одиннадцатый день. Ветер восточный, 4 балла. Идём на запад в чистый фордевинд под двойной генуей со скоростью 4–5 узлов. День жаркий, в небе дымка. Мы в самой середине Атлантики. После судна, которое мы видели на второй день плавания, больше ничего не встречали. Каждое утро, в течении часа изучаем грамматику испанского, так легче будет общаться, когда прибудем на Тринидад.

Кстати, мы решили закончить переход на Тринидаде, а не на Барбадосе или Мартинике, как делают все.

Тринидад и Тобаго, самые южные острова Антилл. Насколько мы знаем, у яхтсменов они популярностью не пользуются. Ещё их преимущество заключается в том, что их не задевают циклоны, обычно они проходят севернее.

— Согласен. Идём на Тринидад, посмотрим, почему никто туда не идёт!

Определение в 13.00 даёт нам дневной переход 122 мили. Сегодня утром я заметил кузнечика на леере.

— Посмотри, Лиззи! Что делает кузнечик посреди океана?

Он большой, розоватого цвета, с парой двойных полупрозрачных жёлтых крыльев. После обеда появляется ещё один, а на закате мы оказываемся посреди роя насекомых, летящих на разной высоте в направлении на северо-запад, туда, где ничего нет. Множество их, уже мёртвые, плавают на поверхности воды, другие, обессиленные, падают на палубу. Мы шутим, но я испытываю смутное чувство тревоги. Вспоминаются сцены из фильмов ужасов, начинающихся именно так, и библейские трагедии, связанные с нашествием саранчи.

Ночь скрывает их из вида, но, достаточно было осветить палубу фонариком, чтобы увидеть десятки мёртвых насекомых. Лёт саранчи продолжался до утра, когда мы оказались посреди моря усыпанного мёртвыми насекомыми.

30 октября 1988

Пятнадцатый день. Сегодня утром палуба «Веккиетто» была засыпана летучими рыбами. Мы собрали их 39 штук. Некоторые были маленькие, почти прозрачные, но в целом из хватило на хороший завтрак, настолько же приятный, насколько неожиданный.

Таким образом, сегодня мы завершаем первые пятнадцать дней перехода. Мы находимся примерно посередине южной части северной Атлантики, в 900 милях от Сенегала, 700 милях от Французской Гайаны, и в 1300 милях от нашего пункта назначения.

Сегодня вода в море ещё теплее (27,5 °C), а в каюте больше 30 °C.

Солнце палит нещадно. Мы выпускаем за кормой швартов с узлом на конце и, по очереди, проводим целые часы в воде, на буксире за лодкой. Возможно, это немного рискованно, болтаться за кормой лодки на верёвке при скорости в пять узлов посреди Атлантики, но когда один из нас был в воде, другой старался не терять его из виду даже на мгновение, готовый принять меры, если что-то случится.

02 ноября 1988

Восемнадцатый день. Пассат дует стабильно с востока, но усилился до пяти баллов. Идём под двумя маленькими стакселями поднятыми на одном штаге и убранным гротом с приличной скоростью в шесть узлов. Жара ещё больше усилилась, всё время сильное волнение.

Беспрестанная болтанка делает трудными самые простые вещи. Даже на койке неудобно и плохо спится.

Увеличилась влажность, видимо потому, что пассат, который поначалу, у берегов Африки был сухим, пройдя тысячи миль над океаном, насытился парами воды.

Перед наступлением ночи, из предосторожности и неясного плохого предчувствия, поднимаем ещё грот, глухо зарифлённый и выбранный в диаметральной плоскости.

Посреди ночи ветер резко усиливается и мы, под проливным дождём и молниями, бежим на нос убирать стаксели.

— Отдавай фалы, Лиззи! — кричу я, сидя на самом носу, вцепившись в нижние шкаторины парусов.

— Что?

— Отдавай быстрей фалы! — несмотря на то, что Лиззи находится в нескольких метрах, мне приходится кричать, чтобы она расслышала сквозь грохот дождя и гром.

— Уже отдала, они свободны! — кричит Лиззи в ответ.

Но стаксели, под давлением ветра и дождя, всё равно никак не идут вниз.

— Чёрт бы побрал эти стаксели! Иди на корму, попробуй отдать и шкоты.

— Хорошо. Но ты тут будь осторожен. Держись хорошо.

Картина вокруг нас производит впечатление. Освещаемая вспышками молний, поверхность моря покрыта белым слоем распылённой воды, срываемых ветром гребней волн и дождя.

«Веккиетто», увлекаемый двумя стакселями, слишком большими для такого жестокого ветра, несётся вперёд, с глухим звуком врезается в волны, поднимая тучи брызг. Я наблюдаю за этим зрелищем силы и мощи, и солёные брызги, летящие мне в глаза, рот, на бороду, смешиваются с пресными потоками дождевой воды. Лиззи потравила грот до самых вант и освободила шкоты стакселей. Две толстых верёвки извиваясь выбираются из блоков, выскальзывают из спинакер-гиков и устремляются вперёд, протянувшись горизонтально, на двадцать метров впереди лодки, хлещя воздух и поверхность моря. Паруса бешено бились на ветру, но «Веккиетто» освобождённый от их неистовой тяги, приподнял нос и принял нормальный дифферент.

Мы хватаемся за стаксели и изо всех сил тянем вниз. К счастью, грот, который мы подняли накануне, даёт «Веккиетто» достаточно скорости, чтобы нас не развернуло лагом. «Джованни» рулит очень хорошо, держа лодку по ветру, оберегая от обрушивания каскадов воды на палубу, паруса идут вниз с большим трудом.

— Давай потянем вместе. Наверное карабины цепляются друг за друга.

— Подожди. Я привяжу уже спущенную часть, мокрая парусина надувается ветром и вырывается во все стороны. Нужно заблокировать её и привязать к трубам релинга. Медленно — медленно, метр за метром, паруса идут вниз.

Когда мы, наконец, заканчиваем, происходят сразу две вещи: прекращается гроза, стихает ветер и появляются зелёный и белый огни судна.

— Вызовем их по УКВ? — предлагает Лиззи, которая в своей предыдущей жизни никогда не оставалась одна более чем на десять минут.

— Хорошо.

Нам нечего им сообщить, но мысль о том, что в этом пустынном океане есть кто-то ещё, вызывает огромное желание поговорить.

— Ты будешь говорить?

— Нет. Лучше ты.

— И что я им скажу?

— Ну, не знаю. Скажи, что мы просто хотим их поприветствовать.

Наконец Лиззи включает УКВ на 16 канале.

— Алло, алло. Парусная яхта «Веккиетто» вызывает проходящее судно. Приём. Алло, алло. Парусная яхта яхта «Веккиетто» вызывает проходящее судно…

— Они нас не слышат?

Из радиостанции, в ответ на наш вызов, раздаются только щелчки электрических разрядов. Пробуем ещё раз через несколько минут, когда судно находится ближе.

— Алло, алло. Парусная яхта «Веккиетто» вызывает проходящее судно. Приём.

Наконец нам отвечают. Мужской голос на английском говорит, что слышит вызов, но не может разобрать слова.

Мы же слышим его прекрасно. Пробуем связаться ещё раз, в результате чего голос забеспокоился, заподозрив, что кто-то нуждается в помощи.

— Вы нуждаетесь в помощи? Вы нуждаетесь в помощи?

Лиззи безрезультатно пытается сказать, что мы ни в чём не нуждаемся и хотели лишь поприветствовать их. Наш незнакомый друг слышит лишь неразборчивые слова и беспокоится всё сильнее.

Мы хорошо видим их зелёный и белый огни, появляющиеся и пропадающие среди волн, но неизвестно, видят ли они наши, намного более тусклые и расположенные ниже над водой.

— Есть здесь судно нуждающееся в помощи? — продолжает повторять голос в радио.

Наконец он сам находит выход: — Если вам требуется помощь, скажите что-нибудь, если нет, соблюдайте молчание некоторое время. Приём…

Мы молчим несколько секунд.

— Хорошо. Я понял, что вы не нуждаетесь в помощи. Думаю с вашим радио какие-то проблемы и не вижу ваших огней. Желаю вам счастливого плавания от теплохода Lindsay, направляющегося в Ла Манш.

За несколько минут огни исчезают из вида и мы снова остаёмся одни в океане, который сегодня вечером кажется ещё больше и темнее.

06 ноября 1988

Двадцать второй день. Вода тёплая. Море пронзительно голубого цвета. Мимо проплывает кусок дерева. Несколько рыбок, прятавшихся в его тени, покидают своё укрытие, поменяв его на тень лодки. Некоторое время они следуют за нами, но потом пропадают.

Наше днище сильно обросло. Целая колония морских организмов покрывает киль и кормовую часть днища. Они большие и уродливые.

К днищу они прикрепляются длинной мясистой ножкой, заканчивающейся с другой стороны твёрдым роговым клювом, как у моллюска теллина. Их сотни и они, конечно, сильно замедляют движение. И, подумать только, что на International Paint нас убеждали, что с шестью слоями самополирующейся необрастающей краски у нас не будет никаких проблем. С такими темпами обрастания, уже на Карибах придётся поднимать лодку и чистить днище, чёрт бы их побрал!

Утешаюсь приготовив на ужин целую кастрюлю оладий. На гарнир ростки сои, выращенные в пластиковой банке.

08 ноября 1988

Двадцать четвёртый день. Ветер восточный, два балла. Несём полный грот с одного борта, и геную на спинакер гике, с другого.

Скорость два узла.

После проблем прошлой ночи мы отказались от двойных стакселей и вернулись к традиционной схеме с гротом и стакселем. Может быть менее элегантно, но более безопасно и менее трудоёмко.

Идём медленно. Утро обещает ещё один жаркий, пасмурный день, но в 13.00 в голубом небесном просвете проглядывает солнце, как раз вовремя, чтобы определиться! Прошли очень мало: 91 миль за 26 часов, с учётом попутного течения.

До Тринидада 280 миль. Два дня, если вернётся ветер. Хочется поскорее. Мои желания просты и банальны: фрукты, печенье, свежая пища.

09 ноября 1988

Двадцать пятый день. Ясный день, сильный ветер. Рекордный переход: 152 мили. Поймали метрового тунца.

11 ноября 1988

Двадцать седьмой день. Переход заканчивается. Всё как-то странно и отлично от того, что я только мог себе представить.

Вода вокруг острова зелёная. Земля ярко зеленая, густо покрыта тропической растительностью. В воде плавают кокосовые орехи, пальмовые листья и ветки деревьев. Стайки экзотических птиц пролетают над нами, исчезая во влажной дымке окутывающей большой залив Париа.

С суши доносятся горячие, влажные запахи, дикий берег неподвижен — ни дома, ни лодки. Лиззи это напоминает горный пейзаж, мне, японскую картину.

Мы плывём между островами и островками. По мере прдвижения в направлении Порт оф Спейн, появляются первые признаки цивилизации: суда стоящие на якоре в заливе, который так велик, что не видно берегов.

Звук колокольчика, исходящий с острова, от окружённого изгородью дома, разбудил Лиззи, задремавшую в кокпите, подперев голову рукой. Она провела ночь на вахте, когда мы поднимались вдоль берега Тринидада, безуспешно пытаясь разглядеть огни маяков, обозначенных на карте. Пролетавшие над нами птицы оказываются пеликанами. Они точно такие, каких я видел в журнале «Тополино» в детстве, с точно таким же смешным огромным клювом, с мягким жёлтым кожаным мешком. Они сидят на грязных буйках, обозначающих канал, ведущий в порт столицы.

Начинается ливень и силуэт города, едва появившийся в глубине залива, скрывается за стеной воды. Десять минут льёт как из ведра, потом дождь прекращается и город появляется снова.

Мы приближаемся с большой осторожностью, растерянные от усталости, напряжения и странного чувства от приближения к земле после долгого времени. проведённого в море. Появляются высокие, грязные молы и ветхие лачуги.

— Куда пойдём?

Порт огромен, и мы чувствуем себя маленькими и не в своей тарелке. Я осматриваюсь вокруг, в надежде увидеть мачту, парус или яхтенную гавань, но вижу только большие суда, танкеры, огромные деревянные джонки. Замечаем пустой мол.

— Пойдём туда?

— Попробуем.

Швартуемся к старым деревянным сваям. Вот, наконец, «Веккиетто» неподвижен, после 27 дней в море. Мы сидим в кокпите, глядя на безлюдный мол, ожидая, что кто-нибудь заметит наш жёлтый флаг. Пока не придут таможенники, мы не можем сойти на берег. Но придут ли они? Один за одним начинают собираться негры, оборванные, похожие на бродяг.

Они стоят на моле и глядят на нас.

— Эй! Знаете где находится таможня?

Они смеются и разговаривают между собой. Некоторые опускаются на колени, чтобы лучше разглядеть внутри каюты.

— Нужно сойти на берег, поискать таможню.

— И оставить лодку здесь без надзора, среди этих людей?

— Тогда я пойду, а ты оставайся на лодке.

— Ни за что! Я одна на лодке не останусь!

Как же всё-таки не просто сойти на берег в чужой стране!

Когда негров собирается уже небольшая толпа, мы отдаём швартовы и снова начинаем кружить по порту в поисках таможенного причала. С третьей попытки мы его находим, благодаря маленькому, выцветшему флагу над домиком, приютившим офисы.

Нам пришлось дорого заплатить за свой выбор, прибыть на этот странный остров. Пришлось отдать добрую часть запасов алкоголя таможеннику, который пришёл инспектировать лодку, и, едва мы вышли на улицу, видимо из за того, что наш внешний вид выдаёт в нас простаков, подверглись нападению двух «раста», пытавшихся завладеть моим бумажником. Однако, в целом всё хорошо. Мы поняли, почему яхты сюда не идут.

Тринидад, это место, которое можно принимать только в малых дозах и с некоторыми предосторожностями. А так, это прекрасный остров, великолепная природа, экзотические фрукты, музыка, контрасты. Хотя, здесь нам не удалось улучшить свой испанский, потому что официальный язык Тринидада — английский.

Через несколько дней, проведённых в спокойной воде залива, паразиты, облепившие подводную часть лодки, начали отваливаться, оставив днище чёрным и чистым, как в день отправления. Ну и хорошо, не придётся поднимать лодку, и, наши извинения International Paint.

3. Потомки пирата

Снова красный огонь.

— Что делать? Разбудить Лиззи?

Нет, она тоже испугается. Пользы от этого не будет. Подождать? Но тогда они приблизятся слишком. Лучше попробую сделать поворот через фордевинд и уйти на север. Хорошо что мы вчера убрали спинакер гик с генуи, я смогу управиться сам.

— Ну, давай! И постарайся не наделать глупостей.

Сначала нужно отдать завал тали грота.

— Готово. Гик свободен.

Поворачиваю флюгер ветрового рулевого, так, чтобы он вывел нас на фордевинд.

— Вот так. Хорошо.

Стаксель надут едва-едва, готовый сам перелететь на другой борт.

Начинаю выбирать шкот, пока гик не становится под углом 45 градусов. Вот теперь нужно действовать быстро и решительно.

«Веккиетто» бросается вперёд, скатываясь по склонам волн и раскачиваясь с борта на борт. Выжидаю, когда он накренится в нужную сторону и стаксель обезветрится. Пора! Докручиваю флюгер и прыгаю в кокпит, лихорадочно выбираю гика шкот. Метр, два, четыре… готово, гик рывком перелетает на другой борт. Теперь быстрее-быстрее, шкот нужно вытравить, лодка быстро приводится, мы уже почти в галфвинд и волны бьют в борт. Гребень разбивается на палубе и, превратившись в облако брызг, окатывает меня с головы до ног. Не важно, вода тёплая. Прыгаю к лебёдке стакселя, отдаю наветренный шкот, выбираю подветренный. Освободившаяся генуя яростно бьётся. Выбираю шкот быстро, как только могу: два, четыре, шесть метров, мокрая верёвка скапливается в кокпите. Наконец генуя наполняется ветром, натягивает шкот и принимается тянуть как прежде, помогая ветровому рулевому вернуть нас на курс.

— Ух! Закончил.

Нет. Ещё нет. Осталось закрепить гик завал талями, отрегулировать флюгер и набить на один оборот лебёдку стаксель шкота.

«Веккиетто» вновь бежит в полный бакштаг правым галсом. Он ускоряется на каждой волне: корма поднимается, лодка начинает скользить вниз и приводиться к ветру. Но тут сразу же начинает работать ветровой рулевой: его флюгер наклоняется до упора, погружённое в воду перо отклоняется в сторону, скрипят в блоках тросики и штурвал поворачивается в противоположную сторону, словно его движет невидимая рука. Лодка возвращается на курс.

Когда волна прокатывается вперёд, поднимается нос и «Веккиетто», кажется, почти останавливается во впадине, в ожидании следующей волны. Но на самом деле мы не стоим, лаг всё ещё показывает шесть узлов, это только кажется, в сравнении со скоростью на гребне, когда стрелка уходит за пределы шкалы в десять узлов и корпус трясёт от скорости.

Мы несём слишком много парусины. Грот с двумя рифами, это нормально, но генуя действительно велика: 35 квадратных метров, полных ветра и морских брызг. Шкот сильно натянут и вибрирует от напряжения. Когда парус обезветривается, начинает бешено биться, заставляя сильно вибрировать штаг, мачту и корпус. Нужно всё-таки её сменить.

— Давай поставим стаксель. Лучше пусть будет на пол узла меньше, зато уменьшим нагрузку на лодку.

Мы это говорим со вчерашнего дня, но, оправдываясь то одной, то другой причиной, до сих пор не этого сделали. В два часа ночи, при смене вахт, мы даже пошли на бак, и Лиззи уже стояла наготове, с фалом в руке…

— Хотя, отсюда ветер не кажется таким уж сильным.

— Действительно. Давай подождём. Иди спать, если ухудшится, я тебя позову.

На самом же деле нас останавливает страх хоть немного потерять скорость, потому что мы хотим как можно быстрее уйти подальше отсюда.

Мы недалеко от берегов Колумбии, идём в Панаму. Это 700 миль через море, в котором до сих пор встречаются пираты. «Берега Колумбии опасны, часты случаи пиратства, связанные с торговлей наркотиками. Парусная яхта с малым экипажем, будучи замеченной в открытом море, является для пиратов лёгкой добычей. Поэтому рекомендуется держаться на расстоянии, по крайней мере 100 миль от колумбийского берега.» — Это слова Джимми Корнелла из его книги “World Cruising Routes”. Мы держимся на расстоянии 150 миль, что удлинит переход на два дня. Здесь на самом деле есть пираты. Не те романтические, из детских книг, с повязкой на глазу и Весёлым Роджером. Эти, хорошо оснащены, на быстрых катерах и с автоматами.

Наркоторговцам, для доставки кокаина из Колумбии в Америку, нужны лодки с легально оформленными документами, позволяющими входить в Американские территориальные воды, и, чтобы заполучить их, они сильно не церемонятся. За последние десятилетия пропало множество яхт и их экипажи исчезли бесследно.

В Венесуэле, на острове Борачча, мы встретили американца, яхтсмена одиночку, который около двух лет назад подвергся пиратскому нападению. К счастью, его лодка оказалась слишком маленькой, а мотор слишком слабым для наркодельцов, однако они забрали практически всё, что было на борту и перед тем как уйти, сломали ему руку и ногу, дабы он не смог никуда добраться и рассказать. Несмотря на это, ему удалось дойти до Пуэрто Колон.

— Мы будем держаться подальше от берега. 150 миль должно быть нормально.

— Конечно. Какая разница, на два дня больше или меньше.

— Да. Но ты видела сколько красных кругов на Pilot Charts?

Красные круги на Pilot Charts обозначают вероятность волн высотой более трёх метров. Там где мы находимся сейчас, вероятность 30 процентов, дальше она будет увеличиваться, доходя до 60 в критической зоне, в 200 милях от Панамы.

Сильный ветер, волны и пираты — основные опасности этих вод. Но последняя, пугает больше, чем первые две вместе взятые. Против моря можно надеяться на прочность лодки и собственную выдержку, но против пиратов мало что можно сделать. Поэтому будем идти в ста пятидесяти милях и, надеюсь, что этого будет достаточно. Пока мы стояли в Венесуэле, в спокойном Пуэрто Ла Круз, 150 миль казалось более чем достаточно.

— Смотри, если возьмешь ещё чуть мористее, врежешься в берег Гаити! — Это Микеле издевается над нами. Мы встретились случайно в Венесуэле. Как выяснилось позже, в Милане мы жили в нескольких сотнях метров друг от друга и лодку свою он готовил к плаванию в Бокка ди Магра, там же где и мы.

— Был тут ещё один. Отправился в кругосветку. Сломал руль где-то в Африке. — так приветствовали Карло, когда осенним вечером мы появились там, в поисках спокойного места чтобы работать на своей лодке.

Микеле с семьёй отправились в плавание на два года раньше нас.

На африканском побережье они поднимались вверх по реке Гамбия и в одном из притоков сломали руль о подводное препятствии. Руль у них был консольный и поэтому очень деликатный. Если бы он был защищён килем, то, может быть и не сломался бы. На их счастье, недалеко от тех мест оказался, забытый всеми, затерянный в лесах, литейный завод, построенный во время одной из кампаний индустриализации и никогда не работавший. Но, как рассказывают наши друзья, там им удалось изготовить новый руль, с участием колдуна, который исполнил ритуал перед началом плавки.

Теперь они здесь, уже около двух лет, бродяжничают по Карибским островам с базой в Пуэрто Ла Круз. Здесь много таких как они, отправившихся в дальнее путешествие, или просто выбравшихся в Америку и сразу же, как они говорят, севших на мель в Венесуэле.

Здесь тропики, экзотика и жизнь дешева. Одни занимаются чартером на островах у побережья, другие коммерцией между Венесуэлой и Французскими Антиллами, третьи просто наслаждаются и выжидают.

— И куда вы так торопитесь? — спрашивают нас каждый день.

— Да. Действительно, куда мы торопимся?

— Конечно, если бы не дети, которые ждут дома…

— Но ты хотел бы остаться здесь, в Венесуэле и жить набобом?

— По правде говоря, нет.

Мы недавно прибыли и нам уже не терпится отправиться дальше.

По большому счёту, наше путешествие начинается здесь. Отсюда мы отправимся к Тихому океану, к сказочным Южным Морям, в поисках тишины, цветов…

Несколько дней на пополнение запасов, осмотреться вокруг, и мы готовы идти дальше. Венесуэла, если подумать, совсем недалеко от дома, мы сможем вернуться сюда позже, когда состаримся, без спешки.

— Мы идём в Тихий океан, в сказочные Южные Моря.

— Мы тоже пойдём. Мы тоже отправимся в Тихий. — бормочет Микеле — Может быть в конце сезона. Или по весне…

Пока же они смеялись и подшучивали над нами по поводу ста пятидесяти миль. Но ведь это мы идём в Панаму, и сто пятьдесят миль, казавшиеся в порту большим расстоянием, теперь, ночью, не достаточны, чтобы я чувствовал себя спокойно.

С тех пор, как прошли Аруба и вошли в колумбийские воды, по ночам идём с выключенными огнями. Увидев огни судна, маневрируем так, чтобы остаться у него за кормой и, самое главное, чтобы держаться как можно дальше. Пока этой ночью не появился этот проклятый красный огонь. По началу, около трёх ночи, когда я сменился на вахте, он был зелёным. Слабый далёкий огонёк, появлявшийся и пропадавший посреди огромных волн. Рыбак?

Парусная яхта? Маленький карго? На таком расстоянии один огонь может означать что угодно, даже пиратское судно, если предположить, что пираты зажигают ходовые огни. Ну а почему бы и нет? Это может быть что угодно, но не большое судно, потому что тогда были бы видны два белых огня, один на корме и один, чуть ниже, на носу. У нас огни выключены, но если их включить, то наш красный будет обращён к их зелёному, и это означает, что наши курсы сходятся. Мы идём очень быстро, с большой волной и перегруженные парусами. Решаю сделать поворот через фордевинд.

Десять минут, и мы уже идём другим галсом. По прежнему очень быстро и по прежнему в полный бакштаг. Теперь огонь справа должен начать удаляться. Спускаюсь в каюту, чтобы записать поворот в бортовом журнале, а когда выхожу снова, огонь не исчез, и даже нисколько не ослаб. Ещё через несколько мгновений вижу как он начал менять цвет. Какое то время вижу как зелёный, так и красный, это значит, что нос судна направлен прямо на нас. Потом зелёный пропадает и остаётся только красный. Мы снова на сближающихся курсах. Не могу понять, но какой причине судно посреди океана вдруг решает поменять курс. Рыбацкий траулер преследующий косяк рыбы. Неубедительно, но всё-таки какое-то логическое объяснение, за которое можно уцепиться. В любом случае, они не должны были нас заметить, мы без огней и ночь тёмная. Делаю опять поворот, возвращаясь на прежний курс. На этот раз, закончив манёвр не спускаюсь вниз, а наблюдаю за огнём.

Однако снова, как в фильме ужасов, медленно повторяется прежняя сцена: красный, красный и зелёный, зелёный… Он тоже снова повернул и снова идёт нам наперерез. Теперь уже нет сомнений, это не случайность и не рыбаки преследующие рыбу. Кто-то пытается к нам приблизиться. Не знаю что делать.

— Надо разбудить её. Но зачем..? Она тоже испугается. Да и ничего нельзя сделать.

Однако нужно снова делать поворот, мы сближаемся слишком быстро. Начинаю уже различать силуэт судна, высокие борта, какие то конструкции, Это точно не рыбак.

И снова завал тали…флюгер по ветру…выбрать грот…выждать момент, перо уходит влево… перебросить грот, потравить шкот…перебросить стаксель, набить шкот…завал тали. На этот раз у меня дрожат руки. Не знаю, от усталости, или от чего другого.

Одолевает чувство страха и бессилия. Не хочу даже думать, что может произойти. Неужели всё должно закончиться так? Судно теперь хорошо видно. Оно в пятистах метрах и кажется неподвижным.

Неожиданно белый свет прорезает ночь, зажёгся прожектор. Луч движется беспорядочно, словно направляемый неопытной рукой.

Освещает высокие надстройки судна, потом облака, воду. Я затаил дыхание и становлюсь маленьким-маленьким. Луч снова смещается и движется по морю в нашу сторону, проходит поверху и движется дальше. Нас не увидели. Но луч возвращается. На этот раз он идёт ниже, освещает паруса, заливает светом палубу. Ослепительно белый свет. Я чувствую себя голым и беспомощным на палубе своей лодки, освещённой как днём неизвестным монстром. Судно исчезло в потоке белого света. Это длится всего лишь момент. Луч шарит ещё немного в темноте и гаснет. Я поражён: так значит именно нас искали. Не знаю что делать.

— Пистолет! Нужно спуститься, взять пистолет!

Но я продолжаю стоять и смотреть на судно, ожидая, что произойдёт дальше. Так как я ничего не предпринимаю, «Веккиетто» продолжает свой бег среди волн со скоростью в шесть узлов. Судно кажется неподвижным и уже осталось за кормой. Что будет дальше?

Будет оно нас преследовать? Кажется нет. Пока стоит неподвижно.

Медленно тянется время, тёмный силуэт постепенно исчезает за кормой.

Из каюты появляется заспанное лицо Лиззи: — Всё в порядке? Мне показалось, я видела яркий свет. Видимо приснилось.

Судно уже далеко, виден только белый огонь на корме.

— К нам подходило судно. Они осветили нас прожектором, потом ушли. Наверное военные. Возможно американцы…[2]

— Судно? Ты уверен? — переспрашивает Лиззи с недоверием. Она, похоже, ещё не проснулась.

— Ладно, раз уж ты вышла, помоги мне сделать поворот, иначе, этим курсом, мы попадём прямиком в Колумбию. — и снова продолжается бег по гребням волн.

— Сменим геную?

— Да, надо бы… Нет, давай подождём до рассвета, уже немного осталось.

— Ну тогда я пойду спать. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

«Хоть остров Провиденсия и принадлежит Колумбии, опасности пиратства там нет.» «Это затерянный островок, населённый прекрасными людьми. Они считают себя потомками пирата Моргана.» «Говорят, что вокруг острова полно затопленных галеонов, но, неизвестно, насколько это правда.» «Мало кто туда заходит, потому что слишком далеко расположен. Почти все жители острова, в какой то мере, искатели сокровищ.» — всё это нам рассказал один американец в Порт оф Спейн, когда мы ещё не знали, что решим туда зайти. Трудно устоять перед очарованием этих отрывочных строк, тем более, что на нашем маршруте вдали от берегов Колумбии, Провиденсиа почти по дороге.

— Я прочертила маршрут и подсчитала, переход удлинится всего на сто миль. — говорит Лиззи. Она стоит упёршись ногами в основание камбуза и грудью в бортик штурманского стола. Но и в таком положении с трудом удерживается чтобы не упасть при бортовой качке.

— Сто миль в обмен на несколько дней отдыха. Я за! К тому же мне нравится название, Провиденсиа, и ещё история про галеоны.

Остров находится в 200 милях от Никарагуа и в 600 от страны, к которой принадлежит территориально. У нас нет карты, на которой он выглядел бы крупнее, чем просто точка, но в компенсацию, английская лоция необычно многословна:

«Центр острова — гористая местность с тремя вершинами, примерно равной высоты. Более высокий, Хай Пик, высотой 1190 футов, расположен в двух с четвертью милях к югу от мыса Джонс Пойнт, северной точки острова. Скалистый гребень спускается с вершины Хай Пик к Джонс Пойнт. На этом гребне, примерно в двух кабельтовых от мыса, Сплит Хилл поднимается на высоту 550 футов.

От Сплит Хилл, в направлении…» — и так на протяжении трёх страниц подробно описывается форма острова, расположение вершин, бухт и заливов. Описывается также окружающий остров риф, проходы в нём и ориентиры. Описывается также Голова Моргана, большая скала, похожая на человеческое лицо, которая должна служить створным ориентиром при плавании между рифами за коралловым барьером и привести нас в Пуэрто Каталина, главный порт острова.

Как пишет автор англичанин, вся эта информация очень старая, на основании данных полученных ещё в прошлом веке, но, думаю, что берега не сильно меняются. Мне в голову пришла идея.

— Знаешь, всё это описание похоже сделано специально для того, кто собирается рисовать карту. Можно попробовать, хотя бы просто так, для развлечения. — предлагаю я.

— И как это сделать?

— Просто. Рисуешь на бумаге то, что описывает лоция. Первым делом определимся с масштабом. Миля сантиметр. Годится?

— Отлично.

— Так как мы находимся почти на экваторе, масштаб по широте и долготе будет одинаковым.

— Если ты так считаешь, то и я не против. — Лиззи настроена очень скептически.

— Ты читай, а я буду рисовать. Хорошо?

— Ну хорошо…Три вершины, расположенные примерно в центре острова, называются соответственно…

Начинаем с нанесения вершин — три точки посередине листа.

— Северная оконечность острова находится в двух с четвертью милях на север от Хай Пик и называется Джонс Пойнт… — рисуем мыс в двух с четвертью сантиметрах к северу от точки пика, подписывая высоту и название, и так далее. Работа это долгая, но довольно не сложная. Самая большая трудность заключалась в сильной качке и карандаш иногда соскальзывал по листу бумаги. Часов через десять, с паузами, карта закончена. Результат превзошёл наши ожидания. У нас перед глазами приличное изображение с высотами, скалами, рифами, створами, сеткой параллелей и меридианов и всем остальным необходимым. Чтобы придать работе законченный вид, добавляю масштаб и магнитное склонение.

— Знаешь, действительно похоже на карту. — Лиззи поражена результатом, так же как и я сам. Но проблема в другом, мы не знаем, насколько ей можно доверять. Но в любом случае, это лучше чем ничего и мы теперь имеем представление о форме острова и расположении прохода в рифах. К тому же у нас есть лоция и, самое главное, глаза и здравый смысл. Подойдём ближе, там видно будет.

Я думаю о мореплавателях прошлого — Куке, Лаперузе, Колумбе, Магеллане. У них ничего не было, ни карт, ни лоций, ни секстанта. За пределами знакомых европейских вод весь остальной мир был загадкой — неизвестные моря, исследования, открытия. Им приходилось идти с большой осторожностью. Как бы они решили подойти к Провиденсиа? С какой стратегией? Главную опасность представляет риф, окружающий остров цепочкой полу погружённых кораллов, повторяющий контуры берега и местами удаляющийся от него на много миль. Между барьером и островом находится лагуна, более или менее глубокая и судоходная.

«Я опасался большой каменной банки, окружающей весь остров. Но между ней и берегом глубокое море и гавань, в которой поместились бы все корабли христианского мира, но проход туда очень узкий.

Внутри этого пояса тоже встречаются мели, но море спокойно как в колодце.» — так Христофор Колумб описывал свою первую встречу с коралловым барьером и лагуной. Скорее всего, увидев остров, они пошли бы вдоль рифа, в поисках прохода. Как бы они поступили? В такую погоду, какая стоит последние дни, они, наверняка, подошли бы с подветра, приближаясь осторожно, короткими галсами, выставив наблюдателей на мачте, на носу и одного с лотом. Мне кажется, я вижу их тяжёлые корабли, с трудом поднимающиеся на ветер с зарифлёнными парусами, все смотрят вперёд, затаив дыхание, пытаясь разглядеть проход в лагуну. Один ошибочный манёвр, неверная оценка и судно потеряно, а вместе с ним и жизни всего экипажа.

Это были великие мореплаватели. Капитан Кук, за три плавания вокруг света, тысячи раз подходил к неизвестным берегам, кто знает, сколько раз в плохую погоду, и ни разу не ошибся. Их смелость для меня всегда была загадкой.

И о чём я тогда беспокоюсь? У нас есть секстант, лоция, эхолот, мотор, лодка в десять раз более манёвренная, и даже самодельный суррогат карты. Однако, нас всего двое и мы сильно устали. Если я полезу наблюдателем на краспицы, на палубе останется только Лиззи, на руле, с парусами, ей придётся всё делать в одиночку. Но суть здесь в другом. То были настоящие моряки, которые понимали море, как крестьянин понимает землю, как гаучо чувствует лошадей.

Небольшое изменение цвета воды или формы волн, и они уже знали скорость течения и каково дно моря. Мы же — моряки из библиотеки, люди из города, из офиса, из школы. Наш инстинкт здесь, посреди моря, молчит, а если говорит, то подсказывает неверные вещи, потому что формировался в обстановке, не имеющей ничего общего с этой. В этом главное различие: мы пользуемся для навигации знаниями, картами, инструментами, они же глазами, ушами и сердцем. Именно поэтому мы так напряжены при приближении земли. Поэтому я не сплю и думаю, через какой проход в рифах лучше входить.

— Голову Моргана я не вижу. — кричу я со своего наблюдательного пункта. Вцепившись в краспицы я изучаю море и едва выступающие над поверхностью кораллы внутренней лагуны, по которой мы идём.

— Я тоже не вижу. — кричит в ответ Лиззи. Она стоит на руле и одновременно поглядывает на карту, которую мы закрепили скотчем в кокпите, чтобы её не унесло ветром.

Мы вошли в лагуну через западный канал и теперь ищем дорогу в порт. Здесь, в лагуне нет волн, но ветер по-прежнему сильный.

— Повтори мне ещё раз описание. — кричу я с высоты, по прежнему пытаясь разглядеть рядом с Санта Каталиной мыс в форме человеческой головы, который должен быть нашим створным знаком.

— «Держать в створе Голову Моргана и Фэйрвей Хилл, курс 143°, пока пеленг на Пальм Кей не будет 51°, после чего повернуть и идти между Кэт Рок и Лауренс Риф, пока Сплит Хилл не окажется в створе с южной окраиной Санта Каталины.» — кричит Лиззи. Всё это хорошо, но пока не обнаружим Голову Моргана, это описание бесполезно.

— Скажи мне, по крайней мере, сейчас куда идти. Я отсюда ничего не вижу. — продолжает Лиззи, поддерживая минимальную скорость.

— Иди на Санта Каталину. Пока, мне кажется, глубина достаточная.

Пытаюсь придать голосу нейтральный тон, чтобы не напугать её, но отыскать путь среди коралловых блоков не так легко. И хоть с высоты хорошо видно дно, но трудно оценить глубину. Кораллы повсюду, зеленоватые, голубоватые, сферической формы или разветвлённые, похожие на кусты, и, каждый раз, когда они проплывают под килем, меня бьёт нервная дрожь. Каждый раз я ожидаю услышать звук ломающегося коралла. Всего момент, потом «Веккиетто» проходит над глыбой и я снова начинаю шарить глазами в поисках прохода.

Так мы идём больше часа, обходя рифы, пока не оказываемся перед посёлком, где уже собралась небольшая толпа встречающих: — Benvenidos, benvenidos. Странные люди, обитатели Провиденсиа.

Говорят на смеси английского и испанского. Худой старик, с изрезанным морщинами лицом и хитрыми глазами флибустьера, говорит, что он является прямым потомком Моргана. Он представляется как Капитан Блад, когда говорит по английски и Капитан Сангр, когда по испански. Вот ему мы и задаём мучающий нас вопрос: — Где же, чёрт возьми, эта Голова Моргана!?

— Да вот же она. — говорит он, указывая на мыс к западу от Санта Каталины.

Действительно, вот она. Не спутаешь. Скалистый гребень повторяет профиль человеческого лица — лоб, нос, губы. Есть даже деревце на вершине, придающее вид курчавых волос. Жаль только, что виден этот профиль только отсюда, из посёлка и исчезает сразу, как только меняется угол наблюдения.

4. Зачарованные острова.

Прибытие на о. Кокос

Восточная часть Тихого Океана. Ночь. Четвертинка луны, звёзды и даже облака отражаются в чёрном зеркале воды. «Веккиетто» неподвижен посреди океана с обвисшими парусами. С трудом отгоняю сон, ожидая окончания своей вахты и спрашиваю себя, зачем нужны вахты в этом пустынном и безмолвном пространстве. Уже несколько дней мы живём в мире без ветра, где море и небо сливаются в непрерывной полосе тумана и испарений. Чтобы продвинуться вперёд, мы постоянно настраиваем паруса, используем каждое дуновение, но дневные переходы удручающе малы: 35 миль позавчера, 22 мили вчера и сегодня, рекорд — 8 миль назад.

— Невозможно. Видимо я ошибся с определением.

Перепроверяю расчёты, но ошибок не нахожу. В конце концов, достаточно встречного течения в один узел, и при скорости лодки в пол узла, нас будет относить назад на 12 миль в день.

Не важно. Пройдём больше завтра… или послезавтра. Что касается нас, мы могли бы бесконечно идти по этому морю, полному жизни и сюрпризов, но Альберто, присоединившийся к нам в Панаме, должен вернуться на работу, в цивилизацию. И хоть он ничего не говорит, но начинает опасаться, что мы никогда никуда не придём.

Наш курс на остров Кокос, затерянную в океане скалу, чуть выше Экватора, в 400 милях от Панамы и в 350 от Коста- Рики. Мы рассчитывали дойти за четыре дня. Но недооценили экваториальные штили, которые держат нас в море уже неделю. Неделя странного плавания в море настолько спокойном, что уже много дней оно напоминает озеро, без берегов и границ, погружённое во влажную, ватную атмосферу неподвижной и безмолвной вселенной.

Однажды, мы встретили в море цистерну. Она плавала уже неизвестно сколько времени и была вся покрыта водорослями и наростами. Сверху на ней сидели рядком с десяток птиц, когда мы подошли метров на двадцать, они все разом поднялись в воздух. Чуть в стороне, удалялся плавник акулы, медленно плывущей у самой поверхности.

— Здесь полно дорадо. — заметила Лиззи, стоящая у носового релинга. Их сотни в воде, большие, длинной почти метр, вместе с другими рыбами, которых я раньше не видел. Почти не заметив как, я оказываюсь в воде, в маске и с подводным ружьём.

— Осторожно с акулой! — кричит Лиззи.

— Хорошо, хорошо. Ты пока приготовь ведро.

Дорадо не убегают и даже не отходят в сторону. Первым же выстрелом загарпуниваю одну со спиной в голубых и жёлтых полосах. Передаю её сразу же на палубу, чтобы не оставлять кровь в воде.

— Смотри какая тяжёлая! Осторожно, не погни гарпун…

Лиззи быстро снимает рыбу и передаёт мне ружьё.

Под водой я оказываюсь в волшебном безмолвном мире. Сквозь кристальную, голубоватую воду вижу дно цистерны, окружённое облаком рыб. На ржавом металле вырос целый лес водорослей, населённый мидиями, морскими желудями, ракообразными, крабами и прозрачными креветками. Под самой цистерной держатся мелкие рыбки, большие плавают вокруг, ещё дальше — акулы. И весь этот животный мир живёт вокруг случайного объекта, старого бидона, неизвестно кем и когда утерянного в море.

Когда подстреливаю вторую дорадо, акула плывёт прямиком ко мне. Я никогда не видел их так близко. Она небольшая, но и такой достаточно, чтобы я бросился к спасительной лесенке. Продолжаю наблюдать за сценой, но уже с борта, в то время как Лиззи на руле кружит вокруг цистерны. Вдруг одна из лесок, которые мы тянем за кормой, натягивается струной. Что-то попалось. Акула сразу это замечает, бросается к рыбе и тоже попадается на крючок. Леска натягивается и вибрирует от напряжения. В нерешительности, мы думаем, что делать, а рассвирепевшая акула тем временем дёргается, прыгает и, кажется, вот-вот оборвёт трос. Медленно медленно, понемногу выбираю леску, пока свирепая рыба не оказывается у борта.

— Вытащим её на палубу? Все согласны? — спрашиваю я.

Альберто самый нерешительный: — Да брось ты её. Она может быть опасна.

— Да ладно. Не такая уж они большая.

В конце концов, эта несчастная акула не сделала нам ничего плохого. Вся её вина в том, что природой ей отведена роль злого персонажа. Можно было обрезать поводок и отпустить её, но жара, напряжение и страх пробуждают какие-то древние инстинкты, сохранившиеся в дальних закоулках сознания с тех давних времён, когда человек жил в лесу и выживал охотясь в мире населённом хищниками. В результате акула получает веслом по голове, до тех пор, пока не утихает и мы вытаскиваем её на палубу.

— Осторожнее! Она может и ногу отхватить! — предупреждает нас Альберто. Акула бьётся в кокпите, показывая ряды острых, как бритва, зубов. Мы бросаемся на неё, стараясь держаться вне их досягаемости, полные страха, восхищения и чувства триумфа.

Лески перепутаны, акула бьётся в кокпите, в ведре лежат две дорадо. Мы ложимся на прежний курс и удаляемся от этого волшебного временного мирка, забыв даже сфотографировать.

Сегодня же, ежедневную пятнадцатиминутную порцию эмоций, нам подарила стая тунцов. Они появились внезапно и вода по левому борту, ещё несколько мгновений назад, гладкая как зеркало, вдруг закипела на расстоянии, насколько видел глаз, с глухим звуком, похожим на далёкий шум водопада. Большие, больше метра, тунцы прыгали все вместе в каком то коллективном исступлении, в хаосе всплесков, брызг, ударов хвостов. Нам это послужило долгожданным предлогом, чтобы включить мотор и, хотя бы на несколько минут, выйти из состояния тишины и неподвижности. Мы преследовали их с пол часа, так и не настигнув. Когда, казалось, мы вот-вот догоним косяк, тунцы, так же как появились, неожиданно разом исчезли, оставив море пустынным и безмолвным.

Остров Кокос лежит на широте пять градусов, в трёхстах милях к северу от экватора. В лоции о нём написано всего две строчки: — «Остров необитаемый, в окружающих водах много акул, на острове красных муравьёв, но возможно пополнить запасы пресной воды».

Альберто собрал все рассказы и легенды прошлого, когда остров Кокос был прибежищем пиратов. В них рассказывается о зарытых сокровищах, которые искали веками, о таинственных картах, мятежах и предательствах. Некто Капитан Гисслер, в начале века переселился на остров и в полной изоляции провёл около двадцати лет в поисках сокровищ. Но, насколько известно, там никто, никогда, ничего не находил, но, если кто-то и нашёл сокровища, то в его интересах было держать это в тайне.

Во времена, когда по морю ходили только под парусами, не удалённость, а экваториальная штилевая зона делала Кокос почти недоступным. Это выматывающее отсутствие ветра испытываем мы и сегодня, с той лишь разницей, что «Веккиетто» движется даже с лёгким дуновением ветра, в то время как корабли прошлого, намного более тяжёлые, с обросшим днищем, могли потратить месяцы, чтобы пройти 400 миль необходимые, чтобы до него добраться.

Экваториальная зона окружает остров гладким морем, неподвижным воздухом и горячими испарениями, которые конденсируясь, вызывают каждый день пару гроз.

На рассвете восьмого дня на борту присутствует напряжение. По расчётам мы должны с момента на момент увидеть остров. Три пары глаз, прищуренных от солнечных бликов, вглядываются в горизонт.

Альберто каждые четверть часа поднимается на краспицы.

— Вот он! Я его вижу! — его триумфальный крик мгновенно рассеивает напряжение.

— Где?

— Смотри вон под тем плоским облаком чуть слева.

Когда знаешь где искать, то можно разглядеть и с палубы. Пока это далёкая, низкая тёмная линия, прерывающая горизонт на юге, именно там, где мы её ожидали увидеть.

Акулий плавник медленно рассекает воду, оставляя на поверхности две маленькие, далеко расходящиеся волны.

Вскоре небо наполняется олушами, фрегатами и голубями. Птицы летают вокруг мачты, издают резкие крики. Одна пытается сесть на стрелку ветроуказателя на топе мачты. Каждый раз, когда она пытается приземлится, качающаяся мачта уносит опору у неё из под лап. Раздаётся раздосадованный крик и манёвр повторяется снова.

Появляются сотни дельфинов. Дельфины двух видов: привычные нам, с заострённой мордой, размером поменьше и, намного более крупные, гринды, с шарообразной головой.

Две дельфиньих стаи часто пересекаются, но никогда не смешиваются. Спустя некоторое время мы уже узнаём некоторых из них по шрамам на теле, а некоторых по стилю плавания.

Альберто нисколько не сомневается: — Они приплыли поприветствовать нас. Пусть это не так, но эти животные похожи на хранителей острова. Они увидели нас издалека и приплыли, чтобы встретить и проводить нас, сказать, что мы это заслужили.

Подготовка, сомнения, напряжение при выходе и это странное, нереальное плавание, исключительно под парусами, почти без ветра, жара, грозы, усталость… всё это в конце концов было ради таких моментов как этот, ради прибытия в одно из немногих оставшихся на земле мест, о которых можно только мечтать.

— Да нет. Я вам говорю, они приплыли к нам.

Мы знаем, что это не так, но действительно похоже на приветствие.

Дельфины сопровождают нас весь день, в то время как остров медленно приближается. Постепенно становится различимым скалистый берег, покрытый растительностью и прорезанный водопадами, заливы, мысы и скалы окружающие берега по периметру. Дельфины не оставляют нас до последнего момента, до тех пор, пока мы заходим в бухту Уэйфер на северном берегу и находим песчаный участок дна с глубиной шесть метров, чтобы бросить якорь. Вместо дельфинов появляются рыбы попугаи и принимаются сковыривать моллюсков наросших на дне лодки.

Бухта открытая, плохое убежище. В случае плохой погоды мы должны иметь возможность уйти в любое время. Делаю замеры, чтобы можно было выйти и ночью и записываю их в бортовом журнале: «Бухта Уэйфер. Маршрут выхода: четверть мили на север, потом повернуть на северо-восток, ещё четверть мили, чтобы обойти остров закрывающий вход в бухту и мыс.»

Сейчас, однако, погода прекрасная, море голубое, по песчаному дну разбросаны кораллы. В глубине бухты небольшой пляж, обрамлённый пальмами и впадает ручей. Первое разочарование — остров уже не необитаемый. Полускрытая за пальмами, виднеется лачуга, над которой развивается флаг Коста-Рики и возвышается большая радиоантенна. Здесь расположился гарнизон из четырёх костариканских солдат. Коста-Рика уже несколько лет, как провозгласила свой суверенитет над этим кусочком суши посреди океана и объявила его природным парком, прислав сюда солдат для охраны. Остаётся надеяться, что они будут делать это хорошо и смогут оградить остров от колонизации, от организованного туризма, разработки минералов и т. д.

Военные, молодые парни. Их забрасывают сюда с несколькими мешками муки и сухих бобов и в течении трёх месяцев, до следующей смены, они должны обходиться сами. Они поправляют нас, говорят, что они не солдаты а лесная охрана, что Коста-Рика, первое в мире государство, которое в одностороннем порядке упразднило вооружённые силы. Однако, судя по униформе, автоматам, которые они носят на плече и развлекаются стрельбой из них по кокосовым орехам, это такие же солдаты, как и везде в мире.

— Буэнос диас, амигос. — встречают нас на пляже с улыбкой и гроздью бананов.

— Буэнос диас, амигос. — отвечаем мы банкой тушёнки и бутылкой рома.

В лесу, за просекой, невероятный натуральный бассейн, наполняемый тем же ручьём, что потом впадает в море на пляже.

Остаток дня мы проводим погрузившись по шею в тёплую воду.

Солнечные лучи смягчаются кронами деревьев, по дну озерка ползают раки. Со временем они осваиваются и принимаются щипать за ноги.

Природа острова Кокос очень похожа на Галапагоссы, с той разницей, что при обилии дождей на Кокосе, он весь покрыт плотным лесом, создающим среду обитания для множества животных. Войти в лес трудно, из за плотной растительности и большого уклона склонов. Можно подняться по ручью, прыгая с камня на камень, среди вековых деревьев высотой 50, 100 метров. С верхних ветвей свисают лианы, повсюду растут кусты орхидей. Упавшие поперёк стволы, покрытые мхом, папоротником орхидеями, перегораживают дорогу. Когда через них перелазишь, нога по колено утопает в трухлявой древесине, превращая её в пыль и обнажая скрытые муравьиные ходы. Солнце не проникает вниз сквозь листву, но атмосфера жаркая и влажная, как в большой скороварке. Весь лес кишит красными муравьями, живущими на деревьях. Достаточно задеть лиану, как на тебе оказываются полчища кусающихся насекомых. Альберто, пытавшийся изобразить Тарзана, сразу это заметил, и теперь жалуется, что у него распухли руки. Но это природа, природа, которая не создана, чтобы удовлетворять потребностям человека и которую человек ещё не успел переделать под свои потребности. И нужна большая доза объективности, чтобы продолжать ценить всё это, когда мы поднимаемся с большим трудом, ноги покрыты ссадинами и укусами, а одежда мокрая насквозь, непонятно, от пота или от воздуха насыщенного влагой, капающей со всех ветвей. Лес звенит от криков, вдали слышно хрюканье диких кабанов. Сопровождающий нас солдат сказал, что они учуяли наше присутствие, видимо он хотел сказать — наш пот.

Через два часа мы вышли в скальный цирк с вертикальными стенами, водопадом в центре и глубоким озером. Какое облегчение, погрузиться по самые ноздри, освободиться от муравьёв и жары, чувствуя, как жар выходит из тела и рассеивается в тёплой воде, сидеть на скальной ступеньке, принимая душ под тяжёлой водой водопада.

— Ну что, пойдём дальше? Поднимемся на вершину?

— Я отсюда не сдвинусь? — сказала Лиззи, но в конце концов мы пошли.

Это самая высокая точка, должно быть отсюда смотрели те, кто решал, где им закопать сокровища. Их глазам открывалась та же самая картина, что видим мы сейчас: та же путаница долин, отвесных скал, белая от прибоя береговая линия и голубая пустыня, простирающаяся насколько видит глаз.

Есть залив на юге острова, недоступный с суши. Узкий галечный пляж, пальмы и, почти сразу, вертикальные скальные стены с водопадом, падающим в самом центре. Добраться с суши невозможно, с моря, довольно сложно в лабиринте скал, островков и мелей, на которых тяжело разбивается прибой. Может быть сокровища именно в этой бухте, зарытые в гальке пляжа, на уровне отлива, под вечной охраной моря.

Фантазии… Ну да, здесь наверху легче понять тех, кто провёл здесь годы в поисках сокровищ. Они не были алчными. Наверное более алчный тот, кто тратит всю свою жизнь на накопление денег, зарабатывая торговлей. Это было любопытство, игра, вызов тех кто ищет тем кто спрятал. Море, время и остров тому свидетели.

