Аль Каттан Ольга Николаевна

Сто лет полуночества

Ольга АЛЬ КАТТАН

Сто лет полуночества: рассказы

Зачем искать смысл в самой глубине мутной воды? Зачем пытаться доказывать истину, давно утонувшую в вине?

Все песни стары как мир. И пусть слова и мелодия вывернуты наизнанку, распотрошены на отдельные звуки и полубуквы, разгадка всегда лежит на самом видном месте, слегка припорошенная снегом. В каждом звуке и даже созвучии, в каждом зарифмованном символе мы опять ищем себя.

Безрезультатно. Прощаясь, но не простив, захлопываем дверь. Не оборачиваясь, уходим, искусывая губы в кровь. Вот и сделан последний шаг в пропасть боли. Она появляется как круговорот воды в природе, как обязательный приход весны с первыми подснежниками, где‑то в правом углу сердца возникает. Ноющая, а иногда резкая боль. Удар за ударом… Словно по команде загоняет в лузу бильярдные шары меткий игрок. Удар за ударом. Они катятся по зеленому сукну: отчаяние, надежда, тоска, безумие.

И, погружаясь в тишину фиолетовой ночи, прислушиваясь к вывернутым наизнанку звукам и словам, несущимся из радиоприёмника, мы… ищем себя, замирая в ожидании обыкновенного чуда. Пытаемся отыскать тот самый смысл, оставленный с обратной стороны захлопнувшейся двери. Так и не простив, уходим, чтобы придумать очередную сказку о любви, где каждое созвучие — осколок счастья, а строчка — выплаканная боль.

Мы ищем на протяжении всей жизни, ставшей длинной бесконечной дорогой. Кто‑то поворачивает назад, другой находит и теряет…

Наверное, так надо. Ибо не испытав то, что называют любовью, человек никогда не познает истинный смысл бытия.

Цикл "Московский этюдник"

Нарисованное небо

Как же я тоскую… А ты так далеко от меня. Вспоминаю твои огромные глаза, словно разукрашенные тысячью оттенков голубого. Вспоминаю твои объятья, иногда жесткие (когда человек мог сникнуть под твоим напором), иногда жестоко–немилосердные, когда душил ты своею силой, улыбаясь звериным оскалом. Но меня ты обнимал нежно, обволакивающе, распахивая свою душу. Как же я скучаю, город мой…

"С дороги!" — угрожающе напирает на меня женщина с авоськой, успевая отпихнуть и плюхнуться на свободное место в трамвае. Я дома. Кругом родные, интеллигентные лица, и 40 минут везет–тащит меня трамвай к нужной остановке. Там эти минуты пролетали, а не тянулись серой тоской.

"Осторожно, двери закрываются, следующая станция — Павелецкая". Черная пасть подземных станций–улиц вымывает меня с людской волной в город наземный. Я в Москве. Все в этом мире познается в сравнении. Но разве можно сравнивать мегаполис бешеного Нью–Йорка с туманной суровостью Лондона? Как ухитриться сопоставить романтику Парижа с экспрессией Барселоны?

Москва. Что в имени тебе моем? С чем сравнить тебя, и надо ли это делать? Слышите мелодию? Её можно уловить в разных уголках города. Это — музыка Москвы. Неподражаемая мелодия, в которой соединяются нежно–зазывный свет вечерних фонарей с шуршанием листвы в Филевском парке. И царапает душу тягуче–грустящее звучание колоколов. Нервные пальцы пианиста перебирают клавиши рояля — в тумане Патриарших прудов растворяется последний аккорд… Сердце города бьет в такт с этой музыкой. Стучит, и значит, жизнь продолжается.

Опять сломался трамвай. Небо в сизых тучах, а зонт я не взяла. Глаза вверх — вглядываюсь, пытаюсь найти хоть что‑нибудь, напоминающее ТО небо. Не нахожу.

А над Москвой небеса, словно нарисованная пятиклашкой цветная картинка. Розово–голубоватые разводы плавно (иногда резко) переходят в глубокую синеву с оранжевыми аляповатыми пятнами. И стоп–кадр. Небо не движется. Замерло. Над крышами зданий разместилась гигантская репродукция, застыла над головами прохожих. В нужное время на смену ей приходит картина в серых, печальных то–нах, полотно тоски и унынья. День за днем сменяют друг друга изображения, погружая людей то в грусть, то в веселье…

Снова внутри меня ощущение горькой потери. Душа плачет по городу–мечте. По его улицам — длинным и прекрасным, грубо отесанным и величественным. Оставив за спиной завлекающие витрины, начинаю плутать по дворикам и переулкам. Город смешения стилей не устает удивлять. Купеческие особняки перемешались со сталинским модерном, а стильные здания 21 века соседствуют с "хрущобами" — "хрущевками".

Сомкнулась архитектура вокруг ничтожности человеческой, запугала, замучила, и растворился человек в величии города. А я? Вроде на брудершафт не пила с ним, а теплоту объятий почему‑то чувствую. И, когда хожу по улицам, любуясь зданиями, подмигивают они глазницами окон, улыбаются мне фасонами разных улыбок.

Моя Москва, бесконечна любовь к тебе, огромна, и не хватит места, чтобы описать все чувства и чувствинки. Город, не поддающийся сравнениям, совмещающий в себе части истории, куски эпох. И смешны банальные экскурсии по твоим основным достопримечательностям. Потому что невозможно за несколько часов погрузиться в твою атмосферу, понять твою сущность.

"Внимание! Посмотрите налево — МГУ. Посмотрите направо — Новый Арбат. Глядите прямо — "Тверская"". Сбегали в Кремль, ЦУМ, на Воробьевы горы. Программа "максимум" выполнена. И что? Разве успели вы ощутить дух этого города? Смогли вы дышать с ним в одном ритме? Уловили его трепет волнения? Почувствовали, как больно бывает Москве. Как плачет она по ночам от одиночества и жестокости людей, как томится в ней грусть из‑за их равнодушия…

По Москве нужно уметь бродить не спеша, вдыхая воздух заброшенных улиц. Заходить в старые ветхие церкви, сидеть в парках, кружить в вальсе с фонтанами…

По Москве нужно уметь бежать, торопясь, когда захватывает людское цунами. Если не научишься, то город длинных дистанций (где выживает сильнейший) разорвет тебя на лоскутки. Или согнет, сломает, вытянув все жилы.

Да, этот город умеет подчинять. Власть его над человеком огромна. Все, кто хоть раз побывал в Москве, чувствуют её давление, силу могущественную. И даже ненавидя, презирая этот город, люди стремятся сюда.

Сила Москвы — это не слава и деньги. Сила Москвы — в любви. Бессознательной, всепоглощающей, безнадежной. За тысячи километров проникает она в кровь, растекается по венам, одурманивая человека. И сидит он где‑то далеко в сломанном трамвае или троллейбусе, смотрит на небо и понимает, что навеки обречен и обручен…

Москвичка в трех ипостасях

И день за днем. Из года в год. На "лету", на бегу, сметая встречных. Она так торопится: жить, любить, работать, быть.

Целеустремленная донельзя. Циничная, хрупкая и сильная одновременно. Вот она — олицетворение молодости и красоты — с модной стрижкой или копной разлетающихся волос. Вверх по эскалатору — быстрее! Не догнать её, не удержать. Москва — бурлящий котел: днем — работа или институт, вечером — мерцающие огни ресторанов, театров и клубов. Бешеный ритм жизни легкой дымкой опустится под глаза усталостью, опустошенностью. Ничего. Она отдохнет — вздремнет в метро. А сейчас бегом к нему — дорогому/любимому. Он заждался с букетиком ландышей. И с разбегу поцелуй и объятия. Бери от жизни все! Все вытребывай, выцарапывай, получай сполна. А после? Об этом можно подумать потом.

Вот она — опять стремглав куда‑то торопится, в руках зажав потрепанную сумку. Третий день с облупившимся лаком на ногтях. Нет времени сходить в парикмахерскую. Сейчас срочно на рынок, после — в детсад за младшим, затем — проверить уроки у старшего, приготовить обед, чтоб хватило на неделю. А вечером — к нему, дорогому, молчаливо–ленивому, к его дыркам в носках, к немытой горе посуды и тоннам грязного белья. Бешеный ритм города. Она уже не успевает за ним, но пытается: жить, работать, быть. А что дальше? Ждет её? Она подумает об этом потом. Потом…

Москвичка проживает три времени–этапа: весну — очарование юности, лето — зрелость красоты и осень — элегантность мудрости. Москвичка пробегает эти этапы: с улыбкой высокомерия на губах сначала, с разочарованием, следами усталости и тоски в глазах после…

Вот она снова или нет? Шаркающей, но все же быстрой походкой торопится вперед, сливаясь с толпой людской. В протертой шубе, с тяжелыми кольцами на высохших пальцах, она спешит в больницу или магазин, куда угодно, лишь бы скоротать время. Как теперь тянется оно. Время разморщинило лицо, обелило волосы, согнуло спину…

А эскалатор все так же работает, мерно отсчитывая ступеньки. Дорожка — лента вечности. По ней торопится москвичка, сменяя времена и этапы.

Она бежит под звуки плачущей скрипки уличного музыканта, под мелодию, струнами царапающую душу, — спешит куда‑то, не слыша этой музыки. Под взгляд голодного ребенка она бежит, не видя его глаз. Не замечает протянутой руки, не слышит плача, игнорирует просьбу о помощи. Она занята торопливостью своей жизни. В глазах её — равнодушие. Москвичка пробегает целую жизнь, стараясь выжить. Не смотрит на небо, лишь под ноги, разглядывая свои дорогие туфли. И даже солнцу не радуется, пряча глаза за стеклами модных очков. Её страшат мысли о собственной жизни. Откладывая их "на потом", она убегает, прячется, загружая себя чем угодно, лишь бы не думать. Она бежит, словно белка в колесе — бег по кругу с вечной зимой в сердце. Она живет, не ощущая самой сути, сущности жизни, соединяя свои ипостаси в одну общую вечность с холодом в душе, с убогой мерзлотой и равнодушием в глазах. Такое даже очками от Версаче не прикроешь.

Отражаясь в твоих глазах

(Третьяковка. Врубель. Демон сидящий)

Повержен. Сломаны крылья, навзничь упав, смотрит. Ангел мой, как много страданья в дерзких глазах, злобы и, наверное, равнодушия. Ко всему свету, к себе. Зачем твоя гордость так жестока? Зачем равнодушен и зол…

Повержен. Где‑то на самом краю поднебесья сидит "очарованный странник". Гордый, одинокий. В его глазах вечность с застывшими слезами. Он никогда не попросит о помощи. На самом краю неба он сидит, сцепив руки от бессилья, ненавидя розовый закат, поворачиваясь спиной к солнцу.

Будь милосерден, молю. Безумие, поселившееся в моей душе, — это твоя тоска. Боль, сопровождающая мое сердце, — это твоя ненависть. Еще мгновенье отражаться мне в твоем застекленном образе, и прочь, прочь отсюда. Я буду стремительно бежать, как убегал когда‑то с грешной земли ты.

Людской ненависти в отмщение ты сжигал души. Но силе, творящей зло, больно делать боль. И как одинока могущественная всесильность, несмотря на всю свою власть.

Мой падший ангел, что видел ты, спустившись на землю грехов, когда в густых вечерних сумерках бродил по грязному слякотному городу. Улицы были переполнены суетливыми, очерствелыми, скукоженными в вечной спешке горожанами. Неяркий свет фонарей отражался в лужах растаявшего снега, а люди шли мимо. Торопились, не замечая твоей боли, равнодушно прищурив глаза, перемешивая сапогами грязную жижу. Спешили люди, отпихивая со своего пути печального пришельца.

В сутолоке метрополитена как всегда продолжалась борьба за лучшее место. Меланхолия была не в моде. Приветствовался здоровый эгоизм и умеренная агрессивность. Вот что ты нашел меж людей. Пошлую скуку, мерзость равнодушия, ненависть и страх, пожирающий свободу. Страх, убивающий полет души. Надежда на спасение стала забавным сном. В метро на эскалаторе тебе подрезали крыло ради смеха. И ты исчез в неизвестном направлении. Растворился в опускающемся на город тумане. Осталась горсть пепла от ещё одной сгоревшей души.

И сейчас, сидя на краю разноцветных небесных снов, ты один в своей злобе и пустоте. Солнце восходит опять за твоей спиной, рядом распускаются каменные цветы. А потерявшему надежду надо научиться прощать. Осколки слез в глазах твоих, оголенная печаль в душе — все это мольба о помощи. Ты падший, но все‑таки ангел. Я помолюсь за твою душу, мой каменный цветок.

Метряная мельница

Кач… Когда огромная волна засасывает тебя в подземелье, сначала в душе просыпается страх. Это чувство выползает из глубин подсознания, наверное, из тех самых глубин, откуда с оглушительным воем появляется железный вагон. Еще один, еще, еще. Кач…

Москва и метро — два слова на букву "м". Два неотделимых друг от друга "существа", одушевленных, обожествленных.

Московское метро — это поэзия и проза, и детективный роман (каких только книг не увидишь в руках пассажиров). Московское метро — мистерия на один миг, крошечный спектакль актеров–любителей. Это и безостановочный подиум, где каждая особь женского пола — манекенщица и даже — звезда.

Здесь когда‑нибудь бывает тихо? Где‑нибудь? Ну, разве что на конечных станциях, когда милиционер, проверяя вагоны, наткнется на заснувшего бродягу. Прогонит его. И воцарится опустошенная тишь с эхом цоканья каблучков. Но такое спокойствие встречается очень редко. Обычно же подземный мегаполис дрожит от ежеминутной качки, безостановочной тряски и беготни. Пройдя заветный турникет, человек становится неотъемлемой частью повседневной гонки с препятствиями. Скоростной водоворот затягивает каждого в свою огромную воронку. Человек растворяется, становясь кусочком дышащей массы.

Люди — волны, люди — полчище муравьев, дыша друг дружке в затылок, едут по эскалатору. И, надев на лица непроницаемые маски, разливаются по вагонам.

Кач. Осторожно, двери закрываются. Кач. Качается в глазах пассажиров трагедия, скука или тоска. И лишь у пятнадцатилетней девчонки мельтешит озорное счастье в фиалковых глазах.

Метро — сто лет одиночества. И Москва тоже. Здесь никто никому не нужен. Каждый, забившись под панцирь своих проблем, не замечает боли чужой. Маска на лице, вата в ушах, бельмо на глазах.

"Станция ”Китай–город"", — объявит механический голос, и разбежится врассыпную равнодушная людская толпа. По своим делам убегут люди, не потревожив зацементированное спокойствие дремлющей души. С мерцающим грохотом умчат вагоны в темные закоулки тайн и загадок. Лавина людская снежным комом рванется на свет и возрадуется. Солнцу. Которого так не хватает в метро. Вдохнут свежий воздух люди. Вместо него под землей — запах. Специфичекий аромат, в котором смешались смолы и пары железных механизмов с человеческими ощущениями и чувствами. Там соединяются вместе людское, механическое и отблеск огней ада. Эта атмосфера пропитывает каждого, ступившего в подземный мир метро. Где всегда будешь чувствовать давящую пружину земляного пласта, где доводит до слез тоскующие завывания скрипки. Здесь сплелись в клубок тишина и суета, и мраморные колонны станций хранят чужие тайны, а в людском безликом месиве каждый день растворяется последняя надежда и мечта.

Каждый день, каждый миг метряная мельница перемалывает судьбы, жизни, смех и слезы. Равномерно, безостановочно работают жернова, чтобы в итоге лишь пылью суеты незаметно осесть на рваных кроссовках заснувшего бродяги.

Надышавшись

Последний день в Москве. Вдох–выдох. Гарь, шум, гул. По сути, этот город — лишь обтекаемый, неуловимый образ. Межпараллельный вневременной мираж суеты. Глаза "рвет" блеск начищенных витрин. И, как обычно, нет солнца. И, как обычно, — застывшее серое небо над головой, высокое небо.

Последние часы в Москве. Мыслями уже дома. Сердцем — здесь. Двойственность человеческой натуры рвет душу на куски. Словно птица, расправив крылья, облетаю свои владенья. В легких воздух свободы, чистый, хрустальный, несмотря на гарь, дым и грязь. Через широкие, бесконечные улицы, через проспекты, бульвары и вскоре зазеленеющие парки пересекаю город, прощаясь с каждым домом и закоулком. И на память раздариваю себя Москве. Как монетки в море бросают (в надежде вернуться), так и я "кидаю": сердце — в Чистые пруды, душу — возле Храма Христа Спасителя. И даже по Садовому кольцу, рядом с урнами для мусора валяются куски — части меня. На память. Чтобы вернуться.

Еще не тоска, предтосковье разливается по венам, когда всеми внутренними рецепторами ощущаешь: уже все. Не исколесишь завтра Тверскую, не спрячешься в тени величественных зданий, не побежишь наперегонки с ветром с Воробьевых гор. И, растворяясь в особенном гуле московских улиц, пытаешься напоследок вобрать его в себя, пропитаться им до самых кончиков пальцев. На память.

Запутавшись в сетях улиц, заплутав специально, с наслаждением вдыхаешь атмосферу потрепанных особняков. На антресоли моей памяти закидываю узкую щербатую улочку — параллельный мир громады–города, и белоснежную церковь с голубыми куполами у подножия высотной гостиницы (в самом центре современных новостроек), и Настасьину улицу, Поварской переулок, Гоголевский бульвар — все это мое, до капельки, до песчинки все это теперь в вечном хранилище воспоминаний. С ресниц срывает слезы ветер. Отдираю себя от Москвы, отвоевываю… Вдох–выдох. Покидаю столицу, меня уже нету. Напоследок вдыхаю высокое небо и гладко–холодные дома, вдыхаю суету улиц — отшум жизни.

Последние минуты в Москве, а потом разлука длиною в жизнь. Уставшая, разбитая, опустошенная, надышавшись Москвой, еду домой. На верхней полке, сжавшись в комок, рыдает тень моя, глотая слезы. Вдох–выдох. Москвой не надышишься.

Сто лет полуночества

О чем это, интересно, думал Маркес, когда писал "Сто лет одиночества"? Все‑таки о чем мог думать человек, писавший такой роман?

Может, он мечтал: "Эх, закончу сейчас историю о том, как Ремедиос Прекрасная вознеслась на небеса, и пойду выгуляю собаку". А была ли у Маркеса собака? И какой породы? Нет, у него наверняка был бойцовский петух вместо собаки. И Маркес подумывал, временами поднимая голову от своей волшебной рукописи: "Вот допишу главу, и пойду зерна насыплю петуху". Или лучше не петух, а так: "Закончу скоренько главку и сварю жене кофе". Наоборот: "Жена сварит мне кофейку, а я попишу…"

Неужели Маркес сам испытал всю боль, равнодушие и лицемерие одиночества, о котором писал? Человек, не познавший полуночной тоски, не может ТАК писать. Человек, не встретившийся глаза в глаза с одичанием одиночества, не может ТАК видеть, Так рыдать и чувствовать. Не может.

Об одиночестве не говорят. О нем молчат. Тихо, грустно, как о любви. Сочиняют песни и пронзительные стихи об одиночестве, как о любви. И сердце болит от одиночества, как от любви — горько, с надрывом.

Сигаретный дым в форточку тонкой струйкой, запах кофе по всей квартире и пустынные комнаты, тихие комнаты — первые признаки. Не любви. Одиночества. Когда молчит телефон, а стучат не в твою дверь. Опять к соседям.

Почему оно приходит к человеку? Набрасывается на него зверем или незаметно, вкрадчиво вползает в душу. Вот же она, жизнь — прекрасная, стремительная, когда все лучшее — впереди. Вот она, жизнь — с друзьями и родными, проблемами и радостями. Всё вроде бы есть — и ничего нет. Одновременно.

Словно обухом по голове… Бритвой полоснет по горлу… Одиночество. Откуда оно появляется, когда в толпе людской остаешься наедине со своими мыслями и никуда от них не убежать, не спрятаться за чью‑нибудь широкую спину.

Зачем появляется оно, пугая, настораживая, мучительно испытывая человека на прочность. Странные тени скользят по стенам: забытых друзей и любимых. Фотографии в пыльных рамках, воспоминания… Одиночество душит, глушит, торжествует.

Существует всепоглощающая любовь в жизни. Существует всепоглощающее одиночество. И пусть у Маркеса не было собаки или петуха (о которых он не успевал заботиться), но ведь у него была семья, друзья, жена, варившая кофе. А он сидел, запершись в своей комнатушке, и писал о горечи и боли. И был один.

"Тебе два раза звонили студенты. Какие‑то у них проблемы. Хотят с тобой посоветоваться. Неужели у них нет родителей?" — сообщает мне новости мама.

У них, то есть у моих учеников, есть родители, но… Это "но" маячит везде: на улице, в автобусе или в магазине. Где стоит сейчас, переминаясь с ноги на ногу, злая продавщица. С такой ненавистью она обслуживает покупателей, что молоко киснет от её импульсов. Вот она, продавщица, окруженная нервными покупателями. Одна. Как, впрочем, и каждый в этой кучке людей, складывающих скисающий товар в сумки и кульки.

А вон пятилетний мальчуган с испугом смотрит в окно автобуса. В его глазах уже застыло одиночество, и еще сто лет выпало на долю его будущим детям и внукам. У этого мальчика тоже есть мама, которая сначала орет на него, чтобы он не пачкал новую футболку, а потом замолкает, погружаясь в свои мысли. Она не слышит: "Мамочка, а через сколько минут приедем?" — повторенное шесть раз. Вместо мамы отвечаю я. И мы весело болтаем о том, что лошадь ест желтую траву, но любит и сахар. У мальчугана есть мама, но…

Когда Маркес писал свой роман, компьютерная и телевизионная сеть еще не опутала земной шар. Люди ездили в гости, писали письма, а не сидели, уткнувшись в мерцающие мониторы. Но одиночество уже было.

Оно существовало всегда, в самом человеке, в глубинах его души. Когда же асфальтовые джунгли цивилизации провозгласили закон индивидуальности, погрузив человека в пустоту и тоску индивидуальных дней и ночей, вот тогда выползло на свет ОНО. Заявило о себе во всеуслышанье. Расхохоталось диким смехом.

Одиночество — еще одна сущность человека, неназваный его брат. Человек боится одиночества и стремится к нему, боготворит и ненавидит его, борется и опускает руки. Тысячью муравьями пожирает ОНО человека. Безжалостным ураганом сметает останки души и тела…

Чьи‑то руки подогреют молока Маркесу или сварят ему кофе. Чьи‑то руки обнимут нежно за плечи. Постучится душа в душу:

"Пойдем‑ка выгуляем нашу собаку (ну или бойцовского петуха), тебе надо отдохнуть…"

Одиночество непобедимо до тех пор, пока не появляется вечная

любовь.

Солнечная акварель летних воспоминаний

Часть 1. Дороги

Вы встречали рассвет в горах? Вы когда‑нибудь оказывались в четыре утра на проезжей части среди сонных, окутанных дрёмой горных вершин, с сумкой через плечо, с ещё мокрыми, солеными от морской воды волосами и клокочущей яростью внутри… встречая рассвет. И в который раз спрашивая у своего подсознания, где опять ошибка, что не так?

