Сара Маклейн

Две недели на соблазнение

Глава 1

Деревья — не что иное, как покров для скандального поведения. Утонченные леди остаются в помещении после наступления темноты.

«Трактат о правилах поведения истинных леди»

Мы слышали, что листья не единственное, что падает в садах.

«Бульварный листок». Октябрь 1823 года

Оглядываясь назад, мисс Джулиана Фиори думала о том, что ей в тот вечер не следовало делать… кое-что. Во-первых, ей, пожалуй, не стоило, поддаваясь порыву, покидать осенний бал и выходить в слабо освещенный сад Ралстон-Хауса. Во-вторых, по-видимому, следовало бы остановиться и подумать, когда тот же порыв увлек ее в глубину сада по темным дорожкам, которые отмечали внешние границы дома брата. В-третьих же, ей почти наверняка надо было вернуться в дом, как только она наткнулась на лорда Грейбхема, — тот был навеселе, едва держался на ногах и говорил нечто… совершенно неджентльменское. И уж конечно, ей не следовало бить его.

И не важно, что он схватил ее своими лапами и притянул к себе, обдавая горячим, пропитанным скотчем дыханием, очевидно, решив, что это ей понравится, как якобы понравилось бы ее матери.

Ей следовало знать, что леди не дерутся. По крайней мере английские леди.

Джулиана увидела, как этот горе-джентльмен взвыл от боли, выхватил из кармана носовой платок и прижал его к носу, испачкав белоснежный батист алой кровью. И она замерла, охваченная ужасом. Ведь об этом непременно станет известно, и это непременно станет очередным «скандальным случаем».

Но что она могла поделать? Позволить ему лапать ее и ждать, когда какой-нибудь рыцарь примчится на помощь? Увы, в саду в такой час рыцари встречаются гораздо реже, чем такие, как этот…

Но, с другой стороны, она ведь сама только что подтвердила все сплетни о ней. И ей никогда не стать одной из них.

Джулиана подняла глаза на темные кроны деревьев. Шелест листьев высоко над головой еще минуту назад обещал ей передышку от неприятной атмосферы бала. Теперь же этот шелест, казалось, насмехался над ней — ей уже чудилось эхо шепотков по всему Лондону.

— Ты ударила меня! — Вопль толстяка был слишком громким и гнусавым.

— Еще хоть раз приблизишься ко мне — и снова получишь, — ответила Джулиана.

Он не сводил с нее глаз, утирая кровь. Злость в его взгляде Джулиана уловила безошибочно, так как знала эту злость и знала, что она означает, поэтому приготовилась к тому, что последовало.

— Ты об этом пожалеешь! — Грейбхем шагнул к ней. — Я заставлю всех поверить, что это ты завлекла меня сюда, как какая-нибудь шлюха, каковой ты, собственно, и являешься.

Отступив на шаг, Джулиана покачала головой:

— Нет, ошибаешься. — Она вздрогнула от того, как отчетливо прозвучал ее итальянский акцент, а она ведь так упорно работала над тем, чтобы избавиться от него. — Тебе не поверят. — Эти ее слова прозвучали неубедительно даже для нее самой. Конечно же, ему поверят!

Словно прочитав ее мысли, он злобно хохотнул.

— Не думаешь же ты, что поверят тебе, девице сомнительного происхождения, которую терпят только потому, что ее брат — маркиз. И даже брат не поверит тебе. Какая мать, такая и дочь. Яблоко от яблони…

«Какая мать, такая и дочь». Слова эти как удар, которого ей никогда не избежать, как бы она ни старалась.

— Тебе не поверят! — повторила она, вскинув подбородок. — Потому что никто не поверит, что я могла захотеть тебя, porco.

Ему потребовалось несколько секунд, чтобы перевести с итальянского на английский и понять оскорбление, понять, что его обозвали свиньей. Грейбхем рассвирепел и выбросил вперед свою жирную руку с короткими и толстыми, словно сосиски, пальцами. Он был ниже девушки ростом, но компенсировал это грубой силой — обхватив ее запястье, крепко сжал его, оставляя синяки. Джулиана вскрикнула от боли. И тотчас, действуя инстинктивно, вскинула вверх колено, безошибочно попав в цель.

Грейбхем взвыл от боли и разжал пальцы. А Джулиана, резко развернувшись и подхватив юбки своего переливающегося зеленого платья, помчалась через сад, держась в стороне от яркого света, льющегося из огромного бального зала. Она понимала: если ее увидят выбегающей из темноты, то будет ничуть не лучше, чем если ее поймает этот мерзкий Грейбхем; она уже слышала, как он бежит за ней, громко пыхтя и отдуваясь.

Звуки погони подстегнули ее, и она выскочила через боковую садовую калитку во двор, примыкавший к Ралстон-Хаусу, — там в длинный ряд выстроились экипажи, ожидающие своих хозяев.

Тут Джулиана вдруг наступила на что-то острое и, споткнувшись, упала, ободрав ладони о шершавые булыжники. Тяжко вздохнув, она пожалела о своем решении снять перчатки, которые были на ней в бальном зале, — ведь лайка, пусть и тонкая, все же сберегла бы ей несколько капель крови в этот вечер. Железная калитка с лязгом захлопнулась позади нее, и она секунду помедлила, надеясь, что этот громкий звук привлечет чье-либо внимание. Осмотревшись, она увидела кучеров, поглощенных игрой в кости в дальнем конце аллеи, но им, казалось, не было до нее никакого дела. Оглянувшись, Джулиана увидела тушу Грейбхема, приближающуюся к калитке; он несся на девушку словно бык на красную тряпку, и она поняла, что кареты — ее единственная надежда на спасение.

Тихо чертыхнувшись по-итальянски, Джулиана проскользнула под массивными головами двух огромных вороных коней и прокралась вдоль ряда экипажей. Тут калитка распахнулась, затем с лязгом захлопнулась, и девушка замерла, прислушиваясь. Но ей не удалось ничего услышать из-за громкого стука собственного сердца. Чуть помедлив, она тихонько открыла дверцу внушительного вида экипажа и вскочила в карету без помощи подножки. Услышав треск рвущейся ткани — ее платье зацепилось за что-то, — Джулиана дернула за юбки, втащив их в карету, и, схватившись за дверцу, прикрыла ее за собой как можно осторожнее. После чего, затаив дыхание, стала прислушиваться.

Вскоре несколько мужских голосов нарушили тишину, а затем карета покачнулась под весом кучера, взбирающегося на козлы.

«Вот тебе и спряталась», — подумала Джулиана. Она изрыгнула сочное словцо на своем родном языке и прикинула, какой у нее имелся выбор. Грейбхем, возможно, находился где-то рядом. Но не могла же она прибыть к парадному входу особняка брата в карете, принадлежащей бог знает кому… Приняв решение, Джулиана потянулась к ручке на двери и приготовилась, выскочив из кареты, скрыться в спасительной темноте.

Но тут карета тронулась с места, и теперь о побеге не могло быть и речи.

Правда, в какое-то мгновение Джулиана все-таки хотела открыть дверцу и выпрыгнуть. Но даже она не была настолько безрассудна — умирать ей совсем не хотелось. Осмотревшись, она осознала, что лучший для нее выход — остаться на полу и ждать, когда карета остановится. Как только это произойдет, она сможет выбраться через дальнюю от входа дверцу. И тогда ее, возможно, никто не увидит. Ведь хоть в чем-то должно же ей сегодня повезти. Наверняка у нее будет несколько секунд на то, чтобы скрыться, пока аристократы спускаются по лестнице.

Она сделала глубокий вдох, когда карета остановилась. Приподнявшись, потянулась к ручке и приготовилась выпрыгнуть. Но тут дверца кареты вдруг распахнулась, и Джулиана увидела высокого широкоплечего мужчину, стоявшего прямо перед ней.

Яркий свет, льющийся из окон Ралстон-Хауса, освещал его со спины, так что лицо оставалось в тени, но невозможно было не заметить, как яркий желтый свет падает на копну золотистых волос, что делало его похожим на падшего ангела, которого изгнали из рая, но нимб оставили.

Увидев Джулиану, он немного прикрыл дверцу, чтобы никто другой ее не заметил, а потом, осмотревшись, забрался в экипаж.

«Уж лучше бы я рискнула остаться с Грейбхемом», — в панике подумала Джулиана, ибо менее всего в этот момент она хотела остаться наедине с этим несносным герцогом Лейтоном. Но, увы, сегодня буквально все складывалось против нее — дверца тотчас захлопнулась, и они с герцогом остались одни.

Отчаяние подтолкнуло девушку к действию, и она стала сдвигаться к ближайшей дверце, собираясь сбежать. Пальцы ее нащупали ручку, и тотчас же послышался голос:

— На вашем месте я бы этого не делал.

Невозмутимость тона обдала ее холодом, а ведь было время, когда Лейтон не вел себя с ней столь отчужденно. До того, как она поклялась никогда больше не разговаривать с ним.

— Я, конечно, благодарна за совет, ваша светлость, — заявила Джулиана. — Но вы уж простите меня, если я ему не последую.

Она стиснула ручку и наклонилась, чтобы поднять задвижку. Но герцог словно молния метнулся к ней и без видимых усилий удержал дверцу.

— Это был не совет. — Он дважды постучал по потолку кареты, экипаж тут же пришел в движение.

Джулиана помянула недобрым словом всех вышколенных кучеров — повалившись на пол, она запуталась в юбках и еще сильнее порвала свое атласное платье. Она поморщилась, услышав треск рвущейся ткани, и с тоской провела грязной ладонью по дорогому ярко-зеленому материалу.

— Мое платье испорчено… — пробормотала она, как бы намекая, что герцог имел к этому самое прямое отношение. «Ему не обязательно знать, что платье было испорчено задолго до того, как я забралась к нему в карету», — решила девушка.

— Что ж, я мог бы назвать ряд путей, которые не привели бы вас к этой трагедии сегодняшним вечером. — В его тоне не было ни капли раскаяния.

— У меня не было выбора, — заявила Джулиана и тут же возненавидела себя за то, что сказала это.

Герцог резко повернулся к ней как раз в тот момент, когда серебристый луч света, отбрасываемый фонарным столбом, проник через окно кареты, ярко и отчетливо высветив его черты. Но Джулиана старалась не замечать его, старалась не обращать внимания на то, что весь его облик указывал на благородное воспитание и аристократическое происхождение. У него был крупный и прямой патрицианский нос, а его высокие скулы, наверное, очень бы подошли женщине; хотя ему, похоже, лишь придавали еще больше мужской красоты.

— Не было выбора? — Лейтон усмехнулся. — Наверное, трудно оправдывать такую репутацию, как ваша, — добавил он неожиданно.

Джулиана в гневе отшатнулась от него, хотя она давно уже привыкла к оскорблениям и всевозможным измышлениям, порождаемым тем, что она — дочь коммерсанта и падшей английской маркизы, бросившей мужа и сыновей. Более того, ее мать отвергла и лондонский высший свет — то был, наверное, единственный из материнских поступков, за который Джулиана испытывала к ней малую толику восхищения. И ей очень хотелось сказать им всем, куда они могут засунуть свои аристократические правила. В том числе и герцогу Лейтону, самому худшему из всей этой компании. Хотя поначалу он таким не был.

— Я бы хотела, чтобы вы остановили карету и выпустили меня, — сказала Джулиана.

— Все пошло не так, как вы планировали?

— Как я… планировала?

— Полно, мисс Фиори. Думаете, я не знаю, какую игру вы затеяли? Вас обнаруживают в моей пустой карете, и это идеальное место для тайного свидания у дома вашего брата во время одного из самых посещаемых светских раутов.

Ее глаза расширились.

— Так вы думаете, что я…

— Нет, не думаю, а точно знаю: вы пытаетесь поймать меня в брачную ловушку. И этот ваш замысел, о котором ваш недальновидный брат, полагаю, не имеет представления, мог бы увенчаться успехом, если бы на моем месте оказался кто-нибудь поглупее. Но уверяю вас, со мной такой номер не пройдет. В состязании репутаций я, несомненно, выиграю. В сущности, я бы спокойно позволил вам погубить себя там, перед Ралстон-Хаусом, если бы, к несчастью, не был в данный момент в долгу у вашего брата. Вы вполне заслужили это за тот глупый фарс, который устроили.

Голос его был спокойным и твердым, словно она, Джулиана, просто мелкое неудобство, незначительная помеха, как муха в чае, например.

«Заносчивый и самонадеянный осел!» — мысленно воскликнула Джулиана, скрипнув зубами от злости и негодования.

— Знай я, что это ваша карета, я бы бежала от нее как от чумы.

— Тогда удивительно, что вы умудрились не заметить большой герцогский герб на дверце.

О, этот человек просто невыносим!

— В самом деле удивительно. Потому что я уверена: герб на дверце вашей кареты соперничает в размерах с вашим самомнением! Заверяю вас, ваша светлость, — Джулиана выплюнула почтительное обращение, как какое-нибудь бранное слово, — если бы я охотилась за мужем, то искала бы того, в ком есть нечто большее, чем громкий титул и непомерно раздутое самомнение. — Она услышала дрожь в своем голосе, но уже не могла остановиться. — Вы так кичитесь своим титулом и положением, что просто удивительно, как вы до сих пор не велели вышить серебряной нитью слово «герцог» на всех своих плащах и сюртуках. Вы так себя ведете, что можно подумать, будто вы и в самом деле заслужили то уважение, которое вам оказывают, а не просто родились в правильное время от правильного мужчины, который, полагаю, сделал свое дело точно так же, как и все остальные мужчины, то есть без особого мастерства. — Она замолчала, и только потом до нее дошло, что в какой-то момент во время своей тирады она перешла на итальянский. Оставалось лишь надеяться, что герцог ее не понял.

Воцарилось тягостное молчание, словно огромная зияющая пропасть, угрожающая ее рассудку. И тут карета вдруг остановилась.

Несколько бесконечно долгих мгновений герцог сидел как каменное изваяние. Наконец распахнул дверцу и отчетливо проговорил:

— Выходите из кареты. — Он сказал это по-итальянски.

Что ж, прекрасно. И она вовсе не собирается извиняться. Особенно после всех тех ужасных слов, что он ей наговорил. А если он намерен вышвырнуть ее из кареты, то так тому и быть. Она пойдет домой пешком. С гордо поднятой головой. Возможно, кто-нибудь сможет указать ей правильное направление.

Джулиана поспешно выбралась из экипажа и повернулась, ожидая, что дверца за ней захлопнется. Но герцог вдруг вышел вслед за ней и, не обращая на нее внимания, стал подниматься по ступенькам дома. Парадная дверь открылась еще до того, как он ступил на верхнюю ступеньку. Когда же он вошел в ярко освещенный холл, навстречу ему радостно выбежал огромный пес.

«Ну вот… А еще говорят, что животные чувствуют зло», — подумала Джулиана и усмехнулась при этой мысли. Внезапно герцог повернулся к ней и сказал:

— Заходите же, мисс Фиори. Не испытывайте мое терпение.

Джулиана хотела ответить, но герцог уже исчез из виду. И она, избрав путь наименьшего сопротивления, вошла в дом. Дверь за ней закрылась, и слуга поспешил следом за своим хозяином. Джулиана же, задержавшись в ярко освещенном холле, разглядывала мраморный пол и зеркала на стенах, благодаря которым и без того просторный холл казался просто огромным. Тут было с полдюжины дверей, ведущих в разные стороны, а также длинный узкий коридор, который уходил в глубь дома.

Пес сидел у подножия широкой лестницы, ведущей на верхние этажи особняка, и под безмолвным собачьим взглядом Джулиана вдруг со смущением и неловкостью осознала тот факт, что находится в доме мужчины.

Без сопровождения.

Если не считать собаки.

Которая, как уже обнаружилось, плохо разбиралась в людях.

Калли бы такого не одобрила. Невестка особо предупреждала ее, чтобы избегала подобных ситуаций. Она боялась, что мужчины могут воспользоваться неопытностью юной итальянки, плохо разбирающейся в правилах и моральных нормах высшего британского света.

— Я отправил записку Ралстону, чтобы приехал и забрал вас. Вы можете подождать в…

Джулиана вскинула глаза, когда герцог вдруг замолчал, ей показалось, что он задумался о чем-то неприятном.

— Так где же? — спросила она.

А он быстро приблизился к ней и пробормотал:

— Боже милостивый… Что с вами произошло? Кто-то напал на вас?

Через несколько минут — они уже находились в кабинете герцога — он плеснул на два пальца скотча в хрустальный стакан и протянул его девушке. Но она покачала головой:

— Нет, благодарю.

— Вам надо выпить. Увидите, это успокаивает.

— Меня не нужно успокаивать, ваша светлость.

Лейтон взглянул на нее, прищурившись.

— Вы отрицаете, что кто-то напал на вас?

Джулиана небрежно пожала плечиком, по-прежнему оставаясь спокойной. Ну что тут скажешь? Ведь что бы она ни сказала, сказанное обернется против нее. Лейтон тут же заявит своим не терпящим возражений надменным тоном, что если бы она была настоящей леди, если бы больше заботилась о своей репутации, если бы вела себя как англичанка, а не как итальянка, то ничего этого не случилось бы. Так он говорил ей с той самой минуты, как узнал, кто она такая.

— А какое это имеет значение? Ведь вы, ваша светлость, решите, что я подстроила все это, чтобы поймать в свои сети мужа. Или скажете еще что-нибудь столь же нелепое.

Она намеревалась этими словами поставить его на место, но не вышло. Герцог окинул ее долгим холодным взглядом — ее лицо, руки, покрытые царапинами, а также испорченное платье, разорванное в двух местах, — и ей показалось, что он презрительно усмехнулся. Не удержавшись, Джулиана добавила:

— Похоже, я в очередной раз доказала, что недостойна вашего общества, не так ли?

Она прикусила язык, пожалев, что эти слова вырвались у нее. А он тихо сказал:

— Я этого не говорил. — Тут в полуоткрытую дверь кабинета кто-то постучал, и герцог рявкнул: — В чем дело?!

— Я принес то, что вы просили, ваша светлость.

Слуга прошаркал в комнату с подносом, нагруженным небольшим тазиком, бинтами и какими-то баночками. Поставив свою ношу на ближайший стол, он низко поклонился.

— Это все, — процедил Лейтон.

Слуга снова поклонился и вышел. Герцог же направился к подносу и, взяв полотенце, обмакнул один его край в воду в тазу.

— Вы не поблагодарили его, — заметила девушка.

Герцог взглянул на нее с удивлением.

— Сегодняшний вечер не настроил меня на благодарственный лад.

Услышав в этих словах обвинение, Джулиана проговорила:

— Тем не менее он оказал вам услугу. — Она помолчала для пущего эффекта. — Не поблагодарить его — очень с вашей стороны… невоспитательно.

Прошла секунда-другая, прежде чем герцог понял, что она имела в виду.

— Невоспитанно? Вы это хотели сказать?

Она взмахнула рукой.

— Ну… все равно. Другой человек поблагодарил бы.

Лейтон направился к ней.

— Вы имели в виду — лучший человек?

Джулиана распахнула глаза, изобразив невинность.

— Нет, Боже сохрани! Вы же герцог, в конце концов. Конечно же, лучше вас нет никого.

Эти ее слова были прямым выпадом, и после всех тех ужасных слов, которые он наговорил ей в карете, совершенно обоснованным.

— Другая женщина сообразила бы, что она у меня в долгу, и была бы осторожнее в своих речах.

— Вы имели в виду — лучшая женщина?

Он не ответил. Сев напротив нее, сказал:

— Дайте ваши руки.

Джулиана нахмурилась, прижав руки к груди.

— Зачем?

— Они у вас ободраны и кровоточат. Их нужно промыть.

Она не хотела, чтобы он дотрагивался до нее. Не доверяла себе.

— С ними все в порядке.

— Значит, то, что говорят про итальянцев, правда, — проворчал Лейтон.

В этих словах ей почудилось оскорбление, и она буркнула:

— О том, что вы никак не желаете признавать свое поражение.

— Черта характера, которая очень неплохо послужила Цезарю.

— И как же поживает нынче Римская империя?

От этого его тона превосходства у нее возникло желание закричать, обозвать его на своем родном языке.

Они молча уставились друг на друга. Наконец герцог проговорил:

— Ваш брат будет здесь с минуты на минуту, мисс Фиори. И он будет изрядно зол и без того, так что ему лучше не видеть ваши окровавленные руки.

Джулиана со вздохом кивнула. Герцог был прав, разумеется.

— Будет больно, — сказал он. И тут же провел большим пальцем по ее ладони, покрытой коркой запекшейся крови.

При его прикосновении девушка невольно вздрогнула, и герцог вскинул на нее глаза.

— Прошу прощения, мисс Фиори.

Джулиана не ответила — притворилась, что внимательно разглядывает другую руку. Она не собиралась признаваться, что вздрогнула вовсе не от боли.

Конечно же, она ожидала этой своей реакции. Такое происходило с ней всякий раз, как она видела его. Она вздрагивала от отвращения — от чего же еще? Немыслимо даже допустить, что это могло быть что-то другое.

Пытаясь воспринимать происходящее бесстрастно, Джулиана посмотрела на их соприкасавшиеся руки. И тут же в комнате вдруг стало теплее. Как завороженная следила она за длинными пальцами герцога. Когда же подняла глаза, то обнаружила, что он уставился на ужасного вида синяк на ее запястье.

— Вы скажете мне, кто сделал это с вами.

В его словах была холодная уверенность, что она исполнит его приказ. Но Джулиана была не настолько глупа, чтобы так поступить. Она знала: этот мужчина не рыцарь, а дракон.

— Ваша светлость, а каково это — верить, что все остальные люди существуют лишь для того, чтобы вам подчиняться?

Он помрачнел и тихо сказал:

— Говорите же, мисс Фиори.

— Ничего я вам не скажу.

В этот момент герцог провел по ее ободранной ладони мокрым полотенцем, и на сей раз действительно стало больно. Не сдержавшись, Джулиана прошипела грубое итальянское ругательство.

Не прерывая своих манипуляций, Лейтон заметил:

— Не знал, что эти два животных могут делать такое вместе.

— С вашей стороны невежливо слушать.

Золотистые брови герцога приподнялись.

— Довольно трудно вас не услышать, когда вы всего в нескольких дюймах от меня ругаетесь как сапожник.

— Леди не ругаются.

— Похоже, к итальянкам это не относится. Они-то ругаются, да еще как. Особенно в тех случаях, когда подвергаются медицинским процедурам.

Джулиана поборола желание улыбнуться. И тут же сказала себе: «Он вовсе не забавный. Ну нисколечко».

Лейтон опустил голову и, сосредоточившись на своем деле, ополоснул полотенце в тазике с чистой водой. Джулиана вздрогнула, когда холодная ткань вновь прикоснулась к ее ободранной ладони, и герцог секунду помедлил, прежде чем продолжить.

Это его секундное колебание заинтриговало девушку. Ведь она точно знала: Лейтон вовсе не отличался сочувствием, напротив, был известен своим надменным равнодушием. И вообще, как мог он опуститься до такой лакейской работы, как смывание грязи и крови с ее рук?

— Зачем вы это делаете? — спросила она, когда холодное полотенце вновь обожгло кожу.

Он не приостановил свое занятие.

— Я же вам сказал: с вашим братом и без того нелегко будет иметь дело. А тут вы еще истекаете кровью…

— Нет-нет. — Она покачала головой. — Я спросила, почему вы делаете это сами. Разве у вас нет целой армии слуг, которые только и ждут, чтобы выполнить такую неприятную работу?

— Есть, конечно. Но слуги много болтают, мисс Фиори, а я бы предпочел, чтобы поменьше людей знали о том, что вы здесь одна в такой час.

Она для него беспокойство, неприятность, вот и все.

После довольно долгого молчания он встретился с ней взглядом.

— Вы со мной согласны?

— Ну, я просто… Я просто поражена, что человек вашего положения держит слуг, которые сплетничают. Трудно поверить, что вы бы не нашли способ лишить их всякого желания болтать.

Лейтон поморщился и проворчал:

— Даже когда я помогаю вам, вы ищете повод уколоть меня.

— Простите меня, если я не верю в вашу добрую волю, ваша светлость.

Лейтон поджал губы и принялся промывать ее другую руку; при этом все его движения были осторожными, но уверенными, а черты лица, как всегда, оставались строгими и неподвижными — точно у одной из многочисленных мраморных статуй в саду ее брата.

И вновь ее затопило знакомое желание, приходившее всякий раз, когда он находился рядом. Ей ужасно захотелось сорвать с него эту маску и увидеть, что же прячется за ней. Впрочем, она уже дважды мельком видела его без нее. А потом он обнаружил, что она сводная сестра одного из известных лондонских повес, дочь падшей маркизы и ее итальянского мужа, выросшая вдали от Лондона и от английских традиций и правил. То есть она была полной противоположностью ему, герцогу Лейтону.

Тут он наконец проговорил:

— Мое единственное желание — доставить вас домой в целости и сохранности. И чтобы никто, кроме вашего брата, не узнал о вашем маленьком приключении этим вечером.

Бросив полотенце в тазик с теперь уже розовой от крови водой, герцог взял с подноса одну из маленьких баночек. Открыв ее, он вновь потянулся к рукам девушки.

И на сей раз она протянула ему руки без колебаний. Однако спросила:

— Не ждете же вы в самом деле, что я поверю, будто вас заботит моя репутация?

Лейтон окунул кончик пальца в баночку и сосредоточился на ее ранах, распределяя мазь по коже. Лекарство оставляло приятную прохладу, отчего возникала необоримая иллюзия, что его прикосновения — предвестники редкостного удовольствия. Но, увы, это было не так, совсем не так.

Джулиана тихонько вздохнула и тут же, разозлившись на себя из-за этого вздоха, резко высвободила руку. Герцог же пробормотал:

— Нет, мисс Фиори. Я забочусь не о вашей репутации.

Кто бы сомневался!

— Я забочусь о своей, — добавил он, помолчав.

Джулиана сделала глубокий вдох, приготовившись к следующей словесной битве, но тут от двери прозвучал голос ее брата:

— Если ты сию же секунду не уберешь свои руки от моей сестры, Лейтон, твоя драгоценная репутация будет последней из твоих проблем.

Глава 2

Не без причины юбки длинны, а шнуровки на ботинках сложны. Утонченная леди не показывает ног. Никогда.

«Трактат о правилах поведения истинных леди»

Похоже, исправившиеся повесы находят братский долг довольно обременительным.

«Бульварный листок». Октябрь 1823 года

Вполне возможно, что маркиз Ралстон собирался убить его. Хотя он, Саймон, не имел ни малейшего отношения к состоянию сестры маркиза. И не его вина, что она забралась к нему в карету, подравшись, судя по ее виду, с кустом остролиста. Или же с мужчиной.

Саймон Пирсон, одиннадцатый герцог Лейтон, внимательно посмотрел на брата девушки, сейчас расхаживавшего по его кабинету, словно разъяренный лев по клетке. А маркиз наконец-то остановился перед сестрой и проговорил:

— Черт побери, что с тобой стряслось?

От таких слов другая девушка, более чувствительная, покраснела бы. Но Джулиана даже не вздрогнула.

— Я упала.

— Упала?..

— Да. — Она помолчала. — Ко всему прочему.

Ралстон возвел глаза к потолку, словно моля Всевышнего о терпении. Саймону было знакомо это чувство. У него у самого имелась сестра, которая доставила ему немало огорчений.

А сестра Ралстона выведет из себя даже святого. Несмотря на свою несравненную красоту. Да-да, разумеется, она красива — это неоспоримый факт. Даже сейчас, в испачканном и порванном платье, она могла посрамить большинство признанных лондонских красавиц. Она была поразительной смесью изысканной англичанки — фарфоровая кожа, ясные голубые глаза, идеальной формы нос и дерзкий подбородок — и экзотической итальянки с буйными кудрями цвета воронова крыла, полными губами и роскошными формами, которые мужчина, имеющий глаза, не мог не заметить.

А у него, Саймона, глаза есть.

Просто ему все это ни к чему.

И тут же вспыхнуло воспоминание: Джулиана в его объятиях привстает на цыпочки и прижимается губами к его губам.

Он поспешно отогнал этот образ.

А еще она смелая, дерзкая, импульсивная, притягивающая к себе неприятности как магнит. То есть она как раз из тех женщин, от которых он желал держаться как можно дальше.

Поэтому, разумеется, она и оказалась в его карете.

— А как ты поцарапала руки и лицо? — продолжал допрашивать ее Ралстон. — У тебя такой вид, будто ты прорывалась сквозь розовый куст!

Она склонила голову к плечу.

— Возможно, так и было.

— Возможно? — Ралстон шагнул к сестре, и та с вызовом вскинула подбородок.

«Да, это вам не какая-нибудь глупая жеманная мисс, — думал Саймон. — Эта — высокая, необычайно высокая для женщины». Не каждый день он встречал женщину, к которой ему не надо было наклоняться, чтобы поговорить.

— Ну… я была довольно занята, Гейбриел.

При этих ее словах герцог не сдержал смешка, и Ралстон резко развернулся к нему.

— На твоем месте, Лейтон, я бы не особенно веселился. Я и так уже подумываю вызвать тебя на дуэль за твою роль в сегодняшнем фарсе.

— Вызвать меня на дуэль?! Но я не сделал ничего, кроме того, что не дал девушке погубить себя.

— Тогда будь любезен, объясни, что вы делали здесь, в твоем кабинете, наедине?

До Саймона сразу дошло, чего добивался маркиз. И ему это очень не понравилось.

— Что ты пытаешься этим сказать, Ралстон?

— Только то, что специальные разрешения на брак получают и из-за меньшего.

Герцог пристально взглянул на человека, которого он и в хорошие-то дни едва выносил. А сегодняшний день никак нельзя было назвать хорошим.

— Я не женюсь на девчонке, — заявил он.

— Я ни за что не выйду за него! — вскричала Джулиана в тот же миг.

«Что ж, хоть в чем-то мы единодушны, — промелькнуло у Саймона. — Хотя… Выходит, она не хочет выходить за меня? Да где она найдет лучше? Ведь я герцог! А она сплошной скандал».

Ралстон снова повернулся к сестре.

— Ты выйдешь за того, за кого я скажу тебе выйти, если будешь вести себя подобным образом, сестрица.

— Но ты же обещал…

— Да, обещал. Но тогда ты не имела привычки попадать в такие истории. — В голосе Ралстона слышалось нетерпение. — Кто сделал это с тобой?

— Никто.

«Но почему она не желает сказать, кто ее обидел? — думал Саймон. — Почему не дает возмездию свершиться?»

— Я не дурак, Джулиана! — Ралстон возобновил свое нервное хождение. — Почему ты ничего не рассказываешь?

— Я с ним справилась. Вот все, что тебе нужно знать.

Мужчины оцепенели. И словно лишились дара речи.

— Как справилась?.. — пробормотал наконец Саймон.

— Я его ударила.

— Ударила?! — изумился маркиз. — Куда?

— В нос. — Последовало молчание, потом Джулиана с возмущением добавила: — Он это заслужил!

— Еще как заслужил, — согласился Ралстон. — А теперь назови мне его имя, и я прикончу мерзавца.

— Нет.

— Джулиана, женский удар — слишком слабое наказание за нападение на тебя.

— В самом деле? Но для слабого удара женщины было ужасно много крови.

Саймон в растерянности заморгал.

— Вы разбили ему нос в кровь?

Девушка самодовольно улыбнулась.

— И это еще не все, что я сделала.

— А что же еще? — осведомился Саймон.

Она взглянула на него, потом на брата. А затем… Неужели покраснела?!

— Так что же вы сделали?

— Я врезала ему… еще кое-куда.

— Куда же?

— Ну, в… — Она помолчала, подыскивая нужное слово. — В общем, сюда, в inguine.

Даже не владей герцог в совершенстве итальянским, он бы прекрасно все понял, ибо явно неприличный жест девушки был слишком уж красноречивым.

— О Господи… — пробормотал Ралстон.

— Он назвал меня шлюпкой! — заявила девушка. — Нет, кажется, не так…

— Может быть, шлю… — Саймон умолк и закашлялся.

Заметив сжатые кулаки брата, Джулиана сказала:

— Как бы ни назвал, это был не комплимент — теперь вижу.

— Да, не комплимент, — кивнул герцог.

Девушка на мгновение задумалась.

— Что ж, значит, он заслужил то, что получил, не так ли?

— Лейтон, нельзя ли моей сестре подождать где-нибудь, пока мы поговорим? — спросил маркиз.

Саймон встал, заставив себя сохранять спокойствие.

— Конечно.

— Ты собираешься говорить обо мне?! — выпалила Джулиана.

«Интересно, эта женщина может хоть когда-нибудь промолчать?» — подумал Саймон.

— Да, собираюсь, — ответил Ралстон.

— Но я бы хотела остаться.

— Не сомневаюсь.

— Ах, Гейбриел… — заговорила Джулиана ласковым голосом — так обычно разговаривают с необъезженными лошадьми и обитателями психиатрической лечебницы.

— Не испытывай судьбу, сестрица!

Она замолчала, и Саймон не поверил своим глазам, когда понял, что девушка обдумывает, как ей вести себя дальше. Наконец она встретилась с ним взглядом, и ее яркие голубые глаза вспыхнули от раздражения.

— Ваша светлость, куда вы поместите меня, пока будете с моим братом заниматься своими мужскими делами?

Поразительно! Она сопротивлялась на каждом шагу.

Саймон направился к двери и пропустил девушку в коридор. Выйдя следом за ней, он указал на комнату прямо напротив.

— Там библиотека. Располагайтесь.

— Гм… — Джулиана поморщилась.

Саймон спрятал улыбку и, не в силах удержаться, проговорил:

— Позвольте заметить, я счастлив видеть, что вы все-таки готовы признать свое поражение.

Она резко повернулась и шагнула к нему, почти коснувшись своей грудью его груди. Казалось, воздух между ними накалился, и Саймона затопил ее запах — запах красной смородины и базилика. Тот же аромат он уловил несколько месяцев назад — до того, как узнал, кто она такая. И до того, как все изменилось.

С трудом подавив желание ощупать взглядом пространство кремовой кожи над декольте ярко-зеленого платья, герцог отступил на шаг. Увы, у девушки напрочь отсутствовало чувство приличия.

— Я могу признать свое поражение в бою, ваша светлость, но никогда — в войне.

Он понаблюдал, как она пересекла коридор, вошла в библиотеку и закрыла за собой дверь. Покачав головой, прошептал:

— Джулиана Фиори — настоящее бедствие. Просто чудо, что она продержалась в высшем свете уже полгода.

И чудо, что в свете терпели ее уже полгода.

— Она заехала ему коленом между ног, — сказал Ралстон, когда Саймон вернулся в кабинет.

— Похоже, что так. — Герцог плотно прикрыл за собой дверь, словно хотел как можно основательнее отгородиться от этой беспокойной женщины.

— Черт возьми, что мне с ней делать?!

Саймон промолчал. Они с Ралстоном едва выносили друг друга, и если бы брат-близнец маркиза не был другом герцога, то никто из них не стал бы с другим даже заговаривать. Ралстон всегда был ослом. И не мог он на самом деле спрашивать его, Саймона, мнения.

— О, Лейтон, мой вопрос был риторическим. Мне бы и в голову не пришло спрашивать у тебя совета. Особенно по поводу сестер.

Стрела попала в цель, и Саймон объяснил, куда именно Ралстон может отправиться за советом.

Маркиз рассмеялся.

— Так-то лучше. А то я уже забеспокоился — мол, каким любезным хозяином ты стал. — Он прошел к буфету и налил в стакан на три пальца янтарной жидкости. Повернувшись, спросил: — Скотч?

Саймон занял свое место, осознав, что ему, вероятно, предстоит изрядно понервничать.

— Какое щедрое предложение, — буркнул он.

Ралстон протянул ему стакан скотча и тоже сел.

— А теперь давай поговорим о том, как случилось, что моя сестра оказалась у тебя в доме среди ночи.

Саймон сделал неторопливый глоток и лишь потом ответил:

— Я ведь, кажется, уже рассказал… Она была в моей карете, когда я покидал бал.

— А почему ты не известил меня об этом незамедлительно?

Что ж, хороший вопрос. Саймон покрутил стакан в пальцах, размышляя о том, почему он действительно сразу же не привел Ралстона. Ведь его сестра дерзка, и она воплощала в себе все, что он, Саймон, не переносил в женщинах.

Но она обворожительна… И была такой с самой первой минуты, как он встретил ее в том проклятом книжном магазине, где она покупала книгу для своего брата. А потом он встретил ее на Королевской художественной выставке. И она позволила ему поверить…

— Быть может, вы назовете мне свое имя? — спросил он тогда, не желая терять ее. Те недели после встречи в книжном магазине показались ему вечностью. Она в задумчивости выпятила свои прелестные губки, и он учуял победу. — Позвольте, я начну первым. Меня зовут Саймон.

— Саймон?

Он с улыбкой кивнул. Ему понравилось, как в ее устах прозвучало имя, которым он уже много лет не пользовался в обществе.

— А ваше имя, миледи?

— Ох, думаю, оно испортит все удовольствие. — Она помолчала, и ее сияющая улыбка осветила зал. — Вы не согласны, ваша светлость?

Выходит, она знала, что он герцог, и ему еще тогда следовало бы сообразить: тут что-то не так. Но он был буквально околдован. Покачав головой, он стал медленно приближаться к ней, вынуждая ее поспешно отступать, чтобы сохранить дистанцию, и это преследование увлекло его.

— Но это же нечестно, миледи.

— А на мой взгляд, вполне честно. Просто я лучший детектив, чем вы.

Он помолчал, обдумывая ее слова. Потом кивнул:

— Похоже, что так. Но кто же вы?.. Может, хотя бы намекнете?

Она улыбнулась.

— Попробуйте угадать.

— Итальянская принцесса, приехавшая в Лондон со своим братом, который выполняет какой-то дипломатический визит к королю.

Она склонила голову к плечу, точно также, как сегодня вечером, когда разговаривала с братом.

— Да, возможно.

— Или дочь веронского графа, проводящая здесь весну, дабы испытать легендарный лондонский сезон.

Она рассмеялась прелестным мелодичным смехом.

— Как обидно, что вы сделали моего отца простым графом. Почему не герцогом, как вы?

Он тоже улыбнулся.

— Что ж, пусть будет герцог. — И тихо добавил: — Это облегчит дело.

Да, она позволила ему поверить, что является высокородной аристократкой. И ему очень хотелось в это верить.

Разумеется, ему следовало привести Ралстона сразу же, как только он увидел эту безмозглую дурочку на полу своей кареты. Но он почему-то не сделал этого.

— А если бы я пошел за тобой, то что бы вышло?

— Вышло бы то, что сейчас она уже спала бы в своей постели, — проворчал гость.

Перед Саймоном тотчас возник образ спящей Джулианы с рассыпавшимися по белой наволочке иссиня-черными волосами и кремовой кожей, виднеющейся в низком вырезе ночной рубашки. «Если она надевала ночную рубашку».

Откашлявшись, он проговорил:

— А если бы она выпрыгнула из моей кареты на виду у всех гостей Ралстон-Хауса? Что тогда?

Ралстон ненадолго задумался.

— Что ж, полагаю, в этом случае ее репутация была бы погублена. А ты бы готовился к супружеской жизни.

Саймон сделал еще глоток скотча.

— Стало быть, для всех нас лучше, что я повел себя именно так, а не иначе.

Глаза Ралстона потемнели.

— Ты уже не в первый раз намекаешь на то, что тебе не нравится идея жениться на моей сестре, Лейтон. Я начинаю принимать это на свой счет.

— Но мы с твоей сестрой не подходим друг другу, и ты это знаешь.

— Ты не смог бы с ней поладить?

Губы Саймона искривились в усмешке. В Лондоне не найти такого мужчины, который сумел бы поладить с девчонкой.

Ралстон это понимал, потому и заметил:

— Никто на ней не женится. Она слишком дерзкая. Слишком порывистая. Полная противоположность благовоспитанным английским девушкам. Она говорит все, что только придет ей в голову, не задумываясь о том, как могут отреагировать на ее слова. К тому же расквашивает носы ничего не подозревающим идиотам! — Последнее было сказано с недоверчивым смехом.

— Что ж, справедливости ради следует сказать, что сегодняшний идиот это заслужил.

— Что верно, то верно. — Ралстон надолго задумался. — Его, пожалуй, будет нетрудно найти. Немногие аристократы ходят с разбитыми носами.

— И еще меньше тех, кто хромает от другого увечья, — с кривой ухмылкой присовокупил Саймон.

Ралстон сокрушенно покачал головой.

— Как думаешь, где она научилась таким приемам?

Герцог пожал плечами.

— Даже представить не могу.

И снова воцарилось молчание. Спустя некоторое время Ралстон вздохнул и поднялся.

— Не нравится мне, что я у тебя в долгу.

— Считай, что мы квиты, — ответил Саймон.

Маркиз коротко кивнул и направился к двери. У порога обернулся и проговорил:

— Хорошо, что этой осенью проходит специальная сессия парламента. Это удерживает нас всех от наших загородных поместий.

Саймон пристально взглянул на Ралстона. Маркиз не сказал того, о чем они оба знали: Лейтон использовал все свое значительное влияние на внесение срочного билля, который вполне мог бы подождать до начала весенней сессии парламента.

— Военная готовность — серьезный вопрос, — сказал Саймон с напускным спокойствием.

— Да, в самом деле. — Ралстон скрестил руки на груди и прислонился к двери. — К тому же парламент отвлекает от сестер, не так ли?

Саймон прищурился и процедил:

— Мы никогда раньше не обменивались ударами, Ралстон. Незачем начинать сейчас.

— Да, Лейтон, пожалуй. Но зато я хочу просить твоей помощи с Джулианой.

Саймон еще больше помрачнел.

— О какой помощи речь?

— Я не прошу тебя жениться на девчонке, Лейтон, так что расслабься. Просто мне не помешала бы пара лишних глаз, чтобы присматривать за ней. Ведь она не может даже выйти в сад собственного дома — непременно нападет какой-нибудь гнусный тип.

Саймон смерил собеседника холодным взглядом.

— Похоже, что Всевышний наказывает тебя сестрой, которая доставляет столько же неприятностей, сколько когда-то доставлял многим ты сам.

— Боюсь, ты прав, Лейтон. И ты прекрасно знаешь, что может с ней случиться.

— Однако я не особенно заинтересован в том, чтобы тебе помогать, Ралстон.

— Но одновременно ты окажешь услугу и Сент-Джону, — заметил Ралстон, ссылаясь на своего брата-близнеца. — Смею напомнить тебе, что моя семья потратила немало сил на заботу о твоей сестре, Лейтон.

Ах вот оно что…

Да, бремя того скандала — его явная слабость.

Довольно долго Саймон не мог заставить себя заговорить. Наконец кивнул:

— Хорошо, согласен.

— Можешь себе представить, как мне неприятна сама мысль о том, чтобы просить тебя о помощи, герцог. Но подумай только, с каким удовольствием ты будешь напоминать мне об этом до конца наших дней.

— Признаюсь, я надеялся, что мне не придется терпеть тебя так долго.

Ралстон рассмеялся:

— Ты хладнокровный ублюдок. — Он прошелся по комнате и стал за креслом, на котором недавно сидел. — Так что, ты готов? Ведь если эта история выйдет наружу…

Саймон не стал притворяться, что не понял. Ралстон и Сент-Джон — единственные люди, знавшие его страшную тайну. Ту самую, что погубит его семью и репутацию, если раскроется. Но рано или поздно она все равно раскроется… Будет ли он когда-нибудь к этому готов?

Ралстон наблюдал за ним холодным взглядом голубых глаз, напомнивших ему о Джулиане.

— Ты же знаешь, мы поддержим тебя, Лейтон.

Саймон невесело рассмеялся.

— Прости меня, если я не придаю большого значения поддержке дома Ралстонов.

Маркиз с ухмылкой ответил:

— Да, верно, мы весьма пестрое сборище. Но мы с лихвой компенсируем этот недостаток упорством и целеустремленностью.

— Не сомневаюсь, — кивнул Саймон, подумав о женщине в библиотеке.

— Насколько я понимаю, ты вообще-то намерен жениться…

Рука герцога, подносившая стакан ко рту, вздрогнула и замерла.

— Откуда ты знаешь?

Маркиз снова ухмыльнулся.

— Все затруднения можно решить при помощи похода к викарию. Особенно твои. Кто же счастливица?

Саймон хотел солгать, притвориться, что еще не выбрал. Впрочем, ведь все равно скоро все узнают…

— Леди Пенелопа Марбери.

Ралстон тихо присвистнул.

— Дочка маркиза! Безупречная репутация! Блестящая родословная! Да еще и состояние! Отличный выбор.

Обо всем этом Саймон думал и сам, разумеется. Тем не менее ему было неприятно слышать, как это произносится вслух.

— Мне не нравится, что ты обсуждаешь достоинства моей будущей жены. Словно она призовая кобыла.

Ралстон вскинул брови.

— О, прошу прощения… Просто у меня создалось впечатление, что ты выбирал свою будущую герцогиню как призовую кобылу.

Весь этот разговор вызывал у Саймона неловкость. Хотя он действительно хотел жениться наледи Пенелопе лишь из-за ее безупречной репутации.

— В конце концов, все равно ведь никто никогда не поверит, что великий герцог Лейтон женится по любви, — добавил маркиз.

Саймону не понравились саркастические нотки в тоне Ралстона. Впрочем, маркиз всегда знал, как разозлить его, знал еще с той поры, когда они были детьми.

Не в силах больше оставаться на месте, Саймон поднялся.

— Пойду приведу твою сестру, Ралстон. Пора отвезти ее домой. И я был бы тебе признателен, если бы в будущем ты удерживал свои семейные драмы подальше от моего порога. — Эти его слова прозвучали надменно даже для него самого.

Ралстон медленно выпрямился в полный рост; он был почти так же высок, как Лейтон.

— Я, безусловно, постараюсь. В конце концов, у тебя полно своих собственных семейных драм, грозящих обрушиться на тебя, не так ли?

Саймон молча вышел из кабинета и направился в библиотеку. Распахнув дверь с излишней силой, он остановился как вкопанный.

Джулиана спала в его кресле. Спала с его собакой. Кресло же, которое она выбрала, было то самое, над которым он долго и упорно работал, дабы создать идеальный уровень комфорта. Причем она сняла туфли и забралась в кресло с ногами. Саймон неодобрительно покачал головой на такое поведение. Лондонские леди не осмеливаются ходить без обуви даже у себя дома, а она… Вот вам пожалуйста — уютно расположилась и спит в герцогской библиотеке.

Какое-то время он наблюдал за ней, любовался тем, как идеально она вписалась в его кресло. Гораздо больше обычного, оно было сделано специально для него пятнадцать лет назад, после того как ему надоело, втискиваться в миниатюрные креслица, которые его мать объявила «последним криком моды». Он решил, что, как герцог, имеет полное право истратить хоть целое состояние на мебель, более подходившую ему по размерам. А это кресло было достаточно широкое для него. И еще хватало места для стопки бумаг, требующих его внимания, или, вот как в этом случае, — для собаки.

Пес — дворняжка коричневой масти, — который как-то зимой забрался в сестрину спальню в их загородном доме, теперь путешествовал с Саймоном, и ему было все равно, где жить, лишь бы находиться рядом с хозяином. Но все же он питал особую любовь к библиотеке городского дома с тремя ее каминами и удобной мебелью. И вот теперь явно подружился с его гостьей. Леопольд лежал, свернувшись в клубок и положив голову на изящное бедро Джулианы. На бедро, которое ему, Саймону, не следовало бы замечать.

Конечно, его пес — предатель, но этим вопросом он займется позже, а сейчас следовало разобраться с леди.

— Леопольд! — Саймон хлопнул ладонью по колену, как делал всегда, если хотел, чтобы пес подбежал к нему.

Эх, если бы вот так же легко можно было заставить послушаться и девушку. Впрочем, нет. Будь его воля, он бы будил ее иначе. Будил бы медленно, осторожными поглаживаниями этих восхитительных ножек… Он бы присел с ней рядом и зарылся лицом в копну иссиня-черных волос, упиваясь их запахом. Потом пробежал бы губами вдоль прелестного изгиба скулы, пока не добрался бы до нежного ушка. Он прошептал бы ее имя, разбудив своим дыханием. И закончил бы то, что они начали несколько месяцев назад.

Саймон сжал кулаки, сдерживая предательскую реакцию собственного тела. Для него не было ничего более вредоносного, чем испытывать желание к этой невозможной женщине. Он каждую минуту должен помнить, что ему нужна идеальная герцогиня.

А мисс Джулиана Фиори никогда таковой не будет, как бы хорошо она ни вписывалась в его любимое кресло.

Пора было будить ее.

И отправлять домой.

Глава 3

Дамские комнаты — рассадники несовершенств. Утонченным леди не стоит задерживаться там.

«Трактат о правилах поведения истинных леди»

Безусловно, во всем Лондоне не сыскать места интереснее, чем балкон бального зала.

«Бульварный листок». Октябрь 1823 года

— Я думала, что этот сезон закончился и мы покончили с балами! — Джулиана плюхнулась на кушетку в маленькой передней дамской комнаты Уэстон-Хауса и испустила страдальческий вздох, протянув руку, чтобы помассировать стопу через тонкую бальную туфельку.

— По идее ему уже пора закончиться. — Ее ближайшая подруга Марианна, новоиспеченная герцогиня Ривингтон, приподняла край изысканного голубого платья и осмотрела место, где оборвалась кайма. — Но поскольку заседания парламента продолжаются, то и сезонные балы вовсю продолжаются. И каждой хозяйке хочется, чтобы ее осенний бал был торжественнее и ярче предыдущего. А тебе некого винить, кроме себя самой.

Джулиана снова вздохнула.

— Откуда мне было знать, что Калли затеет ради меня увеселительную революцию?

Кальпурния, сестра Марианны, решила ввести Джулиану в лондонское общество еще весной, а с приходом лета взялась за дело; более того, вереница балов и других светских развлечений удерживала в городе Джулиану и других дам высшего света даже после окончания сезона. Цель Калли была ясна: быстро и удачно выдать Джулиану замуж. А той просто хотелось пережить все это.

Жестом подозвав к себе юную служанку, Марианна достала из сумочки катушку ниток и протянула ее девушке, а та тотчас присела на корточки, чтобы устранить повреждение на платье.

Немного помолчав, Марианна заметила:

— Тебе еще повезло, что удалось отказаться от приглашения на Оранжевую феерию леди Дэвис на прошлой неделе.

— Она это так не называла…

— Ха! Видела бы ты ее дом! Это какой-то взрыв цвета, причем не слишком приятный. Там все оранжевое — одежда, цветочные композиции, новая ливрея слуг… и даже еда.

— Еда? — Джулиана сморщила носик.

Марианна кивнула.

— О, это было ужасно! Все было морковного цвета. Пиршество для кроликов. Скажи спасибо, что ты плохо себя чувствовала.

«Интересно, — подумала Джулиана, — что сказала бы леди Дэвис, считающая себя столпом высшего лондонского света, если бы я приехала к ней вся в царапинах после своего приключения с Грейбхемом неделю назад?»

Она улыбнулась при этой мысли и принялась поправлять прическу. Снова улыбнувшись, заметила:

— А я-то думала, что ты, став герцогиней, избавилась от необходимости бывать на этих приемах.

— Я тоже так думала. Но Ривингтон говорит иначе. Точнее, вдовствующая герцогиня говорит иначе. — Марианна вздохнула и добавила: — Ох, такая жизнь — это ужасная пытка. Впрочем, погоди, когда-нибудь ты сама все узнаешь.

Но Джулиана в этом сомневалась. И сейчас ей вспомнился один из ее разговоров с герцогом Лейтоном. Это произошло на балу, и он тогда наткнулся на нее в одной из комнат в стороне от бального зала. Причем был зол как черт.

— Почему вы не сказали мне, кто вы?

— А это имеет значение?

— Да.

— Что именно? Что моя мать — падшая маркиза Ралстон? Что мой отец — всего лишь коммерсант? Что у меня нет титула?

— Все вместе.

Ее предупреждали насчет него, герцога Гордеца, обостренно воспринимающего свое положение в обществе и не интересующегося теми, кого он считал ниже себя. Лейтон был известен своим высокомерием, своим холодным презрением. Она слышала, что он выбирал себе слуг за их сдержанность, любовниц — за отсутствие чувств, а друзей… Не было никаких указаний на то, что он опустится до чего-то настолько плебейского, как дружба.

Но до той минуты, когда он узнал, кто она такая, Джулиана не верила слухам. Не верила до тех пор, пока на себе не почувствовала жало его холодного презрения. Оно жалило очень больно. Гораздо больнее, чем суждение всех остальных.

Она тогда поцеловала его — как дура. Но он тотчас отстранился и заявил:

— Вы опасность для себя самой и для других, мисс Фиори. Вам лучше вернуться в Италию. Если останетесь, ваша импульсивность вас непременно погубит. С необычайной скоростью.

— Вам ведь понравилось, — сказала Джулиана, скрывая боль.

Он смерил ее холодным взглядом.

— Ну разумеется. Но если вы не претендуете на роль моей любовницы, а любовница из вас была бы прекрасная, то вам лучше помнить свое место.

Именно в тот момент она решила остаться в Лондоне. Чтобы доказать ему и всем остальным, что она лучше, чем о ней говорят.

Джулиана провела кончиком пальца по едва заметной отметине на виске — то было последнее свидетельство той ночи, когда она забралась в карету Лейтона. Служанка же в этот момент закончила с подолом платья Марианны, и та, оправив юбки, спросила:

— Что, идем?

Джулиана поморщилась.

— А это обязательно?

— Да, разумеется. — Герцогиня рассмеялась, и подруги направились к главной комнате дамского салона.

— Я слышала, ее видели пылко обнимающейся с кем-то в саду в ночь осеннего бала у Ралстонов.

Джулиана замерла, сразу же узнав высокий гнусавый голос леди Спарроу, одной из завзятых светских сплетниц.

— В саду ее брата?! — воскликнула другая дама.

Джулиана взглянула на подругу, а та, казалось, готова была ворваться в комнату, чтобы обрушить свой гнев на гнусных сплетниц, чего, конечно же, делать не следовало.

Поэтому Джулиана поспешно придержала подругу и стала прислушиваться к разговору.

— Она сестра ему только наполовину, — ответила леди Спарроу. — И мы все знаем, что это за половина. — Колкость была встречена общим смехом.

— Просто удивительно, что многие приглашают ее на свои приемы… — протянула одна из дам. — Вот сегодня, к примеру. Я думала, леди Уэстон лучше разбирается в людях.

— Трудновато приглашать лорда и леди Ралстон, не распространив приглашения на мисс Фиори, — заметила одна из собеседниц.

Последовало презрительное фырканье.

— Нельзя сказать, что они намного лучше… При таком-то скандальном прошлом маркиза. А супруга у него совершенно неинтересная. До сих пор удивляюсь, что он женился на ней.

— Ах, никогда не сомневалась: одна паршивая овца может изрядно подпортить кровь хорошему английскому роду. Совершенно ясно, что мать… оставила свой след.

Последние слова прозвучали как противное пронзительное кудахтанье, и в душе Джулианы начал закипать гнев. Одно дело, когда эти злобные гарпии оскорбляют ее, и совсем другое — когда они говорят гадости о ее родных.

— Не понимаю, почему Ралстон просто не назначил сестре содержание и не отправил обратно в Италию.

Джулиана и сама этого не понимала. Она ожидала, что это может случиться в любое время. Ожидала с тех пор, как появилась незваная на пороге Ралстон-Хауса. Но брат ни разу даже не заговорил об этом. Правда, ей все еще трудно было поверить, что он не хотел, чтобы она уехала.

— Не слушай их, — прошептала Марианна. — Они просто гадкие сплетницы, у которых одна в жизни радость — обливать грязью других.

— Все, что ей потребуется, — это оказаться застигнутой за чем-то неприличным. И тогда ее навсегда изгонят из общества.

— Вряд ли придется долго ждать. Всем известно, что итальянцы ужасно безнравственны.

С Джулианы было достаточно. Она быстро прошла мимо Марианны и вошла в дамский салон, где женское трио припудривало носы и поправляло прически перед большим зеркалом у одной из стен. Одарив дам широкой улыбкой, она получила извращенное удовольствие от того, как те оцепенели, ошеломленные ее внезапным появлением.

Одна из сплетниц, очень красивая и ужасно злая леди Спарроу, вышла замуж за виконта, богатого, как Крез, и вдвое старше ее, вышла за три месяца до того, как он умер, оставив в ее распоряжение огромное состояние. С виконтессой была и леди Дэвис, которой явно показалось мало ее легендарной оранжевой феерии, поскольку она была в ужасном платье, делавшем ее жутко похожей на огромную круглую тыкву. Третьей же оказалась девушка, которую Джулиана не знала. Это была миниатюрная блондинка с круглым лицом и большими, широко распахнутыми глазами. Джулиана невольно подивилась: как малышка оказалась с этими гарпиями? Ведь они ее либо убьют, либо превратят в такую же гарпию. Впрочем, ей не было до этого дела.

— Так вот, дамы… — сказала она непринужденно. — Иные, поумнее вас, убедились бы, что они одни, прежде чем затевать подобный разговор.

Леди Дэвис открыла и закрыла рот, сделавшись ужасно похожей на рыбу. Девушка с невзрачным лицом вспыхнула, стиснув перед собой руки. А вот леди Спарроу, тотчас овладев собой, заявила:

— Возможно, мы прекрасно знали о вашем присутствии. — Она презрительно усмехнулась. — Просто не боялись вас оскорбить, вот и все.

В этот момент Марианна выплыла из передней, и послышалось коллективное «ах!» — до сплетниц дошло, что здесь еще и герцогиня Ривингтон.

— Что ж, очень жаль, — сказала она надменным тоном, вполне соответствующим ее титулу. — Поскольку и я считаю себя крайне оскорбленной.

Также гордо и надменно Марианна выплыла из комнаты, а Джулиана мысленно улыбнулась безупречной игре подруги. Затем перевела взгляд на группу женщин и медленно приблизилась к ним, получая удовольствие от их замешательства.

— Не тревожьтесь, дамы, — сказала она. — В отличие от моей подруги я не оскорблена. — Она помолчала и, убедившись, что полностью овладела вниманием женщин, добавила: — Однако вы бросили мне вызов, и я принимаю его с величайшим удовольствием.

Когда она покидала дамский салон, в ней бурлили гнев и отчаяние. Конечно, она с самого начала знала, что о ней будут сплетничать — иначе и быть не могло. Просто она думала, что сплетни уже прекратились.

Но нет, не прекратились.

И не прекратятся.

Потому что это ее крест.

Она носила клеймо своей матери, о которой злословили до сих пор, даже через двадцать пять лет после того, как она бросила мужа, маркиза Ралстона, и своих сыновей-близнецов, сбежав от блестящей аристократической жизни на континент. Она осела в Италии, где околдовала отца Джулианы, простого торговца, который божился, что никогда в жизни ничего больше не желал, чем ее — черноволосую англичанку с яркими глазами и ослепительной улыбкой. Она вышла за него, и Джулиана теперь расплачивалась за столь безрассудное поведение своей матери.

Отец Джулианы сделал все от него зависящее, чтобы вырастить дочь. Он научил ее завязывать отличный узел, определять некачественную партию товаров и торговаться с хитрейшими из торговцев, но, увы, не поделился с ней самым главным… Он никогда не говорил ей, что у нее есть родственники в Англии.

Джулиана узнала о своих сводных братьях по матери, которую почти не знала, после того как отец умер, когда обнаружила, что ее деньги помещены в некий фонд и что ее опекун — какой-то английский маркиз. А затем, в течение нескольких недель, все изменилось…

Ее без церемоний выгрузили на пороге Ралстон-Хауса с тремя сундуками вещей и с горничной.

И все это благодаря матери, у которой не было ни капли материнского инстинкта.

Так стоит ли удивляться тому, что люди сплетничают о дочери такой женщины?

Нет, конечно же. Разумеется, она не такая, как ее мать, но какое это имеет значение? Ведь аристократы, оскорбляя ее, думают лишь о скандальном поведении ее матери, о репутации ее матери. И им нет дела до того, кто она такая. Их заботит лишь то, что она не такая, как они.