Каждый день мы ходили нырять, сразу за бухтой. Вода тёплая и прозрачная, голубоватого цвета. Рыбы огромные. Нужно соблюдать осторожность, чтобы не попасть в расщелины между скалами, потому что в каждой второй скрывалась огромная жёлтая мурена, каких я никогда не встречал. Ещё там много акул. Они видны повсюду, у поверхности и в глубине, в основном акулы молот, но есть и белопёрые, чернопёрые и серые рифовые акулы. Со временем привыкаешь видеть их вокруг, но не настолько, чтобы осмелиться стрелять рыбу. Поэтому мы охотились на лангустов, их можно было брать руками, не проливая кровь. Но и тут, схватив лангуста, его нужно было сразу же бросить в тендер, прежде чем его вибрации привлекут внимание этих монстров, которые обычно ограничиваются разглядыванием нас с расстояния в несколько метров, не проявляя особого интереса.

Две трёхметровые манты каждое утро плавали вокруг лодки. Одна из них чуть больше, другая поменьше, с голубой спиной в белых пятнах. Возможно их привлекает чёрный корпус лодки. Они плавают вокруг, приближаясь и удаляясь, медленно, волнообразно взмахивая своими крыльями. Огромные и безобидные, они вскоре привыкли к нашему присутствию в воде и позволяли приближаться к себе и даже иногда потрогать.

Альберто ушёл на проходящей лодке.

— Карло. Время идёт, сезон проходит. Пора и нам отправляться.

— Да. Действительно пора.

— Подождём ещё пару дней?

Этот диалог повторяется каждое утро.

Галапагоссы. Как в доисторические времена.

Появившийся на рассвете, окутанный туманом остров, чуть больше, чем просто скала в море, но сомнений нет, это островок Санта Фе. Я ожидал увидеть его впереди, а он уже почти на траверзе. Должно быть течение[3] унесло нас на запад дальше, чем предполагалось и если бы туман не приподнялся слегка над водой, я бы его даже не заметила. По мере приближения, его очертания становятся более чёткими и солнце, растворяя дымку, освещает суровый пустынный пейзаж. Плоскогорье из вулканических скал резко обрывается в море, и океанская волна с шумом разбивается о скалы, взрываясь фантастическими фонтанами пены.

Бужу Карло. На завтрак, как обычно, кофе с молоком из порошка и печенье. Сообщаю ему изменение программы:

— Я взяла курс на Санта Фе. Пройдём рядом с ним, возможно увидим каких нибудь животных, раз уж нельзя остановиться надолго.

Ещё сонный, Карло выглядывает наружу:

— Красивым он не кажется, на нём ничего нет, только камни и облезлые деревья.

— Может быть вблизи сможем увидеть игуан, — настаиваю я — или черепах. Жалко было бы забраться сюда и ничего не увидеть.

Действительно. И особенно жаль, что нам не захотели дать разрешения.

— «К сожалению должен сообщить вам, что ваша просьба о разрешении посещения архипелага Колон, отклонена по причине отсутствия служащих для вашего сопровождения.»

Так эквадорское консульство зачеркнуло наши мечты увидеть гигантских черепах и ящериц-драконов. Напрасно мы настаивали, предоставляя письма из редакции журнала и исследовательского института, поручавшего нам сбор данных. Бесполезно. По дороге сюда, наши надежды ещё больше таяли. Мы слышали рассказы экипажей лодок, которым была разрешена остановка лишь на 72 часа, не смотря на серьёзные проблемы. На одной лодке из Дании во время постановки на якорь, один из членов экипажа потерял палец, угодив им между цепью и клюзом. Раненного отправили самолётом в Кито а лодка должна была уйти через три дня.

— Многое зависит от сезона. — говорили одни.

— И от людей, с которыми столкнётесь. — говорили другие.

Направляясь на Санта Крус, главный остров Галапагоссов, на котором находится Пуэрто Айора и станция Дарвина, Санта Фе находится по пути. Нет ничего плохого в том, чтобы подойти поближе и посмотреть.

— Ничего не видно. Потом, мы столько раз видели эти острова по телевизору, на фотографиях, в журналах, что наверняка это будет разочарование.

Карло вчера поранил палец. Вытаскивая на борт большую дорадо, стальной поводок врезался в мясо до кости. Теперь рука у него пульсирует от боли и настроение упавшее.

— Ты глянь на эти странные деревья. Длинный ствол и что-то там на верху. Раскиданы, одно здесь, другое там. И больше ничего нет.

— Подойдём ещё поближе. — настаиваю я — по крайней мере пофотографируем.

Подводим «Веккиетто» вплотную к берегу, так, что стали различимы отдельные валуны на берегу и чёрные расщелины, в которые с грохотом устремлялись волны. Здесь, кажется, не опасно, пастельно — голубого цвета вода выглядит повсюду глубокой. Берег бесцветный, всё серое или чёрное. Казавшиеся издалека облезшими деревья, вблизи оказались огромными кактусами шестиметровой высоты, и это единственная видимая здесь форма жизни. Медленно идём вдоль берега, подгоняемые лёгким бризом, который даже не освежает под тропическим солнцем, и кажется, что чёрная масса острова тоже нагревает воздух. Обходим весь остров, не заметив ничего другого, но когда уже собираемся уходить, в глубине закрытой бухты, с лазурной водой, замечаем пляж из ослепительно белого песка, по которому разбросаны чёрные округлые, блестящие на солнце валуны.

— Дай мне фотоаппарат, я поднимусь на краспицы.

И я карабкаюсь на мачту, в надежде заснять хотя бы красивый пейзаж.

— Смотри! — Я чуть не падаю вниз. Валуны на пляже шевелятся, скатываются в воду и плывут в нашу сторону.

— Это тюлени!

Они быстро подплывают к нам, ныряют, плавают вокруг, выныривают, с пеной на усах, выделывают пируэты, прыгают, играют.

Мы читали, мы видели по телевизору много раз, но такого спектакля мы не ожидали. Тюлени, не так много, и не так близко… похоже на делегацию встречающих. Жара, усталость, боль в руке, всё проходит, уступая место лихорадочному, детскому возбуждению. Я моментально спускаюсь вниз, помогаю зарифить паруса и лечь в дрейф. Мы бегаем с одного борта на другой с фотоаппаратами, боимся что тюлени уплывут. Мы даже открываем банку сардин, чтобы привлечь их, но это просто смешно, здесь море полно рыбы.

Я прыгаю в воду. Тюлени кружат вокруг меня, заныривают в глубину, всплывают, тыкаются носом мне в маску, покусывают ласты, развлекаются быстро скользя почти касаясь меня.

— Давай вылезай! Теперь моя очередь! — умоляет Карло с палубы.

— Тебе нельзя. У тебя палец поранен.

— Чёрт с ним. Не часто в жизни случается возможность поплавать среди тюленей.

Плыву к лодке и, когда пытаюсь подняться на борт, тюленёнок принимается тянуть меня назад за ласту: — Они не хотят меня отпускать!

Вода освежает, по сравнению с удушливо жарким воздухом и мы продолжаем плавать по очереди, пока звук, похожий на рёв слона, не известил о появлении большого самца. В одно мгновение тюленята уплывают к берегу и через несколько минут, вот они уже снова катятся по песку.

— Лиззи, нам нужно получить разрешение во что бы то ни стало, даже если придётся подделать документы. Нам нужно больше времени.

Когда мы приходим в Пуэрто Айора, уже почти вечер. Бросаем якорь в заливе Академии, где уже покачиваются на волнах десятка два деревянных лодок, округлой формы с высокой рубкой, похожие на игрушечные. Их строят здесь, на верфи под открытым небом в глубине залива. Только эти лодки имеют право возить туристов по островам. Вокруг десятки пеликанов, охотясь на рыбу, бросаются головой вниз в воду. В заливе волна и высадка происходит с приключениями. Наконец я вылезаю на скалу, тяну за линь и поднимаю нос динги.

— Держи с другой стороны. Давай вытащим его на эту наклонную плиту. Неожиданно у меня под ногами что-то начинает шевелиться и я падаю на острые камни.

— Да что такое…!

— Смотри, Лиззи! Смотри!

Возле меня лежит чёрный дракончик, такой же чёрный как скала.

Смотрит на меня сердито, наконец открывает огненно красную пасть и выпускает из ноздрей облако пара.

— Это морская игуана… Ты наступила на неё, а она даже не реагирует.

— Нужно сделать всё возможное, чтобы остаться дольше.

В конце концов нам удалось остаться на 15 дней, частично, благодаря удачному случаю, частично — собственной наглости.

Пятнадцать дней «Веккиетто» стоял на якоре в заливе Академии, среди пеликанов и гигантских мант, а мы, пешком, на лошадях, на динги, на лодках, старались увидеть как можно больше.

Потребовалась бы целая книга, чтобы описать всё, что мы увидели. В первую очередь, животные, которые ещё не научились бояться человека. Сухопутные игуаны, похожие на доисторических драконов, едят колючие листья кактусов. Морские игуаны с красной пастью, изрыгающие пар как драконы, плавают под водой, и могут не дышать до получаса, пока щиплют на дне водоросли. Чтобы опустится на дно, они заглатывают с десяток камешков в качестве балласта. Ещё гигантские черепахи, возрастом более века, с морщинистой кожей и томными глазами, фрегаты, которые во время любовных игр раздувают красный зоб так, что становятся похожими на мячики, олуши с голубыми лапами, на скалах, где они живут, их можно различить только по цветам лап и клювов, бакланы, не умеющие летать, так как приспособили свои крылья для плавания, морские львы, пингвины и множество птиц, которые откладывают яйца даже посреди тропы. Ещё фиорды, где море врезается в сушу на сотни метров, кратеры потухших вулканов, превратившиеся в луга, где растут всевозможные овощи и фрукты, бесконечные подземные гроты, пересекающие острова таинственными галереями.

Но здесь также много туристов. Они прибывают раз в день самолётом из Кито, или с небольшими грузовыми судами из Эквадора.

— Сначала прилетал один самолёт в неделю, и это был маленький, турбовинтовой самолёт, который брал на борт не больше двадцати человек. — рассказывает Альфредо Карраско, директор Станции Дарвина — потом самолёты стали прилетать два раза в неделю, потом каждый день, потом стали летать большие лайнеры. Каждый день прибывает DC9, полный туристов.

— Но разве количество туристов не ограничено? — спрашиваем мы.

— Да, количество туристов как раз определяется вместимостью самолёта и уменьшается количество разрешений для частных судов. — продолжает директор — международное научное сообщество оказывает давление на правительство, чтобы уменьшить поток людей прибывающих на острова, но, как известно, туризм приносит деньги…

Обитатели Галапагоссов, кроме денег, заинтересованы также в сохранении своих островов и стараются соблюдать все правила, установленные Станцией Дарвина.

С острова на остров можно перемещаться только на лодках имеющих специальное разрешение, каждый раз, при выходе на берег, необходимо очистить обувь, чтобы не занести семена или организмы, которые могут дать начало новой форме жизни и изменить экосистему. На суше можно ходить только по определённым тропинкам, чтобы не повредить гнёзда и не потревожить птиц, сидящих на кладках, и так далее. Эти правила действительные для островов заповедников, на обитаемых островах, к сожалению не могут соблюдаться. В Пуэрто Айора дорога, идущая вдоль моря, сплошь застроена небольшими гостиницами, ресторанами и бутиками. Многие эквадорцы переселились с материка в надежде ухватить свой кусок пирога от развивающейся индустрии туризма.

Больше людей, значит больше домов и меньше места остаётся для животных и растений. Ещё более серьёзная проблема, ввоз новых животных, собак, коз и свиней, которые питаются теми же растениями, что и животные эндемики, или даже их яйцами или детёнышами. Гигантские черепахи — когда-то на островах их было четырнадцать видов, теперь осталось половина. Одичавшие свиньи едят их яйца, собаки пожирают черепашат а козы питаются теми же кустарниками.

— Когда я приехал в Пуэрто Айора, десять лет назад, в прилив, морские игуаны десятками заполняли сады у домов — рассказывает Мигель, толстяк, владелец деревянной лачуги, которую он называет рестораном. Каждое утро он нам подаёт яйца и дымящиеся сосиски.

Теперь в игуан в Пуэрто Айора осталось мало. Они ютятся на скальных выступах, задыхающиеся от дороги, которая идёт вдоль берега, испуганные людьми и автомобилями. Та, на которую мы наступили при сходе на берег, одна из последних.

Потребуется серьёзное вмешательство со стороны международного сообщества, чтобы эти острова с их животными, сохранившимися в неизменном виде с доисторических времён до наших дней, сохранились для следующих поколений.

5. Безбрежный Тихий океан.

Ливень длится всего пол часа. Пол часа сильного ветра и дождя, которые настигают нас с кормы и вынуждают закрыть все люки и иллюминаторы, чтобы не намокли койки. Эти пол часа дождь так стучит по рубке, что в каюте приходится кричать, когда разговариваем.

Через несколько минут после того как утихает стук капель по палубе, я выхожу наружу, посмотреть что происходит. Тик кокпита пропитан водой и потемнел, палуба блестит, с гика и с паруса капает вода. Дождевая вода, холодная, по сравнению с воздухом, который хоть и освежает, всё-таки тёплый. Ветер стих и длинные, регулярные волны лишь изредка обрушивают гребни, освещаемые яркой луной.

Генуя, которую я убрала перед грозой, закреплена вдоль леера и полна водяных мешков. Сегодня я поднимала и опускала её десять раз. Уже больше недели, как мы оставили Галапагоссы и основной заботой все эти дни являются эти шквалы. Чёрные, заряженные водой и ветром, они видны издалека и всегда есть достаточно времени, чтобы подготовиться, то есть, убрать геную и оставить грот с двумя рифами, после чего остаётся только дождаться, когда всё закончится.

Но и так «Веккиетто» в состоянии сам держать свой курс, потому что ветер хоть и усиливается, остаётся всё время восточным. С четырнадцатью квадратными метрами грота мы по-прежнему делаем 5–6 узлов, сидя в каюте и слушая шум моря, который доходит сюда смягчённым и приглушённым, словно из далёкого космоса.

Однако, этот последний шквал застал меня врасплох. Была ночь и я заснула. Это Карло заметил, что ветер усиливается и я едва успела, выбежав полусонная на палубу, спотыкаясь о лебёдки и о мешок с тендером, привязанный на палубе. Чтобы убрать геную, отдаю фал с утки и оставляю только один шлаг на лебёдке. Потом, держа её под натяжением в руке, иду на нос и жду момента, когда лодка кренится на волне, генуя обезветривается и почти вся перемещается на палубу.

Отпускаю фал, хватаюсь за переднюю шкаторину и тяну вниз изо всех сил, всем своим весом. Отстёгиваю фал и креплю за верёвочную петлю между штагом и первой стойкой лееров, потом с помощью верёвочек, заранее привязанных в нужных местах, креплю геную к лееру, в то время как она пытается вырваться со всех сторон. Креплю снова фал на мачте и бегом возвращаюсь в каюту, чтобы не принять ночной душ.

Теперь генуя снова поднята и лодка быстро идёт с попутным ветром, управляемая «Джованни». Несмотря на потери скорости во время шквалов, дневные переходы уже бьют все рекорды (для «Веккиетто»), от 135 до 160 миль. Может быть милей больше, милей меньше, так как в последние месяцы мой астигматизм должно быть ухудшился и в результате, при определении с секстантом, для меня стало проблемой совместить солнце с горизонтом.

— Всё в порядке? — спрашивает Карло из своего угла, когда я спускаюсь в каюту.

— Да. Великолепное звёздное небо. Как твои болячки?

— Ммм… Нет уже сил. Завтра попробую выйти.

Он лежит в углу, обложенный подушками с грудной клеткой перетянутой эластичными бинтами.

Это случилось на Галапагоссах, во время перехода в Почтовый залив, где стоит старая бочка из под рома, которую в незапамятные времена оставили китобои. Она служила, и служит до сих пор, почтовым ящиком[4]. Проходящие суда оставляли здесь письма, которые нужно было отправить домой и забирали адресованные в те места, куда сами направлялись. Почтовая служба полагалась на добрую волю тех, кто здесь пройдёт. Кто знает, насколько важно может быть письмо из дома для путешествующего в бескрайнем океане.

Мы не имели права идти туда, это можно только на местных, имеющих разрешение, лодках. Мы простояли пятнадцать дней в Пуэрто Айора и прилежно посещали близлежащие острова на местных судах. Однако, при уходе мы решили слегка нарушить правила, зайти на остров Флореана, оставить в бочке пару открыток, забрать письма адресованные в Австралию и Полинезию, после чего отправиться на Маркизы. Программа была такая, выйти с Санта Крус до заката, дойти до Флореаны, которая находится на расстоянии всего нескольких миль и лечь в дрейф на ночь, на рассвете бросить якорь, сойти на берег, сфотографировать бочку, оставить почту и убраться до того, как катер Станции Дарвина пройдёт со своим ежедневным обходом. Ночью, когда мы лежали в дрейфе, Карло, видимо немного сонный, выходил в кокпит, проверить, всё ли нормально, и при неожиданном крене лодки на волне, упал, ударившись рёбрами о банку.

Жуткая боль и трудно дышать. Я забинтовываю его, соединив два самых широких эластичных бинта из тех. что у нас есть. Отыскиваем на лодке угол, куда он мог бы залезть, чтобы как можно меньше чувствовать качку.

На следующее утро, мы стоим на якоре в Почтовом заливе, проходит катер Станции Дарвина. Они подходят к нам и вежливо, но очень настойчиво просят уйти. Однако, когда Карло появляется в люке в наряде египетской мумии, относятся с пониманием.

Через два дня появляется доктор, осматривает «раненного» и оглашает приговор: — Возможно, это только трещина. Можете оставаться здесь ещё две недели. Потом, если будут проблемы, я сделаю вам разрешение на дополнительный срок.

Непредусмотренная задержка нарушает все наши планы, но выбора нет. «Веккиетто», в тиши бухты, покачивается на лёгкой волне поднимаемой бризом. Каждое утро пляж полон следов черепах, которые ночью спускаются сюда откладывать яйца. Некоторые следы очень свежие и доходят до самого моря. Часто раздаются звуки похожие на лай, это группы тюленей приплывают половить рыбу вокруг лодки.

Каждое утро я беру подводное ружьё и отправляюсь на охоту. Моё любимое место, большая чёрная подводная скала, на входе в бухту.

Она населена красными и оранжевыми крабами величиной с руку и такими блестящими, что кажется, будто они покрашены эмалью. Под скалой обычно скрывается стая серых с жёлтыми полосами рыб, с заострённой головой и острыми зубами. Не знаю, как они называются, но, ещё будучи в Венесуэле, мы узнали, что на вкус они великолепны. Каждый раз подстреливаю одну из них, этого достаточно на два раза поесть, и возвращаюсь на борт. Карло ждёт меня в кокпите, укрывшись под огромным сомбреро. Жалуется:

— Ты не могла бы сходить чуть подальше, поискать что-нибудь другое, для разнообразия?

— Ты с ума сошёл. Вокруг столько акул. Ни за что не пойду дальше. — но на самом деле он это от зависти, что сам не может охотиться.

Так проходит неделя, в конце которой нас снова навещает медик: — Ну, как себя чувствует наш друг?

— Немного лучше, сегодня ночью ему удалось даже поспать. Если нет никаких противопоказаний, мы хотели бы отправиться дальше.

— Вы с ума сошли! Он ещё не выздоровел! Врач обескуражен.

Обычно люди что только не выдумывают, лишь бы остаться подольше на островах.

— Да, знаю, но если мы задержимся ещё, упустим благоприятный сезон.

— Но он не может двигаться. Он должен лежать.

— Конечно, он будет лежать.

— А лодка?

— Ну…Я сама.

— Уверена?! — Он с сомнением смотрит на мои ноги, где мускулатура проигрывает целлюлиту со счётом 3:1 — Уверена что сможешь? Ты, по крайней мере умеешь?

Я никогда не была за равенство любой ценой, наоборот, мне нравилось, когда кто-нибудь принимал решения за меня и, особенно, носит тяжести. Но тут я разозлилась.

— Конечно я умею! Мы же дошли сюда! И потом, чтобы управлять лодкой, совсем не обязательно быть Геркулесом. И ещё, знаешь, прежде чем у нас появилась якорная лебёдка, якорь всегда выбирала я.

— Ладно, не злись. Я хотел только сказать… хотел убедиться… пошли посмотрим, как там Карло. — заканчивает он разговор.

Состояние Карло не очень хорошее, но оно и не ухудшается. Он может медленно двигаться и подниматься на ноги. Естественно он не в состоянии делать усилия и нужно найти способ, как лучше «зафиксировать» его внутри «Веккиетто». Мне в голову приходит, что маленькие дети на яхтах спят в гамаках и я предлагаю повесить в каюте гамак, который мы купили в Панаме и который на стоянках обычно подвешивается между передними штагами. Медик не советует. Не знаю из убеждения или предубеждения. Но в конце концов мы находим решение. Наш курс будет запад-юго-запад, пассат дует с юго-востока. Таким образом, лодка будет идти с креном на правый борт и правая койка всегда будет с подветра. Там мы оборудуем нишу, между бортом лодки и предохранительным бортиком, выложив всё подушками и матрасами с других коек, и вот — гнездо готово.

— Вы действительно готовы отправиться вот так? — медик делает последнюю робкую попытку.

— Я, да. Уже неделя, как установился стабильный ветер.

— Я тоже. Не могу больше сидеть здесь неподвижно, забинтованный в такую жару.

— В таком случае… Удачи. — сдаётся он.

Так мы покинули Галапагоссы, или архипелаг Колон, как они его называют. Через час после отправления меня одолели сомнения и страхи. Мы с ума сошли! До Маркиз больше 3000 миль, это не шутка, и как, чёрт возьми я справлюсь одна? А если что-то случится, а если заболеем? А если травма? Если слишком сильный ветер, как я справлюсь одна? А если ночью… Нет, об этом даже думать не хочу.

Возможно, нахальный медик был не так уж и не прав.

Потом, как обычно, всё утряслось, я вошла в ритм. Мне вспомнилась Наоми Джеймс, первая женщина, совершившая кругосветку в одиночку по маршруту мимо трёх мысов. В своей книге она честно пишет, что как то раз у неё что-то не получалось с определением. И только время спустя, связавшись по радио с мужем, она поняла, что до этого момента она для измерения расстояний, брала циркулем шкалу долготы, вместо широты. Я успокаиваю себя тем, что если бы и допустила такую ошибку, то здесь, вблизи экватора, это не большая беда, и что если даже наделаю ещё не знаю каких ошибок, мне не нужно связываться ни с кем по радио. Ещё и потому, что радио у нас нет.

Постепенно-постепенно, начинаю понимать, что не так уж и сложно вести лодку по этому большому океану. Так как рассчитывать приходилось только на мои силы, мы решили нести зарифлённый грот, с двумя рядами рифов, и самый большой передний парус. Когда налетают шквалы, достаточно убрать геную и спокойно переждать.

Конечно, такая вульгарная техника заставила бы перевернуться в кокпите всех наших домашних ортодоксов, которые стали бы доказывать её неверность. Но она работает, практична, объединяет максимум эффективности при минимуме усилий, почему бы мне её не использовать?

Сегодня я вытащила из воды лаг. Электронный давно уже вышел из строя и мы заменили его на старый “Walker” с вертушкой. Но утром, очищая тросик от водорослей, я заметила на вертушке следы зубов акулы, их ни с чем не спутаешь. Лучше убрать её в надёжное место, до момента, когда действительно понадобится, у нас только одна запасная. Сейчас я определяюсь по солнцу. Утром брать высоту солнца легче, воздух более прозрачный и горизонт более чёткий. Я сижу верхом на одной из лебёдок в кокпите, крепко держа секстант в правой руке. На нём заранее установлена высота, которую я должна считать. Ловлю в окуляр солнце, покачиваю секстант, так, чтобы оно описывало дугу над самой поверхностью моря. Левой рукой вращаю барабан и, в момент когда солнце касается моря в самой нижней точке, кричу «стоп» и Карло в каюте нажимает кнопку хронометра.

Брать полуденную высоту солнца гораздо сложнее, потому что в полдень солнце очень высоко (мы находимся вблизи экватора, в период близкий к равноденствию), и мне приходится мотать его по всему небу, пока оно решит дотронуться до горизонта. Когда волны больше обычного, трудно держаться неподвижно и приходиться поднимать точку наблюдения хотя бы на метр, чтобы волны не закрывали горизонт. Я пробовала вставать ногами на лебёдки на мачте, но тогда не хватает руки, чтобы крутить барабан. Тогда я делаю три замера и беру среднюю высоту и среднее время.

Вот так, шутя, мы уже почти на пол дороги до Маркиз. Проводим дни за чтением и писательством, я поднимаю и опускаю стаксели, когда приближаются шквалы, беру и отдаю рифы, делаю периодический осмотр руля, вант, штагов, трюма и мотора. Я даже научилась делать в одиночку поворот через фордевинд: сначала иду на нос, отдаю завал тали, возвращаюсь в кокпит, ослабляю оттяжку гика и набиваю шкот стакселя, чтобы в нужный момент он не намотался на штаг. Потом иду на корму, отрегулировать «Джованни» на чистый фордевинд. Дождавшись удобного момента, доворачиваю ещё флюгер и бегу в кокпит, выбирать шкот грота, держа голову низко, чтобы не получить по ней гиком. Когда грот перелетает на другой борт, травлю шкот и иду перекидывать стаксель, набить оттяжку гика и завал тали. На всю эту историю уходит около пятнадцати минут, учитывая время, которое я трачу на то, чтобы расшифровать подсказки на жаргоне, которые мне выкрикивает Карло.

К счастью, море даёт время подумать. На поворот можно потратить десять минут, можно час, и ничего не изменится. Когда я беспокоилась о всех этих снастях, которые нужно знать когда тянуть и названиях, которые нужно запомнить, Карло говорил мне: — Да нет, выучить несколько основных вещей, это не сложно. Научиться понимать море, небо… потребуется целая жизнь. Но, в конце концов, кто сказал, что нужно обязательно всё так хорошо понимать. Ведь всё это лишь большая игра.

Однако, подниматься на топ мачты я отказываюсь. Даже в порту не могу, тем более здесь.

— Выше краспиц не полезу.

Но больше всего меня тяготит необходимость думать о том, что приготовить поесть.

— Разделим обязанности. Ты говоришь мне что готовить, я готовлю.

— Спагетти карбонара и пинцимонио.

— У нас нет грудинки и сельдерея.

— Тогда оставь. Поем хлеба с колбасой.

Колбаса и прошутто крудо! Когда нам доведётся попробовать их в следующий раз.

Нос лодки забит свежими овощами. На Галапагоссах мы нашли гигантскую капусту. Нам сказали, что если постепенно употреблять в пищу наружные листья, она хранится очень долго. Есть также морковь, лук, бананы и 48 яиц, покрытых вазелином. С хлебом, однако, у нас кризис. Возможно мы не достаточно его высушили и в пакетах, в которых он хранился, оказалась лишь цветная плесень.

Есть фиолетовые сухарики, есть жёлтые, но несъедобные.

После нескольких неудачных попыток я всё же нашла магический способ выпечки хлеба: 900 грамм муки, два стакана тёплой воды, ложка соли, ложка растительного масла и четыре пивных дрожжей.

Сухие дрожжи не надо не замачивать, не разводить в воде.

Замешиваю и оставляю подниматься на 45 минут. Ещё 30 минут в печке и получается золотистый, хрустящий бублик, который мы режем на тонкие-тонкие ломтики и его хватает на 3–4 дня.

Безграничный океан окружает нас. Не мало людей он видел, и, наверное, никто из них не проходил тем же самым маршрутом.

Магеллан пересёк весь Тихий океан ни разу не увидев земли. Кук, во время своих трёх больших плаваний, исходил его вдоль и поперёк.

Он встретил самых гостеприимных на свете людей в Папеэте и каннибалов в Новой Зеландии. На островах Общества его провозгласили почти богом а в другой части океана, на Гавайях, его убили.

Великий Тихий океан с островами, разбросанными на его просторах, это отдельный мир, далёкий и загадочный. Понадобилось несколько веков и множество плаваний, чтобы понять его размеры и раскрыть его секреты. Это были тяжёлые плавания. Идти приходилось наугад, преодолевать невиданные по тем временам, расстояния, не видя земли, голод, цинга, циклоны, жажда, тропические ливни. Удалённость от дома и бесконечность горизонта делали эти проблемы ещё более невыносимыми.

Были ещё и трудности в отношениях с аборигенами.

Испанцы приходили чтобы завоевать и обратить, грабя, убивая и разоряя всех, кто, хоть как то, оказывал сопротивление.

Французы же, с Ла Перузом, пришли с миром, с теорией просветительства, в поисках хороших дикарей. Но вскоре, на собственном опыте, убедились, что примитивность и дикость не исключают агрессивности и людоедства.

На Самоа, отряд французов, сошедший на берег, чтобы запасти воды, был почти весь перебит теми же самими «добрыми дикарями» которые до этого невинно меняли у борта корабля фрукты и жемчуг.

Возможно, бойни удалось бы избежать, если бы французы вовремя решились начать стрелять в приближающихся к ним с угрозами аборигенов, но принципы пацифизма тогда возобладали и они не стреляли до последнего момента, когда на них обрушился град камней, убийственных, как пули из ружей.

Ужасный эпизод, хотя он и не уравнивает счет случаев, когда испанцы, англичане и голландцы открывали огонь по безоружной толпе практически без всякой причины, просто чтобы показать, что они сильнее.

Просто удивительно, что после стольких притеснений, полинезийцы всё ещё хорошо относятся к иностранцам. Многие из первых исследователей не вернулись домой. Ла Перуз потерпел крушение и о нём ничего не было известно до недавнего времени, когда были обнаружены обломки его парусника «Буссоль» на скалах рифа Ваникоро, одном из самых отдаленных из южных Соломоновых островов.

Из пяти кораблей и 250 человек команды Магеллана, только один, с восемнадцатью выжившими на борту, сумел вернуться в Испанию.

Ещё худшая судьба постигла «Баунти», отправившийся в Тихий океан за саженцами хлебного дерева, он был потоплен взбунтовавшейся командой у острова Питкерн. Годом позже, корабль «Пандора», посланный английским адмиралтейством на его поиски, потерпел крушение на большом австралийском рифе. Тот же Кук, после двух, удачно завершённых плаваний, нашёл свою смерть в стычке с туземцами Сэндвичевых островов.

В те времена, было большим приключением, ходить в этих водах, абсолютно безлюдных, с множеством островов, без карт, на мало манёвренных и плохо ходящих в лавировку судах. Можно было плыть месяцами и не видеть земли, и, самое главное, никто не мог сказать, когда она появится.

Мы же хорошо знаем, что в 3000 миль лежат Маркизы. Знаем, что видно их будет из далека, так как они очень высокие. Мы знаем, но это не очень помогает. Когда я думаю о расстоянии, которое ещё предстоит пройти и о том, сколько дней ещё понадобится, мой рассудок леденеет, как перед бездной. Предпочитаю не заглядывать вперёд и сосредоточиться на уже пройденном пути и повседневных делах.

Кроме того, по сравнению с исследователями прошлого, мы воспользовались преимуществом, которое трудно переоценить — Панамским каналом, который позволил нам всё время оставаться в тропических широтах. Им же приходилось спускаться до Ревущих Сороковых и обходить мыс Горн, а потом подниматься на север, против встречных ветров. И только на двадцать пятом градусе широты ветра становятся попутными. Тёплый и ровный юго восточный пассат нес суда на север и запад, в совершенно иной мир.

Никаких больше штормов, течений и огромных волн.

Перейти из Ревущих Сороковых в зону пассатов, это словно проснуться солнечным утром после ночного кошмара. Море меняет цвет, небо становится голубым и, кажется, что вся атмосфера улыбается.

Пояс пассатов, это что-то вроде автострады, которая раскинулась от тридцатого по пятый градус широты и пересекает весь океан, 8000 миль, от Южной Америки до австралийского Большого Барьерного Рифа. Огромное пространство, включающее восемь часовых поясов и покрывающее треть земной поверхности — 8000 миль солнца, равномерных волн, умеренных ветров и только пригоршни островков рассыпаны посреди безбрежного, пустынного океана.

Здесь находятся Маркизы и Туамоту, немного южнее, острова Гамбер и Австралис, потом острова Общества, острова Кука, Самоа, Тонга и Фиджи. Ещё дальше, в конце большого водного пути, Новая Зеландия и Австралия, где волны разбиваются о самый большой в мире коралловый риф, а на северо-западе, Новая Гвинея и Соломоновы острова, последние территории дикого и естественного мира, который очень быстро исчезает.

Идти через океан с пассатами легко, это что-то вроде автострады с односторонним движением, где всё, ветер, волны и течения толкают в одном направлении — на запад. Бутылка или плот, отпущенные дрейфовать у берегов Чили, через некоторое время, даже не такое уж большое, через несколько месяцев, наверняка окажутся в Австралии, или уж, в любом случае, по другую сторону океана. Именно так Тур Хейердал, на бальзовом плоту Кон Тики, сумел преодолеть 4000 миль от Перу до Туамоту. Точно также, многочисленные смельчаки и потерпевшие крушение преодолевали большие расстояния в океане.

Это просто, если есть вода, выносливость, терпение и нет страха одиночества.

Из бортового журнала

14 апреля 1989

Первый день. Отправляемся в плавание через Тихий океан.

Оставляем последние письма в бочке и забираем два для Новой Зеландии и одно для Австралии. Мы потратим шесть месяцев, если не год, на их доставку. Я спрашиваю себя, не лучше было бы оставить их там, в ожидании судна более менее медленного, чем «Веккиетто».

Но, в конце концов, важно ведь именно это, поддержать традицию.

Последние мелкие работы на борту перед большим плаванием и мы выходим. Вернее это Лиззи выходит, я могу только смотреть, затянутый бинтами и парализованный болью в груди, которая пронзает меня при каждом движении. Как только якорь на борту, Лиззи поднимает геную и лёгкий бриз, дующий с берега, плавно выносит нас из бухты.

Спускаемся вдоль берега Флореаны курсом на юг. Думаю, что это последняя земля, которую мы видим на много дней вперёд. Чтобы добраться до Маркизских островов, нам предстоит преодолеть 3000 миль, это самый длинный переход за всё плавание.

В дали от берега ветер уже стабильный, три балла с востока и под всеми парусами мы делаем почти шесть узлов. Это ещё не пассат, но лучше, чем мы ожидали. Голубое небо и спокойное море, чего ещё можно пожелать.

15 апреля 1989

Второй день. К полудню мы уже прошли 153 мили с момента выхода. Начало хорошее.

Ветер постепенно повернул с востока к юго-востоку, и теперь это именно, пассат. Нам повезло, мы поймали его раньше чем рассчитывали.

В 10.00 с кормы раздаётся звон, это наш акустический оповеститель: старая крышка от кастрюли, привязанная к тянушейся за кормой леске. Когда рыба хватает наживку, леска натягивается и крышка ударяется о релинг с грохотом, который смог бы разбудить батальон. Обычно, по раздающемуся звуку мы пытаемся определить, какая рыба попалась, тем более, что вариантов всего три: тунец, дорадо или барракуда. Но на этот раз рывок был очень сильный, настолько, что Лиззи не смогла остановить леску, и если бы не намотала её вовремя на утку, то уже потеряла бы.

Это почти трёхметровая акула, вида, характерного для Галапагоссов, с коричневой спиной. Мы ещё думали, что с ней делать, когда она в очередной раз подпрыгнула, яростно дёрнулась и ушла, с крючком и наживкой.

Во второй половине дня ветер усиливается. Лиззи в одиночку тратит больше часа, чтобы взять второй ряд рифов и сменить лёгкую геную на тяжёлую. Как только она заканчивает, ветер ослабевает.

Терпение… Будем идти медленнее.

16 апреля 1989

День третий. Спокойная лунная ночь. Ветер влажный и утром в кокпите отовсюду капает конденсат. Солнце восходит чуть позже.

Так как не могу делать ничего другого, я пишу и развлекаюсь расчётами. Я подсчитал, что если мы будем проходить в день 120 миль на запад, то солнце будет восходить каждый день на восемь минут позже, и через семь с половиной дней, с опозданием на один час. Поэтому каждую неделю нам придётся переводить бортовое время на час.

Сегодня утром солнце взошло в 6:18 (по Галапагосскому времени).

По полуденному определению, мы прошли 127 миль за 24 часа.

Ветер, тем временем, повернул к востоку, и у нас уже не получалось идти курсом 260°, лучше всего было идти 240°. При этом мы спускались чуть южнее, чем хотелось. Там попутное экваториальное течение было слабее, но с другой стороны, курсом бакштаг, мы идём быстрее, так что эти два фактора компенсируются.

Я переписал, касающуюся метеорологии, часть нашей статьи, о острове Кокос. Кажется лучше, чем раньше, но в целом, как то неубедительно. Трудность заключается в описании атмосферы и впечатлений, которые он производит. Ощущения, свет, звуки, эхо необитаемого острова. Это вещи, которые удаются поэтам.

«Веккиетто» идёт со скоростью 4–5 узлов. Слишком большие волны при таком слабом ветре. Видя такую волну, я ожидал его усиления, но ситуация не меняется уже два дня. К тому же, экваториальное течение, почти совпадающее по направлению с волнами, должно бы сглаживать волнение, но кажется, будто эффект обратный.

Вокруг висят дождевые тучи. Около шести вечера и нас полило водой, палуба блестит и сверкает.

Нас сопровождает стайка из пяти птичек. Они маленькие, чёрные, похожи на ласточек, только потолще и часть спины и груди у них белые. Они летают низко над водой, описывая большие круги вокруг нас. На лодку не садятся и непонятно, чем они питаются. Не думаю, что здесь есть насекомые, а чтобы ловить летучих рыб, они кажутся слишком мелкими.

На ужин «Бабушкин супчик» из полуфабриката и последний кусочек белого сыра из Панамы.

18 апреля 1989

Пятый день. Всю ночь шли с ливнями и усиливающимся ветром.

Всю ночь, сквозь полудрёму одолевали сомнения: рифиться или не рифиться? Не зарифились и за двенадцать часов лаг насчитал 61 милю.

В полночь перевели все часы на лодке на час назад. Теперь у нас семь часов разницы с Гринвичем и девять с Италией. Около 8:30 рыба схватила наживку и сразу сорвалась. Жаль.

Начинаем писать статью о Галапагоссах, включив в неё главу о Дарвине и его теории эволюции видов. Мало кто знает, что его теория родилась на Галапагоссах, из наблюдений за разными видами зябликов, живущих на разных островах.

В 9:00 пробивается солнце, можно сделать первое определение.

Болтает, но зато мы идём 5–6 узлов и погода, кажется, стабилизировалась.

Наши размышления о Дарвине были грубо прерваны тунцом, схватившим наживку. Пол часа работы и у Лиззи готов тунец с лимоном, плюс три толстых филе на вечер.

Полуденная широта 3°28’ к югу. Суточный переход 138 миль.

После тунца и полуденного определения, возвращаемся к мыслям о Дарвине. 19:30, вечер. Светлое небо и яркая луна, освещающая редкие чёрные тучи с белой бахромой поверху. Море успокоилось и «Веккиетто» величественно скользит под всеми парусами, делая шесть узлов, без крена, без брызг. И не очень важно, где мы сейчас находимся, сколько миль прошли и сколько ещё осталось. Это просто здорово само по себе.

19 апреля 1989

Шестой день. Солнце восходит раньше шести. Низко над водой висят внушительного вида тучи, но, похоже, для дождя их не достаточно.

Две грозди бананов, которые мы загрузили на Галапагоссах, заплатив по доллару за каждую, созрели все одновременно. Кошмар!

Восемьдесят килограммов спелых бананов. Приличную их часть мы раскладываем на палубе сушиться, наедаемся до отвала теми, что получше, остальные выбрасываем, думая о грядущих днях, когда у нас не останется уже ничего свежего.

Дневной переход, 158 миль. Рекорд! До сегодняшнего дня мы уже прошли 695 миль, до Маркиз осталось 2310.

Выкидываем в море 13 заплесневелых буханок хлеба и три гнилых апельсина. Мы в плавании всего пять дней, а кажется, целая вечность.

Даже не осмеливаюсь думать о том огромном расстоянии, которое нам предстоит пройти.

20 апреля 1989 Седьмой день. Ночью ветрено и облачно. Грозы проходят одна за одной и чёрные тучи затягивают всё кругом. Мы решили, что во время усилений ветра удобнее будет просто убирать геную и оставлять зарифлённый грот, который, с двумя рядами рифов, может выдержать любой ветер. Когда гроза проходит, Лиззи снова поднимает геную. Этой ночью ей пришлось проделать это бесконечное количество раз.

Унылое небо затянуто серыми облаками. Напоминает осень у нас дома. Изредка обрушивается крутая волна и гребень залетает на палубу. Не хочется ничего делать. Дневной переход 142 мили.

15:30. Периодически идёт дождь. Вскоре нас должен порадовать шоколадный пудинг. Лиззи готовит его на примусе, балансируя и вцепившись одной рукой в поручень. Моя помощь ограничивается моральной поддержкой, но уже, думаю, не на долго. Сегодня я попробовал осторожно подвигать грудной клеткой, боль уменьшилась.

Досадно, но пудинг на вкус отдаёт чем то старым.

Заканчивается день серым, облачным закатом. По прежнему сильное волнение, лодку качает, иногда слишком сильно. От чтения и письма у меня наступает тошнота.

22 апреля 1989

Девятый день. На рассвете видно немного голубого неба и пробивается солнце. Давно пора. Уже три дня, как небо затянуто тучами. Ветер стабилизировался с юго-востока, 4–5 баллов. Волны всё ещё большие но регулярные и почти не обрушиваются.

Воздух свежий и чистый. С десяток летучих рыб на палубе.

Слишком сильная болтанка, чтобы их жарить.

12:30. Полуденное определение. Поймали солнце, проглянувшее между слоями облаков. Дневной переход 148 миль. Мы слегка поднялись к северу и теперь находимся на три мили севернее четвёртого градуса южной широты.

После обеда облака, ставшие было воздушными, снова вдруг сгустились и всё снова стало серым. Даже днём собираем на палубе летучих рыб, выбрасываемых волнами.

На ужин мешанина из картошки и лука. Сварили ещё длинный клубень, который остался у нас ещё с Панамы. Очень вкусный, немного похож на каштаны.

Океан пустынен, только всё те же пичуги, похожие на ласточек, продолжают сопровождать нас, никогда не садясь. Мы читаем, лёжа каждый на своей койке. Восходит луна, она заглядывает в люк и освещает поочерёдно, то одного, то другого, в такт бортовой качки.

Её холодный свет над, бескрайней поверхностью моря, пугает и притягивает одновременно.

Мы считаем оставшиеся мили и дни, но, мне кажется, в один прекрасный день мы с ностальгией вспомним этот океан.

— Лиззи. А что мы будем делать, когда станем большими? Я имею ввиду, когда всё это закончится и мы вернёмся домой.

— Не знаю. Не имею ни малейшего понятия.

— Но ты помнишь время, что мы проводили на совещаниях, годовой баланс, декларации доходов…все эти, жадные до денег и власти персонажи… приходилось притворяться, что принимаешь их в серьёз… Но был какой то смысл в нашей тогдашней жизни?

— Ну… Тогда мне нравилось, но теперь, я думаю, так уже не смогу.

— И что делать?

— Не знаю.

Луна по очереди освещает наши лица.

— Не знаю. Но это будет что-то хорошее. Возможно, связанное с природой.

25 апреля 1989

Двенадцатый день. Ночь спокойная, если не считать периодического заполаскивания генуи, мы идём близко к чистому фордевинду.

Утро началось прежней унылой серостью с редкими проблесками голубизны. Потом ветер слегка меняет направление и, так как мы забираем слишком на юг, после долгих размышлений, решаем вынести угол генуи на спинакер-гике. Впервые я помогаю Лиззи на палубе. Я держу фал, в то время как она управляется с гиком. Если не считать слабой остаточной боли, мне кажется, я выздоровел.

Начинается дождь, и всё вокруг погружается во мглу.

Вернулись прежние, похожие на ласточек, птицы, которые, однако, кажутся более крупными, чем обычно. Либо они выросли по дороге, либо это другие.

Полуденное определение не получается, солнца совсем не видно.

Неохотно работаем над окончанием статьи о Галапагоссах. В каюте душно, затхло и липко. Лиззи вдруг подскакивает и вылетает в кокпит, мыться под дождём. Мне потребовалось сделать немалое усилие над собой, чтобы последовать её примеру, но после живящей воды, мир изменился в лучшую сторону.

«Веккиетто» танцует самбу на беспорядочных волнах. Идём медленно, 4 узла, примерно на юго запад.

Привязав ведро к гику, мы за пять минут набрали семь литров воды.

Могло быть и больше, если бы удалось зафиксировать ведро так, чтобы из него не выплёскивалась почти половина при качке. Но в целом, это игра, так как недостатка в воде у нас нет.

На ужин, дорадо в фольге и горошек на сливочном масле. Так как приготовить рыбу в фольге в печке невозможно, мы придумали альтернативный метод — в скороварке. Куски рыбы, или филе, если рыба большая, с добавлением масла, перца, соли и чеснока, упаковываются в два слоя алюминиевой фольги. На дно скороварки наливается на палец воды (сгодится и морская), и кладётся чтонибудь, что будет поддерживать упаковки из фольги над уровнем воды, в нашем случае используются три перекрещенных гаечных ключа. Всё закрывается и готовится под давлением в течении двадцати минут. Когда скороварка начинает свистеть, температура внутри неё достигает 150 °C, рыба, изолированная от воды и запечатанная в фольгу, думает, что находится в печи и очень охотно готовится. Результат превосходит все ожидания.

27 апреля 1989

Четырнадцатый день. В полночь перевели часы назад ещё на один час: минус восемь часов с Гринвичем и минус десять с Италией.

Снова ставим паруса на бабочку. Для ветрового рулевого это тяжёлый курс. Периодически, когда волна ударяет в борт, корректировка подоспевает с опозданием и один из парусов забирает ветер с другой стороны. Приходится выбегать наружу, отсоединять рулевого и возвращать лодку на курс. Если это генуя, все довольно просто, если грот, то приходится отдавать завал тали, травить шкот, перебрасывать грот на другой галс и уже набрав скорость, снова делать поворот через фордевинд.

Сегодня утром воздух кажется свежим и чистым, как в горах.

В то время, как мы выбиваем в кокпите подушки, одна из них, воспользовавшись моментом, соскальзывает в море. Мы в нерешительности смотрим на неё. С генуей на гике и грота гиком, закрепленным завал талями, даже думать не приходится о том, чтобы попытаться её спасти. Буквально несколько секунд, и она пропадает среди волн. Нам это служит предупреждением. Если один из нас окажется за бортом, у другого, в одиночку будет не много возможностей его спасти.

Поймали небольшую дорадо как раз перед полуднем. Она сразу же превращается в филе с лимоном.

14:00. Ветер усилился. Море ярко синее с редкими белыми крапинами. Грот снова забирает ветер с другой стороны. Переходим на бакштаг левого галса и берём один ряд рифов. Скорость шесть узлов.

Вторую половину дня проводим за чтением учебников по астронавигации. Если погода не ухудшится, сегодня ночью попробуем определиться по звёздам. Море полно летучих рыб. Их миллионы. В любое время дня, достаточно посмотреть вперёд, чтобы увидеть, как они, быстро трепеща крыльями, выпрыгивают из под лодки, пролетают несколько десятков метров и, врезавшись в гребень волны, падают в воду.

Они убегают от чёрного днища «Веккиетто», видимо принимая его за большую хищную рыбу.

Летучие рыбы, дельфины и мы двое. Никаких других существ не видно в этой водной пустыне.

Дельфины приплывают каждый день. Они разных видов: от маленьких, чуть крупнее тунца, до гринд, длинной в половину лодки, которые сопровождают нас подолгу, держась в нескольких сантиметрах от бортов. Ночью мы слышим из каюты их голоса: высокие ноты, щелчки, стуки, иногда очень громкие. Они продолжаются часами, иногда совсем рядом, иногда приглушённые расстоянием. Их тела заставляют светиться планктон в воде, светящиеся трубы в воде изгибаются, пересекаются проходя под килем. Если один из них чуть не рассчитает, то может легко повредить пластиковый корпус, но, почему то не страшно. Каждый раз, когда слышишь этот таинственный концерт странных звуков, особенно изнутри лодки, испытываешь чувство изумления. Ведь это язык, на котором эти животные общаются между собой.

18.30. Запасаемся энтузиазмом для определения по звёздам. Замеры нужно делать вскоре после заката, когда звёзды уже видны хорошо но прежде чем дневной свет совсем исчезнет, так как вместе с ним исчезнет и линия горизонта. Это гораздо сложнее, чем с солнцем, потому что не просто поймать звезду в окуляр и так же не просто совместить её с горизонтом.

Выбираем Канопус, в созвездии Карина, Acrux, самую яркую звезду Южного Креста, и Сириус в созвездии псов. Расчёты разочаровывают. Только Acrux даёт линию положения близкую к реальной. Мы ошиблись звёздами или ошибка в расчётах?

Тем не менее, мы должны это освоить. Когда будем плавать в лабиринтах Туамоту, нам понадобятся очень точные определения и получить их можно только с помощью звёзд. Завтра снова попробуем.

28 апреля 1989

Пятнадцатый день. Я ещё раз пересчитал определение по звёздам и нашёл ошибку по Канопусу. Но и так, точка пересечения линий определённых с помощью Канопуса и Acrux, находится в доброй сотне миль от реального положения.

12.13. Сегодня опять солнце и голубое море. За 24 часа пройдено 123 мили.

Рыба, видимо очень большая, уносит с собой крючок, грузило, катушку и пятьдесят метров толстой лески. Мы сразу подготавливаем новую, на этот раз привязав её к лесенке кусочком тонкой лески.

Если рыба слишком большая, тонкая леса порвётся и с катушки начнёт разматываться верёвка. У нас будет время принять меры. Не проходит и часа, как крышка гремит, леска рвётся, верёвка начинает разматываться. Рекордно большая дорадо, почти полтора метра. То что не съедим, закроем в стеклянных банках с винтовой крышкой, сваренное и простерилизованное в скороварке. Для нас это будут сувениры, когда вернёмся в серость повседневной цивилизованной жизни.

18.30. Снова пробуем определиться по звёздам. Сириус, Канопус и Arcux, в южном полушарии и Капелла в северном. Чудеса! Все четыре линии проходят через одну точку. Отмечаем успех банкой томатного сока.

30 апреля 1989

Семнадцатый день. На рассвете видно солнце. Треть неба затянута грозовыми тучами, остальное чистое. Отдельные волны изредка разбиваются на корме и палубе, но, словно в шутку, играючи. Этой ночью я проснулся от сильного металлического стука. В тревоге, мы выскочили наружу, осмотрели всю палубу с фонариками, но так и не поняли, что это было. Собрали с два десятка летучих рыб, достаточно чтобы пожарить.

12.30. Полуденное определение. 7°8’ южной широты. За 24 часа пройдено 159 миль. Рекорд.

Киль «Веккиетто», особенно в кормовой части, покрылся паразитами, точно такими же, как в Атлантике. Видимо, им для жизни необходим постоянный проток воды. Когда доберёмся до Маркиз, вместо того, чтобы мучатся, отскребая их от днища, попробуем не трогать их. Если им действительно нужна скорость для того чтобы питаться, возможно они отпадут сами. Пока не похоже, чтобы они очень нас тормозили, но, скорее всего, это скажется дальше, в зоне слабого ветра, вокруг Маркизских островов.

Проводим вторую половину дня за ремонтом лёгкой генуи, у которой расходится шов на нижней шкаторине и на одном из усилений углов. Сидим в кокпите, заваленные парусиной с километрами ниток в руках.

Ночь наступает неожиданно, тёмная и полная звёзд. Во время крена на волне, радиоприёмник, закреплённый у штурманского стола, вдруг отцепляется, летит и ударяется о дверцу шкафчика на камбузе.

Помялся угол корпуса, но он всё ещё работает.

02 мая 1989 Девятнадцатый день. Вернее ещё ночь. Резко разгоняемся до восьми узлов, льёт ливень. Берём второй ряд рифов и возвращаемся в постель. Каждые пятнадцать минут встаем проверить, всё ли в порядке.

На рассвете я засыпаю глубоко и просыпаюсь, когда солнце уже стоит высоко. Кажется, что качка уменьшилась. Действительно, мы стоим посреди почти ровного моря.

— Поднять все паруса!

Мы снова ставим паруса на бабочку, взяв курс точно к месту назначения, которое, каждый раз, когда ветер ослабевает, вдруг кажется сразу удаляется.

14.00. Солнце и жара. Волны увеличились и брызгаются, мы бежим со скоростью шесть узлов, точно на восток.

Мы уже вошли в последний квадрат на карте. В полдень, до Хива Оа оставалось всего 489 миль. Сегодняшний переход, 138 миль.

14.20. Поставили паруса бабочкой. Сильный ветер, бурное море, голубое небо, синие волны. «Веккиетто» идёт быстро, Джованни рулит замечательно.