Когда в горах еще не проснулось солнце, кажется, что все вокруг в молочной пенке. Это не туман, а что‑то необыкновенно эфемерно–прекрасное, сочетаемое только с горными верхушками и пробуждающимся утром. Бесконечное шоссе, редкие машины, и как‑то само собой уходит разочарование в жизни, отступает потихоньку.

Сколько их было, дорог? Длинных и не очень, тяжелых и стремительных, как полет. С весёлыми попутчиками и новыми знакомствами, задушевными разговорами и необычными историями. Дороги надежд и ожиданий чего‑то, дороги разочарований и поисков осмысленности своего пути. Сколько их ещё будет, дорог неизведанных, новых…

Путь домой всегда быстрее. Это "корни" тянут с магической силищей в те места, которые определяешь с закрытыми глазами, на ошупь. Потому что это всё ТВОЕ.

Ещё неделю назад наш "бабский батальон" мчался в маршрутке (забитой мешками с едой) на море. Такое долгожданное, необходимое море. И, перекидываясь язвительными шутками — колкостями, все с восторгом впитывали в себя ощущение пути и предстоящих приключений. Неделя прошла. И я одна возвращаюсь домой. Чтобы через два дня сесть в автобус и отправиться глухой, но лунной ночью в Сочи.

Дорога. Иногда кажется — путь в никуда, в пустоту или бермудский треугольник. Дорога — молитва. Тянется мерно, убаюкивает. Радужные краски дня ночь стерла ластиком, но на сердце нет грусти. Черно–белый, с болезненной лунной желтизной мир погружает людей в спокойствие и элегические настроения. Ночь пробуждает воспоминания и мечты, превращая настоящее в иллюзию. Тихий, шепчущий рассказ, приглушенная музыка, пассажиры спят. Лишь два человека, словно зомби, прикованы к лобовому стеклу автобуса — водитель и я. В ярком свете волшебной луны светится все вокруг. Автобус резво поднимается в гору, и, наконец, показалось чернушное, блескучее ночной гладью и тишиной море. Ни одной волны, даже волнинки. Море распласталось шелковым нежнейшим платком, искрясь и словно кокетничая с желтым небесным диском и проезжающими автобусами.

Какая дорога лучше: прямая, ровная или серпантином, в гору? Какая интереснее? Каждый сам выбирает путь, по которому будет ехать или идти. Но если вам случилось путешествовать безлунной темной ночью, и на душе скребут кошки, тогда лучше всего глубоко вздохнуть и посмотреть в окно (даже если там кромешная тьма). Перед глазами мельтешат яркие точки. Когда автобус сбавит скорость, можно разглядеть, что это светятся окна придорожных домиков. Мимо чьей‑то жизни, судьбы, микромирка проезжает автобус. Каждый день возле своих домов хозяйки выставляют на продажу персики и помидоры. Здесь каждый день похож на предыдущий, придорожный день. А вечером снова зажжется свет в окне.

Ночная дорога прекрасна своим молитвенным покоем. Утренний путь освежает, как холодная вода, пробуждает к чему‑то новому в жизни. А днем ехать просто весело, потому что светит радостное солнце. Чем всегда заканчивается дорога? А есть ли у неё начало или окончание? Существуют на картах пункты "прибытия" и "отбытия". А дорога всегда бесконечна…

Часть 2. Карамельное лето

Итак, очередной пункт прибытия. Обычный студенческий лагерь. Где чем люди занимаются? Правильно, ищут себе сезонную любовь. Блеск в глазах женской половины лагеря и осоловевшие глаза мужчин от столь огромного количества раскрасавиц (а на море водятся только раскрасавицы) — все это бросается в глаза сразу по прибытии на курорт. И даже тот, кто ничего, т. е. никого, не ищет, а просто бороздит просторы океана, героически отбиваясь от медуз, или жарится до лиловой загорелости на солнце, — все равно кого‑нибудь найдет. Или же его отыщут (как ни прикрывайся прабабушкиной панамкой).

После оформления документов, расфасовки вещей и мешков с едой по домику, после первых ныряний и заплывов за буйки, на вечер остается самое "сладкое" — дискотека.

Когда я осенью вдруг слышу безумно "родные" мелодии летних дискотек, во мне просыпается солнечная жизнерадостность, включается "внутреннее зажигание" в сердце, и я готова пуститься в пляс. Как тогда, на морском берегу звездной летней ночью. Музыка превращает человека в танцующий бессознательный вихрь ощущений счастья, веселья и безмерной радости. Танцующий человек распадается на молекулы удовольствия и одновременно выпускает на свободу свою запрятанную, зашоренную сущность. Музыка рвется из души фейерверком. Кажется, что нет больше сил после четырех часов танцев и прыжков. Все тело наполнено усталостью, а лучики безумного веселья будоражат кровь и покалывают кончики пальцев. Морской воздух остудит жар души и тела. Девчонки весело подмигивают, и мы опять бежим танцевать под зажигательные ритмы лета. Кто говорил о какой‑то усталости? Её нет! Кстати, утра у некоторых отдыхающих тоже нет. Встаешь (или сползаешь) с кровати в полдень, иногда позже, быстренько ныряешь в море. И можно снова… спать.

Лето оставляет теплые воспоминания, окрашенные солнечными яркими красками.

Желтый — цвет жгучего солнца. Красный — цвет бархатистых персиков с сочными щечками. Зеленый — это, конечно, пушистые верхушки деревьев, бесконечные горы вдоль дорог. Синий цвет — самый актуальный в летнее время, цвет морской загадочной бездны и далеких манящих небес. Черный с золотыми крапинками — цвет романтической ночи с падающими звездами и шепотом волны.

Карамельное лето "сластит" обычную повседневность. Привычная схема: работа — дом — работа — рушится. На отдыхе нет вообще никакой схемы. Солнце разливается по клеточкам тела, море пропитывает солью даже душу. От легкой влюбленности люди просто расцветают, молодеют за какую‑то неделю–другую.

… Последние приготовления перед дискотекой. Девчонки накладывают макияж (чтоб даже в темноте было видно). Минимум одежды, максимум тела (чем хорошо море, в городе так не походишь). А впереди нас ждет мост через реку. Деревянный, допотопный, расшатанный, трухлявый мост. Страх безумный, когда нога едва не попадает в дыру. А дырок там — одна на одной. Кому не хватает адреналина в жизни — все на мост. Самое интересное происходит, когда по мосту несутся табуном диких бизонов пьяные люди. Раскачивая едва дышащий позор архитектуры (построенный при царе Горохе), прыгая и не падая (!), они веселятся, вселяя ужас в трезвых "путешественников", и бегут дальше. Допивать, что не успели допить. А мы, пройдя "испытание", "врываемся" в ночную танцующую жизнь. С бесконечными знакомствами, поиском ракушек под луной, встречанием рассвета. И так каждую ночь… Чтобы не было обидно за напрасно прошедший отдых.

Часть 3. Шестнадцатилетние

Цикады. Опять цикады. Весь день и всю ночь. Девочка смотрит в окно, слушает цикад, дышит летом. Через стекло виден её профиль. Тонкое нежное лицо, распахнутые в удивлении глаза. Улыбается и что‑то поет тихонько. Не одна, их две подруги. Абсолютно не похожие, но странно одинаковые в повадках, привычках и даже прищуривают глаза как‑то одинаково по–своему.

Как молоды и ранимы. Словно трепещущие на ветру бабочки с хрупкими прозрачными крыльями. Одна, две, три, сотни…Прекрасные юностью, в которой есть мечты, страхи и любопытство. И пока ещё так мало разочарований и боли. Взрослые школьницы, красящие губы блестящей помадой. Они прислушиваются к разговорам старших сестер, не стремятся уже во всем подражать им, но забирают без разрешения их вещи, косметику и манеру знойной кокетки. Их ещё считают детьми, не разрешают курить и пить пиво. Не позволяют гулять до рассвета. Запреты, запреты, сколько можно?!…

"Холодно, холодно. Мне без тебя так холодно. Ты один, и я одна — вот и дружная семья", — поют звонкие голоса и задорно смеются над бессмысленностью слов переделанной песни. Их ещё считают детьми, а они уже выделили основу сегодняшнего существования взрослых и бунтуют против навязываемых, бессмысленных, как исковерканные слова песни, правил жизни, основ миропорядка лжи и фальши. Эти "дети" всё понимают. Ты один, и я одна — вот и дружная семья…

— Ну вы еще долго будете собираться? — нахмурен припудренный носик.

— Я не брала твою помаду, не надо на меня кричать, — в гордом негодовании надуты губы, и незаметно возвращается в косметичку сестры "потерянная" помада.

— Сегодня можно пойти в твоей кофточке? — смотрят с мольбой глаза, вопрос жизни и смерти решается.

— Нет, — "отрубает" старшая сестра, — мала еще для такой кофточки…

Скорее, скорее на танцы. Дискотека кружит голову, а любимые песни хочется выкрикивать во весь голос, чтобы все вокруг слышали, как поет душа. И замирает сердце от восторженных взглядов мальчишек. Первые взгляды и знакомства, первые дискотеки, отголоски взрослой жизни. Наконец‑то!!

Чем живут шестнадцатилетние? "Их интересуют только дискотеки и водка", — усмехаются взрослые люди с богатым жизненным опытом. Усмехаются и проходят мимо своих подрастающих уже "не детей". Им некогда заглянуть в особый мир 16–летних. Удивительный мир рождающейся души. Бескомпромиссные, делящие людей на плохих и хороших. С ними так интересно разговаривать о любви, которой они ещё не испытывали, о книгах, которые они не любят читать, о родителях, которые ничего не понимают в их жизни. Давно не дети, но ещё не взрослые, без какого‑то особого, определяющего "ярлыка". Они — шестнадцатилетние. Наступает момент, когда душа ломается или расцветает. Критическая точка отсчета, после которой в жизнь приходит либо мерзавец, либо Человек…

А цикады поют, до рассвета еще час, и слипаются от усталости глаза. Но как же хочется продлить настоящий взрослый разговор со старшими сестрами и их подругами! И 16–летние с восторгом пьют кофе, встречая новый рассвет своей жизни. Одна, две, три, сотни… Трепетные бабочки, они еще не обожгли свои крылья.

Часть 4. Кипарисы в позолоте

Стройными рядами, с горделивой осанкой, вытянулись по стойке "смирно" зеленые солдатики — сочинские кипарисы. Вечные сторожевые, хранители местных тайн, друзья южной ночи. Целый день я сплю на веранде, временами просыпаюсь, смотрю на кипарисы и снова погружаюсь в сон. Словно из сказок "Тысячи и одной ночи" легким облаком вдруг возник волшебный город. С бесчисленными пансионатами, увитыми цветами и плющом, с магнолиями и пальмами, бамбуковыми рощами и бесконечными лесенками–ступеньками.

Чем отличается Сочи от других курортов? Ведь море здесь ничуть не солонее. Такое же, как в Анапе и Геленджике. Небо с той же самой летней безоблачной синевой, что и везде. Но город потрясает и своей масштабностью, и каким‑то домашним уютом, и необычной красотой природы.

Мацеста, Хоста, Бытха, гора Ахун… За один день можно успеть оказаться в далеких холодных горах, попасть под град с молниями, покататься на фуникулере, разглядывая с высоты птичьего полета ошеломительное великолепие горных вершин Красной поляны. А через несколько часов вы уже в жарком влажном городе (где о дожде только мечтают), плещетесь в море и отыскиваете прохладу под раскидистыми ветвями красавиц–пальм. Всюду пальмы. И обычный дом превращается в марокканский дворец, и ждешь с замиранием сердца, что вот–вот покажется из‑за угла караван верблюдов с мешками золота и жемчугов. Сказка… в которой со скоростью света проживают свой отпуск приезжие любители моря и солнца. А местные жители не верят в сказки и чудеса. Нет у них времени на эти забавы. Вместо — вечная гонка зарабатывания денег.

"Пирожки! Чучхэла! Холодное пиво!" — почерневшая, выдубленная солнцем кожа, вздутые вены на ногах, плечо перекосила корзина или коробка с товаром, и безумные от усталости глаза. Продавщицам от 15 до 30. Самый прекрасный возраст молодости, красоты, любви. "Кукурузааа!" — "кастрюлей бы по голове этим отдыхающим…" "Заварные свежие (недельной тухлости) пирожные" — "чтоб вам кишки заварило…" Солнце жарит, курортников разморило, нет торговли…

Зажигается первая звезда на небе. Между двух острых шпилей кипарисов, ровно посередке расположилась одиночка–луна. То за одно дерево спрячется, то за другое. Ей скучно сегодня. "Пирожкиии!" — донесется дикий вой с ночного пляжа. Нет, показалось. У луны тоже бывают галлюцинации. От одиночества и скуки. Люди совсем не обращают на неё внимания. Ночной город живет своей курортной безумно–залихватской жизнью. И разобиженная луна прячется за кипарисы, а иногда за пальмы. Вот так в Сочи наступают темные, темные ночи…

Стряхиваю пелену сна–дремоты. Уже утро, но солнца ещё не видно. Нахальные голуби бродят по кромке балкона, выискивая пожевать чего‑нибудь вкусного. Не спеша пробуждается солнце, позевывая, сладко потягиваясь, освещая первыми лучами остроконечные высокие деревья, которые пытаются пробить дыру в небесах. Творец не поленился придумать такую причудливую красоту. Словно шпиль Петропавловской крепости, сверкают верхушки кипарисов. Солнце брызнуло золотой пыльцой на яркую зелень. И кажется, что деревья наполовину залиты медом или засахарены: сверху золотая оболочка, а внутри сочная зеленинка. А может, я ещё сплю, и это все лишь обрывок сказочного сна под названием — Сочи.

Часть 5. Вокзальный блюз

В распахнутые двери полутемного помещения врывается жаркий ветер. Время застыло. У игральных автоматов в углу зала уже который час развлекаются никуда не спешащие мужчины. Продавщица газет и дешевых любовных романов, позевывая, изредка поднимает голову от книги. То ли спит, то ли читает. В ожидании автобуса с очередными отдыхающими бродят без дела таксисты. Высокомерно поглядывая на людей, бренча ключами, "убивают" время. Которое без движения застыло мухой, прилипло к бумажке–ловушке. И жужжит. Муха? Время.

Послеполуденная дрема обволакивает стены, стулья, тела. Умиротворяющая тишина приморского вокзала убаюкивает. Ждать автобус осталось два часа. Сладостные обещания таксиста — доставить в мгновение ока в любой клочок земли — слишком сладкие, до липучести. Отмахнувшись, как от надоедливой мухи, продолжаем погружаться в амебное состояние "прощания с курортом". И жаль. И не очень. Ужасно хочется домой и в море — одновременно. Неожиданно рядом присаживается бомж в драном тулупе и начинает что‑то рассказывать. Сумка, где сумка, в которой самое ценное — это купальник и шорты? Здесь, родимая. Выдержав пятиминутное повествование неожиданного соседа, приходится перекочевать на другую лавку. Состояние покоя нарушено. Читать про силиконовые части тела поп–звезд не очень хочется, спать тоже нет желания. И остается одно — пустое "пяленье" глаз в самое себя, в пустоту.

Снова колыхнул скуку ветер, прошвырнувшись по свежевыкрашенным скамейкам, задев горячим дыханием малочисленных отдыхающих. И скрылся, но что‑то осталось после его стремительного "ухода". Соединилось с жужжанием времени, с бульканьем в животе бомжа, с тихими разговорами таксистов и полудремой пассажиров.

А в параллельном мире сейчас зима. Идет голубоватый в мерцании фонарей снег. Никто не покупает эскимо, только ждут автобус и мерзнут, мечтая о летнем зное. И в подмороженном вокзальном помещении скрипит грустью на саксофоне оно — ожидание. Жаркий ветер воспоминаний добавит в мелодию страсть. Приободрит, подмигнув, задорная барабанная дробь. Не к месту вступит флейта со своей минутной тоской и негой. Никаких проблем, никакой политики. Только дуновение музыки. Печально–ностальгическое, завораживающее дыхание. Сквозь время и параллельные миры музыка протянет хрупкую руку, дотронется до виска задремавшего пассажира. Он очнется и вспомнит жаркий день, приближающийся к закату. Ощутит вкус морской волны на губах, усталость бессонных праздничных вечеров. Вспомнит кусок блуждающей луны и ожидание чуда, счастья. Которое сбылось?..

Разноцветное стеклышко или ракушка закатятся в шлепок — это главные богатства. Это память. Она останется навсегда в душе, вместе с нежной грустью, с шепотом прибоя и шебуршанием гальки под босыми ступнями. Внезапно пробудится память от первых аккордов знакомой до одури летней мелодии, защиплет пляжной песчинкой в глазах и обожжет случайным солнцем в ноябре. Олег Лундстрем взмахнет своей волшебной дирижерской палочкой, и затихнут последние звуки. Соло на трубе виртуозно подведет черту под моим вокзальным блюзом. Плавно оборвется музыка, плавно, но неожиданно (как и началась). Автобус. И пора на посадку. Сумка! Где сумка с любимым купальником?..

Почти два с половиной часа ожидания, которое сбылось. В отличие от счастья…

Часть 6. Запах раздавленной шелковицы

Облако медленно, но верно приближалось к солнцу. И, как бы невзначай, желтый раскаленный кружок оказался накрыт прозрачной "наволочкой".

А по проселочной дороге уже никто не бродил. Трава щекотала ноги, мошки липли к губам, в воздухе разливались тишина и зной. Опять слепило глаза синее небо, яркое до неприличия, до ирреальности цвета. Это дачный сезон.

Жизнь за городом — вырванный кусок из обычной повседневности. Существование вне времени, вне пространства. Лес, река и тишина. 50 километров от города — и нет больше бешенства мегаполиса, вечной спешки, круговерти дней. Только покой. Малиновый рай да стрекот кузнечиков вместо городских шумов. Лишь иногда разрубит пополам воздух громкая песня. Донесутся с соседнего участка отголоски суеты: "Европа плю–ю-ю–с". И снова тишина. Лежа на мягкой траве, разглядываешь сквозь шелестящую листву деревьев кусочки неба. Может, это оно, счастье? И хлоп! Муравей, надоедливый нахал…

Уже осень. "Где же ты… Где же ты? ты… ты…" — шепчут губы молитву. Я расставляю в вазы бордовые дубки. И дом наполняется ароматом поздней осени цвета "бордо". Глубокий бархатный цвет — смесь крови и вина. Накатывает волной горечь об ушедшем лете, и растворяется в холодном осеннем тумане серый призрак прошлого… Где же ты?…

А по проселочной дороге уже давно никто не ходил. Трава "живая", не притоптана. И кругом такие просторы: рисовые чеки, переполненная река, зеркальное отражение в ней деревьев. И мы все идем, идем… Попутно замечая копошение лягушачьей семейки в огромной луже, и низкий полет аиста над полем, и рыбачью лодку, тихонько плывущую вниз по реке. Иногда совершаем "набеги" на усыпанные крупными ягодами коренастые деревца. Отчего ладони, губы и язык как будто в чернильных пятнах. Во всем виновата шелковица. Тутовая ягода. Здесь её можно собирать ведрами… которых у нас нет. Ни лукошка, ни кулечка. Только полные ладони ягод и переполненная счастьем душа.

Уже осень. И в опавших листьях, в холоде ночей, в какой‑то странно–навязчивой сезонной печали я ишу то состояние покоя, которое называют гармонией. Она появляется на миг. Яркая вспышка счастья. Мгновение, когда вдруг чувствуешь, как дышит этот мир, как бьется его сердце…

И все. Я расставляю в вазы бордовые дубки и прокручиваю кинопленку своих воспоминаний. Пытаясь в белом потолке разглядеть слепящее глаза летнее небо и вспомнить запах шелковицы, который… неуловим. Сладкий сок разукрашивает руки, подавленные ягоды превращаются в кашицу. Нет больше сил их есть, нет больше сил смеяться до упаду. Лето. Прошло.

Почему так легко нарушить гармонию? В тишину загородной жизни врывается грустная песня о вечной любви. И сердце, еще недавно переполненное покоем, начинает рыдать. Кто она, гармония? Она также неуловима, как запах шелковицы. Она также прекрасна, как безбрежное синее небо, и длинная нехоженая тропинка, и летний знойный день. А может, она и не существует вовсе? Гармония… Как нет запаха у сладких чернильных ягод.

Часть проследняя. Угасание

Никогда не любившая осень, смотрит в окно машины и поет песню хрустальным, чуть дрожащим голосом. Она поет об ушедшем лете, о котором больше не плачет. Желтый прохладный листок настырно бьется в стекло: "Пустите, пустите, мне страшно…".

Догорают костры незаметно — в парках жгут листву. Наступает тишина незаметно — птицы приглушают свои трели. Раз — закружил в венском вальсе ветер с тополями. Два — поцеловало в губы замороженное утро. Три — солнечный зайчик протирает сонные глаза. Он опять не услышал будильник, проспал…

Да, это осень: золоченые шапки деревьев, розово–серебристый закат, затуманенное солнце и бархатная россыпь хризантем.

Да, это она. Осень. Не слышны её шаги. Исчезло куда‑то бесстыдство знойного лета, смолкли сверчки — сторожа звездных ночей. Плавность движений и взглядов умиротворяют душу. А с неба сыплются грязные бриллианты. Дождь…

Каждый, кто не любит осень, всегда с замиранием сердца ждет её приближения. Как приговоренный ожидает своей виселицы или гильотины, подсчитывая последние дни, часы, минуты.

Угасание. Лета. Последнее его дыхание. Скоро наступит… смерть? Сон. Только сон. И дым от осеннего костра укутает в теплое одеяло.

Засыпание.

Надежды.

Осыпание.

Чувств.

Девушка с солнечными искорками в рыжих волосах собирает желто–красные кленовые листья, плетет из них венок и поет песню. Раньше она не любила осень, не понимала её, и в каждом теплом луче выискивала отголоски лета.

Как объяснить, что её приход — это не смерть. Как рассказать, что она — есть жизнь. Только другая. Как научить любить? Осень.

По длинной дороге в никуда мчится машина. Солнце проникает за стекло, согревая душу. Врассыпную из‑под колес бросились пожухщие листья. В свободном, разряженном от жары воздухе звенит песня. Никогда не любившая больше не плачет. Она научилась любить. Осень.

...разбитой надежды богиня

Мерлин — воздушные взбитые сливки.

Монро — мороженое с пралине.

Хорошенькая куколка с надутыми губками и вздернутым носиком. Все без ума от Мерелин. Все мечтают о ней, все хотят её. Эй! Не проходите мимо! Кому Мерелин на блюде? Бездарную потаскуху кому?

Что вы говорите? Она, оказывается, любит читать? Что? Достоевский? Не смешите меня! Кому нужны твои мысли, желания? При чем здесь твои мечты о серьезном фильме!

Задницу подай в нужном ракурсе, грудью потряси.

Спой, Мерелин. Ля–ля–ля…Полная бездарность с даром потаскушки.

Танцуй, Мерлин. И двигаться не умеет…

А что вы хотели! Мать — душевнобольная, в лечебнице. Отец — кто он — неизвестно и по сей день.

А как вам мыкаться по приемным родителям, и в 16 лет замуж, чтобы опекунша не сдала в приют, так как, переезжая в другой город, брать с собой Мерлин не предполагалось. И что остается?