Джулиана сделала глубокий вдох, стараясь успокоиться. И ноги словно сами собой понесли ее к дверям, ведущим в сад. Хотя туда идти, конечно же, не следовало…

Внезапно перед ней появилась Марианна — словно из ниоткуда. Положив изящную руку в перчатке на локоть Джулианы, она спросила:

— Ты как?

— Прекрасно. — Джулиана не смотрела на подругу. Не могла встретиться с ней взглядом.

— Они отвратительны.

— И они правы.

Тут Марианна резко остановилась, но Джулиана продолжала идти, сосредоточившись исключительно на открытых французских дверях… и на спасении, которое они сулили.

Однако юная герцогиня быстро догнала ее.

— Нет, они не правы!

— Разве? — Джулиана бросила на подругу мимолетный взгляд, отметив широко раскрытые голубые глаза, делавшие ее безупречным образчиком английской женственности. — Конечно же, они правы. Я не такая, как вы. И никогда такой не стану.

— Благодари Бога за это, — сказала Марианна. — Хватит и тех, что есть. Я, например, счастлива, что в моей жизни наконец появилось… нечто необычное, уникальное.

Приостановившись на краю танцевального круга, Джулиана повернулась к подруге.

— Спасибо. — Она постаралась улыбнуться.

Марианна тоже улыбнулась.

— Не за что.

— А теперь найди своего красавца мужа и потанцуй с ним. Ты же не хочешь, чтобы сплетники трепали языками о ваших отношениях.

— Пусть себе треплют.

Губы Джулианы изогнулись в усмешке.

— Говоришь как герцогиня.

Марианна снова улыбнулась.

— Мое положение все же имеет некоторые плюсы…

— Иди же, — сказала Джулиана.

— Ты уверена, что с тобой все хорошо?

— Абсолютно. Просто хочу немножко подышать свежим воздухом. Ты же знаешь, как я не выношу жары и духоты в этих бальных залах.

— Будь осторожна, — посоветовала Марианна, бросив нервный взгляд на двери. — Не заблудись.

— Мне оставить след из камушков?

— Неплохая идея.

— Пока, Мари.

Марианна упорхнула, и ее мерцающее голубое платье почти сразу же исчезло в толпе гостей.

Джулиана несколько минут понаблюдала за танцующими парами, кружившими и приседавшими в быстром контрдансе. Она не могла удержаться, чтобы не сравнить себя с женщинами, мелькающими перед ней в своих прелестных платьях пастельных цветов; у всех у них были идеально прямые спины и невыразительные лица, и все они являлись результатом английского воспитания.

Внезапно она заметила девушку из дамского салона, причем румянец у нее на щеках делал ее более живой, чем Джулиане показалось вначале. Уголки губ ее были приподняты в натренированной, судя по всему, улыбке — не слишком сияющей, так как не следовало казаться развязной, но и не слишком тусклой, так как следовало все же понравиться кавалерам. Эта девушка выглядела сочной виноградинкой, созревшей для того, чтобы ее сорвали. И танцевала Виноградинка… с герцогом Лейтоном. Кружа и лавируя, они приближались к Джулиане, а та раз за разом мысленно повторяла: «Они не подходят друг другу, не подходят…»

И дело не только в том, как они выглядели. Просто у них не было ничего общего, кроме похожих золотистых волос. Она была несколько простовата: лицо чересчур круглое, глаза слишком светлые, а губы совсем не идеальной формы. Разница же в росте и телосложении казалась разительной: он был выше шести футов, а она — маленькая и хрупкая, едва достающая макушкой ему до груди. Хотя ему, вероятно, нравилось иметь рядом такую маленькую женщину, которую можно привести в движение щелчком пальца…

Но они не подходили друг другу и в другом отношении. Виноградинка получала удовольствие от танца — это было заметно по веселым искоркам в ее глазах, а Лейтон не улыбался — явно не испытывал ни малейшего удовольствия. Да, он не получал удовольствия от контрданса, он вообще не из тех мужчин, которые умеют чем-либо наслаждаться. Просто удивительно, что он опустился до такого вульгарного времяпрепровождения, как танец.

Они уже находились в нескольких шагах от Джулианы, когда Лейтон встретился с ней взглядом. Это длилось секунду-другую, но все же Джулиана, заглянув в его медово-карие глаза, вдруг почувствовала, как сердце подпрыгнуло у нее в груди. К этому ощущению ей бы уже следовало привыкнуть, но оно не переставало удивлять ее. Ведь она всегда надеялась, что ее чувства к нему мимолетны, что когда-нибудь эти краткие мгновения прошлого станут именно прошлым, ничем иным.

Тихонько вздохнув, Джулиана отвернулась от танцующих и решительно направилась к широким стеклянным дверям и темноте ночи. Без колебаний она вышла на каменный балкон, хотя и понимала, что этого делать не следовало. Она знала: брат и весь остальной Лондон осудят ее за этот поступок, потому что балконы в их глазах — рассадник греха.

Что, разумеется, нелепо. Действительно, почему бы не постоять минутку-другую на балконе? А вот чего ей обязательно надо избегать — так это садов.

Джулиана подняла глаза на ясное октябрьское небо, залюбовавшись сияющими звездами. И тут вдруг послышалось:

— Вам не следовало выходить сюда.

Она не обернулась на голос, который узнала бы где угодно. К ней присоединился герцог. Что ж, ее это не слишком удивило.

— Почему же?

— С вами может случиться все, что угодно.

Она пожала плечом.

— Мой отец часто говорил, что у женщины двенадцать жизней. Как у кошки.

— У наших кошек только девять.

Она невольно рассмеялась.

— А у женщин?

— Намного меньше. С вашей стороны неблагоразумно находиться здесь одной.

— Это было вполне благоразумно, пока вы не пришли сюда.

— Вот почему вы… — Он умолк, не договорив.

— Вот почему я вечно попадаю в истории?

— Да.

— Тогда зачем вы здесь, ваша светлость? Разве вы не рискуете своей репутацией, находясь рядом со мной? — Повернувшись, она увидела, что он стоял в нескольких ярдах от нее. И снова рассмеялась. — Впрочем, не думаю, что на таком расстоянии ваша репутация может пострадать. Вам ничего не грозит.

— Я обещал вашему брату, что огражу вас от скандала.

Джулиана нахмурилась и спросила:

— В этом есть некая ирония, вы не находите? Ведь было время, когда именно вы являлись самой большой угрозой моей репутации. Или не помните? — Эти слова вырвались у нее помимо ее воли.

— Здесь не место и не время обсуждать подобные вещи. — Лицо герцога словно окаменело.

— Никогда не время и нигде не место, не так ли?

Он не ответил и проговорил:

— Ваше счастье, что вас нашел я.

— Счастье? Вы так считаете? Думаю, что вам лучше уйти отсюда.

— А я думаю, вам лучше вернуться на бал.

— Зачем? Полагаете, что если я станцую рил, то они раскроют мне объятия и примут в свои ряды?

Полагаю, они никогда не примут вас, если вы не будете прилагать к этому усилий.

Тут взгляды их снова встретились.

— Вы думаете, я хочу, чтобы они меня приняли?

Он некоторое время молчал.

— Думаю, вы должны хотеть, чтобы вас приняли.

— С чего бы? Ведь вы, англичане, — холодные и бесстрастные люди, больше озабоченные приличным расстоянием между танцующими партнерами, чем миром, в котором живете. Вы думаете, что ваши традиции, ваши манеры и ваши глупые правила делают подобную жизнь желанной, но это не так — они делают из вас снобов.

— Вы ребенок, который не знает правил игры, в которую играет.

Эти слова ее уязвили, но Джулиана не подавала виду. Шагнув ближе к герцогу, она спросила:

— Думаете, я считаю это игрой?

— Думаю, для вас невозможно воспринимать это как-то иначе. Взгляните на себя. Весь высший свет всего в нескольких шагах, а вы стоите здесь, на волосок от бесчестья. — Слова его были жесткими, а черты лица… прекрасными в лунном свете.

— Я же сказала: мне наплевать, что обо мне думают.

— Разумеется, нет. Иначе вас бы уже здесь не было. Вы бы вернулись в Италию и выбросили нас из головы.

Последовала долгая пауза.

Он ошибается! Ей нет дела до того, что о ней думают другие. Ей небезразлично лишь то, что думает он.

Джулиана вновь повернулась лицом к саду, ухватившись за широкие каменные перила и гадая: что было бы, если бы она сейчас убежала в темноту, а потом была бы обнаружена?

— Надеюсь, ваши ладони зажили.

Они вновь вернулись к обмену «любезностями»? Идиот бесчувственный!

— Да, благодарю вас. — Она сделала глубокий вдох. — Вы, похоже, получили удовольствие от танца.

Прошло несколько секунд, прежде чем он ответил:

— Это было терпимо.

Джулиана тихонько рассмеялась.

— Удивительно, ваша светлость. — Помолчав немножко, она заметила: — Вашей партнерше, кажется, было приятно ваше общество.

— Леди Пенелопа прекрасно танцует.

Стало быть, у Виноградинки есть имя.

— Знаете, а я однажды встречалась с ней. И могу сказать, что подруги у нее не очень-то приятные.

— Я не позволю вам оскорблять ее.

— Не позволите? А кто вы такой, чтобы мне приказывать?

— Я вполне серьезно. Леди Пенелопа — моя будущая жена, и вы будете относиться к ней с уважением, которого она заслуживает.

Джулиана разинула рот от удивления. Неужели он собирался жениться на этом заурядном создании?

— Вы обручены?

— Еще нет. Но на данной стадии это лишь вопрос формальностей.

Да, наверное, это правильно, что он женится на такой безупречной английской девушке. Вот только ей, Джулиане, это кажется ужасно неправильным.

— Признаюсь, никогда не слышала, чтобы кто-то так бесстрастно говорил о браке.

Герцог скрестил на груди руки и спросил:

— А что тут говорить? Мы ведь неплохо подходим друг другу.

Джулиана в изумлении заморгала.

— Неплохо?

Он коротко кивнул.

— Разумеется, мисс Фиори.

— О, сколько страсти! — съязвила она.

Герцог не отреагировал на ее сарказм.

— Наш брак — это деловое соглашение. В хорошем английском браке нет места страсти.

— И как же вы собираетесь жить без страсти?

Он фыркнул и пробормотал:

— Полагаю, это чувство переоценивается.

Она снова рассмеялась:

— Что ж, эти ваши слова, пожалуй, самое британское из всего, что я когда-либо слышала.

— А что, плохо быть британцем?

Она улыбнулась.

— Это ваши слова, не мои. Однако я точно знаю: нам веек нужна страсть. А вам бы не помешала приличная ее доза во всех сферах вашей жизни.

Он вскинул брови.

— Я должен принять от вас этот совет?

Джулиана кивнула, и герцог продолжал:

— Итак, давайте кое-что проясним. Вы думаете, что в моей жизни требуется страсть — чувство, которое толкает вас в темные парки, чужие кареты и на балконы и заставляет рисковать репутацией с пугающей частотой.

Девушка вскинула подбородок.

— И что же?

— А то, что для вас это, может, и подходит, мисс Фиори, но я другой. У меня титул, семья и репутация, которую я должен сохранять. Не говоря уж о том, что мне чужды низменные и вульгарные желания.

Надменность, которая исходила от него, была прямо-таки удушающей.

— Да, конечно… Ведь вы герцог, — сказала Джулиана с усмешкой. И вдруг добавила: — Герцог, но вместе с тем — asino.

Губы Саймона от этого оскорбления сжались в тонкую линию. А девушка присела в глубоком, притворно учтивом реверансе.

— Прошу прощения, ваша светлость, за использование такого вульгарного языка. — Она взглянула на него сквозь темные ресницы. — Позвольте же мне повторить это на вашем превосходном английском. Вы осел.

— Встаньте, — процедил он сквозь зубы.

Она выпрямилась, сдерживая гнев. А он протянул к ней руку, и его сильные пальцы вонзились ей в локоть. Развернув ее к бальному залу, герцог проговорил низким скрипучим голосом:

— Вы полагаете, ваша бесценная страсть доказывает, что вы лучше нас. Но единственное, что она доказывает, — это ваш эгоизм. У вас есть родные, которые прилагают значительные усилия, чтобы добиться для вас признания в обществе, — и все равно вам важны лишь собственные фантазии и эмоции.

И тут ее гнев перешел в ненависть.

— Неправда! Они очень дороги мне. Я никогда не сделаю ничего, что может… — Она умолкла и мысленно добавила: «Я никогда не сделаю ничего, что может повредить им».

Он, похоже, прочитал ее мысли.

— Ошибаетесь, мисс. Ваше безрассудство погубит вас… и, вполне возможно, и их тоже. И если бы вы хоть немного уважали их, то старались бы вести себя как леди, а не как какая-то… — Вовремя спохватившись, герцог замолчал.

Но все равно было очевидно: он оскорбил Джулиану.

И, как ни странно, в душе ее воцарилось спокойствие. «Что ж, если он считает меня безрассудной, то я и буду безрассудной», — сказала она себе.

Высвободив руку из его пальцев, она проговорила:

— Вы думаете, что вы выше страсти? Думаете, что вашему идеальному миру не нужно ничего, кроме косных правил и бесчувственного опыта?

Он отступил на шаг и тихо сказал:

— Я не думаю, я знаю.

Она усмехнулась.

— Докажите. — Саймон молчал, и девушка добавила: — Так вот, позвольте показать вам, что даже герцог не может жить без страсти.

— Нет. — Он покачал головой.

— Что, боитесь?

— Просто не заинтересован.

— Сомневаюсь.

— А вы действительно ни во что не ставите репутации?

— Если вас так заботит собственная репутация, ваша светлость, приведите себе дуэнью. Или побыстрее женитесь на Виноградинке, и тогда все будет хорошо.

Герцог в растерянности заморгал.

— На виноградинке?..

— На леди Пенелопе. — Последовала долгая пауза. — Но если не сможете передо мной устоять… — Она приблизилась к нему почти вплотную.

— Что тогда? — спросил он.

Она завоюет его! Поставит на колени вместе с его идеальным миром!

Джулиана улыбнулась.

— Тогда ваша репутация окажется в серьезной опасности.

Герцог молчал. На щеке же его подергивался мускул.

Джулиане уже начало казаться, что сейчас он уйдет и оставит ее в одиночестве, но тут он заговорил:

— Даю вам две недели. Но, поверьте, вы получите урок, мисс Фиори.

Она нахмурилась.

— Какой урок?

— Вы узнаете, что репутация всегда торжествует.

Глава 4

Приемлемы шаг и рысь. Утонченные леди никогда не пускают лошадь в галоп.

«Трактат о правилах поведения истинных леди»

Светское время становится все более ранним.

«Бульварный листок». Октябрь 1823 года

На следующее утро герцог Лейтон поднялся с рассветом. Он умылся, облачился в свежую накрахмаленную сорочку и мягкие кожаные бриджи, натянул сапоги для верховой езды, повязал шейный платок и велел подать коня.

Через четверть часа он пересек просторный холл, принял от дворецкого перчатки для верховой езды и стек и покинул дом.

Вдыхая бодрящий утренний воздух, наполненный осенними запахами, Саймон приподнялся в седле, как делал каждое утро с того дня пятнадцать лет назад, когда принял герцогский титул. В городе или в деревне, в дождь или в ясную погоду, в холод или в зной — всегда этот ритуал считался священным.

Гайд-парк был практически пуст в столь ранний час, ибо мало кому интересно кататься верхом без возможности быть увиденными; и находилось еще меньше тех, кому хотелось покидать свои теплые постели в такую рань. Именно поэтому Лейтон сейчас так любил эти верховые прогулки по пустынным тропинкам, ведь через несколько часов они заполонятся теми, кто жаждал послушать последние сплетни, так как Гайд-парк в погожий день — идеальное место для обмена таким товаром.

Но было ясно: рано или поздно его семья станет предметом сплетен. И тогда ему, Саймону, придется защищать свое имя и репутацию, защищать честь герцогов Лейтон. А род его насчитывал одиннадцать поколений; его предки сражались бок о бок с Вильгельмом Завоевателем, и все Лейтоны с детства усваивали нерушимое правило: ничто не должно запятнать их имя.

На протяжении одиннадцати поколений это правило строго соблюдалось, но сейчас…

Сейчас все изменилось, потому что скоро станет известно о его сестре.

В последние несколько месяцев Лейтон принимал все возможные меры для того, чтобы его репутация и поведение были безупречны. Он расстался с любовницей, с головой погрузился в работу парламента и посещал множество приемов и вечеров, устраиваемых теми, кто оказывал влияние на мнение света. Кроме того, он наносил визиты наиболее уважаемым аристократическим семьям, а также распространил слух о том, что его сестра уехала на лето в деревню. И осталась там на осень. А потом задержится и на зиму.

Но этого было мало. Крайне мало.

И Саймон понял, что обязан обзавестись безукоризненной и добродетельной женой, будущей любимицей света.

Вчера у него состоялась встреча с отцом леди Пенелопы. Маркиз Нидэм сам подошел к Лейтону и предложил на днях «обсудить будущее». Лейтон не видел причины ждать — ведь чем быстрее он получит согласие маркиза на этот во всех отношениях подходящий брак, тем раньше будет готов мужественно встретить сплетни, которые могли распространиться в любую минуту.

Легкая улыбка заиграла на губах Саймона, когда он вспомнил о разговоре с маркизом — тот едва ли не сам сделал ему предложение. И это было не единственное предложение в тот вечер. И не самое соблазнительное…

Саймон выпрямился в седле и натянул поводья. Перед его глазами вспыхнуло видение: Джулиана, словно воительница, на балконе Уэстон-Хауса бросает ему вызов: «Так вот, позвольте показать вам, что даже герцог не может жить без страсти». Эти слова, произнесенные с мелодичным итальянским акцентом, словно эхо зазвучали у него в ушах. Как будто она снова была с ним рядом и нашептывала ему на ухо: «Страсть, страсть, страсть…»

Она завлекала его, соблазняла, а он был ужасно раздражен ее надменностью и самоуверенностью, ее уверенностью в том, что все принципы, на которых построена его жизнь, нелепы. Поэтому ему очень захотелось доказать, что она ошибается. Захотелось доказать, что все ее утверждения столь же смехотворны, как и ее глупый вызов.

И он дал ей две недели. А потом он покажет ей, что именно репутация правит балом. Он пошлет объявление о своей помолвке в «Таймс», и Джулиана поймет, что страсть — это заманчивый, но совершенно неприемлемый путь в жизни.

А если бы он не принял ее нелепый вызов, то она, без сомнения, подбила бы на свой замысел кого-то другого и тогда непременно погубила бы свою репутацию. Так что, в сущности, он сделал ей одолжение.

И тут перед его мысленным взором промелькнуло видение — Джулиана-соблазнительница. Он увидел ее длинные обнаженные ноги, запутавшиеся в белоснежных простынях, и волосы, рассыпавшиеся по подушке. Увидел ее глаза цвета цейлонских сапфиров и сочные губы, шептавшие его, Саймона, имя. И она протягивала к нему руки…

Мгновение он позволил себе пофантазировать, представил, каково это было бы — опустить Джулиану на кровать, накрыть ее роскошное тело своим и зарыться лицом в ее волосы, вдыхая чарующий пьянящий запах. А потом он погрузился бы в нее и отдался бы той страсти, о которой она постоянно твердит. О, это был бы рай…

Он желал ее с той самой минуты, как впервые увидел — такую юную, свежую и совершенно не похожую на тех фарфоровых кукол, которых отчаявшиеся мамаши выставляли перед ним напоказ. Какое-то время ему казалось, что она может принадлежать ему. Он считал ее экзотичной заморской жемчужиной, считал, что именно такая жена подошла бы герцогу Лейтону. Но потом он узнал, кто она такая, узнал, что у нее напрочь отсутствовала та родословная, которая требовалась герцогине Лейтон.

Нои тогда он не сразу оставил мысль сделать ее своей, хотя сомневался, что Ралстон благосклонно воспринял бы то, что его сестра будет чьей-либо любовницей, даже любовницей герцога. Тем более того герцога, к которому он питал особую неприязнь.

Ход его мыслей был, к счастью, прерван стуком копыт еще одной лошади. Придержав своего коня, Лейтон осмотрелся и увидел всадника, несущегося во весь опор. Саймон невольно залюбовался мастерством этого всадника: казалось, он и его вороная составляли единое целое. Герцог поднял глаза, чтобы встретиться с ним взглядом и одобрительно кивнуть, как один опытный наездник другому. Поднял глаза — и оцепенел… На него с вызовом смотрели ярко-голубые глаза. Но неужели…

Да нет же, не может быть. Наверняка ему показалось. Совершенно невозможно, чтобы Джулиана Фиори была здесь, в Гайд-парке, на рассвете, да еще в мужском костюме и верхом на лошади. Однако же…

Джулиана едва не налетела на него, остановившись так резко, что сразу стало понятно: не впервой ей носиться на лошади сломя голову. Медленно стащив черную перчатку, она погладила изящную шею лошади, нашептывая ей что-то на своем мелодичном итальянском. И лишь после этого девушка повернулась к герцогу — как будто это была совершенно естественная и вполне благопристойная встреча знакомых.

— Доброе утро, ваша светлость.

— Вы что, рехнулись? — пробормотал Саймон.

— Просто я решила, что если Лондон… и вы так убеждены в моей безнравственности, то и незачем мне так уж беспокоиться о своей репутации. К тому же Лукреция давно так не скакала, а она обожает это… не правда ли, carina? — Девушка снова наклонилась и тихо заговорила с лошадью, а та, слушая ласковые слова хозяйки, зафыркала от удовольствия.

«На месте лошади я тоже был бы доволен», — промелькнуло у Саймона. Но он тут же отогнал эту мысль.

— Что вы здесь делаете? Вы хоть представляете, что будет, если вас увидят? Во что вы одеты? Что взбрело в вашу…

— Так на какой же из этих вопросов я должна ответить?

— Не испытывайте мое терпение, мисс Фиори. Почему вы…

— Я ведь уже сказала: мы выехали покататься. И вам прекрасно известно: в такой час риск очень невелик, то есть меня тут едва ли увидят. Что же до того, как я одета… Разве вам не кажется, что мне лучше быть в костюме джентльмена? Ведь если кто-то все же увидит меня, то просто не обратит внимания. Другое дело, если бы я была в амазонке… К тому же в мужском седле ездить гораздо удобнее, верно?

Она скользнула ладонью без перчатки по своему бедру, и Саймон поневоле проследил за ее движением, оглядывая изящный изгиб ноги, крепко прижатой к лошадиному крупу.

— Ведь так же, ваша светлость? Я права?

Саймон заметил в ее голубых глазах веселые искорки, и ему это очень не понравилось.

— Вы о чем? — пробурчал он.

— В дамском седле ездить не так удобно, верно?

Саймон со вздохом кивнул:

— Да, возможно. Но зачем было так рисковать?

Весьма довольная собой, она улыбнулась. И сейчас походила на кошку, наевшуюся сметаны.

— А затем, что это чудесно. Зачем же еще?

Саймон снова вздохнул.

— Вы не должны так говорить, мисс Фиори.

Она изобразила удивление.

— Почему?..

— Потому что это неприлично. — Он тотчас понял, что его слова прозвучали глупо и чопорно.

Джулиана же, фыркнув, сказала:

— Мы ведь это уже проходили, не так ли? — Герцог не ответил, и она продолжила: — Признайтесь же, ваша светлость, вы здесь сейчас вовсе не потому, что находите верховые прогулки просто приятными. Вы здесь потому, что согласны: кататься на рассвете — это чудесно. — Он поджал губы, а она, рассмеявшись, добавила: — Можете отрицать это, но я-то вижу…

Не удержавшись, он спросил:

— Что видите?

— Зависть! Увидев меня, вы поняли, что и вам хотелось бы дать своему коню полную волю и поскакать… со всей страстью. — Щелкнув поводьями, Джулиана направила свою лошадь к широкому лугу.

Саймон пристально наблюдал за ней, не в силах отвести глаза. Он знал, что будет дальше, и был к этому готов.

— Я поскачу к Серпентайну! — раздались мелодичные итальянские слова, напоминавшие звон колокольчиков.

И Саймон тотчас ринулся следом за ней. Сначала он скакал на два корпуса позади, любуясь прямой спиной Джулианы и ее очаровательным задиком. Его почти сразу же охватило желание, но он старался этого не замечать и сдерживал своего коня.

А затем Джулиана оглянулась через плечо, ее голубые глаза сверкнули, и она громко и весело рассмеялась. И тут уж Саймон дал своему коню полную волю, перестав его сдерживать. Он обогнал девушку за несколько секунд, сразу направившись к изгибу озера Серпентайн. Он всецело отдавался скачке и мысленно твердил: «Она права, права, это чудесно…»

Не в силах удержаться, он оглянулся и увидел, что Джулиана свернула с выбранной им тропы и скрылась за густой растительностью.

— Черт побери, куда она направилась? — проворчал герцог.

Натянув поводья, он резко развернул коня чуть ли не в воздухе и понесся следом за девушкой через густой подлесок.

Утреннее солнце не проникало сквозь густые кроны, но лесной полумрак не заставил Саймона замедлить скачку по слабо освещенной, едва заметной тропке. В горле его клокотали эмоции — гнев пополам со страхом, а тропинка то и дело извивалась и поворачивала, дразня проблесками Джулианы, скачущей впереди во весь опор.

Он свернул за ней на особенно резком повороте и притормозил перед началом длинной тенистой дорожки, по которой девушка скакала в сторону огромного поваленного дерева, перегораживающего путь.

С ужасающей ясностью он увидел ее цель. Она собиралась перемахнуть через дерево.

Саймон громко окликнул ее, но она даже не обернулась.

Ну разумеется! Чего же еще от нее ожидать?!

Сердце его остановилось, когда лошадь и всадница взмыли в воздух словно единое существо и перемахнули через барьер с запасом в целый фут. Они приземлились и скрылись по ту сторону дерева за очередным поворотом.

Саймон громко выругался и пустил коня в галоп.

— Кто-то должен взять девчонку в руки, — пробурчал герцог, нахмурившись.

Он спокойно перескочил через ствол дерева и, выскочив из-за поворота, резко натянул поводья, придерживая коня. Посреди тропинки стояла кобыла Джулианы, спокойная и невозмутимая. Стояла без всадницы.

Саймон спешился и, осмотревшись, позвал девушку по имени. А в следующее мгновение он увидел ее. Раскрасневшаяся от быстрой скачки, она стояла, прислонившись к стволу дерева, и глаза ее сияли от радостного возбуждения… и чего-то еще, чего он не мог и не хотел определять.

Герцог шагнул к ней.

— Ненормальная! — заорал он. — Вы же могли убить себя!

Она не дрогнула перед его гневом. Напротив, улыбнулась.

— Ах, глупости! Лукреция перепрыгивала и гораздо более высокие и коварные препятствия.

Сжав кулаки, он остановился в каком-то футе от нее.

— Да будь она хоть скакуном самого сатаны! Вы же могли покалечиться!

Девушка с улыбкой развела руками.

— Но со мной же ничего не случилось…

Но это его отнюдь не успокоило. Напротив, он еще больше разозлился.

— Да уж, вижу…

Один уголок ее рта чуть приподнялся, и на лице ее появилось выражение, которое многие сочли бы привлекательным. Он же находил его дерзким.

— Со мной не только ничего не случилось — я в полном восторге, — продолжала девушка. — Разве я не говорила вам, что у меня двенадцать жизней?

— Но вам не пережить двенадцать скандалов! Кто угодно мог увидеть вас! — Герцог услышал в своем голосе раздражение и возненавидел себя за это.

Джулиана звонко рассмеялась, и ее смех эхом прокатился по затененной дорожке.

— Если бы я не обнаружил вас, вы могли бы наткнуться… на грабителей.

— Так рано?

— Для них это, возможно, поздно.

Она медленно покачала головой и шагнула к нему.

— Вы же последовали за мной, чтобы защитить…

— Но вы-то не знали, что я это сделаю. — Он и сам не понимал, отчего все происходившее так его беспокоило. Однако же беспокоило…

Она приблизилась к нему еще на шаг, и Саймона тут же затопил ее запах.

— Я знала, что вы поскакали за мной.

— Почему?

— Потому что вам этого хотелось.

Сейчас она была так близко, что он мог бы до нее дотронуться. И Саймон сжал кулаки, пытаясь избавиться от жгучего желания протянуть к ней руку и сказать, что она права.

— Вы ошибаетесь. Я поскакал за вами, чтобы избавить от возможных неприятностей.

Она посмотрела на него своими чудесными глазами, и ее чувственные губы дрогнули в улыбке.

— Да-да, я поскакал за вами только потому, что ваша импульсивность представляет опасность для вас самой и для окружающих.

— Вы уверены?

Нить разговора начинала ускользать от него.

— Разумеется, уверен, — отрезал герцог, лихорадочно пытаясь отыскать доказательство. — У меня нет времени на ваши игры, мисс Фиори. Сегодня я встречаюсь с отцом леди Пенелопы.

Ее взгляд на миг скользнул в сторону.

— Тогда вам лучше ехать. Не хотите же вы пропустить такую важную встречу?

Он прочел в ее глазах вызов и сказал себе: «Уходи же».

И он действительно хотел уйти. Во всяком случае, собирался.

Но случилось так, что длинная черная прядь выскользнула из-под капюшона Джулианы, и он инстинктивно протянул к ней руку. Ему следовало просто убрать прядь с ее лица — нет-нет, не следовало вообще дотрагиваться до нее! — но все же он не смог удержаться и намотал прядь на палец.

Дыхание девушки участилось, и взгляд Саймона упал на ее вздымающуюся под курткой грудь. Вид мужской одежды должен был бы возродить его негодование, однако еще больше возбудил. Сейчас всего лишь несколько пуговиц удерживали его — несколько пуговиц, с которыми легко можно было бы справиться, оставив ее в одной полотняной рубашке. А потом он мог бы вытащить ее из бриджей и…

Тут он заглянул ей в лицо и замер на мгновение. С лица ее бесследно исчезли вызов и самодовольство, сменившись чувством, тотчас узнаваемым, — неприкрытым желанием.

И Саймон вдруг понял, что может вновь овладеть ситуацией. Усмехнувшись, он произнес:

— Думаю, вы хотели, чтобы я последовал за вами.

— Я… — Она осеклась, и он почувствовал головокружительный триумф охотника, заметившего добычу. — Мне было все равно.

— Лгунья. — Он потянул за локон, привлекая ее к себе.

Она тотчас приоткрыла губы и тихонько вздохнула. И когда он увидел эти чуть приоткрытые сочные губы, призывающие его, то не сопротивлялся. Даже и не пытался.

«У нее вкус весны», — промелькнуло у него, когда он прильнул губами к губам девушки. Взяв ее лицо в ладони, Саймон привлек ее еще ближе, прижимая к себе, и она с готовностью прильнула к нему и ответила на его поцелуй. А потом она медленно провела ладонями по его плечам и наконец обвила руками шею Саймона. Пальцы ее тотчас зарылись в волосы у него на затылке, и она еще крепче прижалась грудью к его груди. «Какое удовольствие!» — мысленно воскликнул Саймон. Взяв девушку за бедра, он прижал ее к своей пульсирующей плоти:

С тихим стоном он прервал поцелуй, когда она шевельнула бедрами, — эти ее движения возбудили его до крайности.

— Вы колдунья… — пробормотал герцог. В эту минуту он был невинным юношей, волочившимся за первой юбкой. Желание, возбуждение… и что-то еще, гораздо более глубокое, бурлили в его груди, вызывая смятение чувств и ощущений.

Ему ужасно хотелось раздеть ее и уложить на траву прямо здесь, у тропинки, в центре Гайд-парка. И наплевать, если их кто-нибудь увидит!

Он легонько прикусил мочку ее ушка, и она тихо прошептала:

— О, Саймон…

Звуки его имени, прозвучавшие в рассветной тишине, вернули герцога к реальности. Он резко отстранился от девушки — будто обжегся — и отступил на шаг, тяжело дыша.

Джулиана взглянула на него в замешательстве и покачнулась, так внезапно лишившись опоры. Саймон схватил ее за руку, чтобы поддержать. Восстановив равновесие, она тут же высвободила свою руку и сделала шаг назад. Затем отвернулась и направилась к своей лошади, по-прежнему стоявшей посреди дорожки. С необычайной легкостью забравшись в седло, она взглянула на него сверху вниз — взглянула с благосклонностью королевы.

«Мне следует извиниться, — подумал Саймон. — Ведь я целовал ее посреди Гайд-парка. И если бы кто-нибудь наткнулся на нас…»

Прервав его мысли, девушка проговорила:

— Похоже, вы не так уж невосприимчивы к страсти, ваша светлость.

Щелкнув поводьями, Джулиана сорвалась с места и унеслась, скрылась из виду. И только стук копыт свидетельствовал о том, что она совсем недавно находилась на этой дорожке.

Глава 5

Никогда не знаешь, где могут притаиться грабители. Истинные леди никогда не выходят из дома без сопровождения.

«Трактат о правилах поведения истинных леди»

Даже удивительно, какие решения можно принять над все еще дымящимся ружьем.

«Бульварный листок». Октябрь 1823 года

Маркиз Нидэм тщательно прицелился в красную куропатку и нажал на спусковой крючок своего ружья. Выстрел прозвучал громко и сердито в полуденном воздухе.

— Проклятие! Промахнулся!

Саймон воздержался от напоминания о том, что маркиз промахнулся все пять раз, что стрелял после того, как предложил поговорить вне дома «как мужчины».

Тучный маркиз прицелился и сделал еще один выстрел. Саймон же в раздражении нахмурился. Ведь никто не охотится среди дня! И конечно же, не следовало такому плохому стрелку заниматься дневной охотой.

— Вот дьявольщина! — воскликнул Нидэм. — Еще один промах!

А Саймон уже начал опасаться за свое здоровье. Да, конечно, если человеку хочется стрелять в саду своего обширного имения на берегу Темзы — это его дело. Но находиться рядом с таким стрелком было опасно.

К счастью, маркиз наконец-то передал ружье стоявшему рядом слуге и, заложив руки за спину, зашагал по длинной извилистой тропинке в сторону от дома.

— Что ж, Лейтон, можно теперь поговорить о деле. Значит, вы хотите жениться на моей старшей?

— Я полагаю, такой союз будет выгоден обеим нашим семьям, — ответил герцог, подстраиваясь под шаг собеседника.

— Без сомнения, без сомнения… — С минуту они шли молча, затем маркиз продолжил: — Из Пенелопы выйдет отличная герцогиня. Лицо у нее не лошадиное, и она знает свое место. Не будет предъявлять неразумных требований.

Это были именно те слова, которые Саймон хотел услышать. И они подтверждали правильность его выбора. Но почему же тогда он не обрадовался?..

А маркиз тем временем продолжал:

— Прекрасная, благоразумная девочка, готовая выполнять свой долг. Хорошая английская порода. Не будет никаких проблем с рождением наследников. Не питает никаких иллюзий в отношении брака и не думает о глупостях, как другие девушки.

Например, о страсти. И тут же возникло видение — Джулиана Фиори, с усмешкой заявляющая: «Даже герцог не может жить без страсти».

Чушь! Он будет держаться своего мнения: страсти нет места в хорошем английском браке. И похоже, что леди Пенелопа с этим согласна.

Что делает ее идеальной кандидаткой ему в жены.

Она исключительно подходит.

Именно то, что ему нужно.

«Нам всем нужна страсть» — эти слова тихим шепотом прошелестели в его сознании, причем голос был насмешливый, а акцент — итальянский, мелодичный.

Герцог скрипнул зубами и, коротко кивнув, сказал:

— Счастлив слышать, что вы одобряете наш союз.

— Ну конечно же, одобряю! Прекрасный союз! Два знатнейших британских рода! Равных по репутации и происхождению! — Стащив с правой руки перчатку, маркиз протянул руку Саймону.

Пожимая руку будущему тестю, герцог гадал: «Интересно, скажет ли маркиз то же самое, когда тайны дома Лейтонов выйдут наружу, когда род Лейтонов уже больше не будет иметь незапятнанную репутацию?»

И все же Саймон надеялся, что этот брак придаст ему достаточно веса и он сумеет пережить скандал.

Они снова повернули к дому, и маркиз, бросив на будущего зятя быстрый взгляд, проговорил:

— Пенелопа сейчас дома. Можете поговорить с ней сейчас.

Саймон понял, что скрывалось за этими словами. Маркиз хотел, чтобы брак был заключен как можно скорее. Что ж, герцоги, которые ищут себе жену, на дороге не валяются…

Да и не было причин откладывать неизбежное. Вот только…

А как же две недели? Ведь он дал Джулиане две недели…

Нелепый поступок с его стороны. Он мог бы использовать эти две недели иначе. Мог бы готовиться в это время к свадьбе. И мог бы уже жениться к концу этого срока. Но вместо этого он потратит время на их с Джулианой глупую игру. Как будто у него есть время на подобные глупости…

Саймон вздохнул и покачал головой.

— Вы не согласны? — Вопрос маркиза прервал его размышления.

Герцог откашлялся и проговорил:

— Я бы хотел должным образом поухаживать за ней, если вы позволите.

— Это ни к чему, вы же знаете… Ведь у нас не брак по любви. — Маркиз громко рассмеялся своим словам, и его объемистый живот затрясся. Отсмеявшись, он добавил: — Ведь все же знают, что вы не из тех, кто ищет каких-то глупых чувств. Пенелопа не будет ожидать от вас ухаживаний.

— И тем не менее…

— Мне все равно, Лейтон, — перебил маркиз. — Можно и поухаживать немного. Только советую особенно не тянуть. Женами гораздо легче управлять, когда они знают, чего ждать от брака.

— Я приму ваш совет во внимание, — ответил Саймон.

Маркиз коротко кивнул:

— Отлично! Выпьем бренди? За прекрасный союз…

Меньше всего Саймону хотелось проводить время со своим будущим тестем. Но он понимал, что нельзя отказаться от приглашения. Увы, он больше не мог жить так, как ему хотелось. И уже никогда не сможет.

— С превеликим удовольствием, — ответил герцог после небольшой паузы.

Два часа спустя Саймон уже был у себя дома, в своем любимом кресле, с собакой у ног. Но он не испытывал ни радости, ни торжества, хотя следовало бы — ведь встреча прошла как нельзя лучше, и вскоре он породнится с уважаемой семьей с безупречной репутацией. Правда, леди Пенелопу он не видел — не захотел видеть, если честно. Но в целом все прошло замечательно, и оставалось только официально объявить о помолвке.

— Полагаю, что результат твоего визита удовлетворительный.

Саймон замер, услышав эти слова. Затем повернулся и посмотрел в холодные серые глаза матери — он не слышал, как она вошла.

— Да, — ответил герцог, поднявшись.

— Маркиз дал свое согласие?

Саймон прошел к буфету.

— Да, дал. — Он повернулся к матери со стаканом скотча в руке. — Считай это празднованием.

Мать молчала, не сводя с него взгляда. Но о чем же она думала? Он никогда не понимал, что таилось за ледяной маской женщины, давшей ему жизнь.

— Скоро ты станешь свекровью. — Саймон помолчал. — И вдовствующей герцогиней.

Она не клюнула на его наживку. Впрочем, как всегда. Коротко кивнув, спросила:

— Когда ты собираешься получить специальное разрешение на венчание?

Две недели! Саймон прикрыл глаза, отгораживаясь от этой мысли. Сделав глоток скотча, спросил:

— А ты не думаешь, что сначала я должен поговорить с самой леди Пенелопой?

Герцогиня презрительно фыркнула, словно этот вопрос оскорбил ее.

— Герцоги брачного возраста не такое уж частое явление, Лейтон. Пусть радуется, что ей так повезло. Просто покончи с этим поскорее.

«Просто покончи с этим поскорее». В холодном недрогнувшем материнском голосе прозвучало требование. Требование и ожидание. Конечно же, она считала, что ее сын сделает все необходимое для того, чтобы сохранить доброе имя семьи.

Саймон вернулся в свое кресло и намеренно вальяжно развалился в нем.

— Мне незачем вести себя как животное, мама. Я буду ухаживать за девушкой. Она заслуживает немножко чувства, ты так не считаешь?

Мать не шелохнулась. И ее холодный взгляд не выдал никаких чувств. Что ж, ничего удивительного. Чувства и эмоции аристократии ни к чему. Эмоции — это для простолюдинов.

Саймон никогда не видел, чтобы мать демонстрировала хоть какие-то чувства. Однажды он услышал, как она сказала, что веселье — это для тех, кто ниже их по происхождению. А когда Джорджиана была ребенком, веселым и смешливым, герцогиня с трудом выносила ее.

«Старайся не походить так на простолюдинку, дитя, — говорила мать, чуть скривив губы — это была ее единственная демонстрация чувств. — Ты же из семьи герцога Лейтона…»

В конце концов Джорджиана стала чрезвычайно серьезной — прежняя радость и безудержное веселье покинули ее навсегда. И неудивительно, что сестра сбежала, когда узнала о своем положении.

Да и он, Саймон, был немногим лучше матери.

— Ты же сестра герцога Лейтона! — сказал он Джорджиане.

— Саймон… это была ошибка.

Он едва расслышал ее шепот.

— Лейтоны не совершают ошибок!

И он оставил ее там, в йоркширской глуши. Оставил одну.

Когда он поведал матери о грядущем скандале, та даже не дрогнула. Глядя на него своими холодными всезнающими глазами, она сказала:

— Ты должен жениться.

И они больше ни разу не говорили о Джорджиане.

А сейчас мать сказала:

— Ты должен жениться, Лейтон, как можно быстрее. — И добавила: — До того как.

Человек, плохо знающий герцогиню, подумал бы, что она не закончила мысль. Но не Саймон. Он-то знал: мать не произносит лишних слов. И он прекрасно понял, что она имела в виду.

Не дожидаясь ответа, мать развернулась и вышла из комнаты. Уверенная, что Лейтон поступит так, как нужно. То есть сделает то, что следовало… до того как.

Тихо выругавшись, герцог откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Тут дверь снова открылась. Но он не открыл глаза. Ему не хотелось видеть мать, не хотелось говорить с ней.

Раздалось деликатное покашливание.

— Ваша светлость…

Саймон тут же выпрямился и открыл глаза.

— Да, Боггз, слушаю.

Дворецкий пересек комнату и протянул герцогу серебряный поднос.

— Прошу прощения за вторжение, но для вас тут прибыло срочное послание.

Саймон взял тяжелый серовато-бежевый конверт. Повертел его в руках. Увидел печать Ралстона и тотчас же подумал: «Есть только одна причина, по которой Ралстон мог прислать срочное сообщение. Конечно же, Джорджиана! Возможно, уже не осталось времени… до того как».

— Оставь меня, Боггз.

Когда дверь за дворецким закрылась, он сломал печать и, развернув небольшой листок бумаги, прочел всего лишь одну строчку: «У Серпентайна в 5 часов. В этот раз одежда будет подобающей».

— Exspecto, exspectas, exspectat…

Она шептала латинские слова, бросая камешки в озеро и стараясь не обращать внимания на солнце, спускающееся к горизонту.

«Ох, не стоило посылать эту записку…» — думала Джулиана.

— Exspectamus, exspectatis, exspectant…

Уже много больше пяти. Если бы он собирался прийти, то уже пришел бы.

Ее горничная Карла издала недовольное фырканье, сидя на шерстяном одеяле в нескольких шагах от воды.

— Я жду, ты ждешь, она ждет…

А вдруг он отнесет записку Ралстону?.. Ох, тогда ее больше никогда не выпустят из дома. Во всяком случае, без целой армии слуг и дуэний.

— Мы ждем, вы ждете, они ждут…

Она бросила еще один камешек.

— Он не придет, — сказала Карла.

Джулиана повернулась к ней и проворчала:

— Ты говоришь так только потому, что хочешь вернуться домой.

Карла пожала плечами.

— Да, конечно, хочу. Но это не делает мои слова менее правдивыми.

Джулиана насупилась.

— Тебе не обязательно оставаться.

— Напротив, очень даже обязательно. — Горничная пересела под дерево. — И я бы не возражала, если бы в этой стране не было так безбожно холодно. Неудивительно, что твой герцог так отчаянно нуждается в оттаивании.

— Он вовсе не мой герцог.

— Тогда почему же мы торчим здесь на пронизывающем ветру?

Джулиана пристально взглянула на компаньонку.

— Знаешь, мне сказали, что английские служанки гораздо послушнее. Я подумываю, не совершить ли замену.

— Весьма рекомендую. Тогда я смогу вернуться к цивилизации. К теплой цивилизации.

Джулиана наклонилась и подобрала еще один камешек.

— Ждем еще десять минут.

Карла вздохнула с нарочитой драматичностью, и Джулиана невольно улыбнулась. Какой бы своевольной ни была Карла, она все же являлась частичкой Италии в этом незнакомом холодном мире. В мире герцога Лейтона…

Но почему же он не пришел? А с чего она взяла, что он придет? Он же не дурак…

— Хватит, идиотка. Он не пришел, потому что у него есть голова на плечах, — пробормотала Джулиана, глядя на озеро.

Да, хватит с нее ожидания. День уже на исходе, и она идет домой. Немедленно! А завтра она обдумает свои дальнейшие шаги — ведь она же не собирается сдаваться? Нет-нет, ни за что на свете! У нее еще неделя и пять дней на то, чтобы поставить этого надменного мужчину на колени.

Джулиана повернулась к горничной и громко сказала:

— Все, пошли домой!

— О, finalmente![1] — отозвалась служанка и вскочила на ноги. — А я уж думала, что ты никогда не сдашься.

Сдаться?!.. Нет, она никогда не сдается. Просто подстраховывается, собирается с силами к новой битве…

Тут налетел резкий ветер, и Джулиана вскинула руку, пытаясь придержать на голове шляпу. Увы, она опоздала — эта дурацкая штука, подхваченная ветром, стремительно полетела к озеру, потом запрыгала по воде, как один из тех камешков, что она бросала. А затем — просто невероятно! — шляпа приземлилась на дальнем конце широкого ствола поваленного дерева. Длинные же ленты распластались по поверхности темной холодной воды — словно насмехаясь над Джулианой.

Карла хихикнула, а Джулиана пробурчала:

— Скажи спасибо, что я не посылаю тебя достать ее.

Горничная вскинула черную бровь.

— О, меня забавляет предположение, что я бы согласилась сделать это.

Джулиана оставила без внимания дерзкое замечание и снова повернулась к шляпке, по-прежнему дразнящей ее со ствола. Нет, она не позволит этому наглому головному убору взять над ней верх! Должно же хоть что-то получиться у нее этим вечером. Пусть даже ей для этого придется зайти на середину Серпентайна!

Сняв накидку, Джулиана направилась к бревну, шагнула на него и раскинула руки в стороны для равновесия, чтобы дойти до непослушной шляпки, издевающейся над ней с расстояния в несколько ярдов.

— State attenda![2] — крикнула Карла, но Джулиана, не обратив внимания на ее предостережение, сосредоточилась исключительно на шляпке.

Налетел новый порыв ветра, и девушка замерла, опасаясь, что шляпка вот-вот улетит дальше.

Но ветер стих, а шляпка осталась на месте.

Что ж, как бы сказала ее невестка Изабель, теперь это уже дело принципа.

Джулиана продолжила продвигаться по бревну, не желая жертвовать свою шляпку водам Серпентайна.

Так, еще несколько шагов…

А когда шляпка окажется у нее в руках, она сможет пойти домой.

Ну вот, уже почти добралась.

Она медленно присела и протянула руку к шляпке, дотронувшись кончиками пальцев до завитка голубого атласа.

И вдруг очередной порыв ветра подхватил шляпку и сдул с бревна. Джулиана же, забыв об осторожности, резко подалась вперед и…

Ох, вода Серпентайна оказалась ужасно холодной. Даже еще холоднее, чем она думала.

И здесь было довольно глубоко.

Она вынырнула, отплевываясь и ругаясь как портовый грузчик. Карла же громко расхохоталась. И тут Джулиана вдруг обнаружила, что ее юбки запутались в ногах и тянут ко дну…

Джулиана оттолкнулась ногами и снова вынырнула на поверхность, хватая ртом воздух. «Но что же происходит?» — подумала она в тревоге. Что-то явно было не так. Ведь она прекрасно плавает. Так почему же не может удержаться на поверхности?

Она еще раз оттолкнулась. И, запутавшись ногами в слоях муслина, в ужасе осознала, что тяжелые юбки опять тянут ее ко дну.

И тут ее охватила паника.

Она энергично работала руками и лихорадочно отталкивалась ногами в отчаянных попытках глотнуть воздуха.

Увы, все было тщетно.

Легкие же горели огнем, и в голове проносилось: «Я тону, тону, я умираю…»

И тут вдруг что-то сильное и теплое ухватило ее за одну из протянутых вверх рук и дернуло вверх. А потом…

Слава Богу! Она снова может дышать.

Джулиана судорожно втянула в себя воздух, кашляя, отплевываясь и тяжело дыша, когда ее тащили на твердую благословенную землю.

Впрочем, ноги все равно ее не держали, и она свалилась в объятия своего спасителя, обхватив руками теплую крепкую шею — якорь в море неуверенности.

Ей потребовалось несколько мгновений, чтобы прийти в себя и услышать, как Карла причитает на берегу озера, точно какая-нибудь сицилийская старушка. А руки спасителя поглаживали ее по спине, и он при этом нашептывал ей в волосы тихие слова. На итальянском.

— Просто дыши… я держу тебя… ты теперь в безопасности… все будет хорошо.

И эти слова каким-то чудом убедили ее. Спаситель действительно ее держал. И она в безопасности. Так что все будет хорошо.

А он сделал глубокий вдох и вновь заговорил:

— Ты в безопасности, маленькая дурочка. Я держу тебя. — Его ладони ритмично поглаживали ее плечи и спину. — Но какого дьявола ты делала в озере? А если бы я не пришел? Шш… я держу тебя, держу. Ты спасена. Все в порядке.

В следующее мгновение она узнала этот голос. Когда же узнала, то наконец-то взглянула на него.

Саймон! У нее перехватило дыхание.

Мокрый до нитки и растрепанный, со светлыми волосами, потемневшими от воды, он выглядел полной противоположностью тому герцогу Лейтону, которого она привыкла видеть. И он казался… еще более красивым, чем прежде.

— Ты пришел, — сказала она первое, что пришло в голову.

— И, похоже, очень вовремя, — ответил он на итальянском, понимая, что она еще не готова к восприятию английского.

Тут на нее напал приступ кашля, и несколько минут она могла лишь держаться за него. Когда же снова смогла дышать, то встретилась с твердым взглядом его глаз цвета первосортного бренди.

Он спас ее!

При этой мысли по телу ее прокатилась дрожь, и Саймон с беспокойством сказал:

— Ты вся замерзла… — Подхватив девушку на руки, он понес ее к дереву, где их дожидалась Карла.

Горничная вновь разразилась потоком итальянских слов:

— Мадонна! Я думала, ты умерла. Утонула! Я кричала и кричала! Звала на помощь! — Обращаясь к Саймону по-прежнему по-итальянски, она воскликнула: — Разрази гром мое неумение плавать! Если бы только я могла вернуть молодость и научиться! О, благодарение небу, что вы пришли!

«Все же он пришел, — подумала Джулиана. — А если бы не пришел…»

Она украдкой взглянула на герцога. Как ни странно, но в мокрой одежде он почему-то казался еще крупнее, чем обычно. Она увидела, как капелька воды соскользнула ему на лоб, и ей ужасно захотелось стереть ее. Стереть поцелуем.

Отбросив эту мысль, Джулиана перевела взгляд на его губы, и ей тут же захотелось поцеловать его и в губы.

А он почему-то вдруг нахмурился, и Джулиана с некоторым раздражением подумала: «Ну почему из всех мужчин Лондона именно этот оказался тем, кто меня спас?»

Осмотревшись, она увидела неподалеку кучку зевак. Лиц разобрать не могла, но была совершенно уверена: ее точно узнали. Следовательно, к завтрашнему дню эта история разнесется по всему Лондону.

Герцог же по-прежнему хмурился, и Джулиана пробормотала:

— С-спа-с-сибо, ваша с-светлость. — Она сама себе удивилась. После того как едва не утонула, ей еще удалось изобразить холодную вежливость. К тому же заговорить по-английски. Джулиана поднялась с помощью Карлы и произнесла слова, которые ей отчаянно не хотелось произносить: — Я у вас в долгу.

Резко развернувшись и думая лишь о горячей ванне и теплой постели, Джулиана зашагала к выходу из парка.

Слова герцога, произнесенные на безупречном итальянском, заставили ее остановиться.

— Не стоит меня благодарить, мисс Фиори. Еще никогда в жизни я не был так зол, как сейчас.

Глава 6

Вода — это для варки и мытья, но никогда — для развлечений. Утонченные леди не плещутся в ванне.

«Трактат о правилах поведения истинных леди»

Говорят, в нашем озере Серпентайн можно обнаружить нечто весьма интересное.

«Бульварный листок». Октябрь 1823 года

Саймон с трудом сдерживал гнев. Девчонка чуть не утопила себя, а теперь полагает, что на этом все закончено? Да, конечно, она промерзла до костей, но если думает, что он позволит ей уйти домой, не объяснив своего глупого, безрассудного поведения, то мозгов у нее еще меньше, чем он предполагал. Он увидел в ее взгляде смесь страха и отчаяния. Что ж, очень хорошо. Быть может, она дважды подумает, прежде чем повторять сегодняшнее безрассудство.

— Вы ведь не расскажете Ралстону? — спросила девушка.

— Разумеется, расскажу.

Она сделала к нему шаг.

— Но зачем? Это только расстроит его. Совершенно незачем.

— Говорите, незачем? Напротив, мисс Фиори. Ваш брат совершенно определенно должен знать, что вам требуется дуэнья, которая будет удерживать вас от безрассудных поступков.

— Но я не вела себя безрассудно!

— В самом деле? А как бы вы описали свой поступок?

Воцарилось молчание. Обдумывая ответ, Джулиана покусывала нижнюю губу, и Саймона это почему-то ужасно возбудило — желание накатило резко и мощно, и он оцепенел от этого ослепляющего чувства.

Нет-нет, он не хочет ее! Ведь она сумасшедшая! Однако потрясающе красивая. Сумасшедшая богиня…

— Полагаю, мое поведение было вполне благоразумным, — сказала наконец Джулиана.

Герцог в растерянности заморгал.

— Но вы ведь забрались в озеро, на ствол дерева…

Она перевела взгляд на вышеупомянутый ствол.

— Да, верно. Но он выглядит вполне крепким.

— Вы же свалились в озеро! — Он услышал в своем голосе ярость.

— Я не ожидала, что там так глубоко.

— Ну разумеется…

— И оно казалось не таким, как все остальные озера, которые я видела.

— Это потому, что оно действительно не такое, как все остальные озера, которые вы видели.

Она уставилась на него.

— Не такое?

— Да, не такое. Серпентайн — не настоящее озеро. Потому что оно вырыто руками людей.

Девушка округлила глаза.

— Но зачем его вырыли?

— Меня тогда еще на свете не было, поэтому могу лишь догадываться.

— Только англичанам могло прийти в голову подделать озеро, — бросила она через плечо Карле, а та презрительно хмыкнула.

— И только итальянцы могут свалиться в него!

— Я доставала свою шляпу!

— А… это все объясняет. Вы хоть плавать-то умеете?

— Умею ли я плавать?! — оскорбилась девушка. — Да я выросла на берегах Адиджи, которая, между прочим, является настоящей рекой.

— А скажите, вы когда-нибудь плавали в вышеупомянутой реке?

— Разумеется! — Она взмахнула рукой, указывая на свою одежду. — Шестнадцать слоев ткани!

— И что же?

— А то, что в шестнадцати слоях ткани не плавают!

— Неужели?

— Да, не плавают!

— Почему?

— Потому что в них утонешь!

— А… — Герцог усмехнулся. — Наконец-то мы хоть что-то сегодня выяснили. — Однако ему было не до шуток. О Господи, ведь она же могла утонуть! И если бы он задержался еще хоть на…

— Я же вам говорила… — Эти ее слова прервали ход его мыслей. — У меня была веская причина забраться туда. И если бы не ветер и эта тяжелая одежда, то со мной бы было все прекрасно.

Тут снова поднялся ветер, и Джулиана, поежившись, обхватила плечи руками и внезапно показалась такой… маленькой. И хрупкой. Полной противоположностью той, какой он ее знал, — яркой, дерзкой, сумасбродной. И в ту же минуту гнев оставил его; ему захотелось обнять ее и прижимать к себе до тех пор, пока она не согреется.

Чего он, разумеется, сделать не мог.

На них смотрели, и разговоры будут достаточно громкими и без того, чтобы подливать масла в огонь.

Когда же он заговорил, слова его прозвучали слишком уж резко.

— Почему вы должны постоянно испытывать мое терпение?

— Вы же знаете, что я не хочу это делать. А вот вы… Вы постоянно ждете, что я потерплю неудачу, провалюсь. Ждете, что я совершу ошибку. Что буду безрассудной. Погублю себя.

— Тогда почему бы не доказать, что я не прав?

— Ну как же вы не понимаете?! Я и доказываю, что вы не правы.

Надолго воцарилось молчание. Наконец герцог пробормотал:

— Вы ужасно замерзли.

Она подняла на него взгляд, и у Саймона перехватило дыхание от яркой голубизны ее глаз.

— А вы р-разве н-нет? Вам не холодно?

Какой уж там холод — он был словно в огне! Одежда Джулианы насквозь промокла и испортилась, волосы также были мокрые, и она сейчас походила на вымокшего нахохлившегося птенца. Однако выглядела при этом потрясающе. Одежда прилипла к телу, так что видны были роскошные формы, и казалось, вода лишь подчеркивала изумительные ее черты — высокие скулы, длинные густые ресницы, обрамляющие огромные голубые глаза, и фарфоровая кожа, по которой стекали капельки воды. Проследив взглядом за одной из них, Саймон вдруг почувствовал, что ему ужасно хочется слизнуть эту капельку языком.

Она была живая… И он хотел ее.

Тут девушка вновь задрожала, и он, отбросив глупые мысли, сказал себе: «Я должен доставить ее домой, пока она не схватила воспаление легких. Или пока я окончательно не сошел с ума».

Герцог повернулся к ее служанке.

— Вы приехали в карете? — спросил он на итальянском.

— Нет, ваша светлость.

— Будет быстрее, если я отвезу твою хозяйку домой в моей коляске. Встретишься с нами в Ралстон-Хаусе. — Он сжал локоть Джулианы и развернул ее в сторону ближайшего пригорка.

— Вы п-полагаете, что она последует вашему приказу? — спросила Джулиана, и по ее тону можно было предположить, что сама эта мысль смехотворна.

Герцог не ответил и вопросительно взглянул на служанку.

— Слушаюсь, ваша светлость. — Горничная присела в книксене и заспешила к выходу из парка.

Саймон посмотрел на насупившуюся Джулиану. Ее раздражение отчасти вернуло ему благоразумие. И он снова разозлился. Совсем недавно она своим безрассудным поведением подвергала риску репутацию. А сейчас рисковала жизнью. Но он этого не потерпит!

Они прошли несколько ярдов молча. Потом он заговорил:

— Вы же могли умереть.

— Умереть? Да нет же. — Она попыталась усмехнуться, но не получилось. — Двенадцать жизней, помните?

В ее словах был вызов, и Саймон промолчал, чтобы еще больше не разозлиться.

Когда же они дошли до его экипажа, он подхватил ее, дрожащую, на руки и усадил на сиденье.

— Я вам тут все испорчу, — пробормотала она.

Герцог взял в руки поводья и проворчал:

— Удивительно, что вас так заботит моя обивка, хотя вы, похоже, не волнуетесь из-за более важных вещей.

Ее темные брови приподнялись.

— Каких, например?

— Таких, как вы сами.

Она шмыгнула носом, а он чертыхнулся и добавил:

— А теперь вы еще и заболеете, если не согреетесь как можно скорее, глупая вы женщина.

Саймон вытащил из-за сиденья дорожный плед и протянул его девушке.

Джулиана взяла плед и закуталась в него.

— Спасибо, — сказала она и отвела взгляд.

Саймон щелкнул поводьями, и коляска покатила по дорожке. Когда же они выехали из Гайд-парка, Джулиана проговорила:

— Вам незачем разговаривать со мной так, словно я слабоумная.

— Вы считаете, что я несправедлив к вам?

Она отвернулась и пробурчала итальянское ругательство. Помолчав, сказала:

— Я не собиралась тонуть.