18.30. Великолепный закат. Вместо Сириуса, который стоит очень высоко, и его трудно поймать в окуляр, использую Rigil Kent, яркую звезду возле Южного Креста. Потом я узнал, что она является альфой Центавра, это самая близкая к солнцу звезда. На севере используем Арктур и Юпитер. Линии пересекаются, образовав треугольник со стороной в несколько миль, что на такой волне можно считать удовлетворительным. Сегодня мы впервые видели магеллановы облака. На юге, чуть ниже Млечного пути, возле Канопуса, два звёздных сгустка.

В полночь ветер ещё усилился. Брать третьи рифы..? Игнорируем и заваливаемся на койки. Корпус вибрирует от удовольствия скорости, лаг временами показывает восемь узлов. Лёжа в темноте, слушаю шорох воды обтекающей корпус и концерт шумов на палубе: поскрипывание блоков, постанывание погружённого в воду пера ветрорулевого, его же глухие стуки, когда отклоняется до упоров.

Нужно бы всё-таки уменьшить парусность.

00.45. Лодка кренится на бок и я почти падаю с койки. Волны бьют в борт, лодка, кажется, мгновенно остановилась. Это грот забрал ветер с другой стороны и выгнул пузо в противоположном направлении, удерживаемый завал талями. Ветер ещё усилился и свистит в вантах. Больше откладывать нельзя. Берём третьи рифы на гроте и рифы на генуе — страшновато! Теперь мы уже не делаем восемь узлов на порывах.

05 мая 1989

Двадцать второй день. Утреннее определение по звёздам показывает, что мы в 125 милях от Хива Оа. Завтра будем там.

Ветер, словно по волшебству, утих, как только мы пересекли меридиан 135° и вошли в квадрат, где Пайлот Чартс предсказывают слабый ветер. Нам это даже на руку, всё равно нужно было замедлить ход, иначе есть риск подойти к берегу ночью.

Появляются первые признаки земли. Стая белых птиц с длинными хвостами некоторое время кружит вокруг нас, потом исчезает. В течении дня они ещё несколько раз возвращаются небольшими группами.

В честь Полинезии всё утро моем лодку и моемся сами, чтобы предстать в презентабельном виде.

15.30. Стая небольших тунцов уже несколько часов плывёт у нашего борта, периодически выпрыгивая из воды. Не знаю, являются ли тунцы признаком земли, но факт, что море стало более оживлённым. Но это правда, что скоро будет земля? Глядя на море и небо, мне кажется совершенно нереальным, что где-то там существует мир, кажется, что ещё много дней могло бы быть только море и небо. И мне не было бы жаль.

На ужин отварные картошка и лук, заправленные маслом и солью.

Как вкусно! В конце перехода все чувства упрощаются до самых основных? Возможно.

06 мая 1989 05.50.

Земля! Земля! Земля! Мы в Полинезии. С первыми лучами солнца появились два острова, Хива Оа и маленький островок Мотане. Расчёты оказались правильными. Ночное напряжение, от приближения к земле, проходит и уступает место усталости.

08.00. Входим в канал между двумя островами. Хива Оа высокий и скалистый. Величественные горы, отвесные утёсы. Даже с большого расстояния виден прибой, разбивающийся о скалы.

Яркое солнце и ветер в корму. Теперь, когда мы хотели бы идти быстрее, едва делаем три узла под полными парусами поставленными бабочкой. В 10.00 рвётся лёгкая генуя. Убираем её в сторону, починим потом, в тени пальм.

Скалистый берег становится всё более зелёным. Тёмная, насыщенная зелень тропических островов. Нужно найти посёлок, лежащий где-то за мысом. Постепенно, постепенно, по мере того как входим в бухту, всё проясняется: мыс, посёлок и узкая защищённая гавань, в которой стоит с десяток яхт. Ну и толпа! Хотя, всё логично.

Это единственная защищённая стоянка и один из таможенных портов. Все приходящие в Тихий океан проходят через него. Потом они разбредутся по тысячам островов. По крайней мере я надеюсь. В гавани, узком заливе, зажатом между двух скалистых стенок, очень мало места. Становимся на два якоря. Кто-то кричит приветствия, кто-то подходит к борту и оставляет на палубе буханку хлеба и большой фрукт, похожий на грейпфрут, со свежим вкусом, напоминающим землянику. Очень вкусно. Нас приветствует Ёши, югослав, с которым познакомились на Галапагоссах. Он вышел раньше нас и пришёл только вчера, проведя в море 28 дней. Ему пришлось спуститься на юг, в поисках ветра. Мы потратили на переход 22 дня и несколько часов.

6. Легенда

Тапа и Тату

Фату Хива, один из внешних островов Маркизского архипелага. Его высокие горы в форме гребней, создают эффект стены, защищающей от ветра. В трёх милях от берега ветер, вдруг сразу, пропадает. Нет больше ни ветра ни волн, мы неожиданно оказываемся в абсолютной тишине. Бесшумная вода, бесшумный воздух, птицы бесшумно летают над горами и с острова не исходит никаких звуков. Пейзаж, словно из скандинавских сказок.

Последние несколько миль по неподвижной воде проходим под мотором. Бухта Вирджинс, это каньон, продолжение расщелины в горах. Окружающие скалы поднимаются вертикально вверх, теряясь в облаках. На фоне гор и леса в долине выделяются каменные шпили, высотой 300–400 метров. В нишах, где есть почва, цепляясь за вертикальные скалы, растут пальмы. В этом суровом пейзаже, только они и напоминают, что мы находимся в тропиках. Бухта своим названием обязана этим огромным базальтовым колоннам.

Полинезийцы называли её — бухта Вержд, переводя с маркизского её название, которое подчёркивало сходство каменных колонн с фаллосами. Но потом прибыли миссионеры. Им это не понравилось и слово verges мутировало в virgins, так более целомудренно и больше соответствует традициям христианства.

С тех пор островитяне поменяли название своей бухты, и не только.

Их верования заменило христианство, Мадонна, Христос, месса по воскресеньям, моногамия и так далее.

С моря бухту можно заметить по облаку, которое всегда стоит над вершиной горы замыкающей долину. Бухта открыта с запада.

Каменно-галечное дно быстро уходит на большую глубину. Очень средненькая якорная стоянка, из тех, когда сойдя на берег, постоянно смотришь на небо и мучаешься сомнениями, держит ли ещё якорь.

Чтобы сойти на берег, нужно обойти небольшой мыс, скрывающий из вида посёлок, и преодолеть прибой, разбивающийся на чёрном галечном пляже.

— Выждем удобный момент и идём на полном газу. У самого берега я подниму мотор, а ты спрыгивай и держи тендер за нос.

Компания детишек на берегу на дамбе, смотрят на нас и смеются.

— Эй, эй! Идите сюда! Помогайте!

Они поняли, все полезли в воду. Теперь всё просто. Мы подходим, подгоняемые волнами и десятки детских пухлых ручек подхватывают борта. Тендер укладывается на пляже в линию с чёрными, деревянными пирогами.

Говорят все одновременно: — Tapa? Pompelmus? Venez! Venez! Вдоль берега идёт извилистая тропинка, петляющая между домами, построенными из больших досок и крышей из гофрированного железа. Вот что осталось от старой Полинезии. Автомобили сюда ещё не добрались и, как кажется, электричество тоже. В долине часто идут дожди, из за горы, которая конденсирует влагу пассата, и фрукты растут очень пышно, почти сами по себе.

Улыбающиеся женщины с гладкой кожей и угольно чёрными волосами, останавливают нас у каждого порога: — Bienvenus, bienvenus asseies vous. Приходится соблюдать осторожность, чтобы случайно не обидеть кого невниманием. Мы болтаем, нам предлагают свежую воду и фрукты и спрашивают, нет ли у нас чего-нибудь на обмен.

— А что вы хотите обменять? Что вам нужно?

— Да что угодно. Здесь ничего нет. «Арануи»[5] не было уже два месяца.

По всей деревне раздаются глухие, ритмичные звуки, напоминающие там-там. Это женщины отбивают кору дерева. Они делают тапа, ещё несколько десятилетий назад, это была единственная ткань, известная в южном Тихом океане.

Несмотря на то, что «Арануи» заходит сюда каждые два месяца, привозит самые разнообразные товары и тканые материалы широко распространены, здесь, на Фату Хива, до сих пор отбивают тапа.

— Изготовление тапа, это чисто женскаяя работа, от сбора брёвен, до рисунка — рассказывает Жаклин. Она тонкая и гибкая, в отличии от большинства маркизских женщин.

— Мужчины же, заготавливают копру, ловят рыбу и охотятся.

— Выбираются гладкие ветки и стволы, снимется кора и отбивается палкой на доске. — она показывает на женщин, сидящих у старых, источенных брёвен, энергично отбивающих полосы коры, шириной около десяти сантиметров.

— Вон моя мама. Она отбивает этот кусок уже два дня.

Кусок имеет ширину почти метр и на просвет видны составляющие его волокна, переплетённые между собой и сплющенные до толщины в один миллиметр. Похоже на пергамент.

— Если оставить их на несколько дней на солнце, они станут белыми, если замочить в соке диких апельсинов — бежевыми. — продолжает Жаклин, погружая куски ткани в ведро с жидкостью, энергично полоская и отжимая, словно тряпки. Потом она расстилает их сушиться на металлическом листе.

Под навесом, защищающим от солнца и дождя, старшая сестра Жаклин расписывает квадратный лоскут, размерами примерно 30 на 30 сантиметров. Мотивы росписи передаются от матери к дочери, древние идеограммы, которые раньше татуировали на коже и в которых отражена история рода.

— Вот этой материи больше ста лет. — говорит Жаклин, открыв сундук и достав из него отрез длинной около двух метров. — Она принадлежала бабушке моей мамы и, возможно ещё её прабабушке.

Мы используем её как образцы рисунков.

В Папеэте ей не было бы цены и Жаклин это знает. Но никому не приходит даже мысль продать реликвию.

Сестра Жаклин лежит на полу на животе и заканчивает раскрашивать чёрным части рисунка на тапа крохотной кисточкой.

— Это прядь волос, привязанная к палочке.

— А краска?

— Это личинки, размолотые и разведённые соком тангироо. Не выцветает на солнце, не смывается водой и даже мылом.

Конечный продукт выглядит очень эффектно и мне очень нравится.

— Сколько стоит? — не удерживается от вопроса сидящий во мне турист.

— В Папеэте, не знаю. Здесь мы меняем их на проходящем судне на мыло, ткани и продукты.

— И что бы ты хотела в обмен?

— У тебя есть лак для ногтей или помада?

— Честно говоря, помадой я никогда не пользовалась, но красный лак и тени, есть?

— Прекрасно! А духи?

— Давай так. Мы на лодке посмотрим, что у нас есть, что можно обменять и завтра принесём.

— И хозяйственное мыло, если есть! — кричит её мама.

— И детскую одежду. — добавляет другая женщина.

Вечером мы перерываем «Веккиетто» сверху донизу и на следующий день сходим на берег с полным рюкзаком. Лосьон после бритья, которым раньше пользовался Карло, разделён на три маленьких флакона (три маленьких упаковки продаются лучше, чем одна большая и позволяют также торговаться с большим количеством людей.) и мы выгребли всё имеющееся в наличии хозяйственное мыло. Ещё у нас есть два флакона лака для ногтей, тушь для ресниц, тени, ожерелье из искусственного речного жемчуга, кое какие лекарства и блок сигарет.

Жаклин созывает подруг и начинается рынок. За косметику они готовы и мать родную продать. Самым большим спросом пользуется тушь для ресниц (что они собираются с ней делать, у них всех свои ресницы длинные и чёрные), за ожерелье тоже идёт борьба, хорошо идёт лосьон после бритья, мылом больше интересуются женщины в возрасте, некоторые берут сигареты для мужа или сына, лекарства игнорируются. Когда бизнес заканчивается, наступает время любезностей. Раздариваем всё, что у нас осталось и оказываемся заваленными горой фруктов. Апельсины, мандарины, папайя, бананы и местные грейпфруты. Они весят около килограмма каждый, кожура толстая, в сантиметр, очень сладкие и с привкусом клубники.

Танои, отец Жаклин. Он весит около ста килограмм и всё его тело покрыто татуировками. После обеда он собирается присоединиться к мужчинам, собирающим кокосовые орехи для копры недалеко от водопада в глубине долины.

— Пошли со мной! — уговаривает он — Это всего час ходьбы.

Мы в нерешительности. Путешествуя на лодке, мы очень редко ходим пешком. К тому же, очень жарко и мне никогда не нравилось идти в гору.

— Там нет подъёмов, только ровная дорога. — парирует Танои.

На мне из одежды лишь парео и майка, на ногах резиновые сандалии. С другой стороны, Танои совсем босиком. В конце концов мы отправляемся с ним.

Тропинка идёт вдоль ручья, текущего с верховьев долины. Не всегда вдоль того же берега, поэтому нам часто приходится переходить вброд водный поток с илистым дном, к которому наша обувь прилипает, словно на присосках. Вдоль тропы растут огромные хлебные деревья, под которыми лежит множество упавших больших плодов. От жары они раскисают, делая землю скользкой и привлекая тучи насекомых. И, словно всего этого мало, рои комаров бросаются на наши голые руки и ноги. Танои невозмутимо продолжает шагать по траве, которая местами доходит ему до пояса. Мы начинаем выбиваться из сил и, примерно через час, робко спрашиваем, когда же мы будем на месте.

— Осталось пол дороги.

— Пол дороги! Но разве туда не было всего час ходьбы?

— Да. Но с вашим темпом мы всего на пол пути.

Жара стоит невыносимая. Периодически ливень омывает нас с головы до ног, делая ещё более привлекательными для комаров, которые теперь прилипают к нам.

— Танои, но тебя комары не кусают?

— Конечно кусают. Смотри. — и он показывает свою татуированную руку, на которой видны десятки вздувшихся комариных укусов.

— Ну ка, покажи. — мы никогда не видели татуировку так близко. Всё тело покрыто множеством полос с повторяющимися рисунками.

Танои садится на упавший ствол дерева и дарит нам передышку, рассказывая историю своей кожи.

— Каждая полоса, это история одного из предков. Чем больше рисунков на теле мужчины, тем богаче история его семьи. Мне татуировки делал мой дедушка, не смотря на запреты миссионеров.

Первые тату начинают делать, когда юноше исполняется пятнадцать лет. Он уже обладает телосложением мужчины и его кожа уже не будет сильно растягиваться с возрастом. Сначала копируются самые старые рисунки с тела его отца, потом с тела самого старшего мужчины из семьи матери, и так из поколения в поколение. Был один старик, тело которого было полностью покрыто татуировками, включая лицо и ладони рук!

Он встаёт, смахнув с себя рукой облако насекомых, и собирается идти дальше. Но мы уже не можем. Оправдываясь тем, что нельзя оставлять лодку надолго без надзора, возвращаемся назад.

Когда добрались до деревни, выглядели мы, видимо, не очень, потому что во всех домах, где мы останавливались передохнуть, кроме воды и фруктов, все предлагали нам ещё и умыться.

Анаи, жена Танои, готовит пои-пои. Это типичное блюдо Маркизских островов, как для нас паста, рис для азиатов или кус-кус для арабов. Готовят его в субботу, чтобы съесть в воскресенье.

Основой пои-пои является майорé, легендарный плод хлебного дерева. Он похож на зеленоватую дыню с жёсткой, морщинистой кожурой, покрытой тонкими чешуйками, которые, когда фрукт спелый, выделяют крохотные капельки белого, густого млечного сока. Растёт на деревьях с большими блестящими листьями, напоминающими инжирные. Весит плод около трёх килограммов, и дерево, средних размеров, приносит их по одному каждый день в течении всего года. Внутри, желтоватая губчатая мякоть.

Индейцы островов Сан-Блас угощали нас им в супе, порезанным кусочками, словно картошка и поджаренным ломтиками на углях, как гарнир к рыбе, позже мы и сами научились готовить его, делать салат и десерт с молоком кокосового ореха. Но здесь, на Фату Хива, его приготовление, это старинный кулинарный ритуал.

Фрукты целиком поджаривают на огне. Примерно через час, когда кожура обуглилась, женщины вынимают их из огня и удаляют её с помощью палки.

— Помогай мне, если хочешь научиться. — предлагает Анае, выкатывая с решётки два обугленных бочонка.

— Вот так. — она наносит палкой два удара и чёрная скорлупа трескается, показывая дымящуюся жёлтую сердцевину. — Вот так. — и лёгким нажимом палки она выкатывает плод на деревянную дощечку, придержав обугленную кожуру неуловимым движением пальцев.

Я стукаю палкой по своему плоду в первый раз, и ничего не происходит. Потом второй, третий, более энергично. Кожура лопается и палка вязнет в жёлтой мякоти, пачкая её чёрным. Пытаюсь вытолкнуть сердцевину на дощечку, но плод теперь уже не круглый, и палка ещё больше его деформирует. Пробую придержать кожуру и обжигаю пальцы.

Дети смеются глядя на меня: — И откуда такая неумеха? Даже поипои готовить не умеет.

— Таоа, помоги ей. — вступается Анае. Девочка лет десяти, берёт мою палку, ударяет пару раз и, смочив руку в ведре с водой, выкладывает майорé, очищенный от кожуры, на доску.

Анае разминает ещё горячую мякоть каменной толкушкой. Она бьёт её сверху, сбоку, потом с другого, переворачивает быстрым движением руки, смоченной в холодной воде и снова принимается мять сильными и частыми ударами. Если попадается посторонние включение или твёрдый комочек, удаляет его молниеносным движением кончиков пальцев.

Мой же плод весь испачкан чёрным и полон частичек кожуры.

Каждый раз, когда я пытаюсь взять один из них, обжигаю пальцы, о том, чтобы перевернуть тесто мокрой рукой, даже не может быть и речи. Все смеются и подшучивают надо мной.

− Смеётся тот, кто смеётся последним. В следующий раз я посмотрю, как вы будете есть спагетти вилкой!

Культурные различия. Процесс приготовления пои-пои изображается даже на традиционных тапа и передаётся из поколения в поколение. Я же, с моими посиневшими пальцами, предпочитаю оставить это дело Таоа.

Когда губчатая комковатая мякоть превращается в мягкое эластичное тесто, такое же как из муки, женщины добавляют в него кусочек такого же теста, сделанного неделю назад и уже подвергшегося ферментации. Видимо в качестве дрожжей. Тесто месят ещё несколько минут и оставляют на некоторое время.

− Оно будет стоять до завтра. Потом мы приготовим его с рыбой или овощами. Пои-пои, наше воскресное блюдо. Завтра попробуете.

На следующий день его подают на стол в огромном бачке, с жареной рыбой и овощами. Вид довольно аппетитный, вкус не очень.

Оно кислое, видимо из за традиционной закваски.

− Тебе нравится?

− Нет. Гораздо лучше было само тесто, прежде чем в него добавили старое. Так у него вкус очень странный.

− Может от того, что там моя обваренная кожа!

Песчаные круги

Впервые на острова Туамоту наткнулся Магеллан во время своего, первого в мире, кругосветного плавания. Пережив бунт, долгую зиму в Патагонии и пройдя каналом, который теперь носит его имя, Магеллан, на двух оставшихся кораблях, с измотанными экипажами, шёл через Тихий океан с востока на запад, не имея представления о его размерах и надеясь каждый день увидеть обитаемую землю, чтобы пополнить запасы воды и продовольствия и дать отдых людям.

Невероятное невезение сопутствовало этой экспедиции! Тихий океан усеян множеством цветущих островов, но они умудрились пересечь его не увидев ни одного, проделав непреднамеренный слалом, видя только воду, волны и ясное небо. Единственным исключением были два бесплодных, безжизненных клочка земли. Это были два внешних атолла Туамоту.

— Тонкая, низкая полоска изрезанной выжженной земли, усеянная кораллами. Мир населённый лишь птицами и тысячами крабов. — так Пигафета описал открытие. Это было 24 января 1521 года.

Только что открытые атоллы были сразу же забыты и открыты снова лишь в 19 веке, оставаясь, однако, далёким и недоступным миром. Последние из атоллов Туамоту были нанесены на карты лишь в 1935 году.

Это уникальный архипелаг. Он состоит из более чем ста атоллов, почти все они необитаемы, разбросанных посреди океана на территории в две тысячи километров, словно горсть зерна, брошенная крестьянином на пашню. Бесконечность пустынных белых пляжей, окаймлённых тысячами миль коралловых рифов.

Атолл, это тонкое кольцо белого песка. Снаружи океан, гонимые пассатом волны вздуваются и рушатся на коралловых барьерах.

Внутри лагуна, глубокая и спокойная, мягкая волна едва колышется, а вода пестрит разнообразием цветов и живности. Посередине, отделяет океан от лагуны, узкая полоса белого песка, образовавшегося из перемолотого коралла, покрытая кустами и пальмами. На бескрайних тихоокеанских просторах, в стороне от всех морских путей, архипелаг Туамоту остался одним из самых нетронутых уголков земли. Слишком далеко от Папеэте, слишком неудобно для строительства гостиниц, слишком сложно для жизни.

Нынешние обитатели понемногу мигрируют на Таити или более крупные атоллы. Остаются заброшенные деревни….старая церковь, кладбище, заросшее травой, брошенная пирога.

— Куда пойдём, Лиззи?

Туамоту, словно россыпь голубых капель на белой карте.

— Не знаю. Нужно бы узнать побольше о них. И карта нужна более подробная. На нашей атоллы размером с кофейное зерно.

Рароиа

27 мая 1989. 05.20

— Карло, думаю пора. Уже виден горизонт.

— Конечно, дорогая. Беру секстант и иду.

Удивительно красивое небо. Ещё видны последние звёзды а снизу уже начинает розоветь, или он называется индиго — этот цвет, смесь розового, фиолетового и голубого? Но как всё-таки трудно открыть глаза!

Снаружи получше. Тёплый ветер проясняет мысли, пока я оглядываю мозаику неба. Утренние звёзды: Вега, Ачернар и Антарес.

— Готова?

Лиззи стоит опершись на стол с хронометром в одной руке и карандашом в другой. Ставлю на ноль шкалу секстанта. Нахожу Вегу на небе и смотрю на неё, одним глазом просто так, другим через окуляр. Левой рукой увеличиваю угол, в то время как в окуляре слежу за светящейся точкой, которая опускается всё ниже, ниже и ниже, пока не касается горизонта.

— Стоп! Вега! 37°24′ Потом Ачернар и Антарес. Три звезды, три линии, одна точка.

— Мы в 127 милях от Рароиа.

А теперь, завтрак! День начинается. Море синее, небо чистое, яркое солнце. Умеренный пассат востог-юго-восток, силой четыре балла.

Сегодня мы подойдём очень близко к Рароиа. Для нас это будет первый атолл, первый passe, первый заход на коралловый остров. Мы в пути уже четыре дня, с Уа Поу, последнего из Маркизских островов, до Рароиа, первого из Туамоту.

Я очень беспокоюсь и мои мысли улетают вперёд, к мозаике атоллов, к которым мы должны выйти очень точно, без допуска на ошибку. Нужно подойти как можно ближе в течении ночи, чтобы подойти к берегу до полудня завтрашнего дня, даже до десяти, потому что, если расчёты верны, в это время начинается отливное течение. Но и слишком близко тоже нельзя подходить, потому что ночью достаточно ошибки в определении, неучтённого течения, и можно оказаться на рифах. Я весь погружён в мысли. Даже большой тунец, пойманный сразу после рассвета, не приносит радости.

Необходимо быть стопроцентно уверенными в нашем местоположении. Необходимо взять высоты звёзд много раз, по очереди работая с секстантом и вычислениями. Если один ошибётся, то другой заметит. Сегодня вечером будет ещё одна возможность определиться по звёздам, надеюсь они будут видны. Уже во второй половине дня, после долгих размышлений, определяем стратегию на ночь. Будем идти к точке, назовём её точкой Х, расположенной к западу от Рароиа, в пятнадцати милях от северной точки атолла и от входа в passe. Достигнув этой точки, ляжем в дрейф и будем дожидаться утра. Пятнадцать миль должно быть достаточно, чтобы застраховать нас от неточностей вычислений и неучтённых течений.

На утро, тронувшись в путь с первыми лучами солнца, за три часа доберёмся до места.

Весь день определяемся по солнцу, вечерние определения по звёздам подтверждают наши координаты, но моя нервозность не проходит.

19.00. Стемнело в одно мгновение. Никаких признаков земли.

Последний раз определились по четырём звёздам. Линии положений на карте образуют что-то вроде ромба. Однако, если принять ошибку в высоте Сириуса три минуты, то ромб превращается в точку, которая совпадает со счислимой, в 35 милях от точки Х.

Наш атолл Рароиа на карте (масштаб 1:3500000) чуть больше сантиметра, на самом деле он длинной около двадцати миль. Однако, работая аккуратно, остро заточенным карандашом, мы наносим наши точные координаты. Внимательность и точность необходимы, потому что каждый миллиметр на карте соответствует двум милям.

Горизонт чист, ночь ясная. В полночь взойдёт луна и видимость улучшится. Условия идеальные. Неосознанно, до боли в глазах, вглядываюсь в пустой горизонт в поисках земли. Я хорошо понимаю, что её не может быть сейчас, но взгляд сам устремляется вперёд.

Кажется, всё чисто.

03.00 Появился белый огонь. Маяк? На карте его нет, в лоции не упоминается. Скорее всего его поставили недавно. Он кажется совсем рядом, а если вглядеться, можно различить и длинную полоску земли, чувствуется даже её запах.

— Мы должны быть уже в 18 милях. Лучше остановиться.

Убираем геную, выбираем грот в диаметральную плоскость и ждём утра. «Веккиетто» развернувшись бортом и чуть-чуть носом к волнам, спокойно покачивается, волны, которые повыше, изредка ударяют в борт.

05.00 Cпим урывками. Маяк стал вдруг светить нерегулярно а потом пропал. Возможно, это было судно.

06.00 C первыми лучами солнца становится видно, что нет ни земли ни маяка, ни, тем более, запаха земли. Наша перевозбуждённая фантазия сыграла над нами шутку. Берём снова курс на восток.

07.00 Наконец! Взобравшись на мачту, Лиззи разглядела вдали тёмную линию пальм с широким разрывом, как раз в центре. По моим расчётам, нам нужно дойти туда до 10.00, иначе течение в канале будет слишком сильным.

07.20 Менее чем за пол часа горизонт заполняется кронами пальм.

Трудно сказать, где мы находимся. Не видно даже краёв острова.

Начинаю беспокоиться, что мы можем не найти вход в лагуну.

8.30 Определение по солнцу подтверждает счислимые координаты.

Продолжаем идти, забирая слегка к северу от точки, где должен бы быть вход в канал. Когда подойдём близко, повернём на юг и пойдём вдоль берега, пока не обнаружим проход, будь он неладен.

10.30 Проход открылся прямо по курсу а не двумя милями к югу, где мы его ожидали. Это означает, что наш переход в 420 миль завершился с ошибкой в навигации в две мили. Совсем не плохо, но как тяжело!

Мы уже в полумиле. Проход хорошо виден с краспиц, синий просвет в тонкой линии земли и кораллов. Но уже поздно.

Выходящее из канала течение слишком сильное, прямо по центру видны буруны и завихрения. Слева ещё одна линия бурунов и более светлая вода. Там мели. Мы всё равно решаем идти. Я стою на руле, Лиззи, словно кошка забирается на краспицы, чтобы направлять меня.

Беру левее, где течение кажется не таким сильным. Поверхность воды покрыта беспорядочными крутыми волнами, дно видно плохо.

С мотором на максимальных оборотах мы едва движемся против течения, словно по бурной реке. Вдруг, глубина резко понижается и одновременно Лиззи кричит, чтобы я дал задний ход. С ужасом смотрю на репитер эхолота: шесть метров, четыре метра, три метра.

Быстро проносятся камни на дне. Дав задний ход, я потерял скорость и лодка теперь не управляется, превратившись в игрушку течения.

Камни мелькают на дне, сердце колотится. Снова даю газ и беру левее, где вода кажется более глубокой. Лодка снова становится управляемой, камни уходят на глубину. Снова вперёд на максимальных оборотах, Лиззи с мачты выкрикивает указания и коралловые грибы проносятся рядом — жёлтые, зелёные, коричневые, украшенные завитками бегущей воды. Но нет времени любоваться ими, нужно смотреть вперёд, отворачивать, выравнивать, снова отворачивать, прокладывая дорогу среди рифов.

Как только мы оказываемся в лагуне, течение сразу исчезает, вода становится зеркально ровной и прозрачной, лишь нервное напряжение не проходит.

Через пол часа добираемся до якорной стоянки рядом с деревней, петляя среди коричневых грибообразных кораллов, поднимающихся со дна почти до самой поверхности воды.

Бросаем якорь. Глубина 15 метров, дно — песок и камни.

«Веккиеттто» отдыхает застыв неподвижно, мы тоже. Место просто сказочное.

На динги причаливаем к молу, построенному из коралловых блоков. С десяток мужчин грузят мешки с копрой в две пироги, которые курсируют между берегом и стоящим недалеко на якоре судном. «Маяк», который мы видели вчера ночью, это был его якорный огонь. Как и мы, они ожидали утра, чтобы войти в лагуну, хотя, наверняка, уже проходили здесь десятки раз.

К нам подходит мужчина, лет пятидесяти, темнокожий, в цветастых штанах. Улыбаясь, протягивает руку, приветствует и указывает на здание жандармерии, одно из каменных строений с крытой железом крышей, составляющих маленький посёлок. Песчаная тропинка проходит через всю деревню. Каждый домик имеет свой сад, огороженный стенкой сложенной из коралловых глыб. В жандармерии никого нет и мы уже собирались вернуться к молу, когда подошёл наш прежний знакомый, причёсанный и одетый в голубую рубашку.

— Я Клод. Я здесь мэр, полицейский, ответственный за заготовку копры, за уборку и по воскресеньям имею право служить мессу.

В должности полицейского, он регистрирует наши имена и название лодки в тетрадке, а потом приглашает нас к себе в дом. Мы направляемся по песчаной тропе и по дороге Клод снимает рубашку, теперь он уже не полицейский.

Его дом самый большой в деревне и обочины ведущей к нему дороги выложены раковинами гигантских устриц. Мы заходим на веранду, где стоит диван и два пластиковых кресла. На стенах раковины, акульи челюсти и фотографии членов семьи во всех возрастах.

Кроме веранды в доме есть комната, в которой стоит стол, стулья и большой комод, на котором возвышается телевизор с тридцатадюймовым экраном и видеомагнитофон.

Появляется крупная женщина с узловатыми руками и толстой шеей, одетая в цветное парео, подвязанное под мышками. Это Мартина, жена Клода. Она обрушивает на нас поток слов, рассказов и шуток.

Говорит очень быстро, на архаичном французском, часто прерывается, хлопая в ладоши и отдавая указания на полинезийском, на которые отзывается девочка, приносящая охлаждённые кокосовые орехи, веер для хозяйки, табак для Клода.

Сегодня воскресенье и никто не работает, но у Клода в программе охота на пальмовых крабов на соседнем островке. С ним собираются дети и внуки, то есть половина населения острова. Мы тоже приглашены. Отправление в полдень.

— Потому, — объясняет Клод. — что в послеобеденную жару крабы прячутся в дуплах и их легче найти.

Пальмовые крабы живут на суше. Они похожи на сухопутных омаров, имеют красно-синюю раскраску и питаются исключительно кокосовыми орехами, которые вскрывают своими непропорционально большими клешнями. Мы давно уже слышали, какие они вкусные, но самих крабов никогда не видели, потому, что как раз из за изысканного вкуса, их почти полностью уничтожили.

На лодке пересекаем всю лагуну, проходя совсем рядом с коралловыми грибами, поднимающимися со дна почти до самой поверхности воды. Сверху они покрыты большими цветными моллюсками, тридакнами, похожими раскраской на цветы, растущие на лугу.

Островок, к которому мы причаливаем, покрыт пальмами и подлеском из деревьев не выше человеческого роста с корявыми стволами. Островитяне стучат плоской стороной мачете возле дупла в дереве и если в ответ слышен повторяющийся стук, значит краб в норе, в самой глубине. Мачете засовывается внутрь и протыкает краба. Естественно, иногда ход оказывается длиннее чем мачете, иногда краб ускользает через другой ход, иногда уже пойманному крабу удаётся сбежать, и т. д. В лучшем случае краб сам спускается на землю и обороняется от опасности, подняв вверх огромные открытые клешни. Но против мачете нет защиты. Однако, нужно соблюдать осторожность, клешни, предназначенные для открытия кокосовых орехов, могут легко откусить палец или даже руку. Карло, как новичок в этом деле, потерял ноготь на большом пальце. И этот краб был таким маленьким, что Клод даже не стал брать его, оставив на свободе.

— В следующий раз получится лучше. — Он стучит ладонью по плечу раненного, который сосёт палец с досадой глядя на свою добычу, прячущуюся в земляной норе.

Вечером ужин у Клода. На столе два подноса с крабовыми клешнями, на третьем, наполненные желтовато-коричневым соусом хвосты, выложенные кругом. Дополняет угощение блюдо с ломтиками сырого тунца с соусом к нему.

Хозяин основательно подготовился к нашему приходу. Как только мы вошли в комнату, один из детей включил видеомагнитофон.

Зазвучала песня Va'pensiero, на видео театр La Scala. В нашу честь он отыскал кассету с выступлением хора Nabucco. На огромном экране изысканные интерьеры из бархата, шелков и ковров, в то время как мы сидим на веранде с земляным полом в окружении полуголых людей, собираясь обедать блюдом из сырой рыбы. Всё это кажется нереальным. Кассета крутится в магнитофоне работающем от солнечных батарей, бесплатно предоставленных французским правительством. Звучит хор Nabucco. Подумать только, ведь мы забрались сюда в поисках необитаемых островов и дикарей.

Все расселись за столом, готовые приняться за еду, Клод встаёт и произносит благодарственную молитву.

— Благодарим тебя, всевышний, за эту пищу и за друзей, пришедших издалека. Ты, наш господь, самый великий, мудрый и милосердный…

Запах крабов наполняет комнату. Согласно традиции, родители едят отдельно от детей, те будут обедать тем, что останется.

Клод показывает нам, как извлекать мясо из клешней и макать его в соус в крабовых хвостах. Мясо великолепное, по сравнению с омарами, более маслянистое и вкус очень тонкий. В сочетании с соусом он становится резким и сильным.

— Карло, тебе нравится? Не могу понять, что это за вкус…

— Я тоже. Очень резкий, словно что-то перебродившее.

Обращается к Клоду: — Как делают этот соус?

— Ce n'est pas une sauce. Il sont les entrailles!

— Хочешь сказать что это…

— …Думаю да.

— …перебродившее, перебродившее.

— Вот тебе пожалуйста и дикарские традиции. Теперь ты довольна?

Не подавая виду продолжаем есть крабов, но теперь уже в натуральном виде, чередуя с ломтиками сырого тунца. Сдобренные специальным соусом, они очень вкусны.

Южная часть атолла, это голый коралл. По периметру он периодически уходит под воду и снова появляется, оставляя большие мелкие озёра голубой воды, полные новорожденных акулят, которые учатся охотиться в этих натуральных садках, в ожидании пока подрастут и отправятся в открытое море. Повсюду видны их быстрые тени, преследующие стайки рыб попугаев и рыб ангелов. Иногда, в азарте охоты, они оказываются на мели и потом, с большим трудом, дёргаясь и подпрыгивая, выбираются на глубокую воду. Несмотря на то, что они маленькие, акулята могут быть опасными. На мелководье они видят лишь наши ноги и частенько пытаются попробовать их на вкус. Верный способ отогнать их, запустить камнем, так же как отгоняют собак.

Мы пошли посмотреть на место, где выбросило плот Кон Тики Тура Хейердала в конце его плавания из Перу. Клод рассказывает, как островитяне приняли путешественников, заботились о них и угощали лучшим, что есть на острове, пока, месяц спустя, проходящее судно не увезло их в Папеэте.

Уходящая с отливом вода оставляет у нас под ногами неровную поверхность коралла с множеством мелких лужиц, в которых цветные крабы бегают и прячутся в трещинах, в компании с мелкими белыми и серыми муренами, большими раками отшельниками и попавшими в западню рыбами.

Опускающееся солнце освещает волны сзади и, в момент когда они обрушиваются, просвечивает сквозь толщу зелёной воды.

Я перечитал описание этого места Туром Хейердалом. Здесь всё так же как тогда. Как и тогда дует мягкий, тёплый пассат и его песня смешивается с шумом волн, которые тысячелетиями накатывают на этот не меняющийся коралловый остров. Его песнь величественнее чем человечество и вся его история, длинная неизменная нота, остановившаяся как время, которое здесь не движется, потому что катящиеся из океана волны и сегодня и завтра точно такие же как вчера и как всегда.

7. Альберто

Таити, это давно уже легенда. Улыбки, песни, гирлянды цветов, женщины, красивые и благоухающие. Куда, кстати, подевались женщины Таити?

Невозможно пересечь Тихий океан не остановившись в Папеэте.

Это обязательная остановка, дань легенде, последнее место встречи перед тем, как затеряться среди островов. Но уже издалека вид острова говорит, как сильно он изменился со времён Кука и Баунти и даже с более поздних времён Муатисье. Об этом говорят многочисленные белые пятна зданий, испещрившие берега бухты Матаваи («Взгляд на море» по полинезийски) и вид Папеэте, плотный сгусток белого и серого, расползающийся своими щупальцами вверх по холмам и вдоль берега моря.

Вход в порт через канал, прорезающий коралловый барьер, окружающий остров, следуя в створе белого треугольника и колокольни, потом поворот налево, в сторону стоящих на рейде судов и огней города. Яхты вытянулись вдоль набережной, кормой к берегу, расчаленные длинными швартовами, заложенными на стволы деревьев, растущих вдоль дороги, тех самых, к которым швартовался

Муатисье и другие. Деревья всё те же, но атмосфера уже не та.

Возможно кто-то вспомнит опасения Муатисье. Цемент и автомобили задушили траву и на палубе, вместо запахов цветов ощущается вонь дорожных пробок на набережной.

Парусных яхт много, может быть сотня, большие и не очень, новые и потрёпанные, самых разных цветов и под флагами со всего мира. В самом конце ряда, у моста через то, что когда то было ручьём, а теперь просто канализация, стояло то, что мы сначала и не признали за лодку, настолько она была мала и необычна.

Если бы на неё были документы, то в них было бы написано: Общая длинна: 4 метра Материал корпуса: долблёное бревно.

Вооружение: Мачта, похожая на палку, удерживаемая тремя пеньковыми верёвками.

Владелец: Альберто, аргентинец.

Двигатель: Два больших весла.

Мы бы никогда и не заметили их, если бы Альберто и Аве Марина, это название его лодки, не были бы сенсацией среди экипажей яхт, которые засыпали его приглашениями на ужин. Альберто не заставляет себя упрашивать, охотно рассказывает и ещё более охотно ест, говоря скороговоркой по испански и улыбаясь.

Вот его история. Альберто, аргентинец, ему 37 лет. С 15 лет живёт на море. Он жил в Бразилии, Колумбии, Папуа Новой Гвинее и Панаме. Каноэ, его увлечение, и в каждой стране он ходил в море на местных пирогах, зачастую используя средства и методы настолько простые, что они кажутся невозможными, даже тем, кто, как и мы, видел всё собственными глазами. На этот раз лодка Альберто, это частично запалубленная пирога, длинной 4,5 метра и шириной 1,5, спроектированная им самим и построенная с помощью трёх индейцев в одной из бухт Панамского залива.

Для постройки корпуса понадобился ствол дерева (ироко), диаметром 1,5 метра и три недели работы с топором и огнём. Ещё три недели ушли на то, чтобы изготовить маленькую мачту, закрыть палубой треть корпуса и закрепить руль. Всего два месяца, и лодка готова. Несколько выходов в Панамский залив подтверждают, что Аве Марина ходит великолепно. Почти полное отсутствие киля делает её манёвренной и послушной в управлении. У неё нет ни балласта, ни тяжёлого киля, однако она сидит очень глубоко, а основной парус скроен низким и широким, чтобы уменьшить крен. При попутном ветре он снятый с мачты и перенесённый на нос, он превращается в прямой парус и позволяет лодке идти без руля, что очень важно для одиночки.

Всё это может показаться слишком примитивным, но, как бы то ни было, 02 марта Альберто выходит из Панамы на Галапагоссы (900 миль), куда и прибывает без всяких проблем через 18 дней плавания.

Отдохнув несколько недель (на Галапагоссах не осмелились ограничить его пребывание тремя днями, как это делают обычно), снова выходит в море, в 3000 мильный переход на Маркизы.

Здесь всё усложняется. Через три дня после отправления, при сильном волнении, Альберто переносит парус на нос, когда волна ударяет в борт. Незакреплённый парус надувается как спинакер, лодка приводится и переворачивается.

— Ну вот и всё. Конец игры. — думал Альберто, пытаясь среди волн добраться вплавь до лодки, ставшей похожей на большое дрейфующее бревно. Он делает огромное количество попыток поставить лодку на ровный киль, но она тут же переворачивается на него, через другой борт. Наконец ему удаётся поставить её и забраться на борт, где он оказывается словно в наполненной водой ванне, с бортами, возвышающимися над уровнем моря всего на несколько сантиметров.

— Нелегко было отчерпать лодку случайно оставшимся в ней, застрявшем под палубой ведром. — Продолжает Альберто.

— Достаточно было слегка накрениться и одна волна, чуть более высокая чем другие, сводила на нет результат нескольких часов тяжёлой работы.

После целой ночи попыток, на рассвете следующего дня он находит способ. С парусом в диаметральной плоскости и выпущенными с носа верёвками, лодка держится носом против волны. Альберто, лёжа, с одной лишь головой торчащей из воды, отчерпывает ведром, выплёскивая воду назад, в сторону кормы, чтобы избежать крена на борт.

Отчерпав, наконец, лодку, несмотря на то, что потерял почти все продукты (у него остался лишь пакетик мюсли и 20 литров воды), Альберто решает идти дальше, считая, что легче пройти 2800 миль с попутными ветрами, чем пытаться вернуться на Галапагоссы при слабых, в основном встречных, ветрах и против экваториального течения.

Проведя в море 37 дней (у нас на этот переход ушло 22 дня) он прибывает на острова, похудевший, но в добром здравии.

— Мюсли, летучие рыбы, два пойманных тунца и моллюски, растущие на днище лодки, позволили мне выжить. Я исхудал и был ужасно голоден, но в целом, чувствовал себя в форме. — заканчивает он свой рассказ. После Маркиз, плавание на Туамоту и, наконец, Таити, где чиновникам, требовавшим у него документы на лодку он предъявил лишь поляроидную фотографию Аве Марина.

Повествование захватывает, Альберто рассказывает с невозмутимым видом, американцы тратят километры киноплёнки, снимая, как он поднимает парус, спускает парус, как спит, как просыпается. Для них и для нас это совершенно невероятный случай, сам по себе способный ввергнуть в кризис весь наш мир героических яхтсменов открытого моря. Но тут есть ещё и другое. Наш друг для навигации использует только солнце и звёзды.

Ни секстанта, ни компаса, ни лага. Для определения, каждую ночь, с помощью отвеса, он определяет звёзды проходящие через зенит.

Широта точки наблюдения равна склонению звезды находящейся в зените. Так как склонение звёзд, в отличии от солнца, не меняется в течении года, Альберто было достаточно выучить на память склонение около шестидесяти основных звёзд. Когда ни одна звезда не проходит точно через зенит, он делает на глаз интерполяцию положения двух звёзд наиболее близких к нему и говорит, что таким образом определяет широту с точностью примерно до четверти градуса (15 миль).

А долгота? С этим ничего нельзя поделать, то есть приходится ходить, как в стародавние времена, то есть выходить на параллель порта назначения и плыть вдоль этой параллели, пока не прибудешь в нужное место. В Тихом океане, где острова часто вытянуты вдоль параллелей, это не так сложно.

Пока Альберто рассказывает, солнце закатывается за горы Моореа, освещая пейзаж, который был бы прекрасен, если бы не шум дорожного движения. Аве Марина спокойно покачивается на волнах рядом с нашими яхтами, оборудованными радарами, системами SATNAV, и множеством другого оборудования и, кажется, насмехается над нами одним своим присутствием. Но, что касается меня, хочу сказать спасибо Альберто и его лодке. Спасибо, хоть и немного сквозь зубы, спасибо, хотя и с толикой зависти.

— Зависть?

— Ну да. Зависть.

Только на пределе своих возможностей человек может постичь истину. Такие, как Альберто и его лодка, необходимы, как глоток свежего воздуха в душной комнате.

Так значит пересекать океаны так просто?

Каждый на это ответит по своему, но сперва посмотри на фото Аве Марина. Ответ здесь, в этой невероятной лодке и лукавопростодушной улыбке её капитана.

8. Вдали от нахоженных маршрутов

Сад Тома Нила

Необитаемый остров только для нас двоих. Мы ищем его с момента, как вошли в Тихий океан. Остров или атолл, пусть маленький, с надёжной стоянкой для «Веккиетто». Место, где можно остаться одним, как Робинзон Крузо, лучше с лесом, по которому можно побродить, с пальмами, на которые можно залезть, кокосами, которые можно пить и морем полным рыбы, которая только и ждёт, пока её поймают и зажарят вечером на пляже. Невозможно, чтобы такие места остались лишь в романах и фильмах, где-то на земле должно быть такое место.

В начале века Галапагоссы, к примеру, были необитаемы.

Необитаемым был остров Кокос, а некоторые атоллы Туамоту даже не были ещё открыты. Возможно мы уже опоздали. Человек заканчивает колонизацию планеты, люди добрались повсюду, до самых дальних уголков и земель. Необитаемые острова исчезают.

Всё это естественно и понятно, это господство человеческой расы.

Но есть что-то ненормальное в этой тенденции людей распространяться повсюду, словно масляное пятно по воде. Что-то неосмотрительное, не принимающее во внимание будущее планеты, её естественное равновесие. Это безумный, не поддающийся контролю процесс.

А необитаемые острова? Остался хоть один, чтобы осуществить нашу мечту?

Тихий океан безграничен. Оставив нахоженные маршруты и углубляясь в наполняющий его мир островов и микрогосударств, возможно и мы сможем найти свой остров или, по крайней мере, чтонибудь о чём можно будет рассказать.

После Папеэте и Бора Бора, которые превращаются в копии Лазурного берега, ветер несёт нас к островам Кука. Их около пятнадцати, островов и атоллов, разделённых на две группы и раскиданных на огромной территории.

— Куда пойдём, Лиззи?

Это обычное решение, которое нужно принять заранее, глядя на большую, почти пустую карту. Группы точек разбросаны по бескрайним просторам. В середине находится атолл, который называется Суваров. «Полупогружённый кольцевой коралловый риф с семью поросшими лесом островами и множеством песчаных островков.» — говорит лоция Адмиралтейства. — «Населён колониями птиц и черепахами.»

«Атолл необитаем.» — продолжает лоция — «Вход в лагуну с северозападной стороны. Пресную воду можно набрать в старой цистерне, в нескольких метрах от пляжа. Лагуна полна рыбы и акул.»

Кто-то в Папеэте сказал нам, что там теперь природный парк, рай для птиц, и что туда теперь нельзя попасть. Но мы всё равно попробуем. В конце концов, пойти и посмотреть, ничего не стоит.

— Та та та, тарата та та… — Скандирует Фрэнсис в такт с детьми.

Ларри, трёх лет и Виктория, двух, ритмично двигаются на деревянном столе. Мальчик выставляет вперёд одну ногу, потом другую, поворачивая плечи, девочка, держа неподвижно ноги и грудь, делает волновые движения руками и бёдрами, как танцовщица тамурè.

Эти движения заложены у них в генах. Никто их этому не учил, и даже если где-то видели, они всё же слишком малы, чтобы запомнить. Здесь, на Суваров, они уже 18 месяцев с дедушкой, Фрэнсис, мамой Ларри и родителями Виктории. Вокруг лишь пальмы, птицы и море. Суваров больше не необитаемый атолл.

Фрэнсис здесь на государственной службе. Она исполняет обязанности карантинной службы, таможни и смотрителя острова, хотя по ней этого не скажешь, видя как она выходит в цветастом парео, босиком и с ослепительной улыбкой, в лучших полинезийских традициях: — Добро пожаловать на Суваров!

Раньше эту должность занимал её отец, но и теперь, состарившись, Тангижим остался здесь, в месте, которое любит больше, чем свой дом. У этого старика, всего шестидесяти лет, голубые глаза, белые волосы и кожа, от солнца и времени, ставшая похожей на пергамент.

Это король острова.

Семья живёт на одном из островков, том самом, который служил домом Тому Нилу, новозеландскому медику, на котором до сих пор остались посаженные им растения.

Том Нил, легенда Южного Тихого океана, в какой то момент своей жизни решил жить отшельником и приехал сюда, на Суваров (не так уж и плохо быть отшельником в этих местах!). Построил хижину, выкопал колодец, рядом с кокосовыми пальмами посадил хлебные деревья, папаю, бананы, таро и сладкий картофель. Был 1952 год и он оставался на острове в одиночестве более 20 лет. В те времена, как впрочем и сегодня, яхты редко проходили здесь. Том всем предлагал оставить запись в гостевой книге, запастись тем, что необходимо и поделиться тем, что было в избытке. Его деревянная статуя до сих пор стоит в тени пальм у основания полуразрушенного мола. На деревянной дощечке вырезан его девиз: «Возьми, в чём нуждаешься, оставь, чем богат». Не одна лодка, потерпевшая аварию на Суваров, была отремонтирована и смогла продолжить плавание, благодаря материалам сохранявшимся на острове.

— В этом году было много дождей. — Рассказывает Фрэнсис, сопровождая нас по острову. — Цистерны, которые мы построили, полны наполовину, и колодец, вырытый Томом, снова работает. Её отец залез на одну из пальм, чтобы нарвать орехов для нас. Он бос, длинные ноги торчат из потёртых шорт. Упираясь поочерёдно в ствол ступнями и разгибая ноги, он поднялся на высоту в 20 метров. Этому он научился в детстве, почти сразу после того, как начал ходить.

Лазить по пальме для него так же привычно и просто, как жевать или дышать.

Тем временем Фрэнсис представляет нам остальных членов семьи и просит детей поприветствовать нас танцем: — Та та та, тарата та та.

Мы сидим в тени пальмы, смотрим на танцующих ребятишек, пьём прохладную жидкость кокоса. Вокруг никого. Как чудесно! Мы только что закончили десятидневное плавание. Ветра почти не было.

Мы были на Бора Бора, переполненном туристами и яхтами, так что здешнее спокойствие кажется нереальным. Возможно, такую Полинезию мы искали. Почти необитаемый остров, люди — как в старые добрые времена.

Фрэнсис, типичная полинезийская «красотка». Ей 23 года, весит около 80 килограмм, толстые руки, чёрные, блестящие волосы и ослепительно белые зубы. Всегда улыбается или громко смеётся.

— Я здесь уже 18 месяцев, и, наверное, останусь до следующего ноября. Потом, не знаю. Зависит от правительства, от отца и от моего бой френда, он не захотел поехать со мной.

Она начинает рассказывать о семье: — Мой жених не отец Ларри.

Тот сейчас женат на моей сестре. У моего брата, который сейчас здесь, с нами, есть ещё один сын, который сейчас со своей матерью в Новой Зеландии.

Это не удивительно. Во французской Полинезии, где осталось мало полинезийского и больше французского, сохранилась прежняя концепция любви и любовных отношений, которая так поразила первых прибывших сюда европейцев.

Описания путешествий Бугенвиля, Кука и Лаперуза сообщали о невероятной свободе нравов жителей Полинезии. Свобода, которая казалась ещё более невероятной, на фоне нравов Европы тех времён.

В первой половине прошлого века путешествующая вокруг света женщина, эмансипированная по тем временам, писала в своём дневнике: «…дома всех французских чиновников, это места встреч туземных красоток. Они приходят и уходят в любое время и появляются с французами даже на публике. […]Я не мало ездила по свету, но нигде не встречала такого бесстыжего поведения»[6] Но это не бесстыдство, просто здесь любовь понимают по другому.

Ситуация и сегодня не сильно изменилась, не смотря на вековые усилия миссионеров. На Маркизских островах две девушки рассказывали нам о Энцо, итальянце, который год назад приплыл сюда на снабженческом судне и задержался на несколько месяцев.

— Это его сын. — говорит одна.

— Это, тоже. — добавляет другая.

В деревне все дети принадлежат не только своим родителям, но и всему сообществу, и если кто-то хочет усыновить их, всегда пожалуйста.

Когда мы допиваем свои кокосы, Тангижим ведёт нас нас посмотреть сад. Туда ведёт тропинка, обозначенная белыми раковинами. Трава подстрижена, как английская лужайка. Это он скашивает траву каждый день с помощью мачете. Здесь есть уголок, где растёт папайя, На растениях посаженных Томом, висит деревянная табличка c надписью TN.