"С днем рождения, мистер президент", — грудным голосом да с придыханием спела. К экранам вся Америка прилипла. Научилась, Мерелин. Молодец. Так развлекай теперь, весели своих поклонников! Они же отплатят тебе любовью безграничной, немереной.

Любовью? Расширился зрачок.

Любите меня, пожалуйста. Любите меня! Любите! И мать–шизофреничка, и неизвестный отец! Любите, мужья и любовники, и неродившиеся дети…

Зашлась в истерике. Солнцеподобная, чего тебе не хватает? Походов по магазинам с авоськами, стояния у плиты или стирки носков? Тебе это не нужно. А что нужно?

Антидепрессантов с шампанским — жизнь прекрасна!

Попытки самоубийства, еще одной, еще… Сколько их было?

Любите меня! Ну же! Любят. Читая газетные сплетни, смотря кинофильмы, покупая значки, плакаты, тарелки с твоим лицом, улыбкой, глазами… Кстати, какого цвета глаза Мерелин? Кому это интересно? Глаза у всех есть. А вот такая грудь — только у Мерелин.

И такой успех — только у неё, божественной. Успех, о котором мечтают, грезят наяву и во сне. Вот он — успех, красуется в витрине магазина (еще одно признание всеобщей любви) — резиновая кукла с лицом Мерелин. Сдутая…

Американская мечта сбылась. Только никто не хочет цену той мечты знать.

Так какого цвета были у неё глаза?

Танго на крыше. Потрескивает шифер под каблуками. Голуби, разинув клювы, смотрят, не веря своим глазам. Раз–два–три. Только бы не сбиться с ритма, со счета. Как громко играет музыка. Где‑то в самой середине сердца, но не моего. А я слышу.

Музыка оглушает, сбивает с ног. Только бы не оступиться, крыша окроплена дождем, как кровью.

Почему танго? Плоть просит страсти. Можно, конечно, и гопак сплясать страстно, но тело не обмануть. И не пытайся.

Почему крыша? Душа стремится в небо. А крыша — ближайшая к нему дорога.

Танец страсти — сплетение тел и душ.

Танец смерти — неверный шаг — и падение с многоэтажки. Настоящее, без парашюта.

Танец жизни — на сколько бы частей и разбились тела, души будут жить вечно. В ритме движений воспевая то, чего страшится человечество. Поворот, еще один, резче! Танец боли и отчаянья, надежды и веры. Все это танго на крыше, под самым поднебесьем.

Ну что такое вальс — кружение однообразности. Что интересного в джазе — вихляние тазобедренной костью.

Срывайте с души таинственные покровы — вот оно, танго! Безумство на грани сумасшествия, иллюзия единства людей, неразрывного их единения. Когда двое, даже при отсутствии музыки, танцуют под стук своих сердец.

Опасный танец, опасная игра. Много падений, ушибов и даже переломов. Так зачем? Ради чего все это? Чтобы с самодовольной улыбкой бросить: "Кто не рискует, тот не пьет шампанского"? И за что пьют выигравшие смельчаки, когда, снимая гипс и зализывая раны, вновь поднимают глаза к небу? Вы будете смеяться — они мечтают вновь показать свое мастерство танцоров. И именно там, в заоблачной выси, со зрителями–голубями, с невидимым судьей, чье имя не произносится всуе. Разве только боли просят поменьше.

Музыка в сердце врывается вихрем, сжимает чугунной тяжестью виски. Снова. Начали. Сколько танцоров! Как звезд на августовском небе. Кто‑то делает первые неуверенные движения, сбиваясь с такта. Другие в яростной схватке соревнуются, кто лучший в этом танце. А вот и преступившие запретную черту — дворник равнодушной метлой сметет осколки разбившихся, рискнувших безумцев.

Так что такое танго на крыше? Это любовь.

Нобелевская премия для моей матери

Недосказанным словам любви…

Окрыленная известием, каждый день смеясь и плача, ещё не верю в это чудо. Вся переполнена счастьем, оно выплескивается изнутри. Оно рвет меня на части. И в каждой клеточке моего существа звенит солнечная рапсодия — это безостановочным ливнем струится по венам Любовь.

Прислушиваясь к новой жизни внутри себя, словно на пленку "записываю" — запоминаю все ощущения, чувства и эмоции. Иногда неосознанно превращаюсь в дикого зверя, охраняя ещё не рожденное свое дитя. Иногда погружаюсь в пучину покоя и неги, но вдруг резким толчком опрокидывает меня с ног на голову страх. А вдруг все это сон?

Вот так, наверное, и моя мама с нетерпением ждала появления на свет трепыхающегося, орущего комочка. Что чувствовала она, когда я болела и плакала? Когда грубила и скандалила? Когда хотела умереть… Что творилось в её сердце, которое кровавыми слезами смывало мои неудачи и горести. Какими словами описать это чувство, связующее на всю жизнь крепчайшей, словно пуповина, нитью мать и ребенка? И, рыдая от счастья, едва остановив поток дурацких слез, благодарю Бога в сотый раз. И буду благодарить в сто первый, и в сто второй… Любуясь солнцем, каждым его лучиком, хочу окутать, запеленать еще не рожденного сына моего. Я уже ревную его к будущим друзьям и подружкам, интересам и делам. Он ещё не знает, как его любят и ждут, а может, уже чувствует это.

Как же сильна материнская любовь — всепрощающая, воздающая, бесконечная, безмерная.

Как эгоистичны и жестоки дети в вечном поиске смысла жизни, в становлении своей личности, в отвоевывании куска своего "Я". Хлопая дверью, стаканом об стену, грубым циничным словом в спину — словно ножом… Закрываясь, забиваясь в угол, отгородясь от родителей, они (дети) не замечают кровавых слез матерей. Не хотят замечать, погруженные в свои поиски и проблемы.

Священна любовь материнская. Если надо, мать отрежет кусок своей плоти и накормит голодного ребенка, если случится, мать вымолит у Бога жизнь ребенку, взамен отдав свою. И на каждое обидное слово, грубый поступок, взрыв эгоизма мать дарует свое прощение.

…За очередную сверхмощную бомбу, за открытие в ядерной физике или генной инженерии, за надежду на мир во всем мире — присуждаются каждый год Нобелевские премии.

А за то, что выносила и родила в муках ребенка, за то, что вырастила не мерзавца, а Человека, которым гордится общество, за то, что не спала ночами, думая о его счастье, и, выпуская из своих объятий, отдирала плоть от плоти — за все это и многое другое почему никогда не получит Нобелевскую премию мать? Почему?

Женщина, которая вложила в меня свою душу, научила любить этот мир, вселила в мое сердце веру, отдала свою силу, чтобы я могла бороться, смотрит сейчас грустными глазами с фотографии. Каждый день она молится за меня, вспоминая счастливые мгновения. Для неё я навсегда останусь маленьким беспомощным комком. Как и мой сын для меня. Он ещё не знает, как его любят и ждут…

Недоцелованным рукам материнским, недосказанным словам любви… МОЯ Нобелевская премия — для самой мадам Нобель, и для госпожи Пастернак, и для гражданки Шолоховой. И для моей матери. Недоцелованным рукам её.

О счастье

Если бы счастье было похоже на человека, я бы взяла его за руку, и мы пошли гулять. Вместе. По проспектам и аллеям, по шумным улицам и зачарованным паркам шли бы и разговаривали ни о чем, и ели мороженое. А люди таращили бы глаза и спотыкались от потрясения.

"Да, это оно, — отвечала бы я на удивленные взгляды, — это оно, мое счастье". А потом мы спрыгнули в море с самой высокой скалы. И купались в соленой воде целый день и всю ночь. И мое счастье стало бы соленым на вкус.

Если бы счастье было похоже на определенного человека и появилось нежданно–негаданно, в тот момент, когда последняя надежда растворилась в темных закоулках сердца и разума… Я бы крепко обхватила счастье руками, прижалась к груди, обвилась скользкой змейкой вокруг, проникла светлячком незаметно в душу. А оно лишь усмехнулось бы, счастье мое.

Где оно затерялось? На какой дороге, меж какими людьми? И я брожу по холодному, пустынному дому одна. Или спряталось, притаилось счастье мое, а я не замечаю почему‑то.

А может… А если бы… Слишком много предположений вместо одного положения счастливого человека. Положения, которое обязывает улыбаться, слепить блеском глаз и петь веселые песни во весь голос. Положения, состояния души в легкой эйфории, в вечном парении над землей и рвущейся наружу радостью.

Всех осыплю конфетти и блестками, хоть и не Новый год сейчас, а жаркий июль. Всех расцелую и обниму — незнакомых, чужих, всех. А каждому малышу по шоколадке, просто так, и по мармеладке, а потом срочно играем в прятки на облаках…

Если бы счастье было похоже на человека, у него обязательно сверкали бы смешинки в черных глазах. А улыбка, ах, что за улыбка была бы у моего счастья! Сказочная, нежная, а иногда хитрая, как у Чеширского кота. А еще счастье постоянно бы меня целовало. И пересчитывало мои веснушки, и никогда не позволило мне плакать или просто грустить.

В погоню! По коням! Лихо потрублю в охотничий рог из кованого серебра и помчусь на поиски. Нет. Лучше просто сяду в кресло и закрою глаза. Нет. Выйду на улицу под проливной дождь и буду петь песни до первого грома в поднебесье. И больше не буду искать, ломая каблуки красивых туфель, и перестану жить в вечном ожидании.

На губах капельки шоколадного ликера — привкус будущего счастья. Если бы оно было похожим на человека… если бы счастье все‑таки было…

Два бездонных океана глаз

Уже стерлись какие‑то детали и нюансы. Но то ощущение — бесконечного счастья бытия на фоне глубокого личного горя — осталось со мной навсегда. Это ощущение доказывает, что как бы ни было больно душе, великая сила жизни, тайна природы и мироздания побеждает, несмотря ни на что. Слезы, тоска, потеря надежды и любви остались тогда в стороне, сдвинулись, уступая дорогу. Чему? Самой жизни.

В начале октября, в бархатный, даже в некоторой степени вельветовый сезон, оставив за спиной городскую суету, с рюкзаками наперевес, небольшая группка молодых людей "десантировалась" на побережье, обозначенном на карте — "Малый Утриш".

Где же море? Выпрыгнув из автобуса на бесконечную пустынную дорогу, озираемся по сторонам. Кругом — темнота, сумерки и тишина. Наши фигуры, выстроенные в неровную цепочку, спускаются с крутого пригорка, растворяясь в серой шероховатой темноте. Воздух пьяняще чист и солоноват, а ещё как‑то необычайно свободен. Десять студентов ждут рассвета, чтобы начать длинный путь по кромке моря. На этом пути мы вряд ли встретим человека или зверя. В здешних безграничных просторах гости — большая редкость.

Утро наступило слишком неожиданно. Я моргнула — и вдруг увидела море. Серое утро и серое море. Узенькая полоска дикого пустынного пляжа, на которой мы разместились, поглощая консервы, а перед глазами — бескрайнее, прекрасное, темное, навевающее временами страх — море.

Скалистый берег, камни, ветер, шум волн. Три часа пешим ходом, шаг за шагом — вглубь природы, дальше и дальше от цивилизации.

"Привал! Всё, пришли!" — радостные возгласы, и скинуты рюкзаки с плеч.

Эта поляна, одинокий кусок леса близ морского берега, это мягкое сияющее солнце и подсоленный морем ветер снятся мне так часто, что, просыпаясь, я ощущаю соль на губах, а глаза "слепит" то ли от слез, то ли от солнца. Иногда вижу обрыв — резкий спуск с нашего пригорка. Карабкаясь по нему вниз, можно мгновенно оказаться на пляже, не тратя время на обходной путь. А чтобы спускаться и забираться обратно в наш лагерь было безопасно, к стоящему рядом с обрывом дереву привязана крепкая веревка.

Сколько дней провели мы в этом месте, где за пресной водой приходилось идти часа два к одинокому скалистому водопаду… Набрав живительной влаги в пластиковые бутыли, мы купались в природной "душевой" и отправлялись обратно, совершая бесчисленные "набеги" на море. В лагере уже горел костер и закипал котелок с растворимой китайской лапшой.

Сколько дней мы бродили по лесу, собирая деревяшки и хворостинки для костра, очищали берег от разного мусора, искали камешки счастья…

Время…Оно бежит неумолимо или тянется черепахой–долгожительницей. Цивилизация покорилась времени, бешеный ритм жизни научил людей драться за каждую минуту, расталкивая друг друга в погоне за успехом. Здесь, вдали от машин, магазинов, телевизоров и благоустроенных домов — время растворилось, потеряло всякий смысл.

Ни часов, ни минут. Только человек и природа. Бок о бок, иногда — глаза в глаза. Но самое поразительное происходит спустя несколько дней. Метаморфоза погружения человека в нецивилизованный рай завершается полной победой природы. Человек растворяется в её красоте и загадках, становится неотделимой ее частью.

Не догадываясь, что в октябре можно загореть и даже слегка обгореть, мы разглядываем в маленькое зеркальце свои облупившиеся носы и румяные щеки. А потом берем полотенца и спускаемся на пляж. Как всегда пусто. На многие километры дикого каменисто–скалистого берега только три веселые студентки шагают друг за дружкой, присматривая удобное место для купания. Опираясь рукой о рыже–коричневые остатки огромной скалы, мы идем, щуря глаза от поблескивания бескрайних просторов моря. Оно настоящее здесь — без буйков и волнорезов, катамаранов, вышек и толпы отдыхающих. Оно дикое, манящее, прекрасное своей первозданной, никем не тронутой, далекой красотой. Нецивилизованной красотой. Из‑за острого дна в воду приходится заходить прямо в шлепках. Но это — пустяк, ничто по сравнению с тем впечатлением, которое просто захлестывает, когда оказываешься в диких, необузданных волнах. Мгновение — шлепки скинуты и летят на берег. Еще один миг — и первое погружение с головой в соленое блаженство. Незаметно оказываешься далекодалеко от берега. Маленькие фигурки машут руками и что‑то кричат. Никакого страха и даже волнения. Лишь восторг. Ты и море. Ты и солнце. Ты и ветер.

Море манило, играло, оно открывало свои тайны, учило чувствовать и понимать его сущность. И, заплывая так далеко, что едва был виден берег, я становилась волной. Иногда плакала, пробуя на вкус морские капли вперемешку со слезами. Свою боль отдавая, выплакивала тоску и возвращалась на берег, падая на камни без сил. Усталость была не опустошенная, а наполненная звуками, мыслями, ощущениями. Всем, что окружало.

"Два бездонных океана глаз, океана глаз, океана глаз…" — напевает тихонько странный мотив подруга. Я шагаю следом за ней и, ни разу не слыша этой (как оказалось, модной) песни, подхватываю, следом присоединяется третья "певунья". И мы вместе "тянем": "…океана глаз, океана глаз…". Эта неизвестная песня, это "дикое" море, которого я никогда не видела (хотя каждое лето езжу на курорт), эта необыкновенная жизнь — что‑то произошло. Метаморфоза?…

С высоты своего пригорка смотрим, как гаснет еще один день. Он спускается прямо в соленую воду. Лазурно–бирюзовые волны меняют окраску на сероватую с черными впадинами. Тишина прерывается редкими репликами. Здесь не хочется разговаривать. Молчание окутывает души и мысли, словно в гипнозе, не можешь оторвать взгляд от трескучего костра. Что было, что будет — не важно. Есть этот день, плавно подводящий черту под своим существованием. Есть "сейчас", наполненное счастливой усталостью, вкусом морской соли, запахом костра. Есть "два бездонных океана глаз", приставучий мотив, звенящий в душе. И бездонные глаза напротив, тоже под гипнозом костра. Равнодушные глаза, о которых пытаюсь не думать, вслушиваясь в шепоток ночи.

Потеряв счет дням, погрузившись с головой в эту "дикую" жизнь, начинаешь смотреть на события, людей, на их поступки под совершенно другим углом измерения. Ранним утром на пустынном пляже, перемывая грязную посуду, вдруг вспоминаешь о другом, оставшемся где‑то далеко, мире. Обычный мир внезапно стал "другим". Перевернуты вверх дном: категории, меры, законы. Вместо слов — мысли. Вместо звуков — тишина и покой. В самом эпицентре, очаге боли, чувствуешь счастье. Безграничное. Как море.

Проблемы в сторону. Забыв о печали, не торопясь, идешь по Плинному скалистому берегу, обходя острые камни–зубья и огромные валуны. Шаг за шагом — к кромке воды. Взгляд пытается охватить всю потрясающую картину, чтобы навсегда запомнить увиденное.

Фото на память. Фотографирует душа. Сделанный снимок не пожелтеет никогда, не порвется. На этой "фотографии" — море, бескрайнее, ничем не загороженное, свободное. Волны рассказывают сказки и зовут в гости. На этом снимке ветер, запутавшийся в волосах, и бесшабашное солнце играет в прятки с облаками. Закрыв глаза, в любую минуту я могу увидеть это "фото", рассматривая до мельчайших подробностей сущность морской бездны. Суть моря — пронзительное одиночество. Человек, погруженный в красоту и великолепие природы, учится понимать… самого себя. В далеких глубинах, дотрагиваясь до дна рукой, чувствуя солнце и ветер на лице, ощущаешь: что-то появляется в душе… Счастье.

Одиночество и счастье несовместимы. В "той", цивилизованной жизни — да. А в этой: человек, учась одиночеству, познает себя. Вслушиваясь в шум моря — прислушивается к волнам в своей душе, перенимая повадки соленой воды, разглядывает в ее темной глубине счастье. Которое есть…

Когда автобус благополучно вернул нас в город, ступив на раскаленный асфальт, неосознанно я искала подошвой камни и гальку. Не находила. Отправившись домой пешком, хотя три остановки можно было спокойно проехать на троллейбусе, шагала, временами закрывая глаза. Разглядывая свою "фотографию". За спиной оставались вокзал и автобус, и другой мир, от которого я шаг за шагом удалялась, неумолимо подводя черту под его существованием. Ещё влажный купальник напоминал о прощальных поцелуях моря. Бренчание красивых ракушек и горсти камней на дне рюкзака доказывало, что все эти дни были явью. Из орущих динамиков проезжавших мимо машин неслись хаотичные вопли. И вдруг из этого общего музыкального шума и гама донесся легким ветерком безумно знакомый мотив. И я застыла посреди улицы, превратилась в кусок рыжей скалы в огромном мегаполисе города. Вслушиваясь в едва различимые звуки, смотрела вслед убегающей вдаль машине — а видела море, настоящее, и два бездонных океана чужих глаз. Видела в последний раз. Все это теперь мне только снится.

Кубань. Край бесконечного солнца

На потрескавшихся, опаленных губах еще ощутим вкус домашнего сладко–томного вина. Семь часов вечера, солнце пышет жаром так, что глаза болят от постоянного "прищуривания". Затаив дыхание, замер город, прислушиваясь к решающим минутам футбольного матча. Последние три года Краснодар живет футболом. Реконструируется главный стадион края "Кубань", вмещающий около 40 тысяч зрителей. Появились "рабочие места" для бабушек, торгующих семечками и пирожками (благо у болельщиков хороший аппетит). Желто–зеленая символика команды повсюду: красуется на рекламных щитах, футболках, шапочках, флагах. Громогласный рев и одновременно возглас облегчения многотысячной толпы болельщиков разносится по стадиону — любимая команда выиграла! Забившись в трамваи и троллейбусы, восторженные болельщики не сдерживают своих эмоций — распевают песни и кричат охрипшими голосами: "Кубань — чемпион, та–та–та–та, та–та!". А в небе стрекочут ласточки, словно в такт людским речитативам, поддерживают всеобщее веселье.

— Высоко летают, значит, дождя не видать, — заговаривает полнотелая женщина с ведром помидоров, не успевшая на трамвай.

— Это какую уж неделю без дождя? — подхватывает стоящий рядом мужчина. — А помидоры почем брали?.. И завязывается беседа, в которую вскоре включается вся остановка.

Такая способность — с легкостью из ничего затеять разговор — одна из главных особенностей кубанцев. Они с удовольствием обсудят поведение молодежи, поспорят о политике, расскажут, в какие лунные дни необходимо сеять редиску, поделятся рецептом засолки огурцов и опытом лечения радикулита. А в конце разговора может оказаться, что абсолютно незнакомые собеседники — чуть ли не родня друг другу (хоть и десятая вода на киселе). Приезжим не просто ответят на вопрос или укажут дорогу, а проводят до искомого места, да еще и порасспросят: что и как, почем в других краях хлеб, и бывают ли неполадки с погодой… Нет, это не любопытство, не попытка влезть в чужую жизнь. Просто здесь такие люди, они распахивают Двери своей души, приглашая в гости, они по–детски уверены, что и другие также гостеприимны и радушны.

Если сесть на электричку сообщением "Краснодар — Староминская" и три часа ехать среди бескрайних полей и мелколесья, прикупить в дороге копченого леща и вина домашнего на розлив, то под мерный стук колес вы непременно погрузитесь в особую атмосферу края. Слушая в пол–уха бесконечный, как библейское повествование, рассказ попутчицы, в закопченном окне электрички вы вдруг увидите не просто мелькание однотипных домиков и станций, вы почувствуете, ощутите всю ту прелесть бесконечного духа свободы и простора, который присутствует здесь, насыщает воздух этого края.

Колорит кубанских станиц (не деревень!), с красивыми домиками–хатами, с цветущими садами, обязательным огородом, остался еще с прежних стародавних времен. Иногда кажется, что ничего не изменилось в укладе жителей с тех пор, как появились первые курени на реке Кубань.

Это край зажиточных, рачительных хозяев. Кубанцы эмоциональны, как итальянцы, могут даже подраться в транспорте из‑за какой‑нибудь ерунды. Они щедры и открыты. Когда в дом приезжает гость, хозяева достают из погреба самые лучшие вина, всевозможные "закрутки", копченья, соленья. С огорода приносят свежайшие овощи, зелень, фрукты. Пекутся пироги и пышки, и обязательно во главе стола — миска с варениками и борщ. Главная задача хозяйки — накормить как можно лучше своих гостей, желательно, чтобы они поправились на килограмма два–три. Так принято. Стол должен шататься под тяжестью яств, а гости должны ощущать приятное отяжеление в желудках. Кто не знает "гульбища" кубанской свадьбы, которая по всем традициям длится три дня в городе и неделю в станице. Любить — так любить! Гулять — так гулять! И вот уже полна людей улица Красная. Нарядные горожане мерно вышагивают около десяти километров по самой главной и красивой улице Краснодара. Людской поток тянется от парка имени Горького до шикарного кинотеатра "Аврора". Шумит и смеется город. Многоголосье, многоязычье, мириады глаз — восторженных, наслаждающихся каждым лучом южного солнца. В прошлом остались те времена, когда горожане знали друг друга в лицо, а по нарядам двух–трех модниц Краснодара женщины шили себе платья и костюмы. Нет больше Летнего театра в Горпарке — деревянного, резного, куда приезжал петь сам Ф. И. Шаляпин. Не осталось свидетелей приезда в город Бальмонта и Маяковского. Последнего так удивило многочисленное "собаконаселение" города, что он окрестил Краснодар "собачкиной столицей". Пошутил поэт, а горожане обиделись…

С 90–х годов XX в. в крае стало возрождаться казачество. И никого теперь не удивляют военные парады молодцеватых казаков.