— Собирались или нет, но если бы я не пришел, то вы бы утонули.

— Но вы же пришли, не гак ли?

При этих ее словах Саймон вспомнил, как она, откашлявшись и дрожа от холода, прошептала те же слова: «Вы пришли».

Но он не собирался приходить. Он выбросил ее безрассудную записку — послание, составленное так умно, что любой бы подумал, будто оно написано маркизом Ралстоном, — в мусорную корзину в своем кабинете.

Читая всю остальную корреспонденцию, он делал вид, что записки вовсе не было. И продолжал в том же духе, обсуждая ряд важных вопросов со своим управляющим.

А потом он вскрыл посылку, пришедшую от матери через час после того, как она уехала от него, — посылку, в которой был сапфир Лейтонов — обручальное кольцо, которое носили несколько поколений герцогинь Лейтон.

Он выложил кольцо на стол и долго смотрел на него, а скомканный листок бумаги в мусорной корзине, казалось, дразнил его, насмехался над, ним. И куда бы он ни посмотрел — везде видел записку Джулианы…

В конце концов, не выдержав, герцог велел подать коляску и погнал слишком уж быстро для человека, вознамерившегося избегать встреч «с этой девчонкой».

И он чуть не опоздал.

Тут Саймон наконец проговорил:

— Чистейшее везение, что я пришел. Я не собирался… А посылать мне такую записку ужасно глупо. — Помолчав, он в раздражении проговорил: — Какого дьявола вам понадобилось нырять в ледяную воду?

— Я не ныряла. Просто упала. Это была ошибка. Хотя, полагаю, вы-то никогда не совершаете ошибок.

— Угрожающих жизни — обычно нет.

— Что ж, не всем же быть такими идеальными, как вы.

— Вы не ответили на мой вопрос, мисс Фиори.

— А вы задали мне вопрос? Я не заметила…

Саймон невольно вздохнул.

— Озеро. Почему вы вообще там оказались?

— Я же вам говорила. Хотела достать шляпу. Ветер сорвал ее у меня с головы, и она упала в озеро. А мне нравится эта шляпа. Не хотелось терять ее.

— Ваш брат купил бы вам новую. Да я сам купил бы вам дюжину, только бы не… — Он замолчал и мысленно добавил: «Только бы не видеть, как ты чуть не утонула».

— А мне хотелось эту! И я ужасно сожалею, что вам пришлось спасать меня… и что придется менять эту обивку… и вообще сожалею, что доставила вам столько хлопот и неприятностей.

— Я вовсе не говорил…

— Не говорили, потому что слишком вежливы. Но вы ведь собирались сказать именно это, не так ли? Что купили бы мне дюжину шляпок, лишь бы вам не пришлось вытаскивать меня из воды?

Саймону ужасно захотелось остановить коляску и как следует отшлепать девчонку за то, что дразнит его… и пугает его.

Но ничего подобного он, разумеется, не сделал. И вскоре остановился перед Ралстон-Хаусом со всей подобающей благопристойностью.

— Вот мы и прибыли, — проговорила Джулиана. — Так что можете передать другому вашу утомительную роль спасителя.

Прикусив язык, герцог бросил поводья и спустился с коляски; он не собирался втягиваться в очередной водоворот эмоций — а эта женщина именно к тому его и побуждала всякий раз, когда оказывалась рядом.

Когда он дошел до ее стороны коляски, она уже спустилась сама и направилась к двери. Ужасно упрямая!

Саймон скрипнул зубами, когда она обернулась на верхней ступеньке, глядя на него сверху вниз с самоуверенностью королевы, несмотря на мокрую одежду и растрепанные волосы.

— Я очень сожалею, что доставила вам такое неудобство в такой, как я полагаю, идеально спланированный день. Я приложу все силы, чтобы в будущем такого не повторилось.

Она считает, что это было неудобство?

Сегодня он испытал много всяких чувств, но неудобство не из их числа. Этим словом никак не описать того, что он сейчас чувствовал. Раздражение, страх, душевное смятение — да. Но неудобства не было и в помине.

И вообще, все это вызывало у него желание ударить по чему-нибудь изо всей силы.

И он предполагал, что беседа, которую ему сейчас предстояло вести с ее братом, едва ли ослабит это желание. Но разрази его гром, если он позволит ей подслушивать!

— Да уж постарайтесь, — проворчал герцог, поднимаясь по ступенькам следом за девушкой. — Как я уже говорил вам вчера, у меня нет времени на ваши глупые игры.

Саймон здесь. В доме. С ее братом.

Он здесь уже почти три четверти часа.

И они не позвали ее.

Джулиана нервно мерила шагами библиотеку, и нижние юбки ее сиреневого платья взлетали всякий раз, когда она резко разворачивалась.

Разумеется, никому из них не пришло в голову, что она, быть может, тоже хочет принять участие в обсуждении своего сегодняшнего злоключения. Недовольно фыркнув, Джулиана подошла к окну, выходившему на Парк-лейн и темнеющую массу Гайд-парка за ней.

Ну конечно же, они ее не позвали! Они властные, надменные, несносные мужчины! Других таких несносных не сыщешь во всей Европе!

Перед домом стояла огромная карета, дожидавшаяся своего владельца. Герб Лейтонов, украшавший дверцу черного экипажа, казалось, похвалялся злобного вида орлом с зажатым в когтях пером — боевым трофеем, без сомнения.

Джулиана нарисовала контуры щита на стекле. Как подходит Лейтону образ орла — гордой, одинокой, надменной птицы. Сплошной расчет — и никаких страстей.

Его почти не волнует, что она чуть не умерла; он спасал ее с холодной расчетливостью и привез домой, ни на минуту не задумываясь о том, что все могло закончиться весьма трагично.

Нет, это не совсем так. Был момент в парке, когда он, казалось, встревожился за ее благополучие. Всего на мгновение, не более. А потом, похоже, ужасно хотел поскорее избавиться от нее. Бесцеремонно втащив се в холл Ралстон-Хауса и оставив одну объясняться с братом, он с полнейшим спокойствием заявил:

— Передайте Ралстону, что я вернусь вечером. Обсыхайте.

И он, разумеется, вернулся. Лейтон верен своему слову, этого у него не отнять. И она готова была побиться об заклад, что эти двое сейчас смеются над ней в кабинете брата, потягивая бренди или скотч… или что там еще пьют эти противные, несносные аристократы. Ох, с каким удовольствием она вылила бы ушат этого пойла им на головы!

Джулиана с отвращением оглядела себя. Она надела это платье для него, зная, что сиреневый цвет ей очень идет. Ей хотелось, чтобы он это увидел. Хотелось, чтобы он заметил ее.

И вовсе не из-за их пари.

Просто ей хотелось, чтобы он пожалел обо всем, что наговорил ей.

«У меня нет времени на ваши глупые игры» — так он ей сказал.

Да, вначале это была игра. Но после того, как она свалилась в озеро, после того, как он спас ее, вся игривость пропала вместе с ее шляпкой, ушла на дно Серпентайна.

Когда же он, держа ее в своих теплых сильных руках, нашептывал ей тихие слова по-итальянски, все это стало казаться гораздо серьезнее, чем прежде.

Но потом он отругал ее, весь такой холодный и надменный — как будто этот эпизод был для него не более чем пустая трата времени и сил. Как будто она, Джулиана, не более чем досадная помеха.

И она уже больше не испытывала желания играть в такие игры.

Само собой, она никогда ему в этом не признается. Да и зачем? Разве только для того, чтобы вызвать у него самодовольную ухмылку и позволить ему взять верх, как обычно. А этого она никак не могла допустить.

Поэтому она терпеливо ждала в библиотеке, сдерживая порыв помчаться в кабинет брата и узнать, о каких ее безрассудствах поведал Лейтон.

Внизу, перед домом, кучер спрыгнул с козел и поспешил широко распахнуть дверцу кареты для своего хозяина. Она знала, что должна отвернуться от окна, но тут появился Лейтон, блеснув своими золотистыми волосами в свете фонаря, прежде чем спрятать их под шляпой.

Он остановился перед открытой дверцей, а она не могла отвести от него взгляд — соблазн полюбоваться на него украдкой был слишком велик. Тут он повернулся и заговорил с кучером. Джулиана наблюдала за движениями его губ, гадая, что он говорит и куда поедет.

Тут кучер коротко кивнул и отступил на шаг, чтобы придержать дверцу для хозяина.

— Он уезжает… — прошептала Джулиана.

Но тут герцог вдруг повернул голову и посмотрел прямо на нее. Она ахнула и тут же отступила от окна, ужасно смутившись. Однако следом за смущением пришло раздражение. Ведь это он должен был смутиться, не она! Это он оскорбил ее сегодня утром, а потом приехал, чтобы поговорить с братом. А ее он даже видеть не пожелал.

Но она ведь могла заболеть. Неужели его совсем не волнует, как она себя чувствует? По-видимому, нет. Что ж, ну и пусть. Она не собирается убегать, как какая-нибудь испуганная дурочка. В конце концов, это ее дом. Она имеет полное право смотреть из окна. Кроме того, она должна выиграть пари.

Джулиана сделала глубокий вдох и вернулась на свое место у окна.

Герцог по-прежнему смотрел на нее снизу.

Когда же она встретилась с его теплым янтарным взглядом, мерцающим в свете огней, он с усмешкой приподнял золотистую бровь, словно заявлял о победе в их безмолвном сражении.

Но нет! Она не позволит ему выиграть!

Джулиана скрестила руки на груди и тоже приподняла бровь, как бы давая понять, что будет стоять здесь всю ночь, пока он не отступит.

И тут вдруг на его лице промелькнуло что-то похожее на улыбку. Затем он отвернулся и забрался в карету. И кучер тотчас же захлопнул дверцу, скрывая герцога из виду. Втайне надеясь, что он наблюдает за ней через темное окошко кареты, Джулиана, ликуя, рассмеялась. Хотел он того или нет, но она выиграла!

— Джулиана, можно войти? — Невестка просунула голову в дверь, а потом широко распахнула ее.

Джулиана тотчас опустилась на сиденье в оконной нише.

— Да, конечно. Я… — Она неопределенно взмахнула рукой. — Впрочем, не важно. Что случилось?

Калли подошла к ней с улыбкой и присела рядом.

— Я пришла убедиться, что ты хорошо себя чувствуешь. Судя по всему, ты уже пришла в себя после своего злоключения. Я ужасно рада, что с тобой все в порядке, — добавила она, взяв Джулиану за руку. — Никогда не думала, что скажу такое… но благодарение Богу за герцога Лейтона.

— Он тебе не нравится? — спросила Джулиана.

— Кто, герцог? — Калли поджала губы. — Я его не знаю. Почти не знаю… — Калли надолго задумалась, потом вновь заговорила: — И он, и его мать всегда казались мне высокомерными, властными и… такими безразличными, что это смахивает на бездушие. Насколько мне известно, единственное, что его интересует, — это собственная репутация. Мне никогда не нравились люди с такими косными взглядами. — Она снова помолчала, затем призналась: — То есть он не нравился мне до сегодняшнего дня. А теперь, когда он спас тебя… Думаю, мне придется пересмотреть свое мнение о герцоге. И, пожалуй, я устрою прием. — Это ее заявление было встречено молчанием, и Калли спросила: — Не хочешь узнать, почему я устраиваю прием?

Джулиана пожала плечами.

— А разве должна быть какая-то иная причина, кроме той, что у нас есть в Лондоне дом, а в нем столовая?

— Ты за это заплатишь! — Калли улыбнулась. — Полагаю, нам следует поблагодарить герцога за твое спасение. И если мы расширим список гостей и включим в него нескольких холостых многообещающих джентльменов…

— Ох, Калли, ради Бога!.. Как неловко… — Джулиана застонала, тотчас разгадав планы невестки.

— Глупости! — Калли отмахнулась. — Эта история уже наверняка разлетелась по всему Лондону. И если мы хотим уменьшить преувеличения, то должны стать носителями правды. К тому же, думаю, для нас важно выразить хоть чуточку признательности за спасение твоей жизни, не так ли?

— Но неужели это обязательно делать перед половиной Лондона?

Калли рассмеялась:

— Половиной Лондона? Ей-богу, Джулиана, гостей будет дюжина-другая, не более.

Джулиана достаточно хорошо знала невестку, чтобы понимать: спорить бесполезно.

— И в качестве дополнительного преимущества не помешает иметь герцога Лейтона на нашей стороне. Его дружба может лишь сделать тебя более привлекательной для других мужчин.

— А если я не хочу привлекать других мужчин?

Калли улыбнулась:

— Имеешь в виду что хотела бы привлечь самого герцога?

Джулиана прекрасно понимала, что невестка намеренно неверно истолковала ее слова, но все равно почувствовала, как краска прилила к щекам. Надеясь скрыть это, она бросила на Калли страдальческий взгляд.

— Нет, ошибаешься.

Калли сделала глубокий вдох.

— Джулиана, мы же не собираемся выдавать тебя замуж против твоей воли. Но тебе не помешает познакомиться с кем-нибудь из мужчин. С кем пожелаешь. Чтобы общаться, чтобы получать удовольствие от мужского внимания.

— Вы пытаетесь сделать это уже не один месяц. И все тщетно.

— Рано или поздно ты встретишь того, к кому тебя потянет.

— Возможно. Но вряд ли его потянет ко мне. — «Скорее всего он найдет меня несносной. Причиняющей слишком много беспокойства и хлопот», — мысленно добавила девушка.

— Разумеется, его к тебе потянет. Ты красивая, интересная, просто чудесная! Я приглашу и Бенедикта тоже.

«Графа Аллендейла? — удивилась Джулиана. — Но ведь он брат Калли…»

— Но почему?.. — пробормотала девушка.

Калли лукаво улыбнулась:

— А разве он тебе не нравится?

Джулиана тяжко вздохнула.

— Калли, пожалуйста, не занимайся сватовством. Я не подхожу таким мужчинам, как Бенедикт. Да и всем остальным.

— Я не занимаюсь сватовством! — Возмущение невестки было слишком громким и неискренним. — Просто я подумала, что ты будешь рада знакомому лицу.

Джулиана молчала, и Калли с беспокойством спросила:

— Может, кто-то был с тобой груб?

Джулиана покачала головой:

— Нет-нет. Все были необычайно вежливы. Очень любезны. По-британски безупречно обходительны. Но мне также ясно дают понять, что я не… то, что мужчины ищут в подруге.

— В жене, — тут же поправила Калли. — Подруга — это нечто совсем иное.

Но подруга — это, вероятнее всего, именно та роль, которую она, по ожиданиям всего Лондона, и должна на себя принять. Они считают ее слишком ветреной и сумасбродной, чтобы быть женой.

Покачав головой, Джулиана пробормотала:

— Калли, я же с самого начала… с того дня, как приехала в Лондон… Я говорила, что замужество не для меня.

— Чушь! — безапелляционно отрезала Калли. — С чего ты это взяла?

С того, что дочь маркизы Ралстон совсем не та жена, о которой мечтают мужчины.

Но, конечно, она этого не сказала. Более того, она была избавлена от необходимости отвечать что-либо, так как дверь библиотеки в этот момент открылась и вошел Ралстон. Он взглянул на жену, и Джулиана увидела, как смягчились его черты, в глазах же явственно читалась любовь. Что ж, она не отрицала, что было бы чудесно иметь такого любящего мужа, однако не тратила попусту время на мечты об этом.

Ралстон подошел к Калли и поднес к губам ее руку.

— Я искал тебя, дорогая. — Он повернулся к Джулиане. — Вас обеих.

— Скажи своей сестре, что она красивая, — проговорила Калли.

Маркиз с ухмылкой кивнул:

— Да, конечно, красивая. И если бы была чуточку повыше, то была бы просто идеальна.

Джулиана рассмеялась этой шутке. Ведь она была выше доброй половины мужчин в Лондоне.

— Гейбриел, я серьезно. — Калли твердо решила, что не позволит мужу уйти от разговора. — Она считает, что не сможет найти мужа.

Брови маркиза сошлись над переносицей.

— Почему же не сможет?

— Не знаю!.. Потому что упрямство у вас в крови?

Маркиз сделал вид, что раздумывает над словами жены.

— Да, возможно. Я тоже не уверен, что мог бы найти мужа.

Джулиана улыбнулась:

— Это потому, что ты слишком высокий.

Он кивнул:

— Да, вероятно.

Калли громко застонала и воскликнула:

— Ох, вы оба просто невозможны! Ладно, мне нужно проследить за обедом. А ты, — она ткнула пальчиком в мужа, потом указала на Джулиану, — вразуми ее.

Когда дверь за Калли закрылась, Ралстон повернулся к сестре.

— Джулиана, ты ведь понимаешь, что она не успокоится. Тебе придется привести очень вескую причину, по которой ты не хочешь замуж. Иначе будешь вести этот разговор всю оставшуюся жизнь.

— Веская причина есть.

— Не сомневаюсь, что ты так считаешь. Так вот, хочу сообщить: я решил не запирать тебя на чердаке до конца твоих дней, дабы уберечь от новых злоключений. Но ты недалека от подобной участи. Будь осторожнее, Джулиана. — Маркиз широко улыбнулся, продемонстрировав ямочки на щеках. — И знаешь, мне ужасно нравится иметь сестру.

А ей очень нравится иметь такого брата.

Она тоже улыбнулась.

— Гейбриел, я не хотела доставлять неприятности…

— Неужели?..

— Ну, не все время. Не сегодня. Не такие, которые заканчиваются на дне озера, — пояснила Джулиана.

Маркиз прошел к буфету, налил себе скотча и сел перед камином, подав знак сестре, чтобы присоединилась к нему. Когда она устроилась в кресле напротив, он сказал:

— Ты намеревалась устроить такие неприятности, которые должны были дать отпор половине лондонского света.

Джулиана открыла было рот, чтобы возразить, но брат продолжал:

— Нет смысла разубеждать меня. Ты думаешь, только черные волосы и голубые глаза делают нас братом и сестрой? Думаешь, я не знаю, каково это, когда они следят за каждым твоим шагом? Когда ждут, что ты докажешь, что являешься именно такой, какой они тебя считают?

Последовала долгая пауза.

— Гейбриел, это другое…

— Вовсе нет.

— Они же не думают, что ты будешь таким, как она.

Он не стал притворяться, что не понял, о ком речь.

— И ты совсем не такая, как она.

«Откуда он может знать?» — подумала Джулиана.

А ее брат, подавшись вперед и упершись руками в колени, проговорил:

— Я знаю, какой она была. Она была равнодушной. Беспечной. Наставляла рога мужу. Бросила своих детей. Причем дважды. Но ты не такая.

— А еще она была олицетворением скандала.

Брат коротко хохотнул.

— Ну, это совсем другое… Да, ты непредсказуемая, непосредственная и очаровательная. Ты своевольная и чертовски дерзкая, когда хочешь быть такой. Но ты вовсе не скандальная.

А ведь сегодня утром она была в Гайд-парке. А вчера вечером — на балконе. И если бы Ралстон узнал, что она заключила с герцогом двухнедельное пари на предмет страсти, то его бы хватил удар.

Да, она действительно скандальная. Просто брат этого не знает.

— Но я же свалилась сегодня в Серпентайн…

— Да, верно, с женщинами в Лондоне такое обычно не случается. Но это не столько скандал, сколько вызов. И если ты перестанешь рисковать своей жизнью… — Брат помолчал. — В общем, она была настоящей возмутительницей спокойствия. Скандалом, от которого семьи не оправляются. Но ты не такая, как она. Совсем не такая.

— Лейтон считает иначе.

Глаза Ралстона потемнели от гнева.

— Лейтон сравнивал тебя с нашей матерью?

Она покачала головой:

— На словах — нет. Но он считает, что я представляю опасность для репутации тех, кто меня окружает.

Маркиз небрежно отмахнулся.

— Ну, во-первых, Лейтон — осел. Всегда был ослом. Еще с той поры, как бегал в коротких штанишках. — Джулиана не удержалась и захихикала, а ее брат улыбнулся. — Во-вторых, он слишком консервативен, всегда был таким. И, в-третьих, я уже пережил свою долю ударов по репутации, а меня до сих пор приглашают на приемы, не так ли?

— Быть может, просто все ждут, чтобы мы с тобой устроили какую-нибудь сцену?

Ралстон откинулся на спинку кресла и кивнул:

— Да, возможно.

— Но почему же он такой осторожный?

Вопрос вырвался у нее помимо воли, и она тут же пожалела об этом. Ей не хотелось, чтобы брат почувствовал ее интерес к герцогу. Пусть даже мимолетный интерес. Да, всего-навсего мимолетный, конечно же.

Но Ралстон, похоже, ничего не заметил.

— Лейтон всегда был таким. В школе не мог произнести фразу, не упомянув о том, что он наследник герцогского титула. Вечно был такой чопорный и правильный до тошноты… Мне его поведение всегда казалось нелепым. Зачем брать на себя ответственность, которую налагает герцогский титул, если не пользоваться преимуществами, которые он дает?

Джулиана не удержалась от широкой улыбки. Ее брат в душе повеса. Укрощенный теперь, потому что женат. Но все равно повеса.

И, снова не удержавшись, Джулиана сказала:

— Калли хочет пригласить его на обед, чтобы поблагодарить. Публично.

Маркиз на минуту задумался.

— Что ж, это вполне логично.

— И еще с десяток других холостяков.

Брат пожал плечами.

— Не думаешь же ты на самом деле, что я могу убедить ее свернуть с этого курса?

— Нет, конечно. — Джулиана помолчала. — Она считает, что дружба с герцогом поможет моей репутации.

— Возможно, она права. Не могу сказать, что этот человек мне нравится, но все же он имеет определенное влияние на мнение света. — Маркиз ухмыльнулся. — Свойство, которым я никогда не мог похвастать. — Они надолго замолчали, задумавшись каждый о своем. Наконец Ралстон сказал: — Не стану притворяться, что мнение света не имеет значения, Джулиана. Хотел бы я, чтобы это было не так, но увы… И еще раз заверяю тебя: ты не такая, как она.

Она на мгновение прикрыла глаза.

— Очень хотелось бы тебе верить.

— Но ловишь себя на том, что веришь им?

Джулиана распахнула глаза. Откуда он знает?!

На губах брата заиграла улыбка.

— Ты забываешь, сестренка, что я был в твоем положении. Мне хотелось показать им всем, что я выше их, и при этом я боялся, что я именно такой, каким они меня считают.

Точно! Именно это чувствует и она.

— Для тебя все было по-другому, — возразила Джулиана с некоторой обидой в голосе.

Ралстон сделал глоток скотча.

— Теперь — да, — кивнул он.

Потому что он маркиз.

Потому что он англичанин.

Потому что он мужчина.

— Потому что ты один из них.

— Прикуси язык! — Брат рассмеялся. — Какое ужасное оскорбление!

Но она не находила все это забавным — находила возмутительным.

— Ах, Джулиана… Для меня это по-другому только потому, что теперь я знаю: есть та, которая любит меня такого, какой я есть, которая верит в меня.

— Калли?

Маркиз кивнул.

— И теперь я уже не пытаюсь оправдать их ожидания, потому что сосредоточен на том, чтобы превзойти ее ожидания.

Джулиана не сдержала улыбки.

— Порочный маркиз Ралстон, закоренелый распутник, усмиренный любовью…

Брат пристально посмотрел на нее, теперь уже — сама серьезность.

— Я не говорю, что ты должна выйти замуж, Джулиана. Напротив, если ты предпочитаешь жизнь, свободную от брака, видит Бог, у тебя достаточно для этого денег. Но ты должна спросить себя, какой хочешь видеть свою жизнь.

Она открыла рот, чтобы ответить, но вдруг поняла, что у нее нет ответа. Она никогда особенно не задумывалась над этим с тех пор, как отец умер и все изменилось. В Италии брак и семья, наверное, были бы для нее весьма желательны… но так далеки, что она об этом почти не думала. А вот здесь, в Англии…

Но кто же захочет взять ее в жены?

Не догадываясь о ее мыслях, Ралстон поднялся и, завершая разговор, сказал:

— Никогда не думал, что скажу это, но любовь, оказывается, не так плоха, как я считал. Если она придет к тебе, надеюсь, ты не отвергнешь ее с ходу.

Джулиана покачала головой.

— Надеюсь, не придет.

Он сверкнул улыбкой.

— Знаешь, я уже слышал это раньше. Я сам так говорил… И Ник говорил. Но, похоже, никому из Сент-Джонов не удается ее избежать.

«Но я не Сент-Джон. Не совсем».

Правда, вслух она этого не произнесла.

Глава 7

Веселье выражается деликатными улыбками. Смех слишком груб для утонченной леди.

«Трактат о правилах поведения истинных леди»

Ответ на старый как мир вопрос найден: в сражении мрамор побеждает золото.

«Бульварный листок». Октябрь 1823 года

Джулиана глянула поверх перил ложи герцога Ривингтона в Королевском театре. Внизу было море шелка и атласа — добрая половина высшего света явилась на эту особую премьеру «Дамы из Ливорно», а другая половина наверняка рвала на себе волосы от того, что не удалось достать билет.

— Ну и ну! — воскликнула Марианна, тоже наблюдавшая за разворачивающейся внизу живой картиной. — А я-то думала, что осень — для загородных домов и охоты!

— Говорят, в этом году все иначе.

— Вот что бывает, когда парламент созывает специальные сессии. Мы все сходим с ума от осеннего воздуха. Не пшеница ли это в волосах леди Дэвис? — Марианна подняла свой театральный бинокль, чтобы получше разглядеть безвкусную прическу дамы. Покачав головой, проговорила: — А здесь и Денсмор с какой-то женщиной. Никогда раньше ее не видела. Скорее всего куртизанка.

— Мари!.. — Пусть Джулиана пробыла в Лондоне совсем недолго, но даже она знала, что обсуждение дам полусвета — неподходящий разговор для театра.

Марианна вскинула на подругу весело поблескивающие глаза.

— Но это же правда!

— Что правда? — К ним приблизился герцог Ривингтон.

Марианна взглянула на мужа с сияющей улыбкой.

— Я только что говорила Джулиане, что Денсмор сегодня пришел с дамой полусвета. Никогда раньше ее не видела.

Ривингтон привык к дерзости жены. Вместо того чтобы пожурить ее, он отыскал ложу Денсмора и окинул взглядом спутницу виконта.

— Думаю, ты права, милая.

— Вот видишь?! — просияла Марианна. — Я прекрасно разбираюсь в людях.

— Или же ты стала прекрасной сплетницей, — с улыбкой заметила Джулиана.

Ривингтон расхохотался:

— Второе куда вероятнее. Мисс Фиори, боюсь, я должен похитить ее на несколько минут. — Он снова повернулся к Мари. — Идем, поздороваешься с леди Аллен, хорошо? Мне надо, чтобы ты ненадолго отвлекла ее, пока я побеседую с ее мужем.

Марианна взглянула через плечо мужа на пару, о которой шла речь, какую-то слишком уж степенную пару — оба со сжатыми губами и хмурыми лицами. Закатив глаза, она вручила свой бинокль Джулиане.

— Осмотрись тут хорошенько, пока меня не будет. Потом подробно мне обо всем расскажешь.

Мари кивнула и отправилась выполнять свой долг — долг супруги одного из самых уважаемых мужчин королевства. Джулиана с изумлением наблюдала, как подруга подошла к хмурой даме и вовлекла ее в разговор. Через минуту леди Аллен уже улыбалась Марианне, явно довольная ее обществом.

Сколь бурно ни обсуждался бы ее брак как некая редкость — как же, брак по любви! — нельзя было отрицать, что это не только романтический союз, но и прекрасное политическое партнерство. Марианна — великолепная герцогская жена, а то, что герцог к тому же без ума от нее, — счастливое совпадение.

Но может ли быть постоянство в любви? Джулиана не очень-то в такое верила. Ведь ее мать, насколько она знала, околдовала отца, а потом бросила их обоих, когда семейная жизнь ей наскучила. Отец Джулианы больше никогда не женился, хотя у него было несколько возможностей, и она всегда считала, что он сделал самый разумный выбор. В конце концов, зачем рисковать, когда ясно, что рано или поздно все закончится болью, гневом и страданием?

Но в последние несколько месяцев Джулиана убедилась: любовь вовсе не миф, ведь сводные братья обрели ее у нее на глазах. Любовь Гейбриела и Калли расцветала как раз тогда, когда Джулиана приехала в Англию, и она наблюдала, как они сопротивлялись ей, но тщетно. Когда же они уступили своему чувству, весь Лондон был удивлен, и Джулиана лишь надеялась, что у их любви не будет печального конца. А затем Ник встретил Изабель, и нельзя было не заметить, как глубока их привязанность друг к другу.

Но всякая любовь начинается так: огонь, страсть и нежность. Что же случается, когда огонь угасает, а привязанность становится утомительной?

Она увидела, как Калли чуть подалась вперед, чтобы прошептать что-то Ралстону в соседней ложе. Брат широко улыбнулся и положил ладонь на плечо жены. Наклонившись к ней, он что-то сказал, и, судя по яркому румянцу, залившему щеки Калли, слова маркиза были не вполне подходящими для театра.

И тут что-то шевельнулось в душе Джулианы, что-то… похожее на зависть. Но она понимала: завидовать чужой любви — пустое занятие. Потому что любовь — смутное, эфемерное чувство, которое через несколько месяцев — или лет, если повезет, — неизбежно померкнет.

И что тогда?

Нет, она, Джулиана, не хочет любви.

Но страсть… та, что побуждает брата нашептывать жене в театре неприличные вещи, совсем другое дело. Против этого она бы не возражала.

Она мысленно вернулась в то утро, к тем мгновениям в Гайд-парке, когда герцог Лейтон спрыгнул со своего коня со сверкающими от гнева глазами и поцеловал ее. Пылко и страстно. Поцеловал — и разжег в ней огонь, черт бы его побрал.

И теперь ей хочется того, что он мог бы ей дать. Хочется чувственности, но не его самого. Его она отказывается желать.

Джулиана поднесла бинокль к глазам и оглядела театр в поисках чего-нибудь, что могло бы развлечь ее. Чуть поодаль, через несколько лож, виконт Денсмор пожирал плотоядным взглядом роскошный бюст своей спутницы. Похоже, Мари была права насчет нее. Дальше, через несколько ярдов, леди Дэвис и леди Спарроу рисковали выпасть из своей ложи, вытягивая шеи в сторону какой-то отдаленной точки. После чего спрятались за трепещущими веерами, которыми обычно прикрываются все завзятые сплетницы, дабы позлословить. Хотя Джулиана не испытывала симпатии к этим ужасным женщинам, она вынуждена была признать, что они знатоки по части свежих сплетен. Проследив за их взглядами, она могла бы развлечься…

Когда же она наконец отыскала объект их перешептываний, то поклялась, что больше никогда не будет сплетничать. Там, в ложе прямо напротив, стоял герцог Лейтон, беседовавший с Виноградинкой тет-а-тет. На виду у всего Лондона.

В нескольких футах от этой идеальной, полной достоинства пары, олицетворяющей портрет аристократического счастья и, вполне вероятно, приводившей всю театральную публику в состояние лихорадочного возбуждения, восседала герцогиня Лейтон вместе с какой-то тучной дамой и дородным джентльменом, которые, по предположению Джулианы, были родителями Виноградинки.

То есть леди Пенелопы. Да, ей лучше начинать думать о ней как о леди Пенелопе. Ведь скоро она станет герцогиней Лейтон. Ну и пусть становится! Какое ей, Джулиане, дело до того, на ком женится герцог? Совершенно никакого.

Никакого? Тогда почему бы не опустить бинокль?

Что ж, она может опустить бинокль в любое время. Когда захочет. Вот сейчас опустит.

И тут он поднял глаза и посмотрел прямо на нее.

Даже если бы бинокль вдруг вспыхнул ярким пламенем, то и тогда она не опустила бы его быстрее. И с большей неловкостью.

Бинокль ударился о мраморную балюстраду с противным треском, и золотой окуляр упал на ковер.

В ложе внезапно стало тихо-тихо. А Джулиана с открытым ртом уставилась на длинную эмалевую ручку, оставшуюся у нее в руке.

Она почувствовала, как краска смущения заливает лицо, и ухватилась за первое пришедшее ей в голову средство спасения — упала на колени на пол в прежде слишком темной, а теперь недостаточно темной ложе, чтобы поднять окуляр, который… черт бы его побрал… должно быть, закатился под кресло, потому что его нигде не было видно.

Пока она слепо шарила под креслами, до нее вдруг дошло, что, ползая по полу в ложе герцога Ривингтона, она лишь усугубила ситуацию, причем сильно усугубила. Леди Спарроу и леди Дэвис скорее всего наблюдают сейчас за ней, гадая, как же она выпутается из столь унизительного положения.

А она даже не подумала о нем.

Наверняка он все видел. И ей представилось, как он приподнимает надменную золотистую бровь в ее сторону, как бы говоря: «Слава Богу, что это проблема Ралстона, не моя».

Она выругалась себе под нос, решив, что несколько итальянских слов описывают сложившуюся ситуацию гораздо точнее, чем любые английские.

Тут пальцы ее дотронулись до чего-то холодного и гладкого, и она схватила упавший окуляр. Подняв голову, обнаружила, что смотрит на ноги графа Аллендейла, брата Калли. Как истинный джентльмен, Бенедикт наверняка пришел, чтобы помочь ей подняться.

Но она была к этому не готова.

Он, похоже, почувствовал ее настроение и присел на корточки с ней рядом.

— Мне сделать вид, что я помогаю искать, пока вы не будете готовы предстать перед ними? — прошептал граф, и веселые нотки в его голосе помогли ей немного успокоиться.

Она взглянула на него и прошептала в ответ:

— Как вы думаете, милорд, нельзя ли мне остаться здесь?

— На сколько?

— Хорошо бы навсегда.

Граф сделал вид, что раздумывает над ее вопросом. Потом сказал:

— Но, как джентльмен, я вынужден буду остаться рядом с вами… а я надеялся посмотреть спектакль. — Когда она улыбнулась, он предложил ей руку и прошептал: — Продолжайте улыбаться. Если они увидят, что вы смущены, вы возненавидите себя за это.

Джулиана тяжко вздохнула, и граф поднял ее на ноги. Она чувствовала на себе сотни глаз, но отказывалась смотреть. Не хотела убедиться в том, что одна пара глаз принадлежит надменному герцогу Лейтону. Продолжая удерживать на лице улыбку, пробормотала:

— Я устроила сцену, да?

Лорд Аллендейл насмешливо улыбнулся:

— Но это же театр… Утешьтесь тем, что вы тут не единственная актриса.

— Правда?..

Граф кивнул:

— Разумеется. Я видел, как одна виконтесса потеряла свой парик, потому что слишком уж перегнулась через перила. — Он нарочито передернулся. — Ужасно!..

Девушка весело рассмеялась. Рассмеялась с облегчением. Бенедикт был красивый и очаровательный. И намного добрее, чем…

Чем никто!

— Вначале Серпентайн. А теперь это… — пробормотала она.

— Вы, похоже, любительница приключений. Если так, то сейчас вы по крайней мере в безопасности.

— Вы так считаете? Почему же тогда это приключение кажется мне куда ужаснее?

Бенедикт улыбнулся:

— Вот именно — кажется.

— Значит, выдумаете…

— Думаю, что все это довольно забавно, но не более того.

— Что ж, если так… — Джулиана с ликующей улыбкой повернулась к залу и, подняв над головой окуляр, объявила: — Я нашла его!

Марианна рассмеялась и дважды хлопнула в ладоши в знак того, что ее это очень позабавило. Ухмылка Ралстона показывала, что он доволен сестрой — ведь она не струсила перед высшим светом (брата никогда особенно не волновало мнение общества, и за это Джулиана была ему очень признательна).

Тут огни театра начали гаснуть, и наступило время для начала настоящего представления.

— Слава Богу, — прошептала Джулиана. А вскоре она уже сидела рядом с Марианной — та вернулась к ней, дабы уберечь от дальнейшей неловкости.

И вот на сцене зажглись огни, и пьеса началась. Однако Джулиана никак не могла сосредоточиться на пьесе. Не могла успокоить разыгравшиеся нервы и побороть желание сбежать из театра. К тому же ей ужасно хотелось посмотреть в сторону ложи герцога Лейтона. К концу первого акта искушение оказалось непреодолимым, и она украдкой взглянула на него.

Герцог же наблюдал за игрой актеров с живейшим интересом.

«А не воспользоваться ли биноклем? — подумала Джулиана. — Конечно, ручка у него сломана, но окуляр, наверное, цел. Во всяком случае, я должна это проверить. Просто обязана. Это же вполне естественно…»

Она поднесла бинокль к глазам и посмотрела на сцену. Линзы не треснули — Джулиана отчетливо увидела ярко-красный атлас ведущей актрисы и густые черные усы главного актера.

Что ж, окуляры в прекрасном рабочем состоянии. Но есть ли у нее уверенность, что бинокль не сломан где-то еще? Может, теперь он неправильно преломляет свет? Вполне возможно. Необходимо проверить и это…

Она как можно небрежнее повела биноклем по широкому полукругу в сторону от сцены, остановившись только тогда, когда отыскала блестящие золотистые волосы Саймона. Происходящее на сцене вызвало у публики смех, но он не засмеялся… даже не улыбнулся, пока Виноградинка не повернулась к нему, вероятно, желая убедиться, что он получает удовольствие. Джулиана увидела, как герцог кивнул и что-то сказал ей на ухо. Виноградинка расплылась в улыбке и внезапно перестала так уж походить на виноградинку.

«Оказывается, она очень даже недурна собой», — подумала Джулиана, нахмурившись.

— Видишь что-нибудь интересное?

Услышав этот вопрос, Джулиана вздрогнула и чуть не выронила бинокль. Повернувшись к Марианне, пробормотала:

— Я… я просто проверяла бинокль. Хотела убедиться, что он в порядке.

— А… понятно. — Легкая улыбка заиграла на губах подруги. — Видишь ли, я могла бы поклясться, что ты смотрела на герцога Лейтона.

— С чего бы мне на него смотреть? — спросила Джулиана. Положив сломанный бинокль Марианне на колени, добавила: — Вот, проверь сама. В полном порядке.

Марианна взяла бинокль. И не сделала ни малейшей попытки скрыть, что смотрит на герцога Лейтона.

— Интересно, почему он с Пенелопой Марбери?

— Он собирается жениться на ней, — проворчала Джулиана.

Герцогиня с удивлением взглянула на подругу.

— Вот как?.. Что ж, она прекрасная партия.

Треска, которую подавали за ленчем, должно быть, оказалась несвежей. Конечно же, это единственная причина, из-за которой Джулиана вдруг почувствовала тошноту.

Марианна же проговорила:

— Калли сказала, что у вас с ним было несколько… столкновений.

Джулиана покачала головой и прошептала:

— Не знаю, о чем она говорит. Не было у нас никаких столкновений. Был один случай на верховой прогулке, но я не думаю, что Калли об этом известно… — Она внезапно замолчала, заметив, что подруга опустила бинокль и уставилась на нее в изумлении.

Марианна наконец пришла в себя и с торжествующей улыбкой проговорила:

— Ты должна мне все рассказать. «Случай на верховой прогулке» — звучит так скандально!

Джулиана молча повернулась к сцене. Она попыталась вникнуть в действие, но история о двух влюбленных, старающихся сохранить свои отношения втайне, была слишком уж знакома. Возможно, спектакль и впрямь был забавным, но ей сейчас совсем не весело.

— Он смотрит на тебя, — прошептала Марианна.

— Он не смотрит на меня, — буркнула в ответ Джулиана. И, не удержавшись, повернула голову.

Он действительно смотрел на нее.

— Вот видишь? Он смотрел на тебя.

— Ну а я на него нет.

И она не смотрела.

Не смотрела во время первого акта, пока влюбленные заскакивали в двери и выскакивали обратно, а публика взрывалась от хохота; не смотрела, когда стали зажигать свечи в зрительном зале и когда визитеры потянулись в ложу Ривингтонов — хотя в эти минуты у нее была возможность смотреть, оставаясь незамеченной. Она не смотрела, когда граф Аллендейл развлекал ее во время антракта и когда Марианна предложила сходить в дамскую комнату, дабы припудрить носики и поправить прически (то была завуалированная уловка, чтобы разговорить Джулиану), но она заявила, что ей незачем идти туда, и Мари вынуждена была пойти одна.

Она не смотрела до тех пор, пока огни снова не погасли и зрители не уселись на свои места для второго акта.

И только тогда Джулиана посмотрела на герцога и тут же горько пожалела об этом. Потому что он вел Виноградинку к ее месту, придерживая за локоть, а потом уселся с ней рядом.

И тут она обнаружила, что не может отвести от него глаз.

К счастью, леди Пенелопа тут же повернулась к сцене, поглощенная происходящим на ней, а герцог тотчас посмотрел на Джулиану и она…

Она резко поднялась, внезапно почувствовав, что в ложе нечем дышать — стало ужасно душно. Направляясь к выходу, она наклонилась и тихо проговорила брату на ухо:

— У меня что-то разболелась голова. Выйду в коридор, подышу немного.

— Может, отвезти тебя домой?

— Нет-нет… все в порядке. Я просто немножко постою в коридоре. — Она улыбнулась. — Вернусь так быстро, что ты и не заметишь моего отсутствия.

Ралстон явно колебался. Потом сказал:

— Только не отходи далеко. Не хочу, чтобы ты бродила по театру.

Она кивнула:

— Да, хорошо.

Он задержал ее, взяв за руку.

— Я серьезно, сестричка. Мне хорошо известно, в какие неприятности можно угодить в театре во время спектакля.

Она вскинула темную бровь — точно так же, как делал он.

— Мне не терпится услышать об этом поподробнее, Гейбриел.

Он сверкнул в темноте белозубой улыбкой.

— Тебе придется расспросить Калли.

Джулиана улыбнулась в ответ.

— Расспрошу, не сомневайся.

После этого она вышла в коридор, сейчас пустой, если не считать горстки слуг. И тут она вновь смогла дышать.

По коридору гулял сквозняк, и Джулиана инстинктивно направилась к его источнику — большому окну в дальнем конце коридора. Окно было открыто, и перед ним стоял стул, как будто дожидавшийся ее прихода. Это, наверное, было далековато от ложи, но не очень.

Джулиана села и стала смотреть на крыши лондонских домов. Свет свечей мерцал в окнах дома напротив, и она даже разглядела в одном из них девушку, что-то шившую. «Интересно, — подумала она, — была ли эта девушка когда-нибудь в театре?.. И если была, то…»

— Почему вы не в своей ложе?

Джулиана вздрогнула от неожиданности. Но она сразу же узнала этот голос. Значит, он последовал за ней…

Она повернулась к герцогу, пытаясь изобразить невозмутимость.

— А почему вы не в своей?

Он нахмурился.

— Увидел, как вы покинули ложу без сопровождения.

— Мой брат знает, где я.

— Ваш брат никогда не имел ни малейшего представления о том, что такое ответственность. — Он подошел ближе. — Здесь с вами все, что угодно, может случиться.

Джулиана демонстративно оглядела пустынный коридор.

— Да, место воистину угрожающее…

— Кто-то должен позаботиться о вашей репутации. К вам могут пристать.

— Кто?

Он медлил с ответом.

— Да кто угодно! Какой-нибудь актер! Или слуга!

— А может, герцог?

Лейтон еще больше помрачнел. Он с минуту молчал, потом сказал:

— Наверное, я это заслужил.

Джулиана отвернулась к окну.

— Я не просила вас идти за мной, ваша светлость.

Снова воцарилось молчание. Она уже думала, что он уйдет, но тут послышались его тихие слова:

— Верно, не просили.

Джулиана резко повернула голову.

— Тогда зачем вы здесь?

Герцог провел ладонью по своим золотистым волосам, и глаза Джулианы расширились; очень уж странным, непохожим на него был этот жест — признак волнения.

— Это было ошибкой, — пробормотал он.

— Легко поправимой, ваша светлость. Полагаю, ваша ложа на противоположной стороне театра. Попросить слугу, чтобы проводил вас назад? Или вы боитесь, что он к вам пристанет?

Его губы сжались в тонкую линию — единственное указание на то, что заметил сарказм в ее словах.

— Я не собирался идти за вами, хотя, видит Бог, и многое другое, вероятно, тоже было ошибкой, пусть и неизбежной. — Он помолчал, обдумывая свои следующие слова. — Я имею в виду все это… И наше с вами пари, и утро в Гайд-парке…

А также вечер в Гайд-парке, — прошептала Джулиана.

Сделав вид, что не расслышал этих слов, герцог продолжал:

— Я бы предпочел не давать сплетникам пищи для сплетен, но, разумеется, не жалею, что спас вас. Хотя все остальное продолжаться не может. Мне вообще не следовало на это соглашаться. Теперь я начинаю понимать, что вы совершенно не способны вести себя благопристойно. Не стоило мне потакать вам.

Потакать ей. Слова эти эхом звучали у нее в ушах, и она прекрасно понимала, что он на самом деле хотел сказать. Он хотел сказать, что она недостаточно хороша для него. Для него и для того мира, в котором он жил.

Как бы горячо она ни клялась, что изменит его мнение о ней и докажет, что он ошибается, решимость в его голосе вынуждала ее задуматься.

Конечно, она ни за что не покажет, что уязвлена, ибо это даст ему слишком большую власть над ней. Даст им всем слишком большую власть над ней. Есть и другие, которые не считают ее хуже или ниже только потому, что она родилась в Италии и что она не аристократка.

Она не даст воли ни боли, ни обиде.

Она даст волю гневу.

Потому что с гневом по крайней мере она может справиться.

Пока в душе ее кипит гнев, ему не победить.

— Потакать мне? — переспросила она, резко развернувшись, так что они оказались лицом к лицу. Может, вы и привыкли к тому, что люди обязательно принимают ваше видение ситуации, ваша светлость, но я не принадлежу к разряду льстецов.

При этих ее словах герцог стиснул зубы, но она неумолимо продолжала:

— Было непохоже, что вы просто потакали мне, когда согласились на две недели. И вы совершенно определенно не просто так потакали мне в Гайд-парке несколько дней назад. — Она решительно вскинула подбородок. — Вы дали мне две недели, и, по моим подсчетам, у меня еще десять дней. — Она приблизилась к нему едва ли не вплотную и добавила: — Да, десять дней, и я намерена использовать их.

Герцог по-прежнему молчал. Когда же Джулиана почувствовала, что больше не может смотреть в его непроницаемые глаза, она опустила взгляд на его губы. И тотчас поняла, что допустила ошибку.

Внезапно оказалось, что открытое окно ничуть не освежает воздух в театре, — ей снова стало душно. И тут же вспомнился поцелуй Саймона, а затем возникло желание вновь испытать те восхитительные мгновения…

Она заглянула в его янтарные глаза и увидела, что они потемнели до золотисто-коричневого.

«Он тоже хочет меня», — промелькнуло у нее. И от этой мысли по телу ее пробежала дрожь.

Тут он шагнул к ней, и теперь ее груди касались его широкой груди. У нее перехватило дыхание, и в тот же миг Лейтон проговорил:

— Для ваших скандалов я вам не нужен. В вашем распоряжении есть граф.

Ею овладело замешательство и от его слов, и от его близости.

— Я видел вас с Аллендейлом, смеющуюся… и довольную. — Последние слова он процедил сквозь зубы.

— С Аллендейлом?.. — переспросила Джулиана, силясь сообразить, о чем он говорит. И тут до нее дошло. — А… вы о Бенедикте?

Глаза его сверкнули, и он заявил:

— Вам не следует говорить о нем с такой фамильярностью.

Джулиана мысленно улыбнулась. Похоже, герцог сердился. Нет, злился. Нет, ревновал!

Это выражение исчезло прежде, чем она успела насладиться им.

Эта мысль придала ей смелости, и она с усмешкой спросила:

— Вы имеете в виду, что я не должна называть его по имени?

— Вот именно.

— Но вы не придерживались таких правил, когда мы только познакомились… Саймон. — Она произнесла его имя шепотом.

Он судорожно сглотнул и проворчал:

— А следовало бы…

— Но вы хотели, чтобы я считала вас тем, кем вы не являетесь.

— Полагаю, мы оба виновны в том, что скрывали тогда свое истинное лицо.

Ее охватила печаль пополам с гневом.

— Я не скрывала.

— Разве? Тогда почему же я поверил, что вы…

«Ровня». Он этого слова не произнес, но она все равно его услышала.

— Тогда, похоже, вы считали меня достойной вас. — Она вскинула подбородок, и губы ее оказались в каком-то дюйме от его губ.

Желание исходило от него волнами. Может, он и сопротивлялся своему желанию, но ничего не мог с ним поделать — она его чувствовала.

Тут он наклонился к ней, и Джулиана затаила дыхание, ожидая прикосновения этих губ, желая почувствовать их с отчаянием, в котором ни за что не призналась бы.

Казалось, весь мир померк, отступил, исчез, так что не осталось ничего, кроме этого мига и их двоих в тихом полумраке. Его теплый золотистый взгляд был устремлен на нее, и ей казалось, что его тепло окутывает ее, засасывает, словно в омут. Губы Саймона замерли в дюйме от ее губ, и она ощутила его дыхание.

— Вы сама по себе настоящий скандал, — прошептал он с нежностью прямо ей в губы и тотчас отступил на несколько шагов — подальше от нее.

Из груди ее вырвался вздох разочарования, а он добавил:

— Скандал, который я не могу себе позволить.

— Вы же хотите меня, — вырвалось у Джулианы, и она тут же пожалела о своих словах.

Герцог окаменел. Потом наконец ответил:

— Разумеется, я хочу вас. Я же живой человек, мужчина. А вы яркая, полная жизни, красивая. И вы так горячо откликаетесь на меня, что мне хочется опрокинуть вас на спину и подчинить своей воле. Но все поступки имеют последствия, мисс Фиори. Факт, который вам не вредно было бы помнить, прежде чем очертя голову бросаться в свои детские игры.

Она прищурилась.

— Я не ребенок.

— Разве? Да вы понятия не имеете, что делаете. Ну, допустим, я уступлю вашей страсти, Джулиана. И что потом? Что дальше?

На этот вопрос у нее не было ответа.

А он продолжал:

— Вы никогда в жизни не задумываетесь о будущем, не так ли? Никогда не представляете, что будет дальше, после того как испытаете что-либо здесь и сейчас. — Он помолчал, затем воткнул нож поглубже. — Если это не свидетельствует о вашем ребячестве, то что же тогда?

Он ужасно разозлил ее. Разозлил тем, что обнажил ее душу. Тем, что знал о ее ошибках и слабостях лучше ее самой.

— Так вот, я отказываюсь от нашего пари. Мне вообще не следовало соглашаться на него. Вы представляете опасность для самой себя. И для меня, разумеется. А я не могу позволить себе роскошь проучить вас, хотя вы того заслуживаете.

Она понимала, что должна согласиться, должна освободить его — освободить их обоих — от этого глупого, нелепого пари, которое угрожало их репутации, их чувствам, их разуму.

Но он так разозлил ее, что она не могла позволить ему выиграть.

— Если точнее, то вы не отказываетесь, а изменяете своему слову, — проговорила Джулиана с усмешкой.

На скулах его заиграли желваки.

— Мне следует все рассказать Ралстону.

Она приподняла бровь.

— И вы полагаете, это вам поможет? — Они стояли лицом к лицу в полутемном коридоре, и Джулиана, чувствуя исходящую от него ярость, упивалась ею — ведь он так редко проявлял эмоции. — Имейте же мужество. Мне не потребуется много времени, чтобы поставить вас на колени.

Глаза герцога потемнели от гнева, и она поняла, что зашла слишком далеко. На мгновение ей показалось, что он сейчас схватит ее за плечи и хорошенько встряхнет. Но он тихо проговорил:

— Я отводил и куда худшие угрозы моей репутации, чем вы, мисс Фиори. Даже и не думайте, что одержите верх. Что ж, если вам нужны эти десять дней — они ваши. Делайте что хотите.

— Непременно.

— Но не ждите, что я стану облегчать вам задачу.

Ей бы следовало испытывать удовольствие от этой маленькой победы, но она, глядя, как герцог возвращается в свою ложу, к своей идеальной английской невесте, испытывала совсем другое чувство — что-то очень похожее на тоску.

Глава 8

Грубость — совершенно неприемлема. Истинная леди придерживает свой язычок.

«Трактат о правилах поведения истинных леди»

Самое волнующее у модистки — вовсе не шелест шелка, но шепоток скандию…

«Бульварный листок». Октябрь 1823 года

— Англичанки тратят на покупку нарядов больше времени, чем вся остальная Европа, — заметила Джулиана, откинувшись на спинку дивана в примерочной портнихи.

— Должно быть, вы никогда не видели французского магазина, — сухо отозвалась мадам Эбер, ловко подкалывая на талии Калли прелестный клюквенный твил.

Марианна рассмеялась, внимательно разглядывая ярко-зеленый бархат. И тут же поспешила успокоить модистку, с улыбкой сказав:

— К счастью, мы заполучили к себе лучшую французскую портниху.

Джулиана тоже улыбнулась. Ее подруга очень уж ловко избежала дипломатического промаха.

— Ваша светлость будет прекрасно смотреться в бархате, — пробормотала мадам Эбер, не отрываясь от своей работы. — Могу я предложить под пару платье из золотисто-зеленого шелка? Оно сделает вас первой красавицей зимнего бала.

Глаза Марианны вспыхнули, когда Валери, помощница модистки, разложила перед ней изумительно красивый зеленый шелк — плотнее, чем обычный, с золотистым отливом.

— О да, — прошептала она, — вы, безусловно, можете это предложить.

Джулиана рассмеялась над благоговением, прозвучавшим в голосе подруги.

— Стало быть, мы проторчим здесь еще один лишний час, — объявила она.

Марианна же направилась за ширму для бесконечных обмеров и подгонок.

— Не надо слишком тесно, — тихо попросила Калли портниху и улыбнулась Джулиане. — Если осенний светский сезон и дальше будет таким же насыщенным, то не представляю, что будет зимой. Ты же понимаешь, что тебе тоже понадобятся новые платья? В сущности, мы еще не обсуждали, что ты наденешь на свой прием.

— Это не мой прием, — снова рассмеялась Джулиана. — Но уверена, что найду что-нибудь подходящее.

— Калли собрала богатый урожай лондонских лордов, Джулиана!.. — пропела Марианна из-за ширмы. — Все как на подбор завидные женихи, один другого лучше.

— Да, я слышала.

Калли внимательно разглядывала талию своего платья в зеркале.

— И все, кроме Лейтона, приняли приглашение. — Она встретилась с глазами Джулианы в зеркале. — Включая Бенедикта.

Джулиана оставила без внимания упоминание о графе Аллендейле. Она понимала, что не должна выдавать своего истинного интереса. И все же, не удержавшись, спросила:

— Так Лейтон не приедет?

Калли пожала плечами.

— Пока не ясно. Он просто не ответил.

Джулиана прикусила язык, удерживаясь от дальнейших расспросов. Если он не желает приходить на обед, ей-то какое до этого дело?

— Хотите, чтобы Валери показала и вам какие-нибудь ткани, мадемуазель Фиори? — подала голос мадам Эбер.

— Нет-нет. — Джулиана покачала головой. — У меня полно платьев. Не хочу разорить своего брата.

Калли тут же возразила:

— Но ты же знаешь, что Гейбриел любит покупать тебе одежду… и все остальное — чего бы ты ни пожелала.

Джулиана невольно улыбнулась. Когда она только приехала в Англию, чувствуя себя совершенно чужой в этом новом для нее мире и в своей новой семье, то была убеждена: ее грозные сводные братья возненавидят ее за то, что она напоминает им мать, бросившую их без малейших сожалений, когда они были совсем маленькими. И не имело значения, что эта же женщина бросила и ее, Джулиану. Но она ошиблась — это имело значение. Гейбриел с Ником приняли ее без вопросов.

— Нет, сегодня никаких подарков, — заявила Джулиана. — Я все еще надеюсь, что сезон закончится раньше, чем мне потребуется официальный зимний гардероб.

— Не говори так! — вскричала Марианна из-за ширмы. — Мне нужен повод, чтобы надеть это платье!

Все рассмеялись. Затем Калли, осмотрев складки своего платья, сказала:

— Идеально.

И Калли действительно выглядела прелестно. «Гейбриел не сможет оторвать от нее глаз», — с улыбкой подумала Джулиана.

— И не слишком тесно, — добавила Калли.

«Она уже второй раз произносит слово “тесно”», — отметила Джулиана. И тут до нее дошло.

— Калли, неужели?! — выпалила она.

Счастливая улыбка невестки была весьма красноречивым ответом.

И Джулиана вскочила с дивана, радость прямо-таки распирала ее.

— Maraviglioso! — Она подбежала к невестке и обняла ее. — Неудивительно, что мы покупаем еще платья!

Их дружный счастливый смех привлек внимание Марианны за ширмой.

— Что такое «maraviglioso»? — Она высунула свою белокурую головку из-за ширмы. — Чему вы смеетесь? — Она вопросительно взглянула на Джулиану. — Почему ты плачешь? — Мари на секунду исчезла, после чего выскочила в комнату, придерживая на груди отрез золотисто-зеленого шелка. — Я что-то пропустила? — Она надула губы. — Ах, я всегда что-нибудь пропускаю!

Калли с Джулианой снова рассмеялись. Затем Джулиана сказала:

— Придется ей рассказать.

— Что рассказать, что?! — закричала Мари.

Щеки Калли пылали, и ей явно хотелось очутиться сейчас где угодно, только не здесь, не в салоне одной из лучших лондонских портних, стоявшей в каком-то шаге от нее.

Не в силах удержаться, Джулиана заявила:

— Похоже, мой брат выполнил свой долг.

— О Боже… — прошептала шокированная Калли.

— А что? Это же правда! — отозвалась Джулиана, пожав плечом.

Калли широко улыбнулась:

— Ты точно такая же, как Гейбриел.

Но Марианна все еще ничего не понимала.

— Говоришь, выполнил свой… О, Калли! — Она запрыгала от радости, и многострадальной Валери пришлось бежать за носовым платком, дабы защитить шелк от слез.

Мадам Эбер вышла из примерочной — то ли из опасения тоже ненароком оказаться в объятиях дам, то ли из деликатности.

Немного помедлив, Джулиана также выскользнула из примерочной в переднюю комнату, куда минуту назад вышла мадам Эбер. Француженка стояла перед входом в маленькую переднюю, загораживая еще одну посетительницу.

Джулиана направилась к стене с аксессуарами — пуговицами, лентами, тесьмой и кружевом. Пробежала пальцем по галантерее, погладила маленькую золотую пуговку, дотронулась до ручного кружева, но думала при этом только о Калли и ее новости.

Весной в семье будет два пополнения, ведь жена Ника, Изабель, тоже беременна.

Ее братья преодолели свое прошлое и свои страхи и совершили непредсказуемый шаг — женились по любви. И теперь у них есть семьи. Скоро они станут отцами детей, которые будут расти в окружении любящих и заботливых родителей.

«Вы никогда в жизни не задумываетесь о будущем, не так ли? Никогда не представляете, что будет дальше?..» Эти слова Лейтона, произнесенные в театре, эхом зазвучали у нее в ушах.

Джулиана тяжко вздохнула. Она больше не могла думать о будущем. После смерти отца все в ее жизни перевернулось. Ее погрузили на корабль и доставили в чужую семью, в чужую культуру… Но в Англии у нее нет будущего. И гораздо легче — и менее болезненно — не обманываться, воображая иное.

Но когда она видела Калли и Марианну, счастливо смотревших на свое будущее, окруженных любящими семьями и друзьями, то невозможно было не завидовать им.

У них есть то, чего у нее не будет никогда. Чего ей никто никогда не предложит.

Потому что они здесь — свои. Свои в этом аристократическом мире, где деньги, титулы, история и происхождение ценятся превыше всего остального.

Джулиана взяла из вазы длинное перо, должно быть, окрашенное, так как она никогда не видела таких больших иссиня-черных перьев. Она не могла представить, какой же должна быть птица, которой принадлежало это перо. Когда же провела по нему пальцами, перо поймало солнечный свет, струящийся в окно, и сразу стало понятно, что оно натуральное. И потрясающе красивое. В ярком дневном свете перо совсем не казалось черным. Оно переливалось массой оттенков — синего, фиолетового и красного, настолько темных, что они создавали иллюзию черноты. Цвет делал перо живым.

— Эгрет.

Это слово, произнесенное модисткой, вывело Джулиану из задумчивости.