— Остальные посадил «дед». - переводит Фрэнсис. — Ветками и черенками, взятыми от деревьев Тома.

Здесь много бананов, они образуют целую рощу. Каждое растение отмирая, даёт жизнь нескольким другим. Тангижим следит, чтобы их не было слишком много, выкорчёвывает уже отплодоносившие, подготавливает землю для новых. Ещё есть огород с таро и другими клубнями. Растения высажены ровными рядами, земля вскопана. И ещё глубокий колодец, выкопанный Томом.

— Тангижим доволен, потому что после многих лет ему удалось привести в порядок колодец. — лицо Фрэнсис расплывается в широкой улыбке.

— Эта вода годится для питья? — спрашиваю я.

— Вполне. Но дождевая намного лучше. — переводит Фрэнсис, к которой отец обращается на языке, который они называют language.

— А если нет дождей?

— Тогда мы поступаем как наши предки. Пьём воду из колодца. Она солоноватая и её нужно оставить в ведре на солнце, на несколько дней, после чего можно пить.

Ржавая металлическая бочка служит печкой, плюс яма земляной печи, завершает удобства на острове.

Утром мы забираем Фрэнсис и отправляемся на соседний остров, собирать птичьи яйца. Поездка длится около часа. Фрэнсис стоит на носу, смотрит проходы между кораллами и указывает направление.

Вода в лагуне кристально прозрачная, зона белых кораллов кажется усыпанной снегом.

Высаживаемся на низком, плоском островке, покрытом кустами, где фрегаты и олуши выводят птенцов. Гнёзда фрегатов находятся на ветках, у олуш прямо на земле.

Как только мы ступаем на землю, самцы и молодь взмывают в воздух, заслоняя солнце и издавая оглушительные крики, чтобы отпугнуть нас. Фрэнсис решительно идёт вперёд. Самки держатся до последнего, издавая сдавленные крики, и, только когда мы уже в нескольких метрах, поднимаются в воздух, оставляя белое, в коричневых крапинах яйцо.

Фрэнсис собирает яйца. Она встряхивает их, постукивает костяшками пальцев и по звуку определяет, хорошие они или нет.

Очень быстро она собирает примерно дюжину, мы же, слегка оглушённые, бродим среди гнёзд, фотографируя птенцов, ещё не оперившихся и беззащитных.

Так проходит большая часть дня. Периодически Фрэнсис ударами мачете открывает кокосовый орех, чтобы попить, а потом раскалывает его, чтобы съесть ещё желатинообразную мякоть.

— Завтра пойдём искать пальмовых крабов. — объявляет она. Потом будет утро, ловли тунцов за коралловым рифом. Потом очередь ловли омаров и ночь черепах.

Наше прибытие внесло смятение в жизнь маленького сообщества.

Обычно они целыми днями заняты ремонтом и поддержанием порядка в хижине, укреплением маленького мола из коралловых глыб, рыбалкой, изготовлением корзин и циновок. Вечером мы ужинаем вместе за большим столом под навесом. На ужин рыба или омары. Мы их ловим и они готовят их в земляной печи. Яйца фрегатов, внутри которых иногда оказываются маленький эмбрион.

— Ну… самое главное, чтобы они небыли тухлыми. Так ведь? — убеждает нас Фрэнсис, удивлённая нашей реакцией.

Вечером, когда мы готовим пиццу, все возбуждены. Они уже слышали о ней на Раротонга и даже детям интересно попробовать.

Когда мы ставим на стол дымящиеся сковородки, Тангижим, увидев желтоватые ломтики чеддара (это единственный сыр, имеющийся на борту), он принял их за ломтики майоре: — У вас на острове тоже растёт хлебное дерево? Здесь он король, но для него не существует мира за пределами Раротонга.

Незаметно пролетают недели. Мы бы хотели остаться ещё, и они тоже хотят, но нам нужно отправляться на Фиджи, пока не стало слишком поздно, пока не начался сезон ураганов.

И вот, настал этот день. У всех блестят глаза, у каждого есть подарок для нас, челюсти акулы, ожерелье из раковин, Тангижим приносит мешок кокосов. Последняя, Фрэнсис, ведет нас в свою комнату, открывает ящик и дарит цветастые парео и две соломенные шляпы, утяжелённые раковинами, чтобы их не сдувало ветром.

— Когда будете их носить, вспоминайте о Ларри и обо мне.

Когда мы выбираем якорь, вся семья собирается на берегу. Все, кроме Фрэнсис. Мы обнаруживаем её на другой стороне острова, напротив прохода в рифах. Она машет полными руками и кричит: — Не забывайте меня. Счастливого пути.

Через полтора года, в Милане, мы получили письмо от неё. Пишет, что все живы и здоровы. Правительство продлило её пребывание на Суваров ещё на год. Под Рождество на остров заходила ещё одна лодка, с австралийцем одиночкой.

— В июле я вернулась на Раротонга а в сентябре у меня родился ещё один мальчик. У него тоже голубые глаза.

Дом Офизи.

— Я здесь, чтобы приветствовать вас на моём острове. В воскресенье в моём доме будет обед. Для меня будет большой честью, если вы сможете прийти.

Говорящий человек имеет характерную полинезийскую внешность: кожа медного оттенка, чёрные, блестящие волосы, белые зубы. У него изысканные манеры, витиеватая речь и вид полный достоинства, как у сановника при дворе английского короля 18 века. Мы находимся в королевстве Тонга, на самом северном острове, Нуатопутапу. Офизи, так зовут нашего собеседника, один из его трёхсот жителей.

Деревня находится в нескольких метрах от лодки. На зелёном травяном ковре, чистом и подстриженном, как английская лужайка, расположились около сорока хижин из пальмовых листьев.

Некоторые из них приподняты над землёй на четырёх сваях, с лесенкой, ведущей в дом, другие больше похожи на простой навес с двумя скатами и стенками, сделанными из всего одного слоя листьев.

На траве среди хижин играют дети, бегают собаки, роются поросята, женщины готовят и моют посуду.

Мы только что прибыли сюда после шести дней плавания. Для того, чтобы войти в канал, у нас был лишь эскиз, скопированный с другого рисунка на другой лодке, который, в свою очередь, был скопирован с фотокопии карты. Ориентирами для входа были, белый пляж, веха и азимут на восточный край Уафоу, островок с конусообразной горой в шести милях.

Придерживаемся обычных правил.

— Если не успеем пройти канал до четырёх часов, вернёмся на несколько миль назад, ляжем в дрейф и будем ждать утра. Согласна?

— Согласна.

Когда входим в пролив между двумя островами, уже четвёртый час.

Нам нужно отыскать пляж и веху. Мы устали и мысль о том, чтобы провести ночь на якоре в спокойной лагуне, вдохновляет и мы пробуем.

Вдруг, прямо по курсу слышится глухой удар и поднимается гора воды.

— Что это было?

— Не знаю. Может быть не обозначенный подводный риф, на котором обрушиваются волны.

— Я поднимусь на краспицы.

В этот момент в пятидесяти метрах появляется огромная, чёрная масса и сразу же начинает погружаться, вращаясь. Через какое-то время, мне показалось прошло несколько минут, хотя это были секунды, появляется чёрный хвост и с шумом хлопает, поднимая столб воды.

— Карло! Киты!

— Киты? Невозможно, так близко от берега! К тому же здесь не глубоко.

— Ну да. Я где-то читала, что они приплывают в такие места рожать.

Тем временем появляется ещё один хвост и снова хлопок нарушает тишину. Мы забываем о заходе в лагуну, об ориентирах, закате солнца и направляемся к китам, которые продолжают погружаться и выныривать, не обращая на нас никакого внимания. Они огромные, вдвое больше лодки.

— Возьми фотоаппарат Один из китов явно крупнее других, другой толще. Они выныривают и вращаются по очереди. Однако, тот, что поменьше, более быстрый. В конце концов они выныривают одновременно, издают двойной силы хлопок и поднимают двойную волну. Каждый раз они ближе на несколько метров.

Мы убираем паруса и пускаем двигатель, меняясь по очереди на краспицах, чтобы лучше видеть в бинокль и через телеобъектив.

Животных, похоже, совсем не беспокоит наше присутствие, так что нам начинает казаться, что они нас не видят. Но, если это так, они могут всплыть и под нами!

Примерно через пол часа киты погружаются и больше не выныривают. Мы больше не видим их и понимаем, что уже слишком поздно для захода в лагуну.

Возвращаемся назад, уже четыре часа. Но мы так возбуждены тем, что только что видели, да ещё от страха провести ночь в море с этими гигантами, решаем всё-таки попробовать войти.

Карло на краспицах. Он находит пляж и, кажется, вешку. Берём азимут на восточную оконечность самого маленького островка и идём в направлении единственной точки, где длинная волна, идущая с океана, не образует белых барашков, разбиваясь на коралловом барьере. Идём на минимальной скорости, держа эскиз лагуны перед глазами. По мере того как углубляемся в проход, вода успокаивается и шум прибоя затихает за кормой. Неожиданно с краспиц раздаётся крик.

— Назад! Полный газ назад!

Хватаюсь за рычаг управления двигателем, сердце уходит в пятки.

Несколько секунд и лодка останавливается. Отходим назад на несколько метров, переключаю на нейтраль.

Может быть пляж был не тот, может быть вешки уже нет, но перед нами коралловый барьер и слева по борту тоже. Пытаемся понять, в чём дело, разглядывая рисунок, тем временем минуты проходят, свет меркнет. Глубина четыре метра, и хоть всё кажется спокойным, если мы останемся здесь на ночь, рискуем сесть на мель во время отлива.

— Спокойно. Подумаем, что можно сделать. — Карло умеет всегда оставаться спокойным. Ну или почти… — Очень просто…а что это за звук? — Я вижу не очень хорошо, но слух у меня тонкий.

— Ничего не слышу.

— Слушай. Кажется звук мотора.

Из за мыса, за который мы должны были зайти, чтобы оказаться в защищённой лагуне, появляется пирога с подвесным мотором. Она медленно приближается и кто-то на неё подаёт нам сигналы. Пирога подходит ближе и я начинаю различать черты лица человека сидящего за рулём.

— Эй, да я его знаю. Я его уже видела.

Лодка подходит к нашему борту и улыбающийся человек глушит мотор и протягивает руку: — Привет Карло и Лиззи.

Это Бенно. Подаю ему руку и помогаю подняться на борт, чтобы обнять. Это наш друг, немец. Мы потеряли его в Венесуэле. Он сбрил бороду и сменил свой облупленный динги, поэтому мы его сразу не признали.

— Зодиак капут. — говорит он, с гордостью показывая на новый тендер.

Мы встретились в Венесуэле. Он уехал из Германии, потому что у него были проблемы с сердцем. Он не знает английского, не знает навигации, не подозревал о существовании лоций (так как он читает только по немецки), плыл вдоль берега используя туристические дорожные карты. Тем не менее, на своей 14 метровой лодке с двумя мачтами, они дошли до Венесуэлы. Он и его жена, мясник по профессии. Она говорит только по немецки, на Франкфуртском диалекте и целыми днями готовит, вяжет крючком и поддерживает чистоту на лодке. Когда мы только познакомились, он попросил нас помочь несколько дней в плавании по атоллу и на якорных стоянках.

В конце концов решили, что мы пойдём впереди, а он за нами. И так около десяти дней. Когда у него случались какие-нибудь проблемы, он вызывал нас по рации и кричал: — Карло! Карло! Но не мог объяснить, что случилось. Тогда мы ложились в дрейф, чтобы дождаться его, а он делал то же самое, и, прежде чем до него доходило, что нужно подойти к нам, проходило минимум пол часа.

Через несколько дней мы уже не могли.

Приближалось Рождество и мы решили провести его одни на Лос Авес, группе необитаемых островков в двадцати милях на запад от Лос Роше и потом отправиться в Панаму. Но как сказать об этом Бенно, который следует за нами по пятам, даже на пляже и в воде, когда ныряем и дал нам понять, что для пущей безопасности хотел бы пройти с нами последний участок Карибского моря? Мы придумали хитрый план.

— Завтра (24 декабря), скажем, что идём в Панаму. Вот увидишь, он не пойдёт, немцы чтут традиции сильнее, чем итальянцы. — Предложила я.

— Уверена? А если всё-таки решит идти с нами?

— Тогда через несколько миль придумаем какую-нибудь отмазку.

Скажем, что сломался ветрорулевой и нам нужно вернуться. Пусть идёт сам.

Следующее утро застало нас в пути на запад, Бенно шёл сзади. Он ни секунды не раздумывал, когда мы сказали, что собираемся выходить. Показал нам часы и перевёл стрелки на пол часа назад, давая понять, сколько времени ему понадобится, чтобы выбрать якорь. У него сломалась лебёдка и он не мог сильно напрягать спину.

И тут раздаётся крик Карло: — Перо ветрорулевого сломалось.

Переломилось пополам!

Бог покарал нас, ветрорулевой сломался на самом деле!

Потребовался добрый час, чтобы разъяснить Бенно, что у нас проблема, но он, хоть ничего и не понимал, тенью следовал за нами к Лос Авес.

И так, первое в кругосветке Рождество мы отмечали на необитаемом атолле, ремонтируя Джованни. Вокруг никого, только пожилой немец, играл на губной гармошке Stille Nacht. Мы уже привыкли к нему. Через три дня, вместе вышли на Панаму и на этот раз, не желая того, потеряли его в первую же ночь. Он упорно ходил только под бизанью и генуей, не поднимая грот. Ночью, глядя, как его огни становятся всё ниже, я кричала ему в рацию:

— Benno! Put the main sail on. OK.

— Main sail much work, much work.

Утром его уже не было видно. Весь переход мы думали, где он мог быть. В Панаме спрашивали о нём, но никто ничего не знал. Только на Бора Бора нашли его имя в журнале местной марины. Нам сказали, что у него ушло три дня на переход с Раратеа (30 миль), так как мотор не работал и он не знал как войти в канал. В конце концов его затащили внутрь на буксире.

Тем не менее сейчас он здесь и на этот раз он показывает нам дорогу. Бенно прибыл сюда неделю назад и уходит завтра. Обед у Офизи, это прощальный обед.

На утро мы сходим на берег и нас сразу окружает толпа ребятишек.

Они называют нас паланги (иностранцы) и засыпают теми немногими фразами на английском, которые выучили в школе: Hallo! How are you? What's your name?

Воскресенье, все в деревне одеты празднично. Поверх длинной юбки или штанов одевают тонганскую юбку, полосу ткани завязанную вокруг пояса, с которой свисает бахрома из плетёного пандануса, доходящая до колен. Все нас приветствуют и приглашают посидеть у их хижины. Появляются циновки, украшенные цветными шерстяными нитями, чтобы присесть или прилечь. Каждый чтонибудь нам предлагает: кокос, гроздь бананов, корзинку манго. Мало кто говорит по английски, но всё равно получается понимать друг друга. Все очень интересуются нашей религией.

— Мы христиане.

— Христиане? — Они немного смущаются. Этот термин им непонятен.

— Roman catolic. - уточняем мы. Их лица освещаются улыбками.

— Как Папа. Правда, что Папа живёт на вашем острове? У него большая хижина?

— О, боже! Я бы вказала да. Ну он там живёт не один… Ну, нет, в гости мы к нему никогда не ходили.

Наконец, в сопровождении всех детей деревни, добираемся до дома Офизи. У нашего хозяина два строения, одно на сваях, другое в виде навеса. Первое, это собственно дом, построенный согласно вековым традициям Тонга. Лесенка с двумя пролётами под 90 градусов, ведёт в хижину поднятую над землёй. Внутри одна комната с двумя просветами в боковых стенках, служащих окнами. В глубине, у стенки, кровать, низкий деревянный столик, покрытый циновкой с орнаментом из шерстяных нитей и подушка, небольшой деревянный параллелепипед. На стенах развешены тапа. На верёвке из кокосового волокна, протянутой в углу, висит рубашка и пара штанов. На полу масляная лампа и керосинка. Под одним из окон, доска: стол. На нём раковины и разные предметы, напоминания о прошедших лодках: ножик, курительная трубка, пустые бутылки странных форм, книга, авторучка и тетрадь, в которой Офизи предлагает оставить запись всем тем, немногим (не более десяти лодок в год), которые останавливаются на Ниуатопутапу. На крюке над дверью, неизменное мачете.

Вторая хижина, это обеденный зал, где уже всё готово к банкету.

Она хорошо продувается и в ней свежо. Вдоль длинных стенок расположены две длинные скамьи. У стены, напротив входа, на столе, покрытом банановыми листьями, приготовлены кастрюли, стопка разномастных, в трещинах, тарелок и кучка вилок, видимо собранных по всей деревне, поскольку тут все едят руками.

Мы входим в хижину и предлагаем принесённые с собой подарки: тушёнка в банках, рыболовные крючки и немного пивных дрожжей.

Местные жители добавляют их в кокосовые орехи и после сбраживания получают то, что они называют пивом.

Офизи принимает дары с достоинством, с улыбкой на лице, складывает их на табуретку, предлагает нам садиться на лавки, садится за стол и начинает:

— Приветствую Вас, пришедшие издалека. С одними мы прощаемся, другим говорим — Добро пожаловать. Но для всех это знак дружбы, которая сохранится на многие годы, даже когда вы будете далеко, когда вернётесь на ваши острова. Мы не богаты, но всё, что у нас есть, мы рады разделить с вами. Здесь всё лучшее, что может предложить наш остров. Если бы у нас было что-то большее, мы бы приготовили это для вас с такой же любовью.

Офизи говорит спокойно и торжественно. Через двери хижины нас разглядывают десятки детских глаз, бросая тайком взгляды на расставленные на столе яства. Здесь лежат два омара, блюдо сырой рыбы и блюдо жареной, ломтики таро и пудинг из папайи, два блюда свежих, только что собранных водорослей, приправленных лаймом.

Но главным блюдом стола является поросёнок, приготовленный в земляной печи. Золотистый, дымящийся, он лежит на чём то, похожем издалека на блюдо из слоновой кости, на самом деле это сердцевина бананового ствола.

— Благодарю вас за то, что вы пришли сюда. — Продолжает Офизи: — Благодарю за принесённые дары и прошу бога о том, чтобы мы когданибудь встретились ещё раз.

Потом он разводит руками: — Кушайте. Угощайтесь.

Мы, сидящие на лавках, не знаем как себя вести. После такой торжественности, приниматься сразу за еду нам кажется неловко.

Бенно и Аннамария улыбаются и жестикулируют. Теперь Карло берёт слово. В его жилах течёт более южная, горячая кровь, чем у нас, и это у него получается особенно хорошо.

— Мы тоже приветствуем вас и счастливы быть здесь. Ваше угощение великолепно. В нашей стране тоже, если к нам приезжает гость издалека, мы приглашаем его домой и разделяем с ним пищу.

Надеюсь, что однажды мы сможем предложить угощение вам.

Бенно смущён. Он здесь уже давно, и ему ни разу не пришло в голову высказаться «официально». Он встаёт и на своём ужасном английском бормочет что-то вроде:

— Спасибо…до скорого…было хорошо…

Потом начинается распределение пищи, и, по старинной полинезийской традиции едят только гости. Члены семьи и их друзья будут есть только после того, как те наедятся и удовольствуются тем, что осталось.

Сначала это нас сильно смущало, ещё и потому, что приглашавшие уговаривали, чтобы мы ели ещё и ещё. Мы, в свою очередь настаивали, чтобы они обедали с нами, но потом сдались. Здесь так принято, как у нас посадить самого важного гостя во главе стола или подавать женщинам в первую очередь. Какое мы имеем право менять их старинные традиции?

Дети смотрят на нас снаружи, никто не осмеливается войти. Только двоим позволено быть здесь, они ответственные за напитки, то есть открывают и подносят свежие кокосовые орехи, полные освежающей жидкости. Это единственное, что пьют в этих местах.

Снаружи, вдалеке слышны глухие звуки ударов китовых хвостов по воде.

9. Мбула. Добро пожаловать, чужестранец.

Когда мы бросаем якорь в порту Сува, уже рассвет.

Поднимающееся из моря солнце освещает зелёные холмы и рассеивает дымку висящую над бухтой. Мы стоим в компании примерно трёх десятков других яхт рядом с Королевским Яхт Клубом.

Сува, со своими магазинами, мастерскими, институтом гидрографии и единственным на архипелаге иммиграционным офисом, является обязательным для захода портом. Растительность на берегах бухты спускается к самой воде в виде мангровых зарослей, садов и кустарников, исключением выделяется белое пятно Сувы.

Переход с Ниуатопутапу оказался труднее, чем предполагалось.

Шесть дней сильного волнения и ветра силой семь баллов. Особенно трудным был вход в архипелаг через Nanuku Passage, единственный пролив обозначенный маяком, стоящем на рифе, окружающем восточную част Фиджи. Самым сложным было выйти точно на остров Валангилала, тот самый, на котором маяк, на южной стороне пролива.

На закате наше предполагаемое положение всего в девяти милях от Валангилала, но пока ничего не видно. Ветер по прежнему сильный, с оглушительным шумом обрушиваются волны, мы идём вглядываясь в ночную темноту.

В разрыве между тучами нам удаётся взять высоту нескольких звёзд, чтобы определиться. Карло возвращается в каюту с секстантом, с которого капает вода, сам мокрый насквозь, его окатило волной.

— Не знаю, что мы определим по этим измерениям. Звёзды в окуляре танцевали самбу.

Пока я собираюсь заняться расчётами, появляется и маяк, слабыйслабый огонёк.

— Возьми пеленг, попробуем определиться.

— Хорошо, подай мне компас.

— Эй, пеленг меняется на глазах. Чёрт возьми, как мы близко. В темноте ночи, не далее чем в двух милях по левому борту, проявляется угрожающий профиль скалистого берега. Пройдя остров и маяк, продолжаем идти дальше, проливом шириной около двадцати миль. Ветер в галфвинд, глухо зарифлённые паруса, волнение то сильное, то успокаивается под прикрытием группы атоллов в нескольких милях с наветренной стороны.

Но всё это осталось лишь в воспоминаниях, после десятидневного отдыха на островах Лау Груп, самом изолированном и самом нетронутом архипелаге Фиджи. Мы не имели права останавливаться там. Сначала нужно было прийти в Суву, оформить официальный приход в страну, потом запросить специальную визу и после, против ветра и океанской волны, вернуться назад. Но, кто откажет в куске хлеба голодному? Или в якорной стоянке на ночь усталому экипажу!

Будучи уверены, что никто, мы бросили якорь у Вануамбалау, зелёного островка неправильной формы.

Утром, когда уже собирались уходить, увидели, как к нам идёт необычная пирога, оборудованная большим гремящим подвесным мотором и, что ещё более странно, в центральной части были установлены два деревянных кресла, покрытых красной тканью, а в креслах два важных господина.

— Эй, итальянцы! Это первый министр Фиджи. — Кричит тот, что пониже.

— А это ваш консул. — Уточняет второй.

— Первый министр приглашает вас на свой остров.

Берег, у которого мы остановились, это частный остров первого министра. Поросший деревьями холм, безупречный зелёный луг и несколько хижин.

Сходим на берег с ними. Первый министр: высокий мужчина, с кожей медного оттенка и седыми волосами. Он говорит по английски с оксфордским акцентом, одет в льняные брюки и Лакост зелёного цвета. Второй, итальянский почётный консул. Маленький, коренастый, со светлой улыбкой умиротворённого человека, говорит на очень странном итальянском, так, наверное, говорили пол века назад, и на ещё более странном английском, с сицилийским акцентом.

Мы сидим на пандановых циновках в тени манговых деревьев.

Появившаяся из хижины женщина приносит открытые кокосы.

Говорим о нашем путешествии. Мы рассказываем, что пришли сюда с Тонга.

— С Тонга! Вы очень смелые, пересекли весь океан! — говорит первый министр.

— Ну… Жители Фиджи ещё несколько веков назад ходили этим же маршрутом туда и обратно на балансирных пирогах.

— Сто лет назад, может быть. Но сейчас мало кто отважится сделать это на такой маленькой лодке как у вас.

Чтобы сменить тему, говорим, что мы устали и остановились здесь только чтобы передохнуть.

— Вам больше не нужно идти в Суву за разрешением на посещение Лау Груп. Я даю вам разрешение с этого момента.

— Спасибо. Вы сэкономили нам более шестисот миль, половина из которых, против ветра.

Он рассказывает нам, что разрешение на посещение Лау Груп, выдаёт он лично, и, что кроме должности первого министра, является также префектом Лау.

— В последние годы я даю всё меньше разрешений. — Говорит мистер Рату Сир Камисесе Мара. — Очень много яхт приходит на Фиджи, и всё больше людей хотят попасть сюда. Но пока я здесь решаю, сделаю всё возможное, чтобы Лау не разрушили, чтобы они остались такими же как во времена, когда я был маленьким.

Он вспоминает своё детство. Дедушка рассказывал ему о людях, пришедших издалека, с Тонга, чтобы поселиться на Фиджи: — Новые люди приплывали, работали, осваивали местный язык, но они всегда носили пандановые юбки и дома разговаривали на незнакомом языке.

Вначале пришельцы не останавливались на Лау, слишком громкой была их слава. Туземцы ели себе подобных, чтобы стать сильными и мужественными. Дедушке об этом рассказывал его отец, или отец его отца, и это поразило его детское воображение.

Пока первый министр рассказывает о своём детстве, мужчина, который вёл пирогу, деревянным пестиком, сделанным из древесины железного дерева, начинает толочь в порошок пучок корней кавы. На Тонга нам уже приходилось пить каву, холодный напиток со вкусом лакрицы, но здесь, на Фиджи, питьё кавы, это церемония, символ единения, приветствия и благодарения. Она всегда сопровождает все общественные и частные события в жизни фиджийцев.

— Даже правители, когда собираются предложить какую либо поправку, издать новый закон, выбрать кого-нибудь, начинают день с иагона, и по окончании, победители и побеждённые, вместе пьют каву. — Рассказывает первый министр, показывая на деревянный сосуд, в котором измельчённая в порошок и засыпанная в полотняный мешочек кава заливается для настаивания холодной водой.

— Этот сосуд у нас называется таноа. Этот таноа принадлежал моему деду.

Церемониймейстер, мужчина, готовивший каву, набирает чашку из таноа и протягивает министру.

Мистер Рату Сир Камисесе Мара уже снял свою западную одежду.

Его внушительная фигура, воплощение духа предков. Он хлопает в ладони один раз, берёт чашку одной рукой, подносит ко рту и выпивает содержимое одним глотком. Консул и церимониймейстер хлопают в ладони три раза. Мы присоединяемся, надеясь, что делаем всё правильно.

Потом очередь Карло, потом моя, консула и церемониймейстера.

Когда все выпили по разу, всё начинается сначала, с теми же жестами и хлопаньем в ладони, пока, через несколько часов, таноа не пустеет, а у нас немеют губы и рот.

— В больших количествах, кава сильно возбуждает. — Говорит консул. — Часто, после праздничных дней на рабочих местах отсутствует половина персонала.

— Но вам не стоит беспокоиться. — Подхватывает министр. — Вы можете остаться и отдыхать столько, сколько захотите. — и продолжает рассказывать о своём детстве, о старухе, которая дала ему имя, о своих попытках возродить сандаловые леса, разграбленные в начале века американцами и англичанами и о своей недавней поездке в Европу, для обсуждения цены на тростниковый сахар, который является основным ресурсом страны.

— Ваши правительства финансируют ваших аграриев, которые потом могут продавать сахар по цене ниже нормальной. Нам, чтобы продать свой, приходится тоже сбрасывать цены. Это несправедливо. Мы, маленькая страна, у нас есть лишь сахарный тростник и наши крестьяне страдают по вине ваших политиканов.

— И получилось у Вас, господин первый министр, убедить Европу своими доводами?

— Это здесь я премьер министр, а там, если отбросить формальности, я просто фольклорный персонаж. — заканчивает он упавшим голосом.

Мы извиняемся перед ним от имени Европы.

Уходя, он отправляет нам на лодку корзины с фруктами, среди которых два ананаса, высотой более полуметра.

Имея такого престижного покровителя, мы стали желанными гостями на острове и все последующие дни не могли сойти на берег без того, чтобы нас не пригласили на ужин. Мамы посылали нам навстречу детей со свежими фруктами и цветами, девушки предлагали постирать наши вещи и все звали в гости.

— Мбула, паланги, мбула, паланги — чаще всего используемая фиджийцами фраза. Означает — Добро пожаловать, чужестранцы, рады вас видеть. Так нам говорят дети, когда мы причаливаем на динги, старики, сидящие в хижинах, женщины, отбивающие бельё на камнях.

— Мбула, паланги. — добро пожаловать, чужеземцы. И кто бы мог подумать, что ещё сто лет назад чужестранцев здесь ели.

В деревнях Лау Груп ритм жизни не очень изменился с тех пор. Нет электричества, автомобилей, каменных домов. Вода в ручье, который протекает через деревню. Люди живут в хижинах, стены из бамбука, крыша из пальмовых листьев. Внутри чисто и свежо. Земляной пол покрыт циновками, на стенах раковины, черепашьи панцири и большие тапа. Кухня в отдельной хижине, там расположен очаг, место для складирования скорлупы кокосовых орехов, их используют в качестве топлива, и кухонная утварь. Постелью служат циновки, расстеленные на полу, а подушкой, деревянный чурбак, форму которому каждый придаёт по своему вкусу.

Для проживания каждая семья очищает от леса участок земли и устраивает огород. Они садят бананы, сладкий картофель, ананасы, маниок и разные травы. Мужчины ловят рыбу. Они выходят в море на пирогах и гарпунят её длинными, тонкими бамбуковыми палками с заострённым концом, как острогой. Достаточно пожить пару дней в одной из деревень, чтобы уловить старинный ритм её жизни и понять, почему многие фиджийцы, прожив несколько лет в столице, отказываются от комфорта цивилизации и возвращаются к этой простой и гармоничной жизни.

Не легко было покидать Лау Груп, но нас ждала Сува.

В Суве мы встретили друзей, с которыми познакомились ещё в Панаме. Здесь Бенно, немец, не говорящий по английски и ещё Джордж и Шана с детьми. Они живут на лодке длинной восемь метров. Джордж строил её для того, чтобы отправиться в кругосветку, когда познакомился с Шаной.

— Я построил её для одного, но и для двоих будет не плохо.

Но в последствии появились Шанти, Рашель и Кетти, и теперь их пятеро, но, несмотря на это, их «Импала» самая чистая и опрятная лодка, какую я когда-либо видел.

Ещё мы встречаем здесь Флеминга. Он бывший английский офицер, его жена постоянно вяжет. Но с ними не было их сына.

— Он остался на Тонга. — Говорит отец. — Влюбился в девушку и решил жениться. Когда моя жена приехала к ним, для участия в свадебной церемонии, она заметила, что девушка была уже другая.

Прежняя была молодая и красивая, эта же толстая и в годах. Но Дуглас утверждает, что она нравится ему больше.

А в яхт клубе нас ждёт посылка от International Paint. Мы находимся на сто восьмидесятом меридиане, «Веккиетто» прошёл пол мира и настал момент обновить необрастающее покрытие и проверить состояние гребного вала.

10. Сезон циклонов.

Западный Тихий океан. Острова Фиджи.

Бухта Нбулекалека, уединённый уголок внутри залива Сува.

Великолепное место, окружённое зелёными островками, слишком маленькими, чтобы быть обитаемыми, но достаточно большими, чтобы укрыться от посторонних глаз.

Дно, плотный ил, и глубина семь метров, обеспечивают надёжную стоянку на якоре даже в самых неблагоприятных условиях.

Безопасная стоянка и сказочные окрестности, в таких местах можно пустить корни, даже не заметив и не желая того. Каждый вечер, распевая песни, приплывают рыбаки на пирогах, бросают камень вместо якоря, несколько часов ловят рыбу. Слышен их смех, когда удаётся поймать особенно крупную рыбу. Прежде чем уйти, они проходят мимо нас, спросить, не нужно ли нам.

Очень легко жить в этой бухте. Мы провели здесь четыре месяца и могли бы остаться ещё, но теперь это становится рискованно, и риск увеличивается с каждым днём.

В августе, когда мы сюда пришли, дул сильный пассат, было чистое небо и стабильная погода. В декабре пассат выдохся. Вместо него с севера приходят волны серых туч, которые затягивают всё небо на много дней, принося нестабильные, капризные ветра и липкую жару.

Это сезон циклонов. В горячем воздухе, до предела насыщенном водяными парами, чувствуется какая-то нестабильность и некая грозная сила.

Мы бросили второй якорь, весом в двадцать килограмм, соединив его последовательно с первым, на расстоянии десять метров и выпустили ещё сорок метров цепи, чтобы спать спокойно, когда порывы ветра срываются с гор Вити Леву, свистя в такелаже и растрёпывая кроны пальм.

— Warning! Warning! Внимание! Внимание! Сезон циклонов длится с ноября по апрель. — Это Фиджийское радио каждый день передаёт специальные сообщения, специально, чтобы нагнать страху.

— Warning! Warning!Предусмотрите запасы пищи и воды.

— Warning! Warning!В случае тревоги немедленно покиньте низменности, равнинные места и берег моря. Укройтесь на холмах.

Но мы, живущие на лодке, не можем покинуть берег моря. Чтобы избежать циклонов, нам придётся сделать то же, что делают сотни кругосветчиков: спуститься на юг, в Новую Зеландию или Австралию, уйти за тридцатую параллель, которая является линией метеорологической безопасности.

Мы посмотрели друг на друга: «Новая Зеландия?! Чтобы шесть месяцев умирать со скуки в марине в стиле Сан Ремо или Лазурного Берега? С барбекю дважды в неделю и вечеринкой в субботу вечером? Может лучше циклоны?

Возможно остаться и на Фиджи, укрывшись в hurricane holes,в дельте реки, среди мангровых зарослей, где можно встать на много якорей и привязать лодку к деревьям канатами…

— В прошлом году здесь не было ни одного циклона. — Уверяет Исо, наш друг из Сувы. — И в позапрошлом тоже.

— А раньше?

Он разводит руками: — Годом раньше их прошло пять, с интервалом в несколько дней.

— И что случилось с лодками?

— Здесь, в Нбулекалека, укрылись пять японских рыбацких судов.

Пять из них выдержали, а одно, порвав цепи и канаты, столкнулось с остальными, с молом и село на рифы. В отлив там всё ещё можно видеть то, что от него осталось. Но в этом году их не будет. Я чувствую приближение урагана.

Исо очень любезен, как и все жители этой страны улыбок, и он говорит так, лишь потому, что не хочет, чтобы мы ушли. Фиджийцы — фаталисты. Для них ураган, естественное явление и является частью жизни, как акулы, болезни, эпидемии. Да и не могут они никуда уйти.

Для нас же, всё совсем не так. Фиджи, на семнадцатом градусе южной широты, лежат в самом центре опасной зоны, также как Вануату, Новая Каледония и Тонга.

— А если уйти дальше на север?

Это третий вариант. Дальше на север, вблизи экватора, теоретически мы были бы в безопасности.

— Почему же никто туда не идёт?

Все предпочитают идти на юг, в Новую Зеландию. Почему? Из за удобных портов? Там можно сделать запасы, покрасить подводную часть необрастающей краской, отдохнуть от постоянного напряжения, которого требует плавание в тропиках. Но есть и другие мотивы. На севере находится зона экваториальных штилей, отделяющая ветры южного полушария от ветров северного полушария. Это зона безветрия, жары и гроз. Тихий океан там совершенно пуст, за исключением редких групп островков и Соломоновых островов, лежащих дальше на западе.

— Значит идём на Соломоны?

Они в 1500 милях отсюда, между пятью и десятью градусами южной широты, в почти безопасной зоне.

У нас есть генеральная карта и несколько крупномасштабных, которые неизвестно как оказались на «Веккиетто». Я помню, как мы ездили по верфям в заливе Ла Специи, где разделывают на лом суда, собирая центнеры старых морских карт. Много дней мы потратили перебирая горы пыльной бумаги. В основном там были карты морей северного полушария, но иногда попадалось какое-нибудь экзотическое название.

— Якорные стоянки южных Вануату. Нужно?

— Возьми. Потом видно будет.

Каким то образом там затесались и Соломоновы острова.

Если судить по карте, должно быть прекрасные места.

— Посмотри, сколько рек и каждая впадает в бухту, а это значит, что дно — ил, якорь хорошо будет держать. И, возможно, есть какие-то протоки, где можно укрыться среди мангровых зарослей. Вот увидишь, там мы будем в полной безопасности.

Но мы ничего не знаем о Соломоновых островах, кроме того, что они относятся не к Полинезии а к Меланезии, и населены темнокожими людьми. Здесь, на Фиджи нет никого, кто там бывал.

Удивительно, но в Тихом океане соседние государства, находящиеся всего в нескольких сотнях миль, населённые людьми той же расы, часто бывают совершенно чужими друг другу.

Наконец, в результате наших поисков, мы выходим на пастора евангелиста, который был проповедником на Соломонах. Его зовут

Алекс. Он родился на одном из островов Кирибати, а сейчас живёт в Фиджи, на Рамби.

— Наш старый остров был очень богат, на нём были залежи фосфатов. Но, в какой то момент, в лихорадке их добычи и продажи приходящим судам, мы заметили, что у нас не осталось больше земли для жизни. Мы продали весь свой остров. Старейшины собрались и решили использовать заработанные доллары для покупки нового острова. Так, в 1946 году мы купили Рамби и переселились на Фиджи.

Отец Алекса был проповедником и сын пошёл по его стопам. Его первой миссией, когда он был ещё учеником, как раз были Соломоновы острова.

— Они совсем дикие и бедные.

— Это опасно?

— Да нет, нет, сестра Лиз. Они дикие и бедные, но самые миролюбивые существа в мире. Подумай только, там где я был, дети никогда в жизни не видели белого человека. — Продолжает Алекс. — В некоторых селениях до сих пор осталась традиция омывать гостей с головы до ног кокосовым маслом в знак приветствия. Там нет больниц, нет школ и даже портов. В Хониара, когда портится погода, суда сразу уходят. И не надейтесь на метеосводки в тех местах, брат Карлос.

Длинная речь пастора, направленная на то, чтобы отговорить нас, наоборот, разжигает любопытство и желание отправиться туда.

Решение принято. Идём на Соломоны и постараемся свести риск к минимуму.

В результате постоянных дум и размышлений, изучения карт и лоций, идея начинает обретать форму.

Мы не пойдем напрямик а возьмём сначала курс на север, чтобы уйти из зоны циклонов, и, только потом повернём на запад, стараясь держаться параллели, десять градусов южной широты или даже чуть выше. Всю дорогу будем настороже, чтобы, в случае чего, сразу заметить знаки, предвещающие приближение циклона. В этом случае достаточно уйти дальше на север, и за два дня мы окажемся в полной безопасности, у экватора, в зоне штилей.

От места, где мы находимся сейчас (18° южной широты), до широт, где риск циклонов начинает уменьшаться (10° ю. ш.), 8 градусов по меридиану, то есть 480 миль (каждый градус соответствует шестидесяти милям) или четыре — пять дней рискованного плавания.

Мы выйдем только в том случае, если метеосводки Радио Нанди, которые предсказывают приближение ураганов за два, три дня, будут благоприятными. Это уменьшит риск до двух дней. К сожалению, метеосводки предназначены для того, чтобы защитить жителей островов, для открытого моря они менее точные, и ещё менее они точны для приэкваториальных зон, где едва зародившиеся циклоны очень трудно отследить. Но это уже не важно. Решение принято, идём на Соломоны. Сначала курс на север, потом повернём на запад.

Здесь, в Суве, все к этому относятся по разному. Кто-то говорит, что мы сошли с ума, кто-то одобряет, но решать, как всегда, приходится самим. Проводим последние дни за подготовкой лодки и изучением поведения циклонов.

Опасная сторона циклона, менее опасная сторона, возможные траектории, признаки приближения, стратегия расхождения…

Циклоны формируются недалеко от экватора, в зоне штилей.

Только что образовавшиеся циклоны, когда они имеют диаметр всего несколько миль, движутся непредсказуемо или стоят на месте.

Спускаясь же на юг, они разрастаются, набирают силу и превращаются в монстров, с дождём и ветром, диаметром несколько сотен миль, способных уничтожить целые острова.

Скорость их вращения вокруг центра может превышать 120 узлов.

Это означает ветра от 100 до 150 узлов, в зависимости от того, находишься к западу или к востоку от траектории. Ветер в 150 узлов!

Невозможно себе представить, что это такое, когда 50 узлов уже кажутся концом света. Те, кто это видел, рассказывают:

— Небо чёрное, покрыто плотным слоем облаков, извергающих ливень. По морю, в разных направлениях, катятся огромные огромные волны, которые пересекаются, накладываются друг на друга, образуя неустойчивые, невероятной высоты, водяные пирамиды и глубокие впадины. Волны могут распространяться на расстояния до тысячи миль в виде длинной зыби, которая, часто, является признаком близости урагана.

Но худшее начинается, когда ураган встречает сушу:

— С деревьев обрывает ветви, крыши домов взрываются, ветер срывает заборы, хижины и все эти объекты летят по воздуху с головокружительной скоростью, превращаясь в убийственные снаряды, сокрушающие всё на своём пути. (Попробуйте представить лист рифлёного железа, летящий со скоростью 200 километров в час.)

— Уровень моря поднимается, волны перехлёстывают через плотины и дамбы, поднимают суда в портах, срывая их со швартовых и утаскивают в море или выбрасывают на берег.

Но среди всего этого апокалипсиса есть и приятные, или хотя бы обнадёживающие новости: циклоны перемещаются медленно.

Скорость их движения редко превышает 15 узлов, и, благодаря этой медлительности, метеоспутники в состоянии предупредить о их приближении за два, три дня.

— Подведём итог: Выходим только если Радио Нанди не прогнозирует ураганов, тогда у нас будет два-три дня безопасности.

Ещё пара дней рискованного плавания и мы будем на широте десять градусов, практически в безопасности.

— Мне кажется, можно рискнуть. — Говорит Лиззи. Если она согласна, значит всё в порядке.

— Кстати, ты проверил, как там Будда?

— Конечно проверил. С ним всё в порядке, только немного запылился.

— Ты думаешь он разбирается в циклонах?

— Ну… Это же азиатский Будда. Конечно же он знает тайфуны.

Очень интересная история с этим Буддой…

— Нужно поставить его повыше, над головами, чтобы он мог видеть всех сверху и защищать. — говорила старая индианка в Африке нашему другу Ренцо. Она появилась дождливой ночью.

Электрогенератор не работал, но в тусклом свете свечи она заметила в углу комнаты, возле фортепиано, амфору с изображением худого индийского Будды.

— Не оставляй его там, не ставь его так низко. — нагнувшись, она подняла амфору и поставила на фортепиано. Через несколько секунд появился свет.

— Держи его как можно выше. — Сказала она, и добавила: — Возьми, это мой адрес. И, если верно то, что я тебе говорю, напиши мне потом. Вот увидишь, ты мне напишешь.

Ренцо не придал этому никакого значения и ушёл спать, оставив Будду на фортепиано и выкинув в огонь бумажку с адресом старухи.

На следующий день он заметил, что его конь, болевший уже много дней, снова бодр и, впервые за несколько недель скачет галопом по пляжу.

— Лиза. — Сказал он жене с равнодушным видом. — Подай мне эту коробку. И подложил коробку под Будду. Этим же вечером в этих краях оказался проездом богатый араб. Ему очень понравилось место и он захотел непременно посмотреть дом, который Ренцо строил рядом со своим.

— Но там нет света и ничего не видно.

— Не важно. Звёзды светят. — парировал араб.

Ренцо был смущён: — Но ты можешь посмотреть его в другой раз.

— Нет, сегодня. Потом у меня не будет времени вернуться. Я хочу купить его сейчас. Почему ты не хочешь продать? Я дам тебе вдвое больше чем ты просишь. — продолжал араб. — Сколко ты хочешь?

— Я думал… — Забормотал Ренцо.

— Согласен. Я дам тебе вдвое больше.

На следующий день араб заплатил полную сумму и Ренцо поставил Будду на самый высокий шкаф в своей комнате, где он и стоит по сей день, сильно раскачиваясь вечерами, когда муссон дует особенно сильно, но никогда не покидает своего привилегированного места.

Единственное, что огорчает Ренцо, что он не может подтвердить старой индианке точность её предсказаний. Видимо из чувства вины он всем рассказывает эту историю и убеждает всех держать Будду как можно выше.

Мы всегда следовали этому совету. У нас дома Будда стоял на самом высоком шкафу, на стопке книг, чтобы быть ещё выше, в офисе, над окном, на внутренней окантовке окон. А на лодке, самым лучшим местом для него может быть только топ мачты. Будду мы купили специально, с руками скрещенными на животе таким образом, что локти с корпусом образуют отверстия. Через них мы пропустили верёвку, которая, вместе со слоем силикона, надёжно держит его на топе. Мы проверяем его каждые две недели, вместе с вантами и штагами. До сих пор он чувствовал себя хорошо, и мы, как следствие.

11. На краю земли.

Ничей остров.

13 января 1990 г.

Первый день. Ветер снова дует с востока. Мы удаляемся от Фиджи, от очага цивилизации, которым является Сува посреди южной части Тихого океана. Хорошо было всегда иметь свежие продукты, мясо, овощи, хлеба вволю, возможность поговорить по телефону с Италией, медицинское обслуживание, магазин с оборудованием для «Веккиетто» и даже лёд, чтобы пить прохладную воду, а не нагретую до тридцати пяти градусов, как мы привыкли. Но теперь всё. Мы снова посреди океана, направляемся в неизвестность, над нами висит риск встречи с циклоном и о части света, куда мы идём, мы почти ничего не знаем.

Но сегодня небо чистое, солнце садится, подсвечивая голубым и желтым светом чистый профиль Мбенга.

Мбенга всего в тридцати милях от Сувы и так же далеко, как прошлый век далёк от нашего. Его обитатели владеют искусством хождения по огню, хотя эта церемония, наполовину религиозная, наполовину просто традиция, сейчас почти не практикуется.

Легенда Фиджи гласит: — Много, много лет назад, великий воин с острова Мбенга, по имени Ту-На-Винголита, вытаскивая рыбацкие сети, нашёл в них запутавшегося могущественного духа моря, который сказал ему: — Отпусти меня и я дарую тебе способность, которая сделает великим тебя и твоих людей до скончания времён.

Согласно классической версии Ту-На-Винголита отпустил духа и тот дал ему способность ходить по огню и по раскалённым камням. С тех пор потомки воина передают из поколения в поколение эту силу и мужество, совершая ритуал.

В назначенный день утром разжигают большой костёр и в нём раскаляется гора галечника. Танцоры в это время находятся в отдельной хижине.

Когда камни раскаляются настолько, что уже за много метров жар становится нестерпимым, гортанное пение и бой барабанов извещают о том, что зрелище начинается. И вот танцоры, голые, в одной набедренной повязке, забегают туда, где несколько минут назад пылал огонь и принимаются кружить и подпрыгивать по раскалённым камням.

Но как они это делают? Магия? Фикция? Настолько загрубевшая кожа на ногах? Не понятно! Но видно, что участники выходят из огня обессиленные, покрытые потом с дымящимися ногами. Церемония заканчивается песней, которая благодарит духа моря за этот дар, сделанный много лет назад воину Ту-На-Винголита.

— Знаешь, мне бы тоже хотелось бы уметь ходить по огню. — Говорю я Лиззи.

— И какой с этого толк? Лучше бы ты научился ходить по воде, тогда, в случае каких-нибудь проблем с лодкой… — Смеётся она надо мной.

— Конечно, пользы от этого никакой. Просто попытка преодолеть собственные пределы. — Отвечаю я и в сотый раз декламирую ей отрывок из «Божественной комедии», рассказывающий об Одиссее, который хочет достичь пределов мира.

«…ни нежность к сыну, ни перед отцом Священный страх, ни долг любви спокойный Близ Пенелопы с радостным челом Не возмогли смирить мой голод знойный Изведать мира дальний кругозор Эти слова: — голод знойный, изведать мира дальний кругозор — объясняют многое, и, отчасти, наше путешествие. И хотя Одиссей плохо кончил: — …и море хлынув, поглотило нас. - известно, что Данте никогда не был моряком.

Пока мы говорим о Данте и Одиссее, «Веккиетто» бежит на юг, огибая длинный риф, протянувшийся вдоль побережья Мбенга в юго западном направлении. Риф поднимается с большой глубины, образуя невидимую стену, скрытую под тонким слоем воды. Только прибой выдаёт её. Волны становятся круче, выше, загибаются гребнями и разбиваются над невидимой коралловой преградой, теряя свою мощь. По другую сторону барьера простирается зелёное зеркало лагуны, на котором, чёрными точками, видны пироги рыбаков. По нашим расчётам мы должны обойти его за два часа.

Теперь уже можно бы повернуть на северо запад, в пролив между Мбенга и Ватулеле, правда там посередине расположена коралловая банка. Она маленькая, мы спокойно пройдём, между рифом и Мбенга около десяти миль глубокой воды и при точной навигации… В Суве, когда изучали маршрут, всё казалось просто: — Как только пройдём Мбенга, курс 310° и пройдём в пяти милях от рифа, потом курс 295° и оставим его позади окончательно. Но в море всё по другому. Нас ожидают два часа максимального напряжения слуха и всех чувств.

Что, в случае попадания на риф станет заметным раньше, шум прибоя или его белый цвет? Слокам, во время своей одиночной кругосветки, оказался в худшей ситуации, когда ночью, в шторм, недалеко от мыса Горн угодил в Милки Вей, участок моря усеянный скалами и мелями, которые виднелись в темноте призрачным свечением белой пены прибоя. Каким то образом он смог выбраться оттуда невредимым, однако мы и думать не хотим о такой ситуации, поэтому единодушно принимаем решение: — Не важно, что маршрут удлинится на тридцать миль. Пойдём дальше на юго-запад, обойдём Ватулеле с юга. Так будет надёжнее.

Обход Ватулеле занял всю ночь, а утром, усталые и измотанные, мы с удивлением не обнаружили земли в пределах видимости. Видимо мы обходим остров с большим запасом.

Очень хочется спать и мутит от болтанки. Сколько времени понадобится, чтобы снова стать животными открытого моря и не страдать больше от недостатка сна, качки и солнца, которое обжигает кожу и губы?

Ветер усиливается, берём два ряда рифов на гроте. Нужно бы зарифить и тяжёлую геную, но мы предпочитаем подождать, так как торопимся уйти подальше на север.

Лаг показывает больше шести узлов. Солнце, по мере приближения к полудню, становится всё жарче и печёт убийственно, а мы уже отвыкли от жары. Проводим день отсыпаясь по очереди, в то время как западный берег Вити Леву снова появляется и становится ближе.

Просторы лугов и холмы, ни признака жизни. Нет никакого надёжного ориентира, чтобы определить своё местоположение.

— Так как от берега толка никакого, давай, как в открытом море, воспользуемся секстантом.

Расчёты дают 18°17′ южной широты. Чуть больше восьми градусов отделяет нас от обетованной параллели 10°, за которой можно будет не бояться циклонов: четыре или пять дней, если ветер не подведёт.

В 14.00 нам удалось настроиться на частоту Тони, Новозеландского радиолюбителя, который каждый день передаёт метеопрогнозы по Тихому океану. В какой-то момент в передачу влезает Дэн из Сувы: — Tony, Tony, speak better, speak slow, our frends Carlo and Lizzi, the Italians will understand nothing of that!!

Тони начинает сначала и повторяет всё на более разборчивом английском. Спасибо, Тони, спасибо, Дэн. У нас всего лишь радиоприёмник и мы не можем даже подтвердить приём, но так приятно слышать ваши голоса.

Появляются первые островки из длинной цепочки, которая начинается от Вити Леву и тянется дугой, сначала на северо-запад а потом на северо-восток на сотню миль. Это Ясава: песок и кораллы, линии пальм, голубая вода, мало людей.

— Как здорово было бы остановиться здесь на несколько дней!

— Да. Было бы очень хорошо. — Мы смотрим друг на друга.

Достаточно подойти к рифу, опоясывающему острова, найти проход и бросить якорь с подветренной стороны первого попавшегося островка, и если он необитаемый, тем лучше. Дьявол искуситель!

— Ночью можно было бы спать на якорной стоянке в неподвижной лодке, вместо того чтобы мучатся от качки…

— Будь серьёзнее. А если погода изменится? Есть риск, что не получится даже выйти оттуда.

— Хорошо, хорошо. Это была просто мысль.

Определяемся ещё раз, по солнцу и азимуту нв крайнюю западную точку Вити Леву.

— Ну, и где мы находимся?