"Любо!" — гром голосов растворяется в поднебесье. "Любо!" — как и сто лет назад, в знак одобрения взлетают вверх шашки. Прячут улыбку в окладистые бороды старейшие казаки, блестят их глаза то ли от солнца, то ли от гордости. Сверкают на кителях царские кресты и медали. А может, есть среди них очевидцы приезда в Екатеринодар Николая Второго в 1914 году. В ознаменование этого визита улица Красная была переименована в Николаевский проспект. В 1917 году снова "появляется" улица Красная, казаки спрятали свою царскую форму и кресты в сундук, а некоторые прикрепили звездочку на кокарду фуражки. Екатеринодар стал Краснодаром. Обливалась кровью Кубань, как и вся Россия. В 30–е годы в самый зажиточный, богатый край пришел голод. Старожилы рассказывают о жутких случаях людоедства в некоторых станицах…

Колокольный звон слышится издалека. Вечерний звон. Служба заканчивается в церквях города и в самом большом в области Екатерининском соборе. Кровавое безумие 30–х годов разрушило, "распотрошило" многие храмы Кубани. В 1937 году в третий день Троицы был арестован владыка Софроний, последний из краснодарских владык предвоенного периода. Его предшественник — владыка — Панфил — по официальной версии, покончил жизнь самоубийством, а перед этим его выселили из квартиры. В 1934 году "распалась, вследствие своей малочисленности", община Екатерининского собора, закрылась Троицкая церковь. Красивейший Александро–Невский собор остался лишь на старинных пожелтевших репродукциях. Построенный в 1872 году, Белый собор (как его именовали в народе) представлял собой пятикупольное сооружение в традиционном для середины 19 века "византийском" стиле с использованием деталей древнерусской архитектуры. Чем‑то схож Белый собор с храмом Христа Спасителя. Такой же величавый, златокупольный, белокаменный. Здесь, начиная с 70–х годов 19 века, совершались все торжественные церемонии Кубанского Казачьего Войска. Кто знал, что через 60 лет после освящения храма под его стены подведут динамит…

Течет слезой воск по свече. Душно в храме, служба закончилась, люди выходят на улицу, где такая же духота. В воздухе парит, а это значит, что в край приходит лето. Жаркое, знойное, яркое лето, слепящее глаза. В городах ломаются кондиционеры от перегрева. Плавится асфальт, и даже ночью нет отдохновения от жары. На выходке все едут к морю. Какие‑нибудь два часа — и вы в Джубге, самом ближайшем морском "пункте". До недавнего времени здесь по пляжу, ничуть не стесняясь отдыхающих, бродили, грустно потупив глаза, коровы. Без зазрения совести шарили они по мусорным бакам в поисках арбузных корочек.

Приморские города Краснодарского края — Геленджик, Анапа, Сочи, Туапсе, Новороссийск — обычные тихие провинциальные городки (разве что Сочи выбивается из этого ряда). Теперь стало модно ездить отдыхать не в Турцию, а на российские курорты (так сказать, поддержим местного производителя!). Вот и стекаются сюда на побережье отдыхающие со всей России: заполняют пляжи, опустошают рынки, скупая ведрами овощи и фрукты. Морской воздух, сладкие вина, радушие кубанцев превращают бледных и слабых в здоровых, веселых людей. Солнце наполняет каждого жизненной энергией, дарит радость существования, отогревает холодные черствые сердца, пробуждая в них любовь.

Если же к морю выбраться нет возможности, остается река Кубань. Бурная, непослушная, разгоряченная, как необъезженная дикая лошадь. Неуправляемая стихия во время схода снега с гор, река затапливает станицы и города. Она и разоряет, и питает, и дарит прохладу.

Душным летом, с пением цикад звездной ночью и стрекотом кузнечиков в знойный полдень, жизнь в городах замирает. А в станицах в самом разгаре уборочная. Не важно — день ли, ночь — комбайны работают в полях без остановки, идет тяжелый сбор урожая: пшеница, рожь, подсолнух, кукуруза… Кто не ел кубанского хлеба, кто не знает запаха настоящего подсолнечного масла (не рекламного, вкуса резины, из которой делают галоши)! Кубанское масло — ярко-желтое, с оранжевинкой, словно плавится солнце, а запах (!) — голова кружится и немедленно появляется зверский аппетит. Кубанская красавица, "вскормленная" на душистом хлебе, и коня на скаку остановит, и в избу горящую войдет, потушит огонь, а потом борщ сварит, да такой — от кастрюли не оторвешься (не чета супу из кубиков).

Настоящая казачка горда и величава, не даст себя в обиду. Без разницы, живет она в городе или в станице — удаль казачья, гордость и свобода у неё в крови. Глаза — огонь, губы яркие, подпаленные солнцем. Женщины этого края красивы той настоящей (натуральной, без пластических операций) красотой, которой в мире осталось мало. Зацелованные солнцем, с вольным ветром в душе, они живут, переполненные радостью, с ощущением: "Как прекрасен этот мир!".

Кубань — это васильковая синева небес. Бездонная синева, которая притаилась в женских глазах. Кубань — это звенящее перешептывание тополей и акаций, это влажные ночи лета, которое начинается в мае, а заканчивается в ноябре. Это цветной ковер разнотравья степей, и суровые величественные Кавказские горы, и особенный, всюду узнаваемый южный говор — вместо чистого (г) — (хгэ) с придыханием.

А еще это край вечных тружеников. Говорят: "Воткни в кубанскую землю палку — вырастет дерево", но поговорка права лишь отчасти. Земля требует от человека много терпения, сил, любви и труда. Если палку эту не пропалывать, не окучивать, не поливать и удобрять — ничего из неё не вырастет. С ранней сияющей зари начинают работать люди, а заканчивают, когда уже темно.

Есть какое‑то гипнотически–притягательное удовольствие наблюдать за сгущающимися сумерками, окутывающими все вокруг. В домах зажигается свет, за каждым окном — огонек. Громко вдруг залает собака — кто‑то постучал в ворота (сосед или гость). Плотный ужин, как полагается, вот и еще один день миновал. Жизнь идет размеренно и чинно. Кубань — край традиций и правил. Горестное или радостное событие, праздник ли, простой выходной — проходит все традиционно и спокойно. И в конечном итоге все возвращается в свою обычную "колею" — к работе. Что посеешь, то и пожнешь. А пожинают настоящие хозяева всегда чуть больше, чем предполагалось. Земля как бы благодарит людей за их труд. Человек и природа здесь неразделимы, каждой клеточкой своей ощущаешь эту связь с землей, с самой природой. Отголоски пения станичных петухов слышны и в городе. Да вот они сами: напротив девятиэтажного дома расположился частный сектор с пышными садами и "живым" хозяйством. Поэтому по утрам вместо будильника — петушиное кукарекание, а днем можно наблюдать, как во дворе щиплют траву козы. А происходит все это почти в центре Краснодара, столице края.

Когда на Кубань прокрадывается осень, ласково шурша опадающей листвой, солнце становится мягче, перестает безжалостно Жарить. В парках воцаряется умиротворяющая тишина. А на базарах — изобилие. Благодатная земля–кормилица каждую осень одаривает людей богатым урожаем, и нет предела её щедротам. Красок таких не найти, чтобы нарисовать натюрморты рынков и ярмарок края. Отдыхающие наедаются не персиками и яблоками, а помидорами "Бычье Сердце" — розово–алыми, размером в два кулака, они чуть треснутые от напора мякоти.

— Дэвушка, дорогая! Ай, красавица, подходи, пробуй, угощайся! — наперебой зазывают черноглазые продавцы. Если поторговаться, да улыбнуться — отдадут все, что хочешь, в два раза дешевле. Прилавки ломятся, глаза разбегаются, душа радуется. Чего только нет!

Гроздья винограда, пропитанные солнцем, не идут ни в какое сравнение с привезенным из‑за границы виноградом, который уступает и в сочности, и в сладости, и в крупности кубанским винным ягодкам. Каждый дом, даже балконы пятиэтажек, оплетает виноградная лоза. Любой житель юга настаивает вино. Оно с особенным солнечным привкусом, с каким‑то удалецким вольным хмелем разливается по телу, будоражит кровь, словно стремительная раздольная песня знаменитого на весь мир "Кубанского казачьего хора".

Льется вольная песня со сцен Германии, Франции, Италии, и возникают перед глазами бескрайние просторы, золотая пшеница и треск вечерних костров на скошенных лугах. Рукоплещет хору и сытая Америка, и ничему не удивляющаяся Европа, стоя приветствуют исполнителей, крича: "Браво!", не понимают слов, но тянутся душой… Куда? Наверное, в степь, вдохнуть запах только что скошенной травы, испечь картошку в костре, полюбоваться низкими звездами. Кажется, протяни руку — и сорви звезду, небо над самой головой, и где‑то совсем рядом поет песню сверчок. Теплое октябрьское солнце обволакивает, ласкает. Ещё можно купаться в море и загорать, ещё ломятся рынки от персиков и яблок, трещат по швам горы арбузов. И вот, когда последняя картошка выкопана, а элеваторы засыпаны зерном доверху, наступает — нет, не зима, а какое‑то особенное время года, некий "гибрид". Прохладная свежесть поздней осени соединяется с отголосками ранней весны, в этот "коктейль" добавляется привкус зимы. Это значит, что в новогоднюю ночь снова зарядит дождь, за три месяца календарной зимы — три дня снега. Это 5–10 градусов тепла, когда по всей России стужа. А если вдруг и опускается градусник до "минус пяти", то держится такая погода не больше недели. Зима "ломается" подобно кондиционеру в летний зной. Выглядывая в декабре за окно, наслаждаясь солнечными лучами, вспомнишь о смене времен года только по деревьям без листвы и молчанию птиц. Но иногда на Кубани случаются чудеса — выпадает настоящий снег. Что и произошло прошлой зимой. Практически месяц в крае мело и вьюжило. Транспорт остановился. Крыши домов прогибались под многометровым слоем снега. Пораженные, восхищенные, не готовые к настоящей зиме, люди не расставались с лопатой и фотоаппаратом. Бескрайние степи в мгновение ока затерялись в снегах, исчезли в белом великолепии, словно Атлантида… А зима ушла так же внезапно, как и появилась. И вот уже сводит с ума буйством красок молодая, сочная листва, одурманивают запахами цветущие жерделы и яблони. Ждет людей черная плодородная земля. Мягкая, рыхлая, она "дышит", готовая к "работе". И солнце, солнце повсюду!

Разве может солнце светить вечно? Пугая и восхищая своей нескончаемостью, словно убегающая в даль, манящая в путь дорога меж золотых полей. Когда‑нибудь этот сияющий палящий диск опускается за горизонт и… остается. В пшеничных выгоревших волосах девушек с солнечными поцелуями–веснушками, в озорных, лучистых улыбках детей. Солнце в сердце гостеприимного хозяина. Он уже накрыл на стол, разлил по стаканам молодое вино и ждет гостей у калитки дома.

— А закат‑то алый. Быть ветру, — лузгая семечки, окликнет соседка тетя Маша.

— Главное, дождя не видать, — ответит сосед.

Значит, завтра снова будет светить обжигающее, с подпалинами, пьянящее солнце. Бесконечное. Как жизнь.

Колода воспоминаний

Наша память — это пыльные антресоли. Там, наверху, хранятся отдельные эпизоды, яркие события или грустные мелодии давно минувших дней. Со временем воспоминаниям становится тесно. Некоторые из них рассыпаются в прах, изъеденные молью, другие — теряются. Но все они — грустные и смешные, о любви, о детстве, о родителях и друзьях — создают необыкновенную картину того времени, в котором кто‑то жил, любил, терял… Картину жизни, которая была…

БЫЛА и осталась — в фотографиях, письмах, стихах и воспоминаниях.

На антресолях нашей памяти хранится вечность.

ТРЕФЫ

Я сижу за столом перед книгой. Учусь читать. Ноги бултыхаются в воздухе, едва доставая до пола. Мне 5 лет. А в комнате суета и спешка — это родители собираются в гости. Мама подходит и наклоняется надо мной, ее рука переворачивает страницу, мелькает золотое кольцо с янтарем — застывшая медово–желтая патока. Тот самый кусочек памяти, который хранится теперь в моей шкатулке.

Как часто с братом в отсутствие родителей мы лазили по шкафам. Он разглядывал коллекцию марок, а я — деревянную коробку с бижутерией. И, конечно, полный восторг — мамины платья и туфли. Её модные ярко–красные босоножки я сломала не сразу, раза с третьего, когда походкой манекенщицы, бодро цокая, вышагивала по паркету. Каблук пришлось ставить на место с помощью клея "Момент". В этих же босоножках я выписывала красивейшие пируэты на роликовых коньках…

Мамины вещи притягивали как магнит. Они по–особому пахли — духами и нежностью. Когда она уезжала в командировку и становилось совсем тоскливо, я шла в родительскую комнату "обниматься" с маминым халатом… А потом мы вдвоем поехали в Ленинград. В 30-градусный мороз бродили по музеям и любовались "ледовой" Невой. Но ни замерзшие ноги, ни потрясающая архитектура старинных зданий, ни бесконечный (подавляющий своей мощью) Эрмитаж не потрясли меня так сильно, как "мой" первый балет.

…темный полумрак театра, обрывки сказочной музыки и балерины в пышных пачках — хрупкие эльфы, парящие над сценой, — мир расплывается, растворяется.

…он навсегда захватил в плен мою душу — балет.

Только став взрослым, понимаешь, как был счастлив на самом деле. В какие моменты и почему.

Когда мама уезжала в Ленинград на сессию, мы с братом моментально начинали болеть. Отец лечил нас своими (нетрадиционными) методами, которые опробовал сначала на мне. Никогда не забуду вкуса мерзкой репы с медом и луково–чесночных капель. Долго я металась тогда по потолку из‑за сожженной носоглотки…

А математика, не оставляющая меня в покое ни ночью, ни днем! Как же я её ненавидела… И вот уже в который раз, не сумев вычислить квадратный корень, горестно вздыхая, шла к отцу, который с упоением смотрел детектив по телевизору. Объяснения я слушала в одно ухо, телевизор — в другое… В итоге, мы вдвоем утыкались в экран, а раскрытый учебник валялся рядом, в ожидании лучших времен.

На праздники, дни рождения в дом приходили гости. Стоял такой гам, что весь двор был в курсе, где и что празднуют. И хотя нас с братом рано укладывали спать, до глубокой ночи слышали мы раскатистый смех, музыку и песни, которые распевали во весь голос друзья родителей.

Детские воспоминания — загадочные. Есть грустные, но, когда пытаюсь их отыскать, — они исчезают. А иногда, вдруг, откуда ни возьмись, мелькнет картинка детства, о которой даже не подозревал. Эти картинки, как сны, существуют в своем параллельном мире. Их невозможно подчинить строгой классификации, они несуразно перетасованы между собой. Не ты руководишь ими. Всё наоборот. И ничего удивительного. В страну с названием "детство" мы возвращаемся каждый раз благодаря родителям.

Для них мы — всего лишь дети. Навсегда.

ЧЕРВИ

Он был обыкновенным курсантом. Кучерявым дылдой. Но мне почему‑то казался Аполлоном в военной форме. Как же она ему шла, эта форма! И когда я все же милостиво разрешила проводить себя Домой — неизвестно в какую секунду оказалась вдруг сидящей на его острых коленках. ЧТО?! Поцеловать?! Какая наглость! Три раза виделись, потанцевали — и поцеловать?

Бедный парень, он не мог найти разгадку тайника женской души. По окончании учебы в военном училище "аполлон" уехал в Москву. Так и не узнав, что сердце вредной кокетки разрывалось от тоски и печали.

Это была любовь. Первая и взрослая. Безумно–платоническая, плаксиво–романтическая. В 16 лет я рисовала в мыслях эпические картины: как приеду в Москву, случайно встречу Его, он упадет на колени, сраженный неземной красотой, и, заливаясь горькими слезами, откусит в порыве отчаяния оба локтя (себе, естественно), поняв, что навсегда потерял бесценное сокровище (то есть, меня), так как я "другому отдана и буду век ему верна" (цитируя великого поэта). Бразильским сериалам и не снились подобные страсти…

Сколько слез было пролито при воспоминании о 2–х танцах, 3–х взглядах и эстетически прекрасном падении в обморок на Его глазах (заранее продуманном и разученном в домашних условиях).

Каждую неделю мы с подругами бегали на дискотеку в военное училище. Курсантов было в 3 раза больше барышень, и весь женский пол пользовался бешеным успехом. Платоническая любовь выливалась в слезы, мечтания, театральные стенания и закончилась как‑то незаметно. Испарилась.

Пустующее юное сердце заполнила сверкающая улыбка хоккеиста с плаката за 15 рублей. Раскосые глаза с поволокой, мужественная челюсть и умение мастерски махать клюшкой довели меня в итоге до истеричных рыданий в обнимку с телевизором в тот самый день, когда сборная России по хоккею проиграла золотые медали зимней Олимпиады.

Находясь в состоянии вечной влюбленности, я разглядывала мир через радужные узоры калейдоскопа. Цветные стеклышки складывались то геометрическим цветком, то вьющейся лианой. Все вокруг танцевало в ритме солнечной румбы. Были и слезы, и полуночная тоска, а я успевала учиться, веселиться с друзьями на дискотеках, выбирать новогодние подарки и мечтать, мечтать до бесконечности. Во сне и наяву, в трамвае, дома, чистя картошку, плавая в море…. Всегда, везде… Это ли не счастье?

Так какое оно на вкус? А на цвет? И есть ли определенные размеры или признаки? Когда сердце стучит то в груди, то в горле — это признак?

Когда смех распирает твое существо и капельки безумной радости (все равно чему) сверкают на поверхности повседневья — это признак?

Еще чуть–чуть — и вдох, а выдоха нет, да и не надо. В легких воздух мечты, смех без причины в пустой комнате разлетается эхом. И потолок кружит над головой.

Ах, это кружение! Оно преследует тебя повсюду — в транспорте, на улице, на работе, — везде. А еще предательски лихорадочно звенит тело. Тысячи хрустальных колокольчиков переливаются в самой душе.

Испытывали вы дрожь в коленках? — не от страха, нет. Испытывали вы чувство полета — не во сне, наяву? Когда не думаешь о завтрашнем дне, летишь, сметая все преграды, и не боишься. Ничего не боишься. Страх и пустота уходят, и остается песня. Ноющее плаксивое нутро превращается в зеркальной чистоты голос. И хочется плакать, и хочется смеяться.

Или… это уже было? Где‑то… с кем‑то… Не надо повторов! Хотя, если подумать, все, что случается, — уже было. И каждый вздох — повтор. И каждый щелчок в сердце знаешь досконально и ждешь, как ту боль, когда рвет на части, выворачивает наизнанку…

Испытывали вы счастье повтора? Такое счастье? Половинчатое, рваное, обожженное счастье любви. Неразделенной.

БУБНЫ

— Аня, куда ехать? Домой?

— Нет, нет… К подружкам, — не раскрывая глаз, прошептала Аня.

— А как зовут подружек?

— Они работают на фабрике…

— Как их зовут?

— Э… Артем и Саша…

Когда я начинаю рассматривать фотографии давно ушедшего времени и предаваться грустно–радостному забытью, случается, что не узнаю себя на этих снимках. Но стоит провести по ним рукой — и вот уже слышны голоса моих друзей, воскресают забытые мелочи, запахи, атмосфера и даже песни, под которые мы танцевали и… ели копченую рыбу.

1996–й год. Повальное увлечение певицей Линдой. Пятеро студенток едут в трамвае после лекций. Впереди сидят Инна и Аня, которые с закрытыми глазами слушают плеер, сзади о чем‑то спорят Катя с Наташей. А я лихорадочно соображаю, чем буду кормить своих голодных подруг.

— Неси магнитофон, скорее давай газеты, — раздаются ценные указания. На кухонном столе расстелены газеты и потрошится копченая скумбрия. А из динамиков малютки-Sharpa несутся скребущие душу звуки. "Я — ворона, я — ворона, на–на–на–на…". О чем мы тогда разговаривали? О жизни. О смерти. О любви. Мы всегда находили темы для разговоров.

Прослушав кассету несколько раз и отмыв свои "проскумбренные" руки, с чувством выполненного долга все разъехались по домам.

Да, Линда гремела в то время по всей стране, как сейчас "Фабрика звезд". А когда певица собралась приехать на гастроли в наш город, кто‑то из девчонок придумал гениальный план: пробраться к ней на концерт бесплатно, через вентиляционную трубу. Толпа жаждущих увидеть и услышать Линду (не прибегая к помощи трубы) стояла, ожидая шоу, часа два. Еще через час объявили, что певица не приедет. Авторитет её был подорван, но мы продолжали в каком‑то гипнотическом остервенении слушать её заунывные песни.

В марте месяце, собравшись на очередной девичник по случаю дня рождения, наевшись салатов и смешав в бокалах всевозможные спиртные напитки, юные студентки культурно отдыхали. Сначала был продемонстрирован фильм про вампиров, затем, естественно, разговор перетек в философские размышления о смысле бытия, а в довершение всего, погасив свет и включив заезженную до дыр кассету, мы, подняв руки, мерно раскачивались в такт музыке. Когда человеку хорошо, он уже не думает о завтрашнем дне. Несмотря на чьи-то робкие попытки спрятать остатки рябиновой настойки, её все же нашли. Драки не было. В яростном сопении вырывая друг у друга злосчастную бутылку, никто не заметил, как белоснежные обои приобрели ярко–розовый оттенок. Зато именинница тут же пришла в себя. В тот вечер Аню так и не отвезли к ее "фабричным подругам"… Артему и Саше…

Я знаю, что нельзя войти дважды в одну и ту же реку. Я знаю, что никогда больше мы не будем так близки и понятны друг другу, что каждая выбирает свой путь и дружбы навек не бывает. Все это я знаю, но…

Знаю, что не скажу, а если скажу, то тихо, "про себя". О том не узнает никто. Мы рассыпаемся. Опять. Это уже стало привычкой. Мы распадаемся. Почему?..

Никто никого не предал, не обидел. Без скандалов и склок. Просто улетело что‑то невидимое, но такое необходимое. Порвалась тонкая паутинка–ниточка, связавшая судьбы. Люди встречаются, чтобы сказать друг другу что‑то, вернее, объяснить.

Такие разные, некогда чужие люди, со своими амбициями, мечтами, ошибками и достижениями, оказываются вдруг вместе. Связанные не по рукам и ногам, нет! Сердца их и души окутывает стальная проволока дружбы. А сейчас оборвалась даже паутинка–ниточка.

Моих друзей прекрасные черты растворяются в потоке воспоминаний. Беспощадное время отсекает ненужные куски прошлого. Но помню, до сих пор помню даты дней рождений и общих — "наших" — праздников. Снимаю телефонную трубку, чтобы позвонить, снимаю… и кладу обратно.

Осенний холодный ветер гуляет в сердце. Когда‑то светило там майское солнце. Оно грело меня всегда, как бы ни было плохо на душе. Оно согревало меня в холод и стужу ненавистных слез, в горькие минуты утраченной мечты. Все проходило, а друзья оставались рядом. Всегда. И мне хотелось подарить мир и Вселенную в придачу таким разным, но родным и близким для меня людям. Почему?

Почему так больно сейчас, и плачу, когда рассматриваю толстый альбом с нашими фотографиями? Ведь это не любовь, а сердце словно разбито, расколото на несколько частей, и вместо солнца там теперь — пустота.