— Что? — пробормотала она.

Мадам Эбер с улыбкой проговорила:

— Перо, которое вы держите, оно от цапли.

Джулиана покачала головой.

— Я думала, что цапли белые…

— Бывают и черные.

Девушка взглянула на перо.

— Цвет просто потрясающий!

— Редкие вещи обычно такими и бывают, — отозвалась портниха, поднимая большую черную раму с разнообразными образцами кружев. — Прошу прощения, у меня там герцогиня, которая требует показать ей кружево.

Неприязнь, прозвучавшая в голосе портнихи, удивила Джулиану. Не может быть, чтобы француженка так дурно отзывалась при ней о Марианне…

— Если бы французы быстрее пошевеливались, Наполеон, возможно, и не проиграл бы войну, — раздался женский голос, полный презрения.

Джулиана тут же обернулась. В десяти шагах от нее стояла герцогиня Лейтон. И трудно было поверить, что эта женщина, изящная, темноволосая и бледная, произвела на свет златоволосого гиганта Саймона.

Джулиана попыталась отыскать что-то общее у герцога с матерью, но не находила ничего похожего ни в ее волосах, ни в пергаментной коже, настолько тонкой, что она казалась почти прозрачной, ни в глазах цвета зимнего моря. Но ее глаза… Казалось, они видели все.

Джулиана затаила дыхание, когда холодный взгляд герцогини окинул ее с ног до головы. Она с трудом пересилила желание поерзать под этим осмотром. А потом…

Джулиана вдруг с кристальной ясностью увидела сходство. Тяжелый подбородок, надменная поза, холодный оценивающий взгляд, способность вывести человека из равновесия.

Что ж, ничего удивительного, ведь она его мать.

А герцогиня ждала, когда Джулиана отведет взгляд. Как и ее сын, она хотела доказать, что старинное имя и прямой патрицианский нос делают ее лучше других. Во всяком случае, лучше ее, Джулианы.

Но Джулиана, не обращая внимания на разгулявшиеся нервы, держалась стойко.

— Ах, ваша светлость… — проговорила мадам Эбер, не замечая битву характеров, происходящую в передней гостиной. — Ваша светлость, прощу прощения за задержку. — Не желаете ли взглянуть на кружево?

По-прежнему не отрывая взгляда от Джулианы, герцогиня проговорила резким скрипучим голосом:

— Мы не были представлены друг другу, не так ли, мисс?

Джулиана не ответила. Однако и не отвела глаз.

— Ваша светлость… — Мадам Эбер взглянула на герцогиню. — Ваша светлость, разрешите представить вам мисс Фиори.

Последовала долгая пауза. Наконец герцогиня проговорила:

— Не разрешаю.

После этих надменных слов весь воздух, казалось, пропал из комнаты. Герцогиня продолжала:

— Признаюсь, я несколько удивлена, Эбер. Мне кажется, раньше среди ваших клиенток не было… простолюдинок.

Простолюдинка… Если бы шум в ушах не был таким громким, Джулиана даже восхитилась бы точным расчетом этой женщины. Она выбрала самое подходящее слово — то, которое быстро и жестоко поставит ее, Джулиану, на место.

Простолюдинка!.. Худшее из оскорблений от той, которая стоит на верху социальной лестницы.

Это слово, словно эхо, раз за разом звучало у нее в ушах, при этом Джулиана слышала не голос герцогини, а голос ее сына. Возможно, именно поэтому и не смогла не ответить.

— А я всегда думала, что герцогини гораздо более цивилизованные. — Слова эти вырвались у нее раньше, чем она успела остановить себя, и ей пришлось прихлопнуть рот ладонью, дабы не сказануть что-нибудь еще.

Спина герцогини сделалась еще прямее, если такое было возможно, а нос задрался еще выше. Когда же она заговорила, слова источали скуку — словно Джулиана была слишком незначительна, чтобы удостоить ее ответом.

— Значит, то, что говорят, правда. Яблоко от яблони…

Герцогиня Лейтон стремительно покинула салон, и колокольчик на захлопнувшейся за ней двери зазвенел бодро и весело, словно в насмешку.

— Не женщина, а мегера.

Джулиана вскинула глаза и увидела Марианну, направляющуюся к ней с озабоченным и гневным лицом. Она покачала головой.

— Похоже, герцогини могут вести себя, как им заблагорассудится.

— Плевать мне, будь она хоть сама королева. Она не имела права так с тобой разговаривать.

— Если бы она была королевой, то уж точно могла бы говорить со мной так, как пожелает, — возразила Джулиана, стараясь скрыть дрожь в голосе. О чем она только думала, подстрекая герцогиню? Ох, в том-то все и дело, что она вовсе не думала о герцогине. Она думала о вспыхивающих янтарными искорками глазах и об ореоле золотистых волос, думала о непоколебимом самообладании, которое ей отчаянно хотелось поколебать.

И сказала первое, что пришло в голову:

— Нет, это мне не следовало так с ней разговаривать. Если об этом станет известно… будет скандал. — Марианна покачала головой и уже хотела возразить, но Джулиана продолжила с робкой улыбкой: — Я ничего не могла с собой поделать. И… Считаю, что она это заслужила.

Марианна широко улыбнулась.

— И правильно считаешь. Она это действительно заслужила! И не только это. Терпеть ее не могу. Неудивительно, что Лейтон такой чопорный и холодный. Быть воспитанным ею… брр, — она передернула плечами, — даже представить страшно.

«Да, должно быть, это было ужасно». Вместо того чтобы почувствовать уныние, она ощутила новый прилив сил. Герцогиня Лейтон может считать себя выше ее и всего остального мира, но она-то знала, что это не так. И пусть доказывать что-либо этой ужасной женщине у нее не было ни малейшего желания, зато еще больше ей захотелось показать герцогу, чего именно он лишает себя с такой жизнью — жизнью холодного отчуждения.

— Дорогая, с тобой все в порядке? — спросила Марианна.

Джулиана встряхнулась и повернулась к обычно невозмутимой модистке, с ужасом наблюдавшей за сценой с герцогиней.

— Мне очень жаль, мадам Эбер, — сказала девушка. — Похоже, я лишила вас важной клиентки.

Это было честно. Джулиана понимала, что мадам Эбер, хочешь не хочешь, придется попытаться вернуть расположение герцогини Лейтон. Нельзя было безучастно оставаться в стороне, когда одна из наиболее влиятельных дам Лондона уходит к другой портнихе.

— Но, быть может, ее светлость, — француженка указала на Марианну, и маркиза, — она махнула рукой в сторону примерочной, где была Калли, — помогут исправить нанесенный ущерб?

— Ха! — Марианна все еще кипела от раздражения. — Как будто я опущусь до разговора с этой… — Она взяла себя в руки и добавила: — Разумеется, я с удовольствием помогу.

— А впрочем… Исправлять тут нечего, — заявила вдруг портниха. — У меня и так полно работы, и я не желаю, чтобы герцогиня Лейтон оскорбляла моих клиенток. — Джулиана в растерянности заморгала, а модистка продолжила: — У меня есть герцогиня Ривингтон, а также жена и сестра маркиза Ралстона. Уж как-нибудь обойдусь без этой старой ведьмы. — Она понизила голос до заговорщического шепота: — Все равно она скоро умрет. Что значит каких-то несколько лет?

Это заявление было столь дерзким и в то же время таким прозаическим, что дамам потребовалось несколько секунд, чтобы его осмыслить. А затем Марианна широко улыбнулась, а Джулиана громко расхохоталась.

— Я говорила, как люблю французов? — спросила она.

Модистка подмигнула.

— Мы, иностранцы, должны держаться вместе, верно?

Джулиана улыбнулась.

— Oui.

— Bon. — Мадам коротко кивнула. — А что насчет герцога?

Джулиана сделала вид, что не понимает.

— Какого… герцога?

Марианна со вздохом пробормотала:

— Ох, Бога ради, ты совершенно не умеешь притворяться.

— Того, который спас вам жизнь, мадемуазель, — прояснила модистка с усмешкой. — Он крепкий орешек, поп?

Джулиана повертела в руках перо цапли, любуясь переливами скрытых цветов. Потом наконец заявила:

— Мне нет до этого дела. Я за ним не бегаю. Просто хочу… как следует расшевелить его. — «Тряхнуть». Но, разумеется, этого она сказать не могла.

Мадам Эбер, забрав у Джулианы перо, прошла в противоположную сторону комнаты, к стене с тканями. Наклонившись, взяла рулон дорогого материала и, взглянув на Джулиану, проговорила:

— Думаю, следует позволить вашему брату купить вам новое платье. — Модистка приложила перо к великолепному атласу, и это выглядело скандально, страстно и…

Марианна радостно рассмеялась:

— О, это просто чудо!

Взглянув на портниху, Джулиана спросила:

— Когда я смогу его получить? — Она была почти уверена: этот наряд поставит герцога на колени.

Модистка взглянула на нее с загадочной улыбкой.

— А когда оно вам нужно?

— Ну… он придет на обед через два дня.

Марианна с сомнением покачала головой:

— Но Калли сказала, что он не принял приглашение.

— Примет, непременно примет, — решительно заявила Джулиана.

* * *

— Не то чтобы я не хотел, чтобы наши военные хорошо финансировались, просто… Полагаю, эти дебаты могли бы подождать до следующей сессии. Мне надо присмотреть за сбором урожая.

Саймон бросил карту на стол и обратил взгляд на своего оппонента, перекатывавшего в зубах сигару.

— Сдается мне, Фэллон, вы боитесь пропустить лисью охоту, а не сбор урожая.

— И это тоже, врать не буду. У меня есть занятия получше, чем осень в Лондоне. — Граф Фэллон в раздражении сбросил на стол карты. — Вы ведь и сами не хотите тут торчать!

— Чего я хочу не важно, — отозвался Саймон. И солгал. То, чего он хотел, было очень даже важно. Он поддержит любую специальную сессию парламента — даже для обсуждения законов, регулирующих картографию, — лишь бы предотвратить появление гостей на пороге своего загородного дома: он должен был как можно дольше сохранять в тайне семейный позор.

Положив карты на стол, герцог проговорил:

— Похоже, граф, вам следует больше времени проводить за картами, а не в поисках способов увильнуть от ваших обязанностей пэра.

Собрав свой выигрыш, Саймон поднялся из-за стола и, не обращая внимания на ворчание Фэллона, вышел в коридор. Впереди его ждал вечер с приглашениями в театр и на полудюжину балов, и он знал, что надо поехать домой, помыться, одеться — и вперед, исполнять свой долг, ибо каждый вечер, когда он выступает как образец благопристойности и светскости, помогает защитить имя Лейтонов. И не важно, что он начинает находить все эти ритуалы скучными и утомительными. Ведь таков порядок.

— А, Лейтон… — Маркиз Нидэм, отдуваясь, поднимался по широкой лестнице с первого этажа клуба; и, пока добрался до верхней ступеньки, порядком запыхался. — Вас-то я и надеялся увидеть! — заявил маркиз, немного отдышавшись. — Скажите, когда вы намерены поговорить с моей дочерью?

Саймон оцепенел — ведь клуб был крайне неподходящим местом для разговора, который он предпочел бы вести один на один.

— Быть может, вы не откажетесь присоединиться ко мне в гостиной, Нидэм?

Маркиз намеком пренебрег.

— Чепуха! Незачем замалчивать предстоящий брак.

— Боюсь, я не согласен, — возразил Саймон. — Пока леди не согласилась…

— Чушь! — выкрикнул маркиз.

— Заверяю вас, Нидэм, мало кто считает мои мысли чушью. Я бы не хотел объявлять о помолвке, пока у меня не будет возможности напрямую поговорить с леди Пенелопой.

Нидэм прищурился и завил:

— Тогда вам лучше сделать это побыстрее, Лейтон.

Саймон скрипнул зубами, он не любил, когда с ним говорили так, как этот дурак маркиз, к тому же никудышный стрелок. Но, похоже, выбора у него не было. И он, коротко кивнув, изрек:

— Да, непременно. — И поспешно вышел в коридор.

Огромный эркер, находящийся посередине лестницы клуба, выходил на улицу, и Саймон остановился возле окна, чтобы понаблюдать за проезжающими по мостовой экипажами и поразмышлять над своим следующим шагом. Наверное, ему следовало отправиться прямиком к леди Пенелопе, чтобы поговорить с ней серьезно. Ведь каждый проходящий день лишь отсрочка неизбежного. Хотя, если честно, сейчас у него не было никакого желания жениться. Во-первых, не нравилась невеста, а во-вторых…

Тут вдруг яркая вспышка цвета на противоположной стороне улицы привлекла его взгляд — это было что-то ярко-алое, совершенно неуместное среди серых красок лондонских улиц. И действительно, какая женщина оденется в алое средь бела дня на Сент-Джеймс?

Ответ напрашивался сам собой. Это могла быть только она.

Проклятие! Разве не предостерегал он ее?! Ведь только вчера вечером говорил о недопустимости такого дерзкого, безрассудного поведения! Говорил, что это — ребячество! И предупреждал о последствиях! Да-да, предостерегал, говорил, убеждал… Но до этого сказал, что она может делать все, что ей заблагорассудится, дабы выиграть пари. И вот сейчас ее следующий шаг.

Черт возьми, эта женщина заслуживает того, чтобы перебросить ее через колено и как следует отшлепать. И он, Саймон, именно тот, кто это сейчас и сделает.

Герцог побежал вниз по лестнице, оставляя без внимания приветствия других членов клуба. Набросив на плечи накидку, он стремительно вышел на улицу и направился прямиком к Джулиане, хотя не очень-то хорошо представлял, что станет делать, когда окажется рядом.

Она повернулась как раз в тот момент, когда он подошел к ней.

— Вам бы следовало поосторожнее переходить улицу, ваша светлость. Несчастные случаи на проезжей части совсем не редкость.

Она проговорила это спокойно и добродушно, как будто они находились в какой-нибудь гостиной, а не на лондонской улице с известнейшими мужскими клубами.

— Что вы здесь делаете, мисс Фиори?

Он ожидал, что она солжет. Скажет, что ходила по магазинам и свернула не туда. Или еще что-нибудь придумает, например заявит, что просто проходила мимо. Но она ответила:

— Ждала вас, разумеется.

Правда была сродни сильнейшему толчку в грудь, и он даже слегка покачнулся.

— Меня?..

Она с улыбкой кивнула:

— Да, ваша светлость.

— Мисс Фиори, вы хоть представляете, насколько неприлично для вас находиться здесь, на этой улице?

Она склонила голову к плечу, и он увидел в ее глазах лукавый блеск.

— Вы считаете, что было бы менее неприлично, если бы я постучала в двери клуба и попросила у вас аудиенции?

— Нет-нет, уж лучше так.

Ее улыбка превратилась в усмешку.

— А, значит, вы предпочитаете это?..

— Я предпочитаю не видеть вас! — взорвался Саймон. Затем, осознав, что они стоят на улице напротив его клуба, он взял девушку за локоть и сказал: — Идемте.

— Зачем?

— Затем, что мы не можем здесь стоять. Это неприлично.

Она покачала головой.

— Только англичане могли додуматься до того, что стоять неприлично. — И все же она пошла. Ее горничная, стоявшая чуть поодаль, последовала за ними.

Саймон тяжко вздохнул.

— Откуда вы вообще узнали, что я здесь?

Она снова усмехнулась.

— У аристократов не так уж много занятий, ваша светлость. Мне надо кое-что обсудить с вами.

— Вы не должны искать меня только потому, что надумали что-то обсудить со мной.

— Почему?

— Да потому, что так не делается!

Она рассмеялась.

— Мне кажется, мы уже решили, что меня это не особенно волнует. Кроме того… Если вы решите, что хотите поговорить со мной, то ради Бога, можете меня искать.

— Разумеется, я могу вас искать.

— Потому что вы герцог?

— Нет. Потому что я мужчина.

— А… — Она в очередной раз усмехнулась. — Очень веская причина.

Они перешли улицу, и Саймон в раздражении проговорил:

— У меня есть сегодня дела поважнее, чем нянчиться с вами, Джулиана. Чего вы хотите?

Она остановилась и взглянула на него вопросительно.

— Вы назвали меня по имени?

— Мисс Фиори, — поправился Саймон.

Она весело рассмеялась.

— Нет, ваша светлость. Вы не можете взять свои слова обратно.

Он промолчал, и она спросила:

— Так какие же у вас дела?

— Это вас не касается.

— Мне просто любопытно, ваша светлость. Интересно, какое такое важное дело может быть у аристократа, что он не может проводить меня домой? Итак… Что же вы должны сегодня сделать?

По какой-то причине ему не хотелось говорить, что он собирался навестить леди Пенелопу и сделать ей предложение. Искоса взглянув на девушку, Саймон пробурчал:

— Ничего важного.

Она радостно рассмеялась. Значит, сегодня он не пойдет к леди Пенелопе.

Они с минуту шли молча. Когда же подошли к дому ее брата, герцог наконец повернулся к ней лицом.

— Чего вы хотите? — спросил он. И его голос прозвучал мягче, чем ему хотелось бы.

— Хочу выиграть наше пари. Вот и все.

Но это как раз то, чего он ей не позволит. Не может позволить.

— Этому не бывать, мисс Фиори.

Она пожала плечом.

— Возможно. Особенно в том случае, если мы не будем видеться.

— Я же предупреждал, что не собираюсь облегчать вам задачу.

Джулиана улыбнулась.

— Трудность — это одно, ваша светлость. Но я не ожидала, что вы будете от меня прятаться.

— Прятаться?! — возмутился герцог.

— Вы были приглашены на обед, и вы единственный, кто еще не ответил на приглашение. Почему?

— Уж точно не потому, что прячусь от вас.

— Тогда почему бы не ответить?

«Потому что я не могу рисковать!»

— Вы хоть представляете, сколько приглашений я получаю? Я не могу принять все.

Она снова улыбнулась.

— Значит, вы отклоняете приглашение?

— Я еще не решил.

— Вот уж не думала, что вы так невнимательно относитесь к своей корреспонденции. Вы уверены, что не прячетесь от меня?

Он невольно вздохнул.

— Я не прячусь от вас.

— Значит, вы не боитесь, что я могу выиграть пари?

— Ни в малейшей степени.

— Тогда придете?

— Разумеется.

Она ослепительно улыбнулась.

— Отлично! Я передам леди Ралстон, чтобы ожидала вас. — Джулиана стала подниматься по ступенькам дома, оставив герцога на тротуаре.

Он стоял, глядя ей вслед, пока дверь за ней не закрылась. В голове у него вертелась одна лишь мысль о том, что эта несносная девчонка, эта итальянская сирена взяла-таки над ним верх.

Глава 9

Время приглашения — это очень важно. Утонченная леди никогда не опаздывает.

«Трактат о правилах поведения истинных леди»

Наверняка ни одна трапеза не бывает роскошнее той, что устраивается с мыслью о браке…

«Бульварный листок». Октябрь 1823 года

Он прибыл на обед последним. Намеренно.

Саймон выпрыгнул из кареты и взбежал по ступенькам Ралстон-Хауса, прекрасно понимая, что совершает весьма серьезное нарушение этикета. Но он все еще чувствовал, что его обманом вынудили прийти на этот прием, поэтому ему доставляло извращенное удовольствие знать, что он явился с запозданием. Он, разумеется, принесет извинения, но Джулиана сразу же поймет, что герцог Лейтон впредь не намерен позволять какой-то дерзкой девчонке манипулировать им. Да-да, он герцог Лейтон! Пусть только попробует забыть об этом!

Ему не удалось сдержать торжество, когда двери широко распахнулись, являя взору огромный пустой холл дома Ралстонов. Так он и знал — они уже сели за обед без него!

Герцог подал шляпу, накидку и перчатки ближайшему слуге и направился к широкой центральной лестнице, которая вела на второй этаж, в столовую. Тихий разговор, доносящийся сверху, сделался громче, когда он наконец свернул в длинный, ярко освещенный коридор и вошел в просторную столовую, где гости дожидались начала обеда.

Выходит, они все же задержали обед из-за него. И это заставило его почувствовать себя ослом.

И казалось, ожидание не доставляло никому особых неудобств. Похоже, все прекрасно проводили время, особенно группка холостых джентльменов, собравшихся вокруг Джулианы. И сразу же стала ясна цель приема. Было очевидно, что леди Ралстон играла роль свахи.

Тут раздался громкий взрыв смеха, и тотчас же послышался мелодичный голосок Джулианы — ее переливчатый смех явно выделялся на фоне низкого мужского.

Саймон же в раздражении поморщился — такого он не ожидал. И ему это ужасно не понравилось.

— Счастлив, что вы решили присоединиться к нам, Лейтон.

Это саркастическое замечание Ралстона прервало мысли герцога. Но он игнорировал маркиза, обратив внимание наледи Ралстон.

— Мои извинения, миледи…

— Ничего страшного, ваша светлость. — Маркиза была само очарование. — Мы тут, пока вас ждали, прекрасно поболтали.

Это напоминание о холостых идиотах, окруживших Джулиану, еще больше разозлило Саймона. Но тут все мужчины начали садиться за стол, и только граф Аллендейл остался рядом с Джулианой. И на ней было такое сногсшибательное платье, какое Саймону еще не доводилось видеть. «Что ж, неудивительно, что все очарованы ею…» — подумал герцог.

Это платье само по себе было скандалом — шелк цвета полуночи, мерцая вокруг нее в свете свечей, создавал иллюзию, что она парила в ночном небе. Сочетание темно-красного, синего и фиолетового создавало впечатление, будто на ней ярчайшие цвета и в то же время — никакого цвета. А чересчур глубокое декольте обнажало слишком много кремовой кожи, бледной и совершенно безупречной. И держалась она в этом платье с дерзкой уверенностью, которой не было ни у одной другой женщины в Лондоне.

Конечно же, она знала, что это платье вызовет толки и пересуды. Что сделает ее похожей на богиню. И что у всех мужчин, смотревших на нее, возникнет только одно желание — снять с нее это великолепное платье и овладеть ею.

Наверняка Ралстон понимал, что это платье совершенно неприличное. И наверняка знал, что его сестра привлекла к себе нежелательное внимание. Саймон окинул холодным взглядом маркиза, сидящего во главе стола как ни в чем не бывало.

И гут Джулиана, прошуршав шелком, прошла мимо него в сопровождении графа Аллендейла, чтобы занять свое место за столом. При этом она улыбалась холостым джентльменам, плотоядно пялившимся на нее.

У Саймона зачесались руки — хотелось вышвырнуть из столовой всех этих ухмыляющихся франтов. Ох, не стоило ему принимать приглашение. Он чувствовал, что теряет самообладание, и ему это совсем не нравилось.

Герцог занял место рядом с маркизой Ралстон — то было почетное место, которое предоставили ему как самому высокородному гостю, не являющемуся членом семьи. В течение первых трех блюд Саймон был занят вежливой беседой с леди Ралстон, Ривингтоном и его сестрой леди Маргарет Толботт. Во время трапезы он пытался не обращать внимания на то, что происходило в центре стола, где джентльмены, количество коих превышало число дам, из кожи вон лезли, чтобы привлечь внимание Джулианы.

Однако не замечать Джулиану было просто невозможно, ибо она то и дело смеялась и шутила с другими гостями, одаривая их широкой ослепительной улыбкой. Но вместо того, чтобы участвовать в разговоре, как и большинство сидящих за столом, Саймон молча наблюдал за ней, а она уже довольно долго беседовала с мужчинами, сидящими напротив нее, — Лонгвудом, Брирли и Уэстом. Все они были без титулов, все вышли из низов, и все соперничали друг с другом за ее внимание.

Уэст, издатель «Газетт», потчевал ее какой-то дурацкой байкой про журналиста и уличный карнавал.

— …Ну по крайней мере он вернул свою шапку!

— То есть заголовок в репортаже? — спросил Лонгвуд, с глупым видом захлопав глазами.

— Медвежью!

Джулиана звонко рассмеялась вместе с этими тремя идиотами.

Саймон же уставился в свою тарелку. «Неужели они не смогли найти для нее аристократов? Незачем ей опускаться так низко и выходить за простолюдина».

В течение четвертого блюда внимание Джулианы почти полностью сосредоточилось на лорде Стэнхоупе, но он никак не годился в мужья, поскольку был известен любовью к азартным играм и женщинам. Справедливости ради стоило сказать, что он часто выигрывал в карты. Но наверняка Ралстон не захотел бы, чтобы его сестра вышла за такого человека.

Скосив глаза на маркиза, которого Стэнхоуп явно забавлял, Саймон осознал, что в его логику закралась ошибка. Ведь повесы любят общество повес, не так ли?

Во время пятого блюда Саймон старался сосредоточиться на оленине и делал вид, что не замечает Джулиану. Он прилагал все силы, чтобы не смотреть на нее, но это было не так-то просто. Не удержавшись, он поднял на нее глаза. А она с восторгом слушала графа Аллендейла, рассказывавшего о знакомстве лорда Ралстона и его будущей жены.

— Поверьте, что я никогда не видел людей, которые бы настолько подходили друг другу. Они были предназначены друг другу самой судьбой, — сказал Аллендейл, задержав на Джулиане взгляд чуть дольше, чем позволяли приличия.

Саймон скрипнул зубами, а Джулиана улыбнулась графу.

— Какая жалость, что моему брату понадобилось так много времени, чтобы осознать это, — проговорила она.

Граф ответил на ее улыбку своей, а все остальные рассмеялась. Уже во второй раз Саймон заметил, что Аллендейл оказывает Джулиане особое внимание. И от него не ускользнуло, что девушке льстило подобное внимание.

Откинувшись на спинку стула, Саймон еще больше помрачнел.

Ведь Аллендейл совершенно ей не подходил! Слишком добродушный. Слишком мягкий. Он и глазом не успеет моргнуть, как окажется у нее под каблуком. Нет, он ей не пара.

Саймон взглянул на Ралстона, надеясь, что маркиз видел, какими взглядами они обмениваются. Но Ралстон не видел никого, кроме своей жены. Он поднял бокал и произнес тост за супругу, после чего добавил:

— И я прилагаю все силы, чтобы исправиться.

Саймон отвел глаза, ощутив неловкость из-за такой явной любви между маркизом и маркизой. Взгляд его вернулся к Джулиане, но та с улыбкой смотрела на брата и его жену.

«Мне здесь не место, — подумал Лейтон. — Не место среди этих людей, которые чувствуют себя друг с другом так уютно и свободно даже во время официального обеда». И все они так не походили на его родных — те совсем другие…

Маркиза, чьи щеки окрасил нежный румянец, тоже подняла бокал.

— Раз уж мы начали произносить тосты, то, думаю, будет правильно провозгласить тост в честь его светлости за то, что он спас Джулиану.

Ралстон тотчас поднял свой бокал.

— Прекрасная идея, дорогая. За Лейтона. С благодарностью.

Все джентльмены, сидевшие за столом, подняли бокалы и выпили за Саймона. А потом герцогиня Ривингтон вдруг с улыбкой проговорила:

— Считайте, что вас честно предупредили, ваша светлость. Теперь, когда вы спасли Джулиану, вам не удастся сбежать!

Все рассмеялись. Все, кроме Саймона. Заставив себя вежливо улыбнуться, он сделал глоток из своего бокала и ничего не сказал.

— Признаюсь, мне жаль его светлость, — прощебетала Джулиана. — Полагаю, он надеялся, что своим героизмом добьется большего, чем дружеское общение.

Ему очень не нравился этот разговор. Придав себе скучающий вид, он пробормотал:

— В моем поступке не было ничего героического.

— Ваша скромность пристыдила всех нас, Лейтон, — заявил Стэнхоуп. — Ведь все мы были бы счастливы принять благодарность такой прекрасной леди…

Перед Саймоном поставили очередное блюдо, и он демонстративно занялся разрезанием баранины, не обращая внимания на Стэнхоупа.

— Поведайте нам эту историю! — подал голос Уэст.

— Я бы предпочел не рассказывать об этом, — ответил герцог. — Во всяком случае, не газетчику.

Но остальные гости тотчас загудели, требуя рассказа. Саймон же хранил молчание.

— А я согласна с его светлостью! — внезапно заявила Джулиана. — Ведь нечего особенно рассказывать, кроме того, что он спас меня.

Помолчав, она добавила:

— В общем, достаточно сказать, что я очень благодарна вам, ваша светлость. Вы вовремя пришли в парк в тот день. — Джулиана вновь перевела взгляд на остальных гостей и закончила на веселой ноте: — И я очень рада тому, что он умеет плавать!

При этих словах за столом раздались смешки, но Саймон не слышал их, в этот момент он отдал бы все на свете, лишь бы оказаться с Джулианой наедине.

— Слушайте, слушайте! — провозгласил Аллендейл, поднимая бокал. — За герцога Лейтона! Еще раз!

Все за столом подняли бокалы. Саймон старался не встречаться взглядом с Джулианой, чтобы не выдать своих мыслей.

— Даже я вынужден пересмотреть свое мнение о тебе, Лейтон, — с кривой улыбкой сказал Ралстон. — Спасибо.

— И теперь вам пришлось принять не только наше приглашение на обед, но и нашу признательность, — добавила Джулиана.

Все собравшиеся снова рассмеялись. Все, кроме Джулианы; она отвела взгляд и опустила глаза.

Тут дверь столовой открылась, вошел пожилой слуга и тихонько приблизился к Ралстону. Он наклонился и прошептал что-то на ухо хозяину. После чего маркиз нахмурился и со звоном положил на стол вилку.

Разговоры тут же стихли. Было ясно: какую бы новость ни принес слуга, она была не из приятных.

Лицо маркиза стало пепельно-серым. Его жена тотчас встала и направилась к нему, ничуть не волнуясь о том, что подумают гости.

Джулиана с беспокойством в голосе спросила:

— Что случилось? Что-то с Ником?

— Гейбриел!..

Все как один повернулись в сторону двери, к женщине, которая назвала Ралстона по имени.

— О Dio[3], — в ужасе прошептала Джулиана.

— Кто это такая? — с удивлением пробормотал Саймон.

Тяжко вздохнув, Джулиана прошептала по-итальянски:

— Наша мать.

Она совсем не изменилась. Во всяком случае, была такая же стройная и изящная и как тогда, когда Джулиана видела ее в последний раз.

И Джулиана тотчас перенеслась на много лет назад… Она, вся измазанная шоколадом с грузовой баржи, что разгружали на пристани, гоняется за своим котом по Старому городу и зовет отца из центрального двора, залитого ярким южным солнцем. Внезапно дверь открывается, и мама выходит на верхний балкон — воплощенное безразличие.

— Тише, Джулиана. Леди так не кричат.

— Прости, мама.

Луиза Фиори наклоняется над балконными перилами.

— Ты вся грязная. У меня как будто сын, а не дочь. — Она лениво машет рукой в сторону ворот. — Иди к реке и умойся, прежде чем заходить в дом. — Затем мать отворачивается, и ее бледно-розовое платье исчезает за двойными дверями.

Это был последний раз, когда она видела свою мать. И вот сейчас…

— Гейбриел… — повторила мать, входя в столовую с полным самообладанием — словно и не минуло двадцать пять лет с той поры, как она сама устраивала званые обеды за этим самым столом. Как будто не было здесь и сейчас людей, с удивлением наблюдающих за ней.

Впрочем, эта женщина всегда обожала внимание. Чем больше скандала, тем лучше. А сейчас явно назревал скандал.

— О, Гейбриел… — Теперь в ее голосе звучало удовлетворение. — Бог мой, каким мужчиной ты стал. К тому же маркиз!

Она уже была рядом с Джулианой, но, казалось, не сознавала, что ее дочь тоже находится здесь. А та со вздохом прикрыла глаза. Разумеется, мать ее не узнала. Да и чего еще можно было ожидать? Но неужели мать не искала ее? Неужели не хотела увидеть свою дочь?

— Похоже, я прервала что-то вроде званого обеда, — заметила мать. — Полагаю, мне следовало подождать до утра. Но я просто не могла вынести больше ни минуты вдали от родного дома.

«Родного дома?..» Джулиана при этих словах поморщилась.

Безупречные в своих манерах, все мужчины поднялись, пусть и немного запоздало.

— О, ради Бога, не вставайте ради меня, — снова послышался голос бывшей хозяйки дома. — Я просто посижу в приемной, пока у Гейбриела не найдется для меня время.

Тут Джулиана, услышав какой-то скрежет, открыла глаза. Чуть повернув голову, она увидела брата с окаменевшей челюстью и льдом в голубых глазах, а рядом с ним стояла Калли, сжимая в ярости кулаки.

Если бы Джулиана не боялась окончательно потерять самообладание, то могла бы даже улыбнуться невестке, готовой на все ради мужа.

Последовала долгая пауза. Наконец Калли заговорила.

— Беннет, — произнесла она с неподражаемым спокойствием, — пожалуйста, проводи синьору Фиори в Зеленую гостиную. Маркиз сейчас подойдет.

Стареющий дворецкий, кажется, понял, что стал предвестником самого громкого скандала с тех пор… с тех пор, как Лондон в последний раз видел Луизу Хэдборн Сент-Джон Фиори. Он чуть ли не бегом кинулся исполнять распоряжение хозяйки.

— Синьора Фиори? — переспросила Луиза с мелодичным смешком, который, как помнила Джулиана, всегда предшествовал какой-нибудь лжи. — Никто не называл меня так с тех пор, как я уехала из Италии. Я ведь по-прежнему маркиза Ралстон, не так ли?

— Нет! — Маркиз в гневе покачал головой.

— Ах, ты женат?.. Как чудесно! Тогда я просто стала вдовствующей маркизой.

После этого заявления Джулиане вдруг почудилось, что она задыхается. Ее мать только что отреклась от десяти лет брака, от мужа, от жизни в Италии. И от нее, своей дочери! И это произошло перед посторонними людьми, которые не преминут рассказать об этой истории всему Лондону.

Джулиана снова закрыла глаза, пытаясь успокоиться. Сосредоточившись на дыхании и стараясь не думать о том, что всего несколько слов этой давно забытой, почти чужой женщины поставили под сомнение законность ее появления на свет.

Когда же она открыла глаза, то встретилась с тем взглядом, с которым как раз и не хотела встречаться.

Герцог Лейтон не смотрел на ее мать, наблюдал за ней, Джулианой. И ей не понравилось то, что она увидела в его обычно холодных и непроницаемых янтарных глазах. Она увидела в них… жалость.

Смущение и стыд охватили Джулиану, окрасили ее щеки в алый цвет. Она почувствовала: сейчас ей станет плохо. И поняла, что не сможет больше ни минуты оставаться в этой комнате. Ей следовало немедленно уйти, пока она не совершила что-нибудь… совершенно неприемлемое.

Джулиана встала, отодвинув стул и не думая о том, что леди не покидают столовую посреди трапезы. Нарушая все правила нелепого этикета этой нелепой страны, она стремительно выбежала из комнаты.

Званый обед закончился почти сразу после прибытия вдовствующей маркизы. Гости стали поспешно прощаться якобы для того, чтобы дать семейству возможность обсудить произошедшее. Но скорее всего все торопились разнести по Лондону свежие сплетни о драматическом событии сегодняшнего вечера.

Саймон же мог думать только о Джулиане — о ее лице, когда она слушала пронзительный голос своей матери; о ее огромных печальных глазах, когда эта ужасная женщина сделала свое скандальное заявление — мол, она не Фиори, а Сент-Джон. И еще он думал о том, как она покинула комнату — вышла, расправив плечи и вскинув подбородок, то есть держалась с удивительной гордостью.

Он наблюдал, как отъезжают экипажи других гостей, и вполуха слушал, как герцог и герцогиня Ривингтон обсуждают, стоит ли им задержаться или оставить семью в покое.

Когда же они забирались в свою карету, Саймон услышал, как герцогиня тихо спросила:

— Может, нам по крайней мере присмотреть за Джулианой?

— Оставь ее на сегодня, любимая, — послышался идиотский ответ Ривингтона. А затем дверца захлопнулась, и их карета укатила.

Саймон стиснул зубы. Разумеется, они должны были присмотреть за Джулианой. Кто-то должен убедиться, что девушка не собирается убежать обратно в Италию… среди ночи. Но не он, разумеется. Саймон забрался в свою карету и задумался. Экипаж тотчас тронулся с места, но через несколько минут герцог постучал в стенку кареты и велел кучеру разворачиваться и ехать обратно. Он точно знал, где найдет ее. В конюшне, разумеется. Несколько конюхов, сидящих у входа в конюшню, тут же вскочили на ноги при виде герцога Лейтона. Но он знаком дал им понять, чтобы оставались на своих местах. И тотчас же вошел. Вошел с одной единственной мыслью — найти ее.

Услышав тихий шепот по-итальянски, Саймон остановился у двери стойла.

Стоя спиной к нему, Джулиана чистила свою лошадь скребком с жесткой щетиной. Когда же она стала расчесывать длинную белую гриву кобылы, та тихонько заржала от удовольствия и уткнулась носом в плечо хозяйки.

— Она даже не поняла, что я была там, — прошептала Джулиана по-итальянски, проводя скребком по широкой спине лошади. — Возможно, она даже не помнит о моем существовании.

Потом наступила тишина, и единственным звуком был тихий шелест ее смелого шелкового платья — полной противоположности ее печального шепота. Сердце Саймона сжалось от сострадания к ней. Ведь когда тебя бросила мать — это одно, но каким сокрушительным ударом должно было стать то, что мать походя отреклась от их жизни вместе.

— Впрочем, мне все равно, признает ли она меня вообще, — со вздохом прошептала девушка, и Саймон, услышав ложь в этих словах, почувствовал, как что-то сжалось у него в груди, так что даже трудно стало дышать. — Наверное, теперь мы можем вернуться в Италию, Лукреция, — продолжала Джулиана. — Может, теперь Гейбриел поймет, что мне не следует оставаться здесь.

Эти шепотом произнесенные слова, такие искренние и полные печали и сожаления, чуть не стали его погибелью. Прежде он считал, что она получала удовольствие от скандалов, следовавших за ней по пятам. Он думал, что она радовалась скандалам, провоцировала их. Но теперь, стоя в полутемной конюшне, Саймон наконец-то стал осознавать: скандал вовсе не ее выбор, скандал — ее бремя, ее крест.

— Не думаю, что ваш брат позволит вам уехать, — сказал он по-итальянски.

Джулиана резко развернулась к нему, и он заметил страх в ее огромных голубых глазах. Но страх тут же сменился раздражением, и она спросила по-английски:

— Вы давно здесь?

— Достаточно давно.

Она окинула взглядом стойло, словно искала путь к бегству. Словно боялась его. Но потом, похоже, вспомнила, что не боится никого и ничего. И, прищурившись, заявила:

— Подслушивать нехорошо, ваша светлость.

Он прислонился к дверной стойке и тихо сказал:

— Можете добавить это к списку моих недостатков.

— В Англии не хватит бумаги, чтобы перечислить их все.

Он с усмешкой ответил:

— Вы ранили меня в самое сердце, мисс Фиори.

Она нахмурилась и снова повернулась к своей лошади.

Потом пробурчала:

— Ваша светлость, разве вам никуда не надо?

Герцог пожал плечами.

— Я был приглашен на обед, но он слишком рано закончился.

— Судя по всему, было ужасно скучно, не так ли? Разве вам не хочется в ваш клуб? Могли бы рассказать там о сокрушительном ударе по нашей репутации другим надменным аристократам в облаке сигарного дыма, за стаканом скотча. И вообще, наверняка у вас есть дела поинтереснее, чем стоять в конюшне и смотреть, как я чищу свою лошадь.

— В вечернем платье. — «В потрясающем платье», — добавил он мысленно.

Она пожала плечами.

— Только не говорите, что на сей счет в Англии тоже есть правила.

— Правило существует. А именно: леди не должны чистить лошадей в вечерних платьях.

— Неужели?

— Да, не должны. И поверьте, я никогда не видел, чтобы лошадь чистила леди, так хорошо одетая.

— И сейчас не видите.

— Прошу прощения, не понял…

— Вы и сейчас не видите леди, делающую это. Думаю, после сегодняшнего вечера стало окончательно ясно, что я не леди, не так ли? У меня нет родословной, требующейся для подобной чести. — Помолчав, она пристально взглянула на него. — Зачем вы искали меня?

«Если бы я знал», — подумал Саймон.

Она вновь заговорила:

— Подумали, что теперь, когда наша мать вернулась, вы можете прийти ко мне в конюшню и я поведу себя так, как она? — Эти ее слова были на редкость дерзкими и неприятными, и Саймону захотелось схватить ее за плечи и встряхнуть хорошенько.

Но он не сделал ничего подобного. И по-прежнему молчал.

— Или, может, — не унималась Джулиана, — вы не смогли устоять против возможности лишний раз убедиться, что я испорченный товар после сегодняшнего вечера? Уверяю, вы не сможете сказать ничего такого, чего бы я уже сама не знала.

Наверное, он это заслужил. Но все-таки неужели она и впрямь подумала, что он воспользуется этой возможностью — этим вечером, — чтобы поставить ее на место?

— Джулиана, я… — Он шагнул к ней, но она выставила перед собой руку, останавливая его.

— Только не говорите мне, что это все меняет, Лейтон.

Джулиана никогда не называла его так, только «ваша светлость», насмешливым тоном, ужасно раздражавшим его, или изредка — Саймон. Но сейчас она использовала герцогский титул, и это очень его расстроило.

Саймон и на сей раз промолчал, а она рассмеялась холодным и колючим смехом, совсем не походившим на ее обычный смех, и добавила:

— Произошедшее сегодня лишь подчеркивает все то, что вы уже знали. Все, что знали с самого начала. Как вы там говорили? Что я форменный скандал? — Она склонила голову к плечу, притворяясь, что глубоко задумалась. — Что ж, возможно, вы были правы. И если у вас и были еще какие-то сомнения, то женщины, появившейся сегодня в столовой, было вполне достаточно, не правда ли? Эта женщина все погубила. Снова…

В ее словах была разрывающая душу печаль, и Саймон, не выдержав, проговорил:

— Она — не вы.

Джулиана, конечно же, не поверила ему. И воскликнула:

— Sciocchezze! — Глаза ее заблестели от гневных слез, когда она назвала его слова «чушью» и отвернулась от него. С минуту помолчав, тихо сказала: — Я плоть от плоти ее. Она то, чем я стану, разве не так бывает?

Эти ее слова страшно его разозлили. «Как она могла сказать такое?» — подумал герцог, потянувшись к девушке. Повернув ее к себе, он заглянул ей в глаза.

— Зачем вы так говорите? Неужели вы действительно так думаете?

Она невесело рассмеялась.

— А разве вы сами так не считаете? Разве не так думают аристократы — такие, как вы? Полноте, ваша светлость. Я встречала вашу мать, и она заявила: «Яблоко от яблони»… Понимаете, да?

Саймон нахмурился. Эти слова он слышал от матери множество раз.

— Она вам так и сказала?

— А разве вы сами мне это не говорили? — Джулиана с вызовом вскинула подбородок.

— Нет, не говорил.

— Возможно. Но вы так думаете, не правда ли? Это помогает вам свысока смотреть на нас, простых смертных. «Яблоко от яблони недалеко падает» — вот девиз герцога Гордеца.

Герцог Гордец… Он слышал и раньше, разумеется, как его шепотом называли так, когда он проходил мимо. Просто никогда особенно не задумывался над этим. Никогда не осознавал, насколько точным было это прозвище. И настолько правдивым.

Да, ему было гораздо проще оставаться герцогом Гордецом — не мог же он позволить, чтобы люди увидели то, что скрывалось за маской презрения и высокомерия.

Однако ему очень не понравилось, что Джулиана знала об этом прозвище. И не нравилось, что она думала о нем так.

Он снова посмотрел в ее блестящие голубые глаза и увидел в них не только гнев, но и глубокую печаль. И ее печали он просто не мог вынести.

Она прочла его мысли и гневно заявила:

— Не надо! Не смейте жалеть меня! Я этого не хочу! Уж лучше ваше безразличие.

Эти слова так потрясли его, что он невольно отступил на шаг.

— Мое безразличие?..

— Именно эти чувства я навеваю на вас, разве нет? Скуку, апатию и безразличие.

— Так вы считаете, что чувство, которое вы вызываете во мне, — скука? — спросил он с дрожью в голосе и снова к ней приблизился. — Считаете, что я отношусь к вам с безразличием?

Она в растерянности заморгала и отступила к боковой стенке стойла.

— А разве нет?

Он медленно покачал головой, продолжая надвигаться на нее, оттесняя ее в угол.

— Нет.

— Ох! Видит Бог, вы несносны!.. — Испуг промелькнул в ее глазах. — Да-да, совершенно невозможны…

Тут герцог взял ее за подбородок, и губы девушки словно сами собой приоткрылись. А он наклонился к ней поближе и тихо сказал:

— Нет, вы вовсе не скучная.

Глава 10

Сено и лошади могут стать причиной беспорядка в женском наряде. Конюшни не для изысканных леди.

«Трактат о правилах поведения истинных леди»

От края до края нашей великой страны викарии читают проповеди о блудном сыне…

«Бульварный листок». Октябрь 1823 года

Она была словно околдована им, когда он надвигался на нее, заставляя пятиться до тех пор, пока ей уже некуда стало отступать. А его голос, низкий и густой, спутывал ее мысли, заставлял забыть, зачем она вообще пришла сюда, в полутемную конюшню.

Он возвышался над ней и ждал. Ждал, словно мог стоять тут часами, пока она решала, что делать дальше.

Но ей не нужны часы. И даже секунды не нужны.

Конечно, она не знала, что будет после этого вечера завтра или на следующей неделе. Зато знала точно, что хотела Саймона, хотела этих минут в темной конюшне. Хотела мгновений страсти, которые останутся с ней навсегда, что бы ни случилось потом.

Он был огромный, и его широкие плечи закрывали неяркий свет от фонаря в конюшне. Она сейчас не видела его глаз, но представляла, что их янтарные глубины вспыхивают от едва сдерживаемой страсти; возможно, ничего подобного не было, но Джулиана предпочитала верить, что так и было.

— Непохоже, чтобы вам было скучно, — сказала она неожиданно.

Он издал резкий смешок и прошептал ей в самое ухо:

— Даже если бы у меня была в запасе сотня лет, скука ни разу не пришла бы мне в голову.

Она заглянула ему в глаза и прошептала:

— Осторожнее, Саймон. Ты можешь понравиться мне — и что же тогда будет?

Он не ответил, а она ждала. Наконец, не выдержав, сама прижалась губами к его губам и со всей страстью отдалась этому поцелую.

И тут Саймон словно ожил. Заключив девушку в объятия, он крепко прижал ее к себе, возбуждая и воспламеняя. И его поцелуй разительно отличался от того, в Гайд-парке. Теперь это был поцелуй-отчаяние, поцелуй-ярость. И в то же время нынешний его поцелуй словно предполагал, что у них впереди целая вечность, чтобы узнавать друг друга. И, как ни странно, в душе Джулианы вдруг вспыхнула надежда — сейчас ей казалось, что у них и в самом деле впереди вечность. Более того, даже казалось, что и за целую вечность она не устанет от этого. От него. Она ахнула от наплыва ощущений, таких сильных и таких опасных…

В тот же миг поцелуй прервался, и взгляды их встретились в полумраке.

— Это было… — Она обвила руками шею Саймона и запустила пальцы в его мягкие золотистые волосы. — Это было…

— Бесподобно, — прохрипел он. И тут же, взяв лицо девушки в ладони, снова впился страстным поцелуем в ее губы.

У нее перехватило дыхание, ноги подкосились, но он подхватил ее на руки с такой легкостью, словно она весила не больше пушинки. Джулиана пыталась обхватить его ногами, но ноги путались в шелке и в нижних юбках, и у нее ничего не получалось. Когда Саймон прервал поцелуй, она проворчала:

— В этих проклятых юбках слишком много ткани.

Саймон поставил ее на ноги и провел ладонью вдоль выреза ее глубокого декольте.

— А я нахожу, что в определенных местах ткани как раз столько, сколько нужно. В жизни не видел платья более красивого.

Джулиана прильнула к нему, не в силах сдержать себя. Однако понимала, что ведет себя как настоящая распутница.

— Я сшила его для тебя, Саймон. — Она еще раз поцеловала его и добавила: — Подумала, что оно тебе понравится. Подумала, что ты не сможешь устоять.

— Правильно подумала. Но я начинаю понимать, что ты была права. Чересчур много ткани. — Он потянул за край ее декольте, обнажая заострившийся, отвердевший сосок одной из грудей. — Ты такая прекрасная… — Он приподнял ее подбородок и заглянул ей в глаза. — Да или нет?

И было ясно, что означал этот вопрос. Речь шла вовсе не о ее красоте или отсутствии таковой. Он предлагал ей в данный момент решить, чего она хочет.

И Джулиана тихо прошептала:

— Да, Саймон.

«Да, Саймон», — звучало у него в ушах. Но он пытался взять себя в руки. Он говорил себе, что прекрасно владеет собой, однако же…

Он коснулся языком ее соска, и она со стоном выгнула спину, как бы предлагая себя.

— О, Джулиана… — прошептал он.

И тотчас же раздался голос маркиза:

— Джулиана, ты здесь?!

Если бы конюшню объяло пламя, то и тогда она не была бы так потрясена, как сейчас, услышав голос брата.

Герцог выпрямился и, подтянув вверх ее платье, вернул его на место. А она пулей вылетела из угла, дрожащими пальцами оправляя юбки. Развернувшись, отозвалась:

— Я… я здесь, Гейбриел.

Джулиана подняла с пола скребок с жесткой щетиной и уже громче добавила:

— Ей особенно нравится, когда я вот так глажу ее бока.

— Я везде искал тебя. Но что ты делаешь одна в конюшне среди но… — Ралстон шагнул в стойло и замер, увидев герцога.

Однако маркизу не понадобилось много времени, чтобы понять, что произошло.

Он стремительно шагнул к Саймону и, не обращая внимания на вскрик сестры, схватил герцога за ворот и оттащил от стены, к которой тот прислонился, силясь выглядеть невозмутимым.

— Гейбриел! — закричала Джулиана, выбежав за мужчинами как раз в тот момент, когда брат одной рукой ухватился за жилет Саймона, а другой нанес ему удар в челюсть.

— Я двадцать лет мечтал сделать это, надменный ты ублюдок! — прорычал Ралстон.

«Но почему Саймон не сопротивляется?» — подумала Джулиана.

— Гейбриел, остановись! — закричала она.

Но брат ее не слушал.

— Поднимайся! — заорал он.

Саймон встал, одной рукой потирая челюсть, на которой быстро проступал синяк. Потом тихо сказал:

— Первый удар обошелся тебе бесплатно, Ралстон.

— С удовольствием заплачу за остальное, — ответил маркиз. И тут же нанес Лейтону еще один удар.

Джулиана поморщилась и снова закричала:

— Нет! Никто никому ничего не будет платить! Остановитесь. — Она протиснулась между ними, вскинув обе руки, словно рефери в боксерском поединке.

— Джулиана, отойди, — сказал герцог.

— Еще раз заговоришь с ней с такой фамильярностью — и увидимся с тобой на рассвете, — пригрозил взбешенный Ралстон. — В сущности, назови мне хоть одну причину, чтобы не вызвать тебя прямо сейчас.

— Хватит с нас скандалов для одного вечера, Гейбриел, — снова вмешалась Джулиана. — Даже я это понимаю.

Мужчины промолчали, и она добавила:

— Давайте сделаем вид, что ничего не было.

Тут маркиз усмехнулся и проговорил:

— Ты забыла, что я не всегда был женатым человеком, сестричка. Я знаю, как бывает, когда «ничего не было». Женщины не выглядят в таких случаях, как ты сейчас. К тому же такие, как Лейтон, не принимают с готовностью удары, когда «ничего не было».

Она почувствовала, как краска заливает щеки, но все же стояла на своем.

— Ты ошибаешься. Действительно ничего не было.

«За исключением того, что кое-что все же было, — прошептал тихий голосок в потайном уголке ее сознания. — Кое-что… замечательное, чудесное».

Оставив без внимания слова сестры, маркиз проговорил:

— А если бы это была твоя сестра, Лейтон? То и тогда ничего бы не было?

Что-то вспыхнуло во взгляде Саймона, и Джулиана в ту же секунду поняла, что он собирался сказать. И поняла, что следовало его остановить, пока не поздно.

— Нет! — закричала она. — Я не…

Но она опоздала.

— Я женюсь на ней, — отчетливо проговорил герцог. Но она скорее увидела эти его слова, чем услышала их; и эхо этих слов ревом звучало у нее в ушах. Повернувшись к брату, она заявила:

— Нет, он не женится на мне.

Воцарилась долгая тишина, напряженная и тягостная. И все это время брат не смотрел на нее — не отрывал взгляда от Лейтона. Джулиана тоже взглянула на герцога, и он, перехватив ее взгляд, коротко кивнул. Она тотчас повернулась к Гейбриелу и проговорила:

— Послушай меня, брат. Я не пойду за него. Я…

— Конечно, не пойдешь, — мгновенно ответил маркиз.

Она уставилась на брата в изумлении.

— Не пойду? Ты действительно…

— Герцог, похоже, забыл, что уже помолвлен, — снова перебил Гейбриел.

Джулиана раскрыла рот. «Этого не может быть», — промелькнуло у нее.

— Помолвлен? — пробормотала она наконец.

— Лейтон, скажи ей, что это правда! — в ярости прорычал Ралстон. — Скажи ей, что ты не такое уж совершенство, в конце-то концов…

Гнев вспыхнул в глазах Саймона.

— Я еще не делал предложения этой леди, — ответил он.

— Только ее отцу, да? — осведомился Ралстон. Джулиана затаила дыхание. Она хотела, чтобы Саймон опроверг слова брата, но увидела в глазах герцога правду. Он действительно был помолвлен. И при этом целовал ее. В конюшне. Словно она какая-нибудь потаскушка. Словно она не лучше, чем ее мать. Хотя он и говорил ей, что она не такая.

Перехватив ее взгляд, герцог проговорил:

— Джулиана, я…

— Нам не о чем говорить, — перебила она.

И тут же ее брат заявил:

— Если ты еще раз подойдешь к моей сестре, Лейтон, можешь подыскивать себе секундантов.

Последовала долгая напряженная пауза. Наконец герцог ответил:

— Держаться от нее подальше будет несложно. Но было бы еще легче, если бы ты получше присматривал за ней, Ралстон. — С этими словами герцог Лейтон покинул конюшню.

Ее мать вернулась. И одному Богу известно зачем. Впрочем, она и сама, без матери, чуть не погубила свою репутацию в конюшне с герцогом Лейтоном. Конечно, сначала ей это нравилось. Нравилось не то, что мать вернулась, а другое… То, что было совершенно бесподобно, чудесно. Нравилось до тех пор, пока не выяснилось, что он помолвлен. И пока он не отвернулся от нее и не ушел из ее жизни. Оставив ее разбираться с матерью… которая вернулась.

Джулиана тяжко вздохнула. Конечно же, не было ничего удивительного в том, что она не могла уснуть. Прошедший вечер был не из легких. Уже хотя бы потому, что он ушел.

Но вначале он предложил жениться на ней. А до этого подарил ей чудесные мгновения. Но, увы, он сделал это после того, как решил жениться на другой женщине.

Она закрыла глаза, пытаясь не обращать внимания на ноющую боль в груди, и тихо прошептала:

— Я ухожу, ты уходишь, он…

Нет, спряжение глаголов не помогало!

И Джулиана, соскочив с кровати, распахнула дверь и зашагала по широкому темному коридору Ралстон-Хауса. Добравшись до центральной лестницы, она спустилась по ступенькам и заметила тусклый свет, сочившийся из кабинета брата.

Стучать она не стала.

Ралстон стоял у огромных окон кабинета, одной рукой лениво поигрывая стеклянным шаром, который она как-то купила ему, стоял, устремив взгляд в темноту за стеклом. Его черные волосы были взъерошены, и он снял с себя фрак, жилет и шейный платок.

Джулиана поморщилась, заметив синяк на челюсти брата от удара Саймона. Значит, герцог все-таки ударил его…

Ох, от нее, Джулианы, одни неприятности.

На месте Гейбриела она уже давно бы прогнала такую сестру.

Он оглянулся, когда Джулиана вошла, но не упрекнул ее за вторжение. Она села возле стола и спрятала голые ступни под халат, когда брат снова отвернулся к окну.

Они долго молчали, но тишина в комнате была для обоих уютной и умиротворяющей. Сделав глубокий вдох, Джулиана наконец проговорила:

— Я бы хотела проредить атмосферу.

Ралстон хмыкнул.

— Разрядить атмосферу.

— Да, это действительно точнее. — Она прищурилась. — Но я-то собираюсь поговорить, а ты… насмехаешься надо мной?

Маркиз криво улыбнулся.

— Продолжай.

— Благодарю. — Она помолчала. — Прости.

— Но за что? — Он, казалось, искренне удивился.

Джулиана невесело засмеялась.

— Да уж есть за что, не так ли? — Она на мгновение задумалась. — Наверное, мне очень жаль, что все свалилось на тебя.

Брат не ответил.

— Где она?

Стеклянный шар медленно перекатывался между пальцами маркиза.

— Ушла.

Джулиана снова помолчала. Потом спросила:

— Навсегда?

Брат опустил голову, и ей показалось, она услышала его тихий смех.

— Нет. Ох, если бы все было так просто… Но я не хотел, чтобы она оставалась в этом доме.

— Куда же ты ее отослал?

Тут он повернулся к ней лицом. По-прежнему перекатывая в пальцах шар.

— Она не знала, что ты здесь. Не ожидала увидеть тебя. Поэтому и не искала тебя.

Джулиана кивнула. Увы, сообщение не уменьшало боли от того, что собственная мать отказалась от нее.

— А сейчас знает?

— Я ей сказал, — ответил маркиз.

Она снова кивнула, а он вернулся к столу и сел напротив нее.

— Ты моя сестра. Ты для меня важнее.

Джулиана посмотрела брату в глаза.

— Но чего она хочет?

Он наклонился вперед, опершись на локти.

— Говорит, что не хочет ничего.

— Кроме своего положения в качестве вдовствующей маркизы? — Джулиане не удалось скрыть сарказм в голосе.

— Его ей не видать никогда.

Да это просто невозможно! Высший свет никогда ее не принял бы. Сплетники ни за что не дадут скандалу угаснуть, будут подливать масла в огонь. Когда полгода назад Джулиана приехала в Лондон, сплетни поползли как черви, и высший свет с наслаждением смаковал пикантные истории о выходках их матери, извлекая на свет божий все новые и новые истории. Даже сейчас, имея связи с несколькими самыми могущественными семьями Лондона, она, Джулиана, существовала как бы на обочине высшего света, и ее принимали лишь благодаря этим связям.

Но теперь все изменится. Станет даже хуже, чем прежде.

— Ты ей не веришь, да? — спросила она. — Не веришь в то, что ей ничего не нужно.

— Да, не верю.

— И что же, по-твоему, ей надо?

Маркиз пожал плечами.

— Наверное, деньги, семья…

— А прощение?

Он на минуту задумался, потом снова пожат плечами.

— Может, и прощение. Кто знает?..

Джулиана решительно покачала головой:

— Нет! Этого она не получит! Она не может… То, что она сделала с тобой, с Ником, с нашими отцами…

— И с тобой, — добавил Гейбриел. Он откинулся в кресле и перебросил шар из одной руки в другую — Никогда не думал, что она вернется.

Джулиана вздохнула.

— А ведь один лишь скандал должен был бы удержать ее…

Маркиз тихо хохотнул.

— Ты забыла, что наша мать всегда жила так, словно скандал для других неприятность, а для нее одно удовольствие.

Их мать… Ей вспомнился разговор с Саймоном в конюшне. Интересно, много ли от этой женщины в ней, Джулиане? При этой мысли она оцепенела.

— Ты не такая, как она, — решительно заявил брат, словно прочитал ее мысли.

Она заморгала; от слез защипало глаза.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю. И когда-нибудь и ты это поймешь.

Он сказал об этом с такой уверенностью, как будто точно знал. Но откуда он мог знать?.. Как он мог быть уверен, что она не такая же, как их мать? Что вместе с ростом, волосами и голубыми глазами она не унаследовала и полнейшее равнодушие к окружающим ее людям, которых она должна любить? Ведь яблоко от яблони…

Снова вздохнув, Джулиана сказала:

— Когда все узнают, что она вернулась… О, тогда скандал…

— Да, будет ужасный скандал, — согласился маркиз. — И насколько я понимаю, у нас есть два выхода… Мы можем собрать вещи и отправиться в деревню, прихватив и ее с собой. Возможно, со временем сплетни улягутся.