— Точка довольно приблизительная, но где-то в пяти милях от рифа.

Тогда поворачиваем и идём на запад. Уйдём подальше от земли и от дурацких мыслей.

Сразу после заката ветер стихает и оставляет нас болтаться на больших волнах, идущих с юга.

— Будем надеяться, что этот неожиданный штиль не предвещает ничего плохого. — говорит Лиззи, озабоченно глядя на большие тучи, сгущающиеся на горизонте.

— Да нет. Через пару часов будет метеосводка, и, в случае если ожидается циклон, мы ещё успеем вернуться и укрыться в одной из бухт в зоне Нанди.

В 20.00 спускаемся в каюту, слушать Радио Нанди, передающее метеосводки для Тихого океана.

Настал момент истины. Мы сидим молча, в темноте. Только тусклый свет радио освещает наши лица. Слышен лишь шум и щелчки электрических разрядов. Ждём около часа, и когда становится ясно, что передачи не будет, возвращаемся на палубу, залитую лунным светом.

Море успокоилось и переливается серебристыми бликами. С севера задул лёгкий бриз.

— Эй, лентяйка. Давай поднимем лёгкие паруса. Прийдётся идти в бейдевинд.

— Бейдевинд? Подумать только. А как же метео?

— Метео? Придётся обойтись без него.

Галс на север может привести нас слишком близко к островам, поэтому ложимся на контргалс на запад, с большой неохотой, так как он просто отнимает у нас время.

14 января 1990

Второй день. Этой ночью вахты были менее утомительны. Утром, для первого определения ожидаем пока сонце поднимется хотя бы на десять градусов над горизонтом. Мы продвинулись на юг дальше чем предполагали. 17°35′ южной широты. Семь с половиной градусов до спокойствия.

Я листаю лоцию Адмиралтейства. В ней есть схема с траекториями движений 33 циклонов, прошедших здесь за пятнадцать лет. Только два из них возникли севернее десятого градуса южной широты.

Значит там мы будем в полной безопасности? По правде говоря, лоция уточняет, что многие циклоны не регистрируются на начальной стадии их развития, так как в этих местах нет земли и нет метеостанций. Возможно были и другие, кроме этих двух. Но мы стараемся не думать об этом и движемся на север так быстро, как только можем. Ветер снова дует с востока, лодка бежит со скоростью 4–5 узлов на норд-норд-вест.

— Вот если бы солнце не так палило, жара поменьше, было бы чуть прохладнее и не опасаться ураганов…

— Да? Что ещё?

— Ещё джин-тоник со льдом.

— Лёд закончился как раз несколько секунд назад. Но, если хочешь, приготовлю горячий чай.

— Хорошо, давай. Горячий чай в тени грота.

15 января 1990

Третий день. Этой ночью ветер усилился до шести баллов. Идём с двумя рифами на гроте и маленьким стакселем с постоянной скоростью шесть узлов. Внутри кошмарная жара, но стоит чуть открыть люк, в каюту попадает огромное количество воды. Сильное волнение, трудно удержаться на ногах. Продолжаем вглядываться в небо, но, кроме ветра и небольшого падения барометра (1,2 мбар), ничто не вызывает опасений.

12.30 Полуденное определение: 15°14′ южной широты, или чуть больше пяти градусов до спасительной зоны, против семи с лишним вчера. Остаётся три дня. Переход за последние 24 часа: 134 мили.

18.00 Ветер снова усиливается и, что самое плохое, падает давление. Мы подняли самый маленький стаксель и на закате взяли третьи рифы на гроте. Так «Веккиетто» хорошо уравновешен и легко бежит под маленькими, плоскими парусами. Они создают достаточную тягу, чтобы разогнать его до максимальной скорости.

Лодка поднимается на каждой волне и, вздрогнув, бросается вперёд, разбивая в пыль гребни. Мы сидим внутри, дремлем и прислушиваемся к шуму моря, шипению пены, к непрерывному вою ветра. Каждый час выхожу в кокпит, снять показания лага, который выдаёт рекордные расстояния и бросаю взгляд на барометр, он продолжает падать. Но небо остаётся ясным, полным звёзд и говорит сохранять спокойствие.

В полудрёме, мысль о падающем барометре вызывает беспокойство, которое рассеивается, когда я думаю о ясном небе.

— А если это начало урагана?

— Да нет, успокойся. Это небо не похоже на штормовое. Видишь, какое оно прозрачное.

— Это конечно так. Но барометр продолжает падать. А ветер? Он всё усиливается.

— Да нет, нет. Небо важнее.

У Лиззи в голове, наверняка, крутятся подобные мысли, но, какой то суеверный страх заставляет нас держать их в себе. Мы об этом не говорим.

16 января 1990

Четвёртый день. Барометр опустился ещё на четыре миллибара.

Небо остаётся ясным. Ветер больше не усиливался, но задул с юговостока. Теперь идём в бакштаг и волны больше не обрушиваются на палубу. Прошли 142 мили за 24 часа. 3°14′ до спокойствия.

17 января 1990

Пятый день. По полуденному определению 11°30′ южной широты.

Суточный переход 138 миль. Ветер слабеет в течении всего дня и к вечеру исчезает совсем.

— Знаешь, Лиззи. Я думаю, мы дошли до границы пассатов. Дальше можно будет рассчитывать только на переменные ветра.

Заводим мотор. Мы никогда не делали этого раньше и не будем в будущем, потому что нет смысла форсировать движение маленьким вспомогательным двигателем. Если ветра нет, нужно ждать. Но не сейчас, мысли о ураганах делают меня нетерпеливым.

Два часа под мотором, и начинается сильный ливень, шум воды, сильные порывы ветра. Потом снова штиль и мотор. Очень скоро нам это сильно надоедает. Около полуночи идём спать, зарифлённый грот набит в диаметральной плоскости, чтобы был плоским и не хлопал.

— Только пару часов, потом я встану…

18 января 1990

Шестой день. Когда я наконец встаю с койки, солнце уже высоко.

Беру курс на запад-северо-запад, на Соломоновы острова. Большой страх уже прошёл, до Соломон осталось 400 миль и примерно на пол дороги лежит остров Черри.

— Хорошо было бы там остановиться.

— Если только будет очень хорошая погода.

Остров Черри, это вершина вулкана, высотой всего 65 метров, Он круглый и там нет защищённых бухт, бросать якорь придётся в открытом море.

Сегодня океан спокоен, и только большие, длинные волны напоминают, что где то на юге дует ветер. Цвет воды глубокий и чистый, день жаркий, как никогда. Мы меняемся на руле, наша кожа краснеет и сохнет. Периодически ныряю в море, пытаясь охладиться в тёплой, полной светящихся пузырьков, воде.

Длинные волны к полудню подрастают и море становится похоже на пустынные дюны. Бриз то усиливается, то стихает, то снова принимается дуть, покрывая дюны рябью и к закату поворачивает на северо-восток.

Мы сидим и болтаем в тени грота, солнце клонится к горизонту.

Ночь наступает неожиданно, тёмная и полная звёзд. Светится Орион, созвездие Близнецов, Тельца и два сгустка Магеллановых облаков.

— Смотри, как светятся Близнецы!

На рассвете, когда Лиззи выходит на палубу, Анута уже видна прямо по курсу, как раз там, где ей и положено.

Первый раз об этом острове мы услышали на Суве от Флеминга, англичанина, бывшего офицера. Он называл его Черри Айленд. Это название круглый, как вишня, остров заслуженно получил от американцев во время второй мировой войны, хотя его настоящее название, Анута.

— Я там никогда не был. — Говорит Флеминг. — Потому что с Хониары туда почти невозможно добраться. Но я слышал рассказы о людях, которые раскрашивают тела и их единственный контакт с внешним миром, судно, которое заходит туда два раза в год.

Теоретически, Анута принадлежит Соломоновым островам, но фактически он затерян в океане и полностью предоставлен сам себе.

Обитатели острова, полинезийцы, в отличие от Соломоновых островов, где живут меланезийцы. Все они потомки единственной семьи, поселившейся на острове четырнадцать поколений назад. Они пришли, предположительно, с Тонга.

Они считают себя независимыми от Хониара и выражают свою независимость тем, что взымают с государственного чиновника, прибывающего с судном, налог в один доллар за сход на берег. В данном случае этот доллар, не более чем клочок бумаги, так как на Анута его невозможно потратить, там нет ничего, даже отдалённо напоминающего магазин, и никто не согласится обменять поросёнка или гроздь бананов на мятые бумажки, но это символ автономии.

Анута, маленький островок, на нём нет бухт и о его берега со всех сторон разбивается прибой, даже когда океан кажется спокойным.

Это длинные волны, высотой всего несколько сантиметров, образующиеся за тысячи миль отсюда. Но когда они встречают малые глубины, то вырастают и обрушиваются всей своей мощью фронтом длинной в сотни метров.

Мы идём медленно, солнце поднимается и становится жарко. Под пальмами, за ослепительно белым пляжем, видны хижины. Кто-то с берега подаёт сигналы зеркалом, кто знает, что они хотят сказать.

Потом мыс скрывает его из вида и мы приближаемся к западному берегу, который кажется более защищённым.

Лодка раскаляется на солнце, кокпит обжигает. На берегу какое-то движение, видны люди, собравшиеся на пляже.

— Смотри, Карло. Они спускают пирогу.

— Действительно, они выходят в море…

Люди запрыгивают на борт и гребут как сумасшедшие, чтобы преодолеть полосу прибоя. В один момент балансирная пирога подходит к «Веккиетто» и островитяне забираются на борт. Их четверо, все с голым торсом. У самого большого тело раскрашено жёлтой краской. Капли пота, стекая, оставляют на ней дорожки и жёлтые пятна на тике палубы. Отмыть их будет очень не просто.

Его зовут Давид и он единственный на острове, кто знает несколько слов по английски. Жестикулируя, он сообщает нам, что был послан вождём, чтобы поприветствовать нас и пригласить сойти на берег:

— Вы пришли издалека, Вы пришли на Анута. Вы не будете платить доллар. — Тот самый доллар, о котором говорил Флеминг.

Мы в замешательстве. Здесь большая глубина и каменистое дно, невозможно оставить «Веккиетто» на якоре. Да и сойти на берег на нашем надувном динги невозможно. Его перевернёт и разобьёт о кораллы.

Так же церемонно, объясняем Давиду наши сомнения, в то время, как его раскраска, под нещадно палящим солнцем, продолжает стекать на палубу.

— Не беспокойтесь. Я отведу лодку туда, где бросает якорь судно.

Потом мы отвезём вас на берег на пироге. Вы принесёте дары вождю и небольшой подарок Давиду.

Вот что значит выражаться ясно! Ну ладно. Давай посмотрим сначала якорную стоянку.

Давид сразу становится за штурвал, но я его оттесняю. Постановку на якорь и все ответственные манёвры выполняем только мы сами.

Не позволяем даже друзьям, которые периодически посещают нас на лодке. Не от недоверия, некоторые из них имеют опыт побогаче нашего, просто это наша, лодка, наш дом, наша жизнь, и если что-то случится, мы предпочитаем пенять только на себя.

Давид смущён и, наверное немного обижен тем, что его отстранила женщина, но пачка сигарет возвращает хорошее настроение и он сидит в кокпите, до тех пор, пока мы бросаем якорь. Мы выпускаем метров пятьдесят цепи и проверяем как забрал якорь, дав полный газ на заднем ходу.

— Держит! — Кричит Карло. Он на носу контролирует натяжение цепи.

— Держит! — подтверждаю я, глядя на створ пальмы на берегу с вершиной холма.

Пирога имеет длину около шести метров и очень тяжёлая. Четверо рассаживаются на поперечинах, оставив нам более удобные и сухие места посередине. Заострённые нос и корма покрыты тонкой резьбой.

Аутригер, заострённый с двух концов ствол, крепящийся с помощью сложной системы поперечных перекладин и вертикальных стоек, связанных сотнями завязок из кокосового волокна. Вёсла лёгкие и прочные, с заострёнными лопастями. Мужчины гребут очень быстро.

Метрах в десяти от прибоя останавливаются и выжидают, слегка подрабатывая вёслами, чтобы сохранять ориентацию, готовые в любой момент рвануться вперёд и краем глаза приглядывая за волнами. Они выжидают благоприятный момент, магический интервал между двумя сериями волн, когда между двумя гребнями прибоя образуется более длительная пауза. Когда, наконец, нужный момент наступает, все четверо, синхронно бросают пирогу вперёд.

Мышцы вздуваются от напряжения, вёсла работают быстро и мощно.

Лодка поднимается на последней волне, некоторое мгновение балансирует на гребне и летит в пену, останавливаясь в нескольких метрах от пляжа на мелком коралловом дне, там, где прибой уже всего лишьбезобидная шипящая пена.

Давид ведёт нас через весь остров. Показывает хижины, войти в которые можно только на четвереньках, представляет нас немногим встречающимся людям. Все они носят одежды из тапа: мужчины, что-то вроде подгузника, женщины, юбки до колен. В первый раз встречаем людей, которые до сих пор используют тапа для одежды.

Идём узкими тропинками, с трудом пробивающимися между корнями деревьев подлеска. Редкие лучи солнца, проникающие сквозь листву, зажигают блеск на мокрых папоротниках и делают ярче цвета орхидей, свисающих с ветвей.

— Хочешь цветок? — Давид, как кошка, взбирается на пятиметровую высоту и, держась одной рукой, срывает растение целиком, с цветками и корнями.

По ходу движения за нами увязываются дети и взрослые, их становится всё больше. В деревню мы приходим в сопровождении всего населения острова. Вождь, Chief number one, как говорит Давид, ждёт нас. Ему лет сорок, толстые шея и руки, как у всех полинезийцев, лицо в отметинах, зубы и дёсны испорчены и потемнели от бетеля, который он жуёт не переставая. Несмотря на это, что-то в выражении лица и манере держаться выделяет его среди других, кто здесь главный, стало понятно, прежде чем Давид его представил.

— Сегодня, — Объясняет наш гид. — родилась девочка и вождь велит устроить большой праздник.

Кухня, где готовят пищу, это низкий навес, под которым нельзя даже встать в полный рост. Вождь, вместе с остальными, натирает мякоть кокоса. Её собирают в огромную деревянную бадью, поверхность которой кишит мухами. Люди вокруг заняты самыми разными делами. Кто-то жуёт бетель, сплёвывая красную слюну куда придётся, старики, у которых нет зубов, чтобы жевать, мнут его деревянным пестом и высасывают сок. Кто-то сморкается, кто-то выискивает вшей у соседа, давя их зубами.

Женщины заливают натёртый кокос серой жидкостью и тщательно её перемешивают, погружая в неё по локоть руки и дряблые отвисшие груди. Когда всё достаточно перемешано, из полученной пасты лепят что-то вроде котлеток. Лепят руками, те, кто только что занимался другими важными делами.

— Наши друзья приплыли с далёкого острова. Они привезли тебе дары. — Объявляет Давид.

Люди вокруг реагируют очень странно. Они смотрят на нас, смеются, скрывая лица ладонями или за плечом соседа.

Они живут здесь, в изоляции от мира, уже в течении четырнадцати поколений и, результат этого, генетические проблемы, явно отражаются в их облике.

Торжественным жестом Давид открывает сумку и демонстрирует вождю дары: кусок верёвки, несколько коробков спичек и несколько пачек сигарет.

Вождь улыбается, перестаёт тереть кокос и делает жест стоящей рядом женщине. У неё голова обрита под ноль, возможно из за вшей и, если бы не огромные груди, свисающие почти до пояса, подвязанные к телу поясом из пандануса, в ней трудно было бы признать представительницу слабого пола. Женщина зубами срывает с пачки сигарет обёртку и крышку, зубами же достаёт сигарету, прикуривает её от головешки и передаёт вождю. Тот, привыкший курить прессованный табак, который здесь в ходу, выкуривает Мальборо за несколько затяжек и передаёт окурок жене. Помолчав некоторое время, он обращается к Давиду и, жестикулируя, говорит о чём то минут десять.

— Вождь приглашает вас сегодня вечером на банкет, поужинать вместе с ним.

— Есть вот это..?! — У меня сжимается желудок.

Женщина растягивает рот в улыбке, обнажая зубы кирпичного цвета, вытирает ладонь о юбку и приветствует меня липким рукопожатием.

— Будем есть рыбу, пойманную мужчинами сегодня и сладости.

Специальное праздничное блюдо.

— Чёрт возьми! Угораздило нас подгадать под праздничный день…

— Чтобы сделать этот крем (та самая серая жидкость), мы варили кокосовое молоко на огне весь день. — Давид продолжает объяснять, в то время, как все остальные глядят, широко открыв глаза и кивая на каждое его слово.

Карло приходит идея. — Приглашение вождя, большая честь для нас.

— Начинает он с таким же торжественным видом. — К сожалению, мы не можем оставить лодку на якоре на рейде и должны вернуться на борт до захода солнца.

— Да. И погода, к тому же, меняется. — Подхватываю я, показывая на тучи надвигающиеся с запада. — Нам очень жаль.

— Но… — Запинается Давид. И переводит.

Когда до окружающих доходит, что мы отказались, улыбки гаснут и разочарованное бормотание доносится со всех сторон. Я чувствую себя виноватой. В конце концов можно было бы вернуться на лодку и чуть позже, но мы боимся за наши избалованные желудки.

Повисло неловкое молчание. Потом вождь делает знак рукой и чтото говорит. И все сразу снова заулыбались, радуясь, словно дети, у которых сломалась любимая игрушка и маме удалось починить её.

— Тогда, — Переводит Давид. — выберете имя для нашей девочки.

— Маргарита. — отвечаем мы хором.

— … и отведаете рыбу и сладкое прямо сейчас.

— Что!?… Но так не честно! — У нас больше нет отговорок.

Мужчина в подгузнике из тапа кладёт перед нами упаковку из бананового листа, внутри которой шесть «котлеток» пирожных и тунец.

— Надеюсь, они не думают, что мы съедим всё это. — Я в ужасе.

— Надо хотя бы сделать вид. — Шепчет Карло.

Начинаем с рыбы. Она, по крайней мере должна быть свежей. И потом, внутри, до неё, скорее всего, мухи не добрались.

— Попробуйте сладкое. — Настаивает Давид. Множество глаз вокруг с затаённым дыханием ожидают нашей оценки. И как мы можем разочаровать их? Эти люди никогда не видели иностранцев.

Единственная их связь с внешним миром, правительственное судно, заходящее на остров два раза в год (если всё хорошо). Мы не можем унизить их. Кроме того, этот десерт для них, лакомство. И то, что они угощают нас, значит, что им самим достанется меньше.

Сделав над собой усилие, беру кусочек поменьше и подношу ко рту. Запах отталкивающий, вкус не менее. Прогорклый, тёплый, липкий кокос. Внутри чувствуются твёрдые включения, надеюсь, что камешки или частички древесины, и какие-то клейкие комочки. Не будем выяснять. Единственный выход, заглотить всё целиком, как таблетку.

Люди вокруг стоят в ожидании.

— Ммм… Прекрасно. Очень вкусно!

Давид переводит, все радуются, хлопают в ладоши и вот появляется второй пакет из банановых листьев.

— Нет, спасибо, мы не можем это принять. Это слишком много. И нам пора возвращаться, погода меняется.

Царит всеобщая эйфория и жена вождя хлопает меня липкой ладонью по плечу, делая красноречивые знаки, взять пакет с собой на лодку. Мы снова входим в лес и почти сразу же начинается дождь.

— Видите. Начался дождь, теперь ветер стихнет. — Говорит Давид с довольным видом. Мы ему верим. Жара становится непереносимой, мокрая одежда липнет к телу и силы начинают покидать нас. Наконец доходим до хижины, где живёт новорожденная. У очага кто-то хлопочет, готовит пищу.

— О, нет! Пожалуйста. Опять?!

Вождь говорит, что мы теперь можем считать себя жителями острова и можем приезжать проведать нашу крестницу когда захотим. Подают суп, сваренный на кокосовом молоке, в котором варились ломтики папайи. Вместо тарелок, всё те же половинки кокосовой скорлупы.

— Вкусно.

— Да. Я думал будет гораздо хуже.

Закончив перекус, вождь берёт девочку на руки, поднимает её вверх и подаёт нам, громко произнося её имя, коверкая его по-своему: — Мангалита!

Маргарита, это имя одной из наших дочерей. Так зовут её прабабушку, которой сейчас уже девяносто, а её, в свою очередь, назвали так в честь бабушки, которую её отец, ботаник, назвал именем своих любимых цветов. Таким образом, за 150 лет имя из Италии дошло до этого, забытого людьми места, и названная им девочка, возможно, никогда в жизни не увидит ничего, кроме холма и окружающего остров моря.

— Пора идти, Карло. Хоть Давид и говорит, но мне эта погода не нравится.

На небе рваные облака и чернота на горизонте. Периодически налетающие порывы ветра, гонят рябь по воде. Мы уже собрались уходить, но тут подходит девочка. Она могла бы показаться ребёнком, если бы не большой живот, последних месяцев беременности. Опущенный взгляд, смущённая улыбка.

— Я понял, Лиззи. Требуется ещё одно имя для ребёнка.

— Пусть будет Тесса. — Это имя им легче произносить.

Теперь у обеих наших дочерей будут тёзки на этом ничейном острове.

На следующий день пытаемся подойти к острову, но прибой намного сильнее, чем вчера. С берега нас приветствуют, с помощью зеркал, солнечными зайчиками.

Истощение.

Собрались все. Деревня, единственная на Утупуа, в полном составе собралась на деревянных мостках под дождём, чтобы проводить нас.

Примерно двести человек, половина из них, дети, которые сегодня не пошли в школу. Говорят, учитель заболел. Странно, ещё вчера вечером он был в полном порядке и даже навестил нас и долго убеждал подарить ему бутылку рома.

Ожидая улучшения погоды, которое никак не наступает, посещаем местную школу, сопровождаемую всеми детьми острова. Малыши смотрят на нас широко открытыми глазами, полными любопытства.

Школа состоит из нескольких хижин, в которых размещаются три класса и библиотека. Преподают здесь обычные предметы: английский, географию, математику, другие естественные науки и язык, который, как они говорят, является местным диалектом.

Пиджин здесь не изучают, его и так знают все. Это что-то вроде эсперанто, позволяющего жителям разных островов понимать друг друга, так как местных языков насчитывается более шестидесяти и все они сильно отличаются между собой. Мы дарим детям карту архипелага Соломон, где изображён их остров, и все тетради и карандаши, какие у нас есть, потому что правительственное судно уже несколько месяцев, как не приходит и у многих уже не на чем писать.

Наступил полдень. Теперь дождь, не дождь, пора выходить. Погода ещё ухудшилась, ливни из тяжёлых, низких тучь налетают один за другим, сильный ветер и хлещущий дождь уменьшают видимость до нескольких десятков метров.

— Ну что, выходим? — Нам нужно пройти 400 миль до Хониары. Если выйдем сегодня, к пятнице будем на месте.

— Конечно. Сколько мы уже здесь, погода всё время такая. Если даже задержимся на день, ничего не изменится.

В последний момент появляется Джерри. Он выходит из леса с последним подарком: гроздью зелёных кокосовых орехов. У них приятный, освежающий сок и желатинообразная, только что сформировавшаяся мякоть. Очень хороший подарок, он обеспечит нас свежими витаминами на много дней, но это также и очень объёмный подарок. Отделение для овощей в носовой каюте уже забито, уложены тендер, подвесной мотор и паруса, которые обычно хранились на палубе. В рундуках абсолютно нет места, и потом, мы заметили, что в такую жару, в закрытых рундуках, гниют даже кокосы.

— Пока привяжем их в кокпите, потом будет видно.

— Хорошо. Уже давно пора выходить.

— Хелло, хелло, хелло. — Двести полуголых человек кричат и машут руками нам вслед. Чарли стоит в первом ряду и машет правой рукой с видимой издалека повязкой. Мы лечили его от инфекции, после укола шипом ядовитой рыбы. Нарыв дошёл до самой кости, плоть превратилась в кровоточащую желтоватую массу. Мне стоило усилий, обработать этот гнойник. Лиззи отводила взгляд в сторону а сам Чарли с трудом держался, пока я осторожно удалял гной. Потом наполнил кратер мазью антибиотиком и сделал монументальную повязку.

— Не понимаю, почему она не заживает, я каждый день промывал её пресной водой. — говорит Чарли, когда я заканчиваю. Но в тропиках вода, и пресная и морская, кишат жизнью, микроорганизмами, которые при контакте с раной инфицируют её.

— Чтобы промывать рану, воду нужно кипятить, по крайней мере 10 минут, и каждый раз использовать новый бинт. Запомни, это очень важно. И, некоторое время, не ходи на рыбалку. Если намочишь её морской водой, снова воспалится.

Мы оставили ему пакет бинтов и половину последнего тюбика Ауромицина. Вечером Чарли вернулся вместе с женой и двумя старшими сыновьями, с корзиной полной фруктов. Папайя, бананы, лаймы и, вот чудо, два баклажана и, самое главное, один помидор, большая редкость в этих краях. Мне вспомнились наши рынки, где на прилавках вкусные, мясистые, сочные помидоры складывают горками. Помидор, который принёс Чарли, маленький и недозрелый, но мы церемонно съедаем его, каждому по половинке, перед ужином, чтобы лучше почувствовать вкус. После ужина мы собирались лечь спать, но дети, собравшиеся на мостках, с любопытством заглядывали в иллюминаторы. Больше всего их удивляла Лиззи, занимающаяся вязанием. Во время перехода из Сувы, мы потеряли пластиковый карман, в котором хранились рукоятки лебёдок закреплённых на мачте. Мы долго ломали голову, чем его заменить, пока Лиззи не придумала связать его на спицах из четырёхмиллиметровой верёвки и привязать к первой ступеньке на мачте.

— Можно запатентовать, и продавать. Карман для рукояток лебёдок, ручной работы, любого цвета, не наполняется водой!

Дети никогда не видели вязальных спиц и не могли понять, как из верёвочки получается такая вещь.

— Хелло! Хелло! — Прощания вызывают у нас меланхолию.

Хорошо бы научиться избегать их. Нужно бы расставаться так, как это делают эскимосы. Много лет назад, ещё ребёнком, я читала прекрасную книгу, которая называется «Страна длинных теней»: полярные эскимосы живут небольшими семейными группами, кочуя по пустынному побережью и паку, охотясь на тюленей, белых медведей и оленей карибу. Когда две семьи случайно встречаются, это большое событие. Они становятся лагерем и достают свои лучшие запасы. Несколько дней они вместе охотятся, веселятся и общаются, прерывая на время великое одиночество в ледяной пустыне. Но это не может длиться долго, потому, что дикие животные, источник их пищи, уходят, потревоженные присутствием множества людей, и наступает момент расставания. Они уходят глубокой ночью, тихо, чтобы не мучить себя и других расставанием.

Нужно делать акцент на встречах а не на расставаниях. Поэтому мы, с невозмутимым видом, готовим лодку к выходу, собираем верёвки, протягиваем верёвочки ветрового рулевого, поднимаем грот.

Лиззи, как всегда, спускается вниз, чтобы сделать запись в бортовой журнал.

Понедельник. 5 февраля 1990 г.

Утупуа — Хониара Покидаем залив Басилиск на Утупуа, где стояли 20 дней. Мы ожидали улучшения погоды и знакомились с обитателями острова.

Они так сильно отличаются от всех, кого нам доводилось встречать прежде.

Погода неспокойная, небо облачное, дождь. Ветер переменный, порывистый.

Неизвестно, как там, в открытом море. Подняли грот с двумя рифами. Под мотором направляемся к выходу, нет смысла ходить галсами по заливу.

Только вышли, как всё небо накрыла большая туча. Исчезла деревня, трухлявые деревянные мостки, с провожающими нас людьми, исчезли остров и залив, скрытые плотной завесой дождя и мы снова остались одни. В сильный ливень приходится идти вслепую, как в тумане, вести лодку по компасу, чтобы выйти к проходу в наружном коралловом барьере, который находится в двух милях по курсу 260°.

— Надеюсь он прекратится, а то придётся ложиться в дрейф.

Но, меньше чем через десять минут, ливень прекращается и долгожданное солнышко освещает проход и делает видимыми ограничивающие его мели. Под мотором, с большой осторожностью обходим полупогружённый коралловый выступ и входим в канал.

Ветер встречный, в тесном пространстве канала, волны неожиданно большие и крутые.

— Смотри какие волны.

— Это, наверное, течение вздувает океанскую волну.

Снаружи волны ещё больше. Нос лодки периодически зависает в воздухе, после чего падает вниз, врезаясь в воду и поднимая два огромных буруна, тонны воды катятся по палубе, стекая через фальшборт.

— Я дам полный газ, чтобы быстрее выйти отсюда. — Кричу я Лиззи.

Но и в открытом море, где уже нет течения, волны остаются большими. Пытаемся поднять геную, и нас мотает невыносимо.

Непонятно, отчего такое сильное волнение.

— Когда будешь готова, я лягу на курс. — чтобы слышать друг друга, приходится кричать изо всех сил.

— Постой. Держи носом к волне, очень сильно болтает, никак не смогу поднять её. — кричит Лиззи в ответ.

Мы в растерянности. Ветер не очень сильный. Пытаемся поднять тяжёлую геную и на гроте взяли всего один риф, надеясь, что большая парусность смягчит качку. Но как объяснить эти огромные волны в сочетании со слабым ветром? На самом же деле, объяснение очень простое. Там дальше, в море, штормит и ветер сейчас слабый из за дождя, принесшего неожиданное затишье. Объяснение простое, но нам в голову оно не приходит, иначе бы мы приняли другое решение — вернуться и укрыться в Утупуа.

Лиззи, цепляясь за всё, что попадётся под руку, наконец поднимает тяжёлую геную, пока я под мотором держу лодку носом против волны. Кокос, который мы съели перед выходом из канала, начинает шевелиться в желудке.

— Меня тошнит. — говорю я.

— Меня тоже. Хоть бы чуть-чуть усилился ветер, чтобы стабилизировать лодку. — отвечает Лиззи.

Ложимся на курс северо-запад, полный бейдевинд. Паруса трепыхаются и хлопают на каждой волне.

— Нужно заблокировать гик, а то их порвёт.

На погоне гика шкота, за запасную каретку закладываем дополнительную оттяжку и гик перестаёт летать над палубой. С генуей ничего нельзя поделать, и мы, смирились с постоянным хлопаньем. Мы специально заказали её тяжёлой, с тройными швами, чтобы выдерживала как раз такие ситуации. Подобных условий тогда мы и представить не могли, но, рано или поздно, что-то подобное всё равно должно было случиться.

Тем временем, солнце исчезает, небо затянуто тяжёлыми тучами, ветер усиливается. К вечеру мы уже берём третьи рифы на гроте и ставим зарифлённый стаксель. Идём в острый бейдевинд против большой волны.

Тошнота и усталость.

Прямой курс на Хониара проходить западнее Нденде, главного острова группы Санта Крус, но следуя им, нам пришлось бы идти на северо восток, в острый бейдевинд, ночью, против огромных волн и страдать от морской болезни. Глянув на карту, решаем обойти остров с востока, тогда можно будет увалиться и идти в галфвинд, облегчив жизнь себе и лодке. Тем временем ветер, возможно ослабнет.

Наступает ночь, но ветер не ослабевает, а наоборот, усиливается.

Периодически, когда проходят низкие тучи, он резко усиливается и лодка сильно кренится. Приходится бежать на нос под проливным дождём, убирать стаксель, пока длится шквал. Чтобы не смыло с палубы постоянно перекатывающимися через нос волнами, на время выполнения манёвра, разворачиваемся к ним кормой.

Так проходит ночь, от одного шквала до другого. Засыпаем без ужина.

6 февраля, 7 февраля 1990.

Хмурое, серое утро. Погода ещё ухудшается. Мы уже обошли Нденде и нужно бы повернуть на запад, но ветер дует как раз оттуда.

В какой-то момент горизонт проясняется и мы замечаем вдали конусообразный островок, очень кстати для определения. Едва успеваем взять пеленг, как всё снова скрывается в дымке. Небо низкое, как никогда и постоянно льёт дождь. На высоте висит плотный слой облаков а под ним ещё один, скользящий почти по самой воде. Даже в разгар дня света очень сумрачно.

— По моему, ночью даже лучше. Не видно этих туч. Ты посмотри на эту — похожа на Страшный суд.

— Днём мы их хоть видим, и можем заранее убрать паруса.

При прохождении фронта ветер усиливается с пяти до восьми баллов, без всякого предупреждения. Мы измотаны от усталости, морской болезни и отсутствия сна. Радио Нанди, которое теперь слышно едва-едва, говорит о циклоне, который в тысяче миль отсюда сеет разрушения на Самоа и Тонга. Траектория урагана проходит вблизи от Ниуатопутапу, кто знает, уцелел ли дом Офизи?

Вспоминаю, как он рассказывал, что в случае урагана, все жители покидают деревню, расположенную на берегу моря и поднимаются на холм, ожидая, когда всё закончится.

— По крайней мере, они на суше, и худшее, что их ожидает, это необходимость заново отстроить свои хижины.[7] Здесь же, посреди океана, нет никакой защиты и это чёрное небо, кажется, повисло специально для устрашения.

Первым признаком является очень неустойчивая погода, которая может длиться много дней и даже недели — так написано в наших заметках о циклонах, взятых из «Ocean passages»[8] — за чем следует резкое падение атмосферного давления, сильное волнение и т. д.

- Все предварительные признаки налицо. — Лиззи первая высказывает вслух страхи, которые мучают нас обоих.

— Да, но барометр неподвижен.

— Может быть он сломался?

— Ну да, именно сейчас сломался. — Я обрываю разговор, изображая уверенность, которой на, самом деле, не чувствую.

Постоянные смены парусов нас сильно утомляют. У нас нет уже сил, реагировать на постоянные изменения ветра, мы не занимаемся прокладкой и не ведём записей в журнале. Мы просто идём на север, слегка забирая на запад, когда ветер слегка ослабевает, и сваливаясь на восток, когда усиливается.

Кокосы Джерри в кокпите перекатываются от борта к борту.

Монотонный, повторяющийся звук смешивается со скрипом корпуса и шумом волн. Мы часами слышим его, лёжа на своих койках и ни у кого не возникает мысль выйти и собрать их.

Так проходят два дня, в течении которых почти ничего не происходит. Мы не разговариваем, не готовим, не едим. Любое действие, любое движение, подняться с койки, чтобы отрегулировать ветровой автопилот, набить шкот, пойти на бак — всё требует неимоверных усилий. Мы встаём, только когда необходимо, убрать парус и увалиться при очень больших усилениях ветра. К сильной усталости добавляется тошнота от морской болезни.

После множества сделанных поворотов, которые мы не наносили на карту, мы уже не знаем, где находимся. Лаг показывает 240 миль, большинство из которых, вероятно, пройдено на север, но, нужно принять во внимание, что каждый раз, уваливаясь, для того чтобы убрать парус, мы за пять минут теряли путь, пройденный за предыдущие пол часа.

К счастью, океан пуст, и, несмотря на то, что мы не знаем где находимся, уверены, что вокруг только вода. Я не помню, чтобы когда то было так тяжело. Мы уже даже не меняем паруса. В четверг, весь день несли штормовой стаксель и грот с тремя рифами.

Движемся медленно, когда ветер утихает, зато не нужно постоянно бегать на бак, при усилениях и внутри, когда лежишь, не приходится так сильно распираться.

В каюте, закрытой в течении трёх дней, воздух застоялся и, при температуре, постоянно выше тридцати градусов, чувствуется нестерпимая вонь. Смесь запахов тела, сырости, пары аммиака, из ампулы разбившейся в каюте, запах клопа (мы обнаружили его позднее), неизвестно каким образом попавшего в ящик с хлебом.

Ужасно страдаем от морской болезни, словно в первый раз вышли в море. Я принимаю таблетки от укачивания, таблетки от малярии и от головной боли. От отсутствия пищи и большого количества лекарств начинает болеть желудок. Нужно держаться, когда то это закончится, ведь не может этот хаос длиться вечно.

Чай с лимоном и печеньем кажется очень сладким.

8 февраля 1998 г.

Ветер немного ослабевает. Несколько часов идём под стакселем, но к ночи опять раздувает и снова меняем его на штормовой.

Мы всё больше и больше слабеем. Нужно заставить себя что-то поесть. Отвариваю немного риса. Стоит больших усилий, приготовить его, и ещё больших, съесть.

Мы уже поднялись далеко на север, гораздо выше широты Хониары. Делаем поворот и идём контргалсом на юго-запад, медленно продвигаясь против ветра, который по-прежнему дует с запада. Иногда, в просветах облачных слоёв, которые стали чуть тоньше, проглядывает солнце.

Выхожу на палубу, чтобы определиться. Секстант в правой руке, левой держусь. Ноги подгибаются от слабости. Я крепко держусь за релинг, но, чтобы взять высоту солнца, мне нужно на мгновение отпустить опору и перехватиться за штаг. Это почти автоматическое движение, я проделывал его тысячи раз, но сегодня, боюсь. Я чувствую такую слабость, как никогда в жизни.

Самые абсурдные мысли лезут в голову. Может быть я заболел, может это малярия. Наши животы приобрели уже заметную обратную кривизну.

— Да нет же, нет. Это просто истощение. Это же ясно.

Именно в этом проблема слабости, тошноты и заторможенности, в последнее время. Переход с Сувы, долгое пребывание на Утупуа без свежих продуктов, без мяса, и эти три дня поста истощили нас сверх всяких пределов, а мы даже не заметили этого.

Абсолютно необходимо снова начать питаться.

— Мы должны обязательно есть три раза в день: завтрак, обед и ужин. Пища должна быть простой для приготовления и усвоения.

Это гораздо легче сказать, чем сделать, когда лодку непрестанно болтает и тошнота не отпускает ни на минуту.

Начинаем с картофельного пюре. Сначала кипятится вода в чайнике.

Наливается в чашку, стоящую на плитке в кардановом подвесе, единственном месте, где она может удержаться. Немного порошкового молока, хорошо перемешать…, немного сухого картофельного порошка, хорошо перемешать…, и пюре готово, горячее и воздушное. И, подумать только, ведь я не хотела его покупать. Мне вспомнилось, как в супермаркете в Папеэте

— И что мы будем делать со всеми этими банками сухого пюре. К тому же мне оно не нравится.

— Не беспокойся, увидишь, тебе понравится. В крайнем случае можно будет обменять их на что-нибудь на одном из затерянных островов.

Теперь это основа нашего рациона, также как консервированные фрукты.

Результаты двух сегодняшних определений сильно разочаровали.

Несмотря на постоянный бейдевинд, мы почти не продвинулись вперёд. Не могу в это поверить. Проверяю и перепроверяю расчёты, но, ничего не поделаешь. Возможно, здесь есть ещё и течение с запада (предполагаем узла полтора), которое аннулировало то небольшое расстояние, что мы прошли.

Мы деморализованы. Предполагали дойти за четыре дня, и вот, через четыре дня мы всё ещё в 360 милях от Хониары.

9 февраля 1990

Наконец погода немного улучшилась. Мы отдали один ряд рифов и теперь несём грот с двумя рифами и стаксель. Утром было видно солнце, потом, в течении дня опять формируются облака, как прежде.

Ветер стабильный, пять баллов, по прежнему с запада. Он усиливается при прохождении шквалов, но уже не так как вчера. Я начинаю ненавидеть эти чёрные тучи, которые предвещают усиление ветра, дождь, смену парусов и тяжёлую работу. Мы стараемся избегать их, постоянно меняя курс, но, даже если это и удаётся, путь удлиняется намного.

Сделав галс на юго-запад, мы продвинулись вперёд всего на тридцать миль — мизерное расстояние за 24 часа. Нужно более тщательно следить за курсом и парусами, но мы почти всё время проводим на койках. Принудительное питание продолжается. Вдруг проснулось желание хорошо поесть и мы мечтаем об обильных ужинах с изысканными блюдами. Я представляю, как покупаю большой кусок филе и готовлю его на сковородке. Запах масла и мяса заполняет пространство. Лиззи мечтает о плитке шоколада. В реальности мы имеем консервированные овощи и фруктовые соки.

Мы говорим о том, что съедим сразу, как только прибудем на Хониара, когда пройдёт морская болезнь, которая даже сейчас, когда море немного успокоилось, продолжает нас мучить. Мне кажется, что мы в плавании уже целую вечность. Но есть что-то большое в этих страданиях и борьбе с ветром… В Милане изысканная пища, ветчина и филе сочетаются с длинными пустыми днями в четырёх стенах квартиры или офиса.

Несколько прошедших дней мы буксировали за собой леску круглые сутки. Вытравили её ещё на Утупуа, прежде чем вышли из лагуны, а потом не было сил смотать её. Крючок погнут и деформирован. Должно быть рыба много часов боролась за свободу.

Возобновляем регулярные вахты и ведение журнала.

Суббота 10 февраля 1990 г.

Солнце и лёгкий ветер. Море успокоилось и снова стало миролюбивого голубого цвета. Казалось оно говорит: — Ну хватит. Достаточно. Отдыхайте и набирайтесь сил.

Некуда спешить. Ложитесь и наслаждайтесь солнцем.

Но взбучка была очень суровой и остался страх, удерживающий нас от желания поднять максимум парусов.

— А если всё начнётся сначала? — И я вижу уже как сражаюсь с огромной генуей неистово бьющейся на ветру. — Нет, лучше оставим стаксель и два ряда рифов на гроте. Кто его знает… Но полуденное определение показывает, что мы прошли всего 35 миль за 24 часа.

Такими темпами понадобится ещё десять дней, чтобы добраться до Хониары, до отдыха и до бифштексов. Небо голубое, с белыми облачками и редкими тучами, на которые мы глядим с ненавистью.

— Давай, Лиззи. Нужно напрячься. Иначе мы будем болтаться здесь целую вечность и закончится тем, что погода опять испортится.

То ли принудительное питание начало давать результаты, то ли просто хорошая погода, но смена парусов показалась намного легче, чем мы ожидали.

— Вот видишь. Труднее решиться, чем сделать.

Ноги уже не подгибаются, но остаётся тошнота и смертельная усталость. Ночь приносит, как обычно, ливневые заряды и шквалы.

Воскресенье. 11 февраля 1990 г.

Солнце, голубое небо, облака. Лёгкий западный ветер. Продолжаем лавировать под полными парусами. Галс туда, галс сюда, как в парусной школе. Только здесь нет инструкторов и нет бара с мороженным, по окончании занятий. Продвигаемся очень медленно, 55 миль за 24 часа. Это угнетает, но, с другой стороны, стоит хорошая погода и мы восстанавливаем силы. Погода и ночью остаётся хорошей. Впервые, за последнее время не шёл дождь. Полная луна, спокойное море, чистое небо. Не верится, что это то же самое море, что было несколько дней тому назад.

12 февраля 1990 г.

— По моим расчётам, мы в двадцати милях от островов Стюарт. — Говорю я Лиззи. И продолжаю с безразличным видом: — Можно подойти поближе. Глянуть…

Это всего лишь атоллы, затерянные в океане, там нет бухт и даже возможности встать снаружи на якорь, стена кораллов поднимается отвесно с большой глубины.

— Это по курсу? — Спрашивает Лиззи.

— Не совсем. Нужно будет взять севернее.

— Конечно, подойдя поближе. Можно будет уточнить наши координаты. — совершенно безразлично говорит Лиззи.

На самом деле, это просто игра. Нет смысла менять курс, чтобы подойти к атоллам, где нельзя даже остановиться. Возможность уточнить координаты, это просто повод. Возможно это любопытство, или просто нам хочется увидеть землю. А может быть встретим какую-нибудь пирогу и нам предложат свежих фруктов, бананов. А если будет тихая погода, можно будет лечь в дрейф и по очереди сплавать, поискать омаров на рифах… Трудно объяснить даже самим себе, какие мысли роятся в голове. Но, достаточно того, что мы оба согласны.

Острова появляются на севере в 11.00. Как обычно, низкая линия из пальм на горизонте. В полдень ложимся в дрейф, в двухстах метрах от линии прибоя, напротив самого большого из островов. Подойти ближе мы боимся. Солнце в зените, голубая вода. Море, кажущееся здесь спокойным, на рифах вздувается прибоем и разбивается о рифы, образуя пену и водовороты. За пляжем, у самых пальм видны две хижины, но там, кажется, никого нет.

— Вон! Они нас увидели. Смотри, там мужчина и ребёнок.

Да. Они нас увидели. Бегут по пляжу и входят в воду. Бредут по рифу, по колено в воде, до самого его края. Я хорошо вижу их в бинокль. Различаю руки, ноги, красную футболку мальчика.

— У них что, нет лодки, чтобы выйти в море?

Они машут руками, мы машем в ответ. Долго стоят и смотрят на нас. Кто знает, о чём они думают, за кого принимают нас. Мне хотелось бы узнать побольше об этих людях, о их острове, затерянном в океане. Но ничего не происходит. Мы постепенно дрейфуем и приближаемся к рифам. Прибой уже в нескольких десятках метров от нас, вокруг уже плавает пена.

— Карло. Мы не слишком близко подошли?

— Ты права. Набей стаксель, идём отсюда.

И мы медленно начинаем удаляться на запад. Очень жалко. Это был новый мир, незнакомый, сложный и в то же время простой, который мы могли бы узнать, который мог бы стать частью нашей жизни, нашей памяти, с его людьми, лицами, ощущениями. Вместо этого в памяти осталась лишь картинка: с белый пляж, линия пальм и человек, смотрящий в нашу сторону. Картинка, которая удаляется, растворяясь навсегда в бездонной синеве, из которой она недавно появилась.

— Сколько осталось до Хониары?

— Чуть больше 250 миль.

— До бифштексов становится всё ближе.

Пропала лодка.

На пути назад нас накрыла гроза. Мы отправились на своём тендере на поиски другой яхты, стоявшей по другую сторону островка Лурка, в полумиле от нас. О ней нам нам сказали с проходящей пироги. Яхта действительно была, но, по крайней мере в двух милях за Лурка и ещё тремя другими островами.

Двое швейцарцев, Питер и Роуз, в плавании уже шесть лет. Мы встретились в этом удалённом месте на Соломон, но они уже знают нашу лодку. Свою лодку к плаванию они готовили в Априлиа Мариттима, где «Веккиетто», под другим именем, стоял с самого рождения до момента, когда мы его купили.

Питер коллекционирует раковины моллюсков рода ципрея.

Собирает, каталогизирует и архивирует с профессиональной педантичностью. Он швейцарско-немецкий профессор естественных наук. Роуз делает серьги из раковин, кораллов и золотой и серебряной проволоки. Чтобы осмотреть всё, что они собрали за шесть лет, понадобились бы две недели. У нас же всего несколько минут. Мы вышли поздно и не знали, что они находятся так далеко.

Уходим в половине шестого. Закат в шесть часов и после сразу наступает темнота. На пол дороги нас настигает гроза. Дождевая завеса настолько плотная, что сквозь неё не видно моря уже за носом динги, хотя его длинна всего три метра. Она длится минут двадцать, и оставляет нас мокрыми и замёрзшими. К счастью, мы уже дошли до острова, за которым наша лодка. Она стоит на якоре в проливе между этим островком и другим, размером поменьше — просто песчаная полоска с пальмами и хижиной, у которой сегодня играли дети.

Обходим остров и направляемся в сторону «Веккиетто», используя ранее замеченные ориентиры, но его там нет.

— Мы где то ошиблись. Попробуем ещё раз. — Но его нет.

— Это невозможно. Мы ошиблись ориентиром.

Возвращаемся к острову, там где начали и пробуем ещё раз. Уже стоит кромешная тьма, но силуэт Лурка различим чёрным контуром на фоне чёрного неба. Начинаем прочёсывать море, но и через час «Веккиетто» не появляется.

Всё. Что на нас есть. Купальный костюм и парео, мокрые насквозь.

Мы окоченели от ужаса, по спине стекает ледяной пот.

— Что случилось? Пополз якорь?

— Невозможно. Это 45 фунтовый якорь!

Мы купили его в Лондоне, вместе со множеством других вещей, которых в Италии не найти, либо они вдвое дороже.

На эти покупки мы решили потратить длинные выходные Сант Амброджио, хотя потом всё свелось к трём дням.

Выехав на машине из Милана во вторник вечером, к полуночи мы были в Кале, успев на последний паром через Ла Манш. Пара часов отдыха в неудобных креслах и, в три часа ночи мы оказались на окраине Лондона, голодные и неуверенные в том, как добираться до дома Сими, который должен был нас приютить. В единственном открытом заведении продавали шиш кебаб. Мы взяли два сандвича и спросили дорогу. В ответ услышали больше слов на арабском, чем на английском. Наконец добрались, подняли Сими с постели. Три часа сна, а потом весь день в поисках материалов: керосиновая плита, спасательная веха, секстант, аварийный буй ЭПИРБ, страховочные пояса, морской альманах, галогеновый фонарь, механический лаг и множество другой утвари, среди которой даже набор для скорой зубной помощи.

Вечером ждём Сими у Харрод'с, превращённого в гигантский светящийся рождественский подарок. Мы купили там «Монополию» в дорожном исполнении, книги и, почти по случаю, “South Pacific Handbook”, которая в последствии оказалась одной из самых полезных книг на борту.

Сими организовал ужин в индийском ресторане, где я, то ли от полумрака или от чего ещё, заснул над тарелкой.

На следующее утро, в четверг, снова беготня: купить солнечные дистилляторы и забрать якорь (SQR). В полдень мы уже были на дороге в Дувр. Пересекли Францию, покрытую снегом и льдом и когда в четыре утра выехали из тоннеля Монблан в снежную пургу и остановились у будки таможенника, тот, красноречивым жестом дал нам понять:

— Ради бога, не заставляйте меня выходить наружу в такой холод.

Едва вернулись в Милан, приняли душ и переоделись, пора было идти в офис и потом, вечером, уже была пятница, ехать в Бокка Ди Магра, работать на лодке.

Примерно такой была наша жизнь в последние месяцы в Милане, или точнее, в Италии. С октября по июнь мы работали четыре дня в неделю на верфи а три дня в Милане продолжали нашу профессиональную деятельность и подготавливали теоретическую часть плавания. В такой ситуации и с такими ритмами было не удивительно, что контролируя лондонские покупки, мы обнаружили, что якорь оказался 35 футов, а не 45. К счастью, лондонский магазин имел филиал в Гибралтаре. Я до сих пор помню, как тяжело было тащить с лодки в магазин 35 фунтов через весь город, под палящим солнцем. Я использовал раскладную тележку. Она неплохо работает с чемоданом, но, под тяжестью якоря, у неё постоянно гнулись колёса.

Нет, наш якорь не мог поползти. Он держал в самых серьёзных ситуациях, а сейчас почти нет ветра.

— Наверное раскрутилась одна из мочек на цепи. — говорит Карло.

— Нет. Я контролировала не далее чем неделю назад, в порту Хониара. Они все заблокированы проволокой.

— Её украли!

— Как?

Согласна, что ни разу, со дня выхода в плавание, мы не закрывали лодку на ключ. Но как они смогли завести мотор, как нашли нужную кнопку, которая, кроме всего прочего, не срабатывает два раза из трёх? И потом, кто?

— Конечно же не обитатели лагуны.

Наверное она действительно куда-то сдрейфовала. Я ничего уже не понимаю, не могу больше думать и размышлять. В первую очередь, не знаю почему, мне приходит в голову мысль о том, как сделать, чтобы известие об этом не дошло до Милана. Я даже не осознаю, что, учитывая место, где мы находимся, было бы удивительно, если бы кто-нибудь заметил нас самих, замёрзших, полураздетых, без дома, документов и денег.

Карло старается рассуждать трезво: — Невозможно, чтобы она ушла в открытое море. Эта лагуна окружена двойным кольцом рифов, проходы в которых не совпадают. В лучшем случае она уткнулась в один из островов. Тогда её не должно сильно повредить, и завтра, при свете дня, мы её найдём. В худшем, попала в один из каналов, тогда сейчас её бьёт о рифы. Тогда можно будет спасти хотя бы вещи.

Потом будет видно.

Я же отказываюсь думать об этом.

Мы в полном смятении. Вдруг вдали вроде что-то показалось: — Может быть…

На одном из островков появился огонёк. Мы бросаемся в этом направлении, ничего больше не соображая и срезаем шплинт гребного винта подвесного мотора на кораллах, окружающих остров.

Последние метры преодолеваем буксируя тендер за собой. Обдирая ноги об острые кораллы. Нам навстречу выходят мужчина и женщина с кокосовыми факелами в руках. В этот момент они для нас друзья, люди, дом: — Мы не можем найти свою лодку! — Бросаемся мы к ним, и сразу чувствуем себя маленькими и жалкими. Они плохо понимают по английски и смотрят на нас с растерянностью.

— Вон там ваша лодка. В той стороне.