Потускнели цветные картинки беззаботной, простодушной молодости. "Наше" кафе, где мы с упоением спорили о смысле жизни и ели чебуреки, — закрылось. "Наша" традиция дарить подарки на Новый год (в день последнего экзамена) — исчезла. Все экзамены мы успешно сдали. Свой смысл жизни — нашли. Испарилось, улетучилось что‑то "наше".

Не остановить бег жизни. Не остановить.

Воспоминаний о моих друзьях хватит на целую книгу. Сколько было приключений, поисков любви, праздников 1–го сентября, когда вновь собирались все вместе после жаркого лета. Что‑то стирается из памяти повседневными заботами. Да! Бег жизни не остановить.

ПИКИ

7–ка пик — слезы, 9–ка — боль, 10–к — болезнь, Дама пик — соперница, Туз — удар. И никуда от них не скрыться… Как же я не любила эти пики. Почему так часто выпадали они? В голове вертелось: "Слезы, слезы, зависть, удар…".

Эти воспоминания я прячу в самой глубине сердца. Боль, отчаяние, страх, злость, снова боль… Я закапываю их в зыбучие пески, топлю в вязком болоте. Но внезапно, именно в тот самый момент, когда кажется, что все забыто, ОНИ вторгаются в мою жизнь.

Захлопнуть дверь в прошлое не получается. Едкий порывистый ветер мешает. Ты умер. Но как ни пыталась в этом убедить себя и других — не выходит. Мешает жестокий, сильный ветер, с остервенением распахивающий дверь.

Убивая тебя, выставляя на пьедестал другие персоны (более достойные, чем ты), взращиваю боль. Любуюсь ею, рыдая навзрыд и крича дурным голосом. Ты умер. Повторяю изо дня в день. Тебя нет. И меня тоже. Но кто тогда по утрам варит овсянку и пьет горький кофе? Кто каждый день трясется в троллейбусе меж серых потертых лиц, превозмогая утробный вой? Потом выходит на остановке, знакомой до тошноты, и спешит на работу. Кажется, я. Та самая, которая разучилась жизнерадостно смеяться. Потому что нет ни жизни, ни радости больше. Есть существование, с прерывающейся временами болью. Слушая песни, в каждой ноте, в каждом созвучии ищу тебя. Не нахожу, закрывая глаза, снова пестую боль. А воткнутые в душу оголенные провода периодично замыкаются, изматывая сердечный клапан. И ничего не помогает. Никакие средства и лекарства.

Ты преступник, на которого нет управы. Ты — наркотик, зависимость от которого сжигает изнутри всю душу без остатка. Пусты обещания умудренных опытом людей. И хочется выкрикнуть, выплюнуть боль им в лицо. Не лечит время!!! Не лечит! Или прошедший период — это не время, а всего лишь… вечность.

Так вот что люди назвали любовью. Но разве о такой любви сочиняют они светлые песни и стихи, снимают фильмы и рисуют картины? Ведь там нет пустоты, царящей внутри меня. Нет и боли, выворачивающей наизнанку нутро.

Как же горько без тебя. Каждый день пробую послевкусие любви, разведенное в чашке крепкого кофе. Развеивая твой прах по ветру, вдыхаю этот воздух, пытаясь наполнить легкие частицами пепла — тобой. Убивая, сжигая, разрывая на клочки тебя, я снова натыкаюсь на воспоминания–призраки, которые бродят в пустых комнатах. Это ты, воскресая раз за разом, смеешься надо мной. В каждой капле грязного дождя, в каждой вызревающей почке, в каждом слепящем луче солнца — ты живой. Как ни старалась тебя умертвить. Живешь и без меня. Так, может быть… я умерла?

Неужели вот это люди назвали любовью?

Горечь пиковых раскладов… кому она не знакома? Сколько же таких воспоминаний в моей копилке. Кто хочет? Могу поделиться. Хватит на всех, еще и останется. Они раскиданы по периметру всей жизни. Перемешаны со счастьем и радостью. Перетасованы. Что было… Что будет…Чем сердце успокоится… Прошлое врывается в настоящее. Будущее не увидеть сквозь дым от костра. В осеннем мареве догорающих листьев кто‑то пытается отыскать свою душу. Воспоминания гулким эхом отзываются в ней. Это было… да, да… уже прошло. И никогда не повторится.

Повторится! Стоит лишь заглянуть в свою память, поглубже. Распотрошить её, растревожить. Воспоминания посыплются одно за другим, а потом… не забудьте вытереть с них пыль. И со своего сердца тоже.

Слушая Рахманинова (записки неопытного педагога)

Дождь в январе

— Алло, здравствуйте.

— Здравствуйте (кто же это? Не узнаю голос…).

— А я вот плачу…

В длинную цепочку, четко друг за другом выстраиваются их лица. Возникают по одному. Или внезапно, в каком‑то хаосе чувств, смешиваются вместе: реплики, поступки и глаза. Их глаза… Сердце ноет щемяще–тоскливо.

Когда несколько лет назад я стояла на своей первой торжественной линейке (уже в качестве преподавателя), вглядываясь в лица своих первых студентов и получая первый букет цветов, могла ли я предположить, как тяжело мне будет расставаться с этими смешными уже не детьми, но еще не взрослыми — моими учениками.

Могла ли я подумать…

Затихают голоса. В тишине только клацает автоматическая ручка и шуршит бумага.

Гармония. А перед тобой 20 тайников, 20 нераскрывшихся душ, очень разных, со своим особым, а иногда странным миром. Вот они — все здесь. Приглядишься повнимательнее — будто и нет никого. Каждый в себе копошится, и мерцает табличка на лбу: "Не подходи — убьет". И чем можно заинтересовать это поколение?

Я преподаватель. "Творю" из вчерашних школьников профессионалов, мастеров своего дела. Учитель — тоже я. Именно сейчас обучаю, как из корявых, необтесанных фраз создать шедевр. Мои ученики слушают, записывают, пробуют… Не у всех получается. Кто‑то старается, некоторым — лень. Поэтому приходится "подрабатывать" еще и воспитателем, взывая к голосу совести, частенько объясняя, что такое хорошо, а что — не очень. Из поселков и хуторков приехали мои великовозрастные "дети", путающие трамвай с троллейбусом, упорно говорящие "ложить" вместо "класть", только-только открывающие для себя мир. А я — сначала топором, потом рубанком — выстругивала из шершавых деревяшек удивительной красоты произведения искусств. Да, удавалось и плотником побывать, и Даже гончарных дел мастером: равномерно вертелся мой круг, то сбавляя, то ускоряя свой темп. Вот бесформенный кусок глины чуть сбрызнут водой — можно начинать лепить. Кажется, что мягкая масса без труда поддается рукам, но мгновение — и хрупкая конструкция сломана, превращена вновь в комок обычной глины.

"Бесформенное", "потерянное" поколение без принципов и мечты разглядывает меня исподтишка. 20 пар недоверчивых глаз, равнодушно–подозрительных. Недовольных, что надо заниматься, когда за окнами такое манящее осеннее солнце. День за днем, входя в аудиторию, я "приручала" своих подопечных, завоевывала доверие и уважение, делилась тем, что знала. Заинтересовывала непоказным, настоящим интересом к их жизни. Отдавала каждому кусок себя. А они забирали, рассказывая про свои мечты и совсем не детские проблемы.

Отчего в январе идет дождь в наших краях? Вместо снега.

На запотевшем окне длинные беспорядочные бороздки воды. Вместо ледяных узоров.

Выжатая, словно лимон, я — преподаватель, стеклянными глазами смотрю в стену. Не в силах пошевелить даже рукой от усталости. Какая же это гармония? Когда 20 "вампиров", подобно поролоновым губкам, впитывают все эмоции и силы. Еще чуть–чуть — и провалюсь в пустоту. Но завтра пустота эта наполнится свежими силами и еще чем‑то очень важным. Чтобы снова все отдать. Без остатка.

Это было воспитание не по Макаренко. Воспитание без системы унижения и подавления личности. Каждый день я смотрела, как заново перерождаются мои угловатые смешные подопечные. Как спадает с их глаз тонкая пелена, как стремятся они стать лучше. Заложенный в каждом из них стальной стержень становился все тверже. Это было воспитание, которое отбросило в сторону равнодушие и цинизм. Потому что глаза учеников, ищущие помощи или совета, потому что глаза, изначально с любопытством замирающие в ожидании новых открытий, — вдруг тухнут. Если видят, что преподавателю они не нужны, эти глаза.

Когда в январе зачастит дождь, все дороги тут же покрываются сплошной коркой наледи. Ступать надо аккуратно, шажок за шажком. Балансируя, словно идешь над пропастью. Одно неверное движение — и падаешь, больно ударяясь и разочаровываясь. Сколько же разочарований на этом пути! Когда опускаются руки и кажется, что никому ничего не нужно. А ты поднимаешься. Снова. Отряхиваешь ледяные крошки и принимаешься за свою работу. Не требуя ничего взамен.

Преподаватель всегда отдает. Это его главная задача. Он не самоутверждается за счет студентов. Не лечит свои комплексы, уродуя тех, кто от него морально зависит.

Если преподаватель заходит в аудиторию только для того, чтобы отработать зарплату, он закапывает в землю и талант учеников, и огонь их душевный, и рвение учиться, и желание мечтать.

"Я — преподаватель", — с гордостью отвечаю на вопрос о своей работе. Я горжусь тем, что в комке глины отыскиваю тот самый стальной стержень, не гну его и не ломаю, а закаляю в огне. Этот стержень в каждом из моих учеников, он никогда не проржавеет, не даст трещины. Потому что вместе со сталью там переплавлен кусок моей души. В каждом из них.

— Алло, алло… Как же так, зачем Вы ушли? — Это в трубке не утихает шелест январского дождя вперемешку с горечью и болью. Как же так… Плачет январский дождь.

А может быть, и не только он.

Укрощение строптивых

1–го сентября занятий не было. 2–го тоже. А 3–го и 4–го студентов вывозили на море. Так сказать, для скрепления дружеских уз. Или пут.

"Растыркав" "детей" по автобусам, начальство (ректор, проректор и т. п.) погрузилось в машины, и колонна тронулась в путь.

Куратор первого курса Ольга Ермолаевна, дав задание написать сочинение о поездке, с наслаждением вытянулась в своем индивидуальном кресле и, вслушиваясь в дикое гиканье за спиной, сказала: "С Богом!". Автобус двинулся в сторону Черного моря.

Целых два дня на море. Неплохое начало трудовой деятельности. В недалеком прошлом остались 5 лет студенческой жизни. Красный диплом специалиста Ольге Ермолаевне выдали в начале лета, а трудовую книжку она купила 1 сентября.

"Н–да, следовало бы остаться ещё подучиться", — размышляла Ольга Ермолаевна, прислушиваясь к усиливающимся воплям студентов. Кутерьма началась из‑за того, что в автобус к первокурсникам-журналистам подсадили бойких старшекурсников–юристов. Мальчики "выделывались" перед девочками, девочки показывали себя во всей красе… После зверских взглядов и язвительных замечаний преподавателя все на некоторое время затихали. Но когда двое особо дебоширистых студентов, облившись пива, захотели в туалет, не выдержал водитель. Он очень доброжелательно (сжав зубы) открыл дверь, подождал, пока студенты немного отойдут в лес, и… спокойно поехал дальше, игнорируя всевозможные возгласы.

То, что оно теплое, потрясающее и сказочное, было видно издалека. Море… Любовь всей жизни, без измен и уловок. Бросить, бросить все и скорее в воду! Но сначала куратору необходимо было распределить своих подопечных по домикам, решить все вопросы с выдачей матрасов, дежурством по столовой и другими, абсолютно не лирическими делами и проблемами. А уже после, спрятавшись подальше от общительных студентов, можно было спокойно поразмышлять о новом жизненном этапе, погрузившись в сказочную шелковую воду.

Идти преподавать в 22 года было и странно, и страшно, и интересно. Не хватало, конечно, жизненного опыта, так сказать, тяжелого груза испытаний, тягот, ну хоть какой‑нибудь ссылки. Было бы, что рассказать студентам…

Дни на море пролетели со скоростью света, оставив на память обгоревший нос и воспоминания о ночных приключениях. Когда пришлось спасать одних студентов от ломившихся к ним в домик горячих поклонников и разыскивать по горньм буеракам других своих загулявших под луной учениц.

В начале трудовой учебной недели Ольгу Ермолаевну постигло первое разочарование.

Переступив порог аудитории, она все поняла без слов. Домашнее задание сдали три человека.

"Можно, конечно, сделать вид, что ничего не случилось — и потом они будут всю дорогу вытирать об тебя ноги, — размышляла Ольга Ермолаевна, — другой вариант: наорать и грозным оскалом маньяка–убийцы напугать проходимцев. Или напишу докладную ректору, что тоже выглядит устрашающе…".

"Сейчас я вам устрою "Варфоломеевское" учебное утро", — кипел огонь негодования в душе преподавателя.

"Открыли тетради, записываем", — ледяным голосом отчеканила Ольга Ермолаевна. "Правила поведения студентов факультета журналистики: 1–е — если преподаватель дает задание, студент обязан (подчеркнули это слово) выполнить и сдать его в назначенный срок. 2–е — если по какой‑либо причине студент не смог выполнить задание, он обязан предупредить об этом преподавателя, выполнить задание и сдать его в другой раз. 3–е…". В абсолютнейшей тишине студенты с расширенными от удивления глазами записывали уже 10–е "правило", которое на ходу без малейшей запинки сочиняла разгневанная преподавательница.

"А теперь все вместе читаем то, что записали". И, слушая хоровое завывание студентов, она едва сдерживалась, чтобы не расхохотаться. А сбитые с толку и запуганные неожиданным "террором" студенты не понимали, что, собственно, происходит. Они готовы были уже хоть с Луны, хоть из‑под земли достать это треклятое задание.

На следующее занятие домашнюю работу сдали все. Даже те, кто отсутствовал в прошлый раз. И долго еще с особым трепетом приносили студенты свои работы Ольге Ермолаевне или робко оправдывались, краснея под пристальным взглядом куратора.

"Укрощение" строптивых студентов происходило в несколько этапов. Поняв, что у молодой преподавательницы на шее не посидишь, поблажек никаких не получишь, а разгильдяев она строго наказывает, студентам ничего не оставалось, как начать заниматься.

Время летело, как всегда, незаметно. Первые неудачи сменились успехами. Все чаще после занятий студенты подолгу задерживали своего куратора всевозможными вопросами и разговорами. О чем‑то жарко спорили в поисках истины. Казалось, что они никак не могут наговориться. У всех были друзья, родители… И одиночество.

В студенческой среде каждый хорохорился, пытался по–своему выделиться. Иногда это походило на целый спектакль. Но за всякой маской скрывался человек, который просто боялся боли и предательства. Читая работы студентов, Ольга Ермолаевна поражалась, насколько ранимы и одиноки были эти дети. Каждый со своей судьбой и каким‑то внутренним надломом. Оки писали о любви, дружбе, предательстве. А на самом деле они писали о себе. В каждой строчке искали себя. А впереди еще только вырисовывалась их длинная дорога к счастью. Долгая дорога…

Кэт, которая была царицей

Ну конечно, она была ею. Самой настоящей царицей. Екатериной или, может быть, прекрасной Нефертити. В прошлой жизни.

А в этой — ей пришлось стать обычной студенткой. Испытать все жизненные тяготы, связанные с вечной нехваткой денег и другими бытовыми безобразиями. Почувствовать несовершенство мира и ничтожество людей. Каждый день как‑то выживая, но все‑таки жить, а вечерами отплясывать на дискотеке. Она была одной из миллиона студентов, со своей особой царственной осанкой, гордой поступью и загадочной недосказанностью в глазах. Не мягкой кошечкой Кэтти, не своевольной дикой тигрицей. Эта девочка из забытого Богом поселка уже изначально, по внутреннему содержанию своему, была аристократкой, особой царских кровей. Никогда не задирала нос, не воротила его с презрительным кокетством — "фи–и-и". Всегда сдержанна и не по годам мудра. Редко кому удавалось увидеть её в слезах. И, конечно, как и все царицы, была она исключительно красивой.

Скажите, откуда вдруг в простой девчушке подобные целеустремленность и философия рассудка? Откуда взялись манеры, самообладание и гордость? В поселке такому вряд ли научат…

— Катя, 13–й столик еще ждет…

— Уже лечу! Не кафе, а цирковая арена… — бурча, записывает в блокнот новый заказ юная официантка. Да, Кэт, которая была царицей, с обязанностью утопать в шелках и уставать от тяжести бриллиантов, — вычищала теперь пепельницы и бегала с подносами, переполненными чашками с прогорклым кофе. Под вечер, валясь от усталости с ног, в мареве сонных закоулков, разглядывала она свою прошлую жизнь.

…С тонкого запястья цвета слоновой кости упал тяжелый золотой браслет. "Богиня солнца" взмахнула рукой, и все вышли из огромных покоев. Госпожа, которая боится своей тени… Затмевающая дивной красотой луну… Царица египетская готовилась к обряду. Осталось сделать последний шаг и погрузиться в сон. В вечный сон. Атласная кожа вздрогнула от прикосновения смертельного холода. Узкой блестящей ниточкой высвечивала в полумраке, скользила играючи по телу равнодушная змея.

Две капли яда — и сон превратится в вечность. Так покидают этот мир царицы. С гордо поднятой головой, с презрительной усмешкой на кровавых губах. Когда все кончено и не осталось ни краешка надежды, когда проиграна последняя решающая битва и пошатнувшийся трон с оглушительным треском распадается на уродливые глыбы. И, провожая в последний путь того, чьи надежды не сбылись, зная, что больше не увидишь огня страстных глаз, как хочется закричать от боли и тоски. Ах, если б быть простолюдинкой… Но гордая царица давит вой отчаяния внутри холеного тела. Внутри одинокой души.

Две капли яда — последний выход. Оставаться — нет смысла. Рабыней быть не приучена. Зная наперед горький зигзаг судьбы–насмешницы, солнцеподобная делает последний царский ход. В недосягаемости останутся её мечты, мысли и желания. Ни перед кем не склонив гордой головы, она уходит, оставив за собой последнее право решать. И решает…

Всего лишь две капли яда. Никто не увидит агонии. Никто не услышит последнего вздоха. Нетронутым останется цветущий сад её красоты. В закрытых глазах навсегда застынет прозрачный хрусталь слезы. С хрупкого запястья скатятся на пол грубые золотые браслеты. Дзын…

— Кэт, киса, тебе опять приснился страшный сон? Иди же скорей, выпей молока. Черная кошка с таинственным огнем в узких глазах спрыгнула с дивана и неторопливо подошла к фарфоровому блюдечку. В белоснежной жидкости не спеша разглядывала она свое отражение.

…Киса… фыр–фыр–фыр. Взяла и разбудила… что она понимает, эта хозяйка… Сидит опять, читает, к экзамену готовится, подумаешь… Такой сон не дала досмотреть… Интересно, а что ей снится по ночам? Наверное, как она сдает сессию… что же ещё? Что может присниться обычной студентке, одной из миллиона, которая никогда не была царицей…

Глиняная дружба

Я смотрю на них… Вот также мы бросались друг другу в объятья. И не было сильнее дружбы на свете. А теперь каждый сам по себе…

Милые наивные девчушки. Мушкетеры в юбках. Они горой друг за друга, всегда вместе. Великолепная пятерка — негласные лидеры группы. Я уже вижу, что ждет их впереди и как банально все закончится. Уже знаю.

Слишком индивидуальны, слишком умны, каждая. Пять личностей не уживутся вместе.

НАСТЯ — птица–любовь. Её внутренний мир переполнен красками и звуками, эмоции рвутся из души, выплескиваются через край. Она впитывает каждый лучик солнца, она проживает каждый день, чему‑то учась. А как красиво пишет…

Словно солнце заглядывает в аудиторию, когда веселой стайкой вбегают туда молодые студентки. Они искренни в своих проявлениях, ещё не умеют врать и таиться, отстаивая свои интересы. Пока что на первом плане для них только "МЫ".

НАТАША — в хрупком теле душа мудреца. Её талант — от Бога. Она умеет им пользоваться во имя добра, на благо. Трудоголик в квадрате. Если Наташа знает, что "надо сделать", — будет умирать, но сделает. Потрясающе порядочна, вот с кем можно идти и в разведку, и в горы. Куда угодно…

Женская дружба всегда вызывает скептическую улыбку. Женская дружба? А что это? Миф. НЛО, в который мало кто верит. А они, эти девочки, верили. Словно пытаясь доказать что‑то всему миру. Они по–настоящему радовались друг за друга и плакали от обид. Вместе. Писали письма, когда разъезжались по домам, и тосковали.

ИРИНА — разноцветная юла и вечный двигатель в одном флаконе. Когда захочет, её сочинения превращаются в шедевры. Но желание такое проявляет очень редко. Лентяйка–болтушка — хохотушка, вечновлюбленный двигатель.

Пусть вам повезет больше, чем нам. Пусть на вашем пути не возникнет призрак предательства и зависти. И то безмятежное время, проведенное, прожитое, выстраданное вместе, навсегда оставит глубокий след в душах. В цветных снах и воспоминаниях вы будете всегда вместе. Как на фотографиях, над которыми прольете немало слез.

О том, что все прошло, растаяло в дымке, оставив горький осадок и вопрос: "Почему?"

КАТЯ — немного загадочна, немного непонятна. Активная спортсменка и беззащитная душа. Растерянная. Или потерянная в этом мире. А может быть, на другой планете…

Женская дружба диктует свои жестокие правила. Женская дружба — гладкое море… до появления первого мужчины на горизонте. "Вечные" подруги незаметно превращаются в спортсменок на спринтерской дорожке. НА СТАРТ. ВНИМАНИЕ. ВЫСТРЕЛ! И они бегут, пытаясь догнать, а потом и обогнать друг друга. Они, не останавливаясь, убегают. Это закон жизни. Соперничество подкрадывается незаметно, амбиции захлестывают. Наступает момент, когда вместо наивного "МЫ" громко заявляет о себе окрепшее и требовательное "Я". Опустела общая парта на пятерых. Каждый сидит теперь в своем собственном углу.

ЯНА — стальная скала с хрустальными вставками. Кажется, её ничто не сломит и не согнет. Вот за такие души борются между собой силы тьмы и добра. Она лидер, не терпящий возражений. Талантлива сверкающими мыслями и фантазиями. Талантлива до неприличия. Господь знает, куда вкладывает души. И борются, сражаются вдали от посторонних глаз свет и тьма. За кем‑то будет победа…

Расстаемся, смеясь (скрепя сердце). И, смеясь, вспоминаем былое (уже потом с улыбкой, без слез). Расстаемся с пустотой в душе и грустью потери.

Растаяли последние иллюзии. Вечной дружбы, в которую верили всем сердцем, не бывает. Еще одно горькое разочарование на таком долгом и тяжелом пути взросления.

С фотографий смотрят счастливые лица. Пятеро. Когда это было? Давно. Кажется — в прошлой жизни. Как это было? И почему все прошло?

В распахнутое окно аудитории ворвался вольный ветер. Опрокинул неуклюже глиняную вазу. Она легко покатилась по наклонной подоконника и упала. Разбилась вдребезги. Преподаватель начал обычную перекличку.