Джулиана поморщилась.

— А второй выход?..

— Можно расправить плечи и встречать все, что бы ни последовало, с высоко поднятой головой.

«Нет, это не выход, — сказала себе Джулиана. И, едва заметно улыбнувшись, проговорила:

— Что ж, зато никто не скажет, что Ралстон-Хаус не снабжает регулярно Лондон сплетнями.

После небольшой паузы маркиз расхохотался. Расхохотался громко и от души. Вскоре и его сестра весело смеялась. Потому что в данный момент им оставалось либо смеяться, либо плакать.

Отсмеявшись, Ралстон откинулся на спинку кресла и устремил взгляд в потолок.

— Надо сообщить Нику, — изрек он.

— Да, конечно, — кивнула Джулиана. Брат с женой жили в Йоркшире, но эту новость они должны были узнать как можно скорее. — А он приедет?

Этот вопрос, казалось, смутил маркиза.

— Ну, не знаю. Ведь Ник… — Он умолк, и они снова погрузились в молчание.

Не выдержав, Джулиана прошептала:

— Гейбриел, а что, если она собирается остаться?

Что-то вспыхнуло в его голубых глазах, возможно, то была смесь гнева и озабоченности. Глубоко вдохнув, он заявил:

— Не воображай даже на минуту, что она приехала навсегда. Если я что и знаю об этой женщине — так это то, что постоянство для нее невыносимо. Она явно чего-то хочет. Когда же получит желаемое, непременно исчезнет. — Он положил хрустальный шар на стол. — Она уедет. Уедет, и все вернется на круги своя.

Однако Джулиана прекрасно понимала, что брат сам не верил в то, что говорил. Не мог верить. И она со всей откровенностью сказала ему об этом.

Маркиз тотчас помрачнел и после долгого молчания проговорил:

— Она хочет увидеть тебя.

Джулиана в очередной раз вздохнула.

— Не сомневаюсь.

— Но можешь поступить так, как считаешь нужным, — добавил маркиз.

Она устремила на него внимательный взгляд.

— А что, по-твоему, мне следует сделать?

— Думаю, тебе следует самой принять решение, Джулиана.

Она подтянула колени к подбородку, поставив ноги на гладкую кожу сиденья.

— Не уверена, что хочу говорить с ней. Пока… Когда-нибудь — возможно. Но не сейчас.

Брат кивнул:

— Это справедливо. — Он принялся собирать бумаги, разложенные перед ним на столе.

Джулиана указала пальцем на его синяк.

— Больно?

Он поднес руку к лицу, осторожно ощупывая припухлость кончиками пальцев.

— У Лейтона всегда был хороший удар. Дополнительная выгода от того, что он такой здоровенный.

Джулиана опять вздохнула. Брат не ответил на вопрос, но было ясно, что ему очень больно.

— Прости и за это тоже.

Он взглянул на нее, и в его голубых глазах засверкал гнев.

— Джулиана, я не знаю, как долго вы с ним…

— Что мы с ним?

Он рубанул ладонью воздух и заявил:

— И, честно говоря, не хочу знать! Но держись от него подальше. Когда мы с женой говорили, что ты должна удачно выйти замуж, мы не имели в виду Лейтона.

Выходит, даже ее брат считает, что Лейтон слишком хорош для нее.

— Потому что он герцог? — спросила Джулиана.

— Что?.. Нет-нет, — отозвался Ралстон, искренне озадаченный ее вопросом. — Потому что он осел.

Она улыбнулась. Не смогла удержаться. Брат сказал это как нечто само собой разумеющееся.

— Почему ты так думаешь?

— Достаточно сказать, что у нас с герцогом в свое время было много размолвок. Он надменный, заносчивый и совершенно несносный. Он чересчур серьезно относится к своему имени, а к титулу — еще серьезнее. Если честно, я не выношу его. В последние недели мне не следовало бы забывать об этом, но он, казалось, так беспокоился о твоей репутации, что я готов был отбросить свои предубеждения. Однако теперь вижу, что не стоило этого делать.

— Ты не единственный, кто был одурачен, — пробормотала Джулиана, думая о своем.

— С другой стороны, я двадцать лет ждал случая врезать ему, — продолжал маркиз. — И это единственное утешение. — Он сжимал и разжимал кулак. — Думаешь, у него синяк не меньше моего?

Мужская гордость, прозвучавшая в голосе брата, рассмешила Джулиану. Поднявшись, она ответила:

— Уверена, что гораздо больше и безобразнее. Надеюсь по крайней мере.

Гейбриел тоже встал. Затем обошел стол и чмокнул сестру в подбородок.

— Верный ответ.

— Я быстро учу.

Пришла очередь маркиза рассмеяться:

— Быстро учусь — так правильнее.

Она склонила голову к плечу.

— Правда?

— Правда. А теперь… Как насчет одолжения?

— Какого?

— Держись от него подальше.

От этих слов брата ноющая боль в груди вернулась. Но она решила не обращать на нее внимания.

— Я не желаю иметь ничего общего с этим ужасным человеком.

— Отлично, — кивнул маркиз. Он поверил ей.

Осталось только поверить себе самой.

Глава 11

Даже на балах следует остерегаться черни. Изысканные леди сторонятся темных углов.

«Трактат о правилах поведения истинных леди»

Зимний сад — идеальное место не только для экзотических растений…

«Бульварный листок». Октябрь 1823 года

Ступени, ведущие в Долби-Хаус, были заполнены овощами. Вероятно, хозяйка дома восприняла свой осенний бал более чем серьезно, поэтому и разложила на ступенях и в переднем холле лук, картошку, кабачки и тыквы всех возможных размеров и цветов.

Джулиана, выбравшись из кареты, скептически оглядела эту овощную тропу. Калли же усмехнулась и воскликнула:

— О Боже!

Взяв жену под руку, Ралстон повел ее к парадной двери.

— Это все твоих рук дело, — прошептал он ей на ушко, и Джулиана расслышала веселые нотки в его голосе. — Надеюсь, ты счастлива.

Калли со смехом ответила:

— Мне еще никогда не доводилось прогуливаться по овощной тропе, милорд. Поэтому — да, я счастлива.

Ралстон театрально закатил глаза.

— Никаких прогулок, императрица! Давайте поскорее покончим с этим. — Он повернулся к Джулиане, указывая, что ей следует идти первой. — Вперед, сестра!

Джулиана изобразила ослепительную улыбку и шагнула к ступеням. Маркиз наклонился к ней и тихо сказал:

— Все время улыбайся, и они не будут знать, как реагировать.

Теперь уже не было сомнений в том, что спустя сутки после возвращения их матери высший свет гудел словно растревоженный улей, обсуждая эту новость. Днем у них было короткое обсуждение относительно того, стоило ли посещать этот бал, устраиваемый в доме леди Пенелопы, будущей герцогини Лейтон. Но Калли заявила, что если они хотят пережить эту бурю, то должны посещать все светские мероприятия, на которые получают приглашения, — независимо оттого, будет там присутствовать Лейтон или нет. Ведь скоро, в конце концов, приемов станет значительно меньше.

Но все понимали: сегодняшний вечер, когда вчерашние скандальные события в Ралстон-Хаусе еще так свежи, будет сложнее всего пережить.

Добавив бодрости в улыбку, Джулиана зашагала между репой, кабачками и тыквами — зашагала в ночь, обещавшую стать самой длинной в ее жизни.

Минуту спустя, передав накидку лакею, она окинула взглядом бальный зал Долби-Хауса. И первое, что она заметила, были пристальные взгляды, устремленные на нее. Оглядывая зал, Джулиана упорно удерживала на лице улыбку, хоть и видела презрительные усмешки на многих лицах.

Тут Калли повернулась к ней и с ослепительной улыбкой прошептала:

— Ты держишься замечательно. Как только окажемся в толпе, все уляжется.

Джулиане хотелось верить, что так и будет. Она в отчаянии снова оглядела толпу, надеясь увидеть что-нибудь, что привлекло бы ее внимание.

И кое-что привлекло.

Саймон!

Он стоял в дальнем конце бального зала, высокий и красивый, в безупречном фраке и при шейном платке, так сильно накрахмаленном, что им, наверное, можно было бы резать масло. Но на лице его, на скуле, был заметен красноватый синяк — судя по всему, один из вчерашних ударов Ралстона все же попал в цель. Впрочем, эта отметина лишь делала Саймона еще более красивым — совершенно неотразимым.

Он не видел Джулиану, но ей все равно захотелось развернуться и бежать к выходу. Но она тотчас взяла себя в руки и стала спускаться по широкой лестнице.

Она старалась не думать о том, что Саймон уже сделал предложение леди Пенелопе, прежде чем пришел в конюшню.

Тут к ней подошел брат и, наклонившись к ее уху, прошептал:

— Не забудь, о чем мы говорили.

Она кивнула:

— Я буду царицей бала.

Он широко улыбнулся:

— Как обычно. — Она фыркнула, и он добавил: — И постарайся как можно меньше вот так вот фыркать.

— Слушаюсь и повинуюсь, мой господин.

Брат рассмеялся:

— Хорошо бы. А если серьезно, то постарайся получить удовольствие. Танцуй как можно больше.

Она снова кивнула и подумала: «Если кто-нибудь пригласит меня…»

— Мисс Фиори… — послышался совсем рядом густой баритон, и она, развернувшись, оказалась лицом к лицу с братом Калли, графом Аллендейлом. Он улыбался ей, и его карие глаза излучали доброту. — Окажете мне честь? — Граф протянул ей руку.

«Так было запланировано, — догадалась Джулиана. — Запланировано, чтобы у меня появился партнер в ту же минуту, как я войду в бальный зал. Запланировано, чтобы этим партнером был граф».

Она ответила согласием, и они станцевали бодрую кадриль. А после танца Бенедикт, как безупречный джентльмен, прошелся с ней по периметру зала.

— Вам не обязательно все время находиться рядом со мной, — сказала наконец Джулиана. — В бальном зале со мной ничего страшного не случится.

Он улыбнулся ей.

— Вы правы, разумеется. Но мне просто приятно побыть с вами.

Они молча дошли до тихого уголка на краю зала и там остановились, глядя, как некоторые пары лихо отплясывают рил.

— Разве нет других дам, за которыми вам хотелось бы поухаживать? — неожиданно спросила Джулиана.

Ее кавалер с улыбкой покачал головой:

— Ни единой. Этим вечером я свободен от своих обязанностей в качестве холостого графа.

— А… — Джулиана тоже улыбнулась. — Хоть что-то хорошее вышло из неприятностей в Ралстон-Хаусе.

Граф рассмеялся:

— Для меня по крайней мере.

Они снова понаблюдали за танцующими, затем Бенедикт тихо проговорил:

— Не волнуйтесь, все образуется.

Она не посмотрела на него из страха утратить маску безмятежности.

— Не знаю, что выйдет на самом деле, но огромное вам спасибо за то, что так сказали.

— Поверьте, Ралстон сделает все необходимое для того, чтобы все уладить. У него будет полная поддержка и Ривингтона, и моя… и многих других.

«Но не того единственного мужчины, на поддержку которого я надеялась», — подумала Джулиана. И тут же, не удержавшись, проговорила:

— Не понимаю, зачем вам всем так рисковать из-за меня…

Граф решительно помотал головой:

— Нет никакого риска. Мы все молодые, привлекательные аристократы с землями и деньгами. Какой же тут риск?

Ее удивила его искренность и прямота.

— Но не все, похоже, так легко относятся к ущербу своей репутации, который может нанести связь с нами.

— Ну, у нас с Ривингтоном выбор невелик, поскольку мы родственники, если вы помните. — Граф снова рассмеялся, но ей было не до веселья. — Так что, полагаю, вы имеете в виду Лейтона, не так ли?

Она замерла. Судорожно сглотнув, пробормотала:

— Да, и его.

— Джулиана, я видел, как он смотрел на вас вчера вечером. Думаю, Лейтон станет на вашу сторону скорее, чем вы можете себе представить.

Эти слова, хоть и высказанные из лучших побуждений, уязвили ее. Она покачала головой:

— Вы ошибаетесь.

Бенедикт, наверное, думал, что видел во вчерашней манере поведения Лейтона поддержку, но он все неверно понял. Он видел его раздражение, быть может, даже желание. Но не заботу и понимание.

А вот если бы Бенедикт стал свидетелем того, как герцог выскочил из конюшни, после того как открылось, что он помолвлен, то он бы так не подумал.

О Боже! Саймон женится!

Не успела эта мысль промелькнуть у нее, как перед ней, словно вызванная ее воображением, прошла будущая жена герцога, направляющаяся в дамскую комнату. И Джулиана не смогла устоять.

— Скоро вернусь, — прошептала она Бенедикту и тут же направилась в сторону дамской комнаты.

Конечно же, Джулиана понимала, что ей не стоило идти за леди Пенелопой и что любой разговор с ней мог оказаться для нее весьма болезненным. Но она ничего не могла с собой поделать. Ведь Виноградинка сделала то, чего не смогла она, Джулиана, — она заполучила Саймона. И какая-то извращенная часть ее сознания просто должна была знать, кто такая эта неброская англичанка, что было в ней такого особенного, что заставило бесстрастного герцога Лейтона выбрать именно ее.

В такое раннее время комната была почти пуста, и Джулиана прошла через переднюю в маленькую боковую комнату, где увидела, как леди Пенелопа налила воды в небольшой тазик и с глубоким вздохом опустила в нее руки. При этом казалось, что она выглядела больной.

— Вы ведь не собираетесь выворачиваться, миледи?

Пенелопа резко обернулась. Удивление в ее глазах быстро сменилось замешательством.

— Выворачиваться?..

— Возможно, я неправильно выразилась. — Джулиана поморщилась. — По-итальянски мы говорим vomitare.

Глаза Виноградинки расширились, а затем щеки ее залила краска.

— А, вижу, вы поняли. — Джулиана усмехнулась.

— Да, я поняла, — кивнула леди Пенелопа.

Джулиана снова усмехнулась.

— Вот и хорошо. — Она указала на стул рядом с тазиком. — Можно присоединиться к вам?

Пенелопа, озадаченная, нахмурилась. Ей, конечно же, не каждый день случается вести подобные разговоры. Но если она и хотела отказаться, то не смогла — была слишком вежлива. И, вновь нахмурившись, ответила:

— Да, пожалуйста.

Джулиана села и проговорила:

— Продолжайте делать то, что делали. — Она помолчала. — А что вы вообще-то делали?

Пенелопа взглянула на тазик для умывания.

— Ну… я всегда так делаю, когда хочу успокоиться.

— Моете руки?

Леди Пенелопа вдруг рассмеялась:

— Глупо, да?

Джулиана пожала плечами.

— Не знаю… А вам помогает?

— По большей части.

— Надо будет попробовать.

— А вам надо успокоиться?

— Нет-нет! Для этого нет причин, — солгала Джулиана. Снова помолчав, добавила: — Не обижайтесь, леди Пенелопа, но вы не очень хорошо умеете скрывать свои чувства.

Пенелопа пристально взглянула на собеседницу.

— Вы всегда говорите все, что думаете, да?

На сей раз Джулиана рассмеялась.

— Да, конечно. Имея такую репутацию, как у меня, нет нужды ходить вокруг да около. А вы нервничаете из-за бала?

Пенелопа отвела взгляд, глазами отыскав свое отражение в зеркале.

— Среди прочего.

— Что ж, я вполне могу вас понять. Эти ваши балы — они просто ужасные! Не понимаю, как кто-то может их любить. Все эти кошмарные сплетни… и прочее…

Пенелопа тихо вздохнула:

— А сегодняшний будет самым ужасным из всех.

— Вы имеете в виду сплетни о моей матери?

— Нет, не это. Сегодня будет объявлено о моей помолвке.

— О вашей помолвке… с кем? — пробормотала Джулиана. Разумеется, она прекрасно все понимала, но не смогла удержаться — хотелось, чтобы будущая жена Саймона сама сказала о грядущей свадьбе.

— С герцогом Лейтоном, конечно.

Джулиана прекрасно знала, что услышит именно эти слова, но все равно они поразили ее в самое сердце.

— Значит, вы выходите замуж за герцога Лейтона? Он уже сделал вам предложение?

Пенелопа кивнула, и ее золотистые кудряшки запрыгали, как волосы у детских кукол Джулианы.

— Да, сегодня утром.

Джулиана сглотнула ком в горле. Очевидно, он покинул Ралстон-Хаус вчера вечером, полный решимости. И, едва избежав неподходящего брака с ней, Джулианой, поспешил заручиться согласием другой леди. Вполне подходящей.

Невольно вздохнув, Джулиана воскликнула:

— Ах, как вы, должно быть, счастливы!

— Да. Полагаю, я должна быть счастлива.

Но леди Пенелопа не выглядела счастливой. Более того, глаза ее увлажнились и, казалось, она вот-вот расплачется.

И неожиданно Джулиана посочувствовала этой девушке.

— Вы что же, не хотите выходить за него?

Последовала долгая пауза. Наконец Пенелопа взяла себя в руки, и на лице ее появилась ослепительная улыбка. Сделав глубокий вдох, она ответила:

— Герцог Лейтон — хороший человек. И у нас будет прекрасный брак.

Однако от внимания Джулианы не ускользнуло, что собеседница не ответила на вопрос. Вскинув брови, она заметила:

— Вы говорите как одна из них.

Пенелопа озадаченно сдвинула брови.

— Из них?

Джулиана махнула рукой в сторону бального зала.

— Как одна из всех тех англичан.

Девушка в растерянности заморгала.

— Но я и есть англичанка.

— Да, конечно. — Джулиана опять помолчала. — А что касается герцога, то он и в самом деле хороший человек.

— И он будет мне прекрасным мужем! — подхватила Пенелопа.

Джулиана закатила глаза.

— Ну, этого я бы, пожалуй, не сказала. Он высокомерный, властный и расчетливый. И он потребует, чтобы все всегда было так, как он захочет.

Пенелопа долго молчала, обдумывая эти слова. И Джулиана уже начала жалеть о своих смелых речах. Но только она собралась извиниться, как девушка сказала:

— Таков уж брак. С этим ничего не поделаешь.

Не выдержав, Джулиана воскликнула:

— Что такое с вами, англичанами?! Вы говорите о браке так, словно это деловое соглашение!

— Это и есть деловое соглашение, — отозвалась Пенелопа.

— А как же любовь?

— Уверена, что со временем… Думаю, у нас появится определенная… привязанность друг к другу.

Джулиана искренне рассмеялась.

— Я питаю привязанность к своей лошади, но у меня нет желания выйти за нее замуж. Но как же страсть?

Пенелопа покачала головой.

— В хорошем английском браке нет места страсти.

Эти слова заставили Джулиану оцепенеть (она уже слышала их на другом балу от другого аристократа).

— Это он вам так сказал?

— Нет, но… таков порядок вещей.

Комната внезапно как будто уменьшилась в размерах. Джулиане стало душно и захотелось на свежий воздух. Похоже, Пенелопа и впрямь идеально подходит Саймону. Она не будет бросать ему вызов, родит ему красивых златовласых детей и будет хозяйкой на его званых обедах, а он станет жить тихой, размеренной жизнью — без скандалов и без страсти, разумеется.

Что ж, все верно. В хорошем английском браке нет места страсти.

Джулиана повернулась к двери и сказала:

— По крайней мере в этом вы идеально подходите друг другу.

Она была уже у двери в дамскую комнату, когда Пенелопа проговорила:

— Знаете, это очень нелегко… Выдумаете, англичанки не мечтают о любви? Конечно же, мы мечтаем о ней. Но нас воспитывают и готовят не для любви. Нам с детства внушают, что главное — репутация. И преданность. Нас учат, что между страстью и надежностью мы должны выбирать надежность. Потому что в этом наш долг. — Тут Пенелопа едва заметно улыбнулась и добавила: — А любовь мы оставляем итальянцам.

— Уверена, что нам она нужна, — заявила Джулиана. — Мои поздравления, леди Пенелопа.

Она оставила Пенелопу и прошла в зал, где две группки женщин в восторге обсуждали то, что являлось квинтэссенцией балов, — сплетни и модные фасоны платьев.

— Я слышала, она вернулась. И она клянется, что никогда не была в Италии, — послышался чей-то громкий шепот.

Джулиана, не в силах сдержаться, резко развернулась и увидела леди Спарроу, окруженную кучкой своих приспешниц. Увидев Джулиану, леди нагло заявила:

— А это означает, что кое-кто здесь не тот, за кого себя выдает.

Это предположение вызвало среди сплетниц коллективный возглас. Ведь намек на то, что кто-то незаконнорожденный, — высшая форма скандала. И оскорбления, разумеется. Тем более в присутствии человека, о котором идет речь.

А леди Спарроу, усмехнувшись, добавила:

— Я не удивлюсь, если все это связано с деньгами. Мы же ничего о ней не знаем, верно? Может, она вообще не итальянка. Может, она вообще бог знает кто…

Джулиане ужасно захотелось доказать всем, что она настоящая итальянка. Захотелось несколькими резкими словами поставить эту Спарроу на место. Но что бы она изменила? Ровным счетом ничего.

— А кто же она такая? — спросила одна сплетница.

— Цыганка? — прошептала другая. — Или, может, испанка?

Не будь Джулиана так зла, она бы посмеялась над тем, как было произнесено слово «испанка». Как будто «испанка» — синоним слова «ведьма». Чем же им испанцы-то так не угодили?

— Мы можем спросить у нее самой, — заявила леди Спарроу, и все женщины повернулись к Джулиане.

А ей теперь захотелось кричать, ругаться, захотелось швырнуть чем-нибудь тяжелым в этих мегер.

Но она, разумеется, сдержалась и с невозмутимым видом проговорила:

— Вы не хуже меня знаете, леди Спарроу, что я та, кем вы и ваши… — она небрежно махнула рукой в сторону группы женщин, — гарпии решат меня сделать. Итальянка, испанка, цыганка — не важно! С радостью буду носить ту личину, какую вы для меня выберете… Лишь бы вы не сделали меня англичанкой.

Лица ошеломленных дам вытянулись, а Джулиана с усмешкой добавила:

— Ибо уж точно нет ничего хуже, чем быть одной из вас.

Он упорно делал вид, что не видел ее прибытия. И так же старательно притворялся, что ему все равно, смеется она или танцует в объятиях графа Аллендейла. При этом изображал повышенный интерес к разговорам мужчин, говоривших о политике и о военных расходах.

Когда же она покинула бальный зал и направилась по длинному темному коридору в заднюю часть дома, где бог знает кто мог ожидать ее, он, больше не в силах притворяться, последовал за ней. Но почему он это сделал? Ведь ему бы следовало радоваться нынешнему повороту событий… В конце концов, все теперь шло по плану. Вскоре он женится на безупречной леди Пенелопе, и уже через несколько минут они официально объявят о помолвке, тем самым укрепив его оборону в подготовке к нападениям, которые последуют, когда разразится скандал.

Да, ему следовало бы считать себя самым счастливым из мужчин, поскольку удалось избежать ужасного брака с Джулианой Фиори, однако же…

Однако вместо этого он идет за ней по темному коридору.

Но где же она, эта колдунья?

Герцог приоткрыл ближайшую дверь и заглянул в темную комнату. Постоял, прислушиваясь. Никого. Чертыхнулся и закрыл дверь.

— Саймон… — послышался вдруг шепот откуда-то из темноты. И этот голос с мелодичным итальянским акцентом прозвучал словно зов сирены.

Герцог повернулся к девушке.

— Что ты… — Он схватил ее за плечи, затащил в первую попавшуюся комнату и тотчас прикрыл за собой дверь, оказавшуюся дверью в зимний сад.

Джулиана попятилась к эркеру, в круг серебристого лунного света. Сделав несколько шагов, она задела ногой виолончель и чертыхнулась шепотом по-итальянски. И тут же, быстро наклонившись, успела поймать инструмент, чтобы не дать ему с грохотом упасть на пол.

При виде такого проворства Саймон едва не рассмеялся. И рассмеялся бы, если бы не был так зол.

Да, он был ужасно зол на Джулиану. И в то же время безумно рад тому, что встретил ее здесь, в этом доме.

— Зачем ты пошел следом за мной по темному коридору? — прошипела она.

— А зачем ты пошла по темному коридору?

— Я хотела немного побыть одна! — Она отвернулась и направилась к окну, пробормотав по-итальянски: — Есть ли во всем этом городе хоть одно место, где я могла бы побыть одна?

Саймон со вздохом проворчал:

— Вам вообще не следовало здесь появляться.

— Почему? Потому что это дом вашей невесты? Кстати, откуда вы так хорошо знаете итальянский?

— Видите ли, я считаю, что не стоит делать что-либо, если не делаешь это хорошо.

Джулиана снова вздохнула.

— Да, разумеется… Что же еще вы могли ответить.

Последовало долгое молчание. Потом герцог вдруг произнес:

— Данте.

— При чем здесь он? — Девушка взглянула на него с удивлением.

— Очень люблю этого поэта. Поэтому и выучил итальянский.

Она повернулась к нему. Ее черные волосы поблескивали в лунном свете.

— Вы выучили итальянский… из-за Данте?

— Да.

Она перевела взгляд на сад за окном.

— Полагаю, мне не стоит удивляться. Порой я думаю, что высший свет — это крут ада.

Он рассмеялся. Не смог сдержаться. Иногда она бывала просто великолепна. Когда не злила его.

Джулиана молчала, и герцог спросил:

— Что вы здесь делаете? Почему пошли сюда?

Она села на скамейку у пианино. В очередной раз вздохнув, ответила:

— Кажется, я уже сказала… Мне хотелось побыть одной.

— Почему?

— Не важно.

А ему вдруг показалось, что ответ на этот вопрос самый важный в мире. Впрочем, он знал ответ…

— Сплетни, да? Разумеется, дело в сплетнях, — пробормотал герцог, приближаясь к девушке.

Она тихонько усмехнулась и подвинулась, чтобы освободить ему место на скамейке. Причем движения ее были совершенно естественными — словно ему и полагалось сидеть рядом.

Он сел, хотя и понимал, что не следовало этого делать. Ведь ничего хорошего не выйдет из такой его близости к ней.

— Очевидно, я не ее дочь, а какая-то хитрая цыганка, которая заговорила вам глаза. — Тут Джулиана улыбнулась, наконец-то встретившись с ним взглядом.

Что ж, она вполне могла бы быть и цыганкой. Но скорее настоящей колдуньей.

Герцог судорожно сглотнул.

— Зубы, а не глаза.

Джулиана нахмурилась.

— Зубы? Но почему…

— Потому что заговаривают зубы. А вы сказали «глаза». В глаза пускают пыль, а заговаривают зубы, понятно?

Она склонила к плечу голову, задумавшись над его словами. И от этого ее изящная шея казалась еще длиннее.

— Ох, я совсем запуталась…

— Знаю. — Он и сам запутался.

— Наверное, мне никогда не стать одной из вас.

— Потому что путаете зубы с глазами? — пошутил Саймон. Ему не хотелось, чтобы она печалилась.

Она улыбнулась:

— И из-за этого тоже.

Их взгляды на несколько долгих мгновений встретились, и он сейчас боролся с желанием дотронуться до нее. Должно быть, она почувствовала это, потому что вдруг отвернулась.

— Вы ведь помолвлены?..

Ему не хотелось обсуждать это. Не хотелось, чтобы это было правдой. Не сейчас. Не здесь.

— Да. И что же?

— И объявление будет сделано сегодня?

— Да.

Она снова посмотрела на него.

— И вы наконец получите свою идеальную английскую жену.

— Вы удивлены?

— Нет, просто теперь… Теперь ясно, что эту игру мне не суждено было выиграть.

Саймон искренне удивился:

— Вы признаете поражение?

— Да, наверное. Я освобождаю вас от пари.

Это было именно то, чего он ожидал от нее. Чего хотел от нее.

— Куда же девалась та храбрая воительница, которую я знал?

Она робко улыбнулась.

— Ее больше нет.

Он вскинул брови.

— Почему?

— Потому что… — Она смолкла.

Он отдал бы все свое состояние за то, чтобы все-таки услышать ответ.

— Так почему же?..

— Потому что для меня слишком важен стал исход.

Саймон уставился на девушку в изумлении.

— Что это значит?

— Ничего. — Она покачала головой. — Мне очень жаль, что вы чувствуете себя обязанным присматривать за мной. И очень жаль, что Гейбриел ударил вас. И еще очень жаль, что я стала для вас чем-то… Чем-то таким, о чем вы сожалеете.

«Сожалеете»? Это слово поразило его. И неприятно удивило. В последнее время Джулиана вызывала у него массу самых разных чувств, но сожаления среди них не было.

А она вдруг поднялась и тихо сказала:

— Саймон, нельзя, чтобы нас тут обнаружили. Я должна идти.

Он тоже встал.

— Джулиана, подожди.

Она повернулась и отступила в темноту туда, где он не мог до нее дотянуться.

— Мы не должны разговаривать. Не должны видеться друг с другом, — затараторила она, словно слова могли возвести стену между ними.

— Слишком поздно для этого. — Он шагнул к ней, но она тут же отступила.

— Поймите, Ралстон будет искать меня.

Саймон снова шагнул к ней.

— Ралстон подождет.

— А вам надо быть со своей невестой. — Она торопливо попятилась.

— Невеста тоже подождет.

Джулиана покачала головой:

— Нет, не подождет.

Но Саймон не желал говорить о Пенелопе. Он вплотную приблизился к девушке.

— Объяснитесь, Джулиана.

— Я… — Она опустила голову, пряча глаза.

А ему вдруг захотелось зарыться лицом в ее душистые волосы, захотелось окунуться в ее аромат. Но сначала она должна была объясниться.

Джулиана молчала целую вечность — так долго, что он уже подумал, она никогда не заговорит. Но она, сделав глубокий вздох, наконец сказала:

— Я не хотела, чтобы ты мне нравился.

— А я тебе нравлюсь?

Когда она подняла голову, в ее голубых глазах отразился свет, падавший из окна, и у Саймона перехватило дух от ее красоты. Он поднял руку и провел тыльной стороной ладони по ее щеке. Она прикрыла глаза и жалобно прошептала:

— Да, нравишься, хотя не знаю почему. Ведь ты ужасный человек. — Она прислонилась к нему. — Надменный и вспыльчивый.

— Нет, я не вспыльчивый. — Он взял ее за подбородок и заглянул ей в лицо. Когда же она открыла глаза, добавил: — Только с тобой.

— Но ты считаешь себя самой важной персоной во всей Англии, — продолжала Джулиана. — Ты думаешь, что все знаешь. А я… — Она ахнула, когда он прижался губами к ее шее. — Я думала, тебе требуется дальнейшее объяснение.

— Мм… — пробормотал он ей в плечо. — Прекрасная мысль. Продолжай.

Она сделала глубокий вдох и прошептала:

— Так о чем мы говорили?

Он улыбнулся и легонько прикусил мочку ее уха.

— Ты называла мне причины, по которым я не должен тебе нравиться.

— Ох… — Она тихо застонала, когда он провел языком по ее ушку. — Да, верно, я назвала основные причины.

— И все равно я тебе нравлюсь, не так ли?

Он принялся покрывать поцелуями шею девушки, чувствуя, как грудь ее судорожно вздымается и опадает от прерывистого дыхания. Она долго не отвечала. Когда же пальцы его скользнули в вырез ее платья, она выпалила:

— Да, черт возьми, нравишься.

Саймон спустил платье пониже, обнажив в лунном свете ее грудь, увенчанную розовым соском.

— Тебе следует кое-что знать, — прошептал он как будто откуда-то издалека.

— Что именно?

Он лизнул заострившийся сосок, отчего тот еще больше отвердел.

— О, Саймон, ты мучаешь меня! Говори же…

— О чем?

— Ну… что мне следует знать?

Он улыбнулся этому вопросу и, заглянув ей в глаза, прошептал в ответ:

— Ты тоже мне нравишься.

Глава 12

Музыка — это божественные звуки. Утонченные леди превосходно играют на фортепиано.

«Трактат о правилах поведения истинных леди»

Нас заверили, что еще есть время для самой грандиозной свадьбы сезона.

«Бульварный листок». Октябрь 1823 года

Он подхватил ее на руки, повернулся и понес обратно к скамейке у фортепиано. Усадив, опустился перед ней на колени и, взяв ее лицо в ладони, страстно поцеловал.

Потом руки его снова скользнули к ее груди и обнажили ее. А она погрузила пальцы в его золотистые пряди. Разумеется, Джулиана знала, что не должна этого делать. И знала, что рискует всем. Но ей сейчас было все равно. Лишь бы он не останавливался.

Тут он крепко прижал ее к себе, и ей вдруг стало казаться, что они вот-вот сольются в единое целое.

— О, Саймон… — прошептала она. — Саймон, я хочу… — Она внезапно умолкла.

— Чего ты хочешь, милая?

Милая?.. Это ласковое слово, казалось, еще больше возбудило, и на нее тотчас нахлынуло острейшее желание.

Да, она хотела его. Ужасно хотела. Но только не на короткие мгновения в этом темном уединенном месте… не на две недели, а навсегда. И хотела, чтобы он выбрал ее.

— Иди ближе. — Она раздвинула ноги, зная, что ведет себя как распутница. Зная, что если их тут застигнут, то ее репутация будет навек погублена, а он уйдет к своей будущей жене. Но ей действительно было все равно.

— Ты моя сирена, — прошептал он, проводя ладонями по ее бедрам. — Ты моя соблазнительница, моя колдунья, и я… Я не могу устоять перед тобой, как бы ни пытался. Мое самообладание грозит рассыпаться в прах.

Она вздрогнула и прошептала:

— Саймон, я не…

— Шш… — пробормотал он; и ладони его медленно заскользили по ее ногам, воспламеняя кожу даже сквозь чулки. — Я показываю тебе, что имею в виду, и я… Джулиана, позволь мне прикоснуться к тебе.

Ну как могла она устоять против такого соблазна? И вновь понимая, что ведет себя как распутница, Джулиана раздвинула ноги. «Ну и пусть», — сказала она себе.

Саймон улыбнулся, потом вдруг пробормотал:

— О, да ты не носишь панталоны…

— Я… нет. — Она покачала головой, не в состоянии говорить от охватившего ее восхитительного предвкушения. — Не люблю их. Мы их не носим… в Италии.

Он впился в ее губы поцелуем. Потом пробормотал:

— Обожаю итальянцев.

Эти слова, так противоречившие всем их прежним спорам, рассмешили ее. Тут его пальцы коснулись ее лона, и смех Джулианы обратился в стон.

— О, Саймон… — прошептала она. — Саймон, пожалуйста, остановись… Ах, нет-нет, не останавливайся!

Он с озорной усмешкой спросил:

— Так как же? Останавливаться или нет?

Она судорожно сглотнула.

— Нет, не останавливайся.

Он снова усмехнулся:

— Не смог бы, даже если бы попытался.

И тут вдруг все вокруг нее словно померкло… И казалось, что божественные ласки Саймона уносили ее все быстрее к чему-то… чего она и сама не вполне понимала.

А в следующее мгновение она вскрикнула и тут же замерла в объятиях герцога. После чего он ласково поцеловал ее в щеку и, одернув ее юбки, еще крепче прижал к себе.

Она долго приходила в себя, и все это время они сидели без движения. Когда же Джулиана наконец вспомнила, где находится и что с ней произошло, она резко отстранила от себя герцога и тихо сказала:

— Я должна возвращаться.

Она встала, спрашивая себя, сколько же еще ей придется терпеть этот бесконечный вечер.

— Но, Джулиана… — пробормотал он с мольбой в голосе. И внезапно умолк.

Она ждала, надеясь, что он скажет еще что-нибудь, что-нибудь такое, что все исправит, все изменит… Но герцог молчал, и она проговорила:

— Ты женишься.

Он поднял руки и тут же в отчаянии уронил их.

— Прости. Мне не следовало… Я не должен был…

Она вздрогнула и прошептала:

— Не надо, не извиняйся.

Джулиана уже подошла к двери и положила руку на ручку, когда герцог вновь заговорил:

— Поверь, я не могу… — Он помолчал. — Я женюсь на леди Пенелопе, потому что у меня нет выбора.

И снова этот его холодный, непререкаемый тон.

Невольно вздохнув, Джулиана прислонилась к двери. А герцог добавил:

— Есть вещи, которые ты не понимаешь. Но я должен…

Ей вдруг ужасно захотелось броситься к его ногам и умолять, чтобы он женился на ней, на Джулиане.

«Нет, у меня есть гордость, — тут же сказала она себе. — И единственный способ пережить все это — не уронить свое достоинство».

— Разумеется, должен, — прошептала девушка.

— Ох, ты не понимаешь…

— Ты прав. Не понимаю. Но это не важно. Спасибо за урок.

— Урок?

Вот он, ее шанс оставить последнее слово за собой. Или по крайней мере позволить себе думать, что она победила.

— Страсть — это еще не все, верно? — Чрезвычайно гордая непринужденностью своего тона, Джулиана открыла дверь и выскользнула в коридор. Но она совсем не чувствовала себя победительницей. Напротив, чувствовала, что потерпела ужасное поражение. В конце концов, она нарушила одно из самых важных своих правил — захотела больше, чем могла иметь.

Она остановилась перед входом в бальный зал и сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться.

Тут кто-то тронул ее локоть.

— Ох, слава Богу, я нашла тебя. Нам надо поговорить, — прошептала Марианна, появившаяся с ней рядом. — Очевидно, наши сплетни сегодня не единственные.

Джулиана в растерянности заморгала.

— Наши… сплетни?

Подруга взглянула на нее с раздражением.

— Ей-богу, Джулиана, тебе надо выбросить из головы мысль, будто ты одна должна нести ответственность за все неприятности в нашей семье. Ведь мы одна семья. И мы тоже несем это бремя. — У Джулианы не было времени оценить великодушие Марианны, поскольку та уже продолжала: — Очевидно, сегодня имеет место еще одно грандиозное событие. Тебе оно не понравится. Лейтон…

— Я знаю, — перебила Джулиана. Ей было бы невыносимо услышать это еще раз. Даже от Марианны.

— Откуда ты знаешь?

— Он сам мне сказал.

Марианна нахмурилась.

— Когда?

Джулиана пожала плечом, надеясь, что этого для сестры невестки будет достаточно. Увы, она ошиблась.

— Джулиана Фиори, отвечай! Когда он сказал тебе об этом?

Она могла бы ответить, что узнала все от Ралстона. Или подслушала в дамской комнате. Но Джулиана почему-то сказала:

— Раньше.

— Когда раньше?

— Раньше… сегодня вечером.

Марианна взвизгнула. Да-да, прямо-таки взвизгнула!

Джулиана же поморщилась и проворчала:

— Пожалуйста, не делай из этого проблему.

— Но почему ты была с Лейтоном сегодня вечером?

Джулиана вновь пожала плечом.

Подруга нахмурилась и заявила:

— Ты ведь прекрасно знаешь, что этот жест — твоя самая дурная привычка.

— В самом деле? Но у меня их так много…

— С тобой все в порядке?

— Ты имеешь в виду плечо? Да, отлично.

Марианна прищурилась.

— Ты нарочно вредничаешь?

— Да, возможно.

Тут Марианна внимательно посмотрела на нее, затем со вздохом пробормотала:

— Нет, с тобой далеко не все в порядке.

И слова подруги стали для Джулианы последней каплей. Ей вдруг стало трудно дышать, трудно глотать, и все ее силы ушли на то, чтобы не поддаться порыву и не броситься с рыданиями в объятия молодой герцогини.

— Я должна отсюда уехать, — прошептала Джулиана.

— Я поеду с тобой.

— Нет-нет, не надо! Ты должна остаться.

Марианна задумалась, потом кивнула:

— Ладно, хорошо. Но ты возьмешь нашу карету, договорились?

Джулиана помедлила с ответом.

— Я… Да, я возьму вашу карету, Мари… Но я должна уйти. Сейчас же. — Чтобы не слышать, как будут объявлять о помолвке. Ей этого просто не вынести.

Марианна снова кивнула:

— Конечно. Я провожу тебя. Ты явно не очень хорошо себя чувствуешь. У тебя определенно болит голова.

В другое время Джулиана, наверное, рассмеялась бы, но не сейчас. Сейчас ей было не до смеха.

Марианна начала пробираться сквозь толпу на краю бального зала, и Джулиана не отставала от нее. Не успели они сделать и десятка шагов, как на возвышении, где сидели музыканты, появился маркиз Нидэм, весьма дородный мужчина. Откашлявшись, он пробасил:

— Внимание, леди и джентльмены!

Джулиана совершила ошибку: взглянула в сторону возвышения и увидела там Саймона, высокого и невозможно красивого. Это был идеальный герцог. И идеальный муж.

Марианна повернулась к ней, сделав большие глаза, и Джулиана стиснула ее руку.

— Идем быстрее.

— Но мы сейчас не можем… — Марианна покачала головой. — Ведь все увидят…

И тотчас нахлынула паника — Джулиане показалось, что бальный зал опасно закачался, а затем к горлу подкатила тошнота. Разумеется, они не могли уйти. Побег вызвал бы еще больше разговоров о ее семье.

В эту минуту Джулиана ненавидела свою мать. Она закрыла глаза и тяжко вздохнула. Но подруга взяла ее за руку, и она, повернувшись к возвышению, заставила себя открыть глаза. И заставила себя слушать, как мужчина, которого она страстно желала, давал обещание другой.

К счастью, все быстро закончилось, и слуги стали разносить шампанское. Гости же поднимали бокалы и провозглашали тосты за счастливую пару. И никто не заметил, как Джулиана с Марианной, вежливо отказавшись от вина, незаметно направились к выходу.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем им удалось подняться по ступенькам бального зала. И там Джулиана опять совершила ошибку. Оглянувшись, она бросила последний взгляд на Саймона. А он смотрел на нее. Причем смотрел так, словно она была единственной женщиной на земле. Что, конечно же, не соответствовало действительности. Потому что его будущая жена стояла с ним рядом.

Джулиана повернулась и стремительно выбежала в холл, боясь, что ее стошнит, если она еще хоть на минуту останется в этом проклятом доме. Благодарение Богу, слуги тут были лучшими из лучших, и один из них тотчас открыл парадные двери, когда она устремилась к ним впереди Марианны, почти ничего не видя от слез.

Снаружи она ощутила прохладу октябрьской ночи и вознесла Господу благодарственную молитву. Теперь она в безопасности. Вернее, была бы… если бы не забыла про овощи.

Слишком поздно до нее дошло, что лестница по-прежнему усыпана образчиками нынешнего урожая. А потом было уже слишком поздно, чтобы остановиться…

Джулиана наткнулась на большую круглую тыкву, тем самым обрушив всю пирамиду. И тотчас услышала, как Марианна пронзительно вскрикнула, когда она полетела по ступенькам, увлекая за собой целую гору тыкв и кабачков. У основания лестницы она приземлилась, окруженная овощами. Тихонько застонав, прошептала:

— О Боже…

Марианна же стояла на верхней ступеньке, глядя на нее широко раскрытыми глазами, одной рукой прикрыв разинутый рот. А двое слуг стояли чуть позади нее — они явно не знали, как вести себя в подобной ситуации.

Не удержавшись, Джулиана рассмеялась. Рассмеялась до слез — искренне и весело. И смех этот на какое-то время помог ей забыть о грусти, отчаянии и гневе.

Утирая слезы, она посмотрела на Марианну и обнаружила, что плечи подруги тоже трясутся от смеха. И слуги тоже не могли сдержаться — дружно расхохотались.

Тут Джулиана расчистила вокруг себя место, чтобы встать, и ее движения привели остальных в чувство. Слуги и герцогиня сбежали по ступенькам, и один из слуг наклонился, чтобы помочь Джулиане. Поднявшись, она наконец-то осознала весь масштаб учиненного ею разгрома. Оказалось, что она полностью разрушила осеннюю композицию леди Нидэм. К тому же ее прелестное розовое платье, покрытое семенами и заляпанное соком и мякотью овощей, было испорчено окончательно и бесповоротно.

Снова хохотнув, Марианна пробормотала:

— У тебя… — Она покачала головой и указала на платье подруги. — У тебя везде…

Джулиана кивнула и вытащила из волос длинный пшеничный колосок.

— Полагаю, трудно надеяться, что одна из этих карет ваша.

Марианна оглядела ближайшие экипажи.

— И вовсе даже нет. Вон та — наша.

Джулиана направилась к карете.

— Наконец-то хоть что-то приятное.

Марианна открыла сумочку и извлекла несколько золотых монет для слуг.

— Прошу вас забыть, кто именно уничтожил украшение вашей хозяйки… — Она сунула монеты им в руки, устремилась к карете и забралась в нее следом за подругой.

— Думаешь, они будут молчать? — спросила Джулиана, когда карета тронулась с места.

— Будем надеяться, они тебя пожалеют.

Джулиана вздохнула и откинулась на мягкую спинку сиденья. Немного помолчав, сказала:

— Что ж, ты должна кое-что признать.

Марианна хмыкнула.

— Что же?

— Меня нельзя обвинить в том, что я удалилась тихо и незаметно.

Глава 13

Страдания — это для тех, кому недостает культуры. Изысканная леди встречает все трудности с достоинством и молитвой.

«Трактат о правилах поведения истинных леди»

Этот год что-то слишком уж скуп на дары природы…

«Бульварный листок». Октябрь 1823 года

Ее кошмарный вечер не закончился.

Беннет, старый дворецкий, который, как подозревала Джулиана, служил маркизам Ралстон уже целую вечность, не спал, когда она приехала домой, — редкий случай, поскольку он был ужасно стар, а в доме имелись более молодые слуги, которые могли бы дождаться возвращения хозяина.

Беннет отвесил Джулиане легкий поклон, когда она вошла в дом. И казалось, он совсем не заметил, в каком состоянии ее наряд.

— Беннет, пожалуйста, велите приготовить ванну, — попросила Джулиана, направляясь к широкой мраморной лестнице.

— Мисс Фиори, с вашего позволения… — Дворецкий замялся. — Мисс, у вас посетитель.

Ей тотчас же пришло в голову, что приехал Саймон. Но нет, он не мог приехать в Ралстон-Хаус раньше ее, если только не сбежал в следующую минуту после объявления о помолвке. А герцог Лейтон никогда бы не совершил ничего столь скандального.

— Посетитель? — переспросила Джулиана.

Дворецкий еще больше смутился.

— Да, мисс. Это дама. Ваша мать.

Джулиана в отчаянии покачала головой:

— Нет-нет. Я слишком устала, чтобы разговаривать с ней сегодня. Пусть подождет Гейбриела.

— Она сказала, что пришла к вам.

— Ну… я сегодня не принимаю. Ей придется попытать счастья в другой раз.

— Я потрясена, дорогая! Из тебя выросла довольно волевая юная леди.

Джулиана замерла, услышав за спиной эти слова, произнесенные на безупречном итальянском. Взглянув на Беннета, она с улыбкой отпустила его, затем повернулась к матери, с которой не разговаривала десять лет. Та окинула ее взглядом, отмечая и растрепанную прическу, и испорченное платье, все измазанное тыквенной мякотью. И Джулиана туг же вспомнила, каково это — быть дочерью Луизы Хэдборн. Для своей матери она никогда не была достаточно хороша, сколько бы ни пыталась доказать, что достойна ее любви.

— Только не думай, что ты имеешь какое-то отношение к моему характеру, — заявила дочь.

— Даже и не мечтала об этом, Джули.

Это уменьшительное имя, которое так любил ее отец, вызвало в душе Джулианы бурю гнева и печали.

— Не называй меня так!

Мать отошла от двери гостиной, протянув Джулиане руку.

— Присоединишься ко мне? Я бы хотела с тобой поговорить. Я ждала этого довольно долго.

— Ну и как оно — ждать чего-то? Полагаю, для тебя это внове.

Луиза загадочно улыбнулась:

— Думаю, я это заслужила.

— И гораздо больше, чем тебе кажется.

Она хотела оставить без внимания просьбу матери. Хотела отправиться в постель — и пусть бы незваная гостья ушла побыстрее. Но где-то в глубине души Джулиана все еще оставалась десятилетней девочкой. Той, которая со всех ног бросалась выполнять мамино приказание, чтобы удостоиться ее похвалы.

Она ненавидела себя, следуя за матерью в гостиную. Ненавидела себя, садясь напротив нее. Ненавидела себя, дожидаясь, когда эта женщина, которая отняла у нее так много, отнимет еще больше.

— Я ужасно сожалею по поводу Серджо, — сказала мать. — Не знала, что он умер.

Джулиане хотелось закричать, что змеиный язык этой женщины не должен произносить имя ее отца. Но она как можно спокойнее проговорила:

— Как ты могла? Ты ушла, даже ни разу не оглянувшись.

Луиза склонила голову, как бы принимая обвинение.

— Ты права, разумеется.

«Извинись! — мысленно прокричала Джулиана. — Неужели ты не сожалеешь об этом?!»

Они так долго сидели в молчании, что Джулиана уже готова была уйти. Если Луиза полагала, что с ней будут вести беседу, то она очень сильно ошибалась. Джулиана уже собралась встать, когда мать снова заговорила:

— Я очень рада, что ты нашла Гейбриела и Ника.

— Я тоже.

— Так что, как видишь, все же есть кое-что хорошее в том, что я твоя мать. — В ее словах прозвучало самодовольство. Ну разумеется! Мать никогда не стеснялась хвалить себя.

— Может, я должна сказать, как благодарна тебе за то, что ты меня бросила?

Мать не стала отвечать и спросила:

— А что ты хотела бы от меня услышать, Джули?

— Для начала… я хочу, чтобы ты не называла меня так, — заявила Джулиана.

— Почему? Я тоже принимала участие в выборе для тебя имени. И мы оба решили называть тебя так.

— Но только один из вас этого достоин.

Выражение скуки промелькнуло на лице матери.

— Глупости. Я подарила тебе жизнь. Это дает мне столько же прав, сколько и твоему отцу. Но хорошо, Джулиана, ответь мне на вопрос. — Она перешла на английский. — Чего бы ты хотела от меня?

«Я бы хотела, чтобы ты объяснилась, — думала Джулиана. — Хотела, чтобы ты сказала мне, почему бросила меня, почему бросила нас всех. И зачем вернулась».

Невесело рассмеявшись, она ответила:

— Уже одна только мысль о том, что ты спрашиваешь меня об этом, нелепа.

— Ты хочешь, чтобы я извинилась?

— Это было бы отличное начало.

Холодные голубые глаза матери, так похожие на ее глаза, казалось, смотрели сквозь нее.

— Тебе придется ждать очень долго, если это то, чего ты хочешь.

Джулиана пожала плечом.

— Прекрасно. Тогда мы закончили. — Она встала.

— Твой отец тоже, бывало, так делал. Пожимал плечом, я имею в виду. Удивляюсь, что Англия еще не отучила тебя от этого. Не самая хорошая привычка.

— Англия не имеет надо мной власти, — заявила девушка. И тут же осознала, что это неправда.

— Не имеет? Твой английский весьма хорош для того, кому наплевать на культуру. Я удивилась, когда Гейбриел сказал мне, что ты здесь. Предполагаю, что тебе здесь нелегко. — Джулиана промолчала, а мать добавила: — Полагаю, для тебя все это также, как было когда-то для меня.

То есть очень трудно. Как видишь, дочь, мы не такие уж разные.

«Мы не такие уж разные» — этих слов она боялась как огня. И молилась, чтобы они оказались неправдой.

— Нет, мы совершенно разные.

— Сколько ни повторяй это, правды не изменишь. — Луиза откинулась на спинку дивана. — Взгляни на себя. Ты только что с бала, полагаю, но вся чем-то измазана, что говорит о том, что у тебя был не самый… респектабельный из вечеров. Чем ты занималась?

Джулиана оглядела себя. И едва сдержалась, чтобы не смахнуть быстро засыхающую мякоть, прилипшую к платью.

— Не твое дело, — пробурчала она.

— Впрочем, это не важно, — продолжала гостья. — Суть в том, что ты не можешь устоять — тебя тянет на приключения. Ты не желаешь лишать себя тех удовольствий, которые встречаются на твоем пути. Выходит, ты унаследовала мою страсть к приключениям, и в этом нет ничего удивительного. Хочешь ты того или нет, но я твоя мать. Я в тебе. И чем скорее ты прекратишь бороться с этим, тем лучше для тебя.

«Это неправда! — мысленно воскликнула Джулиана. Десять лет, в течение которых она росла, она изо всех сил сопротивлялась тому материнскому наследию, что жило в ней. И она вовсе не искала ни приключений, ни скандалов, ни бесчестья.

Не искала?..

Перед ней тотчас замелькали воспоминания: вот она, убегая, несется через темный сад; вот прячется в чужой карете; вот скачет по Гайд-парку в мужском платье; вот взбирается на бревно, чтобы достать упавшую в озеро шляпку; вот обрушивает пирамиду овощей; вот целуется с Саймоном в конюшне, а затем целуется с ним в доме его невесты… Да-да, целуется с Саймоном!

За последнюю неделю она сделала практически все, чтобы вызвать скандал. Так что, выходит, ее мать права? О Боже!

Снова взглянув на мать, она спросила:

— Что тебе нужно от нас? — Джулиана услышала дрожь в своем голосе и невольно поморщилась.

Луиза молчала, глядя на дочь своими холодными голубыми глазами. Через несколько минут Джулиане это надоело, и она заявила:

— С меня хватит! Я и так слишком много лет потратила на ожидание. — Она встала. — Я иду спать.

— Я хочу вернуть свою прежнюю жизнь, — сказала наконец Луиза.

В этих словах не было ни грусти, ни сожаления. Да и не могло быть. Эти эмоции — не для матери. Они для тех, кто способен чувствовать.

Не в силах остановить себя, Джулиана снова присела на край стула и окинула долгим взглядом женщину, давшую ей жизнь. Ее красота — дар, который она передала всем своим детям, — все же померкла с возрастом. В черных волосах проглядывали седые пряди, и прожитые годы чуть притушили яркость голубых глаз. Лицо и шея ее были усыпаны морщинами, на виске виднелся шрам. Родинка же прямо над черной дугой брови, которую Джулиана помнила менее отчетливой, стала заметнее.

В целом годы были добры к Луизе Хэдборн, но в каком-то смысле ее внешность свидетельствовала о том, что она потеряла все.

— Ты должна понимать, — сказала Джулиана, — что прошлое вернуть невозможно.

На материнском лице промелькнуло раздражение.

— Разумеется, я это понимаю. Я приехала не затем, чтобы вернуть титул. Или дом. Или Гейбриела с Николасом.

«И уж точно не меня», — подумала Джулиана.

— Но наступает такой момент, когда становится нелегко жить так, как жила я.

И тут Джулиана все поняла.

— Ты думаешь, что Гейбриел поможет тебе жить другой жизнью? — спросила она.

— Его воспитывали как будущего маркиза. Учили защищать семью любой ценой. Почему, ты думаешь, я просила твоего отца, чтобы тебя отправили сюда, если с ним что-то случится?

Джулиана нахмурилась.

— Ты его бросила!

— Да, — ответила мать без всякого сожаления в голосе.

— Гейбриел никогда не станет помогать тебе…

— Посмотрим, — перебила Луиза. И было очевидно, что она верила: сын обязательно ей поможет.

И тут Джулиане все стало ясно. Ведь это же лондонское общество, где репутация превыше всего, даже для маркиза Ралстона! Особенно для нынешнего маркиза Ралстона, имеющего жену и сестру, которых надо защищать.

Джулиана, прищурившись, проговорила:

— Ты знала. Знала, что вызовешь скандал. Знала, что он пойдет на все, лишь бы пригасить этот скандал. Ты думаешь, он назначит тебе содержание, чтобы ты продолжала вести ту жизнь, к которой привыкла.

Луиза усмехнулась и смахнула пылинку со своего платья, фасон которого устарел на несколько лет.

— А ты довольно быстро разгадала мою стратегию. Как я и говорила, мы с тобой не такие уж разные.

— Я не уверен в этом, мама, — послышался голос Ралстона, стоявшего у дверей. Джулиана повернулась к нему и к Калли. А маркиз добавил: — Разве я не ясно выразился, когда сказал, чтобы ты больше не приближалась к Ралстон-Хаусу?

Луиза с улыбкой вскинула на сына глаза.

— Я почти два десятка лет не была в Англии, дорогой. И уже подзабыла значения некоторых слов. — Она протянула руку Калли. — Вы, должно быть, молодая маркиза. К сожалению, меня очень быстро выпроводили из вашего дома вчера вечером, и мы не были должным образом представлены друг другу.

— Какое упущение, — съязвил Ралстон.

— Ты знаешь, зачем она здесь? — вмешалась Джулиана, от возмущения вскочив со стула. — Знаешь, что она хочет от тебя денег?

— Да, знаю, — отозвался Гейбриел. Потом вдруг уставился на платье сестры. — Черт побери, что с тобой стряслось?

— Думаю, сейчас не время обсуждать это, — подала голос Калли.

— Ты ведь не сделаешь это? — спросила Джулиана. — Ты ведь не пойдешь у нее на поводу?

— Я еще не решил.

— Гейбриел! — Джулиана едва удержалась, чтобы не топнуть ногой.

Маркиз же снова повернулся к гостье.

— Я бы хотел, чтобы ты ушла, мама. Если мы тебе понадобимся, пришлешь весточку. У Ника отличные слуги. Они знают, как связаться с нами.

— Она живет в лондонском доме Ника? — изумилась Джулиана. — Он будет взбешен, когда узнает!

— Глупости! Ник всегда любил меня больше всех, — заявила Луиза. Встав и направившись к двери, она добавила: — Я бы не удивилась, если бы Беннет подпалил мою накидку. Этот человек всегда относился ко мне с неприязнью.

— Значит, он прекрасно разбирается в людях, — сказала Джулиана, не сдержавшись.

— Ай-ай-ай, Джулиана! Можно подумать, что тебя никогда не учили хорошим манерам.

— Такое уж у меня было детство.

— Мм… — Луиза окинула платье дочери долгим взглядом. — Как ты полагаешь, если бы я осталась в Италии, сегодня ты все равно была бы вся в семенах и колосках?

Развернувшись, Луиза вышла из комнаты. А Джулиана очень пожалела, что не успела ответить колкостью на колкость матери.

— Просто не верится, что вы двое выросли такие совершенно нормальные с такой-то матерью, — заметила Калли.

— Я не такой уж нормальный, императрица. Да и насчет Джулианы не уверен.

Калли взглянула на нее с озорной улыбкой.

— Главная загадка вечера разгадана — это ты обрушила осеннюю композицию леди Нидэм!

Маркиз повернулся к сестре и пробормотал:

— Боже милостивый…

— И убежала, как нашкодивший котенок, — добавила Калли.

Джулиана покусывала нижнюю губу.

— Да, пожалуй. А что я должна была делать?

Гейбриел вздохнул, прошел к буфету и плеснул себе скотча.

— Хотя бы раз, Джулиана, ты могла бы воздержаться от скандального поведения. Хотя бы один раз.

— Гейбриел, осторожнее, — тихо сказала Калли.

— Что ж, хорошо. Но о чем же мы говорили только сегодня вечером, перед тем как поехать на бал? О том, что нам всем необходимо вести себя так, чтобы хотя бы попытаться сдержать этот торнадо, то есть нашу мать.

Джулиана поморщилась и пробормотала:

— Я не хотела…

— Ну разумеется, не хотела. Ты не хотела свалиться в Серпентайн и убегать от кого-то по нашему саду. И ты едва не оказалась скомпрометированной Лейтоном, полагаю.

— Гейбриел! — На сей раз Калли повысила голос.

Джулиана густо покраснела.

— Да, я не хотела. Но вижу, что ты мне не веришь.

— Ты должна признать, что делаешь это довольно затруднительным, сестра.

Она понимала, что брат очень сердит. Понимала, что он чувствовал себя в ловушке из-за приезда их матери, ее претензий, а также из-за того, что угроза, которую мать представляла для семейной репутации, была весьма велика. Кроме того, Джулиана прекрасно понимала, что Гейбриел просто срывал на ней злость.

Но ей надоело, что все указывают на ее недостатки — пусть даже они были правы.