— Как? Где?

Они указывают в темноту. Даже не сказав спасибо, прыгаем в тендер и начинаем грести в указанном направлении, натыкаясь на кораллы и ничего не видя впереди. Они же, с зажжёнными факелами идут по берегу, указывая нам направление. Наконец останавливаются и кричат с берега: — Вон она. Видите? Мы ничего не видим, но продолжаем неистово грести в указанном направлении.

Но ведь корпус «Веккиетто» белый и должен бы давать хоть какой то отблеск. И вдруг, чудо: светящаяся точка, может быть огонёк на далёком острове, появляется на мгновенье и исчезает. Это «Веккиетто», именно там, где мы его оставили и не далее чем в пятидесяти метрах от нас. Он немного сместился и закрыл далёкий огонёк. Мы потеряли ориентацию в темноте, а наши галогенозависимые глаза, не в состоянии разглядеть лодку в темноте даже на таком близком расстоянии.

С последними гребками мы почти выходим на глиссирование и стукаемся в борт лодки. Никогда она ещё не казалась нам такой, красивой, такой уютной и надёжной. Нас одолевает нервный смех и мы делимся мыслями, которыми не поделились раньше, чтобы не расстраивать ещё больше друг друга.

На следующее утро, не без некоторого стыда, сходим на берег, отблагодарить тех, кто помог нам ночью.

— Это фонарь для вас.

Фонарь, большая ценность в этих местах. Один из мальчишек ныряет в воду, выныривает пару раз, набрать воздуха и возвращается с двумя лобстерами, которых небрежно кидает в ведро, стоящее в нашем динги.

И все, как всегда, смеются.

12. С берега нас кто-то видит.

Суббота. 10 марта 1990 г.

Эгуум атолл, архипелаг Луизиада, Папуа Новая Гвинея. Мы оказались здесь случайно. Усталые и измученные мы шли под непрерывными дождями и постоянно встречном ветре, пробиваясь на запад. У нас давно кончились свежие продукты.

Рассвет снова встретил нас ливнем и встречным ветром. Лиззи за штурманским столом с лупой рассматривала карту.

— Смотри, Карло. У нас впереди атолл. Остановимся?

— Согласен.

Когда неожиданное решение рушит заранее разработанные планы, мы всегда оба согласны. Ну придём позже в Порт Морсби, остановимся нелегально на Эгуум атолле, какая разница? Тем временем продолжается дождь и капли, словно маленькие булавки, попадают мне в глаза, каждый раз, когда я смотрю вперёд, туда, где с момента на момент должен появится атолл.

Какое непреодолимое желание, развернуть лодку и вернуться назад, в зачарованное царство пассатов! Но, возможно и нет. Ведь жизнь, это большая игра, маятник, постоянно мечущийся между желанием снова пережить прекрасные моменты прошлого и ожиданием новых событий. Встречный ветер и дождь, в конце концов, это пустяки, всего лишь условия, почти необходимые, являющиеся частью игры.

Главное, чтобы бы игра продолжалась!

Этот новый ветер, уже муссон Индийского океана, прошедший через Китай и Японию, и долетевший сюда, донеся остатки ливневых дождей, которые сейчас заливают рисовые поля Дальнего Востока.

Вот мы и прошли почти весь Тихий океан. Луизиада, последний большой архипелаг перед Торресовым проливом.

— Ты помнишь, каким огромным казался нам Тихий океан, когда мы разглядывали его на карте?

Маркизы, Туамоту, острова Общества…, Кук, Тонга, Фиджи…, Вануату, Австралия, Соломон. Мир, такой огромный и такой раздробленный, что казался бесконечным.

Теперь это всё за кормой. Полтора года нашей жизни, пролетели на одном дыхании. Острова, пальмы, улыбающиеся лица… Вереница историй и людей останутся навсегда в море воспоминаний на фоне белых песчаных пляжей и кокосовых пальм, кроны которых треплет ветер.

Наконец появляется атолл. Пустой горизонт заполняется миниатюрными кронами и тонкими палочками, растянутыми едва различимой тёмной линией. Это стволы пальм на южной стороне кольца. Два островка внутри лагуны чуть возвышаются над линией пальм. Благодаря им мы можем взять два пеленга и точно определить своё положение. Напряжение на борту исчезает, словно по волшебству.

— Отлично, Лиззи. Нужно ещё пройти вдоль северного берега и войти через самый широкий канал с другой стороны. Всего двенадцать миль. Ещё пара галсов и мы на месте.

Суша, это песчаная полоска, поросшая деревьями и кустарником.

Оттуда до нас доносится сильный запах земли, сырости и грибов.

— Не знаю, что бы я отдал за бифштекс.

— Будем надеяться, что в деревне зарежут поросёнка.

Через два часа якорь зарывается в песчаное дно в северо западной части атолла, сразу за полоской земли. Место прекрасное. Суша защищает от муссонных волн, грохот которых слышен снаружи, а пальмы задерживают ветер. «Веккиетто» мягко покачивается на волнах носом на север. Вдали угадываются хижины деревеньки.

Лагуна простирается на восток и на юг, насколько видит глаз.

Голубая вода и большие пятна кораллов.

— Смотри, парусная лодка.

В открытом море, за полуостровом, появился парус. Он движется тем же путём, что мы только что прошли. Спускается на юг, делает поворот через фордевинд и обходит мыс. Странный парус, квадратный, желтоватого цвета с горизонтальными латами. Парус убирают, как только лодка входит в лагуну.

— Это не яхта, это пирога открытого моря.

Видны тёмные лица множества мужчин, которые, взявшись за вёсла, направились к селению, и большая куча в центре пироги, должно быть их груз. Они держат головы низко и, кажется, полностью поглощены греблей, но, нет-нет, поглядывают исподлобья в нашу сторону.

— Эй! Хелло! — кричит Лиззи. И в тот же момент они все вскакивают на ноги, жестикулируют и показывают на нас.

Пирога длиннее чем «Веккиетто». Её корпус выдолблен из цельного ствола дерева, которое должно было быть огромным. Балансир длинной около десяти метров, толщиной с человека. В качестве руля используется огромное весло, которое опускают в воду со стороны одного из бортов. Оно привязано кокосовыми волокнами и управляют им два человека.

Но самое главное, это парус, изготовленный из сплетённых листьев пандануса и эластичных деревянных планок. С этим парусом, сплетённым из листьев они пришли из открытого моря на одной из последних океанских пирог, существующих на земле. Последней из тех, что когда-то ходили по Тихому океану во всех направлениях, проходя огромные расстояния, используя для навигации лишь солнце, звёзды и загадочный инстинкт, позволявший ориентироваться в море и не затеряться среди островов и течений в этом бесконечном пространстве волн и неба. Хотелось бы мне знать, как это у них получается.

— Мы могли бы попробовать выйти с ними в море. — предлагает Лиззи.

Я понимаю, что перед нами нечто, что в скором времени перестанет существовать и останется разве что в музеях Однако, в данный момент главная проблема, понять друг друга.

Пробуем английский, пиджин, полинезийский, но, никаких результатов. Эти люди говорят на певучем языке, напоминающем говор Фиджи.

Мы смотрим друг на друга. Мы на лодке, они в пироге. Их восемь человек: четыре мужчины, две женщины и два юноши, одетые в потёртую ткань неопределённого цвета. На одном дырявая майка, которая когда-то, видимо, была зелёной. У каждого на шее, минимум, по три ожерелья. Старые ожерелья, сделанные из облупленных, поблекших раковин, говорят о их страсти к украшательству, которая, как и любопытство, встречается на всех широтах.

Пирога нагружена кокосовыми орехами.

Прибегаем к языку жестов: Мы (широкий жест, показывающий на нас и «Веккиетто») пришли (показываем рукой на горизонт и потом сюда, вниз) с островов Соломон.

Они поняли. Старший, тот что в зелёной майке, отвечает теми же жестами: — Мы пришли с Ватору.

Где находится Ватору? На карте нет ничего с таким названием. Они показывают на север. Может быть это Гава, единственный остров расположенный на севере в двадцати милях. На этом церемония знакомства закончилась. Повисла пауза. Тут они взяли инициативу: два пальца поднесённые ко рту, универсальный жест, означающий — курить. Достаём запасы венесуэльских сигарет, лица расплываются в улыбках. Старший церемонно раздаёт сигареты. Из ниши в носу пироги появляется жаровня с углями, все, включая детей, зажигают сигареты и курят. Женщина достаёт деревянную трубку и крошит в неё две сигареты, вместе с бумагой и фильтрами и курит глубокими затяжками. Потом, длинным, около метра, мачете, парой точных ударов открывает два кокосовых ореха.

И вот, они курят наши сигареты, мы пьём их кокосы. Обмен имеет большее значение, чем просто ценность предметов. Это древний язык. Что-то вроде заключения пакта о ненападении. Перед тем как удалиться, они говорят между собой и в последний момент женщина достаёт из под кучи кокосов что-то большое, похожее на панцирь черепахи. Они бросают её нам на палубу и уходят.

— Эй! Да это же живая черепаха! — Она небольшая, с блестящим панцирем с коричневыми полосами.

— И что мы будем с ней делать?

— Можем попробовать съесть её.

— Знаешь, что сказали бы наши друзья, если бы узнали, что мы съели черепаху?

В Средиземном море, где черепах когда то было множество, они теперь на грани исчезновения. Частично из-за загрязнения воды, но в большей степени из за загрязнения берегов и пляжей человеком.

Черепахи, проводящие всю жизнь в море, выходят на берег лишь для того, чтобы отложить яйца. Они выползают ночью, в полнолуние, поднимаются по пляжу на несколько метров и выкапывают глубокую яму, в которую откладывают около пяти десятков яиц. Потом засыпают их полуметровым слоем песка. Через несколько недель пятьдесят черепашек, длинной не больше сантиметра, вылезают из песка и бегут к воде. И в чём же проблема? Проблема в том, что всё северное побережье Средиземного моря, все пляжи задыхаются от массового туризма. Там, где раньше были безлюдные берега, теперь дома, огни, рестораны, столики, моторные лодки и множество людей.

И черепахам приходится искать другие пляжи, но их нет, и черепахи не откладывают больше яиц.

В Тихом океане черепах пока много, так же ка и рыбы.

Поразмышляв, мы пришли к выводу, что имеем право съесть её, тем более, что в книжке «Море в кастрюле» я нашёл рецепт «Черепаха по мальтийски»: — Обжарьте мясо черепахи, потом порежьте на маленькие кусочки, добавьте лавровый лист, свежую мяту, томатный сок…

Лишь одна маленькая проблема: как убить черепаху? Она смотрит на нас неподвижно, её лапы связаны шпагатом.

— Думаю, нужно отрезать голову, а потом вскрыть панцирь, здесь, где он мягкий. — Подсказывает Лиззи.

— И не надо смотреть на меня. Я не осмелюсь отрезать ей голову, она смотрит на меня. Нет, я не смогу.

Приплывшие из деревни пироги отвлекают нас от затруднительного положения. Они останавливаются метрах в десяти от «Веккиетто» с нерешительным видом. Мальчик поднимается на ноги и, балансируя, стоя на пироге, показывает нам большую раковину. С другой пироги показывают гроздь папайя. Вскоре все собираются у нашего борта, а из деревни походят ещё пироги. Они везут фрукты, кокосы, рыбу, омаров, изделия из дерева, ножи, топоры.

— Что дать этой девочке в обмен на корзину бананов?

— Посмотри в ящике, там должны быть ещё старые крючки.

— А этому, он привёз ещё одну связку кокосов?

— Попробуй предложить ему мясные консервы или сахар.

Старик настойчиво предлагает нам деревянный гребень. Гребень старый, изношенный за много лет использования, с поломанными зубьями. Что нам с ним делать? Но старик настойчиво, без слов, предлагает и предлагает свой товар. Возможно у него нет ничего другого на обмен, а ему нужны крючки. Пытаемся объяснить ему, что он может взять крючки и оставить себе гребень, но он не соглашается и удаляется только тогда, когда мы принимаем его вещь. Его место тут же занимают другие люди, предлагающие другие вещи.

Воскресенье 11 марта 1990 г.

Атолл великолепен, лагуна похожа на аквариум. Вода тёплая и прозрачная. Так как никто не предлагает нам свинины, отправляюсь ловить рыбу на ужин. За десять минут вплавь добираюсь до канала, обычно, это самое лучшее место для охоты, если нет акул. Дно усеяно глыбами и обломками кораллов. Ныряю, посмотреть подводные гроты. Во втором из них замечаю омара. Я замечаю его сразу, хоть он и далеко, укрылся в яме на дне, из которой торчат только усы и передние лапы. Запоминаю расположение грота, чтобы на обратном пути поймать его.

На поверхности есть течение. Оно идёт параллельно берегу в направлении канала и открытого моря. Снизу оно едва заметно, но на поверхности достаточно сильное. Плывя против течения, мне еле удаётся оставаться на месте. Я не сильно беспокоюсь, если оно усилится, всегда можно вылезти на берег и вернуться пешком.

Набираю воздуха и снова ныряю. Внизу лучше. Я цепляюсь за скалы, чтобы не сносило, и перемещаюсь от одного грота к другому. Чёрт возьми, здесь целое о омаров. Два из них огромные, наверное родители. При моём появлении они забиваются в дальний угол и издают сильные резкие звуки, ударяя хвостом. Этих нужно обязательно поймать. Выныриваю, глотнуть воздуха и снова возвращаюсь в грот. На этот раз заплываю в самую его глубину.

Поймать двух омаров и засунуть их в сетку, детская забава. У меня остаётся ещё полно времени, чтобы осмотреться, найти выход и всплыть с добычей, которая бьётся в сетке и корябает мне ноги. Они не ранят меня только благодаря гидрокостюму из неопрена.

Эй, но здесь течение намного сильнее. За те несколько секунд, пока я переводил дыхание, меня унесло довольно далеко к выходу.

Опускаю голову вниз. Глыбы на дне проплывают с пугающей скоростью. Сколько это будет? Два узла? Три узла? Нет времени думать. Я плыву к берегу, который проносится в пятидесяти метрах от меня. Это не так просто, как казалось. Берег приближается, но течение, тем временем несёт меня всё быстрей и вскоре полоса суши заканчивается и начинается канал. Я увеличиваю ритм и думаю о том, что нужно соблюдать спокойствие. Остаётся метров двадцать до берега, когда деревья заканчиваются и я вижу проплывающую мимо песчаную косу. Давай, быстрей, не волнуйся, плыви сильнее, главное успеть добраться до косы… Но уже понятно, что я не смогу этого сделать. Плыву как сумасшедший, стараясь выжать максимум из своих мышц, которые начинают наливаться свинцом. И вот, песчаный мыс проплывает совсем рядом от меня, метрах в десяти, но он так же недосягаем, как если бы это были сто миль.

Вода облизывает гальку и несётся, словно горный поток, унося меня к центру канала. Инстинкт заставляет меня плыть пртив течения, требует добраться до берега любой ценой, противостоять этой силе, которая уносит меня в открытое море. Но это уже бесполезно. Приходится заставить себя не делать этого, так я лишь израсходую последние силы.

Прекращаю сопротивляться и пытаюсь упорядочить хаос мыслей роящихся в голове. Я уже примерно посередине канала, ещё несколько сотен метров и меня вынесет в море. К поясу у меня всё ещё пристёгнута сетка с омарми и линь с подводным ружьём. Какой же глупец, если бы я избавился от них раньше, возможно сумел бы добраться до берега. Что делать, выбросить их? Теперь уже поздно.

И, не знаю почему, мысль о том, чтобы бросить что-то в море, меня угнетает. Я буду чувствовать себя ещё более голым и беззащитным.

Провожу быструю инвентаризацию того, что на мне. Гидрокостюм, маска, ласты и трубка, подводное ружьё, утяжеляющий пояс и сетка с омарами. Бороться мне придётся долго, но достаточно будет сбросить пояс и гидрокостюм будет держать меня как спасжилет. Вода тёплая и в ней можно выжить несколько дней. А акулы? У меня есть ружьё, чтобы держать их на расстоянии. Днём. А ночью? Тем временем течение стало слабее. Я не совсем уверен, так как не вижу дна, но берег, кажется, удаляется медленнее. Конечно, снаружи течение должно замедлиться. Припоминаю, что здесь в море есть южное течение скоростью в пол узла. Где то я это читал, возможно на карте.

Если это так, можно попытаться вернуться доплыв до одного из рифов южной части атолла. Пытаюсь как можно выше высунуться из воды, работая ластами, посмотреть вдаль. Но «Веккиетто» не видно, возможно он за деревьями. Боковым зрением, когда смотрел в сторону берега, я приметил что-то белое, всплеск пены. Прибой?

Кит? Рыба? Да нет! Это скала в сотне метров в направлении моря.

Скала? Это может быть спасение. Я принимаюсь плыть изо всех сил, хотя в этом нет необходимости. Течение несёт меня прямиком туда. Я же всё равно плыву. Но! Лучше нет. Лучше поберечь силы для того, чтобы выбраться на берег.

Вот снова появляется дно, скала из мёртвого коралла покрытого водорослями. Вода наполняется пузырьками и пеной от разбивающихся волн. Я останавливаюсь, отгребая назад, ожидаю, пока волна отхлынет и бросаюсь вперёд со следующей. Волна быстро несёт меня вперёд. Коралловые глыбы и водоросли проносятся с немыслимой быстротой, глубина уменьшается: два метра, метр, пол метра. Я ухватился за неё. Острая конусообразная скала, словно специально созданная, чтобы её можно было обхватить. И я обнимаю её изо всех сил, в то время как тонны воды откатываются назад. Я не отпущу её, даже если меня будут тянуть краном, у меня словно выросли присоски. Прежде чем волна возвращается, перебираюсь в надёжное место, двумя метрами выше. Я потерял одну ласту и лодыжка кровоточит, но в целом, чувствую себя хорошо и у меня земля под ногами. Омары в сетке, не очень хорошо себя чувствуют и уже почти не трепыхаются. Мне жалко их. Едва отдышавшись, освобождаю несчастных тварей. Всё хорошо, не о чем больше беспокоиться, я сижу, успокаивая одышку.

Мой волшебный островок, скала, площадью около пяти квадратных метров. Не обозначенное препятствие, как его описали бы в лоции.

До сих пор не могу поверить. Я уверен, что на карте не была обозначена скала в море, сразу же за каналом. Тем лучше, главное, что я на суше и Лиззи, рано или поздно, решит отправиться искать меня. Не помню, сказал ли я ей, что собирался отправиться к каналу.

Надеюсь лишь, что она не обратится за помощью к местным жителям, я бы умер от стыда.

Я постоянно вглядываюсь в линию пальм на мысу, вдруг там кто появится. Не знаю, видно ли меня с берега. Мне же удаётся разглядеть даже мачту «Веккиетто» поверх пальм. Как она далеко!

Моя скала достаточно велика, чтобы лечь, положив голову и свесив ноги. Пена периодически попадает на мои лодыжки.

Солнце сушит меня, проникает под кожу, до костей, под закрытые веки, рисует бахрому золотистого цвета…, я отдыхаю.

Оранжевое пятно тендера появляется перед самым закатом, когда я уже смирился с мыслью провести ночь под открытым небом.

На загорелом лице Лиззи видно облегчение, от того, что она меня нашла.

— Что ты здесь делаешь? Ты поранился? Здесь есть акулы? — Кричит она, маневрируя под мотором, чтобы держаться на границе прибоя.

— Я в порядке. Меня унесло течением. Хорошо, что здесь оказалась эта скала. — Кричу я в ответ, готовясь нырнуть между двумя волнами.

— Течение? Какое течение?

В канале, где прежде тёк бурный поток, вода теперь гладкая и неподвижная. Полная луна, причастная к этой шутке, насмешливо смотрит на нас с высоты.

После этого приключения мы решили остановиться и отдохнуть.

— Всё, хватит. Ничего не хочу делать. Хочу читать и отдыхать, отдыхать и читать, пока не надоест. Уже несколько месяцев, как мы плывём без передышки.

Эгуум атолл казался идеальным местом. Прекрасный уголок, изолированный и безлюдный. Местные жители, после большого бартера в первый день, больше даже не появлялись. То ли у них не было больше ничего на обмен, то ли потому, что считали, что надули нас: десять кокосов в обмен на два куска мыла, деревянное копьё, на старую футболку. Кто выигрывает в этих обменах? Корзина омаров за несколько метров верёвки. Сколько стоят десять кокосов. Здесь достаточно залезть на дерево и сорвать их. Сколько стоят десять омаров? Нужно просто нырнуть и поискать под скалами. А футболка сколько стоит. Мои друзья в Милане выбрасывают их десятками. Они вышли из моды.

— Помнишь мою коллекцию галстуков?

Время шло, муссон ослаб, дул южный бриз и небо снова стало голубым.

— Бриз с юга? Только бы он не усилился!

Я вдруг сразу вспомнил, что якорная стоянка практически открыта с юга. По хорошему надо было бы уходить при первых признаках южного ветра.

— Уходить? Разве мы не собирались отдохнуть?

Разве можно уйти лишь потому, что ветер может быть поменяет направление! Пайлот даёт для этого периода вероятность ветра с северо-запада более девяносто процентов и вероятность южного ветра менее двух.

В семь часов бриз превратился уже в свежий ветер и наш райский уголок наполнился волнами, заходящими в лагуну через проходы в барьере и разбивались на пляже, в сотне метров за кормой.

«Веккиетто» клевал носом на каждой волне, дёргая якорную цепь.

Уже в третий раз я нырял, чтобы проверить якорь, на этот раз с фонариком, так как было темно.

— Ну, как якорь? Пока держит? — Спросила Лиззи с тревогой.

Якорь пока держал, но насколько его хватит? Волны увеличивались с каждой минутой. «Веккиетто», казалось, плывёт по морю, его нос поднимался и опускался на волнах, но движения были не естественные, заторможенные, сдерживаемые якорной цепью.

— Лиззи! Я думаю, надо уходить!

— Уходить? Ты с ума сошёл! В темноте! И как мы найдём выход?

— Канал широкий. — Ответил я. — И у нас есть ориентиры, деревья.

Там где они заканчиваются, ещё метров пятьдесят песка и дальше канал. Достаточно держаться от них подальше, на карте не обозначено никаких препятствий.

— Скала, с которой я тебя сняла. Тоже не обозначена на карте. Я говорю нужно остаться. — Лиззи была категорична.

Это верно. Скалы на карте не было.

— Слушай, давай спустим динги с мотором, освободим палубу и закрепим всё так, как если бы уходили. Потом будем нести якорную вахту. Если увидим, что якорь не держит, хоть малейшее сомнение, будем сниматься. Лучше канал в темноте, чем оказаться на берегу.

Если будет держать, останемся до утра.

Поставить подвесной мотор на динги было целым приключением.

Лодочка подпрыгивала на волнах и норовила исчезнуть под кормой «Веккиетто». Лиззи падала в воду два раза и мотор не последовал за ней лишь потому, что был привязан.

— А черепаха? — Я совсем забыл про неё. Несчастное животное лежало на дне кокпита, ожидая нашего решения. Я поднял её, разрезал путы и выпустил в море. Она даже не оглянулась поблагодарить.

Так мы и провели ночь, сидя перед мачтой под плёнкой, прижавшись друг к другу. Молча мы смотрели на свою лодку, с чувством некоторой вины, за то, что привели её в эту глупую западню.

Нос взлетал вверх, цепь натягивалась, палуба блестела от брызг и отражала отблески луны.

— Уходим?

— Нет, кажется немного успокаивается…

— Остаёмся?

Крайняя пальма на острове была нашим ориентиром, позволявшим определить, держит якорь или нет. Пеленг 265 градусов. Он не должен уменьшаться, это будет означать, что якорь ползёт.

Южный Крест сиял прямо по носу, в метре над водой. Ветер не был очень уж сильным.

— Сколько дует? Узлов двадцать? Двадцать пять? Если бы мы были в море, а не в этой ловушке, это был бы великолепный ветер.

— Мы что, действительно в опасности? — Тон Лиззи выдавал её волнение.

— Не знаю. Может быть совсем чуть-чуть. — Впервые я чувствовал себя в опасности и удивлялся, что не чувствовал при этом страха.

— Тебе страшно?

— Нет.

— Мне тоже.

Бруууум… Иногда «Веккиетто» очень сильно дёргал цепь. Если бы она порвалась, или сломалась мочка якоря, у нас не было бы даже времени завести мотор. Но цепь выдержала, мочка не сломалась и на рассвете «Веккиетто» вышел из лагуны и принялся прыгать на волнах, пробивая себе дорогу против ветра, на юг.

13. Бетель

Ещё одно серое утро. Дождь льёт периодически, но когда льёт, обрушивается стеной. Мы стоим на якоре в длинной, узкой бухте с почти непроизносимым названием — Габугхоги, на южном побережье Папуа Новой Гвинеи. Вдали, на входе в бухту, сразу за деревней, видны пенные гребни прибоя, знак плохой погоды в море. Мы собирались поменять место стоянки и сместиться поближе к деревне, в надежде пополнить припасы, но, посмотрев на небо, решили остаться в глубине бухты, прекрасно защищённой рифом и мангровыми зарослями, хоть нам и придётся доедать последние консервы.

Нужно бы половить рыбу, но не хочется. Вода мутная, потому что дожди наполняют реку, впадающую в бухту в пятистах метрах от нас, и она несёт с собой большое количество ила. Местные говорят быть осторожнее с крокодилами, они, по ошибке, могут стать агрессивными, особенно в грязной воде.

Издалека подходит пирога. Это Даона, жена Као, с мальчиком. Они привезли старую дубинку, использовавшуюся воинами. Мы вымениваем её на кусок ткани. Даона говорит только на пиджин, поэтому общаться очень трудно. Нам удаётся понять, что она собирается дальше в «сад». Мы сразу же предлагаем проводить её, в тайной надежде разжиться овощами. Пирога идёт впереди, мы сзади следуем на динги.

Поднимаемся вверх по реке, берегов не разглядеть из за ила и густых мангровых зарослей, растущих прямо из воды и покрытых маленькими острыми моллюсками, из за чего сойти на сушу невозможно. Наконец причаливаем у открывшейся лужайки. Отсюда начинается земляная тропинка, вся густо испещрённая корнями мангров. Идти трудно, ноги то и дело вязнут в мягкой грязи и проваливаются в крабовые норы. В воздухе запах сырости, гнили и кислой травы.

— Может вернёмся? — Предлагает Лиззи.

— Нет. Пошли. Интересно посмотреть где они возделывают огород.

В действительности, кроме желания раздобыть что-нибудь, мне стыдно показать Даоне, что мы не способны даже передвигаться по джунглям.

Тропа длинная и, кажется, никогда не закончится. Умираю от жары, истекаю потом, проваливаюсь в грязь, всё тело покрыто укусами насекомых, но я терплю, иду и не подаю вида. В правой руке мачете, в левой — палка, шорты модели «американский турист», ноги покрыты царапинами и грязью.

Наконец, маленькая хижина, переходим вброд ручей с чистой водой, карабкаемся по склону, поросшему высокой травой и вот, мы в «саду»…это участок джунглей, менее густой, чем вокруг, где тут и там, без всякого порядка, посреди дикой травы, растут ананасы, папайя и таро. Да, фруктами здесь не запасёшься: два спелых ананаса полны муравьёв, несколько плодов папайя, ещё не зрелые.

Мы садимся на пятачок земли, где трава пониже и Даона достаёт из тканевого свёртка, который она носит за спиной, футляр из сухой тыквы с известью. В это время мальчик залез на низкую, тонкую пальму и спускается оттуда со связкой орехов бетеля. Даона долго выбирает и предлагает один мне.

— Ты что, действительно хочешь попробовать? — Спрашивает удивлённая Лиззи.

— Но… если все его жуют, должно быть он не так ужасен.

До сих пор мы всегда отказывались попробовать бетель, но здесь я чувствую себя обязанным, составить компанию Даоне.

Очищаю свой орех руками, Даона делает это зубами, и отправляю его в рот целиком, не заметив, что девушка пытается сказать, чтобы я попробовал сначала небольшой кусочек.

У меня тут же встают дыбом волосы по всему телу. Во рту вдруг образуются литры слюны. Гляжу на Даону, ища помощи. Она смеётся, обнажая зубы, которыми продолжает жевать орех и листья сдобренные известью. Пытаюсь подражать ей, делая вид, что ничего не происходит, но с каждым движением мои рецепторы испытывают новую травму и потоки слюны заполняют рот. Мне кажется, что у меня течёт изо рта, о том, чтобы проглотить это, не может быть и речи. Да и кто знает, что случилось бы с моим желудком. Я вскакиваю на ноги, отхожу подальше и начинаю выплёвывать на землю розоватую жидкость, продолжаю в течении нескольких минут и постоянно оказываюсь со ртом полным слюны. Даона, со своего места продолжает смеяться, сплёвывая на землю и забрызгивая ноги Лиззи красными брызгами. И хоть той это не нравится, мы в гостях и приходится строить хорошую мину при плохой игре.

На обратном пути Даона ведёт нас другой тропинкой, которая должна быть короче, мальчик уже убежал вперёд к пироге и ждёт нас у кромки воды. Вода отошла и последние пятьдесят метров были невыносимы. Подражаю Даоне и снимаю обувь, стараясь позабыть всё, что читал о червях и тропических паразитах, которые проникают через подошвы ног и заражают все органы.

Мы проваливаемся. Сначала по колено, потом по самый пах, в полужидкой грязи, которая скользить меж пальцами ног. Большие пузыри газа лопаются то здесь, то там. Девушка, идущая впереди, кажется не испытывает никаких трудностей и постоянно останавливается, ожидая нас, с улыбкой, которая становится всё более неуверенной. Наконец мы добираемся до кромки воды, ещё двадцать метров и глубина (40 см.) становится достаточной для пироги. Когда мы все залезаем в пирогу, она погружается по самый срез бортов. Даона, видимо чувствует себя виноватой, за то, что затащила нас в эту переделку, и хочет скорее увезти отсюда, не обращая внимания на то, что пирога не может выдержать всех.

Достаточно лёгкого движения, чтобы она накренилась. Я инстинктивно переношу вес на другой борт. Это ошибка, пирога начинает раскачиваться с борта на борт, черпая воду при каждом крене. Мальчишка отчерпывает как сумасшедший половинкой кокосового ореха. Лиззи, вдруг, теряет контроль и начинает хохотать.

Даона с удивлением смотрит на неё широко раскрытыми глазами, не понимая, что здесь смешного.

— Наверняка она рехнулась от того, что я затащила их в это место.

Отталкиваясь веслом, она толкает пирогу, чтобы как можно скорее уйти отсюда. Но мы, мёртвым грузом, продолжаем болтаться тудасюда по скользкому, круглому дну пироги. Колебания становятся всё шире и шире, пока — плюх…, мы снова оказываемся в воде, вернее в грязи, по самую шею. Лиззи не перестаёт хохотать, Даона смотрит на нас с выражением ужаса на лице и на ощупь собирает обувь, вёсла, мачете и прочее, что оказалось в воде. Когда все вещи собраны, пирога в воде по самый срез борта.

— Понадобится час, чтобы отчерпать её половинкой кокоса. И перевернуть мы её не сможем, она очень тяжёлая. — изрекаю я.

Однако, нет. Даона начинает энергично раскачивать пирогу вдоль продольной оси, вперёд — назад, создавая в ней волну, которая выплёскивается наружу, каждый раз, когда доходит до оконечности.

И, через несколько мгновений пирога сухая.

На этот раз на борт поднимаются только трое, я остаюсь в воде, держась за корму и стараясь не думать о крокодилах. Даона выглядит убитой. Мне хотелось бы объяснить ей, что в целом, для нас это было развлечением, но это уже философия, труднообъяснимая на пиджин.

Даона сама разряжает обстановку.

— Likem rab? — спрашивает она.

— Конечно! — отвечаем мы хором.

Она исчезает среди мангров и возвращается с четырьмя большими крабами, насаженными на мачете — два нам и два себе. И снова улыбается.

14. Острова пряностей.

Движущийся луч света освещает лодку как днём. Он не похож на свет маяков, стоящих на побережье, в нём нет периодичности и ритма. Он движется хаотично. Резко приближается, почти проскочив «Веккиетто», меняет направление, удаляется, возвращается с противоположной стороны. Иногда он движется низко, над самой поверхностью воды, временами приходит высоко, выше краспиц и теряется в темноте воды, в деревне, расположенной в глубине бухты.

Мы находимся на острове Тарангам, Пулау Пулау Ару (архипелага Ару) восточных Молукк, тех, что когда то назывались Островами Пряностей.

Лодка стоит на якоре посреди ферм по выращиванию жемчуга и шарящий в темноте луч, это прожектор охранной вышки. Здесь нельзя находится, так как японцы, владеющие концессией на эти воды, не желают видеть здесь посторонних. Но у нас есть что-то вроде пропуска, выданного начальником порта Ару, главного острова, и японцы, хоть и неохотно, позволили нам остаться.

Когда мы были на Ару, Ангела — преподаватель английского языка в школе, представитель лютеранской церкви, директор детского сада для детей рыбаков, а также жена начальника порта с помощью жестов и англо — индонезийского словаря дала нам понять, что японцы не продают жемчуг, так-как отправляют его весь в Японию.

— Но, если вам удастся провести хотя бы одну ночь вблизи ферм, без жемчуга вы не останетесь. — закончила она с многозначительным видом.

Едва мы подходим к острову, навстречу нам выходит деревянная шаланда с трескучим подвесным мотором и двумя охранниками в штопанной униформе, которые сразу требуют поменять курс и уйти отсюда. Но письмо и печать начальника порта, представляющее нас как журналистов, собирающихся писать о жемчугах Молукк, возымели действие. Нам позволено встать на якорь и сойти на берег, чтобы вручить письмо напыщенному желтокожему толстяку с раскосыми глазами, который, естественно, не говорит по английски.

Его помощник, который в детстве жил в Соединённых Штатах, переводит ему слово за словом, три раза. Ему явно не хочется оставлять нас здесь, но письмо… После долгих дискуссий он сдаётся.

— Сорок восемь часов, и при сходе на берег вас будут сопровождать.

Но нам больше и не нужно. И вот теперь мы здесь, под лучом прожектора, который зажёгся ещё до наступления темноты и теперь шарит в воздухе вблизи нас.

— Наверное госпожа Ангела была слишком оптимистична или сказала просто, чтобы сделать нам приятно о том, что раздобыть жемчуг будет очень легко.

— Скорее всего, раньше было просто, но японцы приняли меры и теперь это невозможно.

— По крайней мере завтра нам позволят посетить фермы и с хорошими фотографиями может получиться неплохая статья.

— Да. Лучше чем ничего.

Вдруг, раздаётся стук по корпусу.

— Это ты стучал?

— Нет. Может быть бревно в воде, или что-то вроде этого.

И снова стук. Звук доносится с носа, со стороны борта противоположного фермам. Выхожу из кокпита и иду на нос, освещая чёрную воду вдоль борта.

— Ой..! — Я чуть не падаю в воду от испуга.

Луч фонаря освещает две пары раскосых глаз, глядящих из воды.

Они похожи на злодеев из американских фильмов, которыми, как всегда, оказываются азиаты: японцы, корейцы, вьетнамцы, камбоджийцы.

— Что случилось! — кричит Карло из кокпита и бросается на нос. Как раз в этот момент лодку заливает свет прожектора. Хоть нас и защищает от него тент, я инстинктивно начинаю говорить шёпотом: — Не знаю. Там люди. Я испугалась.

— Дай посмотреть. — Карло снова освещает борт, где появляются раскосые глаза и белые зубы, обнажённые в улыбке.

— Мутиара. — и они делают нам знак говорить тихо: — Тссс…

Мутиара, это первое слово которое мы выучили на индонезийском, оно означает — жемчуг.

— Наверное они… — испуг у меня сразу прошёл

— Мутиара хир? — переспрашивает Карло, помогая себе жестами.

— Йа, мутиара. — один из них протягивает нам мешочек.

Снова проходит луч прожектора и двое делают нам знак, вернуться в кокпит и плывут к корме. Спрашивают разрешения подняться и устраиваются там, где рубка и мешки с парусами укрывают их от прожектора. В мешочке находятся четыре жемчужины. Одна голубоватая, круглая, одна золотистая, серая и белая овальная.

— Какие красивые. — я перекатываю их на ладони.

— Мутиара джапанезе? — спрашивает Карло, имея ввиду, выращены ли они на ферме.

— Но, но. Мутиара джапанезе безар. — Японские жемчужины крупные. — Мутиара кесиль натураль. — эти маленькие, натуральные.

На Ару, у одного старика китайца, мы видели натуральные жемчужины. По сравнению с выращенными они более мелкие и не такой идеальной формы.

— Наверное они действительно натуральные.

Будучи на Ару, Карло терпеливо слушал объяснения китайца о том, как отличить натуральный жемчуг от культивированного. Старик, принимавший нас в задней комнате своей лавки, среди мешков с перцем и мускатным орехом, в рубашке и пижамных штанах, по такому случаю вставил свою новую челюсть. Он объяснял как отличить хорошее сияние, хороший цвет, способность жемчужины отражать свет от внутренних слоёв, но в заключении оказалось, что для невооружённого глаза единственным различием выращенной жемчужины от натуральной, является форма. Культивированные жемчужины всегда круглые, натуральные — почти никогда.

Свет, отражаемый жемчужинами под неоновой лампой кокпита, просто великолепен.

Может быть они украли их где-то, поэтому прячутся?

— Мутиара ёрс? — обращаюсь я к старшему, стараясь узнать, где они их взяли.

— Йа, йа, лаут. — они показывают на море и делают жесты, изображающие ныряние. — Мутиара багус, багус! — Хорошие жемчужины!

— Может быть они их и украли, но они приплыли сюда ночью, украдкой, рискуя потерять работу. Они мне симпатичны. — Карло всегда поддерживает отчаянных.

— У нас нет рупий и мы не знаем стоимости жемчужин. Можно попробовать обменять на что-нибудь. — предлагаю я, катая на ладони капельки света.

Начинаем жестикулировать, показываем как забираем жемчужины и даём что-то взамен. Двое смотрят на нас. Может они не поняли?

Нет, поняли! Они говорят, советуются между собой. Берут жемчужины и разделяют их на две части. Показывая белую и золотистую, указывают на воду, потом водят руками, изображая плавание брассом и, наконец, приставляют пальцы, колечками вокруг глаз, словно очки.

— Очки… они хотят маску для подводного плавания! — повторяю все их движения.

— Йа, йа! — они улыбаются, довольные, и придвигаются ближе.

В этот момент раздаётся треск мотора и двое прыгают в воду, прежде, чем мы соображаем в чём дело. От мола японцев отходит лодка и направляется к нам. Едва успеваю спрятать жемчужины под матрасом кокпита, как круглое лицо, того, что говорит по английски, появляется на корме.

— Привет. Вижу у вас горит свет, решил навестить. — он протягивает картонку с тремя банками ледяной кока-колы, парой резиновых перчаток и коробкой японских мясных консервов. Приглашаем его подняться и начинаем разговоры о том, о сём.

Он рассказывает, что раньше плавал, а потом выбрал работу на жемчужных фермах. Здесь у него высокая зарплата, возможность самому выращивать и перепродавать жемчуг и один месяц отпуска в год.

— Однако, у меня контракт на восемь лет и раньше я не смогу уехать. Потом я стану главным управляющим и мне предложат ещё один контракт на десять лет.

Восемь лет, а потом ещё десять, в таком месте, совершенно на краю света, работать шесть дней в неделю, десять часов в день, и ближайшее селение (Ару — это не более чем кучка хижин), находится в полу дне плавания!

Он шутит: — Я привёз много книг из дома, а по воскресеньям, чтобы не скучать, выращиваю свои жемчужины. Когда следующий раз вернусь в Японию, женюсь. Компания не хочет, чтобы моя жена приезжала сюда, но она говорит, что это не проблема, она подождёт.

Восемнадцать лучших лет жизни, провести на работе, в месте, где нет ничего, кроме жемчужных ферм, хижин индонезийской деревни и видеомагнитофона. Бали, с его огнями, всего в двух часах полёта, но он так же далёк, как если бы был на луне, потому что нет способа попасть туда. Нужно добраться на лодке до Ару, оттуда, раз в неделю ходит паром до Туал, дальше автобусом, а потом самолётом. В лучшем случае неделя пути. Возможно на такой самоотверженности и держится экономическая мощь Японии. Сколько я не напрягал память, мне не вспомнился никто, из тех кого я знаю, кто согласился бы провести восемнадцать лет в таком месте как это, где, кроме всего прочего, единственные женщины, жёны индонезийских работников, которые, по большей части, мусульмане.

В конце концов разговор заходит о жемчуге. Он рассказывает, что маленьких устриц, для выращивания в садках, привозят из Японии.

Когда они достигают определённого размера, прибывают специалисты, осуществляющие очень тонкую операцию, вводят внутрь каждой из них маленькую перламутровую сферу, покрытую эпителиальной тканью. Потом устрицы возвращаются в садки, где их периодически чистят и контролируют, пока сфера внутри превращается в жемчужину.

Он рассказывает также, что из за этих ферм, увеличивается и количество устриц в лагуне и, в следствии этого, натурального жемчуга. Как бы невзначай, спрашиваем, нельзя ли их купить.

— Безусловно нет! — весь жемчуг отправляется в Японию, а что касается натурального, местные жители не имеют права его иметь.

Чтобы предотвратит кражи жемчуга с ферм введён запрет для жителей острова владеть снаряжением для подводного плавания. Он кажется очень уверенным в себе.

Я чувствую под собой спрятанные жемчужины и думаю о тех двоих, с раскосыми глазами, которые прячутся где-то в ночной темноте. Избегаю встречаться взглядом с Карло, чтобы не засмеяться или улыбнуться, или каким нибудь выражением лица не выдать себя.

— Я не могу продавать здесь даже жемчуг, который выращиваю сам. — заключает камикадзе.

Вдруг раздаётся вой сирены.

— Мне пора. Через десять минут будет запрещено находиться на берегу. Увидимся завтра.

— Чёрт возьми. Здесь как на войне. Нужно быть осторожными. — Карло немного растерял свою самоуверенность, а я всё думаю, как получше спрятать жемчужины и как вернуть их владельцам.

— Ты что-то сказал?

— Нет. А что?

— Я слышала голос….тихо, я снова его слышу!

Мы напрягаем слух: — Мутиара…

— Это снова те двое…

Смотрим за борт. Во тьме снова видны одни глаза, но на этот раз их больше. Один за одним на палубе материализуются шесть человек.

— Но разве сейчас не комендантский час, или что-то в этом роде. Что будет если их обнаружат у нас? — Мы показываем на прожектор, изображаем сирену, с вопросительным выражением на лице, но наши новые знакомые лишь улыбаются и пожимают плечами, давая понять, что правила придумали японцы, но охранники, индонезийцы, так же как они сами…

Возвращаемся к переговорам. Тот, что хотел маску за две жемчужины, хочет также ласты и добавляет третью. Другие тоже заинтересованы в маске. Мы хорошо знаем почему, поэтому цена жемчужин снижается.

Проводим быструю инвентаризацию нашего подводного снаряжения: — Если отсюда мы пойдём в Дарвин, несложно будет купить новые маски и ласты. И можно попросить Клаудио и Роману привезти кое-что на Бали.

Решаем оставить только по маске, трубке и одной паре ласт на каждого.

— Отдадим им всё, что не очень нужно. Идущие наперекор правилам мне симпатичны. — Карло на их стороне.

Как обычно, нам кажется, что мы обираем их. Ведь маска и ласты стоят дорого лишь если они определённой марки, с соответствующей этикеткой. Но здесь это никому не интересно. В то же время, четыре жемчужины имеют определённую ценность. С их же точки зрения, теряем мы: отдаём маску и ласты в обмен на болезненные образования моллюсков, камушки, которые, так кстати, считаются ценными.

Те, кому не досталась маска, просят футболки и одежду для детей.

Достаём что у нас есть. Торгуемся, они тоже торгуются. — Багус! — восклицают они, найдя нужную вещь и в конце концов, все уходят довольные своим обменом, оставив нам около двух десятков жемчужин, различных форм, размеров и цветов. Мы возбуждены, как из за жемчуга, так и из за того, что сделали это наперекор японцам.

— Интересно, где они спрячут маски и ласты?

— Надеюсь их не обнаружат. При таком прожекторе трудно пройти незамеченными.

Карло забеспокоился: — Завтра нам лучше уйти., хоть нам и дали сорок восемь часов. Пофотографируем, потом придумаем повод, например, якорь не держит, и уходим. Если что, встанем дальше, у другой деревни, той что ближе к выходу из бухты.

Мы снова и снова рассматриваем наши жемчужины. — Эти японцы хотят распространить свои законы и на натуральный жемчуг!

Выключаем свет в кокпите и собираемся идти спать.

— Что это было? Снова стук по борту?

— Могу поспорить, это снова…

Выходим в кокпит и, не включая свет. Всматриваемся вдоль борта «Веккиетто» не освещённого прожектором.

— Мутиара… — слышен шепот. Пожилой мужчина с беззубым ртом появляется из воды.

— Если нас застукают, всё кончится очень плохо — я начинаю нервничать.

— Нельзя держать его снаружи, пусть заходит внутрь, хоть он и мокрый.

Карло делает ему знак подняться и быстро зайти, но человек не нуждается в уговорах и через мгновение уже стоит, обтекая, посреди каюты с матерчатым мешочком в руке.

— Мутиара багус. — говорит он с многозначительным видом, показывая на мешочек.

— Мутиара джапанезе о мутиара кесил?.

Он собирается что-то сказать, запинается, потом улыбается беззубой улыбкой: — мутиара кесил дан… мутиара джапанезе. — и открывает свой мешочек, в котором около десятка натуральных жемчужин и две белые, идеально круглые жемчужины диаметром семь-восемь миллиметров. Я не верю своим глазам.

— Он спёр их буквально у них из под носа.

— Багус? — спрашивает Карло?

— Багус. — отвечает мужчина и приставляет две сферические жемчужины к мочкам ушей, как серёжки.

— Тебе идёт.

— Кто знает. Может быть они из пластика.

— Думаю, что здесь гораздо проще украсть их у японцев, чем сделать из пластика и к тому же…

— …к тому же он тебе симпатичен, потому что ещё больше рискует?

— Точно. Что мы можем ему предложить?

Начинаем жестикулировать, забирая жемчуг и делая знаки обмена.

Наш друг великолепно нас понимает и точно знает, что хочет. Он указывает на море, изображает плавание, указывает одной рукой на спину, другую подносит ко рту, вдыхая через неё.

— Он хочет баллон акваланга! — мы смотрим друг на друга в сомнениях. У нас их два. Мы взяли их на всякий аварийный случай, купили очень дёшево, так как они очень старые. Таким случаем мог быть якорь, запутавшийся в кораллах на глубине слишком большой, чтобы нырять с задержкой дыхания. Это случилось единственный раз на Рангироа на пятнадцатиметровой глубине. Тогда нам удалось выйти из положения с помощью мотора и лёгких Карло.

— Если они не понадобились нам ни разу до сих пор, почему должны будут понадобиться в будущем?

— Давай отдадим ему. У нас останется ещё один.

Обращаясь к Маркусу, так зовут нашего друга, Карло спрашивает: — Анак?. — Дети?

— Лима. — отвечает тот, показывая пять пальцев.

— Ладно. Давай отдадим ему баллон. Он сможет воровать жемчуг не пойманным.

Я беру баллон, прочно закреплённый за дверью носовой каюты с тех самых пор, как мы вышли из Бокка Ди Магра. Лямки покрыты пылью, но он работает, когда открываешь вентиль, слышен звук выходящего воздуха.

При виде баллона Маркус расцветает. Он трогает его, ощупывает, поднимает.

— Надеюсь он знает как им пользоваться. — Карло берёт листок бумаги, рисует поверхность моря, потом обозначает глубины пять метров, десять метров, пятнадцать метров. Потом показывает на часы:

— Go 5 metres 10 minutes, up ok. 10 metres, 10 minutes, up ok. Go 20 metres 10 minutes up, stop 10 metres 1 minute up, stop 5 metres 1 minute then up ok. - и так далее.

Маркус слушает широко раскрыв глаза, но, кажется, всё прекрасно понимает концепцию и комментирует, произнося что-то похожее на oxigen, изображая булькание и показывая на свою грудную клетку.

— Багус! — восклицает маэстро, гордо похлопывая ученика по плечу.

— Интересно, как он собирается заряжать его. Единственные, кто может это сделать — японцы. Но, если он принесёт к ним баллон, они его отберут.

Маркус понял. Он показывает на деревню, потом изображает надувание шарика и под конец, с помощью куска ткани делает вид, что всё укрывает.

— Е джапанезе но?

— Ноо джапанееезе….. — Маркус стучит себя по лбу, давая понять, что они не знают.

Он вызывает у нас ещё большую симпатию, даём ему ещё банку сухого молока и надувные шарики для детей. Маркус вешает на плечо и берёт пакет с остальными вещами. Когда он выходит из кокпита, меня одолевают сомнения.

— Как он будет пользоваться баллоном без редуктора и не зная, сколько воздуха осталось? — мы смотрим друг на друга и почти хором говорим — Дадим ему редуктор и манометр, так будет надёжнее, как бы он не наделал глупостей. Всё равно нам они не нужны.

Маркус не понимает, что мы обсуждаем и смотрит с некоторым беспокойством. Когда я возвращаюсь с носа с двумя новыми деталями, он так широко раскрывает глаза, что они уже не кажутся раскосыми. Карло объясняет ему что это, но он и так прекрасно знает.

— Багус, терима каси, терима каси… — спасибо, спасибо.

После чего поворачивается к корме, роется в кармане и протягивает ещё две жемчужины, украденные у японцев. Налетает луч прожектора и он растягивается на дне кокпита, потом тихо соскальзывает в воду, счастливый, как ребёнок, сжимая в руках свои трофеи и непрерывно повторяя: — Терима каси, терима каси… — спасибо, спасибо.

Вскоре после рассвета сходим на берег. Посещаем жемчужные фермы, расспрашиваем, фотографируем. Вскоре после этого уходим, прежде чем японцы обнаружат на острове появление подводного снаряжения итальянских марок.

Деревня у входа в бухту погружена в лес и наполовину скрыта за деревьями. У воды не видно пирог и на пляже никого, но мы всё равно сходим на берег, намереваясь пополнить продуктовые припасы. Высаживаемся на небольшом отдалении от деревни, где стоит хижина и рядом с ней сидит старик. Карло подходит к нему и здоровается за руку, пока я задержалась, привязывая динги к стволу пальмы. Старик не двигается и молча смотрит на нас. Я подхожу, чтобы тоже с ним поздороваться.

— Не трогай его. У него проказа. — Карло говорит спокойным тоном, но у меня от этих слов стынет кровь.

— Не показывай ему, что боишься.

Я удерживаю руку, которую уже собиралась протянуть и приветствую его жестами, чао, чао, с ужасом рассматривая изуродованные ноги и руки старика. У него так же отсутствует большая часть носа.

Обмениваемся ещё несколькими жестами, прощаемся и направляемся к деревне.

Едва отойдя, так чтобы старик нас не видел, Карло тщательно моет руки в море.

— Чёрт возьми, надеюсь это не заразно. Я заметил только когда пожал ему руку.

— О боже. Даже подумать страшно. Я никогда, до сегодняшнего дна не видела прокажённого. Может быть они не всегда заразные. Может быть его вылечили.

— В этом затерянном месте? Вряд ли.

Из деревни, тем временем подходит группа людей. Взрослые и дети, все очень оборванные, у некоторых видны повязки. Вперёд выходит мужчина. Он приветствует нас, говорит по английски — большая неожиданность. Мы спрашиваем его, как называется деревня, так как на карте она не обозначена.

— Это не деревня. Это лепрозорий. Я Уэйн, старший санитар. Медик приезжает сюда раз в месяц с острова Туал.

Лепрозорий! Само слово наводит на меня ужас. Мне слышится звон колоколов, видятся люди без ног, с деформированными, обезображенными лицами, вспоминаются рассказы доктора Швейцера[9], которые мне читал в детстве мой дедушка.

Несмотря на все мои усилия, не подавать вида, Уэйн прекрасно понимает мой ужас.

— Проказа сейчас не так опасна, как раньше. Сейчас её лечат и люди выздоравливают. — успокаивает он нас. За словами следует подарок.

Живой цыплёнок в перьях.

— Вам придётся убить его самим. Эти люди считают невежливым дарить убитое животное, оно ведь может быт не свежим. И не беспокойтесь, куры не переносят проказу.

15. Самый трудный Индийский океан.

Атлантика, это был первый большой переход. Тихий, безбрежный океан, где можно затеряться среди бесконечных благоухающих островов и человеческих улыбок. Об Индийском океане мы никогда не думали. Для нас он был просто дорогой домой. Множество миль, несколько остановок и возвращение.