— Яна, а где же твои подруги? Куда пропали? Может, заболели… Опять отсутствуют, — недовольно проставляла галочки Ольга Ермолаевна.

— Не знаю, давно с ними не общалась, — ответила студентка, складывая в мусорное ведро пять глиняных черепков. Как будто дружба. Как будто была.

Юлькина любовь

Затерялась где‑то Юлькина любовь. В каких краях? Надолго ли? С синими глазами, с волчьим страхом бродит по белу свету. Чего‑то ищет. А Юлька ждет.

Вспоминаю, как смеялась она, хрустальным звоном переливался голос, и блестели, огнем горели её глаза. Парни сходили с ума, сворачивали шеи, провожая взглядом статную красавицу. И, сидя на первой парте, с важностью красила она свои ноготки. Заглядывала в глаза преподавателю, кивала головой, задавала вопросы и продолжала наносить блестящий лак на очередной ноготок.

"Хочу, хочу быть знаменитой и сделать карьеру! Только карьера — и ничего больше", — спорила она с подругами и бегала по дискотекам, в шумной толпе студенток выделяясь озорной красотой своей.

А потом разом рухнуло все. И пропала Юлька. Осталась только серая тень с потухшими углями вместо глаз. Выстроив вокруг себя стену бетонного отчуждения, отгородилась она от мира. Никого и ничего не замечала, ступая по какому‑то своему замкнутому кругу. Ни улыбки, ни смеха, ни даже слова. Боль и злость внутри поселились, горькая обида душу иссушила. Молчит Юля. Таится. Одна. Сама так захотела.

А мужчины… Они все так же глядели вслед, да только ей это ни к чему. Затерялась Юлькина любовь где‑то… И ночами, плача в подушку, проклинала она и себя, и жизнь–тоску паскудную, и Бога, который про неё забыл.

Она подняла руку.

— Можно с Вами поговорить? — словно выкарабкиваясь из трясины загнившего болота, все выше и выше тянула руку, пробуждаясь от болезненного сна.

— Ты что‑то хотела, Юля?

— Можно с Вами поговорить?

Студенты перестали писать, застыв над своими заданиями в недоумении и любопытстве.

— Конечно, — удивленно ответила Ольга Ермолаевна.

— Прямо сейчас… можно?…

О чем могли говорить преподаватель и ученица? В узком коридоре института, под мерную диктовку юридических постулатов, под рассказы об исторических сражениях, под любопытствующие взгляды снующих мимо студентов и преподавателей. Только камень, лежавший на сердце так долго, рассыпался на песчинки. И хлынули потоком слезы. И слова.

— Что же это… что это со мной? Нет больше сил жить. Все время слезы, все время тоска. Может, это порча? Или сглаз? Как Вы думаете? А если сходить к гадалке…

— Ты лучше в церковь сходи…

— Да, да, — горячо перебила Юля, — я ведь месяц назад ходила. Плакала там, и как‑то на душе полегче стало, светло…

— Что, с кавалером поссорилась? — вынырнула из‑за спины декан факультета, с любопытством разглядывая размазанную по лицу тушь. А студентка улыбнулась в ответ. По–настоящему. Не вымученно — правильным оскалом, а той, давно позабытой улыбкой, когда заиграли ямочки на щеке и озорно вспыхнули глаза.

О чем могли говорить преподаватель со своей ученицей? О том, что маме не расскажешь, а подруга не поймет. О том, что в 19 лет болит душа от жизненных разочарований и потерь. А любовь… Любовь опять разрывает тебя в клочья. Вот и собираешь себя потихоньку, склеиваешь, сшиваешь.

Молодость. Прекрасная пора надежд и ожиданий. Да, там впереди маячит кораблик с алыми парусами. И успех, и слава, и счастье ждет тебя, и… Спотыкаясь о первый барьер, падая, откуда, казалось бы, невозможно упасть, — чувствуешь, что приходит отрезвление.

Жизнь не так разноцветна, как пишут в книгах и показывают в фильмах. Жизнь — это выживание в серо–коричневых немарких тонах. И каждый день безысходно похож на предыдущий. И каждый день душа наполняется отчаянием и страхом. Ожидание той самой любви приводит к злым слезам сквозь стиснутые зубы.

Поиски, надежды, мечты… Одиночество внутри себя. Пустота, наполняемая злостью: "Почему у меня не так, как у всех? Что со мной? Кто я?".

Молодость. Как быстро она проходит. Скорей бы она прошла…

Затерялась где‑то Юлькина любовь. В ней самой затерялась. Да только Юлька того не знает.

Зазеркалье двух Алис

Ты пожелала сладких снов плюшевому медвежонку?

Ты обручилась с ночью, доверив ей свои секреты?

Доверилась. В который раз. Распахнуты наивные глаза, хлопают, как бабочки, ресницы.

Доверилась. А она, несносная, разболтала их повсюду.

Сон в летнюю ночь закончился. В радиоэфире — тишина. Такая долгая и страшная. Тишь. Она оглушает своей безнадежностью. А может, просто заснул ди–джей, передавая очередной привет Кузе из 10 "Б"? Ну почему, почему молчит радио?

Олеся — Алиса. Фарфоровая кукла. Ты в стране чудес. В стране своих снов и мечтаний под гипноз музыки Линды или Гостей из очень далекого будущего. В Зазеркалье грустит твое отражение. Но это не ты. Не ты.

Монетка с двумя сторонами — орел или решка…

Фарфоровая кукла или канатная плясунья… Раздвоенный образ кидается на стены и сводит с ума. Он один, помноженный на себя самое. А может, их все‑таки двое… Олеся. Ещё одна. В глаза насыпали звездной пыли. Трогательно–наивные мечтательницы. Только одна тщательно скрывает свои слезы и мечты, выставляя напоказ колючие шипы, а другая — краснеет от любого слова, кокетливо стесняясь пунцово–персиковых щек.

Сестры? Подруги? Нет. Каждая сама по себе. Стойкий оловянный солдатик в вечном поиске истины и девочка–паж, любимое дитя таинственной Луны.

Сочетая в себе и ранимость души, и умение витать в облаках, и детские комплексы — они так беззащитны перед этим серо–цементным миром… и сильны.

Алиса, эй, Алиса, ты в стране грез. Не веришь? Это зеркало искажает твой образ. В мутном отражении сверкают чьи‑то глаза — темные и светлые. Кто же она на самом деле, эта девочка–кукла с колючим взглядом исподлобья?

Снова на поиски истины вышвырнет её яростной волной. В легких — морская пена, ступни изрубит острая галька вперемешку со стеклом, ураганный ветер опрокинет на колени, согнет своей властью. И в сотый раз истина захлопнет перед ней дверь, мучительно испытывая на прочность хрупкое сердце. Сгибаясь вдвое от боли, молча, в гордом одиночном плаванье (даже захлебываясь), она не крикнет: "Помогите!". И не свернет с той самой дороги. Может, оступится, но не свернет. Как бы хлестко, словно отбивая жестокую чечетку, ни била по лицу жизнь.

Где же эта волшебная страна добра и справедливости? Там каждый в ответе за тех, кого приручил. Там нет пошлости и предательства. Там, в стране юных грез и надежд, на радиоволнах мечтаний, тебе, Алиса, никогда не причинят боль. И только кривое зеркало покажет, что ты снова ошиблась. Ведь ни в вине, ни в горячем дыхании страсти, ни в творческом порыве ты не найдешь её — Истину. Потому что слишком мал путь, по которому пришлось идти.

Пыль дорог прогорклостью осядет в душах. Гневная зима закует сердца в ледяные оковы. Сколько испытаний еще выдержат Олеся одна и Олеся другая, две одиноко бредущие путницы. Всегда каждая сама по себе. Наивные любительницы кустарного волшебства радиоволны, увидевшие свои мечты в отражении кривых зеркал.

Проекция образа

Плывя по реке жизни, попадая в водовороты и подводные течения, плывя, пока хватает сил, и на последнем издыхании выкарабкиваясь на сушу, что‑то загадываешь на будущее. Проецируя в настоящее.

Вот и еще один год неведения впереди. Что загадать, стоя на самом пороге?

Ольга Ермолаевна об этом не успела поразмышлять, так как принимала зачет уже у третьей по счету группы. К концу дня в голове шумело от усталости и хотелось поехать домой, лечь спать. Скрипнула дверь, и в аудиторию под торжественные аплодисменты и загадочные улыбки студентов внесли ЕЁ. Она была таких размеров, что не поместилась бы ни в какую маршрутку. "Придется складывать пополам, а она помнется…" — подумала Ольга Ермолаевна. Огромная, блестящая, с потрясающими цветами на обложке и всевозможными пожеланиями внутри, небывалой красоты поздравительная открытка. В глазах предательски защипало, дыхание перехватило от восторга.

Ольга Ермолаевна не любила свой день рождения. После того, как уходили гости, в душе всегда воцарялась пустота. Может, от усталости, а может, от того, что ожидание какого‑то чуда опять принимало образ несбывшейся детской мечты. Но этот сумбурный, по–настоящему рабочий день, без накрытого стола и заздравных тостов, принес с собой успокоение и надежду. Читая поздравления студентов, рассматривая их подарки и расставляя по вазам цветы, она почувствовала уверенность, что два года труда прошли не безрезультатно. Не впустую. Что‑то, вложенное в студентов, принесло плоды.

Написанные разными почерками, цветными ручками и фломастерами, не похожие друг на друга, пожелания невозможно было выдумать. Их можно было прочувствовать, ощутить всем сердцем, куда вкладывали только любовь. По каплям. И они растеклись по душам учеников, вылившись у кого в лужицу, у кого — в реку, а у некоторых — в безбрежный океан. Капля… Сколько их было пролито — соленых, радостных, а часто с привкусом горечи и непонимания. Студенты об этом не знали.

Разве могла эта гордая, надменная, деловая преподавательница — плакать? Когда открывалась дверь и Ольга Ермолаевна входила в аудиторию, улыбающаяся, спокойная, ни одна душа не ведала, что на самом деле она чувствовала.

По капле, собирая какие‑то факты биографии, пополняя слухами и домыслами, выстраивали студенты "свой" образ.

— А знаете, вся наша группа копирует Ваши жесты и улыбку, — обронила однажды в разговоре студентка, — я часто замечаю, что многие из нас складывают руки, как ВЫ, и даже наклоняют голову как‑то по–особому, в Вашей манере…

Слишком строгая и требовательная, не терпящая безделья и лени, часто язвительно–веселая и веселящая студентов, она всегда была готова помочь и выслушать, но в душу никого к себе не впускала. Студентам казалось, что они прекрасно знают свою преподавательницу, а на самом деле — не знали ничего.

Загадочный образ притягивал.

Размышляя с учениками о жизни и смерти, о Боге и любви, в какой‑то момент Ольга Ермолаевна раскрывалась. Но как только особо любопытствующие затрагивали личные темы, она плавно уходила в сторону, оставляя без ответа многочисленные вопросы и загадочные многоточия.

Какая Ольга Ермолаевна на самом деле, не знала даже она сама. Немного черного, немного белого и еще семь цветов радуги — в каждом человеке подобное можно обнаружить. А еще она любила своих студентов. Своих "детей". Со всеми достоинствами и недостатками. В каждом изначально видела хорошее, а не копошилась в душах в поисках грязного болотца. И, какой бы грозной она ни была, студенты чувствовали её любовь. И были благодарны — по–своему. Иногда смешно, нелепо и по–детски трогательно. В их общей копилке выдумок и фантазий образовался единый образ. Образ преподавателя, умеющего любить: и свою работу, и разгильдяев–студентов, и саму жизнь…

День рождения подходил к концу. Разворачивая очередное письмо с поздравлением, она глазами выхватила случайную фразу: "…когда Вы входили в аудиторию, нас окутывал чудесный, легкий запах Ваших духов. Сидя на первой парте, мы так стремились быть ближе. Пытались уловить расцветку запаха, вдыхали аромат, впитывая его в себя. А когда Вы уходили, Ваш аромат оставался. Едва уловимый, загадочный, маняще–притягательный и такой родной. Как Вы…".

Слушая Рахманинова

В учебную аудиторию зашел преподаватель. Студенты–первокурсники после шумного приветствия рассаживались по местам.

— Сейчас вы прослушаете музыкальное произведение, а затем напишете психологический этюд об этой музыке.

Клац. Щелкнула кнопка старенького магнитофона. Звуки плавными волнами разливались по аудитории. Затихли последние смешки и суета. "Компьютерное" поколение погрузилось в глубокое раздумье.

Почему в тот день я принесла им Рахманинова? Зачем?

Обычные студенты, получающие обычное образование, не слушают классическую музыку, — это доказано социологами в результате очередного опроса.

И точка. Или многоточие, которым так щедро сдабривают свои работы мои ученики? Двадцать девчонок и три парня. Три мушкетера, которые, как обычно, сели на последние парты в надежде поболтать, но — слушают, хмуря лица, пытаясь понять. Спортсмен — Павел, философ — Валентин и простой, но сложный одновременно Артем. О чем они думают, какие образы витают в их мыслях? Паша, верно, весь в мечтах о завтрашнем футбольном матче. Валентин, как всегда, погружен в размышления о бренности всего земного. Мысли Артема для меня загадка…

За первой партой сегодня разместилась "Великолепная пятерка": Ира, Катя, Яна, Настя и Наташа. Все очень способные, "сильные" студентки. Подруги. Они ещё не знают, что к концу учебного года их крепкая дружба разобьется, словно глиняный кувшин. И будут собирать девчонки лишь уродливые черепки, пытаясь вернуть то, что потеряли. Что не уберегли в борьбе за лидерство.

Как странно и лихорадочно тасует людские судьбы жизнь–игрунья. Кого‑то сводит и сталкивает. Других разъединяет…

На задумчивых лицах играет улыбка, мои ученики слушают Рахманинова. Глаза подернуты юношеской грустью. Лица одних — безмятежны, у других напряжены, как у Ани. Очень одаренной студентки. Когда она сдает экзамены, напряжение её перерастает в нервную дрожь и каким‑то образом передается экзаменатору. Её соседка по парте Марина схожа с Аней оригинальностью мышления и необычным видением мира.

— А можно ещё раз послушать? — нестройный хор голосов выдернул меня из паутины мыслей. Перекручиваю кассету. Снова наступает тишина, наполняемая музыкой, которая плачет и горюет. А вместе с ней тоскуют души моих студентов. Печалятся по чему‑то непонятному и потерянному. По ушедшему детству, не найденной еще любви. Музыка смеется и торжествует. Уверенные аккорды срывают повседневные маски, за которыми прячутся студенты. И я разглядываю их, будто под микроскопом. Какие они "настоящие"? Умные, каждый со своим потрясающим, необычным внутренним миром. Добрые, легко ранимые. Пытаются казаться взрослыми, пытаются разобраться в себе, сражаются с несправедливостью. Пока ещё верят в добро и торжество правды. И каждый стремится к счастью. Идет своей дорогой, не зная, что ждет за поворотом. К чему им этот Рахманинов? Что может он сказать им, студентам поколения злобы и ненависти, войн и всеобъемлющей пошлости.

Сколько раз я слушала эту мелодию? Знаю каждый аккорд. Вот сейчас будто с моря подует ветер. Сначала теплый и ласковый, а потом ураган закружит, сметет все чувства. Яростный ветер любви звучит из динамиков, и грустно опускают глаза студентки, "разорванные" этим ветром. Его дуновение знакомо и Юле — страстной, необузданной, всегда влюбленной. И Тамаре, любящей всепоглощающе и безнадежно, и еще одной Кате — серьезной, уверенной, но тоже любящей со всей юношеской отдачей. Грустят о любви и ждущие её студентки…

А музыка звучит, стихает напряжение и буйство звуков. На круги своя возвращаются мысли и чувства. Вот уже Вика делает первые пометки на белом листе — её работы пронизаны такой тоской по маме и родному дому, что невольно сжимается сердце, когда читаешь. Студенты с упоением начинают грызть шариковые ручки, размышляя, о чем будут писать. И никто ещё не знает, что совсем скоро их всеобщий юношеский максимализм сменится на что‑нибудь более приемлемое для нашей жизни. Розовые краски детства–молодости кто‑то грубо замажет серой повседневностью. А студенческие надежды и чаяния поменяют ориентацию — из духовных мечтаний как‑то незаметно превратятся в материальные желания.

Это — прекрасное далёко. Улыбается оно моим ученикам равнодушием и цинизмом. Это будущее, когда каждый столкнется с необходимостью делать сложный выбор между никчемным добром и всепоглощающим злом. Многим придется расстаться с иллюзиями относительно дружбы и любви и водрузить на пьедестал "золотого божка" в долларовом эквиваленте. Произойдет превращение (не путать с Кафкой!), превращение банальное. И они уже не будут "моими студентами" в таком недалеком и реальном будущем. Они станут взрослыми. Но все это будет потом. А сейчас, здесь, в обычной аудитории, рвет на куски человеческие души музыка. Это мои ученики слушают Рахманинова. Не понимают, зачем, но чувствуют, что необходимо. Вслушиваются, надеясь на счастье и ещё веря в любовь.

Прощальное

Я умею читать по их глазам и даже по лицам. Слышу их мысли и мечты. Умею. Мне смешно, когда они врут, горько, когда не могу помочь, понимая, что всем не поможешь. Я заряжаюсь их надеждой и оптимизмом, взамен вкладываю веру и учу любить.

В какую минуту или мгновение это случилось? Без сопливых эмоций и громогласных восторгов, без патетики и чего‑то играючи напускного, что появилось в сердце? Мы не друзья–товарищи, не мать и шаловливые дети. Всего‑то: ученики и учитель. Всего‑то.

Выверенными шагами вхожу в аудиторию. "Здравствуйте", — всем вместе и каждому в отдельности. Улыбкой блуждая по лицам, чувствую: что‑то витает в аудитории. Невидимое. Но ясное, как день. Ну конечно, не готовы к семинару! Бездельники, пригвоздить к позорному столбу! И "разбор полетов" без сотрясения воздуха. Просто взглядом исподлобья, чтоб жгло внутри, язвительным, горьким словом, которое отложится и в мыслях, и на сердце. Никакого ора и крика не понадобится. Все понимают, читаю в глазах. Не страх — стыд.

Каждодневная борьба с равнодушием закончилась в мою пользу. Как ни прятались они за "штампы" общества, как ни скрывались за маской напускного, бесшабашно–лицемерного веселья, я влезала и расковыривала их души. До боли — и своей, и чужой. Не коверкала, а пробуждала от всеобщей спячки их запрятанные под серую броню сердца. Пробудила? Время покажет. А пока что мне перестают сниться их работы, их почерки, которые я знаю наизусть. Неразборчивые, немного с детским наклоном, то влево, то вправо.

"До свидания", — в пустой аудитории эхо голосов дымкой прилегло на невзрачные стены. Разошлись студенты, оставив на партах скомканные черновики будущих шедевров. О чем? О жизни, разумеется. Студенческой, молодой жизни. С болью и алкогольным весельем, с бездельем и ленью. С повисшими в никуда вопросами без ответа, с клочками предательства и ругани, с непониманием и равнодушием людей. Это их жизнь, в которой всем помочь не получится, как и спасти мир ото зла невозможно. Но! Выйдя из аудитории после очередной лекции или нравоучений, можно разойтись по углам и забиться каждый в свою конуру равнодушия и цинизма. Что легко. А Можно отдать кусок любви кому‑то, просто так, не требуя награды взамен. Что очень трудно. Но необходимо. Они, мои ученики, уже знают это и делают выбор: убить своего князя Мышкина или…

Или каждый день пытаться сделать этот мир немного лучше. Пытаться, а не прятаться под панцирь равнодушия. Как все.

Здравствуйте… За тысячи километров, в чужом огромном городе 20 голосов из прошлого.

Здравствуйте… Выдернут меня из стремительного потока чьи‑то глаза, похожие. Чья‑то фраза, чей‑то почерк. Так и неразгаданный смысл их жизни (у каждого свой) останется загадкой. Для них. Не для меня.

Прощайте — каждому в отдельности и всем вместе.

Я умела читать их глаза. Они читали мою душу.

Феномен бытия

Начало 21 века. Самое его начало. За окном липкий мохнатый снег. Завтра Рождество. В окнах будет гореть свет и отражаться в душах людей. А пока что, отсмотрев по ТВ очередную порцию убийств, пожаров и голых задниц, человек укладывается спать с мечтою о них же: убийствах, пожарах и прочее, но! С его участием (хотя бы в качестве свидетеля).

Засыпая с надеждой о славе, лелея её, пестуя и вожделея, человек иногда добивается своего.

Что движет этими людьми? Ради чего позволяют они вторгаться в самое сокровенное, зачем обнажают тела и души? Просто так. Ради интереса… Хотя нет! На "кону" всегда стоит приз. Люди снова и снова "гибнут за металл", сжигая себя на жертвенном огне.

Победитель забирает все — поется в известной песне. Победителю позволено всё. И "последние герои" со стеклянными глазами и такими же остекленелыми душонками, улыбаясь, идут по жизни, переступая через "непобедителей". Красивая эффектно–феерическая картинка расплывается под пристальным взглядом повседневности. Превращается в грязное, сальное пятно.

Предавая, продавая, унижаясь, завидуя, демонстрируя чуть ли не под микроскопом всю эту мерзость, которую необходимо прятать и уничтожать, человек не замечает, как переступает уже через самого себя.

"Да, я такой. И хочу сохранить свои принципы несмотря ни на что", — гордо заявляют "герои" с ТВ–экрана. Перевернутая с ног на голову, извращенная мораль позволяет это сделать. Люди не изменяют себе, предавая других.

Если же отбросить меркантильный интерес, если не всё ещё продается и покупается, то к чему, кроме денег, стремится человек? Неосознанно, всей своей внутренней сущностью (по Фрейду, и без него), мы хотим ЖИТЬ. Всегда. Цепляясь за последние секунды своего существования, мы хотим БЫТЬ. В этом мире. Страх смерти — потому что неизвестно, что ТАМ, за чертой, находится. А вдруг пустота? Нет ни рая, ни ада, только трухлявые кости в деревянном гробу. Как скоротечна жизнь, и, осознавая свою невечность, человек стремится оставить если и не забальзамированный свой труп, то хотя бы память какую‑то. Она (память) может выражаться по–разному. Некоторым достаточно рождения ребенка, другие создают потрясающие произведения искусства, а третьи — оголяют зад в прямом эфире, поджигают храмы, убивают… Много есть способов запомниться. Один самолюбивый мерзавец, чтобы его помнили, застрелил Джона Леннона. Другой жег в топках и газовых камерах детей, а взрослых вешал на столбах. И вечности мало, чтобы о нем забыли.

"Короли" и "королевы" музыки оставляют себя в песнях. Гении кинематографа — в фильмах. Писатели душу и разум вкладывают в книги. Истлевают тела, а творения живут. Но ведь не каждому дано создать шедевр, подобный музыке Чайковского. Что прикажете делать честным налогоплательщикам с их обычной жизнью, с любовью к некогда дешевой колбасе за 2,20, с неудовлетворенностью и комплексами. Обидно, что серенькие все. А выделиться хочется, ой, как хочется. Выпрыгнуть на мет из толпы таких же серо–пошкарябанных. Вот тут‑то и появляются они — последние герои, застекленные борцы-оригиналы, смельчаки–интеллектуалы, крутящие барабаны полей денежных чудес. По команде хлопают они в ладоши, с улыбкой безграничного счастья перестирывают грязное белье (свое и чужое) при всем честном народе. Наступает миг их славы. Выпрыгнули. Выделились.