— У меня сегодня не самый легкий из вечеров, — проворчала Джулиана. — Не считая того, что я свалилась с лестницы и впервые за десять лет имела разговор с матерью, я поспорила с тобой, испортила платье, убежала с бала и еще наблюдала, как…

«Наблюдала, как Саймон дает обещание другой», — закончила она мысленно.

— Что ты наблюдала?

Внезапно она почувствовала, что страшно устала. Устала от этого дня, от этой недели и от последних семи месяцев. Устала от Лондона.

Джулиана покачала головой:

— Ничего.

Последовала долгая пауза. Брат пристально наблюдал за ней, а она намеренно избегала его взгляда. В конце концов он вздохнул и пробормотал:

— Что ж, с меня тоже довольно этого безумия, — и вышел из комнаты.

Калли посмотрела ему вслед и тоже испустила тяжелый вздох.

— Он не хотел, ты же знаешь. Просто… для него все это ужасно неприятно.

Джулиана заглянула в добрые глаза невестки. Калли всегда была само спокойствие.

— Знаю, что неприятно. Но он не так уж не прав.

Они долго сидели молча. Наконец Джулиана не выдержала и сказала:

— Лейтон женится.

Невестка кивнула.

— Леди Пенелопа — хорошая партия.

— Она его не любит.

Калли склонила голову к плечу.

— Думаю, что так и есть.

И снова воцарилось молчание — оно тянулось так долго, пока Джулиане стало уже невмоготу терпеть. Глядя на свои руки, лежавшие на коленях, она тихо проговорила:

— Когда они поженятся? Что-нибудь говорили об этом?

— Я слышала, что где-то в конце ноября.

Джулиана кивнула, поджав губы.

Все кончено. Он для нее навсегда потерян.

Она сделала глубокий вдох.

— Думаю, мне лучше уехать из Лондона.

Глаза Калли расширились.

— Совсем?

— По крайней мере на ближайшее время.

Саймону требовалось выпить. И чем больше, тем лучше.

Он швырнул шляпу и перчатки слуге, дожидавшемуся его возвращения домой, затем быстро миновал холл и рывком распахнул дверь библиотеки, так что она с грохотом ударилась о стену. Но по-видимому, это не произвело особого впечатления на Леопольда. Пес поднял голову, с задумчивым видом потянул носом воздух и отвернулся.

Саймон же прошел к буфету, плеснул в стакан скотча и одним махом выпил обжигающую жидкость. И тотчас же налил еще один стакан.

Проклятие, он помолвлен! И этим вечером он чуть не погубил девушку, не являвшуюся его будущей женой.

Саймон с минуту сверлил графин взглядом, потом схватил его и направился к креслу. Грозно воззрившись на пса, приказал:

— Прочь!

Пес зевнул и без всякой спешки спрыгнул с кресла — как будто это он сам решил с него уйти.

Проклятие! Вот кем он стал — герцогом, который не в состоянии добиться послушания даже от собственной собаки.

Сев в кресло и не обращая внимания на то, что пес растянулся перед горящим камином, Саймон испустил протяжный вздох, как будто задерживал дыхание весь вечер… с тех пор, как маркиз Нидэм громогласно объявил о помолвке своей дочери. А потом он взял руку леди Пенелопы и поднес к губам, исполнив свой долг.

Тогда-то он и ощутил его, это бремя. Теперь он был в ответе не только за свою мать, сестру и герцогство. Теперь он отвечал и за леди Пенелопу. Но даже и тогда он думал только о Джулиане…

Он наблюдал за ней краем глаза, когда они с герцогиней Ривингтон пробирались сквозь толпу, то исчезая, то вновь появляясь среди гостей. Когда же они добрались до выхода из зала, она уже почти бежала.

Впрочем, он ее прекрасно понимал.

Ему и самому хотелось убежать оттуда. Он и без того ушел так быстро, как только смог.

А потом она обернулась и посмотрела на него… И было что-то такое в ее глазах, что и пугало, и соблазняло, и манило… Что-то такое, от чего у него перехватило дыхание и захотелось побежать за ней.

Саймон выпил еще и прикрыл глаза, как бы отгораживаясь от действительности. Но это лишь разбередило воспоминания о ней. О ее волосах, глазах, коже, о том, как она соблазнительно прижималась к нему.

Он не собирался заходить так далеко. Не хотел еще больше приближать ее к бесчестью. Во имя всего святого, он ведь не такой! Он не какой-нибудь повеса. Да, он время от времени содержал любовниц, случалось ему и флиртовать, но чтобы обесчестить девушку — нет, такого никогда не было. Никогда!

Герцог Лейтон всегда гордился тем, что он настоящий джентльмен. Гордился до тех пор, пока не встретил женщину, которая пробудила в нем желание послать благородство к черту, повалить ее на пол и заняться с ней любовью.

О Боже, в кого он превратился?!

Она была права, что отказала ему вчера вечером. И Ралстон тоже был прав.

В какое-нибудь другое время, будучи другим человеком, он бы заполучил ее. Взял бы без колебаний. Как любовницу… и не только.

Да-да, он женился бы на ней!

Саймон громко выругался в тишине комнаты. Пес тотчас поднял голову и вопросительно посмотрел на него.

— Ох, прости, старина. Я нарушил твой сон?

Леопольд испустил страдальческий вздох и снова уснул.

А Саймон налил себе еще скотча.

— Тебе это не нужно, — послышался женский голос.

Герцог рассмеялся, но в его смехе не было ни радости, ни веселья.

Выходит, мать последовала за ним, приехала к нему домой.

О Боже, этому кошмарному вечеру, похоже, не будет конца.

— Мама, сейчас два часа ночи.

Она не обратила внимания на его слова.

— Ты рано уехал с бала.

— Не так уж и рано. По сути, сейчас уже поздновато для визитов, ты не находишь?

— Я приехала сказать тебе, что ты поступил правильно.

Нет, неправильно! Но хорошо, что она так думала.

— А ты не могла подождать… до более подходящего времени?

— Нет. — Мать проплыла через комнату и присела на краешек стула напротив Саймона. Окинув его кресло не одобрительным взглядом, изрекла: — Этому креслу нужна новая обивка.

— Я приму твое мнение к сведению. — Он снова выпил, не обращая внимания на явное недовольство матери.

Интересно, сколько ему придется тут просидеть, прежде чем она уйдет?

— Лейтон, я…

— Ты никогда не называешь меня по имени, — перебил герцог.

Мать нахмурилась и взглянула на него в явном замешательстве.

— Ты о чем?..

— Меня зовут Саймон, но ты никогда не называешь меня по имени.

— Почему я должна тебя так называть?

— Потому что это мое имя.

Мать покачала головой.

— У тебя есть титул. И ответственность. Они требуют уважительного обращения.

— Ты и в детстве не называла меня Саймоном.

— Ты и тогда имел титул. Маркиза Гастингса. Но в чем дело, Лейтон? Почему ты такой?

Он с раздражением пожал плечами.

— Ни в чем, наверное.

— Прекрасно. — Мать коротко кивнула и сменила тему. — Завтра мы с маркизой планируем начать приготовления к свадьбе. Ты, разумеется, в последующий месяц должен как можно чаще появляться с леди Пенелопой на людях. И больше никаких приглашений в Ралстон-Хаус! Я вообще не знаю, что с тобой произошло. Ведь раньше ты никогда не общался с людьми такого… сомнительного сорта. Но именно сейчас, когда наше имя должно оставаться незапятнанным, якшаешься с этим Ралстоном и его… вульгарным семейством.

— Вульгарным? Но Ралстон женат на сестре графа Аллендейла и герцогини Ривингтон.

Мать пренебрежительно отмахнулась.

— Все это не имеет значения теперь, когда вернулась его мамаша. И сестрица. — Она презрительно скривила губы и добавила: — Стыд и позор!

Саймон с трудом сдерживал гнев, охвативший его при этих словах матери. Ведь в Джулиане не было ничего постыдного! Она красивая, остроумная и яркая. Да, быть может, временами чересчур смелая и дерзкая, но восхитительная.

Стиснув хрустальный стакан с такой силой, что побелели костяшки пальцев, герцог проговорил:

— Не смей больше так говорить об этой леди.

Герцогиня прищурилась.

— Не знала, что ты так высоко ценишь эту мисс Фиори. — Саймон промолчал, и мать добавила: — Только не говори мне, что хочешь эту девицу.

Он и на сей раз не ответил. Он даже не смотрел на мать.

— Похоже, что так, — продолжала герцогиня. — Но она ведь ничто, Лейтон. Ни имени, ни родословной, ничего, что могло бы зарекомендовать ее, за исключением родства с Ралстоном, которого и самого едва ли можно назвать респектабельным после возвращения их скандальной мамаши. Бог мой, мы даже не уверены, что эта девица — та, за кого себя выдает. Теперь даже родство с Аллендейлом и Ривингтоном не спасет их репутацию… — Герцогиня подалась вперед и добавила в голос металла: — Она совершенно недостойна тебя. Даже на роль любовницы едва ли сгодится.

Теперь уж Саймон разозлился не на шутку. Да, было время, когда он и сам считал, что Джулиана годится ему только в любовницы. Но это было давно, задолго до того, как он понял… какая она необыкновенная.

Герцогиня же вновь заговорила:

— Поищи какую-нибудь другую женщину, чтобы согревала твою постель, Лейтон. Ты можешь найти… более достойную.

И тут Саймон окончательно осознал, что никогда ему не найти женщину лучше Джулианы. Конечно, она никогда не будет ему принадлежать, но, видит Бог, он не позволит поливать ее грязью.

— Уходи, — проговорил он сдержанно. И сам удивился своему самообладанию.

Глаза матери расширились.

— Что ты сказал? — В ее голосе проскользнули нотки ярости.

— Ты слышала.

Мать тяжко вздохнула.

— Лейтон, зачем все так драматизировать? С каких это пор ты стал таким романтичным?

— Тут нет ничего романтического. И вообще довольно с меня на сегодня, мама. Ты получила что хотела. Я женюсь на леди Пенелопе. У нее безупречная репутация и масса достоинств. Довольствуйся тем, что на сегодняшний день я исполнил все твои пожелания.

Герцогиня поднялась, гордо выпрямившись.

— Не забывай, что я твоя мать, Лейтон, и ты должен относиться с должным уважением к моему положению.

— А ты не забывай, что я герцог, мама. И давно прошли те времена, когда я беспрекословно тебе подчинялся. Уезжай домой, пока я не сказал что-нибудь, о чем потом пожалею.

Они долго сверлили друг друга взглядами, и никто не желал уступать.

Внезапно раздался тихий стук в дверь.

«Неужели эта ночь никогда не кончится?!» — мысленно воскликнул Саймон. Резко развернувшись, закричал:

— Проклятие! Что там еще?!

Вошел Беннет. С беспокойством взглянув на хозяина, дворецкий проговорил:

— Ваша светлость, прошу прощения. Тут срочное письмо. Из Йоркшира.

Саймон похолодел. Взяв письмо, тотчас отпустил дворецкого. Затем сломал печать и развернул бумагу, понимая, что это то самое послание, которого он так страшился, то самое, которое все изменит.

Быстро прочитав письмо, Саймон сунул его в карман. Он ждал… готовился к этому известию, а вместе с ним и к целому букету эмоций — гневу и страху в основном. Но сейчас не ощутил ничего, кроме спокойствия.

Встав, он направился к двери.

— Лейтон!.. — окликнула его мать, и он остановился, однако не обернулся. «Неужели в ее голосе была дрожь?» — промелькнуло у него.

Когда же наконец Саймон повернулся к матери, то сразу заметил, что она смертельно побледнела. И, казалось, мгновенно состарилась.

— Лейтон, какие-то новости?

— Ты стала бабушкой, мама.

Глава 14

Деревня — это место, где прячутся слухи. Истинные леди в деревню не удаляются.

«Трактат о правилах поведения истинных леди»

Трагедия! Наш излюбленный источник сплетен с континента бесследно исчез…

«Бульварный листок». Ноябрь 1823 года

После пятидневной тряски по ухабистым дорогам английской провинции Джулиана безумно обрадовалась, завидев Таунсенд-Парк.

— Только бы поскорее добраться туда, — прошептала она.

Карета остановилась, как только свернула с почтового тракта на необычайно длинную подъездную дорогу, ведущую к внушительному каменному особняку, который возвышался, величественный и красивый, среди необъятных йоркширских пустошей.

Когда она объяснила двум здоровенным охранникам, что ее брат — хозяин этого дома, один из них вскочил на лошадь и стремительно поскакал в сторону дома, предположительно — дабы объявить о ее приезде.

Через четверть часа Джулиана вышла из кареты, чтобы размять ноги в ожидании разрешения въехать на территорию поместья.

Безопасность — очень серьезное дело в таком глухом уголке Англии.

На первый взгляд Таунсенд-Парк — главная резиденция графа Реддича, которой управляли сводный брат Джулианы и близнец Ралстона лорд Николас Сент-Джон и его жена Изабель, сестра графа. Но этот особняк был также известен как Минерва-Хаус, пристанище для молодых англичанок, которым требовалось надежное убежище по различным обстоятельствам. Но до тех пор, пока Ник не обнаружил Изабель и этот дом несколько месяцев назад, безопасность его обитателей была под постоянной угрозой.

Покосившись на здоровенного стражника, с которым ее оставили, Джулиана прошептала:

— Возможно, я останусь тут навсегда.

Но интересно, заметит ли кто-нибудь ее исчезновение? И заметит ли Саймон?

Джулиана прекрасно понимала, что не должна думать о нем — о той их последней встрече, когда она видела его вполне счастливым женихом. Но она ничего не могла с собой поделать, все равно думала. Она провела пять долгих дней в карете, где не было других дел, кроме как играть в брисколу[4] с Карлой и думать о нем… как он дотрагивался до нее… как произносил ее имя… как вспыхивал его взгляд, когда он смотрел на нее, пока глаза его не становились цвета меда прямо из сот.

Она сделала глубокий вдох.

Увы, он не для нее. И ей давно уже пора уяснить это и выбросить его из головы.

К тому времени как она вернется в Лондон, он будет уже женат. И ей ничего другого не останется, кроме как делать вид, что их тайных встреч никогда и не было. Придется притворяться, что они с герцогом Лейтоном не более чем случайные знакомые. И что она не знает, каким бархатным и чувственным делался его голос перед тем, как он целовал ее.

Тихонько вздохнув, Джулиана повернулась к дому и увидела брата верхом на лошади, скачущего к ней с широкой улыбкой на лице.

Заулыбавшись в ответ, она помахала ему и прокричала:

— Ты мой самый красивый брат!

Он соскочил с лошади еще раньше, чем та остановилась. И со смехом сгреб ее в жаркие объятия.

— Я расскажу Гейбриелу, что ты так сказала.

Она тоже рассмеялась, когда он поставил ее на ноги.

— Как будто это для него неожиданность! Он всегда бледнеет, когда я вас сравниваю. Я до сих пор не могу поверить, что вы с ним близнецы.

Гейбриел с Ником были как две капли воды похожи друг на друга, за исключением одной детали — ужасного шрама, который протянулся по щеке Ника в опасной близости от глаза. Шрам, однако, ничуть не портил его красоты, напротив, придавал его открытому, дружелюбному лицу намек на загадочность, что притягивало женщин, как бабочек к огню.

Он кивком поблагодарил стражника у ворот, затем указал на карету.

— Ну что, сестричка, доставим тебя в дом?

Джулиана сморщила носик.

— Мне обязательно возвращаться в свою тюрьму? Не могли бы мы пройтись пешком?

Отпустив карету, Ник взял поводья своей лошади, и они не спеша направились в сторону особняка, находящегося в полумиле от ворот. Ник задал несколько вежливых вопросов о дороге, прежде чем Джулиана остановила его словами:

— Полагаю, ты слышал новость.

Ник утвердительно кивнул:

— Да, Гейбриел отправил гонца в тот же вечер, как она явилась. — Он помолчал. — Как она?

— Все такая же.

Они с минуту шли в молчании, потом он поинтересовался:

— А ты как?

Джулиана устремила взгляд на свои ноги, наблюдая за тем, как носки ее дорожных ботинок то и дело выглядывают из-под полы винно-красной накидки.

— Я… — Она судорожно сглотнула. — В общем, я счастлива, что приехала сюда. — И это была чистейшая правда.

Брат улыбнулся и предложил ей руку, которую она с благодарностью приняла. Ник был более покладистым и спокойным, чем Гейбриел, который мог и вспылить. Ник же всегда оставался терпеливым и доброжелательным, и Джулиана знала, что он внимательно выслушает ее, когда она захочет поговорить.

Но сейчас она этого не хотела, пока еще нет.

— А как у вас тут дела? — спросила Джулиана, меняя тему. — Ты так редко пишешь, что я порой начинаю думать, что нет у меня второго брата.

Ник рассмеялся.

— Отлично! Как всегда! В последний месяц у нас появились три новые девочки… вернее, четыре, если считать малышку, которая родилась десять дней назад.

Глаза Джулианы расширились.

— Родилась?..

— Ну, одна из девушек… — Он умолк. Да ему и не нужно было продолжать. Старая и знакомая история… Конечно же, одна из девушек совершила ошибку и оказалась не замужем, но беременна. Быть может, еще месяц назад Джулиана сочла бы такое обстоятельство результатом безответственности, но теперь…

Теперь ей слишком хорошо известно, какими искусителями могут быть мужчины.

— Во всяком случае, Изабель слишком много трудится, — прервал Ник ее мысли.

Джулиана улыбнулась.

— Изабель всегда трудится как пчелка.

— Да, но теперь, когда она носит моего ребенка, я предпочитаю видеть ее в постели с печеньем. Возможно, тебе удастся подтолкнуть ее в этом направлении.

Джулиана рассмеялась. «Подталкивать» Изабель — это все равно что пытаться сдвинуть с места одну из мраморных статуй, которые она так любила.

Улыбка брата потеплела, и Джулиана позавидовала тем чувствам, которые отразились на его лице.

— Вижу, сестра, ты считаешь мою просьбу неразумной.

— Нет, ошибаешься. Совершенно невыполнимой!

Ник расхохотался. И в тот же миг предмет их разговора показался на верхней ступеньке особняка. Джулиана помахала невестке. Та ответила на приветствие и стала спускаться вниз.

Джулиана, не выдержав, побежала навстречу Изабель, и они обнялись. А потом внимательно посмотрели друг на друга.

— Как ты умудряешься после пяти дней пути выглядеть такой красавицей? — с улыбкой спросила Изабель. — Я не могу утром даже с лестницы спуститься, чтобы не испортить платье. Как сейчас, например…

— О, глупости… Ты просто великолепна! — возразила Джулиана, оглядев округлый живот невестки, — та была уже на шестом месяце. — Как мне повезло, что скоро у меня будет прелестная племянница, которую я смогу баловать.

— Племянница? Вот как? — ухмыльнулся Ник.

— А ты думаешь, что у тебя будет сын? — спросила Джулиана.

— Ну, может же человек помечтать…

Изабель взяла Джулиану под руку и повела в дом.

— Я так счастлива, что ты приехала. И как раз — к Ночи костров.

— Ночи костров?

Изабель кивнула:

— Да. Сама увидишь.

Джулиана взглянула через плечо на Ника.

— Мне следует беспокоиться?

— Возможно. Действо включает в себя и символическое сжигание католиков на костре.

Глаза Джулианы расширились, а Изабель рассмеялась.

— Ник, прекрати! Она все еще не доверяет англичанам.

— И, очевидно, правильно делаю, — отозвалась Джулиана. — Мне следовало знать, что не стоит приезжать в деревню. Это явный риск.

— Риск только для твоих ежедневных развлечений, — заметила Изабель. — Здесь ужасно скучно в сравнении с Лондоном.

— Я думал, дорогая, ты терпеть не можешь Лондон, — сказал Ник.

— Моя нелюбовь к Лондону прошла, — заявила Изабель. Повернувшись к Джулиане, она сказала: — Насчет костра не волнуйся. Тебе понравится. Завтра сама все увидишь. А сейчас расскажи мне про все, что было в Лондоне, потому что мой единственный источник новостей — это «Жемчуг и ротонда».

Ник застонал при упоминании женского журнала, с подачи которого когда-то за ним охотились все незамужние женщины.

— Не понимаю, зачем мы до сих пор выписываем этот проклятый журнал?

— Девочкам он нравится, — ответила Изабель, имея в виду остальных обитателей Минерва-Хауса.

Джулиана усмехнулась.

— Что ж, тогда, полагаю, девочки придут в восторг от следующего номера. Наша мать снова сделала нас притчей во языцех. — Она помолчала, потом, не в силах удержаться, продолжила: — По крайней мере до того, как герцог Лейтон выбрал себе невесту.

Ник с Изабель обменялись потрясенными взглядами.

— Лейтон женится? — пробормотала Изабель.

— На прошлой неделе он объявил о своей помолвке с леди Пенелопой Марбери, — сказала Джулиана, и ей удалось сохранить совершенно невозмутимый вид. — Вы удивлены? Но ведь герцоги должны жениться, не так ли?

Ник помолчал, обдумывая вопрос.

— Ну разумеется. Меня просто удивляет, что он ничего нам не сообщил.

Джулиана заморгала.

— А я не знала, что у вас дружеские отношения с Лейтоном.

— Ох, нет, конечно! — вмешалась Изабель. — Но полагаю, в разговоре он мог хотя бы упомянуть об этом.

В голове у Джулианы словно зазвенели колокольчики.

— В разговоре?.. — переспросила она.

— Да, разумеется. Лейтон здесь, у нас.

— Здесь? — Джулиана в изумлении уставилась на брата. — Но что ему тут делать?

— Полагаю, ты все равно скоро узнаешь, — ответил Ник. — Он приехал, как только ребенок родился.

Джулиану окатила волна паники.

Ребенок?! У него ребенок?! Значит, какая-то другая женщина родила ему ребенка? Женщина, которой он принадлежал какое-то время? А она, Джулиана…

— Что с тобой, дорогая? — Голос Изабель прозвучал словно откуда-то издалека. — Ты так побледнела… С тобой все в порядке?

— Лейтон… Он сейчас здесь?

— Да, здесь. Джулиана, что-то случилось? Герцог был груб с тобой? — Изабель взглянула на Ника. — Просто удивительно, что ни разу за двадцать лет он не получил хорошую трепку.

Очевидно, Изабель тоже не особенно жаловала Саймона. Похоже, никому в ее семье не нравился мужчина, который отправил одну женщину в Йоркшир рожать его внебрачного ребенка, а другой предложил брак.

А совсем недавно он дарил чудесные, восхитительные ласки третьей…

— Гейбриел уже задал ему трепку, — сказала Джулиана.

— Правда? Молодец! — похвалила Изабель.

— В самом деле? Когда же?.. — спросил Ник.

— На той неделе, — ответила Джулиана, уже жалея, что они затеяли этот разговор.

— А из-за чего?

— Ну… просто так.

Ник нахмурился и проворчал:

— Сомневаюсь, что просто так. — Он помолчал. — Итак, ты знакома с Лейтоном?

— Да, немного.

Изабель с Ником обменялись взглядами, затем он сказал:

— И в этом сомневаюсь. Похоже, ты знаешь его достаточно хорошо, если его присутствие здесь так взволновало тебя.

— Ничего подобного!

С чего бы ей волноваться из-за того, что она, сбежав в Йоркшир, обнаружила здесь человека, от которого и сбежала?

Но его ребенок…

Что ж, это не первая тайна, которую он утаил от нее.

— Итак, ребенок, — проговорила Джулиана, стараясь выглядеть совершенно спокойной. — А он признает его?

— Пока неясно, — ответил Ник.

Джулиана остановилась и пристально посмотрела на брата.

— Ты сказал — неясно?

— Видишь ли, существует ряд обстоятельств, которые он должен принять во внимание.

— Каких обстоятельств? Ты имеешь в виду его будущую жену?

Ник кивнул:

— И это в том числе.

Джулиана взглянула на невестку:

— А ты не думаешь, что его будущая жена должна знать об этом? Ты разве не хотела бы знать?

Изабель на мгновение задумалась, потом кивнула:

— Да, возможно…

Глаза Джулианы расширились. Они что, все свихнулись?

— Возможно?.. — переспросила она.

Изабель с удивлением уставилась на нее, потом ответила:

— Полагаю, что хотела бы.

— Вот именно! — Джулиана взглянула на Ника: — Видишь?!

Брат промолчал и отвернулся.

Джулиане же вдруг захотелось найти герцога и встряхнуть его хорошенько.

— Где он? — спросила она. — Я хочу поговорить с ним.

Ник мялся.

— Джулиана, понимаешь… все не так просто. Ведь он герцог. К тому же весьма уважаемый. Он должен принять во внимание все обстоятельства, обдумать все возможности. Он должен заботиться о семье.

Джулиана задумалась. А может, ей следовало начать с брата? Может, для начала встряхнуть его?

Нахмурившись, она заявила:

— Ему надо было думать об этом до того, как он отослал женщину в Йоркшир!

У Изабель от удивления отвисла челюсть, и до Джулианы дошло, что она почти прокричала эти слова. Что ж, пусть удивляются! Если они думают, что она станет извиняться за то, что так разозлилась на герцога, то они сильно ошибаются.

— Послушай, Джулиана…

— Не пытайся меня переубедить, Ник! Я не позволю этому… невозможному человеку просто взять и отказаться от своего ребенка. И если у вас не хватает духу сказать ему правду, то это сделаю я.

Она снова остановилась, тяжело дыша после своей гневной тирады. И тут, взглянув на Ника, заметила, что он ужасно расстроился. Быть может, не следовало ей намекать, что он трус?

— Я, конечно же, не имела в виду, что ты, Ник…

— Думаю, очень даже имела, сестричка. И тебе повезло, что я не Гейбриел. Что ж, если ты так решительно настроена, то поговори с Лейтоном. Не собираюсь тебя отговаривать. Ты увидишься с ним за обедом.

Что-то в словах брата показалось Джулиане странным, но она все еще была слишком зла на Саймона, поэтому не стала придавать значение словам Ника.

Тут все трое подошли к широкой каменной лестнице, ведущей в особняк, и Джулиана, взглянув на широкие двери, распахнутые настежь, решительно сказала себе: «Я не собираюсь ждать. Немедленно с ним поговорю».

Она отыскала герцога почти тотчас же. Он стоял в одной из комнат, устремив взгляд в окно, и его силуэт четко вырисовывался на фоне яркого голубого неба. Немного помедлив, Джулиана переступила порог и вошла в комнату, мимолетно отметив: «Какой же он высокий, широкоплечий… и сногсшибательно красивый». При этой мысли она еще больше разозлилась, теперь уже на себя. О Боже, даже сейчас, когда она была так зла, ее тянуло к Саймону — хотелось подбежать к нему, обнять и…

Нет-нет, он не для нее! И она должна об этом помнить.

Джулиана решительно направилась к герцогу; ей не терпелось поговорить с ним и сказать все, что она о нем думала. Приблизившись к нему сзади, она без предисловий заявила:

— Я думала, вы другой.

Он повернул к ней только голову. И ничего не сказал — молча на нее смотрел. Она немного подождала, но он так и не заговорил. Джулиана же, давая выход своему гневу, продолжала:

— Я думала, вы джентльмен, думала, вы из тех мужчин, которые держат свои обещания и стараются всегда поступать правильно. Но выходит, я ошибалась. Я забыла, что вас по-настоящему волнует только одно — не честь или справедливость, а собственная репутация.

Он по-прежнему молчал, и она вновь заговорила:

— Даже когда вы смеялись надо мной и критиковали за то, что во мне слишком много страсти, за то, что я слишком безрассудна и не забочусь о своей репутации, я думала, что, быть может, я… что, возможно, вы… — Она умолкла и мысленно добавила: «Я думала, что, возможно, вы стали другим. Думала, что мне удалось изменить вас». Но этого, разумеется, она не могла ему сказать. Не имела права.

Тут герцог наконец-то повернулся к ней полностью, и она увидела, что он держал на руках младенца.

И Джулиана вдруг поняла, что это за комната. Детская!

Герцог же держал спящую девочку, настолько маленькую, что она легко помещалась в его ладонях.

Джулиана сглотнула и шагнула ближе. Вгляделась в крошечное красное личико — и весь запал ее иссяк. Ей больше не хотелось ни кричать, ни трясти Саймона. И она больше не испытывала ни злости, ни возмущения. Она чувствовала себя… потерянной.

В другом мире — в другое время — они могли бы находиться в такой же детской. И у них мог бы быть такой же момент. Но только более счастливый.

Голос ее дрожал, когда она вновь заговорила:

— Мне известно, что значит расти, зная, что одному из родителей ты не нужна, Саймон. И мне известно, каково это, когда о том знает весь свет. Это очень тяжело и больно. И когда тебе четыре, и когда тебе десять, и когда тебе… двадцать. Я знаю, каково это, когда над тобой насмехаются и когда тебя все отвергают. Вы должны признать ее, Саймон. — Последовало долгое молчание. — Да, должны. Ну и что, что это скандал. Переживете. Вы сможете. А я… — Нет, никаких «я». Она ему никто. — А мы… мы поддержим вас.

Щеки ее были мокрыми от слез, но она продолжала:

— Ведь вы же здесь, Саймон. Вы приехали, чтобы посмотреть на нее. Наверняка это что-то значит. Вы сможете полюбить ее.

Герцог услышал в ее словах мольбу, он знал: она говорила не только о ребенке. И он опять промолчал.

Ей бы следовало смутиться, но она решительно отбросила все мысли о стыде и о гордости. Сейчас она думала только об одном: этот мужчина стал для нее единственным в мире.

С самого начала.

— Что же ты молчишь, Саймон? — прошептала она, вложив в его имя целый океан страсти и нежности.

Но ведь он воплощал в себе все то, что она поклялась ненавидеть… Этот надменный аристократ погубил какую-то невинную девушку и, возможно, не признает свою дочь. И теперь Джулиана ненавидела себя за то, что по-прежнему желала его — даже сейчас, когда должна была бы презирать.

Тут он шагнул к ней, она отступила на шаг, боясь его близости. Боясь того, что могла сделать. Того, что могла позволить ему сделать.

— Джулиана, познакомься с моей племянницей.

Его племянница?

— Так это твоя…

— Да. Кэролайн. — Он произнес имя малышки с такой нежностью, что Джулиана невольно ей позавидовала.

— Кэролайн… — повторила она и шагнула к нему, шагнула к ангелочку в его руках.

У девочки было круглое личико с похожим на розовый бутон ротиком и точно такие же, как у дяди, золотые кудряшки.

Джулиана шумно выдохнула.

— Так ты ее дядя?

Герцог едва заметно улыбнулся.

— А ты решила, что отец?

— Да.

— И даже и не подумала получить подтверждение, прежде чем выдвигать такие обвинения?

Она вспыхнула от стыда.

— Пожалуй, следовало бы…

Она взглянула на малышку у него в руках, и что-то сжалось в ее груди от несообразности этой картины: большой сильный мужчина, олицетворение благопристойности и надменности — и крошка племянница чуть длиннее его ладони.

— Кэролайн… — прошептал Саймон с благоговением в голосе. — Она так похожа на Джорджиану… Та была точно такой же, когда родилась.

— Твоя сестра?

Он кивнул:

— Да, она.

— Так это тайный ребенок. И ты все делал для того, чтобы защитить свою сестру.

Он снова кивнул.

— У меня не было выбора. Я должен был защитить семью от позора. Должен был защитить сестру.

— Сколько ей?

— Семнадцать. И еще даже не выходила в свет.

— Не замужем? — Об этом, конечно, можно было не спрашивать.

Он опять кивнул и погладил пальцем крошечную ручку Кэролайн.

«Значит, эта малышка — причина всего… — думала Джулиана. — Именно из-за нее он так дорожит своей репутацией. И именно из-за нее решил жениться на леди Пенелопе».

Тут герцог вдруг проговорил:

— Я думал, что приеду сюда… все устрою. Думал, что будет легко отправить куда-нибудь их обеих. А потом… потом я увидел Кэролайн…

Во сне ребенок ухватился за кончик его пальца, и он улыбнулся. Изумление и грусть осветили его красивые черты — черты, которые так редко выдавали эмоции. Саймон шумно выдохнул, и в этом выдохе слышался груз ответственности.

Глаза Джулианы защипали слезы, и она заморгала, прогоняя их.

Было ясно: когда об этом станет известно в свете, разразится ужасный скандал. Неужели он правда думал, что сможет скрывать это вечно?

— Значит, ты отправил сестру сюда, чтобы… скрыть ее положение?

Герцог покачал головой:

— Нет. Она сбежала. От семьи… от меня. Не думала, что я поддержу ее. И была права, — добавил он с горечью в голосе.

Тут Саймон повернулся и, пройдя несколько шагов, положил малышку в колыбель. Туда, откуда взял ее.

Внезапно Джулиана осознала всю необычность этого момента. Ведь мужчины-аристократы никогда не задерживаются в детских. И не держат младенцев на руках. Но Саймон — здесь. И он держал малышку со всей бережностью и нежностью. Более того, сейчас в нем чувствовалась неуверенность — в мужчине, никогда в себе не сомневавшемся.

У Джулианы защемило сердце, и она прошептала:

— Малышка простит тебя.

— Ты этого не знаешь.

— Нет, знаю. — Она помолчала. Как можно было не простить его! — Знаю, Саймон. Ты же приехал за ней. За ними обеими. Приехал, чтобы позаботиться о них.

— Не делай из меня героя. Джулиана. Я нашел ее… и узнал о ее положении. Она не говорила мне, кто отец, и я был в ярости. Я оставил ее здесь. Не желал ее знать.

Джулиана не могла в это поверить. И не поверила.

— Нет… — Она покачала головой. — Это неправда. Сейчас ведь ты здесь.

Герцог отвернулся от нее, вернулся к окну и устремил взгляд на пустошь. Молчание длилось довольно долго. Наконец он проговорил:

— Я приехал только для того, чтобы решить, что делать дальше. Чтобы заставить ее сказать, кто этот человек. И подготовить все для того, чтобы спрятать ребенка. Спрятать свою сестру. Ты по-прежнему считаешь меня героем?

Она нахмурилась.

— А ты все еще собираешься сделать это?

Он снова повернулся к ней.

— Не знаю. Возможно. Я долго думал об этом по дороге сюда. А теперь… — Он внезапно умолк.

— А что теперь?

— Я не знаю! — выкрикнул Саймон в отчаянии. — Потому что теперь все мои планы кажутся мне… ужасно неразумными. Теперь моя сестра со мной не разговаривает. И теперь… Теперь я держал в руках этого ребенка.

Джулиана снова приблизилась к нему и увидела в его глазах муку. Он потянулся к ней и провел пальцами по ее щеке — настолько мягко и нежно, что она прикрыла глаза, чтобы не выдать своих чувств.

— А ты еще больше все усложнила…

Джулиана в изумлении распахнула глаза.

— Что это значит?

— Только одно: когда ты рядом, я забываю обо всем, что должен помнить. И единственное, чего я хочу, — вот это…

Он прижался губами к ее губам, и нежность поцелуя еще больше усилила щемящую боль, которая поселилась в ее сердце во время этого разговора.

Но в поцелуе Саймона была не только нежность, но и отчаяние. И казалось, что этот поцелуй оставил обнаженными их обоих — обнажил их души.

Они на мгновение отстранились друг от друга. И тут Джулиана, не в силах сдержаться, обвила руками шею герцога и ответила на его поцелуй со всей страстью, любовью и тоскливым желанием.

И тотчас же все изменилось.

Саймон с проклятием отпрянул от нее и отступил на несколько шагов, показавшихся ей милями.

Затем он утер рот тыльной стороной ладони, словно стирая память о ней, и пробормотал:

— Я должен защищать свою семью, Джулиана. Должен сделать все, что необходимо, для защиты нашего доброго имени.

Она кивнула:

— Я понимаю…

— Нет, не понимаешь. Ты просто не можешь этого понять. Но я герцог, и я должен исполнить свой долг.

— Ты говоришь так, будто я просила тебя отказаться от твоего долга.

Он закрыл глаза и сделал глубокий вдох.

— Нет, не просила. Знаю, что не просила. Но ты пробуждаешь во мне желание отказаться от долга. Желание послать все к черту. Заставляешь думать, что все могло бы быть по-другому. Но… — Он осекся.

«Таков порядок вещей», — мысленно закончила за него Джулиана.

Ей хотелось накричать на него. Хотелось кричать, что все может быть по-другому. Что он сможет изменить порядок вещей. Что он герцог и свет простит ему почти все.

Да и вообще, кому какое дело до того, что думают все эти ужасные люди?

Но она понимала, что убеждать Саймона бесполезно. Она уже говорила ему все это множество раз. И те ее слова ничего для него не значили.

— Я не свободен поступать так, как мне хочется, — продолжал он. — Я не могу отвернуться от мира, в котором мы живем.

— От мира, в котором ты живешь, Саймон, — поправила она. — Но, думаю, ты свободен поступать так, как хочется. Ведь ты не бог, даже не король, а просто человек из плоти и крови — как и все мы. — Она понимала, что должна остановиться, но уже не могла этого сделать. — Дело не в твоей сестре или племяннице, или в том, что хорошо для них. Дело в тебе самом. И в твоих страхах. Не общество держит тебя в ловушке. Свою тюрьму ты создал сам.

Он на мгновение оцепенел. И тут же снова превратился в холодного и надменного герцога Лейтона.

— Ты сама не знаешь, что говоришь.

Она ожидала этих слов, но все же они ее уязвили. Джулиана медленно подошла к колыбели. Провела пальцем по нежной щечке спящего ребенка и тихо сказала:

— Есть в жизни вещи похуже скандала.

Он промолчал, а она пересекала комнату и, приблизившись к двери, обернулась.

— Я лишь надеюсь, Саймон, что ты поймешь это прежде, чем станет слишком поздно.

Джулиана вышла, высоко держа голову. Когда, же дверь за ней закрылась, она со стоном привалилась к ней — ее поразила жестокая и неумолимая правда: она любила его. Но это ровным счетом ничего не меняло. Он по-прежнему был помолвлен с другой, по-прежнему одержим правилами приличий и репутацией. И он по-прежнему был герцог Гордец. Ей лучше не забывать об этом.

Джулиана сделала глубокий вдох и тихо всхлипнула.

Наверное, лгут те, кто превозносил любовь, ее радости и возвышенность. Те, кто говорил ей, что любовь прекрасна.

Ничего прекрасного в ней нет. Любовь ужасна.

Но как же невыносимо сознавать, что она, Джулиана, недостаточно хороша для Саймона!

Снова всхлипнув, она выпрямилась, отлепилась от стены и быстро зашагала по коридору.

Глава 15

Чересчур фамильярные слуги — худшее из оскорблений. Изысканные леди не сплетничают на кухне.

«Трактат о правилах поведения истинных леди»

Наконец-то очарование провинциальной жизни вернулось…

«Бульварный листок». Ноябрь 1823 года

Герцогу хотелось изо всех сил врезать кулаком по стене детской, и он лишь с трудом сдержался.

Саймон выехал в Йоркшир сразу же, как только получил известие о рождении ребенка Джорджианы; он говорил себе, что цель этой поездки — позаботиться о том, чтобы семейные тайны так и остались тайнами. И приехал именно за этим.

Но еще он поехал, чтобы сбежать от Джулианы. Хотя ему следовало знать, что этот дом, полный женщин, будет постоянным напоминанием о ней. Следовало знать, что когда он станет пить скотч с Ником, то будет видеть перед собой Джулиану. Следовало знать, что рядом с ее родственниками он будет постоянно думать о ней.

Но он никак не ожидал, что будет думать о ней рядом со своими родными — когда его мать покидала дом, даже не попрощавшись; когда сестра отказалась увидеться с ним после его приезда в Таунсенд-Парк; и когда он держал свою племянницу на руках, изумляясь тому, что она, такая крошечная, может казаться таким тяжким грузом. Во все эти минуты он думал о Джулиане.

Ему хотелось, чтобы она была рядом. Хотелось чувствовать ее силу и ее готовность встретиться лицом к лицу с любым врагом.

Когда же она ворвалась в детскую, чтобы сразиться с ним и отстоять малышку Кэролайн любой ценой, то как будто материализовалась из его мыслей. И она отстаивала свою точку зрения с яростью и убежденностью — никто никогда не сражался с ним так, как она. И никто никогда не поджаривал его на огне так, как она.

В ней было все, чего у него никогда не было, — чувство и страсть, энтузиазм и желание. И плевать ей на его имя, титул и репутацию!

Ей небезразличен лишь мужчина — такой, каким он мог бы стать.

Она пробудила в нем желание быть этим мужчиной.

Но, увы, это невозможно…

Он сделал предложение леди Пенелопе, полагая, что сможет спасти их всех. И только теперь до него дошло: этим финальным актом он все погубил.

Саймон уставился на дверь, в которую выбежала Джулиана. Он понимал: лучшее, что он мог сделать для нее — для них обоих, — это держаться от нее подальше.

Тут он услышал доносящиеся из колыбели громкие и долгожданные звуки — Кэролайн просыпалась. Саймон тотчас шагнул к ней — хотелось подержать малышку на руках. Кроме того, он надеялся, что этого будет достаточно, чтобы она успокоилась и снова уснула. У Кэролайн, однако, были иные планы, и ее тихий плач сделался громче.

— Не плачь, милая, — проговорил Саймон ласковым, как он надеялся, голосом. — Не заставляй меня искать служанку… или твою маму — с ней я, увы, сильно поспорил.

Однако малышка не послушалась, и он, прижав ее к груди, со вздохом пробормотал:

— Одного меня недостаточно, чтобы осчастливить тебя, да? Ты, разумеется, права, малышка. Мне до сих еще не удалось осчастливить ни одну женщину.

— Мог бы постараться чуть побольше.

Услышав эти слова, Саймон обернулся. Сестра шла к нему через детскую, протянув к дочери руки. Он отдал ей малышку и стал наблюдать, как Джорджиана баюкает ее. Кэролайн сразу же успокоилась в руках матери, плач вскоре стих.

Герцог невольно улыбнулся.

— Она тебя узнает?

Джорджиана тоже улыбнулась.

— Разумеется. Ведь она уже подросла…

«А меня рядом не было, — подумал Саймон. — Какой же я осел!»

— Я слышала, ты женишься, — сказала вдруг сестра.

— В этом доме новости расходятся быстро, — заметил герцог.

— Тут живут почти одни женщины, так что ничего удивительного. — Джорджиана помолчала. — Тебя можно поздравить?

— Леди Пенелопа будет прекрасной женой. Семья ее старинная, репутация безупречная.

— Как была у нас?

— Она до сих пор такая же.

Сестра подняла на Саймона глаза.

— Пока — возможно. Но ненадолго.

Он не желал обсуждать свой брак с Пенелопой. Не желал говорить и об их семейной репутации. Он хотел поговорить с сестрой о ее делах. И хотел начать все заново.

Хотя едва ли это было возможно.

— Джорджиана… — Он умолк, так как сестра отвернулась.

Не обращая на Саймона внимания, она подошла к высокому столу, положила на него Кэролайн и начала разворачивать ее.

— Полагаю, тебе не захочется присутствовать при этой процедуре, Саймон.

Он нахмурился и, заинтригованный, подошел поближе.

— При какой процедуре? — Герцог заглянул через плечо сестры. Увидев, что она делает, он тут же отвернулся. — О да, да! То есть нет. — В его обучение не входила забота о младенцах… и смена их пеленок. — А разве… — Он прочистил горло. — Разве тут нет женщины, которая могла бы сделать это вместо тебя?

Ему послышалось, что сестра усмехнулась.

— Дети не появляются на свет с няньками в придачу, Саймон.

— Мне это известно, разумеется, но ты… — Он снова умолк, подумав о том, что его сестра — герцогская дочь… К тому же сама еще почти ребенок.

— Я мать, — заявила Джорджиана. Она отошла от стола с Кэролайн на руках. — И имей в виду: что бы ты ни сказал, тебе меня не переубедить.

Герцог немного смутился.

— Но я вовсе не собираюсь переубеждать тебя.

Джорджиана заморгала.

— Не собираешься?..

— Не собираюсь.

Сестра с облегчением выдохнула.

— Тогда ты позволишь мне остаться с Кэролайн и не будешь вынуждать меня бороться с тобой.

В течение последних месяцев Саймон был убежден, что лучший выход — отдать ребенка на воспитание. Даже по дороге сюда он обдумывал такую возможность, размышлял над тем, как лучше все устроить.

Теперь он понимал, насколько нелепы были подобные мысли.

Более того, мысль о том, чтобы отдать Кэролайн на воспитание чужим людям, казалась ему невыносимой.

«Мне известно, что значит расти, зная, что одному из родителей ты не нужна, Саймон». Он видел печаль в глазах Джулианы, когда она произносила эти слова. Ему захотелось тогда хорошенько проучить тех людей, которые стали причиной ее страданий. Так неужели его племянница должна испытать такую же боль?

— Само собой разумеется, что ты останешься с Кэролайн.

— Спасибо, Саймон, — прошептала сестра.

Он отвернулся, чувствуя, что недостоин этой благодарности. Да, он заслуживал ее гнева, негодования и презрения, а вовсе не благодарности. Ибо даже сейчас, глядя, как она с такой любовью держит на руках малышку, он думал о репутации их семьи.

Разразится скандал. Но они выдержат его. Для этого он и женится на леди Пенелопе.

— Через месяц я женюсь, Джорджиана. Это уменьшит… интерес к твоей ситуации.

Она невесело засмеялась.

— Саймон, даже королевская свадьба не уменьшила бы интереса к «моей ситуации».

Не обратив внимания на слова сестры, он направился к двери, желая поскорее уйти из этой комнаты, — прежде она казалась такой просторной и радушной, но сейчас вдруг сделалась ужасно тесной и душной.

Но тут сестра заговорила:

— Саймон, нигде не написано, что ты обязан нести это бремя. Тебе не обязательно жениться на ней.

Разумеется, обязательно! Ведь он герцог Лейтон, человек, рожденный нести бремя одного из самых древних и почитаемых аристократических титулов. Всю свою жизнь он готовился к тому моменту, когда честь и долг окажутся превыше всего.

Но какая же честь в том, что он сделал с Джулианой в конюшне и в парке? Да и в этой комнате…

Его охватил жгучий стыд, но он все же пробормотал:

— Это не обсуждается. Я женюсь на леди Пенелопе.

Да, он сделает то, что должен сделать.

Саймон нашел старого друга в кабинете графа Реддича.

Дверь была открыта, но он все-таки постучал по дверному косяку и дождался, когда Сент-Джон жестом пригласит его войти. Переступив порог, герцог устроился во вместительном кресле по другую сторону огромного письменного стола красного дерева.

— Тебя можно принять за титулованную персону. Ты прекрасно смотришься за этим столом, — заметил он.

Ник поднял глаза от пухлого гроссбуха и с улыбкой проговорил:

— Графу всего десять, и он сейчас в школе. Так что, думаю, он не станет возражать, если я посижу в его кресле, пока он не будет готов сам в него сесть. — Ник откинулся на спинку кресла. — А вот хозяйка дома… Она раздражается, когда я пользуюсь ее столом.

— Почему бы в таком случае не приобрести стол и для себя?

Сент-Джон ухмыльнулся.

— Когда она раздражается, нравится мне гораздо больше.

Саймон сделал вид, что не услышал неприличного подтекста.

— Я бы хотел поговорить о своей сестре.

— Отлично. А я бы хотел поговорить о своей. — При этих словах собеседника Саймон оцепенел, а Сент-Джон добавил: — Изабель считает, что между вами что-то есть. А она всегда права. Ей-богу, это просто невыносимо.

— Между нами ничего нет.

— Неужели?

— Да, ничего нет. — Герцог старался, чтобы его слова звучали как можно убедительнее. Надеясь, что ему это удалось.

— Мм… — Ник снял очки и бросил их на стол. — Ну что ж… Тогда давай поговорим о леди Джорджиане.

Саймон с облегчением пробормотал:

— Рад, что хоть кто-то в этом доме помнит о положении моей сестры.

Брови Ника взлетели вверх.

— На твоем месте я был бы поосторожнее, Лейтон.

Саймон тихо выругался, а Ник спросил:

— Так чего же ты хочешь, Лейтон?

Чего он хотел?.. Хотел, чтобы все стало так, как было раньше. Чтобы Джорджиана мирно и беззаботно спала в своей постели в их поместье. И хотел освободиться от ноши, которую носил с тех пор, как получил герцогство. Кроме того…

Разумеется, он хотел Джулиану. Но, увы, она не могла ему принадлежать.

Поэтому он попросил о том, о чем мог попросить.

— Я хочу, чтобы Джорджиана была в безопасности. И Кэролайн, малышка… Хочу, чтобы они обе были в безопасности.

Ник кивнул.

— Здесь они в полной безопасности.

Герцог в смущении откашлялся.

— Ну… тогда скажи, сколько тебе нужно.

Ник решительно покачал головой:

— Нет, Лейтон! Ты достаточно дал нам за последние полгода. Больше, чем необходимо.

— Больше, чем ты ожидал?

— Что ж, должен признаться… После того как ты в ярости ворвался сюда, когда узнал о положении своей сестры, мы не ожидали, что ты станешь благотворителем Минерва-Хауса.

Он сделал это из чувства вины. А Джорджиана… Она до смерти боялась сказать ему, что беременна. А потом в слезах умоляла простить ее и защитить.

Он тогда ушел ужасно злой на сестру. И вернулся в Лондон с отчаянным стремлением сохранить доброе имя семьи. Поэтому сделал только то, что мог сделать для сестры: послал деньги. Очень крупную сумму.

— Они моя ответственность, — заявил герцог. — И я продолжу заботиться о них.

Ник долго и пристально смотрел на него, потом кивнул:

— Ладно, хорошо. Полагаю, ты делаешь то, что считаешь нужным.

— Ты дашь мне знать, если что-то… если ей что-нибудь понадобится?

Ник снова кивнул:

— Да, конечно.

— Ты хороший друг, Сент-Джон. — Впервые в жизни Саймон произнес такие слова. И впервые он признал дружбу чем-то большим, чем выпивка в клубе или фехтование в тренировочном зале.

Сам удивившись своей сентиментальности, герцог снова смутился. Его собеседник тоже удивился и проговорил:

— Ты на моем месте сделал бы то же самое, разве не так?

Эти слова ошеломили Саймона. Да, наверное, сделал бы. Сейчас. Но до недавнего времени мог и не сделать.

Что же изменилось?

Ответ был ясен, но он не мог признаться в этом даже самому себе, тем более Нику.

— А теперь, когда этот вопрос улажен… — Ник взял со стола бутылку бренди и наполнил два стакана золотистым напитком, — может, вернемся к вопросу о Джулиане?

«Нет! Она и так занимает все мои мысли», — подумал Саймон. Взяв стакан, он пробормотал:

— Да говорить-то особенно нечего…

Ник сделал глоток и с усмешкой сказал:

— Будет тебе, Лейтон. Ты забыл, с кем говоришь. Почему бы на сей раз не сказать мне правду? Я знаю, что мой брат тебя ударил. Знаю, что моя сестра пришла чуть ли не в неистовство, когда подумала, что здесь твой ребенок. Ты действительно хочешь, чтобы я сделал Собственные выводы?

Саймон молчал. Ник же снова откинулся на спинку кресла и спокойно продолжил:

— Что ж, тогда я скажу все, что думаю. Я думаю, что ты уже извелся из-за ситуации, в которую попала твоя сестра. И думаю, ты сделал предложение леди Пенелопе в какой-то безумной уверенности, что этот твой брак сможет как-то притушить скандал, связанный с Джорджианой. Но полагаю, ты понимаешь, что совершил ошибку, решив жениться наледи Пенелопе. И, наверное, моя сестра уже все тебе объяснила.

Саймон невольно сжал кулаки, и Ник, заметив это, криво усмехнулся.

— Можешь ударить меня, старый друг, но уверяю тебя, легче от этого не станет. И слова мои не станут менее правдивыми.

Саймону, наверное, следовало бы поразиться проницательности Ника. Но если подумать… Трудно ли на самом деле увидеть правду?

Он ведь вел себя с ней как дурак. То есть это она сделала из него дурака… Более того, она заставила его страдать и желать невозможного. Желать того, чего он не мог иметь.

Но Нику не обязательно об этом знать.

Герцог молча пожал плечами. А Ник едва улыбнулся и добавил:

— Ты же понимаешь, что не сможешь этого избежать.

Саймон притворился, что смахивает невидимую пылинку с рукава сюртука. Напустив на себя скучающий вид, изображая безразличие, хотя сердце его колотилось в безумном ритме, он спросил:

— Ты о чем?

— О тех чувствах, которые она в тебе вызывает.

— А кто сказал, что она вызывает во мне что-то, кроме раздражения?

Ник рассмеялся.

— Того, что ты точно знаешь, о ком я говорю, вполне достаточно. И тебе еще многое предстоит узнать о нашей семье.

Герцог в раздражении фыркнул.

— Я и так уже чересчур много узнал о вашей семье. Полагаю, с меня достаточно.

— Ты можешь сколько угодно изображать надменного герцога, Лейтон, но это ничего не изменит. — Ник поставил свой стакан, встал и направился к двери. Но прежде чем открыть ее, обернулся. — Полагаю, бесполезно просить тебя держаться от нее подальше, не так ли?

Мысль о том, чтобы не приближаться к Джулиане, казалась невыносимой.

Но все же Саймон произнес:

— Почему же? Вовсе нет.

Ник снова усмехнулся. А герцог спросил:

— Ты мне не веришь? — При этом он прекрасно понимал: лорду Николасу Сент-Джону следовало бы выгнать его из дома немедленно, дабы защитить свою сестру.

— Нет, Лейтон, я тебе не верю, — ответил Ник, открывая дверь.

— Но если ты считаешь, что я представляю опасность для твоей сестры, то почему же тогда позволяешь мне здесь остаться?

Ник снова повернулся к нему. И Саймон увидел кое-что в голубых глазах друга, так похожих на глаза Джулианы. Увидел… сочувствие.

— Ты не представляешь для нее опасности, Лейтон. — Саймон промолчал, а Ник продолжал: — Ты слишком осторожен, слишком осмотрителен. Джулиана не вписывается в твою идеальную непорочную жизнь. Ее по пятам преследуют скандалы — как и всю нашу семью. И уже только одно это не позволит тебе прикоснуться к ней.

Саймону хотелось возразить, хотелось закричать, что его безумно влечет к Джулиане. Но прежде чем он успел заговорить. Ник добавил:

— Не лишай ее счастья, Саймон. Быть может, тебе самому оно не нужно, но ты знаешь, что она его заслуживает. И она может составить хорошую партию.

Кому-то другому… от этой мысли боль и злость захлестнули Саймона.

— Ты говоришь так, будто кто-то готов сделать ей предложение, — проговорил герцог и тут же увидел, как в глазах друга вспыхнул гнев.

— За эти слова мне бы следовало задать тебе хорошую трепку, на которую ты таки напрашиваешься, Лейтон. Ты думаешь, что если сам никогда не осмелишься рискнуть своей драгоценной репутацией, то нет других, тех, которые выстроятся в очередь, чтобы заполучить руку и сердце Джулианы?

Разумеется, были и такие. Ведь она умная, сообразительная, обаятельная… и завораживающе красивая. Но Саймон не успел признать это, так как Ник вышел из комнаты и тут же закрыл за собой дверь, оставив друга в одиночестве.

Джулиане не хотелось оставаться наедине со своими мыслями, поэтому она отправилась в самое людное место Таунсенд-Парка, то есть на кухни, которые являлись сердцем этого дома, ставшего пристанищем для многих живущих в нем женщин.

Кухни Минерва-Хауса были именно такими, какими в представлении Джулианы и должны быть кухни — шумными, беспорядочными и веселыми. В сущности, кухни Минерва-Хауса совсем не походили на кухни других аристократических домов Англии. И это было прекрасно, поскольку она ужасно устала от всего английского аристократического. Сегодня ей хотелось чего-то настоящего и искреннего.

Когда она вошла в помещение, женщины, собравшиеся вокруг огромного стола в середине комнаты, едва взглянули на нее, продолжая свои громкие разговоры. А Гвен, главная кухарка, бросив взгляд на гостью, тотчас привлекла ее к работе.

— Это Джулиана, сестра лорда Николаса, — пояснила кухарка.

И все женщины сразу же приняли ее как свою подругу.

С облегчением вздохнув, Джулиана принялась за дело — она раскатывала тесто, слушая весело болтавших женщин, и это было именно то, в чем она сейчас нуждалась. Здесь ей не придется думать о Саймоне.

— …Ей-богу, таких красавчиков я давным-давно не видала.

— Скорей уж вообще никогда, — заметила Гвен, и все вокруг стола в очередной раз рассмеялись.

— Он похож на ангела.

— На падшего… изгнанного из рая. Вы видели, как он ворвался сюда и потребовал немедленной встречи с Джорджианой?

Джулиана оцепенела. Они говорили о Саймоне! Похоже, что и здесь ей не удастся избавиться от него.

— И он такой здоровенный, — подхватила высокая худая девушка, которую Джулиана видела впервые.

— Интересно, везде ли он такой же большой, — сказала одна из женщин, все дружно захихикали.

— Он тут гость! — заявила Гвен. — Так что помолчите. — Усмехнувшись, она добавила: — Хотя я и сама подумала о том же…

— Ради Бога, скажите, что вы говорите не о том, о ком я думаю.

Джулиана резко вскинула голову, когда все женщины в кухне рассмеялись и освободили место для вновь прибывшей — леди Джорджианы. Наверняка это была именно она. Своими золотистыми волосами и янтарными глазами девушка очень походила на герцога, только была гораздо меньше его — необычайно хорошенькая, она напоминала фарфоровую куколку с округлившимися формами недавно родившей женщины. И выглядела она не на семнадцать лет — казалась гораздо старше. И мудрее.

— Если вы думаете, что мы говорим о вашем красавчике брате, то вы правы, — ответила Гвен. — Как насчет того, чтобы почистить яблоки?

Не дожидаясь ответа, Гвен водрузила перед Джорджианой полную корзину румяных яблок. Без возражений девушка взяла маленький ножик и приступила к работе. Эта сцена ужасно удивила Джулиану (сестра герцога чистит яблоки на кухне Минерва-Хауса!), но она ничего не сказала.

— Моего красавчика брата, да? — переспросила Джорджиана, с улыбкой подняв взгляд на Джулиану.

Та поспешила вернуться к работе. И, конечно же, снова промолчала.

А одна из женщин фыркнула и заявила:

— Хватит с него и того, что почти все лондонские женщины вешаются ему на шею. Не устраивайте ему такой же прием и здесь.

«Только не думать о других женщинах в его объятиях, — говорила себе Джулиана. — Не думать о леди Пенелопе в его объятиях».

— Такие мужчины, как герцог, — они слишком уж бездушные, — заметила высокая девушка. — Только посмотрите, что он сделал, — отослал вас с Кэролайн подальше, с глаз долой.

— Ну, не совсем отослал.

Девушка отмахнулась.

— Не важно, как там было на самом деле. Вы же здесь, а не там, с ним. И для меня этого достаточно. Мне больше по душе мужчины, у которых сердце на месте.

— У него сердце на месте. — Джулиана не поняла, что сказала это вслух, пока все вдруг не уставились на нее вопросительно. — Да, на месте, — повторила она, чувствуя, как пылают ее щеки.

Перехватив пристальный взгляд Джорджианы, она невольно потупилась. А та с улыбкой сказала:

— Мы не были представлены друг другу.

— Это сестра лорда Николаса, — пояснила Гвен.

— Мисс Фиори, не так ли?

— Да, меня зовут Джулиана.

— И что же вам известно о сердце моего брата, Джулиана?

— Я… я просто имела в виду, что у него должно быть сердце, вот и все. — Джулиана вернулась к своему тесту. — Но точно я ничего не знаю.

Джорджиана снова улыбнулась.

— Судя по всему, все же кое-что знаете.

— Нет, не знаю. — Ей бы хотелось, чтобы эти слова прозвучали как можно увереннее.

И тут сестра герцога вдруг спросила:

— Скажите честно, вам нравится мой брат?

«Не должен бы», — подумала Джулиана, шлепнув ладонью по тесту. Не поднимая головы, она пробормотала:

— Я не нравлюсь вашему брату.

Помедлив, она все же подняла голову и обнаружила, что Джорджиана улыбается ей.

— Но я спросила не об этом, Джулиана. Я спро…

— Нет, не нравится! В этом человеке нет ничего, что может мне нравиться. Все, что его волнует, — это его драгоценный титул, — Джулиана с остервенением скомкала тесто, — и его драгоценная репутация. — Перевернув лепешку, она добавила: — И вы, разумеется, миледи.