— От Дарвина и далее будут только технические остановки..

Большое приключение закончилось. — говорил Брайан, англичанин, которого мы встречали на Хониара. — Индийский океан? Множество миль, несколько остановок для пополнения припасов, потом Красное море, путь не длинный, но очень трудный. — продолжал он, описывая в нескольких словах путешествие длинной в шесть тысяч миль и длительностью в год.

Но это совсем не так. Индийский океан, это целый мир. Он открывается впереди, сразу, как только выходишь из Торресова пролива. Шесть тысяч миль океана и несколько тысяч лет истории и культуры.

— Вот он я. Куда желаете направиться?

На юге Австралия, сама по себе величиной со всю Европу, на севере Индонезия, с её 13.000 островами. Австралия, с населением 17 миллионов, это большая пустыня, где города, это оазисы, разбросанные по огромной территории, начиная от ледников крайнего юга и заканчивая тропическими широтами Дарвина.

Индонезия же, где живут 170 миллионов человек, наоборот, перенаселена. Там земля, города, дома, всё переполнено людьми.

Толпы людей, все похожи друг на друга, маленького роста, они работают, суетятся, кричат, бегут наперегонки в драматической гонке на выживание. За Индонезией лежит Таиланд, Малайзия и Бирма, с тысячами других островов и сотнями миллионов людей.

Индия, Бангладеш, Пакистан, Иран. Арабские Эмираты, Сомали, Кения. Африка: Танзания, Сейшелы, Мальдивы. Бесконечный мир. С чего начать? Где остановиться?

Единственное, что определено, это то, что маршрут должен начаться от Торресова пролива и в конце концов привести в воронку Аденского залива, чтобы потом проследовать по Красному морю до Суэцкого канала и в Средиземное море.

Есть ещё возможность обойти Африку с юга, но, после трёх лет плавания у нас нет никакого желания делать это: — Ты только представь, холод, шторма, бурное море. «Веккиетто» уже прошёл двадцать восемь тысяч миль по океану. Мы уже заменили две ванты, ветровой рулевой уже ломался и ремонтировался около десятка раз, паруса поизносились. В целом, наша лодка в неплохом состоянии, но кому охота проверять это в штормах у мыса Доброй Надежды?

Пройти Красное море тоже будет не просто, всё время против постоянного северного ветра. Однако там самый красивый подводный мир, много рыбы, моллюсков, кораллы и цвета под водой тёплые и спокойные.

Итак, несомненно, Красное море. Но прежде?

Выйдя из Торресова пролива, можно сразу подняться немного на север, войти в лабиринт островов Индонезии, Борнео и Малайзии.

Остановиться в Сингапуре и потом, через Малаккский пролив до Бенгальского залива и, обойдя южную оконечность Индии, пройти через коралловые барьеры Мальдив, идти в Арабское море, в Оман или сразу в Йемен.

Другая возможность, оставаясь ниже экватора, пересечь океан, направляясь прямо на Мадагаскар или в Танзанию, а потом подняться на север вдоль побережья Кении. И ещё множество вариантов можно получить, если отклониться и пройти через Китайское море, Филиппины, Тайвань, Гонг-Конг.

При планировании маршрута необходимо принимать время года, направление муссона, бюрократические трудности, опасность пиратства и тайфунов. Количество факторов, хаос информации накапливаются, накладываются и противоречат сами себе.

Для Индонезии требуется разрешение, которое нужно запрашивать за несколько месяцев. В Китайском море орудуют пираты.

— Это не правда. Пиратов больше нет почти нигде, кроме как в зоне восточного Саравака, где пиратство это старинная традиция, которая которую никак не могут искоренить, и в Малаккском канале. — пишет во вступительной части своей книги Алан Лукас.[10] Представьте себе, даже в Индонезии есть пиратство. К югу от Явы на меня напали и отобрали абсолютно всё. — рассказывал один австралиец в Дарвине, в перерывах между одной и другой кружками пива.

— Всё это сказки. В Индонезийских водах нет никакого пиратства. — так ответил нам наш корреспондент в Джакарте в ответ на письмо, в котором мы спрашивали, какие районы Индонезии могут быть опасными. Он же советовал соблюдать осторожность в Малаккском проливе, где пираты всё ещё есть. И дальше в том же духе: Шри-Ланка в разрухе после гражданской войны, в Индию требуется виза, без неё нельзя даже сойти на берег, что там в Пакистане. Неизвестно, на Мадагаскаре, тоже. На Сокотре пираты, в Эфиопии стреляют, в Саудовской Аравии, тоже…

— Неправда. Мои друзья, когда им требовалась медицинская помощь, запросили по радио разрешение зайти в порт Джедда. Их очень хорошо приняли, Лечили и снабжали всем бесплатно, за государственный счёт. — рассказывает Жан, француз, которого мы встретили в Порт Морсби.

Ориентироваться в этой путанице сложнее, чем плавать в лабиринтах Туамоту.

Потом ещё метеорология. Ветер в Индийском океане имеет две ипостаси, вернее три. Ниже экватора, где океан простирается на огромной территории, в пять тысячь миль, от Австралии до Южной Африки, совершенно лишённой суши, всё ещё дует пассат. Юго восточный пассат, постоянный и монотонный, часто штормовой, дует над бескрайней водной гладью, где не встречаются ни острова ни суда. Выше экватора господствуют муссоны, поочерёдно дующие над многочисленными морями и заливами, на которые океан разделён причудливой формой побережья. Зимой дует северо-восточный муссон, свежий и сухой, летом, юго западный, несущий с собой ливни и тайфуны.

— Если пойдём на север, муссон будет помогать нам, но только в течении трёх месяцев, потом поменяет направление.

— Тогда можно будет вернуться на юг.

— Да. Но тогда нам придётся проходить пиратским Малаккским проливом, да ещё и при встречных ветрах.

— Нет. Так не годится. Тогда можно будет подождать подходящего сезона в Индонезии или Австралии.

— Так тоже не пойдёт. В Индонезии можно находиться не более трёх месяцев. А вернуться в Австралию против юго-восточного пассата, невозможно.

И так бесконечно: может быть, наверное, можно было бы….

Позаботиться о маршрутах, визах и разрешениях надо было намного раньше, но Индийский океан тогда казался таким далёким. В итоге, как это часто случается, всё решил случай.

Мы стояли в Дарвине, северная часть Австралии, у рыбацкого мола.

Дарвин, пограничный город. Дома, и промышленные здания беспорядочно расположены на берегу унылого зелёного моря в глубине пустынного залива с берегами состоящими из болот или низких выжженных равнин, тянущихся на тысячи километров.

Когда-то это была земля аборигенов. Они как то умудрялись выживать в этой унылой местности. Сейчас их почти не осталось.

Немногие остались на островах, где государство старается защитить их от культурного забытья, которое кажется всё ближе и неизбежнее.

Туристы совершают туда поездки по специальным разрешениям. Они платят за то, чтобы сфотографировать аборигенов и посмотреть традиционные танцы, исполняемые специально для них.

В городе тоже можно встретить аборигенов. Оборванные, со спутанными волосами, они сидят на лавочках на площади, в тени деревьев попивая пиво, купленное на государственные субсидии.

Площадь, в глубине торгового центра, полна витрин и огней. Они странно контрастируют рядом с последними представителями доисторической расы людей.

Дарвин — унылое и пыльное место.

Потом появляется Гюнтер: высокий, худой, светлые волосы и голубые, словно льдинки, глаза. Его восьмиметровая деревянная лодка под Индонезийским флагом, была пришвартована к тому же рыболовецкому судну, что и «Веккиетто». Неухоженный вид лодки, флаг и холодность владельца, держали нас на расстоянии. Но однажды вечером, когда мы сидели на баке, смотря на закат, Гюнтер появился на палубе и улыбнулся нам.

— Завтра мне привезут спиртное и я смогу, наконец, выпить свой закатный джин-тоник. Я приобрёл эту привычку на Бали. Там самые красивые в мире закаты.

— У нас есть джин, но нет тоника.

— Если хотите, то я сегодня купил две упаковки. — он исчезает на минуту и появляется с тремя жёлтыми банками. Запрыгивает на борт и представляется: — Гюнтер.

— Ты говоришь, был на Бали? Как там?

Отрываясь, после вынужденного молчания за последние три месяца одиночного плавания, Гюнтер принялся рассказывать нам о своей жизни. Он преподаёт информатику в университете Гамбурга. Всегда много путешествовал, особенно на Востоке. Пятнадцать лет назад впервые попал на Бали и оставил там своё сердце. Часто возвращался туда, чтобы отдохнуть от всего и от всех, пока на Яве не купил, по случаю, эту лодку. Воспользовавшись возможностью, он взял в университете академический отпуск на два года. Сейчас, только что вернулся из трёхмесячного одиночного плавания в Папуа Новая Гвинея. Очень сильно чувствовалась ностальгия по Бали, возможно ещё и оттого, что путешествовал в одиночку, поэтому он решил вернуться домой: — Нет. Не в Германию! На Бали!.

Гюнтер рассказывает о добрых и спокойных, религиозных людях, про поездки на мотоцикле по рисовым полям, про пустынные пляжи южного берега, про порт Беноа, где лодку можно оставить на месяцы без охраны и где рыбаки проводят весь день в воде. А вечером приплывают на пирогах, предлагая гигантских серых раков богомолов. Рассказывает о черепахах, о рынках специй, о цветах и запахах. Он похож на влюблённого, который рассказывает о своей женщине, чтобы вспомнить и ещё раз пережить радость с тем, кто его слушает.

— Я выхожу завтра и буду там через неделю, максимум через десять дней. Вы, наверное, будете гораздо быстрее. Увидимся через два воскресенья в порту Беноа, выпьем закатный джин-тоник!

Договорились?

Как можно отказаться от такого приглашения?

16. От Бали до Шри-Ланка.

When from our better selves we have too long, Been parted by the hurrying world, and droop, Sink its businnes, of its pleasure tired, How gracious, how benign, is solitude.

Когда от лучших, от самих себя бываем мы отделены Так долго, миром суетливым, Устав от дел его и удовольствий, Как милосердно, как желанно, одиночество.

Вордсворт, Прелюдия

28 августа 1990.

Первый день. Порт Бали. Этот выход в мой первый одиночный переход я представлял себе иначе. Чего же я ожидал? Ощущения радости? Не знаю, но я никогда не думал, что стоит мне остаться одному, как на меня тут же обрушится меланхолия.

Однако вот, пожалуйста, я словно в тумане. С тех пор, как несколько часов назад уехала Лиззи, я словно превратился в привидение. Смотрю вокруг, но порт уже не тот. Корейские джонки пастельно-розовых цветов, исписанные иероглифами, азиатские флаги на пирсе, развевающиеся на ветру, рыбаки, стоя забрасывающие круглые сети, удерживая равновесие на шатких пирогах и многие другие вещи, которые до вчерашнего дня завораживали меня, теперь воспринимаются совсем по другому. Всё поблёкло. Мне не остаётся ничего другого, как подготовить лодку и тоже уйти.

Погружаюсь в список дел, которые необходимо завершить до отхода:

− Заправиться водой

− Уложить на хранение овощи

− Покрыть яйца слоем вазелина

− Смазать ветрорулевой и штурвал

− Закрепить радио на штурманском месте.

− Проверить ванты и топ мачты.

− Проверить вантпутенсы и талрепы.

− Проверить трюм и трюмный насос.

− Проверить штуртросы рулевого управления.

− Документы на выход.

− Спустить флаг.

− Помыть и сложить тендер.

Сразу после выхода не забыть закрепить якорь и его лючок.

10:00 Готово. Список закончен. Поднимаюсь на борт, закончив хождения по различным офисам, оформляя документы на выход: портовый офис, таможня, иммиграция, карантинная служба, военная полиция. Здесь, в Индокитае бюрократия ещё сильнее чем у нас.

Спускаю бело-красный индонезийский флаг и ещё раз оглядываюсь вокруг. Над деревней, высоко в небе, как и каждое утро, висят воздушные змеи. Для управляющих ими людей постройка и запуск змеев, это хобби и религия одновременно. У змеев длинные, цветные хвосты и головы драконов. Они поднимаются на огромную высоту в чистом, прозрачном воздухе, словно приближая к небу души балийцев, у которых нет другой возможности подняться над безнадёжностью бедности в перенаселённом мире.

Сейчас отлив. По обнажившимся песчаным и коралловым отмелям бродят женщины и дети в поисках пищи. Вдали, на севере, едва различимые за дымкой, видны вершины и кратеры вулканов, прибежище духов.

Прибывшая с Сулавеси джонка причалила к деревянному молу и начинает разгружать свой товар, тысячи живых черепах. Процессия людей в конических шляпах курсирует туда-сюда между джонкой и деревней. Они появляются из трюма, согнувшиеся под тяжестью черепах, и теряются в узких улочках, направляясь к какому то складу, где оставят их, сбросив в кучу, без пищи и без воды, до того самого момента, когда их будут забивать, возможно через несколько недель.

Бедные черепахи. Раз на рынке в Гизо (Соломоновы острова) мы увидели одну, лежащую на земле, спиной вниз, беспомощную под палящим солнцем. Вокруг её больших, слезящихся глаз роились мухи. На белом, эластичном брюхе продавец написал свою цену: пятнадцать долларов. Мы тогда купили её, дотащили до пляжа и отпустили в море, под изумлёнными взглядами окружающих.

Лёгкое покачивание лодки отвлекает меня от мыслей. Нос начинает поворачиваться на юг. Это значит, начался прилив и пора выходить, если я хочу избежать сильного встречного течения в канале, ведущем в море. Волны и ветер разгонят туман меланхолии, или, по крайней мере, я на это надеюсь. Короче говоря, пора выбирать якорь.

13:30 Тронулись. Зигзагами обхожу лодки стоящие на якорях.

Друзья приветствуют меня, машут с палуб руками. Немного против желания, как ребёнок, которому велели улыбаться гостям, надеваю на лицо свою лучшую улыбку и отвечаю на приветствия и пожелания взмахами руки.

14:10 Я в море, на глубокой воде. Поднимаю паруса и регулирую их на бейдевинд, чтобы обойти Низа Дуа, южную оконечность Бали.

Подключаю ветровой автопилот, регулирую флюгер и спускаюсь вниз, заполнить судовой журнал: — Ветер с юго востока, четыре балла.

Море почти спокойное. Грот с двумя рифами и тяжёлая генуя.

Под зарифлёнными парусами «Веккиетто» идёт очень медленно, но мне хочется именно так. Меня всё пугает: пугает, что я один, пугает мысль о длинном переходе и даже чрезмерный крен лодки при ходе в бейдевинд.

Стоит прекрасная погода, воздух чистый, светит солнце.

Приходится зажмуриваться, чтобы защитить глаза от солнечных бликов. Выхожу наверх. Пора делать поворот.

17:00 Галфвинд. Четыре балла. Обхожу Нуза Дуа и беру курс на запад-юго-запад. Это почти генеральный курс и идя им я должен постепенно удалиться от берега Явы. Мне жаль оставлять Индонезию: Ява, Суматра, Сумбава… Тимор, Борнео, Сулавеси… в этой стране тринадцать тысяч островов! Если бы у нас было больше времени… Ну хватит! Уже всё прошло. Следующая цель, Шри-Ланка, через три с половиной тысячи миль, с остановкой на Чагос, чтобы прерваться и посмотреть на самые красивые в мире необитаемые атоллы.

29 августа 1990.

Второй день. Меня будит тепло солнца, светящего в лицо. Его лучи проникают через световой люк и разгоняют привидения. Ночь прошла очень трудно. До двух часов я шёл среди множества балийских лодок с бамбуковым балансиром и нелепым треугольным парусом, стоящим углом вниз. Они появлялись стайками, без огней, приходилось быть постоянно начеку. На рассвете, когда в пределах видимости уже никого не было, я словно провалился в глубокий сон.

Решаю поменять паруса, мы еле плетёмся. Отдаю один риф и ставлю лёгкую геную.

Завтрак. Определение по солнцу.

— Помню ли я ещё, как делать расчёты? Восточная долгота складывается или вычитается?

Достаточно попробовать. Вычитаю её и вычисленная точка оказывается в Японии. Прибавляю, и снова возвращаюсь в Индийский океан. Возвращаюсь в постель.

12:25 Полуденное определение: 9°27′ южной широты. Через 620 миль я должен буду пройти с севера Кристмас Айленд.

— Ну, если слишком тяжело буду переносить одиночество, можно будет там остановиться.

— Подумать только! Только вышел и уже думаю об остановке.

— Да, но ничто не мешает мне взять курс чуть южнее, чтобы пройти поближе, просто чтобы увидеть землю.

Мысли роятся у меня в голове и не дают покоя.

— Тихо! — пытаюсь я заставить их замолчать и сконцентрироваться на навигации. Но, как когда-то, когда я был преподавателем: мысли напоминают гомон в классе во время скучной лекции. — Тихо! — я ударял кулаком по кафедре. Мгновенно наступала тишина. На несколько секунд. Потом гомон снова оживал. Сначала очень тихий, потом всё более раздражающий.

— Тихо, я сказал!

Морская болезнь, грусть и это навязчивое желание вернуться на берег разом навалились на меня. Но я переживу. Нужно только стиснуть зубы, как когда мучает боль или постигает разочарование.

Стиснуть зубы и ждать, когда солнце засияет снова.

Меня отвлекает стая тунцов, кружащих вокруг лодки, с непременным кортежем из птиц, следующим за ними по пятам и дерущихся за остатки их добычи. С трудом сдерживаю соблазн забросить леску с наживкой. Было бы бессмысленным расточительством есть тунца, когда я загрузил столько свежих продуктов.

18:25 Солнце заходит, окрашивая небо в самые невероятные цвета.

День заканчивается. Я в сомнениях, брать ли второй ряд рифов. На ужин два помидора, половинка огурца, половинка авокадо и маленькая банка мясных консервов. Великолепно.

За весь день я больше не видел ни судов ни лодок.

30 августа 1990.

Третийй день. Небо чистое, ветер усилился, четыре или пять баллов, сильное волнение.

«Веккиетто» раскачивается, подпрыгивает и трясётся. Чувствую дискомфорт. Глухой удар заставляет меня подскочить. Это летучая рыба, приземлилась, ударившись о рубку, но сумела снова спрыгнуть в море, отчаянно трепеща плавниками. На палубе остались её голубые, радужные чешуйки. Я рад, что она не погибла за зря.

13:00 Я скучаю. Предстоящий путь мне кажется бесконечным: 350 миль до острова Кристмас, потом 2000 до Чагос и ещё 800 до Шри-Ланка. Хватит. Необходимо организовать дела в течении дня. Пока перекидываю грот на другой борт и ставлю паруса на бабочку, потому что мы шли слишком на юг и мне кажется, что с понижением широты ветер усиливается. Однако, с парусами бабочкой мы забираем слишком на север. Можно идти так днём и в полный бакштаг ночью.

Посмотрим. Пайлот Индийского океана подтверждает мои ощущения. При опускании ниже десятого градуса южной широты стрелочки ветра имеют уже шесть хвостиков, вместо четырёх, что означает шесть баллов. Пройдя Кристмас, мне стоит подняться на несколько градусов, чтобы ветер был полегче. Лоция Лукаса говорит, что пассат Индийского океана, южнее экватора, может дуть неделями с силой шесть-семь баллов! Хотя у меня нет большого выбора. Ниже экаватора пассат — сильный, но в корму, выше экватора, муссон — слабее, но встречный!

18:00 По прежнему сильный ветер. Сильно болтает. Выхожу заменить геную на тяжёлый стаксель, на всякий случай, перед наступлением ночи.

18:30 В спешке проглатываю макароны «Алио, олио е пеперончино». Макароны переварены и несолёные, чеснок сырой и меня укачало.

22:30 Просыпаюсь и подскакиваю с постели. Сильный крен, паруса полощутся. Лодка сделала непроизвольный фордевинд а грот остался на прежнем галсе, удерживаемый оттяжкой. Возвращаю её на курс и снова ложусь спать.

24:00 Cнова грот на другой стороне и всё полощется. Я сам виноват, всё продолжаю идти с парусами поставленными на бабочку при такой волне, да ещё ночью. Перекидываю грот на правый борт и регулирую паруса на полный бейдевинд. Ну что же, спустимся немного на юг. Чувствую на палубе запах рыбы. После недолгих поисков нахожу трёх летучих рыб, застрявших под банкой у входа.

Откладываю их на завтра.

Я установил для себя правило безопасности. Когда что-то неожиданно будит меня ночью, что бы это ни было, прежде чем броситься на палубу, я считаю до десяти, чтобы окончательно проснуться. Однако, не могу заставить себя одевать страховочный пояс. Отлично понимаю, что надо, можно ведь споткнуться, потерять равновесие, но в нужный момент я о нём забываю. Хотя нет, неверно.

Я помню, но всё равно не одеваю.

31 августа 1990.

Четвёртый день. Я очень крепко спал, несмотря на сильную болтанку. Моё настроение улучшается с утра, портится днём и скатывается к меланхолии вечером. Я просыпаюсь, чтобы удостовериться, волнение стало ещё более сильным. Думаю уже пора рифить стаксель.

— Рифить? — Не рифить?

Наливая молоко я чуть не оказался на полу с ковшиком в одной руке и чашкой в другой.

В небе сотни птиц, они преследуют стаи тунцов, которые, в свою очередь, преследуют летучих рыб. Фрегаты летают на большой высоте, раскинув большие, чёрные, почти неподвижные крылья. Их ни с кем не спутаешь, даже когда высоко в небе они превращаются в чёрные чёрточки. Летают они очень грациозно. Я никогда не видел, чтобы они ловили рыбу. Они ждут, пока какая-нибудь птица вынырнет с рыбой в зобе и нападают на неё в воздухе, преследуют, клюют, бъют крыльями. Жертва убегает, как может, но чаще всего, после безуспешных попыток бегства, отрыгивает рыбу, которую фрегат всегда подхватывает в воздухе прежде чем она упадёт в воду.

Меня одолевают противоречивые чувства: неприятие из разбойничьего поведения и восхищение их полётом.

12:45 Полуденное определение. 9°54′ южной широты. Странно, я думал, мы ушли дальше на юг. Дневной переход 136 миль.

13:30 Нашёл ошибку. Я ошибся во вчерашнем определении, забыл привести время к Гринвичскому. Правильная широта была 9°52′. То есть мы всё же спустились на юг, хотя и не много.

15:00 Волны и ветер усиливаются. Волна попала в люк, намочив койку. Проклятье!

Я пишу и слышу как обрушиваются гребни волн, то ближе, то дальше. Страшно. Рано или поздно море успокоится и страх уступит место более приятным переживаниям, но, в любом случае, лучше страх, чем скука!

18:00 Погода ухудшается. Местами тучи и дождь. Не могу найти непромоканец.

1 сентября 1990

Пятый день. Тяжёлая ночь. Я уже сбился со счёта, сколько раз вскакивал ночью, чтобы помочь ветрорулевому. Лодка начинала приводиться и у него не получалось вернуть её на курс. В свете луны видны большие сердитые волны. Разбиваясь о борт, они издают глухой звук, пролетает водопад брызг, после чего крен увеличивается, паруса и спинакер гик начинают дико биться и я, как из катапульты, вылетаю в кокпит и хватаюсь за штурвал, чтобы вернуть лодку на прежний курс. Возможно, нужно было взять третьи рифы или убрать спинакер гик, но я предпочитал оттягивать, час за часом, ожидая дневного света.

10:00 В сотый раз выбегаю в кокпит и обнаруживаю, что сломался один из штифтов, соединяющих рулевой барабан со штурвалом, и ветровой рулевой теперь не может вести яхту. Паника на борту!

Я убрал грот, в надежде, что «Веккиетто» будет сам держаться на курсе cо стакселем, вынесенном на спинакер гике. И он действительно держится, но не долго, до тех пор, пока волна справа не заставляет его привестись или волна слева не перекидывает через фордевинд. Так, корректируя каждые десять, пятнадцать секунд курс, то приводясь, то уваливаясь, я заменил сломанный штифт на новый, стальной. Нужно будет не забывать его регулярно смазывать, чтобы он не прикипел от коррозии.

Эта авария показала, что мы несли слишком много парусов. Теперь, под одним зарифлённым стакселем лодка шла с хорошей скоростью, около шести узлов. Решил грот не поднимать и продолжать под стакселем в чистый фордевинд, так волны доставляют меньше беспокойства. Однако, идя таким курсом, мы поднимаемся слишком на север и не пройдём вблизи острова Кристмас. Ну что же, терпение, это уже не так важно.

Палуба полна летучих рыб. Чистить их, потрошить, жарить — я не сошёл с ума. При таком волнении это невозможно. Очень жаль, если бы они были уже приготовленные, съел бы их с удовольствием.

12:45 Полуденное определение. 8°49′ южной широты. Дневной переход 167 миль!

Волны огромные, но с некоторого времени они стали меньше обрушиваться в кокпит.

Что нужно сделать:

− Переставить штифт, так как я установил его неправильно.

− Перевернуть простыни в каюте, чтобы не заплесневели.

− Проконтролировать овощи.

− Проверить ванты и штаги.

Стая олуш летает вокруг. Они чиркают по гребням волн чёрными концами крыльев, сначала одним, потом другим. Делая виражи, поворачивают голову, туда-сюда. Вздувшиеся волны идут одна за одной, без конца. Когда они нагоняют корму, «Веккиетто» резко ускоряется, настолько, что линь лага выпрыгивает из воды, несмотря на груз весом в пол кило.

Всё мне кажется слишком большим. Огромные волны, голубизна воды, расстояния, количество дней, остающихся до конца перехода.

Всё кажется слишком суровым, большим и безразличным.

Не правда, что вселенная была создана для человека. Человек, всего лишь барахтающийся птенец, беспомощный и испуганный, старающийся держаться группами, чтобы не думать о своей незначительности. Короче говоря, я чувствую себя маленьким и одиноким.

В этой зоне Индийского океана, говорится в общей части лоции Адмиралтейства, пассат очень стабилен и достигает своей кульминации именно в этот период. Он может дуть неделями и поднимает очень высокие, регулярные по форме, волны.

18:00 Cнова поставил грот с тремя рифами. Это слишком. Снова убрал. Перевёл все часы на час назад. Теперь у нас плюс семь часов по отношению к Гринвичу и плюс пять к Риму.

2 сентября 1990.

Шестой день. 04:40. Во сне мне показалось, что я слышу звук мотора. Просыпаюсь и вскакиваю с постели. В ста метрах за кормой, среди огромных волн, красный фонарь, неподвижный, словно глаз инопланетянина. Возможно из за луны, у него был устрашающий вид, к тому же он не двигался, не смотря на волны. Я не совсем ещё проснулся и, почему то, подумал: — Пираты! И сразу же за этим: — Нужно поднять грот, — и ещё: — Обойма. Нужно зарядить пистолет.

Сам в это время продолжал сидеть на корточках на ступеньках, высунув из люка только голову, глядя на удаляющийся огонь.

Конечно, это не были пираты, но у меня осталось странное впечатление.

Серое утро. Мы в ста пятидесяти милях от Зондского пролива.

Меня подмывает повернуть на север и пойти в Сингапур. Это будет не просто, так как карты у меня только мелкомасштабные, но я уверен, у меня получится.

− Тихо! — Чагос уже всего в 1900 милях и там я смогу оставаться столько, сколько захочу.

Стираю под дождём кухонные тряпки и включаю Моцарта на полную громкость, пытаясь просветлить обстановку.

В такую серую погоду солнечная батарея работает плохо и я завёл мотор, чтобы подзарядить аккумуляторы. Заметил, что он перегревается. Два часа демонтировал водяной насос и проверял контур охлаждения, но ничего не нашёл, всё кажется в полном порядке. Но мотор продолжает перегреваться. За двадцать минут работы индикатор температуры воды добирается до красного сектора.

3 сентября 1990

Cедьмой день. Всю ночь простоял на вахте из за судов непрерывно идущих из Зондского пролива в непрерывном сопровождении гроз с проливными дождями. Невозможно себе представить, насколько сильным может быть дождь, пока не попадёшь под тропический ливень. Воздух становится жидким, дождь стоит стеной. Под этим потоком трудно дышать и держать открытыми глаза. Надеюсь, что во время ливня не пересечься с каким-нибудь судном, потому что видимость — ноль. Не знаю, видят ли они меня на своих радарах.

04:00 Cнова гроза. Сколько их прошло за эту ночь? Пять? Шесть?

Вокруг всё черно, но при вспышках молний видно как днём.

11:00 Дождь и молнии продолжались и утром, но уже не так интенсивно. Сейчас только льёт. Ветер повернул на северовосточный. Я долго думаю, прежде чем одеть непромоканец и выйти наружу, чтобы переставить паруса. Поднимаю грот с двумя рифами и перекидываю стаксель на другой галс. Идём почти в галфвинд, правым галсом, курс на восток.

Небо серое и дождливое, внутри всё влажное.

— И потом ещё спрашивают, почему это человеку грустно!

4 сентября 1990 Восьмой день. 03:00 Меня разбудила гроза. Лодка несётся очень быстро. На юг! Рублю стаксель: чтобы убрать его, пришлось позволить упасть ему в воду, так как он надувался ветром.

Возвращаюсь на курс под одним гротом с двумя рифами, предварительно повернув через фордевинд.

На лесенке уселась олуша.

— Доброй ночи!

Гроза, то усиливаясь, то стихая, продолжалась до рассвета, оставив однотонное свинцово-серое небо и слабый ветерок с северо-востока.

Поднял геную и снова повернул через фордевинд. Олуша по прежнему на корме, чистит перья.

Продолжается мелкий дождь, словно в ноябре в Сесто Сан Джованни: — Но разве мы не в тропиках? Куда подевался пассат с его белыми облаками?

Если я не смогу привести в порядок мотор, придётся пересмотреть планы остановки на Чагос. Я не смогу рисковать входить в атоллы под парусами. Ведь, кроме того, что я один, так атоллы ещё и необитаемые. Видимо прийдется отказаться и идти прямо на ШриЛанка. Кроме того, под небом затянытым облачностью все последние дни, солнечеая батарея не вырабатывала достаточно электричества для подзарядки аккумуляторов, которые уже сильно разрядились.

Прийдётся ограничивать свет для чтения. Только один час вечером.

12:00 Полуденное определение. 7°50′ южной широты. За сорок восемь часов, с позавчерашнего дня, ровно двести сорок миль.

13:30 Cнова надвигается гроза.

— Заденет? Не заденет? Дунет? Не дунет? — беру вторые рифы на всякий случай.

Морковный салат и яйца со сливочным маслом. Морковь очень хорошо хранится закрытой в полиэтиленовых пакетах со множеством дырочек. Только сейчас, после десяти дней ужасной жары начинает портиться самый кончик. А вот яйца, лежащие в жестяной коробке из под печенья, покрылись жёлтой плесенью. Надо было держать их в картонке, как мы всё время и делали раньше.

15:00 Налетела гроза, пошумела и пронеслась мимо. Потом ещё одна. Олуша улетела в грозу. У неё были красные, как у старухи, лапы блестящими, словно лакированными, коготками. Мне немного жаль. Всё таки мы были вдвоём.

18:00 Cвет меркнет. Заканчивается ещё один день. Моя меланхолия прошла, и грусть тоже. Я думаю о днях, что прошли и о тех, что ещё будут. Волны, небо, облака. Думаю об этом путешествии по большому миру. Вереница дней, и разных мест теряется в дымке времени. Хорошо пахнет суп на плите, ветер умеренный, волнение сильное, но не очень. За облачностью угадывается полная луна.

Этой ночью буду идти без огней, потому что аккумуляторы сели.

Всё равно здесь никого нет.

Кипящий суп пахнет так же, как много лет назад, когда в Мальнате мама приносила его в жестяном ведёрке из заводской столовой.

Знакомый запах, вызывающий в памяти смутные видения из прошлого. И выглядит также, кусочки овощей в густой жидкости с зёрнами риса, длинными от слишком долгой варки. Все ингредиенты были сложены в кастрюлю с водой и долго кипятились, может поэтому супчик не сильно хорош.

Выхожу поесть в кокпит, хотя идёт дождь. На мне непромоканец, а то, что вода попадает в кастрюлю, ещё и лучше, бульон разбавляется и остывает.

Снаружи ветер, сердитое небо, серое море, летучие рыбы. Ничего нового. Но прихожая квартиры вечером может быть более угнетающей.

Паруса стоят бабочкой, грот с одним рифом и тяжёлая генуя. Мне придётся часто просыпаться, чтобы контролировать, не надвигается ли очередная гроза.

01:30 Я поднимался уже бесконечное количество раз, чтобы не быть застигнутым врасплох со слишком большой парусностью, и вот она, огромная, безобразная, чёрная туча. Первые порывы ветра, завеса дождя. Сделал поворот через фордевинд… взял рифы… убрал геную… поднял стаксель. Почти час работы, и теперь, когда я закончил, идёт мелкий дождичек и ветра почти нет. Паруса хлопают на мёртвой зыби.

02:50 Двадцать минут без ветра и вот снова порывы. Крен сорок градусов, тарелки и хлеб летают по каюте.

— Да хватит уже! — кричу я в небо во всю силу своих лёгких. Потом пошло легче. Я продолжаю кричать от всей души, сидя в кокпите голый под дождём, помогая «Джованни». Вода заливает глаза, стекает ручьями по волосам и бороде. Крик помогает мне, улучшает настроение.

Гроза продолжалась всю ночь.

7 сентября 1990

Одиннадцатый день. Ни одна из моих книг не может объяснить эти постоянные грозы, которые продолжаются уже пять дней. Это отражается на среднесуточных переходах, которые остаются меньше сотни миль, из за полного затишья между одним последующими шквалами. Однако, припоминаю, я где то читал, как некто жаловался, что при плавании через Индийский океан небо целыми неделями было затянуто облаками и невозможно было определиться.

Видимо он плыл в этих местах.

10:00 Алиллуя. Появился голубой просвет! Лёгкий ветер с юговостока. Беспорядочное волнение. Открываю все иллюминаторы, чтобы впустить свежий воздух.

12:35 Полуденное определение 8°41′ южной широты. Переход за 24 часа — 108 миль.

16:30 Погода наладилась. Солнце примиряет меня с действительностью. Я даже согласен прийти на несколько дней позже, если погода будет оставаться такой.

В третий раз поймал барракуду. Эта большая, около двух метров.

Не знаю что с неё делать, мясо барракуды мне не нравится. Она ещё в воде, на крючке и неистово прыгает, пытаясь освободиться.

Теоретически, должны бы сразу появиться акулы, привлечённые вибрацией и запахом крови, но никто не появляется.

Бедная барракуда дёргается всё слабее, за два часа она никого не привлекла. Мне её жалко. Если я обрежу леску, не знаю, выживет ли она с крючком и стальным поводком в пасти. С другой стороны, даже если я вытащу её на борт, то всё равно не смогу освободить от крючка, потому что она дёргается и зубы у неё очень острые.

Наконец, я обрезал шнур и вижу как удаляется её обтекаемое тело в белых и серых полосах, теряясь в глубине моря. Мне неприятно, оттого что я бессмысленно поранил её. Наверноё на несколько дней откажусь от рыбной ловли.

18:00 Ветер 4 балла с востока. Идём со скоростью шесть узлов точно на запад. Небо ясное.

До Шри-Ланка 1260 миль по прямой или 1740, если следовать линии ветра. Ещё пятнадцать дней, может быть двадцать, всё зависит от того, как получится пересечь экваториальную штилевую зону.

На ужин галеты и помидор, последний, и две пластинки сыра. Я ещё отварил картошки, но, что-то не хочется. Съем завтра.

22:00 Лодка идёт быстро, ускоряясь с сильным шелестом, на каждой волне. Луна освещает пейзаж мягким, спокойным светом.

Великолепно!

10 сентября 1990

Четырнадцатый день. Я спал, несмотря на немилосердную болтанку. «Веккиетто» невозмутимо продолжает свой путь под максимально уменьшенной парусностью, гротом с тремя рифами и зарифлённым стакселем, отыскивая дорогу среди волн и пенных гребней. Пару раз я поднимался закрыть входной люк, потому что с попутным ветром капли дождя залетали внутрь, до самой койки. Так как я заснул, читая английскую книжку, то всю ночь мне снились сны на английском.

10:00 Ветер ослаб до шести баллов. Волны, по прежнему, большие и регулярные. Некоторые превышают четыре метра. Я нашёл способ измерять их: забираюсь на мачту, пока глаз не становится на уровне самых высоких гребней. Сегодня, когда стою ногами на мачтовых лебёдках, они закрывают мне горизонт. Волны идут мощными правильными линиями. Они очень редко обрушиваются, но если это случается, то сразу широким фронтом, с шумом водопада.

11 сентября 1990

Пятнадцатый день. — Урааа! Сегодня, в просветах между тучами, голубое небо, каким оно и должно бы быть всегда. Лодка вся вымыта брызгами. Она даже чище, чем после мойки со щёткой и порошком.

Приближается момент, когда нужно наконец решить: Чагос или Шри-Ланка? На Шри-Ланка, нужно будет повернуть на север, на Чагос, достаточно держаться прежнего курса. У меня есть ещё день на раздумья. Я же, тем временем продолжаю сидеть в кокпите, наблюдая всё ту же неизменную, и в то же время, всегда разную, картину беснующегося моря, слушая классическую музыку, доносящуюся из каюты. Гребни, перед тем как обрушится, превращаются в зелёноголубые стеклянные пирамиды. Белые барашки украшают вершины волн и во впадинах растут скопления белой пены. Мне приходится ставить громкость на максимум, чтобы перекричать шум волн и пробивающегося сквозь них корпуса яхты. На обед я проглотил чашку противной фасоли, которая была сварена два дня назад и выпустила какую то клейкую жидкость. Надеюсь, мне не станет плохо. С другой стороны, готовить сейчас очень трудно и даже опасно. Сегодня утром, наливая кофе с молоком, я половину пролил и потом час мыл камбуз.

Уже несколько дней я использую старый стаксель, который был на лодке ещё до того, как мы её купили. Он маленький и лёгкий, управляться с ним намного легче, чем с тем, который мы пошили специально для этого плавания, из такой жёсткой ткани, что его трудно даже сложить или вынуть из мешка. Когда я уверял всех, что паруса должны быть из толстой ткани, я говорил глупость. Верно, что тяжёлые паруса не деформируются и медленнее изнашиваются, но в ситуациях как эта, когда за день их приходится менять много раз, с лёгкими парусами управляться вдвое легче.

Если же он всё-таки порвётся, я всегда могу вернуться к прежнему.

19:00 Я задался вопросом, стоит ли готовить при такой болтанке.

Но перед перспективой ужинать консервами…

— Чтобы пожарить пару яиц, нужно две минуты.

Я всё хорошо подготовил. Салат из капусты уже готов, соит за плитой, расклиненный между пакетом с хлебом и корзиной с фруктами. Большое ведро, заклинено под погоном каретки гика шкота, готово для того, чтобы сразу сунуть туда грязную сковороду, чтобы освободить место для чайника, который, в свою очередь, должен освободить конфорку на плите для тарелки с яйцами. Плита в кардановом подвесе, единственное место, куда можно что-то поставить без того, чтобы это «что-то» не улетело сразу же на другую сторону каюты.

Я поджёг спирт, чтобы разогреть плиту, поставил сверху кастрюлю со сливочным маслом, чтобы растапливалось, и пошёл взять яйца в ящике. Когда возвращался, лодка накренилась больше чем обычно…

Может быть от того, что у меня в руках были яйца, я инстинктивно, вместо того, чтобы схватиться за поручни, развернулся и упал спиной на камбуз. Кастрюля улетела, горящий спирт брызнул на стены и мне на спину. Я оказался на полу, в одной руке раздавленное яйцо, в другой ещё целое. Почувствовал спиной тепло и краем глаза заметил поднимающиеся позади меня языки пламени. Быстро снял майку, пропитанную горящим спиртом, скатал её клубком и выкинул наружу, первой же попавшейся под руку тряпкой бросился тушить пламя на камбузе. Потребовалась целая вечность, чтобы оттереть с пола и с моих ног скользкую и липкую массу из яиц, масла и капусты из салата.

— Нужно быть чокнутым, чтобы готовить в такую погоду!

Но, в конце концов, я всё таки положил масла в кастрюлю и поджарил два яйца, просто, чтобы доказать всем, что я самый упрямый.

14 сентября 1990

Уже два дня идём курсом на север, в направлении Шри-Ланка. Всю ночь шли под одним стакселем с ветром точно в корму. Сейчас позавтракаю и выйду на палубу, перекинуть стаксель на другой галс и поднять ещё кусочек грота, море кажется не такое суровое, как вчера вечером. Ночью меня мучили кошмары. Мне снилось, что я пришёл на собеседование для приёма на работу на IBM. Очень странные сны для плывущего посреди океана. Вспоминаю, как пятнадцать лет назад я на самом деле написал заявление на приём.

Прошёл психологические тесты и серию собеседований.

— Поздравляю. Вы приняты. С понедельника начинаете трёхмесячные курсы в Пескиера дель Гарда с проживанием.

— Извините, а что значит — с проживанием?

— Это значит, что Вы должны будете проживать в том же отеле, где будут проходить курсы.

— А если вечером я захочу вернуться в Милан?

— Это запрещено. Вы устанете в дороге и утром не будете достаточно сконцентрированы. Таковы правила нашей компании.

Я тогда сказал им (о счастливая молодость), что компании придётся сделать исключение, или отказаться от моих услуг. Естественно, они отказались и престижная карьера закончилась, даже не начавшись.

Кто знает, как бы сложилась моя судьба, окажись я более покладистым. Возможно не оказался бы сейчас посреди океана, размышляя, стоит ли поднять ещё и грот?

09.00 Перекинул стаксель, поднял грот с тремя рифами. Полный бакштаг правого галса, курс примерно 340°.

— Жди нас Индия! Мы идём!

Нет солнца, чтобы определиться.

11:00 Отдал одни рифы. Волны стали более регулярными. И хоть по прежнему, периодически забрасывает на палубу по несколько вёдер пенящейся воды, уже не страшно. По моим прикидкам я должен уже быть на шестом градусе южной широты и вскоре войду в зону экваториальных штилей, которая простирается от пятого градуса до экватора. И неизвестно, насколько легко получится её пересечь.

Дальше на севере дует юго-западный муссон, чтобы пройти последние 360 миль до Галле.

Громкий гул самолёта прерывает мои мысли. Выхожу, чтобы посмотреть, но нго не видно за плотным слоем облаков. Возможно, он летит на Диего Гарсиа, лежащий в 600 милях отсюда.

Диего Гарсиа, самый большой из островов Чагос. Одно время архипелаг был обитаемым. Потом англичане сдали его в аренду американцам, которые решили создать там военно-морскую базу.

Жителей островов деньгами и посулами убедили переселиться на Маурициус, предложив им пожизненную ренту. Теперь на Диего Гарсиа расположена база, а все остальные острова необитаемы. Это самый прекрасный морской природный парк в мире.

12:00 Ветер пять баллов. Грот с двумя рифами и стаксель. Скорость шесть узлов, курс 340°. Лоция говорит, что выше экватора западное течение, со скоростью 15–20 миль в день. Нужно будет учесть его, чтобы не оказаться с подветра Шри-Ланка.

14:30 Ветер снова усиливается. Около семи баллов. Я раздумывал, не пора ли снова взять третьи рифы на гроте, когда увидел идущую волну. Она не казалась более высокой, чем другие, но была более крутой. Она подняла корму «Веккиктто», занесла её на несколько метров вбок, потом накренила нас на 60 градусов, прошла под днищем и пошла дальше. Я сидел вцепившись в кормовой релинг, залитый водой и пеной. Никакого ущерба, если не считать порвавшейся шнуровки обвеса кокпита с подветренной стороны и беспорядка в каюте, от повыпадавших из ящиков вещей.

16:30 Пока я писал предыдущие строки, ветер усилился и крен теперь 45 градусов, не смотря на то, что грот я уже убрал раньше. Я надел непромоканец и выбежал наружу.

Небо абсолютно чёрное. Ветер очень сильный, восемь или девять баллов. Хватаюсь за руль, так как Джованни рулить не в силах.

Волны сразу же стали крутые и начали обрушиваться. Трудно стало держать курс, лодка разворачивается лагом, даже под одним стакселем. Нужно убрать его. Но я без страховочного пояса и, к тому же, если оставлю штурвал, нас развернёт лагом, прежде чем я доберусь до бака.

— Да все-равно стаксель сейчас лопнет. — думаю я, вцепившись в штурвал, стараясь держаться кормой к волнам.

Поверхность моря покрыта беловатым слоем распылённой воды.

Она струится по палубе, как низкий туман.

Всё это длится минут двадцать. Дальше ветер продолжал дуть сильно, но уже не так, и я смог пробраться на нос, заменить стаксель на штормовой и снова включить ветрорулевой, которому приходилось всё же периодически помогать на самых больших волнах. После двух часов на руле я продрог, несмотря на тёплый воздух. Внутри же можно умереть от жары.

В каюте беспорядок, хотя не очень сильный. Запах? Уже много дней, как всё закрыто. Я чувствую только посторонние запахи, а если бы вошёл посторонний человек? Простыня, несмотря на то, что развешена в проёме двери, покрывается голубой плесенью. А что я могу сделать. Невозможно развесить её на солнце, потому что солнца нет. И потом, снаружи постоянно летят брызги. Займусь этим, когда наладится погода. Я устал. До Шри-Ланка ещё 700 миль.

19:00 Я сделал всё для собственного утешения. Поднял грот с тремя рифами и оставил штормовой стаксель. Лодка летит. На горизонте виден кусочек голубого неба.

21:00 Льёт, льёт и льёт не прекращая. На койке болтает, зато сухо.

По движению лодки, кажется, что ветер стих и мы идём заметно медленнее, хотя идём. Внутренний компас показывает, что идём правильным курсом. Глядя наружу, через прозрачный люк, видна только чернота.

Ужинаю сыром и галетами. Невозможно готовить в твкую погоду.

Курс верный, так что даже не буду выходить наружу.

16 сентября 1990

Двадцатый день. Закат. Я вошёл в зону экваториальных штилей.

Лёгкий ветерок и «Веккиетто» мягко движется под аккомпанемент звуков воды и собственных скрипов. Идущие с юго-востока волны, это зыбь от непогоды прошлых дней. Они похожи на горы. Подходят, прокатываются под лодкой и идут дальше. Пару часов я продолжал смотреть на море, ожидая, что ветер вот-вот кончится. В конце дня, я вдруг почувствовал сильный голод и вспомнил, что не притрагивался к пище весь день.

Уже двадцать дней я в море, перед лицом бесконечности.

Нашёл ли я сам себя?

Нашёл ли я смысл жизни?

Нашёл ли я бога?

Нет! Здесь только вода, дожди, ветер и небо.

И как же тогда? Как со смыслом жизни….?

Может поэтому есть смысл рожать детей, чтобы они, в свою очередь, могли бы заняться его поисками, которые начинаются в юности и не кончаются никогда.

Свет уже почти полностью угас. Закончился ещё один день. Вокруг на сотни миль нет ни души, только великое спокойствие.

17 сентября 1990

Двадцать первый день. День начинается со штиля. Лодка качается.

Смотрю по сторонам, жду ветра. После завтрака, кажется задул лёгкий бриз с запада, наморщив огромные дюны, катящиеся по прежнему с юга. Пытаюсь завести мотор, чтобы зарядить батареи, но.

Через несколько минут загорается красный индикатор высокой температуры, приходится заглушить.

Солнечная батарея тоже работает плохо. Снова корродировали контакты в выходной коробке. Проносится небольшая гроза с порывами с юго-запада, но продвигает нас не далеко. Провожу всё утро за штурвалом, чтобы использовать каждое дуновение ветра.

Бриз с запада, слабый и неустойчивый. К старым волнам с юговостока добавились новые, с юго запада, что даёт надежду на то, что подует новый ветер. Но вместе эти волны приводят к беспорядочной качке. Просветы в облаках позволяют надеяться на определение по солнцу.

12:48 Солнце показалось во всей своей красе как раз вовремя: 42°8′ южной широты. Мы оказываемся южнее, чем счислимое положение вчерашнего дня. Какая-то ошибка?

Починил солнечную батарею. Как всегда, корродировали выходные контакты. Новый, поменянный на Бали, двух миллиметровый медный кабель превратился в кучкц зелёноватой пыли. Кризисный момент наступил, когда мне понадобилось спаять контакты: аккумуляторы разряжены и невозможно использовать паяльник, поэтому невозможно починить солнечную панель, поэтому невозможно зарядить аккумуляторы…

— Как быть? — решение пришло само собой, когда я жарил яичницу. — Конечно же! Примус!

На его пламени накаляю жало паяльника, и, когда оно становится красным, бегу на палубу паять провода. Три-четыре забега и работа закончена. Остаётся только залить всё силиконом, чтобы попытаться защитить контакты от соли и установить панель. Может быть и неудобный способ, но сработало. Панель снова начала подзаряжать аккумуляторы энергией, берущейся непосредственно от солнца. Если оно светит, естественно.

15:30 Дела налаживаются. Западный ветерок держится. Делаем три узла. Небо синее с красным, белые и чёрные облака. Это небо, неизвестно почему, вызывает у меня тревогу.

— Клянусь, в следующую грозу помоюсь!

16:30 Кажется, передышка закончилась. Горизонт стал чёрным, там растут тучи, контрастирующие с остальным небом, которое остаётся по прежнему чисто голубым. Нужно подготовиться. Задраить и закрепить всё что можно, уменьшить парусность.

17:40 Монстр едва разминулся с нами, прошёл по корме, переливаясь серым, чёрным и желтоватыми цветами. Вместо него через нас прошли два отдельных монстрика поменьше. Ливни и порывы ветра продвинули нас вперёд на пять миль, менее чем за час, но сейчас мы стоим неподвижно, накрапывает мелкий дождик и паруса хлопают на длинной волне.

18:00 Cтоим. Снаружи невероятная тишина. Поверхность моря маслянисто-гладкая, и гряды длинных волн пересекают её во всех направлениях. В глубине видны медузы, отсвечивающие фиолетовым в последних лучах солнца. В той стороне, где закатывается солнце, вырисовывается очередная гроза.

20:30 Гроза отшумела и промчалась. Снова всё тихо. Слегка дует с юга. Пытаюсь что-то делать, но ветра недостаточно даже чтобы надуть паруса. Небо ясное и звёздное.

22 сентября 1990

Двадцать шестой день. Я встал рано, чтобы сделать определение по звёздам. В разрывах между тучами видны Юпитер, Канопус и Сириус, немного затуманенные, но хорошо различимые в неверном утреннем свете. В окуляре секстанта Юпитер выглядит ярким светящимся шаром. Вращаю барабан градусов, так, чтобы изображение опустилось к горизонту. Когда шарик касается его свей нижней точкой, блокирую барабан и бросаюсь в каюту, к штурманскому столу, считая про себя секунды, пока в свете лампочки не смогу прочесть время на хронометре. Вычитаю секунды, которые потратил на то, чтобы спуститься, считываю показания секстанта и записываю цифры в судовой журнал. Проделываю ту же процедуру для Канопуса и Сириуса. Потом расчёты и нанесение на карту трёх линий. Тем временем снаружи становится заметно светлее.

− Эх. Этой ночью, сам того не заметив, я пересёк экватор и оказался в северном полушарии. Не знаю, радоваться мне или грустить?

«Веккиетто» пробыл один год, пять месяцев и восемнадцать дней в южном полушарии.

Изнутри слышен свист семейства дельфинов. Они маленькие и вёртие, с длинными тонкими носами. Я никогда раньше не видел их так много. Первые уже давно впереди, закрывая весь горизонт, а с кормы, выпрыгивая над водой, всё продолжают прибывать новые.

Насколько видно вокруг, море кишит ныряющими и снова появляющимися на поверхности животными. Когда они уходят, я остаюсь в окружении мириад рыбёшек, видимо маленьких тунцов. Не думаю, что они следуют за лодкой, мне они кажутся слишком маленькими, чтобы плыть со скоростью четыре узла. Но если они не плывут за мной, значит море полно ими, потому что на протяжении часов я продолжаю видеть, как они выпрыгивают из воды. Возможно, когда-то и вблизи берегов было так много рыбы. Возможно, её было много и в Средиземном море.

Сегодня стабильный западный ветер и море почти спокойное. Зона экваториальных штилей закончилась. Я пробыл в ней пять дней, пройдя 240 миль среднесуточными переходами менее пятидесяти.

25 сентября 1990

Двадцать девятый день. По расчётам я должен быть в четырнадцати милях от порта Галле, но земля всё ещё не видна. Ночь я провёл в дрейфе, боясь подойти слишком близко к суше, и бодрствуя, так как вокруг были видны многочисленные огни лодок и судов, которые проходят вплотную к Шри-Ланка на пути из Европы на Дальний Восток. Чтобы не заснуть, я стоял на ногах, прислонившись к мачте.