А дальше что?

Стадия первая: восторженные расспросы соседей и сослуживцев.

Стадия вторая: некая черно–белая зависть вперемешку с восхищением (он видел самого Якубовича, Максима Галкина и т. п.).

Стадия третья: опять вопросы и заинтересованные взгляды, длящиеся неделю. Если не меньше. И потом снова возврат к неудовлетворенности, к колбасе, так как у соседей своих дел по горло. Ну, поговорили. И хватит. И ради этого пришлось выворачивать душу наизнанку, подставив её для плевка…

На телевидении существовала некогда передача Леонида Филатова "Чтобы помнили". В ней автор рассказывал об "ушедших" актерах. Из небытия воскрешал подробности их жизни и смерти. Озноб раздирает кожу, когда узнаешь, как потрясающие личности, звезды кинематографа спиваются, сходят с ума, накладывают на себя руки. Некогда кумиры миллионов, они умирают в нищете, заброшенные и забытые.

ТАК ПРОХОДИТ СЛАВА ЗЕМНАЯ. Мирская. Так, а не иначе. Все стремления, чаяния, надежды остаться в вечности превращаются в прах, в пыль. Потому что неблагодарна память людская. И никто уже (кроме учебников истории да учёных–историков) не помнит воинов Куликовской битвы. Забыты герои Войны 1812 года. А поколение "next" с поразительной тупостью путает даты начала и окончания Великой Отечественной войны. 9 мая — это лишний выходной, еще один повод напиться до отсыхания остатков мозгов.

Так проходит слава земная… Через сотни лет сгниют киноленты и музыкальные записи. Забудут и Чикатило с Геростратом. "Короли" шоу–бизнеса отпоют осипшими голосами свои шедевры и тоже канут в забытье… Лишь времена года с точностью продолжат сменять друг друга. А когда за окнами хижин или высотных домов будет сыпать снег, люди снова зажгут свечи. И, независимо от своего вероисповедания, общественного положения, богатые и бедные, все (так или иначе) отметят день рождения Человека. Из года в год на протяжении двух тысячелетий о нем помнят и почитают память эту. Стремился ли он к славе? Хотел денег и призов? Желал властвовать над умами и душами?

Он не мечтал о вечности, как хотим её мы, а просто жил с огромной, всеобъемлющей любовью в сердце. Любил людей с их пороками и добродетелями, даже когда они не понимали, не принимали его. Жалел их, когда предавали его. Помните? Тук–тук. По гвоздю на каждую руку. И терновый венок в придачу. Помните…

Не задумываясь над феноменом вечной жизни, он жил, отдавая себя людям, понимая, что все остальное — суета, пыль. Вечна только любовь.

Почему вспоминаем об этом, только когда зажигаем свечи перед иконами? Когда плачет душа и тягостно стонет. Почему?

Это мы на какой‑то миг заглядываем в вечность. Прикасаемся к бытию.

Продано

С молотка. Раз, два, три. Тук! Нет, бум! Последний день распродажи, спешите! Не то опоздаете. Торг в самом разгаре, но еще можно успеть. Купить. Урвать.

Глаза разбегаются от всего… Так, что здесь у нас интересненькое, модное, оригинальное? Как вам нравится статуэточка? Ну та, коленопреклоненная, в молитве руки вверх протянула. ОНО. Религиозность сейчас в почете, это вам не вычурный крест в 5 кг., не удивишь уже крестом. И в церковь ходить не надо (с такой статуэточкой), глаза мозолить (чтоб запомнили), на свечки тратиться, на нищих глядеть (фи! От них же запах!). Мысль бешено колотится, подсчитывая траты, а прибыль какова? Выгода где? Ну как же, ведь сейчас так модно помнить о своих православных традициях (когда на Пасху мяса можно жрать в два раза больше, чем в пост). Верующий? Похвально. Ничего, что не знаете, в кого верить. Пустяки, что воруете, лжете, убиваете, всегда ведь можно мимоходом покаяться и продолжить творить мерзости.

И эту "благость" выставили под молоток? Да. И можно купить, и оказаться в модной струе. Да. Можно. Много чего еще можно. Вот, намедни торговали преинтереснейшим лотом под номером… не помню, каким, с названием "Любовь". Что творилось! Крику, споров! Многие приценивались, приглядывались, прищупывались и, наконец, тук. Продано. А после, потупив очи, спрашивают вдруг: "Куда это делась любовь… а мы и не заметили".

Скажите пожалуйста! Может, и не замечали, как по крупицам растаскивают её, как глумятся над беззащитностью и ранимостью любви, изощренно подменяя устаревшее, нетоварное понятие коммерческим проектом. И вот уже модный режиссер кривит губы: "Любовь — к бабушке в сундук с нафталином, вместо — что‑нибудь рейтинговое, чтоб деньгами попахивало".

Что‑нибудь? Пустоту в глазах.

Что‑нибудь! Оправдаем животный инстинкт.

Что‑нибудь… Мерзкое, пошлое, но денежное.

Ах, ну как же лихо торгуется! Вы, конечно, узнали её. Звезда нашего экрана. Именно та. Благотворительность с рук сбывает. Надоело. Тяжело делать "благо". Неделю назад этот лот приобрела, и уже надоело. А вон в углу приторговывают патриотами в комплекте.

Купить хотите? Хороший выбор. Поставите на полку, пыль иногда сдувать будете. В цене сейчас патриотизм. Украшает он каждый приличный дом. Только стирают хозяева с этого модного "украшения" не пыль, а кровь.

Следующий экспонат заинтересует любителей "душевного стриптиза" или тех, кто хочет славы мгновенной. Расскажите‑ка всей стране, какого цвета у Вас трусы, покажите ожидающим зрелища, как Вы умеете плакать и смеяться. Удивите своей глупостью, жадностью, цинизмом. И получите в итоге — приз! В студию! Вожделенный! Долгожданный! Но взамен — душу и совесть на торг выставите. Себя с потрохами — на продажу.

Раз, два, три. Продано. И дружба, и любовь. И честь с достоинством. И нежность с искренностью. А с чем жить будем? Вместо? С кулями денег! Что ж, продано. Благодарим за покупку.

Вам упаковать в красивую бумажку?

* * *

Когда мраморное изваяние источает кровавые слезы… Когда в небе сияют фосфоресцирующим светом озоновые дыры (вместо звезд)… Когда пошлость и предательство превалируют надо всем — потому что модно… Когда человек глазам собеседника предпочитает монитор компьютера, а вместо креста выбирает бомбу, — медленно, с ржавым скрежетом раскрываются врата ада.

Что там, за ними? Пугающая пасть пустоты или костры с грешниками? Люди так страшатся ада, не замечая, что он уже давно здесь, на земле. Сотворен руками и мыслями человеческими.

По всему миру полыхают костры адского пламени. Горячие, очень горячие точки. Привычной стала "резня", словно каждая ночь теперь — Варфоломеевская. А день подобен кошмарам, которые с кровавой жадностью воспеты в бесконечных триллерах. Обыденными стали трупы под руинами домов, и слезы уже не вызывают спазм жалости.

Разгорается пламя. Искры от него во все стороны. Сатана, усмехаясь, подкидывает поленья в костер. А дипломаты скалят голливудско–досадливые улыбки. Миротворцы с кровавыми руками. Дипломатические посланники… ада.

Смерть, ставшая не гостьей, а соседкой, убаюкала совесть, препарировала нравственность. У каждого она (нравственность) теперь своя. Для кого‑то убить — не грешно, предать (во имя чего‑то) даже престижно, а не лгут только младенцы (до той поры, пока не научатся говорить). Князю тьмы, видно, понравилось на земле нашей. Лейся, лейся, не песня — кровь. Человеческим злодеяниям нет предела. Их освещают, рекламируют, восхищаются даже. А если кому‑то не нравится, всегда есть выход — переключи.

Ну что, поиграем с пультом в русскую рулетку, до первой смерти на ТВ–каналах.

Щелк: "Вчера была обнаружена десятая жертва маньяка. Труп, КАК ОБЫЧНО, без головы…". Не нравится? Переключаем: "…погибли в авиакатастрофе…". И это не подходит? Опять щелк: "Расстрел колонны ОМОНа…", "умер от передозировки…" — и так до бесконечности. Пока по венам не растечется злоба, ненависть, тоска и равнодушие. А главное, у нас есть выбор. Сатана обычно предлагает две тропы. Одна — легкая, манящая, опьяняющая. Другая тропа — тяжелая, с горечью поражений, с болью душевной. Только две дороги, третьего не дано. И никаких компромиссов, дипломатических уловок.

Да, страшно переступать через себя, глушить свою совесть. Сначала страшно. Но гораздо тяжелее жить, не нарушая высших законов. Трудно людям не красть, не убивать. Творим себе кумиров на каждом шагу. И оправдываемся, прячась за других, перекладывая свою вину на чьи‑то плечи. Балансируя на грани "плохо — хорошо", в который раз без зазрения совести оправдываем свое животное "Я". Это оно вопит: "Спасай скорее шкуру, дави, гноби слабаков. Выживает сильнейший!". Это оно смердит наглостью, хамством и беспринципностью. Лжет и подличает, убивает и продается. Живет одним днем, потому что потом — пустота. И поэтому надо успеть все попробовать, почувствовать, испытать. "Тварь я дрожащая или право имею?" — спрашивает человек, подходя к развилке жизненного пути. В антрацитовом сиянии озоновых звезд светятся две тропы, словно кокаиновые дорожки на стеклянном столе. Не шелохнется лист, не зальется предрассветной трелью соловей.

Тихо! Человек выбирает.

Знак "Z"

Пролог

17–летний паренек в начищенных до блеска ботинках нервно сплевывает и оглядывается по сторонам. С некоторым усилием поднимает стоящую рядом канистру бензина и быстро шагает к ожидающей его группе людей. Я не вижу их лиц, они расплывчаты, какие‑то серые пятна. Я не знаю, кто они — чьи‑то братья или сыновья. Потом, уже после, эти люди разойдутся по своим домам. Кто‑то наденет мягкие тапочки и погрузится в уют кресла. Кто‑то съест на ужин яичницу и выпьет компот. Но это будет после. А сейчас я не вижу лиц этих людей…

Взмах руки — и железный прут раскалывает на три части мраморную плиту с надписью: "Дорогому и любимому отцу. Мы молимся за тебя".

В тишине, прерывающейся железным скрежетом о скорбный камень, в темноте, скрывающей глаза, пылает яркий огонь. Горят не костры — кресты. А в ответ — молчание. Мертвые не могут ответить на удар, стереть плевок. Мертвые никогда не выйдут из‑за угла, чтобы всадить нож в спину.

Я не знаю, кто эти ЛЮДИ. Наверное, в повседневной жизни мы едем с ними в одном троллейбусе, ходим в кино на фильмы о любви и героических поступках. Я встречаю, возможно, ИХ на рынках, улицах, в парках. Везде. Но кто из них ОНИ…

Что‑то происходит с нами, людьми.

Что?..

Почему вместо народа появилась бешеная толпа?

Зачем культуру заменили шоу–бизнесом? Вместо патриотов — скинхеды. Вместо правды — деньги. Дыру, где раньше находилась совесть, забили тоже деньгами, окропили святой водой, и жизнь продолжается.

Что происходит с нами?

Национальная гордость и достоинство… О чем вы? Эй! Патриотизм где? Остался лишь квасной да слюнявый, в замысловатых вензелях, с грохочущими лозунгами наперевес. Искореженное человеческое сознание в растерянности ищет все то, что было потеряно, разбито, развеяно прахом по ветру. Ищет остатки себя. Себя настоящего.

Нанизывая, словно кольца на палочку (в детской игрушке–пирамидке), всю нескончаемую подлость и трусость, собираем своими руками огромную пирамиду мерзости. Не просто понятий абстрактных. Это пирамида конкретных поступков человеческих.

Как же стыдно. Стыдно до слез и какой‑то гадливости.

ЧАСТЬ 1. I'm from Russia

Включаю телевизор. Передача "Свобода слова" затягивает в сети полемики. Идет обсуждение "потрясающих успехов" нашей сборной по футболу на чемпионате мира. Но попытка анализа ошибок и поиск решения проблем заменены показушной истерикой депутата — участника шоу. Для него — это еще один шанс прорекламировать себя, удачная PR–акция в прямом эфире.

Застыли у экранов обескураженные телезрители: льются потоки грязи и оскорблений на присутствующих и отсутствующих, на живых и мертвых. Унижен ведущий, который никак не может взять ситуацию под контроль. И перестала смеяться аудитория в студии. Потому что стыдно. За депутата, за свою страну, за себя.

I'm from Russia — и этим все сказано. На глазах мирового сообщества год за годом эволюционирует образ России. Закрытая, затерянная (словно Атлантида) в далеких снегах дикая страна с пьяными медведями на улицах превратилась в открытую опасно–бандитскую державу с непрезентабельного вида человеком. Этот типовой россиянин ломает и обгаживает лифты, швыряет под ноги пивные банки и окурки (в урну не интересно), в транспорте бежит сломя голову на свободное место. А когда этого человека просят о помощи — он отводит в сторону глаза.

Наслышан мир и о загадочной душе типового гражданина России. Душа его томится постоянно и чего‑то хочет. Например, кушать жирно и много со скатерти–самобранки, поваляться на печке в томном "ничегонеделании" и, конечно, поймать щуку (или, на худой конец, золотую рыбку). Вот где душа разгуляется. Исполнится, наконец, вожделенная мечта.

Проведем сравнительный анализ мечты — русской и американской.

Итак, мечта американская — обыкновенный чистильщик обуви после кропотливой, тяжелейшей работы, "вылизав" до блеска миллионную пару ботинок, становится (тут вступает торжественная барабанная дробь) — президентом фирмы.

Мечта русская — нигде не работающий гражданин каждый день приходит неизвестно куда и получает зарплату. Без очереди. Затем подымает рюмочку с друзьями, смыкая хрусталь в веселом звоне: "А чтоб у нас все было и нам за это ничего не было!"

То, что американцы не умеют мечтать по–настоящему (только работают, как роботы), легко исправить. Стоит лишь завести улыбчивых тружеников "дикого запада" в наш общественный туалет. Именно после посещения типового российского сортира очень остро мечтается никогда в него больше не возвращаться (даже под страхом смертной казни). Напрасно взывал профессор Преображенский к разуму и чувствам своих сограждан. Разруха осталась — и в мозгах, и в клозетах. Разруха приобрела вселенский позорный масштаб. А самое грустное, что такой клозет устраивает очень многих сограждан профессора, моих сограждан.

Я из России. Из страны густых темных лесов невежества и бескультурья, хамоватого ворья, трусливых мужчин и укладывающих шпалы женщин.

Я из страны, где прыгающая перед телекамерами бешеная обезьяна, брызжущая слюной и агрессией, является на самом деле депутатом. Избранным этой страной. И на подобных "обезьян" смотрят наши дети, перенимая их манеру поведения, мысли, повадки, делая своими героями тех, кто раньше считался мерзавцем.

ЧАСТЬ 2. Где найти героев нашего времени?

Кто он, это редчайшее, занесенное в Красную книгу, вымирающее существо? Речь идет не о динозаврах. Речь идет о затерявшихся среди равнин и гор нашей необъятной страны настоящих героях. Куда они вдруг исчезли?

Может быть, эмигрировали на необитаемый остров? И там, под пальмами, на песчаном берегу наш герой поедает живых тараканов, а потом с таким же спокойствием и мужеством "пожирает" — предает своего товарища. По игре. Ведь это всего лишь игра. И дружба дружбой, но деньги — врозь.

А если тот, кого мы ищем, притаился за прозрачным стеклом и выжидает, обдумывая очередную подлянку, которая поможет заполучить ценный приз.

Деньги. Навязанный, необходимый атрибут "нового героя" (без которого он — ничто) превращают человека в животное. И герой сегодняшних дней лопается, как мыльный пузырь.

Скажите, когда Гагарин летел в космос, он застраховал свою жизнь на кругленькую сумму? А Зоя Космодемьянская терпела пытки фашистов ради приза? Летчик Алексей Маресьев, управляющий самолетом без ног, делал это, потому что ему пообещали доллары или евро? И на какое вознаграждение надеялась Татьяна Сапунова, когда выдергивала из земли фанерный щит с надписью "Бей жидов"…

Не во имя своих удовольствий, не ради славы и денег жили эти люди. А сколько героев захоронено в братских могилах. Безымянных. Они погибали ради будущего.

Вон оно стоит. Наше будущее, "цветы жизни" — с банками пива и сигаретами в зубах. В ожидании дискотеки и салюта. А после, в полупьяном бреду, доползут они домой, оправдываясь: "Праздник, блин…".

Так с кого, с каких героев брать пример подрастающему поколению? Вопрос этот, налипший жвачкой в зубах, смешон и банален. До такой степени изуродовано и опошлено это понятие. В огромной великой стране не осталось больше героев.

"Ты не патриотка, проамериканская стерва, вскормленная на российском хлебе!" — выплеснет мне за шиворот дикий вопль бешеная обезьяна.

Не патриотка…Красивое слово. Еще одно. Замусоленное, затертое и опошленное наравне с героизмом.

ЧАСТЬ 3. Игры патриотов

Мы (Россия) — самые лучшие, самые красивые и, конечно, умные. Остальные — дураки. Мы — голубая кровь, слоновая кость, красное дерево, короче, чистое золото. Остальные — черви. Куда им всем до русской души…

Красиво поют "патриоты". Брызгая слюной, с ненавистью и безумием в глазах. Правда, ничего общего с патриотизмом все это не имеет. Перед вами чистейшей воды, абсолютнейший "гитлеризм".

Отовсюду несется жалобный вой, что русским в своей стране ни вздохнуть, ни продохнуть. Поэтому, ни секунды не медля, начинаем борьбу за чистоту нации, отыскивая арийские черепа (хоть и без мозгов), отстреливая по пути неудачников с раскосыми глазами и бронзовой кожей.

Когда же люди научатся отличать патриотизм от национализма? Необходимо провести четкую границу между этими понятиями и не подменять одно другим.

Чеченцы все сплошь бандиты, арабы — террористы, евреи вообще Христа распяли…

Но из‑за паршивой овцы не режут стадо. Из‑за одного мерзавца нельзя ставить клеймо на всех.

Повторяя беспрестанно: "Мы лучше", — человек пытается подавить свой комплекс неполноценности, осознавая, что на самом деле — "мы хуже". Ведь так просто, сидя на диване, плакать и жаловаться на жизнь, оскорбляя тех, кто умнее, трудолюбивее. "Ишь, какой дом отгрохал, жидовская морда!". И легче на душе стало.

А надо бы поднять свою попу с дивана и что‑нибудь делать, создавать. Это трудно. Поэтому "до основанья все разрушим", а после — "новый мир построим, кто был ничем, тот станет всем". Но, надев на себя красивый дорогой костюм, невозможно стать ВСЕМ. Так как под костюмом будет НИЧТО. Кто‑то спросит: " А причем здесь патриотизм?". Люди с душонкой НИЧТО, напялив на себя одежду с надписью "патриот", зарезали грузинского юношу, искромсали 9–летнего ребенка, "хачову девку"…

Эти люди не патриоты, но считают себя таковыми. Они не знают слов российского гимна, путают цвета триколора, не знают истории своей страны, безграмотные и бесчеловечные подонки.

Мне снова бросят — "ты не патриотка". И я соглашусь.

Если патриотизм будет с такими звериными, омерзительными повадками, не быть мне патриоткой. И когда стая "патриотичных" шакалов 13–ти-20–ти лет загоняет на кровавой охоте африканца, втягивая трепещущей ноздрей запах крови, я превращаюсь в мулатку. Я — русская. И унижают, избивают уже меня.

Когда вслед армянину кричат — "черный", я становлюсь армянкой. И это меня гонят и травят, вопя: "Ату её, ату!". И плакат "Бей жидов", искалечивший Татьяну Сапунову, взорвал и меня, мой разум и сердце. А тысячи таких же искалеченных душевно россиян, проезжая мимо подобных плакатов, не рискнут, не решатся убрать фанеру позора и стыда.

Гражданка России по паспорту, русская по папе и маме, я в корне — вненациональна. Потому что Пушкин был африканских кровей, Гоголь — украинец, Мандельштам — еврей, Кортасар — аргентинец. И все они живут во мне, питают мою душу, дают мне силы, как и многие другие: писатели, музыканты, художники, артисты, наравне с моими родителями и друзьями. А национальность… У Бога её нет. И у любви тоже.

Патриотизм не убивает, а дает жизнь, не калечит, а лечит. Он пробуждает гордость и достоинство, не унижает что‑либо, отличное от себя. Патриотизм человечен. Я уважаю ЧЕЛОВЕКА, с его национальностью, обычаями и традициями, наравне со своими культурными особенностями. И как же я хочу гордиться своей страной, но…

ЧАСТЬ ПОСЛЕДНЯЯ. Аттестат зрелости. Высший балл: 0

Чем гордиться? Прошлыми победами и достижениями. Да.

Будущими свершениями и открытиями. Конечно.

А что в настоящем? Прошлые беды и поражения соединились с нынешними. И страна загадочной русской души не знает, какой праздник принято отмечать 12 июня.

То, чем можно гордиться, разрушено, разворовано, исковеркано, вывернуто наизнанку, да еще кишками наружу. То, чем можно гордиться, равно нулю. Даже не единице. Это не депрессивный полет фантазии. Пора посмотреть реальности в глаза. А после, вместо того, чтобы искать очередных "козлов отпущения", начать хоть что‑нибудь делать. Созидать. Не разрушать.

Сперва можно научиться смывать за собой в туалете, уступать место в транспорте, научиться нормально общаться (без участия водки и матерщины). Давить в себе животный инстинкт, помимо хлеба и зрелища думать еще о чем‑нибудь.

Ах, это невозможно! Ментальность… исторические корни…

Да сколько можно! Хватит уже быть мужиками в лаптях. Забитость и привычки затюканных рабов, притаившиеся в людях, убивают их души.

Сколько лет прошло, сменились эпохи, поколения, а СТРАХ как будто врос, вцепился клещом в русского человека. Система страха, господствующая в России, будет существовать до тех пор, пока каждый типовой гражданин не устранит этот страх в себе. Когда на крик: "Помогите!" — люди не разбегутся врассыпную (моя хата с краю, ничего не знаю), а поспешат на помощь. Не побоятся сказать негодяю в глаза, что он есть такое на самом деле.

Вот тогда уничтожат разруху. Люди. Не золотая рыбка, не волшебная палочка. А люди, обычные герои нашего времени. Но пока что и в этой графе — "герои" — стоит, как и везде, пустой ноль. Героев уничтожают по одному. Их убивают куски фанеры, машина страха, подлость и зависть, абсолют денег и алчущая толпа.

Горят кресты на кладбищах. Полыхает огнем знак Z. Это — знак не героической личности Зорро. Это знак Zero — ноль. Снова подмена Очередной ноль не в нашу пользу. Мы проиграли. В который раз самим себе.

Какого цвета цветок шафрана?

— Чашка кофе и пирожное, — официантка поставила заказ на стол. Молоденькая девушка, манерно оттопырив пальчик, сделала глоток и подняла глаза.