— И все же он красавчик, — вставила Гвен в попытке обратить все в шутку.

Но Джулиане было не до смеха.

— Плевать мне, что он большой и красивый! Нет, он мне не нравится!

За столом воцарилось тягостное молчание. Наконец Джорджиана тихо проговорила:

— Да, разумеется.

И тут до Джулианы дошло, что она вела себя ужасно глупо. И, должно быть, очень глупо выглядела.

— Извините, — пробормотала она.

— Не за что. Мой брат довольно тяжелый человек, и любить его трудно. Уж мне-то можете этого не говорить, — сказала Джорджиана.

Гвен выхватила тесто из рук Джулианы и заявила:

— Все, достаточно. Спасибо.

Джулиана молча кивнула и нахмурилась.

— Да не такой уж он и красивый, — подала голос высокая девушка.

— И покрасивше видали, — поддакнула одна из женщин.

— И то верно, — согласилась Гвен, вручая Джулиане только что испеченное печенье, еще теплое.

Она откусила кусочек и подумала: «Ох, какой же дурой я стала».

Джулиана встала и так резко отодвинула от стола табурет, что тот закачался и чуть не опрокинулся.

— Мне не следовало… я не хотела… — Она умолкла и тихо чертыхнулась по-итальянски.

Женщины молча переглянулись в поисках той, которая могла бы перевести. Но, к счастью, не нашли.

— Я пойду, пожалуй…

— Джулиана! — окликнула ее Джорджиана. — Останьтесь, пожалуйста!

Джулиана замерла у двери. Сейчас ей хотелось только одного — забраться в постель и никогда больше из нее не вылезать.

— Извините, — пробормотала она, — я не могу остаться.

Она открыла дверь и поспешила к лестнице, думая о том, что надо как можно быстрее добраться до центральной лестницы и подняться наверх.

Она ускорила шаги, но ее снова окликнули:

— Подождите, Джулиана!

Оказалось, что леди Джорджиана последовала за ней.

Джулиана остановилась и развернулась. Перед ней уже стояла сестра Саймона. Она улыбнулась, продемонстрировав ямочки на щеках, и проговорила:

— Не хотите ли прогуляться со мной? В саду довольно красиво.

— Ноя…

— Пожалуйста, Джулиана. Мне сказали, что после родов надо больше гулять на свежем воздухе. Я бы не отказалась от компании. — Леди Джорджиана повернула дело так, что отказаться было невозможно.

Они вместе прошли по коридору, затем вышли на небольшую каменную лестницу и спустились в сад. Несколько минут они молча шли по дорожке. В конце концов Джулиана не выдержала и пробормотала:

— Я сожалею о том, что наговорила в кухне.

— О чем именно?

— Ну… обо всем, наверное. Я не хотела критиковать вашего брата.

Джорджиана снова улыбнулась. Тронув пальцами веточку розмарина, тихо сказала:

— Ах, какая жалость… Мне так понравилось, что вы критиковали моего брата. Мало кто на это решается.

Джулиана открыла рот, но тут же закрыла его, не зная, что сказать.

— Полагаю, он просто не делает ничего, достойного критики, — проговорила она наконец.

Джулиана взглянула на нее.

— А вы?

Правду ответить было гораздо легче, чем пытаться сказать что-нибудь правильное.

— А я — совсем наоборот.

— Это хорошо, — кивнула собеседница. — Он порой так бесит, правда?

— Еще как! — воскликнула Джулиана и рассмеялась.

— Кажется, вы мне нравитесь.

— Рада это слышать.

Они некоторое время шли молча.

— А я ведь еще не поздравила вас… — сказала вдруг Джулиана. — С рождением дочери.

— Да, спасибо. — Снова последовала пауза. — Полагаю, вы знаете, что я — это грандиозный скандал, который вот-вот разразится.

Джулиана невесело усмехнулась.

— Что ж, значит, нам сам Бог велит стать подругами, ибо многие считают меня скандалом, который уже разразился.

— Правда?

Джулиана кивнула и сорвала веточку тимьяна. Вдохнув ее чудесный аромат, проговорила:

— Да, истинная правда. Моя мать — просто притча во языцех, о чем вы, конечно же, знаете.

— Я слышала о ней.

— На прошлой неделе она вернулась в Англию.

Джорджиана сделала большие глаза.

— Не может быть!

— Увы, может. Ваш брат при этом присутствовал. — Джулиана выбросила веточку. — И все считают, что я из того же теста. — Собеседница взглянула на нее с удивлением, и она пояснила: — Они думают, что я такая же, как она.

— Из того же теста?

— Вот именно.

— А это так?

— Ваш брат определенно так считает.

— Я не о том спросила.

Джулиана задумалась. Никто никогда не спрашивал ее, похожа ли она на свою мать. Никому не было до этого дела. Светские сплетники сразу же осудили ее за происхождение, а Гейбриел, Ник и остальные члены семьи решительно отметали саму идею какого-либо сходства.

Но Джорджиана, стоявшая сейчас напротив нее на извилистой садовой дорожке, задала вопрос, который никто никогда не задавал. Поэтому Джулиана ответила правду:

— Надеюсь, что нет.

Для Джорджианы этого было вполне достаточно. Взяв собеседницу под руку, она повела ее назад к дому.

— Не бойтесь, Джулиана. Когда станет известно обо мне, они позабудут и про вас, и про вашу маму. Падшие ангелы — прекрасная тема для сплетен.

— Но вы дочь и сестра герцога, — возразила Джулиана. — И Саймон женится, чтобы защитить вас.

Джорджиана покачала головой.

— Я обесчещена окончательно и бесповоротно. Непоправимо. Быть может, ему удастся сохранить нашу репутацию, быть может, удастся пригасить слухи, но заткнуть рты всем невозможно.

— Мне очень жаль… — пробормотала Джулиана.

Джорджиана же улыбнулась и добавила:

— Какое-то время я очень переживала. Но девочка моя здорова, и мы будем с ней здесь столько, сколько позволят нам Ник с Изабель. И если честно, то теперь мне уже все равно…

И ей, Джулиане, все равно. Хотя нет! Конечно же, ей не все равно, как бы ни старалась убедить себя в обратном.

Ей было не все равно, что думал о ней Саймон. И она невольно позавидовала этой сильной духом молодой женщине, с такой уверенностью смотревшей в лицо своему неопределенному будущему.

— Может, мне не надлежит такое говорить, — пробормотала Джулиана, — но они все дураки, что отвернулись от вас. Бальные залы Лондона только выиграли бы от присутствия женщины с таким сильным характером.

Джорджиана весело рассмеялась:

— И очень даже надлежит! Но мы же обе понимаем, что бальные залы Лондона едва ли смогут выдержать даже одну женщину с характером. Что же будет, когда там появимся мы обе?

Джулиана тоже рассмеялась.

— Когда вы решите вернуться, миледи, мы вместе будем прокладывать широкую скандальную дорогу. Видите ли, моя семья относится с особой нежностью к детям с сомнительным происхождением… — Она смолкла, осознав, что зашла слишком далеко. — Извините. Я не хотела сказать, что…

— Чепуха! — отмахнулась Джорджиана. — Кэролайн совершенно определенно сомнительного происхождения. — Она широко улыбнулась. — Поэтому я очень рада узнать, что есть по крайней мере одна гостиная, где мы будем приняты. — Она помолчала, потом вдруг спросила: — А вас ведь не особенно волнуют правила приличий, мисс Фиори? И если так, то могу кое-что сообщить… Видите ли, моя история — скучная и банальная. Я думала, что он любит меня. Быть может, он и любил. Но порой любви недостаточно. Зачастую именно так и бывает.

В голосе Джорджианы не было ни печали, ни сожаления, а в глазах ее Джулиана увидела не только искренность, но и мудрость, так противоречившую столь юному возрасту.

Порой любви недостаточно. Пока они молча возвращались к дому, эти слова вновь и вновь звучали в ушах Джулианы.

Слова, которые ей следовало бы помнить.

Глава 16

Мягкость и робость — вот главные добродетели девушек. Истинные леди никогда не разговаривают с джентльменами открыто и свободно.

«Трактат о правилах поведения истинных леди»

Гай[5] не единственный с огненным темпераментом этой осенью.

«Бульварный листок». Ноябрь 1823 года

Большую часть года деревня Данкрофт была тихим и спокойным местечком — совершенно идиллическим. Время от времени тут, правда, случались кое-какие события, например ломался чей-нибудь экипаж, но остальное время жизнь была довольно скучной и однообразной, как и в большинстве английских провинциальных городков.

Но только не в Ночь костров, когда весь Данкрофт, похоже, собирался на гулянья.

Гулянья начались сразу после захода солнца, и деревья, а также кусты были уже увешаны украшениями для праздника; фонари же освещали широкую лужайку, омывая ряды палаток и лотков чудесным золотистым светом.

Джулиана вышла из кареты, и ее тут же окружили запахи и звуки праздника. Здесь, на лужайке, собрались сотни людей, и все они весело проводили время в том или ином конце ярмарки. А дети в бумажных масках носились вокруг взрослых, пока не налетали на улыбающихся девушек с подносами спелых сладких яблок.

Остановившись, Джулиана немного понаблюдала, как группа молодых людей неподалеку пыталась рассмешить «живую статую» своими шутками и танцами. Она рассмеялась над этой забавной сценкой, наслаждаясь долгожданным ощущением свободы и веселья.

— Вот видишь? — подала голос Изабель. — Я же говорила, что тебе не о чем беспокоиться.

— Я пока еще в этом не уверена, — с улыбкой отозвалась Джулиана. — Но не вижу огня, который ты обещала…

Впрочем, посреди площади уже был сложен костер — огромная куча палок, — увенчанный жалкого вида соломенным чучелом, а дети носились вокруг него, громко распевая песни.

Джулиана с улыбкой повернулась к невестке.

— Все это совсем не пугает.

— Подожди, скоро все и начнется. — Изабель внимательно оглядела толпу. — Большинство девушек должны быть уже здесь. Когда мы уходили, в доме не осталось никого, кроме Ника и Лейтона.

Упоминание о Саймоне взволновало Джулиану. Большую часть утра она находила себе всевозможные занятия, чтобы не думать о нем, но все было тщетно.

Сам же герцог куда-то исчез, как будто испарился.

Она понимала, что ей следовало бы радоваться тому, что он держался от нее подальше. Понимала, что не должна искушать судьбу. В конце концов, он сделал свой выбор, и теперь только вопрос времени, когда Саймон вернется в Лондон и женится на другой.

На той, которую считал достойной себя. На ровне ему по происхождению и положению.

Но она, как ни странно, ужасно жалела о том, что его не было на празднике. И гадала, почему его здесь не было.

А ведь она прекрасно знала, что он не для нее. Но все равно постоянно думала о нем, о его будущем. И о своем.

Она должна уйти! Не может она остаться, если его здесь нет.

Изабель потянула носом воздух.

— Мм… Ты чувствуешь запах яблочных тарталеток?

Вопрос вывел Джулиану из задумчивости. И она решила, что на этом веселом празднике нельзя грустить. Завтра она подумает о будущем, а сейчас…

— Съедим по одной? — с улыбкой спросила она невестку.

Они пошли вдоль длинного ряда палаток в поисках выпечки, и Изабель заявила:

— Предупреждаю: когда начну есть, то уже не смогу остановиться, пока сама не превращусь в яблочный пирог.

Джулиана рассмеялась:

— А ты рискни.

Они купили сладких яблочных пирогов, после чего одна из женщин остановила Изабель, чтобы обсудить какие-то хозяйственные проблемы Таунсенд-Парка. Джулиана же бродила вдоль палаток, ожидая, когда закончится разговор, и наблюдая, как сгущаются сумерки. А все люди вокруг, казалось, дожидались, когда будет зажжен большой костер.

Тут Джулиана остановилась возле палатки с сухими травами и цветами, и крупная полная женщина, хозяйка палатки, подняла глаза от мешочка, который завязывала.

— Чего желаете, миледи?

— Чего желаю?..

Женщина встала с табурета и с улыбкой спросила:

— Может, денег? А может, детей? Или хотите счастья?

Джулиана тоже улыбнулась.

— А травы могут дать мне все это?

— Сомневаетесь?

Девушка рассмеялась.

— Да, к сожалению.

Женщина довольно долго молчала, потом вдруг заявила:

— Я вижу, чего вы хотите.

— Да?..

— Вы хотите любви, — сказала хозяйка палатки.

— Любви? — в растерянности пробормотала Джулиана.

— Вот то, что вам надо. — Руки женщины взметнулись к висевшим перед ней пучкам трав и цветов.

Толстуха быстро отделила маленький пучок от лаванды, отломила по веточке розмарина, тимьяна и кориандра, а также взяла еще несколько растений, которые Джулиана не распознала. Сложив все это в маленький холщовый мешочек, она перевязала мешочек и затянула веревочку таким сложным узлом, что и сам Одиссей не развязал бы. После чего вручила мешочек девушке.

— Вот, берите. На ночь кладите это под подушку.

Джулиана воззрилась на мешочек.

— И что будет?

Женщина расплылась в широкой беззубой улыбке.

— Он придет.

— Кто придет? — Джулиана изобразила удивление.

— Ваш возлюбленный. — Женщина вытянула руку. — С вас пенни за волшебство, миледи.

Джулиана тоже улыбнулась.

— Что ж, вполне справедливая плата… за волшебство. — Она положила травы в свою сумочку и достала монетку.

— Это поможет, миледи, не сомневайтесь.

— Нисколько не сомневаюсь, — ответила Джулиана.

Она отвернулась — и оцепенела. Неподалеку возле конюшни стоял Саймон, прислонившись к столбу и скрестив руки на груди. И он совсем не походил на того герцога, которого она привыкла видеть.

Но все равно он выглядел как настоящий герцог.

На нем были кожаные бриджи и высокие сапоги для верховой езды, а также белая полотняная рубашка и зеленый сюртук. Однако в его одежде не было ничего изысканного — простой галстук, простой жилет, кепка вместо шляпы и перчатки, — но никакой трости!

Да, сейчас Саймон казался простым и доступным. И такого Саймона она могла бы любить.

Потом она его отпустит к его герцогским обязанностям, но сегодня…

Сегодня они в деревне, поэтому все было гораздо проще. И, возможно, ей удастся убедить его в этом.

Эта мысль вывела ее из оцепенения. И она пошла.

Пошла к нему.

Он выпрямился и спросил:

— Покупаете волшебное зелье?

— Да. — Джулиана обернулась и бросила взгляд на женщину, теперь стоявшую перед палаткой.

Женщина улыбнулась ей своей беззубой улыбкой и проговорила:

— Видите, как быстро подействовало, миледи?

Джулиана не могла не улыбнуться в ответ.

— В самом деле. Спасибо.

Саймон казался озадаченным.

— Что она продала вам?

«Сейчас — или никогда», — сказала себе Джулиана.

— Она продала мне… один вечер.

Саймон нахмурился.

— Один вечер… чего?

Она пожала плечом.

— Простоты. Легкости. Покоя.

Герцог усмехнулся.

— Давайте купим целую жизнь всего этого.

Джулиана вспомнила их давешний разговор, когда они говорили об идеальной родословной Лейтонов. И ей тотчас вспомнилась гордость в его голосе, когда он заговорил об ответственности, лежавшей на его плечах.

Как нелегко, должно быть, носить такой груз.

Что ж, тем больше у него оснований соблазниться одним вечером свободы.

Джулиана покачала головой:

— Нет, мы не можем купить целую жизнь. Только один вечер. Только этот вечер.

Он молча смотрел на нее, и она мысленно убеждала его принять ее предложение и провести вместе вечер в этом маленьком провинциальном городишке, где не было ни сплетен, ни скандалов. Костер, ярмарка — и несколько часов полной свободы.

Завтра, через неделю, через месяц — тогда все, возможно, будет ужасно. Вероятнее всего, будет ужасно.

Но у нее есть сейчас.

С ним.

И все, что ей нужно сделать, — это протянуть ему руку.

— Почему бы один раз не попробовать жить сегодняшним днем, Саймон? — прошептала она.

Он приготовился ответить, и она гадала: будет это согласие или отказ? Сердце ее колотилось в груди, когда она наблюдала, как задергался мускул у него на щеке.

Но он не успел ничего сказать, так как зазвонили колокола на дальней стороне площади — настоящий взрыв звука.

Глаза Джулианы расширились, и она пробормотала:

— Что это значит?

Прошла секунда-другая. Потом он предложил ей руку и сказал:

— Ночь костров. Сейчас начнется.

«Почему бы один раз не попробовать жить сегодняшним днем?»

Эти слова звучали в ушах Саймона, когда они стояли перед жарко полыхающим костром.

Всего один вечер.

Один вечер, который будет принадлежать им, который они вместе проведут здесь, в деревне. Без груза ответственности и беспокойства… Только Ночь костров — и ничего больше.

Но что, если он захочет большего? Нет, это для него невозможно.

Только один вечер. Только этот вечер.

И снова Джулиана бросила ему вызов, а он…

Он боялся его принять.

Саймон чуть повернулся, чтобы видеть ее всю. Она стояла к нему в профиль, устремив взгляд на костер, и на лице ее сияла радость. Ее черные волосы блестели в свете костра, переливаясь бликами красного и оранжевого, словно какое-то восхитительное живое существо.

Почувствовав его взгляд, она повернулась к нему. Когда их взгляды встретились, у него перехватило дух.

Она прекрасна. И он хочет провести этот вечер с ней. Хочет того, что может получить от нее.

Он наклонился и прошептал ей в ухо:

— Я бы хотел попробовать.

Она чуть отстранилась, и ее голубые глаза сверкнули в темноте.

— Ты уверен?

Он кивнул.

Губы ее расплылись в широкой улыбке, и она спросила:

— А что теперь?..

Заметив, что люди начали отходить от костра, возвращаясь к другим развлечениям, он предложил ей руку.

— Не желаешь ли прогуляться со мной по площади?

Джулиана долго смотрела на его руку, и он понял ее колебания, увидел в ее взгляде беспокойство.

— Один вечер, — напомнил он. Хотя чувствовал, что этого будет мало.

Она наконец кивнула:

— Да, один вечер.

Она приняла его руку, и некоторое время они шли молча. Потом Джулиана, кивнув, с улыбкой сказала:

— Признаюсь, я польщена. Ведь все это в честь католиков.

Тут подул холодный ветер, и Саймон едва сдержался, чтобы не обнять девушку.

— В честь одного католика, — ответил он. — Гай Фокс чуть не взорвал парламент и короля. Ночь костров — в честь разоблачения «порохового заговора».

Заинтересовавшись, Джулиана спросила:

— Так то чучело посреди костра… это ваш Гай? — Герцог кивнул. А она повнимательнее присмотрелась к чучелу. — Он не выглядит особенно опасным.

Саймон весело рассмеялся. Взглянув на него с удивлением, девушка сказала:

— Мне нравится слышать такой ваш смех, ваша светлость.

Он энергично покачал головой.

— Сегодня никакой «вашей светлости». Уж если я получил вечер свободы, то не желаю быть герцогом. — Он не знал, откуда взялись эти его слова, но они были истинной правдой.

Она тоже засмеялась.

— Тогда кто же вы сегодня?

Ему не пришлось долго думать.

— Саймон Пирсон. Без титула. Просто мужчина. — На один вечер он мог вообразить, что этого вполне достаточно.

— И вы ожидаете, люди поверят, что вы просто мистер Пирсон?

Если это игра, то почему бы ему самому не установить правила? Он кивнул на ее сумочку и спросил:

— Это волшебное зелье?

Она пожала плечами.

— Вполне возможно, что и в самом деле волшебное.

Они подошли к палатке со сладостями и навесу, где продавали пироги со свининой и курятиной.

— Проголодались? — спросил Саймон.

Она кивнула, и он купил кулек пирогов и фляжку вина. Затем с улыбкой проговорил:

— Мистер Пирсон желает устроить пикник.

Джулиана широко улыбнулась в ответ.

— Что ж, не хочу разочаровывать его. Тем более в Ночь костров.

Они направились в более уединенное место лужайки. Усевшись на низкую скамейку, принялись за еду. И одновременно наблюдали за гуляющими. Мимо промчались дети, то ли догоняя кого-то, то ли убегая, и их звонкий смех еще долго звенел в воздухе.

Джулиана вздохнула и тихо проговорила:

— Когда я была маленькой, такие вот вечера были моими любимыми. Ведь в праздники всегда было меньше строгостей.

Саймон представил ее маленькой девочкой, слишком высокой для своего возраста и с копной пышных кудряшек. Улыбнувшись, он наклонился к ней и проговорил по-итальянски:

— Хотел бы я знать тебя тогда. Увидеть юную Джулиану в ее родной стихии.

Она засмеялась; ей понравилось, что он перешел на ее родной язык, — это придавало их беседе ощущение интимности.

— Юная Джулиана тебя бы шокировала. Я вечно была грязной и всегда заявлялась домой с каким-нибудь новым открытием. И меня постоянно ругали за то, что я громко кричу во дворе и таскаю печенье с кухни.

— Ты полагаешь, меня это удивляет?

— Пожалуй, нет. Не удивляет.

— А когда повзрослела, разбивала множество сердец на таких праздниках?

Он не должен был спрашивать о таком. Это неприлично.

Но ведь сегодня нет никаких правил. В этот вечер любые вопросы разрешены, не так ли?

Джулиана лукаво улыбнулась и опять пожала плечами.

— А… — Саймон вытянул перед собой ноги. — Вижу, я угадал.

— Да, был один мальчик. Его звали Винченцо.

— Расскажи мне эту историю.

— Каждый год в Вероне, в апреле месяце, проводится праздник Сан-Дзено. Город готовится к нему целую неделю и празднует почти так же, как Рождество. И вот как-то раз… — Она замолчала, словно не была уверена, стоит ли продолжать.

А Саймон вдруг понял, что ему ужасно хотелось услышать, что было дальше.

— Говори же… Сколько тебе тогда было лет?

— Семнадцать.

Семнадцать… Свежая и прекрасная — как и сейчас.

— А Винченцо?

— Не намного старше. Восемнадцать, быть может.

Саймон вспомнил себя в восемнадцать. И вспомнил, какие мысли были у него о женщинах и что ему хотелось с ними делать. А затем ему очень захотелось хорошенько поколотить того неизвестного итальянского мальчишку.

— Молодым людям было поручено помогать с приготовлениями к празднику, и я почти все утро носила еду в церковь. Всякий раз, как я приходила с новым блюдом, Винченцо был тут как тут, готовый помочь.

«Могу себе представить», — подумал Саймон, нахмурившись.

— Так продолжалось довольно долго. Но последний поднос я приберегла — то было огромное блюдо с пирожными для праздника. И вот я вышла из дома и направилась по узкому переулку, ведущему к церкви. А там, прислонившись к стене, стоял Винченцо.

Перед его мысленным взором промелькнула картинка: долговязый черноволосый итальянец с горящими глазами. И Саймон невольно сжал кулаки.

— Я думала, он пришел забрать у меня блюдо.

— Очень сомневаюсь, — пробурчал Саймон.

Джулиана со смехом покачала головой.

— Да, он пришел не за этим. Он протянул руки за блюдом, но когда я хотела отдать его ему… сорвал поцелуй.

Саймон тут же возненавидел этого мальчишку. Более того, он готов был убить его.

— Надеюсь, ты врезала ему между ног.

Глаза Джулианы расширились.

— Мистер Пирсон, что за выражения?! — возмутилась девушка.

— Судя по всему, щенок это заслужил.

— Достаточно сказать, что я справилась с ситуацией. Саймон с облегчением вздохнул. Что ж, ему следовало бы знать, что она умеет за себя постоять. Хотя ему очень хотелось бы защитить ее.

— И что же ты с ним сделала?

— К сожалению, теперь у Винченцо репутация парня, который целуется как слюнявый пес.

Саймон громко расхохотался.

— Замечательно!

Джулиана лукаво улыбнулась.

— Мы, женщины, не так уж беспомощны, как ты думаешь.

— Я никогда не считал тебя беспомощной. С самого начата ты казалась мне настоящим гладиатором. — Он протянул ей фляжку с вином.

Джулиана тоже хохотнула.

— Un gladiatore? Мне это ужасно нравится. — Она сделала глоток вина.

— Не сомневаюсь. — Он наблюдал, как она пьет. Когда же девушка опустила фляжку, добавил: — Признаюсь, я жутко рад, что он не умел целоваться.

Она улыбнулась, и его заворожило движение ее язычка, когда она слизнула каплю вина с губ.

— Не волнуйся. С тобой ему в поцелуях не сравниться. Эти слова вырвались у нее невольно, и лишь потом она осознала, что они означали. Густо покраснев, Джулиана потупилась и пробормотала:

— Я не имела в виду…

— Ты уже сказала это, — с усмешкой перебил Саймон. — Так что не вздумай брать свои слова обратно.

Она взглянула на него сквозь длинные иссиня-черные ресницы, и его поразила ее роскошная цветущая красота. «Мужчина мог бы всю жизнь любоваться ею», — промелькнуло у него.

— Я и не собираюсь, — прошептала она.

Пульс его при этих ее словах бешено заколотился, и он пожалел, что они находились на людной площади, где присутствовал к тому же брат Джулианы.

Саймон встал, понимая, что если останется сидеть, то уже не сможет отвечать за свои действия. Наклонившись, он протянул руку и поднял девушку на ноги. И в тот же миг его окутал ее запах — странная смесь красной смородины и базилика. Она подняла к нему лицо, освещенное оранжевыми бликами костра, и он увидел в ее взгляде целый букет эмоций.

И тут Саймон понял, что если решится поцеловать ее здесь, на виду у всех, то она его не оттолкнет.

Соблазн был так велик, и герцог задался вопросом: что будет, если он так и сделает, если заявит на нее свои права здесь, на этой площади? Это, конечно же, все сразу изменит. Честь потребует жениться на ней, и скандал из-за Джорджианы отойдет на второй план в сравнении с решением герцога Лейтона отказаться от дочери маркиза ради дочери итальянского коммерсанта.

Но зато тогда у него будет Джулиана.

И в эту минуту он почувствовал, что этого будет достаточно.

А она вдруг проговорила:

— Прогуляемся еще немножко?

Слава Богу, она не почувствовала охватившего его желания, почти невыносимого. Откашлявшись, он ответил:

— Да, конечно.

Они зашагали назад к палаткам, и Джулиана, взглянув на ночное небо, сделала глубокий вдох, потом пробормотала:

— Думаю, я могла бы полюбить жизнь в деревне.

Его удивили эти ее слова. Казалось, что тихая деревенская жизнь совсем ей не подходила.

— Ты предпочитаешь деревню Лондону? — спросил Саймон.

Девушка улыбнулась, и он заметил в ее улыбке легкую грусть.

— Думаю, это деревня предпочитает меня.

— А я думаю, твое место в Лондоне.

Она покачала головой:

— Уже нет. По крайней мере до конца года. Думаю, я останусь здесь, в Йоркшире. Мне нравятся обитательницы Минерва-Хауса, и я готова завершить этот сезон.

Герцог нахмурился. Оказалось, что ему ненавистна сама мысль о том, чтобы оставить Джулиану в деревне. Неужели она действительно хотела остаться здесь, среди полей и овец? Нет, она должна кататься верхом в утреннем тумане Гайд-парка. Должна вальсировать в бальных залах, облаченная в шелка и атлас.

Вальсировать с ним, с Саймоном.

У него перехватило дыхание от этой мысли. Джулиана вместе с ним, в лондонском обществе? Невозможно!

Она остановилась возле одной из торговых палаток и провела пальцами по лежавшей перед ней простенькой шляпке, окаймленной зеленым кружевом. Саймон наблюдал, как ее гладкий изящный ноготок скользнул по полям шляпки, и представил, как этот пальчик скользит по его шее, плечам, груди…

Тотчас возбудившись, он вздрогнул, но взгляда не отвел, по-прежнему как зачарованный смотрел на пальчики Джулианы.

Наконец, когда уже не было сил смотреть, герцог достал из кармана кошелек с монетами и сказал хозяину палатки:

— Я бы хотел купить эту шляпку для леди.

Глаза Джулианы расширились.

— Ты не можешь!..

Но хозяин уже взял деньги.

— Вам она нравится, миледи?

Но девушка не ответила. Глядя на герцога, она тихо сказала:

— Так не делается. Ты не должен покупать мне одежду.

Герцог взял шляпку с прилавка и бросил торговцу еще одну монетку. Протянув шляпку Джулиане, сказал:

— А я думал, ты не откажешься.

Джулиана бросила взгляд на шляпу, и ему показалось, что она не захочет ее взять. Когда же все-таки взяла, он с облегчением выдохнул.

— Кроме того… Я же обещал купить тебе шляпку взамен той, что ты потеряла. — Он тотчас вспомнил свои ощущения, когда обнимал ее, замерзшую и дрожащую. И пожалел, что заговорил об этом.

— Если память мне не изменяет, мистер Пирсон… — Джулиана вертела шляпку в руках. И вдруг, улыбнувшись, заявила: — Вы хотели купить мне дюжину.

Саймон кивнул с напускной серьезностью и вновь повернулся к торговцу.

— У вас есть еще одиннадцать? Быть может, других цветов…

Торговец в изумлении вытаращил глаза. Джулиана же рассмеялась, схватила герцога за руку и потащила прочь от палатки. Через плечо широко улыбнулась продавцу и крикнула:

— Он пошутил! Извините!

Глаза мужчины заискрились весельем, и он прокричал в ответ:

— Это же Ночь костров, миледи! Сжигание старины Гая делает нас чуточку сумасшедшими!

Когда они отошли, Саймон заметил:

— Я бы сказал, чуть более веселыми.

— Да, наверное, — отозвалась Джулиана. Замедлив шаг, она искоса взглянула на своего спутника, потом на шляпку. И тихо сказала: — Спасибо.

— Не за что. Это доставило мне удовольствие.

И он не солгал. Более того, ему хотелось купить ей сотню шляпок, накидок и платьев. И еще лошадей, седел и клавесинов — всего, чего ее душа пожелает. Ему хотелось, чтобы у нее было в избытке всего, что делает ее счастливой.

Когда же она тихо проговорила «прости», Саймон услышал в ее голосе грусть, и ему это совсем не понравилось. Он остановился и спросил:

— За что?

Одно ее плечико едва заметно приподнялось. Боже, он уже начинал обожать этот жест!

— За все. За то, что была такой упрямой. За то, что бросила тебе вызов и провоцировала тебя. За то, что посылала неприличные записки, за то, что сердила тебя, расстраивала и все так… усложнила. — Джулиана пристально взглянула на него, и он увидел искренность и раскаяние в ее огромных голубых глазах.

Немного помолчав, она продолжала:

— Я не знала, Саймон… не знала, что у тебя была такая веская причина заботиться о приличиях и своей репутации. А если бы знала… — Она умолкла, потом прошептала: — Если бы знала, то никогда бы не бросила тебе такой глупый вызов. Никогда бы не завела все так далеко.

Саймон промолчал, и она с печатью в голосе добавила:

— Мне очень жаль. Прости…

Они теперь находились в дальнем конце лужайки, где заканчивался ряд палаток, и герцог повел девушку дальше, в тень густых деревьев на углу площади.

— Я думал, мы договорились, что сегодняшний вечер для простоты, — напомнил он уже в темноте, свет пылающего костра был слишком далеко от них.

Он скорее почувствовал, чем увидел, как она покачала головой.

— Но это не так, верно ведь? Ты по-прежнему герцог, а я… Я такая же, как была.

— Нет, Джулиана. — Он взял ее за подбородок и заглянул ей в лицо. — Сегодня мы не такие…

— Такие же самые. Даже сегодня. И даже волшебство не могло бы изменить нас, Саймон. Это невозможно. Но я хочу, чтобы ты знал… Хочу, чтобы ты знал, что я все понимаю. И что если бы я могла вернуться в тот вечер, когда бросила свой вызов, то забрала бы его обратно.

Но он не желал, чтобы она отказывалась от своего вызова!

— Лучше бы я тогда выбрала другую карету.

И тут вдруг ревность вспыхнула в его душе при мысли о подобной вероятности. Нет-нет, она принадлежит ему, Саймону.

Подобные мысли не на шутку встревожили его, и он отступил на шаг. Джулиана же, снова вздохнув, спросила:

— Сегодня ровно две недели, ты знаешь?

Он уже давно не думал об их уговоре. С тех пор, как выехал в Йоркшир.

Ненадолго задумавшись, Саймон кивнул:

— Да, две недели.

И Джулиана сдержала свое обещание, показала ему, что такое страсть.

— Но я не поставила тебя на колени, Саймон.

Она сделала хуже — вырвала сердце из его груди.

— Где-то мой план пошел совсем не так… — продолжала она так тихо, что он едва расслышал ее голос. — И вместо того, чтобы доказать тебе, что страсть — это все, я обнаружила, что страсть — ничто без любви.

О чем она говорит? Неужели она… Он потянулся к ней, коснувшись ее руки, но она тут же отступила еще дальше в темноту, так что теперь Саймон уже не видел ее лицо.

— Джулиана… — тихо позвал он, едва различая в темноте ее силуэт.

Она какое-то время молчала, а потом вдруг сказала:

— Разве ты не видишь, Саймон? — В ее голосе послышалась дрожь. — Я люблю тебя.

Услышав, как она произнесла эти слова своим красивым мелодичным голосом с прелестным акцентом, он тотчас осознал, что именно такие слова и хотел от нее услышать. Она любит его! Эта мысль наполнила его наслаждением и болью, и он вдруг подумал, что умрет, если сейчас же не заключит ее в объятия.

Сейчас ему хотелось только одного — обнять ее.

Он не знал, что будет дальше, но знал, что это лишь начало.

Она любит его!

С ее именем на устах он шагнул к Джулиане, уверенный, что в эту минуту — в этот вечер — она принадлежит ему.

Саймон заключил ее в объятия, но она тотчас уперлась руками ему в грудь.

— Нет, отпусти меня.

Он услышал в ее голосе сожаление. И тут же почувствовал, что ничего не может с собой поделать.

— Упрямая женщина… — Он еще крепче прижал ее к груди.

— Нет, Саймон. Я не…

Герцог поцеловал ее, и она тут же сдалась и ответила на его поцелуй. Наконец отстранившись от нее, чтобы окончательно не потерять голову, он прошептал:

— Скажи еще раз то, что сказала недавно.

Она недовольно выдохнула:

— Я люблю тебя, Саймон.

— А теперь еще раз, сирена.

Джулиана колебалась, и ему показалось, она сейчас отстранится, но этого не случилось. Напротив, она обвила руками его шею и, запустив пальцы ему в волосы, грудным голосом проговорила:

— Ti amo.

Когда она произнесла эти слова на своем родном языке, он понял, что услышал чистейшую правду. И эта правда опьянила его. Сейчас он отдал бы все на свете, лишь бы Джулиана никогда не переставала любить его.

— Поцелуй меня еще, — прошептала она.

И тотчас же его губы прижались к ее губам.

Он целовал ее снова и снова, крепко прижимая к себе, и она с готовностью отвечала на его поцелуи. Они целовались так долго, словно впереди у них была целая вечность, и она не уступала ему ни в чем — была такой же страстной и нежной, как Саймон.

«Она само совершенство. И мы идеально подходим друг другу».

— Джулиана, — сказал он между поцелуями, с трудом узнавая собственный голос. — Боже, как ты прекрасна.

Она засмеялась, и этот смех проник ему в самое сердце.

— Темно ведь. Ты не можешь видеть меня.

Он провел ладонями по ее плечам, затем по бедрам. После чего прошептал:

— Зато могу чувствовать.

И губы их снова слились в поцелуе.

Наконец поцелуй прервался, и Саймон, тихо застонав, провел ладонью по ее полной высокой груди. Из горла девушки вырвался стон, и этот стон показался ему зовом сирены, умолявшей раздеть ее донага и овладеть ее восхитительным телом.

Ему захотелось уложить ее на траву прямо здесь, в этом укромном уголке, и любить до тех пор, пока они оба не забудут, как их зовут.

Но нет! Ведь они в людном месте, на деревенской площади. Поэтому он должен остановиться. Они оба должны остановиться, пока он не погубил ее.

Еще раз поцеловав девушку, Саймон чуть отстранился.

— Нет, подожди, — прошептала она, прерывисто дыша.

Он заставил себя отступить на шаг, хотя все его тело протестовало против этого.

— Мы должны остановиться, Джулиана.

— Почему? — спросила она с мольбой в голосе, и вопрос едва не стал его погибелью.

Боже, как же он хотел ее! И уже становится невозможным находиться с ней рядом, не угрожая ее репутации.

Угрожая ее репутации?

Да от ее репутации совершенно ничего не останется, если кто-нибудь сейчас увидит их.

— Саймон, ведь это все, что у нас есть. Только один вечер.

Один вечер… Это звучало так просто еще час назад, когда они смеялись, шутили и делали вид, что они какие-то другие люди.

Но сейчас, стоя в темноте, Саймон не желал быть другим — хотел стать прежним. Но в то же время он понимал, что одного этого вечера было недостаточно. И понимал, что не сможет больше находиться рядом с Джулианой, не взяв того, чего страстно желал. Но тогда бы он погубил ее. А этого он не сделает.

Поэтому герцог сказал единственное, что смог придумать в этот момент.

— Вечер закончился, Джулиана.

Она оцепенела. А он возненавидел себя.

И он возненавидел себя еще больше, когда она развернулась и убежала.

Глава 17

Домашние вечеринки изобилуют соблазнами. Истинные леди запирают двери своих комнат.

«Трактат о правилах поведения истинных леди»

В поразительном отсутствии расторгнутых помолвок мы виним эпидемию браков по любви в нынешнем сезоне…

«Бульварный листок». Ноябрь 1823 года

Несколько часов спустя весь Таунсенд-Парк уже спал, лишь Джулиана в гневе металась по своей спальне.

Она злилась на себя из-за того, что призналась в своих чувствах Саймону.

И злилась на него, потому что он отверг, оттолкнул ее. Она призналась в любви и оказалась в его объятиях. И все было чудесно, пока он не отверг ее.

Ах, какой же дурой она была, когда сказала ему о своей любви! И не имеет значения, что это правда.

Джулиана остановилась у кровати, застонав от ужасного унижения.

О чем она только думала?

Она вообще не думала.

Или, быть может, думала, что это может что-то изменить.

Девушка со вздохом присела на край кровати, закрыв лицо ладонями. Когда чувство унижения уступило место печали, она прошептала:

— Я люблю его.

Она знала, разумеется, что герцог не мог принадлежать ей. Знала, что он не сможет отвернуться от своей семьи, от титула, от невесты, но, наверное, в каком-то укромном закоулке души она все же надеялась, что одной лишь ее любви будет достаточно.

Достаточно для того, чтобы преодолеть все препятствия.

Достаточно для него.

Она сказала ему о своей любви и тут же пожалела об этом. Пожалела, что не может взять свои слова обратно, что не может повернуть время вспять, чтобы никогда не произносить этих слов. Потому что теперь, когда она призналась ему в любви, все стало еще хуже.

Она до сегодняшнего вечера любила этого надменного и бесчувственного герцога Лейтона, всегда холодного и спокойного. И ей очень хотелось расшевелить его, заглянуть под ту маску, которую он носил почти постоянно, лишь изредка приоткрывая лицо какого-то другого человека, загадочного и незнакомого. И вот сегодня она наконец-то увидела его — веселого, нежного и страстного. И ей ужасно захотелось, чтобы он принадлежал ей, Джулиане.

Да только это невозможно. Ведь она скопище недостатков, которые эта страна, эта культура никогда не примет в жене герцога. Которые он никогда не примет. Потому что она итальянка, католичка, дочь падшей маркизы, все еще вызывающей скандалы. Так что об их браке не могло быть и речи. Они судьбой предназначены для других. По крайней мере он предназначен для другой.

Джулиана замерла при этой мысли и внезапно с поразительной ясностью поняла, что делать дальше. Она встала и направилась к ширме для переодевания в углу комнаты.

На одну ночь он будет принадлежать ей!

Завтра она подумает, что будет делать, но сегодня она позволит себе это — одну ночь с ним.

Джулиана надела шелковый халат, завязала пояс на талии и устремилась к двери. Выскользнув из комнаты, она осторожно пошла по темному коридору, считая двери. Наконец остановилась, положив ладонь на дверную ручку.

Сердце девушки гулко колотилось; она прекрасно понимала, что если пойдет дальше, то ее поведение станет именно таким, какого всегда и ожидало от нее общество, — скандальным. И, вероятнее всего, она дорого заплатит за это.

Но не пожалеет!

А вот если не позволит себе эту ночь, то потом будет жалеть об этом до конца своих дней.

Она сделала глубокий вдох и открыла дверь.

Свет в комнате исходил лишь от камина, и Джулиана не сразу увидела Саймона, стоящего у огня со стаканом скотча в руке, одетого только в бриджи и белую рубашку.

Он развернулся к двери, когда она закрыла ее за собой, и изумление на его лице быстро сменилось каким-то другим чувством.

— Что ты здесь делаешь? — Он шагнул к ней и вдруг остановился, словно наткнулся на невидимую стену.

Она опять сделала глубокий вдох.

— Ночь еще не закончилась, Саймон. Ты должен мне остальное.

Герцог прикрыл глаза, и она подумала, что он, возможно, молит Бога о терпении.

— Джулиана, неужели это ты… в одной ночной рубашке? — проговорил он наконец.

Тут Саймон открыл глаза, и взгляды их встретились. Она тут же напомнила себе о том, как сильно любит его, как желает его.

«Сейчас или никогда», — подумала Джулиана. Собравшись с духом, она взялась за пояс халата и быстро развязала его. После чего голосом сирены проговорила:

— На мне нет Ночной рубашки, Саймон.

В следующее мгновение шелковый халат упал к ее ногам.

Ошеломленный Саймон молча смотрел на стоявшую перед ним нагую девушку. И думал он вовсе не о том, что должен устоять перед соблазном, что должен накинуть на нее халат, который она сбросила, и побыстрее выпроводить ее из своей спальни, хотя, безусловно, ему следовало поступить именно так.

Не думал он и о том, что ему следует забыть, что подобное вообще происходило. Потому что, говоря по чести, он знал: это было бы совершенно бесполезно. И он никогда, ни за что на свете не забудет этих мгновений.

Мгновений, когда осознал, что Джулиана будет принадлежать ему. Смелая, дерзкая, нагая. Предлагавшая ему себя.

И она любила его.

Не было у него ни сил, ни желания отказаться от нее. И не было на свете такого мужчины, который смог бы перед ней устоять.

Поэтому он, Саймон, даже и пытаться не станет.

«Все изменится…»

Эти слова промелькнули в его сознании, хотя он и не знал, то ли они предостережение, то ли обещание. Впрочем, ему уже было все равно.

А она стояла перед ним, гордая и неподвижная, стояла, вопросительно глядя на него, и ее обнаженное тело поблескивало в мерцающем золотистом свете камина. Джулиана распустила волосы, и черные локоны ниспадали по ее плечам и соблазнительным полушариям груди. Руки же ее были опущены, и казалось, что она с трудом сдерживалась, чтобы не прикрыть темный треугольник, скрывающий ее самые соблазнительные тайны.

«Она — само совершенство, — подумал Саймон. — И она же — жертвоприношение на алтарь моего рассудка».

А Джулиана вдруг сделала глубокий вдох, затем судорожно выдохнула. И он только сейчас заметил, что она чуть вздрагивает.

«Она нервничает», — подумал Саймон, выронив стакан. А в следующее мгновение он уже заключил ее в объятия.

Она тотчас обвила его шею руками, и их губы слились в поцелуе.

Когда же поцелуй прервался, Саймон отстранился и, глядя ей в глаза, проговорил:

— Если ты останешься… ты отдашься мне. Ноты сама должна принять решение.

Она тут же кивнула:

— Да, Саймон, я твоя.

Он понимал, что у него всего несколько секунд до того, как страсть овладеет им. И тогда уже обратного пути не будет.

— Джулиана, уходи сейчас, если у тебя есть какие-то сомнения.

Она покачала головой:

— У меня нет сомнений, Саймон. Покажи мне все, что знаешь.

Он вновь заключил ее в объятия и целовал снова и снова, все крепче прижимая к себе.

Наконец оторвался от нее и прохрипел:

— Ты моя, моя…

Она заглянула ему в глаза и прошептала:

— Конечно, твоя.

Он вознаградил ее за эти слова еще одним поцелуем. О Боже, он обожал целовать ее. Обожал ее чувственность. Обожал ее всю целиком — теперь-то он понял это. И понял, что ужасно сглупил, когда отверг ее на городской площади с джентльменской сдержанностью, приличествующей его положению. Но теперь он был обычный мужчина из плоти и крови, умирающий от чувственной жажды. А она была его источником с чистой родниковой водой.

Подхватив девушку на руки, Саймон понес ее к кровати. Он понимал, что после этого все для него изменится, но ему было наплевать. Уложив ее на крахмальные простыни, он снова принялся ее целовать, шепча между поцелуями то по-английски, то по-итальянски:

— Моя сирена… carina… такая нежная… такая прекрасная… che bella… che belissima.

А Джулиана извивалась под ним, пытаясь забраться руками под его рубашку. Когда же ей наконец это удалось, она принялась поглаживать его по спине и по плечам. В конце концов Саймон не выдержал и, приподнявшись, застонал. Опустив глаза, он окинул взглядом припухшие от поцелуев губы Джулианы, пылающие щеки и огромные голубые глаза, в которых плескалось желание. И тут она вдруг лукаво улыбнулась и, подергав его за рубашку, сказала:

— Сними это. Я хочу быть ближе к тебе. Как можно ближе.

Саймон тотчас сорвал с себя рубашку и отбросил в сторону. Затем вновь поцеловал Джулиану, после чего прошептал ей на ухо:

— Ты пришла ко мне, но почему, сирена?

— Я… — Она застонала, когда он стал легонько теребить ее соски.

— Так почему же? — повторил он вопрос.

— Я хотела эту ночь… — выдохнула Джулиана.

— Но почему? — Он скользнул губами по ее шее, лизнув ямочку у горла.

— Я… — Джулиана застонала, когда он прижался поцелуем к ее груди. — О, Саймон!.. — взмолилась она. — Саймон, пожалуйста…

— Так почему ты пришла ко мне?

— Ты же знаешь… Потому что я люблю тебя.

Он ощутил трепет восторга от этих слов, таких простых и таких искренних. И снова принялся ласкать Джулиану, наслаждаясь ее вздохами и стонами. В какой-то момент она тихонько вскрикнула, а потом, задыхаясь, повторила:

— Я люблю тебя, Саймон, люблю.

И тут он наконец не выдержал. Никогда еще он ничего так не хотел, как эту женщину. Хотел сейчас, немедленно.

Саймон соскользнул с кровати и опустился рядом на колени. Джулиана тут же приподнялась.

— Куда ты?.. — Она взглянула на него в недоумении.

А он вдруг провел ладонями по ее стройным ногам и, не удержавшись, раздвинул их.

— Саймон! Что ты?! — вскрикнула она в испуге. Руки ее взметнулись, чтобы прикрыть то место, к которому он так отчаянно жаждал прикоснуться.

Он улыбнулся и проговорил:

— Ложись, сирена.

Она покачала головой:

— Я не могу. Ты же не будешь…

— Можешь. И я буду, — заявил он, чувствуя, как его переполняет отчаянное, лихорадочное желание. — Ведь ты же просила всего, не так ли?

— Но я не думала, что…

— Ты отдалась мне, — перебил он, раздвигая ее ноги еще шире. — И я сейчас делаю то, что хочу. Думаю, ты тоже этого хочешь.

Она судорожно сглотнула, а он, стиснув зубы, сказал себе: «Я доставлю ей удовольствие и от этого сам получу удовольствие».

— Саймон, пожалуйста… — прошептала она с сильным акцентом.

— Ложись, — приказал он, прижимая ее к кровати поцелуем. И тут же прильнул губами к ее ладони, которой она прикрывала лоно. — Впусти же меня.

Она подчинилась, и Саймон раздвинул ее мягкие губки. Джулиана тотчас приподняла бедра ему навстречу. Она была такой нежной и влажной, уже готовой принять его…

При этой мысли Саймон тихо застонал. Немного помедлив, принялся осторожно ласкать ее пальцем. Она то и дело вскрикивала, а в какой-то момент, когда он проник пальцем в горячее влажное лоно, едва не соскользнула с кровати от взрыва ощущений.

Он окинул ее взглядом, упиваясь восхитительной красотой ее тела, великолепными черными волосами, мерцающими сапфировыми глазами и чувственными розовыми губами, чуть приоткрытыми. Он никогда не хотел ничего так, как эту женщину.

Тут она в очередной раз застонала, и ему вдруг подумалось, что он сейчас умрет, если не приникнет к ней губами.

Словно угадав, о чем он подумал, Джулиана, забыв про стыдливость, прошептала:

— Поцелуй меня…

И в тот же миг Саймон припал губами к ее лону. Она громко вскрикнула и, вцепившись в его волосы, стала раз за разом резко приподниматься навстречу этим чудесным ласкам. Стоны ее становились все громче, и наконец, пронзительно вскрикнув, она приподнялась в последний раз и затихла в изнеможении, воспарив к вершинам блаженства.

Саймона же охватило чувство мужского удовлетворения. Ведь он сделал то, что хотел, — доставил ей удовольствие. А что может быть приятнее, чем доставлять удовольствие этой удивительной женщине? О, он мог бы лежать с ней в постели и боготворить ее целую вечность. Он мог бы…

— Саймон, сними бриджи, — сказала она неожиданно, и рука ее скользнула к его ремню.

— Ты уверена?.. — Он знал, что если сейчас разденется, то дороги назад уже не будет.

Она кивнула, и ее сапфировые глаза потемнели от страсти.

— Абсолютно.

Что ж, если так, то она получит его. И он будет принадлежать ей до конца жизни.

Нежно поцеловав ее в губы, Саймон проговорил:

— Не могу ни в чем тебе отказать.

Едва успев произнести эти слова, он понял, что они чистейшая правда. Да, он сделает все, что в его силах, только бы удержать ее, все остальное не имело значения.

Пальцы Джулианы неловко возились с пуговицами и ремнем его бриджей, и Саймон, не выдержав, вскочил с кровати и мгновенно избавился от них и от сапог. Вернувшись к Джулиане, он тотчас устроился между ее ног, отчаянно желая обладать ею.

— Подожди, — прошептала она. — Я хочу видеть…

Но у него уже не было сил терпеть.

— Нет, не сейчас, дорогая. В следующий раз.

— Но у нас же только одна ночь, и это моя единственная возможность посмотреть на тебя.

Он на мгновение оцепенел. Потом взял ее лицо в ладони и, заглянув ей в глаза, увидел в них не только страсть, но также и печаль, и отчаяние.

У них будет не одна ночь, и она должна была это знать. Да, он никогда не отпустит ее, потому что теперь все изменилось. Глядя ей в глаза, Саймон хрипло прошептал:

— Пожалуйста, не заставляй меня останавливаться.

Она тихонько вздохнула.

— Хорошо. Не останавливайся.

Он начал осторожно входить в нее. Потом остановился и снова посмотрел ей в глаза.

— Как ты?

Она кивнула, прикусив нижнюю губу. Но Саймон все еще медлил.

— Дорогая, я не хочу причинить тебе боль.

Джулиана покачала головой:

— Нет-нет, мне не будет больно.

— Боюсь, что будет. Но я сделаю все от меня зависящее, чтобы больше никогда не причинять тебе боль. — Он поцеловал ее и добавил: — Смотри на меня. Я хочу видеть твои глаза.

Она снова кивнула. А он опять начал входить в нее и наконец погрузился полностью. При этом оба тяжело дышали.

Внезапно она прошептала:

— У тебя самые красивые на свете глаза.

Он невольно улыбнулся и прошептал в ответ:

— Нет, невозможно. Мои глаза ничто в сравнении с твоими.

Ему отчаянно хотелось двигаться. Отчаянно хотелось найти освобождение, о котором тело молило всю ночь. Но он обуздал свои желания и спросил:

— Больно, сирена?

Она покачала головой. Потом пробормотала:

— Нет, но все это так… О, Саймон, я чувствую тебя… везде. — Она чуть приподнялась навстречу его осторожным движениям и провела руками по его спине. — Саймон, сделай так еще. Только сильнее.

Он глухо застонал и, приподнявшись, начал двигаться все быстрее. Джулиана вскрикнула от наслаждения и, прошептав его имя, запустила пальцы ему в волосы. Почти тотчас же уловив ритм его движений, она раз за разом устремлялась ему навстречу, и вскоре оба начали задыхаться.

— О, Саймон, мне так… — Она громко застонала.

А он в тот же миг подумал: «Какой я глупец! Как я мог предположить, что сумею устоять перед ней?»

— Посмотри на меня, любимая. Я хочу видеть тебя, — прохрипел Саймон.

А в следующее мгновение оба громко вскрикнули и, содрогнувшись, затихли, наслаждаясь произошедшим. И в этот момент Саймон понял, что Джулиана стала центром его вселенной; ему хотелось остаться в ее объятиях навсегда.

Несколько минут они лежали, тяжело дыша, лежали, крепко прижимаясь друг к другу. А потом он вдруг с удивлением почувствовал, что снова хочет Джулиану. Сейчас же, немедленно. Обнимая ее, мягкую и теплую, он не хотел думать о будущем, хотел только одного — наслаждаться ею.

«Наверное, эта ночь была ошибкой, — думала Джулиана. — Да-да, ошибкой, потому что теперь все стало гораздо хуже».

Конечно, Саймон дал ей все, о чем она мечтала, еще никогда не чувствовала она себя такой красивой и такой желанной. Однако она не думала, что полюбит его еще сильнее.

А ведь завтра он оставит ее. И женится на другой. А ей придется жить, зная, что мужчина, которого она любит, никогда не будет принадлежать ей.

Она поежилась от этой мысли и крепко прижалась к Саймону, словно могла слиться с ним навсегда, словно могла остановить ход времени.

А он провел ладонью по ее спине и проговорил:

— Ты дрожишь. Замерзла?

— Да, немного, — ответила она, потому что легче было солгать, чем сказать правду.

Саймон тотчас же вскочил с кровати и поднял с пола одеяло. Накрыв Джулиану, он нежно ее поцеловал, затем отвернулся, чтобы подбросить дров в камин.

А она тут же встала, взяла свой халат, надела его и завязала пояс. Потом повернулась и стала наблюдать за Саймоном, сидевшим на корточках перед огнем. Мышцы его бугрились и поблескивали в оранжевом свете — он сейчас походил на бога огня.

Выпрямившись, он взглянул на кровать и нахмурился, не обнаружив Джулианы. Где же она? Он осмотрелся.

Когда же она вышла из тени и подошла к нему, он подхватил ее на руки и сел вместе с ней в кресло у огня. Скользнув рукой под полу ее халата, с улыбкой проговорил:

— Я предпочитаю видеть тебя без одежды, дорогая.

Джулиана подивилась этому новому Саймону, нежному и улыбчивому. Она провела ладонью по его мускулистой груди и, тоже улыбнувшись, ответила:

— И тебе так гораздо лучше. Знаешь, мне казалось, что быть еще красивее ты уже просто не можешь. Но когда я наблюдала за тобой в свете огня… Ты Гефест! Сплошные мускулы — и пламя!

— Значит, ты Афродита. Удачное сравнение.

«Но Афродита и Гефест были супругами, — промелькнуло у нее. — А у нас только одна ночь».

Нет, она не станет об этом думать!

— Стало быть, ты повышаешь меня от сирены до богини?

Он усмехнулся, и ей понравилось то чувство, которое при этом ее охватило.

— Похоже, что так. Ты умная девочка.

Умная?.. Но ведь она только что совершила самый скандальный поступок в своей жизни. И он это знает. Быть может, даже думает, что она сделала это намеренно — чтобы вызвать скандал. Но если так…

Она заглянула ему в лицо — хотелось убедиться, что он не думает о ней дурно.

— Саймон, ты же знаешь, что я не… Поверь, я никогда никому не расскажу о… о том, что было этой ночью. — Она поморщилась от своего косноязычия. — Ты можешь не беспокоиться, ведь я…

— Больше ни слова об этом, — перебил Саймон и поцеловал ее руку.

— Но я просто… просто пытаюсь сказать, что никто никогда ничего не узнает.

Он протянул руку и убрал прядь волос с ее щеки.

— Джулиана, я-то буду знать.

Она вздохнула.

— Да, конечно. Мы оба будем знать. Но ты должен знать и другое… Я никогда ничего у тебя не потребую. Я не шутила, когда предложила одну ночь. Только одну.

Глаза его вспыхнули, и он заявил:

— Нам обоим следовало знать, что одной ночи будет недостаточно.

Она замерла. Он хочет большего? Что ж, она тоже. Но ведь Саймон скоро должен жениться… Так неужели он предлагает… то, что она думает? Может, согласиться? Это же единственная возможность быть с ним… И ей, наверное, будет этого достаточно?

Она сделала глубокий вдох и проговорила:

— Я согласна быть твоей любовницей.

Он вздрогнул — и оцепенел. Потом тихо спросил:

— Что ты сказала?

— Я могу стать твоей любовницей.

Рука его с силой сжала ее бедро.

— Не говори больше ни слова об этом.

Она снова заглянула ему в лицо.

— Но почему? Ты сам как-то сказал, что из меня выйдет отличная любовница.

Он со вздохом прикрыл глаза.

— Джулиана, прекрати.

Но она не сдавалась.

— Разве я не смогла бы стать тебе достойной подругой, Саймон?

— Нет.

Сердце ее болезненно сжалось. «Неужели я настолько плоха, что не гожусь ему даже в любовницы?» — думала Джулиана.

— Саймон, почему? — Она услышала мольбу в своем голосе и возненавидела себя за это.

— Потому что ты достойна лучшего! — взорвался он, резко вскакивая, отчего она чуть не свалилась на пол. Подхватив ее тотчас же, герцог поставил Джулиану перед собой и положил ладони ей на плечи, словно хотел хорошенько встряхнуть. — Ты не будешь моей любовницей! Очень сожалею, что когда-то посмел предложить тебе такое.

Сердце ее еще сильнее защемило от этих его слов. Выходит, ей придется навсегда с ним расстаться.

А он вдруг поцеловал ее и прошептал:

— Идем со мной в постель. Я хочу держать тебя в объятиях. А потом мы вернем тебя в твою спальню. Вернем до того, как дом проснется.

Соблазн был слишком велик. Ничего на свете ей не хотелось больше, чем спать с ним и слышать стук его сердца у себя под ухом. Но все же она сказала:

— Нет, я должна идти, Саймон.

Он ласково улыбнулся ей.

— Останься хоть ненадолго.

Джулиана покачала головой, отступив на шаг.

— Я не могу рисковать… — «Своим сердцем», — подумала она со вздохом. — Не могу рисковать, так как меня могут увидеть.

Саймон не сводил с нее пристального взгляда, а она думала о том, что сейчас покинет его навсегда, насовсем. И она знала, что ей от этого будет мучительно больно.

Герцог долго молчал, наконец кивнул:

— Да, ты права. Завтра я поговорю с Ником.

— О чем?

— О нашем браке.

Сердце ее подскочило к самому горлу.

— О нашем… браке? — Он не мог жениться на ней, и тому целая куча причин. Во-первых, она итальянка, католичка. К тому же ее происхождение… в лучшем случае сомнительное, а мать — постоянный скандал. Кроме того, Саймон уже помолвлен с любимицей света.

Но даже несмотря на все эти мысли, крошечный огонек надежды затеплился у нее в душе. Неужели это возможно? Неужели он в конце концов выбрал ее и они смогут пожениться? Неужели он будет принадлежать ей, этот мужчина, которого она любит всем сердцем?

— Не смотри так печально, — сказал Саймон с улыбкой. — Ведь ты наконец получишь замечательный скандал.

Она вздрогнула и вырвалась из его объятий.

Скандал? Значит, вот кто она для него — итальянка скандального поведения, на которой он женится после одной ночи в деревне. И однажды, когда новость о Джорджиане выйдет наружу, а рядом с ним не будет жены с безупречной репутацией, когда над его детьми станут насмехаться, когда он увидит леди Пенелопу, танцующую в каком-нибудь бальном зале со своим идеальным мужем, — о, тогда он очень пожалеет, что женился на ней. А она не сможет этого вынести. Не сможет, потому что любит его.