06:30 Восходит солнце и оживляет краски. Появляется и земля, тонкая серая полоска, затянутая дымом и туманом. Привожу в порядок всё внутри лодки и поднимаю жёлтый флаг. У меня трясутся руки. Ветер юго западный, четыре балла, сильное волнение. Иду курсом на точку, где должен быть порт, в полный бакштаг.

Вход в порт Галле не из самых простых. Муссон дует прямо на берег, превращая море на расстоянии двух миль от него в мешанину волн, идущих с моря и отражённых, пенных гребней и ила. Из за подводных скал и камней на пути в бухту, говорит лоция Британского Адмиралтейства, необходимо следовать каналом обозначенным слева цилиндрическими буями чёрно белой шахматной раскраски и коническими красными буями справа. Но вот Алан Лукас, в своей лоции Индийского океана, даёт противоположную информацию: цилиндрические красные буи слева и конические чёрные, справа. Однако сначала, и тут две лоции согласны, я должен найти bell buoy (я перевожу это как колокольный буй), который даст мне направление на вход в канал. Уже несколько дней, как я сравниваю две лоции. То ли я что-то не понимаю, то ли действительно они дают мне противоречивую информацию?

Мне тяжко от того, что не с кем обсудить это, так же как позавчера было тяжко от невозможности разделить эмоции от необычного явления.

Я находился в трёхстах милях отсюда. «Веккиетто» шёл сам в галфвинд, я стоял на носу, наслаждаясь солнцем и спокойным плаванием, когда заметил на горизонте клуб белого дыма. Он был призрачен и едва различим на матовом фоне нижних слоёв атмосферы, повисел в воздухе несколько секунд и растаял, оставив меня в сомнениях, видел ли я что-то на самом деле или мне почудилось. Но через несколько минут появился ещё один клуб, затем ещё и ещё. Каждый из них висел в воздухе несколько секунд и пропадал.

Мне в голову пришла странная мысль: — Может быть какой нибудь военный корабль упражняется в стрельбе? И сразу же следом: — А если они вдруг начнут стрелять сюда?

Даже не обдумав абсурдность этого предположения (с какой стати военный корабль вдруг станет проводить стрельбы посреди океана?), я бросился в каюту к рации.

— Hallo, Hallo, this is a small sailing boat. If there is a military ship firing here around, please, pay attention. (Внимание, внимание. Здесь маленькая парусная яхта. Если военный корабль проводит стрельбы в окрестностях, будьте пожалуйста осторожны.)

Я передавал и передавал в эфир свои призывы, но радио отвечало мне тишиной, прерываемой треском электрических разрядов от гроз, которые я оставил за кормой в стороне экватора.

Я вернулся на палубу с биноклем. Клубы дыма, кажется стали ещё ближе и гораздо заметнее. Наконец я сделал то, что должен был сделать сразу, забрался на мачту на высоту краспиц. Тут и стало всё ясно.

Это были три кита. Они выныривали как дельфины, каждый раз выпуская в воздух огромный столб пара и воды. Я мог видеть только верхнюю его часть, всё остальное было скрыто за горизонтом, и она была похожа на облако дыма. Я сидел и смотрел на приближающихся трёх огромных животных с квадратными головами, раздираемый противоречивыми эмоциями: желанием посмотреть на них поближе и страхом, что они подойдут слишком близко. Я только успел спуститься с мачты, их было уже видно с палубы. Они появлялись и исчезали среди волн. Сначала чёрная массивная голова, потом в воде несколько секунд скользила спина и, наконец, могучий хвост в белых отметинах поднимался высоко в воздух и с сильным шумом отвесно уходил в глубину.

— Интересно, они меня видят?

Я стоял, вцепившись в мачту и смотрел, как самые большие на свете животные подходили всё ближе и ближе. Наконец они подошли всего на несколько десятков метров. Может быть расстояние было и большим, но мне казалось, что они совсем рядом. Потом они исчезли под водой и всплыли уже по другую сторону лодки, быстро удаляясь, оставив меня в изумлении и восхищении.

Что же меня не совсем не радует, так это вход в порт Галле, с этими бакенами, которые должны быть то ли конические, то ли цилиндрические, красные или чёрные. Может быть, их не окажется вовсе, а у меня мотор может работать не больше десяти минут.

Надежда заметить мели при отсутствии бакенов по цвету воды исчезла сразу, как только я увидел воду залива, мутную, взбаламученную волнами.

— Может быть ну его… лучше идти сразу в Индию, думаю я про себя, пытаясь отыскать в бинокль bell buoy, который мне представляется огромным буем в форме колокола.

Ветер вблизи берега становится попутным и я решаю убрать стаксель и идти под одним гротом с двумя рифами, чтобы двигаться потихоньку и иметь хороший обзор со своего места у мачты. Отсюда мне хорошо видно всё по курсу и я могу быстро перейти в кокпит к штурвалу, в случае необходимости.

Вдали появляются бакены, разбросанные на фоне бухты и города и в самом начале один, более крупный, явно конической формы.

Корректирую курс, чтобы приблизиться к нему. Это действительно колокольный буй, о котором говориться в лоции, старый ржавый цилиндр, на котором укреплён колокол, который должен бы издавать звон каждый раз, когда проходящая волна качает буй. Однако колокол покрылся толстым слоем водорослей и не в состоянии издать ни звука.

Потихоньку двигаюсь в направлении, где, как мне кажется, находится вход в канал, пытаясь в бинокль разглядеть формы и цвета бакенов. Тут удача идет мне навстречу, рыбацкая лодка, идущая с моря, тоже направляется в порт. Она идёт быстрее «Веккиетто» выпуская из трубы над рубкой большие клубы чёрного дыма. Они быстро обгоняют меня и идут в канал. На палубе машут руками, глядя на меня. Мне же некогда разглядывать их, они моя удача, которую я не должен упустить. Можно было бы попросить их замедлить ход и провести меня, но что то удерживает меня, какой то стыд. Может быть от того, что я давно не разговариваю ни с кем.

Предпочитаю, чтобы не отстать, снова поднять стаксель и на ходу отдаю второй ряд рифов. «Веккиетто» ускоряет ход. Они понимают и замедляют свой, улыбаются и делают знаки, указывая в направлении канала.

— Иди вперёд. Так нормально. — это большая удача, так как немногие из оставшихся бакенов настолько ржавые, что определить их цвет невозможно.

В конце канала убираю стаксель, прохожу под гротом внешние боны и оказываюсь внутри маленькой квадратной акватории, окружённой черными, частично обвалившимися волноломами. Здесь почти пусто: одна австралийская яхта, старый английский парусник и несколько рыбацких лодок на западной стороне. Вот это удача, целый порт в моём распоряжении. Я бросаю якорь прямо в центре, в нескольких десятках метров от австралийцев, даже не пуская мотор.

Какое спокойствие. Какая тишина. «Веккиетто» стоит неподвижно под жгучим полуденным солнцем, впервые за тридцать дней. Никто, кажется, не обращает внимания на мой жёлтый флаг и я не имею желания сойти на берег. Предпочитаю сидеть в каюте, в тени импровизированного тента. Ем тунца, пойманного этим утром, смотрю вокруг, в тишине нового порта, наслаждаясь отдыхом после напряжения последних часов. Группа ребятишек, на старой пироге с балансиром, ловят рыбу в мутной воде порта, выдёргивая из неё маленьких серебристых рыбок.

17. Тысячелетняя Азия.

— Посмотрим, сможешь ли ты его найти. Сможешь ли разглядеть его отсюда. На мотороллере, напоминающем Ape Piaggio, мы едем по дороге идущей вдоль берега моря от Галле до Магалле, где «Веккиетто» ждёт нас на якоре.

— Вот он! Вот он! Это он! — Не спутаешь. Его серая корма, голубой чехол грота и ………….. появляются и пропадают за хижинами и группами деревьев. Он покачивается на волнах, среди других яхт, которые пришли сюда за это время и дожидаются, пока сменится муссон, чтобы уйти на запад.

Я прилетела на Шри-Ланка сегодня ночью, после множества изменений маршрута из за плохой погоды. Карло ждал меня в аэропорту. На рассвете мы сели в поезд из Коломбо до Галле. Поезд, нагруженный так, как только индийский поезд может быть нагружен, шёл вдоль берега и мы видели как из моря возвращаются рыбаки на деревянных лодках с латанными парусами. Другие вытаскивали на берег огромные сети, медленно вытягивая их группами по двадцатьтридцать человек или ловили удочками, устроившись на странных козлах, установленных в море в нескольких метрах за линией прибоя.

И вот, наконец, мы снова на «Веккиетто».

— Эй. С тех пор как я видела тебя в последний раз, ты прошёл не мало миль.

— Ну да. Несколько тысяч через океан.

— Ты хоть скучал намного по мне?

— Очень. Твой напарник довёл меня до того, что я покрылся плесенью.

— Однако ты не плохо выглядишь.

— Ну… мне починили мотор, помыли от бака до кормы, и парнишка, который смотрел за мной в ваше отсутствие, проветривал каюты каждый день. Я готов снова в плавание.

В порту множество рыбацких лодок с балансирами, засиженных бакланами и десятка два парусных яхт под самыми различными флагами. Лодка с крылатым львом на флаге идёт нам навстречу.

— Привет, я Бруно. Я ждал вас. Когда устроитесь, приходите проведать меня.

Мы уже устроились, и, даже не надув свой тендер, идём к нему на борт. «Габбиано Феличе», стальная лодка длинной 11 метров с одной мачтой и вооружением тендер. Внутренняя обстройка из дерева, массивная, теплая и блестящая. Над столом в каюте световые люки, на одном борту, два весла, изготовленных из цельного куска дерева, возле камбуза корзины, в которых держат овощи и фрукты. Над штурманским столом только самые необходимые вещи: электрическая панель управления, вольтметр, радиоприёмник и УКВ рация.

— Я построил её сам на поляне у дома в Маргера, Венеция. Купил чертежи у Шиарелли, купил металл. Потом, с помощью друга, сварил корпус, отпескоструил, потом… На это у меня ушло три года. Это были лучшие годы моей жизни.

У него большие глаза за линзами очков, яркие губы и плотное телосложение, как у человека проводящего всю жизнь на открытом воздухе. Бруно 52 года и он на пенсии. Он начал работать очень рано в венецианской «Газеттино»

— Я был типографом, работал ночью, поэтому у меня всегда был день, на другие дела. Я учился, изучал навигацию, катался на велосипеде. Иногда брал у кого-нибудь лодку и отправлялся на рыбалку по каналам. Случалось, неожиданно опускался туман и я не мог найти дорогу назад. Тогда я проводил ночь на лодке или в рыбацкой хижине.

— Бруно снова заблудился. — говорили мои коллеги, видя, что я не возвратился к полуночи.

Он отправился в плавание на два года раньше нас. Провёл два года в Тихом океане, на время сезона циклонов уходя в Новую Зеландию.

— Но тебе нравится одному на лодке? У тебя никогда не возникает проблем, не устаёшь?

— Ну… Я предлагал некоторым пойти со мной, но никто не захотел.

На Шри-Ланка добывают алмазы. А на зелёных чайных холмах женщины работают на ногах по десять — двенадцать часов в день за копеечную плату. Здесь в шахтах добываются сапфиры и особенные, звездчатые рубины, в которых при освещении солнечным светом флюоресцирует звезда. Горняки работают в шахтах диаметром чуть шире их плеч, а более удачливые проводят голыми целые дни в яме с жидкой грязью, отцеживая камни. Бедность видна повсюду: рахитичные дети, просят милостыню, старики вытаскивают из урн мусорные мешки, в надежде чем-нибудь поживиться.

Мне стыдно даже за свой мусор и я даже стала разделять его: в один пакет очистки, бумажные салфетки и другие «грязные» вещи, во второй всё то, что может кому-нибудь понадобиться, банки, крышки, коробочки, куски пластика.

— Я был один, посреди океана, когда по радио передавали в подробностях все фазы падения коммунизма. — рассказывает Бруно. — Было интересно слышать всё это, но я постоянно думал и о всех тех, кто сражался за эту идею. Кто-то из за этого потерял работу, кто то сидел в тюрьме, скитался в изгнании и даже погиб. Я плакал, думая об этих людях. Я вспоминал рассказы отца о том, как после войны быть коммунистом, было то же, что быть дьяволом, и оплакивал всех этих людей. И теперь, видя всю эту нищету, я всё больше задумываюсь: в этом, абсолютно капиталистическом мире, какие перспективы у этого народа? Как им самим выбраться из этой нищеты?

Однако, люди здесь добрые и весёлые, хотя довольно замкнутые.

Когда довольны, они как то странно трясут головой, сопровождая это уморительной гримасой, которую мы как ни стараемся, не можем повторить.

В конце месяца муссон поменял направление и мы решили идти в Индию. Хотя он ещё не совсем установился, нам нужно пройти всего триста миль, мы подождём там, пока он станет более стабильным. У Бруно проблемы с глазами и он предпочитает остаться ещё на несколько дней. Мы будем ждать его в Кочине.

Переход занял шесть дней. Ветер слабый, постоянно идут дожди.

Последние сто миль вдоль побережья Индии похожи на агонию.

Море здесь кишит невероятным количеством лодок, рыбацких баркасов под моторами, парусных пирог, пирог под моторами. Едва завидев нас, они пытаются подойти поближе, чтобы предложить что-нибудь на обмен, что-нибудь спросить или просто, посмотреть на нас поближе. Нам приходится постоянно маневрировать, чтобы избежать столкновений и отказываться от рыбы и других самых разных вещей, которые показывают нам с опасно приближающихся на волнах лодок, предлагая купить. Ночью они не несут никаких огней. Несколько раз чудом расходимся с пирогами в самый последний момент, заслышав голоса сидящих в них людей, которые, в свою очередь, тоже ничего не видят в безлунной черноте ночи.

Впервые за всё плавание чувствуем облегчение, собираясь войти в канал, ведущий в гавань Кочин.

— Мы в Индии.

Если бы даже мы этого не знали, достаточно было бы бросить взгляд вокруг, даже здесь, в карантинной зоне у мыса острова Болгатти. Вокруг носятся катера, донельзя нагруженные мужчинами в тюрбанах и женщинами в блестящих пёстрых сари.

В мутной воде плавает огромное количество всякой всячины: водяные лилии, кокосовые орехи, ветки деревьев, вместе с бумагой, кусками дерева и полиэтиленовыми пакетами. Всё это уносится в море приливно — отливным течением, которое меняет направление каждые шесть часов и естественным образом очищает гавань.

С суши доносятся запахи специй и готовящейся пищи от сотен передвижных торговцев вдоль дороги. От берега к нам подходит двадцатиметровая баржа, обвешанная автомобильными покрышками, с очень наглым таможенником, намереваясь пришвартоваться бортом к «Веккиетто», который сам с трудом удерживается якорем на течении в четыре узла.

Stay out! Stay out! — кричу я во всю силу лёгких. Нет, ты посмотри, что за идиоты! Наконец до них доходит и они подходят лишь настолько, чтобы таможенник смог перейти к нам на борт. После трёхчасовой дискуссии удаётся избавиться от него в обмен на пару бутылок виски.

Бруно приходит через несколько дней. Усталый и возбуждённый.

Он не спал последние три дня, было очень неспокойно.

— Прошло меньше суток, как я вышел в море. Примерно в ста милях от Коломбо, в первой половине дня, я отдыхал, когда меня разбудили крики. Выскакиваю в кокпит и вижу, что окружён тремя моторными лодками, которые кружат вокруг «Габбиано». Они оборвали мне леску тянувшуюся за кормой и тросик вертушки лага. — Where are you going? — кричали с лодок. Я отвечаю: — India. — показываю на запад.

— Нет, Индия там. — Кричат они, показывая на восток и продолжая приближаться к лодке.

Тут Бруно прибег к трюку. Он спустился в каюту и надел ковбойскую шляпу, купленную в Новой Зеландии. — Она всегда производит эффект. Взял большой газовый ключ, выставив из люка только его толстые, чёрные рукоятки, которые издалека могли показаться стволами ружья, взял мачете, которое использовал для открытия кокосов и вышел в кокпит. Люди в лодках сразу перестали кричать, о чём то переговорили между собой и удалились.

Однако, эта встреча так потрясла Бруно, что он больше не смог заснуть.

— Но за эти четыре года разве с тобой не случались неприятные приключения?

— Ни разу. Всегда всё было хорошо. Разве что когда я сломал палец…

Он рассказал нам, как во время перехода на Шри-Ланка, со сломанным гиком, он запнулся в кокпите и один палец вывернулся назад, застряв между двумя тиковыми планками на дне. Вывернуло кость и палец держался лишь на узкой полоске мяса.

— Я его выпрямил, продезинфицировал и наложил шину, привязав руку к груди, кистью вверх. Single handed with single hand, как сказали бы англичане. Единственное, чего я боялся в такую жару, это гангрена. Я даже продумал, куда засуну руку, чтобы зафиксировать её и ампутировать ударом ножа, подготовил плитку и железку, чтобы раскалить её и прижечь рану. — от этого рассказа у меня мурашки по коже!

— Ну и чем всё закончилось?

— Всё хорошо. Я добрался до Галле, сделал рентген. Палец был в идеальном порядке.

Бруно идеальный антигерой и яркий пример того (если такой требуется), что ходить по свету на парусной лодке не так уж и сложно, особенно если не в одиночку. Он сам построил лодку, сам подготовился к плаванию, сам прошёл почти всю кругосветку, без рекламы и без героизма. Ведь море и мир, вот они, под необъятными небесами. Достаточно отправиться в путь.

18. Дорога домой.

Красное море.

— Карло. Он не заводится.

— Как, не заводится?

— Издаёт странные звуки, словно полон воды.

Мотор действительно полон воды. Она весело брызгает из патрубка, из которого я только что вынул щуп. Быстро вставляю его назад и закрываю краны забора забортной воды.

Не надо быть опытным механиком, чтобы понять, что в этом случае ничего сделать нельзя, особенно посреди моря. Мы в Индийском океане, в середине перехода из Индии до Красного моря.

— И что теперь делать? — спрашивает сильно озабоченная Лиззи.

На самом же деле, при океанских переходах мотор, самая ненужная часть оборудования. Мы хотели завести его лишь на пол часа, как делаем это каждую неделю, чтобы поддерживать в рабочем состоянии. Солнечная батарея, при избытке солнца, успешно заряжает аккумуляторы, расход электричества у нас не большой.

Проблема возникнет лишь при заходе в порт.

— У нас есть подробная карта порта Аден?

— Нет. Совсем ничего.

— А Джибути?

— Тоже.

Тогда идём в Аден. — предлагаю я, думая о ремонте и астрономических ценах Джибути.

Аден или Джибути, обязательные порты захода, прежде чем войти в пролив Баб Эль Мандеб и начать подниматься по Красному морю.

Это коммерческие порты, полные больших судов, где парусная яхта теряется среди танкеров и военных кораблей. К счастью в коммерческие порты, с их широкими входами и просторными акваториями, можно войти под парусами.

Прошло десять дней. Мы находимся в видимости порта Аден.

Проводим ночь в дрейфе, наблюдая, как зачарованные, огни обгоняющих нас больших кораблей, направляющихся в пролив Баб Эль Мандеб. Утром осторожно приближаемся к порту, обходя полуостров, который, словно бастион, скрывает его от тех, кто как и мы идёт с востока.

Ветер слабый. Проводим целый час, пытаясь закрепить подвесной мотор от динги на корме, чтобы использовать в аварийном случае, если останемся совсем без ветра. Он слабенький, всего четыре лошадиных силы, но всё же лучше чем ничего.

Бесполезная работа. Не успеваем мы её закончить, как волна разбивается на корме и заливает злосчастный подвесник. Он теперь не желает заводиться.

Тем временем мы уже в двух милях от порта, лёгкий ветерок дует навстречу. Входим в канал ведущий внутрь.

— Давай, малышка, придётся подниматься по нему в лавировку.

Может оно и к лучшему. С таким слабым попутным ветром, неизвестно, как бы мы двигались.

Галс туда, галс сюда. Каждый раз мы доходим до воображаемой линии, соединяющей буи одного цвета по краям канала.

— Готова к повороту?

— Готова!

— Поворот! — кручу штурвал, блокирую его и бегу помогать Лиззи, которая набивает грот на новом галсе. Как только шкот выбран, возвращаюсь к штурвалу, поглядывая одновременно на указатель ветра не топе мачты и на переднюю шкаторину генуи, реагируя на изменения направления ветра.

— Нужно соблюдать максимальную осторожность, Лиззи. Нельзя ошибиться ни одним галсом.

— Если будешь меня стращать, я вообще позабуду в какую сторону тянуть паруса!

В этот момент появляется неожиданное препятствие: большая деревянная лодка, стоит поперёк прямо посередине канала. Рыбаки кричат и машут руками, показывая на что-то в воде.

— Не понимаю, там достаточно места, чтобы пройти между ними и зелёным буем. — Лиззи бежит на бак и забирается на носовой релинг, чтобы лучше видеть.

— Там что-то в воде, прямо перед нами. — кричит она. — Сеть! Она перегораживает весь проход!

— Ну что за кретины ловят рыбу прямо во входном канале порта!

— Уваливайся! Уваливайся, иначе мы в неё въедем! — кричит Лиззи в ответ.

Рыбаки тоже что-то кричат на непонятном языке и изо всех сил тянут сеть, мы уваливаемся, выходя за пределы зоны углублённого канала.

— Делаем поворот и ложимся в дрейф, по крайней мере ветром нас снесёт обратно. — предлагаю я. Но в этом нет необходимости.

Рыбакам удалось освободить небольшой проход, едва достаточный, чтобы пройти между ними и буем. Они удивлённо глядят на нас, когда мы проходим в нескольких метрах у них по корме. На их лицах читается немой вопрос: — Какого чёрта эти оригиналы не идут под мотором?

— Engine mus quais, кричу я, вспоминая арабские слова.

— Ah, machina mus quais! — отвечают они хором. Поняли.

— Ты готова к повороту? — мы уже дошли до линии красных буев по другую сторону канала.

— Готова.

— Тогда поворачиваем. — и лодка рыбаков удаляется за кормой.

— Hallo, hallo, this is the harbor control tower calling the sailing ship.

Hallo, hallo, this is the harbor control tower calling the sailing ship.

— Чёрт возьми! Портового контроля здесь не хватало!

Лиззи спускается в каюту, ответить на вызов порта и оказывается втянутой в бесконечный разговор с дежурным чиновником, желающим знать название лодки, наши имена, откуда мы идём, какой груз на борту. Всё это на неуверенном английском и Лиззи приходится повторять по слогам каждое слово:

— The name of the ship is Vecchietto: Victor, Echo, Charly, Charly…

— Can you repeat please?

— The name of the ship is…

— Лиззи! Выходи, пора поворачивать! — кричу я — И скажи, что у нас авария и мы не можем уделить ему внимания.

Мы продолжаем идти галсами против ветра, поднимаясь по каналу, проходя вплотную большие молы из тёмного камня. Проходим под бортом русского танкера в серпом и молотом на трубе. Наша мачта не доходит ему до палубы и паруса почти касаются борта. Сверху на нас смотрят с интересом.

— После него поворачиваем и пойдем вон в тот свободный угол.

Ещё пятьдесят метров и я встаю в левентик. «Веккиетто» замедляет ход и начинает двигаться назад. Лиззи бросает якорь.

— Hallo, hallo. This is the harbourmaster. I understand that you have engine troubles.

— Наконец то, он тоже понял, восклицает Лиззи, возвращаясь к диалогу по радио.

Механик, толстый высокий мужик в невероятно засаленной спецовке и с беззубой улыбкой. Мы нашли его в своей мастерской, которую нам показал начальник таможни. Он ходит босиком по полу усыпанному обрезками листового металла и ржавыми тросами. Его зовут Дейвала, но все его называют Хомейни.

— Интересно, он сможет демонтировать мотор?

— Не знаю, но, кажется, у нас нет альтернативы.

Пока мы здесь, в Адене ремонтируем мотор, мир находится в напряжении. В Персидском заливе военный кризис, международные силы против Ирака. Радио передаёт новости, Европа затаила дыхание, отправляются всё новые военные труппы. Здесь в Адене обстановка спокойная и ничто не говорит о близкой и неминуемой войне. Яркое солнце, тёплая погода, приветливые люди. Порт однако пустеет и движение судов, кажется, остановилось. Отчасти из предосторожности, отчасти потому, что паника заразительна, мы тоже выходим пока не началась война. Мы хорошо знаем, чего ожидать от Красного моря.

Режим ветров очень прост. Воздушные массы движутся вдоль оси моря, зажатые между горами как в туннеле, в результате ветер дует либо с севера, либо с юга, в зависимости от сезона и места. К северу от порта Судан ветер всегда северный. Между портом Судан и проливом Баб Эль Мандеб, южный в зимние месяцы и северный всё остальное время. Вот и вся метеорология Красного моря.

Мы приближаемся к проливу и ветер, как и ожидалось, усиливается в теснине. К счастью он попутный. Достаточно убавить парусность, быть на чеку с проходящими судами и вести точную навигацию, сверяясь постоянно с береговыми ориентирами и уточняя своё местоположение. И вот именно здесь мы совершаем самую большую навигационную ошибку за всё плавание.

Пролив разделён на два судоходных канала островом Перим.

Большие суда идут левым каналом, мы же решили пойти правым, попытаться найти защищённый уголок и понырять, исследовать дно, хотя бы несколько часов. Вообще то это запрещено, но мы надеемся на то, что берег необитаем и остановка будет короткой.

По мере приближения ветер всё больше усиливается и становится очень жарко, хотя, теоретически, сейчас прохладный сезон. Воздух горячий и сухой. Омывающие кокпит волны высыхают за несколько мгновений, оставляя слой соли, покрывающий всю палубу. Ветер несёт водяные брызги и мелкий песок.

Наши координаты точно неизвестны, после выхода из Адена не было возможности определиться по береговым ориентирам. Ждём когда появится Перим, стараясь пока держаться мористее.

«Веккиетто» несётся вперёд по гребням на максимальной скорости, и ветер и волнение продолжают усиливаться.

Перим появляется раньше чем ожидалось. Он конической формы, пролив отделяет его от мыса Баб Эль Мандеб на материке. Судя по счислению, мы должны были бы быть ещё в нескольких милях позади. Возможно течение пронесло нас немного дальше. Берём курс на центр пролива между островом и мысом. Идём со скоростью шесть-семь узлов и берег быстро проплывает назад. Слева, вдалеке, за островом уже виден африканский берег Красного моря. Кажется, всё идёт отлично, курс — чистый фордевинд, паруса зарифлены до минимума, ветровой пилот рулит удовлетворительно и даже волны не доставляют неудобств, если исключить редуие обрушивающиеся гребни.

— На такой скорости уже через несколько минут будем в проливе. — говорю я Лиззи, уже представляя, как мы стоим на якоре в тихой бухте, а я плаваю в водах самого прекрасного, как говорят, моря в мире.

Однако, что-то здесь не так. Близкий йеменский берег, виден плохо, а африканский, который гораздо дальше, хорошо. Появляются также два островка, которые я не могу найти на карте. Они кажутся более крупными и более близкими, чем должно бы. Пытаемся сориентироваться по вершинам гор. Давно было пора! Для этого мне пришлось спуститься в каюту, к штурманскому столу. До этого я смотрел на карту из кокпита, оценивая на глаз форму острова, мыса и т. д. После многих пройденных миль и множества заходов в порты и бухты, кажется, что умеешь определить обстановку просто бросив взгляд на карту! Но сейчас на карте ничто не совпадает. Линии пеленгов не пересекаются, островов на карте нет и Перим, если хорошо посмотреть, должен быть низким а не коническим. Я вдруг понимаю, что мы идём семиузловым ходом в канал, который на самом деле неизвестно чем является на самом деле.

Я выбегаю наружу и поднимаюсь на мачту, посмотреть в сторону канала. Которого не должно быть, и действительно, его нет, и сверху хорошо видно, что мы на полной скорости идём на скалистую полосу суши, закрывающую проход между тем, что казалось островом и тем, что казалось мысом.

Оба бросаемся на корму, отключаем ветровой пилот и меняем курс на девяносто градусов, чтобы уйти отсюда подальше, осознавая, что не знаем теперь где находимся. Я снова поднимаюсь на мачту, оглядеться, нет ли поблизости скал и попытаться что-нибудь понять.

Банальная ошибка, аналогичная той, которая породила легенду о Цирцее. То, что казалось островом, оказалось холмом на мысу, то, что казалось мысом, оказалось другим холмом на материке, а низкая земля между двумя каналами, невидимая из за расстояния и дымки, казалась проливом. Сам же остров Перим, завуалированный дымкой, мы приняли за африканский берег.

Происшествие нас так потрясло, что пропало желание искать якорную стоянку. Мы держимся посреди судоходного канала, море постоянно меняет внешний вид, следуя капризам течения.

Ветер же продолжает дуть очень сильно и мы идём с рекордной скоростью всю ночь и весь следующий день. Очень жаль. Мы проходим рядом с островами и скалами не имея возможности остановиться. Это острова Ханиш, пустынные, выжженные солнцем клочки земли, забытые всеми, испокон веку необитаемые. Мимо проплывают большие пляжи из чёрного песка, мысы, вулканические хребты, одинокие холмы без единого деревца или кустика. То самые суровые места на земле, лежащие в бурном море, обдуваемые горячим сухим ветром пустыни. Это земли, на которых никто, никогда не жил, кроме случайных отчаявшихся, искавших здесь убежища. Жаль что земля не может рассказать истории людей, которые по ней когда-то прошли.

Жестокий ветер, сильное волнение, очарование островов, всё склоняет к тому, чтобы остановиться. Я хотел бы забраться на холмы в поисках маловероятных свидетельств пребывания людей, встретить какое-нибудь животное, слушать тишину и вдыхать запах земли, по которой, возможно, не ступала нога человека.

Пробуем остановиться, ища убежища к северу от острова Зукуар.

Подходим к нему на расстояние в пол мили, но, несмотря на то, что мы с подветра, ветер очень сильный, похоже ещё сильнее, чем в открытом море. Достаточно было бы подойти ещё чуть-чуть, но пришлось бы идти в лавировку, когда паруса бешенно полощут на ветру, мачта вибрирует и волны, хоть и с подветренной стороны, бьют по лодке.

Мы сдаёмся. Оставляем попытки, разворачиваемся на фордевинд и продолжаем бег с попутным ветром. И всё-таки жаль. Эти чёрные горы… эти пустынные пляжи….

В Красном море множество очаровательных мест. К северу от Судана начинается серия marse. Это фиорды, глубоко врезающиеся в пустынный берег, заканчивающиеся озером солёной воды. Издалека или с высоты они похожи на глубокие реки, выбитые долотом в прямом и плоском побережье. Войдя в них, кажется, что плывёшь по искусственному каналу, уходящему в глубь пустыни. Берега, местами пляжи, местами коралловые скалы, отвесно обрывающиеся в прозрачную воду. Чаще всего они необитаемы. Там живут лишь морские орлы, вьющие гнёзда на самом высоком берегу.

Внутри marsa лодка находится в безопасности и может стоять неделями, не видя никого и сама скрытая от глаз проходящих вдоль берега.

Пока армии воюют на Аравийском полуострове, мы боремся с ветром, который стал теперь встречным, и когда устаём, останавливаемся в безлюдных marsa переждать. Единственным напоминанием о идущей войне является УКВ радиостанция.

Шестнадцатый канал постоянно занят военными кораблями международных сил, которые в центре Красного моря контролируют проходящие суда.

— Внимание, судно идущее курсом 345 градусов со скоростью 7,8 узла. Здесь военный корабль такой-то и такой-то. Пожалуйста сообщите ваше название, порт выхода и назначения и груз. — И так иногда продолжалось часами, когда, например, отвечал филиппинец или японец, они понимали лишь половину того что спросили и офицер на французском или испанском корабле, выбившись их шаблона знакомых фраз на английском, видимо терялся в непонятных перефразировках.

Красное море, очень странное место. С запада Судан, Эфиопия и Эритрея, одни из самых бедных и отсталых стран. С востока, Саудовская Аравия, с самым высоким в мире доходом на душу населения, ухоженная, чистая, но к берегу приближаться нельзя. По центру проходят суда, танкеры, контейнеровозы, новые, цветные, и старые, филиппинские, индийские, китайские. Все они идут вдоль этого странного моря, никогда не приближаясь к берегам. Штурманы тщательно ведут их по намеченному маршруту и расходятся друг с другом, даже не подозревая о людях, которые живут на берегах, как несколько веков назад. Население на берегу тоже равнодушно и не знает ничего о проходящих судах и о мире.

Рассвет над Синаем.

Почти четыре часа утра. Менее чем через час взойдёт солнце. Оно появится сзади, из за холмов Синая, которые видны тёмным силуэтом на фоне чёрного неба. Совершенно безлунная ночь освещена лишь светом тысяч жёлтых факелов. Мы в самой северной точке Красного моря. Впереди сто миль Суэцкого канала. Страшный пролив Губал остался в сорока милях позади. Если верить экспертам, это должен был быть самый трудный участок всей кругосветки. Красное море, с его встречными ветрами, всегда сурово, но Суэцкий канал и пролив Губал, через который в него заходят, должны были бы быть особенно трудными.

Узкое место, где встречаются караваны идущие с севера и с юга, стоят буровые вышки, отмеченные огнями и старые, без огней, разбросаны острова и ветер, ветер и встречная волна, не дающая идти вперёд.

Теперь всё это у нас позади. Чтобы рассмотреть канал поближе мы провели несколько дней на якоре у рифа Тавила, в пятнадцати милях к северу от Оргады. С нами был Бруно и ещё две лодки, которые мы повстречали там.

«Эрнесто Леони», последний экземпляр navicello apuano.

Полностью деревянная лодка, длинной двадцать метров, внутри больше похожа на горную хижину. Ренато и Кристина живут на ней со своей четырёхлетней дочкой, улыбчивой веснушчатой Илларией.

Она учила нас ловить кальмаров кальмароловкой и водила смотреть на гнёзда морских орлов с кладками яиц.

Когда они вышли из Арджентарио, собирались идти на Сейшелы, в Африку и ещё куда-то. Но судьба распорядилась иначе. В Суэцком канале «Эрнесто Леони», управляемый лоцманом канала, был протаранен баржей, которая разворотила ему нос и отправила на дно.

Конечно, виновата была баржа, но арабская бюрократия требует своего времени и Ренато с Кристиной, до сих пор, всё ещё ожидают компенсации. Тем временем они подняли лодку и за год отремонтировали её. Теперь занимаются чартером в Египте и Судане, чтобы восстановить бюджет, который позволит им отправиться в далёкие края. Сейчас, когда идёт война, у них нет работы и полно времени, чтобы показать нам все местные чудеса.

Ренца и Джачинто немного постарше. Когда-то они вели нормальную жизнь в Италии, а потом ушли в плавание. Их рассказы о приключениях заполняли вечера, когда мы отстаивались на якорях, ожидая, пока ослабнет сильный северный ветер. Они рассказывали, как плавали с маленькими детьми, о том как Ренца, одна, со старшим сыном отправилась из Италии в Египет. Они остановились в Ливийском порту, где их арестовали и конфисковали лодку. Своим детям они передали своё желание избегать банальности в жизни.

Теперь они, все вчетвером, здесь, на моторном катамаране, на котором их дети занимаются чартером в Красном море.

У Джачинто серо-голубые глаза много повидавшего человека.

Ренца же, держится так, словно случайно оказалась здесь, в семействе из трёх мужчин. На самом же деле, именно она крепко держит в руках штурвал и внимательно следит за курсом. Джачинто не может сидеть на месте ни минуты и не строит планов далее чем на шесть месяцев, лишь изредка осмеливается помечтать: — Через год мы тоже поднимем свои паруса.

Шутки, разговоры, рассказы.

То ли от того, что вокруг царит спокойствие, или потому, что люди, сделавшие такой жизненный выбор, всегда немного особенные, или от скоротечности времени, за короткий промежуток знакомства хочется дать друг другу самое лучшее. Видимо, между беспокойными душами устанавливается особое понимание, потому что связывающие нас отношения, это не простое знакомство. У меня чувство, словно мы друзья детства и были знакомы всегда. С тех пор, мы покинули Тавила, мы держим УКВ радиостанцию включенной на 77 канале, чтобы общаться с ними, но уже вчера было слышно очень плохо.

— Вы наверное уже дошли до Тора и гора позади мешает передаче. — голос Ренцо едва различим среди помех. На самом же деле мы гораздо дальше, потому что вопреки всем советам, мы не остановились на ночь и пошли в пролив Губал на закате солнца.

— Остановимся, или идём дальше? Ветер сильный, но завтра может быть ещё хуже.

— Пошли. Чтобы уж пройти и не думать об этом.

Ветер северный, пять или шесть баллов, но «Веккиетто хорошо идёт в лавировку, режет носом встречную волну и поднимается на ветер, волна за волной, миля за милей. После почти сорока тысяч пройденных миль и трёх лет плавания он всё ещё в отличной форме.

Мы заменили две ванты в Порт Морсби и третью во время плавания, посреди Красного моря, когда подходили к порту Санганеб. В остальном всё в порядке. Это очень большое удовлетворение, знать, что при желании мы можем в любой момент снова взять курс на юг.

В проливе Губал море сжимается до ширины всего в несколько миль. Галсы от берега до берега длятся меньше часа и каждый раз пересекают судовой ход и зоны нефтедобычи, которые усеивают пролив в шахматном порядке. За первую вахту этим вечером мне пришлось маневрировать один раз, меня пугало судно идущее с юга, и в бортовом журнале я видела запись, что Карло тоже пришлось менять курс один раз, из за судна с полу потушенными ходовыми огнями. Нефтяные платформы освещены как днём. Жёлтые сигнальные огни и белые — рабочее освещение. Металлические конструкции ночью кажутся толстыми инопланетными монстрами, шагающими по воде на многочисленных скелетообразных ногах.

Огромные факелы периодически вспыхивают у них наверху, отражаясь в поверхности моря. Попадающиеся изредка брошенные платформы, обозначенные тусклыми жёлтыми огнями, производят впечатление мест после бомбардировки или после землетрясения.

Вокруг платформ оживлённое движение судов самых странных форм: баржи, буксиры, суда с вертолётами на палубе, все возможные сочетания ходовых огней.

По центру проходят большие суда. С севера они идут караванами, потому что в канале их собирают группами и пропускают по очереди.

С юга приходят более разрознено. Силуэты некоторых просто огромны. С тех пор, как вошли в Красное море, мы видели множество очень больших судов. Самым большим был авианосец, попавшийся нам навстречу сразу после пролива Баб Эль Мандеб. Был закат, и он прошёл закрыв от нас солнце. На фоне неба были видны ряды самолётов на палубе. Но самое большое впечатление произвела его скорость: больше двадцати узлов, против ветра и против волны.

На рассвете следующего дня, 17 января, международная военная группировка объявила о начале военных действий.

Но что это за свист? Чёрт! Видневшаяся вдали буровая шевелится!

Это не платформа, я вижу силуэт судна! Но почему его так качает?

Оно на рифах!?

— Карлоооо!

Нет, здесь нет рифов.

— Карлоооо, Карлоооо! На помощь!

Неожиданно впереди, всего в нескольких метрах по курсу, зажигаются ходовые огни и огни освещения на палубе! Рыбак!

Люди на палубе кричат, свистят и выставив вперёд руки и ноги, готовые отталкивать нас! Машут руками в сторону кормы. Дёргаю изо всех сил верёвки ветрового пилота, они запутались и не отдаются, ноготь ломается почти у самого основания! Наконец штурвал свободен, я кручу его чтобы отвернуть от судна.

— Становись в дрейф. Становись в дрейф!

У меня подгибаются ноги и я оказываюсь сидящей на кормовой банке, вцепившись пальцами в оплётку штурвала.

— Сейчас столкнёмся! Сейчас они нас ударят! — я закрываю глаза, проходят несколько бесконечных мгновений. Сейчас будет удар!

Сейчас будет удар!

Чувствую на лице тёплый воздух и запах керосина. Открываю глаза и вскакиваю на ноги. Это примус, на котором рыбаки готовят рыбу на корме. Их корма прошла вплотную от «Веккиетто», едва не задев его.

Ходовые огни, которые они зажгли только сейчас, указывают на то, что они тянут сети, но мы уже почти остановились и у нас есть время лечь на другой галс.

— Что случилось? Ты что, заснула?

— Нет, клянусь! Я думала это заброшенная платформа, был виден лишь тусклый огонёк на уровне воды. У них были выключены огни.

Я думала это платформа вдали. Они шли так медленно, что я не заметила никакого движения, не было никаких ориентиров.

— На этот раз всё закончилось хорошо. Нужно поблагодарить какуюто счастливую звезду.

В этот момент на востоке загорается звезда, освещая горы красным, зелёным и жёлтым.

19. Кругосветка — это просто.

Восточное Средиземное море, недалеко от Кипра. Наша кругосветка закончена, мы возвращаемся домой. Мягкий ветер едва покачивает лодку на ровном и чистом море. Нужно было бы поставить лёгкую геную, но её больше нет. Почти год назад, при входе в Аденский залив, её порвал неожиданный порыв ветра. Вместо неё стоит тяжёлая генуя, выглядящая нелепо в сравнении со множеством белых, лёгких, отлично отрегулированных парусов, виднеющихся вдали.

Что-то шевелится в воде. Подходим ближе. Это две черепахи, они исчезают под водой и выныривают уже на отдалении. Они ныряют несколько раз, пока, наконец, устав от нашей назойливости, окончательно не исчезают в море.

— Вы уже шестая яхта, которая кружит вокруг, чтобы убедиться, что мы настоящие. Конечно мы настоящие, но пожалуйста, оставьте нас в покое. В конце концов, это наш дом, и вы могли бы быть поделикатнее.

Приятно видеть, что в Средиземном море ещё остались черепахи.

Это помогает нам найти хоть какие-то позитивные моменты в возвращении. Даже вода в открытом море чистая и голубая. Конечно, не такая голубая как у атоллов в Тихом океане, и эти две несчастные черепахи, ничто, в сравнении с сотнями, которые окружали нас в Торресовом проливе, на Галапагоссах и в Индонезии, но всё же это уже кое что.

Через три года, возвращение в родные воды производит впечатление. Самое сильное потрясение, это порты. Уже издалека вид этого невероятного переплетения мачт, вант и штагов вызывает желание сбежать подальше. Лодки сгрудились у молов, как автомобили на переполненной парковке.

Что будем делать? Бросим якорь посреди порта? Ты что, нельзя.

Здесь ходят паромы, суда на подводных крыльях, рыболовецкие суда.

Нужно швартоваться к молу. К молу? Да ты с ума сошёл! Ты что, не видишь, что там нет места. Да ты вспомни, какое-то место есть всегда. А если нет, нужно становиться вторым бортом, или третьим…

А если поднимется ветер? Тогда будет большая путаница из лодок, якорей и цепей. Носы одних будут стучать о корму других и все будут кричать. Мы уже прошли через это много раз до выхода в плавание и теперь нужно просто снова привыкнуть.

В конце концов, изловчившись, и мы забираемся в какую то щель, теряя концы, стукаясь о цепи и (подумать только!) с тайной мыслью о том, чтобы не выглядеть в глазах окружающих новичками.

Но через три года очень сложно возвращаться в Средиземное море.

Суэцкий канал, Красное море, Индийский океан, Полинезия, Карибы… Бесконечные воспоминания о морях, солнце, людях и приключениях бродят в голове. Долгие переходы, по много дней посреди пустынного моря, прибытия в сказочные, дикие места, белые пляжи, ряды пальм, с кронами растрёпанными ветром, которые, как по волшебству, материализуются на горизонте и наполняются людьми и улыбками.

Отправление, это каждый раз борьба с желания остаться ещё хоть ненадолго с необходимостью соблюдать программу и время, которого при любом раскладе не будет хватать, ведь мир так велик.

Свобода, приключения, безбрежные пространства, калейдоскоп людей и рас прошлого и настоящего мелькает вокруг и 40.000 миль океана проплывают под килем. Кругосветка на яхте, это здорово. И это очень просто. Главное суметь отправиться и дальше всё получится само собой.

Мы готовились к выходу много месяцев, очень прилежно, словно те, вызывающие антипатию, школяры отличники, которые всегда выполняют домашние задания лучше всех и приносят рефераты полные цветных фотографий. За шесть месяцев мы собрали всю документацию, проконтролировали и усилили «Веккиетто», заготовили огромное количество провианта, запчастей и вещей которые могут понадобиться, нагрузив лодку сверх всякой меры.

Теперь я могу сказать, что мы перестарались. Лодка, мотор и оснастка износились меньше, чем ожидалось, мир оказался более цивилизованным, механики, верфи и ship chandler встречаются чаще, чем это можно представить и чем хотелось бы.

Самое главное, мы поняли, что плавать в открытом океане, за пределами Средиземного моря, гораздо проще, чем мы себе представляли. Надёжная лодка, прочные паруса, много времени, желание выйти в море и океаны поплывут мимо, так просто, бесконечной чередой восходов и закатов, волн и облаков. Пересекать океаны просто. Достаточно приспособится к ритму жизни в море и получать удовольствие от его близости. Всё остальное: большая лодка, оборудование, библиотека на борту, служат лишь для большего удобства.

Плавание в шторм не сложнее, чем езда по автостраде под проливным дождём и, конечно, безопаснее. И хоть в море нет станций «Автогриль», но там нет и полос движения и ограждений, я хочу сказать, что нельзя остановиться и сойти, но в компенсацию, нельзя погибнуть заснув за рулём.

Часто трудности исходят от одиночества, тишины, огромных пространств и осознания собственной малости и незначительности, которые огромное море так наглядно демонстрирует человеку. Но это уже совсем другой разговор.

Написаны целые книги о том, какой должна быть лодка для дальних плаваний. Но не позволяйте убедить себя в том, что если у вас нет именно такой яхты, вы не можете отправиться пойти в кругосветку.

Конечно, «Аве Марина» это слишком, но тысячи других лодок, всевозможных форм и размеров, счастливо плавающих по морям, являются тому доказательством. Лодка должна, по возможности отражать потребности и характер владельца, но, в случае необходимости, владелец может приспособиться к особенностям лодки и, по большому счёту, это ничего не меняет.

Главное, она должна быть абсолютно надёжной, остальное, вопрос здравого смысла и возможностей. У кого лодка плохо ходит в лавировку, должен быть внимательным и держаться подальше от берегов с подветра, если на лодке нет мотора, то в безветрие лучше отказаться от захода в некоторые атоллы или в средиземноморские порты, так же как если корпус лодки не из усиленной стали, не стоит идти во льды Антарктиды. Большой плот, вроде «Кон Тики», с парусом и рулевым устройством, сам по себе является надёжным судном, потому что не тонет, не переворачивается и в определённой мере управляется. Остальное, вопрос личного выбора.

Мы тоже думали, что это будет очень трудно, вероятно потому, что неправильно понимали рассказы многих мореплавателей, принимая горячность их эмоций за объективные трудности, упорство за героизм, тяжесть одиночества за реальную опасность.

Ходить по морям, как это делаем мы, это просто большая игра и, как все игры, она имеет свои правила. Но, в основном это испытания, хорошие и плохие, скорее души, чем физической силы, скорее духа, чем интеллекта. Даже техника, казавшаяся такой важной до отправления, была пересмотрена и упрощена с течением миль и месяцев.

По прошествии некоторого времени плавание становится повседневной привычкой, вырабатывается система, внутри которой все действия связанные с навигацией: пользование секстантом, оценка расстояний и прогноза погоды, работа с парусами и передвижение по лодке в качку, становятся повседневной рутиной, выполняются автоматически и определяют привычное течение дней.

Изменяются со временем и оценки. Семидневное плавание без заходов, это просто переход, ветер в семь баллов уже не кажется слишком сильным и сильное волнение воспринимается просто как досадное неудобство, вынуждающее питаться хлебом и сыром. Если ветер усиливается, уменьшаем парусность, если усиливается ещё, уменьшаем ещё больше и забиваемся на свои койки, читать и слушать шумы моря, которые приглушённо слышны сквозь надёжную толщину борта.

А как же тогда жестокие шторма и волны убийцы, переворачивающие суда? Конечно, существуют и они и представляют определённую долю риска, незначительную в тропических широтах и более высокую у больших мысов. Но и в этом случае важны не столько техника и квалификация того кто находится в лодке, сколько надёжность самого судна, которое должно быть в состоянии противостоять самым жестоким волнам.

Всем этим мы не хотим сказать, что плавать по свету это банально.

Совсем нет, но эта игра доступна каждому и она дарит незабываемые эмоции, опыт, знания, знакомства и ощущения.

Идя против течения по каналу усеянному рифами, напрягая до предела все чувства, понимая, что достаточно отвлечься на мгновение, чтобы приключилась катастрофа, испытываешь сильные эмоции.

Плывя ночью, в тишине, без огней, в водах, где возможна встреча с пиратами, испытываешь страх сжимающий душу.

Переживая многодневный шторм, доходишь до состояния, когда готов поклясться, что больше не можешь этого вынести, но потом находишь в себе резервы и терпишь ещё и ещё, столько, сколько необходимо. Плавать с акулами, плыть вдоль неисследованных берегов (к сожалению их осталось очень мало), подниматься вверх по реке… это приключения.

Маленькие приключения, которые, возможно, вызывают больше впечатлений когда о них слышишь, чем когда переживаешь. Но в нашем сильно организованном обществе, где приключения запрещены законом, приходится довольствоваться и этим.

— Но как же быть с теми, кто ожидает нас дома, чтобы водрузить на головы нашу порцию лавров?

— Пусть водружают. Лавры всегда могут пригодиться, но, будем считать, что мы со всеми в расчёте, написав эти строки, и кто хочет слышать, да услышит: Кругосветка — это просто, интересно и здорово!

Примечания

1

жареные бананы фламбе — прим. переводчика

2

Последние годы американские военные корабли останавливают суда в нейтральных водах прилегающих к Колумбии, требуя принять на борт двоих человек для инспекции. На замечание: «Не имеете права!», отвечают — «Мы знаем, но обязаны это сделать.» Наши друзья рассказывали, что их остановили ночью и на борт поднялись вооружённые офицеры

3

Несмотря на то, что Галапагоссы находятся на экваторе, они почти всегда окутаны туманом или дымкой из за контраста температур холодного течения Гумбольдта и тёплого окружающего воздуха. Туманы и непредсказуемые течения обеспечили в прошлом Галапагоссам славу «зачарованных» островов. Из за меняющейся видимости морякам случалось увидеть вечером очертания острова, но, проведя ночь в дрейфе, снова оказаться посреди пустынного моря.

4

Бочка и по сей день функционирует. Два письма, оставленные здесь, прибыли в Милан и Рим через 15 дней, в то время как другие, отправленные на почте Пуэрто Айора, так и не дошли.

5

«Арануи», это снабженческое судно. Выходит каждые два месяца из Папеэте и идёт маршрутом через Туамоту и Маркизы. Везёт пассажиров, продукты, одежду. На островах берёт копру и изделия местных промыслов.

6

Ida Pfeiffer. A Lady's Voyage around the World. Londra, Century, 1988.

7

Примерно через год Офизи в письме подтвердил, что этот циклон полностью уничтожил деревню, однако жертв среди жителей не было, они вовремя укрылись в лесу на холмах.

8

Трактат о навигации и метеорологии опубликованный Британским Гидрографическим Институтом.

9

Доктор Альберт Швейцер (1875–1965), медик и музыкант. Удостоен Нобелевской премии в 1952 г. за свою деятельность по помощи прокажённым в Африке.

10

Alan Lucas, Red Sea and Indian Ocean Cruising Guide, Huntingdon, Imray Laurie Norie & Wilson Ltd. 1985

Content

Аурьемма Карло и др Под необъятными небесами

Предисловие

1. Перед большим броском.

2. Океан.

3. Потомки пирата

4. Зачарованные острова.

Прибытие на о. Кокос

Галапагоссы. Как в доисторические времена.

5. Безбрежный Тихий океан.

6. Легенда

Тапа и Тату

Песчаные круги

Рароиа

7. Альберто

8. Вдали от нахоженных маршрутов

Сад Тома Нила

Дом Офизи.

9. Мбула. Добро пожаловать, чужестранец.

10. Сезон циклонов.

11. На краю земли.

Ничей остров.

Истощение.

Пропала лодка.

12. С берега нас кто-то видит.

13. Бетель

14. Острова пряностей.

15. Самый трудный Индийский океан.

16. От Бали до Шри-Ланка.

17. Тысячелетняя Азия.

18. Дорога домой.

Красное море.

Рассвет над Синаем.

19. Кругосветка — это просто.

Примечания