"Смотрит не мигая. В гляделки играть любишь? Поиграем…".

Словно и не было ничего. Вот она, "нормальная жизнь", которая снилась ночами. Но почему‑то привыкнуть, войти в обычную колею никак не удается.

Все нормально, все в порядке… Раз, два, три… Опять захлестывает сумасшествие, и хочется орать от бессилья.

Жизнь разбилась. На две части: время "до" и время "после". Первое — беззаботная молодость, друзья, учеба. Жизнь — разноцветный фейерверк.

Второе — ночные кошмары, безостановочный крик и грохот взрывов в голове. Старые друзья с пустыми глазами. Словно пропасть пролегла…

Чашка кофе. Чашка из тонкого фарфора, белоснежная, с золотым ободком. В кафе играет спокойная музыка, где‑то рядом легкий смех переливами. Девушка пьет кофе. Что она видела в свои двадцать лет? Что она знает об этой жизни? Ходит в институт на скучные лекции, а вечером "отрывается" в клубе под бешеный ритм "долбежных" мелодий. Она мастерски подпиливает себе ногти, не забивая кудрявую головку мыслями о суетности жизни. Конечно, есть и проблемы. Одна из главных — выпросить денег у мамы на десятую пару туфель.

"Какие же они все одинаковые. Только имена разные, а поведение, разговоры… Вот сейчас достанет сигарету и попросит прикурить…".

Резко качнулась земля под ногами. Все же на небе кто‑то присматривает за ним, помогает. Уже в который раз так подвезло. Только землей присыпало слегка.

— Снайпер, сука… А знаешь ли, друг мой Вася, что в этих говеных местах, где нас дрючат уже пятый месяц, растет настоящий шафран? Вот ты видел когда‑нибудь в своей зачуханной Ма-а-скве шафран?

— Не такой уж я темный, друг мой Дима. У шафрана ярко–красный цветок.

— Нет, желтый.

— Коньяк ставлю, что красный.

— Замажемся? Петрович, разбей. Ну, собьет кто‑нибудь этого ублюдка или до ночи торчать здесь собираемся?

— Ваш коньяк, — официантка словно растаяла в воздухе. А ребята, наверное, сейчас жрут консервы с ножа. Вилок в тех местах не выдают, фарфоровых сервизов и подавно.

Война — дело молодых. Так, кажется, пел Цой. Война — скрежет зубовный. А здесь мир. Другой мир. Но ничего не получается. Не выходит "реабилитировать" время "после", превратить его в прежнее время "до". Пытались помочь врачи — усердно "промывали" мозги психологическими "уговариваниями" типа: "Все будет хорошо"… И священники приходили с проповедями, рассказывали о грехах человечества, отчего становилось муторно на душе. Но самый комок подкатывал к горлу, когда для героев войны устраивали праздники дети из приютов. Солдаты, замерев всей своей сущностью, словно под гипнозом, смотрели на сцену, где обездоленные, никому не нужные дети разыгрывали представление для таких же обездоленных, с искалеченным телом и душой, людей.

Концерты, врачи, подарочные печенья и сигареты… И что? И стена. Отрешенности, ненависти, животной боли, когда выть хочется. "Как же так, все то время, пока я ползал в дерьме, убивал и ждал, пока меня убивать будут, смотрел, как рвется на куски плоть человеческая, — люди здесь просто ЖИЛИ. Без меня. Каждый день танцевали, смотрели телевизор, пили кофе. Как ни в чем не бывало. Они жили. А я?..".

— Не грузись, Васька, — смеялся его лучший друг, — ну да, ты попал на войну. Так получилось. Судьба. И что, будешь головой стены прошибать? И ничего не изменится. Не надо пыжиться, лучше подстройся под ситуацию. Вот ранило тебя, скажи спасибо, что не убило. Курево закончилось? Курить вообще вредно. Будем бросать.

— Чего ты меня, словно девку, успокаиваешь… Это не то. Не так все… ты понимаешь, меня мать всю жизнь учила: "Не убей". Слыхал про закон такой? И что же получается, всё враньё?

— Это там у тебя в Москве есть законы. Здесь ничего нет. Пустота. Пойми ты, наконец. Думаешь, меня не "корежило", когда первый раз "духа" подстрелил? Блевал, как и ты. А потом… кинулся на меня один как‑то раз. С ножичком. А глаза… не видел таких звериных глаз. Я о заповедях и не вспомнил в тот момент. Вспорол брюхо уроду и смотрю, как он кончается. И знаешь, блевать совсем не хочется. Жить охота. Смотреть, как солнце куражится, и пить кофе с какавой. Но лучше — коньячок, который ты, друг мой, так легкомысленно проиграл.

— С чего бы это?

— Полянку видишь? Сейчас и пойдем собирать цветочки, только быстро. Этот район, хоть и "зачищенный", а береженого — Бог бережет. Мы с Петровичем вчера, когда возвращались, я там шафран увидал. Эх, как же я люблю выигрывать…

Словно и не было ничего. Кафе, автобус, люди. Интересно, кто-нибудь из них видел, как человека разрывает на куски. Наверное, только в фильмах. А здесь, в обычной жизни… Вряд ли… Здесь кофе в тонком фарфоре. Какой приятно–привычный аромат. В этой чашке сфокусировалась жизнь. В этой чашке, на самом её дне — осадок, горькая черная жижа. Жижа–жизнь, во всей своей красе: где норма и мораль у каждого своя, заповеди и законы соблюдаются только в официальных бумагах. Люди улыбаются, а потом предают. Если из кармана не летят россыпью доллары, о тебя вытирают ноги. Честь, правда — пустые мыльные пузыри, так как не наполнены деньгами.

Там, в госпитале, генерал, втягивая свой безразмерный живот, что‑то говорил в телекамеру о чести, достоинстве и жал ему руку: "Ты герой, сынок".

Сынок… мы Иудины дети. Эти заплывшие жиром "отцы" отправляют своих "сыновей" в путешествие по загробным туристским тропам. Кто остается с живым телом, хоронит там душу. Эти "отцы" с потрясающим "достоинством" смотрят в черные запавшие глазницы женам и матерям и лгут, успокаивая мерзким показным сочувствием.

Ты герой, сынок… Как же ему хотелось кричать во весь голос: "А засуньте эту медаль себе в задницу, товарищ генерал!". Но он только метался по койке и что‑то хрипел.

Ради чего я ползал в дерьме? Ради кого убивал? Долг перед страной выполнял… А долг — это какой‑то бог? Языческий. Во славу его приносятся бесчисленные жертвоприношения: цинковые гробы, памятники из гранита, деревянные кресты. И с каждым разом "даров" этих все больше. Даров–гробов… Во имя кого?

— Васька, эй, Васька! Вот он, шафран, гляди! Ну что, мой юный друг, с прискорбием тебе сообщаю, что ты проиграл, — радостно засмеялся симпатичный парень в камуфляже и поддел ногой тонкую, как волос, проволоку…

Три с половиной трупа в городе мира

Тьма, пришедшая со Средиземного моря, накрыла ненавидимый прокуратором город. Пропал Ершалаим — великий город, как будто не существовал на свете. Все пожрала тьма…

М. Булгаков. "Мастер и Маргарита"

Часть первая и последняя. То ли сон, то ли явь

Опять сгущался туман над Газой. До рассвета было еще далеко, а Заид, как обычно, завтракал под мерное тиканье часов. 15 минут четвертого, пора идти.

Порог. Дверь. Протяжно–протяженная дорога. Вот и неизменная очередь на границе. В последнее время израильтяне особенно ужесточили проверку документов. Затылок впереди, чей‑то затылок сзади и ожидание. Этот каждодневный "ритуал" отнимал массу времени, а уж нервов сколько отнимал в придачу. Иногда хотелось просто "проехать" по зубам полицейским…

Прищурившись, Заид смотрел, как восходит солнце на его земле. Каждый день встречал он рассвет, проходя по улицам Иерусалима. Погруженные в темноту дома, как под вуалью, постепенно становились раскрашенными розово–лазоревыми красками просыпающегося солнца. По стенам гуляли блики и тени. Город наполнялся звуками и запахами, людской суетой, шумом базарной симфонии. Наступал новый день, обычный в потоке вечности. А Заид, беря в руки лопату или молоток или перемешивая цемент, совершал ещё один "ритуал", благодаря которому в конце недели появлялись деньги в его доме.

Дощатая дверь, порог. А за ним — родители, жена и пятеро едоков–малолеток, и две сестры, и родственники жены… Семья, которую он кормил.

— Заид, мешок с песком, быстрее… Обычный день труда. С запахом кофе, криками торговцев, зеваками–туристами и с участившимися в последнее время демонстрациями. Не раз он видел в первых рядах бесноватой толпы своих старших сыновей. Попытки найти им работу не приводили к успеху.

Горячий воздух обжигал гортань, хотя солнце часто уходило за облака или пряталось в стенах Старого города. А когда появлялось вновь, начинала сиять мечеть "Купол Скалы". И казалось, что весь город плавится в этом огненном блеске.

Заид вдруг представил, как поднимется на Храмовую гору. Сначала не спеша пройдет по улицам, вывернет на рынок Эль–Каттани, от него два шага до мечети. Он почувствовал прохладу старинных стен под своей ладонью. Здесь когда‑то жили его предки, сюда придут жить его внуки или правнуки.

Иерусалим манил, звал, одурманивал, словно бесконечные затяжки "наргиле". Вдох. Выдох. Пока душа и тело не погрузятся в мягкую пелену покоя… То ли сон, то ли явь вокруг. Иерусалим — сон? Явь? Этот город живет в сердце каждого мусульманина. Этот город питает сердце, как холодная вода в дикий зной.

Заид часто задумывался: стоило ли все‑таки покидать Дамаск? Бросать все в один момент, разом, закрыв глаза. Его многочисленная семья ютилась теперь почти в бараке, денег катастрофически не хватало, сыновья не учились, не работали. И все это ради того, чтобы находиться вблизи "святого города"…

Уже не молодой, но ещё не старый араб спокойно, не спеша, перемешивал цемент с песком. Так же размеренно "текла" жизнь. Не тянулась — текла. Растворяясь во времени, словно песчинка в зыбучих нескончаемых песках жизни, Заид Аль–Халед жил, наслаждаясь самим процессом жизни. А плохая она или хорошая, — какая разница. Этот свет — лишь суета. А где‑то там, в другом мире, ждет вечность.

Наступал вечер. Толпами и по одному бродили туристы. И на Храмовой горе, куда отправился Заид, поддавшись манящим нашептываниям духов Иерусалима, были туристы. Воздух набух, словно перед грозой. Внезапно Заид увидел своих сыновей — в самой гуще толпы. Кричащей, истеричной толпы. Послышался звон разбивающихся витрин магазинчиков. Свист и крики смешались с громким воем полицейских сирен.

Зов сердца оказался сильнее разума. Город заманил араба в ловушку, чтобы подарить ему вечность.

Порог. Дверь. И длинная дорога…

Неотправленное письмо

Я хочу рассказать тебе, хочу пропеть песню или сложить поэму о самом прекрасном городе в мире — Иерусалиме.

Здравствуй. Я все‑таки здесь. Не потому что "назло", не потому, что показываю свою независимость. Быть в этом городе — мечта души. В другой жизни остались призрачный Париж, офисная суета, проблемы. И ты.

Что‑то изменилось внутри меня. Как будто раздался сухой жесткий щелчок, и всё, что окружало прежде, растворилось, затерялось в песках пустыни Негев. Это стало понятно, когда я шла по Виа Долороза. Кучки, кучки людей, сливающиеся в одну общую толпу, несутся бесконечным потоком по этой улице: туристы, местные жители, торговцы, паломники, дети. Суета, галдеж многоязычья. Наш экскурсовод что‑то щебечет на плохом французском. "Посмотрите, вот на этом самом месте под тяжестью креста упал первый раз Христос. Теперь здесь стоит польская католическая часовня". В голове что‑то пульсировало. "Эй, да ведь я иду по "тем самым" камням…". Исчезла на миг суета сует, и казалось, что нет меня, что исчезла, улетучилась вдруг. Не я это вовсе тревожу брусчатку Дороги Скорби.

Вечность и повседневность бродят по улицам Иерусалима. Они слились воедино — быт и бытие. Я могу долго описывать красоту церквей и мечетей, синагог и музеев. Могу до бесконечности рассказывать о необыкновенной завораживающей картине, которая открывается с Масличной горы. А как дрожит воздух в Гефсиманском саду… Здесь по–прежнему растут оливы — деревья мира, как и две тысячи лет назад.

Мне нравится в этом городе все: и западная его часть — с богатыми базарами, шелестящими кипарисами, золотыми куполами мечетей и храмов. Но особенно люблю бедные кварталы, где настоящая, не напоказ туристам, жизнь со своими законами, традициями, радостью и печалью.

В Иерусалим нельзя не влюбиться. Воздух здесь непередаваемо свят, несмотря на удушающие запахи специй и кофе. Кофе… Он так отличается от кофейного напитка парижских бистро. Аромат кружит голову, сводит с ума, как шоколадно–черничные глаза жителей Иерусалима. А вкус наполнен тайной, которая прячется в стенах старого города.

Да, в Иерусалим нельзя не влюбиться, но часто к "святому" воздуху примешивается запах пороха и ненависти. Из‑за косо брошенного взгляда может разгореться драка или стихийный митинг. Это мне, туристке, дружелюбно улыбаются и араб, и еврей. Зазывая в свои лавки, продавцы показывают лучшие товары, объясняют, куда и как пройти. Я — туристка и не претендую ни на клочок их земли.

Как в черной кофейной гуще можно отыскать чью‑то тайну, так, бродя по городу, можно внезапно наткнуться на истину. Здесь каждый находит свою истину. Какую? Я поняла, что суть нашей жизни — любовь. И ничто другое. Любовь всепоглощающая: к родным и близким, к друзьям, к своей земле, к солнцу, к жизни, наконец. А что делаем мы, культурное цивилизованное общество? Для чего живем: сжигаем себя ради славы, грызем друг другу глотки из‑за денег, предаем и убиваем ради власти, сделав ненависть и злобу своими спутниками.

Что такое любовь? Наверное, я не знаю. Иначе давно бы уже бросилась в Париж, к угрюмому странному человеку. И ты не знаешь, что это за чувство. Поэтому и нет тебя здесь.

А сегодня я иду на очередную экскурсию. На Храмовую гору. Может, пришлю тебе фотографию, как я плачу у Стены Плача. Правда, смешно? Прощай.

Из личного дневника офицера полиции Йонатана Леви

Сегодня 27 июня. Уже неделю, выходя на дежурство, надеваю бронежилет. Ходить очень неудобно, жарко и тяжело. В супермаркете "Машбир" поймали бродягу. Больше ничего существенного не случилось. Но это сегодня. А вчера палестинцы снова устроили "сбор" возле "Купола Скалы". Странное это зрелище: у Стены молятся хасиды, буквально в двух шагах от них толпа мусульман скандирует "Аллах Акбар!", а неподалеку — застывшие в испуге туристы.

10 дней прошло, как умерла бабушка. Она снится мне. Она ничего не боялась, даже смерти: "Нет смерти для меня. Её нет, Йонатан. Просто я сниму старую, грязную одежду и поменяю на новую, чистую. Будет ли это женское платье 19 века, будут ли это ковбойские сапоги, какая разница, что на мне надето… Сущность моя останется прежней. Ведь зачем‑то она пришла в этот мир. Перерожденная несколько раз, сменяя облики, эпохи, оболочки …душа моя. Она была и будет всегда. Поэтому нет смерти для меня…". Почему одни боятся смерти, а другие — нет? — записал Йонатан и закрыл дневник. А через секунду в окно участка влетел камень, и раздался сигнал тревоги.

Рынки, прилегающие к участку, внезапно опустели. Йонатан бежал, изнемогая от жары и тяжести бронежилета, попутно замечая захлопывающиеся двери и окна. Он увидел, как бросилась врассыпную группа туристов. Лишь одна девушка осталась сидеть у трехэтажного особняка. Она сидела прямо на земле, неестественно распахнув руки, как будто бы для объятий. Рядом с ней рухнул подкошенный автоматной очередью человек. Девушка смотрела в небо, словно пыталась что‑то там разглядеть. Что‑то очень важное. Солнце светило ей прямо в глаза, а она смотрела, не отворачиваясь, не прищуриваясь.

Потом Йонатан упал. Один камень рассёк ему лоб, другой угодил в висок. Камень, даже не пуля. Недалеко валялся фотоаппарат и чей‑то ботинок и катились высыпавшиеся из рваного пакета ярко-оранжевые апельсины. Как маленькие солнца.

Вместо окончания

"Я пошла в лавку, Лия со мной", — хлопнула дверь старинного особняка. Распахнутые глаза двухмесячной Лии впервые видели небо и солнце. На руках матери было уютно и спокойно. Лия разглядывала мир, окружающий её со всех сторон. Мир с щебетом птиц, с уморительно–смешным ослом, который отгонял хвостом приставучих мушек, с соседями, желающими ей здоровья и счастья. Как широко улыбалась жизнь маленькому человеку. Пока судьба не выскочила из-за угла дома. И, попав под перекрестный огонь, вжимаясь в стены и прикрывая собой тельце дочери, женщина не сразу заметила кровь на пеленке.

Что такое судьба? — случайный рикошет пули, хвостатой кометы смерти.

"Что такое жизнь?", — думал умирающий под капельницей Заид. Вокруг бегали врачи. Крики раненых слились в один общий вой. Впереди ждала вечность. Но почему так захотелось вдруг жить ещё? Взять на руки младшего сына и подбросить его высоко вверх, слушая заливистый смех счастья, и смеяться самому.

"Что такое любовь?", — спрашивали настойчиво остекленелые глаза неизвестной туристки–француженки. Поиск истины завершился. И бестелесная душа наблюдала, как рыдает в дождливом Париже суровый человек, не проронивший ни одной слезинки за свою жизнь.

"Что такое смерть? — записывал Йонатан Леви в своем дневнике за час до гибели. — Я видел, как умирает человек. Он смотрит сквозь тебя. В глазах — либо ужас, либо спокойствие. Бабушка не боялась смерти. А я боюсь. Человек стал Богом. Человек может дарить жизнь или забирать её. Я не хочу быть Богом".

Дикий крик разносился по улицам города Мира. Лия… Лия…

Эхо безумия вторило воплю, отскакивая от стен. Лия… Лия…

Кровавая простыня окутала Иерусалим, накрыла его белым саваном, мокрым от слез и крови. А потом наступила тишина. Страшная тишина. Так на море вдруг воцаряется штиль — ни ветерка, ни всплеска волны. Абсолютное спокойствие, светлое, безоблачное небо. Лишь где‑то на горизонте едва–едва различима темная точка.

Такое спокойствие воцаряется перед бурей. Заволакивая небесную синеву черной плесенью облаков, разрастется точка–горошинка, превратится в ураган, сметающий все на своем пути. И буря смерти затянет людские судьбы в свою воронку страха и безумия. Кровь сбрызнет листья оливы, огонь ненависти полыхнет в Иерусалиме — святом граде. Не остановят бурю слезы у Стены вечного Плача и молитвы под куполом Аль–Акса.

Потому что человек решил стать Богом.

* * *

Я люблю смотреть, как в чашке "раскрываются" черные чаинки. Когда горстка сухой пыльцы размякает в кипящей воде, становятся видны очертания листьев. Над чашкой вьется красивый дымок, он едва заметен. Вишневое варенье в хрустальной вазочке дожидается своего "звездного часа". И наступает тишина. В распахнутую форточку влетает бессонница. Садится напротив меня, упираясь локтями в стол. В желтых глазах её вопрос: "Зачем звала?". А я и не звала вовсе…

Моя бессонница любит чай с вареньем, я же предпочитаю кофе с молоком. Нет, мы не подруги. Она приходит, когда ей взбредет в голову, а уходит не прощаясь, по–английски. Она бывает навязчивой и наглой, и патетично восхищенной, и уморительно смешной. Но чаще моя бессонница меланхолично — печальна. Её желтые, как две луны, глаза смотрят на меня в упор, не мигая. Грустная улыбка завораживает, погружая в дымку мечты. Мы пьем кофе или чай, слушаем радио и молчим. Я смотрю, как "раскрываются" черные чаинки, и что‑то пишу на клочках бумаги.

Что‑то… Ещё не рожденная мысль, но уже видимый образ бродит в тумане. Какой‑то каркас натянутых нервов, они чуть слышно дрожат–позвякивают в углу. Обрывки слов, куски предложений. Невидимая пыль чувств и ощущений стелется поземкой по бумажному листу. А бессонница сидит на окне, болтает босыми ногами в воздухе и пуляет в собак косточками от вишневого варенья.

Откуда? Из каких прекрасных далей появляются вдруг в лихорадочной очередности СЛОВА? С одержимостью и упорством маньяка, с истерикой базарной тетки они укладываются в предложения.

Как? Из бессмыслицы покореженных форм и разбитого на куски воздуха возникает завернутое в подарочную бумагу — небо…

"Ещё, ещё неба!", — кричит от восторга бессонница и разрывает блестящую фольгу, выпуская на свободу: мысли, слова, желания, чувства, сны и мечты. И я не могу уже больше жить без этой лихорадки душевной, не могу находиться в мире зашторенных окон, сквозь которые не видна синева и простор небес.

То чувство, которое приходит, окутывает душу шелком прикосновений, заставляя трепетать, то чувство, которое застилает глаза сказочной пеленой, — сродни любви. Или полету. Или восторгу, помноженному на два. Или…

Магия творчества превращает курицу–наседку в синюю птицу счастья. Творчество позволяет заглянуть в зеленую бездну глаз печальной Ундины. Я могу затеряться средь звезд, сметая веником пылинки на Млечном пути, или обнаружить затерянную Атлантиду на песчаном морском берегу, появившуюся благодаря стараниям одного мальчугана, любителя замков из песка.

…бессонница хлопает меня по затекшей спине и уходит. Как всегда, не прощаясь. А я остаюсь. С исписанными бумажными клочками, с холодом и пустотой внутри уставшего тела. И страхом, что не смогу, не сумею в следующий раз дотронуться рукой до неба. И буду задыхаться, не понимая, как раньше дышала.

Творчество… Воздух… Полет… Небо…

Творчество… когда сухая горсть черных чаинок превращается в листья.

Content

Аль Каттан Ольга Николаевна Сто лет полуночества

Ольга АЛЬ КАТТАН Сто лет полуночества: рассказы

Цикл "Московский этюдник"

Нарисованное небо

Москвичка в трех ипостасях

Отражаясь в твоих глазах (Третьяковка. Врубель. Демон сидящий)

Метряная мельница

Надышавшись

Сто лет полуночества

Солнечная акварель летних воспоминаний

...разбитой надежды богиня

Нобелевская премия для моей матери

О счастье

Два бездонных океана глаз

Кубань. Край бесконечного солнца

Колода воспоминаний

Слушая Рахманинова (записки неопытного педагога)

Дождь в январе

Укрощение строптивых

Кэт, которая была царицей

Глиняная дружба

Юлькина любовь

Зазеркалье двух Алис

Проекция образа

Слушая Рахманинова

Прощальное

Феномен бытия

Продано

* * *

Знак "Z"

Какого цвета цветок шафрана?

Три с половиной трупа в городе мира

* * *