«Иногда одной любви недостаточно». Эти слова его сестры прозвучали у нее в ушах, и она тихо прошептала:

— Я не могу выйти за тебя, Саймон.

— Что ты сказала? — Казалось, он не понял ее слов.

— Я не могу выйти за тебя, Саймон.

— Но почему? — В голосе его прозвучало замешательство, близкое к гневу.

— Если бы не было сегодняшней ночи, мы бы обсуждали это?

— Я… — Он смутился. — Но ведь сегодняшняя ночь была, Джулиана.

— Ты помолвлен с другой.

— Я разорву помолвку, — сказал он так, словно это решение было вполне разумным.

— А как же леди Пенелопа и ее репутация? Как же твои намерения защитить семью, сестру, племянницу?.. Как же твой долг, Саймон?

Он потянулся к ней, и она отступила назад.

— Джулиана, я скомпрометировал тебя, и мы поженимся.

— Потому что так полагается? — прошептала она.

— Среди прочих причин — да, — ответил он так, как будто это было очевидно.

— Но я не та, кого ты хотел бы видеть в качестве жены. Ты сам так говорил. Я слишком безрассудна. Слишком импульсивна. До сегодняшнего дня ты даже не думал жениться на мне.

— Я делал тебе предложение неделю назад! — с нотками отчаяния вскричал он и отвернулся, чтобы взять свой халат.

— Только после того, как Гейбриел застал нас в конюшне. Ты предложил на мне жениться из чувства долга. И ты все делаешь из чувства долга. Ты бы женился на мне, но это было бы ниже твоего достоинства. Точно так же будет и сейчас.

Он надел шелковый халат и снова повернулся к ней. Глаза его потемнели, когда он прокричал:

— Не говори так, Джулиана!

— Почему? — тихо спросила она. — Это же правда, не так ли?

Он не ответил, а она продолжала:

— Я никогда не буду достойна тебя. Никогда не буду достаточно хороша и достаточно респектабельна. И даже если я очень постараюсь измениться, мое прошлое все равно останется со мной. А что скажет общество? Что скажет твоя мать?

— К черту их! Особенно мою мать.

Она шагнула к нему, протянула руку и дотронулась до его щеки. Но он отстранился и отступил, не глядя на нее.

Глаза у нее защипало от слез, когда она вглядывалась в его красивое лицо, сейчас словно окаменевшее. Она понимала, что это последний раз, когда они вместе, наедине, когда честны друг с другом.

— Ты обвинял меня в том, что я никогда не думаю о последствиях, — снова заговорила Джулиана. — И ты был прав. Я всегда буду твоим скандалом, Саймон. И никогда не стану достойной тебя.

— Это нелепо. Разумеется, станешь, — проговорил он надменно и властно, хотя стоял перед ней в одном лишь халате. Он был истинный герцог даже сейчас.

— Нет, не стану. Не в твоих глазах не стану. И наступит день, когда я буду недостойной тебя и в собственных глазах. — Едва сказав это, она поняла, чего хотела от жизни и от будущего. — Я заслуживаю лучшего. Заслуживаю большего.

— Лучше, чем я, тебе не найти. Ведь я герцог. — В его голосе слышалась легкая дрожь. Дрожь гнева.

Она смахнула слезинку, не дав ей скатиться по щеке.

— Даже если и так, Саймон, это все равно не имеет никакого отношения к тому, что ты герцог.

Саймон не ответил, и они долго стояли молча. Когда же она повернулась и направилась к двери, он проговорил:

— Это не конец, Джулиана.

— Нет, конец, — заявила она, стараясь не выдать своих чувств.

Глава 18

Дела сердечные весьма сложны. Истинная леди следует руководству джентльмена.

«Трактат о правилах поведения истинных леди»

Днем ночные визиты кажутся более волнующими.

«Бульварный листок». Ноябрь 1823 года

Утром, едва проснувшись, Саймон пошел седлать лошадей, намереваясь взять Джулиану на верховую прогулку. Следовало вытащить ее из дома, чтобы хоть немного образумить. Но в конюшне он обнаружил, что Лукреции, ее кобылы, нет на месте. А вскоре он узнал, что Джулиана уехала из Таунсенд-Парка на исходе ночи, под покровом темноты. Сбежала. Но как она посмела бросить его?! Ведь он, Саймон, не какой-нибудь желторотый юнец. Он, черт побери, герцог Лейтон! Половина Лондона из кожи вон лезет, чтобы угодить ему, а он не может добиться послушания от одной-единственной итальянки. А если точнее, от одной-единственной безумной итальянки. Да-да, безумной! Она и его делает безумным, будит в нем зверя, готового реветь от ярости и крушить все вокруг. Готового запереть ее в комнате и целовать до бесчувствия, пока она не сдастся.

Пока они не сдадутся друг другу.

Проклятие, она бросила его! И теперь он желал ее еще сильнее! Ему хотелось прикоснуться к ней, укротить ее, заключить в объятия и страстно любить до тех пор, пока они оба не выдохнутся. Хотелось зарыться пальцами в ее роскошные шелковистые волосы и утонуть в восхитительных глазах — погрузиться в них, словно в омут, и никогда не возвращаться.

Он распахнул двери в столовую Таунсенд-Парка с такой силой, что дубовые створки ударились о стену, а женщины, сидящие за столом, испуганно вскинули глаза. Не обращая на них внимания, Саймон вперил взгляд в Сент-Джона, преспокойно намазывавшего маслом тост.

— Где она?

Ник сделал глоток чаю.

— Кто?

Саймон с трудом сдержал желание вылить содержимое чайника приятелю на голову.

— Джулиана.

— Уехала на рассвете, — отозвался Сент-Джон. — Садись. Мы подадим тебе бекона.

— Лучше подай мне свою сестру!

Это заявление, неприличное во всех смыслах, еще больше взволновало женщин — те сразу перестали жевать. Ник метнул в Саймона испепеляющий взгляд, затем отодвинул стул и поднялся.

— Не хочешь ли извиниться перед дамами, Лейтон, а потом пройти со мной в кабинет?

«Наконец-то», — со вздохом облегчения подумал Саймон. Он поклонился женщинам, пробормотал извинения, а затем развернулся и зашагал следом за другом.

Они не говорили, пока не вошли в кабинет. Но как только дверь за ними закрылась, Ник проворчал:

— Во-первых, я отнюдь не в восторге, что ты не дал мне доесть…

— У меня нет времени на болтовню, — перебил герцог.

— А во-вторых… Черт побери, о чем ты думал, говоря так о моей сестре?

— Я собираюсь жениться на ней.

Ник в растерянности заморгал.

— В самом деле?.. Но я совершенно уверен, что мы с братом не давали тебе разрешения даже ухаживать за ней. Не говоря уж о женитьбе…

— Я не нуждаюсь в вашем разрешении! Она моя!

Ник прищурился и процедил:

— Предлагаю тебе высказаться иначе, герцог!

Саймон сделал глубокий вдох, заставляя себя сохранять спокойствие, хотя у него так и чесались руки врезать приятелю в челюсть.

— Я бы хотел ухаживать за твоей сестрой.

Ник кивнул:

— Теперь гораздо лучше.

— Отлично. Где же она?

— Но я не давал тебе своего разрешения на ухаживания, — заметил Ник.

Саймон невольно сжал кулаки.

— А собираешься дать его?

— Нет, не думаю…

— Черт подери, но почему?! — взревел Саймон.

— По целому ряду причин. Перечислить их?

— Нет, с меня хватит. Если она направляется в Лондон, я еще смогу нагнать ее. Я скачу быстрее, чем едет ее карета. — Герцог направился к двери.

— Ты не покинешь этот дом, Лейтон. Во всяком случае, не в таком настроении.

Саймон резко развернулся.

— Ты считаешь, что я могу как-то обидеть ее?

— Нет. Но думаю, ты ее расстроишь, а ей сейчас и без того нелегко.

— Ты полагаешь, что сможешь остановить меня?

— Знаю, что смогу. Наверное, мне незачем напоминать тебе о мерах безопасности, которые применяются в Таунсенд-Парке.

Саймон стал мерить шагами комнату.

— Но я герцог! И этот титул открывает мне двери везде и всюду, а вот в вашей семье… похоже, у вас наоборот.

Ник ухмыльнулся.

— Такова наша извращенная натура. И это первая в моем списке причин, по которым я не хочу, чтобы ты женился на Джулиане.

— Да уж… Быть герцогиней — воистину непосильный труд.

Ник оставил без внимания сарказм приятеля.

— Кроме того, я очень беспокоюсь за нее. Каково ей будет? Высший свет никогда не простит ей нарушение их правил. Да и твоя драгоценная репутация из-за этого пострадает.

Плевать ему на репутацию! Ради Джулианы он был готов сразиться хоть с силами ада. А в таком настроении, как сейчас, сделал бы это голыми руками.

Ник же неумолимо продолжал:

— И даже если она будет вести себя безупречно — хотя я не могу представить себе Джулиану паинькой, — ей никогда не избавиться от тени нашей матери. Свет вечно будет судить ее за происхождение. И ты тоже станешь презирать ее за это.

— Неправда! — возмутился Саймон. И тут же понял, почему они все так о нем думают. Потому что так и было до недавнего времени. До того, как Джулиана заставила его понять, что есть в жизни вещи более важные, чем репутация.

— Неправда? — переспросил Ник с неверием в голосе. — Но ведь, сколько я тебя знаю, Лейтон, твоя главная цель в жизни — держаться подальше от скандала. Тебя с детства учили избегать удовольствий. Ты холодный, невозмутимый и до тошноты правильный во всем.

Эти слова покоробили Саймона. Холодный и невозмутимый? Сейчас он не чувствовал себя таким. Потому что Джулиана изменила его, сделала другим человеком.

А потом бросила!

— Ты всю жизнь стараешься сохранить свою репутацию незапятнанной, — не унимался Ник. — Ведь ты даже оставил свою сестру тут, с нами, — только бы не смотреть в лицо правде, забыть о том, что она не оправдала твоих ожиданий. И ты хочешь, чтобы я отдал тебе свою сестру?

Саймон промолчал. Он понял, что Ник прав. Всю свою жизнь он осуждал тех, чья репутация, семья или прошлое не идеальны. Он был герцогом Гордецом, клявшимся, что выше таких низменных и вульгарных вещей, как скандал… и любовь.

Но Джулиана заставила его понять, что ему нужно совсем другое — ее звонкий смех, ее слишком широкие улыбки и скандальная натура, которая, в конце концов, не такая уж и скандальная.

Он хотел ее в своей жизни.

Рядом с собой.

В качестве своей герцогини.

И это отнюдь не будет жертвой. Это будет для него честью. Потому что он любит ее.

Джулиана все изменила в его жизни. Она научила его хотеть всего этого. Научила желать всей той сумятицы, которую привносит в жизнь любовь.

Он будет гордиться тем, что она его жена. И если уж совсем начистоту, то он давно уже ее полюбил, хотя не понимал этого. Теперь он твердо решил жениться на ней, подарить ей детей и жить долго и счастливо… И плевать на сплетни! И на ее братьев плевать — они не встанут у него на пути.

— Джулиана достаточно страдала… — продолжал Ник, и казалось, что голос его прозвучал очень тихо в сравнении с бурными мыслями Саймона. — Да и не заслуживает она твоей благотворительности.

Герцог вихрем пролетел через комнату, схватил друга за лацканы сюртука и швырнул о стену с такой силой, что закачались картины в рамах.

— Не смей… никогда!.. — Он оторвал Ника от стены и снова ударил о нее. — Не смей никогда… называть то, что я испытываю к твоей сестре, «благотворительностью». Она смелая, прекрасная и яркая. И тебе повезло, что у тебя такая сестра. — Гнев его был настолько силен, что слова давались ему с огромным трудом. — Она считает себя… недостойной? Это мы недостойны ее. И если ты еще хоть раз назовешь ее скандальной, я тебя убью. Причем с удовольствием.

Несколько долгих минут, пока они стояли так, слышалось лишь тяжелое хриплое дыхание Саймона. Наконец Ник спокойно проговорил:

— Что ж, это довольно неожиданно.

Саймон сделал глубокий вдох и попытался успокоиться. Отпустив Ника, он отступил на несколько шагов и заявил:

— Я еду за ней. И только попробуй остановить меня.

— Но, Лейтон… Ты же помолвлен. С другой.

Саймон выругался и проворчал:

— Я уже забыл про нее.

— …И это — моя ошибка.

Джорджиана вынула Кэролайн из колыбельки и изобразила удивление.

— Такого не может быть. Пирсоны не совершают ошибок. Возьми хотя бы меня… Идеальна во всех отношениях. Блестящий образец благонравного поведения.

— Джулиана уехала.

— Я слышала об этом. — Джорджиана не удивилась.

— Какой же я идиот!

Сестра герцога села в кресло-качалку рядом с колыбелью.

— Продолжай.

Но Саймон не знал, с чего начать. Совершенно не понимал, почему все в его жизни так запуталось, что он уже ни над чем не был властен.

— Я… — Герцог вздохнул и опустился в кресло напротив сестры. Чуть помедлив, он сказал то единственное, что смог придумать: — Я люблю ее.

— Джулиану?..

Он кивнул, взъерошив ладонью волосы.

— Тогда почему женишься не на ней?

Тупая щемящая боль зародилась где-то в груди от этого вопроса, единственного вопроса, который имел сейчас значение и на который у него не было ответа.

Снова вздохнув, Саймон пробормотал:

— Не знаю…

— Но ты же не любишь леди Пенелопу.

Саймон пожал плечами.

— Мне и не требовалось любить ее. А вот сейчас я… — Он обхватил голову руками. — Я совершил ошибку.

Он не мог расторгнуть помолвку, не погубив Пенелопу, — а она этого не заслуживала.

— Ох, Саймон… — В голосе сестры была нежность, которой он недостоин. — Знаешь, Саймон, ведь Джулиана может стать твоей. А помолвку вполне можно разорвать.

Он покачал головой:

— Нельзя, не причинив вреда Пенелопе.

Джорджиана энергично покачала головой:

— Нет, ошибаешься. Ведь леди Пенелопа — дочь маркиза с имением размерами с Виндзор. Думаешь, она не сможет найти кого-нибудь еще, кого-нибудь, кто будет испытывать к ней нечто большее, чем мимолетный интерес, того, кто не влюблен в другую?

Разумеется, кто-нибудь женится на ней. Но он, Саймон, не будет тем, кто бросит ее на съедение волкам.

— Я не могу.

— Ты слишком благороден! Себе же во вред! — в раздражении воскликнула Джорджиана, и малышка зашевелилась у нее на руках. Джорджиана тут же успокоилась. — В твоей власти сделать себя и Джулиану счастливыми. Навсегда. А что касается леди Пенелопы… Заверяю тебя, Саймон, нет никакой радости в том, чтобы выйти за мужчину, который любит другую.

Эти слова сестры, такие искренние, чудесным образом подействовали на него, и он решительно заявил:

— Мне плевать на скандал! Мне нет дела до леди! Все, что мне нужно, — это Джулиана. Хочу, чтобы она стала моей навсегда! Но если я так поступлю, если погублю Пенелопу… Что Джулиана подумает обо мне? Как она сможет доверять мне, если я был так бессердечен по отношению к другой?

На несколько долгих минут в детской воцарилось молчание. Наконец герцог со вздохом сказал:

— Нет, не могу я этого сделать, не могу поступить недостойно, так уронить себя в ее глазах…

Но даже после этих слов он понимал, что никогда не будет достоин Джулианы — ее яркости и ее красоты, покоривших его с самой первой минуты. Но все же…

Разрази его гром, если он откажется от нее!

Он нашел ее.

Он хочет прожить с ней жизнь!

— По крайней мере дай Пенелопе возможность выбрать, Саймон, — сказала Джорджиана, которая с каким-то материнским сочувствием наблюдала за его мучениями, за его борьбой. — Она заслуживает шанса сделать выбор. И, видит Бог, вы с Джулианой заслуживаете шанса на счастье.

Это по крайней мере было правдой. Откашлявшись, он спросил:

— Думаешь, существует вероятность того, что Пенелопа отпустит меня?

Джорджиана улыбнулась, и было в этой ее улыбке нечто такое, что он не вполне понимал. Казалось, она знала какую-то тайну.

— Да, отпустит.

Они снова замолчали, и Саймон стал наблюдать за малышкой Кэролайн, спящей на плече матери. И он вдруг представил другого ребенка — с черными волосиками и голубыми глазками, — спящего на руках у своей мамы.

Саймон со стоном закрыл глаза. Он понял, что хотел этого ребенка. Своего ребенка. И хотел, чтобы Джулиана была матерью этого малыша.

Но сначала он должен был попросить прощения у сестры.

— Я совершил ошибку… и с тобой тоже, — пробормотал герцог.

— Только одну?

Саймон нахмурился, а Джорджиана, рассмеявшись, спросила:

— О какой ошибке ты говоришь?

— Я не должен был оставлять тебя здесь, в Йоркшире.

Сестра задумалась над его словами.

— Но я сама захотела остаться здесь.

— Да. И ты могла здесь остаться. Но я не должен был оставлять тебя тогда. И так. Мне следовало больше беспокоиться о тебе и меньше — о скандале. — Он прошел к окну и устремил взгляд на вересковую пустошь. — Я не могу этого изменить, но очень сожалею.

— Спасибо, — отозвалась сестра.

«Как же она повзрослела, — думал Саймон. — И как я этого не замечал?»

— Я хотел бы все исправить. И хотел бы, чтобы ты сказала мне, кто…

— Он далеко сейчас, — перебила сестра.

— Но я мог бы отыскать его. И мы могли бы…

— Ты его не найдешь. И ничего уже не исправить, Саймон. Думаю, ты прекрасно это понимаешь.

Саймон тяжко вздохнул.

— Да, верно. Уже поздно искать отца ребенка. Но ты же герцогская дочь. Наверняка мы сможем найти того, кто женится на тебе. Того, кто будет тебе хорошим мужем. И хорошим отцом Кэролайн.

— Перестань, Саймон, не надо…

— Но неужели ты полагаешь, что сможешь оставаться здесь, в этом захолустном уголке Англии, всю оставшуюся жизнь? А что будет, когда Кэролайн подрастет? Как ты ответишь на ее вопросы?.. Где ее отец? И что будет, когда она узнает правду? Я не смогу прятать тебя тут вечно, Джорджиана.

Сестра пристально посмотрела на него.

— Я никогда не просила тебя прятать нас. На самом деле я бы предпочла не прятаться. Моя репутация окончательно погублена, Саймон. Так что не пытайся что-либо изменить, — добавила Джорджиана.

И герцог понял, что ее слова — чистейшая правда.

— Но ты заслуживаешь…

— Заслуживаю того, чтобы быть матерью. Чтобы растить ребенка, который будет здоровым и сильным и будет знать, что он любим.

— Я хочу, чтобы ты была счастлива, Джорджиана.

Она улыбнулась.

— И я буду счастлива со временем. Но не так, как ты планируешь.

От него не ускользнула ирония ситуации. Ведь Джорджиана — сестра одного из самых могущественных аристократов. И все же он, ее брат, не может изменить ее жизнь. Да, он не в силах восстановить ее репутацию и заглушить сплетни, которые рано или поздно настигнут ее — настигнут их всех. Но зато он мог дать ей свою поддержку. И свою любовь.

— Джорджиана… — Его голос чуть охрип от волнения. — Джорджиана, пусть все будет так, как ты пожелаешь, как решишь для себя и для Кэролайн. А я поддержу вас.

— Ты уверен, что хочешь… испытать судьбу?

Он с улыбкой кивнул:

— Уверен.

— Я спрашиваю потому, что это твое решение может подвергнуться проверке уже довольно скоро.

Он вопросительно взглянул на сестру.

— Что это значит?

— Только одно: я хочу, чтобы хоть кто-то из нас двоих обрел наконец свое счастье. И раз уж не я, то, следовательно, счастлив должен быть ты.

Джулиана! Только она его счастье, его страсть.

Он должен ехать за ней. Тотчас же!

Саймон встал и подошел к сестре с племянницей. Наклонившись, поцеловал сначала в макушку Кэролайн, потом, в щеку, Джорджиану.

— Я должен ехать. Должен вернуть ее.

Сестра улыбнулась.

— Мама будет вне себя от ярости.

Саймон пожал плечами.

— Зато из мамы выйдет отличная вдовствующая герцогиня.

Джорджиана рассмеялась.

— Только не говори, что намерен сослать ее в деревню.

— А что?.. Неплохая идея. — Герцог направился к двери.

— Саймон! — окликнула его сестра.

Он обернулся, и она с улыбкой сказала:

— Твой свадебный подарок уже на пути в Лондон. Поцелуй от моего имени маму.

Глава 19

Репутация — это все, что имеется у женщины. Истинная леди защищает свою любой ценой.

«Трактат о правилах поведения истинных леди»

Бывают случаи, когда источник скандала удивляет даже нас.

«Бульварный листок». Ноябрь 1823 года

Джулиана сразу же отправилась повидаться с матерью.

Был поздний вечер — не самое подходящее время наносить визиты, — когда она, ожидая мать, стояла в приемной лондонского дома Ника и Изабель, заполненной греческими и римскими мраморными статуями, собранными во время пребывания Ника за границей.

В центре комнаты располагалась статуя Афродиты с Эросом — потрясающее изображение богини любви, держащей на руках сына, тянувшегося к чему-то за ее плечом. Все мышцы божественного младенца были напряжены, руки вытянуты, а пухлые ножки отталкивались от материнской груди — очень уж он хотел дотянуться до чего-то необычайно привлекательного, но недоступного ему. И эта статуя была прекрасным напоминанием о том, что если, даже богам порой отказано в их желаниях, то уж простым смертным просто глупо ожидать чего-то другого.

Поездка из Йоркшира была ужасной, Джулиана всю дорогу не могла ни есть, ни спать. И она постоянно думала о Саймоне, ощущая тупую ноющую боль в груди.

Разумеется, она понимала, что бегство не самый разумный поступок, однако чувствовала, что не сможет оставаться в Йоркшире и не поддаться соблазну вновь оказаться в объятиях Саймона, в его постели, в его жизни… Но, увы, она недостаточно хороша для него, так как не имела того, что он так высоко ценил, — отличной родословной, незапятнанной репутации и должного воспитания. Все, что у нее имелось для него, — это сомнительное прошлое и ее любовь.

Как это ни печально, иногда одной любви недостаточно…

Она вздохнула и провела пальцем вдоль идеально вылепленной стопы Эроса. Ох, не следовало ей находиться здесь в такой час. Да и вообще не следовало.

Однако время, проведенное в карете наедине со своими мыслями, пробудило в ней отчаянное желание проверить себя. Потому она и пришла сейчас к матери.

Она едва не сошла с ума, вспоминая последние недели и часы, проведенные с Саймоном — все их разговоры и страстные объятия.

В какой-то момент, держа ее в объятиях, он заставил ее поверить, что она, возможно, сможет остаться с ним — несмотря ни на что. Но все же она оказалась не настолько наивной, чтобы окончательно поверить в такую сказку.

Джорджиана поняла: чем скорее она уедет, тем лучше будет для них обоих. Им никогда не быть вместе, никогда она не станет для него подходящей спутницей жизни. Он навсегда останется герцогом, а она — особой сомнительного происхождения. Но все это не уменьшало ее любви к нему, как бы она того ни хотела.

Она не сможет доказать ему, что совсем не такая, как считалось в лондонском свете. Но она могла доказать это самой себе. Потому и ждала свою мать.

Она здесь из-за скандала. Из-за того, что поступки матери окрасили неверным светом всю ее жизнь. Из-за того, что поведение матери вынуждало ее сомневаться в собственных поступках и собственных желаниях. И еще ей хотелось убедиться раз и навсегда, что она совсем не такая, как ее мать. Что она другая. Что она лучше.

Много лет она прожила в тени матери, и сейчас ей наконец пора выйти на солнце.

— Странное время для визита, — проговорила Луиза, входя в комнату в одном лишь халате. Но выглядела она прекрасно. Как всегда.

Мать села, окинув Джулиану критическим взглядом: оглядела ее платье, помятое и пыльное с дороги, заляпанные грязью ботинки и волосы, выбившиеся из прически.

— Ты выглядишь просто ужасно… — добавила Луиза.

Джулиана подавила желание пригладить волосы — она ничего не должна доказывать матери! Тоже усевшись, она наблюдала, как Луиза наливала себе шерри.

— Стало быть, ты пришла навестить меня в тюрьме?

— Едва ли в тюрьме, — отозвалась Джулиана.

Луиза небрежно взмахнула рукой.

— Все эти статуи создают у меня впечатление, будто я в музее.

— Но никто не вынуждает тебя оставаться в Лондоне.

— Да, верно. Но мне больше некуда ехать, дорогая.

Джулиана промолчала, а мать спросила:

— Гейбриел не решил еще, что делать со мной?

— Нет, не думаю.

— Что ж, надеюсь, он все же сделает это рано или поздно. Хотелось бы уехать отсюда до того, как я стану бабушкой. Мне не нужно напоминание о том, что я старею.

Джулиана невольно улыбнулась.

— Не думаю, что Гейбриела очень интересуют твои планы.

Луиза закатила глаза.

— О, я, конечно, рада за него. Они с женой кажутся вполне счастливыми. Но эта жизнь… дети, которые плачут… цепляются за тебя, чего-то хотят… — Она откинулась в кресле. — Нет, это не для меня.

— Неужели?

Луиза прищурилась, глядя на дочь.

— А ты стала такой же дерзкой, как твой отец.

Джулиана пожала плечам и, зная, что этот жест раздражал мать.

— Других примеров у меня не было.

Луиза вздохнула.

— Что ж, если ты здесь не для того, чтобы передать известие о моем будущем, то что же привело тебя ко мне в такой поздний час?

Как типично для матери. Забота исключительно о себе — и все.

— Ты жалеешь? — спросила Джулиана.

Луиза была не глупа. Она не стала притворяться, что не поняла вопроса.

— В целом не жалею, нет. Не жалею о том, что была маркизой и даже женой коммерсанта, хотя твой отец оказался не так богат, как сначала давал понять. Но не всегда жизнь с ним была легкой…

— Уверяю тебя, жизнь не стала легче после того, как ты бросила нас.

— Бросила? — фыркнула Луиза. — Какое драматическое слово!

— Ты бы назвала это как-то иначе?

— Джулиана, это была… моя жизнь. И я жила так, как хотела. Наверняка ты понимаешь это, дорогая. Ведь ты явно идешь тем же путем.

— Ты о чем?

— Только о том, что многое узнаешь, сидя тут взаперти и читая колонки светских сплетен. Твое поведение оказалось таким же скандальным, как и мое. Все эти тайные свидания в саду… Опрокидывание овощных пирамид… И еще — падение в Серпентайн! — Луиза рассмеялась. — Должно быть, это выглядело очень забавно!

— Это было ужасно. Я чуть не утонула.

— Ох, уверена, что ты преувеличиваешь. И тебя спас красавец герцог! Наверняка я бы и сама выкинула нечто подобное, если бы по глупости не вышла замуж в очень юном возрасте и не стала матерью. Говорю тебе, если бы можно было все вернуть, я бы устроила что-нибудь еще более скандальное.

— Разве тебе мало того, что ты уже сделала?

— Но меня ведь здесь не было, чтобы вкусить плоды, дорогая, а это означает, что ничего не произошло, — ответила мать так, словно разговаривала с ребенком. — Но ты… Ты живешь своим собственным скандалом.

Это неправда! Она жила репутацией, которую унаследовала от этой женщины. Но той, похоже, плевать на то бремя, которое она взвалила на плечи своих детей.

А мать между тем беспечно продолжала:

— Ты справилась и без меня, дорогая. Подумать только!.. Ты нашла своих братьев!.. И они заботятся о тебе! А я… я прекрасно сделала свое дело, — добавила Луиза с самодовольным видом. Самодовольство это было столь явным, что ее дочь, не удержавшись, засмеялась.

Мать же вновь заговорила:

— Я знаю, тебе хотелось бы, чтобы существовал какой-то ответ, который бы все прояснил. Который помог бы тебе простить меня. Но его нет. Да, бывали в моей жизни сложные решения, и я не уверена, что снова поступила бы точно так же…

— Ты имеешь в виду решение родить нас? Или решение бросить нас?

Луиза не ответила. Да ей и не надо было отвечать — ответ был в ее глазах.

И Джулиане все стало ясно. Да, она совсем не такая, как ее мать. И теперь она наконец-то могла вздохнуть с облегчением. Теперь она точно знала, что у нее другое будущее, не такое, как жизнь ее матери. И она все же обрела семью. Очень скоро дом ее брата наполнится детским смехом, и, возможно, этот шум заглушит воспоминания о том времени, когда она была близка к тому, чтобы найти свою любовь. Возможно, настанет время, когда Саймон не будет постоянно занимать ее мысли. Когда она не будет любить его так сильно.

Джулиана вновь взглянула на Эроса, тянувшегося за чем-то недоступным, и невольно вздохнула. Затем встала и, не прощаясь с матерью, вышла из комнаты.

Измотанный и покрытый пылью после долгой дороги, Саймон стоял посреди своего кабинета. Он прибыл среди ночи и тотчас обнаружил, что в его отсутствие началось настоящее светопреставление.

Взяв у него плащ и шляпу, Боггз с мрачным видом протянул ему «Газетт» и отправился за ужином, поскольку Саймон ни разу в дороге не поел — хотел поскорее вернуться в Лондон, к Джулиане.

И сейчас он таращился на газету, снова и снова перечитывая ужасные слова, словно тем самым мог их изменить. Но нет, каждый раз, когда он перечитывал заметку, она оставалась точно такой же. Такой же убийственной.

«Из первых рук… сестра герцога Лейтона… еще даже не выходила в свет… внебрачная дочь, рожденная несколько недель назад…»

Сестра знала, что сам он никогда не откроет эту скандальную тайну. Знала, что он не станет рисковать ее репутацией. И потому взяла дело в свои руки.

Но зачем?

Ответ пришел быстро и был настолько очевиден, что Саймон даже удивился, что не понял этого сразу. Он прошел к столу и стал просматривать гору скопившейся корреспонденции. Наконец нашел бумажный квадратик, который искал. Сунув палец под восковую печать, сломал ее и прочел одну-единственную строчку, подчеркнутую дважды.

«Помолвка расторгнута. Нидэм».

Джорджиана позаботилась о том, чтобы его помолвка с Пенелопой не продлилась долго.

«Твой свадебный подарок уже на пути в Лондон», — вспомнились ее слова.

Она погубила себя, чтобы обеспечить ему счастье. И теперь ему остается только протянуть руку и взять его.

Осенний бал у Нортумберлендов был запланирован как последнее официальное событие сезона, прежде чем парламентская сессия закончится и светское общество упакует вещи и разъедется по своим загородным имениям до конца года. И сейчас в огромном холле собралось великое множество гостей — они передавали свои плащи и накидки слугам и направлялись к широкой роскошной лестнице, ведущей в бальный зал, где уже началось веселье. Здесь собралось все лондонское общество — даже невзирая на холодный проливной дождь. И Саймон не сомневался: если все пойдет по плану, то этот бал станет предметом толков и пересудов не только этого сезона, но и нескольких следующих.

К несчастью, он, похоже, оказался незваным гостем на празднике.

— Извините, ваша светлость, но герцог и герцогиня не принимают. — Дворецкий Нортумберленд-Хауса, которому была поручена неприятная миссия выпроводить Саймона, сообщил ему эту весть с легкой дрожью в голосе.

— Вы о чем? — проворчал гость.

Дворецкий попятился и пробормотал:

— Они не… — Он откашлялся. — Не принимают.

Саймон повернулся и взглянул на поток разодетых в пух и прах гостей, поднимавшихся по центральной лестнице в бальный зал.

— А как же все эти люди? — спросил он.

Слуга побледнел и отступил еще на шаг.

— Это… родственники, — пролепетал он.

Саймон подумал, что, наверное, следовало бы посочувствовать бедняге, которому, вероятно, никогда еще не приходилось отказывать герцогу. Но сейчас он был слишком раздражен.

— А музыка наверху? Она тоже для семейной встречи?

Слуга снова прочистил горло.

— Э… кх… Да, наверное.

Все было ясно: герцога Лейтона не пускали в Нортумберленд-Хаус, потому что его сестра родила ребенка вне брака. И имя Лейтонов теперь синоним скандала. Потребовалось меньше одного дня — и все приглашения на светские рауты, запланированные на предстоящие недели, были отозваны. Прямо-таки настоящая эпидемия отмен по всему Лондону.

Если бы и сегодня был какой-то другой день и другой бал, Саймон, возможно, сделал бы то, чего от него ждали, то есть ушел бы. Но сейчас здесь была Джулиана, поэтому он никак не мог уйти.

Взглянув на собеседника, он заявил:

— Что ж, полагаю, мне повезло. Ведь Нортумберленд — мой дальний родственник.

Саймон прошел мимо дворецкого и помчался вверх по лестнице, перескакивая через две ступеньки. Слуга бежал следом.

— Ваша светлость, вам нельзя туда!

На лестничной площадке Саймон обернулся.

— И как же ты намерен меня остановить, приятель?

— Но, ваша светлость… — Слуга в страхе умолк.

Саймон же обошел группу гостей и прошел в бальный зал. Осмотревшись, он почти сразу же увидел ее — его тянуло к ней как бабочку к огню. О, как же он скучал по ней, как жаждал ее близости, ее смеха, ее смелости… Он обожал ее и не мог без нее. Но она сейчас вальсировала с Аллендейлом.

Так что же делать? Может, подойти сейчас к ней, вырвать из рук графа и увезти?

Собственно, в этом-то и состоял план. Но следовало подождать.

Саймон прошел в зал, не сняв плаща, гости сейчас таращились на него в изумлении, а потом демонстративно отворачивались. Что ж, он и сам проделывал когда-то то же самое в подобных случаях. И он солгал бы себе, если бы сказал, что эти удары не были болезненными.

Но отношение к нему всех этих людей, еще несколько дней назад готовых лизать ему пятки, а теперь поворачивавшихся к нему спиной, не имело сейчас для него ни малейшего значения, главное — они расступались, освобождая ему дорогу к Джулиане. К его Джулиане.

Саймон сделал глубокий вдох и, отринув все условности и все то, чему его учили и что он сам всю жизнь проповедовал, направился прямиком в центр зала. Доказывая самому себе и всем окружающим, что Джулиана была права и что репутация — ничто в сравнении с любовью.

Аллендейл первый его увидел. И дружелюбная улыбка графа тотчас исчезла, сменившись изумлением. Он замедлил шаг, а потом и вовсе остановился. Оркестр продолжал играть, когда Саймон приблизился к ним, и он услышал замешательство в голосе Джулианы, когда она спросила:

— Что случилось?

Голос ее был благословением — о, этот ее мелодичный итальянский акцент, как же он по нему соскучился!

Но Джулиане Саймон ничего не ответил — с ней он поговорит потом, когда они останутся наедине.

Повернувшись к графу, он произнес:

— Аллендейл, я забираю вашу партнершу.

Рот Бенедикта открылся, потом закрылся; и казалось, он силился вспомнить, как себя вести в такой ситуации. Наконец граф повернулся к Джулиане, как бы предоставляя выбор ей.

Саймон сделал то же самое, протянув девушке руку в перчатке.

— Джулиана, — сказал он, — мне бы ужасно хотелось вызвать сейчас скандал.

Она долго таращилась на руку, потом посмотрела ему в глаза. В ее глазах была невыносимая печаль. И он внезапно понял, каков будет ее ответ.

— Нет, — сказала она, покачав головой.

Он по-прежнему стоял перед ней с протянутой рукой, и Джулиана, вновь покачав головой, прошептала:

— Я не буду твоим скандалом. Не в этот раз.

Саймон увидел, как глаза ее заволокло пеленой слез.

А уже в следующее мгновение она повернулась и поспешила к выходу.

Саймон тотчас же понял, что произошло. Она оставляла его. Она его отвергла. Он перевел взгляд на Аллендейла. А тот тихо сказал:

— Как ты мог поступить так с ней?

Не успел смысл этих слов дойти до него, как Аллендейл тоже последовал к выходу.

Саймон смотрел им вслед, смотрел, как Джулиана спешит покинуть зал, а гости перед ней расступались. И он сделал то единственное, что мог сейчас придумать. Прокричал:

— Джулиана!..

Гости в изумлении ахнули после этого громогласного крика, совершенно неуместного в бальном зале, да и в любом другом подобном месте. Но ему было все равно. Герцог рванулся к выходу, но тут чья-то рука легла ему на плечо. Повернув голову, он увидел Ралстона. Тот удерживал его, а Саймон, вырываясь, снова прокричал на весь зал:

— Джулиана!

Тут она обернулась, и Саймон, увидев ее глаза цвета цейлонских сапфиров, сказал то единственное, что пришло в голову, то единственное, что имело сейчас значение. Вернее, не сказал, а прокричал:

— Я люблю тебя, Джулиана!

Ее прекрасное лицо тут же сморщилось, и слезы, которые она до сих пор сдерживала, заструились по щекам.

Развернувшись, она выбежала из зала. Аллендейл — следом за ней.

Саймон наконец-то вырвался из хватки Ралстона и поспешил за девушкой, намереваясь догнать ее. Намереваясь все исправить.

Оркестр же вновь заиграл, и на его пути внезапно оказались толпы гостей. Куда бы он ни повернулся, всюду были вальсирующие пары, мешающие ему добраться до выхода из зала. Однако никто из них не встречался с ним взглядом, никто не заговаривал с ним. Он наконец прорвался сквозь толпу, сбежал по лестнице и выскочил из дома. Джулианы уже не было — был один лишь проливной лондонский дождь.

И в эту минуту, вглядываясь во мглу, снова и снова вспоминая события нескольких последних минут, он почувствовал, как им овладевает страх. Он боялся, что потерял самое для него дорогое, потерял Джулиану.

Глава 20

Общество не прощает скандального поведения. Такова максима истинной леди.

«Трактат о правилах поведения истинных леди»

С такими зрелищными событиями в высшем свете, как в этом году, в театре, похоже, нет нужды…

«Бульварный листок». Ноябрь 1823 года

Все семейство вернулось в Ралстон-Хаус в течение часа. И все собрались в библиотеке, Бенедикт и Ривингтон сидели с креслах с высокими спинками рядом с огромным камином, перед которым нервно вышагивал Ралстон. Джулиана примостилась на низкой банкетке, а Марианна и Калли — по обеим сторонам от нее.

Однако Калли вскоре встала и направилась к двери.

— Велю подать чай, — сказала она.

— Думаю, нам надо что-нибудь покрепче чая, — заметил Ралстон, устремляясь к графину со скотчем.

Маркиз налил три стакана для мужчин и — после долгой паузы — еще один, четвертый, и подошел с ним к Джулиане.

— Вот, выпей. Это успокоит тебя.

— Гейбриел!.. — возмутилась Калли.

— Но это правда. Успокоит.

Джулиана сделала глоток огненного напитка, наслаждаясь тем, как он обжег ей горло. По крайней мере она почувствовала сейчас именно это, а не убийственную тупую боль, которую Саймон оставил своим признанием в любви.

— Может, ты объяснишь мне, как случилось, что вдруг он признался тебе в любви в заполненном гостями бальном зале?

При этих словах брата боль вернулась.

— Он был в Йоркшире, — прошептала Джулиана, презирая себя за слабость.

Ралстон кивнул.

— И что же? Он лишился там рассудка?

— Гейбриел, — проговорила Калли. — Осторожнее…

— Он прикасался к тебе? Ладно, не отвечай. Нет нужды. Ни один мужчина не будет вести себя так без…

— Ралстон, довольно, — вмешался Бенедикт.

— Он хочет жениться на мне, — пробормотала Джулиана.

Марианна сжала ее руку.

— Но это же хорошо, не так ли?

— Ну, после сегодняшнего я не уверен, что он будет такой уж хорошей партией, — насмешливо отозвался Ралстон.

На глаза Джулианы навернулись слезы, и она сделала глоток скотча, чтобы успокоиться. Она так старалась, так старалась быть чем-то большим, а не постоянным скандалом… Даже надела платье приличествующего цвета. И танцевала только с самыми благовоспитанными джентльменами. Она убедила себя, что сумеет быть той женщиной, которая знает и блюдет правила хорошего тона. Которая блюдет свою репутацию.

Той женщиной, которую Саймон, возможно, захочет иметь рядом.

И все же она была для него не более чем скандал. Такой он считал ее с самого начала. Когда же он объяснился ей в любви перед всем высшим светом, ей вдруг подумалось…

— Если он соблазнил тебя, я имею право повырывать ему руки и ноги, — заявил маркиз.

— Гейбриел, хватит, — сказала Калли, поднимаясь. — Уходи отсюда.

— Ты не можешь выгнать меня из моей собственной библиотеки, дорогая.

— Могу и сделаю это. В сущности, уже сделала. Выйди!

Ралстон невесело рассмеялся.

— Никуда я не пойду. — Он повернулся к сестре. — Ты хочешь выйти за него?

Джулиана молчала. Ей вдруг показалось, что комната уменьшилась в размерах. Она поднялась, направилась к двери.

— Мне надо… un momenta. — Она помолчала. — Per favore.

Когда она была уже у двери, брат окликнул ее:

— Джулиана! — Она обернулась, и он добавил: — Подумай, чего ты хочешь. Что бы это ни было, ты можешь это иметь.

Она вышла, закрыла за собой дверь и окунулась в темноту коридора.

Она хотела Саймона. Хотела его любви. И еще — его уважения и восхищения. Хотела, чтобы он считал ее ровней. Она ведь этого достойна, разве нет? Достойна того, что видит у Калли с Гейбриелом, у Изабель с Ником, у Марианны с Ривингтоном. Она хочет того же, но у нее этого нет.

Или все-таки есть?

Она сделала глубокий вдох и вновь стала вспоминать события этого вечера.

Саймон нарушил все свои правила — игнорировал нормы этикета, явился на бал, на который его не приглашали, и позволил всему Лондону повернуться к нему спиной. И он сделал это ради нее. Почему? Потому что он любит ее — все очень просто. И он хотел показать, что она, Джулиана, для него важнее всего остального.

А она отвергла его. Отвергла его любовь.

Джулиана всхлипнула, осознав все это.

Внезапно дверь библиотеки открылась, и в коридор вышел Бенедикт со своей неизменной улыбкой. Он прикрыл за собой дверь и направился к Джулиане.

Она заставила себя улыбнуться.

— Они все еще спорят обо мне?

Граф рассмеялся.

— Нет, теперь они спорят о другом. О том, стоит ли Калли сейчас, когда она беременна, ездить верхом.

Джулиана тоже рассмеялась.

— Полагаю, она победит в споре.

— Не уверен. — Они немного помолчали. — Я хотел кое-что с тобой обсудить, Джулиана.

— Это насчет герцога? Если честно, я предпочла бы не говорить о нем.

— Разговор не совсем о нем.

— О чем же тогда?

Бенедикт сделал глубокий вдох, потом проговорил:

— Если хочешь… Я готов взять тебя в жены. — Такое предложение руки и сердца было не очень-то красноречивым, зато искренним.

Джулиана покачала головой:

— Нет, Бенедикт. Я не…

— Пожалуйста, выслушай меня. Нам приятно общество друг друга, и мы с тобой друзья. Думаю, нам было бы неплохо вместе. Можешь не отвечать сейчас, но в случае… В общем, если тебе нужен муж…

— Нет, — перебила Джулиана и чмокнула графа в щеку. — Большое спасибо тебе, Бенедикт, но ты достоин большего, чем жена, которой «нужен муж». — Она улыбнулась. — А я достойна большего, чем муж, который «готов взять меня в жены».

Граф кивнул:

— Что ж, верно. — Он снова помолчал. — Между прочим, я думаю, Лейтон очень тебя любит.

Джулиана вздохнула.

— Я тоже так думаю.

— Тогда почему бы тебе не выйти за меня?

Джулиана резко развернулась, услышав эти слова. Саймон стоял на верхних ступеньках лестницы — мокрый насквозь, с осунувшимся от усталости лицом. И выглядел он сейчас ужасно.

Нет-нет, он замечательно выглядел!

— Как ты попал сюда? — спросила Джулиана.

— Это не первый дом, в который я врываюсь этим вечером. Скоро стану в этом деле профессионалом.

Она улыбнулась. Не смогла удержаться.

А он шумно выдохнул.

— Все-таки я заставил тебя улыбаться, сирена. Не могу видеть, как ты плачешь.

Она услышала правду в этих его словах, и на глаза ее снова навернулись слезы.

Саймон же проговорил:

— Аллендейл, я прошу тебе то, что ты сделал предложение женщине, которую я люблю. А в обмен… не мог бы ты оставить нас на минуту?

— Не уверен, что следует.

— Граф, я не собираюсь набрасываться на нее на лестничной площадке.

Бенедикт повернулся к Джулиане. Спустя несколько секунд, показавшихся ему вечностью, она утвердительно кивнула.

— Но только пять минут. — Граф взглянул на Саймона. — Потом я вернусь.

Он направился в библиотеку. Как только дверь за ним закрылась, Саймон зашагал к Джулиане, но потом вдруг остановился. Взъерошив мокрые волосы, пробормотал:

— Не знаю, что делать. Не знаю, как завоевать тебя.

«Ты уже завоевал меня, — хотелось ей сказать. — Кроме тебя, мне никто не нужен».

А он продолжал:

— Поэтому я просто скажу правду. Все свои годы я готовился к бесчувственной и бесстрастной жизни — жизни спокойной, простой и без затей. А потом ты вошла в нее, и ты… Ты полная противоположность всему этому. Ты красивая, яркая, смелая. И очень страстная и в жизни, и в любви, во всем том, во что веришь. И ты научила меня тому, что все, во что я верил, все, что, как мне казалось, я хочу, — все это… неправильно. Я хочу иметь твое видение жизни — хочу жизни яркой, эмоциональной, беспорядочной, чудесной… и полной счастья. Но у меня ничего этого не будет без тебя… Я люблю тебя, Джулиана. Люблю и за то, что ты перевернула мою жизнь… с ног на голову. И я не уверен, что смогу жить без тебя теперь, зная, каково это — быть с тобой.

Он сделал еще один шаг, и у Джулианы перехватило дыхание, когда надменный и гордый герцог Лейтон опустился перед ней на колени.

— Ты ведь как-то сказала, что поставишь меня на колени во имя страсти, верно?

— Саймон… — Она уже плакала, нисколько не сдерживаясь. Шагнув к нему, она положила ладони ему на плечи, затем погладила по волосам. — Amore, пожалуйста, не надо.

— Я здесь. На коленях. Но не во имя страсти. — Он поднес к губам ее руки и поцеловал. — Я здесь во имя любви, Джулиана… Пожалуйста, будь моей женой. Клянусь, что до конца дней своих буду доказывать, что достоин тебя. Твоей любви.

Он снова поцеловал ей руки и прошептал:

— Пожалуйста…

В следующую секунду она уже тоже была на коленях. И, обвивая руками его шею, шептала:

— Да, да, да… — Потом прижалась губами к его губам. — Да, Саймон, да.

Герцог ответил на ее поцелуй и крепко обнял.

— Прости, любимая, — прошептал он, прижимая ее к себе так крепко, словно никогда не собирался отпускать.

— Нет, это ты прости… Я не должна была… Я ведь оставила тебя там, на балу. Я не понимала, что делала.

— Я это заслужил. — Он вновь поцеловал ее.

— Нет… Саймон, я люблю тебя…

Еще долго они стояли на коленях, обнимая друг друга и шепча о своей любви, давая обещания на будущее и упиваясь друг другом.

Так и нашел их Ралстон.

Он открыл дверь библиотеки, и поток золотистого света свечей осветил влюбленную парочку.

— Тебе лучше взять специальное разрешение[6], Лейтон, — проворчал маркиз.

Саймон улыбнулся смело и дерзко. И у Джулианы захватило дух: ее возлюбленный — самый красивый мужчина в Англии. Во всей Европе.

— Уже взял, — ответил герцог.

Ралстон приподнял черную бровь.

— Что ж, отлично. У тебя две минуты, чтобы привести себя в порядок, после чего мы пойдем вниз и все обсудим. — Джулиана при этих словах улыбнулась, и Ралстон добавил: — Ты, сестра, не приглашена.

Час спустя Саймон покинул Ралстон-Хаус, совершив все надлежащие приготовления со своим — при этой мысли он поморщился — будущим шурином.

«Наверное, — думал герцог, — это правильно, что я породнился с этим сумасбродным семейством, единственными людьми в Англии, которым всегда на все наплевать. Ведь теперь почти весь Лондон отвернется от дома Лейтонов…»

Впрочем, ему, Саймону, все равно. Скоро он женится на женщине, которую любит, на женщине, которая любит его, и этого более чем достаточно.

Ему отчаянно хотелось пожелать Джулиане спокойной ночи, но ее нигде не было видно, когда он уходил. А Ралстон, судя по всему, не позволил бы ему подняться, чтобы найти ее. Впрочем, маркиза можно понять. В конце концов, у него, Саймона, никак не получается держать руки при себе, когда он находится рядом со своей будущей женой.

Но они поженятся через несколько дней, и он уж как-нибудь потерпит… Потерпит слишком хорошо ему знакомую и весьма неприятную боль в паху.

Герцог махнул своему кучеру и открыл дверцу кареты — той самой, с которой все и началось. Забравшись в экипаж, он захлопнул дверцу, после чего быстро постучал в стенку, чтобы возница трогал.

И только сейчас заметил, что он не один в карете.

Джулиана улыбнулась ему с другого конца сиденья.

— Ты ведь не думал, что я позволю тебе уехать, не пожелав мне спокойной ночи?

Саймон подавил вспышку радости и подпустил в голос герцогской строгости:

— Нам придется обсудить твою склонность прятаться в каретах.

Она медленно придвинулась к нему, и его окатила волна желания.

— Только в одной карете, ваша светлость. Только в вашей. И в этот раз я проверила герб, прежде чем забраться внутрь. Скажите, что вы собираетесь делать со мной теперь, когда я здесь?

Он долго и пристально смотрел на нее. Потом склонился к ней и прошептал:

— Я собираюсь любить тебя, сирена. — Он обнял ее за талию и затащил к себе на колени.

Сверкнув лукавой улыбкой, она проговорила:

— Скажи еще раз то, что сказал в доме и на балу.

Саймон просиял.

— Я люблю тебя, Джулиана. — Он поцеловал ее.

— Еще!.. — выдохнула она.

Он крепко обнял ее, и губы их снова слились в поцелуе. И впервые в их ласках не было торопливости, не было сознания того чувства, что эти ласки и поцелуи запретные.

А потом Джулиана вдруг спросила:

— А как же Пенелопа?

— Нам обязательно говорить об этом сейчас? — Его рука легла на соблазнительные выпуклости ее груди.

Джулиана тихонько застонала, но все же заставила себя слезть с колен Саймона. Сев на сиденье напротив, она кивнула:

— Да, обязательно.

Герцог опустился перед ней на колени и проговорил:

— Отец леди Пенелопы аннулировал договоренность. — Его ладони легли ей на лодыжки, и Джулиана не знала, то ли это от его теплых рук, скользящих по ее ногам, она чувствует такое головокружение, то ли от известия, что он больше не помолвлен. А Саймон посмотрел ей в глаза и добавил: — Если бы он не сделал этого, то сделал бы я, Джулиана. Я бы не смог жениться на другой, потому что слишком сильно люблю тебя.

Приятное тепло затопило ее от этих его слов.

— Он разорвал помолвку из-за Джорджианы?

— Да, — ответил герцог. И тут же задрал ее юбки и прижался поцелуем к ее колену.

Джулиана прошептала:

— Но, Саймон, зачем…

Он поднял на нее глаза и сказал:

— Моя сестра сама все рассказала. Именно она сообщила обо всем в «Газетт». Это был ее свадебный подарок. Нам.

Джулиана улыбнулась.

— Расторгнутая помолвка?

— В обмен на быструю другую, — ответил Саймон и впился страстным поцелуем в губы невесты.

Внезапно она отстранилась и воскликнула:

— Саймон, твоя мать!..

— Вот о ком уж я точно не хочу сейчас говорить, любимая.

— Но… она будет вне себя!

— А мне плевать. — Он снова стал целовать ее колени. Потом вдруг заявил: — А если мать и будет злиться, то не из-за тебя. Ведь ты ее единственная надежда на респектабельного внука. Это же у меня ужасная репутация.

Джулиана рассмеялась.

— Похититель невинных! Соблазнитель девственниц!

Он снова раздвинул ее колени и стал подниматься поцелуями все выше по ноге.

— Нет, только одной невинной. Одной девственницы.

Она тихо застонала и прикрыла глаза, когда он лизнул то место, где подвязка держала чулок, — это было обещание того, что последует.

— Мне повезло. — Она наклонилась и взяла его лицо в ладони. — Саймон, я любила тебя с самого начала. И буду любить… буду любить тебя столько, сколько ты позволишь.

Глаза его потемнели, и он вдруг сделался серьезным.

— Надеюсь, ты собираешься любить меня очень-очень долго.

Она поцеловала его в губы, вложив в этот поцелуй всю свою любовь, ибо слов сейчас было мало.

Когда же они оторвались друг от друга, тяжело дыша и желая большего, Джулиана с улыбкой спросила:

— Ну, каково оно, когда твоя репутация повержена в прах?

Он засмеялся.

— Я никогда этого не переживу.

— Жалеешь?

— Нисколько. — Он привлек ее к себе для очередного поцелуя.

Скандал герцога Лейтона еще долго будет притчей во языцех. Он будет пищей для перешептываний в бальных залах, пересудов на Бонд-стрит и в коридорах парламента. И спустя годы они с Джулианой будут рассказывать своим внукам историю о том, как герцог был сражен наповал любовью.

Эпилог

Ее светлость герцогиня Лейтон стояла высоко на лестнице в библиотеке. Стояла слишком высоко, чтобы спрятаться, когда муж, окликая ее, вошел в комнату с письмом в руке.

— Тут новости от… — Саймон умолк, увидев, куда забралась его жена. Когда же он заговорил вновь, голос его звучал низко и спокойно — подозрительно спокойно. — Джулиана, как же так?

— Ты о чем?

— Что ты делаешь в двадцати футах над полом?

Она изобразила удивление:

— Как что?.. Ищу книгу.

— А ты не против вернуться на землю?

К счастью, книга, которую она искала, тотчас нашлась. Джулиана сняла ее с полки и стала спускаться по лестнице. Когда же она обеими ногами встала на пол, ее муж наконец дал волю своему негодованию.

— О чем ты только думала, забираясь под самый потолок?! В твоем положении…

— Я не инвалид, Саймон. И все еще в состоянии использовать свои… крайности.

— Да, действительно. Особенно свою крайне подозрительную способность испытывать мое терпение. Полагаю, однако, что ты имела в виду конечности. — Он замолчал, вспоминая, из-за чего был раздражен. — Ты же могла упасть!

— Но не упала же, — возразила герцогиня, подставляя лицо для поцелуя.

Муж поцеловал ее, ладонями погладив то место, где рос его ребенок.

— Ты должна быть осторожнее, — прошептал он с благоговением в голосе.

Она подняла руки и крепко обняла мужа, упиваясь его жаром и силой.

— С нами все хорошо, дорогой. — Она улыбнулась. — Двенадцать жизней, помнишь?

Он тоже улыбнулся.

— Мне думается, ты уже все их использовала. Во всяком случае, ты использовала свои двенадцать скандалов.

Она сморщила носик, ненадолго задумавшись.

— Да нет, я не могла.

Он подхватил ее на руки и подошел к их любимому креслу, согнав с него Леопольда. Пес улегся на полу и снова задремал, а Саймон устроился в кресле с женой на коленях.

— А падение в Серпентайн?.. И тот случай, когда ты заставила меня гоняться за тобой по Гайд-парку… И когда поджидала меня перед клубом…

— Ну, все это не было настоящим скандалом, — запротестовала герцогиня. Она прильнула к мужу, когда он погладил ее округлившийся живот.

— Достаточно скандально… И еще…

— Приезд моей матери, — подсказала Джулиана.

Саймон покачал головой.

— Она не твой скандал.

Джулиана улыбнулась.

— Но она тот скандал, с которого все и началось.

— Это верно. — Саймон прижался поцелуем к ее виску. — Не забыть бы как-нибудь поблагодарить ее.

Да, и еще — опрокидывание осенней композиции леди Нидэм.

— Но кто же украшает лестницу овощами? И если уж мы решили посчитать все мои скандалы, то как насчет тех, при которых ты тоже отличился? — Она стала загибать пальцы. — Наш с тобой поцелуй в конюшне моего брата… поцелуи на балу по случаю твоего обручения… И давай не будем забывать…

Он поцеловал ее в шею.

— Мм… давай не будем забывать…

— Ночь костров! — со смехом закричала она.

Янтарные искорки в глазах Саймона потемнели.

— Уверяю тебя, сирена, я никогда не забуду Ночь костров.

— Так сколько всего?..

— Кажется… восемь.

— Вот видишь? Я же тебе говорила! Я образец добропорядочности! — Он расхохотался, а она с беспокойством пробормотала: — Нет, девять.

— Девять?..

— Я оскорбила твою мать у модистки. — Джулиана понизила голос. — Перед людьми.

Брови герцога взлетели на лоб.

— Когда?..

— Во время нашего пари.

Он ухмыльнулся.

— Хотел бы я на это посмотреть.

Она потупилась.

— Это было ужасно. Я до сих пор не могу смотреть ей в глаза.

— Ты здесь совершенно ни при чем. Просто моя мать — ужасная женщина. И… кажется, были еще две скандальные выходки в ту первую ночь — на балу у Ралстонов.

Она задумалась.

— Да, верно. Грейбхем в саду и твоя карета.

Саймон нахмурился и проворчал:

— Грейбхем, стало быть?

Ее пальчики запутались в завитках волос у него на затылке.

— О нем можешь не беспокоиться. Он свое получил.

— Это ты так думаешь… а я бы не прочь нанести ему визит.

Она весело рассмеялась.

— Если тебя пустят к нему в дом. Ведь у тебя ужасно скандальная репутация!

— Вот он, твой двенадцатый! Бал у Нортумберлендов, — заявил Саймон. — Да, больше никаких лестниц в твоем положении.

— Но это же ты ворвался в Нортумберленд-Хаус. Поэтому это целиком твой скандал. Я здесь совершенно ни при чем!

Он поцеловал ее шею, и Джулиану пронзила сладкая дрожь.

— Что ж, справедливо, — кивнул герцог. — Тот скандал целиком и полностью на моей совести.

— Он был лучший из всех! — воскликнула Джулиана.

— Ну… разве я не говорил тебе, что если уж делаю что-то, то делаю хорошо?

Ее звонкий смех был прерван его поцелуем, долгим и пылким.

Когда же они, тяжело дыша, оторвались друг от друга, Саймон прижался лбом к ее лбу и прошептал:

— Моя несравненная жена.

Она опустила голову, нежась в тепле его любви. Потом вспомнила:

— У тебя же были новости, когда ты вошел.

Герцог откинулся на спинку кресла и вытащил из кармана сюртука письмо.

— У нас появился племянник. Будущий маркиз Ралстон.

Глаза Джулианы вспыхнули от радости. Она схватила листок и пробежала глазами по строчкам.

— Мальчик! Генри! Итак, уже трое. Дочка Ника, Элизабет, родилась две недели назад и теперь делит детскую Таунсенд-Парка с подрастающей и счастливой Кэролайн.

Саймон привлек жену к себе, чмокнул в лоб и прижал к груди.

— А осенью и мы сделаем свое дело и добавим четвертого к этой веселой компании.

Джулиана лукаво улыбнулась.

— Но ты, надеюсь, понимаешь, что все они будут сущим наказанием.

Саймон долго молчал, так долго, что Джулиана подняла голову и заглянула в его золотистые глаза. И тут он ослепительно улыбнулся и изрек:

— Они будут самым лучшим на свете наказанием.

Так и случилось.

Примечания

1

Наконец-то! (ит.).

2

Осторожнее! (ит.).

3

Боже (ит.).

4

Классическая итальянская карточная игра.

5

Имеется в виду поджигатель Гай Фокс, чучело которого сжигается 5 ноября, в день раскрытия «порохового заговора».

6

Разрешение на брак без оглашения в церкви.

Content

Сара Маклейн
Две недели на соблазнение

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Эпилог

Примечания